тут опять заявился Митрович, вспыхнула былая любовь и они удрали в Киев. Там Митрович принялся петь в опере, и довольно неплохо, быстро изучив под ее руководством русский язык. Киевский генерал-губернатор князь Дондуков-Корсаков, служивший в свое время в Тифлисе и знакомый с юной Блавацкой, тотчас решил углубить знакомство, хорошо информированный о ее скандальной известности, но на этой почве у них с Митровичем произошли разногласия. А так как князь Дондуков в своих домогательствах оказался весьма настойчив, то Блавацкой и Митровичу пришлось из Киева удирать. Они объявились в 0дессе, где мы с братом в то время учились в Новороссийском университете. Блавацкая открыла здесь цветочный магазин, магазинчик искусственных цветов и фабричку чернил, чем и жила. Она часто приходила в гости к нам и вела с моей матерью долгие беседы. Это была уже пожилая, а может быть мне так казалось, женщина, но в ней чувствовался дух какой-то гениальности. Так, она, совершенно не учась, свободно говорила по-французски, на английском, немецком, сербско-хорватском, итальянском и не знаю еще на каких языках. Играла на многих музыкальных инструментах, да так, что с успехом давала сольные концерты на фортепиано в европейских столицах и служила капельмейстером у сербского короля в Белграде. Без малейшего затруднения писала длиннейшие письма стихами. И лгала. Лгала вдохновенно, творчески, совершенно не затрудняясь в выборе темы, деталей и подробностей. Да так цветасто, что даже мы, знавшие ее способности к фантазии и ничуть не верившие ей, сидели с открытыми ртами. И популярной на всю Россию она стала, когда напечатала у Каткова в "Русском вестнике" свои феерические рассказы "В дебрях Индостана". Да, но торговые ее предприятия прогорели, Митрович получил ангажемент в итальянскую оперу и уехал, забрав с собой и ее, в Египет, в Каир. В Средиземном море их пароход потерпел крушение и утонул, а вместе с ним погиб и Митрович, едва успев спасти свою Лорелею. Затем из Каира Блавацкая перебралась в Лондон и создала там теософическое общество, а для привлечения в него адептов отправилась в Индию, где изучила, или выдумала тайны индусских религий. Впечатления этой поездки и легли в основу ее рассказов "В дебрях Индостана". Вернувшись в Европу, она поселилась в Париже и стала главой всех теофизитов, приобретя мировую известность. А вскоре и умерла. Видя, что слушатели разочарованы столь прозаическим описанием жизни властительницы дум, Сергей Юльевич решил позлатить пилюлю. - В конце концов, если нужно доказательство, что человек не есть животное, что в нем есть душа, которая не может быть объяснена каким-нибудь материальным происхождением, то Блавацкая может служить этому отличным доказательством. В ней, несомненно, был дух, совершенно независимый от ее физического или физиологического существования. Вопрос только в том, каков был этот дух, а если встать на точку представлений о загробной жизни и что она делится на ад, чистилище и рай, то весь вопрос только в том, из какой именно части вышел тот дух, который поселился в Блавацкой на время ее земной жизни. Но возмущенные сестры-черногорки все равно галдели, да и сестрички царица и супруга московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича явно были недовольны отсутствием всякой мистической таинственности в повествовании Витте. И для того, чтобы спасти положение и удержать мужчин, черногорки и притащили этого французика, как его, да, Папюса. Папюс был дока по части затуманивания женских мозгов, да и не только женских, а вообще склонных к всяческой заумной дури, и начал с историй про колдунов и волшебников Франции времен Короля-солнца. Он пыжился, таинственно понижая голос, делая пасы руками, попросил выключить электрический свет и зажечь лишь одну свечу в канделябре, и от этого света его жирная короткая фигура с тонкими ручками и ножками отбрасывала на стену поросячье-паучью тень. Великий князь Николай Николаевич даже застонал от острого приступа ненависти к этому мерзавцу, но черногорки шипели - слушайте, слушайте, - и пришлось смириться. Сергей Юльевич обдумывал, как бы получше доложить царю о результатах переговоров с Ли Хунчжаном, а Папюс тем временем таинственно шептал по-французски. - При Короле-солнце в столице Франции процветали и хиромантия, и черная магия, и культ сатаны, и многие другие таинственные учения, Дело дошло до того, что в июле 1677 года в исповедальне у иезуитов на улице Сен-Антуан удалось обнаружить проект отравления короля и дофина. В начале декабря лейтенант полиции Ла Рейни арестовал бывшего офицера Луи де-Ванаиса и его любовницу. В бумагах, захваченных у этих лиц, обнаружилось сообщество алхимиков, фальшивых монетчиков и магов, среди которых были и священники, офицеры, банкиры, светские дамы и люди всевозможных профессий и состояний. В начале следующего года полиция обнаружила еще более ужасные вещи, еще через год Ла Рейни арестовал колдунью Марию Босс с дочерью и двумя сыновьями утром в одной постели, где все они лежали голые. Немного позже была арестована и Катерина Деза, жена ювелира Антуана Монвуазена, прозванная Вуазеншей, одна из величайших преступниц, котарых когда-либо видел свет. Все арестованные были связаны друг с другом, принадлежали к одному кругу, но центром, собиравшим их, была Вуазенша. Луи де-Ванаис был специалистом по призыванию Сатаны. Вуазенша имела целый ряд специальностей, но более всего занималась отравлениями. У Вуазенши было очень много клиентов, оплачивавших ее труды иногда громадными суммами. За каждое успешное отравление она получала до шестидесяти тысяч франков. Резиденцией Вуазенши был Вильнев-сюр-Грануа, между стенами и кварталом Сен-Дени. Здесь у нее был дом и сад, где почти круглый год шло шумное веселье. Окруженная толпой поклонников, она в диких попойках прокучивала все, что доставляли ей клиентки и клиенты. Главной показной стороной ее искусства были гадание на картах и хиромантия. Свои предсказания она изрекала одетой в роскошную мантию фантастического покроя, стоившую около семидесяти тысяч франков. Однако не все ее клиенты удовлетворялись этим уж слишком обычным видом колдовства. Для более требовательных приходилось заклинать сатану и служить "Черную мессу". Эту кощунственную службу совершал старый кривой священник аббат Гибур, постоянный компаньон Вуазенши во всех ее предприятиях. Для совершения обряда он являлся в черном священническом одеянии. Та особа, для которой читалась месса, помещалась совершенно нагой на столе перед алтарем, в руках она должна была держать зажженую свечу, и золотая чаша ставилась ей на живот. На каждой мессе аббат длинной иглой закалывал младенца и кровь этой жертвы собирал в чашу, где смешивал с различными волшебными составами. Чтобы месса была действенной, ее совершали до трех раз подряд. Таким образом, Вуазенша и аббат Гибур загубили до пятисот младенцев. На суде перед знаменитой Chambre Selenie Вуазенша была уличена во всех совершенных ею кощунственных деяниях и вместе с несколькими своими сообщниками сожжена на Гревской площади в 1680 году. Расследования о приверженцах магии не прекращались долгие годы после ее смерти. Палата, ведавшая преступлениями против религии, нашла более четырехсот человек, виновных в занятиях черной магией и других преступлениях. При этом следователи наткнулись на неожиданное открытие. Оказалось, что Вуазенша и ее помощники в числе своих клиентов имели и известную, одно время всевластную, фаворитшу короля мадам де Монтеспан. Та, в 1672 году, когда она прискучила королю и Людовик ускознул от чар своей фаворитки, обратилась за помощью к Вуазенше. Аббат Гибур по ее просьбе прочитал ей "Черную мессу" и мадам Монтеспан сразу уверовалась в силу колдуньи: король к ней вернулся. Но на сей раз Людовик недолго оказывал ей свое расположение. Вскоре она была оставлена насовсем и тогда решила при помощи Вуазенши отравить короля вместе с новой его любовницей мадемуазель де Фонтьяж. За это колдунье было обещано полтора миллиона франков. Когда этот секрет, вместе с другими секретами Вуазенши, открылся, король был глубоко опечален, узнав о замыслах своей бывшей любовницы. Не желая громкого скандала, он собственноручно сжег дела, компрометирующие мать его побочных детей. Скомпрометированность мадам Монтеспан спасла многих. Среди обвиняемых была и Олимпия, первая любовь короля, и герцогиня Бульонская, и виконтесса де Полиньяк и многие другие. Они избежали казни, но представители и представительницы буржуазных семей, на свою гибель пытавшие счастье у Вуазенши, были казнены. Последним отголоском дела Вуазенши был изданный в 1682 году приказ парламента об изгнании из Франции всех магов и волшебников и ужесточении правил продажи ядовитых веществ. Дамы внимали Папюсу едва ли не с открытыми ртами, да и мужчины выглядели весьма заинтригованными. - Обывательская любовь к сплетням, пересудам и всяческим слухам, - подумал Сергей Юльевич, но тут же спохватился, отметив, что этот исторический экскурс Папюса и сам выслушал с интересом. - А теперь покажите свои способности, мсье Папюс, - наперебой зачирикали взбалмошные черногорки, где-то откопавшие это чудо и безмерно им гордившиеся. Так дети хвастают перед сверстниками пойманной лягушкой. У царицы лицо исказилось гримасой зависти и Сергей Юльевич понял, что она позаботится о спасения своей репутация, добудет себе божьего человечка, который этого французика заткнет за пояс. Перед царствующими особами Папюс капризничать не решился, махнул застывшему у дверей мажордому убрать все со стоявшего в центре гостиной тяжелого, красного дерева круглого стола, мягким жестом сверху вниз, как бы придавливая, погасил горевшую в двух саженях от него единственную свечу и водрузил на край стола неведомо откуда появившееся у него в руках флюоресцирующее мягким опаловым светом фарфоровое блюдце. Тишина стояла неимоверная; все затаили дыхание. Папюс что-то тихонечко забормотал и блюдце поплыло по кругу. Стол вертелся! Со вздохом изумления все несколько отодвинулись от стола, опасаясь, как бы он не доставил каких неприятностей. Столешница сделала полный оборот и блюдце таинственным, непостижимым образом переместилось в центр. - Явите дух, явите дух, - Милица явно страдала недержанием. - Дух кого, Ваше высочество? - спросил Папюс. - Петра Великого, - испуганно-нерешительно ответил Николай. Полной темноты в комнате не было, сквозь открытые_окна проникал свет газовых уличных фонарей, и было видно, что Папюс достал из кармана сюртука нечто, завернутое в платок. Делая пасы руками над столом, он развернул платок, просыпал на блюдце кучкой порошок и уронил несколько капель тяжелой тягучей жидкости. - Уж не калий ли марганца с глицерином? - весело подумал Сергей Юльевич. И правда, на блюдце появился огнедышащий вулканчик, испускавший вонь и дым. Дым застыл над столом белым облачком, отдаленно напоминавшим всклокоченную голову Петра Великого с вытаращенными от гнева за потревоженный сон глазами. И тут черт дернул царствующего Николая Алевсандровича, перед завтрашней коронацией, задать вопрос. - Скажите, царь Петр, каково будет мое царствование? - Кровь..., - или нечто подобное и почему-то по-французски проскрипело в ответ тающее облачко. - Дурак, нашел что чревовещать, - в сердцах подумал Сергей Юльевич и заметил, что все присутствующие так же неодобрительно отнеслись к ответу царя Петра. Папюс понял свою оплошность и попытался, оправдываясь, объяснить, что дух хотел сказать..., но тут Милица, спасая положение, велела зажечь свечи и заявила, что знает абсолютно надежный способ гадания, древний, исконно русский, описанный еще более ста лет назад в "Словаре русских суеверий". Она крикнула принести псалтырь и медный ключ, от двери или бюро, безразлично. Ключ до середины она как бы вставила в псалтырь и веревочкой обязала книгу, продев ее кончик в торчащее наружу ушко ключа. Потом обвела глазами присутствующих и, обращаясь к Сергею Юльевичу, а он был росл и потому заметен, сказала, - Вот, министр, держите за эту веревочку. Я буду читать молитву и, если псалтырь завертится, то это хороший признак. - Почему это я? - забеспокоился Сергей Юльевич, не любивший находиться в центре внимания и отмечая, что Милица, подстраховываясь, закручивает веревочку, чтобы заставить ее раскручиваться потом обратно. Милица забормотала псалом, Сергей Юльевич покрепче ухватился за веревочку, псалтырь повис и остался недвижим. Чертыхнувшись про себя, Сергей Юльевич тихонечко подергал за кончик веревочки, но и это не помогло. Сконфуженные, все разом засуетились, задвигались, загалдела, а брательники, великие князья Николай Николаевич а Петр Николаевич, вкупе с Сергеем Александровичем, решительно велели мужчинам перейти в соседнюю комнату и заняться сугубо мужскими играми и развлечениями. Больше всех суетился московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, чувствовавшей себя несколько виноватым за конфуз и потому старавшийся переключить внимание гостей на приятные темы. Здесь выпили и раз, и два, и три, и закусили, чем бог послал, а для семейства Романовых он, понятно, не скупился, и заговорили о дне завтрашнем. - Коронация будет происходить в Успенском соборе Кремля. Затем отдых, позже праздничный бал в Колонном зале Дворянского собрания, а вечером бал у французского посла Монтебелло. Джя простонародья устраиваем массовые гулянья на Ходынском поле. Там выстроены карусели, качели, будет играть симфонический оркестр. Народу раздадут кульки с сайками, кусочками колбасы, леденцами и орехами. На бал к послу Монтебелло уже доставлено сто тысяч роз из Прованса, - сглатывая слюнку зависти зачем-то добавил тоже далеко не нуждавшийся великий князь Сергей Александрович. Услышав о ста тысячах, царь самодовольно усмехнулся и тут же обратился к Витте. - Как там идут наши переговоры с китайцами? Все заинтересованно насторожились. Министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский, понимавший, что разговор на подобную тему весьма нежелателен в таком широком кругу, сделал было протестующий жест, но Сергей Юльевич не счел нужным уклониться от заданного священней особой императора прямого вопроса, да и тайная радость распирала, вырывалась наружу фонтаном красноречия. - Договорились о концессии на строительство железной дороги через всю Маньчжурию от Читы до Владивостока. Концессии будет выдана на имя Русско-Китайского банка и явится стержнем готового к подписанию русско-китайского оборонительного, против Японии, - уточнил он, - договора. В случае нападения Японии на Китай, Корею или Россию, этот союзный договор вступит в силу. Мы построим дорогу, якобы, для того, чтобы быстро доставлять наши войска к театру военных действий. К театру - это очень хорошо, потому что театр может возникнуть в любом месте, и мы позже вернемся к другим направлениям дороги. Кроме того, все китайские порты на время военных действий будут открыты для российского военного флота, что решит вопросы бункеровки топливом, проведения ремонта и обеспечения запасами водой и продовольствием. Все присутствующие давно были осведомлены о тайных переговорах Витте с Ли Хунчжаном и знали, что цель этих переговоров - экономическая аннексия Маньчжурии. Они чувствовали запах многомиллионной наживы и стремились оказаться первыми при дележе жирного пирога. Сергей же Юльевич, как добросовестный чиновник, истово заботившийся о деле, к которому был приставлен, а поскольку в настоящее время он был министром финансов, подумал, глядя на разгоряченные выпивкой и страстью к наживе лица, - Первым у блюда буду я, потому вы у меня ничего не подучите, все в казну пойдет. Но смолчал. А на утро была Ходынка. А на утро была Ходынка. Сергей Юльевич собирался ехать на Ходынское поле, чтобы послушать концерт в исполнении громаднейшего оркестра под управлением известного дирижера Сафонова, когда узнал эту в высшей степени печальную весть. Ему рассказали, что во время ужасной давки были убиты и покалечены около двух тысяч человек. Сергея Юльевича мучил вопрос - как же поступят со всеми этими пострадавшими, успеют ли раненых разместить в больницах, а трупы убрать с виду, чтобы не печалить веселившийся народ, государя-императора с супругой, его тысячную охрану, свиту и иностранных гостей. Когда он приехал туда, то вскоре подъехала и коляска Ли Хунчжана. Войдя в беседку к Витте и уже зная о несчастье, китайский сановник спросил, правда ли, что произошла такая большая катастрофа и есть около двух тысяч убитых и покалеченных? Сергею Юльевичу пришлось нехотя подтвердить. Тогда Ли Хунчжан поинтересовался, будет ли о несчастье доложено императору? - Конечно же, - ответил Витте, - доложено было немедленно после катастрофы. Ли Хунчжан помахал головой и укоризненно сказал, что у них в Китае государственные деятели поопытней. - Вот когда я был генерал-губернатором столичной Чжилийской провинции и у меня от чумы поумирали десятки тысяч человек, я всегда говорил богдыхану, что у меня все благополучно, никаких болезней нет, все живы и здоровы. И если бы я был сановником вашего государя, я тоже бы скрыл от него происшедшее. Зачем же мне его, бедного, огорчать? - Ну, все-таки мы ушли далее Китая, - подумал Сергей Юльевич. - Какое благо, что император Николай Александрович человек очень добрый и чрезвычайно воспитанный; от него, если можно так выразиться, светлыми лучами исходит дух благожелательности. Я могу сказать, что я в своей жизни не встречая человека более воспитанного, нежели его величество. Когда он приехал с императрицей и великими князьями, уже, конечно, зная о печальном происшествии, то не отменил празднества. Какое мужество, какое благородство. На его лице можно было заметить лишь некоторую грусть и болезненное выражение лица. За месяц общения Сергей Юльевич внимательно приглядывался к Ли Хунчжану. Его интересовало все: и как он одевается, как ест, привыкая к европейской сервировки стола и столовым приборам, как он относится к младшим членам китайской делегации на коронации, как слушает, глядя в рот, его, а потом своего женоподобного писклявого переводчика, как курит кальян, сморкается, вытирает пот; шумно дышит... Своеобразный человек. Сергей Юльевич заметил, что Ли Хунчжан весьма воспитан, но на свой, китайский манер. Он считал, что представляя Срединную империю, ему следовало быть со всеми важным, чтобы внушить как можно больше почтения. Был такой случай. Сидели они вдвоем с Ли Хунчжаном и неторопливо разговаривали. Вошел слуга и доложил о приезде с визитом бухарского эмира. Ли Хунчжан сразу принял важную позу, а когда эмир со своей свитой вошли, встал и церемонно поклонился, здороваясь. Вид его был столь важен, что эмир, судя по всему, был изрядно шокирован. Восточные люди весьма чувстительны к малейшим оттенкам в обращении. Тогда эмир дал понять Ли Хунчжану, что визит он нанес только потому, что тот представляет китайского императора, и принялся расспрашивать Ли Хунчжана о здоровье богдыхана, о здоровье его матери, и совсем не интересовался ни здоровьем, ни вообще личностью самого Ли Хунчжана. Китаец, конечно, очень обиделся, но вида не подал. 0н, в свою очредь, стал допытываться у эмира бухарского, какой тот религии, заявляя, что китайцы держатся религиозных начал, установленных еще Конфуцием. Эмир объяснил Ли Хунчжану, что он мусульманин, основателем их религии был Магомет, и вкратце пересказал суть их религии. Визит закончился, эмир со свитой пошли к выходу и Ли Хунчжан с довольно униженным видом отправился проводить их до самой коляски. Когда коляска уже тронулась, Ли Хунчжан что-то закричал. Коляска остановилась и русский офицер, бывший у эмира переводчиком, спросил, что случилось? Тогда Ли Хунчжан велел передать эмиру, что он вспомнил, как этот Магомет, который основал религию эмира, ранее был в Китае, оказался там каторжником, потом его из Китая выгнали, и вон оказывается, где он объявился. Озадаченный эмир укатил, а Ли Хунчжан, весьма довольный местью, вернулся в гостиницу. Против Японии же! Государь император уполномочил Сергея Юльевича переговорить с министром иностранных дел князем Лобановым-Ростовским по вопросу заключения оборонительного договора с Китаем. Ничего нельзя оказать о нем плохого, человек он был видный, весьма образованный, очень светский, отлично владел языками, очень хорошо владел пером, очень склонен был к серьезным занятиям, например различным историческим исследованиям, в основном родословным, хотя никогда в жизни серьезными делами не занимался. Вообще, ум у него был более блестящий, нежели серьезный, так бывает. И с зайчиком. Хотя ему было уже за шестьдесят, он оставался крайне легкомысленным. И едва не свел всю громадную, можно сказать, работу Сергея Юльевича к конфузу, а Россию едва не поставил в весьма рискованное положение. Сергей Юльевич пришел в министерство иностранных дел к князю Лобанову и рассказал ему о результатах переговоров с китайским представителем Ли Хунчжаном, о чем Лобанов, конечно же, был информирован. Он тут же взял перо и в совершенно превосходной последовательной форме составил проект соглашения. Потом он передал написанное Сергею Юльевичу с просьбой проверить и внести необходимые поправки. Витте был удивлен верностью и тонкостью изложения и точностью формулировок. На следующий день князь Лобанов побывал у государя и позже передал Сергею Юльевичу одобренный его величеством проект, в котором, к своему удивлению, Витте увидел, что пункт о нашем с Китаем оборонительном союзе был обобщен. В новом проекте договора было указано, что в случае нападения кого-либо на Китай, Россия, всеми своими сухопутными и морскими силами должна защищать его, а в случае нападения на нас, Китай должен помогать нам. Но не указано, что от Японии. Но это же громадная разница - защищать Китай от Японии или от любой державы! У Китая постоянно возникают недоразумения с Англией относительно Тибета, с Францией, нашей союзницей, из-за Тонкина. Да и другие страны имеют отношения с Китаем. Это было бы в высшей степени опасно брать на себя оборону Китая от всех держав. Да узнай кто о нашем соглашении, это бы возбудило против нас множество европейских держав. Князю Лобанову свое неудовольствие Сергей Юльевич не показал, какая-то робость его удержала, но в тот же день он отправился к государю и доложил ему, что вот смысл наших соглашений с Ли Хунчжаном князь Лобанов изложил сперва правильно, но теперь в нем оказались весьма опасные изменения. Государь велел Сергею Юльевичу ехать к Лобанову, тем более, что министерства финансов и иностранных дел расположены в одном здании, и уговорить его написать договор так, как нужно. Витте же мешала врожденная его деликатность: князь Лобанов и служит значительно дольше его, и в товарищах министра внутренних дел уже побывал, послом был в Константинополе и в Вене, и вообще - в отцы ему годится. Тогда Его высочество пообещали лично уладить этот в высшей степени важный вопрос. Уже в Москве, перед коронацией, государь сказал Сергею Юльевичу, что свое мнение о неудобстве для нас принять оборону Китая от всех держав он Лобанову-Ростовскому изложил и что тот с ним согласился. Сергей Юльевич и успокоился, тем более, что виделся с министром иностранных дел уже несколько раз и тот ни словом не обмолвился с ним по этому предмету. Через три дня после коронации, 22 мая съехались они для подписания секретного соглашения в доме, который специально был снят в Москве на время коронации для министра иностранных дел. С русской стороны уполномоченными были князь Лобанов и Витте, а с китайской - Ли Хунчжан, который перед тем получил соответствующие полномочия телеграммой из Пекина. К подписанию были подготовлены два экземпляра соглашения -один для Китая, другой - для нас. Князь Лобанов объявил, что проект договора изучался, обсуждался и мы можем его подписать, и передал один экземпляр Ли Хунчжану, а другой взял Сергей Юльевич, совершенно без задней мысли, уверенный в правильности редакции. И вдруг, к своему ужасу, он обнаружил, что князь Лобанов оставил текст в своей, неверной и очень опасной для России, редакции. Сергей Юльевич отозвал князя в сторонку и, поступившись деликатностью, сказал ему об этом. Спасла их находчивость князя. Посмотрев на часы, он хлопнул в ладоши и велел вошедшим лакеям подавать завтрак. Потом он пригласил к столу Ли Хунчжана и присутствующих, сказав, что стол накрыт и кушанья могут испортиться. Пока длился завтрак, двое секретарей переписали договор и он получил верную редакцию. Сергей Юльевич еще много раз встречался в первопрестольной с Ли Хунчжаном и тот говорил, что, как друг России, советует ни в коем случае не идти на юг от железной дороги, потому что китайцы, в своем большинстве, неодобрительно смотрят на европейцев, считают , что все зло в империи происходит от "белых дьяволов", и что продвижение России на юг вызовет неожиданные и самые печальные последствия как для России, так и для Китая. - Да, если бы мы точно держались этого чрезвычайной важности договора, нам не пришлось бы пережить всю горечь позорной войны с Японией и наши позиции на Дальнем Востоке были бы весьма прочны, - уже потом, много лет спустя думал Сергей Юльевич. Летом товарищ Сергея Юльевича по министерству финансов Петр Михайлович Романов выехал в Берлин, где он и посланник китайской империи Сюй Цзинчэн, который одновременно был и посланником в России, и имевший обыкновение всю зиму и весну жить в Петербурге, а лето и осень - в Берлине, составили и подписали проект концессии. Концессия на строительство Восточно-Китайской железной дороги выдавалась Русско-Китайскому банку, который, в свою очередь, передавал это право создаваемому Обществу Восточно-Китайской железной дороги. Вскоре проект концессии был утвержден русским правительством и правительством богдыхана. Сергей Юльевич уже понял, что китайцы ни в какую не согласятся на казенную государственную железную дорогу в свои пределы. Они боятся, конечно же, и с весьма большим основанием, подобных требований других государств. Ему же очень не хотелось, да что там не хотелось, не собирался он выпускать из рук министерства финансов такое важное для России дело. И тогда, поразмыслив, он предпринял обходной маневр. Концессия, как уже было сказано, была выдана Русско-Китайскому банку, а тот передавая это право не существующему еще Обществу КВЖД. Сергей Юльевич внес в проект соглашения русского правительства с Русско-Китайским банком об образовании Общества КВЖД статью, согласно которой из тысячи акций по пять тысяч рублей каждая, что составит капитал Общества, семьсот обязательно резервировались для правительства и передавались в Государственный банк. Остальные триста акций могут быть размещены среди частных лиц, но это уже была его уступка Альфонсу Ротштейну, представителю французских финансистов. Сергей Юльевич ожидал больших дивидендов от акций и хотел, чтобы они оседали в казну государства. К счастью, вопрос об участии частных лиц в капитале Общества разрешился благополучно и все акции Общества перешли в Государственный банк. За это Русско-Китайскому банку было выплачено пять миллионов рублей, как банкиру Общества. Сергей Юльевич распорядился дать объявление в "Правительственном вестнике" об открытии подписки на акции Общества в самый день подписки и, таким образом, подписка кончилась не начавшись. Все акция Общества стали принадлежать государству, а чтобы казна понесла минимальные потери, Витте заключил соглашение с правлением Общества об уплате русскому правительству четырех миллионов рублей за изыскания, проведенные на трассе будущей линии в Маньчжурии. Из этих четырех миллионов три были сразу переведены в Русско-Китайский банк в так называемый "Ли Хунчжанский фонд". Один миллион пошел, следовательно, в доход казны, но и правление Общества осталось с одним миллионом, на весьма коротком поводке - без акций и, практически, без денег. Финансировать строительство Сергей Юльевич решил за счет выпуска облигаций. Одним из в высшей степени неудобных условий концессии, выданной китайским правительством, Сергей Юльевич считал обязанность передать через восемьдесят лет дорогу бесплатно китайской стороне. Но обойти это неудобство было невозможно. Зато обусловленное концессией право правительства богдыхана через тридцать шесть лет приступить к выкупу дороги он постарался максимально затруднить. Уж если китайцы и вздумают выкупать, то пусть крупно раскошелятся. Он включил в концессионный контракт требование не только выплаты всех сумм, которые будут затрачены на строительство, но и всех долгов, сделанных для дороги, да с наросшими за то время на них процентами. Сюда войдут и "Ли Хунчжанский фонд" и те семь миллионов рублей, которое Общество обязалось вручить правительству богдыхана в день открытия движения по дороге. Вечно затыкающему свои бюджетные дыры международными займами китайскому правительству, находящемуся в долгах, как в шелках, не потянуть выкуп дороги. Это ему обойдется, по предварительным и самым скромным подсчетам, миллионов в семьсот рублей. Нет, это положительно невозможно! Китай, по условиям контракта, представляет России, на треть ниже морских, таможенные пошлины, свободу от китайских налогов и сборов и право устанавливать на дороге свои тарифы за перевозку грузов. А самое главное - полоса отчуждения. Здесь мы вольны будем бесплатно пользоваться необходимыми для постройки, эксплуатации и защиты дороги землями, размещать свою полицию и сторожевую охрану, бесплатно пользоваться необходимыми для строительства материалами - камнем, грунтом, песком, известняком... Все это значительно ускорит и удешевит строительство. - Грандиозное, грандиознее дело во славу России! - радовался Сергей Юльевич. ЭЙЛЕНБУРГ. БЕРЛИН. Граф Филипп Эйленбургский любил пешие прогулки по Берлину, столице Пруссии, уже четверть века и всей Германии. Так и сегодня, ранним июньским вечером 1896 года, по установившемуся за три последних года обычаю по четвергам наносить визит барону Фридриху-Августу фон Гольштейну - тайному легационному советнику министерства иностранных дел империи, жившему на одной из тихих улочек, примыкавших к Тиргартену, граф Филипп неспешно шел по Унтер-ден-Линден вниз, к Бранденбургским воротам, мимо Пассажа с его столь популярным Паноптикумом, потом массивного тяжелого серого здания министерства внутренних дел, грозы вконец распоясавшихся социал-демократов, шел, заглядывая в живые, веселые лица успевших уже покрыться ровным бронзовым загаром хорошеньких молодых женщин, часто попадавшихся навстречу высокомерных офицеров с воинственно закрученными a-la Вильгельм усами, толстых господ в котелках и шляпах, скрывающих блестящие лысины, покрытые зачесанными набок редкими остатками былых волос, нарядных детишек, сопровождаемых строгими чопорными гувернантками в белых блузах и белых же, до локтя, кружевных перчатках, бледные лица опрятно одетых пролетариев, багровые лица пожилых бюргеров - любителей пива и айсбана, блестящие любопытствующие глаза совершавших экскурсии по городу иностранцев, сопровождаемых громкоголосыми развязными fremdenfurers. Выйдя на Парижскую площадь, граф неожиданно для себя обратил внимание, что фланирующая его походка вдруг сменилась четким, упругим, твердим шагом солдата и тут же услышал пронзительную флейту и дробь барабана, - из-за Бранденбургских ворот показалась марширующая рота. Граф остановился, пропуская солдат, старательно выпячивающих серые мундирные груди, высоко поднимающих до блеска начищенные носки и резко отбивающих шаг; от усердия и жары их молодые лица были покрыты потом, а подмышки темнели мокрым сукном. Полюбовавшись молоденьким лейтенантом на огромном вороном коне впереди роты, граф Филипп поднял глаза на правившую одной рукой квадригой, а другой протягивающей лавровый венок над Бранденбургскими воротами чугунную Победу. И скривился. Победа, побывавшая в плену, не вызывала у него почтения. Благо, что историю помнят весьма немногие и подобные чувства при взгляде на символ могущества Германии возникали у немногих прохожих. В 1807 году корсиканский коротышка увез плененную Победу в Париж, а спустя семь лет русские благосклонно вернули опозоренную французами богиню. Да, русские... В вечерней беседе им будет уделено особое внимание. Но вот и Тиргартен. Граф Филипп поднялся по каменным ступеням к крепкой дубовой двери с начищенной бронзовой рукояткой, ткнул палацем в белую эмалированную кнопку новомодного электрического звонка под табличкой с надписьо "Тайный советник Ф.Гольштейн", краем глаза отметил шевельнувшуюся штору в окне правого эркера и почти сразу шагнул в услужливо распахнутую дверь. В просторной прихожей он аккуратно поставил трость в круглую подставку с отверстиями для тростей и зонтов и повесил шляпу на отросток оленьего рога, привезенного из России охотничьего трофея хозяина дома, рядом со светлой тирольской шляпкой доктора фон Хассе и форменной фуражкой графа Альфреда фон Шлиффена, чьи голоса были слышны из отрытых дверей зала. Скромный черный котелок хозяина дома с высокой тульей и жесткими маленькими полями покоился на самом верхнем отростке рогов. Мимо присевшей в книксене служанки, только что открывшей ему дверь, граф Филипп прошел в просторный зал с обеденным столом в центре, покрытым коричневой бархатной скатертью и застывшими вокруг него стульями с высокими гнутыми спинками. Хозяин дома с гостями - начальником Большого Генерального штаба графом Шлиффеном и председателем Пангерманского союза доктором фон Хассе сидели на сафьяновых козетках в затененном от вечернего солнца палевыми шелковыми гардинами эркере. Слуга накрывал стол, тихонечко позвякивая серебром и фарфором. "Любители устриц" в сборе - позволил себе пошутить граф Филипп, намекая на двухгодичной давности фельетон в "Кладдердатч", острие которого было направлено в хозяина дома барона Гольштейна, но в целом срывавшего покров тайны с процесса определения целей и задач внешней политики объединенной Германии и с подлинных творцов ее курса. В персонажах фельетона они сразу узнали себя; внешне негодовали на автора, но в глубине души гордились своей ролью и сознавали, что он прав. Шестидесятилетний хозяин дома, убирая томик Хакслендера со стоявшего рядом с софой кресла, кивнул гостю крючковатым подбородком, приглашая садиться. Взгляд его колючих белесых глаз был напряжен, видимо Эйленбург прервал его речь и хозяин дома старался удержать важную мысль, чтобы продолжить ее внимательно слушавшим собеседникам. - Освежаете в памяти свои российские и американские приключения, герр барон? - кивая на книгу спросил граф Филипп, желая сбить его с мысли, чтобы барону пришлось возвратиться назад, и посвятить его в истоки их беседы. - Да, Фили, - хозяин явно сбился с мысли. - мы говорили о новейшей истории наших взаимоотношений с Россией. Но вы, впрочем, ничуть не опоздали. Так вот, в начале шестидесятых я служил почти три года в прусском посольстве в Санкт-Петербурге под начальством герцога Лауэнбургского, - бывшего своего благодетеля, опекуна и наставника, едва ли не ставшего тестем, Отто Бисмарка барон Гольштейн называл этим не столь давно пожалованным кайзером Вильгельмом II титулом с видимой неприязнью, ощутимой завистью, горечью и явно насмешливо, - и считаю взаимоотношения с Россией краеугольным камнем всей нашей внешней политики. Ярким китайским веером барон обмахнул лицо - было довольно душно - и заговорил менторски - четко и размеренно. - Россия в настоящее время занята упрочением своих позиций в Европе. Успешно завершив войну с Турцией в январе семьдесят восьмого года, она существенно изменила существовавшее положение в свою пользу за счет балканских славян. По Сан-Стефанскому мирному договору от 3 марта семьдесят восьмого года Сербия, Черногория и Румыния получили независимость, освободившись от турецкого гнета. Болгария получила автономию, обязавшись уплачивать Порте лишь дань; Россия вернула себе Южную Бессарабию и получила владения в Закавказье. И так далее. Главное - Россия покушается на Балканы, явно стремится обосноваться там навсегда. И имеет там мощную поддержку. Особенно плохо было то, что автономная Болгария получила выход к Черному и Эгейскому морям, тем самым потенциально представляя России выход в Средиземное море минуя проливы. В июне того же, семьдесят восьмого года в Берлине прошел конгресс, в котором приняли участие страны, подписавшие Парижский трактат пятьдесят шестого года. На этом конгрессе объединенными усилиями стран Западной Европы - Великобритании, Австро-Венгрии и Пруссии, я умышленно оговорился, назвав к тому времени уже объединившуюся Германию Пруссией, бывшей ядром объединенной империи, но при пассивной позиции Франции, удалось нейтрализовать успехи России на Балканах и пересмотреть статьи Сан-Стефанского мирного договора. Хотя Румыния, Сербия и Черногория остались независимыми, князь Бисмарк помог австро-венгерским Габсбургам добиться оккупации Боснии и Герцеговины и стать фактически хозяевами западной части Балканского полуострова. Год спустя Бисмарк и министр иностранных дел Австро-Венгрии Андриаши подписали в Вене автро-германский союзный договор. Франция дрогнула и в противовес нашему договору стала заигрывать с Россией. Там у нее оказались союзники в лице русского военного министра Милютина и начальника Главного штаба Обручева. В восемьдесят первом году Бисмарку удалось восстановить Союз трех императоров, собрав в Берлине на переговоры представителей Германии, Австро-Венгрия и России и заключив так называемый "перестраховочный" германо-австро-русский договор о нейтралитете. 0 нейтралитете на случай, если одна из них окажется в состоянии войны с четвертой державой. По этому договору стороны обязались следить и за тем, чтобы Турция соблюдала принципы закрытия проливов. Подписывая договор, все три стороны руководствовались собственными интересами. Россия, боясь английского флота и повторения Крымской войны, была заинтересована в закрытии проливов; Австро-Венгрия стремилась утвердиться в Боснии и Герцеговине; нам было нужно избежать франко-русского союза, который страшил Бисмарка. В восемьдесят четвертом году он продлил этот договор еще на три года. В августе восемьдесят шестого года, да, десять лет назад, после государственного переворота в Болгарии, когда Александр Баттенбергский, немецкий принц и офицер прусской службы, возведенный на княжеский престол в Болгарии русским царем Александром II, воспротивился намерениям русских превратить Болгарию в "Задунайскую губернюю" и начал ориентироваться на Австро-Венгрию, русско-болгарские дипломатические отношения были прерваны. А приход там к власти Фердинанда Кобургского обострил отношения России с нами и Австрией. Антигерманские военные круги в России толкали царя Александра III на изменение политического курса. И надо отдать должное энергии и решительности Отто Бисмарка. Публично он открестился от поддержи Германией ставленника Австро-Венгрии и одновременно послал в Петербург принца Вильгельма Прусского, нынешнего кайзера, чтобы он убедил императора медведей укрепить "Союз трех императоров" и для борьбы с радикальной молодежью в России и для сохранения мира на Балканах. Одновременно Бисмарк поручил Вильгельму натравливать русского царя на турок, чтобы он захватил Константинополь, оседлал проливы и закрыл английскому флоту путь в Черное море. С берегов Эгейского моря русские стали бы угрожать путям "Владычицы морей" на Ближний Восток и в Индию. Натравливая Александра III на турок, Бисмарк имел в виду снова столкнуть лбами Россию и Великобританию. Именно эти державы связывают руки Германии в Европе. Ведь, захватив Константинополь и проливы, Россия отнюдь не стала бы сильнее, но обратила бы все свое внимание и наличные силы на защиту обретенных земель и была бы существенно ослаблена на западных границах. Одновременно Бисмарк дал поручение нашему послу в Лондоне Гарцфельду побудить Англию сделать первый шаг в оказании сопротивления продвижению России. Правда, глава английского кабинета Солсбери сразу понял, чего добивается Бисмарк. По слухам, он заявил: "Он хотел бы втравить нас в такое положение, откуда у нас не было бы иного выхода, кроме войны. Он хотел бы, чтобы Россия взяла Константинополь, так как, по его мнению, Турция, Англия и Австрия будут вынуждены тогда воевать, а он сохранит благожелательный нейтралитет и, если подвернется случай, нанесет новый удар Франции". Хотя тогда и не удалось подтолкнуть русских на захват проливов, в восемьдесят седьмом году Бисмарку надо отдать должное за возобновление на очередной трехлетний срок русско-германского договора, препятствующего сближению Франции и России. Впрочем, в то чрезвычайно напряженное время лично я был против этого договора. Я и сейчас считаю, что используя существующие противоречия между ними, можно было не допустить сближения Франции и России. Способный, хотя и неблагодарный эпигон великого Бисмарка барон Гольштейн твердо уяснил главный принцип Римской империи "разделяй и властвуй" и конкретный метод политики Бисмарка - стравливать Россию и Великобританию, чтобы Германская империя стала безраздельной хозяйкой в Европе. Помнил он и попытку Бисмарка устроить конфликт между этими державами в Корее в восемьдесят пятом году, и особенно острое положение в марте-мае восемьдесят восьмого года, когда в результате англо-русского соперничества в Средней Азии мир оказался на волосок от войны. Тогда, узнав, что русские войска достигли Пендинского оазиса на афганской границе, а газеты нагнетают военный психоз в Англии, молодой Вильгельм по наущению Бисмарка неоднократно писал в Россию царю о, якобы, военной слабости англичан и даже жалел, что, как русский офицер, не может лично принять участия в будущих сражениях. В то же время начальник Большого Генерального штаба Вальдерзее, ближайший советник молодого будущего кайзера, убеждал английского военного агента в Берлине, что Россия к войне не подготовлена и Англия, с военной точки зрения, еще никогда не имела столь благоприятных условий, чтобы нанести России удар. Самая страшная для Германской империи опасность, внушал Бисмарк дипломатам и кайзеру Вильгельму, состоит в сближении между Англией и Россией. Поэтому германская внешняя политика должна стремиться установить между Великобританией и Россией скорее враждебные, нежели слишком интимные отношения. Как и с Францией, непосредственной соседкой и едва ли не извечной противницей близлежащих германских княжеств. - Тогда и мы стояли перед искушением начать превентивную войну против России, - неторопливо дополнил внимательно слушавший фон Шлиффен. - Мой предшественник на посту начальника Большого Генерального штаба Вальдерзее предлагал напасть на Россию, зная, что войска ее на западных границах не развернуты и к войне не готовы. Но канцлер Бисмарк и Мольтке были против, считая, что распыляя силы и растягивая коммуникации на пустынных и бесконечных восточных просторах победить Россию невозможно, а увязнуть и сломать себе шею - вполне, как это уже случилось с Наполеоном. - А германские Остзейские провинции России? - не выдержал фон Хассе. - А богатейшее Поволжье? А ее житница Украина? Надо не бояться русского медведя, а направить туда всю нашу военную мощь. Германия как никогда остро нуждается в освоении новых территорий. Наряду с захватом заморских колоний следует обратить внимание на лежащую рядом Россию, особенно ее часть от Польши до Урала. Нам необходимо иметь пространства для посадки своих национальных саженцев. Бисмарк в свое время был против присоединения Прибалтики к Пруссии, считая эту длинную полосу без хинтерланда ничтожно малой величиной в обмен на вечную вражду гигантской России. Но время стремительно летит и уже сегодня возникла проблема будущего мирового господства Германии. Приобретение Остзейского края следует назвать главным национальным требованием Германия, а противоречия между германской и славянской расами - альфой и омегой современной европейской политики. Благосклонно кивнув, барон Гольштейн невозмутимо продолжил, - В девяносто первом году нами был заключен тройственный австро-германо-итальянский союз. Франция и Россия, опасаясь, что союз направлен против них, что так и было, пошли на сближение. В июле того года состоялся визит французской эскадры в Кронштадт, а в Париже начальники генеральных штабов Франции и России Буадеффр и Обручев вели переговоры о военной конвенции, которую и подписали в следующем году в Петербурге. Да, четыре года назад. Кроме того, как нам стало известно, министры иностранных дел России Гирс и Франции Рибо тогда же подписали секретный договор о совместных действиях на случай, если одна из стран окажется перед угрозой нападения. "Любители устриц" отлично знали, что винить в таком поражении внешней политики Германии отца и сына Бисмарков было нельзя, ведь великий железный канцлер и статс-секретарь министерства иностранных дел их совместными усилиями годом ранее были удалены в отставку, так что ответственность за состоявшийся союз извечных противников Германии ложилась на их плечи. - Да, по заключенной в девяносто втором году военной конвенции, если Франция подвергнется нападению со стороны Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все свои войска, какими располагает, для нападения на Германию; если же нападению со стороны Германии подвергнется Россия, то Франция должна прийти ей на помощь всеми своими военными силами, - напомнил фон Шлиффен. - При получении сообщения о мобилизации сил Тройственного союза, Франция и Россия обязались немедленно приступить к мобилизации, чтобы, в случае войны, заставить нас воевать на два фронта. В начале января девяносто четвертого года русский министр иностранных дел Гирс и французский посол в Санкт-Петербурге Монтебелло обменялись письмами и военная конвенция приобрела обязательный характер. Видя, что стол накрыт, хозяин пригласил гостей садиться и сам занял свое высокое обитое кожей кресло с резным фамильным гербом на спинке. Эйленбург отметил, как обнюхивающе шевельнулись крылья его крупного крючковатого носа над поданной слугой тарелкой с салатом из омаров и ломтиками холодной телятины, и туг же перевел взгляд на высокие темного стекла бутылки прекрасного мозельского и рейнского вина с претензионными названиями "Гран вэн Шато Марго", "Гран вэн Шатон Мутон Ротшильд", зная о мнительности и подозрительности своего старого даже если и не друга, то единомышленника, и боясь дать тому повод для сомнений в своей верности и искренности. Впрочем, граф Филипп был уверен, что пока он близок к императору, жестокой мстительности барона Гольштейна ему можно не опасаться. Ожидая, когда слуга сдернет серебряные проволочки и оборвет залитую красным сургучом золоченую фольгу с горлышка бутылки, хозяин дома обратился прямо к нему. - Как поживает наш Райзе-кайзер? Вильгельм II был весьма подвижен, за что и приобрел такое прозвище - Кайзер-путешественник. Большую часть года он проводил в поездках по стране, всюду вмешиваясь и регламентируя все, чего бы не касался его взгляд - от солдатского обмундирования до дамских декольте, к коим он питал особое пристрастие. Но ведь ему приходилось постоянно доказывать свою мужественность, силу, ловкость и разум не только Германии, но и всему свету. Родился он хилым, с парализованной левой рукой, а отец его Фридрих-Вильгельм умер, не просидев на всегерманском троне и ста дней. И если избавиться от физического недостатка молодому кайзеру помогли упражнения Фридриха-Людвига Яна, турнфатера - отца гимнастики, то излишняя подвижность и даже суетливость и разбросанность неоднократно вызвали сомнения и насмешки по поводу его умственных способностей. - Да, он по-прежнему стремится объять необъятное, - с улыбкой ответил Эйленбург. - Теннис, верховая езда, фехтование, музицирование, штабные учения, смотры гарнизонов, балы и карты, государственные дела, заботы о процветания нации... Разумеется, они, четверо, считали себя мозговым центром Германской империи. Граф Эйленбург-Гертефельд - дипломат, поэт, драматург и композитор, вот уже десять лет близок к императору и умел так подавать тому выработанные на еженедельных по четвергам их решения, что кайзер воспринимал за плод собственной мысли. Эрнст фон Хассе представлял интересы растущей германской промышленности в ее стремлении к разного рода сырьевым запасам и рынкам сбыта готовых изделий. Граф Шлиффен - начальник Большого Генерального штаба объединенной Германской империи - обеспечивал непосредственное воплощение их замыслов в планы молниеносных ударов полками, дивизиями и армиями. Но истинным творцом политики всеподавляющей мощи и явного превосходства еще молодой, двадцатипятилетней и стремительно набирающей силы империи был барон Фридрих-Август фон Гольштейн. Занимая сравнительно незаметную должность политического советника в министерстве иностранных дел и всегда оставаясь в тени, он умело направлял внешнюю политику в интересах стальных баронов германской промышленности, в нужных случаях не останавливаясь и перед коварными интригами с целью отстранения от ключевых постов в государственном аппарате тех, кого считая неспособным соответствовать духу времени. Он был учеником и протеже великого железного канцлера, но именно его усилиями удалось устранить Отто Бисмарка, как только обнаружились расхождения их взглядов о роли Германии в Европе и способах ее возвышения. Война! Покорение железом и кровью главного неминуемого противника Германии - России, вот цель его политики. Но чтобы успешно вести войну на востоке, следовало уничтожить врага на западе - Францию. А для разрешения этой задачи следовало на время подготовки и ведения боевых действий с Францией нейтрализовать Россию. Попытки вовлечь ее в конфликт с Англией на Ближнем Востоке, а потом и в Средней Азии в свое время не удались, но сейчас возникает интересная ситуация на Дальнем Востоке, а там могучим противником восточной соседки Германии будет на только Великобритания, но и длиннорукая Америка и стремительно набирающая силы Япония. Темнело. Слуга зажег электрические светильники в хрустальной люстре над столом, подал на блюде мейсенского фарфора багрово-красный окорок с тушеной цветной капустой и обошел стол, наполняя бокалы вином. Доктор фон Хассе отпил глоток, зажмурился, изображая восхищение и, зная меру, продолжил, - Таким образом, мы оказались в тисках. Если австрийцам свое жизненное пространство можно увеличивать за счет Балканского полуострова, Италии - за счет Истрии, Далмации, Албании и Греции, то нам, сжатым Францией и Россией, необходимо каким-то образом разжать тиски. Сейчас у нас идет накопление сил, становление промышленности, мы нуждаемся в дешевом сырье, за бесценок поставляемом нам Россией; нам нужен и широкий рынок для сбыта продукция нашей промышленности. Но придет время, когда нам придется вооруженной рукой разжимать стискивающие нас оковы и обеспечить германской нации достойное ее жизненное пространство. Фон Шлиффен прожевал кусок окорока, запил вином, уголком салфетки промокнул усы и заговорил, постукивая по краю тарелки кончиком ножа, - В прошлом году, для переориентирования внимания России на Дальний Восток, мы через широкую сеть нашей агентуры сумели внушить российским правительственным, в том числе и военным кругам, и лично императору Николаю на недопустимость перехода Ляодунского полуострова в руки японцев как итога японо-китайской войны, мотивируя эти соображения резким изменением военно-политической обстановки на Дальнем Востоке и вообще в мире. Более того, мы сумели подтолкнуть Россию на предъявление ультиматума Японии, а для придания царю уверенности и преодоления некоторой его инертности, предложили располагать нашей эскадрой в китайских водах. Эйленбург вспомнил, как в начале апреля прошлого года, не прошло еще и суток после направления русским министерством иностранных дал инструкций послу России в Токио о дипломатическом демарше, как он положил на стол Вильгельму копии этих инструкций, и император отдал приказ германской тихоокеанской эскадре вступить в связь с русский эскадрой для возможной блокады японских портов. И тогда же, в апреле, Вильгельм письмом поздравил царя Николая за прекраснее начало, положенное против Японии, рекомендовал особенно не церемониться и приступить к аннексиям для России. Вильгельм даже пообещал охранять тылы России, чтобы никто не мог помешать ее действиям на Дальнем Востоке. Хотя, к чему лицемерить, кроме как от Германии, и охранять то было не от кого. Впрочем, про себя усмехнулся Эйленбург, подталкивать Россию не приходилось. Настолько жадно они сами рвутся на Дальний Восток, что стоит им только тихонечко подыграть, а уж они продолжат... - Нам обязательно надо подталкивать Россию на войну с Японией, которую поддержит Англия, - размеренно внушал Гольштейн. - Обязательно. Подталкивать обе стороны. Разжигать аппетиты, вооружать, снаряжать, обучать, японцев во всяком случае, играть на чувствах национальной гордости, использовать малейшие противоречия, провоцировать территориальные притязания, вносить элементы ревности, обиды, личной, я повторяю, личной заинтересованности власть имущих, привязывать их материально в такой степени, чтобы они не могли и помышлять расстаться с вложенными капиталами. Существует различие между ответственностью, служебным долгом и меркантильными интересами. Это присуще каждому человеку. Люди будут добросовестно выполнять свои служебные функции, отстаивать интересы сюзерена, государства, но сравнительно легко и даже безболезненно поступятся ими, под давлением, возможно. Но если здесь есть личный интерес, вложены личные средства, есть личная и довольно крупная материальная заинтересованность, то они будут стоять за нее насмерть. Поэтому я и обращаю ваше внимание на то, чтобы в китайские дела были вложены капиталы императора Николая и его супруги, урожденной герцогини Гессенской, дармштадтской подданной нашего кайзера. Крупные капиталы, очень крупные. Кстати, для успешного проведения в жизнь вырабатываемой нами линии нужны способные исполнители, - он обвел взглядом внимательно слушавших его собеседников. - Канцлер Гогенлоэ нерешителен, аморфен, пассивен, я достаточно хорошо это знаю по совместной службе в парижском посольстве. Да и статс-секретарь министерства иностранных дел Маршалль недостаточно активен, не всегда разделяет нашу точку зрения, пытается проводить собственную линию, а поэтому и неспособен твердо вести нужную Германии внешнюю политику.- Бернгард Бюлов, - напомнил граф Эйленбург. - Да, мне импонирует Бюлов. Он, надеюсь, явится вполне исполнительным инструментом в наших руках. Вы, Фили, настойчиво внушайте императору необходимость замены, на первых порах в министерстве иностранных дел, а затем и канцлера. - По сообщениям барона Ростока, создавшего вполне разветвленную, мозаичную систему шпионажа в России, - заговорил граф фон Шлиффен, - восемнадцатого мая, в день коронации царя, министр финансов Витте представил ему на утверждение проект соглашения русского правительства с Русско-Китайским банком об образовании общества Китайско-Восточной железной дороги. Таким путем Витте разрушил наши попытки создать акционерное общество, в котором главными владельцами акций стали бы лично император Николай, герцогиня Гессенская, - Шлиффен специально назвал так русскую императрицу Александру Федоровну, чтобы подчеркнуть германское ее происхождение и несомненную духовную связь с родиной, - и приближенные царя. Вместо этого, по соглашению, семьсот акций Общества КВЖД выкупит у Русско-Китайского банка Российский государственный банк, а остальные триста акций предполагается разместить в частных руках, предпочтительно среди французов, чтобы усилить привлечение французского капитала. В тот же день присутствовавший на коронации вице-канцлер Китайской империи Ли Хунчжан получил по телеграфу разрешение из Пекина подписать Русско-Китайский оборонительный договор. По этому договору России предоставляется право строительства железной дороги из Забайкалья через Маньчжурию на Владивосток; право использовать дорогу в любое время для переброски войск и любых грузов, и право занимать в случае войны любой китайский порт. Оборонительный договор направлен только против Японии. Двадцать второго мая Ли Хунчжан с китайской стороны и русский министр иностранных дел князь Лобанов-Ростовский подписали этот договор. Но здесь существует интересная деталь. Министр финансов Витте обманул Ли Хунчжана, который не соглашался, чтобы концессия на строительство дороги принадлежала русскому правительству. Ведь, приобретая семьдесят процентов акций, он фактически делает Трансманьчжурскую магистраль собственностью министерства финансов, русского правительства. - Кстати, что там произошло в день коронации в Москве? - со злорадным любопытством спросил Гольштейн. - Коронация проходила в Успенском соборе Кремля, а для празднования народа отвели так называемое Ходынское поле, служившее учебным полигоном для войск Московского гарнизона. На этом поле проводились учебные стрельбы, во множестве были накопаны траншеи, окопы, колодцы, бункера и брустверы и прочие земляные сооружения. Со свойственной русским безалаберностью, совершенно не заровняв ямы и траншеи, они на этом поле расставили ларьки, палатки и балаганы, в которых собирались выдавать горожанам кульки с закуской. Народу собралось множество, по оценкам их газет - свыше полумиллиона. Собирались с вечера, давка на площади в восемь квадратных километров была ужасной, к утру лег туман и отчего-то вспыхнула паника. Люди помчались по полю, падая в ямы и топча друг друга. Погибли до полутора тысяч человек, покалечены и ранены до десяти тысяч. Ответственность возлагается на обер-церемониймейстера двора фон дер Палена и московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича. Ведется расследование, которое поручено тому же великому князю. Следовательно и результат известен. - Фон дер Пален? - удивился Гольштейн. - Германец не позаботился о месте празднования коронации императора? - Палены перебрались в Россию сто с лишним лет назад, во времена императрицы Екатерины II, в девичестве принцессы Ангальт-Цербтской, и с тех пор окончательно обрусели. Впрочем, в России такая бездна нищего, голодного, безмолвного и забитого народа, что с ним и не церемонятся. Десять миллионов в одну сторону, десять миллионов в другую... Там даже не знают, сколько их всех. Как китайцев. Тот же Ли Хунчжан, видя некоторую взволнованность русских сановников, хладнокровно заметил, что, когда он был генерал-губернатором столичной провинции и у него от чумы погибли несколько десятков тысяч человек, он совершенно не обратил на это внимания, и уж тем более не стал омрачать покой императора печальной вестью. - И еще одна приятная для нас новость. Присутствовавший на коронации начальник Генерального штаба Франции генерал Буадеффр, под впечатлением ходынской трагедии, демонстративно отклонил приглашение царя участвовать в голубиной охоте, что может повлечь некоторое охлаждение симпатий царя к Франции. - У самодержавного русского царя симпатий к республиканцам нет и быть не может, - счел нужным внести ясность граф Эйленбург. - Есть финансовые, военные и политические интересы. - Но не упускайте из внимания эту трещинку и постарайтесь при случае ею воспользоваться, - Гольштейн не давал им отвлекаться на колкости. - Подталкивая русского царя на войну с Японией, не следует забывать и о своих интересах в Китае, - забеспокоился фон Хассе. - В Шаньдуне, в частности, уже вложены крупные суммы в горную промышленность, в районе бассейна Янцзы мы ведем борьбу с английской торговлей, в провинции Хубэй построили железную дорогу, связавшую три крупных города Учан, Ухань и Ханьян... - Укреплением наших позиций в Китае сейчас занимается посланник барон Гейкинг, а помогает ему бывший посланник в Токио и Пекине фон Брандт, назначенный в Пекин директором Германского банка, - Годьштейн колюче покосился на фон Хассе, недовольный тем, что его перебили. - Теперь надо браться за дело с удвоенной энергией и сразу с двух направлений. Первое - искать возможность для создания на Дальнем Востоке крупной частной русской акционерной компании, в которую вложили бы большие деньги Романовы и их ближайшее окружение. Da ist der Hung begraben. С большой суммы ожидают больших дивидендов. Да и расстаться с такими деньгами они не пожелают. Компанию надо создавать в Китае или Корее, - Гольштейн немного поразмыслил и твердо продолжил, - лучше в Корее. Это сразу вызовет обострение русско-японских отношений, а их конфронтация с нашей и божьей помощью приведет к нужной нам цели. И второе - надо подталкивать Россию к территориальным захватам в Китае. И даже не на севере, в Маньчжурии, а в центральном Китае. Захват русскими оставленного японцами Порт-Артура был бы политически выгоден для нас. Это сильно ударит по национальной гордости японцев, возбудит острую их ненависть к России, заставит позаботиться о реванше. Все это - морально-этические соображения. Но есть и более существенные - экономические. Обосновываясь в Ляодуне, Россия тем самым загораживает Китай собою от Японии. А этого они России не позволят. Китай после победоносной для Японии японо-китайской войны представляется им беззащитной жертвой и они не простят России, выхватывающей плоды победы из рук. Чтобы возбуждать алчную жадность у русского императора и подтолкнуть его к более решительным действиям, надо тщательно спланировать и осуществить захват китайского порта где-нибудь поблизости от Ляодуна. Более того, подбросить мысль об аннексии китайского порта Австро-Венгрии или, скажем, Италии. Парочку броненосцев, для придания веса своим притязании, они наскребут. Николай II, прослышав, что даже крохотная Италия обзавелась владениями в Китае, и сам поторопится. Все это желательно осуществить года за два, не более. После обеда граф Эйленбург присел к стоявшему в углу зала роялю Эрара, вывезенному хозяином дома из Франции. После подавления Коммуны и оккупации Парижа германскими войсками инструмент даже такого знаменитого мастера можно было приобрести за бесценок. Начав играть "Славься в венке побед" - прусский гимн, он обернулся и увидел, что все присутствующие стояли в полном молчании. ЖУН МЭЙ. ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПЕКИН Потом было долгое путешествие по странам Европы, визиты в Германию, Францию, Англию и Северо-Американские соединенные штаты и везде Жун Мэй днями служила Ли Хунчжану переводчицей, а ночами грела ему постель. Из Америки делегация на пароходе через Великий океан вернулась в ближайший к столице Поднебесной империй порт Тяньцзин, но прежде чем ехать в Пекин, Жун Мэй отпросилась на пару дней в Цзин-чжоу-тин, благо это недалеко. Со старым хэшаном Янем она обошла главный зал храма и оба его придела, зажгла свечи и воскурила благовония, а потом поставила на поминальный столик благовонные свечи духу своего сына. Позволив ей погоревать недолго, старый хушан увлек ее в свою каморку и велел рассказать обо всем, что она видела и слышала в долгом путешествии. Он был нетороплив и внимателен. - Говори, девочка, говори, - повторял он, изредка поднимая на нее прикрытые тяжелыми морщинистыми веками темные глаза. Все, что знаешь ты, очень важно для спасения Поднебесной. - Я так старалась выполнить ваше поручение, знать и видеть как можно больше, проникнуть в самые тайные замыслы императрицы Цыси и Ли Хунчжана, что стала его наложницей, - призналась она и горько заплакал. - И цветок, брошенный равнодушным ветром в грязь, и яшма, упавшая в пыль, остаются цветком и яшмой и не становятся грязью и пылью, - утешил старый Янь, бережно и ласково гладя ее по голове. - Поживи несколько дней в пристройке, побудь рядом с сыном, окрепни душой, отдохни, воспрянь телом, очистись в молитвах нашим богам и возвращайся в Пекин, к императрице-регентше Цыси. Все, что ты сообщила, очень важно. Это помогает нам копить силы и искать способ сохранить Поднебесную от захвата варварами. Ты помогаешь нам узнать замыслы безумных правителей и собрать силы для отпора врагам. Постарайся быть близкой к императрице Цыси и Ли Хунчжану. Его, как стало нам известно, скоро назначат главой Цзунли-ямыня, и все сношения с внешним миром будут проходить через его руки. Вернувшись в Пекин, Жун Мэй привезла императрице богатые подарки и вкусные заморские лакомства - консервы и конфеты. Старуха долго, с любовью, нескрываемым жадным любопытством и с явным наслаждением перебирала иностранные башмачки и туфли на высоких каблучках, даже попыталась ходить в них, но едва не упала, за что жестоко выбранила поддерживавшую ее служанку; хихикая, примеряла кружевные трусики и бюстгалтеры; закутывалась в яркие ткани; тщательно рассмотрела и, прижимая к уху выслушала многочисленные, привезенные из разных стран Европы и Америка золотые, серебряные и стальные часы; подивилась фонографу, поющему и разговаривающему на разные голоса; любовалась нанизанными на пальцы перстнями и кольцами с драгоценными камнями; тыкала пальцы в мази и притирания; с восхищением заставляла фрейлин перенюхать все флаконы с духами и одеколонами; кривлялась перед зеркалом, примеряя парижские, берлинские, лондонские и ньюйоркские шляпки... Радости и веселья императрице хватило едва ли не на неделю. Очень осталась она довольна Жун Мэй. Да и Ли Хунчжан обрадовал ее, сообщив, что тайный договор, согласно которому Россия обязалась защищать Поднебесную от всех варваров, подписан. Она потребовала принести этот договор, долго и внимательно разглядывала французские буквы, а затем велела унести в главное хранилище в Цзунли-ямыне и хранить его особенно бережно. Теперь заключенный в Москве договор следовало обсудить в Высшем императорском совете, а затем утвердить императором. Трижды прозвенел серебряный колокол, вознесся к небу ароматный дым из старинных бронзовых курительниц, заиграли флейты и свирели у губ одетых в зеленые и голубые халаты музыкантов. Евнухи распахнули тяжелые драгоценного черного дерева двери и императрица Цыси шагнула к трону. Гуансюй, как обычно, чувствовал себя неважно и просил императрицу заниматься государственными делами в его отсутствии. Внизу на полу перед тронем застыли коленопреклоненные высшие сановники в разноцветных парчовых халатах, украшенных тканными золотом иероглифами, обозначающими мудрость, долголетие, честь, верность.., - лгуны, воры и лицемеры. Впереди всех в пурпурном халате с изображением журавля, красным поясом с пряжкой из нефрита и рубинов и рубиновыми шариками на шапочке скорчился Ли Хунчжан, раздувшийся спесью от сознания отлично выполненного поручения императрицы и недосягаемого превосходства над взиравшими на него с завистью, ненавистью и страстным желанием подставить ножку Гуна, Цина и Дуаня. Жун Лу выглядел озабоченным, а Юань Шикай, после сокрушительного разгрома в Корее неожиданно возвысившийся, просто пыжился от самодовольства; в интригах он, пока, не участвовал, хотя и заметно было, как льстиво он льнет к триумфатору - Ли Хунчжану. - Докладывай, - махнула рукой императрица. - Нуцай Ли Хунчжан заключил от имени Милосердной, Счастливой, Главной, Охраняемой, Здоровой, Глубокомысленной, Ясной, Спокойной, Величавой, Верной, Долголетней, Чтимой, Высочайшей, Мудрой, Возвышенной, Лучезарной императрицы Поднебесной империи оборонительный союз с Россией, - гордо, с видом человека, одержавшего грандиозную победу, произнес он. - Хао, хао, - кивала императрица, - мы знаем о том. А что еще? - Еще, за подарок от России восьми миллионов ланов была подписана концессия на строительство из Забайкалья до Владивостока через нашу Маньчжурию железной дороги. Концессия заключена на восемьдесят лет, по истечении которых дорога бесплатно поступит в обладание Поднебесной империи. Бесплатно! - он победно оглядел ревниво внушавших ему сановников. - Хотя, из осторожности, нуцай Ли Хунчжан в контракте концессии оговорил, что через тридцать шесть лет мы можем приступить к выкупу железной дороги. Русские обязались в день открытия движения по дороге уплатить правительству императрицы еще пять миллионов ланов. - Какое же участие в управлении строительством и работой железной дороги примем мы? - Нуцай Ли Хунчжан добился, что Председателем правления Общества Китайской Восточной Железной Дороги, так по-русски она называется, будет представитель правительства императрицы. Но туг вмешался великий князь Дуань, люто ненавидивший выскочку китайца Ли Хунчжана. - Нуцай Дуань осмелится спросить - кто будет вести изыскания трассы дороги, кто будут инженеры, которых у нас вообще нет, откуда возьмутся десятники, специалисты по строительству полотна дороги, мостов, станций, водокачек, депо и множества других сооружений? И на все эти вопросы старый Ли Хунчжан вынужден был отвечать: русские, русские, русские... - Нуцай Дуань знает, что такое строительство железной дороги, хотя бы на примере английских и германских в Южном Китае. Строительство железной дороги означает захват громадной полосы земли вдоль дороги, и совершенно бесплатно; вызванных этим волнений среди местного населения; наводнения трассы дороги множеством наглых и бесцеремонных белых дьяволов; появление чужеземных войск и полиции для охраны их; исключение полосы отвода дороги из нашей юрисдикции и установленне там законов государства красноголовых червей. То есть фактическое расчленение Срединного государства, захват нашей территории с нашего же разрешения. Они будут пользоваться трудом нашего населения, грабить богатства наших недр, устанавливать свои законы, введут свои войска, будут обманывать и обирать народ... И за что? - Но русские обязались оборонять нас за все это от всех других варваров, - воскликнул Ли Хунчжан, обиженный, что его дипломатическая победа не оценена по достоинству, а наоборот, подвергается беспощадной критике. - Ах, оборонять, - не выдержал молчавший до сих пор Жун Лу. - Свои армии им сюда подтянуть не удастся, слишком далеко. А если и удастся, то это будет самым ужасным, что только можно придумать. Добровольная оккупация - какой позор дня Поднебесной империи! Если они расположат свои войска на нашей территории, то мы не будем властны в своих землях, лишимся собираемых налогов, а народ станет дерзким и непослушным... Он перечислял все мыслимые и немыслимые беды, ожидающие Поднебесную от дипломатического успеха Ли Хунчжана, а Жун Мэй видела, что императрица успокоена тем, что, пусть и с помощью русских солдат, но она защищена, ей не придется бежать и прятаться от японцев или каких других варваров. Потом злобное бормотание сановников и лоскутки улавливаемых ею мыслей императрицы слились в ровное, успокаивающее жужжание толстого с коричневым брюшком мохнатого шмеля, изображение их дергающихся фигур подернулось туманом, словно она смотрела сквозь запотевшее стекло, дрогнуло, плавно накренилось и потихонечку поплыло. Жун Мэй покрепче ухватилась за кресло императрицы, махнула на них всех рукой и стремительно помчалась к своему милому, веселому, пушистому, с ровными белыми зубками, блестящими любопытными глазками, крепкими лапками и гладкой красной шерсткой лисенку. Они чрезвычайно соскучились друг по другу, да и наступила пора занятий. Сейчас Жун Мэй обучала сына запахам и вкусам. Осень, время уборки урожая, и они лакомились плодами земли от северной Маньчжурии до южной Юньнани и от Шаньдуна на востоке до Тибета на западе. И, кроме того, ей нужно было пересказать все, что она видела и слышала, старому мудрому хэшану Яню. Он ждет ее известий, он внимательно выслушает ее, он просит подробно описывать все, что она читает в мыслях импратрицы, слышит из уст сановников, видит на их лицах, узнает из сплетен и пересудов дворцовой челяди. Проницательный хэшан Янь видит всю опасность безмозглых и рискованных решений, принимаемых этими злобными пауками, именуемыми Верховным императорским советом, и только он один знает, как можно противостоять им. Ждут ужасные беды погрязших в пучине разврата. Сколько людей не обманывай, всегда наступит расплата. 1 I. Развеянные чары, стр. 396. Пер.И. Смирнова. МЕДНИКОВ. ПРИМОРСКАЯ ОБЛАСТЬ. Два дня Андрей Медников ходил как в угаре. Боялся. Из Никольского приехал полицейский пристав, днями долго рыскал по рощице, вынюхивал, высматривал, а вечерами вызывал к себе в опустевший домик Кирилловича землекопов по одному и подолгу беседовал. Дошла очередь и до Андрея. Пристав был вежлив, - Садись и рассказывай. - Чего? - решил стоять насмерть Андрей. - Все и с самого начала. - Когда родился, что ли? - Для протокола пригодится и это. - Метрика у хозяина, - хмуро отвел глаза Андрей. - Куда ушел Буяный? - внезапно спросил пристав. - Увели его сперва в полицию, а потом в тюрьму на Корейской улице об прошлом годе, солдатушки. - Хитришь, ты знаешь куда. Твои рваные бахилы со стоптанными подметками оставляют заметный след. Вот я сейчас покажу гипсовый слепок из рощицы, а затем полюбуемся твоими отпечатками, - пристав вытащил из-под стола какой-то грязно-белый камень с торчащими из него прутками и принялся тыкать его под нос Андрею. - Чего это? -отпрянул Андрей. - Я такого никогда не видывал. - Пойдем во двор, - пристав крепко ухватил Андрея за рукав и потащил к двери. На улице у скобы, об которую терли ноги, соскребая грязь, чтобы в дом не тащить, пристав указал на влажную жирную землю. - Ступи ногой! Андрей ступил. - Да крепче, - прикрикнул пристав. Андрей, не понимая, чего от него хотят, оперся на ногу всей своей тяжестью. - Отойди, - скомандовал пристав, присел над следом и внимательно его оглядел. - Ах, каналья, - вдруг выругался он, - хитришь, сволочь. Ты правой ступи! Опорки Андрей были худые, протекали и расквашивались, доставляя ему много хлопот, и как раз вчера он на старые подошвы набил новые из толстой кожи. И подковки приладил, чем очень гордился. Этим днем они его не подвели. Бегло взглянув на след правой ноги, пристав взъярился. - А ну, снимай их, - скомандовал он. - Нету такого закону, - не послушался Андрей, - чтобы босиком ходить. Или меняться станете? - кивнул он на блестящие сапоги пристава, надраенные, тупоносые, хромовые голенища гармошечкой. Тот уже понял бесполезность своего требования и решил испытать Андрея с другой стороны. - Ты куда в ту ночь ходил? - В каку? - В позапрошлу, - передразнил его пристав. - Дак дрых я, уставши. - Нет, ходил, ходил, люди видели. - Не зна..., по нужде может... Неудача с отпечатками обуви подорвала уверенность пристава в выстроенной версии, да и сведения, добытые хитроумными расспросами боявшихся власти мужиков были, видимо, расплывчаты и туманны, так что он махнул рукой, - Пошел вон... Андрей тому и рад был. Но назавтра с железки его выперли. Благо корейцев и китайцев на дорогу много нанялось. И деньги тот час рассчитаться нашлись. Огорчился Андрей, но и обрадовался. Подальше от греха. Сразу он в Никольские подался и вола купил. Довольно заморенного, правда, но мужик-малоросс присоветовал, бери, мол, по свежей траве быстро отъестся, кости, шкура есть и молод еще. Так, гордый покупкой, вошел он в Ивановку. Прошлый год Медниковы не то, что пробедствали - землю отдали корейцам-половинщикам, а сами дом достроили, огородом, садом, пасекой занимались, словом, испугом отделались. Да и деньжат немного скопили, сдав ячмень в интендантство. Купили они вола, да второго Андрей привел, опять пахать можно, чем они сразу и занялись. Но Андрей, пожив в новой избе с недельку, в город засобирался. - Плохо мне что-то тут, к людям привык. Пойду в город работу искать, - объяснил он отцу-матери. И ушел во Владивосток. С работой в городе было неважно. Все были рады пользоваться дешевым желтым трудом, да и специальности у Андрея никакой не было. Потыкался по городу он, работу поспрашивал, но все бестолку. Половым, правда, в трактир предложили, но Андрею с души воротили повадки внешне угодливых, да бесцеремонных молодцов, и он решил, что у него так не получится никогда. Тут прослышал он, что местный купец Яков Лазаревич Семенов набирает ватажку капусту морскую драть и подался к нему. Семенов со своим компаньоном Демби организовал капустный промысел, в прошлые годы у них хорошо получалось, вот они и расширяли свое дело. Артели набирали, по преимуществу корейские, человек по тридцать - сорок, но пять - шесть русских обязательно. Хоть корейцы и не обманут никогда и с оплатой всегда согласны, да на русских, по привычке, надежды более. Артели свои Семенов развозил по всему побережью Приморья, и на Сахалине южном капусты было множество. Но Андрею повезло, недалеко отправили, в залив Стрелок. Построили рабочие себе балаганы, лапника наземь елового-пихтового настлали, застелили брезентом, вот и устроились. Где по мелководью, где под воду ныряли корейцы с серпами, а на берегу длинные листья анфельции укладывали на козлы для просушки. Потом в плотные тюки упаковывали и шаландами в город отправляли, а оттуда уже в Китай и Японию. Работа тяжелая, совсем Андрей тощим стал и солнцем прожаренный. Но платил Семенов хорошо, в два раза больше, чем Андрей зарабатывая на строительстве дороги. К концу октября, когда совсем уже холодно стало, выбрались они в город. Семенов дал расчет, но остался Андреем доволен, звал на следующий год на прежнее место работать. На зиму же у него для Андрея работы не было. Побродил он по городу, опять везде потыкался, но без особого старания. По дому соскучился. Потом сходил к Кунсту и Альберсу на Мальцевскую, накупил обнов братовьям, шаль цветастую матери, сапоги добрые бати, а себе тульскую гармонику, девок к себе в Ивановке приваживать, и снес все добро в Матросскую слободку, чьи улочки за Гайдамаковским оврагом с сопки к Морскому госпиталю у моря скатывались, и где ночевал он у бабы Авдотьи. Завтра с утра решил домой отправляться, а вечером с товарищем по капустному промыслу зашли пиво попить в трактир "Петербург" обшарпанный, там же, в Матросской слободке. Без особого желания Андрей согласился в трактир идти. И накурено там, и воздух спертый, от чего назавтра голова болит, и тоска, и матерно, да и драки без конца вспыхивают, приходится унимать соседей. Но не откажешь же товарищу. Не к лицу, не по-мужски выйдет. Пришли пораньше, пока рабочие с механических мастерских и служивые из флотского экипажа не нахлынули, заняли удобный угол, за фикусом разлапистым в кадке, здесь покойней было, и пива заказали дюжину. По первой кружке залпом выпили, с жадностью, недолго посидели, внутрь себя блаженству прислушиваясь, по бутерброду с кетовой икрой сжевали и за второй потянулись. Но тут Андрей ощутил на себе взгляд из другого угла, тоже фикусой загороженного. Отпил он полкружки недовольно, мешали ведь, поставил на стол и вгляделся в соседний угол. А оттуда скалил зубы сквозь бороду Матвей Буяный. То-то радости было. И по груди поколотили кулаками друг друга и, обнявшись, по спинам тузили, и расцеловались даже от полноты чувств. Матвей тоже был с товарищем. Съехались они со своим добром за один стол, "пьянковки", которую только в Матросской слободке и подавали, принести велели и пир продолжили. Матвей Буяный принялся расспрашивать Андрея о житье-бытье, вспоминал старых товарищей. - Разбрелись кто куда, на железке осталась самая малость, - отвечал Андрей и рассказывал, как лето проработал на заготовке морской капусты купцу Семенову. - А сам-то ты как поживаешь? - осторожно спросил он. Матвей был уже в подпитии, язык развязался, но еще пытался себя контролировать. Немного недоговаривал, туману напускал, а потом вынул из кармана пиджака и на стол положил большой круглый полупрозрачный камень с темной веточкой в середине. - Вот, полюбуйтесь! Андрей взял камень, тяжелым он ему показался. А веточка желтой была и блеснула золотом. - Да, да, - видя Андреево удивление, кивал Матвей, - Золото! - Так ты в старатели подался? - Как сказать, - замялся Матвей Буяный. - Лето я у староверов в Осиновке, что на Чехезе, работал. Серьезные мужики, в работе спуску не дают, но платили хорошо. Крепко живут, все у них спорится. Баловства но допускают. Но тут их добру позавидовали, да в деревню малороссов-переселенцев и прибавили. Были среди малороссов мужики и справные, но много и вздорных человечков. По каждой малости в крик, драки устраивают, на чужое зарятся. Весь порядок порушили. Пристав стал наведываться, мне приходилось прятаться. Да и староверам надоела эта маята, подались они в Петропавловку на Даубихэ. Петропавловку Андрей знал, это недалече от Ивановки, там староверы селились издавна. - А я им кто? - продолжал Матвей, - работник нанятый. И пришлось мне идти на все четыре стороны. Ведь и деваться-то некуда. В Никольском не укроишься - все на виду. Благо товарища встретил, год вместе бубны били на каторге. А до этого он на Соколином острове уголь рубил, повидал многое. Соколиным островом люди Сахалин называли, место страшное. В том товарище Андрей признал спутника Матвея после его побега из каторги и лупцевания Кирилловича-десятника. - Вот он-то мне этот камешек и показал. Товарищ Матвея, тоже в крепком подпитии, улыбался благостно и все порывался отнять и спрягать камешек. - Место, говорит, знаю, где золото водится. И камень оттуда. Зовет на будущее лето в старатели. И товарищ Матвея, Корж по прозвищу, заплетающимся языком, но очень возбужденно, принялся таинственно шептать о богатствах, в горных таежных речушках Южно-Уссурийского края таящихся. Рассказывал он о своих друзьях, сказочно разбогатевших за лето-другое, о самородках, градом сыплющихся с мха таежного, о золотом песке в речных песчаных отмелях, о шурфах, из которых золото выбрасывали лопатами. - Что-то ты на богача похож не особенно, - усомнился Андрей. - А это видел? - привел Корж довод решающий, и покатил по столу речную кварцевую гальку. Веточка золота казалась внушительной. Потом к ним четыре красавицы, шлюхи трактирные попытались пристроиться, учуяли, видимо, что денежки, хоть и немного, у мужиков водятся. Да Матвей на них рявкнул, брысь, мол, они и обиделись, матом ответили, вполне профессионально. Недаром обслуживали Матросские улицы. Отошли и недалече, через столик устроились, графин морсу заказали, клиентов ждать денежных. Долго сидели они еще в трактире, набрались допьяна, но условились на Вознесенье встретиться у Никольской церкви. И расстались заполночь. - Ты пойдешь? - спросил утром Андрей своего товарища. - Нет, - ответил тот, - я уже слыхивал про старателей, да и видел их немало. Но капустное дело понадежней будет. Зиму Андрей провел дома, помогая отцу по хозяйству, на охоту ходил, а весной заметалась душа. Крепился он, крепился, за плужком сакковым еще походил, батиной гордостью, самой ценной прошлогодней покупкой, да и подался на Вознесенье в Никольское. В церковь зашел, лоб перекрестил, по базару побродил и опять к собору вернулся. Перед оградой ему незнакомый парень дорогу заступил. - Ты Матвеев дружок, Андрюха Медников? - Да, - кивнул Андрей, - договорились встретиться... - Топай за мной, - подмигнул парень, и в углу базара они встретились, свиделись, руки потискали, по плечам похлопали, но неловкость почему-то чувствовали, неуверенность. Вшестером, купив тут же, у кузнеца, ломы, топоры, кувалды, кирки и лопаты, запасшись хлебом, солью и крупой, увязавши весь скарб в котомки и взяв свой инструмент на плечи, двинулись они вслед за Коржем. У одного из парней за спиной ружье висело охотничье. Шли тайгой, избегая дорог и даже тропинок, с ночевками. Корж объяснил, что место золотоносное лежит на Ташехезе, левом притоке Сиянхэ, в дне пешего хода от Атамановского. Но тамошних казаков следует опасаться. Люди, мол, они звероватые, на белых лебедей и синих фазанов, корейцев и китайцев, женьшевиков и спиртоносов, по цвету одежды так прозванных, постоянно охотятся, как бы и на их золото не позарились. Поэтому и осторожным быть следует. За четыре дня, проплутав изрядно, вышли они к месту искомому. Быстро бежала прозрачная мелкая речушка, лес зеленел свежей листвой, мягкая травка глаза радовала. Побросав на укрытой от постороннего глаза полянке свой скарб, они сразу кинулись по песчаным косам песок и гальку исследовать. Лишь Корж и Матвей не спешили, как люди бывалые. - Так скоро золото не дается, - объяснил Корж, - его попотеть, поискать придется. Вырубил Корж топориком из палой лесины лоток, вашгердой назвал его ласково, а они пока два шалаша строили, костровище, на ручки лопаты, кайлы и кувалды насаживали. Назавтра Корж велел всем ямы рыть песчаных косах, - шурфы, - пояснил он важно. А сам ходил с вашгердой от ямы к яме, песок в нее набрасывал с разной глубины, и к речке бежал. Там он осторожно смывал песок водой, оставляя на донышке самую малость. Эту-то малость на бумажке он на солнышке просушивал, щепкой ворошил и внимательно рассматривал, шепча что-то под нос. Ворожит, смеялись старатели, с надеждой глядя на него. Корж показывал им малые крупинки золота, но доволен не был, кривился, как от зубной боли. - У меня и опыта нет, - жаловался он, - видел, как другие делают, а голыш с золотой веточкой сам здесь нашел прошлым летом, когда из Маньчжурии возвращался, хоронясь от людей, как есть беглый каторжник в розыске. С неделю они здесь промучились, а потом Корж велел шурфы песком забросать и выше по речке перебираться. И опять пусто им выпало. Но на третьем месте Корж довольным остался, расцвел своими морщинами, зубы гнилые, прокуренные на солнышко выставил. Показал щепоть темного золота и велел рыть шурфы глубокие. Добрались они до коренной скалы и нашли жилы кварца рыхлого с тонкой золотой пылью. Но и веточки золота попадались маленькие. Ломами и кайлами крушили они породу, таскали корзинами ивовыми к себе на поляну и, переложив дровами, отжигали. После она легко кувалдами крошилась и Корж самолично, доверяя разве что Матвею изредка, промывал породу бережно. Шурф вырыли широкий - саженей пять по стороне, и глубокий - в два роста. Руки в кровь понабивали, пока не додумались костры устраивать и породу пережигать. Работа немного полегче пошла. Намытое золото Корж прятал куда-то, в место секретное. - От греха подальше, - говорил он, - всякое бывает, и свой друг-товарищ на добро общее может позариться, - и губы поджимал скорбно, вспоминая что-то далекое. Но на него надеялись. И так они увлеклись старательством, что потеряли всякую осторожность. И кувалдами громко бухали, и дым над их лагерем пеленой стоял, даже в Атамановку за хлебом, крупой и салом изредка бегали, с тамошними девками пытались любезничать. Уже в конце августа, среди дня их лагерь окружили казаки. Лица свирепые, бороды на грудь лопатами, с берданами, конями столкали в шурф и давай расспрашивать. Кто такие, зачем и откуда. Пытались им объяснить, что люди они русские, православные, мирные, вреда казакам никакого не причиняют, золото отыскать пытаются, но пока без толку. - Заявку на старательство от полиции имеете? - грозно выспрашивал старший, с лычками. Явно было, что старатели они вольные, без разрешения. Переворошили казаки весь лагерь, обыскали каждого, хотя кроме драных портов и рубах на них ничего и не было, но все в пустую, ничего не нашли. А после велели убираться к чертовой матери. - Еще другой раз увидим, как белок перещелкаем, -пообещали. Документы было стребовали, Матвей и Корж аж покрылись испариной, да отговорились, что дома в Никольском оставили, чего их в тайгу тащить, лохматить, не медведю же показывать, батюшке... Двух парней казаки признали за Никольских, что так и было, а остальным на слово поверили. В добром настроении были, видимо, или не хотели с эдакой рванью вожжаться попусту, а потом оконфузиться. Молодой казак их по дороге к Никольскому часа два провожал, потом берданой погрозил и ускакал обратно. Надоели, небось... Матвей с Коржем за золотом тайгой сразу кинулись, а Андрею с хлопцами велели в Никольском на базаре ожидать. И точно, через три дня вернулись, довольные, что не все потеряно, будут деньжата на зиму, зубы на полку класть не придется. Андрей на базаре батю с Афанасием повстречал, мед продавать приезжали и с интендантством договариваться. Посокрушался отец виду Андрея бродяжьему и просил домой возвращаться. На земле крестьянствовать надежней будет, а то совсем одичал сын, сумы на плече не хватает, перед людьми стыдно, скажут что? Но во Владивосток все шестеро сходили, золото Корж знал кому продать. Выручил он три сотни и еще место золотоносное за сто рублей продать исхитрился. Поделили по шестьдесят, а себе и Матвею Корж по восемьдесят оставил, как начальникам. Сентябрь проходил, надо бы и в Ивановку возвращаться, но Андрею удалось устроиться на строительство дока. Сухой док был заложен во Владивостоке в мае позапрошлого, девяносто первого года для ремонта кораблей сибирской военной флотилии, а пока корабли ходили доковаться в Японию и в Гонк-Конг. Андрей и раньше, идя из города к себе на 7-ю Матросскую, сперва по Нижнепортовой до Клубного, еще говаривали Машкиного оврага, затем по 1-й Портовой, останавливался иногда поглазеть на громадную ямину в пятьсот футов длиной, что стояла перпендикулярно бухте и отгораживалась от воды небольшой лишь перемычкой скалы. Из ямины слышался визг воздушных бурильных станков, частый стук компрессоров, иногда раздавались глухие взрывы. Да и сосед по комнат у бабы Агафьи, где Андрей по привычке останавливался, рассказывал, как они бурили шпуры, закладывали пороховые и динамитные патроны, взрывали скалу, паровыми лебедками поднимали наверх камень, а потом отсыпали его в Жариковском овраге, у бухты. Он-то и уговорил рядчика взять на работу Андрея, крепкий, мол, парень, да и опыт землекопа у него имеется. По гудку они скорехонько просыпались, вместе завтракали, чем бог послал, и спешили к доку. Дом бабы Агафьи был в конце слободки, почти на Луговой, и шли они по Поротовской, на которую из слободских домишек собирались хмурые, невыспавшиеся, иногда и не протрезвевшие еще рабочие механических мастерских, мельницы Линдгольма, а больше доковские. У Гайдамаковского оврага, за которым начиналась Экипажная улица, становилось обычно очень оживленно. На работу спешили все и в воздухе звучали дружеские приветствия, а часто и крепкая брань на житье-бытье и домашние заботы. Обходя флотский экипаж, из-за забора которого раздавались свистки боцманских дудок и команды на построение, рабочие стекались к Мальцевскому оврагу, где у бухты пыхтела мельница Линдгольма, а дальше шли деревянные и кирпичные приземистые цеха механических мастерских. На Афанасьевской улице, что вела от Мальцевского к Жариковскому оврагу, толпа снова густела - подгорье и слободки Фельшерская и Офицерская были облеплены домишками, заселенными до невозможности. Но на спешащих людях можно было увидеть уже не только грязную замасленную робу, но и приличное пальто, и чистый сюртук, иногда и нарядную офицерскую форму со сверкающим золотом погоном. А уж за Жариковским оврагом, когда рабочий люд стек к бухте и там рассеялся - в цехах мастерских, в яме доковой, на причалах военного порта и так далее, на 1-й Портовой улице по утрам было совсем просторно. Тут жили, главным образом, городские обыватели, мелкие чиновники, приказчики многочисленных богатых магазинов, хозяева лавок, мелкие торговцы, семьи морских и армейских чинов... И так до Клубного оврага, где начиналась Светланская, главная улица города. О, Светланская! Она была нарядна и широка, светла и просторна. Сторона южная, та, что у бухты, пушилась беспрерывным сквером с длинными аллеями для гуляний люда благородного и по вечерами освещалась фонарями керосиновыми, здесь из раковины у Морского собрания звучала музыка, а из многочисленных крохотных кафэ под пестрыми маркизами женский кокетливый смех и уверенная мужская речь на французском, немецком, английском языках. Это был мир народа сытого, холеного, гладкого, хозяев города, государства, всего мира. За людом рабочим здесь внимательно приглядавали полицейские, на расправу скорые и беспощадные. А та сторона, что у сопок, была застроена высокими каменными домами, сверкала витринами богатых магазинов, широкими окнами ресторанов, роилась публикой чистой и ухоженной, благоухала духами и помадами. Здесь нередко можно было встретить господ адмиралов и генералов и даже его превосходительство военного губернатора генерала Унтербергера. Ходитъ по той стороне люду рабочему, бедно одетому, голодному строжайше запрещалось. - Дабы не мозолили своим гнусным видом глаза их благородиям, - приговаривали городовые, решительно перетягивая незнакомого со здешними порядками крестьянина, или спешившего быстрее проскочить после долгого рабочего дня мастерового на другую сторону. Они, впрочем, обходили Светланскую стороной, и когда нужда возникала пройти из Матросской, Фельдшерской или Офицерской слободки в Солдатскую, Линейную, что на Эгершельде, на Семеновский покос, в Корейскую или Каторжную слободки, что расположились за Покровским кладбищем, то пользовались либо Нижнепортовой улицей, которая вдоль самой бухты бежала, либо Пушкинской, протянувшейся выше Светланской. Первые день-другой на работе Андрей чувствовал себя неуверенно, но скоро пообвык, практически все ему было знакомо и привычно. Рядчик и мастер претензий к нему не имели: все у него получалось быстро и толково. Но скальные работы скоро кончились и началась облицовка дока каменными блоками, заливка их бетоном и цементом, строительство насосной станции, установка ботопорта... Так Андрей овладел специальностями каменотеса и каменщика. Прошли три года и вот в начале октября девяносто седьмого года, через неделю после Покрова Пресвятой Богородицы утром вокруг дока на покрытых дерном откосах уселись его строители, а внизу, у самого дока, собралось морское начальство, роты с кораблей Тихоокеанской эскадры, чинная публика, дамы с букетами ярких астр и георгинов и началось молебствие. Священник Успенского собора проговорил положенное, с клиром обошел вокруг дока, помахивая кадилом, потом заиграла музыка гимна народного, засвистала паровая машина, заполняя док морской водой, ботопорт поднялся и отодвинулся, и в док важно и медленно, разукрашенный всеми флагами расцвечивания, с командой, построенной вдоль бортов и кричащей "Ура" перекатом, волнами, вошел крейсер "Дмитрий Донской". Потом Андрей с товарищами отпраздновал это событие на лужайке в Гайдамаковском овраге, изрядно выпил и с чувством радости и опустошенности, ровно лимон выжатый, пошел домой. Радость была от успешно проделанной громадной работы, а опустошенность от томившей впереди неизвестности. Работа сделана и он опять остался без работы. ИВАШНИКОВ. СЕУЛ. Уже через неделю "Адмирал Чихачев", вставший опять на свои регулярные рейсы по Уссури, повез прапорщика Ивашникова и поручика Минаева к Иману, оттуда - сутки в вагоне поезда - они добрались до Владивостока. По пути, а размещались они в тесной двухместной каюте и таком же купе поезда, времени наговориться было вдоволь. Ивашников рассказал свою скромную биографию, а Минаев - немного о себе. Родился он в Кяхте, в семье офицера пограничной стражи, затем Сибирский кадетский корпус в Иркутске, служба в пограничных гарнизонах на Дальнем Востоке и в охране русской дипломатической миссии в Пекине. - Вот откуда завидное знание китайского языка, - подумал Ивашников. Олег Николаевич, словно прочитав его мысли, заметил, что Кяхта - приграничный городок и вся чайная торговля раньше шла через него. Отсюда и множество китайцев в городке и при желании, именно при желании, разговорному языку научиться можно. В Тяньцзине он был ранен при отражении нападения толпы голодных китайцев на сеттльмент, в котором разместились иностранные торговые представительства. Продолжительное лечение, затем служба в Хабаровске, в военно-топографическом отделе штаба округа. И вот - новое назначение. Олег Николаевич рассказывал о себе довольно скупо, хотя порассказать ему, особенно о жизни в Китае, видимо, было что. Вселив в Ивашникова в начале их знакомства надежды на бурную, полную приключений и опасностей жизнь и вместе с тем некоторый страх - а оправдает ли он его ожидания, справится ли со своими обязанностями, не придется ли ему краснеть, а Минаеву, холодно глядя в сторону, заявить, что он ошибся в нем, о чем глубоко сожалеет, поручик, уже в пути, несколько раз говорил Ивашникову, что все гораздо скучнее и будничнее. Сбор информации - это кипы газет, пустая болтовня в обществе знакомых офицеров и чиновников того мирка иностранцев, который невольно образуется в странах с совершенно иными обычаями, культурой, языком. Из газетных статей, обрывков разговоров, домыслов, интриг и специально распространяемых слухов складывается мозаичная картина изменчивой политической обстановки; и все это необходимо тщательно перепроверить, чтобы не попасть впросак самому и не ввести в заблуждение штаб округа. Но, в любом случае, эта жизнь гораздо интереснее, чем монотонное существование офицера в захолустном гарнизоне - дает свободу мысли и поступка, расширяет рамки обыденного видения мира, потому что сейчас здесь, на Дальнем Востоке столкнулись глобальные интересы наиболее развитых в промышленном отношении государств; да и поможет обзавестись полезными связями на будущее. Главное - не смотрите с презрением на обычаи, нравы и привычки людей в тех странах, где вам придется служить, а будьте к ним максимально доброжелательны. Люди это чувствуют и, как правило, платят той же монетой. Российская дипломатическая миссия в Корее располагалась в европейской части Сеула и была обнесена высокой оградой с красивыми каменными воротами с двуглавым гербовым орлом над проездом. Сразу за воротами вырастало величественное широкое здание миссии. За главным зданием прятался небольшой флигель с кладовыми и сад. В ограде на территории миссии помещалось еще четыре небольших домика и конюшня.