История английской литературы. Том I. Выпуск первый
----------------------------------------------------------------------------
М.-Л., Издательство Академии Наук СССР, 1943
Академия наук Союза ССР.
Институт мировой литературы имени А.М.Горького
Под редакцией
Проф. М. П. Алексеева, проф. И. И. Анисимова, проф. А. К. Дживелегова,
А. А. Елистратовой, чл.-корр. АН СССР В. М. Жирмунского,
проф. М. М. Морозова
OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru
----------------------------------------------------------------------------
СОДЕРЖАНИЕ
От редакции.
Часть первая
ЛИТЕРАТУРА РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
ОТДЕЛ I. АНГЛО-САКСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Введение (М. П. Алексеев)
Глава 1. Народный эпос (М. П. Алексеев)
1. Общая характеристика. 2. Поэма о Беовульфе. 3. Эпические фрагменты.
Глава 2. Христианско-монастырская литература раннего средневековья (М.
П. Алексеев)
1. Христианизация Британии. 2. Латинская литература англо-саксов. 3.
Англо-саксонская клерикальная поэзия. 4. Прозаическая литература
англо-саксов.
ОТДЕЛ II. ЛИТЕРАТУРА ОТ НОРМАНДСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ ДО XIV В
Введение (М. П. Алексеев)
Глава 1. Латинская литература в Англии между XI и XIV вв. (М. П.
Алексеев)
Глава 2. Французская литература и распространение ее на территории
Англии (М. П. Алексеев)
Глава 3. Английская литература (М. П. Алексеев)
1. Религиозно-дидактическая литература. 2. Лирическая поэзия. 3.
Рыцарский роман. 4. Зарождение городской новеллы и повести.
ОТДЕЛ III. ЛИТЕРАТУРА XIV В.
Введение (М. П. Алексеев)
Глава 1. Аллегорическая дидактическая поэзия XIV в. (М. П. Алексеев)
1. "Видение о Петре Пахаре" Ленгленда. 2. Подражатели Ленгленда.
Глава 2. Аллитеративные рыцарские поэмы XIV в. (М. П. Алексеев)
Глава 3. Гауэр (М. П. Алексеев)
Глава 4. Чосер (А. К. Дживелегов)
1. Жизнь и деятельность. 2. Раннее творчество Чосера. 3. "Дом славы",
"Птичий парламент", "Троил и Хризеида", "Легенда о славных женщинах". 4.
"Кентерберийские рассказы". 5. Чосер и его время.
Глава 5. Ранняя шотландская литература (М. П. Алексеев)
1. Зарождение шотландской литературы. 2. Барбор.
ОТДЕЛ IV. ЛИТЕРАТУРА XV В.
Введение (М. П. Алексеев)
Глава 1. Эпигоны Чосера (М. П. Алексеев)
1. Окклив. 2. Лидгейт. 3. Анонимные подражания Чосеру.
Глава 2. Шотландская поэзия XV в. (М. П. Алексеев)
1. Гарри Слепой. 2. Яков I. 3. Генрисон. 4. Дунбар. 5. Дуглас. 6.
Национальная традиция в анонимной шотландской поэзии.
Глава 3. Народные баллады Англии и Шотландии (М. П. Алексеев)
Глава 4. Английская проза XV в. (М. П. Алексеев)
Глава 5. Драма в XV в. (М. П. Алексеев)
1. Зарождение театра в Англии. 2. Мистерии и миракли. 3. Моралите.
Часть вторая
ЛИТЕРАТУРА ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ Введение (А. А. Аникст)
ОТДЕЛ I. ПУБЛИЦИСТИКА И ФИЛОСОФИЯ АНГЛИЙСКОГО ГУМАНИЗМА
Глава 1. Начало английского гуманизма (А. А. Аникст)
Глава 2. Томас Мор (А. А. Аникст)
Глава 3. Бэкон (М. М. Морозов)
Глава 4. Бертон и эссеисты начала XVII в. (М. М. Морозов)
1. Бертон. 2. Овербери, Эрль и другие.
ОТДЕЛ II. ПОЭЗИЯ АНГЛИЙСКОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ
Глава 1. Скельтон (А. А. Аникст)
Глава 2. Придворная поэзия (А. К. Дживелегов)
1. Уайет. 2. Серрей. 3. "Тоттелевский сборник", "Зерцало правителей" и
др.
Глава 3. Сидней (А. К. Дживелегов)
Глава 4. Спенсер (А. К. Дживелегов)
ОТДЕЛ III. ПРЕДШЕСТВЕННИКИ ШЕКСПИРА
Глава 1. Моралите под влиянием гуманизма и реформации (А. К.
Дживелегов)
Глава 2. Джон Гейвуд и его интерлюдии (A. К. Дживелегов)
Глава 3. Античные влияния (А. К. Дживелегов)
Глава 4. Театры и актеры (А. К. Дживелегов)
Глава 5. "Университетские умы" (А. К. Дживелегов)
1. Общая характеристика. 2. Лили. 3. Кид. 4. Пиль. 5. Грин. 6. Лодж. 7.
Нэш. 8. Заключение.
Глава 6. Марло (А. К. Дживелегов)
1. Жизнь и деятельность. 2. "Тамерлан" и "Фауст". 3. "Мальтийский
еврей". 4. "Эдуард II". 5. Марло как поэт.
ОТ РЕДАКЦИИ
"История английской литературы", подготовленная к печати Институтом
мировой литературы им. А. М. Горького Академии Наук СССР, представляет собою
первый в советском литературовдеении опыт систематического изложения истории
английской литературы от ее возникновения и до настоящего времени.
Необходимость в такого рода работе назрела давно. Дружба народов
Советского Союза и Англии, ныне объединенных в борьбе против фашистского
варварства, опирается на давние культурные связи, которые сказались и в
литературной жизни обеих, стран.
Английская литература издавна пользовалась широчайшей популярностью и
любовью в нашей стране. Шекспир, Байрон, Диккенс нашли у нас вторую родину.
Белинский радовался успехам реалистической школы английского романа и
сопоставлял их с победой гоголевского направления в русской литературе
1840-х годов. Горький считал Англию родиной европейского реализма. В свою
очередь влияние русской литературы - Толстого, Достоевского, Чехова,
Горького - оставило глубокие следы в творчестве ряда крупных английских
писателей. Многочисленные издания английских писателей в русском переводе и
произведений советских писателей в английских переводах свидетельствуют о
взаимном, живом интересе к литературе дружественных народов.
Человечность и демократизм английской литературы советские читатели
умеют ценить в средневековых английских народных балладах и в юморе Чосера,
в грандиозном и мудром творчестве Шекспира и в революционном пуританском
героическом пафосе Мильтона, в горечи свифтовской сатиры и заразительной
веселости Фильдинга, в мятежной романтике Байрона и Шелли, в реализме
Диккенса и Теккерея и внепрестанных исканиях критической мысли Шоу, Уэллса и
их младших современников, английских писателей наших дней.
"История английской литературы" рассчитана не только на специалистов -
литературных работников и преподавателей, - но и на учащихся и широкие круги
советских читателей, интересующихся многовековой литературой английского
народа.
Институт выпускает "Историю английской литературы" в двух томах. Первый
том охватывает историю английской литературы от ее возникновения до конца
XVIII столетия. По техническим условиям первый том выходит двумя выпусками.
Первый выпуск, охватывая историю английской литературы средних веков и
раннего Возрождения, подводит читателей к творчеству Шекспира; второй выпуск
обнимает историю английской литературы от Шекспира до конца XVIII века.
Первый том "Истории английской литературы" представляет собою результат
совместной работы, проделанной в 1939-1941 гг. авторским коллективом
литературоведов Москвы и Ленинграда во главе с зав. отделом западных
литератур Института мировой литературы им. А. М. Горького Академии Наук СССР
проф. И. И. Анисимовым.
В редактировании раздела "Литература раннего средневековья", помимо
членов редакции, принимал участие старший научный сотрудник отдела западных
литератур Института мировой литературы им. А. М. Горького А. А. Аникст.
Проверка библиографических данных производилась младшим научным сотрудником
отдела западных литератур З. Е. Ган. В просмотре исторической части тома
любезно принял участие член-корреспондент Академии Наук СССР Е. А.
Косминский.
* ЧАСТЬ ПЕРВАЯ *
ЛИТЕРАТУРА РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
ОТДЕЛ 1
АНГЛО-САКСОНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
ВВЕДЕНИЕ
Британские острова под различными названиями были известны уже
финикийцам и древним грекам. У греческих писателей сохранились сведения, что
еще в V веке до нашей эры на этих островах побывал карфагенский житель
Гимилько. В следующем IV столетии существовал рассказ, составленный греком
Пифеем, ох путешествии в эту отдаленную страну из колонии Массилии (будущий
Марсель). В ту эпоху острова были населены кельтскими племенами. Несомненно,
однако, что не эти племена были первыми поселенцами островов; до них здесь
обитали пикты, атекотты, каледонцы. На территорию Британии кельты пришли
около VI века до нашей эры в качестве завоевателей с европейского
континента.
Сведения о кельтах Британии были довольно скудны вплоть до того
времени, когда ее завоевали римляне. Первоначально Британия называлась
Альбионом. Это название, вероятно, кельтского происхождения. Однако как
грекам, так и местным кельтским источникам известно было и другое название
страны - Британия (Βρεττανικη, Britannia, Brython и т. д.). Этимологический
смысл этого названия не достаточно ясен, повидимому, это было родовое
прозвище одного из важнейших кельтских племен. "Британцами" (britanni)
называли себя также кельтские племена, противопоставляя себя скоттам, пиктам
и, впоследствии, саксам.
Рассказ Цезаря о двух походах его на Британию в 55-54 гг. до нашей эры,
включенный им в "Записки о Галльской войне" (кн. IV, гл. 20-36 и кн. V, гл.
8-23), представляет один из важнейших источников сведений о быте и нравах
британских кельтов накануне римского завоевания. Первый поход Цезаря был
кратковременным и мало удачным; во второй раз Цезарь разбил бриттов, но в
Британии пробыл недолго и удалился обратно в Гллию, получив дань и взяв
заложников.
Прочное завоевание Британии римлянами началось лишь столетие спустя, в
40-х годах нашей эры, при императоре Клавдии. Римляне владели Британией в
течение почти четырех столетий. В 407 г. римские легионы были отозваны из
Британии для защиты Рима от готских полчищ Алариха; бритты были
предоставлены собственным силам в борьбе с угрожавшими врагами.
Римское владычество в Британии ограничивалось, по преимуществу,
равнинной частью страны, значительное пространство которой оставалось
невозделанным. На севере и на западе острова продолжали существовать и
самостоятельно развиваться кельтский язык и культура.
Всем кельтским племенам Британии был свойственен родовой строй. Форма
партиархального рода ("клан"), которая присуща была кельтским племенам в
римскую эпоху и остатки которой уцелели в кельтских областях Британии вплоть
до конца XVIII в. (например, в горной части Шотландии), не была формой их
первоначального родового устройства. Еще во времена Цезаря в Британии
сохранялись пережитки матриархата и кое-где удержалась полиандрия (TV е.
многомужество). Ф. Энгельс в работе "Происхождение семьи, частной
собственности и государства", развивая сравнительную характеристику
разложения родового быта у кельтов и германцев, на основе различных
уэльские, ирландских и шотландских памятников, устанавливает, что "у кельтов
в XI столетии парный брак отнюдь не был еще вытеснен моногамией"
{Маркс-Энгельс, Сочинения, т. XVI, ч. I, стр. 109.}.
Хозяйственный быт кельтов; как и других народов на стадии
патриархально-родового строя, определялся тем, что земля находилась в
общинном падении и обработка ее производилась сообща.
После ухода римских легионов из страны британские кельты недолго
сохраняли самостоятельность. Уже в середине V в. Британия была завоевана
западно-германскими племенами, известными под общим наименованием
англо-саксов. Переселение этих племен в Британию, согласно "Церковной
истории англов" англо-саксонского историка Беды, началось в 449 г. а по
британским и континентальным источникам - несколько ранее, около 441-442 г.
Примерно через столетие весь юг, центр и северо-восток нынешней Англии были
заняты племенами саксов, англов, ютов и фризов, принесшими на новую родину
свой язык и религию.
Борьба была долгой и жестокой; она продолжалась около полутора столетий
и окончилась лишь к началу VII в. Теснимые англо-саксонскими завоевателями,
бритты частью вовсе покинули родину, массами двинулись на континент и
поселились в Арморике (нынешней Бретани). Другая часть кельтов осталась в
ряде западных областей, например в Корнваллисе (Корнуолле) - на крайнем
юго-западе, в Валлисе (Уэльсе) - на западе центральной части Англии я в
Стратклайде (Strathclyde) - на северо-западе Англии. Эти области были
завоеваны лишь значительно позднее, - Корнуолл в IX в., Стратклайд - в XI, а
Уэльс - лишь в XIII в. Кельтской осталась и вся северная, горная часть
Шотландии, куда не смогли проникнуть ни римские легионы, ни англо-саксонские
дружины. Язык населявших ее скоттов в некоторых областях северо-запада
Шотландии сохранился и до настоящего времени. Кельтской оставалась также
Ирландия; первые попытки ее завоевания относятся к XII в., но лишь в XVI
столетии эти попытки стали проявляться настойчивее со стороны англичан,
стремившихся к полному экономическому и политическому подчинению Ирландии.
Англо-саксонское завоевание Британии имело характер массового
переселения; поэтому плуг англо-саксов завершал здесь то дело, которое начал
их меч. Англо-саксы принесли в Британию свой хозяйственный быт, свою
примитивную культуру и не склонны были заимствовать у кельтов даже их более
усовершенствованную сельскохозяйственную технику, которую те, в свою
очередь, переняли от римлян. Они предпочитали селиться на новых местах,
избегая городов и создавая новые поселения. Мы заключаем об этом, между
прочим, из того, что англо-саксы почти не переменили британские или римские
наименования городов, а сами дали названия преимущественно сельским
местностям или рекам.
Даже христианство, в первые века после его принятия англо-саксами, не
уничтожило глубокой национальной вражды между ними и оставшимися свободными
кельтами. И все же, именно на почве христианской культуры, можно говорить о
кельтском и англо-саксонском культурном взаимодействии в ранние века
совместной жизни этих народностей на территории Британии. В позднейшие
исторические эпохи соприкосновение кельтского и англо-саксонского миров
проявлялось в гораздо более разнообразных формах. В период, непосредственно
следовавший за нормандским завоеванием (1066 г.), древние кельтские
предания, сохранившиеся в кельтской части Англии и в Бретани, оплодотворили
французскую и английскую средневековую литературу, послужили основой для
сложного цикла рыцарских романов о короле Артуре и рыцарях "Круглого Стола".
Политические, этнические, культурные и литературные взаимоотношения между
Англией и Ирландией во все века английской истории служили предметом
напряженного внимания и борьбы и многократно отображены в художественной
литературе.
Заняв Британию, англо-саксы расселились здесь по племенам.
Северо-восток был заселен англами, центр и юг - саксами, крайний юго-восток
(Кент, остров Уайт) - ютами. С момента завоевания началось самостоятельное
развитие англо-саксонского политического и общественного быта, культуры,
языка, стоявшее в теснейшей зависимости от новых условий исторического
существования этих племен и вскоре довольно резко отличившее их от остальной
массы их континентальных сородичей. Процесс разложения родового быта,
начавшийся еще на континенте, после переселения в Британию заметно усилился.
Социальная дифференциация, выделение, из общей массы свободных членов
общины, рода, племени, особого слоя "благородных", наиболее активно
участвовавших в завоевании новых земель, увеличение имущественного
неравенства, количества рабов, среди которых оказалось много порабощенных
кельтов, - все это признаки глубоких общественных изменений, которые
англо-саксонские племена должны были пережить в первые же века после
переселения. Между VI и XI вв., на которые приходится древнейший период
англо-саксонской истории в Британии, англо-саксонское общество прошло весьма
сложную эволюцию, резко изменившую весь характер социальной жизни на
острове, культуру и язык.
Социальная организация англо-саксов известна нам из целой серии
законодательных текстов, так называемых "Правд", сохранившихся начиная с VII
столетия.
У англо-саксов существовал довольно значительный класс свободных людей,
- одновременно воинов и земледельцев. Законодательные памятники делят народ
на четыре категории эрлов - родовую знать и привилегированных
землевладельцев; керлов - свободных земледельцев, составлявших - основную
массу населения; летов, среди которых, повидимому, находились потомки
побежденных племен, сохранившие личную свободу; и, наконец, - рабов.
Постепенно, однако, различие между свободными земледельцами-керлами и знатью
увеличивалось; этот процесс заметен уже в VII столетии.
Основу общественной организации англо-саксов представляла деревня,
сельская община, управлявшаяся своим сходом. Несколько деревень составляли
территориальной округ, носивший название сотни (hundred), который также имел
свои сходы, обладавшие судебными и административными функциями. Несколько
сотен составляли графство. Графства отчасти образовались из прежних мелких
королевств, отчасти представляли искусственно образованные
военно-административные округа. Население графства дважды в год собиралось
на вече. Что касается королевской власти, то, первоначально слабая, она
постепенно усиливалась в связи с социальной дифференциацией и стремлением к
государственному объединению отдельных варварских королевств.
В раннюю эпоху существовало семь отдельных королевств: Кент, населенный
ютами; три королевства саксов - восточное, южное и западное (Сессекс, Эссекс
и Уэссекс), два английских - Восточная Англия и Нортумбрия - и смешанное
англо-саксонское срединное королевство Мерсия, - заселенное с юга - саксами,
а с востока - англами. Эти королевства не составляли, однако,
государственной федерации и нередко вели между собою борьбу за политическое
и культурное преобладание в стране. Некоторое государственное единство
осуществилось только в IX в. Вначале господствующее положение, политическое
и культурное, принадлежало Нортумбрии, где, благодаря близости к кельтским
христианским монастырям, просвещение у англов стояла на более высоком
уровне, чем у других германских племен. В течение VIII в. гегемония перешла
к Мерсии. Наконец, в IX в. гегемония окончательно утвердилась за
королевством западных саксов, Уэссексом. В царствование Альфреда Великого
(871-901 гг.) и его сына Эдуарда I (901-925 гг.) Уэссексу принадлежало также
культурное и литературное господство. В это время уэссекское наречие
сделалось преобладающим во всей Англии.
Для процесса политического объединения отдельных королевств в одно
государственное целое важнейшее значение имели два факта: борьба со
скандинавскими завоевателями Британии и принятие англо-саксами христианства.
Продолжительная война со скандинавами требовала централизации власти,
создания армии, нового административного аппарата. Христианство с его
церковной организацией, подчинявшей отдельных варварских королей своему
влиянию, также сильно способствовало конечному слиянию страны в одно
государственное целое.
Литература на англо-саксонском языке, возникшая в среде
англо-саксонских племен после переселения их в Британию, развивалась здесь
вплоть до нормандского завоевания и заглохла примерно столетие спустя после
битвы при Гастингсе (1066 г.). Эта литература представляет выдающийся
исторический и художественный, интерес прежде всего потому, что, за
исключением кельтского, ирландского эпоса, она является древнейшей поэзией
Европы. Однако эта литература дошла до нас лишь в незначительных отрывках,
по которым мы можем только догадываться о богатстве безвозвратно утраченного
целого.
Главные произведения англо-саксонской литературы до эпохи короля
Альфреда сохранились в настоящее время в четырех рукописных "кодексах", если
не считать случайных фрагментов. Таковы: 1) рукопись "Беовульфа", писанная
двумя писцами в Х в.; последний из них, заканчивая переписку "Беовульфа",
присоединил сюда также поэму о Юдифи; 2) так называемый "Эксетерский
кодекс", одно из наиболее важных собраний произведений англо-саксонской
письменности, в котором объединены основные так называемые "лирические
поэмы", стихотворные загадки, памятники дидактической и религиозной поэзии
англо-саксов, возникшие в разное время, между VIII и X вв.; 3); рукопись,
принадлежавшая Юниусу, одному из первых исследователей англо-саксонской
поэзии (ныне в Бодлеевской библиотеке в Оксфорде), иначе называемая также
"Кэдмоновским кодексом", так как она содержит религиозно-эпические поэмы,
одно время приписывавшиеся англо-саксонскому поэту Кэдмону ("Бытие",
"Исход", "Даниил", "Христос" и т. д.); 4) рукопись, хранящаяся в соборе
северо-итальянского города Верчелли (Vefcelli), куда она попала, повидимому,
от какого-нибудь англо-сакса, совершавшего паломничество в Рим. Эта рукопись
включает, кроме проповедей и прозаического жития св. Гутлака, также поздние
эпические поэмы на религиозные сюжеты ("Андрей", "Елена", "Судьбы апостолов"
и т. д.). Эти четыре кодекса несомненно составляют лишь ничтожные остатки
некогда находившейся в обращении богатой письменности.
Относительно датировки памятников мнения ученых сильно расходятся.
Достаточно, например, сказать, что такие произведения, как "Видсид" или
"Сетования Деора", помещаются исследователями между VII-X вв. и что более
точные даты многих памятников в большинстве случаев все еще не установлены.
Развитие англо-саксонской литературы, в первую очередь, поэзии,
представляет длительный и чрезвычайно сложный процесс. Хотя мы не можем
судить о нем с достаточной полнотой, однако, о многом мы имеем право
говорить с уверенностью. Не подлежит никакому сомнению существование у
англо-саксов богатой эпической традиции, крепко державшейся в населении
вопреки влиянию христианской церкви. Несмотря на то, что большая часть
текстов англо-саксонской литературы дошла до нас в сравнительно поздних
рукописных списках, носящих определенные следы монастырско-церковной
культуры, известная часть, памятников прямо предполагает существование более
древних первоисточников. С анализа этих источников мы и начнем наше
изложение.
Глава 1
НАРОДНЫЙ ЭПОС
На исходе VI столетия англо-саксы еще не имели литературы в собственном
смысле слова. Первоначально они пользовались руническим письмом,
распространенным среди многих, германских племен.
Дошедшие до нас памятники рунической письменности англо-саксов очень
немногочисленны: при этом наиболее интересные ее образцы относятся к поздней
поре. Таковы, прежде всего, надписи на мечах, кубках и предметах домашнего
обихода, найденных в различных местностях Англии; на этих предметах вырезаны
рунические знаки, которым нередко придавалось магическое значение, небольшие
изречения, заговорные формулы. Во Франции, близ г. Клермон-Ферран, найден
был так называемый "рунический ларец" англо-саксонского происхождения;
рунический его текст состоит из нескольких стихотворных строк на тему о
китовом усе, из которого этот ларец сделан. Памятник этот относят к VIII в.
Одним из наиболее известных рунических памятников является надпись на
каменном кресте, стоящем близ деревни Рутвелл (Ruthwell); на юго-западе
нынешней Шотландии; здесь высечено небольшое стихотворение религиозного
содержания на тему о кресте христовом. Этот памятник датируется также VIII
столетием; местонахождение его и язык указывают на север Англии. Значит,
руническим письмом англо-саксы пользовались и тогда, когда письменность на
латинском и народном языках находилась у них уже в цветущем состоянии.
Большое значение в ранние века англо-саксонской истории имела устная
словесность. В песнях и сказаниях англо-саксов, завоевавших Британию, долгое
время сохранялись отзвуки преданий и сюжетов, составлявших содержание
германской поэзии на континенте в более ранний период. Но обработка их
совершилась уже под воздействием новых исторических условий жизни
англо-саксов в Британии, в частности под заметным влиянием христианизации
варварских племен, воздействия монастырской школы, соприкосновения с
латинской культурой и т. д. Все, или почти все, дошедшие до нас памятники
англо-саксонской поэзии носят отчетливые следы этой обработки.
Из ряда свидетельств мы заключаем о существовании у англо-саксов песен,
связанных с языческим религиозным культом: песен свадебных, застольных,
военных, рабочих, погребальных плачей и т. д. Песни хоровые (dreamas) и
индивидуальные (sangas) исполнялись в течение всего англо-саксонского
периода. Еще в позднюю англо-саксонскую эпоху они несомненно носили вполне
мирской характер, так как церковь относилась, к ним с неизменной
враждебностью, хотя и не могла искоренить их из быта. Уже в канонических
правилах Эльфрика (начало XI в.) говорится о том, что священники должны
запрещать языческие песни на погребальных пирах. О Дунстане, позднее
архиепископе Кентерберийском (924-988 гг.), известно, что он сам в юности
учил "старинные песни дедовских языческих времен". (avitae gentilitatis
vanissima carmina), жаловал профессиональных певцов (hyistrionum frivolas
incantationum noenias) и сам играл на арфе. А об уэссекском князе Альдгельме
летописцы рассказывали, что он - искусный певец и поэт - становился на мосту
у переправы, ведущей к церкви, и звуками народной песни останавливал
нерадивых, которые слишком рано уходили из храма.
О различных жанрах народной обрядовой и лирической поэзии мы можем
только догадываться также по преимуществу на основании поздних свидетельств.
У англо-саксов несомненно распространены были свадебные песни. В глоссах
латинский термин "эпиталамиум" переводится соответствующими
англо-саксонскими обозначениями brydleap или brydsang. Повидимому эти песни
у англо-саксов исполняли перемежающиеся партии хора, вступавшие между собой
в диалог. О том, как сильно драматизирован был брачный обряд англо-саксов,
можно заключать из любопытного его описания в латинских "Деяниях сакса
Герварда" (Gesta Gerwardi Saxonis), составленных анонимным клириком по
рассказам дружинников этого знаменитого борца с нормандскими войсками
Вильгельма Завоевателя (рукопись "Деяний" относится к XIII в.).
Распространены были также погребальные плачи, но ни одного образца их не
сохранилось.
Мы знаем о существовании у англо-саксов магических заговорных формул,
"заклинаний" (первоначально имевших метрический характер, удобный для
запоминания). Сохранилось свыше десятка текстов подобных заговоров, хотя и
дошедших до нас в поздних записях англо-саксонской поры (иногда
прозаических), но несомненно опирающихся на древнюю языческую традицию.
Таковы заговоры о хорошем урожае, о благополучии пчелиного улья, о
возвращении пропавшей скотины, об удаче в путешествии и, чаще всего, об
ограждении от болезней. О склонности англо-саксов к гномической поэзии мы
имеем множество свидетельств; в этом убеждает также значительное количество
дошедших до нас стихотворных загадок VII-VIII и более поздних веков. Но все
эти загадки испытали на себе школьно-монастырское влияние, и связь их с
жанрами народной гномической поэзии распознается преимущественно при
сравнении с поэзией древних скандинавов. Более узкую сферу распространения
должна была иметь учительная, жреческая поэзия языческого культа.
Искусство слагать песни и дополнять их в сопровождении музыкальных
инструментов пользовалось у англо-саксов большим почетом. Искусный певец,
умевший "мудро вести хитрую речь", вероятно, рано получал профессиональный
облик. Наряду с народными певцами-музыкантами (gleoman) уже на ранней стадии
англо-саксонской культуры мы встречаем профессионального дружинного певца -
скопа (scop), выделившегося из состава дружинников, подобного тем, которые
имелись у континентальных германских племен. Его искусство доставляло ему
особый почет и щедрые дары. Скоп был одним из приближенных вождя или короля;
на пирах он сидел у его ног и под звуки арфы пел стародавние были. Скоп был
хранителем исторического предания рода, племени, княжеской дружины, давал
мудрые советы, воспитывал в воинах храбрость и прочие доблести, а иногда как
особо доверенное лицо исполнял важные, ответственные поручения. Искусству
"петь и сказывать" вероятно учились у него и представители знати. Король
Альфред юношей при уэссекском дворе днем и ночью мог наслаждаться
"саксонскими эпическими песнями" (saxonica poemata), - об этом рассказывает
его биограф и современник Ассер.
Небольшое произведение англо-саксонской поэзии "Видсид" (т. е.
"многостранствующий"), которое долгое время считали одним из древнейших
доведших до нас памятников англо-саксонской литературы, рисует образ именно
такого певца.
Стихотворение "Вадсид" - одно на самих сложных во всей англо-саксонской
литературе и доныне возбуждает большие споры. Его основную часть занимает
"каталог" стран, якобы посещенных певцом, и тех резиденций, где его
принимали с почетом; при этом он прибегает к фикции личных
"автобиографических" воспоминаний. Среди славных властителей, у которых
побывал Видсид, называются имена наиболее известных героев германских
эпических сказаний. Несообразности этого произведения объясняли тем, что ряд
имен вставлен в поэму впоследствии, хотя мнения исследователей об этих
интерполяциях весьма различны. Во всяком случае это стихотворение, близкое
по своей литературной технике к "Беовульфу" и группе ранних лирических
произведений, может служить свидетельством известности в Англии
континентально-германских эпических циклов.
Другое произведение, в котором описан певец, "скоп", носит название
"Сетование Деора". Оно представляет собою лирический монолог, вложенный в
уста придворного певца по имени Деор.
Деор рассказывает, что некогда он пел при Геоденингах и был им люб,
пока не сменил его "властитель песен" Хеорренда (Heorrenda), отнявший у него
и милость двора и ленное владение (landryht). Утешение себе Деор находит
лишь в том, что вспоминает целую вереницу знаменитых образов героических
саг, героев древних преданий. Все они также испытали различные несчастия, но
горе их, в конце-концов, миновало. Каждый из приведенных примеров пережитых
героями испытаний изложен автором в отдельной строфе, состоящей из
нескольких стихов (от двух до семи), а каждую строфу сопровождает один и тот
же меланхолический припев ("Все это прошло, и этому также пройти"),
придающий, особый лирический колорит всему произведению. Эта изысканная
форма построения поэмы, а также особенности языка и интерполяции, вероятно
сделанные рукой христианского книжника, заставляют ученых приблизить дату ее
создания к более позднему времени. Первоначально стихотворение датировалось
VII-VIII вв., теперь его все чаще относят к IX и даже к X в. Но примеры,
которыми пользуется автор, явно указывают на стародавнюю эпическую традицию,
а строфическая форма памятника, припев и т. д. свидетельствуют о его
близости к народно-песенному складу.
Рядом образцами эпических поэм, выросших на основе народно-героического
жанра, среди известных нам памятников древнейшей англо-саксонской поэзии мы
находим также целый ряд произведений, которые могут быть условно отнесены к
произведениям лирического или лирико-эпического характера. Точные жанровые
разграничения в данном случае едва ли возможны; уже в названных выше
произведениях, например, в "Сетованиях Деора", присутствует сильный
лирический элемент. В произведениях, к которым мы переходим, этот элемент
усилен настолько, что является определяющим. Некоторые из них прямо могут
быть названы героическими элегиями. Время возникновения всех этих элегий
определяется различно и с большим трудом; некоторые из них носят на себе
отпечаток христианской культуры. Среди них есть, однако, три произведения,
несколько изолированные от остальной англо-саксонской лирики, - это поэмы
любви. Условно их обозначают следующими заглавиями: "Послание супруга",
"Сетования жены" и "Поэма о Вульфе". В двух последних особенно поражает
отсутствие христианских черт и своеобразный колорит, заставляющий вспомнить
о таких более поздних героических элегиях скандинавского эпоса, как плач
Гудруны или жалоба Брюнхильды в "Эдде". "Послание супруга" - небольшое
стихотворение, дошедшее до нас в единственной рукописи (Эксетерский кодекс,
л. 123 и сл.), представляет собою речь посланца, отправленного его
господином с руническим письмом (письмо начертано на кусочке дерева,
оторванном от корабля) к жене или невесте с приглашением последовать за ним
за море, на его новую родину. Из стихотворения мы узнаем, что автор послания
принужден был, удалившись от родины, скитаться в одиночестве, да теперь он
получил престол и государство. Он надеется, что молодая женщина, помня об их
взаимных обетах, приедет к нему и сделает его счастье полным. Это
стихотворение кажется лирической концовкой какой-то саги, эпического
предания, - какого именно, установить до сих пор не удалось. Оно выражает
настроение душевной успокоенности, счастливой уверенности в будущем.
Отношения между мужчиной и женщиной, здесь описанные, искренни, задушевны,
полны нежного лиризма. Время возникновения этого памятника относят к периоду
между VII и X вв.
Датировка второго произведения - "Жалобы" или "Сетования жены" -
вызывает такие же споры, как и первое; прежние исследователи (Траутман)
относили его к последней трети VII в. (660-700 гг.), новейшие работы чаще
датируют его VIII и даже концом IX в. (Шюккинг). В "Послании супруга", речь
шла о случайной, непредвиденной разлуке любящих; в "Жалобе жены" мы
чувствуем драму, о смысле которой можно только догадываться. Сначала
счастливые, супруги жили лишь один для другого; в то время как муж
странствовал по дальним морям, жена ждала его с нетерпением и тревогой. Но
ее оклеветали перед мужем, разлучили с ним, и теперь она живет в изгнании.
Отлученная от всех радостей бытия, она то чувствует себя подавленной горем,
то, напротив, ожесточается при мысли о несправедливости, выпавшей на ее
долю. Любовь, которую она не в силах преодолеть, еще усугубляет ее
страдания:
............я тоскую потому,
Что нашла для себя мужа, прямо для меня сотворенного,
Но несчастного и полного печали в своем разуме.
Он прятал от меня свое сердце, имея мысли убийцы,
Но радостный вид. Часто мы обещали друг другу,
Что нас не разлучит никто,
Кроме одной смерти: но все сильно изменилось,
И теперь все идет так, как будто бы никогда
Не существовало нашей дружбы. Я принуждена издали и вблизи
Терпеть ненависть моего возлюбленного.
Меня принудили жить в лесу,
Под дубом в землянке.
Стар этот земляной дом, я же все томима одним долгим желанием.
Угрюмы эти долины, высоки холмы,
Горьки для меня изгороди огороженного места, полные терниев.
Мрачно мое жилище. Часто отсутствие
Здесь моего повелителя подвергало меня мученью!
В этом лирическом монологе есть и мощь, и подлинная патетика, и сила
настоящей страсти, похожей, несмотря на различие ситуаций, на страсть
героинь "Эдды": Сигруны, которую даже сама смерть не может разлучить с
Хельги, Гудруны, которая плачет кровавыми слезами над бездыханным телом
своего мужа Сигурда. В "Сетованиях" покинутой англо-саксонской женщины мы
находим поэзию, свойственную древне-скандинавской литературе, - поэзию
одиночества и тот же параллелизм природы и настроений человека; героиня
остро чувствует окружающую ее неприязненную природу; ее гнетут эти холмы,
хмурые леса, терновые изгороди, отметившие место ее изгнании. Различие лишь
в сдержанности тона, который контрастирует с необузданными страстями героинь
"Эдды", а также в большей тонкости психологических оттенков.
Толкования этого замечательного памятника англо-саксонской поэзии
весьма разнообразны. Всего вероятнее, что мы и на этот раз имеем дело с
каким-то образом из эпической саги; жалоба покинутой и оклеветанной женщины
относится к центральному моменту сказания, когда скорбь героини достигла
своего предела.
Третье интересующее нас стихотворение (Поэма о Вульфе) имело
своеобразную судьбу. Оно дошло до нас в единственной рукописи (Эксетерский
кодекс), где помещено в начале собрания "стихотворных загадок", долго
приписывавшихся англо-саксонскому поэту Кюневульфу. По месту, занимаемому им
в рукописи; а также из-за чрезвычайной трудности интерпретации, оно долгое
время считалось стихотворной загадкой и доныне сохранило в научной
литературе условное заглавие "Первая загадка". Толкования ее были
разноречивы. Недавние исследования с неопровержимостью установили, что перед
нами фрагмент лирико-эпического стихотворения, близкий по форме к "Деору"
или "Сетованиям жены". Это - история разлученных любовников, тоскующих друг
о друге. И на этот раз стихотворение не раскрывает, полностью сюжета,
ограничиваясь намеками, которые, повидимому, была вполне понятны современным
читателям или слушателям. Вероятно, и в этой поэме фигурируют некогда хорошо
знакомые образы героической саги.
Большинство ученых отрицает в указанных памятниках влияние античной и
даже книжной поэзии и охотнее связывает их происхождение с одним или
несколькими не дошедшими до нас англо-саксонскими или континентальными
германскими эпическими циклами.
Одним, из наиболее замечательных произведений этой группы памятников
является небольшая поэма, известная под заглавием "Мореплаватель" и
находящаяся в том же Эксетерском кодексе (л. 81-83). Первые стихи поэмы дают
удивительные по мужественной красоте картины зимнего океана. Поэт, от лица
мореплавателя, описывает жестокую стужу. Суставы его цепенеют, ноги
примерзают к кораблю; ливень вместе с градом обрушивается на его голову;
бури истощают его силы; кругом мрак, голод и одиночество. Он слышит
тоскливые крики морских птиц, летящих над волнами, и в их голосах для него
ожидают воспоминания о прошлом:
Но сердце мое рвется из груди,
Дух мой рвется вместе с волнами,
Над родиной кита (море), рвется далеко
К пространствам земли, и вновь возвращается назад
Пылающий и жадный: кричи, пустынная птица;
Толкая мое сердце непреодолимо по дороге китов,
По волнам океана.
Англо-саксонская поэзия охотно возвращается к картинам океана. В
"Беовульфе" и в первых англо-саксонских стихотворных пересказах библейских
сказаний картины моря особенно привлекают поэтов. Но в "Мореплавателе" эти
картины полны особой тонкой живописности. Поэма прославляет мужество борьбы,
она полна величия и героизма.
Датировка этого памятника колеблется между VIII и X веками.
К этому произведению близко другое, известное под заглавием "Странник"
(Эксетерский кодекс, л. 76-78). Здесь монолог, повидимому, вложен в уста
дружиннику или приближенному короля, который после смерти своего повелителя
вынужден в одиночестве скитаться на чужбине и странствовать по холодному
морю, чтобы найти себе нового господина или утешителя. Он погружается в
печальные воспоминания о прошлом; ему кажется, что он вновь находится в
пиршеской зале, обнимает и целует любимого вождя и кладет свою голову и руки
к нему на колени - очевидный намек на дружинный обычай. Тем тягостнее
пробуждение от этих воспоминаний: он видит, как птица бурунов купается в
морской пене, и снег падает с темного неба. Эти картины так конкретны, что
кажутся записью личных впечатлений. Далее следуют более общие картины
опустошений, которые видит странник. Повсюду встречает он голые стены без
крыш, открытые ветрам и буре, богатые палаты, ставшие развалинами... Не
видно в них более гордых воинов: одни погибли в бою и погребены, иных
разорвали на части волки или заклевали птицы смерти - вороны, жадные до
мертвецов. Лишь в последнем стихе есть какой-то проблеск надежды, какой-то
темный намек она грядущую радость с небес, в котором можно усмотреть след
христианского миропонимания. Отсюда попытки некоторых исследователей отнести
это произведение к периоду датских вторжений IX в. (иногда и точнее: к
867-870 гг.), которые разрушали англо-саксонскую культуру и вызвали
пессимистические настроения в англо-саксонской поэзии. Возможно, впрочем,
что стихотворение это имеет и более древнюю основу, но подверглось
впоследствии переработке.
Ряд стихов "Странника" текстуально совпадает со стихами другой
небольшой лирической поемы "Развалины" (Эксетерский кодекс, л. 123-124),
дающей замечательные по цельности картины разрушенного и опустошенного
города. К сожалению, это стихотворение дошло до нас в сильно поврежденном
виде. Здесь та же идея смерти и распада, что и в "Страннике", но она
вызывает в воображении поэта не только сцены прошлого, но и любопытное по
обилию зрительных деталей описание действительных, стоящих перед ним
развалин. Картина разрушенного города и его широкой белой крепостной стены,
которая много раз обагрялась кровью, этим "свидетельством царствований",
дана в явно реалистических тонах, несмотря на некоторые условности стиля и
такие метафоры, как "творение великанов" или "рогатое сокровище стен" (т. е.
башенки или бойницы на стенах) или "объятие могилы, жестокое объятие земли".
Вид развалин приводит поэту на память картины прошлого. Была пора,
когда блестящие и пышные стояли все эти постройки, обильные банными залами и
палатами для пиров, полные людского веселия, до тех пор пока судьба не
изменила все своей превратностью. Пришли "дни убийства", и смерть унесла
много воинов; земляные валы опустели, и обширные "пурпурные" залы обвалились
и стоят без кровли; "их черепицы убежали от костяка крыш". А некогда
пировали здесь в доспехах мужи, радостные сердцем, сверкавшие золотом,
"гордые и разогретые вином", бросая взгляды на свои богатства, деньги,
владения и драгоценности...
Это замечательное стихотворение лишний раз свидетельствует о любви
англо-саксов к историческому прошлому и об интересе их к стародавним
героическим сагам. Любовь к языческому прошлому должна была окрепнуть в
период насильственного насаждения христианской культуры и еще более
усилиться во время борьбы с датчанами, когда вновь ожили и подверглись
своеобразной "романтической" идеализации героические предания старины. Этими
историческими причинами можно объяснить живучесть у англо-саксов языческого
предания, долго еще пробивавшегося сквозь чуждую ему оболочку в памятниках
христианской письменности и окончательно заглохшего только под ударами
нормандских завоевателей. Быть может, этому же интересу англо-саксов IX-X
вв. к историческому прошлому мы обязаны и сохранением большой эпической
поэмы о Беовульфе, представляющей единственный образец англо-саксонской
героической поэмы на традиционный народный сюжет. В англо-саксонской
литературе она стоит особняком среди многочисленных поэм нового религиозного
содержания.
2
Поэма о Беовульфе дошла до нас в единственной рукописи начала Х в.,
написанной двумя различными писцами. Рукопись эта хранится в настоящее время
в Британском Музее в Лондоне. Открыта она сравнительно поздно. В печати
(Wanley's Catalogue of Anglo-Saxon Manuscripts) она упоминается впервые в
1705 г., но уже в 1731 г. она сильно пострадала от пожара. Впервые издал ее
датчанин Торкелин в 1815 г., а первое английское издание относится к 1833 г.
Поэма распадается на две части, связанные между собою лишь личностью
главного героя, Беовульфа. Каждая из этих частей, в основном, повествует о
подвигах Беовульфа; в первой (стихи 1-1887) повествуется о том, как Беовульф
избавил соседнюю страну от двух страшных чудовищ, во второй (от стиха 2220
до конца), - как он воцарился у себя на родине и счастливо правил пятьдесят
лет, как победил огнедышащего дракона, а сам погиб от нанесенных ему
драконом ядовитых ран и был с честью похоронен своею дружиной. Основное
членение поэмы нарушается рядом вставных эпизодов, имеющих чрезвычайно
важное значение для вопроса о происхождении поэмы, для выяснения ее сложного
состава, времени возникновения и т. д.
Вступлением в поэме служит рассказ о легендарном родоначальнике датских
королей Скильде Скефинге, который еще в младенчестве чудесным образом
приплыл к берегам Дании в ладье, полной сокровищ, а подросши стал королем и
долго и счастливо правил страной. Счастливо правил Данией и род Скильдингов.
Один из потомков Скильда, король Хротгар, сын Хеальфдена, был удачлив в
войнах, а следовательно, и богат. Однажды задумал он воздвигнуть обширную и
богато украшенную палату для пиров со своей дружиной, выстроил ее на
удивление всему свету и назвал ее "Хеорот" ("палатой оленя"). Но недолго
раздавались там веселые клики пирующих, пение певцов и звуки арф.
Неподалеку, в "болоте", было логово страшного чудовища Гренделя. Однажды
ночью подкрался Грендель к дивной Хротгаровой палате, в которой после
веселого пира расположилась на отдых беспечная дружина. Чудовище нагрянуло
на спящих, разом выхватило тридцать витязей и быстро увлекло в свое логово,
терзая и пожирая их. На утро воплями ужаса сменились клики веселья; горькие
жалобы стали еще громче и горше, когда каждую ночь стало являться в палату
чудовище за своей кровавой добычей. Напрасно горевал и сокрушался король
Хротгар: он не мог отвратить беды. Палата его опустела, пиры прекратились,
всеми овладели уныние и великая скорбь.
Слух об этом бедствии достиг, наконец, земли геатов (геаты -
скандинавское племя гаутов, населявшее южные области Швеции); услышал о том
храбрейший из витязей короля Хигелака - Беовульф. Он велел снарядить корабль
и "путем лебедей" поспешил на помощь Хротгару; вместе с Беовульфои поплыли и
14 храбрейших воинов Хигелака. Король Хротгар принял их с почетом. Когда
закончился устроенный в их честь пир, Беовульф с товарищами-геатами остался
в палате, а датчане разошлись по домам.
В полуночный час явился из своего болота Грендель, быстро отбил замки у
дверей, подкрался к геатам, схватил одного, раздробил его кости и стал
сосать кровь. Не успел он потянуться за другим, как могучая рука Беовульфа
схватила его, и между ними началась страшная борьба. Все здание зашаталось.
Грендель, собрав все свои силы, рванулся, жилы в плече его порвались, кости
выскочили из суставов, и вся его рука до самого плеча осталась в руках у
Беовульфа.
Раненный насмерть, Грендель уполз в свое болото. Хротгар устроил в
честь победителя пир. Он поднес Беовульфу богатые дары: броню, шлем и знамя,
древко которого было из чистого золота, драгоценный меч и восемь коней с
дорогим седлом. Королева поднесла ему с приветствием кубок и на обе руки
надела ему обручи из крученого золота, кольца - на пальцы, на плечи -
верхнее платье, а на шею - драгоценное ожерелье, самое тяжелое из всех
ожерелий на свете. Пир продолжался весело и шумно при громких песнях певцов,
прославлявших подвиги древних героев. У многих головы отяжелели от меду...
Но вот, в глухой полуночный час, вновь затрещали двери Хеорота, и в залу
ввалилось новое чудовище, с виду подобное женщине: это была мать Гренделя,
явившаяся отомстить за смерть своего сына. В испуге пробудились датчане, но
не было с ними Беовульфа, который почивал в особо отведенных ему покоях.
Чудовище удалось прогнать, а на утро Беовульф отправился на поиски его.
Следы привели его к страшному болоту, и там, где вода под обрывистым берегом
была окрашена кровью, где кишели страшные змеи и чудовища, Беовульф
бесстрашно спустился в бездну.
Целый день спускался Беовульф на дно, отбиваясь от водяных чудовищ;
едва коснулся он дна, как схватился с матерью Гренделя, и она увлекла его в
неведомый угол бездны, куда вода не проникала. Он напал на нее, нанося мечом
удары, но они не могли причинить ей вреда. Тогда, улучив минуту, он сорвал
со стены громадный меч, "изделье великанов", и, собрав все силы, убил ее;
тем же мечом отрубил он голову мертвого Гренделя и хотел унести с собою
древнее оружие великанов, но меч, как лед, растаял в его руках до самой
рукоятки.
Велика была радость, велик и радостен новый пир, устроенный Хротгаром в
освобожденном Хеороте, щедры дары, которыми наделил король героя, провожая
его на родину. Первая часть поэмы заканчивается описанием прибытия Беовульфа
к Хигелаку. За этим в рукописи следует заметный пропуск.
Во второй части поэмы Беовульф предстает уже стариком. По смерти короля
Хигелака и его сына, он мирно царствовал над геатами в продолжение
пятидесяти зим. Когда появился в его земле страшный дракон и стал опустошать
огнем страну, в отместку за чашу, похищенную из охраняемых им сокровищ,
престарелый Беовульф решил убить его в единоборстве. Он поражает дракона в
голову, но крепкий меч его разлетается вдребезги, - и дракон прокусывает
своим ядовитым зубом шею и грудь витязя. Чудовище убито, но и победитель
ранен смертельно: это последняя победа Беовульфа. Он велит вынести из пещеры
сокровища, чтобы полюбоваться на них перед смертью, устанавливает распорядок
своих похорон и умирает. На китовом мысу складывают верные геаты костер,
кладут на него доспехи и тело Беовульфа. Костер пылает: причитает вдова
героя, плачут воины. Над пеплом воздвигают высокий могильный холм; вокруг
него двенадцать могучих витязей поют славу погибшему вождю.
Чрезвычайно сложный состав поэмы бросается в глаза. В том виде, в каком
она дошла до нас, она несомненно является памятником позднего происхождения.
В основе его, однако, лежат, вероятно, более древние редакции одного или
нескольких сказаний, восходящие к народно-песенному преданию. Отсюда - все
трудности анализа и датировки поэмы и серьезные разногласия среди ее
исследователей.
Бесспорна принадлежность поэмы к образцам героического народного эпоса.
Об этом свидетельствует прежде всего содержание поэмы и ее центральный
образ. Беовульф воплощает в себе черты подлинного народного героя,
совершающего подвиги для блага многих людей. Он освобождает дружественный
народ датчан от страшных чудовищ, Гренделя и его матери. Во второй части
поэмы он выступает как "отец народа", спасающий свою родину от дракона.
Дружинный быт, изображенный в поэме, показывает, что произведение в целом
возникло в эпоху начинавшегося разложения родового строя, но еще задолго до
того, как сформировался шедший ему на смену феодализм. На это указывают, в
особенности, патриархальные отношения между "королями" Хротгаром и
Беовульфом и их "подданными":
Ученые старой школы рассматривали "Беовульфа" как единственный
памятник, свидетельствующий о богатой эпической традиции языческих времен,
уничтоженной нетерпимым отношением к ней христианской церкви. Полагали, что
поэма, в наиболее существенных чертах, была создана еще до принятия
англо-саксами христианства и что в основе ее лежат, впоследствии
подвергшиеся обработке, более краткие героические песни. Другие ранние
исследователи шли еще дальше, утверждая, например, что поэма сложилась до
переселения англо-саксов в Британию, следовательно, до V в., и пытались
вскрыть ее мифологическую основу. Однако за последнее тридцатилетие
отношение западно-европейских исследователей к "Беовульфу" сильно
изменилось. Большинство ученых склонно теперь рассматривать этот памятник не
как постепенно создававшийся народный эпос, но как однородное целое, как
книжную поэму, написанную христианским клириком не ранее VIII или даже IX в.
В поэме чаще видят теперь не органическое продолжение древнейшей,
непрерывной традиции устного песнетворчества, но продукт книжной культуры,
памятник письменности, который и своей поэтической техникой, и своим
содержанием обнаруживает индивидуального автора, весьма начитанного в
исторических сочинениях и преданиях, в произведениях христианской
письменности и не чуждого даже античной литературе.
При анализе "Беовульфа" следует, однако, строго разграничивать два
вопроса: вопрос о дошедшем до нас рукописном тексте памятника и вопрос о его
возможных прототипах и его происхождении. Позднее возникновение находящейся
в нашем распоряжении редакции едва ли подлежит сомнению, однако из этого еще
не следует, что надо отказаться от реконструкции ее первоисточников и, по
необходимости гипотетической, истории ее происхождения и ранней исторической
судьбы. В последнем вопросе как раз и необходимо критическое отношение к
некоторым тенденциям современной буржуазной науки, зачастую преднамеренно
отрицающей народные истоки средневековой поэзии.
Центральные эпизоды первой части поэмы - битвы Беовульфа с Гренделем и
его матерью - имеют ряд параллелей в древних сагах и народных сказках о
чудовище, врывающемся в дома и похищающем людей. Во второй части "Беовульфа"
также есть аналогии с общегерманскими сказаниями. Некоторые исследователи
находили здесь следы контаминации двух различных типов сказаний о драконе -
борьбы Тора с мировым змеем (Иормунгандром) и Сигурда со змеем Фафниром.
Любопытно, что уже в первой части поэмы есть вставной эпизод (стихи 874-897)
о битве Сигмунда, отца Зигфрида, с драконом, охраняющим сокровища, и что в
англо-саксонской поэме сохранилось имя отца Сигмунда - Вельс, тогда как
северные (скандинавские) источники называют его Volsungr, т. е. замещают
собственное имя родовым. Однако в эпизоде о битве Беовульфа с драконом есть
ряд характерных отличий от подобных же континентально-германских сказаний:
Беовульф вступает в борьбу с драконом ради освобождения своей страны от
чудовища, а не из простого удальства; в начале битвы спутники Беовульфа
видят опасность, которой подвергается их вождь, но боятся оказать ему
помощь, за исключением верного Виглафа; характерно, наконец, что эпизод
заканчивается смертью героя.
Всем исследователям "Беовульфа" особенно примечательным казалось одно
обстоятельство: Беовульф - не англо-саксонский герой; действие поэмы тоже не
приурочено к Англии; в первой части поэмы оно происходит, вероятно, в
Зеландии, во второй - в Ютландии. Ни англы, ни саксы не принимают никакого
участия в событиях, изображаемых в поэме. Эту особенность поэмы толковали
различно: одни относили сложение эпического сказания о Беовульфе ко времени
до переселения англо-саксов в Британию, когда, живя на континенте, они
соседили с датчанами; другие, напротив, утверждали позднее его
возникновение, например, в период датских вторжений, принесших с собой новые
для англо-саксов северные сказания и особый интерес к генеалогии датских
королей. Беовульф - личность не историческая, но в поэме можно найти, -
правда, в виде кратких эпизодов или даже только случайных намеков, -
отголоски исторических событий, распрей и битв северо-германских народов
между собой и со своими южно-германскими соседями. Историко-географическая
номенклатура поэмы указывает на то, что обработанные в поэме сказания скорее
всего могли сложиться в первой половине VI в., в области, лежавшей к северу
от континентальной родины племени англов.
Наряду с возможными следами устной поэтической техники в "Беовульфе"
мы, однако, в еще большей степени встречаем следы тщательной и, может быть,
разновременной литературной обработки текста. Об этом свидетельствует прежде
всего большой объем поэмы (3183 стиха). Высказывались догадки, что
первоначально обе части поэмы не были связаны друг с другом; рассказ о боях
с Гренделем и его матерью, в сущности, связан с рассказом о битве с драконом
только личностью Беовульфа. Тем не менее, характер героя, как он представлен
в обеих частях поэмы, так же как язык и метрика свидетельствуют, что, если
даже обе части и могли возникнуть разновременно, то, во всяком случае,
хронологически они не далеко отстоят друг от друга.
Нет никакого сомнения в том, что литературная обработка поэмы сделана
христианским книжником. "Автором" или, вернее, "редактором" "Беовульфа" мы
должны считать христианского клирика VIII-IX столетия. В его руках поэма,
несомненно, подверглась весьма значительным изменениям. Он выбросил имена
языческих богов и слишком явные следы германской мифологии и внес элементы
христианских представлений. Так, например, он считает Гренделя потомком
Каина, называет морских чудовищ исчадием ада, сожалеет о язычестве датского
короля, полагая даже, что датчане не знали, как бороться с Гренделем, потому
что не знали "истинного бога". Большая часть вставок заимствована не столько
из Нового, сколько из Ветхого завета: имена Авеля, Каина, Ноя, упоминания о
потопе, - все это прямо восходит к библейской книге Бытия, привлекшей
внимание англо-саксонских христианских поэтов и переложенной ими в
англо-саксонские стихи. Говоря о Гренделе, поэт вспоминает о великанах,
называя их "гигантами" и явно смешивая христианское предание о сатане с
классическими легендами о титанах, восставших против олимпийцев.
Христианское влияние чувствуется, однако, не только в этих интерполяциях,
явно противоречащих до-христианской основе поэмы; оно распространяется
гораздо дальше, затрагивая развитие сюжета и даже характеристику героя.
Христианские элементы проникли в строй поэмы глубже, чем кажется на первый
взгляд; сам Беовульф, по существу, превращен в своего рода христианского
подвижника; он отличается скромностью и "богобоязненностью"; он - защитник
сирот и в конце поэмы благодарит небо за то, что мог оставить народу, ценой
своей жизни, богатства, захваченные у дракона. Последний эпизод "поэмы -
описание смерти героя - отличается вообще очень характерными противоречиями
- следами литературной обработки в христианском духе ранее существовавшего
предания.
В окончательной редакции поэмы Беовульф, с одной стороны, походит на
христианских "змееборцев", вроде св. Георгия, с другой, - на библейские
фигуры, вроде спасителя народа - Моисея, столь хорошо известного
англо-саксонским поэтам по пересказам Библии. На долю христианского
книжника, трудившегося над обработкой поэмы, нужно отнести и некоторые
черты, позволяющие сблизить "Беовульфа" с произведениями античной
литературы. Не подлежит также сомнению знакомство автора "Беовульфа" с
христианским эпическим поэтом Ювенком (начало IV в.), поэма которого
(Historia Evangelica) искусно сочетала евангельское содержание с
подражаниями Вергилию, Лукрецию, Овидию, Горацию и т. д. Эта поэма рано
вошла в основу христианского школьного обучения, многократно переписывалась
и вызывала к себе интерес средневековых книжников.
Что дошедшая до нас редакция поэмы о Беовульфе принадлежит
англо-саксонскому книжнику VIII-IX вв. видно, наконец, и из стихотворной
техники поэмы. Все уцелевшие произведения англо-саксонской поэзии написаны
так называемым древне-германским аллитерирующим стихом, употреблявшимся не
только в англо-саксонской, но также и в древне-верхне-немецкой и
древне-скандинавской поэзии в период между VIII и XIII вв. Аллитерирующий
стих свойствен был как устному древне-германскому героическому эпосу, так и
памятникам письменности. Главным организующим принципом этой метрической
системы было членение каждой стихотворной строки на два полустишия, в
которых было по два главных ритмических ударения; при этом согласные звуки,
стоявшие перед одним или обоими основными ударениями первого полустишия,
должны были повторяться (т. е. аллитерировать) перед начальным ударением
второго полустишия.
Аллитерационная техника "Беовульфа" отличается строгой выдержанностью и
большим искусством; с нею связаны и другие характерные особенности стиля
поэмы: нанизывание синонимов и частое пользование метафорами. Обилие метафор
составляет, вообще говоря, одну из особенностей англо-саксонской поэзии и
сближает ее с поэзией скандинавской. Поэт всегда предпочитает сказать "древо
радости" вместо "арфа", "сын молота" вместо "меч", "дорога кита" или
"лебединый путь" вместо "море", "боевые липы" вместо "щиты", "ковачи войн"
вместо "воины" и т. д. Некоторые метафоры отличаются особой изысканностью и
даже своеобразной "манерностью", впрочем, особенно ценившейся. В этом смысле
стилистическая техника "Беовульфа" разработана блестяще.
Поэма о Беовульфе была, вероятно, распространена в IX-X вв. в ряде
рукописных списков. В отдельных произведениях англо-саксонской письменности
можно усмотреть следы ее влияния: таковы, например, поэма "Судьбы апостолов"
Кюневульфа, в которой есть текстуальные заимствования из "Беовульфа", поэмы
об апостоле Андрее, Юдифи и, может быть, песня о смерти Бирхтнота
Эссекского. В XIX в. "Беовульф" привлек к себе широкое внимание не только
ученых, но и поэтов. Современными английскими стихами он передавался много
раз: наиболее интересными опытами этого рода считаются стихотворные переводы
Вильяма Морриса (1895 г.) и Арчибальда Стронга (1925 г.). Много раз
пересказывался он также для детей и юношества (особенное распространение в
Англии и Америке получил прозаический пересказ поэмы, сделанный
писательницей, русской по происхождению, З. А. Рагозиной в 1898 г. и
выдержавший ряд изданий). Л. Боткин впервые перевел "Беовульфа" на
французский язык (1877 г.); однако русскому читателю "Беовульф" доныне
известен лишь по вольным пересказам и небольшим переведенным из него
отрывкам.
3
Кроме "Беовульфа", дошедшего до нас в более или менее полном виде, мы
располагаем еще несколькими отрывками эпических произведений англо-саксов.
Таков, в первую очередь, отрывок песни о битве при Финнсбурге, заключающий в
себе всего лишь 48 стихов. Рукопись этого отрывка, по которой он был
напечатан еще в 1705 г., в настоящее время, к сожалению, утрачена. "Битва
при Финнсбурге" тем интереснее для нас, что о ней идет речь и в "Беовульфе"
(стихи 1068 и сл.). В день победы над Гренделем, на пиру, певец короля
Хротгара поет в Хеороте о том, как 60 датчан с Хнефом (Hnaf) и Хенгестом
(Hengest) во главе, вторглись во владения (бург) фризского короля Финна.
Именно об этой битве повествует и дошедший до нас фрагмент, составляющий, по
всем данным, около четвертой части всего произведения в целом. Хнеф погибает
в битве, но датчане мужественно сражаются еще целых пять дней. Финн теряет
почти всех своих сыновей и родичей. Наконец, заключается мир, и тело Хнефа
по обычаю торжественно сжигается на костре. Но мир непродолжителен; чувство
мести вновь зовет всех на битву, которая, по изложению этой песни в
"Беовульфе", завершается смертью и Финна и Хенгеста. Сохранившийся фрагмент
вводит нас непосредственно в середину битвы и начинается речью Хенгеста к
своим воинам. Описание начавшейся вслед за этим кровавой сечи отличается
красочностью и силой. "Блеск от мечей исходил такой, - замечает поэт, -
будто весь Финнсбург был объят пламенем", и прибавляет: "Никогда не слыхал я
о такой битве на войне, о битве более прекрасной..."
Датировка этого любопытного памятника встречает значительные
затруднения. Предполагаемый небольшой объем произведения, в связи с его
стихотворной и стилистической структурой, заставляет думать, что мы имеем
дело не с большой эпической поэмой, а с краткой героической песней; с другой
стороны, данные языка указывают на позднее происхождение той утраченной ныне
рукописи, на основании которой мы знаем этот памятник (X-XI вв.). Следует
думать, что эта песня пользовалась у англо-саксов значительным
распространением, притом в течение довольно продолжительного времени. О ее
популярности свидетельствует, в частности, и пересказ ее в "Беовульфе",
позволяющий установить, о чем шла речь в утраченных частях.
Не менее интересны фрагменты другого эпического произведения -
"Вальдере", сохранившиеся в двух случайных рукописных листках X столетия
(подлинники хранятся в Копенгагене).
Случайный характер дошедших до нас отрывков не препятствует, однако,
тому, чтобы узнать в них фрагменты англо-саксонской редакции германского
эпического сказания о Вальтере Аквитанском. Англо-саксонская редакция
довольно близка к латинской поэме Эккехарта "Вальтари, мощный дланью"
(Waltarius manu fortis). Сказание в целом повествует о том, как при дворе
повелителя гуннов Аттилы получали воспитание отданные ему некогда в качестве
заложников: Вальтер, сын короля вестготов в Аквитании, Гильдегунда, дочь
короля бургундов, и Гаген, франкский юноша знатного рода. Дальнейшее
содержание саги составляет описание бегства от гуннов на родину сначала
Гагена, а затем Вальтера со своей возлюбленной Гильдегундой, различные
приключения их на пути и т.д. Первый из сохранившихся англо-саксонских
фрагментов рассказывает о нападении на бегущих от Аттилы Вальдере (Вальтера)
с Гильдегундой короля бургундов Гунтера (известного и по немецкой "Песне о
Нибелунгах"), совместно с Гагеном и дружинниками, и о победе Вальдере над
ними. Во втором фрагменте говорится о том, как утомленный неравным боем
Вальдере предлагает Гунтеру пойти на мировую и обещает в обмен за свое
освобождение отдать ему, вместе с другими сокровищами, выкованный Веландом и
служивший Дитриху и другим прославленным мужам волшебный меч, на что Гунтер
не соглашается. Вероятно, и эта сага, подобно предшествующей, также
пользовалась у англо-саксов значительной популярностью: об этом можно
заключить, между прочим, по ряду географических названий, встречавшихся в
рано колонизированных англо-саксами местностях Британии: так, в нынешнем
Уильтшире существовал "источник Вальдере", в Сомерсетшире - "дорога
Вальдере" и др.
Рядом со старинными героическими песнями у англо-саксов существовали и
песни исторические, слагавшиеся в более позднее время под непосредственным
впечатлением события. Такие песни возникают вплоть до нормандского
завоевания Англии, а может быть и позже. До нас дошла, хотя и в поврежденном
и неполном виде, одна из таких исторических песен позднего времени,
повествующая о событии, известном из других исторических источников и
поддающаяся благодаря этому довольно точной датировке. Это песня о битве при
Мальдоне и о смерти при этом ольдермена Бирхтнота Эссекского.
Событие, о котором идет речь в этой песне, произошло в 991 г., когда
дружина скандинавских викингов вторглась в пределы Эссекского графства и по
реке Пенте проникла до городка Мальдона. Ольдермен Эссекский поспешил на
помощь осажденному скандинавами городу и погиб в битве с ними. По своей
поэтической структуре песня очень близка аналогичным произведениям более
раннего времени; она написана обычным аллитерирующим стихом. Своими
метафорами, высокой патетикой героического стиля она напоминает и песню о
битве при Финнебурге, и отдельные эпизоды "Беовульфа": кольчуги поют
"страшные песни", скандинавские воины называются "волками смерти" и т. д.
Вначале рассказывается, как Бирхтнот поставил своих людей в боевой порядок
и, ободрив их, слез с коня. На другом берегу вестник скандинавов громко и
грозно предлагал Бирхтноту купить мир золотыми кольцами, но Бирхтнот крепко
сжал свой щит, взмахнул копьем из ясеня и ответствовал в гневе: "Слышишь ли
ты, мореходец, что говорит этот народ? Вместо дани хочет он дать тебе копья
с ядовитыми остриями и старые мечи". Начинается битва; уже кружатся в
воздухе вороны и орел, жадный до падали. Вражеское копье пронзает Бирхтнота;
молодой Вульфмер, сын Вульфстана, вынимает это копье из тела умирающего
ольдермена и бросает его во врагов. Замешательство в рядах англо-саксов
сменяется боевой отвагой, и они стремятся вперед, чтобы отомстить за
Бирхтнота.
Гораздо ниже по своим художественным достоинствам те несколько
исторических песен, которые включены в состав англо-саксонских анналов. Хотя
некоторые из них древнее песни о битве при Мальдоне, но текст их несомненно
поврежден; он испорчен не только особенностями самых записей, но, вероятно,
и переделками, которые должны были придать специфическую тенденцию этим
произведениям при включении их в прозаический текст хроники. Лучше других
сохранилась песня (или, вернее, отрывок из нее) о битве под Брунанбургом,
внесенная в хронику под 937 г. Здесь повествуется о победе короля Ательстана
(925-940 гг.) над объединившимися скоттами, бриттами из области Стратклайд и
скандинавскими "викингами". Популярности этого произведения в английской
поэзии XIX в, много содействовал его прекрасный стихотворный перевод,
сделанный Теннисоном. Кроме этой песни, в англо-саксонские анналы включено
еще четыре аналогичных произведения: 1) Об освобождении королем Эдмундом от
датчан в 942 г. ряда городов (Лейстер, Ноттингем, Стамфорд, Дерби и др.); 2)
О короновании короля Эдгара в Бате в 973 г.; 3) "Плач" о преследовании
монахов при Эдуарде II (975-979 гг.); 4) О смерти короля Эдуарда Исповедника
(1066 г.).
Все эти произведения свидетельствуют о том, что светская поэзия с
сюжетами вполне "мирскими" продолжала свое существование во всю
англо-саксонскую эпоху. Однако уже с конца VII столетия у англо-саксов
начала создаваться и клерикальная поэзия, всецело обязанная влиянию
христианской церкви и монастырской культуры. Эта поэзия известна нам много
лучше, чем только что характеризованная; многие создатели ее, большей частью
анонимные, несомненно обладали крупным поэтическим дарованием.
Глава 2
ХРИСТИАНСКО-МОНАСТЫРСКАЯ ЛИТЕРАТУРА РАННЕГО СРЕДНЕВЕКОВЬЯ
1
Христианство проникло в Британию еще в римскую эпоху. В III или начале
IV в. оно перешло отсюда в Ирландию. Кельтская христианская церковь Британии
и Ирландии не зависела от римской, не находилась с нею в сношениях и во
многом от нее отличалась. Кельтская церковь не придавала особого значения
постам и покаянию, не знала безбрачия духовенства, не знала икон и имела
своеобразные обряды (частично заимствованные из кельтских языческих
культов).
Все англо-саксонские племена, населявшие Британию в V и VI вв., были
еще языческими. На своей новой родине они долго почитали германских
языческих богов. Беда свидетельствует, что они имели и своих жрецов. Во
всяком случае, англо-саксонское завоевание Британии сопровождалось
своеобразной "дехристианизацией" британских кельтов. Христианство
перекочевало отсюда в Ирландию, частично в Уэльс и Шотландию.
Новая христианизация Британии, в первую очередь англо-саксонских
племен, начинается с конца VI в. В 597 г. папа Григорий послал в Британию
христианскую миссию во главе с Августином, наказав ей ревностно бороться с
"ересями" клириков-кельтов. Миссия имела успех. Но миссионеры встретили
сильную конкуренцию со стороны ирландцев. Началась борьба двух церквей:
древне-британской и англо-саксонской. Эта борьба часто приобретала
политический характер.
Несмотря на сопротивление и рецидивы язычества (например, массовое
возвращение в язычество в Кенте и Эссексе после смерти Этельберта в 616 г.),
процесс христианизации всей Британии закончился уже в VII в. Мало-помалу
Британия покрылась сетью монастырей и школ. Особую славу получила школа,
основанная еще Августином в Кентербери. Англо-саксонские монастыри стали в
то время средоточием средневековой науки и искусства. Здесь изучали не
только теологию, но также науки, частично спасенные латинской церковью
из-под развалин Римской империи. В тот момент, когда законы классического
стихосложения сделались чужды итальянским клирикам, английские монахи и
епископы писали латинские стихи, в сравнении с которыми новолатинская поэзия
континентальной Европы этого времени казалась столь же варварской, как они
сами перед стихами Вергилия и Горация. Рукописи произведений классических
авторов, которыми уже пренебрегали в других местах, приобретались
англо-саксами во время их путешествий по континенту и собирались в
монастырских библиотеках Кента, Уэссекса и Нортумбрии.
Христианизация англо-саксов имела чрезвычайно важные последствия.
Борьба римской и кельтской церквей на территории Британии закончилась
победой римской церкви. Старое церковное устройство сменилось другим,
организованным по международному образцу. Новая церковь, созданная трудами
римских миссионеров, привела к тесному общению с Римом и европейским Западом
вообще и внесла в англо-саксонскую культуру новые элементы. Христианизация
англо-саксов значительно усилила и их международные династические и
дипломатические связи и способствовала развитию национального единства и
государственности. Интересы церкви совпадали при этом с интересами
англо-саксонских королей и верхушки англо-саксонского общества. Стремясь к
накоплению богатства, церковь поддерживала в Британии развитие земельной
собственности. Христианская культура на первых порах своего развития у
англо-саксов была культурой верхушки англо-саксонского общества, культурой
латинской по преимуществу, которая долго оставалась чуждой основной массе
неграмотного населения. Отсюда сосуществование у англо-саксов традиционных
германских языческих элементов и вновь заимствованных - христианских, -
переплетавшихся во всех областях культурного и литературного развития.
Наивысшего расцвета англо-саксонская культура достигла в VI-X вв. К этому
времени относится и расцвет англо-саксонской литературы как на латинском
языке, так и на языке народном.
2
Одновременно с принятием англо-саксами христианства, латинский язык как
язык богослужения и церковных книг стал у них, как и повсюду в средневековой
Европе, орудием клерикального просвещения, языком науки и школы. Основными
рассадниками этого просвещения сделались монастыри и монастырские училища:
здесь будущие клирики получали основы церковного образования, здесь
постепенно организовывались главные центры грамотности и важнейшие
книгохранилища, здесь, наконец, развивалась философская и научная мысль,
хотя и стесненная, рамками клерикальной идеологии, но все же опиравшаяся
еще, незначительной мере, на богатства античной литературы. В состав
монастырского образования, в целях лучшего усвоения латинской речи, входило
чтение и изучение латинских авторов, иногда специально приспособлявшихся к
средневековому христианскому миропониманию; в тех же целях в монастырях
поощрялось латинское стихосложение.
В ранних монастырских центрах Англии, в Кенте, Уэссексе, Нортумбрии, в
VII и VIII вв. появился целый ряд латинских писателей и поэтов. Имена
Альдгельма, Кеолфрида, Татвина, Феликса, - в особенности же Беды и Алкуина,
- стали широко известны и за пределами их родины.
Альдгельм (640-709 гг.), брат уэссекского короля Ины, был аббатом
одного из первых англо-саксонских монастырей - Мальмсберийского, - а
впоследствии епископом Шерборнским. Его латинские сочинения, прозаические и
стихотворные, сохранились в значительном количестве списков. Альдгельму
принадлежит написанная в прозе "Похвала Девственности" (De laudibus
virginitatis sive de virginitate sanctorum), украшенная рядом примеров из
библии и легенд о христианских святых. К этому же сюжету Альдгельм обратился
еще раз, изложив его в искусно построенных и не лишенных поэзии латинских
гекзаметрах (De laude virginum). Однако гораздо большую популярность стяжали
ему не эти типично-монастырские произведения, проникнутые идеей
христианского аскетизма, но собрание латинских стихотворных "Загадок"
(Aenigmata), в которых, наряду с влиянием континентальной латинской
литературы, чувствуется также знакомство с народной англо-саксонской
поэзией.
К жанру загадок англо-саксы чувствовали пристрастие. Особенно процветал
рн в VIII в., на латинском и на англо-саксонском языках, в школах и в
придворных кругах; распространен он был также и при дворе Карла Великого, у
франков, где его насаждал Алкуин. Загадка не была для англо-саксов простым
увеселением. Выросши на основе языческого мифологического мышления, она
соответствовала особенностям и формам средневекового сознания и определяла
один из важнейших в то время методов школьного преподавания.
"Загадки" Альдгельма состоят из ста латинских стихотворений.
Источниками их являются латинские загадки Симфозия (конец V в.) и частично,
вероятно, народные загадки. Характерно, что в "Загадках" Альдгельма
библейско-экзегетическая тематика далеко не является определяющей. В них
много говорится о зверях, растениях, камнях, звездах, различных явлениях
природы, а также об утвари, о предметах домашнего обихода и орудиях труда.
Писавшие вскоре после Альдгельма, и частично по его образцам, Татвин,
архиепископ Кентерберийский, Евсевий, Винфрид-Бонифаций и др. отводили уже
гораздо больше места христианским понятиям и усилили элемент
назидательности. Загадки Татвина включают, например, такие темы, как "Адам",
"Алтарь", "Крест"; они орудуют абстрактными представлениями вроде
"Добродетели" или "Пороков". Этот сборник пополнил Евсевий. Он вновь довел
количество загадок до ста, как у Альдгельма, причем у него еще больше
смешивается наглядное и абстрактное и наблюдается особое пристрастие к
противопоставлениям (например, огонь и вода, смерть и жизнь, правда и
неправда). Двадцать стихотворных латинских загадок Винфрида-Бонифация
(680-755 гг.) посвящены исключительно грехам и христианским добродетелям. В
противоположность всем этим авторам, Альдгельм сумел сохранить близость к
народной тематике. Он говорит о наиболее распространенных явлениях природы и
предметах материального быта, к описаниям которых примешиваются различные
наблюдения и размышления. Все эти загадки, как латинские, так и
англо-саксонские, имеют исключительный культурно-исторический интерес; они
вводят нас в обстановку англо-саксонского дома, монастыря, школы, они
знакомят нас с различными сторонами общественной жизни англо-саксов, с
уровнем их знаний, с характерными особенностями их представлений о внешнем
мире и человеке.
В англо-саксонских загадках, частично созданных под влиянием латинских,
наблюдается большое разнообразие поэтических приемов затруднить угадывание.
Если загадка не расширяется здесь до настоящего "мифотворчества", то, во
всяком случае, не уступает ему в поэтическом способе выражения.
Приведем как образец начало одной англо-саксонской загадки:
Я был храбрым бойцом; теперь покрывает меня гордый герой,
Юноша, золотом и серебром,
Изогнутою в спираль проволокой. То целуют меня мужи.
То зову я на бои звонким голосом
Усердных товарищей. Порой носит меня конь:
По лесам, или морской жеребец (корабль)
Везет меня по волнам, блистая украшениями.
Порою девушка, золотом украшенная,
Наполняет мне грудь; то я должен, лишенный украшений,
Валяться голым и безголовым;
То я снова вишу, в чудных украшениях,
Блаженствую на стене, там, где пируют воители и т. д.
Разгадка: бычий рог.
Альдгельм был несомненно знатоком латинского стихосложения и обладал
почти виртуозной версификаторской техникой. В своих "Загадках" и других
латинских стихотворениях он обнаруживает любовь к так называемым акростихам
и телестихам. Так, например, его "Загадкам" предпослано большое стихотворное
введение в гекзаметрах: записанные подряд начальные буквы стихов этого
введения складываются в акростих: "Aldhelmus cecinit millenis versibus odas"
("Альдгельм сложил тысячу стихотворных од"); то же предложение получается из
последних букв каждой стихотворной строки (телестих).
Еще большую славу, чем Альдгельм, правда, не на поприще латинской
поэзии, а в качестве ученого, историка и прозаика стяжал во всей
средневековой Европе Беда, прозванный Достопочтенным (Beda Venerabilis,
673-735 гг.). То, что мы знаем о его жизни, основано преимущественно на
краткой автобиографической заметке, включенной им в его "Церковную историю
англов". Родился он на северо-востоке Англии, в нынешнем графстве Дерхем
(Durham). В возрасте семи лет он был отдан в знаменитый Веармутский
монастырь, а в 682 г. перешел в соседний монастырь, Ярроу, где и провел всю
свою жизнь, всецело отдавшись сосредоточенной научной и литературной
деятельности. Подобно Альдгельму, Беда был прекрасным латинским стилистом и
большим знатоком античной литературы. Любопытна его особая приверженность к
Вергилию: он цитирует стихи из "Энеиды" и подражает любимому поэту в
небольшой эклоге о наступлении весны.
Беда оставил свыше сорока пяти латинских сочинений на самые
разнообразные темы. Здесь встречаются и филологические труды, например "Об
орфографии" (De orthographia), руководство к изучению латинского языка с
латинско-греческим словарем, "Об искусстве стихосложения" (De arte metrica)
и труды по естествознанию, например "О природе вещей" (De natura retum) -
космография, содержащая 51 главу: источниками ее были Исидор Севильский и
несколько книг (кн. 2-6) "Естественной истории" Плиния, рукопись которой
хранилась в монастырской библиотеке; далее идут сочинения по астрономии и
хронологии (De temporibus), теологические работы - гомилии и комментарии на
книги Ветхого и Нового завета, жития святых, исторические труды, учебные
руководства по метеорологии, физике, арифметике, музыке, медицине и т. д. Не
забывал Беда также и свой родной англо-саксонский язык; в его сочинениях
заметна любовь к народным преданиям и песням; в конце жизни он предпринял
перевод на англо-саксонский язык евангелия от Иоанна, до нас не дошедший;
последнюю главу этого перевода он диктовал одному из своих учеников в
последние часы своей жизни; перед смертью же он произнес несколько
англо-саксонских стихов, записанных его учеником Гутбертом. Эти пять
стихотворных строк посвящены смерти; по содержанию и форме они, правда,
ближе к латинскому гимну, чем к народной англо-саксонской поэзии.
Из всех сочинений Беды наибольшее значение имеет его "Церковная история
англов" (Historia ecclestastica gentis angiorum), в пяти книгах, законченная
в 731 г. Этот труд одна из основ средневековой историографии и первая
история англо-саксов. Задачей Беды было, собственно, дать историю развития
христианской церкви в Англии, но он уделил много внимания и политической
истории англо-саксонских государств. Наименее самостоятельны в труде Беды
вводные главы (1-22), где речь идет об истории Британии от времен Юлия
Цезаря и христианской церкви у бриттов до англо-саксонского завоевания; чем
ближе, однако, подвигается изложение ко времени самого Беды, тем более
оригинальным и ценным становится его труд. Он пользуется документальными
историческими свидетельствами, воспоминаниями различных исторических
деятелей и нередко включает эти документы в свое повествование. "Церковная
история англов" - не сухая средневековая хроника; у Беды заметно стремление
дать не простой хронологический перечень событий, но более или менее связный
рассказ о них. Изложение отличается живостью, ясностью и зачастую весьма
поэтическими подробностями.
Один из эпизодов истории Беды известен русским читателям из романа И.
С. Тургенева "Рудин" (гл. III), где, впрочем, он излагается не вполне точно
и ошибочно именуется "скандинавской легендой". В нем рассказывается о
саксонском вожде VII в., предлагавшем королю Эадвину принять религию
монахов, пришедших из Рима. "Человеческая жизнь, - говорил этот
англо-саксонский воин королю, - напоминает мне о тех сборищах, которые ты
устраиваешь зимою в зале перед огнем. Внутри тепло, а извне свирепствует
буря с проливным дождем или снежным бураном. Представь себе, что воробей
влетит в одну дверь и, пролетев сквозь всю залу, исчезнет в другую; пока он
находится в зале, он укрыт от бури, но эта спокойная, безопасная минута
коротка, и, явившись из стужи, он опять возвращается в стужу. Такова жизнь
людей: ее видно в продолжение некоторого времени, но что ей предшествует и
что следует за ней - неизвестно".
Сочинения Беды, в частности его "Церковная история англов",
пользовались большой известностью в средневековом мире и сохранились в
большом количестве списков. Один из лучших списков VIII в., несомненно,
англо-саксонского письма, хранится ныне, вместе с рядом других средневековых
английских рукописей, в Государственной публичной библиотеке Ленинграда.
Для уровня латинской христианско-монастырской образованности в Англии
VIII в. показательно, что Беда не являлся исключением: почти одновременно с
ним на том же поприще трудились и другие деятели, столь же начитанные в
классической литературе и совмещавшие интерес к теологии и церковной
догматике с увлечением классической поэзией. В VIII в. одним из важнейших
центров латинско-христианского просвещения в Англии был город Йорк. Друг
Беды, Эгберт, брат короля Нортумбрии Эадберта и йоркский архиепископ
(732-766 гг.), основал в Йорке библиотеку, содержавшую богатейшее собрание
творений отцов церкви, а также классических писателей. Им же была основана
знаменитая школа в Йорке, где получил воспитание Алкуин, впоследствии сам
сделавшийся руководителем этой школы, а еще позже ставший одним из главных
деятелей так называемого "каролингского возрождения" у франков.
Алкуин (собственно Alchwine, в латинизированной форме - Alcuinus или
Albinus; 735-804 гг.) родился в Нортумбрии, может быть в самом Йорке, в
знатной англо-саксонской семье. Еще в детстве предназначенный к церковной
деятельности, он отдан был в школу при епископской кафедре и скоро обратил
на себя внимание своего наставника Эльберта, который, отправляясь в Италию
за книгами, взял Алкуина с собою, а затем, сделавшись архиепископом Йоркским
(с 766 г.), передал ему управление школой. В 781 г. Алкуин вновь отправился
в Рим и во время этой поездки встретился в г. Павии с королем франков Карлом
Великим, который пригласил его к своему двору. В 782 г. Алкуин явился к
Карлу и тотчас же был назначен руководителем придворной школы и воспитателем
королевских сыновей. В первое десятилетие жизни у франков Алкуин довольно
часто ездил на родину. Но постепенно связь его с отечеством ослабевала.
После убийства нортумбрийского короля Этельреда (796 г.) он решил не
возвращаться, в Англию и прожил у франков вплоть до самой смерти. В 796 г.
он получил от Карла Великого знаменитое аббатство Мартина Турского.
Благодаря трудам Алкуина Турская школа быстро стала образцовой, она собирала
в свои стены издалека приезжавших учеников.
Деятельность Алкуина принадлежит, хотя и не в равной степени, истории
англо-саксонской и франкской образованности; его разнообразные ученые и
литературные труды относятся скорее к истории каролингской, чем
англо-саксонской письменности, Но Алкуин всегда чувствовал интерес к истории
и поэзии своей родины. Даже в латинских учебных книгах Алкуина, получивших
такое распространение на континенте, проскальзывают многие особенности
англо-саксонской литературы, например, любовь к загадкам, приспособленным,
как и у Альдгельма, Татвина и др., к потребностям школьного преподавания.
Алкуину принадлежат три учебника на латинском языке, где он порознь
излагает "грамматику", "реторику" и "диалектику", т. е. первый цикл школьной
науки того времени (trivium); все они составлены в диалогической форме
вопросов и ответов по образцу христианского катехизиса. Первой из этих книг,
"Грамматике", предпослано небольшое введение о задачах и целях научного
образования, во главе которого, по Алкуину, должна стоять теология. Одним из
самых интересных педагогических трудов Алкуина является своеобразное
руководство для упражнения логических способностей и развития остроумия,
составленное им для сына Карла Великого - Пипина (776-810 гг.); оно носит
название "Спор между царственным и благородным юношей Пипином и учителем
Альбином" (Disputatio regatis et nobilissimi juvenis Pippini cum Albino
Scholastico) и представляет собою замысловатые вопросы с ответами на них.
Ср., например: "Пипин: Что такое буква? - Алкуин: Страх истории. - Пипин:
Что такое слово? - Алкуин: Изменник души. - Пипин: Кто рождает слово? -
Алкуин: Язык. - Пипин: Что такое язык? - Алкуин: Бич воздуха..." и т. д.
Здесь отразились те же типичные для средневекового сознания формы
логического мышления, с которыми мы уже встретились при характеристике
англо-саксонских загадок. Алкуину принадлежит также ряд богословских трудов,
два морально-философских трактата и, наконец, много латинских стихотворений
и поэм. Крупнейшее поэтическое произведение Алкуина - созданная еще в Англии
поэма в латинских гекзаметрах "О королях и епископах Йоркских" (De patribus
regibus et sanctis ecclesiae Euboriciensis). Для большей части поэмы
важнейшим источником служила "Церковная история" Беды, но так как она
доведена лишь до 731 г., а Алкуин повествует также и о своем времени, то
последняя часть поэмы в историческом отношении является особенно ценной:
отсюда мы узнаем много любопытного об учителях Алкуина, о состоянии йоркской
школы, об ее библиотеке, о приемах обучения и т. д. Алкуин написал еще ряд
элегических стихотворений; из них наибольший интерес представляет элегия по
поводу разорения в 793 г. датчанами англо-саксонского монастыря Линдисфарне
(De clade Lindisfarnensis monasterii), одного из крупных культурных центров
Англии в VIII столетии.
3
В своей "Церковной истории англов" (кн. 4, гл. 24) Беда рассказывает,
что неподалеку от одного из Нортумбрийскйх монастырей (Streoneshalh, позднее
известный под датским именем Whitby) жил некий пастух по имени Кэдмон
(Caedmon). Природа отказала ему в даре песен, так что, когда по обычаю
подавали ему на пиру, в очередь, арфу, чтобы он что-нибудь пропел, Кэдмон
принужден был отказываться и, пристыженный, уходил. Однажды вечером он ушел
подобным образом с пира в хлев, который должен был караулить в эту ночь, и
заснул. Во сне было ему видение: повелительный голос приказал ему петь о
сотворении мира на своем англо-саксонском языке (in sua, id est Anglorum
lingua). Тотчас же начал он импровизировать прекрасные стихи. Проснувшись,
Кэдмон вспомнил их и сложил свою первую песню; за ней последовали и другие.
Вскоре слух о новом певце-самоучке дошел до настоятельницы монастыря Гильды.
Она взяла его в монастырь и приказала некоторым хорошо грамотным монахам
пересказывать Кэдмону священное писание; все, что он слышал от них, он
тотчас же превращал в прекрасные песни, так что заслушивались и те, кто учил
его. "Так воспел он, - пишет Беда, - творение мира, начало человеческого
рода и все, что рассказано в книге Бытия; исход Израиля из Египта, его
вступление в обетованную землю и многие другие истории священного писания,
страдания Христа, воскресение и вознесение и проповедь апостолов; также об
ужасе страшного суда и адских мук и о сладости царства небесного сложил он
много песен о милости и суде божьем; во всем стремился он отвлечь людей от
склонности к греху и возжечь в них любовь к добродетели". Песни Кэдмона, по
словам Беды, возбудили к себе всеобщее внимание; он же сам пошел в монахи и
"умер как святой"; многие из англов, прибавляет Беда, подражали ему, но
"никому не удалось создать подобных произведений", "так как его вдохновлял
бог, и он ничему не научился у людей".
Если исходить из упоминания в этом рассказе имели настоятельницы
Гильды, то события, о которых повествует Беда, должны были бы относиться ко
второй половине VII столетия, Гильда, нортумбрийская принцесса, основала
свой монастырь, в 657 г. и была энергичной управительницей его вплоть до
самой смерти (680 г.) или, по крайней мере, до 674 г., когда ее постигла
тяжелая болезнь. Очень возможно, что при ее монастыре действительно
находился поэт-самоучка, который создавал стихотворные импровизации на
религиозные темы, но у нас нет никаких оснований думать, что он первый стал
делать это и, тем более, что он превзошел всех своих последователей.
Монастырский характер этой легенды сразу бросается в глаза. Целью ее было
указать на "боговдохновенносты" клерикальных певцов и противопоставить
религиозную тематику их произведений прежнему языческому песнетворчеству
англо-саксов. Никаких сведений о Кэдмоне, кроме того, что о нем рассказывает
Беда, не сохранилось; более того, мы в настоящее время не можем приписать
ему ни одного из тех произведений, которые долгое время считались ему
принадлежавшими.
В начале XVII в. архиепископ Эшер (Usher) нашел старинную
англо-саксонскую рукопись X в., в которой собран был ряд стихотворных поэм
на народном языке, религиозного содержания. Круг религиозных тем, будто бы
обработанных Кэдмоном, был очерчен Бедой столь подробно и определенно, что
один из первых знатоков англо-саксонской письменности, Франциск Юниус
(1589-1677 гг.), в первый раз издавая указанную рукопись, не задумался
приписать собранные в ней произведения Кэдмону, именно на основании
свидетельства Беды (Caedmonis Monachi Paraphrasis Poetica Geneseos ac
praecipuarum sacrae paginae historiarum, abhinc annos MLXX Anglo-Saxonicae
conscripta, et nunc primum edita a Francisco Junto, Amsterdam, 1655 г.).
Рукопись с тех пор подвергалась многократным исследованиям. Любопытно, что
имя Кэдмона не названо в ней ни разу. Историческая и филологическая критика
XIX в. окончательно устранила возможность приписывать эти поэмы Кэдмону и в
частности показала, что между отдельными поэтическими произведениями этого
цикла существуют очень важные стилистические различия.
С именем Кэдмона мы можем связать лишь несколько стихотворных строк,
сохраненных Бедой в приведенном рассказе. Беда цитирует начало той самой
"песни" или "гимна", которую будто бы Кэдмон сложил впервые; в некоторых
рукописях "Церковной истории англов" этот "гимн" приведен не только в
латинском переводе, но и в англо-саксонском подлиннике. Вот его русский
перевод:
Теперь следует восхвалить хранителя небесного царства,
Могущество творца и его думу,
Деяния отца славы, как он,
Вечный господь, положил начало каждому чуду,
Сначала создал он детям человеческим
Небо, как кровлю, святой творец;
Потом сотворил он земное жилище, хранитель человеческого рода,
Землю для людей, могучий властитель.
Не случайно, что гимн посвящен сотворению мира. Библейская книга Бытия
была потому особенно любима англо-саксонскими религиозными поэтами, что она
находилась в полном противоречии с языческой космологией и имела
существенное значение для пропаганды христианского учения о мире. Языческие
мифы считали природу первозданной и рассказывали о происхождении богов;
христианские миссионеры, наоборот, учили о создании вселенной извечным
божеством и рисовали перед слушателями живописные картины из книги Бытия.
Беда приписывает Кэдмону стихотворные пересказы не только библейских
книг, но и Евангелия. Ряд подобных религиозных поэм на англо-саксонском
языке действительно сохранился. Мы несомненно имеем дело, если не со школой,
то с целой группой религиозных поэтов, писавших в Англии в VII и VIII
столетиях. В настоящее время представляется почти невозможным установить,
что в этих поэмах является переработкой более старых произведений, в том
числе, может быть, даже того же Кэдмона, и что возникло позднее и вне всякой
от него зависимости.
Одной из древнейших поэм указанного цикла является, вероятно, именно
стихотворное переложение книги Бытия. Та редакция поэмы, которая сохранилась
в "кодексе Юниуса", состоит из двух отдельных произведений; в текст большой
поэмы (2935 стихов) вклинилось небольшое стихотворение (стихи 235-851),
написанное значительно ранее, притом гораздо менее даровитым поэтом. Более
поздние части поэмы возникли, быть может, из желания дополнить и заново
переработать первоначальную редакцию, но они отличаются большой
художественной самостоятельностью; в особенности замечательно начало поэмы,
где очень живописно и поэтично рассказано об отпадении мятежного ангела от
творца вселенной. Многими чертами оно напоминает "Потерянный рай" Мильтона,
и это сходство может быть не случайно: Мильтон, вероятно, видел первое
издание этой древней англо-саксонской поэмы (1655 г.). Вслед за падением
ангелов в англо-саксонской поэме описано сотворение мира, затем сотворение
Адама и Евы и грехопадение; повествование продолжается в полном согласии с
библейским источником вплоть до эпизода о жертвоприношении Исаака. Все это
изложено аллитерирующими стихами, техника которых довольно близка к технике
дружинной поэзии. В ряде мест близость к дружинному эпосу особенно
ощутительна. Описания битв или морские пейзажи (в картине потопа) приводят
на память аналогичные места в "Беовульфе" или "Битве при Финнсбурге".
К ранним англо-саксонским религиозным поэмам относится также фрагмент
стихотворного пересказа книги пророка Даниила (765 стихов, обрывается на гл.
V, стихе 22 библейской книги). В него вставлено небольшое произведение более
раннего времени: песнь трех отроков, ввергнутых в пещь огненную (стихи
363-449), - радостный гимн во славу творца. Латинский оригинал этого гимна
был постоянной частью воскресной литургии; вероятно, в тех же литургических
целях он был переведен на англо-саксонский язык. Вскоре, однако, он послужил
ядром небольшого эпического произведения, впоследствии прошедшего еще одну
редакцию, которая и дошла до нас. Главная цель его - предостеречь светских
властителей от пренебрежительного отношения к церкви и ее служителям;
материалом для этого послужила история Навуходоносора, вокруг которой, по
преимуществу, и сосредоточено действие. В поэме говорится о высокомерии
Навуходоносора, его превращении в оленя (вместо библейского быка) и,
наконец, о его обращении.
(Выдающееся место в цикле англо-саксонских религиозных эпопей занимает
"Исход" - также переложение библейской книги, отличающееся, однако, от всех
аналогичных попыток. Это замкнутое в себе эпическое повествование об исходе
евреев из Египта, о переходе их через Чермное море и об уничтожении в его
волнах войск фараона. В центре стоит образ Моисея. Одна из главных
особенностей поэмы - чрезвычайная пространность изложения библейского
рассказа: 35 строк библейского текста превратились в 600 стихотворных
строчек англо-саксонской поэмы. Автор этого произведения одинаково далек и
от примитивно-реалистического, слишком "предметного" и несколько наивного
описательного стиля такой англо-саксонской поэмы, как "Бытие", и от
разнообразия повествовательной манеры "Беовульфа"; его сила - в изображении
патетических сцен. Последний эпизод является моментом высшего поэтического
подъема всего произведения; автор подробно описывает, как обрушилось
"холодное море, шумящая пучина" на египтян. Избегая поэтических штампов, он
всячески старается разнообразить манеру изложения; непрерывно прибегает к
изысканным метафорам, употребляет слова в новых значениях и самых
своеобразных сочетаниях; нередко встречаются такие сложные образы, как
"воздушный шлем", "тень от щита дня" и т. д.
Англо-саксонская религиозная поэзия анонимна в большей своей части;
однако, кроме имени легендарного Кэдмона, до нас дошло еще одно имя
англо-саксонского поэта, личность которого загадочна во многих отношениях,
но все же раскрывается с несколько большей исторической достоверностью. Это
- имя Кюневульфа (Cynewulf),дошедшее до нас потому, что автор сам написал
его руническими знаками, вкрапленными в заключительные строки некоторых его
произведений. Критика разрушила ряд легенд, создавшихся вокруг этого имени в
XIX столетии. Эти легенды были основаны преимущественно на некоторых стихах
поэмы "Елена" (стихи 1258, 1261 и сл.), которые толковались как
автобиографические признания самого поэта; исходя из них, Кюневульфа
представляли человеком, в юности принадлежавшим к числу бродячих певцов,
который пользовался почетом и милостью при княжеских дворах, пел на пирах. В
более поздние годы Кюневульф будто бы горько сетовал по поводу мирских утех
своей юности. Ему некогда приписывали также уже упоминавшуюся небольшую
англо-саксонскую религиозную поэму о "Кресте христовом", высеченную рунами
на "Рутвельском кресте". Начальные стихи ее также допускали возможность
видеть в них, конечно весьма условные, автобиографические признания автора.
Это - типичная христианская поэма-видение. Автору ее во сне является крест,
на котором Христос был распят на Голгофе; крест рассказывает свою историю и
историю распятия и велит поведать об этом видении. Тогда сердце поэта
проникается радостью, и он вновь обретает мир и покой душевный, которых
прежде был лишен, предаваясь мыслям о мирской суете, о бесплодных годах
своей юности и своей одинокой старости. Кюневульфу это стихотворение
приписывалось преимущественно из психологических соображений: "душевный
кризис", пережитый автором поэмы о кресте, объясняли его воспоминаниями о
тех годах его жизни, которые отданы были светской поэзии, а последующее
"исцеление" - обращением к христианской тематике, от которой он в своем
творчестве уже не собирался отходить; тем самым поэма о кресте объявлялась
одним из ранних произведений Кюневульфа. Все эти построения оказались
искусственными, и история жизни Кюневульфа, созданная по типу легенды о
Кэдмоне, постепенно была разрушена филологическими исследованиями: язык
поэмы о кресте оказался отличным от языка произведений Кюневульфа.
Что Кюневульф, в противоположность Кэдмону, вовсе не нуждался в
каком-нибудь клирике-грамотее, который записывал бы его устные импровизации,
видно, например, из той же "Елены", где Кюневульф прямо ссылается на
прочтенные им книги (стих 1255); он излагает легенду о христианской святой в
полном согласии с тем, "как я нашел это в книгах". Книги же эти могли быть
только латинскими.
Перу Кюневульфа, скорее всего клирика, хотя и не являвшегося "ученым
богословом", - принадлежат прежде всего те произведения, в которых он сам, с
помощью рунической "тайнописи", назвал свое имя: христианские эпические
поэмы о Елене и Юлиании, вторая часть поэмы о Христе, "Судьбы апостолов". С
большой степенью вероятия, на основании стилистического анализа, Кюневульфу
приписывают также одну из редакций поэтической обработки жития св. Гутлака;
что же касается всех остальных произведений, которые ученой традицией XIX в.
связывались с его именем, то они едва ли могут принадлежать ему; таковы,
например, поэма об апостоле Андрее, поэма о кресте, сборник загадок, в
котором также пытались, но безуспешно, обнаружить криптограмму его имени,
поэма о Фениксе и др.
"Елена" основана на христианской легенде о царице Елене, матери
императора Константина, будто бы нашедшей крест христов и "святой гвоздь".
"Юлиания" также является поэтической обработкой легенды о христианской
мученице, жизнь которой агиографические сочинения относят ко временам
императора Максимиана.
Любопытно, что в обоих этих произведениях Кюневульфа героинями являются
женщины-христианки, еще не выступавшие в такой роли в англо-саксонской
поэзии.
"Судьбы апостолов" (Fata apostolorum), небольшое стихотворение в 95
строк, за которыми следуют рунические знаки, скрывающие имя автора, по
мнению ряда исследователей, представляет собой эпилог поэмы "Андрей". В нем
повествуется о странствованиях двенадцати апостолов после смерти Христа; по
своей форме стихотворение близко к тем ранним христианским житиям, в которых
занимательнейшим элементом для читателей являлись рассказы о путешествиях,
близкие к позднегреческим "романам-путешествиям".
С новой стороны Кюневульф предстает перед нами в поэме о Христе; она
полна религиозной символики и аллегоризма. Главным источником этой поэмы
является одна из проповедей папы Григория, которая сообщила поэме и особую
назидательность и многие особенности ее символических образов. Как и для
многих христианских книжников, вещи и явления этого мира ценны для поэта
лишь постольку, поскольку они могут быть использованы в качестве религиозных
символов. Луна, например, которая то светит на небе, то гаснет, служит
символом церкви, от времени до времени угнетаемой язычниками или
недальновидными мирскими властителям; солнце является символом божества и
безмерного сияния его для всей вселенной; морское путешествие упоминается в
качестве аллегории человеческого существования. Кюневульф славит Христа и, в
полном согласии со своим латинским источником, последовательно перечисляет
"шесть фаз" в его жизни. В этом произведении Кюневульф обращает к своим
читателям не часто встречающуюся в англо-саксонской письменности просьбу
молиться о спасении его души. Всем его произведениям присущ ужас перед
"страшным судом".
Образ Кюневульфа, воскресающий перед нами после новейших изысканий,
значительно бледнее и трафаретнее, чем тот, который создавался когда-то;
если судить по произведениям, бесспорно ему принадлежащим, Кюневульф больше
отличался христианско-монастырской образованностью своего времени, чем
оригинальностью и силой самобытного поэтического дарования; он всецело
находится во власти христианской апологетики. С другой стороны, его поэмы,
как и более ранние религиозные эпопеи, обладают более или менее резко
выраженными чертами традиционного англо-саксонского эпического стиля и
бессознательно приспособляют к библейским или евангельским темам привычные
поэтические формы старого дружинного эпоса. Явления библейской и
христианской мифологии осмыслены зачастую в образах и формулах дружинной
поэзии. Христос оказывается здесь вождем дружины, апостолы - дружинниками,
патриархи превращаются в эделингов, христианское вероучение распространяется
не путем проповедей, а в битвах, доказывающих мощь новой веры. Малейший
повод используется для введения традиционных для эпической поэзии описаний
битв, морских плаваний и т. п. Тем самым в этой поэзии возникает характерное
противоречие между традиционной эпической формой и новым религиозным
содержанием, особенно отчетливо выступающее у такого поэта, как Кюневульф.
Кюневульф окружен был целым рядом англо-саксонских религиозных поэтов.
Из дошедших до нас произведений этого типа прежде всего обращают на себя
внимание те поэмы, которые некогда ему приписывались; здесь и апостольская
легенда, и жития, и поэтические парафразы различных частей евангелия, и,
наконец, религиозно-назидательные стихотворения. Легенда об Андрее (Andreas)
основана, вероятно, на греческом апокрифе и изображает этого апостола в виде
гордого и могущественного воина. Он спешит на помощь Матфею, который
находится в плену в земле мирмидонян и уже обречен ими на смерти: Христос и
два ангела в виде корабельщиков везут его туда на лодке. Прибыв на место,
Андрей утешает Матфея, сам попадает в плен и подвергается истязаниям, но в
конце-концов творит великое чудо. "И увидел он, что вдоль стен возвышались
могучие устои, огромные столбы, изборожденные бурями, постройка древних
великанов". "Слушайте меня, мраморные глыбы! - кричит им апостол, - заклинаю
вас именем бога, пред которым дрожат все живые твари. Пусть из подножия
вашего поднимутся водные потоки и поглотят людей!" "И тотчас же камень
треснул, полились из расщелин покрытые пеной потоки, и к утру бурные волны
покрывали землю". Картина бунтующего моря и гибели в нем войска мирмидонян
близка к тем морским пейзажам, которые живописал автор "Исхода", и лишний
раз свидетельствует о любви англо-саксонских поэтов к описанию моря, в
особенности в бурю, в моменты грозной борьбы стихий: "Волны растут, потоки
бушуют, сверкает молния, и вода наполняет все, и повсюду слышатся вопли
умирающих".
Легенда о Гутлаке (Guthlac), англо-саксонском отшельнике и святом,
умершем в начале VIII в., в Эксетерском рукописном кодексе состоит из двух
частей. Первая (стихи 1-790) - ранняя и создана, вероятно, вскоре после
смерти Гутлака, так как автор, между прочим, обращается еще к тем воинам,
которые лично знали святого. С другой стороны, эта часть жития довольно
близко следует прозаической латинской редакции "Жития Гутлака" (Vita
Guthlaci), написанной монахом Феликсом из Кроуленда. Первая часть
англо-саксонской стихотворной обработки жития Гутлака представляет собою
любопытный исторический источник, хотя в нем и чувствуется подражание
традиционным агиографическим мотивам; здесь подробно рассказана жизнь
святого, принадлежавшего к знатному роду, буйно проведшего свою молодость,
но покаявшегося, ушедшего в монастырь, затем удалившегося в пустынную
местность, где он прославил себя суровыми аскетическими подвигами. Он живет
в лесу, общается с дикими зверями, его искушают дьяволы, которые однажды
поднимают его на воздух, - это место жития стоит в несомненной связи с
литературой христианских "видений", - и, наконец, он получает славу как
чудотворец и целитель.
Автор временами обнаруживает свое знакомство и с языческой поэзией; это
чувствуется, например, в предсмертной речи Гутлака, в описании наступающей
весны, зеленеющих и цветущих лугов и т. д.
Вслед за первой частью легенды, но значительно позже, создано было,
продолжение ее (так называемый "Guthlac В"), объемом в пятьсот с лишним
стихов (стихи 791-1353). Именно эту вторую часть жития приписывали
Кюневульфу, исходя из данных стилистического анализа; отличия ее от первой
част довольно значительны. Во всем, что касается Гуглака, автор в
особенности близко следует его прозаическому латинскому житию, но
повествовательный элемент временами отступает на второй план по сравнению с
назидательным или символическим; автор подробно рассказывает, например, о
том, как смерть пришла в мир благодаря Адаму и Еве, прежде чем упомянуть о
том, как она постигла Гутлака.
Присущей Кюневульфу манере пользования христианской символикой
(образами животного мира в частности) родственна возникшая, вероятно, в то
же время ранняя англо-саксонская редакция так называемого "Физиолога",
дошедшая до нас лишь в фрагментах. "Физиолог" - книга, имевшая в средние
века универсальное распространение (известная, между прочим, и в
древнерусской литературе). В этой книге описания животных или присущих им
свойств получают своеобразные, подчас очень неожиданные,
религиозно-символические применения. Сохранившиеся англо-саксонские
фрагменты "Физиолога" повествуют о пантере, ките и куропатке.
К этому же типу англо-саксонских аллегорически-дидактических
стихотворений относится небольшая поэма "Феникс" (которую также приписывали
Кюневульфу), символически трактующая дохристианский миф в
церковно-христианском смысле. Миф о птице Феникс, чудесно воскресающей из
своего пепла, - очень древнего происхождения. В IV в. была создана латинская
поэма (Carmen de ave Phoenice), приписываемая раннему христианскому писателю
Лактанцию и получившая большое распространение в средневековой Европе
благодаря возможности различных христианских истолкований ее: для иных
Феникс являлся символом Христа, для других - бессмертия души, для третьих -
воскресения плоти и т. д. Именно это латинское стихотворение и легло в
основу англо-саксонской поэмы о Фениксе. Латинский оригинал довольно близко
передан англо-саксонскими стихами и сопровождается пояснением, что под
Фениксом следует понимать человека, который покинул рай, но после страшного
суда вновь туда возвратится. Интересной особенностью стихотворения являются
его пейзажи, - прежде всего описание блаженного острова на далеком Востоке,
где нет ни зноя, ни холода, дождя или снега, зимы или лета, где неведомы
болезни и смерть; в этой стране, в зеленой роще, окруженной цветущими
долинами, живет дивная птица, Феникс. Прожив тысячу лет, она ищет смерти и
обновления, летит в Финикию, вьет себе гнездо на высокой пальме, и сгорает
здесь от солнечных лучей; из пепла ее рождается новый Феникс, ярче и краше
прежнего. В детальном описании как самой птицы, так и окружающей ее природы
замечательны яркость и богатство красок. Автора нередко называют "первым
колористом" в английской поэзии. Феникс "похож на павлина", но оперение его
еще богаче; вокруг его шеи - как бы кольцо из солнечных лучей, а зоркие
глаза его походят на драгоценные камни, искусно вправленные ювелиром в
золотую вазу, и т. д. Автор полон восхищения перед красотами той блаженной
страны, где воздух полон ароматов, где цветы никогда не вянут и не опадают
на вечно зеленеющие луга. Старому англо-саксонскому эпосу свойственны были
совсем иные пейзажи - картины зимней природы, стужи, холодной пучины моря;
стихотворные парафразы библейских книг ввели в англо-саксонскую поэзию
солнечный свет, яркость, экзотику райских ландшафтов; поэма о Фениксе
приобщила к ней отзвуки античных представлений о "золотом веке" и блаженной
стране бессмертия и вечной юности.
Восточные источники лежат в основе англо-саксонского дидактического
памятника, так называемых диалогов Соломона и Сатурна. Они дошли до нас в
неполном и поврежденном виде в двух редакциях - стихотворной и прозаической;
в обеих Соломон и Сатурн испытывают друг друга в мудрости, предлагая трудные
вопросы и задачи, причем победителем остается Соломон. Первая половина поэмы
полна таинственного аллегоризма; содержанием беседы служит могущество
символического образа господней молитвы (Pater noster); она сильна против
нечистого; каждая буква ее - оружие против древнего змия. Первая буква "П"
(латинская "P") - "воин с длинным шестом, с золотым острием", А - поражает
его со страшной силой, Т - терзает его, колет язык и сокрушает ланиты и т.
д. Во второй половине поэмы беседа Соломона и Сатурна касается вопросов
космогонии и нравственных учений. "Скажи мне, на какую землю никогда не
ступала нога человека? Что это за диво, перед которым не устоят ни звезды,
ни камень, ни дикий зверь и ничто на земле?" Ответ: "Время (yldo)". В
последующих произведениях этого рода Сатурна заместил Марколь (Marcol,
Marcolf), Морольф и т. д., представитель народной мудрости, изображенный
князем Халдейским, которому знакомы все страны Востока.
Дидактическая поэзия была излюбленным жанром англо-саксонской
литературы; однако группа дошедших до нас памятников этого рода объединяет
под этим общим понятием ряд произведений различного стиля и склада. В
некоторых из них сильнее проявляют себя элементы христианской символики и
назидательности, другие, напротив, отличаются большим обилием житейских
бытовых деталей и практических наставлений. Англо-саксонские поэмы о споре
души с телом, известные в нескольких редакциях, написаны на тему,
распространенную в христианской письменности всего германо-романского и
славянского мира, но любопытны ранней датой своего возникновения (IX-X вв.)
и многими своеобразными особенностями. Восходя, повидимому, к латинскому
первоисточнику, они выделяются из числа аналогичных средневековых памятников
суровостью своих красок, беспощадной детальностью в описании тела,
разлученного со своей душой и лежащего в гробу; душа, удрученная грехами
тела, прилетает к нему в ночное время и ведет беседу о будущем суде над
ними, когда они соединятся вновь. Под утро, при первом пении петуха, душа
улетает, а безжизненное тело лежит в гробу безответно; черви гложут труп и
челюстями, острее игл, точат его, забираясь в глаза и в уши, поедая язык:
"Остынет труп, что раньше был покрыт разными одеяниями, и станет паствой
червей и пищей земли. Да будет это памятно всем людям". Спор души с телом
долгое время оставался очень популярной темой английской поэзии; помимо
англо-саксонских памятников в двух кодексах (Эксетерском и Верчеллиевском),
известен также целый ряд англо-саксонских фрагментов, латинская поэма конца
XII в., вероятно написанная в Англии, среднеанглийские поэмы XIII-XV вв. и
много других. Впоследствии к этой же теме приближались английские
"кладбищенские поэты" XVIII в., а в XIX столетии средневековый "Спор души с
телом" со всеми особенностями его формы и образов возродил американский поэт
Лонгфелло в своей поэме "Могила" (The Grave).
С историко-бытовой точки зрения интересны две англо-саксонские
дидактические поэмы, известные под заглавиями: "Дары человека" и "Судьбы
человека", в которых картины англо-саксонской общественной жизни служат,
хотя и по-разному, целям христианского наставления. Первая из этих поэм
внушена автору, повидимому, одним из поучений папы Григория и весьма
оптимистически старается уверить своих читателей в целесообразности всего
миропорядка, в том числе и общественного устройства на земле.
В каждом из людей обнаруживается благость божия, все они нужны миру,
каждый по-своему, и никто не должен предпочесть занятия другого; автор
всматривается в окружающую его жизнь и радуется тому, что в ней есть воины и
строители, музыканты и птицеловы, кузнецы, монахи и ученые. Вторая поэма еще
любопытнее; она также старается дать цельную картину жизни, но выводы автора
не столь безмятежны и благостны: его интересуют различия человеческих судеб,
и он с особенной наглядностью описывает переменчивость человеческого
благополучия и жестокие беды, подстерегающие человека на каждом шагу.
Дошедшие до нас произведения представляют, повидимому, незначительную
часть утраченного целого. Это позволяет нам судить о богатстве и
художественных достоинствах англо-саксонской литературы, - одной из наиболее
замечательных в общем составе европейской литературы раннего средневековья.
4
Англо-саксонская прозаическая литература создалась позже поэтической и
притом в иной, чем большинство древних поэтических памятников, области
Англии. Поэты "школы Кэдмона", вероятно и Кюневульф, так же как и
древнеанглийские поэты, писавшие на латинском языке, связаны с
северо-восточными областями Англии, по преимуществу с местожительством
англов; более же поздняя прозаическая литература создалась на территории
западных саксов, в Уэссексе, и была в значительной степени результатом
кипучей и многосторонней деятельности короля уэссекского Альфреда (Aelfred,
849-901 гг.), прозванного Великим, одного из наиболее выдающихся деятелей
англо-саксонской истории.
Расцвет англо-саксонской прозы приходится на время с конца IX по начало
XI в., период политической гегемонии Уэссекса и господства его диалекта,
поднявшегося тогда на степень "общеанглийского" письменного языка. Древняя
поэтическая традиция в это время, если и не вовсе прерывается, то тускнеет;
творческий период англо-саксонской поэзии остается позади; текущая же
уэссекская литература с конца IX в. есть уже по преимуществу литература
прозаическая.
Между периодом расцвета англо-саксонской эпической и лирической поэзии
и порой развития научной, философской или исторической прозы, всецело
подчиненной задачам практического строительства жизни, лежит глухое и
тревожное время англо-саксонской истории, известное под именем "датских
вторжений". В IX столетии скандинавы, в результате перенаселения и в связи с
разложением на их родине родового строя стали все чаще предпринимать
систематические опустошительные набеги на береговые области западной и южной
Европы. Англия рано вошла в орбиту этих вторжений и весьма ощутительно
испытала на себе удары датских дружин; в 868 г. на востоке Англии
образовалось уже первое постоянное поселение скандинавов; вскоре они стали
отплывать сюда уже не маленькими группами ради отдельных грабежей, а
большими отрядами, преследовавшими цели настоящего завоевания острова,
грозившими самостоятельности прежде всего северо-восточных областей Англии,
а затем и всей страны в целом. Царствование Альфреда пришлось на один из
самых острых периодов борьбы англо-саксов с датчанами.
Альфред был сыном короля Этельвульфа. Старший брат его, Этельред, был
убит в сражении с датчанами, и в 871 г. собранием вождей Альфред был избран
уэссекским королем. Первая половина его царствования прошла в непрерывной
борьбе с датчанами. На глазах Альфреда датчане все шире и прочнее
утверждались на территории Англии. Их численно превосходившим силам он
первоначально мог противопоставить лишь свое небольшое и плохо обученное
нерегулярное войско; однажды оно было разбито, и он сам принужден был бежать
в лесистые и болотистые местности Сомерсета, пограничные с Корнуоллом. Таясь
в глухих и неприступных местностях страны, Альфред понемногу собирался с
силами, сколачивая вокруг себя преданные отряды из жителей Уэссекса и других
областей. Возобновив свои действия против датчан, он в 878 г. одержал над
ними блестящую победу. В результате ее Альфред закрепил за собой юг и запад
Англии. Потом он присоединил к своим владениям и Лондон. С датским королем
Мерсии Гутрумом был заключен договор, в силу которого датчане признали за
Альфредом его владения. В Уэссексе настала пора относительного успокоения. С
этого момента Альфред мог приступить к делу устроения своего государства,
которое вышло из испытаний истощенным, разрушенным, почти одичавшим. Чуть ли
не все приходилось начинать сызнова. И Альфред принялся за это с
исключительной энергией и целеустремленностью. Он построил флот,
реорганизовал армию, на основе старых англо-саксонских "правд" составил
новый законодательный кодекс, произвел значительные реформы в области
управления. Еще Гердер в своих "Идеях к истории человечества" сравнивал
Альфреда с Карлом Великим, а Вольтер в "Опыте о нравах" писал, что он
"сомневается, существовал ли когда-либо человек, более достойный уважения
потомков, чем Альфред Великий, оказавший столь важные услуги своей родине".
Европейским просветителям XVIII в. должен был быть особенно близок
встававший из глубины веков и во многом еще неясный образ этого уэссекского
короля, гениально совместившего в своем лице военного вождя, законодателя,
философа, историка и писателя. В 1835 г. большую драму об Альфреде начал
писать Н. В. Гоголь. Впоследствии о дошедших до нас фрагментах этой драмы
сочувственно отозвался Н. Г. Чернышевский, который сопоставлял Альфреда,
этого "распространителя просвещения и устроителя государственного порядка,
смиряющего внешних и внутренних врагов", с грандиозным образом русского царя
Петра I.
Образование Альфреда, пополнением которого он занялся уже после
установления мира, сразу и всецело подчинено было задачам практической
деятельности; он никогда не обнаруживал особого тяготения ни к богословской
метафизике, ни к астрологии, ни к этимологическим, грамматическим и
стилистическим увлечениям предшествующих ему писателей. Судя по его
литературным трудам, он знал и любил старую англо-саксонскую поэзию. Его
современник и первый биограф Ассер рассказывает, что ребенком Альфред
требовал, чтобы ему читали вслух "англо-саксонские стихотворения" (saxonica
poemata) и быстро запоминал их наизусть, пока сам не выучился читать.
Тяготение Альфреда к прозе явилось результатом сугубо практического
назначения его литературной деятельности; дело шло не столько о выполнении
чисто художественных задач, сколько об удовлетворении насущных запросов
грамотного населения. В Англии в его время чувствовался большой недостаток в
книгах, в практических руководствах различного назначения; знакомство с
латинским языком в эту пору, по его собственным словам, почти вовсе исчезло.
Поэтому его деятельность ограничилась почти исключительно переводами, в
которых, по его мнению, была особая нужда. Альфред стремился сделать
доступным более широкому кругу читателей ряд латинских сочинений
философского, теологического и исторического содержания. Параллельно с этим
он принял ряд мер для восстановления образования, улучшения нравственности,
поднятия церковной дисциплины, возобновления научной и литературной
деятельности. Разрушенные монастыри были вновь отстроены, основаны новые; и
те, и другие пополнены были иноземными монахами, которые должны были служить
наставниками в вере и литературных занятиях. Во вновь организованных
монастырских школах учились грамоте и те, кто не предназначал себя к
церковной деятельности. Всех свободных людей королевства Альфред обязал
учиться грамоте по-англо-саксонски; те, которые рассчитывали стать
клириками, обязаны были учиться и по-латыни. Для своих детей Альфред устроил
школу, которая могла считаться образцовой. Всем грамотным людям страны нужно
было дать новые книги. Альфред принялся сам сочинять их с помощью специально
подобранного им ученого кружка, куда входили епископ Вустерский Верферт,
Плегмунд, впоследствии епископ Кентерберийский, капелланы Этельстан и
Вервульф, Ассер, впоследствии епископ Шерборнский и автор биографии
Альфреда, и др.
Ученый кружок Альфреда мало напоминает латинскую "академию" при
франкском дворе Карла Великого, главным устроителем которой был англо-сакс
Алкуин. Сотрудники Альфреда и он сам не упражнялись в латинском
стихотворстве, а переводили научные и философские сочинения. Альфред
переводил словно по плану, имея в виду практическое назначение переводимых
сочинений, переводил вольно, сокращая и видоизменяя подлинники, приспособляя
их к уровню своего читателя, делая вставки и дополнения, распространяя и
комментируя текст. Во всех этих переводах виден человек ясного
самостоятельного ума, с естественной для того времени религиозностью, но без
всякого пристрастия к аскетизму и даже с известной сдержанностью по
отношению к сугубо метафизическим вопросам или к богословским тонкостям,
наконец, с ярко выраженным интересом к политической жизни европейских
государств, географическим знаниям и прошлому своей родины.
Одной из первых книг, переведенной по заказу Альфреда с латинского
около 884 г. участником его кружка, Верфертом, были "Диалоги" Григория I
(540-604 гг.), того папы, по инициативе которого англо-саксы были обращены в
христианство. "Диалоги" представляют собой сборник назидательных историй о
"нравах и чудесах святых людей". Сам Альфред, по свидетельству Ассера,
занялся первоначально книгой исторических заметок, собранных им из разных
источников и переводов ("Handboc" или "Enchiridion"). До нас она не дошла.
По свидетельству того же хрониста, следующим переводом Альфреда, сделанным
им еще с помощью Ассера, был перевод трактата Боэция "Об утешении
философией" (De consolatione philosophiae, 524 г.), одного из самых
популярных сочинений европейского средневековья. Велико было влияние этой
книги и в средневековой Англии - от первого ее переводчика, короля Альфреда,
и до Чосера, который перевел этот трактат четыре столетия спустя. Хотя
трактат Боэция и является книгой "языческой", всецело проникнутой влиянием
античной мысли, однако в течение почти всего средневековья Боэций
причислялся к христианским святым. Под пером Альфреда сочинение Боэция
приобретает христианский колорит, так как он принимает автора за
христианина, угнетаемого Теодорихом, который изображен им кровожадным
тираном, гонителем христианства и просвещения; но Альфред стоит всецело на
стороне просвещенного римлянина также и потому, что посреди бедствий своей
родины и своих тяжелых трудов по ее устроению он сам нуждается в утешениях
разума и возбуждающих бодрость примерах. Перевод пяти книг трактата Боэция
поэтому нередко окрашивается у Альфреда в чисто личные тона. Весьма
лирически передает он, например, характеристику Боэцием "золотого века",
когда не существовало еще "морских разбойников", и прямо намекает на
программу своей собственной деятельности, когда характеризует условия,
необходимые для хорошего правителя. Любопытно также, что значительно
расширено в его переводе то место трактата Боэция, где говорится о
могуществе знания. К повествованиям об Орфее и Эвридике, о титанах, о
Геркулесе и Улиссе, о троянцах и готах, о Катоне, Цицероне или Сенеке он
прибавил ссылки на героев древнегерманских сказаний (Веланд) и примеры из
повседневной жизни; незнакомые читателю географические имена или названия
предметов (гора Этна, остров Туле) он счел необходимым пояснить. Окончив
перевод, Альфред обратился к нему еще раз и попытался стихами передать ряд
стихотворных частей трактата Боэция.
Следующими переводами Альфреда были вольно переданные англо-саксонской
прозой "Монологи" блаженного Августина с дополнениями из других его
сочинений (О государстве божьем) и трактатов других писателей (Григория,
Иеронима), а также перевод "Обязанностей пастыря" (Cura pastoralis,
по-англо-саксонски "Hierdeboc") папы Григория. Эти переводы Альфред
предназначал для клириков своего времени, монастырских наставников и
учителей. Он перевел также "Всемирную историю" испанского епископа V в.
Орозия. Книга Орозия (Historiarum adversus paganos lib. VII) - написана им
по внушению его друга, блаженного Августина, и называется иногда "О
несчастиях мира" (De miseria mundi), так как составлена была с целью
противодействовать мнению, будто христианство явилось причиной всевозможных
распрей и бедствий человечества. Эта книга была Альфредом не только
переработана, но и дополнена. Сделанные Альфредом на основании устных
рассказов путешественников при его дворе три самостоятельных вставки в
перевод, касающиеся географии современной ему Европы, особенно драгоценны,
так как представляют собою единственные в своем роде географические и
этнографические наблюдения, сознательно сделанные в такую раннюю пору, как
IX в. Из этих записей одна касается средней Европы, другая - прибрежных
областей Балтийского моря, третья - крайнего Севера. Последние две сделаны
Альфредом непосредственно со слов отважных мореплавателей, норвежца (по
другим предположениям, англо-сакса) Вульфстана и норвежца Охтхере (Ohthere),
который, может быть, состоял на службе короля; записи эти несомненно
отличаются большой достоверностью. Вульфстан рассказал Альфреду о своем
плавании от Шлезвига Балтийским морем до страны эстов, живших по
юго-восточному берегу, и описал их быт; Охтхере же, со своей стороны,
подробно рассказал о том, как он обогнул северные берега Норвегии и, плывя
далеко на восток, достиг "страны биармийцев" (т. е. "пермяков") и "земли
терфинов" (т. е. "лесных финнов", живших по "Терскому берегу" Белого моря).
Сообщенные Охтхере сведения приводят к заключению, что он не только первый
из скандинавов открыл Нордкап и путь в Белое море, но и достиг, вероятно,
нынешнего мурманского берега и устья Северной Двины. Рассказы отважного
норвежского морехода англо-саксонскому королю настолько захватывающи, что
послужили материалом для поэтического пересоздания в небольшой поэме
Лонгфелло (The Discoverer of North-Cap. A leaf from King Alfred's Orosius).
Альфред, дав в своем переводе Орозия учебник всемирной истории,
дополненный элементами современного ему землеведения, задумал также
руководство по истории собственной страны. Для этой цели более всего
подходила "Церковная история англов" Беды; перевод ее на англо-саксонский
язык и был осуществлен Альфредом, однако, по всей вероятности, не
самостоятельно, а с помощью других лиц.
Литературная деятельность Альфреда не ограничилась одними лишь
переводами; к оригинальным его произведениям можно причислить, например, его
введение к составленному им новому законодательному кодексу, хотя, конечно,
это введение, как и весь кодекс, не принадлежит к художественной литературе.
Но все произведения Альфреда, в первую очередь его переводы, безусловно
относятся именно к литературным памятникам прежде всего по тому влиянию,
какое они оказали на дальнейшее развитие литературы. Альфред может быть
назван создателем литературной англо-саксонской прозы. Последующие
англо-саксонские прозаики лишь продолжали его дело.
Влияние Альфреда усматривают прежде всего в современной ему
анналистике, хотя она и не им создана. Отдельные англо-саксонские летописи в
различных редакциях несомненно существовали уже задолго до его времени,
являясь, наряду с законодательными кодексами и некоторыми документами
юридического характера, важнейшими памятниками англо-саксонской прозы
предшествующего периода.
В царствование Альфреда летописание получило новый стимул. Не подлежит
сомнению, что дошедшая до нас уэссекская редакция англо-саксонской хроники
писалась вблизи королевского двора, поэтому в некоторой своей части она
носит на себе следы воздействия взглядов самого Альфреда, его
просветительных идей, его литературных трудов. Англо-саксонская хроника
продолжала пополняться в течение всего X и первой половины XI столетия, в
отдельных случаях и позже: так называемая "Питербороская хроника" закончила
свое изложение лишь столетие спустя после нормандского завоевания. В X
столетии англо-саксонские анналы копировались и дополнялись во многих
монастырях Англии.
Влияние Альфреда-писателя испытали также литературные деятели второй
половины X и начала XI века. По крайней мере, важнейший из них, Эльфрик,
говорит об Альфреде как о своем образце. Но его собственное творческое
развитие шло уже совершенно другими путями.
Эльфрик (Aelfric) родился около 955 г. в Винчестере или его
окрестностях, был воспитан в местной монастырской школе, сделался монахом и
вскоре прославился своей ученостью и своими писаниями. В 1005 г. он был
призван, в качестве настоятеля, в один из монастырей близ Оксфорда, где и
умер между 1020 и 1025 гг. Таким образом вся жизнь Эльфрика прошла в
монастыре; монастырским и церковным задачам и нуждам посвящена была и его
литературная деятельность. Это и определило прежде всего глубокое различие
между ним и Альфредом. Альфред был, в сущности, гениальным самоучкой,
который приобрел свое латинское образование в поздние годы и притом в
неблагоприятных условиях; сама жизнь и широкая реформаторская
государственная деятельность руководила его пером, и это наложило резкий
отпечаток на все его писания. В противоположность ему Эльфрик знал латынь с
ранних лет, мог воспользоваться всеми выгодами учено-литературной традиции,
всеми трудами предшественников, но его кругозор был ограничен монастырскими
стенами, и просветительские или лучше сказать педагогические задачи, которые
он себе ставил, были значительно уже.
За три четверти века, прошедшие со смерти Альфреда, в Англии многое
сильно изменилось. Внешнее положение государства как будто даже улучшилось.
Борьба с датчанами закончилась победой англо-саксов при короле Эдгаре
(958-975 гг.), который отвоевал обратно всю область "датского права" и вновь
объединил Англию в единое королевство; за это он был прославлен в
исторических песнях (две из них дошли до нас: одна повествует о его
короновании, другая о его кончине). Однако борьба с датчанами в течение всей
первой половины Х столетия не могла не отразиться на внутреннем положении
страны и в особенности на состоянии ее просвещения. Центры тогдашнего
просвещения - монастыри - вновь запустели, язык церкви - латинский - знали
лишь немногие представители высшего духовенства, переводческая деятельность
почти вовсе прекратилась. Такое положение дел вызвало потребность в
монастырской реформе, которая осуществлена была при короле Эдгаре. Назревала
она значительно ранее под воздействием бенедиктинских орденов континента.
Однако попытки реформировать английские монастыри на основании
бенедиктинского устава встречали в Англии значительное противодействие и
вызвали сильную церковную и общественную борьбу. Лишь при короле Эдгаре
давно задуманная реформа стала возможной. Страна покрылась сетью новых
бенедиктинских монастырей, возникла новые монастырские школы, в которых
преподаванию латинского языка уделялось особое внимание. Реформа эта оказала
чрезвычайно сильное влияние на англо-саксонскую литературу. Белое
духовенство лишилось поддержки, монастырская аскетическая идея стала
подчинять себе все интересы в области духовной жизни, монастыри взяли в свои
руки просвещение и все формы воздействия на паству.
Эльфрик явился одним из тех писателей, в деятельности которых реформа
сказалась всего сильнее. Церковное движение его времени не только сделало
его писателем, но и навсегда ограничило круг его интересов своими задачами.
Эльфрик был прежде всего педагогическим деятелем. Ряд его книг написан с
учебными целями: таковы, например, его латинская грамматика для англо-саксов
или "Беседа" (Colloquium) на латинское языке, интересная не столько сама по
себе, сколько по англо-саксонским вставкам, написанным между строками
латинского текста; эта книга должна была служить руководством по технике
перевода с латинского на англо-саксонский; тем же целям служили учебные
хрестоматии - извлечения из сочинений Беды, сокращенные и приспособленные
для школьной практики. Другие писания Эльфрика имеют специальный
теологический характер и в отдельных случаях интересны лишь с
культурно-исторической или лингвистической стороны. Так, написанное
Эльфриком после 1005 г. сочинение о Ветхом и Новом завете основано на старом
латинском трактате Исидора о библейских книгах, но заключает в себе также
интересный перечень, латинских книг, имеющихся уже в англо-саксонском
переводе. Сам Эльфрик. также занимался переводами; он перевел ряд книг
Ветхого завета. Все упомянутые писания Эльфрика относятся, главным образом,
к позднему периоду его жизни. С историко-литературной точки зрения, однако,
наиболее интересны его ранние произведения - сборники проповедей и житий
святых.
Первый сборник проповедей Эльфрика возник в 990-991 гг., второй в 994
г.; в каждом из них по 40 проповедей. Возникновение их связано, очевидно, с
тем, что после реформы клиру было предписано каждое воскресенье обращаться с
наставлениями к пастве; в целях наилучшего воздействия на слушателей они
написаны на народном языке, а не по-латыни, что придает им особый интерес.
Требования общедоступности которые ставил себе Эльфрик, распространяются и
дальше, на самое содержание его проповедей. Он пишет ясно и просто,
воздерживаясь от упоминания непонятных слушателям предметов, избегая,
например, библейской экзотики и все время пользуясь запасом представлений из
повседневного быта. Проповеди представляют значительный историко-культурный
интерес, так как в них включены, между прочим, целые бытовые картинки.
Второй сборник проповедей Эльфрика, а также сорок "житий", написанных
им около 996/997 г., еще ближе к запросам времени и уровню его читателей, но
в этих книгах сильнее, чем прежде, звучат призывы к покаянию; они написаны в
период нового усиления датских вторжений. В 994 г. Англия впервые начала
сбор "датских денег" (danegeld) - тяжелого военного налога, бременем
ложившегося на плечи трудового населения; к этому времени в Англии, как и на
всем Западе, усилилось ожидание гибели мира, приурочивавшегося христианскими
проповедниками к 1000 году; отсюда и более мрачный, а порой даже, зловещий
колорит, который местами отличает эти две книги от первого сборника
проповедей. Рассказав, например, по библии о Маккавеях, Эльфрик, -
несомненно имея в виду датчан, - призывает соплеменников храбро сражаться с
язычниками; в проповеди "Богомолец, работник и воин" он обсуждает очевидно
злободневный тогда вопрос о непригодности монахов к военной службе, а
проповедь "О ложных богах" целиком посвящает языческим верованиям
скандинавских завоевателей Англии. В этих сборниках также силен
повествовательный элемент; в проповеди вкрапливаются рассказы из жизни
местных англо-саксонских святых, - нортумбрийца Дрихтхельма, мерсийца Иммы и
др. "Жития" Эльфрика близки к художественной литературе и по той роли, какую
они играли для читателей этой эпохи, - являясь, в сущности, занимательными в
сюжетном смысле повествованиями. Эльфрик увлекается рассказом, изображает
жизнь и людей, пользуясь доступными ему бытовыми красками. В житие св.
Свитхуна он включает, например, даже воспоминания о своей собственной
юности. Стилистической форме этих произведений Эльфрик также уделяет
пристальное внимание. Он несомненно долго трудился над их отделкой и создал
новую литературную технику, которая вызывала и дальнейшие подражания:
техника эта заключалась в ритмизации речи, пользовании приемами поэтического
стиля, - аллитерацией, ассонансами и т. д. в целях повышения эмоционального
воздействия произведения на слушателей и читателей. Писания Эльфрика имели
большой успех, по крайней мере в монастырский кругах; об этом
свидетельствует не только сравнительное обилие дошедших до нас рукописей их,
но и следы воздействия их на других писателей X и начала XI вв.
Из англо-саксонских проповедников более позднего периода рядом с
Эльфриком должен быть упомянут Вульфстан (Wulfstan), которого отождествляют
с исторически засвидетельствованным между 1002-1023 гг. епископом Вустерским
и архиепископом Йоркским. Он считался замечательным оратором, и перу его
приписывали свыше пятидесяти проповедей. От Эльфрика Вульфстан отличается
гораздо более изощренной стилистической техникой. Ритмизация прозы, обильно
встречающиеся у него аллитерации, ассонансы, рифмы, в связи с особой
патетикой присущей ему манеры, создают впечатление витийства, рассчитанного
на особый эффект. Ему чужда простая повествовательная манера Эльфрика, и он
вообще избегает повествований, даже касаясь библейских эпизодов. Вульфстан -
суровый моралист и беспощадный обличитель. Он обращается к современникам с
гневом и горечью библейских пророков. Сильное впечатление оставляет
относящаяся к 1014 г. проповедь Вульфстана "К англам в то время, когда они
особенно угнетаемы были датчанами". Бедствия времени пробудили в Вульфстане
ораторский дар; он призывал к покаянию, громил распространенные в народе
мирские забавы, предлагая, например, сжечь музыкальные инструменты. Смело
обличал он также англо-саксонскую знать. Это был несомненно сильный и
суровый человек, мощный деятель безвременья; в тот период, когда Англия,
политически объединенная с Данией, переставала уже жить самостоятельной
государственной жизнью, он бесплодно старался сплотить национальный силы,
остановить начавшееся общественное разложение, расшатывавшее нравственные
устои. Этим объясняется продолжительность его влияния на литературные и даже
юридические памятники последующей эпохи; проповедь Вульфстана использованы,
например, в законах Данута.
Развитие в Англии религиозного прозаического повествования в конце X и
начале XI в. характеризуется склонностью авторов к сюжетности и
занимательности. В некоторых житиях и назидательных повестях
повествовательный элемент прямо стоит на первом плане; начинается процесс
постепенной секуляризации литературных произведений.
В англо-саксонских рукописях начала XI в. сохранилось несколько
"назидательных" повестей, чрезвычайно близких уже к повествовательным формам
новой эпохи. Таков рассказ об отшельнике, побеждающем и обращающем
куртизанку, после того как он в присутствии своей искусительницы сжег один
за другим все пальцы на руке (сюжет, имеющий широкое распространение в
житийной литературе и позднее обработанный Л. Н. Толстым в "Отце Сергие");
таков другой рассказ о монахе, влюбившемся в дочь египетского жреца и
спасенном от греха молитвой набожного отшельника. Особый интерес
представляет повесть о приключениях сирийского монаха Малха, переведенная с
латинского оригинала, но в сюжетном отношении прямо восходящая к
позднегреческому авантюрному роману, в частности к "Вавилонской повести"
Ямвлиха. Латинский оригинал несколько христианизировал этот рассказ о
злоключениях двух любовников, превратив героя в монаха, покинувшего
монастырь и нарушившего свои обеты, за что, якобы, он и претерпевает
различные невзгоды. Но сюжетная схема осталась той же, что и в греческом
романе: пленение любовников разбойниками, странствование их по пустыне,
бегство в пещеру, обитательница которой - львица - растерзывает их
преследователей и т. д. Любопытно также раннее знакомство англо-саксов с
историей об Александре Македонском, хотя еще и не в той развитой
впоследствии форме, которая вышла из латинских редакций Псевдо-Каллисфена.
Общие очертания легенды об Александре и Нектанебе были известны уже Альфреду
из сочинения Орозия, в полном же виде она распространилась в Англии лишь в
XIII-XIV вв. уже с чертами рыцарского романа. Однако в начале XI в. на
англо-саксонский язык уже переведено было апокрифическое "Письмо Александра"
о диковинах Индии. В тесной связи с ним находится и другой англо-саксонский
перевод того же времени "О чудесах Востока"; здесь описаны чудесные люди,
животные и растения, которые довелось видеть Александру во время его
походов: небывалые чудовища, с виду похожие на людей, но "без головы, на
груди имеющие глаза и рот", песиглавцы, одноглазые великаны, "змеи в сто
пядей в длину и пятьдесят в ширину, напоминающие большие каменные столбы",
гигантские муравьи, поедающие верблюдов. Эти басни о "дивьих народах" дожили
в европейской литературе до конца XVI столетия.
Еще один англо-саксонский перевод начала XI в. не менее явственно
свидетельствует о близости новой эпохи. Это перевод с латинского оригинала,
восходящего к греческому прототипу романа об Аполлонии Тирском со всей
историей его женитьбы, последующих приключений, утраты жены и дочери и их
вторичного обретения. Любопытно, что этот роман стал известен англо-саксам
до того, как создались знаменитые латинские редакции его у Готфрида из
Витербо (XII в.) или в "Римских деяниях", которые и явились причиной его
широкого распространения в мировой литературе, а в английской донесли его до
Гауэра ("Исповедь влюбленного") и Шекспира ("Перикл").
ОТДЕЛ II
ЛИТЕРАТУРА ОТ НОРМАНДСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ ДО XIV в.
ВВЕДЕНИЕ
День битвы при Гастингсе - 14 октября 1066 г. - был для истории Англии
великим рубежом: начался новый период, полностью изменивший
социально-политический облик, быт, язык и культуру страны. Конечно, тот
политический и социальный переворот, который носит название нормандского
завоевания Англии, не может быть обозначен точной хронологической датой.
Завоевание нормандцами англо-саксонской Британии подготавливалось задолго до
Гастингской битвы, а закончилось фактически по крайней мере на два
десятилетия позже 1066 г.
Скандинавские вторжения в Англию и в береговые области Франции начались
приблизительно в одно время; однако судьба поселений скандинавов в той и
другой стране была очень различной. Пока датские короли - Канут Великий и
его преемники - правили Англией в качестве завоевателей (1016-1042 гг.),
"земля северян" (terra northmannorum) во Франции превратилась в вассальное
Нормандское герцогство, а владетели и население его быстро романизовались,
усвоив язык и культуру своей новой родины. Любопытно, что и в Англии шел
аналогичный процесс быстрого подчинения поселившихся там скандинавов более
высокой англо-саксонской культуре, которая продолжала здесь свое
естественное развитие вплоть до середины XI в.; культурная ассимиляция была
облегчена в Англии этнической и языковой близостью скандинавов к коренному
англо-саксонскому населению. Таким образом по языку и культурным традициям
норманны, осевшие во Франции, и скандинавы Англии сильно отличались друг от
друга уже к концу X и началу XI вв. Обитатели Нормандии говорили
по-французски, датчане, осевшие некогда в Англии, - по-англо-саксонски;
культурное развитие в той и другой стране шло своими, очень отличавшимися
друг от друга путями, несмотря на связующую роль христианской
римско-католической церкви.
История нормандского завоевания Англии запечатлена на так называемой
"вышивке из Байе" (Bayeux) - оригинальном художественном памятнике, который
большинство исследователей, правда, склонно ныне относить не к XI в. (как
предполагалось ранее), а к более позднему времени, - к XII или XIII вв. На
этом огромном куске материи, длиною свыше ста метров, рука замечательного
художника начертала всю историю завоевания, а иглы искусных мастериц покрыли
этот рисунок ярким цветным шитьем. В десятках эпизодов, с множеством
характерно изображенных лиц, перед нами последовательно проходит вся история
завоевания, все важнейшие события и люди этой эпохи; здесь и отплытие
кораблей Вильгельма, и битвы его дружин на территории Англии, и военные
советы, и пиры.
Армия, собранная Вильгельмом, была по тому времени весьма значительной
(от 5 до 10 тысяч человек) и состояла не исключительно из нормандцев; на
призыв Вильгельма, обещавшего, в случае победы значительные награды и
земельные пожалования, откликнулись авантюристы со всей Франции; здесь были
и пикардийцы, и бретонцы, и фламандцы; таким образом, успех завоевания сразу
же должен был открыть возможность массового широкого переселения в Англию
жителей различных французских областей. Что касается самой завоевательной
экспедиции Вильгельма, то исход ее в значительной степени был предопределен
тем обстоятельством, что англо-саксам пришлось собственно отражать не одно,
а два вторжения в их страну, происшедшие одновременно, скорее всего по
предварительному уговору с Вильгельмом и может быть даже по разработанному
им плану. Не успел Гарольд, избранной англо-саксонским королем "собранием
мудрейших" (witenagemot) после смерти Эдуарда Исповедника, одержать
блестящую победу (25 сентября 1066 г.) над войсками норвежского короля
Гаральда Гардрада, высадившегося на берегах Йоркшира, - как ему пришлось
вступить в бой с могущественной армией Вильгельма в Сессексе; битва,
происшедшая 14 октября неподалеку от Гастингса, была англо-саксами
проиграна, а король Гарольд убит. Вильгельм поспешил воспользоваться всеми
выгодами своего положения. В течение нескольких лет в различных частях
страны периодически возникали восстания, в которых, вероятно, немалую роль
играло свободное англо-саксонское крестьянство, опасавшееся закрепощения
нормандскими феодалами (так было, например, в северо-восточной Англии в 1069
г.), но все эти восстания, подавлялись Вильгельмом с беспощадной
жестокостью. Страна быстро начала менять свой социальный облик.
Англо-саксонская аристократия в большинстве своем лишена была феодальных
владений; отобранными землями Вильгельм щедро награждал своих баронов;
одновременно шло быстрое вытеснение англо-саксов из состава высшего
духовенства, начавшееся уже при Эдуарде Исповеднике. В первые годы после
завоевания эмиграция коренного населения из Англии была довольно
значительной; покидая родину, большие группы англо-саксов отправлялись в
Шотландию, в скандинавские страны, попадали даже в Византию и на Русь; на
дочери Гарольда, последнего англо-саксонского короля, был женат Владимир
Мономах. Одновременно шел большой приток в Англию жителей из Франции и
соседних областей. Он продолжался около двух веков, но особенно значительным
был в первые два десятилетия после завоевания.
В своей политике Вильгельм преследовал одну явно выраженную цель -
укрепление королевской власти. В этом - одна из существенных особенностей
английской истории того периода.
Конфликты королевской власти в Англии с "баронами", т. е. нормандской
феодальной знатью, и с римской церковью, папским двором заполняют собою
страницы английской истории вплоть до XIV столетия; эта борьба ведется и
дальше, но уже в несколько иных условиях. "Великая хартия вольностей" (15
июня 1215 г.), завоеванная в результате союза феодальных баронов с мелким и
средним дворянством и городами, не означала еще полной победы этих сил над
королевской властью. Спор между ними долго оставался нерешенным.
Не менее существенную роль сыграл в этот период наметившийся вскоре
после нормандского завоевания рост городов. Уже "Книга страшного суда"
(Doomsday book), - кадастровая опись земельных владений, составленная в 1086
г. по повелению Вильгельма, - насчитывает в Англии около восьмидесяти
городов, из которых большинство, впрочем, имело еще полуаграрный характер.
Лишь несколько городов и тогда уже выделялось из прочих количеством своего
народонаселения, торговыми связями и т. д. Таковы были Лондон, вскоре же
получивший от королевской власти особые привилегии, Йорк и Норвич. В XII и
особенно в XIII вв. города становятся еще многолюднее и могущественнее,
принимают активное участие в политической борьбе на стороне королей против
баронов, усиливают свою хозяйственную активность и коммерческие связи со
странами континента. Горожане происходили не только из среды старых
свободных англо-саксонских семей; вскоре после завоевания в английские
города и, прежде всего, в наиболее крупные, стали переселяться иноземные
купцы и ремесленники с континента - из Нормандии и Фландрии. "Книга
страшного суда" отмечает наличие в английских городах большого количества
французов-ремесленников, уравненных в правах с прочими гражданами;
характерно, например, что ткачи и каменщики были большей частью иностранцы.
Многие из этих пришлых ремесленников приезжали, в Англию в поисках работы,
женились здесь на англичанках, а во втором поколении уже окончательно
смешивались с местным населением. Таким образом внедрение французской
культуры производилось в Англии во всю эту эпоху не только сверху, через
посредство нормандско-французского дворянства, но развивалось также и иными,
более широкими путями.
В результате вся социальная жизнь Англии в эту эпоху меняет свой
характер. Изменяются быт, умственные запросы и литературные вкусы.
Первоначально в стране сосуществуют три языка - старый англо-саксонский,
изменяющий свой характер в новых исторических условиях, французский и
латинский. Одновременно в Англии существуют также три литературы,
развивающиеся параллельно и как будто вначале, в переходный период, не
оказывающие воздействия друг на друга. На самом деле, процесс их
взаимовлияния начинается очень рано и непрерывно продолжается в течение
нескольких веков: из смешения различных элементов в результате сложнейших
процессов взаимодействия и борьбы в XIV в. возникает новый английский язык,
а вместе с ним рождаются и новые национальные английские литература и
искусство.
Глава 1
ЛАТИНСКАЯ ЛИТЕРАТУРА В АНГЛИИ МЕЖДУ XI и XIV вв.
Одним из следствий нормандского завоевания было появление в Англии в
XI-XIV вв. богатой и разнообразной литературы на латинском языке. По-латыни
писались в Англии и ученые трактаты, и исторические хроники, и произведения,
непосредственно относящиеся к художественной литературе. Еще в XIII в. на
латинском языке писались и антицерковные сатиры, начинавшие ту борьбу с
феодальной церковью, которая в Англии ярче сказалась столетием позже, и
произведения политической поэзии.
Французский и англо-саксонский языки долго существовали в Англии
раздельно, обслуживая враждовавшие между собой социальные группы и не
оказывая друг на друга сколько-нибудь заметного воздействия, как и
литературы на этих языках. Французский являлся по преимуществу языком
нормандской феодальной знати, двора, королевской администрации;
англо-саксонский оставался разговорным языком широких слоев коренного
населения, но утратил свое литературное значение как государственный язык. В
этих условиях латинский язык довольно долгое время должен был играть в
Англии посредническую, связующую роль между разноязычными группами местных и
пришлых обитателей страны. Благодаря влиянию церкви, латинский язык, наряду
с французским, становился вторым государственным языком и служил также
средством устного общения. Распространение латинского языка в низших слоях
клира, чего неизменно добивались нормандские церковные власти, имело в
данном случае особо важное значение. После победы нормандских завоевателей
монастыри стали убежищем для многих разоренных и угнетаемых англо-саксов. В
монастырях со смешанным населением шел первоначальный процесс культурного
взаимодействия и взаимовлияния англо-саксов и нормандских завоевателей, а
латинский язык, до поры до времени, становился универсальным средством как
личного общения между ними, так и наиболее удобным и выгодным орудием
письменного изложения мыслей.
Латинская литература Англии в XI-XII вв. была, прежде всего,
философско-теологической. В эту эпоху в Англии, как и на всем Западе,
наблюдалось "верховное господство богословия во всех областях умственной
деятельности" {Маркс-Энгельс, Сочинения, т. VIII, стр. 128.}; в руках
духовенства "политика и юриспруденция, как и все остальные науки,
превратились в простые отрасли богословия, и в основу их были положены те же
принципы, которые господствовали и в нем" {Маркс-Энгельс, Сочинения, т.
VIII, стр. 128.}, Происходившие в XI-XIII вв. философские споры между
"реалистами" и "номиналистами" привлекали к себе английских богословов.
Архиепископ Кентерберийский Ланфранк около 1080 г. написал свои возражения
Беренгарию Турскому по поводу важного для церковного господства учения о
преосуществлении. Его преемник, реалист-платоник Ансельм, оставил целый ряд
сочинений, - среди них "Монолог" и "Веру, доискивающуюся разумения", - очень
важных для понимания сущности церковной борьбы против номинализма и основных
философских разногласий схоластиков в эту пору.
В XI-XII вв. в Англии развилась также трудно обозримая по своей
обширности латинская аскетическая и назидательная литература, жития святых и
т. д. В культурно-историческом и литературном отношении из всех сочинений
этого рода наиболее интересны, конечно, жития святых: они были написаны
более изящным латинским языком, чем схоластическая философская проза, и
выполняли в значительной степени назначение литературных повествовательных
произведений.
Богословско-схоластическая литература XI-XII вв. не могла, однако,
ответить всем запросам английских книжников этого времени; крестовые походы,
создание различных духовно-рыцарских орденов для борьбы с язычниками,
оживившаяся торговая деятельность и т, д. не только расширили европейские
географические горизонты, но и столкнули западный мир с неведомой им дотоле
восточной наукой, философской мыслью, литературой; под воздействием этих
факторов растут знание и интерес к реальному миру, к восточной и античной
научной мысли.
В эту эпоху в Англии получает довольно широкое развитие научная
литература на латинском языке; появляются новые сочинения по естественной
истории, медицине, астрономии. В особенности следует подчеркнуть возникший в
это время и в Англии интерес к науке арабов. Во второй четверти XII в.
Ателярд из Бата (Athelard - Aethelward) сделал ряд латинских переводов
арабских астрономических и математических сочинений, написал много научных
компиляций, а в своих собственных сочинениях (Questiones naturales) старался
всячески доказать разумность арабских физических теорий, выступая страстным
поклонником науки вообще. Около 1140 г. англо-нормандец Роберт (Robert de
Retines) отправился в Испанию вместе со своим товарищем, далматинцем
Германом, для того, чтобы под руководством арабских учителей перевести Коран
на латинский язык, и с увлечением занимался там также астрономическими
исследованиями.
Особый интерес представляет латинская историография нормандского
периода. В XI-XII вв. в Англии создано было большое количество исторических
трудов, имеющих как документально-историческое, так нелитературное значение.
Очагами исторических занятий попрежнему оставались монастыри.
Важным собранием исторических данных является труд англо-саксонского
монаха Эдвдера Кентерберийского (Eadmer) - "Новейшая история" (Historia
novorum), - обнимающий события в Англии между 1066 и 1122 гг.; тот же Эдмер
написал биографию Ансельма (Vita Anselrai), также содержащую в себе много
сведений по истории Англии в период, когда Ансельм занимал пост архиепископа
Кентерберийского. Флоренс Вустерский (Florenz), умерший в 1118 г., написал
всемирную историю (Chronicon ex chronicis), скомпилировав ее из старых
сочинений Беды, "Жизни Альфреда" Ассера и всемирной истории ирландского
монаха Мариана Скота; наибольший интерес в труде Флоренса представляют его
собственные дополнения к нему по истории Англии, доведенные до 1118 г.;
неизвестный автор пополнил этот труд Флоренса, доведя изложенное до 1141 г.
На труде Флоренса частично основана также история Англии Симеона Дерхемского
(Historia de gestis regum Anglorum), охватывающая время с 848 по 1129 г.;
это сочинение интересно тем, что Симеон пользовался уже и англо-саксонскими
хрониками, в частности, источниками нортумбрийского происхождения. Еще
большее значение имеют труды Вильяма Мальмсберийского и Генриха
Гентингдонского. Первый из них был библиотекарем монастыря в Мальмсбери
(Malmesbury) - Его "История английских королей" (Historia regum Anglorum) -
от завоевания Британии англо-саксами и до 1127 г., - дополненная
впоследствии "Новейшей историей" Англии (Historiae novellae, с 1126 по 1143
г.), и другие труды церковно-исторического содержания (De gestis pontificum
Anglorum, Vita Aldhelmi, De antiquitatibus Glastoniensis ecclesiae) в
одинаковой мере свидетельствуют о том, как отличается его манера изложения
от старых летописцев; он пытается дать связную историю своей страны,
свободную от англо-саксонских или нормандских пристрастий, обильную фактами,
но не беспорядочно собранными, а всегда находящимися в связи с основной
задачей рассказа. "История Англии" (Historia Angiorum) Генриха, архидьякона
Гентингдонского, была предпринята им по заказу Линкольнского епископа,
ценившего ранние латинские стихотворные опыты Генриха и его латинский
трактат о времени кончины мира (De stimmitatibus rerum, 1135 г.). Историю
Англии Генрих излагает от экспедиции Юлия Цезаря в Британию и до 1135 г.; он
пользуется при этом не только старыми истории вескими трудами Беды и Ненния,
но и историческими песнями англо-саксов и живыми еще в его время преданиями;
иные из них он, впрочем, почерпнул, вероятно, из англо-саксонских хроник;
так, мы находим у него, например, латинский перевод песни о битве под
Брунанбургом из англо-саксонской хроники, куда она вписана под 937 г. Этот
труд Генриха Генгангдонского пользовался довольно продолжительным
распространением; неизвестные авторы дополнили его в 1154 и в 1275 гг.
Наибольшее значение для истории литературы имел Гальфрид Монмаутский, с
именем которого связывается распространение в европейской литературе
кельтских преданий о короле Артуре. Гальфрид Монмаутский (Galfridus
Monumetensis) был, вероятно, валлиец родом и знал уэльский язык. Он был
архидьяконом в Монмауте, откуда его прозвание, затем епископом и St. Asaph и
умер в 1154 г. Его "История бриттов" (Historic Britocium или Historia regum
Britanniae) написана между 1132-1137 гг. Появление этой своеобразной книги
среди других исторических сочинений нормандского периода, посвященных,
главным образом, англо-саксонской и нормандской истории, нельзя объяснить
случайностью. Уэльсцы приветствовали нормандских завоевателей на территории
Англии как победителей их давних исторических врагов - англо-саксов - и
мечтали о национально-политическом объединении с бретонцами, потомками тех
уэльсцев и корнийцев, которые эмигрировали на континент в V-VI вв. Именно
этим можно объяснить появление знатных уэльсцев при дворах английских
королей нормандской и анжуйской династий и то возрождение кельтских
исторических преданий и легенд, которое мы наблюдаем у писателей этого
периода. До XII в. древнейшие латинские истории бриттов, например, сочинения
Гильдаса (VI в.) или Ненния (IX в.), были в Англии сравнительно мало
известны; теперь интерес к ним сразу возрос, но заключающиеся в них данные
подверглись сильной обработке под пером новых писателей. Они были дополнены,
приукрашены, изменены. Под пером Гальфрида Монмаутского формируется ряд
таких легенд, которые обойдут затем все европейские литературы. Это
относится прежде всего к легенде о короле Артуре.
Реальное историческое существование короля Артура не может быть
доказано; быть может, позднейшая легенда о нем связалась с воспоминанием об
одном из незначительных кельтских вождей, боровшихся против англо-саксонских
завоевателей Британии; свидетельства о том, что он будто бы принимал участие
в битве при Бате в 516 г. и умер в 537 г., - несомненно очень позднего
происхождения. Характерно, что Гильдас (VI в.) еще ничего не говорит об
Артуре, хотя подробно повествует о борьбе кельтов против англо-саксонских
завоевателей; ничего не сообщают о нем и англо-саксонские источники,
например Беда, хроники; у Ненния в 858 г. мы встречаем Артура в качестве
знаменитого военачальника бриттов (dux beliorum), одержавшего над
англо-саксами и пиктами двенадцать побед. Было предложено много догадок для
объяснения очевидно возникшей уже к этому времени легенды об Артуре; иные
видели в ней создание патриотического вымысла, тешившего кельтов в период их
национального угнетения, другие прямо усматривали в ней плод то
патриотического подлога, то недоразумения; выдвигались также предположения о
мифическом происхождении этого образа (общекельтское божество плодородия,
именовавшееся у одних племен "Artor", у других "Airem") и т. д. Во всяком
случае, уже к XII в. образ короля Артура подвергся необыкновенной
трансформации. У Гальфрида он превращен в могущественного владетеля не
только всей Британии, но и большей части Европы, - Галлии, Скандинавии; он
побеждает даже римского императора. Источники этого превращения различны;
кроме указанных выше, можно предположить воздействие на эту легенду также
(на континентальной почве) эпических преданий о Карле Великом, книжных
источников об Александре Македонском и т. д. Представляется чрезвычайно
трудным определить, какие черты этой легенды создались среди британских
кельтов (например, в Уэльсе) и какие усвоены были ею среди бретонцев, так
как их устные редакции нам неизвестны или известны в сравнительно поздних
записях, которые могли испытать на себе уже воздействие книжных источников.
Несомненно во всяком случае, что Гальфрид многое сам сочинил в своей
легендарной истории, пользуясь воспоминаниями своих разнообразных чтений - в
том числе и античных поэтов и прозаиков; кое-что он мог почерпнуть и из
устной кельтской традиции. Легенда об Артуре появляется у Гальфрида лишь в
седьмой книге его "Истории Британии"; в начале труда рассказывается об Энее
и сыне его Аскании, бежавших из Трои в Италию, о дяде Аскания - Бруте,
который отправился на далекий Запад, завоевал остров Альбион, назвал его
Brutannia или Britannia и сделался родоначальником бриттов. В Альбионе жило
племя великанов, вождем которых был Goemagot или Gawr Madog (великан Мадог);
его победил в единоборстве один из спутников Брута, Кориней (Corineus).
Любопытным примером чрезвычайной многовековой распространенности сочинения
Гальфрида и пущенных им в оборот преданий может служить то, что оба эти
героя, великан Goemagot и Corineua, в позднее средневековье считались
покровителями города Лондона, и изображения их пользовались большой
популярностью еще в XV-XVI вв., постепенно смешиваясь с Гогом и Магогом
библии и легенд об Александре Македонском; в торжественных случаях их
изображения появлялись на Лондонском мосту; они увековечены и в скульптурных
деревянных фигурах лондонского Гильдхола (Guildhall) 1707 г. как покровители
вольностей Сити. В последующих книгах Гальфрид рассказывает историю бриттов
после смерти Брута, упоминая и о появлении Цезаря в Британии, о римском
владычестве, об обращении кельтов в христианство, о завоевании Британии
англо-саксами и т. д. С VII книги по XI ведется рассказ о короле Артуре,
сыне Игерны и Утер-Пендрагона, от его рождения до смерти, вплоть до
окончательного подчинения Британии англо-саксонским племенам. Здесь впервые
в литературе появляется имя мудрого кудесника Мерлина и находятся в основных
чертах все те важнейшие легенды об Артуре, которые вскоре положены будут в
основу множества других литературных произведений на латинском, французском
и английском языках. Об Артуре упоминают и другие историки, современники
Гальфрида, например, Вильям Мальмсберийский, Генрих Гентингдонский; у
нормандца Васа встретится уже и сказание о "Круглом Столе" Артура и его
рыцарях. Скоро начнут рассказывать о деяниях сестры Артура - феи Морганы, об
отплытии его в обитель бессмертия, на чудесный остров Авалон, откуда он
возвратится, когда придет время, покрытый славой, чтобы вновь занять
британский королевский престол.
В создании и укреплении этого предания книге Гальфрида Монмаутскогр
принадлежит хотя и не единственное, но все же очень видное место. Вся
история литературных обработок этого сюжета от Васа и до Теннисона в
значительной степени находится в зависимости от Гальфрида, но из "Истории
бриттов" Гальфрида узнали не одного лишь Артура - здесь впервые рассказаны
легенды о Локрине, Горбодуке, Лейре (Лире) и его дочерях и т. д.
Широкое распространение латинского языка в нормандской Англии оживило
интерес к античным писателям, произведения которых в большом количестве
стали попадаться в английских книгохранилищах; появилась латинская поэзия,
иногда светского, иногда религиозного содержания, но всегда основанная на
довольно большом по тому времени знакомстве с античными поэтами. Оно
чувствуется уже в таких ранних памятниках, как стихотворение амьенского
епископа Ги из Понтье (Gui de Pontieiu) о Гастингской битве (Carmen de
Hastingae praelio), написанное вскоре после 1068 г.; античное влияние еще
сильнее дает себя знать в латинских эпиграммах Гальфреда Винчестерского (ум.
в 1107 г.), в технически очень умелой латинской стихотворной легенде
Реджинальда Кентерберийского о св. Малхе (ок. 1120 г.), в дистихах
"Гипогностикона" Лоренса Дерхемского (первая половина XII в.), где
библейская история изложена стилем античной поэзии. В царствование Генриха
II Плантагенета (1154-1189 гг.) в Англии наметилось даже своего рода
"классическое возрождение" - одно из нескольких подобных "возрождений",
возникавших в средневековом мире.
При дворе Генриха II среди высшего духовенства было немало людей,
обладавших светским образованием, которые охотно посвящали свои досуги
изучению древних писателей, сами писали по-латыни, но также живо
интересовались политической историей Англии, злободневными анекдотами,
местными легендами, топографией своей страны и т. д. Из них следует указать,
прежде всего, на Иоанна Сольсберийского (Johannes Salisburiensis, 1110-1180
гг.), который учился в Париже и Шартре, был учеником Абеляра и другом Томаса
Бекета, архиепископа Кентерберийского, впоследствии убитого по повелению
Генриха II (1170 г.) и затем прославленного как "святого". Главным трудом
Иоанна является его "Поликратикус" (Polieraticus, de Nugis Curialium et
Vestigiis philosophorum, около 1159 г.), свидетельствующий о знакомстве
Иоанна с Платоном и Аристотелем по латинским переводам. Это - теоретическое
сочинение о взаимоотношениях светской и церковной властей, одна из первых
книг средневековья, в которой связно и последовательно изложена определенная
политическая теория на широкой философской основе, благодаря чему она и
имела большое значение далеко за пределами своего века. Любопытно, что в
"Поликратикусе" не только изложена теория королевской власти, но и находится
уже в зачаточном виде политическое учение о "тираноубийстве", на которое
Иоанна натолкнули как изучение классических авторов, так и анализ
самодержавной власти английских королей нормандской династии вплоть до
такого могущественного монарха, как современный ему Генрих Плантагенет.
Конечно, Иоанн не рекомендует своим современникам низложения или убийства
тиранов, но, исходя из предпочтения церковной власти власти светской, он
дает вполне логический вывод о возможности отстранения от власти тех
правителей, которые грешат против бога и против своих подданных. Труд.
Иоанна Сольсберийского пользовался популярностью в Англии продолжительное
время; во времена Чосера он был известной и читаемой книгой; сам автор
"Кентерберийсккх рассказов", во всяком случае, хорошо ее знал.
Рядом с Иоанном Сольсберийским стоит Вальтер Мап (Map или Mapes;
латинизированная форма Mapaeus; около 1135-1196 гг.). Не отличаясь такой
тонкостью и глубиной, как Иоанн, Мап был более крайним в своих мнениях и
больше тяготел к светским интересам; он обладал особой склонностью к сатире
и писал латинской прозой и стихами такие сочинения, которые плохо сочетались
с его саном. Мап, быть может, был уэльского происхождения; он учился в
Париже, затем занимал должность капеллана при дворе Генриха II, часто
сопровождал его в путешествиях, нередко, по повелению короля, вместе с
другими его приближенными, объезжал Англию в качестве "разъездного судьи".
Перу Мапа с ранних времен приписывалось большое количество произведений;
наиболее достоверна принадлежность Мапу сочинения "О забавных разговорах
придворных"(De nugis curialium), заглавие которого, вероятно, внушено
приведенным выше подзаголовком "Поликратикуса" Иоанна Сольсберийского. В
прихотливом беспорядке Мап излагает в пяти книгах всевозможные занимательные
рассказы, собранные им при дворе и в различных областях Англии. Он не очень
заботится об их назидательном характере: "Я, - говорит он, обращаясь к своим
читателям, - ваш охотник, доставляю вам дичь, а вы уже сами приготовляйте из
нее блюда". Во всех записанных им придворных анекдотах и сплетнях Мап
обнаруживает сатирический талант, наблюдательность. В свою книгу он включает
многие рассказы, записи легенд, народных преданий и т. д., служащие важным
источником для историков и фольклористов.
Одиннадцатая глава 1-й книги (De Herla rege) начинается жалобами на
двор Генриха II, находившийся в постоянных разъездах; Мап сравнивает его с
двором легендарного короля Герлы, историю которого он тут же рассказывает.
Однажды к королю бриттов Герле явился некий карлик и пригласил его к себе на
свадьбу. Герла поехал со свитой; в обратный путь карлик дал ему в подарок
коней, соколов, собаку и крепко наказал не сходить с коней, пока не укажет
этого собака. Приехав домой, Герла справился у старого пастуха о королеве,
"Господин, - отвечал ему пастух, - твой язык мне непонятен: я сакс, а ты -
бритт. Да и королевы такой я не знаю, слыхал только, что была она в древние
годы женою короля Герлы, который исчез куда-то с карликом. Вот уже двести
лет господствуют в этой земле саксы, прогнавшие бриттов". Рассердился
король, ибо был он в отсутствии, по его счету, только три дня. Некоторые из
спутников Герлы, забыв о наказе карлика, сошли с коней и тотчас же
рассыпались в прах. Тогда Герла приказал не сходить с коней, и теперь он
обречен на вечные скитания, на вечную охоту со своей свитой. "Так и мы, -
прибавляет Мап, намекая на двор Генриха II, - вечно переезжаем с места на
место с обозами и лошадьми, с посудой и корзинами, с соколами и собаками, с
мужчинами и женщинами..." Нетрудно узнать в этом и в других рассказах
сюжеты, широко распространенные в европейском фольклоре.
В труде Мапа много других рассказов фольклорного происхождения: мы
находим здесь возможные отзвуки уэльских легенд, скандинавских саг,
англо-саксонских эпических песен международного эпического репертуара
(рассказ о Разо и его неверной жене в кн. III, гл. 4 является любопытной
параллелью к русской былине об Иване Годиновиче). Труд Мапа и для
последующих столетий явился богатым источником повествовательных сюжетов:
интересна близость рассказа о Садис и его друге Гало к новеле "Декамерона" о
Торелло и Саладине.
Интересно отметить у Мапа сильную антиримскую тенденцию, смелые нападки
на папскую курию и антиклерикальные сатирические инвективы вообще Мап
открыто порицает, например, взяточничество, царящее при папском дворе. Один
из его рассказов повествует о некоем Реджинальде, который в 1174 г. был
избран епископом Батским и тщетно хлопотал о своем дальнейшем повышении в
Кентербери. "Дурак, - сказал ему отец, - отправляйся немедля же к папе, дай
ему здоровую пощечину толстым кошельком, и он покачнется в ту сторону, куда
тебе угодно". Он отправился, ударил папу, папа покачнулся и упал, и так
явился новый епископ; подписывая посвящение, папа, по забывчивости, вместо
обычной формулы "Dei gratia" (божьей милостью) написал "Bursae gratia"
(милостью кошелька). Мапу приписывают латинское стихотворение "О падении
Рима" (De Ruina Romae), в котором оплакивается нравственное растление
католической церкви; папская канцелярия названа здесь Сциллой и Харибдой,
кардиналы - морскими разбойниками, управляющими "кораблем св. Цетра", т. е.
церковью; кончается произведение пожеланием никогда не ездить более в Рим.
Что же касается таких приписывавшихся Мапу сатир, как "Проповедь Голии",
"Жалоба Голии к папе", "Голия на похитителя его кошелька", "Исповедь Голии"
и т. д., то они несомненно принадлежат к произведениям бродячих школяров так
называемых "вагантов" или "голиардов".
Младший современник Мапа Гиральд Камбрийский (Giraldus Cambrensis или
Giraldus de Barri, 1147-1223 гг.) был воспитателем принца Иоанна (будущего
короля Англии, прозванного "безземельным"). В 1185 г. он сопровождал принца
в завоеванную тогда Ирландию и написал "Завоевание Ирландии" (Ехpugnatio
Hiberniae) и "Топографию Ирландии" (Topographia Hiberniae). Это -
историческое и географическое сочинения и, в то же время, - собрание
наблюдений, сделанных на месте широко образованным путешественником,
обладавшим большим любопытством к реальной жизни; описание быта и нравов
ирландцев перемешано здесь с записями преданий, саг, народных суеверий и т.
д. Гиральд оставил также не менее интересные описания местностей Уэльса и
его жителей (в трудах Itinerarium Cambriae и Topographia Cambriae). Гиральду
принадлежат также "Зерцало церкви" (Speculum Ecclesiae), острая сатира,
направленная против монахов и римской курии, и автобиография - "Об усердных
деяниях Гиральда" (De gestis Giraldi laboriosis). Литературная манера
Гиральда всецело отвечала вкусам его времени; подобно Мапу, он стремился
быть не только понятным, но и занимательным для своих читателей.
В конце XII в. в Англии процветала также ученая латинская поэзия.
Александр Некам (Neckam, 1157-1217 гг.), ученый энциклопедист-полигистор,
помимо многих прозаических сочинений, написал стихотворную естественную
историю на латинском языке, а при Ричарде I некий Гальфрид Англичанин
(Galfridus Anglicus или Galfridus de Vinosalvo) сочинил даже латинскую
поэтику (Nova poetria, около 1193 г.), заключавшую в себе правила
стихосложения, которая пользовалась известностью даже во времена Чосера.
Конец XII столетия, на которое приходится в Англии местное латинское
"возрождение", был порой высшего расцвета классической латинской речи и
окрашенной в светские тона художественной литературы та латинском языке. В
XIII столетии в царствования Иоанна Безземельного (1199-1216 гг.) и Генриха
III (1216-1272 гг.), в связи с большими переменами во всех областях
политической, экономической и социальной жизни значение латинского языка и
создаваемой на нем литературы несколько изменилось. Правда, латинский язык
попрежнему был в Англии в широком употреблении, но именно в это время стала
уже повышаться роль нового, постепенно слагавшегося английского языка.
Однако именно на латинском языке большей частью создавалась в Англии
обширная и разнообразная политическая поэзия, возникавшая в эту пору сложных
социальных движений, борьбы за "Великую хартию вольностей" (Magna charta
libertatum, 1215 г.), восстанием баронов, рыцарей и городов, - вплоть до
восстания Симона Монфора (1264-1265 гг.), (во время которого написана была
знаменитая латинская поэма "Битва при Льюисе", выразившая взгляды мелкого и
среднего дворянства. На французском языке политические сатиры писались в это
время реже, и еще реже - вплоть до XIV в. - на английском.
В эту пору в Англии усиливается оппозиция католическим властям,
получают распространение "ереси" как одна из форм борьбы с господством
феодальной церкви, и характерно, что антимонашеская или противоцерковная
сатира, бывшая первоначально исключительно латинской, постепенно становится
в Англии двух- или трехъязычной. Это - несомненное свидетельство ее широкого
демократического значения.
Сатира этого рода исходит из недр самой церкви, но не из ее высших
кругов, как это было при Вальтере Мапе. Антицерковная сатирическая
литература XIII в. носит по преимуществу демократический характер; авторы
ее, главным образом, - безымянная братия бродячих школяров, "вагантов",
избравших себе в качестве патрона и мифического родоначальника собирательный
образ епископа Голии, обжоры, пьяницы, автора оскорбительных для
католической иерархии песен. Специальностью "голиардов" были "шуточные
песни", сатиры, которые в одеянии школьной латыни перебирали все струны
средневековой лиры и за которые "семья Голии" подверглась резким нападкам со
стороны отдельных церковных писателей и церковных соборов. В "Проповеди
Голии" этот легендарный герой просит у своих слушателей снисхождения: он не
умеет говорить о небесных тайнах, мало смыслит в апостолах и пророках; в
"Исповеди" он признается, что любит девушек, вино, таверну, где именно хотел
бы принять блаженную кончину за кружкой вина. "Апокалипсис Голии" заключает
в себе и более серьезные нападки на духовенство и особенно монашество. "Нет
демона хуже монаха, - говорится здесь, - нет более жадного, более
изменчивого существа, чем это, готовое завладеть всем, когда ему дают, и
неимущее, когда у него просят чего-нибудь; если он ест, он рад бы не уметь
говорить, дабы язык не мешал работать зубам; если он пьет, то непременно
сидя, дабы ноги не подломились под тяжестью его брюха. Днем, приплясывая, он
обожает бочки, ночь проводит с двуногою бестией. Таким-то трудом, такими
лишениями заслуживает муж божий царства небесного!". Но темы голиардической
поэзии не исчерпывались сатирическими обличениями церковной иерархии; многое
в этой поэзии - с ее утверждением жизни и ее радостей, с песнями о весне и
любви, женщине и брачной жизни - прямо вело уже к светской поэзии.
Голиардическая поэзия была явлением международным: она получает
распространение на национальных языках во Франции, в Германии, Австрии,
Чехии, Италии, но именно Англия, наряду с Францией, создает наиболее ранние
образцы ее; в Англии уже в XIII в. она становится многоязычной,
"макаронической"; в песнях голиардов все чаще попадаются английские строчки;
вскоре она полностью переходит на английский язык. К тенденциям голиардов
близка пользовавшаяся большой известностью латинская сатира Нигеля Вирекера
(Nigellus Wirekerus), регента бенедиктинского монастыря в Кентербери,
"Брунеллус или зерцало дураков" (Brunellus sive speculum stultorum, около
1190 г., 3800 стихов). "Brunellus" - имя осла, уменьшительное от "brown" и
приблизительно соответствующее русскому "Гнедко". В сатире рассказана
история осла, который нашел свой хвост слишком коротким, захотел удлинить
его и пустился странствовать по свету в поисках людей и средств, которые
помогли бы ему в этом предприятии. Он отправляется в Салерно, затем без
успеха, учится в парижском университете, делается монахом, основывает
собственный орден, едет в Рим, - пока, наконец, его не ловит прежний хозяин.
Конечно, этот осел - аллегорический образ; сам автор в предисловии заявляет,
что он изображает такой сорт монахов, которые стараются сделаться приорами и
аббатами, переходя из монастыря в монастырь и отыскивая, где лучше, не ради
своего спасения, но ради высших должностей. Тем не менее, в поэме много
забавных реалистических подробностей; смешны медицинские советы, которые
дает бедному ослу сам Гален ("возьми гусиного молока, улиткиной быстроты,
волчьего страху, фунт павлиньего пения" и т. д.); забавна притча о двух
коровах, приморозивших свои хвосты; веселы картины ученья осла в парижском
университете, где он поспешил примкнуть к группе английских студентов,
понравившихся ему более других потому, что они сорили деньгами и истребляли
безмерное количество вина. Широкий общественный смысл приобретают в этой
сатире нападки на различные монашеские ордена; все они столь мало
понравились ослу, что он решил основать монастырь с собственным уставом; но
к этой отдаленной параллели обители брата Жана у Рабле есть, однако же, и
более близкие английские аналогии: такие пункты в уставе монастыря
Брунеллуса, как отрицание поста и безбрачия духовенства, попадут уже и в
программу Виклифа в конце XIV века. Любопытно, что в эту пору сатира Нигеля
Вирекера пользовалась большим распространением. Чосер в "Кентерберийских
рассказах" (рассказ капеллана) ссылается на притчу из "Врунеллуса" о юноше
Гундольфусе, бросившем камнем в петуха и сломавшем ему ногу; за то петух так
поздно пропел в тот день, когда Гундольфуса должны были рукоположить в
священники, что тот проспал и потерял свой приход.
В XIII в. авторитет церкви подрывался также и наукой, которая сделала
большие успехи под влиянием роста городов, развития мореходства и торговли.
Оставаясь латинской по языку и международной по своему распространению,
наука XIII - начала XIV вв. именно в Англии сделала особые успехи как в
области схоластической философии, так и в области опытного знания. Еще в
первой половине XIII столетия, в период борьбы за "Великую хартию
вольностей", войны короны с церковью и с мятежными баронами, усиленно
работала политическая мысль. Теории, изложенные у Иоанна Сольсберийского,
получили дальнейшее развитие. Трактат епископа Линкольнского Роберта
Гросстета; (Robert Grosseteste, умер в 1253 г.) - "Основы королевской власти
и тирании", хотя и стоит еще на церковной точке зрения, но все же имеет
большое теоретическое значение как сочинение, где отрицаются и произвол
короля, и произвол папы. Роберт Гросстет принадлежал к бесстрашным
обличителям папского двора и виднейшим общественным деятелям своей эпохи; он
был также замечательным ученым, оставившим труды в разнообразных областях
знания, которые получили европейскую славу; с большой похвалой отзывается о
них и Роджер Бэкон, гениальный английский мыслитель XIII в., один из
пионеров опытной науки на Западе. Роджер Бэкон был, однако, одной из жертв
церковного фанатизма и его провидения, догадки смогли быть оценены только
лишь начиная с XVIII века.
Роджер Бэкон (Roger Bacon, родился около 1214 г., умер около 1294 г.)
родился в Сомерсетшире, учился в Оксфорде и Париже и затем читал лекции в
обоих городах, но имел несчастье вступить монахом во францисканский орден.
Его разнообразная ученая деятельность в Оксфорде вызвала подозрение
монастырских властей и породила легенду о его колдовстве (репутацию
волшебника Роджер Бэкон сохранял в Англии еще в конце XVI в., когда Роберт
Грин вывел его именно как волшебника в пьесе "Монах Бэкон и монах Бонгэй").
За это Бэкон поплатился многолетним заключением в монастырской тюрьме, где
был лишен книг и права писать. В заточении благодаря исключительной силе
воли, втайне от стражи, Бэкон написал свой главный труд (Opus Majus),
который, страшась наказания, тайно переслал папе с целью добиться своего
освобождения, но оно пришло слишком поздно, когда Бэкон был уже дряхлым
стариком и тяжело болен (1292 г.).
Вся жизнь Бэкона была борьбой за право научной мысли. Отвлеченным
логическим построениям схоластической философии своего века он все время
противопоставлял опытное изучение действительности, явившись в этом
отношении одним из предшественников своего знаменитого однофамильца,
Фрэнсиса Бэкона. В своих сочинениях Роджер Бэкон охватил все области знания
- естественные науки, медицину, астрономию, математику, землеведение и т.
д., всюду оставив замечательные наблюдения и смелые открытия; любопытно, что
в своем последнем произведении он упоминает о возможности сделать различные
изобретения - водолазный колокол, быстроходящие без весел суда, экипаж,
который двигался бы с большой скоростью без лошадей, и т. д. Бэкон горячо
отстаивал также необходимость изучения иностранных языков, помимо
латинского, и сам знал, кроме европейских, также арабский язык.
После смерти Роджера Бэкона развитие естественно-научного мышления в
Англии выдвинуло ряд других крупных мыслителей. Таков был, например,
францисканский монах Дунс Скот (Duns Scott, около 1270-1308 гг.), о котором
К. Маркс писал, как бы подводя при этом итоги развития английской
философской мысли XII-XIII вв. и оценивая ее историческое значение:
"Материализм - _прирожденный_ сын _Великобритании_. Еще британский схоластик
_Дунс Скот_ спрашивал себя: "_Не способна ли материя мыслить_?". Чтобы
сделать возможным такое чудо, он взывал к господнему всемогуществу, т. е. он
заставил самое теологию проповедывать _материализм_. Кроме того, он был
_номиналистом_. Номинализм был одним из главных элементов _английского_
материализма и вообще является _первым выражением_ материализма"
{Маркс-Энгельс, Сочинения, т. III, стр. 157.}.
Глава 2
ФРАНЦУЗСКАЯ ЛИТЕРАТУРА И РАСПРОСТРАНЕНИЕ ЕЕ НА ТЕРРИТОРИИ АНГЛИИ
После нормандского завоевания Англия в течение нескольких столетий была
областью французского языка и французской литературы, Французский язык
(точнее, нормандский диалект старофранцузского языка) являлся родным и
обиходным языком для королевского двора и феодальной аристократии, светской
и духовной; как язык господствующего класса он, наряду с латинским,
употреблялся в правительственных актах, в парламенте и суде; на нем (так же,
как и на латинском) велось обучение в школах; на французско-нормандском
языке между XI-XIV вв. на территории Англии создалась также богатая
литература.
Французская литература была привезена в Англию нормандскими
завоевателями. В пестрой толпе нормандско-французских дружин, прибывших в
Англию в армии Вильгельма, были и любители пения, и профессиональные певцы,
и музыканты. В свите самого Вильгельма находился любимый им менестрель. По
свидетельству Вильяма Мальмсберийского, перед битвой при Гастингсе в 1066 г.
некий трувер пел отрывки из "Песни о Роланде" (Cantilena Rolandi), чтобы
воинственный пример, - по словам летописца, - пробудил в воинах отвагу. Это
же известие, притом с большими подробностями, мы находим также у ряда других
нормандских писателей XII в.
Известие в "Деяниях" Вильяма Мальмсберийского, повторенное и у Генриха
Гентингдонского, подтверждает, что в нормандских кругах Англии, если не в
конце XI, то в начале XII в, "Песнь о Роланде" была хорошо известна в
оригинале. Любопытно, что древнейший список "Песни о Роланде" был найден
именно в Англии (Оксфордская рукопись). Косвенными свидетельствами
продолжительного распространения в Англии как "Песни о Роланде", так и
других французских "chansons de geste" "каролингского цикла" могут служить
их поздние среднеанглийские стихотворные переводы и пересказы (например,
"Roland and Vernagu", около 1330-1340 г., "Duke Rowlande and Sir Otuell of
Spayne", около 1400 г. и др.), в которых,, впрочем, старые французские
оригиналы подверглись уже полному искажению.
В нормандской литературе на французском языке, создавшейся после
завоевания на объединенной в государственном смысле англо-нормандской
территории, мы находим те же тенденции, что и в нормандской литературе на
латинском языке. К началу XII в. относится, например, целая серия
стихотворных французских хроник, которые излагают генеалогии и родовые
предания нормандских герцогов, ставших основателями новой королевской
династии в Англии. Эти хроники охотно возвращаются к повествованиям о
завоевании Англии и, наконец, останавливают свое внимание и на эпических
преданиях побежденного народа. В первые десятилетия XII в. написана была к
сожалению недошедшая до нас стихотворная "История бриттов" (Estoire de
Bretons) нормандского поэта Жеффрея Гаймара (Gaimar); мы знаем, однако, что
основным источником этого произведения была латинская история Гальфрида
Монмаутского. К этому произведению Гаймар присоединил второе, "Историю
англов" (Estoire des Engleis), которое до нас дошло. В живых и легких стихах
(восьмисложных двустишиях) здесь изложена история англо-саксов вплоть до
1100 г., т. е. до вступления на престол Генриха I Боклерка, сына Вильгельма
Завоевателя.
В особенности яркого расцвета французская литература достигла в
обширных владениях Генриха II Плантагенета, вступившего на английский трон в
1154 г. Генрих II был прежде всего французским государем; большую часть
своего царствования он и провел на материке. По свидетельству Вальтера Мапа,
он говорил по-французски, читал по-латыни, понимал по-провансальски и
по-итальянски, но не знал английского языка. Жена его Алиенора была в первом
браке королевой французской (женой Людовика VII) и принесла Генриху в
приданое герцогство Аквитанское, что обеспечило ему постоянные сношения с
романским югом. Впоследствии Генрих II выдал своих дочерей за королей
Кастилии и Сицилии, заключил союз с королем Арагонии, пытался овладеть
графством Тулузским и т. д. Присущий этому могущественному основателю
"анжуйской империи" своеобразный космополитизм не помешал ему, однако,
чувствовать особую склонность к французской литературе; Алиенора же, и
сыновья Генриха, жившие главным образом на юге, проявляли интерес также и к
провансальской поэзии. С двором Генриха II так или иначе связаны были
крупнейшие французские писатели этого времени - Вас, Бенуа де Сент-Мор,
Мария Французская, может быть, Роберт де Боррон и другие; Алиенора
покровительствовала провансальским трубадурам, из которых некоторые побывали
и в Англии.
Нормандский поэт Вас (Wace, умер после 1174 г.) явился продолжателем
поэтических традиций Гаймара при дворе Генриха II. Он родился на острове
Джерсее в начале XII в., детство свое провел в Кане (Caen), а богословское
образование завершил в Париже; затем он был "учителем-клириком" при дворах
Генриха I и Генриха II. Его наиболее значительными созданиями были два
объемистых стихотворных "романа" (под "романами", как известно,
первоначально разумелись произведения, написанные на народном "романском"
языке, а не по-латыни); эти романы он сочинил по заказу английской
королевской четы, Генриха II и Алиеноры, подобно своим предшественникам на
английском престоле, желавшим иметь подробную историю Британии и своих
нормандских владений. Первый из этих романов - "Деяния бриттов" (Geste de
Bretuns), называемый также "Брутом" (Brut), написан около 1155 г. Основным
источником этого произведения является латинское сочинение Гальфрида
Монмаутского, отчасти Гаймар, но, следуя за ними, Вас прибавил кое-что
новое, заимствуя, например, новые, мотивы у странствующих бретонских певцов
или рассказчиков. Так, в "Бруте" впервые упоминается "Круглый Стол" короля
Артура (о котором еще ничего не говорится у Гальфрида) с прямой ссылкой на
"бретонские рассказы" об этом. Этот "роман" объемом в 15 тысяч с лишним
стихов особенно важен тем, что он послужил основой многих последующих
произведений французской рыцарской литературы; он был также одним из
главнейших источников для среднеанглийского "Брута" Лайамона.
Другой "роман" Баса - "Деяния нормандцев" (Geste des normands),
называемый также "Романом о Ру" (Roman de Rou), рассказывает о Ролло (Hrolf
или Rollo), скандинавском викинге, ставшем основателем "нормандского
герцогства" в IX в. В этом произведении Вас излагает историю нормандцев
вплоть до 1106 г. "Роман о Ру" имеет не один лишь исторический интерес;
нормандская история за несколько столетий изложена здесь занимательно и
живо; еще в начале XIX в. немецкий романтик Людвиг Уланд мог заимствовать
отсюда отдельные эпизоды для поэтической переработки.
Вас долго работал над этим своим трудом. Однако его произведение
осталось неоконченным, притом, как видно из слов автора, не по его воле: у
Васа появился соперник, сумевший снискать милость двора. "Отсюда могут
продолжать те, от кого это потребуется, - пишет он в заключении "Романа о
Ру", - говорю это, имея в виду метра Бенуа, на которого король возложил это.
Если так повелел король, я должен умолкнуть и оставить этот труд".
О жизни этого "метра Бенуа" мы имеем еще меньше данных, чем о Васе. Сам
он называет себя Бенуа де Сент-Мор (Beneeit de Sainte Maure), и это имя
толкуют в том смысле, что он был родом из Сент-Мора близ г. Тура.
Произведение Бенуа, на которое с обидой указывает Вас, представляет собой
обширную стихотворную хронику Нормандии, близкую по своему стилю к
произведениям Васа и кое в чем ему обязанную. Гораздо большую славу принес
Бенуа другой его стихотворный труд - "Роман о Трое" (Roman de Troie),
написанный между 1180-1190 гг. и содержащий в себе свыше 30000 стихов.
Замысел этого труда стоит в несомненной связи с тем интересом к
античности, который существовал при дворе Генриха II и среди высшей
англо-нормандской знати в эту пору. Гомеровские поэмы известны были в это
время только по имени; о Троянской войне знали не по "Илиаде", а по
произведениям, приписывавшимся Даресу и Диктису. Греку Диктису и фригийцу
Даресу поздняя античность приписывала произведения, в которых история
Троянской войны рассказывалась - первым с точки зрения осаждающих, вторым -
с точки зрения осажденных. Сочинения эти были известны в средние века в
позднейших латинских переделках и легли в основу романа Бенуа де Сент-Мора,
но подверглись здесь коренной переработке. Герои античного эпоса
превратились в типичных феодальных баронов, а Троя, окруженная зубчатыми
стенами и полная церквей, - в настоящий средневековый город, куда король
Приам собирает своих вассалов и где по большим праздникам собирается также и
парламент. Роли Гектора и Ахиллеса изменились: "непобедимый сын Пелея"
терпит постоянные поражения. Анахронизмы встречаются на каждом шагу.
Ахиллес, например, в оправдание своей слабости к прекрасному полу ссылается
на примеры Самсона, Давида и Соломона. Преобразуя повествование об осаде
Трои в рыцарский роман, Бенуа де Сент-Мор ввел в него и разработал с
особенной подробностью вероятно вымышленный им самим любовный эпизод -
историю любви сына Приама, Троила, к гречанке Бризеиде, дочери жреца
Калхаса, которая вместе со своим отцом попадает в плен к троянцам. Именно
этот эпизод, выдвинутый в произведении на первый план, содействовал особой
популярности "Романа о Трое" и у современников, и у последующих поколений
читателей: латинской прозой он переведен был итальянцем Гвидо делле Колонна,
заново обработан, через посредство этой латинской редакции, Боккаччо, а в
Англии послужил источником для произведений Чосера и Шекспира.
По романам Гаймара, Васа и Бенуа де Сент-Мора можно проследить
совершавшуюся в XII в. эволюцию рыцарской литературы и зарождение
куртуазного рыцарского романа, рассчитанного на более изысканные светские
вкусы. Предпосылкой этого процесса является создание международной рыцарской
культуры, объединяющей феодальную аристократию Западной Европы. Впервые эта
новая культура слагается во Франции, классической стране
западно-европейского феодализма. Аналогичные явления происходят и в среде
англо-нормандской аристократии, теснейшим образом связанной с Францией. По
мере того, как все дальше в прошлое отодвигаются времена завоевания и
нормандское рыцарство все прочнее и спокойнее устраивается на "пожалованной"
ему земле, меняются его интересы и эстетические запросы. Наряду с охотой и
военными забавами, которые надолго еще останутся излюбленным
времяпрепровождением, богатое рыцарство начинает больше, чем раньше,
интересоваться наукой и поэзией; растет грамотность, расширяются умственные
потребности. В новый рыцарский кодекс, наряду с культом храбрости и военных
доблестей, включается требование "куртуазности" (corteisie) как
собирательное понятие "светскости", "вежества", учтивых манер, знакомства с
поэзией и музыкой, способности тонко и изящно чувствовать. Высшие круги
рыцарства тянутся за пышным королевским двором, где культивируются хорошие
манеры, изящные наряды, где процветают и поощряются искусства. В этой среде
женщина занимает более почетное положение; в замковых залах собирается
изысканное общество, которое интересуется вопросами личности и метафизикой
любовных чувств. В подобных условиях воинственность и героический дух старых
chansons de geste не могут больше удовлетворить новых эстетических запросов
двора и нормандской знати; даже воинственная история предков начинает
надоедать читателям и слушателям, которые ищут более занимательные и
изысканные сюжеты, ждут рассказов о куртуазных рыцарских приключениях,
тонких любовных историй; возникает любовный и авантюрно-фантастический
рыцарский роман, как выражение господствующего светского гедонистического
идеала жизни. Роман-хроника постепенно начинает отходить на второй план;
усердный летописец Вас, очевидно, прискучил при дворе своими нескончаемыми
стихотворениями-хрониками и казался старомодным. Он легко побежден был своим
соперником Бенуа де Сент-Мором, с его античными героями, изображенными на
манер рыцарей XII в., с его разработкой сентиментальных любовных эпизодов в
духе куртуазных теорий того времени. Ближайшие современники Бенуа де
Сент-Мора идут дальше по тому же пути: из античных поэм вроде "Энеиды"
Вергилия или "Фиваиды" Стация они заимствуют действующих лиц, одевают их в
современные наряды, усложняют их авантюры, вносят в повествование
фантастический элемент и куртуазную эротику, смешивая отзвуки античных
преданий с кельтскими легендами. Так, современник Бенуа де Сент-Мора, Гью
Ротеландский (Hue de Rotelande) в конце XII в. создает в Англии на
нормандском наречии два больших стихотворных романа "Гиппомедон"
(Hippomldon) и "Протезилай" (Protesilaus), полных разнообразнейших
приключений, в которых сцены из феодального быта мешаются с реминисценциями
античных авторов и модными сюжетами кельтского происхождения.
В царствование Генриха II жил также поэт Роберт де Боррон. (Robert de
Borron или, по англо-нормандскому написанию, de Burrun), которому
принадлежит стихотворный роман "Иосиф Аримафейcкий" (Josaph d'Arimathie).
Этот роман является одним из важнейших предшественников позднейших романов о
св. Граале.
Легенда о Граале повествует о таинственной чаше, служившей Христу для
совершения тайной вечери; в эту чашу Иосиф Аримафейский собрал капли крови,
вытекшей из тела христова. Религиозная символика окружила эту чашу сонмом
хранителей, обязанных блюсти ее чистоту. Чаша эта передается из рода в род;
в романах говорится об искании этой чаши. В дальнейшем эта легенда сплелась
с артуровскими легендами, в качестве искателей Грааля выступили рыцари
"Круглого Стола". Поэма де Боррона уже наметила это слияние; к сожалению,
она дошла до нас не полностью, и это затрудняет доныне вопрос о ранних
стадиях эволюции закрепленной в ней легенды о Граале: для одних
западно-европейских исследователей в основе этой, легенды лежит уэльская
сказочная тема, к которой "применялись мотивы и имена христианских
сказаний"; для других (эту точку зрения поддерживал у нас акад. А. Н.
Веселовский) она представляет собой развитие христианского (скорее всего
восточно-христианского) апокрифа, "обставившегося фантастическими
подробностями народной уэльской саги". Новейшие исследователи большей частью
считают, что поэма Роберта де Боррона не является древнейшей дошедшей до нас
редакцией романа о Граале и что хронологически ему уже предшествовал
неоконченный "Персеваль" (Perceval или Le conte du Gral) крупнейшего
французского поэта Кретьена де Труа, написанный до 1188 г. и затем
продолженный после смерти Кретьена другими поэтами. Во всяком случае Роберт
де Боррон очень подробно изложил в своей поэме историю Иосифа Аримафейского,
его родственников и хранимой ими чаши, которую они увозят на далекий Запад,
и написал также поэму о "Мерлине" (Merlin), от которой сохранился только
отрывок, и роман "Персеваль" (Perceval), не дошедший до нас совсем.
Кельтские сказания представляли собою одну из важнейших сокровищниц,
откуда англо-нормандские и французские поэты в конце XII - начале XIII в.
черпали свои сюжеты. С одной стороны, эти сказания шли к ним через
посредство странствующих бретонских певцов или рассказчиков, с другой, - они
распространялись непосредственно из кельтских областей Англии - Уэльса и
Корнуола. Оба сюжетных потока смешивались на обширной территории Англии и
Франции, предоставляя англо-нормандским поэтам разнообразные поэтические
материалы, которые они перерабатывали в куртуазно-рыцарском духе, делая из
них общее достояние французской литературы. Так слагались, например,
стихотворные рыцарские романы так называемого Артуровского цикла, впитавшие
в себя ряд сказаний, первоначально не имевших к нему никакого отношения. Это
сделали англо-нормандские и французские поэты, превратившие двор короля
Артура в средоточие идеальной рыцарской культуры и сочетавшие с ним ряд
развившихся, но первоначально обособленных преданий.
Двенадцать "лэ" (lais) Марии Французской, поэтессы, жившей в Англии в
царствование Генриха II, - тонкие стихотворные новеллы, повествующие о любви
и рыцарских приключениях и окутанные сказочной дымкой, - пустили в широкий
оборот французской и общеевропейской литературы ряд сказаний из кельтского
фольклора; мы находим среди них и рассказ о любви рыцаря к бессмертной фее
(Lanval), и легенды об оборотнях (Bisclavret), и поэтическую легенду о любви
Тристана и Изольды (Chievrefeuille), одну из наиболее популярных в
средневековой поэзии Западной Европы. Бретонские "лэ" известны также и
позднейшей английской поэзии; ряд их поэтических обработок (Sir Orfeo, Lai
le Freine, Sir Lauтfal, Sir Degare и др., XIII-XIV вв.) дожил до времен
Чосера, который и сам в своем "Рассказе помещика" (Franklin's tale)
ссылается на аналогичный источник (A british lay).
Легенда о Тристане и Изольде, также в конце-концов примкнувшая к
Артуровскому циклу, вызвала большое количество литературных обработок;
повидимому, все они восходят к одной не дошедшей до нас англо-нормандской
поэме, возникшей около середины XII в. К этому прототипу восходит роман о
Тристане англо-нормандского поэта Томаса (Thomas), написанный, повидимому,
между 1160-1761 гг. К тому же предполагаемому прототипу сказания восходит
французский роман о Тристане Беруля (Beroul), возникший около 1180 г., но
независимо от произведения Томаса. Король Марк, который у Томаса правит всей
Британией, у Беруля является королем Корнуола и современником Артура. Король
Артур у Томаса упоминается только однажды, - Беруль вплетает его в действие,
а наряду с ним называет также Гавейна и "Круглый Стол". Роман Беруля
пользовался большей известностью, чем роман Томаса; оба они сохранились в
отрывках; роман Томаса мы знаем, однако, по нескольким обработкам,
восходящим к нему как к оригиналу: по небольшой английской поэме конца XIII
в. "Sir Tristrem", немецкой поэме Готфрида Стасбургского (начала XIII в.) и
скандинавской саге о Тристане (1226 г.). Кельтские сказания, воспринятые
англо-нормандскими поэтами, и, в частности, Артуровский легендарный цикл,
особо блестящую разработку получили в собственно французской литературе,
прежде всего в творчестве крупнейшего французского поэта конца XII в.
Кретьена де Труа и его поэтической школы.
Провансальская поэзия получила значительно меньшее распространение в
Англии, чем французская. Она стала проникать, сюда при Генрихе II, жена
которого Алиенора Аквитанская была внучкой "первого трубадура", графа
Пуатье, Вильгельма IX. Со времени женитьбы Генриха на Алиеноре
провансальские трубадуры начинают интересоваться Англией, упоминают ее в
своих стихах и даже посещают эту страну. Бернарт де Вентадорн в одной из
своих канцон упоминает о своей поездке "по свирепому глубокому морю" "по ту
сторону Нормандии" и говорит, что ради короля он готов прозываться
"англичанином и нормандцем". Генриха II и его двор по различным поводам
упоминают и другие трубадуры, например, Раймон Видаль, Пейре Оверньский, а
знаменитый Бертран де Борн сыграл даже видную роль в раздорах между Генрихом
и его сыновьями; за это еще Данте поместил Бертрана в своем аду среди
сеятелей смут. Тем не менее, в самой Англии трубадуры не пользовались
большой известностью, и, вообще говоря, трудно проследить непосредственное
влияние их творчества на позднейшую английскую поэзию. Даже сын Генриха II,
Ричард Львиное Сердце, с которым легенды связывают имена нескольких
трубадуров (например, Пейре, Видаля), не мог способствовать распространению
провансальской поэзии в Англии. Предание приписывает Ричарду несколько
поэтических произведений, из которых его песня, написанная в плену,
сохранилась в двух редакциях - французской и провансальской. Легенды
окружили личность этого "странствующего рыцаря на престоле"; в них, однако,
много вымысла; к числу этих легенд, совершенно разрушенных исторической
критикой, относится предание о том, как из плена освободил Ричарда его
верный друг - менестрель Блондель (Blondel de Nesle).
В XIII в. англо-нормандская литература приобретает более местные
английские черты; рыцарские романы, например, о Бевисе Гемптолском (Boeuve
de Haumtone), о Гае из Варвика (Guy de Warwick), рассказывают об Англии или
основаны на местных преданиях; это позволит им вскоре в английских переводах
сделаться любимейшим чтением английского средневековья.
В 1215 г. английские бароны, поддержанные духовенством, рыцарством,
городами и верхушкой свободного крестьянства, начали военные действия против
Иоанна Безземельного и получили "Великую хартию вольностей"; это был один из
существенных этапов на пути к образованию новой нации. С этого момента
французский язык англо-нормандской знати начинает заметно перерождаться, а
сами бароны в обстановке постоянно возобновляющихся англо-французских войн и
натянутых государственных отношений между обеими странами все охотнее
противопоставляют себя французам, что отражается и в политической поэзии.
Англо-нормандский поэт Андре де Кутанс (Andre de Coutances) пишет свой
сатирический "Роман о французах" (Romanz des Franceis), в котором высмеивает
французские привычки, нравы и вкусы. "Роман о французах" - сатира, которая
открывает литературно-политическую полемику между писателями обеих стран,
затихшую лишь к началу XIV в. Характерно, что эта полемика с обеих сторон
ведется на французском языке; однако, пока французы сочиняют направленные
против англичан сатиры, от острой "Хроники французских королей" (1230 г.) с
ее выпадами против царствующей в Англии династии, вплоть до "Сказа об
английском возмущении" (начало XIV в.), - в Англии рождается новая нация,
носительница нового самосознания, создающая также и новую английскую
литературу.
Глава 3
АНГЛИЙСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
Первые столетия после нормандского завоевания были эпохой глубокого
падения англо-саксонской литературы. В эту пору литературный
англо-саксонский (уэссекский), язык перестал быть в стране не только языком
государственным, но и языком письменности. Поставленный вне организующих
норм письменной фиксации и ограниченный в возможностях общенационального
распространения, англо-саксонский язык начал быстро изменяться, все заметнее
распадаясь на ряд местных диалектов.
Таким образом, вторая половина XI, XII и XIII столетия были мало
благоприятны для развития английской литературы. Эти века не выдвинули ни
одного крупного литературного деятеля, ни одной сколько-нибудь значительной
творческой индивидуальности. На всех памятниках английской письменности
этого времени лежит печать архаизма; устарелости языка соответствует
устарелость литературной формы и идейного содержания.
Тем не менее, было бы ошибочно представлять себе XII-XIII вв. как
период полного безмолвия. Можно утверждать с полной несомненностью, что в
эту эпоху не иссякли родники богатой народной поэзии англо-саксов. Эта
поэзия не замолкла и после Гастингской битвы, и ей именно в наибольшей
степени принадлежала в XIII в. роль обновительницы литературы на
национальном языке.
Летописцы нормандского периода свидетельствуют, что во второй половине
XI столетия народ в Англии помнил еще старые эпические предания. По
свидетельству Вильяма Мальмсберийского, в его пору народ пел о пышной
свадьбе дочери Канута, Гунхильды, с немецким императором Генрихом III об их
разрыве и заточении Гунхильды в монастыре. Тот же анналист ссылался также на
песни о короле Ательстане; одна из них рассказывала о том, что мать
Ательстана была дочерью простого пастуха, в которую влюбился проезжий принц,
и что будущее возвышение было предсказано ей в вещем сне; в другой песне
говорилось о соперничестве с Ательстаном его брата, который в наказание был
оставлен в море на произвол волн в лодке без весел (этот же мотив
встречается в преданиях о короле Оффе, о Горне и др.). Вильяму
Мальмсберийскому известны также песни (cantilenae) о короле Эдгаре, - о
сватовстве его к красавице Эльфриде, из-за которой он вступил в поединок со
своим коварным сватом, о похищении Эдгаром монахини и т. п. Монастырский
анналист из Эли приводит отрывок песни о короле Кануте; пелись, вероятно, и
другие песни, о битвах с датчанами, о событиях IX-XI вв. В устной передаче
до XII в. дожили также предания о короле Оффе, известные нам в латинских
пересказах.
Во второй половине XII в. в Англии несомненно создано было много новых
песен о людях и событиях бурной и тревожной эпохи завоевания и последовавшей
за ним борьбы. Самые песни до нас не дошли, но мы догадываемся об их
существовании из латинских хроник или отдельных латинских пересказов. Так,
латинские "Деяния Герварда" (Gesta Gervardi) XII в., удостоверяют
существование целого цикла песен об этом борце с нормандскими завоевателями.
Гервард стоял во главе отряда вольных стрелков, скрывался с ними в лесу,
ведя жизнь "изгоя" (outlaw). В 35 главах "Деяний" рассказывается множество
приключений Гарварда, временами очень сильно напоминающих позднейший
балладный цикл о Робин Гуде. Так, здесь говорится о ссоре Герварда с
аббатом, со злым советником короля; далее рассказывается о примирении его с
королем, о смерти его от руки женщины и т. д. Легендарную жизнь Герварда
рассказа в XIX в. Чарльз Кингсли в своем романе ("Hereward the Wake", 1866
г.).
Из всех исторических воспоминаний, сохранявшихся в преданиях
англо-саксов в XII в. следует особо выделить намять о короле Альфреде. Его
образ - мудрого вождя и учителя своего народа - заслонил собою образы других
англо-саксонских властителей. В сильно идеализованном виде появляется он
перед нами в сборниках среднеанглийских гномических стихотворений, которые,
повидимому, существовали уже в XII в., но дошли до нас в нескольких
редакциях в рукописях следующего столетия в виде "изречений" или "пословиц"
Альфреда. Вступление к этому произведению изображает Альфреда, окруженного
виднейшими людьми его королевства. Мнимые "изречения" Альфреда принадлежат
по типу к христианской учительной литературе. Наставления, заимствованные из
проповедей и произведений христианской письменности, тесно переплелись здесь
с изречениями народной мудрости, пословицами, обобщениями житейского опыта и
даже суевериями.
К числу религиозно-дидактических произведений раннего периода относится
также так называемая "Нравственная поэма" (Poema morale или Moral ode),
дошедшая до нас во многих рукописях XIII столетия, но написанная в середине
XII в. Многие черты этого произведения связывают его с англо-саксонской
литературой. Автор представляет себя умудренным годами, дряхлым стариком,
который для наставления читателей извлекает из опыта собственной жизни
правила мудрости и достойного поведения. Автор "Нравственной поэмы" прежде
всего - христианский проповедник, и поэтому житейские наставления
сопровождаются у него картинами страшного суда, изображениями ада и рая,
уготованных грешникам и праведникам. В картинах ада, представленных с
помощью католических легенд, кое-что предвещает уже более пластические
образы "Божественной Комедии" Данте. Так, например, автор "Нравственной
поэмы" говорит о мучениях душ, повергаемых то в сильный жар, то в страшный
холод, которые мечтают то о палящем огне, то о цепенящем морозе и нигде не
могут найти себе покоя, как волны, вздымаемые ветром. "Это души тех, кто был
непостоянен... тех, кто не знал, чего хотел". В "Нравственной поэме" нужно
отметить новую метрическую форму, несомненно возникшую под влиянием
латинских ямбических семистопников, принципы которых, впрочем, усвоены
автором не до конца, не везде соблюдены и зачастую явно перебиваются
элементами старой аллитеративной техники.
Характерным образцом церковно-дидактической поэзия может служить
"Ормулум" (Orm's Ormulum, 19992 стиха; около 1200 г.), произведение,
возникшее в пределах древнего королевства Мерсии, скорее всего на его
северо-восточных границах. Автором его был монах Орм, имя которого,
вероятно, свидетельствует о том, что он был потомком датчанина, так как у
англо-саксов оно не встречается. "Эта книга названа Ормулум, - говорит сам
автор в посвящении к своему труду, - потому что Орм ее писал". "Ормулум"
представляет собою "евангельскую гармонию" - изложение евангелий на каждый
день с соответствующими проповедями и комментариями. Литературного значения
это тяжеловесное и совершенно архаическое даже для его времени произведение
не имеет; интересны лишь его языковые и метрические особенности, в частности
- отклонение от англо-саксонских стиховых традиций в сторону однообразного
чередования ударных и неударных слогов по образцу средневековой латинской
поэзии.
Во второй половине XII и в начале XIII в. религиозно-дидактические
произведения писались также прозой. До нас дошел весьма любопытный памятник
этого рода - "Правила для отшельниц" (Ancren niwie), возникший на юге в
начале XIII в. или, как думают некоторые исследователи (Napier), может быть
даже во второй половине ХII столетия. "Правила для отшельниц" были созданы
под влиянием новых богословских и этических идей, проникших в Англию после
нормандского завоевания. Это род руководства для трех молодых монахинь из
знатного рода. Сочинение разделено на восемь частей и представляет собою
чрезвычайно ценный бытовой документ. Автор наставляет новых монахинь на все
случаи их отшельнической жизни. Он много говорит о религиозных обязанностях,
приводит назидательные примеры, аллегории, полные мистического значения, и
т. д. Аллегорические рассказы построены с помощью образов, непосредственно
заимствованных из жизни феодалов того времени. Христос в "Правилах для
отшельниц" изображен в виде могущественного короля, делающего все, чтобы
добиться любви человеческой души; он осыпает ее благодеяниями, хочет
привлечь ее своим нравственным совершенством и, не страшась ее равнодушия и
бессердечия, приносит ей в жертву собственную жизнь.
"Правила для отшельниц" полны средневековой учености; мы находим в них
много цитат из различных богословских сочинений. Однако здесь нет и тени
педантизма; наивный юмор и особый, мягкий лиризм в увещаниях, присущие этому
произведению, - качества, каким мы не найдем аналогии в предшествующей
английской литературе. Кто был его автором, остается неизвестным.
2
Несколько позже в Англии получает развитие религиозная лирика на
народном языке. Она возникает прежде всего из переводов латинских
литургических гимнов, но ее дальнейшей эволюции в особенности содействуют
различные мистические учения, подготовлявшие оппозицию к официальной религии
феодального мира. Мы находим в этой лирике стремление к непосредственному
общению с божеством, упраздняющему всякое средостение между богом и
человеком в виде церкви и клира; отсюда ранние попытки заменить в этой
религиозной поэзии латинскую речь народным языком и, в то же время, сделать
ее отражением личных внутренних переживаний, что, в свою очередь, придает ей
светский характер; уже в середине XIII в. наряду с субъективно-лирическими
элементами мы находим в этой поэзии также ярко выраженный социальный
протест, хотя и выступающий еще в религиозной оболочке. Эта поэзия возникает
в значительном большинстве случаев под непосредственным французским
влиянием.
До нас дошло около двухсот произведений этого рода, написанных на
среднеанглийском языке до 1400 г. Мы находим здесь метрические парафразы
церковных молитв и различных частей литургии, лирические обращения к деве
Марии, Христу, Троице, покаянные исповеди, лирические размышления, полные
риторики, мистических аллегорий и символических сближений. Многие темы этой
лирики остаются в пределах традиционных церковных идей. Но наряду с ними
появляются и новые темы, заимствованные из латинских богословских сочинений,
получивших распространение в Англии в нормандский период, - Ансельма,
Бернарда и др., - или из мистических трактатов. Вскоре в Англии получают
распространение гимны в честь Марии, находящиеся в тесной связи с тем
"культом богоматери", который устанавливается на всем Западе в XII и
особенно XIII вв. По учению Ансельма Кентерберийского, "богоматерь" являлась
посредницей между грешным миром людей и небесными силами. Главные
среднеанглийские произведения, посвященные "богоматери", относятся к
середине и второй половине XIII столетия. В Англии, как и во Франции, культ
Марии сливается с рыцарским культом "прекрасной дамы"; он вносит в
произведения мистико-эротические элементы и открывает возможность
воздействия светской поэзии на религиозную лирику.
Другая группа поэтических памятников, связанных с культом богоматери, -
"плачи Марии", где она в качестве заступницы и утешительницы проливает
горькие слезы о людских грехах, заблуждениях и слабостях.
Эти произведения допускают лирическое освещение житейских переживаний,
повседневных забот, реального быта.
Наряду с лирикой, посвященной Марии, мы находим также гимны
"сладчайшему Иисусу", как "сыну Марии" и как "небесному жениху души",
риторические и мистические произведения, где чувственные образы "Песни
песней" в ее средневековом символико-богословском понимании мешаются с
символически примененными образами феодального мира ("король", "рыцарь" и т.
д.).
Довольно большое количество произведений среднеанглийской религиозной
поэзии представляют собой покаянные исповеди, где авторы сетуют на свою
греховную жизнь, на свои мирские помыслы, увлекаются идеей аскетических
подвигов, чтобы приблизить свою душу к мистическому общению с божеством. Эта
группа произведений отличается и субъективностью своих переживаний и, порою,
реализмом встречающихся в них житейских черт и бытовых намеков. Так,
например, среди этих стихотворений находится молитва узника (Ar ne kuthe ich
sorge non, 44 стиха; около 1270 г.), быть может, переведенная с
французского, в которой автор, сидящий с товарищами за тюремной решеткой,
вспоминает о своем былом счастье и просит небеса оказать ему помощь в его
настоящей беде. В полуюмористической "Жалобе монаха" (вторая половина XIII
в.) автор сетует на трудность учения и слезно просит Христа о помощи. Мотивы
голиардической поэзии перемешиваются в этой поэзии с мистическими экстазами;
традиционные религиозные темы приобретают здесь новое звучание. Так, в
XII-XIII вв. мы находим ряд обработок известного еще англо-саксонскому
периоду "Спора души с телом"; эта тема получает здесь даже некоторую
социальную остроту в упреках души своему телу за те богатства и роскошь, в
которых оно жило на земле, не заботясь о своей посмертной судьбе. Мотив
бренности всего живущего, мелочности забот, суетности земных благ приводит и
к принципиальному осуждению богатства - обычному у английских мистиков XIII
столетия. Временами эта тема более резко отражает классовые противоречия той
поры. В одном стихотворении, например, говорится о тех, кто хорошо ел и пил,
о людях, чья жизнь проходила в веселье и пред высокомерием которых
склонялись чужие колени: "Но где же теперь ваши длинные одежды, песни,
которыми вы наслаждались, соколы и собачьи своры?.. Их рай был на земле,
теперь получили они адские мучения; ныне пылают их члены, они стонут в
муках..." Лирическая непосредственность, искренность, которая отличает
среднеанглийскую религиозную лирику XIII в., впоследствии исчезает; в первой
половине XIV в. мы найдем ее, пожалуй, в произведениях одного лишь Ричарда
Ролля из Гемполя, еще тесно связанного с мистикой XIII в., но он в то же
время является уже одним из предшественников лоллардов. В XIII столетии под
французским влиянием в Англии начинает развиваться также светская письменная
поэзия на народном языке. Об условиях ее возникновения, об идейных сомнениях
и эстетических спорах, которые она возбуждала на первых порах у своих
читателей, дает некоторое представление дидактическая поэма "Сова и соловей"
(The Owl and the Nightingale), свидетельствующая о том, что процесс
секуляризации поэтического сознания в тех кругах коренного населения,
которые пользовались английским языком, шел чрезвычайно быстро. Возникла эта
поэма между 1200-1220 гг., а форма ее близка к французским стихотворным
"спорам" или "диспутам". Английская поэзия той поры тем легче усвоила эту
форму, что она имела некоторые аналогии и в "прежней англо-саксонской
письменности. Однако, если произведения типа "Спора души с телом" носили
вполне церковный или даже строго аскетический характер и не выходили за
пределы метафизических рассуждений, то "Сова и соловей", стоящая в
зависимости от французских "споров" на светские темы, ставит более
практические, жизненные вопросы, чем ранние англо-саксонские диалоги, и, по
крайней мере устами одного из спорящих, подвергает осуждению строгую аскезу
и полное отречение от земных радостей. Это - поэма о двух полюсах
жизнеощущения, о двух направлениях поэтической мысли. Автор рассказывает,
что однажды в зелени деревьев он услышал жаркий спор двух птиц - совы и
соловья. Соловей, певец весны и любви, восхвалял свое искусство, внушающее
отрадные чувства, бодрость духа, радость бытия, и упрекал сову за то, что
она ищет ночного уединения, поет в холод и стужу. Сова говорит в свою
защиту, что соловьиное пение не спасает людей и не откроет им двери
небесного царства, тогда как она служит другой стороне человеческого духа,
воспитывая его в страхе божием, напоминая ему о грехах и необходимости
покаяния, соединенного с искренними слезами. Спор этот блещет живостью,
острыми словечками, мудростью народных присловий; обе птицы твердо стоят на
своем и не хотят отступиться от своих воззрений. За разрешением спора они
обращаются к некоему жителю Дорсета, maister Nichole of Guldeforde (стихи
191, 1752-1753), в котором не без оснований видят автора поэмы. Николь
отвечает очень уклончиво. Он говорит, что каждая из птиц хороша в своем
роде, что сам он в молодости любил соловьев, теперь же стал разумнее и не
позволит "старой привязанности" совратить его на ложный путь; таким образом,
спор остается, в сущности, нерешенным.
Поэма является одним из самых любопытных произведений этого рода,
чрезвычайно верно отражающим основные философско-эстетические споры своего
времени. Она пользовалась продолжительной популярностью. Следы ее прямого
воздействия мы найдем в поэме "Дрозд и соловей" (The Thrush and the
Nightingale), также созданной на юге Англии, но в царствование Эдуарда I;
здесь предметом спора служат женщины, причем дрозд хулит их, приводя
многочисленные примеры женского лукавства, хитрости, вероломства. Соловей же
не перестает восхвалять достоинства женщин, но без успеха, до тех пор, пока
он не назвал для примера "пресвятую деву Марию"; тут дрозд принужден был
признать себя побежденным.
Любопытный образец того же жанра "стихотворного диспута" мы находим в
более поздней поэме (не ранее XIV в.), возникшей в восточной или средней
Англии и с большим юмором воспроизводящей черты из быта
горожанина-ремесленника, - "Спор инструментов плотника" (Debate of the
carpenter tools). В мастерской пьяницы-плотника, который живет неподалеку от
трактира и слишком часто ради него покидает свой собственный дом,
поднимается оживленный спор инструментов относительно их хозяина;
значительная часть инструментов утверждает, что плотника уже было бы трудно
удержать на одной воде и что он совсем погибший человек; другие с ними не
согласны. В спор этот вмешивается и жена хозяина, которая склоняется на
сторону пессимистов и в особенности на сторону клещей, которые непременно
хотят переменить себе хозяина. По этому поводу жена плотника высказывается
очень непочтительно и о священнике их прихода, который, оказывается, очень
благоволит к ее пропойце-мужу и обязательно воспрепятствует их разводу. Эта
поэма совершенно самостоятельна; для нее не было найдено аналогий в других
средневековых литературах.
"Стихотворные споры" в Англии, как и на континенте, опирались также на
народную обрядовую традицию и, подобно многим другим поэтическим
произведениям XIII-XIV ве., испытали на себе воздействие народной поэзии.
Так, начало поэмы "Дрозд и соловей" текстуально заимствовано из одной
среднеанглийской весенней любовной песни. Форму спора имело обрядовое
"прение зимы и лета", которое еще в XVI в. могло служить источником
отдельных эпизодов в драматических произведениях "елизаветинцев". Так, в
"Завещании Саммерса" (1593 г.) Томаса Нэша выведены четыре времени года,
между ними и весна с ее свитой; песня весны подражает пению кукушки и других
весенних птиц. Еще в комедии Шекспира "Потерянные усилия любви" (акт V, 2)
весна и зима представлены кукушкой и совой, и в песенном "прении" их слышен
то весенний припев, то клик ночной птицы. Любопытно, что одна из наиболее
ранних дошедших до нас английских песен - это именно "Песнь кукушки"
(Cuckoo-Sang), известная нам в рукописи середины XIII в., но в тексте,
возникшем ранее, повидимому, - между 1200-1225 гг.
Лето пришло, пой, кукушка, звонко.
Растет посев, цветет луг, деревья распускаются.
Пой, кукушка.
Овца блеет ягненку, корова мычит теленку.
Бычок прыгает, козел резвится, пой, кукушка, звонко и т. д.
Тексты аналогичных английских произведений, к сожалению, очень
малочисленны; их записями мы, вероятно, обязаны бродячим школярам. Почти все
такие песни, относящиеся к концу XIII столетия, известны нам из знаменитой
рукописи (Mr. Harley, 2253 стиха), написанной каким-то любителем в
Герфордшире около 1310 г. Если это и не народные песни в точном смысле этого
слова, то по крайней мере произведения, очень к ним близкие, проникнутые
народно-песенным элементом.
Большую ценность имеют также возникшие несколько позже так называемые
"Роулинсоновские фрагменты" (The Rawlinson fragments, 1300-1350 гг.),
представляющие собой, по-видимому, нечто вроде листков из записной книжки
менестреля с частью его песенного репертуара; в этой рукописи сохранилось
одиннадцать английских песен (южного происхождения) и две французских.
Первая же песня этой рукописи, английская любовная песня, из которой дошло
лишь восемь строк, открывается типичным для народной поэзии сравнением: "Как
боярышник цветет краше всех деревьев, так и милая моя прекраснее всех на
земле"; в фрагменте восьмой песни, не вполне ясного значения, говорится о
девушке, которая семь ночей и один день лежала в болоте, покоясь на красных
розах и белых лилиях и питаясь первоцветами, фиалками и холодной ключевой
водой (вероятно, речь идет о покойнице); большинство остальных песен -
застольные и плясовые, полные свежих образов и ритмического изящества,
которые свидетельствуют о том, что национальное искусство уже в полном
цвету, что оно выросло на народной основе, но смогло также воспользоваться
всеми богатствами французской поэзии XII-XIII столетий.
3
В XIII веке в английскую письменность начало проникать влияние
нормандско-французской поэзии; появляются первые рыцарские романы на
английском языке. Автор огромной стихотворной энциклопедии "Бегун по свету"
(Cursor mundi), написанной на севере Англии в первой четверти XIV в. (между
1300-1325 гг.), признавался еще, что презирает рыцарские романы, эти
"суетные произведения" (fantums), которыми услаждает себя светское общество
и которые написаны по-французски. В его книге, написанной на английском
языке "из любви к английскому народу", упоминается вкратце и случайно о
"несравнимом в свое время короле Артуре", о Гавейне и других рыцарях
"Круглого Стола"; но его еще гораздо больше занимают другие сюжеты: в 30
тысячах стихов он пробегает всю историю мира, начиная от "сотворения его св.
Троицей" и кончая будущим явлением антихриста и страшным судом.
На юге Англии предубеждение против нормандской литературы рассеивалось
значительно быстрее. Здесь уже в самом начале XIII в. интересовались не
только религиозной литературой французского происхождения, но и светской
нормандской поэзией. Об этом свидетельствует "Брут" ("Brut", около 1205 г.)
Лайамона (Layamon) - первый английский памятник, в котором своеобразно
сочетались традиции англо-саксонского героического эпоса и французской
куртуазной литературы.
"Жил среди людей священник по имени Лайамон, - рассказывается в
начальных стихах "Брута", - был он сыном Леовенада, да будет милостив к
нему господь! Жил он в Эрнли, в знаменитой церкви на берегу Северна... Там
он читал книги. И пришло ему на ум, и стало его любимой мыслью, что нужно
ему рассказать о благородных деяниях англичан, о том, как они назывались и
откуда они пришли..." Путешествуя всюду по стране, он приобрел книги,
которые и взял себе за образец. Сначала он взял "английскую книгу", которую
написал святой Беда, затем другие, латинские, написанные "святым Альбином"
(Albinus, кентерберийский аббат, ум. в 732 г.) и "прекрасным Августином";
затем среди них положил он и третью книгу, "которую написал французский
монах, прозывавшийся Васом", ту самую, которую составил он "для благородной
Алиеноры", жены короля Генриха. "Он с любовью смотрел на них, да будет
милостив к нему господь! Взял он перо в руку и написал на пергаменте, и
истинные слова составил вместе, и три книги соединил в одну..." Так
повествует в своем "Бруте" сам автор.
Эрнли, "неподалеку от Радестона", называемое автором своим
местожительством, отождествляется в настоящее время с небольшим местечком
в Вустерском графстве на границе Уэльса; на юго-западную область Англии
указывает и южный диалект его произведения. О Лайамоне мы не знаем ничего
больше, кроме того, что он сообщил о себе сам. Его поэма показывает, что он
получил поверхностное полуфранцузское, полуанглийское образование, но что
родным для него языком был английский и что он обладал некоторой, не очень
значительной начитанностью в старой отечественной письменности. Лайамон
интересовался национальной стариной, прошлым своей округи и, помимо книжных
источников, может быть, черпал поэтические материалы из богатых эпосом
местных устных преданий. Поэма Лайамона представляет собой длинную
стихотворную историю Британии, начиная от предков легендарного Брута вплоть
до Кадвалладера, при котором бритты были окончательно оттеснены в Уэльс (689
г.).
Поэма, обнимающая 32 000 с лишним стихов, распадается на три части; в
первой (стихи 1 - 18 532) рассказывается древнейшая история, от падения Трои
до рождения короля Артура; во второй (стихи 18 533 - 28 651) говорится о
самом Артуре и деяниях его царствования; последняя (стихи 28 652 - 32 241)
повествует о событиях в Британии от смерти Артура и до победы над бриттами
Ательстана. Таким образом, артуровская легенда занимает не больше трети
всего произведения, и это всецело объясняется замыслом Лайамона. В начальных
стихах он заявлял, что хочет рассказать "о благородных деяниях англичан", и
эта тема, действительно, является для него основной; он любит доблесть,
энергию, могущество, храбрые речи и героические битвы; рыцарские куртуазные
авантюры ему еще чужды, так же как и сентиментальная трактовка любви.
Поэтому его Артур ближе к образу Беовульфа, чем к образу того же Артура, как
он дан у Васа. Описание пиров и воинских потех - другое дело; если Лайамон
не скупится на изображение пышности и блеска легендарного британского
королевского двора, то он делает это преимущественно из патриотических
побуждений, для характеристики могущества, силы и славы Британии, не
только из живописно-декоративных, эстетических соображений, которые нередко
руководили Васом. Но Лайамон - не только пламенный патриот, слагающий
историю своей страны, он - ревностный приверженец веры, в то время как
нормандский клирик Вас старался быть, по возможности, более светским
писателем. Все герои Лайамона - стойкие защитники христианства, все его
злодеи - непременно язычники; в этом сказываются, конечно, личные и
профессиональные пристрастия эрнлейского священника, но на этом частном
примере можно проследить также глубокие принципиальные особенности, которыми
отличается его "Брут" от героического англосаксонского эпоса, гораздо более
примитивного по своей технике. Автор "Беовульфа", например, еще заставлял
своих языческих королей произносить христианские проповеди; у Лайамона же мы
находим более сознательное отношение к распределению драматических ролей.
Тем не менее, и героикой своего повествования, и своей метрической формой,
еще близкой к свободному строению старинного аллитеративного стиха, и своим
архаическим словарем, содержащим очень немного слов французского
происхождения, "Брут" Лайамона близок именно к англо-саксонскому эпосу.
К кельтским преданиям восходят такие подробности, как рассказы о
волшебных чарах фей при рождении Артура, о чудесной способности круглого
стола превращаться то в большой, то в маленький, о таинственном отбытии
мертвого короля в обитель бессмертия, на остров Авалон, и об исцелении на
пути туда его смертельных ран и т. д. Но многие эпизоды "Брута", очевидно, и
не следует искать в каких-либо предполагаемых, но не известных нам
источниках; автор заимствовал их из собственных жизненных впечатлений.
Таков, например, эпизод об охоте на лисицу (стихи 20 840 и сл.) и многие
живописные описания природы.
Пример Лайамона довольно долго не находил в Англии подражателей.
Дальнейшие превращения французских рыцарских романов в английские как
один из моментов общего процесса возрождения литературы на английском языке
в XIII в. следует объяснять не только постепенно убывающим в стране знанием
французского языка. Нормандское дворянство перестает быть замкнутой кастой;
со второй половины XIII в. оно постоянно пополняется новыми людьми,
например, богатеющими представителями растущих городов. Новые землевладельцы
и духовенство происходят уже не из нормандского дворянства, ориентированного
на Францию. Странствующие или оседлые певцы, менестрели, научаются
английскому языку, обслуживают более широкие массы населения, воспевая то
по-французски, то по-английски различные политические события (такова,
например, английская "Песня о битве при Льюисе", 1264 г., сатирически
высмеивающая королевскую и придворную партию, в особенности Ричарда
Корнуолского, брата Генриха III). Менестрели, или "минстрели" (от
ministerialis, ministrellus), как их называют в Англии, сливаются в
конце-концов с местными певцами, и уже в XIII в. их безразлично обозначают
терминами совершение различного происхождения: наряду с названиями
menestrale, menstrel, minstrel, gestour, disour (певец, рассказчик)
встречаются также старые термины gleeman или singer, segger.
"Двуязычным" менестрелям XIII в., одинаково искусным в сложении и
передаче французских и английских стихов, принадлежит немалая роль в деле
дальнейшего национального освоения англо-нормандских поэтических сюжетов.
Правдоподобны предположения, что именно менестрелям принадлежит
распространение в Англии таких сюжетов, какие легли в основание романа о
Горне, о Гавелоке-датчанине, о сэре Бевисе Гемптонском, о Гае из Варвика.
"Король Горн" (King Horn) - древнейший из сохранившихся рыцарских
романов на английском языке - сложился около 1225 г. Первоосновой его сюжета
было несомненно датское предание времен датских вторжений в Англию и
Ирландию. В XII в. эта датская сага была обработана нормандским поэтом во
французских стихах. "Король Горн" и позднейшая английская поэма начала XIV
в. о благородном юноше Горне и девушке Римнильде (Horn Childe and maiden
Rimnild, 1300-1325 гг.) восходят именно к французским редакциям сюжета, в
которых на первый план выдвинулась любовная история королевича Горна и
принцессы Рименгильды, а старый героический эпический сюжет приобрел уже
многие куртуазные черты.
Древнейшая английская редакция, объемом в 1546 стихов, повествует о
Горне, сыне короля Судденского (Suddene - южная Дания?) Мурри, и королевы
Годгильды, и об его приключениях и любви на чужбине. Уже в детстве Горн
отличался замечательной красотой; отец дал ему в товарищи двенадцать
сверстников, из которых наиболее близкими друзьями его были Атульф и
Фикенгильд; первый в дальнейшем рассказе является преданным, верным и
храбрым другом, второй - предателем. В год, когда Горну исполнилось
пятнадцать лет, на страну Судденскую нападают язычники-сарацины. Король
погибает в бою, а королева Годгильда прячется в пещере. Горн попадает в
плен, но он так красив, что его не убивают, а сажают в лодку с товарищами и
пускают в море, на волю ветров и волн. Лодка пристает к берегам Вестернесса,
где правит король Альмар; он ласково принимает юношей и отдает Горна на
воспитание своему дворецкому Ательбрусу; тот учит его охотиться, удить рыбу,
играть на арфе и прислуживать королю за столом. При дворе Горн приглянулся
принцессе Рименгильде; она ищет с ним встречи при помощи дворецкого,
объясняется ему в любви, добивается у отца посвящения его в рыцари; но,
прежде чем жениться на ней, Горн стремится прославить себя рыцарскими
подвигами "Рыцарь, - сказала тогда ему Рименгильда, - возьми этот золотой,
превосходно украшенный перстень; на перстне вырезана юная Рименгильда; нет в
мире другого лучшего перстня; носи его ради меня на пальце. Камни на нем
имеют такую силу, что не будешь ты нигде отвращаться от ударов, не будешь и
в битве страшиться, как только взглянешь на него и вспомнишь о своей милой".
Другой такой же перстень она дает другу своего возлюбленного, Атульфу.
Волшебное кольцо вскоре же пригодилось Горну: когда на страну Альмара
нападают языческие дружины, он побеждает врагов. Но Рименгильда
предчувствует беду; ей снится вещий сон, будто она забросила в море сеть, но
огромная рыба разорвала ее. Дурной сон сбывается, коварный друг Горна
Фикенгильд доносит Альмару о близости Горна к Рименгильде и клевещет, будто
Горн злоумышляет против самого короля. Горну приказывают немедленно покинуть
страну. Он уезжает, сказав Рименгильде, чтобы она ждала его семь лет; если
же к концу этого срока он не вернется, она может выбрать себе другого
супруга и не печалиться о нем. Все эти годы он проводит в бранных подвигах
на чужой стороне; приняв имя Кутберта, он оказывает важные услуги
ирландскому королю, вступая в битву с сарацинским великаном и одерживая
другие блестящие победы. Так проходит семь лет. Рименгильда тоскует о нем,
не имея никаких известий; когда же к ней сватается могущественный Моди,
король Рейнеский, она в страхе посылает гонца отыскать Горна и известить его
об этом. Гонец с трудом находит Горна в Ирландии, Горн спешит в Вестернесс;
от одного пилигрима он узнает, что свадьба Рименгильды уже совершилась,
меняется со странником одеждой и, не узнанный никем, пробирается в замок,
где идет свадебный пир. Происходит драматическая сцена узнания по кольцу,
которое Горн бросает в поднесенный ему кубок. Как и следовало ожидать, Горн
отнимает Рименгильду у Моди и женится на ней. Но роман на этом не кончается:
последний эпизод повторяет предшествующий, как это нередко, случается в
эпических произведениях. Горн отлучается еще раз для того, чтобы побывать на
родине, отомстить за смерть отца и вернуть свои владения, но во время его
отсутствия коварный Фикенгильд увозит Рименгильду в свой замок и хочет
принудить ее стать его женой. Предупрежденный вещим сном, Горн успевает,
однако, во-время вернуться и убивает Фикенгильда. Затем возвращается он в
Судденскую землю и счастливо правит здесь со своей королевой.
Важнейшие мотивы "Короля Горна" восходят к международному фонду
европейского фольклора - поездка витязя в чужую страну и сватовство за
королевскую дочь, кольцо, отвращающее опасности от героя и служащее затем
для узнания его, наконец возвращение жениха (или мужа) в платье странника
или певца-музыканта к невесте в момент ее свадьбы: этот распространеннейший
эпический мотив встречается, в частности, и в русской былине о Добрыне
Никитиче. Естественно поэтому широкая распространенность "Короля Горна" в
различных редакциях и переделках. Помимо поэмы "Horn Childe and maid
Rimnild", которую еще Чосер имел в виду в своем пародическом "Сэр' Топаз",
известна также шотландская баллада (Hind Horn) и несколько скандинавских;
французская версия (Horn et Rimenhild) легла в основу французского
прозаического романа XV в. о Понте и Сидонии, который, в свою очередь, был
переведен на английский язык (King Ponthus and the fair Sidone) и обработан
в Скандинавии.
Наряду с "Королем Горном" в XIII в. широкую популярность приобрела
"Песнь о Гавелоке" (The lay of Havelok), переработка англо-нормандской поэмы
первой половины XII столетия. И на этот раз в основе поэмы лежит предание из
времен датских вторжений в Англию. Между "Королем Горном" и английской
"Песнью о Гавелоке" есть, однако, значительные различия. "Горн", судя по его
начальным стихам, предназначался для пения, "Гавелок" - для декламации. И по
своей поэтической технике, и по особенностям своего сюжета, и по эпическим
характеристикам "Гавелок" отличается гораздо большим демократизмом, чем
"Горн". Это поэма, явно рассчитанная на широкую народную аудиторию. И в
"Горне", и в "Гавелоке" герои - королевичи, которые находятся в изгнании и
после многих испытаний возвращают себе королевство, получая при этом в жены
прекрасных принцесс; однако образы этих королевичей, приключения их на чужой
стороне, их отношение к людям в обоих случаях во многом различны. "Рыцарю"
Горну противостоит Гавелок, королевич, который проходит суровую школу
трудовой жизни, прежде чем сесть на престол; в поэме подчеркивается
необходимость близкой связи короля с трудовым населением и высказывается
мысль, что "работа не является стыдом".
Поэма рассказывает, что английский король Этельвольд, умирая, доверил
свое королевство и дочь Гольдбургу графу Корнуолскому Годриху, поручив ему
отдать ее в жены самому красивому и сильному мужчине, который ей встретится.
Точно так же и король датский Биркбейн перед смертью поручает графу Годарду
заботы о своем сыне Гавелоке и о двух своих дочерях. Годард - предатель; он
убивает сестер Гавелока, а мальчика отдает бедному рыбаку Гриму, чтобы тот
утопил его в море; но Грим не выполняет этого приказа; сияние, озаряющее
голову спящего мальчика, убеждает рыбака в том, что перед ним - наследник
датского престола. Тогда Грим сооружает корабль, садится в него вместе со
всей семьей и Гавелоком и отправляется за море. Корабль пристает к берегу
Англии, неподалеку от устья реки Гумбер, и Грим поселяется здесь; по имени
его, - замечает поэма, - местность эта и прозывается Гримсби. Гавелок
подрастает, становится сильным и храбрым юношей; видя бедность своего
приемного отца, он уходит от него, чтобы самому добывать себе пропитание. Он
идет в Линкольн и поступает здесь поваренком к графу Корнуолскому. Благодаря
своей красоте, осанке и доброму характеру Гавелок вскоре обращает на себя
всеобщее внимание во дворце. Однажды, на празднике, участвуя в играх, он
метнул камень дальше всех; слух об его силе, ловкости и красоте доходит до
Годриха, который с насмешкой решает, что за Гавелока и следует выдать замуж
порученную ему королевскую дочь ("не сильнейший ли и не красивейший ли он из
мужчин, которого ей удалось встретить?!"), а между тем эта свадьба лишит ее
прав на отцовский престол. Молодые повенчаны и едут в Гримсби. Однажды
ночью, горюя о своей опале, Гольдбурга видит чудный свет, исходящий из уст
Гавелока, а по красному кресту на его плече узнает об его королевском
происхождении. Они едут в Данию, где верный вассал, добрый и могущественный
граф Уббе, по знаку на плече Гавелока узнает в нем королевича и помогает ему
свергнуть и наказать предателя Годарда и вернуть себе отцовский престол.
Затем Гавелок уезжает в Англию и свергает Годриха. Поэму заключает рассказ о
наградах, которые Гавелок раздает своим друзьям и добрым помощникам. Дочерей
рыбака Грима, уже умершего, Гавелок выдает замуж за графов и баронов; он
обновляет также и английское дворянство: повара Бертрама, у которого он
служил поваренком, Гавелок возводит в сан графа Корнуолского. Добрый датский
граф Уббе получает Данию в качестве вассального владения, сам же Гавелок
вместе с Гольдбургой коронуется в Лондоне и счастливо царствует здесь целых
шестьдесят лет.
О популярности этой саги в Англии после нормандского завоевания
свидетельствует, помимо "Песни о Гавелоке", изложение ее, включенное
Гаймаром в его "Историю англов" (стихи 37-818), и более поздняя редакция в
составе "Стихотворной истории Англии" (Rimed Story of England) Роберта
Маннинга из Брюнна (1338 г.).
В конце XIII в. в Англии получили широкую популярность стихотворные
романы о Бевисе Гемптонском и Гае из Варвика также нормандско-французского
происхождения. Эти романы, возникшие на основе местных преданий, отвечали
запросам того нормандского дворянства в Англии, которое уже находилось в
оппозиции к Франции, шло своим историческим путем и жило местными,
английскими, интересами. Это обеспечило романам особую популярность в Англии
и тогда, когда они были переведены английскими стихами, распространились во
множестве новых редакций и получили новые местные черты. Англо-нормандский
"Boeve de Haumtone" начала XIII в. явился уже итогом весьма длительного
литературного процесса: в сюжете этого романа своеобразно сплелись
разнородные элементы англо-нормандского, кельтского, восточного и
германского происхождения; любопытно, что с ними в родстве находится история
Гамлета.
Французский вариант этого романа получил общеевропейскую известность; к
нему восходит, через посредство итальянских версий, русская сказка о
Бове-Королевиче, зашедшая на Русь через Сербию. К тому же французскому
источнику восходит и среднеанглийский "Sir Beves of Hamtoun" - древнейшая
рукопись которого содержит 4620 стихов; их ритмом воспользовался Чосер в
своем "Топазе"; этим романом зачитывались в Англии вплоть до XVII в., после
того, как он был переделан в народную книгу.
Гай из Варвика (Guy of Warwick) - столь же неисторическое лицо, как и
Бевис Гемптонский. Весь роман сплетен из популярных повествовательных
мотивов, в иных сочетаниях встречающихся во многих других французских
романах. Он рассказывает о кравчем графа Варвикского Гае, который влюбляется
в графскую дочь. Он возведен в рыцари и после долгих приключений получает в
жены свою возлюбленную; однако, внезапно раскаявшись в том, что вел жизнь
недостаточно благочестивую, он покидает дом и жену, ожидающую ребенка, и
отправляется паломником в Палестину. Возвратившись домой уже стариком, в тот
момент, когда король Ательстан осажден язычниками в своей столице
Винчестере, Гай, никем не узнанный, побеждает в поединке великана
Кольбранда, становится отшельником и, наконец, умирает на руках жены,
которой он открыл свое имя. Этот роман распространился во множестве редакций
в XIII-XIV вв., вызвал продолжения (Reinbrun, Gysone of Warwike) и различные
обработки, в том числе одну - Лидгейта, послужил источником многочисленных
прозаических пересказов и оставил в английской речи ряд пословиц и
поговорок.
Наряду с этими наиболее популярными переводами и переделками
французских рыцарских романов и религиозных легенд, обработанных в форме
феодального эпоса, мы встречаем в английской литературе XIII в. переводы
также и многих других произведений французской литературы XII-XIII вв. Около
1250 г. была сделана, например, обработка сюжета о "Флуаре и Бланшефлер"
(Floris and Blauncheflur, 1296 стихов), этого старофранцузского
любовно-идиллического романа византийского происхождения. Известна была в
Англии и история Тристана и Изольды. Английский текст (Sir Tristrem and
Jsold, 3344 стиха) следует, в общем, за англо-нормандской редакцией, но
сильно ее сокращает; среднеанглийскому тексту свойственны также характерные
эпические повторения и стихотворный размер, близкий к балладному. Английский
"Sir Tristrem" (конец XIII в.) остановился как бы на пути между рыцарской
эпопеей и народной балладой и подсказывает нам один из путей, по которому
балладное творчество и в более позднее время обогащалось заимствованиями из
литературных источников. Английская редакция поэмы о Тристане памятна и тем,
что ее издал Вальтер Скотт, добавивший к ней конец, сочиненный им самим, по
французским источникам, так как в дошедшей до нас единственной, но дефектной
рукописи он отсутствует. В то же время в Англии известны были и романы
религиозно-назидательного типа, вроде переведенного с французского в конце
XIII в. "Амиса и Амиля" (Amis and Amiloun, 2508 стихов), и поздние
морально-дидактические романы типа "Семи римских мудрецов" (Seven Sages of
Rome, конца XIII-начала XIV в.). Немалую популярность приобрели здесь,
наконец, обработанные в форме авантюрно-рыцарских романов исторические
сюжеты. В качестве примера можно указать на возникший в царствование Эдуарда
I роман-хронику о "Ричарде Львином Сердце" (Richard Coer de Lyon), в котором
данные исторических хроник перемешаны с мотивами из романов об Александре
Македонском (King Alisaunder) и преданиями Артуровского цикла. Ричард
изображен здесь сыном Генриха II от волшебницы, дочери языческого султана;
поэтому он имеет несколько демонический облик, но он храбр и смел
беспредельно: в темницу к плененному Ричарду впускают льва чтобы тот
разорвал его, но Ричард быстро всовывает руку в разверстую пасть и вырывает
львиное сердце. Отзвук этой легенды слышится еще в словах шекспировской
хроники "Король Иоанн" (акт II, 1) о Ричарде I, этом бесстрашном
палестинском воине, который "похитил сердце из груди льва". Особенно
подробно излагает этот роман-хроника крестовые походы Ричарда, обставив их
множеством легендарных подробностей. Источники романа и на этот раз
французские.
Ориентация большинства английских переводчиков XIII в. на
демократических читателей, не знающих французского языка, определила
важнейшие особенности этой обширной для того времени переводной литературы.
Это были не только переводы в собственном смысле слова, это было
национальное освоение чужеземных и первоначально чужеродных для Англии
оригиналов, школа новой поэтической техники и литературного мастерства,
существенный шаг вперед в деле обмирщения - литературы и мировоззрения.
Переводная литература XIII в. помогает нам проследить сложный процесс
становления новой литературной речи, начавшийся именно в это время,
наблюдать постепенное угасание аллитеративного стиха. Стремление английских
стихотворцев приспособиться к новой романской метрике объясняет нам
своеобразное сплетение на английской почве мотивов и сюжетов, шедших из
англо-саксонской старины, из кельтского мира, из богатой англо-нормандской
литературы и усложненных греко-византийскими и восточными влияниями, столь
сильными во времена крестовых походов. При всех своих демократических
тенденциях эта переводная литература, однако, все же не могла вовсе утратить
свою связь с оригиналами, созданными в расчете на иную социальную среду.
Англо-нормандские поэты, менестрели, жившие в феодальных замках,
повествовали о подвигах рыцарей, графов и баронов, о королях и заморских
принцессах.
4
О специфической городской литературе на английском языке мы не знаем
ничего до половины XIII в., за исключением, быть может, творчества
странствующих клириков. Однако по мере того, как возрастает хозяйственное и
политическое значение английских городов, в них появляются также зачатки
собственной литературной деятельности. Намечается разложение рыцарских
жанров, пишутся стихотворные сатиры, появляются стихотворные новеллы типа
французских фаблио, наконец, начинается развитие драматической литературы.
Во второй половине XIII в. городская литература на английском языке еще
очень бедна. К ней принадлежит, например, случайная и единственная до
чосеровского рассказа капеллана обработка одного эпизода из "Романа о лисе"
- о лисе и волке, носящем здесь имя Seagrim (Isengrim), - написанная между
1250-1276 гг. Рядом с нею стоит созданная, вероятно, по образцу французского
фаблио стихотворная сатира о "Коканьской стране" (The Land of Cockaygne,
вторая половина XIII в.), об этом блаженном рае, где все пьют и едят без
конца, где нет на злых людей, ни змей, ни волков, ни лисиц, ни мух, ни блох,
где текут молочные, винные и медовые реки и где даже монастырская обитель
окружена валом из паштета и стеной из пуддинга.
В этой литературе мы встречаем также и зачатки городской новеллы.
Интереснейшим образцом этого ряда является стихотворный рассказ "Госпожа
Сириц" (Dame Siriz, 2-я полов. XIII в).
Богатый и важный клерк Вилекин влюбился в Марджери, жену одного купца.
Когда тот отлучился на ярмарку в "Ботольфстон (т. е. Бостон) в
Линкольншире", Вилекин явился к Марджери и был радушно принят, но стоило ему
открыться в своих чувствах, как дама выгнала его из дому. Опечаленный
Вилекин обращается за помощью к старой сводне по имени Сириц, которая решает
помочь ему за приличную плату. Она является к жене купца под видом бедной,
голодной старушки; добросердечная, но глупенькая Марджери кормит ее и
вступает в беседу, но Сириц громко вздыхает и стонет. На вопрос Марджери о
причине ее печали Сириц отвечает, что была у нее хорошенькая дочка, которую
она выдала замуж за благородного человека; дочка очень любила своего мужа;
когда однажды в отсутствие супруга ее захотел соблазнить один клерк, она
отвергла его любовь, он же, прибегнув к чародейству, превратил ее в собаку.
"Смотри, - прибавляет Сириц, указывая испуганной Марджери на собачку,
которую сводня предусмотрительно захватила с собой, предварительно как
следует накормив горчицей, - смотри, ведь это и есть моя дочка, о которой я
тебе говорила. Видишь, как слезятся ее глазоньки, а слезы-то так и каплют,
так и бегут по щекам!" Чтобы не быть превращенной в собаку, Марджери тотчас
же принимает у себя Вилекина и не отказывает ему ни в чем. Сюжетная основа
этого рассказа была найдена в индийском рассказе о жене брамина, отвергшей
любовь своих воздыхателей. Отсюда идет и мотив метемпсихозы. Варианты
рассказа находятся в других восточных сборниках ("Семь визирей", греческий
"Syntipas" и т. д.). Сохранился фрагмент ранней английской драматической
обработки рассказа о Сириц, что подтверждает его известность, но это был,
вероятно, не единственный рассказ этого типа. Оксфордский университет уже в
1292 г. предостерегал от чтения подобных рассказов; их упоминают и "Бегун по
свету", и "Видение о Петре Пахаре".
Несколько случайных юмористических стихотворных повестушек из
городского быта (например, "Pennyworth of Wytte", начало XIV в., о купце,
который узнает настоящую цену супружеской любви, напугав и испытав жену и
любовницу) относятся к более позднему времени. Однако должно было пройти еще
почти целое столетие, чтобы английские городские новеллы могли достичь
подлинного реалистического мастерства и высокой стихотворной культуры в
"Кентерберийских рассказах" Чосера.
ОТДЕЛ III
ЛИТЕРАТУРА XIV в.
ВВЕДЕНИЕ
Четырнадцатое столетие в истории Англии было периодом бурной ломки и
глубоких изменений во всех областях экономической и общественной жизни. В
этот век сложилась английская нация; в кровавых боях и тяжелой борьбе окреп
и осознал себя народ. Новые экономические и политические отношения,
многолетние войны, восстания невиданной прежде силы, опустошительные
эпидемии - все это видоизменило социальный облик страны и соотношение ее
важнейших общественных сил. Культурное развитие Англии пошло по новому пути;
сложился ее национальный язык; ее искусство и литература приобрели новые
черты.
Быстрый рост городов наблюдается в Англии уже к концу XIII столетия.
Если в начале нормандского периода в Англии насчитывалось до 80 городов и в
них жило лишь 5% всего населения (по данным 1086 г. приблизительно 75 тысяч
человек), то к концу XIII в. городов становится вдвое больше, а число
жителей в них увеличивается во много раз. В XIV в. рост городов еще
усиливается. В 1377 г. городское население Англии исчислялось приблизительно
в 169 тысяч человек, составляя 12% по отношению к общему числу жителей в
стране. Конечно, города эти, за исключением некоторых (в Лондоне в 1377 г.
было от 35 до 40 тысяч человек), были сравнительно невелики. Рост
товарно-денежного хозяйства видоизменял облик и деревни, и города;
неизбежное в этих условиях аграрное переустройство Англии приводило к
обострению классовой борьбы в деревне и выливалось в конце-концов в
крестьянские восстания; в городах усилилось разложение цеховой системы,
увеличилось количество наемных рабочих и возросла их эксплоатация.
В то же время создавалась обеспеченная денежная верхушка бюргерства,
значительно окрепли торговые связи между городами и с другими странами.
С начала XIV в. внутренняя торговля становится все более важным
фактором хозяйственной жизни, а развитие мореплавания облегчает торговлю
Англии с другими странами. Активность заморских и в особенности английских
купцов в XIV в. была очень велика; характер английского экспорта при этом
несколько видоизменился. Основным продуктом экспорта Англии еще в XIII в.
стала шерсть, в которой сильно нуждались суконные мастерские континента, в
первую очередь Фландрии.
Уже с XIII в. наблюдается развитие огораживаний общинных земель,
ухудшается положение крепостного крестьянина - "виллана". Важнейшая причина
изменений, происшедших в английской деревне, именно рост денежной ренты,
развитие которой, по словам К. Маркса, "не только необходимо сопровождается,
но даже антиципируется образованием класса неимущих и нанимающихся за деньги
батраков" {Маркс, Капитал, т. III, Партиздат, 1936, стр. 703.}, складывается
уже в XIII столетии. Ряд событий XIV в. обостряет все указанные процессы.
Одним из таких событий была эпидемия чумы.
"Черная смерть" посетила Англию в 1340 г., занесенная сюда с Востока.
Вторая эпидемия, 1348 г., по своим опустошениям была неизмеримо сильнее
первой вспышки; это была страшная эпидемия, которая, помимо Англии, в те же
годы коснулась Франции, Италии и занесена была даже на северо-западные
окраины русского государства - в Новгород и в Псков. Чума свирепствовала по
всей Англии больше года (с августа 1348г.), всего сильнее сказалась в жаркое
и засушливое лето 1349 г. и окончательно исчезла здесь только в 1351 г. По
великим бедствиям, которые принесла с собою чума 1348 г., она была страшнее
всех моровых язв средних веков; последующие вспышки чумной эпидемии в том же
XIV в. (например, в 1361-1362, 1368-1369 гг. и др.) отличались значительно
меньшей силой. Хроники XIV в. утверждают, что чума истребила девять десятых
всего населения, но историки более позднего времени считают эту цифру
преувеличенной; полагают, что Англия потеряла до одной трети своих
обитателей. Согласно современным свидетельствам, больше всего пострадало
крестьянство.
"Черная смерть" обострила экономический кризис. Ряды
сельскохозяйственных рабочих сильно поредели, недостаток рабочих рук и
сокращение доходов землевладельцев отразились на заработной плате и вызвали
при Эдуарде III и Ричарде II издание тяжелых для крестьянства, но
благоприятных для крупных землевладельцев законов. Одним из первых законов
этого рода был "Статут о рабочих" 1349 г. К. Маркс так характеризует этот
статут и последующее рабочее законодательство Англии: "Законодательство
относительно наемного труда, с самого начала имевшее в виду эксплоатацию
рабочего и в своем дальнейшем развитии неизменно враждебное рабочему классу,
начинается в Англии при Эдуарде III Statute of Labourers [Статутом о
рабочих]"... "Дух "Статута о рабочих" 1349 г. и всех последующих законов
ярко сказывается в том, что государство устанавливает лишь максимум
заработной платы, но отнюдь не ее минимум" {Маркс-Энгельс, Сочинения, т.
XVII, стр. 807-808.}.
Эти законы в руках феодальных владетелей земель сделались важнейшим
орудием для эксплоатации свободной крестьянской массы, а также для усиления
крепостного гнета над вилланами. Во всех слоях крестьянства росло
недовольство. Одновременно глухое беспокойства нарастало и в городах;
рабочее законодательство коснулось также городской бедноты; в городе шел
параллельный с деревней процесс дифференциации ремесленников и усиления
эксплоатации рабочей массы. Война с Францией, потребовавшая значительного
увеличения податей и расстроившая торговлю, усилила всеобщее брожение,
начавшееся в стране; во второй половине века оно привело к крестьянскому
восстанию и к возникновению ересей, которые были, лишь различными формами
социального протеста и оппозиции феодальному строю. "Революционная оппозиция
против феодализма проходит через все средневековье. В зависимости от условий
времени она выступает то в виде мистики, то в виде открытой ереси, то в виде
вооруженного восстания" {Маркс-Энгельс, Сочинения, т. VIII, стр. 128-129.}.
В Англии в описываемую пору обе последние формы оппозиции близко
соприкасались; мы находим "еретика" в числе вождей восставших крестьян (Джон
Болл); лолларды, захваченные во второй половине XIV в. социально-религиозным
брожением, пользовались широкой популярностью среди крестьянства и горожан.
В мае 1381-г. в разных областях Англии почти одновременно возникли
крестьянские восстания, непосредственным поводом для которых послужил
поголовный налог (poll tax) и злоупотребления и жестокости, проявленные
сборщиками и контролерами при его взимании. Движение быстро
распространилось. Наибольшей организованностью отличались восстания в двух
графствах, соседних с Лондоном, - в Эссексе и Кенте, причем кентские
крестьяне выставляли особенно отчетливую антифеодальную программу, требуя
лишения феодалов их привилегий, отобрания у них земельных угодий и даже
уравнения сословий. Главным организатором восстания был ремесленник Уот
Тайлер, но одним из идейных вдохновителей его следует считать Джона Болла,
этого "безумного английского священника из Кентского графства", как его
называет французский хронист Фруассар. О Джоне Болле мы знаем немного: к
1366 г. относятся известия церковных властей, что Болл, "едва ли по праву
именующий себя священником", проповедует по стране "на погибель своей душе"
и к "явному соблазну всей церкви". За то, что он произносил свои еретические
речи "иногда в церквах и на погостах..., а иногда и на общественных рынках
возле торговых рядов и в других неосвященных местах, услаждая слух мирян
поносительными речами", - как говорит о нем тогдашний архиепископ
Кенберберийский, - Джон Болл был сначала заочно отлучен от церкви, а затем
его силой заставили прекратить деятельность проповедника, заточив в
Архиепископскую тюрьму в Мэдстоне. Восставшие кентские крестьяне в 1381 г.
освободили его оттуда и сделали его одним из своих вождей. Хотя
обличительная проповедь Джона Болла и была прежде всего направлена против
церковных неустройств и злоупотреблений, она имела острый социальный
характер, притом с ярко выраженными уравнительными тенденциями. Из показаний
летописцев видно, что, по словам Джона Болла, дела могли пойти в Англии
хорошо только при том условии, если все имущество станет общим и уничтожится
разница между вилланом и дворянином. Он любил повторять перед слушателями
популярное в народе двустишие: "Когда Адам копал землю, а Ева пряла, кто был
тогда дворянином?" (When Adam delv'd and Eve span, Who was then the
gentleman?). Фруассар в своей хронике пересказывает одну из проповедей Джона
Болла: "Зачем, по какому праву те, которых мы называем сеньорами, считают
себя нашими господами? Чем заслужили они это? Зачем держат они нас в
рабстве? Разве мы не дети одного и того же отца и одной матери, Адама и Евы?
Чем могут они доказать, что они лучше нас, "разве тем, что они заставляют
нас наживать им и зарабатывать то, что они растрачивают? Они одеты в бархат
и камку, подбитые разноцветными мехами, а мы ходим в лохмотьях. Они пьют
хорошие вина, едят пряности и белый хлеб, мы же питаемся ржаным хлебом
пополам с мякиною и пьем простую воду. Они живут в прекрасных жилищах, мы
мучимся и трудимся на поле под дождем, на ветру, и, что мы зарабатываем,
идет от нас на поддержание их же достоинства... Разве нет у нас суверена,
которому мы могли бы пожаловаться, который бы выслушал нас и произвел бы
расправу? Пойдем же к королю, он молод, и покажем ему наше рабство и скажем
ему, что мы хотим иного порядка вещей, на же попросим помочь этому горю.
Если мы действительно пойдем, и притом все вместе, тогда за нами последуют
всякого рада люди, которые зовутся сервами и пребывают в рабстве, чтобы
получить освобождение..." Именно подобного рода призывы сделали Болла одним
из руководителей восставшей крестьянской массы. Организаторами, тактиками
восстания в большей степени, чем его теоретиками, были другие вожди - Уот
Тайлер, Джек Стро. Их также долго помнили в народе после поражения восстания
1381 г. Об Уоте Тайлере и Джеке Стро сложено было несколько баллад.
Восстание 1381 г. кончилось неудачей. Но последствия его сказывались
долго и были разнообразны и значительны. Большинство требований,
выставлявшихся более умеренными группами восставших, например, эссекскими
отрядами, было осуществлено уже в XV в. Повсюду стала исчезать барщина; к
концу XV в. в Англии почти вовсе была уничтожена крепостная зависимость
крестьян.
В то же время во вторую половину XIV столетия в Англии в другой сфере
жизни возникло движение за церковную реформу, направленное главным образом
против римско-католической церкви. Оно не было связано с крестьянскими
волнениями и имело особые корни, выражая, по преимуществу, оппозиционные
настроения городских слоев и отличаясь более умеренными социальными
требованиями: Тем не менее это религиозно-реформаторское движение приняло в
конце-концов массовый характер; временами оно соприкасалось или даже
сливалось с другими оппозиционными течениями в общий поток протеста против
феодальных установлений вообще и в конце XIV в. и в XV в. как "еретическое"
подавлялось церковными и светскими властями с такой же жестокостью, как и
социальные движения сельской и городской бедноты. Наиболее отчетливое
выражение церковно-обновленческие течения и антиримская пропаганда нашли в
учениях Виклифа и его последователей (лоллардов). Однако Виклиф явился
скорее виднейшим последователем и теоретиком этого движения, чем его
зачинателем. Его непосредственных предшественников следует искать среди
английских церковных писателей и сатириков XIII в. и первой половины XIV в.,
в группе "мистиков", - с одной стороны, среди "вагантов" и "голиардов" - с
другой. И те, и другие, на свой лад, задолго до Виклифа, начали подрывать
авторитет папской власти в Англии, высказывать смелые суждения против
богатства церкви и морального разложения духовенства.
Лолларды высоко ставили личный пример и писания Ричарда Ролля из
Гемполя (Richard Rolle of Hampole, около 1300-1349 гг.), отшельника из
Йоркшира, проповедь которого не касалась, в сущности, ни католической
догматики ни даже требований обновить клир, но в лирико-мистических
сочинениях которого уже затрагивались струны, зазвучавшие значительно более
громким и требовательным призывом для реформаторов конца века. Ричард был,
повидимому, выходцем из состоятельной семьи, учился дома, а затем был
отправлен в Оксфордский университет, бывший главным центром богословского
образования до той поры, пока разгром "виклифизма", свившего здесь прочное
гнездо, не привел его к сильному и долголетнему упадку. Вероятно" Оксфорд с
его наукой, вывезенной магистрами и школярами из Франции, оставил некоторые
следы в мировоззрении Ричарда, но все же его не удовлетворил. Возвратившись
домой, он облекся в страннические одежды и начал жизнь пустынника, поселясь
в конце-концов в Гемполе, местечке в южной части Йоркшира. Ричард Ролль
получил большую известность своими лирико-мистическими
проповедями-импровизациями и писаниями на латинском и английском языках.
Многими нитями связаны с Роллем и Ленгденд, и Гауэр. Протест Ролля против
церкви был вполне пассивным, но он проповедывал, не являясь духовным лицом,
не подчиняясь никаким предписаниям, кроме внутреннего голоса совести,
который он в своих мистических экстазах отождествлял с голосом божьим.
Ричард Ролль был видным английским прозаиком XIV в., значение которого
в истории английского языка не меньше, чем Виклифа. Влияние Ролля
продолжалось около двух столетий; он был родоначальником целой литературной
школы. Среди его писаний особенно известны поучения о божественной лкхбви,
преподанные одной отшельнице, Маргарет Керкби, и написанные ритмизованной
прозой (The boke Maad of Rycharde Hampole to an ankeresse или The form of
perfect living). В качестве английского поэта Ричард известен как автор
"Жала совести" (The pricke of Consience, - две версии, английская и
латинская), по жанру своему близкого к восходящему к французскому источнику
"Руководству о грехах" (Handlyng Synne) Роберта Маннинга из Брюнна (Mannyng,
около 1288-1338 гг.) и почти одновременного с сочинением Ролля "Угрызение
совести" (Ayenbite of Inwyt, около 1340 г.), кентского монаха Майкля, также
имеющим французский источник.
С еще большим основанием предшественниками Виклифа по его отрицанию
папского авторитета и критике католической иерархии можно считать латинских
писателей Англии XII-XIII вв., вроде Вальтера Мапа, Иоанна Сольсберийского
или Роберта Гросстета, в особенности же - вагантов и голиардов. Инвективы
против папской курии, сатиры против клира были популярны в Англии уже почти
за два столетия до Виклифа. Невежественный, грубый, похотливый монах,
пьяница и обжора, лукавый пастырь, вор и обманщик, мошенник - продавец
индульгенций, пройдоха-пономарь и т. д. были очень распространенными
фигурами латинской и английской поэзии и излюбленными объектами нападений
задолго до того, как их черты с особой резкостью и мастерством
характеристики увековечил Чосер в "Кентерберийских рассказах". От анекдотов
Вальтера Мапа и "Исповеди Голии" вплоть до рассказа о лицемерном монахе в
"Руководстве о грехах" Маннинга проводится одна тема, звучит одна резкая
нота осуждения, негодования или поносительного для церкви смеха по поводу ее
грешных служителей. Благоприятную обстановку для развития подобных
антиклерикальных настроений создавали и устойчивые стремления королей
нормандской и анжуйской династии подчинить себе церковь и отмежеваться от
римского влияния в светских делах и, в особенности, поборы в пользу Рима, с
исключительным рвением собиравшиеся в стране после позорной капитуляции
Иоанна Безземельного перед папой. К середине XIV в., отчасти вследствие
чумной эпидемии и войны с Францией, все эти старые вопросы получили
особенную остроту. Еще в 1305 г. началось "Авиньонское пленение пап", когда
папы стали непосредственным орудием французской политики: после начала войны
с Францией в Англии были уверены, что английское золото по "авиньонскому
каналу", через руки папы, идет на французские военные нужды и на
подстрекательство шотландцев. "Авиньонское пленение пап", продолжавшееся
почти три четверти века, и возникший непосредственно после возвращения их в
Рим при Урбане VI (1378-1389 гг.) "великий раскол" окончательно уничтожили
ореол святости папского престола в глазах массы. Против поборов в пользу
римской церкви все сильнее начали ратовать в Англии и церковные, и светские
власти. В 1366 г. парламент отказался уплачивать папе сбор, узаконенный при
Иоанне Безземельном. Английская светская власть чувствовала себя вполне
независимой от папского престола. Эдуард III заключил союз с германским
императором Людвигом Баварским, отлученным папой от церкви, показав этим,
что не обращает внимания на папский интердикт; лолларды, следовательно,
опирались на давнюю английскую традицию, когда они, по словам летописцев,
кричали в 1381 г.: "Мы не боимся ни папы, ни интердикта".
В борьбе против папства, развернувшейся в первой половине XIV в.,
видную роль сыграла деятельность и писания английского францисканца Вильяма
Оккама (William Ockham; умер около 1349 г.), ученика Дунса Скотта. В 1324 г.
он подвергся преследованиям за свои философские учения и бежал к Людвигу
Баварскому в Мюнхен, где написал ряд политических сочинений о необходимости
разделения светской и церковной власти (Disputatio super potestate
Ecclesiastica) и философских трудов, с многочисленными нападками на
католическую ортодоксию. Критика католицизма в сочинениях Оккама отличалась
"материалистическим" характером: подобно своему учителю Дунсу Скотту, Оккам
был номиналистом, т. е. сторонником того течения средневековой философии, в
котором Маркс усматривал один из главных элементов английского материализма.
Труды Оккама создали школу его последователей в Париже и Оксфорде. Влияние
Оккама, так же как и его предшественников и последователей, испытал на себе
Виклиф.
Джон Виклиф (John Vyclif) родился около 1320 г., учился в Оксфорде и
рано связал себя с этим научным центром как виднейший схоластик-богослов
своего времени. В 1372 г. он получил степень доктора и одновременно с ней
почетную должность государственного секретаря по особым поручениям
(peculiaris regis clerious). Он пользовался доверием при дворе и совершил
несколько ответственных дипломатических поездок. Вскоре, однако, началась
его серьезная борьба с папской курией; первая булла папы против него,
осуждавшая 18 "ложных" положений в его писаниях и требовавшая от Виклифа
отречения от них, появилась в 1377 г. Эта булла не имела никакого
результата; на защиту Виклифа встал Оксфордский университет, лондонские
церковные власти также поспешили оправдать его, быть может, - по приказанию
двора. Виклиф мог еще несколько лет беспрепятственно развивать и излагать
свое учение, приобретая все большее число последователей, все острее касаясь
не только вопросов о взаимоотношении светской и церковной власти, но и
церковного устройства, испорченности церкви, сущности некоторых католических
догматов. Только после крестьянского восстания 1381 г., когда учение
некоторых из его теоретиков, вроде Джона Болла, перепуганными властями было
отождествлено с учением виклифитов, над Виклифом собралась гроза. В 1382 г.
возник его конфликт с нищенствующими монашескими орденами он отказался
подчиниться суду университета и подвергся резкому осуждению на церковном
соборе как еретик. Слава Виклафа была, однако, столь велика, что его самого
не посмели тронуть. Урбан VI, признанный в Англии в качестве законного папы
потребовал Виклифа к себе на суд, но он отказался ехать в Рим и вскоре после
того умер (1384 г.).
Учение Виклифа о том, что всякая власть распространяется в мире из
одного божественного начала, имела своим следствием ряд выводов, из которых
важнейшим для английской литературы было положение о том, что каждый
отдельный человек имеет частицу этой власти, следовательно, верующий может
сам читать Библию и сам толковать ее. В своих многочисленных трактатах (их
насчитывают около ста), написанных не только по-латыни, но и по-английски,
Виклиф все чаще указывал на Библию - как на главный источник веры и на право
каждого человека читать ее на своем родном языке и толковать по внушению
собственной совести и внутреннему разумению. "Христос и его апостолы, -
пишет Виклиф в одной из своих работ (De Qfficio Pastorall), - учили народ на
том языке, который был для него лучше всего знаком, почему же нельзя было бы
поступать так же и теперь?" Так определилась задача, осуществлением которой
Виклиф занят был приблизительно с 1380 г. и до конца своей жизни.
Английский перевод Библии, выполненный Виклифом и его сотрудниками,
известен нам в большом количестве списков (около 170) и в двух основных
редакциях; первая, древнейшая (сделана между 1380-1384 гг.), полна
латинизмов и довольно тяжела по языку; вторая редакция, отличающаяся большей
чистотой и литературностью, является результатом обработки первого перевода,
выполненной Джоном Первеем (John Purvey), секретарем Виклифа, уже после
смерти учителя (окончание этого перевода датируется 1395-1397 гг.). Как
далеко шло участие самого Виклифа во всем этом предприятии, мы, к сожалению,
знаем не во всех подробностях; некоторые исследователи предполагают, что он
лишь редактировал переводы других. Перевод Библии имел некоторое значение
для формирования английской прозаической литературной речи, так как он успел
распространиться в довольно большом количестве списков до того, как
подвергся осуждению. В XVI столетии, после реформации, он также пользовался
значительным распространением уже в печатной форме: между 1525 и 1600 гг.
напечатано было 326 изданий его. Английские трактаты и памфлеты Виклифа
находятся в близкой связи с переводов Библии, ибо имеют отношение к
толкованию библейских книг и умения; они написаны ясным, сильным, хотя и не
вполне сформировавшимся английским языком; в большинстве случаев это -
морально-дидактические, а не богословские трактаты; они говорят об
общественных и церковных злоупотреблениях, осуждают монастырские богатства,
роскошь и изнеженность быта высшего духовенства, затрагивая многие из тех
вопросов, которых касались и современные ему поэты от Ленгленда и Чосера до
Окклива. Самое знаменитое из английских сочинений Виклифа - "Калитка" (The
Wyket) - построено на аллегорическом уподоблении человеческой жизни
странствованию, с целью достигнуть настоящего жилища.
Для истории английской и европейской мысли реформаторская,
общественно-политическая и писательская деятельность Виклифа имела большее
значение, чем для английской литературы в узком смысле слова. Из кружка
Анны, дочери германского императора Карла IV (1347-1378 гг.) и сестры
чешского короля Венцеслава, выданной замуж за английского короля Ричарда II
(1377-1399 гг.), учение Виклифа проникло в Чехию и связалось там с движением
"гуситства". Англо-чешские и чешско-русские связи этой эпохи делают
вероятной некоторую связь с учением Виклифа также и рационалистических
течений в русском сектантском движении XIV-XV вв., в частности, с
новгородскими "стригольниками". Учение Виклифа было осуждено на том же
Констанцском соборе, по приговору которого и Иоганн Гус взошел на костер.
Ортодоксальная реакция рьяно взялась за искоренение виклифитских идей,
распространившихся довольно широко в массе населения благодаря лоллардам.
Под именам лоллардов (прозвание это происходит от голландского
диалектального слова "lollaert", означающего "бормочущий молитвы" или
"праздный болтун", в ироническом смысле) разумеется религиозная секта,
получившая в Англии большое распространение в последней четверти XIV в.;
приверженцев ее можно было встретить и среди сельского населения, и среди
горожан, и даже среди аристократии, но главную их массу составляли бродячие
проповедники, не принадлежавшие ни к какому монашескому ордену или церковной
организации и старавшиеся в своей жизни осуществить тот религиозный
евангельский идеал, от которого, по их мнению, бесконечно удалилась вся
церковная иерархия. Лолларды явились главными распространителями учения
Виклифа в народной массе.
Борьба церкви с лоллардами велась беспощадно, вплоть до сожжения их на
кострах. Церковные и светские власти чувствовали в их религиозной оппозиции
связь с протестом чисто социального порядка; и эта связь, несомненно,
существовала, в особенности в период восстания 1381 г.; иначе и быть не
могло в эпоху, когда вся умственная жизнь была монополизирована церковью,
тесно сросшейся с политической системой феодализма.
"Ясно, что при этих условиях всеобщие нападки на феодализм, и прежде
всего нападки на церковь, все революционные, социальные и политические
учения должны были представлять из себя одновременно и богословские ереси"
{Маркс-Энгельс, Сочинения, т. VIII, стр. 128.}.
Задолго до крестьянского восстания 1381 г. и возникновения широкого
церковно-обновленческого движения в Англии началась длительная война с
Францией, оказавшая некоторое влияние на социальное и религиозное брожения
второй половины XIV в; но определившая также и гораздо более поздние явления
английской исторической и культурной жизни. Эта затянувшаяся война началась
при Эдуарде III и получила название "Столетней" (1337-1453). Она сразу же
тяжелым бременем налогов легла на плечи беднейшей части населения. Затяжной
характер, который она приняла, военные неудачи англичан на втором (ее этапе
свели на-нет то патриотическое возбуждение первых десятилетий, которое
правительство Эдуарда искусно возбуждало в народе великолепием празднеств и
турниров, устраивавшихся за счет: огромной добычи, награбленной во Франции.
Уже в 1354 г: парламент единодушно потребовал прекращения войны, - это
требование предъявлялось впоследствии много раз. Феодальная реакция конца
века, вызванная и неудачами войны, и быстрым упадком феодального хозяйства,
окончательно отняла у рыцарства в глазах массу героический ореол. Но он
остался на некоторое время в литературе и искусстве, в тенденциозных
идеализациях легендарного рыцарского прошлого. Этим можно объяснить
устойчивую популярность в эту эпоху рыцарских романов и даже возрождение
некоторых архаических тенденций в так называемых "аллитеративных" рыцарских
поэмах XIV столетия. Этим же можно объяснить продолжавшееся в это время, по
крайней мере среди, социальной верхушки, культурное влияние Франции,
несмотря на враждебные политические и военные отношения с ней. Рыцарский
кодекс Франции всех еще задает тон английской знати; у английской
аристократии попрежнему в моде придворная французская культура, и она не
расстанется с ней и в следующем XV столетии.
Хотя в XIV в. в государственной жизни Англии все еще сохраняли свое
руководящее значение крупные феодальные владетели, бывшие большей частью
потомками нормандских баронов, английские короли уже вели с ними упорную
борьбу за централизацию государства. В половине XIV в. парламент, с двумя
палатами, получает ту организацию, которую он сохранит и в впоследствии.
Значение парламента со времени Эдуарда II растет непрерывно. При Эдуарде III
права палаты общин расширились настолько, что депутаты заявляли о
недействительности любого закона, который был бы издан без ее согласия.
Война с Францией неоднократно требовала от Эдуарда III обращения к
парламенту за новыми субсидиями на военные нужды; в виде уступок парламент
получал все новые привилегии. Возросшее значение нижней палаты объяснялось
значительными изменениями в недрах английского общества. С ростом городов и
укреплением торговли из купцов и ремесленной верхушки горожан начинает
складываться буржуазия, постепенно сосредоточивающая в своих руках власть в
городах. Одновременно в Англии возникает и новое дворянство, пополняющее
свои ряды из числа рыцарей, средних и мелких помещиков ("джентри") и купцов.
"Процесс ликвидации феодализма и развития капитализма является вместе с
тем процессом складывания людей в нации... Там, где образование наций в
общем и целом совпало по времени с образованием централизованных государств,
нации, естественно, облеклись в государственную оболочку, развились в
самостоятельные буржуазные национальные государства. Так происходило дело в
Англии..." {Сталин, Марксизм и национально-колониальный вопрос,
Госполитиздат, 1939, стр. 87.}
Процесс формирования английской нации идет в XIV в. рука об руку с
укреплением государственного единства, централизацией управления, развитием
городов и товарно-денежного хозяйства и внутренним сплочением населения на
основе всех этих разнообразных экономических, социальных и политических
сдвигов; англо-французская война указала свое воздействие на заключительные
этапы этого процесса. Вместе с формированием нации в Англии образуется и
национальный "общий" язык. Все названные выше явления, ускорившие процесс
формирования английской нации, были в то же время важнейшими предпосылками
для образования английского литературного языка. Смешанный состав населения
растущих в своем хозяйственном значении городов, притом населения более
подвижного, не прикрепленного к земле, развитие торговли, оживляющей
сношения между различными областями, более тесное
территориально-политическое объединение страны, как следствие разложения
феодальных отношений, централизация бюрократического аппарата и т. д. - все
это ставит в Англии на очередь необходимость нормализации письменного языка.
Для этого есть, впрочем, и другие, специфически национальные, предпосылки. В
течение нескольких столетий Англия была трехъязычной. Для верхних слоев
населения английский язык долго оставался чужим; первый английский король,
для которого английский язык был родным, вступил на престол в 1399 г.
(Генрих IV); придворная знать все это время, и даже позже, продолжала по
преимуществу пользоваться французской речью; на французском языке велось
преподавание в школах и судебное делопроизводство: Во второй половине XIV в.
соотношение между языками французским и английским резко меняется.
Французский язык, хотя и остается в употреблении, но становится языком
меньшинства: Кроме того, он сильно портится; Чосер, характеризуя игуменью в
"Кентерберийских рассказах", иронически подчеркивает, что она говорила
по-французски очень красиво и изящно, как ее учили в стратфордской школе,
"но парижский французский язык был ей не известен".
В 1362 г., благодаря петиции лондонских горожан, парламент постановил
употреблять английский язык в судах, с тем, однако, чтобы самое
делопроизводство велось по-латыни; обычай, впрочем, оказался сильнее
статута, и французский язык еще долгое время продолжал быть главным языком
судебных трибуналов в Англии. В парламенте английская речь впервые зазвучала
в 1362 г., но еще в 1377 г. сессия открывалась канцлером по-французски.
Таким образом, в Англии развитие национального языка осложнялось и
задерживалось борьбой его с языками французским и латинским. Образование
письменной нормы национального языка относится здесь к XIV-XV вв., но в XIV
в. эта норма впервые слагается на основе диалекта Лондона, крупнейшего
экономического, политического и культурного центра страны, в дальнейшем
приобретая все более широкое значение и в других районах Англии. Литература
не начинает этого процесса, а лишь следует за ним. Однако гений и авторитет
Чосера сыграл немаловажную роль в превращении лондонского диалекта в основу
языка английской художественной литературы.
Вторая половина XIV столетия была периодом бурного подъема и расцвета
английской литературы. Противоречия общественной жизни тогдашней Англии
сказались и в борьбе многообразных литературных направлений. В творчестве
Ленгленда и его подражателей архаические дидактические аллегории
средневековой поэзии становятся средством выражения насущных социальных
стремлений и чаяний английских народных масс накануне крестьянского
восстания 1381 г. В придворно-рыцарской среде возникает также архаическое,
но совершенно иное по своему духу искусство, связанное с "возрождением"
старой аллитеративной поэзии, поставленной на службу прославлению рыцарской
доблести. В английской литературе этого периода возникают и совершенно новые
течения. В то время, как Джон Гауэр в своем трехъязычном творчестве,
свидетельствующем о широкой международной основе, на которой создавалась
английская литература средних веков, объединяет всю сумму художественных
достижений средневекового искусства, его великий современник Джеффри Чосер
открывает английской литературе новые горизонты. Чосер входит в английскую
литературу не только как последний поэт средневековья, но и как первый поэт
нового времени: в его творчестве уже заметны первые веяния гуманизма
Возрождения. Особыми путями идет в эту пору развитие шотландской поэзии,
лишь с XV в. вступающей в более непосредственное взаимодействие с поэзией
английской.
Глава 1
АЛЛЕГОРИЧЕСКАЯ ДИДАКТИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ XIV в.
1
Одним из интереснейших и наиболее значительных памятников английской
литературы XIV в., в которых отразились народные движения тогдашней Англии,
является большая аллегорическая поэма, обычно именуемая "Видением о Петре
Пахаре" (Vision of Piers the Plowman). Она возбудила к себе исключительное
внимание современников, вызвала много, большею частью анонимных, подражаний,
стихотворных и прозаических, и донесла до нас правдивую живописную картину
своего времени со всеми его тревожными идейными запросами и исканиями
накануне проповеди Виклифа и великого крестьянского восстания 1381 г.
Созданный в этой поэме образ простого земледельца, Петра Пахаря, искателя
правды, "божеской и человеческой", уже в XIV в. получил значение некоего
символического обобщения и стал нарицательным именем, популярность которого
не ослабевала вплоть до английской буржуазной революции XVII в.
Создатель этой поэмы, Вильям Ленгленд (William Langlande), родился,
повидимому, в 1332 г. Родом из крестьян, он получил воспитание в
бенедиктинском монастыре, что и позволило ему выйти из крепостной
зависимости. Вот почему с церковью его связывало чувство признательности и
воспоминания детства. "Я приняла тебя в мою среду, - говорит в его поэме
Церковь, обращаясь к самому автору, - я сделала из тебя человека
свободного". Получив в монастыре некоторое образование, Ленгленд, однако, не
был посвящен в монашеский сан и никогда не получал никакой церковной
должности. Как человеку женатому, ему был закрыт доступ к большинству
иерархических должностей. Он был бедняком, и жизнь цепко держала его в
нужде. Трудно сказать, когда и с какой целью он появился в Лондоне. Но в
этом городе он жил много лет среди бродяг, нуждаясь, без определенных
занятий.
Жестокая бедность сделала его гордым и угрюмым. Он рассказывает, что с
ненавистью смотрел на разъезжавших по Чипсайду пышных лордов и дам,
разодетых в беличий мех и украшенных золотом, которым надо было кланяться.
Он отказывал в приветствии даже королевским судьям и надменным прелатам,
говоря про себя: "Бог с вами, господа!" За это иные считали его вором, у
других он прослыл глупцом или чудаком. Однако Ленгленд, этот суровый
обличитель социальной неправды, был все же истинным сыном своего века - вот
почему впечатлительность чуткого художника соединяется в нем с наивным
аллегоризмом типично средневекового мышления, а острое ощущение социального
зла - с консерватизмом убеждений и непоколебимой религиозной верой. Мы не
знаем, когда он умер. Иные относили его смерть к самому концу века, но более
вероятным является предположение, что это случилось в 1376 или 1377 г., до
начала большой церковной "ереси", до появления реформаторских писаний
Виклифа, наконец, - до крестьянского восстания 1381 г., руководители
которого уже хорошо знали его поэму и пользовались ее образами в своих
проповедях и прокламациях. Возможно, что он умер во время лондонской чумы
1376 г., свирепствовавшей в беднейших кварталах города. Одна из рукописей
первой редакции его поэмы, относящаяся, как полагают, к концу 70-х гг. XIV
в. снабжена следующей заключительной записью переписчика, некоего Джона Бута
(Johan But), об авторе поэмы: "Внезапно смерть нанесла ему удар и свалила
его. Он лежит под землей. Христос да будет милостив к его душе". Джон Бут, о
котором мы знаем еще меньше, чем о Ленгленде, во всяком случае говорит здесь
как очевидец. У нас нет оснований не доверять его известию.
"Видение о Петре Пахаре", - вероятно, единственное произведение
Ленгленда. Он работал над ним всю жизнь, возвращаясь к нему на различных
этапах своего творческого пути. Поэма дошла до нас в большом количестве
рукописей, - их известно в настоящее время до 50. Однако тексты их весьма
различны. Принято делить их на три группы, называемые текстами А, В и С.
Первую группу составляет более краткая редакция (состоявшая из 12 песен или
разделов, объемом в 2567 стихов). Ко второй и третьей группам относятся
редакции более распространенные (В имеет 20 разделов и 7242 стиха, С - 23
раздела и 7357 стихов). Все эти редакции возникли в разное время: первая -
около 1362 г., вторая - около 1377 г., третья - около 1393 т. Одним из
наиболее спорных вопросов текстологической интерпретации поэмы является
вопрос о тех отношениях, в каких находятся друг к другу три редакции ее.
Можно ли считать первую редакцию (А) ранним, еще сжатым и несовершенным,
наброском того произведения, которое сам автор расширил и обработал
пятнадцать лет спустя? Не является ли она, как склонны думать другие
исследователи, сокращенной обработкой более полной редакции? Где и кем
выполнена третья редакция, если автор умер около 1377 г., а в тексте С есть
прямые указания на события 90-х годов XIV в.? Если к поэме, хотя бы в этой
наиболее пространной форме, прикасалась чужая рука, то в каком виде
"Видение" вышло из-под пера самого автора? Произошли ли все три редакции из
одного общего источника? Имеем ли мы дело с произведением, единым по
замыслу, или же с объединением в одно целое ряда отдельных произведений,
принадлежащих одному автору, но написанных им в разные годы жизни? Кто был
их компилятор? Был ли это сам Ленгленд или безымянные переписчики, вроде
случайно ставшего нам известным Джона Бута? Таков приблизительный перечень
важнейших текстологических вопросов, над которыми с давних пор (главным
образом после работ английского ученого В. Скита) трудятся исследователи
Ленгленда. Все эти вопросы допускают различные решения. Одно из основных
затруднений состоит в том, что из сохранившихся рукописей поэмы лишь
меньшинство восходит к XIV в.; даже лучшие из них не производят впечатления
полной близости к подлинному авторскому тексту. Нет никакого сомнения в том,
что поэма быстро стала очень популярной и рано попала в руки переписчиков,
которые делали ее копии не по заказу автора, не для "обнародования" ее, а
для своего личного употребления, глубоко заинтересованные ее содержанием.
Все произведение обнимает одиннадцать видений, различно расчлененных в
каждой редакции. Однако во всех трех редакциях мы ясно различаем границу,
которая делит поэму как бы на две отдельные части (в А - после VIII раздела,
в В - после VII, в С - после X). Первая представляет аллегорическое
повествование о странствовании паломников к Правде, вторая приводит "жития"
своеобразных аллегорических фигур - Ду-уэл, Ду-бет и Ду-бест, о значении
которых мы скажем ниже. Есть все основания думать, что первоначально эти
части, впоследствии объединенные, существовали как отдельные произведения.
Даже в первой редакции первые восемь песен, в сущности, ничем не связаны с
последними четырьмя. Различия их образной символики, основного идейного
задания и т. д. таковы, что внушали далее некоторым исследователям мысль о
принадлежности второй части другому автору. Нет необходимости заходить так
далеко в отрицании единства замысла обеих частей поэмы; достаточно допустить
разновременность их выполнения.
Поэма начинается прологом. Воображение уносит поэта далеко от городской
суеты, в тишину Мальвернских холмов, озаренных солнцем майского утра. Здесь
на холме он заснул, и было ему видение. Он видит обширное поле. На востоке,
на высокой вершине, видится ему башня, на западе, в глубокой долине, -
темница, юдоль скорби. Поле полно людьми всех званий и состояний, бедными и
богатыми, трудящимися и бездельниками, одетыми в лохмотья и в пышные одежды.
Есть - тут пахари и отшельники, купцы, нищие и бродяги, менестрели и
паломники, монахи, священники и епископы, рыцари и сам король. Конечно, это
аллегория. Отдаленная башня, это - башня Правды, темница в долине -
обиталище Зла, "поле, полное людьми", - человечество. Это огромное торжище
жизни, суеты людской, где бок-о-бок стоят мудрецы и глупцы, где
добродетельные и порядочные люди подают друг другу руки и вместе делают
общее дело. Однако перед нами не только аллегория. Это убедительная картина
эпохи, огромное полотно, которое развернул перед читателем подлинный
художник. Но это был средневековый художник, которому были свойственны
особые формы мышления. Действительность средневековый человек охотно
воспринимал в отраженном и, следовательно, преображенном, сознательно
упорядоченном виде, в форме видения или сна. Это объясняет нам популярность
этой формы в средневековой литературе. В таком отраженном, просветленном
обличии предстает действительность и у Ленгленда. Но его поэме свойственна
также и другая особенность средневекового мышления - потребность приписывать
всякой абстрактной идее предметное бытие. Средневековый человек не был в
состоянии воспринимать абстракцию вне ее конкретного воплощения. Различие
между абстрактной идеей и ее образным, символическим воплощением
утрачивалось. Вот почему в поэме Ленгленда ходят и беседуют наравне со всеми
прочими людьми такие фигуры, как Церковь, Совесть, Разум и т. д., как ходили
они по всем произведениям средневековой литературы - притчам, басням,
дидактическим поэмам, - принимая сугубо человеческие черты на подмостках
религиозного театра. Это пристрастие к образной символике и аллегоризму на
определенном этапе средневекового культурного и литературного развития не
только не препятствовало проявлению во всех подобных литературных
произведениях реалистических черт, но даже скорее подчеркивало их. Интерес
первой аллегорической картины ленглендовского "Видения" - в удивительной
реальности его образов, даже самых отвлеченных. Это и было одной из причин
широкой популярности поэмы среди "простого народа"; абстрактная идея,
сложная символика удивительно приспособлены здесь ко всеобщему пониманию.
Задаче наглядности служит ряд непосредственно выхваченных из повседневной
жизни фигур, жанровых сцен. Толкователями всего процесса жизни являются
аллегорические фигуры: Правда, Разум, Совесть, Обман и Взятка, которые
движутся в общем потоке и порою не отличимы в толпе от конкретных
человеческих лиц. Характерно при этом, что категории добрых начал изображены
обобщеннее и отвлеченнее, категории злых - ярче и реалистичнее. Автор до
такой степени конкретно воплощает порок и заблуждения, что они появляются
даже не в виде некиих ее социально обобщенных фигур, а в виде индивидуально
своеобразных человеческих лиц, с бородавками на носу, с характернейшими
деталями походки и манеры речи.
Одна из важнейших фигур первого видения - прекрасная женщина в простых
полотняных одеждах, вступающая с поэтом в беседу и долженствующая изображать
"святую Церковь" (Holychurche). Ей противопоставляется фигура другой женщины
ее опаснейшая соперница - леди Мзда (Mede, новоангл. Meed). При изображении
грешной человеческой толпы, толкущейся на обширном поле, - она состоит уже
из настоящих людей, - поэт проявляет такую острую наблюдательность и такое
высокое мастерство реалистической детали, что невольно заставляет нас
вспомнить величайшего из современных ему английских писателей - Чосера.
Перед глазами обоих поэтов развертывались те же картины; они изображали тех
же представителей общества. Основные фигуры "Кентерберийских рассказов" уже
присутствуют у Ленгленда: рыцари, монахи разных орденов, купцы,
ремесленники, пахари, продавцы индульгенций; даже сама рамка чосеровской
портретной галлереи, объединившая их в одном фокусе, - богомолье в
Кентербери, - аналогична аллегорическому паломничеству у Ленгленда. При всем
этом сходстве между обоими произведениями существует глубокое различие, -
прежде всего в точках зрения. Если Ленгленд обозревает поле наполненное
народом, с вышины Мальвернского холма как с некоей абстрактной высоты, то
Чосер находится посреди этого поля, в самой гуще жизни. Ленгленд гораздо
ближе к Гауэру - типичному средневековому дидактику и моралисту. Но Легленда
и от Гауэра, и от Чосера отличает одна существенная черта придающая "Видению
о Петре Пахаре" и особый исторический смысл, и особые преимущества.
Социальная среда, из которой вышел Ленгленд и для которой он писал, была
совершенно иной, чем та среда, в которой воспитались и творили Чосер и
Гауэр. Ленгленд стоял на самой низшей ступени средневековой
социально-иерархической лестницы. Выходец из народной среды, связанный с нею
крепкими нитями своего социального бытия и своих идейных исканий, он мыслил,
как народ, и писал для народа. Отсюда особый колорит в его поэме,
отсутствующий в произведениях его прославленных современников, - черты
архаично-средневекового сознания, в условиях эпохи назревающих восстаний и
смут пробуждавшегося к восприятию новых социальных истин. Отсюда особая
природа его реалистического мастерства, сочетавшего религиозную символику с
трезвостью житейского наблюдения, - мастерства, связанного не столько с
образцами иноземного искусства, сколько с реализмом народной поэзии,
народной сатиры, сжатой в пословице и поговорке.
В пестрой толпе, изображенной поэтом, находятся разнообразные
представители общества. Но каждый из них не случайно попал сюда: одним-двумя
штрихами автор характеризует свое отношение к ним и вместе с тем постепенно
разъясняет, зачем написана эта массовая сцена. Вот, например, тунеядцы,
укрывшиеся под сенью церкви: они бродят по всей Англии, испрашивая подаяние
на церковные нужды, но больше пекутся о собственных развлечениях; вот
здоровенные нищие, с толстым брюхом и сумой, туго набитой хлебом, обжоры и
драчуны, буянящие в трактирах из-за кружки эля; вот паломники, побывавшие в
Испании у святого Якова Компостельского и в Риме, чтобы потом рассказывать
всякие небылицы; вот отшельники с крючковатыми палками, ходившие на
богомолье в Уолсингем, со своими веселыми подругами, "большие и долговязые
олухи, которые не хотели работать, облачались в рясу, чтобы их отличали от
других, и наряжались пустынниками, чтобы вести легкую жизнь", нищенствующие
монахи всех орденов, "поучающие народ для своей же пользы"; вот, наконец,
продавец индульгенций, который показывает буллу с епископскими печатями и
проповедует невеждам, что он может дать им отпущение грехов, а невежды,
падая на колени, лобызают эту буллу и дают деньги, чтобы предоставить
возможность этим обжорам и бездельникам поделиться со священниками.
Постепенно перед зрителем проходят ремесленники и законоведы, купцы,
трактирщики и рыцари, закованные в латы. Поэт поднимается все выше и выше;
он рисует папу, избранного кардиналами, короля, откинутого рыцарством и
царствующего лишь благодаря среднему сословию ("Власть общин дала ему
возможность царствовать"). Но нет в жизни уголка на котором можно было бы
успокоить опечаленный взор. Поэтому понятен вопль, исторгнутый из самого
сердца поэта лицезрением той порчи и великой скверны, которая завладела
миром: "Но как же спасти мне мою святую душу?" - восклицает он, обращаясь к
Церкви. "Правдой", - отвечает она ему. "Но как же мне отличить Правду от
Мзды?" - восклицает вновь еще более растерявшийся поэт. В ответ
развертывается аллегорическое действие, как на примитивной сцене
средневекового театра. Церковь доказывает поэту главный персонаж этого
своеобразного "моралите". "Вот леди Мзда, - говорит она. - В папском дворце
она так же дома, как и у себя. Завтра Мзду будут венчать с Обманом. Если
хочешь, ты можешь узнать, какие люди ей принадлежат. Распознай их, если ты в
состоянии это сделать, и берегись, если хочешь пребыть с Правдой".
На свадьбу съезжается много народу. Сэр Симония и сэр Гражданское
Судопроизводство читают составленный по надлежащей форме брачный контракт; в
нем упомянуто и о приданом, состоящем из графства Зависти и Гнева и графства
Жадности со всеми его угодьями: Обжорством, Корыстолюбием и т. д. Акт
скрепляется подписью и печатью.
Но Теология оспаривает законность брака, и дело переносится в
Вестминстер, куда жених с невестой и поезжане едут за неимением лошади: Мзда
на спине шерифа, Обман на спине торгового надзирателя, Ложь на Красноречии и
т. д. Дело доходит до короля. У короля есть рыцарь Совесть, верный страж
Правды, который противится этому браку. Король готов наказать Мзду с Обманом
и расстроить их союз, как только весь гротескный свадебный поезд появится во
дворце. Но поезжане, предупрежденные Страхом, стоявшим у дверей, рассыпаются
кто куда. Обман бежит к монахам, Надувательство - к купцам, у которых служит
сидельцем за прилавком. Ложь, гонимая всеми, находит приют у продавцов
индульгенций, которые, умыв и приодев ее, посылают по церквам с
разрешительными грамотами; затем ее пригревают врачи, москательщики,
нищенствующие монахи. Между тем Мзда поймана и приведена в Вестминстер. Она
дрожит и плачет, но вскоре находит целую толпу утешителей. Судьи и чиновники
обещают ей свою помощь, исповедник дает ей отпущение грехов, и все вместе
славят эту обольстительницу, которой и в темнице жизнь была бы в радость.
Сам короле предлагает ей другого мужа вместо ставшего монахом Обмана, а
именно благородного рыцаря Совесть. Но рыцарь возмущен; он отказывается от
постыдного союза и находит себе заступника в лице Разума. Красноречие обоих
убеждает короля. Разум становится канцлером, Совесть - верховным судьей.
Мзда же, как потаскушка, изгоняется из дворца, но за нею вслед все же
устремляется целая вереница ее поклонников. На этом и заканчивается первое
видение.
В первых картинах и образах "Видения" трудно не заметить весьма
ощутительных следов того социально-религиозного брожения, которое охватило
Англию во второй половине XIV в, в конце-концов вылилось в "лоллардизм" и
сыграло такую значительную роль в крестьянском восстании 1381 г.
Во втором видении социально-политическая и религиозная программа
Ленгленда сказывается еще отчетливее. Это второе видение является
центральным во всем произведении. В нем именно и выступает на первый план
образ Петра Пахаря, который дал впоследствии заглавие поэме и определил ее
основную мысль.
Поэт снова засыпает, и вновь видится ему родное поле у склонов
Мальвернских холмов, и опять оно полно народа. Вся толпа расположилась
вокруг центра, который образуют Разум и Совесть. Разум в папской одежде
произносит покаянную проповедь, а Совесть держит его посох. Разум напоминает
собравшимся о стихийных бедствиях, ниспосланных на страну в наказание за
грешную жизнь, - о "черной смерти" 1348/49 и 1361/62 гг., о той
разрушительной буре, которая пронеслась над Англией в субботу 15 января 1362
г., и т. д. История властно вторгается в различные места поэмы; отголоски
недавних исторических событий и подлинные имена встречаются то там, то
здесь, усиливая конкретно-историческую содержательность произведения.
Проповедь Разума во втором видении, таким образом, имеет в виду определенных
слушателей: люди, толпящиеся на поле, - английский народ.
Вслед за поучением поэт и на этот раз дает своеобразную интермедию,
жанровую сцену: описана исповедь семи смертных грехов. В этой сцене
реалистическое мастерство Ленгленда достигает наибольшей силы. Каждый из
грехов воплощен в такую житейски-типичную фигуру, что им недостает лишь
человеческого имени, чтобы уничтожить всякое представление о возможности их
абстрактно-символического истолкования. Так, например, Чревоугодие выведено
в образе пьяницы-ремесленника, который шел на исповедь, но попал в кабак,
откуда с трудом извлекли его жена с дочерью. Едва довели они его до постели;
он спит целые сутки и продирает глаза с возгласом: "Где моя кружка?" Не
менее колоритна Леность, "вся в грязи и со слипшимися веками", и еще более
характерен Гнев, "сопящий носом и кусающий свои губы", который изображен в
виде монастырского повара. Он - живой свидетель тех бесчинств, которые
творят монахини женской обители под прикрытием своей святости; они клевещут
друг на друга, ругаются, вступают друг с другом в потасовку и дерутся до тех
пор, "пока не оголятся их головы и не окровавятся щеки".
Исповедь окончена. "Ищите святую Правду, ибо она спасет всех", -
обращается Разум к покаявшимся. Но куда итти в поисках Правды? Никто не
знает к ней дороги. Спрашивают паломника, побывавшего и в Риме, и в
Палестине: "Знаешь ли ты святого, именуемого Правдой?" "Нет, - отвечает он,
- никогда не встречал я паломника, который искал бы такого святого". И вот в
этот момент всеобщего разочарования все взоры внезапно обращаются на
человека, молча стоявшего в толпе. Это Петр, или Пирс (Piers), простой
сельский пахарь. "Я знаю его так же хорошо, как ученые свои книги. Совесть и
Благоразумие привели меня к его жилищу и заставили меня дать обещание всегда
работать на него, сеять и садить, пока я смогу трудиться". Пахарь
рассказывает, что в течение сорока зим он работал у этого доброго хозяина, и
тот заставил его выучить все ремесла, какие должен знать человек, ходящий за
плугом; справедливо и часто с лихвой получал он от него свою плату, так как
хозяин этот - самый добросовестный плательщик, каких только встречали
бедняки... "И кто хочет знать, где живет этот святой, тех поведу я прямо к
его дому".
Здесь и сосредоточена главная идея "Видения". Простой деревенский
пахарь ставится выше всех людей как единственный человек, который может
показать путь к правде всем заблудившимся. Ему одному известен этот святой -
рачительный хозяин и работодатель, о котором никогда не слыхали ни
паломники, ни рыцари, ни монахи, - никто из тех, кто не трудится в поте лица
своего. Проникнутый чувством социальной справедливости, Ленгленд устами
Петра Пахаря защищает идею всеобщего труда. Когда окружающие Пахаря люди
просят его указать им дорогу к Правде и проводить их к этому святому, - он
описывает эту дорогу, и сам готов повести их - только вот допашет и засеет
свою полосу. И, чтобы отправиться в путь, все принимаются за работу. "Каждый
встал на работу, и каждый работал изо всех сил". Во время работы Петр
вступает в беседу с отдельными представителями общества и каждому указывает
на их обязанности и права в общем распорядке жизненного труда. Так,
напоминая лордам и леди об их обязанностях, оказывать помощь беднякам, Петр
говорит, например: "А вы, всякого рода люди, питающиеся мясом и пьющие
напитки, помогайте и облегчайте работу тем, кто добывает вам средства к
жизни". Мысль Ленгленда сводилась к тому, что все общественные классы
связаны друг с другом нравственными обязательствами помимо правовых. Не
колебля всей феодальной общественной структуры, Ленгленд, тем не менее,
хочет определить сферу деятельности каждой социальной группы. Характерна в
этом отношении беседа Петра с рыцарем: "Я готов, - говорит ему Пахарь, -
пахать в поте лица своего и сеять для нас обоих, и исполнять всякие другие
работы на тебя при условии, чтобы ты охранял святую церковь и меня самого от
разорителей и лихих людей, опустошающих божий мир, и беспощадно истреблял
зайцев и лисиц, кабанов и барсуков, которое ломают мой изгороди, и приручал,
соколов, чтобы они били диких птиц, ибо те прилетают в мое поле и объедают
мою пшеницу". "И еще об одном прошу я вас всех, - прибавляет Петр, -
смотрите не обижайте своих арендаторов, а поступайте с ними по правде, и
хотя вы можете налагать на них штрафы, будьте снисходительны при этом..."
Ленгленд скорбит о положении "бедных людей, живущих в хижинах, обремененных
детьми и рентой лордов"; его ужасает, что "того, что они зарабатывают
пряденьем, едва хватает на плату за жилье и на хлеб и на молоко для
похлебки, чтобы накормить плачущих детей"; он жалеет тех бедняков, которые
"много страдают от холода и голода, особенно зимой, когда они встают в
полночь, чтобы сесть за прялку". Проповедь его имеет в виду не социальные, а
нравственные меры; он избирает путь религиозного наставления и убеждает жить
в любви и законе, избрав своими руководителями Разум, Совесть и Кроткое
Сердце, И все же даже в своей более чем умеренной форме эта проповедь
всеобщего труда и возвеличение крестьянства над всеми прочими классами
общества были замечательным новшеством в литературе времени Ленгленда.
Земледельческий труд объявляется основой общественного благополучия и
нравственного исцеления. Именно поэтому Петр насылает Голод на тех
бездельников, которые уклоняются от помощи ему, на тех ленивцев, которые
пугаются длительного и тяжелого дуги к Правде и не хотят следовать за ним
как за провожатым. Видение заканчивается рядом не менее любопытных сцен.
Правда посылает Петру полное прощение грехов. Отпущение получают также все
те, кто помогал ему в работе: трудящиеся бедняки, рыцари и короли, даже
некоторые из законников и купцов, - последние, впрочем, неполное. Подошедший
к Петру священник оспаривает буллу, требует ее для прочтения. Характерно,
что и здесь поэт явно на стороне Пахаря, а не служителя церкви. Вторая часть
поэмы, объединяющая десять видений, значительно менее интересна. Ее
аллегоризм почти теряет те сочные бытовые краски, которыми отмечены первые
два видения. Ее символика отличается сложностью и почти исключительно
опирается на христианские метафизические понятия и богословскую эрудицию.
Тем не менее, даже здесь центральным и далеко не метафизическим образом
остается образ Петра Пахаря, который является единственным носителем
неискаженных представлений о нравственности и добродетели, воплощением
социальной справедливости, образцом праведной жизни, естественным и законным
вожатым всех общественных классов. Поэтому и небеса милостивы к нему одному
и избирают его как бы орудием божественного промысла. Но если в первой части
Петр вступал в беседы с представителями человеческой массы, хотя бы и
социально обобщенными, то теперь и он решает гораздо более отмеченные
вопросы этики и находится в окружении весьма абстрактных понятий. Так, в
одном из эпизодов второй части Божественная Милость делает Петра своим
пахарем, дает ему четырех быков (т. е. евангелистов), четырех коней (т. е.
великих латинских отцов церкви), четыре семени (кардинальные добродетели);
Петр созидает дом единения, т. е. церковь, получает от Милости телегу, т. е.
христианство, двух лошадей: Раскаяние и Исповедь; Клир назначается полевым
сторожем, и Милость с Петром едут сеять правду по всему миру, Примечательна
эта сельскохозяйственная символика произведения: для воплощения абстрактных
понятий церковной метафизики автор пользуется конкретным инвентарем
сельскохозяйственных работ. Только средневековый человек, привыкший к такому
странному для нас способу абстрактного мышления, считал в порядке вещей
отождествление христианства с телегой, на которой уложены в виде снопов
человеческие души, представлял себе Раскаяние и Исповедь в виде двух
крестьянских лошадей, везущих эту телегу, молитву - в виде плуга, а
евангелистов - в виде быков, необходимых в крестьянском хозяйстве. Для
автора поэмы сельскохозяйственная символика настолько существенна и
необходима, что он прилагает все старания к тому, чтобы не отклониться от
нее ни на шаг. Так, он изображает "антихриста", вырывающего "посев Правды" и
сеющего плевелы, снова выводит Петра в виде садовника, поливающего Древо
любви, на котором дозревают прекрасные яблоки. Из всей этой массы
употребляемых им сельскохозяйственных понятий лишь немногие привычны нашему
метафорическому языку и удержались в обиходной речи, хотя и занесены в нее
на одной из самых примитивных стадий аграрной культуры, - посев Правды,
Смерть, косящая жатву, и т. д., большая же часть их звучит весьма
архаически.
В еще более абстрактных аллегорических образах поучает Ленгленд во
второй части поэмы путям нравственного совершенства. Первая часть
заканчивалась размышлением автора о смысле видения, причем он приходит к
заключению, что, хотя за деньги и можно получать отпущение грехов, но
доверяться таким буллам не столь безопасно, как доверяться "Ду-уэл" (Do-well
- "делай добро" или "поступай хорошо"). Во второй части "Ду-уэл"
превращается уже в аллегорический персонаж, вместе с двумя другими обозначая
три степени добрых дел: "Ду-уэл", "Ду-бет" (Do-bet, т. е. "better" в
значении - "поступай лучшей) и "Ду-бест" (Do-best, т. е. "поступай лучше
всего"). Поэт обращается к Мысли, Остроумию, Науке, Учености, Писанию,
расспрашивая их, кто такие "Ду-уэл", "Ду-бет" и "Ду-бест" и где их найти.
Три последовательные видения отвечают поэту на этот вопрос: он узнает,
например, что Ду-уэл - это совесть в поступках, Ду-бет - это любовь, которая
потерялась в мире, ибо все думают спастись одною верой, и любостяжание
овладело всеми. Естественно, что именно Петр Пахарь лучше всех знает все эти
три степени нравственного совершенства и умеет найти вернейшие способы их
активного приложения к жизни. Заключительный эпизод поэмы повествует о том,
как Совесть отправляется искать Петра Пахаря, который может уничтожить
Гордость. Таким образом, в конце-концов все вновь сводится к возвеличению
крестьянского сословия - единственного, которому, с точки зрения автора,
доступны Правда и Любовь. Любви, Правде и Труду учит дидактическая поэма
Ленгленда, с особым ударением на Труде, который только и открывает путь к
постижению первых двух добродетелей.
Вопрос о том, под какими литературными воздействиями создалась эта
поэма, очень сложен. Допускать знакомство Ленгленда с французским "Романом о
Розе" на том основании, что и тому, и другому произведению придана форма
аллегорического сна, у нас нет достаточных оснований, тем более, что
куртуазным мотивам этой знаменитой французской поэмы у Ленгленда
противостоит совершенно иное содержание видений. Ссылка на Рютбефа (с его
"Путешествием в рай") столь же бездоказательна. Более правдоподобно
предположение, что Ленгленду могла быть знакома поэма - "Странствование
человеческой жизни" (1330-1335 гг.) французского монаха Гийома Дегилевилля
(Deguileville, около 1295-1360 гг.), который, в свою очередь, вероятно,
вдохновлялся "Романом о Розе", но воспользовался ее поэтическими приемами
для рассуждений на монастырско-аскетические темы. Сходство поэмы Дегилевилля
с "Видением о Петре Пахаре", однако, исчерпывается общностью некоторых
аллегорических персонажей и мотивом странствования, представившегося обоим
поэтам в вещих сновидениях. Поэма Дегилевилля была хорошо известна в Англии;
ее знал Чосер и перевел стихами Лидгейт (Pilgrimage de mounde); ее ожидала в
Англии продолжительная популярность, вплоть до "Пути паломника" Беньяна,
который, быть может, отчасти обязан ей основным замыслом своей книги. Тем не
менее, поэма Ленгленда могла создаться вполне независимо от французских
"Видений"; существенно при этом, что "Видение о Петре Пахаре" не
обнаруживает следов подражания романской метрике. Употребляемый в поэме
старый английский аллитеративный стих еще крепче связывает ее с народными
корнями. Главное воздействие на поэму оказали не литературные образцы, но
английская общественная жизнь середины XIV в., тревожные запросы которой
определили и идейное содержание "Видения", и многие особенности его
поэтической структуры.
2
"Видение о Петре Пахаре" произвело сильное впечатление на
современников. Мы догадываемся об этом прежде всего по обилию дошедших до
нас рукописей его, на которых лежит особый отпечаток, отличающий их от
рукописей поэм Чосера или Гауэра. Последние обращались по преимуществу в
придворных кругах, среди богатых любителей изящной литературы; они выходили
из рук монастырских переписчиков или из городских мастерских прославленных
цеховых, копиистов, богато иллюминованные, украшенные рисунками известных
художников. Рукописи поэмы Ленгленда, напротив, чрезвычайно бедны с внешней
стороны, редко, встречаются они с цветными инициалами или затейливой
орнаментацией. Это рукописи, которыми владели недостаточно состоятельные
читатели.
Поэма была известна, однако, не только среди грамотных людей, но и
среди неграмотного сельского населения. Образ Петра Пахаря сделался
популярным в сельской среде благодаря странствующим проповедникам,
лоллардам, а также агитаторам нараставшего крестьянского движения. Стихи
Ленгленда мы узнаем, например, в дошедших до нас проповедях и воззваниях
Джона Болла, одного из виднейших деятелей восстания 1381 г. В воззваниях,
которые он составлял от имени Джека Мельника, Джека Возчика и Джека
Правдивого, Джон Болл упоминает и Петра Пахаря как образ, всем знакомый.
Так, в стихотворном послании к жителям Эссекса, в момент восстания, он
просит Петра Пахаря "приняться за дело", намекает на "жития" Ду-уэл и
Ду-бет, а в другом обращении к народу просит хорошо, кончить начатое дело:
"Пусть брат мой, Петр Пахарь, остается дома и приготовляет нам зерно, а я
пойду с вами и помогу вам приготовить пищу и питье". Конечно, в понимании
Джона Болла Петр Пахарь не столько искатель нравственной правды, как у
Ленгленда, сколько олицетворение той социальной силы, которая активно
выступала для борьбы с социальным злом. Петр Пахарь - это собирательное имя
тех вилланов, которые с косами и вилами подошли к Лондону и заставили
трепетать его правителей. Но в понимании читателей образ этот менялся,
приспособлялся к различным условиям, толковался далеко не единообразно.
Важнейшими из дошедших до нас свидетельств широкого влияния поэмы Ленгленда
являются два анонимных произведения, возникших в подражание ей. Это "Символ
веры Петра Пахаря" и "Жалоба Петра Пахаря" ("Рассказ Пахаря").
"Символ веры Петра Пахаря" (Pierce the Plowman's Сrede) возник около
1394 г. и дошел до нас в двух поздних рукописях; впервые напечатан он был
еще в 1553 г. Это произведение, несомненно, вышло из-под пера одного из
приверженцев Виклифа. И в заглавии, и в содержании, и в стихотворной технике
это произведение обнаруживает сильнейшее воздействие поэмы Ленгленда, в
особенности "жития" Ду-уэл. Как и ленглендовская, поэма эта написана
аллитеративным стихом (1850 стихов).
Автор рассказывает, что, выучив господню молитву (Pater noster) и
молитву богоматери (Ave Maria), он захотел также вдуматься в смысл "Верую"
(Credo), одной из важнейших молитв, заключающей в краткой форме изложение
христианской догматики. За помощью он обратился к монаху-минориту, но не
получил от него ничего, кроме просьбы о подаянии. Другой спрошенный им
монах, в свою очередь, произнес громовую речь против остальных монашеских
орденов, но обещал страннику oтпущение грехов и без знания "Верую" при
условии, что тот пожертвует что-либо на приобретение дорогого цветного
стекла для монастырской церкви. Доминиканцы оказываются ничуть не лучше:
автор поражен прежде всего великолепием построек, в которых живет
монастырская братия, - это настоящие королевские палаты. Он встречает одного
из монахов, дюжего детину свирепого вида и такого толстого, что "все телеса
его дрожат, подобно болотной топи"; и на этот раз все поучение монаха
заключается в поношении августинцев. Тогда скорбь овладевает странником.
Куда итти? У кого получить наставление? Каждый ругает другого, заботясь при
этом только о собственной пользе; всякий требует у него платы за совет.
Печально бредет странник дальше и вдруг видит крестьянина за плугом.
Нарисованный здесь образ пахаря - одно из самых красноречивых описаний
английского крестьянина конца XIV в. Оно не имеет себе равных по своей
житейской правдивости и не оставляет никаких сомнений в том, что перед нами
кусок подлинного быта.
Кафтан пахаря был из тряпки, что зовется посконью,
Волосы торчали из дырявой шапки,
Из заплатанных, покрытых грязью башмаков
Выглядывали большие пальцы.
Штаны болтались над башмаками с обеих сторон,
Сплошь покрытые грязью, когда он шел за плугом.
Короткие рукавицы его превратились в лохмотья,
Из них тоже торчали грязные пальцы.
Две пары усталых волов тащили плуг,
И были они так тощи, что хоть ребра считай.
Рядом с длинным бодилом в руках брела жена пахаря,
Выше колен подоткнув разорванную посконную юбку,
Она завернулась развевавшимся во все стороны холстом,
Чтобы защититься от непогоды.
Босыми ногами ступала она по голому льду,
Так что после нее оставался кровавый след.
Вдали, на краю поля, лежала маленькая люлька,
В ней - грудной ребенок, завернутый в тряпки,
А рядом - двое двухлетних ребят.
Все они пели свою унылую, за сердце хватающую песню,
Они кричали во все горло, - печальный признак, -
А бедняк тяжело вздыхал и говорил: "Дети, молчите".
Именно от этого бедняка странник и получает те объяснения, которых он
тщетно ждал от ученых людей. Интерес стихотворения, помимо документального
свидетельства о жизни трудящихся бедняков, заключается в признании пахаря
единственным носителем правды, божеской и человеческой. В этом и сказалась
зависимость стихотворения от поэмы Ленгленда. Стихотворение заключается
беседой странника с пахарем; вместе они осуждают пороки монастырской жизни,
на которые нападали и лолларды, - корыстолюбие, щегольство, самомнение и т.
д. Устами пахаря автор защищает безыскусственную демократическую религию
социальных "низов", основанную не на монастырской учености, а на реализации
в жизни простейших евангельских истиц. Только трудящиеся бедняки в состоянии
постигнуть таинства веры - такова доминирующая мысль поэмы.
Чрезвычайно любопытным свидетельством широты воздействия поэмы
Ленгленда является то, что она не только отозвалась в современных ей
литературных произведениях, она оказала также влияние и на средневековое
искусство. Образ Петра Пахаря был усвоен английской церковной живописью XIV
и XV вв. На фресках церквей этой эпохи мы находим множество вариаций на эту
тему; сохранилось до пятнадцати фресок такого рода, распространенных по всей
Англии; в Букингемшире, в Сеффольке, в Сессексе, в Уэльсе и т. д. Типично,
что и в данном случае, подобно тому, как мы это видели на примерах рукописей
поэмы, все эти фрески выполнены не художниками-профессионалами. Это работы
самоучек, любителей - очевидных читателей поэмы Ленгленда. Основная
особенность всех изображений - своеобразное отождествление Пахаря с Христом,
быть может, восходящее и к тексту поэмы. Христос изображен здесь в виде
простого ремесленника или крестьянина. Одна из фресок в особенности обращает
на себя внимание в связи с местом своего нахождения. У подножья
Котсуольдских холмов (Cotswold), видных с вершин Мальверна, которые сам
Ленгленд упоминает в прологе к своей поэме, в маленькой церкви нормандских
времен (St. Mary of Ampney) находятся фрески, повидимому, современные
Ленгленду и, во всяком случае, возникшие не позже 1400 г. На фреске южной
стены изображен Христос в образе Петра Пахаря; вокруг него художник правдиво
изобразил предметы крестьянского быта, которые заменяют обычный в данном
случае нимб; их так много, что все они, несомненно, были привычны и хорошо
знакомы неискусному художнику. Здесь мы видим и колесо, и молоток, и
колотушку, скребницу, миску, седло, топор. Это - Петр Пахарь со всеми
орудиями своего труда; даже раны на его теле можно толковать не только как
символы крестной смерти, но и как увечья от тяжелой физической работы. Ничто
не могло яснее представить основную идею "Видения о Петре Пахаре", какой она
должна была представиться современникам Ленгленда.
Вскоре после "Символа веры Петра Пахаря" возникло также и другое
подражание Ленгленду, называемое то "Рассказом Пахаря" (The Plowman's tale)
по традиции XVI в., ошибочно включившей его в состав "Кентерберийских
рассказов" Чосера, то "Жалобой Пахаря" (The Complaint of the Plowman). Это
произведение возникло в самом конце XIV в., в последние годы царствования
Ричарда II. Некоторые исследователи (В. Скит) пытаются датировать его
точнее, 1395 г., и даже приписывают его тому же автору, что и "Символ веры".
Последнее предположение ошибочно, так как основано на указании, находящемся
в двух стихах произведения (1065-1066 гг.), вставленных в него, как мы знаем
сейчас, значительно позже его создания.
"Жалоба" имеет особую метрическую форму: она написана рифмующимися
стихами. Несомненно, впрочем, что эта аллегорическая сатира создалась в той
же среде приверженцев Виклифа, что и "Символ веры", и что она также возникла
из подражания "Видению" Ленгленда, по крайней мере в той своей части, где
идет речь о Петре Пахаре, "Жалоба" написана в форме излюбленного
средневековой литературой спора (estrif, debat). В данном случае спорят
между собою Гриф с Пеликаном; первый олицетворяет прелатуру и монашество,
второй - понимание христианства в духе Виклифа. В первой части произведения
Пеликан с горечью говорит о пороках духовенства, высшего и низшего, о его
продажности и корыстолюбии, алчности, нечестии, себялюбии и т. д. Во второй
выступает Пахарь и выдвигает новые доводы против современного ему клира и
новые требования коренных реформ, в которых нуждается церковь. В третьей
части Гриф упрекает бедняков в зависти к церковным богатствам, настаивает на
сохранении папского авторитета и т. д. Он улетает и возвращается с целой
стаей хищных птиц, которые готовы наброситься на Пеликана. Однако последнему
приходит на помощь Феникс, символизирующий ожидаемого обновителя церкви;
кроме того, уже вылетел орел (Генрих Ланкастер, будущий Генрих IV), который
и наведет порядок в государстве.
Таким образом, Петр Пахарь стоит в этом произведении на втором плане.
Имя его скорее должно было служить приманкой для читателей, чем
способствовать уяснению этой церковной сатиры. С тою же целью имя Петра
Пахаря появлялось в заглавии многочисленных прозаических трактатов этого и
более позднего времени - трактатов, уже ничем не связанных с поэмой
Ленгленда.
В XVI в., в период реформации в Англии, интерес к образу Пахаря сильно
возрос. В 1550 г. издатель Роберт Краули, фанатический протестант, впервые
напечатал "Видение" Ленгленда; это издание повторилось трижды в том же году,
В 1561 г. другой английский издатель, Оуэн Роджерс (Owen Rogers), выпустил
новое издание поэмы, любопытное тем, что в нем впервые напечатан также и
"Символ веры Петра Пахаря".
В той или иной форме "Видение" Ленгленда было известно многим писателям
того времени. Петр Пахарь упоминается, например, в стихотворении,
предпосланном Томасом Черчьярдом к его изданию произведений Скельтона (1568
г.); следы хорошего знакомства с поэмой отмечены у Джорджа Гаскойня (Steel
glass, 1576 г.), у Спенсера в майской эклоге "Календаря пастуха" (1579 г.),
у Драйтона в его "Легенде о Томасе Кромвеле, графе Эссексе" (1607 г.).
Любопытно, что Петр Пахарь появился в это время даже на подмостках
английского театра. В одной из комедий, представляющей промежуточное звено
между моралите и комедией нового типа ("A Merry Knack to know a Knave", 1592
г.), Петр является символом угнетенного крестьянства: в данной комедии - это
эпизодическая фигура, но тем характернее проступают здесь традиционные черты
любимого образа поэмы Ленгленда. Петр подает королю петицию, в которой
указано, как сильно изменились к худшему условия жизни мелких арендаторов.
Король принимает эту петицию со следующими словами: "Дай-ка взглянуть:
смиренная просьба Петра Пахаря... Увы, бедный Петр! Я слышал, как отец мой
говорил, что Петр Пахарь был одним из лучших членов в государстве..." Петр
Пахарь как своеобразный символ доброго, старого, честного, невзыскательного
времени упоминается еще в "Книге щеголя" Деккера (The Guile's Horn Book,
1609 г.). Интерес к поэме Ленгленда усиливается в период пуританской
революции. В одном из своих ранних полемических трактатов против
англиканской церкви (Apology for Smectymnuus, 1642 г.) Мильтон прямо
указывает на "Видение" и "Символ веры Петра Пахаря" как на лучшие образцы
антикатолической сатиры на английском языке. Некоторые исследователи не без
оснований догадываются также, что отдельные места поэмы Ленгленда в ее
последней, третьей, редакции оказали влияние на отдельные эпизоды
"Потерянного рая". В "Пути паломника" Беньяна, напротив, нет следов
непосредственного знакомства автора с "Видением Петра Пахаря", но, тем не
менее, эта знаменитая пуританская аллегория является в Англии одним из
последних звеньев той литературной цепи, которая восходит к "Видению"
Ленгленда как к одному из наиболее типичных и прославленных образцов.
Глава 2
АЛЛИТЕРАТИВНЫЕ РЫЦАРСКИЕ ПОЭМЫ XIV в.
Царствование Эдуарда III (1327-1377 гг.) было не только периодом
становления английской национальной культуры, но и порой последнего расцвета
культуры рыцарской. Это было время беспрерывных войн - с шотландцами и с
французами, - когда военные походы перемежались блестящими турнирами. Эдуард
был большим охотником до празднеств, пиров, увеселений и приверженцем
всякого рода рыцарской обрядности. В то время начатая Эдуардом Столетняя
война с Францией еще не превратилась для Англии в тяжкое бремя, вконец
истощившее и королевскую казну, и всю страну. Пока королю не пришлось еще
закладывать свою корону итальянским банкирам, пока, наконец, Англию не
опустошила "черная смерть", двор его считался самым блестящим в Европе.
Эдуард всячески заботился об укреплении авторитета королевской власти и о
превращении своего двора в средоточие рыцарской культуры. Неудивительно, что
рыцарские стихотворные романы французского происхождения пользовались в это
время в Англии большим распространением. В подражание им возникали и новые
произведения, в которых поэты изображали двор легендарного короля Артура как
идеальную картину рыцарства, а иногда прямо намекали на "нового Артура" -
Эдуарда, обновившего рыцарство древних времен.
Пример для такого сопоставления подавал сам Эдуард, охотно игравший
роль "короля Артура" и всячески поддерживавший обновление старых легенд. По
рассказу летописцев, он пожелал иметь в Виндзоре свой собственный "Круглый
Стол" и даже начал строить для него здание. Он учредил также рыцарский Орден
Подвязки и обставил необычной пышностью посвятительные обряды и ежегодные
праздники, куда должны были съезжаться все принадлежавшие к ордену лица,
число которых определено было в двадцать пять человек.
В обстановке специально культивируемого в придворных кругах интереса к
легендарно-поэтической старине, к "золотому веку" идеального рыцарства,
архаизирующие тенденции рыцарских поэм должны были получить полное
признание. Это была предсмертная песня рыцарской поэзии в Англии.
Героические образы легендарной старины эта поэзия противопоставляет
печальной действительности своего времени. Она в последний раз тешит себя
придворным маскарадом, пышность которого вскоре не сможет никого обмануть.
Она пытается создать высокое искусство, вдохновляясь романтикой прошлого. Но
характернее всего то, что она пытается быть национальной - и по языку, и по
форме. Она настолько перерабатывает французские образцы, что в отдельных
случаях исследователи до сих пор не могут решить, были ли эти образцы
основой, или же создатели этих поэм пользовались также местными источниками,
непосредственно восходящими к кельтским преданиям. Национальный характер
этой рыцарской поэзии, однако, не следует преувеличивать. В языке, наряду со
многими архаизмами и диалектизмами, нередки слова французского
происхождения. Идеальный мир, который живописует эта поэзия, - не
древнеанглийский; ее сюжеты, описанные в ней формы придворного быта и
обрядности, одежда и речи действующих лиц прямо напоминают нам о французской
куртуазной поэзии.
Архаизирующим тенденциям рыцарских поэм XIV в. соответствовала и их
форма. Эти поэмы были написаны аллитеративным стихом, отличавшим их от
основной массы поэтических произведений этой эпохи. После нормандского
завоевания древняя англо-саксонская система аллитеративного стихосложения
начала распадаться в английской поэзии, уступая место латинской и
французской метрике, основанной на рифме и на счете слогов. Уже в XII-XIII
вв. в рыцарской поэзии господствующими стали рифмованные двустишия или
строфы, состоящие из коротких стихотворных строчек и связанные между собою
различными способами рифмовки. Тем не менее, практика аллитеративного
стихосложения не была в Англии забыта. К середине XIV в. интерес к
аллитеративной поэтической технике, несомненно, усиливается в различных
социальных кругах и, наконец, получает специфическое применение именно в той
рыцарской среде, где с нею до тех пор меньше всего считались. Мы можем
говорить о возникшей в это время и процветавшей до конца столетия целой
поэтической школе, нововведения которой заключались именно в применении к
рыцарским поэмам старых аллитеративных метрических принципов.
Возрождение аллитеративной системы в группе рыцарских поэм второй
половины XIV в. не было, конечно, случайным явлением; популярность, которую
приобрела эта школа во всей Англии, имела глубокие социально-политические
основания. Возникла она на западе и северо-западе средней части Англии, т.
е. именно в тех областях страны, которые менее всего подверглись романизации
в языковом и культурном отношениях. Мода на аллитеративные рыцарские поэмы
распространилась отсюда и на север, проникнув также и в Шотландию через
пограничные области, и на юг, вплоть до Бристольского канала. Аллитеративные
рыцарские поэмы известны также при дворе и в аристократических кругах.
Аллитеративная рыцарская поэзия Англии XIV в. не искала новых сюжетов;
она нашла их в старой литературе. В числе этих поэм мы находим и авантюрные
рыцарские романы ("Вильям из Палермо"), и обработки христианских легенд
("Иосиф Аримафейский"); здесь и романы о Трое и об Александре, романы о
Карле Великом, в особенности же - романы Артуровского цикла (The Awntyrs of
Arthure at the Terne Wathelyne, Golagros and Gawain и др.), в которых все
характернейшие особенности этой поэтической школы обнаруживаются с
наибольшей художественной силой. Среди произведений этой группы, имеющих по
преимуществу романическое содержание, своим героическим стилем выделяется
поэма "Смерть Артура" (Morte Arthure), созданная во второй половине XIV в. в
Северной Англии или в Шотландии неизвестным поэтом и представляющая
стихотворную обработку латинской истории Гальфрида Монмаутского. Возникнув
около 1350 г., аллитеративная рыцарская поэзия пользуется популярностью в
течение нескольких десятилетий, а в 70-х гг. XIV в. выдвигает своего
крупнейшего представителя, не известного нам по имени поэта, который может
стоять рядом с Чосером не только как ближайший его современник, но и как
один из самых замечательных мастеров английской средневековой поэзии.
Центральное место среди рыцарских аллитеративных поэм занимают четыре
поэмы, написанные в начале 70-х гг. XIV в. и, повидимому, принадлежащие
одному творцу: "Сэр Гавейн и зеленый рыцарь", "Жемчужина", "Терпение" и
"Чистота". Попытки определить имя поэта, называемого обычно "автором
Гавейна", остались безуспешными. Все, что мы знаем о нем, сводится к тому,
что он был современником Чосера; родина его, судя по диалектальным признакам
его языка, находилась, повидимому, в северной части Ланкашира; его
творческая манера и направление его интересов одновременно могут служить
подтверждением полученного им клерикального образования и его тесных связей
с рыцарскими кругами.
Важнейшее из его произведений - поэма "Сэр Гавейн и зеленый рыцарь"
(Sir Gawayne and the Grene Knight; 2530 стихов в строфах различного объема).
Это, несомненно, лучшая из английских поэм Артуровского цикла. Гавейн -
племянник короля Артура и один из рыцарей "Круглого Стола". Согласно
английской литературной традиции, - по крайней мере до появления в XV в.
компиляции Мэлори, основанной на поздних французских источниках, - Гавейн -
один из важнейших героев всего цикла, не менее, если не более, важный, чем
сам король Артур. Именно Гавейн является носителем и образцом всех рыцарских
доблестей; храбрый сердцем, могучий в бою, верный своему слову и долгу,
чистый душой и телом, он воплотил в себе рыцарский идеал позднего
средневековья. Образ Гавейна занял важное место уже в "Бруте" Лайамона, где
его авантюрам посвящена шестая часть всей поэмы. Наряду с поэмой о Гавейне и
зеленом рыцаре в Англии известна также целая группа поэм, в которых Гавейн
играет центральную роль. Правда, все эти поэмы - как, например, "Голагрос и
Гавейн", "Турок и Гавейн", "Свадьба Гавейна" - бесконечно ниже интересующей
нас аллитеративной поэмы анонимного поэта, но все они лишний раз
подтверждают огромную популярность этого образа в Англии XIII-XIV вв. Однако
ни в одном из произведений английского средневековья Гавейн не предстает в
столь возвышенном и идеализированном свете, как именно в поэме о Гавейне и
зеленом рыцаре.
Поэма делится на четыре части, соответствующие основным этапам развития
действия. Первая часть рассказывает о том, как король Артур в Камелоте,
окруженный рыцарями, встречает праздник нового года. Когда все собираются
начать пиршество, в зале внезапно появляется никому неведомый рыцарь верхом
на коне. Он одет в зеленые одежды, волосы его развеваются, в одной руке у
него дубовая ветвь, в другой - громадный топор. Таинственный рыцарь
заявляет, что он ищет храбреца, мужество и верность которого хотел бы
испытать. Он предлагает кому-либо из присутствующих отрубить ему голову тем
топором, который он держит в руке, а ровно через год и один день явиться в
назначенное место для получения ответного удара. Никто не принимает вызова.
Тогда зеленый рыцарь начинает издеваться над собравшимися: это ли храбрые
рыцари короля Артура, о подвигах которых рассказывают во всех землях? Где же
их хваленая отвага? Задетый за живое, король Артур схватывает топор и хочет
нанести зеленому рыцарю удар. Но его останавливает Гавейн; он берет топор из
рук короля и идет к зеленому рыцарю; тот сходит с коня и склоняет голову.
Размахнувшись, одним ударом Гавейн отрубает ее. Окровавленная голова катится
по полу. Но зеленый рыцарь не падает; он берет свою голову в руки и вновь
садится в седло; поднимаются веки, открывается рот, и слышатся слова: голова
требует, чтобы Гавейн ровно через год и один день явился в "Зеленую часовню"
принять ответный удар, согласно условию. Затем обезглавленный рыцарь
уезжает. Такова завязка поэмы. Мотив обезглавления с целью испытания
храбрости заимствован автором из какого-либо утраченного для нас
французского источника, но восходит к кельтским сказаниям. Так, он
встречается, например, в ирландской саге "Пир у Брикриу". Тот же мотив
встречается в ряде французских рыцарских романов (например, "Мул без узды",
"Говэн и Гумбарт") и в подражавшей им обширной компиляции о подвигах Гавейна
австрийского поэта Генриха фон Тюрлин (Diu krone, около 1220 г.).
Мотив обезглавления сочетается в "Сэре Гавейне" с мотивом "испытания
чистоты", также имеющим ряд параллелей в европейском рыцарском эпосе (в
цикле романов о св. Граале). Развитие этого мотива начинается со второй
части поэмы, где Гавейн, верный своему слову, отправляется на поиски
"Зеленой часовни" для встречи с обезглавленным рыцарем.
Вторая песня начинается серией замечательных картин природы, в
живописании которых автор "Сэра Гавейна" вообще проявляет большое
мастерство. Эти пейзажи разных времен года вставлены для того, чтобы
показать, сколько времени прошло с тех пор, как Гавейн встретился с зеленым
рыцарем на пиру у короля Артура. Условленный год уже на исходе. Гавейн
снаряжается в путь; в сверкающих золотом доспехах он слушает мессу и
прощается с королем Артуром и его двором. Подробно описан щит Гавейна: на
красном поле - золотой пятиугольник, а на другой его половине - изображение
пресвятой девы; тут же поэма поясняет значение этих символов: безупречен был
рыцарь в своих пяти мечтах, никогда не отказывали ему пять пальцев его руки,
на пять ран христовых возлагал он свое упование, из пяти радостей богоматери
черпал свою силу, беспрестанно соблюдал он пять добродетелей - искренность,
верность, куртуазность, невинность и сострадание.
Путь Гавейна полон трудностей, опасностей и лишений, но он все едет
вперед сквозь леса и горы, не снимая вооружения и устраивая себе ночлег на
голых, обледеневших скалах. Канун рождества застает его в дремучем горном
лесу. На высоком соседнем холме он видит красивый и хорошо укрепленный
замок. Гавейн приближается к замку; подъемный мост опускается, рыцаря
впускают и принимают с большим почетом. Владелец замка обещает позаботиться,
чтобы Гавейн не опоздал к назначенному сроку; "Зеленая часовня расположена
неподалеку; Гавейн может еще отдохнуть. При этом хозяин замка просит
составить общество его жене, так как он уезжает на охоту. Хозяин замка
заключает с Гавейном условие, что по его возвращении в замок каждый из них
будет отдавать друг другу все то, что принесет им день. Гавейн соглашается
на эту шутку, и, смеясь, они скрепляют этот договор вином.
В третьей песне описывается исполнение этого договора в течение трех
дней. С удивительным мастерством построено здесь параллельное действие:
описание охоты, на которую каждое утро отправляется владелец замка, и тех
искушений, которым подвергается Гавейн со стороны красавицы-хозяйки. Она
пленилась Гавейном, но встречает с его стороны почтительную непреклонность;
она целует его, но Гавейн в тот же вечер отдает эти поцелуи ее супругу в
награду за принесенную ему охотничью добычу. Однако в последний день Гавейн
не до конца выдерживает испытание. Отклонив предложенное ему золотое кольцо,
Гавейн, после страстных увещаний прекрасной дамы, принимает от нее в подарок
зеленый пояс, который, по ее словам предохраняет носящего его от смерти и от
ран. Таким образом, победив в себе искушения плоти, Гавейн изменяет другой
своей добродетели: он поддается страху смерти.
Развязка наступает в четвертой песне. Гавейн уезжает из замка к
"Зеленой часовне". Сцена встречи Гавейна с зеленым рыцарем полна Драматизма
и тончайших психологических наблюдений. Зеленый рыцарь требует, чтобы Гавейн
снял свой шлем и приготовил голову для удара. Гавейн отвечает, что он готов,
и обнажает свою шею. Слышен взмах топора; Гавейн невольно вздрагивает.
Зеленый рыцарь недоволен. "Я сам, - говорит он, - в подобном положении не
выказал никакого страха". Гавейн признает свою вину: да, он против воли
проявил малодушие, но этого больше не случится. Во второй раз заносит
зеленый рыцарь топор над Гавейном: теперь Гавейн остается недвижим, но
рыцарь медлит с ударом: "Эй, руби поскорей, гордый человек! - кричит ему
Гавейн. - Ты угрожаешь мне слишком долго; я думаю, что твое собственное
сердце изменяет тебе!" - "В самом деле, - слышится ответ, - ты говоришь
столь отважно, что я не хочу больше останавливать твою судьбу". В третий раз
размахивается он, опускает топор, но лишь слегка ранит Гавейна. Увидев свою
кровь на снегу, Гавейн вскакивает, схватывает свой меч и щит и предлагает
зеленому рыцарю вступить в честный бой, так как по уговору он должен был
получить только один удар. Зеленый рыцарь, однако, отклоняет единоборство и
объясняет Гавейну, что он уже воздал ему по заслугам, что он и есть тот
владелец замка, у которого Гавейн находился в гостях, что его первые два
взмаха топора относились к первым двум дням после заключения условия: Гавейн
получал поцелуи от его жены, но честно отдавал ему их; в третий раз он,
однако, сделал ложный шаг, приняв в подарок зеленый пояс. "Это я послал жену
испытать тебя, - клянусь богом, - самого безупречного из всех героев, каких
знает мир... Но ты не вполне выдержал испытание, потому что ты слишком
любишь жизнь". Полный стыда и раскаяния, слушает Гавейн эти слова; он
признает себя виновным в малодушии. Но зеленый рыцарь прощает его, открывает
свое имя (Bernlack de Hautdesert) и объясняет, что виновницей всей интриги
была фея Моргана, сводная сестра Артура и ученица чародея Мерлина, которая с
помощью зеленого рыцаря хотела напугать королеву Гиневру. В этом месте поэмы
вновь выступают первоначальные контуры кельтских сказаний, здесь, однако,
уже сильно затемненные: любовь феи к простому смертному, очарованный замок,
трудный путь сквозь леса и горы в благословенную страну.
Вернувшись ко двору короля Артура, Гавейн рассказывает свое приключение
с полной откровенностью, горько вздыхая от стыда и скорби и показывая
свидетельство своего бесчестия, - пояс, подаренный ему зеленым рыцарем в
память о случившемся. Однако и король, и вся его свита утешают Гавейна и
постановляют, чтобы в его честь зеленый пояс носил каждый из рыцарей
"Круглого Стола". Возможно, что эта последняя подробность содержит намек на
основанный Эдуардом III рыцарский Орден Подвязки.
Несомненный дидактизм поэмы, поучающей рыцарским добродетелям, не
препятствует реалистическому искусству повествования. Замечательные горные и
лесные пейзажи, картины охоты, праздника в королевском дворце, мирной жизни
рыцарского замка свидетельствуют о живописном мастерстве поэта. Не меньшее
мастерство автор "Сэра Гавейна" обнаруживает как занимательный рассказчик и
в то же время - как художник-психолог. Все детали поэмы показывают острую
наблюдательность и тонкое художественное чутье.
Автору "Сэра Гавейна" не без основания приписывают также поэму
"Жемчужина" (The Pearl), одно из самых лирических произведений английского
средневековья. Время создания поэмы - начало 70-х годов XIV в. Поэт
оплакивает здесь потерю драгоценной жемчужины - любимой дочери, которая
умерла в младенческие годы; он посещает ее могилу и однажды, утомленный
горькими раздумьями, засыпает здесь среди мирно цветущей природы и видит
сон. Перед ним - незнакомая местность, где скалы сверкают, как хрусталь, где
листья деревьев и кустарников словно вылиты из серебра и где у сияющего
серебряного ручья вместо песка разбросан жемчуг. Птицы с разноцветным
оперением поют сладостные песни, поток сверкает тысячами созвездий. Поэт
следует по течению ручья. За одним из изгибов его, на островке, он видит
свое дитя в белой одежде, осыпанной алмазами. Девочка приветствует отца и
старается его утешить: она сделалась королевой в небесном царстве. Отец
радостно взволнован, хотя и не может понять, чем заслужила она столь большую
честь: "Ведь ты, - говорит он ей, - по младенчеству не знала еще даже первых
молитв, - "Верую" и "Отче наш", - как же стала ты королевой с первого дня?
Можно быть герцогиней или придворной дамой! Но королевой! Это слишком
высокое место!" Дитя отвечает ему пересказом евангельской притчи о
работниках на винограднике и толкованием 14-й главы "Апокалипсиса", и
прозревший отец собственными очами видит свою дочь в кругу тех, кто окружает
апокалиптического агнца. Этот богословско-схоластический спор в центре
нежнейшей лирической поэмы, полной тончайших оттенков в описании условной
райской природы, может показаться для нас чужеродным всему произведению.
Иначе должны были отнестись к нему современники этой поэмы; этот спор
касается двух важнейших проблем, занимавших богословско-философскую мысль
XIV в.: вопроса о предопределении и свободной воле и о спасении милостью
божьей или человеческими делами. К тому же спор так искусно сплетен с чисто
житейскими чувствами тоскующего отца, что составляет как бы естественный
центр всей поэмы в целом. Радость, охватившая сердце отца, когда он увидел
дочь среди блаженных ликов, "нежных, как девушки на церковной мессе",
становится беспредельной; он хочет достичь ее, он не слушает, когда она
говорит, что разделяющий их поток может быть пройден только через смерть,
бросается в сверкающие серебряными звездами струи и просыпается на зеленом
холме, у дорогой могилки.
Это произведение представляет собою поэму-видение. Прямо или через
какие-либо посредства поэма восходит, быть может, к "Роману о Розе". Есть
также некоторое соответствие между "Жемчужиной" и аллегорической итальянской
поэзией XIV в. Как и в "Божественной комедии" Данте, аллегория поднимается
здесь в сферу чистой символики; видение Беатриче в раю многими чертами
напоминает видение, описанное в "Жемчужине". Еще более близкая итальянская
параллель - четырнадцатая эклога Боккаччо ("Олимпия"), написанная им на
латинском языке после 1358 г., в которой он оплакивает свою умершую и нежно
любимую дочь. Тем не менее, вопрос о возможном влиянии этой эклоги на
английскую аллитеративную поэму остается открытым. Стилистические и
композиционные особенности "Жемчужины" позволяют признать ее одним из
наиболее изысканных произведений английской поэзии XIV в., не уступающим в
этом отношении совершенному мастерству Чосера. Обращает на себя внимание
особая обработанность ее формы. Концы и начала строф связаны вместе
сознательным употреблением в них одних и тех же слов или сочетаний их,
наподобие повторяющегося или слегка варьируемого рефрена; наличие рифмы,
определяющей форму строфы, не уничтожает аллитерации как постоянного и
хорошо обдуманного стилистического приема. Наконец, последний стих поэмы
близко воспроизводит первый и как бы замыкает ее искусное кольцевое
построение, в чем также усматривали, хотя и без достаточных оснований,
знакомство автора с техникой "Божественной комедии" Данте. Стилистическая
ткань поэмы отличается чрезвычайной пышностью, богатством красок и
сравнений, сверкающих в ее стихах.
Аскетическая идея в формах утонченной символики, дидактика, почерпнутая
из евангельских притч и рассказанная стилем рыцарского романа, характеризует
две поэмы, также приписываемые автору "Сэра Гавейна", - "Чистота"
(Clannesse) и "Терпение" (Pacyence). Чистота, незапятнанным символом которой
была "маленькая королева" в "Жемчужине", составила тему богословской
рапсодии в аллитеративных стихах в первой из этих поэм. Библейские и
евангельские мотивы причудливо сочетаются здесь с отзвуками "Романа о Розе",
книги о чудесных путешествиях сэра Джона Мандевиля и легенд о рыцаре Лебедя.
Как лейтмотив звучат слова апостола Матфея: "Блаженны чистые сердцем", но
тем сильнее контрастные картины мщения небес за греховную жизнь, -
изображена гибель Содома и Гоморры, поэтически разработан самостоятельный
эпизод, внушенный книгой Бытия, который много веков спустя вдохновил и
Байрона в его мистерии "Небо и земля", - о любви ангелов к дочерям человека
и потопе, уничтожившем род Адама. Тот же суровый ригоризм встречаем мы и в
другой, более короткой, поэме - "Терпение", тесно связанной с первой и
пытающейся найти утешение от горестей жизни в доводах богословской
премудрости. Многие мысли "Чистоты" и "Терпения" напоминают нам
дидактические поэмы Гауэра.
Таковы были высшие достижения английской рыцарской поэзии конца XIV в.
Но это изысканное искусство было искусством обреченным. Его форма и
поэтический словарь были уже архаичными; питаясь легендой и отвлеченными
религиозно-философскими умозрениями, оно слишком отрывалось и отставало от
жизни, которая все более настойчиво заявляла о своих требованиях. В поэме
Ленгленда Петр Пахарь заставляет рыцаря взяться за плуг; близки крестьянские
восстания, которые вскоре наполнят ужасом рыцарские сердца. Идеальные
времена рыцарства давно остались позади и существуют лишь в поэтическом
воображении. Аллитеративные рыцарские поэмы, предназначенные для узкого
круга "избранных" читателей, никогда не имели особенно широкой популярности
(недаром произведения автора "Сэра Гавейна" дошли до нас в единственной
рукописи). Лишь в конце XIX-начале XX вв., в связи с возрождением
эстетического интереса к искусству средневековья, "Сэр Гавейн" был несколько
раз переведен на современный английский язык.
Глава 3
ГАУЭР
Среди многочисленных английских поэтов второй половины XIV века
наибольшей славой, у современников и потомства пользовались Чосер и Тауэр.
Если Чосер справедливо считается создателем английской национальной
литературы и основоположником демократического реализма, которому предстояло
в дальнейшем сыграть в ней столь важную роль, то Гауэру принадлежала
историческая заслуга подведения итогов обширному и разнообразному
поэтическому наследию средних веков.
Имя Джона Гауэра (John Gower, около 1330-1408 гг.) с давних пор
связывается с именем Чосера. В цветущую пору английского Возрождения, когда
поэтическая слава Гауэра была еще велика, Филипп Сидней писал: "Подобно
тому, как первыми творцами поэзии на итальянском языке были поэты Данте,
Боккаччо и Петрарка, так на нашем английском это были Гауэр и Чосер". Это
традиционное сопоставление Гауэра и Чосера как двух поэтических светил,
впервые взошедших на английском небосклоне, удержанное еще Драйденом,
получило, однако, свое, образное применение в последующей английской
критике. Их называли вместе только для того, чтобы противопоставить друг
другу. Чем яснее и ярче раскрывалось историческое значение Чосера, тем
сильнее отступал Гауэр на задний план. Чем очевиднее становилось, что всеми
лучшими сторонами своего творчества Чосер был связан с будущими
ренессансными традициями английской литературы, тем несомненнее проступали у
Гауэра архаические, средневековые черты. Критика XIX в. вовсе отказала
Гауэру в поэтических достоинствах и зачислила его в разряд поэтов
второстепенных. Установилось мнение, что рядом с Чосером Гауэр - это
"бесплодная пустыня", по которой путь утомителен для тех, кто уже совершил
веселую прогулку с чосеровскими паломниками.
В сравнении с Чосером, особенно эпохи его творческого расцвета, Гауэр,
действительно, архаичен. Они мало походят друг на друга даже тогда, когда
пишут на те же темы, обрабатывают те же сюжеты. Там, где Чосер отличается
чудесной живостью и полнотой жизненных впечатлений, Гауэр тяжеловесен,
риторичен, наставителен и остается прежде всего начетчиком средневекового
стиля.
Очень существенны также отличия Гауэра от другого его современника -
Ленгленда. Латинская поэма Гауэра "Глас вопиющего", написанная на тему о
крестьянском восстании 1381 г., касается многих из тех проблем, какие стояли
и перед Ленглендом. Здесь именно и раскрывается с особенной отчетливостью
полная противоположность их точек зрения. Ленгленд стоит на стороне
трудящегося крестьянства и тяготеет к прогрессивным течениям общественной
мысли своего Бремени: Гауэр, напротив, настроен враждебно ко всем новым
веяниям; восставшая же крестьянская масса внушает ему чувства ожесточенной
ненависти, мстительности и презрения.
Тяготея ко двору, Гауэр вместе с тем тяготел ко многому из того, что
уже обрекалось на гибель в условиях нарождавшейся новой национальной
культуры, - например, к французской стихотворной речи. Он навсегда остался
"трехъязычным" поэтом, никогда не испытал особого тяготения к национальной
поэтической речи и не почувствовал всего нового и свежего в том веянии,
которое шло из современной ему гуманистической Италии, хотя как будто и
приуготовлен был для этого своим латинским образованием. Но вместе с тем
Гауэр во многих отношениях является прямым предшественником Чосера,
последним этапом, подготовляющим в поэзии многое из того, что было
необходимо для появления "Кентерберийских рассказов". В этом именно и
заключается для нас его большой исторический интерес.
Это был "образцовый" писатель для школьного употребления, каким его,
между прочим, считал еще Бен Джонсон, специально рекомендующий его с этой
целью для чтения юношества и часто цитирующий его в своей "Английской
грамматике".
Чосер в посвящении своей поэмы "Троил и Хризеида" писал: "О,
нравственный Гауэр! С этой книгой обращаюсь я к тебе и к мудрому Строду в
надежде на то, что вы, по доброте и доброжелательному усердию, исправите в
ней то, что окажется нужным". Эта оценка Гауэра ("нравственный Гауэр") как
дидактика, моралиста оказалась очень меткой и привилась: морализм,
назидательность, проповедничество - это и есть одно из отличий Гауэра от
Чосера и в то же время определение существа поэзии Гауэра.
Любопытно, что Гауэр, в свою очередь, включил в последнюю из своих
поэм, "Исповедь влюбленного", изысканный комплимент по адресу Чосера,
сказанный, впрочем, с полным сознанием своего достоинства и, может быть,
даже некоторого превосходства. Гауэр заставляет Венеру обратиться к нему со
следующими словами: "Передай мой привет Чосеру, когда встретишь его, моему
ученику и поэту, который в полном цвете молодости... написал в мою честь
столько песен и веселых поэм, наполняющих королевство" (стих 33203 и сл.). В
более поздней редакции своей поэмы Гауэр почему-то вычеркнул эти стихи.
Высказывали предположение, что причиной этого явилась ссора обоих поэтов, но
такое объяснение лишено всякой достоверности, между прочим, и потому, что мы
вовсе не знаем, насколько сильна была их дружба. Личные отношения обоих
поэтов - одно из тех темных мест, которыми столь изобилует биография Гауэра.
Для нас в данном случае важно другое, - что и Чосер, и Гауэр дали друг другу
характеристики и вместе с тем резко противопоставили себя друг другу. Если
для Гауэра Чосер был "учеником" богини Венеры и автором веселых поэм,
написанных в ее славу, то для Чосера Гауэр был прежде всего моралистом и
проповедником, строго ортодоксальным, достопочтенным, но, может быть,
несколько скучным. О последнем можно догадаться и из тех переработок,
которым Чосер подверг общие с ним или, может быть, у него позаимствованные
сюжеты: под пером автора "Кентерберийских рассказов" они стали неузнаваемы.
Документальные биографические данные о Гауэре очень скудны. Мы не знаем
точно ни года, ни места его рождения, дата его смерти также устанавливается
лишь приблизительно. Он был, повидимому, родом из Кента. Его латинская поэма
"Глас вопиющего" дает подробное описание крестьянского восстания 1381 г.,
один из важнейших очагов которого был именно в Кенте. Гауэр обнаруживает
здесь и такую осведомленность о самом ходе событий, и такую брызжущую желчью
ненависть к восставшим, что выдает себя столовой как человек, близко к
сердцу принимавший интересы крупных землевладельцев этого графства. На
основании поздних актов обычно заключают, что Гауэр владел крупными
поместьями и в Кенте, и в Норфольке, и в Сеффольке и что, отдавая земли в
аренду, он получал значительные доходы. Впрочем, у нас нет ни одного
достоверного свидетельства, из которого можно было бы заключить, что он имел
дворянский титул. Он был близок и ко двору, но не был связан с ним так
тесно, как Чосер, и, во всяком случае, никогда не занимал официальной
должности. Несомненно, что он происходил из богатой семьи, был вполне
обеспеченным человеком, получил хорошее образование и, не нуждаясь в
средствах, мог всецело отдаться литературной деятельности, чтению, изучению
языков, созерцательным, кабинетным досугам. В последние годы перед смертью
он жил, повидимому, при августинском монастыре Сент-Мэри-Овери в
Саутваркском предместье Лондона, как бы вдали от мира и в то же время в
непосредственной близости и к столице, и ко дворцу, не вступая в монашеский
орден, но и не чуждаясь монастырских правил и распорядка жизни и являясь
также щедрым и набожным вкладчиком в монастырскую казну. Здесь он умер, уже
слепой и в преклонном возрасте. Завещание его датировано 15 августа 1408 г.
В приделе церкви того же монастыря, ныне в Саутваркском соборе, воздвигнута
великолепная гробница Гауэра, впоследствии подновлявшаяся: скульптор
изобразил на ней фигуру поэта в позе спящего старца, с руками, воздетыми для
молитвы, с ожерельем на груди, с лебедем, эмблемой ланкастерской династии;
голова его покоится на трех фолиантах, на которых написаны заглавия трех его
важнейших поэтических трудов: "Speculum meditantis" (Зерцало размышляющего),
"Vox clamantis" (Глас вопиющего) и "Confessio amantis" (Исповедь
влюбленного). Латинская надпись гласит, что здесь похоронен Джон Гауэр,
"знаменитый английский поэт".
Из этих трех произведений долгое время были известны только два
последних: латинская поэма "Глас вопиющего" и английская - "Исповедь
влюбленного". Единственная рукопись "Зерцала размышляющего" была найдена, в
Кембридже лишь в 1895 г., а издана еще позднее; она оказалась поэмой
французской и имеет несколько иное заглавие - "Зерцало человеческое" (Mirour
de 1'omme). Таким образом, Гауэр был поэтом "трехъязычным", в одинаковой
степени владевшим стихотворной техникой на французском, латинском и
английском языках.
Наиболее ранним из этих произведений является "Зерцало человеческое",
возникшее между 1377-1379 гг., когда Гауэр уже жил в Лондоне. Это - большая
поэма, объемом в 30000 стихов, в десяти частях, совершенно средневекового
стиля. Основная мысль ее та, что пороки и добродетели вечно борются между
собой за человека, тяготеющего ко злу. Написанная в первые годы после
восшествия на престол Ричарда II, поэма отражает многие теневые стороны этих
тяжелых лет, когда недовольство и озлобление все сильнее захватывали
различные социальные круги населения Англии, отягощенного поборами по случаю
возобновившейся войны с Францией и раздраженного всяческими
злоупотреблениями администрации. Но критика Гауэра очень умеренна и все
время переводится в плоскость чисто этических оценок. Все одинаково виноваты
в своей испорченности - купцы, работники и монахи, прелаты и короли; ко всем
им применен один и тот же моральный критерий; за все горести и отрицательные
стороны современной жизни ответственен "век" и каждый человек в отдельности,
взятый без всякой конкретизации или проблесков социального анализа.
Представители всех званий и состояний охарактеризованы одной вялой и
педантической описательной манерой, довольно гладкими, но бесцветными
французскими стихами. Обращение к действительности - только повод для бесед
на отвлеченные "монастырские" темы: о превосходстве созерцательной жизни над
жизнью деятельной, о преимуществах следования правилам христианской церкви
над личной инициативой в поведении и строе мыслей. Поэтому на всей этой
длинной поэме лежит отпечаток безжизненности и мертвого педантизма.
"Зерцало человеческое" - не единственное произведение, написанное
Гауэром по-французски. Ему принадлежит также несколько десятков французских
"баллад", "мадригалов", "посланий", в которых наряду с другими светскими
мотивами звучат любовные признания, высказанные, впрочем, в самой
благопристойной форме. Так, Гауэр, например, предупреждает, что значительная
часть его "любовных баллад" "написана исключительно для людей, ожидающих
любви по праву брака". Как ни распространен был еще французский язык в
придворных кругах Англии во второй половине XIV в., Гауэр все же чувствовал
необходимость оправдывать свое тяготение к нему; он говорит, что в своих
балладах воспользовался этим языком только потому, что, хотя он и
англичанин, но обращался ко всему свету. Несколько французских
стихотворений, обращенных Гауэром к Генриху IV после его вступления на
престол, свидетельствуют, что он писал по-французски до конца своей жизни,
одновременно пробуя свои силы в латинском и английском стихосложении.
"Зерцало человеческое", с его внешним бесстрастием и пассивной
созерцательностью, могло создать впечатление, что Гауэр не имел склонности и
не был способен к более активному (и, так сказать, "социально окрашенному")
восприятию действительности. Его поэма "Глас вопиющего" доказывает обратное.
Это поэма классовой ненависти и социальной борьбы. Содержанием ее служит
крестьянское восстание 1381 г., описанное с точки зрения самого горячего его
противника. Поэма написана по-латыни, так называемым "элегическим дистихом"
и, по крайней мере в первой части, где в аллегорической форме описывается
восстание Уота Тайлера, достигает значительной сатирической силы. Свою
окончательную отделку поэма получила около 1382 г. и в полном виде состоит
из 7 книг (10265 стихов), однако первая, наиболее интересная, часть ее
занимает почти пятую часть всей поэмы (2105 стихов).
Начинается поэма описанием июньского дня, в четвертый год царствования
Ричарда II, - когда улыбающаяся природа была так щедра: поля пестрели
цветами, птицы сливали свои песни с журчаньем ручьев. Но вот наступила ночь,
поэт, охваченный внезапным страхом, не мог сомкнуть глаз и, только когда
утренняя звезда возвестила приближение рассвета, забылся тяжелым сном. Ему
привиделось поле, куда он пошел собирать цветы. Толпы народа, собравшиеся на
том же поле, навлекли на себя гнев божий и внезапно превращены были в дикие
звериные стаи, потерявшие человеческий разум. Ослы, словно львы, пустились
искать добычи и наводили страх на горожан своим ревом: "Иха!" Они не хотят
более таскать в городе мешки, они требуют, чтобы их уравняли с лошадьми.
Вместе с ослами восстали и быки: их уже никто не смеет ударить в зад
стрекалом или вести на работу за рога, как можно было еще накануне. Они
гордо вытянули свои шеи, подняли головы и не согласны больше носить ярмо и
тащиться с плугом. У них теперь медвежьи лапы, хвосты, как у драконов, а из
пасти исходит пламя. Кто станет пасти такую скотину? Поля пустеют. Бык стал
львом, леопардом, медведем. Даже в свиней вселился какой-то дьявол: никто не
посмеет им вдеть теперь в ноздри кольцо; они стали, словно волки. Среди них
есть один боров, уроженец Кента: это намек на одного из вождей восстания. Из
его пасти исходит пламя, пожирающее все, что встречается ему на пути; его
глаза сверкают, клыки оскалены. Собаки, сорвавшиеся с цепей уже не внемлют
рогу охотников и готовы растерзать их самих. Укусы собак ядовиты, и чем
больше они едят, тем ненасытнее их голод. Сатана и ад ликуют, заслышав лай
разъяренных псов. Сам Цербер срывается с цепи и спешит к ним, чтобы
руководить восстанием. Даже коты, кроткие коты (намек на домашнюю челядь)
вдруг одичали. Лисицы вырвались из темниц; петух сделался соколом: у него
такой же клюв и когти, а его утреннее пенье, вчера еще столь мирное,
превратилось в дикий крик. Гусь закружился, словно коршун, над добычей, и
совы стали летать днем.
Предводителем этой рати чудовищ становится сойка (wat, уот), - образ
неудачный, но понадобившийся Гауэру для того, чтобы намекнуть на имя Уота
Тайлера, одного из главных вождей восстания 1381 г. Далее описывается самое
восстание. Конечно, все фактические данные у Гауэра освещены очень
тенденциозно; он чувствует презрение и ужас к крестьянству, которое
поднялось для того, чтобы истребить феодальных сеньоров. Отдельные картины,
нарисованные Гауэром, могут служить любопытными аналогиями к тем, которые
даны у Ленгленда, при всем различии их освещения. По Гауэру, например,
крестьяне - "это те, кто с великим трудом в поте лица добывают для нас
средства к жизни, как повелел сам бог; еще праотец Адам услышал это
повеление из уст всевышнего". До тех пор, пока крестьянин безропотно
исполнял все это, поля давали хороший урожай; теперь же все изменилось:
земледелец не ищет такого труда; батраков стало мало, и они сделались
"ленивы и жадны, стараются сделать поменьше, а требуют за это самую большую
плату". "И отчего это, - прибавляет Гауэр, - требует себе сладкого питья
тот, кто от рождения пил простую воду из озера?" Его удивляет, что
крестьянин, "рожденный из рода бедняков и сам бедняк, заботится о своем
желудке, как какой-нибудь сеньор". На подобные вопросы Гауэр, как и
большинство феодалов его времени, естественно, не мог дать ответа; тем не
менее, реальность угрозы представлялась ему слишком очевидной. "Если
правосудие не будет соединено со страхом, - пессимистически рассуждает он, -
то в скором времени я думаю, им (т. е. батракам) покорятся сеньоры".
Последующие части поэмы на разные лады варьируют тревожные мысли первой
и в ряде дидактических рассуждений намечают лучшие способы избавления от
зла. Важнейший из них - самоограничение и беспрекословное следование
церковным заветам. Гауэр не сочувствует ни Виклифу, ни лоллардам, хотя и
говорит о великих непорядках в церковной жизни, о папе "схизматическом" и
папе "истинном" и даже обрушивается на нищенствующих монахов (чч. III и IV).
Нападки на "военное сословие" (ч. V), на юристов (ч. VI) также не
обнаруживают у Гауэра никаких реформаторских настроений или надежд на
спасительные социальные перемены; напротив, цель его заключается в том,
чтобы остановить начавшееся разложение старого быта, восстановить его во
всей его неприкосновенности и обратиться лишь к исправлению "нравственной"
порчи, владеющей всеми сословиями. В заключительной части поэт применяет к
современному обществу взятый им из книги пророка Даниила сон Навуходоносора
о человеке, все части которого сделаны были из разных металлов, - голова из
золота, грудь из серебра, чрево и бедра из меда, голени из железа и частью
из глины. У Гауэра ноги этого символического великана, олицетворяющего собою
английское общество, сделаны уже не из железа и глины, а из корыстолюбия и
нечистых вожделений.
Поэма "Глас вопиющего" пользовалась некоторой известностью; до нас
дошло около десяти ее рукописных списков. Однако важнейшим из всех
произведений Гауэра, обеспечившим ему долгую славу, была большая поэма
"Исповедь влюбленного". Гауэр два или три раза переделывал свое
произведение, внося значительные изменения в текст, работал над ним упорно и
долго и создал поэму, которую охотно читали в течение двух столетий.
Популярность поэмы была основана прежде всего на ее языке; она написана
по-английски, четырехстопными стихами, попарно рифмующимися, и состоит из
пролога и восьми книг (33400 стихов). Несомненно, впрочем, что не только
язык был причиной долгого внимания к ней читателей. Поэма явилась подлинной
сокровищницей средневековых сюжетов, целой энциклопедией небольших
повествований, которыми впоследствии охотно пользовались и романисты, и
драматурги. В отличие от других, более ранних, поэм Гауэра "Исповедь
влюбленного" имела и другие новые достоинства, делавшие ее более
привлекательной для читателей, по крайней мере в XV и XVI вв. Несмотря на
всюду присущий Гауэру морализм, в этой поэме он все же становится более
веселым и занимательным рассказчиком и менее рьяно проповедует умеренность,
воздержание и вообще монастырско-церковную мораль. Сам автор прямо говорит о
своей "новой манере" в этом произведении, подчеркивая, что он создает "вещь
в новом роде".
Любопытен и повод, вызвавший эту поэму к жизни. В прологе Гауэр
рассказывает, как однажды на Темзе лодка его поровнялась с королевской
баркой, как Ричард II милостиво пригласил его перейти на борт его
великолепного судна и как в завязавшейся беседе указал ему тему для нового
поэтического труда. Так, неожиданно для себя, Гауэр, этот суровый порицатель
и неисправимый моралист, сделался "певцом любви". Первая редакция поэмы,
возникшая около 1390 г., посвящена именно Ричарду II. В последней редакции
(около 1399 г.) почтительное посвящение и весь эпизод о совместной прогулке
поэта с королем по Темзе вычеркнуты, и поэма переадресована Генриху IV
Ланкастерскому, с которым, как подчеркивает поэт, "сердце его находится в
полном согласии". Это произошло не случайно: недовольство Гауэра Ричардом II
накапливалось постепенно, но непрерывно. Гибель Глостера, изгнание епископа
Томаса Арунделя, вероятного покровителя поэта, открыли ему глаза на
"короля-тирана". Еще до того, как Генрих был коронован, а Ричард II умер в
тюрьме, Гауэр написал в латинских стихах свою "Хронику в трех частях"
(Chronica tripartita), жестокий памфлет против Ричарда, короля лукавого и
преступного. В первой части этой хроники он говорит о событиях 1387-1388
гг., о позорных, слишком человеческих деяниях короля по отношению к
приближенным, во второй - о его дьявольских деяниях, в третьей - о
наказании, ниспосланном ему небом. Нового короля, Генриха IV, Гауэр
приветствовал восторженно, воспел его по-французски и по-латыни и заново
посвятил ему свою поэму.
"Исповедь влюбленного" своей внешней формой несколько напоминает
французский "Роман о Розе". Первая книга открывается видением; дело
происходит в мае, в весеннем лесу. Влюбленный поэт молит Купидона и Венеру
сжалиться над ним, Венера приказывает ему сперва исповедать грехи свои ее
жрецу - Гению. Имя это и образ взяты Гауэром именно из "Романа о Розе", где
у этого достойного жреца исповедуется Природа, с той лишь разницей, что
Гений у Тауэра больше похож на настоящего духовника, так как он исповедует
влюбленного поэта по всем правилам искусства, по пунктам: сначала спрашивает
его, не злоупотреблял ли поэт чувствами зрения и слуха, затем переходит к
семи смертным грехам. Нескончаемые диалоги между духовником и влюбленным
поэтом прерываются множеством анекдотов, рассказов, историй, которые они
излагают друг другу, один для назидания, другой для того, чтобы облегчить
свое сердце. Такова внешняя рамка, объединяющая многочисленные повествования
(числом 112) различной длины и значения от кратких анекдотов до пересказов
целых эпических поэм.
В истории средневековых "обрамленных повествовательных циклов"
"Исповедь влюбленного" занимает промежуточное место между произведениями
типа "примеров" Петра Альфонса (Disciplina clericalis), случайно и без
видимой связи объединенных в одно целое, и более органически слитых и
соподчиненных друг другу "Кентерберийских рассказов" Чосера. Насколько
удачна, жизненна, удобна для авторских целей "обрамляющая новелла" у Чосера,
насколько связаны у него отдельные рассказы и с личностью рассказчиков, и
между собой, по контрасту или аналогии, - настолько у Гауэра обрамление
искусственно и надуманно. И странный образ "жреца" Венеры с его классическим
именем, рясой средневекового клирика и неистощимой, чисто монастырской
эрудицией, и неправдоподобный образ влюбленного поэта-моралиста играют, в
сущности, второстепенную роль в поэме. О них часто забываешь, читая
вложенные в их уста повествования. Гауэр сам, вероятно, чувствовал
искусственность своего замысла и в заключительной 8-й книге с трудом
завершил "обрамление" своего произведения весьма неудачным концом. После
всех нескончаемых проповедей и бесчисленного количества ответных признаний,
иллюстрированных различными историями, жрец Гений берется передать Венере
письмо влюбленного поэта, написанное слезами вместо чернил. Тогда на сцену
является сама Венера и спрашивает об имени поэта. "Madame, - сказал я, -
меня зовут Джон Гауэр". Этого достаточно, чтобы богиня признала необходимым
преподнести ему еще одно назидание: она говорит поэту, что его жалобы
противны Природе, так как он уже не юноша, а седой старик; в ответ на это
Гауэр падает в обморок. Является Купидон с толпой украшенных гирляндами
теней, в которой приметны Тристан и прекрасная Изольда, Ланселот и Галаад;
тихой стопой приближаются к Венере Старость и ряд древних знаменитых
служителей богини любви (Давид, Соломой, Самсон, Вергилий и Овидий), и все
они просят о милосердии к поэту. Наконец, оно оказано: Купидон вынимает из
сердца поэта застрявшую там стрелу, сама богиня смазывает его сердечную рану
целебной мазью, "которая была холоднее ключевой воды", и дает ему взглянуть
в зеркало на его седины, морщины, потухший взор. Гений, как заправский
исповедник, разрешает поэта от всех грехов, ему надевают на шею черные четки
и советуют заняться "нравственной добродетелью и книгами". Поэт спешит
домой, "с сердцем на месте". Таков "обрамляющий" сюжет поэмы.
Привлекательность, естественно, заключалась не в нем, но в объединенных
им рассказах, заимствованных Гауэром из самых разнообразных источников.
Эрудиция Гауэра всегда казалась удивительной. Уортон еще в XVIII в. с полным
правом называл его "одним из ученейших людей его времени". Вскрытые
позднейшими исследователями источники отдельных рассказов "Исповеди
влюбленного" вполне это подтверждают, тем более, что далеко не во всех
случаях эти источники определены или не вызывают больше сомнений. В своей
поэме Гауэр пользовался Библией, Овидием (в особенности излюбленными им
"Метаморфозами", а в начале "Исповеди" - также "Искусством любить"),
Стацием, отцами церкви, средневековыми сказаниями о Троянской войне, об
Александре Македонском, новеллистическими сборниками типа "Римских деяний" в
их английской редакции, - "Пантеоном" Готфрида из Витербо, хрониками,
стихотворными рыцарскими романами, алхимическими и философскими трактатами.
Собственных сюжетов у Гауэра нет, но все заимствованное он подверг
значительной обработке, соответственно собственным художественном и
этическим заданиям. Назидательность, полезный нравственный урок везде на
первом плане, но многие из рассказов изложены искусно и занимательно.
Последовательность рассказов подчинена схеме диалога поэта с Гением. При
начале их беседы Гений, для подтверждения своих слов о том, к каким бедам
ведет иногда чувство зрения, приводит рассказ об Актеоне из "Метаморфоз"
Овидия и рассказ о Персее и горгонах - оттуда же. Для примера соблазнов,
доставляемых чувством слуха, служит рассказ об "Аспиде", заимствованный из
"Этимологии" Исидора Севильского (VII в.), затем античные легенды о сиренах
и несколько эпизодов из троянской истории, взятых из латинской поэмы к Гвидо
делле Колонне. Далее следуют многочисленные "примеры", иллюстрирующие семь
смертных грехов. Гордость, например, имеет при себе пять служителей -
Лицемерие, Непослушание, Надменность, Хвастовство и Тщеславие, и каждый из
этих пороков пояснен соответствующим рассказом: лицемерие - историей о
римлянке Павлине, которую обесчестил и храме некий Мунд, подкупивший жрецов
и переодевшийся богом Анубисом, непослушание - тем же рассказом, который у
Чосера вложен в уста его горожанки из Бата. Характерно, что это не
единственное сюжетное совпадение "Исповеди влюбленного" и "Кентерберийских
рассказов". Чосеровский рассказ законника о добродетельной Констанции
находится также и у Гауэра; их общим источником была англо-нормандская
хроника Тривета. Вопрос о том, были ли известны Гауэру отдельные
"Кентерберийские рассказы", не воспользовался ли и Чосер "Исповедью
влюбленного" в качестве источника, решается исследователями различно; чаще
всего эти произведения признаются совершенно независимыми друг от друга.
Более вероятно другое предположение, что "Легенда о славных женщинах" Чосера
могла оказать некоторое воздействие на "Исповедь" Гауэра. Во всяком случае,
сопоставление обработок одних и тех же источников, сделанных обоими поэтами,
чаще всего невыгодно для Гауэра. История о рыцаре Флоренции, приговоренном к
смерти, от которой он может избавить, только если ответит к назначенному
сроку на вопрос, чего больше желают женщины, у Гауэра иллюстрирует лишь
дурно человеческое качество - непослушание; у Чосера же этот рассказ лишен
всякой назидательности, но дорисовывает читателю колоритный образ веселой
вдовушки, которая извлекает из это истории собственные уроки, далеко не
обязательные для всех кто ее слушает. Свои обработки встречающихся и у
Гауэра сюжетов Чосер обставляет тонкой психологической мотивировкой,
живописными житейскими наблюдениями и подробностями; Гауэр педантичнее, суше
в своих пересказах и никогда не устает морализировать. "Декамерона" Боккаччо
Гауэр, несомненно, не знал, хотя можно отметить отдельные сюжетные
совпадения этой книги с "Исповедью влюбленного".
Многие из рассказанных Гауэром историй получили в Англии XV и XVI вв.
большую популярность. "Исповедь влюбленного" напечатали полностью Кэкстон в
1483 г. и Бертлет (Berthelette) в 1532 и 1554 гг. Эту книгу хорошо знали
поэты и драматурги елизаветинской эпохи. Пьеса Шекспира "Перикл". (1608 г.)
не только заимствовала свой сюжет из "Исповеди влюбленного", не только
воспользовалась ее моралью, заключавшейся противопоставлении счастливой и
грешной дочери Антиоха несчастной, но добродетельной дочери Перикла, но даже
вывел на сцену самого "восставшего из праха" "древнего Гауэра", который
выступает в роли распорядителя и толкователя драмы. Он появляется в прологе,
показывает зрителям пьесу и в тех местах, где действие останавливается,
заполняет паузы чтением своих стихов, вероятно, звучавших уже несколько
архаически даже в ту эпоху. Роберт Грин в одном из своих последних
прозаических произведений ("Видение Грина") также описывал явившуюся, к нему
тень Гауэра в том приблизительном облике который знаком был всем посетителям
Саутваркского собора по скульптурному изображению поэта на его гробнице. Бен
Джонсон, воспользовавшийся одним из рассказов "Исповеди влюбленного" в своей
комедии "Вольпоне", был одним из последних почитателей "древней славы"
Гауэра. Но еще при жизни Гауэра и для всех последующих столетий эту славу
затмил величайший из его современников - Чосер.
Глава 4
ЧОСЕР
В творчестве Джеффри Чосера (Geoffrey Chaucer, 1340-1400 гг.), как в
творчестве Данте, моментом, определившим победу, был вопрос о языке. Решался
он совсем не просто. Общество, в котором Чосер вырос, говорило
по-французски. Король Эдуард III говорил по-английски лишь в самых
исключительных случаях. Для его жены, королевы Филиппы, покровительницы
Фруассара, французский язык был родным. Речи в парламенте произносились на
французском языке. Первая английская речь прозвучала там лишь в 1363 г., но
французский язык в нижней палате был в постоянном употреблении еще в 1377
г., а в верхней - даже значительно позднее. Домашним языком у представителей
аристократии был французский.
Чосер, как только попал ко двору, не выходил из атмосферы, насыщенной
французской культурой, питавшей свои умственные и художественные интересы
французской литературой. Как произошло, что Чосер стал писать по-английски?
Он родился в разгар войны с Францией из-за Фландрии. Эта война
наполнила жизнь трех поколений по обе стороны пролива и получила потом
название "Столетней". Цели, поставленные королем Эдуардом, были понятны и
близки руководящим классам английского общества: и рыцарству, и крепнувшей
буржуазии. Дело шло об обеспечении хозяйственной самостоятельности Англии,
Война требовала больших жертв, успехи доставались ценою огромного напряжения
материальных ресурсов и человеческих сил. В 1346 г. была одержана первая
решающая победа при Кресси, десять лет спустя - вторая, при Пуатье, но
Франция не была сломлена. Борьба должна была продолжаться.
Франция была врагом, но культура врага была культурой верхушки
английского общества. С французами бились почти без перерыва, а в
промежутках между походами везли домой последние новинки французской поэзии:
стихи Гильома Машо, а позднее - Эсташа Дешана и Фруассара, будущего
хрониста. Французская поэзия, давшая большие поэмы куртуазного эпоса и
величайшие произведения эпоса городского, - фаблио, Ренара-Лиса и "Роман о
Розе", - не имела в XIV в. поэтов, равных по гению Жану де Мэну и Вильону,
время которого было еще впереди. Но версификаторское мастерство даже скромно
одаренных людей было так велико, что английское образованное общество,
жившее французской культурой, зачитывалось их произведениями. А те, кто
пробовал свои силы на поэтическом поприще, самым тщательным образом изучали
их, чтобы им подражать. Большинство подражателей и писало на их языке.
Семья, в которой родился Чосер, была зажиточной купеческой семьей. Отец
его торговал вином и был придворный поставщик. Благодаря его стараниям юный
Джеффри попал в пажи к принцессе Елизавете, жене Лайонеля, герцога
Кларенского. Это было в 1357 г. Но король Эдуард не дал ему вдоволь
насладиться беспечальным житьем при дворе. Уже в 1359 г. Чосер должен был
сопровождать короля в очередном походе во Францию. Кампания пошла неудачно и
для короля, и для пажа. Англичане были разбиты под Реймсом, и Чосер попал
там в плен. Король его выкупил и отправил в Англию с какими-то срочными
депешами. Героический период его жизни на этом кончился. Он вскоре был
сделан королевским камердинером (valletus camerae), потом экоквайром
(armiger, или scutifer - оруженосец), продолжал вращаться в придворных
кругах, где выполнял обязанности, лежавшие на оруженосцах, т. е. должен был
читать или рассказывать лицам королевского двора "истории о королях и других
государях", принимать участие в пении, танцах и иных развлечениях. При дворе
он женился. Внешне судьба его складывалась скорее как карьера дворянина, а
не купеческого сына. О подробностях его внешней биографии мы ничего почти не
знаем. Зато нам хорошо известно, что составляло главный интерес его
внутренней жизни. После войны, в один из годов темного для нас семилетия его
жизни (1360-1367 гг.), он посещал, повидимому, лондонскую высшую юридическую
школу, которая давала и хорошее общее образование. Кончил он там обучение
или нет, - это едва ли имеет большое значение. Знаний, которых он не сумел
бы получить вне школы, он накопил там достаточно, а помимо знаний приобрел
умение работать над тем, что вскоре стало главным делом его жизни, - над
вопросами литературы. Он изучал классиков. То были Вергилий, Стаций, Лукан,
воспетые Данте, Клавдиан ("Похищение Прозерпины"), Гораций и Ювенал, но
особенно Овидий, "Метаморфозы" и "Героиды" которого сделались его любимыми
книгами. Изучал он, конечно, также патристическую и средневековую латинскую
литературу, как полагалось всякому питомцу тогдашних школ, и сочинения
корифеев схоластической науки, которые очень ему пригодились, когда ему
понадобилось снабжать учеными сведениями своих героев. Перевод Боэция,
популярного у схоластиков, как и более поздний трактат об астролябии,
отражал эти интересы. Но больше, чем классиками, и больше, чем отцами церкви
и схоластиками, Чосер увлекался современными поэтами, конечно, французскими.
Тут было всего понемногу: эпос, лирика, видения, аллегория всех видов. Он
отдал обильную дань влиянию этой литературы в тот ранний период своей
деятельности, когда переводил "Роман о Розе", писал небольшие поэмы и
лирические стихотворения.
С 1370 г. в жизни Чосера началась новая полоса. Он стал, по поручению
короля, сопровождать дипломатические миссии: во Францию, во Фландрию, в
Италию. Сущность его обязанностей не всегда ясна. Важно то, что поездки дали
возможность Чосеру познакомиться с миром, и прежде всего с жемчужиной
тогдашнего мира - с Италией.
В первый раз он пробыл там с декабря 1372 г. до осени следующего. Он
участвовал в переговорах с дожем Генуи о привилегиях для генуэзских купцов и
сопровождал посольство также во Флоренцию, куда оно имело секретное
поручение от короля. Во Флоренции Боккаччо собирался уже читать публичный
курс по "Божественной комедии"; Чосер вывез оттуда рукописи Данте, Петрарки
и Боккаччо. До поездки он, повидимому, итальянского языка не знал. Но это
большого значения для него не имело. В деловых отношениях, политических и
торговых, был в ходу латинский, который он знал хорошо. Полугодовое
пребывание в Италии дало ему возможность вполне овладеть тосканским языком и
читать великих флорентийских поэтов. Чосер вернулся в Италию еще раз в конце
1377 г. и пробыл там ровно четыре месяца. На этот раз миссия касалась
Ломбардии. Велись переговоры по военным делам с миланским тираном Бернабо
Висконти и его зятем, земляком Чосера, кондотьером Джоном Гакудом,
подвизавшимся тогда в Италии. Возможно, что тогда же Чосер побывал и в
Венеции.
Два путешествия в Италию дали Чосеру возможность наблюдать пышный рост
городской культуры, первые классовые бои и первый расцвет Возрождения. Все
это было совершенно не похоже на то, что он видел дома. Он наблюдал
зарождение новой буржуазной культуры, видел итальянские городские республики
и монархии нового типа, дивился победному подъему торговли и промышленности
и в свете этих впечатлений начиная по-новому расценивать все то, что оставил
в Англии.
Когда в 1378 г. поэт вернулся на родину, Эдуарда III не было в живых.
Не было в живых также ни Черного Принца, ни Лайонеля Кларенского, первого
покровителя Чосера. Он перешел под опеку следующего сына короля Эдуарда,
Джона Гаунта, герцога Ланкастерского, и сумел завоевать его симпатии. По
мере того, как подрастал юный король Ричард II, закреплялись связи и с ним.
Но теперь Чосер нуждался в этом меньше. Уже в 1374 г., после его возвращения
из первой итальянской поездки, Эдуард дал ему должность таможенного
контролера при Лондонском порте. Функции и полномочия его позднее были
расширены.
Должность была доходная; жалованье и штрафы с нарушителей хорошо
пополняли его бюджет, но с его обязанностями была связана докучная и
обременительная деталь: он должен был собственноручно вписывать в свои
регистры все статьи, по которым он ежедневно взимал пошлины, и все
поступления. Ему была отведена казенная квартира в башне Олдгейтских ворот.
Сюда, покончив дела и вписав последнюю получку, он спешил домой, к своим
книгам. "Когда работа твоя будет кончена и все счеты подведены, ты не ищешь
ни отдыха, ни забав, а спешишь скорее к себе домой и там, безмолвный, словно
камень, садишься за другую книгу" ("Дом славы").
Между таможней и комнатой для занятий, между счетной книгой и другими
книгами, между живыми людьми, проходившими мимо него, и созданиями поэтов
прожил Чосер двенадцать лет, вплоть до 1386 г., отрываясь от Лондона только
на короткие сроки. Это были самые продуктивные годы его жизни. Они пополнили
новым опытом юношеские впечатления, полученные при дворе. Там он видел
кавалеров и дам, наблюдал немного жеманные куртуазные нравы, дышал
атмосферой, где настоящие чувства переплетались с условными. Не были похожи
новые жизненные наблюдения и на то, что он видел в лагере во время
французских походов. Там король Эдуард был прежде всего полководцем, его
четыре сына - не придворными эфебами, а рыцарями, искавшими славы. Там были
важные, закованные в броню воины, вожди армии, окруженные веселыми,
беззаботными оруженосцами, и были бойцы из народа, суровые и грубоватые,
воплощение дерзкой английской уверенности в своих силах.
Теперь помимо Чосера проходили другие люди, люди делового опыта: купцы
и чиновники, ремесленники и мелкие торговцы, расчетливые, прижимистые,
плутоватые. Проходили йомены и вилланы, ввозившие на потребу Лондона
продукты своего хозяйства, а с ними вместе неизбежная рать монахов,
миноритов и продавцов индульгенций. Их всех пропускал мимо себя Чосер,
оглядывая внимательным, чуть насмешливым глазом; примечал все: их одежду,
обувь, бороды, цвет лица, даже прыщи и бородавки, накопляя наблюдения впрок.
Из башни своей, в дни восстания Уота Тайлера, видел Чосер картину
ворвавшейся в город и разбушевавшейся там кентской деревенской революции;
видел, как носили по улицам на шестах готовы архиепископа и казначея, как
гонялись за монахами, как кричали Джек Строу и его люди, когда тащили на
убой фламандских ремесленников, отбивавших хлеб у английских рабочих,
"криком ужасающим, - скажет потом хронист Уолсингэм, - не похожим на
человеческие крики, а напоминающим скорее всего завывания чертей в аду".
Служба приводила его в соприкосновение и с верхушкой лондонского
делового мира. Среди его товарищей и подчиненных по таможенному ведомству
были члены лондонского совета олдерменов, лица, занимавшие должность
лондонского мэра.
В 1386 г. Чосер был избран депутатом в парламент от Кента, где перед
этим был судьею. И должность судьи, и представительство в нижней палате
пополнили галлерею типов, с которыми Чосер сталкивался. Теперь это были люди
от земли: помещики, их семьи, их приказчики и управляющие, их арендаторы,
вилланы, коттеры. И как судья, и как депутат он должен был с ними общаться,
вольно или невольно, в разной обстановке - и в торжественной, и в деловой.
Эта среда в свою очередь сильно обогатила его наблюдения. Но дела его пошли
худо сразу же после избрания в парламент. Джон Гаунт был на континенте, а в
его отсутствие враждебная ему придворная партия, во главе с его братом,
герцогом Глостером, захватила власть. И, как повелось уже давно, сейчас же
люди Ланкастера на сколько-нибудь видных и прибыльных постах были заменены
людьми Глостера. Попал в этот маленький катаклизм и Чосер. Он потерял свои
таможенные должности, и доходы его сильно упали. Вместе с отставкой он
потерял и свою уютную квартиру в Олдгейтской башне.
Правда, потом все снова стало приходить в порядок. Чосер получил надзор
за целым рядом казенных построек. А когда в 1399 г. сын Джона Гаунта, Генри
Болинброк, отнял престол у Ричарда и воцарился под именем Генриха IV, дела
Чосера совсем поправились. Именно на нового короля, повидимому, рассчитывал
Чосер, изливаясь в лирических "Жалобах своему (пустому) кошелю", и новый
король, кажется, понял своего поэта. Для него опять наступило благополучие.
Но пользовался он им недолго. 25 октября 1400 г. Чосер умер. Его похоронили
в Вестминстерском аббатстве, где его могила стала первой в "уголке поэтов".
Жизненный путь Чосера, таким образом, прошел через все слои английского
общества. Он научился понимать хозяйственные, бытовые, индивидуальные
различия между людьми, понимать их радости и горести. Перед ним раскрывалась
народная жизнь, реальная, полная красок, и уже через свои английские
впечатления он воспринимал все, что приходило к нему из книг, как сюжет или
как стержень для повествования. Когда чужая тема и чужие образы облекались у
него новой художественной плотью, то это была плоть, выхваченная глазом
острого наблюдателя из живой английской жизни. А когда он нарисовал своих
англичан без исторических или мифологических костюмов, получилась галлерея
паломников "Кентерберийских рассказов", - Англия, словно пославшая своих
типичных представителей на южный берег Темзы, в Саутварк, предместье
Лондона, в гостиницу "Табард", которую держал рачительный и благодушный
Гарри Бэйли.
Вопрос о языке, на котором нужно писать в прозе и стихах, решался,
таким образом, просто и без усилий. Чосер мог писать только по-английски.
Ему незачем было делить плоды своих вдохновений между тремя языками, как это
сделал его приятель Гауэр. Ему невозможно было писать ни на каком другом
языке, кроме английского: так крепко сидели корни его творчества в
национальной жизни. Данте рассказал нам в "Пире", почему он стал писать,
по-итальянски: он хотел дать "ячменный хлеб тысячам". У Данте выбор был
между обязательным латинским и итальянским, на котором никто не писал таких
вещей, какие собирался писать он. Для Чосера, не в пример Гаузру, вопрос о
латинском языке даже не вставал, но вопрос о французском языке, нужно
думать, был сложнее. Чосер хотел писать стихи; формы стихов давались только
французскими образцами, а его общество, то общество, вниманием которого, он
единственно дорожил в пору своих дебютов, читало только по-французски.
Удивительнее всего, что Чосер с самого начала решился писать
по-английски. Если бы дело шло о 1386 г., когда Чосер всем существом своим
чувствовал уже свою сращенность с английским народом, это было бы не
удивительно. Но то, что его великое решение было принято, когда он был юным
пажом, показывает, как остро было у него ощущение реальной жизненной правды
и как рано обрел он безошибочный глазомер подлинного народного поэта.
Аналогия с великим флорентийцем на этом не кончается. Как и Данте,
Чосер должен был выбрать среди английских наречий то, которое имело всего
больше прав стать единым национальным языком. В этой области царил разброд,
и без канонизации какого-либо наречия в роли национального языка литература
не могла бы развиваться свободно. В соревновании областных диалектов
средневековой Англии уже определилось значение диалекта Лондона как
крупнейшего центра страны. Чосер был уроженцем Лондона. Он воспользовался в
своих сочинениях диалектом Лондона, как Данте флорентийским диалектом. Не
Данте создал итальянский литературный язык и не Чосер создал английский
литературный язык. Тот и другой нашли в живой народной диалектальной ткани
тот лингвистический элемент, который был наиболее пригоден для создания
литературного языка. И подобно тому, как гений Данте возвел тосканский
диалект в ранг единого итальянского литературного языка, так гений Чосера
сделал лондонский диалект единым языком английской литературы.
2
Чосер был поэт. Мысли, достойные художественного огранения,
складывались у него в стих и в строфу. Ему нужно было найти метры, наиболее
отвечавшие его задачам. Но он хотел писать только по-английски, на родном
языке, на языке своего народа. Тут начинались трудности, которые он должен
был преодолеть. Старый англо-саксонский аллитеративный стих, который
незадолго до того был возрожден Ленглендом и в который неплохо укладывалось
дидактическое содержание "Видения о Петре Пахаре", не годился для
поэтических целей Чосера (недаром он смеялся над аллитерацией в "прологе
священника" rom, ram, ruf). В нем тесно было широкому эпическому рассказу и
неторопливому реалистическому повествованию. Следовательно, и метр, и строфу
нужно было искать. Французские образцы были под рукой и в изобилии. И стих
куртуазного эпоса, и стих "Романа о Розе", и фаблио, и, наконец, баллада и
лирические строфы, - все могло быть испробовано. И Чосер перепробовал все.
Французские метры постепенно сложились в оболочку, которая, то в своем
натуральном виде, то перекованная им, послушно принимала его английские
песни. Но он не сразу решился вверить французским метрам то, что он считал
своим настоящим призванием, к чему толкал его гений: эпическое
повествование. Он начал с лирических стихов и некрупных поэм, в которые
входили и элементы промежуточного жанра, видения. И даже здесь, когда ему
приходилось приспособляться к готовым метрам, он никогда не позволял
чужеземным образцам влиять на содержание своих стихов.
Принято делить жизнь и творчество Чосера на три периода: французский,
итальянский, английский. Эта терминология легко может ввести в заблуждение:
она противополагает, "французский" и "итальянский" "периоды" -
"английскому". Но ведь Чосер писал только по-английски во все периоды, а
отнюдь не исключительно в "английский".
Чосер был пионером и должен был учиться. Он и учился сперва у
французов, потом у итальянцев. Он брал у них форму и сюжет. Но форму он
перековывал, а сюжету сообщал свой, чосеровский, национально-английский и
народно-английский отпечаток, т. е. давал ему новый смысл.
В прологе "Легенды о славных женщинах" Чосер рассказывает о своем
раннем творчестве и сообщает, что он написал много "гимнов для празднеств
бога любви, которые зовутся балладами, рондо и вирлэ". Эти его стихотворения
до нас не дошли. Вероятно, они и были первыми опытами Чосера. Известные нам
баллады написаны значительно позже, когда для, поэта были уже наглухо
закрыты пути французских влияний; когда он обрел полную творческую
самостоятельность. Рондо и вирлэ, как типично французские формы, отпали
теперь совсем, а баллада стала искать связей с соответствующими английскими,
притом народными, видами.
К сожалению, мы лишены возможности более пристально проследить процесс
его ученичества у французов. Ясно только одно: Чосер с особенным вниманием
остановился на балладе. Это было тогда стихотворение в 28 строк с
нефиксированным количеством слогов в строке, разделенное на три строфы по
восемь строк с заключительным envoi в четыре строки. Рифмы в строфе шли в
порядке ababbcbc и должны были повторяться во всех трех строфах, но так,
чтобы ни одно слово не стояло тут дважды. Envoi содержал только две рифмы:
abab. Результатом работы Чосера над балладным строем было то, что он
установил для себя семистрочную пятистопную строфу вместо восьмистрочной, с
рифмами, которые шли ababbec, с необязательным envoi. Эта строфа сама по
себе, вне балладной формы, стала его любимым стиховым орудием и отлично
подошла для повествовательных целей. Ее стали называть rime royale, не то
потому, что она связана с французским chant royal, не то потому, что этой
строфой писал король Яков I Шотландский. Итальянская октава, с которой Чосер
познакомился по "Тезеиде" и "Филострато" Боккаччо, не заставила его изменить
своей семистрочной строфе. Она лишь сделала ее более гибкой и свободной.
Любопытно, что "рассказ рыцаря", повторяющий сюжет "Тезеиды", написан
бесстрофным пятистопным ямбом со смежной рифмой, так называемым "героическим
двустишием", а "Троил", повторяющий сюжет "Филострато", - семистрочной
строфою. И, пожалуй, еще любопытнее такие две детали. Когда Чосер пользуется
октавой, рифмы в ней чередуются не как в итальянской октаве: abababcc, а как
в балладе: ababbcbc; она лишь освобождена от прочих стиховых строгостей
балладного строя. А когда Чосеру понадобилось вставить в "Троила" сонет
Петрарки "S'amor non e..." он перевел его с буквальной точностью, но сонет
растворился в общей стиховой ткани поэмы: его четырнадцать строк
превратились в три семистрочных строфы rime royale.
Борьба со стихом, упорная и долгая, таким образом, кончилась
благополучно. Чосер нашел для своих английских стихов адэкватные формы:
героическое двустишие и семистрочную строфу. Но мы знаем, что одновременно
он искал и материал, который он хотел охватить своими стихами. Перевод
"Романа о Розе", вероятно, принадлежит ему в большей мере, чем можно судить
по сохранившимся кускам. Он, несомненно, перевел не только написанное
Гильомом де Лоррисом, но и части, принадлежащие Жану де Мэн. Немало он также
переводил и из Гильома Машо. Но и из переводимых поэтов он ничего не
перенимал слепо. Если он не мог пользоваться современными английскими
поэтическими образцами, то французские он обогащал теми элементами, которые
казались ему ценными в английской, больше всего народной, поэзии, особенно в
балладах.
"Книга о герцогине" (Book of the Duchess, 1369 г.), оплакивающая
Бланку, супругу Джона Гаунта, была первым более крупным оригинальным
созданием Чосера. Мелкие вещи, предшествующие этой дате, а частью и более
поздние до нас не дошли. Но дальнейшую хронологию, даже сколько-нибудь
устойчивую последовательность вещей, установить трудно: прежде всего потому,
что стихотворения, написанные как самостоятельные, Чосер позднее вставлял в
другие, более крупные.
"Книга о герцогине" стоит особняком. Она интересна прежде всего тем,
что единственная из более крупных вещей целиком написана до путешествия в
Италию и до знакомства с триадой великих флорентийских поэтов. Это - первая
вещь Чосера, представляющая интерес не только по форме, но и по содержанию.
По форме важны и многие другие вещи, например, "Жалоба состраданию", где
впервые у Чосера зазвучала rime royale, семистрочная строфа. "Книга о
герцогине" - видение. Поэта мучит бессонница. Он просит принести книгу с
"историями былых дней" и над ней засыпает. Во сне он очутился в богато
убранной комнате, из которой увидел охотников, мчавшихся по лесу. Он вскочил
на коня и присоединился к ним. На прогалине он встретил рыцаря, одетого в
черное. Это - Джон Гаунт, герцог Ланкастерский, который рассказывает ему,
какой замечательной женщиной была его подруга, герцогиня Бланка, которой он
только что лишился.
Другие более значительные вещи Чосера появились после путешествия в
Италию. И хотя поэты, с которыми Чосер познакомился в Италии, были
неизмеримо более крупными художниками, чем не только Машо и Лоррис, но и чем
Жан де Мэн, они не подчинили его своему влиянию. Чосер ни в какой мере на
сделался итальянизированным поэтом и не утратил ни своей оригинальности, ни
яркого национального колорита своего творчества. Данте, Петрарка и Боккаччо
воспитывали его вкус, снабжали его сюжетами, шлифовали ему форму, но
сущность оставалась у него своей. Любопытно, как по-разному смотрит он на
этих троих великих итальянских поэтов. Данте он чтит серьезно и глубоко. В
рассказе монаха ("Уголино") он говорит о нем: "Великий поэт Италии, которого
звали Данте". Заимствований своих у "божественного певца" он не скрывает. Их
много. Он берет у него то образ, то стих, то целую вещь и переводит
благоговейно и точно. Он цитирует его в "Доме славы" и в "Кентерберийеких
рассказах": женщина из Бата довольно точно переводит три фразы из
"Чистилища" о благородстве, а минорит ссылается на Данте наряду с Вергилием.
Петрарка и Боккаччо, с которыми Чосер мог лично встретиться, ибо в первую
его поездку они оба были живы, вызывают у него совершенно разное отношение,
повидимому, очень субъективное. Петрарке Чосер обязан чрезвычайно мало.
Латинских оригинальных его вещей, прозы и стихов, он, видимо, не знал. Из
итальянских его стихов он взял только один сонет "If no love is...", который
он инкрустировал в текст "Троила". В "Кентерберийских рассказах" Петрарка
упоминается дважды. В рассказе монаха, там, где речь идет о царице Зенобии
Пальмирской, как источник повествования указывается "my master Petrark", что
неправильно, ибо там все - явное заимствование из хорошо известной Чосеру
книги "De claris mulieribus" ("О достославных женщинах", Боккаччо, гл. 98).
И совсем в приподнятом тоне повествует о Петрарке студент, занимающий
паломников историей страданий Гризельды:
Вам повесть расскажу, какую в Падуе
Из уст ученого достойного я слышал,
И книгами, и делом славного равно.
Он умер ныне и лежит в могиле.
Пусть бог дарует мир его душе.
Франческо он звался Петрарка и увенчан
Венцом, поэт сладкоречивый, был.
Поэзией он всю Италию прославил.
Оба эти места приводились в качестве непререкаемого свидетельства как
личного знакомства Чосера с Петраркою, так и того факта, что Гризельду Чосер
взял не из "Декамерона", а из принадлежащего Петрарке латинского перевода
новеллы. И то, и другое одинаково сомнительно.
Бокаччо из трех итальянских корифеев был всего больше использован
Чосером. "Тезеида", сокращенная в четыре раза, стала "рассказом рыцаря",
множество строф из нее попало в "Анелиду и Архита"; "Филострато", выросший в
полтора раза, стал "Троилом". "Достославные женщины" Боккаччо дали идею и
материал "Легенде о славных женщинах" и куску о Зенобии в "рассказе монаха".
Но Боккаччо нигде не назван. "Гризельда" и "Зенобия" приписаны Петрарке, а в
"Троиле" (стр. 571) говорится, что автор заимствовал "не только смысл
(sentence), но и всю поэму целиком, если не считать языка", у поэта Лоллия,
никогда не существовавшего. Этот же Лоллий фигурирует наряду с другими
поэтами и в "Доме славы", в таком контексте, где ожидалось бы упоминание о
Боккаччо. Мотивы "Декамерона", помимо идеи обрамления и "Гризельды",
фигурируют еще в следующих рассказах кентерберийских паломников:
корабельщика ("Декамерон", VIII, 1), купца ("Декамерон", VII, 9), помещика
("Декамерон", X, 5). Однако до сих пор не выяснен окончательно вопрос,
заимствовал ли Чосер эти сюжеты непосредственно из "Декамерона", или из
других источников. Напрашивается предположение, что Чосер, кроме "Тезеиды" и
"Филострато", знал и "Декамерон", но, смущенный огромностью своих
заимствований у его автора, хотел их скрыть и выдвинул в качестве заслонов
Петрарку и "Лоллия". Но в этом, в сущности, не было никакой необходимости.
Все сюжеты, даже "Троил", обработаны Чосером так, что на них лежит печать
его гения, хотя там встречаются и целые вереницы строф, буквально
переведенных из "Филострато". А идея общего обрамления рассказов заиграла
совершенно новыми, тоже подлинно чосеровскими, красками. Нет ничего
удивительного, однако, что заимствования из Боккаччо оказались так велики.
Реализм Боккаччо при всех различиях - о них ниже - был всего более близок к
реализму Чосера по своему характеру и по своим элементам. Он так же
коренится в общей культуре Ренессанса, с ее интересом к материальному миру,
с ее ненавистью ко всему, что феодализм и церковь ставят на пути человека,
как личности и как члена коллектива. И Боккаччо, и Чосеру в высокой степени
было свойственно веселое, немного насмешливое, ренессансное приятие жизни,
основанное на широком знании мира и людей и неиссякаемом любопытстве к
дальнейшему их познанию. Быть может, читая Боккаччо, - хотя бы даже только -
"Тезеиду" и "Филострато", - Чосер приходил к сознанию этого родства. Недаром
любимые их жанры были одни и те же.
А все трое вместе - Данте, Петрарка, Боккаччо - были дороги Чосеру еще
и тем, что они были для него, помимо всего остального, истолкователями
классиков. Классические реминисценции, близкие Чосеру смолоду, укрепленные
школой, не заглушенные в сутолоке придворной и лагерной жизни, оделась в
плоть и кровь во время путешествия по Италии, ибо там Чосер почувствовал их
крепкую связь с жизнью, законность такой связи и ее оплодотворяющую
культурную силу. Недаром он будет потом напутствовать своего "Троила": "Иди,
книжица; и целуй следы Вергилия, Овидия, Гомера, Лукана и Стация".
Если бы у нас были точные данные о хронологической последовательности
по крайней мере более крупных вещей Чосера, мы могли бы говорить о том, как
постепенно сказывалось итальянское влияние на его творчестве. Но так как
хронология жизни и деятельности Чосера никогда, очевидно, не станет точным
знанием, то характеристика может быть только очень суммарной. Можно
предполагать, что "Дом славы" (House of Fame) и "Птичий парламент"
(Parliament of Fowles) начаты между первым и вторым путешествиями в Италию,
а закончены - поскольку они вообще закончены - после второго, в первой
половине 80-х гг. "Троил", вероятно, начат после второй поездки и не сразу,
а кончен около 1385г. "Легенда о славных женщинах" (A legend of good Women)
относится к еще более позднему времени (около 1387 г.), равно как и большая
часть "Кентерберийских рассказов".
3
Впрочем, относительно поэмы "Дом славы", в которой три "книги", нужно
сделать оговорку. Вторая "книга", а следовательно, и третья, несомненно,
написаны не только после первого путешествия в Италию, но и после назначения
Чосера таможенным контролером, т. е. после 1374 г., так как именно во второй
он говорит о том, как он, разделавшись со своими счетами, спешит домой,
чтобы погрузиться в чтение. Что касается первой "книги", она, всего
вероятнее, написана раньше: в ней и вкус, и стиль - французские, и она полна
мотивами, роднящими ее с "Романом о Розе" и вещами Гильома Машо. Лишь конец
(стихи 449-450), где упоминается, рядом с Вергилием и Клавдианом, Данте,
должен был появиться одновременно со следующими частями.
Эта поэма - тоже видение, как и "Книга о герцогине". Поэт засыпает и
пробуждается в некоем дворце, который оказывается храмом Венеры. На стене -
изображение эпизодов из "Энеиды", главным образом истории Дидоны. И по этому
случаю - пространное и запутанное, - в духе "Романа о Розе" - воспоминание о
разных неверных любовниках. Поэт выходят из храма и видит парящего в небе
орла с золотыми перьями, ослепительного, "словно второе солнце". Читатель
успевает и в орле, и во "втором солнце" узнать дантовские образы
("Чистилище", (песня 9; "Рай", песня 1); но тут кончается первая "книга",
сразу меняется тон поэмы, и Чосер, обогащенный peaлиcтичecкими уроками
итальянцев и наблюдениями английской жизни, начинает сбрасывать с себя
средневековые условности.
Его золотой орел, подлинный герой второй "книги", нисколько не похож на
апокалиптическую аллегорию Данте. В нем нет ничего священного, несмотря на
его золотые перья. Вторая "книга" начинается стихом из "Комедии" ("Ад",
песня 4): "О, Разум, описавший то, что я видел!" Орел хватает поэта своими
когтями, отчего тот лишается чувств. Так полагалось и по Данте, но дальше
все идет по-другому. Орел начинает говорить человеческим языком, и совсем не
торжественным, а таким, каким всегда говорили в обществе Чосера: "Ну, приди
в себя, не бойся! Стыдно!" А когда поэт пробуждается, орел начинает
подсмеиваться над ним. Быть может, Чосер вспомнил тут Черного Херувима
"Комедии", хотя насмешка орла очень далека от убийственного сарказма дантова
дьявола, - в ней много ласки: "Святая Мария!.. Чего ты так расстроился, что
тебя потащили? Право же, не из-за чего, pardee!.. Все делается тебе для
науки и для пользы... Успокойся, будь смелее. Я друг тебе!" А поэт думал:
"Боже! Неужели я должен погибнуть вот этим сумасшедшим образом, а не
по-другому? Или Юпитер хочет превратить меня в звезду? Что это все вообще
означает? Как будто я не Енох и не Илья, не Ромул и не Ганимед..." Орел
угадал эти мысли. Он успокаивает поэта снова и после этого с большим юмором
рассказывает ему, что представляет собою Дом славы, шутит с ним, пока они
летят мимо Млечного Пути и разных созвездий. Поэт, которому, конечно, не
очень удобно путешествовать столь своеобразным способом, отвечает отрывисто
и спрашивает односложно, а орел продолжает все более широковещательно. Но
потом - это великолепный штрих - он спрашивает: "Скажи откровенно, ведь я
изложил все это тебе просто, без всяких словесных тонкостей, не многоречиво,
без философских терминов, поэтических фигур и риторических прикрас. Не
правда ли? Конечно, с ними было бы приятнее, но серьезный язык и серьезная
материя сейчас была бы, пожалуй, тяжела. Как по-твоему?" - "И я сказал в
ответ: - Да".
По сравнению со второй "книгой", меньшее впечатление производит третья,
где описывается хрустальный Дом славы. Из этих чертогов разносится по миру
слава великих людей. И лишь в параллельном рисунке Дома слухов вновь
вспыхивает реалистическая сила чосеровых описаний и умение необычайно просто
и естественно дать впечатление возникающих и ползущих во все стороны летучих
вестей и слушков.
В те же годы, что и две последние книги "Дома славы", был написан
"Птичий парламент", а несколько позднее - "Троил и Хризеида" (Troilus and
Criseyde), обе вещи, в противоположность "Дому славы", законченные.
В "Птичьем парламенте" чувствуется более обильная жатва книжных фактов
и книжных впечатлений, чем даже в "Доме славы", что может служить аргументом
для признания его хронологически более поздним. Тут "Тезеида" Боккаччо
переплетается с целым рядом дантовских мотивов: надпись на адских воротах,
каталог грешных любовников из V песни "Ада", сад земного рая из "Чистилища".
Тут же Цицерон и Боэций. И тут же, славно исчезающие, уже воспоминания из
второй части "Романа о Розе". Все это тоже претворено во что-то совершенно
новое, свое, чосеровское.
Начинается, конечно, опять с видения. На этот раз поэт углубился в
чтение цицеронова "Сна Сципиона", и сам погрузился в сон. Ему привиделось,
что римский полководец берет его за руку и ведет в чудесный сад, обнесенный
стеной. Описывая его, Чосер показывает, что изучение Данте и Боккаччо
принесло уже зрелые плоды. Поэт исчерпал всю свою палитру пейзажного
мастерства и сумел наполнить картину нежным лиризмом. В саду мать-Природа
восседает, окруженная несметными - породы их подробно перечислены - стаями
птиц. Идет суд. По форме - это куртуазный суд любви, но он весь пестрит
совершенно конкретными штрихами, заимствованными из английской парламентской
процедуры. Птицы ведут себя, как прожженные старые парламентарии. Птичьи
лидеры - гусь, утка, кукушка и голубка. Суду нужно решить, кому отдаст свою
руку царственная орлица, ибо претендентов у нее трое, тоже орлы. За каждым
из них вереницы пернатых "болельщиков", которые криками стараются склонить
невесту на сторону своих фаворитов. Орлы пространно, с соблюдением обычаев и
жаргона настоящего парламента, излагают и мотивируют свои притязания.
"Парламент" ведет себя чрезвычайно несдержанно и нетерпеливо. То и дело
раздаются крики: кек-кек, ку-ку, кик-кик, и читателю тут же дается перевод
этих птичьих слов на человеческий язык, вероятно, довольно точно
передававший возгласы с мест, гремевшие в палате общин Эдуарда III и Ричарда
II: "Хватит! Кончайте! Пора уходить! Скоро ли конец вашим проклятым речам?"
Но Природа, как заправский спикер, призывает всех к порядку: "Уймите ваши
языки... Я сама знаю, что нужно делать. Успеете уйти... Здесь повелеваю
я..." Она выслушивает соискателей до конца и... откладывает решение на год.
Есть мнение, что под тремя женихами и их дамой Чосер скрыл реальных людей
"орлиного" ранга. В том, что один из них - Ричард II, повидимому, согласны
все.
"Дом славы" и "Птичий парламент" очень характерны как вещи
промежуточного стиля. В них Чосер впервые дает не скованное аллегорией и
символикой изображение жизни. Мудрый, терпимый резонер под маской
златокрылого орла и коммонеры XIV в. под маскою крикливых птиц одинаково
типичны. Поэта все больше тянет к прямому изображению жизни. Пусть сюжет
будет далекий, - он сумеет использовать его для реалистического
повествования. Так возник "Троил".
История любви Троила, приамова сына, к Хризеиде и измены Хризеиды была
создана не в Элладе и не в Риме. Гомер едва упоминает о Троиле. Вергилий
говорит о нем немногим больше. Мало внимания уделяется ему и в истории
Троянской войны, приписываемой фригийцу Даресу, - главном источнике
знакомства феодальной Европы с героями Гомера. Впервые вехи сюжета расставил
французский трувер XII в. Бенуа де Сент Мор, поэму которого пересказал
по-латыни Гвидо делле Колонне. Именно Бенуа соединил имена Троила и дочери
троянского жреца Калхаса (у него она называется Бризеидой), перебежавшего к
грекам. Боккаччо взял эту фабулу и сделал большую поэму "Филострато".
Чосер, очевидно, с восторгом ухватился за сюжет, как только
познакомился с "Филострато". У него реализм поэмы Боккаччо сгустился еще
больше. Все чисто романтические элементы из нее исчезли. Растянутая в
полтора раза, она дала содержание пяти книгам, которые читаются - после
Боккаччо - с еще более острым интересом. Характер и облик условных троянцев
Чосера таков, что они делаются сколком с современных ему англичан
культурного слоя. И Чосер нисколько не скрывает этого. Разговоры его героев
обладают легкостью и непринужденностью разговоров, подслушанных в жизни.
Троил подписывает письмо к Хризеиде: "Le vostre Т.", а Хризеида свое - "La
vostre С.", как было принято в его лондонском кругу. Когда Хризеида,
вызванная отцом, собирается в греческий лагерь и болтает с провожающими ее
подругами, речи их не "троянские", а английские. Чтобы усилить
убедительность своего повествования, Чосер вносит поправки в вымысел
Боккаччо. Образы Троила и его счастливого соперника Диомеда в основном
остались без изменения. Напротив, Хризеида и Пандар, любимые детища фантазии
Боккаччо, - совсем другие. Гризеида (такова транскрипция Боккаччо) вылеплена
из того же теста, что героини "Декамерона". Молодая вдова, знакомая со
сладостью любовных утех и неистово по ним тоскующая, она оценивает
достоинства Троила и не слишком мучает себя колебаниями: быстро решает, что
так суждено свыше, принимает возлюбленного у себя и отдается ему. У Чосера
все гораздо сложнее. Колебания и сомнения его Хризеиды, хотя она тоже вдова,
длятся долго. Страсть ее борется с опасениями за репутацию и с собственным
насмешливым умом. Темперамент у нее не клокочет так стихийно, как у героини
Боккаччо. Чтобы она могла отдаться Троилу, понадобилась сложная и
необычайная обстановка: визит к Пандару, ливень, помешавший своевременному
возвращению домой, неожиданное появление Троила. Психологический облик
Хризеиды и тоньше, и сложнее, чем у Боккаччо. Еще более глубокой переработке
подвергся образ Пандара, которого Чосер, как давно предполагают, наделил
некоторыми собственными чертами. Из кузена Хризеиды Пандар превратился в ее
дядю, т. е. в человека, более богатого опытом и готового все свое знание
жизни обратить на любовное посредничество между другом и племянницей. Всего
замечательнее в нем умение понять всякое искреннее движение сердца у
ближнего и простить всякое увлечение, как бы оно далеко ни зашло, если оно
чисто, и бескорыстно. Никто не умеет так искусно, как он, успокоить опасения
насчет сплетен и осуждений. Никто не обладает таким неиссякаемым запасом
юмора, чтобы поддержать колеблющегося в минуты сомнений и душевного упадка,
шуткой поднять настроение, заразить оптимизмом. Веселый циник,
жизнерадостный хлопотун, неутомимый почтальон влюбленных, он как будто сам
получает долю в счастье, которое он налаживает для своей племянницы и ее
воздыхателя. При этом он подлинный англичанин, как и Троил с Хризеидой, как
и Диомед, и все остальные персонажи поэмы. Чосер ни на одну минуту не
представляет своих героев в античных одеяниях, в античных латах, на античных
колесницах. Они - рыцари и дамы из окружения короля Эдуарда и Черного
Принца, королевы Филиппы и Джона Гаунта. Они все - живые, подлинные люди.
Недаром орлиный глаз Шекспира разглядел в поэме Чосера канву для драмы и
использовал ее, чтобы показать своим зрителям и "лживую Креосиду", и Троила,
и Пандара средствами сценического мастерства.
"Троил" - единственная крупная вещь Чосера, вполне законченная, первая
вещь, где его гений достиг настоящей зрелости, и первая вообще большая поэма
на английском языке, в которой трепещет настоящее искусство. По культурному
и общественному значению она уступает "Кентерберййским рассказам", по
художественным достоинствам - нисколько.
"Легенда о славных женщинах" - опять видение, т. е. возвращение к
поэзии Лорриса и Машо. Пролог к "Легенде" прелестен. Поэт вышел в сад. Там,
опьяненный весенними ароматами, он прилег под деревом, заснул и увидел во
сне бога любви. Он вел за руку прекрасную королеву, одетую в зеленые и
золотистые цвета, - то была Алкеста, - а следом за ними шла свита из многих
тысяч женщин. Бог любви стал упрекать поэта за то, что он перевел "Роман о
Розе" и написал "Троила", два произведения, которые являются "бунтом против
его заповедей", ибо одно прославляет неверную Хризеиду, другое - издевается
над влюбленными. Алкеста вступается за смущенного поэта и в искупление его
вины налагает на него эпитимию: каждый год писать по поэме в честь женщины,
сохранившей верность обетам любви. Чосер принял это условие и за девять лет
написал девять хвалебных сказов, следуя испытанному сюжетному водительству
Боккаччо. Куски "Достославных женщин" стали кусками "Легенды о славных
женщинах". Тут Клеопатра, Дидона, Лукреция, Медея, Ариадна, Гипермнестра и
другие героини любви, о которых повествуют миф и история. При этом Чосеру
очень помогли "Героиды" Овидия. Поэма в целом слилась в мощную симфонию во
славу любви как чистого победного, высоко человеческого чувства.
За время работы над "Легендой", подготовки и создания "Кентерберийских
рассказов" Чосер писал много мелких стихов: баллад, посланий, жалоб, од.
Среди них есть довольно значительные, например: "Золотой век", "Жалоба
Венеры" - параллель более ранней "Жалобы Марсу" или "Против женского
непостоянства". Есть стихи, имеющие автобиографический интерес: "Послание к
Скогану", "Послание к Бактону", "Жалоба кошелю". Это были рабочие этюды к
крупным вещам, прежде всего к "Кентерберййским рассказам".
4
За эту главную свою вещь Чосер вплотную взялся, повидимому, не раньше
1386 г. Но мы знаем, что отдельные ее куски были написаны задолго до этого:
"Св. Цецилия" (рассказ второй монахини), фрагменты рассказа монаха, "Лаламон
и Архит" (рассказ рыцаря), "Мелибей" (второй рассказ Чосера), рассказ
священника. Когда писались эти вещи, у Чосера едва ли имелся план
"Кентерберийских рассказов". Он появился потом, и подходящий материал, ранее
подготовленный, самым естественным образом был втянут в появившееся
обрамление. Наиболее значительная часть "Кентерберийских рассказов"
(Canterbury Tales) появилась в четырехлетие 1386-1389 гг.
Окончательный текст заключает в себе 20 цельных вещей, две
незаконченных и две оборванных. Тут, как увидим, далеко не все, что было
задумано. Но общественный смысл произведения, художественная ценность его и
влияние на дальнейший рост английской литературы сказались вполне.
Чосер жил в эпоху созидания национальной культуры в Англии. Выступала
на арену буржуазия, готовившаяся вырвать у феодалов политическое господство.
Зарождалось новое мировоззрение. В "Кентерберийских рассказах" Чосер рисует
общество новой Англии. В этом обществе есть место и для рыцаря, как есть для
него место в пестрой компании Кентерберийских паломников. Но его и там, и
тут уже теснят, и наиболее живая и гибкая часть феодального класса начинает
под давлением обстоятельств переходить на пути буржуазного хозяйствования. А
скоро - это уже началось с воцарением чосерова благодетеля Болинброка -
феодалы примутся истреблять друг друга: близится война Роз. На смену рыцарям
придут другие. Эти другие - средние классы. Чосер рисует их с особенным
увлечением. Многие из Кентерберийских паломников - торговцы и ремесленники
хорошего достатка или представители свободных профессий. На них одежда из
добротного сукна, у них славные кони, в их кошелях есть чем платить за
постой. Даже крестьянин у него (пролог) - не бедняк: он исправно вносит свои
десятины и выполняет свои повинности, не жалуясь на судьбу. Он совсем не
похож на голодных коттеров Ленгленда или на крестьянина, с такой потрясающей
силой изображенного в "Символе веры Петра Пахаря". Чосер охотно вдается в
подробности купеческого и ремесленного (рассказ мельника) быта. Он не
скрывает и смешных сторон горожан (женщина из Бата), но нигде его юмор не
бывает так пропитан мягкой лаской, как в этих случаях. К высшим классам его
отношение не враждебно. Только тонкая насмешка, сквозящая, например, в
рассказе-пародии о сэре Топазе, показывает, что автор перерос рыцарскую
идеологию. Гораздо явственнее насмешки над духовными особами. Их несколько в
компании, и все они карикатурны (за исключением священника), особенно
монахи: тут сказались, быть может, и отзвуки проповеди Виклифа. Чосер
великолепно знает, что церковь должна кормить за счет сынов народа армию
своих тунеядцев, ибо иначе она существовать не может, и он умеет это
показать (рассказ продавца индульгенций). Нужным он считает только
приходского священника. Остальные уже не нужны.
Книга создавалась, можно сказать, стихийно. Ее просторное обрамление
легко вбирало в себя весь подходящий эпический материал из старого. А чтобы
найти сюжеты для нового, Чосер себя не мучил. Он брал "свое добро", где его
находил. Из двадцати четырех сюжетов многие заимствованы из книг: рассказы
рыцаря, юриста, "Мелибей", рассказы монаха, доктора, студента, второй
монахини, помещика, настоятельницы, эконома. Другие являются хорошо
известными тогда устными странствующими сюжетами: рассказы мельника,
управителя, корабельщика, капеллана, продавца индульгенций, женщины из Бата,
экзекутора, купца, оруженосца. Рассказ священника - не рассказ, а проповедь.
На долю собственной выдумки Чосера остается, таким образом, чуть ли не один
"Топаз", да и тот - пародия, т. е. предполагает существование близкого
сюжета в серьезном плане. Чтобы его реалистический узор ложился хорошо,
Чосеру нужна крепкая и частая сюжетная канва; а там, где сюжет не доработан
в источнике, он бросает даже удачно начатую вещь, вроде истории Камбискана
(рассказ оруженосца). Планомерный подбор сюжетов сообщил "Кентерберийским
рассказам" необычайное разнообразие жанров. Тут все, что только мог дать не
слишком богатый ассортимент литературных жанров того времени: рыцарский
роман (рассказы рыцаря и оруженосца), благочестивая легенда (рассказ
настоятельницы и второй монахини), нравоучительная повесть (рассказ продавца
индульгенций), биографии великих людей (рассказ монаха), исторический
рассказ (рассказ доктора), новелла (рассказы студента и корабельщика),
дидактическая аллегория (рассказ Чосера о Мелибее), фаблио (рассказы
мельника, управителя, экзекутора), животный эпос (рассказ капеллана),
мифологический рассказ (рассказ эконома), благочестивое рассуждение в виде
проповеди (рассказ священника), пародия на рыцарский роман ("Сэр Топаз" и
рассказ женщины из Бата).
Литературная обработка всех этих сюжетов шла по тому же плану, что и в
"Троиле". Чосер хотел сделать каждый рассказ возможно более убедительным,
поэтому в них так сильны элементы бытового и психологического реализма. Или
он добивался той же убедительности противоположным путем, показывая
невероятность ситуации посредством пародии, как в сказке об омоложенной
старухе, рассказанной женщиной из Бата. Чтобы усилить ощущение реальности
своих персонажей, Чосер прибегает к методу, в значительной мере еще новому в
художественной литературе. Совершенно ясно, что если несколько рассказов
стянутся воедино общим обрамлением с фигурирующими в нем рассказчиками, то
рассказчики должны представляться читателю персонажами более реальными, чем
герои их рассказов. Обрамление, стало быть, создает как бы две ступени
реальности. В таком виде оно не представляет нового литературного приема.
Ново было его использование. Чосер нарочито стирает грань между персонажами,
которые он считает реальными, и персонажами, которые он изображает как
вымышленные. У него совершенно одинаковыми красками изображены
настоятельница в общем прологе, женщина из Бата в прологе к ее рассказу и,
например, прекрасная плотничиха Алисон в рассказе мельника. Этим способом
вымышленный образ обретает плоть и кровь. Совершенно так же образ живого
студента из общего пролога получает свое завершение в портрете студента
Николаса, перенесенного в бытовую обстановку Оксфорда в том же рассказе
мельника. Но, быть может, самый замечательный пример такого слияния образов
Чосер дал в двух параллельных рассказах минорита и экзекутора церковного
суда (somonour). Они - на ножах, как и мельник с управителем. В общем
прологе оба характеризованы больше внешним образом: у экзекутора лицо все в
угрях и красных пятнах, которые невозможно было вывести никакими мазями и
снадобьями, а у минорита (он называется Frere, в отличие от важного
бенедиктинца - Monk) затылок был бел, как лилия; рассказывается об их
одеждах и наружных повадках. А бытовая и психологическая характеристика
отнесена в их новеллы. Минорит в пику своему недругу рассказывает, как некий
экзекутор в тот самый момент, когда пытался отнять последние гроши у бедной
и больной старухи, был унесен чортом в ад, и характеристика экзекутора в
рассказе отлично дополняет набросок общего пролога. То же и в новелле
экзекутора. В отместку монаху он прежде всего дает небольшую информацию о
том, где минориты помещаются в аду: оказывается, под хвостом у Сатаны. Потом
идет новелла. В ней повествуется о минорите, которому некий человек, им
докучаемый, устроил непристойную гадость. Характеристика монаха в новелле
продолжает характеристику минорита в общем прологе, но, как и в предыдущей,
- в гораздо более острых сатирических тонах. Чудесно рассказано, как монах
развязно входит в дом, сгоняет кошку, лежавшую на скамье, аккуратно
складывает на ее место свой инвентарь: палку, шляпу и суму, садится сам,
потом целует появившуюся хозяйку, - это было в обычае, - и начинается
разговор, из которого тайны его ремесла вскрываются во всей неприглядности.
Тождество образов демонстрируется совершенно отчетливо. Когда экзекутор в
рассказе разоблачает мошенничества своего вымышленного героя, не выдерживает
живой минорит из компании паломников: "Ну, тут уж ты врешь, экзекутор!"
Больше того, Чосер так увлечен сам представлением о тождестве персонажей
пролога и новелл, что иногда забывает о необходимых литературных
условностях. В рассказе купца действие происходит в Павии во времена, не
определенные точно, но во всяком случае гораздо более ранние. Одно из его
действующих лиц, рыцарь Джустин, рассуждая о хороших и дурных сторонах
супружеской жизни, ссылается на то, что говорила в прологе к своему рассказу
опытная в этом деле женщину из Бата. Ясно, что ломбардский рыцарь, не
принимавший участия в паломничестве в Кентербери, не мог слышать мудрых
разъяснений почтенной дамы, сменившей пятерых мужей. Но для Чосера люди,
созданные его фантазией, настолько все близки к действительности, что
различия в степени их реальности стираются. Для него все они одинаково
реальны. Художественные приемы, их создававшие, - одни и те же, и они
одинаково близки к миру действительности. Быть может, для современников тут
был и дополнительный смысл: многих персонажей пролога, помимо хозяина
гостиницы и самого Чосера, - они легко узнавали. Если даже в наши дни
сравнительно нетрудно оказалось установить по документам подлинные имена
некоторых паломников, то современникам это давалось, конечно, еще легче. А
при таких условиях знак равенства между ними и вымышленными героями
рассказов, протянутый то с притворной наивностью, то с явным и хитрым
умыслом, сразу давал представление и о них, как о людях, действительно
существующих и в точном соответствии с действительностью изображенных.
Всем известна фабула, которая лежит в основе "Кентерберийских
рассказов". Чосер однажды заночевал в гостинице на южной окраине Лондона,
чтобы рано утром отправиться в паломничество, поклониться раке Фомы Бекета.
В ту же гостиницу собрались с разных концов Англии люди, задавшиеся той же
целью. Чосер со всеми тут же познакомился, со многими сдружился и они решили
вместе отправиться из Лондона под предводительством своего хозяина Гарри
Бэйли. Как задумали, так и сделали. Отправились. Путь был долгий. Гарри
Бэйли предложил, чтобы каждый из паломников (всего их было 29) рассказал два
рассказа по пути туда и два - на обратном пути. То, что Чосеру удалось,
якобы, записать, стало содержанием "Кентерберийских рассказов".
Вот почему у Чосера огромное значение приобрел общий пролог к
"Кентерберийским рассказам". Формально ему, вместе с прологами и
послесловиями к отдельным рассказам, отведена скромная роль обрамления
книги, притом чисто внешнего: в этом смысле Чосер мог заимствовать идею у
Боккаччо. Но Чосер очень скоро отказался от мысли дать голое обрамление:
именно потому, что у него протянулась крепкая связующая нить между
персонажами общего пролога и рассказов. А это в свою очередь обратило
обрамление в какую-то самостоятельную бытовую поэму, героем которой само
собою сделался Гарри Бэйли, хозяин гостиницы. Только у него оказывается
достаточно характера, чтобы взять под команду и подчинить дисциплине
разношерстную компанию паломников. Только у него хватает веселости и юмора,
а вместе с тем и строгости, чтобы обуздать буянов. Как бдительно оберегает
он людей, ему доверившихся, и предостерегает их насчет жуликов! Как
недоверчиво допрашивает шарлатана-каноника с его слугой, догнавших
пилигримов по дороге! Как мастерски руководит дискуссиями по поводу
выслушанных рассказов, не позволяя дебатам уклоняться в сторону и
неукоснительно требуя очередного рассказа! Новый замысел далеко перерос по
художественной значительности идею обрамления "Декамерона". Вместо семи дам
и трех кавалеров Боккаччо, принадлежащих к одному кругу и мало
индивидуализированных, тут огромная коллекция типов из самых разнообразных
общественных слоев, которая далеко не исчерпывается перечисленными в
прологе. Даже счет их в прологе сбивчив. Вначале (стих - 24) указывается
цифра 29, повидимому, без Гарри Бэйли и без самого Чосера. В 164-м стихе
названы сопровождавшие вторую монахиню капеллан и три священника, всего
четверо, из которых трое в дальнейшем не фигурируют; в стихе 544-м Чосер
называет себя. Если считать и его, и трех лишних священников-пилигримов,
выйдет не 29, а 33, с Гарри Бэйли 34, а со слугой каноника, приставшим по
дороге, - сам каноник сбежал, - 35. И едва ли мы имеем тут дело с
небрежностью. Просто Чосер оставлял лазейку для возможного увеличения
количества рассказов, ибо, согласно предложению Гарри, каждый из паломников
должен был дать по четыре рассказа. Это составило бы 140 рассказов, и Чоссер
в 1386 г., когда писался общий пролог, чувствовал себя в силах выполнить
этот грандиозный план, количественно далеко оставляющий за собою
"Декамерон". Но, проработав запоем четыре года (1386-1389 гг.), он несколько
остыл к замыслу, и написано оказалось меньше пятой части. Главное тем не
менее было сделано. Была дана широкая картина английской жизни на том
переломе, которого поэт был свидетелем. Перед нами общественные типы новой
Англии. В прологе они расположены по социальным группам и профессиям: рыцарь
с сыном-оруженосцем и йоменом, помещик, управитель имения, мельник,
землепашец, все люди от земли. Важный бенедиктинский монах, настоятельница,
вторая монахиня, а при ней - капеллан и три священника, минорит, сельский
священник, два паразита церкви - экзекутор церковного суда и продавец
индульгенций: люди из духовенства. Купец, корабельщик, пять гильдейцев со
своим поваром, богатая горожанка из Бата, трактирщик, эконом (maunciple),
слуга каноника-алхимика: люди из города. Юрист, врач, студент, поэт Чосер:
люди умственного труда. Это все - только пролог. Если к этим персонажам
прибавить действующих лиц рассказов, то картина английской жизни и ее
представителей будет вполне насыщенная. Она потрясающе убедительна. Вся
Англия, новая Англия, - здесь, показана сочно, красочно, полнокровно,
радостно. После того, как Данте открыл искусство бытового и психологического
портрета, никто, даже Боккаччо, не давал такой галлереи живых людей.
Конечно, поэма Чосера далека от лаконичной бескрасочности "Комедии", где
терцина железным своим ритмом вынуждала скупо считать слова и искать для
мысли "единственного" слова, точно ее выражающего. У Чосера - не графика,
как у Данте, а скорее живопись современной ему многоцветной миниатюры,
которая любит подробности и не боится пестроты, которая долго и любовно
останавливается на внешнем: на фигуре, лице, одежде, мебели, утвари, оружии,
убранстве коня. И стих Чосера, при всем разнообразии метров, подходит к этой
манере необыкновенно. Он льется неторопливо, легко и щедро.
Особенности чосерова реализма выясняются при сопоставлении его с
реализмом Боккаччо. У флорентийца на первом плане не бытовой реализм, а
психологический. Это бросается в глаза в "Фьяметте" еще больше, чем в
"Декамероне". У Чосера между бытовым и психологическим реализмом какое-то
удивительно гармоничное равновесие. Фон, обстановка, атмосфера, аксессуары
интересуют его столь же интенсивно, как человек, его чувствования и
переживания. Уже "Троил" дал тому разительные доказательства. В
"Кентерберийских рассказах" эта особенность его гения - в расцвете. У
Чосера-поэта ясно ощущается понимание важности материального момента в
жизни.
Верхом на своем коне, со своей типичной раздвоенной бородкой и острым,
насмешливым глазом, поэт трусит легкой рысцой между паломниками, подъезжает
то к одному, то к другому, оглядывает костюмы, прикасается к огромному луку
йомена или к волынке мельника, прислушивается к разговору, отпускает шутки.
И заносит свои наблюдения на таблички из слоновой кости, вроде тех, на
которые его минорит (рассказ экзекутора) записывал на поминанье, имена
жертвователей, чтобы стереть их сейчас же по выходе из дома. Он полон
ненасытного любопытства, хочет быть всюду, хочет видеть все. Конечно, он был
в числе тех, кто поднимал свалившегося с лошади пьяного повара и старался
усадить его покрепче в седло. Конечно, он раньше других заинтересовался тем,
что представляет собою странный субъект, сопровождаемый слугой, догнавший у
Ботона компанию паломников верхом на серой в яблоках кляче. И едва ли он
отмалчивался, когда трактирщик подтрунивал по поводу солидной комплекции их
обоих, как это представлено в прологе к рассказу о сэре Топазе.
Вот эта жадность к явлениям жизни и, в частности, к познанию людей и их
индивидуальных особенностей, и есть основное в таланте Чосера. Для его
времени это была черта типическая и новая. Он искал в своих персонажах
характерное и умел находить. Иногда он ограничивался подробным описанием
внешности, и этого оказывалось достаточно. Иногда он прибавлял беглую
психологическую характеристику, а человек обрисовывался целиком. Иногда
углублялся в анализ, если персонаж его интересовал, и маленькая деталь
освещала все. Иногда он давал понятие о вкусах человека, вкладывая в уста
его рассказ соответствующего тона и содержания, причем это делалось и
серьезно, и иронически. Рыцарю и сыну его, оруженосцу, подобало рассказывать
романтические истории, так же как ученому доктору - историческое
повествование об Аппия Клавдий и прекрасной Виргинии или студенту о
Гризельде, или второй монахине - о святой Цецилии. Но когда настоятельница,
дама с нежным сердцем, носившая на браслетке девиз: "Amor vincit omnia"
(любовь побеждает все), оплакивавшая каждую наказанную собачку и каждую
мышку в мышеловке, рассказывает с острым душком ненавистничества
благочестивую легенду о ребенке, якобы замученном евреями, - это имеет
особый смысл. И совершенно открытая ирония в том, что трагикомическая,
история о Шантеклере вложена в уста капеллана женского монастыря:
единственная в женском монастыре духовная особа мужского пола
рассказывает про идиллию в курятнике, где петух Шантеклер, счастливый
муж семи нежных пернатых жен, наслаждается супружескими радостями,
не получившими церковного благословения.
Среди юмористов мировой литературы Чосер - один из самых крупных. Его
юмор мягкий, не злой. Он редко переходит в сарказм, в его юморе - большое
понимание людских слабостей, готовность снизойти к ним и простить. Но
пользуется он орудием юмора мастерски. Юмор - органическая часть его
литературного таланта, и порою кажется, что он сам не замечает, как из-под
его пера сыплются юмористические и иронические штрихи" Вот, например, начало
рассказа корабельщика:
Жил в Сен-Дени купец один когда-то.
Он был богат. Поэтому его считали мудрым.
Или авторское замечание в рассказе Землевладельца:
...Она согласилась
Признать его своим супругом и господином,
Поскольку мужья могут быть господами своих жен.
Иногда Чосер дает иронию развернутой, но так все-таки, что она не
выпирает назойливо и ее можно не замечать. Так, в рассказе эконома он
перечисляет случаи ветрености и непостоянства в животном мире, проявляемые
всегда особями женского пола, - кошкой, волчицей и т. п. А потом прибавляет:
Все эти примеры относятся к мужчинам,
Ставшим неверными, а вовсе не к женщинам.
Ибо у мужчин всегда больше стремления
Удовлетворить жажду к низменным вещам,
Чем у их жен.
Приемы его чрезвычайно разнообразны. Дантовский Золотой Орел теряет у
него свою трагическую важность и свое олимпийское великолепие и начинает
вести простецким языком самые обыкновенные разговоры. И так же легко петух
Шантеклер и его любимая супруга, мадам Пертелотта возносятся над
ничтожеством своего курятника и, цитируют в ученом споре Катона и священное
писание. Там снижение, тут сублимация одинаково служат иронии. Но Чосер
умеет пользоваться и прямой иронической речью. Ее он чаще всего вкладывает в
уста Гарри Бэйли, хозяина гостиницы. Юмор Гарри - грубоватый, но бьет без
промаха. Вот как, например, он поздравляет капеллана женского монастыря,
только что рассказавшего скажу про Шантеклера: "Сэр капеллан, да будут
благословенны твои исподни! Веселая была у тебя сказка о Шантеклере. Но,
сказать правду, будь ты мирянином, ты был бы великолепным петухом. Потому
что, если бы у тебя было столько охоты, сколько есть сил, тебе понадобилось
бы, думаю, семь раз семь куриц. Взгляните, какие мышцы у этого
молодца-священника, какая шея, какая ширина груди. И глаз у него, как у
ястреба, и для бороды его не требуется никакой краски, ни местной, ни
привозной. Спасибо, сэр, за твою сказку!" Ирония здесь тем более тонкая,
что ведь настоятельница капелланова монастыря тоже слушала лукавую
благодарность Гарри.
"Кентерберийские рассказы" полны комическими ситуациями, фарс с
колыбелью (рассказ управителя) груб, и понадобилось перо Лафонтена, чтобы
придать ему настоящую тонкость. Но даже Лафонтен, вероятно, оказался бы
бессилен, чтобы придать тонкость проделке над миноритом (рассказ
экзекутора). Зато новелла про одураченного плотника (рассказ мельника)
комична по-настоящему, особенно ее конец. Она также не свободна от некоторой
грубости, но по характеристике четырех действующих лиц и по мастерски
развернутому сюжету она принадлежит к лучшим образцам этого жанра. Сходная
ситуация через пятьдесят лет ляжет в основу одной из новелл Мазуччо:
грубость в те времена никого не пугала, а у Чосера она великолепно служила
реалистическому эффекту. Столь же реалистично и в такой же мере комично,
хотя по-другому, описание усиленного, ускоренного и насыщенного до последних
пределов движения, - прием, к которому в тех же целях любил прибегать
современник Чосера, самый демократический из флорентийских новеллистов,
Франко Саккетти. Вот пример. Лиса схватила великолепного Шантеклера, и
потащила в лес. Это увидела верная жена, курица Пертелотта. "Несчастная
вдова с двумя дочками подняли свой куриный крик и свои причитания, выскочили
из курятника и увидели, как лисица стремилась к лесу, таща петуха. Они стали
кричать: "Ой, ой! Сюда! На помощь! Лисица! Держи ее!" И бросились в погоню.
И вместе с ними многие другие с палками. Бежала Колли, наша собака. Бежали
Тальбот и Герлинда, и Мэлкин с веретеном в руках. Бежали корова с теленком,
бежали даже свиньи, которые были так напуганы собачьим лаем и криками мужчин
и женщин, что от хрюканья у них чуть не разрывалось сердце, и визжали они,
как черти в аду. Утки кричали, как будто их собирались резать. Гуси от
страха носились над деревьями. Пчелиные рои вылетали из ульев. Шум был такой
страшный, что не дай бог!" Картина, показывающая совершенно новое,
реалистическое и очень народное литературное мастерство, которое, как и в
Италии, могло родиться только в городе.
Не следует, однако, думать, что Чосер был силен исключительно в
изображении комедийных и фарсовых ситуаций. В "Кентерберийских рассказах"
есть и романтические драмы, и настоящие трагедии. Наиболее прочувствованная
мрачная трагедия была рассказана паломникам продавцом индульгенций, который
сделал ее темой афоризм: "Radix malorum est cupiditas" (корень зол -
жадность). Трое друзей нашли клад и собирались поделить его. Один ушел за
провизией, двое оставшихся решили его убить, чтобы каждому досталось больше.
А тот отравил еду и напитки с целью присвоить себе клад целиком. И погибли
все.
Сюжет и до Чосера был очень популярен, а после него обрабатывался не
раз. У Чосера, как всегда, интересен не столько голый сюжет, сколько его
обработка. Трагическую убедительность здесь придает сюжету обстановка. Чосер
дает картину двойного предательства на фоне моровой язвы, свирепствующей во
Фландрии, и первая сцена - разнузданное пьянство в трактире - настоящий пир
во время чумы. Его нарушает похоронный звон, за которым следует рассказ
трактирщика об опустошениях, причиненных эпидемией. Рассказ этот заставляет
трех приятелей сорваться с места в пьяном задоре и итти походом на смерть.
По дороге они встречают некоего таинственного старика; разговор с ним еще
более сгущает ужас всей картины. Они получают указание, где им искать
смерть, и находят сундук с червонцами. Это и оказывается смертью: жадность
убивает всех троих.
5
Всякий, кто читал чосеровы писания, большие и малые, знает, как много
благочестивых стихов и молитвенных обращений рассыпано в них повсюду.
Разумеется, буржуазные биографы делают из этого вывод, что поэт был верующим
христианином и католиком, душа которого никогда не терзалась никакими
сомнениями. Что чосерова душа сомнениями не терзалась, с этим можно
согласиться. Терзания не легко закрадывались в его душу. Но едва ли в ней
царила безмятежная вера.
Конечно, Чосер не был атеистом, как не был атеистом Боккаччо, но
сомнений у него было много. Нужно думать, он раз навсегда сказал себе нечто
вроде ignoramus (не знаем), а может быть, даже ignorabimus (не будем звать)
по поводу целого ряда вещей. И нужно тоже думать, были среди этих вещей
такие, относительно которых в его время в Англии малейшее сомнение считалось
ересью и каралось, как ересь. Виклиф слыл еретиком и лодлардизм - ересью, но
Виклиф предлагал свою реформу потому, что сам был полон горячей веры и хотел
спасти своей реформой колеблющуюся веру своих соотечественников. Вера Чосера
была холодная и равнодушная. И он этого не скрывал. Будь Джон Гаунт более
ревностным католиком, высказывания поэта, хотя и прикровенные, втянули бы
его в серьезные неприятности с епископскими судами: недаром он так их не
любил (рассказ минорита).
То, что Чосер мог сказать прямо, ограничивалось тем, что он уклонялся
от рассмотрения этих вопросов по существу. В рассказе юриста о прекрасной
Констанции, чудом спасенной от мученической смерти и потом благополучно
переплывшей море, Чосер; говорит:
Могут спросить меня, почему ее не убили?
И кто во время пира мог ее спасти?
А я отвечу на этот вопрос вопросом:
Кто спас Даниила во львином рву?
Кто избавил ее от гибели на море?
Кто сохранил Иону в пасти китовой?
Если читатель желает верить в чудо, пусть верит. Чосер ему не мешает. И
только. А для вразумления простодушного читателя он может рассказать ему о
чудесном спасении петуха Шантеклера из лисьей пасти. Что в этом "чуде"
участвовало провидение, явствует из того, что в конце "рассказа имеется
ссылка на апостола Павла, и поистине всуе, даже с точки зрения самого
либерального архидиакона, поминается имя божие. А пролог к "Легенде о
славных женщинах" начинается так:
Тысячу раз я слышал от людей,
Что в раю блаженство, а в аду мука.
И я охотно допускаю, что это так.
Чосер "допускает" и это, и многое другое, более важное. Молитва и
славословие святой деве - это то, без чего обойтись нельзя, как нельзя не
перекрестить лба и не сказать "слава богу" в известных случаях. А по
существу - ничего не известно, и человек, у которого в голове есть
соображение, а глаза видят многое, - в том числе великие злоупотребления и
преступления служителей церкви, - может, в лучшем случае, сомневаться. Чосер
не атеист, но он скептик: так же, как Боккаччо. Боккаччо на старости лет под
влиянием страшных разговоров одного картезианского монаха стал горько
раскаиваться в том, что написал "Декамерон" и другие вещи, столь же мало
благочестивые. Это был результат старческой слабости духа. В конце
"Кентерберийских рассказов" есть страничка, содержащая в себе такое же
отречение от лучшего, что было автором написано, в том числе и от того
произведения, к которому эти покаянные строки служат концовкой. Об этом
"покаянии" Чосера (конец, рассказа священника) было много споров.
Повидимому, оно представляет собою очень неловкую подделку какого-нибудь
богобоязненного грамотея, скорее всего - монаха, и никак не вяжется с тем,
что мы знаем о поэте. У Чосера совсем не было простодушия Боккаччо, на
котором сыграл хитрый картезианец. Чосер был человек трезвой мысли. В нем
было много дерзкого неуважения к канонам и много критического бесстрашия. А
неистощимые заряды его иронии, как броней, защищали его от покаянных мыслей.
Мораль Чосера, как и у Данте, и у Боккаччо, не нуждается в религиозных
аргументах. Она черпает свое обоснование из жизни. Рассказ помещика, эта
великолепная поэма о человеческом благородстве, построен совершено
реалистически. Недаром сходный сюжет имеется в "Декамероне". А гимн любви в
"Легенде о славных женщинах" строится на историческом материале, прошедшем
через творческое восприятие Боккаччо. Ибо любовь - не только ненасытная
чувственность женщины из Бата, символизируемая ее красными чулками и
засвидетельствованная мартирологом ее мужей, замученных ласками на
супружеском ложе.
Любовь - это выпрямляющее, свободное чувство, человечнейшее из всех,
чистое, как жертвенный огонь. И поэма долга и верности - "Гризельда"
(рассказ студента), - тоже перепев Боккаччо, - и целая серия эпизодов, -
прославляющих лучшие качества человеческого духа, в рассказе монаха, тоже
восходящем в значительной мере к итальянским источникам, говорят о том же.
Чосер, английский гуманист, учившийся у жизни, воспринимает культуру
итальянского гуманизма.
Искание жизненной правды идет у Чосера во всех направлениях. Всю жизнь
он служил королям и, разумеется, был хорошим королевским подданным, отнюдь
не республиканцем. Но его монархизм далеко не безоглядный, а такой же
критический, каким будет монархизм Шекспира. В рассказе монаха, когда речь
идет о Нероне или Бернабо Висконти, Чосер решительно осуждает тиранию. В
прологе к "Легенде о славных женщинах" он обобщает свои соображения:
"Властитель должен быть справедливым и не подражать ломбардским сеньорам,
которые пускают в ход произвол и тиранию. Король или государь не должен быть
ни тираном, ни жестоким, подобно откупщику... Он должен быть милостив к
своему народу и чутко прислушиваться к его оправданиям, его жалобам и его
просьбам". А в envoi к балладе "Озеро постоянства" Чосер уже прямо
обращается к Ричарду II: "Государь, стремись быть честным, люби народ свой и
питай ненависть к вымогательствам. Не терпи ничего, что может вызвать
нарекания на образ правления в стране, потрясай мечом карающим, бойся бога,
соблюдай законы, люби правду и достоинство (worthinesse) и вновь сочетай
народ свой с постоянством". Чосер не сказал, как скажет позднее Шекспир о
том же Ричарде II, что при нарушении им этих заповедей народ будет иметь
право устранить короля, но ведь недаром Чосер был близок к Джону Гаунту и
Болинброку, которые про себя давно сделали все необходимые практические
выводы из политических заповедей поэта.
Так же критически подходит Чосер к вопросу о благородстве и знатности.
Мысль такая: благородство, которое опирается на знатное происхождение, не
стоит выеденного яйца. Если кто родился в знатной семье, от родителей
доблестных и благородных, а сам не совершил никаких благородных дел, - он не
благороден, "хотя бы он носил митру, корону или диадему". Благороден, тот,
чьи поступки благородны.
Эти мысли общи всем гуманистам. Чосер не останавливается на этом.
Благородство - не в происхождении. Но оно - факт, и оно - основа
современного строя. Знатные люди владеют землей, и в зависимости от них
находятся другие люди. Знатные должны обращаться с ними по-человечески. Об
этом говорит в своем рассказе-проповеди приходский священник, брат
хлебопашца, сам вышедший из народной среды: "И я говорю тебе, что ты, лорд,
должен поступать так с твоими людьми (with thy cherles), чтобы они тебя
любили, а не боялись. Я прекрасно знаю что тут могут быть разные степени; и
это естественно. Понятно, что люди должны нести обязанности, связанные с их
положением. Но во всяком случае переобременение повинностями и суровость по
отношению к зависимым достойны осуждения".
Чосер не только видит темные стороны феодального строя, но и берет под
свою защиту крестьян, ибо невозможно понять по-другому слова священника,
если даже слово "cherles" толковать расширительно. Но, вообще говоря,
отношение Чосера к крестьянам сложнее. Землепашца (plowman), попавшего
вместе с братом-священником в компанию паломников, он характеризует
необычайно теплыми словами. Оба брата, можно сказать, - единственные люди во
всей группе, о которых он говорит без малейшей иронии. Отдельные
"землепашцы" могут быть отличными, людьми, но, когда они собираются в
большом количестве, чаще всего бывает плохо: они тогда становятся толпой,
непонятной и страшной для Чосера силой.
Чосер слишком близко видел сцены 1381 г., чтобы забыть их так скоро. Он
не упускает случая напомнить, что нравы у крестьян грубые (пролог мельника),
а настроение у них переменчивое и в переменчивости своей чрезвычайно
опасное. О толпах 1381 г. думал он, несомненно, когда писал (рассказ
студента): "О, буйный народ, непостоянный и всегда неверный! Ненадежный
(undiscreet) и переменчивый, как флюгер, даже в слухах любящий всякую
новизну! Лицо ты меняешь, подобно месяцу. У тебя много болтовни, которой
грош цена. Судишь ты обо всем криво и не умеешь держаться твердо. Большой
безумец, кто тебе поверит".
О каком "народе" говорит здесь Чосер? Конечно, о толпе,
неорганизованной, переменчивой в своих настроениях, буйной толпе. К
крестьянству в целом он относится отнюдь не так, как Гауэр, который был
крупным помещиком, сильно пострадал в дни восстания Тайлера и потому был
полон дикой ненависти к крестьянам. Но Чосер и не идеализирует крестьян, как
Ленгленд, - коренной плебей.
Повидимому, чувствует он и другое: что в условиях нового порядка не
легко добиться прочного мира между богачом и бедняком, между лендлордом и
вилланом. Ибо "переобременение повинностями" есть факт, с которым
"обременяемый" не примирился и от которого "обременяющий" не откажется. В
поэме "Золотой век" (Former age) Чосер говорит о том, как было хорошо
встарину и как плохо сейчас, ибо сейчас царят неверность, предательство, яд
и убийство. Это, как будто, повторение слов Боэция, но, перенесенное в
обстановку XIV в., это в то же время доказательство; что Чосер в какой-то
мере понимает, что такое классовая борьба.
О том, что будет позднее, Чосер не думал. У него не кристаллизовалась
мыслью что золотой век не позади, а впереди, как это будет ясно уже
Сервантесу двести лет спустя. Лучезарная утопия не озарила сознания Чосера.
Он остается на реальной почве. Он знает свой народ, ибо сам он - подлинный
народный поэт. И мы знаем, что он ценит в народе. Это ясно из заключительных
стихов рассказа помещика. Несколько человек проявили в отношении друг друга
необычайное, самоотверженное благородство. Из них трое принадлежат к
дворянству: рыцарь, его жена и оруженосец, четвертый - простой студент, и он
не хочет отстать от других. Он говорит оруженосцу, честь и состояние
которого в его руках: "Дорогой брат, каждый из вас был благороден в
отношении к другому. Ты - оруженосец, он - рыцарь. Но бог да соизволит,
чтобы и студент совершил такой же благородный поступок, как каждый из вас".
Рассказчик предлагает слушателям решить, кто оказался благороднее всех, и,
хотя ответа не последовало, уже одна постановка вопроса определяет мнение
самого Чосера. Соревнование в благородстве кончилось победой простого
человека над людьми знатного происхождения. Рыцарю и оруженосцу быть
благородными полагается по их сословной морали, для студента - это подвиг.
Чосер знает, что этот его студент, как и сам он, вышел из народа, и знает,
что явленное им доказательство, умственного и нравственного роста стало
возможно только теперь, в условиях новой культуры.
Чосер раскрыл перед английской литературой все пути для расцвета и
приобщил ее к широкому движению мировой литературы. Но он не только создавал
ценности чисто литературные. Он прокладывал рубежи в области культуры. Он
дал своему народу литературный язык, и, черпая в народных представлениях о
жизненной правде необходимый материал, выковывал из него, с помощью древних
и итальянцев, формулу гуманизма. Вот почему, так велико его влияние на
дальнейших этапах английской литературы. Если даже не говорить о
непосредственных преемниках Чосера, - сколько можно назвать крупных поэтов,
которые припадали к родникам его творчества и обогащали собственное - по
форме и по содержанию: Уайет ковал свой стих, прислушиваясь к его мелодиям,
Спенсер, следуя за ним, создал строфу "Королевы фей". Их обоих роднила с
Чосером прочувствованность лирических настроений, способность опьяняться
картинами природы, а Спенсера также - любовь к миру сказочных фантазий.
Елизаветинская драматургия - Шекспир и его сверстники - разрабатывала сюжеты
Чосера. Мильтон с большой теплотой вспоминал того, кто "оставил
недооконченным рассказ о Камбискане". Классицисты, Драйден и Поп, изучая
Чосера, смягчали навеянную французами рационалистическую холодность. Угасший
было интерес к Чосеру возродился снова в пору предромантического движения
XVIII в., когда Тервит (Thomas Tyrwhitt) опубликовал новое издание его
сочинение (1775-1778 гг.). Чосера любили Байрон и Китс. Им увлекался Моррис
и, несомненно, вспоминал его, воссоздавая картины средневековой жизни. Все
это не случайно. Учиться у Чосера будут еще долго, и есть чему у него
учиться. Ибо подобно тому, как Энгельс сказал о Данте, - и Чосер в Англии
был последним поэтом средних веков и первым поэтом нового времени.
Большой интерес к творчеству Чосера обнаружился и в Советском Союзе, в
особенности в связи с недавним 600-летием со дня рождения великого
английского поэта. Над переводом "Кентерберийских рассказов" в настоящее
время работают поэты и переводчики - С. Маршак, И. Кашкин, О. Румер и др.
Глава 5
РАННЯЯ ШОТЛАНДСКАЯ ЛИТЕРАТУРА
1
На протяжении всего средневековья шотландская литература развивается в
известной мере независимо от английской, хотя и в близком взаимодействии с
ней. В этом отношений особенности ее развития отражают исторические судьбы
самой Шотландии.
Древнейшим и исторически засвидетельствованными обитателями Шотландии
были пикты, постепенно оттеснявшиеся в северные области страны кельтскими
племенами, двигавшимися с юга и запада. Между I и III вв. нашей эры
население Каледонии (как тогда называлась нынешняя Шотландия) успешно
отражало вторжения римских легионов, а порой угрожало своими нападениями и
более южным областям, прочно занятым римлянами. С ослаблением римской власти
в Британии Шотландия вступила в период новой борьбы. Волна завоевателей
двинулась теперь на нее из Ирландии, население которой было в то время
многочисленно и беспокойно. Кельты, пришедшие из Ирландии - скотты, по имени
которых впоследствии названа была вся страна, утвердились первоначально в
западной части Шотландии и вступили в борьбу с восточными пиктами.
Ожесточенная борьба продолжалась несколько столетий, пока, наконец, в
половине IX в., вождь скоттов Кеннет-Мак-Альпин не одержал полной победы над
пиктами, образовав сильное кельтское государство, в X столетии получившее
название Шотландии. Но борьба на этом не закончилась: еще с VII в. Шотландия
стала подвергаться нападениям англов, а в IX-X вв. - опустошениям
скандинавов, и это не могло не нарушить как политическую, так и этническую
цельность шотландского государства. Среди различных языковых и культурных
влияний воздействие англо-саксонского элемента оказалось одним из наиболее
сильных и, в конце-концов, определяющих.
Уже в начале XI в. северная часть древнеанглийской Нортумбрии,
населенная англами, фактически входила в состав кельтского Шотландского
королевства, сохранив это положение и после нормандского завоевания.
Во времена Малькольма III (1058-1093 гг.) эта область из завоеванной
пограничной полосы сделалась центральной частью королевства. Малькольм, сын
Дункана (известного из шекспировского "Макбета"), был одним из
просвещеннейших шотландских королей этого периода; он получил свое
образование у англо-саксов, во время своего изгнания из Шотландии при
историческом короле Макбете (до 1056 г.), а десятилетие спустя после своего
вступления на престол, в период завоевания Англии нормандцами, охотно
принимал к себе множество англо-саксов, бежавших от Вильгельма. Излюбленным
местопребыванием двора сделался г. Эдинбург, с конца XIV в., при династии
Стюартов, ставший столицей Шотландского королевства. Это был именно центр
шотландской низменной плодородной области, некогда спорной между кельтами и
англами и теперь полностью англизированной; в XIV и XV вв. жители ее
называли свой язык "английским" (inglis) в отличие от "шотландского" языка
кельтских горцев. Именно этот язык сделался национальным и государственным
языком Шотландского королевства, и на нем создалась богатая литература,
развивавшаяся вплоть до утраты Шотландией политической самостоятельности и
объединения ее с Англией в 1603 г. Лишь после этого времени этот
"шотландский" язык, как мы его называем сейчас, все более оттесняемый
английским, спустился на степень диалекта, хотя, по свидетельству романов В.
Скотта, он еще в конце XVIII столетия прочно держался в личном обиходе
шотландских помещиков и горожан, конечно, претерпев естественные
исторические изменения. В творчестве Роберта Бернса, столь тесно связанном с
фольклорной и песенной традицией, тот же язык возродился и для новой
литературной жизни, хотя уже на правах диалекта. Таким образом, под
шотландским языком мы в настоящее время понимаем один из северных диалектов
английского языка.
Утверждение его в Шотландии, - значительно облегчившее, в конце-концов,
политическое слияние Шотландии с Англией, - состоялось, однако, лишь после
долголетней борьбы. С самого своего возникновения Шотландия была,
многонациональным государством, племенной состав которого видоизменялся в
зависимости от исторических условий: в нем жили пикты (на севере) и скотты
(в Аргайльшире), бритты в северной части области (Стратклайд) и англы
(северная часть области Лотиан).
Процессу исторического развития в Шотландии самостоятельного, цельного
и политически независимого государства сильно препятствовали не только
многоплеменный состав ее населения, но и природные условия страны. С ранних
пор королевство резко делилось на две области - северную, гористую, и южную,
равнинную, противоположные друг другу не только по своему этническому
составу, но и по особенностям своей хозяйственной жизни и общественного
быта.
На севере Шотландии господствующей формой хозяйства являлось
скотоводство; на юге - земледелие; в хозяйственно отсталой гористой области
феодализм не мог получить того развития, какое он получил относительно рано
(хотя и позже, чем в Англии) на юге. На шотландском севере родовые отношения
изменились в "клановую систему", и она оставалась здесь господствующей в
течение нескольких веков, претерпевая лишь постепенные незначительные
изменения. Известно замечание Энгельса: "В Шотландии гибель родового строя
совпадает с подавлением восстания 1745 г. Остается еще невыясненным, какое
именно звено этого строя представляет шотландский клан, но что он составляет
такое звено - не подлежит сомнению. В романах Вальтера Скотта перед нами,
как живой, встает этот клан горной Шотландии" {Маркс-Энгельс, Сочинения, т.
XVI, ч. I, Стр. 112.}. В южной Шотландии уже в XII-XIII вв. земельные
отношения носили феодальный характер, но власть шотландских королей была
скорее номинальной, чем фактической, и почти никогда не распространялась на
всю страну в целом. Могущество и независимость шотландского дворянства как в
южных, так и в северных областях страны стали причиной непрекращавшейся
борьбы аристократических родов за шотландский престол. Английским королям
эта борьба всегда представлялась удобным поводом для вторжения в южную
Шотландию и попыток присоединения ее к Англии. Но северная Шотландия и для
них оставалась неприступной, будучи главным убежищем всех враждебных Англии
сил. С особенным упорством разгорелась борьба в конце XIII столетия.
Английский король Эдуард I (1272-1307 гг.), воспользовавшись смертью
шотландского короля - Александра III, не оставившего наследников, и
возникшей вокруг его престола борьбой шотландской знати, вторгся в Шотландию
в 1296 г. со своими войсками и объявил ее присоединенной к Англии. Шотландцы
бежали в горы и оттуда начали "войну за независимость" (1296-1314 гг.),
имевшую решительное влияние на выработку шотландского национального
самосознания и культуры. Лишь с успешным для шотландцев окончанием ее стало
возможным развитие национальной шотландской литературы.
Восточная область была важнейшим государственным центром Шотландии,
горнилом ее борьбы за национальное самоопределение и политическую
независимость. Не удивительно, что именно здесь сложилось и окрепло
самостоятельное национальное литературное движение, обусловившее все
дальнейшее развитие шотландской литературы.
Если литература восточной Шотландии среди своих наиболее ранних
представителей числит Джона Барбора, "отца, шотландской поэзии", создавшего
первое яркое по своему местному колориту и по своим национальным тенденциям
произведение, то на западе Шотландии локализуют литературную деятельность
полумифического поэта Хухона (Huchown), произведения которого англичане и
шотландцы сочти с равными правами причисляют к своим национальным
литературам. Им обоим предшествует, однако, еще более мифическая фигура
Томаса Рифмача, поэта и прорицателя, героя легенд и поэтических вымыслов.
Жизнь Томаса Рифмача (Thomas the Rymour), прозванного также Лермонт
(Learmont), относят к XIII столетию (между 1220 и 1290 гг.). Он славен был у
современников не только как поэт, но и как пророк, вещий предсказатель. По
свидетельству Гарри Слепого, он был еще жив в 1296 г. и окончил свои дни в
монастыре; однако, народная молва сделала его бессмертным и связала с его
личностью ряд поэтических легенд, закрепленных в балладах. Анализ записей
этих баллад (одна из редакций была издана Робертом Джеймсоном в Эдинбурге в
"Popular ballads and songs", 1806 г., другая, менее исправная, - Вальтер
Скоттом в его известном сборнике "Порубежных баллад") приводит к заключению,
что в основе и этих баллад, и всей легенды о Томасе Рифмаче лежат мотивы
кельтских народных сказок. По этим легендам и балладам, Томаса уводит с
собой в свое волшебное царство королева фей. Томас садится на ее волшебного
коня, и они вместе скачут по горам и долинам, проносятся через огромное
озеро к распутью трех дорог, из которых одна ведет на небо, другая в ад,
третья в королевство фей, в страну вечной юности. Сюда, в эту обетованную
страну, и увлекает Томаса королева фей, подобно тому, как в кельтских
преданиях феи, полюбившие смертных, открывают им доступ в страну бессмертия
и вечного блаженства. По легенде, Томасу Рифмачу через семь лет разрешено
было возвратиться к людям, но с условием вернуться в королевство фей, - так
объясняла легенда и его пророческий дар. Вальтер Скотт сделал это
шотландское предание популярным в мировой литературе; из его сборника
балладу о Томасе Рифмаче знал Лермонтов, и она увлекла его тем более, что
прозвище шотландца "Learmont" давало ему основание видеть в Томасе своего,
родоначальника.
По сравнению с легендарным Томасом Рифмачом, личность другого раннего
шотландского писателя - Хухона - кажется более реальной. Но и она вызывает
ряд сомнений. Шотландский хронист начала XV в. Эндрью из Уинтоуна называет
его "Huchown of the Awle Ryale (de aula regia)", т. e. "Хухон из
королевского дома". Этот летописец утверждает, что Хухон "написал" "Великие
деяния Артура", "Авантюры Гавейна" и "Послание о нежной Сусанне". Подобные
произведения, действительно, существуют, но, за исключением последнего, они
едва ли могли принадлежать перу Хухона. "Послание о нежной Сусанне", которое
мы с большими или меньшими основаниями можем приписать Хухону, написана на
библейский сюжет о целомудренной Сусанне из книги пророка Даниила;
аллитеративные стихи перемешиваются в нем с ямбическими, разной длины. Поэт
описывает красоту Сусанны и дает длинный перечень плодовых деревьев и птиц в
ее саду. Дошедший до нас текст этого стихотворения едва ли воспроизводит
первоначальный авторский текст; в нем чувствуются поздние наслоения,
возникшие притом не в Шотландии. Стихи очень мелодичны, а их структура
вызвала даже предположение, что они предназначались для пения. Существовали
баллады на тему о целомудренной Сусанне; одна из них была очень популярна в
Лондоне в шекспировское время. В "Двенадцатой ночи" сэр Тоби Белч приводит
из них первую, шестую и седьмую строки. Многократные попытки исследователей
приписать Хухону, помимо названных выше, то одно, то другое произведение
английской или шотландской поэзии XIV в. не привели ни к каким результатам.
Ни аллитеративные поэмы о короле Артуре и его рыцарях, - если бы даже
удалось определить предполагаемых шотландских авторов некоторых из их
редакций, - ни отличающиеся некоторым изяществом религиозные поэмы, вроде
стихотворения о нежной Сусанне, - если оно действительно принадлежит Хухону,
- не могли создать национальной шотландской литературы. Она возникла вслед
за периодом героической борьбы шотландцев за независимость, и именно этой
борьбе посвящено было первое крупное и оригинальное произведение шотландской
литературы - поэма-хроника Джона Барбора "Брюс".
2
Джон Барбор (John Barbour, ок. 1320-1395 гг.) род идея неподалеку от
Эбердина. Жизнь его не богата событиями. В Эбердине он поступил в монастырь
и был здесь архидьяконом. В августе 1357 г. ему была выдана охранная грамота
от английского короля Эдуарда III для проезда в Оксфорд; здесь он провел
около года. В октябре 1365 г. и ноябре 1368 г. Барбор получил аналогичные
грамоты для путешествия в обществе нескольких лиц во Францию через Англию.
Эти поездки в большинстве случаев носили дипломатический характер; Барбор
был близок к шотландскому королевскому двору и пользовался его доверием. В
1372 г. он был назначен аудитором казначейства в Перте и продолжал
оставаться одним из виднейших чиновников шотландской казны еще в 1384-1388
гг. Эндрью из Уинтоуна приписывает Барбору, кроме "Брюса", также поэму о
Бруте (Brut), для нас утраченную и по теме своей, вероятно, сходную с
одноименным произведением Лайамона, и стихотворение "Родословие Стюартов"
(The Stewartis Orygenalle, или The Stewart's Genealogy), также до нас не
дошедшее. Еще менее достоверно участие Барбора в создании других
произведений ранней шотландской литературы, которые приписывались его
авторству (шотландской редакции поэмы об Александре Македонском, об осаде
Трои и др.).
Таким образом, достоверно ему принадлежит лишь "Брюс". Это
патриотическая поэма борьбы и победы; в ней идет речь о шотландском народе и
его вождях, о доблести, отваге и героических деяниях шотландцев, сражавшихся
за свою свободу; это летопись шотландского героизма в период особенно
ожесточенной борьбы с англичанами со смерти короля Александра III 1286 г.
до самой смерти Роберта Брюса в 1329 г. (в поэме изложение доведено до
20 июля 1332 г.).
Война Шотландии за независимость между 1296-1314 гг. была одновременно
и национальной, и крестьянской революцией. Когда Эдуард I Английский вторгся
со своими войсками в шотландские пределы, некоторая часть крупных феодалов
шотландской равнинной области готова была поддерживать притязания
английского короля, власть которого в Шотландском королевстве могла бы
создать для них дальнейшую опору для полного закрепощения крестьянства,
поэтому для шотландских крестьян борьба против английского феодализма
одновременно являлась также борьбой против угнетавшей их шотландской
аристократии; этим и объясняется то, что борьба с англичанами могла в
Шотландии в это время принять характер широкого народного движения. К
начатому крестьянством восстанию вскоре присоединились города, церковь и
часть рыцарства. Во главе восставших стал Роберт Брюс (1274?-1329 гг.),
отпрыск старинного шотландского рода нормандского происхождения,
постаравшийся, правда, лишить движение первоначального антифеодального
характера, но доведший шотландцев до полной победы над англичанами и
вступивший на шотландский престол под именем короля Роберта I. Борьба
изобиловала героическими эпизодами, украшенными народной молвой и вскоре же
ставшими достоянием легенд в народных баллад; ими воспользовался и Джон
Барбор, писавший свою поэму менее чем через столетие после самых событий.
Поэма "Брюс" (The Bruce) состоит из двадцати книг, обнимающих в целом
13549 стихов и была написав в 1375 г. Это не просто рифмованная хроника,
какой предлагали ее считать некоторые критики. Барбор пишет скорее в тоне
романа, чем в манере исторической хроники. Брюс превращается у него в
эпического богатыря, наделенного неслыханной храбростью и физической силой:
он один легко одолевает триста окруживших его врагов. В приключениях Брюса,
как они изложены у Барбора, много действительно романического. Его жизнь
полна опасностей, побегов, засад и схваток с многочисленными врагами,
необычайная, чудесная сила, хладнокровие и решимость спасают Брюса на каждом
шагу. Переодетый шотландским горцем, он блуждает по горам и берегам озер,
спит на скалах, живет охотой и рыбной ловлей; его травят собачьи своры, но
он ловко ускользает от всех преследований и понемногу сколачивает вокруг
себя преданную дружину. Барбор дополняет и приукрашивает подвиги Брюса,
которые приписывает ему легенда, Он наделяет его чертами народного героя и в
то же время совершенного рыцаря. Брюс всегда находится в хорошем
расположении духа, всегда уверен в своем будущем, шутит в минуты опасности,
учтив по отношению к женщинам и в диких пещерах занимает своих спутников
рассказами из рыцарских романов. Он друг всех обездоленных и бедняков и
всегда готов притти на помощь; однажды он остановил движение своего войска,
услышав женский крик; оказалась, что это бедная крестьянка мучилась
родами, которые застигли ее на проезжей дороге; он велел раскинуть палатку,
перенести в нее роженицу, и поход, продолжался не прежде, чем младенец
появился на свет. Решающая битва при Беннокберне (1314 г.), одно имя которой
всегда заставляло сильнее биться шотландские сердца, изображена Барбором в
особо героических тонах и со множеством живописных подробностей. Автор
славит Брюса как победителя англичан и самого справедливого и
добродетельного из королей. Наряду с Брюсом живыми, резкими, характерными
чертами обрисованы и другие действующие лица поэмы, в первую очередь - друг,
верный помощник Брюса и неизменный участник всех его предприятий - Джемс
Дуглас, который впоследствии, после смерти Брюса, увозит его сердце, чтобы
похоронить в святой земле. Героическими чертами охарактеризована и жена
Брюса, которая следует за ним в изгнание и добровольно разделяет все тревоги
и опасности его скитальческой жизни. Не менее выпуклым и живописным
выступает в поэме, хотя и характеризованный в резко отрицательных тонах,
образ английского короля Эдуарда, старого и грозного завоевателя, этого
"бича Шотландии". В связи с общим героическим замыслом поэмы особое значение
имеют ее массовые сцены, прежде всего батальные. Храбрость и любовь к родине
всех шотландцев от мала до велика подвергаются тяжелым испытаниям, но всегда
одерживают верх. Патриотом, в котором любовь к родине доведена до
фанатической страсти, является прежде всего сам Барбор. Эта любовь внушила
ему знаменитые стихи книги I (стих 225 и сл.): "О, благородная свобода! Она
заставляет радостно биться сердце и дает мужам настоящую силу; живет только
тот, кто творит свободу..." Эта же любовь внушила Барбору и картины
шотландской природы, и ту особую человечность и теплоту, которую он
проявляет в поэме по отношению к своим соотечественникам. Любопытной
особенностью "Брюса", между прочим, отличающей его от более поздней
аналогичной патриотической поэмы Гарри Слепого ("Уоллес"), является почти
полное отсутствие сверхъестественного элемента, следов суеверного отношения
к жизни. Лишь в нескольких местах поэмы, случайно и в чисто
повествовательных целях, Барбор вводит отдельные фантастические мотивы,
вполне правдоподобные, впрочем, для читателей тех времен. Естественно, с его
точки зрения, что Эдуард английский, изменник, предатель и злодей, находится
в союзе с дьяволом; не менее естественны для людей XIV в. суеверные
подозрения Брюса, что его первоначальные неудачи связаны с убийством,
которое он "святотатственно" совершил в монастырской церкви; лишь однажды в
рассказе о том, как шотландские женщины и дети под стенами Бервика собирали
стрелы и камни для передачи их шотландским воинам и, благодаря чуду остались
целыми и невредимыми, религиозно-фантастический элемент проявляется у
Барбора более явственно.
Джон Барбор навсегда остался для шотландцев создателем национальной
литературы и прославленным певцом знаменитейших деяний предков. Влияние
Барбора чувствуется у ряда позднейших шотландских поэтов, в XV-XVI и даже
XVIII вв. Не без воздействия Барбора, прямого или косвенного, написано
стихотворение Бернса "Речь Брюса к войску перед битвой при Беннокберне".
Большим почитателем Барбора был Вальтер Скотт, многократно пользовавшийся
его "Брюсом" для своих произведений; поэма Барбора дала основные очертания
сюжету одного из второстепенных романов Вальтер Скотта ("Замок Опасный") и
послужила одним из важнейших источников для поэмы "Владетель островов".
Скотт немало пользовался произведением Барбора и тогда, когда пересказывал
жизнь исторического Брюса в своей популярной истории Шотландии для детей
("Рассказы дедушки", главы VIII-XI).
В числе представителей ранней шотландской литературы нужно назвать
Эндрью из Уинтоуна (Andrew of Wyntoun), который, подобно Барбору, был
духовным лицом и страстным патриотом Шотландии. Но его литературная
деятельность принадлежит уже к первой четверти XV столетия. Эндрью был
приором в Лохлевене и около 1420 г. закончил свою стихотворную "Хронику
Шотландии" (Orygynalle Chronykil of Scotland). Однако Уинтоун далек от
художественного мастерства Барбора. В изложении событий шотландской истории
он педантичен, сух, его ученость - типично монастырской складки, а его
кругозор резко ограничен пределами его отечества. В отличие от поэмы Барбора
его хроника - типично монастырская летопись, лишенная той широты и
художественности, какие отличают "Брюса".
В XV в. развитие шотландской литературы пойдет по иным путям. Барбор
был современником англичанина Чосера, но ничем не был ему обязан.
Большинством своих творческих особенностей он был ему прямо противоположен.
В дальнейшем, однако, шотландская поэзия достигнет своего расцвета именно
под чосеровским влиянием. Лучшие шотландские писатели XV в. назовут себя
учениками Чосера и останутся важнейшими из его продолжателей.
ОТДЕЛ IV
ЛИТЕРАТУРА XV в.
ВВЕДЕНИЕ
Пятнадцатое столетие в истории Англии обычно представляется нам порой
упадка и разложения. Во всех областях жизни и культуры этого исторического
периода взорам наблюдателя открываются прежде всего черты распада,
ослабления творческой деятельности. Литература этого периода на первый
взгляд не выдвигает ни одного крупного имени; место прежних поэтических
светил занимают компиляторы, подражатели, переводчики, всецело живущие
наследием прошлых времен.
И все же традиционное представление об этом времени, как об эпохе
исключительно упадочной, грешит некоторой односторонностью. Оно было
завещано новейшей историографии английскими историками, публицистами,
писателями XVI в., творившими в обстановке небывалого прежде расцвета, в
пору Ренессанса. Новейшая историческая критика внесла, однако, в это
представление значительные коррективы. Конечно, XV столетие является прежде
всего периодом замедленного развития. Творческие процессы сосредоточиваются
где-то в глубине общественной жизни и не столь приметны для поверхностного
наблюдателя, но они не прекращаются вовсе; постепенное, разложение идейных и
художественных средневековых традиций подготовляет бурное творческое
развитие последующего столетия.
Непрерывные войны и междоусобицы не благоприятствовали развитию мирного
творческого труда. XIV столетие завершилось низложением короля Ричарда II
(1399 г.). В лице Генриха IV на английский престол вступила династия
Ланкастеров. Царствование Генриха было тревожно и полно неудач. Произвол
феодалов, постоянные распри между ними, тяжелые налоги, бременем ложившиеся
на плечи трудового населения, начало фанатического преследования "еретиков",
- все это скоро ожесточило население, и в начале царствования Генриха V
(1413-1422 гг.) привело к массовым народным волнениям. Генрих V попробовал
отвлечь внимание от внутренних неурядиц широко задуманными военными походами
против французов, возобновив, таким образом, Столетнюю войну с Францией,
несколько заглохшую при Ричарде II и Генрихе IV. Внешне эти были удачны и
долгое время потом тешили английское национальное самолюбие. Битва при
Азенкуре (1415 г.), когда Генрих, высадившийся на французском берегу со
своими небольшими отрядами разбил многочисленное французское войско, никогда
не теряла своей притягательной силы для английских поэтов, драматургов и
романистов; ее прославил и Шекспир. Дальнейшие успеха Генриха V казались еще
более ослепительными; захват всего севера Франции, взятие Парижа (1422 г.)
были пределом тех надежд, какие возлагали на него его современники. Но
Генрих V умер неожиданно, в пору высшего расцвета своей военной славы.
Корону получил его малолетний сын (Генрих VI, 1422-1461 гг.). Тотчас же
начались распри феодалов, борьба придворных партий за влияние и власть;
французские владения Англии начали быстро уменьшаться, за периодом блестящих
побед началась пора горьких поражений. К 1450 г. англичане сохраняли за
собой на континенте только одно Кале.
Не успела, однако, закончиться Столетняя война с Францией, как в Англии
возникли новые, на этот раз междоусобные войны, повергшие страну в состояние
полного беззакония. Война Алой и Белой Роз (1455-1485 гг.) была последней
смертной схваткой мятежных феодальных сил. Это была борьба за корону и,
вместе с тем, за создание нового абсолютного монархического режима. На полях
сражений между сторонниками Йорков и Ланкастеров, вместе с гибелью почти
всей старой феодальной знати, исходила кровью и умирала старая феодальная
культура. Битвой при Босворте (1485 г.), когда Генрих Тюдор победил своего
соперника Ричарда III, начинается новая эра английской истории.
Молодая династия Тюдоров опиралась на новые социальные силы. Новое
дворянство, захватившее наследственные земельные владения старых феодальных
родов, уничтоженных в период междоусобных войн, находилось в
непосредственной зависимости от королевской власти и поддерживало ее
стремление к дальнейшему национально-государственному объединению страны. В
течение всего XV столетия непрерывно растет влияние джентри, купечества,
городов, заметное уже и в XIV в.; ширится промышленность и торговля, растет
дух предпринимательства.
Во весь этот период, несомненно, возрастала грамотность в более
широких, чем прежде, кругах населения. Вместе с растущими потребностями
окрепнувшего среднего класса увеличилась сеть школ в Лондоне и провинции,
начиная от школ, учрежденных королем (в Итоне и Кембридже), и школ церковных
или содержимых гильдиями вплоть до небольших частных заведений, в которых
детям давались первые уроки грамоты. Характерно, что наибольшее количество
школ относилось к разряду начальных, где учащиеся получали не научное
образование, но лишь готовились к сугубо практической, чаще всего
купеческой, деятельности. Развитие школьного образования повышало спрос на
книгу, увеличивало производство рукописей как тогдашнюю форму издательской
деятельности. На основании одного официального документа, относящегося к
1422 г., мы можем заключить, что в этом году из 112 лондонских гильдий
четыре гильдии были специально заняты перепиской рукописных книг для
продажи. К середине и особенно к концу XV столетия мы имеем ряд сведений о
библиотеках таких рукописных книг, возникающих не только у земельных
магнатов или представителей церкви, - но и у дворян и зажиточных горожан.
Одним из наиболее знаменитых документов этого рода является опись частной
библиотеки Джона Пастона, землевладельца, сделанная вскоре после 1475 г.
Прочие искусства - живопись, скульптура, архитектура - в Англии XV
столетия также не находились в упадке, напротив, получали новые и более
прочные основания для своего развития. Английская живопись и скульптура
этого времени, например, испытали на себе благотворные воздействия
итальянской и бургундской школ и создали ряд замечательных произведений,
рассчитанных не только на церковный обиход. Архитектура переживала один из
периодов своего расцвета и также постепенно обмирщалась; наряду с
великолепными зданиями церквей и монастырей в Англии воздвигались также
замечательные светские постройки - университетские колледжи, дома зажиточных
горожан (Crosby Hall в Лондоне, 1470 г.), здания для цеховых объединений
(лондонский Guildhall, 1411-1425 гг.).
Коммерческие связи привлекали в Лондон и английские портовые города
значительно большее, чем прежде, количество иностранцев. Сами англичане еще
более охотно стали выезжать за пределы своей родины, в Испанию, Италию.
Усиление связей английских ученых с гуманистами континентальной Европы
является одним из примечательнейших фактов XV столетия.
Со времени восшествия на престол Генриха IV сношения Англии с Италией
непрерывно возрастают; при папской курии в Риме находятся теперь постоянные
прокураторы английского правительства; в Италию то и дело отправляются
английские путешественники, не только любознательные туристы, но и ученые,
вроде Адама Ускского (Adam Usk) в 1402 г. или некоего "Томаса из Британии"
(Thomas Britannicus), о котором в 1408 г. упоминается в итальянской
переписке. Гуманист, канцлер флорентийской республики и знаменитый историк
Леонардо Бруни (умер в 1448 г.), пишет в этом году из Флоренции другому
гуманисту, Никколо Никколи, что этот Томас отправляется во Флоренцию
закупать произведения новых поэтов и кстати, характеризует его как
"пламенного почитателя наших ученых занятий, насколько это доступно этому
народу", т. е. англичанам. Тот же Бруни находился в сношении с другим
англичанином, архиепископом Кертерберийским Томасом Арунделем (Arundel),
ревностным приверженцем ланкастерского дома и не менее рьяным гонителем
"еретиков-лоллардов", который, тем не менее, по-своему также интересовался
классическими занятиями и латинской поэзией и был в переписке с
флорентийским гуманистом. Колуччо Салутати. Изучению изящных искусств,
классической древности, гуманистической литературы с интересом отдавался
также сын Джона Гаунта, Генрих Бофор (Beaufort), епископ Винчестерский. Он
отстроил и расширил соборную библиотеку в Кентербери, пополнив ее, между
прочим, сочинениями классических авторов. Свою любовь к книгам он передал и
своему племяннику Генриху V. На Констанцском соборе (1414-1418 гг.) Босфор,
между прочим, познакомился с Поджо Браччолини, одним из главных итальянских
книгоискателей того времени; по его приглашению Поджо осенью 1422 г.
приезжал и в Англию, главным образом с целью поискать здесь античные
кодексы. Впрочем ожидания его не оправдались; ни климат Британии, ни
английское общество этому итальянцу не понравились. По возвращении на родину
он постоянно смеялся над английскими "варварами", над их чрезмерной
склонностью к еде и горячительным напиткам, над их неумными разговорами.
Вскоре после открытия Базельского собора в Англию для той же цели, что и
Поджо, приезжал другой видный итальянский гуманист, Эней Сильвий
Пикколомини; в поисках древних рукописей он обшарил сакрарий (сокровищницу)
собора св. Павла в Лондоне, но также не нашел для себя ничего особенно
привлекательного. Эти ранние посещения Англии итальянскими гуманистами не
оставили сколько-нибудь значительных следов.
Наибольшее количество англичан, проявлявших в первой половине XV в.
склонность к занятиям классической древностью и приверженность к новой
науке, принадлежало к высшей клерикальной знати. На этом фоне резко
выделяется фигура Гемфри, герцога Глостерского, брата Генриха V, который был
первым гуманистом-меценатом, покровителем гуманистических интересов среди
английских ученых и писателей его времени. Гемфри был большим любителем
античности и пламенным поклонником итальянской учености. Он выписывал из
Италии учителей для изучения античных авторов, тратил огромные средства на
приобретение рукописей, состоял в переписке с рядом гуманистов, заказывал им
переводы греческих авторов. Важнейшим результатом деятельности Гемфри было
накопление замечательных книжных богатств, которыми полвека спустя смогли
воспользоваться первые английские гуманисты. Библиотека Гемфри была завещана
им Оксфордскому университету.
Рядом с Гемфри можно назвать другого представителя английской
аристократии XV в., стяжавшего значительную славу в самой Италии своими
образцовыми латинскими ораторскими резами. Это был Джон Типтофт (John
Tiptoft), граф Вустерский.
Начиная с 1450-х гг., увеличивается число молодых англичан, которых
влекла в Италию жажда знания.
Не следует, конечно, преувеличивать значение указанных фактов, но все
же они свидетельствуют о том, что гуманистические идеи медленно, но
неуклонно врастали в английскую жизнь. Однако на первых порах английский
гуманизм не порывал с церковью, с католической догматикой, с клерикальными
установлениями; подлинное "обмирщение" науки, сбросившей с себя
церковно-схоластические путы, смогло произойти в Англии лишь столетием
позже.
Огромное значение для всего рассматриваемого и для последующих периодов
имели изменения в области языка. Сравнительно с XIV в. в Англии в это время
несомненно уменьшилась распространенность французской речи, даже в кругах
высшей знати. В течение всего столетия возрастало значение лондонского
диалекта. Под его воздействием стушевывались диалектальные отличия в
письменном языке других английских областей. Завершение централизации
политической власти к моменту окончания войн Алой и Белой Роз способствовало
и централизации в области языка, выработке на основе лондонского диалекта
общеанглийской литературной речи.
Большое значение в этом же отношении имело появление в Англии
книгопечатания. Открытие в Англии первой типографий было делом Вильяма
Кэкстона (William Caxton, 1421-1491 гг.), издателя и переводчика. Юношей
Кэкстон поступил в качестве ученика к богатому лондонскому купцу Роберту
Ларджу, который был шерифом, а затем и лорд-мэром столицы. После смерти
Ларджа Кэкстон прожил около 30 лет в Брюгге; одном из важнейших торговых
центров тогдашней северо-западной Европы. Там он достиг значительного
положения и почета, являясь чем-то вроде консула, "управлявшего англичанами,
живущими за границей". В Брюгге жило много писателей, переводчиков,
переписчиков-каллиграфов, художников-миниатюристов и переплетчиков; здесь
цвела литература и поэзия, правда, поздним осенним цветом средневековой
культуры, уже обреченной на гибель; средневековые рыцарские романы и
куртуазная лирика были еще здесь в большом ходу. Все это не могло не оказать
влияния и на Кэкстона; еще около 1464 г. он начал переводить с французского
собрание повествований о Трое. Этот перевод Кэкстон впоследствии издал в том
же Брюгге (The Recuyell of the Historyes of Troye, 1474 г.). Это была первая
печатная книга на английском языке, хотя и вышедшая еще за пределами Англии.
В 1474-1475 гг. Кэкстон вошел в компанию с художником-миниатористом и
каллиграфом Мансионом и начал печатать книги. Кроме "Собрания повествований
о Трое", Кэкстоном совместно с Мансионом изданы были в Брюгге книга о
шахматной игре (The Game And Playe of the Chesse) и одна книга на
французском языке.
В 1476 или 1477 г. Кэкстон вернулся к Англию; он поселился в
окрестностях Вестминстерского аббатства и открыл здесь первую английскую
типографию. Первой книгой, сошедшей