вых поселенцев. Фоукс отказался взглянуть на них. Он сказал, что по этим истлевшим костям ничего нельзя определить. - Кажется, есть какие-то ненормальности в отложении костной ткани, - сказал он, но после допроса с пристрастием признал, что замеченные им признаки могли быть вызваны и столетним пребыванием костей в сырой почве. Перед глазами Фоукса снова встала картина, преследовавшая его даже наяву. Ему виделась неуловимая раса разумных подземных жителей, которые сто лет назад, никем не замеченные, посетили это первое поселение. Он представил себе, как они готовили бактериологическую войну, как они в своих лабораториях под корнями деревьев выращивали грибки и споры в поисках разновидности, которая жила бы в человеческом организме. Может быть, для своих экспериментов они похищали детей. А когда они нашли то, что искали, споры ядовитыми тучами бесшумно поплыли над поселением... Фоукс знал, что все это - плод его фантазии. Он придумал все это в часы бессонницы, охваченный непонятной тревогой. Но когда он оставался один в лесу, он не раз резко оборачивался в ужасе, чувствуя на себе пристальный взгляд чьих-то глаз, скрывавшихся в сумрачной тени деревьев. Поглощенный этими мыслями, Фоукс по привычке ботаника оглядывал окружавшую его растительность. Он нарочно пошел новой дорогой, но и здесь увидел все то же самое. Леса на Малышке были редкими и лишенными подлеска. Никакого препятствия для передвижения они не представляли. Деревья были невысоки, редко выше трех метров, хотя по толщине ствола почти не уступали земным. Фоукс составил приблизительную схему классификации растительного мира Малышни. При этом ему не раз приходило в голову, что он, возможно, закладывает этой работой фундамент собственного бессмертия. Например, там росло "штыковое дерево". Его громадные белые цветы привлекали каких-то насекомоподобных существ, которые строили в них свои крохотные гнезда. Потом, по какому-то совершенно непонятному Фоуксу сигналу или импульсу, все цветы того или иного дерева за ночь выбрасывали по сверкающему белому пестику в два фута длиной. Казалось, дерево внезапно ощетинивалось штыками. На следующий день цветок опылялся, и его лепестки смыкались, закрывая собой и пестик, и насекомых. Первый исследователь Макояма назвал это дерево "штыковым", но Фоукс взял на себя смелость переименовать его в "Мигранию фоуксии". У всех деревьев была одна общая черта. Их древесина была невероятно крепкой. Биохимикам еще предстояло определить физическое состояние содержащихся в ней молекул клетчатки, а биофизикам - выяснить, как сквозь эту непроницаемую ткань может транспортироваться вода. Фоукс же по своему опыту знал, что сорванные цветы ломаются, как стекло, а ветки с трудом удается согнуть и совершенно невозможно сломать. Его перочинный нож затупился, не оставив на дереве даже царапины. Чтобы расчистить поля, первым поселенцам, очевидно, приходилось выкапывать деревья вместе с корнями. Животных в здешних лесах по сравнению с Землей почти не было. Возможно, они погибли во время ледникового периода. У всех насекомоподобных существ было по два крыла - маленьких пушистых перепонки. Летали они бесшумно. Кровососущих насекомых здесь, очевидно, не было. Единственным представителем животного мира, который попался на глаза экспедиции, было внезапно появившееся однажды над лагерем крупное крылатое создание. Чтобы разглядеть его форму, пришлось прибегнуть к моментальной фотографии: зверь, очевидно, охваченный любопытством, с огромной скоростью снова и снова проносился над самыми палатками. Это было четырехкрылое существо. Передние крылья, заканчивавшиеся мощными когтями, представляли собой почти голые перепонки и, очевидно, служили для планирующего полета. Задняя пара крыльев, покрытых пухом, похожим на шерсть, совершала быстрые взмахи. Родригес предложил назвать это существо "тетраптерусом". Фоукс отвлекся от своих воспоминаний, чтобы разглядеть траву новой разновидности, которая ему еще не попадалась. Трава росла тесными кустиками; каждый стебель вверху разветвлялся на три отростка. Фоукс вынул лупу и осторожно потрогал пальцем один из стеблей. Как и остальная трава на Малышке, она была... И тут он услышал позади себя шорох. Ошибки быть не могло. Какое-то мгновение он внимательно вслушивался, но биение собственного сердца заглушало все остальные звуки. Тогда он резко обернулся. Тень, похожая на человеческую, метнулась за дерево. У Фоукса захватило дыхание. Он потянулся к кобуре, но его рука двигалась как будто сквозь густую патоку. Значит, его фантазии вовсе не были фантазиями? Значит, Малышка все-таки обитаема? Преодолев оцепенение, Фоукс укрылся за другим деревом. Отступить он не мог. Он знал, что будет не в силах сказать остальным: "Я видел что-то живое. Возможно, это и была разгадка. Но я испугался и позволил ей скрыться". Придется попытаться что-нибудь предпринять. Позади того дерева, где пряталось неизвестное существо, стояло "кубковое дерево". Оно цвело - бело-кремовые цветы были обращены вверх в ожидании надвигавшегося дождя. Вдруг раздался слабый звон сломанного цветка, и кремовые лепестки, вздрогнув, повернулись вниз. Значит, ему не показалось. За деревом кто-то был. Фоукс перевел дух и выскочил из-за своего укрытия, держа перед собой лучевой пистолет, готовый стрелять при первом же намеке на опасность. Но его окликнул голос: - Не стреляйте. Это я. Из-за дерева выглянула перепуганная, но несомненно человеческая физиономия. Это был Марк Аннунчио. Фоукс застыл на месте и уставился на него. Наконец, он смог хрипло проговорить: - Что ты тут делаешь? - Я шел за вами, - ответил Марк, не отрывая взгляда от пистолета. - Зачем? - Посмотреть, что вы делаете. Мне было интересно, что вы найдете. Я думал, если вы меня увидите, то прогоните назад. Фоукс вспомнил, что все еще держит пистолет, и спрятал его в кобуру. Это удалось ему только с третьей попытки. Упали первые крупные капли дождя. Фоукс грубо сказал: - Чтобы никто об этом не узнал! Он бросил враждебный взгляд на юношу, и они молча, держась поодаль друг от друга, направились к лагерю. 20 Некоторое время спустя к семи палаткам прибавился сборный домик, поставленный в центре лагеря. Как-то вся группа собралась в нем вокруг длинного стола. Приближался торжественный момент, хотя все почему-то притихли. Командовал парадом Вернадский, который в студенческие годы научился сам себе готовить еду. Сняв с высокочастотного подогревателя какое-то дымящееся варево, он объявил: - Кому калорий? Еда была щедро разложена по тарелкам. - Пахнет очень хорошо, - неуверенно заметил Нови. Он поднял на вилке кусок мяса. Оно было лиловатого цвета и, несмотря на то, что долго варилось, оставалось жестким. Окружающая его мелко нарезанная зелень выглядела помягче, но казалась еще менее съедобной. - Ну, - сказал Вернадский, - ешьте! Уплетайте за обе щеки! Я пробовал - вкусно. Он набил рот мясом и долго жевал. - Жестковато, но вкусно. - Не исключено, что мы от этого умрем, - мрачно сказал Фоукс. - Ерунда, - ответил Вернадский. - Крысы питались им две недели. - Две недели - не так уж много, - возразил Нови. - Ну ладно, была не была, - решился Родригес. - Послушайте, и в самом деле вкусно! Немного погодя с ним согласились все. До сих пор все живые организмы Малышки, которые можно было есть, оказывались вкусными. Зерно было почти невозможно измолоть в муку, но когда это удавалось, можно было испечь богатый белком хлеб. Несколько таких хлебов и сейчас стояло на столе. Они были темного цвета и тяжеловаты, но вовсе не плохи. Фоукс, изучив растительность Малышки, пришел к выводу, что при должном орошении и правильном посеве один акр поверхности планеты сможет прокормить в десять раз больше скота, чем акр земной люцерны. Это произвело большое впечатление на Шеффилда, который тут же назвал Малышку житницей сотни планет. Однако Фоукс только пожал плечами. - Ловушка для простаков, - сказал он. Неделей раньше вся группа была сильно встревожена: хомяки и белые мыши неожиданно отказались есть некоторые новые виды травы, только что принесенные Фоуксом. Когда небольшие количества этих трав начали подмешивать в их обычный рацион, животные стали погибать. Разгадка тайны? Не совсем. Через несколько часов вошел Вернадский и заявил: - Медь, свинец, ртуть. - Что? - переспросил Саймон. - В этих растениях. Они содержат много тяжелых металлов. Возможно, это эволюционное защитное приспособление, чтобы их не ели. - Значит, первые поселенцы... - начал Саймон. - Нет, этого не может быть. Большинство растений совершенно безвредно. Только эти, и их никто есть не станет. - Откуда вы знаете? - Не стали же их есть крысы. - То крысы... Только этого Вернадский и ждал. Он торжественно произнес: - Вы видите перед собой скромного мученика науки. Я их попробовал. - Что? - вскричал Нови. - Только лизнул, не беспокойтесь, Нови. Я - из осторожных мучеников. В общем, они горькие, как стрихнин. Да и как же иначе? Если растение набирается свинца только для того, чтобы его не съело животное, и если животное узнает об этом только когда умрет, то какой растению от этого толк? Горечь дает сигнал опасности. И тех, кто им пренебрегает, ждет наказание. - А кроме того, - добавил Нови, - первые поселенцы погибли не от отравления тяжелыми металлами. Симптомы были совсем другие. Эти симптомы прекрасно знали все. Кое-кто - в популярном изложении, остальные - более подробно. Затрудненное, болезненное дыхание, и чем дальше - тем хуже. К этому сводилось все. Фоукс отложил вилку. - Постойте, а что если в этой еде есть какой-нибудь алкалоид, который парализует дыхательные мышцы? - У крыс тоже есть дыхательные мышцы, - ответил Вернадский. - Их она не убила. - А может быть, он накапливается? - Ладно, ладно. Если почувствуете, что вам больно дышать, перейдите на обычный корабельный рацион - возможно, он вам поможет. Только берегитесь самовнушения. - Это по моей части, - проворчал Шеффилд. - Насчет этого не беспокойтесь. Фоукс тяжело вздохнул и мрачно положил в рот кусок мяса. Марк Аннунчио сидел на дальнем конце стола. Он ел медленнее, чем другие, и все вспоминал монографию Норриса Вайнограда "Вкус и обоняние". Вайноград разработал классификацию вкусов и запахов на основе механизма ингибирования ферментативных реакций во вкусовых сосочках. Аннунчио толком не знал, что это значит, но помнил все обозначения, характеристики и определения. К тому времени, когда он доел свою порцию, он определил вкус мяса, отнеся его одновременно к трем подклассам. Его челюсти слегка ныли от напряженного жевания. 21 Приближался вечер. Лагранж-I стоял уже низко над горизонтом. День выдался ясный, теплый, и Борис Вернадский был им доволен. Он сделал кое-какие интересные измерения, а его яркий свитер причудливо менял свои цвета от часа к часу по мере того, как солнца передвигались по небосводу. Сейчас Вернадский отбрасывал длинную красную тень, и только нижняя ее треть, совпадавшая с тенью от Лагранжа-II, была серой. Он протянул руку, и от нее упали две тени - нечеткая оранжевая футах в 15 от него, и более густая голубая в той же стороне, но футах в пяти. Все это так ему нравилось, что у него не вызвало никакого неприятного чувства даже появление поодаль Марка Аннунчио. Вернадский отставил в сторону свой нуклеометр и помахал рукой. - Иди сюда! Юноша робко приблизился. - Здравствуйте. - Тебе чего-нибудь надо? - Я... я просто смотрел. - А! Ну, смотри. Знаешь, что я делаю? Марк замотал головой. - Это нуклеометр, - сказал Вернадский. - Его втыкают в землю, вот так. У него наверху - генератор силового поля, так что его можно воткнуть в любой камень. Продолжая говорить, он нажал на нуклеометр, и тот на два фута погрузился в выход каменной породы. - Видишь? У Марка заблестели глаза, и это доставило Вернадскому удовольствие. Он продолжал: - По бокам его стержня есть микроскопические атомные устройства, каждое из которых испаряет около миллиона молекул окружающей породы и разлагает их на атомы. Потом атомы разделяются по массе и заряду ядер, и результаты можно прямо считывать вот с этих шкал наверху. Понимаешь? - Не очень. Но это полезно знать. Вернадский улыбнулся и сказал: - Мы получаем содержание различных элементов в коре. На всех водно-кислородных планетах эти цифры примерно одинаковы. Марк серьезно сказал: - Из тех планет, которые я знаю, больше всего кремния содержит Лепта - З2,765%. В составе Земли его только 24,862%. По весу. Улыбка застыла на лице Вернадского. Он сухо спросил: - Слушай, парень, ты знаешь такие цифры для всех планет? - Нет, это невозможно. По-моему, они еще не все исследованы, В "Справочнике по коре планет" Бишуна и Спенглоу есть данные только для 21 854 планет. Их я, конечно, знаю все. Обескураженный Вернадский продолжал: - А на Малышке элементы распределены еще более равномерно, чем обычно. Кислорода мало - по моим данным, в среднем каких-нибудь 42,11З%. Кремния тоже мало - 22,722%. Тяжелых металлов в 10-100 раз больше, чем на Земле. И это не местное явление: общая плотность Малышки на 5% выше земной. Вернадский и сам не знал, зачем он все это говорит мальчишке. Отчасти потому, что всегда приятно иметь внимательного слушателя. Когда не с кем поговорить о своей профессии, иногда становится одиноко и грустно. Он продолжал, начиная получать удовольствие от своей лекции: - С другой стороны, легкие элементы распределены тоже более равномерно. В составе океанов здесь не преобладает хлористый натрий, как на Земле, а довольно много магниевых солей. А литий, бериллий и бор? Они легче углерода, но на Земле и на всех других планетах встречаются очень редко. А на Малышке их много. Все три этих элемента составляют около 0,4% коры, а на Земле - только 0,004%. Марк дотронулся до его рукава. - А есть у вас список всех элементов с их содержанием в коре? Можно его посмотреть? - Пожалуйста. Вернадский вынул из заднего кармана брюк сложенную бумажку, протянул ее Марку и сказал, усмехнувшись: - Только не публикуй эти цифры раньше меня. Марк бросил взгляд на листок и протянул его Вернадскому. - Ты уже? - удивленно спросил тот. - Да, - задумчиво ответил Марк. - Теперь я помню их все. Он повернулся и пошел прочь, не попрощавшись. Вернадский поглядел ему вслед, пожал плечами, вытащил из земли свой нуклеометр и зашагал в сторону лагеря. 22 Шеффилд был более или менее доволен. Марк вел себя даже лучше, чем он ожидал. Правда, он почти не разговаривал, но это было не так важно. Во всяком случае, он проявлял интерес к окружающему и не тосковал. И не устраивал никаких сцен. Шеффилд узнал от Вернадского, что накануне вечером Марк вполне нормально, без всякого крика побеседовал с ним о составе планетной коры. Вернадский со смехом сообщил, что Марк знает состав коры двадцати тысяч планет и что когда-нибудь он заставит парня сказать наизусть все цифры, просто чтобы посмотреть, сколько времени это займет. Сам Марк об этом ничего Шеффилду не говорил. Все утро он просидел в палатке. Шеффилд заглянул к нему, увидел, что он сидит на койке, уставившись на свои ноги, и оставил его в покое. Шеффилд чувствовал, что он сом нуждается в какой-нибудь оригинальной идее. На самом деле оригинальной. До сих пор они ничего не добились. Ничего - за целый месяц. Родригес и слышать не хотел ни о какой инфекции. Вернадский совершенно не допускал мысли о пищевом отравлении. Нови яростно тряс головой при всяком упоминании о нарушениях обмена веществ. "Где доказательства?" - говорил он. Все сводилось к тому, что любая физическая причина смерти исключалась на основании мнения специалиста. Но мужчины, женщины и дети умерли. Какая-то причина должна была существовать. Может быть, психологическая? Еще на корабле Шеффилд воспользовался этим, чтобы разыграть Саймона. Но теперь ему было не до шуток. Может быть, что-то заставило поселенцев совершить самоубийство? Но что? Человечество колонизировало десятки тысяч планет, и это никак не сказалось на его психической устойчивости. Самоубийства и психозы были больше распространены на самой Земле, чем в любом другом месте Галактики. Кроме того, колония отчаянно взывала о медицинской помощи. Люди не хотели умирать. Умственное расстройство? Что-нибудь такое, что было свойственно только этой группе людей? Достаточно сильное, чтобы вызвать смерть тысячи человек? Мало вероятно. И потом, как об этом узнать? Место поселения было тщательно обыскано, но ни пленок, ни записей, даже самых отрывочных, найти не удалось. За столетие влага сделала свое дело. Шеффилд чувствовал, что почва уходит у него из-под ног. Он был беспомощен. У других, по крайней мере, были данные, с которыми можно было работать. У него не было ничего. Он снова оказался у палатки Марка и машинально заглянул внутрь. Палатка была пуста. Он огляделся и заметил Марка, направлявшегося в лес. Шеффилд закричал ему вслед: - Марк! Подожди меня! Марк остановился, потом как будто хотел двинуться дальше, передумал и дал Шеффилду себя догнать. - Куда ты собрался? - спросил Шеффилд. Даже пробежавшись, он не запыхался - так богата кислородом была атмосфера Малышки. - К ракете, - нехотя ответил Марк. - Да? - Мне до сих пор не довелось ее как следует разглядеть. - Но ты же имел такую возможность, - заметил Шеффилд. - Когда мы летели сюда, ты не отходил от Фоукса. - Это совсем не то, - возразил Марк. - Там было много народа. Я хочу посмотреть ее один. Шеффилд забеспокоился. Парень на что-то сердится. Лучше пойти с ним и выяснить, в чем дело. Он сказал: - Пожалуй, и я бы непрочь поглядеть ракету. Не возражаешь, если я пойду с тобой? Марк заколебался, потом сказал: - Ну... Ладно. Если вам так хочется. Приглашение прозвучало не совсем вежливо. Шеффилд спросил: - Что это ты несешь, Марк? - Палку. Я срезал ее на случай, если кто-нибудь вздумает меня остановить. Он взмахнул палкой так, что она со свистом прорезала плотный воздух. - Зачем кому-то тебя останавливать, Марк? Я бы ее выбросил. Она тяжелая и твердая. Ты можешь кого-нибудь поранить. Но Марк шагал вперед. - Не выброшу. Шеффилд подумал и решил пока воздержаться от ссоры. Сначала лучше выяснить причину этой враждебности. - Ну, как хочешь, - сказал он. Ракета лежала на поляне. Ее светлая металлическая поверхность сверкала зелеными отблесками: Лагранж-II еще не показался над горизонтом. Марк внимательно огляделся вокруг. - Никого не видно, Марк, - сказал Шеффилд. Они вошли внутрь. Это была большая ракета. Семь человек и все необходимое снаряжение она перевезла на место всего в три приема. Шеффилд не без робости поглядел на утыканный кнопками пульт управления. - И как это ботаник, вроде Фоукса, ухитрился научиться управлять этой штукой? Это так далеко от его специальности. - Я тоже умею ею управлять, - внезапно сказал Марк. - Ты? - Шеффилд удивленно уставился на него. - Я смотрел, что делал доктор Фоукс, когда мы летели сюда. Я знаю все, что он делал. И потом у него есть руководство по ремонту ракеты. Я как-то стащил его и прочел. - Очень хорошо, - весело сказал Шеффилд. - Значит, у нас есть на всякий случай еще один пилот. Он стоял к Марку спиной и не видел, как тот замахнулся. Палка обрушилась ему на голову. Он не слышал, как Марк озабоченно произнес: "Простите, доктор Шеффилд". Собственно говоря, он даже не почувствовал удара, от которого потерял сознание. 23 Потом Шеффилд понял, что сознание вернулось и нему от сотрясения при посадке ракеты. Пока еще ничего не соображая, он смутно почувствовал сильную боль. Откуда-то донесся голос Марка. Это было первое, что Шеффилд осознал. Он попытался перевернуться и встать на колени. В голове у него шумело. Сначала голос Марка был для него просто набором бессмысленных звуков. Потом они начали складываться в слова. Наконец, когда он с трудом поднял веки и тут же был вынужден закрыть их снова, потому что ему стало больно от яркого света, он уже понимал целые фразы. Он стоял на одном колене, не в силах приподнять голову, и слушал, как Марк, задыхаясь, выкрикивает: - ...Тысяча людей, и все погибли. Остались только могилы. И никто не знает, почему. Послышался гомон, в котором Шеффилд ничего не мог разобрать. Потом прозвучал чей-то хриплый бас. Потом снова заговорил Марк: - А как по-вашему, для чего на борту все эти ученые? Шеффилд, превозмогая боль, поднялся на ноги и прислонился к стене. Он дотронулся до головы и увидел на руке кровь. Она запеклась в слипшихся волосах. Застонав, он качнулся вперед, нащупал засов и распахнул люк. Трап был опущен. Шеффилд постоял у люка, пошатываясь, боясь сделать шаг. Он понемногу начинал воспринимать окружающее. Высоко в небе стояли оба солнца, а в тысяче футов от него над низкорослыми деревьями возвышался гигантский стальной цилиндр "Трижды Г". Марк стоял у подножья трапа, окруженный членами экипажа, обнаженными по пояс и дочерна загоревшими под ультрафиолетом Лагранжа-I. (Спасибо плотной атмосфере и мощному слою озона в ее верхней части, которые задерживали ультрафиолетовое излучение, доводя его до безопасного предела!). Космонавт, стоявший прямо перед Марком, опирался на бейсбольную биту. Другой подбрасывал и ловил мяч. Многие были в бейсбольных перчатках. "Чудно, - пронеслась в голове Шеффилда шальная мысль, - Марк приземлился прямо на стадионе". Марк посмотрел вверх, увидел его и возбужденно закричал: - Ну, спросите его! Спросите! Доктор Шеффилд, правда, на этой планете уже побывала экспедиция, которая погибла неизвестно от чего? Шеффилд попытался произнести "Марк, что ты делаешь?", но не смог. С его губ сорвался только стон. Космонавт с битой спросил: - Мистер, правду говорит этот пузырь? Шеффилд вцепился обеими руками в поручень трапа. Лицо космонавта поплыло у него перед глазами. Толстые губы и маленькие глазки, смотревшие из-под густых бровей, покачнулись и заплясали перед ним. Потом трал взмыл в воздух и бешено завертелся у него над головой. Он схватился за подвернувшуюся откуда-то землю и почувствовал холодную боль в скуле. Тут он перестал сопротивляться и снова потерял сознание. 24 Во второй раз он очнулся не так болезненно. Он лежал в кровати, над ним склонились два расплывшихся лица. Перед глазами у него проплыло что-то длинное и тонкое, и сквозь шум в голове он услышал: - Теперь он придет в себя, Саймон. Шеффилд закрыл глаза, Каким-то образом он знал, что его голова обмотана бинтами. С минуту он полежал спокойно, глубоко дыша. Снова открыв глаза, он яснее увидел лица. Одно из них принадлежало Нови - его серьезно нахмуренный лоб разгладился, когда Шеффилд сказал: - Привет, Нови. Второе лицо - злое, со сжатыми губами, но с едва заметным довольным выражением глаз - было Саймона. - Где мы? - спросил Шеффилд. - В космосе, доктор Шеффилд, - ледяным тоном ответил Саймон. - Вот уже два дня. - Два дня? - Шеффилд широко открыл глаза. - У вас было серьезное сотрясение мозга, Шеффилд, - вмешался Нови, - чуть не треснул череп. Спокойнее. - Что случи... Где Марк? Где Марк?! - Спокойнее. Спокойнее. Нови положил руки на плечи Шеффилда и заставил его снова лечь. - Ваш мальчишка в карцере, - сказал Саймон. - Если вы хотите знать, почему, то он намеренно подстрекал к бунту на корабле, из-за чего жизнь пяти человек была подвергнута опасности. Мы чуть не остались во временном лагере, потому что команда хотела лететь немедленно. Капитан еле уговорил их захватить нас. Теперь Шеффилд начал смутно припоминать. Перед ним, как в тумане, возникли фигуры Марка и человека с битой. Марк говорил: "...тысяча людей, и все погибли..." Сделав огромное усилие, психолог приподнялся на локте. - Послушайте, Саймон, я не знаю, почему Марк это сделал, но дайте мне с ним поговорить. Я все узнаю. - В этом нет необходимости, - ответил Саймон. - Все выяснится на суде. Шеффилд попытался оттолкнуть руку Нови, удерживавшую его в постели. - Но зачем такая официальность? Зачем впутывать Бюро? Мы можем и сами разобраться. - Именно это мы и собираемся сделать. По космическому законодательству, капитан уполномочен лично разбирать дела о преступлениях, совершенных в космосе. - Капитан? Устроить суд здесь? На корабле? Саймон, вы не должны этого допустить. Это будет убийство. - Ничуть. Это будет справедливое и уместное судебное разбирательство. Я совершенно согласен с капитаном. В интересах дисциплины суд необходим. - Послушайте, Саймон, не надо, - вмешался обеспокоенный Нови. - Он не в таком состоянии, чтобы все это переживать. - Очень жаль, - сказал Саймон. - Но вы не понимаете, - настаивал Шеффилд, - за мальчика отвечаю я. - Наоборот, я это понимаю, - ответил Саймон. - Вот почему мы ждали, пока вы придете в себя. Вас тоже будут судить вместе с ним. - Что? - Вы отвечаете за все его действия. Кроме того, вы были вместе с ним, когда он угнал ракету. В тот момент, когда он призывал команду взбунтоваться, вас видели у люка ракеты. - Но он раскроил мне череп, чтобы угнать ракету. Неужели вы не видите, что это серьезное умственное расстройство? Он не несет ответственности. - Это решит капитан, Шеффилд. Останьтесь с ним, Нови. Он повернулся, чтобы уйти. Шеффилд собрал все силы и крикнул: - Саймон! Вы хотите отплатить мне за тот урок психологии, который я вам дал. Вы - ограниченный, мелочный... Задыхаясь, он упал на подушку. Саймон, который был уже в дверях, обернулся и произнес: - И между прочим, Шеффилд, подстрекательство к бунту на борту корабля карается смертью! 25 "Ничего себе суд!" - мрачно подумал Шеффилд. Никто не придерживался законной процедуры; впрочем, психолог был уверен, что никто ее и не знает, и меньше всего - капитан. Все сидели в большой кают-компании, где во время обычных рейсов команда собиралась смотреть субэфирные передачи. На этот раз никто из членов экипажа сюда допущен не был, хотя научный персонал присутствовал в полном составе. Капитан Фолленби сидел за столом как раз под субэфирным приемником. Шеффилд и Марк Аннунчио сидели отдельно левее, лицом к нему. Капитан явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он то обменивался со "свидетелями" непринужденными репликами, то сверхофициально требовал прекратить шепот среди зрителей. Шеффилд и Марк, увидевшиеся впервые после полета на ракете, обменялись торжественным рукопожатием. (Инициатива принадлежала Шеффилду: Марк, увидев заклеенное крест-накрест полосками пластыря выбритое место на голове Шеффилда, сначала не решился к нему подойти.) - Простите меня, доктор Шеффилд. Простите. - Ничего, Марк. Как с тобой обращались? - По-моему, хорошо. - Обвиняемые, не разговаривать! - раздался окрик капитана. Шеффилд спокойно возразил: - Послушайте, капитан, у нас не было адвокатов, и мы не успели подготовиться к ведению дела. - Никаких адвокатов не нужно, - сказал капитан. - Это не суд присяжных на Земле. Это капитанское расследование. Совсем другое дело. Важны только факты, а не юридическая болтовня. Процесс может быть пересмотрен на Земле. - Но нас к этому времени может не быть в живых, - горячо возразил Шеффилд. - Начинаем! - объявил капитан, грохнув по столу алюминиевой скобой в виде буквы "Т". Саймон сидел в первом ряду и слегка улыбался. Шеффилд с большим беспокойством следил за ним. Эта улыбка оставалась неизменной все время, пока вызывались свидетели, которые должны были показать, что команда ни в коем случае не должна была знать о цели экспедиции, и что Марк с Шеффилдом присутствовали, когда им это говорилось. Миколог экспедиции рассказал о своем разговоре с Шеффилдом, из которого явствовало, что Шеффилд хорошо знал об этом запрете. Было установлено, что Марк проболел большую часть полета и Малышке и что после посадки на нее он хотя и поправился, но вел себя странно. - Как вы все это объясните? - спросил капитан. Оттуда, где сидели зрители, вдруг раздался спокойный голос Саймона: - Он перетрусил. Он был готов на все, лишь бы смыться с этой планеты. Шеффилд вскочил. - Его замечания не относятся к делу. Он не свидетель. - Сядьте! - сказал капитан, ударив скобой по столу. Суд продолжался. Был вызван один из членов экипажа, показавший, что Марк сообщил им о первой экспедиции и что при этом присутствовал Шеффилд. - Я требую перекрестного допроса, - вскричал Шеффилд. - Ваша очередь потом, - сказал капитан, и космонавта выпроводили. Шеффилд внимательно вглядывался в зрителей. Было очевидно, что не все симпатии на стороне капитана. Шеффилд был все-таки психолог, и даже при таких обстоятельствах ему пришла в голову мысль, что многие из них, вероятно, в душе рады убраться с Малышки и благодарны Марку за то, что он это ускорил. Кроме того, им, очевидно, была не по вкусу эта поспешная судебная инсценировка. Вернадский сидел, нахмурившись, а Нови поглядывал на Саймона с явным неодобрением. Шеффилда беспокоил Саймон. Психолог чувствовал, что не кто иной, как он, уговорил капитана устроить суд, и что он может настаивать на высшей мере наказания. Шеффилд горько пожалел, что задел патологическое тщеславие этого человека. Но больше всего Шеффилда озадачивало поведение Марка. Он не проявлял никакого беспокойства, не видно было и следов космической болезни. Марк слушал внимательно, но происходящее, казалось, не очень волновало его, как будто он знал что-то такое, по сравнению с чем все остальное ничего не значило. Капитан стукнул по столу и сказал: - Кажется, все. Факты установлены. Бесспорно. Можно кончать. Шеффилд опять вскочил с места. - Погодите. А наша очередь? - Молчите! - приказал капитан. - Нет, это вы молчите! - Шеффилд обратился к зрителям. - Послушайте, нам не дали возможности оправдаться. Нам даже не разрешили допросить свидетелей. Разве это справедливо? Поднялся гомон, который не могли перекрыть даже удары молотка. - Чего там оправдываться? - холодно произнес Саймон. - Может быть, и нечего, - крикнул ему в ответ Щеффилд. - Но тогда что вы потеряете, если нас выслушаете? Или вы боитесь, что нам есть чем оправдаться? Теперь стали слышны отдельные выкрики: - Дайте ему говорить! - Валяйте! - пожал плечами Саймон. Капитан угрюмо спросил: - Чего вы хотите? Шеффилд ответил: - Выступить в качестве собственного адвоката и вызвать свидетелем Марка Аннунчио! Марк спокойно встал. Шеффилд повернулся вместе со стулом к зрителям и сделал Марку знак сесть. Он решил, что не стоит подражать судебным драмам, какие показывают по субэфиру. Торжественно спрашивать имя и биографию не было никакого смысла. Лучше приступить прямо к делу. И он сказал: - Марк, ты знал, что произойдет, если ты расскажешь команде о первой экспедиции? - Да, доктор Шеффилд. - Тогда зачем ты это сделал? - Потому что нам всем нужно было убраться с Малышки, не теряя ни минуты. Это был самый быстрый способ покинуть планету. Шеффилд почувствовал, что этот ответ произвел на зрителей невыгодное впечатление, но он мог лишь довериться интуиции. Его психологическое чутье подсказывало, что только зная что-то определенное, Марк, да и любой мнемонист, способен так спокойно держаться в подобных условиях. В конце концов все знать - это их специальность. - Марк, почему так важно было покинуть Малышку? Марк, не колеблясь, поглядел прямо на сидевших против него ученых и ответил: - Потому что я знаю, отчего погибла первая экспедиция, и мы погибли бы от того же - это был только вопрос времени. Может быть, и сейчас уже поздно. Может, мы уже умираем. Может быть, мы умрем все до единого. Шеффилд услышал шум среди зрителей, потом все стихли. Даже капитан не дотронулся до своего молотка, даже с губ Саймона сползла улыбка. В этот момент Шеффилд думал не о том, что знает Марк, а о том, что он начал действовать самостоятельно на основе того, что знает. Такое уже случилось однажды, когда Марк, придумав собственную теорию, решил изучить судовой журнал. Шеффилд пожалел, что не занялся тогда же исследованием этой тенденции. Поэтому он довольно мрачно спросил: - Почему ты не посоветовался со мной, Марк? Марк чуть смутился. - Вы бы мне не поверили. Поэтому мне пришлось ударить вас, чтобы вы мне не помешали. Никто из них мне бы не поверил. Они все меня ненавидят. - Почему ты думаешь, что они тебя ненавидят? - Ну, вспомните, что было с доктором Родригесом. - Это было давно. С другими же ты не сталкивался. - Я видел, как на меня смотрит доктор Саймон. А доктор Фоукс хотел застрелить меня из лучевого пистолета. - Что? - Шеффилд повернулся к Фоуксу, забыв, в свою очередь, обо всех формальностях. - Фоукс, вы пытались застрелить его? Побагровевший Фоукс встал, и все уставились на него. - Я был в лесу, - сказал он, - а он подкрался ко мне. Я думал, это животное, и принял меры предосторожности. Когда я увидел, что это он, я спрятал пистолет. Шеффилд снова повернулся к Марку: - Это верно? Марк упрямо продолжал: - А когда я попросил у доктора Вернадского посмотреть кое-какие данные, которые он собрал, он сказал, чтобы я их не публиковал. Как будто я нечестный человек! - Клянусь Землей, я же пошутил! - раздался вопль. Шеффилд поспешно сказал: - Ну ладно, Марк, ты нам не веришь и поэтому решил действовать сам. А теперь - к делу. От чего, по-твоему, умерли первые поселенцы? Марк ответил: - От этого же мог бы умереть и Макояма, если бы не погиб при аварии через два месяца и три дня после своего сообщения о Малышке. - Ладно, но от чего же? Все затихли. Марк поглядел вокруг и сказал: - От пыли. Раздался общий хохот, и щеки Марка вспыхнули. - Что ты хочешь сказать? - спросил Шеффилд. - От пыли! Пыли, которая в воздухе! В ней - бериллий. Спросите у доктора Вернадского. Вернадский встал и протолкался вперед. - При чем тут я? - Ну, конечно же, - продолжал Марк. - Это было в тех данных, которые вы мне показывали. Бериллия очень много в коре, значит, он должен быть с пылью и в воздухе. - А что если там есть бериллий? - спросил Шеффилд. - Вернадский, прошу вас, позвольте мне задавать вопросы. - Отравление бериллием, вот что. Когда вы дышите бериллиевой пылью, в легких образуются незаживающие грануломы. Я не знаю, что это такое, но во всяком случае, становится все труднее дышать, и потом вы умираете. К всеобщему шуму прибавился еще один возбужденный голос. Это был Нови: - О чем ты говоришь? Ты же не врач! - Знаю, - серьезно ответил Марк, - но как-то я прочитал очень старинную книгу о ядах. Такую старинную, что она была напечатана на настоящей бумаге. В библиотеке всего несколько таких, и я их просмотрел - ведь это такая диковинка. - Ладно, - сказал Нови, - и что ты прочел? Ты можешь мне рассказать? Марк гордо поднял голову. - Могу сказать на память. Слово в слово. "Любой из двухвалентных металлических ионов, имеющих одинаковый радиус, может активировать в организме поразительное разнообразие ферментативных реакций. Это могут быть ионы магния, марганца, цинка, железа, кобальта, никеля и другие. Во всех этих случаях ион бериллия, имеющий такой же размер и заряд, действует как ингибитор. Поэтому он тормозит многие реакции, катализируемые ферментами. Поскольку бериллий, по-видимому, никак не выводится из легких, вдыхание пыли, содержащей соли бериллия, вызывает различные метаболические расстройства, серьезные заболевания и смерть. Известны случаи, когда однократное действие бериллия приводило к летальному исходу. Первичные симптомы незаметны, и признаки заболевания появляются иногда через три года после действия бериллия. Прогноз тяжелый". Капитан в волнении наклонился вперед. - Что он говорит, Нови? Есть в этом какой-нибудь смысл? - Не знаю, прав он или нет, - ответил Нови, - но в том, что он говорит, нет ничего невероятного. - Вы хотите сказать, что не знаете, ядовит бериллий или нет, - резко сказал Шеффилд. - Не знаю. Никогда об этом не читал. Мне не попалось ни единого случая. Шеффилд повернулся к Вернадскому: - Где-нибудь бериллий применяется? Не скрывая своего изумления, Вернадский ответил: - Нет. Черт возьми, не могу припомнить, чтобы он где-нибудь применялся. Впрочем, вот что. В начале атомной эпохи его использовали в примитивных атомных реакторах в качестве замедлителя нейтронов вместе с парафином и графитом. В этом я почти уверен. - Значит, сейчас он не применяется? - настаивал Шеффилд. - Нет. Внезапно вмешался электронщик: - По-моему, в первых люминесцентных лампах использовались цинк-бериллиевые покрытия, Кажется, где-то я об этом слышал. - И все? - спросил Шеффилд. - Все. - Так вот, слушайте. Во-первых, все, что цитирует Марк, точно. Значит, так и было написано в той книге. Я считаю, что бериллий ядовит. В обычных условиях это неважно, потому что его содержание в почвах ничтожно. Когда же человек концентрирует бериллий, чтобы применять его в ядерных реакторах, или люминесцентных лампах, или даже в виде сплавов, он сталкивается с его ядовитыми свойствами и ищет ему заменителей. Он их находит, забывает о бериллии, потом забывает и о том, что бериллий ядовит. А потом мы встречаем планету, необычно богатую бериллием, вроде Малышки, и не можем понять, что с нами происходит. Саймон, казалось, не слушал. Он тихо спросил: - А что значит: "Прогноз тяжелый"? Нови рассеянно ответил: - Это значит, что если вы отравились бериллием, вам не вылечиться. Саймон закусил губу и откинулся в кресле. Нови обратился к Марку: - Я полагаю, симптомы отравления бериллием... Марк сразу же ответил: - Могу прочесть весь список. Я не понимаю этих слов, но... - Было среди них слово "одышка"? - Да. Нови вздохнул и сказал: - Предлагаю вернуться на Землю как можно скорее и пройти медицинское обследование. - Но если мы все равно не вылечимся, - слабым голосом произнес Саймон, - то что толку? - Медицина сильно продвинулась вперед с тех пор, как книги печатали на бумаге, - возразил Нови. - Кроме того, мы могли не получить смертельную дозу. Первые поселенцы больше года прожили под постоянным действием бериллия. Мы же подвергались ему только месяц - благодаря быстрым и решительным действиям Марка Аннунчио. - Ради всего космоса, капитан, - вскричал в отчаянии Фоукс, - давайте выбираться отсюда! Скорее на Землю! Похоже было, что суд окончен. Шеффилд и Марк вышли в числе первых. Последним поднялся с кресла Саймон. Он побрел к двери с видом человека, который уже считает себя трупом. 26 Система Лагранжа превратилась в звездочку, затерянную в оставшемся позади скоплении. Шеффилд поглядел на это пятнышко света и со вздохом сказал: - А такая красивая планета... Ну что ж, будем надеяться, что останемся в живых. Во всяком случае впредь правительство будет остерегаться планет с высоким содержанием бериллия. В эту разновидность ловушки для простаков человечество больше не попадет. Марк не ответил. Суд был окончен, и его возбуждение улеглось. В глазах его стояли слезы. Он думал только о том, что может умереть; а если он умрет, во Вселенной останется столько интересных вещей, которых он никогда не узнает!..