---------------------------------------------------------------
 Jorge Luis Borges, 1960
 Из книги "Создатель"
 Перевод Б. Дубина
---------------------------------------------------------------



     Гул  площади  остается позади,  я  вхожу  в библиотеку.  Кожей чувствую
тяжесть книг, безмятежный мир порядка, высушенное, чудом сохраненное  время.
Слева  и справа, в  магическом круге снов наяву, на  секунду  обрисовываются
лица  читателей  под  кропотливыми  лампами,  как сказал  бы  латинизирующий
Мильтон. Вспоминаю, что уже вспоминал здесь однажды эту фигуру, а кроме того
-- другое, ловящее  их абрис, выражение из "Календаря", "верблюд безводный",
и, наконец, гекзаметр "Энеиды", взнуздавший и подчинивший себе тот же троп:

     Ibant obscuri sola sub nocte per umbram (**)

     Размышления обрываются у  дверей  его  кабинета. Вхожу, мы обмениваемся
условными теплыми фразами, и  вот я  дарю ему  эту книгу. Насколько знаю, он
следил за мной  не  без приязни и  порадовался бы,  зайди  я  порадовать его
чем-то  сделанным. Этого не  случилось, но сейчас  он перелистывает томик  и
одобрительно  пробует  на слух  ту  или  иную  строку,  то ли  узнав  в  ней
собственный голос, то ли различив за ущербным исполнением здравую мысль.
     Тут мой сон исчезает, как вода в воде. За стенами -- улица Мехико, а не
прежняя  Родригес  Пенья,  и Лугонес  давным-давно,  еще  в начале  тридцать
восьмого, покончил счеты  с жизнью.  Все это выдумали моя самонадеянность  и
тоска. Верно (думаю я), но завтра наступит мой черед, наши времена сольются,
даты затеряются среди символов, и потому я не  слишком  грешу против истины,
представляя, будто преподнес ему эту книгу, а он ее принял.

     Буэнос-Айрес, 9 августа 1960 г.


 ** Шли незримо они одинокою ночью сквозь тени( лат. ).



     Он  никогда  не  отвлекался  на  утехи  памяти.   Беглые  и  неуловимые
впечатления   скользили,  не   задевая:   киноварь   горшечника;   небосвод,
отягощенный звездами,  они же --  боги; луна, откуда  сверзился  лев;  гладь
мрамора под  неспешными  чуткими пальцами; вкус кабаньего  мяса, которое  он
любил рвать белыми  и цепкими зубами; разговор двух финикийцев; четкая  тень
копья на желтом  песке; прикосновение женщины или  моря;  тягучее вино,  чья
терпкость уравновешивала мед,  --  разом вытесняли из сердца  все остальное.
Ему случалось испытывать страх, как,  впрочем и ярость или отвагу, а однажды
он даже первым вскарабкался на  вражеский вал.  Ненасытный, любопытствующий,
всегда  нежданный,   повинуясь   единственному   закону   --   удовольствию,
переходящему в  безразличие, он скитался по многим землям и видел, по разные
стороны  моря,  города  и  дворцы живущих. В  толчее  рынков  и  у  подножия
теряющихся  в  небе круч,  где  вполне могли  резвиться  сатиры,  он  слышал
запутанные рассказы,  которые принимал как явь -- не доискиваясь, правда они
или выдумка.
     Мало-помалу прекрасный  мир  отдалился: упрямая  дымка  заволокла линии
руки; ночь погасила звезды; земля  стала уходить из-под ног. Все уплывало  и
мутилось.  Поняв, что ослеп, он разрыдался; стоическое самообладание еще  не
изобрели, и Гектор мог без ущерба спасаться бегством. "Больше я не увижу, --
думал  он,  --  ни  неба, дышащего  ужасом  мифов,  ни своего  лица, которое
перекроят годы". Дни и ночи сменялись над безутешным телом, но однажды утром
он  открыл  глаза,  увидел  (уже  не  пугаясь)  размытые  мелочи  обихода  и
неизвестно почему --  будто узнав мотив или  голос -- почувствовал, что  все
это  уже однажды было, и смотрел вокруг  с  тем же ужасом, но и с восторгом,
надеждой  и  удивленьем.  И  тогда  он  нырнул  в  глубины  памяти,  на  миг
приотворившей  свои бездны, и выхватил из круговерти  забытое  воспоминание,
сверкнувшее, как монета под дождем, может быть,  потому, что  раньше он  его
никогда не бередил -- разве что во сне.
     Вот  что  ему припомнилось. Его обозвал один  мальчишка, и он примчался
рассказать все отцу. Тот выслушал, будто не слыша или не понимая, и  снял со
стены чудесный, налитый  мощью  бронзовый клинок, о котором  мальчик  втайне
мечтал.  Теперь  он  держал  его  в  руках   и  от  счастья  совсем  позабыл
перенесенную  обиду, когда  зазвучал  голос отца: "Пусть  знают,  что ты уже
мужчина", --  и в этом  голосе слышался приказ. Ночь стерла дороги; прижимая
вобравший волшебную силу  клинок, он спустился по крутому  откосу  у дома  и
выбежал на берег моря,  грезя об Аяксе и Персее и  одушевляя соленую темноту
ранами  и  ударами. Этот привкус  далекого мига он и искал; все остальное --
выкрики перед схваткой, неуклюжая возня и путь домой с окровавленным лезвием
-- было неважно.
     И  еще  одно  воспоминание --  тоже  дышавшее  ночью и  неотвратимостью
встречи  -- пришло следом. В  сумрачном  подземелье  его  ждала  женщина  --
первая,  ниспосланная ему богами,  а  он искал  ее по  галереям,  похожим на
каменные силки, и лестницам, уводящим во тьму. Отчего эти воспоминания вдруг
явились  ему теперь и  явились без боли  --  просто как предвестие нынешнего
дня?
     Похолодев, он понял. В непроглядной для его смертных глаз ночи, куда он
сейчас сходил, его тоже ждали любовь и опасность,  Арес и Афродита:  он  уже
угадывал (подступая  все ближе) гул  славы и  гекзаметров,  гул  схватки  за
святилище,  которое  обороняли люди  и не  пожелали спасти боги, гул  черных
судов,  ищущих посреди  моря  долгожданный  остров,  гул  всех  "Одиссей"  и
"Илиад",  которые он сложит  и  пустит  перекатываться  в памяти  поколений.
Теперь это знает каждый,  а он почувствовал первым  и лишь сходя в кромешную
тьму.



     В  детстве  я боготворил тигров --  не пятнистых кошек болот Параны или
рукавов  Амазонки, а полосатых, азиатских,  королевских тигров, сразиться  с
которыми может лишь вооруженный, восседая в башенке на спине слона. Я часами
простаивал  у   клеток   зоологического   сада;  я   расценивал   объемистые
энциклопедии  и  книги  по  естественной истории  сообразно  великолепию  их
тигров.  (Я и теперь помню те картинки, а безошибочно  представить  лицо или
улыбку  женщины не могу.) Детство прошло, тигры и страсть постарели, но  еще
доживают век  в моих сновидениях. В  этих глубоководных, перепутанных  сетях
мне чаще  всего  попадаются  именно они,  и вот  как это  бывает:  уснув,  я
развлекаюсь тем  или иным сном и вдруг понимаю, что вижу сон. Тогда я думаю:
это же  сон, чистая прихоть моей воли, и, раз моя власть безгранична, сейчас
я вызову тигра.
     О  неискушенность!  Снам  не  под  силу  создать желанного  зверя. Тигр
появляется, но какой? -- или похожий на  чучело, или  едва стоящий на ногах,
или с грубыми изъянами формы, или невозможных размеров, то тут же скрываясь,
то напоминая скорее собаку или птицу.




     Днем  их  нежат ласковые носки,  носят подбитые  кожаные туфли, но этим
пальцам ног ни до чего нет  дела. У  них на  уме  одно:  отращивать ногти --
мутноватые  и гибкие  роговые пластинки, защиту от кого? Грубые,  нелюдимые,
каких поискать,  ни на секунду  не прервут они  выделку своего смехотворного
оружия,  которое  снова  и  снова  урезает неумолимая золингеновская  сталь.
Девяносто сумрачных дней в  материнской  утробе они только и занимались этим
производством.  Когда  меня  отнесут  на Реколету,  в последний,  пепельного
цвета,  приют, украшенный искусственными цветами и  разными талисманами, они
опять продолжат свой  упорный труд, пока их не уймет распад. Их и  щетину на
подбородке.



     Закрываю  глаза  и  вижу стайку  птиц.  Зрелище  длится секунду, а то и
меньше; сколько их, я не заметил. Можно их  сосчитать или нет? В этой задаче
-- вопрос о бытии Бога. Если Бог  есть, сосчитать можно,  ведь Ему известно,
сколько птиц я видел. Если Бога нет, сосчитать нельзя, поскольку сделать это
некому. В таком случае  допустим, что  птиц меньше десяти и больше одной, но
не девять,  восемь,  семь,  шесть, пять, четыре,  три,  две. Иными  словами,
искомое  число --  между  десяткой  и  единицей, но  не девятка,  восьмерка,
семерка, шестерка, пятерка и т.д. А такое  целое число помыслить невозможно:
ergo, Бог есть.

 ** Орнитологическое доказательство ( лат. ).



     Ислам утверждает,  что  в  неизреченный  Судный  День всякий  грешивший
изображением живого воскреснет среди своих созданий,  и повелят ему вдохнуть
в них  жизнь, и грешник потерпит крах и рухнет с ними  вместе в огонь вечной
кары.  В  детстве я знал  этот  ужас перед удвоением или  умножением  вещей;
причиной его были зеркала. Их безотказное и безостановочное  действие, охота
за каждым шагом, вся эта космическая  пантомима, как только  стемнеет, снова
казалась мне чем-то потусторонним. Одна из постоянных моих  тогдашних молитв
Богу и ангелу-хранителю -- не увидеть зеркал во  сне.  Они достаточно пугали
меня  наяву.  То  я  боялся,  что  изображение  в  них разойдется с явью, то
страшился увидеть свое лицо изувеченным  небывалой болезнью.  Страхи, как  я
узнал  потом, оказались не напрасными. История совершенно проста, хотя  и не
слишком приятна.
     Году  в  двадцать седьмом  я познакомился  с  одной,  всегда  грустной,
девушкой: сначала по телефону (в первый  раз Хулия была для меня голосом без
имени  и лица),  потом, вечером,  в  кафе. У нее были пугающе-большие глаза,
гладкие  черные волосы, подобранная фигурка. Деды  и  прадеды  ее воевали на
стороне федералов, а мои  --  за унитариев,  и эта старинная  кровная распря
странно сблизила нас, только  крепче связав  с родиной.  Она с семьей жила в
многоэтажном  полуразвалившемся особняке  с  плоской  крышей,  среди обид  и
безвкусиц  честной  бедности.  Вечерами  --  а  несколько  раз и ночью -- мы
прогуливались  по   их  кварталу,   он  назывался  Бальванера.   Шли   вдоль
железнодорожной ограды, однажды  по  Сармьенто  добрались  до вырубок  парка
Столетней  годовщины. Между нами  не было любви  и  даже попыток  изобразить
любовь;  я чувствовал в ней  какую-то, совсем не  похожую на  страсть, силу,
которой побаивался. Ища понимания женщины, ей нередко поверяют настоящие или
выдуманные  случаи из детства. Как-то мне пришлось рассказать ей о зеркалах,
вызвав позднее, в тридцать  первом, настоящую галлюцинацию. В конце концов я
услышал, что не в своем уме и зеркало у нее в спальне --  вещее: глянувшись,
она увидела в нем вместо  своего отражения мое. Тут она задрожала, умолкла и
выдавила, что я колдун и преследую ее по ночам.
     Роковая  услуга  моего  лица,  одного  из  многих  тогдашних  лиц!  Эта
тягостная судьба моих отражений тяготит меня и сегодня, но теперь это уже не
важно.



----------------------------------------------------------------------------
     Перевод Б. Дубина
     OCR Бычков М.Н.
----------------------------------------------------------------------------



                           {Все и ничто (англ.)}

     Сам  по  себе  он  был  никто;  за  лицом  (не схожим с другими даже на
скверных  портретах  эпохи)  и  несчетными, призрачными, бессвязными словами
крылся  лишь  холод,  сон  снящийся  никому. Сначала ему казалось, будто все
другие  такие  же,  но  замешательство  приятеля,  с  которым  он попробовал
заговорить  об этой пустоте, убедило его в ошибке и раз и навсегда заставило
уяснить  себе,  что  нельзя отличаться от прочих. Он думал найти исцеление в
книгах, для чего - по свидетельству современника - слегка подучился латыни и
еще  меньше  -  греческому;  поздней  он решил, что достигнет цели, исполнив
простейший  обряд  человеческого  общежития, и в долгий июньский день принял
посвящение в объятиях Анны Хэтуэй.
     Двадцати с чем-то лет он прибыл в Лондон. Помимо воли он уже наловчился
представлять  из себя кого-то, дабы не выдать, что он - никто; в Лондоне ему
встретилось  ремесло, для которого он был создан, ремесло актера, выходящего
на  подмостки  изображать другого перед собранием людей, готовых изображать,
словно  они  и впрямь считают его другим. Труд гистриона принес ему ни с чем
ни  сравнимую  радость, быть может первую в жизни; но звучал последний стих,
убирали со сцены последний труп - и его снова переполнял отвратительный вкус
нереальности.  Он  переставал  быть Феррексом или Тамерланом и опять делался
никем.  От  скуки  он  взялся  выдумывать  других  героев  и другие страшные
истории. И вот, пока его тело исполняло в кабаках и борделях Лондона то, что
положено  телу, обитавшая в нем душа была Цезарем, глухим к предостережениям
авгуров,  Джульеттой,  проклинающей  жаворонка,  и  Макбетом,  беседующим на
пустыре  с  ведьмами,  они  же  -  богини  судьбы.  Никто  на свете не бывал
столькими  людьми,  как  этот человек, сумевший, подобно египетскому Протею,
исчерпать  все  образы реальности. Порой, в закоулках того или иного сюжета,
он  оставлял роковое признание, уверенный, что его не обнаружат; так, Ричард
проговаривается,   что  он  актер,  играющий  множество  ролей,  Яго  роняет
странные  слова  -  "я  -  это  не  я".  Глубинное  тождество  жизни,  сна и
представления вдохновило его на тирады, позднее ставшие знаменитыми.
     Двадцать  лет он провел, управляя своими сновидениями, но однажды утром
почувствовал  отвращение  и  ужас  быть всеми этими королями, погибающими от
мечей,  и несчастными влюбленными, которые встречаются, расстаются и умирают
с благозвучными репликами. В тот же день он продал театр, а через неделю был
в  родном  городке,  где  снова нашел реку и деревья своего детства и уже не
сравнивал   их  с  теми,  другими,  в  украшениях  мифологических  намеков и
латинских  имен,  которые славила его муза. Но здесь тоже требовалось кем-то
быть,  и  он  стал  удалившимся  от  дел предпринимателем, имеющим некоторое
состояние  и  занятым  теперь лишь ссудами, тяжбами и скромными процентами с
оборота.  В  этом  амплуа  он  продиктовал известное нам сухое завещание, из
которого   обдуманно   вытравлены  всякие  следы  пафоса  и  литературности.
Лондонские  друзья  изредка  навещали  его  уединение, и перед ними он играл
прежнюю роль поэта.
     История  добавляет,  что  накануне  или  после смерти он предстал перед
Господом  и  обратился  к нему со словами: "Я, бывший всуе столькими людьми,
хочу стать одним - собой". И глас Творца сказал ему из бури: "Я тоже не я; я
выдумал  этот  мир,  как  ты свои созданья, Шекспир мой, и один из призраков
моего сна - ты, подобный мне, который суть все и никто".


                                Комментарии

     Заглавие  -  цитата  из письма Дж. Китса Ричарду Вудхаусу от 27 октября
1818 г., где этой формулой описывается характер лирического поэта; ср. также
с  репликой  из  письма  Шоу к Фр. Хэррису, цитируемой Борхесом в эссе о Шоу
{("Я ношу в себе все и всех, но сам я ничто и никто.")}.

     Сам  по  себе  он  был никто... - не раз повторяемая Борхесом цитата из
очерка о Шекспире Уильяма Хэзлитта.

     ...подучился  латыни...  - из стихотворения Бена Джонсона "Памяти моего
возлюбленного  Вильяма Шекспира", включенного предисловием в первое собрание
сочинений драматурга (т. н. ин-фолио 1623 г.).

     Анна  Хэтуэй  (1556-1623) - жена Шекспира; тонкий и пристрастный анализ
их  отношений  дан  Стивеном  Дедалом  в  "Уллисе"  Джойса  (гл. 9 "Сцилла и
Харибда").

     Феррекс - герой трагедии английских драматургов Томаса Нортона и Томаса
Сэквила  "Горбодук"  (1562);  Тамерлан - заглавный герой трагедии Кристофера
Марло (1587-1588).

     ...управляя   своими   сновидениями...   -  ср.  в  лекции  о  Готорне:
"Литература - это сновидение, управляемое и предумышленное".

                                                                    Б. Дубин

               Из несобранного и не переиздававшегося автором






     Чтобы  создать  бессмертную  книгу, у человека есть два (и, может быть,
вовсе  не  таких  уж несхожих) пути. Первый (он начинается с призыва к богам
или  Святому  Духу, в данном случае они синонимы) - впрямую задаться высокой
целью.  Так  поступал Гомер или рапсоды, которых мы называем теперь Гомером,
умоляя музу воспеть гнев Ахилла либо труды и странствия Улисса; так поступал
Мильтон,  убежденный,  что  предназначен создать том, который не сотрется из
памяти  грядущих  поколений; так поступали Тассо и Камоэнс. Этот первый путь
отмечен  величием,  гордыней,  фразерством,  а  порою и скукой. Второй, тоже
небезопасный,   -  в  том,  чтобы  задаться  целью  второстепенной,  а  то и
смехотворной:  скажем,  сочинить  пародию  на  рыцарские  романы,  продумать
забавный  и печальный рассказ о чернокожем рабе, который вместе с мальчишкой
плывет  на  плоту  по  бескрайним  водам  одной  американской  реки, или для
сегодняшних нужд актерской труппы перелицевать чужую пьесу в кровавую сцену,
навеянную  томом  Плутарха или Холиншеда. Предприниматель и лицедей, Шекспир
писал  для  своего  времени,  где  слиты  прошлое  и будущее. Его не слишком
занимала интрига, которую он развязывал на ходу с помощью то осчастливленных
влюбленных  пар,  то  вереницы трупов, и куда сильнее притягивали характеры,
разные  варианты  осуществленной  судьбы,  найденные  человечеством, а еще -
бездонные   возможности   загадочного   английского   языка   с   его  двумя
переменчивыми  регистрами  германской  и  латинской лексики. Так были навеки
созданы  Гамлет и Макбет, ведьмы, они же богини-парки, три гибельные сестры,
и  похороненный  шут Йорик, несколькими строками завоевавший бессмертие; так
возникли  непереводимые строки: "Revisit'st thus the glimpses of the moon" и
"This  still  A  dream;  or  else such stuff as madmen Tongue and brain not"
{Идет  дозором  вдоль  лучей  луны; Сон или явь, что не под стать безумцам -
языку и разуму (англ.).}.
     У   христиан   была  священная  книга,  Библия;  ее  и  сегодня  хранят
протестантские  народы,  особенно  -  говорящие  по-английски.  Позже каждая
страна  создавала  свою  книгу,  свой  образ человека. Италия находит себя в
Данте,  Норвегия - в Ибсене; список останется куцым и предвзятым, не упомяни
я  Францию, чья словесность до того богата, что читатель колеблется в выборе
между  "Песнью  о  Роланде"  и  эпопеями  Гюго, прозой Вольтера и лирическим
выплеском  Верлена. Шекспир - символ Англии, время и пространство сошлись на
нем. При этом он куда меньше англичанин, чем безымянный сакс, оставивший нам
"Seafarer"  {Морестранник  (англ.)},  чем  переводчики  Писания,  чем Сэмюэл
Джонсон  или  Вордсворд.  Его  конек - усложненная метафора, гипербола, а не
"understatement" {Подтекст (англ.)}. И в нем совсем не чувствуется страсти к
морю.
     Как  у  всякого  настоящего  поэта,  эстетическое  воздействие Шекспира
опережает  его  истолкование  и  даже  не  очень  нуждается в последнем; для
необъяснимого волнения над строкой

                  The mortal moon hath her eclipse endure
                  {Вошла в затменье смертная луна (англ.).}

неважно,  относится  ли  стих к недомоганию английской королевы Елизаветы, к
самой луне или (и это скорей всего) к ним обеим.
     Человеческая  судьба  Шекспира  -  того  же  причудливого чекана, что и
судьбы приснившихся ему героев. Он с легким сердцем настрочил то, чего ждали
от него groundlings {Зрители партера (англ.)} или надиктовывал Святой Дух, а
сколотив  состояние,  бросил  перо,  почти  наудачу  подарившее  нам столько
неисчерпаемых  страниц,  и  удалился  на  покой  в  родной городок, где стал
дожидаться смерти, а не славы.


                                Комментарии

     ...рассказ   о   чернокожем   рабе...  -  сюжетная  канва  "Приключений
Гекльберри Финна" Марка Твена.

     Рафаэль   Холиншед   (?-ок.   1580)   -  английский  хронист,  источник
шекспировских   сюжетов   (исторические  хроники,  "Макбет",  "Король  Лир",
"Цимбелин").

     ...непереводимые   строки...  -  цитируются  драмы  "Гамлет"  (I,  4) и
"Цимбелин" (V, 4).

     "Seafarer"   -   древнеанглийская   стихотворная  элегия  с  элементами
христианского аллегоризма.

     "The mortal moon..." - "Сонеты", CVII.

                                                                    Б. Дубин







     Перевод Б.Дубина


     Он  никогда  не  отвлекался  на  утехи   памяти.  Беглые  и  неуловимые
впечатления   скользили,  не   задевая:   киноварь   горшечника;   небосвод,
отягощенный  звездами,  они же  -- боги; луна, откуда  сверзился  лев; гладь
мрамора  под  неспешными  чуткими пальцами; вкус кабаньего мяса, которое  он
любил  рвать белыми и  цепкими зубами; разговор двух финикийцев; четкая тень
копья на желтом  песке; прикосновение женщины  или  моря;  тягучее вино, чья
терпкость  уравновешивала мед, -- разом вытесняли из  сердца  все остальное.
Ему случалось испытывать страх, как, впрочем, и ярость или отвагу, а однажды
он  даже первым вскарабкался на вражеский  вал. Ненасытный, любопытствующий,
всегда  нежданный,   повинуясь   единственному   закону   --   удовольствию,
переходящему в безразличие, он  скитался по многим землям и видел, по разные
стороны  моря, города  и  дворцы  живущих.  В  толчее  рынков  и у  подножия
теряющихся  в  небе  круч,  где вполне  могли  резвиться  сатиры, он  слышал
запутанные рассказы, которые  принимал как явь -- не доискиваясь, правда они
или выдумка.
     Мало-помалу  прекрасный мир отдалился:  упрямая дымка  заволокла  линии
руки;  ночь погасила звезды; земля стала уходить  из-под ног. Все уплывало и
мутилось. Поняв, что ослеп, он разрыдался;  стоическое  самообладание еще не
изобрели, и Гектор мог без ущерба спасаться бегством. "Больше я не увижу, --
думал  он, -- ни  неба, дышащего  ужасом  мифов,  ни  своего  лица,  которое
перекроят годы". Дни и ночи сменялись над безутешным телом, но однажды утром
он  открыл  глаза,  увидел  (уже  не  пугаясь)  размытые  мелочи  обихода  и
неизвестно  почему -- будто узнав мотив или голос  --  почувствовал, что все
это  уже однажды было,  и смотрел вокруг с  тем же ужасом, но и с восторгом,
надеждой  и  удивленьем.  И  тогда  он  нырнул  в  глубины  памяти,  на  миг
приотворившей свои  бездны, и  выхватил из круговерти забытое  воспоминание,
сверкнувшее, как монета под  дождем, может быть, потому,  что  раньше он его
никогда не бередил -- разве что во сне.
     Вот  что ему припомнилось. Его обозвал один мальчишка,  и он  примчался
рассказать все  отцу. Тот выслушал, будто не слыша или не понимая, и снял со
стены
     чудесный,  налитый мощью  бронзовый  клинок, о  котором мальчик  втайне
мечтал.  Теперь  он  держал  его  в  руках  и  от  счастья   совсем  позабыл
перенесенную обиду, когда зазвучал голос отца:  "Пусть  знают,  что  ты  уже
мужчина", -- и  в этом голосе слышался приказ. Ночь стерла  дороги; прижимая
вобравший  волшебную силу  клинок,  он спустился по крутому откосу у дома  и
выбежал на берег моря,  грезя об  Аяксе и Персее и одушевляя соленую темноту
ранами и ударами.  Этот  привкус далекого  мига  он  и  искал;  остальное --
выкрики перед схваткой, неуклюжая возня и путь домой с окровавленным лезвием
-- было неважно.
     И  еще  одно  воспоминание --  тоже дышавшее  ночью  и  неотвратимостью
встречи  -- пришло  следом. В  сумрачном подземелье  его  ждала  женщина  --
первая, ниспосланная  ему богами, а  он искал  ее  по  галереям,  похожим на
каменные силки, и лестницам, уводящим во тьму. Отчего эти воспоминания вдруг
явились ему  теперь и  явились  без боли -- просто как  предвестие нынешнего
дня?
     Похолодев, он понял. В непроглядной для его смертных глаз ночи, куда он
сейчас сходил, его тоже ждали любовь  и  опасность,  Арес и Афродита: он уже
угадывал  (подступая все  ближе) гул  славы  и  гекзаметров, гул схватки  за
святилище, которое  обороняли  люди и не  пожелали спасти  боги, гул  черных
судов,  ищущих  посреди  моря  долгожданный  остров, гул  всех  "Одиссей"  и
"Илиад",  которые он  сложит  и  пустит  перекатываться  в памяти поколений.
Теперь это знает каждый,  а  он почувствовал первым и лишь сходя в кромешную
тьму



     Перевод Б.Дубина


     От сумрака предрассветного до вечернего сумрака на исходе XII  столетия
рысь  скользила  взглядом  по  деревянным  доскам,  частоколу  металлических
прутьев, череде мужчин и женщин, высоченной стене да иной раз по деревянному
желобу с  плавающей в нем опавшей листвой. Она не знала, не могла знать, что
ее влекло  к любви и жестокости, к бурной  радости рвать на куски и к ветру,
доносящему  запах дичи,  однако что-то  в ней противилось  этим  чувствам  и
подавляло их, и  Господь  сказал ей, спящей: "Ты живешь в клетке и  умрешь в
ней, дабы  один  ведомый  мне человек заприметил тебя,  навсегда  запомнил и
запечатлел твой  облик и свое представление о тебе в поэме, место которой  в
сцеплении времен  закреплено навечно.  Тебя гнетет  неволя, но слово  о тебе
прозвучит  в  поэме".  Господь,  во сне,  облагородил грубую  природу зверя,
который внял доводам и смирился  со своей судьбой;  однако, проснувшись,  он
ощутил  лишь  сумрачное  смирение  и  твердое неведение,  ибо  законы  бытия
непостижимы для бесхитростного зверя. Спустя  годы Данте  умирал в  Равенне,
столь  же оболганный и одинокий, как  и любой другой человек. Господь явился
ему во сне  и  посвятил его  в тайное предназначение его жизни и его  труда;
Данте,  пораженный,  узнал наконец,  кем  и  чем  он  был  на самом  деле, и
благословил свои невзгоды.  Молва гласит, что, проснувшись, он почувствовал,
что приобрел и  утратил нечто безмерное, чего уже не вернуть и что  даже  от
понимания ускользает, ибо законы бытия непостижимы для бесхитростных людей



     Перевод Б.Дубина

     Диодор  Сицилийский приводит рассказ о разъятом на части и разбросанном
по  миру Боге; любой из нас, идя в сумерках  или перебирая старые даты, хоть
раз в жизни чувствовал, что утратил бесконечно дорогое.
     Люди утратили один-единственный и ничем на  земле  не  восполнимый лик.
Кто  бы теперь не хотел быть  на месте того паломника  (воображая себя уже в
эмпиреях, под  Розой),  который увидел в Риме  плат  Вероники  и простодушно
прошептал: "Иисусе Христе, Боже  мой, Боже истинный,  вот, значит,  какой ты
был"?
     У  дороги  воздвигнут  каменный  лик,  под ним  --  надпись,  гласящая:
"Истинный образ Пресвятого Лика Господа нашего в Хаэне". Узнай мы взаправду,
каким он был,  мы обрели  бы ключ всех загадок и  поняли,  как сын  плотника
может стать Сыном Божиим.
     Апостолу Павлу он  виделся  сокрушительным  светом; Иоанну  -- солнцем,
воссиявшим  во  всю  мощь;  Святой  Тересе  --  и  много  раз  --  в  облаке
безмятежного сияния, и она так и не смогла разглядеть цвет его глаз.
     Черты теряются, как теряется в памяти магическое число, составленное из
обычных цифр, как навсегда теряется узор, на миг сложившийся в калейдоскопе.
Позже мы его, возможно, видим, но уже не узнаем. Профиль еврея, встреченного
сейчас  в подземке, мог  принадлежать  Спасителю;  руки, совавшие  из  кассы
сдачу, -- те же, которые римский солдат пригвождал к кресту.
     Может быть, черты распятого  подстерегают в любом зеркале. Может  быть,
лицо исчезло, стерлось, чтобы Бог стал каждым.
     Кто знает, не увидим ли мы его этой ночью в лабиринтах сна, чтобы снова
не узнать наутро?
     * Рай (ит.)



     Перевод Б.Дубина

     Закрываю  глаза и вижу стайку  птиц.  Зрелище  длится  секунду, а то  и
меньше; сколько  их, я не заметил. Можно их сосчитать или нет? В этой задаче
-- вопрос о  бытии Бога. Если  Бог есть, сосчитать можно, ведь Ему известно,
сколько птиц я видел. Если Бога нет, сосчитать нельзя, поскольку сделать это
некому. В таком случае допустим, что птиц  меньше десяти и больше одной,  но
не  девять,  восемь,  семь, шесть,  пять,  четыре,  три, две. Иными словами,
искомое  число  --  между десяткой  и  единицей, но не  девятка,  восьмерка,
семерка, шестерка, пятерка и т. д. А такое целое число помыслить невозможно:
ergo, Бог есть.
     -------------------------------------------------------
     * Орнитологическое доказательство (лат.



     Перевод Б.Дубина

     События -- удел его, Борхеса. Я бреду по Буэнос-Айресу и останавливаюсь
-- уже почти машинально  -- взглянуть  на арку подъезда  и  решетку ворот; о
Борхесе я узнаю из почты и  вижу его  фамилию в  списке преподавателей или в
биографическом словаре. Я люблю песочные часы, географические карты, издания
XVIII  века,  этимологические  штудии,  вкус кофе  и  прозу  Стивенсона;  он
разделяет мои пристрастия, но с таким  самодовольством,  что это уже походит
на роль.  Не стоит сгущать краски:  мы не враги -- я  живу, остаюсь в живых,
чтобы Борхес мог сочинять свою литературу и доказывать ею мое существование.
Охотно признаю, кое-какие  страницы ему удались, но и  эти страницы  меня не
спасут,  ведь лучшим в них он не обязан ни себе, ни другим, а только языку и
традиции. Так  или  иначе я обречен  исчезнуть, и, быть может, лишь какая-то
частица меня уцелеет в нем.  Мало-помалу  я отдаю I ему все, хоть и знаю его
болезненную страсть к  подтасовкам и  преувеличениям. Спиноза утверждал, что
сущее стремится пребыть собой: камень -- вечно быть камнем,  тигр -- тигром.
Мне суждено остаться Борхесом, а  не мной  (если  я вообще есть), но  я куда
реже узнаю  себя  в  его книгах, чем  во многих  других  или в самозабвенных
переборах  гитары.  Однажды  я  попытался  освободиться  от  него  и  сменил
мифологию  окраин на  игры со временем  и  пространством. Теперь и эти  игры
принадлежат  Борхесу, а  мне нужно  придумывать что-то новое. И  потому  моя
жизнь --  бегство, и  все для меня --  утрата, и все достается забвенью  или
ему, другому.
     Я не знаю, кто из нас двоих пишет эту страницу



     Перевод Б.Дубина

     Мы  расстались на перекрестке у площади Онсе.  Я следил за  тобой через
улицу. Ты обернулась и
     махнула на прощанье.
     Между нами неслась  река людей и машин;  наступало  пять часов обычного
вечера, и мог  ли я  знать, что та река была печальным  неодолимым Ахероном.
Больше мы не виделись, а через год ты умерла. И теперь я вызываю в памяти ту
картину,  и  всматриваюсь в нее, и понимаю, что она лгала и  за обыкновенным
прощаньем скрывалась бесконечная разлука.
     Сегодня после ужина я остался дома и, пытаясь разобраться во всем этом,
перечитал  последнее  наставление,  вложенное  Платоном  в  уста  учителя. Я
прочел, что душа в силах избежать смерти, уничтожающей тело.
     И теперь я не знаю, что истина -- убийственный нынешний комментарий или
тогдашнее бесхитростное прощание.
     Ведь если души не умирают, в их прощаниях и впрямь
     неуместен пафос.
     Прощаться  -- значит отрицать  разлуку, это значит:  сегодня  мы делаем
вид, что расстаемся, но,  конечно, увидимся завтра. Люди  выдумали прощание,
зная, что они  так  или  иначе бессмертны, хоть и считают,  будто случайны и
мимолетны.
     Делия, однажды  -- у  какой реки? -- мы свяжем слова этого неуверенного
диалога и спросим друг друга, вправду ли в одном  из городов, затерянных  на
одной из
     равнин, были когда-то Борхесом и Делией



     Перевод Б.Дубина

     Этот  человек  явился  из  Южной  Англии  зимним  утром 1877  года.  По
багровому лицу,  могучему  сложению и раздавшейся фигуре большинство приняло
его за англичанина, он и вправду казался вылитым Джоном  Булем.  На нем была
шляпа с высокой тульей и странная шерстяная накидка, расходившаяся на груди.
Его с явным нетерпением ждала группа мужчин, женщин и детей; у некоторых шею
пересекала  красная полоса,  другие  были без головы  и  ступали с  опаской,
пошатываясь,  как  идущий  в  темноте.  Чужака  окружили,  из  задних  рядов
донеслось  ругательство, но  застарелый  страх удержал толпу,  и  на большее
никто   не   решился.  Тогда  вперед  вышел  человек,  по  виду  военный,  с
изжелтазеленой  кожей и  глазами, похожими на  головешки;  спутанная грива и
дремучая борода, казалось, сглодали ему лицо. Десять--двенадцать смертельных
рубленых ран  избороздили  тело, как  полосы  -- тигровую  шкуру.  Чужак  на
секунду дрогнул, но тут же шагнул навстречу и протянул ему руку.
     --   Прискорбно  видеть   образец   мужества,   сокрушенного   клинками
предателей!   --  по-ораторски  произнес  он.  --  Зато   с  каким  глубоким
удовлетворением узнаешь, что убийцы  по твоему приказу искупили свое грязное
дело и были повешены на площади Победы.
     -- Если ты о Сантосе Пересе и братьях Рейнафе, то знай, что теперь я им
даже благодарен, -- неторопливо и внушительно ответил израненный.
     Собеседник взглянул на него, словно подозревая шутку или подвох. Кирога
пояснил:
     -- Ты никогда не понимал меня, Росас. Да и  как ты мог понять, если нам
выпали такие разные судьбы? Тебе  досталось править городом, который обращен
лицом к Европе и стал теперь одним из славнейших в мире, а мне -- воевать за
американскую глушь на нищей земле вместе с нищими гаучо. Мои владения -- это
копья  и крики,  пески  и  почти  безвестные победы  в  позабытых краях. Кто
вспомнит их  имена?  Я жив и  надолго останусь жить в памяти  многих  только
потому, что люди, у которых были кони и сабли, убили меня на повозке в месте
под названием Барранка Яко. И этой
     необыкновенной смертью  я обязан тебе. В свое время я  не смог  оценить
твой подарок, но  последующие  поколения его не забыли.  Или ты не знаешь об
искусных  гравюрах  и  захватывающей  книге,  написанной   потом  знаменитым
человеком из Сан-Хуана?
     Росас, уже овладев собой, презрительно посмотрел на
     него.
     --  Романтик, --  бросил  он. --  Лесть потомков стоит  не  больше, чем
восхищение  современников, а оно не стоит ничего  и достается  за  несколько
монет.
     -- Я  знаю все, что ты скажешь, -- отпарировал Кирога. --  В  1852 году
судьба, то ли по  великодушию, то ли желая испытать тебя  до конца, посылала
тебе смерть, достойную мужчины,  -- гибель  в бою. Ты показал, что недостоин
этого дара, испугался сражения и крови.
     -- Испугался? -- переспросил Росас. -- Я, объезжавший лошадей на Юге, а
потом укротивший всю
     страну?
     Тут Кирога впервые усмехнулся.
     -- Да-да,  --  процедил он, --  если  верить неподкупным свидетельствам
твоих приказчиков  и батраков,  ты в  седле творил  чудеса. Но  в ту пору на
континенте --  и тоже в седле  -- творились и другие  чудеса, они назывались
Чакабуко и Хунин, Пальма Редонда и Касе-
     рос.
     Росас выслушал его, не изменяясь в лице, и ответил
     так:
     --  Мне не  было  нужды в  храбрости.  Мои,  как  ты  выразился, чудеса
состояли в  том, что люди куда храбрее меня  сражались и умирали ради  моего
спасения.  Скажем, покончивший  с  тобой Сантос Перес.  Храбрость --  вопрос
выдержки;  один выдерживает больше,  другой -- меньше, но  рано  или  поздно
слабеет любой.
     -- Возможно, -- сказал Кирога, -- но я прожил жизнь  и принял  смерть и
поныне не знал, что  такое страх.  И сегодня я  иду навстречу тем,  кто меня
сотрет и даст мне  другое лицо  и другую судьбу, потому что история уже сыта
насилием. Не знаю, кем будет этот другой и что станет со мною, но знаю одно:
он не изведает страха.
     --  А мне достаточно быть собой, -- сказал  Росас, -- и я не хочу стать
другим.
     -- Камни тоже хотят быть всегда камнями, -- сказал Кирога, --  и век за
веком остаются ими, пока не
     рассыплются  в прах.  Вступая в  смерть,  я рассуждал, как ты, но здесь
многому научаешься. Присмотрись, мы оба уже иные.
     Но Росас не слушал его и проговорил, как бы думая вслух:
     -- Наверно,  я не создан  быть мертвым, иначе почему эти  места  и этот
спор кажутся  мне  сном, только сном,  снящимся не мне,  а другому,  еще  не
родившемуся?..
     Больше они не произнесли ни слова, потому что в этот  миг Кто-то позвал
их



     Перевод Б.Дубина

     В детстве  я боготворил  тигров  -- не пятнистых кошек болот Параны или
рукавов  Амазонки,  а полосатых, азиатских, королевских тигров,  сразиться с
которыми может лишь вооруженный, восседая в башенке на спине слона. Я часами
простаивал   у  клеток   зоологического   сада;   я   расценивал  объемистые
энциклопедии  и  книги по  естественной  истории  сообразно  великолепию  их
тигров. (Я и  теперь помню те картинки, а безошибочно представить  лицо  или
улыбку женщины не могу.)  Детство прошло, тигры и страсть  постарели, но еще
доживают  век в моих сновидениях.  В  этих глубоководных, перепутанных сетях
мне  чаще всего  попадаются  именно они,  и вот  как  это бывает:  уснув,  я
развлекаюсь тем или иным  сном и вдруг понимаю, что вижу сон. Тогда я думаю:
это же сон,  чистая прихоть моей воли, и, раз моя власть безгранична, сейчас
я вызову  тигра. О неискушенность! Снам не под силу создать желанного зверя.
Тигр появляется, но какой?  -- или  похожий  на чучело, или едва  стоящий на
ногах,  или  с грубыми изъянами формы, или невозможных  размеров, то тут  же
скрываясь, то напоминая скорее собаку или птицу.
     ногти
     Днем их нежат  ласковые носки,  носят подбитые  кожаные туфли, но  этим
пальцам ног ни  до  чего  нет дела.  У  них на уме одно: отращивать ногти --
мутноватые  и гибкие роговые  пластинки,  защиту от кого? Грубые, нелюдимые,
каких поискать, ни на секунду  не прервут они выделку  своего  смехотворного
оружия,  которое  снова и  снова урезает  неумолимая  золингеновская  сталь.
Девяносто сумрачных дней в материнской утробе  они  только и занимались этим
производством.  Когда  меня  отнесут  на  Реколету, в последний,  пепельного
цвета, приют, украшенный  искусственными  цветами и разными талисманами, они
опять  продолжат свой упорный труд, пока их не уймет распад. Их и  щетину на
подбородке



     Перевод Б.Дубина

     Сам  по себе  он был  никто;  за  лицом (не схожим  с  другими  даже на
скверных портретах  эпохи)  и несчетными,  призрачными, бессвязными  словами
крылся лишь  холод, сон, снящийся  никому. Сначала  ему  казалось, будто все
другие  такие же,  но  замешательство  приятеля,  с  которым  он  попробовал
заговорить об этой пустоте, убедило его в ошибке  и  раз навсегда  заставило
уяснить себе, что нельзя отличаться от  прочих.  Он думал  найти исцеление в
книгах, для чего -- по свидетельству современника -- слегка подучился латыни
и еще меньше -- греческому; поздней  он решил, что достигнет цели,  исполнив
простейший обряд человеческого общежития,  и  в  долгий июньский день принял
посвящение в объятиях Анны Хэтуэй.
     Двадцати с чем-то лет он прибыл в Лондон. Помимо воли он уже наловчился
представлять из себя кого-то, дабы не выдать, что он -- никто; в Лондоне ему
встретилось ремесло, для которого он  был создан, ремесло актера, выходящего
на подмостки изображать  другого  перед собранием людей, готовых изображать,
словно они и впрямь считают  его другим. Труд  гистриона принес ему ни с чем
не  сравнимую радость,  может быть первую в жизни; но звучал последний стих,
убирали со  сцены  последний  труп --  и его снова переполнял отвратительный
вкус нереальности. Он  переставал  быть  Феррексом  или Тамерланом  и  опять
делался никем. От скуки он взялся выдумывать других героев и другие страшные
истории. И вот, пока его тело исполняло в кабаках и борделях Лондона то, что
положено телу, обитавшая  в нем душа была Цезарем, глухим к предостережениям
авгуров,  Джульеттой,  проклинающей  жаворонка,  и  Макбетом,  беседующим на
пустыре  с  ведьмами,  они же -- богини  судьбы.  Никто  на  свете  не бывал
столькими людьми, как  этот человек, сумевший, подобно  египетскому  Протею,
исчерпать все образы реальности. Порой, в закоулках  того или иного  сюжета,
он оставлял роковое признание, уверенный, что его не  обнаружат; так, Ричард
проговаривается, что он актер, играющий множество ролей, Яго роняет странные
слова "я -- это не я".
     Глубинное тождество  жизни,  сна  и  представления  вдохновило  его  на
тирады, позднее ставшие  знаменитыми. Двадцать лет он провел управляя своими
сновидениями,  но  однажды утром  почувствовал отвращение и ужас  быть всеми
этими королями,  погибающими  от мечей, и  несчастными влюбленными,  которые
встречаются, расстаются и  умирают с благозвучными репликами. В  тот же день
он продал театр, а через неделю был в родном городке, где снова нашел реку и
деревья  своего детства и уже не сравнивал их с теми, другими,  в украшеньях
мифологических намеков и латинских имен,  которые славила его муза. Но здесь
тоже требовалось кем-то быть, и он стал удалившимся от дел предпринимателем,
имеющим  некоторое  состояние  и  занятым  теперь лишь  ссудами,  тяжбами  и
скромными  процентами с оборота.  В этом амплуа он продиктовал известное нам
сухое  завещание, из  которого  обдуманно  вытравлены всякие следы  пафоса и
литературности. Лондонские  друзья изредка  навещали его уединение,  и перед
ними он играл прежнюю роль поэта.
     История  добавляет, что накануне  или после, смерти  он  предстал перед
Господом и обратился к нему  со словами:  "Я, бывший  всуе столькими людьми,
хочу стать одним -- собой". И глас Творца ответил ему из бури: "Я тоже не я;
я выдумал этот мир, как ты свои созданья, Шекспир  мой, и один из  призраков
моего сна -- ты, подобный мне, который суть все и никто".
     * Все и ничто (англ.)



     Перевод Б.Дубина

     Гул площади  остается позади,  я  вхожу  в библиотеку.  Кожей  чувствую
тяжесть книг-, безмятежный мир порядка, высушенное, чудом сохраненное время.
Слева  и справа, в  магическом круге  снов наяву, на секунду  обрисовываются
лица  читателей  под  кропотливыми лампами,  как  сказал  бы  латинизирующий
Мильтон. Вспоминаю, что уже вспоминал здесь однажды эту фигуру, а кроме того
-- другое, ловящее их абрис, выражение из "Календаря", "верблюд  безводный",
и, наконец, гекзаметр "Энеиды", взнуздавший и подчинивший себе тот же троп:
     Ibant obscuri sola sub nocte per umbram*.
     Размышления обрываются  у дверей его кабинета.  Вхожу,  мы обмениваемся
условными теплыми  фразами,  и вот я дарю ему  эту книгу. Насколько знаю, он
следил  за мной не  без приязни и  порадовался  бы,  зайди  я порадовать его
чем-то сделанным. Этого не  случилось, но  сейчас он  перелистывает томик  и
одобрительно  пробует  на  слух  ту  или  иную  строку, то ли  узнав  в  ней
собственный голос, то ли различив за ущербным исполнением здравую мысль.
     Тут мой сон исчезает, как вода в воде. За стенами -- улица Мехико, а не
прежняя  Родригес  Пенья,  и  Лугонес  давным-давно,  еще в начале  тридцать
восьмого, покончил счеты с  жизнью.  Все  это выдумали моя самонадеянность и
тоска. Верно (думаю я), но завтра наступит мой черед, наши времена сольются,
даты  затеряются среди символов, и  потому я не слишком грешу против истины,
представляя, будто преподнес ему эту книгу, а он ее принял.
     Буэнос-Айрес, 9 августа 1960 г.
     * Шли незримо они одинокою ночью сквозь тени (лит;)



     Перевод Б.Дубина

     Из этого города уходили армии, прозванные великими и ставшие достойными
своего  имени  в  блеске славы.  Спустя годы один  из  солдат вернулся  и  с
акцентом чужеземца  пересказал истории, случившиеся в  местах под названиями
Итусаинго и Аякучо. И от всего этого со временем не осталось ни следа.
     Здесь пережили две тирании. При первой несколько мужчин, сидя на козлах
повозки,  нахваливали белые  и  желтые  персики  местной  породы,  а мальчик
отогнул  край  брезента  и  увидел  головы унитариев с застрявшей  в бородах
кровью. Вторая  принесла многим  тюрьму  и  смерть, а  остальным -- тревогу,
ежедневный  привкус позора и не отпускающее  унижение. И  от всего этого  со
временем не осталось ни следа.
     Человек, знавший все слова на свете,  с кропотливой  любовью глянул  на
каждую травинку и птицу этих краев, раз и, быть может, навсегда назвав их по
имени  и  в кованых метафорах запечатлев грозовые закаты и меняющиеся облики
луны. И от всего этого со временем не
     осталось ни следа.
     Точно так же не прошли мимо  здешних  поколений  обычные и, в  каком-то
смысле, вечные превратности  того, что называют искусством. И от всего этого
со  временем тоже не  осталось ни следа, но в  тысяча восемьсот шестидесятых
годах  человеку  в гостиничном номере  приснилась схватка.  Гаучо  кинулся с
ножом на негра,  повалил  его  наземь,  как мешок костей, не  отвел глаз  от
агонии и  смерти, наклонился отереть  нож, а потом отвязал и  отпустил коня,
чтобы не  думали,  будто он сбежал. То, что  случилось однажды,  повторялось
потом   без  конца;   поражавшие   глаз  полки  миновали,  и  осталась  лишь
бесхитростная схватка на ножах. Сон одного вошел в память всех



     Перевод Б.Дубина

     Говорят,  эта история  произошла в Хунине или в Тапальке. После  набега
исчез  ребенок, по слухам,  украденный  индейцами.  Родители  искали его, но
безуспешно;  спустя годы  какой-то  солдат, явившийся  из внутренних районов
страны, рассказал им  о  голубоглазом индейце,  возможно их  сыне.  В  конце
концов  близкие  встретились  с  ним  (при  каких  обстоятельствах,  хроника
умалчивает, а я не хочу выдумывать, чего не знаю) и уверили себя, будто он и
есть пропавший.  Переродившись  в  глуши,  среди варваров,  мужчина  уже  не
разбирал слов родного языка, но покорно и безразлично позволил подвести себя
к  дому.  Там  он  остановился,  видимо,  потому,  что все остановились.  Он
посмотрел  на  дверь,  словно не  понимая.  И  вдруг  пригнулся,  вскрикнул,
бросился внутрь, пересек  оба просторных дворика и скрылся  в кухне.  Там он
уверенно  сунул руку под закопченный свод очага  и достал ножичек  с роговой
рукоятью,  который спрятал  ребенком.  Глаза  его  сверкнули от  радости,  а
родители расплакались, наконец-то найдя своего сына.
     Вероятно,  за этим воспоминанием последовали другие, но  индеец не смог
ужиться в четырех стенах и однажды снова ушел  в свою  глушь. Как я хотел бы
знать, что  он почувствовал в  тот  головокружительный миг,  когда прошлое и
настоящее  совместились. Быть может, погибший сын воскрес и умер в тогдашнем
восторге, а может быть, как младенец или собака, начал  узнавать родителей и
дом



     Перевод Б.Дубина

     Июльским днем 1953 года в одно из селений Чако явился человек в трауре.
Был он долговязый, тощий,  с  примесью индейской  крови  и неподвижным лицом
дурачка или маски;  местные вели  себя обходительно, не с ним, а с тем,  чью
роль он исполнял или кем и вправду обратился. Он  выбрал хутор у самой реки;
с помощью  нескольких соседок водрузил на козлы доску, а на нее -- картонный
гроб со светловолосой куклой. Потом в  высоких шандалах зажгли свечи, вокруг
разложили  цветы.  Собрался  народ.  Безутешные  старухи,  ошарашенные дети,
пеоны,   почтительно  снявшие  пробковые   шлемы,  тянулись  вдоль  гроба  и
повторяли: "Это и  наше  горе, Генерал!" Пришелец с удрученным  лицом ждал у
изголовья, переплетя, как беременная, пальцы на  животе.  Он  поднимал руку,
пожимая протянутую и со смирением, но  твердо произнося: "Такова  судьба. Мы
сделали все, что в  человеческих силах". В жестяную копилку падали два песо,
и многие прошли этот путь не один раз.
     Что  за человек  (спрашивал я себя) задумал  и разыграл этот похоронный
фарс? Преданный, сочувствующий, завороженный или попросту  циник и лжец? Или
он верил, что,  исполняя скорбную роль вдовца у  могилы, и впрямь становится
Пероном?  История  неправдоподобна,  и  все   же  она  была   и  многократно
повторялась, с иными  актерами  и  в  разных местах.  В ней  точная  формула
выморочной эпохи, отражение сна или пьеса в пьесе, как в "Гамлете". Конечно,
напяливший траур  не был Пероном  и  светловолосая кукла  -- его женой  Эвой
Дуарте,  но  и  сами  Перон и Эва были не  просто  Пероном  и Эвой, а кем-то
неведомым или безымянным  (их тайное  имя  и подлинное  лицо  мы  так  и  не
узнали),  разыгрывая   для   легковерных  сердец  предместья  свою  топорную
мифологию



     Перевод Б.Дубина

     Как-то  в  коридоре  я  увидел  стрелку,  показывавшую  направление,  и
подумал,  что  этот  безобидный  символ  был  некогда  сделанным  из  стали,
неотвратимым и смертоносным  оружием, которое входило в плоть людей и львов,
и затмевало солнце при Фермопилах, и навеки ниспослало Харальду Сигурдарсону
шесть футов английской земли.
     Позже мне попала на  глаза фотография  венгерского всадника; грудь коня
затейливыми витками перехватывал аркан. Я  понял, что аркан, который  прежде
свистел  в  воздухе  и  усмирял  пасущихся  быков, стал  всего лишь  броским
украшением праздничной сбруи.
     На европейском кладбище  я  увидел  рунический крест красного  мрамора;
плечи перекладин по  кривой расширялись к концам и вписывались  в круг. Этот
стиснутый и со всех сторон  ограниченный крест  служил изображением другого,
со свободно развернутыми плечами, в свою очередь представлявшего виселицу --
проклятое  Лукианом  Самосатским   "грязное   приспособление",   на  котором
скончался Бог.
     Крест, аркан и стрела, древние орудия  человека,  павшие  или  поднятые
теперь  до  символов; не знаю,  чем они так  зачаровывают меня, если  нет на
земле ничего, что не  стерло бы забвение  и не исказила память, если ни один
из нас не ведает, во что его преобразит грядущее



     Перевод Б.Дубина

     В этот день Желтый Император показывал поэту свой дворец. После долгого
перехода путники оставили за  спиной первые уступы западных террас, ярусами,
казалось, безмерного амфитеатра  спускавшиеся к раю, еще называемому  садом,
чьи бронзовые зеркала и  запутанные можжевеловые  куртины уже  предвосхищали
лабиринт.  Они с легким сердцем углубились в него, сначала как бы поддаваясь
игре,  а  потом  все  больше  тревожась, поскольку  прямые  коридоры сводило
незаметной,  но  постоянной  кривизной, тайком  замыкая в  круг.  В  полночь
наблюдения за  рисунком светил и своевременно принесенная в жертву  черепаха
все-таки позволили  вырваться из заколдованного  места, но  не отделаться от
чувства,  что они заблудились, так  и не покидавшего  до самого конца. Потом
мимо прошли вестибюли, дворики, библиотеки, шестигранная  зала с клепсидрой;
наутро  они  разглядели  с  башни  каменного  человека,  вскоре исчезнувшего
навсегда.  В  узких  лодках  они  переплыли  несколько  сверкающих  рек  или
несколько  раз -- одну реку. Императорская свита шла, и люди падали  ниц, но
однажды  их вынесло  на остров,  где  один из жителей,  прежде не видев Сына
Неба, остался  стоять,  и  палачу  пришлось  отрубить  ему голову. Их  глаза
равнодушно смотрели на черные  волосы,  пляски черных, их затейливые золотые
личины;  явь путалась  со сном, а лучше  сказать -- была разновидностью сна.
Казалось, на земле больше  нет ничего, кроме садов, бассейнов, архитектурных
фантазий и изысков роскоши. Через каждые сто шагов в воздух взмывала  башня,
на вид все того же цвета, но первая была желтой, а последняя -- красной, так
тонко подбирались оттенки и столько тянулась вся вереница.
     У   подножия   предпоследней   башни   поэт    (сторонившийся   зрелищ,
завораживавших  всех)  прочитал  краткое  сочинение, которое  всякий  теперь
неразрывно  связывает с  его  именем  и  которое, по  словам  более  изящных
историографов, принесло ему бессмертие и смерть разом. Текст утрачен; кто-то
слышал, будто он состоял из одной строки, другие --  из единственного слова.
Правда  -- и самая невероятная -- в том, что стихотворение содержало в  себе
весь гигантский дворец до последней
     мелочи, включая каждую  бесценную фарфоровую  вазу и каждый  рисунок на
каждой вазе,  и тени и блики сумерек,  и каждый безнадежный и счастливый миг
жизни  прославленных  династий смертных, богов и драконов, обитавших здесь с
незапамятных времен.  Все  молчали, а Император  воскликнул: "Ты  украл  мой
дворец!"   --   и  стальной   клинок  палача  оборвал  жизнь  поэта.  Другие
рассказывают иначе.  В мире не может  быть  двух одинаковых созданий,  и как
только (по  их словам) поэт окончил читать, дворец  исчез, словно  стертый и
испепеленный последним звуком.  Сказания  эти, понятно, всего  лишь  выдумки
сочинителей.  Поэт был рабом Императора и умер смертью раба; стихи  его пали
жертвой  забвенья, поскольку заслуживали забвенья, а его потомки доныне ищут
и все никак не найдут заветное слово Вселенной



     Перевод Б.Дубина

     Наскучив  своей  Испанией,  старый  солдат  короля  тешился  безмерными
пространствами Ариосто,  лунной долиной, где пребывает время, растраченное в
пустых   снах,  и  золотым  истуканом   Магомета,  который  похитил  Ринальд
Монтальванский.
     Беззлобно  подшучивая  над  собой,  он выдумал  легковерного  человека,
сбитого с  толку чтением  небылиц и  пустившегося искать подвигов  и чудес в
прозаических местах с названиями Монтьель и Тобосо.
     Побежденный  реальностью  и  Испанией,  Дон Кихот  скончался  в  родной
деревушке году в 1614-м. Ненадолго пережил его и Мигель де Сервантес.
     Для   обоих,   сновидца   и   его   сна,   вся  суть   сюжета  была   в
противопоставлении  двух  миров:  вымышленного  мира   рыцарских  романов  и
повседневного, заурядного мира
     семнадцатого столетия.
     Они  не  подозревали,  что  века  сгладят  в  итоге  это  различие,  не
подозревали, что и Ламанча, и Монтьель, и тощая фигура странствующего рыцаря
станут  для  будущих  поколений такой же  поэзией, как плавания Синдбада или
безмерные пространства Ариосто.
     Ибо литература начинается мифом и заканчивается им



     Перевод Б.Дубина

     Образы наших снов (пишет Колридж) воспроизводят ощущения, а не вызывают
их, как принято думать; мы  не потому испытываем ужас, что нас душит сфинкс,
-- мы воображаем  сфинкса,  чтобы объяснить  себе свой  ужас. Если так, то в
силах ли простой рассказ об увиденном передать смятение, лихорадку, тревогу,
страх и  восторг,  из  которых соткался  сон этой ночи? И  все  же  попробую
рассказать; быть может, в моем случае основная  проблема отпадет или хотя бы
упростится, поскольку сон состоял из одной-единственной сцены.
     Место действия -- факультет философии и литературы, время -- вечер. Все
(как обычно во  сне) выглядело чуть иным, как бы слегка увеличенным и потому
-- странным.  Шли  выборы  руководства; я  разговаривал  с  Педро  Энрикесом
Уреньей,  в  действительности  давно   умершим.  Вдруг  нас  оглушило  гулом
демонстрации  или празднества.  Людской и  звериный  рев катился со  стороны
Бахо. Кто-то завопил:  "Идут!" Следом пронеслось: "Боги! Боги!" Четверо  или
пятеро выбрались из давки и взошли на сцену Большого зала. Мы били в ладоши,
не  скрывая  слез:  Боги возвращались  из  векового  изгнания. Поднятые  над
толпой,  откинув  головы  и расправив  плечи,  они  свысока  принимали  наше
поклонение.  Один держал  ветку,  что-то из бесхитростной  флоры сновидений;
другой в  широком жесте  выбросил  вперед руку с  когтями;  лик Януса не без
опаски поглядывал на кривой клюв Тота. Вероятно, подогретый овациями, кто-то
из  них  --  теперь уж не  помню кто -- вдруг разразился  победным клекотом,
невыносимо резким, не то свища, не то прополаскивая горло. С этой минуты все
переме-
     нилось.
     Началось с подозрения (видимо, преувеличенного),
     что Боги не умеют говорить. Столетия дикой и кочевой
     жизни истребили в них все человеческое; исламский
     полумесяц и римский крест не знали снисхождения к
     гонимым. Скошенные лбы, желтизна зубов, жидкие усы
     мулатов или китайцев и вывороченные губы животных
     говорили об оскудении олимпийской породы. Их одеж-
     да не вязалась со скромной и честной бедностью и
     наводила на мысль о мрачном шике игорных домов и
     борделей Бахо. Петлица кровоточила гвоздикой, под
     облегающим пиджаком угадывалась рукоять ножа. И тут мы поняли, что идет
их последняя карта, что они  хитры, слепы  и  жестоки, как  матерые  звери в
облаве, и -- дай мы волю страху или состраданию -- они нас уничтожат.
     И тогда мы выхватили по увесистому револьверу (откуда-то во сне взялись
револьверы) и с наслаждением пристрелили Богов



     Перевод Б.Дубина

     ". в свином хлеву около только что выстроенной каменной церкви  человек
с выцветшими  глазами и выцветшей  бородой, лежа  среди самой  вони, покорно
ждал смерти,  как ожидают сна. День  по своим тайным законам двигал  и путал
тени в нищенском  закуте; за стеной были вспаханные поля, забитый опалью ров
и  волчий след  на темном  суглинке у  края леса.  Человек спал и, покинутый
всеми, видел  сны.  Разбудила его церковная  служба.  В  королевствах Англии
колокольный звон уже вошел в вечерний обиход, но человек еще видел в детстве
лик   Одина,  священный   ужас  и   восторг,  топорного  деревянного  идола,
украшенного римскими монетами и  тяжелыми облачениями, приносимых  в  жертву
коней, собак и пленных.  Не дожив до утра, он умрет,  и с ним навсегда уйдут
последние живые свидетельства языческих обрядов. Со смертью этого сакса  мир
станет немного бедней.
     Все,  населяющее пространство  и вместе с  чьей-то смертью приходящее к
концу,  может растрогать до слез, но что-то  -- бесконечное множество черт и
красок  --  умирает со смертью каждого,  если только и  впрямь, как  уверяют
теософы, не  существует памяти мирозданья. В  бездне  времен был день, когда
угасли последние глаза, видевшие  Христа; с чьей-то смертью исчезли бой  под
Хунином и страсть Елены. Что исчезнет в тот миг, когда не станет меня, какую
пылкую  или  чуть заметную тень  потеряет  мир? Голос Маседонио  Фернандеса?
Раскрашенного коника на  пустыре  между  Серрано и Чаркас? Брусочек  серы  в
ящике письменного стола красного дерева



     Перевод Б.Дубина

     В  довершение ужаса Цезарь, прижатый  к  подножию  статуи  разъяренными
клинками  друзей,  видит  среди  лезвий  и  лиц  Марка  Юния  Брута,  своего
подопечного  и,  быть  может,  сына;  тогда  он  перестает   сопротивляться,
воскликнув:  И ты,  сын мой!  Патетический  возглас  подхватывают  Шекспир и
Кеведо.
     Судьбе по нраву  повторения, варианты, переклички;  девятнадцать  веков
спустя на  юге провинции Буэнос-Айрес гаучо, настигнутый другими и  падающий
под  ножами,  узнает  своего  пасынка  и  с  мягким  укором  и  медлительным
удивлением говорит ему  (эти слова  нужно слышать,  а не  читать):  Ну и ну,
парень!  Его  приканчивают, и  он  не  подозревает, что  умер,  дабы история
повторилась



     Перевод Б.Дубина

     Ислам утверждает,  что  в  неизреченный  Судный  День  всякий грешивший
изображением живого воскреснет среди своих созданий,  и повелят ему вдохнуть
в  них жизнь, и грешник потерпит крах и рухнет с  ними вместе в огонь вечной
кары.  В  детстве я  знал этот ужас перед  удвоением  или умножением  вещей;
причиной его  были зеркала. Их безотказное и безостановочное действие, охота
за каждым шагом, вся эта космическая пантомима,  как только стемнеет,  снова
казалась мне чем-то потусторонним. Одна  из постоянных моих тогдашних молитв
Богу  и  ангелу  --  хранителю  -- не увидеть зеркал во сне.  Они достаточно
пугали меня наяву. То я боялся, что изображение в них  разойдется с явью, то
страшился  увидеть свое лицо  изувеченным  небывалой болезнью. Страхи, как я
узнал потом,  оказались не напрасными.  История совершенно проста, хотя и не
слишком приятна.
     Году  в  двадцать  седьмом я  познакомился  с  одной, всегда  грустной,
девушкой: сначала по  телефону (в первый раз Хулия была для меня голосом без
имени  и  лица), потом, вечером, в кафе. У  нее были пугающе-большие  глаза,
гладкие  черные  волосы, подобранная фигурка.  Деды и прадеды ее воевали  на
стороне федералов,  а  мои --  за унитариев, и эта старинная  кровная распря
странно  сблизила  нас, только крепче связав с  родиной. Она с семьей жила в
многоэтажном  полуразвалившемся особняке  с плоской  крышей,  среди  обид  и
безвкусиц честной бедности.  Вечерами  --  а  несколько  раз  и ночью  -- мы
прогуливались  по   их   кварталу,  он   назывался  Бальванера.  Шли   вдоль
железнодорожной ограды,  однажды по  Сармьенто добрались  до  вырубок  парка
Столетней годовщины.  Между  нами  не было любви  и даже  попыток изобразить
любовь;  я чувствовал в ней какую-то,, совсем  не похожую  на страсть, силу,
которой побаивался. Ища понимания женщины, ей нередко поверяют настоящие или
выдуманные случаи из детства. Как-то мне пришлось рассказать  ей о зеркалах,
вызвав позднее, в тридцать первом,  настоящую галлюцинацию. В конце концов я
услышал, что не в своем уме и зеркало у нее в спальне -- вещее: глянувшись,
     она  увидела в  нем  вместо  своего  отражения  мое. Тут она задрожала,
умолкла и выдавила, что я колдун и преследую ее по ночам.
     Роковая  услуга  моего  лица,  одного  из  многих  тогдашних  лиц!  Эта
тягостная судьба моих отражений тяготит меня и сегодня, но теперь это уже не
важно



     Перевод Б.Дубина


     Представим,  что  в  Толедо  находят  тетрадь   с  арабским  текстом  и
палеографы признают его написанным рукою того самого Сида Ахмета Бен-Инхали,
к  которому  Сервантес возвел своего "Дон  Кихота". Из  текста  следует, что
герой (как известно,  странствующий по  дорогам Испании со щитом  и мечом  и
любому  бросающий  вызов  по  любому  поводу),   закончив  одну   из   своих
бесчисленных  схваток,  обнаруживает, что  убил  человека.  На этом фрагмент
обрывается;  задача  состоит в  том,  чтобы  угадать или  предположить,  как
поступит Дон Кихот.
     По-моему,  есть  три  возможные  версии. Первая  --  негативная: ничего
особенного не происходит, поскольку в мире галлюцинаций Дон Кихота смерть --
такая же обычная вещь,  как волшебство, и убийство человека вряд ли потрясет
того,  кто  сражается  (или  верит,  что  сражается) с чудищами и чародеями.
Вторая -- патетическая. Дон Кихот ни на миг  не  забывает, что  он лишь тень
Алонсо Кихано, читателя фантастических историй; воочию увидев смерть, поняв,
что сон толкнул его  на Каиново злодеяние, он  пробуждается  от развязавшего
ему руки  сумасбродства, быть  может  -- навсегда. Третья -- вероятно, самая
правдоподобная.  Убив  человека,  Дон  Кихот  не может допустить,  что  этот
чудовищный поступок -- результат наваждения; реальность следствия заставляет
его  предположить, что причина столь же реальна, и он так и не вырывается из
бредового круга.
     Остается предположить еще  одно, правда,  недоступное  испанцам и  даже
Западу в целом: для этого нужен более древний, изощренный и усталый мир. Дон
Кихот -- теперь уже не Дон Кихот, а царь в одном из индуистских перерождений
--  перед  трупом  врага   постигает,  что  убийство  и  зачатие  --  деяния
божественной   или  волшебной  природы  и  заведомо  превосходят  отпущенное
человеку. Он понимает, что покойник так же  призрачен, как  оттягивающий его
собственную руку  окровавленный меч,  как он  сам,  и его прошлая  жизнь,  и
вездесущие боги, и сотворенная ими Вселенная



     Перевод Б.Дубина

     Ни  этой,  ни следующей  ночью знаменитый Джамбаттиста  Марино,  устами
единодушной  Молвы  (используя  его  любимый  образ)  провозглашенный  новым
Гомером и новым Дантом, не умер, но происшедшее тогда недвижное и беззвучное
событие и  впрямь осталось в его жизни последним. Увенчанный годами и славой
человек умирал на просторной  испанской  кровати с резными колонками.  Легко
вообразить в нескольких  шагах безмятежный, выходящий на закат балкон, а под
ним  --  мрамор  и  лавры сада, двоящего  уступы террас в  квадратной  воде.
Женская рука поставила в бокал желтую  розу; лежащий пробормотал  неизбежные
и, признаться, уже поднадоевшие ему строки:
     Багрянец сада, украшенье луга, сокровище весны, зрачок апреля...
     И вдруг его озарило. Марино увидел розу, какой ее видел в раю  Адам,  и
понял, что она жива собственной вечностью, а не нашими словами, что ее можно
напомнить или назвать, но не суждено выразить и что возвышенные и горделивые
тома, мреющие в углу комнаты  золотым полумраком, вовсе не зеркало мира (как
он тщеславно воображал), а просто еще одна из его подробностей.
     Прозрение настигло Марино на пороге смерти, и как
     знать -- обошло ли оно Гомера и Данте

Популярность: 35, Last-modified: Tue, 22 Nov 2005 16:52:07 GMT