Если  человек не  ездил на лошадях по  глухим  проселочным дорогам,  то
рассказывать  мне ему  об этом  нечего: все равно он не  поймет. А тому, кто
ездил, и напоминать не хочу.
     Скажу  коротко:  сорок  верст,  отделяющих уездный  город  Грачевку  от
Мурьевской  больницы,  ехали  мы с  возницей  моим ровно  сутки. И  даже  до
курьезного ровно:  в два часа дня 16 сентября 1917 года мы были у последнего
лабаза, помещающегося на границе этого замечательного города Грачевки,  а  в
два  часа пять минут 17 сентября того же 17-го незабываемого года я стоял на
битой,  умирающей  и  смякшей  от  сентябрьского   дождика  траве  во  дворе
Мурьевской больницы. Стоял я в таком виде: ноги окостенели, и настолько, что
я  смутно  тут же  во  дворе мысленно перелистывал  страницы учебников, тупо
стараясь припомнить,  существует ли действительно, или  мне это померещилось
во  вчерашнем сне в деревне  Грабиловке,  болезнь,  при  которой  у человека
окостеневают мышцы? Как ее, проклятую, зовут по-латыни?  Каждая из мышц этих
болела  нестерпимой  болью,  напоминающей  зубную  боль.  О  пальцах  на ног
говорить не приходится  -  они уже не шевелились  в  сапогах, лежали смирно,
были  похожи на деревянные культяпки. Сознаюсь,  что  в  порыве  малодушия я
проклинал  шепотом медицину и свое заявление, поданное  пять лет  тому назад
ректору университета.  Сверху в это время сеяло, как сквозь сито. Пальто мое
набухло,  как губка.  Пальцами  правой руки  я тщетно пытался  ухватиться за
ручку  чемодана и наконец плюнул на мокрую траву. Пальцы мои ничего не могли
хватать, и опять мне, начиненному всякими знаниями из интересных медицинских
книжек,  вспомнилась болезнь -  паралич "Парализис", - отчаянно  мысленно  и
черт знает зачем сказал я себе.
     -  П... по вашим дорогам, - заговорил я деревянными, синенькими губами,
- нужно п... привыкнуть ездить.
     И при этом злобно почему-то  уставился на возницу, хотя он, собственно,
и не был виноват в такой дороге.
     - Эх... товарищ доктор, - отозвался возница, тоже еле шевеля губами под
светлыми усишками, - пятнадцать годов езжу, а все привыкнуть не могу.
     Я  содрогнулся, оглянулся  тоскливо на  белый  облупленный  двухэтажный
корпус, на небеленые бревенчатые стены фельдшерского домика, на свою будущую
резиденцию -  двухэтажный,  очень  чистенький дом  с  гробовыми  загадочными
окнами,  протяжно  вздохнул.  И тут  же  мутно  мелькнула  в  голове  вместо
латинских  слов сладкая фраза,  которую  спел  в ошалевших  от  качки мозгах
полный тенор с голубыми ляжками:
     - "Привет тебе... при-ют свя-щенный..."
     Прощай,  прощай   надолго,   золото-красный   Большой  театр,   Москва,
витрины... ах, прощай.
     "Я тулуп буду в  следующий раз налевать... - в злобном отчаянии думал я
и  рвал чемодан  за ремни негнущимися  руками, - я... хотя  в следующий  раз
будет уже октябрь... хоть два тулупа  надевай. А раньше чем через месяц я не
поеду, не поеду  в Грачевку...  Подумайте  сами...  ведь ночевать  пришлось!
Двадцать  верст сделали и оказались в могильной тьме... ночь... в Грабиловке
пришлось  ночевать...  учитель  пустил...  А сегодня утром  выехали  в  семь
утра... И вот  едешь... батюшки-с-светы...  медленнее  пешехода. Одно колесо
ухает в яму, другое на воздух подымается, чемодан  на ноги - бух... потом на
бок,  потом на другой,  потом носом вперед, потом затылком. А сверху  сеет и
сеет, и стынут кости. Да разве я  мог бы поверить, что в середине серенького
кислого  сентября человек  может  мерзнуть в поле,  как  в  лютую зиму?! Ан,
оказывается, может. И пока умираешь медленною смертью,  валишь одно и то же,
одно. Справа горбатое обглоданное поле, слева чахлый перелесок, а возле него
серые  драные избы, штук  пять и шесть. И кажется,  что в  них  нет ни одной
живой души. Молчание, молчание кругом".
     Чемодан наконец поддался. Возница налег  на него животом и выпихнул его
прямо на меня. Я хотел удержать его  за ремень, но рука отказалась работать,
и  распухший,  осточертевший  мой  спутник  с  книжками  и  всяким  барахлом
плюхнулся прямо на траву, шарахнув меня по ногам.
     - Эх ты, Госпо... - начал  возница испуганно, но я никаких претензий не
предчявлял - ноги у меня были все равно хоть выбрось их.
     -  Эй, кто  тут? Эй! - закричал возница и  захлопал  руками, как  петух
крыльями. - Эй, доктора привез!
     Тут в темных стеклах фельдшерского  домика  показались лица, прилипли к
ним, хлопнула дверь, и вот я увидел, как заковылял по траве ко мне человек в
рваненьком пальтишке и сапожишках. Он  почтительно и  торопливо снял картуз,
подбежал на два шага ко мне, почему-то улыбнулся стыдливо и хриплым голоском
приветствовал меня:
     - Здравствуйте, товарищ доктор.
     - Кто вы такой? - спросил я.
     - Егорыч я,  - отрекомендовался  человек, - сторож  здешний. Уж мы  вас
ждем, ждем...
     И  тут же он  ухватился за чемодан,  вскинул  его на  плечо и  понес. Я
захромал за ним, безуспешно пытаясь всунуть руку в карман брюк, чтобы вынуть
портмоне.
     Человеку, в  сущности,  очень  немного нужно.  И прежде всего ему нужен
огонь. Направляясь в мурьевскую глушь, я, помнится, еще в Москве  давал себе
слово  держать  себя солидно.  Мой  юный  вид отравлял  мне существование на
первых шагах. Каждому приходилось представляться:
     - Доктор такой-то.
     И каждый обязательно поднимал брови и спрашивал:
     - Неужели? А я-то думал, что вы еще студент.
     - Нет, я кончил, - хмуро отвечал я и думал "очки мне нужно завести, вот
что". Но очки было заводить не к чему, глаза у меня были здоровые, и ясность
их еще не была омрачена житейским опытом. Не имея возможности  защищаться от
всегдашних  снисходительных и ласковых улыбок при помощи  очков,  я старался
выработать  особую, внушающую уважение, повадку. Говорить пытался размеренно
и веско,  порывистые движения по возможности сдержать, не бегать, как бегают
люди  в  двадцать три года, окончившие университет, а  ходить.  Выходило все
это, как теперь, по прошествии многих лет, понимаю, очень плохо.
     В данный момент я этот свой неписаный  кодекс поведения нарушил. Сидел,
скорчившись, сидел в одних  носках, и не где-нибудь в  кабинете,  а сидел  в
кухне и, как  огнепоклонник,  вдохновенно  и страстно тянулся  к  пылающим в
плите  березовым  поленьям. На левой руке у  меня  стояла  перевернутая дном
кверху кадушка,  и  на ней  лежали  мои  ботинки, рядом  с ними  ободранный,
голокожий петух с окровавленной шеей, рядом с петухом его разноцветные перья
грудой. Дело в том, что еще в состоянии окоченения я успел  произвести целый
ряд  действий,  которых потребовала  сама жизнь.  Востроносая  Аксинья, жена
Егорыча, была утверждена  мною в должности моей кухарки. Вследствие этого  и
погиб   под  ее  руками  петух.  Его  я   должен  был  счесть.  Я  со  всеми
перезнакомился. Фельдшера звали Демьян Лукич,  акушерок - Пелагея Ивановна и
Анна  Николаевна.  Я  успел обойти  больницу  и  с  совершеннейшей  ясностью
убедился  в  том,  что инструментарий в  ней  богатейший. При этом  с тою же
ясностью  я  вынужден  был признать  (про  себя, конечно), что  очень многих
блестящих девственно инструментов назначение мне вовсе  неизвестно. Я  их не
только не держал в руках, но даже, откровенно признаюсь, и не видел.
     -  Гм,  -   очень  многозначитально  промычал  я,   -   однако   у  вас
инструментарий прелестный. Гм...
     - Как же-с, - сладко  заметил Демьян Лукич, - это все стараниями вашего
предшественника   Леопольда  Леопольдовича.   Он  ведь   с  утра  до  вечера
оперировал.
     Тут  я  облился  прохладным потом  и  тоскливо  поглядел на  зеркальные
сияющие шкафики.
     Засим мы обошли пустые палаты,  и я  убедился, что в них свободно можно
разместить сорок человек.
     -  У Леопольда Леопольдовича  иногда и пятьдесят лежало, -  утешал меня
Демьян Лукич,  а Анна  Николаевна,  женщина в  короне  поседевших  волос,  к
чему-то сказала:
     -  Вы, доктор, так моложавы, так моложалы... Прямо удивительно.  Вы  на
студента похожи.
     "Фу ты, черт, - подумал я, - как сговорились, честное слово!"
     И проворчал сквозь зубы, сухо:
     - Гм... нет, я... то есть я... да, моложав...
     Затем  мы  спустились в  аптеку, и  сразу я увидел, что в ней  не  было
только  птичьего молока. В темноватых  двух комнатах крепко пахло травами, и
на  полках  стояло  все что  угодно.  Были  даже  патентованные  заграничные
средства, и нужно ли добавлять, что я никогда не слыхал о них ничего.
     -  Леопольд  Леопольдович  выписал,  -  с  гордостью  доложила  Пелагея
Ивановна.
     "Прямо гениальный  человек был этот Леопольд", - подумал  я  и проникся
уважением к таинственному, покинувшему тихое Мурье, Леопольду.
     Человеку, кроме огня, нужно еще освоиться. Петух был давно мною съеден,
сенник для меня  набит Егорычем, покрыт простыней, горела лампа в кабинете в
моей резиденции. Я сидел  и,  как зачарованный,  глядел на третье достижение
легендарного Леопольда: шкаф был битком  набит книгами. Одних руководств  по
хирургии на русском и немецком языках я насчитал бегло около тридцати томов.
А терапия! Накожные чудные атласы!
     Надвигался вечер, и я осваивался.
     "Я ни  в чем не виноват, - думал я  упорно и  мучительно, - у меня есть
дом, я имею пятнадцать пятерок. Я же  предупреждал еще в том большом городе,
что хочу идти вторым врачом. Нет. Они улыбались и говорили: "освоитесь". Вот
тебе и освоитесь. А если грыжу привезут? Объясните, как я с ней освоюсь? И в
особенности,  каково будет  себя  чувствовать больной с грыжей  у  меня  под
руками? Освоится он на том свете (тут у меня холод по позвоночнику)...
     А гнойный аппендицит? Га! А дифтерийный круп у деревенских ребят? Когда
трахеотомия показала? Да и без трахеотомии будет мне не очень хорошо... А...
а... роды! Роды-то  забыл! Неправильные положения. Что  ж я буду  делать? А?
Какой я легкомысленный  человек!  Нужно было  отказаться  от  этого участка.
Нужно было. Достали бы себе какого-нибудь Леопольда".
     В  тоске и сумерках я прошелся по  кабинету. Когда поравнялся с лампой,
уважал, как в  безграничной  тьме  полей мелькнул мой  бледный  лик  рядом с
огоньками лампы в окне.
     "Я  похож на  Лжедмитрия", - вдруг глупо подумал я и  опять  уселся  за
стол.
     Часа два в одиночестве я мучил себя и домучил до тех пор, что уж больше
мои нервы не выдерживали созданных мною страхов. Тут я начал успокаиваться и
даже создавать некоторые планы.
     Так-с... Прием,  они говорят,  сейчас ничтожный. В деревнях  мнут  лен,
бездорожье...  "Тут тебе  грыжу и привезут, - бухнул суровый  голос в мозгу, -
потому  что по бездорожью человек с насморком (нетрудная болезнь) не поедет,
а грыжу притащат, будь покоен, дорогой коллега доктор".
     Голос был неглуп, не правда ли? Я вздрогнул.
     "Молчи, - сказал я голосу, - не обязательно грыжа.  Что за неврастения?
Взялся за гуж, не говори, что не дюж".
     "Назвался груздем, полезай в кузов", - ехидно отозвался голос.
     Так-с... со справочником я  расставаться  не буду... Если что выписать,
можно, пока руки моешь, обдумать. Справочник будет раскрытым лежать прямо на
книге для записей больных. Буду выписывать  полезные,  но нетрудные рецепты.
Ну, например, natrii salicilici 0,5 по одному порошку три раза в день...
     "Соду  можно  выписать!"  -  явно издеваясь,  отозвался мой  внутренний
собеседник.
     При чем тут сода? Я и  ипекакуанку  выпишу  инфузум... на 180.  Или  на
двести. Позвольте.
     И  тут  же, хотя никто  не  требовал  от меня  в  одиночестве  у  лампы
ипекакуанки,   я  малодушно  перелистал  рецептурный  справочник,   проверил
ипекакуанку, а попутно  прочитал машинально и о том, что существует на свете
какой-то "инсипин"  он не  кто  иной,  как "сульфат  эфира хининдигликолевой
кислоты"...  Оказывается,  вкуса  хинина  не  имеет! Но  зачем он? И как его
выписать? Он что - порошок? Черт его возьми!
     "Инсипин  инсипином, а  как  же  все-таки  с грыжей  будет?"  -  упорно
приставал страх в вале голоса.
     "В ванну посажу,  -  остервенело  защищался я,  - в  ванну.  И попробую
вправить"
     "Ущемленная,  мой ангел! Какие  тут,  к  черту,  ванны!  Ущемленная,  -
демонским голосом пел страх. - Резать надо"
     Тут я сдался  и  чуть не заллакал. И моление тьме за окном послал: все,
что угодно, только не ущемленную грыжу.
     А усталость напевала:
     "Ложись ты спать, злосчастный эскулап. Выспишься,  а утром будет видно.
Успокойся, юный неврастеник.  Гляди - тьма за  окнами покойна, спят стынущие
поля, нет  никакой грыжи. А утром  будет  видно. Освоишься...  спи...  Брось
атлас... Все равно ни пса сейчас не разберешь. Грыжевое кольцо..."

     Как он влетел, я даже не  сообразил. Помнится, болт на двери  загремел,
Аксинья что-то пискнула. Да еще за окнами проскрипела телега.
     Он  без  шапки, в  расстегнутом полушубке, со  свалявшейся  бородкой, с
безумными глазами.
     Он перекрестился, и повалился на колени, и бухнул лбом в пол. Это мне.
     "Я пропал", - тоскливо подумал я.
     - Что вы, что вы, что вы! - забормотал я и потянул за серый рукав.
     Лицо его  перекосило,  и  он,  захлебываясь,  стал  бормотать  в  ответ
прыгающие   слова:   -   Господин    доктор...   господин...   единственная,
единственн... единственная! - выкрикнул он вдруг по-юношески звонко, так что
дрогнул ламповый абажур. - Ах ты, господи... Ах... - Он в тоске заломил руки
и опять забухал  лбом в половицы, как будто хотел разбить  его. - За что? За
что наказанье?.. Чем прогневали?
     - Что? Что случилось?!  - выкрикнул я, чувствуя, что  у  меня  холодеет
лицо.
     Он вскочил на ноги, метнулся и прошептал так:
     - Господин доктор... что хотите...  денег дам...  денег  берите,  какие
хотите. Какие хотите. Продукты будем доставлять...  только  чтоб не померла.
Только чтоб  не  померла. Калекой останется -  пущай.  Пущай -  кричал  он в
потолок. Хватит прокормить, хватит.
     Бледное  лицо  Аксиньи  висело в  черном квадрате двери. Тоска обвилась
вокруг моего сердца.
     - Что?.. Что? говорите! - выкрикнул я болезненно.
     Он стих и шепотом, как будто по секрету, сказал  мне, и глаза его стали
бездонны:
     - В мялку попала...
     - В мялку... в мялку?.. - переспросил я - что это такое?
     - Лен, лен  мяли... господин  доктор... -  шепотом объяснила Аксинья, -
мялка-то... лен мнут...
     "Вот начало. Вот. О, зачем я приехал!" подумал я.
     - Кто?
     -  Дочка  моя, -  ответил он шепотом, а потом крикнул: - Помогите! -  и
вновь повалился, и стриженые его в скобку волосы метнулись на его глаза.

     Лампа  "молния"  с покривившимся жестяным абажуром горела  жарко, двумя
рогами. На операционном столе, на белой, свежепахнущей, клеенке я ее увидел,
и грыжа померкла у меня в памяти.
     Светлые, чуть рыжеватые волосы свешивались  со стола сбившимся засохшим
колтуном. Коса была гигантская, и конец  ее касался пола. Ситцевая юбка была
изорвана,  и кровь на ней разного цвета - пятно  бурое,  пятно жирное, алое.
Свет "молнии" показался мне желтым и  живым, а  ее лицо бумажным, белым, нос
заострен.
     На  белом лице у нее, как гипсовая, неподвижная, потухала действительно
редкостная красота. Не всегда, не часто встретишь такое лицо.
     В  операционной  секунд  десять было  полное молчание, но  за закрытыми
дверями слышно было, как глухо выкрикивал кто-то и бухал, все бухал головой.
     "Обезумел, -  думал я,  -  а сиделки,  значит,  его отпаивают... Почему
такая красавица?  Хотя  у  него правильные черты  лица... Видно,  мать  была
красивая... Он вдовец".
     - Он вдовец? - машинально шепнул я.
     - Вдовец, - тихо ответа Пелагея Ивановна.
     Тут  Демьян  Лукич резким, как бы  злобным  движением от края  до верху
разорвал юбку и  сразу ее  обнажил. Я глянул, и то, что я  увидал, превысило
мои  ожидания. Левой  ноги,  собственно, не было. Начиная от  раздробленного
колена,  лежала кровавая  рвань, красные мятые мышцы и остро  во все стороны
торчали белые раздавленные кости. Правая была переломлена в голени так,  что
обе  кости  концами  выскочили наружу,  пробив  кожу.  От  этого  ступня  ее
безжизненно, как бы отдельно, лежала, повернувшись набок.
     - Да, - тихо молвил фельдшер и ничего больше не прибавил.
     Тут я вышел из оцепенения и взялся за ее пульс. В холодной  руке его не
было. Лишь после нескольких  секунд  нашел я чуть заметную редкую волну. Она
прошла... потом была  пауза, во время которой я успел  глянуть  на  синеющие
крылья  носа и  белые  губы...  Хотел  уже  сказать:  конец...  по  счастью,
удержался... Опять прошла ниточкой волна.
     "Вот как  потухает изорванный человек,  - подумал я,  тут  уж ничего не
сделаешь"
     Но вдруг сурово сказал, не узнавая своего голоса:
     - Камфары.
     Тут Анна Николаевна склонилась к моему уху и шепнула:
     -  Зачем, доктор. Не  мучайте.  Зачем еще  колоть. Сейчас отойдет... Не
спасете.
     Я злобно и мрачно оглянулся на нее и сказал:
     - Попрошу камфары...
     Так, что  Анна Николаевна с  вспыхнувшим,  обиженным  лицом  сейчас  же
бросилась к столику и сломала ампулу.
     Фельдшер  тоже,  видимо,  не одобрял камфары. Тем  не менее он ловко  и
быстро взялся за шприц, и желтое масло ушло под кожу плеча.
     "Умирай.  Умирай скорее, -  подумал я,  - умирай.  А  то что же я  буду
делать с тобой?"
     -  Сейчас помрет,  -  как  бы  угадал  мою мысль,  шепнул фельдшер.  Он
покосился на  простыню,  но, видимо, раздумал: жаль было кровавить простыню.
Однако через несколько секунд ее пришлось прикрыть. Она лежала, как труп, но
она не умерла. В голове моей вдруг стало светло, как под стеклянным потолком
нашего далекого анатомического театра.
     - Камфары еще, - хрипло сказал я.
     И опять покорно фельдшер впрыснул масло.
     "Неужели же не умрет?... - отчаянно подумал я. Неужели придется..."
     Все светлело  в мозгу, и  вдруг без всяких учебников,  без советов, без
помощи я соображал - уверенность, что сообразил, была железной, - что сейчас
мне придется в  первый раз  в жизни на  угасшем человеке делать ампутацию. И
человек этот умрет под ножом. Ах, под ножом умрет. Ведь у  нее же нет крови!
За десять  верст  вытекло все через  раздробленные ноги, и неизвестно  даже,
чувствует ли она что-нибудь сейчас, слышит ли. Она молчит. Ах, почему она не
умирает? Что скажет мне безумный отец?
     - Готовьте ампутацию, - сказал я фельдшеру чужим голосом.
     Акушерка  посмотрела на  меня дико,  но  у  фельдшера  мелькнула  искра
сочувствия  в  глазах,  и  он заметался  у инструментов.  Под руками  у него
взревел примус.
     Прошло четверть часа. С суеверным ужасом я  вглядывался в угасший глаз,
продымая  холодное веко.  Ничего не постиг. Как может  жить  полутруп? Капли
пота неудержимо бежали у меня по лбу из-под белого колпака, и марлей Пелагея
Ивановна вытирала  соленый пот.  В  остатках крови в  жилах у девушки теперь
плавал  и  кофеин.  Нужно  было  его  впрыскать  или  нет?  На  бедрах  Анна
Николаевна, чуть-чуть касаясь, гладила бугры,  набухшие  от физиологического
раствора. А девушка жила.
     Я  взял  нож, стараясь подражать (раз  в жизни  в университете я  видел
ампутацию) кому-то...  Я умолял теперь судьбу, чтобы  уж в ближайшие полчаса
она не померла... "Пусть умрет в палате, когда я окончу операцию..."
     За меня  работал только мой здравый смысл, подхлестнутый необычайностью
обстановки.  Я кругообразно  и  ловко, как опытный мясник,  острейшим  ножом
полоснул бедро,  и кожа разошлась, не дав ни  одной  росинки крови.  "Сосуды
начнут кровить,  что я буду делать?" - думал я и, как волк, косился на груду
торзионных пинцетов. Я  срезал громадный кус женского мяса и один из сосудов
- он  был в виде беловатой трубочки, -  но ни капли  крови не  выступило  из
него. Я  зажал  его  торзионным пинцетом  и двинулся дальше.  Я натыкал  эти
торзионные пинцеты всюду, где предполагал сосуды "Артериа... артериа... как,
черт, ее?..." В операционной  стало  похоже на клинику.  Торзионные  пинцеты
висели  гроздьями.  Их марлей  оттянули  кверху вместе  с  мясом,  и  я стал
мелкозубой  ослепительной пилой пилить  круглую кость "почему не умирает?...
Это удивительно... ох, как живуч человек!"
     И кость отпала. В руках у Демьяна Лукича осталось то, что было девичьей
ногой. Лохмы мяса, кости! Все это отбросили в сторону, и на  столе оказалась
девушка,  как будто укороченная на треть,  с оттянутой  в  сторону  культей.
"Еще, еще немножко... не умирай, - вдохновенно думал я, - потерпи до палаты,
дай мне выскочить благополучно из этого ужасного случая моей жизни".
     Потом  вязали лигатурами, потом, шелкая колленом, я  стал редкими швами
зашивать кожу...  но остановился,  осененный,  сообразил... оставил  сток...
вложил марлевый тампон... Пот застилал мне глаза,  и мне казалось, будто я в
бане...
     Отдулся. Тяжело посмотрел на культю, на восковое лицо. Спросил:
     - Жива?
     - Жива...  - как  беззвучное  эхо, отозвались  сразу и  фельдшер и Анна
Николаевна.
     - Еще минуточку проживет, - одними губами, без звука  в ухо сказал  мне
фельдшер. Потом запнулся и деликатно посоветовал: - Вторую ногу, может, и не
трогать, доктор. Марлей, знаете ли, замотаем... а то не дотянет до палаты...
А? Все лучше, если не в операционной скончается.
     - Гипс давайте, - сипло отозвался я, толкаемый неизвестной силой.
     Весь пол был заляпан белыми пятнами, все мы были в поту. Полутруп лежал
неподвижно.  Правая  нога   была  забинтована  гипсом,  и  зияло  на  голени
вдохновенно оставленное мною окно на месте перелома.
     - Живет... - удивленно хрипнул фельдшер.
     Затем ее стали подымать, и  под простыней бы виден гигантский  провал -
треть ее тела мы оставили в операционной.
     Затем колыхались тени в коридоре,  шмыгали  сиделки, и я видел, как  по
стене прокралась  растрепанная  мужская фигура и издала сухой  вопль. Но его
удалили. И стихло.
     В операционной я мыл окровавленные по локоть руки.
     - Вы, доктор,  вероятно, много делали ампутаций? -  вдруг спросила Анна
Николаевна. - Очень, очень хорошо... Не хуже Леопольда...
     В ее устах слово "Леопольд" неизменно звучало, как "Дуайен".
     Я  исподлобья  взглянул на лица.  И  у всех -  и  у Демьяна  Лукича и у
Пелагеи Ивановны - заметил в глазах уважение и удивление.
     - Кхм... я... Я только два раза делал, видите ли...
     Зачем я солгал? Теперь мне это непонятно.
     В больнице стихло. Совсем.
     -  Когда  умрет,  обязательно пришлите за мной,  - вполголоса приказ  я
фельдшеру, и он почему-то вместо "хорошо" ответил почтительно:
     - Слушаю-с...
     Через  несколько  минут  я был у  зеленой  лампы в  кабинете докторской
квартиры. Дом молчал.
     Бледное лицо отражалось в чернейшем стекле.
     "Нет,  я  не похож  на Дмитрия  Самозванца,  и я, видите  ли,  постарел
как-то... Складка над переносицей... Сейчас постучат... Скажут "умерла"...
     Да, пойду я и погляжу в последний раз... Сейчас раздастся стук...




     В  дверь постучали. Это было  через два с половиной месяца. В окне сиял
один из первых зимних дней.
     Вошел он; я  его разглядел только тогда.  Да,  действительно черты лица
правильные. Лет сорока пяти. Глаза искрятся.
     Затем  шелест...  на  двух  костылях  впрыгнула  очаровательной красоты
одноногая девушка в широчайшей юбке, обшитой по подолу красной каймой.
     Она поглядела на меня, и щеки ее замело розовой краской.
     - В Москве... в Москве... - И я стал писать адрес - там устроят протез,
искусственную ногу.
     - Руку поцелуй, - вдруг неожиданно сказал отец.
     Я до того растерялся, что вместо губ поцеловал ее в нос.
     Тогда она, обвисая на костылях,  развернула сверток,  и выпало  длинное
снежно-белое полотенце с безыскусственным  красным  вышитым петухом. Так вот
что она прятала под  подушку на осмотрах. То-то, я  помню,  нитки  лежали на
столике.
     - Не  возьму, - сурово сказал я и даже головой замотал. Но  у нее стало
такое лицо, такие глаза, что я взял...
     И много лет оно висело  у меня в спальне в Мурьеве, потом странствовало
со мной. Наконец обветшало, стерлось, продырявилось и исчезло, как стираются
и исчезают воспоминания.




                                            То, как зверь, она завоет,
                                                 То заплачет, как дитя
     Вся эта история  началась  с того, что,  по словам всезнающей  Аксиньи,
конторщик Пальчиков,  проживающий в Шалометьево,  влюбился в дочь  агронома.
Любовь  была пламенная, иссушающая беднягино  сердце. Он съездил  в  уездный
город  Грачевку  и  заказал себе костюм.  Вышел этот костюм ослепительным, и
очень  возможно,  что серые  полоски  на  конторских  штанах  решили  судьбу
несчастного человека. Дочка агронома согласилась стать его женой.
     Я же - врач Н-ской больницы, участка, такой-то губернии, после того как
отнял ногу у  девушки, попавшей в мялку для льна, прославился настолько, что
под  тяжестью своей славы чуть  не погиб.  Ко  мне  на прием  по накатанному
санному  пути  стали ездить сто человек крестьян в день. Я перестал обедать.
Арифметика  -  жестокая  наука.  Предположим, что  на  каждого  из ста  моих
пациентов я  тратил  только по пять  минут... пять! Пятьсот  минут -  восемь
часов  двадцать  минут.  Подряд,  заметьте.  И,  кроме  того,  у  меня  было
стационарное  отделение на  тридцать человек.  И, кроме того,  я ведь  делал
операции.
     Одним словом, возвращаясь из больницы в девять часов вечера, я не хотел
ни  есть,  ни пить, ни  спать. Ничего  не хотел, кроме  того, чтобы никто не
приехал звать меня на роды.
     И в течение двух недель по санному пути меня ночью увозили раз пять.
     Темная  влажность  появилась  у меня в глазах, а над  переносицей легла
вертикальная складка, как  червяк. Ночью я видел  в  зыбком тумане неудачные
операции,  обнаженные ребра, а руки  свои в человеческой крови и просыпался,
липкий и прохладный, несмотря на жаркую печку-голландку.
     На  обходе  я  шел  стремительной поступью,  за  мною  мело  фельдшера,
фельдшерицу и двух сиделок. Останавливаясь у постели, на которой, тая в жару
и  жалобно дыша, болел человек,  я  выжимал из своего  мозга  все, что в нем
было.  Пальцы  мои  шарили по сухой, пылающей  коже,  я  смотрел  на зрачки,
постукивал по ребрам, слушал, как таинственно бьет в глубине сердце, и нес в
себе одну мысль - как его спасти? И этого - спасти. И этого! Всех.
     Шел  бой. Каждый  день он начинался утром  при  бледном свете  снега, а
кончался при желтом  мигалии пылкой лампы свете снега, а кончался при желтом
мигании пылкой лампы "молнии".
     "Чем  это кончится,  мне интересно  было бы знать? - говорил я сам себе
ночью. -  Ведь этак  будут ездить  на  санях  и в январе, и  в  феврале, и в
марте."
     Я написал к Грачевку и  вежливо  напомнил о том, что на Н-ском  участке
полагается и второй врач.
     Письмо на дровнях уехо по ровному снежному океану за сорок верст. Через
три дня пришел ответ:  писали,  что,  конечно,  конечно... Обязательно... но
только не сейчас... никто пока не едет...
     Заключали письмо  некоторые приятные отзывы  о  моей работе и пожелания
дальнейших успехов.
     Окрыленный   ими,   я  стал   тампонировать,   впрыскивать  дифтерийную
сыворотку, вскрывать  чудовищных  размеров  гнойники,  накладывать  гипсовые
повязки...
     Во вторник приехало не сто, а сто одиннадцать человек. Прием я кончил в
девять  часов вечера. Заснул  я,  стараясь угадать, сколько будет завтра - в
среду? Мне приснилось, что приехало девятьсот человек.
     Утро заглянуло в окошко спальни  как-то особенно  бело. Я открыл глаза,
не понимая, что меня разбудило. Потом сообразил - стук.
     - Доктор, - узнал голос акушерки Пелагеи Ивановны, - вы проснулись?
     - Угу, - ответил я диким голосом спросонья.
     - Я  пришла вам сказать, чтоб вы  не спешили  в больницу.  Два человека
всего приехали.
     - Вы - что. Шутите?
     - Честное  слово.  Вьюга, доктор, вьюга, -  повторила  она  радостно  в
замочную скважину. - А у этих зубы кариозные. Демьян Лукич вырвет.
     - Да ну... - я даже с постели соскочил неизвестно почему.
     Замечательный  выдался денек. Побывав на  обходе, я целый день ходил по
своим апартаментам (квартира врачу была отведена в шесть комнат, и почему-то
двухэтажная  -  три комнаты вверху, а кухня и три комнаты внизу), свистел из
опер,  курил, барабанил в  окна... А  за окнами творилось  что-то, мною  еще
никогда  не виданное. Неба не было, земли  тоже. Вертело и  крутило белым  и
косо и криво, вдоль и поперек, словно черт зубным порошком баловался.
     В полдень отдан был мною  Аксинье - исполняющей  обязанности  кухарки и
уборщицы при докторской квартире приказ:  в трех ведрах и в котле вскипятить
воды. Я месяц не мылся.
     Мною с Аксиньей было из кладовки извлечено неимоверных размеров корыто.
Его установили на полу  в кухне (о  ванне, конечно, и разговора в Н-ске быть
не могло. Были ванны только в самой больнице - и те испорченные).
     Около двух часов дня вертящаяся сетка за окном  значительно поредела, а
я сидел в корыте голый и с намыленной головой.
     - Эт-то я понимаю... - сладостно бормотал  я, выплескивая себе на спину
жгучую воду, - эт-то я понимаю. А  потом мы, знаете  ли, пообедаем, а  потом
заснем.  А  если  я  высплюсь,  то  пусть  завтра  хоть  полтораста  человек
приезжает. Какие новости, Аксинья?
     Аксинья сидела за дверью в ожидании, пока кончится банная операция.
     - Конторщик в Шалометьевом имении женится, отвечала Аксинья.
     - Да ну! Согласилась?
     - Ей-богу! Влюбле-ен... - пела Аксинья, погромыхивая посудой.
     - Невеста-то красивая?
     - Первая красавица! Блондинка, тоненькая...
     - Скажи пожалуйста!..
     И  в  это время грохнуло  в  дверь. Я хмуро  облил  себя  водой и  стал
прислушиваться.
     - Доктор-то купается... - выпевала Аксинья.
     - Бур... бур - бурчал бас.
     - Записка вам, доктор, - пискнула Аксинья - протяни в дверь.
     Я вылез из корыта, пожимаясь и негодуя на судьбу, и взял из рук Аксиньи
сыроватый конвертик.
     -  Ну, дудки. Я  не поеду из корыта. Я ведь тоже человек,  -  не  очень
уверенно сказал я себе и в корыте распечатал записку.

     "Уважаемый  коллега  (большой восклицательный знак). Умол  (зачеркнуто)
прошу  убедительно   приехать  срочно.  У   женщины  после   удара   головой
кровотечение  из полост (зачеркнуто) из носа и рта. Без сознания. Справиться
не могу.  Убедительно  прошу. Лошади  отличные.  Пульс  плох. Камфара  есть.
Доктор (подпись неразборчива)."

     "Мне в жизни не везет",  - тоскливо подумал я, глядя на  жаркие дрова В
печке.
     - Мужчина записку привез?
     - Мужчина.
     - Сюда пусть войдет.
     Он  вошел и  показался мне  древним римлянином вследствие блистательной
каски, надетой поверх ушастой шапочки. Волчья  шуба  облекала его, и струйка
холода ударила в меня.
     - Почему  вы в  каске?  - спросил  я,  прикрывая  свое  недомытое  тело
простыней.
     - Пожарный я  из Шалометьева. Там у  нас пожарная команда...  - ответил
римлянин.
     - Это какой доктор пишет?
     - В гости к нашему агроному приехал. Молодой врач. Несчастье у нас, вот
уж несчастье...
     - Какая женщина?
     - Невеста конторщикова.
     Аксинья за дверью охнула.
     - Что случилось? (Слышно было, как тело Аксиньи прилипло к двери.)
     -  Вчера помолвка  была,  а после  помолвки-то  конторщик  покатать  ее
захотел в саночках.  Рысачка запряг, усадил ее,  да в ворота. А рысачок-то с
места  как  взял, невесту-то мотнуло да  лбом об косяк. Так  она и вылетела.
Такое несчастье,  что  выразить невозможно... За конторщиком ходят, чтоб  не
удавился. Обезумел.
     - Купаюсь я, - жалобно сказал я, - ее сюда-то чего же не привезли? -  И
при этом я облил водой голову и мыло ушло в корыто.
     -  Немыслимо,   уважаемый  гражданин  доктор,  -  прочувственно  сказал
пожарный и руки молитвенно сложил, - никакой возможности. Помрет девушка.
     - Как же мы поедем-то? Вьюга!
     -  Утихло. Что вы-с.  Совершенно  утихло. Лошади резвые, гуськом. В час
долетим...
     Я  кротко  простонал  и  вылез из корыта.  Два  ведра вылил  на себя  с
остервенением. Потом, сидя на корточках перед пастью печки, голову засовывал
в нее, чтобы хоть немного просушить.
     "Воспаление легких у  меня, конечно, получится. Крупозное, после  такой
поездки. И, главное, что я с  нею буду  делать?  Этот врач,  уже по  записке
видно,  еще менее, чем я, опытен.. Я  ничего не знаю, только  практически за
полгода нахватался, а он и того  менее. Видно, только что из университета. А
меня принимает за опытного."
     Размышляя  таким образом,  я и не  заметил, как  оделся.  Одевание было
непростое: брюки и блуза, валенки, сверх блузы кожаная куртка, потом пальто,
а  сверху  баранья  шуба,  шапка,  сумка,  в ней  кофеин,  камфара,  морфий,
адреналин, торзионные пинцеты, стерильный материал,  шприц, зонд,  браунинг,
папиросы, спички, часы, стетоскоп.
     Показалось вовсе не страшно, хоть  и  темнело, уже день  таял, когда мы
выехали за околицу. Мело  как будто  полегче. Косо, в  одном налравлении,  в
правую  щеку. Пожарный  горой заслонял от  меня  круп  первой лошади.  Взяли
лошади действительно бодро, вытянулись, и саночки пошли  метать по ухабам. Я
залался в них, сразу согрелся,  подумал о крупозном воспалении, о том, что у
девушки,  может  быть,  треснула  кость  черепа  изнутри,  осколок   в  мозг
вонзился...
     - Пожарные лошади? - спросил я сквозь баралий воротник.
     - Угу... гу... - пробурчал возница, не оборачаясь.
     - А доктор что ей делал?
     - Да он... гу, гу...  он,  вишь ты, на венерические болезни выучился...
угу... гу...
     -  Гу...  гу... - загремела в  перелеске вьюга, потом свистнула  сбоку,
сыпанула... Меня  начало качать, качало,  качало...  пока  я  не оказался  в
Сандуновских банях в  Москве. И прямо  в  шубе, в  раздевальне,  и  испарина
покрыла  меня. Затем  загорелся  факел,  напустили  холоду,  я открыл глаза,
увидел,  что  сияет  кровавый шлем, подумал,  что пожар...  затем очнулся  и
понял,  что меня привезли. Я  у  порога белого здания с с колоннами, видимо,
времен Николая  I. Глубокая тьма кругом, а встретили меня пожарные,  и пламя
танцует  у них над  головами.  Тут же я извлек из щели шубы  часы,  увидел -
пять. Ехали мы, стало быть, не час, а два с половиной.
     - Лошадей мне сейчас же обратно дайте,- сказал я.
     - Слушаю,- ответил возница.
     Полусонный и  мокрый, как  в  компрессе, под кожаной курткой, я вошел в
сени. Сбоку ударил  свет лампы, полоса легла на крашеный пол. И  тут выбежал
светловолосый  юный  человек  с   затравленными  глазами  и   в   брюках  со
свежезаутюженной складкой. Белый  галстук с черными горошинами сбился у него
на сторону, манишка  выскочила горбом, но пиджак был с иголочки,  новый, как
бы с металлическими складками.
     Человек взмахнул руками, вцепился в мою  шубу,  потряс меня, прильнул и
стал тихонько выкрикивать:
     - Голубчик мой... доктор... скорее... умирает она. Я убийца.- Он глянул
куда-то вбок, сурово и черно  раскрыл глаза, кому-то сказал: - Убийца я, вот
что.
     Потом зарыдал, ухватился  за  жиденькие волосы, рванул, и я увидел, что
он по-настоящему рвет пряди, наматывая на пальцы.
     - Перестаньте,- сказал я ему и стиснул руку.
     Кто-то повлек его. Выбежали какие-то женщины.
     Шубу кто-то с меня снял, повели по  праздничным половичкам  и привели к
белой кровати. Навстречу мне поднялся  со стула молоденький врач. Глаза  его
были замучены  и растеряны. На миг в них мелькнуло удивление, что  я так  же
молод, как и он сам. Вообще мы были похожи  на два портрета одного и того же
лица,  да  и одного года.  Но  потом он обрадовался мне  до  того, что  даже
захлебнулся.
     -  Как  я  рад...   коллега...  вот...  видите  ли,  пульс  падает.  Я,
собственно, венеролог. Страшно рад, что вы приехали...
     На клоке марли на  столе лежал шприц и несколько ампул с желтым маслом.
Плач конторщика донесся из-за  двери, дверь прикрыли, фигура женщины в белом
выросла  у меня за плечами. В спальне  был полумрак,  лампу сбоку занавесили
зеленым клоком.  В зеленоватой тени лежало на подушке лицо бумажного  цвета.
Светлые волосы прядями  обвисли и разметались. Нос заострился, и ноздри были
забиты розоватой от крови ватой.
     - Пульс...- шепнул мне врач.
     Я  взял безжизненную  руку,  привычным  уже  жестом  положил  пальцы  и
вздрогнул.  Под пальцами  задрожало мелко,  часто,  потом  стало  срываться,
тянуться в нитку. У меня похолодело привычно под ложечкой, как всегда, когда
я  в  упор видел смерть.  Я  ее ненавижу.  Я успел  обломать конец  ампулы и
насосать в свой шприц жирное масло. Но вколол его уже машинально, протолкнул
под кожу девичьей руки напрасно.
     Нижняя челюсть девушки задергалась, она словно давилась, потом обвисла,
тело  напряглось под одеялом,  как  бы  замерло, потом ослабело. И последняя
нитка пропала у меня под пальцами.
     - Умерла, - сказал я на ухо врачу.
     Белая фигура с седыми волосами повалилась на ровное  одеяло,  припала и
затряслась.
     -  Тише,  тише, -  сказал я  на  ухо  этой  женщине  в  белом,  а  врач
страдальчески покосился на дверь.
     - Он меня замучил, - очень тихо сказал врач.
     Мы с ним сделали так: плачущую мать оставили в спальне,  никому  ничего
не сказали, увели конторщика в дальнюю комвату.
     Там я ему сказал:
     -  Если  вы не  дадите себе впрыснуть  лекарство,  мы ничего  не  можем
делать. Вы нас мучаете, работать мешаете!
     Тогда  он согласился; тихо  плача,  снял пиджак, мы откатили  рукав его
праздничной жениховской сорочки и впрыснули ему морфий. Врач ушел к умершей,
якобы  ей  помогать,  а я задержался возле конторщика. Морфий помог быстрее,
чем я ожидал. Конторщик через четверть часа, все тише и бессвязнее жалуясь и
плача, стал дремать,  потом заплаканное лицо уложил на руки и заснул. Возни,
плача, шуршания и заглушенных воплей он не слышал.
     - Послушайте, коллега, ехать опасно.  Вы  можете заблудиться, - говорил
мне врач шепотом в передней. - Останьтесь, переночуйте...
     - Нет, не могу. Во что бы  то  ни  стало  уеду.  Мне обещали, что  меня
сейчас же обратно доставят.
     - Да они-то доставят, только смотрите...
     -  У меня трое  тифозных  таких, что бросить нельзя. Я их  ночью должен
видеть.
     - Ну, смотрите...
     Он разбавил  спирт водой,  дал мне выпить, и я тут же  в  передней счел
кусок ветчины. В животе потеплело, и  тоска на сердце немного счежилась. Я в
последний раз пришел  в  спальню, поглядел  на мертвую, зашел к  конторщику,
оставил ампулу морфия врачу и, закутанный, ушел на крыльцо.
     Там свистело, лошади понурились, их секло снегом. Факел метался.
     - Дорогу-то вы знаете? - спросил я, кутая рот.
     -  Дорогу-то знаем, - очень  печально ответил возница (шлема на нем уже
не было), - а остаться бы вам переночевать...
     Даже по ушам его шапки было видно, что он до смерти не хочет ехать.
     - Надо остаться, - прибавил  и второй, держащий разъяренный  факел, - в
поле нехорошо-с.
     - Двенадцать верст...  -  угрюмо  забурчал я,  - доедем. У  меня тяжело
больные - и полез в санки.
     Каюсь,  я не добавил, что одна мысль остаться во флигеле, где беда, где
я бессилен и бесполезен, казалась мне невыносимой.
     Возница  безнадежно  плюхнулся на  облучок, выровнялся, качнулся,  и мы
проскочили в ворота. Факел исчез, как провалился, или же потух. Однако через
минуту меня заинтересовало другое. С трудом  обернувшись,  я  увидел, что не
только факела  нет, но Шалометьево  пропало со всеми строениями, как во сне.
Меня это неприятно кольнуло.
     -  Однако  это здорово... - не то подумал,  не то забормотал  я. Нос на
минуту высунул  и опять спрятал, до  того нехорошо  было. Весь  мир свился в
клубок, и его трепало во все стороны.
     Проскочила  мысль  - а  не  вернуться ли? Но  я  ее отогнал,  завалился
поглубже в  сено на дно  саней, как  в лодку, съежился, глаза закрыл. Тотчас
выплыл зеленый лоскут  на лампе  и  белое лицо. Голову  вдруг осветило: "Это
перелом  оснований черепа... да, да, да... Ага-га... именно так!" загорелась
уверенность, что это правильный диагноз. Осенило. Ну, а к чему?  Теперь не к
чему, да и раньше не к чему  было. Что  с ним сделаешь! Как  ужасная судьба!
Как нелепо и страшно жить на свете! Что теперь будет в доме агронома? Даже
подумать тошно и тоскливо!  Потом себя стало жаль: жизнь  моя какая трудная.
Люди  сейчас спят, печки натопили, а я опять и вымыться  не мог. Несет меня
вьюга, как листок. Ну  вот, я домой  приеду,  а меня,  чего  доброго,  опять
повезут  куда-нибудь. Вот воспаление легких схвачу и сам помру здесь... Так,
разжалобив самого себя,  я  и  провалился в тьму, но  сколько  времени в ней
пробыл,  не знаю. Ни в какие бани  я  не попал, а стало  мне холодно. И  все
холоднее и холоднее.
     Когда  я открыл глаза, увидел черную спину, а  потом уже сообразил, что
мы не едем, а стоим.
     - Приехали? - спросил я, мутно тараща глаза.
     Черный возница тоскливо  шевельнулся, вдруг слез,  мне  показалось, что
его вертит во все стороны... и заговорил без всякой почтительности:
     - Приехали... Людей-то нужно было послушать... Ведь что же это такое! И
себя погубим и лошадей...
     - Неужели дорогу потеряли? - У меня похолодела спина.
     -  Какая тут  дорога, -  отозвался возница расстроенным голосом, -  нам
теперь весь белый  свет дорога. Пропали ни за  грош... Четыре часа  едем,  а
куда... Ведь это что делается...
     Четыре часа. Я стал копощиться, нащупал часы,  вынул спички. Зачем? Это
было ни к  чему, ни одна  спичка не дала  вспышки. Чиркнешь,  сверкнет,  - и
мгновенно огонь слизнет.
     - Говорю, часа четыре, - похоронно молвил возница, - что теперь делать?
     - Где же мы теперь?
     Вопрос был настолько глуп, что возница не счел нужным на него отвечать.
Он поворачивался в разные стороны, но  мне временами казалось, что он  стоит
неподвижно, а меня в  санях вертит.  Я выкарабкался и сразу узнал, что снегу
мне до колевна у полоза. Задняя лошадь завязла по брюхо в сугробе.
     Грива ее свисала, как у простоволосой женщины.
     - Сами стали?
     - Сами. Замучись животные...
     Я вдруг  вспомнил кой-какие рассказы и  почему-то почувствовал злобу на
Льва Толстого.
     "Ему хорошо было в Ясной  Поляне,  - думал я, - его небось не возили  к
умирающим..."
     Пожарного  и  меня стало  жаль.  Потом  я опять пережил  вспышку дикого
страха. Но задавил его в груди.
     - Это - малодушие... - пробормотал я сквозь зубы.
     И бурная энергия возникла во мне.
     - Вот  что, дядя, - заговорил я,  чувствуя, что  у  меня стынут зубы, -
унынию тут предаваться нельзя,  а то мы действительно пропадем к чертям. Они
немножко  постояли,  отдохнули,  надо  дальше  двигаться.  Вы идите,  берите
переднюю  лошадь  под  уздцы,  а  я буду править.  Надо вылезать, а  то  нас
заметет.
     Уши шапки выглядели отчаянно, но все же возница полез вперед. Ковыляя и
проваливаясь,  он  добрался  до  первой  лошади.  Наш  выезд  показался  мне
бесконечно длинным. Фигуру возницы размыло в  глазах, в глаза мне мело сухим
вьюжным снегом.
     - Но-о, - застонал возница.
     - Но! Но! - закричал я, захлопал вожжами.
     Лошади тронулись помаленьку,  пошли месить. Сани  качало, как  на  волне.
Возница то вырастал, то уменьшался, выбирался вперед.
     Четверть  часа  приблизительно  мы  двигались  так, пока  наконец  я не
почувствовал, что сани заскрипели  как будто ровней. Радость хлынула в меня,
когда я увидел, как замелькали задние копыта лошади.
     - Мелко, дорога!- закрич я.
     - Го... го... - отозвался возница. Он прнковылял ко мне и сразу вырос.
     -  Кажись,  дорога,  -  радостно,  даже  с трелью  в  голосе  отозвался
пожарный. - Лишь бы опять не сбиться... Авось...
     Мы  поменялись  местами. Лошади пошли бодрее.  Вьюга  точно  сжималась,
стала ослабевать,  как  мне  показалось. Но вверху и  по  сторонам ничего не
было, кроме мути. Я уж не надеялся приехать именно в  больницу. Мне хотелось
приехать куда-нибудь. Ведь ведет же дорога к жилью.
     Лошади вдруг дернули и заработали ногами оживленнее. Я обрадовался,  не
знал еще причины этого.
     - Жилье, может, почувствовали? - спросил я.
     Возница  мне  не ответил.  Я приподнялся  в  санях, стал всматриваться.
Странный звук, тоскливый и злобный, возник где-то во  мгле, но быстро потух.
Почему-то  неприятно мне стало и вспомнился конторщик и как он тонко скулил,
положив голову  на  руки. По правой руке я вдруг различил темную точку,  она
выросла в  черную кошку, потом  еще подросла и приблизилась.  Пожарный вдруг
обернулся  ко мне, причем я увидел, что челюсть у него прыгает, и спросил: -
Видели, гражданин доктор?..
     Одна лошадь  метнулась  вправо,  другая  влево,  пожарный навалился  на
секунду  мне  на  колени,  охнул, выправился,  стал  опираться, рвать вожжи.
Лошади всхрапнули и понесли. Они взметывали комьями снег,  швыряли его,  шли
неровно, дрожали.
     И  у  меня  прошла дрожь  несколько  раз по телу. Оправясь,  я залез за
пазуху, вынул браунинг и проклял  себя за то, что забыл  дома вторую обойму.
Нет,  если  уж я не остался ночевать,  то факел почему я не  взял с  собой?!
Мысленно я  увидел короткое сообщение в газете о себе и злосчастном пожарном
.
     Кошка выросла в собаку  и покатилась невдалеке от саней. Я  обернулся и
увидел совсем близко за санями  вторую четвероногую  тварь. Могу поклясться,
что у нее  были острые уши и шла она за санями легко, как по паркету. Что-то
грозное и наглое было в ее  стремлении. "Стая или их только две?" - думалось
мне,  и при слове "стая"  варом  облило меня  под  шубой и  пальцы на  ногах
перестали стыть.
     -  Держись  покрепче  и  лошадей  придерживай,  я  сейчас  выстрелю,  -
выговорил я голосом, но не своим, а неизвестным мне.
     Возница только  охнул в ответ и голову  втянул в плечи. Мне сверкнуло в
глаза  и  оглушительно ударило.  Потом  второй  раз и третий  раз. Не помню,
сколько минут  трепало меня  на дне  саней. Я слышал дикий,  визгливый  храп
лошадей, сжимал браунинг, головой ударился обо что-то, старался вынырнуть из
сена и  в  смертельном  страхе  думал,  что у меня  на груди  вдруг окажется
громадное жилистое тело. Видел уже мысленно свои рваные кишки...
     В это время возница завыл:  -  Ого...  го... вон  он... вон... господи,
выноси, выноси...
     Я  наконец  справился с  тяжелой овчиной, выпростал  руки, поднялся. Ни
сзади,  ни с боков не было черных зверей.  Мело очень  редко и прилично, и в
редкой пелене мерцал очаровательнейший глаз, который я бы  узнал из  тысячи,
который узнаю и теперь,  - мерцал фонарь моей  больницы. Темное громоздилось
сзади него. "Куда красивее дворца..." - помыслил я и вдруг в экстазе еще два
раза выпустил пули из браунинга назад, туда, где пропали волки.




     Пожарный  стоял   посредине  лестницы,  ведущей   из   нижнего   отдела
замечательной врачебной  квартиры, я  -  наверху  этой  лестницы, Аксинья  в
тулупе - внизу.
     - Озолотите меня, - заговорил возница, - чтоб я в другой раз... - Он не
договорил, залпом  выпил  разведенный  спирт  и крякнул страшно, обернулся к
Аксинье и прибавил, растопырив руки, сколько позволяло его устройство:  - Во
величиной...
     - Померла? Не отстояли? - спросила Аксинья у меня.
     - Померла, - ответил я равнодушно.

     Через четверть  часа стихло. Внизу потух  свет. Я остался наверху один.
Почему-то  судорожно  усмехнулся,  расстегнул пуговицы на  блузе,  потом  их
застегнул,  пошел  к книжной  полке,  вынул том хирургии,  хотел  посмотреть
что-то о переломах основания черепа, бросил книгу.
     Когда  разделся и влез под одеяло, дрожь поколотила  меня с  полминуты,
затем отпустила, и тепло пошло по всему телу.
     - Озолотите меня, - задремывая, пробурчал я, - но больше я не по...
     - Поедешь... ан, поедешь... - насмешливо засвистала вьюга.
     Она с  громом проехалась по крыше. Потом  пропела в трубе,  вылетела из
нее, прошуршала за окном, пропала.
     - Поедете... по-е-де-те... - стучали часы, но глуше, глуше.
     И ничего. Тишина. Сон.





     Итак,  я  остался  один.  Вокруг  меня  - ноябрьская тьма  с вертящимся
снегом, дом завалило, в трубах завыло. Все двадцать четыре года моей жизни я
прожил  в  громадном  городе  и  думал, что  вьюга  воет только  в  романах.
Оказалось: она воет на самом деле. Вечера здесь необыкновенно  длинны, лампа
под синим  абажуром отражалась  в  черном окне, и я  мечтал, глядя на пятно,
светящееся на левой руке от меня.
     Мечтал об уездном  городе -  он находился в сорока верстах от меня. Мне
очень хотелось убежать с моего пункта туда.
     Там было электричество, четыре врача, с ними можно было посоветоваться,
во  всяком случае не так страшно. Но убежать не было никакой возможности, да
временами я и сам понимал, что это малодушие. Ведь именно для этого я учился
на медицинском факультете...
     "...Ну,  а  если привезут  женщину  и у  нее  неправильныее роды?  или,
предположим,  больного,  а  у  него  ущемленная  грыжа?  Что я  буду делать?
Посоветуйте, будьте добры. Сорок восемь дней тому назад я кончил факультет с
отличием, но отличие  само  по себе, а грыжа сама по себе. Один раз я видел,
как  профессор  делал  операцию  ущемленной  грыжи.  Он делал,  а я сидел  в
амфитеатре.  И  только"  Холодный  пот  неоднократно  стекал  у  меня  вдоль
позвоночного столба при мысли о грыже. Каждый вечер я сидел в одной и той же
позе,  налившись  чаю:  под левой рукой  у  меня лежали  все  руководства по
оперативному  акушерству,  сверху   маленький  Додерляйн.  А  справа  десять
различных томов по оперативной хирургии, с  рисунками. Я кряхтел, курил, пил
черный холодный чай...
     И вот  я  заснул: отлично помню эту ночь -  29  ноября,  я проснулся от
грохота в двери. Минут пять спустя я, надевая  брюки, не сводил молящих глаз
с божественных книг оперативной  хирургии. Я слышал скрип полозьев во дворе:
уши мои стали необычайно  чуткими. Вышло, пожалуй,  еще страшнее, чем грыжа,
чем   поперечное  положение   младенца:   привезли  ко  мне   в   Никольский
пункт-больницу в одиннадцать часов ночи девочку. Сиделка глухо сказала:
     - Слабая девочка, помирает... Пожалуйте, доктор, в больницу .. .
     Помню,  я пересек двор, шел на керосиновый фонарь у подъезда  больницы,
как зачарованный смотрел, как он мигает. Приемная уже  была освещена, и весь
состав моих помощников ждал меня  уже одетый и в халатах. Это были: фельдшер
Демьян Лукич,  молодой  еще,  но  очень  способный человек,  и  две  опытных
акушерки  -  Анна  Николаевна  и  Пелагея  Ивановна. Я  же  был  всего  лишь
двадцатичетырехлетним  врачом, два месяца  назад  выпущенным  и  назначенным
заведовать Никольской больницей.
     Фельдшер распахнул  торжественно дверь, и  появилась  мать. Она как  бы
влетела, скользя в  валенках, и снег еще не стаял у нее на платке. В руках у
нее был сверток, и он мерно шипел, свистел. Лицо у матери было искажено, она
беззвучно  плакала.  Когда  она  сбросила свой  тулуп и  платок  и распутала
сверток,  я увидел девочку лет трех. Я  посмотрел  на  нее и  забыл на время
оперативную хирургию, одиночество,  мой негодный университетский груз, забыл
все решительно  из-за  красоты девочки.  С  чем бы  ее  сравнить? Только  на
конфетных коробках рисуют  таких детей -  волосы сами  от природы  вьются  в
крупные кольца почти спелой ржи. Глаза синие, громаднейшие,  щеки кукольные.
Ангелов так рисовали. Но только странная муть гнездилась на дне ее глаз, и я
понял,  что это  страх,  -  ей нечем  было дышать "она умрет  через час",  -
подумал я совершенно уверенно, и сердце мое болезненно сжалось...
     Ямки втягивались в горле у девочки при каждом дыхании, жилы надувались,
а лицо  отливало  из розоватого в  легонький  лиловый цвет. Эту  расцветку я
сразу понял и оценил. Я тут же сообразил,  в  чем дело, и первый раз диагноз
поставил совершенно правильно, и главное, одновременно с акушерками - они-то
были опытны: "У девочки дифтерийный круп, горло уже забито  пленками и скоро
закроется наглухо..."
     -  Сколько  дней девочка  больна? - спросил  я  среди  насторожившегося
молчания моего персонала.
     - Пятый день, пятый, - сказала мать и сухими глазами глубоко посмотрела
на меня.
     - Дифтерийный круп, - сквозь зубы сказал я  фельдшеру, а матери сказал:
- Ты о чем же думала? О чем думала?
     И в это время раздался сзади меня плаксивый голос:
     - Пятый, батюшка, пятый!
     Я обернулся  и увидел  бесшумную, круглолицую  бабку в платке.  "Хорошо
было бы, если б бабок этих вообше на свете не было", - подумал я в тоскливом
предчувствии опасности и сказал:
     - Ты, бабка, замолчи, мешаешь - Матери же  повторил: - О чем ты думала?
Пять дней? А?
     Мать вдруг  автоматическим движением  передала  девочку  бабке  и стала
передо мной на колени.
     -  Дай ей капель, - сказала она и стукнулась лбом в  пол, - удавлюсь я,
если она помрет.
     -  Встань сию  же  минуточку,  -  ответил  я,  -  а  то  я  с  тобой  и
разговаривать не стану.
     Мать быстро встала, прошелестев широкой юбкой, приняла девчонку у бабки
и стала качать.  Бабка начала  молиться  на косяк,  а девочка все дышала  со
змеиным свистом. Фельдшер сказал:
     - Так они все делают. На-род - Усы у него при этом скривились набок.
     -  Что  ж, значит, помрет она? - глядя на меня,  как  мне показалось, с
черной яростью, спросила мать.
     - Помрет, - негромко и твердо сказал я.
     Бабка  тотчас  завернула  подол  и стала  им  вытирать глаза.  Мать  же
крикнула мне нехорошим голосом:
     - Дай ей, помоги! Капель дай!
     Я ясно видел, что меня ждет, и был тверд.
     - Каких же я ей капель дам? Посоветуй. Девочка задыхается, горло ей уже
забило. Ты пять дней морила девчонку в пятнадцати верстах  от меня. А теперь
что прикажешь делать?
     -  Тебе лучше  знать,  батюшка, - заныла  у меня на  левом  плече бабка
искусственным голосом, и я ее сразу возненавидел.
     -  Замолчи! -  сказал ей.  И,  обратившись  к фельдшеру, приказал взять
девочку.  Мать  подала  акушерке  девочку,  которая стала  биться и  хотела,
видимо, кричать, но у нее не выход уже голос. Мать хотела ее защитить, но мы
ее отстранили,  и мне  удалось заглянуть при  свете лампы-"молнии" девочке в
горло. Я  никогда  до  тех пор не видел  дифтерита,  кроме легких  и  быстро
забывшихся случаев. В  горле было  что-то клокочущее, белое, рваное. Девочка
вдруг выдохнула и плюнула  мне в лицо, но я почему-то не испугался за глаза,
занятый своей мыслью.
     -  Вот что,  -  сказал я, удивляясь  собственному спокойствию,  -  дело
такое.  Поздно. Девочка  умирает. И  ничто  ей  не  поможет, кроме одного  -
операции. И сам ужаснулся, зачем сказал, но  не сказать  не мог.  "А  если они
согласятся?" - мелькнула у меня мысль.
     - Как это? - спросила мать.
     - Нужно будет горло разрезать пониже и серебряную трубку вставить, дать
девочке возможность дышать, тогда, может быть, спасем ее, - объяснил я.
     Мать посмотрела на меня, как на безумного, и девочку от меня  заслонила
руками, а бабка снова забубнила:
     - Что ты! Не давай резать! Что ты? Горло-то?!
     - Уйди, бабка!  -  с ненавистью  сказал  я ей. -  Камфару впрысните,  -
сказал я фельдшеру.
     Мать  не давала девочку, когда  увидела шприц, но мы  ей объяснили, что
это не страшно.
     - Может, это ей поможет? - спросила мать.
     - Нисколько не поможет.
     Тогда мать зарыдала.
     -  Перестань,  -  промолвил я.  - Вынул часы и  добавил: пять минут даю
думать. Если не согласитесь, после пяти минут сам уже не возьмусь делать.
     - Не согласна! - резко сказала мать.
     - Нет нашего согласия! - добавила бабка.
     - Ну, как  хотите, -  глухо добавил я  и подумал: "Ну, вот  и  все! Мне
легче. Я сказал, предложил, вон у акушерок изумленные глаза. Они отказались,
и я спасен".  И только  что подумал, как другой кто-то за меня чужим голосом
вымолвил:
     - Что  вы,  с  ума  сошли?  Как это так  не  согласны? Губите  девочку.
Соглашайтесь. Как вам не жаль?
     - Нет! - снова крикнула мать.
     Внутри  себя я  думал так: "Что  я делаю? Ведь  я же зарежу девочку". А
говорил иное:
     - Ну, скорей, скорей соглашайтесь!  Соглашайтесь! Ведь  у нее уже ногти
синеют.
     - Нет! Нет!
     - Ну, что же, уведите их в палату, пусть там сидят.
     Их увели  через полутемный  коридор.  Я  слышал  плач  женщин  и  свист
девочки. Фельдшер тотчас же вернулся и сказал:
     - Соглашаются!
     Внутри у  меня  все окаменело,  но  выговорил я  ясно:  -  Стерилизуйте
немедленно нож, ножницы, крючки, зонд!
     Через минуту я перебежал двор, где, как бес,  летала  и шаркала метель,
прибежал  к себе и, считал минуты,  ухватился за книгу, перелистал ее, нашел
рисунок, изображающий трахеотомию.  На нем все  было  ясно  и просто:  горло
раскрыто, нож вонзен в дыхательное горло. Я стал читать текст,  но ничего не
понимал, слова  как-то  прыгали  в  глазах. Я никогда не  видел,  как делают
трахеотомиию. "Э, теперь уж поздно", - подумал я, взглянул с тоской на синий
цвет,  на яркий  рисунок,  почувствовал,  что  свалилось  на  меня  трудное,
страшное дело, и вернулся, не заметив вьюги, в больницу.
     В приемной тень с круглыми юбками прилипла ко мне, и голос заныл:
     - Батюшка, как же  так, горло девчонке резать? Да разве же это мыслимо?
Она, глупая баба, согласилась. А моего согласия нету, нету. Каплями согласна
лечить, а горло резать не дам.
     -  Бабку эту  вон! - закричал я и  в запальчивости добавил:  - Ты  сама
глупая баба! Сама! А та именно умная! И вообще никто тебя не спрашивает! Вон
ее!
     Акушерка цепко обняла бабку и вытолкнула ее из палаты .
     - Готово! - вдруг сказал фельдшер.
     Мы вошли в малую операционную, и я, как сквозь завесу, увидал блестящие
инструменты,  ослепительную  лампу, клеенку... В  последний раз  я  вышел  к
матери, из рук  которой девочку еле вырвали.  Я услыхал лишь  хриплый голос,
который говорил: "Мужа  нет. Он в городу. Придет, узнает,  что я наделала, -
убьет меня!"
     - Убьет, - повторила бабка, глядя на меня в ужасе.
     - В операционную их не пускать! - приказал я.
     Мы  остались  одни в операционной. Персонал, я  и Лидка - девочка. Она,
голенькая, сидела  на  столе  и  беззвучно  плакала.  Ее повалили  на  стол,
прижали, горло ее вымыли, смазали иодом, и я взял нож> при этом подумал "Что
я  делаю?" Было очень тихо в операционной. Я взял нож  и провел вертикальную
черту по пухлому  белому горлу. Не выступило ни одной капли  крови. Я второй
раз провел ножом по белой полоске, которая выступила меж раздавшейся  кожей.
Опять ни кровинки. Медленно, стараясь вспомнить какие-то  рисунки в атласах,
я стал при помощи тупого зонда разделять тоненькие ткани. И тогда внизу раны
откуда-то хлынула темная кровь и мгновенно залила всю рану и потекла по шее.
Фельдшер тампонами стал вытирать ее, но она не унималась. Вспоминая все, что
я видел в университете,  я  пинцетами стал зажимать края раны, но ничего  не
выходило. Мне стало холодно,  и  лоб мой намок. Я остро пожалел, зачем пошел
на медицинский  факультет, зачем  попал в эту  глушь.  В злобном  отчаянии я
сунул пинцет наобум, куда-то близ  раны,  зашелкнул его,  и  кровь тотчас же
перестала  течь. Рану мы отсосали  комками  марли, она предстала передо мной
чистой и абсолютно непонятной. Никакого дыхательного горла нигде не было. Ни
на  какой рисунок не походила моя рана. Еще прошло минуты  две-три, во время
которых  я совершенно механически и бестолково ковырял в ране  то ножом,  то
зондом, ища дыхательное горло. И к концу второй минуты я  отчаялся его найти
"Конец, -  подумал я, - зачем  я  это сделал?  Ведь  мог  же я не предлагать
операцию, и Лидка спокойно умерла  бы  у  меня  в  палате, а теперь  умрет с
разорванным  горлом, и никогда, ничем я не докажу, что  она все равно умерла
бы, что  я не мог повредить ей..." Акушерка молча вытерла мой лоб. "Положить
нож,  сказать:  не  знаю,  что  дальше  делать",  -  так  подумал я,  и  мне
представились глаза  матери. Я  снова поднял нож и бессмысленно,  глубоко  и
резко полоснул Лидку. Ткани разъехались, и неожиданно передо мной  оказалось
дыхательное горло.
     - Крючки! - сипло бросил я.
     Фельдшер подал их. Я  вонзил один крючок  с одной  стороны,  другой - с
другой,  и один  из  них передал  фельдшеру. Теперь  я  видел  только  одно:
сероватые  колечки горла.  Острый  нож  я вколол в горло -  и  обмер.  Горло
поднялось из  раны, фельдшер, как мелькнуло у меня в голове, сошел с ума: он
стал вдруг выдирать его вон. Ахнули за спиной  у меня обе акушерки. Я поднял
глаза  и понял, в чем  дело: фельдшер, оказывается, стал падать в обморок от
духоты  и, не выпуская  крючка, рвал  дыхательное  горло "все  против  меня,
судьба,  - Подумал  я, - теперь  уж,  несомненно,  зарезали мы  девочку, - и
мысленно строго добавил: - Только дойду домой - и застрелюсь..." Тут старшая
акушерка, видимо,  очень  опытная,  как-то  хищно рванулась  к  фельдшеру  и
перехватила у него крючок, причем сказала, стиснув зубы:
     - Продолжайте, доктор...
     Фельдшер со стуком  упал, ударился, но мы не глядели на него.  Я вколол
нож в  горло, затем серебряную трубку вложил в него. Она  ловко вскользнула,
но Лидка осталась недвижимой. Воздух не вошел к  ней  в горло, как это нужно
было. Я глубоко вздохнул и остановился: больше делать мне  было нечего.  Мне
хотелось у кого-то попросить прощенья, покаяться в своем легкомыслии, в том,
что я поступил на медицинский факультет. Стояло молчание. Я видел, как Лидка
синела.  Я  хотел  уже  все  бросить  и  заплакать,  как  вдруг  Лидка  дико
содрогнулась, фонтаном выкинула дрянные  сгустки сквозь трубку, и  воздух со
свистом вошел к ней в горло, потом девочка задышала и стала реветь. Фельдшер
в это мгновение привстал, бледный и потный, тупо и в ужасе поглядел на горло
и стал помогать мне его зашивать.
     Сквозь сон  и  пелену пота, застилавшую мне  глаза, я  видел счастливые
лица акушерок, и одна из них мне сказала:
     - Ну и блестяще же вы сделали, доктор, операцию.
     Я  подумал, что она смеется надо  мной, и мрачно, исподлобья  глянул на
нее. Потом распахнулись двери, повеяло свежестью.  Лидку вынесли в простыне,
и  сразу же в дверях показалась мать.  Глаза у нее были  как у дикого зверя.
Она  когда я услышал звук  ее  голоса,  пот  потек у меня по спине, я только
тогда сообразил, что  было бы, если бы Лидка  умерла на  столе.  Но  голосом
очень спокойным я ей ответил:
     - Будь поспокойнее. Жива.  Будет, надеюсь, жива. Только, пока трубку не
вынем, ни слова не будет говорить, так не бойтесь.
     И тут бабка выросла из-под земли и перекрестилась на дверную ручку,  на
меня, на потолок. Но я уж не рассердился на нее.  Повернулся, приказал Лидке
впрыснуть камфару и по  очереди дежурить возле  нее. Затем ушел к себе через
двор. Помню, синий свет горел у меня в  кабинете, лежал Додерляйн,  валялись
книги.  Я подошел к дивану одетый, лег  на него и  сейчас же перестал видеть
что бы то ни было; заснул и даже снов не видел.
     Прошел месяц, другой.  Много  я  уже  перевидал,  и  было  уже  кое-что
страшнее Лидкиного горла.  Я  про  него и  забыл.  Кругом  был  снег,  прием
увеличивался с  каждым днем.  И  как-то, в новом  уже году,  вошла  ко мне в
приемную  женщина  и  ввела за ручку  закутанную,  как  тумбочка,  девчонку.
Женщина сияла глазами. Я всмотрелся - узнал.
     - А, Лидка! Ну, что?
     - Да хорошо все.
     Лидке  распутали горло. Она дичилась  и боялась, но все  же мне удалось
поднять  подбородок  и заглянуть. На розовой шее был вертикальный коричневый
шрам и два тоненьких поперечных от швов.
     - Все в порядке, - сказал я, - можете больше не приезжать.
     -  Благодарю вас, доктор,  спасибо,  - сказала мать, а Лидке  велела: -
Скажи дяденьке спасибо!
     Но Лидка не желала мне ничего  говорить. Больше я никогда в жизни ее не
видел. Я стал забывать ее. А прием мой все возрастал. Вот настал день, когда
я  принял сто  десять  человек. Мы начали в  девять  часов  утра и кончили в
восемь    часов    вечера.    Я,    пошатываясь,   снимал   халат.   Старшая
акушерка-фельдшерица сказала мне:
     - За такой  прием благодарите трахеотомию.  Вы  знаете, что  в деревнях
говорят?  Будто вы больной Лидке вместо ее горла вставили стальное и зашили.
Специально ездят в эту деревню  глядеть на  нее.  Вот  вам и слава,  доктор,
поздравляю.
     - Так и живет со стальным? - осведомился я.
     - Так и живет. Ну, а  вы  доктор, молодец.  И хладнокровно как делаете,
прелесть!
     - М-да...  я, знаете  ли, никогда не волнуюсь,  -  сказал я  неизвестно
зачем, но  почувствовал, что от усталости  даже  устыдиться  не могу, только
глаза отвел  в  сторону.  Попрощался и ушел  к  себе.  Крупный снег шел, все
застилало. Фонарь  горел, и  дом мой был одинок, спокоен и важен. И я, когда
шел, хотел одного - спать.





     Где же весь мир в день моего рождения? Где электрические фонари Москвы?
люди? Небо? За окошками нет ничего! Тьма...
     Мы отрезаны от людей. Первые керосиновые фонари от нас в девяти верстах
на  станции  железной  дороги. Мигает  там, наверное, фонарик,  издыхает  от
метели. Пройдет в полночь с воем скорый в  Москву и даже не остановится - не
нужна ему забытая станция, погребенная в буране. Разве что занесет пути.
     Первые  электрические  фонари в  сорока верстах, в уездном городе.  Там
сладостная жизнь. Кинематограф есть, магазины. В то время как  воет и  валит
снег на полях, на экране, возможно, плывет тростник, качаются пальмы, мигает
тропический остров.
     Мы же одни.
     - Тьма египетская, - заметил фельдшер Демьян Лукич, приподняв штору.
     Выражается он торжественно, но очень метко. Именно египетская.
     - Прошу еще по  рюмочке, - прнгласил я. (Ах, не осуждайте!  Ведь  врач,
фельдшер, две  акушерки,  ведь  мы тоже люди!  Мы  не  видим целыми месяцами
никого, кроме сотен больных.  Мы работаем, мы  погребены в снегу. Неужели же
нельзя нам  выпить по две  рюмки  разведенного  спирту по рецепту и закусить
уездными шпротами в день рождения врача?)
     - За ваше здоровье, доктор! - прочувственно сказал Демьян Лукич.
     - Желаем вам привыкнуть  у  нас! - сказала Анна  Николаевна и, чокаясь,
поправила парадное свое платье с разводами.
     Вторая акушерка Пелагея Ивановна чокнулась, хлебнула, сейчас же присела
на корточки  и кочергой  пошевелила  в печке. Жаркий блеск метнулся по нашим
лицам, в груди теплело от водки.
     - Я решительно не постигаю, - заговорил я возбужденно  и глядя на  тучу
искр, взметнувшихся под кочергой, - что эта баба сделала с белладонной. Ведь
это же кошмар!
     Улыбки заиграли на лицах фельдшера и акушерок.
     Дело  было вот  в  чем. Сегодня на утреннем  приеме  в  кабинет ко  мне
протиснулась  румяная  бабочка  лет  тридцати.  Она поклонилась  акушерскому
креслу,  стоящему  за  моей  спиной, затем из-за пазухи достала широкогорлый
флакон и запела льстиво:
     -  Спасибо  вам,  гражданин доктор,  за  капли.  Уж  так  помогли,  так
помогли!.. Пожалуйте еще баночку.
     Я  взял у  нее из  рук  флакон,  глянул на этикетку, и в глазал  у меня
позеленело.  На  этикетке было написало размашистым почерком Демьяна Лукича.
"Тинцт. Белладонн..." и т.д. "16 декабря 1917 года".
     Другими  словами, вчера я выписал бабочке порядочную порцию белладонны,
а  сегодня, в день  моего рождения,  17 декабря,  бабочка приехала  с  сухим
флаконом и с просьбой повторить.
     - Ты... ты... все приняла вчера? - спросил я диким голосом.
     - Все,  батюшка  милый,  все, - пела бабочка сдобным голосом, - дай вам
бог здоровья  за эти  капли... полбаночки как  приехала, а полбаночки -  как
спать ложиться. Как рукой сняло...
     Я прислонился к акушерскому креслу.
     - Я тебе по скольку капель говорил? - задушенным голосом заговорил я. -
Я  тебе  по пять  капель... Что же  ты голосом заговорил я  - я те6е по пять
капель... что же ты делаешь, бабочка? ты ж... я ж...
     - Ей-богу, приняла! - гаворила баба, думая, что я не доверяю  ей, будто
она лечилась моей белладонной.
     Я  охватил руками румяные щеки и стал всматриваться в зрачки. Но зрачки
были как зрачки. Довольно красивые,  совершенно нормальные. Пульс у бабы был
тоже  прелестный. Вообще никаких признаков отравления белладонной у  бабы не
замечалось.
     - Этого не может быть!.. - заговорил я и завопил: Демьян Лукич!
     Демьян Лукич в белом халате вынырнул из аптечного коридора.
     - Полюбуйтесь,  Демьян Лукич,  что эта  красавица  сделала! Я ничего не
понимаю...
     Баба испуганно вертела головой, поняв, что в чем-то она провинилась .
     Демьян  Лукич завладел флаконом, понюхал его, повертел в руках и строго
молвил:
     - Ты, милая, врешь. Ты лекарство не принимала!
     - Ей-бо... - начала баба.
     - Бабочка,  ты  нам очков  не  втирай, - сурово,  искривив рот, говорил
Демьян Лукич,  - мы все досконально понимаем. Сознавайся, кого лечила  этими
каплями?
     Баба  возвела  свои нормальные  зрачки на чисто  выбеленный  потолок  и
перекрестилась.
     - Вот чтоб мне...
     -  Брось, брось... -  бубнил  Демьян Лукич  и обратился ко мне:  - Они,
доктор, ведь  как делают.  Счездит такая артистка  в  больницу,  выпишут  ей
лекарство, а она приедет в деревню и всех баб угостит...
     - Что вы, гражданин фершал...
     -  Брось! -  отрезал  фельдшер -  я  у вас восьмой  год.  Знаю.  Конечно,
раскапала весь флакончик по всем дворам, продолжал он мне.
     - Еще этих капелек дайте, - умильно попросила баба.
     -  Ну, нет, бабочка,  -  ответил я и вытер пот со  лба,  этими  каплями
больше тебе лечиться не придется. Живот полегчал?
     - Прямо-таки, ну, рукой сняло!..
     - Ну, вот и превосходно. Я тебе других выпишу, тоже очень хорошие.
     И я выписал бабочке валерьянки, и она, разочарованная, уехала .
     Вот  об  этом случае мы и толковали  у меня  в докторской квартире в день
моего рождения, когда за окнами висела тяжким занавесом метельная египетская
тьма.
     - Это что,  - говорил Демьян Лукич, деликатно прожевывая рыбку в масле,
-  это  что.  Мы-то  привыкли  уже  здесь.  А  вам,  дорогой  доктор,  после
университета, после столицы, весьма и весьма придется привыкать. Глушь!
     - Ах, какая глушь! - как эхо, отозвалась Анна Николаевна.
     Метель  загудела  где-то в  дымоходах, прошелестела за стеной. Багровый
отсвет лег на темный железный лист у печки. Благословение огню, согревающему
медперсонал в глуши!
     - Про вашего предшественника  Леопольда Леопольдовича изволили слышать?
-  заговорил  фельдшер  и,  деликатно угостив  папироской  Анну  Николаевну,
закурил сам.
     - Замечательный доктор  был! -  восторженно  молвила Пелагея  Ивановна,
блестящими глазами  всматриваясь в благостный  огонь. Праздничный  гребень с
фальшивыми камушками вспыхивал и погасал у нее в черных волосах.
     - Да,  личность выдающаяся, - подтвердил фельдшер.  Крестьяне его прямо
обожали. Подход знал к ним. На операцию  ложиться  к  Липонтию - пожалуйста!
Они  его  вместо Леопольд Леопольдович  Липонтий Липонтьевичем звали. Верили
ему. Ну,  и разговаривать с  ними умел.  Нуте-с,  приезжает  к  нему  как-то
приятель его,  Федор  Косой  из  Дульцева, на  прием.  Так и  так,  говорит,
Липонтий Липонтьич,  заложило мне грудь, ну,  не продохнуть. И,  кроме того,
как будто в глотке царапает...
     - Ларингит, - машинально молвил я, привыкнув уже за месяц бешеной гонки
к деревенским молниеносным диагнозам.
     -  Совершенно верно. "Ну, -  говорит  Липонтий, - я тебе  дам средство.
Будешь  ты  здоров  через  два дня. Вот тебе  французские  горчишники.  Один
налепишь  на спину между  крыл,  другой -  на  грудь. Подержишь десять  минут,
сымешь.  Марш! Действуй!" Забрал  тот  горчишники  и  уехал.  Через два  дня
появляется на приеме.
     "В чем дело?" - спрашивает Липонтий.
     А Косой ему:
     "Да  что ж, говорит, Липонтий  Липонтьич, не  помогают ваши  горчишники
ничего".
     "Врешь! -  отвечает Липонтий.  -  Не  могут  французские горчишники  не
помочь! Ты их, наверное, не ставил?"
     "Как   же,  говорит,  не  ставил?  И  сейчас  стоит..."   и  при   этом
поворачивается спиной, а у него горчишник на тулупе налеплен!..
     Я расхохотался, а Пелагея Ивановна захихикала  и ожесточенно  застучала
кочергой по полену.
     - Воля ваша, это - анекдот, - сказал я, - не может быть!
     - Анек-дот?! Анекдот? - вперебой воскликнули акушерки.
     - Нет-с! - ожесточенно воскликнул фельдшер. -  У  нас,  знаете  ли, вся
жизнь из подобных анекдотов состоит...У нас тут такие вещи...
     - А  сахар?!  -  воскликнула  Анна  Николаевна -  Расскажите про сахар,
Пелагея Ивановна!
     Пелагея Ивановна прикрыла заслонку и заговорила, потупившись:
     - Приезжаю я в то же Дульцево к роженице...
     - Это Дульцево - знаменитое место, - не удержался фельдшер и добавил: -
Виноват! продолжайте, коллега!
     - Ну, понятное дело, исследую, - продолжала коллега Пелагея Ивановна, -
чувствую под шипцами в родовом  канале что-то непонятное... то рассыпчатое,
то кусочки... Оказывается - сахар-рафинад!
     - Вот и анекдот! - торжественно заметил Демьян Лукич.
     - Поз-вольте... ничего не понимаю...
     -  Бабка! -  отозвалась  Пелагея  Ивановна -  Знахарка  научила.  Роды,
говорит,  у  ей  трудные. Младенчик не хочет выходить на  божий  свет. Стало
быть, нужно его выманить. Вот они, значит, его на сладкое и выманивали!
     - Ужас! - сказал я.
     - Волосы дают жевать роженицам, - сказала Анна Николаевна.
     - Зачем?!
     - Шут  их знает. Раза три привозили нам рожениц. Лежит и плюется бедная
женщина.  Весь  рот  полон  щетины.  Примета  есть такая,  будто  роды легче
пойдут...
     Глаза у акушерок засверкали от воспоминаний. Мы долго у  огня сидели за
чаем, и я  слушал  как  зачарованный.  О том, что,  когда  приходится  вести
роженицу из деревни к нам в  больницу, Пелагея Иванна свои сани всегда сзади
пускает: не передумали бы по дороге, не вернули бы бабу в руки бабки. О том,
как однажды роженицу при неправильном положении, чтобы младенчик повернулся,
кверху  ногами  к  потолку  подвешивали.  О  том,  как  бабка  из  Коробова,
наслышавщись,  что  врачи делают  прокол  плодного  пузыря,  столовым  ножом
изрезала  всю  голову  младенцу,  так что  даже  такой  знаменитый и  ловкий
человек, как  Липонтий, не мог его спасти, и хорошо, что хоть мать  спас.  О
том...

     Печку  давно  закрыли.  Гости мои  ушли в свой  флигель.  Я видел,  как
некоторое  время  тускловато  светилось  оконце  у  Анны  Николаевны,  потом
погасло. Все скрылось.  К метели примешался густейший  декабрьский  вечер, и
черная завеса скрыла от меня и небо и землю.
     Я расхаживал у себя  по кабинету, и пол поскрипывал под ногами,  и было
тепло от голландки-печки, и слышно было, как грызла где-то деловито мышь.
     "Ну,  нет, - раздумывал я -  я буду бороться с  египетской тьмой  ровно
столько,  сколько  судьба  продержит меня  здесь в  глуши.  Сахар-рафинад...
Скажите пожалуйста!.."
     В мечтаниях, рождавшихся при  свете лампы под  зеленым колпаком, возник
громадный университетский город, а в  нем клиника, а в  клинике  - громадный
зал, изразцовый пол, блестящие краны, белые стерильные простыни, ассистент с
остроконечной, очень мудрой, седеющей бородкой...
     Стук в такие моменты всегда волнует, страшит. Я вздрогнул.. .
     -  Кто там,  Аксинья? - спросил я, свешиваясь с  балюстрады  внутренней
лестницы (квартира у врача  была в двух  этажах:  вверху кабинет и  спальни,
внизу -  столовая,  еще  одна комната - неизвестного назначения  и  кухня, в
которой и помещалась эта Аксинья - кухарка -  и муж  ее,  бессменный  сторож
больницы).
     Загремел  тяжелый  запор,  свет  лампочки  заходил  и закачался  внизу,
повеяло холодом. Потом Аксинья доложила:
     - Да больной приехал...
     Я,  сказать по  правде, обрадовался. Спать мне  еще не  хотелось,  а от
мышиной  грызни  и  воспоминаний  стшио  немного тоскливо,  одиноко.  Притом
больной, значит, не женщина, значит, не самое страшное - не роды.
     - Ходит он?
     - Ходит, - зевая, ответила Аксинья.
     - Ну, пусть идет в кабинет.
     Лестница  долго  скрипела.  Поднимался  кто-то солидный,  большого веса
человек.  Я в  это  время уже сидел  за письменным  столом,  стараясь, чтобы
двадцатичетырехлетняя   моя   живость  не  выскакивала  по  возможности   из
профессиональной оболочки эскулапа. Правая моя рука лежа на  стетоскопе, как
на револьвере.
     В дверь втиснулась фигура в бараньей шубе, валенках. Шапка находилась в
руках у фигуры.
     - Чего же это вы, батюшка, так поздно? - солидно спросил я для  очистки
совести.
     - Извините,  гражданин  доктор, - приятным,  мягким голосом  отозвалась
фигура, - метель - чистое горе! Ну,  задержались, что поделаешь, уж  простите,
пожалуйста!..
     "Вежливый  человек",  -  с удовольствием  подумал я. Фигура  мне  очень
понравилась, и  даже  рыжая  густая борода  произвела  хорошее  впечатление.
Видимо,  борода  эта пользовалась  некоторым  уходом. Владелец ее не  только
подстриг, но даже и смазывал каким-то веществом, в котором  врачу, побывшему
в деревне хотя бы короткий срок, нетрудно угадать постное масло.
     - В чем дело? Снимите шубу. Откуда вы?
     Шуба легла горой на стул.
     - Лихорадка замучила, - ответил больной и скорбно глянул .
     - Лихорадка? Ага! Вы из Дульцева?
     - Так точно. Мельник.
     - Ну, как же она вас мучает? Расскажите!  - Каждый день, как двенадцать
часов,  голова начинает болеть, потом жар как пойдет... Часа два потреплет и
отет болеть, потом жар как пойдет... Часа два потреплет и отпустит...
     "Готов диагноз!" - победно звякнуло у меня в голове.
     - А в остальные часы ничего?
     - Ноги слабые...
     - Ага... Расстегнитесь! Гм... так.
     К  концу осмотра больной  меня  очаровал. После  бестолковых  старушек,
испуганных  подростков,  с ужасом шарахающихся  от  металлического  шпаделя,
после   этой   утренней   штуки  с  белладонной   на  мельнике  отдыхал  мой
университетский глаз.
     Речь мелыиика была толкова.  Кроме того, он  оказался грамотным, и даже
всякий  жест  его был  пропитан уважением к  науке, которую я  считаю  своей
любимой, к медицине.
     - Вот  что,  голубчик,  -  говорил я, постукивая  по широчайшей  теплой
груди, - у вас  малярия. Перемежающаяся лихорадка... У меня сейчас целая палата
свободна. Очень советую ложиться  ко мне.  Мы  вас как  следует понаблюдаем.
Начну вас лечить порошками, а если не поможет, мы  вам впрыскивания сделаем.
Добьемся успеха. А? Ложитесь?..
     - Покорнейше вас благодарю! - очень вежливо ответил мельник. - Наслышаны
об  вас. Все довольны. Говорят, так помогаете... и на впрыскивания согласен,
лишь бы поправиться.
     "Нет,  это поистине светлый луч во  тьме!" - подумал я  и сел писать за
стол. Чувство у меня при этом было  настолько приятное, будто не посторонний
мельник, а родной брат приехал ко мне погостить в больницу.
     На одном бланке я написал:

     "Chinini mur. - 0,5 Д.Т. дос. Н 10 С. Мельнику Худову По одному порошку
в полночь".

     И поставил лихую подпись.
     А на другом бланке:
     "Пелагея Ивановна!
     Примите  во 2-ю  палату  мельника.  У него  malaria.  Хинин  по  одному
порошку, как полагается, часа за 4 до припадка, значит, в полночь.
     Вот вам исключение! Интеллигентный мельник!"

     Уже лежа в постели, я получил из рук хмурой и зевающей Аксиньи ответную
записку:
     "Дорогой доктор!
     Все исполнила. Пел. Лобова."

     И заснул.
     ... И проснулся.
     - Что ты? Что? Что, Аксинья?! - забормотал я.
     Аксинья стояла, стыдливо прикрываясь юбкой с белым горошком  по темному
полю. Стеариновая свеча трепетно освеща ее заспанное и встревоженное лицо.
     - Марья сейчас прибежала, Пелагея Ивановна  велела,  чтоб вас сейчас же
позвать.
     - Что такое? - Мельник, говорит, во второй палате помирает.
     - Что-о?! Помирает? Как это так помирает?!
     Босые мои  ноги мгновенно ощутили прохладный пол, не попадая в туфли. Я
ломал  спички  и  долго тыкал  и  горелку, пока она  не  зажглась  синеватым
огоньком. На часах было ровно шесть.
     "Что такое?.. Что такое? да неужели же не малярия?! Что же с ним такое?
пульс прекрасный..."
     Не  позже  чем  через  пять минут  я,  в  надетых  наизнанку носках,  в
незастегнутом  пиджаке, взъерошенный, в валенках, проскочил  через двор, еще
совершенно темный, и вбежал во вторую палату.
     На раскрытой постели, рядом со скомканной простыней, в одном больничном
белье сидел мельник. Его освещала маленькая  керосовая лампочка.  Рыжая  его
борода  была взъерошена, а  глаза мне показались  черными  и  огромными.  Он
покачивался, как пьяный. С ужасом осматривался, тяжело дышал...
     Сиделка Марья, открыв рот, смотрела на его темно-багровое лицо.
     Пелагея  Ивановна,  в  криво надетом  халате,  простоволосая, метнулась
навстречу мне.
     - Доктор!  -  воскликнула она хрипловатым  голосом.  Клянусь  вам, я не
виновата. Кто же мог ожидать? Вы же сами черкнули - интеллигентный...
     - В чем дело?!
     Пелагея Ивановна всплеснула руками  и молвила: - Вообразите, доктор! Он
все десять порошков хинину съел сразу! В полночь.




     Был мутноватый зимний  рассвет. Демьян  Лукич  убирал желудочный  зонд.
Пахло камфарным  маслом. Таз на полу был полон  буроватой жидкостью. Мельник
лежал истощенный, побледневший, до подбородка укрытый белой простыней. Рыжая
борода торча дыбом. Я, наклонившись, пощупал пульс и  убедился, что  мельник
выскочил благополучно.
     - Ну, как? - спросил я.
     -  Тьма египетская в  глазах...  О...  ох... -  слабым  басом отозвался
мельник.
     - У меня тоже! - раздраженно ответил я.
     - Ась? - отозвался мельник (слышал он еще плохо) .
     - Объясни мне только одно, дядя: зачем ты это сделал?! - в ухо погромче
крикнул я.
     И мрачный и неприязненный бас отозвался:
     - Да, думаю, что валандаться с вами по одному порошочку? Сразу принял -
и делу конец.
     - Это чудовищно! - воскликнул я.
     - Анекдот-с! - как бы в язвительном забытьи отозвался фельдшер...




     "Ну,  нет... я  буду бороться.  Я  буду...  Я..."  И сладкий  сон после
трудной  ночи охватил меня. Потянулась пеленою  тьма  египетская...  и в ней
будто бы я... не то с мечом, не то со стетоскопом. Иду... борюсь... В глуши.
Но  не  один.  А идет  моя  рать:  Демьян  Лукич,  Анна Николаевна,  Пелагея
Ивановна. Все в белых халатах, и все вперед, вперед...
     Сон - хорошая штука!..








     Давно уже отмечено умными людьми, что счастье как  здоровье:  когда оно
налицо, его  не  замечаешь.  Но  когда пройдут  годы, -  как  вспоминаешь  о
счастье, о, как вспоминаешь!
     Что касается меня, то я, как выяснилось это теперь, был счастлив в 1917
году, зимой. Незабываемый, вьюжный, стремительный год.
     Начавшаяся вьюга  подхватила  меня,  как  клочок изорванной  газеты,  и
перенесла с  глухого  участка  в  уездный  город.  Велика  штука, подумаешь,
уездный  город? Но если кто-нибудь подобно  мне просидел  в  снегу зимой,  в
строгих  и бедных лесах летом, полтора года, не  отлучаясь ни  на один день,
если  кто-нибудь  разрывал бандероль  на  газете от  прошлой недели  с таким
сердечным   биением,  точно  счастливый  любовник  голубой  конверт,   ежели
кто-нибудь ездил на роды за 18 верcт в санях, запряженных гуськом, тот, надо
полагать, поймет меня.
     Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество! И вот я увидел
их  вновь,  наконец, обольстительные электрические лампочки и главная  улица
городка, хорошо  укатанная  крестьянскими санями,  улица, на которой,  чаруя
взор, висели - вывеска  с сапогами,  золотой крендель, изображение  молодого
человека со свиными наглыми глазками и с абсолютно неестественной прической,
означавшей,  что  за стеклянными  дверями помещается местный Базиль,  за  30
копеек бравшийся вас брить во всякое время, за исключением дней праздничных,
коими изобилует отечество мое.
     До  сих пор с  дрожью вспоминаю салфетки Базиля, салфетки, заставлявшие
неотступно  представлять  себе  ту  страницу  в германском  учебнике  кожных
болезней,  на  которой с убедительной ясностью изображен  твердый  шанкр  на
подбородке у какого-то гражданина.
     Но и салфетки эти  все же не омрачат моих воспоминаний! На  перекрестке
стоял живой милиционер, в запыленной витрине смутно виднелись железные листы
с тесными  рядами пирожных  с  рыжим кремом, сено устилало площадь, и шли, и
ехали, и  разговаривали, в будке  торговали вчерашними московскими газетами,
содержащими в себе потрясающие известия, невдалеке призывно пересвистывались
московские поезда. Словом, это была цивилизация, Вавилон, Невский проспект.
     О   больнице  и  говорить  не  приходится.  В  ней  было  хирургическое
отделение,   терапевтическое,  заразное,   акушерское.   В   больнице   была
операционная, в  ней сиял автоклав, серебрились краны, столы раскрывали свои
хитрые лапы,  зубья,  винты.  В больнице  был старший  врач,  три ординатора
(кроме   меня).   Фельдшера,  акушерки,   сиделка,  аптека   и  лаборатория.
Лаборатория, подумать только!  С цейсовским  микроскопом, прекрасным запасом
красок.
     Я вздрагивал  и холодел,  меня давили впечатления.  Немало дней прошло,
пока  я  не привык  к тому,  что одноэтажные корпуса больницы в  декабрьские
сумерки, словно по команде, загорались электрическим светом.
     Он  слепил меня.  В  ваннах  бушевала  и  гремела  вода,  и  деревянные
измызганные  термометры ныряли и плавали в них. В детском заразном отделении
весь  день  всплывали  стоны,  слышался  тонкий  жалостливый  плач,  хриплое
бульканье...
     Сиделки бегали, носились...

     Тяжкое бремя соскользнуло с моей души. Я больше не нес на  себе роковой
ответственности  за все,  что бы ни случилось  на свете. Я не  был виноват в
ущемленной грыже и не вздрагивал, когда приезжали сани и привозили женщину с
поперечным  положением,  меня  не  касались  гнойные  плевриты,  требовавшие
операции.  Я  почувствовал  себя  впервые  человеком,  объем ответственности
которого  ограничен какими-то рамками.  Роды?  Пожалуйста,  вон -  низенький
корпус, вон  -  крайнее окно,  завешенное  белой  марлей.  Там  врач-акушер,
симпатичный и толстый, с рыженькими усиками и лысоватый. Это его дело. Сани,
поворачивайте к окну  с марлей! Осложненный  перелом - главный  врач-хирург.
Воспаление легких? - В терапевтическое отделение к Павлу Владимировичу.

     О,  величественная  машина  большой   больницы   на  налаженном,  точно
смазанном ходу! Как  новый винт по заранее взятой мерке, и я вошел в аппарат
и принял детское отделение.  И дифтерит, и скарлатина поглотили меня,  взяли
мои дни. Но только дни. Я стал спать по ночам, потому что не слышалось более
под моими окнами зловещего ночного  стука, который мог поднять меня и увлечь
в тьму на опасность и неизбежность. По вечерам я стал читать (про дифтерит и
скарлатину, конечно, в первую голову и затем почему-то со странным интересом
Фенимора Купера) и оценил  вполне и  лампу  над столом, и  седые  угольки на
подносе самоваре, и стынущий чай, и сон после бессонных полутора лет...
     Так я был счастлив в  17 году зимой, получив перевод в  уездный город с
глухого вьюжного участка.





     Пролетел месяц, за  ним  второй и третий,  17-й  год отошел,  и полетел
февраль 18-го. Я привык к своему новому положению и мало-помалу свой дальний
участок стал забывать. В памяти стерлась зеленая лампа  с шипящим керосином,
одиночество, сугробы... Неблагодарный! Я забыл свой боевой пост,  где я один
без  всякой  поддержки  боролся  с болезнями, своими силами,  подобно  герою
Фенимора Купера выбираясь из самых диковинных положений.
     Изредка, правда, когда я ложился в постель с приятной мыслью о том, как
сейчас  я  усну,  какие-то  обрывки  проносились  в темнеющем уже  сознании.
Зеленый огонек, мигающий фонарь... скрип саней... короткий стон, потом тьма,
глухой  вой   метели   в  полях...  потом  все  это   боком  кувыркалось   и
проваливалось...
     "Интересно,  кто  там сидит  сейчас  на  моем  месте?..  Кто-нибудь  да
сидит... Молодой врач вроде  меня... ну, что  же, я  свое  высидел. Февраль,
март,  апрель... ну, и,  скажем, май -  и конец моему стажу. Значит, в конце
мая я  расстанусь с моим блистательным городом  и  вернусь в Москву. И ежели
революция подхватит меня на свое крыло - придется, возможно, еще поездить...
но во  всяком  случае своего участка  я  более никогда  в жизни  не увижу...
Никогда... Столица... Клиника... Асфальт, огни..."
     Так думал я.

     "...А  все-таки  хорошо, что  я пробыл  на участке...  Я стал  отважным
человеком...  Я не  боюсь...  Чего я только не лечил?!  В  самом деле?  А?..
Психических  болезней не лечил... Ведь... Верно, нет, позвольте... А агроном
допился  тогда  до  чертей...  И я  его лечил  и  довольно неудачно... Белая
горячка... Чем не психическая болезнь? Почитать надо бы психиатрию... да  ну
ее.  Когда-нибудь  впоследствии  в  Москве... А сейчас,  в  первую  очередь,
детские болезни...  и еще детские болезни...  и  в особенности эта каторжная
детская рецептура... Фу, черт...  Если ребенку 10 лет, то,  скажем,  сколько
пирамидону  ему можно  дать  на  прием? 0,1 или 0,15?..  Забыл.  А если  три
года?..   Только   детские    болезни...   и   ничего   больше...   довольно
умопомрачительных  случайностей! Прощай,  мой  участок!.. И почему мне  этот
участок так настойчиво сегодня вечером лезет  в  голову?.. Зеленый  огонь...
Ведь я покончил с ним расчеты на всю жизнь... Ну и довольно... Спать"

     - Вот письмо. С оказией привезли...
     - Давайте сюда.
     Сиделка  стояла  у  меня в передней. Пальто с  облезшим воротником было
накинуто поверх  белого  халата с  клеймом. На синем  дешевом конверте  таял
снег.
     - Вы сегодня дежурите в приемном покое? - спросил я, зевая.
     - Никого нет?
     - Нет, пусто.
     - Ешли... (зевота  раздирала мне  рот  и от этого  слова  я  произносил
неряшливо), - кого-нибудь  привежут... вы  дайте мне  знать  шюда...  я лягу
спать...
     - Хорошо. Можно иттить?
     - Да, да. Идите.
     Она ушла. Дверь  визгнула, а  я зашлепал туфлями  в спальню, по  дороге
безобразно и криво раздирая пальцами конверт.
     В  нем  оказался  продолговатый  смятый  бланк с  синим штемпелем моего
участка, моей больницы... Незабываемый бланк...
     Я усмехнулся.
     "Вот  интересно...  весь вечер думал об  участке,  и вот он  явился сам
напомнить о себе... предчувствие"
     Под штемпелем химическим  карандашом  был  начертан  рецепт.  Латинские
слова, неразборчивые, перечеркнутые...
     - Ничего не понимаю... путаный рецепт... - пробормотал я и уставился на
слово "morphini...".  Что,  бишь, тут  необычайного в этом  рецепте?...  Ах,
да... четырехпроцентный раствор! Кто же выписывает четырехпроцентный раствор
морфия?... Зачем?!
     Я перевернул листок, и зевота моя прошла. На обороте листка  чернилами,
вялым и разгонистым почерком было написано:

     "11 февраля 1918 года.
     Милый коллега!
     Извините, что пишу на клочке. Нет под  руками  бумаги. Я  очень тяжко и
нехорошо заболел. Помочь мне некому, да я и не хочу искать помощи ни у кого,
кроме Вас.
     Второй  месяц я  сижу в бывшем  Вашем участке, знаю, что Вы  в городе и
сравнительно недалеко от меня.
     Во имя нашей дружбы  и университетских лет прошу  Вас  приехать ко  мне
поскорее. Хоть на день. Хоть на час. И если Вы  скажете, что я безнадежен, я
вам  поверю...  А может быть, можно спастись?.. Да, может  быть,  еще  можно
спастись?..  Надежда  блеснет  для  меня? Никому,  прошу Вас, не сообщайте о
содержании этого письма".

     -  Марья! Сходите сейчас же в приемный покой и вызовите ко мне дежурную
сиделку... Как ее зовут?.. Ну, забыл...  Одним словом, дежурную, которая мне
письмо принесла сейчас. Поскорее!
     - Счас.
     Через  несколько  минут  сиделка  стояла  передо  мной и  снег  таял на
облезшей кошке, послужившей материалом для Воротника.
     - Кто привез письмо?
     - А не знаю я. С бородой. Кооператор он. В город ехал, говорит.
     -  Гм...  ну  ступайте.  Нет, постойте.  Вот  я  сейчас  записку напишу
главному врачу, отнесите, пожалуйста, и ответ мне верните.
     - Хорошо.
     Моя записка главному врачу:

     "13 февраля 1918 года.
     Уважаемый Павел Илларионович. Я сейчас получил письмо от моего товарища
по университету  доктора  Полякова.  Он  сидит  на  Гореловском, моем бывшем
участке  в  полном  одиночестве. Заболел, по-видимому, тяжело.  Считаю своим
долгом съездить к нему. Если разрешите, я завтра сдам на один день отделение
доктору Родовичу и съезжу к Полякову. Человек беспомощен.
     Уважающий вас
     д-р Бомгард".

     Ответная записка главного врача:

     "Уважаемый Владимир Михайлович, поезжайте.
     Петров".

     Вечер  я  провел над  путеводителем  по железным  дорогам. Добраться до
Горелова можно  было  таким  образом:  Завтра  выехать  в  два  часа  дня  с
московским  почтовым  поездом,  проехать   30  верст  по  железной   дороге,
высадиться на  станции Н., а от нее двадцать две версты  поехать на санях до
Гореловской больницы.
     "При удаче  я буду в Горелове завтра ночью, - думал я, лежа в постели -
Чем он заболел? Тифом, воспалением  легких? Ни тем, ни другим... Тогда бы он
и написал просто: "Я заболел воспалением легких". А тут сумбурное, чуть-чуть
фальшивое  письмо...  "Тяжко  и нехорошо  заболел..."  Чем?  Сифилисом?  Да,
несомненно, сифилисом. Он в ужасе... он скрывает... он боится... Но на каких
лошадях,  интересно  знать,  я  со станции поеду  в Горелово?  Плохой  номер
выйдет, как  приедешь на  станцию в сумерки, а  добраться-то  будет и  не на
чем... Ну, нет. Уж я найду  способ. Найду у  кого-нибудь лошадей на станции.
Послать телеграмму, чтоб  он выслал лошадей!  Ни к чему!  Телеграмма  придет
через  день после  моего  приезда...  Она  ведь  по  воздуху  в Горелово  не
перелетит. Будет лежать  на станции,  пока  не  случится оказия. Знаю я  это
Горелово. О, медвежий угол!"
     Письмо на бланке  лежало на ночном столике в  круге  света от лампы,  и
рядом  стояла  спутница   раздражительной  бессонницы,  с  щетиной  окурков,
пепельница. Я ворочался на скомканной простыне, и  досада рождалась  в душе.
Письмо начало раздражать меня.
     В самом деле: если  ничего острого, а скажем, сифилис, то почему  же он
не едет  сюда сам? Почему я должен нестись через вьюгу к нему? Что  я в один
вечер вылечу его  от люеса, что ли? Или от  рака пищевода? Да какой там рак!
Он  на  два года  моложе меня.  Ему  25  лет...  "Тяжко..." Саркома?  Письмо
нелепое,  истерическое. Письмо,  от которого у  получающего может  сделаться
мигрень...  И вот она налицо. Стягивает жилку на  виске... Утром проснешься,
стало быть, и от  жилки  полезет вверх на темя,  скует полголовы и будешь  к
вечеру глотать  пирамидон с кофеином. А каково  в санях с пирамидоном?  Надо
будет у фельдшера шубу взять разъездную, замерзнешь завтра в своем пальто...
Что  с ним такое?  "Надежда блеснет..." - в романах так пишут, а  вовсе не в
серьезных  докторских  письмах!.. Спать, спать... Не думать больше об  этом.
Завтра все станет ясно... Завтра".
     Я привернул выключатель,  и мгновенно  тьма съела мою комнату. Спать...
Жилка  ноет... Но я не имею права сердиться на человека  за  нелепое письмо,
еще не знав, в чем дело.  Человек страдает по-своему, вот пишет другому. Ну,
как  умеет, как понимает... и недостойно из-за  мигрени,  из-за беспокойства
порочить его  хотя  бы  мысленно.  Может  быть,  это  и  не фальшивое  и  не
романическое письмо. Я не видел его, Сережу Полякова, два года, но помню его
отлично.  Он  был  всегда  очень  рассудительным  человеком...  да.  Значит,
стряслась какая-то  беда... и  жилка моя легче... Видно,  сон  идет.  В  чем
механизм  сна?.. Читал в физиологии... но  история темная... не понимаю, что
значит сон... Как засыпают мозговые клетки?! Не понимаю,  говорю по секрету.
Да почему-то  уверен, что и сам составитель физиологии тоже не очень  твердо
уверен... Одна теория  стоит другой... Вон  стоит Сережка Поляков  в зеленой
тужурке с золотыми пуговицами над цинковым столом, а на столе труп...
     Хм, да... ну это сон...




     Тук, тук... Бух, бух,  бух... Ага... Кто? Кто? что?.. Ах,  стучат,  ах,
черт, стучат... Где я? что я?.. В чем дело? Да, я у себя в постели... Почему
же  меня  будят?  Имеют право потому,  что  я дежурный.  Проснитесь,  доктор
Бомгард.  Вон  Марья зашлепала  к двери открывать. Сколько времени? Половина
первого... Ночь. Спал  я, значит,  только один час. Как мигрень? Налицо. Вот
она!
     В дверь тихо постучали.
     - В чем дело?
     Я приоткрыл дверь в  столовую. Лицо сиделки глянуло на меня из темноты,
и я разглядел сразу, что оно бледно, что глаза расширены, взбудоражены.
     - Кого привезли?
     - Доктора с Гореловского участка, - хрипло и громко ответила сиделка, -
застрелился доктор.
     - По-ля-ко-ва? Не может быть! Полякова?!
     - Фамилии-то я не знаю.
     - Вот что... Сейчас, сейчас иду.  А вы бегите к главному  врачу, будите
его сию секунду. Скажите, что я вызываю его срочно в приемный покой.
     Сиделка метнулась - и белое пятно исчезло из глаз.
     Через  две минуты злая вьюга, сухая и колючая, хлестанула меня по щекам
на крыльце, вздула полы пальто, оледенила испуганное тело.
     В окнах приемного покоя полыхал свет белый и беспокойный. На крыльце, в
туче снега, я столкнулся со старшим врачом, стремившимся туда же, куда и я.
     - Ваш? Поляков? - спросил, покашливая, хирург.
     - Ничего не пойму. Очевидно, он, - ответил я, и мы стремительно вошли в
покой.
     С  лавки   навстречу  поднялась   закутанная  женщина.  Знакомые  глаза
заплаканно  глянули на  меня  из-под  края  бурого  платка.  Я  узнал  Марью
Власьевну,  акушерку  из  Горелова, верную  мою помощницу во  время родов  в
Гореловской больнице.
     - Поляков? - спросил я.
     - Да, - ответила Марья  Власьевна, - такой ужас, доктор, ехала, дрожала
всю дорогу, лишь бы довезти...
     - Когда?
     -  Сегодня  утром на рассвете -  бормотала Марья  Власьевна, - прибежал
сторож, говорит "У доктора выстрел в квартире".
     Под лампой, изливающей скверный тревожный свет, лежал доктор Поляков, и
с первого же взгляда на его безжизненные, словно каменные, ступни  валенок у
меня привычно екнуло сердце.
     Шапку с него сняли - и показались  слипшиеся, влажные волосы. Мои руки,
руки сиделки, руки Марьи Власьевны замелькали над Поляковым, и белая марля с
расплывающимися  желто-красными  пятнами  вышла  из-под  пальто.  Грудь  его
поднималась слабо. Я  пощупал  пульс и дрогнул, пульс исчезал  под пальцами,
тянулся и срывался в ниточку с узелками, частыми и  непрочными. Уже тянулась
рука хирурга к плечу, брала бледное тело  в щипок  на плече, чтобы впрыснуть
камфору.  Тут раненый расклеил  губы, причем, на  них  показалась  розоватая
кровавая полоска, чуть шевельнул синими губами и сухо, слабо выговорил:
     - Бросьте камфару. К черту.
     - Молчите, - ответил ему хирург и толкнул желтое масло под кожу.
     - Сердечная  сумка, надо  полагать, задета, - шепнула Марья  Власьевна,
цепко  взялась  за  край  стола  и стала  всматриваться  в бесконечные  веки
раненого  (глаза его были закрыты).  Тени серо-фиолетовые,  как тени заката,
все  ярче  стали  зацветать в углублениях  у  крыльев носа, и мелкий,  точно
ртутный, пот росой выступал на тенях.
     - Револьвер? - дернув щекой, спросил хирург.
     - Браунинг, - пролепетала Марья Власьевна.
     - Э-эх, - вдруг, как бы злобно и досадуя, сказал хирург и вдруг, махнув
рукой, отошел.
     Я испуганно обернулся к нему, не понимая. Еще чьи-то глаза мелькнули за
плечом. Подошел еще один врач.
     Поляков вдруг  шевельнул ртом,  криво, как сонный, когда  хочет согнать
липнущую муху, а затем его нижняя челюсть стала двигаться, как бы он давился
комочком и хотел его  проглотить. Ах,  тому, кто видел скверные револьверные
или ружейные раны, хорошо  знакомо  это движение! Марья Власьевна болезненно
сморщилась, вздохнула.
     - Доктора Бомгарда... - еле слышно сказал Поляков.
     - Я здесь, - шепнул я, и голос мой прозвучал нежно у самых его губ.
     - Тетрадь вам... - хрипло и еще слабее отозвался Поляков.
     Тут  он  открыл глаза  и  возвел их к  нерадостному,  уходящему в  темь
потолку  покоя.  Как будто светом  изнутри  стали наливаться  темные зрачки,
белок  глаз  стал  как бы  прозрачен, голубоват. Глаза остановились в  выси,
потом помутнели и потеряли эту мимолетную красу.
     Доктор Поляков умер.

     x x x

     Ночь. Близ рассвета. Лампа горит очень ясно, потому что городок спит  и
току электрического много. Все молчит, а тело Полякова в часовне. Ночь.
     На  столе перед воспаленными от чтения глазами лежат вскрытый конверт и
листок. На нем написано:

     "Милый товарищ!
     Я не буду  Вас дожидаться.  Я  раздумал  лечиться.  Это  безнадежно.  И
мучиться   я  тоже  больше  не   хочу.  Я   достаточно   попробовал.  Других
предостерегаю.  Будьте осторожны с  белыми,  растворимыми  в 25  частях воды
кристаллами. Я слишком  им доверился, и они меня  погубили.  Мой дневник вам
дарю.  Вы всегда казались мне  человеком  пытливым и  любителем человеческих
документов. Если интересует вас, прочтите историю моей болезни.
     Прощайте. Ваш С. Поляков".

     Приписка крупными буквами:

     "В смерти моей прошу никого не винить.
     Лекарь Сергей Поляков.
     13 февраля 1918 года".

     Рядом  с  письмом  самоубийцы  тетрадь типа  общих  тетрадей  в  черной
клеенке. Первая  половина  страниц  из  нее  вырвана. В  оставшейся половине
краткие записи, вначале карандашом или чернилами, четким мелким  почерком, в
конце  тетради карандашом химическим  и карандашом толстым красным, почерком
небрежным, почерком прыгающим и со многими сокращенными словами.

     x x x

     "... 7 год?, 20-го января.
     ... и очень  рад.  И слава богу: чем глупее, тем лучше. Видеть людей не
могу, а  здесь  я никаких людей не увижу, кроме  больных и  крестьян. Но онн
ведь  ничем не тронут моей раны? Других, впрочем, не хуже моего рассадили по
земским участкам. Весь мой  выпуск, не подлежащий призыву на войну  (ратники
ополчения 2-го разряда выпуска 1916 г.), разместили в земствах. Впрочем, это
неинтересно никому. Из приятелей узнал только об  Иванове и Бомгарде. Иванов
выбрал  Архангельскую  губернию  (дело  вкуса),  а   Бомгард,  как  говорила
фельдшерица,  сидит на глухом  участке  вроде моего за  три уезда от  меня в
Горелове. Хотел ему написать, но раздумал. Не желаю видеть и слышать людей.

     21 января.
     Вьюга. Ничего.

     25 января.
     Какой ясный закат. Мигренин - соединение антипирина coffeina аc citric.
     В порошках по 1,0... разве можно по 1,0?.. Можно.

     3 февраля.
     Сегодня получил газеты за прошлую  неделю. Читать  не стал, но потянуло
все-таки посмотреть отдел театров. "Аида" шла на прошлой неделе. Значит, она
выходила на возвышение и пела: "Мой милый друг, приди ко мне..."
     У нее голос необыкновенный,  и как странно, что  голос ясный, громадный
дан темной душонке...
     (здесь перерыв, вырваны две или три страницы.)
     ...  конечно,  недостойно, доктор  Поляков. Да и гимназически - глупо с
площадной бранью обрушиваться  на женщину за то, что она ушла! Не хочет жить
- ушла. И конец.
     Как все просто, в сущности.  Оперная певица  сошлась с  молодым врачом,
пожила год и ушла.
     Убить ее? Убить? Ах, как все глупо, пусто. Безнадежно!  Не хочу думать.
Не хочу...

     11 февраля.
     Все  вьюги, да вьюги... заносит меня!  Целыми вечерами  я  один,  один.
Зажигаю лампу и сижу.  Днем-то  я еще вижу людей.  Но работаю механически. С
работой  я свыкся.  Она не так страшна, как  я  думал раньше. Впрочем, много
помог мне госпиталь на войне. Все-таки не вовсе неграмотным я преехал сюда.
     Сегодня в первый раз делал операцию поворота.
     Итак, три  человека погребены  здесь под  снегом: я, Анна  Кирилловна -
фельдшерица-акушерка  и  фельдшер. Фельдшер женат.  Они  (фельдш.  персонал)
живут во флигеле. А я один.

     15 февраля.
     Вчера  ночью интересная вещь произошла. Я собирался ложиться спать, как
вдруг  у меня  сделались  боли  в  области  желудка. Но какие! Холодный  пот
выступил у меня на лбу.
     Все-таки медицина - сомнительная наука, должен заметить.
     Отчего  у  человека,  у  которого нет  абсолютно  никакого  заболевания
желудка  или кишечника (аппенд.,  напр.),  у  которого  прекрасная  печень и
почки, у которого кишечник функционирует  совершенно  нормально, могут ночью
сделаться такие боли, что он станет кататься по постели?
     Со стоном добрался  до кухни, где ночует кухарка с мужем своим, Власом.
Власа отправил к Анне  Кирилловне. Та ночью пришла ко мне  и вынуждена  была
впрыснуть  мне  морфий.  Говорит, что  я  был  совершенно  зеленый.  Отчего?
Фельдшер  наш  мне не  нравится. Нелюдим, а  Анна Кирилловна  очень  милый и
развитой человек.  Удивляюсь,  как не  старая  женщина может жить  в  полном
одиночестве в этом снежном гробу. Муж ее в германском плену.
     Не  могу не  воздать хвалу тому, кто первый  извлек из  маковых головок
морфий.  Истинный благодетель  человечества.  Боли  прекратились  через семь
минут после укола. Интересно: боли шли полной волной, не давая никаких пауз,
так что я положительно задыхался, словно раскаленный лом  воткнули в живот и
вращали. Минуты через четыре после  укола я  стал различать  волнообразность
боли.
     Было бы  очень  хорошо, если б  врач имел возможность на себе проверить
многие лекарства.  Совсем иное у  него было бы  понимание их действия. После
укола впервые за последние месяцы спал глубоко и хорошо, - без мыслей о ней,
обманувшей меня.

     16 февраля.
     Сегодня Анна  Кирилловна  на  приеме осведомилась  о  том, как  я  себя
чувствую, и сказала, что впервые за все время видит меня нехмурым.
     - Разве я хмурый?
     - Очень,  - убежденно  ответила она и добавила, что она поражается тем,
что я всегда молчу.
     - Такой уж я человек.
     Но это  ложь.  Я был очень  жизнерадостным человеком  до моей  семейной
драмы.
     Сумерки наступают  рано. Я один в квартире. Вечером пришла боль, но  не
сильная,  как  тень  вчерашней  боли,  где-то  за  грудною костью.  Опасаясь
возврата вчерашнего припадка, я сам себе впрыснул в бедро один сантиграмм.
     Боль прекратилась мгновенно почти. Хорошо, что Анна Кирилловна оставила
пузырек.

     18-го.
     Четыре укола не страшны.

     25-го февраля.
     Чудак  эта Анна Кирилловна! Точно я не врач. 1а(1>2) шприца ч  0,015
morph? Да.

     1-го марта.
     Доктор Поляков, будьте осторожны!
     Вздор.

     x x x

     Сумерки.
     Но вот уже полмесяца, как я ни разу не возвращался мыслью  к обманувшей
меня женщине. Мотив из партии ее Амнерис покинул меня. Я очень горжусь этим.
Я - мужчина.

     x x x

     Анна К.  стала  моей тайной  женой.  Иначе  быть  не  могло  никак.  Мы
заключены на необитаемый остров.

     x x x

     Снег изменился, стал как будто  серее. Лютых морозов уже нет, но метели
по временам возобновляются...

     x x x

     Первая   минута:  ощущение  прикосновения  к   шее.  Это  прикосновение
становится теплым и расширяется. Во вторую минуту внезапно проходит холодная
волна под  ложечкой,  а вслед  за этим начитается  необыкновенное прояснение
мыслей   и   взрыв  работоспособности.  Абсолютно  все  неприятные  ощущения
прекращаются. Это высшая точка проявления духовной силы человека. И если б я
не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек
может  работать  только после  укола  морфием. В самом деле:  куда  к  чорту
годится  человек, если малейшая невралгийка  может выбить  его совершенно из
седла!

     x x x

     Анна  К.  боится.  Успокоил  ее,  сказав,  что  я  с  детства отличался
громаднейшей силой воли.

     2 марта.
     Слухи о чем-то грандиозном. Будто бы свергли Николая!!.
     Я ложусь спать очень рано. Часов в девять. И сплю сладко.

     10 марта.
     Там  происходит революция. День стал длиннее, а сумерки как  будто чуть
голубоватее.
     Таких снов на рассвете я еще никогда не видел. Это двойные сны.
     Причем основной из них, я бы сказал, стеклянный. Он прозрачен.
     Так что вот, - я вижу жутко освещенную лампу, из нее пышет разноцветная
лента огней.  Амнерис,  колыша  зеленым  пером,  поет.  Оркестр,  совершенно
неземной,  необыкновенно  полнозвучен.  Впрочем,  я  не  могу  передать  это
словами. Одним словом, в нормальном сне  музыка  беззвучна... (в нормальном?
Еще вопрос, какой сон нормальнее! Впрочем, шучу...) беззвучна, а  в моем сне
она слышна совершенно небесно. И, главное,  что я по своей воле могу усилить
или  ослабить музыку. Помнится,  в "войне и мире" описано, как Петя Ростов в
полусне переживал такое же состояние. Лев Толстой - замечательный писатель!
     Теперь о  прозрачности>  так вот, сквозь  переливающиеся краски Аиды
выступает совершенно реально край моего  письменного  стола, видный из двери
кабинета, лампа,  лоснящийся пол и  слышны, прорывшись сквозь волну оркестра
Большого театра, ясные шаги, ступающие приятно, как глухие кастаньеты.
     Значит,  -  восемь  часов, - это  Анна К.,  идет ко  мне будить  меня и
сообщить, что делается в приемной.
     Она не догадывается, что  будить меня  не нужно, что я все слышу и могу
разговаривать с нею.
     И такой опыт я проделал вчера:
     Анна. - Сергей Васильевич...
     Я. - я слышу... (тихо музыке "сильнее").
     Музыка - великий аккорд.
     Ре-диез...
     Анна. - Записано двадцать человек.
     Амнерис (поет).
     Впрочем, этого на бумаге передать нельзя.
     Вредны ли эти сны? О нет. После них я встаю сильным и бодрым. И работаю
хорошо. У меня даже появился интерес,  а  раньше  его не было. Да и мудрено,
все мои мысли были сосредоточены на бывшей жене моей.
     А теперь я спокоен.
     Я спокоен.

     19 марта.
     Ночью у меня была ссора с Анной К.
     - Я не буду больше приготовлять раствор.
     Я стал ее уговаривать.
     - Глупости, Аннуся. Что я, маленький, что ли?
     - Не буду. Вы погибнете.
     - Ну, как хотите. Поймите, что у меня боли в груди!
     - Лечитесь.
     - Где?
     - Уезжайте в отпуск. Морфием не лечатся. (Потом думала и добавила). - Я
простить себе не могу, что приготовила вам тогда вторую склянку.
     - Да что я, морфинист, что ли?
     - Да, вы становитесь морфинистом.
     - Так вы не пойдете?
     - Нет.
     Тут я  впервые  обнаружил  в  себе  неприятную  способность злиться  и,
главное, кричать на людей, когда я не прав.
     Впрочем,  это не сразу.  Пошел в спальню. Посмотрел. На донышке склянки
чуть плескалось. Набрал в шприц, - оказалось четверть шприца. швырнул шприц,
чуть не  разбил его и  сам задрожал. Бережно  поднял, осмотрел, -  ни  одной
трещинки. Просидел в спальне около 20 минут. Выхожу, - ее нет.
     Ушла.

     x x x

     Представьте себе, - не вытерпел, пошел к ней. Постучал  в ее флигеле  в
освещенное окно.  Она вышла, закутавшись  в платок, на крылечко. Ночь тихая,
тихая. Снег рыхл. Где-то далеко в небе тянет весной.
     - Анна Кирилловна, будьте добры, дайте мне ключи от аптеки.
     Она шепнула:
     - Не дам.
     - Товарищ, будьте добры, дайте мне  ключи от аптеки. Я говорю  вам, как
врач.
     Вижу в сумраке ее лицо изменилось,  очень побелело, а глаза углубились,
провалились, почернели. И  она ответила голосом, от которого у  меня  в душе
шелохнулась жалость.
     Но тут же злость опять наплыла на меня.
     Она:
     - Зачем, зачем вы так говорите? Ах, Сергей Васильевич, я - жалеючи вас.
     И  тут высвободила  руки из-под  платка, и  я вижу,  что ключи  у нее в
руках. Значит, она вышла ко мне и захватила их.
     Я (грубо):
     - Дайте ключи!
     И вырвал их из ее рук.
     И пошел к жалеющему корпусу больницы по гнилым, прыгающим мосткам.
     В душе у меня ярость шипела, и прежде всего потому, что я ровным счетом
понятия никакого не имею о том, как готовить раствор  морфия  для подкожного
впрыскивания. Я врач, а не фельдшерица!
     Шел и трясся.
     И слышу: сзади меня, как верная собака, пошла она. И нежность взмыла во
мне, но я задушил ее. Повернулся и, оскалившись, говорю:
     - Сделаете или нет? И  она взмахнула рукою, как обреченная, "все равно,
мол", и тихо ответила:
     - Давайте сделаю...
     ...Через  час  я был в  нормальном состоянии. Конечно, я попросил у нее
извинения за бессмысленную грубость. Сам не знаю, как со мной это произошло.
Раньше я был вежливым человеком.
     Она  отнеслась  к  моему  извинению   странно.  Опустилась  на  колени,
прижалась к моим рукам и говорит:
     - Я не сержусь на вас. Нет. Я теперь уже знаю, что вы пропали. Уж знаю.
И я себя проклинаю за то, что я тогда сделала вам впрыскивание.
     Я  успокоил  ее как мог, уверив, что  она здесь ровно ни при чем, что я
сам  отвечаю  за  свои  поступки.  Обещал  ей, что  с  завтрашнего дня начну
серьезно отвыкать, уменьшая дозу.
     - Сколько вы сейчас впрыснули?
     - Вздор. Три шприца однопроцентного раствора.
     Она сжала голову и замолчала.
     -  Да  не  волнуйтесь  вы!  ...В   сущности  говоря,  мне  понятно   ее
беспокойство. Действительно, morphinum hydrochloricum грозная штука, привычка
создается очень быстро. Но маленькая привычка ведь не есть морфинизм?..
     ...По  правде говоря,  эта женщина  единственный  верный настоящий  мой
человек.  И,  в сущности, она и должна быть моей женой. Ту я забыл. Забыл. И
все-таки спасибо за это морфию...

     8-го апреля 1917 года.
     Это мучение.

     9 апреля.
     Весна ужасна.

     Черт в склянке. Кокаин - черт в склянке.
     Действие его таково:
     При впрыскивании одного шприца двухпроцентного раствора почти мгновенно
наступает состояние спокойствия,  тотчас переходящее в восторг и блаженство.
И это продолжается только  одну, две минуты. И потом все исчезает бесследно,
как  не  было.  Наступает  боль,  ужас,  тьма.  Весна гремит,  черные  птицы
перелетают  с обнаженных  ветвей на  ветви, а вдали лес щетиной,  ломаной  и
черной,  тянется к  небу,  и  за  ним  горит,  охватив четверть неба, первый
весенний закат.
     Я  меряю  шагами  одинокую пустую  большую  комнату  в моей  докторской
квартире по  диагонали  от дверей  к окну,  от окна  к дверям. Сколько таких
прогулок я могу сделать? Пятнадцать или шестнадцать - не больше. А затем мне
нужно поворачивать и идти в спальню. На марле лег шприц рядом со склянкой. Я
беру его и, небрежно смазал йодом исколотое  бедро, всаживаю  иголку в кожу.
Никакой  боли  нет.  О,  наоборот:  я  предвкушаю  эйфорию,  которая  сейчас
возникнет. И  вот она возникает. Я узнаю об этом потому, что звуки гармошки,
на которой играет  обрадовавшийся  весне  сторож  Влас на  крыльце,  рваные,
хриплые  звуки гармошки,  глухо  летящие сквозь  стекло  ко мне,  становятся
ангельскими голосами,  а  грубые  басы  и  раздувающихся  мехах  гудят,  как
небесный  хор. Но вот мгновение, и кокаин в крови по какому-то таинственному
закону, не  описанному ни в какой  из  фармакологий, превращается  во что-то
новое. Я знаю: это смесь дьявола с моей кровью. И никнет Влас  на крыльце, и
я ненавижу его, а закат, беспокойно громыхая, выжигает  мне внутренности.  И
так несколько раз подряд, в течение вечера, пока я не пойму, что я отравлен.
Сердце начинает стучать так, что я чувствую его в руках, в висках... а потом
оно проваливается в бездну, и бывают секунды, когда я мыслю о том, что более
доктор Поляков не вернется к жизни...

     13 апреля.
     Я  -  несчастный  доктор  Поляков,  заболевший  в  феврале  этого  года
морфинизмом, и, предупреждаю всех, кому выпадет на долю такая же участь, как
и  мне,  не  пробовать  заменить  морфий  кокаином.  Кокаин - сквернейший  и
коварнейший  яд. Вчера  Анна  еле отходила  меня  камфарой, а  сегодня  я  -
полутруп...

     6-го мая 1917 года.
     Давненько я не  брался за свой  дневник. А жаль. По сути дела,  это  не
дневник, а история болезни, и у меня, очевидно, профессиональное тяготение к
моему  единственному другу в мире (если не считать моего  скорбного  и часто
плачущего друга Анны).
     Итак, если вести историю болезни, то вот. Я впрыскиваю себе морфий  два
раза в сутки в 5 часов дня (после обеда) и в 12 час. ночи перед сном.
     Раствор  трехпроцентный:  два шприца. Следовательно, я  получаю за один
раз - 0,06.
     Порядочно!

     Прежние мои записи  несколько истеричны. Ничего особенно страшного нет.
На работоспособности  моей это ничуть не отражается.  Напротив, весь день  я
живу ночным впрыскиванием накануне. Я великолепно справляюсь с операциями, я
безукоризненно  внимателен  к рецептуре и ручаюсь моим врачебным словом, что
мой  морфинизм вреда моим пациентам не причинил. Надеюсь, и не  причинит. Но
другое меня мучает. Мне все кажется, что кто-нибудь узнает о моем пороке.  И
мне  тяжело  на приеме чувствовать  на своей спине  тяжелый пытливый  взгляд
моего ассистента-фельдшера.
     Вздор! Он  не  догадывается.  Ничто не  выдаст меня. Зрачки  меня могут
предать лишь вечером, а вечером я никогда не сталкиваюсь с ним.
     Страшнейшую убыль морфия в нашей аптеке я пополнил,  съездив в уезд. Но
и там мне пришлось пережить неприятные минуты. Заведующий  складом  взял мое
требование, в  которое я вписал  предусмотрительно  и  всякую другую чепуху,
вроде кофеина, которого у нас сколько угодно, и говорит:
     - 40 грамм морфия?
     И я чувствую, что прячу глаза, как школьник. Чувствую, что краснею...
     Он говорит:
     - Нет у нас такого количества. Граммов десять дам.
     И действительно, у него нет, но мне кажется, что он проник в мою тайну,
что он щупает и сверлит меня глазами, и я волнуюсь и мучаюсь.
     Нет, зрачки, только зрачки опасны, и поэтому поставлю себе  за правило:
вечером с людьми не сталкиваться.  Удобнее,  морфий впрочем,  места, чем мой
участок,  для этого не найти, вот уже более полугода я кого  не вижу,  кроме
моих больных. А им до меня дела нет никакого.

     18 мая.
     Душная ночь. Будет гроза. Брюхо черное вдали за лесом растет и пучится.
Вон и блеснуло бледно и тревожно. Идет гроза.
     Книга у  меня перед  глазами, и в ней написано по поводу воздержания от
морфия:
     "...большое     беспокойство,     тревожное    тоскливое     состояние,
раздражительность,  ослабление  памяти,   иногда  галлюцинация  и  небольшая
степень затемнения сознания..."
     Галлюцинаций я не  испытывал, но по поводу остального я могу сказать: -
о, какие тусклые, казенные, ничего не говорящие слова!
     "Тоскливое состояние"!..
     Нет, я, заболевший этой ужасной болезнью, предупреждаю врачей,  чтобы о
были  жалостливее к  своим пациентам.  Не  "тоскливое состояние",  а  смерть
медленная овладевает морфинистом, лишь только вы на  час или два лишите  его
морфия. Воздух не сытный, его глотать нельзя... в теле нет клеточки, которая
бы не жаждала... Чего?  Этого нельзя ни определить,  ни  объяснить.  Словом,
человека нет.  Он выключен. Движется,  тоскует, страдает труп. Он ничего  не
хочет, ни о чем не мыслит, кроме морфия. Морфия!
     Смерть  от  жажды  - райская, блаженная  смерть  по сравнению с  жаждой
морфия. Так заживо погребенный, вероятно, ловит последние ничтожные пузырьки
воздуха  в  гробу и  раздирает  кожу на груди  ногтями. Так еретик на костре
стонет и шевелится, когда первые языки пламени лижут его ноги...
     Смерть - сухая, медленная смерть...
     Вот что кроется под этими профессорскими словами "тоскливое состояние".

     x x x

     Больше не могу. И вот взял и сейчас уколол себя. Вздох.
     Еще вздох.
     Легче. А вот... вот... мятный холодок под ложечкой...
     Три шприца 3%-ного раствора. Этого мне хватит до полуночи...

     Вздор.  Эта запись - вздор. Не так страшно. Рано или поздно я брошу!...
А сейчас спать, спать.
     Этою глупою борьбою с морфием я только мучаю в ослабляю себя.
     (Далее в тетрадь вырезано десятка два страниц.)
     ...ря
     ...ять рвота в 4 час. 30 мннут.
     Когда мне полегчает, запишу свои ужасные впечатления.

     14 ноября 1917 г.
     Итак, после побега из Москвы из лечебницы доктора... (фамилия тщательно
зачеркнута) я вновь дома. Дождь льет пеленою и скрывает от меня мир. И пусть
скроет  его от  меня.  Он не нужен мне,  как  и я  никому не  нужен в  мире.
Стрельбу и переворот я пережил еще в лечебнице. Но мысль бросить это лечение
воровски созрела у меня еще до боя на  улицах Москвы. Спасибо морфию за  то,
что он сделал меня храбрым. Никакая стрельба мне не страшна. Да и что вообще
может  испугать  человека,  который думает  только  об  одном,  -  о  чудных
божественных  кристаллах.  Когда   фельдшерица,  совершенно  терроризованная
пушечным буханием...
     (здесь страница вырвана.)
     ...вал  эту  страницу, чтоб никто не  прочитал позорного описания того,
как  человек  с дипломом бежал воровски  и  трусливо и крал свой собственный
костюм.
     Да что костюм!
     Рубашку я захватил больничную. Не до того было. На  другой день, сделав
укол, ожил  и вернулся к  доктору Н.  Он встретил меня жалостливо, но сквозь
эту жалость сквозило все-таки презрение. И это напрасно. Ведь он  - психиатр
и  должен понимать, что я  не всегда владею собой.  Я болен. Что ж презирать
меня? Я вернул больничную рубашку.
     Он сказал:
     - Спасибо, - и добавил: - что же вы теперь думаете делать?
     Я сказал бойко (я был в этот момент в состоянии эйфории):
     - Я решил вернуться к себе в глушь, тем более, что отпуск мой истек.  Я
очень благодарен  вам  за помощь, я  чувствую себя значительно  лучше.  Буду
продолжать лечиться у себя.
     Ответил он так:
     -  Вы  ничуть не  чувствуете  себя лучше.  Мне,  право, смешно,  что вы
говорите это мне. Ведь одного взгляда на ваши зрачки достаточно. Ну, кому вы
говорите?..
     -  Я, профессор, не могу сразу отвыкнуть... в особенности теперь, когда
происходят все эти события... меня совершенно издергала стрельба...
     - Она кончилась. Вот новая власть. Ложитесь опять.
     Тут я  вспомнил  все... холодные  коридоры... пустые, масляной  краской
выкрашенные стены...  и я ползу,  как  собака  с перебитой  ногой... чего-то
жду... Чего?  Горячей ванны?.. Укольчика  в 0,005 морфия. Дозы,  от которой,
правда, не умирают... но только... а вся тоска остается, лежит бременем, как
и лежала...  пустые ночи, рубашку, которую я изорвал на себе, умоляя,  чтобы
меня выпустили?..
     Нет. Нет.  Изобрели морфий, вытянули его из высохших щелкающих  головок
божественного растения,  ну так найдите же  способ и  лечить без  мучений! Я
упрямо покачал головой. Тут он приподнялся.  И  я вдруг испуганно бросился к
двери. Мне показалось, что  он хочет запереть за мной дверь и силою удержать
меня в лечебнице...
     Профессор побагровел.
     - Я не тюремный надзиратель, - не без раздражения молвил он, - и у меня
не Бутырки. Сидите спокойно. Вы хвастались, что вы совершенно нормальны, две
недели назад. А между тем... - он  выразительно повторил мой жест  испуга, я
вас не держу-с.
     - Профессор,  верните мне  мою  расписку. Умоляю вас, и  даже голос мой
жалостливо дрогнул.
     - Пожалуйста.
     Он щелкнул ключом  в столе  и  отдал мне мою  расписку  (о  том,  что я
обязуюсь пройти весь  двухмесячный курс лечения и что меня могут задержать в
лечебнице и т.д., словом, обычного типа.)
     Дрожащей рукой я принял записку и спрятал, пролепетав:
     - Благодарю вас.
     Затем встал, чтобы уходить. И пошел.
     - Доктор Поляков! - раздалось мне вслед. Я обернулся, держась за  ручку
двери  - Вот что, - заговорил  он,  одумайтесь.  Поймите, что  вы все  равно
попадете  в  психиатрическую  лечебницу,  ну,  немножко попозже... и  притом
попадете в гораздо более плохом состоянии.  Я с вами считался все-таки как с
врачом. А тогда  вы  придете уже в состоянии полного душевного развала. Вам,
голубчик,  в  сущности,  и  практиковать  нельзя  и,  пожалуй, преступно  не
предупредить ваше место службы.
     Я вздрогнул и ясно почувствовал, что краска сошла у меня с лица (хотя и
так ее очень немного у меня).
     - Я,  -  сказал я глухо,  -  умоляю  вас, профессор,  ничего  никому не
говорить... Что ж, меня удалят  со  службы...  Ославят больным... За  что вы
хотите мне это сделать?
     - Идите,  - досадливо крикнул он, - идите. Ничего не буду говорить. Все
равно вас вернут...
     Я ушел и, клянусь, всю дорогу дергался от боли и стыда... почему?..

     x x x

     Очень просто. Ах, мой  друг,  мой верный дневник.  Ты-то ведь не выдашь
меня? Дело не в костюме, а в том, что я в лечебнице украл морфий. 3 кубика в
кристаллах и 10 грамм однопроцентного раствора.
     Меня  интересует не только это, а еще вот что. Ключ в шкафу торчал. Ну,
а если бы его не было? Взломал бы я шкаф или нет? А? по совести?
     Взломал бы.
     Итак, доктор Поляков - вор. Страницу я успею вырвать.
     Ну, насчет практики он все-таки пересолил. Да, я дегенерат.  Совершенно
верно. У  меня начался распад моральной  личности.  Но  работать  я  могу, я
никому из моих пациентов не могу причинить зла или вреда.

     x x x

     Да, почему украл?  Очень  просто.  Я решил, что во  время  боев и  всей
кутерьмы,  связанной с переворотом,  я  нигде не  достану  морфия.  Но когда
утихло, я достал еще в одной  аптеке на  окраине - 15  грамм однопроцентного
раствора   вещь   для  меня  бесполезная  и  нудная   (9  шприцов   придется
впрыскивать!).  И  унижаться  еще  пришлось.  Фармацевт  потребовал  печать,
смотрел на меня  хмуро  и подозрительно. Но  зато  на другой день я, придя в
норму, получил без всякой задержки в другой аптеке 20 граммов в кристаллах -
написал рецепт для больницы (попутно, конечно, выписал кофеин и аспирин). Да
в конце концов, почему я должен прятаться, бояться? В  самом  деле, точно на
лбу у меня написано, что я - морфинист? Кому какое дело, в конце концов?

     x x x

     Да и велик ли распад? Привожу в свидетели эти записи. Они отрывочны, но
ведь я же не  писатель! Разве в них какие-нибудь безумные мысли? По-моему, я
рассуждаю совершенно здраво.

     x x x

     У морфиниста есть одно счастье, которое у него никто не может отнять, -
способность проводить  жизнь  в  полном  одиночестве.  А  одиночество  - это
важные, значительные мысли, это созерцание, спокойствие, мудрость...
     Ночь течет,  черна  и молчалива. Где-то оголенный  лес, за  ним  речка,
холод,  осень. Далеко, далеко взъерошенная буйная Москва. Мне ни до чего нет
дела, мне ничего не нужно, и меня никуда не тянет.
     Гори, огонь, в моей  лампе, гори тихо, я хочу отдыхать после московских
приключений, я хочу их забыть.
     И забыл.
     Забыл.

     18-го ноября.
     Заморозки. Подсохло. Я вышел пройтись к речке по тропинке, потому что я
почти никогда не дышу воздухом.
     Распад личности - распадом, но все же я делаю попытки воздерживаться от
него.  Например,  сегодня утром я  не делал  впрыскивания.  (Теперь я  делаю
впрыскивания  три  раза  в  день  по 3  шприца  четырехпроцентного растора).
Неудобно. Мне  жаль  Анны. Каждый  новый  процент  убивает ее. Мне жаль. Ах,
какой человек!
     Да...  так...  вот...  когда стало плохо, я решил  все-таки  помучиться
(пусть бы полюбовался на меня профессор Н) и оттянуть укол и пошел к реке.
     Какая  пустыня.  Ни звука,  ни шороха.  Сумерек еще  нет, но они где-то
притаились  и  ползут  по  болотцам,  по  кочкам, меж пней...  идут, идут  к
левконской больнице... и  я  ползу,  опираясь на палку (сказать по правде, я
несколько ослабел в последнее время).
     И  вот вижу,  от речки  по  склону  летит ко мне быстро  и  ножками  не
перебирает  под  своей  пестрой  юбкой  колоколом   старушонка   с   желтыми
волосами... В первую  минуту я ее  не  понял и даже не испугался.  Странно -
почему  на  холоде старушонка  простоволосая, в одной  кофточке?..  А потом,
откуда  старушонка,  какая?  Кончится  у  нас  прием  в левкове,  разъедутся
последние  мужицкие  сани,  и на  десять верст  кругом  -  никого.  Туманцы,
болотца, леса! А потом вдруг пот холодный  потек  у  меня  по спине - понял!
Старушонка не бежит, а именно летит, не  касаясь  земли. Хорошо?  Но не  это
вырвало  у  меня  крик,  а то,  что в руках  у старушонки вилы. Почему я так
испугался? Почему? Я упал на одно колено, простирая руки, закрываясь,  чтобы
не видеть ее,  потом  повернулся  и,  ковыляя, побежал  к  дому, как к месту
спасения, ничего не желая,  кроме того, чтобы у меня  не разрывалось сердце,
чтобы я скорее вбежал в теплые комнаты, увидел живую Анну... и морфию...
     И я прибежал.

     x x x

     Вздор. Пустая галлюцинация. Случайная галлюцинация.

     19-го ноября.
     Рвота. Это плохо.
     ночной мой разговор с Анной 21-го.
     Анна. - Фельдшер знает.
     Я. - Неужели? Все равно. Пустяки.
     Анна. - Если не уедешь отсюда в город, я удавлюсь. Ты слышишь? Посмотри
на свои руки, посмотри.
     Я. - Немного дрожат. Это ничуть не мешает мне работать.
     Анна. - Ты посмотри - они же прозрачны. Одна кость и кожа...
     Погляди  на   свое  лицо...  Слушай,  Сережа,  уезжай,  заклинаю  тебя,
уезжай...
     Я. - А ты?
     Анна. - Уезжай. Уезжай. Ты погибаешь.
     Я. - Ну, это сильно сказано.  Но я  действительно  сам не пойму, почему
так  быстро  я  ослабел?  Ведь  неполный  год,  как  я  болею. Видно,  такая
конституция у меня.
     Анна (печально). - Что тебя может вернуть к жизни? Может быть, эта твоя
Амнерис - жена?
     Я. -  О нет. Успокойся. Спасибо морфию, он меня  избавил от нее. Вместо
нее - морфий.
     Анна. - Ах ты, боже... что мне делать?...

     x x x

     Я думал, что  только  в романах бывают такие, как  эта  Анна. И если  я
когда-нибудь поправлюсь, я навсегда соединю свою  судьбу с нею. Пусть тот не
вернется из Германии.

     27-го декабря.
     Давно я не брал в руки тетрадь. Я закутан, лошади ждут. Бомгард уехал с
Гореловского участка,  и  меня  послали  заменить  его.  На  мой  участок  -
женщина-врач.
     Анна - здесь... Будет приезжать ко мне...
     Хоть 30 верст.

     x x x

     Решили твердо, что с 1 января я возьму отпуск на один  месяц по болезни
-  и к профессору  в Москву. Опять я дам подписку, и месяц я буду страдать у
него в лечебнице нечеловеческой мукой.
     Прощай, Левково. Анна, до свиданья.

     1918 год

     Январь.
     Я  не поехал.  Не  могу  расстаться с моим  кристаллическим растворимым
божком.
     Во время лечения я погибну.
     И все чаще и чаще мне приходит мысль, что лечиться мне не нужно.

     15-го января.
     Рвота утром.
     Три шприца четырехпроцентного раствора в сумерки.
     Три шприца четырехпроцентного раствора ночью.

     16-го января.
     Операционный  день, потому большое  воздержание  - с  ночи до  6  часов
вечера.
     В  сумерки - самое ужасное  время - уже  на  квартире слышал  отчетливо
голос, монотонный и угрожающий, который повторял:
     - Сергей Васильевич. Сергей Васильевич.
     После впрыскивания все прошло сразу.

     17-го января.
     Вьюга - нет приема. Читал во время воздержания учебник психиатрии, и он
произвел на меня ужасающее впечатление. Я погиб, надежды нет.
     Шорохов пугаюсь, люди мне ненавистны во время воздержания.  Я их боюсь.
Во время эйфории я их всех люблю, но предпочитаю одиночество.

     x x x

     Здесь нужно быть осторожным - здесь фельдшер и две акушерки. Нужно быть
очень внимательным, чтобы не выдать себя. Я стал опытен и не выдам. Никто не
узнает,  пока у меня есть запас морфия. Растворы  я  готовлю сам или посылаю
Анне  заблаговременно  рецепт.  Один  раз  она  сделала   попытку  (нелепую)
подменить пятипроцентный  двухпроцентным.  Сама  привезла его  из Левкова  в
стужу и буран.
     И  из-за этого  у нас была  тяжелая  ссора ночью. Убедил  ее  не делать
этого. Здешнему персоналу я сообщил, что болен. Долго ломал голову, какую бы
болезнь придумать. Сказал, что у  меня ревматизм ног и тяжелая  неврастения.
Они предупреждены,  что я уезжаю в феврале в отпуск в Москву  лечиться. Дело
идет гладко. В работе никаких сбоев. Избегаю  оперировать в те дни,  когда у
меня начинается  неудержимая  рвота  с икотой. Поэтому  пришлось приписать и
катар желудка. Ах, слишком много болезней у одного человека!
     Персонал здешний жалостлив и сам гонит меня в отпуск.

     x x x

     Внешний вид: худ, бледен восковой бледностью.
     Брал ванну  и при  этом взвесился на больничных весах. В прошлом году я
весил 4 пуда, теперь 3 пуда 15 фунтов. Испугался, взглянув на стрелку, потом
это прошло.
     На предплечьях  непрекращающиеся нарывы, то  же на  бедрах.  Я  не умею
стерильно готовить растворы, кроме того, раза три я  впрыскивал  некипяченым
шприцем, очень спешил перед поездкой.
     Это недопустимо.

     18-го января.
     Была такая галлюцинация: жду в черных окнах появления  каких-то бледных
людей. Это невыносимо. Одна  штора только. Взял  в больнице марлю и завесил.
Предлога придумать не мог.
     Ах, черт возьми!  Да почему, в конце концов, каждому своему  действию я
должен придумывать предлог? Ведь действительно это мучение, а не жизнь!

     x x x

     Гладко ли я выражаю свои мысли? По-моему, гладко.
     Жизнь? Смешно!

     19-го января.
     Сегодня во время  антракта на  приеме,  когда мы  отдыхали и  курили  в
аптеке, фельдшер, крутя порошки, рассказывал (почему-то со смехом), как одна
фельдшерица,  болея  морфинизмом  и  не  имея  возможности  достать  морфий,
принимала по полрюмки опийной настойки. Я не  знал,  куда  девать  глаза  во
время этого мучительного рассказа. что тут смешного? Мне  он ненавистен. Что
смешного в этом? Что?
     Я ушел из аптеки воровской походкой.
     "Что вы видите смешного в этой болезни?"
     Но удержался, удерж...
     В моем положении не следует быть особенно заносчивым с людьми.
     Ах, фельдшер. Он так же жесток,  как эти психиатры,  не умеющие  ничем,
ничем, ничем помочь больному.
     Ничем.

     x x x

     Предыдущие  строки  написаны  во  время  воздержания,  и  в  них  много
несправедливого.

     x x x

     Сейчас лунная ночь. Я лежу  после припадка рвоты, слабый.  Руки не могу
поднять высоко и черчу карандашом свои мысли.  Они чисты и горды. Я счастлив
на несколько часов. Впереди у меня сон. Надо мною луна и на ней венец. Ничто
не страшно после уколов.

     x x x

     1 февраля.
     Анна приехала. Она желта, больна.
     Доконал я ее. Доконал. Да, на моей совести большой грех.
     Дал ей клятву, что уезжаю в середине февраля.

     x x x

     Исполню ли ее?

     x x x

     Да. Исполню.
     Е(сли). Т(олько). буду жив.

     3 февраля.
     Итак:  горка.  Ледяная и бесконечная,  как  та,  с  которой  в  детстве
сказочного  Кая  уносили сани. Последний мой полет по этой горке, и я  знаю,
что ждет  меня  внизу. Ах, Анна,  большое горе  будет вскоре, если ты любила
меня...

     11 февраля.
     Я  решил так. Обращусь к Бомгарду. Почему именно  к нему? Потому что он
не психиатр, потому что молод  и товарищ по университету. Он  здоров, силен,
но  мягок, если  я прав. Помню  его.  Быть  может,  он над... я в  нем найду
участливость.  Он  что-нибудь придумает.  Пусть отвезет меня  в Москву. Я не
могу к нему ехать. Отпуск я получил уже. Лежу. В больницу не хожу.
     На фельдшера я наклеветал. Ну, смеялся... Неважно. Он приходил навещать
меня. Предлагал выслушать.
     Я не позволил. Опять предлоги для отказа? Не хочу выдумывать предлога.
     Записка Бомгарду отправлена.

     x x x

     Люди! Кто-нибудь поможет мне?
     Патетически я стал восклицать. И если кто-нибудь прочел бы это, подумал
- фальшь. Но никто не прочтет.

     x x x

     Перед тем как  написать  Бомгарду, все  вспоминал. В особенности всплыл
вокзал  в Москве  в ноябре,  когда я убегал  из Москвы. Какой ужасный вечер.
Краденый  морфий  я впрыскивал в  уборной... это  мучение. В двери ломились,
голоса гремят, как железные, ругают за то, что я долго занимаю место, и руки
прыгают, и прыгает крючок, того и гляди, распахнется дверь...
     С тех пор и фурункулы у меня.
     Плакал ночью, вспомнив это.

     12-го ночью.
     И опять плакал. К чему эта слабость и мерзость ночью?

     1918 года 13 февраля на рассвете в Гореловке.
     Могу  себя поздравить: я  без  укола  уже  четырнадцать часов!  14! Это
немыслимая цифра. Светает мутно и беловато. Сейчас я буду совсем здоров?
     По  зрелому размышлению. Бомгард не нужен мне и не нужен никто. Позорно
было бы хоть минуту длить свою  жизнь. Такую - нет, нельзя. Лекарство у меня
под рукой.
     Как я раньше не догадался?
     Ну-с, приступаем.  Я никому ничего не  должен. Погубил я только себя. И
Анну. Что же я могу сделать?
     Время залечит, как пела Амнер. С ней, конечно, просто и легко.
     Тетрадь Бомгарду. Все...





     На  рассвете  14-го февраля  1916  года в  далеком маленьком городке  я
прочитал эти  записки  Сергея  Полякова. И  здесь они полностью,  без всяких
каких  бы то  ни было  изменений. Я  не  психиатр,  с  уверенностью  не могу
сказать, поучительны ли, нужны ли? По-моему, нужны.
     Теперь, когда прошло десять лет, - жалость и страх, вырванные записями,
ушли. Это естественно, но, перечитав эти записки теперь, когда тело Полякова
давно истлело, а  память о нем совершенно исчезла, я сохранил к ним интерес.
Может быть, они нужны? Беру на себя смелость решить  это утвердительно. Анна
К. умерла в  1922 г. от  сыпного  тифа, на  том  же  участке,  где работала.
Амнерис - первая жена Полякова - за границей. И не вернется.
     Могу ли я печатать записки, подаренные мне?
     Могу. Печатаю. Доктор Бомгард.





     Побежали дни в Н-ской больнице,  и я  стал  понемногу привыкать к новой
жизни.
     В  деревнях по-прежнему  мяли лен, дороги оставались непроезжими,  и на
приемах у  меня бывало  не  больше  пяти  человек.  Вечера  были  совершенно
свободны, и я посвящал их разбору библиотеки, чтению учебников по хирургии и
долгим одиноким чаепитиям у тихо поющего самовара.
     Целыми днями и ночами лил дождь,  и капли неумолчно стучали по крыше, и
хлестала под  окном вода, стекая по желобу в  кадку. На дворе  была слякоть,
туман, черная мгла, в которой тусклыми, расплывчатыми пятнами светились окна
фельдшерского домика и керосиновый фонарь у ворот.
     В один  из  таких  вечеров я сидел у  себя  в кабинете  над атласом  по
топографической анатомии. Кругом была полная тишина, и только изредка грызня
мышей в столовой за буфетом нарушала ее.
     Я читал до тех  пор, пока не начали слипаться отяжелевшие веки. Наконец
зевнул, отложил в сторону атлас  и решил ложиться.  Потягиваясь и предвкушая
мирный сон под шум и стук дождя, перешел в спальню, разделся и лег.
     Не успел я коснуться  подушки,  как передо мной в  сонной мгле  всплыло
лицо Анны Прохоровой, семнадцати лет,  из  деревни Торопово. Анне Прохоровой
нужно было рвать  зуб. Проплыл бесшумно  фельдшер Демьян Лукич  с блестящими
щипцами в руках. Я вспомнил, как  он говорит  "таковой" вместо  "такой" - из
любви к высокому стилю, усмехнулся и заснул.
     Однако не  позже чем  через  полчаса я вдруг  проснулся, словно  кто-то
дернул меня, сел и, испуганно всмотревшись в темноту, стал прислушиваться.
     Кто-то настойчиво и громко  барабанил  в  наружную дверь,  и удары  эти
показались мне сразу зловещими.
     В квартиру стучали.
     Стук замолк, загремел засов,  послыщался голос кухарки, чей-то  неясный
голос в ответ, затем кто-то, скрипя,  поднялся по  лестнице, тихонько прошел
кабинет и постучался в спальню.
     - Кто там?
     - Это я, - ответил мне почтительный шепот, - я, Аксинья, сиделка.
     - В чем дело? -  Анна Николаевна прислала за вами, велят вам, чтоб вы в
больницу шли поскорей.
     - А  что  случилось? - спросил я и почувствовал,  как  явственно екнуло
сердце.
     - Да женщину там привезли из Дульцева. Роды у ей неблагополучные .
     "Вот оно.  Началось! - мелькнуло у  меня в голове,  и  я  никак не  мог
попасть  ногами в туфли. - А, черт!  Спички не загораются. Что  ж, рано  или
поздно это  должно было случиться.  Не всю же жизнь одни ларингиты да катары
желудка".
     -  Хорошо. Иди,  скажи,  что  я  сейчас приду! -  крикнул  я  и встал с
постели. За  дверью зашлепали  шаги  Аксиньи,  и  снова загремел засов.  Сон
соскочил  мигом.  Торопливо,   дрожащими  пальцами  я  зажег  лампу  и  стал
одеваться.  Половина  двенадцатого...  Что  там  такое  у  этой   женщины  с
неблагополучными  родами? Гм... Неправильное  положение...  узкий  таз. Или,
может быть, еще что-нибудь хуже.  Чего доброго, щипцы  придется накладывать.
Отослать  ее  разве  прямо в город?  Да  немыслимо  это! Хорошенький доктор,
нечего сказать, скажут все! Да и  права не имею так  сделать. Нет, уж  нужно
делать самому. А  что  делать? Черт его  знает. Беда будет,  если потеряюсь>
перед  акушерками  срам. Впрочем, нужно сперва посмотреть,  не стоит  прежде
времени волноваться...
     Я  оделся,  накинул  пальто  и,  мысленно  надеясь,  что все  обойдется
благополучно,  под дождем,  по  хлопающим  досочкам побежал  в  больницу.  В
полутьме у входа виднелась телега, лошадь стукнула копытом в гнилые доски.
     -  Вы,  что ли,  привезли роженицу?  - для  чего-то  спросил у  фигуры,
шевелившейся возле лошади.
     - Мы... как же, мы, батюшка, - жалобно ответил бабий голос.
     В больнице, несмотря на глухой час, было оживление и суета. В приемной,
мигая, горела  лампа-"молния". В коридорчике, ведущем в родильное отделение,
мимо меня прошмыгнула Аксинья с тазом. Из-за двери вдруг донесся слабый стон
и замер. Я открыл дверь и вошел в родилку. Выбеленная небольшая комната была
ярко освещена  верхней лампой.  Рядом  с  операционным  столом  на  кровати,
укрытая одеялом до подбородка, лежала молодая женщина. Лицо ее было искажено
болезненной  гримасой,  а  намокшие  пряди  волос   прилипли  ко  лбу.  Анна
Николаевна,  с  градусником  в  руках, приготовляла раствор  в  эсмарховской
кружке,  а вторая акушерка, Пелагея  Ивановна, доставала  из  шкафика чистые
простыни. Фельдшер,  прислонившись к стене, стоял  в позе Наполеона.  Увидев
меня,  все  встрепенулись.  Роженица  открыла  глаза,  заломила руки и вновь
застонала жалобно и тяжко.
     - Ну-с,  что такое? - спросил я и  сам подивился своему тону, настолько
он был уверен и спокоен.
     - Поперечное положение,  -  быстро ответила  Анна Николаевна, продолжая
подливать иоду в раствор.
     - Та-ак, - протянул я, нахмурясь, - что ж, посмотрим...
     - Руки доктору мыть! Аксинья!  -  тотчас крикнула Анна Николаевна. Лицо
ее было торжественно и серьезно.
     Пока стекала вода, смывая пену с покрасневших  от щетки рук,  я задавал
Анне  Николаевне  незначительные  вопросы,  вроде  того,  давно ли  привезли
роженицу, откуда она...
     Рука  Пелагеи  Ивановны откинула одеяло, и я,  присев  на край кровати,
тихонько  касаясь,   стал  ощупывать   вздувшийся  живот.  Женщина  стонала,
вытягивалась, впивалась пальцами, комкала простыню.
     -  Тихонько, тихонько... потерпи, -  говорил я,  осторожно  прикладывая
руки к растянутой жаркой и сухой коже.
     Собственно  говоря,  после того как  опытная Анна Николаевна подсказала
мне, в чем дело,  исследование  это было ни к чему не нужно. Сколько бы я ни
исследовал, больше  Анны Николаевны я все равно  бы  не  узнал. Диагноз  ее,
конечно, был верный: поперечное положение. Диагноз налицо. Ну, а дальше?..
     Хмурясь, я продолжал ощупывать со всех сторон живот и искоса поглядывал
на лица акушерок. Обе  они  были  сосредоточенно серьезны,  и  в глазах их я
прочитал одобрение моим действиям. Действительно, движения мои были  уверены
и правильны, а беспокойство  свое я  постарался спрятать как можно  глубже и
ничем его не проявлять.
     - Так,  - издохнув, сказал я и приподнялся с кровати, так как  смотреть
снаружи было больше нечего, поисследуем изнутри.
     Одобрение опять мелькнуло в глазах Анны Николаевны.
     - Аксинья!
     Опять полилась вода.
     "Эх, Додерляйна  бы сейчас  почитать!"  - тоскливо думал  я,  намыливая
руки. Увы, сделать это сейчас было невозможно. Да и чем бы помог мне  в этот
момент Додерляйн? Я смыл густую пену, смазал пальцы йодом.  Зашуршала чистая
простыня под  руками  Пелагеи Ивановны, и, склонившись  к роженице,  я  стал
осторожно  и  робко  производить  внутреннее исследование.  В памяти  у меня
невольно всплыла картина  операционной в акушерской  клинике.  Ярко  горящие
электрические  лампы   в  матовых  шарах,  блестящий  плиточный  пол,  всюду
сверкающие краны и приборы. Ассистент в снежно-белом халате манипулирует над
роженицей, а вокруг него  три помощника-ординатора, врачи-практиканты, толпа
студентов-кураторов. Хорошо, светло и безопасно.
     Здесь же я - один-одинешенек, под руками  у меня мучающаяся женщина, за
нее я отвечаю.  Но  как ей нужно помогать, я не знаю, потому что вблизи роды
видел  только  два раза  в своей  жизни  в  клинике,  и те  были  совершенно
нормальны.  Сейчас  я  делаю исследование,  но от этого не  легче ни мне, ни
роженице, я ровно ничего не понимаю и не могу прощупать там у нее внутри.
     А пора уже на что-нибудь решиться.
     -  Поперечное  положение... раз поперечное положение,  значит, нужно...
нужно делать...
     -  Поворот  на ножку,  - не  утерпела  и словно  про себя заметила Анна
Николаевна.
     Старый, опытный врач покосился бы на нее  за  то, что она суется вперед
со своими заключениями... Я же человек необидчивый.. . .
     - Да, - многозначительно подтвердил я, - поворот на ножку .
     И  перед  глазами  у  меня  замелькали  страницы  Додерляйна.   Поворот
прямой... поворот комбинированный... поворот непрямой...
     Страницы,  страницы... а на них  рисунки. Таз, искривленные, сдавленные
младенцы с огромными головами... свисающая ручка, на ней петля.
     И ведь  недавно еще читал. И еще подчеркивал, внимательно вдумываясь  в
каждое слово, мысленно  представляя  себе соотношение частей и все приемы. И
при чтении казалось, что весь текст отпечатывается навеки в мозгу.
     А теперь только и всплывает из всего прочитанного одна фраза:

     ...Поперечное положение есть абсолютно неблагоприятное положение.

     Что правда, то правда. Абсолютно неблагоприятное как для самой женщины,
так и для врача, шесть месяцев тому назад окончившего университет.
     - Что ж... будем делать, - сказал я, приподнимаясь.
     Лицо у Анны Николаевны оживилось.
     - Демьян Лукич, - обратилась она к фельдшеру, приготовляйте хлороформ.
     Прекрасно, что  сказала, а то ведь я еще не был уверен, под наркозом ли
делается операция! Да, конечно, под наркозом - как же иначе!
     Но все-таки Додерляйна надо просмотреть...
     И я, обмыв руки, сказал:
     - Ну-с,  хорошо... вы готовьте для наркоза, укладывайте ее,  а я сейчас
приду, возьму только папиросы дома.
     -  Хорошо, доктор, успеется, - ответила Анна  Николаевна. Я вытер руки,
сиделка набросила мне на плечи пальто, и, не надевая его в рукава, я побежал
домой.
     Дома в кабинете я зажег лампу и, забыв снять шапку, кинулся  к книжному
шкафу.
     Вот  он  -  Додерляйн.  "Оперативное  акушерство".   Я  торопливо  стал
шелестеть глянцевитыми страничками.

     ...поворот всегда представляет опасную для матери операцию...

     Холодок прополз у меня по спине, вдоль позвоночника.

     ...Главная  опасность   заключается  в  возможности   самопроизвольного
разрыва матки.

     Само-про-из-воль-но-го...

     ...Если  акушер  при  введении  руки  в  матку,  вследствие  недостатка
простора или под  влиянием сокращения стенок матки, встречает затруднения  к
тому, чтобы  проникнуть  к  ножке,  то  он должен отказаться  от  дальнейших
попыток к выполнению поворота...

     Хорошо.  Если   я  сумею   даже  каким-нибудь  чудом   определить   эти
"затруднения" и откажусь от "дальнейших  попыток", что, спрашивается, я буду
делать с захлороформированной женщиной из деревни Дульцево?
     Дальше:

     ...Совершенно воспрещается  попытка  проникнуть  к  ножкам вдоль спинки
плода...

     Примем к сведению.

     ...Захватывание верхней ножки следует считать ошибкой, так как при этом
легко может получиться осевое перекручивание плода, которое может дать повод
к  тяжелому  вколачиванию  плода  и,  вследствие этого,  к  самым  печальным
последствиям...

     "Печальным последствиям". Немного неопределенные, но какие внушительные
слова!  А  что,  если  муж дульцевской женщины  останется  вдовцом?  Я вытер
испарину  на  лбу,  собрался  с  силой  и,  минуя все  эти  страшные  места,
постарался  запомнить только самое существенное: что, собственно,  я  должен
делать, как и  куда вводить  руку.  Но, пробегая черные строчки, я все время
наталкивался на новые страшные вещн. Они били в глаза.

     ...ввиду огромной опасности разрыва...
     ...внутренний и комбинированный повороты представляют операции, которые
должны быть отнесены к опаснейшим для матери акушерским операциям...

     И в виде заключительного аккорда:

     ...С каждым часом промедления возрастает опасность...

     Довольно!  Чтение принесло свои плоды:  в  голове у меня  все спуталось
окончательно,  и  я мгновенно  убедился, что я не понимаю  ничего,  и прежде
всего,   какой,  собственно,   поворот   я   буду  делать:  комбинированный,
некомбинированный, прямой, непрямой!..
     Я бросил  Додерляйна  и опустился в  кресло, силясь привести в  порядок
разбегающиеся  мысли... Потом  глянул  на  часы.  Черт!  Оказывается,  я уже
двенадцать минут дома. А там ждут.

     ...с каждым часом промедления...

     Часы  составляются из минут,  а минуты в таких случаях летят  бешено. Я
швырнул Додерляйна и побежал обратно в больницу .
     Там все уже  было готово. Фельдшер стоял  у столика, приготовляя на нем
маску  и  склянку с хлороформом. Роженица уже  лежала на операционном столе.
Непрерывный стон разносился по больнице.
     -  Терпи, терпи,  - ласково  бормотала  Пелагея Ивановна,  наклоняясь к
женщине, - доктор сейчас тебе поможет...
     -  О-ой!  Моченьки...  Нет... Нет моей  моченьки!..  Я не  вытерплю!  -
Небось... Небось...  - бормотала акушерка, - вытерпишь! Сейчас понюхать тебе
дадим... Ничего и не услышишь.
     Из кранов с шумом потекла вода, и мы с Анной Николаевной стали  чистить
и  мыть  обнаженные по  локоть  руки.  Анна  Николаевна  под  стон  и  вопли
рассказывала мне, как мой предшественник - опытный хирург - делал  повороты.
Я жадно слушал ее,  стараясь не проронить ни слова. И эти  десять минут дали
мне  больше,  чем  все  то, что я  прочел  по  акушерству к  государственным
экзаменам, на которых именно по акушерству и получил "весьма". Из отрывочных
слов,  неоконченных  фраз,  мимоходом  брошенных  намеков я  узнал то  самое
необходимое,  чего не бывает  ни  в  каких книгах. И  к тому  времени, когда
стерильной  марлей  я  начал  вытирать  идеальной  белизны  и чистоты  руки,
решимость овладела  мной  и  в голове у меня  был  совершенно определенный и
твердый план. Комбинированный там или некомбинированный, сейчас  мне об этом
и думать не нужно.
     Все  эти ученые слова ни  к чему в этот момент.  Важно  одно:  я должен
ввести одну руку внутрь, другой рукой снаружи помогать повороту и, полагаясь
не  на  книги,  а  на чувство  меры, без которого  врач никуда  не  годится,
осторожно, но настойчиво низвесть одну ножку и за нее извлечь младенца.
     Я  должен  быть  спокоен  и  осторожен и  в  то  же  время  безгранично
решителен, нетруслив.
     - Давайте, - приказал я фельдшеру и начал смазывать пальцы йодом.
     Пелагея Ивановна тотчас  же сложила  руки  роженицы, а фельдшер  закрыл
маской  ее  измученное  лицо.  Из темно-желтой склянки медленно начал капать
хлороформ. Сладкий и тошный запах начал  наполнять комнату. Лица у фельдшера
и акушерок стали строгими, как будто вдохновенными...
     - Га-а! А!! -  вдруг выкрикнула женщина. Несколько секунд она судорожно
рвалась, стараясь сбросить маску.
     - Держите !
     Пелагея  Ивановна схватила ее за  руки, уложила и прижала к груди.  Еще
несколько  раз выкрикнула  женщина, отворачивая от маски  лицо.  Но  реже...
реже...  глухо  жала  к  груди.   Еще  несколько   раз  выкрикнула  женщина,
отворачивая от маски лицо. Но реже... реже... глухо забормотала:
     - Га-а... пусти! а!..
     Потом все слабее, слабее. В белой  комнате наступила тишина. Прозрачные
капли все падали и падали на белую марлю.
     - Пелагея Ивановна, пульс?
     - Хорош.
     Пелагея Ивановна  приподняла руку женщины и выпустила> та  безжизненно,
как плеть, шлепнулась о простыни.
     Фельдшер, сдвинув маску, посмотрел зрачок.
     - Спит.
     ...............................................................
...............................................................
     Лужа крови. Мои  руки по локоть в крови. Кровяные пятна  на  простынях.
Красные сгустки и комки марли. А Пелагея Ивановна уже встряхивает младенца и
похлопывает его.  Аксинья  гремит  ведрами,  наливая в  тазы  воду. Младенца
погружают то в  холодную,  то  в  горячую  воду. Он  молчит,  и  голова  его
безжизненно, словно на ниточке, болтается из стороны в сторону. Но вот вдруг
не то скрип, не то вздох, а за ним слабый, хриплый первый крик.
     -  Жив...  жив  -  бормочет Пелагея Ивановна и  укладывает младенца  на
подушку.
     И  мать жива. Ничего страшного, по  счастью,  не случилось.  Вот  я сам
ощупываю пульс. Да, он ровный и четкий, и  фельдшер тихонько  трясет женщину
за плечо и говорит:
     - Ну, тетя, тетя, просыпайся.
     Отбрасывают в сторону окровавленные простыни и торопливо закрывают мать
чистой,  и фельдшер с  Аксиньей  уносят  ее  в палату.  Спеленатый  младенец
уезжает на подушке. Сморщенное коричневое личико глядит из белого ободка,  и
не прерывается тоненький, плаксивый писк.
     Вода бежит из кранов умывальников. Анна  Николаевна жадно  затягивается
папироской, щурится от дыма, кашляет.
     - А вы, доктор, хорошо сделали поворот, уверенно так.
     Я усердно тру щеткой руки, искоса взглядываю на нее: не смеется ли?  Но
на лице у нее искреннее выражение горделивого удовольствия. Сердце мое полно
радости. Я гляжу на  кровавый и  белый беспорядок кругом, на  красную воду в
тазу  и  чувствую  себя победителем.  Но  в глубине где-то шевелится  червяк
сомнения.
     - Посмотрим еще, что будет дальше, - говорю я.
     Анна Николаевна удивленно вскидывает на меня глаза.
     - Что же может быть? Все благополучно.
     Я неопределенно бормочу что-то в ответ. Мне, собственно говоря, хочется
сказать  вот что: все ли там цело у  матери,  не повредил  ли я ей  во время
операции... Это-то смутно терзает мое сердце. Но мои знания в акушерстве так
неясны, так книжно  отрывочны! Разрыв? А в чем он должен выразиться? И когда
он даст знать о себе - сейчас  же или, быть может, позже?.. Нет, уж лучше не
заговаривать на эту тему.
     -  Ну мало ли что, - говорю я, -  не исключена возможность заражения, -
повторяю я первую попавшуюся фразу из какого-то учебника.
     - Ах, э-это! - спокойно тянет Анна Николаевна - ну, даст бог, ничего не
будет. Да и откуда? Все стерильно, чисто.
     Было начало второго, когда я вернулся  к себе.  На столе в  кабинете  в
пятне света от лампы мирно лежал раскрытый на  странице "Опасности поворота"
Додерляйн. С час еще, глотая простывший чай, я  сидел над  ним, перелистывая
страницы.  И  тут  произошла  интересная  вещь:  все  прежние  темные  места
сделались совершенно понятными, словно налились светом,  и здесь, при  свете
лампы, ночью, в глуши, я понял, что значит настоящее знание.
     "Большой  опыт можно приобрести  в деревне, -  думал я,  засыпая,  - но
только нужно читать, читать, побольше... читать..."





     Итак, прошел год. Ровно год, как я подъехал к этому  самому дому. И так
же,  как сейчас,  за окнами висела пелена  дождя,  и так  же  тоскливо никли
желтые  последние  листья  на  березах.  Ничто не  изменилось,  казалось бы,
вокруг. Но я сам сильно изменился. Буду же  в полном одиночестве праздновать
вечер воспоминаний...
     И по скрипящему полу я прошел в свою спальню и поглядел  в зеркало. Да,
разница велика. Год назад в зеркале, вынутом из чемодана, отразилось  бритое
лицо.  Косой  пробор украшал  тогда двадцатитрехлетнюю  голову. Ныне  пробор
исчез. Волосы были закинуты назад без особых претензий.  Пробором  никого не
прельстишь  в  тридцати  верстах  от железного  пути.  То же  и относительно
бритья. Над  верхней губой прочно утвердилась  полоска, похожая  на  жесткую
пожелтевшую  зубную щеточку,  щеки  стали как  терка, так  что приятно, если
зачешется предплечье во время работы, почесать его щекой. Всегда так бывает,
ежели бриться не три раза в неделю, а только один раз.
     Вот  читал я  как-то,  где-то... где  - забыл... об  одном англичанине,
попавшем на необитаемый остров. Интересный был  англичанин.  Досиделся он на
острове  даже  до галлюцинаций. И когда  подошел корабль к  острову  и лодка
выбросила  людей-спасателей,  он  -  отшельник  - встретил  их  револьверной
стрельбой, приняв за мираж, обман пустого водяного поля.  Но он  был выбрит.
Брился  каждый день  на необитаемом острове. Помнится, громаднейшее уважение
вызвал во  мне этот гордый сын Британии. И  когда я  ехал сюда, в чемодане у
меня лежала и  безопасная "Жиллет",  а к ней дюжина клинков,  и  опасная,  и
кисточка. И твердо  решил я, что буду  бриться через день, потому что у меня
здесь ничем не хуже необитаемого острова.
     Но  вот  однажды,  это  было  в  светлом  апреле,  я разложил  все  эти
английские прелести в косом золотистом луче  и только что отделал  до глянца
правую  щеку, как ворвался, топоча, как  лощадь, Егорыч в рваных сапожищах и
доложил, что роды  происходят в кустах у заповедника над речушкой. Помнится,
я  полотенцем вытер  левую щеку  и выметнулся вместе  с Егорычем.  И бежи мы
втроем к речке, мутной и вздувшейся среди оголенных куп лозняка, -  акушерка
с  торзионным пннцетом  и свертком  марли и  банкой  с  йодом,  я с  дикими,
выпученными глазами, а сзади Егорыч. Он через каждые пять шагов присаживался
на  землю и с проклятиями рвал левый сапог: у него отскочила подметка. Ветер
летел нам  навстречу,  сладостный и  дикий ветер русской  весны,  у акушерки
Пелагеи  Ивановны выскочил гребешок  из  головы,  узел  волос растрепался  и
хлопал ее по плечу .
     -  Какого ты черта пропиваешь все деньги? - бормотал я на лету Егорычу.
- Это свинство. Больничный сторож, а ходишь, как босяк.
     - Какие ж это  деньги, - злобно огрызся Егорыч, за  двадцать целковых в
месяц муку мученскую принимать...  Ах ты, проклятая! - Он бил ногой в землю,
как  яростный рысак. -  Деньги... тут  не  то что  сапоги, а пить-есть не на
что...
     - Пить-то тебе - самое главное, - сипел я, задыхаясь, оттого и шляешься
оборванцем...
     У гнилого  мостика послышался  жалобный  легкий крик,  он  пролетел над
стремительным  половодьем  и  угас.  Мы  подбежали  и  увидели  растрепанную
корчившуюся женщину. Платок с нее свалился, и волосы прилипли к потному лбу,
она в  мученни заводила  глаза  и ногтями рвала на себе  тулуп.  Яркая кровь
заляпала первую  жиденькую  бледную зеленую  травку, проступившую на жирной,
пропитанной водой земле.
     - Не  дошла, не дошла,  - торопливо  говорила Пелагея Ивановна, и сама,
простоволосая, похожая на ведьму, разматывала сверток.
     И  вот  тут,  слушал  веселый  рев  воды,  рвущейся  через  потемневшие
бревенчатые  устои моста, мы с Пелагеей Ивановной приняли младенца  мужского
пола. Живого  приняли и мать спасли.  Потом две сиделки  и Егорыч, босой  на
левую   ногу,  освободившись  наконец  от  ненавистной  истлевшей  подметки,
перенесли родильницу в больницу на носилках.
     Когда она, уже  утихшая и  бледная, лежала,  укрытая простынями,  когда
младенец поместился в люльке рядом и все пришло в порядок, я спросил у нее:
     - Ты  что же  это, мать, лучшего места не  нашла рожать,  как на мосту?
Почему же на лошади не приехала?
     Она ответила:
     - Свекор  лошади не дал. Пять  верст, говорит, всего, дойдешь. Баба  ты
здоровая. Нечего лошадь зря гонять...
     - Дурак твой свекор и свинья, - отозвался я.
     -  Ах, до чего темный народ,  - жалостливо добавила Пелагея Ивановна, а
потом чего-то хихикнула.
     Я поймал ее взгляд, он упирался в мою левую щеку.
     Я вышел и в  родильной комнате заглянул в зеркало. Зеркало это показало
то, что обычно показывало: перекошенную физиономию явно дегенеративного типа
с подбитым как бы правым глазом. Но - и тут  уже зеркало не  было виновато -
на правой щеке дегенерата  можно  было плясать, как на  паркете, а  на левой
тянулась   густая   рыжеватая  поросль.  Разделом   служил  подбородок.  Мне
вспомнилась  книга  в  желтом  переплете  с  надписью  "Сахалин".  Там  были
фотографии разных мужчин.
     "Убийство,  взлом, окровавленный топор,  - подумал  я, - десять  лет...
Какая все-таки оригинальная жизнь у меня на необитаемом  острове. Нужно идти
добриться..."
     Я,  вдыхая апрельский  дух,  приносимый  с черных полей, слушал вороний
грохот  с  верхушек  берез,  щурился  от  первого  солнца,  шел  через  двор
добриваться.  Это  было около трех часов дня. А добрился я в  девять вечера.
Никогда, сколько я  заметил,  такие  неожиданности в Мурьеве, вроде  родов в
кустах, не  приходят в  одиночку. Лишь  только я взялся за  скобку  двери на
своем крыльце, как лошадиная морда показалась в воротах, телегу, облепленную
грязью, сильно тряхнуло. Правила баба и тонким голосом кричала:
     - Н-но, лешай!
     И с крыльца я услышал, как в ворохе тряпья хныкал мальчишка.
     Конечно, у  него оказалась  переломленная нога,  и  вот два часа  мы  с
фельдшером возились, накладывая гипсовую повязку  на  мальчишку, который выл
подряд два часа. Потом обедать нужно было, потом лень было бриться, хотелось
что-нибудь  почитать,  а там  приползли  сумерки,  затянуло и, и  я, скорбно
морщась, добрился. Но так как зубчатый "Жиллет" пролежал позабытым в мыльной
воде  - на нем навеки осталась  ржавенькая полосочка,  как память о весенних
родах у моста.
     Да...  бриться два раза в  неделю  было ни  к чему. Порою  нас заносило
вовсе  снегом, выла несусветная метель, мы по  два  дня  сидели в Мурьевской
больнице,  не  посылали даже  в Вознесенск  за девять  верст  за газетами, и
долгими вечерами  я  мерил  и  мерил свой кабинет и жадно хотел  газет,  так
жадно, как в  детстве жаждал куперовского "Следопыта". Но  все же английские
замашки  не потухли вовсе на  мурьевском  необитаемом  острове,  и  время от
времени я вынимал  из черного  футлярчика блестящую игрушку и  вяло  брился,
выходил гладкий и чистый,  как  гордый  островитянин. Жаль  лишь, что некому
было полюбоваться на меня.
     Позвольте... да... ведь был и еще случай, когда, помнится, вынул бритву
и только что Аксинья  принесла в кабинет выщербленную кружку с кипятком, как
в дверь грозно застучали и  выэвали меня. И мы с Пелагеей Ивановной уехали в
страшную  даль, закутанные в бараньи тулупы, пронеслись, как черный призрак,
состоящий  из  коней,  кучера  и  насквозь взбесившийся  белый океан.  Вьюга
свистела,  как ведьма, выла, плевалась,  хохотала, все к черту  исчезло, и я
испытывал знакомое  похолодание где-то  в  области солнечного  сплетения при
мысли, что собьемся мы с пути в этой сатанинской вертящейся мгле  и пропадем
за  ночь все.  И Пелагея  Ивановна,  и кучер,  и лошади,  и  я.  Еще, помню,
возникла у меня дурацкая мысль о том, что когда мы будем замерзать и вот нас
наполовину занесет снегом, я и акушерке, и себе,  и кучеру впрысну морфий...
Зачем?.. А так,  чтобы не  мучиться  "Замерзнешь ты,  лекарь,  и без  морфия
превосходнейшим образом,  - помнится, отвечал мне  сухой и здоровый голос, -
ништо тебе..."  У-гу-гу!.. Ха-ссс!.. - свистала ведьма, и нас мотало, мотало
в санях... Ну,  напечатают там в  столичной газете  на задней  странице, что
вот, мол,  так  и так, погибли при исполнении  служебных обязанностей лекарь
такой-то, а равно Пелагея Ивановна с  кучером  и парою коней. Мир праху их в
снежном море.  Тьфу... что в голову  лезет, когда  тебя так называемый  долг
службы несет и несет...
     Мы не  погибли,  не заблудились, а приехали в село  Грищево, где я стал
производить  второй поворот  на ножку  в  моей  жизни. Родильница была  жена
деревенского учителя,  и пока мы  по локоть в крови  и  по глаза в поту  при
свете  лампы бились с Пелагеей Ивановной над поворотом,  слышно было, как за
дощатой  дверью  стонал и  мотался  по черной половине  избы  муж. Под стоны
родильницы и  под  его  неумолчные всхлипывания я ручку младенцу, по секрету
скажу, сломал. Младенчика получили  мы мертвого. Ах, как  у меня  тек пот по
спине! Мгновенно  мне пришло в  голову, что  явится кто-то грозный, черный и
огромный, ворвется в избу,  скажет  каменным  голосом:  "Ага.  Взять у  него
диплом!"
     Я, угасая, глядел на желтое  мертвое тельце и  восковую  мать, лежавшую
недвижно, в забытьи от хлороформа. В  форточку била струя метели, мы открыли
ее  на  минуту, чтобы  разредить удушашщий  запах  хлороформа,  и струя  эта
превращалась в клуб  пара.  Потом я захлопнул форточку и снова вперил взор в
мотающуюся  беспомощно ручку в руках акушерки.  Ах, не могу я выразить  того
отчаяния, в котором я возвращался домой один, потому  что Пелагею Ивановну я
оставил  ухаживать за матерью. Меня  швыряло  в  санях  в поредевшей метели,
мрачные леса смотрели  укоризненно, безнадежно, отчаянно. Я чувствовал  себя
побежденным, разбитым, задавленным жестокой  судьбой. Она меня бросила в эту
глушь и заставила бороться одного, без всякой  поддержки и  указаний.  Какие
неимоверные трудности мне приходится переживать. Ко мне могут привести какой
угодно каверзный или  сложный случай,  чаще всего хирургический, и  я должен
стать  к  нему  лицом,  своим небритым  лицом,  и  победить  его.  А если не
победишь, вот  и мучайся, как  сейчас, когда валяет тебя по ухабам,  а сзади
остался трупик  младенца  и  мамаша. Завтра,  лишь  утихнет метель,  Пелагея
Ивановна привезет ее ко мне в больницу,  и очень большой вопрос - удастся ли
мне отстоять ее?  Да и  как мне отстоять ее? Как понимать это величественное
слово? В сущности, действую я наобум, ничего не знаю.  Ну, до сих пор везло,
сходили  с рук благополучно  изумительные  вещи, а сегодня  не свезло. Ах, в
сердце щемит  от одиночества, от холода, оттого,  что  никого  нет кругом. А
может, я  еще  и  преступление  совершил  - ручку-то.  Поехать  куда-нибудь,
повалиться кому-нибудь в ноги, сказать,  что вот, мол,  так и так, я, лекарь
такой-то, ручку младенцу переломил. Берите у меня диплом,  недостоин  я его,
дорогие коллеги, посылайте меня на Сахалин. Фу, неврастеник!
     Я завился на дно саней, съежился, чтобы холод не жрал меня так страшно,
и самому себе казался жалкой собачонкой, псом, бездомным и неумелым.
     Долго, долго ехали мы, пока не сверкнул маленький, но такой  радостный,
вечно родной  фонарь у  ворот  больницы. Он  мигал, таял, вспыхивал и  опять
пропадал  и  манил к  себе. И  при  взгляде  на него  несколько полегчало  в
одинокой  душе, и  когда фонарь  уже  прочно утвердился перед моими глазами,
когда  он  рос и приближался, когда стены больницы  превратились из черных в
беловатые, я, вчезжая в ворота, уже говорил самому себе так:
     "Вздор - ручка. Никакого значения  не имеет. Ты сломал ее  уже мертвому
младенцу. Не о ручке нужно думать, а о том, что мать жива".
     Фонарь  меня подбодрил, знакомое  крыльцо  тоже, но все же  уже  внутри
дома, поднимаясь  к  себе в кабинет, ощущая тепло от  печки, предвкушая сон,
избавитель от всех мучений, бормотал так:
     "Так-то оно так, но все-таки страшно и одиноко. Очень одиноко"
     Бритва лежала на столе, а рядом стояла кружка с простывшим  кипятком. Я
с презрением швырнул бритву в ящик. Очень, очень мне нужно бриться...
     И вот целый год. Пока он тянулся, он казался многоликим, многообразным,
сложным и  страшным, хотя теперь я понимаю, что  он пролетел, как ураган. Но
вот в зеркале  я  смотрю и  вижу след,  оставленный им на лице. Глаза  стали
строже и беспокойнее, а рот  увереннее и мужественнее, складка на переносице
останется на всю жизнь, как останутся мои воспоминания. Я в зеркале их вижу,
они бегут буйной чередой. Позвольте, когда  еще  я трясся  при мысли о своем
дипломе, о том, что какой-то фантастический суд будет меня  судить и грозные
судьи будут спрашивать:
     "А где солдатская челюсть? Отвечай, злодей, окончившнй университет!"
     Как  не  помнить!  Дело  было в  том,  что хотя на  свете  и существует
фельдшер Демьян Лукич, который рвет зубы так  же ловко, как плотник - ржавые
гвозди  из  старых  шалевок,  но  такт  и  чувство  собственного достоинства
подсказали мне на первых же шагах моих в Мурьевской больнице, что зубы нужно
выучиться  рвать и самому. Демьян  Лукич может и  отлучиться или заболеть, а
акушерки у нас все могут, кроме одного: зубов они,  извините, не рвут, не их
дело.
     Стало быть... Я помню прекрасно румяную,  но исстрадавшуюся  физиономию
передо мной  на табурете.  Это  был  солдат, вернувшийся  в  числе  прочих с
развалившегося  фронта  после  революцви. Отлично  помню  и  здоровеннейший,
прочно засевший в челюсти крепкий зуб с дуплом. Щурясь с мудрым выражением и
озабоченно покрякивая, я наложил щипцы на зуб, причем, однако, мне отчетливо
вспомнился всем известный рассказ Чехова о том, как дьячку рвали зуб. И  тут
мне впервые показалось, что рассказ этот нисколько не смешон.
     Во рту громко хрустнуло, и солдат коротко взвыл: - Ого-о!
     После этого под рукой сопротивление прекратилось, и щипцы выскочили изо
рта  с  зажатым  окровавленным и  белым предметом в  них. Тут у  меня екнуло
сердце,  потому что предмет это  превосходил по объему всякий  зуб,  хотя бы
даже и  солдатский коренной.  Вначале  я ничего не понял, но потом  чуть  не
зарыдал: в щипцах, правда, торчал и зуб с длиннейшими  корнями,  но  на зубе
висел огромный кусок ярко белой неровной кости.
     "Я  сломал  ему  челюсть  "  -  подумал  я,  и  ноги  мои  подкосились.
Благословляя судьбу за  то, что ни фельдшера, ни  акушерок нет возле меня, я
воровским движением завернул плод  моей лихой работы  в  марлю  и  спрятал в
карман.  Солдат  качался  на  табурете,  вцепившись  одной  рукой   в  ножку
акушерского кресла, а другою  - в ножку табурета,  и выпученными, совершенно
ошалевшими  глазами  смотрел  на  меня.  Я  растерянно ткнул  ему  стакан  с
раствором марганцевокислого кали и велел:
     - Полощи.
     Это был глупый поступок.  Он набрал в рот раствор, а когда выпустил его
в  чашку,  тот  вытек,  смешавшись  с  алою  солдатской  кровью,  по  дороге
превращаясь в густую жидкость невиданного цвета. Затем кровь хлынула изо рта
солдата так, что я замер. Если бы я полоснул беднягу бритвой  по горлу, вряд
ли она текла бы сильнее. Отставив стакан с калием, я набрасывался на солдата
с  комками  марли  и  забивал  зияющую  в  челюсти  дыру.  Марля   мгновенно
становилась алой, и,  вынимая  ее,  я с ужасом видел, что в  дыру  эту можно
свободно поместить больших размеров сливу ренклод.
     "Отделал  я  солдата на славу",  - отчаянно  думал я  и таскал  длинные
полосы марли из  банки.  Наконец  кровь утихла,  и  я вымазал яму в  челюсти
йодом.
     - Часа три не ешь ничего, - дрожащим голосом сказал я своему пациенту.
     - Покорнейше  вас благодарю, - отозвался солдат, с некоторым изумлением
глядя в чашку, полную его крови.
     -  Ты,  дружок, - жалким голосом сказ  я,  - ты вот  чего... ты заезжай
завтра  или послезавтра  показаться  мне.  Мне...  видишь  ли... нужно будет
посмотреть... У тебя рядом еще зуб подозрительный... Хорошо?
     - Благодарим покорнейше, - ответил солдат хмуро  и удалился, держась за
щеку, а я  бросился в приемную  и сидел там некоторое  время, охватив голову
руками  и качаясь,  как от зубной  у самого боли. Раз  пять я  вытаскивал из
кармана твердый окровавленный ком и опять прятал его.
     Неделю жил я как в тумане, исхудал и захирел.
     "У солдата будет гангрена, заражение крови... Ах, черт  возьми! Зачем я
сунулся к нему со щипцами?"
     Нелепые картины рисовались мне. Вот солдата начинает трясти. Сперва  он
ходит, рассказывает про Керенского  и фронт,  потом становится все тише. Ему
уже не до Керенского. Солдат лежит на ситцевой подушке и бредит. У него 40.
Вся деревня навещает солдата. А затем солдат лежит на  столе под  образами с
заострившимся носом.
     В деревне начинаются пересуды.
     "С чего бы это?"
     "Дохтур зуб ему вытаскал..."
     "Вот оно што..."
     Дальше - больше. Следствие. Приезжает суровый человек:
     "Вы рвали зуб солдату?"
     "Да... я".
     Солдата выкапывают.  Суд. Позор.  Я  -  причина смерти. И  вот я уже не
врач, а несчастный, выброшенный за борт человек, вернее, бывший человек.
     Солдат не показывался,  я тосковал, ком  ржавел и высыхал  в письменном
столе. За  жалованием персоналу  нужно  было  ехать через  неделю  в уездный
город.  Я  уехал  через  пять  дней  и  прежде всего  пошел  к врачу уездной
больницы. Этот человек с прокуренной бороденкой двадцать  пять лет работал в
больнице.  Виды он видал. Я сидел вечером у него в кабинете, уныло пил чай с
лимоном,  ковыряя скатерть, наконец  не  вытерпел и обиняками повел туманную
фальшивую речь: что вот, мол...  бывают ли такие  случаи... если  кто-нибудь
рвет  эуб... и челюсть обломает... ведь гангрена может получиться, не правда
ли?.. Знаете, кусок... я читал...
     Тот  слушал,  слушал,  уставив  на  меня  свои  вылинявшие  глазки  под
косматыми бровями, и вдруг сказал так:
     -  Это вы ему лунку выломали...  Здорово будете  зубы рвать... Бросайте
чай, идем водки выпьем перед ужином.
     И тотчас и навсегда ушел мой мучитель-солдат из головы.
     Ах, зеркало воспоминаний. Прошел год. Как смешно мне вспоминать про эту
лунку! Я, правда, никогда не буду рвать зубы так, как Демьян Лукич.  Еще бы.
Он каждый день рвет штук  по пяти, а я раз в две недели по одному. Но все же
я рву так, как многие хотели бы рвать. И лунок не ломаю, а если бы и сломал,
не испугался бы.
     Да  что  зубы.  чего  только  я  не  перевидел  и  не  сделал  за  этот
неповторяемый год.
     Вечер тек в комнату. Уже горела лампа, и  я, плавая  в горьком табачном
дыму,  подводил  итог.  Сердце  мое переполнялось  гордостью.  Я  делал  две
ампутации бедра,  а  пальцев не  считаю.  А  вычистки. Вот у  меня  записано
восемнадцать раз. А грыжа. А  трахеотомия. Делал, и  вышло  удачно.  Сколько
гигантских  гнойников  я  вскрыл!  А  повязки  при  переломах.  Гипсовые   и
крахмальные. Вывихи  вправлял. Интубации. Роды. Приезжайте, с какими хотите.
Кесарева  сечения делать не стану, это  верно. Можно в  город  отправить. Но
щипцы, повороты - сколько хотите.
     Помню государственный последний экзамен по судебной медицине. Профессор
сказал:
     - Расскажите о ранах в упор.
     Я развязно стал рассказывать и рассказывал долго, и в зрительной памяти
проплывала  страница  толстейшего  учебника.  Наконец  я  выдохся, профессор
поглядел на меня брезгливо и сказал скрипуче:
     - Ничего подобного тому, что вы рассказали, при ранах в упор не бывает.
Сколько у вас пятерок?
     - Пятнадцать, - ответил я.
     Он поставил  против моей фамилии тройку,  и я вышел в  тумане  и позоре
вон...
     Вышел, потом вскоре  поехал  в Мурьево,  и вот я здесь один.  Черт  его
знает, что  бывает  при  ранах  в  упор,  но  когда  здесь  передо  мной  на
операционном  столе  лежал человек  и  пузыристая пена,  розовая  от  крови,
вскакивала у него на губах, разве я потерялся? Нет, хотя вся грудь  у него в
упор была разнесена волчьей  дробью и было видно легкое, и мясо груди висело
клоками,  разве я  потерялся?  И  через полтора  месяца он  ушел  у  меня из
больницы  живой. В  университете  я  не удостоился ни разу подержать в руках
акушерские щипцы, а здесь, правда, дрожа, наложил их в одну минуту. Не скрою
того,  что  младенца   я  получил  странного:  половина  его   головы   была
раздувшаяся,  сине-багровая,   безглазая.   Я   похолодел.  Смутно  выслушал
утешающие слова Пелагеи Ивановны:
     - Ничего, доктор, это вы ему на глаз наложили одну ложку.
     Я трясся два дня, но через два дня голова пришла в норму.
     Какие я  раны зашивал. Какие видел гнойные плевриты и взламывал при них
ребра, какие пневмонии, тифы, раки,  сифилис, грыжи  (и вправлял), геморрои,
саркомы.
     Вдохновенно я развернул амбулаторную книгу и час считал. И сосчитал. За
год, вот  до  этого вечернего часа, я принял 15613  больных. Стационарных  у
меня было 200, а умерло только шесть.
     Я закрыл книгу и  поплелся спать. Я, юбиляр двадцати четырех лет, лежал
в постели и, засыпая,  думал  о том,  что мой опыт теперь громаден. Чего мне
бояться? Ничего. Я таскал горох из ушей мальчишек, я резал,  резал, резал...
Рука моя мужественна, не дрожит. Я видел всякие каверзы и научился  понимать
такие бабьи речи, которых никто не поймет.
     Я в них разбираюсь, как  Шерлок Холмс  в таинственных документах... Сон
все ближе...
     - Я, -  пробурчал я, засыпая, -  я  положительно  не  представляю себе,
чтобы мне привезли случай,  который бы мог меня поставить в  тупик...  может
быть, там, в столице, и скажут, что это фельдшеризм... пусть... им хорошо...
в клиниках, в университетах... в  рентгеновских  кабинетах... я  же здесь...
все... и крестьяне не могут жить без меня... Как я раньше дрожал при стуке в
дверь, как корчился мысленно от страха... А теперь...




     - Когда же это случилось?
     - С неделю, батюшка, с неделю, милый... Выперло...
     И баба захныкала.
     Смотрело  серенькое  октябрьское утро  первого  дня моего второго года.
Вчера  я вечером  гордился и  хвастался,  засыпая,  а сегодня утром стоял  в
халате и растерянно вглядывался . . .
     Годовалого мальчишку она  держала на  руках, как полено, и  у мальчишки
этого  левого  глаза не было. Вместо глаза  из  растянутых,  истонченных век
выпирал  шар  желтого  цвета  величиной   с   небольшое   яблоко.  Мальчишка
страдальчески кричал и бился, баба хныкала. И вот я потерялся.
     Я  заходил со всех сторон.  Демьян Лукич и акушерка стояли сзади  меня.
Они молчали, ничего такого они никогда не видели.
     "Что это такое... Мозговая  грыжа... Гм... он живет... Саркома... Гм...
мягковата...  Какая-то   невиданная,  жуткая   опухоль...   Откуда   же  она
развилась...  Из бывшего глаза... А может  быть, его никогда и не было... Во
всяком случае, сейчас нет..."
     - Вот что, - вдохновенно сказал я, - нужно будет вырезать эту штуку...
     И тут же я представил себе, как я надсеку веко, разведу в стороны и...
     "И  что...  Дальше-то что?  Может,  это действительно  из  мозга... Фу,
черт... Мягковато... На мозг похоже..."
     - Что резать? - спросила баба,  бледнея. - На глазу  резать? Нету моего
согласия.
     И она в ужасе стала заворачивать младенца в тряпки.
     - Никакого глаза у него  нету, - категорически ответил я,  - ты  гляди,
где ж ему быть. У твоего младенца странная опухоль...
     - Капелек дайте, - говорила баба в ужасе.
     -  Да что ты, смеешься? Каких  таких  капелек?  Никакие капельки тут не
помогут!
     - Что же ему, без глаза, что ли, оставаться?
     - Нету у него глаза, говорю тебе...
     - А третьего дня был! - отчаянно воскликнула баба.
     "Черт!.."
     - Не знаю,  может, и был...  черт... только теперь  нету...  И  вообще,
знаешь, милая, вези ты своего младенца в  город.  И немедленно, там  сделают
операцию... Демьян Лукич. А?
     - М-да,  -  глубокомысленно отозвался  фельдшер,  явно не  зная,  что и
сказать, - штука невиданная.
     - Резать в городе? - спросила баба в ужасе - Не дам.
     Кончилось это тем, что баба увезла своего младенца, не дав притронуться
к глазу.
     Два  дня  я  ломал   голову,  пожимал  плечами,  рылся  в  библиотечке,
разглядывал  рисунки,  на которых  были  изображены  младенцы  с вылезающими
вместо глаз пузырями... Черт.
     А через два дня младенец был мною забыт.




     Прошла неделя.
     - Анна Жухова! - крикнул я.
     Вошла веселая баба с ребенком на руках.
     - В чем дело? - спросил я привычно.
     -  Бока  закладывает,  не  продохнуть,  -  сообщила  баба  и  почему-то
насмешливо улыбнулась.
     Звук ее голоса заставил меня встрепенуться.
     - Узнали? - спросила баба насмешливо.
     - Постой... постой... да это что... Постой... это тот самый ребенок?
     - Тот самый. Помните, господин  доктор, вы говорили, что  глаза  нету и
резать чтобы...
     Я ошалел. Баба победоносно смотрела, в глазах ее играл смех.
     На руках  молчаливо сидел  младенец и  глядел на свет  карими  глазами.
Никакого желтого пузыря не было в помине.
     "Это что-то колдовское..." - расслабленно подумал я.
     Потом, несколько придя в себя, осторожно оттянул веко. Младенец хныкал,
пытался вертеть  головой,  но  все же  я  увидал...  малюсенький  шрамик  на
слизистой... А-а...
     - Мы как выехали от вас тады... Он и лопнул...
     - Не  надо,  баба,  не рассказывай,  - сконфуженно  сказал  я,  - я уже
понял...
     -  А вы  говорите,  глаза  нету... Ишь, вырос.  - И баба  издевательски
хихикнула.
     "Понял,  черт  меня  возьми...   у   него   из  нижнего  века  развился
громаднейший  гнойник, вырос и оттеснил глаз,  закрыл  его  совершенно...  а
потом как лопнул, гной вытек... и все пришло на место..."




     Нет. Никогда, даже засыпая, не буду горделиво бормотать о том, что меня
ничем не  удивишь.  Нет. И  год прошел, пройдет другой год  и будет столь же
богат сюрпризами, как и первый... Значит, нужно покорно учиться.





     Это  он!  Чутье  мне   подсказало.   На   знание  мое  рассчитывать  не
приходилось.  Знания у меня,  врача,  шесть месяцев  тому  назад окончившего
университет, конечно, не было.
     Я  побоялся тронуть человека за обнаженное и теплое плечо (хотя бояться
было нечего) и на словах велел ему:
     - Дядя, а ну-ка, подвиньтесь ближе к свету!
     Человек   повернулся  так,  как  я  этого  хотел,  и  свет  керосиновой
лампы-молнии залил  его  желтоватую  кожу. Сквозь  эту желтизну  на выпуклой
груди и на боках проступала мраморная сыпь. "Как в небе звезды", подумал я и
с  холодком под сердцем склонился к груди, потом отвел  глаза от нее, поднял
их  на  лицо.  Передо  мной  было лицо  сорокалетнее, в  свалявшейся бородке
грязно-пепельного цвета, с бойкими глазками, прикрытымн напухшими  веками. В
глазках  этих я,  к великому моему удивлению,  прочитал  важность и сознание
собственного достоинства.
     Человек помаргивал и оглядывался равнодушно и скучающе и поправлял поясок
на штанах.
     "Это он, сифилис", - вторично мысленно и строго  сказал я. В первый раз
в  моей  врачебной  жизни  я  натолкнулся  на   него,  я  -  врач,  прямо  с
университетской скамеечки брошенный в деревенскую даль в начале революции.
     На  сифилис этот я натолкнулся случайно. Этот человек приехал  ко мне и
жаловался на то, что ему заложило глотку. Совершенно безотчетно и не думал о
сифилисе, я велел ему раздеться, и вот тогда увидел эту звездную сыпь.
     Я сопоставил хрипоту, зловещую красноту в глотке, странные, белые пятна
в ней, мраморную грудь,  и догадался.  Прежде всего, я малодушно  вытер руки
сулемовым шариком, причем беспокойнная мысль - "кажется, он кашлянул мне  на
руки", - отравила мне минуту.  Затем беспомощно и брезгливо повертел в руках
стеклянный  шпадель, при  помощи  которого исследовал горло моего  пациента.
Куда бы его деть?
     Решил положнть на окно, на комок ваты.
     - Вот что, - сказал я, - видите ли... Гм... Повидимому... Впрочем, даже
наверно... У вас, видите ли, нехорошая болезнь -- сифилис...
     Сказал  это и смутился. Мне показалось, что  человек этот  очень сильно
испугается, разнервничается...
     Он  нисколько  не  разнервничался  и  не  испугался.  Как-то  сбоку  он
покосился на меня, вроде того, как смотрит  круглым  глазом курица,  услышав
призывающий  ее  голос.  В  этом  круглом  глазе  я очень изумленно  отметил
недоверие.
     - Сифилис у вас, - повторил я мягко.
     - Это что же? - спросил человек с мраморной сыпью.
     Тут  остро  мелькнул  у  меня  перед глазами край  снежнобелой  палаты,
университетской  палаты,  амфитеатр  с громоздямися студенческими головами и
седая борода профессора-венеролога... Но быстро я очнулся и  вспомнил, что я
в полутора тысячах верст от амфитеатра и в 40 верстах от железной  дороги, в
свете лампы-молнии... За белой дверью  глухо шумели многочисленные пациенты,
ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось и летел первый зимний снег.
     Я  заставил  пациента  раздеться  еще  больше  и нашел  заживающую  уже
первичную язву.  Последние  сомнения  оставили  меня,  и  чувство  гордости,
неизменно  являющееся  каждый раз, когда я верно  ставил диагноз,  пришло ко
мне.
     -  Застегивайтесь,  - заговорил  я, -  у  вас сифилис!  Болезнь  весьма
серьезная, захватываюшая весь организм. Вам долго придется лечиться! ..
     Тут  я  запнулся, потому  что, - клянусь! - прочел в  этом,  похожем на
куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.
     - Глотка вот захрипла, - молвил пациент.
     - Ну да, вот от этого и захрипла. От этого и сыпь на  груди. Посмотрите
на свою грудь...
     Человек скосил глаза и глянул. Ироническнй огонек не погасал в глазах.
     - Мне бы вот глотку полечить, - вымолвил он.
     "Что это он  все свое? - уже с некоторым нетерпением подумал я, - я про
сифилис, а он про глотку! "
     - Слушайте, дядя, -  продолжал я вслух,  - глотка  дело второстепенное.
Глотке мы тоже поможем, но самое главное, нужно вашу общую болезнь лечить. И
долго вам придется лечиться - два года.
     Тут пациент вытарашил на меня глаза.  И в них  я прочел  свой приговор:
"Да ты, доктор, рехнулся!"
     - Что ж так долго? - спросил пациент -  Как это так два года?!  Мне  бы
какого-нибудь полоскания для глотки...
     Внутри  у меня  все  загорелось. И я стал  говорить. Я  уже  не  боялся
испугать его. О,  нет, напротив, я намекнул, что и нос  может провалиться. Я
рассказал о том, что ждет моего пациента впереди, в случае, если он не будет
лечиться как следует. Я коснулся вопроса о заразительности  сифилиса и долго
говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце...
     - Вы женаты? - спросил я.
     - Женат, - изумленно отозвался пациент.
     - Жену немедленно пришлите ко мне! -  взволновано и страстно говорил я.
- Ведь, она тоже, наверное, больна?
     - Жену?! - спросил пациент и с великим удивлением всмотрелся в меня.
     Так мы и продолжали разговор. Он, помаргивая, смотрел в мои зрачки, а я
в его.  Вернее, это  был не разговор, а  мой  монолог. Блестящий монолог, за
который любой из профессоров поставил бы пятерку пятикурснику. Я обнаружил у
себя громаднейшие познания в  области  сифилидологии и недюжнную сметку. Она
заполнила темные дырки в тех местах, где не хватало строк немецких и русских
учебников. Я рассказал о том, что бывает с костями нелеченного сифилитика, а
попутно очертил и прогрессивный паралич. Потомство! А как жену спасти?! Или,
если она заражена, а заражена она наверное, то как ее лечить? Наконец, поток
мой  иссяк, и застенчивым движением я вынул из  кармана справочник в красном
переплете с золотыми буквами. Верный друг мой, с которым я не расставался на
первых  шагах моего трудного  пути,  сколько  раз  он  выручал  меня,  когда
проклятые  рецептурные  вопросы  разверзали  черную  пасть  передо  мной!  Я
украдкой, в то время, как пациент одевался, перелистывал странички  и  нашел
то, что мне было нужно.
     Ртутная мазь - великое средство.
     - Вы  будете  делать  втирания. Вам дадут шесть пакетиков  мази. Будете
втирать по одному пакетику в день... вот так...
     И я наглядно и с жаром показал, как  нужно втирать, и сам пустую ладонь
втирал в халат...
     - ...Сегодня  - в руку, завтра - в ногу, потом  опять в руку  - другую.
Когда  сделаете  шесть  втираний,  вымоетесь и придете  ко мне. Обязательно.
Слышите? Обязательно! Да! Кроме того, нужно внимательно следить за зубами  и
вообще  за ртом,  пока  будете  лечиться.  Я  вам дам полоскание. После  еды
обязательно полощите...
     - И  глотку? - спросил пациент хрипло, и  тут я  заметил, что при слове
"полоскание" он оживился.
     - Да, да, и глотку.
     Через  несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери,
а ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
     А  еще  через несколько  минут,  пробегая  по  полутемному  коридору из
амбулаторного  своего  кабинета  в  аптеку за  папиросами,  я  услыхал бегло
хриплый шопот:
     - Плохо  лечит.  Молодой.  Понимаешь,  глотку заложило, а  он  смотрит,
смотрит... то  грудь, то живот. Тут делов полно, а на  больницу полдня. Пока
выедешь, - вот те и ночь. О, Господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает.
     - Без  внимания, без внимания, -  подтвердил  бабий голос, с  некоторым
дребезжанием и  вдруг осекся. Это я,  как  привидение,  промелькнул  в своем
белом халате. Не  вытерпел, оглянулся и узнал в полутьме  бороденку, похожую
на бороденку из пакли, и набрякшие веки и куриный глаз. Да и голос с грозной
хрипотой узнал. Я втянул голову в плечи, как-то воровато счежился, точно был
виноват,  исчез, ясно чувствуя какую-то ссадину, нагоравшую в душе. Мне было
страшно.
     Неужто же все впустую?..
     ...Не  может быть! И месяц  я  сыщнически  внимательно  проглядывал  на
каждом приеме  по утрам амбулаторную  книгу, ожидая встретить  фамилию  жены
внимательного слушателя  моего монолога о сифилисе. Месяц я ждал его самого.
И  не  дождался  никого.  И  через  месяц  он угас  в моей памяти,  перестал
тревожить, забылся...
     Потому что шли новые и новые и  каждый день моей работы в забытой глуши
нес для меня изумительные случаи, каверзные вещи, заставлявшие меня изнурять
мой мозг,  сотни раз теряться и  вновь обретать  присутствие  духа  и  вновь
окрыляться на борьбу.
     Теперь,  когда прошло много лет,  вдалеке  от забытой облупленной белой
больницы, я вспоминаю звездную сыпь на его груди.  Где он? Что делает? Ах, я
знаю, знаю. Если он  жив,  время от времени, он и  его жена  ездят в местную
больницу. Жалуются  на язвы на ногах. Я ясно представляю, как он разматывает
портянки, ищет сочувствия. И молодой врач, мужчина или  женщина, в беленьком
штопаном  халате,  склоняется  к ногам, давит пальцем кость выше  язвы, ищет
причины.  Находит и пишет в книге: "Луес 3", потом спрашивает, не давали  ли
ему для лечения черную мазь.
     И  вот тогда, как я вспоминаю  его, он вспомнит меня, 17-й год, снег за
окном и  шесть  пакетиков  в  вощеной бумаге, шесть  неиспользованных липких
комков.
     - Как же, как же, давал... - скажет он и поглядит, но уже без иронни, а
с  черноватой  тревогой в глазах.  И  врач выпишет ему иодистый  калий, быть
может,  назначит  другое  лечение. Так же, быть может, заглянет, как и  я, в
справочник...
     Привет вам, мой товарищ!

     "...еще,  дражайшая  супруга,  передайте  низкий  поклон  дяде  Софрону
Ивановичу.  А, кроме того, дорогая  супруга, съездите к нашему доктору, покажьте
ему себе, как я уже полгода больной дурной болью сифилем. А на побывке у вас
не открылся. Примите лечение.
     Супруг Ваш. Ан. Буков."
     Молодая женщнна  зажала рот концом байкового  платка, села  на  лавку и
затряслась  от  плача. Завитки  ее  светлых волос,  намокшие от  растаявшего
снега, выбились на лоб.
     - Подлец он? А?! - выкрикнула она.
     - Подпец, - твердо ответил я.
     Затем настало и самое трудное и мучительное. Нужно было успокоить ее. А
как успокоить?  Под  гул  голосов, нетерпеливо ждущих  в  приемной, мы долго
шептались...
     Где-то  в  глубине  моей  души, еще  не притупившейся  к  человеческому
страданию,  я разыскал теплые  слова. Прежде  всего я постарался убить в ней
страх.  Говорил,  что  ничего  еще  ровно  не  известно  и  до  исследования
предаваться  отчаянию  нельзя. Да  и  после  исследования  ему  не  место: я
рассказал о том, с каким успехом мы лечим эту дурную болезнь - сифилис.
     - Подлец, подлец, - всхлипнула молодая женщнна и давилась слезами.
     - Подлец, - вторил я.
     Так довольно  долго мы называли бранными  словами "дражайшего супруга",
побывавшего дома и отбывшего в город Москву.
     Наконец  лицо женщины  стало высыхать,  остались  лишь  пятна,  и тяжко
набрякли веки над черными отчаянными глазами.
     -  Что  я буду делать?  Ведь  у меня двое детей,  -  говорила она сухим
измученным голосом.
     - Погодите, погодите,- бормотал я, - видно будет, что делать.
     Я позвал  акушерку Пелагею  Ивановну, втроем мы  уединились в отдельной
палате, где было гинекологическое кресло.
     -  Ах,  прохвост, а,  прохвост, - сквозь  зубы сипела Пелагея Ивановна.
Женщина  молчала, глаза ее были,  как две черные  ямки,  она всматривалась в
окно - в сумерки.
     Это  был и один из  самых внимательных  осмотров  в  моей  жизни.  Мы с
Пелагеей  Ивановной не  оставили  ни одной  пяди  тела.  И  нигде  и  ничего
подозрительного я не нашел.
     - Знаете что, - сказал я, и мне страстно захотелось, чтобы надежды меня
не обманули и дальше не появилась бы нигде грозная твердая первичная язва, -
знаете что?.. Перестаньте  волноваться! Есть надежда.  Надежда.  Правда, все
еще может случиться, но сейчас у вас ничего нет.
     -  Нет?! - сипло спросила  женщина, -  нет?  - искры  появились у нее в
глазах, и розовая краска тронула скулы. - А вдруг сделается?.. А?..
     - Я  сам  не пойму, - вполголоса сказал я Пелагее  Ивановне,  - судя по
тому,  что она рассказывала,  должно у нее быть заражение, однако же, ничего
нет.
     - Ничего нет, - как эхо откликнулась Пелагея Ивановна.
     Мы еще  несколько  минут шептались с женщиной о разных сроках, о разных
интимных вещах, и женщина получила от меня наказ ездить в больницу.
     Теперь  я  смотрел  на женщину и видел, что  это человек, перешибленный
пополам.  Надежда  закралась в  нее,  потом  тотчас  умирала.  Она  еще  раз
всплакнула  и ушла темной  тенью. С тех  пор меч повис над  женщиной. Каждую
субботу  беззвучно появлялась в  амбулатории  у меня.  Она  очень осунулась,
резче  выступили  скулы, глаза запали  и окружились  тенями. Сосредоточенная
дума оттянула углы ее губ книзу. Она  привычным жестом  разматывала  платок,
затем мы уходили втроем в палату. Осматривали ее.
     Первые три субботы прошли, и опять ничего не нашли мы на ней. Тогда она
стала отходить понемногу. Живой  блеск  зарождался в глазах,  лицо  оживало,
расправлялась  стянутая  маска.  Наши  шансы  росли.  Таяла  опасность.   На
четвертую субботу я говорил уже уверенно. За моими плечами было около 90% за
благополучный  исход.  Прошел  с лихвой  первый 21-дневный знаменитый  срок.
Остались дальние случайные, когда язва развивается с  громадным запозданием.
Прошли, наконец, и эти сроки,  и однажды, отбросив в таз сияющее  зеркало, в
последний раз ощупал железы, я сказал женщине:
     - Вы  вне всякой  опасности.  Больше не приезжайте.  Это  -  счастливый
случай.
     - Ничего не будет?! - спросила она незабываемым голосом.
     - Ничего.
     Не  хватит  у меня  уменья  описать  ее лицо.  Помню  только,  как  она
поклонилась низко в пояс и исчезла.
     Впрочем, еще раз она появилась. В руках  у нее был  сверток - два фунта
масла и два десятка яиц. И после страшного боя я ни масла, ни яиц не взял. И
очень  этим  гордился,  вследствие   юности.  Но   впоследствии,  когда  мне
приходилось голодать в революционные  годы, не  раз  вспоминал лампу-молнию,
черные  глаза и золотой кусок  масла с вдавлинами от пальцев, с проступившей
на нем росой.




     К чему же теперь, когда прошло так много лет, я вспомнил ее, обреченную
на четырехмесячный страх? Недаром. Женщина эта была второй моей пациенткой в
этой области, которой впоследствии я отдал мои лучшие годы. Первым был тот -
со   звездной  сыпью  на  груди.  Итак,  она  была  второй  и   единственным
исключением: она боялась. Единственная в моей памяти, сохранившей освещенную
керосиновой  лампой работу нас четверых (Пелагеи  Ивановны, Анны Николаевны,
Демьяна Лукича и меня) .
     В то время, как  текли ее мучительные субботы, как бы в ожидании казни,
я стал  искать  "его".  Осенние вечера  длинны. В докторской  квартире жарки
голландки-печи. Тишина, и мне показалось,  что я один во всем мире со  своей
лампой. Где-то очень бурно неслась жизнь, а у меня за  окнами бил,  стучался
косой дождь, потом  незаметно превратился в безэвучный  снег.  Долгие часы я
сидел  и читал старые амбулаторные книги за предшествующие 5 лет. Предо мной
тысячами и десятками тысяч прошли имена и названия деревень. В этих колоннах
людей я искал  его  и находил  часто. Мелькали надписи, шаблонные,  скучные:
"Brоnchitis", "Laryngitis"...? еще и  еще... Но  вот он!  "Lues  3". И сбоку
размашистым почерком, привычной рукой выписано:
     Rp. Ung. Hydrarg. ciner. 3,0 Д. т. д.
     Вот она - "черная мазь".
     Опять. Опять пляшут  в глазах бронхиты и катарры и вдруг прерываются...
вновь "Lues"...
     Больше всего было пометок именно о вторичном люесе.
     Реже попадался  третичный.  И  тогда иодистый калий  размашисто занимал
графу "лечение".
     Чем дальше я читал старые,  пахнущие плесенью, амбулаторные, забытые на
чердаке, фолианты,  тем  больший свет проливался в мою неопытную  голову.  Я
начал понимать чудовищные вещн.
     Позвольте, а где же пометки о первичной яэве? Что-то не видно. На тысячи
и  тысячи  имен  редко  одна,  одна.  А  вторичного  сифилиса  - бесконечные
вереницы. Что же это значит? А вот что это значит...
     - Это значит... - говорил я в тени самому себе и  мыши, грызущей старые
корешки  на книжных полках шкафа,  это значит, что здесь не имеют  понятия о
сифилисе и яэва эта никого не пугает. Да-с. А потом она возьмет и заживет.
     Рубец останется... так, так,  и больше ничего? Нет, не больше ничего! А
разовьется вторичный и бурный при этом сифилис. Когда глотка болит и на теле
появятся мокнущие  папулы, то поедет в больницу Семен  Хотов,  32 лет, и ему
дадут серую мазь... Ага! ..
     Круг  света  помещался  на  столе,  и в пепельнице  лежащая  шоколадная
женщина исчезла под грудой окурков.
     - Я найду этого Семена Хотова. гм...
     Шуршали, чуть тронутые желтым тленом, амбулаторные листы. 17  июня 1916
года  Семен  Хотов получил шесть   пакетиков  ртутной  целительной   мази,
изобретенной  давно  на  спасение  Семена  Хотова.  Мне  известно,  что  мой
предшественник говорил  Семену, вручая  ему мазь: -  Семен,  когда  сделаешь
шесть втираний, вымоешься, приедешь опять. Слышишь, Семен?
     Семен,  конечно,  кланялся  и  благодарил  сиплым  голосом.  Посмотрим:
деньков  через  10-12  должен  Семен неизбежно  опять  показаться  в  книге.
Посмотрим, посмотрим... Дым, листы шуршат. Ох, нет, нет Семена! Нет через 10
дней, нет через  20... Его  вовсе нет. Ах,  бедный Семен  Хотов. Стало быть,
исчезла мраморная сыпь, как потухают эвезды на заре, подсохли  кондиломы.  И
погибнет,  право,  погибнет  Семен.  Я,  вероятно,  увижу   этого  Семена  с
гуммозными язвами у себя на приеме. Цел ли у него носовой скелет? А зрачки у
него одинаковые?.. Бедный Семен!
     Но  вот не Семен, а Иван Карпов.  Мудреного  нет. Почему же не заболеть
Карпову  Ивану? Да, но позвольте, почему же ему выписан каломель  с молочным
сахаром, в маленькой дозе?! Вот почему: Ивану Карпову 2 года! А у него "Lues
2"! Роковая двойка! В звездах принесли  Ивана  Карпова, на руках у матери он
отбивался от цепких докторских рук. Все понятно.
     Я знаю, я догадываюсь, я понял, где была у мальчишки двух лет первичная
язва, без которой  не бывает ничего вторичного. Она была во рту. Он  получил
ее с ложечки.
     Учи  меня,  глушь!  Учи  меня,  тишина  деревенского  дома!  Да,  много
интересного расскажет старая амбулатория юному врачу.
     Выше Ивана Карпова стояла: "Авдотья Карпова, 30 лет".
     Кто она? Ах, понятно. Это - мать Ивана. На руках-то у нее он плакал.
     А ниже Ивана Карпова:
     "Авдотья Карпова, 6 лет".
     - А это кто? Сестра! Каломель...
     Семья налицо.  Семья.  И  не хватает  в  ней только  одного человека  -
Карпова, лет 35-40...  И неизвестно, как его  зовут -  Сидор,  Петр. О,  это
неважно!
     "...дражайшая супруга... дурная болезнь сифиль..."
     Вот он - документ. Свет  в  голове.  Да, вероятно, приехал с проклятого
фронта и не "открылся", а  может, и не знал, что  нужно открыться. Уехал.  А
тут  пошло. За  Авдотьей -  Марья,  за  Марьей - Иван.  Общая чашка со щами,
полотенце...
     Вот еще семья. И еще. Вон  старик,  70 лет. "Lues 2". Старик. В  чем ты
виноват? Ни в  чем.  В общей чашке.  Внеполовое, внеполовое.  Свет ясен. Как
ясен и беловат рассвет раннего декабря. Значит, над амбулаторными записями и
великолепными немецкими учебниками с яркими картинками  я  просидел  всю мою
одинокую ночь.
     Уходя в спальню, зевал, бормотал:
     - Я буду с "ним" бороться.




     Чтобы бороться, нужно его видеть.  И он не замедлил. Лег санный путь, и
бывало, что ко мне приезжало 100 человек в день. День занимался мутно-белым,
а заканчивался черной мглой за  окнами, в которую загадочно, с тихим шорохом
уходили последние сани.
     Он  пошел передо  мной разнообразный и коварный. То являлся в виде  язв
беловатых в  горле у девчонки-подростка.  То в виде  сабельных  искривленных
ног. То  в  виде подрытых вялых  язв  на  желтых  ногах  старухи.  То в виде
мокнущих папул  на теле  цветущей женщины. Иногда он  горделиво занимал  лоб
полулунной короной Венеры.  Являлся отраженным наказанием за  тьму отцов  на
ребятах,   с   носами,  похожими  на  казачьи  седла. Но,  кроме  того,   он
проскальзывал и незамеченным мною. Ах, - ведь я был со школьной парты!
     И до  всего доходил своим  умом и в  одиночестве. Где-то он таился  и в
костях и в мозгу.
     Я узнал многое.
     - Перетирку велели мне тогда делать.
     - Черной мазью?
     - Черной мазью, батюшка, черной...
     - Накрест? Сегодня - руку, завтра - ногу?..
     - Как же. И как ты, кормилец, узнал? (льстиво) .
     "Как же не узнать? Ах, как не узнать. Вот она - гумма! "
     - Дурной болью болел?
     - Что вы! У нас и в роду этого не слыхивали.
     - Угу... Глотка болела?
     - Глотка-то? Болела глотка. В прошлом годе.
     - Угу... А мазь давал Леонтнй Леонтьевич?
     - Как же! Черная, как сапог.
     - Плохо, дядя, втирал ты мазь. Ах, плохо! ..
     Я  расточал бесчисленные  кило  серой мази.  Я  много, много  выписывал
иодистого  калия и много  извергал страстных слов.  Некоторых  мне удавалось
вернуть после первых шести втираний. Нескольким удалось, хотя большей частью
и неполностью, провести  хотя бы первые курсы впрыскиваний. Но большая часть
утекала у меня из рук, как песок в песочных часах, и я не мог разыскать их в
снежной мгле. Ах, я убедился в том, что здесь сифилис тем и был страшен, что
он  не был страшен. Вот почему в начале этого моего воспоминания  я и привел
ту женшину с черными глазами. И  вспомнил я ее с каким-то  теплым  уважением
именно за ее боязнь. Но она была одна!




     Я  возмужал, я стал сосредоточен,  порой угрюм.  Я мечтал о том,  когда
окончится мой срок и я вернусь в уннверситетский город, и там станет легче в
моей борьбе.
     В один  из таких  мрачных  дней на  прием  в амбулаторию вошла  женщина
молодая  и очень хорошая  собою. На руках она  несла закутанного ребенка,  а
двое ребят, ковыляя и путаясь в непомерных валенках, держась за  синюю юбку,
выступавшую из-под полушубка, появились за нею.
     - Сыпь кинулась на ребят, - сказала краснощекая бабенка важно.
     Я осторожно коснулся лба девочки, держащейся за юбку. И она  скрылась в
ее складках без  следа.  Необыкновенно  мордастого  Ваньку выудил  с  другой
стороны. Коснулся и его. И лбы у обоих были не жаркие, обыкновенные.
     - Раскрой, миленькая, ребенка.
     Она  раскрыла девочку. Голенькое тельце было усеяно не хуже, чем небо в
застывшую  морозную ночь. С ног до головы сидела пятнами розеола и  мокнущие
папулы. Ванька вздумал отбиваться и выть. Пришел Демьян Лукич и мне помог...
     - Простуда, что ли? - сказала мать, глядя безмятежными глазами.
     - Э-х-эх, - простуда, - ворчал Лукич и жалостливо и брезгливо кривя рот.
- Весь Коробовский уезд у них так простужен.
     - А  с чего ж это? - спрашивала мать,  пока я разглядывал  ее пятнистые
бока и грудь.
     - Одевайся, - сказал я.
     Затем присел к столу, голову положил иа руку и зевнул. (Она приехала ко
мне одной из последних в этот день, и номер ее был 96) . Потом я заговорил:
     - У тебя, тетка, а также у твоих ребят "дурная боль". Опасная, страшная
болезнь. Вам всем сейчас же нужно начинать лечиться и лечиться долго.
     Как  жаль, что  словами трудно  изобразить недоверие в выпуклых голубых
бабьих глазах. Она повернула младенца,  как  полено на руках, тупо поглядела
на ножки и спросила:
     - Скудова же это?
     Потом криво усмехнулась.
     - Скудова - не интересно, - отозвался я, закуривая пятидесятую папиросу
за этот день, - другое ты лучше спроси, что будет с твоими ребятами, если не
станешь лечить.
     - А что? Ничаво не будет, - ответила  она и стала заворачивать младенца
в пеленки.
     У меня  перед глазами лежали  часы на столике.  Как  сейчас  помню, что
поговорил я не  более  трех минут и баба  зарыдала.  И я очень был рад  этим
слезам, потому что только благодаря им,  вызванным моими нарочито жесткими и
пугающими словами, стала возможна дальнейшая часть разговора:
     - Итак, они остаются.  Демьян  Лукич, вы поместите  их  во  флигеле.  С
тифозными мы  справимся во  2-й палате. Завтра  я  поеду  в город  и добьюсь
разрешения открыть стационарное отделение для сифилитиков.
     Великий интерес вспыхнул в глазах фельдшера.
     - Что вы, доктор, - отозвался он (великий скептик был), - да  как же мы
управимся  одни? А препараты? Лишних сиделок нету... А готовить?.. А посуда?
шприцы?!
     Но я тупо, упрямо помотал головой и отозвался:
     - Добьюсь.
     Прошел месяц...
     В трех комнатах занесенного  снегом флигелька горели  лампы с жестяными
абажурами.  Иа  постелях  бельишко  было  рваное.  Два  шприца  всего  было.
Маленький   однограммовый   и  пятиграммовый  -  люэр.  Словом,   это   была
жалостливая,  занесенная снегом бедность. Но...  гордо лежал отдельно шприц,
при помощи которого я, мысленно замирая  от страха,  несколько раз уже делал
новые для меня еще загадочные и трудные вливания Сальварсана.
     И еще: на душе у меня было гораздо спокойнее - во флигельке лежали семь
мужчин и пять женщин, и с каждым днем таяла у меня на глазах звездная сыпь.
     Был   вечер.  Демьян  Лукич   держал   маленькую  лампочку   и  освещал
застенчивого Ваньку. Рот у него  был  вымазан  манной кашей. Но звезд на нем
уже не было. Итак, все четверо прошли под лампочкой, лаская мою совесть.
     - К завтраму, стало быть, выпишусь, - сказала мать, поправляя кофточку.
     - Нет, нельзя еще, - ответил я, - еще один курс придется претерпеть.
     -  Нет моего  согласия, - ответила она, -  делов дома срезь. За  помощь
спасибо, а выписывайте завтра. Мы уже здоровы.
     Разговор разгорелся, как костер. Кончился он так:
     -  Ты... ты знаешь,  - заговорил я  и  почувствовал, что багровею, - ты
знаешь... ты дура! ..
     - Ты что же это ругаешься? это какие же порядки - ругаться?
     - Разве тебя "дурой" следует ругать? Не дурой, а... а!.. Ты посмотри на
Ваньку! Ты что же хочешь его погубить? Ну, так я тебе не позволю этого!
     И она осталась еще на десять дней.
     Десять  дней!  Больше  никто  бы  ее  не  удержал.  Я  вам ручаюсь. Но,
поверьте, совесть моя была спокойна и даже... "дура" не потревожила меня. Не
раскаиваюсь. что брань по сравнению со звездной сыпью!




     Итак, ушли года. Давно судьба и бурные лета разлучили меня с занесенным
снегом флигелем. Что  там теперь и кто? Я верю,  что лучше. Здание выбелено,
быть может,  и  белье новое. Электричества-то,  конечно, нет.  Возможно, что
сейчас, когда я пишу эти строки, чья-нибудь  юная голова  склоняется к груди
больного.  Керосиновая  лампа  отбрасывает  свет  желтоватый  на  желтоватую
кожу...
     Привет, мой товарищ!





     Доктор Яшвин усмехнулся косенькой и странной усмешкой и спросил так:
     -  Листок с календаря можно сорвать? Сейчас ровно 12, значит, наступнло
2-е число.
     - Пожалуйста, пожалуйста, - ответил я.
     Яшвин тонкими и белыми пальцами взялся за уголок и бережно снял верхннй
листок.  Под  ним  оказалась  дешевенькая страничка  с цифрою  "2" и  словом
"вторник".  Но  что-то   чрезвычайно  заннтересовало  Яшвина  на   серенькой
страничке. Он щурил глаза, вглядывался, потом  поднял глаза и глянул куда-то
вдаль,  так что  понятно было,  что он  видит только  ему одному  доступную,
загадочную картину где-то  за стеной моей комнаты, а может быть, и далеко за
ночной Москвой в грозной дымке февральского мороза.
     "Что он там разыскал?"  - подумал я, косясь  на доктора. Меня он всегда
очень интересовал.  Внешность его как-то не  соответствовала  его профессии.
Всегда его  незнакомые принимали за  актера.  Темноволосый, он в то же время
обладал  очень белой кожей, и это его красило и как-то выделяло из ряда лиц.
Выбрит  он  был очень  гладко, одевался очень  аккуратно, чрезвычайно  любил
ходить в театр и  о театре если рассказывал, то с большим вкусом  и знанием.
Отличался  он от всех нашнх ординаторов,  и  сейчас у меня  в гостях, прежде
всего  обувью. Нас было пять человек  в комнате, и четверо из нас  в дешевых
ботинках из хрома с наивно закругленными носами, а доктор Яшвин был в острых
лакированных  туфлях   и  желтых  гетрах.  Должен,  впрочем,  сказать,   что
щегольство Яшвина никогда особенно неприятного впечатления не производило, и
врач  он  был,  надо  отдать  ему  справедливость,  очень  хороший.  Смелый,
удачливый и,  главное, успевающий читать, несмотря  на постоянные  посещения
"валькирии" и "севильского цирюльника".
     Дело, конечно,  не  в  обуви,  а  в  другом:  интересовал он меня одним
необычайным  свойством своим  -  молчаливый и несомненно скрытный человек, в
некоторых  случаях  он  становился замечательным рассказчиком. Говорил очень
спокойно, без вычур, без обывательских тягот и  блеяния, "мня-я" и всегда на
очень интересную тему. Сдержанный, фатоватый врач как бы  загорался,  правой
белой рукой он только изредка делал короткие и плавные жесты, точно ставил в
воздухе  небольшие вехи  в рассказе, никогда не  улыбался, если  рассказывал
смешное, а сравнения его порою были так метки и красочны, что, слушая его, я
всегда томился одной мыслью: "Врач ты очень неплохой, и все-таки ты пошел не
по своей дороге и быть тебе нужно только писателем..."
     И сейчас эта  мысль мелькнула во мне, хоть Яшвин  ничего не  говорил, а
щурился на цифру "2" на неизвестную даль.
     "Что  он  там разыскал? Картинка, что  ли". Я покосился через  плечо  и
увидал, что картинка самая неинтересная. Изображена  была несоответственного
вида лошадь с атлетической  грудью, а рядом мотор и  подпись: "Сравнительная
величина лошади (1 сила) и мотора (500 лошадиных сил) ".
     -  Все  это  вздор,  товарищи,  -  заговорил  я,  продолжая  беседу,  -
обывательская пошлятина.  Валят они, черти, на врачей, как  на мертвых, а на
нас,  хирургов,  в  особенностн.  Подумайте  сами:  человек 100  раз  делает
аппендицит, на сто первый у него больной и помрет на столе. Что же,  он  его
зарезал, что ли?
     - Обязательно скажут, что  зарезал,  -  отозвался  доктор -  и если это
жена,  то муж придет  в клинику стулом в вас  щвырять, - уверенно подтвердил
доктор Плонский и даже улыбнулся, и мы улыбнулись, хотя, по сути дела, очень
мало смешного в швырянии стульями в клинике.
     - Терпеть не могу,  - продолжал я,  -  фальшивых и  покаянных слов:  "Я
убил,  ах,  я зарезал".  Никто никого не режет,  а если  и убивает,  у нас в
руках,  больного,  убивает  несчастная  случайность.  Смешно, в самом  деле!
Убийство не  свойственно нашей  профессии. Какой черт!.. Убийством я называю
уничтожение человека с заранее  обдуманным намерением, ну, на худой конец, с
желанием его убить. Хирург с пистолетом  в руке -  это я  понимаю. Но такого
хирурга я еще в своей жизни не встречал, да и вряд ли встречу.
     Доктор Яшвин вдруг повернул ко мне голову, причем я заметил, что взгляд
его стал тяжелым, и сказал:
     - Я к вашим услугам.
     При этом он пальцем ткнул себя в галстук и вновь косенько улыбнулся, но
не глазами, а углом рта.
     Мы посмотрели на него с удивлением.
     - То есть как? - спросил я.
     - Я убил, - пояснил Яшвин.
     - Когда? - нелепо спросил я.
     Яшвин указал на цифру "2" и ответил:
     - Представьте, какое  совпадение. Как только  вы заговорили о смерти, я
обратил внимание на календарь, и вижу 2-е число. Впрочем, я и так каждый год
вспоминаю эту ночь. Видите  ли, ровно  семь лет, ночь в ночь,  да,  пожалуй,
и... - Яшвин  вынул черные  часы, поглядел, -  ... да...  час в час почти, в
ночь с 1-го на 2-е февраля я убил его.
     - Пациента? - спросил Гинс.
     - Пациента, да.
     - Но не умышленно? - спросил я.
     - Нет, умышленно, - отозвался Яшвин.
     -  Ну, догадываюсь, -  сквозь зубы заметил  скептик Плонский,  -  рак у
него, наверное, был, мучительное умирание, а вы ему морфий  в  десятикратной
дозе...
     - Нет, морфий тут ровно не при чем, - ответил Яшвин, - да и рака у него
никакого не  было.  Мороз  был,  прекрасно  помню,  градусов  на пятнадцать,
звезды... Ах, какие звезды на Украине.  Вот семь  лет почти живу в Москве, а
все-таки тянет  меня на родину.  Сердце щемит,  хочется  иногда мучительно н
поезд... И  туда.  Опять  увидеть  обрывы,  занесенные снегом. Днепр...  Нет
красивее города на свете, чем Киев.
     Яшвин  спрятал  календарный  листок  в  бумажник,  съежился в  кресле и
продолжал:
     - Грозный город, грозные  времена... И видал я  страшные вещи,  которых
вы, москвичи, не видали. Это было  в  19-м году, как раз вот  1-го  февраля.
Сумерки уже наступили, часов шесть было вечера. За странным занятием застали
меня эти  сумерки.  На столе у меня в кабинете лампа горит, в комнате тепло,
уютно,  а я сижу на полу над маленьким чемоданчиком, запихиваю в него разную
ерунду и шепчу одно слово:
     - Бежать, бежать...
     Рубашку  то  засуну  в  чемодан,  то  выну... Не лезет  она, проклятая.
Чемоданчик ручной, малюсенький, подштанники заняли  массу места, потом сотня
папирос,   стетоскоп.  Выпирает  все  это  из  чемоданчика.  Брошу  рубашку,
прислушиваюсь.  Зимние  рамы  замазаны, слышно  глухо, но  слышно... Далеко,
далеко  тяжко так тянет  - бу-у... гу-у...  тяжелые орудия. Пройдет  раскат,
потом  стихнет. Выгляну в окно, я  жил  на  крутизне,  наверху Алексеевского
спуска, виден мне весь  Подол. С Днепра идет ночь, закутывает  дома,  и огни
постепенно зажигаются цепочками, рядами... Потом опять раскат. И каждый раз,
как ударит за Днепром, я шепчу:
     - Дай, дай, еще дай.
     Дело  было  вот в  чем: в  этот час  весь город знал, что  Петлюра  его
вот-вот покинет. Если не в эту ночь, то в следующую. Из-за Днепра наступали,
и, по слухам,  громадными массами, большевики, и, нужно сознаться,  ждал  их
весь город не  только с  нетерпеннем, а  я бы даже сказал -  с  восхищением.
Потому что то, что творили петлюровские войска  в  Киеве в этот  последний
месяц  их пребывания,  уму  непостижимо. Погромы закипали поминутно, убивали
кого-то ежедневно, отдавая  предпочтение евреям, понятное дело. Что-то
реквизировали, по городу носились автомобили и в  них  люди  с  красными
галунными  шлыками  на  папахах,  пушки  вдали не переставали  в последние
дни ни на  час. И  днем и ночью.  Все  в  каком-то томлении, глаза у всех
острые,  тревожные. А у меня  под окнами не далее как накануне лежали полдня
два трупа на снегу. Один в  серой шинели,  другой  в черной  блузе,  и  оба
без сапог. И народ то в сторону шарахался, то кучками сбивался, смотрел,
какие-то простоволосые бабы  выскакивали  из подворотен, грозили кулаками в
небо и кричали:
     - Ну, погодите. Придут, придут большевики.
     Омерзителен и  жалок был  вид этих двух, убитых неизвестно за  что. Так
что в конце концов и я стал ждать большевиков. А они все ближе и ближе. Даль
гаснет, и пушки вдали ворчат, как будто в утробе земли.
     Итак...
     Итак:  лампа  горит  уютно  и в  то  же время  тревожно,  в  квартире я
один-одинешенек,  книги  разбросаны (дело в том, что во всей этой кутерьме я
лелеял   безумную  мечту  подготовиться  на  ученую   степень),   а  я   над
чемоданчиком.
     Случилось, надо вам сказать, то, что события залетели ко мне в квартиру
и за волосы вытащили меня и  поволокли, и  полетело все, как чертов скверный
сон.  Вернулся я как раз в эти  самые сумерки с окраины из рабочей больницы,
где я был  ординатором женского  хирургического отделения, и  застал в  щели
двери  пакет неприятного  казенного вида.  Разорвал его тут же на  площадке,
прочел то, что было на листочке, и сел прямо на лестницу.
     На листке было напечатано машинным синеватым шрифтом:
     "С одержанием сего..."
     Кратко, в переводе на русский язык:
     "С  получением  сего, предлагается  вам в  двухчасовой  срок явиться  в
санитарное управление для получения назначения..."
     Значит,  таким образом: вот  эта самая блистательная армия, оставляющая
трупы на улице, батько  Петлюра, погромы и я с красным крестом  на  рукаве в
этой  компании...  Мечтал я не более минуты,  впрочем,  на лестнице. Вскочил
точно на пружине, вошел в квартиру, и вот появился иа сцену чемоданчик. План
у  меня созрел  быстро.  Из  квартиры  вон, немного  белья, и  на  окраину к
приятелю фельдшеру,  человеку меланхолического  вида и  явных большевистских
наклонностей.  Буду сидеть у него, пока не выбьют  Петлюру. А как его совсем
не  выбьют?  Может быть, эти долгожданные  большевики - миф?  Пушки, где вы?
Стихло. Нет, опять ворчит...
     Я  злобно  выбросил  рубашку, щелкнул замочком чемоданчика,  браунинг и
запасную обойму положил в  карман, надел  шинель с повязкой красного креста,
тоскливо огляделся, лампу погасил и ощупью, среди сумеречных  теней, вышел в
переднюю, осветил ее, взял башлык и открыл дверь на площадку.
     И  тотчас,  кашляя,  шагнули  в  переднюю  две  фигуры  с  коротенькими
кавалерийскими карабинами за плечами.
     Один был в  шпорах, другой без  шпор, оба  в  папахах с синими шлыками,
лихо свешивающимися на щеки.
     У меня сердце стукнуло.
     - Вы ликарь Яшвин? - спросил первый кавалерист.
     - Да, я, - ответил я глухо.
     - С нами поедете, - сказал первый.
     - Что это значит? - спросил я, несколько оправившись.
     - Саботаж,  вот що,  - ответил громыхаюший  шпорами и поглядел  на меня
весело и лукаво, - ликаря не хочут мобилизоваться, за що и будут отвечать по
закону.
     Угасла передняя, щелкнула дверь, лестница... улица...
     - Куда же вы  меня  ведете? - спросил я и в кармане  брюк  тронул нежно
прохладную рубчатую ручку.
     - В первый конный полк, - ответил тот, со шпорами.
     - Зачем?
     - Як зачем? - удивился второй. - Назначаетесь к нам ликарем.
     - Кто командует полком?
     - Полковник  Лещенко, - с некоторой гордостью  ответил первый, и  шпоры
его ритмически звякали с левой стороны у меня.
     "Сукин я сын, - подумал  я, -  мечтал над  чемоданчиком. Из-за каких-то
подштанников... Ну что мне стоило выйти на 5 минут раньше "
     Над городом висело уже черное морозное небо, и звезды выступали на нем,
когда мы  пришли  в  особняк.  В  морозных  его  узористых стеклах  полыхало
электричество.  Гремя  шпорами,  меня   ввели   в  пыльную  пустую  комнату,
ослепительно  освещенную сильным электрическим шаром  под  разбитым опаловым
тюльпаном.  В углу  торчал  нос  пулемета, и внимание мое приковали рыжие  и
красные  потеки в  углу рядом  с пулеметом,  там, где дорогой гобелен  висел
клочьями.
     "А ведь это кровь", - подумал я, и сердце мне неприятно сжало.
     - Пан полковник, - негромко сказал тот, со шпорами, - ликаря доставили.
     - Жид? - вдруг выкрикнул голос, сухой и хриплый, где-то.
     Дверь, обитая гобеленом с пастушками, неслышно  распахнулась, и  вбежал
человек.
     Он был в великолепной шинели и сапогах со  шпорами. Был  туго перетянут
кавказским пояском  с  серебряными бляшками,  и  кавказская же шашка  горела
огоньками в блеске электричества на его бедре. Он был в барашковой шапочке с
малиновым верхом, перекрещенным золотистым галуном. Раскосые  глаза смотрели
с  лица недобро,  болезненно, странно,  словно прыгали в них  черные мячики.
Лицо его было усеяно рябинами, а черные подстриженные усы дергались нервно.
     - Нет, не жид, - ответил кавалерист.
     Тогда человек подскочил ко мне и заглянул в глаза.
     -  Вы  не  жид,  -  заговорил  он  с  сильным  украинским  акцентом  на
неправильном языке - смеси русских и украинских слов, - но вы не лучше жида.
И як  бой  кончится,  я отдам вас  под военный суд. Будете вы расстреляны за
саботаж.  От  него не отходить! -  приказал он кавалеристу. - И дать  ликарю
коня.
     Я стоял, молчал и был, надо полагать,  бледен. Затем опять все потекло,
как туманный сон. Кто-то в углу жалобно сказал:
     - Смилуйтесь, пан полковник...
     Я мутно увидал трясущуюся бороденку,  солдатскую  рваную шинель. Вокруг
нее замелькали кавалерийские лица.
     - Дезертир?  - пропел  знакомый мне  уже голос  с хрипотцой,  - их  ты,
зараза, зараза.
     Я видел, как полковник, дергая  ртом, вынул из кобуры изящный и мрачный
пистолет  и рукоятью ударил в лицо этого  рваного человека.  Тот  метнулся в
сторону, стал давиться  своею  кровью, упал на колени.  Из глаз  его потоком
побежали слезы...
     А  потом  сгинул  белый   заиндевевший  город,  потянулась   по  берегу
окаменевшего черного и таинственного Днепра дорога, окаймленнап деревьями, и
по дороге шел, растянувшись змеей, первый конный полк.
     В  конце  его  изредка  погромыхивали  обозные  двуколки.  Черные  пики
качались, торчали  острые заиндевелые  башлыки.  Я  ехал  в холодном  седле,
шевелил изредка мучительно  ноющими  пальцами в  сапогах,  дышал в отверстие
башлыка,   окаймленное  наросшим   мохнатым  инеем,  чувствовал,   как   мой
чемоданчик, привязанный к луке седла, давит мне левое бедро. Мой неотступный
конвоир молча ехал рядом со мной. Внутри у меня все как-то стыло, так же как
стыли ноги. По временам я поднимал голову к небу, смотрел на крупные звезды,
и в ушах у меня, словно  присохший, звучал, лишь по временам  пропадан, визг
того  дезертира.  Полковник  Лещенко велел его  бить шомполами, и его били в
особняке.
     Черная даль теперь молчала,  и  я с  суровой горестью думал о  том, что
большевиков отбили,  вероятно. Моя судьба была  безнадежна. Мы шли вперед  в
Слободку, там должны были стоять и  охранять мост, ведущий через Днепр. Если
бой утихнет и я не понадоблюсь непосредственно, полковник Лещенко будет меня
судить. При этой мысли я как-то окаменевал и нежно и печально всматривался в
звезды. Нетрудно было угадать исход суда за  нежелание явиться в двухчасовой
срок в столь грозное время. Дикая судьба дипломированного человека.. .
     Через часа два опять все изменилось, как в калейдоскопе. Теперь сгинула
черная дорога. Я  оказался в белой  оштукатуренной  комнате.  На  деревянном
столе стоял фонарь, лежала краюха хлеба  и развороченная медицинская  сумка.
Ноги  мои отошли, я согрелся, потому  что  в  черной железной печушке плясал
багровый огонь. Время  от времени ко мне входили кавалеристы, и я  лечил их.
Большей  частью  это  были  обмороженные. Они  снимали  сапоги,  разматывали
портянки, корчились у  огня. В  комнате стоял  кислый  запах пота,  махорки,
йода. Временами я был один. Мой  конвоир оставил меня. "Бежать", - я изредка
приоткрывал   дверь,  выглядывал  и  видел  лестницу,   освещенную  оплывшей
стеариновой свечой, лица, винтовки. Весь дом был  набит людьмн, бежать  было
трудно. Я был  в  центре  штаба.  От двери я возвращался к столу, садился  в
изнеможении, клал голову на руки и внимательно  слушал. По часам я  заметил,
что каждые пять минут под полом внизу  вспыхивал  визг. Я уже точно  знал, в
чем  дело. Там  кого-нибудь  избивали  шомполами. Визг иногда превращался во
что-то  похожее  на львиное гулкое  рычание,  иногда  в нежные, как казалось
сквозь  пол, мольбы и  жалобы, словно  кто-то  интимно  беседовал  с другом,
иногда резко обрывался, точно ножом срезанный.
     -  За что  вы их? -  спросил  я одного  из петлюровцев, который, дрожа,
протягивал руки к огню. Его босая нога стояла на табурете,  и я  белой мазью
покрывал изчеденную язву у посиневшего большого пальца. Он ответил:
     -  Организация  попалась  в  Слободке.  Коммунисты  и  жиды.  Полковник
допрашивает.
     Я  промолчал. Когда он  ушел, я голову обмотал башлыком, и  стало глуше
слышно. С  четверть часа я так провел,  и вывел  меня из  забытья, в котором
неотступно  всплывало  перед  закрытыми  глазами  рябое  лицо, под  золотыми
галунами, голос моего конвоира:
     - Пан полковник вас требует.
     Я  поднялся, под изуенным взором конвоира размотал башлык и пошел вслед
за кавалеристом. Мы спустились по лестнице в нижний этаж, и я  вошел в белую
комнату. Тут я увидал полковннка Лещенко в свете фонаря.
     Он  был обнажен  до  пояса  и  ежился на  табурете,  прижимая  к  груди
окровавленную  марлю.  Возле  него  стоял  растерянный  хлопец  и  топтался,
похлопывая шпорами.
     - Сволочь, - процедил  полковник, потом обратился  ко мне:  -  Ну,  пан
ликарь,  перевязывайте  меня. Хлопец,  выйди, -  приказал  он хлопцу, и тот,
громыхая, протискался в дверь. В доме было тихо. И в этот момент рама в окне
дрогнула. Полковник покосился на черное окно, я тоже. "Орудня", - подумал я,
вздохнул судорожно, спросил:
     - От чего это?
     - Перочинным ножом, - ответил полковник хмуро.
     - Кто?
     -  Не  ваше  дело,  - отозвался  он с  холодным,  злобным  презрением и
добавил: - Ой, пан ликарь, не хорошо вам будет.
     Меня вдруг осенило: "Кто кто-то не выдержал его истязаний,  бросился на
него и ранил. Только так и может быть..."
     - Снимите марлю, - сказал я, наклоняясь к  его  груди,  поросшей черным
волосом. Но он не успел  отнять кровавый  комочек, как  за дверью послышался
топот, возня, грубый голос закричал:
     - Стой, стой, черт, куда...
     Дверь распахнулась, и ворвалась растрепанная женщина. Лицо ее было сухо
и,  как  мне показалось, даже весело.  Лишь после, много  времени  спустя, я
сообразил, что крайнее исступление может выражаться в очень странных формах.
Серая рука хотела поймать женщину за платок, но сорвалась.
     - Уйди, хлопец, уйди, - приказал полковник, и рука исчезла.
     Женщина  остановила  взор  на  обнаженном  полковнике  н  сказала сухим
бесслезным голосом:
     - За что мужа расстреляли?
     -  За  що  треба,  за  то  и   расстреляли,  -  отозвался  полковник  и
страдальчески сморщился. Комочек все больше алел под его пальцами.
     Она усмехнулась так, что  я стал не отрываясь  глядеть ей  в глаза.  Не
видел таких глаз. И вот она повернулась ко мне и сказала:
     - А вы доктор!..
     Ткнула пальцем в рукав, в красный крест и покачала головой.
     - Ай,  ай,  - продолжала она,  и глаза  ее пылали, -  ай, ай. Какой  вы
подлец...  вы в университете обучались и с  этой рванью... На  их стороне  и
перевязочки  делаете?!  Он человека по  лицу лупит  и  лупит. Пока с  ума не
свел... А вы ему перевязочку делаете?..
     Все у меня помутилось перед глазами, даже до тошноты, и я почувствовал,
что сейчас  вот и  начались самые  страшные и  удивительные события  в  моей
злосчастной докторской жизни.
     - Вы  мне говорите? - спросил я и почувствовал, что дрожу. -  Мне?.. Да
вы знаете...
     Но она не  пожелала слушать,  повернулась к полковнику и плюнула ему  в
лицо. Тот вскочил, крикнул: - Хлопцы!
     Когда ворвались, он сказал гневно.
     - Дайте ей двадцать пять шомполов.
     Она  ничего не сказала,  и ее  выволокли  под руки,  а полковник закрыл
дверь и забросил крючок, потом опустился на табурет и отбросил ком марли. Из
небольшого пореза сочилась кровь. Полковник вытер плевок, повисший на правом
усе.
     - Женщину? - спросил я совершенно чужим голосом.
     Гнев загорелся в его глазах.
     - Эге-ге... -  сказал он и глянул  зловеще на меня. Теперь я вижу, якую
птицу мне дали вместо ликаря...

     ...............................................................
     Одну из пуль я, по-видимому, вогнал ему в рот, потому что помню, что он
качался на табурете и  кровь  у  него бежала изо  рта,  потом сразу  выросли
потеки  на груди и  животе, потом его  глаза  угасли  и  стали молочными  из
черных,  затем он  рухнул на  пол. Стреляя, я, помнится, боялся  ошибиться в
счете и выпустить седьмую, последнюю. "Вот и моя смерть", - думал я, и очень
приятно  пахло дымным газом  от  браунинга.  Дверь лишь только  затрещала, я
выбросился в окно, выбив стекла ногами. И выскочил, судьба  меня побаловала,
в  глухой  двор,  пробежал мнмо  штабелей  дров  в  черную  улицу.  Меня  бы
обязательно схватили,  но я случайно налетел на провал между  двумя вплотную
подходившими друг к другу стенами и там, в выбоине, как в пещере,  на  битом
кирпиче просидел несколько часов. Конные проскакали мимо меня, я это слышал.
Улочка вела к Днепру, и они долго рыскали по реке, искали меня. В  трещину я
видел одну звезду, почему-то думаю, что это был Марс. Мне показалось, что ее
разорвало.  Это первый  снаряд  лопнул,  закрыл  звезду.  И  потом всю  ночь
грохотало по Слободке и било, а я сидел в кирпичной норе и молчал и думал об
ученой степени и о том, умерла ли эта женщнна под шомполами. А когда стихло,
чуть-чуть светало  и я  вышел  из выбоины, не вытерпев пытки,  - я отморозил
ноги. Слободка  умерла, все  молчало, звезды побледнели. И  когда я пришел к
мосту, не было как будто никогда ни полковника Лещенко,  ни конного полка...
Только навоз на истоптанной дороге...
     И  я  один прошел  весь  путь  к Киеву  и вошел  в  него, когда  совсем
рассвело. Меня встретил странный патруль, В каких-то шапках с наушниками.
     Меня остановили, спросили документы.
     Я сказал:
     - Я лекарь Яшвин. Бегу от петлюровцев. Где они?
     Мне сказали:
     - Ночью ушли. В Киеве ревком.
     И вижу,  один из  патрульных  всматривается мне в глаза,  потом  как-то
жалостливо махнул рукой и говорит:
     - Идите, доктор, домой.
     И я пошел.




     После молчания я спросил у Яшвина:
     - Он умер? Убили вы его или только ранили?
     Яшвин ответил, улыбаясь своей странненькой улыбкой:
     - О, будьте покойны. Я убил. Поверьте моему хирургическому опыту.

     Несомненно, 1917 год. Д-р Бомгард.


Популярность: 179, Last-modified: Mon, 19 Jul 2004 19:56:41 GMT