---------------------------------------------------------------
     From: yuri.felshtinsky@verizon.net
     WWW: http://www.felshtinsky.com
     Date: 24 Sep 2004
---------------------------------------------------------------


     ИССЛЕДОВАНИЯ НОВЕЙШЕЙ РУССКОЙ ИСТОРИИ
      ИН
      РИ
     Под общей редакцией А.И.СОЛЖЕНИЦЫНА


     ИССЛЕДОВАНИЯ
     НОВЕЙШЕЙ
     РУССКОЙ
     ИСТОРИИ
     2
     Н.Д.ТОЛСТОЙ
     ЖЕРТВЫ ЯЛТЫ
     МОСКВА
     русский путь
     1996


     ББК 63.3(2) 622.13 Т52
     ISBN 5-85887-016-3


     Перевод с английского Е.С.Гессен
     Редакторы русского перевода Ю.Г.Фельштинский и В. Л. Скороденко

     Серия: Исследования новейшей русской истории 2
     © 1979, Corgi Books. A Division of Transworld
     Publishers LTD. Great Britain (C)1988, by  The Russian Social Fund  for
Persecuted Persons and their Families, русский перевод © 1996, Русский путь,
оформление



     Первое издание книги "Жертвы Ялты" вышло в свет 6 февраля  1978 года. С
тех пор общественное мнение,  пресса и радио не раз выражали интерес в связи
с обнародованной в ней информацией. Вызванные книгой вопросы были поставлены
на  обсуждение  в  парламенте;  министру  иностранных  дел  было  предложено
провести публичное расследование дела.
     20  февраля   "Таймc"   опубликовала   передовую  статью,   в   которой
перечислялись   обвинения   в   адрес   министерства   иностранных   дел   и
подчеркивалась настоятельная  необходимость  для  Великобритании хоть как-то
загладить вину:
     Английские  официальные  лица  обвиняются  в   том,  что  они   приняли
неправильное решение, проводили неверную политику и тем самым способствовали
смерти множества  ни в  чем неповинных людей.  Им следовало бы...  высказать
парламенту   и   общественности   свою   точку   зрения   на  насильственную
репатриацию... Гарольд Макмиллан, бывший в 194445 годах министром-резидентом
при  командовании  Средиземноморского  театра,  должен  поддержать  кампанию
гласности своим  немалым авторитетом, рассказав  все,  что  ему  известно...
Однако  и  представители  защиты,  если  таковая окажется, тоже должны  быть
выслушаны.
     Через  два  дня министр иностранных дел  отклонил  запрос  о  публичном
расследовании на том основании, что такой  шаг может  создать  нежелательный
прецедент, когда  раньше времени  будут введены в обращение материалы тайных
архивов, засекреченные на основании Закона о  тридцатилетнем сроке давности.
Однако он добавил:
     Расследование и проверка  данных -- это дело общественности.  Если живы
люди,  имевшие   отношение  к   этому  вопросу,  они   имеют  полное   право
комментировать документы; этим же правом может воспользоваться каждый.


     В процессе изысканий материалов для  этой книги  я обратился к господам
Браймлоу,  Дину,  Голсуорси  и   Макмиллану  с  просьбой   предоставить  мне
информацию. Все ответили отказом. Как  объяснил сэр Томас Браймлоу в  письме
от 21 августа 1973 года:
     Я все еще государственный служащий, связанный законом о государственной
тайне... Поэтому  с сожалением сообщаю, что мне не пристало высказывать свое
мнение...
     Теперь  этот  предлог  отпал, устраненный  властью министра иностранных
дел;   но   бывшие   дипломаты   и   государственные   деятели   по-прежнему
безмолвствовали. В  письме в "Тайме" сэр Николас Читам, предшественник Джона
Голсуорси на посту посла в Мексике, смиренно просил нарушить это молчание:
     Как  бывший коллега этих господ, имеющий некоторое отношение к  русской
белоэмиграции,  я  был  бы  глубоко  заинтересован   в  их   комментариях  и
объяснениях. Я уверен, что этот интерес разделяют многие ваши читатели.
     Как раз в это время сэр Патрик Дин, посол в Вашингтоне в 1965-69 годах,
а  в  1973-м  председатель  Англо-говорящего  союза,   решил   выступить   в
телевизионной   документальной  передаче  о  скрывающихся  немецких  военных
преступниках.  Дин,   который   когда-то  был  обвинителем  на  Нюрнбергском
процессе,  выразил  сожаление  по поводу  того,  что многим  немцам  удалось
избежать суда. В Нюрнберг Дин приехал в 1946  году. До  этого  он выступал в
роли одного из сторонников и инициаторов насильственной репатриации русских.
Поэтому его появление в качестве  обвинителя вызвало иронические комментарии
в  Англии,  Германии  и других  странах.  В  уставе Международного  Военного
трибунала,  принятом  8  августа  1945  года,  в  числе  крупнейших  военных
преступлений названы
     нарушения законов войны  или обычаев ведения войны. К таким  нарушениям
следует  отнести  убийства  и дурное  обращение с мирным  населением...  или
военнопленными... либо их депортацию на принудительные работы...
     Несмотря  на это,  как  свидетельствует  бывший  коллега  Дина,  тот не
выказывал
     ...каких-либо угрызений совести по поводу своего участия в политике,  в
результате которой более миллиона русских --


     мужчин, женщин и детей -- были высланы без суда  и следствия на смерть,
муки и рабский труд*.
     Но  в  1978 году  первые разоблачения содеянного  Англией в 1945  стали
настоящей сенсацией. Судя по этой реакции,  подавляющее большинство англичан
сожалеет о  мерах,  которые привели к столь бессмысленной жестокости. В ряду
негодующих  откликов  особняком стоит  заявление бывшего английского офицера
Шона Стюарта:
     Летом 1945  года моя рота  получила приказ окружить (казаков), бежавших
из лагерей в  горы восточнее Лиенца. Насколько я помню,  все мы считали, что
те, кого мы ловим, заслуживают самого худшего.  Так я думал тогда, так думаю
и сейчас.
     Казаков, окруженных ротой Стюарта и другими отрядами, 15 июня доставили
на грузовиках в  советский приемный пункт в Граце. Вскоре после того,  как я
прочитал  отклик  Стюарта, мне удалось  разыскать  участника  этих  событий.
Сержант  56-го  Рисского  полка  Дональд  Лоуренс был в  конвое  бронемашин,
сопровождавшем пленных. Вот что он рассказал мне.
     Когда пленные прибыли в Грац, одна женщина рванулась к парапету виадука
через реку Мур. Сперва она кинула в воду ребенка, потом бросилась вниз сама.
Пленных, мужчин и женщин вместе, загнали в огромный, огороженный  проволокой
концентрационный  лагерь.  Сержант  Лоуренс  видел,  как   пьяные  советские
охранники на расставленных  по всему периметру сторожевых вышках стреляли из
автоматов в плотную толпу пленных. Одну женщину ему удалось тайком вывезти в
своей машине назад в Лиенц. Сержант на всю жизнь запомнил этот кошмар.
     Интересно, какова  бы  была реакция публики, когда  б с вышеприведенным
заявлением выступил не Шон Стюарт, а немецкий офицер.
     К  счастью, большинство англичан,  вероятно, присоединились бы  к точке
зрения  профессора  Робина   Кемболла,  специалиста   по  России  и  бывшего
военно-морского офицера:
     Эта мрачная, неприятная глава нашей истории слишком тяжела для честного
английского  сознания.  Попытки  уйти   от  ответственности  и   оправдаться
незнанием  последствий  или  "духом  времени"  лишь  ухудшают  дело...  Наша
политика...
     * Джеффри Мак-Дермот в газ. "Спектейтор", 18.2 1978.


     была совершенно непростительна,  и чем выискивать иллюзорные извинения,
достойнее, я полагаю, по-христиански принять этот факт таким, каков он есть,
и нести наш крест в стыдливом молчании.
     В  июле  1978  года  было  составлено  обращение  к  общественности  об
основании  фонда для возведения в Лондоне Мемориала  жертвам Ялты. Обращение
подписали члены всех представленных в парламенте политических партий, видные
ученые  и  общественные  деятели.  Мемориала   как  вечного  напоминания  об
отвращении английского народа к тому, что было втайне проделано от его имени
в 1945 году, и о глубоком сочувствии к миллионам страдальцев.
     Николай Толстой Сомерсет, август 1978


     Памяти жертв посвящается
     0x01 graphic


     Но раз уж  вы  сошлись здесь на крови  Дорогами из Англии  и Польши, То
прикажите положить  тела  Пред  всеми на виду,  и с  возвышенья Я всенародно
расскажу про все Случившееся. Расскажу о  страшных  Кровавых  и безжалостных
делах, Превратностях, убийствах по ошибке, Наказанном двуличье и к кощу -- О
кознях пред развязкой, погубивших Виновников. Вот что имею я Поведать вам.
     Вильям Шекспир. Гамлет (перевод Б. Пастернака)



     Прошло уже много лет с тех пор,  как миру стало известно, что в 1944-47
годах западные  союзники  выдали  Сталину  два  с  лишним миллиона  русских,
большинство  которых  постигла  ужасная участь. Поначалу эти сведения были в
основном достоянием эмигрантских  кругов, которых непосредственно  коснулась
эта  трагедия;  в  последние  годы появилось  несколько работ  на английском
языке, основанных на тщательном изучении вопроса1.
     Однако,  несмотря  на  обилие  публикаций,  многие  из которых содержат
богатую  информацию, изученными оказались  лишь отдельные аспекты  проблемы.
Начать  с того, что даже самые недавние исследователи не получили доступа  к
большой части чрезвычайно  важных материалов.  В  соответствии  с  Законом о
тридцатилетнем сроке давности, государственные документы становятся доступны
лишь постепенно, и поэтому до выхода в свет настоящей работы ни один историк
не  мог   воспользоваться   документами,  появившимися   после   Потсдамской
конференции,  с июля  1945  и  до  конца 1947  года. Между  тем  информация,
содержащаяся  в  этих  документах,  охватывает  половину  интересующего  нас
периода, и их значение для понимания всего случившегося самоочевидно. До сих
пор не были опрошены многочисленные участники событий, включая тех, кто в то
время занимал  ключевые  позиции. Их  свидетельства  должны  были  во многом
изменить прежнюю картину.
     Об  объеме  работы,  которую  еще  предстоит  проделать,  лучше  всего,
вероятно,  говорит  тот  факт,   что  примерно  три   четверти   материалов,
использованных  в  книге  "Жертвы  Ялты",  ранее  не  появлялись  в  печати.
Обстоятельства, в силу которых столь огромное количество русских оказалось в
Германии; насильственные репатриации из  Норвегии, Северной Африки, Франции,
Бельгии,  Голландии  и  нейтральных  стран;  вопрос  о нарушении  Англией  и
Америкой Женевской конвенции; операции, в которых  с  советской стороны были
задействованы НКВД и  СМЕРШ; судьба русских, возвращенных  на  родину,-- все
это впервые подробно описано лишь в этой книге.



     Одна  из  важнейших  глав посвящена страшному эпизоду, который,  как ни
странно,  полностью  ускользнул  от  внимания  историков.  Тысячи  беженцев,
никогда  не  живших  в Советской  России, покинувших  родину  в  1919 году в
качестве  союзников  англичан  и  американцев и, соответственно, не  имевших
никакого отношения к Ялтинским соглашениям,  были  переданы в Австрии СМЕРШу
по договоренности столь  секретной, что для сокрытия следов этой операции до
сих пор принимаются исключительные меры.
     История  насильственной  репатриации  остается животрепещущей  темой  и
сегодня. Лорд Эйвон,  он же Антони  Идеи, ответственный за  проведение  всей
этой  политики, неоднократно  писал  мне  и  пытался  оправдать репатриации,
отказываясь в то же время отвечать на  конкретные, причем  ключевые вопросы.
Только  один чиновник министерства иностранных дел, имевший прямое отношение
к событиям  1944-45 годов,  согласился  поговорить с автором,  да  и то лишь
затем,  чтобы объяснить,  что  именно  этот период  начисто выпал  у него из
памяти. Остальные  отказались давать  интервью,  и автор  лишь позднее узнал
формальную   причину   их   молчания:   политику  определял  министр,  делом
государственных  служащих  было ее воплощать. Как  бы ни  относиться к этому
аргументу  вообще, для темы данной книги  он малопригоден. И если до сих пор
историки, уделяя  основное  внимание политическим деятелям  и  их  решениям,
почти  полностью игнорировали  безымянных государственных  служащих,  теперь
необходимо рассказать  о том, какой властью обладали эти люди  и  как они ею
пользовались.
     В разгар  насильственных  репатриаций, в  июле  1945, в  Англии  прошли
всеобщие выборы.  Эрнест Бевин сменил  Идена на  посту  министра иностранных
дел.  Стремясь  понять,  продолжать  ли  ему  политику  Идена,  он  запросил
подробный отчет о принятых мерах. В отчете говорилось,  что "для возвращения
русских  на  родину  "насильственные  меры"  до  сих  пор  не  применялись".
Основываясь  на этой лживой  информации, Бевин с большой неохотой согласился
еще  полтора  года продолжать  ту  же  политику и  вынудил американцев  тоже
принять ее.
     Не  случайно  эта история  так  долго  оставалась  неизвестной западной
общественности. А. И. Солженицын даже предположил, что поскольку
     ...общественное мнение  не помешало "операции", не хотело обсуждать эту
тему, не просило объяснений...  нам  кажется, что  этот грех ложится на весь
английский народ...2
     Вряд  ли это справедливо. В  1945 году  самое большее  несколько  сотен
англичан знали о роли своей страны в происходившем, а



     весь  смысл  последнего понимали  и  вовсе немногие. Один только Джордж
Оруэлл обвинял прессу в попытке замолчать  ужасающие факты. Но его обвинения
были  гласом  вопиющего в пустыне.  И  сам  Оруэлл полагал,  что это отчасти
объясняется "ядовитым влиянием советского  мифа  на  интеллектуальную  жизнь
Англии",  имея  в  виду распространенное среди  английских левых мнение, что
сталинская     Россия     действительно     свободное     и     справедливое
государство3.
     Критика Оруэлла, несомненно, была справедлива. Английские репортеры, по
редакторскому  ли  наущению  или  без  оного,  неохотно  печатали сообщения,
представляющие советскую, систему не в лучшем свете, хотя немногие  заходили
так далеко, как "либерал" А.Дж. Каммингс,  заявивший в своей статье в  "Ньюс
кроникл" от  3  октября 1944 года, что, "за исключением одного-единственного
человека, все эти русские... рвутся назад... на родину".
     Помимо  широко  распространившегося  культа "Дядюшки Джо"  тут, однако,
действовали  и  другие  факторы.  После  самоубийства целого  ряда  русских,
содержавшихся  в английских  лагерях,  Патрик Дин, работавший в МИДе, писал,
что  известия об этих событиях могут "вызвать  политические неприятности", и
настаивал,   чтобы  "министерство  иностранных  дел  поговорило  с   отделом
новостей, с целью сделать все возможное для  избежания огласки"4,
"которая  могла  бы помешать нам"5. Гай  Берджесс,  разоблаченный
впоследствии советский агент, в  то время  работал в отделе новостей МИДа, и
легко  представить  себе,  что он не  преминул  воспользоваться предложением
Дина.
     Конечно, служащие  министерства понимали, что английская общественность
будет  возражать  против  применения жестоких  мер к  русским,  не  желавшим
возвращаться  в  СССР,  особенно  к  многочисленным  женщинам и  детям.  Это
откровенно признал  другой  чиновник МИДа, Джон  Голсуорси,-- правда,  когда
речь зашла о тех, кого МИД не собирался репатриировать:
     Я  думаю,  что  любое  обнародование   советских  требований   (вернуть
пленных)...  полезно.  Просвещенное   общественное  /  мнение  может  только
укрепить  нашу   позицию  в  отказе   передать  этих  несчастных   советским
властям6.
     Но такая откровенность была исключением -- и не случайно. МИД в 1944-45
годах не раз напоминал заинтересованным лицам о том, что меры по репатриации
следует  тщательно  скрывать от английской общественности,  иначе разразится
"скандал  с  разговорами о незаконной процедуре,  о том,  что  людей обманом
заставляют



     давать  согласие  на  возвращение  в  СССР  и  т.  д." Этого  надлежало
"избегать во что бы то ни стало"7.
     Все это противоречит заверениям тех, кто сейчас ищет оправдания решению
МИДа. В дебатах на  эту тему в  палате  лордов 17 марта 1976 года лорд Хенки
утверждал,  что  если   бы  английское  правительство  попыталось  задержать
русских,  не  желавших  возвращаться  на  родину,  на  него  "обрушился   бы
безудержный  поток  критики", поскольку  это  ставило под угрозу возвращение
английских военнопленных, освобожденных Красной армией8.
     Тут  мы  подошли к важному  пункту.  Стал  бы Сталин  и  в  самом  деле
рассматривать возможность задержания освобожденных Красной армией английских
и   американских  военнопленных   в  качестве   заложников,  требуя   взамен
возвращения  двух  с  лишним  миллионов  советских граждан,  находившихся  в
Западной  Европе?  Это  соображение мы  подробно обсудим дальше.  Сейчас  же
достаточно  сказать  одно:  никаких  доказательств  того,  что  кто-либо  из
сотрудников МИДа в то время опасался такой возможности, нет. Конечно, Сталин
проявил  бы  тогда еще меньше желания сотрудничать с английскими  властями в
выполнении  условий  Ялтинского  соглашения,  но   в  самом   худшем  случае
англичане,  оказавшиеся  в  руках  Красной  армии,  вернулись  бы  домой  на
несколько недель позже, не сушей -- через Германию, а морем -- через Одессу.
Ни  Идеи,  ни  его  советники  не  думали,  что  Сталин  станет  задерживать
английских пленных в качестве quid pro quo. Мы также впервые приведем в этой
книге  поразительные  свидетельства того, что даже если  Сталин  и обдумывал
такой шаг, то лишь затем, чтобы от него отказаться.
     В книге впервые будет подробно показано, насколько  политика США в этом
вопросе  отличалась  от   английской.  После  того,   как  англичане  решили
придерживаться  принципа  насильственной   репатриации,  Госдепартамент  США
несколько месяцев  тянул  с ответом. В  конце концов  он  нехотя  сдался. Но
американцев так возмутили случаи относительно незначительного кровопролития,
произошедшие   из-за  попыток  насильственно   репатриировать  русских,  что
правительство США временно отказалось от этой политики. И только под сильным
нажимом Англии сотни русских, служивших в немецкой армии, были возвращены на
родину.
     Твердая  позиция США ни на  день не задержала возвращения  из  СССР  ни
одного американца,  и советские власти ни разу  не  угрожали Америке мерами,
которых якобы  боялись чиновники английского МИДа.  Английское правительство
было полностью  информировано об американской позиции и о том, что советские
власти не реагировали на нее жестко. Таким образом, никакой нужды рассуждать
насчет  преимуществ  альтернативной политики  не  было: она  проводилась  на
глазах у англичан.



     Далее.  Если  бы действительно  на  карту было  поставлено  возвращение
английских военнопленных,  то почему эта политика проводилась  еще в течение
почти двух  лет после  того,  как  последние  из них  вернулись  домой?  Еще
примечательнее  другое: раз уж речь шла об английских военнопленных,  судьба
которых  так  сильно заботила  сторонников  насильственной репатриации,  то,
отправляя  домой  русских в форме  вермахта,  разве  не подвергали англичане
риску  нацистских репрессий тех  своих соотечественников,  которые  все  еще
находились  в руках  у  немцев?  А  ведь  это была гораздо более  реальная и
страшная угроза, и министерство иностранных дел тогда с ней считалось.
     Истинные причины, лежащие в основе английской и  американской политики,
станут ясны  читателю из дальнейшего  повествования. Перед читателем пройдет
также страшная драма русских:  как попали они в руки  к немцам, почему столь
многие  вступили в немецкую армию,  чтобы  воевать  против Сталина, и, самое
главное, что происходило во время репатриации, которую  проводили английские
и американские войска, в большинстве своем питавшие глубочайшее отвращение к
поставленной  перед  ними задаче. Лорд Бетелл  уже  воссоздал живую  картину
таких операций.  Но  полная  история  русских  военнопленных  1941-45  годов
раскроет масштабы трагедии, вполне сравнимой с судьбой евреев при нацизме --
и по  количеству  вовлеченных в это дело людей, и  по глубине причиненных им
страданий.
     Жестокая ирония этой русской трагедии  заключается в том, что русские в
Красной   армии   и   их   противники  в  сформированной   немцами   Русской
освободительной армии  воевали во многом  за одни  и  те же  идеалы.  Бывший
фронтовик Виктор Некрасов недавно  объяснил,  почему он воевал  за советскую
власть в 1941-45 годах:
     Мы думали, что, положив конец фашистскому рабству... мы и сами спасемся
от  тирании.  Мы  надеялись  смыть  собственной  кровью  позор  предвоенного
советско-германского  пакта,  мы думали, что  проклятое  прошлое  никогда не
вернется, и именно благодаря этой надежде я оставался в партии9.
     Можно  спорить о  том,  была ли такая линия  поведения  достойнее,  чем
решение соотечественников  В. Некрасова,  поднявших оружие против сталинскрй
тирании, но  вряд  ли  мы  придем к легкому  и однозначному  ответу.  Только
тщательное изучение фактов сможет помочь нам найти истину и справедливость.
     Прежде  чем  приступить  к  описанию  событий  тех  лет,  позволю  себе
небольшое личное отступление.  Эта  тема вызвала мой  интерес  очень  давно,
благодаря знакомству с теми, кому удалось



     избежать отправки  в лагеря смерти ГУЛага. Позже  я  столкнулся с рядом
странных совпадений, которые утвердили меня в давнишнем намерении попытаться
воздать должное памяти моих соотечественников.
     В  "Архипелаге  ГУЛаг", в  главе "Та весна",  А.  Солженицын  поднимает
вопрос, ставший темой  моей  книги. Он пишет о  вопиющих  дипломатических  и
военных  ошибках, из-за которых немцы взяли в  плен в 1941-42 годах  столько
людей,  и о той ужасной  судьбе, которая постигла пленных,  переданных затем
Сталину союзниками -- Англией  и  США. "Какой  Лев Толстой развернет нам это
Бородино?"10 -- спрашивает А. Солженицын. К тому времени, как был
задан этот вопрос, я проделал уже большую исследовательскую работу, и все же
-- с какой робостью я ощутил вдруг, что должен, что обязан двигаться дальше.
     К тому  же по семейной  линии я  был  в  некотором смысле  причастен  к
насильственной репатриации, и это надлежало искупить. Мой знаменитый предок,
князь Петр Толстой,  в свое время получил от  Петра Великого приказ заманить
назад в  Россию его сына,  царевича  Алексея.  Не в  силах  сносить  вспышки
отцовского  гнева  и  военную  дисциплину, юный  царевич  бежал  во владения
императора Священной Римской Империи.  Несмотря  на  настоятельные просьбы и
страшные угрозы, император  -- не  чета Рузвельту или Черчиллю -- решительно
отказался выдать  своего непрошенного гостя,  не  зная, какой прием  ожидает
того  на  родине.  Толстому  пришлось самому  выслеживать несчастного юношу,
скромно  жившего  с  молодой  женой  в  Неаполе.  Перемежая  лживые обещания
зловещими угрозами,  он наконец уговорил Алексея вернуться  к отцу. Несмотря
на  заверения в  том, что  его простят и  не тронут, юный царевич  был после
пыток убит по приказу царя.
     Надеюсь,  читатель  простит  мне,  если  я  расскажу  еще  и  о третьем
совпадении.  В  октябре  1944  года Черчилль  и  Идеи полетели в  Москву  на
совещание со Сталиным. Именно  на этой  встрече, получившей кодовое название
"Толстой", Идеи без всяких споров и  возражений  поспешил пообещать Сталину,
что все его подданные будут возвращены независимо от их желания.
     А теперь  пора перейти к самой истории,  которая,  по-видимому,  являет
собой  не только мрачный  призрак недавнего прошлого. Ее  последствия живы и
сегодня,  особенно  в сознании миллионов  русских на родине и за  рубежом. В
1977 году в Гамбурге был осужден бывший офицер СС. По словам судьи, он, хотя
и не принимал  в убийствах евреев непосредственного участия, "отбирал их для
уничтожения,  прекрасно  зная  о том, что  их ждет". Политика, в  результате
которой миллионы простых русских людей  были брошены в вагоны  для перевозки
скота, везшие их на верную



     смерть,  муки  и невыносимые лишения, немногим  отличается  от  позиции
гестаповца.  Но  лишь  рассказав правду,  можно  ответить  на  обвинение  А.
Солженицына в адрес английского народа.
     В  действительности большинство тех  немногих, кто  был  в  курсе дела,
яростно  сопротивлялись  тому,  что  считали несправедливой  и неоправданной
жестокостью. С английской стороны в числе протестовавших и порой  доходивших
в своем протесте даже до неподчинения приказу, были такие известные деятели,
как  лорд  Селборн,  сэр  Джеймс  Григг, фельдмаршал  Александер  и  генерал
Монтгомери. Среди американцев протест был  едва ли не единодушен.  Оппозицию
возглавляли  дипломаты  -- Джозеф  К.  Грю, Роберт Мерфи и Александр  Кирк и
военные -- Эйзенхауэр и Беделл Смит.
     "Жертвы  Ялты"--  объемная книга.  Я сделал  все, чтобы не  опустить ни
одного  важного   документа,   постарался   процитировать  все   необходимые
первоисточники. Надеюсь, что таким  образом читатель сможет оценить, кто и в
какой  степени отвечал за  политику насильственных  выдач, породившую  столь
чудовищную череду страданий, и ее проведение в жизнь.



     Весьма ценную книгу о сдаче казачьих формирований в Австрии опубликовал
     поляк  Юзеф  Мацкевич: Josef Mackiewicz. Kontra.  -- Paris, 1957. Питер
Хакс-
     ли-Блайт  описал эти события  в  кн.: Peter  J. Huxley-Blythe. The East
Came
     West. -- Caldwell, Idaho, 1964. Крайне важным источником является издан
     ный генералом Вячеславом Науменко двухтомник документов и материалов
     "Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945-
     1947)", Нью-Йорк, 1962-1970; а также работа М. Шатова "Библиография Ос
     вободительного движения народов России в годы Второй мировой войны",
     Нью-Йорк, 1961. В основе всех этих трудов лежат по большей части свиде
     тельства  русских  эмигрантов.  В Германии, вслед за незаменимой книгой
Юр-
     гена Торвальда:  Jurgen Thorwald. Wen sie verderben wollen: Bericht des
gros-
     sen  Verrats.--  Stuttgart,  1952, появилось  несколько важных работ  о
власов-
     ском движении. Новые исследования вышли в 1970-х годах. В некоторых из
     них   использовались   свидетельства  англичан  и   американцев,  ранее
игнорируе
     мые или недоступные. Трагические события начали рассматриваться в пра
     вильной перспективе. Наиболее важные работы: Mark R.Elliott. The United
     States and  Forced  Repatriation  of  Soviet  Citizens,  1944-1947.  --
Political Sci
     ence Quarterly,  1973, LXXXVIII, pp. 253-275; Julius Epstein. Operation
Keel
     haul: The Story of Forced Repatriation from 1944 to the Present. -- Old
Green
     wich, Connecticut,  1973; Nicholas Bethell. The Last  Secret:  Forcible
Repatriation
     to Russia 1944-1947. -- London, 1974;  Edgar M.  Wenzel.  So gingen die
Kosaken
     durch die Holle. -- Wien, 1976.
     Интервью Би-би-си с А. И. Солженицыным, взятое Дженисом Сапиетом 17
     ноября 1974.
     См : The Prevention of Literature. -- Polemic, 1946, II, p.  7; русский
перевод
     см. в книге: Джордж Оруэл. "1984" и эссе разных лет. -- Москва, 1989,
     с. 274-285.
     Foreign Office [в дальнейшем: Архив министерства иностранных дел Велико
     британии], 371/47897, 5.
     См. также: War Office [в дальнейшем: Архив военного министерства Велико
     британии], 32/11137, 186А, 225А, 257А, 263А, 298А.
     Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47909, 181.
     Там же, 191.
     См.: Parliamentary Debates (Hansard) House of Lords Official Report. --
Lon
     don, 1976, CCCLXIX, p. 313. Другой бывший дипломат, лорд Кемпбелл, под
     черкивал то же самое (см. там же, р. 320).
     The East-West Digest, 1976, XII, pp.719--720.
     10. А. Солженицын. Архипелаг  ГУЛаг  (1918-1956). Опыт  художественного
исследования, т. 1. -- Париж, ИМКА-Пресс, 1973, с. 246.



     
1941 22 июня Начало операции "Барбаросса" -- нападение Германии на СССР. 22 августа 436-й пехотный полк под командованием майора И. Н. Кононова переходит на сторону Германии. 1942 8 ноября Генерал Гельмут фон Паннвиц назначен командиром русских казачьих формирований в составе вермахта. 1943 2 февраля Капитуляция немецких войск под Сталинградом. 21 апреля В Млаве сформирован Первый казачий корпус. Сентябрь В Новогрудке беженцы-казаки основывают Казачий стан; Казачий корпус передислоцирован в Югославию. 10 октября Гитлер отдает приказ перевести все русские формирования в составе вермахта в Западную Европу. 1944 │ 6 июня Высадка союзных войск в Нормандии. 21 июня Лорд Селборн выступает с протестом против планируемой насильственной репатриации в СССР захваченных англичанами русских пленных. 4 сентября Кабинет военного времени (Кабинет министров Великобритании) принимает решение о насильственной репатриации. 16 сентября Встреча Гиммлера с генералом А. А. Власовым. 16 октября А. Идеи во время визита в Москву заверяет В. М. Молотова в том, что все захваченные англичанами русские будут возвращены в СССР независимо от их желания. 31 октября Первые корабли с репатриантами отплывают из Великобритании в Мурманск. 19
8 ноября Государственный секретарь США Э. Стеттиниус дает согласие на репатриацию лиц, "заявивших" о своем советском гражданстве. 14 ноября На конгрессе российских общин в Праге создан Комитет освобождения народов России (КОНР); А. А. Власов и КОНР выступают с совместным Манифестом о "свободной народной государственности" России. 29 декабря Первое судно с репатриантами отплывает из США. 1945 28 января Германское правительство официально признает "независимый" статус КОНР. 11 февраля На встрече "большой тройки" в Ялте подписаны Ялтинские соглашения (между Великобританией и СССР и между США и СССР) о взаимной репатриации военнопленных и гражданских лиц трех государств, по мере того как указанные военнопленные и лица буду освобождаться из немецкого плена соответствующими армиями. 22 февраля Британский "Закон о союзных вооруженных силах" распространен на советских пленных, содержащихся в лагерях на территории Великобритании. 22 марта Из Италии в Одессу отходит первое судно с репатриируемыми советскими гражданами -- представителями народов среднеазиатских республик. 18 апреля Бессудная расправа с русскими пленными, доставленными в Одессу на судне "Альманзора". 8 мая Безоговорочная капитуляция Германии. 9 мая Казачий стан и 15-й казачий кавалерийский корпус сдаются в плен англичанам в Австрии. 12 мая Советы похищают в Чехии генерала А. А. Власова. 22 мая В Галле подписано соглашение об обмене гражданами США и СССР и подданными Великобритании, освобожденными соответствующими армиями на территории Германии. 29 мая П. Н. Краснов, А. Г. Шкуро и другие казачьи генералы и офицеры выданы советским представителям в Австрии.
1 июня Англичане начинают передачу рядовых казаков из лагеря в Пеггеце советским представителям в Юденбурге. 29 июня Между Францией и СССР заключено соглашение о репатриации граждан на основе взаимности. 12 июля Американцы сталкиваются с первым случаем массового сопротивления русских принудительному возвращению на родину: в Кемптене несколько подлежащих репатриации человек кончают жизнь самоубийством. 23 июля На Потсдамской конференции У. Черчилль безуспешно пытается возражать против практики насильственной репатриации. 29 октября Следуя примеру Д. Эйзенхауэра в американской зоне оккупации Германии, фельдмаршал Монтгомери прекращает насильственную репатриацию русских из британской зоны. 21 декабря В США опубликована Директива Мак-Нарни-Клар-ка, в которой четко определены категории русских пленных, по-прежнему подлежащих репатриации вне зависимости от их желания. 1946 19 января Насильственная репатриация американцами русских пленных из сборного пункта на территории нацистского лагеря уничтожения Дахау. 23 января Швеция выдает Советам беженцев из республик Балтии. 24 февраля Американцы насильственно репатриируют русских пленных из лагеря в Платтлинге. 6 июня Британский кабинет министров принимает к руководству Директиву Мак-Нарни-Кларка. 29 июня В Форте Дике (США) несколько русских пленных кончают с собой, чтобы избежать насильственной репатриации. 12 августа В СССР опубликовано сообщение о казни генерала А. А. Власова и других военачальников Русской освободительной армии. 14 августа В Италии союзники приступают к операции "Килевание"-- проверке гражданства пленных на предмет установления ^яиц, подлежащих репатриации согласно Директиве Мак-Нарни-Кларка.
1947 12 января В СССР опубликовано сообщение о казни генералов П. Н. Краснова, А. Г. Шкуро, Т. Н. Доманова, С. Н. Краснова и других, а также немецкого генерала Г. фон Паннвица. 8--9 мая Насильственная репатриация последних групп русских пленных из лагерей в Италии в ходе операции "Восточный ветер". 14 ноября Французские власти закрывают Боригар -- советский лагерь для русских пленных в предместье Парижа.
В то воскресное утро 22 июня 1941 года молодой лейтенант Красной армии Шалва Яшвили*, служивший в частях, оккупировавших Польшу, рассчитывал лишний часок поваляться в постели. По его собственным словам, был он тогда робким и довольно мягким юношей. Служить ему оставалось всего три месяца, его уже ждали дома, в солнечных горах родной Грузии. Теперь уже, казалось, ничто не могло помешать его демобилизации. Правда, инструкторы, приезжавшие в его артиллерийский полк, в последнее время уделяли особое внимание обучению тому, как распознавать немецкие танки, полевую артиллерию и другие виды вооружения вермахта. Странная тема для занятий -- ведь отношения между Третьим рейхом и Советским Союзом вроде бы ничуть не испортились с того момента, как две крупнейшие державы Европы поделили между собой Польшу. Накануне Яшвили, отстояв скучную вахту у полкового склада с боеприпасами, отправился с приятелем на традиционные субботние поиски развлечений в соседний белорусский городок Лида, прямо через границу. Они сходили в кино и, вернувшись в казармы -- солидные строения времен Николая II,-- допоздна болтали. Друг был родом из Бурят-Монголии, и его зачаровывали рассказы Яшвили о гористой, улыбчивой земле Грузии, такой непохожей на тусклую ветреную тундру в его родных краях. Особенно нравились ему душистые апельсины, которые Яшвили присылали из дому, и он никак не мог поверить в существование земли, где любой прохожий может запросто срывать такие яблоки Гесперид. Но отоспаться молодому человеку не удалось. К вящему неудовольствию Яшвили, его поднял на ноги совершенно неожиданный сигнал тревоги. Было шесть часов утра, только что рассвело. Пытаясь собраться с мыслями, Яшвили на ходу натянул на себя форму. Но не успели заспанные и недовольные солдаты выбежать * Автор не указывает настоящей фамилии рассказчика, так как его мать во время опубликования книги жила в СССР. В остальном все подробности рассказа "Яшвили" воспроизведены полностью. из казармы, как дежурный офицер сказал им, что тревога ложная и они могут идти досыпать. Ворча на бессердечность начальства, солдаты вернулись к своим койкам. Но и на сей раз им не пришлось толком поспать. Через два часа отдаленный гром взрыва потряс окна казарм, снова загудел сигнал тревоги. Поспешно одевшись, артиллеристы помчались на городскую площадь. Туда со всех концов города спешили толпы офицеров и солдат. Все были возбуждены, задавали вопросы, что-то кричали. Кто-то горячо объяснял, что десять минут назад самолеты бомбили и обстреливали некоторые городские кварталы. Несколько домов разрушено, кажется, есть жертвы. Другие уверяли, что это не может быть нападение, наверное, просто маневры. Яшвили вскоре решил, что все же это не просто маневры, особенно когда выяснилось, что таинственные самолеты сбросили несколько бомб на железнодорожную станцию, уничтожив изрядное количество орудий и танков, боеприпасы и цистерны с бензином, стоявшие на насыпях и на платформах. Однако никаких приказов не поступало. В толпе царило смятение. Солдаты топтались, бродили по площади, и только в 10 часов кто-то решил, что пора заняться делом. Разрозненные взводы, собравшись вместе, двинулись в открытое поле за город. К роте Яшвили, стоявшей в ожидании приказов, подошел какой-то офицер и осведомился, нет ли среди них человека, умеющего обращаться с четырехствольной зенитной пулеметной установкой. Выступивший вперед Яшвили тут же получил приказ следовать со своим взводом, захватив четыре таких установки, на защиту соседнего аэродрома от возможного парашютного десанта. Ему дали трехтонку для перевозки установок, и часов в 6 вечера они отправились в трудное путешествие к аэродрому. Лично Яшвили пока еще не видел никаких признаков войны -- если это была война. Но во время растянувшегося на полдня ожидания он понял, что, сам того не зная, уже однажды был на волосок от смерти. Полевой склад боеприпасов, который он охранял накануне, находился километрах в пяти от города. На рассвете, едва забрезжило, неведомо откуда появившиеся в небе бомбардировщики сбросили в этом районе несколько бомб. Склады взлетели на воздух, 22 человека из охранявшего их взвода погибли. "Операция Барбаросса" -- немецкое вторжение в СССР -- началась. Грузовик ехал в темноте без огней, почти все время на первой скорости. Два-три раза они оказывались в канаве. До аэродрома добрались только на рассвете следующего дня. Встретивший их майор приказал занять оборонительную позицию в окрестных ле- сах. Яшвили и его солдаты -- 24 человека, считая водителя,-- расположились соответствующим образом, подготовили установки и стали ждать. Занялся новый день, но ничто, казалось, не нарушало спокойствия полей и лесов. Солдаты расстегнули гимнастерки, решили немного отдохнуть. Поблизости виднелось какое-то строение, и Яшвили, взяв с собой нескольких солдат, отправился туда на разведку. Это была кухня расположенного по соседству лагеря, и оказавшаяся там польская девушка предложила солдатам перекусить. Они пошли за ней к большому складу. Он был заперт, но девушка сумела отпереть дверь. Войдя внутрь, солдаты попали в настоящую пещеру сорока разбойников из сказки об Али-Бабе: с потолка свисали связки колбас, на полу громоздились гигантские окорока, шматы сала, корзины с бутылями водки. При виде такого изобилия у солдат потекли слюнки, но мысль о наказании за хищение государственной собственности удержала их от дальнейших шагов. Однако девушка стала уверять, что бояться им нечего. От нее и от вконец растерявшегося заключенного, который возвратился в лагерь -- его отпустили на воскресенье домой, -- солдаты узнали кое-какие подробности. Заключенных лагеря каждый день возили на принудительные работы на аэродром1. Как только известие о немецком вторжении подтвердилось, все исчезли -- и охрана, и заключенные. Куда они подевались -- неизвестно, но вряд ли они появятся тут вскорости. Что до складских сокровищ, то это запасы для столовой охранников-энкаведешников. Как и положено авангарду стражей революции, они себя не обделяют. После этого рассказа довольные солдаты целый час набивали животы и грузовик невиданными яствами. В тот вечер им и в голову не пришло посылать на аэродром за пайками. День прошел тихо, в полном безделье, но ночью события вновь приняли весьма неожиданный оборот. Связной майора, который должен был обходить внешние посты, не явился. Выждав немного, Яшвили послал солдата к лейтенанту, командиру соседней с ними роты. Солдат вернулся, обескураженно скребя в затылке, и доложил, что там никого нет. Тогда Яшвили отправил своего связного к майору, но и связной принес то же известие: майор и все прочие пропали! Все испарились, бросив солдат с грузовиком на произвол судьбы. Оставалось одно: попытаться вернуться в полк. Погрузившись, они отправились назад, в город. Здесь царил хаос, улицы и площадь были забиты отступающими войсками. Пробиваясь сквозь толпу, потерявшийся взвод добрался сначала до штаба полка. И снова неудача: на месте дома чернели развалины -- прямое попадание немецкой бомбы. Тут уж молодой грузин решил, что пора присоединиться к толпе, устремляющейся на восток, в Россию, -- другого выхода нет. Выехав в предвечерний час из города, они остановились на ночлег в доме ворчливого польского крестьянина. Яшвили выставил часового у главной дороги, на случай, если мимо будут проходить части их полка. Не успели солдаты расположиться, как примчался часовой: он только что остановил на дороге капитана из их полка. Вышедшему из дома Яшвили капитан сказал, что его батарея движется по направлению к фронту, чтобы защищать дорогу. Яшвили с солдатами должен следовать за ним и присоединиться к полку. Проведя всю ночь в пути, они обнаружили наутро свой полк, стоявший лагерем в лесу. Там они узнали, что офицер батареи, в которую входил Яшвили, убит, а сама батарея уничтожена. Впрочем, такие новости уже никого не удивляли. Было ясно, что на этом участке фронта царит хаос. В полдень Яшвили получил приказ присоединиться -к полковому конвою с боеприпасами. Конвой состоял из 60 грузовиков под командой капитана. Солдатам по карте показали место назначения, не дав никаких объяснений или альтернативных приказов. Но, по крайней мере, они снова были частью цельной армейской структуры. Несколько километров они тряслись по лесной дороге. Вдруг передний грузовик затормозил и вся колонна остановилась. Яшвили, примерно двадцатый в колонне, высунулся из окна и увидел, что с капитаном беседуют два старших офицера. У одного на воротнике были красно-черные петлицы генерала генерального штаба, второй был полевым генералом. После короткого разговора капитан выпрыгнул из своего грузовика и пересел в следующий. Генералы сели в ведущий грузовик, и колонна двинулась дальше, чтобы вскоре остановиться вновь. Капитан сказал подчиненным, что они могут немного отдохнуть, и подошел к Яшвили. Оказалось, капитану здорово влетело от генералов за то, что он едет днем: "Ты что, дурак, совсем спятил? -- кричали они.-- Не соображаешь, что будет, если тебя засекут немецкие самолеты! Пораскинь мозгами, если можешь, и впредь хоронись днем под деревьями, а передвигайся только ночью". Бедный капитан, не посмев сослаться на имеющийся у него приказ, бросился выполнять новый. Когда стемнело, придирчивые генералы вновь заняли место в ведущем грузовике, задавая колонне скорость. Водителям эта езда изрядно потрепала нервы: зажигать фары было запрещено. Кроме того, ведущие машины двига- лись самым странным образом, то и дело неожиданно останавливаясь -- наверное, чтобы не наткнуться на невидимые препятствия. Каждый водитель только и видел, что внезапное мигание тормозного сигнала у идущего перед ним грузовика. При таком способе передвижения они проехали за ночь всего несколько километров. Разумеется, не обошлось без аварий. На советских военных грузовиках радиаторы расположены прямо перед капотом, так что малейшее столкновение с бампером впереди идущего грузовика почти неизбежно кончалось взрывом радиатора, и грузовик выходил из строя. Поврежденные машины приходилось оттаскивать в сторону, в канаву. К утру от шестидесяти грузовиков, вышедших накануне в путь, осталось всего двенадцать. Но генералы воздержались от комментариев по этому поводу. По их словам, до полевого склада боеприпасов оставалось всего несколько километров. Они выдали капитану документы, уполномочивавшие его забрать в полк столько снарядов, сколько он сможет увезти. Затем генералы уехали, снова строго-настрого приказав не трогаться в путь, пока не стемнеет. Вечером капитан, собрав остатки колонны, медленно и осторожно двинулся по указанной ему дороге. Хотя расстояние было небольшим, места назначения они достигли только наутро. Но склада боеприпасов они не обнаружили: он был уничтожен самолетами врага. Тут два молодых офицера начали смекать, что к чему. "Генералы" на самом деле были немецкими агентами, и им удалось дня на три лишить артиллерийский полк Красной армии жизненно необходимых боеприпасов, а заодно вывести из строя 48 грузовиков. Если представить себе, что в других местах эти изобретательные агенты добиваются хотя бы десятой доли такого успеха, то одних их усилий вполне достаточно для того, чтобы посеять хаос и панику в советских войсках2. Успеху лжегенералов способствовали два обстоятельства. Во-первых, как подчеркивает Яшвили, "в Красной армии приказы не обсуждают, их выполняют". Во-вторых, переодетые генералы прекрасно говорили по-русски и держались большими начальниками -- то есть именно так, как, на взгляд красноармейцев, подобает генералам. Как это ни парадоксально, но эти самозванцы, скорее всего, были и в самом деле русскими, и даже, вполне возможно, настоящими генералами. Отдел контрразведки вермахта, абвер, организовал специальные оперативные группы для действий за линией фронта. Сотрудники этих групп набирались среди белоэмигрантов и говорящих по-русски прибалтийцев, поляков и украинцев, им выдавали безупречно пошитую советскую форму, так что у них были все основания добиваться небывалых для такого рода операций успехов3. Молодые офицеры вернулись в полк с оставшимися грузовиками (96 водителей и сменщиков, у которых сломались машины, теперь были просто пассажирами). Полковник, узнав, что он не только не получил долгожданных снарядов, но еще и по-глупому лишился большей части своих драгоценных грузовиков, пришел в ярость. Однако делать было нечего, и когда вскоре немцы перешли в наступление, артиллерийскому полку, не имевшему снарядов, оставалось лишь отступать. На шоссе их постоянно обстреливали с воздуха, пришлось медленно продвигаться через леса. Но здешняя почва не выдерживала тяжести 122-миллиметровых орудий, так что было приказано бросить их. Окончательно деморализованные остатки полка объединились с другими частями, образовав изрядно потрепанную дивизию выживших. До них дошло известие, что немцы уже возле Минска, значительно восточнее, и поэтому они продолжали отступать по лесам. Именно на это время пришлось боевое крещение лейтенанта Яшвили. Оно было коротким. Его послали в патруль, и, обходя куст, он столкнулся лицом к лицу с немецким солдатом. Оба принялись стрелять и поспешили спрятаться, ни один не был ранен. Но после этого довольно нелепого эпизода события приняли более серьезный оборот. Яшвили был ранен. Пуля пробила обе ноги, рану обрабатывала молодая симпатичная докторша. (Он до сих пор помнит, в какое смущение повергло его ее требование спустить брюки -- ведь ему было всего 20 лет!) Затем его отправили в машину для раненых, там он отыскал в грузовике уголок, где можно было отлежаться. Но летом 1941 года красноармейцам было не до отдыха. Немцы продолжали наступать, пули со свистом пробивали стенки стоявших на месте грузовиков. Позабыв о ранах, Яшвили выбрался из грузовика и пополз к кустам, там ему казалось безопаснее. После этого он, вконец обессиленный, потерял сознание. Ослабев от боли и потери крови, он проспал весь день. Это было 2 июля. Когда он наконец проснулся, солнце уже опускалось за березы. Приподнявшись, он обнаружил, что лежит среди воронок от мин. Осколки плотно покрывали землю вокруг того места, где он лежал. Он по сей день убежден, что его спасло тогда само провидение. Вокруг все было тихо, даже листья на деревьях замерли. Яшвили осторожно поднялся и, шатаясь, побрел неведомо куда. У него не было ни оружия, ни вещмешка; он не имел и малейшего представления, где искать свою часть -- или любое другое красноармейское соединение. Еще утром он был частичкой формирования из 50 тысяч вооруженных солдат, сейчас он был безоружен и совершенно один, если не считать валявшихся кругом трупов. Единственными живыми существами в поле его зрения были армейские лошади из артиллерийского обоза. С колоссальным трудом он подполз к одной из них и ухитрился взобраться в седло. Боли он почти не чувствовал, хотя рана была серьезной. Думал он только о том, как бы поскорее найти врача. Первым делом он снял гимнастерку и засунул ее в седельную сумку. Теперь в нем никак нельзя было признать солдата. Он ехал, хоронясь за деревьями, -- в сумерках его спокойно могли подстрелить с той или другой стороны. Через час он добрался до края леса. Вдалеке, километрах в пяти, виднелась деревня. По мере приближения к ней до него все явственнее доносился шум, мигали огни -- он заключил, что там полно народу. Подъехав вплотную к деревне, он наткнулся на двух офицеров на лошадях; всадники, все в грязи, держались подальше от изб. Завидев Яшвили, они закричали, чтобы он ехал к ним, -- может, они друг другу помогут. Они попросили его отправиться к разбушевавшимся солдатам и попросить чего-нибудь поесть. Сами они боялись, как бы солдаты их не убили, -- в первые дни войны не один офицер погиб от рук собственных солдат. Поскольку по внешнему виду Яшвили никак нельзя было принять за офицера, он согласился. Он проехал через развеселую пьяную толпу к месту, где несколько человек свежевали только что убитую корову, и попросил кусок мяса. Дородный солдат с ножом в руке, оглядев запачканные кровью брюки пришельца и его сапоги, полные крови, решил, очевидно, подшутить над ним и швырнул ему горло и легкие забитого животного. Поймав эту скользкую гадость, Яшвили чуть не упал с лошади, но удержался в седле и с победой вернулся к поджидавшим его товарищам. Они пришли в восторг, увидев его добычу, и осторожно двинулись втроем прочь от села. В лесу у ручья они сварили эти неаппетитные куски в своих касках и съели их. Затем новые товарищи Яшвили наметили по карте маршрут, по которому, избегая крупных населенных пунктов, можно было попытаться нагнать армию. Но так как они не имели и малейшего представления о местонахождении врага, то сначала решили разведать первую часть пути. Офицеры договорились отправиться на разведку вдвоем и, если все будет хорошо, вернуться за раненым. С этим они уехали, и больше Яшвили их не видел. Так он снова остался один. Он вернулся назад, в деревню, надеясь отыскать врача, который мог бы сменить ему повязку. Во врачах недостатка не было, но ни у одного не оказалось ни бинтов, ни лекарств, и Яшвили мрачно поскакал по пыльной дороге на восток. Может, какая-нибудь крестьянка перевяжет ему ногу полотном, или удастся найти еще не окончательно развалившуюся красноармейскую часть. Наконец он добрался до деревни, которая показалась ему совершенно пустой. Он медленно ехал вдоль молчаливых деревянных изб, и вдруг в конце увидел старуху, рыдавшую возле изгороди. Заметив грузина, она взволнованно закричала: "Сынок, если у тебя есть оружие, брось его!" Он с удивлением уставился на нее. Между тем его лошадь прошла мимо женщины и завернула за угол. Старуха провожала его тревожным взглядом. Яшвили наконец поглядел вперед и увидел, что прямо на него наставлено ружье. По обеим сторонам дороги стояли два высоченных немецких солдата с взведенными ружьями. "Они были такие высокие, что их головы оказались вровень с моей!" -- вспоминает Яшвили. Он посмотрел направо, налево и медленно поднял руки. Так внезапно закончилась служба лейтенанта Яшвили в Красной армии. Отныне он был военнопленным. Такая судьба постигла не его одного, но он оказался удачливее многих. Ему не пришлось изведать ужасы Майданека и Моло-дечно. Его раны залечил врач в минском хлеву, а потом он стал поваром при транспортном 666-м полку вермахта и работал там 9 месяцев, пока полк не перевели в Германию. Его тоже увезли в Германию, и он некоторое время работал в Эйзенахе, в бане для военнопленных. Там он видел, как здоровых жизнерадостных англичан и американцев сменяли изнуренные, умирающие скелеты -- его соотечественники. Затем, к ужасу Яшвили, его послали на работу в Бухенвальд. Больше всего он боялся, как бы немцы не приняли его орлиный грузинский нос за еврейский. Из Бухенвальда его отправили в Освенцим, и он решил, что его час пробил. Всезнающие немцы уже сообщили ему, что грузин Сталин -- на самом деле еврей, а в Освенциме этнические вопросы решались на самом высоком уровне -- жизни и смерти. Его спасло лишь то, что, будучи христианином, он не подвергся обряду обрезания. К счастью, он провел в Освенциме всего один день, после чего его перевезли в польский город Катовицы. По странной прихоти судьбы, его вырвали из бездны и отправили туда, куда он и мечтать не мог: к его землякам. В Катовицы свезли грузин из всех лагерей Третьего рейха, Яшвили даже нашел здесь своего приятеля еще со школьных времен. Они с рыданиями бросились друг к другу. Это было настоящее чудо -- здесь, в нескольких тысячах километров от дома, увидеть приветливые лица грузин, услышать родную речь! Но грузин собрали всех вместе вовсе не для того, чтобы доставить им радость. Немцы сообщили им, что из них формируется грузинский полк, который будет помогать немецкой армии в борьбе против большевизма и в конечном итоге освободит родные горы Грузии от советского ига. Яшвили принял свою новую роль без колебаний и сомнений. Его вместе с группой земляков отправили в Крым, где формировалась Грузинская дивизия. Да и что тут было думать?! Шалва Яшвили родился в тот год, когда грузинский народ, воспользовавшись хаосом русской революции, решил восстановить свою независимость, утраченную в прошлом веке. В январе 1920 года союзные государства признали независимость Грузии, в мае к ним присоединилось советское правительство. Грузины, со своей историей, языком и культурой столь непохожие на русских, надеялись, что наконец-то обрели свое государство -- как Финляндия и Польша. Но не тут-то было. 11 февраля 1921 года Красная армия вторглась в их страну и завоевала ее. С тех пор Советы правили в Грузии с помощью насилия и террора. И первым главой грузинских органов был Л. П. Берия -- советский Гиммлер. Семья Яшвили не меньше других почувствовала на себе все прелести чужестранного владычества. У отца Шалвы была маленькая гостиница в горах. Новая власть конфисковала гостиницу, и семье пришлось нелегко. Если бы кто-нибудь сказал Яшвили, что, присоединившись к антисоветской воинской части, он стал предателем, бывший лейтенант с негодованием отверг бы это обвинение. И дело не только в том, что он считал себя грузином, а не русским, христианином, а не атеистом. И не в том, что он, как и все в СССР, знал, что многие русские ненавидят власть большевиков и будут приветствовать ее свержение -- не важно, с чьей помощью (во всяком случае, пока они не поняли природы нацистского чудища). Все это, конечно, сыграло свою роль, но не менее -- а может, и более -- существенным было то, что Сталин отказал своим гражданам в праве попадать в плен вообще, в том числе к немцам, и официально не признавал самого факта существования советских военнопленных. Советское правительство, сформированное после большевистского переворота 1917 года, не пожелало присоединиться к Гаагской конвенции. Не подписало оно и Женевскую конвенцию 1929 года, в которой более четко были определены условия содержания военнопленных. Несмотря на это, сразу же после начала войны, в июне 1941 года, немецкое правительство обратилось к Международному Комитету Красного Креста с намерением договориться об условиях содержания пленных обеих сторон. Списки русских военнопленных передавались советскому правительству до сентября 1941 года, затем эту практику прекратили: советские власти неоднократно отказывались передавать взамен списки немецких военнопленных. Зимой немцы предприняли еще несколько попыток установить отношения с советскими властями, чтобы договориться о взаимном соблюдении Гаагской и Женевской конвенций, но вновь получили отказ4. Тогда в дело вмешался сам Комитет Красного Креста, обратившийся к советским послам в Лондоне и Швеции. Послы что-то нечленораздельно обещали, дело было рассмотрено в Москве, и ответ был дан отрицательный5. Тем временем союзники Германии -- Италия, Румыния и Финляндия,-- также отчаявшись придти к какому-либо взаимному соглашению с СССР, решили в одностороннем порядке применять условия конвенций к русским военнопленным, захваченным их армиями. Но и этот великодушный жест не возымел действия6. Финны в особенности были озабочены ужасным состоянием 47 тысяч русских военнопленных, находящихся в их руках, и с благодарностью принимали великодушную помощь Красного Креста, хотя советская сторона не разрешила оказать аналогичную помощь финнам, находящимся в плену в СССР7. Не удивительно, что немецкое правительство ужесточило обращение с русскими военнопленными8, а те круги, которые противились дурному обращению с пленными, утратили свое потенциальное влияние. Кроме того, русских в немецком плену было намного больше, чем немцев -- в советском. Почти две трети всех русских военнопленных попали в руки немцев в 1941 году. Гитлер лично настаивал на том, чтобы Красный Крест инспектировал лагеря. Сталин же, когда к нему обратились с предложением разрешить переписку и посылки для военнопленных, ответил: Русских в плену нет. Русский солдат сражается до конца. Если он выбирает плен, он автоматически перестает быть русским. Мы не заинтересованы в установлении почтовой службы для одних немцев9. Этот ответ решил исход дела. Отныне "гитлеровская пропаганда широко использовала то обстоятельство, что Советский Союз не подписал Женевскую конвенцию 1929 года и, следовательно, наверняка не будет обращаться с немецкими военнопленными соответственно ее условиям". Наконец, 29 мая 1942 года Молотов решительно отверг предложение Государственного департамента США подписать Конвенцию или соблюдать ее условия10 Вполне убедительно, поэтому, звучит рассказ о том, как гуманный комендант немецкого лагеря, старавшийся по возможности облегчить невыносимую жизнь своих подопечных, жаловался одному русскому врачу, что больше ничего не может сделать, поскольку Сталин отказался вступать в какие бы то ни было согла- шения11. Представитель швейцарского Красного Креста М. Жюно постоянно сталкивался с этим непреодолимым препятствием во время объездов лагерей в Германии, выражая протест относительно содержания русских. Он отметил, например, разительный контраст между хорошо поставленным лагерем для английских военнопленных в Досселе, где на видном месте был вывешен для всеобщего обозрения текст Женевской конвенции, и ужасающим лагерем по соседству -- для брошенных на произвол судьбы русских. Нет, Конвенция никак не была простым "клочком бумаги"12. Было бы ошибкой думать, что Гитлер, при всей его жестокости, отказывался бы соблюдать Конвенцию, если бы она была принята. В феврале 1945 года, после бомбежки Дрездена авиацией союзников, разъяренный Геббельс предложил Гитлеру отказаться от Женевской конвенции и расстрелять пленных летчиков. Гитлер согласился, но кто-то из его сотрудников, ужаснувшись этому решению, сделал так, что сведения об этом просочились в иностранную прессу. Би-би-си сразу же передало резкие предупреждения об ответных мерах, и немцы немедленно отказались от задуманного13. Можно было бы на секунду предположить, что позиция советского правительства -- не марксистское новшество, но наследие отсталой царской России. В этом случае уместно на мгновение обратиться к судьбе русских, взятых в плен немцами в войне 1914-18 годов. Поскольку оба правительства -- и Российской Империи, и Германии -- подписали Гаагские конвенции 1899 и 1907 годов, с самого начала были приняты меры для облегчения страданий попавших в плен. Правительства обменивались списками пленных, была установлена почтовая служба, медсестрам и священникам разрешалось ездить из России в немецкие лагеря, для пленников были устроены православные часовни. Испанское правительство выступало в качестве государства-протектора русских военнопленных, их интересы поддерживались также Соединенными Штатами, государством-протектором союзников России -- англичан, французов и сербов,-- вместе с которыми обычно содержались в лагерях русские пленные14. Императрица Александра Федоровна организовала комитет по поддержке пленных15. В 1915 году она писала царю: "Ты знаешь, что мой комитет будет вынужден просить правительство о больших суммах денег для наших пленных, нам никаких денег не хватит, и сумма достигнет, страшно сказать, нескольких миллионов". Через несколько недель она сообщает: "4 раза в неделю мы высылаем по несколько вагонов, груженных вещами". До нее доходят известия о дурном обращении с пленными: она "плакала, читая об ужасах, которые немцы творили с нашими ранеными и 2--2491 33 пленными". И все же императрица умоляет царя хорошо обращаться с немецкими пленными: "тогда они скорее согласятся помогать нашим пленным тоже". Проиллюстрируем это сравнение статистическими данными. В войне 1914-18 Центральные державы взяли в плен 2,417 миллиона русских, из них умерло 70 тысяч16. В 1941-45 гг. немцы захватили в плен 5,754 миллиона русских17, из них умерло 3,7 миллиона18. Можно было бы также предположить, что катастрофические события 1941 года требовали драконовских мер. Но в 1914 году информация о хорошем обращении немцев с пленными не влияла на лояльность царских солдат. Русские офицеры прославились тем, что больше других пленных упорствовали в побегах из немецких лагерей19; всего сбежало около 260 тысяч русских, и большинство их снова пошло в родную армию20. Несмотря на активную немецкую и пораженческую большевистскую пропаганду в лагерях в 1917 году, лишь какие-то жалкие 2 тысячи украинских националистов согласились дезертировать в. немецкую армию21. В 1944 году на этот шаг решились около миллиона русских военнопленных. В Эйзенахе Яшвили увидел плоды сталинской политики по отношению к сброшенным со счетов русским. Но страшнее увиденного было то, что он еще раньше, во время своей службы поваром в Минске, унюхал носом -- в самом буквальном смысле. За городом находился лагерь для русских пленных солдат и штатских. Вернее, это был не лагерь, а большое открытое пространство, огороженное проволокой, через которую был пропущен ток, окруженное сторожевыми вышками с пулеметами. Число заключенных там в какой-то период достигло 60 тысяч. У них не было крыши над головой, их фактически не кормили, а на дворе меж тем стояла зима 1941-42 года. В кухне Яшвили месяцами царил забивавший все остальные запахи запах гари: это в лагере каждодневно кремировали трупы. За несколько месяцев число узников сократилось с 60 до 11 тысяч. В глазах западных государственных деятелей и дипломатов Яшвили стал предателем в Катовицах, в тот день, когда вызвался служить в Грузинской дивизии. Но для Сталина он стал предателем в тот день, когда медленно ехал мимо плачущей старухи, прямо в руки к немецким часовым. Советская отчизна считала предателем того, кто сдался, а не пал в бою, и сдавшиеся в плен были списаны как погибшие. И действительно, примерно тогда же, когда Шалва Яшвили был схвачен двумя немецкими великанами, его брат погиб в танковом бою на границе, и отец Яшвили получил похоронку на обоих сыновей. Как водится среди кавказцев, Яшви- ли-старший горячо любил своих детей и гордился ими. Он не вынес страшного известия и вскоре умер. Я рассказал историю Шалвы Яшвили, потому что она, по-моему, иллюстрирует все звенья цепочки, приведшей стольких русских солдат в немецкий плен. Полная неожиданность "Операции Барбаросса", хаос и неразбериха первых недель войны, отсутствие приказов, покинутый лагерь, страх перед солдатами, который испытывали многие офицеры, необычайная эффективность и хитрость немцев, неизбежное окружение, ужасы Минска и, наконец, с радостью данное согласие воевать в антикоммунистическом легионе: помножьте все это на сотни тысяч -- и получите историю русских пленных. Добавьте к этому тот факт, что Шалва закончил войну в Италии и там английская армия передала его советским войскам, -- и круг замкнется. К концу Второй мировой войны несколько миллионов русских оказались у немцев. Обстоятельства, при которых это произошло, были различны, но в общем и целом можно выделить несколько категорий. Прежде всего -- вывезенные на принудительные работы. Почти три миллиона человек (эта цифра включает также и украинцев) согласились работать -- либо, что случалось чаще, были принуждены к этому силой или обманом -- в трудовых батальонах национал-социалистской Германии. К осени 1941 года, в результате "Операции Барбаросса", обширные пространства западной части СССР были оккупированы немцами, а тысячи жителей, привлеченные обещаниями хорошего заработка и приличных условий, отправились в Германию на поиски работы. Их жизнь в СССР была настолько незавидна, а немецкая пропаганда -- настолько убедительна, что многие с радостью ухватились за эту возможность. Отрезвление наступило быстро: хотя номинально они числились свободными тружениками, немецкие власти и население, как правило, считали их крепостными и нещадно эксплуатировали. Такое унизительное отношение к русским воспитывалось, в числе прочего, нацистским журналом "Дер унтерменш", любимым чтением Гиммлера. Это издание специализировалось на публикации фотографий. Белокурые красавцы-немцы соседствовали здесь с отвратительными недочеловеками-славянами. В результате приток добровольной рабочей силы стал иссякать, и за первые полгода после того, как русским было разрешено работать в рейхе, на это предложение откликнулись сравнительно немногие -- всего 70 тысяч человек22. Но русская кампания поглощала огромные, невиданные в истории людские и материальные ресурсы, и немецкие фермы, заво- ды и шахты испытывали громадную нужду в рабочей силе. Поэтому было решено мобилизовать русских рабочих, несмотря на то, что такая мера помешала бы русским относиться к немцам как к своим избавителям. План принудительного рекрутирования русских граждан был впервые выдвинут Герингом в конце 1941 года. Выполнение его было поручено Фрицу Заукелю, министру труда рейха. Последовавшие за этим акции вылились в грубое похищение многих тысяч мужчин. Иногда их вылавливали поодиночке, иногда же немецкая полиция сажала в поезда, идущие в Германию, всех схваченных в церкви во время службы или в кинозале. Задержанные в таких облавах порой проводили по нескольку недель в разболтанных, старых, нетопленых вагонах, в товарняках с опечатанными дверьми и зарешеченными окнами. Их мучили голод, холод, болезни. Трупы часто по многу дней лежали рядом с живыми (в каждом вагоне -- по 60 человек), пока их не выбрасывали без всяких церемоний на насыпь. Через несколько месяцев немецким властям пришлось отправить назад сто тысяч человек -- они были настолько истощены, что не могли работать. В самом рейхе они содержались в ужасающих лагерях, очень похожих на те, что в более широких масштабах действовали в СССР. Нацистская пропаганда изображала рабочих из СССР эдакими жизнерадостными и примитивными подмастерьями, успешно работающими на германскую промышленность. Великолепно издававшийся журнал "Сигнал" печатал фотографии смеющихся, хорошо одетых украинских девчат, осматривающих достопримечательности Берлина. Действительность выглядела совсем иначе. Условия жизни в лагерях были чудовищны. Из всех иностранных рабочих рейха русских кормили хуже всего, основу их рациона составлял хлеб из репы. В короткие часы отдыха, которые им разрешалось проводить за пределами лагеря, "остарбайтеры" должны были носить унизительные нашивки расово неполноценных, им запрещалось ходить в кино, рестораны и другие общественные места. В довершение всего им возбранялось вступать в связь с немками. Но еще хуже была судьба тех, кого, по приказу Гиммлера, отбирали для работы в концентрационных лагерях, в особенности в Освенциме и Бухенвальде, где побывал и Яшвили -- к счастью, недолго. Около 100 тысяч человек умерло в концлагерях от голода и побоев -- и, возможно, им еще повезло. В секретном соглашении Гиммлера с министерством юстиции, касающемся судьбы этих "перемещенных лиц", шла речь о "работе до полного истощения физических сил". Но самым чудовищным -- и здесь нацисты в очередной раз сходятся со своими советскими "коллегами",-- бы- ло использование детского труда. Мальчиков и девочек, начиная с 10 лет, насильно отправляли на заводы; дети жили почти в тех же условиях, что и все, и смертность среди них была не ниже, чем у взрослых. Всего на принудительные работы было вывезено около 2,8 миллиона советских граждан, из них к концу войны около 2 миллионов еще жили в Германии23. Они составили подавляющее большинство огромного количества русских, освобожденных союзниками в 1945 году. Следующую по численности категорию составляют, вероятно, военнопленные, прошедшие через все ужасы плена и выжившие. Из 5,754 миллиона русских военнопленных, захваченных немцами за годы войны с СССР, к маю 1945 года остались в живых всего около 1,15 миллиона человек24. Если добавить сюда 2 миллиона советских граждан, занятых на принудительных работах, то мы увидим, что более 3 миллионов русских, освобожденных впоследствии союзниками, были насильно брошены в водоворот Третьего рейха. Третья категория, резко отличная от двух первых,-- это собственно беженцы. Молниеносная скорость, с которой продвигались немецкие войска в первые недели войны, разительный контраст между уровнем жизни в СССР и странах Европы, мстительное отношение советского правительства к гражданам, "запятнавшим себя" контактами с иностранцами,-- эти и множество других соображений политического, экономического и личного свойства погнали тысячи советских граждан на запад. Многие из тех, кто раньше имел нелады с властями или боялся вновь оказаться в руках НКВД, воспользовались немецкой оккупацией для бегства из СССР. Еще больше народу бежало или было вынуждено уйти, когда спала волна немецких побед. Тем, кто решил бы остаться, предстояло зачастую по нескольку дней или даже недель провести в прифронтовой полосе, в самом центре боев, на линии фронта, и крестьянские семьи, гонимые инстинктом самосохранения, грузили свой жалкий скарб на телегу и уходили проселками к Польше. После победы под Сталинградом в 1943 году, возвестившей о начале крушения гитлеровской Германии, на запад двинулись целыми районами. У некоторых этнических групп просто не было другого выхода, как например, у этнических немцев (их называли "фольксдойче"). Их после 1941 года эвакуировали в Вартегау (западная Польша) -- в те места, откуда два столетия назад переселились в Россию их предки25. Большая часть населения Кавказа пыталась убежать на Украину и оттуда двигаться дальше. Среди кубанских казаков и горных кавказских народностей дольше всего продолжалось сопро- тивление большевизму. Именно эти места дали генералам Корнилову и Деникину многих лучших солдат Белой армии, и даже в мирное время тут то и дело вспыхивала партизанская война против советских завоевателей. Немецкие оккупационные войска вели себя здесь в целом корректно и пользовались широкой поддержкой населения26. Когда в конце 1943 года немецкая армия получила приказ уйти с Кавказа, многие, в том числе казаки, двинулись вслед за ней навстречу суровой зиме, уходя от судьбы, которая была им слишком хорошо известна. Свидетель этого исхода пишет: Всю ночь за окном слышался скрип телег и крики погонщиков. Беженцы ехали на лошадях, на быках, на коровах или просто шли пешком, погрузив свои вещевые мешки на чужие телеги... Некоторые деревни почти полностью обезлюдели27. В январскую стужу толпы отчаявшихся шли по степи, перебирались через замерзший Керченский пролив в Крым. Многие умерли от голода и холода, многих расстреляли с бреющего полета советские летчики28. Определить хотя бы приблизительно число этих беженцев трудно. Возможно, их было около миллиона, но так как позже многие из них попали -- или были отправлены силой -- в русские трудовые и военные формирования, организованные немцами, невозможно статистически отделить их от других категорий, рассмотренных в этой главе. Да и вряд ли это имело бы смысл. Ведь причины и обстоятельства, побудившие их оставить родную землю, разнились так же, как сами они отличались один от другого по общественному положению и образованности. В этой толпе рядом шли перепуганные крестьянки и инженеры, ученые и врачи. Кроме миллионов советских граждан, попавших в Германию после 1941 года в качестве беженцев, пленных или насильственно вывезенной рабочей силы, многочисленную группу составили те, кто решил сражаться против Красной армии или помогать немцам в борьбе с нею. Помочь оккупантам своей родины вызвались от 800 тысяч до миллиона человек. Первый крупный переход русских солдат в немецкую армию имел место 22 августа 1941 года, через два месяца после начала германо-советской войны. Это случилось на линии фронта под Могилевом, в Белоруссии. К генерал-лейтенанту графу фон Шенкен-дорфу явился посланец казаков с предложением о сдаче его полка в плен. Это был 436-ой пехотный полк под командованием майора Ивана Никитича Кононова. Получив от фон Шенкендорфа завере- ния в безопасности, Кононов собрал своих солдат и четко изложил им свои намерения. Он объяснил, что наконец-то появилась возможность воевать против Сталина и ненавистной большевистской системы. Закончил он такими словами: "Кто хочет идти со мной, пусть встанут справа, а кто остается -- слева. Тем, кто хочет остаться, я гарантирую безопасность". Все как один встали справа, и через несколько часов в армии генерала фон Шенкендор-фа прибавился еще один полк. Кононов родился в 1903 году на Дону. У него был безупречный послужной список, но он готовился стать перебежчиком еще с неудачной Финской войны, и вот теперь такая возможность представилась. Не понимая реального содержания нацистской политики по отношению к России, он вообразил, что его полк сможет стать ядром Русской освободительной армии, после чего к нему присоединятся миллионы его страдающих от большевизма соотечественников, и Сталин останется один со своими энкаведешными приспешниками. Граф фон Шенкендорф, умный и честный офицер, целиком и полностью разделял точку зрения Кононова. Он, однако, кое-что знал о Гитлере и немецкой верхушке с их планами уничтожения русских как нации. Впрочем, свои сомнения он держал при себе. Солдаты Кононова составили 102-й казачий полк и храбро сражались против Красной армии и партизан29. В общем и целом сотни тысяч русских вызвались помочь, немцам в деле свержения Сталина, и со временем для них нашелся руководитель -- генерал Андрей Андреевич Власов. Это был один из самых талантливых командиров Красной армии. Летом 1942 года его войска попали в окружение, и 13 июля он был взят в плен. Он был сыном крестьянина-бедняка из-под Нижнего Новгорода и отличался исключительным личным обаянием и честностью. Абвер и влиятельные круги германского генштаба увидели в нем идеального руководителя для Русской освободительной армии (РОА), которая, как понимали проницательные немцы, могла сыграть важную роль в победе над большевизмом. Вывезенный из винницкого лагеря для военнопленных, Власов после переговоров с немцами согласился возглавить РОА, несмотря на оскорбительные ограничения, которые установило для него, его дела и его соотечественников нацистское руководство. Путем сложных интриг Власов в конце концов был назначен номинальным командующим армией, насчитывавшей уже около миллиона человек. Но, за исключением нескольких недель в самом конце войны, РОА как армия существовала только на бумаге, в основном для пропагандистских целей. Набор добровольцев шел постоянно -- в трудовые батальоны организации Тодта, кавказские легионы, вспомогательные части регулярных немецких сил (хиви), такие, как полк Коно- нова, или в казацкие части. Но до 1945 года генерал Власов не обладал полномочиями приказывать даже рядовому своей армии. Гитлеровская идеология отводила свободной национальной России места ничуть не больше, чем России большевистской. Так что не зря опасался генерал фон Шенкендорф: Власов и те, кто присоединился к нему, оказались между двух огней. На той самой передовой линии фронта, где Сталин так и не рискнул побывать, был ранен один сержант Красной армии, заслуживший к тому времени уже две награды. В плену он оказался после того, как немцы откопали его бесчувственное тело из-под одесских развалин. Позже он вступил в армию Власова. Вот что пишет он, с горечью и болью оправдывая свой поступок: Вы думаете, капитан, что мы продались немцам за кусок хлеба? Но скажите мне, почему советское правительство продало нас? Почему оно продало миллионы пленных? Мы видели военнопленных разных национальностей, и обо всех них заботились их правительства. Они получали через Красный Крест посылки и письма из дому, одни только русские не получали ничего. В Касселе я повстречал американских пленных, негров, они поделились с нами печеньем и шоколадом. Почему же советское правительство, которое мы считали своим, не прислало нам хотя бы черствых сухарей?.. Разве мы не воевали? Не защищали наше правительство? Не сражались за родину? Коли Сталин отказался знать нас, то и мы не желали иметь с ним ничего общего30. Рой Медведев, перечисляя многочисленные доказательства неподготовленно сти СССР к войне, пишет: "Началось переоборудование старых аэродромов, нужно было увеличить и укрепить на них взлетные полосы для самолетов новых типов. Эти работы были начаты строительными организациями НКВД сразу же почти на всех аэродромах и могли закончиться только глубокой осенью" (Р. Медведев. К суду истории. -- Нью-Йорк, Knopf, 1974, с. 895). См. также: John Erickson. The Road to Stalingrad. -- London, 1975, p. 70. О хроническом недостатке в Красной армии в тот период артиллерийских боеприпасов см. там же, р. 73. См.: David Littlejohn. The Patriotic Traitors. -- London, 1972, p. 296. См. так же: John Erickson, указ. соч., pp. 82, 109. Аналогичный пример см. также в кн.: Е. Н. Cookridge. Gehlen: Spy of the Century. -- London, 1971, pp. 87--88. См.: Report of the International Committee of the Red Cross on its Activities during the Second World War (September 1, 1939 -- June 30, 1947). -- Geneva, 1948,1, pp. 409--415, 417, 419--420. См. там же, pp. 420--421. См. там же, pp. 415--416, 418--419. См. там же, pp. 421--422, III, pp. 56--60. См. там же, I, pp. 424--425. 9. Gerald Reitlinger. The House Built on Sand. -- London, 1960, pp. 90, 100--101. 10. См.: H. KrauSnick, H. Buchheim, M. Broszat, H-A. Jacobsen. Anatomy of the SS State. -- London, 1968, p. 515. Доктор Якобсен возражает, что 17 июля 1941 года СССР информировал Германию через шведское правительство, что будет придерживаться Гаагской конвенции 1907 года, но Германия намеренно предпочла проигнорировать это предложение (см. там же, pp. 527--528). Однако "предложение" было пустой отговоркой, так как Советы отказывались принять ряд очень важных пунктов: статьи 14 (обмен списками пленных), 15 (доступ Красного Креста в лагеря) и 16 (почтовая служба и посылки). См. также: Les Conventions et Dclarations de la Haye de 1899 et 1907. -- New York, 1918, pp. 112--114. Советский Союз никогда больше не поднимал этого вопроса, несмотря на неоднократные требования Красного Креста, держав Оси и союзных государств придерживаться Конвенции. Во всяком случае можно обратиться к Большой Советской энциклопедии, где сказано: "В отношении... правил военного плена правительство СССР не считает себя связанным какими бы то ни было международными соглашениями" (БСЭ, 1-е изд., т. 12, 1928, с. 286). См. также: Hermann Raschhofer. Political Assassination: The Legal Background of the Oberlnder and Stashinsky Cases.-- Tubingen, 1964, p. 101. Впрочем, советский журналист утверждает, что СССР не подписал Женевскую конвенцию 1929 года, так как "в одном из ее пунктов предусматривается сегрегация военнопленных по расовому признаку" (Nikolai Yakovlev. 41 Solzhenitsyn's Archipelago of Lies. -- Moscow, 1974, p. 36). Читатель напрасно будет искать в Конвенции такой пункт (отметим при этом, что рядовому советскому читателю текст Конвенции вообще недоступен). См.: Robert E. Sherwood. Roosvelt and Hopkins: An Intimate History. -- New York, 1948, pp. 559,560. См.: "N. N. N." На фронте 1941 года и в плену.-- Буэнос-Айрес, 1974, с. 60--61. Marcel Junod. Warrior without Weapons. -- London, 1951, pp. 222--231. См.: Rudolf Sernmler. Goebbels -- the Man next to Hitler. -- London, 1947, pp. 182--185; Alan Bullock. Hitler: A Study in Tyranny. -- London, 1952, p. 711. Аналогичный инцидент имел место в 1940 году (см.: Willi A. Boelcke, ed. The Secret Conferences of Dr. Goebbels. -- London, n. d., p. 41. В 1945 году началь ником лагерей военнопленных в рейхе был генерал СС Бергер -- см.: Heinz Hhne. The Order of the Death's Head.-- London, 1969, p. 540). См.: N. N. Golovine. The Russian Army in the World War.-- Yale, 1931, pp.78, 89; Daniel J. McCarthy. The Prisoner of War in Germany.-- London, 1918, pp. 14, 36--38, 64--65, 75, 126--128, 140, 187--188, 192--194, 216; см. также: W. DOgen. Kriegsgefangene VOlker.-- Berlin, 1919; А. Солжени цын. Архипелаг ГУЛаг (1918-1956). Опыт художественного исследования, т. 1. -- Париж, ИМКА-Пресс, 1973, с. 248. Посылки шли из Англии еще и через Берн (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/37060). См.: Письма императрицы Александры Федоровны к императору Николаю II, т. 1. -- Берлин, 1922, с. 411, 433, 487, 488, 522, 541, 543, 572, 581, 585, 586, 591, 600, 612, 628--629; Paul P. Gronsky, Nicolas J. Astrov. The War and the Russian Government. -- Yale, 1929, pp. 258--259. См.: N. N. Golovine, указ. соч., pp. 87--92, 102--103. См. также: статистиче ский анализ на pp. 95--100. См.: Alexander Dallin. German Rule in Russia: 1941-1945, -- London, 1957, p 427. См.: Gerald Reitlinger, указ. соч., pp. 98, 446. См.: Daniel J. McCarthy, указ. соч., pp. 130, 132. См.: N. N. Golovine, указ соч., pp. 92, 205. 21 См.: W. E. Allen. The Ukraine: A History. -- Cambridge, 1940, p. 273. Украинцев среди русских военнопленных было примерно 700-800 тысяч. См.: Gerald Reitlinger, указ. соч., р. 120. См. также: David Littlejohn, указ. соч., pp. 301--302. См.: Gerald Reitlinger, указ. соч., pp. 257--284. См. также: John A. Amstrong. Ukrainian Nationalism: 1939-1945,-- New York, 1955, pp. 123--125; Malcolm J. Proudfoot. European Refugees.-- London, 1957, pp. 78--93. См.: Alexander Dallin. указ. соч., р. 427; Gerald Reitlinger, указ. соч., р. 446. См.: Frank H. Epp. Mennonite Exodus. -- Altona, 1966, p. 357--363. Профессор Праудфут оценивает число эвакуированных этнических немцев в 350 400 че ловек (см.: Malkolm J. Proudfoot, указ. соч., р. 38). См. также свидетельство кубанского казака в кн.: В. Науменко. Великое пре дательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945-1947), т.1.-- Нью- Йорк, 1962, с. 63--64. Vladimir Petrov. It Happens in Russia: Seven Years Forced Labour in the Siberian Goldfields.-- London, 1951, pp. 369--370. См. также: Jurgen Thorwald. Wen Sie verderben wollen: Bericht des grossen Verrats.-- Stuttgart, 1952, S. 130--133. Эта книга содержит ценные свидетельства о немецкой политике в отношении русского освободительного движения в 1941-45 годах. Юрген Торвальд -- псевдоним писателя Гейнца Бонгарца (см.: Е. H. Cookridge, указ. соч., р. 316). См.: Vladimir Petrov, указ. соч., pp. 377--378. См.: Константин Черкасов. Генерал Кононов: ответ перед историей за одну попытку, т. 1. -- Мельбурн, 1963, с. 120--140; Jurgen Thorwald, указ. соч., SS. 70--80. Mikhail Koriakov. I'll Never Qo Back. -- London, 1948, pp. 111--112. К весне 1944 года стало ясно, что многажды откладываемое открытие второго фронта вот-вот состоится. Это дерзкое и опасное предприятие требовало тщательного планирования, одним из компонентов которого были поиски решения вопроса о русских частях в немецкой армии. Гитлер, понимая, что его русские формирования заинтересованы не столько в выживании Германии, сколько в возрождении России, перебросил почти все русские части с востока на Балканы, в Италию, Францию и Норвегию.-Поэто-му разведке союзников было важно оценить их боеспособность и изыскать средства для их нейтрализации. 21 февраля 1944 года военная разведка в Лондоне представила "совершенно секретный" отчет "О занятости уроженцев России во Франции". В этом документе русские разделялись на три основные категории. Прежде всего -- "восточные легионы", то есть полки калмыков, грузин, азербайджанцев и других антисоветски настроенных меньшинств, которыми командовали немецкие офицеры. В эту же группу входили и казаки на Балканах, "которые,-- как было сказано в отчете,-- сами по себе составляют особое сословие и для которых воевать за того, кто их наймет, так же естественно, как дышать". Затем.шли бывшие русские военнопленные, набранные в Русскую освободительную армию под командованием Власова, существовавшую в основном на бумаге. К этим двум категориям, говорилось в отчете, немцы относятся с подозрением и командирами сюда назначают только своих. Последнюю категорию составляли батальоны организации Тодта, занятые на военном строительстве, но официально находившиеся под эгидой легионов и власов-ских частей. > В отчете отмечалось, что, по данным разведки, с прошлого года во Францию прибыло около 200 тысяч русских, относящихся к этим категориям, и, вероятно, ожидается прибытие значительно большего контингента. Всем им, очевидно, ясно, что крушение гитлеровской Германии -- вопрос времени. В отчете подчеркивалось: Они сожгли за собой все мосты, и какая бы сторона ни победила -- ждать им нечего. Поэтому разумно предположить, что, пока они воюют, они будут воевать хорошо, но при первой возможности перейдут в армию противника, если только предоставить им малейшую надежду на прощение. В заключение высказывалось предположение, что русские, находящиеся во Франции, представляют собой особенно благодатную почву для пропаганды. Авторы отчета задавали логичный вопрос: нельзя ли внушить этим людям, что, перейдя в союзную армию или в Сопротивление, они могут рассчитывать на снисхождение?1 Всем было ясно, что игра стоит свеч. Однако приступить к пропагандистским передачам можно было, только заручась согласием советского правительства снисходительно отнестись к своим гражданам, сдавшимся в плен. В противном случае возникал вопрос, что именно можно обещать русским и насколько реальны такие обещания. Тут требовалось решение политического характера, и отчет был передан на рассмотрение в министерство иностранных дел. Эксперты МИДа отнеслись к этой перспективе весьма пессимистически. Начались длительные дебаты, в которых попеременно одерживала верх то одна, то другая сторона. Как заметил Виктор Кэвендиш-Бентинк из военной разведки: Я думаю, после войны нам будет очень трудно доказать, что мы были правы, отказавшись от попыток ослабить боевой дух 200 тысяч русских во Франции и Нидерландах и дав погибнуть англичанам и американцам ради того, чтобы пощадить чувства советских властей. Сэр Роберт Брюс Локкарт, выступавший от лица Комитета политической пропаганды, был согласен с этими доводами. Поскольку пропаганда, как предполагалось, будет адресована людям самых разных политических взглядов, единственной реальной приманкой могло стать обещание, что с ними будут хорошо обращаться. В связи с этим он отмечал: Но прежде чем дать такое обещание, следует убедиться, что правительство его величества не уступит требованиям Москвы выдать этих людей советскому правительству. Можем ли мы быть уверены в этом? Можем ли мы рассчитывать, что при малейшем намеке на недовольство со стороны Советов нам не прикажут прекратить радиопередачи? Ему возражал сотрудник Северного отдела МИДа Джеффри Вильсон, ныне* председатель оксфордского Комитета помощи голодающим: Если Советы будут выражать недовольство нашими передачами для их бывших граждан, мы, полагаю, можем это игнорировать, но я не понимаю, как нам удастся избежать возвращения после войны на родину русских военнопленных, если Москва будет на этом настаивать. Если гарантии такого рода являются непременным условием радиопередач, то, по-моему, от этой затеи следует отказаться. В спорах и обсуждениях прошло два месяца, а дело все не сдвигалось с мертвой точки. Начальник Вильсона, Кристофер Уорнер, передал "дело наверх для принятия решения" о том, будут ли русские, откликнувшиеся на призыв англичан дезертировать, переданы советским властям, и если да, то возможно ли получить какие-либо действительные гарантии того, что в СССР с ними будут прилично обращаться. День высадки приближался, напряжение росло, и генерал Эйзенхауэр опасался, что высадка станет вторым Дьеппом**. Следовало сделать все возможное, чтобы ослабить немцев или внести замешательство в их ряды. Из штаб-квартиры Верховного командования экспедиционными силами союзников (ВКЭСС) в Буши-Парке Эйзенхауэр послал срочную телеграмму Объединенному комитету начальников штабов с просьбой выяснить у советских властей, что именно можно обещать русским во Франции. В телеграмме говорилось, что любые меры, которые могут заронить хоть какие-то сомнения в умы этих иностранных помощников немцев, послужат союзникам на благо2. В результате такого нажима военных властей посол Англии в Москве, сэр Арчибальд Кларк Керр, в письме Молотову от 28 мая 1944 года предложил амнистировать тех русских, которые были вынуждены (как молчаливо подразумевалось) служить немцам и которые сдадутся союзникам при первой же возможности. Специально оговаривалось, что эти условия не распространяются на предателей, добровольцев и членов отрядов СС3. Через три дня в * В конце 1970-х годов. (Примеч. ред.) ** Дьепп -- город во Франции на побережье Ла-Манша. 19 августа 1942 г. свыше 6000 войск союзников на 237 судах с 55 танками и при поддержке 780 самолетов высадили в районе Дьеппа десант. Операция закончилась полным провалом. Союзники потеряли 4350 человек, 34 судна, 33 танка и 106 самолетов. Потери немцев не превысили 600 человек и 48 самолетов. (Примеч. ред.) Объединенный комитет начальников штабов пришла телеграмма от союзных военных миссий в Москве. Текст звучал лаконично и жестко: От советского наркомата иностранных дел получен ответ относительно амнистии русским, принужденным поступить на службу к немецким силам на Западе. Советская сторона заявила, что, согласно имеющейся у нее информации, число таких лиц незначительно и с политической точки зрения специальное обращение к ним не может представить никакого интереса4. Поскольку, по оценке англичан, число таких лиц достигало 470 тысяч человек, Виктор Кэвендиш-Бентинк заметил, что ответ русских "является, как это хорошо понимает советское правительство, ложью". И английский МИД счел нужным эту ложь проглотить5. СССР отказался заключить и соглашение с ВКЭСС относительно проблемы беженцев, которая, как предполагалось, возникнет в результате высадки союзников в Нормандии6. В результате, английский МИД и ВКЭСС решили отказаться -- по крайней мере, официально -- от плана подорвать боевой дух русских, служивших у немцев. Время шло, и близящиеся события отодвинули все споры на задний план. Через неделю после получения ответа советского НКИД началось грандиознейшее в истории морское вторжение. В ночь на 6 июня 1944 года союзные войска, численность которых превышала 100 тысяч человек, захватили плацдармы на побережье Нормандии. Два дня спустя военное министерство сообщило в МИД, что английские солдаты взяли в плен с полдюжины русских. Джеффри Вильсон ответил, что пока с ними следует обращаться, как с обычными (то есть немецкими) военнопленными. В то же время он рекомендовал допросить их, чтобы выяснить обстоятельства, при которых они присоединились к немецкой армии, узнать, как они относятся к возможности возвращения в СССР, как оценивают боевой дух своих соотечественников, воюющих на стороне Германии. Таким образом, МИД уже в это время получил множество "историй болезни" этих несчастных сталинских подданных. Как вскоре выяснилось в ходе допросов7, при записи в немецкую армию русские руководствовались различными мотивами. Но ясно было, что у большинства фактически не было выбора и что они вовсе не жаждали сражаться за Германию. Даже добровольцы выказывали явное недовольство тем, что им приходится воевать против англичан и американцев: ведь они по- шли в немецкую армию, чтобы избавить свою страну от коммунизма. В большинстве своем это были запуганные и запутавшиеся люди, которые радовались, что наконец-то попали в плен к таким гуманным противникам. Многие тяжко пострадали от немцев. 28 июня корреспондент "Тайме" опубликовал репортаж об одной душераздирающей истории: Сегодня в госпитале в Байе я услышал ужасный рассказ о том, как немцы обращаются с русскими на Нормандских островах, куда их вывезли для работы на укреплениях. Через шесть месяцев из группы в 2 тысячи человек осталась всего тысяча, из них только 500 могли держаться на ногах. Вместо одежды и обуви им выдали мешки; охранники нещадно избивали их резиновыми дубинками. В конце концов 500 умирающих повезли через Шербур на континент, но союзная авиация разбомбила паровоз поезда, в котором они ехали. Пятерым удалось выползти в поле. Там их нашли французы и передали этих несчастных, умиравших от голода, на попечение монахинь. Долгие месяцы в плену эти русские получали по 20 граммов хлеба в день. У одного в трех местах сломана челюсть, его тело сплошь покрыто шрамами. Слезы текли по их лицам при известии об освобождении Шербура8. Эти несчастные не разбирались в политике. Всю жизнь их бросало из стороны в сторону во имя чужой им идеи, по приказу командиров, язык которых они зачастую не понимали. В Имперском Военном музее есть фотография, которая символически запечатлела судьбу этих заблудших душ. Бывший житель Туркмении стоит перед двумя взявшими его в плен в Нормандии офицерами британской 51-й Горной дивизии. На рукаве у него -- знак его формирования: вышитое изображение мечети, сверху -- обращение к Аллаху. Он добродушно улыбается, словно наивный ребенок. Он не понимает этих английских офицеров, как до этого не понимал немецких командиров своего полка, а еще раньше, наверное,-- советско-русских правителей своей родины9. Джордж Оруэлл, писавший репортажи о событиях в Нормандии, рассказал не менее грустную и еще более странную историю. Среди "русских", взятых в плен во Франции, были двое явно восточного происхождения, национальность которых никто не мог определить. Наконец, после длительного допроса, было установлено, что они из Тибета. Задержанные со стадами на советской территории, они были мобилизованы и попали в плен к немцам. Новые хозяева послали их на работу в Северную Африку, а затем присое- динили к части, воюющей во Франции. Там они сдались англичанам. Все это время они могли разговаривать только друг с другом, так как владели одним лишь тибетским языком10. Описанное Оруэллом подтверждают воспоминания немца, сидевшего в 1949-54 годах в исправительно-трудовом лагере на Воркуте. Вместе с ним сидел тибетец по имени Баби, история которого очень похожа на рассказанную выше". Русские, взятые в плен во время боев в Нормандии, были вскоре перевезены в Англию и размещены в лагерях, где раньше квартировали войска, занятые в операции "Оверлорд"*. Через месяц после высадки в Нормандии в Англии находилось уже 1200 русских пленных12. Надо было срочно решать, что с ними делать. За те два дня, что продолжалась высадка в Нормандии, в Кемп-тон-Парке была допрошена группа русских. Большинство их попало в плен к немцам в 1942 году и было направлено в трудовые батальоны. Немецкие сержанты обращались с ними жестоко, их жизнь сводилась к изнуряющей работе и побоям. Переписка с родными была запрещена, иностранных языков они не знали и были полностью отрезаны от внешнего мира. "Когда союзники начали бомбить побережье, они просто сидели, выжидая, что же будет. Немецкие сержанты не вмешивались и даже не пытались заставить их оказать какое-либо сопротивление". Теперь, оказавшись в плену у англичан, русские проявляли все ту же привычную покорность судьбе, не оставлявшей им выбора. "Но многие, похоже, чувствовали, что после службы в немецкой армии, пусть даже и вынужденной, их соотечественники будут обращаться с ними как с предателями и могут даже расстрелять"13. Далеко не всегда дело ограничивалось мрачными предчувствиями. Довольно скоро английские власти получили первый пример того, как реагирует русский человек на возможность насильственного возвращения в первое в мире социалистическое государство. 17 июля военное министерство сообщило в отдел военнопленных МИДа о самоубийстве двух русских пленных, Агафонова и Мельникова. Агафонов утопился, Мельников умер от нанесенных себе ран. Последний, как сообщалось, страдал "острой депрессией"14. Однако большинство было настроено по-другому. Следует иметь в виду, что эти пленные оказались в весьма специфическом положении. Сейчас им жилось в каком-то смысле гораздо лучше, чем когда-либо раньше. После долгих лет мук и лишений при Сталине и Гитлере, скудное спартанское существование в военном * "Оверлорд" -- кодовое название операции по вторжению союзников во Францию. (Примеч. перев.) 49 лагере на берегу унылого йоркширского болота казалось им отдыхом, и они были благодарны за самые скромные удобства. И все же они понимали, что будущее их туманно и угрожающе. В маленьких тесно спаянных сообществах, среди людей, изолированных от внешнего мира и относительно плохо информированных, распространялись всевозможные слухи. Как объяснил мне Чеслав Иесман, большой знаток лагерной психологии, эти вконец запутавшиеся люди чувствовали, что оказались "в преддверии гу-лаговского ада". Они почти ничего не знали о реальном политическом положении в мире: ведь вся их жизнь прошла при двух политических системах, которые считали одной из своих главных целей подавление "вредной" информации. Кроме того, в большинстве своем это были люди малообразованные. Наверное, попадая в английские лагеря, они поначалу испытывали чувство облегчения. Но даже при полном отсутствии информации они все же не могли не понимать, к чему идет дело. Еще раньше, во время их службы у немцев, пропаганда союзников наивно обещала им в качестве награды за дезертирство репатриацию в СССР15. -Немецкая пропаганда, стоявшая на более реалистичных позициях, подхватила это обещание в качестве предостережения -- вот, мол, что ждет тех, кто сдастся в плен союзникам. Страхи и гадания пленных подогревались таинственным молчанием советских властей, которое мало-помалу становилось зловещим. Первые советские представители появились в лагерях только через три месяца после доставки пленных в Англию. Британские официальные лица не могли постичь причин такой задержки, пленные же были запуганы до крайности. Многие подозревали, что англичане сами препятствуют контактам. Опасаясь, что вынужденное молчание лишь усугубит их вину в глазах советских властей, они начали требовать встречи с работниками посольства СССР или другими советскими представителями. На протяжении многих лет советская пропаганда внушала им, что англичане -- само воплощение вероломства и коварства; многие этому искренне верили, и теперь им чудилось, что затевается грандиозный обман, который им дорого обойдется. Полковник Бакстер из военного министерства, озабоченный всем этим, писал в МИД Патрику Дину: "Если бы было возможно убедить представителей советских властей приехать в лагерь на территории Кэнонс-Парка в северной части Лондона, где содержатся эти люди, это бы очень облегчило положение"16. Чувствуя, что оказались в двусмысленном положении, пленные отчаянно старались довести до сведения советских властей свою историю, объяснить, почему они попали в плен. В одном из посланий коменданту лагеря, подписанном тремя младшими офи- церами, сказано прямо: "Мы, нижеподписавшиеся, хотим знать, возможно ли связаться с советским представителем в Англии, чтобы уяснить наше положение". Другие подробно описывали свои страдания в немецком плену, заявляли, что ими "движет горячее желание возобновить борьбу против фашизма, которую ведет весь советский народ", и адресовали письма прямо в советское посольство. Хотя письма и передавались по назначению, ответом по-прежнему было зловещее молчание17. Создавалось впечатление, будто советские власти продолжают считать, что никаких русских, служивших в немецкой армии и взятых в плен англичанами, просто не существует и не стоит заводить разговор на эту тему. В начале июля сам генерал Эйзенхауэр был вынужден под советским давлением опровергнуть безобидное сообщение для прессы по этому вопросу, сделанное одним из его штабных офицеров18. Понять поведение советских властей несложно. Диктатура террора слишком долго заявляла всему миру, что представляет волю угнетенных миллионов, тогда как другие правительства удерживаются у власти благодаря обману и жестокости, а их подданные только того и ждут, чтобы освободиться от власти своих капиталистических правительств. Ленин, Троцкий и Сталин, каждый в свой черед, внушали себе, что немецкий рабочий класс скорее восстанет против своих хозяев, капиталистов и милитаристов, чем пойдет воевать со своими братьями -- гражданами государства рабочих. Но действительность не соответствовала этой картине. Советский Союз стал единственной европейской страной, почти миллион граждан которой записались во вражескую армию. (Длительная кампания по созданию аналогичных формирований среди английских пленных кончилась тем, что в них записалось 30 опустившихся алкоголиков)19. Ленин хвастливо заявлял в свое время, что дезертировавшие в 1917 году с фронта русские армии "голосовали ногами" против Временного правительства и его политики, направленной на продолжение войны. Что же в таком случае сказать о тех, кто дезертировал из армии Сталина, кто поднял против него оружие, а теперь зачастую, чем возвращаться в СССР, кончал жизнь самоубийством или наносил себе увечья? Западу внушили, что правление коммунистической партии в Советском Союзе основано на воле народа. Что сказали бы сторонники этого мнения, столь важного для послевоенных экспансионистских планов Сталина, если бы увидели тысячи русских за рубежом, настроенных враждебно по отношению к собственному правительству? К тому же, вне всякого сомнения, представителей рабочего класса, живших на родине в такой нищете, какую привыкший к комфорту Запад не мог и представить. Это были русские, которые могли бы поведать Западу об ужасах ГУЛага20. Несмотря на прежнее советское заявление о том, что в вермахте русских нет, МИД Великобритании вскоре пришел к выводу о необходимости обсуждения этой проблемы с советским правительством. Пленных было столько, что настала пора срочно что-то предпринимать. 17 июля Кабинет военного времени собрался для обсуждения этого вопроса. Министр иностранных дел Антони Идеи открыл краткую дискуссию, объяснив, что в настоящее время в стране находится около полутора тысяч русских пленных. Он высказался за то, чтобы передать их Советам. Уинстон Черчилль подытожил обсуждение, предложив известить советские власти о русских, находящихся в Англии. При этом, добавил он, надо попытаться изобразить двусмысленность их положения как бывших союзников немцев в самых мягких тонах, а их возвращение следует по возможности оттягивать. Члены кабинета явно испытывали некоторую неловкость при мысли о том, какой прием будет оказан пленникам при возвращении на родину. Идеи предложил такое условие: "Чтобы не отбить у русских охоту сдаваться нам в плен, следует просить [Советы] не предпринимать в отношении возвращаемых никаких мер до окончания военных действий"21. Через три дня Идеи, по решению кабинета, написал письмо советскому послу. Разъяснив обстоятельства, при которых пленные попали к англичанам, он подчеркнул трудности содержания такого числа заключенных в транзитных лагерях и предложил советской военной миссии в Лондоне как можно скорее связаться со своими коллегами из военного министерства на предмет достижения удовлетворяющего обе стороны соглашения22. В письме ни словом не упоминалось о том, что члены кабинета надеются на воздержание советского правительства от суровых мер по отношению к пленным до окончания войны. Английские государственные мужи решили до получения ответа от советского посла промолчать об этом условии, опасаясь, как бы его не сочли провокационным23. Как мы уже говорили, министру иностранных дел пришлось ждать ответа больше месяца; тем временем число пленных все росло и связанные с этим спорные вопросы продолжали накапливаться. Русские военнопленные впервые попали в руки английской армии задолго до высадки в Нормандии. В 1942-43, продвигаясь с боями к Тунису с разных концов Северной Африки, англичане захватили немалое число этих вездесущих русских, большинство которых, как и в Нормандии, было вывезено на принудительные работы. Все эти люди обычно проводили неделю в транзитном лагере в Александрии, затем их отправляли по железной дороге и на машинах в Хайфу, Багдад, Тегеран и далее до советской грани- цы. В каждой группе были люди, открыто выражавшие ужас перед тем, что ждет их в СССР. Но другие заверяли английских офицеров в Багдаде, занимавшихся репатриацией пленных, что, несомненно, дома их встретят как героев. Некоторые исхитрялись бежать, но благодаря присутствию сотрудников НКВД большинство все же оказывалось на родной земле24. Там их незамедлительно помещали в лагерь за колючей проволокой у пустынной бухты Каспийского моря, и оттуда в вагонах для скота увозили в северные лагеря25. Б. Липтон, служивший тогда в контрразведке в Иране, видел проходившие через Адмеш поезда, набитые репатриируемыми русскими. Он слышал, как в его присутствии советский офицер связи сказал пленным (в большинстве своем -- рабочим организации Тодта) : "Мы расстреляем только каждого десятого". Многие, ужаснувшись такой перспективе, кончали с собой, бросаясь под встречные поезда. После вторжения в Италию число русских в транзитных лагерях в Египте существенно увеличилось26. Однако здесь ситуация отличалась от той, что сложилась в Нормандии. 9 июля 1944 года лорд Мойн, министр-резидент в Каире, сообщал: "У нас в плену нет русских, служивших в немецких формированиях, как это имеет место во Франции. Те же, кто служил там раньше, все дезертировали"27. Среди находившихся в Египте русских было много беглецов из немецкого плена и дезертиров из немецких соединений в Греции28. 15 июня, когда первые пленные прибывали из Нормандии в Англию, лорд Мойн известил МИД, что беженцы из Греции в количестве 41 человека репатриируются через Алеппо и Тегеран29. Министерство, занятое обсуждением той же самой проблемы в Лондоне, тянуло с ответом две недели. В конце концов Мойну была отправлена телеграмма. Рассудив, что приостановить высылку тех, о ком писал посол, уже не удастся, МИД предлагал ему воздержаться от дальнейшей отправки русских, которым, скорее всего, на родине грозит суровое наказание, что, в свою очередь, может вызвать ответные репрессии со стороны немцев в отношении английских военнопленных30. Тем временем в Египте советская миссия во главе с генералом Судаковым занималась отбором русских, подлежавших репатриации. Как указывал Мойн в телеграммах в МИД и военное министерство, очень трудно понять, кто из русских действительно хочет вернуться на родину, а кто предпочел бы остаться. Текст телеграммы лорда Мойна, и сам по себе показательный, весьма важен для понимания ситуации, которая в дальнейшем возникала снова и снова во все более широких масштабах: Из группы в 408 бывших военнопленных, подлежащих репатриации в СССР, решили остаться три офицера и шесть рядовых и около пятнадцати выразили намерение сбежать по дороге. Те, кто хотел бы остаться, опасаются, как бы дальнейшие изменения в британской политике не привели к тому, что они будут переданы советским властям до окончания войны, и в этом случае их судьба будет отягощена еще и отказом... вернуться в СССР. Остальным заявить о своем желании остаться помешало, вероятно, присутствие в этой группе трех политруков... Судаков признал, что около пятнадцати человек из группы в 2006 военнопленных содержатся по его приказу под арестом. Один из них, по его словам, подозревается в службе в гестапо... таких ждет особое наказание. Пока не решится судьба этих 2006, Судаков оставил в лагере майора Белобокова. То, что столь небольшое число пленных открыто заявили о решении остаться, несомненно, объясняется присутствием майора и политруков. Таким образом, невозможно гарантировать, что репатриируемые... по возвращении на родину не подвергнутся наказаниям, а это, в свою очередь, может вызвать ответные репрессии немцев в отношении английских военнопленных31. На позицию английского МИДа в вопросе репатриации русских немалое влияние оказала возрастающая день ото дня неизбежность поражения Германии. Решение МИДа складывалось постепенно. Сначала речь шла об отказе отправлять назад тех пленных, которые могли подвергнуться наказанию до прекращения военных действий, что привело бы к немецким контрмерам32. Сделать это можно было только одним способом -- выполняя индивидуальные пожелания военнопленных. Затем было решено отсылать всех пленных, поставив перед советскими властями условие, чтобы к ним не применялось никаких мер до капитуляции Германии. Однако такое условие не было выдвинуто, да и в любом случае обещание Советов вряд ли "стоило бы бумаги, на которой написано"33. Наконец, утратив последнюю робкую надежду добиться от СССР каких бы то ни было обязательств в этом вопросе, МИД принял решение о всеобщей и безусловной репатриации, независимо от желания пленных. Весь этот процесс завершился в течение лета 1944 года, причем его в значительной степени обусловили события тех дней. Во-первых, советские власти хранили полное молчание о судьбе уже возвращенных граждан. Во-вторых, немцы не проявляли к этому ни малейшего интереса. К тому же власть немецкого правитель- ства слабела с каждым месяцем, так что с его позицией можно было считаться все в меньшей и меньшей степени. К июню 1944 года МИД пришел к выводу, что всех русских следует в конце концов вернуть на родину, какая судьба их бы там ни ждала. Джеффри Вильсон еще в марте предвидел такой исход. 24 июня Патрик Дин, помощник юридического советника МИДа, подтвердил: В обусловленные сроки все те, с кем желают разобраться советские власти, должны, при соблюдении нижеследующего условия, быть им переданы, и нас не касается то обстоятельство, что эти люди могут быть расстреляны или претерпеть более суровое наказание, чем предусмотрено английскими законами. В "нижеследующем условии" оговаривалась необходимость избежать опасности немецких репрессий по отношению к английским военнопленным34. Но военное министерство заняло другую позицию. 17 июля, в тот самый день, когда кабинет впервые собрался для обсуждения этого вопроса, МИД получил следующее сообщение: Военное министерство склонно согласиться на передачу советским властям только тех русских, которые изъявили желание вернуться, и не согласно давать советскому правительству какие бы то ни было другие обя&тельства35. Впрочем, в письме МИДа к советскому послу Гусеву это условие, даже в сильно смягченном виде, было опущено36. До получения ответа от Гусева оставалось лишь по-прежнему размещать в лагерях на территории Англии русских военнопленных, число которых все возрастало, а статус и судьба все еще были неопределенны. Именно в это время узники "преддверия ГУЛага" обрели могущественного союзника в лице лорда Селборна, который отвечал за группы саботажа и шпионажа Службы специальных операций (ССО), действовавшие в оккупированной Европе. Лорд Селборн был ревностным христианином и высокопринципиальным государственным деятелем, и его ужасала мысль о преступлении, которое, как он понимал, вот-вот совершится. 21 июля он написал резкое письмо министру иностранных дел Антони Идену: Я глубоко обеспокоен решением кабинета отослать назад в СССР всех русских подданных, служивших в немецкой ар- 55 мии и попавших к нам в плен на европейском театре военных действий. Я намерен обратиться по этому поводу к премьер-министру, но прежде чем это сделать, я хотел бы изложить вам причины моих возражений в надежде, что мы сможем достичь согласия по этому поводу. Как вы, вероятно, знаете, один из моих офицеров в течение последних четырех недель опросил значительное число русских пленных, и все они рассказали примерно одно и то же. Прежде всего, попав к немцам, они подверглись невероятно жестокому обращению. По дороге в лагеря многих не кормили по нескольку дней подряд. Их разместили в концентрационных лагерях в ужасающих антисанитарных условиях, они голодали. Их мучали вши и отвратительные болезни, а голод довел их до такого состояния, что в их среде развилось людоедство. Немцы не раз снимали в пропагандистских целях их людоедские трапезы37. После нескольких недель такой жизни, писал лорд Селборн, пленным предлагали добровольно идти на службу в немецкие трудовые батальоны. Отказавшихся расстреливали, так что ничего удивительного, что многие становились добровольцами. Теперь, оказавшись в руках у англичан, почти все русские выражают величайший страх перед перспективой возвращения на родину. Всего было опрошено 45 человек из трех лагерей, и все они говорили примерно одно и то же: что по прибытии их расстреляют или, по меньшей мере, отправят в Сибирь; что, как известно, советское правительство даже не признало наличия русских военнопленных в немецком плену. Те, кто носил немецкую форму, считали, что вконец скомпрометировали себя, и почти не сомневались в том, что их расстреляют. Наконец, они собственными глазами видели несравненно более высокий уровень жизни трудящихся на Западе, и одно это, как они понимали, навсегда сделает их политически неблагонадежными. Лорду Селборну эти рассказы казались убедительными, и его очень беспокоила "перспектива послать несколько тысяч человек на смерть либо от пули, либо в Сибири..." Это, по его словам, было бы не только негуманно, но еще и неразумно: те русские, что еще служат в немецкой армии, откажутся сдаваться в плен англичанам или переходить в Сопротивление. По мнению Селборна, кабинет на этой стадии не должен вступать в какие бы то ни было соглашения относительно судьбы пленных. В заключение лорд Селборн писал, что, по словам Эммануэля д'Астье, министра внутренних дел Временного правительства Французской Республики, французы, вероятно, предоставят тра- диционное политическое убежище тем русским, которые пожелали присоединиться к свободной французской армии -- в Иностранном легионе, на Мадагаскаре или в какой-либо другой французской колонии. Как бы то ни было, советские представители не интересуются пленными (требование Гусева дошло до Идена двумя днями позже) и могут подозрительно отнестись к любым предложениям англичан. Вследствие этого я полагаю,-- писал Селборн,-- что дух человечности предписывает нам не связывать себя обещаниями в вопросе о том, как поступить с русскими пленными после войны. Если их численность не будет слишком велика, их можно без всяких трудностей разместить в какой-нибудь малонаселенной стране. Копию этого письма лорд Селборн направил майору Десмонду Мортону, помощнику Уинстона Черчилля, для передачи премьер-министру. В сопроводительной записке он подчеркнул: "Я глубоко возмущен этим делом"38. Передавая письмо по назначению, Мортон сообщил Черчиллю о недавнем ответе из Москвы с требованием вернуть всех пленных и добавил, что "решение, предлагаемое лордом Селборном, вероятно, запоздало". Премьер-министр сразу же ознакомился с посланием лорда и на другой день написал Идену: Я думаю, мы несколько поспешно обошлись с этим делом в кабинете, и точка зрения, высказанная министром экономической войны, бесспорно, заслуживает рассмотрения. Даже если мы в чем-то и пошли на уступки [СССР], мы можем использовать все средства для задержки решения. Полагаю, эти люди были поставлены в непереносимые условия39. Черчиллю явно не хотелось обрекать несчастных на новые страдания. Не совсем понятно лишь, как могло ему показаться, будто англичане "в чем-то и пошли на уступки". До тех пор британское правительство лишь однажды сносилось.с советскими властями по этому делу -- в письме от 20 июля, в котором просто выражалось желание англичан "как можно скорее узнать, что думает советское правительство об устройстве своих подданных". Решение кабинета от 17 июля о принудительном возвращении пленных, если таково будет советское требование, еще не было доведено до сведения советских властей, так что английское правительство -- по крайней мере, в теории -- могло избрать любую линию поведения. Идену пришлось рассматривать веские аргументы против предложенной им политики насильственной репатриации, выдвинутые лордом Селборном и поддержанные премьер-министром, совесть которого явно была неспокойна. Первой реакцией Идена было раздражение. На полях письма Селборна он написал: "Отделу: что вы на это скажете? Здесь не обсуждается вопрос о том, куда деть этих людей, если они не вернутся в Россию. У себя мы их иметь не хотим". Однако для победы над премьер-министром и кабинетом этого было мало. Главная трудность для Идена заключалась в том, что доводы министра экономической войны были справедливы, больше того, он еще весьма сдержанно писал о страшной судьбе русских пленных и о выборе, перед которым их ставили немцы. В неофициальном письме лорду Селборну Идеи признавал его правоту: Я понимаю, что многим из них пришлось перенести адские муки в немецком плену, но ведь нельзя отрицать и тот факт, что их присутствие в немецких войсках как минимум помогает задержать продвижение наших собственных сил40. Вряд ли это могло удовлетворить лорда Селборна, смысл предложения которого сводился к тому, что русских следует склонить к работе на союзников. В своем письме лорд Селборн упоминает офицера, допрашивавшего пленных. Это майор Л. X. Мандерстам. Его семья была родом из Южной Африки, сам он родился в Риге и прекрасно говорил по-русски. Когда разразилась война, присущий Мандер-стаму авантюризм забросил его в Африку, где он участвовал в самых рискованных и отчаянных операциях. Он был просто рожден для работы в ССО и, действительно, быстро стал одним из самых отважных оперативников. Вскоре после высадки в Нормандии его послали во Францию опрашивать пленных, захваченных английскими войсками. Затем, вернувшись в Англию, он продолжал заниматься допросами пленных в английских лагерях. У Ман-дерстама были свои причины переживать за русских военнопленных: многие из них сдались в плен, начитавшись листовок ССО, где добровольно сдавшимся вполне искренне обещалось предоставить убежище на Западе, если они того пожелают. Мандерстам верил ужасным историям, которые слышал от пленных, тем более что их рассказы во многом совпадали. После того, как лорд Селборн отослал Идену и Черчиллю свои письма, основанные на сообщениях Мандерстама, МИД поручил лучшим своим сотрудникам проверить содержащиеся в них сведения. Узнав об этом, Мандерстам по собственному почину нанес визит заведующему Северным отделом Кристоферу Уор-неру, отвергшему сообщения майора как неточные и наивные. Это вызвало бурный протест Мандерстама, который, в отличие от Уорнера, видел потенциальных жертв депортации и говорил с ними. Надменный Уорнер выставил посетителя из своего кабинета и послал в ССО рапорт о происшествии, не имевший, впрочем, никаких последствий41. Однако для того, чтобы составить адекватное представление о будущей судьбе пленных, МИДу, в отличие от лорда Сел-борна, не было нужды опираться исключительно на свидетельство майора Мандерстама. 21 июля, в тот самый день, когда лорд Селборн отправил свое заявление Идену, МИД получил от лорда Мойна из Каира чрезвычайно важное сообщение, отрывок из которого был приведен выше. Русские пленные, доставленные сюда на кораблях из Греции и Италии, целиком и полностью подтверждали рассказы своих друзей по несчастью, взятых в плен в Нормандии. Более того, сообщение Мойна доказывало верность предположений Мандерстама, опиравшегося на беседы с пленными, многие из которых "не сомневались в том, что, если их возвратят на родину, их ждет там расстрел". Лорд Мойн собственными ушами слышал от советского генерала Судакова, занимавшегося вопросами репатриации, что многие пленные "по возвращении подлежат ликвидации"42. Для сотрудников МИДа не было секретом, что советское правительство задолго до того бросило на произвол судьбы всех своих граждан, попавших в руки к немцам. В феврале 1942 года Международный комитет Красного Креста известил Молотова, что Великобритания дала СССР разрешение закупить продукты для пленных, находящихся в британских колониях Африки; канадский Красный Крест предложил в дар 500 флаконов с витаминами, а Германия согласилась принимать продукты для военнопленных коллективными партиями. "На все эти предложения Международного комитета Красного Креста советские власти не дали ни прямого, ни косвенного ответа",-- говорится в сообщении Красного Креста. Точно так же остались без ответа все призывы комитета и параллельно ведущиеся переговоры государств-протекторов, а также нейтральных и дружественных стран43. В Англии МИД, рассмотрев обращения различных групп общественности, желавших помочь русским, заключил, что, к сожалению, сделать тут ничего нельзя. В сентябре 1942 года Антони Идеи сообщил сэру Стаффорду Криппсу: ...советское правительство... постоянно проявляет поразительное равнодушие к судьбе своих пленных. Его последова- тельность в этом вопросе доказывает, что за этой позицией стоят важные политические мотивы...44 Вопрос был вновь поднят год спустя -- с тем же результатом45. В мае 1942 года Молотов точно так же отверг предложение Рузвельта о заключении с немецким правительством соглашений о гуманном обращении с пленными46. Английский МИД не мог позволить себе дальнейшее вмешательство в эти дела; к тому же далеко не всем оно было по душе. Как сформулировал один из служащих министерства, Дональд Маклин: Лично мне кажется, что мы и без того уже раздули дело с посылками, превратив его в фарс и посылая своим собственным пленным по посылке в неделю; нам вовсе ни к чему поднимать вопрос о посылках для русских военнопленных, которых, вероятно, около 3 миллионов, если только русские сами не попросят нас о помощи. Его начальники единодушно согласились с этим мнением47, тем более, что позиция Сталина в вопросе о помощи пленным, как ни странно, была не столь уж и жесткой. Он не возражал против посылок Красного Креста английским военнопленным, и тысячи тонн продуктов и лекарств выгружались во Владивостоке под наблюдением Красного Креста и перевозились через советскую территорию в японские лагеря, где содержались английские, американские и голландские военнопленные48. Сталин отказывал в помощи и поддержке одним лишь русским. Итак, когда Идеи и его помощники принялись составлять для премьер-министра ответ на обращение лорда Селборна, они располагали вполне достаточной информацией о положении русских военнопленных. И все-таки в своем письме, датированном 2 августа, Идеи выступил с зашитой политики насильственной репатриации, приведя в обоснование своей позиции развернутые и с виду вполне убедительные доводы. Прежде всего Идеи отверг оценку лордом Селбор-ном принудительной высылки пленных как негуманной: Вопреки сообщению, на которое ссылается министр экономической войны, у нас имеются другие отчеты и свидетельства, доказывающие, что значительная часть пленных по различным причинам согласна и даже хочет вернуться в Россию. Они были взяты в плен во время службы в немецких военных и полувоенных соединениях, которые часто безобразно вели себя во Франции. Мы не можем позволить себе излишние сантименты на их счет. Если учесть, что в списке пленных, посланном Патрику Дину в МИД 26 июля, фигурировали гражданские лица, которые все время пребывания во Франции провели в больнице либо сидели в тюрьме за отказ помогать немцам; если подумать о том, что в этом списке были также работники госпиталей, врачи, бежавшие из лагерей для военнопленных, и несколько детей49,-- трудно не придти к выводу, что, наверное, Иден мог бы позволить себе хоть какие-то "сантименты". Кроме того, хотя солдат некоторых частей обвиняли в "безобразном поведении", подавляющее большинство русских не отличалось склонностью к жестокости. К тому же не менее 8 тысяч человек присоединились к французскому Сопротивлению и, согласно советским источникам, вывели из строя три с половиной тысячи немцев50. Из обширных документов, доступных ныне историку, следует, что в то время имелось только одно свидетельство, способное дать повод для осуждения поведения русских солдат (помимо того факта, что они решили присоединиться к немцам и были захвачены в немецкой форме). Инцидент этот по своей жестокости превосходит все мыслимые пределы, но сомнительно, чтобы по нему можно было судить о поведении всех русских военнопленных, оказавшихся в Англии. Немедленно после высадки в Нормандии французское Сопротивление в долине Роны с исключительной готовностью, хотя и с излишней горячностью, откликнулось на инструкции союзников, переданные по Би-би-си. Бойцы Сопротивления совершили целый ряд актов саботажа на немецких объектах, в основном в долинах Роны и Дрома. Месть немцев была внезапной и ужасной. Самая страшная операция имела место в старинном городке Сен-Дона, на Дроме. 15 июня 1944 года в город вошли около двух тысяч "немецких" солдат в сопровождении бронемашин. Когда рассеялась поднятая колесами пыль, напуганные жители разглядели у пришельцев широкие скулы и раскосые глаза, свойственные восточной расе. Разнузданные солдаты производили впечатление дикарей. Со страшными криками эта орда набросилась на город, учинив настоящую оргию грабежей и разрушений. Когда рейд закончился и городские власти смогли подсчитать убытки, выяснилось, что нанесенный ущерб оценивается в 7-8 миллионов франков. Но это было далеко не самое ужасное. Налетчики зверски изнасиловали не менее 53 женщин и девушек, многим из которых было всего по 13-14 лет. Среди них была дочка мэра Шанселя, со слов которого я записал эту историю. Она умерла через несколько недель. Аналогичные преступления были совершены во всем районе. Шансель воззвал к помощи епископа, монсеньора Пика, который тут же обратился к местному немецкому коменданту. Офицер при- нес свои извинения и объяснил, что эти отряды сформированы из "монголов", взятых в плен на русском фронте и теперь служивших в подсобных войсках у немцев. После двухчасового спора с монсеньором Пиком немецкий генерал согласился, ради сохранения репутации немецкой армии, отозвать эти отряды и по возможности вернуть награбленное51. По-видимому, на этом случае "возмутительного поведения"-- а оно и в самом деле было возмутительным -- и основывался МИД, отказывая в предоставлении убежища на Западе всем русским. Но эти разнузданные грабежи и насилия вовсе не были собственным изобретением антисоветского "власовского" формирования -- это был спектакль, от начала до конца разыгранный нацистами. В Сен-Дона и соседнем городке висели в ту пору расклеенные немцами объявления: "Французы, вы любите русских коммунистов: так познакомьтесь с ними". Из миллионов русских пленных, попавших к ним в руки, немцы отобрали несколько сотен самых примитивных людей, которые, верно, и русского-то не знали52, не говоря уже о французиком, и, скорее всего, не имели ни малейшего представления о том, в какой стране находятся и против кого и почему воюют. Как замечает один из руководителей Сопротивления, де Сен-При, ясно, что нацисты набрали эту ужасную банду с единственной целью -- запугать французов и одновременно показать им варварство их советских союзников. После протеста епископа Ва-ланского немецкий генерал приказал отозвать этих жутких "помощников", и нацисты больше не могли найти для них применения. Когда 31 августа в этом районе началось немецкое отступление, о "монголах" никто и не вспомнил. Вскоре они попали в руки французов и были посажены в тюрьму. Их освободил некий майор Иванов, раньше сотрудничавший с немцами, а в сентябре 1944 года назначенный советскими властями комендантом сборного лагеря для русских в окрестностях Парижа. Отсюда после окончания военных действий "монголов" должны были отправить сушей в СССР53, так что среди находившихся в Англии пленных, чья судьба решалась в те дни, этой банды не было. Однако по логике МИДа получалось, что преступления "монголов" в Балансе бросают тень и на измученных пытками инвалидов Байе. Умозаключения такого рода и заставили Черчилля на совещании кабинета 4 сентября 1944 года и на Потсдамской конференции год спустя преодолеть сомнения насчет нравственных аспектов репатриации. Еще одним аргументом Идена в пользу насильственной репатриации было то, что "значительная часть пленных по различным причинам согласна и даже хочет вернуться в Россию". В качестве довода это утверждение могло бы показаться неосновательным, поскольку в обращении лорда Селборна речь шла только о тех, кто не желает возвращаться. Однако поучительно было бы разобраться, что скрывается за словами "по различным причинам". Идеи основывался на отчете от 1 июля, составленном по результатам допросов русских пленных. В отчете отмечается, что буквально все они были вынуждены присоединиться к немецким войскам и в немецкой армии подвергались самому жестокому обращению. Хотя большинство русских боится наказания, говорится далее в отчете, они все же хотят вернуться в СССР. Кристофер Уорнер написал: "Большинство русских хочет вернуться назад, если им дадут шанс отличиться". Однако через два дня он получил письмо от неугомонного майора Мандерстама, который тоже допрашивал русских пленных в Кемптон-Парке и тоже написал в отчете, что пленные выразили желание вернуться в СССР, сказав ему, что перед возвращением в ряды Красной армии получат недельный либо двухнедельный отпуск. Мандерстаму, однако, казалось сомнительным, чтобы такое удивительное единодушие и уверенность могли возникнуть сами собой, и другой английский офицер, работавший с пленными, подтвердил его подозрения: как писал Мандерстам, "поведение русских, опрошенных мной, было в высшей степени необычным, и офицер объяснил это присутствием среди них сотрудника НКВД"54. Хотя Уорнер категорически отверг утверждение Мандерстама, что пленные высказывались под давлением, он, однако, косвенно признал его правоту. Похоже, он и не возражал против оказания на пленных такого нажима. Когда на совещании 16 августа было внесено предложение о том, чтобы американцы отсылали назад только добровольцев, Уорнер, как говорится в отчете, "высказал сомнение по поводу этой возможности и сказал, что после встречи с советскими представителями почти все пленные выразят желание вернуться в Советский Союз"55. Вот что стояло за фразой Идена о том, что значительная часть пленных желает вернуться на родину. Разумеется, некоторые действительно хотели вернуться, надеясь, быть может, что участие в антифашистском Сопротивлении облегчит их участь. Но ведь лорд Селборн возражал не против отправки таких людей. Касаясь предположения, будто репрессии советских властей по отношению к репатриированным могут отразиться на обращении немцев с английскими военнопленными, Идеи заметил, что русских вот уже несколько месяцев вывозят из Египта безо всяких условий и пока это не имело никаких дурных последствий. Это заявление было попросту ложью, так как русских начали отправлять из Египта только после 15 сентября, то есть через полтора месяца после письма Идена премьер-министру56. А на предло- жение Селборна предоставить убежище русским, отказывающим^ ся возвращаться на родину, Идеи возразил следующее: Мы, несомненно, не желаем, чтобы эти люди повисли на нас вечным бременем. Если мы их не отправим на родину, нам придется решать, что с ними делать, и не только здесь, но и на Ближнем Востоке. Разумеется, такая задача действительно могла оказаться сложной, но похоже, что Идену она представлялась просто неразрешимой. Он уже столкнулся с аналогичной дилеммой в прошлом году, когда государственный секретарь США Корделл Хэлл ...поднял вопрос о 60-70 тысячах евреев в Болгарии, которым грозит уничтожение, если мы не сумеем их оттуда извлечь. Хэлл настаивал на немедленном ответе. Идеи ответил, что проблема евреев в Европе вообще очень сложна и к предложению вывезти всех евреев из такой страны, как Болгария, следует отнестись с крайней осторожностью. Если мы это сделаем, тогда евреи всего мира захотят, чтобы то же самое было предпринято в отношении польских и немецких евреев. Гитлер вполне может поймать нас на слове, а потом во всем мире не хватит кораблей и транспортных средств, чтобы их вывезти57. Не удивительно, что с еще меньшим энтузиазмом отнесся Идеи к идее тратить и без того довольно истощенные ресурсы союзников на помощь людям, которые к тому же были в его глазах предателями. Однако возражения, выдвинутые Черчиллем и Селборном, опирались в общем на соображения этического порядка; поэтому МИД считал необходимым устранить все моральные претензии, которые русские пленные могли бы предъявить к англичанам. Причины такой необходимости сжато изложены Иденом в заключительных абзацах письма: Отказ выполнить требование советского правительства вернуть советских граждан может вызвать серьезные про блемы. В любом случае у нас нет на это права, а наши гу манные мотивы советское правительство не поймет. Ему ста нет ясно лишь то, что в этом вопросе мы обращаемся с ним не так, как с другими союзными правительствами, и это по родит у него самые серьезные подозрения. Наконец, в этом вопросе существенно также положение наших собственных пленных в Германии и Польше, которые, вероятно, будут освобождены русскими войсками. Самое главное, чтобы с ними хорошо обращались и как можно скорее вернули домой. В этом вопросе нам приходится в значительной степени полагаться на добрую волю советских властей; и если мы будем чинить какие-либо препятствия в деле возвращения их граждан... это отрицательно повлияет на их готовность помочь нам в скорейшем возвращении наших пленных, которых они освободят... По этим причинам я убежден, что, если советское правительство хочет получить этих людей, чтобы использовать их в своих войсках или на работе для фронта, нам следует согласиться отослать их из Европы и с Ближнего Востока, обусловив сроки и возможности возвращения наличием транспорта и гарантией советских властей, что их действия не спровоцируют немецких репрессий по отношению к нашим гражданам, находящимся в немецком плену58. Эти два соображения, разумеется, были чрезвычайно важны. Конечно, английское правительство не могло рисковать тем, что советские власти в ответ задержат возвращение английских пленных, а любая акция, которая могла бы серьезно угрожать союзу между Англией и СССР, естественно, считалась опасной в этот решающий период войны. МИД был убежден, что не пойти навстречу советским пожеланиям -- опасно; и потому, как это часто бывает, он постарался убедить себя и всех прочих в том, что британская политика не только разумна, но и морально оправдана. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 6--9. В других сообщениях отмечается отчаянное сопротивление, оказанное вла- совскими частями на фронте под Смоленском, и говорится о присутствии армянских отрядов в департаменте Лозер. См.: Alfred D. Chandler (d.). The Papers of Dwight David Eisenhower: The War Years,-- Baltimore, 1970, III, pp. 1870--1871. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /43382, 54. Текст ответа Молотова см. там же, 55. См. также: John R. Deane. The Strange Alliance.-- London, 1947, pp. 186--187. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 4--5, 7,27,31. См.: Malcolm J. Proudfoot. European Refugees.-- London, 1957, p. 114. 17 июня военному министерству была передана важнейшая информация, по лученная при таких допросах (см.: Архив военного министерства Великобри тании, 32/11137, ЗА). Рассказ о русских военнопленных на острове Олдерни см. в кн.: "Voinov". Outlaw: The Autobiography of a Soviet Waif.-- London, 1955 [в дальнейшем: Outlaw], pp. 222--224. См.: Имперский Военный музей, фотография В. 6267, а также В. 6266. Второй из этих туркестанцев, судя по всему, был узбек из Намангана. См.: S. Orwell, I. Angus (d.). The Collected Essays, Journalism and Letters of George Orwell.-- London, 1968, III, pp. 252--253. См.: Josef Scholmer. Vorkuta.-- London. 1954, p. 119. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 19 А. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 317/43382, 59. Там же, 75. См.: Gerald Reitlinger. The House Built on Sand.-- London, 1960, p. .350. 16. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 20 В. 17 См там же, 32/11119, 13А-- 14С, 35А, 36А. См.: Alfred D Chandler (d.), указ. соч., р. 2031. См.: Louis P. Locher (d.). The Goebbels Diaries 1942-1943,-- New York, 1948, p. 383; а также Ronald Seth. Jackals of the Reich: The Story of the British Free Corps.-- London, 1972. См.: Walter Bedell Smith. Moscow Mission 1946-1949. -- London, 1950, pp. 14, 115; Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers... 1944, IV.-- Washington, 1966, p. 1264. Опасения, что немцы могут обнаружить доказа тельства существования системы рабского труда, привели к массовым рас стрелам или поспешной эвакуации силами НКВД тысяч заключенных (см.: Vladimir and Evdokia Petrov. Empire of Fear.-- London, 1956, p. 98; Antoni Ekart. Vanished without Trace: The Story of Seven Years in Soviet Russia.-- 66 London, 1954, p. 99; Victor Kravchenco. I Chose Freedom.-- London, 1947, p. 405; Josef Scholmer, указ. соч., р. 168; Vladimir Petrov. It Happens in Russia: Seven Years Forced Labour in the Siberian Goldfields.-- London, 1951, pp. 356-- 357; Josef Czapski. The Inhuman Land.-- London, 1951, pp. 69--80). Пленные, репатриируемые в 1945 году, тоже подлежали уничтожению либо изоляции в лагерях, дабы не распространять в СССР информацию о западной свободе и благополучии (см.: Walter Bedell Smith, указ. соч., pp. 279--280; А. Солженицын. Архипелаг ГУЛаг (1918-1956). Опыт художественного исследования, т. 1.-- Париж, ИМКА-Пресс, 1973, с. 243; Ronald Hingley. Josef Stalin: Man and Legend.-- London, 1974, pp. 370--371). PREM [в дальнейшем: Документы канцелярии премьер-министра], 3.364/8,296. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 53В. См. там же, 53А. Фотографии освобожденных русских рабочих, сделанные в мае 1943 года в Тунисе, находятся в Имперском Военном музее (NA 2818--21). 120 человек из них сражались в Испанской интернациональной бригаде, бежали во Фран цию в 1939 году, а в 1941 в Алжире были интернированы. Подробнее об этом см.: Malcolm J. Proudfoot. European Refugees.-- London, 1957, p. 94; см. так же: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/33042; Ар хив военного министерства Великобритании, 32/11137, ЗЗА, ЗЗС, 43А, 45А, ' 49В. В декабре 1943 года четверо русских из "Антибольшевистского легиона" пробрались с одним автоматом в Испанию, но год спустя, после продолжительных переговоров, были репатриированы через Гибралтар и Неаполь (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании. 371/43349). По утверждению полковника Э. П. Л. Райна, сотрудника военной разведки в Персии и Ираке, желание вернуться на родину выражали многие пленные (см.: The Sunday Telegraph, 30. 11. 1975). См.: А.Солженицын. Архипелаг ГУЛаг, т. 1, с. 92--93. В Имперском Военном музее есть фотографии таких пленных, захваченных при наступлении в Анцио, Италия (см.: NA 15317--8). Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 34А. См. там же, 9А, 12А--15А. См. там же, 29В. См. там же, 10А. Там же, 46А, 56А. См. там же, 6А. Там же. См. там же, 110. Там же, 39А. Критические замечания в адрес военного министерства см. там же, 96. Это делалось, вероятно, во исполнение приказа Геббельса от 28 апреля 1942 года о том, что "следует как можно шире демонстрировать примеры людоедст ва и жестокостей большевиков". (Willi A. Boelcke, ed. The Secret Conferences of Dr. Goebbels.-- London, n. d., pp. 232--233). 3* 67 Я благодарен графу Селборну, любезно предоставившему мне бумаги его де да, связанные с работой в Кабинете военного времени. Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/8, 293--295. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/40444. Информация Л. X. Мандерстама, подтвержденная документальными свиде тельствами. Вообще МИД весьма сдержанно относился к деятельности ССО и даже к самому существованию этой службы. Мне рассказал об этом бывший начальник ССО генерал-майор Колин Габбинс. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 56А. См.: Report of the International Committee of the Red Cross on its Activities during the Second World War (September 1, 1939 -- June 30, 1947), I.-- Geneva, 1948, pp. 423--425; III, p. 55. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/33000. См. там же, 371/37060. См.: Mark R. Elliot. The United States and Forced Repatriation of Soviet Citizens, 1944-1947.-- Political Science Quarterly, 1973, LXXXVIII, p. 258. 47 См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/33000. Мак-лин был завербован советской разведкой, когда учился в Кембридже (см.: Vladimir and Evdokia Petrov, указ. соч., р. 271) . См.: The New York Times, 24.7.1945; The Times, 16.8.1945; см. также: Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers, 1945, V, Europe.-- Washing ton, 1967, pp. 1066--1067. См : Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 71В. 50 См. там же, 32/11683. Бывший капитан советской подводной лодки, командовавший одним из таких формирований, получил французский орден (см.: Alexander Foote. Handbook for Spies.-- London, 1964, p. 145; см. также: Alfred J. Rieber. Stalin and the French Communist Party 1941-1947,-- New York, 1962, p. 84). У русских, присоединившихся под давлением обстоятельств к немецкой армии, но желавших перейти к союзникам, не было никаких разумных стимулов для такого шага. И все же, даже зная о судьбе тех, кто уже сдался в плен, многие русские при первой возможности переходили к союзникам. В сентябре 1944 года кавказцы, служившие под началом немцев в Югославии, убили своих командиров и ушли к партизанам (см.: Julian Amery. Approach March: A Venture in Autobiography.-- London, 1973, pp. 376--383. Эмери удалось спасти двоих из них от насильственной репатриации). В Италии "1-й батальон 314-го полка, который распропагандировал и повел за собой русский офицер, выбросил заранее приготовленные белые флаги и обратил оружие против немецких командиров" (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4240, от 2.4.1945). А туркмен, которого итальянцы называли Тиньо, так отличился в партизанских боях в Апеннинах, что получил от командира американской дивизии почетную грамоту (см.: Julius Epstein. Operation Keelhaul: The Story of Forced Repatriation from 1944 to the Present.-- Old Greenwich, Connecticut, 1973, pp. 105--107). Фотографии 20 193 и 20 365, хранящиеся в Имперском Военном музее, запечатлели дезертировавших из 68 немецкой армии русских, которые воевали на стороне союзников в Италии и на Крите в ноябре 1944 года. Союзной разведке еще в 1943 году было известно о том, что армянские части, находящиеся во Франции, "намерены в подходящий момент обратить оружие против немецких угнетателей" (Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 26). После высадки союзников в Нормандии в июне 1944 года часть русских, служивших в немецкой армии, при первой же возможности перешла в армию Эйзенхауэра. На голландском острове Тексель 700 солдат-грузин получили 6 апреля 1945 г. приказ подготовиться к боям против десанта союзников. Но они выступили против немцев, три дня держались против гарнизона в 4 тысячи человек и сдались только после упорных боев. Как сказано в отчете канадской армии, "эта группа еще раньше установила контакт с голландским подпольным движением и тесно сотрудничала с ним, разминируя некоторые районы. Тем самым они оказали неоценимую помощь во время последующей высадки канадских сил" (Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47902, 111--114; там же, 47903; Архив военного министерства Великобритании, 32/11139, 340А). Известие об этом восстании вызвало тревогу в штаб-квартире генерала Власова (см.: Jurgen Thorwald. Wen sie verderben wollen: Bericht des grossen Verrats.-- Stuttgart, 1952, SS. 463--464). Из Египта англичане насильственно репатриировали Шандора Радо, руководившего во время войны советским шпионажем в Швейцарии (см.: David J. Dallin. Soviet Espionage.-- Yale, 1955, pp. 228--229; см. также: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47991; 48006, 50606, 149-153). Интересно, что в мемуарах Радо опущены все подробности о его судьбе по возвращении в СССР (см.: Шандор Радо. Под псевдонимом Дора. Воспоминания советского разведчика.-- Москва, 1973). Письмо от 26.5.1949 господину де Сен-При от монсеньора Сула, главного викария епископства Балансного (Дром). По показаниям одного свидетеля, на рукавах этих "монголов" были нашивки с надписями "Туркестан" и "Азербайджан" (см.: Jean Veyer. Souvenirs sur la Rsistance dioise 1941-1944.-- Die /Drme/, 1973, p. 71). "Воинов" приводит отчет об Иванове, которого де Сен-При встретил, когда тот освобождал пленных (см.: Outlaw, pp. 227--228). Отчет составлен на основании информации, предоставленной де Сен-При и Вистелем, руководите лями Сопротивления в долине Роны, причем оба привели дополнительные свидетельства других очевидцев событий. [Об использовании советскими вла стями тех, кто раньше сотрудничал с немцами,, см. обвинения, выдвинутые против майора Груздева (Архив министерства иностранных дел Великобрита нии, 371/47904, 154).] Там же, 371/43382, 79--83. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 101А (6В); Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/40444. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137. 18А, 10А, 11А, 40А, 234А (2В). Позже, в документе, представленном кабинету 3 сен- 69 тября, Идеи согласился с тем, что отказывающихся возвращаться в СССР можно оставить в Англии. Однако, скрывая поступающие к нему данные о том, что многие русские возвращаются в СССР не "добровольно", а под давлением НКВД, Идеи представил число нежелающих репатриироваться как ничтожное. Robert E Sherwood. Roosevelt and Hopkins: An Intimate History -- New York, 1948, p. 717. См. также: Saul Friedlnder. Counterfeit Nazi.-- London, 1969, pp. 150--154; Документы кабинета министров, 66/53, 167--169, "Hungarian Offer to Allow Jews to Leave Hungary". Британский МИД уже в 1939 году был озабочен эмиграцией в Палестину евреев, бегущих от преследований в Герма нии, Польше и Румынии, и принимал меры для предупреждения массового исхода, который, как опасались официальные лица, может вызвать неудоволь ствие Ибн Сауда. Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/8, 287--292. Все эти горячие дебаты о судьбе русских пленных велись в английском кабинете министров еще до того, как стала известна позиция советского правительства. До сих пор англичане располагали только высказыванием Молотова от 31 мая 1944 года, что "число таких лиц в немецких войсках очень незначительно". 20 июля МИД отправил советскому послу письмо с сообщением о том, что сейчас в Англии находится 1114 русских военнопленных и число их в скором времени должно возрасти. МИД интересовался советскими пожеланиями на этот счет. Несколько недель МИД ждал, пока Кремль обсудит эту крайне неприятную ситуацию. Такая задержка была вполне в духе Сталина, который предпочитал тянуть время, когда от него требовалось решение по щекотливым вопросам. В таких случаях он имел обыкновение писать на сообщениях "в архив" или "подшить в дело" и забывал об этом1. Но на сей раз советским руководителям не удалось уйти от решения: посол Англии в Москве постоянно интересовался этим делом, а МИД через месяц, 20 августа, повторил запрос, в котором сообщалось, что число русских пленных в Англии уже превысило 3 тысячи. В письме также содержался намек на возможность транспортировки пленных в Канаду и США -- советские власти вполне могли счесть его скрытой угрозой2. Через три дня пришел ответ от Гусева. Посол требовал вернуть всех пленных "при первой возможности"; при этом транспортные средства должна была обеспечить Англия. С целью лучшей организации пленных во время их пребывания под опекой англичан, советская военная миссия, писал посол, вступит в контакт с английским военным министерством. Гусев просил также предоставить ему список пленных и лагерей, в которых они находятся3. Теперь очередь была за англичанами. Им надлежало окончательно решить, следует ли как-то оговорить меры по защите репатриируемых пленных от наказаний. (Напомним, что несмотря на настояния кабинета потребовать от советского правительства каких-либо гарантий на сей счет, это условие выпало из британской ноты, переданной советскому послу.) Англичане предполагали возобновить разговор на эту тему после ответа советских властей, считая, что время терпит: задержки с репатриацией всегда можно объяснить транспортными трудностями. Кроме того, с каждым поражением вермахта уменьшалась возможность ответных репрессий со стороны немцев, и главная, с точки зрения англичан, проблема могла разрешиться сама собой. Как заметил Патрик Дин, дело было не в том, чтобы помешать советским властям жестоко наказать вернувшихся соотечественников, но в том, чтобы "просто оттягивать такие шаги до тех пор, пока не отпадет опасность репрессий против английских и американских военнопленных"4. Теперь, когда советская позиция прояснилась, от англичан требовалось как можно скорее окончательно определить политику в отношении пленных. Идеи, понимая, что его предложение поставлено под угрозу, приступил к подготовке подробного изложения своих взглядов на ближайшем заседании кабинета. Тем временем у лорда Селборна появился единомышленник в деле защиты пленных русских -- военный министр сэр Джеймс Григг. Он опасался, что к практическому осуществлению мер, на которых настаивал Идеи, могут привлечь британских солдат и офицеров. 24 августа в письме Идену Григг выразил беспокойство по поводу перспективы выдачи русских на верную смерть и опасения относительно немецких репрессий. Правда, добавил он, "если речь идет о выборе между лишениями для наших людей и смертью русских, ответ однозначен". При этом, однако, он считал, что, как бы ни повернулось дело, советские власти вряд ли будут активно способствовать возвращению английских пленных на родину. В заключение Григг запрашивал решение кабинета относительно того, кому именно придется заниматься "этим весьма неприятным делом": уж не солдатам ли, за которых он, Григг, отвечает?5 1 сентября Идеи направил министру вежливый ответ, приложив к нему проект своего меморандума для Кабинета военного времени6. Совещание кабинета состоялось 4 сентября, когда меморандум Идена уже распространялся. Меморандум во многом совпадал с письмом Идена Черчиллю, с единственной уступкой Григ-гу и лорду Селборну: Идеи допускал (с оговорками), что на долю русских выпали -- и еще предстоят в будущем -- незаслуженные страдания. Но вслед за тем он перечислял уже приведенные нами аргументы, снова твердил об их важности и вновь настаивал, что кабинет должен согласиться с требованием советского правительства о репатриации русских пленных из Великобритании и с Ближнего Востока независимо от желаний самих пленных: Оба эти решения будут зависеть от того, получу ли я от советского правительства достаточные гарантии, что против этих людей не будут предприняты никакие меры в виде наказания или суда до окончания военных действий с Германией7. Кабинет военного времени "после короткого обсуждения" одобрил предложения Идена8. Оба министра, выдвинувшие столь серьезные возражения против прежнего решения кабинета, в принципе сдали свои позиции еще до совещания, убежденные логикой Идена. Лорд Селборн уже 18 августа написал министру иностранных дел, что его "доводы очень серьезны и против некоторых из них... возразить нечего"9. А Григг с самого начала просил всего-навсего о том, чтобы при проведении в жизнь политики, отдельные стороны которой ему "отвратительны", ему предоставили возможность опираться на решение кабинета. Впрочем, лорду Сел-борну по-прежнему внушала ужас исключительная бесчеловечность грядущей операции. Через четыре года после описываемых событий он вместе с епископом Чичестерским выступил с осуждением насильственного возвращения бежавших от коммунизма10. Помочь русским пленным можно было одним-единственным способом -- предпринять последнюю попытку использовать их для военных целей союзных армий. Несколько тысяч русских, находившихся сейчас в руках союзников, составляли лишь долю процента от тех пяти-шести миллионов, что по разным причинам оказались в пределах Великого Рейха. Для ССО эти люди, настроенные в большинстве своем антинацистски, представляли благодатный материал для организации беспорядков и даже открытого восстания за линией немецкого фронта. Военные формирования из русских пленных по численности составляли целый корпус. Во Франции действовало несколько отрядов, в задачу которых входила борьба против маки. В Германии тысячи русских работали на практически не охраняемых полях. Конечно, с военной точки зрения они мало что могли сделать против вермахта и отрядов СС даже в этот период войны, когда мощь Германии была на исходе; но агитация за сопротивление немцам способствовала бы подрыву обороноспособности Германии. Если бы пропаганда союзников возымела действие, немцам пришлось бы заменить русские формирования, воевавшие против партизан во Франции, Италии и Югославии, до предела вымотанными немецкими частями. А в самой Германии перспектива восстания миллионов русских "рабов" и других "восточных рабочих", чей труд использовался на полях и заводах, могла бы вызвать панику и привести к непредсказуемым последствиям. Страх перед таким восстанием выражали и Гитлер, и Гиммлер, и уже в 1942 году рассматривались планы по его подавлению, известные под названием "Валькирия"11. 1 августа ССО представила Объединенному комитету начальников штабов меморандум "Подрывная работа в русских войсках, действующих против маки". Кадры для такой работы предлагалось набирать среди русских военнопленных. Предполагалось, что после специальной подготовки в ССО их забросят в районы действий маки, и там они попытаются воздействовать на русские антипартизанские формирования. Этот план вполне мог оказаться успешным: маки уже и сами, без посторонней помощи, привлекли на свою сторону многих русских. При планировании операции ССО консультировалась с французским Комитетом национального освобождения и штабом Верховного командования Экспедиционными силами союзников (ВКЭСС). Министерство иностранных дел не возражало против плана -- "при условии, что советское правительство будет поставлено о нем в известность, как только русские будут направлены во Францию"12, зато категорически отказалось рассматривать вопрос о том, чтобы желающим из числа военнопленных было предоставлено по их выбору английское или американское гражданство либо гарантия безопасности со стороны советских властей13. Тем не менее предложить русским пленным хоть какие-нибудь гарантии безопасности было необходимо -- и не столько для того, чтобы заполучить добровольцев для работы во Франции, сколько для того, чтобы убедить дезертировать тех, кто все еще служил в немецкой армии. По рассказам русских военнопленных в Англии, нацистская пропаганда (а ее эффективность была общепризнана) без конца твердила, что русские, сдавшиеся англо-американцам, будут расстреляны на месте или же переданы советским представителям, после чего их все равно расстреляют14. ССО стремилась всеми способами укрепить движение Сопротивления и подорвать боевой дух вражеских войск в занятой нацистами Европе. Попытка ослабить воинские части во Франции безусловно заслуживала внимания, хотя англичанам и трудно было предложить будущим перебежчикам что-либо конкретное. Из русских пленных, находившихся в Англии, офицеры ССО отобрали сорок добровольцев, которые затем прошли специальный курс подготовки для выполнения опасного задания. Некоторые пленные рассказали о св'о-их контактах в Германии, о людях, которые могли бы оказать активное сопротивление нацистам: русские понимали, что немцы их обманули и предали то, ради чего они пошли к ним на службу. Для первого десанта в Германию были отобраны четверо добровольцев. Однако сначала надо было, по совету английского МИДа, сообщить об операции советским властям, то есть НКВД, представитель которого, полковник Иван Чичаев, работал в тесном контакте с английским МИДом. Предвидя обычные для НКВД задержки с получением инструкций из Москвы, то есть от Абакумова или самого Берии, сотрудник МИДа Уорнер выдвинул весьма неожиданное предложение: "Надо совершенно откровенно рассказать полковнику Чичаеву о нашем плане и предупредить, что ввиду безотлагательности дела мы намерены осуществить его на следующей неделе". Но начальник Уорнера, помощник заместителя министра сэр Орм Сарджент, заявил, что в связи с предстоящим соглашением о возвращении всех русских военнопленных в СССР необходимо заручиться четким согласием НКВД. Прошло несколько недель, Берия и Абакумов молчали, но полковник Чичаев заявил, что очень хочет поговорить с четырьмя русскими добровольцами. В разговорах с майором Мандерстамом из ССО он не раз выражал горячее желание встретиться с бедными ребятами, так давно разлученными с родиной, а заодно сокрушался о том, что его начальники до сих пор ничего не ответили относительно переброски этих четверых в Германию. Но Мандер-стам был твердо намерен не допускать этой встречи. Он уже видел примеры давления НКВД на пленных и потому пресекал все попытки полковника Чичаева проникнуть к добровольцам. Время шло, и наконец Мандерстам назначил на 16 октября встречу с Чичаевым. Он захватил с собой письмо, в котором говорилось, что ССО с удовольствием разрешит Чичаеву поговорить с четырьмя добровольцами в том случае, если из Москвы придет согласие на проведение операции. Когда они встретились, Чичаев с места в карьер выложил ответ своего ведомства: Я получил из Москвы полномочия официально сообщить вам, что мы не согласны с планами вашей организации по использованию русских военнопленных для работы в Германии. Мы также хотели разъяснить, что не намерены сотрудничать с вашей организацией в предлагаемой вами акции. Мы настоятельно рекомендуем вам "забыть" о русских в Германии. Почему вы вообще выбрали этих несчастных ребят? Чем скорее вы оставите их в покое и предоставите нам, тем лучше для наших будущих отношений. Мандерстам осведомился, нет ли у Чичаева с собой письменного ответа, но тот раздраженно сказал: Москва вообще не понимает, почему вы так настаиваете на письменном ответе. Никакой необходимости в этом нет, к тому же все наши предыдущие переговоры велись устно. Да и вообще все это выглядит очень странно. Я уверен, что вы предложили эту акцию не без задней мысли. "Задняя мысль" самого полковника Чичаева заключалась, скорее всего, в понимании того факта, что если кто-нибудь когда-нибудь получит и прокомментирует документ, в котором Советский Союз открыто отказывается от предложенных англичанами мер, способных приблизить победу, возникнет крайне неприятная ситуация. Категорически отвергнув план ССО по организации саботажа и паники в самом центре нацистской Германии, Чичаев вернулся к теме, действительно живо интересовавшей его начальство, и попросил разрешения навестить четырех русских добровольцев, которые, как ему известно, сейчас находятся в тренировочной школе ССО. Мандерстам добродушно ответил, что поскольку советские власти не выказали никакого интереса к предложенной операции, то и надобность в свидании с добровольцами отпадает. Да'и вообще, они вскоре вернутся в лагерь для военнопленных, и там Чичаев несомненно сможет устроить встречу с ними по обычным каналам. Чичаев настаивал: неужели ССО не может помочь ему побеседовать с пленными? Когда эти четверо вернутся в лагерь? Но Мандерстам оказался не в состоянии дать точный ответ на эти вопросы: НКВД ведь понадобилось несколько недель, чтобы откликнуться на просьбу ССО о сотрудничестве, а английская бюрократия работает с не меньшим скрипом, так что полковнику придется, увы, "чуть-чуть потерпеть". Сбитый с толку Чичаев заговорил о другом. Представителем ССО в Москве был бригадир Джордж Хилл, пользовавшийся горячим расположением у советской разведки: он оказался прямо-таки ходячей утечкой информации15. Чичаев спросил Мандерстама, нельзя ли ему получить каталог британских "игрушек", который обещал ему бригадир Хилл, когда возил Чичаева на одну из английских станций. Под "игрушками" подразумевались специальные взрывные устройства и другие средства саботажа, которыми ССО снабжала своих агентов в оккупированной нацистами Европе: карандаши-ружья, газовые пистолеты и быстродействующий яд, после которого не оставалось никаких следов, кроме признаков эндемического сифилиса. Все это хранилось в галерее Музея естественной истории, отданного на время войны в распоряжение ССО. Но Мандерстама не так-то легко было сбить с толку: Я сказал ему, что узнаю насчет этого и, конечно, взамен мы рассчитываем получить от них аналогичный каталог. Он со- гласился: почему бы и нет -- в самом деле, разве мы не союзники? Однако СМЕРШу так и не удалось ознакомиться с этими "игрушками", и "первому кругу" ГУЛага пришлось привлечь кое-кого из ведущих ученых для создания своих собственных "игрушек". Ничего не добившись, Чичаев ни с того ни с сего принялся обвинять англичан в том, что они де плохо обращаются с русскими военнопленными. Когда Мандерстам заметил, что еще совсем недавно Чичаев упрекал англичан в излишнем мягкосердечии, тот пробурчал: "Поди угадай, когда в человеке может проснуться зверь". Несмотря на все эти колкости, расстались они вполне по-дружески и даже условились в следующий четверг пойти в театр "Савой". Эту беседу можно посчитать образцом того, как следует вести переговоры с советскими представителями. НКВД успешно блокировал предложения англичан -- но и Мандерстам ничего не уступил советской стороне. Никаких отрицательных последствий эта встреча не имела, Чичаев лез вон из кожи, чтобы доказать Мандерстаму свое дружеское расположение. Государственные мужи Ялты и Потсдама могли бы многое почерпнуть из изучения протоколов этой беседы и ее последствий16. Но мидовским чиновникам сообщение Мандерстама о результатах встречи не понравилось. Джеффри Вильсон отметил в своей записке, что его вовсе не удивляет отказ советских властей от сотрудничества в предлагаемой операции: они справедливо обижены загадочным отказом ССО разрешить НКВД предварительно допросить добровольцев. Записка Вильсона завершалась ядовитым замечанием: "Сомневаюсь, что полковник Чичаев высокого мнения о майоре Мандерстаме". Его коллега Кристофер Уорнер добавил, что при следующей встрече не мешало бы выговорить Мандерстаму за глупость. Министерство иностранных дел приказало ССО передать НКВД сорок русских, которых готовили для переброски в Германию. Разумеется, сотрудникам ССО пришлось подчиниться, но когда за этими людьми послали, они куда-то исчезли, и найти их не удалось (кто-то намекнул русским о предстоящей передаче их НКВД). Сотрудники ССО рассыпались в извинениях, но делать было нечего17. Вернемся, однако, к решению Кабинета военного времени от 4 сентября уступить требованию СССР о возвращении всех советских граждан. Напомним, что кабинет соглашался на это при одном условии: советское правительство должно гарантировать, что к пленным, репатриируемым таким образом, не будет применено никаких мер, могущих вызвать ответные репрессии со стороны немцев по отношению к английским военнопленным. 11 сентября советский посол Гусев явился к Идену18. На этот раз он был в агрессивном настроении, и на удивленного министра обрушился град упреков. (До того, как стать дипломатом, Гусев служил в НКВД.) Главные обвинения сводились к тому, что английские охранники плохо обращаются с русскими пленными (существование которых советское правительство преспокойно игнорировало на протяжении нескольких недель) и что вследствие антисоветской пропаганды, распространяемой фашиствующими элементами, незначительная часть пленных отказывается возвращаться на родину. Гусев добавил, что к русским нельзя относиться как к военнопленным, поскольку подавляющее большинство их было принуждено к службе в немецких войсках под давлением, и, следовательно, они никогда не были частью вражеских вооруженных сил19. Министр иностранных дел знал, что жалобы на плохое обращение с пленными не соответствуют действительности. Он возмутился, и последовало то, что его коллега Орм Сарджент назвал "бурным объяснением". По словам самого Идена, он чуть было не бросил советскому послу открытый упрек в необоснованности его обвинений, но сдержался и ограничился лишь тем, что довольно холодно простился с Гусевым. В решении кабинета, вынесенном за неделю до этого, имелась всего одна оговорка относительно условий репатриации русских. МИД немедленно подтвердил, что "понимает решение кабинета так, что военнопленные на Ближнем Востоке не будут переданы русским до получения гарантий от советских властей"20. Через два дня МИД представил военному министерству проект письма советскому послу, где сообщалось о решении кабинета и подробно излагалось настоятельное требование соблюдать условие о том, что пленные не должны "подвергаться наказаниям, могущим вызвать риск немецких репрессий"21. Военное министерство одобрило текст22. Но тут в дело вмешался Идеи. Понимая, что был слишком прямолинеен в разговоре с Гусевым, министр счел неразумным выдвигать вообще какие бы то ни было условия. Орм Сарджент срочно позвонил сэру Фредерику Бовеншену, предлагая военному министерству одобрить предложение министра иностранных дел и не ставить советским властям никаких условий. Военное министерство не возражало. Так провалилась попытка хоть немного ограничить произвол советских властей в отношении репатриируемых Тут, однако, возникла новая проблема, которой Орм Сард-жент коснулся в телефонном разговоре с Бовеншеном. Настаивая на снятии условия, рекомендованного кабинетом, он заметил: ...требовать такие гарантии... значит обострять дело, что может отразиться на обращении русских с нашими собственными военнопленными, когда из рук немцев они попадут в руки Красной армии. Английские и американские военнослужащие, взятые в плен немцами, обычно размещались в лагерях на востоке Германии, в Польше или на Балканах. По данным союзной разведки, зимой 1944-45 годов в этих лагерях находилось около 40 тысяч англичан и 75 тысяч американцев24, и было очевидно, что большинство их будет освобождено Красной армией по мере ее продвижения в Польшу и на Балканы. Союзные правительства считали быстрое и безопасное возвращение освобожденных соотечественников на родину делом первостепенной важности. 11 июня 1944 года главы английской и американской военных миссий в Москве обратились в генштаб Красной армии с просьбой известить их, когда будут освобождены лагеря, где содержатся англо-американские военнопленные, а также надлежащим образом позаботиться об освобожденных. Советские власти сначала заверили, что все будет сделано, но впоследствии саботировали все попытки сотрудничества в этой области25. Однако теперь, когда советские власти требовали возвращения своих собственных граждан, находившихся в плену в Западной Европе, появилась вероятность того, что с советскими представителями удастся сотрудничать более плодотворно. И действительно, глава советской военной миссии в Англии генерал-майор Васильев намекнул, что "советское правительство исполнено готовности отослать находящихся у него пленных домой, равно как и получить назад своих собственных", и дал понять, что "лично готов помочь"26. Правда, через неделю военное министерство получило тревожную телеграмму от главы английской военной миссии в Москве генерала Берроуза. Он жаловался, что, хотя "сделано все возможное", чтобы склонить советские власти к сотрудничеству в помощи освобожденным английским пленным, все эти попытки "натолкнулись на полное нежелание русских сотрудничать". Берроуз предлагал "в подходящий момент проинформировать Васильева, что сроки репатриации советских военнопленных зависят от отношения Советов к нашим пленным"27. Военное министерство не без колебаний одобрило это предложение. Военный министр сэр Джеймс Григг высказался по это- му поводу весьма пессимистически: "В целом я согласен,-- писал он,-- хотя у меня есть искушение предложить МИДу с самого начала выбрать более жесткий курс. Впрочем, они все равно на это не согласятся!"28 И он был совершенно прав. МИД несомненно отказался бы от жесткой линии. Правда, мидовские чиновники отважились на предложение "прозрачно намекнуть" генералу Васильеву, что советские требования встретят куда более теплый прием, если советская сторона проявит взаимность; и 27 сентября бригадир Файербрейс из группы связи с русскими сделал этот "прозрачный намек". В соответствии с инструкциями, он объяснил Васильеву, что несговорчивость советских властей может отрицательно сказаться не столько на практических мерах по репатриации русских, сколько на юридических процедурах по определению статуса русских пленных в Англии. Вышинский в Москве и Гусев в Лондоне возражали против того, что англичане считают оказавшихся в их руках русских военнопленными, находя это оскорбительным для подданных союзного государства, и требовали, чтобы с ними обращались как "со свободными гражданами союзной державы". Англичане в принципе не возражали, однако объясняли, что для этого необходимо принять специальный "Закон о союзных вооруженных силах", составленный с учетом нужд правительств в изгнании, таких как французское и польское, пожелавших содержать военные части на территории Англии. Сейчас МИД склонялся к тому, чтобы задержать принятие такого закона до ответа советских властей. Файербрейсу пришлось попотеть, растолковывая ситуацию советскому собеседнику: Васильев никак не мог взять в толк, что в Англии даже правительство должно соблюдать законы, и упорно полагал, что всему виной -- британское коварство. Но независимо от того, понимал ли Васильев хитросплетения английской юриспруденции или нет, английские власти решили отложить принятие "Закона" до тех пор, пока советские власти не проявят большей готовности к сотрудничеству. Генерал Берроуз в Москве был извещен об этом шаге29. К сожалению, действенность угрозы МИДа снижалась тем, что советские власти резко возражали против "Закона". Не понимая его назначения, они месяцами оттягивали его принятие и согласились на него только в 1945 году. В конце сентября полковник Филлимор из военного министерства так подытожил состояние дел: Положение таково, что мы обязались идти навстречу требованиям Советов и многое сделали в этом направлении; но для того, чтобы с этим покончить и решить важнейшие вопросы о содержании и статусе военнопленных, мы должны что-нибудь вытянуть у советских властей... Между тем Советы торопят и нас, и американцев. Я обращаю ваше внимание на их приемы: все их обращения к нам начинаются с обвинений...30 Самые сильные из этих обвинений содержались в письме Гусева Идену от 27 сентября, где в весьма резком тоне вновь поднимались вопросы, обсуждавшиеся в его разговоре с министром иностранных дел 11 сентября31. Напомним читателю, что Гусев до сих пор не получил письменного уведомления о решении кабинета пойти навстречу советским пожеланиям в вопросе репатриации и даже, возможно, не слишком верил в готовность англичан к сотрудничеству. К тому же он, по всей вероятности, считал своим долгом выдвигать обвинения, которыми впоследствии можно было бы объяснить любые помехи в деле репатриации и протесты русских, не желающих возвращаться на родину. Эти жалобы сводились к огульным обвинениям англичан в злоупотреблении лояльностью русских. Тем самым на англичан как бы возлагалась прямая или косвенная ответственность за сопротивление русских военнопленных репатриации. Отсюда можно было заключить, что подавлять это сопротивление -- тоже дело англичан. Крайне возмущенные этими обвинениями, английские власти начали готовить пространное опровержение, подробнейшим образом доказывая их лживость32. Советы действительно зашли слишком далеко, и было необходимо показать им, в чем именно они допустили ошибку. Ни одному мидовскому сотруднику не пришло в голову, что советские деятели прекрасно разбираются в ситуации, а атака против англичан предпринята исключительно из тактических соображений. В последний момент, однако, советская методика разом изменилась. Из Москвы пришла телеграмма от генерала Берроуза. Он сообщал, что его новый советский коллега, только что заступивший на должность, "чрезвычайно сочувственно отнесся к этому делу и обещал ускорить решение вопроса" об участии англичан в репатриации английских военнопленных, освобожденных Красной армией. Он заявил со всей ответственностью, что командиры Красной армии получили инструкции создать наилучшие условия для освобожденных пленных союзных армий. Я сообщаю вам об этом незамедлительно, так как это первый признак того, что советский генеральный штаб намерен пойти нам навстречу33. Однако прошло всего два дня, и Вышинский пожаловался английскому послу в Москве на оскорбительное отношение к русским в Англии34. Такая политика кнута и пряника вконец запутала англичан. Можно было подумать, что советские представители получили инструкции обращаться с ними, как академик Иван Павлов обращался с подопытными собаками. Пока советские власти морочили англичанам голову, события приняли неожиданный оборот. Черчилль, обеспокоенный явным столкновением интересов союзников в Польше и на Балканах, предложил, чтобы они с Иденом приехали в Москву и попытались лично уладить все дела со Сталиным. 1 октября от генералиссимуса пришло благосклонное согласие. Решено было лететь через неделю35. Так, наконец, возникла возможность разобраться в затянувшемся деле о репатриации русских и английских пленных. МИД и военное министерство в спешке готовили для министра иностранных дел подробные сводки по данному вопросу. Главные цели были сформулированы так: Склонить советские власти к сотрудничеству в обеспече нии надлежащей заботы об английских пленных, освобо жденных Красной армией, и их репатриации. Заверить Советы в том, что русские, находящиеся в Анг лии, Франции и Египте, будут репатриированы, как толь ко будет практически решена транспортная проблема. Поскольку советские власти настаивают на том, что их подданные в Англии не могут пользоваться статусом во еннопленных, убедить их принять в качестве единствен ной разумной альтернативы "Закон о союзных вооружен ных силах". Опровергнуть несправедливые обвинения, выдвинутые Гу севым36. Тем временем английский Комитет начальников штабов сообщил МИДу о возможности найти подходящий транспорт для отправки русских "и обеспечить репатриацию 11 тысяч человек без ущерба для наших прочих нужд, при условии, что транспорт к концу ноября вернется в Англию". Однако в сообщении высказывалось предположение, что Советы "скорее пойдут нам навстречу, если мы не сделаем первого шага"37. Это была последняя попытка связать советское правительство соглашением, в котором оговаривались бы взаимные обязательства относительно репатриации пленных. Но начальники штабов не могли предугадать дальнейший ход событий. Через два дня, 11 октября 1944 года, Черчилль и Идеи принимали Сталина и Молотова на обеде в английском посольстве в Москве. Стоял прекрасный солнечный день, и у премьер-министра и министра иностранных дел были все основания пребывать в радостном оптимистическом настроении. Они только что с блеском и в хорошем темпе провели переговоры, в результате которых большая часть Балкан была отдана под советский контроль38. Может быть, поэтому Молотов в тот день был в необычайно хорошем расположении духа. Казалось, эта встреча руководителей союзных государств самым благоприятным образом завершила переговоры, которые могли бы тянуться до бесконечности. Гости прибыли в 9 часов, за столом царило праздничное оживление. Идеи имел возможность вдосталь наговориться со Сталиным, которого от него отделял только переводчик Павлов. Советский лидер был в превосходной форме, в беседе он блистал остроумием и мудростью. Он шутил насчет неугомонных поляков, рассказал длинный анекдот (оставшийся Идену непонятным) о партии крымского вина, захваченного у немцев. Идеи чувствовал, что его былое восхищение Сталиным разгорается с новой силой. Впервые он встретил этого необыкновенного человека девять лет назад и сразу почувствовал к нему то необъяснимое уважение, для которого не существует ни классовых, ни национальных, ни идеологических барьеров. Он писал о своей встрече со Сталиным в 1935 году: Сталин с первого взгляда произвел на меня неизгладимое впечатление, и мое мнение о его способностях осталось не-поколебленным. Его сильная личность обнаруживает себя без всяких стараний с его стороны. У него врожденные хорошие манеры, вероятно, это грузинская черта. И хотя я знал, что это безжалостный человек, я уважал его незаурядный ум и даже чувствовал к нему симпатию, которую не в состоянии объяснить до конца39. Вдруг Сталин помрачнел и, исподлобья поглядывая на Идена, заговорил о другом. Последующий разговор привел Идена в крайнее возбуждение. В телеграмме, посланной им на другой день Орму Сардженту в Лондон, эйфория бьет через край: Вчера на обеде в беседе с маршалом Сталиным был затронут вопрос о русских войсках, находящихся у нас в Англии. Маршал сказал, что был бы чрезвычайно признателен, если бы можно было устроить их возвращение в СССР. Я сказал, что мы с радостью сделаем все, чтобы помочь, и что, несмотря на большие трудности с транспортом, мы сейчас рассматриваем возможность их отправки на родину, решая попутно проблемы транспорта и эскорта. Маршал повторил, что был бы очень обязан нам, если бы мы могли организовать для него это дело. Я ответил, что он может в том не сомневаться и что мы сделаем все возможное. Со своей стороны, я высказал уверенность, что его правительство сделает все, чтобы помочь нашим пленным в Германии, если и когда Красная армия дойдет до немецких лагерей, где они содержатся. Маршал сказал, что, конечно, это будет сделано, он лично проследит за этим. Он дал мне слово, что о наших людях будет проявлена максимальная забота. Я думаю, что в свете этого разговора было бы крайне неразумно пытаться связывать перевозку русских на родину с вопросом о наших пленных. Мы должны все обеспечить, и, когда мы со всей определенностью сообщим русским о мерах, которые можем предпринять, нам следует напомнить им о том, что сказал мне маршал Сталин насчет отношения к нашим людям40. Вот так, в мгновение ока, был решен вопрос о русских военнопленных. Государственные мужи смеялись, пили и болтали за праздничным столом до самого рассвета. Когда на другой день Идеи, усталый, но счастливый, поднялся с постели, время близилось к полудню. Вечером он отправил приведенную выше восторженную телеграмму сэру Сардженту. Она случайно пересеклась со встречной телеграммой от Сарджента, который, словно неким телепатическим образом предугадав точку зрения Идена, рекомендовал отказаться от каких бы то ни было условий "из тактических соображений -- чтобы разрядить враждебную атмосферу"41. Постоянный заместитель министра сэр Александр Кадоган писал, что вся неловкая ситуация "была снята в высшей степени удовлетворительным заверением, которое мой министр получил от маршала Сталина"42. Английский Комитет начальников штабов получил приказ приступить к подготовке скорейшей репатриации русских пленных, и через четыре дня Кадогану сообщили, что к 23 октября будут готовы два военных транспортных судна43. Иден был убежден, что сталинские заверения исключают какие бы то ни было условия с английской стороны. Он отказался и от мысли ответить на обвинения, выдвинутые в "грубой записке" Гусева, поскольку это может "вновь привести к спорам"44. Сотрудник военного министерства Бовеншен так сформулировал новую позицию англичан: а) Репатриация продолжается. б) Никаких грубых записок посольству. в) Никаких распоряжений насчет "Закона" [о союзных вооруженных силах], пока нас не попросит МИД45. 16 октября в 16.30 Идеи, встретившись в Кремле с Молотовым, заявил, что англичане обеспечили все необходимое для репатриации первых 11 тысяч советских граждан; остальные будут доставлены в СССР при первой возможности. Молотов выразил благодарность и тут же перешел к пункту, который очень беспокоил советских руководителей: Считает ли правительство его величества, что все советские граждане без исключения должны быть возвращены в Россию как можно скорее? Идеи ответил, что да и что для этого выделены корабли. Молотов сказал, что для него это принципиальный вопрос. Пока что он не получил ответа от английского правительства. Идеи ответил, что у него нет никаких сомнений на этот счет... Молотов сказал, что очень признателен, но речь идет о правах советского правительства и советских граждан, а вовсе не о транспорте. Согласно ли английское правительство, что вопрос о возвращении советского гражданина в СССР не может решаться исключительно на основании желания либо нежелания индивидуума? Некоторые советские граждане могут не захотеть вернуться, потому что они помогали немцам, но советское правительство требует права возвращения для всех своих граждан. Идеи сказал, что он не возражает. Английское правительство хочет видеть всех этих людей под опекой советской администрации. Молотов высказал предположение, что советские власти сами должны решать судьбу своих граждан. Идеи согласился, что... до возвращения на родину русские, находящиеся на территории Англии, должны находиться под опекой советских властей в рамках английского закона. Молотов закрыл дискуссию в обычной советской манере, выдвинув явно наобум нелепое обвинение в плохих условиях содержания пленных в одном из английских лагерей46. Впрочем, обвинение это, против обыкновения, было высказано как-то нерешительно -- словно Молотов понимал, что Идену больше нечего уступать. Идеи телеграфировал в Лондон о новых успехах47. До завершения визита в Москву, известного под кодовым названием "Толстой", Черчилль обменялся со Сталиным несколькими шутливыми фразами. Премьер-министр сказал... Что касается еды, то Англия, по просьбе маршала Сталина, обеспечила отправку в СССР 45 тысяч тонн солонины. Мы, кроме того, отправляем в СССР 11 тысяч бывших советских военнопленных, чтобы было кому эту солонину есть. Маршал Сталин сказал, что... очень многих военнопленных заставили воевать за Германию, тогда как остальные пошли на это по доброй воле. Премьер-министр заметил, что нам очень трудно разделить эти две категории. Поскольку они сдались нам, мы имеем право ходатайствовать за них, и он выразил надежду, что все они будут отосланы в СССР48. В тот самый момент, когда происходила эта странная беседа, несчастной английской делегации была передана советская вербальная нота. В ней содержалась еще одна яростная атака на обращение англичан с советскими пленными, повторялись все прежние обвинения Гусева и добавлялись новые49. Должно быть, английская делегация вела себя слишком почтительно, и советское правительство заподозрило, что англичане задумали какую-нибудь каверзу. См. об этом также в кн.: Р. Медведев. К суду истории. -- Нью-Йорк, Knopf, 1974, с. 488. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 101 А, (9 А, 11 А, 12 А). См. там же, 94 А. Там же, 6 А. См. там же, 92 А, а также 67. В автобиографии Григг избегает каких-либо упоминаний об этом (см.: James Grigg. Prejudice and Judgment. -- London, 1948). См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 98 А--В. CAB [в дальнейшем: Документы кабинета министров], 66.54, 168--169. См. там же, 65.43, 126. Архив Селборна. 10. См.: The Parliamentary Debates (Hansard) House of Lords.-- London, 1948, CLVI, pp. 1152--1182. И. См.: Gerald Reitlinger. The House Built on Sand.-- London, 1960, pp. 283--284. По данным английской разведки, с 1942 года занимавшейся подрывной работой среди иностранных рабочих в Германии (операция "Троянский конь"), накануне высадки здесь находилось полтора миллиона русских рабочих и 700 тысяч военнопленных и гражданских интернированных, занятых в основном в сельском хозяйстве и оборонной промышленности. Приводились свидетельства того, что нацисты опасались восстания или подрывной работы русских (см.: Архив военного министерства Великобритании, 898/340). Подробнее см.: Hans Bernd Gisevius. To the Bitter End.-- London, 1948, p. 516. Немецкое Сопротивление не могло понять, почему иностранные рабочие так и не подняли восстания (см. там же, р. 400). Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 104--105. См. там же, 64--67. Иногда высказывается мнение, что русские сдава лись под влиянием листовок союзников с обещанием не возвращать их в СССР. Однако американский документ, цитируемый в подтверждение этой точки зрения профессором Эпштейном, обращен, безусловно, к немецким солдатам (см.: Julius Epstein. Operation Keelhaul: The Story of Forced Repatriation from 1944 to the Present.-- Old Greenwich, Connecticut, 1973, pp. 28--29; см. также: The Ukranian Quarterly, X, p. 360; Alan Brownfeld. "Operation Keelhaul".-- Human Events, 1971, p. 765; John Barrett. "Operation Keelhaul": An Unknown Allied War Crime.-- The East-West Digest, 1972, VIII, p. 195). Американская пропаганда в качестве приман ки для русских довольно наивно обещала им возвращение в СССР. Док тор Эрхард Крегер рассказал мне, как развеселила генерала Власова ис тория о том, что американцы именно таким образом продлили сопротив- 87 ление русских, защищавших вместе с немцами от союзников французский город Брест (см.: В. Штрик-Штрикфельд. Против Сталина и Гитлера.-- Посев, 1981, с. 333). Англичане довольно рано отказались от мысли обещать им амнистию (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 51; а также 32--49). Листовки, сбрасываемые над Францией в 1944 году и написанные по-русски и по-армянски, призывали "не-немецких солдат вермахта" сдаваться в плен, причем сама листовка становилась своеобразным "пропуском". Об условиях сдачи в плен в инструкциях союзных войск говорилось лишь то, что "с каждым солдатом, предъявившим этот пропуск, следует обращаться в соответствии с международным законом" (там же, 818/456). Присутствие армянских войск было отмечено в департаменте Лозер 7 марта 1944 года (см. там же, 371/43382, 26). Экземпляры этой листовки были обнаружены у русских, привезенных в Англию. Они жаловались, что в листовке не было конкретных обещаний (см. там же, 81). ССО выпускало и другие листовки (см. там же, 105) , причем, по словам Мандерстама, в некоторых из них предлагалось предоставление убежища. Одна из таких листовок находится в Архиве министерства иностранных дел Великобритании (37-1/56715). Листовка заверяет русских, что перебежчикам гарантируется "свободная и независимая жизнь". 900 членов РОА в Намюре сдались, поверив этому обещанию. См. там же, 80. См.: H. F. R. Philby. My Silent War. -- London, 1968, p. 8. См. соображения У. Черчилля о советской тактике в кн.: James F. Byrnes. All in One Lifetime. -- London, 1960, p. 383. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 138--142. Г-н Мандерстам любезно дополнил эти сообщения своими воспо минаниями. См. Документы кабинета министров, 66.54, 7. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 115. Там же. 109 А. Там же, 111 А. См. там же, ПО, 111, 113 А. См. там же, 114, 116--117. См : John R. Deane. The Strange Allience. -- London, 1947, p. 183; Документы кабинета министров, 66/60, 203. 25 См.: John R. Deane, указ. соч., pp. 183--184. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 136 А. Там же, 137 А. Там же, 138--140. См. там же, 149 А, 152--153, 160 А, 163 А, 165 А, 174 А. Там же, 170 А. См. там же, 181 А. См. там же, 187 А. 88 Там же, 183 А. См. там же, 189 А. См.: The Earl of Avon. The Eden Mmoires: The Reckoning.-- London, 1965 [в дальнейшем: The Reckoning], pp. 479--481. Архив военного кабинета Великобритании, 32/11137, 192 А, 193 А, 194 А, 195, 196, 198 А. Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/8, 276--277. См. также: Ар хив военного министерства Великобритании, 32/11137, 198 А. См.: W. S. Churchill. The Second World War, VI. -- London, 1954, pp. 186--203; Sir Llewellyn Woodward. British Foreign Policy in the Second World War. -- London, 1962, pp. 307--308. The Earl of Avon. The Eden Memoirs: Facing the Dictators.-- London, 1962, p. 153. Идеи посетил Москву в разгар "кировского потока". Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/8, 269. См. также: The Reckoning, pp. 483--485. Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/8, 270. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 225 А. См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/8, 266--7; Эттли, как заместитель премьер-министра, был проинформирован об этом 13 ок тября (см. там же, 268); Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 226 А. Там же, 203 С. Там же, 204. См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3.434/4, 34--35, 63; а также 434/7, 47; Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 203 Д. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 219 А, 220 А. Документы канцелярии премьер-министра, 3.434/2 (17 октября). См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 222 А. │ 6 марта 1931 года Уинстон Черчилль, один из немногих тогда политических деятелей, возвысивших голос против большевистской диктатуры, выступил в лондонском зале "Альберт-Холл" на представительном митинге, созванном с целью "выразить протест против жестокостей в советских лагерях и потребовать запрета на ввоз в Англию изделий из СССР, изготовленных заключенными". Его речь была опубликована на следующий день в "Тайме". Рассказав об ужасах лесоповала в советских лагерях, он добавил: Царящие там условия сравнимы лишь с рабством. Советское правительство всей своей деспотической мощью обрушивается на политических противников, тысячами ссылая их в эти страшные места заключения... Если сегодня мы видим, как наши правители оправдывают творящиеся в России мерзости, дружески потворствуя тем, кто дает им "на лапу" (оживление в зале),-- если сегодня мы видим такое и одновременно чувствуем некий застой в нашей жизни, то это потому, что мы сами на какой-то момент -- признаемся в этом честно -- поддались слабости и смятению... Голосуя за предложенную резолюцию, присутствующие выразят свой решительный протест против системы наказания и принудительного труда в России, системы, которой, по словам мистера Гладстона, "вряд ли найдется что-либо равное в мрачном и скорбном перечне человеческих преступлений"1. С тех пор прошло четырнадцать лет. За эти годы в результате сталинских чисток и экономических авантюр число заключенных в исправительно-трудовых лагерях возросло до 15-20 миллионов2. (Когда Черчилль выступал в "Альберт-Холле", эта цифра не превышала двух миллионов.) Условия содержания в лагерях ухудшились, и огромный контингент рабской силы, управляемый властями ГУЛага, стал одним из главных -- а может, и главнейшим -- фактором советской экономики. История иногда не прочь подшутить: Черчиллю едва не пришлось отбыть на конференцию в Крым на одном судне с будущими рабами. 1 января 1945 года генерал Гастингс Исмей писал премьер-министру: Маршал Сталин настаивает на репатриации советских граждан, взятых нами в плен на Западном фронте, и есть предложение отправить тысячу-другую на "Франконии", если вы разрешите. Я уверен, что их можно полностью отделить от нашей группы, обеспечив им нормальные санитарные условия. Разумеется, их выгрузят немедленно по прибытии, так что вы их даже не увидите3. Однако это предложение не было принято, и для перевозки русских военнопленных пришлось искать другие средства. Да и катастрофа Второй мировой войны, разумеется, поставила Черчилля в совсем иные условия по сравнению с обстоятельствами 1931 года. На конференции "Толстой" в Москве остались нерешенными многие вопросы: содержание русских военнопленных, поддержание дисциплины в их рядах, их правовой статус в Англии, не говоря о практической проблеме возвращения тысяч пленных, уже собранных воедино в лагерях Западной Европы и Северной Африки. Что же касается англо-американских военнопленных, находившихся в Восточной Европе, то Англия и США намеревались добиться возможности послать офицеров связи за линию фронта Красной армии, чтобы они установили контакт со своими растерянными и полуголодными соотечественниками, выпущенными из лагерей. Необходимо было также выяснить, как скоро можно осуществить обмен пленными по суше после встречи русских и американских армий в центре Германии. Все эти вопросы стояли на повестке дня, и Большая тройка в Ялте попыталась наметить пути их решения. Отношение американцев к проблеме репатриации несколько отличалось от позиции англичан. Первое время после высадки американцы вообще не подозревали о всех этих сложностях. И вовсе не потому, что у них оказалось меньше русских пленных, чем у англичан: после первой горстки, взятой в плен в день начала операции "Оверлорд", они попадали к американцам тысячами. Это, как обычно, послужило поводом для яростных атак советской стороны. Через месяц после высадки государственному секретарю Кор-деллу Хэллу была вручена жалоба на то, что один из офицеров штаба Эйзенхауэра распространил в Лондоне заявление, чрезвычайно оскорбительное для русских пленных. После тщательного расследования выяснилось, что такого заявления просто не существует, хотя американские военные корреспонденты действительно отправляли на родину сообщения, сходные по содержанию с тем, которое цитировал советский представитель. Однако по приводимым цитатам трудно было понять, что именно так оскорбило советских чиновников. Речь шла о чудовищных лишениях и жес-токостях, которые заставили многих русских записаться против воли в немецкую армию. Говорилось, что многие из них при первой возможности дезертировали (иногда убивая при этом немецких командиров) и уходили к местным партизанам, воевавшим против нацистов. В сообщении прямым текстом было сказано, что попытка нацистов завоевать сердца и умы завербованных в восточные легионы почти полностью провалилась: "Большинство этих солдат сохранило свои моральные принципы и политические убеждения. Они считают себя гражданами СССР". Что же тут вызвало возражения советских властей? Ответ можно отыскать в заключенной в скобки фразе о том,, что примерно десять процентов русских, находившихся на службе у немцев, "можно считать пронемецки настроенными", а среди бывших офицеров Красной армии "этот процент несколько выше"4. Советский Союз отказывался публично признать, что кто-либо из его граждан может стать в оппозицию к своему большевистскому правительству. Еще меньше готов он был признать, что русские в этом деле вышли на первое место среди народов, воевавших против нацизма. Однако поначалу американцы не видели никаких сложностей, связанных с русскими пленными. Большинство их носило немецкую форму, воевало в немецкой армии -- поэтому американцы решили обходиться с ними так же, как с прочими немецкими пленными. На практике это означало, что русские оказались разбросаны по самым различным местам, в зависимости от того, к какой из армий, воевавших во Франции, они попали. На севере вела боевые действия 21-я группа армий под командованием Монтгомери; и до сентября 1944 года все русские пленные, захваченные на этом театре, направлялись в лагеря на территории Англии. В центре действовала 12-я группа армий под командованием Омара Брэдли: захваченные ею русские содержались в лагерях для военнопленных под американской администрацией в освобожденной части Франции. Наконец, 6-я группа американских армий генерала Де-верса в южной Франции отправляла пленных в северную Африку, в лагеря под английской администрацией5. Таким образом, американцам пришлось иметь дело непосредственно только с пленными, захваченными войсками Брэдли, и они никак не выделяли русских среди немецких пленных. Англичане к тому времени уже обсуждали вопрос о репатриации с советским правительством. Но, одновременно с запросом Молотову о его намерениях в отношении пленных, Идеи поручил лорду Галифаксу, английскому послу в Вашингтоне, доложить правительству США о ситуации: англичане хотели, чтобы политика союзных правительств в отношении русских военнопленных была единой. Разумеется, все решения относительно окончательной судьбы пленных следовало отложить до получения ответа от Мо-лотова. В черновике телеграммы МИДа лорду Галифаксу сообщалось о намерении в качестве условия потребовать от Советского Союза не отдавать военнопленных под суд сразу по их возвращении -- во избежание контракций со стороны немцев. Но из самой телеграммы это условие выпало -- словно в предвидении скорой капитуляции по этому вопросу6. Примерно в это же время пришел запрос из штаб-квартиры ВКЭСС о возможности использовать взятых в плен русских из трудовых батальонов Тодта на строительстве военных объектов союзников за линией фронта7. Американское правительство ответило быстро и весьма решительно. На всех пленных, захваченных в немецкой форме, говорилось в ответе, распространяется Женевская конвенция 1929 года, подписанная Великобританией, США и Германией. В соответствии со статьей 31 Конвенции, их нельзя использовать на работах для укрепления военной мощи союзников, возвратить же в СССР следует только тех пленных, которые наверняка снова окажутся в Красной армии. Любое другое решение может быть чревато опасностью немецких репрессий по отношению к военнопленным союзных армий8. В то же время правительство США не хуже английского понимало, что любое решение, касающееся русских военнопленных, должно быть в какой-то мере связано с положением американских пленных, которых, по всей вероятности, освободит Красная армия. Статус американских и советских военнопленных был различен, поскольку американцы являлись просто освобожденными военнопленными, тогда как русские были взяты в плен в немецкой форме. К тому же среди русских было много гражданских лиц, и тут возникали сложности иного рода. Но проблемы содержания и возвращения подданных каждой страны были сходны, и эти вопросы неизбежно рассматривались на международных переговорах во взаимосвязи. Уже 11 июня 1944 года главы английской и американской военных миссий в Москве обратились к советскому генеральному штабу с запросом о том, какие меры будут приняты по отношению к пленным союзных стран, которые будут освобождены в ходе надвигающегося наступления Красной армии. Позже, 30 августа, посол США Гарриман предложил Молотову меры по сотрудничеству в этом вопросе, который все больше занимал союзников9. Молотов удосужился ответить только три месяца спустя, и львиная доля его письма состояла из необоснованных упреков. Тем временем советский посол в США Андрей Громыко обратился к Госдепартаменту с требованием немедленно отослать в СССР -- на американских судах -- всех русских, взятых в плен американскими войсками. Особенно заботили его русские, которые вместе с немецкими пленными были переправлены через океан и находились сейчас на американской земле. По его требованию, советский представитель получил разрешение навестить семнадцать таких пленных в лагере "Патрик Генри" в Виргинии. Первый секретарь посольства Базыкин вернулся из лагеря с рассказами о том, что с пленными плохо обращаются и пичкают их антисоветской пропагандой. Громыко, не откладывая дела в долгий ящик, тут же -- 12 сентября -- написал жалобу заместителю госсекретаря Стеттиниусу10. Вслед за этим нашелся новый повод для жалобы: США, дескать, завербовали нескольких русских пленных в свою армию. Американцы с нескрываемым сарказмом отвергли это обвинение, равно как и предположение, что среди пленных ведется антисоветская пропаганда". В дальнейших переговорах с Соединенными Штатами советские представители ни разу не ссылались ни на одно из этих обвинений. Однако требование о немедленном возвращении всех русских пленных нельзя было оставить без ответа. 15 сентября государственный секретарь Корделл Хэлл отправил послу в Москве Авереллу Гарриману телеграмму с полным изложением позиции США в этом вопросе, одновременно предлагая ему выяснить советские пожелания относительно русских военнопленных. Хэлл начал с констатации факта: "Пока они находятся под опекой американцев, они пользуются статусом немецких военнопленных и обращение с ними отвечает условиям Женевской конвенции о военнопленных". Он добавил, что те, кто считает себя советским гражданином, могут по их требованию быть возвращены в СССР. Но никого не следует отправлять назад силой "во избежание ответных мер против американских граждан, находящихся в руках у немцев". Об этой позиции американцев советским властям стало известно 13 декабря 1944 года. В результате визитов со стороны советских представителей многие пленные действительно потребовали возвращения на родину, и их желание было выполнено. Теперь требовалось официальное обращение к советскому правительству "с целью убедиться, каковы пожелания правительства в отношении лиц, могущих признать себя советскими гражданами". Хэлл предложил Гарриману скоординировать усилия в этом деле с английским послом сэром Арчибальдом Кларком Керром, поскольку английский МИД недавно отправил аналогичный запрос в советское посольство в Лондоне12. Следует, однако, отметить, что между английской и американской позициями имелась существенная разница. Хэлл хотел урегулировать вопрос о репатриации только тех русских, которые считали себя советскими гражданами и хотели вернуться на родину. Англичане же, напротив, просили посла Гусева известить их о советских пожеланиях относительно всех пленных, имеющих или имевших прежде советское гражданство. А кабинет на заседании 4 сентября заранее решил согласиться на репатриацию всех русских пленных, если того потребует советское правительство. Впрочем, это решение было секретным, и Госдепартамент США пока что о нем не знал. Совершенно ясно, что Госдепартамент отказался от строгого соблюдения принципов Женевской конвенции с большой неохотой и под мощным политическим нажимом. Английский МИД вел себя совсем иначе. Его позиция сводилась в основном к усилиям пойти навстречу советским пожеланиям еще до того, как они высказывались; так что Соединенным Штатам предстояло впервые столкнуться с точкой зрения своего союзника, отличной от их собственной. Первые сообщения об этом поступили от политического советника США в Италии Александра К. Кирка. Кирк был поверенным в делах в американском посольстве в Москве в самый разгар сталинского террора, а потому мог представить себе трагические последствия, которые повлечет за собой отказ Англии от принципов, бывших дотоле неотъемлемой частью ее национального достояния13. Кирк телеграфировал Хэллу из штаб-квартиры союзных сил в Казерте: Согласно информации, полученной в штаб-квартире союзных сил от английского военного министерства, достигнуто соглашение с советским правительством о репатриации советских граждан, которые находятся сейчас в качестве военнопленных на Ближнем Востоке -- или которые будут взяты в плен в будущем. Репатриация не связывается с их желанием вернуться в Россию. В дальнейшем от советских граждан не будут требовать подтверждения их готовности вернуться на родину. На Ближнем Востоке получены инструкции из Лондона действовать согласно этому соглашению и как можно скорее обеспечить перевозку этих лиц в Тегеран. Макмил-лан [в то время постоянный министр в штаб-квартире союзных сил в Казерте], вероятно, получит инструкции на этот счет от МИДа. На следующий день Кирк послал еще одну телеграмму: Полагаю, что Департамент сочтет полезным убедиться в характере методов по принуждению русских военнопленных к возвращению в СССР, хотя в силу предыдущих соглашений им предоставлялась возможность сохранить статус военнопленных. К тому же, насколько я понимаю, некоторые были захвачены нашими войсками и переданы англичанам по соглашению, в котором оговаривалось это условие. Последний намек относился к русским, сдавшимся 6-ой группе армий США в южной Франции и из соображений удобства отвезенным в лагеря в Египте, то есть переданным из-под американского под английский контроль. Их число превышало 4 тысячи. Последние изменения в английской политике могли привести к возвращению захваченных американцами русских в СССР, и в этом невольно оказались бы повинны американцы, позволившие себе нарушить Женевскую конвенцию; это, в свою очередь, было бы чревато опасностью немецких репрессий по отношению к американским военнослужащим в немецком плену. Макмиллан известил МИД о позиции Кирка и опасениях американцев, но британские официальные лица не придали этому значения. Патрик Дин возразил, что репатриация русских вовсе не означает нарушения Конвенции, а полковник Филлимор из военного министерства заявил следующее: "Если власти США не согласны, пусть забирают своих пленных назад"14. Во всяком случае, щепетильность американцев не оказала никакого влияния на действия англичан. Репатриации пленных в СССР пока что мешала нехватка транспортных средств, но на Ближний Восток уже пришли инструкции с требованием вернуть находившихся там пленных, "независимо от того, хотят ли они возвращаться в Россию или нет". Командующий английскими войсками в Иране и Ираке запросил, как следует обращаться с репатриируемыми русскими -- "как с друзьями-союзниками, находящимися в пути, или как с военнопленными, на которых распространяются соответствующие ограничения". То ли генерал Э. С. Гепп, заведующий отделом военнопленных, проявил чувство юмора, то ли так получилось само собой, но его ответ гласил: "Мы не возражаем против того, чтобы с русскими обращались как с друзьями-союзниками (что бы под этим ни разумелось), лишь бы они не сбежали по дороге". Это парадоксальное заявление представляется идеальным примером английского компромисса. Не менее остроумным способом справились англичане и с нежеланием командующего на Ближнем Востоке отдать приказ английским солдатам стрелять в убегающих пленных: на сей предмет были приглашены советские охранники, не обремененные подобными предрассудками15. Американские чиновники, до которых начал доходить смысл происходящего, были явно озадачены новой политикой англичан. В ответе на телеграмму Корделла Хэлла от 15 сентября посол США в СССР Гарриман констатировал, что английское посольство пока не может предоставить точной информации относительно этой политики. Кларку Керру удалось увидеть только копию телеграммы должностным лицам на Ближнем Востоке, которую уже прокомментировал Кирк из штаб-квартиры в Казерте. Из этой телеграммы следовало, что англичане рассматривают возможность насильственной репатриации. Гарриман заключил, что Соединенным Штатам тоже придется решать вопрос о применении силы. При этом следовало серьезно подумать об опасности репрессий по отношению к американским военнослужащим, находящимся в немецком плену. Англичане еще не сообщили Соединенным Штатам о решении кабинета от 4 сентября. 26 сентября сотрудник посольства Англии в Вашингтоне Пол Гор-Бут, позднее постоянный заместитель секретаря МИДа, информировал американских коллег, что его правительство еще не приняло окончательного решения о применении силы к русским военнопленным. Разумеется, это ни в коей мере не соответствовало истине, но нам до сих пор неизвестно, почему МИД вводил американцев в заблуждение16. Посол Англии в Вашингтоне лорд Галифакс писал в МИД, что американцам не терпится получить полную информацию относительно намерений англичан. Сообщая о протестах Громыко, которые отвергли Хэлл и Стеттиниус, он замечает: Госдепартамент теряется в догадках относительно причин столь внезапного нажима. Правда, имели место локальные конфликты, в какой-то мере связанные с данным вопросом. Иммиграционные власти в Сиэтле недавно отказались содействовать возвращению моряков, сбежавших с советского судна. Далее лорд Галифакс писал: Между тем американские власти проводят допросы пленных русского происхождения. В группе из семнадцати человек восемь заявили, что не желают возвращаться в Советский Союз... Понимая, что за всем этим могут стоять более серьезные проблемы, американцы хотели бы знать ваше мнение по этому вопросу17. 4--2491 97 Можно с большой долей уверенности предположить, что именно эти ничего хорошего не сулившие "локальные конфликты" и вызывали гнев советских представителей. Ведь англичане еще не заявили о своем полном согласии с советскими требованиями, а американцы начинали выказывать признаки нежелания сотрудничать именно в этом главном для советских интересов вопросе -- возвращении всех без исключения беглецов. Советская тактика в таких случаях неизменно сводилась к потоку категоричных обвинений, где на долю реальных фактов выпадала самая ничтожная роль. Эти обвинения, вручаемые одновременно соответствующим инстанциям в Лондоне и Вашингтоне, будоражили МИД и ставили в тупик Госдепартамент. Кирк передал из Италии записку МИДа Макмиллану, в которой Патрик Дин высказывал мнение, что поскольку Конвенция не распространяется на русских пленных, применение силы к ним представляется вполне законным. Однако в пространном официальном английском меморандуме от 11 октября, где перечислялись детали предлагаемого "Закона о союзных вооруженных силах" (который, по расчетам англичан, должен был отвечать советским пожеланиям), этот важнейший вопрос о применении силы вообще не затрагивался18. Меморандум был вручен советским властям в тот самый день, когда охваченный эйфорией Идеи на обеде в английском посольстве в Москве уступил Сталину по всем пунктам. Американские власти, смущенные явными противоречиями и непоследовательностью английской политики и возмущенные обвинениями и давлением с советской стороны, по-прежнему считали, что все пленные, захваченные в немецкой форме и объявившие себя немецкими гражданами, должны считаться таковыми. Об этом они сообщили 19 октября сотруднику советского посольства в Вашингтоне Александру Капустину19. Следовательно, всякий русский, не желавший возвращаться в СССР и понимавший свои права в соответствии с международным законодательством, мог рассчитывать на то, что американские власти будут рассматривать его как немецкого военнопленного. За этот шанс спасти свою жизнь ухватились немногие -- в конечном счете несколько десятков из тысяч советских пленных. Большинство их было запугано и совершенно дезориентировано, они привыкли к побоям, жестокому обращению, непонятным приказам. В массе своей это были люди малообразованные, встречались и вовсе неграмотные. Даже офицеры, скорее всего, не понимали прав, предоставляемых им Женевской конвенцией. Да и как могло быть иначе: ведь они выросли в стране, которая отказалась не только от Женевской конвенции, но и от законности вообще. Большая часть русских, находившихся в американских лагерях, была подготовлена к возвращению в СССР. Лагеря посетил советский военный атташе полковник Сараев. Как и в Англии, здесь были весьма успешно пущены в ход посулы, ложь и угрозы. Правда, в лагере в Индиатаун Гэп, штат Пенсильвания, имел место неприятный инцидент: один из пленных приветствовал Сарае-ва нацистским салютом20. Большинство, впрочем, считало, что в конце концов их все равно заставят вернуться на родину, а коли так -- то разумнее с самого начала выказать добрую волю. Некоторые, догадываясь, что ожидает их по возвращении, заявили о своем отказе возвращаться в СССР, но поскольку они уже назвались советскими гражданами, американские власти не могли понять, как быть с этой промежуточной категорией пленных. Их нельзя было рассматривать как немецких военнопленных, поэтому от репатриации их могли спасти лишь два фактора. Во-первых, Госдепартамент мог предоставить им, в соответствии с американской традицией, убежище как политическим беженцам. Во-вторых, США все еще опасались германских репрессий в отношении американских военнопленных, находящихся в плену у немцев. С другой стороны, трудно было отвергнуть советские претензии на людей, которые сами заявили о своем советском гражданстве. Американские власти долго не могли придти к окончательному решению. 17 октября Бернард Гафлер, сотрудник Госдепартамента, занимавшийся проблемами военнопленных, запросил, действительно ли США рассматривают возможность введения "новой политики", в результате чего "советским властям будут переданы люди, которых до сих пор отказывались вернуть, поскольку они не желали возвращаться в СССР"21. Гафлеру явно не нравилась эта перспектива, и он был против такой политики, но давление на американские власти возрастало с каждым днем. Через несколько дней Эйзенхауэр из штаб-квартиры ВКЭСС отправил письмо Объединенному комитету начальников штабов. Он писал о ненормальном положении русских военнопленных, взятых в плен 12-й группой армий под командованием Брэдли, находившихся под опекой США и, следовательно, подлежащих скорее американской, чем английской юрисдикции. Эйзенхауэр настаивал, чтобы Соединенные Штаты вели политику, которая отвечает пожеланиям только что прибывшей в ВКЭСС советской миссии22. Это требование поддержал английский МИД, опасавшийся, что в случае отказа на него "обрушится новый шквал протестов, ответить на которые будет очень трудно"23. Объединенный комитет начальников штабов подготовил проект ответа, одобряющий требования Эйзенхауэра24, но Госдепартамент не спешил соглашаться на проведение в жизнь этого решения. Нетерпение Эйзенхауэра можно понять: ему трудно было объяснить советской комиссии, почему среди русских, взятых в плен американцами, одних репатриируют без всяких проволочек, а других месяцами держат в лагере. Наконец решение было принято -- но с двусмысленной оговоркой относительно "заявления о гражданстве", которая при желании давала американцам возможность уклониться от выполнения взятых на себя обязательств. 23 сентября советский посол Громыко в письме государственному секретарю Хэллу потребовал скорейшего возвращения всех советских граждан, находившихся под американской опекой25. Объединенный комитет ознакомился с письмом, и 2 ноября адмирал У. Лихи, начальник штаба президента Рузвельта, передал государственному секретарю проект ответа, пояснив в сопроводительной записке, что поскольку англичанами в отношении военнопленных уже проводится определенная политика, с военной точки зрения было бы нежелательно договариваться с правительством СССР об особом американском подходе к этому вопросу. Проект был принят и более или менее дословно повторен в письме, врученном шесть дней спустя исполняющим обязанности государственного секретаря Стетти-ниусом советскому послу Громыко. В письме говорилось: Правительство США примет все необходимые меры, чтобы отделить всех пленных, заявивших о советском гражданстве, и собрать их в специально установленном месте, где представители советского посольства смогут иметь к ним доступ для проведения допросов. Всякое лицо, чье заявление о советском гражданстве будет подтверждено американскими военными властями при сотрудничестве вашего посольства, будет, после поступления от вас требования о его возвращении под советский контроль, передано вашим властям?*'. (Курсив наш.-- Н. Т.) Итак, через два месяца после того, как Англия определила свою политику в отношении русских военнопленных, Соединенные Штаты тоже выразили намерение репатриировать -- если понадобится, то и насильно -- русских пленных, находившихся под их опекой. Официально объявил о решении Госдепартамент, но приняли его первоначально военные власти, руководствуясь теми же соображениями, которые побудили английское правительство и Госдепартамент с этим решением согласиться. Джордж Кеннан, работавший в ту пору в американском посольстве в Москве, объяснял недавно автору этой книги: 100 Я был тогда в Москве. Мы все понимали, что репатриацией и наказанием репатриируемых занимается НКВД, и не питали никаких иллюзий насчет их дальнейшей судьбы по возвращении в СССР. Действия западных правительств внушали мне ужас и чувство стыда. Но я не могу припомнить, чтобы кто-нибудь хоть раз посоветовался об этой политике с нами, специалистами, бывшими в Москве, или хотя бы официально сообщил о том, что делается. В Соединенных Штатах военные власти во время войны чувствовали свое превосходство и крайне редко обращались за консультацией к дипломатам, находившимся на месте событий, не говоря уже о мелких сошках вроде меня27. Суждение профессора Кеннана представляется верным. Военные власти, естественно, хотели как можно скорее заполучить американских пленных, освобожденных Красной армией, и старались исключить при этом любые накладки, способные помешать сотрудничеству с советским генеральным штабом. Кроме того, 6-я американская армия находилась теперь под командованием ВКЭСС, а это означало, что взятых ею русских пленных больше нельзя отправлять в СССР через Ближний Восток под эгидой английских военных властей. До тех пор американцам удавалось решать эту проблему, попросту игнорируя ее; теперь это стало невозможно28. Не исключено, что письмо Стеттиниуса от 8 ноября, информирующее Громыко о готовности США применить силу при репатриации советских граждан, послужило стимулом для возобновления кампании в советской прессе по скорейшему возвращению сынов отчизны, исстрадавшихся в разлуке с родиной29. Примерно тогда же Сталин решил, что США уже достаточно уступили СССР и приспела пора ответить на письмо посла Гарри-мана трехмесячной давности, в котором впервые выдвигалось предложение о сотрудничестве в деле взаимной репатриации освобожденных военнопленных. 25 ноября посол наконец получил ответ, подписанный Молотовым. Отдав дань непременным протестам, нарком соглашался, что такое сотрудничество необходимо и приемлемо для советского правительства. Далее Молотов подчеркивал, что речь идет о репатриации всех без исключения советских граждан, независимо от их пожеланий или обстоятельств, в которых они находятся. Он также требовал, чтобы советские граждане рассматривались не как военнопленные, а как "свободные граждане союзной державы". Это требование, вероятно, было вызвано сообщением советского посольства в Вашингтоне о том, что некоторые русские с успехом используют в своих интересах права немецких военнопленных30. Признать это открыто было невозмож- но, и советские власти решили возмутиться тем, что русские находились в одном лагере с немцами, "нашими общими врагами"!31 Хотя Госдепартамент принял рекомендацию Объединенного комитета начальников штабов, он отнюдь не выказывал энтузиазма английского МИДа в проведении политики насильственной репатриации. 10 декабря, через месяц после того, как Громыко было отправлено письмо с этим решением, Стеттиниус получил запрос из Италии от Александра Кирка, который интересовался, действительно ли американцы согласились на применение силы при репатриации. Ответ из Вашингтона пришел через 10 дней. Правительство Соединенных Штатов решило придерживаться следующей политики: все пленные, заявившие о своем советском гражданстве, будут выданы советскому правительству независимо от их желания32. Таким образом, насильственной репатриации подлежали лишь те, кто "заявил о своем советском гражданстве"; их судьба была решена. Но те, у кого хватило сообразительности назваться немецкими военнопленными, подпадающими под Женевскую конвенцию, не подлежали выдаче в СССР. К этому времени американские военные власти перевезли советских граждан из лагерей, где те содержались, в Кемп Руперт, штат Айдахо33. 28 и 29 декабря 1100 русских вывезли из Руперта в порт на западном побережье США. В официальных американских документах об этой группе пленных было сказано следующее: Вчера в Руперте, прямо перед отправкой группы, советский полковник заявил представителям военных властей, что из Вашингтона пришло сообщение об отмене транспорта. Час спустя он заявил, что получил новые инструкции из Вашингтона и перевозка состоится. Из 1100 человек, отправленных на судно, около семидесяти не хотели возвращаться. Однако эти семьдесят уже заявили о том, что они советские граждане. Трое из них пытались покончить с собой: один пробовал повеситься, второй -- заколоться, третий бился головой о балку в бараке. В конце концов все трое были отправлены в порт34. Несмотря на явные колебания Госдепартамента, выразившиеся в задержке рейса, русские пленные в тот же день отплыли во Владивосток. К 1 февраля, по сообщению военных властей США, "примерно 2600 человек из тех, кто заявил о своем советском гражданстве, были отправлены на советских судах в сибирские 102 порты"35. О том, что случилось с ними после прибытия на родину, мы знаем из рассказа заключенного, встречавшегося с бывшими военнопленными в лагерях на Воркуте. Русские пересекли Тихий океан и прибыли во Владивосток. Здесь их сначала отправили в тюрьму, но на фронте не хватало людей, и они снова оказались в Красной армии, которая в это время уже шла с боями по Польше. Они участвовали во взятии Берлина, а уже после этого их судили и дали по 25 лет за измену родине36. Наступила зима, а суда с русскими пленными по-прежнему бороздили океаны. 29 декабря первое такое судно вышло в Тихий океан. За два месяца до того первые группы из Англии были отправлены в Мурманск; а по Средиземному морю и пустыням Ирака и Персии уже целый год двигались конвои, переправлявшие русских на родину. Всех их ждала одинаковая участь, но пока что лучше всего жилось тем, кто оказался на Ближнем Востоке. Английские военные власти прилагали массу усилий для развлечения своих подопечных, и те из них, кто выжил после допросов и суда и оказался в Магадане или на Воркуте, наверное, не раз вспоминали прохладительные напитки у бассейна в Багдаде и английский оркестр, игравший под пальмами перед ужином. Среди репатриируемых было много крымских татар и других мусульман, "которые молились во всех мечетях. Они особенно ценили возможность вновь почувствовать себя мусульманами: по их рассказам, мечети у них на родине были разрушены"37. Воспоминания об этой экзотической интерлюдии между заключением в немецком лагере и рабством в советском живо запечатлелись и в памяти тех, кто охранял русских военнопленных. В начале декабря 1944 года офицер Королевских инженерных войск Дж. Г. Франкау плыл из Таранто в Хайфу на старом военном судне "Франкония" (через два месяца Черчилль с английской делегацией отправится на нем на Ялтинскую конференцию). На борту находился "новозеландский батальон, состоявший целиком -- от командира до рядовых -- из маори, и несколько сотен освобожденных русских военнопленных". Здесь же оказался и польский офицер, который, разговорившись с русскими, сказал Франкау: Они уже целиком и полностью во власти своих комиссаров. Они говорят, что по возвращении не будут наказаны за то, что сдались в плен. Многие из них побывали в Швейцарии... Когда их спросили, что они думают о Швейцарии, они, если 103 не ошибаюсь, ответили: "Неплохая страна, но, конечно, уровень жизни не такой высокий, как в СССР". Франкау продолжает: Наверное, у русских с маори возникали взаимные трудности в общении. Однако солдат это вроде как не смущало, потому что едва мы вышли в спокойное, залитое луной море, на верхней палубе раздалось пение. Сначала маори спели свою охотничью песню... Русские ответили своей... Англичане тоже попробовали было исполнить что-нибудь; однако вскоре мы отказались от этих попыток, понимая, что только портим дело. Лунный свет, странное, притягательное пение без слов и глубокое чувство товарищества -- все это так подействовало на нас, что буквально все в ту ночь отправились спать со слезами на глазах. К тому же, для нас война в Европе благополучно закончилась38. Но вернемся к дискуссиям в Лондоне, Вашингтоне и Москве. Красная армия вошла в Польшу и на Балканы, и США все больше волновал тот самый вопрос, который оказал столь серьезное воздействие на решения Идена. Начиная с июня, генерал Дж. Дин из военной миссии США в Москве постоянно обращался к советскому правительству с просьбой о заключении соглашений относительно освобожденных американских военнопленных и организации их возвращения на родину. Несмотря на неоднократные попытки обращения к Молотову, ответ последовал только в конце ноября, и в нем выражалось лишь общее согласие с принципом сотрудничества и ничего не говорилось о практических мерах, предложенных Дж. Дином и послом Гарриманом. Между тем в США уже были доставлены на американских самолетах первые американские пленные из Восточной Европы -- около тысячи человек. Их отправили в начале сентября из Румынии благодаря помощи румынского правительства, которое еще не подпало полностью под советский контроль. Король Михай лично санкционировал это мероприятие, в котором, правда, на местах приняло участие советское военное командование. И государственный секретарь Хэлл тактично поблагодарил советское правительство за помощь39. Но это был исключительный случай, и беспокойство представителей США, ведущих переговоры, возрастало по мере приближения войск Г. К. Жукова к первому лагерю, где, как было известно, содержались американцы. 5 декабря посольство США в Москве вновь подняло этот вопрос -- и снова безуспешно. Прождав больше трех недель, Гарриман написал очередное 104 послание, и на этот раз, ко всеобщему удивлению, ответ пришел в тот же день. В письме Вышинского сообщалось, что для переговоров с Дж. Дином о взаимной репатриации граждан их стран назначены два советских генерала. Впервые Дж. Дин встретился со своими советскими коллегами через месяц, или, как он уточняет, "более чем через шесть месяцев после моего первого обращения по этому вопросу в Ставку верховного командования"40. На этой встрече, состоявшейся 19 января 1945 года, Дж. Дину был представлен проект советского соглашения; на следующий день такой же проект получило английское посольство. В нем говорилось, что освобожденных "граждан" необходимо собирать вместе в определенных местах, обеспечивать их содержание и немедленно извещать правительства заинтересованных стран относительно освобождения и местопребывания их подданных. Предусматривались также допуск представителей по репатриации "в концентрационные лагеря и другие пункты содержания этих пленных" и "по возможности скорейшая репатриация этих лиц". На первый взгляд, текст проекта казался представителям обоих западных союзников вполне разумным, требовалось лишь несколько незначительных поправок. По словам Дина, "это было хорошее соглашение, но оказалось, что для Советов это всего лишь листок бумаги". Это, впрочем, выяснилось лишь позже, а пока союзники сочли возможным принять соглашение в целом. Имелось лишь одно серьезное возражение, о котором Дж. Дин телеграфировал в штаб-квартиру ВКЭСС. Речь шла о главном вопросе -- кого следует считать советским гражданином. Дж. Дин указывал на возможность репрессий со стороны врага, если мы позволим советским властям объявить немецких военнопленных советскими гражданами и будем способствовать их скорейшему возвращению в СССР, где их, возможно, ожидает наказание. По мнению Дж. Дина, самое разумное -- предоставить советским властям самим разбираться, кто является советским гражданином. Дж. Дин предложил, чтобы в переговорах приняли участие и англичане, поскольку они столкнулись с теми же проблемами. Советские представители согласились рассмотреть это предложение, но, вероятно, оно им не очень понравилось. По-видимому, они предпочита- ли вести с англичанами отдельные переговоры41. 105 Англичан во всем этом заботило лишь одно: как можно скорее добиться соглашения, чтобы иметь возможность установить правила по охране и возвращению на родину военнопленных из Англии и стран Британского Содружества. Переговоры, очевидно, зашли в тупик, поскольку не был достаточно четко определен статус 12 тысяч русских военнопленных, которые все еще находились в Англии. По мнению английских властей, советские представители ясно дали понять, что они рассматривают все это дело как представляющее взаимный интерес и не намерены двигаться дальше, пока не будет удовлетворительно решен вопрос о статусе их граждан в Великобритании. Соответственно, МИД надеялся заключить двустороннее соглашение, чтобы найти удовлетворительное решение вопроса. Союзники полагали, что случай обсудить и решить эту сложную проблему представится на будущей встрече руководителей союзных держав в Ялте, известной под кодовым наименованием "Аргонавт"42. Ведь на встрече будут присутствовать Черчилль, Рузвельт и Сталин, а в делегацию можно включить военных и дипломатов, специалистов по проблеме военнопленных, которые обсудят этот вопрос с американской и советской стороной. Англичан очень беспокоил пункт, на котором очень настаивали советские власти: "...такое соглашение должно распространяться на советских граждан и британских подданных, интернированных и насильно депортированных немцами". По словам представителя английского посольства в Москве, при том, что число насильственно депортированных советских граждан, в отличие от военнопленных, составляет много тысяч, английских подданных в этой категории всего несколько или нет вовсе. В Англии это недоразумение удивило многих, однако "МИД посчитал, что это условие следует принять для обеспечения соглашения о военнопленных"43. 29 января Иден представил Кабинету военного времени доклад по этому вопросу. Он настаивал на принятии советских условий и на скорейшем заключении соглашения, "самое лучшее, на предстоящей конференции". Через два дня Кабинет военного времени собрался на очередное совещание, чтобы рассмотреть и принять эту рекомендацию. Ни Иден, ни Черчилль на этом заседании не присутствовали: они уже прибыли на Мальту, которая была первым этапом на пути в Ялту44. 106 Позиция англичан окончательно прояснилась. Хотя советские власти предпочитали сепаратные переговоры, "в связи с интегральным характером англо-американских войск в Западной и Южной Европе" Англия хотела предварительно достичь соглашения с Соединенными Штатами и проводить совместную линию. Не менее важно было, чтобы "Объединенный комитет начальников штабов согласился считать это соглашение действующим"45. Трудность состояла в том, что американцам проблема не казалась столь однозначной. Помимо всего прочего, несколько крупных чиновников Госдепартамента были очень недовольны, что им приходится одобрять участие своей страны в деле, которое выглядело бесчестным и бесчеловечным. Такое же положение сложилось в свое время и в английском кабинете, но возражения лорда Селборна и сэра Джеймса Григга были отброшены, и премьер-министра больше не терзали муки совести. Кабинет дал руководящие указания, и МИДу оставалось только провести их в жизнь. Ни одного голоса протеста не раздалось в министерстве, и, насколько нам известно, никто из сотрудников МИДа не выразил никаких сожалений или неодобрения по поводу решения кабинета -- ни тогда, ни годы спустя. В Госдепартаменте дело обстояло иначе. Эдуард Р. Стеттини-ус, 21 ноября 1944 года сменивший Корделла Хэлла на посту государственного секретаря, разбирался в природе советского коммунизма не лучше своего президента, но, в отличие от Рузвельта, был "скромным и простодушным человеком, обладавшим точным нравственным чутьем. Он не был ни интриганом, ни политиком, ни борцом"46. В телеграмме послу Гарриману от 3 января Стетти-ниус подчеркивал, что репатриацию освобожденных американских пленных не следует связывать с возвращением на родину советских граждан, находящихся среди немецких военнопленных. Он объяснял, что "возникли трудности с теми, кто заявил о советском гражданстве и кого правительство намерено передать совет* ским властям", и отмечал, что имеется "незначительное число лиц со славянскими фамилиями, которые заявляют, что они не советские граждане"47. ' Такую позицию занимал Стеттиниус в начале января 1945 года. 25 января он выехал на Ялтинскую конференцию. Прибыв на следующий день в Марокко, он провел там трое суток за обсуждением вопросов, которые предстояло решать на конференции. По рассказу самого Стеттиниуса, "из Вашингтона, от заместителя государственного секретаря Джозефа К. Грю, прибыло множество телеграмм"; среди них наверняка была копия телеграммы, которую Грю отправил 27 января представителю ВКЭСС в Лондоне Мерфи. Грю выражал озабоченность тем, что представленный англичанами проект соглашения, копия которого к тому времени уже имелась в Госдепартаменте, "существенно расходится" с предложениями американских экспертов, и просил Мерфи проследить за тем, чтобы американские эксперты при ВКЭСС ждали дальнейших инструкций в связи с этими предложениями48. Тем временем англичане на Мальте узнали, что советская сторона пошлет на Ялтинскую конференцию специалиста для обсуждения проблемы репатриации. Поэтому американцам и англичанам следовало прежде всего скоординировать свои позиции, во многом различные49. Англичане уже давно во всем уступили советским властям и готовы были выполнить все их пожелания; американцы же, очевидно, намеревались руководствоваться Женевской конвенцией и своими собственными представлениями о правосудии и человечности. Грю передал американской делегации контрпредложения Соединенных Штатов. В них имелись значительные отклонения от проекта англо-советского соглашения, принятого Кабинетом военного времени 31 января. В пространной преамбуле определялись понятия "освобожденный пленный или гражданин, подлежащий репатриации": лица... которые будут освобождены... и которые сами заявят о том, что являются гражданами США или СССР... в дальнейшем будут обозначаться как "заявившие соответственно об американском или советском гражданстве". В параграфе 8 говорилось: Стороны соглашаются также, что договор не распространяется на граждан каждой из сторон, которые взяты в плен как члены вражеских сил или как лица, приданные вражеским силам, и которые претендуют на защиту в рамках любой применимой в данном случае международной конвенции или соглашения, которым связана опекающая их сторона50. В этих словах заключалась гарантия того, что Женевская конвенция распространяется на всех пленных, заявивших о том, что они находятся под ее защитой. С точки зрения заместителя государственного секретаря это была единственная линия поведения, отвечающая обязательствам Америки в области международного права. Более того, любая другая интерпретация могла бы привести к серьезным осложнениям для американских пленных. Во-первых, немцы могли отомстить 108 американцам, которые находятся у них в плену, за дурное обращение с "немецкими" пленными, захваченными американскими войсками. Во-вторых, если военная форма не является главным определяющим признаком гражданства, то отсюда следует, что военная форма не может защитить и американских военнослужащих немецкого, итальянского или японского происхождения. 1 февраля Грю перечислил эти соображения в ноте советскому поверенному в делах Николаю Новикову. Новиков требовал вернуть советским властям тех русских в лагере Руперт, которые заявили о том, что они немецкие граждане, и благодаря этому избежали репатриации. Грю ответил решительным отказом51. Перед тем, как вылететь в Крым, английская и американская стороны провели совещание на Мальте (кодовое наименование -- "Крикет"), чтобы выяснить, насколько они могут сблизить свои позиции по вопросам, которые скорее всего будут обсуждаться на конференции. 1 февраля Идеи и Стеттиниус встретились на борту военного корабля "Сириус". Они беседовали о самых разных делах, в том числе и о соглашении относительно военнопленных. Стеттиниус позднее назвал беседу "краткой и малорезультативной", но за ней последовали обсуждения между английскими и американскими экспертами. Как раз в этот момент подоспело известие об освобождении первой группы американских военнослужащих в Польше52, и точка зрения англичан, судя по всему, стала оказывать все большее влияние на чиновников США. Наконец, Идеи сообщил в МИД: Американцы сейчас, по-видимому, готовы одобрить предварительный проект текста, подготовленный до моего отъезда из Лондона, и не придавать слишком большого значения соображениям Госдепартамента... суждения которого, по нашему общему мнению, кажутся весьма устарелыми в свете сегодняшнего дня, когда наступающая Красная армия освобождает лагеря один за другим53. Полковник Филлимор сообщил в военное министерство, что Чарлз Болен полностью согласен с английским проектом и не слишком прислушивается к возражениям Вашингтона... Я думаю, Болен убежден, что, если мы хотим быстро достичь соглашения, нам следует настаивать на главных пунктах... и мы так и сделаем54. Большой тройке предстояло обсуждать более важные проблемы, чем соглашение о военнопленных, но уже 4 и 5 февраля Идеи просил Черчилля лично поднять этот вопрос в разговоре со Сталиным55. Тем временем Стеттиниус и его советники поспешили принять точку зрения Идена. В донесениях Эйзенхауэра подчеркивалась необходимость достигнуть решения относительно 21 тысячи русских, находившихся под опекой США: Опыт показывает, что около пяти процентов захваченных немецких военнопленных оказываются русскими гражданами. Примерно пять процентов этих русских нуждаются в госпитальном лечении. Следовательно, по мере продолжения военных действий число русских будет все увеличиваться. Единственное возможное решение проблемы со всех точек зрения -- скорейшая репатриация этих русских56. Идеи в письме Стеттиниусу подчеркивал этот факт, торопя американцев принять английский проект. В тот же день адмирал американского флота Лэнд заверил государственного секретаря в возможности найти корабли для этой цели57. Идеи также написал Молотову и выразил принципиальное согласие с советским проектом и пожелание, чтобы соглашение было ратифицировано до начала конференции58. Теперь Стеттиниус и его советники целиком и полностью приняли точку зрения английского МИДа. От Грю пришла взволнованная телеграмма -- "лебединая песнь" тех, кто надеялся, что американцы все же окажутся упорнее. Узнав, что английский текст соглашения вот-вот будет принят, Грю просил Стеттиниуса позаботиться о нескольких крайне важных пунктах: Женевская конвенция должна применяться к советским гражданам, взятым в плен в немецкой военной форме и заявившим о своих правах в связи с Конвенцией,., к советским гражданам, находящимся в США и не являющимся военнопленными, дела которых, по мнению главного прокурора, должны решаться на основе традиционной американской политики предоставления убежища... К лицам, которых советские власти считают своими гражданами, но которые не были ими до начала войны и не признают себя таковыми. Но Стеттиниус не счел нужным включать эти пункты в окончательный текст соглашения. 9 февраля он писал: Общее мнение здесь таково, что неразумно включать условия о Женевской конвенции и советских гражданах в США в соглашение, которое в основном рассматривает вопросы обмена во- 110 еннопленными, освобождаемыми союзными армиями по мере их продвижения в Германию. Что касается лиц, "заявляющих о своем гражданстве", то, кроме опасности немецких контракций, мы не исключаем возможности серьезных задержек в освобождении наших военнопленных, если не достигнем с Советским Союзом скорейшего соглашения на сей предмет59. Объединенный комитет начальников штабов одобрил текст проекта, в котором ничего не говорилось о Женевской конвенции. Одновременно было приказано обеспечить транспортные средства, затребованные Эйзенхауэром60. Итак, документ был готов для подписания -- и мог быть подписан, если в последнюю минуту не возникнет какой-нибудь непредвиденной помехи. Для английского варианта соглашения требовалась подпись Черчилля. Идеи, со своей стороны, вновь попросил его лично обсудить этот вопрос со Сталиным. Он приготовил для премьер-министра краткое резюме пунктов, подлежащих обсуждению, подчеркнул настоятельную необходимость заключить соглашение "до открытия конференции" и снабдил его списком семи немецких лагерей, освобожденных Красной армией, в которых, по оценке англичан, содержалось около 50 тысяч военнопленных -- подданных британской короны61. Возможность поговорить на эту тему представилась 10 февраля, когда Сталин и Молотов принимали Черчилля и Идена в бывшем дворце князя Юсупова. Обсудив судьбу Польши, Черчилль заговорил о проблемах, связанных с тем, что большое число русских военнопленных оказалось на Западе. Некоторые, сказал он, уже возвращены на родину, другие пока в дороге. Но как, по мнению маршала, быть с остальными? Маршал Сталин выразил надежду, что военнопленных вернут в СССР в кратчайшие сроки. Он спросил, хорошо ли с ними обращаются и отделены ли они от немцев. Он сказал, что советское правительство считает всех их советскими гражданами. Он поинтересовался также, не было ли попыток повлиять на них, чтобы заставить отказаться от репатриации. Только после их возвращения в СССР можно будет решить, что делать с теми, кто согласился воевать на немецкой стороне. Премьер-министр объяснил, что англичане очень хотят, чтобы эти военнопленные были как можно скорее репатриированы, и единственная трудность во всем эхом -- отсутствие транспорта...61" Ни Черчилль, ни Сталин не коснулись вопроса о насильственной репатриации русских, противящихся возвращению в СССР, одна- 111 ко позиции сторон недвусмысленно "прочитываются" между скупых строк этого диалога. Затем, не вдаваясь в обсуждение причин, оба руководителя сошлись на том, что следует опубликовать лишь сообщение о соглашении, но не сам текст. (И в самом деле, вдруг кому-нибудь захотелось бы заняться тщательным анализом этого текста.)62 Теперь оставалось только подписать соглашение. Английский дипломат Пирсон Диксон оставил нам описание этой сцены. Было решено, что соглашение о военнопленных будет оглашено отдельно623; как только встреча началась, я пошел в "солнечную комнату" [в штаб-квартире американской делегации в Ливадийском дворце] и написал проект оповещения, а также письмо Молотову, обговорив в нем все важные пункты. Затем я поднялся наверх и перекусил с американцами в общей столовой... После ленча меня вызвали в столовую президента. Президент и сопровождавшие его лица как раз уезжали, а вскоре отбыл и Сталин, протянув мне на прощание руку, с широкой улыбкой произнеся по-французски "au revoir". Затем премьер-министр отбыл в Воронцовский дворец, а министры иностранных дел вернулись на последнее заседание. В комнате царила дружеская, неформальная атмосфера. В середине заседания Антони Идеи и Молотов сделали перерыв, чтобы подписать соглашение о военнопленных63. На следующий день Кабинет военного времени в Лондоне получил переданное телеграфом из Крыма соглашение и одобрил его638. Поскольку Черчилль и Идеи уехали на Ялтинскую конференцию, главными фигурами на заседании кабинета были Эттли и Бевин64. (Пройдет пять месяцев -- и на них целиком падет ответственность за выполнение только что заключенного соглашения.) Вряд ли Черчилль, любивший опираться на прецеденты из прошлого, размышляя о настоящем, догадывался о том, что в Крыму, где собрались руководители союзных стран и где они подписали соглашение о военнопленных, недавно была проведена операция, очень похожая на ту, которую сейчас организовывал Черчилль. Всего за восемь месяцев до Ялтинской конференции НКВД, после серии массовых убийств, депортировал из Крыма всех крымских татар65. Транспортные средства для операции были выделены английскими и американскими войсками в Иране, и, по мнению советских официальных лиц, союзникам было известно назначение грузовиков66. Впрочем, замысел Сталина вовсе не отличался оригинальностью -- Гитлер тоже намеревался вывезти из Крыма 112 все население и заселить полуостров тирольскими немцами, но против этого плана выступил Гиммлер67. Массовое выселение крымских татар не просто предшествовало соглашению, которое предлагали сейчас Сталину Идеи и Черчилль; само соглашение как бы завершало операцию по их выселению. Дело в том, что несколько тысяч татар ушли на Запад еще до занятия Крыма Красной армией в мае 1944 года. Почти все они погибли от рук нацистов, принимавших их за евреев (мусульманский обычай, как и иудейский, предусматривал обряд обрезания)68. Но около 250 человек выжили и попали в Германии в руки английской армии. Они просили разрешения эмигрировать в Турцию, но 21 июня 1945 года 21-я группа армий получила от Патрика Дина из МИДа твердые инструкции о том, что, в соответствии с Ялтинским соглашением, крымские татары должны быть возвращены Сталину69. Этот народ долгие десятилетия был лишен права вернуться в родные места. В Ялтинских соглашениях о военнопленных не было никаких оговорок относительно репатриации в СССР тех, кто не желал возвращаться. Хотя помощник государственного секретаря Грю предлагал ввести параграфы, защищающие права таких лиц, Стеттиниус и его советники целиком и полностью встали на точку зрения англичан. Англичане же считали чрезвычайно важным достичь соглашения во время совещания Большой тройки в Крыму, а всякие разночтения обсуждать потом70. Чарлз Болен был среди тех, кто, вопреки мнению Грю, считал, что в интересах скорейшего заключения соглашения никаких оговорок и условий в тот момент ставить было не надо. И он же впоследствии писал: "В соглашении отсутствовали пункты, предусматривавшие насильственную репатриацию советских граждан, не желающих возвращаться в СССР"71. После Ялтинского соглашения у США еще имелась возможность избрать любую линию поведения. Англичан, как они считали, связывало обещание, данное Иденом на конференции "Толстой" в Москве, но у американцев таких обязательств не было. Рузвельт лично "не видел документа", подписанного в Ялте, за текст отвечали в основном генерал Дин и военные, а их заботило только одно -- обеспечить безопасное возвращение на родину американских военнопленных72. Советские представители не поднимали вопроса о применении силы, а у Дж. Дина не было никаких оснований брать инициативу в свои руки. Участие Госдепартамента в этом деле было в значительной мере сведено до минимума благодаря исповедуемой Рузвельтом концепции "личной дипломатии", и те, кто руководил политикой Госдепартамента, были крайне удивлены, столкнувшись после смерти президента с проблемой насильственной репатриации73. 113 1 февраля 1945 года Грю сообщил советскому поверенному в делах, что США намерены по-прежнему придерживаться своих обязательств, вытекающих из Женевской конвенции, -- и какое-то время действительно придерживались74. Когда 23 марта посол Громыко высказал свои возражения против аргументов Грю о применении Женевской конвенции, Грю в своем ответе вновь подтвердил позицию Госдепартамента. Изложив все то, что уже говорилось раньше, он в заключение кратко подытожил намерения американских властей в отношении военнопленных: Наше правительство будет по-прежнему возвращать под советский контроль всех советских граждан, взятых в плен в составе немецкой армии в немецкой военной форме, за исключением тех, кто требует, чтобы их рассматривали как немецких военнопленных, находящихся под защитой Женевской конвенции. Такие лица будут до дальнейшего рассмотрения оставлены под опекой американского правительства. Заключительная фраза, однако, звучит весьма зловеще: Советское правительство может не сомневаться, что вопрос об их размещении будет вновь обсуждаться обеими заинтересованными сторонами после прекращения организованного сопротивления в Германии75. В письме от 3 мая, когда это сопротивление практически прекратилось, Грю идет еще дальше: Наше правительство не имеет намерения навсегда оставлять у себя этих людей и будет радо повторно обсудить вопрос об их размещении в тот момент, когда в немецком плену не останется американских военнослужащих76. 8 мая Германия капитулировала, и всякая угроза немецких репрессий в отношении американских военнопленных отпала. Несколько дней спустя сотрудник английского МИДа Джон Голсуор-си писал: Американцы руководствовались желанием обеспечить гарантии того, что к лицам в американской военной форме, не являющимся, однако, американскими гражданами, немцы будут относиться как к американским военнопленным. После капитуляции Германии это соображение потеряло силу. По- 114 смотрим теперь, будут ли американцы придерживаться этого принципа только ради самого принципа77. Американские войска, не имевшие понятия о том, что происходило в правительственных кругах, продолжали поступать в соответствии с политикой Соединенных Штатов, как они ее себе представляли. Вот что писал Джордж Оруэлл: В мае 1945 года я посетил большой лагерь для военнопленных недалеко от Мюнхена. Население лагеря постоянно менялось, в день моего визита там было около 100 тысяч человек. По словам американского офицера, коменданта лагеря, 10 процентов заключенных составляли не немцы, а в основном русские и венгры. Русских разделяли на две категории, задавая им простой вопрос: "Хотите вернуться в Россию или нет?" Значительная часть -- точных цифр у меня нет -- ответила "нет". Таких считали немцами и оставляли в лагере, в то время как остальных русских увозили оттуда. Я видел многих из них: некоторые были из батальонов Тодта, другие служили в вермахте78. Но после встречи русских и американских войск на Эльбе 25 апреля 1945 года массовый обмен пленными, освобожденными союзными армиями, стал предметом безотлагательного обсуждения79. Окончательное решение вопроса о применении силы оттягивать было больше нельзя80. The Times, 7.3.1931. Вскоре после этого Черчилль произнес аналогичную речь в Клингфорде (см. там же, 23.4.1931). См.: David J. Dallin, Boris I. Nicolaevsky. Forced Labour in Soviet Russia.-- London, 1948, pp. 54, 84--87. Документы канцелярии премьер-министра, 3/51/1; 61--62. Но на Дальнем Востоке был корабль "Николай Ежов", доставлявший заключенных на колым ские золотые прииски (см.: Vladimir Petrov. It Happens in Russia: Seven Years Forced Labour in the Siberian Goldfields.-- London, 1951, p. 72). См.: Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers, 1944, IV.-- Washington, 1966 [в дальнейшем: FRUS 1944], pp. 1241--1244; Alfred D. Chand ler (ed.) The Papers of Dwignt Dawid Eisenhower: The War Years, III.-- Balti more, 1970, III, p. 2031. Документы кабинета министров, 88/30; 451. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137; 19 А, 51 А. См. там же, 75 В. См. там же, 58 A; FRUS 1944, р. 1244. См. там же, 1245--1246; John R. Deane. The Strange Alliance.-- London, 1947, p. 185. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 77 A; FRUS 1944, pp. 1245, 1246--1247. См. там же, 1251--1253, 1255, 1263; Архив военного министерства Велико британии, 32/11119, 268 А. Англичане тогда же получили идентичные жало бы (см. там же. 32/11137, 162 А; 32/11119, 26 В). См.: FRUS 1944. pp. 1247--1249. О высоких моральных качествах Кирка и глубоком понимании им совет ских проблем см.: Charles E. Bohlen. Witness to History.-- London, 1973, pp. 56--66. FRUS 1944, p.1250; Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 164 А--С, 166 А. Американский представитель на Средиземноморском театре военных действий часто узнавал таким образом от своего английского колле ги о политике союзников (см.: Robert Murphy. Diplomat among Warriors.-- London, 1964, p. 207). См.: Архив военного министерства Великобритании. 32/11137, 156 В, 213 А, 214 А, 234 А, 240 А. См.: FRUS 1944, pp. 1253--1254. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 168 А. См.: FRUS 1944, pp. 1257--1259. См. там же, р. 1261. См. там же, pp. 1267--1270. См. там же, pp. 1259--1260. 116 Письмо к автору книги от 20.5.1974. См. также: Charles F^. Bohlen, указ. Стеттиниусу (см.: FRUS 1944, р. 1261). Через четыре дня суровый выговор, для равновесия, получили и англичане (см.: Архив военного министерства содержались пленные, см. там же, р. 1260. 2 ноября начальник штаба прези Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers, 1945, V, Europe.-- Washington, 1967 (в дальнейшем: FRUS 1945), p. 1068. См. также: Nicholas Bethell. The Last Secret: Forcible Repatriation to Russia 1944-1947.-- London, John R. Dean, указ. соч., pp. 188--189; Архив военного министерства Велико британии, 32/11681, 1 A; Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers: The Conferences at Malta and Yalta, 1945.-- Washington, 1945 [в даль См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 322 А, 327 А. Charles E. Bohlen, указ. соч. р. 166. Malta and Yalta p. 416. См. там же, p. 418; Edward R. Stettinius, Jun. Roosevelt and the Russians: The Yalta Conference.-- London, 1950, pp. 31, 41. См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3.5136. Архив военного министерства Великобритании, 32/11681, 168 В. Выдержки приводятся по копии документа, который, судя по всему, американские вла сти до настоящего времени держат в секрете. Профессор Эпштейн с сожале нием констатировал этот факт в своей книге (См.: Julius Epstein. Operation Keelhaul... -- Old Greenwich, Connecticut, 1973, p. 44). См.: FRUS 1945, pp. 1067--1072. См.: John R. Deane, указ. соч., pp.191--192. Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/9, 435; Edward R. Stettinius, указ. соч., р. 68; The Earl of Avon. The Eden Memoirs: The Reckoning.-- Lon don, 1965, pp. 510--511. Архив военного министерства Великобритании, 32/11681, 52 А. См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3.51/3, 7, 27--31. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 252 А; Документы кабинета министров, 8830, 460--462. У англичан находилось 18496 русских военнопленных (см.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 218 А). См.: Malta and Yalta, pp. 691--693. См. там же, pp. 693--696. См. там же. pp. 697, 756--757. См. там же, pp. 754--756; Документы кабинета министров, 8830, 463. Проект документа обсуждался с советскими представителями на следующий день, и те предложили несколько незначительных исправлений (см.: Malta and Yalta, pp. 863--866). 61 См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3.51, 9; 3.364/9, 390, 392--395. 61а.Советская стенограмма беседы, состоявшейся 10 февраля, несколько отличается от английской. В советской записи беседы о военнопленных говорится следующее: Черчилль говорит, что он хотел бы еще переговорить по поводу военнопленных. Он узнал, что в Западной Европе находится довольно большое количество русских военнопленных. Немцы обращались с ними, как с рабами, а некоторых силой заставили поднять оружие против союзников. Сталин говорит, что советское правительство просило бы, чтобы советских граждан, находящихся в руках союзников, не били и чтобы не заставляли их становиться изменниками родины. Черчилль отвечает, что таких случаев нет. Британское и советское правительства уже как будто бы договорились об условиях труда советских граждан, находящихся в руках союзников. 11 тысяч совет- 118 ских граждан уже возвратились на родину, предполагается отправка еще 7 тысяч. Сталин заявляет, что среди советских граждан есть люди, которых немцы силой заставляют работать, но есть и такие, которые добровольно подняли оружие против союзников. Такие люди, конечно, должны нести ответственность за свои действия. Союзники имеют полное право держать их у себя в лагерях. Но он хотел бы предупредить, что людей той и другой категории советское правительство считает советскими гражданами. Черчилль заявляет, что британское правительство хочет вернуть возможно скорее на родину ту и другую категорию людей. Дело за тоннажем. Сталин говорит, что советское правительство просит также британское правительство держать советских граждан отдельно от немцев и не ставить их на одну доску с немцами. Черчилль отвечает, что британское правительство стремится удовлетворить пожелания советского правительства. Но оно хотело бы также знать, какое количество английских военнопленных освобождено Красной армией. Сталин говорит, что эти сведения можно будет получить с фронтов. Черчилль спрашивает, разрешит ли советское правительство послать специальных английских офицеров в лагеря освобожденных английских военнопленных для ухода за ними. Сталин отвечает утвердительно. Черчилль спрашивает, можно ли будет направить для английских военнопленных, освобожденных Красной армией, грузы Красного Креста. Сталин отвечает утвердительно. Черчилль просит по возможности отправить английских военнопленных на родину на тех же пароходах, на которых должны прибыть в ближайшее время 7 тысяч советских граждан. Сталин говорит, что это, конечно, можно будет сделать. ("Советский Союз на международных конференциях периода Великой отечественной войны 1941-1945 гг. Том IV. Крымская конференция руководителей трех держав -- СССР, США и Великобритании (4--11 февраля 1945 г.). Сборник документов".-- Москва, 1979 [в дальнейшем: Крымская конференция], с. 210--211). (Примеч. ред.) 62. См.: Документы кабинета министров, 66/63, 109--110, 115. Несмотря на это, "Дейли Телеграф" через два дня напечатала полное изложение документа и привела выдержки из текста (см.: Daily Telegraph, 13.12.1945). 62а.Советская стенограмма заседания глав правительств 11 февраля 1945 года в Ливадийском дворце (12 час. 15 мин.) зафиксировала следующее: Рузвельт открывает совещание и предлагает начать с обсуждения проекта коммюнике. 119 Сталин предлагает взять за основу обсуждения англо-американский проект коммюнике. Черчилль с этим соглашается... (... Конференция переходит к обсуждению того раздела английского проекта, который говорит о военнопленных). Сталин предлагает не включать в коммюнике раздел о военнопленных, а принять его текст как особое решение. Черчилль спрашивает: можем ли мы публиковать соглашения о военнопленных, которые должны быть подписаны сегодня после дневного совещания? Сталин отвечает, что соглашения могут быть опубликованы. ("Международная жизнь", 1965, No 8.) Проект совместного заявления прессе от английской делегации был получен в 2 часа 15 минут 11 февраля и являлся результатом обсуждения его между английской и американской делегациями. Касательно военнопленных проект предусматривал следующее заявление: VIII ОСВОБОЖДЕННЫЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ И ГРАЖДАНСКИЕ ЛИЦА Было достигнуто всестороннее соглашение, предусматривающее детальные мероприятия по защите, содержанию и репатриации военнопленных и гражданских лиц Британского Содружества, Советского Союза и Соединенных Штатов, освобожденных союзными силами, вступающими сейчас в Германию. В соответствии с этими мероприятиями каждый союзник будет предоставлять пищу, одежду, медицинское обслуживание и другую необходимую помощь гражданам и подданным других стран-союзников до тех пор, пока не будет предоставлен транспорт для их репатриации В оказании помощи британским подданным и американским гражданам советскому правительству будут помогать британские и американские должностные лица. Советские должностные лица будут помогать британским и американским властям в выполнении их задачи по оказанию помощи советским гражданам, освобожденным британскими и американскими войсками, в течение всего времени, пока они будут находиться на европейском континенте или в Соединенном Королевстве в ожидании транспорта для их отправки на родину. Мы обязуемся оказывать всестороннюю помощь, совместимую с требованиями ведения военных операций, в целях обеспечения быстрой репатриации всех военнопленных и гражданских лиц (Крымская конференция, с. 227--228.) (Примеч. ред.) 63. Piers Dixon. Double Diploma: The Life of Sir Pierson Dixon, Don and Diplomat.-- London, 1968, pp. 146--147. 63a. См.: Приложения. (Примеч. ред.) 120 См.: Robert Conquest. The Nation Killers: The Soviet Deportation of Natio См.: H. R. Trevor-Roper (d.). Hitler's Table Talk 1941-1944.-- London, 1953, pp. 548, 599. Gerald Reitlinger. The House Built on Sand.-- London, 1960. См.: W. Averell Harriman, Elie Abel. Special Envoy to Churchill and Stalin.-- To ли вследствие болезни Рузвельта, то ли по небрежности, президент и госу ми (см.: James F. Byrnes. Speaking Frankly. -- New York, 1947, p. 23; см. так Там же, pp. 1083--1084. Генералам Эйзенхауэру и Мак-Нарни 29 марта было послано полное изложение этого письма (см.: Архив военного министерства США в ответ на советскую радиопередачу от 30 апреля выступил с заявлени ем, в котором отстаивал свою позицию в отношении русских военнопленных (см.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 284 А, 297 А). В день подписания в Ялте соглашения о военнопленных Идеи с Молотовым заключили также дополнительный договор о статусе русских, находившихся в лагерях на территории Англии*. Сам документ может показаться невыразительным и безликим, но стоящие за ним события далеко не таковы. История насильственной репатриации разворачивалась не в одних лишь экзотических краях -- таких, как Египет, юг Франции или Крым: настоящие драмы разыгрывались и в районах весьма прозаических, вроде Уортинга и Гилдфорда. Поэтому настал черед обратиться к тому, что происходило в Англии. Как уже говорилось, русские, взятые в плен после высадки в Нормандии в июне 1944 года, были перевезены в Англию и размещены в лагерях, где раньше располагались военные части, ушедшие затем на фронт. 20 июля, когда Идеи впервые известил советского посла об этих военнопленных, число их достигало 1600 человек. К октябрю эта цифра возросла в десять раз1. В Англии русских пленных постепенно отделяли от немцев и переводили в специальные лагеря, но фактически они по-прежнему оставались военнопленными. В ожидании решения об их дальнейшей судьбе их содержали в лагерях по необходимости: так было легче надзирать за пленными и поддерживать среди них дисциплину. Глава советской военной миссии генерал Васильев предложил изменить статус пленных русских: считать их не военнопленными, а "советскими гражданами, временно находящимися на территории союзной страны", и "объединить бывших служащих Красной армии под началом советских офицеров и сержантов..." Предложение показалось англичанам вполне приемлемым, надо было лишь юридически обосновать изменение статуса. На этот случай имелся принятый в 1940 году "Закон о союзных вооруженных силах", который позволял союзным правительствам в изгнании держать военные формирования в Англии. От советских властей См. приложения. 122 требовалось лишь выполнение формальностей для того, чтобы мог последовать королевский указ2. Казалось, никаких сложностей тут не должно было быть. Однако они возникли. Стоит задаться вопросом, почему советские власти так настаивали на изменении статуса своих граждан. Первая, самая очевидная причина -- забота о национальном престиже. Тот факт, что русские по-прежнему считались военнопленными, захваченными в рядах вражеской армии, служил постоянным напоминанием того, что Советский Союз, единственный среди союзных государств, поставил врагу десятки тысяч солдат. Вторая причина -- необходимость установить строгий контроль над пленными, чтобы предупредить все помехи к их скорейшей репатриации3. В-третьих, правительство СССР, вероятно, боялось, что пленные могут потребовать применения к ним Женевской конвенции. Наверное, советские власти только сейчас поняли, что служба в немецкой армии автоматически дает русским право требовать, чтобы к ним относились, как к немцам. Такой точки зрения придерживался тогда Госдепартамент, и советское посольство было извещено об этом еще 27 сентября 1944 года4. Англичане этого мнения не разделяли, но в Москве этого не знали -- как и того, что англичане наверняка не передумают. Считаясь военнопленными, русские имели право, по условиям Конвенции, заявить, что они немецкие граждане, и таким образом избежать депортации. Между военным министерством и министерством внутренних дел Великобритании началась дискуссия относительно применения "Закона о союзных вооруженных силах" к русским. Прежде всего требовалось точно определить, на какие категории русских этот Закон распространяется. Теобальд Мэтью, сотрудник МИДа, работавший над этой проблемой, писал: Ввиду установленного Законом определения члена союзных сил, данного в разделе 5 (1)... русские должны доказать, что каждый отдельно взятый человек служил в их вооруженных силах после 22 августа 1940 года. Одного только факта мобилизации здесь недостаточно. Должны быть представлены доказательства действительной службы в армии, как то: получение зарплаты, участие в парадах или ношение формы. На практике это не должно представлять никаких трудностей, но может оказаться крайне существенным, если нашим судам придется рассматривать дела по обвинению в дезертирстве или самовольной отлучке. Другими словами, русские военнопленные на территории Англии подлежали организации в настоящие военные формирования, 123 но, как отмечалось далее, советские офицеры не могли применять по отношению к подчиненным смертную казнь или телесные наказания, пока новосформированные объединения находились на английской земле5. Идеи в телеграмме послу в Москве Кларку Керру пояснял: "Мы готовы выполнить все пожелания советской военной миссии и сделать все, чтобы как можно скорее заключить формальные соглашения". Тем временем велась работа над проектом соглашения, которое, в случае согласия советских властей, дало бы основу для введения Закона в действие. Однако юристы отметили, что Закон может распространяться только на служащих советских вооруженных сил, но не на советских граждан, не служащих в Красной армии. Призывать же не служащих советских граждан в армию на английской территории советское правительство, согласно Закону, не могло6. На совещании с советской военной миссией генерал Гепп, начальник отдела военнопленных, безуспешно попытался разъяснить позицию англичан7. Английские чиновники были в смятении, ведь со всех сторон их осаждали требованиями как можно скорее завершить это дело. 3 октября министр внутренних дел Герберт Моррисон писал Идену: Я согласен с вами, что желательно как можно скорее репатриировать этих русских. Не говоря уже о других соображениях, если они останутся на нашей земле в качестве служащих советских вооруженных сил... мы рискуем получить массу жалоб от этих людей на плохое обращение с ними советских офицеров... а другие могут отказаться признать себя советскими гражданами8. О том же писал и сэр Орм Сарджент, выступавший от лица МИДа9. Идеи и другие сторонники насильственной репатриации неоднократно подчеркивали, что эта политика оправдана необходимостью получить удовлетворительные гарантии сотрудничества СССР в деле возвращения освобожденных английских военнопленных. МИД также надеялся, что выполнение пожеланий Советского Союза послужит залогом добрых отношений между двумя странами10. Важно отметить, что имелось еще одно соображение: англичане боялись, как бы вся история с русскими пленными не привела к открытому скандалу в Англии. Это опасение выражали Герберт Моррисон и Орм Сарджент, а заместитель Идена, сэр Александр Кадоган, высказал 15 октября настоятельное пожелание, чтобы 124 русские гражданские лица (которых нельзя было формально включить в предполагаемые союзные вооруженные силы) были репатриированы как можно скорее". Через два дня после этого Идеи, находившийся вместе с Черчиллем в Москве на конференции "Толстой", встретился с Молотовым и заявил о своем согласии с тем, что все советские граждане должны быть возвращены на родину "независимо от пожеланий отдельных лиц". Одновременно он вручил Молотову копию проекта соглашения, заключение которого должно было предшествовать введению Закона в действие12. Но дела обстояли отнюдь не так хорошо, как могло показаться. Не успел Идеи вернуться в Англию, как Кларк Керр сообщил из Москвы: Народному комиссариату по иностранным делам не нравится проект соглашения, который вы вручили... поскольку в случае его принятия русские пленные будут организованы в союзное вооруженное формирование в Англии, что не отвечает пожеланиям советского правительства. Сотруднику комиссариата Новикову разъяснили, что это единственный способ сделать так, чтобы пленные "до репатриации считались свободными гражданами союзной державы". Новиков, спасая престиж, выдвинул контрпредложение: "советские граждане формально останутся на положении военнопленных до момента репатриации", но в лагеря будут иметь доступ советские офицеры, как если бы пленные были "свободными гражданами союзной державы". Этот нудный обмен мнениями вызвал гнев самого премьер-министра, который обвинил МИД в затягивании дела, что было совершенно несправедливо, ибо МИД всеми силами старался заключить соглашение. На стол в МИДе легла очередная личная записка премьер-министра: Не создаем ли мы ненужные трудности? Мне кажется, мы начинаем пререкаться по поводу дел, которые в принципе уже решены, а в частностях придаем несоразмерно большое значение суждениям мелких чиновников. Я полагал, что мы договорились отослать всех русских назад в Россию. В пространном ответе сэр Александр Кадоган заверил Черчилля, что МИД изо всех сил старается идти навстречу советским пожеланиям, тогда как советские представители по непонятным причинам отказываются принять решение, которое "является не просто наилучшим, но единственно возможным". Черчилль раздраженно приписал внизу письма Кадогана: "Мы должны изба- 125 виться от всех них как можно скорее. Насколько я понимаю, вы обещали это Молотову"13. Почему советские власти так противились мерам, которые были им выгодны? Они хотели получить назад всех военнопленных. Английский МИД испытывал не менее горячее желание от них избавиться. Тогда почему же Советы столько месяцев откровенно тормозили переговоры? Сотрудники МИДа не могли ответить на этот вопрос. Специалистам оставалось лишь удивляться и продолжать переговоры вслепую. Между тем, хотя МИД и не заметил этого, советские власти ясно обозначили причины, по которым возражали против Закона: "В случае его принятия русские пленные будут организованы в союзное вооруженное формирование в Англии, что не отвечает пожеланиям советского правительства". Совершенно ясно, что это не было очередным надуманным предлогом; возражения исходили с самых верхов. Если бы мидовские чиновники призадумались, они заметили бы, что у советских властей вызывает едва ли не патологический страх мысль о наличии оружия у собственных граждан, находящихся за рубежом. Ведь даже в 1936 году Советский Союз, в отличие от нацистской Германии и фашистской Италии, не решился послать свои войска в Испанию14. Мы уже рассказали о том, как НКВД потопил проект ССО по использованию освобожденных русских военнопленных для совместной работы с французскими маки или организации сопротивления среди иностранных рабочих в Германии. Гусев голословно заявлял, будто английские военные власти в Египте "мобилизуют в армию советских военнопленных" (лорд Мойн после тщательного расследования отверг это обвинение, назвав его "безосновательным... как и прежние обвинения такого рода...")15. В ноябре ВКЭСС было поручено "расследовать сообщение о том, что 850 русских было отправлено из Марселя в Северную Африку для мобилизации во французский Иностранный легион; не успели однако приступить к расследованию, как советское посольство признало, что сообщение оказалось неверным..."16 Тем не менее агенты НКВД, дабы выследить несуществующих русских солдат Легиона, добрались до самого Индокитая17. А в США Громыко высказал американцам аналогичные обвинения, но получил отпор от государственного секретаря Хэлла18. Однако эти фантастические измышления отражали весьма реальные страхи Сталина и советского руководства. Ведь Гитлеру, несмотря на крайне жестокое обращение с русскими, удалось все же набрать из военнопленных почти миллион желавших воевать против коммунизма. Какого же успеха могли добиться гуманные демократические страны, если бы им пришло в голову начать ту же игру! Любой советский гражданин, хоть 126 мимолетно взглянувший на жизнь за пределами СССР, становился политически неблагонадежным и по возвращении неизбежно оказывался в исправительно-трудовом лагере. Даже части Красной армии, побывавшие в окружении, сразу попадали под подозрение. Как же мог Сталин чувствовать себя в безопасности, если на английской земле, вне пределов досягаемости, вдруг возникло бы войско численностью в 20 тысяч человек? Даже если приставить сюда командирами испытанных офицеров Красной армии -- это тоже не решало дела: где гарантии, что они не последуют примеру генерала Андрея Власова? Тем временем английскому посольству в Москве было поручено еще раз попытаться убедить советские власти в необходимости принять Закон, подчеркнув, например, что сформированные таким образом части вовсе не обязательно вооружать. Дело принимало все более безотлагательный характер, поскольку "рано или поздно общественность могла заинтересоваться вопросом о статусе военнопленных, что было бы весьма некстати"19. Патрик Дин высказал опасения относительно обсуждения этого вопроса в парламенте, рекомендуя отказаться от каких-либо упоминаний Закона в палате общин20. После повторного требования советских властей об отмене для их граждан статуса военнопленных терпеливые англичане подготовили новый проект соглашения, заменив неприемлемое для Советов слово "войска" словом "формирования". 1 декабря новый проект был вручен Новикову. Текст сопровождался разъяснениями о необходимости применения определенных терминов: По действующим английским законам, свобода граждан дружественной иностранной державы не может быть ограничена, пока они находятся в Англии, за исключением тех случаев, когда власти Соединенного Королевства готовы доказать перед судом, что граждане, о которых идет речь, служат в вооруженных частях или формированиях [союзного государства]. Внутреннее законодательство Соединенного Королевства может быть изменено только актом парламента... законопроект же по этому вопросу возбудил бы нежелательный интерес общественности и, возможно, споры, что повлекло бы за собой задержки21. Казалось, Новиков и сотрудник лондонского посольства Соболев наконец поняли, в чем тут дело. Но новых инструкций они не получили, сами сделать ничего не могли, и англичанам пришлось разбираться с насквозь лживыми утверждениями генерала Васильева, будто Идеи несколько месяцев тому назад договорился 127 с Гусевым, что русские военнопленные будут считаться "свободными гражданами"22. Наступил новый, 1945, год, а прогресс, по сравнению с августом 1944 года, был ничтожен. Как заметил 4 января Патрик Дин, "несмотря на все наши усилия, мы не достигли заметных результатов". Русские по-прежнему находились в Англии на положении военнопленных, и в последней по времени советской ноте от 27 декабря вновь выдвигалось требование к английским властям "считать русских не военнопленными, а свободными гражданами союзной страны". В связи с этим Дин выдвинул смелое предложение, которое вполне могло бы заставить советских представителей форсировать события: Чтобы уладить наконец дело и больше к нему не возвращаться, мы хотели бы письменно заявить советскому посольству следующее. Если они желают считать своих людей [в Англии] "свободными гражданами", мы вполне готовы с этим согласиться. Это, однако, означает, что русские будут выпущены из лагерей и станут пользоваться той свободой и теми правами, которые имеют прочие граждане союзной страны в Соединенном Королевстве, поскольку это не противоречит интересам государственной безопасности. Если будет взят такой курс, мы не сможем, разумеется, гарантировать, что эти люди будут отправлены в Советский Союз, поскольку мы не будем располагать соответствующими полномочиями; и они смогут, в пределах разумных ограничений, ездить по всей стране и наниматься на работу. Разумеется, писал Дин, советские власти не согласятся на такое предложение, поскольку им важнее всего "содержать этих людей вместе, в условиях военной дисциплины, чтобы репатриировать их"; но такая угроза могла бы подействовать отрезвляюще на советское руководство23. Предложение Дина выглядело вполне разумным: у Англии имелась давняя традиция предоставления убежища политическим беженцам. В 1943 году, например, два русских моряка сбежали со своего судна, стоявшего в английском порту, и английские власти, несмотря на все советские требования, их не выдали24. Как и предполагалось, советские власти не допустили освобождения русских военнопленных в Англии. Было решено, что лучше всего поставить этот вопрос на предстоявшей Крымской конференции25. К тому же советские представители начинали, хотя и с запозданием, понимать, что английский МИД изо всех сил старается им угодить и что добрые отношения с союзниками для него 128 гораздо важнее пленных. Рассмотрев английский проект соглашения, врученный 1 декабря 1944 года, Новиков согласился на компромиссное словечко "формирование", но в пункте о том, что пленные будут подчинены "советскому военному закону", было опущено слово "военному", так как советские власти не собирались создавать из русских пленных военные части. Сотрудник британского посольства в Москве Бальфур докладывал: Я спросил Новикова, прав ли я, предполагая, что, несмотря на отсутствие слова "военный" в новом советском проекте, советские представители в Соединенном Королевстве будут готовы доказать, если дело попадет в суд, что граждане, представшие перед судом, действительно служат в частях или контингентах их вооруженных сил. На этот вопрос он лаконично ответил: "Да, конечно". Хотя Новиков вообще любит быть в разговоре предельно кратким, я вполне уверен, что, поскольку я четко разъяснил ему данный пункт... он понимает значение моих слов26. По мнению Патрика Дина, это был хороший компромиссный вариант27. И 11 февраля соглашение было наконец подписано в Ялте, куда в качестве экспертов по делам военнопленных поехали Дин (от МИДа) и Филлимор (от военного министерства). Обе стороны были удовлетворены компромиссными формулировками, внесенными в текст. Англичане приняли возражения советского правительства против слов "военный" и "вооруженные силы" и согласились использовать вместо них нейтральные термины "советский закон" и "формирования и группы"28. Теперь оставалось лишь принять подзаконный акт о распространении "Закона о союзных вооруженных силах" на советских граждан. Это было сделано 22 февраля 1945 года29. Отныне русские в Англии являлись официально не военнопленными, а служащими союзных вооруженных сил, расположенных на английской земле. Но это была всего лишь фраза, и советская комиссия по репатриации располагала точными инструкциями, запрещающими какие-либо меры по организации пленных в реальную силу. В ряде случаев это приводило к недоразумениям. Так, в апреле генерал Ратов, прибывший в Англию для проведения репатриации, арестовал десять человек и потребовал от бригадира Файербрейса обеспечить им английскую охрану и тюремные условия. Эти люди выразили нежелание возвращаться в Советский Союз. Некоторые из них доведены до отчаяния и открыто 5--2491 129 грозятся покончить с собой, если их будут вынуждать к возвращению. Английский бригадир временно создал "нарушителям" тюремные условия, но попросил генерала Ратова в будущем самого организовывать охрану своих людей в советском лагере Ньюлендс Корнер. "Ра-тов ответил, что не может этого сделать, поскольку его люди не вооружены и советское правительство вряд ли позволит выдать им оружие". В соглашении, подчеркивал Файербрейс в письме Ратову от 25 апреля, специально оговорено, что советские власти обязуются сами поддерживать надлежащую дисциплину. Хотя Файербрейс и согласился, причем весьма неохотно, содержать ограниченное число русских в английской военной тюрьме, это требование не вызвало у него ни понимания, ни желания сотрудничать с Советами30. На деле организация русских пленных не представляла собой "союзные силы" в том смысле, как это подразумевалось в Законе, но вряд ли это могло стать достоянием общественности. Британские и советские официальные лица решительно пошли на умышленный обман, пленные, вероятно, не подозревали о том, что распространение на них Закона имело под собой весьма зыбкую правовую основу,-- во всяком случае, пока находились в лагере. Зато с беглецами могла возникнуть крайне неловкая ситуация. МИД был очень заинтересован в том, чтобы этих людей как можно быстрее возвращали в лагерь, чтобы все было проделано без лишнего шума и, главное, чтобы они не появлялись в суде. Но, как объяснил Патрику Дину сэр Франк Ньюсэм, депутат палаты общин, ...если полиции придется передать военной охране субъекта, самовольно отлучившегося из советских вооруженных сил и не выражающего желания быть переданным своим властям, ее действия вступят в прямое противоречие с законом. Боюсь, что тут не может быть и речи о том, чтобы министр внутренних дел инструктировал полицию либо давал ей советы в устном или письменном виде. Однако Ньюсэм предложил маленькую хитрость. Полиция могла бы временно задерживать подозреваемого в дезертирстве у себя в участке для допроса. За это время можно было бы связаться по телефону с местным отделением штаба и сообщить, когда и где задержанный будет выпущен. Армия могла бы тем временем выслать патруль для ареста этого человека, под свою ответственность, вскоре после его освобождения из полиции. Важно, однако, чтобы 130 такой арест не имел места тут же, прямо возле полицейского участка, или при обстоятельствах, равносильных прямой передаче полицией этого человека в руки военной охраны. К этому письму Ньюсэм приложил проект циркуляра для главных констеблей, предписывая им следовать этой необычной процедуре. 13 апреля Дин ответил согласием: "Мы согласны на предлагаемую процедуру. Хотя с ней неизбежно связан определенный риск и известные хлопоты, мы полагаем, что на практике она окажется весьма эффективной". Джон Голсуорси пояснил в связи с этим: Оказавшись снова в лагере, незадачливый беглец лишается доступа к гражданским властям (если, конечно, он не сбежит снова) и тем самым не имеет возможности заявить протест против этого весьма относительного правосудия. Однако из этого плана ничего не вышло, так как военное министерство отказалось выступать в предназначенной ему роли похитителя людей: Мы не можем согласиться на процедуру, предложенную в письме от 5 апреля. Мы не находим никаких оправданий тому, чтобы военные власти могли арестовывать под свою ответственность членов союзных сил без соблюдения соответствующей процедуры. На наш взгляд, такие действия не меньше противоречат закону, чем те, которых вы, со своей стороны, пытаетесь избежать31. Но мидовским чиновникам сопутствовала удача. Бежать среди русских военнопленных пытались немногие, а удалось это и вовсе единицам. Жертвы будущей репатриации хорошо понимали, какая судьба ждет тех, кто продемонстрирует свое нежелание возвращаться на родину; им оставалось лишь покориться судьбе и уповать на то, что они окажутся в числе считанных единиц, которые уцелеют в лагерях ГУЛага. Но не всегда все шло гладко. Из соображений целесообразности транспортировка русских пленных с театра военных действий на Британские острова была прекращена32. Как мы видим, английские законы были камнем преткновения для сторонников репатриации, тогда как в Европе имелись "все условия к тому, чтобы выполнить требования СССР в полном объеме, одновременно сохраняя за репатриируемыми номинальный статус военнопленных"33. Поскольку советские власти отказались выделить транспорт для перевозки своих граждан, находившихся в Англии, репатриация на английских судах многих тысяч пленных затянулась; но к осени 1945 года практически все были отправлены на родину, за исключением группы пленных со спорным гражданством и восьми человек, внесенных в отчеты в качестве "бежавших и не пойманных"34. Они сбежали из лагерей в Йоркшире, Дареме, Суррее и Суссексе весной и летом. Их имена, разумеется, были известны и, по крайней мере в двух случаях, власти знали об их местопребывании. Эти двое нашли приют и убежище у англичан. Шестнадцатилетнего Ивана Фащенко, например, приютила семья Рокли в Ноттингеме. Согласно рапорту полковника Хаммера из военного министерства, обнаружить его было несложно. Тогда почему же его не арестовали и не передали СМЕРШу? Сотрудник министерства внутренних дел сэр Сэмюел Хор, будущий член комиссии по правам человека при ООН, объяснял майору Уоллису, сменившему Файербрейса: Вряд ли нам удастся уговорить этого молодого человека вернуться в лагерь; обращаться же с этим делом в суд нежелательно, равно как нежелательно и полицейское расследование. Это немедленно вызовет протест его английских друзей, к тому же полиция все равно не в состоянии действовать здесь эффективно. Мы можем лишь предложить вам вновь, как вы уже делали, постараться уговорить его вернуться для последующей репатриации. Дело особенно осложнялось тем, что Фащенко был гражданским лицом и поэтому -- не говоря уже о его юном возрасте -- его нельзя было рассматривать как члена мнимых "союзных сил", к которым относились военнопленные. Опасения Хора подтвердил сэр Томас Браймлоу из МИДа, впоследствии постоянный заместитель министра: Мы полностью согласны с вашей точкой зрения относительно Фащенко. Став "дезертиром", он вряд ли добровольно сдастся советским властям, и они будут очень недовольны, когда узнают, что мы связались с ним, но не смогли арестовать. С другой стороны, всякая попытка арестовать его почти наверняка привлечет внимание общественности, которого мы стремимся избежать во что бы то ни стало... и было бы крайне нежелательно решать его дело в суде. Последнее возражение относится также и ко второму штатскому дезертиру, Лавренчуку35. Что касается остальных шести беглецов, которые как будто служили в Красной армии, то и тут мы бы советовали действо- 132 вать с крайней осторожностью, хотя и понимаем, что это дело, в основном, относится к компетенции министерства внутренних дел. Как вам известно, в Соединенном Королевстве никогда не было организованных "советских сил"... и применение "Закона о союзных вооруженных силах" к находящимся в лагерях в Англии освобожденным советским гражданам, на что мы пошли исключительно ради выполнения условий Ялтинского соглашения, ...всегда было чревато определенными опасностями. Нам остается лишь надеяться, что этот ход никогда не станет объектом рассмотрения в суде. Джон Голсуорси, работавший тогда в Северном отделе МИДа (впоследствии -- посол в Мексике), признавался в письме полковнику Хаммеру: Применение Закона к русским пленным -- явление весьма специфическое... Мы всегда надеялись, что никаких судебных дел в связи с советскими гражданами в нашей стране не возникнет. Многие из тех, кого мы в целях административного удобства считали членами советских "вооруженных сил", в действительности были штатскими и никогда не служили в Красной армии, и если бы такой человек предстал перед судом, это могло бы привести к весьма неприятным последствиям. [Всякая попытка отдать приказ об аресте бежавшего из лагеря] скорее всего, вызовет те самые неприятности (и огласку), которых мы до сих пор избегали, и я полагаю, что мы должны возражать против этого36. Офицер НКВД полковник Клешканов потребовал разыскать одного из восьми "дезертиров", Крохина. В МИДе разгорелась дискуссия по этому поводу, и на ее примере можно понять, почему английские чиновники боялись огласки. Томас Браймлоу писал: Проблема в том... что Крохин может отказаться вернуться, и тогда разразится... скандал... А скандала с разговорами о незаконной процедуре, о том, что людей обманом заставляют соглашаться на репатриацию в СССР и т.д., следует избегать любой ценой... Если после ареста Крохин будет отрицать законность ареста и передачи советским военным властям, ему придется предстать перед судом. В Англии он не первый день, и у него вполне могут найтись друзья, которые посоветуют ему нанять адвоката, и если адвокат знает свое дело, он свяжется с теми законниками, которым известны все ходы и выходы в "Законе о союзных вооруженных силах"... 133 Тогда мы можем столкнуться с мощной защитой интересов военнопленного. Обращения к сомнительному Закону можно было бы избежать, если бы министр внутренних дел подписал приказ о высылке Кро-хина как нежелательного иностранца. Такой вариант рассматривался, но тут, как отметил Браймлоу, могут возникнуть неприятности, если нас спросят, почему мы решили выслать этого человека, вместо того чтобы обойтись с ним, в соответствии с "Законом о союзных вооруженных силах", как с дезертиром. Возникает и еще одно осложнение: по указу о высылке, мы не можем передать его советским органам на территории Англии, но насчет этого, я почти уверен, мы с ними могли бы договориться. О том же пишет в заключение своего письма и Голсуорси: При расследовании сразу обнаружилось бы, на какой тонкий лед мы ступили, применив "Закон о союзных вооруженных силах"... Антисоветская пресса могла бы с легкостью воспользоваться таким разоблачением37. Опасения Голсуорси подтверждал Патрик Дин: Ради выполнения требований советского правительства мы, с некоторым риском для самих себя, растянули Закон до крайних пределов, с тем чтобы всех советских граждан, независимо от того, служили они в Красной армии или нет, можно было отправить назад в Советский Союз, невзирая на их желание. Свою записку Дин закончил фразой: "В данных специфических обстоятельствах это оправдано". Но, перечитав еще раз, вписал перед "оправдано" слово "вероятно"38. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 51 А, 182 А. См. там же, 144 А; 32/11119, 32 А. Советские власти довольно цинично относились к предлагаемому изменению статуса. Наилучший пример этому -- признание генерала Васильева, что он хочет, чтобы пленные оставались в обнесенных колючей проволокой лагерях, но назывались при этом по-другому (см. там же, 62 А). См.: Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers, 1944, IV, Wa shington, 1966 [в дальнешем FRUS 1944], pp. 1254--1255, а также р. 1261. Cm : Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 128 А, 129 А, 145 А, 147 А; 32/11647, 1С. Там же, 207 А. Там же, 215 А; 32/11119, 62 А. Там же, 32/11137, 179 А. См. там же, 194 А; Документы канцелярии премьер-министра, 3.364/8, 270. Профессор Тревор-Ропер в предисловии к книге Н. Бетелла называет эти доводы "соображениями необходимости" (см.: Nicholas Bethell. The Last Se cret: Forcible Repatriation to Russia 1944-1947.-- London, 1974, p. XII). См : Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 225 А. См. там же, 220 А; Документы канцелярии премьер-министра, 3.434/4, 34--35, 63. Там же, 3.364/8, 250--256. См.: Ronald Hingley. Joseph Stalin: Man and Legend. -- London, 1974, p. 270. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 119 А, 120 А, 162 А, 185 А, 188 А, 217 А. Там же, 301 А. В советских сообщениях уже не раз указывалось на "исполь зование террористических методов для вербовки советских граждан в Ино странный легион" (FRUS 1944, pp. 1263--1264). См.: "Voinov". Outlaw: The Autobiography of a Soviet Waif.-- London, 1955 [в дальнейшем: Outlaw], p. 241; Архив министерства иностранных дел Вели кобритании, 371 /66343; 371 /56719. В январе 1946 года НКВД опасалось, что Запад собирается сформировать армию русских эмигрантов для вторжения в СССР (см.: Outlaw, p. 241). См.: FRUS 1944, pp. 1251 -- 1252. Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 263 А. См. там же, 32/11119, 105 А--В. 28 января 1946 года Браймлоу высказал та кую же точку зрения (см.: Архив министерства иностранных дел, 371 /57835). Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 379 А; 298 А. Там же, 303 А, 310 А, 311 А. Идеи, однако, необдуманно произнес такую фразу в беседе с Молотовым 16 октября 1944 года (см.: Документы канцеля рии премьер-министра, 3.434, 34). 135 См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 312 А; 313 А. Комментарии по этому поводу британского министерства внутренних дел см. там же, 320 А. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/37010. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 321 А, 322 А. См. там же, 383 А. См. там же 32/11681, 9 А, 11 А; 32/11137, 327 А. Текст соглашения см. там же, 390 А. См. там же, 32/11681, 144 А; Архив министерства иностранных дел Велико британии, 371/47895. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11647, 11 А; Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47897. Архив военного министерства Великобритании, 32/11647, 10 А, 11 А; Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47897. См : Документы кабинета министров, 88/30, 452; Архив военного министерст ва Великобритании, 32/11137, 257 А См : Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 327 А. Там же, 32/11683, 107 А "Штатский дезертир" -- это забавное словосочетание служит иллюстрацией отношения английского МИДа к политическим беженцам. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47908, 253--259; см. также 371 /47907. Фащенко родился 15 мая 1928 года (см.: Архив военно го министерства Великобритании, 32/11119, 99 D); там же, 177 А; Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /56711. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47909, 191--194; 371/47910. Через какое-то время, в том же году, при весьма странных обстоя тельствах, Крохин сам сдался советским органам. И это дало британскому МИДу основания полагать, что Крохин был советской "наседкой" (см. там же, 371/47910,222). Там же, 371/47897, 48. В Англии русские военнопленные проводили до репатриации по несколько месяцев в "мини-ГУЛаге", в непривычных для них мирных и спокойных условиях. С этим, по-видимому, согласны все общавшиеся с ними англичане. Должно быть, много лет спустя тогдашняя сравнительно свободная и комфортабельная жизнь, вдали от войны и тирании, в сельской местности, вспоминалась им как прекрасный сон. Тем ужаснее оказалась их последующая судьба. Через два дня после высадки союзников в Нормандии в Англию, в лагерь в Кемптон-Парке, доставили первых русских пленных1. Это были рабочие трудовых батальонов, мобилизованные немцами на работы по укреплению Атлантического вала. Большинство попало в немецкий плен в 1942 году, не имея никакого военного опыта. По словам одного из пленных, когда союзники начали бомбить побережье, они "просто сидели и ждали, что будет". Они производили впечатление людей малообразованных. К тому же последние два года, проведенные на чужбине, они были совершенно отрезаны от внешнего мира, так как не знали иностранных языков. И все же, "на вопрос, хотят ли они вернуться в Россию, большинство ответило безразличием, а некоторые даже отказом"2. Правда, в группе из тысячи человек, опрошенной через три недели в транзитном лагере в Дивизесе, большинство, хотя и боялось наказания по возвращении в Советский Союз, готово было вернуться при условии, что пленным "дадут шанс доказать свою преданность родине" или "искупить свою вину". О наказании говорили как один все пленные, хотя они и пошли к немцам на службу по принуждению либо "из-за голода и ужасных условий в лагерях военнопленных"3. В другом лагере двое пленных достаточно красноречиво выразили нежелание возвращаться в СССР, покончив с собой4. Многие хотели как можно скорее связаться с советскими представителями и рассказать свою историю. Они надеялись, что соотечественники поймут, какие нечеловеческие страдания заставили их работать на немцев. Полагая, что англичане мешают им 137 связаться с советским посольством, и стараясь отмежеваться от своих товарищей по несчастью, слишком запятнавших себя сотрудничеством с немцами, пленные устраивали в лагерях "мелкие бунты и голодовки"; поэтому британский МИД, во избежание недоразумений, старался уговорить советских представителей встретиться с пленными5. Первый серьезный инцидент в этой связи произошел в лагере Баттервик, в Йоркшире. Сюда из транзитных лагерей на юге страны были переведены несколько сотен советских граждан разных национальностей -- грузины, татары, жители Средней Азии, в том числе таджики с Памира. Не имея ни малейшего представления о своем будущем, они, естественно, были подавлены и встревожены. Когда их привезли в лагерь, пленные отказались вылезать из грузовиков. Лишь после долгих расспросов переводчик Чеслав Йесман выяснил, что они приняли группу любопытствующих английских офицеров, сбежавшихся поглазеть на русских, за офицеров НКВД, присланных командовать расстрелом пленных. Между прочим, среди пленных было около двадцати детей и большая группа освобожденных из немецкого лагеря для военнопленных на острове Олдерни, захваченного еще до высадки союзных войск во Франции. Вскоре по прибытии в лагерь некоторые начали требовать, чтобы им разрешили вернуться в СССР для участия в борьбе против нацизма. Они составляли петиции и посылали их английским военным властям, в советское посольство и военную миссию. Комендант лагеря, основываясь на сообщениях капитана Нарышкина, владевшего русским, писал по этому поводу: "Агитация за возвращение в Россию вызвана скорее всего страхом перед тем, что с ними станет, если они не заявят открыто о своем намерении [возвратиться], а не какими-то другими причинами"6. По совету юрисконсульта МИДа Патрика Дина, пленным объяснили, что в проволочках повинны советские, а не английские власти, но это только подлило масла в огонь7. Напуганные молчанием представителей своей страны и понимая всю двусмысленность своего положения, обитатели Баттервика -- их было около 550 -- приходили все в большую панику. В петиции от 30 августа они жалуются: "Нам выдали одежду военнопленных, мы считаем это оскорбительным". Петицию подписали те, кто был взят в плен в гражданской одежде: наверное, они боялись оказаться в одной компании с пленными, попавшими к англичанам в немецкой форме и тем себя скомпрометировавшими. Они отказались надеть выданную им форму военнопленных и объявили забастовку. Комендант лагеря приказал снять палатки бунтовщиков и посадить их на хлеб и воду. Некоторые тут же заболели, но, несмотря на зарядивший на сутки дождь, "не проявляли никаких признаков слабости, хотя кое-кто 138 все же надел форму". Как подчеркивалось в рапорте в военное министерство, пленные настолько привыкли к суровому обращению в концентрационных лагерях на континенте, что очень сомнительно, чтобы на них подействовало наказание. ...Положение может изменить лишь визит представителя советского посольства или хотя бы весточка оттуда. Отметив, что пленные немного успокоились ("они надели штаны"), военное министерство настоятельно рекомендовало приложить все усилия к тому, "чтобы к этим русским военнопленным как можно скорее пришел кто-нибудь из советской миссии и разъяснил им их положение"8. Напомним, что советская военная миссия несколько недель делала вид, будто никаких русских военнопленных просто не существует. (Бригадир Файербрейс ответил на это главе советской военной миссии Н. Харламову: "Я могу их вам показать".) Однако на дворе стоял уже сентябрь 1944 года, и советские представители наконец-то получили инструкции из Москвы: было объявлено, что генерал-майор Васильев из советской миссии посетит лагеря русских военнопленных в Йоркшире9. До этого советские представители должны были совершить обряд, неизбежно предшествовавший всем переговорам. Капитан Солдатенков, русский эмигрант, работавший в английской разведке, представил отчет из лагеря в Кемптон-Парке об обширном заговоре, организованном русскими эмигрантами с целью воздействовать на лояльность советских военнопленных в отношении коммунистической партии и государства. Солдатенков утверждал, что нити заговора, задуманного Русской Православной Церковью за рубежом, дотянулись из Сербии до Лондона, а теперь уже -- до лагерей на севере Англии. Возглавляли, дескать, этот заговор бывший командир московского гвардейского полка генерал Гальфтер, председатель эмигрантской партии "младороссов" Джордж Кнуп-фер и княгиня Мещерская10. Правда, сомнительно, чтобы эта группа могла преуспеть в планируемой интриге: генерал и княгиня были уже в таком возрасте, что вообще ни о какой деятельности не могло быть и речи, а партию "младороссов" распустили за несколько лет до описываемых событий. А Кнупфер предположил, что за попытку подрывной деятельности был, вероятно, сочтен показ в соседнем городке старой кинохроники о коронации Николая II. На самом деле рапорт капитана Солдатенкова предназначался для того, чтобы впоследствии, когда между советскими представи- 139 телями и пленными в лагере установится контакт, объяснять страх пленных перед возвращением в СССР происками эмигрантов". Комендант лагеря в Каттерике из чистого милосердия (а, возможно, и руководствуясь Статьей 16 Женевской конвенции) разрешил священнику лондонской православной церкви навещать военнопленных и совершать богослужение. Прибыв в Йоркшир, отец Михаил Польский, к своему удивлению, обнаружил, что многие советские граждане прекрасно осведомлены о литургии. Служба проходила в большом бараке, куда битком набились военнопленные, и даже просоветски настроенные офицеры "внутреннего круга" с любопытством наблюдали за службой. Около семидесяти пленных исповедались и причастились. Затем отец Михаил побеседовал с ними и подарил музыкальные инструменты и собранные его прихожанами русские книги, не имеющие никакого отношения к политике. Он отметил, что пленных очень хорошо кормят, а английские офицеры поделились с ним надеждой, что русские увезут домой добрые воспоминания о британском гостеприимстве. Однако после жалобы Солдатенкова все визиты такого рода были запрещены. Рассказ отца Михаила Польского подтверждает М. Кульман, русская эмигрантка, живущая в Лондоне. Она присутствовала на собрании, где около 50 женщин и мужчин слезно умоляли ее спасти их от репатриации. Они объяснили, что всех их ждет суровое наказание; но у М. Кульман создалось впечатление, что больше всего их пугала перспектива вернуться в страну безбожия. "Ста-лин хочет отлучить нас от Бога! -- говорили они.-- Мы тысячу лет жили с Богом, не может же советская власть переделать то, что существовало веками!" Но чем могла им помочь госпожа Кульман? Ей оставалось лишь бормотать бессильные слова утешения12. Не прошло и трех месяцев после прибытия пленных, как в лагерь приехал первый советский представитель. 8 сентября генерал-майор Васильев, новый глава советской военной миссии, объезжал Йоркшир с группой советских и английских офицеров, и англичане возлагали большие надежды на этот несколько запоздалый визит. В первые два дня своей поездки генерал Васильев посетил лагерь Баттервик, где находилось около 3 тысяч русских военнопленных, из которых 450 все еще бастовали. Те, кто служил в немецкой армии, построились на пустой площади, и генерал обратился к ним с речью. Он сказал, что советское правительство их не забыло и что все они в конце концов вернутся домой, хотя из-за трудностей с транспортом это дело несколько затянется. На этом он закончил свое выступление и стал отвечать на вопросы пленных. 140 Что с нами будет, когда мы вернемся домой? Не волнуйтесь,-- ответил генерал.-- У нас всем мес та хватит. Знает кошка, чье мясо съела,-- отозвался мрачный голос. Вам нечего бояться: вас ведь силой заставили служить в немецкой армии. Кто-то выкрикнул из толпы: -- Никто нас не заставлял. Мы в вас стреляли. Но генерал был милосерден и снисходителен. Ну что ж, и в этом мы разберемся -- отыщем виноватых и отделим их от невиновных. А вот это,-- и он указал пальцем на немецкую форму одного из солдат,-- бросим в печь. И нас вместе с нею,-- не унимался мрачный голос. Во время визита советских офицеров военнопленные держали себя в целом очень уверенно и даже вызывающе. Солдаты Русской освободительной армии обвиняли красноармейских генералов в том, что в 1941-42 годах их бросили на произвол судьбы; с гордостью выставляли напоказ нашивки РОА; и когда к ним подошел советский полковник, отказались его приветствовать, а некоторые отдали ему честь в явно издевательской манере. В ответ на упреки полковника раздалась грубая брань. Однако за одну ночь пленных, видимо, каким-то образом заставили осознать их незавидное положение, и на следующий день все странным образом изменилось. Нашивки РОА были спороты, люди выглядели удрученными и испуганными. Советские офицеры снова беседовали с ними -- каждый с небольшой группой, стараясь изыскать доказательства того, что английские офицеры занимаются антисоветской пропагандой. После тщетных усилий им, наконец, удалось выудить кое у кого признание, что капитан Нарышкин, эмигрант, работавший в лагере переводчиком, говорил им, будто Сталина они больше не интересуют. -- Ах, Нарышкин,-- задумался полковник Городецкий.-- Это не белогвардеец ли? Советская делегация тут же заявила протест в связи с высказываниями Нарышкина, и было решено прервать его контакты с военнопленными. После отъезда советских представителей в лагере воцарилось смятение. Некоторых, правда, ободрили расплывчатые обещания Васильева, зато другие твердо заявляли, что скорее покончат с собой, чем вернутся на родину. Васильев произнес небольшую речь перед английскими офицерами, заявив, что англичане плохо обходятся с его несчастными соотечественниками, которые были вынуждены работать на немцев, однако при первой возможности сдались в плен союзникам, а поэтому, мол, с ними надо обращать- 141 ся гуманно. Вот ведь и в госпиталь кое-кто попал. И нельзя ли оплачивать труд пленных? А как обстоит дело с сигаретами, баней, дополнительными одеялами? Военное министерство отреагировало на эту речь весьма адекватно: в рапорте не без сарказма отмечалось, что "советское правительство вдруг решило выступить в роли благодетеля..." На другой день генерал Васильев со своей свитой прибыл в Каттерик. Здесь все шло тихо-мирно, пока комендант лагеря не вздумал похвалиться перед гостями собранием русских книг, которые привез для пленных отец Михаил Польский. Васильев пришел в ужас, и возмутительные сочинения Тургенева, Аксакова и Лермонтова были спешно отправлены назад, в русскую церковь в Лондоне. Вернувшись в Лондон, Васильев заявил, что в общем доволен английской администрацией лагерей. Он вновь подчеркнул, что нельзя считать этих людей предателями, особенно совсем молодых или стариков и немощных, и настоятельно потребовал обеспечить им самые лучшие условия. Осудив суровое обращение англичан с забастовщиками, "он отметил, что это дело прошлое, и напомнил он о нем лишь для того, чтобы такие вещи больше не повторялись"13. В связи с предполагаемыми высказываниями капитана Нарышкина английские военные власти разработали систему мер, гарантирующих, что в контакт с военнопленными отныне не вступит ни один человек, которого можно было бы заподозрить в антисоветских настроениях, в особенности эмигранты. Из русских книг разрешались только присланные советской военной миссией; визиты отца Михаила Польского отменялись. Для поддержания внутренней дисциплины в лагере важно было искоренить слухи, будто советское правительство больше не проявляет к пленным интереса и им нечего ждать от своего правительства. Подобные утверждения совершенно безосновательны, и всякая антисоветская пропаганда такого рода будет осуждаться самым серьезным образом14. Между тем приближался момент отправки первой группы русских военнопленных на родину. По мнению англичан, первенство в этом деле должно было принадлежать какой-то определенной категории пленных. Большинство русских, взятых в плен в Нормандии, входили в состав формирований, относившихся -- по крайней мере, в теории -- к немецкой армии, и, следовательно, считались военнопленными. Не столь многочисленную категорию составляли члены трудовых батальонов Тодта, не являющиеся солдатами в общепринятом смысле слова. Но поскольку они носили форму и работали на военных укреплениях, военное министер- 142 ство решило считать их военнопленными15. Министерство внутренних дел отправило в Баттервик 500 человек, относящихся к этой категории (они-то и устроили описанную выше забастовку). Но среди русских были также и гражданские лица, не состоявшие ни в каких организациях и не относящиеся к категории военнопленных. Они находились в ведении министерства внутренних дел в приемном центре в Лондоне и по английским законам не подпадали даже под самую вольную интерпретацию "Закона о союзных вооруженных силах". Их могли оставить в стране на правах беженцев или выслать (но не репатриировать против их воли). Этим вопросом занимался законник МИДа Патрик Дин. 15 октября он писал в "совершенно секретном" письме в министерство внутренних дел: Нам кажется, самое простое -- с первой же партией отправить домой всех русских, находящихся в данный момент в лондонском приемном центре, поскольку это снимет с вас ответственность и поможет избежать юридических и политических затруднений, которые могут возникнуть, если эти люди будут и дальше оставаться в Соединенном Королевстве на правах гражданских лиц. ...Дело осложняется тем, что среди этих русских есть женщины, нуждающиеся, насколько я понимаю, в особых условиях, но, к счастью, число их невелико, и мы очень надеемся, что их удастся отправить домой в самом скором времени16. Через месяц секретарь Объединенного комитета начальников штабов сообщил в МИД: Положение с транспортом изменилось... и начальники штабов поручили мне сообщить, что в настоящее время возможно вывезти 11 тысяч человек при условии, что суда вернутся назад к концу ноября 1944 года17. Этот дополнительный транспорт неожиданно высвободился из-за отмены предполагавшегося наступления на Рангун18. Условие адмиралтейства о возвращении судов к концу ноября совпало с требованием Идена форсировать события; он ведь постоянно твердил, что крайне желательно вывезти из Англии "как можно больше советских военнопленных, пока не возникли осложнения19. Под "осложнениями" Идеи, конечно, имел в виду пугавшую его огласку. Как только появился транспорт и Кабинет военного времени дал согласие на отсылку пленных, военное министерство приня- 143 лось за организацию перевозки русских, разбросанных по всему Йоркширу. Это была довольно серьезная задача. Несколько тысяч человек, не имевших никаких вещей, надо было обеспечить одеждой для путешествия по северным морям и прибытия в СССР, где зима была уже на носу. Доктор медицины Сифф, заведующий армейским интендантством, распорядился выделить для пленных несколько тысяч нательных фуфаек, кальсон, носков, шинелей, ботинок, расчесок, комплектов бульонных кубиков и т. п.20 В своей заботе о комфорте пленных власти дошли до того, что издали следующее распоряжение: Все русские, отобранные для репатриации, должны быть обеспечены новым, повторяю, новым обмундированием и шинелями; все немецкие формы и любая форменная одежда, находящиеся в их распоряжении, подлежат изъятию21. Мы еще узнаем, куда попали эти личные вещи и дорогое обмундирование по прибытии пленных в СССР. 20 октября Отдел по делам военнопленных под начальством генерал-майора Э. С. Геппа собрался для обсуждения последних приготовлений к репатриации. Генерал Гепп объяснил, что в первой партии репатриируются 10 220 русских. Им уже выданы одежда и личные вещи, и их вывезут из лагерей 29 октября. Генерал Васильев, санкционировав меры по устройству остающихся военнопленных, заботливо осведомился об одежде, выданной русским. Его заверили, что все в полном порядке, и присутствовавшие на собрании отправились на ленч22. Следует сказать, что генерал Васильев вовсе не являлся украшением славной организации, которую представлял. Двое знавших его в тот период пишут о его поразительном сходстве с крысой23. Кроме того, от него шел неприятный запах и он был сноб. Рассказывают, что однажды он с гордостью произнес: "Подумать только, меня, капрала драгунского полка царской армии, как равного принимают в лондонском Кавалерийском клубе"24. На ранней стадии подготовки к возвращению русских пленных на родину английские власти осведомились у Васильева: "Какие шаги следует предпринять в отношении советских граждан, отказывающихся возвращаться?"25 Бригадир Файербрейс, не желавший, чтобы английские войска принимали участие в этом неприятном деле, предложил Васильеву выделить советских военнослужащих для охраны транспорта. Но Васильев с самого начала настаивал на том, чтобы именно английские солдаты отвечали за побеги пленных по дороге к порту. Поскольку МИД поддерживал все требования Васильева, Файербрейсу ничего не оставалось, как 144 уступить. В тот же самый день комендантам лагерей был отправлен тщательно продуманный приказ: Не исключена возможность, что некоторые русские не пожелают покинуть Англию и попытаются бежать... Вам надлежит обеспечить вооруженную охрану для сопровождения пленных, но охранники не могут, повторяю, не могут применять оружие, кроме как для самообороны... Держите достаточное число охраны в порту, до отхода судна, во избежание побегов в самом порту. Это должно быть проделано как можно незаметней26. 31 октября27 корабли с русскими военнопленными вышли из Ливерпуля в Мурманск. На борту было 10 139 мужчин, 30 женщин и 44 мальчика28. Все они находились под неусыпным наблюдением "незаметных" вооруженных английских охранников. В советский порт судно прибыло как раз накануне очередной годовщины революции. 14 ноября советское агентство ТАСС передало волнующий рассказ о прибытии двух транспортов и о высадке освобожденных пленных: Прибывших тепло встретили представители уполномоченного Совнаркома СССР по делам репатриации советских граждан из Германии и оккупированных ею стран, а также представители местных советских' органов и общественности. Волнующей была встреча вернувшихся из фашистской неволи советских граждан с трудящимися Мурманска. Стихийно возник митинг. Один за другим поднимались на импровизированную трибуну советские граждане, насильно оторванные немецкими извергами от Родины, и выражали свою взволнованную благодарность советскому правительству, товарищу Сталину за отеческую заботу о них... Местные советские органы проявили большую заботу о репатриированных советских гражданах. Их обеспечили питанием и жильем. Советские люди, которые вновь обрели Родину, проявляют огромный интерес к радостным событиям на фронтах Отечественной войны, к жизни Советского Союза. Затаив дыхание, слушали они 6 ноября доклад Председателя Государственного Комитета Обороны товарища Сталина на торжественном заседании Московского совета депутатов трудящихся совместно с представителями партийных и общественных организаций города Москвы. Репатриированные советские граждане группами разъезжались по родным местам. Дети-сироты, родители 145 которых пали от рук немецких захватчиков, размещаются в детских домах29. Из рассказа очевидца событий, майора английской армии С. И. Кригина, предстает отнюдь не столь радужная картина: 7 ноября в Мурманске я возвращался в машине из штаба военно-морской миссии в порт. По дороге мы миновали длинную колонну русских репатриантов, шедших под кон воем с судна "Скифия" в лагерь за городом. У меня созда лось впечатление, что с ними обращаются, как с военно пленными вражеской армии. Охранники были вооружены винтовками, на 10-15 пленных приходилось примерно по одному конвоиру. Никаких признаков теплого приема я не заметил. Поведение репатриантов лишний раз свидетель ствовало об их униженности. Все они были одеты в анг лийскую военную форму, у большинства в руках были ма ленькие узелки с пожитками, советских вещей й знаков различия на них не было. Это сообщение было отправлено бригадиру Файербрейсу, который, пересылая копии генералу Геппу и Уорнеру (в МИД), приписал: 8 связи с настоятельными требованиями советской сторо ной привилегий и поддержки для "освобожденных советских граждан", прилагаемый рассказ очевидца событий в Мур манске может представить некоторый интерес. В МИДе сообщение Кригина прозвучало неприятным диссонансом на фоне всеобщего благодушия; и мидовский чиновник Джеффри Вильсон, подчеркнувший, по поручению Уорне-ра, строчки донесения, говорящие об отсутствии у пленных советских вещей, заметил: "Ничего удивительного: ведь они только что сошли с английского корабля. И наличие вооруженной охраны тоже вполне естественно. Хорошо бы узнать побольше о самом майоре Кригине..."30 Но за кулисами творились вещи пострашнее. Лейтенант норвежской армии Гарри Линдстром прибыл в Мурманск с тем же транспортом, что и русские. Весь день 7 ноября до него доносился треск автоматных очередей. Тогда он спросил двух советских офицеров, находившихся на судне, что происходит. Те ответили, что не знают. На это норвежский репортер Олаф Риттер не без сарказма заметил, что это, вероятно, дают салют в честь советских военнопленных, вернувшихся из Англии. Впрочем, даже такие слу- 146 чаи, как показали последующие события, не могли нарушить спокойствия мидовских чиновников. Генерал Васильев, явно довольный ходом дел, при очередной встрече тепло поблагодарил генерала Геппа31. У сэра Александра Кадогана, постоянного заместителя министра иностранных дел, тоже были все основания для радости. 2 ноября он писал Черчиллю, отвечая на запрос премьер-министра32 о причинах задержек в проведении всеобщей репатриации: Согласно вашим распоряжениям, мы отправили пленных в СССР. На наши суда было погружено около 10 200 человек. Сопротивление оказали всего 12 человек, они были доставлены на судно силой, остальные ехали вполне охотно. Около 9500 пленных еще находятся в Соединенном Королевстве. Мы отправим их при первой возможности33. Такая возможность, однако, представилась лишь через несколько месяцев, а пока русские, находившиеся в Англии, старались как можно больше извлечь из своего пребывания там. В их лагерном существовании в Англии имелся легкий оттенок чего-то нереального, что ощущали и сами пленные, и охрана. Гарри Льюис, например, не без удовольствия вспоминает о том, как работал бухгалтером в лагере Брэмхем-2 в Йоркшире, где содержались 500 русских пленных. Это были представители самых разных национальностей, по большей части сильные, рослые люди, с огромными ногами и головами: им приходилось выписывать фуражки самых больших размеров, но и те едва держались на них. Впрочем, ботинки подходящих размеров все же нашлись, но русские подбивали их бумагой, объясняя, что так поступали в Красной армии. Главными их развлечениями в лагере были, как поется в старом романсе, карты, женщины и вино. Каждую неделю им выдавали по 5 шиллингов на карманные расходы, но после азартной картежной игры все деньги оказывались у немногих счастливчиков34, и те тут же бросались с приятелями в лагерную столовую за пивом. На вопрос, сколько налить, они отвечали по-немецки: "Ailes"*. Или же они отправлялись на автобусе в Лидс -- зайцами, потому что кондукторше никак не удавалось втолковать им, что за проезд нужно платить. Там они проводили счастливые часы в самых низкосортных пивных, на обратном пути расплачиваясь рвотой в поздних автобусах. Некоторые ухитрялись получать дополнительный доход: переспав с солдат- * На всех. 147 ками, они возвращались в лагерь с честно заработанной фунтовой банкнотой. Днем пленные работали на соседних фермах. Их не охраняли (во всем лагере было 13 невооруженных английских солдат), работали они с удовольствием и часто пели красивые песни. Стояла суровая зима 1944-45 года, и они настояли на том, чтобы печи в их бараках топились круглосуточно. В результате они вскоре не только извели весь запас угля, но и сожгли большую часть лагерной мебели. Эта страсть к теплу странным образом сочеталась с излюбленным развлечением: обливать друг друга на морозе ледяной водой из шлангов. Жизнь английского персонала тоже напоминала дурацкую музыкальную комедию. Один из старших офицеров в свободное время подрабатывал торговлей одеждой и вел дела прямо из лагерной штаб-квартиры, заваленной мотками шерсти. Другой офицер, ирландец, появлялся в лагере крайне редко, поскольку "крутил роман" с девицей в соседнем городке. Остальные занимались обычными делами -- разворовывали склады и потихоньку сбывали русским пиво, наживая на этом по три пенса с пинты. Никому ни до чего не было дела, и каждый развлекался как умел. Гарри Льюис свел знакомство с пленными, и они рассказывали ему о том, что им пришлось пережить в Красной армии и в войсках вермахта, говорили о своем нежелании возвращаться в СССР. Будучи бухгалтером, он имел возможность убедиться в неграмотности подавляющего большинства пленных: получая деньги, они вместо подписи ставили крестик. Это случайное открытие кое-что говорит нам о западных специалистах, в свое время принявших на веру официальные советские утверждения, будто неграмотность в СССР сведена до 2%35. В общем Гарри Льюис сохранил о русских очень теплые воспоминания: "Они были азартными игроками, страшными пьяницами, жуткими бабниками, среди них свирепствовали венерические болезни... но при всем том они были очень симпатичные ребята!" Впрочем, национальная склонность к горячительным напиткам поощрялась далеко не во всех лагерях. Вот что рассказывает Вайолет М. Дай, жившая весной 1945 года в Уортинге, где русским пленным выделили гостиницу: Их не пускали в питейные заведения, и они без конца толклись в аптеках, жестами показывая, что у них прострелы и радикулит, и аптекари выдавали им метиловый спирт, пока не обнаружили, что русские используют его вовсе не для растираний, а для внутреннего употребления. Тогда всем аптекарям был разослан циркуляр, призывающий к осторожности. 148 Здесь, как и повсюду, русские пленные приходили в ужас от одной мысли о репатриации. Однако русские пленные вовсе не были однородной массой младенчески наивных крестьян, привыкших к лишениям и страданиям, для которых свобода и удобства значили куда меньше, чем для англичан. Среди офицеров, общавшихся с ними, были люди, которые могли понять русский характер. Это, в первую очередь, Чеслав Йесман, о котором я уже писал. Вторым был мой старый друг, князь Леонид Ливен. Он родился в Курляндии, переехал в Англию, стал военным. К концу войны многие русские эмигранты, английские подданные, благодаря знанию русского языка получили назначения на работу в лагеря, где размещались русские пленные. Для этих новонабранных служащих соучаствовать в отправке соотечественников навстречу судьбе, каковую они, эмигранты, прекрасно себе представляли, было непередаваемо тяжко. Многие из них сошли в могилу, так и не простив себе этого. Свободно владея русским, эмигранты легко общались с пленными, и для них это была не просто безликая масса, от которой, по выражению Черчилля, Идена и Моррисона, следовало как можно скорее "избавиться". Князь Ливен был назначен в группу связи при бригадире Фай-ербрейсе; в октябре 1944 года он оказался в лагере в Тирске. Два обстоятельства поразили его по прибытии. Он увидел настоящих русских крестьян, бородатых, печальных, неприхотливых. Они, к тому же, часто выражали удивление при виде погон у офицеров военной миссии, приезжавших в лагерь. Большинство их попало в плен в 1941-42 годах, до того, как Сталин ввел в армии погоны36, и потому они заключили, что в лагерь приехали царские офицеры мобилизовывать их на войну с Советами. Но далеко не все в лагере были простолюдинами. Князь Ливен познакомился с русским врачом, человеком умным и образованным. Тот рассказал, что служил в Белой армии у Деникина; после разгрома Врангеля он решил воспользоваться амнистией, которую тогда объявили Советы, и остаться в России, чтобы помогать своему народу. Попав в немецкий плен, он по той же причине согласился работать с немцами -- хотел лечить своих соотечественников в плену. Он хорошо понимал природу советского государства и догадывался о том, какая судьба ждет его по возвращении, но был готов принять ее. Однажды он признался Ливену: "Смерти я не боюсь: меня пугают пытки". Ливен пытался уговорить коменданта лагеря спасти несчастного от репатриации. Поляки из другого лагеря предложили помочь: например, они могли бы доказать, что этот врач -- украинец, живший западнее линии Керзона. Но комендант понимал, что 149 сделать ничего не удастся, и весьма раздраженно приказал Ливе-ну больше не поднимать этот вопрос. -- Вы ведь, Ливен, белогвардеец,-- добавил он.-- Если будете настаивать на этом безумном плане, вас и самого арестуют. Несмотря на предупреждение, Ливену удалось заинтересовать этим делом другого офицера, но тут ему неожиданно приказали выехать на судно "Герцогиня Бедфордская" в Ливерпуль, и врач был репатриирован вместе со всеми. Иные пленные, по рассказам Ливена, были людьми редкой душевной чистоты и доброты, какие встречаются только в России. Один солдат три часа простоял перед фасадом Йоркского собора, завороженный его красотой. Другой рассказывал Ливену о том, как в лесу на Украине повстречался с Богом. Незадолго до немецкого вторжения Господь предстал пред ним в образе старика и сказал: "Спрячься, сын мой, ибо грядет сатанинское время". Крестьянин послушался и таким образом, вероятно, избежал смерти. В Англии он беспрестанно поражался свободе и богатству тамошней жизни: "Как в раю",-- повторял он. Однако МИД решил, что ему стоит дожить свои дни совсем в другом месте. В лагере в Тирске был весьма беспокойный обитатель по фамилии Шараватов. Сначала он считался старостой лагеря, но его карьере помешало участие в волнениях, которые учинил один татарин, обвинивший коммунистов в том, что те якобы украли все лагерное мясо. Татарина перевели в лагерь для итальянских фашистов; в Тирске был назначен новый староста, а Шараватов, как другие пленные, стал работать на близлежащих фермах. Эта беззаботная жизнь его вполне устраивала, но все рухнуло в один прекрасный день, когда он увидел дочь местного сквайра верхом на прекрасном коне. Это видение юности и красоты возникло перед ним среди ржавых листьев, запахов и туманов английской осени. Вряд ли он мог видеть что-нибудь подобное на бескрайних просторах России. Мимо него проносились на лошадях участники охоты. Но бедный Шараватов стоял как пораженный громом. Затем он беспробудно запил и как-то лунной ночью добрался до особняка сквайра. Утром военный патруль обнаружил в хлеву его бесчувственное тело. По лицу спящего бродила широкая улыбка; рядом, в соломе, валялись опорожненные бутылки. Вспоминал ли Шараватов об аккуратных живых изгородях в деревнях вокруг Тирска, когда замерзал на Колыме? Являлась ли ему в камере на Лубянке или в лагерных снах дочь сквайра, уверенно сидящая в седле, юная и задорная? И сколько раз нарушался этот сон звоном рельса, поднимавшего зеков? Впрочем, вряд ли Шараватову снились сны. Он ведь уже "отличился" в лагерном бунте против коммунистов. Его имя, вероятно, попало в черный 150 список генерала Ратова, переданный на судно, которое везло его и тысячи таких же, как он, русских пленных в Одессу. И скорее всего, последнее, что видел Шараватов на земле, это ухмыляющегося энкаведешника, нацелившего ствол автомата ему в живот. В Бексхилле, на побережье залива, тоже был устроен лагерь. Во время войны в этом курортном местечке было малолюдно. Большинство его обитателей разъехалось. В числе оставшихся были супруги Бэксхол, которые подружились с несколькими русскими пленными. Русские гости любили посидеть у камина с чашкой чая или сыграть в биллиард с Биллом Бэксхолом. Они не переставали удивляться жизни английских солдат. -- Представляете, они каждую субботу чистят ботинки, наводят марафет и идут себе домой,-- говорил пораженный Александр Коркин.-- В Красной армии мы считали счастьем побывать дома раз в полгода. В немецкой армии было сносно; но в Англии -- просто житуха. Никто никого ни к чему не принуждает, никто не голодает, все добрые, приветливые, каждый живет как хочет. Да в СССР такое житье и представить себе трудно. Коркин вполне сносно владел английским. Его родителей, крестьян, убили в 20-е годы коммунисты, а сам он пополнил ряды армии беспризорных, существование которой являлось неотъемлемой частью жизни довоенного СССР. Его другу, Федору Черны-шуку, было 26 лет, и оба они часто говорили о том, какая ужасная участь ожидает их по возвращении в Союз. "Всем капут!" -- подытоживал Федор эти рассуждения. После долгих бесед с новыми друзьями Бэксхол начал понимать, что эти страхи -- не пустые слова. А ведь в тогдашней атмосфере союзничества далеко не всякий мог осознать, что в России у власти стоит правительство, которое, захватив власть силой, в буквальном смысле слова объявило войну своим собственным гражданам. Новые друзья Бэксхола были люди простые, политика их не интересовала, о своей жизни на родине они рассказывали просто, ничего не преувеличивая и не скрывая, и эти бесхитростные истории глубоко запали в душу англичанина. Во время встречи Рождества 1944 года пленные спросили Бэксхола, не может ли он помочь им остаться в Англии. Разумеется, возможности Бэксхола были весьма ограничены. Тем не менее 1 января 1945 года он написал в министерство внутренних дел Великобритании письмо, интересуясь "процедурой, в соответствии с которой эти русские могли бы получить английское гражданство". Сам того не зная, Бэксхол вызвал настоящий скандал в благородном семействе. Патрик Дин послал копию письма Генри Фил-лимору, прося его подробнее ознакомиться с делом. "Если,-- пи- сал он,-- эти люди советские граждане -- а так оно, скорее всего, и есть -- им придется репатриироваться, хотят они того или нет". Но необходимо было проверить все до мельчайших деталей, так как "с юридической точки зрения положение этих людей... несколько сомнительно, и именно частые запросы такого рода могут в конечном счете привести к неприятностям". Через пять дней МИД подучил сообщение от чиновника военного министерства: В соответствии с договоренностью по телефону, прилагаю к сему перевод прошения, подписанного 42 советскими гражданами из трудовой роты 631, о том, чтобы английское правительство оградило их от репатриации в Россию. Прилагаю также копию рапорта офицера... Поскольку эти люди признали себя советскими гражданами, мы полагаем, что они будут репатриированы в Россию независимо от их желания. Пока же можно рекомендовать и впредь, как и раньше, содержать их в изоляции в вышеуказанной трудовой роте. Очевидно, не слишком рассчитывая на помощь Бэксхола, Кор-кин, Чернышук и их товарищи сами обратились в министерство. А через несколько дней Бэксхол написал еще одно, более пространное письмо в министерство внутренних дел. Подробно описав надежды и страхи двух своих русских друзей, он предлагал предоставить этим людям кров, пока они не найдут работу. Профессия у них хорошая -- они делают игрушки. Но все усилия были, разумеется, тщетны. 8 февраля сотрудник МИДа Джон Голсуорси писал сотруднику военного министерства майору Джеймсу: Спасибо за ваше письмо Дину... от 25 января относительно группы 42 советских граждан из трудовой роты 631, которые попросили английское правительство взять их под свою защиту. Являясь советскими гражданами, эти люди, разумеется, должны быть репатриированы в СССР при первой возможности и независимо от их желания. Более того, они сами признались в том, что перешли к врагу, чтобы воевать против союзников, и у нас нет подтверждений их словам, будто они сдались нам добровольно. Нам кажется, что они не заслуживают сочувствия, и мы полагаем, что наша главная цель -- сделать все, чтобы из-за них не возникло никаких осложнений между нами и советскими властями. Если имеется опасность таких осложнений или же руководство лагеря проявляет к ним сочувствие, мы считаем нужным соответствующим образом проинструктировать ответственных лиц. 152 Одновременно Бэксхол получил короткий ответ из МИДа, извещавший, что его просьба не может быть удовлетворена: русские находятся под советской юрисдикцией, вне английского контроля37. 5 февраля Бэксхолы ждали своих русских друзей в гости. Их сын Роланд, как обычно, поехал за ними на велосипеде в лагерь, но найти их не смог. Мальчик обратился к часовому-канадцу, стоявшему у ворот, и тот протянул ему записку, в которой, с жуткими ошибками, было по-английски написано: "Мистер Билл! Нас сегодня в 12 часов переводят в лагерь в 50 милях отсюда. Извините, что не можем придти. Времени нет. Федор, Александр". Это была последняя весточка от русских друзей; и только через тридцать лет Бэксхолы узнали некоторые подробности того, что произошло. Петиция русских военнопленных возымела самые неожиданные последствия. Военное министерство запросило работников советской военной миссии, не считают ли они целесообразным включить в следующую партию репатриантов, которая тогда как раз компоновалась, "предателей из 631 трудовой роты". ("Предатели", разумеется, были те, кто подписал петицию и был изолирован от других пленных.) Получив утвердительный ответ, военное министерство дало следующую директиву: Советских граждан из 631-й трудовой роты -- в количестве 41 человека, -- отказавшихся вернуться в СССР, следует, не информируя их о предстоящей репатриации, немедленно перевести в лагерь для военнопленных No 9 38. 16 февраля Александр Коркин, Федор Чернышук и их товарищи, подписавшие роковую петицию, были под конвоем доставлены в Ливерпуль. Серым февральским вечером они вместе с сотнями своих соотечественников поднялись на борт "Герцогини Бедфордской" и двух других кораблей, идущих в СССР,-- под наблюдением английских охранников, действовавших по инструкции, то есть "как можно незаметней". Здесь были пленные из лагерей, где работали князь Ливен и Гарри Льюис, и из многих других. Как только в лагерях начали распространяться слухи о предстоящей репатриации, среди пленных возникла паника. Гарри Льюису пришлось принять участие в погоне за сбежавшим русским офицером. В лагере в Брэмхеме 5-8 человек, по достоверным сведениям, покончили с собой. В Тир-ске многие пленные бежали в Пеннинские горы, но страшный холод погнал их назад. Избежать репатриации удалось только одному: его тело обнаружили в лагере уже после того, как пленных увезли на судно. При посадке на набережной произошел отвратительный инцидент, о котором мне рассказал Гарри Льюис: 153 На долю моих сослуживцев, с которыми я очень подружился, выпало очень неприятное испытание. Когда они приехали в Ливерпуль, один из русских, увидев корабль, понял, что их обманули и что всех их сейчас отправят в Россию. Выхватив из кармана ржавый нож, он попытался перерезать себе горло. Когда ему не удалось перерезать яремную вену, он зажал пальцем трахею и попытался сломать ее, но его остановили. На борт судна втащили уже не человека, а какое-то кровавое месиво. Мои друзья отнесли его в лазарет. Это зрелище не вызвало ни малейшего сочувствия у советских солдат на судне, один из них сказал: "Собаке собачья смерть". Это мне рассказали люди, которым я абсолютно верю и которые вернулись с корабля совершенно больными. Льюис добавил, что нести русского в лазарет пришлось английским солдатам, потому что советские офицеры просто бросили его валяться на палубе39. Но у Коркина, Чернышука и их сотоварищей не было времени задумываться над тем, что они видели. Заподозрив, что их везут на корабль, отправляющийся в СССР, они отказались надеть выданную им форму. Английские офицеры предложили передать советским коллегами недостающие предметы одежды, но "те не проявили особого интереса". В английском отчете говорится: Пленные были доставлены к месту назначения без всяких осложнений и приняты на борт в 22.00. Пятеро зачинщиков были помещены в камеры, остальные -- на небольшой палубе под советской охраной. Перед отходом судна к ним обратился с речью генерал Ратов. Он выразил сожаление по поводу их поведения и сказал, что все их страхи лишены оснований и по возвращении на родину они все получат прощение40. Леонид Ливен, находившийся на борту "Герцогини Бедфордской", живо запомнил все подробности путешествия. Один из пяти зачинщиков, очевидно, не убежденный посулами генерала Ратова, бритвой разрезал себе живот: ему недавно удалили аппендикс. Имя этого несчастного неизвестно. Конвой прибыл в Одессу в начале марта 1945 года. Не успели суда пришвартоваться, как на борту появились сотрудники НКВД. Им были вручены списки пленных и рапорта советских офицеров, находившихся на судах, и они немедля приступили к работе. Пленных построили на палубе, офицер выкликал по списку фамилии, мертвенно-бледные люди выходили из строя. После короткого до- 154 проса пленных, в сопровождении сотрудников НКВД с автоматами, группами уводили с корабля. Покончив со специальными списками, приступили к выгрузке оставшихся. Английские моряки равнодушно наблюдали за происходящим с палубы. Во всех портах, в которые они заходили, толпились солдаты, громоздилось военное оборудование, гудели сирены кораблей, кричали люди, в небе кружили чайки. От Неаполя и Констанцы Одесса отличалась разве что количеством разрушенных бомбежкой зданий. Вдруг глубокое гудение разрезало воздух, в небе появились два бомбардировщика и начали кружить над бухтой. Моряки инстинктивно втянули головы в плечи, потом выпрямились, завидев на крыльях красные звезды. Тем не менее самолеты вели себя как-то странно. Примерно с четверть часа они кружили над портом, и стоило морякам притерпеться к их гудению, как к нему добавился пронзительный механический визг: это запустили лесопилку на набережной. В режущем слух вое пилы и гуле самолетов потонули все прочие звуки. Англичане машинально заткнули пальцами уши. Этот адский шум продолжался минут двадцать. Юный князь Ливен, сообразив, что происходит, в ужасе помчался к полковнику Дэшвуду, которому предстояло принять на борт возвращающихся на том же судне английских военнопленных, освобожденных Красной армией. Бледное, перекошенное ужасом лицо князя потрясло полковника: В чем дело, мой мальчик? Сэр, они убивают пленных! -- заикаясь от волнения выда вил Ливен. Этого не может быть! -- прокричал в ответ полковник. Ливен стал было настаивать, но быстро сообразил, что протестовать все равно бесполезно -- чем мог тут помочь полковник Дэшвуд? Через несколько минут шум прекратился, бомбардировщики скрылись за крышами; пила, выполнив, вероятно, свою утреннюю норму, остановилась, и порт снова зажил привычной жизнью. Выгрузка пленных с судна продолжалась без инцидентов, и только Ливен не мог отделаться от мысли о том, что в недавнем грохоте потонули стаккато автоматных очередей, крики и стоны жертв. Догадка князя Ливена представляется вполне правдоподобной. Бывший узник Лефортово, финн, рассказывает, что возле тюрьмы, наверное, находилась мастерская по ремонту самолетных двигателей, и мы денно и нощно слушали гул запускаемых двигателей... Но вечерами и ночью эти звуки часто перекрыва- 155 лись доносившимися до нас криками из следственного отдела, хотя он был от нас довольно далеко41. О "работе" палачей-расстрелыциков пишет и А. И. Солженицын: "Под какой-нибудь сопроводительный машинный грохот неслышно освобождая пули из пистолета в затылки..."42 Эти методы, которым обучали в школе НКВД в Бабушкине, применялись повсеместно43. Так что вряд ли можно серьезно воспринимать заключительные строки статьи в лондонской "Тайме", посвященной этой репатриации, в которых автор пишет о "трогательных сценах, разыгравшихся после того, как русские вступили на свою родную землю"44. На этом, насколько мы можем судить, закончилась история несчастных русских пленных, которые всего за несколько недель до того сидели за рождественским обедом в уютном доме Бэксхо-лов. Эта страшная участь постигла их лишь по одной-единствен-ной причине: английские власти сочли нужным сообщить генералу Ратову о петиции, написанной в Бексхиллском лагере. Как месяцем раньше заметил Джон Голсуорси: "Нам кажется, что они не заслуживают сочувствия..." Остальным пленным, выгруженным в Одессе, но не расстрелянным тут же на набережной, предстояло пройти еще некоторые формальности перед тем, как отправиться "в неизвестном направлении". Напомним, что английское правительство было очень озабочено тем, чтобы полностью экипировать репатриируемых новым зимним обмундированием. Самое горячее и заинтересованное участие в этом деле принял глава советской миссии генерал Васильев. 20 октября 1944 года на совещании отдела по делам военнопленных он жаловался начальнику отдела генералу Геппу, что "некоторым пленным выдали новую форму, а другим -- старую и рваную". Генерал Гепп обещал это проверить45. Уже на следующий день была издана соответствующая директива. Тем не менее советские власти продолжали настаивать на своих требованиях от имени "советских военнопленных и граждан СССР, депортированных немецкими захватчиками в фашистские лагеря и освобожденных союзными войсками"46. 21 декабря 1944 года штаб ВКЭСС сообщил: Советские представители на этом театре военных действии информировали нас, что они рассчитывают получить от союзников новое обмундирование для всех своих пленных... Речь идет о следующих вещах. Одежда: по куртке военной на каждого, подшлемник, шинель, шерстяной свитер, пара ботинок, шерстяные перчатки, 156 брюки военные. По паре шерстяных кальсон, нательных рубашек, носков. Снаряжение: по одеялу на каждого, кисточку для бритья, расческу, рюкзак, бритву, жестяную миску, мыло, бутылку для воды, зубную щетку, вилку, нож, ложку, полотенце47. Незадолго до описанного выше путешествия Васильев в письменном запросе осведомился о готовности обмундирования и его соответствии самым высоким стандартам48. Через два дня, 7 февраля 1945 года, в письме генералу Геппу он выразил недовольство тем, что репатриируемым выдается всего лишь по паре нижнего белья на человека... Советская военная миссия просит принять во внимание климатические особенности Советского Союза зимой и учесть, что репатриируемым предстоит покрыть значительные расстояния. Поэтому мы считаем, что в добавление к другим предметам одежды следует выдавать по крайней мере по два комплекта нижнего белья на человека49. Обмундирование, которого столь настойчиво добивалась советская сторона и которое столь любезно было предоставлено англичанами, сопровождало пленных в их долгом морском путешествии до самой Одессы. Но там им пришлось расстаться со своими вещами. Мы располагаем пятью разными свидетельствами, в которых описана любопытная церемония, имевшая место всякий раз по прибытии советских граждан на родину. Приведем одно из них -- Дж. К. Гамильтона, освобожденного Красной армией из немецкого плена и проделавшего вместе с товарищами опасное путешествие через Польшу и Украину в Одессу, откуда их должны были отправить на родину на тех же судах, на которых были доставлены русские пленные. Вот что он пишет: Я имел несчастье попасть в руки к Советам в 1945 году, и мне довелось собственными глазами увидеть, что сталось с советскими гражданами, репатриированными из восточной Германии. Наша группа бывших английских военнопленных прибыла в Одессу 8 марта 1945 года. Отсюда нам предстояло отплыть на судне "Принцесса гор", прибывшем в Одессу с большим количеством бывших русских военнопленных, попавших в руки к союзникам во Франции. По словам корабельной команды, этим пленным была выдана полная смена обмундирования, и они вышли на берег в английской форме. Будучи в казармах в Одессе, мы видели, как группу этих 157 людей вели к вокзалу, чтобы отправить на восток: они были одеты в лохмотья, а на ногах у них было нечто и вовсе невообразимое... Прочитав "Архипелаг ГУЛаг" А. Солженицына, я понял, что он описывает именно то, что мы наблюдали в Одессе. Правда, мы не были непосредственными свидетелями того, как у них отбирали английское обмундирование и белье, ботинки, носки и т. д. -- все это происходило в помещении склада. В двери склада входили хорошо одетые люди -- а выходили оборванцы в некоем подобии обуви, столь живо описанном А. Солженицыным...50 О том же рассказала мне и другая моя соотечественница, свидетельница событий. В ту пору она была юной девушкой (как и английских пленных, ее освободила Красная армия)51. Подтверждают это и свидетельства трех английских офицеров связи, сопровождавших транспорты с репатриированными и не раз присутствовавших при подобных жестоких и унизительных сценах52. Стоит задаться вопросом, почему советское правительство так злоупотребило доверием своего союзника. Очевидно, одежда сама по себе представляла в то время действительно некую ценность: в СССР ее катастрофически не хватало53. И все же -- абсурдные требования лишней пары кальсон в сочетании с полным отсутствием каких бы то ни было попыток скрыть последующую конфискацию вещей выглядят довольно странно. Впрочем, не менее странно и другое противоречие. С одной стороны, многие англичане имели возможность наблюдать за тем, что происходит, и докладывать об этом английским властям. С другой, советские власти порой доходили буквально до абсурда в попытках скрыть что-либо от иностранного наблюдателя. Приведем всего лишь один пример: вице-президент США Генри Уоллес во время визита в СССР побывал на Колыме. Чтобы создать благоприятное впечатление у простодушного визитера, НКВД за одну ночь снесло деревянные наблюдательные вышки вдоль дорог к Магадану, построенному зэками. Тысячи заключенных были на три дня заперты в бараках. Иностранного гостя отвезли в образцовый колхоз, где в роли свинарок выступали "секретарши" офицеров НКВД. В магаданском театре ему показали спектакль, в котором играли заключенные, привезенные в театр на грузовиках и сразу же после представления отправленные назад. В магазины завезли товары, которых никто из русских в тех краях, исключая чекистов, не видел уже много лет54. Поэтому нам кажется вполне вероятным, что советские власти старались -- и не без успеха -- утереть союзникам нос. Да и в самом деле -- кто бы мог подумать, что удастся с такой легкостью заставить англичан репатриировать 158 тысячи пленных и что они беспрекословно будут сносить нескончаемый поток советских оскорблений! А коли так -- то почему бы не заставить этих английских задавак поплясать под советскую дудку: пусть потратятся на одежку для приносимых в жертву русских. А если потом они обнаружат, что их надули,-- так поделом им. Сталин сам ведь сказал однажды про Черчилля: "...Он такой, что если не побережешься, он у тебя копейку из кармана утянет"55. Легко представить себе, как в маленькой комнате в Кремле, где по ночам горел свет, он и Берия потешались над Черчиллем, карманы которого они так ловко обчистили... На протяжении первых шести месяцев 1945 года английские конвои регулярно отправлялись из Англии в СССР. На одном из судов приключился забавный случай, о котором рассказал мне Че-слав Йесман. 27 марта из Глазго в Одессу вышло судно "Альман-зора"; на борту, кроме советских военнопленных из лагерей в Йоркшире, находились также члены чешского правительства в изгнании, отправленные вперед для установления контроля над страной сразу же после освобождения. (Доктора Бенеша, будущего президента страны, еще раньше вывезли самолетом.) Маршрут "Альмазоры" пролегал через Средиземное море и Дарданеллы. В Константинополе судно подобрало трех-четырех русских, бежавших с предыдущего корабля. Советский консул доставил их на судно и передал офицеру НКВД, майору Шершуну, находившемуся на борту, а тот, в свою очередь, передал их своему одесскому начальству. Чешские министры должны были сойти на берег в черноморском порту Констанца. Перед этим советские офицеры устроили в их честь прием. Все шло как положено: произносились торжественные речи, провозглашались тосты, и вот один чешский министр поднялся, чтобы поблагодарить хозяев. Сказав о тех дружеских чувствах, которые связывают их с русскими, он под конец пригласил офицеров в ближайшем будущем наведаться в Прагу. Лейтенант Иесман ясно слышал, как один из сидящих поблизости от него саркастически пробормотал: "Очень нам нужно ваше приглашение -- мы и так там будем". 18 апреля 1945 года "Альманзора" пришвартовалась в одесском порту. О том, что случилось дальше, лейтенант Йесман писал бригадиру Файербрейсу в донесении, переданном затем заведующему Северным отделом МИДа: Во время выгрузки советских граждан в одесском порту из-за строений на пирсе донеслись две автоматных очереди. Позже охранник сказал мне, что двое из прибывших были расстреляны на месте. По его словам, это были "плохие лю- 159 ди", которые "продались капиталистам". Охранник был узбеком или туркменом, и я завоевал его расположение, произнеся несколько слов по-узбекски и подарив ему пачку сигарет. Об инциденте я сразу же сообщил полковнику Бойлу и капитану корабля Баннистеру56. Позже, проезжая в джипе по разрушенному городу, Йесман наткнулся на место, где как раз готовились расстрелять человек десять. Его советский спутник лаконично поведал ему, что это "предатели". На улицах повсюду валялись трупы. "А что ожидает тех, кого оставили в живых? Майор Шершун честно признался, что их пошлют, как он выразился, в исправительно-трудовые лагеря и лишь немногим разрешат служить в армии"57. МИД в это время столкнулся с новой проблемой: что делать с теми, кто отказался признать себя советским гражданином? В Ялтинском соглашении речь шла о "советских гражданах", и вопроса о насильственном возвращении тех, кто таковым-не был, МИД не рассматривал. Поначалу было решено дать советским представителям возможность самим определять принадлежность к советскому гражданству58. Однако уже в октябре 1944 года военное министерство получило сообщения о том, что среди пленных, отобранных Васильевым для репатриации, были люди, назвавшиеся поляками, латышами, немцами или имеющие нансеновские паспорта59, а некий Антонас Вацискас заявил, что является гражданином США. Патрик Дин заметил по этому поводу: "В довершение всего нам только не хватает получить жалобу от правительства США, что мы отослали в СССР американского гражданина,-- в особенности, если его там расстреляют"60. Дело было чревато неприятностями, и МИД решил проявить твердость -- во всяком случае, на данном отрезке времени. Советскому послу сообщили, что в тех случаях, когда военнопленный не считает себя советским гражданином, его заявления о гражданстве будут проверены, и, если они подтвердятся, он не будет отослан в СССР61. При этом было использовано такое определение: "Советскими гражданами считаются все лица, жившие в пределах границ Советского Союза, установленных до начала войны"62. Разумеется, советская сторона тут же обрушила на несчастный МИД поток обвинений. Главное состояло в том, что "английские военные власти произвольно и без всяких причин вывезли советских граждан из некоторых лагерей" (а англичане еще не решили, считать ли им этих людей советскими гражданами). В другой жалобе говорилось, что какой-то английский офицер сказал военнопленным, находившимся в лагере, будто из 10 тысяч пленных, вернувшихся в СССР, половину расстреляли. Были и доволь- 160 но нелепые обвинения: некая англичанка, секретарь общества "Друзья Советского Союза" в Нормантоне, посетив лагерь, в котором работал Гарри Льюис, якобы назвалась участницей нелегальной антиимпериалистической организации и попросила одного пленного помочь практическими советами в налаживании подпольной борьбы против помещиков и капиталистов. В жалобе, впрочем, не объяснялось, что вызвало тут возражения советских представителей. Вокруг лагерей, где содержались военнопленные, вели "подрывную деятельность" и другие женщины, проникавшие, по утверждениям генерала Васильева, в лагеря единственно для того, чтобы "бесконтрольно вести там антисоветскую пропаганду неприкрыто враждебного характера". Английский генерал, отвечавший на эту жалобу, заметил: У коменданта есть основания подозревать, что обитатели лагеря иногда в нарушение правил проводят к себе тайком местных женщин. Однако он полагает, что эти женщины приходят вовсе не ради пропаганды. В другой жалобе майор Флетчер, служивший в лагере Хаттон Гейт, обвинялся в том, что высказывал русским пленным замечания такого рода: "Русский офицер -- не хорошо, русский офицер -- дети, русский офицер -- пьяница, русский офицер -- как свинья". Сотрудники военного министерства немало повеселились над этой якобы буквальной записью слов англичанина63. Но вернемся к вопросу о спорном гражданстве. Тем, кто выдавал себя за граждан другого государства, приходилось это доказывать, в противном случае их отправляли в Советский Союз. Мне известен только один случай, когда от этого правила отступили. Рассказал о нем бригадир Файербрейс: Я играл в эту игру по всем правилам и исключение сделал только для одного человека, поразившего меня своей смелостью. Он прекрасно говорил по-русски, но я тем не менее сказал, что он поляк. Он бросил нам прямо в лицо: "Вернуться в эту страну? Но там убили моего отца, изнасиловали мою сестру. Лучше смерть, чем возвращение". Вытянувшись передо мной по стойке смирно, он сказал мне: "Лучше застрелите меня на месте, но не отсылайте назад". И я взял грех на душу, сказал, что он поляк. Да простит меня Господь! Генерал Ратов был в бешенстве, но я знал, что стоит пленному попасть в спорный список -- и он будет спасен. 6--2491 161 Это произошло после того, как английское правительство организовало проверку потенциальных репатриантов. До этого не существовало никаких ограничений, которые могли бы помешать Васильеву или Ратову включить несоветских граждан в списки пленных, обреченных на возвращение в СССР. В письме МИДа от 31 марта 1945 года бригадир Файербрейс писал: До сих пор советская военная миссия пользовалась фактически неограниченными правами при определении гражданства русских военнопленных, находящихся в лагерях; и они объявляли советскими гражданами всех без разбору. Я видел копию анкет, заполняемых пленными. Там не было графы с вопросом о гражданстве, был только пункт "национальность". Таким образом, таинственное обозначение "русский" могло с равным успехом относиться и к советскому гражданину, и к русскому эмигранту, не имеющему гражданства, обладателю нансеновского паспорта, установленного Лигой наций для лиц, не имеющих гражданства. Весна и лето 1945 года были нелегким временем для Патрика Дина, Джеффри Вильсона и прочих сотрудников МИДа, сторонников принятой линии в вопросе репатриации. 28 марта Дин, касаясь в служебной записке случаев самоубийства среди репатриантов, писал: Бригадир Файербрейс и полковник Тэмплин делают все, чтобы избежать огласки. Они просили, чтобы МИД обратился к отделу новостей с предложением любой ценой скрывать информацию либо о самих инцидентах, либо о слушаниях по этому делу на предварительном следствии. Может быть, Северный отдел проследит за этим и сделает все возможное... Эти самоубийства (нам известно по крайней мере о четырех-пяти) могут привести к политическим неприятностям. Сэр О. Сарджент, очевидно, пожелает, чтобы его держали в курсе событий. Сослуживец Дина, Джеффри Вильсон, обсудил эти проблемы с сэром Дж. Камероном из отдела новостей. Последний, признав невозможность проведения следствия in camera или отстранения прессы от этого дела, высказал остроумное предложение: Нужно представить дело в суде коронера таким образом, чтобы было ясно, что эти люди [самоубийцы] боялись возмездия 162 за сотрудничество с немцами. Возможно, так оно и есть... и, повернув дело в эту сторону, нам удастся избежать осложнений. Однако начальник Дина и Вильсона, сэр Орм Сарджент, счел это решение слишком хитроумным и недостаточно надежным. "Мне бы хотелось провести это дело по пункту 18 В или по какому-нибудь другому закону военного времени",-- писал он. Вильсону, впрочем, удалось немного успокоить начальство сообщением, что военные власти получили инструкции предложить коронерам рекомендовать прессе не сообщать ничего об этих случаях, "поскольку раньше такой подход неизменно срабатывал". В заключение Дин сетовал на то, что замолчать самый факт рассмотрения дела в британском суде крайне трудно64. Но в конечном итоге у МИДа, как выяснилось, не было оснований тревожиться: общественность мирилась с происходящим, хотя случаи самоубийства множились. Особенно популярным местом стала набережная в Ливерпуле. Она буквально притягивала к себе страдающих "острой депрессией", как формулировало судебное заключение в одном из случаев65. Чеслав Йесман еще находился на борту "Альманзоры", еще четыре дня пути отделяли его от трагедии в Одессе, а бригадир Файербрейс уже столкнулся с первыми случаями спорного гражданства, представленными на рассмотрение новосформированного совета, в который, кроме него, вошел также генерал Ратов. 14 апреля 1945 года бригадир писал Уорнеру: В четверг мы с генералом Ратовым занимались вопросом о гражданстве лиц, внесенных в список. После восьми часов напряженной работы мы решили 50 дел. Не буду сейчас вдаваться в подробности (я представлю полный отчет о проделанной работе после ее завершения). Генерала Ратова сопровождали четыре советских офицера, советский консул Кротов и стенографист, записывавший буквально каждое слово. Большинство опрошенных были прибалты и поляки из восточной части страны, а также один молдаванин. Остальные признали себя советскими гражданами, и с ними не было никаких сложностей, хотя многие энергично протестовали против отправки в СССР. Тем не менее все они были переданы советским властям, и их отошлют в лагеря под советским контролем, за исключением десяти человек, которые временно содержатся под арестом по требованию генерала Ратова. Из тех, что назвались польскими гражданами, подавляющее большинство настаивало на своих утверждениях, и их оста- 6* 163 вили в спорном списке. Но двоих, явно лгавших, перенесли в советский список. У меня лично не было никаких сомнений, что они советские граждане... Вы дали мне чрезвычайно неприятное поручение, так как, за немногими исключениями, эти люди, независимо от того, польскими или советскими гражданами они себя признают, горячо возражают против отправки их в СССР или даже в Польшу. Многие из них настоятельно стремились ознакомить комиссию с причинами, по которым они не желают возвращаться, и подробно рассказали о своей жизни в Советском Союзе или в Польше после прихода Красной армии. Все эти рассказы складываются в одну нескончаемую историю о расстрелах, арестах, жес-токостях и депортациях семей. Они утверждали, что не желают возвращаться в страну, где возможны такие вещи и где человек не имеет никаких прав. Среди них были дети кулаков, которым приходилось годами скрываться от ареста, быть постоянно в бегах. Один молодой человек рассказал, что с 12 лет- сидел в тюрьме и освободили его только перед призывом в Красную армию. Большинство говорили, что предпочитают смерть возвращению в Советский Союз, некоторые даже предлагали англичанам расстрелять их на месте, только не отсылать назад. Никогда еще мне не доводилось видеть такого отчаяния, такой меры человеческого горя. Все их рассказы звучали в высшей степени правдиво, и генерал Ратов чувствовал себя, как рыба на сковородке, хотя и не делал попыток остановить их. Ему явно не нравилось, что пленные в присутствии английских офицеров рассказывают правду о советских методах. Прилагаю запись трех дел, сделанную бывшим со мной офицером. Остается лишь надеяться, что удастся каким-то образом воспрепятствовать репатриации лиц со спорным гражданством: поскольку каждое их слово было зафиксировано, это значило бы послать их на верную смерть66. Дальше шли три дела: 535118 Качин, В. -- советский гражданин (находится под арестом). Когда Качину было 10 лет, его отца расстреляли, а мать вместе с мальчиком оказалась в тюрьме НКВД. Они провели несколько лет в женской тюрьме, где содержались женщины с детьми, часто это были молодые матери с новорожденными. Через несколько лет мать умерла, но мальчика не освободили, хотя он был несовершеннолетним. Ему удалось бежать во время бомбежки (при этих словах генерал Ратов сказал: "Ерунда, из тюрем НКВД 164 убежать невозможно"67) и перебраться через линию фронта к немцам. 5709 Батщаров, А. -- советский гражданин (содержится под арестом). Батщарову под сорок. Сначала он очень волновался, но потом успокоился и на вопрос генерала, почему он не хочет возвращаться назад, ответил, что ему стыдно быть советским. Его отец, священник, в 1929 году был арестован; сначала у него вырвали язык, чтобы он не мог больше произносить проповеди, затем расстреляли. Мать умерла от потрясения. Мальчик убежал и какое-то время скрывался, но потом его схватили и бросили в тюрьму, где он провел несколько лет. Затем он бежал и до самого начала войны жил в лесу, как загнанный зверь. Он по своей воле пришел к немцам, чтобы бороться против коммунистов, но его послали на Западный фронт, где он и попал в плен к англичанам. В50797 Бойко, Леонид -- гражданство спорное. Бойко не хочет возвращаться домой, если район, где он жил, отошел к СССР. С него довольно советской власти. После 1918 года часть его семьи оказалась в СССР. Его родители и братья были расстреляны, ему самому пришлось долгое время скрываться. В 1939 году, когда он работал вдали от дома, до него дошло известие, что дома неладно: жена и ребенок пропали. По словам соседей, их забрало НКВД. Бойко снова начал скрываться и в конце концов попал в руки к немцам. (Бойко немного путался в своем рассказе, его явно пугало присутствие генерала Ратова.)68 23 мая в Одессу на корабле "Гордость Империи" была отправлена новая партия русских. Среди них были те, жизнеописания которых мы только что привели, и еще "несколько русских, не видевших Россию с царских времен". Это плавание описал в своих записках канадский офицер, капитан Юматов: Нижняя палуба была обнесена колючей проволокой. На ней были устроены четыре камеры, с расчетом каждая на двух человек. Сразу по прибытии на борт советские офицеры затолкали в эти камеры всех, кто содержался под арестом,-- 51 человека, отказавшись размещать их на палубе, где было много свободного места. Через несколько дней, по настоянию капитана, камеры немного разгрузили. Капитан приказал также немедленно покончить 165 с бесконечными воплями, доносившимися из камер69. 30 мая, когда судно огибало Гибралтар, пленный по фамилии Данченко бросился за борт, и вытащить его не удалось. Еще один русский попытался покончить с собой в Босфорском проливе, но его спасли. Наконец судно прибыло в Одессу. Высадка началась в 18.30 и продолжалась четыре с половиной часа. На пароходе было много больных, но советские представители отказались от носилок, и даже умирающим пришлось самим спускаться по трапу с вещами в руках. Несли только двоих: у одного была ампутирована правая нога и сломана левая, второй был без сознания. С пленным, покушавшимся на самоубийство, обращались очень грубо, рана его открылась, он истекал кровью. Его увели с корабля за пакгаузы в доках, затем раздался выстрел, но никто ничего не видел. Группу из 32 человек отвели в склад, в 50 ярдах от корабля, откуда минут через 15 последовала автоматная очередь. Еще через 20 минут из склада выехал в направлении города грузовик с крытым кузовом. Позже, когда поблизости никого не было, мне удалось заглянуть в склад, и я увидел на каменном полу темные пятна. Стены на высоте примерно пяти футов были испещрены дырками70. Это были не единственные жертвы. Около 150 человек были отделены от прочих пленных и отведены за сараи на набережной. Там их расстреляли, причем среди палачей было, по рассказам, много подростков в возрасте 14-16 лет. Один узник ГУЛага вспоминал через несколько лет: В конце войны карательная команда была укомплектована какими-то белобрысыми, низкорослыми, совсем юными и слабосильными птенцами... Ходили слухи, что это были дети чекистов, которым родители сумели заменить фронт безопасной работой палача71. Тед Хансон, стюард на "Гордости Империи", наблюдавший за высадкой пленных, записал рассказ старшины Уотсона из военной охраны. Старшина видел, как под руководством юных палачей тела расстрелянных грузили на телеги. Эта картина привела его в ужас. По причалу сновали детишки в лохмотьях лет трех-пяти, выпрашивавшие у английских моряков еду и одежду. Но стоило англичанам бросить им с корабля кое-что, как непонятно откуда вдруг взялся милиционер и начал гоняться за мальчишками. "Он 166 поймал малыша лет трех,-- рассказывает Тед Хансон,-- ударил его кулаком по лицу и швырнул на землю". Может показаться странным, что советские власти не предприняли никаких усилий к тому, чтобы скрыть от сторонних глаз эти сцены. Ведь поначалу они это делали: например, в Мурманске в ноябре 1944 года. Репатриантов встретили там торжественно, с флагами и речами. Но с тех пор прошло несколько месяцев, английское правительство молчало, хотя вполне могло догадываться о том, что происходит; и советские власти решили, что настала пора действовать в открытую и расправляться со своими гражданами по своему усмотрению. Бригадир Файербрейс отправил полный отчет в МИД и в отдел по делам военнопленных, приложив к нему также рапорт Юматова. В беседе с автором этой книги он вспоминал об ужасе, который внушала ему возложенная на него задача; и действительно, этот ужас звучит в каждой его строке: В рапорте А вы несомненно заметите, что на скорую расправу были обречены люди, преступление которых состояло не в том, что они служили в немецкой армии -- как делали остальные 99%, но в том, что они либо отказывались вернуться в Советский Союз, либо пытались избежать насильственной репатриации, выдавая себя за солдат Польской армии. Из анализа списка людей, которые, я уверен, были расстреляны, следует, что из 33' человек 20 были русскими, отрицавшими советское гражданство и попытавшимися в Англии вступить в Польскую армию. Один был арестован на борту судна по неизвестной причине, прыгнул за борт в Дар-данелльском проливе и покушался на свою жизнь, вскрыв бритвой вены. Шестеро -- немцы Поволжья, выразившие нежелание возвращаться в СССР. Пятеро -- русские, отказавшиеся вернуться и описывавшие в присутствии генерала Ратова Советский Союз в самом черном свете. Наконец, последний -- это охранник, случайно снабдивший незадачливого самоубийцу бритвой. С него немедленно сорвали знаки различия, бросили в камеру и высадили вместе с прочими арестованными, так что он, скорее всего, разделил их судьбу. Следовательно, насколько мне известно, все те, кто отказывался вернуться в СССР, были расстреляны. Должен признать, что из этого рапорта я сделал вывод о необходимости самой тщательной проверки всех сомнительных случаев, и я могу лишь надеяться, что никто из занесенных в спорный список не будет отправлен в СССР, поскольку, отказавшись вернуться, они скорее всего разделят судь- 167 бу тех, о ком идет речь в рапорте. Следует помнить, что советские власти считают лиц со спорным гражданством своими подданными. Несколько человек из этого списка высказывались против Советского Союза в моем присутствии и в присутствии советских офицеров и приводили примеры жестокостей, совершавшихся Красной армией после раздела Польши в 1939 году. Эти люди, несомненно, будут расстреляны сразу же по прибытии в СССР. В рапорте Д есть интересное замечание майора Шершуна, что большинство военнопленных будет отправлено в исправительно-трудовые лагеря. Между тем, все советские офицеры в беседах с этими людьми неизменно обещают им, что немедленно по прибытии в Советский Союз тех отпустят домой72. Рапорт Файербрейса прочитали Кристофер Уорнер, Патрик Дин, Томас Браймлоу и другие сотрудники МИДа. "Сложность в том, что по условиям Ялтинского соглашения мы обязаны отослать всех советских граждан назад",-- заметил Дин73. Но через четыре месяца он же признал, что в Ялтинском соглашении не было ни слова об "определенных обязательствах правительства его королевского величества репатриировать в Советский Союз советских граждан, не желающих возвращаться..."74 Расскажем теперь об истории Софьи Полещук. Ее родителей выслали в 1930-31 годах в Сибирь, девочку вырастил местный врач. Он обучил ее своей профессии, и она сдала экзамен на медсестру, участвовала в финской и польской кампаниях, вышла замуж за военврача -- капитана Гусейнова. В августе 1941 года она попала в плен. Ее муж тоже оказался в плену, но их сразу разлучили. Проведя год в лагере, Софья бежала, но ее поймали в 1943 году и вывезли в Германию. Там она попросила у немецких властей разрешения воссоединиться с мужем, который в то время был врачом в лагере для советских военнопленных в Силезии, в городе Ней-хаммер. Здесь она стала работать в прачечной, муж регулярно навещал ее. В мае 1944 года он бежал из лагеря. Софье он сказал, что хочет пробраться в Югославию и ни за что не вернется в СССР. Позже она получила весточку, что он жив и здоров, но увидеться им больше не довелось. Она осталась одна с ребенком, родившимся через месяц после побега мужа. Через восемь месяцев город взяла Красная армия, и находившимся там русским было приказано пешком пробираться на восток. За линией фронта царила полная анархия: убийства, грабежи, насилия75. Молодая женщина, пусть даже с крошечным ребенком, легко могла стать добычей разнузданных солдат. Но Софье повезло: она попала в 168 маленькую группу английских военнопленных, освобожденных Красной армией и пробиравшихся в Одессу. Один из солдат, Джонс, работал на немецких фермах и немного говорил по-немецки, так что он мог общаться с Софьей. Она рассказала ему свою историю, и он до сих пор живо помнит молодую женщину с ребенком на руках и их долгие беседы (он пересказал их мне во время нашей встречи) на пыльных дорогах Польши и Украины. Джонс взял Софью под свою опеку: назвавшись ее мужем, он защищал ее от посягательств других. В Одессе ему удалось уговорить английского консула отправить его "жену и ребенка" в Англию. Каким-то образом посреди всего хаоса до Софьи дошли вести о муже: он воевал в антикоммунистическом партизанском отряде и попал к союзникам. Софья твердо решила разыскать его в Англии, даже если ей придется для этого снова оказаться в лагере. Но она так и не увидела своего мужа, а ребенок -- своего отца. Едва капитан Гусейнов оказался у союзников, к нему было применено Ялтинское соглашение. Софья прибыла в Глазго 5 мая 1945 года и была опрошена иммиграционными властями. Вот что писал об этом офицер службы иммиграции: Беженка не хочет возвращаться в СССР. Она утверждает, что в лучшем случае ее арестуют, но несомненно она опасается более сурового наказания, так как ее муж воевал в антикоммунистическом отряде. Кроме того, по прибытии в Одессу она сознательно избегала всякого контакта с советскими властями. По ее словам, собственная судьба мало ее волнует, но она надеется дать ребенку возможность жить в свободной стране. Местонахождение ее мужа пока что неизвестно, но если он попал в Англию в качестве военнопленного, он, несомненно, сейчас в руках у советских... Гусейнова, очевидно, имела антикоммунистические настроения задолго до начала войны. Трудно обрекать женщину, волей обстоятельств попавшую в этот хаос, на смерть в Сибири, но, вероятно, другой возможности у нас нет. Прошу ваших инструкций относительно этой беженки. Инструкции МИДа не замедлили прибыть, и сотрудник британского МИДа вскоре сообщил следующее: "...Женщина и ребенок сегодня утром выехали из... Ливерпуля, и я надеюсь, что их отъезд станет последней главой этой эпопеи". Так оно и было. Софья с ребенком была посажена 22 мая на судно, идущее в СССР, а мидовский чиновник лаконично резюмировал: "Грустная история, но мы ничего не могли поделать"76. Как заметил ранее Идеи, он и его коллеги не могли позволить себе "сантименты". 169 Нам неизвестна судьба Софьи Гусейновой и ее ребенка, но в то время многие женщины в такой же ситуации попадали на Колыму. Еврейка немецкого происхождения, отбывавшая там срок, вспоминает прибытие в лагерь сотен девушек, которые, как и Софья Гусейнова, работали на немцев или каким-либо другим образом "изменили" родине: "Вначале это были робкие подростки, но Колыма быстро превратила их в законченных проституток". Среди прибывших были украинские националистки, и с ними обходились особенно жестоко. Почему советскому офицеру, допрашивавшему семнадцатилетних девочек, понадобилось ломать им ключицы и бить тяжелыми армейскими сапогами по ребрам, так что они плевались кровью на койках колымских тюремных больничек? Жизнь женщин на Колыме была ужасна, но непродолжительна: туберкулез, сифилис, недоедание, самоубийства косили их сотнями77. А что стало с ребенком? Софья не могла оставить его в Англии, как предложил однажды мидовский чиновник в отношении другого ребенка78, чья мать заявила: "Моему мальчику всего пять месяцев, и я точно знаю, что они его отберут у меня"79. И она была права. Поляки, попавшие в советские лагеря в 1941 году, пишут: "Дети, родившиеся в лагерях, несколько месяцев остаются с матерью, а затем их увозят в специальные учреждения". Первые два года мать еще может навещать ребенка; затем детей отсылают в детские дома80. При этом многие дети тяжело заболевают, а то и умирают, и матерей не всегда пускают даже на похороны. "Другого заведешь!"-- сказал охранник матери, только что потерявшей ребенка81. В Магадане Элинор Липпер посетила детский комбинат. Там были дети, родившиеся всего неделю назад. Матерям разрешали месяц отдохнуть, а потом они возвращались на работы (валить лес летом и чистить снег зимой). Несколько раз в день их строем приводили в комбинат, они кормили детей, а потом под дулами автоматов возвращались на работу. Няньками в таких детских комбинатах назначались уголовницы, но даже при самых лучших намерениях они успевали только протереть полотенцем бритую головку ребенка и сунуть ему какое-нибудь отвратительное варево: Эти дети почти не знают игрушек, они редко улыбаются. Они поздно начинают говорить, и им неизвестна ласка. Маленькие дети забывают своих матерей от раза к разу, и только они начинают немного оттаивать, как охранник кричит: "Пора, кончайте". И матери слышат со двора, как плачут 170 оставленные ими дети. Дети в комбинате всегда плачут, и каждой матери кажется, что она слышит своего ребенка. Ребята постарше, прижимаясь носами к окнам, следят за тем, как их матери уходят от них шеренгой, пятеро в ряд, а сзади идет солдат с автоматом наизготовку82. Несмотря на недопустимость "сантиментов", МИД иногда все же отступал от своей генеральной линии. Среди советских граждан, попавших к англичанам в том же месяце, что и Софья Гусейнова, был всемирно известный профессор. Я не могу назвать ни имени, ни области занятий профессора, так как его родственники до сих пор живы. Его сын ответил на мой запрос так: За исключением нескольких незначительных эпизодов сразу же после крушения Германии, моей семье ни разу не угрожала репатриация. Более того, англичане сообщили отцу, что советские разыскивают его, и предложили взять под защиту. Они сделали это потому, что Кембридж был заинтересован в отце как в специалисте, а кроме того, его хотели заполучить американцы. И профессор репатриирован не был. С этой благополучной судьбой ученого резко контрастирует мрачная история Александра Романова, находившегося в лагере для русских военнопленных в Ньюкасле. Романов попал к немцам в 1941 году, когда был совсем еще мальчиком; позже его вывезли на работы во Францию. После высадки союзников в Нормандии он был взят в плен американцами и вместе с тысячами других пленных оказался в Англии. Наслушавшись в лагере рассказов о том, что ждет его на родине, он дважды пытался бежать, но всякий раз его ловили и возвращали назад. Так что в случае репатриации он становился верным кандидатом в смертники. Вероятно, понимая это, английский офицер, работавший в лагере переводчиком, посоветовал юноше снова бежать и пойти к представителям русской эмигрантской общины в Лондоне; там де ему помогут. Скопив немного денег, Александр добрался до Лондона и явился по адресу площадь Бричин-Плейс, 5, в Русский дом, которым владел представитель антикоммунистического движения русских эмигрантов в Лондоне Саблин. Александр позвонил в дверь, ему открыли, и он оказался в большой комнате. В ожидании хозяина квартиры он рассматривал огромный портрет своего знаменитого тезки, царя Александра I, изображенного вместе с Николаем I. На стенах висели иконы, гравюры с видами России, фотографии убитого большевиками Николая II. О том, что произошло дальше, нам известно из отчета МИДа. 171 В комнату вошел элегантный, щегольски одетый господин. Это был Саблин. Указав Александру на стул, он сел рядышком и осведомился, чем может служить. Александр принялся рассказывать о своих страхах, двух побегах, о совете английского офицера и надежде на то, что русская община его спрячет. Саблин внимательно выслушал гостя, задал пару вопросов насчет английского офицера и, сказав, что ему надо позвонить, вышел из комнаты. Действительно, он направился в свой кабинет и позвонил в министерство внутренних дел и в военное министерство. Саблин, на визитных карточках которого значилось "Представитель общины русских беженцев в Соединенном Королевстве, бывший поверенный в делах Российской Империи в Великобритании", к тому времени уже перешел на службу к Советам83. Примерно через час после телефонного разговора раздался звонок в дверь, и в комнату торопливо вошел капитан Солдатенков, служивший, как сказано в отчете военного министерства, "связным между министерством и советскими властями84. Задав юному Романову несколько вопросов, он отправился писать отчет. Саблин, между тем, оказался в весьма щекотливом положении. Как сказано в отчете МИДа, "оставлять юношу у себя он не хотел, но и отсылать его прочь тоже было неразумно". Ведь уйдя из дома Саблина, Романов мог просто исчезнуть или же повстречать человека, который сообразит, что в данном случае уместно обратиться к "Закону о союзных вооруженных силах". Поскольку Романов никогда не служил в Красной армии, адвокат без труда мог доказать суду, что юноша не член иллюзорных советских сил на британской территории. Саблин, конечно, мог предложить Романову "убежище" в Русском доме, однако "опасался, что ему это будет в высшей степени неудобно сделать, поскольку у него сложились хорошие отношения с представителями советских властей". Позиция британского МВД тоже была сложной. Романова нельзя было арестовать как "дезертира". И МВД предложило Саблину подыскать гостю жилье и продолжать следить за ним, пока МВД не сочтет возможным его арестовать. Это, в свою очередь, не устраивало Саблина, который боялся, что русские эмигранты могут заподозрить его в сотрудничестве с Советами, а недоверчивое советское посольство -- в антисоветских намерениях. Поэтому Саблин решил действовать на свой страх и риск. Саблин пригласил юного беглеца к столу. К тому времени он уже завоевал полное доверие Александра Романова, которого трогало и подкупало расположение элегантного господина, такого внимательного, такого многоопытного и к тому же без конца подливавшего гостю вина. Парень совсем потерял голову. Тогда Саблин начал втолковывать ему, что единственный разумный выход -- 172 вернуться в лагерь. Все равно власти в конце концов его найдут, и тогда ему не избежать крупных неприятностей. А если он вернется добровольно и скажет, что хочет служить в Красной армии, с ним, несомненно, будут хорошо обращаться по возвращении домой. Конечно, сам он, Саблин, будучи эмигрантом, находится в оппозиции к советскому режиму, но, сам того не желая, пришел к выводу, что Сталин за последние годы сильно изменился. После победы над немецкими захватчиками в России забрезжит новая эра благополучия и законности, так что -- кто знает -- может, и он, Саблин, в один прекрасный день вернется на родину. Саблин взглянул на часы. Если Саша поторопится, он к вечеру доберется до своего лагеря, и никто не узнает о его побеге. Саблин сунул в карман юноши немного денег. И не надо отказываться. Если мы, русские, не будем помогать друг другу -- кто же тогда нам поможет! Кстати, не запомнил ли Саша фамилии офицера, посоветовавшего ему бежать. Высокий, в очках? Нет? Жаль, он, Саблин, хотел бы поблагодарить его, хотя совет и оказался не очень удачным. Все прошло как по маслу. Бормоча слова благодарности, Александр ушел. Саблин проследил за тем, чтобы он действительно сел на поезд, идущий в Ньюкасл. Побег завершился, завершилась и история Александра Романова. Некролог ему написал Патрик Дин: "Романов убегал из лагеря трижды. Когда он вернется в СССР, его ждут трудные времена"85. Джон Голсуорси в декабре высказался более определенно: "Человек, заслуживший верную смерть своими попытками бежать..."86 Поскольку весь этот эпизод произошел 9 марта, Романов, скорее всего, оказался вместе с другими пленными на борту судна "Альманзора", отплывшего из Глазго в Одессу 27 марта, и, вероятно, был в числе тех, кого расстреляли немедленно по прибытии (те, кто безуспешно пытался избежать репатриации, были обречены на смерть). Трем латышам, бежавшим 1 мая 1945 года из лагеря в Нью-ландс Корнер, в Гилдфорде, повезло больше. Догадываясь, какая участь уготована незадачливым претендентам на включение в "спорный" список, они доказывали генералу Ратову и бригадиру Файербрейсу, что являются латвийскими гражданами. Недалеко от лагеря жила латышка, вышедшая замуж за англичанина, Анна Чайлд. Она посоветовала своим соотечественникам бежать и явиться прямо в латышскую миссию на Итон-Плейс. Те так и сделали, но чиновники, встретившие их в миссии, были напуганы ничуть не меньше самих беглецов. Как рассказывала мне госпожа Чайлд, "насколько я поняла, там даже разговаривать с ними опасались, не говоря уже о том, чтобы помочь 173 им". Сотрудники миссии страшно боялись, как бы английское правительство, стараясь угодить Сталину, заодно не репатриировало бы и миссию. Но все обошлось. Как выразился Джеффри Вильсон, МИД "счел необходимым немедленно предпринять какие-то действия во избежание серьезного публичного скандала". Беглецов заверили, что поскольку они являются латвийскими гражданами, их никто не станет репатриировать насильно. Они провели несколько дней в миссии, после чего их отправили в лагерь для военнопленных, не являвшихся советскими гражданами, и в конце концов они были освобождены87. К середине 1945 года большинство русских из английских лагерей были отосланы на родину. Необходимость в длительных морских перевозках отпала. После падения Германии пленных можно было отправлять сушей. Последняя, восьмая по счету, крупная партия пленных в 355 человек выехала из Англии в августе 1945 года. Путь их лежал из лагеря в Ньюлендс Корнер в советскую зону Германии, через Дувр и Остенде. Их сопровождал капитан Крайтон из группы связи с СССР. В своем отчете он уделяет особое внимание поведению трех советских офицеров, сопровождавших пленных. Как и английский МИД, советские офицеры боялись, что общественность Англии узнает о происходящем. "Майор Груздев... обвинил подполковника Ладфорда в том, что тот умышленно остановил грузовик с пленными и заставил их идти на виду у прохожих". Капитан Крайтон тоже удостоился замечания Груздева: английский офицер в простоте душевной предложил во время путешествия разместить офицеров вместе с репатриантами. Правда, позднее, когда они прибыли в Люнебург, Крайтон, к немалому своему удивлению, оказался свидетелем ареста советской военной администрацией всех трех офицеров. В Дувре один репатриируемый бежал. В Голландии пытался бежать другой. Его поймали и вернули назад, но наутро обнаружился еще один побег, а на другой вечер разыгралась трагедия: Когда поезд, в 19.00 выйдя из Целля, шел по мосту, я увидел, как из окна бросился человек и упал вниз, пролетев около 30 футов. Поезд остановился, и, пока подбирали беглеца, я позвонил военному коменданту в Целле и попросил немедленно прислать скорую помощь. Вернувшись в поезд, я увидел, что русские несут несчастного в вагон, к величайшему негодованию английских солдат, ехавших в этом же поезде. На мое сообщение о скорой помощи [советский] майор ответил, что берет этого человека в поезд. Я сказал ему, что считаю это бесчеловечным и что беглеца надо отправить в больницу. Меня поддержал еще один английский офицер, 174 и майор Груздев согласился. Позже мне сказали, что этот человек (Г. Функ) умер в больнице. Всего по пути было совершено восемь попыток побега, из них только две оказались удачными. В бараках в Люнебурге, где был устроен сборный пункт для репатриируемых, 140 человек были по приказу советских властей помещены под строгий арест88. В Англии репатриация русских подходила к концу. 12 ноября 1945 года военное министерство организовало в лагерях для военнопленных "последний розыск" советских граждан89. Было обнаружено 66 человек, которых 12 декабря отправили через Остенде в Союз. Но попытка советских представителей включить в эту группу еще 60 украинцев польского происхождения провалилась. Англичане на сей раз решили твердо держаться буквы Ялтинского соглашения90. Однако для пленных, остававшихся в Англии, этот "последний розыск" отнюдь не означал, что все их волнения и страхи позади. Так, в декабре 1946 года, т. е. более чем через год, через Дувр и Кале в лагерь для советских граждан под Парижем была под вооруженной охраной отправлена группа из четырнадцати человек91. Всего в 1944-46 годах в Англии содержалось и было отослано в СССР 32 295 русских военнопленных92. Большинство их составляли члены "восточных легионов" и трудовых батальонов Тодта, взятые в плен в Нормандии и привезенные в Англию до сентября 1944 года93. Многих из них можно было счесть "предателями", но другие таковыми не были и быть не могли, особенно женщины и дети, составившие немалую часть репатриированных94. А. Солженицын упрекнул английский народ в том, что тот без всяких протестов позволил совершиться преступлению -- насильственной репатриации. Примечательно, однако, что об этой огромной операции, охватившей тысячи человек и сопровождавшейся грубыми нарушениями английских законов, самоубийствами и похищениями людей, знали лишь немногие. Если хотя бы часть общественности узнала о том, что происходит в их стране, и выразила протест, возможно, британская политика в этом вопросе была бы пересмотрена, по крайней мере -- на территории Англии. Но бдительность МИД, в сочетании с изоляцией пленных в "преддверии" ГУЛага, позволила сработать весьма двусмысленному "Закону о союзных вооруженных силах". Нам остается лишь надеяться, что в Англии больше не повторятся времена, когда сотрудники СМЕРШа свободно рыскали по стране в поисках добычи, поскольку в следующий раз их жертвами едва ли станут русские. Фотография такой группы с довольно наивным комментарием появилась в английском просталинском издании The Leader ("Вождь") 14 апреля 1945 года, с. 6. Публикация материала такого рода была тогда редкостью. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 59. Там же, 80--81. Там же, 75. Там же, 79. Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 14 В--D, 17 В). См. там же, 13 А; 12 А. Там же, 10 А, 17 А--В, 18 А; 32/11137, ЮЗА--105 А. Там же, 107 А. Архив военного министерства Великобритании, 32/1119, 26 А--В, 29 А. На Джеффри Вильсона из МИДа сообщение о "заговоре" (Архив министерст ва иностранных дел Великобритании, 32/11119, 26 А) произвело большое впечатление. Справедливости ради следует признать, что активная и дейст венная группа белоэмигрантов действительно могла бы довести до обществен ности настроения пленных и их страх перед репатриацией. Это привело бы к массовым побегам и протестам, что в свою очередь поставило бы под угрозу планы применения "Закона о союзных вооруженных силах" к русским воен нопленным. Солдатенков был двойным агентом, оказывавшим за деньги "услуги" Советам; в данном случае он, разумеется, действовал по их заданию. В. Науменко. Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и других мес тах (1945-1947), т. 2. -- Нью-Йорк, 1970, с. 227--229; Архив военного мини стерства Великобритании, 32/11119, 42 А--В; Архив министерства иностран ных дел Великобритании, 371/56714. См. также: За рубежом /Под ред. H. M. и М. В. Зерновых -- Париж, 1972 (?), с. 346--349. Русский эмигрант д-р Ни колай Зернов, философ и священнослужитель, рассказывал мне, что несколь ко русских пленных побывали в его лондонском доме и причастились на Пас ху 1945 года в русской православной церкви на Букингем-Пэлас-роуд. Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 18 А, 21 А, 22 А, 27А, 36 В; 32/11137, 108 А, 114 А, 115; свидетельства бригадира Файер- брейса и Йесмана. Через несколько дней советские офицеры посетили ла герь в Кемптон-Парке и дали пленным еще более обнадеживающие обеща ния (см. там же, 32/11119, 38 А--В). Там же, 24 А, 25 А, 39 А--В. Там же, 52 D. Там же, 65 А; 19 А. Документы канцелярии премьер-министра, 3.364, 277; Архив военного мини стерства Великобритании, 32/11137, 226 А. 176 См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3/364, 276. Там же, 270. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11141, 11 А. Там же, 21 А, 5 А. См. там же, 32/11119, 88 А; 32/11141, 20 А; а также 32/11137, 218 А. Подполковник Темплин и Ч. Йесман. Ч. Йесман. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11141, 2 А. Там же, 33 А--35 А, 48 А, 49 А; 32/11119, 96 А. В следующей телеграмме комендантам приказывалось не применять силы к пленным, отказывающимся покинуть лагерь. Вместо этого их надлежало наказывать и сообщать о них советским властям (см. там же, 32/11141, 38 А). Там же, 47 В. Там же, 51 А. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 174. Цит. по газ "Правда", 15 ноября 1944. (Примеч. ред.) Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 184 А--В; Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 185--186. Отчет майора Кригина подтверждает другой очевидец событий, секретарь посольст ва США Джон Ф. Мелби (см.: Foreign Relations of the United States. Diplo matic Papers, 1944, IV. -- Washington, 1966, p. 1264). См. также: The Times, 11.11.1944. Здоровые мужчины были немедленно отправлены на Северо-За падный фронт, инвалиды и пожилые люди отосланы в сибирские лагеря (см.: В. Науменко. указ. соч., с. 231--232). См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 145 А. См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3/364, 255. Там же, 250. В это же время сэр Орм Сарджент требовал от начальников штабов предоставления транспорта для остальных пленных (см.: Архив воен ного министерства Великобритании, 32/11137, 280 А). Офицер военно-морского флота X. Гейли, говоривший по-русски, помог группе пленных купить в магазине в Лидсе игральные карты. По возвращении в СССР пленным предстояло узнать, что азартные карточные игры -- форменное повет рие в лагерях (см.: Н. Becker. Devil on My Shoulder, London, 1955, pp. 155--156). См. также: David Caute. The Fellow-Travellers: A Postscript to the Enlighten ment.-- London, 1973, pp. 61--62. О пленных в Дивизисе в июле 1944 года в донесении разведки говорится, что "значительное число имеет какое-то обра зование, небольшую группу составляют неграмотные" (Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 80). Погоны в Красной армии были восстановлены приказом Сталина 6 января 1943 года. Эти данные почерпнуты из материалов Архива военного министерства Вели кобритании, 32/11119, 211 А, 211 В, 216 А, 219 А, 220 А; и Архива министер ства иностранных дел Великобритании, 371/50606, 144--145,214--219; а так же информации, любезно предоставленной г-ном и г-жой Бексхол. 177 Архив военного министерства Великобритании, 32/11683, 96 А. Эту же сцену описал мне подполковник Темплин. Архив военного министерства Великобритании, 32/11141, 61 А, 71 А, 80 А, 118 А. Unto Parvilahti. Beria's Gardens. -- London, 1959, p. 57; см. также: Vladimir Petrov. It Happens in Russia: Seven Years Forced Labour in the Sibirian Gold- fields. -- London, 1951, p. 193; Vladimir and Evdokia Petrov. Empire of Fear. -- London, 1956, pp. 65--66. А. Срлженицын. Архипелаг ГУЛаг (1918--1956). Опыт художественного ис следования, т. 1.-- Париж, ИМКА-Пресс, 1973, с, 446. См, также: "А. 1. Romanov". Nights are Longest There: Smersh from the Inside. -- London, 1972, p. 46. The Times, 12.3.1945. Рональд Мэтьюс из социалистического органа "Дейли Геральд" называет корреспондента "Тайме" в Москве "некритическим другом Советского Союза" (Документы кабинета министров, 66/54, 125). 31 декабря 1943 года "Тайме" опубликовала статью, где в восторженных тонах описыва лась публичная казнь немецких пленных в Харькове. В нескольких отрывках чувствуется сдержанный садизм, который, по-видимому, столь часто привле кал западных поклонников советской диктатуры (см. также: Arthur Koestler. The Yogi and the Commissar, and Other Essays.-- London, 1945, p 152). См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11141, 20 А. Цитата из сообщения ТАСС (Архив министерства иностранных дел Велико британии, 371/43382, 174). Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 186 А. См. там же, 32/11141, 113 В. Там же, 104 В. , Письма от 29.4.1974 и 24.7.1974. См. интервью с г-жой Гарлинской 14.5.1974. Князь Ливен и Ч. Йесман. Деннис Хиллс отмечает такую же практику в Одес се весной 1945 года. См. отчет Рональда Мэтьюса (Документы канцелярии премьер-министра, 66/54, 127). См.: Elinor Lipper. Eleven Years in Soviet Prison Camps.-- London, 1951, pp. 266--269; Robert Conquest. The Great Terror.-- London, 1968, pp. 353--355. Аверелл Гарриман, по-видимому, до сих пор принимает эту экскурсию за чистую монету (см.: W. Averell Harriman, Elie Abel. Special Envoy to Churchill and Stalin.-- New York, 1975, pp. 331--332). Милован Джилас. Разговоры со Сталиным.-- В кн.: Милован Джилас. Лицо тоталитаризма.-- Москва, Новости, 1992, с. 58. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/409, No 7584. При описании плавания на "Альманзоре" я пользовался информацией, любез но предоставленной мне Ч. Йесманом, и его отчетом того периода (см.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 323 С). См. там же, 32/11137, 141 А. 178 Там же, 32/11119, 64 А, 78 А. Там же, 112 А. Там же, 93 А--В. Там же, 230 А, 231 А. Там же, 240 А--В, 241 A--F, 265 A--D; 32/11683, 5 В. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /47897, 5--6. См. там же, 371/43382, 75. Там же, 371/47897, 108--109. Ратов ошибся. Сотни заключенных убежали в начальный период войны (см.: David J. Dallin, Boris I. Nicolaevsky. Forced Labour in Soviet Russia.-- London, 1948, p. 107; Bernard Roeder. Katorga: An Aspect of Modern Slavery.-- London, 1958, p.21; В.Штрик-Штрикфельд. Против Сталина и Гитлера. -- По сев, 1981, с. 26--27). Некоторые присоединились к власовской армии. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /47897, 111--113. Эту информацию любезно предоставил мне Э. Дж. Хенсон, которому сообщил увиденное английский офицер эскорта. Архив военного кабинета Великобритании, 32/11119, 323 В. Димитрий Панин. Записки Сологдина. -- Посев, 1973, с. 372. Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 323 А. Рассказ оче видца о жестоком обращении с пленными, высаженными примерно 21 мая 1945 года в Одессе с "Асканиуса", был опубликован в "Дейли Телеграф" 22 февраля 1978. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /47901, No 7586. Там же, 47908, 162. Дальше он оспаривает, что обещание Идена на конферен ции "Толстой" и последующее применение насильственной репатриации явля ются законным основанием для проводимой политики. См.: Михаил Коряков. Освобождение души. -- Нью-Йорк, изд. им. Чехова, 1952, с.225--235; О. A. Tokaev. Comrade X. -- London, 1956, pp. 289--294. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47944, No 5856. См.: Elinor Lipper, указ. соч. pp. 278--279. Молодая полька была изнасилова на в магаданском бараке двадцатью уголовниками и заболела после этого сифилисом и гонореей (см. там же, pp. 156--157). См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /47901, 44. Там же, 48. См.: The Dark Side of the Moon. -- London, 1946, p. 99. См. также: Anita Priess. Verbannung nach Sibirien. -- Manitoba, 1972, SS. 55--56. Фотографии голодающих детей в гулаговских лагерях см. в кн.: Elma Dangerfield. Beyond the Urals. -- London, 1946. Anita Pries, указ. соч., S. 61. Elinor Lipper, указ. соч., р. 123. Поучительно сравнить это с совершен но другим отношением к детям заключенных в дореволюционной Рос сии -- см.: J. Y. Simpson. Side-Lights on Siberia: Some Accounts of the Geat Siberian Railroad, the Prisons and Exile System. -- London, 1898, pp. 249--250, 295. 179 О его прежней деятельности в этой области имеется информация в Архиве министерства иностранных дел Великобритании, 371/29515, No 4115. Саблин всеми силами старался получить информацию о попытках эмигрантов во Фран ции помочь освобожденным советским гражданам (см. там же, 371/51130). Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 26 В. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47895, 128--130. Саблин и Русский дом были, конечно, давно известны членам лондонской общины белоэмигрантов. Там же, 371/47910, 222. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11647; информа ция получена от госпожи Чайльд, моего покойного дяди Августа Бергмана (министра эстонской миссии) и латвийской миссии в Лондоне. Как сооб щил мне бригадир Файербрейс, многие несоветские граждане, понимая, что попытки записать себя в спорный список могут ни к чему не привести и лишь отягощать "преступление" в глазах Советов, соглашались на репат риацию добровольно. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47904, 154--159. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11647, 15 А--16 А. См. там же, 32/11683, 126 А, 146 А--В, 147 А. Только административная ошибка задержала репатриацию этой группы людей, входившие в которую были объявлены советскими гражданами еще в августе (см Архив министер ства иностранных дел Великобритании, 371/47904, 166). См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11683, 296 А, 298 А, 299А. Досье см. там же, 12 А. С сентября их содержали в лагерях на континенте (см. там же, 32/11137,302 А). О группах детей см. там же, 32/11119, 27 А; 32/11141, 26 А. Зимой 1944-45 года союзная разведка в Италии начала получать сведения о крупном поселении казаков на севере страны. Хотя последние упоминания о казаках в этих местах относятся к временам знаменитой альпийской кампании Суворова 1799 года, само по себе присутствие русских в Италии удивления не вызвало. После наступления в Анцио, предпринятого для прорыва линии Густава, англо-американские войска постоянно брали в плен русских, в основном из трудовых батальонов1. Но история появления казаков в Италии действительно необычна. В 1914-17 годах казаки покрыли себя славой, самоотверженно сражаясь на Восточном фронте. Октябрьскую революцию большинство казаков встретило в штыки: даже двадцать лет спустя они с гордостью вспоминали царское время и героические битвы против узурпаторов-большевиков. После установления на Кубани в 1920 году советской власти там периодически вспыхивали восстания, и когда в 1942 году немецкая армия вошла в этот район, большая часть населения приветствовала оккупантов как освободителей от большевистского ига. Немцы вели себя на Кубани вполне корректно, здесь почти не было случаев дикости и жестокости, столь частых в других оккупированных районах страны. Землевладельцам возвратили землю и имущество, отобранные когда-то советской властью, и казаки спокойно зажили в возрожденных станицах. Многие добровольно пошли на службу в немецкие вспомогательные части. Вряд ли казаки могли считать государственной изменой возобновление борьбы против советской власти теперь, когда избавление, казалось, уже близко2. Когда в конце 1942 года советские партизаны попытались проникнуть в область, они встретили внушительный отпор. Но после Сталинграда стало ясно, что отступление вермахта не за горами. Немецкие военные власти известили об этом жителей, и начался массовый исход тех, кто боялся советских репрессий. Тысячи казаков двинулись на запад. Путешествие, несмотря на помощь немцев, было тяжелым. Путь лежал через степь, по- 181 житки везли на телегах. Немцы выделили переселенцам район около города Новогрудка, в ста верстах западнее Минска3. Здесь они и осели, начали возделывать землю, разводить скот, надеясь, что ход войны вновь переменится в пользу немцев, избавленные от надзора со стороны чекистов и комиссаров. По казацкой традиции, выбрали атамана -- офицера инженерных войск Павлова, которого казаки до сих пор вспоминают как истинного народного вождя. Это был человек выдающихся организаторских способностей, и во многом именно благодаря его руководству казакам удалось проделать трудный путь от берегов Черного моря к границе Польши. Под его началом в Новогрудке были построены церковь, больницы и школы. Но 17 июня 1944 года атаман Павлов был убит в окрестностях города при невыясненных обстоятельствах: то ли с ним свели счеты партизаны, то ли застрелил казачий часовой, которому атаман неверно ответил на пароль. Под руководством немецкого офицера связи майора Мюллера был выбран новый походный атаман, Тимофей Иванович Доманов, бывший майор Красной армии. Человек добрый и совестливый, он не был, однако, такой яркой личностью, как Павлов. Многие казаки до сих пор уверены, что останься Павлов в живых -- он смог бы спасти свой народ от уготованной ему участи. Казачий стан в Новогрудке, ставший прибежищем для казаков с Кубани, Дона и Терека, жил по старым казацким законам. Мужчины снова надели черкески, кое-кто даже щеголял в военной форме, оставшейся со времен Николая II. Возродились обычаи, зазвучали старые песни, появились на свет сбереженные царские ордена и медали. Приезжали сюда и эмигранты-казаки из Западной Европы, жаждущие участвовать в освобождении своей страны. Среди них выделялись прославленные участники первых битв с большевиками в 1918-1921 годах: генералы Петр Краснов, бывший атаман донских казаков, и Вячеслав Науменко, бывший атаман кубанских. То был короткий период возрождения прежней жизни, которой суждено было вскоре кануть в вечность. Военную форму надевали не для того, чтобы покрасоваться. Леса вокруг Новогрудка кишели партизанами, против которых оказался бессилен вооруженный до зубов вермахт. Атаман Павлов организовал мужчин в военные группы, и хотя в их распоряжении был всего лишь скудный запас стрелкового оружия, которым снабдили их немцы и который пополнился советским оружием, захваченным в боях, казаки сумели держать партизан на расстоянии. Впрочем, несмотря на сохранение традиционных полков и чинов, казацкие формирования в Новогрудке были не более чем полувоенными отрядами самообороны. 182 Жизнь в Новогрудке была трудной, но казаки по сей день добрым словом поминают то время. Ушли в прошлое расстрелы, пытки и рабский труд, дети получали хорошее образование, взрослые распоряжались плодами своего труда в поле, а вечерами колокольный звон сзывал прихожан на молитву. Однако скоро всему этому пришел конец. В сентябре 1944 года немецкие власти предоставили казакам новое пристанище: на севере Италии, в одном из немногих районов, оставшихся под властью агонизирующего рейха, была выбрана область, наиболее отдаленная от линии наступления Красной армии. Маленький казачий народ снова двинулся со всем своим скарбом в путь через Польшу, Германию и Австрию. В Италии их вначале поселили в Гемоне (область Фриуле), а затем перевели в Карнию, в Тольмеццо. Немцы предоставили казакам земельные наделы и дома, что, разумеется, вызвало недовольство местного населения. Казаки и здесь организовали свою жизнь по законам донской станицы, они, как и прежде, были все же больше поселением, чем войском, хотя их полки вновь включились в борьбу против коммунистических партизан. Так обстояло дело весной 1945 года, когда фронт вплотную подошел к тем местам4. В Тольмеццо, кроме казаков, жило также несколько тысяч кавказцев: грузины, армяне, азербайджанцы, осетины и другие. Их история во многом схожа с судьбой казаков. В основном это были остатки национальных частей, сформированных немцами якобы для освобождения их родины. Когда эта цель стала вовсе нереальной, немцы перебросили некоторые из этих формирований на Западный фронт, во Францию и Нидерланды, а большинство азербайджанцев оказалось на итальянском фронте, в 162-й Тюркской дивизии, пользовавшейся репутацией отряда, который сражается до последнего. Отдельные грузины тоже получили от немцев инструкции поселиться в Карнии. Штаб-квартира кавказцев находилась в Палуцце, в горах, в нескольких километрах севернее казацкого поселения в Тольмеццо. Организованы они были гораздо хуже, чем казаки (наверное, трудно организовать воедино людей, говорящих на семнадцати различных языках и исповедующих разные религии -- от православия, как христиане в Грузии, до мусульманства, как шииты в Азербайджане). Как и к казакам, к ним во время их странствий присоединилось множество соотечественников, группами или поодиночке скитавшихся по Центральной Европе5. Похоже, хотя и трудно утверждать со всей определенностью, что именно кавказцы были повинны в грабежах и случаях жестокого обращения с жителями тех мест. Немцы много писали об этих случаях: как и во Франции, здесь проводилась политика разжигания ненависти ко всему "русскому"6. 183 Штаб главнокомандующего союзными силами в Казерте впервые обратил серьезное внимание на казаков Тольмеццо ранней весной 1945 года. В штабе разрабатывались планы по прорыву линии Густава и взятию Болоньи -- чтобы после этого ворваться в открытую долину реки По. В Карнийских Альпах действовал отряд особых поручений английской службы специальных операций (ССО), в котором служил Патрик Мартин-Смит. Местные партизаны антикоммунистического толка сообщили ему, что прошлой осенью казаки установили с ними контакт с целью заручиться поддержкой союзников, в победе которых не оставалось ни малейших сомнений. Мартин-Смит сразу же загорелся идеей убедить казаков перерезать железнодорожную линию Виллах-Удин, одну из двух главных коммуникационных линий немецкой армии в Италии. Эта операция могла бы сыграть важную роль в наступлении. Но сколько-нибудь вразумительного ответа из Казерты Мартин-Смит не получил. Как он понял, в штабе не хотели, чтобы казаки знали или хотя бы догадывались о дате предстоящего наступления. А потом его романтический план сорвали развернувшиеся события: немцы начали крупную операцию по очистке Карнии от партизан, а в середине апреля армии Александера беспрепятственно продвинулись вперед, взяв Имолу и Болонью. В конце месяца союзники могли атаковать Тольмеццо совершенно самостоятельно. Наступление на казачью дивизию было начато в ночь на 6 мая. Выйдя из лагеря в полном боевом порядке, войска 8-го батальона Аргил-сатерлендского хайлендского (Аргильского) полка двинулись с востока вдоль гористой долины Тальяменто. Вскоре стало ясно, что никто не собирается оказывать сопротивления, и англичане начали продвигаться быстрее. Войдя к полудню в Тольмеццо, они обнаружили, что опоздали: ни казаков, ни кавказцев здесь уже не было, они нашли лишь группку понурых мусульман из Тюркской дивизии. Такое мирное завершение похода вполне устраивало англичан. К тому же после вечернего чая до них дошла, как выразился бригадный писарь, "лучшая новость войны": подтверждение безоговорочной капитуляции всех немецких сил в данном районе. К сожалению, батальон не мог достойно отпраздновать это событие, пришлось ограничиться дополнительной порцией пива. Вечер прошел спокойно7. Затем в плен сдался отряд грузин, где многие офицеры были князьями8, а командиром -- прекрасная грузинская княжна по имени Марианна. Эти благородные грузины жили в нереальном романтическом мире, которому суждено было вскоре безвозвратно уйти в небытие. Всего за десять дней до сдачи отряда князь Ираклий Багратион, явившись в английское посольство в Мадриде, заявил, что 100 тысяч грузин, находящихся 184 на службе в немецкой армии, сдадутся союзникам, если англичане пообещают не отсылать их в СССР. МИД проинструктировал посольство не отвечать на это предложение9. Но куда же делись главные силы казаков и кавказцев? Чем ближе подходил день капитуляции Германии, тем чаще в войсках вспыхивали споры: что делать, какой путь избрать. Обергруппен-фюрер Глобочник, местный нацистский командир, приказал оставаться на месте, но его приказы и угрозы мало трогали казаков10. В одну прекрасную ночь немецкие командиры Кавказской дивизии исчезли, оставив командовать дивизией эмигранта Султан-Гирея Клыча". Изгнанники были вольны решать свою судьбу, но особого выбора у них не было, и в конце концов все решилось само собой. Итальянские партизаны с каждым днем становились все активнее. Особую угрозу для обитателей Тольмеццо представлял отряд прокоммунистических партизан под руководством католического священника: они дотла сожгли казацкий госпиталь, в огне погибло множество раненых12. 27 апреля в штаб Доманова в Тольмеццо явились три итальянских офицера с требованием, чтобы казаки сдали оружие и ушли с итальянской земли. Доманов, которому вовсе не улыбалась перспектива целиком и полностью сдаться на милость врага, согласился вывести казаков из Италии, но сдать оружие отказался. Итальянцев эти условия устроили, и 28 апреля казаки и часть кавказцев снялись с места и двинулись на север Они вышли в полночь, захватив с собой все, что можно было погрузить на повозки или унести на спине. Впереди шли конные отряды, возглавляемые штабом Доманова; за Донским полком двигались Кубанский и Терский, за ними тянулась бесконечная колонна повозок с оружием, вещами, старыми да малыми. Во главе колонны ехал "фиат" старого генерала Краснова. Сам Доманов с охраной ждал отряд из Удины, чтобы затем влиться в главную колонну. Для отражения нападений партизан южнее Тольмеццо был выставлен арьергард из нескольких сот донских и кубанских казаков. Переход казаков в Австрию был трудным и опасным. Поначалу пришлось отбивать атаки итальянских партизан, потом, когда поднялись выше в горы, где крутая дорога вьется вдоль обрывов и пропастей, против них ополчилась погода: на колонну обрушился ливень, сменившийся снежным шквалом. Многие погибли в пути; одни -- от партизанской пули, другие -- от холода, третьи сорвались в пропасть. Наконец, под непрекращающимся снегом, казаки пересекли границу Австрии и спустились со скальных твердынь горы Хоэ-Варте в долину реки Гайль. Поздним вечером 3 мая передовые отряды штаба Доманова вошли в австрийскую деревню Маутен-Кечах13. Сломав- 185 шийся "фиат" генерала Краснова тащил автобус. Над селом разнесся победный звук труб Донского полка, изрядно поистрепавшегося в пути. Два офицера отправились вперед выяснить, что делать дальше: ведь рейх пока еще существовал, хотя и агонизировал, а казакам было строго запрещено уходить из Италии. Крайсляйтеру района, Юлиану Коллницу, живо запомнилось прибытие казаков. К нему явился для переговоров казачий генерал в полной форме и через своего переводчика, эмигранта из Берлина, осведомился, где сейчас идут бои и куда надлежит явиться его войску. Коллниц, которому штаб в Клагенфурте приказал беспрепятственно пропустить казаков, ответил генералу, что его люди могут продолжать поход, но вообще война фактически закончена. Это сообщение явно разочаровало казака, и поверил он ему только после того, как его адъютант поговорил по телефону с помощником гауляйтера в Клагенфурте Тиммелем. Решили, что казаки -- по словам Коллница, их было 32 тысячи -- будут продвигаться на север. Место назначения -- ставшее ареной драматических событий -- было выбрано совершенно случайно. Командиром отряда народного ополчения в этом районе был некий Норберт Шлуга, уроженец Гайльской долины, куда собирались идти казаки. Шлуге очень не понравилась эта перспектива; казаки, может, и не разграбили бы его родное село и соседние деревушки, но их кони, несомненно, истребили бы всю траву в долине. Посоветовавшись с Коллницем, Шлуга убедил казаков, что дорога через Гайльскую долину разбита и опасна для лошадей и потому лучше идти на север, в долину Дравы. Казаки согласились. Три дня и две ночи их эскадроны продвигались на север. На пересечении двух долин в Маутене Шлуга поставил патруль народного ополчения, чтобы помешать казакам спуститься к Гайльской долине. Сам он все это время оставался на ногах, и ему не раз приходилось объяснять недоверчивым казакам, что их маршрут действительно изменен. В Маутене в распоряжение казачьих генералов и штаба была предоставлена привокзальная гостиница. Поселившийся здесь генерал Краснов с грустью следил из окна за крушением своих надежд. В поисках корма для своих любимых коней казаки шли на север, на ночь разбивая лагерь где придется, прямо у дороги. С ними двигались раздробленные группки немецких солдат, весь вид которых свидетельствовал о полном поражении Германии. Старый генерал стал свидетелем отвратительной сцены, когда доведенные до отчаяния казаки принялись грабить немцев. Это позорное нарушение дисциплины, к тому же еще и направленное против разбитого союзника, казалось, символизировало и конец самих казаков. Однако, как мне сообщил Коллниц, никаких серьезных происшест- 186 вий во время пребывания казаков в этом районе не было, и уж, во всяком случае, не было никакого "генерального сражения", о котором писала "Тайме" 8 мая14. Многотысячная казацкая кавалькада в сопровождении обоза с вещами (это больше напоминало кочевье целого народа, а не армии) медленно продвигалась по долине Дравы. В нескольких километрах вверх по реке, среди аккуратных полей, лежал сонный тирольский городок Лиенц. Здесь в предгорьях было довольно места и для палаток, и для выпаса коней15. Казаки подошли к Лиенцу в Пасху, в день надежды, и священники служили прямо в поле, а их прихожане целовались, поздравляя друг друга "Христос воскресе". 4 мая Доманов привел в Лиенц арьергард казаков. Атаман поселился в гостинице рядом с Красновым, и они часами обсуждали, что делать. Выбор был невелик и фактически сводился к вопросу, кому сдаваться -- американцам или англичанам. Краснов, который, будучи эмигрантом, лучше разбирался в международной политике, утверждал, что англичане отнесутся к казакам с большим сочувствием и пониманием. Ведь именно англичане оказали белым самую горячую поддержку в борьбе против большевиков, и именно Черчилль, тогда военный министр, был самым рьяным сторонником английской военной интервенции в России. Конечно, с тех пор немало воды утекло, многое изменилось, но неужели английский рыцарь бросит в беде бывшего союзника? Краснов рассчитывал также на поддержку фельдмаршала Александера, главнокомандующего союзными силами в Италии. Ведь в ту пору, когда Черчилль посылал на помощь деникинской армии деньги и солдат, Александер лично воевал против большевиков в Курляндии. Он до сих пор с гордостью носит русский императорский орден, врученный ему генералом Юденичем,-- Краснов за ту же кампанию получил английский военный крест. Словом, старый генерал не сомневался, что Александер войдет в незавидное положение казаков. Среди казаков даже зародилась и всячески культивировалась романтическая легенда о том, что фельдмаршал, любивший все русское, привез себе из России жену16. Бывшему майору Красной армии Доманову крыть было нечем, и они решили послать делегацию назад, через перевал, для встречи с англичанами. Руководителем делегации был назначен генерал Васильев, его сопровождали молодой лейтенант Николай Краснов, внук Петра Краснова, и казачка Ольга Ротова, говорившая по-английски. Они-то и оставили нам свидетельства об этих переговорах. Наскоро прикрепив к капоту машины кусок белого полотна, который должен был изображать флаг, делегация двинулась на юг. Как вспоминает Ольга Ротова, "что ожидало нас впереди, было известно 187 только Богу". Едва они выехали из деревни, как их остановила английская бронемашина. Они объяснили, куда и зачем едут, и их послали в штаб полка в Палуцце, а оттуда -- в штаб бригады в Тольмеццо, так что они снова оказались там, откуда ушли неделю назад. Итальянцы по форме признали в них казаков, и машина продвигалась вперед под "приветственные" крики толпы: "Казаки-варвары!" Штаб генерал-майора Роберта Арбетнота, командира 78-й пехотной дивизии, помещался в том же доме, где всего неделю назад находился штаб генерала Доманова. Генерал Васильев сказал, что хотел бы поговорить без свидетелей. Его английский коллега проводил казаков в свой кабинет и предложил им сесть, но Васильев, бывший офицер лейб-гвардии Казачьего полка императорской армии, предпочел объяснить английскому генералу цель своего приезда стоя. К сожалению, генералы не нашли общего языка. Васильев сказал, что у казаков нет никаких разногласий с западными союзниками. Они просто хотят продолжать борьбу с большевиками и с этой целью просят разрешения соединиться с армией генерала Власова. Английский -генерал не слышал о Власове, и Васильеву пришлось рассказать о Русской освободительной армии и ее целях. "Первым делом казаки должны сдать оружие",-- сказал Арбетнот. Переводчица Ольга Ротова пишет: Услышав это, генерал Васильев задал вопрос: Рассматриваете ли вы группу казаков как военнопленных? Нет, военнопленными мы считаем тех, кого взяли в бою, с оружием в руках. А вас я считаю лишь добровольно пере давшимися. Это загадочное определение -- "добровольно передавшиеся" -- казаки поняли в том смысле, что у них будет хотя бы больше прав, чем у обычных военнопленных. Но подробно обсудить важнейший вопрос о статусе они не успели. В комнату вошел бригадир Джеффри Мессон из Зб-й пехотной бригады. По просьбе Арбетнота, Васильев снова изложил позицию казаков, на что Мессон заявил, что самое главное для казаков -- это как можно скорее сдать оружие. Васильев возразил, что этот вопрос в компетенции генерала Доманова, и оба английских генерала решили наутро отправиться в штаб Доманова в Кечахе и обсудить условия сдачи. Понимая, с каким нетерпением Доманов и Краснов ждут их возвращения, Васильев и его товарищи хотели немедленно отправиться в обратный путь через перевал, но Арбетнот и Мессон и слышать об этом не желали; они настояли, чтобы гости непременно выпили чаю. За чаем Арбетнот разговорился с Красновым-младшим, и тот рассказал, что родители увезли его из России маленьким ребенком, что они жили в Югославии, а когда началась война, он воевал в армии короля 188 Петра против немцев, попал в плен, и там ему предложили присоединиться к антисоветскому казацкому формированию. Он принял это предложение, но отказался служить в Африке, куда был направлен, так как в этом случае ему пришлось бы воевать против союзников России в Первой мировой войне. Конечно, Арбетнот расспрашивал гостя из чистого любопытства и из вежливости, но важно подчеркнуть: уже из этого разговора он четко усвоил, что многие казаки никоим образом не являлись советскими гражданами. Когда гости собрались уезжать, Мессон сунул Ольге Ротовой большой пакет с чаем, сахаром и шоколадом, настояв, чтобы она непременно захватила этот подарок, и вместе с Арбетнотом вышел на улицу проводить казаков. Это проявление английского гостеприимства произвело глубокое впечатление на переменчивую итальянскую толпу, которая закричала "ура", и какая-то девушка, растрогавшись, всучила Ольге букет ландышей. В сопровождении английских бронемашин посланцы казаков двинулись назад в Кечах и в 9.30 вечера уже докладывали Доманову и Краснову о результатах своей миссии. В штабе казаков всю ночь горел свет. Генералы тщетно пытались "расшифровать" весьма невразумительные ответы англичан17. Наутро, на полчаса раньше назначенного времени, бригадир Мессон со штабом прибыл в штаб казаков. Встреча состоялась в столовой гостиницы, где жил Доманов18. Приветствия и рукопожатия задали тон всей беседе, и казаки, жадно ловившие малейшие проявления доброжелательства англичан, заключили, что с ними обращаются не как с врагами или пленными, а как с коллегами по административной операции. Вступительные слова бригадира Мес-сона тоже звучали многообещающе: он сказал, что казаки могут иметь при себе оружие на пути следования к месту сбора. Затем на столе разложили карту, и Мессон объяснил, что все русские силы должны стать лагерем в долине Дравы; казаки -- вверх по течению реки между Лиенцем и Обердраубургом, а кавказцы -- ниже, между Обердраубургом и Деллахом. На этом обсуждение условий сдачи казаков закончилось. Казаки были счастливы, что англичане проявили такое редкостное понимание, а бригадир Мессон радовался, что столь щекотливое дело прошло гладко. Как сказано в военном дневнике 36-й бригады, в случае отказа казаков сдаться перед нами оказалась бы сила, с которой пришлось бы считаться, и мы не могли бы чувствовать себя в безопасности до их полной капитуляции. Покончив с делами, договаривающиеся стороны приступили к завтраку, за которым лилось вино и велись дружеские беседы. 189 В тот же день к казачьим военачальникам явились корреспонденты из "Тайме" и "Дейли Мейл" -- взять интервью. Они хотели знать, как и почему казаки ушли из СССР и оказались в Австрии. Генерал Доманов рассказал, поясняя свои слова по карте, как большевистский режим развязал настоящую войну на казацких землях и как казаки проделали трудный путь от Кубани и Дона до Толь-меццо, в неизвестность, на чужбину, твердо зная лишь одно: им ни в коем случае нельзя снова попасть в руки к Сталину19. Те же репортеры, вероятно, беседовали накануне с генералом Васильевым20, но ни интервью, ни фотографии в печати не появились. Вечером в Австрию спустились первые отряды 36-й пехотной бригады. Двум передовым батальонам была поручена охрана казаков и кавказцев. Вот как описывает очевидец переход казаков в отведенное под новый лагерь место: То была чрезвычайно странная армия. Солдаты носили немецкую форму, но меховые казачьи шапки; траурно повисшие усы и сапоги до колен придавали им совершенно особый колорит, а если еще учесть, что двигались они в сопровождении повозок со всем своим скарбом, женами и детьми, то их никак нельзя было принять за немцев. Это была ожившая картина времен войны 1812 года. Казаки известны как замечательные наездники, и на протяжении всего пути они подтверждали эту репутацию. Конные эскадроны носились взад и вперед по дорогам, затрудняя движение ничуть не меньше повозок. Приказывать им что-либо было бесполезно: по-немецки и по-английски понимали немногие, но даже те, кто понимал, ничуть не желали подчиняться приказам. При таком хаосе можно было лишь подивиться тому, как быстро и организованно выполнили они приказ о сборе -- на другое утро все были в назначенных местах -- мужчины, женщины, дети, поклажа, лошади, повозки, коровы и даже верблюды21. Перед 36-й бригадой была поставлена очень сложная задача. В письме ко мне генерал Мессон писал: Командиры и штаб столкнулись со множеством трудностей. В стране царил хаос, только что закончилась трудная зима, австрийцы были в полном смятении, никто не знал, что будет завтра. Толпы народа, друзей и врагов, бродили по стране, все без крова над головой и со своими заботами. Расстояния -- огромные, дороги -- плохие. (Вертолетов у нас тогда не было.) Штабы размещались в палатках или на квартирах. Мессон подчеркивает, что у бригады и без казаков и кавказцев дел было по горло; и те, кто занимался казаками, работали в очень тяжелых условиях. Достаточно назвать хотя бы несколько цифр. Английские власти не проводили переписи в лагере казаков, но, согласно оценке, сделанной на основе заявок на продукты, их было 23 800 человек, в том числе несколько тысяч женщин и детей. Кавказцев, по примерным подсчетам, было 4800 человек22. Сами казаки, впрочем, приводят другие цифры: от 30 до 35 тысяч. Однако в тот последний период текучесть была такова, что невозможно точно сказать, сколько человек собралось в долине Дравы в мае 1945 года23. Впрочем, в отношении кавказцев цифра представляется примерно верной: по словам одного из их офицеров, в Тольмеццо, перед походом в Австрию, их было 5 тысяч24. Ко второй неделе мая казаки собрались в долине между Лиен-цем и Обердраубургом25, разбив лагерь на берегах бурной Дравы, вдоль главной дороги и железнодорожного полотна. Штабы Домано-ва и полковника Алека Малколма, командира Аргильского полка, находились в Лиенце. Кавказцы расположились в Грофельхофе, вниз по реке: штаб Баффского полка был поблизости, в Деллахе26. Командир кавказцев, Султан-Гирей Клыч, сдался со своей разношерстной армией одновременно с Домановым. Как и Краснов, Гирей был старым эмигрантом, во время гражданской войны он был связан с англичанами и оставался с бароном Врангелем до провала последней операции в Крыму в 1920 году27. Среди кавказцев Гирей пользовался таким же уважением и почетом, как Краснов среди казаков. Вскоре после прихода в Грофельхоф он собрал свою армию и произнес речь. Он сказал: Пусть те, кто в состоянии уйти -- особенно молодежь,-- немедленно уйдут и забудут о нашей мечте освободить Кавказ и кавказские народы. Сам же он слишком стар, чтобы продолжать борьбу, и предпочитает сдаться на милость победителя28. Многие не преминули воспользоваться этим предложением и бежали, что, кстати, иллюстрирует одно важное обстоятельство: хотя казаки и кавказцы формально считались пленными, англичане не могли предотвратить массовые побеги. Лагеря не были огорожены проволокой и охранялись в основном самими пленными. И все же из казацкого лагеря бежали очень немногие. Видимо, казаков отпугивали крутые заснеженные горы, стеной окружавшие долину, страшило сознание того, что они окажутся в незнакомой стране, среди чужих людей. А кроме того -- и это главное,-- 191 казаков объединяла надежда, что им позволят поселиться всем вместе в каком-нибудь уголке свободного мира. Сегодняшнему читателю такая надежда, наверное, покажется утопической, но тогда многие умные и образованные казаки искренне верили, что сразу после окончания войны узы временного союза с СССР неизбежно ослабнут и Англия и США займут, по меньшей мере, недружественную позицию в отношении СССР. Может быть, тут стоит напомнить, что к тому времени события гражданской войны еще не успели стать далеким прошлым. Великий катаклизм Второй мировой войны обозначил водораздел, резкую границу между периодами всемирной истории "до" и "после" войны. Это сегодня большевистская революция смотрится в исторической перспективе, а в 1945 году она была свежа в памяти старшего и среднего поколений, особенно среди казаков. И в Англии жили еще многие известные деятели, сыгравшие значительную роль в британской "интервенции". Уинстон Черчилль во время гражданской войны в России был военным министром и самым рьяным сторонником поддержки Белой армии; лорд Киллирн, посол в Египте, ставшем перевалочным пунктом для многих русских, репатриированных в 1943-45 годах, был верховным комиссаром в Сибири у адмирала Колчака; генерал-лейтенант Бер-роуз, руководитель военной миссии в Москве с марта 1944 года, и генерал-майор Колин Габбинс, руководитель ССО, в 1919 году были в Архангельске с генералом Айронсайдом, а фельдмаршал Алек-сандер, которому теперь сдались казаки, воевал против большевиков вместе с прибалтийским ландсвером. И хотя, разумеется, все они давно занимались более животрепещущими делами, все же в английских политических, военных и дипломатических кругах было немало людей, хорошо осведомленных об истории казаков. Если принять все это во внимание, нам не покажутся столь неразумными некоторые довольно странные требования казаков. Например, 13 Мая в штаб батальона в Лиенце явился капитан Кантемир, командир группы казаков, которых немцы в северной Италии готовили к организации партизанской войны, саботажа и шпионажа за линией советского фронта. Капитан предложил, чтобы он и его группа работали для 8-й армии. Штаб бригады, встревоженный этим предложением, обратился за инструкциями к генералу Арбетноту. Запрос кончался словами: "Если до 9 часов 15 мая не последует инструкций, казаки угрожают устроить диверсию против штаба дивизии". Не успели справиться с этой проблемой, как возникла следующая: вся казачья дивизия попросила разрешения проводить учения -- и получила очередной отказ29. Несмотря на это "некоторые безответственные казаки заявили, что, чем возвращаться в 192 СССР, они лучше пойдут добровольцами воевать с Японией. Предложение было отвергнуто"30. Люди умные, вроде генерала Краснова, конечно, не рассчитывали, что англичане позволят казакам предпринять рейд на позиции Красной армии в Штирии. Однако генерал надеялся, что англичане как-то помогут казакам и не просто предоставят убежище на Западе, но еще и позволят им остаться единым народом и сохранить свое уникальное культурное наследие. Вскоре после перевода казачьего штаба из Кечах в Лиенц Краснов написал письмо фельдмаршалу Александеру. Напомнив о том, как они вместе воевали в гражданскую войну на стороне белых, Краснов рассказал о положении казаков и умолял фельдмаршала употребить свое влияние, чтобы помочь им. Дошло ли это письмо по назначению, неизвестно; но ответа генерал не получил31. Краснов был личностью незаурядной. Он родился в 1869 году на Дону в казацкой семье. К 1945 году за его плечами лежал большой и сложный жизненный путь. Многое сближало его с Уин-стоном Черчиллем, и прежде всего глубокое знание бурной истории своего народа и романтическая влюбленность в эту историю. Как и Черчилль в молодости, он обладал авантюрной жилкой и сочетал военную службу с журналистикой. В 1890-е годы он ездил с военной миссией в Эфиопию, в 1904 году писал о русско-японской войне для журнала "Русский инвалид". Во время Первой мировой войны отличился, командуя кавалерийским корпусом, и получил георгиевский крест. После февральской революции и отречения царя Краснов, предчувствуя страшную угрозу, нависшую над Россией, оказался среди тех, кто готов был применить силу, чтобы навести порядок в государстве, стоящем накануне краха. На защиту старого строя его подвигли не только верность своему сословию и полученному воспитанию, но и опасения, что славным традициям царской России, которые вошли в его кровь и плоть, грозит полное уничтожение. После окончательной победы большевиков Краснов эмигрировал, жил во Франции и Германии, занимался, в основном, литературным трудом, написал несколько романов. Наибольшую известность получила его во многом автобиографическая книга "От двуглавого орла к красному знамени", выдержавшая несколько изданий. Когда в 1941 году Германия напала на СССР, Краснов усмотрел в этом очередную возможность выступить против давнишнего врага -- большевизма. Во имя разгрома Советов он, с одобрения Черчилля, еще в 1918 году сотрудничал со вторгшимися в Россию немцами. Когда тем, после победы союзников на западном фронте, пришлось уйти, Краснов смог продолжить борьбу, опираясь на поддержку стран Антанты и США. Ничего предосуди- 7--2491 193 тельного в том, чтобы набирать бойцов из числа российских патриотов, ранее дезертировавших или попавших в немецкий плен, он не видел и занимался этим в 1918 году опять же при горячем одобрении со стороны Черчилля и других государственных деятелей Запада32. Но во Вторую мировую войну Краснов был уже старым человеком. В момент сдачи англичанам ему шел 77-й год. Он дал, однако, казацкому движению свое престижное имя, посещал немецкие лагеря для русских военнопленных, писал воззвания в русской эмигрантской прессе. К армии Доманова Краснов присоединился примерно за месяц до ее сдачи в плен33. Таким был человек, к которому обратились все надежды и чаяния казаков, веривших, что Краснов вызволит их из беды. Формально командующим был Доманов, но, завидев красновский автомобиль, казаки пулей вылетали из палаток. В это время, впрочем, в лагере появилась еще одна примечательная личность из героического прошлого, фигура не менее знаменитая, хотя и совсем другого характера. 10 мая танки 56-го Рисского полка подошли к деревне Рен-нвег. Здесь "они приняли сдавшийся в плен казачий полк, в том числе старого генерала Шкуро, который воевал в армии Деникина"34. Через неделю Шкуро вместе со своим учебным формированием в составе 1400 человек был перевезен в лагерь Дома-нова в Лиенце35. Если Краснов олицетворял блеск русской императорской армии, то в Андрее Григорьевиче Шкуро воплотился дух дикого разгульного казачества времен Богдана Хмельницкого и Стеньки Разина. Его вполне можно представить себе среди героев "Тараса Бульбы" или на картине Репина "Запорожцы пишут письмо турецкому султану". Кубанский казак, он в 31 год был полковником, во время Первой мировой войны прославился дерзкими партизанскими вылазками. Когда казаки выступили против большевиков, он отдал этой борьбе все свои силы. Английский офицер, бригадир Вильямсон, служивший вместе с русскими, оставил нам яркое описание этой колоритной фигуры: Небольшого роста, с обветренным лицом, с длинными желтыми усами, Шкуро был одной из ярчайших фигур гражданской войны. Кавказец, сын горного племени, он был жестоким дикарем, как лучшие представители его народа. Невозможно было представить его без шапки волчьего меха, красно-бело-синих полосок Добровольческой армии на рукаве; в его кавалерийском полку, в котором было человек 300-400, все вместо каракулевых папах носили шапки волчьего меха. Их штаб размещался в вагонах, на которых были 194 нарисованы волки, преследующие добычу. Это были гордые и своенравные люди, настоящие горцы, вооруженные до зубов: на бедре висел традиционный кинжал, сбоку висела сабля, где-нибудь еще был спрятан револьвер, а грудь перекрещивали патронташи. Шкуро несомненно был замечательным кавалерийским командиром, но, кроме того, еще и большим повесой. Однажды с тремя-четырьмя офицерами он заявился в самый разгар танцев в залу большой ростовской гостиницы и потребовал от гостей сдать драгоценности и деньги на нужды его "волков". Достаточно было взглянуть в его глаза, дерзко блестевшие из-под волчьего меха, чтобы понять, что с ним лучше не спорить. К тому же "волки" пользовались славой безжалостных грабителей. Так что Шкуро сорвал изрядный куш36. Шкуро эмигрировал из России в 1920 году. Какое-то время он выступал с конными номерами в цирке, но чаще всего напивался со старыми друзьями в барах Белграда или Мюнхена. Когда Германия напала на СССР, Шкуро явился к немцам и предложил свои услуги. Хотя он не пользовался таким авторитетом, как Краснов, все же его имя было широко известно среди казаков: в казацких лагерях и станицах ходило множество историй о его смелости и ловкости. Официально числясь командиром учебного полка 15-го казачьего корпуса37, он вел кочевой образ жизни, наведываясь в казацкие лагеря и не пропуская буквально ни одной попойки. Он был большим знатоком соленых солдатских шуток и песен. Полковник Константин Вагнер рассказывал мне, что не допускал Шкуро в свою 1-ю казачью кавалерийскую дивизию, так как все его истории были связаны "с определенными частями тела". По мнению полковника Вагнера, это никак не подобало генералу и плохо влияло на дисциплину. Но простые казаки обожали визиты батьки Шкуро. Когда опускались сумерки, над Лиенцем разносилось пение Шкуро. Австрийские официанты суетились вокруг его столика на улице, возле гостиницы "У золотой рыбки", расставляя стаканы и бутылки со шнапсом. На батькин голос со всех сторон стекались молодые казаки с женами и подружками. Балалайки и аккордеоны подхватывали мотив, и даже у почтенных австрийских бюргеров и сдержанных шотландских солдат сердца начинали биться в такт заразительной мелодии. В городке и окрестностях, в палаточном лагере и бараках Пеггеца зажигались огни. Темнота обволакивала лес и скалы, опускалась над бурной Дравой, с шумом катящей свои воды. Последние лучи солнца на минуту задерживались на снежных вершинах, 7* 195 и наступала ночь. А внизу, в Лиенце, все звучали грустные и веселые казацкие песни. Среди тех, кого судьба свела в те дни с казаками, был майор "Расти" (Рыжик) Дэвис, молодой парень из Уэльса, служивший в Аргильском полку. После перевода своего штаба в Лиенц полковник Алек Малколм поручил Дэвису курировать казаков. Работа была нелегкая. Число казаков превышало 20 тысяч, и лагеря их раскинулись на площади в 12-14 кв. миль, но, по словам самого Дэвиса, ему это поручение пришлось по душе. О том, чтобы самому наводить дисциплину среди массы казаков, не могло быть и речи -- с этим казаки успешно справлялись и без него. Дэвис всего лишь доводил свои требования до генерала Доманова. Русского языка Дэвис не знал, так что переводчиком и офицером связи при нем состоял молодой эмигрант лейтенант Бутлеров, бабушка которого, как вспоминает теперь генерал Мессон, была англичанкой. Дэвису до сих пор трудно поверить, что он правел среди казаков всего три недели: так близко сошелся он с ними. Воспоминания об этих днях не потускнели со временем. Особенно сдружился он с Бутлеровым, который учил его верховой езде и неотлучно находился при нем во время объездов лагерей. У казаков поддерживалась отличная дисциплина, но Дэвиса не удовлетворяли некоторые стороны организации их жизни в лагере, в частности вопросы санитарии. Он старался привить им некоторые навыки из практики английской армии и, как ему казалось, вполне преуспел в этом. Но не деловые разговоры, хотя и весьма оживленные, остались в его памяти. Больше всего впечатляли его товарищество и открытость казаков, их живописная внешность. Хотя общаться с ними он мог только с помощью Бутлерова или Ольги Ротовой, он вскоре почувствовал, что вошел в их жизнь. Во время его ежедневных объездов казацкие семьи высыпали из бараков, хижин и палаток, радостно приветствуя его. Люди горячие и добросердечные, они к тому же всячески старались выразить свою благодарность англичанам, которые кормили и содержали их и относились к ним, в отличие от немцев, дружески и приветливо. Вездесущие детишки бежали за "господином майором", выклянчивая шоколад, который Дэвис никогда не забывал захватить с собой. Большинство казаков мало задумывалось о будущем. После всех тягот жизнь в лагере казалась чуть ли не идиллией, и они довольствовались сегодняшним днем. Среди старших офицеров было, конечно, много разговоров, но поскольку ни Краснов, ни Шку-ро не получили ответа на свои обращения к английскому верховному командованию, им оставалось лишь ждать. 196 Дэвис не раз спрашивал казаков, что бы они предпочли, если бы им был предоставлен выбор. Отвечали по-разному, но все были единодушны в одном: ни в коем случае нельзя возвращаться в Советский Союз. И дело было не только в том, что речь шла о государстве, отказавшемся от всех норм закона и морали, погрязшем в зверствах, неведомых даже императорскому Риму. Казаки носили немецкую форму и, следовательно, могли считаться предателями. А для тех, кого Сталин считал предателем, выбор был невелик: смерть либо рабский труд в лагере. Сильнее всего, однако, их страшили пытки в застенках НКВД. Сначала эти страхи показались Дэвису преувеличенными, он счел их попросту предубеждением. Как объяснил он мне полушутя -- вроде того, как если б ему, уроженцу Уэльса, приказали жить в Англии. Но его уверенность сильно поколебалась, когда одна пожилая женщина наглядно продемонстрировала причину своих страхов: "Вот что они со мной сделали",-- спокойно сказала она, показывая ему свои руки,-- ногти были сорваны до самых корней38. Дэвис всячески успокаивал казаков, не веря, что его правительство способно на заведомо бесчеловечные акции. Он не знал истории России и не особенно интересовался русскими делами, но воспитание и опыт подсказывали ему, что джентльмены, вроде фельдмаршала Александера, не могут отдавать приказы, способные привести к таким зверствам. Ведь в конце концов Англия вступила в войну, чтобы защищать права малых народов и беззащитных людей; и вряд ли в момент победы она откажется от своих выстраданных идеалов. Большинство казаков верило Дэвису. Однако некоторые, особенно бывшие советские граждане, не могли отделаться от терзавших их страхов. В Лиенце никто, ни англичане, ни русские, не знали о секретном соглашении, подписанном в последний день Ялтинской конференции, но в начале мая до лагерей дошли вести о выдаче власовцев советским властям. Некоторые, наверное, слышали и о транспортах с репатриируемыми, отправлявшихся из английских портов с прошлого октября. Но казаки успокаивали себя мыслью, что у них, как у бывших союзников англичан, положение особое, что фельдмаршал Александер, гуманист, когда-то воевавший вместе с Белой армией, с сочувствием отнесется к их судьбе, и наконец, что поскольку большинство офицеров и многие солдаты являются старыми эмигрантами и никогда не жили в СССР, они не подлежат "возвращению" советским властям. Все эти соображения полностью разделял самый уважаемый казацкий вождь, генерал Краснов, который в письме Александеру подробно описал положение казаков. Правда, ответа пока не было, но это, 197 верно, потому, что фельдмаршал все еще консультировался с высшим начальством. Поведение англичан, с которыми общались казаки, укрепляло их в этих надеждах. Перед майором Дэвисом была поставлена интересная и трудная задача, и он старался выполнить ее с честью. Он всячески одобрял начинания казаков по устройству школ и церкви, организации хора. 20 мая он собрал всех живших в лагере журналистов и предложил им выпускать газету, пообещав предоставить помещение в Лиенце39. По воскресеньям казаки собирались на открытом воздухе на службу, и православная литургия звучала в унисон отдаленному звону церковных колоколов в долине Дравы. 15 мая в лагерь прибыли представители Красного Креста, распределявшие продовольствие и вещи40. Жизнь в лагере постепенно налаживалась. Правда, в середине мая английские солдаты увели нескольких казачьих коней, что несказанно огорчило казаков, но вскоре им представилась возможность пожаловаться на это генерал-майору Арбетноту, который 18 мая посетил лагерь в Лиенце41/ Генерал проехал по лагерю, побьшал в бараках в Пеггеце, где жили женщины и дети. Казалось, он был вполне удовлетворен увиденным, шутил, смеялся и проявил особенный интерес к кадетскому корпусу. Он сказал мальчикам несколько фраз насчет того, что они -- надежда России, попробовал их обед, приказал увеличить рацион. Встретившись со старшими офицерами, он выразил свое восхищение поддерживаемой в лагере дисциплиной. Генерал Доманов, поблагодарив, заговорил об уведенных конях. Тон Арбетнота тут же переменился, и он резко ответил: "Казачьих лошадей здесь нет. Лошадьми, как и пленными казаками, распоряжается английский король"42. Так казаки впервые услышали, что считаются военнопленными, и у многих мелькнула мысль, что это не к добру. На самом деле, ничего зловещего в этом термине не было. Будучи военнопленными, казаки, согласно международному закону, имели гарантии хорошего содержания в лагерях и последующего освобождения. Но Доманов этого не знал и по обыкновению обратился за советом к своему учителю Краснову. Старый генерал согласился, что события принимают неприятный оборот, и решил написать еще одно письмо фельдмаршалу Алек-сандеру. Он снова напоминал ему о тех днях, когда они оба сражались в Белой армии против большевиков, обращал его внимание на положение казаков и умолял фельдмаршала спасти их. Но и это письмо осталось без ответа43. Можно представить себе, с каким беспокойством восприняли казаки следующий неожиданный приказ, подтверждавший перемену в отношении англичан к ним. Ранним утром 27 мая Дэвис сообщил казацкому штабу, что к полудню войска должны сдать оружие. 198 Между тем, по первоначальным условиям сдачи в плен казаков 8 мая, бригадир Мессон согласился оставить им оружие для самообороны против немецких или итальянских партизан. После расселения в лагере основные запасы оружия, ставшего в новой обстановке ненужным, были свалены в кучи, которые охраняли английские солдаты. Но солдаты Доманова, выполнявшие функции охранников и лагерной полиции, имели полномочия в случае необходимости пускать в ход оружие, а офицеры оставили при себе револьверы и сабли. (Кавказцы, находившиеся по соседству, подверглись куда более основательному разоружению еще 15 мая44 -- может быть, потому, что англичане считали их зачинщиками безобразий, учиненных ранее в Карнии.) Этот приказ, естественно, вызвал страхи и толки. По словам самих казаков, их успокоило сообщение о том, что взамен их разношерстной амуниции им выдадут английское оружие45 (поскольку немцы не считали армию Доманова регулярным военным формированием, его люди пользовались самым разнородным оружием -- итальянским, французским, немецким, кое-что казаки захватили или "позаимствовали" сами). Во всяком случае, казаки быстро выполнили приказ, и к полудню все оружие, за исключением отдельных предметов, припрятанных владельцами, было сдано. Удовлетворившись объяснением Дэвиса, казаки не выказали ни малейшего сопротивления, решив, что если им действительно взамен выдадут другое оружие, то это следует считать признаком доброго расположения англичан. Но казаки не слышали приказа, зачитанного в то утро английским отрядам, контролирующим лагерь. В приказе, подписанном бригадиром Мессоном, говорилось, что все сдавшиеся в плен отряды должны быть в течение дня разоружены. Далее бригадир добавил: Если после 14.00 у кого-то из пленных будет обнаружено оружие или амуниция, его следует немедленно арестовать, и ему будет грозить расстрел... Я понимаю, что мы имеем дело с представителями разных народов, язык которых нам непонятен, и что среди них немало женщин и детей... В случае необходимости вы можете открыть огонь. Эту акцию следует считать военной операцией. В заключение приказа вновь подчеркивалась необходимость стрелять, если в какой-то момент ситуация выйдет из-под контроля46. Наверное, английских солдат удивила столь странная прелюдия к операции, к которой казаки отнеслись с редкостным единодушием и покорностью47. Но после относительного бездействия 199 последних двух недель события начали развиваться с поразительной быстротой. Майор Дэвис с переводчиком Бутлеровым, явившись в штаб Доманова в Лиенце48, вручил атаману письменный приказ, одновременно объяснив через переводчика его содержание: всем казачьим офицерам предписывается завтра явиться на конференцию в районе Обердраубурга, где фельдмаршал Алексан-дер сообщит им важное решение относительно их будущего. Распрощавшись, Дэвис уехал. Бутлеров, для которого этот приказ был не меньшей неожиданностью, чем для Доманова, решил расспросить англичанина поподробнее. За три недели совместной работы у них сложились дружеские отношения, и он вполне мог рассчитывать на откровенность собеседника. Бутлеров спросил, действительно ли планируется конференция или это какой-то подвох. Дэвис заверил его, что все в порядке. -- Но это как-то странно,-- настаивал Бутлеров.-- Зачем фельдмаршалу нагружать вас такой работой -- организовывать грузовики и машины для перевозки двух тысяч человек, когда он вполне может приехать сюда на своей легковушке? Что-то тут не так. В чем дело? Дэвис пожал плечами: -- Не знаю. Это приказ, и не мне его объяснять, и уж конеч но, я понятия не имею, что думает фельдмаршал. Может, там есть какое-нибудь здание, пригодное для такого сборища, кино, напри мер, или театр. В лагере таких помещений нет. Бутлерова это не убедило: Конечно, ты солдат и должен выполнять приказы. Но я надеюсь, что ты еще и мой друг. Ты ведь знаешь, у меня в Пеггеце жена и ребенок. Ты можешь дать мне слово офицера и джентльме на, что вечером мы вернемся в лагерь? Разумеется,-- заверил его Дэвис. Бутлеров все еще со мневался, но продолжать разговор было бессмысленно. Тем временем генерал Доманов обзванивал своих рассеянных по лагерям офицеров, сообщая о приказе. Для некоторых старших офицеров он назначил совещание на 11 часов утра у себя в штабе. Он зачитал им приказ: в час дня все офицеры должны собраться на площади перед бараками в Пеггеце, где накануне сдавали оружие. Он говорил спокойным, размеренным тоном, как будто речь шла о самом обычном деле. Когда он кончил, в комнате воцарилось молчание. Офицеры обдумывали услышанное. Затем посыпались вопросы: Вещи с собой брать? Нет, вы к вечеру вернетесь. Как быть с офицерами, которые не поверят приказу и ре шат бежать в горы? 200 -- Вы командир полка. Вы меня поняли? Спокойствие Доманова являло собой разительный контраст с волнением, охватившим старших офицеров. Они отправились отдавать приказы по своим полкам, горячо обсуждая со всеми, кто встречался им по пути, что бы это могло значить49. Они терялись в догадках, но несмотря на абсурдность ситуации -- вопреки поговорке о горе и о Магомете -- от горы требовали, чтобы она пришла к Магомету, -- большинство склонялось к тому, что конференция не выдуманная и, наверное, там объявят о положительном решении насчет их будущего устройства. Некоторые полагали, что им предложат поселиться в какой-нибудь малозаселенной английской колонии50. По словам одного донского казака, не поверившего рассказам о конференции и бежавшего в горы, большинство из тех, с кем он говорил в тот день в лагере, считали, что с ними ведут честную игру51. В пеггецком лагере у Ольги Ротовой начался ежедневный урок английского в кадетском корпусе, когда ее вызвал старый генерал. Он хотел знать, в чем дело. Может быть, Ольге, которая работает переводчицей, что-нибудь известно? Но она ничего не знала и после бесплодного обсуждения приказа ушла на урок, перекрестив генерала по его просьбе52. И все же большинство считало, что, каковы бы ни были цели этой конференции, вечером офицеры вернутся в лагерь. Ведь подозрения вызывали лишь внезапность приказа и явное отсутствие логики в том, что сотни офицеров везут на встречу с одним фельдмаршалом. Но логика вступала в конфликт с высоким мнением казаков, особенно тех, кто помнил англичан еще по их участию в гражданской войне, об англичанах. Майор Дэвис дал Бутлерову честное слово, что офицеры вернутся в Лиенц вечером, то же самое обещали и другие офицеры, когда казаки задавали им сходные вопросы. Один лейтенант даже поклялся "честью британского офицера". А когда к Ольге Ротовой пришли заплаканные жены офицеров и попросили ее выяснить, что происходит, знакомый лейтенант Аргильского полка посоветовал ей успокоить их: "Они все вернутся вечером. Офицеры едут на совещание, и плакать тут совершенно не о чем!"53 Помимо веры в честность англичан, на многих казаков произвело впечатление то спокойствие, с которым принял приказ генерал Доманов. События двух последних дней не встревожили атамана. Он верил, что приказ о разоружении вызван необходимостью навести порядок среди кавказцев, которые недавно снова учинили какие-то безобразия. Что до конференции, то у него были свои причины верить англичанам и считать, что те наконец собираются представить казакам постоянное убежище. И он, и генерал Краснов скорее всего связывали эту конференцию с последним 201 письмом Краснова фельдмаршалу Александеру. О письме знали всего несколько человек, так как непосредственным поводом к нему послужил резкий ответ генерала Арбетнота на вопрос об изъятии лошадей, и казацкие командиры понимали, что, если казаки узнают о том, что генерал назвал их "пленными", это может всколыхнуть весь лагерь54. Сообщение о конференции чрезвычайно встревожило жену Краснова Лидию Федоровну, но Петр Николаевич был спокоен и уверен в себе. Обняв жену на прощанье, он уговаривал ее не волноваться. Пообещав вернуться не позднее восьми часов, он, опираясь на палку, спустился к поджидавшей его машине. Он нисколько не сомневался, что стоит ему встретиться с Александе-ром -- и все сложности будут разрешены. Фельдмаршал -- человек чести, и кто лучше объяснит ему положение казаков, чем старый атаман, солдат и писатель. Лидии Федоровне оставалось только ждать и молиться. Время шло, настал вечер. С каждым часом ее волнение росло. Вот пробило семь, восемь... Конечно, Петр Николаевич большой умница, он гораздо лучше разбирается в политике, чем она, но он обещал быть дома к восьми, и за 45 лет их супружества не было случая, чтобы он не сдержал слова...55 Пока Доманов, Краснов и другие старшие офицеры штаба в Ли-енце56 садились в свои машины, направляясь на конференцию, прочие офицеры собрались, следуя инструкциям, на площади перед бараками в Пеггеце. Их было 1475 человек (около 50 остались дежурными при полках)57, и они являли собой необычайно живописное зрелище. На встречу с фельдмаршалом они решили явиться в полном блеске; все надели праздничную форму, отглаженную и приведенную в порядок женами, построились в три колонны по названиям полков, красовавшимся на нашивках на плечах -- "Дон", "Кубань", "Терек". Во главе каждой колонны выступал атаман. Все надели свои награды; у многих на груди красовались царские ордена. Одного очевидца особенно поразил знаменосец терских казаков, высокий человек благородного вида с широкой белой бородой, развевающейся на ветру. Гордо глядя прямо перед собой, он высоко вздымал трехцветное знамя Российской империи58. В тот ясный майский полдень на площади перед бараками в Пеггеце собрался поистине цвет казачества. Вокруг толпились семьи, многие женщины громко рыдали. По сигналу майора Дэвиса колонны вышли за ворота, где их поджидали шестьдесят трехтонок. Разбившись на группы, офицеры сели в грузовики. Все это происходило в полном молчании, которое вдруг нарушили крики маленькой девочки. Она вырвалась из рук матери и с плачем бросилась к грузовику, куда залезал ее отец. Наверное, малышка решила, что он уезжает навсегда и она больше его не увидит59. 202 Длинная колонна грузовиков двинулась по пыльной дороге на восток. По обеим сторонам тянулись палатки и вагончики, возле которых стояли казаки и их жены, следя за тем, как увозят их командиров. Вскоре казацкий лагерь остался позади, колонна остановилась на опушке леса, где уже стояло несколько машин с казачьими генералами, но Доманова среди них не было. Опушка была окружена английскими войсками, и по приказу в каждый грузовик село по несколько английских солдат с автоматами. Как только колонна, разделенная теперь на три группы, снова двинулась в путь, к ней пристроились выехавшие из леса бронемашины и вооруженные мотоциклисты. Некоторых казаков, сомневавшихся в реальности конференции, встревожил такой усиленный эскорт; другие же заметили, что, наверное, это просто мера предосторожности от нападения партизан. Среди сомневавшихся был кубанский казак Александр Шпаренго. В то утро он долго спорил со своими товарищами, так что его даже упрекнули в излишнем скептицизме. Правда, Шпаренго поддержал один офицер, филорофски заметивший: Да, англичанам верить нельзя. Шпаренго удивленно взглянул на него: Значит, ты не веришь? Так почему же ты едешь? А что, приказ Главного управления касается меня мень ше тебя? И все равно я им не верю. Вспомни, с какой легко стью они вступили в союз со Сталиным... Пока грузовик ехал вдоль Дравы, Шпаренго не оставляла эта мысль: можно ли верить англичанам? И в самом деле, зачем им понадобилась эта конференция? Ну предположим, старшим офицерам хотят сообщить о важном решении, но ведь они буквально оголили полки, вызвав на конференцию всех, вплоть до последнего младшего офицера. Странно и непонятно... правда, может, придется голосовать по какому-нибудь важному вопросу. Нет, это не очень-то правдоподобно. Вдруг его охватило острое чувство опасности, и он решил бежать. Но как? Будут ли солдаты стрелять в него, если он выпрыгнет из грузовика? Он решил, что вряд ли: если конференция настоящая, то солдаты не могут убивать тех, кто откажется на ней присутствовать. А если все это просто предлог, тогда -- стреляя в него, они рискуют выдать себя с головой. Нет, опасность невелика. Он огляделся вокруг: налево -- станция Никольсдорф, они уже, наверное, подъезжают к Обердраубургу. Решение созрело молниеносно. "Господа, вы как хотите,-- крикнул он,-- а я дальше не еду. Я им не верю". И с этими словами выпрыгнул из грузо- 203 вика. "Сотник за бортом!" -- закричал кто-то. Но Шпаренго, скатившись по склону, уже вскочил на ноги и скрылся в лесу. Оглянувшись, он увидел длинную колонну; за грузовиками следовали бронемашины эскорта, мелькнули лица его товарищей, махавших ему на прощанье, но еще минута -- и машины скрылись из виду. Сняв форменный китель, сотник Шпаренго отправился по опустевшей дороге назад в лагерь60. Атаман Доманов с переводчиком, следуя инструкциям майора Дэвиса, выехал из Лиенца на полчаса раньше главной колонны и как раз в это время подъехал к штабу 36-й пехотной бригады в километре от Обердраубурга. Атамана встретил командир бригады Джеффри Мессон. -- Я вынужден сообщить вам, сэр,-- сказал он, делая паузы для перевода,-- что мною получен приказ передать всю казачью дивизию советским властям. Я сожалею, что вынужден сообщить вам об этом, но приказ не оставляет мне другого выхода. Всего вам доброго. Доманов и Бутлеров молчали, пораженные этой новостью. Бледные, с посеревшими лицами, они вернулись к машине и в сопровождении английского офицера-охранника двинулись на восток61. 1 В Имперском военном музее хранится целый ряд фотографий таких пленных (см.: NA 15317--15318, 7584, 16230--16231, 16437, 19205). Начиная с 1930-х годов казаки только и ждали помощи извне (см.: Mikhail Koriakov. I'll Never Go Back -- London, 1948, p. 168). См.: В. Науменко. Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945-1947), т. 1.-- Нью-Йорк, 1962, с. 63--64. Мы вынуждены ограничиться очень кратким описанием злоключений Казачь его стана. Подробнее см. там же, с .19--110, 256--258; Josef Mackiewicz. Kontra.-- Paris, 1957, pp. 81--91. Дополнительная информация была предос тавлена мне Татьяной Николаевной Данилевич, которая с мужем присоедини лась к казакам в Новогрудке, была с ними в Тольмеццо, а затем в Лиенце. Это краткое сообщение основано на рапортах командира кавказцев Султана- Гирея Клыча (см : Архив военного министерства Великобритании, 170/4461) и кавалерийского офицера, осетина Г. Тугаева (см : В. Науменко Великое пре дательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945-1947), т. 2.-- Нью-Йорк, 1970, с 96--100) "Яшвили", история которого описана в первой главе, состоял в Грузинском комитете в Берлине, когда в феврале 1945 коми тет эвакуировали в северную Италию. Мне оказал также помощь Виталий Угречелидзе, грузин, временно находившийся в то время в Палуццо. Так сообщили Патрику Мартину-Смиту, работавшему тогда в местном отделе ССО. О преступлениях "казаков" в Ка'рнии см.: The Sunday Telegraph, 10.11.1974, письмо Ричарда Дарволла. Если такие бесчинства действительно устраивались немцами с целью дискредитации русских, то это лишнее доказа тельство непричастности казаков к этим происшествием: у них, в отличие от кавказцев, не было немецких командиров. Примерно в то же время представи тели одной из народностей, входивших в "кавказские" формирования, совер шили ряд страшных преступлений на юге Франции. (См. также кн.: Николай Краснов. Незабываемое.-- Сан-Франциско, 1957, с. 18.) Поведение кавказцев особенно проигрывает на фоне рыцарского поведения в СССР посланного туда итальянского корпуса маршала Джованни Мессе (см.: Peter J. Huxley- Blythe. The East Came West.-- Cadwell, Idaho, 1964, pp. 37--42) Архив военного министерства Великобритании, 170/4988. К сожалению, в военных дневниках страницы не нумеруются, лишь ставится дата Мелкие грузинские князья получали княжеское звание по поголовью скота, который пасли их сыновья. 9 См : Архив военного министерства Великобритании, 170/4461; 5022; Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47955. Примерно в это время в Удине появилась молодая грузинка, назвавшаяся секретарем грузинского освободительного движения. Связавшись с местным отделением ССО, она умоляла союзников освободить Грузию от советского ига. Весь путь от 205 Грузии она проделала на попутных машинах (эта информация получена мной от ныне покойного Эдуарда Рентона). См.: В Науменко, указ. соч., т. 1, с. 114; т. 2, с. 21--22. См. там же, т. 2, с. 100. Эти немцы первыми попытались остановить массовый исход (см. там же, с. 171) . См.: Josef Mackiewicz, указ. соч., pp. 121 --123; В. Науменко, указ. соч., т. 1,с. 258. Маутен и Кечах -- две деревни, разделенные рекой Гайл; их можно считать одним населенным пунктом. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 115. Корреспондент "Тайме" был как будто в то время в этом районе (см. там же, т. 2, с. 23, 29--30). Н. Бетелл считает, что немцы приказали казакам остановиться, но не смогли их заста вить выполнить команду (см.: Nicholas Bethel). The Last Secret: Forcible Repa triation to Russia 1944-1947.-- London, 1974. pp. 78--79). См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 135. О трудном пути из Тольмеццо в Лиенцсм. там же, с. 112--119, 132--135, 258; т. 2, с. 21--22; Peter J. Huxley- Blythe, указ. соч., pp. 117--121; Josef Mackiewicz, указ. соч., pp. 125--133; T. Kubansky. A Memento for the Free World.-- Paterson, New Jersey, I960, pp. 39--41. См. также H. Краснов, указ. соч., с. 35. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 20--28; Н. Краснов, указ. соч., с. 19. Н. Бетелл считает, что встреча состоялась на железнодорожной станции (см.: Nicholas Bethel!, указ. соч., р. 80). На самом деле Мессон встретился с домановским штабом в значительно более комфортабельном месте -- гости нице "Банхоф" (что по-немецки означает "вокзал"). См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 20--28; Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 23. К сожалению, в архивах "Тайме" и "Дейли Мейл" нет упоминаний ни об интервью, ни о журналистах, которые их проводили. Впрочем, возможно, что статья "Babel Round Trieste" ("Вави лонская башня в Триесте"), опубл. в The Times 15.5.1945, основана на этих интервью. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. В Имперском воен ном музее хранится целый ряд фотографий казачьих поселений в районе Ли- енца, сделанных сержантом Леви (см.: NA 24983--24987) , а также коротко метражный фильм, снятый 10 мая (см. там же, А 924/12). См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 139, 142, 170. Список Казачьего стана был составлен в Гемоне за семь месяцев до описываемых событий, 8 сентября 1944 года (см. там же, т. 2, с. 95--96). Судя по тому, что 27 мая срочно потребовалось составлять новые списки -- офицеров, штаб Доманова не рас полагал точными цифрами (см. там же, т. 1, с. 211--212). 24 См. там же, с. 101. 26 мая Баффский полк провел перепись кавказцев (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4993). По сообщению под- 206 полковника Малколма, у казаков перепись не проводилась. Это подтверждается тем фактом, что казаки только 27 мая составили список офицеров (см.: В. Нау-менко, указ. соч., т. 1, с. 212). Н. Бетелл ошибается, полагая, что Мессон приказал казакам проследовать в район западнее Лиенца (см. Nicholas Bethell, указ. соч., р. 81). Как следует из приказа Мессона от 7 мая, передовые части казаков уже были там (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4461). См. там же, 170/4993. , См : H N. H. Williamson. Farewell to the Don.-- London, 1970, p. 148; S. A. Malsagoff. An Island Hell: A Soviet Prison in the Far North.-- London, 1926, p. 14; В. Науменко. Сборник материалов о выдаче казаков в Лиенце и других местах в 1945 году.-- Ораниенбург, 1956, XIII, с. 10. Эту информацию любезно предоставил мне князь Азамат Гирей. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4388; 4988. Там же, 170/4989. В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 140. См.: Peter Kenez. Civil War in South Russia, 1918.-- Berkeley, 1971, pp. 271 -- 272. О вербовке в Германии русских военнопленных см.: John Silverlight. The Victors' Dilemma.-- London, 1970, p. 321. 33 О генерале Краснове см.: Peter J. Huxley-Blythe, указ. соч., pp. 45--53; Peter Kenez, указ. соч., pp. 46, 140--149, 269--271; John Silverlight, указ. соч. р. 275. Архив военного министерства Великобритании, 170/4396. См. там же, 170/4461, 4988; Josef Mackiewicz, указ. соч., pp. 148--149. H. N. H. Williamson, указ. соч., pp. 68--69, 105--106, а также pp. 20--21, 107; Peter Kenez, указ. соч., pp. 181--183. См.: Sven Steenberg. Wlassow: Verrater oder Patriot?-- Kln, 1968. S. 28. К счастью, эта женщина не была репатриирована. По словам майора Дэвиса, он через несколько месяцев после передачи казаков советским властям 1 и 2 июня видел ее в Пеггеце См : В Науменко, указ. соч., т. 2, с. 48--49; Josef Mackiewicz, указ соч , р 146. См.: Josef Mackiewicz, указ. соч., р. 144: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 140. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4988. Peter J. Huxley-Blythe, указ. соч., с. 147; В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 140. 43 См.: Josef Mackiewicz, указ. соч., р. 147; В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 140; т. 2, с. 37. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4993, 4241. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 122. В свете событий последующего дня эта версия кажется вполне вероятной (см. там же, с. 140) . Доманов считал, что действия англичан вызваны бесчинствами кавказцев (см.: Н. Краснов, указ. соч., с. 23--24). В любом случае оружия было явно недостаточно (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4241, 4988). См. там же, 170/4396. В то же самое время всем войскам в долине Дравы был отдан приказ быть начеку, предупреждать любые попытки бегства и сопротив ления разоружению (см. там же) . 207 "Не подлежит сомнению, что офицеры обеих сторон делали все возможное для выполнения приказов о разоружении" (Архив военного министерства Велико британии, 170/4461). Н. Краснов, указ. соч., с. 27--28. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 141, 273--274. См. там же, с. 275. Сотник Александр Шпаренго думал, что казаков поселят "в Африке" (там же, с. 161). См. там же, с. 244--250. См. там же, с. 179--180. Там же, с. 153--154, 181. О вере Краснова и Доманова в англичан см. кн.: Н. Краснов, указ. соч., с. 23, 26--27. См : В Науменко, указ. соч., т. 1, с. 158--159. См. там же, с 142 См : Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. Анализ стати стических данных см. в кн.: В. Науменко, указ соч., т. 1, с. 144--145. См.: В. Науменко, указ. соч., с. 150--152; т. 2, с. 196. См. там же, с. 149--150. См. там же, с. 159--165. Мне рассказал об этом генерал Джеффри Мессон. О событиях 28 мая см. также: Josef Mackiewicz, указ. соч., pp. 152--158. За два дня до описанных событий бригадир Мессон, созвав командиров батальонов своей бригады на совещание в штабе в Обердраубурге, сообщил им о дальнейшей судьбе тех, кого они охраняли последние три недели. Решение, объяснил Мессон, принято на самом высшем уровне, и если даже оно кому-то не нравится, их долг -- повиноваться. Речь идет об огромной массе людей, поэтому следует принять все предосторожности во избежание массовых попыток побега. Подробный план будет разработан позже, а пока необходимо изолировать офицеров от солдат; без командиров казаки вряд ли смогут оказать организованное и действенное сопротивление репатриации. Но изолировать офицеров было не просто. Большинство их было рассеяно по всему лагерю, по своим частям, и попытка арестовать кого-либо из них неизбежно вызвала бы то самое сопротивление, которого следовало избежать. Поэтому вышестоящее руководство решило пойти на обман: сообщить казачьим офицерам о мнимой конференции с фельдмаршалом Александером, а когда те соберутся все вместе -- объявить об их выдаче советским властям. Разумеется, необходимо было разоружить казаков, и после этого все пойдет как по маслу: офицеров соберут на ночь в специально подготовленном помещении в Шпиттале, городке ниже по течению реки, а на следующий день под усиленной охраной передадут советским властям в Юденбурге. Затем последует передача рядовых казаков и их семей. Поскольку обман к тому времени будет разоблачен, силу можно применять в том объеме, в каком это окажется необходимо для успешного завершения операции. Основной состав казачьей дивизии будет доставлен на поезде вслед за офицерами. Большинству офицеров, присутствовавших на совещании, в том числе и самому бригадиру Мессону, предстоящая операция внушала отвращение. Да и выступать в роли обманщиков тоже было неприятно. Но, как подчеркнул Мессон, полученные им приказы не допускали никаких альтернатив, их надлежало выполнить. 209 Подполковник Алек Малколм из 8-го Аргильского полка возвращался в штабной машине в Лиенц мимо казацкого поселения. Представшее его глазам зрелище мало напоминало типичный военный лагерь. Мужчины гарцевали на лошадях, женщины развешивали белье, в траве играли дети. В Лиенце Малколм собрал своих офицеров и рассказал им о предстоящей операции. Майор Дэвис, который был к казакам ближе других, пришел в ужас (не столько от перспективы возвращения казаков в СССР -- он плохо представлял себе, что за этим кроется, -- сколько от необходимости стать обманщиком). Ведь казаки знали его, верили ему; ему казалось немыслимым разом, в мгновение ока, превратиться в лгуна и обмануть их доверие. Объяснив это Малколму, он потребовал, чтобы офицером связи с казаками назначили кого-нибудь другого. Терпеливо выслушав его, Малколм категорически отказался. Операция, объяснил он, очень сложная, и успех возможен, только если удастся изолировать офицеров. В противном случае дело может обернуться серьезнейшими неприятностями. Не исключены массовые побеги или крупное кровопролитие, или и то и другое. А самоустранение Дэ-виса может породить сомнения у казачьих офицеров. К тому же, если о конференции им сообщит именно Дэвис, которого они близко знают и которому верят, это увеличит шансы на успех. Дэвис скрепя сердце вынужден был подчиниться этой логике и твердому приказу командира. Это решение навсегда оставило шрам в его душе. Ему пришлось обмануть своего друга Бутлерова и других казаков, среди которых он пользовался такой популярностью. Но, глубоко уважая Алека Малколма, он не осмелился нарушить приказ. В свою очередь и Алек Малколм, и Мессон знали, что решение относительно казаков принято на очень высоком уровне, самим фельдмаршалом Александером, за которым стоял Черчилль. Никакая армия не устоит на ногах, если ее офицеры начнут сомневаться в приказах, а в данном случае, как полагали Мессон и Малколм, их начальники имели доступ к целому ряду фактов, неизвестных полевым офицерам1. Но, пожалуй, именно вранье и обман показались казакам самой отвратительной стороной всего этого мрачного предприятия. Их удручало не только то, что английские офицеры совершили низкий и подлый обман, но и то, что русских офицеров, воспитанных в благородных традициях императорской армии, удалось обвести вокруг пальца с такой легкостью2. Николас Бетелл в книге "Последняя тайна" пытается оправдать эти меры: Конечно, ложь и обман есть неотъемлемая часть современной войны, и нет причин полагать, что сами казаки не прибегали к обману, ибо они воевали даже яростнее, чем другие3. 210 Однако большинство знакомых автору офицеров, английских и русских, без труда сумели бы отделить обман врага на поле боя от лжи ради отправки в мирное время беспомощных пленных навстречу смерти. Кроме того, дивизия Доманова, вопреки утверждению Бетелла, не только не воевала "яростнее, чем другие", но вообще ни разу не участвовала в боях как военное формирование. Хотя отдельные ее члены могли воевать в составе других формирований, Казачий стан вполне соответствовал своему названию, то есть был казацким поселением. Да иначе и быть не могло: ведь казаков повсюду сопровождали их семьи. Что же до кавказских частей, то они еще в меньшей мере, чем казаки, представляли собой воинское формирование, состоя целиком и полностью из людей, бежавших с Кавказа во время немецкого отступления из-под Сталинграда4. Поскольку Казачий стан являлся местом сбора и убежищем для перемещенных казаков, в последние недели перед переходом из Тольмеццо в Австрию их собралось здесь великое множество. Среди них, например, были старые эмигранты, вынужденные уехать из Югославии в конце 1944 года. Деваться им было некуда, и они пробрались к своим землякам в Италию5. Сам генерал Краснов появился в частях Доманова всего за три месяца до сдачи англичанам6. И даже среди тех, кто от начала до конца проделал опасный путь от Новогрудка до Тольмеццо, была большая группа гражданских беженцев. Например, супружеская чета поляков, живших в районе Новогрудка и ушедших с казаками на юг (останься они -- их, скорее всего, расстреляли бы красные партизаны)7. Никак нельзя сказать, что эти люди работали или воевали против англичан, прибытия которых они ожидали с таким нетерпением, видя в них союзников в борьбе против коммунизма. Зое Полянской из Одессы, живущей теперь в Шотландии, в ту пору было 17 лет. Ее освободили из Освенцима, и она появилась в лагере Пеггец примерно за неделю до операции 1 июня. Ее ранили во время избиения, учиненного при посадке казаков на грузовики, и доктор Пинчинг, перевязавший ее, видел, как девушку дважАл бросали в грузовик. И все же Зое удалось, воспользовавшись всеобщим замешательством, бежать. Это и было ее единственным выступлением против союзников. Английские военные власти, казалось, и сами были не в большом восторге от этой "части современной войны". На другой день после успешного проведения "операции" штаб 78-й дивизии издал следующий приказ: 1. Многим офицерам и сержантам армии известно, что союзники во время операций широко применяют методы маскировки и обмана. 211 Чрезвычайно важно, чтобы ни в какой форме не была обнародована практика союзников в этом и подобных во просах, даже и теперь, после прекращения военных дей ствий. Это относится равным образом как к методам, при меняемым в отдельных операциях, так и к общей полити ке. Всякая информация по данному вопросу будет по-прежнему считаться "совершенно секретной". Формирования и отряды должны позаботиться о том, что бы этот приказ был доведен до сведения всех заинтересо ванных лиц. Поскольку излишние комментарии крайне не желательны, циркуляция приказа должна быть строго ог раничена теми, кто знает о методах обмана. Командиры формирований и отрядов сами должны решить, каким об разом ознакомить подчиненных с этим приказом8. 28 мая в десять утра полковник Брайар из 1-го Кенсингтон-ского полка собрал своих офицеров на совещание в штабе батальона в Шпиттале. Объявив приказ по дивизии о репатриации казаков, он стал объяснять, какие меры следует принять, чтобы все прошло без сучка без задоринки. Собственно, никаких затруднений вроде бы не предвиделось, однако на всякий случай имелось мрачное дополнение к инструкциям: Приказы для охраны предусматривают следующее: Всякую попытку сопротивления пресекать любыми мето дами, вплоть до применения оружия и стрельбы на пора жение. Всякая попытка офицеров совершить самоубийство долж на быть пресечена, если это не связано с опасностью для наших солдат. Если же имеется малейшая опасность та кого рода, препятствовать самоубийству не следует. Заняв позиции, офицеры в нетерпении стали ожидать прибытия казаков. Первым прибыл в машине генерал Доманов, только что выслушавший сообщение Мессона. Его вместе с Бутлеровым отвели в барак за оградой, выставив охрану9. Через полчаса появилась первая колонна. На двух грузовиках прибыли 125 кавказских офицеров. Впереди в открытом автомобиле ехал Султан-Гирей Клыч в форме офицера царской армии10. С ними обошлись так же, как с казаками: сказали о конференции в Деллахе и потребовали, чтобы он выехал первым. О решении британских властей ему объявил полковник Олдинг-Сми из 5-го Баффского полка и прямым ходом отправил СултанТи-рея с его офицерами в Шпитталь. 212 После прибытия кавказцев машины пошли сплошным потоком. Одним из первых приехал генерал Краснов, которому помог выйти из машины генерал Семен Краснов11. Все грузовики обыскивали на предмет наличия оружия, а офицер разведки 36-й бригады сверял имена по имевшемуся у него списку. Это сильно замедляло процедуру, и полковник Брайар решил на свой страх и риск сократить проверку, чтобы успеть до темноты загнать казаков в бараки. Затем он пошел к Доманову и объявил, что казаки и кавказцы проведут ночь в лагере и он, Доманов, по-прежнему отвечает за дисциплину своих офицеров. Утром, в 7.30--8.30, их построят в группы по 500 человек и объяснят, что с ними будет дальше. Доманов пообещал "сделать все, чтобы выполнить инструкции". Эта реплика, по мнению Бетелла, говорит о посвященности Доманова в планы англичан12 и о том, что Доманов был в сговоре с англичанами и способствовал репатриации казаков в СССР13. Вымысел этот получил хождение и среди части казаков. Почему -- ясно само собой: людям свойственно искать "козла отпущения", дабы свалить на него свои невзгоды и несчастья. Но повторять этот домысел здесь значило бы нанести оскорбление светлой памяти генерала Доманова. Что англичане вконец изолгались, внушая казакам несбыточные надежды, -- это уже не тайна. Но с какой стати им было посвящать генерала Доманова в свои планы, которые они с таким тщанием скрывали от казаков? Если Доманов и мог предлагать свои услуги англичанам, то либо майору Дэвису, либо подполковнику Малколму. Вполне естественно, ни тот, ни другой теперь ничего подобного не припоминают, как, впрочем, и их непосредственный начальник в то время бригадир (ныне генерал) Мессон. После разговора с Брайаром Доманов пошел к своим офицерам и, запинаясь, коротко и сбивчиво пересказал им то, что услышал от Мессона и Брайара. Для большинства это известие прозвучало смертным приговором. От себя Доманов почти ничего не добавил, он производил впечатление совершенно раздавленного человека. Быть может, смехотворная выдумка насчет его тайного сговора с англичанами отчасти вызвана тем, что после совещания в Лиенце, на котором он сообщил офицерам приказ о "конференции", и вплоть до этой страшной минуты никто из казаков его не видел. Нетрудно представить себе, какие дикие вымыслы могли зародиться у тех, кому выпала на долю столь страшная судьба. Услышав о репатриации, многие в панике начали срывать знаки различия, пытались избавиться от мундиров и черкесок, выбрасывали документы, которые могли бы засвидетельствовать в НКВД их чины. Офицеры хорошо понимали, что им-то предстоят самые жестокие испытания. Понимали это и англичане -- и потому при- 213 няли тщательные меры по предотвращению побегов, составили список офицеров (для рядового состава список не заводился)14. Пораженные обманом англичан, казаки принялись искать виновных. Совершенно очевидно, что их предали, но кто именно? Уважение казаков к англичанам было столь велико, что многие не сомневались: измена возникла в их собственных рядах15. Генерал Краснов утихомирил спорщиков, сказав, что если их действительно ждет выдача на смерть у большевиков, то по крайней мере они могут с достоинством принять свою судьбу. В одном только он упрекнул Доманова: атаман мог бы, по меньшей мере, попытаться проверить подлинность приказа англичан о конференции. Попросив бумагу и ручку, Краснов принялся сочинять петицию. Он писал по-французски, и хотя текст исчез при таинственных обстоятельствах, свидетели донесли до нас его суть. Краснов писал, что он и другие офицеры готовы подчиниться своей судьбе, если англичане докажут их причастность к военным преступлениям, но умолял о снисхождении к массе рядовых казаков и их семей, которые никак нельзя было обвинить в этом. Копии петиции, подписанной большинством офицеров, были отправлены королю Георгу VI, фельдмаршалу Александеру, Папе Римскому, в штаб-квартиру Международного Красного Креста и королю Югославии Петру (некоторые старые эмигранты являлись югославскими подданными)16. Тем временем и другой знаменитый казацкий генерал узнал об уготованной ему судьбе. Русского врача профессора Вербицкого, прибывшего вместе с офицерами, попросили осмотреть генерала, у которого случился сердечный приступ. В сопровождении английского солдата Вербицкий отправился в комнату, где на кровати лежал его старый знакомый генерал Шкуро. Подойдя к пациенту, Вербицкий понял, что Шкуро на самом деле ничем не болен. Косясь на английских солдат, стоявших у двери, Шкуро прошептал по-русски: "Кто приехал и куда их посылают?" Вербицкий, тоже шепотом, объяснил, что прибыл весь офицерский состав казачества из Лиенца, в том числе генерал Краснов. Шкуро побледнел, в отчаянии махнул рукой и несколько минут лежал молча, обдумывая услышанное. Больше им поговорить не удалось: английский солдат сказал, что время истекло. Вербицкий вернулся в лагерь с тяжелым сердцем, терзаемый дурными предчувствиями17. Вскоре после этого к Шкуро наведался полковник Брайар, сообщивший генералу, что завтра его выдадут советским властям. На просьбу Шкуро расстрелять его тут же, на месте, Брайар отрезал, что это невозможно, и ушел18. К моменту прибытия офицерского корпуса Доманова Шкуро находился в Шпиттале уже тридцать шесть часов. Еще утром 214 26 мая Ольга Ротова видела, как он с победоносным видом объезжал лагерь в Пеггеце. Как всегда при объездах, его окружала толпа казаков Мужчины, женщины и дети радостно приветствовали его криками: "Ура батьке Шкуро!" Заметив Ольгу, генерал помахал ей и крикнул, что недавно говорил с ее мужем, Михаилом. Он находится в Зальцбурге, и она скоро сможет туда поехать. В тот вечер Шкуро обедал с генералом Домановым в его штаб-квартире в Лиенце. Он куролесил до позднего часа, потом, наконец, неверной походкой отправился на покой. Вскоре, часа в три ночи (излюбленное НКВД время для арестов) раздался стук в дверь, и английский офицер сообщил Шкуро, что он арестован. На рассвете генерала вывезли в Шпитталь. Шкуро догадывался, что англичане собираются выдать его советским властям, так что вряд ли сообщение Брайара было для него полной неожиданностью19. В 9 часов казакам пришлось отправиться на ночь в свои бараки. Но лишь немногие из них спали в ту ночь, и наверняка не сомкнул глаз генерал Доманов. Он понимал, что его ждут жестокие пытки и неминуемая смерть, но его мучило еще и сознание того, что он потерял доверие своих товарищей20. Утром в пять часов все позавтракали. После этого один из священников попросил у полковника Брайара разрешения совершить службу, для многих последнюю. Брайар согласился. Позднее он писал, что "это была замечательная служба с великолепным пением". Но долго предаваться столь христианским чувствам полковнику не пришлось: в 6.30 к воротам подошел первый грузовик, и английский офицер из охраны приказал сесть туда Доманову со штабом. Доманов отказался, добавив, что больше не властен над своими офицерами21. Тогда полковник Брайар заявил, что дает десять минут на размышления, после чего примет меры. Десять минут прошли. И поскольку ни Доманов, ни его офицеры не собирались повиноваться приказу, за дело взялся взвод английских солдат, вооруженных автоматами, винтовками с отомкнутыми штыками и заточенными кирками. Однако оказалось, что заставить казаков повиноваться -- задача не из легких. Офицеры сели на землю, взявшись за руки, и когда английский сержант попытался силой оттащить одного офицера, тот укусил его в руку. Британские охранники только и ждали этого -- они набросились на безоружных, среди которых были старики, вроде генерала Тихоцкого, способного передвигаться только ползком22. Несколько минут английские солдаты дружно орудовали прикладами винтовок и кирками, и многие казаки были избиты до потери сознания. Некоторые из англичан не отказали себе в удовольствии подколоть лежащих на земле казаков штыком. Но в общем, как докладывал бравый полковник Брайар, "вмешательство возымело должное действие" и казачьи офицеры залезли в грузовики. 215 Генерал Краснов наблюдал за этой сценой из открытого окна своего барака. Несколько английских солдат бросились к бараку, чтобы выволочь оттуда и старого генерала. Но такого надругательства казаки потерпеть не могли. Молодые офицеры подбежали к окну, взяли 76-летнего генерала на руки и отнесли в грузовик. Краснову было разрешено сесть в кабине, рядом с шофером. Его внук, Николай Краснов, видел, как дед перекрестился и прошептал: "Господи, сократи наши страдания!"23 Генерал Краснов ехал в переднем грузовике колонны, которую замыкала машина, где находился генерал Шкуро со штабом. Всего в ночь с 28 на 29 мая через Шпитталь проехало около 1600 казаков и кавказцев. Для некоторых этот пункт оказался конечным: в официальном рапорте сообщалось о трех попытках самоубийства, из которых "две оказались удачными"24. Но английский офицер, занимавшийся погрузкой казаков и обыскивавший после этого лагерь, сообщает о 8-12 попытках самоубийства. По меньшей мере трое повесились на электрических шнурах, другие перерезали себе горло или вены осколками стекол25. Некоторые офицеры решили не откликаться при регистрации в Юденбурге. Трое во время посадки на грузовики спрятались; потом им удалось выбраться на волю, за колючую проволоку, окружавшую лагерь26. Но сотни других, менее удачливых казачьих офицеров на полной скорости приближались к Юденбургу, советской границе зоны. Одного казака, спрыгнувшего с грузовика, поймали; в других беглецов стреляли. Лейтенант Дж. Т. Петри, которому была поручена охрана грузовиков, вспоминает об этом, как и о том, что "офицеры на всем пути от Шпитталя до Клагенфурта выбрасывали за борт ремни, шпоры и знаки различия"27. Спешили казаки избавиться и от вещей, которые могли бы стать добычей сотрудников НКВД, так что английские солдаты вели оживленную торговлю, где в качестве валюты фигурировали сигареты. Английские ребята не терялись -- за одну сигарету можно было получить золотые часы28. Через несколько часов глазам едущих в передовом грузовике предстала посреди лесистой долины Мура панорама Юденбурга. Река служила демаркационной линией между двумя армиями. Грузовики медленно подъехали к мосту, вдоль которого стояли английские бронемашины и пулеметы. Затем вся колонна выстроилась сбоку, грузовики один за другим переезжали мост, высаживали живой груз на советской стороне и возвращались. Наверху, на столбе, болтался как висельник кроваво-красный флаг СССР. Казаки ожидали разгрузки, сидя в грузовиках. Один из них попросил разрешения помочиться: на мосту стояли специальные ведра для этой цели. Бежать ему было некуда, и английские охранники разрешили. Офицер спрыгнул с грузовика, направился к вед- 216 ру и вдруг, резко рванувшись вперед, прыгнул с утеса высотой футов в сто. Английские солдаты, подбежавшие к обрыву, смогли разглядеть лишь распростертое далеко внизу тело. Наверное, охранникам пришлось бы туго, если бы при перекличке обнаружилась нехватка, но им повезло. Как писал позже майор Гуд из танкового эскорта, покалеченного офицера не без труда обнаружили и, умирающим, передали советским представителям. Перейдя по мосту на другую сторону, майор Гуд стал наблюдать за ходом выдачи казаков. Но тут стоявший рядом с ним казачий офицер вытащил откуда-то бритву, полоснул себя по горлу и окровавленный упал в предсмертных судорогах к ногам английского майора. Фраппированный таким поворотом событий, английский майор осведомился у русской женщины-офицера, что ожидает казаков. Она заверила его, что "старшие офицеры будут посланы на перевоспитание, а младших отправят на работы по восстановлению разрушенных советских городов". Впрочем, вскоре на тот же вопрос он получил совсем другой ответ: капитан Красной армии многозначительно провел ладонью по горлу29. В тот день были переданы не все. Через два дня привезли еще 83-х, дежурных, оставшихся в лагере, а также нескольких задержавшихся. Во главе эскорта ехал в "джипе" лейтенант Хемминг из 1-го Кенсингтонского полка. Подъехав к мосту, Хемминг заметил, что "между городом и шлагбаумом на расстоянии примерно мили стояли в ста ярдах друг от друга английские солдаты, сжимая в руках готовые к применению автоматы. Казачьи офицеры были переданы советскому полковнику, выдавшему расписку в получении, и вскоре скрылись из виду. В заключение рапорта Хемминг пишет: "За шлагбаум меня не пустили, но я заметил, что на прилегающих улицах не видно жителей,-- они, несомненно, предпочли отсидеться по домам"30. Уж, конечно, не равнодушие заставило обывателей Юденбур-га "отсиживаться". Как писал мне военный комендант Юденбурга в то время, майор Хэнбери-Трейси-Домвил, "...я-то помню, в какой ужас повергла горожан эта акция англичан -- юденбуржцы, как большинство австрийцев, действительно верили в британские справедливость и человечность... Помню я и могилы в окрестностях Юденбурга, где упокоились несчастные русские, погибшие при попытке к побегу. Эта операция англичан [по репатриации казаков] вызвала у австрийцев глубочайшее отвращение". Впрочем, ни майор Гуд, ни прочие британские охранники с тех пор не видели казачьих офицеров в живых. Но до англичан еще долго доносились звуки, по которым можно было составить представление о том, что происходит на другом берегу Мура. Эдуард Стюарт, бывший мотоциклист связи в Королевском сигнальном корпусе, написал мне следующее: 217 Меня вызвали охранять английскую часть моста в Юденбур-ге, когда колонну русских казаков передавали Советам на другом конце моста. Официально нам так и не сообщили причину выдачи этих несчастных, однако, как нам дали понять, все они воевали вместе с немцами против нас (что, разумеется, было ложью. -- Н. Т.). Мы понимали также, что они идут навстречу своей смерти, насчет этого у нас не было ни малейших сомнений. Возле моста находилось ведро для нечистот, и многие казаки воспользовались им, хотя и вовсе не по назначению. Они бросали в него немецкие марки, часы и другие вещи. Мне это казалось странным, потому что казаки могли справить нужду на всем их пути до моста. Сам я не видел, чтобы к казакам применялось насилие, но я не ехал с конвоем, а просто стоял на мосту... В ту ночь и на другой день мы начали подсчитывать выстрелы, доносившиеся со стороны русского сектора под аккомпанемент самого замечательного мужского хора, который я когда-либо слышал. Голоса разносились по всей округе. Выстрелы сопровождались веселыми криками31. Казаки умели умирать. Может быть, они пели, чтобы встретить смерть со словами литургии на устах, а может, чтобы показать англичанам, как они умирают. Английские солдаты, находившиеся тогда в Юденбурге, могли лишь догадываться о судьбе казаков. Но одному казачьему офицеру, оказавшемуся в аду, чудом удалось выбраться оттуда через десять лет. Речь идет о Николае Краснове, внуке старого генерала, том самом, что первым встретился с английским генералом Арбетнотом и рассказал ему не только о положении казаков, но и о себе, подчеркнув при этом, что сам он никогда не был гражданином большевистского СССР. И вот, по попущению все это знавшего генерала Арбетнота, он был осужден без суда и следствия на десять лет работ в страшных сибирских лагерях. Лишь немногие смогли пройти через это испытание. В числе этих немногих оказался и Николай Краснов. Он не только дожил до конца своего срока -- ему, что совершенно невероятно, разрешили как гражданину Югославии уехать из СССР. В декабре 1955 года он уехал в Швецию и там записал все, что помнил,-- от лживых обещаний англичан в Лиенце до карагандинского ада. Его дед и товарищи-казаки завещали ему, если он выживет, написать мемуары, рассказать миру о предательстве англичан и жестокости советских властей. Он писал, стараясь не упустить ни единой, даже самой мелкой подробности, и лишь закончив книгу, уехал в Аргентину, где жила его жена Лили, кото- 218 рой за десять лет до того удалось спастись от репатриации, скрывшись в горах Австрии. Колина книга все-таки вышла на русском и английском языках в Соединенных Штатах. Немного людей ее прочитало, а отрецензировало и того меньше. Странно, что автор умер вскоре после выхода книги. Не исключено, что его отравило КГБ, отомстив ему за воспоминания32. Как рассказывает Н. Краснов, в Юденбурге генералы Краснов, Шкуро и Доманов, а также другие старшие офицеры содержались отдельно от остальных. Всех согнали в большой литейный цех металлургического завода, генералов же поселили в комнате, очевидно, бывшей канцелярии. Николай был вместе с дедом, здесь же находились его отец и дядя. На первых порах их охраняли красноармейцы, обращавшиеся с ними вполне вежливо. С самого начала было очевидно, что для советских главное во всем этом деле -- захват знаменитых белых генералов. Командир части пригласил Краснова и Шкуро в свой штаб; он, оказалось, тоже участвовал в гражданской войне, и бывшие противники живо обсуждали битвы прежних дней. О политике разговора не заходило. Советский офицер был вежлив и почтителен. Вообще советские офицеры часто наведывались к своим заключенным, и разговор неизменно возвращался к 1918 году, когда красная кавалерия и белые казаки схватились на Дону и на Украине. Офицеры с почтительным интересом слушали Краснова, но наибольшим успехом пользовались рассказы легендарного Шкуро, пересыпанные сочными ругательствами и непристойностями. У младших офицеров, знавших о минувшей войне лишь понаслышке, шутливые перебранки стариков вызывали буквально приступы смеха. Многие с детства слышали легенды о Шкуро, этом самом бесстрашном предводителе казаков, и, конечно, не могли представить себе, что через 25 лет после битв гражданской войны увидят его собственными глазами! Его грубоватый солдатский юмор с равным успехом покорял сердца красноармейцев и казаков фон Панн-вица. И они неизменно приходили в восторг, когда Шкуро, нимало не стесняясь в выражениях, рассказывал, как красная кавалерия однажды "заставила нас удирать без порток". Казацкие руководители старались сохранять самообладание. Но время от времени происходили события, напоминавшие, что судьбу их будут решать отнюдь не братья-солдаты, а чиновники совсем иного рода: Навещали нас также и молчаливые гости, офицеры контрразведки, СМЕРШа и НКВД. Они входили в комнату, оглядывали нас, словно считая по головам, затем уходили, плотно закрыв за собой дверь. 219 Среди рядовых красноармейцев установилось странное, но единодушное отношение к пленным. На белых офицеров они смотрели снизу вверх, уважая в них последовательных врагов, никогда не прекращавших открытую борьбу против большевиков. Совсем другие чувства вызывали у них бывшие офицеры Красной армии, вроде Доманова. К ним относились с презрением или попросту игнорировали. Через два дня Красновых, Доманова, Шкуро, Султана-Гирея, Васильева и других старших офицеров увезли на грузовиках. Но до посадки им предстояло стать свидетелями типично большевистского ритуала -- расстрела одного немецкого лейтенанта 15-го казачьего полка фон Паннвица. Экзекуция была проведена крайне небрежно, и офицеру НКВД пришлось добить несчастного. Этот немец был не единственным пленным, выданным англичанами советским властям. Несколько дней и ночей на заводе в Юденбурге работали рас-стрельные команды, постоянные залпы глушились запущенными для этой цели двигателями33. После такого "предупреждения" группу казачьих офицеров повезли под охраной в Грац, здесь они провели ночь в тюрьме НКВД, наутро их перевели в Баден под Веной, в другую тюрьму, где офицеры СМЕРШа подвергли их пристрастным и грубым допросам. Как и всем тем, кто прошел сквозь эту организацию, многие вопросы показались им до глупости наивными -- словно их придумал какой-то недоумок. Но СМЕРШ разделял с Красной армией интерес к знаменитостям, оказавшимся в их руках. Однажды утром, например, явились кадровые фотографы СМЕРШа и запечатлели семью Красновых. 4 июня всех отвезли на ближайший аэродром. Вот что вспоминает об этом бывший смершевец, вскоре перебежавший к американцам: Однажды, в конце весны 1945 года, когда мы уже были в Бадене, мой начальник, подполковник, предложил мне сопровождать его, пообещав показать, как он выразился, "живую историю". Они отправились на аэродром, куда привезли группу казаков. Когда мы приехали, на поле уже стоял самолет, готовый к отлету. Возле был грузовик, накрытый брезентом, а рядом собралась группа офицеров СМЕРШа, к которым мы и присоединились. Мой подполковник был здесь старшим по чину. -- Ну что ж,-- обратился к подполковнику майор из оперативного отдела,-- можно начинать? Подполковник кивнул. Из кабины грузовика медленно вылез старый человек в немецкой форме, на его широких плечах 220 красовались погоны русского генерала, а на шее висел царский орден, какой-то белый крест. Это Краснов,-- подтолкнул меня локтем подполковник.-- А вот это Шкуро.-- Я увидел маленького человека в генераль ской форме. Во время гражданской войны он был одним из главных врагов кавалерии Буденного, и бои с ним велись прямо в моем родном городе. Я глазел на них обоих с нескрываемым интересом, как, впрочем, и все остальные. Молодцы англичане!-- сказал подполковник.-- Награди ли Шкуро своим орденом, по имени каких-то ихних святых, вроде Михаила с Георгием, а теперь -- нате вам, стоило нам мигнуть -- и они тут же доставили голубчика. Все наши дружно рассмеялись. Из грузовика вылезла еще одна группа офицеров в такой же форме. Они скрылись в самолете в сопровождении солдата-энкаведешника с автоматом и майора из оперативного отряда СМЕРШа. Самолет набрал скорость и взмыл в небо, по направлению к Москве и эшафоту34. В Москве офицеров посадили в одну из тех машин для перевозки заключенных с надписью "Хлеб", которые так впечатляли западных корреспондентов, восторгавшихся процветанием советского народа35. Вскоре машина подъехала к месту назначения -- Лубянке. Офицеров ввели в здание и, проведя длинным коридором, рассадили по одиночным камерам. Николай Краснов вспоминал в своей книге, какой ужас охватил его в тот момент: Щелкнул замок. Осматриваюсь. Осматривать тут нечего. Малюсенькое помещение вроде телефонной кабинки. Низко навис потолок. Помещение ярко освещено. Глазам больно. Сесть можно только на пол с согнутыми коленками. Тишина. Мало воздуха. Жарко. Душно... Полную мертвящую тишину иногда прерывает душераздирающий крик, звериный вой кого-то истязаемого или умирающего. Николай Краснов недолго пробыл в камере. Молчаливые охранники привели его в подвал, где его обыскали. Обыск подходил к концу, но в это время открылась дверь и в комнату вошел... полковник НКВД. Все осмотрели? -- полушепотом спросил он. (Очевидно, у людей вырабатывается на Лубянке привычка говорить очень тихо.) Все. 221 -- ...А там? Начальник ударил себя ладонью по лбу, как бы говоря: Ах дурак! Забыл ведь! Нагнись! -- сказал он мне. Я нагнулся и вдруг взвыл от неожиданности, боли и отвращения. "Сам" полковник МВД, без всяких перчаток, соизволил залезть в мой анус пальца ми, без всяких церемоний стараясь открыть там то, что я, по его мнению, мог туда запрятать. Тихо! -- рявкнул он.-- Не орать! ...Осмотр был закончен. Одевайтесь,-- приказал полковник, вытирая пальцы о свой собственный платок. Повернувшись к надзирателям, он добавил.-- Оставьте ему пока все. И пуговицы, и погоны, и ремень и ведите его прямо к "нему". Николаю вскоре предстояло узнать, кто такой этот таинственный "он". Но сначала Николая отвели в приемную, где он, к своей радости, увидел отца и им удалось обменяться несколькими словами. Их ввели в громадную комнату. В самой глубине зала стоял широченный блестящий письменный стол. Направо и налево от него, как бы покоем,-- столы, покрытые сукном. На стене огромный портрет "вождя" в форме генералиссимуса, во весь рост, метра три высотой. На противоположной стене -- портрет Берия. В простенке между окнами, закрытыми темно-красными бархатными гардинами, портреты членов ЦК ВКП(б). Весь пол покрыт дорогими бухарскими коврами. Против письменного стола, метрах в 10 от него, стоял маленький столик и два стула. Меня все время поражала полная тишина. Как будто все здание притаилось, замерло, стояло где-то вне времени, вне пространства. Как будто вокруг него не бурлила, не шумела, не двигалась Москва. За письменным столом без движения сидел генерал в форме войск МВД.-- ...Меркулов,-- шепнул за нашей спиной офицер. Это имя скорее всего ничего не сказало бы Антони Идену или сотрудникам английского МИДа, но Меркулов был третьим человеком в СССР. Помощник Берии, он сыграл ключевую роль в организации убийства 15 тысяч поляков в Катыни и других местах в 1940 году. Нам неизвестно, что думали об уступках англичан Сталин или Берия, хотя мы можем об этом догадываться, но Меркулов беседовал на эту тему с Николаем Красновым, и Николаю единственному суждено было выжить после такой беседы. Только те, кто целиком прочел его 222 книгу, способны понять, каким чудом было то, что он выжил. Вряд ли Меркулов мог предположить, что стоящий перед ним молодой человек, бледный, перепуганный, проведя одиннадцать лет в лагерях, окажется на Западе и опубликует рассказ об этой встрече. Да и сам Николай, наверное, не надеялся на такое чудо. Генерал молчал. Мы -- не шевелились. Затем он медленно поднял тяжелую голову и беззастенчиво, открыто стал нас осматривать, как восковые фигуры в паноптикуме. По приказу Меркулова принесли чай и печенье, и они остались втроем. Сначала министр НКВД сделал несколько вежливых, хотя и мрачных замечаний, затем его настроение изменилось. Пауза. Генерал ходил взад и вперед за своим столом, мягко и плавно раскачиваясь в бедрах и ловко поворачиваясь на каблуках: -- Как доехали? Не укачало ли и вас в самолете?.. Не беспокоил ли вас кто-нибудь? Есть ли какие-нибудь жалобы? -- и не дождавшись ответа, скорее даже не интересуясь им, Меркулов обратился прямо к отцу: -- Почему вы не курите, Краснов, и не пьете чай? Вы, по-моему, не очень разговорчивы и дружелюбны. Я думаю, что за этим молчанием вы пытаетесь скрыть ваше волнение... страх... а волноваться вам, в общем, совсем не стоит. По крайней мере, не в этом кабинете. Вот когда вас вызовут к следователю, я вам советую говорить только правду и находить ответы на все вопросы, а то... мы и подвешивать умеем.-- Меркулов тихо рассмеялся.-- Знаете, как подвешивают? Сначала потихоньку, полегоньку... даже не больно, но потом... Не описал ли в своих книгах подобный способ дознания атаман Краснов? У меня похолодели пальцы. В висках пульс отбивал какой-то бешеный там-там. Так громко билось сердце, что стук его должен был слышать и Меркулов, стоявший за письменным столом на расстоянии десяти метров. Отец молчал. Лицо его было бледно, но сосредоточенно спокойно. Завидую ему. ...На свободу не надейтесь,-- продолжал генерал.-- Вы же не ребенок. Однако, если не будете упрямиться, легко пройдете все формальности, подпишете кое-что, отбудете па рочку лет в ИТЛ и там привыкнете к нашему образу жизни и... найдете ее прекрасные стороны... Тогда, возможно, мы вас выпустим. Жить будете! -- Опять пауза. ...Так что, полковник Краснов, выбирайте между правдой и жизнью или запирательством и смертью. Не думайте, что я 223 224 вас запугиваю. Наоборот! Ведь Петр Николаевич, Семен Николаевич и вы -- наши старые знакомые! В 1920 вам удалось вьюном выскочить из наших рук, но теперь -- все карты биты. Не уйдете! "Нэма дурных",-- как говорят на Украине. ...Несколько шагов туда и обратно. Руки у генерала заложены за спину. Он играет пальцами скрещенных кистей. Невольно замечаю, что на одном поблескивает кольцо. ...Итак, полковник, мы с вами договорились? Мне не о чем с вами договариваться!-- резко ответил отец. То есть как "не о чем"? -- тихо рассмеялся чекист.-- Уговор дороже денег, Краснов. Ваше прошлое нас не интере сует. Мы о вас все знаем. Но... вот известные маленькие подробности о ваших действиях ближайшего времени будет не вредно услышать от вас самих. Мне вам нечего рассказывать. Я не понимаю, к чему вся эта волокита. Кончайте сразу. Пулю в затылок -- и... Э-э-э, нет, "господин" Краснов,-- криво усмехнулся Мер кулов, опускаясь в кресло.-- Так просто это не делается. Подумаешь! Пулю в затылок и все? Дудки-с, ваше благоро дие! Поработать надо. В ящик сыграть всегда успеете. Наво за для удобрения земли -- хватает. А вот потрудитесь снача ла на благо Родины! Немного на лесоповале, немного в шах тах, по пояс в воде. Побывайте, голубчик, на 70 параллели. Ведь это же так интересно. "Жить будете", как говорят у нас. Вы не умеете говорить на нашем языке. Не знаете ла герных выражений, родившихся там, в Заполярье. Услыши те! Станете "тонкий, звонкий и прозрачный, ушки топори ком"! Ходить будете "макаронной" походочкой!-- расхохо тался генерал.-- Но работать будете! Голод вас заставит! Мы сидели молча. В голове у меня гул, ладони рук вспотели от бессильной злобы. Нам стройка нужна, полковник Краснов. А где руки взять? От висельников и "жмуриков" пользы большой нет. Времена переменились. Расстрел -- в редких случаях. Нам рабочие руки, бесплатные руки нужны. Двадцать пять лет мы ждали радостной встречи с вами. Довольно вы в эмигра ции языком мололи и молодежь с истинного пути сбивали. Меркулов немного задыхался от своего монолога. На лбу отскочила толстая жила. Глаза стали острыми, как жало не нависти. ...Испугались?.. Чего? Работы испугались?.. А впрочем... что тут говорить? Ни вы мне, ни я вам не верим ни одному слову. Вы для меня -- белобандит, а я для вас красный хам! Однако победа за нами, за красными. И в 1920, и теперь. Сила на нашей стороне. Мы не льстим себя надеждой, что нам удастся перевоспитать Краснова и превратить его в покорную советскую овечку, любовью к нам вы никогда не воспылаете, но мы сумеем вас заставить работать на коммунизм, на его стройку, и это будет самым лучшим моральным удовлетворением! Меркулов умолк, выжидающе вытаращив глаза на отца. Зачем такое длинное вступительное слово! -- устало отве тил отец.-- Я все прекрасно понимаю и без пояснений, госпо дин генерал. Мне ясна безнадежность нашего положения. Мы с сыном солдаты. Оба воевали. Оба встречались со смертью глаз на глаз. Нам все равно, на какой параллели, 70 или сотой, она махнет своей косой... Я ругаю себя только за одно -- зачем я поверил англичанам? Однако, сняв голову... Ах! Если бы только смерть! -- усмехнулся Меркулов.-- Бросьте громкие слова о "солдатской смерти". Это -- отста лая белиберда! Смерть прошла мимо, даже вас не заметив! Но что вы поверили англичанам -- так это действительно глу пость. Ведь это -- исторические торгаши. Они любого и лю бое продадут и даже глазом не сморгнут. Их политика -- проститутка. Их Форейн Оффис -- публичный дом, в котором заседает премьер -- главная дипломатическая "мадам". Тор гуют они чужими жизнями и своей собственной смертью. Мы? Мы им не верим, полковник. Поэтому мы и взяли вожжи в свои руки. Они и не знают, что мы их заперли на шахматной доске в угол и теперь заставили их плясать под нашу дудку, как последнюю пешку. Рано или поздно произойдет схватка между коммунистическим медведем и западным бульдогом. Милости нашим сахарным, медоречивым пресмыкающимся и заискивающим союзничкам -- не будет! Полетят к чертовой матери все их короли, со всеми их традициями, лордами, зам ками, герольдами, орденами Бань и Подвязок и белыми пари ками. Не устоят под ударом медвежьей лапы все те, кто льстит себя надеждой, что их золото управляет миром. Победит наша здоровая, социально крепкая, молодая идея Ленина-Сталина! Быть по сему, полковник. Помолчав немного, Меркулов обратился к молодому Краснову: -- Королевский офицер! Видали? А мускулы у тебя есть, королевский офицер? Пошлю тебя работать туда, куда Ма кар телят не гонял, так ты другое запоешь. Будешь поправ лять то, что фашистские гады понапортили. Жаль, что мало вас контриков мы получили! Многим удалось смотать удочки и спрятаться под юбкой у западников. Ничего! В свое время 8--2491 225 и их получим! Со дна моря достанем!.. Нннет! Пулю в лоб вы не получите. Ни в лоб, ни в затылок. Жить вас заставим. Жить и работать! А придет время, во имя социалистической стройки сами передохнете. Я думаю, что этот разговор ни к чему не ведет,-- неожи данно резко вставил отец. Чтооо? -- взревел генерал МГБ.-- Отдаете вы себе от чет, где находитесь и с кем говорите? На Лубянке! С Мерку ловым. Я здесь хозяин. Я говорю что хочу. Помогла вам пе тиция, которую ваш дядюшка, атаман, на французском язы ке из Шпитталя послал? Что, вы думаете, что мы об этом не знаем? Не помогут вам ни Черчилли, ни Трумэны, ни коро ли, ни дипломаты. Если мы гаркнем, так они хвосты подож мут. Рассказывают, что цари ходили своих коней на берега Одера поить, так мы, придет время, на берегах Темзы совет ских лошадей напоим. После этого взрыва Меркулов нажал кнопку звонка и отпустил Красновых. В тот же день в лубянской бане Николай последний раз видел своего деда. Атаман Краснов, генерал и писатель, сказал внуку, что он должен когда-нибудь поведать миру историю о том, как предали казаков. Эти слова глубоко запали в душу Николая, горячо любившего и почитавшего деда. Генерал был уверен, что внуку суждено пережить грядущие испытания: -- Если выживешь -- исполни мое завещание. Опиши все, что будешь переживать, что увидишь, услышишь, с кем встретишься. Опиши, как было. Не украшай плохое. Не сгущай красок. Не ругай хорошее. Не ври!.. Пиши только правду, даже если она будет кому-нибудь глаза колоть... Здесь, в подобных условиях, писать тебе не придется. Ни записочки, ни заметочки. Употребляй мозг, как записную книжку, как фотографический аппарат. Это важно. Это невероятно важно. От Лиенца и до конца пути своего по мукам -- запоминай. Мир должен узнать правду о том, что совершилось и что совершится, от измены и предательства до... конца. Николай Краснов не забыл этот совет. Оказавшись почти через одиннадцать лет в свободной Швеции, он, не откладывая дела в долгий ящик, ровно за месяц изложил историю своего мученического пути "от и до". Все доступные нам свидетельства подтверждают правдивость его рассказа. О самом разговоре с Меркуловым Краснов пишет: 226 Несмотря на протекшие 11 лет, встреча с Меркуловым и все им сказанное настолько врезалось в мою память, произведя в то время незабываемое впечатление, что я старался его передать с возможно абсолютной точностью, может быть, что-либо упустив, но не прибавив36. Это замечание важно, потому что речь Меркулова является самым подлинным свидетельством о большевистских мотивах и подходе в этом вопросе, какое вообще возможно. Имеются и другие документальные и достаточно надежные свидетельства, подтверждающие, что ближайший коллега Меркулова, Абакумов, и прочие офицеры МГБ использовали ту же фразеологию, высказывали те же мысли37. Угрозы Меркулова звучат, как парафраза речи какого-нибудь знаменитого злодея, героя старомодного детективного чтива для школьников, но в том и состоит одно из величайших завоеваний советского коммунизма, что ему удалось воплотить в жизнь затасканные клише сочинителей детективов. Руководитель польского подпольного движения Стыпулковский, которого тоже допрашивали в Лубянской тюрьме в 1945 году, выслушивал те же угрозы и те же самодовольные речи от своего следователя майора Тихонова. Как и Меркулов, "Тихонов сказал, что умереть -- это не трудно, куда труднее провести остаток жизни в сибирских лагерях", а затем точно так же, как Меркулов, выразил свое презрение к трусливым и двуличным англичанам38. Несомненно, все эти приемы "спускались" сверху, руководством НКВД. Тот беспрецедентный факт, что Меркулов лично беседовал с казачьими руководителями, доказывает, как важно было советским властям их возвращение. Что за этим стояло -- страх ли, что эмигранты могли бы при благоприятных обстоятельствах опрокинуть режим, или же символическое значение запоздалой расправы со старейшими злейшими врагами -- об этом можно только гадать. Но вполне вероятно, что Меркулов говорил то, во что искренне верил. Он не мог предвидеть, что когда-нибудь мир узнает об этом разговоре. Обоим Красновым предстоял путь на север, в лагеря, откуда никому не удавалось бежать (по крайней мере, в промежутке между окончанием войны и до самой смерти Сталина) и откуда мало кто возвращался. И действительно, отец Николая Краснова через несколько месяцев умер и был похоронен в братской могиле, местонахождение которой неизвестно39. Но народный комиссар В. Н. Меркулов не мог предвидеть, что пройдет всего восемь лет -- и Сталин умрет, а он сам и его хозяин Берия будут ликвидированы группой соперников во главе с Хрущевым. Коммунизму, как крысам или некоторым видам змей, свойственно в трудные минуты пожирать своих собственных детей. 8* 227 И конечно, Меркулов не мог предугадать, что наступит день, когда Хрущев решит, в целях консолидации собственной власти, закрыть многие лагеря. Для Меркулова и его современников лагеря с их рабским трудом были неотъемлемым институтом коммунистического государства. Но в 1955 году экономические преимущества труда заключенных казались слишком ничтожными по сравнению с его социальными и политическими недостатками, и от рабского труда как от крупного фактора экономики отказались, оставив его лишь в качестве меры наказания. И -- что самое удивительное -- Хрущев позволил некоторым иностранным гражданам, выпущенным из лагерей, вернуться на родину. Николай Краснов оказался в этой категории, поскольку был гражданином Югославии,-- что, кстати, было известно и генералу Арбетноту, и бригадиру Мессо-ну с первого дня их знакомства с Красновым. Итак, перед самым новым, 1956-м годом, его отпустили на свободу в Западном Берлине. Но его деду, дяде и другим казачьим предводителям была уготована другая участь. 17 января 1947 года короткая заметка в "Правде" сообщила, что Краснов, Шкуро, До-манов, фон Паннвиц и другие казачьи генералы казнены за свои "преступления"40. В далеком лагере Николаю Краснову удалось узнать кое-какие подробности: ...Впоследствии я встретился с человеком, который мне рассказал, что он больше года провел с дедом в одной камере в Лефортово. Он говорил, что все осужденные держались очень стойко и достойно. Даже решение суда и перспектива смерти на виселице не поколебала их спокойствия. Казнены они были во дворе тюрьмы Лефортово. Во время следствия дед страдал только физически. Его ноги сильно распухли. Его дважды переводили в тюремную больницу. Питание было очень плохим. Только раз ему дали немного портвейна для поддержания работы сердца. Петр Николаевич ходил все время в тюремной одежде. Его форма (китель с русскими генеральскими погонами и брюки с лампасами) была снята, вычищена, выглажена и хранилась в тюремном цейхгаузе. Но этот же человек говорил, что, по слухам, на суде генерал Краснов был одет в эту форму. По этим же сведениям, в музее МВД хранятся формы всех повешенных, включая, конечно, и немецкую, генерала фон Паннвица41. Не удивительно ли, что советское правительство в час своей славной победы так домогалось старого генерала, воевавшего против 228 советской власти в эпоху кавалерийских эскадронов и бипланов? И ведь не скажешь даже, что оно задалось целью потрясти советскую общественность новым доказательством своей несокрушимой мощи: лицезреть эти обломки прошлого могли лишь сотрудники НКВД. Зато уж им-то можно было продемонстрировать блестящую форму и оружие злейшего врага, некогда первым оказавшего яростное сопротивление большевикам. Да, тогда врагам удалось бежать, но через четверть столетия карающая десница советского правосудия настигла их. А дальше следовала мораль: "Мы просто приказали их старым союзникам англичанам выдать их. Нет, нет, никаких угроз -- достаточно было просто щелкнуть пальцами, и они тут же бросились выполнять наши приказы..." Кроме того, НКВД рассчитывало запугать русских эмигрантов во всем мире, уничтожить их наивную веру в то, что демократические государства смогут им помочь42. Советские власти распространяли в СССР истории о жестоком обращении эмигрантов и союзников с репатриируемыми. Иной раз жертву избивали до полусмерти и выставляли перед частями Красной армии в качестве наглядного предостережения43. Может показаться странным, что вожди СССР действительно боялись разрозненных групп эмигрантов, но на то имелись свои причины. Как признался один советский руководитель: "Мы тоже начинали там"44 (т. е. за границей). А по мнению Вышинского, для русского эмигранта было только одно безопасное место -- подполье45. Кое-какое представление о советском мышлении дает нам краткое сообщение о казни генералов. В нем имеется целый ряд серьезных неточностей, точнее -- лжи. Например, там говорится, что Доманов во время гражданской войны был генералом Белой армии. На самом деле он был майором Красной армии, который попал в немецкий плен, и звание генерал-майора присвоили ему немцы. Вопреки сообщению, ни генерал фон Паннвиц, ни его 15-й казачий корпус не имели никакого отношения к СС46. Казаки Доманова и фон Паннвица были, в большинстве своем, не "белогвардейцами", а беглыми советскими гражданами. Наконец, ни одно из двух казачьих формирований не действовало "по заданию германской разведки" и не участвовало "в шпионско-диверсионной и террористической деятельности против СССР" или какой-либо другой страны. Казачий корпус был регулярным формированием вермахта, а Казачий стан Доманова представлял собой смесь беженцев и отрядов самообороны. Цель этого сообщения вполне ясна: создать у советской общественности впечатление о небольших, но сильных группах саботажников, завербованных германской разведкой среди реакционных эмигрантских элементов и подчиненных абверу и СС47. Эта история, как и многое в данной и предыдущей главах, основана на инфор мации, полученной от генерала Джеффри Мессона, подполковника Алека Мал- колма и майора У. Р. Дэвиса. См.: Вячеслав Науменко. Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945-1947). -- Нью-Йорк, 1962-1970; т. 1, с. 141, 148; т. 2, с. 21,41--42,299. . Николас Бетелл. Последняя тайна. -- Лондон, 1977, с. 128. Утверждение об активном участии Казачьего стана в военных действиях неоднократно повторяется и в книге, и в предисловии профессора Тревора-Ропера к анг лийскому изданию (см.: Nicholas BetheJl. The Last Secret: Forcible Repatria tion to Russia 1944-1947. -- London, 1974, p. XII). Архив военного министерства Великобритании, 170/4461; см. также военный дневник Баффского полка за 13 мая (там же, 170/4993). См.: Peter Huxley-Blythe. The East Came West. -- Cadwell, Idaho, 1964, pp. 72,206. Он прибыл в Тольмеццо из Берлина 12 февраля (см.: В. Науменко, указ. соч., т. 1,с. 89). По сообщению Татьяны Данилевич. Ей и мужу удалось избежать выдачи со ветским властям в Лиенце. Архив военного министерства Великобритании, 170/4388, 4396. См. там же, 170/5025. См. там же, 170/4993, 4461; В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 106. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 66. См.: Н. Бетелл, указ. соч., с. 127. См. там же, с. 128; Peter Huxley-Blythe, указ. соч., pp. 127, 138--139; Николай Краснов. Незабываемое. -- Сан-Франциско, 1957, с. 49--50. По мнению доманов- ского адъютанта и переводчика Бутлерова, атаман предчувствовал недоброе, но, не имея конкретных доказательств, полагал, что любые открытые высказывания на эту тему могут спровоцировать массовые беспорядки, которые, в свою оче редь, послужат для англичан поводом к репрессиям (см. там же, с. 25--26). Сообщение подполковника Алека Малколма. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 166, 178. См. там же, т. 2, с. 278, 300; Peter Huxley-Blythe, указ. соч., р. 206. Автор последнего исследования ошибочно утверждает, что петиции были вручены подполковнику Алеку Малколму. В действительности их, разумеется, полу чил подполковник Брайар. В письме Александеру Краснов вновь напоминал фельдмаршалу о том, как они вместе воевали против большевиков (см.: В. Нау менко, указ. соч., т. 1, с. 269). См.: В. Науменко, указ. соч., т. I, с. 176; т. 2, с. 67--68. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/5025. 230 См.: В. Науменко, указ. соч^ т. 1, с. 191--192; см. также с. 194--195. Можно представить себе, насколько этот эпизод укрепил абсурдные подозрения о предательстве казаков Домановым. Добавим лишь, что, если казаки видели предателя в каждом, кто доверял англичанам, под подозрением с тем же успехом мог оказаться и генерал Краснов, который тоже не сомневался в честности англичан (см.: Н. Краснов. Незабываемое, с. 31). См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 166; т. 2, с. 300. Так же ответил и Султан-Гирей Клыч, когда от него потребовали отдать ко манду кавказцам (см. там же, т. I, с. 169). См. там же, т. 1, с. 178. 23 См. там же, с. 167, 270; т. 2, с. 278--279, 300--301. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/5025. Передача Би-би-си 29 октября 1974 (см также: Radio Times, 24.10 1974, p. 13); В Науменко, указ. соч., т. 1, с. 166, 270. На самоубийство покушался офицер Сутулов Его отвезли в полевой госпиталь (см там же, т. 2, с. 300). 26 См. там же, т. 1, с. 167--169. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461, 5034. По слухам, в пути один офицер убежал (см.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 169--170). См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 167, 269. См. там же, с. 301; Архив военного министерства Великобритании, 170/4461 (рапорты майора Гуда и сержанта Чарлза); передача Би-би-си 29 октября 1974 года. Архив военного министерства Великобритании, 170/5025. Письмо от 7.11.1974. См. также: The Sunday Express, 25.8.1974. Сообщения о перевозке казачьих офицеров из Лиенца в Юденбург см. также в кн.: Josef Mackiewicz. Kontra. -- Paris, 1957, pp. 181--186; Peter Huxley-Blythe, указ. соч., pp. 132--142; H. Бетелл, указ. соч., с. 149--150; "The Kensington": Princess Louise's Kensington Regiment.-- London, 1952, pp. 225--227. Статистические данные об офицерском составе см. в кн.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 144--146. По сообщению генерала Б. А. Холмстона-Смысловского, познакомившегося с Николаем Красновым в Буэнос-Айресе. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 174. Фотографии моста и завода в Юден- бурге см. там же, т. 2, вклейка между с. 128--129. Фамилия убитого офице ра -- Краус (см : Edgar M. Wenzel. So Gingen die Kosaken durch die Hlle.-- Wien, 1976, S. 54) 34 "A. I Romanov". Nights are Longest There: Smersh from the Inside.-- London, 1972, pp 153--154. Это описание совпадает с описанием Николая Краснова вплоть до мельчайших подробностей, что убедительно показывает точность последнего. В действительности Шкуро был кавалером ордена Бани, а не ордена св. Михаила и св. Георгия. 35. Ироническим комментарием по этому поводу заканчивается роман А. Солженицына "В круге первом". См. также: А. Солженицын. Архипелаг ГУЛаг (1918-1956). Опыт художественного исследования, т. 1.-- Париж, ИМКА-Пресс, 1973, с. 523. Такие же грузовички использовались и для перевозки 231 трупов из Лубянской тюрьмы (см.: Peter Deriabin, Frank Gibney The Secret World. -- London, 1960, p. 138). H. Краснов. Незабываемое, с. 75--81. См., в частности, "A. I. Romanov", указ. соч., pp. 236--239. См.: Z. Stypulkowski. Invitation to Moscow. -- London, 1951, pp. 266, 294. См.: Н. Краснов. Незабываемое, с. 143. 40. Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР Военная Коллегия Верховного Суда СССР рассмотрела дело по обвинению арестованных агентов германской разведки, главарей вооруженных белогвардейских частей в период гражданской войны атамана Краснова П. Н., генерал-лейтенанта белой армии Шкуро А. Г., командира "Дикой дивизии" -- генерал-майора белой армии князя Султан-Гирей Клыч, генерал-майора белой армии Краснова С. Н. и генерал-майора белой армии Доманова Т. И., а также генерала германской армии, эсэсовца фон-Паннвиц Гельмута, в том, что, по заданию германской разведки, они в период Отечественной войны вели посредством сформированных ими белогвардейских отрядов вооруженную борьбу против Советского Союза и проводили активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против СССР. Все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях. В соответствии с П. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила обвиняемых Краснова П. Н., Шкуро А. Г., Султан-Гирей, Краснова С. Н., Доманова Т. И. и фон-Паннвиц к смертной казни через повешение. Приговор приведен в исполнение. (Правда No 15,17 января 1947) (Примеч. ред.) Н. Краснов. Незабываемое, с. 85. О пребывании генералов на Лубянке расска зывает также бывший заключенный, комментатор немецкого радио (Erich Kern. General von Pannwitz und seine Kosaken -- Oldendorf, 1971, S. 196). См.: Н. Краснов. Незабываемое, с. 86, 263, 330--331. См.: "A. I. Romanov", указ. соч., pp. 151, 236, 248; об опасениях самого автора см. р. 240 См : Walter Bedell Smith. Moscow Mission 1946-1949. -- London, 1950, p. 115. См.: James F. Byrnes. All in One Lifetime. -- London, 1960, pp. 378--379. В бри танском МВД был даже создан специальный отдел "ЕМ" по наблюдению за эмигрантами (см.: Vladimir and Evdokia Petrov. Empire of Fear.-- London, 1956, pp. 257, 261--263, 287). См.: Gerald Reitlinger. The House Built on Sand -- London, 1960, p. 392. Следователи Николая Краснова в Лефортово рьяно старались приписать ему "саботаж и террор" (Н. Краснов. Незабываемое, с. 108--ПО). Такова была судьба казачьих руководителей. "Ты нам ужин приготовь -- мы к вечеру вернемся",-- шутливо кричали генералы провожавшему их казаку, отправляясь на "конференцию" в Шпиттале1. Настал вечер -- офицеров все еще не было. Лидия Краснова в своем гостиничном номере нетерпеливо следила за часовой стрелкой: шесть, семь, восемь. Сама не своя от беспокойства, она спустилась вниз и нашла майора Дэвиса и батальонного капеллана Кеннета Тайсона. Что офицеры -- не вернутся? -- спросила она. Ну, не сюда, во всяком случае,-- признался Дэвис. Но ведь мы скоро увидимся с мужьями? Где мы с ними встретимся? Дэвис, чувствуя явную неловкость, отговорился незнанием. Тогда Лидия Федоровна обратилась к Кеннету Тайсону, но тот мог лишь пробормотать обычные в таких случаях слова утешения (он и сам не знал, что ждет казаков). Лидию Краснову охватило мрачное предчувствие. Она поняла, что больше не увидит мужа. Ольга Ротова в Пеггеце тоже со страхом ожидала новостей. В 8 часов за ней пришли: нужен был переводчик. На улице возле пустого грузовика ее ждали два английских офицера, утром уехавшие с казаками на "конференцию". Увидев их, Ольга побледнела. Где же наши офицеры? -- спросила она. Они не вернутся сюда. А где они? Не знаю. Вы же четыре раза обещали, что они вернутся, значит, вы обманывали? Всячески избегая ее взгляда, офицер смущенно ответил: -- Мы только британские солдаты и исполняем приказы выс ших офицеров. Англичане хотели видеть казачьих дежурных офицеров, и вскоре по лагерю было объявлено, что майор Дэвис в 9 часов вечера ждет у себя в канцелярии всех унтер-офицеров с составленными по-английски поименными списками полков и станиц. 233 В назначенное время все явились в канцелярию, но Дэвиса там не было. Казаки прождали его до полуночи, но майор так и не явился. Такое невезение, само по себе ерундовое, угнетающе подействовало на казаков, которые и без того были в мрачном расположении духа. Решив, что совещание, верно, перенесено на утро, они разошлись по баракам, предварительно выбрав атаманом -- взамен исчезнувшего Доманова -- подхорунжего Кузьму Полунина, пользовавшегося среди казаков большим уважением. Ольга осталась одна. Электрическая лампочка погасла, и Ольга попыталась хоть немного вздремнуть в темноте. Но сон не шел к ней, да и вообще в ту ночь в лагере почти никто не спал. В 2.30 ее вывел из полусонного оцепенения яркий свет фонарика. Это бы майор Дэвис, он потребовал списки. Ольга объяснила, что казаки ушли спать, не дождавшись его, и майор приказал собрать всех в 8.30 утра. В назначенное время все снова собрались возле канцелярии. Опять началось мучительное ожидание. Только в 9 часов пришел какой-то английский лейтенант. Хотя с ним был переводчик, он протянул Ольге Ротовой листок бумаги и отрывисто приказал прочитать его вслух. Казаки молча выслушали написанный по-русски приказ: Казаки! Ваши офицеры обманывали вас и вели вас по ложному пути. Они арестованы и больше не вернутся. Вы теперь можете, не боясь и освободившись от их влия ния и давления, рассказать об их лжи и свободно выска зывать желания и убеждения. Решено, что все казаки должны вернуться к себе на родину. Затем следовали инструкции: казакам предписывалось беспрекословно подчиняться распоряжениям английского командования. Звонкий голос Ольги смолк. Воцарилось гробовое молчание. Конечно, все обитатели лагеря уже поняли, что им предстоят тяжкие испытания, но одно дело -- понимать, и совсем другое -- услышать своими ушами приказ, в котором их спокойно обрекают на смерть, муки и ледяной ад семидесятой параллели... Наконец, из толпы кто-то громко крикнул, что все сказанное об офицерах -- ложь, что казаки их любят и уважают и, если только офицеры вернутся, пойдут за ними хоть на край света. Английский офицер, молча выслушав это выступление, отрывисто бросил, что передает казаков в распоряжение майора Дэвиса, и уехал2. Сам Дэвис был в это время в Лиенце. На его долю выпала, быть может, самая неприятная миссия, которую когда-либо пришлось выполнять английскому офицеру: сообщить о репатриации женам офицеров, собравшимся в гостинице, где раньше находи- 234 лась штаб-квартира Доманова. Накануне вечером Дэвис был вынужден солгать Лидии Красновой, но теперь тайное становилось явным -- женам предстояло отправиться вслед за мужьями. Дэвис объявил об этом самым мягким тоном, на какой только был способен; он заверил женщин, что у них нет оснований бояться самого худшего и что, во всяком случае, все сделано для того, чтобы не разлучать их с мужьями. На протестующие крики и слезы Дэвис твердил, что он солдат и должен подчиняться приказам. Однако хороши были те приказы! С трудом протиснувшись сквозь толпу рыдающих женщин, он поехал на джипе в лагерь Пеггец. Здесь казакам уже было известно о выдаче, но все равно Дэвиса ждали мучительные минуты. Ему предстояло взглянуть в глаза тем, с кем его связывали узы дружбы; сознаться, что он лгал, убеждая офицеров в реальности "конференции"; сообщить, что все казаки, хотят они того или нет, обязаны вернуться в СССР. Его искренне поразила безграничность отчаяния казаков, их твердое нежелание возвращаться. Тогда он был молод и последние три года только и слышал, что восхваления героической Красной армии и ее гениального стратега маршала Сталина. Именно русские, как он знал, разбили непобедимые дотоле нацистские орды, штурмом взяли Берлин и теперь братались -- об этом пресса писала взахлеб -- с солдатами союзных войск, когда три армии сошлись в самом сердце Германии. Ольга Ротова переводила речь Дэвиса. Он сказал, что репатриация состоится 31 мая, то есть через два дня. Полки -- Донской, Кубанский и Терский -- должны прибыть в боевом порядке, семьям следует держаться вместе. Все будет сделано для того, чтобы они смогли взять с собой свои пожитки, чтобы сохранить распределение по станицам, и вообще -- англичане постараются, чтобы в пути они чувствовали себя максимально удобно. Для стариков и больных будут созданы специальные условия. Дэвис старался, как мог, но ему не удалось убедить казаков, охваченных страхом. В толпе раздались крики, что они никогда не вернутся по доброй воле, многие женщины рыдали, остальные стояли как громом пораженные. Заверения майора Дэвиса, что в пути им будут созданы удобства, прозвучали для них злой насмешкой. "Мало того, что эти англичане -- предатели, они к тому же еще и дураки. Или, может, это изощренное издевательство?"-- Мнения на этот счет разделились. Дэвис уехал, объявив, что вернется днем. Вскоре прибыли два грузовика, на которые было велено погрузить багаж офицеров, для передачи владельцам. (Ведь они ничего с собой не взяли, предполагая вернуться в тот же вечер.) Плачущие жены воспользовались случаем послать письма и посылки, но что стало с этими 235 вещами -- неизвестно. В то время офицеры уже были в руках СМЕРШа и многие из них уже лежали мертвыми в лужах крови на бетонном полу юденбургского металлургического завода, о чем ни англичане, ни русские в Лиенце знать не могли. Но благодаря этому жестокому, хотя и невольному недоразумению, многие жены поверили, что еще свидятся со своими мужьями. Погрузив багаж, казаки Пеггеца вышли на площадь с самодельными черными флагами и плакатами, на которых было написано по-английски: "Лучше умереть здесь, чем вернуться в СССР". Когда прибыли грузовики с обедом, казаки отказались от еды. Солдаты, пожав плечами, выгрузили еду и уехали. В 4 часа снова появился Дэвис: он с явной тревогой взирал на черные флаги, плакаты и беспокойную толпу, выкрикивающую угрозы и взывающую к милосердию. Он объяснил, что приказы о возвращении всех русских в СССР приняты на самом высоком уровне и он не может их нарушить. Когда переводчица перевела эти слова, из толпы вышли несколько человек с нансеновскими паспортами в руках. "Мы не советские граждане",-- объясняли они настойчиво. Действительно, в документах они значились французскими, итальянскими, югославскими подданными или лицами без гражданства. -- Как вы можете?! -- закричал один из казаков.-- В 20-м англичане посылали корабли в Дарданеллы, чтобы спасти нас от большевиков, а теперь вы нас отдаете назад. Дэвис оторопел. Ему впервые пришло в голову, что тут что-то действительно не так. Но приказы, врученные ему и полковнику Малколму, были совершенно однозначны: все казаки в долине Дравы подлежат репатриации. Дэвис еще больше удивился бы, если бы знал, что в штабе в Обердраубурге, в бумагах бригадира Мессона, лежат два приказа по корпусу о выдаче казаков и в них четко определено, кого считать советскими гражданами, и столь же четко сказано, что выдаче подлежат только советские граждане. Но эти инструкции так и не дошли до полковника Малколма и до майора Дэвиса -- мы еще скажем, почему именно. Никто не мог поверить, что не советские граждане должны быть насильно выданы режиму, при котором они никогда не жили. Ольга Ротова пишет в своих воспоминаниях: На мой вопрос -- должны ли ехать власовцы? -- майор ответил: Да, и власовцы. А старые эмигранты? И старые эмигранты. Значит и я? Да, и вы. Вообще все русские. 236 -- Господин майор, обернитесь, посмотрите -- мужчины плачут...3 Ольга Ротова прожила 25 лет в Югославии, английский она освоила, работая для "Стандард Ойл компани". В ту ночь в лагере опять не спали. В импровизированных церквях молились, исповедовались, получали отпущение грехов. Под руководством Кузьмы Полунина казаки обсуждали, что делать, если англичане применят силу. Некоторые все еще отказывались верить, что англичане исполнят свои угрозы; другим происходящее казалось ужасным недоразумением. Казаки отправили петицию полковнику Малколму. В ней говорилось: Мы предпочитаем смерть возвращению в советскую Россию, где нас ждет долгое систематическое уничтожение. Мы, мужья, матери, братья, сестры и дети, молимся за свое спасение]4 Прошения на имя короля Георга VI, архиепископа Кентерберий-ского и Уинстона Черчилля вручили майору Дэвису5. Позже среди казаков зародилось подозрение, что Дэвис выкинул прошения в мусорную корзину6, но сейчас он утверждает, что это не так (петиция, отрывок из которой мы привели, наверняка дошла до штаба корпуса, однако дальнейшая судьба этих документов неизвестна). 30 мая долина Дравы являла собой мрачное зрелище. На палатках и бараках и вдоль шоссе Лиенц-Обердраубург были вывешены черные флаги. Казаки объявили голодовку. Еда, которую привозили в лагерь англичане, стояла нетронутой. Священники совершали богослужение. Мужчины возбужденно обсуждали, что делать. Рыдающие матери судорожно прижимали к груди детей: может, завтра их разлучат навсегда? Жаль, что лицемерные радетели Четырех Свобод и Демократии не слышали того, что высказывалось тогда по их адресу7. Под вечер в лагерь приехал майор Дэвис с известием, что операция отложена на сутки, так как 31 мая -- католический праздника Тела Христова. Перед казаками блеснула надежда, что в последнюю минуту каким-то чудом придет спасение8. Но на самом деле отсрочка была вызвана заявлением советских властей, что в первый день они смогут принять не более 2 тысяч человек, поэтому два поезда были отменены9. 31 мая можно было отправить всего один поезд, и для него отобрали кавказцев, находившихся к востоку от Обердраубурга. Рассказывая о судьбе казаков, мы на некоторое время упустили из виду их соседей. Но следует напомнить, что несколько тысяч гор- 237 цев тоже содержались под охраной и тоже лишились своих офицеров. Об уготованной им участи они узнали в 5 часов дня 28 мая от командующего 5-м Баффским полком полковника Олдинга-Сми, который сообщил им, что офицеры уже переданы Советам и теперь настал черед солдат. Олдинг-Сми понимал, что вряд ли эта новость вызовет всеобщее ликование, но он никак не мог представить себе таких бурных рыданий и отчаянного протеста. Несмотря на расставленную полковником охрану и вооруженные ручными пулеметами патрули, около двухсот человек бежало той ночью в окрестные леса. Многие, в том числе старики и дети, ушли под началом одного отчаянного карачаевца. Среди них был осетин, унтер-офицер Тугаев, слышавший, как в лесу англичане стреляли в безоружных беглецов. Но ему с другом удалось уйти в горы, перейти границу Италии и спастись10. На другой день Олдингу-Сми вручили петицию, в которой горцы рассказывали свою историю и умоляли англичан предоставить им убежище для защиты от преследований". Английский полковник ответил расплывчато, что де "СССР наш союзник и советские власти обещали послать репатриантов в ненаселенные районы СССР". Все это было правдой, но вряд ли могло успокоить горцев. Днем 30 мая первые представители кабардинцев были отобраны для посадки в поезд на станции Деллах. Но когда в 2 часа за ними прибыла рота 5-го Баффского полка, выяснилось, что пленные вовсе не готовы к отправке, а многие оказывают пассивное сопротивление. Майор Мак-Грат, командир роты, сообщал позже о своих трудностях: Около тропки, ведущей к шоссе, расположились, образовав круг, мужчины, женщины и дети -- всего человек 200. У них явно не было никакого намерения никуда ехать. Они выкинули черный флаг, распевали религиозные песни и плакали. Я приказал подогнать к этому месту четыре трехтонки, и солдаты -- их было около 20 -- попытались заставить пленных сесть в машины. Плач усилился, некоторые показывали жестами, чтобы их лучше застрелили, чем заставлять возвращаться в СССР. Наконец с величайшим трудом удалось загнать нескольких человек в грузовики, но они спрыгнули на землю. Некоторые из них явно были организаторами этой сидячей забастовки, и я приказал четырем солдатам силой забросить одного из зачинщиков в грузовик, но он отреагировал на это так бурно, что мне пришлось ударить его по голове черенком шанцевой лопаты (ими были вооружены некоторые мои солдаты). Вид крови, казалось, несколько отрезвил толпу. Пленные принялись укладывать свои вещи 238 в повозки. Через полчаса мы наконец выгнали их с повозками на дорогу и тронулись в путь. Эти люди провели ночь в охраняемом помещении для арестованных на железнодорожной станции и назавтра их без всяких осложнений посадили в поезд вместе с другими группами пленных. С кабардинцами были отправлены также 169 кавказцев, которые действительно просили о возвращении на родину12. У кабардинцев были веские причины отказываться от репатриации. Они бежали из СССР в 1942 году, оставив за собой поистине ужасную картину. Виктор Кравченко в своей книге пишет: В крошечной Кабардино-Балкарской советской автономной республике на Кавказе, около города Нальчика, находился молибденовый комбинат, на котором работали заключенные. Во время отступления Красной армии заключенных -- их было несколько сотен -- не успели вывезти за недостатком транспорта. Директор комбината по приказу комиссара Кабардино-Балкарского НКВД товарища Анохова расстрелял из пулеметов всех оставшихся. После освобождения района от немцев Анохов, как образцовый исполнитель, занял высшую официальную в автономной республике должность -- председателя ее Совнаркома13. Так что если бы какому-нибудь кабардинцу повезло и он вместо воркутинских шахт попал в свои края -- его ждал бы там "теплый" прием со стороны наркома Анохова. 31 мая -- 1 июня в Юденбург были отправлены три поезда с кавказцами -- всего 3161 человек, мужчин, женщин и детей. Мужчин запихнули в вагоны, по тридцать шесть в каждый. Женщин и детей с вещами погрузили в багажное отделение14. Дальнейшая их судьба неизвестна. Тем временем казаки получили отсрочку еще на сутки. В эти последние часы родные прощались друг с другом (по советским правилам, семьи перед отправкой в ГУЛаг непременно разделяли)15. Многие с грустью смотрели на своих престарелых бабушек и дедушек, проделавших сотни верст с Кубани в Польшу, из Польши -- в Италию и Австрию. Сколько суждено им прожить в Караганде или на Печоре? Десять дней? Две недели? А ведь были еще и жены, и дети... Всякому было ясно, что ждет женщину в ГУЛАГе, особенно если она молода и привлекательна. Однако, как подчеркивал Идеи, англичане не позволяли себе считаться с "сантиментами". Были и другие, не менее горькие расставания. В тот четверг казаки, не скрывая слез, прощались со своими верными конями, 239 друзьями по трудному пути, ласково шептали им что-то, гладили по холке, закармливали сахаром. Кое-кто вел коня под деревья и там, пряча глаза, в смятении разряжал в него пистолет, чтобы конь не достался чужакам. Профессор Вербицкий присутствовал при том, как старый казак подарил австрийской семье свою невзрачную, но горячо любимую корову. Семья была счастлива столь щедрым подарком, а казак радовался, что его любимица попала в хорошие руки16. Рассвет 1 июня застал казаков в разгар приготовлений к их крестному пути: майор Дэвис должен был прибыть в лагерь в 7 утра и начать погрузку17. Узнав об этом, священник донских казаков, отец Василий Григорьев, велел за час до приезда Дэвиса собрать всех казаков по станицам на службу на лагерной площади18; только Бога оставалось им просить о помощи. Один казак, живший в австрийской семье, сказал в то утро хозяйке: "Не давай мне сегодня с собой хлеб, сестрица. Сегодня все мы умрем"19. Но казаки не собирались умирать без сопротивления. Хотя майор Дэвис и попросил их всячески способствовать англичанам, они не хотели возвращаться в СССР добровольно. И англичанам, предавшим их, не смыть с себя этого позора. Там, где репатриированные не оказывали сопротивления, как это было, например, в лагерях на территории Англии, официальные лица, утаивая часть данных, имели хоть какие-то основания утверждать впоследствии, что русские возвращались по доброй воле. Поэтому ужасные события 1 июня ярче всего осветили трагедию русских пленных, хотя 30 тысяч казаков были всего лишь каплей в море несчастных жертв, насильственно возвращенных Сталину союзниками. ...Перед импровизированным алтарем, на лагерной площади, казачьи священники, в полном облачении, с иконами в руках, начали литургию. Многотысячная толпа подхватила пение. Святая православная вера спасла их предков от мрака татаро-монгольского ига, и кто знает -- может, Бог и на сей, раз не бросит в беде своих верных детей? Ольга Ротова стояла в толпе, поддерживая больную жену (быть может, уже вдову) полковника, уехавшего на "конференцию" в Шпиттале. Всей душой отдаваясь пению, она все же краем уха прислушивалась, ожидая вот-вот услышать совсем другой звук. И действительно, вскоре до нее донесся шум машины -- в лагерь въехал майор Дэвис на своем джипе. Около него сидел подхорунжий Кузьма Полунин (без всяких оснований Дэвис рассчитывал на его помощь в погрузке казаков). Дэвис приехал в 7.15. Он сразу понял обстановку. На площади перед бараками стояло около 4 тысяч человек, и ехать они явно 240 никуда не собирались. Солдаты, соскочив с грузовиков, стали позади Дэвиса, который несколько минут наблюдал за службой, надеясь, вероятно, что она вот-вот закончится. Затем он приказал своему переводчику, молодому офицеру из дивизионного штаба, сообщить через микрофон, что казакам дается десять минут на окончание службы. Десять минут прошли -- он дал еще пять. Тысячи казаков, побледнев от волнения, следили за каждым его движением, но пение продолжалось. Появившийся тем временем полковник Малколм приказал Дэ-вису начать посадку в стоявшие тут же грузовики. Майор приказал взводу солдат действовать, но казаков трудно было застать врасплох. Толпа пятилась назад под натиском англичан, причем ее наружный круг образовали молодые сильные мужчины, а женщины, дети и старики теснились сзади. По мере продвижения англичан ближайшие к ним казаки опускались на колени или садились на землю, взявшись за руки, так что невозможно было выдернуть кого-либо из толпы. Столкнувшись с пассивным сопротивлением, солдаты обратились к Дэвису за приказами. Майор понимал, что продолжать такое наступление -- бесполезно, а пустить в ход оружие опасно: это означало бы массовое кровопролитие. Конечно, больше всего его заботила судьба собственных людей, но он искренне стремился выполнить приказ, не причинив вреда казакам. В Аргильском полку многим не нравилась возложенная на них задача, но перед этой безоружной толпой, в которой было множество женщин и детей, даже самые бессердечные почувствовали, что дело неладно. Батальонный капеллан Кеннет Тайсон рассказывал мне: "Они не могли Поверить, что воевали именно за это. Все это дело вызвало в них глубокое отвращение". Но Дэвис должен был выполнить приказ и, хотя всячески старался свести насилие до минимума, собирался довести дело до конца. Следуя обычной процедуре в обращении с толпой, он выслал вперед взвод, поставив перед ним задачу внедриться в толпу и отрезать часть ее. Взвод, вооруженный ружьями и саперными палками, образовал клин и успешно пробился через толпу, отрезав около 200 казаков, продолжавших держаться вместе. Когда между ними и остальными образовался зазор, Дэвис запустил туда еще два взвода -- чтобы помешать этим двум частям толпы соединиться. Затем первый взвод двинулся на отделенную группу, чтобы загнать их в грузовики. Последовавшие события описаны Дэвисом в рапорте: Как только взвод приблизился вплотную к казакам, чтобы начать погрузку, люди сбились в единую массу, встав на колени и обхватив руками соседа. Когда стоявших с краю 241 оттащили в сторону, остальные сгрудились еще теснее и, охваченные паникой, начали карабкаться друг через друга, пытаясь уйти подальше от солдат. В результате образовалась груда истерически вопящих тел, причем многие оказались в самом низу. Отчаянно пытаясь разделить эту массу, чтобы спасти несчастных, солдаты пустили в ход приклады и палки. Когда, наконец, мы расчистили завал, выяснилось, что двое -- мужчина и женщина -- задавлены. Всю эту группу пришлось по одному силой тащить на грузовики20. Заполненные грузовики ехали на ближайшую железнодорожную станцию, и там пленных пересаживали в поезд для перевозки скота, из 50 вагонов, с решетками на окнах. В середине на открытой платформе сидело несколько солдат с пулеметом. В каждый вагон загружали по 36 человек, затем двери наглухо закрывали, и только иногда можно было уловить в окне прощальный взмах руки21. Теперь майору Дэвису предстояло посадить в грузовики вторую группу. Тщетно прося отца Василия призвать казаков Прекратить сопротивление, он вновь приказал своим людям наступать на толпу. Солдаты с ружьями наизготовку двинулись вперед, к тесно сбитой массе казаков, снова пытаясь пробиться через толпу и отделить от нее еще одну группу. Но толпа была уже не та, что вначале. Солдаты жестоко расправились с предыдущей группой. Казаки воочию убедились в том, что во исполнение приказа английские солдаты готовы на все, даже на самое жестокое насилие. Когда первые солдаты начали пробиваться через плотную толпу, дикий страх охватил людей. Молодая мать писала позже в своих воспоминаниях: Толпа сжалась и заметалась, были раздавленные, я сама стояла на чьем-то теле и только старалась не стать на его лицо. Солдаты выхватывали отдельных людей и бросали в грузовики, которые тут же отъезжали полунаполненные. Со всех сторон в толпе слышались крики: "Сгинь, сатана! Христос Воскресе! Господи, помилуй!" Те, которых хватали, отчаянно сопротивлялись, и их избивали. Я сама видела, как английский солдат выхватил у матери ребенка и хотел бросить его в автомобиль. Мать уцепилась за ногу дитяти, и они так и тянули его: один в одну, а другая в другую сторону. Потом я видела, что мать не удержала ребенка и дитя ударилось о край машины. Что было дальше, не знаю. Перевернутый престол, порванные ризы духовенства... Толпа сдавила нас так, что мама, у которой висела на груди икона Казанской Божьей Матери, посинела и стала задыхаться. 242 -- Господи,-- молилась я,-- как я смела иметь в такое время ребенка? Господи! Что мне делать? Святой Феодосии Черниговский, спаси мою девочку! Если я сохраню ее хотя бы только в эту ужасную пятницу, я обещаю всю жизнь поститься по пятницам строгим постом, чтобы никогда этого не забыть! И вот свершилось чудо: та же самая толпа, которая только что угрожала нас раздавить, теперь стала постепенно вытеснять нас, неудержимо вытеснять. И вытеснила... Но не на цепь солдат, а в противоположную сторону таким образом, что теперь перед нами открывалась прямая дорога на мост, через реку и в лес. С юга лагерь огибала река Драва, и через нее был перекинут мостик. Течение Дравы даже летом отличается невероятной быстротой. Когда пленные ринулись на мост, одна женщина бросилась с ребенком в бурную воду. Семья молодой казачки, о которой мы рассказываем, уцелела: ей удалось скрыться в горах; и с тех пор она свято соблюдала свой обет, по пятницам ограничиваясь хлебом и водой22. Казакам показалось, что английских солдат охватило какое-то безумие. Размахивая палками и прикладами, они обрушивали удары куда попало -- на мужчин и женщин, малых и старых. Священника и его сослужителей повалили, а потом унесли, их облачения и иконы втоптали в землю. Немолодого казака, который во время службы держал икону, избили так, что кровь текла по его лицу, рукам, рубашке и по самой иконе. Восемь лет спустя другой кубанский казак писал: В моей памяти запечатлелся следующий случай. Солдат конвоировал к автомашинам молодую казачку с годовалым ребенком на руках. Рука ребенка была легко ранена -- возможно, оцарапана. "Сердобольный" джентльмен, остановившись метрах в 10-ти от окруженной толпы, перевязал походным бинтом руку ребенка, напоил его водой из своей фляжки, а потом, несмотря на просьбы матери, повел ее к автомашинам23. В самый разгар событий в лагерь прибыл батальонный врач Джон Пинчинг. Он вспоминает, что оказал помощь примерно 12 пострадавшим, людям среднего возраста, у большинства были раны на голове. В некоторых случаях он тут же на месте накладывал швы, двух-трех контуженных пришлось отправить в госпиталь в Лиенц. Ольга Ротова вспоминает: "Доктор высказывал мне свое негодование по поводу применения к невооруженным людям холодного оружия: 243 -- Это бесчеловечно,-- говорил он со слезами на глазах24. Священник Тимофей Соин рассказывает, как толпа разделила его с женой, и ее бросило на землю. К счастью, кто-то помог ей подняться. Когда толпа немного расступилась, она увидела на земле мать и ребенка -- их затоптали насмерть. Плачущие дети метались в поисках родителей, а родители, сдавленные толпой, бессильно высматривали детишек. Англичане хватали детей и швыряли их в грузовики -- отчасти ради безопасности самих детей, но еще и потому, что часто родители все же вырывались из толпы, бросались к детям, и тогда их тоже удавалось загнать в грузовик. Но несмотря на отчаянные старания родителей и декларированное стремление майора Дэви-са не разделять семьи, из этого мало что вышло. Охваченная паникой толпа пришла в движение. Некоторые, вырвавшись, бросились к мосту через Драву, остальные, все еще держась вместе, начали вслепую, наугад пятиться от англичан, отрезавших от толпы очередную группу для погрузки на грузовик. Казачьи вожаки, перекрывая шум, кричали людям, чтобы они держались. Это отвечало заранее согласованному плану, "что только так и можно избежать дробления на отдельные группы. Наконец, толпа перепуганных кричащих казаков наткнулась на изгородь, окружавшую лагерь с востока. Какое-то мгновение казалось, что люди будут задавлены в этом отчаянном противоборстве с изгородью. Но забор рухнул, и толпа вырвалась в поле. Казаки начали искать друзей и родных, священники возобновили прерванную службу. Измученные люди постепенно приходили в себя. Те, кто был ближе всего к забору, в страхе смотрели назад, ожидая, что через дыру вот-вот прорвутся английские солдаты, но хотя по полю были расставлены кордоны, казаков никто не тронул25. Однако и в самом лагере в распоряжении майора Дэвиса осталось еще немало казаков. Как писал он в рапорте, многие добровольно вышли из толпы, чтобы отыскать родных или разделить судьбу детей и близких, уже находящихся на грузовиках. Благодаря этому постепенному притоку "добровольцев" мы заполнили первый поезд. В действительности народу было явно недостаточно, но полковник Малколм, опасаясь новых осложнений, решил на сегодня ограничиться этим числом. Как говорится в его рапорте, он приказал майору Дэвису прекратить силой собирать людей и начать очищать жилища от тех, кто туда вернулся. В результате в 11.30 на поезд было погружено 1252 человека. Цифра полной загруженно- 244 сти -- 1750, но я решил временно воздержаться от насильственных методов, опасаясь неизбежных ранений26. Список раненых был действительно внушительный: помимо большого числа людей, раненных солдатами либо раздавленных толпой, многие погибли в результате проделанной английскими солдатами "работы". Полковник Малколм пишет, что, когда казаки цеплялись друг за друга, их приходилось бить, чтобы заставить идти, а многих тащили к грузовикам. При этом возникали мелкие стычки, в ходе которых многие казаки получили ранения, в том числе резаные. Мои солдаты орудовали палками, лопатками и прикладами, но штыки были примкнуты, и некоторые раны были нанесены неумышленно... Четверо, очевидно, были сбиты с ног в толпе и убиты, возможно, задавлены толпой. А Дэвис пишет о том, как "один из стоявших в толпе схватился за винтовку солдата и нажал курок, пытаясь застрелиться, однако пуля поразила юношу рядом. Тогда же толпа затоптала еще одного человека". В "Дневнике" Аргильского полка зафиксировано: "Пятеро убиты; трое отправлены в госпиталь со стреляными ранениями; семеро -- с ранениями головы; двое -- в бессознательном состоянии; в том числе женщин и детей -- двое"27. За пределами лагеря тоже погибло немало народу. Еще до начала выдач два офицера, очевидно, не веря в посулы англичан, застрелились в лесу. Во время самой операции солдаты постоянно стреляли в беглецов, особенно в тех, кто пытался перейти через мост. Кубанский казак Даниил Коломейц бежал с другом. Коло-мейцу удалось скрыться в горах, друга застрелили28. Одну казачку, притаившуюся в кустах, выдал лай собаки, женщину прошила автоматная очередь. Человек 20-30 утонули в Драве. Врач Прасковья Воскобоиникова бросилась туда со всей семьей: детьми, матерью и сестрой29. Очевидцы вспоминают множество таких случаев. Иногда матери в отчаянии бросали детей в воду, чтобы избавить их от лагерных мук и ГУЛаговского "воспитания"30. Один казак привязался к седлу лошади и вместе с ней прыгнул в бурную Драву31. В госпитале больной казак, за которым явились англичане, выбросился из окна32. Эти свидетельства крайнего отчаяния ужасали английских офицеров. Кеннет Тайсон вспоминает, что видел тело, висевшее на дереве возле железнодорожной станции Дельшах. Дэвис в тот день видел нескольких повесившихся. Обходя окрестный лес после утренней операции, Дэвис и его солдаты наткнулись на целую 245 семью: мать и трое детей, младшей девочке всего год. Все они были убиты выстрелом в затылок. Чуть поодаль лежал труп мужчины: около него валялся револьвер, из которого он застрелил по очереди всю свою семью и покончил с собой33. Тут-то до нашего Дэвиса, видимо, наконец дошло, что для казаков насильственное выдворение в СССР смерти подобно, иначе зачем было одному из них убивать всю семью -- и себя самого? В тот вечер лагерь в Пеггеце напоминал пейзаж после битвы. Окровавленные люди бродили по лагерю в поисках пропавших родных. Осиротевшие лошади блуждали по полю, и к их тоскливому ржанию примешивались резкие крики казацких верблюдов. Кое-кто ушел в горы, другие, наоборот, вернулись из леса в притихший лагерь34. И повсюду лежали раненые и убитые. Сколько всего погибло в тот день -- покончило с собой или было убито англичанами? Английские источники приводят явно заниженную цифру -- 12 человек. Ольга Ротова, на добросовестность которой можно положиться, пишет о 700 задавленных, убитых, утонувших и покончивших с собой35. Эта цифра представляется все же несколько завышенной, хотя в лесах были убитые, оставшиеся неучтенными. Житель соседней деревни Бартоломеус Плауц до сих пор не может без содрогания вспоминать 1 июня 1945 года, когда он с приятелем собирал возле своего дома тела казаков, чтобы похоронить их. В полях лежали трупы женщин, в обнимку с детьми, с перерезанным горлом. Узнать можно было лишь немногих36. Возле того места, где находился лагерь Пеггец, есть небольшое кладбище: там похоронены некоторые из жертв 1 июня. Каждый год русские со всего мира приезжают сюда помолиться за упокой души усопших. Есть в Лиенце и маленькая православная церковь. Кладбище и церковь обхаживает одноглазый казак Иван Гордиенко, которому удалось спастись от репатриации. Он и провел меня по местам событий тридцатилетней давности37. Не один Пеггец стал в тот день ареной трагических событий. В Обердраубурге английские солдаты б-го Королевского Восточнокентского и 56-го Рисского полков выполняли аналогичную задачу: им надо было окружить и доставить в Юденбург несколько тысяч казаков, шедших за Казачьим станом. Как и в Пеггеце, здесь за два дня до выдачи были вывешены черные флаги, составлены петиции против репатриации. Нескольких казаков, выразивших желание вернуться в СССР, поместили -- в интересах их собственной безопасности -- в бараки предварительного заключения38. 1 июня казаков из Обердраубурга должны были погрузить в поезда. Но здесь, как и в Пеггеце, солдаты столкнулись с отчаян- 246 ным и решительным сопротивлением. Лейтенант Э. Б. Хетрингтон вспоминает начало операции: Когда мы прибыли в лагерь, стало ясно, что огромное большинство казаков вовсе не намерено никуда ехать. Они собрались в отдаленной части лагеря, причем те, кто стоял с краю, взялись за руки, образовав цепь и препятствуя внедрению наших солдат. Я приказал 11-му взводу примкнуть штыки, чтобы заставить казаков сдаться, но это не возымело успеха. Они только сняли рубашки и стали просить английских солдат заколоть их. Тогда я вызвал переводчика, и тот объяснил им, что они ведут себя очень глупо и что если они не пойдут по доброй воле, их заставят силой. Громкие крики были ответом на это заявление. Командир казаков уже был схвачен и посажен в вагон, и англичане решили при необходимости применить насилие. Однако пассивное сопротивление пленных достигло такой силы, что командиру взвода Западнокентского полка пришлось просить подкрепление. Им прислали 45 человек Ланкаширского стрелкового, выделенных на охрану поезда. После массовых избиений и применения огнестрельного оружия в вагоны для скота удалось загнать 1749 казаков (в том числе 102 женщин и четверых детей). Лейтенант Р. Шилдс из другого полка, наблюдавший за операцией, писал: Я был свидетелем множества выразительных проявлений фанатического страхам казаков и их ужаса перед судьбой, которая, по их мнению, их ожидала. Мужчины бросались на землю, обнажали грудь и умоляли, чтобы их застрелили. Среди казаков было много женщин, которые тоже впали в полное отчаяние. 800 казаков в этом поезде были из другого лагеря, который находился немного дальше по железной дороге. Роте лейтенанта Шилдса было поручено проследить за их посадкой39. Шилдс рассказывает: К тому времени прибыли капитан Кемпбелл с основным составом роты. И снова пошли осложнения. Как только мы попытались начать посадку, казаки сели на землю, взявшись за руки, отказались сдвинуться с места и стали умолять солдат застрелить их. Капитан Кемпбелл решил проявить твердость и силой заставить их двигаться. Солдаты, примкнув штыки, принялись дробить толпу на небольшие группки. Но это оказалось нелегкой задачей. В течение 10 минут солда- 247 ты орудовали палками, прикладами, кое-кто даже штык пустил в дело, однако результаты были мизерны. Солдат охватило страшное возбуждение. Кто-то дал очередь из автомата. Это послужило сигналом. Солдаты начали стрелять поверх голов казаков и в землю, под ноги. Все перемешалось, начался настоящий хаос, в суматохе вполне можно было попасть в своих -- на счастье, этого не случилось. Многие казаки начали продвигаться к грузовикам, которые должны были подвезти их к поезду, но большая часть все еще сидела на земле, не сдвинувшись ни на миллиметр. Особенно стойко держался один -- по всей видимости, их вожак. Когда его потащили к грузовикам, он истекал кровью, вся его одежда -- новое кожаное пальто, пиджак и рубашка -- все было изрезано в клочья. После того, как его удалось увести, а стрельба стала еще беспорядочнее, казаки начали двигаться к грузовикам. Человек 200, однако, попытались сбежать в лес, на что англичане, конечно, ответили огнем, и большинство беглецов удалось вернуть -- правда, имелись раненые40. Те немногие, кому удалось бежать, были впоследствии окружены патрулями в соседнем лагере. После этого дело пошло лучше. Мы очистили лагерь, в котором находилось около 800 казаков. Забрали пострадавших из их числа -- трех убитых и четырех раненых, двух из них пришлось отправить в госпиталь, и все это заняло примерно два часа чистого времени. Вся эта кровавая работа понадобилась для того, чтобы посадить 800 человек на грузовики. Что любопытно -- всего за несколько километров к западу, в Пеггеце, майор Дэвис умудрился, при поддержке примерно такого же числа солдат, совладать с толпой, не прибегая при этом к столь жестокому насилию. Вероятно, главную роль тут сыграло то, что солдаты Аргильского полка пожили с казаками бок о бок, тогда как шотландские части только что были переведены из Виллаха для участия в описанной "операции". Интересно, однако, что в воспоминаниях казаков рота Шил-дса (полк Иннес Киллинг) не фигурирует, меж тем как Дэвис и солдаты Аргильского полка, действовавшие в Пеггеце, упоминаются едва ли не всеми. Они чуть ли не стали частью истории казаков. Казацкие летописцы словно не знают, что в посадке на поезда участвовали и другие, специально вызванные части, и это понятно: вряд ли они могли запомнить названия этих частей. Не исключено также, что в памяти казаков события в Обердраубурге смешались с трагедией в Пеггеце. Поэтому в воспоминаниях казаков 248 0 1 июня в Пеггеце иной раз всплывают подробности событий, имевших место восточнее41. Первый, самый страшный день операции "Возвращение" закончился42. Для тысяч он стал днем позора и ужаса. Конечно, истинными страдальцами были казаки, которых тогда "принимало" в Юденбурге НКВД, но были и другие, в памяти которых день этот на всю жизнь оставил неизгладимый страшный отпечаток. Многие видели, как солдаты 8-го Аргильского полка плакали, словно малые дети, выполняя отвратительный и непонятный приказ. Полковой капеллан Кеннет Тайсон вспоминает, что после 1 июня многие приходили к нему в смятении, с вопросом, как им следовало поступать. Он мог ответить только, что они должны были подчиняться приказам. Но его самого этот ответ не устраи вал. В силу своих обязанностей ему не пришлось в минувшие недели так близко общаться с казаками, как солдатам, но все это мрачное дело, по его представлениям, целиком и полностью проти воречило христианству как таковому. Он приехал в Пеггец в са мый разгар событий, когда толпа казаков прорвалась через забор и устремилась в поле. Он не был свидетелем насилия, он видел лишь, как солдаты настойчиво оттесняли не оказывавших сопротивле ния казаков к грузовикам. Но и это зрелище произвело на него большое впечатление, и 3 июня, во время воскресной службы, он привел слова из Евангелия от Марка: "Иисус, выйдя, увидел мно жество народа и сжалился над ними, потому что они были как овцы, не имеющие пастыря, и начал учить их много" (Евангелие от Марка, 6, 34). В лиенцском кинотеатре, где была устроена импровизированная церковь, солдаты слушали проповедь Тайсона, в которой он трогательно и с большим чувством говорил о необходимости сострадания на войне. Он впоследствии вспоминал: Я не критиковал командиров, офицеров, отдававших приказы, мне бы и в голову такое не пришло, на это у меня не было никакого права. Но я открыто сказал, что это полностью противоречит христианскому учению и тому, за что мы воевали. Они (солдаты) были в смятении, их потрясло то, что их заставили делать. Полковнику Малколму и майору Дэвису, непосредственно ответственным за события 1 июня, тоже не нравилось то, чем им пришлось заниматься. Полковник Малколм считал -- и до сих пор считает -- казаков изменниками родины, которые вполне заслуживали и репатриации, и любого наказания. Многие его однополчане попали в плен под Дюнкерком, и он спрашивает: "Чего бы 249 они заслуживали, если бы вызвались воевать за немцев?" Однако, как бы то ни было, этот довод не имеет ни малейшего отношения к тысячам женщин, детей и несоветских граждан, ставшим жертвами насильственной репатриации. По мнению полковника Малколма, насилие по отношению к казакам применялось ровно в той степени, в какой это требовалось. И разумеется, совершенно ясно, что коль скоро его приказы подлежали выполнению, отказ казаков повиноваться неизбежно повлек за собой необходимость применения силы. Тем не менее, кровопролитие и паника, вызванные этими приказами, потрясли Малколма, и, как мы рассказывали выше, он распорядился закончить погрузку раньше времени, хотя в поезд полагалось посадить еще 500 человек. Отдав этот приказ, полковник пошел на станцию, где встретился с бригадиром Мессоном, приехавшим из Обер-драубурга. Малколм воспользовался случаем, чтобы заявить бригадиру, что не собирается завтра вновь применять насилие. Мес-сон в ответ пробурчал что-то невразумительное. Сечером, в телефонном разговоре с Мессоном, Малколм опять заявил, что даст солдатам только холостые патроны. Дэвис, со своей стороны, выражает безоговорочное сочувствие к казакам и откровенно осуждает политику, которую ему пришлось проводить в жизнь. Более того, он не согласен с доводом своего начальства о невозможности проверки гражданства. Ему глубоко отвратительна навязанная ему роль лжеца: ему пришлось лгать людям, считавшим его другом. И наконец, он считает, что если при посадке на поезд 1 июня возникла необходимость применить силу, то уже одно это обстоятельство должно было бы послужить достаточным основанием для отмены всего мероприятия. ' Имя майора Дэвиса до сих пор упоминается среди казаков с презрением. Но если подумать -- что он мог сделать? Для него имелись две возможности: не подчиниться приказу или отказаться от офицерского звания. Ни один солдат в ту пору не решился бы на такой шаг. Дэвис дорожил своим местом в батальоне, духом боевого товарищества, сложившегося за годы боев в Африке и Италии. Ему тогда едва исполнилось 26 лет, он не был профессиональным военным, и мнение его командира имело для него огромное значение. Наверное, к нему вполне применимы слова, сказанные некогда Уинстоном Черчиллем о французском генерале Барре: его "сбила с толку задача, какой тебе, мой добрый читатель, решать не доводилось..." О чувствах и ощущениях майора Дэвиса в то время, может быть, лучше всех рассказала в своих воспоминаниях Ольга Рото-ва, очевидица и летописица событий, которую никак нельзя заподозрить в попытках обелить действия англичан. Она была вместе 250 с толпой, вырвавшейся за забор и устремившейся к реке, когда раздались крики: "Переводчицу, переводчицу! Ведутся переговоры!" Ольга пошла назад в лагерь. Увидев ее, майор Дэвис сказал: Наконец-то я вас нашел! Почему вы не встретили меня у ворот? Мое место с моими, русскими,-- ответила я. Дэвис разыскивал жену Доманова, чтобы, как он заверил Ольгу, отделить ее от бушующей толпы. "Я вам не верю больше, майор,-- был мой ответ",-- пишет Ротова. Так и не найдя жену генерала, Дэвис, "бледный и расстроенный", обратился к Ольге с новой просьбой: Скажите им, чтобы они не сопротивлялись,-- прогово рил он, указывая на толпу. Господин майор! Представьте громадную печь и в ней огонь, и вы приказываете прыгнуть в нее. Вы бы прыгнули? Не знаю. Вы прекрасно знаете, майор, что не прыгнули бы. Вер нуться к Советам -- это хуже огненной печи. Но я, британский офицер, не могу больше видеть, как бьют безоружных людей: женщин, детей... Я не могу больше производить насилие, я не могу больше, не могу...-- Из глаз его ручьем брызнули слезы.-- Я не могу больше, не могу...43 Дэвису удалось спасти от выдачи нескольких старых эмигрантов, в числе которых были жены генералов Краснова и Доманова. Во время операции их поместили в импровизированный барак с охраной, и они избежали репатриации. Много лет подряд после этого Дэвис получал открытки к Рождеству от этих людей, живших в Генуе и других городах Запада. Удивительная история произошла также и с офицером разведки Доманова, который до войны был британским офицером, служил в полиции в Гонконге и которому король Георг V пожаловал орден "Военный крест". Аргильцы просто не могли выдать такого человека Советам. Ему раздобыли гражданское платье и дали убежать44. Стоит рассказать и о впечатлениях еще одного офицера, поскольку это связано с более широкой проблемой -- пожалуй, можно сказать, проблемой столь всеобъемлющей, что, к несчастью, мы не можем охватить ее в этой книге. Доктор Джон Пинчинг, врач 8-го Аргильского полка, по сей день с горечью вспоминает о той неблаговидной роли, какую пришлось сыграть в этом деле ему и его товарищам. Подобно Кеннету Тайсону, он не мог осуждать офицеров, отдававших приказы. Он глубоко уважал полковника Малколма, который, в свою очередь, тоже всего лишь выполнял 251 приказ. Подлинная ответственность за все это дело, по мнению Пинчинга, ложится совсем на других людей. У него и других офицеров не закралось никаких сомнений в правильности приказа. Они искренне верили, что страхи казаков перед возвращением в Союз сильно преувеличены. В течение трех лет союзничества английская пропаганда изображала Советский Союз государством в духе утопического социализма. И мы в это верили, тем более, что это подтверждали Стивен Спендер, Бернард Шоу и прочие представители интеллектуальной левой, с которой я связался в Оксфорде и которой верил всеми своими потрохами... Наверное, мне основательно заморочил голову отдел психологической войны, и я уверовал в то, что Россия -- социалистическое государство и что там с сочувствием отнесутся к тем, кого нам поручили отправить назад. За две недели 36-я пехотная бригада переправила из долины Дравы в советскую зону Австрии 22 502 казака и кавказца. Угроза полковника Малколма отказаться от применения силы к казакам так и не подверглась испытанию на практике: в последующие дни погрузка на поезда проходила значительно более мирно. Правда, в разных местах время от времени вспыхивали отдельные инциденты45, а 2 июня англичанам снова пришлось пустить в ход палки при посадке 1750 казаков на станции Никольсдорф. Однако в общем после ужасных событий в Пеггеце и Обердраубурге 1 июня пленные, казалось, покорились судьбе. Многие бежали -- что не удивительно, поскольку лагеря казаков не были обнесены проволокой. По оценке английских источников, "число тех, кому удалось избежать эвакуации, намного превышает тысячу человек, а, может, и значительно больше"46. В двухтомнике "Великое предательство", составленном генералом Науменко, имеются многочисленные упоминания об успешных групповых и индивидуальных побегах. Среди этих рассказов выделяется история Кузьмы Полунина, молодого подхорунжего, которого казаки выбрали атаманом после отъезда офицеров на "конференцию". Как он ухитрился бежать -- неизвестно, но Ольга Ротова через два месяца встретила его в лагере, куда он вернулся47. 26 мая штаб бригады издал подробные инструкции по патрулированию и охране различных объектов48, но вопреки этому и несмотря на естественные препятствия, с которыми неизбежно сталкивался всякий, пожелавший выбраться из долины Дравы, множество народа все же пробралось в леса и отважилось на опасное путешествие через заснеженные горы49. Англичане не раз 252 пытались прочесать горы в поисках рассеянных там групп беглецов. Вот что говорится в рапорте 56-го Рисского полка: Сначала группы казаков и кавказцев были довольно многочисленны и не тратили сил на то, чтобы избегать патрулей. С течением времени, однако, их группы поредели и редко превышали 12 человек. Днем они находились на снежных вершинах, выставив часового, который в случае необходимости давал криком сигнал тревоги. По ночам они часто занимали летние фермы или разбивали бивак в лесу, в низине. Казаки и кавказцы явно предпочитали смерть выдаче, но, попав в руки солдат, не предпринимали попыток бежать и с готовностью подчинялись нашим приказам50. Кеннет Тайсон описал автору поисковую экспедицию 3 или 4 июня, в которой он участвовал. Поднявшись примерно на две-три тысячи футов, патруль набрел на группу человек в 50-60. Здесь были мужчины, женщины, дети. Без всякого сопротивления они повернули назад, в лагерь. Но бывало и так, что патрули открывали огонь и даже убивали беглецов. Англичане часто позволяли советским властям посылать для участия в таких операциях офицеров СМЕРШа51. В период 7--30 июня в горах были пойманы 1356 казаков и кавказцев, 934 были доставлены 15 июня на грузовиках в Юден-бург, но советские власти потребовали, чтобы их отвезли в Грац, куда они и прибыли на следующее утро. У некоторых солдат, охранявших эту группу, сложилось впечатление, что все эти пленные или часть их были расстреляны вскоре после прибытия52. В первую неделю июня тысячи русских отправились в путешествие без обратного билета из долины Дравы в Юденбург, в наглухо задраенных вагонах для перевозки скота. На конечной остановке этого 200-километрового пути один молодой английский солдат ежедневно наблюдал за процессией поездов, прибывающих в Юденбург. Двадцатипятилетний сапер Редж Грей из 192-й железнодорожной роты Королевских инженерных войск в конце мая 1945 года оказался в районе Клагенфурта и был назначен шофером к лейтенанту Сайксу. Однажды вечером он повез лейтенанта в офицерскую столовую-клуб за город. Сидя в джипе в ожидании, Редж Грей услышал отдаленное пение мужского хора. Изредка пение прерывалось оружейными залпами, и в темном небе, в той стороне, откуда оно доносилось, вспыхивали красные зарницы. На вопрос Грея шофер стоявшего рядом джипа объяснил, что там собрали 40 тысяч русских, которых отсылают назад в Россию. Выйдя из здания, лейтенант Сайке приказал шоферу заехать за ним в 4 часа утра. Путь их, вспоминает солдат, лежал на север, 253 в Юденбург: Сайке был назначен офицером связи при передаточном пункте, где репатриируемые переходили под советский контроль. Когда они подъехали к месту назначения, им приказали остановиться. По шоссе двигалась колонна грузовиков, головные машины уже въезжали на мост через Мур. В грузовиках сидели казачьи офицеры в немецких формах. Когда колонна въехала на мост, произошла небольшая заминка, и в машинах, ждущих своей очереди, пронесся слух, что какой-то казак погиб, прыгнув в реку. Наконец дорогу расчистили, и джип Грея проехал по мосту в советскую зону города. Их сразу же поразила перемена в атмосфере по ту сторону моста: в английской зоне царило веселое оживление и суматоха, здесь же даже дома выглядели угрюмыми, у людей был затравленный вид. Самый воздух, казалось, был пропитан страхом. На железнодорожной станции шестеро советских солдат играли на пустой платформе в карты. Через несколько минут к станции медленно подполз поезд. Окна вагонов были затянуты колючей проволокой, сквозь которую пленные просовывали руки, предлагая часы и другие ценные вещи. Охранников видно не было. Два советских солдата разом встали за 37-миллиметровую зенитку и начали угрожающе поворачивать барабан в сторону поезда. Вдоль вагонов зашагал советский офицер, ударяя по дверям железным тросом. Затем двери открыли, и пленные -- мужчины, женщины и дети -- высыпали из вагонов, щурясь на солнце. Они образовали огромную толпу. Все их пожитки сложили на открытой платформе, с собой им ничего взять не разрешили. Грей спросил стоявшего рядом переводчика, что будет с казаками. Тот пошел узнать и, вернувшись, ответил, что офицеров расстреляют, а остальных сошлют в Сибирь. Для Грея, не интересовавшегося политикой, эти слова мало что значили. По его собственному признанию, больше всего его занимало тогда, удастся ли поживиться чем-нибудь из оставшихся в поезде вещей казаков. В поезде он нашел трогательные узелки, в которых казаки везли самое ценное, что у них было, потертые чемоданы, одежду, одеяла, часы. Повсюду валялись сорванные с форм немецкие знаки различия, итальянские лиры, австрийские шиллинги. В одном углу он обнаружил старенькую зингеровскую швейную машинку -- старуха-казачка напрасно умоляла, чтобы ей позволили взять ее с собой. В другом месте он нашел пару обручальных колец -- он до сих пор хранит их. Грея неприятно поразило открытие, что для отправления естественных нужд в каждом вагоне, где ехало по 40 человек, было выставлено всего лишь по половинке распиленной бочки из-под бензина емкостью в 40 галлонов. Можно себе представить, что творилось в вагонах, где целый день ехали 254 мужчины, женщины и дети. По меньшей мере один из репатриируемых решил избежать предназначенной для него судьбы: в коридоре вагона лежало накрытое одеялом тело самоубийцы. Быстро миновав это мрачное место, Грей завершил обход поезда. Карманы его оттопыривались от австрийских и итальянских купюр, которые, разумеется, были уже ни к чему бывшим владельцам. Больше всего удивило молодого солдата то, что в купе охранника в каждом вагоне было по коробке с 50 пачками сигарет. Очевидно, англичане положили их сюда для пленных, до которых сигареты так и не дошли. Зато этот великодушный жест можно было соответствующим образом расписать в каком-нибудь рапорте. По платформе прогуливались три советских офицера в великолепных формах. Каждый раз, когда они проходили мимо стоящего на посту красноармейца, тот, вытянувшись в струнку, отдавал им честь. Английскому солдату такое усердие показалось несколько чрезмерным, но ведь он не знал, в какой страшной организации служили эти офицеры. Первые две недели июня Грей каждый день возил лейтенанта Сайкса с английской стороны на советскую -- к поездам, прибывавшим на станцию Юденбург. Процедура всегда была одна и та же: поезд медленно останавливался, пуская пары; охранников на нем не было, только железнодорожники, которым никогда не разрешалось спускаться на платформу. Советские солдаты отпирали двери и следили за выходящими пленными. Что с ними происходило дальше -- Грей не знает. Сам он был свидетелем лишь того, какая участь постигла вещи пленных. У казаков всегда отбирали все пожитки и складывали их рядом в кучу, которая постоянно росла и к концу второй недели достигла внушительных размеров. А когда ушел последний поезд, советские охранники облили кучу керосином и подожгли. Миссия Грея была закончена, и он вернулся к себе в часть. А бесконечные колонны понурых фигур начали длинное путешествие на восток, навстречу страшным испытаниям53. См.: Вячеслав Науменко. Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945 -1947), т. 1.-- Нью-Йорк, 1962, с. 156. См. там же, с. 181--183. Там же, с. 183--186. По возможности, я сверял воспоминания с информацией майора Дэвиса. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См. В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 124, 147, 199; там же, т. 2 (Нью-Йорк, 1970), с. 60. См/ Josef Mackiewicz. Kontra.-- Paris, 1957, p. 188; В. Науменко, указ. соч., т. 1,с. 124. См. там же, с. 124--125. См. там же, с. 186; Josef Mackiewicz, указ. соч., с. 189. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 106--107; т. 2, с. 171--173. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См. там же, 170/4993. Victor Kravchenko. I Chose Freedom.-- London, 1947, p. 405. Виктор Кравчен ко узнал об этом инциденте, когда работал в Москве, в СНК, в ведении кото рого находились такие заводы. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4993, 4461. См.: David J. Dallin, Boris I. Nicolaevsky. Forced Labour in Soviet Russia.-- Lon don, 1948, p. 271. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 74--75. См. также трогательное описание прощания казака с верблюдом в кн.: Peter Huxley-Blythe. The East Came West.-- Caldwell, Idaho, 1964, pp. 71--72. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 190. См. там же, с. 259. 19 Die Kosakische Tragdie,-- National Zeitung, 30.5.1975, S. 6. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461; В. Науменко, указ. соч., т. 1. с. 225--226. См : Архив военного министерства Великобритании, 170/4461; В. Науменко, указ соч., т. 1, с. 229. См. там же, с. 200--203. Утверждение лорда Н. Бетелла о том, что солдаты пытались столкнуть людей с моста (см.: Nicholas Bethell. The Last Secret: Forcible Repatriation to Russia 1944 -1947.-- London, 1974, p. 143), не соответствует дей ствительности. Капеллан Кеннет Тайсон рассказал мне, что видел, как солдаты Аргильского полка "пытались помешать казакам пересечь мост" и скрыться. В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 227--230. Там же, с. 209. Хотя доктор Пинчинг не помнит этого короткого разговора, все это, по его словам, вполне отвечало его тогдашним впечатлениям. Он 256 собственными глазами видел, как рыдал майор Лиск, мужественный и сильный человек. См. там же, т. 1, с. 205--206, 228--229; т. 2, с. 54. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. Там же, 170/4988. См.: National Zeitung, 6.6.1975. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 110--112. Эпизод с собакой см. там же, т. 1,с. 223. См. там же, т. 1, с. 134, 201, 233; т. 2, с. 54; National Zeitung, 30.5.1975. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 210. См. там же, с. 233. Хотя доктор Пинчинг помнит, что в Лиенце был "четырех- или пятиэтажный госпиталь", ни подтвердить, ни опровергнуть это сообщение он не в силах. Как сказано в одном из документов, 29 июня "военный врач в Нюйсдорфском госпитале сообщил командиру, что большинство находящихся там [казаков1 собирается покончить с собой" (Архив военного министерства Великобритании, 170/5018). В казацких источниках, где приведена фамилия семьи, говорится лишь о двух детях (см.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 233; т. 2, с. 111). См там же, т. 1, с. 234 См. там же, с. 210. Интервью в National Zeitung, 6.6.1975; а также в Kleine Zeitung.-- Klagenfurt, 29.5.1975. Есть свидетельства, что в то утро в самый разгар событий возму щенные австрийцы начали звонить в церковные колокола в Дельзахе и других местах (см : В Науменко, указ. соч., т. 1, с. 221). О самоубийствах см также: Edgar M. Wenzel So gingen die Kosaken durch die Hlle.-- Wien, 1976, SS. 19--20,26. См. также: A. Petrovsky. Unvergessener Verrat!-- Mttnchen, 1965, S. 287. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4396. H. Бетелл, очевидно, невольно свел два эпизода в один (см. Nicholas Bethel!, указ. соч., р. 132). 40. "В Обердраубурге находятся тела восьми казаков, застреленных при попытке к бегству" (Архив военного министерства Великобритании, 170/4389). 41 В воспоминаниях казаков говорится о танкетках в Пеггеце (см. В. Науменко, указ. соч., т. I, с. 228). В действительности они были не там, а в Обердраубурге (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4396). Два предупредительных залпа были даны тоже не в Пеггеце (как сообщает В. Науменко в указ. соч., т. 1, с 200, 225), а в Обердраубурге. 42. Отчет об операциях в районе Обердраубурга заимствован из военных дневников (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/5022, 5018, 4461). 43 В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 206--208. 44. Информация получена от майора Дж. У. Френча. 60 казачьих конюхов были оставлены в лагере для ухода за лошадьми, которые использовались английской армией на пересеченной местности тем летом (см.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 81--85). Историю этих лошадей см. в кн.: Lt.-Col. A. D. Malcolm. 257 History of the Argyll and Sutherland 8th Battalion 1939-47.-- London, 1947, pp. 252--258; Lt.-Col. G. I. Malcolm of Potalloch. Argyllshire Highlanders, 1860--1960.--Glasgow, 1960, pp. 116--117. См. также: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 55--56. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. В том же досье в другом месте приведена значительно более высокая цифра -- "около 4100" См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 191. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4396, 4461. Рассказ о таком переходе см. в кн.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 201--203. Жена Николая Краснова, Лили, пряталась в горах и вернулась в Пеггец, услы шав о запоздалой амнистии для старых эмигрантов. Ее муж узнал об этом через несколько лет от казака, встреченного в Камышлаге, около Омска (см.: Николай Краснов. Незабываемое.-- Сан-Франциско, 1957, с. 230, 341). Татьяна Данилевич рассказала мне, что пересидела опасные дни в подвале какого-то дома в Лиенце. Архив военного министерства Великобритании, 170/4396. См. там же, 170/4461. См. там же. Информация получена от Дункана Макмиллана, оф'ицера конвоя. Я очень обязан Реджу Грею за рассказ о его личном опыте. См. также: Cheshire Observer, 2.11.1973.

    Глава 10 ПЯТНАДЦАТЫЙ КАЗАЧИЙ КАВАЛЕРИЙСКИЙ КОРПУС

Направляясь 8 мая в Кечах присутствовать при сдаче в плен казаков генерала Доманова, бригадир Мессон наткнулся на арьергард процессии, больше напоминавшей кочевье народов, чем продвижение военного отряда. Тысячи человек, среди которых были женщины и дети, растянулись на 15-20 миль; они везли на телегах свои пожитки и разбивали биваки прямо у дороги. Встречались здесь и организованные группы конных, однако большинство было совершенно деморализовано после трудного перехода через перевал. В это же время, километрах в десяти восточнее, офицеры и солдаты 6-ой бронетанковой дивизии наблюдали зрелище не менее живописное, хотя и совсем иного плана. Около деревни Гриффен, между Фолкермарктом и Вольфсбергом, проходил последний парад 15-го казачьего кавалерийского корпуса. Впереди, во главе конного эскорта, ехал на коне командир, генерал Гельмут фон Пан-нвиц. Ветераны с саблями наголо, поблескивающими на солнце, смотрели прямо перед собой. Многие из них воевали еще в царской армии, и сейчас они гордо восседали в седлах, как когда-то на плацу перед императором. Потом, на белых конях, появились трубачи 1-й казачьей кавалерийской дивизии. Разом вскинув трубы, они заиграли марш. Тут же вперед, в парадном порядке, выступил 1 -й Донской кавалерийский полк, который на полном скаку, эскадрон за эскадроном, продефилировал перед своим генералом. За ними следовал 2-й Сибирский кавалерийский полк -- все в белых меховых шапках, с ружьями за спиной, с кривыми саблями и в традиционных черкесках. Почти все старшие офицеры корпуса были немцами из самых родовитых семейств Германии и Австрии. Вся эта залитая солнцем картина с заснеженными пиками на заднем плане воспринималась как последнее торжественное напоминание о своеобразной красе военного дела в домеханизированную эпоху. На такой высокой ноте завершили свой боевой путь последние армейские подразделения старой России. Британских офицеров -- а многие из них и сами были кавалеристами -- вид этой массы великолепных наездников, демонстрирующих безупречную выучку, тронул до глубины души1. 259 Однако при всей своей декоративности и живописности 15-й кавалерийский корпус представлял собой, в отличие от доманов-ских казаков, настоящее военное формирование. Как уже говорилось, в начале 1943 года, под прикрытием отступающей немецкой армии, многие жители казацких степей ушли от наступающих советских войск на запад и обосновались в Новогрудке, образовав Казачий стан. Поселение было не чем иным, как центром для беженцев, при котором имелись отряды самообороны. Но немецкое командование, памятуя о военной славе казаков, решило сформировать регулярные казачьи части для боев с Красной армией. Такие отряды, рассеянные среди частей вермахта на востоке, уже доказали свою боеспособность, и в марте 1943 года генерал фон Клейст приказал всем казакам призывного возраста собраться в приднепровском городе Херсоне. Тысячи казаков, жаждущих сражаться против большевиков, образовали три полка: два были набраны из кубанских казаков, один -- из донских. Командиром корпуса был назначен генерал-майор Гельмут фон Паннвиц, начавший военную карьеру в Первую мировую войну лейтенантом кавалерии, а затем служивший в кавалерийском добровольческом корпусе на вастоке. Уроженец Си-лезии, он свободно владел польским, но русского почти не знал, хотя со временем освоил его настолько, .что вполне мог объясниться2. Все, кому довелось знать генерала фон Паннвица -- будь то казаки, англичане или немцы, -- сходились на том, что он был великолепный солдат и достойный человек. Через месяц после мобилизации база дивизии была перемещена на Млаву, к северо-западу от Варшавы. Там фон Паннвиц приступил к обучению корпуса. Командирами в полки были поставлены немецкие кавалерийские офицеры, лично подобранные фон Паннвицом, опытные и компетентные, ценившие возможность служить в кавалерии. Сам фон Паннвиц всячески старался приноровиться к казакам. Он носил казачью форму, поощрял традиционные чины, форму и оружие. Церковные службы, служившиеся православными священниками, посещали все, а генерал (бывший, кстати, протестантом) являлся почетным членом общины. Понимая, что славная история казаков может способствовать поддержанию боевого духа в войсках, фон Паннвиц постоянно подчеркивал преемственную связь между своими частями и их предшественниками, на протяжении столетий верой и правдой служившими России и ее царям. Время от времени лагерь посещали легендарные герои гражданской войны -- генералы Краснов, Шкуро, Нау-менко. Их визиты обставлялись с величайшей торжественностью: оркестр играл гимн "Боже, царя храни" и другие старые мелодии, пел казачий хор. 260 Вопреки всем надеждам, казакам фон Паннвица не пришлось воевать на Восточном фронте. В тот период у Гитлера как раз появились опасения, что русские добровольцы -- народ ненадежный, могут перейти в Красную армию, и он распорядился использовать тысячи добровольцев, вызвавшихся воевать против коммунистов, в угольных шахтах. Этому крутому, губительному проекту высшее командование могло противопоставить лишь предложение о переводе всех добровольцев на запад, и 10 октября 1943 года Гитлер приказал перебросить с восточного театра военных действий все 600-800 тысяч русских, служивших в немецкой армии3. Корпус фон Паннвица к тому времени был уже в Югославии -- к вящему разочарованию солдат, которые хотели драться с большевиками. Но когда фон Паннвиц объяснил, что и здесь они тоже будут воевать против красных, казаки с жаром взялись за дело в горах Боснии и Герцеговины. Бесстрашные, виртуозные наездники, они пробирались в самые труднодоступные места и скоро стали грозой для отрядов Тито, привыкших иметь дело с неповоротливыми резервными частями вермахта. Казаки охраняли коммуникации, военные склады и населенные пункты, жители которых были лояльны по отношению к немцам; успешно вели в горах операции против партизан. Одним словом, казаки вполне освоились с жизнью в Югославии и примирились -- по крайней мере, до поры до времени -- с мыслью, что вместо своих собственных коммунистов им приходится иметь дело с югославскими. В первое время после прибытия в страну, зимой 1943-44, в корпусе было много случаев нарушения дисциплины. Казаки не раз выступали в роли насильников, имелись случаи жестокого обращения с местным населением, многие перебежали к партизанам Тито. Твердо решив покончить с этим, генерал фон Паннвиц стал усиленно зазывать к себе эмигрантов, которые могли бы быть и переводчиками, и посредниками между немецкими офицерами и казаками. В их числе был Георгий Николаевич Дружакин, эмигрировавший с окончанием гражданской войны во Францию и живший в Париже. Пройдя недолгий инструктаж в Берлине, который в те дни подвергался сильным бомбежкам, он прибыл в штаб полковника Константина Вагнера, командира 1-й казачьей кавалерийской дивизии. Дружакин свободно владел французским, немецким и русским, и Вагнер надеялся с его помощью установить более тесный контакт с солдатами. Первым делом полковник попросил Дружакина выяснить причины недовольства казаков и доложить о результатах непосредственно ему, невзирая на лица. Дружакин, служивший в 1918 году в армии генерала Краснова, быстро подружился с донскими казаками, своими земляками, и вскоре выяснил, что многие немецкие сержанты и унтер-офицеры грубы и 261 считают казаков дикарями. Конечно, это лишь отчасти объяснялось невежеством неотесанных вояк -- ведь им все уши прожужжали о превосходстве арийцев над низшей славянской расой! У каждого казака была припасена история о грубости унтер-офицеров, и когда один солдат, плача, рассказал, как его столкнули с лестницы, Дружакин тут же отправился к Вагнеру. Полковник действовал решительно и твердо. Он заявил всем младшим офицерам, что если еще раз услышит подобные жалобы, они будут переведены на Восточный фронт. Казаков заверили, что грубость и жестокости прекратятся, а Дружакин, получивший чин майора, стал присутствовать на всех разбирательствах в военном суде. Прошло совсем немного времени, и в корпусе восстановилась нормальная обстановка; а вскоре прекратилось и дезертирство. Более того, началось обратное движение. Перебежчики возвращались в свои отряды и с честью несли службу. Несмотря на трудное начало, корпус вскоре заслужил хорошую репутацию благодаря храбрости, мастерству и дисциплине солдат. Когда в 1944-45 годах границы рейха сократились, казаки стали участвовать в регулярных боях на передовой против югославских и болгарских дивизий. 25 декабря 1944 года, в Рождество по новому стилю, корпус впервые воевал с советскими частями: на реке Драве казаки выдержали бой со 133-й стрелковой дивизией, носящей, к вящему удовольствию казаков, имя Сталина. После жестокой схватки, которая часто переходила в рукопашную, 15-й корпус заставил врага отступить с большими потерями. Многие взятые в плен красноармейцы добровольно вступили в Казачий корпус4. Этот бой можно назвать последней битвой гражданской войны. С наступлением нового года немецкий Юго-Восточный фронт быстро откатился к границам Австрии. В начале мая командующий фронтом генерал фон Лер объявил своим войскам о капитуляции немецкой армии. Две дивизии Казачьего корпуса перешли через Драву в Австрию около Лавамунда, причем замыкающие отряды, отступая, вели бои с болгарскими силами, наседавшими сзади5. Генералу фон Пан-нвицу оставалось лишь добиваться почетных условий сдачи в плен англичанам -- единственной стороне, способной отнестись к ним справедливо и беспристрастно, как он полагал. Пока казаки отступали в Австрию с востока, англичане с максимальной скоростью продвигались вверх с юга, чтобы до встречи с советской армией захватить как можно больше территорий. 9 мая командующий 8-й армией генерал Ричард Мак-Крири находился на итало-австрийской границе. С севера он постоянно получал сообщения о боях между казаками и югославскими партизанами. Стремясь восстановить порядок без кровопролития, генерал 262 послал за офицером ССО, майором Чарлзом Вильерсом, который был давно связан с югославскими партизанами. Он только что отболел тифом -- и все же пустился в трехсоткилометровый путь через горы в сопровождении сына Тито, которому недавно ампутировали руку. Англичане выслали самолет на розыски, и их благополучно доставили в Италию. Понимая, что этот человек сможет воздействовать на югославов, Мак-Крири приказал ему ехать к партизанам. Укрепив на джипе кусок белого полотна, Вильерс двинулся на восток от Клагенфурта. Первыми, в чистом поле между Фол-кермарктом и Вольфсбергом, ему попались казаки. Он осведомился у конных часовых насчет "господина генерала", и те послали его в деревенский дом, где был устроен временный штаб. Здесь вокруг стола сидели генерал и несколько старших офицеров. Чарлз Вильерс от имени генерала Мак-Крири потребовал их сдачи. Фон Паннвиц ответил, что готов сдаться на определенных условиях, и главное из них -- обязательство англичан ни при каких обстоятельствах не передавать корпус большевикам. Майор Вильерс ответил, что ему даны точные инструкции не принимать никаких условий: Казачий корпус должен просто сдаться английской 8-й армии. Генерал, не видя иного выхода, согласился, и они договорились, что он приведет корпус в ближайшую английскую часть и казаки сдадут там оружие. В странной обстановке проходила эта беседа. С улицы доносилось звяканье уздечек, лошади стучали копытами о мостовую. Мимо низких окошек гарцевали конные эскадроны, а в крестьянском доме немецкие и русские офицеры в меховых шапках спорили с бесстрастным англичанином. Беседа несколько оживилась, когда генерал фон Паннвиц вдруг вспомнил, что встречался с Чарлзом Вильерсом в имении Бисмарка в Восточной Пруссии. Генерал стал уговаривать англичанина отобедать у них, но Вильерс вежливо отказался и уехал, договорившись, что казаки на следующий день сдадутся англичанам. Этот визит явно расстроил генерала фон Паннвица. Хотя майор Вильерс был истинным джентльменом, держался он официально и натянуто, а инструкции о том, что казаки не могут выдвигать никаких условий, внушали генералу смутные подозрения. Да и вообще -- что англичанам известно о казаках? Решив выяснить ситуацию, генерал выслал для установления контакта с англичанами старшего офицера штаба, полковника фон Рентельна, бывшего офицера русской императорской гвардии, участника похода армии генерала Юденича на Петроград в 1919 году. В этой кампании он познакомился с майором Гарольдом Александером, командовавшим антибольшевистским балтийским ландсвером. С тех пор 263 они поддерживали знакомство, изредка встречаясь в лондонском клубе. Фон Рентельн не сомневался, что, если бы ему удалось сейчас разыскать фельдмаршала Александера, он сумел бы объяснить англичанам специфическое положение казаков и предотвратить их выдачу Советам6. Полковник Эндрю Хорсбру-Портер из 27-го Лансерского полка, находившийся в те дни в Вольфсберге, вспоминает: Однажды в штаб прибыла кавалькада во главе с высоким, импозантным господином аристократической наружности, который на прекрасном английском заявил, что сдается. С ним был казачий эскорт. Я сразу почувствовал расположение к этому старомодному космополитическому генералу. Он сказал, что, насколько ему известно, нашей армией командует Александер, и добавил: "Если бы я повидался с Алексом, все было бы в порядке", -- или что-то вроде того. Русского офицера увезли на штабной машине в" штаб дивизии7. Но генерал фон Паннвиц не мог дожидаться исхода этой миссии. Наутро, 10 мая, он выехал к английским позициям и сразу за Фолкермарктом наткнулся на пост англичан. Его провели к майору Генри Говарду из 1-го Королевского пехотного корпуса. Говард был крайне заинтересован в скорейшей сдаче казаков; ему важно было поскорее сбыть их с рук. Югославские партизаны расставили посты, далеко продвинувшись на территорию Австрии, а майору было необходимо очистить дороги для наступления на Грац. Югославы требовали, чтобы казаки сдались им, но при этом не собирались приближаться к их позициям, пока у казаков было оружие: вот если бы англичане разоружили их, а уж затем передали югославам... Генри Говард понимал, что пока казаки остаются на своих позициях, его батальон не только не сможет продвигаться вперед, но еще того и гляди попадет в какую-нибудь бездарную трехстороннюю заварушку. Поэтому майор предложил фон Паннвицу привести корпус утром и отправил вместе с генералом капитана Джулиана Уотена. Они вместе отобедали, и за столом немецкий офицер говорил о том, как его заботит судьба лошадей. Все было очень по-джентльменски. На другое утро казачьи части начали складывать оружие прямо в поле около Фолкермаркта. Генерал фон Паннвиц и Чарлз Вильерс бесстрастно наблюдали за этой процедурой. Сдав оружие, все полки двинулись на запад, к месту, указанному командованием английского корпуса8. Партизаны Тито, узнав о разоружении казаков, осмелели и начали обстреливать их издалека и красть лошадей. Как лаконично поведал майор Говард, 264 пришлось использовать транспортеры для охраны бросившихся бежать казаков и пригрозить отрядам Тито, что если они не перестанут вести себя, как дети, мы пустим в ход танки. Разоруженные казаки проехали на запад, через Санкт-Вейт9. Для защиты от неугомонных "югов" майор Говард расставил по пути их следования танковые патрули. В течение трех дней бесконечный поток казаков шел через австрийские городки. На одном из таких постов, у пруда, где казаки поили своих лошадей, стоял лейтенант Гарри Моф. Легкая дымка пыли висела над зелеными лугами, по которым гнали 20 тысяч лошадей, и лейтенант сказал своим солдатам, что они присутствуют при неповторимом зрелище. Правда, им было суждено снова встретиться с казаками всего через три недели, и уже совсем при других обстоятельствах10. За Санкт-Вейтом Казачий корпус был разделен на две части, которым было приказано встать лагерем в разных местах. Генерал фон Паннвиц со штабом двинулись на север, к Альтхо-фену. С ним шли 3-й и 4-й Кубанские полки, 5-й Донской, 6-й Терский и 8-й (пеший) полк -- все они, кроме 4-го Кубанского, относились ко 2-й дивизии. Основная часть 1-ой дивизии, в составе 1-го Донского и 2-го Сибирского полков, под командой полковника Вагнера двинулась на запад и встала лагерем в полях около Фельдкирхена. Весь этот район находился под контролем английской 6-й танковой дивизии". Куратором дивизии Вагнера был назначен полковник Джеймс Хиллс. Оба полковника прекрасно сработались, и англичанин часто наведывался в лагерь и в маленький замок на краю леса, где жил Вагнер. На Хиллса произвели большое впечатление дисциплина казаков и жизнерадостное настроение, царившее в лагере12. Генерала фон Паннвица не оставляли мрачные раздумья о судьбе его солдат. На глазах у подчиненных он держался спокойно и уверенно. Полковнику Вагнеру он сказал, что, наверное, англичане отправят корпус на службу в Иран, но из его поступков в те дни и из рассказов англичан явствует, что ситуация казалась ему крайне тревожной. Миссия фон Рентельна провалилась; Алексан-дера ему повидать не удалось, и он вернулся в Альтхофен. Джереми Пембертон, служивший тогда при штабе 61-й бригады, входившей в состав 6-й танковой дивизии, вспоминает, как однажды вместе с фон Паннвицем и фон Рентельном инспектировал казачьи лагеря. Разговорившись, Пембертон и Рентельн обнаружили, что у них есть общий знакомый: граф Бенкендорф, сосед Пембертона по Саффолку. В этой дружеской беседе, которая велась по-французски, фон Рентельн ясно дал понять, что не питает никаких иллюзий насчет дальнейшей судьбы казаков13. 265 Фон Паннвиц частным порядком пытался спасти корпус от гибели. Эдуард Рентой, заместитель командира отдела ССО, в котором работал Чарлз Вильерс, присутствовал на совещании с генералом и его штабом в Клагенфурте. В запале стуча кулаком по столу, фон Паннвиц с жаром описывал боевые качества казаков и просил англичан взять корпус к себе на службу или передать его американцам. Рентой отправился звонить в штаб корпуса бригадному генералу Тоби Лоу, ныне лорду Олдингтону. Лоу подробно разъяснил, что они не вправе давать обещания такого рода и казакам придется сидеть в лагере до принятия решения. Так что, наверное, фон Паннвиц вернулся в Альтхофен с тяжелым сердцем. К тому же до него дошли весьма неприятные намеки, что немецким офицерам лучше всего улизнуть и тихонечко отсидеться в укромном месте14. Однако генерал не отказался от попыток связаться с английскими властями и объяснить им положение казаков. Несколько раз он просил майора Вильерса связать его с генералом Мак-Крири, посылал одного из своих штабных офицеров в штаб 5-го корпуса в Клагенфурте -- все напрасно15. Наверное, им постепенно овладевало отчаяние. Всего через несколько дней после того, как корпус расположился на новом месте, одно весьма авторитетное лицо намекнуло старшим офицерам корпуса, что их опасения не лишены оснований. Этим авторитетным лицом был командующий 6-й танковой дивизии генерал-майор Горацио Мюррей, чрезвычайно популярный и необычный офицер. Он терпеть не мог командиров, сводящих понятие служебного долга исключительно к передаче приказов вышестоящего начальства. "Зачем тогда вообще нужны генералы?"-- сказал он как-то по этому поводу. В середине мая Мюррей вызвал старших офицеров Казачьего корпуса в свой штаб в Клагенфурт и сообщил им по-немецки, что у него есть причины думать, что их могут отправить в СССР, а потому он советует им серьезно поразмыслить над ситуацией. Пока он не получил никаких инструкций, но -- имеющий уши да слышит. Этим выразительным намеком он закрыл совещание. Фон Паннвиц и его офицеры, бледные и растерянные, тут же уехали к себе. Мы можем лишь догадываться о чувствах фон Паннвица. С одной стороны, было бы безответственно сеять среди солдат панику и уныние. Всякие слухи такого рода наверняка подорвут дисциплину, к тому же ничего определенного генерал Мюррей не сказал. Казаки отчаянно цеплялись за надежду, что им удастся поразить воображение англичан отличной дисциплиной и хорошим поведением и это может сыграть свою роль при решении их судьбы. С другой стороны, если в лагерях начнется хаос и неразбериха, это послужит для англичан оправданием самых суровых мер. 266 Генерал Мюррей и его старшие офицеры относились к пленным с явной симпатией, так что имело полный смысл вести себя так, чтобы не потерять их расположения. Поэтому фон Паннвиц, вероятно, решил, что единственный разумный, хотя и недостаточный выход -- сохранять корпус и продолжать взывать к властям. Имелось и еще одно соображение. За два года между фон Паннвицем и его казаками возникли прочные узы взаимной симпатии, генерал чувствовал, что отвечает за них. Пока корпус не найдет прибежища где-нибудь в свободном мире, долг командира -- оставаться с солдатами и заботиться о них. Но он отвечал также и за немецких офицеров, добровольно пришедших в корпус. Он понимал, что, несмотря на все его призывы, англичане могут все же передать корпус Советам. И если казаков все-таки еще можно счесть предателями, то уж к немецким офицерам это определение никак не относится. Более того, в Женевской конвенции четко оговорено, что пленные, взятые в плен после окончания военных действий, должны быть немедленно переданы своей стране. Однако фон Паннвиц не исключал, что англичане сочтут немецких офицеров, разбросанных по разным полкам, составной частью корпуса и выдадут их. Вероятно, именно такого рода соображения и привели генерала к решению заменить немцев казачьими офицерами и создать "чисто немецкий полк или батальон", который состоял бы из одних немцев. Он предложил это англичанам 25 мая. Тем временем казаки и сами стали требовать, чтобы немецких офицеров заменили казаками; в некоторых отрядах даже начались волнения. Мотивы этого требования нам неизвестны; может быть, сказалось напряжение последних недель, или же казаки посчитали, что англичане благосклоннее отнесутся к ним, если будут считать их русским антисоветским войском, "третьей силой", а не наемниками под немецким командованием, немецкими пособниками. Но практический результат этих отчаянных планов был ничтожен и свелся к тому, что англичане получили разные списки казацкого и немецкого состава корпуса16. События, меж тем, не стояли на месте. Советские и английские офицеры встретились в Вольфсберге для уточнения планов по передаче всего Казачьего корпуса советским властям17. Дивизионные командиры получили последний приказ, оставалось лишь разработать отдельные детали операции. К концу мая корпус фон Паннвица находился на территории 5-го корпуса английской армии, под контролем трех разных групп: 6-й танковой дивизии, 46-й пехотной дивизии и 7-й танковой бригады18. 46-я пехотная дивизия, в ведении которой был генерал фон Паннвиц со штабом и основной состав корпуса, с 16 мая занима- 267 лась передачей русских военнопленных и рабочих в Юденбурге19. Теперь же ей предстояло подготовиться к внезапной выдаче Казачьего корпуса. Необходимым условием подготовки было соблюдение строжайшей тайны. Как отмечается в документах военного министерства, "если бы казаки узнали о плане выдачи, это привело бы к массовым побегам и самоубийствам"20. В приказе утверждалось -- лживо или, во всяком случае, необоснованно, что многие немецкие офицеры Казачьего корпуса повинны в военных преступлениях, разыскиваются советскими властями и, соответственно, подлежат выдаче Советам21. 26 мая фон Паннвицу сообщили, что он отстранен от командования корпусом. Вместе со 144 немецкими и 690 казачьими офицерами он был объявлен арестованным. Правда, многие офицеры сумели бежать22. Самого фон Паннвица перевели из здания его штаба в Альт-хофене севернее, в деревеньку Мюлен. Так начался его путь в Юденбург. Согласно казачьим источникам, английские офицеры предложили освободить фон Паннвица из-под стражи и.даже организовать ему побег. Но генерал отказался, заявив, что был с казаками в хорошие времена и не бросит их в плохие23. Это подтверждает и полковник Вагнер, которому удалось уцелеть. Он сообщил мне, что, получив предупреждение от англичан, немедленно позвонил фон Паннвицу и предложил ему бежать и присоединиться к югославским монархистам, четникам. Генерал ответил, что все его офицеры вольны поступать так, как считают нужным, он же не оставит казаков. Наверное, узы, связывавшие его с казаками, особенно укрепились после того, как 24 мая он был выбран походным атаманом -- ни один иностранец не удостаивался до тех пор такой чести. На этой церемонии присутствовали старшие английские офицеры, но вряд ли они оценили ее значение24. 28 мая генерал фон Паннвиц с группой немецких офицеров был передан в Юденбурге НКВД25. Здесь, на небезызвестном металлургическом заводе, он встретился с казачьими генералами Красновым, Шкуро, Домановым. Вместе с ними ort ехал до Бадена, потом их пути разошлись. Красновых отправили самолетом в Москву, фон Паннвиц остался в Австрии. Мы ничего не знаем о том, через что он прошел в застенках НКВД -- на Лубянке и в других местах; известно лишь, что он был повешен в 1947 году вместе с Красновым и Шкуро26. Таким образом, английское правительство, по сути дела, обрекло на бессудную расправу и смерть немецких офицеров, взятых в плен английскими войсками и являвшихся военнопленными. Основному составу корпуса предстояло повторить путь дома-новских казаков. Все приготовления были завершены к 25 мая27. Капитан Майкл Фрейер, в то время офицер разведки штаба 46-й 268 дивизии, хорошо помнит, как тщательно разрабатывались планы операции. Было собрано большое число трехтонок, в каждой -- по шоферу с напарником и по два охранника. Дорога, по которой предполагалось везти пленных, была освобождена, по всему маршруту расставили войска. Солдаты и оборудование набирались в пяти артиллерийских полках. Как и в случае с Домановым, англичане и здесь применили обманный маневр, сказали казакам, что их переводят в новые лагеря в Италии. Для казаков это была приятная новость, означавшая, что они отдаляются от советской зоны; и посадка в грузовики прошла без всяких осложнений. Примерно километров пятнадцать грузовики шли на юг, и на душе у казаков становилось все веселее. С каждой минутой они все дальше удалялись от своих врагов. Но вдруг головная машина колонны развернулась и с бешеной скоростью помчалась на север. Один за другим пролетали грузовики мимо стоящих на шоссе групп вооруженных английских солдат. Паника охватила казаков. На шоссе дождем посыпались часы, кольца, фотоаппараты. Кое-кто выпрыгнул из грузовиков (при такой скорости это означало верную смерть). По прибытии колонны в Юденбург многие казаки, спрыгивая из грузовиков, старались перевернуться в воздухе, чтобы, ударившись головой о землю, сломать себе шею. Рапорт об этом был подан в штаб дивизии28. 46-я пехотная дивизия провела еще одну операцию -- по возвращению отделившегося от корпуса полка казаков, не пожелавшего сдаваться англичанам. Это был 5-й Донской полк, единственный в корпусе, которым командовал русский -- полковник Иван Кононов, первый советский офицер, добровольно перешедший со своим полком к немцам. Не слишком разборчивый в вопросах морали и дисциплины, Кононов был, можно сказать, духовным сыном Шкуро. В его штабе имелся личный палач, здоровенный парень с золотыми серьгами, наполовину грек. По первому знаку Кононова этот детина с готовностью всаживал 9 граммов свинца во всякого, кто имел несчастье не угодить его командиру. Однако при сдаче корпуса англичанам Кононова в полку не было: его послали в качестве офицера связи к генералу Власову для переговоров об объединении различных антисоветских русских войск, действовавших в составе немецкой армии или параллельно с ней. В результате полковник избежал общей участи: сначала он отправился в Мюнхен, в американскую оккупационную зону, а затем эмигрировал в Австралию29. В отсутствие Кононова полком командовал подполковник Борисов. По неизвестным причинам, "бригада Кононова", как называли полк англичане, отказалась подчиняться генералу фон Пан-нвицу и его немецким офицерам и потребовала, чтобы англичане 269 считали ее отдельным полком. Встав лагерем около Клайн Санкт-Пауль, они творили буквально чудеса дисциплинированности и собранности, быть может, рассчитывая покорить сердца англичан30. Вечером 27 мая английский офицер сообщил подполковнику Борисову, что в 8 часов утра всех офицеров полка перевезут в специальный лагерь в северной Италии, откуда им впоследствии разрешат эмигрировать в Канаду. Офицеры подчинились приказу. Если у кого-то и возникали подозрения, маловеру тут же втолковывали, что англичане -- люди чести и никогда не допустят передачи пленных Советам... Казаков посадили в грузовики и отвезли в Юден-бург, где офицеру НКВД был вручен поименный список полка. Оказались они все на том же металлургическом заводе. Среди офицеров было множество эмигрантов, таких, как капитан Анатолий Петровский, покинувший Россию в 1920 году вместе с армией союзника Англии, генерала Врангеля. Он провел 11 лет в лагерях и вернулся на Запад в 1956 году совершенно больным человеком31. 30 мая оставшихся солдат, не подозревавших о судьбе офицеров, вывезли в горы, в обнесенный проволокой лагерь в Брюкле. Полковник Деннис Уоррел, командир батальона, которому была поручена охрана лагеря, ясно помнит прибытие примерно тридцати "красивых парней". В ту ночь, при свете двух мощных прожекторов, казаки, охваченные радостными предчувствиями свободной жизни, пели и плясали до утра. У них был прекрасный оркестр, и английские охранники быстро подхватили и начали насвистывать заразительные казацкие мелодии. Наутро всех отправили на север, в лагере остался только оркестр -- для увеселения отрядов, которым предстояло останавливаться в этом перевалочном пункте в ближайшие дни. От офицеров, сопровождавших конвои в Юден-бург, полковник Уоррел слышал все те же рассказы об офицерах и солдатах, кончавших с собой по дороге или сразу по прибытии на место. В числе самоубийц был и командир бригады32. В течение недели после 28 мая 46-я пехотная дивизия передала НКВД в Юденбурге 17 702 казака. Сюда входили также немецкие офицеры, 47 женщин, 5 детей и 7 священников (по меньшей мере один из них позже умер в Караганде)33. Аналогичная операция была проведена севернее, в районе, занятом отдельной 7-й танковой бригадой. В рапортах нет упоминаний о каких-либо инцидентах. В этом районе казаки находились на попечении бригадира К. К. Купера. Их лагерь был прекрасно организован по принципу самоуправления, там имелись школа, больница, оркестр. Так же, как и прочие английские командиры, бригадир Купер получил приказ о передаче казаков Советам, и его подопечным сказали, что они переезжают в новый лагерь в Италии. Все было устроено так, чтобы казаки до самого последнего момента не догадались об обмане: их повезли на юг, а потом кружной 270 дорогой свернули к Юденбургу. И лишь когда первые лучи солнца забрезжили над горами справа, пленные догадались, что их обманули, но было уже поздно: грузовики на полной скорости подъезжали к Юденбургу. Подавленные и потерянные, казаки покорно двинулись грустной чередой через мост. Эта операция вызвала отвращение у многих солдат 7-ой танковой бригады -- не только потому, что среди жертв были женщины и дети, но и потому, что этим английским солдатам еще раньше представилась редкая возможность узнать кое-что о природе коммунизма. Бригада воевала в Италии бок о бок со 2-м Польским корпусом, и солдаты наслушались от поляков таких основанных на личном опыте историй о жестокости и варварстве Красной армии, что не могли, подобно Сартру и О'Кейси, просто отмахнуться от них. А совсем недавно, когда бригада заняла район, где раньше стояли части Красной армии, солдаты смогли лично убедиться в варварстве своих союзников. Примеры вандализма попадались на каждом шагу: то, что оказалось невозможно разбить или поджечь, было загажено. Бесценные канделябры, подобранные в домах и замках, сбрасывались вниз и разбивались. Деревянные сиденья с унитазов были сняты: офицеры отправляли их на родину34. Судя по всему, не все казаки были переданы в Юденбурге. Один офицер, вероятно из 15-го Казачьего кавалерийского корпуса, рассказывал соседу по нарам в воркутинском лагере, как он и его товарищи, вызвавшиеся воевать за союзников на Востоке, были доставлены на советскую территорию самолетом незадолго до начала выдач в Юденбурге35. Оснований сомневаться в правдивости этого рассказа у нас нет, но трудно понять, чем была вызвана столь необычная процедура репатриации. К тому же, в доступных нам английских документах никаких упоминаний о подобной операции не обнаружено. Нам остается лишь описать выдачу казаков в районе, контролируемом 6-й танковой дивизией. Речь идет о части 1-й дивизии корпуса под командованием полковника Константина Вагнера. Утром 26 мая генерал-майор Горацио Мюррей, командир 6-й танковой дивизии, провел совещание по определению процедуры выдачи казаков. Совещание состоялось в замке, где находилась штаб-квартира бригадира Клайва Ашера, которому были поручены казаки. Генерал Мюррей не раз намекал своим офицерам, что не слишком огорчится, если казакам удастся бежать. Подобно своему прославленному тезке, адмиралу Горацио Нельсону, генерал знал, когда именно уместно поднести подзорную трубу к слепому глазу. Но теперь им были получены четкие приказы, и он должен был проследить за их выполнением. Не скрывая своего отвращения, генерал объяснил офицерам план операции. 271 Офицеры 6-й танковой дивизии реагировали на сообщение генерала совсем не так покорно, как их коллеги в 78-й дивизии. У многих инструкции вызвали нескрываемый протест. Полковник Робин Роуз Прайс из 3-го Уэльского гвардейского полка стал открыто возражать генералу и уступил только после длительной и бурной дискуссии. Мюррей, при всем отвращении к полученному заданию, все же не собирался откровенно игнорировать приказ. Кроме того, он считал, что те казаки, которые хотели бежать, вполне могли это сделать после его намека немецким офицерам о предстоящей выдаче. После совещания офицеры отправились в лагерь, чтобы разработать детальный план операции: для ее успешного проведения была необходима самая тщательная подготовка. Только в 6 часов вечера полковник Роуз Прайс вернулся в штаб своего батальона в Розегге -- чтобы отдать своим солдатам приказ "о выполнении самой неблагодарной задачи, какую только можно было придумать"36. Он был не единственным офицером в дивизии, которому предстоящая операция внушала отвращение. Пока полковник Прайс мрачно отдавал приказания своим солдатам, бригадир Ашер скакал на коне в Штирниц, к полковнику Константину Вагнеру. Он сообщил Вагнеру, что завтра казаков переводят в Вейтенсфельд, в лагерь за проволокой, и осведомился, сколько времени может занять такой переход. Вагнер ответил, что идти придется весь день -- с 5 утра до 8 вечера: дороги в горах узкие, 10 тысяч конных не могут двигаться по ним быстро. Ашер, кивнув, уехал, а через два часа прискакал назад -- проверить, как идут приготовления. Вагнер доложил о проделанной работе и затем, глядя бригадиру прямо в глаза, спросил: -- Господин генерал, я так понимаю, что лагерь за проволо кой -- это только первый шаг. Вторым будет выдача Советам, третьим -- Сибирь. Не так ли? Бригадир Ашер уклонился от прямого ответа: Мы ведь оба солдаты, полковник? Разумеется, господин генерал. В таком случае вы сами понимаете, что мы вынуждены подчиняться нашему политическому руководству. Вагнера навестил также симпатизировавший ему полковник Хиллс: Я помню, как он спросил меня, передадут ли их Советам. Я мог ответить лишь одно: я не вправе говорить об этом, но, конечно, такой вариант не исключен. Но он и сам явно догадывался, к чему идет дело. Я подарил ему двух форелей, пойманных в тот день в Гурке, и уехал37. 272 И Вагнер решил бежать. Он был убежден, что немецкие офицеры все равно ничем не смогут помочь казакам в сибирских лагерях, да к тому же, наверняка, немцев и казаков пошлют в разные ИТЛ. Старшим русским командиром в дивизии Вагнера был Владимир Островский. Вагнер все объяснил ему, рассказал о плане побега и посоветовал Островскому и другим казакам последовать его примеру. Затем, распрощавшись с Островским, он со своим денщиком-татарином двинулся в горы. Вспоминая читаные в детстве истории Карла Мая об индейцах, он пробирался через густые чащобы и по забитым камнями руслам горных рек. После долгого изнурительного пути они пробрались в спасительную Баварию, в американскую зону оккупации. В ту ночь мучительные сомнения и страхи не давали заснуть многим немцам, казакам и англичанам. Офицером связи между полковником Вагнером и штабом полковника Хиллса был молодой немец, граф фон Штольберг. В ночь на 27 мая, вспоминает Хиллс, он допоздна работал у себя в кабинете, когда адъютант объявил о приезде молодого Штольберга. Граф вошел в кабинет с седлом в руках и сказал: "Генерал, насколько я понимаю, нас завтра выдадут русским. Они перережут нам глотки, но я хочу перед смертью подарить вам это седло: я ведь знаю, как вы любите лошадей". И с этими словами он ушел. Позже Хиллс, к немалой своей радости, узнал, что Штольбер-гу удалось бежать38. Среди рядовых казаков, ничего не подозревавших о своей судьбе, по-прежнему царила полная безмятежность, установившаяся в лагерях после сдачи англичанам в начале месяца. Лейтенант Гарри Моф получил приказ со своим эскадроном явиться в казачий лагерь и подготовить казаков к завтрашнему дню. В ту ночь никто в лагере не сомкнул глаз. Неведомо откуда появилась выпивка, и веселье длилось до утра. Вокруг подвыпившего Гарри Мофа с пением и гиканьем гарцевали казаки, и англичанину захотелось тоже попытать счастья на казачьем коне. То-то было смеху, когда норовистая лошадь сбросила неуклюжего кокни! Празднество кончилось на рассвете. Бледный, с раскалывающейся головой, Моф построил казаков в ряд, и они двинулись по дороге39. Дорога усиленно охранялась, повсюду были расставлены отряды пехоты, транспортеры, патрульные машины. Один эскадрон был выслан в горы на розыски группы беглецов40. Местом назначения был большой, обнесенный проволокой лагерь в Вайтенс-фельде, подготовленный к приему казаков Уэльским гвардейским полком. Поскольку все немецкие офицеры исчезли, майор Остров- 273 ский оказался старшим по званию и по прибытии в лагерь явился к полковнику Роузу Прайсу. Разговор велся на причудливой смеси французского и немецкого, иногда приходилось обращаться за помощью к стоявшему поблизости офицеру-хорвату, уроженцу Америки. Полковник объяснил, что офицерам предстоит занять маленький сектор, а солдаты, под охраной, разместятся в большом. Островский спросил, что будет с ними дальше. Полковник ответил, что не знает; но хорват быстро сказал на своем родном языке, который Островский понимал, что всех казаков выдадут Советам. Островский попросил разрешения передать указания полковника казакам, которые еще были в пути, и поехал в штабной машине вдоль рядов конных казаков, сообщая страшную новость офицерам и советуя им бежать вместе с солдатами. Следуя этому призыву, казаки -- группами и поодиночке -- спешили скрыться за деревьями. Но дорога охранялась так усиленно, а колонна продвинулась уже так далеко, что остановить весь полк было невозможно. Вернувшись в лагерь, Островский с тяжелым сердцем следил за тем, как плотная колонна спешившихся казаков рассеивалась по лагерю в Вайтенсфельде. В ту ночь среди офицеров царило отчаяние. Все уже знали о завтрашней выдаче, хотя официально это никак не было подтверждено. Большинство офицеров не спали, хотя и не выходили из палаток, избегая пронзительно ярких прожекторов, направленных на лагерь. Когда зашла речь о побеге, все единодушно решили, что невозможно бросить рядовых казаков. В 6 часов утра появился английский сержант с дубинкой и приказал офицерам вставать, но они отказались подчиняться, пока им не сообщат об их судьбе. Сержант заявил, что ничего не знает, и привел майора, который тоже отговорился незнанием. Впрочем, майор Брюс Гофф нашел старшего офицера и, вернувшись к казакам, подтвердил их худшие опасения: они подлежат репатриации в СССР. (Такая откровенность вполне отвечала тактике генерала Мюррея, который наотрез отказался участвовать в обманном маневре, предпринятом другими английскими дивизиями.) Слова майора Гоффа вызвали взрыв возмущения. Казачьи офицеры кричали, что они сдались в плен англичанам, а не большевикам, растолковывали ничего не понимавшему майору, что в СССР их наверняка убьют, предварительно подвергнув мучительным пыткам, что лучше немедленная смерть сейчас, здесь, от руки англичан, чем выдача Советам. Пораженный этим неожиданным взрывом отчаяния, майор отправился к начальству за инструкциями и вернулся с группой старших офицеров во главе с полковником Роузом Прайсом. Островский узнал также полковника Джеймса Хиллса, сочувственно 274 поглядывающего на него. За колючей проволокой уже стояла наготове колонна грузовиков. Полковник Прайс объяснил, что получил приказ вернуть всех казаков в СССР -- и обязан этот приказ выполнить. Он тут же добавил, что маршал Сталин как будто пообещал амнистию всем, кто служил у немцев, и что самое разумное для казаков -- это мирно согласиться на выдачу советским властям и воспользоваться амнистией. Казачьи офицеры встретили это заявление криками недоверия. Многие из них жили в СССР и хорошо знали цену словам Сталина. Опять раздались требования немедленно расстрелять их на месте или, по меньшей мере, выдать каждому пистолет с одним патроном. Полковник, отрицательно покачав головой, предложил майору Островскому отдать приказ о посадке в грузовики, но майор категорически отказался и сказал своим офицерам, что не намерен выполнять приказы англичан и они вольны делать, что хотят. Тогда полковник Прайс отдал новый приказ: пусть те, кто готов подчиниться, отойдут вправо; те же, кто берет на себя смелость не выполнять приказы начальства -- встанут слева, и их немедленно расстреляют. Оказавшись перед таким выбором, казаки растерялись. Среди них находилась молодая женщина, вдова полкового врача. С ней случилась истерика. Судорожно вцепившись в свои пожитки, она залезла в ближайший грузовик и, рыдая, упала на пол. Большинство офицеров вместе с полковыми священниками тоже сели в грузовики, но человек 50, в том числе и Островский, остались. Есаул Буш подбежал к ним с криком: "Господа, поедем: лучше умереть от русской пули, чем от английской. Докажем большевикам, что казачьи офицеры умеют умирать!" Но его доводы не подействовали на офицеров, твердо решивших держаться до конца. Тех, кто добровольно сел в грузовики, провезли примерно с километр, но потом машины остановились и стали ждать. Еще с полдюжины грузовиков стояли наготове. Однако группа Островского не собиралась сдаваться. Офицеры простились друг с другом, находившийся среди них священник благословил каждого. По его совету они сели на землю: "расстрельная команда" Уэльского гвардейского полка уже стояла перед ними, и отец Федор Власен-ко справедливо заметил, что в сидящих на земле людей проще попасть. Минута шла за минутой, многие прощались с жизнью. Как писал позже один из казаков, автоматы направлены прямо на нас. Еще миг -- и прощай, жизнь! Переживания, связанные с приближением насильственной смерти, для меня были не новы, т. к. еще в 1918 году ЧЕКА семь раз выводила меня на расстрел. Как будто бы 275 подобное положение должно войти в привычку. На самом же деле было далеко не так: в каждом случае все повторялось с начала, каждый раз вся прошлая жизнь мгновенно пробегала перед глазами, каждый раз все окружающее отступало куда-то в сторону, делалось призрачным, как во сне. Казаки были бледны, но держались решительно; на лице майора Островского играла презрительная усмешка, священник утешал свою семнадцатилетнюю дочь Женю. Выждав еще немного, полковник Роуз Прайс понял, что казаков сломить не удалось. Он послал вестового сказать офицеру, командовавшему "расстрелом", чтобы солдаты опустили оружие, и снова повторил казакам приказ садиться в грузовики. Одновременно к проволочному ограждению подъехала бронированная машина и остановилась метрах в двадцати от казаков. Они не успели сообразить, что к чему, как из дула в башне машины хлестнула долгая струя жидкого пламени. Несколько секунд огонь пожирал участок пшеничного поля прямо перед машиной, во мгновение ока уничтожая все, способное гореть. Казаков опалило волной жара. Затем струя пламени иссякла, оставив черную полосу дымящейся выжженной земли. Казакам продемонстрировали действие самоходной огнеметной установки "Уосп" ("Оса"). Первоначальный напор огнеметной струи был столь мощным, что она едва не задела двух уэльских гвардейцев из охраны. Эта жуткая картина повергла в ужас даже самых бесстрашных казаков, а у двух девушек, находившихся с ними, началась настоящая истерика. С ротмистром Поповым, русским эмигрантом из Югославии, случился нервный припадок, с ужасным криком упав на землю, он бился в конвульсиях. Его тут же оттащили в ближайший грузовик. В этот момент полковник Прайс сказал казакам, что передумал: их не расстреляют, но свяжут -- если необходимо, то и с применением силы, -- и посадят р грузовики, хотят они того или нет. К казакам направилась группа солдат с дубинками, веревками и электрическими проводами в руках. Такой поворот событий привел майора Островского буквально в бешенство. Англичане только что получили неопровержимое свидетельство того, что казаки предпочитают смерть отправке в Советскую Россию, -- и все равно готовы их предать! Вскочив на ноги, он бросился к полковнику и вылил на него ушат ругательств на смеси всех доступных ему языков, обвиняя англичан в феноменальной наивности по части марксизма, в торгашеском подходе к жизни, в невыразимой гнусности иудиного греха, который они уже совершают, и в чисто британском лицемерии, когда рассуждения о демократии, чести и порядочности не мешают приносить молоху 276 коммунизма человеческие жертвы. Переводчик-хорват, запинаясь, переводил все это Прайсу. В самый разгар своей обвинительной речи Островский услышал, как один из казаков за его спиной закричал, что лучше уж добровольно сесть в грузовики, чем ехать связанными. В этом определенно был смысл: без веревок они смогут сбежать по дороге или, на худой конец, покончить с собой. Отдав полковнику честь, Островский неожиданно объявил, что они готовы подчиниться команде и сесть в грузовики, и, повернувшись к офицерам, отдал приказ о посадке, объяснив причины столь внезапной перемены. Казаки залезли в грузовики, а Островского куда-то повел майор Гофф. Куда именно -- никто не знал, и некоторые решили, что командира повели на расстрел за оскорбление английского полковника. Впрочем, мысли их были заняты совсем другим: грузовики вот-вот отойдут, следующая остановка -- после часа пути -- пункт выдачи Советам. Наверное, заплечных дел мастера из НКВД уже злорадно потирали руки в предвкушении их приезда. Казачий офицер по фамилии Сукало на ломаном немецком завел разговор с молодыми английскими охранниками в грузовике. Угостив их сигаретами, офицер коснулся темы о сталинском деспотизме. При упоминании имени генералиссимуса парни закричали: "Сталин -- гут". Но когда Сукало возразил, что совсем наоборот -- Сталин бандит, они снова заулыбались и закивали в знак согласия. Наконец Сукало прямо спросил солдат, как уйти от репатриации, на что те, без всяких колебаний, предложили побег: через несколько километров дорога круто пойдет в гору, машина замедлит ход -- вот тогда и надо прыгнуть и прятаться под деревьями. Конечно, им придется стрелять по беглецам, но охранники пообещали, что будут целиться выше голов. Похоже, в 6-й танковой дивизии все -- от старших офицеров до рядовых зеленых солдат -- относились к поставленной перед ними задаче с одинаковым отвращением. Колонна двинулась в путь. Сукало с замиранием сердца ждал подходящей минуты. Но, проехав километра два, машины вдруг остановились и с полчаса простояли на месте. Со своего места Сукало видел только следующий грузовик, на заднем фоне просматривались луга и проволока лагеря. Английские солдаты весело болтали -- для них такая остановка ничего не значила, это в казацких сердцах всякая неожиданность порождала новые надежды и страхи. Накануне ночью они написали письмо протеста против выдачи -- может быть, оно вдруг сработало? Или в дело вмешался фельдмаршал Александер со своей русской женой? А может, англичане просто ждут подкрепления, а тогда уж бежать и вовсе не удастся. Вдруг до них донеслись оживленные голоса. 277 Группа английских офицеров подошла к грузовику Сукало, и казак увидел улыбающееся лицо Островского, которого, как они считали, увели на расстрел. Но на самом деле, когда Островский согласился подчиниться приказу англичан, ему позволили ехать в Юденбург на его штабной машине. В сопровождении шофера-казака, денщика и своего верного терьера по кличке Карл Иванович, Островский сел в "фольксваген". Поскольку никто из английских солдат не понимал по-русски, майор мог свободно общаться со своими спутниками. Они единодушно решили при первой возможности свернуть в пропасть или реку: лучше покончить с собой сразу, чем ждать мучительной смерти от руки большевиков. Шофер начал было заводить мотор, но сцепление не работало, даже помощь дюжих гвардейцев не могла заставить машину сдвинуться с места. Стоявшие поблизости майор Гофф и полковник Прайс приказали солдатам сесть в грузовики общей колонны. Островского же майор Гофф взял в свой джип. Машина тронулась в путь. Островский, немного ободренный неожиданной задержкой, снова впал в уныние. Он думал о своей матери, живущей в Германии, и молился. Но тут вдруг за спиной послышался быстро приближавшийся треск мотоцикла. Майор Гофф приказал шоферу свернуть на обочину и подождать. Через секунду возле них остановился мотоцикл, с него спрыгнул английский солдат и, подбежав к джипу, что-то возбужденно сказал майору Гоффу. Тот внимательно выслушал, отдал приказ шоферу, и джип, сопровождаемый мотоциклистом, повернул назад. Островский ничего не понимал. Через несколько минут они снова были в лагере. У ворот стояла толпа возбужденно переговаривающихся англичан. Когда джип остановился под деревьями, английский офицер принес Островскому чай, печенье и сигареты, сказав, что нужно подкрепиться. В который раз за день Островский почувствовал, что настал его смертный час: наверное, сейчас его расстреляют. Тот же самый офицер, что нагнал их на мотоцикле, подойдя к нему с какими-то бумагами, попросил Островского подписать их. Казак решил, что это последняя формальность перед расстрелом, но английский офицер, улыбаясь, сказал ему: -- Вы спасены, вам нужно заполнить эту анкету. Пораженный Островский тут же осведомился о судьбе своих друзей, сидящих в грузовиках. Среди англичан опять поднялся шум, наконец, после оживленного обсуждения, к Островскому обратился старший офицер: -- Вы и все ваши друзья, белые русские и выехавшие за пределы Советского Союза до 1938 года, не подлежите выдаче, а потому пойдемте перепишем всех ваших друзей. 278 Только теперь Островский понял, что спасен. Выйдя из джипа, он вместе с группой английских офицеров направился к шоссе, на котором стояли грузовики. Подойдя к заднему грузовику, Островский многозначительно сказал выглядывавшим оттуда офицерам: -- Господа, вы все приехали из России тогда же, когда и я. Затем группа поочередно подошла к каждому из шести грузовиков. Везде задавались одни и те же вопросы и заполнялись одни и те же анкеты. Островский жестами и намеками давал понять офицерам, как именно им следует отвечать: все они эмигранты, бежавшие за границу задолго до войны, и потому не могут считаться предателями. Английский офицер, отвечавший за эту операцию и явно понимавший по-русски, посоветовал Островскому утихомириться, впрочем, одновременно намекнув, что вмешиваться не станет. Из-под брезента на втором грузовике выглядывал бледный несчастный бедняга Попов, не вынесший испытания огнеметом. Для него, бывшего царского офицера, служившего после революции во французском Иностранном легионе, это оказалось выше сил. Сошедшего с ума офицера отправили на санитарной машине в больницу. Опрос казаков был чистой формальностью. Островский без всяких помех продолжал намекать своим коллегам, как им следует отвечать, а английские офицеры, задававшие вопросы, явно не желали вдаваться в суть дела. Майор Георгий Дружакин до сих пор дословно помнит всю процедуру. Английский офицер, подойдя к нему, осведомился, где Дружакин жил до войны. Услышав в ответ "во Франции", он задал по-французски несколько вопросов насчет расположения улиц в районе площади Италии, где жил Дружакин. Удовлетворившись ответами майора, англичанин спросил, откуда приехали остальные казаки. Они все старые эмигранты, вроде меня. А вот эти молодые ребята? Они-то ведь не могли родиться до революции. Действительно, среди казачьих офицеров было немало молодых парней, бежавших из СССР, но Дружакин объяснил, что это дети эмигрантов, родившиеся в Югославии. По счастью, молодые люди за время пребывания в Югославии нахватались по сербскохорватски, так что сумели легко убедить офицера, проводившего опрос и с явной симпатией относившегося к казакам. В конце концов только трое -- верно, по глупости -- признали себя советскими гражданами, и их перевели в другой грузовик, где находились те, кто сел туда "добровольно". Офицер, занимавшийся опросом, свистнул в свисток (Дружакин на всю жизнь запомнил этот звук), и мотор грузовика взревел. Казаки, оставшиеся в грузовиках, подняли крик: они тоже старые 279 эмигранты, их тоже надо освободить. Но англичанин прокричал в ответ, что они добровольно сели в машины и должны ехать к месту назначения. Перед освобожденными офицерами на минуту мелькнули искаженные отчаянием лица товарищей, а затем машины скрылись за поворотом. Среди уехавших действительно было много старых эмигрантов. Путь их лежал в центр СМЕРШа в Граце, а оттуда -- в лагеря смерти в Кемеровской области, около сибирского города Томска. Группа из пятидесяти офицеров вернулась в лагерь в Вей-тенсфельде, обуреваемая различными чувствами. Тут были и радость неожиданного спасения, пришедшего буквально в последнюю минуту, и печаль об увезенных товарищах, и страхи, что и для них, быть может, опасность еще не миновала. Но англичане твердо заверили их, что теперь выдача Советам им не грозит. В тот вечер Дружакин, сняв фуражку, обнаружил, что совершенно лыс: от волнения у него выпали волосы. На другой день их отвезли на юг, в лагерь, где, к своему немалому удивлению, они обнаружили несколько тысяч русских эмигрантов. Полковник Рогожин рассказал приехавшим о полученных от англичан заверениях в том, что никто из лагеря Клейн Санкт-Бейт не будет выдан Советам. Действительно, через некоторое время всех обитателей лагеря освободили, и они нашли приют на Западе41. Между тем в Вейтенсфельде оставалось еще 4 тысячи казаков -- рядовых и младших офицеров. Т. М. X. Ричарде, капеллан Уэльского гвардейского полка, живо помнит свой визит к казакам. Многие пожилые казаки поразили его своим достоинством и осанкой. Некоторые -- вероятно, старые эмигранты,-- говорили по-английски. На другой день их "без всяких инцидентов" посадили в грузовики и довезли до железнодорожной станции Гурк, где они пересели на поезд. 30 мая в три часа дня все, за исключением нескольких конюхов, оставленных для присмотра за лошадьми, отбыли в Юденбург42. До самого города пленных сопровождали английские танки. Майору Уорру из 27-го Ланкастерского полка на пропускном пункте в Юденбурге офицер Красной армии (или НКВД) сказал, что всех казачьих офицеров расстреляют, а рядовых, если они будут работать, даже будут кормить43. Итоги операции 6-й танковой дивизии не слишком порадовали советских представителей. Все немецкие офицеры и множество казаков в результате намеков и предупреждений англичан бежали. Группу офицеров во главе с майором Островским вообще не выдали, а бригадир Ашер, в отличие от бригадира Мессона, наотрез отказался заниматься насильственной репатриацией женщин, и они были освобождены44. Обнаружив, что дневной улов намного ниже намеченной цифры, сотрудники НКВД в Юденбурге пришли 280 в ярость и послали жалобу генералу Мюррею. В тот же вечер генерал созвал совещание по этому вопросу и приказал 1-му батальону Стрелкового корпуса прочесать местность в поисках бежавших казаков. Майор Говард возразил: у него под началом всего 700 человек, а работать придется в лесистых труднопроходимых горах! Сколько же вам нужно народу? -- спросил генерал. Тысяч двадцать, -- ответил майор, повергнув генерала в растерянность. Ну что ж, постарайтесь сделать все возможное,-- бурк нул он. В конце концов люди майора Говарда нашли с десяток человек из нескольких тысяч сбежавших. Но ни Советы, ни генерал Мюррей не выразили по этому поводу никакого недовольства. Последний был даже вполне удовлетворен столь ничтожными результатами, а когда полковник Хиллс доложил бригадиру Ашеру о бежавших, тот "был очень доволен, что столько народу бежало", и сказал, что "не стоит на этот счет волноваться"45. Наш рассказ о судьбе относительно небольшой части казаков, находившихся под контролем 6-й танковой дивизии, затянулся, и некоторые читатели могут сказать, что спасение 50 казаков из 50 тысяч русских, переданных НКВД в Австрии, -- не такое уж крупное достижение. Но значение этого эпизода не ограничивается цифрами: история спасения Островского и его друзей доказывает возможность альтернативы политике Идена и МИДа. Если бы все английские офицеры отнеслись к выдачам так же, как офицеры 6-й танковой дивизии, -- большинство, если не все старые эмигранты избежали бы незаконной репатриации.

    ПРИМЕЧАНИЯ

Erich Kern. General von Pannwitz und seine Kosaken. -- Oldendorf, 1971, S. 161. A. Petrovsky. Unvergessener Verrat! -- MUnchen, 1961, SS. 145--146, 243--244. См.: Erich Kern, указ. соч., SS. 20--21. H. Бетелл ошибается, считая, что фон Паннвиц был родом из прибалтийских немцев и свободно говорил по-русски (см.: Nicholas Bethell. The Last Secret: Forcible Repatriation to Russia 1944-1947.-- London, 1974, p. 77). Gerald Reitlinger. The House Built on Sand.-- London, 1960, pp. 343--347. См.: Erich Kern, указ. соч., SS. 126--128. Об истории Казачьего корпуса см. также: Col. С. Wagner. Zur Geschichte des XV Kosaken-Kavallerie-Korps.-- Deutsches Soldatenjahrbuch 1972, Mflnchen, 1972, SS. 117--127. См.: Erich Kern, указ. соч., SS. 159--161. См.: Вячеслав Науменко. Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945 - 1947) , т. 2. -- Нью-Йорк, 1970, с. 320.- Информация любезно предоставлена полковником Эндрю Хорсбру-Портером. The King's Royal Rifle Corps Chronicle, 1945, Winchester, 1946, p. 55; Архив военного министерства Великобритании, 170/5026. Фотографии сдачи ору жия имеются в коллекции Имперского военного музея (25020-2). См. там же фильм А 927/2. См. фото из Имперского военного музея (25019). По сообщению Гарри Мофа. О диспозиции сдавшегося в плен 15-го кавалерийского корпуса см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4184; В. Науменко, указ. соч., с. 172--173, 321; A. Petrovsky, указ. соч., SS. 147, 225. Сообщение полковника Хиллса. Рассказ предшественников Хиллса в кн.: Pe ter Huxley-Blythe: The East Came West -- Caldwell, Idaho, 1964, p. 97, неточен и,вероятно, основан на недоразумении. Сообщение Джереми Пембертона. Полковник фон Рентельн был передан НКВД в Юденбурге 28 мая, некоторое время пробыл в лагере в Сталинске, южнее Новосибирска, и, по слухам, умер в тюрьме (см.: В. Науменко, указ. соч., с. 325). Фельдмаршал Александер впоследствии утверждал, что его ста тус посланника не был нарушен, поскольку не гарантировал неприкосновен ности (Sven Steenberg. Wlassow: Verrater oder Patriot?-- Kln, 1968, S. 229). Информация получена от покойного Эдуарда Рентона. Информация получена от майора Артура Редли, офицера связи при штабе 8-й армии. Он познакомился с офицером фон Паннвица, майором Гиммигофеном, под Клагенфуртом. См.: Архив военного министерства Великобритании, 204/7211; В. Науменко, указ. соч., с. 146. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4241. 282 Выдача состоялась 28 мая (см. там же сообщение бригадира Клайва Ашера, который подтверждает причину выдачи). См. там же, 170/4352. Там же, 170/7211. Там же, 170/4352. 22. См. там же, 170/4352, 4241. 23 См.: В. Науменко, указ. соч., с. 137--138, 141, 321. См. там же, с. 137, 145. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4241. Несколько не мецких офицеров бежали именно в это время. Розыскной бюллетень 46-й дивизии см. там же, 170/4353. См. также: Николай Краснов. Незабываемое. -- Сан-Франциско, 1957, с. 43, 64; Erich Kern, указ. соч., SS. 195--196. Рассказ казацкого автора о действиях фон Паннвица после его прибытия в Юденбург, по-видимому, плод авторского воображения (см.: В. Науменко, указ. соч., с. 138--142). См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4352. Информация получена от М. Фрейера. См.: S. Steenberg, указ. соч., S. 217. Сообщение полковника Константина Ваг нера. По его мнению, написанная К. Черкасовым биография Кононова -- не надежный источник. См.: Архив военного министерства Великобритании, 204/7211. Рассказы казаков -- участников событий об этом эпизоде см. в кн.: A. Petrovsky, указ. соч., SS. 102--104, 267--273; В Науменко, указ. соч., с 175--177. Информация предоставлена полковником Денисом Уореллом. См. также: Ар хив военного министерства Великобритании, 170/5000; Laurence E. Stringer. The History of the 16th Battalion the Durham Light Infantry 1940-1946. -- Graz, n. d., p 63--64. См.: A. Petrovsky, указ. соч., S. 103. Анализ всех статистических данных име ется в Архиве военного министерства Великобритании, 170/4353. В это же время было возвращено более 7 тысяч лошадей. Некоторое время после выда чи казаков лошади оставались на попечении казачьих конюхов. Генерал-май ор сэр Джон Уинтертон вспоминает, что видел в это время табуны лошадей в советской зоне. Информация предоставлена генерал-майором К. К. Купером. Bernard Roeder. Katorga: An Aspect of Modem Slavery. -- London, 1958, p. 21. Информация получена от генерала Горацио Мюррея и полковника Робина Роуза Прайса. См. также: Архив военного министерства Великобритании, 170/4337,4982,5026. Информация получена от бригадира Клайва Ашера, полковников Джеймса Хиллса и Константина Вагнера. 38 По сообщению полковника Хиллса. Информация получена от Гарри Мофа. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4631, а также 170/4832. 283 В основе рассказа об инциденте в Вейтенсфельде лежат опубликованные вос поминания казачьих офицеров: В. Островского, А. Сукало (см.: В. Науменко, указ. соч., с. 143--171) и А. Протопопова (см.: A. Petrovsky, указ. соч., SS. 73--78). Использованы, кроме того, свидетельства очевидцев: майора Ге оргия Дружакина, бригадира Клайва Ашера и полковников Джеймса Хиллса, Робина Роуза Прайса и Генри Говарда и его преподобия Т. М. X Ричардса. См. также: Архив военного министерства Великобритании, 170/5026. В Им перском военном музее хранится кинопленка с парадом уэльских гвардейцев в Клагенфурте 21 мая (А 933/2). Информация получена от его преподобия Т. М. X. Ричардса. По его словам, в то время было сделано множество фотографий. К сожалению, они, вероятно, либо утеряны, либо уничтожены Как сообщил мне майор Д. Р. П Льюис, адъю тант полка, в полковых архивах фотографий не сохранилось. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4629. Информация получена от полковника Эндрю Хорсбру-Портера. См.: В. Науменко, указ. соч., с. 152. Информация получена от генерала Горацио Мюррея, бригадира Клайва Ашера и полковников Джеймса Хиллса и Генри Говарда.

    Глава 11 ИНТЕРЛЮДИЯ: ТАЙНА, ОСТАВШАЯСЯ НЕРАСКРЫТОЙ

26 мая, за два дня до того, как казачьих офицеров обманом заманили в Шпитталь, некий чиновник британского МИДа в официальном документе подтвердил, что англичане намерены передать советским властям "всех советских граждан". Формулировки документа точны и однозначны: Те, кто по английскому закону являются советскими гражданами, подлежат репатриации... всякое лицо, не являющееся (повторяю: не являющееся) по английскому закону советским гражданином, не подлежит (повторяю: не подлежит) репатриации в Советский Союз, если только данное лицо не выражает желания вернуться1. Далее дается определение понятия "советский гражданин": лицо, родившееся или проживавшее в пределах границ СССР до 1 сентября 1939 года и не принявшее другого гражданства или не получившее нансеновский паспорт, выдаваемый лицам, не имеющим гражданства...2 Согласно этому определению, миллионы русских, уехавших из России во время революции и гражданской войны и никогда не живших при советской власти, не являлись советскими гражданами и обозначались термином "старые эмигранты" -- в отличие от "новых эмигрантов", то есть бывших советских граждан, бежавших из СССР. Все без исключения "старые эмигранты" либо не имели гражданства, либо были подданными государства, в котором жили, и хотя по рождению они были русскими, никто не утверждал, что они являются советскими гражданами. Генерал Васильев на одном из заседаний советской комиссии по репатриации сказал, что советскими гражданами являются "все те, кто до плена или вывоза в Германию был гражданином какой-либо советской республики", и заявил, что только такие лица подлежат репатриации3. Ни один старый эмигрант не имел права 285 самовольно присвоить себе советское гражданство. Как объяснял один советский чиновник, политика советского государства в этом вопросе предельно ясна. Формально всякий русский может претендовать на советское гражданство, но получить его не так-то просто. Его надо заслужить4. Английское правительство с самого начала репатриации разъясняло различие между советскими и несоветскими подданными. Через несколько дней после того, как с нормандского побережья стали прибывать в Англию первые русские пленные, МИД пояснил, что "меры по репатриации не применяются к лицам советской (русской -- Н. Т.) национальности, не являющимся советскими гражданами". Речь шла о лицах, "имеющих не советские или нансеновские паспорта"5. Это определение, принятое по совету Патрика Дина, МИД переслал в Госдепартамент США6. Кристофер Уорнер в связи с этим заметил: "Мы не должны включать в нашу статистику русских эмигрантов, поскольку у них имеются нансеновские паспорта"7. Следовательно, позиция МИДа была определена вполне четко: Поскольку... советское правительство просило о репатриации исключительно советских граждан, мы не можем проходить мимо случаев, когда нам становится известно, что репатриации собираются подвергнуть несоветского гражданина8. Так, в соответствии с этой политикой, русских эмигрантов в Риме заверили, что они не подлежат репатриации9. В марте 1945 года генерал Ратов попытался контрабандой протащить на судно, идущее в Одессу, одного белоэмигранта. Английские власти вовремя вмешались в дело, и выяснилось, что этот человек во время гражданской воины воевал в армии барона Врангеля, затем эмигрировал и 22 года прожил во Франции, не имея гражданства. Генерал Ратов немедленно отказался от каких-либо притязаний на эмигранта, сославшись на недоразумение, а Патрик Дин потребовал "заявить решительный протест советскому правительству", при этом, впрочем, добавив: "как только это окажется удобным". Правда, сотрудник министерства А. И. Ламберт был вынужден санкционировать выдачу советским представителям одного бывшего белогвардейца, эмигрировавшего в 1920 году ("иначе Советы житья бы нам не дали"), но о том, чтобы официально придерживаться такой линии, не было и речи10. И все же Николай Краснов и другие казаки, находившиеся в Австрии, подверглись насильственной репатриации, что поразило 286 даже советских представителей. В Юденбурге советский генерал Долматов с удивлением спросил, почему осуществляется выдача старых эмигрантов", которых, насколько ему известно, советские власти не требовали. В связи с этим один старый эмигрант рассказывает, как офицер НКВД, узнав, что стоящий перед ним казак до войны жил на Балканах, воскликнул: "Так вы эмигрант? Вы не подлежите эмиграции. Тов. Сталин не претендовал на старых эмигрантов. Почему вы здесь?"12 А у подполковника СМЕРШа такое вероломство англичан, коварно обманувших своих друзей, вызвало приступ бурного веселья13. Казалось бы, столь явное отступление от принятой линии объясняется двумя причинами: либо тут имело место трагическое недоразумение, либо эта уступка -- результат продуманной политики. Как ни странно, почти никто из исследователей не занимался этим вопросом. По мнению казачьих авторов, это еще одно следствие английской политики умиротворения и предательства, но такая трактовка мало что объясняет. Лорд Хенки, бывший старший чиновник МИДа, выражал "глубочайшее сожаление, что в жару и страшную неразбериху лета 1945 года оказалось невозможно... вдаваться в каждое индивидуальное дело", из-за чего и были совершены "отдельные ошибки"14. Кое-кто высказал предположение, что включить старых эмигрантов в число репатриируемых посоветовал англичанам генерал Доманов15. Но английские офицеры, к которым он мог бы обратиться с таким предложением, утверждают, что ничего об этом не знают. Да и вряд ли генерал Китли нуждался в советах Доманова и пошел бы ему в этом навстречу. Других предположений пока как будто не выдвигалось. Но независимо от того, был ли этот эпизод запланирован или же явился трагической ошибкой, несколько тысяч ни в чем неповинных людей были, в результате, обречены на смерть или муки; и поэтому нелишне было бы узнать, кто же принял решение, приведшее к столь страшным последствиям. Прежде всего следует отметить, что если считать это решение ошибкой, то ошибка была грандиозных размеров. Белоэмигранты отнюдь не затерялись среди многих тысяч казаков, находившихся под контролем 78-й дивизии английской армии. Среди казачьих генералов, переданных советским представителям в Юденбурге, один лишь Доманов был -- по советскому и английскому определению -- советским гражданином. Остальные -- Петр и Семен Красновы, Шкуро, Соломахин, Султан-Гирей Клыч, Васильев и многие другие -- были известными эмигрантами, покинувшими страну после гражданской войны. По ведомостям Казачьего стана, не меньше 68% офицеров Доманова, или около 1430 человек, являлись старыми эмигрантами16. Среди рядовых и млад- 287 ших офицеров, а также женщин и детей это соотношение существенно меньше, но вряд ли мы преувеличим, предположив, что по меньшей мере 3 тысячи обитателей Казачьего стана были старыми эмигрантами, не подлежавшими репатриации. Никак нельзя сказать, что старые эмигранты не старались привлечь внимание к своему статусу. Султан-Гирей прибыл в лагерь в Шпиттале в полной форме царского офицера17, генерал Ку-чук Улагай размахивал перед всеми своим албанским паспортом18. В Пеггеце многие показывали растерянному майору Дэвису нансе-новские паспорта и паспорта различных европейских стран19. Вообще у командиров Зб-й пехотной бригады и 78-й пехотной дивизии вполне могло создаться впечатление, что у казаков заправляют делом исключительно старые эмигранты. Буквально все казацкие представители, с которыми вступали в контакт генерал Арбетнот и бригадир Мессон,-- генерал Васильев, Николай Краснов, Ольга Ротова, капитан Бутлеров -- были несомненно старыми эмигрантами. В военном дневнике бригады Мессона упоминается о наличии "царских эмигрантов" среди добров'ольцев, пришедших во власовскую армию20. Кроме того, это были не обычные эмигранты. Большинство представителей старшего поколения воевало в Первой мировой войне, в которой Англия и Россия были союзниками. Мало к кому из белых генералов англичане относились с таким почтением, как к Андрею Шкуро. 2 июня 1919 года он был награжден орденом Бани21 за героические действия, совершенные совместно с английскими войсками22. Конечно, с 1919 года мир сильно изменился. Казаки уже не были союзниками англичан, а Шкуро сотрудничал с немцами -- хотя в основном чисто номинально23. И тем не менее -- во всех приказах английского командования относительно выдачи казаков неоднократно подчеркивалось, что не советские граждане выдаче не подлежат. 21 мая бригадир Мессон получил первый такой приказ из штаба 5-го корпуса от генерала Китли. Этот текст представляется нам крайне важным. Тема: определение русских граждан. В связи с обсуждением 21 мая в штабе 5-го корпуса вопроса о выдаче советских граждан. 1. В последнее время штаб получил сведения о случаях, в которых возникали сомнения по поводу того, следует ли считать членов некоторых формирований и групп советскими гражданами и репатриировать их в СССР. Ниже перечислены правила, которыми следует руководствоваться в этих случаях. Члены русского "шуцкорпса" (в том числе и румыны) не 288 считаются советскими гражданами впредь до последующих распоряжений. Советскими гражданами считаются: группа атамана, 15-й Казачий кавалерийский корпус (в том числе казаки и калмыки), резервные отряды генерал-лейтенанта Шкуро, кавказцы (в том числе мусульмане). 2. Отдельные случаи будут рассматриваться только в порядке исключения. При этом будут применяться следующие правила: а) Всякое лицо, находящееся теперь в наших руках, примкнув шее ранее к немецкой армии или частям, воюющим на стороне немцев, и проживавшее в пределах СССР по состоянию на 1938 год, считается советским гражданином и подлежит выдаче. б) Впредь до дальнейших указаний не считаются советскими гражданами лица русского происхождения, если они к мо менту вступления в немецкую армию не проживали в СССР по крайней мере после 1930 года. в) Во всех сомнительных случаях следует считать данное лицо советским гражданином24. Николас Бетелл в книге "Последняя тайна" замечает: Приказ Китли, где говорилось о нераспространении репатриации на русских, не проживавших в России с 1930 года, противоречил его же собственному приказу от 24 мая, в котором четко указывалось, что все офицеры без исключения будут отосланы на родину. Имейно приказ от 24 мая и имел реальную силу25. Приказ от 24 мая, в частности, гласил: Чрезвычайно важно, чтобы все офицеры, особенно старшие командиры, были окружены и чтобы никто не мог бежать. Советские войска придают этому чрезвычайное значение. По-видимому, обеспечение выдачи офицеров они будут считать проверкой доброй воли англичан. Лорд Бетелл заключает из этого, что выдача белоэмигрантов производилась по прямому распоряжению генерала Китли и нижестоящие офицеры просто подчинились его четким, хотя и несправедливым инструкциям. Но давайте ознакомимся с самим приказом. Вот что сказано в первом параграфе: 1. Определение. В этом письме термин "казаки" употребляется по отношению к советским гражданам, которые воевали на стороне 10--2491 289 врага либо сотрудничали с ним. Сюда же относятся лица, приставшие к их лагерю, и немецкие офицеры. Определение советского гражданина см. в письме штаба [5-го корпуса] 405/G от 21 мая26. Ссылка на это определение имеется и в оперативных инструкциях 78-й дивизии от 28 мая: В соответствии с условиями Ялтинского соглашения, все со ветские граждане, находящиеся у союзников, подлежат воз вращению в СССР. В этом приказе термин "советские граждане" обозначает лиц советской национальности, включая и членов их семей, на ходившихся в лагере, которые воевали на стороне врага или сотрудничали с ним. Определение дано в письме штаба 5-го корпуса за номером 405/G от 21 мая, посланном только в 36-ю бригаду27. Бригадир Мессон и его штаб знали о всех этих приказах, но до командиров батальонов они не дошли. Мессон лишь сказал полковнику Малколму, что "репатриации подлежат все", ни словом не обмолвившись о том, что на многих этот приказ не распространяется28. В подробном рапорте бригадира Мессона об операции, датированном 3 июля, в частности, говорится: а) На Ялтинской конференции было решено, что все совет ские граждане, находящиеся на территории, занятой союз никами, подлежат возвращению в СССР. Командир 36-й пе хотной бригады был уведомлен об этом обстоятельстве око ло 20 мая 1945 г. б) Письмо 405/G от 21 мая 1945 г. послужило руководством к тому, кого считать советским гражданином. Следует отме тить, что, хотя в этой директиве говорилось о рассмотрении индивидуальных случаев лишь в исключительных обстоятель ствах, в 36-й пехотной бригаде были приняты все возмож ные меры, чтобы исключить несоветских граждан из числа репатриируемых... Последняя фраза звучит весьма загадочно: если сие должно означать, что при выдаче казаков проводилась проверка гражданства, то это не соответствует действительности. До завершения основной части выдач полковник Малколм фактически не имел полномочий проводить проверку. Правда, майор Дэвис по собственному почину избавил нескольких человек от перевозки в Юден- 290 бург, но это был акт личного милосердия, не санкционированный штабом бригады -- более того, штабу неизвестный. Приказ у полковника Малколма был совершенно однозначен: все без исключения должны вернуться в СССР. Вопрос, однако, не в том, что рапорт 36-й бригады не вполне соответствовал действительности, а в том, что из него со всей непреложностью следует: в штабе бригады "Определение советского гражданства", данное в письме от 21 мая, рассматривалось как безусловно действующее, более того, как инструмент для различения советских и не советских граждан. В свете этого очевидного факта нельзя согласиться с утверждением лорда Бетелла, будто Приказ от 24 мая отменял или заменял собою "Определение". Если, как было показано выше, в приказе, полученном Мес-соном, четко оговаривалось, что репатриации подлежат только советские граждане, почему же около 3 тысяч старых эмигрантов были обманом или силой доставлены на советский приемный пункт в Юденбурге? Бригадир Мессон, ныне генерал, объяснил автору, что он получил устный приказ начальства, уполномочивающий его выдать всех казаков, находящихся под его контролем, независимо от их гражданства. С его точки зрения, этот устный приказ полностью исключал всякую возможность не выдавать казаков, не являющихся советскими гражданами. Генерал Мессон объясняет: В бригаде все уже какое-то время участвовали в активных операциях29 и привыкли действовать по устным приказам, часто даже без всякого письменного подтверждения. Никому из нас не пришло бы в голову использовать письменные приказы для невыполнения переданных устных распоряжений. Я нисколько не сомневался в приказаниях, отданных мне командирами и старшими офицерами штаба. Действительно, устные инструкции, полученные Мессоном, не допускали двух толкований: У меня тогда сложилось впечатление, что все офицеры должны быть отосланы на Восток -- мне и до сих пор так кажется. Это подтверждали все беседы с высшими командирами и их штабами, и мне не раз говорили, что приказ исходит из штаба фельдмаршала Александера и является выражением политики правительства его величества... Повторяю, мне чрезвычайно ясно дали понять, что все офицеры подлежат выдаче... и что до выдачи никаких индивидуальных проверок проводить не следует, во всяком случае, не в моем районе.

    10*

291 По утверждению генерала Мессона, именно это заставило его проигнорировать все вышеизложенные оговорки насчет исключения несоветских граждан из числа репатриируемых. Сам он вполне принял это объяснение. Действительно, проведение официальной проверки гражданства было связано с большими трудностями. При имевшихся скудных ресурсах сложно было разработать действенный механизм проверки и не менее сложно было организовать ее так, чтобы казаки ничего не заподозрили и не начались бы массовые побеги. Положение усугублялось тем, что подготовка к выдаче проводилась в очень быстром темпе. Все это правда. Тем не менее, другие офицеры, связанные с этими операциями, говорили автору, что препятствия были преодолимы Генералы Мюррей и Бредин и майор Дэвис, задачи которых были очень широки и разнообразны, от планирования операции до ее осуществления, не сомневаются в возможности проведения проверки в Пеггеце. Ведь, в конце концов, у многих эмигрантов имелись иностранные и нансеновские паспорта. Еще существеннее то, что проверка гражданства считалась само собой разумеющейся. Во всех районах Италии и Австрии, контролируемых союзными армиями (за исключением случая, о котором идет речь), принимались меры для того, чтобы обеспечить возвращение на родину только тех освобожденных или взятых в плен русских, которые подпадали под условия Ялтинского соглашения. 6 мая штаб союзных армий дал точное определение понятия "советский гражданин". 22 мая штаб 5-го корпуса запросил вышестоящее начальство о подтверждении английской политики в этом вопросе. В тот день штаб ВКЭСС послал им телеграмму со следующими разъяснениями: Выдача всех советских граждан, которых возможно пере дать без применения силы, производится непосредственно 8-й армией. Все прочие подлежат эвакуации в 12-ю армейскую группу. Определение советского гражданина дано в майском письме штаба ВКЭСС... В отношении казаков следует обращаться к письму А 4073 от 21 мая30. В общем и целом проверка была всегда довольно приблизительной и в основном сводилась к подтверждению заявления пленного о том, что он не является советским гражданином31. Правда, можно возразить, что трудно применить подобный метод к большой массе народа, как в Лиенце. Тут стоит рассказать историю двух формирований, о которых в этой книге еще не упоминалось. В районе Санкт-Бейта и Шпитталя в плен английским войскам сдалась дивизия, в которой было около 10 тысяч украинцев. 292 Это формирование было создано немцами в Галиции в 1943 году и называлось Waffen SS Panzer Grenadier Division Galizien. В начале 1945 года часть была переименована в 1-ю Украинскую дивизию под номинальным командованием украинского генерала Павло Шандрука. Такая перемена была связана с запоздалой попыткой немцев создать "третью силу" из антикоммунистических славян, но фактически командиром дивизии оставался генерал СС Фрей-таг, который вместе с другими немецкими офицерами предусмотрительно исчез перед сдачей в плен. Пока дивизия поджидала прибытия войск 8-й армии, Шандрук, как в свое время фон Паннвиц, писал англичанам письма о том, что ждет его людей по возвращении в СССР, и просил не передавать их советским властям. Кроме того, он послал посредника к командующему польскими частями в Западной Европе генералу Андерсу с просьбой похлопотать за украинцев перед англичанами. 8 мая к англичанам отправился еще один парламентер, и дивизия сдалась в плен. Шандрук послал меморандум английскому верховному командованию, разъясняя положение украинцев как народа и утверждая, что их нельзя считать советскими гражданами32. Сам Шандрук бежал в американскую оккупационную зону, в Баварию. Дивизия же в составе 10 тысяч человек находилась под контролем английского 5-го корпуса в районе Шпитталя на Драве, в том самом злосчастном городе, где Доманов и другие офицеры Казачьего стана провели ночь с 28 на 29 мая по пути в Юденбург. Офицерам и солдатам Шандрука повезло больше. Их не выдали советским представителям, а перевезли в мае в лагерь в Белларии (Италия). Отсюда они в октябре были переведены в другой лагерь по соседству, в Кесенатико, и пробыли там до мая 1947 года33. Советская разведка знала о существовании этой дивизии, в состав которой входили и советские, и польские граждане. В июле на Потсдамской конференции Сталин лично потребовал, чтобы их вернули в СССР, и Черчилль пообещал уделить этому делу самое пристальное внимание. На совещаниях с фельдмаршалом Александером 18 августа и в последующие дни советский представитель по делам репатриации генерал Базилов настаивал на репатриации этих "10 тысяч советских граждан" в соответствии с Ялтинским соглашением. Но английские военные власти провели тщательную проверку, и в ноябре мидовский чиновник написал, что в "Украинской дивизии советскими гражданами являются только 112 человек, остальные -- лица со спорным гражданством". Короче говоря, всем тем украинцам, кто добровольно не согласился на репатриацию, позволили остаться на Западе. Несмотря на опасность протестов со стороны британского конгресса тред-юнионов, большинство их летом 1947 года приехало в Англию и получило там работу. 293 Украинская дивизия была крупной добычей, ускользнувшей от советских властей. То же самое случилось и с белоэмигрантским "шуцкорпсом" из Сербии. Это было единственное сохранившееся целиком формирование старой русской императорской армии. Когда армия Врангеля в 1920 году эвакуировалась из Крыма, многие ее офицеры и рядовые нашли прибежище в Югославии. Король Александр разрешил им поселиться в стране, оказал материальную помощь, позволил сохранить некое подобие армии. Здесь была даже собственная военная школа, где готовили офицеров для будущего антибольшевистского войска: белоэмигранты надеялись, что новое поколение подхватит идею борьбы за освобождение России34. После оккупации Югославии Германией в 1941 году Тито развернул подготовку к захвату власти в стране. Его партизаны, среди прочего, постоянно нападали на русских эмигрантов, и им в целях самообороны пришлось в 1942 году создать военное формирование из пяти полков, под командованием генерала Стейфона. Немцы, признав это формирование, снабдили его оружием и немецкой формой. Командиром стал полковник Анатолий Рогожин, бывший офицер личной охраны императора, участник гражданской войны. Когда в начале 1945 года немецкий Юго-Восточный фронт стал трещать по швам, корпус с боями отступил на север и вошел в Австрию одновременно с 15-м Казачьим корпусом фон Паннвица. 12 мая 1945 года Рогожин со своим полком сдался англичанам. Пленных содержали в Клейн Санкт-Вейте, в том же районе, что и фон Паннвица. Через год все эти 4500 человек были освобождены и получили разрешение поселиться на Западе35. И Украинская дивизия Шандрука, и корпус полковника Рогожина в основном состояли из русских по происхождению, но англичане решили, что Ялтинское соглашение к ним не относится. Они были ограждены от советских притязаний, а позже их распустили и разрешили остаться в свободном мире. Но почему же Шандрука и Рогожина не выдали советским властям в Юденбурге, вместе с Домановым и фон Паннвицем? Ведь они были в одинаковом положении? Начнем с украинцев. Советы требовали их возвращения так же настойчиво, как и в других случаях. Более того, Сталин лично говорил об Украинской дивизии на совещании Большой тройки. В отличие от казаков Доманова, люди Шандрука до самой сдачи в плен яростно воевали против советских войск. Согласно условиям сдачи в плен, все военные формирования стран Оси должны были оставаться на месте и сдаваться в плен противостоящей им союзной армии; то есть, строго говоря, Шандрук должен был бы сдаться маршалу Толбухину. Наконец, Украинская дивизия, в отличие от казаков, формально являлась частью войск СС -- это обстоя- 294 тельство, казалось, должно было бы побудить Советы еще настойчивее требовать ее возвращения; и вряд ли англичане сопротивлялись бы такому требованию. Не менее странно, что "шуцкорпс" тоже был избавлен от угрозы насильственной репатриации. Узнав о выдаче своих друзей-белоэмигрантов в Юденбурге, полковник Рогожин испугался, что теперь очередь за ним36. И хотя большую часть его корпуса составляли старые эмигранты, рассчитывать на это не приходилось, так как этот статус не помог генералу Краснову и сотням других офицеров. Во время передачи казаков Советам никакой проверки ни в одном из полков, о которых мы рассказываем, не проводилось, так что никто не мог сколько-нибудь точно судить о соотношении советских граждан и лиц со спорным подданством. На самом деле среди украинцев был большой процент советских граждан -- по оценке члена дивизии Миколы Волынского, около 20 %. Деннис Хиллс, английский офицер, владевший русским и проводивший проверку, приводит значительно большую цифру -- свыше 50 %. Люди полковника Рогожина в основном были белоэмигрантами и детьми эмигрантов, но, конечно, и здесь было немало советских граждан: корпус имел мобилизационный пункт в Одессе во время ее оккупации румынами37. Еще до выдачи казаков десятитысячная Украинская дивизия была переведена из Австрии в безопасную Италию, а лагерь в Клейн Санкт-Вейте, выделенный приказом от 21 мая как не подлежащий репатриации, в это же самое время стал пристанищем для русских эмигрантов. Слухи о статусе рогожинского формирования, находившегося в Клейн Санкт-Вейте, дошли до Лиенца и лагерей 15-го Казачьего корпуса, и именно здесь полковник Вагнер советовал искать прибежище майору Островскому. Тот, правда, рассудил иначе; но многие пробрались сюда из Лиенца через горы, избежали судьбы своих товарищей38, спаслись, но так и не смогли понять, на каком основании англичане отобрали часть белоэмигрантов для репатриации, а другим разрешили остаться. Мы не знаем мотивов, которыми руководствовался 5-й корпус при отборе "русских" частей для репатриации. Но выбор был сделан, причем сделан поспешно. Что касается украинцев, то тут на решение англичан могло повлиять обращение Шандрука к генералу Андерсу. Многие украинцы были гражданами Польши, и вряд ли поляки, союзники Англии, сидели бы сложа руки и молча наблюдали за отправкой тысяч своих соотечественников в советское рабство. А что сказал бы Ватикан о принесении в жертву нескольких тысяч верных католиков? Сомнительно, чтобы реакция Ватикана дошла до ВКЭСС или штаба 5-го корпуса уже в начале мая, 295 но генерал Шандрук и в самом деле воззвал к Папе, и 5 июля Папа обратился к союзникам с протестом против насильственной репатриации украинцев39. У рогожинских белоэмигрантов никаких влиятельных друзей не было. Как ни удивительно, но похоже, что корпус был спасен стараниями одного-единственного англичанина. Полковник Рогожин, который мог бы рассказать всю историю с начала до конца, уже умер, однако один из его подчиненных описал мне их первую встречу с англичанами. В Австрии в месторасположение корпуса пришел отставной английский офицер, работавший для Красного Креста. Выяснив, кто эти люди и откуда они, он сказал, что служил в военной миссии при Белой армии и, как и они, считает их недавнюю борьбу против партизан Тито продолжением войны с большевизмом. Человек решительный и энергичный, он, преисполнившись готовности сделать все возможное ради старых боевых товарищей, отправился в полевой штаб. Какие аргументы пустил он в ход -- нам неизвестно, но ему удалось зарегистрировать корпус как состоящий целиком из белоэмигрантов и потому не подлежащий репатриации. Этим офицером был полковник Уолтон Линг, заместитель представителя Красного Креста по помощи гражданскому населению в Северной Италии, в 1919-20 годах служивший при британской военной миссии офицером связи с Деникиным и Врангелем40. Мы не располагаем документами, которые могли бы пролить свет на то, как и на каком уровне было принято решение относительно корпуса Рогожина. Мы знаем лишь, что уже 21 мая корпус был окончательно объявлен не подлежащим экстрадиции. Но то, что протесты одного-единственного офицера, выраженные достаточно энергично, могли в тех обстоятельствах спасти сотни и тысячи жизней, подтверждается многочисленными примерами. Вот что рассказывает писатель Брюс Маршалл, бывший в то время подполковником и служивший под началом полковника Логана Грея в Австрии: Однажды, в отсутствие полковника Грея, мне было приказано сообщить белоэмигрантам в наших лагерях, что им предстоит перевод в другие лагеря русских пленных. Затем мне надлежало погрузить их всех, в том числе женщин и детей, на грузовики, вывезти в советскую зону и передать советским представителям. Я заявил решительный протест, сказав, что это негуманный и не подобающий англичанину образ действий. Не знаю, в результате ли моего протеста (я видел, что старшему офицеру, отдававшему приказ, все это было столь же отвратительно, как и мне), но в ближайшие 48 часов приказ был отменен...41 296 Похоже, штаб 5-го корпуса умел балансировать на проволоке: когда кто-либо возражал против выдачи советским властям несоветских граждан, штаб поспешно отступал, и никаких дипломатических неприятностей не было. Случаи с украинской дивизией и "шуцкорпсом" убеждают: массовые проверки гражданства не просто были возможны -- они осуществлялись на практике. Поэтому спорить здесь не о чем: и в казачьих частях вполне можно было произвести проверку, с тем чтобы репатриировать только и исключительно советских граждан, как то предусматривалось Ялтинским соглашением. Вообще, всякий раз, когда английские офицеры посылали запросы относительно положения несоветских граждан, находящихся на их попечении, следовали инструкции по проведению проверки. Так были спасены в последнюю минуту майор Островский и его друзья. И вот как это произошло. 28 мая, перед переводом казаков в лагерь в Вейтенсфельде -- откуда их должны были отправить в Юденбург,-- казачий офицер Георгий Дружакин разговорился с командиром английского батальона майором Генри Говардом. Дружакин спросил англичанина, передадут ли их Советам. Майор, который и сам ничего не знал, ответил, что вряд ли. Позднее, уже в Вейтенсфельде, Дружакин упрекнул Говарда в обмане, но тот резко ответил, что он солдат и обязан подчиняться приказам. Дружакин спорить не стал, но попросил майора передать кое-что фельдмаршалу Александеру: -- Спросите его, действительно ли в приказе сказано, что мы, старые эмигранты, воевавшие против большевизма с самой революции, должны вернуться назад. Я понимаю, что советские граждане должны вернуться, но неужели действительно приказ касается нас, старых царских офицеров? Этот вопрос заставил майора Говарда призадуматься. Он долго размышлял над ним в ту ночь, а наутро поделился своими сомнениями с другими офицерами. На следующий день он присутствовал на конференции, устроенной бригадиром Ашером. Сам бригадир всячески старался найти предлог, чтобы избавить часть офицеров от насильственной репатриации, и внимательно выслушал Говарда, поднявшего этот вопрос. Еще раньше, после сдачи казаков в плен, майор послал своему отцу, бригадиру Чарлзу Говарду, "весьма мрачный отчет о здешних делах". В ответе сэр Чарлз, бывший тогда Парламентским приставом при палате общин, заметил, что никакое правительственное соглашение не может требовать насильственной репатриации русских, бежавших за границу до нынешней войны. Клайву Ашеру это утверждение показалось долгожданной лазейкой. В письменных приказах, выданных 6-й бронетанковой дивизии, весь 15-й Казачий кавалерийский корпус (в котором служили майор Островский и его друзья) опре- 297 делился как состоящий из одних советских граждан, но в следующем параграфе давалось определение советского гражданина как лица, проживавшего в СССР до 1939 или, по крайней мере, до 1930 года,-- а под это определение старые эмигранты никак не подпадали. Другой командир батальона, присутствовавший на этой конференции, отметил в своем военном дневнике: Поскольку у нас в приказе четко оговорено, что только советские граждане подлежат возвращению в СССР, но в то же время наши подопечные классифицируются как советские граждане, эти два приказа очевидным образом противоречат друг другу, так как 50 казаков, о которых шла речь, не были в Советском Союзе с 1920 года. Именно в это время майор Островский и 50 его офицеров отправлялись против своей воли в Юденбург. Грузовик с офицерами уже пристраивался в хвосте колонны, когда майор Говард примчался на своем джипе в лагерь. Пулей вылетев из машины, он побежал к полковнику Роузу Прайсу и объявил ему о новом повороте дела. Полковник, которому до крайности не нравилась поставленная перед ним задача, немедленно начал действовать. Все бросились к телефонам, транспорт был остановлен, на другом конце провода тоже возникло полное замешательство -- и наконец пришел ответ, что отсрочка разрешена. Проверка принесла ожидаемые результаты: группа из 50 человек оказалась в категории несоветских граждан -- среди них... был даже генерал42. Этот инцидент по-новому освещает не только события, имевшие место в районе 78-й дивизии, но и характер основных решений и намерений 5-го корпуса. Совершенно ясно, что устные приказы, которым бригадир Мессон придавал первостепенное значение, не дошли до бригадира Ашера, занимавшегося тем же, что и Мессон. Благодаря этому Ашеру удалось спасти 50 человек, строго придерживаясь письменных указаний. В этой связи стоит отметить, что офицерам 6-й бронетанковой дивизии было все равно, о каких русских идет речь -- красных или белых. Более всего они хотели спасти ни в чем неповинных людей43. Иначе обстояли дела в районе 78-й пехотной дивизии. 20 мая или накануне бригадиру Мессону сообщили, что согласно Ялтинскому соглашению, "все советские граждане... подлежат возвращению в СССР". 21 мая Мессону было передано точное определение "советского гражданина". По-видимому, оно было послано 298 в ответ на его запрос, поскольку текст гласил, что определение высылается из-за нескольких специфических случаев, донесения о которых поступили в штаб корпуса. Из другого источника мы узнаем, что "письмо 5-го корпуса 405/G от 21 мая вручено только 36-й бригаде"44. Вероятно, именно 36-я бригада Мессона запросила уточнения -- в ответ на "многочисленные петиции" казаков, упомянутые в рапорте бригадира. Но 29 мая, через 8 дней после того, как бригадир Мессон получил запрашиваемое им определение советского гражданства, в его штаб в Обердраубурге было доставлено следующее послание из штаба 8-го Аргильского полка в Лиенце: Вчера вместе с казачьими офицерами был вывезен Гермоген Родионов. Последние 15 лет он проживал в Париже и не является советским подданным. Он, по-видимому, учитель. Его семья живет во Франции, и в казачьем лагере он оказался по ошибке. Мы просим вашего совета. Очень вероятно, что в казачьем лагере находится целый ряд лиц, не являющихся советскими гражданами. Какие распоряжения есть насчет таких людей?45 Бригадир Мессон уже больше недели знал, "какие распоряжения есть насчет таких людей", но не удосужился передать информацию. Запрос о Родионове был получен в 4 часа дня 29 мая. В это время французский учитель уже находился в руках СМЕРШа в Юденбурге. На эту судьбу его обрекли устные приказы, "имеющие первостепенное значение". Противники проверки оперировали одним-единственным доводом: ее, де, трудно проводить. Но в отношении казачьих офицеров это совершенно не соответствовало действительности. Большинство их были старые эмигранты, и ничего не стоило провести среди них проверку, когда они были собраны вместе в Шпиттале 29--30 мая46. Тут возникает еще одно невыясненное обстоятельство. Сегодня генерал Мессон откровенно признается, что в районе его бригады никакой проверки не проводилось. По его словам, это было неосуществимо, да и к тому же -- он ведь получил устные приказы, в которых не имел права сомневаться. Однако вскоре после выдачи, 3 июля, штаб его бригады составил подробное описание операции, в котором было сказано следующее: В 36-й пехотной бригаде были приняты все возможные в данных условиях меры для того, чтобы несоветские граждане не оказались среди лиц, переданных советским властям. В статистику было включено неизвестное количество пере- 299 мещенных лиц, не являющихся советскими подданными... Отсутствие документов, а также скорость и секретность эвакуации исключали возможность исчерпывающей проверки, однако во время эвакуации были приняты меры по отделению лиц, явно принадлежащих к этой категории47. На самом деле ничего подобного не происходило. Проверка гражданства казаков началась только 4 июня, и тогда же полковник Малколм впервые услышал о том, что выдаче подлежат лишь советские граждане. После этого в пеггецком лагере была открыта канцелярия, где старые эмигранты могли зарегистрироваться, представив документы -- настоящие или фальшивые -- о том, что они не являются советскими подданными48. Затем казаков разделили: в Пеггеце остались зарегистрированные старые эмигранты, а ниже в долине устроили лагерь для новых эмигрантов49. Однако это мероприятие бригадный штаб провел лишь после того, как основной состав казаков был благополучно передан .Советам. В общем создается впечатление, что казаки в долине Дравы оказались в особой категории. Они являли собой наименее военное из всех русских формирований, содержащихся в Австрии, они единственные не воевали на Восточном фронте, среди них, как было известно, исключительно большой процент составляли не советские граждане -- и несмотря на все это они были выданы. На батальонном уровне офицеры 78-й дивизии вообще, не подозревали о разнице между "старыми" и "новыми" эмигрантами, а старшие офицеры, бывшие в курсе дела, получили приказы, которым были вынуждены подчиниться. 78-й пехотной дивизией командовал генерал-майор Роберт Арбетнот. Подполковник Г. И. Бредин, работавший тогда в штабе дивизии, отвечал за моральное состояние солдат. Ему по долгу службы пришлось принимать жалобы со всех сторон (в том числе и от его собственного батальона) по поводу предполагаемой репатриации казаков, и он, в свою очередь, сообщил Арбетноту, какое настроение царит в дивизии. Я полагаю, сэр, это будет очень трудная операция, и я не знаю, как поведут себя солдаты в случае сопротивления со сторо ны казаков. Я прекрасно все понимаю, -- ответил Арбетнот. -- По смотрим. Мне это тоже крайне не нравится, но, разумеется, все может пройти вполне гладко, и наши страхи окажутся напрасны. Больше генерал ничего не сказал, но позже Бредину стало известно, что после этого разговора Арбетнот направился прямо к командиру корпуса генерал-лейтенанту Китли и высказал резкие возражения против задачи, порученной его дивизии. Бригадир 300 К. И. Трайон-Вильсон, служивший тогда в штабе 5-го корпуса, помнит, как Арбетнот несколько раз являлся с протестами, причем выражался настолько резко, что генерал Китли в конце концов был вынужден строго приказать ему подчиниться. Арбетнот уступил и вернулся в штаб, решив, что по крайней мере операцию следует провести по возможности бескровно50. После главных выдач 1--2 июня тысячи казаков бежали, и англичане выслали в горы патруль для окружения беглецов. Отношение солдат к поставленной перед ними задаче во многом определялось личными качествами их командиров. Некоторые ограничились беспорядочными поисками, окружая тех казаков, которые буквально сами шли к ним в руки, другие же убивали или калечили тех, кого не могли поймать. Всего в июне было поймано 1356 казаков и кавказцев (общее число беглецов оценивается в 4100 человек)51. В порядке исключения штаб бригады позволил советским представителям,-- вероятно, сотрудникам СМЕРШа,-- контролировать поисковые операции. О таком советском представителе рассказывает капеллан Аргильского полка Кеннет Тайсон: Он был в военной форме, но, насколько я помню, без всяких знаков различия. Он настоятельно предлагал свои услуги в качестве переводчика, хотя по-английски говорил с запинками и обладал скудным запасом слов. Нельзя сказать, чтобы он проявлял навязчивость, но у солдат сложилось впечатление, что он прислан сюда следить за выполнением операции. Тайсон подчеркивает, что советский офицер был больше похож на чиновника, чем на офицера. Но "чиновники" такого рода имели оружие и стреляли по бежавшим казакам. Вероятно, это единственный случай, когда английским солдатам было приказано сотрудничать с работниками СМЕРШа в охоте за русскими беглецами52. В 6-й бронетанковой дивизии все было совсем иначе. Там генерал-майор Горацио Мюррей сам предупредил немецких офицеров корпуса фон Паннвица об ожидавшей их участи, явно рассчитывая, что они не замедлят скрыться. Получив приказы, он "не делал никаких попыток выяснить, как надлежит выполнять их". Ему казалось, "что чем они туманнее и расплывчатее, тем лучше". В районе, контролируемом дивизией Мюррея, побеги были самым обычным делом. "Я знаю, что мы потеряли множество русских,-- объяснил генерал.-- Охраны никакой не было". Но на просьбу советских допустить сотрудников СМЕРШа к участию в поисковых операциях он ответил категорическим отказом53. Невозможно точно сказать, сколько человек спаслось в результате, но цифра 301 эта, несомненно, приближается к нескольким тысячам и составляет большую часть казаков, находившихся под контролем дивизии54. Впрочем, такое разное отношение к делу двух командиров интересно не только в плане реальных последствий. Генерал Арбетнот протестовал против отданных ему приказов -- и подчинился им. Генерал Мюррей протеста не выразил, но сделал все, чтобы свести до минимума эффективность этих приказов. 78-я пехотная дивизия генерала Арбетнота приняла чрезвычайные меры предосторожности перед главными операциями, во время и после них, чтобы обеспечить выдачу казаков советским властям. Напротив, в районе 6-й бронетанковой дивизии приказы выполняли с прохладцей, то и дело их нарушая. Однако никто не попрекнул этим ни генерала Мюррея, ни бригадира Ашера. Не получили они и ничего похожего на устный приказ, отданный бригадиру Мессону и отменяющий проверку. Совсем наоборот. Едва в Вейтенфельде были обнаружены старые эмигранты, 5-й корпус начал проверку гражданства. Контраст окажется еще большим, если взглянуть на отношение англичан к казачьим командирам. Полковник Вагнер, второй по старшинству офицер Казачьего кавалерийского корпуса, бежал без всяких помех. Все данные говорят за то, что и генерал фон Паннвиц мог при желании скрыться. И, как мы убедились, возможность избежать репатриации была предоставлена не только немецким офицерам корпуса (все это не вызывало никаких протестов в штабе 5-го корпуса). Напротив, в 78-й дивизии были приняты чрезвычайные меры по предотвращению побегов старших командиров. В частности, генералы Краснов и Шкуро с самого начала находились на особом положении. Краснов дважды писал Александеру, своему боевому товарищу 1919 года, объясняя, что ждет его, Краснова, и казаков в случае выдачи Советам. Письма эти куда-то бесследно исчезли, а между тем старшие офицеры уверяли меня, что если бы все шло положенным чередом, они бы непременно были переданы адресату. Через несколько дней после вручения англичанам второго письма (знали об этом только сам Краснов и Доманов) казачьим офицерам было предложено явиться на "конференцию" к Александеру. Краснов и Доманов связали одно с другим -- и порадовались столь быстрому ответу. Если Британский генеральный штаб хотел устроить руководству казачьего войска западню, о более благоприятной возможности он не мог и мечтать. Англичанам было чрезвычайно важно заманить Краснова на "конференцию". Как вспоминает переводчик Бутлеров, майор Дэвис, сообщая Доманову о "конференции", добавил: "...Пожалуйста, не забудьте предупредить генерала Краснова: командующий [Александер] очень заинтересован встречей с ним"55. Около полудня 302 в гостиницу ген. Доманова явился английский генерал высокого роста и еще раз подтвердил приказ, данный майором Дэвисом, и добавил: "Пожалуйста, не забудьте передать мою просьбу и старику Краснову. Вас очень об этом прошу"56. Единственным высоким английским генералом в том районе был бригадир Мессон, но он категорически утверждает: Я не приезжал к Доманову и понятия не имею, кто мог там побывать 28 мая. Все мы носили тогда полевую форму, рубашки или свитера с минимальными знаками различия, так что иностранец вполне мог ошибиться в чине. Быть может, "генерал", о котором идет речь, на самом деле был штабным офицером или офицером разведки из дивизионного или корпусного штаба?57 Похоже, что генерал Краснов на протяжении всей этой тонкой операции оставался объектом особо пристального внимания. Его машина первой выехала из Лиенца. По прибытии в Шпитталь английский офицер, сверяя имена казачьих генералов и штаба по списку, специально поинтересовался, здесь ли генерал Краснов58. Его, впрочем, невозможно было ни с кем перепутать: возраст, ордена и уважение, оказываемое ему казаками, безошибочно выделяли его из общей массы. Полковнику Брайару передали последнюю петицию об отсрочке, написанную по-французски генералом Красновым, с просьбой отослать копии королю Георгу VI, архиепископу Кентерберийскому и в штаб-квартиру Международного Красного Креста. Полковник согласился и, несомненно, сделал это, однако никакого следа петиции в архивах нет: она наверняка не попала по назначению59. Советские коллеги не меньше англичан были заинтересованы в том, чтобы генерал Краснов без помех проделал путь к выдаче. И встречавший казаков полковник НКВД первым делом осведомился, "кто в этой группе генерал Краснов"60. Второй по популярности среди казаков фигурой был легендарный Андрей Шкуро. В отношении него тоже были приняты специальные меры предосторожности. За две ночи до "конференции" Шкуро ворвался в спальню генерала Соломахина и, чуть не плача, рассказал, что англичане хотят арестовать его и передать Советам. Действительно, на рассвете за ним явились английские солдаты и увезли его в джипе в Шпитталь, где его содержали под строгим арестом в помещении возле бараков. Когда на следующий день прибыли остальные казачьи офицеры, его не перевели к ним. Он оказался вместе с другими только 29 мая, при отъезде в Юденбург, где офицеры СМЕРШа встретили его с тем же вниманием, что и Краснова. 303 Чем можно объяснить такое отношение к Шкуро? В официальных английских документах сказано просто: Генерал Шкуро (из казачьего резервного полка) был послан в Шпитталь на два дня раньше, так как продвижение его полка закончено. Полк перешел под командование генерала Доманова. В рапорте имеется в виду переброска полка Шкуро 20 мая из Тамсвега в Лиенц61. Однако это объяснение представляется неубедительным. С какой стати нужно было поручать Доманову, под командованием которого и без того находилось уже около 25 тысяч человек, еще и функции командира резервного полка? Трудно поэтому не придти к выводу, что Шкуро, арестованный втайне от казаков62, для того и был арестован, чтобы не смог убежать. Наверное, мы докопались бы до правды, если бы не таинственное исчезновение двух важных документов, о которых можно судить по краткой записи в военном журнале 36-й бригады: Примечание: описание казачьих сил в целом и участия генерала Шкуро в организации в частности см. в двух письмах, написанных им командиру 36-й пехотной бригады и переданных в 78-ю дивизию в досье "Письма 129 (G) 36-й пехотной бригады от 23-24 мая"63. Но в военных дневниках бригады этих писем нет -- они пропали. Генерал Мессон припоминает, что получал какое-то послание Шкуро, но подробности выветрились из его памяти. Из краткого описания можно понять, что Шкуро пространно объяснял в письме положение казаков и цели их борьбы. Он рассказывал также о себе, о сотрудничестве с англичанами в войне против большевиков в 1918-19 годах, за что король Георг V пожаловал ему орден Бани, и о том, что после победы коммунистов в 1919 году он постоянно живет за границей. Эти письма наверняка были доставлены генералу Арбетноту и, скорее всего, генералу Китли. Если бы они сохранились, у нас были бы неопровержимые доказательства того, что английское высшее командование в Австрии прекрасно знало о незаконности и моральной нечистоплотности выдачи Шкуро Советам. Генерал Китли впоследствии заявил, что если белоэмигрантов и выдавали Советам -- то лишь по ошибке, и присутствие в генеральских бумагах писем Шкуро безусловно противоречило бы этому утверждению. Похоже, что судьба Шкуро была решена на конференции штаба 5-го корпуса утром 21 мая, поскольку он единственный из каза- 304 ков назван в приказе как подлежащий репатриации. Поэтому, когда один кавказец-офицер в лагере в Шпиттале, в гражданскую войну являвшийся начальником Шкуро, раздобыл себе паспорт, удостоверяющий югославское гражданство64, полковник Брайар тотчас освободил его, не запрашивая никаких инструкций. Но тот же полковник категорически отказался освободить Шкуро, имевшего иностранный паспорт. Подводя итоги, можно сказать, что передача офицеров в Ли-енце вообще и Краснова со Шкуро, в частности, была не ошибкой, совершенной каким-нибудь заваленным работой штабным офицером в минуту стресса, но тщательно спланированной операцией. Меры предосторожности по изоляции казачьих офицеров от солдат были применены только к войскам Доманова, и поэтому объяснение, будто это было вызвано необходимостью предупредить организованное сопротивление, звучит просто отговоркой. На самом деле все эти особые меры принимались для того, чтобы обеспечить выдачу Советам царских генералов, которых так жаждали заполучить Меркулов и СМЕРШ. Приказ по корпусу от 24 мая гласил: В высшей степени важно, чтобы все офицеры и прежде всего старшие офицеры содержались под особым наблюдением, исключающим всякую возможность побега. Советские военные власти придают этому первостепенное значение... Следует отметить еще одно важное обстоятельство. 28 мая один казак в Шпиттале увидел в руках у английского солдата красивый кинжал и шашку, принадлежавшие Шкуро65. Забавное упоминание об этом оружии имеется в инструкциях штаба 78-й дивизии: Относительно шашки генерала Шкуро. Ее пока не следует передавать Советам. Подлежит хранению в 78-й дивизии в ожидании дальнейших инструкций... Шашки других офицеров подлежат передаче в соответствии с предыдущими инструкциями66. Вероятно, местом назначения шашки был тот же самый музей МВД, который стал пристанищем и для формы генерала Краснова67. Итак, мы пришли к выводу, что речь идет не об ошибке, а о тщательно разработанном плане. Но если это действительно так, то кто принимал решение? К сожалению, ответить на этот вопрос не просто. Чем выше мы поднимаемся по командной лестнице, тем скуднее становятся документы и свидетельства. Тем не менее ясно, что решение исходило из штаба 5-го корпуса, где все факты 305 были прекрасно известны. Мы уже отмечали, что послания Шку-ро были получены в штабе 78-й дивизии, -- однако мы не знаем, были ли они переданы в 5-й корпус и при каких обстоятельствах они пропали из архивов. В 5-м корпусе было принято решение поддержать ходатайства Рогожина и Шандрука, не выдавать Советам "шуцкорпс" и украинскую дивизию. Остается признать очевидное: в том же 5-м корпусе получили -- и отклонили -- аналогичные ходатайства генералов Краснова и Шкуро. Вскоре после выдачи казаков командующий 5-м корпусом генерал Чарлз Китли представил свою собственную версию событий. В июле работники английского Красного Креста в Австрии получили сообщение о том, что английская армия применяла силу при выдаче пленных, причем многих репатриированных Советы, вероятно, расстреляли сразу же после выдачи. Хуже того, в сообщении говорилось и о том, что среди переданных Советам были русские белоэмигранты, ранее жившие в Западной Европе. Все это находилось в таком вопиющем противоречии с принципами Красного Креста, что встал вопрос об отзыве персонала Красного Креста из британских войск в Австрии. Это было крайне неприятно. Красный Крест играл важную роль, и англичане не могли допустить публичного скандала, да еще на тему, явно неподходящую для ушей общественности. Генерал Китли лично договорился о встрече с леди Ли-мерик, заместителем председателя военной организации английского Красного Креста. Вот что она рассказывает: На мой вопрос, как обстоит дело с перемещенными русскими... он ответил, что были два инцидента, из-за которых и возникла вся история. Во-первых, несколько тысяч казаков были взяты в - плен (последние три с половиной года они воевали в рядах немецкой армии, носили немецкую форму и являлись военнопленными). С ними было около полутора тысяч русских мужчин, женщин, детей. Они представляли собой вооруженное формирование, разделенное на полки. Согласно ранее установленной линии, было решено вернуть этих людей в СССР. Очевидно, некоторые сопротивлялись, но, как утверждал генерал, дело обошлось двумя выстрелами и никто при этом не был ранен. Затем пленные были опрошены и согласились вернуться на советскую территорию со своими женами и детьми. Мужчины вернулись без какого бы то ни было нажима, женщины сначала протестовали по наущению священника, но затем последовали за ним в поезд. Английский офицер, сопровождавший их до советской территории, слышал, как представитель советских сил объяснял им, что теперь они подлежат перевоспитанию, чтобы стать хорошими советскими гражданами, что им придет- 306 ся как следует поработать, но наказывать их никоим образом не будут. Нет никаких доказательств того, что их расстреляли. Я спросила, известно ли ему, где жили воевавшие еще за царя казаки, о которых идет речь: в районах СССР, оккупированных немцами, или же они жили до войны в Центральной Европе. Он сказал, что не знает и выяснить это было при выдаче невозможно -- не исключено, что кто-нибудь из них и был белоэмигрантом, но никаких доказательств этого они не представили, и единственный непреложный факт -- это то, что они воевали в немецкой армии68. На основе этого разговора леди Лимерик написала благожелательный отчет для Красного Креста, и дело было закрыто69. С тех пор версия генерала Китли была принята за официальную. 14 мая 1952 года подполковник Освальд Стейн в письме в "Тайме" опровергает обвинения, выдвинутые другой влиятельной леди, графиней Атоль-ской. Стейн, занимавший в 1945 году ответственный пост в Союзной контрольной комиссии в Австрии, утверждает, что "в английской зоне Австрии единственными русскими, репатриированными против их воли, ...были граждане СССР". Он повторил это утверждение через два года в статье на ту же тему70. Приказал ли Китли собственной властью провести операцию, или он, в свою очередь, получил инструкции сверху? А если так, то насколько люди, отдававшие приказы, были осведомлены о присутствии в Лиенце белых генералов? Устный приказ игнорировать инструкции о проверке гражданства пленных бригадир Мессон получил, вероятно, к 26 мая. Следовательно, утверждение в рапорте Мессона от 3 июля, что проверка проведена, было сделано с целью ввести кого-то в заблуждение. Но кого? Есть серьезные основания полагать, что таким образом в неведении держали фельдмаршала Александера, которому 14 мая Китли писал: По совету Макмиллана, я сегодня предложил советскому генералу из штаба Толбухина немедленно передать Советам всех казаков. Я объяснил, что не в моей власти сделать это без вашего разрешения, но что мне хотелось бы знать точку зрения Толбухина, и, если она совпадает с моей, то я обращусь к вам с официальным запросом. Я не вижу смысла задерживать этот огромный контингент советских граждан, которые безусловно являются источником разногласий между нами и Советами71. Александер разрешения не дал. Через три дня, 17 мая, в телеграмме Объединенному комитету начальников штабов, он запросил инструкции относительно сдавшихся в плен казаков: 307 С целью ослабить скученность в южной Австрии нам срочно нужны инструкции относительно окончательного решения вопроса о судьбе... примерно 50 тысяч казаков, в том числе 11 тысяч женщин, детей, стариков. Они были частью немецких вооруженных сил и воевали против союзников... Немедленное возвращение их в страну их происхождения может оказаться губительно для их здоровья. Прошу как можно скорее сообщить решение относительно того, как с ними поступить72. Совершенно ясно, что Александер не знал, что делать: иначе почему бы он стал требовать инструкций по вопросу, который, по всей видимости, уже был решен кабинетом в сентябре?73 Срочность, о которой упоминает Александер, объяснялась в значительной степени необходимостью решить проблему размещения и содержания казаков. К тому же, их присутствие прямо за линией фронта могло бы осложнить ситуацию в случае возможного конфликта между английскими и югославскими войсками. Поэтому англичане развернули подготовку по переводу казаков под контроль 13-й армии США, в южную Германию74. Параллельно с рассмотрением этих планов и последующим отказом от них, миссия Объединенного комитета начальников штабов в Вашингтоне настаивала на решении вопроса на высшем уровне, отмечая в то же время, "что на казаков распространяется Ялтинское соглашение о репатриации советских граждан, попавших к нам в руки"75 18 мая Объединенный комитет начальников штабов обсудил запрос Александера. Но дебаты продолжались и в конце месяца76. J 29 мая начальник Британского генерального штаба фельдмаршал Алан Брук подтвердил, что Объединенный комитет начальников штабов высказался за возвращение казаков. Тем не менее, через два дня было заявлено, что "до сих пор не выработана согласованная линия по передаче соответствующим властям коллаборационистов и членов 1 полувоенных организаций союзной державы". Только 20 июня Объе- диненный комитет начальников штабов одобрил предлагаемую политику, но к этому времени операции уже были завершены77. Обсуждение вопроса не поспевало за событиями. В середине 1 мая в Граце было заключено соглашение с советским представите- лем о выдаче казаков, и Александер сообщил военному министер- 5 ству, что "вопрос о передаче СССР и Югославии их граждан г согласован"78. 23 мая штаб 5-го корпуса начал переговоры с совет- скими представителями, а 24 мая в Вольфсберге были определены \ маршруты и приемные пункты79. Что именно заставило Александера самостоятельно принять ре- ^ шение, о котором он же запрашивал Объединенный комитет началь- F ников штабов, неясно80. 17 мая он направил запрос, а всего через 3 308 несколько дней, не дожидаясь ответа, предложил 5-му корпусу приступить к выдаче казаков Советам. Почему? И зачем в таком случае вообще было направлять запрос? Главная документация по этому делу до сих пор засекречена, но имеющиеся у нас данные заставляют предположить, что Александер отложил бы выдачу, если бы имел четкий приказ об этом. Два месяца спустя он выражал серьезную озабоченность судьбой нескольких сотен беглых казаков, схваченных после главной выдачи в Лиенце. Число этих людей было невелико. Все они были взрослыми мужчинами, все они подверглись проверке, в ходе которой было неопровержимо установлено их советское гражданство, и, соответственно, они подпадали под приказ, в силу которого большинство казаков уже было отправлено на родину: Так что их дело, по сравнению с судьбой тех многих тысяч казаков, которые были выданы Советам в мае, выглядит пустяковым. И все же Александер писал в частном письме сэру Алану Бруку: До сих пор я отказывался применять силу при репатриации советских граждан, хотя полагаю, что вряд ли имею право занимать такую позицию. Тем не менее я буду продолжать следовать этой линии, пока мне не дадут приказа изменить ее. Я уже запрашивал инструкции по этому вопросу, но до сих пор не получил ответа. Надеюсь, вы согласны с моей позицией, в противном случае я рассчитываю, что вы дадите мне об этом знать. Тогда же -- 23 августа -- он написал в военное министерство, требуя, "несколько изменить Соглашение, с тем чтобы на данный период считать этих людей не имеющими гражданства. Дело это срочное"81. Примененная фельдмаршалом в августе тактика оттягивания оказалась настолько эффективной, что казаки, о которых идет речь, не были выданы советским властям до тех пор, пока Александер оставался на посту главнокомандующего. В мае, как показывает его запрос, он стремился спасти казаков, в том числе множество детей и женщин, а также тысячи старых эмигрантов, для невыдачи которых вовсе не требовалось "несколько изменить [Ялтинское] соглашение". В свете всех этих фактов невозможно представить себе, чтобы он не обратился к тактике затягивания раньше, если бы у него не было на то веских причин. Ведь даже 22 мая его штаб издал приказ, предусматривавший выдачу только тех советских граждан, "которые могут быть переданы Советам без применения силы", и давал четкую ссылку на принятое определение советского гражданства82. Сочувствуя делу Белой армии, генералы которой были сейчас его пленниками, награжденный в свое время 309 Юденичем орденом Святой Анны 3-ей степени83, чем он очень гордился, Александер, как свидетельствует его запрос от 17 мая, еще не получил точных инструкций. Инструкции, предвосхитившие решение Объединенного комитета начальников штабов, он, судя по всему, получил уже после отправки запроса. 20 мая этим делом заинтересовался Уинстон Черчилль, написавший заместителю секретаря Военного кабинета генералу Исмею: Что известно о численности русских, взятых в плен немцами и освобожденных нами? Можете ли вы отделить тех, кто просто работал на немцев, от тех, кто действительно воевал против нас? Могу ли я получить дальнейшие отчеты о 45 тысячах казаков, о которых говорит генерал Эйзенхауэр в своем донесении?.. Как они оказались в нынешнем своем положении? Воевали ли они против нас?84 Очевидно, что-то беспокоило премьер-министра, и его интересовал вопрос о степени вины тех русских, которые обвинялись в сотрудничестве с немцами. Через 10 недель, на конференции в Потсдаме, он еще более четко изложил свои сомнения. На подготовку информации, запрошенной Черчиллем, потребовалось какое-то время, и ответ Исмея был получен только 5 июня -- к этому моменту судьба большей части казаков уже решилась. Так что информация устарела. К тому же, намеренно или случайно, она была очень неточной. О казаках было сказано, что это "примитивные племена" с Кавказа, входящие в 15-й Кавалерийский корпус, отличившийся чудовищными жестокостями в Югославии. На самом деле, больше половины казаков были с До-мановым в Италии, так же, как и все кавказцы. Обвинения же в "грабежах и убийствах" были совершенно бездоказательны85. Однако все это тогда уже не имело значения: ответ пришел слишком поздно, и никакое решение Черчилля уже не в силах было изменить положение дел. А решение Черчилль принял. 26 мая Джеффри Мак-Дермот из МИДа писал полковнику К. Р. Прайсу, помощнику секретаря по военным делам в канцелярии Кабинета военного времени: Начальники штабов предложили МИДу в сотрудничестве с военным министерством изучить это дело как неотложное и посоветовать, какой ответ послать фельдмаршалу Александе-ру... Наша точка зрения относительно трех категорий, присутствие которых в южной Австрии беспокоит фельдмаршала, такова: А). Казаки. Мы согласны с миссией Объединенно- 310 го комитета, что казаки включены в Ялтинское соглашение о репатриации советских граждан, и соответственно считаем важным, чтобы те из них, кто является советскими гражданами, были переданы советским властям, как того требует наша генеральная линия. Если мы поступим с этими людьми иначе, это явится нарушением соглашения, что может рассматриваться как изменение политики в этом вопросе, которому советское правительство придает большое значение; и Советы могут усмотреть в таком поступке враждебные намерения. Это также может повлечь за собой нежелательные последствия для наших пленных, освобожденных Красной армией. Мы предлагаем фельдмаршалу Александеру договориться с маршалом Толбухиным о выдаче казаков через демаркационную линию временно оккупированной зоны. Поскольку такая договоренность уже была достигнута за несколько дней до того, это предложение может показаться несколько запоздалым. Через два дня, 28 мая, полковник Филлимор из военного министерства писал: Казаки. Несомненно, с ними следует обойтись в соответствии с Ялтинским соглашением... Телеграммы из 15-й армейской группы, где сказано, что 5-й корпус уже выдает своих казаков, несколько меняют положение в плане их перевода в ВКЭСС. По нашему мнению, следует сказать Александеру, что акция 5-го корпуса одобрена и все русские подлежат выдаче... но что мы должны поторопить маршала Толбухина с параллельной передачей англичан и американцев86. На первый взгляд, эти заявления могут показаться запоздалыми: решение о предлагаемых здесь мерах уже было принято, и операция должна была состояться буквально со дня на день. Правда, эти письма свидетельствуют о том, что ни МИД, ни военное министерство не посылали Александеру приказов к действию. Но с какой стати МИД выдвигал аргументы в пользу принятия политики, которая уже была в процессе осуществления? Этот вопрос я задал самому Джеффри Мак-Дермоту, и вот что он мне ответил: В то время я занимал довольно небольшой пост: меня только что назначили первым секретарем в Южном отделе, который, помимо других стран, занимался также и Австрией, но не был прямо связан с СССР. Я полагаю, что какое-то очень важное лицо, вроде самого Уинстона Черчилля, приказало фельдмаршалу Александеру -- возможно, что и устно -- 311 подготовить все для репатриации... и действовать в установленном порядке. Затем добросовестные канцелярии кабинета запросили у МИДа письменные подтверждения. Вы ведь представляете себе, как работает английское правительство. Для их архивов было достаточно даже письма от незначительного чиновника, вроде меня. Действительно, другое объяснение подыскать трудно. Зачем бы еще могло канцелярии кабинета понадобиться подтверждение МИДа? Ни МИД, ни военное министерство, ни Объединенный комитет начальников штабов не посылали Александеру никаких инструкций. Черчилль же, в принципе, считал, что "нужно избавиться от всех русских как можно скорее"87. Но какую позицию занимал он сейчас? В конце концов, речь шла о политике, придерживаться которой решено было год назад, и настойчивость Александера могла вызвать лишь недоумение. Никаких доказательств того, что Черчиллю было известно о присутствии в Австрии белоэмигрантов, нет; и. вряд ли он благословил бы ненужную выдачу тех, чье дело некогда так горячо поддерживал. Ведь это он заявил в 1921 году, что "ни один лояльный русский [белогвардеец] не может быть выслан в советскую Россию пр[оти]в своей воли"88. Причем тот факт, что из-за невзгод эмиграции беглецы могли изменить политическую ориентацию, не принимался в расчет. Черчилль удовлетворил ходатайство одного царского генерала, предоставив его сыну, которому грозила репатриация во Владивостоке, политическое убежище в Великобритании. В ответ на возражения британского чиновника, что молодой человек "весьма ненадежен и настроен анти-британски", Черчилль телеграфировал: "Мы дали обещание и не можем его нарушить"89. Но был еще один человек, сыгравший важную роль в судьбе казаков. Гарольд Макмиллан, в то время английский министр-резидент на Средиземноморском театре военных действий, находился в постоянном прямом контакте с премьер-министром. Главной обязанностью Макмиллана были доклады о политической ситуации90. 13 мая он прилетел в Клагенфурт для встречи с генералом Китли и оценки положения на месте. Именно он, как мы уже показали, потребовал от Китли скорейшей выдачи казаков советским властям. В мемуарах Гарольда Макмиллана есть краткое упоминание о проблеме казаков, которой ему пришлось заниматься во время этого визита: Среди сдавшихся в плен немцев было около 40 тысяч казаков и белоэмигрантов (курсив наш.-- Н. Т.) с женами и детьми. Разумеется, советское командование предъявило на них свои права, и нам пришлось выдать их Советам. К тому же, если бы мы отказались, что бы мы с ними делали? Но меня крайне 312 удручало, что другого выбора у нас не было. По крайней мере, мы получили взамен около 2 тысяч английских пленных и раненых, которые находились в том же районе в немецком плену91. Так что Макмиллан наверняка отличал старых эмигрантов от "новых"92. Первых он справедливо называл "белоэмигрантами". (Через десять с лишним лет горстка старых эмигрантов вышла из лагерей ГУЛага, и Хрущев разрешил им вернуться на Запад. 4 сентября 1958 года 15 бывших зэков, нищих больных людей, обратились к английскому премьер-министру с просьбой о небольшой денежной компенсации за все те страдания, что были им незаконно причинены. 27 октября они получили категорический отказ. Кстати, премьер-министром тогда был Гарольд Макмиллан, сыгравший 13 лет назад свою роль в деле отправки этих несчастных в лагеря.)93 В своих мемуарах Макмиллан упоминает о выдаче казаков чрезвычайно кратко. В дальнейшем он неизменно отказывался более подробно рассказать об этом. Другой свидетель, Тоби Лоу, ныне лорд Олдингтон, бывший бригадиром генштаба 5-го корпуса, присутствовал на конференции 21 мая и отдал в тот же день роковой приказ. Но на мой вопрос он ответил, что не может ничего припомнить о выдаче казаков. Через два года после выдачи в Лиенце член парламента Таф-тон Бимиш отправился в Австрию для поиска данных. Один русский, участник и очевидец событий, "передал ему подробное и точное описание трагедии, особо подчеркнув, что на смерть было послано большое число белоэмигрантов. 17 июля 1947 года Бимиш обратился в парламент с просьбой расследовать это крайне неприятное дело. И сотрудник МИДа Томас Браймлоу затребовал в военном министерстве полный отчет, добавив, однако, что по возможности нужно "предоставить майору Тафтону Бимишу наименее мрачную версию событий". Через несколько месяцев военные власти в Вене представили краткий отчет, не вдаваясь в обсуждение инцидентов, описанных майором Бимишем, и утверждая, что "в тот период делалось все возможное для отделения несоветских граждан от тех, кто подлежал репатриации". На основании этого отчета Томас Браймлоу подготовил ответ, в котором подчеркивалось, что при репатриации проводилась тщательная проверка. Из этого ответа создается впечатление, что само упоминание о возможности выдачи "старых" эмигрантов считалось опасным. Браймлоу старательно убрал упоминание о "несоветских гражданах", заменив их на "люди, которые не воевали за немцев". Очевидно, он решил, что такое определение дает меньше оснований для неприятного расследования94.

    ПРИМЕЧАНИЯ

Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 230 А. Министерство обороны Великобритании, фонд ВМ. 3928/PW 1 [в дальней шем: ВМ 3928], 298 А. См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 27 А. Там же, 103 А. Там же, 32/11137, 6 А. Там же, 51 А. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/43382, 69; 371/47903,240. Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 153 А. Там же, 204/2877. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47895, 47896, 47901,47902,66344. A. Petrovsky. Unvergessener Verrat!-- Munchen, 1961, S. 104. "Peter Huxley- Blythe. The East Came West,-- Caldwell, Idaho, 1964, p. 206. Вячеслав Науменко. Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и дру гих местах (1945-1947), т. 2.-- Нью-Йорк, 1970, с. 242, 246. "A. I. Romanov". Nights are Longest There: Smersh from the Inside.-- London, 1972, p. 154. Parliamentary Debates (Hansard) House of Lords Official Report -- London, 1976, CCCLX1X, coi. 314. Однако лорд Хенки в 1945 году не работал в Северном отделе, и все данные говорят за то, что МИД не принимал непосредственного участия в выдаче старых эмигрантов. См.: Nicholas Bethell. The Last Secret: Forcible Repatriation to Russia 1944-1947 -- London, 1974, p. 104. Josef Mackiewicz. Kontra.-- Paris, 1957, p. 185. Василь Иваныч. Стежками жития.-- Нью-Ульм, 1962, с. 294--295. См. также статистику в кн.: В. Нау менко, указ. соч., т. 1.-- Нью-Йорк, 1962, с. 143--147, 270--271. Там же, т. 2, с. 103. Там же, с. 104. Информация получена от майора У. Р. Дэвиса. См. также кн.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 231, 261. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. Было отмече но также, что многие грузинские офицеры жили в Париже. Информация получена от генерал-майора П. Б. Джиллета, секретаря Глав ной канцелярии рыцарских орденов Орден Бани (Order of the Bath) -- одна из высших наград Англии, кавалер этого ордена получает личное дворян ское звание "рыцарь". В июне 1945 г. английское правительство награди ло Орденом Бани советских маршалов Г. К. Жукова и К. К. Рокоссовского (примеч. пер). 314 Robert Jackson. At War with the Bolsheviks: The Allied Intervention into Russia 1917-1920.-- London, 1972, p. 180. John Silverling. The Victors' Dilemma.-- London, L970, p. 277. Теоретически Шкуро командовал учебной частью 15-го казачьего кавалерий ского корпуса, хотя фактическим командиром в Доллерсхейме был, по сооб щению полковника Вагнера, подполковник Стабенов. У Шкуро, как уже гово рилось, не было постоянной должности. Командир дивизии "Галиция" генерал Шандрук вспоминает в своей книге, что 2 мая 1945 года встретил пьяного Шкуро в Фолькермаркте (Lt. Gen. Pavlo Shandruk. Arms of Valor.-- New York, 1959, p. 273). Архив военного министерства Великобритании, 170/4241. Термин "группа атамана" относится скорее всего не к Доманову и его штабу, который в доку ментах определяется как "штаб казачьей армии" (там же, 170/4988), а к особому парашютно-десантному подразделению, известному под этим назва нием (см.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 145). О резервных частях генерала Шкуро см.: Erich Kern. General von Pannwitz und seine Kosaken.-- Oldendorf, 1971, S. 161; Josef Mackiewicz, указ. соч., р. 147. Николас Бетелл. Последняя тайна.-- Лондон, [1978], с. 117. Архив военного министерства Великобритании, 170/4241. Там же, 170/4388. По сообщению полковника Алекса Малколма. 29 См.: Cyril Ray. Algiers to Austria: A History of Division in the Second World War,-- London, 1952. 30. Архив военного министерства Великобритании, 170/4183, 460, 487. Рассказ о такой операции в Анконе в середине мая 1945 года см. в кн.: В. Нау менко, указ. соч., т. 2, с. 202, а также с. 220--221. См.: Pavlo Shandruk, указ. соч., pp. 254--286. Историю украинской дивизии см. в кн.: David Littlejohn. The Patriotic Trai tors-- London, 1972, pp. 327--329, 332. Я опирался также на подробный отчет, предоставленный мне бывшим солдатом дивизии Миколой Волынским. О Потсдамской конференции и последующей истории дивизии и ее роспуска см.: Архив военного министерства Великобритании, 204/440; Архив мини стерства иностранных дел Великобритании, 371/9804, 47903, 57880; ВМ 3928. Генерал Врангель, в соответствии с его завещанием, "был похоронен в ма ленькой русской церкви в Белграде, который он считал последним прибежи щем Белого движения" (John Silverling, указ. соч., р. 359). История "шуцкорпса" во время Второй мировой войны рассказана в кн.: Д. П. Вертепов. Русский корпус на Балканах во время II великой войны. См. также кн.: Jurgen Thorwald. Wen sie verderben wollen: Bericht des grossen Verrats.-- Stuttgart, 1952, SS. 251--252; George Fischer. Soviet Opposition to Stalin.-- Harvard, 1952, p. 97; Josef Mackiewicz, указ. соч., р. 160; Vladimir Petrov. It Happens in Russia: Seven Years Forced Labour in the Sibirian Gold- fields .-- London, 1951, pp. 412--416, 427--428. По сообщению от 13 мая, в руках 5-го корпуса английской армии находилось "4433 белоэмигранта" 315 (Архив военного министерства Великобритании, 170/4243), и вполне вероятно, что имеется в виду именно "шуцкорпс", поскольку в тот момент других проверенных формирований белоэмигрантов в Австрии, по-видимому, не было. В августе, однако, как сказано в рапорте, в Клейн Санкт-Вейте находилось всего 2700 человек (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47903, 184), то есть многие за прошедшие месяцы бежали (см. там же, 185). О последних часах корпуса перед сдачей в плен см. кн.: Ara Deljanic. Wolfsberg 375.-- San Francisco, 1975. См. также: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/5789, 5--6; 371/56711. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 160. В Потсдаме советские представители вручили англичанам жалобу о том, что Рогожин возглавляет антисоветские силы в районе Клагенфурта [см.: Архив министерства иностранных дел Вели кобритании, 934/5 (42), 92]. См.: Vladimir Petrov, указ. соч., pp. 400--402. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 250, 253; т. 2, с. 157, 159, 160, 204, 338; Josef Mackiewicz, указ. соч., р. 166. Полная произвольность такой классифи кации демонстрируется на примере майора Островского, который как член 15-го кавалерийского корпуса был признан подлежащим репатриации, тогда как его брат, служивший в "шуцкорпсе", репатриации не подлежал. (См.: В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 160). См.: Pavlo Shandruk, указ. соч., р. 291; Foreign Relations of the United States. The Conference of Berlin, v. 1.-- Washington, 1960, p. 797. 22 мая Ватикан заявил аналогичный протест по поводу других беженцев (см. там же). По сообщению Олега Кравченко. Я благодарен племяннику полковника Лин- га, Кристоферу Лингу, за помощь в идентификации этого человека. В отчете полковника Хиллса в кн.: Peter Huxiey-Blythe, указ. соч., р. 97, полковник Хиллс, по-видимому, спутан с полковником Уолтоном Лингом. По сообщению Брюса Маршалла. События 28--29 мая воссозданы на основании бесед с бригадиром Ашером, полковниками Говардом и Р. Прайсом и майором Дружакиным, а также по документам Архива военного министерства Великобритании, 170/4982, 5026. Бригадир Дж. Л. Верни полагал, что первый же казачий генерал, встретив шийся в Австрии, был военным преступником. Тем не менее на конференции у бригадира Ашера он присоединился к большинству, которое возражало про тив транспортировки пленных навстречу возможной бессудной расправе. (Ру копись мемуаров генерала-майора Верни любезно предоставил мне его сын, майор Питер Верни.) Архив военного министерства Великобритании, 170/4396. Там же, 170/4988. Следует отметить, что в тот момент они находились вне контроля бригадира Мессона. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 238--240. Там же, т. 2, с. 56--57. 316 Информация получена от генерала-майора Бредина и бригадира Трайона-Виль- сона. О задаче, поставленной перед полком, см. в Архиве военного министер ства Великобритании, 170/5045. См. там же, 170/4461, 4396; В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 138, 240--241. См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4461; В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 208; там же, т. 2, с. 35--36. Выдержки из разговора с генералом Горацио Мюрреем. См. также его письмо в The Times, 7.12.1974. 1225 казаков были зарегистрированы в качестве конюхов и затем спасены (см. сообщения генерала Мюррея и бригадира Ашера; цифра "1225" приведе на в Архиве военного министерства Великобритании, 170/4982). Н. Бетелл говорит об исчезновении еще примерно 1700 человек (см.: Nicholas Bethell, указ. соч., р. 133). По оценке полковника Вагнера, у него было около 10 тысяч человек, из которых 4 тысячи 29--30 мая были отосланы в Юденбург (см.: Ар хив военного министерства Великобритании, 170/4982). В английском издании книги Н. Краснова (The Hidden Russia.-- New York, 1956, pp. 18--19) майор Дэвис почему-то назван "Стоуном". В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 141; см. там же, с. 139, 142; Josef Mackiewicz, указ. соч., р. 154. В 1958 году полковник Малколм вспоминал о присутствии в то время в диви зионном штабе в Лиенце офицеров разведки (см.: Peter Huxley-Blythe, указ. соч., р. 212). В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 175. Копии этого прошения или записи о его получении нет ни в Королевской библиотеке в Виндзоре (по сообщению библиотекаря сэра Роберта Макворс- Янга), ни в библиотеке лондонской резиденции архиепископа Кентерберий- ского, Ламбетского дворца (по сообщению библиотекаря И. Дж. Билла), ни в личных бумагах архиепископа Фишера (по сообщению настоятеля Вестмин стерского собора), ни в штаб-квартире Международного комитета Красного Креста (по сообщению П. Вибера, заведующего отделом документации). См.: Н. Краснов. Незабываемое, с. 41; В. Науменко, указ. соч., т. 2, с. 279. Рассказ о том, как Советы приняли Краснова и Шкуро, подтверждается также англий ским офицером, свидетелем событий (см.: Н. Бетелл, указ. соч., с. 149--150). См.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. Т. Kubansky. A Memento for the Free World.-- Paterson, New Jersey, 1960, p. 42. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См.: H. Краснов. Незабываемое, с. 34; В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 168, 169, 172; там же, т. 2, с. 104; Архив военного министерства Великобритании, 170/4461; Peter Kenez. Civil War in South Russia, 1918,-- Berkeley, 1971, p. 182; H. N. Williamson. Farewell to the Don.-- London, 1970, p. 20. См.: В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 169. Это оружие запечатлено на фотогра фии Шкуро (см. там же, т. 2, между с. 128--129). Архив военного министерства Великобритании, 170/4389. Всем казачьим и кавказским офицерам было приказано сдать шашки утром 27 мая (см.: В. Нау- 317 менко, указ. соч., т. 1, с. 122) Их хранили отдельно от остального офицерского имущества, а шашку Доманова передали в Юденбурге советским представителям (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4388) Передававший ее английский офицер отметил, что советский офицер "был разочарован тем, что это -- боевое оружие, а не церемониальный предмет" (там же, 170/5025). Уцелел лишь прекрасный казачий кинжал генерала Краснова, подаренный ему когда-то императором Николаем II. Лидия Краснова после отъезда мужа "на конференцию" предложила кинжал майору Дэвису, но тот вежливо отказался. Разумеется, Шкуро и других офицеров сопровождал в их передвижениях по Австрии тщательно составленный список По прибытии в Юденбург он был вручен полковнику НКВД (см там же, 170/4993, 5025; В. Науменко, указ соч., т. 1, с. 180; там же, т. 2, с 301). Перед отправкой в Москву список был проверен в штабе СМЕРШа в Бадене (см "A. I Romanov", указ соч., р 154). Что же до причин, по которым советские власти так страстно жаждали запо лучить Краснова и Шкуро, то об этом мы знаем из уст самого Меркулова. Интервью датировано 18.7.1945, но леди Лимерик, просмотрев свои дневники, уверяет, что, хотя она и помнит о беседе с генералом Китли, в июле ее в Австрии не было. Очевидно, интервью состоялось в Англии, и в таком случае Китли прилетел сюда специально для того, чтобы ответить на обвинения Сел- би-Бигга См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/51227 Unconditional Surrender in Austria.-- Journal of the Royal United Service In stitution, 1954, XCIX, p. 265 Архив военного министерства Великобритании, 170/4241.В Имперском воен ном музее (А 927/3) хранится документальный фильм о визите генерала Китли 12 мая 1945 года к советскому генералу в Вольфсберге. 72. ВМ 3928, 2 А, 31 А. 73 См. там же, 18 D. В это же время в Австрии были выданы советским властям другие взятые в плен русские, а в момент капитуляции немецких войск в Италии советское командование получило от англичан сообщение, что "выдача наличного состава армии Власова будет производиться так же, как до сих пор" (Архив военного министерства Великобритании, 204/1596) 74. См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3/364, 741--742. 75. ВМ. 3928, 4 А Там же, 8 А, 15 А. Там же, 7 А, 24 А, 26 А, 40 А; Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 325 А, 326 А; ВМ. 3928, 37 А. Там же, 40 В; см. также 18 С, 19 А. 79 См : Архив военного министерства Великобритании, 170/4241. 80. Так считает Н. Бетелл (см.: H Бетелл, указ. соч , с. 108--109). Архив военного министерства Великобритании, 214/4183; 214/359. Там же, 170/4183, 487 83. См.: Nigel Nicholson. Alex -- London, 1973, pp. 47--66. 318 84 Документы канцелярии премьер-министра, 3/364, 750; W. S. Churchill. The Second World War, v. VI -- London, 1954, p. 647. См.: David Littlejohn, указ. соч., р. 365. У военного министерства в тот же день запросили информацию (см.:ВМ. 3928, 9 А--11 А). 85. См.: Документы канцелярии премьер-министра, 3/364, 748. 86 ВМ 3928, 18 А, 22 А. Документы канцелярии премьер-министра, 3/364, 254. Документы министерства колоний, 730/13. Я благодарен доктору Мартину Гилберту, который предоставил мне эту и следующую цитаты. 15 июля 1921 года (там же). Harold Macmillan. The Blast of War: 1939-1945 -- London, 1967, p. 609. Harold Macmillan Tides of Fortune: 1945-1955 -- London, 1969, p. 17. Англий ские пленные не "подлежали обмену": их выдача беспрепятственно осущест влялась уже несколько недель (см.: ВМ. 3928, 18 С, 19 А). См также: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 62 С, 388 А Вряд ли Макмиллан, говоря о "White Russians", имел в виду белорусов, которых среди казаков не было. См также: Peter Huxley-Blythe, указ. соч., pp. 202--210; The Sunday Times, 26.2.1978 См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/66344, 66347

    Глава 12 КОНЕЦ ГЕНЕРАЛА ВЛАСОВА

28 января 1945 года в Берлине было официально объявлено, что русская армия под командованием генерала Власова более не является частью вермахта, но представляет собой независимое формирование, подчиняющееся правительству Комитета освобождения народов России (КОНР)1. До сих пор, как уже упоминалось в первой главе, власовская армия существовала только на бумаге, а ее "генерал" был, по сути, узником. Хотя в немецкой армии служило предположительно 800 тысяч русских, украинцев, прибалтийцев, кавказцев, татар и другие национальные "легионы", все это были раздробленные формирования, которыми командовали исключительно немцы, а генерал Власов не имел права отдать приказ даже взводу своих соотечественников. Ни Власов, ни его армия не пользовались популярностью у заправил рейха. Гитлера и Гиммлера не убедили доводы Власова о том, что "русского может побить только русский", они считали генерала и его "армию" всего лишь пропагандистской фикцией, полезной для усиления дезертирства из Красной армии. Розенбергу претила твердая решимость Власова восстановить единую национальную Россию, очищенную от большевизма (это противоречило его собственной политике дробления России на составные части). Из всех нацистских руководителей у одного лишь Геббельса хватило ума понять то, что он сформулировал 29 апреля 1943 года: "Если бы наша восточная политика была разумнее, мы наверняка бы достигли гораздо большего"2. Самым ярым врагом Власова был, вероятно, рейхсфюрер СС Гиммлер. Его приводила в ярость одна лишь мысль о том, что Германия будет чем-то обязана "недочеловеку"-славянину. Свои чувства Гиммлер выразил в речи 14 октября 1943 года в Бад-Шахене: Господин Власов начал выказывать чрезмерную гордость, присущую русским и славянам. Он заявляет, что Германия не может завоевать Россию, что Россия может быть завоевана только русскими. Осторожнее, господа: в этой сентенции 320 таится смертельная опасность... У германской армии может быть только одна молитва -- утром, днем и вечером: мы победили врага, мы, немецкая пехота, победили всех врагов в мире. И если вдруг появляется какой-то русский, дезертир, который позавчера, может, был подручным мясника, а вчера -- сталинским генералом, и читает нам лекции с чисто славянским высокомерием, утверждая, что Россия может быть завоевана только русскими, то я вам скажу, что уже по одной этой фразе видно, какая он свинья. Так думал Гиммлер в 1943 году. Но не прошло и года -- и он был вынужден согласиться на встречу с "господином генералом" Власовым и вежливо выслушивать в разговоре язвительные вопросы собеседника насчет нынешней военной ситуации "недочеловеков" и намеки на то, что он, Власов, до плена командовал армией, которая в 1941 году нанесла немцам серьезный урон. А в заключение беседы Гиммлер пообещал помочь Власову стать командиром действительно независимой русской армии. Впрочем, причину такой перемены в поведении рейхсфюрера СС понять нетрудно. За 11 месяцев, прошедших между его речью и встречей с Власовым, положение на фронтах существенно изменилось -- на западе союзники продв'инулись в восточную Францию и северную Италию, на востоке советские войска полностью освободили советскую территорию и неудержимо продвигались в Польшу и Румынию. Тут уж даже фанатичному приверженцу идеи германского расового превосходства приходилось признать, что дела обстоят не совсем так, как раньше, что полное военное поражение союзных стран становится все более отдаленной или даже -- если только он смел себе в том признаться -- недостижимой целью. Правда, оставалась еще на все лады рекламировавшаяся идея, что западные и восточные союзники вцепятся друг другу в горло и тем спасут Германию, но пока что никаких признаков такого поворота событий не наблюдалось. И одни лишь "остполитикер" (восточные политики), чьи взгляды деятели рейха высмеивали в 1943, предлагали внешне вполне реальную надежду на нарушение баланса сил одним ударом. Если Власов и его помощники выйдут на поле боя как независимая русская армия, действующая в союзе с Германией, война на Востоке может превратиться в русскую гражданскую войну, и это станет повторением 1917 года, причем Власов сыграет роль орудия немецкого генерального штаба, как в свое время -- Ленин. Тогда переворот, осуществленный при поддержке Германии, заставил Россию выйти из войны -- то же самое может удаться и теперь. Конечно, та Россия, которую намеревается восстановить Власов, могла бы обернуться для немецких амбиций ничуть 11--2491 321 не меньшей угрозой, чем сталинская. Но гений фюрера найдет выход из положения: например, поставит раздираемой междоусобной борьбой России такие условия, по сравнению с которыми Брестский мир покажется образцом великодушия. На протяжении многих месяцев отдельные группы в окружении Гиммлера пытались заинтересовать его различными аспектами "восточной политики". Но, наверное, именно события в июне-июле 1944 года -- высадка союзников в Нормандии и прорыв Красной армии в Польше, последовавший за начатым 20 июня наступлением, -- заставили Гиммлера вновь вспомнить о наглом "подручном мясника". Среди сотрудников Гиммлера выделялся молодой штандартенфюрер СС Гюнтер д'Алькэн, редактор еженедельника СС "Шварц-корпс", ответственный также за пропаганду на Восточном фронте и понимавший, как важно в этом деле играть на ненависти многих русских к их варварскому режиму. Весной 1944 года д'Алькэн познакомился со Штрик-Штрикфельдтом, прибалтийским немцем, служившим в немецкой армии и близким к Власову. Штрикфельдт уговаривал д'Алькэна использовать в обращениях к советским солдатам идеи русского освободительного движения. Его доводы показались штандартенфюреру убедительными, и он согласился начать такую пропагандистскую кампанию на Южном фронте. Успех операции под кодовым названием "Скорпион" превзошел все ожидания: приток дезертиров из Красной армии увеличился вдесятеро. Убедившись в правоте Штрикфельдта, д'Алькэн решился обратиться к руководству СС. Его красноречие -- вкупе с катастрофическим развитием дел на фронте -- принесло плоды, и Гиммлер дал согласие на встречу с человеком, которого за девять месяцев до того обзывал "свиньей"3. Встреча была назначена на вечер 20 июля4, но именно в этот день бомба, подложенная графом фон Штауффенбергом в Волчьем логове, едва не убила Гитлера, и встреча, разумеется, не состоялась. На другой день оберфюрер СС доктор Эрхард Крегер встретился с генералом СС Бергером для обсуждения вопросов, связанных с датскими "ваффен СС". В конце разговора Бергер сказал, что Гиммлер поручил ему прощупать Власова в предварительной беседе, а поскольку Бергер понятия не имел, чего от него хочет рейхсфюрер, он попросил оберфюрера присутствовать при разговоре с русским генералом (Крегер был родом из Прибалтики и говорил по-русски). Встреча состоялась через несколько дней. Власов произвел самое благоприятное впечатление на Бергера (который, кстати, уже однажды его "прощупывал")5. В телефонном разговоре с Гиммлером он рекомендовал предоставить Власову все возможности 322 для проведения в жизнь его программы, а доктора Крегера назначить офицером связи между власовским движением и командованием СС. Гиммлер согласился, и Крегер почти до самого конца выполнял роль единственного официального посредника между немецкими властями и командованием РОА. Вскоре Гиммлер заявил о своей готовности лично встретиться с Власовым. 16 сентября Власов приехал в полевую штаб-квартиру рейхсфюрера СС в Растенбурге, в Восточной Пруссии. На встрече присутствовали также Гюнтер д'Алькэн и генерал Бергер, переводчиком был доктор Крегер, который и поделился с автором своими воспоминаниями. Гиммлер был безукоризненно вежлив, извинился, что встречу пришлось отложить, и с явным уважением выслушал высокого, представительного "русского де Голля". Рассказы о том, чего он мог бы добиться, если бы ему предоставили свободу действий, так увлекли Гиммлера, что встреча продолжалась 6 часов. Когда разговор закончился, Власов торжествующе заявил Штрик-Штрикфельдту, что наконец-то они добились своего! Рейхсфюрер СС согласился предоставить русскому освободительному движению статус независимой организации с правом набирать армию из миллионов русских, находящихся в пределах Великого Рейха6. Гиммлер действительно отнесся к планам Власова с энтузиазмом. По словам доктора Крегера, руководитель СС сумел понять, что спасти Германию от катастрофы может только новая политика. Уповать на то, что вермахт сам, без посторонней помощи, справится с большевизмом, было уже немыслимо, и если Власов в состоянии выполнить свои обещания, следует непременно к нему обратиться, -- так рассуждал Гиммлер, да и Геббельс считал поддержку Власова реальной политикой для Германии. Тем не менее новая стратегия вызвала сопротивление мощных сил. Розенберг, усмотрев в ней прямой вызов своей политике раздела России между населяющими ее народами, потребовал у доктора Крегера объяснений. "Вам следует обратиться не ко мне, а к моему начальнику",-- сардонически ответил оберфюрер. "А кто ваш начальник?"-- спросил Розенберг, но, услышав зловещее имя Гиммлера, поспешил сменить тему разговора. Однако с фюрером -- пока еще всемогущим -- такой трюк бы не прошел. Хотя Гитлер с трудом согласился, наконец, укрепить трещавший по швам вермахт парой тысяч русских наемников, он вовсе не имел в виду создания настоящей армии, которая, на его взгляд, неизбежно стала бы пятой колонной. Поэтому намерения Гиммлера с самого начала тормозились реальной или потенциальной враждебностью Гитлера и его непосредственных советников, и он дал согласие лишь на создание армии, не превышающей трех дивизий, тогда как il* 323 Власов рассчитывал на десять. Но привередничать было бы неразумно, и Власов взялся за создание нового "правительства" и набор "армии". У него было немало сторонников в СС и вермахте: многие влиятельные немцы считали, что сделать ставку на русского генерала -- куда реальнее и надежнее, чем дожидаться разрекламированного секретного оружия. Крупнейшие нацистские деятели -- Гиммлер, Геббельс, Геринг и Риббентроп -- прощупывали Власова. Наконец, к различным "национальным комитетам", представляющим прибалтийцев, украинцев, грузин и другие меньшинства России и находящимся под покровительством Розенберга, обратились с призывом объединиться под эгидой нового руководства. Это руководство составили сам Власов, личность яркая и незаурядная, украинец Сергей Буняченко, отличавшийся своенравным и независимым характером, Малышкин и Трухин -- бывшие красноармейские офицеры, служившие в армии еще в царское время, и бывший командир советской гвардейской дивизии Владимир Боярский. Самой интересной фигурой среди них был, пожалуй, Георгий Жиленков. Беспризорник, осиротевший после большевистского переворота, он вырос в московских трущобах, в юности вступил в партию и дослужился до политрука. Попав в плен, он стал ярым приверженцем дела русского освобождения. Человек умный и изобретательный, он быстро выделился и во власовском движении выполнял функции неофициального "министра пропаганды"7. Сложные маневры, интриги и отсрочки изрядно подорвали веру руководителей РОА в успех своего дела. С приближением зимы 1944 победы союзников становились все убедительнее, и в поисках утешения лидеры движения все чаще обращались к водке. Наконец, 14 ноября 1944 года настал момент, который можно считать началом нового русского национального движения: был создан КОНР. Пятьсот делегатов, представлявших различные народы, населяющие Россию, собрались в Праге, в Градчанском дворце. Здесь, в Испанском зале, в 3 часа дня, под приветственные крики собравшихся был оглашен Манифест КОНР. Этот важный документ провозглашал целью Комитета "свержение сталинской тирании" и "создание новой свободной народной государственности". В Манифесте говорилось, что Комитет приветствует помощь Германии на условиях, не затрагивающих чести и независимости нашей родины. Эта помощь является сейчас единственной реальной возможностью организовать вооруженную борьбу против сталинской клики. Национал-социализм, его доктрины и вожди в документе даже не упоминались, не было здесь и ссылок на такие отвратительные принципы нацистской политики, как антисемитизм и агрессия. 324

    1

Сообщения о Пражском манифесте вызвали широкий отклик среди русских, причем не только в Германии и России. В часе езды от центра Парижа находился лагерь Боригар, где собралось несколько тысяч русских, освобожденных союзниками во Франции. Один из его обитателей, молодой человек, отца которого в свое время арестовали и который был вынужден с малолетства работать, чтобы как-то прокормиться, вспоминает, как его товарищи встретили сообщение о Манифесте. Собравшись вокруг приемника, они с радостной надеждой ловили такие выражения, как "ликвидация принудительного труда", "ликвидация колхозов", "установление неприкосновенной частной трудовой собственности" -- и ведь все это говорилось по-русски!8 Правда, обитателям лагеря Боригара, несмотря на все эти надежды, вскоре предстояло возвращение в СССР. Но даже в лагерях ГУЛага, на Воркуте и в Камышлаге, бывшие власовцы с гордостью вспоминали идеалы, нашедшие выражение в Пражском манифесте. Николай Краснов пишет: Власовец, прошедший через огонь, воду и медные трубы наступлений и отступлений во время войны, лагеря смерти Гитлера, когда-то ликовавший в дни обнародования Пражского манифеста и подло выданный культурным и гуманным Западом, невольно чувствовал себя политической элитой... Он никогда не спустился бы до партийца, не угодившего начальству, не угадавшего "линии" и споткнувшегося на ровном паркете партии9. Но Манифест 14 ноября был обнародован в недобрый час: в конце 1944 года вероятность опрокинуть советский режим извне фактически равнялась нулю. Рассчитывать на мятеж в Красной армии с целью свержения партийной олигархии тоже не приходилось. В армии и народе царила в те дни атмосфера упоения военными успехами, многие верили, что победа повлечет за собой смягчение режима, и вряд ли эти соображения могли отступить перед обещанием свободы, исходившим из такого источника, как Власов,-- если вообще простые люди о нем хоть что-то слышали. Напротив, преступления немцев во время оккупации оставили неизгладимый след в русском сознании, и всякое движение, появившееся на таком фоне, неизбежно должно было казаться подозрительным и нечистым. Как бы то ни было, вопрос о том, чего могло бы достичь нестесненное русское освободительное движение, остается чисто академическим. Немецкие власти так и не прониклись доверием к Власову. За сутки до Пражской конференции Берлин ни с того ни с сего запретил министрам рейха и членам дипломатического кор- 325 пуса присутствовать на ней. 27 января 1945 года Гитлер лично разразился резкой обличительной речью против Власова, недобрым словом помянув мимоходом и казаков фон Паннвица. Правда, вождь, сходящий со сцены, жил уже в мире фантазий и не очень четко представлял себе, что происходит: на следующий день после этой речи было объявлено о суверенности "правительства" КОНР. Комитет считал первоочередным делом не иллюзорную независимость и даже не возможность вести пропаганду и издавать прокламации. Главным для него было право набирать войска. Несмотря на все препоны, чинимые немецким верховным командованием, зимой 1944-45 -- впервые после 1921 года -- стали создаваться целиком русские военные формирования, которые вступали в бой с Красной армией. Кроме того, на несколько коротких месяцев возникло миниатюрное свободное русское государство. Из Далема, пригорода пустеющего день ото дня Берлина, "правительство" КОНР переехало в Богемию, в Карлсбад, а "генеральный штаб" Власова перебрался в Хейберг. Отдел пропаганды и офицерская школа были переведены из Дабендорфа в замок Гис-хюбель в Судетах. КОНР вступил в переговоры с уже действующими русскими отрядами, и под конец войны казаки фон Паннвица, Доманова и сербский "шуцкорпс" Рогожина официально вошли в РОА. С украинцами дело обстояло хуже. Хотя на Пражской конференции присутствовали представители каких-то сил украинского движения, Галицийская дивизия генерала Шандрука сохранила свою независимость10. Все это, конечно, было весьма иллюзорно, и первейшей целью Власова являлось создание настоящей армии. В Мюнзингене (Вюртемберг) Буняченко стал командиром первой из трех дивизий, санкционированных осторожным Гиммлером. Ядро дивизии составили 5 тысяч человек, которыми ранее командовал прославившийся в Польше своей жестокостью Бронислав Каминский, и группировка из белогвардейской русской дивизии "Рутения", относившейся к "ваффен СС". К ним добавились военнопленные и "восточные рабочие". По соседству, в Хейберге, проводила набор и обучение 2-я дивизия под командованием генерала Зверева. Наконец, было создано авиационное формирование -- правда, пока без самолетов, -- под командованием Владимира Мальцева и общим руководством бывшего военно-воздушного атташе Германии в Москве генерала Ашенбреннера". Доктор Крегер, сопровождавший Мальцева и Ашенбреннера во время их визита к Герингу в Каринхолл, пишет о том, что все эти приготовления носили крайне туманный характер. Визит к Герингу был нужен для назначения Мальцева на должность генерала. (При всей "суверенности" РОА Власов не имел права про- 326 двигать офицеров выше звания полковника без одобрения немцев.) В разговоре Геринг признался, что англичан, французов и американцев он все же более или менее понимает, но ни он, ни его коллеги не в силах постичь истинный характер России и русских. Это признание второго человека в рейхе, сделанное буквально на исходе войны, произвело на Крегера весьма мрачное впечатление. К тому же беседа проходила под аккомпанемент легкой дрожи, время от времени сотрясавшей мебель и стекла в окнах. Это с западного берега Одера била артиллерия маршала Жукова. Но даже эти весьма ограниченные меры по созданию власов-ских дивизий по-прежнему тормозились страхами перед Гитлером. Буняченко и Зверев успешно проводили набор в дивизии, но оружие и амуницию они не получили, и не похоже было, что им удастся в скором времени участвовать в военных действиях. Наконец генерал Кестринг, инспектор Восточных армий, отвечавший за русское движение, решил, что единственный способ убедить верховное командование и Гиммлера в эффективности РОА -- это провести пробный бой. Буняченко воспринял эту идею в штыки, заявив, что не позволит своим формированиям участвовать в бою до окончания обучения и получения полного боекомплекта. Тогда из русских, находящихся в Штеттине (ныне Щецин), была набрана группа добровольцев под командованием двух белоэмигрантов, полковника Сахарова и графа Ламсдорфа, и они отважно атаковали укрепленный плацдарм в Нейловине, на Одере. С точки зрения Кестрин-га -- и, соответственно, Геринга -- еще более внушительным успехом боя было то, что к власовцам перешли сто красноармейцев. Каким же мог быть эффект этого эксперимента, если бы его провели в более широком масштабе! Конечно, с ним запоздали на три года, но все же -- разве не поразительно, что даже теперь, когда Германия доживала последние недели, антикоммунистические русские формирования в Померании и Югославии все еще привлекали значительные количества перебежчиков!12 Гиммлер был очень доволен этими результатами и выразил свое восхищение в телеграмме Власову. 23 февраля, в штаб-квартире Гиммлера, Гейнц Герре, старший немецкий офицер, ответственный за создание русской армии, получил согласие рейхсфюре-ра СС на развертывание РОА на Восточном фронте. Герре вернулся с победой, но упрямый Буняченко, дивизия которого должна была выполнить эту задачу, заявил, что он, как русский генерал, может принять такой приказ только от своего командующего. Доктор Крегер вспоминает Буняченко как храброго и способного солдата, но немцам было трудно сотрудничать с ним. В свое время он служил в штабе Тимошенко, в 1942 году попал в плен, жизненные 327 испытания сделали его закоренелым циником, а с приближением конца Германии он все чаще впадал в отчаяние, единственным спасением от которого становилась бутылка. Власов отдал приказ, и 1-я дивизия выступила. Вермахт не предоставил им никакого моторизованного транспорта, а бомбежки союзников вывели из строя железнодорожную линию между Ульмом и Нюрнбергом, так что первые 200 километров дивизия со всем снаряжением проделала пешком. По пути к ним присоединялись группы русских "восточных рабочих" и военнопленных, и когда 19 марта они достигли Нюрнберга, состав дивизии возрос примерно на три тысячи человек13. На время погрузки в поезда Буняченко устроил себе штаб-квартиру в соседней деревне, и здесь случился один довольно неприятный инцидент. Генерал Власов, как обычно в сопровождении доктора Кре-гера, явился осмотреть уходящие на фронт войска. Было 8 часов утра, и никто не доложил Буняченко о появлении генерала и оберфю-рера. Адъютант смущенно объяснил, что Буняченко не может принять их, так как мучается зубной болью. Когда же они стали настаивать, он попытался попросту загородить им путь, но Власов, человек недюжинной силы и почти двухметрового роста, отстранил его и вошел в комнату. За столом, уставленным бутылками и стаканами, сидели вдрызг пьяные генерал Буняченко и его начальник штаба, а также два младших офицера и парочка полуодетых девиц явно не военного вида. Поскольку Буняченко в это самое время должен был заниматься отправкой своей дивизии на фронт, Власов, естественно, пришел в ярость. К тому же он, видно, боялся, как бы доктор Крегер не доложил об этом Бергеру или Гиммлеру. По словам самого Креге-ра, после этого случая он не раз чувствовал на себе неприязненный взгляд Буняченко. Тем не менее все прошло по плану, и 26 марта последние отряды прибыли в учебный лагерь в Либерозе, к северу от Коттбу-са. Немецкий командующий группы армий "Висла" генерал Хейн-ричи с немалым удивлением встретил неожиданное подкрепление и поначалу не мог придумать ему подходящей задачи, но в конце концов решил пустить русским солдатам кровь в наступлении на плацдарм советских войск в Эрленгофе, к югу от Франкфурта-на-Одере. На эту позицию уже была предпринята неудавшаяся атака, после которой плацдарм еще дополнительно укрепили. Это была невероятно трудная задача, но Буняченко согласился на нее при условии, что ему будет обеспечена достаточная артиллерийская поддержка. Наступление началось в 5 часов утра 14 апреля и закончилось полным поражением: власовцы, не поддержанные, как было условлено, артиллерийским огнем, не говоря уж о помощи с воздуха, волнами бросались на хорошо укрепленные, обнесенные 328 проволокой советские позиции. После ожесточенного четырехчасового боя Буняченко приказал отступить. Вернувшись в Либерозе, дивизия занялась зализыванием ран, а Буняченко со штабом принялись решать, что делать дальше. Все понимали, что поражение немецкого союзника неизбежно, а воевать в тех условиях, которые им создали, -- бессмысленно. Власов и его старшие офицеры тоже пытались разобраться в критическом положении, в котором они оказались. Ясно было одно: уже само их пребывание в Германии неминуемо приведет РОА к катастрофе. Через несколько дней произойдет встреча американской и Красной армий, и даже если расчеты на долгожданный разрыв между союзниками оправдаются, РОА это ничего не даст -- столкнувшиеся глыбы сотрут ее в порошок. Слабая надежда маячила им только на юго-востоке: Красной армии еще предстояло продвигаться вверх по Дунаю и в Богемию, а национальные движения в Чехословакии, Венгрии и Югославии ожесточенно сопротивлялись советскому владычеству, кое-где даже шли бои, а в Греции английские войска подавили попытку коммунистов захватить власть в стране. В кругах КОНР было много разговоров о создании "третьей силы" из этих разрозненных, но заведомо антикоммунистических сил. Кроме того, имелись еще казаки. Фон Паннвиц, Доманов и Краснов согласились на включение своих частей в РОА. Доктор Крегер присутствовал на торжественном обеде в Берлине, где собрались представители казаков и КОНР. Он вспоминает, что, несмотря на неблагоприятную ситуацию, там царила атмосфера радостного энтузиазма и надежд. Как бы то ни было, последняя возможность выжить оставалась лишь на юге. Буняченко, с некоторым запозданием проявляя свой талант, начал свой необычный поход, который вполне справедливо сравнивали с походом Ксенофонта*. 1-я дивизия РОА продвинулась почти на 500 километров к югу. С левого фланга наступали советские войска, к тому же приходилось сопротивляться попыткам немецкой группы армий "Центр" заставить их вернуться на фронт. Фельдмаршал Шернер даже потребовал выдачи непокорного Буняченко и его немедленной казни, но в тех условиях это было вряд ли возможно, да и сам Шернер через несколько дней попал в плен к американцам, и Буняченко спокойно продолжал свой поход. Пройдя восточнее Дрездена, дивизия вступила в Чехословакию, и 29 апреля штаб-квартира 1-й дивизии РОА расположилась в деревне Козоеды, севернее Праги. Здесь, за Рудны- * Ксенофонт -- древнегреческий писатель, историк и стратег, один из руководителей отступления, после гибели Кира, 10 тысяч греческих наемников через Малую Азию к Черному морю.

    49Q

ми горами, Буняченко и 25 тысяч его людей могли немного передохнуть и подумать о дальнейших планах. В Чехии в то время действовали два русских формирования. 19 апреля, в связи с приближением американской 7-й армии, учебным лагерям РОА в Мюнзингене и Хейберге пришлось эвакуироваться. 2-я дивизия РОА под командованием Зверева вместе с авиакорпусом Мальцева и другими резервными формированиями (всего около 22 тысяч человек) вышли к Фюрстенфельдбруку, к западу от Мюнхена. Отсюда их поездом отправили в Лиенц, и они двинулись на север, чтобы сойтись у Праги. К 4 мая войска Зверева оказались на пути к Праге, между Бадвайсом и Страконицами. Ближайшими вражескими войсками была не Красная армия, находившаяся еще довольно далеко на востоке, в Словакии, а американская 3-я армия генерала Паттона, уже стоявшая на границах Чехии. В генеральном штабе РОА ничего не знали о секретном соглашении, по которому западные союзники уже уступили Советам всю Чехословакию, и власовцы полагали, что Чехия может перейти под контроль американцев. Положение на фронтах ухудшалось с каждым днем, мечты о соединении с казаками или антикоммунистическими югославами рассыпались в прах, и командирам стало понятно, что различные формирования РОА должны действовать самостоятельно -- пока вообще остается хоть какая-то свобода решений. Постепенно они пришли к выводу, что единственный выход -- это попробовать начать переговоры о сдаче в плен американцам при получении, как они надеялись, удовлетворительных гарантий. Первую попытку такого рода предпринял генерал Ашенбрен-нер, атташе немецких военно-воздушных сил при авиакорпусе Мальцева. В конце марта Ашенбреннер завязал в Праге знакомство с предприимчивым ученым Теодором Оберлендером, большим знатоком русских дел. Оберлендер в конце 20-х -- начале 30-х годов бывал в СССР в качестве профессора сельского хозяйства из Кенигсберга и даже, на подмосковной даче Радека, встречался с Бухариным, о способностях которого был самого высокого мнения. Ему не разрешили вывезти из страны заработанные деньги, и он потратил их на поездки в Грузию. Позже, при разработке плана "Барбаросса", абвер обратил внимание на этого человека, и он начал войну в украинском батальоне "Нахтигаль" ("Соловей"), которым командовали немцы, а затем, когда в 1942 году немецкие войска дошли до Кавказа, стал командиром антисоветского формирования горцев. В формировании поначалу было около 1100 кавказцев, набранных из военнопленных в немецких лагерях. Затем отряд увеличился до 1600 человек за счет перебежчиков из красноармейских частей, с которыми ему приходилось сражаться. 330 22 июня 1943 года, ровно через два года после вторжения в СССР, Оберлендер распространил в военных кругах меморандум о немецкой политике в России, где выражал свое возмущение слепотой немецких властей, которые бессмысленными жестокостями восстановили против себя людей, поначалу встречавших немцев как освободителей, и сформулировал и обосновал в десяти предложениях более гуманную и разумную политику, назвав ее "Союз или использование". Этот смелый шаг вызвал ярость в высших кругах: Кейтель отстранил Оберлендера от командования, а Гиммлер пытался и вовсе засадить его в концентрационный лагерь. Оберлендера спасло только вмешательство генерал-губернатора Праги Франка. В конце концов, после эвакуации армии из Дабендорфа в Судеты, он был назначен последним комендантом учебного заведения для офицеров РОА14. Оберлендер был в Праге, когда Ашенбреннер разыскал его и привез в Мариенбад для встречи с Мальцевым и другими офицерами авиакорпуса РОА, чрезвычайно обеспокоенными своим положением. В последовавшей беседе Оберлендер поддержал предложение сдаться американцам, считая это единственной возможностью избежать сдачи в плен Красной армии, что, разумеется, было для власовцев немыслимо. Узнав, что Оберлендер владеет английским, Ашенбреннер предложил ему выступить в качестве посредника в переговорах о сдаче корпуса, и тот согласился. Уезжая на другой день из Мариенбада, он вез с собой письмо Ашенбреннера, спрятанное в ботинке. Дело следовало держать в секрете не только из опасения, что доктор Крегер доложит о плане своим начальникам по СС, но и потому, что находившиеся на передовой части СС могли задержать Оберлендера и расправиться с "предателем". Вооруженный одним лишь пистолетом, Оберлендер перешел линию фронта и добрался до замка графа Кобургского. Через три дня, когда американские танки окружили деревню, он разыскал американского офицера, майора Штейна, и сдался ему в плен, объяснив, что должен повидать командира. Штейн передал эту просьбу по инстанции, и на следующий день, 24 апреля, Оберлендера привели в конференц-зал. Висевшие на стене оперативные карты были поспешно прикрыты. Немца допрашивали генерал Кеннеди и шесть полковников. Он объявил о своем намерении вести переговоры о сдаче в плен авиакорпуса Мальцева с одним-единственным условием: чтобы их не передали Советам. Генерал, мало что понимая в этом деле, спросил, за кого воюют эти русские -- за Германию или США? Оберлендер объяснил, что речь идет о части антикоммунистической армии генерала Власова, они никогда не воевали против американцев, но, если на них нападут, они, разумеется, окажут сопротивление, и в этом бессмысленном бою могут погиб- 331 нуть многие американцы. Генерал заявил, что, разумеется, предпочел бы избежать такой случайности, но ничего не может обещать, не переговорив предварительно с русским командиром. Оберлендер согласился. После этого его проводили до самого передового американского поста, и отсюда он вернулся в штаб авиакорпуса РОА. По дороге его остановил патруль СС, но ему удалось отговориться. Рассказав Мальцеву о своих успехах, Оберлендер вместе с Ашенбреннером на штабной машине с белым флагом отправился ночью назад, в штаб Кеннеди. Генерал люфтваффе Ашенбреннер отличался представительной наружностью и умением расположить к себе, так что ему удалось быстро установить контакт с генералом Кеннеди, выказавшим явный интерес к РОА. (К тому же, как не без удивления обнаружил Оберлендер, американский генерал был неплохо информирован: так, от профессора в качестве удостоверения личности он потребовал образец подписи и сравнил его с копией подписанного Оберлендером меморандума от 22 июня 1943 года! Поскольку этот документ имел широкое хождение в кругах высшего командования вермахта, 3-я американская армия заполучила экземпляр в числе бумаг, захваченных во Франции или Германии. Штаб армии проявил чрезвычайный интерес к рассказу бывшего полковника советской авиации Мальцева о жизни в СССР -- об этом свидетельствовал приказ, подписанный генералом Паттоном, который видел Оберлендер.) Наконец Кеннеди заявил, что удовлетворен предложением, и дал слово, что сдавшиеся в плен не будут переданы Советам. Авиакорпус Мальцева должен явиться с белыми флагами и подвергнуться разоружению. Затем, как предложил Оберлендер, они отправятся назад, в Мюнзинген, в дороге их будут кормить и охранять американские власти. В ту ночь Ашенбреннер не спал, одолеваемый мучительными сомнениями: правильно ли он поступил, приняв эти условия. Но Оберлендер, уверенный, что другого пути нет, успокоил его, и на следующий день генерал вернулся в Мариенбад и рассказал Мальцеву о достигнутой договоренности. Таким образом, как подчеркивает Оберлендер, за 4 дня были спасены 8 тысяч человек. Имеющиеся данные говорят за то, что Кеннеди выполнил условия соглашения, очевидно, не без участия влиятельного генерала Паттона, и большинство -- если не все -- члены мальцевского корпуса нашли убежище на Западе. Подтверждение этому было получено весьма необычным образом. Через десять лет после войны Оберлендер нанес официальный визит в Вашингтон в качестве федерального министра по делам беженцев. В американской столице он и его жена неожиданно получили приглашение на прием, где их встретила группа бывших офицеров авиакорпуса РОА. Они рассказали Оберлендеру, что американцы 332 сдержали слово и в конце концов освободили членов корпуса. В 1974 году, когда Оберлендер еще раз побывал в Вашингтоне, к нему подошел в гостинице Хилтон какой-то человек (оказалось, он когда-то служил у Мальцева). Было, впрочем, одно исключение: самого Мальцева отделили • от его людей, перевезли в Бельгию, а затем -- в США и через год, в мае 1946, передали советским властям15. Вскоре Военная коллегия Верховного Суда СССР объявила о его казни через повешение16. Конечно, очень грустно, что это исключение имело место. И все же нам кажется вполне справедливым присоединиться к похвалам, которые профессор Оберлендер расточает генералу Кеннеди. И если согласиться с утверждением профессора Хью Трево-ра-Ропера в его предисловии к книге Н. Бетелла, что подлинными героями трагедии репатриации являются женщина, которая спасла одного русского, и офицер, который отказался выносить свое суждение о поступках бывших власовцев, то американский генерал, спасший восемь тысяч человек, наверняка заслуживает доброго слова. Пока Теодор Оберлендер ждал разговора с генералом Кеннеди, генерал Ашенбреннер сопровождал Власова и других членов КОНР к австрийской границе, в дом некоего человека, симпатизирующего немцам. В группе офицеров царило пессимистическое настроение. Годами вынашиваемые надежды на освобождение России таяли на глазах, со скоростью песка в верхней чашечке песочных часов. Все сошлись на том, что остается лишь сдача в плен западным союзникам. Но как войти с ними в контакт? Власов уже предпринял одну неудавшуюся попытку завязать переговоры через Международный Красный Крест в Женеве, выслав туда члена КОНР Юрия Жеребкова17. Известий от Оберлендера Ашенбреннер пока не получил. Удастся ли следующая попытка? Впрочем, выхода у них все равно не было. На этот раз парламентером был выбран генерал Василий Ма-лышкин, воспитанный, культурный человек, кадровый офицер, арестованный НКВД и подвергнутый пыткам в связи с делом Тухачевского. В первые недели войны, когда Красная армия отступала на всех фронтах, а большевистскому режиму грозила гибель, его поспешили вернуть в ряды армии. На фронте он попал в плен, оказался в лагере и в 1942 году, подпав под влияние Власова, присоединился к освободительному движению. Теперь ему надлежало в сопровождении верного Штрик-Штрикфельдта разыскать ближайшего американского командира. Доктор Крегер снабдил их пропусками на право свободного передвижения во фронтовой полосе, чтобы их не задержали отряды СС, прочесывающие передовую в поисках дезертиров. 333 Штрик-Штрикфельдт описывает в своих мемуарах трогательное прощание с генералом Власовым, к которому он относился с любовью и уважением. Власов был внутренне сломлен, но, с горечью говоря об утраченных надеждах, твердо заявил, что иначе поступить не мог. И если его назовут предателем за то, что он искал иностранной помощи для освобождения своей страны, то разве нельзя с тем же основанием назвать предателями Джорджа Вашингтона и Бенджамина Франклина? -- Но они вышли победителями в борьбе за свободу. Американцы и весь мир чествуют их как героев. Я -- проиграл, и меня будут называть предателем, пока в России свобода не восторжествует над советским патриотизмом. Я уже говорил вам, что не верю, чтобы американцы стали помогать нам. Мы придем с пустыми руками. Мы -- не фактор силы. Но когда-нибудь американцы, англичане, французы, может быть, и немцы, будут горько жалеть, что из неверно понятых собственных интересов и равнодушия задушили надежды русских людей, их стремление к свободе и к общечеловеческим ценностям. В Нессельванге, на австрийской границе, Малышкин и Штрик-Штрикфельдт встретили войска американской 7-й армии. Когда они объяснили, для чего прибыли, им завязали глаза и привезли в джипах в штаб командующего армией генерала Пэтча. Как и Кеннеди, Пэтч заинтересовался историей РОА и внимательно выслушал длинный, взволнованный рассказ Малышкина (при встрече присутствовал переводчик). Малышкин рассказал о захвате власти большевиками в 1917 году, об ужасах ленинской и сталинской деспотии, о начавшейся в 1941 году борьбе по свержению варварской власти. Конечно, говорил он, Гитлер -- ненадежный и неприятный союзник, но ведь у них не было выбора. В 1919 году Белая армия с радостью приняла поддержку англичан и американцев, но они заключили мир с большевиками и уже ничем не могли помочь миллионам русских, боровшихся за свободу и справедливость. Наверное, будь на то их воля -- они, русские люди, ни за что не вступили бы в союз с Гитлером, но разве в 1941 году у них была свобода выбора? Генерал Пэтч, явно захваченный этой страстной речью, внимательно выслушал Малышкина. На его просьбу предоставить убежище всем членам РОА он ответил: К сожалению, проблема эта совершенно вне моей компетенции как армейского генерала. Но я обещаю вам тотчас же 334 направить вашу просьбу генералу Эйзенхауэру. Я охотно постараюсь сделать все, что смогу! На следующий день Пэтч заявил, что примет капитуляцию русских дивизий. "Значит ли это, господин генерал, что с русскими будут обращаться по правилам, установленным Женевской конвенцией?" -- спросил Штрик-Штрикфельдт. На это генерал Пэтч не дал прямого ответа, подчеркнув лишь, что с ними будут обращаться "по действующим для немецких военнопленных правилам". Под конец разговора он заявил: Как генерал американской армии, я сожалею... что это все, что я могу вам сказать. От себя лично я добавлю, что делать это мне весьма не по душе. Я понимаю вашу точку зрения и хотел бы заверить вас в моем личном глубоком уважении. Но и вы должны меня понять: я солдат. Поскольку Малышкин и Штрик-Штрикфельдт были парламентерами, им должны были позволить пробраться назад через фронт, но их -- умышленно или невольно -- задержали на три дня, до 8 мая, когда было объявлено о капитуляции Германии, и они из парламентеров превратились в военнопленных18. Между тем, не имея ответа от своих посланцев, Власов и его генералы лихорадочно искали выход из тупика. В начале мая штаб Власова находился в деревне Козоеды, к северу от Праги. В эти дни доктор Крегер впервые заметил, что многие власовцы с недоверием поглядывают на своих немецких коллег. Разумеется, в воздухе носились какие-то недобрые предчувствия, но было неясно, ограничится ли дело просто раздором -- что было бы вполне понятно в такой ситуации -- или же обернется чем-то посерьезнее. Примерно 4 мая Власов смог воочию убедиться, как неумолимо расширяется трещина в русско-немецком союзе. Вместе с доктором Крегером он поехал в штаб генерала танковых войск Фрица Хота в Рудных горах, чтобы выяснить возможности дальнейшего вооруженного сопротивления (миссия закончилась неудачей). По дороге они проезжали немецкий пост, которым командовал молодой лейтенант. На обратном пути они обнаружили, что на пост напали восставшие русские войска и офицер был убит. Как и Краснов в Маутене, генерал Власов пришел в ужас от этого предательского нападения на солдат страны, которая все еще была их союзником. Вернувшись к себе, Власов принял генерала Буняченко. Подробности их разговора доктор Крегер узнал позже, от одного из помощников Буняченко. Буняченко сказал, что спасти их может лишь полный разрыв с гибнущими немцами и что он уже начал 335 переговоры с чешскими националистами. Если власовцы успеют помочь чехам восстановить их государственность, новое чешское правительство может предоставить убежище своим братьям-славянам из РОА. Но Власов решительно отверг все эти доводы, назвав их бесчестными и нереальными. Он сказал, что, несмотря на все ошибки и жестокость нацистской политики, немцы проявили себя верными союзниками и нанести им удар в такой тяжелый момент было бы предательством. К тому же, заметил он, Красная армия вот-вот войдет в Прагу, так что все эти рассуждения напрасны. Буняченко выслушал командующего, но продолжал твердить, что немцы постоянно вставляли РОА палки в колеса либо использовали русских в собственных целях, что германская политика целиком и полностью основана на оппортунизме и что командиры РОА обязаны любыми средствами спасти своих солдат. Генералы расстались очень недовольные друг другом. 5 или 6 мая доктор Крегер отправился в Прагу на встречу с генерал-губернатором Франком. Больше Крегер не видел Власова. Через два дня оба -- и Крегер, и Франк -- оказались буквально пленниками в Градчанском дворце. Группы сопротивления вышли на улицы города, объявив о восстановлении чешского государства. Немецкого гарнизона в Праге уже фактически не было, и чехи сумели почти полностью овладеть городом. Впрочем, этот временный успех лишь выявил слабость отважных, но плохо вооруженных повстанцев, которые отступили под натиском отрядов СС, полных решимости драться до последнего. Чешские руководители в панике воззвали к Буняченко19. Русский генерал с радостью ухватился за возможность делом доказать разрыв с немцами, а заодно заслужить благодарность чехов. 1-я дивизия РОА стояла всего в нескольких километрах от Праги, на Пльзеньском шоссе. Буняченко отдал приказ двигаться на столицу, одновременно послав приказ генералу Звереву привести с юга 2-ю дивизию. Не дожидаясь от Зверева подтверждения, 1-я дивизия в количестве 25 тысяч человек двинулась на Прагу. После ожесточенных боев она заняла аэродром, радиостанцию и другие опорные пункты, и к вечеру город перешел в руки чехов и власовцев. Две дивизии Красной армии продвигались на Прагу с востока, однако пражане, возможно, памятуя о предательстве Советами Варшавского восстания в 1944 году, были от всей души благодарны своим непосредственным спасителям. По радио попеременно на чешском и русском языках провозглашалось создание пан-славянского государства, в котором будут жить бок о бок оба народа. Тем временем Франк и Крегер в осажденном Градчанском дворце получили от уцелевших в окрестностях города немецких постов донесение, что на улицах начинают появляться вооружен- 336 ные отряды чехов-коммунистов с красными флагами. Час их победы неминуемо приближался: Красная армия неотвратимо приближалась. Радостное упоение победой сменилось у Буняченко мрачным осознанием реальности. Когда поступило известие о безоговорочной капитуляции Германии, Буняченко получил от Временного (патриотического) чешского правительства разрешение вывести дивизию из города. Не желая терять такую редкую добычу, чешские коммунисты попытались помешать отступлению. И солдаты РОА вновь оказались союзниками немцев: они вместе старались уйти от Красной армии и с помощью двух рот танковых войск СС 9 мая пробились через окружение к своей базе под Прагой. Благодаря власовцам Прага была сдана Красной армии без боя, так что город не подвергся разрушениям20. Но вернемся к Власову и 2-й дивизии РОА под командованием Зверева. В конце апреля Зверев со своей дивизией вышел из Линца на север, к Праге. С ним находился Федор Трухин, начальник власовского штаба. Никто из них не знал о намерениях Буняченко помочь чехам, и 5 мая они начали с американцами переговоры о сдаче в плен. Американцы дали им тридцать шесть часов на то, чтобы придти в назначенное место и сложить оружие. Получив такой ответ, Трухин послал генерала Боярского сообщить Власову и Буняченко о предстоящей капитуляции и посоветовать им, пока не поздно, последовать их примеру. Трухин ждал -- но ответа не было, а срок, поставленный американцами, истекал. Тогда Трухин решил сам идти на север вместе с еще одним генералом и своим адъютантом, Ромашкиным. Они нимало не заботились об охране -- ведь чехи всегда по-дружески относились к русским. Но в городке Пшибраме их ждала ловушка: Красная армия выставила там отряд, который по одному вылавливал генералов РОА, вознамерившихся пройти через этот городок. Так был пойман и тут же повешен Боярский. Самого Трухина отправили в Москву, а шедшего с ним генерала расстреляли на месте. Попал в эту ловушку и еще один генерал, посланный на розыски Трухина. Об этом стало известно, когда в Пшибрам прибыл отряд 2-й дивизии и обнаружил там арестованного трухинского адъютанта. Мало того, что пропали старшие офицеры, -- невозможно было связаться с самим командующим. Генерал Зверев с передовыми отрядами был в Каплице, далеко от дивизии. Среди власовцев воцарилось отчаяние. Старший из оставшихся офицеров дивизии, генерал Меандров, решил, что не может нарушить срока, поставленного американцами, и повел все отряды через фронт -- сдаваться в плен. Зверев был не в состоянии принимать решения: его фронтовая жена покончила с собой, и он отказывался отойти 337 от ее тела. В конце концов он и его люди были взяты в плен советскими войсками, и Зверева увезли в Москву. Спастись удалось только одному полку дивизии, успевшему продвинуться на запад и присоединиться к Меандрову. Тем временем генерал Власов с группой офицеров отправился в Пльзень, намереваясь сдаться американцам. Среди офицеров был Иван Кононов, полковник корпуса фон Паннвица, прибывший к Власову для переговоров о соединении казаков и отрядов РОА. Когда стало известно о капитуляции Германии, Кононов ушел, заявив, что должен пробираться к своим. Вечером Власов и его группа достигли ближайших американских постов, и дружелюбный майор проводил их в Пльзень, где их приветливо встретил полковник, уверенный, что принимает делегацию Красной армии -- о существовании РОА он просто ничего не знал. Впрочем, недоразумение скоро выяснилось. Генерал, к которому наутро отвели Власова, отказался дать гарантии, что офицеры и солдаты РОА не будут выданы советским властям, и заявил, что американцы примут их только в том случае, если Власов и дивизия Буняченко готовы сдаться без всяких условий. Пока Власов решал, что делать, появился американский офицер. Он сообщил, что 1-я дивизия РОА прибыла в близлежащий город Шлюссельбург, и предложил Власову присоединиться к Буняченко, осведомившись, достаточно ли бензина в генеральской машине. Похоже, он намекал на то, что не помешает генералу бежать. Но Власов погрузился в апатию: дело русского освобождения было проиграно, и его личная судьба уже не имела ни малейшего значения. Он согласился ехать в Шлюссельбург. Американцы повели генерала и его офицеров к грузовикам. На улице толпа восторженных чехов бурно приветствовала спасителя их любимой Праги радостными криками, Власову бросали цветы, но он, не обращая ни на что внимания, равнодушно глядя прямо перед собой, сел в машину, и колонна двинулась в путь. Под вечер они прибыли в Шлюссельбург, в замок на окраине города, где стоял американский гарнизон. Здесь их встретил комендант города, капитан Донахью. С интересом посмотрев на Власова, До-нахью спросил, почему тот решил воевать против своей страны. Когда переводчик перевел вопрос, Власов бесстрастно заметил, что не видит смысла отвечать. Но Донахью, выказывавший явную симпатию и интерес к русскому генералу, настаивал. Он не собирался осуждать Власова; ему просто хотелось понять, что заставило генерала выступить против Сталина. Наверное, искренность американца тронула Власова, и он разразился взволнованной речью. Он говорил о терроре, развязанном в стране, о ведущейся вот уже четверть столетия войне против простого народа, с одной 338 стороны, и высших идеалов цивилизации и культуры -- с другой, о рабском труде и пытках, ставших основными институтами государства, о провале Красной армии в 1941 году как следствии предательской политики правительства. Он говорил долго и горячо, и когда он кончил, во взгляде Донахью светилось нескрываемое восхищение. -- Благодарю вас, генерал,-- сказал он.-- Я сделаю для вас все, что могу. На следующий день, 11 мая, Власов узнал, что 1-я дивизия стоит лагерем в нескольких километрах от города. По распоряжению американцев, она сдала оружие, но в войсках сохранялся образцовый военный порядок. Донахью объяснил, что его войска завтра должны покинуть этот район и пройти назад, за демаркационную линию, о которой договорились Эйзенхауэр и Жуков. Никаких инструкций по поводу сдавшихся русских он не получил. Донахью предложил Власову самостоятельно пробраться к англичанам и попробовать вступить с ними в переговоры (ему и в голову не пришло, что это означало прыгнуть из огня да в полымя). Власов испытывал сильное искушение согласиться. В Шлюссельбурге уже начали появляться советские офицеры и чешские партизанские вожди, и он понимал, что промедление смерти подобно. Приехав в штаб к Буняченко, он разъяснил положение и предложил дивизии разделиться на небольшие группы и отойти назад вместе с американцами (как дивизию, американцы их бы в свою зону не пустили). Когда Власов вернулся в замок, Донахью сообщил ему, что из генерального штаба пришел запрос о местонахождении Власова. -- Так вы здесь или нет? -- многозначительно спросил аме риканец. Вполне оценив его намек, Власов равнодушно ответил: -- Я здесь. В тот вечер, в семь часов, жители города услышали, как советские танки продвигаются через мелколесье. Буняченко, не мешкая, приказал уйти из деревни Гвоздяны, где расположилась дивизия, в окрестные леса. Советская танковая бригада остановилась всего в трех километрах от американской линии фронта, дорога была каждая минута. Сев в свой штабной автомобиль, Буняченко с дикой скоростью понесся по дорогам с американскими противотанковыми заграждениями. В Шлюссельбурге он попросил разрешения увести свою дивизию вместе с уходящими американцами. Но капитан Донахью, как и всякий союзный командир, не знал, что делать в такой ситуации, и был вынужден обратиться к начальству. Буняченко предложили придти за решением наутро в 10 часов. Тот вернулся в штаб в ужасной тревоге. Если американцы на час-другой затянут переговоры или Красная армия раньше времени начнет продвигаться вперед, тысячи 339 власовцев, зажатые в трехкилометровом пространстве, погибнут. Счет шел на минуты. Все решил удивительный случай. В тот вечер полковник Артемьев, командир 2-го полка, отправился к Буняченко выяснить его планы. В лесу он наткнулся на красноармейского офицера. Тот сразу увидел знаки различия РОА, но Артемьев сделал вид, что его как раз послали разыскать местного красноармейского командира и вступить в переговоры о сдаче 1-й дивизии РОА. Советский офицер, обрадовавшись, что первым принесет начальству хорошие вести, повел Артемьева к полковнику Мищенко. Тот встретил гостя с распростертыми объятиями и тут же заявил, что, конечно, дивизия должна сдаться ему. На каких условиях? Ну, о чем разговор, стоит власовцам сложить оружие -- и советский командир примет их, как отец -- блудного сына. Артемьев объяснил, что должен проконсультироваться с Буняченко, и Мищенко отпустил нежданного гостя с самыми добрыми напутствиями. Явившись в штаб дивизии, Артемьев рассказал встревоженному Буняченко о любезном приглашении советского полковника. Поскольку встреча генерала с американцем была назначена только на 10 часов утра, важно было предупредить какое бы то ни было продвижение Мищенко до этого времени. Буняченко приказал Артемьеву вернуться в Гвоздяны и сообщить советскому офицеру, что сдача в плен произойдет в 11 утра. Артемьев так и сделал и даже -- для пущей убедительности -- потребовал у Мищенко письменной гарантии безопасности для дивизии. Мищенко подписал гарантию на клочке бумаги и пригласил Артемьева отобедать. За столом, разгоряченный изрядной порцией спиртного, советский полковник пустился в разглагольствования насчет замечательной жизни в СССР. Хитро поглядывая на Артемьева, он предложил, чтобы тот, не дожидаясь Буняченко, привел свой полк ночью, заверяя, что Артемьев не только не будет наказан, но ему даже сохранят его армейское звание. Кое-как отговорившись, Артемьев на рассвете пустился в путь, заручившись обещанием Мищенко не предпринимать никаких действий до 11 часов. К счастью, Донахью ночью получил от высшего командования радиотелеграмму с разрешением для 1-й дивизии РОА перейти в американскую зону оккупации. Однако, по мнению Донахью, несмотря на разрешение, разумнее было бы переходить небольшими группами. Прибыв в 10 часов на совещание, Буняченко обнаружил там Власова, который все это ему передал. Буняченко помчался назад в Гвоздяны -- отдать последний приказ. Он объявил, что солдаты освобождаются от воинской присяги и всем следует срочно отходить в южном направлении. В дивизии началась паника. Солдаты принялись поспешно уничтожать документы, знаки 340 различия и другие свидетельства их службы в РОА, толпились вокруг бывших офицеров, спрашивая, куда идти. Те отвечали, что на юг, но тут же возникали сомнения, не выдадут ли их американ-. цы Советам. Многие, до предела вымотанные испытаниями последних месяцев, решили сразу сдаться советским войскам. Ведь из лагеря, в конце концов, может и удастся выйти... Этот путь избрали около 10 тысяч человек. В течение многих недель после этого отряды Красной армии и чешские партизаны вылавливали в лесах беглецов, и вряд ли кому-то удалось уйти от пули или этапа за Арктический круг. Остальные перешли в американскую зону, но большинство было вскоре выдано советским властям. Так закончила свои дни единственная уцелевшая дивизия РОА. Из всей власовской армии остались только Власов, Бунячен-ко и еще несколько офицеров. В тот же день -- 12 мая -- в 2 часа дня от замка в Шлюссельбурге отъехало несколько машин. Дона-хью тепло распрощался с Власовым, открыто посетовав, что тот не воспользовался предложенной ему возможностью скрыться. В колонне было 8 грузовиков, ее сопровождал американский автомобиль. Но ехали они недолго. Километра через полтора путь им преградила замаскированная машина. Пленники увидели, что во главе колонны пристроился мрачный грузовик с красной звездой на борту. Из кузова выпрыгнули двое -- батальонный комиссар Красной армии Якушев и бывший капитан РОА Кучинский, которого угрозами заставили опознать своих бывших командиров. Подойдя к первому грузовику, заглянули внутрь -- там сидел Буня-ченко. Якушев приказал ему выйти, но тот заявил, что он пленник американцев и едет к их высшему командованию, а потому выйти отказывается. Якушев, понимая, что американцы следят за ним, проворчал что-то и пошел дальше, тем более что Кучинский не опознал бывшего командира 1-й дивизии РОА. Они продолжали обход, заглядывая по очереди во все грузовики. Генерал Власов сидел в последнем -- Якушев узнал бы его даже без помощи Ку-чинского. Оружия у руководителей РОА не было, так что сопротивляться они не могли. Власов, сопровождаемый лейтенантом Ресслером, вместе с Якушевым и Кучинским дошел до машины, в которой сидел американский офицер. Ресслер немного говорил по-английски, и Власов потребовал через него, чтобы ему, как пленнику американцев, позволили проехать беспрепятственно. Американец безучастно выслушал переводчика и ничего не ответил: то ли не понял, то ли сделал вид, что не понял. Оценив ситуацию, комиссар Якушев вытащил пистолет. Власов тут же распахнул шинель и предложил комиссару застрелить его, на что Якушев ответил: "Тебя не я буду судить, а товарищ Сталин!" В этот момент на одном из американских грузовиков 341 заработал двигатель, машина резко развернулась и с дикой скоростью помчалась назад по дороге. Много лет спустя Ресслер вспоминал, как в ту минуту у него мелькнула надежда, что этот грузовик успеет доехать до Шлюссельбурга и обратно и привезет на выручку капитана Донахью. Но в мае 1945 надежды быстро вспыхивали и так же быстро гасли -- Якушеву удалось без всяких помех усадить Власова и Ресслера в грузовик, и их повезли мимо Шлюссельбурга, вдоль полей, где братались советские и американские солдаты, и высадили в штабе корпуса советских войск, где за праздничным столом союзники праздновали победу над нацизмом. Якушев отправился в штаб и вскоре вернулся с сияющим от радости советским полковником, который потребовал от Власова подписать официальный документ о сдаче РОА в плен. Власов отказался, объяснив, что РОА больше не существует. Дальнейшая судьба этого человека, с которым были связаны надежды многих русских, долгое время оставалась тайной. Капитан Донахью, узнав о похищении Власова в лесу, выслал несколько поисковых партий в разных направлениях, но все было напрасно21. Даже месяц спустя представители ВКЭСС докладывали, что "местонахождение Власова и Жиленкова неизвестно"22, а государственный секретарь США Грю заявил, что в случае, если они будут пойманы, их следует выдать Советам23. Лишь через год американцы сообщили, что Власов был передан Красной армии. Но даже это сообщение, умышленно или нет, было неточным. В нем говорилось, что Власов "был передан Советам чехословацкими властями после ареста в Праге 5 мая 1945 года"24. Впоследствии было установлено, что после ареста Власова доставили во фронтовую штаб-квартиру СМЕРШа около Дрездена, там его допросили и затем самолетом отвезли в Москву25. 12 августа 1946 года московское радио передало сообщение, в котором впервые после ареста Власова упоминалось его имя: На днях Военная Коллегия Верховного Суда СССР рассмотрела дело по обвинению Власова А. А., Малышкина В. Ф., Жиленкова Г. Н., Трухина Ф. И., Закутного Д. Б., Благовещенского И. А., Меандрова В. И., Буняченко С. К., Зверева Г. А., Корбукова В. Д. и Шатова Н. И. в измене Родине и в том, что они, будучи агентами германской разведки, проводили активную шпионско-диверсионную и террористическую деятельность против Советского Союза, т. е. в преступлениях, предусмотренных ст. ст. 58-1 "Б", 58-8, 58-9, 58-10 и 58-11 УК РСФСР. Все обвиняемые признали себя виновными в предъявленных им обвинениях. 342 В соответствии с пунктом 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 19 апреля 1943 года, Военная Коллегия Верховного Суда СССР приговорила обвиняемых Власова, Ма-лышкина, Жиленкова, Трухина, Закутного, Благовещенского, Меандрова, Буняченко, Зверева, Корбукова и Шатова к смертной казни через повешение. Приговор приведен в исполнение. Все названные в этом сообщении, за исключением Трухина, Зверева, Благовещенского и Власова, были переданы Сталину американскими военными властями при обстоятельствах, которые в некоторых случаях так и остались тайной. В частности, непонятно, почему репатриация ряда важных лиц была отложена более чем на год26. Так, по утверждению профессора Оберлендера, Мальцева до передачи советским властям в мае 1946 года перевезли сначала в Бельгию, а затем -- в США. Относительно Мальцева имелся специальный приказ за подписью генерала Паттона (американцев интересовала военная информация, которой располагал бывший советский офицер). Кроме того, в пленных могла быть заинтересована американская разведка. По крайней мере один русский генерал, избежавший репатриации, рассказал мне, что после интернирования в нейтральном Лихтенштейне его навещал не кто иной, как Аллен Даллес, работавший тогда в Швейцарии27. Цитированное выше коммюнике в течение 27 лет оставалось единственным в СССР и за его пределами источником информации о судьбе Власова. В начале 1973 года в советском юридическом журнале "Советское государство и право" впервые появился отчет о суде над Власовым -- возможно, вследствие того, что именно в это время КГБ обнаружил существование "Архипелага ГУЛага" А. Солженицына, в котором сочувственно говорится о судьбе Власова и его последователей. Главная цель статьи, написанной в очень резком тоне, была убедить читателя, что Власов несомненно был предателем и врагом советского народа28. Она начинается с утверждения, что Власов отказался от реальной возможности спасти свою 2-ю ударную армию на Волховском фронте в июне 1942 года и умышленно выбрал плен. Здесь не место подробно опровергать это обвинение, но во всех авторитетных источниках неизменно говорится об отважном и упорном сопротивлении Власова. Он попал в окружение вследствие ошибок Сталина при планировании наступления под Харьковом и при создавшихся обстоятельствах не мог спасти свою армию29. Основная часть статьи состоит из ожесточенных нападок на РОА и ее руководителей, которыми, как утверждает автор, двигали исключительно самые низкие мотивы. Он, впрочем, признает: 343 На следствии и в ходе судебного процесса Власов упорно отрицал и всячески уходил от ответственности за организацию шпионажа, диверсий и террористических актов в тылу советской армии, а также отрицал свое непосредственное участие в расправе над антифашистами в лагерях военнопленных и в частях "РОА". Тут его приходилось изобличать показаниями других обвиняемых, свидетелей, очными ставками и вещественными доказательствами. Эти сведения о судебных заседаниях представляют несомненный интерес. В другом месте мы читаем: Заявляя... о своих переговорах с Крегером и Радецким, Власов вставал в позу "крупного политического деятеля": да, я, дескать, вел вооруженную борьбу с советской властью и призывал к повстанческой деятельности в тылу советской армии. Я хотел использовать помощь СС и СД для подготовки организаторов вооруженной борьбы с Советами на территории СССР, но подготовкой шпионов и диверсантов для гитлеровцев я не занимался. Не знаю,-- говорил Власов,-- может быть, мои подчиненные и делали что-нибудь в этом направлении, но без моего ведома30. Наконец, удалив явно появившиеся при "редактуре" резкие инвективы в адрес членов КОНР, мы получим, быть может, подлинный отрывок из заключительного слова Власова: Я успел сформировать... армию для борьбы с советским государством. Я сражался с Красной армией. Безусловно, я вел самую активную борьбу с советской властью и несу за это полную ответственность. С последней фразой согласится, пожалуй, всякий русский -- каковы бы ни были его убеждения. Со времени окончания гражданской войны и до сегодняшнего дня Андрей Власов -- единственный русский, который вел открытую политическую и военную борьбу на русской земле против советского режима. Оценка роли РОА грядущими поколениями будет зависеть от судьбы самой России.

    ПРИМЕЧАНИЯ

Рассказ о конце РОА основан на книгах Рейтлингера, Торвальда, Даллина, Фишера и Стеенберга. Люди, имевшие к РОА отношение и упоминаемые в этой главе, помогли мне дополнить и исправить опубликованные на эту тему работы Профессор Джон Эриксон снабдил меня фотокопией имеющейся у него рукописи 283-страничного отчета о власовском движении, составленного высокопоставленным немецким офицером ("Die Behandlung des russischen Problems whrend der Zeit des NS Regimes in Deutschland"). О последовавшей затем встрече Власова с Геббельсом см.: В. Штрик-Штрик- фельдт. Против Сталина и Гитлера. -- Посев, 1981, с. 173; Louis P. Lochner (d.). The Qoebbels Diaries 1942-1943. -- New York, 1948, pp. 330, 347--348. 3 Там же, pp. 341--348. Рассказ о встрече основан на воспоминаниях участника событий, доктора Эрхарда Крегера. Он считает неверным утверждение Рейтлингера, что встре ча была назначена на 19 июля (Gerald Reitlinger. The House Built on Sand -- London, 1960, p 360). См.: В. Штрик-Штрикфедьдт, указ. соч., с. 327--330. Там же, с. 342--344. The Times от 11.10.1944 отметил эту перемену позиции Гиммлера. Сочувственный рассказ о Власове и его окружении в Далеме приведен в кн.: Vladimir Petrov. It Happens in Russia. -- London, 1951, pp. 435--439. "Voinov" Outlaw: The Autobiography of a Soviet Waif. -- London, 1955, pp. 230--231; Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/66343. H. Краснов. Незабываемое. -- Сан-Франциско, 1957, с 229; Bernard Roeder. Katorga: An Aspect of Modem Slavery. -- London, 1958, p 156; Дмитрий Панин. Записки Сологдина. -- Посев, 1973, с. 380. О Пражской конференции см : David Littlejohn. The Patriotic Traitors -- London, 1960, pp. 309, 323--325; George Fischer. Soviet Opposition to Stalin.-- Harvard, 1952, pp. 88--89, 194--200. Краткое сооб щение появилось в The Times 15.11.1944. Позже, 8.4.1945, The Observer напеча тала большую подробную статью о генерале Власове и его пути. См.: John A.Armstrong. Ukrainian Nationalism: 1939-1945.-- New York, 1955, pp. 179--185. Подробнее см.: George Fischer, указ соч., pp. 94--104; см. также сообщение в The Times, 6.12.1944. Доктор Крегер допрашивал некоторых дезертиров на другой день после их сдачи в плен (см.: Sven Steenberg. Wlassov: Verrter oder Patriot? -- Kln, 1968, SS. 186--187; Gerald Reitlinger, указ. соч., pp. 367--377). МИД получил сообщение об этом походе от бежавшего английского военно пленного (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47955). 345 Я благодарен профессору Оберлендеру за приводимый рассказ. Имена и даты он проверил по своему дневнику. Благодаря этому удалось исправить неточно сти в версиях Рейтлингера (см.: Gerald Reitlinger, указ. соч., р. 386) и Стеен- берга (Sven Steenberg, указ. соч., S. 227). Эпштейн утверждает, что перед сдачей в плен Мальцев пытался покончить с собой (см.: Julius Epstein. Operation Keelhaul: The Story of Forced Repatriation from 1944 to the Present. -- Old Greenwich, Connecticut, 1973, p. 72). См.: "Правда", 2.8.1946. См.: Sven Steenberg, указ. соч., SS. 194--195. См.: В. Штрик-Штрикфельдт, указ. соч., с. 381--394. Это воззвание было передано по радио 6 мая в 6.50 утра (подробнее об этом см.: Rudolf Strobinger. Wlassow auf der Seite der Tschechen.-- Die Welt, 26.2 1974). 20 Рассказ о действиях Буняченко в Праге основан на воспоминаниях доктора Крегера и других документальных источниках. Описание последних шагов Власова перед его пленением основано на полном отчете Стеенберга (см.: Sven Steenberg, указ. соч., SS. 216--226). В нем использованы ранее недоступные сообщения очевидцев, вносящие дополне ния и изменения в книги Фишера, Торвальда и Рейтлингера. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /47955. См.: Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers, 1945, V, Europe,-- Washington, 1967, p. 1099. New York Herald Tribune, 2.6.1946. "A. I. Romanov". Nights are Longest There.-- London, 1972, p. 152. Sven Steenberg, указ. соч., S. 240. Информация получена от генерала Б. А. Холмстона-Смысловского. См.: А. В. Тишков. Предатель перед советским судом.-- "Советское государ ство и право", 1973, No 2, с. 89--98. John Erickson. The Road to Stalingrad.-- London, 1975, pp. 352--353. Отстав ной генерал-полковник Красной армии Иван Коровников повторил советское обвинение в письме в The Times от 26.2.1974 Мой ответ, в котором я защи щал Власова, был опубликован там же 1 марта 1974. Этот отчет явно противоречит тексту советского сообщения о казни Власова в 1946 году. Там говорилось, что он и его сообщники были осуждены как агенты германской разведки и признали свою вину.

    Глава 13

    МАССОВЫЕ РЕПАТРИАЦИИ В ИТАЛИИ, ГЕРМАНИИ И НОРВЕГИИ

Вопреки инспирированным или просто слухам, ходившим в те годы, никто из казаков никогда не воевал против англичан или американцев. Но одно "русское" формирование действительно сражалось в Италии, в составе армий Кессельринга и фон Фиттинго-фа, -- это была 162-я Тюркская дивизия, сформированная из -Жителей Кавказа и Средней Азии, которые либо оказались в немецком плену, либо бежали на Запад после Сталинградской битвы. Летом 1944 года, после обучения в Силезии, дивизия была отправлена на итальянский фронт и, потерпев вначале несколько поражений, впоследствии прекрасно проявила себя в странной войне, развернувшейся на итальянском фронте, где калмыки из среднеазиатских степей воевали против американских японцев1. По мере постепенного продвижения кампании на север Италии многие солдаты дивизии сдались союзникам добровольно либо были взяты в плен. На протяжении 1944 года таких пленных перевозили пароходом в Египет, а затем переправляли в СССР через Ближний Восток. Но весной 1945 года появилась возможность использовать более прямой путь -- через Дарданеллы и Черное море, и 22 марта группа из 1657 бывших солдат дивизии отплыла в Одессу из Таранто, где находился большой лагерь для советских пленных и освобожденных союзниками советских граждан, под началом советской репатриационной миссии генерала Судакова. По прибытии в лагерь солдатам выдавали английскую форму, снабжали палатками и едой, в остальном же они были предоставлены самим себе и развлекались как могли, например, устроили самодеятельный театр, где можно было увидеть в великолепном исполнении киргизские пьесы и сванские танцы или послушать осетинский хор. Но 22 марта большинство обитателей лагеря поднялись по шаткому трапу на борт английского судна "Арава". С палубы за ними наблюдали майор Грамасов из советской репатриационной комиссии и капитан Деннис Хиллс, старший офицер английской охраны, говоривший по-русски. Хиллс вспоминает, что пленные шли на судно вполне охотно2, заминка возникла лишь однажды, и то, как объяснили Хиллсу, 347 просто потому, что один из репатриантов был пьян. Вскоре все были на борту, и "Арава" вышла в море. Лишь когда корабль пересек Эгейское море и шел через Дарданеллы, некоторые начали выказывать смутное недовольство, волноваться, не зная, что ждет их на родине. Хиллса засыпали вопросами. Многие говорили, что воевали в антифашистских партизанских отрядах. Их жалобы были робкими, хотя и горькими. Но большинство -- люди малообразованные, а то и вовсе неграмотные -- с чисто восточным фатализмом ждали неизбежного. Хиллсу их страхи казались преувеличенными: ведь, судя по тому, что он читал и слышал о СССР в последние четыре года, правительство этой страны считало делом своей жизни свержение деспотии и осуществление демократических свобод, и он живо представлял себе, с каким почетом встретит родина вернувшихся солдат. Но на мрачной одесской набережной -- ставшей для многих противоположным берегом Стикса -- прибытие английского судна было встречено молчанием и равнодушием, а советская комиссия по встрече военнопленных состояла из канонерской лодки, которая проводила их в гавань. Первые два дня судном вообще никто не интересовался. Наконец, на третий день началась высадка. Майор Грамасов сверял по списку имя каждого, покидавшего корабль. На набережной они построились и строем ушли, а Деннис Хиллс, которому изрядно наскучила жизнь на борту "Аравы", получив пропуск, ринулся в опустевший порт. На площади он наткнулся на своих подопечных: стоя под гигантскими портретами Сталина, они выслушали речь какого-то партийного оратора, потом строем ушли. От прохожих, шнырявших по площади в надежде раздобыть курево, Хиллс узнал, что военнопленных отправляют в специальный концентрационный лагерь за городом. Потом он не раз встречался с русскими на Западе, но это первое знакомство с Советским Союзом на многое открыло ему глаза. Когда "Арава" пустилась в обратный путь, на ее борту находились освобожденные из немецких лагерей французы, которых корабль доставил в Марсель. Здесь на борт поднялись 1950 русских из близлежащего лагеря3, и "Арава" снова направилась на восток. Но Деннис Хиллс сошел в Таранто и в Одессе больше не бывал. Весь этот эпизод оставил у него крайне неприятное впечатление. Кстати, переводчиком на судне был эмигрант, с детства живший в Италии, но в Одессе советские его похитили, и никто его больше не видел. Основной состав Тюркской дивизии сдался в плен в районе Падуи после капитуляции немецкой армии в Италии в мае. Союзные офицеры не раз возмущались тем, что эти не немецкие солдаты рейха воевали до последнего, и этот довод часто приводился 348 для оправдания сурового обращения с пленными4. В действительности некоторые дезертировали до окончания боев, а тот факт, что многие в отчаянии продолжали воевать, не удивителен. Они знали, что ждет их, если они сдадутся. Один из солдат дивизии, азербайджанец, за несколько месяцев до описываемых событий попал в плен к американцам, был отправлен в СССР через Ближний Восток и оказался в лагере в Сибири, откуда его вскоре послали на фронт, в штрафной батальон. Штрафные роты занимались в основном очисткой минных полей: в опасные места высылались под автоматными дулами группы, одна за другой очищавшие поле от мин ценой собственной жизни. Азербайджанец, о котором мы рассказываем, ухитрился ускользнуть от охраны и пересечь линию фронта. После допроса ему позволили присоединиться к его прежней дивизии, воевавшей в Италии. Там он рассказал о случившемся с ним, чем, естественно, отбил у своих однополчан желание перебегать к союзникам5. После сдачи в плен солдат 162-й Тюркской дивизии перевезли поездом в Таранто, и через несколько недель они отправились на корабле в Одессу. Это путешествие уже не было таким безоблачным, как то, что описывал Деннис Хиллс. Перед отправлением один мулла сжег себя в знак протеста против репатриации, многие утопились в Черном море, предпочтя смерть исправительно-трудовому лагерю6; некоторым помешали покончить с собой -- в их числе был врач-азербайджанец, оказавшийся впоследствии в лагере на Воркуте7. Все бойцы дивизии получили по 20 лет. Большинство попало на самые трудные и опасные работы по расчистке затопленных немцами донецких угольных шахт. Об этом Деннис Хиллс узнал в 1948-49 годах от допрашиваемых им по долгу службы немецких военнопленных, вернувшихся на Запад. Но были и такие, кто не попал ни на Воркуту, ни в Донбасс. Осенью 1945 года Хиллсу было поручено сопровождать группу русских военнопленных, выписанных из военного госпиталя в Удине в северной Италии. Госпиталь был "очень мрачным местом", там лежали в основном тяжелораненые, подорвавшиеся на минах, у большинства были ампутированы конечности, от многих, страдавших раком или туберкулезом, исходил неприятный запах. Относительно этих несчастных была достигнута договоренность с советской миссией: Советы настаивали, чтобы госпиталь был им передан целиком, со всем оборудованием, но англичане твердо стояли на своем, и Советам досталось то, чего они, судя по всему, домогались в последнюю очередь, -- одни раненые. Раненым была предоставлена возможность выбрать, возвращаться на родину или нет. Они решили вернуться -- наверное, считая, что дома за ними будет лучший уход. В санитарном поезде 349 их перевезли в советскую оккупационную зону Австрии. Отстояв в Земмеринге локомотив, который Советы, как у них было принято, попытались захватить, англичане довезли своих подопечных до австро-венгерской границы. Там несчастным страдальцам пришлось целые сутки промучиться в ожидании советских представителей, а когда те наконец появились, выяснилось, что разгрузка начнется только после того, как капитан Хиллс подпишет документ, удостоверяющий дурное обращение англичан с ранеными. Это требование рассмешило Хиллса, и он прямо сказал советским представителям, что они сами, задержав свой приход на сутки, виноваты в ухудшении состояния раненых. Впрочем, вслед за тем он их удивил. Не скрывая презрения к служакам идеологии, не способной существовать без подобных обманов, жестоких и в то же время явно рассчитанных на дураков, он преспокойно подписал обвинительный документ. Раненых сгрузили на телеги, запряженные лошадьми. Многие были без сознания. С теми, у кого не было конечностей, не церемонились: эти обрубки бросали вповалку, одних на других. Погрузка кончилась, телеги потащились в гору, и несчастные жертвы порочного круга борьбы между схожими идеологиями -- национал-социализмом и социализмом в одной отдельно взятой стране -- скрылись из поля зрения Хиллса. Впрочем, не всегда репатриация проходила по плану. В лагере в Аверсе, под Неаполем, находилось 800 чеченцев, ингушей и других советских мусульман. Комендантом лагеря был полковник артиллерии Чарлз Финдлей. Вскоре после дня победы пришел приказ доставить этих советских граждан в Легхорн для отправки их домой советской репатриационной комиссией. В поезде пленных сопровождали два офицера -- американец и англичанин Джордж Хартман, бывший белоэмигрант; от него и получены эти сведения. Полковник Финдлей, человек и по наружности, и по характеру недюжинный, с явным неудовольствием воспринял поставленную перед ним задачу и выполнил ее совсем не так, как предполагали в военном министерстве, тем более в МИДе. Правда, в Легхорн поезд прибыл по расписанию, но оттуда на всех парах пошел назад. В Неаполе пленных быстро погрузили на корабль, направлявшийся в Египет, где бывшие советские граждане были переданы под защиту короля Фарука. Король Фарук, муфтий Иерусалимский, секретариат Арабской лиги и другие мусульманские руководители, пытаясь помочь оказавшимся в опасности единоверцам, решили, что каждая арабская страна примет определенное число советских мусульман. Через много лет после войны Деннису Хиллсу стало известно, что группа из 100 кабардинцев, которых он при проверке гражданства спас от выдачи в СССР во время операции "Восточный ветер" (май 350 1947 года), попала в Дамаск и живет там до сих пор. Точная цифра спасенных неизвестна, но в 1946 году на Западе находилось предположительно около 80 тысяч мусульман, и непохоже, чтобы их насильно репатриировали8. Уже в начале мая 1945 года было решено "в принципе принять предложение Вышинского о перевозке пленных по суше". 22 мая представители советского высшего командования, с одной стороны, ВКЭСС и штаб-квартиры союзных войск, с другой, встретились в Галле9 и подписали соглашение, в котором говорилось: Все бывшие военнопленные и граждане СССР, освобожденные союзными силами, и все бывшие военнопленные и граждане союзных держав, освобожденные Красной армией, будут переданы через передовые линии каждой армии представителям соответствующих армий с каждой стороны. Далее перечислялись приемно-передаточные пункты и подчеркивалось: "Выдача должна начаться через 24 часа после подписания этого документа..." Еще до соглашения советским властям было передано около 20 тысяч человек10. Бывший капитан Красной армии вспоминает, как американцы выдали Советам через Эльбу 3 тысячи человек из лагеря в Плавене. 14 мая за пленными прибыла "огромная колонна студебеккеров". Никакого сопротивления или организованного протеста не было: лагерь находился в руках "партийного комитета"11. Бежать, судя по всему, удалось только этому капитану. Подписание Галльского соглашения придало процессу ускорение. К 4 июля в советскую зону Германии было передано не менее полутора миллионов русских12. Вряд ли нам когда-нибудь станет доподлинно известно, сколько из них возвращалось добровольно, сколько было принуждено к этому и насколько союзные офицеры были в курсе желаний репатриируемых. Но из свидетельств участников этих операций складывается довольно стройная картина. Русские напоминали людей, вышедших на яркий солнечный свет после заточения в пещере. Ошарашенные и сбитые с толку, они покорно шли, куда их вели. Времени для раздумий не было, а рассказы о том, что ждет их на родине, до них пока не дошли. В середине апреля 1945 года американская армия передала лагерь для русских перемещенных лиц в Гисене в распоряжение генерал-майора Бевина Вильсона, работавшего для Международной Комиссии помощи беженцам (МКПБ). Его воспоминания о жизни обитателей лагеря нисколько не напоминают рассказы тех, кто описывает страх или жестокость. В бараках жило около 5 тысяч человек, и почти все они дружно занимались разграблением окрестных деревень, 351 активно участвовали в операциях черного рынка, пели, танцевали и вообще всячески развлекались. Вильсон пишет: Мы обнаружили, что на 4439 человек имелось всего 1789 коек, и, разумеется, спальное место, предназначенное для одного, делили двое, особенно после обеда, когда все бараки занимались тем, что французы определяют словом "l'amour". Те же, кому не нашлось пары, спали на перевернутых буфетах, или составленных вместе столах, или же прямо на полу. Впрочем, и здесь, как почти повсюду, где собирались русские, многие предпочитали любви -- выпивку, но ее нелегко было достать. Вильсон вспоминает: До открытия столовой, где давали пиво, невозможно было раздобыть какие-либо напитки. В первые дни после нашего прибытия 12 перемещенных лиц умерли ночью: они по ошибке выпили хлороформ, приняв его за спиртное. Их похоронили на территории лагеря. Имелись и другие развлечения, менее опасные, например, "каледонский рынок". В один прекрасный день на городскую площадь явились двое -- один был переодет медведем, другой изображал поводыря. Медведь лапал всех случившихся поблизости женщин и вообще выглядел очень натурально, так что маленькие дети поначалу испугались, но потом привыкли и радостно бежали за ним. Наконец пришло время им возвращаться в Россию. На американских десятитонках их доставили на железнодорожную ветку в лесу и посадили на поезд. 6 июня отбыла последняя группа. Все они, по воспоминаниям генерала, возвращались охотно. Впрочем, в отличие от генерала Вильсона, они вряд ли представляли себе, что ждет их на родине13. Через несколько недель после дня победы границы восточной и западной оккупационных зон в Германии и Австрии были пересмотрены. 29 июня американский генерал Клей встретился в своем штабе с маршалом Жуковым для обсуждения деталей соглашения. Маршал Жуков поднял вопрос о советских гражданах -- бывших пленных -- ныне перемещенных лицах... [Он] потребовал, чтобы лагеря сохранились в том виде, в каком есть, с 352 целью передачи их Советам... Советы предлагают, чтобы американцы приняли и переправили всех перемещенных лиц, кроме русских... Генерал Клей сказал, что американцы позволят остаться тем, кто не желает уезжать, но русских брать не будут, разве что случится ошибка, которую можно будет потом исправить14. Это был удобный способ сбыть с рук большое количество русских, не используя и без того скудные транспортные средства. О том, как соглашение проводилось в жизнь, рассказал капитан Н. Ф. Чо-унер, отвечавший за один из таких лагерей. Лагерь находился в Мекленбурге, и среди его обитателей было 2 тысячи русских. На Чоунера они произвели впечатление простых, неприхотливых людей. Но он знал, что уготовило им советское правительство, так как еще до продвижения в этот район советских войск из лагеря увезли несколько групп русских. Их сопровождал знакомый Чо-унеру офицер. Он рассказал затем, что еще до того, как поезд с русскими пленными прибыл в район расположения Красной армии, он был окружен вооруженной охраной, и пленных (почти все они были вывезены немцами на принудительные работы) увели в соседний лес. Вскоре оттуда послышалась стрельба, не смолкавшая в течение нескольких минут. И основательно поредевшая колонна вышла из леса. А на границе между зонами висели приветственные плакаты, и оркестр играл веселые мелодии. Вскоре после этого стало известно, что 4 июля район займет Красная армия. За несколько дней до этого в лагерь явились люди в штатском (несомненно, сотрудники СМЕРШа) и начали принимать дела. Показательно, что одним из первых пострадал от их недовольства некий активист, назначивший себя в лагере "комиссаром". Он постоянно превозносил советский режим и уговаривал обитателей лагеря вернуться на родину, но ничего не помогло: первую ночь пути на родину он провел среди своих соотечественников во рву. Его дальнейшая судьба нам неизвестна. Среди перемещенных лиц, людей по большей части малообразованных, выделялся русский инженер, вывезенный немцами вместе с женой. Понимая, что после репатриации их с женой сразу разлучат и отправят в разные лагеря, он умолял англичан разрешить ему и жене присоединиться к группе нерусских пленных, уходившей вместе с английскими войсками. Чоунеру очень хотелось помочь этому симпатичному человеку, но приказ не давал ему такой возможности, и инженеру пришлось разделить участь прочих обитателей лагеря. О судьбе таких, как он, сведения отсутствуют, однако один из офицеров, коллег Чоунера, покидавший лагерь в числе последних, вспоминает, что ново- 12--2491 353 прибывшие комиссары в это самое время уже руководили воз ведением огромных виселиц. Виселицы были весьма подходя щим символом коммунистической власти, и предназначались ov отнюдь не для украшения. А вот бывшие жители прибалтийских республик, оккупированных СССР, не подлежали репатриации, и капитан Чоунер специально проследил за тем, чтобы их своевременно вывезли из лагеря15. Для Верховного командования союзных войск наличие та кого огромного числа русских представляло большую проблем) и не только потому, что их надлежало кормить и обеспечиват крышей над головой. В воспоминаниях о первых месяцах мира неизменно повторяются рассказы о повальном пьянстве, о насилиях и грабежах, которыми занимались освобожденные русские. Около рурского поселения русских рабочих, например, была зверски изнасилована и изуродована дочка фермера,-- и таких историй было немало16. Британским и американским военным, занимавшимся репатриацией, последняя должна была казаться единственным способом управиться с этой дикой ордой. Да и что другое могли предложить союзники? Многие понимали, что жить в Советском Союзе трудно, даже страшно. Но как было не прийти к выводу, что та* людей способен держать в узде только жесткий режим! С друге стороны, лишь немногие русские решительно отказывались возвращаться. Вероятно, многие догадывались о том, что ждет их в СССР, но уж слишком были они замордованы, слишком привыкли к тому, что их все время куда-то гонят, награждая вместо объяснений ударами и пинками, и поэтому не представляли себе, что могут чего-то добиться протестами. Нередко сами обстоятельства отбытия этих русских подтверждали их неизбывное варварство. Генерал Вильсон и другие очевидцы вспоминают: Обычно перед отъездом из лагеря русские [перемещенные лица] все крушили... явно находя особое удовольствие в ломке мебели, автомашин, порче электроприборов, битье окон и вообще уничтожении всего, что легко и с большим шумом поддавалось уничтожению. Вильсон объясняет эту страсть к разрушению ненавистью ко всему немецкому. Однако нам представляется более правдоподобным объяснение поляка, длительное время соседствовавшего в камере на Лубянке с русским. Поляка поразило отсутствие у его соседа инстинкта собственности и уважения к вещам, непригодным для немедленного употребления. Это в какой-то степени мо- 354 жет объяснить, почему советская армия разрушает все на своем пути. Солдаты просто не отдают себе отчета в ценности плодов труда поколений и не понимают, что, уничтожая такие вещи, наносят непоправимый вред цивилизации. Эта варварская точка зрения дает им большие преимущества в войне17. Точно в таких же словах еще Геродот мог бы описать какое-нибудь дикое племя гиперборейцев. Варвары ли в России установили режим или режим породил и воспитал варваров -- особый вопрос. Как бы там ни было, но большинство английских и американских офицеров с облегчением воспринимали отъезд своих необузданных подопечных, нимало не задумываясь над их дальнейшей судьбой. Сомнения и раздумья возникли после первых, проведенных в спешке, майско-июньских операций. Число перемещенных лиц значительно сократилось, а сопротивление репатриации стало более открытым -- быть может, потому, что каким-то образом просочилась информация о судьбе репатриированных, а может, напоследок остались те, кто был особенно тверд в решении не возвращаться. До сих пор случаи открытого сопротивления среди перемещенных лиц были относительно редки. Полковник Верной МакТукин, в мае 1945 года назначенный штабным офицером в американскую 94-ю пехотную дивизию и отвечавший, помимо прочего, за 55 тысяч русских перемещенных лиц, вспоминает, что большинство возвращалось на родину добровольно и в мае 1945 года американским солдатам не пришлось применять силу18. В соглашении, заключенном Клеем и Жуковым 20 июня, оговаривалось, что в районах, подлежащих передаче в советскую зону оккупации, советские граждане остаются в местах пребывания; помимо этого, в советскую зону будет переведен новый контингент перемещенных лиц, находившихся западнее. Артиллерийский офицер Джеффри Данн руководил "перевозкой русских... в Магдебург, тогда еще входивший в британскую зону; там их разместили в лагере, где им предстояло дожидаться передачи этого района советским властям по окончательном уточнении границ оккупационных зон"19. Всего союзники перевели в район, ставший 4 июля советской оккупационной зоной, 165 тысяч таких советских граждан, и через 10 дней утроба советского государства поглотила их. Всего к этому времени союзными войсками было выдано 1584 тысячи человек, и число выдаваемых ежедневно становилось все меньше и меньше20. В то же самое время союзные офицеры стали замечать, что некоторые репатрианты не желают возвращаться. Вот что пишет английский лейтенант Майкл Бейли:

    12* 355

Нам пришлось ходить по фермам, собирать работавших там русских, -- и нас немало смущало, когда эти люди, в основном немолодые, бывшие буквально рабами на немецких фермах, падали перед нами на колени, молили разрешить им остаться здесь и плакали -- не от радости, но от горя,-- узнав, что их отсылают назад в СССР... Мы не могли этого понять, но поляки -- вероятно, из танковой дивизии -- сказали нам, что в Германии русским крестьянам живется лучше, чем на родине, и поэтому нам лучше всего оставить их Поведение советских представителей в западной зоне могло бы послужить прекрасной иллюстрацией официальной советской позиции. Офицер инженерных войск майор У. Томпсон занимал в ту пору пост, который давал ему идеальную возможность для того, чтобы составить самое широкое представление о репатриацион-ных операциях летом 1945 года. В его задачу входило поддержание связи со штатом немецкой железной дороги, поставляющей подвижной состав для перевозки тысяч русских рабочих из Рура. Их сажали на поезд на сортировочной станции в Вуппертале. Местом назначения был Магдебург, который теперь находился в советской зоне. Томпсон пишет: Вагоны, в которых ехали репатрианты, были украшены гирляндами, вымпелами и портретами Сталина, оркестр играл патриотические мелодии. Но отправление поездов неизменно задерживалось из-за трудностей, возникавших при посадке -- сначала в грузовики, а затем и на поезд, когда русские прятались под вагонами или в других укромных местах. Многие изо всех сил сопротивлялись посадке на поезд, и во всех составах два-три вагона выделялись специально для смутьянов и были надежно закрыты снаружи, так что побег исключался... Тем не менее ко мне поступали рапорты о побегах с каждого поезда и сообщения о самоубийствах и убийствах, совершенных в дороге. Немецкие железнодорожники также сообщали, что из поездов с репатриантами, где была советская охрана, стреляли по стоявшим на платформах станций, мимо которых проходили поезда. Поэтому немцы стали заранее извещать начальников станций о приближении поезда, с тем чтобы на платформах никого не было22. Сообщение майора Томпсона о трудностях с перевозкой репатриируемых подтверждается многими военными, служившими тогда в Германии. Капитан Дж. Перейра, командир взвода, охра- 356 нявшего лагерь в районе Кельна, весьма смутно представлял себе прошлое и будущее своих подопечных. Он вспоминает: Советский офицер связи дал нам список примерно из ста имен. Этих людей, учинявших в лагере беспорядки, они непременно хотели заполучить назад. Но из-за неразберихи, царившей тогда на железной дороге, это было не так-то легко сделать; а когда их всех в конце концов отправили на родину, то, как я слышал, многие были убиты при попытке к бегству, кое-кому удалось бежать, прочие же оказались в России23. Конечно, многие действительно выражали желание вернуться на родину. Одна полька описала мне свое посещение лагеря в районе Бергдорфа. Она "видела, как людей с вещами сажали на армейские грузовики, и их явно радовала возможность вернуться назад на родину, начать жизнь сначала". Еще примечательнее в этой связи рассказ Н. Ламберта, служившего в районе Бремена. В 1944 году он "познакомился с двумя русскими, которые после революции 1917 года жили в Париже. Они сказали мне, что рвутся назад, на родину, им не терпится принять участием в создании новой России". Да оно и странно было бы, если б никто не предпочел возвращение на родину неопределенному существованию в лагерях для перемещенных лиц или не поддался на широко разрекламированное обещание всеобщей амнистии. Когда у русских перемещенных лиц в Лихтенштейне была возможность свободно выбирать -- остаться на Западе или вернуться домой, -- многие предпочли возвращение. Генерал, имевший дело с этими людьми, объясняет их решение вернуться ностальгией, страхом перед одиночеством изгнания и верой в обещанную амнистию24. Но, независимо от личных пожеланий, чаяний и надежд репатриантов, тех из них, кто оказался в руках своих соотечественников, ждала примерно одинаковая судьба. Многие военнослужащие союзных армий имели возможность краешком глаза подсмотреть, что происходило у них под боком, за незримым занавесом, разделявшим оккупационные зоны. Так, капитан Энтони Смит зимой 1945-46 был переведен из своего артиллерийского полка в некое, по-видимому, неофициальное формирование, в котором было равное количество английских и советских частей... всего около тридцати... Мы должны были оказывать помощь Советам в репатриации их граждан из английской оккупационной зоны в советскую. 357 Районом их операций была область к юго-востоку от Гамбурга. Почти все русские, за которыми они охотились, были вывезены в Германию на принудительные работы. Поначалу капитан Смит отнесся к своим новым обязанностям как к приятному разнообразию в монотонной службе. Но вскоре ему пришлось участвовать в событиях, которые навсегда оставили след в его душе -- он до сих пор не может говорить о них спокойно: Очень скоро стало ясно, что 99% не желают возвращаться на родину, потому что, во-первых, боятся коммунистов и с ужасом вспоминают о своей жизни в советской России, а, во-вторых, в нацистской Германии, где они были едва ли не рабами, им жилось лучше, чем в СССР. Советские представители прибегали к различным ухищрениям и лжи, чтобы убедить этих людей вернуться, и нам тоже приходилось принимать в этом участие. Но стоило репатриантам оказаться под советской юрисдикцией, как отношение к ним резко менялось, становилось мстительно-жестоким. Капитан Смит и его солдаты стали свидетелями жестокостей, на которые, как им до сих пор казалось, способны только самые отъявленные эсэсовцы: При инциденте, определившем наше последующее отношение к делу, присутствовали только старший сержант и водители, которые доставили группу репатриируемых на сборный пункт в восточной зоне. Но их рапорт мне был составлен так, что если бы мы решили продолжать сотрудничество с Советами, мы столкнулись бы с восстанием наших солдат. Разумеется, всякая возможность сотрудничества с этого момента отпала... В рапорте рассказывалось следующее. Перемещенные лица были посажены в вагоны, им разрешили взять с собой одежду и мелкие бытовые предметы, и вся их поклажа состояла из узелков и старых чемоданов. Когда транспорт прибыл на сборный пункт, все вещи были сброшены в одну кучу, а затем сожжены. Это страшно огорчило привезенных, но потом стало еще хуже. Начали разбивать семьи, отбирая людей по полу и возрасту -- отдельно трудоспособных мужчин, отдельно -- детей, женщин и стариков. По словам старшего сержанта, англичан под угрозой оружия заставили уехать, но все же солдаты видели, как насиловали девушек, как уводили куда-то группы стариков -- и вскоре вслед за этим раздавались выстрелы. 358 От стариков попросту избавлялись -- зачем они государству трудящихся... После этого рапорта капитан Смит, по предложению своего старшего сержанта, ввел систему обмана советских коллег. Стоило нам узнать, в какой район мы отправляемся назавтра, мы накануне ночью, втайне от советских и даже от нашего собственного полковника, высылали кого-нибудь предупредить, чтобы мужчины скрылись, а одних женщин и детей вывозить было нельзя. Так что, к неудовольствию советского офицера, многие наши рейды оказывались неудачными25. Майор Джек Вулф, начальник гражданской полиции в Дель-менхорсте, под Бременом, вспоминает не менее ужасные сцены. Однажды к нему в кабинет явились в сопровождении английского офицера майор и лейтенант из советской репатриационной комиссии. Они должны были провести проверку и репатриацию советских граждан в большом лагере для перемещенных лиц. Около 2-х часов ночи у обнесенного проволокой лагеря остановились английские и советские военные машины. В условленный момент они разом включили фары, ярко осветив лагерь. Его обитатели в панике бросились из бараков -- их встретил пулеметный огонь советских охранников. На глазах у майора Вулфа и его солдат с десяток мужчин, женщин и детей были убиты на месте. Раненых было много больше. Уцелевших отвели в ближайшую церковь и заперли там. В 10 часов утра советские офицеры и их английский коллега пришли туда для проведения "проверки", которая заключалась в том, что советский майор, без всякого участия со стороны англичанина, просто сам решал, кто из перемещенных лиц является советским гражданином. На улице уже стояли три английских трехтонки. Узников разделили на три группы: дети до 16 лет, мужчины и женщины от 16 до 60, люди старше 60. Каждая группа села в свой грузовик. Сразу по пересечении границы советской оккупационной зоны вторая группа была отправлена в трудовой лагерь, а детей и стариков отвели в сторону и расстреляли. Майор Вулф вскоре уехал из Дельменхорста, но когда он вернулся туда через шесть месяцев, эти страшные операции все еще продолжались. Ему пришлось присутствовать при нескольких массовых расстрелах. В ответ на его рапорт полковник Питер Лейн из разведки ответил, что такова политика британского правительства и ничего тут поделать нельзя. Кроме масс русских, застрявших в западных зонах Германии, с востока постоянно сочился тонкий ручеек перебежчиков из Крас- 359 ной армии. Джордж Лакий, украинец из Польши, служивший в английской армии, был переводчиком при офицере разведки штаба 5-й дивизии в Брунсвике. За время его службы там около ста красноармейцев попросили убежища в 5-й дивизии. В отношении этих несчастных применялась "Операция Нью-Йорк": "их держали под арестом и, выведав на допросах незначительную военную информацию, везли на контрольный пункт в Хельмштедт и там передавали Советам... навстречу верной смерти". Правда, как вспоминает профессор Лакий, он делал то, что граничило с нарушением приказов. По тайной договоренности с моим командиром, офицером разведки, я провез контрабандой некоторых из них в лагеря перемещенных лиц и спас им жизнь. Это было нелегким делом, поскольку перебежчики требовали, чтобы их передали британским властям. Эти примеры дают представление о, так сказать, "человеческом факторе" крупных репатриационных операций в Германии. К 30 сентября поток репатриируемых фактически иссяк. К этому времени из западных оккупационных зон Германии и Австрии советским властям были переданы около 2035 тысяч перемещенных лиц. На территории, оккупированной Красной армией, Советы в тот же период обнаружили еще 2946 тысяч человек26. По сведениям, полученным британским журналистом из советских источников, примерно 40% этих людей хотели остаться на Западе27. Как красноречиво показывают свидетельства, у них имелись к тому все основания. Пока в Германии шло это колоссальное переселение народов, в Норвегии разворачивалась другая крупномасштабная операция. Немецкие оккупационные силы до самого конца войны сохраняли полный контроль над страной. После капитуляции Германии немцам было приказано пока оставаться на своих постах, в частности, они должны были по-прежнему заниматься администрированием и охраной в лагерях. Они выполняли это с поразительной педантичностью, что вызвало восторг английских офицеров -- пока те не начали обнаруживать следы немецких преступлений против несчастных пленных, и восторг сменился отвращением. Как только в штабе ВКЭСС стало известно, что среди пленных около 76 тысяч русских, там приступили к разработке мер по их скорейшей репатриации. Рассматривалось два возможных маршрута: "морем из норвежских портов в СССР" и "сушей в шведские порты, а оттуда морем в СССР". ВКЭСС приказал обеспечить транспорт и начать переговоры с нейтральным шведским правительством для получения разрешения на проезд по территории 360 Швеции28. Последнее не представляло никаких проблем. Шведы пошли навстречу советским властям и предложили им транспортные средства с той же готовностью, с какой в 1940 году помогали нацистам оккупировать Норвегию. К 20 мая согласие Швеции было получено29, и в начале июня советские и шведские представители и представители ВКЭСС собрались в Осло для обсуждения деталей30. Английский майор Айен Николе, вылетевший для сопровождения репатриируемых по морю, через несколько дней узнал, что "Швеция предложила 3-й класс {железнодорожного транспорта] для солдат и 2-й класс для офицеров, но советские настояли на вагонах для скота, поскольку в СССР нет других средств для их перевозки". 19 июня Николе сопровождал один из таких товарных поездов за шведскую границу. Он рассказывает: Стоило русским понять, что мы англичане, поднялся невообразимый ажиотаж. Они бегали вокруг нас с криками "ура" и "да здравствует Англия". Мы отдали им все наши сигареты, что привело их в неистовый восторг. Все они были в хорошей форме, у них явно было хорошее настроение, и дисциплина среди них поддерживалась прекрасная31. В западной прессе никаких описаний этого путешествия не появилось. По требованию Межсоюзной комиссии в Осло, имевшееся у шведских журналистов разрешение описать операцию было в срочном порядке отменено. "Согласно хорошо информированным источникам, и советские, и западные союзники по разным причинам возражали против гласности"32. Большинство русских, находившихся в Норвегии, было отправлено домой под завесой секретности. Незначительное количество из лагерей на севере было вывезено морем в обход Северного Мыса33. Первый конвой отплыл из Тромсе 23 июня. На борту норвежского пассажирского судна "Конг Даг", вместе с 600 русскими, находился майор Николе, который вспоминает: Полковник, отвечавший за репатриацию, сказал мне, что немцы обращались с пленными, как с животными. Их заставляли тяжело работать и избивали по любому поводу. Британские офицеры, отвечавшие за пленных на берегу, были твердо настроены доставить их на борт в целости и сохранности, поскольку советские представители все утро занимались тем, что составляли списки -- "тех, кто воевал на стороне немцев, и других, кто не хотел возвращаться". Но большинство репатри- 361 антов радовались возвращению домой и завершению хождений по мукам. Первый день плавания прошел мирно и спокойно. Русские загорали на палубе, пели, всячески развлекались; появление в море китов вызвало всеобщее оживление. На другой день на горизонте возникла полоска русской земли. Пленные поспешно приводили в порядок свои отрепья, на мачтах весело трепетали советские флаги. Недалеко от Кольского полуострова стоял на якоре советский военный корабль "Архангельск". На палубе было полно моряков. При виде соотечественников, с которыми они столько времени были разлучены, пленные на "Конг Даге" пришли буквально в неистовство -- стали радостно махать руками, что-то кричать. Ответом было зловещее молчание. "Архангельск" безмолвствовал. Неподвижно замершие на палубе моряки молча смотрели на проходящий мимо "Конг Даг". Недобрые предчувствия охватили пленных, бурная радость сменилась апатией и страхом, который отнюдь не рассеяло прибытие в Мурманск. Целую ночь они прождали, пока разгружался второй корабль, и только утром их судно пришвартовалось. Едва спустили трап, как один из пленных вырвался из толпы и бросился к набережной, где его поджидала машина. Как выяснилось впоследствии, это был секретный сотрудник СМЕРШа, несомненно, подготовивший обычные в таких случаях списки. В отличие от прежних конвоев, которым устраивали торжественную встречу, "Конг Даг" избавили от этого потемкинского представления. На причале было полно военных и милиции, район высадки был обнесен колючей проволокой. После томительного ожидания -- во время которого ни один советский представитель не подошел к кораблю -- было дано разрешение на высадку. Все личные вещи приказали сложить в одну кучу на причале. После поверхностного медицинского осмотра всех пленных построили группами за колючей проволокой. Человек двадцать отделили от общей массы и посадили в грузовик с охраной. Затем, после очередного ожидания, всех пленных увели под вооруженной охраной -- в исправительный лагерь, как объяснили майору Николсу переводчики. Больше он своих подопечных не видел. В середине следующего месяца из Тромсе отошел еще один конвой с русскими пленными. Их ждал такой же прохладный прием. В досье английского МИДа хранится рапорт молодого английского офицера, бывшего на борту одного из судов. Он с ужасом описывает бесчеловечное обращение с несчастными, настрадавшимися в немецком плену людьми. Никто не помог им сойти на берег; калеки были вынуждены справляться собственными силами. Даже "молодые девушки в форме -- как нам сказали, медсестры в ранге сержанта", относились к пленным равнодушно и жестоко. Такая бессердечность 362 советских представителей явно озадачила автора рапорта. Он замечает, что простые английские солдаты, ставшие очевидцами этих сцен, "почувствовали это даже, может, сильнее, чем некоторые офицеры, и тут же сделали выводы"34. В составе этого конвоя было медицинское судно "Аба". На его борту находились больные русские, которых еще раньше забрали в Гулле. Сопровождал судно английский лейтенант из группы связи с советскими представителями, Владимир Бритнев, сам русский по происхождению. Он вспоминает, в каком ужасном состоянии были его подопечные: Все они были обречены, и, мне кажется, большинство это понимало. Они были либо изувечены, либо умирали от туберкулеза. Чтобы облегчить их страдания, я помогал им ежедневно, а то и дважды в день, протыкать иглой легкие, чтобы выпустить гной. В Тронхейме Бритнев сошел с корабля, его ждали новые обязанности, а на его место заступил уже знакомый нам Чеслав Йес-ман, работавший с русскими военнопленными в Англии. Он хорошо говорил по-русски и за прошедший год выслушал от пленных сотни историй о том, как тяжко им пришлось при немцах. В Тронхейме "Аба" взяла на борт еще какое-то количество больных русских (всего на корабле находилось 399 пациентов). А в Мурманске судно ждал обычный холодный прием. Для тех, кто не мог ходить, советские власти выделили несколько сломанных носилок, но одеял не дали. "Аба" простояла в Мурманске четыре дня, и когда она отходила в море, с палубы можно было видеть несчастных, все еще лежавших на набережной там, где их выгрузили в первый день. Многие умерли -- некоторые от болезни, другие же, в буквальном смысле слова, от жажды. Английские матросы и медсестры с корабля делали все, что могли, чтобы помочь несчастным -- хотя никто не просил их об этом, -- но их возможности были крайне ограничены. Иногда посмотреть на раненых приходили молодые советские женщины в форме и с жесткими лицами. Йесма-ну сказали, что это любовницы высокопоставленных офицеров. Лишь одна из них на минуту обнаружила интерес к происходящему: когда английский матрос обносил водой умиравших от жажды людей, молодая дама выразила возмущение некультурностью матроса, который поил всех с одной ложки. Однако в целом советские власти не бездействовали. Мы уже убедились, что обычно офицеров, возвращавшихся на родину, расстреливали тут же по прибытии. Но среди жалких человеческих обрубков на борту "Абы" офицеров не было. Впрочем, сотрудники 363 НКВД справились и с этой задачей: двух русских врачей и фельдшера отвели в сарай метров за сорок и расстреляли: ленинцы свято блюли свои заповеди. До Йесмана донеслись их крики и проклятья; позже он видел тела расстрелянных. Многие члены команды корабля тоже слышали приглушенный залп. Покончив со всеми делами, "Аба" и сопровождавшие ее суда вышли в норвежские воды. Рапорт о приеме, оказанном советскими властями больным согражданам, был передан в МИД, и Томас Браймлоу заявил, что все это "отвратительно и очень грустно" и рапорт может пригодиться для служебного пользования при подготовке ответа на утверждения генерала Голикова, будто родина принимает своих сынов с распростертыми объятиями35. МИД, однако, не мог позволить себе такую "бестактность", как прямой упрек в адрес советских представителей. Во время службы в армии Чеслав Йесман имел возможность близко узнать одного из своих коллег в советской миссии, сотрудника СМЕРШа майора Шершуна. Шершун был родом из Белоруссии и уверял, что знает тамошних родственников Йесмана. Иес-ман называет Шершуна то "честным разбойником", то "симпатичным крестьянином", но замечает при этом, что попасть к Шершуну на допрос ему не хотелось бы -- это был настоящий убийца, хотя и не лишенный своеобразного обаяния. Йесман оказался с ним в одной каюте на пути в Мурманск и обратно. К Бритневу, который был попутчиком Шершуна на пути из Халла, советский майор отнесся с подозрением, но с Йесманом он разоткровенничался. Немногие, наверное, могут похвалиться тем, что лицезрели офицера СМЕРШа вне его служебной скорлупы, обиженным и в крайнем смущении. Пожалуй, Йесмана даже притягивала эта сложная личность. Когда "Аба" под укоризненные взгляды калек и умирающих на причале отправилась в путь, Шершун вдруг раскрылся совершенно с неожиданной стороны. Как описано в последовавшем затем рапорте, было замечено, что на обратном пути майор Шершун вовсе не появлялся в кают-компании и выходил из своей' каюты только во время трапез. Он прекратил всякое общение с офицерами. К переводчику стали приставать с вопросами, и оказалось, что когда англичане ушли из мурманского госпиталя, где встречались с советским полковником, майор Шершун сказал полковнику, что, по его мнению, англичанам был оказан плохой прием; "после всего того, что англичане сделали для русских больных", следовало принять их теплей и сердечнее. 364 Чеслав Йесман вспоминает, как Шершун сидел на койке, закрыв лицо руками, и повторял: "Мне так стыдно". К несчастью, его критические высказывания дошли до ушей бдительных советских коллег. Его тут же обвинили в том, что он "нахватался заразы" у англичан, и приказали через три недели вернуться из Норвегии в СССР, пообещав "ликвидировать". К возмущению дежурного английского офицера, в Тромсе на борт судна поднялись два офицера НКВД и увели Шершуна. Правда, СМЕРШевца не ликвидировали. То ли у него были высокопоставленные друзья, то ли ему удалось сыграть на своем обаянии, но он вновь всплыл на горизонте, и Йесман позже встречал его в Египте и Константинополе36. Вскоре Объединенный комитет начальников штабов сообщил, что репатриация примерно 81 тысячи русских завершена к 22 июля 1945 года. 65 тысяч из них были вывезены из Норвегии в Швецию по железной дороге, а затем морем из Швеции на советских и финских судах. Остальные 16 тысяч были доставлены морем. В Норвегии осталось около 3 тысяч русских, которых предполагается вывезти к концу июля 194537. Последние репатриированные -- опять больные -- были высажены в Мурманске 29 июля. Сопровождавший их английский офицер сообщал о том, что их приняли "точно так же, как в прошлый раз"38. Так закончилась эта забытая глава репатриационных операций. ТАСС при этом умудрился заявить, что англичане дурно обращались с русскими во время их пребывания в Норвегии39, а 30 июля на Потсдамской конференции Молотов уверял, что многих русских все еще удерживают там помимо их воли40. Оказалось, речь шла о прибалтийцах, поляках и других -- тех, кого англичане советскими гражданами не признавали. Они не подверглись выдаче советским властям и были перед уходом английской армии из Норвегии перевезены в Германию. Агенты генерала Ра-това, прибывшего из Англии проследить за операцией, в течение августа и сентября часто попадались на попытках похитить или убить кого-нибудь из этих людей41. Задачи генерала Ратова, однако, не ограничивались возвращением "советских граждан". Как и в других местах, присутствие советской репатриационной миссии (и требование британского МИДа разрешить ей остаться там на неопределенный срок) было прикрытием для работы советских шпионских служб на Западе. И если бы советские власти решили, например, после ухода англичан в октябре, продвинуть свои оккупационные части, дислоцированные в Киркенесе, на юг и устано- 365 вить в Осло социалистический режим, присутствие Ратова и его 167 офицеров оказалось бы очень кстати42. Итак, за три летних месяца 1945 года мужчины, женщины и дети, численность которых почти равнялась населению Норвегии, были захвачены победоносными западными державами и переданы представителям СМЕРШа на пограничных пунктах зон или в портах Одессы и Мурманска43. История эта имеет, однако, любопытный эпилог: Около двухсот советских граждан умерли в нацистских концентрационных лагерях в Норвегии во время войны, и несколько красноармейцев были убиты при освобождении северных провинций. В качестве жеста доброй воли норвежцы позволили советской комиссии ухаживать за русскими кладбищами на территории страны, что было использовано Советами как прикрытие для шпионской деятельности44.

    ПРИМЕЧАНИЯ

См.: Gerald Reitlinger. The House Built on Sand. -- London, 1960, pp. 305--307, 337, 346--347, 393--394. Шалва Яшвили был в то время в лагере в Таранто. По его словам, многие в лагере верили неизменным обещаниям майора Грамасова, что Сталин распро странил амнистию на всех репатриантов. Подробности этого путешествия см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47895. Штаб ВКЭСС некоторое время настаивал на репатриации этим путем (см.: Документы кабинета министров, 88/30, 457, 460). О лагере в Марсе ле см.: "Voinov". Outlaw: The Autobiography of a Soviet Waif.-- London, 1955, p. 230 4 Nicholas Bethell. The Last Secret: Forcible Repatriation to Russia 1944-1947.-- London, 1974, p. 197. Peter Huxley-Blythe. The East Came West,-- Caldwell, Idaho, 1964, pp. 180--181. Jurgen Thorwald. Wen sie verderben wollen: Bericht des grossen Verrats.-- Stuttgart, 1952, SS. 572--574. Bernard Roeder. Katorga: An Aspect of Modern Slavery.-- London, 1958, p. 173. См.: Arabs Seek to Aid Soviet Deserters.-- The New York Times, 15.12.1946. Архив военного министерства Великобритании, 32/11139, 335 А, 337 А; 32/11681, 19ОА(15А,17А). Подробнее см.: Malcolm J. Proudfoot. European Refugees. -- London, 1957, pp. 207--210. Michail Koriakov. I'll Never Go Back. -- London, 1948, pp. 139--141. Malcolm J. Proudfoot, указ. соч., pp. 210--211; F. S. V. Donnison. Civil Affairs and Military Government: North-West Europe, 1944-1946.-- London, 1961, p. 350. См. также замечания генерала Голикова в изложении ТАСС (Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47900). Отрывки из донесения генерала-майора Вильсона, любезно предоставленного мне его дочерью, госпожой Джулиан Уотен. Jean E. Smith (d.). The Papers of General Lucius D. Clay: Germany 1944-1949, vol 1 -- Indiana, 1974, pp. 30--31. Информация предоставлена Н. Ф. Чоунером. Информация предоставлена Майклом Бейли. Z. Stypulkowski. Invitation to Moscow. -- London, 1951, p. 285. См. письмо редактору The Sunday Oklahoman, 22.10.1972. Информация предоставлена Джеффри Данном. Многие русские умерли в пути от отравления спиртом, который они гнали из картошки. См.: Malcolm J. Proudfoot, указ. соч., pp. 210--212. Сообщение Майкла Бейли. Сообщение майора У. Томпсона. Сообщение капитана Дж. Перейры. 367 В мае 1945 года офицер-перебежчик из Красной армии встречал на дорогах Германии множество русских, которые изъявляли желание вернуться домой (см.: Michail Koriakov, указ. соч., стр. 202). Сообщение Энтони Смита. См.: Malcolm J. Proudfoot, указ. соч., рр.211--212. См.: The Scotsman, 2.3.1946. См : Документы кабинета министров, 88/39, 84. См. там же, 89--91. Forrest С. Pogue. The Supreme Command. -- Washington, 1954, pp. 510--511. Отрывки из дневника майора А. Э. Николса, любезно предоставленного авто ру. О суровом обращении шведов с русскими, находившимися проездом в Швеции, см.: Per Olov Enquist. The Legionnaires. -- London, 1974, p. 86. См.: The Times, 12.6.1945; The New York Times, 12.6.1945. Инструкции генерала Торна по репатриации можно найти в Архиве министер ства иностранных дел Великобритании, 371 /47904. Данные ВКЭСС о цифрах и местностях см. в Документах кабинета министров, 88/39, 87--88 (22.6.1945). Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47904, 80--82. См. там же, 149. Рассказ о плавании на "Абе" основан на информации Бритнева и Йесмана, а также рапорте подполковника Ллойда Вильямса (см. там же, 371/47904, 150--153). Князь Леонид Ливен, находившийся на сопровождающем судне "Стелла Полярис", подтвердил детали этих сообщений. Документы кабинета министров, 88/39, 85. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 47/904, 82--83. Под робный отчет генерала Торна об операции см. там же, 371/47903. Число репатриантов оценивается в 83 850 человек. 8 августа 1945 года полный отчет был послан новому министру иностранных дел Великобритании Э. Бевину (см. там же, 371/47904). См. там же, 934/5 (42), 108. 14 августа 1945 года Советы прислали простран ную жалобу на то, что репатрианты не были обеспечены достаточным количе ством одежды (см. там же, 371/47903, 170--172). (Князь Леонид Ливен ви дел, как на мурманской набережной с репатриантов снимали одежду, выдан ную английскими властями.) См. там же, 934/5 (42), 103--104. См. там же, 371/47904, 47905. 42 Опасения по этому поводу выражал посол Англии в Норвегии (см. там же, 371/47904,78--80). Из Дании было выслано 7800 человек (см. там же, 371/47905). Следует так же учесть репатриантов, отосланных в это время из Франции, Бельгии, Швей царии, Италии и Греции. Е. Н. Cookridge. Soviet Spy Net.-- London, 1955, p. 195.

    Глава 14 СОЛДАТСКОЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ

К лету 1945 года, когда около двух миллионов советских граждан -- основная масса тех, кто оказался за время войны на Западе,-- были переданы Сталину, ситуация несколько изменилась. Союзные военнопленные, освобожденные Красной армией в Восточной Европе, практически все уже вернулись домой, так что отпали причины, в свое время сыгравшие важнейшую роль в принятии Англией и Америкой решения о депортациях. Европа понемногу приходила в себя, начиналась мирная жизнь, и теперь можно было по-новому взглянуть на проблемы, оставшиеся в наследство от тотальной войны, многое не принимавшей в расчет; в том числе и на проблему насильственной репатриации. Более того, были уже совершенно ясны советские планы относительно стран Восточной Европы. Пребывание нескольких тысяч советских граждан на Западе само по себе не представляло серьезной административной проблемы: среди тех миллионов, которые должна была обеспечить кровом, одеждой и едой Международная Комиссия помощи беженцам, они были всего лишь каплей в море. Наконец, в военных и правительственных кругах Запада широко распространились свидетельства о бессудной, жестокой расправе советских властей с репатриантами. Государственные деятели, дипломаты и военные располагали теперь кое-каким досугом и вполне могли задуматься над моральными и политическими последствиями депортации. Здесь возникало множество вопросов, и главными среди них были следующие: может ли Англия отказаться от официального обязательства Идена и своей прежней трактовки Ялтинского соглашения; будут ли Соединенные Штаты по-прежнему придерживаться принципа, что гражданство определяется военной формой? Если да -- то могут ли русские в форме вермахта рассчитывать, что с ними будут обращаться, как с немцами? Все эти вопросы сводились к главному: нужно ли репатриировать оставшихся на Западе советских граждан против их воли? И если нужно -- то сколько: всех или часть? А может, и вовсе никого? Именно в этот послевоенный период начали формироваться различные позиции, а за кулисами разгорелись споры, от исхода которых зависела судьба тех, кто не желал возвращаться в СССР. 369 Соединенные Штаты никогда не были ярыми приверженцами политики насильственной репатриации. Госдепартамент, как мы помним, весьма неохотно принял следующую формулировку: Политика США состоит в том, чтобы репатриировать в СССР всех объявляющих себя советскими гражданами, при подтверждении этого факта советскими властями. На практике это означает... что советские граждане, проживавшие в границах СССР до 1939 года, подлежат репатриации независимо от их личных желаний1. На эту тему была выпущена специальная директива ВКЭСС2. Несмотря на несколько извиняющийся тон формулировки ("на практике..."), она с неизбежностью повлекла за собой жестокие меры. О том, как эта "практика" выглядела на деле, рассказывает письмо бывшего американского офицера: Летом 1945 года мне и еще нескольким артиллерийским офицерам 102-й пехотной дивизии было поручено привести колонну из всех имевшихся в батальоне грузовиков с целью собрать русских военнопленных из немецких лагерей для интернированных и доставить их советским представителям в Хемнице. Около двух недель, днем и ночью, я вел колонну из 17 грузовиков через всю Германию и Францию. По дорогам шли тысячи других грузовиков с той же миссией. Мы скоро выяснили, что многие русские не желают возвращаться, а затем узнали и о причинах этого нежелания. Они считали, что все офицеры-военнопленные будут немедленно по прибытии [в СССР] расстреляны, а прочих отправят в лагеря в Сибирь. В результате нам пришлось угрожать им оружием, а наш приказ предписывал стрелять при попытке к побегу. Однако многие русские все же шли на риск и пытались бежать3. Госдепартамент отчасти разделял недовольство солдат, которым выпало проводить в жизнь эту жестокую политику. По просьбе государственного секретаря Стеттиниуса, посол США в СССР Гарриман представил 11 июня отчет о том, как обращаются в СССР с вернувшимися пленными. Хотя посольство не располагает фактами, подтверждающими сообщения о жестоких расправах с советскими гражданами, репатриированными из районов, занятых союзниками, было бы неразумно утверждать, что оснований для таких сообщений нет. Советское правительство и военные власти 370 всегда достаточно ясно выражали презрение к своим солдатам, попавшим в плен. Советское правительство не подписало Женевскую конвенцию и на протяжении войны не раз отклоняло всякие попытки воюющих с ним стран заключить соглашение о военнопленных, которое могло бы облегчить судьбу советских пленных в Германии... Хотя репатриация освобожденных [из плена] советских граждан ведется уже в течение нескольких месяцев, посольству известен только один случай, когда репатриированный военнопленный вернулся в Москву, к семье и к прежней работе. Этот человек болен туберкулезом, и его освободили, продержав четыре месяца в лагере под Москвой. Известно, что в портах прибытия репатриируемых встречают милиция и охранники, которые уводят репатриантов в неизвестном направлении. Товарные поезда с репатриантами проходят через Москву в восточном направлении, во время стоянки на московских вокзалах пассажиров не выпускают из вагонов и общение с ними невозможно. Несмотря на недостаток информации, мы полагаем, что репатрианты первым делом подвергаются интенсивным допросам со стороны работников милицейской службы... Вполне возможно, что лиц, признанных виновными в намеренном дезертирстве из армии либо антигосударственной деятельности, расстреливают, а тех, у кого хороший послужной список и кто попал в плен раненым (или в аналогичных обстоятельствах) и отказался служить у немцев, могут отпустить домой. Однако большинство репатриируемых, вероятно, попадают в строительные батальоны и используются на строительстве на Урале, в Средней Азии, Сибири и на Дальнем Севере под наблюдением охраны. Этот безусловно честный отчет невольно создает впечатление о грубом, несовершенном, но все же -- правосудии. Госдепартамент не располагал свидетельствами очевидцев о чудовищных расправах и жестоком обращении с репатриантами в Одессе и Мурманске -- свидетельствами, которые британское министерство иностранных дел спокойно отправило в свои архивы. Тем не менее 11 августа Госдепартамент вновь запросил посольство в Москве, не принимало ли советское правительство во время войны указов о лишении гражданства советских подданных, попавших в плен. Американские власти явно искали юридическую лазейку, чтобы иметь возможность оправдать свой отказ от политики насильственной репатриации. Но ответ посольства от 16 августа гласил, что о таких указах ничего не известно4; поэтому Стеттиниус решил, что ему остается лишь по-прежнему подчиняться советским 371 требованиям. Кроме того, от американцев пока не поступали сообщения о преступлениях советских властей, подобных тем, что были совершены в Одессе 18 апреля и 10 июня на глазах у англичан, а американским солдатам еще не пришлось участвовать в таких душераздирающих событиях, какие разыгрались в Лиенце 1 июня. И хотя вынужденное участие в насильственной репатриации было американцам не по душе, они не располагали достаточными основаниями для того, чтобы отказать СССР в его требованиях. Как следует из документа, датированного 14 июля, в английском МИДе все еще полагали, что американцы всегда спрашивают советских граждан, взятых ими в плен в немецкой форме, согласны ли они вернуться в СССР. Если эти люди заявляют, что находятся под протекцией Женевской конвенции, им разрешается остаться как немецким военнопленным5. Но к тому времени позиция США в этом вопросе уже коренным образом изменилась; и отход от прежней, достойной и безупречной, политики был провозглашен Джозефом К. Грю, человеком, до тех пор рьяно отстаивавшим примат принципа над целесообразностью. Исполняющий обязанности государственного секретаря, Грю долго и упорно заявлял, что подпись Соединенных Штатов под Женевской конвенцией 1929 года обязывает считать всех пленных, захваченных в немецкой форме, немецкими солдатами. США добились того же для своих солдат -- японцы, итальянцы, немцы, служившие в американской армии, считались американцами,-- поэтому, как доказывал Грю советскому поверенному в делах Николаю Новикову, американское правительство должно не менее скрупулезно, нежели немецкое, соблюдать свои обязательства, обусловленные международным правом. Однако к лету 1945 года в этой политике произошел резкий перелом. В течение зимы 1944-45 советские власти требовали возвращения небольшой группы власовцев, упорно сопротивлявшихся репатриации и с самого начала понявших, что они имеют право считаться немецкими военнопленными. Вообще из бывших советских граждан, отправленных с немецкими военнопленными в США вскоре после высадки в Нормандии, возвращаться в СССР не желали очень многие6, но большинство не сумело отстоять свои права, и около 4300 были отправлены во Владивосток. 118 человек заявили о том, что находятся под защитой Женевской конвенции7, и уже 5 мая Грю сообщил Новикову, что Соединенные Штаты обеспечат репатриацию всех советских граждан, за исключением этой группы8. 372 Три дня спустя война закончилась, а еще через четыре дня Грю написал письмо министру военно-морского флота Форресто-лу. Изложив историю этих 118 русских, попавших в особую категорию, и упомянув об упорном отказе Госдепартамента передать их советским властям, Грю продолжал: Я полагаю, что теперь, когда Германия безоговорочно капитулировала и все американские военнопленные в немецком плену освобождены, отпадает всякая опасность того, что немецкие власти предпримут какие бы то ни было меры против американских военнопленных. Поэтому я считаю, что было бы разумно передать эту группу из 118 человек советским властям с целью их последующей репатриации в СССР, а также выдать Советам любых других лиц аналогичного статуса, которые могут быть обнаружены под опекой Соединенных Штатов в будущем. Подробности обсуждения этой записки нам неизвестны, но 18 мая Государственный координационный комитет военно-морского флота одобрил предложение Грю и 23 мая известил об этом государственного секретаря9. Вот так, без долгих раздумий, Соединенные Штаты заявили о своей готовности совершить то, что сам Грю ранее назвал "нарушением самой сути Конвенции", в частности, следующего пункта: Военнопленные имеют право, чтобы с ними обращались, исходя из того, какая форма была на них в момент сдачи в плен, и пленившая их страна не должна без их согласия определять их гражданство или национальность иначе, как на основании их военной формы10. Столь резкое изменение американской позиции было вызвано весьма малодостойной логикой: раз Соединенные Штаты больше не используют преимуществ, предоставляемых им Конвенцией, они могут позволить себе отказать в этих преимуществах солдатам Германии. Во исполнение решения государственного секретаря, 118 русских, претендовавших на немецкое гражданство, и еще 36 человек, находившихся в том же положении, были собраны в обнесенном проволокой лагере в Форте Дике, штат Нью-Джерси". Здесь им сообщили, что 29 июня их посадят на пароход, идущий в СССР. Пленные, явно догадывающиеся, зачем их собрали вместе, и раньше были настроены довольно мрачно, но сообщение коменданта лагеря подполковника Г. М. Триша о 373 репатриации толкнуло их на отчаянные шаги. Они сразу же забаррикадировались в бараках и отказались выходить или впускать кого-либо. Триш, прибывший на место событий, потребовал, чтобы три командира -- получивших звание в немецкой армии -- вышли к нему для переговоров. Ответом было молчание. Вскоре из окна барака потянулся дым. Триш приказал забросать барак слезоточивыми гранатами, после чего оттуда посыпались люди, размахивающие доморощенным оружием -- ножами из столовых приборов, ножками от столов и стульев. Американские солдаты были захвачены врасплох. В суматохе пленные захватили и ранили трех солдат, оказавшихся впереди, но дальше стояли боевые отряды с карабинами и автоматами, и когда русские бросились вперед, прозвучала торопливая команда и раздался залп. Семеро пленных упали. После получасовой схватки американцы одолели оставшихся. Еще двое получили рваные раны, пытаясь подлезть под колючую проволоку, чтобы выбраться из лагеря. Солдаты ворвались в барак, в котором все еще стоял запах слезоточивого газа. Наверное, они выглядели довольно устрашающе в своих жутких противогазах, но в бараке их глазам предстало зрелище пострашнее. Три тела раскачивались на балках, еще пятнадцать петель ждали следующих жертв. На допросах выжившие показали, что немедленное применение полковником Тришем слезоточивого газа предупредило самоубийство всех 154 человек. Пленных под усиленной охраной вывели из лагеря и отвезли в порт. Этот инцидент получил широкое освещение в прессе12. 30 июня пленных привезли в порт на грузовиках -- в каждом по четыре пленных и по пять охранников. Раненых доставили в машинах скорой помощи, тоже под охраной. Вход в порт был заблокирован отрядом военной полиции из 80 человек с автоматами. В доке уже стояло транспортное судно американского флота "Мон-тичелло", бывший итальянский лайнер "Конте Гранде". Через 15 минут после прибытия пленных командир охраны, полковник Джон Ландерс, неожиданно получил новый приказ. Посадка на судно отменялась; пленным надлежало вернуться в бараки. В 3.30 150 русских в сопровождении 200 охранников двинулись назад, в Форт Дике. Почему вдруг изменились планы -- никто не объяснил, но ясно было, что дело пересматривается. По возвращении в лагерь были приняты чрезвычайные меры по предотвращению самоубийств. Пленных поселили в бараках, где ничего не было, кроме матрасов. У них отобрали все предметы и вещи, которые могли бы быть использованы в целях самоубийства13. 374 Весь этот инцидент был крайне неприятен для правительств СССР и США. Вооруженным охранникам в порту пришлось сдерживать толпу любопытствующих нью-йоркцев; газеты широко освещали факты -- первые публичные свидетельства того, что русские предпочитают смерть возвращению на родину; а генерал Голубев в заявлении от 3 июля обвинил Соединенные Штаты в том, что те силой препятствуют возвращению на родину людей, отчаянно рвущихся воссоединиться со своими соотечественниками. Его нимало не смутили возражения американцев, что сотрудникам советской военной миссии было разрешено посещать пленных и что только один из 154 поддался на угрозы и посулы и вызвался вернуться14. Группа русских в составе 151 человека ждала решения Госдепартамента. 11 июля Грю писал: "Мы рассматриваем возможность отправки этой группы в Германию, где они будут лишены статуса военнопленных и переданы советским властям"15. Разумеется, государственные мужи надеялись с помощью этой уловки избежать обвинений в нарушении Женевской конвенции, поскольку германской армии уже не существовало. Однако, опасаясь повторения огласки, которую могли бы вызвать эти поспешные меры, Грю счел нужным прежде всего установить, действительно ли все эти люди являются советскими гражданами, и распорядился провести дополнительную проверку16. Между тем 7 августа политический советник США в Италии Кирк сообщил государственному секретарю Джеймсу Ф. Бирнсу, сменившему 3 июля Стеттиниуса, что 118 пленных власовцев обратились к генералу Маршаллу и Международному Красному Кресту с просьбой о предоставлении им "во имя человечности" убежища. Кирк, встревоженный доказательствами того, что США в международных делах отказываются от своей традиционной гуманной роли, требовал задержать "выдачу до отправки сообщения в Госдепартамент и получения ответа". Однако его просьба не возымела действия. Бирнс ответил, что "в соответствии с обязательствами, принятыми в Ялте", все члены группы в Форт Дике, являющиеся советскими гражданами, подлежат репатриации17. Наконец, 31 августа, обреченная группа была отправлена в Германию и в условиях строжайшей секретности передана СМЕРШу. Последняя глава этой трагедии, как и операции в Лиенце и Обер-драубурге 30 мая -- 1 июня, оказалась скрытой от глаз общественности. Однако решимость, проявленная пленными 29 июня, потрясла Госдепартамент и несомненно повлияла на принятые летом 1945 года решения, касающиеся репатриации18. Но имелась группа людей, прекрасно информированных и о насильственной репатриации, и о методах ее осуществления: солдаты, которым выпало проводить репатриацию. Лиенц ужаснул 375 большинство участников операции, и сомнительно, чтобы их удалось заставить снова участвовать в таком деле. Как объяснял впоследствии автору начальник генштаба фельдмаршала Александера генерал Уильям Морган, сообщения о трагедии 1 июня привели в ужас даже главнокомандующего, и он твердо решил, насколько это в его власти, не допускать впредь подобных эпизодов. Недели через две Александер отправил в военное министерство шифрованную телеграмму: 55 советских граждан, в том числе 16 женщин и 11 детей, большинство из которых утверждает, что они являются по литическими беженцами, после проверки, проведенной в со ответствии с Ялтинскими соглашениями, отказываются доб ровольно вернуться в СССР. Советская миссия потребовала их выдачи. Для этого пона добится применение силы, в том числе наручников, и пере возка пленных под охраной, в запертых вагонах. Мы полагаем, что выдача этих лиц почти неминуемо при ведет к их гибели. Таких случаев, вероятно, много. Прошу как можно скорее прислать ваши распоряжения относительно этих лиц, так как местная советская миссия будет наверняка настаивать на их выдаче. Чиновники британского МИДа, подивившись тому, что сам фельдмаршал заинтересовался этим делом, разъяснили в ответе, что лица, о которых идет речь, подлежат репатриации в случае отсутствия возражений со стороны американцев. Томас Браймлоу считал, что при наличии в группе детей, родившихся за пределами СССР, может возникнуть вопрос о гражданстве, но во всем остальном "мы связаны Ялтинским соглашением, и я не думаю, что мы можем спасти их от их участи". Патрик Дин, напротив, полагал, что о проблеме с детьми "думать незачем", а единственным препятствием могут стать возражения американцев, если они проявят особую мягкость по отношению к "советским женщинам и детям, которые не являются собственно военнопленными". Впрочем, замечал он, вряд ли это может вылиться в постоянное препятствие. Браймлоу подытожил, что в случае необходимости следует применять силу (он считал нелишним попросить советскую миссию прислать вооруженную охрану "для необходимых мер предосторожности") и соблюдать соглашение с американцами, если это понадобится19. В это же самое время военное министерство запросило подробную информацию относительно этих русских, в частности, 376 о месте их пребывания. Александер ответил, что они были в немецких лагерях на юге Германии и в Австрии, а сейчас находятся в транзитном лагере в Риме (Чинечитта). В следующей телеграмме он подчеркивал, что вряд ли в Западной Европе осталось еще много советских граждан. Опасения Александера нашли отклик в военном министерстве. Генерал Гепп, заведующий отделом по делам военнопленных, считал маловероятным, чтобы американцы согласились на применение силы. (В тот день -- 2.7.1945 -- в "Тайме" появилось сообщение об отмене выхода в море "Монтичелло".) Гепп отмечал также, что, по мнению штаба союзных сил в Италии, будет трудно убедить английских солдат силой осуществлять посадку в поезда людей, "которые не хотят возвращаться в свою страну и которых по возвращении могут прикончить"20. Кстати, следует заметить, что 55 человек, о которых идет речь, были последними советскими обитателями транзитного лагеря для беженцев и перемещенных лиц, существовавшего уже довольно долгое время на территории бывшей киностудии Чинечитта, под Римом. Охранялся лагерь весьма небрежно. В ноябре 1944 года, например, здесь произошел случай, вызвавший праведный гнев советской миссии: сорок семь русских, подлежащих переводу в лагерь для советских граждан, отказались садиться в грузовики и сбежали. Той же ночью они пробрались назад в лагерь за своими пожитками, погрузились в семитонку, стоявшую внутри ограждения, и укатили прочь, своротив по дороге главные ворота21. Прибыв в мае 1945 года в лагерь, Деннис Хиллс, английский офицер, говоривший по-русски, обнаружил там всего около 100 перемещенных лиц, и комендант района вполне ясно дал понять Хиллсу, что проблема побегов его нимало не заботит -- обитатели лагеря могли свободно уходить и возвращаться. Многим предоставила кров Украинская католическая община в Риме (Руссикум). Хиллс нисколько не препятствовал исходу из лагеря, он даже сам ездил в центр Руссикума, где видел своих подопечных. Но другие пленные предпочли остаться в лагере, очевидно, рассчитывая на то, что при таком мягком режиме их не выдадут Советам. (Кстати, ни Хиллс, ни его полковник понятия не имели, что пленным угрожает такая опасность.) Еда же в лагере была лучше и обильнее, чем в Руссикуме. Вот так и образовалась группа из 55 человек, о которых говорил Александер в своей телеграмме. Тут возникла новая сложность. После выдачи домановских казаков в начале июня английские войска, стоявшие в долине Дравы, были посланы на прочесывание гор и розыск беглецов, скрывающихся на снежных вершинах. Многим удалось бежать, но других возвратили в Пеггец. В военном дневнике 36-й пехотной бригады объясняется, почему их не передали Советам: 377 При нормальном ходе дел эти казаки были бы вывезены в советскую оккупационную зону, но советские власти, вероятно, утолили свои аппетиты и больше не требовали их выдачи. Это означало, что на нашем попечении оказалось несколько сотен недовольных казаков22. Майор Дэвис в Пеггеце получил приказ провести проверку для отделения новых эмигрантов от старых. Задачу эту он выполнял спустя рукава, и при его попустительстве многие бежали, либо зарегистрировались по фальшивым документам как несоветские граждане. Тем не менее, бежавших из СССР после 1939 года в Пеггеце тоже было достаточно, а лагерь кишел информаторами и стукачами. Старостой лагеря был некий Шилихов, русский из Белграда, которому не доверяли ни казаки, ни Дэвис, и в конце 1945 года его заменили гораздо более симпатичным человеком, югославом Лакичем. Все советские граждане, чье подданство не вызывало сомнений, были переведены в лагерь в Дользахе, обнесенный проволокой. Здесь под строгой охраной содержалось около 500 советских граждан, прошедших проверку23. 8 июля фельдмаршал Александер телеграфировал в военное министерство: Мы сейчас содержим в Австрии 500 казаков. Они бежали во время выдачи казаков советским властям и не желают возвращаться в СССР. Советы настаивают на выдаче этой группы. Не исключено, что это потребует от нас применения силы. Прошу ваших инструкций по этому поводу. Военное министерство запросило МИД. Джон Голсуорси сказал, что телеграмма ничего не меняет. По его мнению, так же, как и по мнению Браймлоу и Патрика Дина, лучше всего было бы, чтобы военные обсудили вопрос о репатриации с Объединенным комитетом начальников штабов. Наконец, Браймлоу набросал проект письма для своего начальника Кристофера Уорнера, предлагая военному министерству попытаться убедить советскую военную миссию прислать вооруженный отряд для перевозки группы смутьянов. Чтобы заручиться согласием американцев, он рекомендовал проконсультироваться с Объединенным комитетом, но полученное в результате решение будет относиться лишь к казакам в Австрии, которые являются военнопленными, и не распространится на группу из 55 человек в Риме, поскольку женщин и детей, очевидно, нельзя считать военнопленными. Это послужит дополнительной причиной к тому, 378 чтобы сначала разобраться с небольшой группой в Риме, а уже затем -- с казаками. На совещании представителей армии и МИДа 31 июля четко выявилась разница в их подходе. Томас Браймлоу объяснил, что хотя "эта политика, отличаясь от традиционной политики правительства его королевского величества в отношении политических беженцев, вызывает некоторое замешательство", МИД тем не менее считает, что с военнопленными и перемещенными лицами "следует обращаться одинаково и передавать их советским властям независимо от их желаний". Генерал-майор А. В. Андерсон возразил на это, что, по его мнению, Ялтинскому соглашению предназначалась роль рабочего соглашения при репатриации освобожденных советских граждан, и оно было принято вовсе не для того, чтобы обеспечить насильственную репатриацию политических беженцев, которые не отвечают за действия стран Оси и не желают возвращаться в СССР. Это заявление Браймлоу оставил без ответа24. Но, несмотря на настойчивость МИДа, политика министерства постоянно наталкивалась на все новые препятствия. Сомнительно было, что удастся получить согласие американцев, необходимое для районов, находящихся под объединенным командованием. Все уже знали о задержке "Монтичелло" -- неизвестно было только, что это всего лишь тактический маневр Госдепартамента. Имелись также тревожные и загадочные сообщения об обструкции, устроенной американской армией. 29 июля британский МИД узнал о том, что генерал Пол Парен из американской 26-й пехотной дивизии, "отказавшись выдать военных в немецкой форме, считающихся военнопленными, действовал по инструкции высшего военного начальства",-- речь шла о "нескольких тысячах русских, служивших в вермахте"25. Но худшее было еще впереди. В Ялте руководители трех великих держав приняли стратегический план окончательной победы над нацистской Германией. Теперь, шесть месяцев спустя, эта задача была выполнена, и границы "большевистского обезьянника" (давнишние слова Черчилля) растянулись от туманных болот Припяти до неторопливой Эльбы, более чем на 1000 километров, в самом центре Европы. Советским руководителям оставалось лишь понять, как воспримут государственные мужи Запада новую Европу, возникшую на развалинах старой. 17 июля Трумэн, Черчилль и Сталин встретились в Потсдаме. Естествен- 379 но, в повестке дня был и вопрос о русских беженцах на Западе. К тому времени подавляющее большинство их уже было возвращено на родину, но с оставшимися дело обстояло еще сложнее, чем раньше. Даже те, кто поначалу принял варварство массовых репатриаций как должное, начинали понимать, что дело нечисто. Непредвиденный ужасный поворот событий в Лиенце, Одессе и других местах вызывал у одних отвращение, у других -- страх перед обнародованием. Что если бы истинные факты, связанные с насильственной репатриацией, стали достоянием широкой публики? Даже сегодня никто из причастных к решению о сотрудничестве со СМЕРШем и его проведению в жизнь не желает высказываться на эту тему. А если бы от них потребовали оправдать свои решения еще в 1945 году? На пленарном заседании Потсдамской конференции 22 июля Молотов заявил, что англичане держат в лагере в Чесенатико, под Равенной, не менее 10 тысяч советских граждан, причем они до сих пор составляют целую дивизию из 12 полков, с офицерами, назначенными немцами. Черчилль пообещал немедленно заняться расследованием этого сообщения, и фельдмаршал Александер отправил генералу Моргану в штаб союзных сил в Италии телеграмму с просьбой сообщить подробности. Ответ Моргана не заставил себя ждать, но эта история явно расстроила премьер-министра. На другой день его личный секретарь Лесли Роуен писал помощнику Идена Пирсону Диксону: Премьер-министр... выразил мнение, что наша нынешняя политика возвращения советских граждан, оказавшихся у нас, нуждается в некоторых изменениях. Он предложил вести следующую линию. Мы не требуем от советских властей возвращения оказавшихся у них англичан помимо их воли, они могут свободно выбирать, хотят они возвращаться в свою страну или нет. Из этого вытекает, что и с советскими гражданами, находящимися у нас, надо поступать таким же образом, то есть, мы не должны принуждать их к возвращению в СССР помимо их воли. Эта записка немедленно была передана для комментариев юрисконсульту МИДа Патрику Дину, и тот заметил, что точка зрения премьер-министра вызывает "серьезные возражения". Действительно, английский офицер Юматов видел, как 35 репатриантов расстреляли на одесской набережной, но предлагаемые изменения вряд ли приемлемы, хотя, может, и стоит попробовать избавить от репатриации несколько заведомо ни в чем неповинных русских. В заключение он писал: 380 Если, как представляется вероятным, премьер-министр выдвинул это предложение из-за заявления Молотова на пленарном заседании о 10 тысячах украинцев, находящихся в Италии, то следует заметить, что среди них много поляков, которые в любом случае не подлежат репатриации. Остальные, очевидно, представляют собой вооруженное формирование, воевавшее под немецким командованием, так что усердствовать в сочувствии к ним не стоит26. Сэр Александр Кадоган, постоянный заместитель министра, набросал для Диксона записку с настоятельной просьбой к премьер-министру отказаться от занятой позиции. В дело вновь были пущены знакомые аргументы: обещания Идена в Москве и Ялте, необходимость обеспечить скорейшее возвращение освобожденных английских военнопленных, невозможность эффективной проверки гражданства и т.д. В записке отмечалось, что практически все русские, о которых идет речь, "в большей или меньшей мере сотрудничали с немцами", а "многие из них -- крайне нежелательные лица", и вообще -- "непонятно, как мы можем отказаться от их выдачи, не вступив при этом в серьезный конфликт с советским правительством". Премьер-министр несколько дней молчал. Тем временем генерал Морган телеграфировал из Италии, что 10 тысяч "советских граждан", о которых говорил Молотов, на самом деле украинцы, в основном жители Польши, и проверкой их гражданства занимается советская военная миссия. Получив в Потсдаме это послание, фельдмаршал Александер высказал крайнее недовольство тем, что Молотов выдвинул безосновательную жалобу, не связавшись предварительно со штабом союзных сил в Италии. МИД в эти же дни послал Черчиллю записку, где кратко излагались соображения министерства насчет взаимодействия с Советами. Они сводились к следующим предложениям. Информацию генерала Моргана можно использовать для сведения счетов с Молотовым и главой советской репатриационной комиссии генералом Голиковым, допустившими явный дипломатический промах, но при этом не следует заходить слишком далеко: "было бы крайне опасно намекать советскому правительству, что мы считаем себя вправе оставить на Западе лиц, которые несомненно являются советскими гражданами, но не желают возвращаться в СССР". Вскоре от Черчилля пришел ответ: Большое спасибо за записку от 27 июля о возвращении советских граждан в СССР. Я согласен, что предпринимать в этом деле какие бы то ни было дальнейшие шаги не нужно27. 381 Тем временем недовольство военных на местах продолжало расти. Английские офицеры, охранявшие украинцев в Чесенатико, узнав о событиях в Австрии, "заявили властям, что украинцы должны избежать подобной участи"28. Комендант лагеря, капитан Том Корриндж, послал еще более резкий протест, и добавил: "Если приказ подлежит выполнению, пришлите заодно похоронную команду". Позже он узнал, что его рапорт был переслан в МИД -- очевидно, по инициативе какого-нибудь сотрудника штаба союзных сил в Италии29. Многое говорило за то, что на сей раз вряд ли удастся сохранить операцию по выдаче пленных в тайне. Интерес к делу выразили влиятельные лица. Например, генерал Андерс, командующий польскими войсками в Западной Европе, жаловался на то, что советская миссия в Италии пытается похитить польских граждан30. И похоже было, что многие из тех, кого стремились заполучить Советы, объявят себя польскими гражданами. Ватикан 5 июля обратился в Госдепартамент и английский МИД с просьбой не отправлять украинцев в СССР. Американцы в ответном письме объяснили, что репатриации подлежат только те, кто до 1939 года был советским гражданином. А британский МИД вообще "не хотел привлекать внимание к этому аспекту соглашения, противоречащему нашему традиционному отношению к политическим беженцам"; и потому сотрудник МИДа Джон Голсуорси считал, что на просьбу Ватикана лучше не отвечать31. Скорее всего, Черчилль просто боялся повторения кровавых событий в Лиенце -- только на сей раз об этом еще узнала бы и общественность. Но едва он получил заверения, что этого не произойдет, как сомнения покинули его32. Кроме того, советская делегация явно придавала большое значение этому вопросу; он еще несколько раз возникал в ходе конференции33, и в итоге политика насильственной репатриации, принятая союзниками, осталась по существу без изменений34. Советские притязания на граждан стран, оккупированных СССР в 1939-40 годах, не воспринимались союзниками всерьез. И американцы, и англичане ясно дали понять, что не собираются выдавать Советам поляков или прибалтийцев. Термин "советский гражданин" (которому в Ялтинском соглашении не было дано определения) с самого начала относился только к лицам, жившим в пределах границ СССР до 1939 года35. Тысячи или даже миллионы жителей Эстонии, Латвии, Литвы, Восточной Польши и Бессарабии подпали под определение "перемещенные лица". И советские власти настаивали на том, что они являются гражданами СССР, тогда как западные державы их таковыми не признавали. Месяцами, если не годами, эти люди жили в страхе, что их насильно 382 отправят в СССР, но, насколько известно, союзники никогда не рассматривали такую возможность. Это наверняка вызвало бы слишком громкое возмущение общественности. Советы были недовольны, однако смирились, и это наводит на мысль, что вряд ли они осмелились бы на решительные действия, если бы союзники оставили на Западе и тех, кто к тому времени еще не был репатриирован против своей воли. Одной из групп, не без оснований опасавшейся выдачи, были солдаты латвийского легиона ваффен СС. Из двух дивизий легиона одна, 19-я, закончила войну в окружении в "Курляндском мешке". Другая, 15-я, после ожесточенных боев на Восточном фронте была в августе 1944 года отозвана в Германию для переоснащения. Когда стало ясно, что падение Германии не за горами, дивизия двинулась на Запад и сдалась американцам. Пленных разместили в лагере с прочими частями СС. Во время июльской передислокации американских войск, проведенной с целью расширения западных границ советской оккупационной зоны, латышей перевезли в лагерь под Гамбургом. Ян Богарт, служивший во фламандской дивизии СС, вспоминает, что солдаты латвийского легиона отличались прекрасной дисциплиной. На перекличку они всегда выходили под руководством своих офицеров, строем, с приспущенным флагом и пением национального гимна. У них был сын полка -- мальчик лет пяти-шести, одетый в пригнанную по его крошечной фигурке форму СС. Богарт и его сотоварищи опасались, что "после включения района в советскую оккупационную зону латышей скопом передадут Советам"36. Латыши тоже боялись этого, но до поры до времени ничто не подтверждало эти страхи -- их даже на запад повезли, подальше от советской зоны. Группа примерно в 4 тысячи человек находилась в Восточной Фризии, на границе с Нидерландами. Солдату 15-й дивизии Джону Антоневичу хорошо запомнилось то трудное время. Несколько месяцев они жили в лагере на полном обеспечении англичан, но их будущее оставалось неясно. Генералу Драгуну из советской миссии в Париже, несомненно, было известно их местонахождение, и, наверное, он всячески добивался от англичан выдачи этих закоренелых антисоветчиков37. И можно представить себе, какие потребовались усилия, чтобы противостоять этим требованиям, тем более что дивизия действительно воевала против СССР, да еще к тому же входила в войска СС -- такая связь обычно порождала некоторые не всегда верные ассоциации. Солдаты были вынуждены довольствоваться слухами и догадками. Ничего не знали и английские отряды, охранявшие лагерь, и 383 служба Международной Комиссии помощи беженцам, доставлявшая еду. Однажды командир дивизии полковник Осис вернулся из английского штаба в необычайном возбуждении. Вскоре по лагерю разнеслось, что всем следует срочно "исчезнуть". "Каждый бежит особняком,-- объяснял полковник,-- иначе нас всех репатриируют". Обитатели лагеря разом взялись за дело. Через земляков из лагерей перемещенных лиц раздобыли гражданскую одежду и документы -- несомненно, липовые. Джон Антоневич ушел накануне нового 1946 года, а в первые дни января все население лагеря словно ветром сдуло. Большинство нашло приют в относительно безопасных лагерях для перемещенных лиц, расположенных по соседству. К июню 1946 года все латышские части, содержавшиеся в Германии и Бельгии, были освобождены из лагерей для военнопленных38. Видимо, британское военное командование, предупрежденное, скорее всего, о притязаниях Советов, само выбрало столь действенный способ решения потенциально обоюдоострой проблемы. Латыши спаслись. Другим прибалтийцам повезло значительно меньше. В конце 1945 года Энтони Шорланд Болл, капитан Лес-терширского полка, был отправлен в распоряжение военной администрации в Гревен, под Мюнстер, где была русская "деревня", находившаяся под контролем советских войск. В обязанности Шор-ланда Болла входила организация транспорта для доставки этих русских на родину. Обычно он обеспечивал около десяти грузовиков, а затем, когда все было готово, следил за их отправкой. Перед посадкой он должен был удостовериться, что все пассажиры действительно советские граждане. Проверка проводилась по следующим правилам: русских -- мужчин и женщин, молодых и старых, а также детей -- приводили под охраной к месту сбора, где сажали в грузовики, и Шорланд Болл по очереди подходил к каждому грузовику с экземпляром Ялтинского соглашения39 и картой СССР в руках. Показывая сидящим в грузовике карту, где были четко обозначены границы СССР до 1939 года, он объяснял через переводчика, что те, кто жил западнее этих границ, не обязаны возвращаться и, если не желают ехать, могут вылезти из грузовика. Эту работу капитан Болл выполнял с августа до декабря. Но ни разу никто из пленных не воспользовался случаем назвать себя несоветским гражданином, больше того, никто из них даже рта не раскрыл. Если учесть, что грузовики окружали советские солдаты с автоматами, вряд ли это покажется странным. Стоявшие тут же советские офицеры и вовсе держали пальцы на взведенных курках. Как вспоминает Шорланд Болл, пленные "не осмеливались говорить, советские войска внушали им ужас..." Даже переводчица, молодая латышка, тоже, казалось, была охвачена ужасом и 384 старалась ни на шаг не отходить от английского офицера40. Трудно удержаться от вывода, что таким образом советская военная миссия вывезла в СССР немалое число прибалтийцев и поляков. В конце лета 1945 года теоретическая сторона вопросов, связанных с насильственной репатриацией, была совершенно ясна, чего нельзя сказать про сторону практическую. Англичане без колебаний согласились на применение силы, американцы -- после некоторых колебаний -- заняли ту же позицию. Правда, в обеих армиях имелось значительное сопротивление этой линии, но если английский генерал, вроде Александера, мог просто игнорировать однозначные инструкции, то американские военные и политические деятели, казалось, были совершенно сбиты с толку противоречивой политикой своего правительства. Не далее как в декабре Александр Кирк, политический советник США в Италии, получил от Стеттиниуса категорическое заявление, что Соединенные Штаты решили возвращать всех советских граждан, "независимо от их желания"41. 7 августа Кирк обратился к новому государственному секретарю Бирнсу с просьбой подтвердить неизменность политики США в этом вопросе и получил положительный ответ42. Кирк, скорее всего, знал, что Госдепартаменту не нравится вся эта история, и он счел полезным еще раз поднять вопрос о применении штыков для возвращения людей в СССР, на смерть и муки. Впрочем, даже Кирку не было известно, что в это время разворачивалась операция, в ходе которой американским солдатам предстояло понять, чем именно занимались в Австрии их союзники англичане. В Баварии, в лагере в Кемптене, содержалось семьсот казаков и власовцев, и американским властям удалось составить довольно точные списки новых и старых эмигрантов. (Следует заметить, что, в отличие от англичан, американцы вообще не рассматривали возможность выдачи Советам лиц, вот уже более 20 лет живших за пределами СССР.) 22 июня был получен приказ перебросить новых эмигрантов в лагерь под Мюнхеном. Пленные запротестовали, и местные полицейские власти приказ отменили. В лагере установился было покой, хотя и относительный, но вскоре до пленных -- с опозданием в полтора месяца -- дошло известие о выдачах в Австрии. Эту сенсационную новость принес добравшийся до лагеря 16 июля кубанский казак43. 11 августа пленным сообщили, что на другой день все советские граждане будут возвращены в СССР. В списке репатриируемых было 410 человек, все они подверглись тщательной проверке. Многие бежали ночью -- американские охранники не слишком усердствовали при выполнении своих обязанностей. Остальные были готовы оказать 13--2491 385 сопротивление, и в лагере разыгрались события, очень похожие на те, что за десять недель до того произошли в долине реки Дравы. Ранним утром 12 августа в лагерную церковь, под которую приспособили спортивный зал, набилось полно народу, в том числе много старых эмигрантов, не подлежавших репатриации и пришедших просто из чувства солидарности с соотечественниками. Когда американские солдаты вошли в здание, чтобы вывести оттуда советских граждан, они увидели, что все сбились в кучу, плача и моля о пощаде. Американский майор, сообразив, что события принимают довольно неприятный оборот, приказал солдатам выйти (он не желал применять силу). Тогда начальство майора запустило в церковь отряд военной полиции под командованием полковника Ламберта. На повторное требование к подлежащим репатриации выйти из церкви и сесть в грузовики никто не отреагировал, и солдаты, оттеснив перепуганных пленных к стене, начали вклиниваться в толпу и выхватывать оттуда людей по отдельности. Особенно мрачный колорит придавало этой сцене то, что она происходила в церкви. Американцы прикладами избивали русских до потери сознания, алтарь был опрокинут, иконы разбиты, облачения священнослужителей порваны. Столпившиеся у дверей церкви офицеры НКВД с удовольствием наблюдали за энергичными действиями исполнительных американцев. В конце концов всех выволокли, а на поле боя остались лишь обломки церковной утвари, пятна крови, порванная одежда. На дворе пленных снова разделили на две группы: советских граждан посадили в грузовики, а старых эмигрантов собрали в соседнем здании школы. Но и тем, кто оказался в школе, никто не гарантировал безопасности. Когда один из них попытался бежать через окно, американцы открыли огонь44. Советских граждан отвезли на железнодорожную станцию и посадили в товарный поезд, который отошел в советскую зону только наутро, и за это время многие сумели бежать при попустительстве американской охраны. Советской границы достигло всего человек сорок. Для советских офицеров вид разоренной церкви и насилие над пленными были не в новинку. Такое видывали еще калмыцкие предки Ульянова-Ленина во времена татаро-монгольского ига, да и за последние четверть века всего этого в России было предостаточно. Но американских солдат увиденное потрясло неоправданным зверством. Известный американский врач-негр, доктор Вашингтон, на глазах у своих соотечественников, прислонившись к стене, плакал как ребенок45. Инцидент получил широкую и крайне негативную огласку среди американских военнослужащих, и 4 сентября Эйзенхауэр настоятельно потребовал пересмотра политики в области репатриации46. Глубокое беспокойство в связи с этим 386 делом в телеграмме государственному секретарю выразил политический советник США в Германии Роберт Мерфи. "Неужели Ялтинское соглашение обязывает нас возвращать этих русских с применением силы?"-- спрашивал он. Ответ, написанный от имени государственного секретаря Бирнса директором отдела по европейским делам Г. Фриманом Мэтьюсом, пришел через два дня. "Док" Мэтьюс был влиятельным членом делегации США в Ялте; и в Потсдаме Бирнс "целиком на него полагался"47. В несколько иносказательной манере Мэтьюс объяснял, что американская политика действительно предусматривает тесное сотрудничество с Советами в этом деле и что даже на территории США пришлось применить силу для подавления сопротивления пленных. Заключительная фраза этого послания очень напоминает уже знакомые нам рассуждения: Сообщаем вам конфиденциально, что департамент считает нужным завершить эти дела так, чтобы не дать советским властям предлога оттягивать возвращение американских военнопленных, захваченных японцами и находящихся сейчас в советской зоне оккупации, в частности в Маньчжурии48. В этом ответе отсутствовало требование применять силу во что бы то ни стало. США были готовы пойти навстречу Советам -- но до определенного предела. Какого именно -- зависело от обстоятельств. Тут все определялось чисто прагматическими соображениями. Британский МИД занимал принципиально иную позицию. Его чиновники тоже ссылались на то, что советские войска могут обнаружить в Маньчжурии несколько сотен английских военнопленных49, но главным их доводом было то, что данное Иденом в октябре 1944 года обещание следует выполнять до тех пор, пока последний подлежащий репатриации русский не будет выдан советским властям. Несмотря на возражения военного министерства, высказанные на совещании 31 июля генералом Андерсоном, МИД всячески подчеркивал, что эта позиция остается неизменной. В конце июля к власти в Англии пришло лейбористское правительство, и можно было надеяться, что это вызовет пересмотр политики Идена и в деле репатриации. Но новый министр иностранных дел Эрнест Бевин продолжал прежнюю линию, на которой решительно настаивали высшие чиновники министерства50. Так, в ответ на запрос генерала Андерсона относительно 55 русских штатских в Риме, Бевин, после совещания с сэром Александром Кадоганом, наложил на полях служебной записки краткую резолюцию: "Репатриировать"51. 13* 387 Через две недели, в беседе с советским послом Гусевым, Бе-вин заверил того, что никаких перемен в английской политике не предвидится52. Вооруженный указаниями своего министра, Кристофер Уорнер уведомил генерала Андерсона, что решение принято, закончив письмо конфиденциальным сообщением: Ввиду указаний министерства, мы полагаем, что вы не будете отсылать это дело на рассмотрение Объединенного комитета начальников штабов и сможете теперь заняться передачей этих людей53. Казалось, все утряслось. МИД дал распоряжение, солдаты должны подчиниться, 500 пленных в Дользахе и 55 в Чинечитта будут переданы НКВД; в ответ Советы несомненно пойдут на уступки. Но военные оказались твердым орешком, да и сам фельдмаршал Александер на сей раз проявил настойчивость. Пока Уорнер писал Андерсону, Александер в Италии провел совещание с советским уполномоченным по репатриации генералом-майором Ба-зиловым, который не успев прибыть из Москвы "с особой миссией", с места в карьер потребовал немедленной репатриации 10 тысяч "советских граждан", содержащихся в лагере Чесенатико. Александер возразил: в приказе четко оговорено, что лица, жившие вне границ СССР 1939 года, репатриации не подлежат. Более того, он заявил, что "в настоящее время не имеет полномочий заставить этих людей вернуться в СССР против их воли". В ответ на возражения Базилова Александер заметил, что "если поступит такой приказ, ему придется применить силу для обеспечения репатриации", и поэтому он немедленно обратится к своему начальству за соответствующими инструкциями. Кивнув, Базилов преспокойно выдвинул новое требование: о возвращении "30 тысяч советских граждан в Польском корпусе". Очевидно, речь шла о поляках, живших на территориях, аннексированных СССР. Александер ответил категорическим отказом: "Вы должны понять, что поляки наши союзники". Требования Базилова "в высшей степени удивили" фельдмаршала54, и сразу же после совещания он написал личное письмо начальнику имперского штаба сэру Аллану Бруку, объясняя, что не намерен уступать Советам в вопросах, хоть чуть-чуть выходящих за рамки соглашений, и, в частности, отказывается применять силу при репатриации советских граждан, пока у него нет четкого приказа55. В военное министерство он послал запрос об инструкциях и просьбу не заставлять его солдат репатриировать несчастных под дулом автомата56. Состояние дел в августе 1945 года не удовлетворяло ни одну из сторон. Советы, по обыкновению, выступали с обвинениями, 388 что англичане в Германии запугивают де советских граждан, мечтающих вернуться домой, и мешают их репатриации57. Британский МИД был недоволен, что его инструкции, не изменившиеся с момента Ялтинской конференции, постоянно нарушаются. А тут еще густым потоком пошли жалобы от тех, кого это дело касалось самым непосредственным образом, кто должен был проводить политику насильственной репатриации в жизнь. В Италии офицеры, охраняющие 10 тысяч украинцев в Чесенатико, заявили "решительный протест" против насильственной репатриации своих подопечных58. В Австрии этот протест был выражен еще более открыто. Вот что рассказывает об этом непосредственный участник событий, полковник Алекс Уилкинсон, ставший в июле 1945 года военным комендантом земли Штирия: В Штирии было несколько лагерей для перемещенных лиц, и мы должны были следить за ними. Один такой лагерь, в котором было около полутора тысяч человек, находился недалеко от Брюка-на-Муре. Однажды ко мне в Грац явились два офицера НКВД и сказали, что в соответствии с Ялтинским соглашением я должен посадить этих людей в поезд и отправить в Вену. Я ничего не слыхал о Ялтинском соглашении и ответил, что сделаю это только в том случае, если эти люди согласятся ехать. Тогда эти негодяи позвонили в Вену и примерно через час заявили мне, будто я обязан посадить перемещенных лиц в поезд. На это я дал им точно тот же ответ, что и раньше. Тогда они сказали, что хотели бы поговорить с этими людьми, и я согласился. Я сообщил перемещенным лицам о том, что происходит, и сказал, что встреча состоится завтра, в 10 часов. Эти мерзавцы из НКВД получили свое: встреча состоялась в назначенное время, но явилось на нее всего 15 человек. Офицеры вернулись в Грац очень недовольные и обвиняли во всем меня. Но им удалось вытянуть из меня только одно: если эти 15 человек, которые явились на собрание, хотят вернуться в СССР, я посмотрю, что тут можно сделать. Больше я о них ничего не слышал59. От союзных войск в Германии тоже сыпались протесты. Полковник Р. Б. Лонг отвечал за ту часть штаба 21-й группы армий, которая занималась составлением и выдачей инструкций по выполнению Ялтинского соглашения. До него постоянно доходили истории о русских, которые кончали с собой или бросались наперерез грузовикам, умоляя не отсылать их назад. Войска нередко отказывались применять силу для того, чтобы заставить сесть 389 в грузовики женщин и детей60. А офицеры часто звонили Лонгу с жалобами на работу, которую им приходится выполнять. Одним из таких офицеров был полковник Лоуренс Шэдвелл, который занимался рядом крупных лагерей для перемещенных лиц в районе Киля. Верующий христианин, полковник сразу отказался участвовать в репатриационных мероприятиях, требующих применения силы, и, как вообще бывало в таких случаях, ему и не пришлось этим заниматься. Львиная доля его времени уходила на войну с местными советскими офицерами связи, запугивавшими поляков и прочих несоветских граждан и похищавшими людей. На их счету было даже одно убийство. По подсказке канадца украинского происхождения, тоже служившего в военной администрации, Шэдвелл записал многих украинцев поляками. В его районе насильственных репатриаций не проводилось. Но в начале августа сюда прибыли три украинца из-под Фленсбурга и рассказали, что 500 пленных лагеря во Фленсбурге были окружены британскими войсками и сопровождавшими их советскими офицерами и силой посажены в грузовики. Один пленный был убит сотрудником НКВД "при попытке к бегству". Советские "помощники" вообще не церемонились и ни с чем не считались: за жестокое убийство поляка из Галиции военная администрация на той же неделе выдворила из британской зоны лейтенанта НКВД Окорокова61. Вполне возможно, что если не все, то хотя бы часть из 500 русских, выданных во Фленсбурге, были солдатами казачьего полка, плененного в этом районе в начале мая. Бывший английский капрал вспоминает, как к ним пришел сдаваться в плен казачий полковник. "Спросив, говорю ли я по-немецки, он сказал... что пришел сюда объявить о формальной сдаче своих сил". Он объяснил, что его люди -- беженцы от коммунизма, образовавшие полк при вермахте. "Их главной задачей было поставлять немцам лошадей. Они стояли в лагере в двух милях отсюда". Через несколько ночей капрал Фред Ральф сопровождал двух офицеров своего полка в казачий лагерь. Там им устроили незабываемый вечер с водкой, угощением и пением казачьего хора. В лагере, как они заметили, было много женщин и детей62. Рассказ о событиях во Фленсбурге привел украинцев в лагерях полковника Шэдвелла в ужас. Через несколько дней Шэдвел-лу удалось просмотреть донесения о фленсбургской репатриации, и хотя все это случилось за пределами его района, он понял, что надо что-то делать. Его канадский друг, которого Шэдвелл снабдил соответствующей информацией, отправился в Лондон и принялся ходить по инстанциям. Информация о событиях во Фленсбурге дошла до одного из помощников президента Трумэна, до графини Атольской, связанной с английским Красным Крестом, и МИДа63. 390 Попытаемся обобщить события августа 1945 года. Подавляющее большинство русских, репатриированных в мае, июне и июле, возвращалось на родину более или менее добровольно; во всяком случае, дело обошлось без серьезного применения силы. К августу число русских на Западе значительно сократилось, зато оставшиеся хотели во что бы то ни стало избежать репатриации. То ли потому, что вследствие уменьшения численности русских на переднем плане оказались именно те, кто сопротивлялся репатриации, то ли потому, что англо-американская военная администрация решительно взялась за это трудное дело, но в августе вопрос о применении силы к нежелавшим возвращаться приобрел первостепенное значение и вылился в крупномасштабные операции. Во всяком случае, только в августе в Германии начались операции, породившие отчаяние у пленных и вызвавшие возмущение многих причастных к этому делу англичан и американцев. Так, Джон Грей, квакер, работавший в гражданской комиссии по помощи населению и имевший дело с перемещенными лицами в районе Зальцгиттера, 4 августа отправил спешное послание министру иностранных дел. Он писал, что 3 августа военные власти получили приказ о немедленной выдаче всех советских граждан, и выражал самый решительный протест против бесчеловечности такой позиции. Поскольку многие пленные поклялись покончить с собой, но не возвращаться на родину, он заявлял, что "насильственная выдача этих людей противоречит либеральной английской традиции в отношении политических беженцев". Руководители МКПБ и Красного Креста были в ужасе, и Грей просил Бевина "изучить этот вопрос и найти более гуманное и христианское решение проблемы этих бездомных". Хотя в письме Грея речь шла только о советских гражданах, живших восточнее линии Керзона, "дипломатический" ответ МИДа, отправленный через семь недель, был составлен так, как если бы Грей писал о лицах со спорным гражданством, живших западнее этой линии. Такой подход давал возможность заявить, что эти люди вообще не подлежат репатриации, и тем самым перевести весь инцидент в разряд "недоразумений". Тем временем политическому советнику в Германии было приказано сообщить военным, что насильственная репатриация должна продолжаться64. В приказе от 30 августа излагались меры по предупреждению репатриации тех, кто не совсем подпадал под британское определение советского гражданина65. Однако гангстерская тактика сотрудников советской репатриационной комиссии вызывала такое возмущение английских офицеров и солдат, что они начали действовать вразрез с политической линией своего правительства. Раздавшиеся в августе протесты против применения силы привели 391 к существенному смягчению линии МИДа, хотя сама политика осталась неизменной66. В Италии советская миссия под руководством генерала Бази-лова настоятельно требовала возвращения советских граждан вообще и Украинской дивизии в частности. Желание вернуться высказала лишь незначительная часть украинцев, и фельдмаршал Александер решительно препятствовал всем стараниям Базилова выманить остальных. Когда Базилов проявил особую настойчивость в вопросе о возвращении группы из 400 детей, фельдмаршал резко заявил, что не потерпит такого безобразия, что готов вернуть тех, кто согласен репатриироваться, но "применять насилие ему не дозволено"67. 28 августа 1945 года начальник штаба Алек-сандера, генерал Морган, отправил в военное министерство прочувствованное послание от своего имени. Он писал: Применение силы приведет к тому, что эти люди будут под дулом автомата посажены в вагоны и заперты там, причем на некоторых, вероятно, придется надеть наручники... Такое обращение, вкупе с пониманием того, что эти несчастные скорее всего отправляются на верную смерть, находится в вопиющем противоречии с традициями демократии и правосудия, как мы их понимаем. Более того -- английские солдаты, понимая, какая судьба ждет этих людей, скорее всего, откажутся добровольно участвовать в мерах, необходимых для насильственной отправки пленных. Копия этого письма была отослана в МИД, где, разумеется, вызвала раздражение и недовольство чиновников. Они-то думали, что подтверждение Бевина о необходимости применения силы уже дошло до штаба союзных сил в Италии, а оно, оказывается, лежит себе в военном министерстве, сотрудники которого все еще занимаются разглагольствованиями по этому вопросу68. 1 сентября в Казерту пришла телеграмма МИДа с подтверждением, что принятая линия изменениям не подлежит. Сотрудник английского посольства в Москве Фрэнк Роберте подчеркивал, что Советы никогда не согласятся на смягчение, так что на данной стадии невозможны никакие альтернативы69. Дело, очевидно, было решено. Генерал Бломфилд из военного министерства писал: В связи с решением МИДа я полагаю, что нам остается лишь передать этих несчастных советским властям, используя при этом минимум насилия. Мне это не нравится, но выхода нет70. 392 Но армия не переставала чинить препятствия практическому осуществлению насильственной репатриации. Ведь, как заметил в аналогичном случае Уинстон Черчилль, всегда найдется "аппарат оттягивания". Первый выпад в этом поединке вновь сделал фельдмаршал Александер. "Полагая", что изложенные выше условия не относятся к Италии (хотя они были отправлены именно туда!), он вновь возразил против применения силы, особенно к женщинам и детям. Тут сыграло роль еще одно обстоятельство: фельдмаршала безмерно раздражали самочинные действия генерала Базилова71. Александер считал Базилова возмутителем спокойствия -- МИДу же, в свою очередь, страшно надоел сам фельдмаршал. Джон Гол-суорси считал "недопустимым", что четкое распоряжение министра иностранных дел больше месяца провалялось в военном министерстве. К тому же МИД уже заверил советского посла, что все в порядке, и эта непредвиденная задержка поставила мидовских служащих в дурацкое положение. Больше того -- на предстоящей встрече министров иностранных дел советская делегация могла бы поднять этот вопрос и одержать дипломатическую победу. Престиж Александера был настолько высок, что его протест вполне мог затянуть обструкцию, устроенную военным министерством; и это беспокоило Голсуорси, который, впрочем, нашел выход, предложив, чтобы советские власти предоставили "охранников" для черной работы. Менять политику министерства иностранных дел он считал делом слишком хлопотным. "Во всяком случае, мы давно уже решили, что не можем пытаться спасти русских от их правительства, сколь бы мы ни желали этого из чисто гуманных соображений"72. Для эффективного давления на Александера следовало заручиться поддержкой американцев. Ведь английский фельдмаршал был главнокомандующим союзных сил, и, строго говоря, всякий шаг на итальянском театре требовал объединенного решения обеих держав. МИД начал действовать. Бевин послал ноту Бирнсу (оба были в тот момент в Лондоне на встрече министров иностранных дел)73. Затем от британской миссии Объединенных штабов в Вашингтоне потребовали, чтобы она убедила начальников Объединенных штабов дать четкие инструкции. В ответ миссия сообщила, что американцы могут не согласиться с британским определением "советского гражданина"74, но в остальном все как будто в порядке. Лорд Галифакс сообщал из Вашингтона, что американцы, кажется, отказались от своих прежних возражений против насильственной репатриации; и Джон Голсуорси выразил надежду, что "фельдмаршал Александер наконец-то получит инструкции..."75 Дела понемногу продвигались, хотя и не так быстро, как хотелось бы англичанам. На записку Бевина Бирнс ответил, что кон- 393 сультируется с Госдепартаментом. Он послал телеграмму исполняющему обязанности государственного секретаря Дину Ачесону, в которой указал, что Бевин особенно жаждет вернуть советским властям 500 пленных казаков, и добавил: "Бевин указывает, что репатриация этой группы может потребовать применения силы. Я бы, конечно, не решился на это так сразу". В ответе Ачесон, подробно описав ситуацию, указывал, что все это дело сейчас попало на рассмотрение в Государственный координационный военно-морской комитет. Ачесон считал вполне возможным, что Ялтинское соглашение не предусматривает применения силы. С другой стороны, Комитет может решить, что такая интерпретация соглашения не распространяется на советских граждан, которые присоединились к вражеской армии и, следовательно, считаются изменниками и подлежат возвращению в свою страну как предатели, по отношению к которым может быть при необходимости применена сила. Другие категории советских граждан не будут репатриированы против их воли. 500 казаков попадали в категорию "предателей" и поэтому должны были вернуться в СССР -- особенно в связи с недавними американскими акциями в отношении пленных Форта Дике76. ' Бевин был недоволен этой задержкой: он надеялся в самом скором времени дать Молотову удовлетворительный ответ. Сотрудники МИДа то и дело торопили английское посольство в Вашингтоне, но лорд Галифакс лишь повторял, что решения пока нет. Американцы, вероятно, достаточно быстро уступили бы в отношении 500 "изменников", но не решались дать санкцию на применение силы против 55 штатских лиц. Для МИДа же это могло обернуться катастрофой, и он настаивал на том, что "среди штатских могут быть люди, поведение которых было ничуть не лучше -- если не хуже,-- чем поведение казаков". В данных обстоятельствах англичане считали вполне разумным принять на вооружение презумпцию виновности, но американцы, похоже, исходили из прямо противоположных рассуждений. Госдепартамент предвидел, что, если правительство Соединенных Штатов применит силу, чтобы заставить... [гражданских лиц] вернуться на родину помимо их желания, этот антигуманный акт и нарушение традиционной американской точки зрения на предоставление убежища вызовет резкую критику со стороны общественности и Конгресса77. 394 А поскольку все это оттягивание было результатом задержки военным министерством инструкций Александеру, то МИД полагал, что "армия вела себя, мягко выражаясь, недостойно"78. Между тем в английских оккупационных зонах Австрии и Германии можно было выдавать Советам кого угодно -- по крайней мере, согласия американцев на это не требовалось. Но даже и тут скромные надежды МИДа почему-то не оправдывались. Гром грянул 5 октября, когда Джон Голсуорси раскрыл утренний выпуск "Тайме" и в глаза ему бросилась небольшая заметка под названием "Они отказываются возвращаться в СССР". Первая же фраза неприятно поразила мидовского чиновника: По приказу генерала Эйзенхауэра, применение силы к русским гражданам, репатриируемым в СССР из американской оккупационной зоны Германии, приостановлено до специального приказа правительства Соединенных Штатов, оговаривающего участие американских войск в этом деле. В сообщении говорилось, что благодаря этому постановлению 26 400 советских граждан в лагерях для перемещенных лиц получат по крайней мере временную отсрочку. Автор заметки писал: Одного офицера спросили, верны ли слухи о солдатах, стрелявших поверх голов русских граждан или под ноги им, чтобы заставить сесть в поезда, идущие в СССР. Он ответил: "Возможно, что какое-то время некоторых из них заставляли садиться в поезда, но теперь все это в прошлом"79. Как и Александер, Эйзенхауэр давно уже испытывал отвращение к той недостойной солдата задаче, которая была ему поручена. 4 сентября он запросил Объединенный комитет начальников штабов насчет окончательного решения, а вслед за тем временно заморозил операции. Таким образом, он и Александер переложили бремя ответственности на Объединенный комитет и, в конечном итоге, на соответствующие правительства. На совещании в Берлине 29 октября представители британской военной администрации "отметили, что главнокомандующий не готов применить силу для репатриации советских граждан. Это решение не подлежит разглашению"80. Фельдмаршала Монтгомери часто изображают жестоким и бессердечным человеком, но, когда встал вопрос о русских беженцах, он отказался выполнять бесчеловечные приказы не менее решительно, чем его коллеги генералы Эйзенхауэр и Александер. Несомненно, на него оказала влияние акция Эйзенхауэра в американской зоне, но ясно, что он 395 и сам считал воину против военнопленных, штатских, женщин и детей -- занятием, недостойным солдата, и твердо решил не допускать этого хотя бы в подконтрольном ему районе. В МИДе своевольство Монтгомери вызвало негодование. Ни МИД, ни военное министерство не допускали никаких изменений в проводимой политике, считая, что служителям короны, будь они хоть семи пядей во лбу, не дано права самостоятельно принимать такие решения. Из министерства потоком хлынули служебные записки, составленные Браймлоу и Голсуорси, которые были "удивлены и встревожены" заявлением Монтгомери, "полностью противоречащим политике его величества", и указывали, что принятое решение вызывает крайнее беспокойство. Наше правительство ведет политику репатриации всех советских граждан... независимо от их желаний и с применением в случае необходимости силы. В такой ситуации жалоба советского генерала Соколовского, что англичане задерживают беженцев, получала основания, и это, вероятно, было самым скверным. В военное министерство была отослана сердитая нота с поручением расследовать дело и обеспечить проведение в дальнейшем верной линии81. Совершенно ясно, что в английских и американских войсках почти не было солдат, которые одобряли насильственную репатриацию. Как раз в это время в Нюрнберге начинался суд над немецкими генералами, обвиняемыми в преступлениях против человечности. Суд исходил из положения, что "действие подсудимого согласно приказам своего правительства или начальства не освобождает его от ответственности. Подлинной проверкой является не наличие приказа, а возможность нравственного выбора". Конечно, такой подход не был новым. Еще в средневековье солдаты знали, что нельзя дурно обращаться с военнопленными или женщинами и детьми. И за сто лет до первой Гаагской конвенции адмирал Сидней Смит ссылался на "священные права военнопленных"82. На конференции 29 октября, которая покончила с насильственной репатриацией в английской оккупационной зоне Германии, присутствовал генерал-майор Алек Бишоп. Он прекрасно помнит, как разнились между собой взгляды военных и дипломатов. Напряженность возникла между армией и членами военной администрации (в большинстве своем -- армейскими офицерами), с одной стороны, и гражданскими представителями МИДа, с другой, при обсуждении вопроса о насильственной репатриации. Представителям армии крайне не нравилась возложенная 396 на них задача репатриировать русских солдат или граждан любой другой национальности против их воли и с применением силы; и они открыто возмущались тем, что вынуждены проводить такие акции. Представители МИДа, которым, разумеется, не доводилось лично принимать участие в этой отвратительной операции, считали, что по политическим причинам следует и дальше продолжать ту же линию83. Несомненно, память не подводит Алека Бишопа. Эйзенхауэр и Монтгомери просто отказались осуществлять политику насильственной репатриации, а Александер привел тактические обоснования этого отказа. Американские генералы Беделл Смит и Пэтч поддержали Эйзенхауэра84, и ни в одном отчете мы не найдем упоминания о том, что хоть один представитель союзных армий высказался за применение силы. Как справедливо указывает генерал Бишоп, неприязнь к политике МИДа отнюдь не ограничивалась офицерами в генеральском чине. К октябрю 1945 года поток вьщач превратился в тоненькую струйку85. Полковник Дэвид Рук в то время командовал британским полком, дислоцированным в Зольтау, южнее Гамбурга. Перед одним из его батальонов была поставлена задача помогать советской группе связи в сборе советских граждан, вывезенных на принудительные работы, и расселении их в огромном лагере для перемещенных лиц в Мюнстере. В конце концов полковник Рук получил приказ посадить всех русских на грузовики для перевозки в советскую зону. Война кончилась полгода назад, солдаты всеми своими помыслами были уже дома, и полковник решил, что русские, наверное, тоже придут в восторг от перспективы возвращения. Как же он был поражен, обнаружив, что вся группа -- а в ней было больше тысячи мужчин, женщин и детей -- выслушала эту новость с отчаянием и ужасом. Многие стали молить о пощаде, а одна женщина, бросившись перед полковником на снег и обхватив его сапоги, умоляла не посылать ее назад. Ему все же удалось как-то посадить всех этих несчастных на грузовики. Сопротивления они не оказали, так что обошлось без насилия. Солдатам очень не нравилась поставленная перед ними задача. Полковник Рук, докладывая о выполнении задания бригадиру Обри Коуду, вежливо, но твердо выразил надежду, что ему больше не поручат подобной работы. Если же это все же случится -- то ему придется отказаться выполнять приказ, поставив под удар свою военную карьеру. Бригадир Коуд был немногословен, но по его лицу было видно, что он вполне понимает и разделяет взгляды своего подчиненного. Действительно, больше Рук репатриацией русских не занимался, но даже этот опыт оставил неизгладимый 397 след в его памяти. Сразу же после операции он спросил офицера СМЕРШа, что ждет этих людей. Ответ был исчерпывающе точен. Смершевец сказал, что, поскольку они работали на немцев, женщин и детей сошлют в Сибирь, а мужчин, скорее всего, расстреляют. Полковник многое повидал на своем веку, сражался в Нормандии и в Северной Германии, но ему почему-то особенно запомнились два эпизода: посещение, вскоре после освобождения союзными войсками, нацистского лагеря уничтожения Берген-Бельзен -- и насильственное возвращение русских Советам86. К сопротивлению внутри армии постепенно добавлялось политическое давление. Члены парламента, представители лейбористской и консервативной партий, задавали вопросы о политике насильственной репатриации вообще и ее возможном применении к украинцам87. Ввиду надвигающейся опасности МИДу оставалось лишь постараться отправить назад как можно больше русских. В частности, следовало быстренько организовать выдачу 55 штатских и 500 казаков, находившихся под опекой штаба союзных сил в Италии. Но для этого требовалось решение американцев, а они вовсе не торопились. Судя по полученной информации, Госдепартамент рассматривал этот вопрос с величайшей осторожностью, опасаясь протестов влиятельных кругов общественного мнения страны против преследования беженцев. Это уже имело место. Конгрессмен-республиканец Клейр Бут Люс 17 ноября выразила публичный протест против планируемой депортации трех русских юношей, не пожелавших идти "в тюрьму или на смертную казнь". Они содержались на острове Эллис-Айленд88. По этим причинам новость о том, что английские военные власти в Италии неожиданно провели репатриацию 55 штатских, явилась для МИДа приятным сюрпризом. Очевидно, кто-то уступил под непрекращающимся нажимом; и этот уже свершившийся факт мог ускорить решение американцев, так как они упорствовали именно в отношении репатриации этих штатских и вряд ли стали бы поднимать шум из-за "предателей"-казаков89. А пока что следовало дать инструкции командующим английскими оккупационными зонами в Германии и Австрии о возобновлении насильственной репатриации. Здесь согласия американцев не требовалось -- в отличие от Италии, где осуществлялось совместное командование. Военное министерство, под нажимом МИДа, сообщило фельдмаршалу Монтгомери, что в Германии невозможно отказаться от политики Ялты90. В то же самое время генерал Мак-Крири в Австрии получил инструкцию передать советским властям около 1300 советских граждан, находящихся в Австрии, а также 1500-1800 человек, которые, предположительно, были рассеяны по всей стране. В Австрии после крупной выдачи казаков 398 в начале лета других выдач не производилось, так как, находясь под командованием штаба союзных сил, Австрия подпадала под приказ Александера от 31 августа об отмене насильственной репатриации. Но сейчас страна была разделена на отдельные оккупационные зоны, и Мак-Крири мог действовать независимо от штаба в Италии. Мак-Крири немедленно по получении инструкций заявил резкий протест. Ему, как и Александеру, было не по душе разрешать войскам СМЕРШа действовать в английской зоне и использовать английские войска для запугивания женщин и детей. К тому же он утверждал, что у него недостаточно людей, чтобы выловить пребывавших в Австрии на свободе советских граждан, и поэтому попытки ускорить репатриацию могут только увеличить число побегов и вынудить беглецов к бандитизму. Так, совсем недавно, после визита советской репатриационной миссии, 400 человек бежали в горы. Джон Голсуорси счел эти аргументы "надуманными и путаными". Бевин в то время был в Москве на конференции, и Молотов мог призвать его к ответу. МИД поэтому лез вон из кожи, чтобы доказать, что в Австрии с репатриациями все в порядке. В Вену полетели три экземпляра Ялтинского соглашения. Их сопровождало письмо Томаса Браймлоу, в котором объяснялось, почему соглашение, ни словом не упоминающее о применении силы, тем не менее подразумевает насилие91.

    ПРИМЕЧАНИЯ

Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. The Conference of Berlin (The Potsdam Conference) 1945.-- Washington, 1960 (в дальнейшем: The Potsdam Conference), I, pp. 800--801. См. кн.: Malcolm Proudfoot. European Refugees.-- London, 1957, pp. 460--462. См. также: Julius Epstein. Forced Repatriation: Some Unanswered Questions.-- Russian Review, 1970, XXIX, pp. 209--210. Цит. по кн.: Julius Epstein. Operation Keelhaul: The Story of Forced Repatriation from 1944 to the Present.-- Old Greenwich, Connecticut, 1973, pp. 100--101. Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers 1945. Europe, V.-- Washington, 1967 (в дальнейшем: FRUS 1945), pp. 1097--1098. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47902, 26. Уже 8 июля американские военные власти предоставили русским свободу выбора (см. там же, 27--28). См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11137, 168А. Вероят но, русских пленных просветил какой-нибудь осведомленный немец (см. там же, 204/897, 145А). См. там же, 32/11119, 297 А--В. См.: FRUS 1945, pp. 1094--1095. 9. См. там же, pp. 1095--1096. 10. Там же, pp. 1069, 1084. 11 Русские пленные содержались в Форте Дике с октября [см.: Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers. 1944, IV,-- Washington, 1966 (в дальнейшем: FRUS 1944), p. 1260]. Среди них уже выделили группу "заявивших о советском гражданстве" (Архив военного министерства Великобритании, 204/897, 23А). Решение репатриировать 118 человек было принято Объединенным комитетом начальников штабов 8 июля (см.: FRUS 1945, р. 1103). См.: The New York Times, 30.6.1945; New York Herald Tribune, 30.6.1945; Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47905, 52--55. The New York Times, 1.7.1945; New York Herald Tribune, 1.7.1945. Профессор Эпштейн утверждает, что пленные поднялись на борт "Монтичелло", но там вырвались из-под охраны и повредили судовой двигатель, так что судно не могло выйти в море. Однако скорее всего Эпштейн ошибается: такой инцидент имел место несколько раньше, в Сиэтле. И вполне возможно, что планы изменились по распоряжению Госдепартамента. Профессор Эпштейн упоминает о письме Грю к нему, которое "подтверждает тот факт, что Грю, исполнявший тогда обязанности государственного секретаря, отозвал судно с полпути, узнав о случаях самоубий ства среди репатриируемых" (Julius Epstein. Operation Keelhaul, p. 46). Профес сор Эпштейн отсылает читателя к "Приложению", где текст письма якобы приве ден полностью; однако на самом деле текст почему-то отсутствует. К сожалению, профессор вскоре умер, так что я не смог прояснить это недоразумение. 400 Голубев подчеркнул, что ничего другого и не приходится ждать от американ ских властей, злонамеренно, из чистейшего вероломства пытавшихся отра вить беззащитных пленных. Поразмыслив над этой загадочной фразой, амери канцы сообразили, что именно имел в виду советский генерал: однажды не сколько русских "проникли на склад и выпили большое количество метилового спирта". (См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/41905,52--55.) FRUS 1945, pp. 1098--1099. См там же, pp. 1100--1102. См. там же, pp. 1103--1104. См.: Julius Epstein. Operation Keelhaul, p. 104 Подробнее об инцидентах в Форте ДиКс см.: Nicholas Bethell. The Last Secret: Forcible Repatriation to Russia, 1944-1947.--London, 1974, pp. 166--170. 19. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47900, 266--272 Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 317А--321 А. См. там же, 204/2877. О лагере Чинечитта см.: C.R.S. Harris. Allied Adminis tration of Italy 1943-1945.-- London, 1957, pp. 170, 442. Архив военного министерства Великобритании, 170/4461. См.: Вячеслав Науменко. Великое предательство: выдача казаков в Лиенце и других местах (1945-1947), т.1.-- Нью-Йорк, 1962, стр. 240, 264; т.2.-- Нью- Йорк, 1970, с. 56--59. Я сверил рассказы казаков со сведениями майора Дэ- виса и капитана Дункана Макмиллана. Из записи в военном журнале Аргиль- ского полка следует, что выдача этих казаков должна была состояться 29 июня (см.: Архив военного министерства Великобритании, 170/4988). Веро ятно, операция была отложена по приказу Александера. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47903, 12--16, 238--241, а также 371/47955. Там же, 371/47906. Там же, 934/5 (42), 79--84 В июне Черчилль затребовал и получил данные о количестве русских, взятых в плен и отправленных в СССР (см.: Документы канцелярии премьер-министра, 3.364, 746). Архив министерства иностранных дел Великобритании, 934/5 (42), 85--89, 97--102; Документы канцелярии премьер-министра, 3.364, 710--716; The Potsdam Conference, II, pp. 1162--1164. Письмо одного из этих офицеров было опубликовано в The Sunday Times от 13.1.1974. Информация любезно предоставлена Томом Корринджем. Украинская диви зия сначала охранялась 80-м полком под командованием полковника Р. Кем- пбелл-Престона, который рассказывал мне, что его ужаснули события в Лиен це и он убедил украинцев уничтожить все документы, свидетельствующие об их гражданстве. 11 июля 1945 года (см.: Архив военного министерства Великобритании, 204/440). 401 См.: The Potsdam Conference, I, pp. 797, 801; Архив министерства иностран ных дел Великобритании, 371/47902, 100--101. По этим причинам мне трудно согласиться с предположением Дона Кука, что "если бы Черчилль через три недели не ушел со своего поста, он в конце концов изменил бы ход этого ужасного дела" (On Revealing the "Last Secret".-- Encounter, 1975, XIV, p. 82). См.: Piers Dixon. Double Diploma: The Life of Sir Pierson Dixon, Don and Diplo mat.-- London, 1968, p. 174. Герберт Фейс, вероятно, ошибается в этом вопросе (см.: Herbert Feis. From Trust to Terror: The Onset of the Cold War, 1945-1950.-- New York, 1970, p. 57). См.: The Potsdam Conference, I, pp. 794--800; II, pp. 1165--1166; Архив мини стерства иностранных дел Великобритании, 934/5 (42), 90--96, 103--106. Сообщение Яна Богарта и Арниса Кексиса. Материалы Архива военного министерства Великобритании (32/11119, 328А) подтверждают, что Драгун знал об их местонахождении. Информация любезно предоставлена автору Антоневичем. Так вспоминает мой информатор. Но скорее всего в документе содержалось обычное определение советского гражданства, принятое у англичан. Информация любезно предоставлена автору Шорландом Боллом. См. главу 3. 42. См.: FRUS 1945, pp. 1103--1104. 43 В. Науменко, указ. соч., т. 1, с. 8. Со слов А. К. Лорда, бывшего в то время в Кемптене в качестве перемешен ного лица. Для описания инцидента в Кемптене я воспользовался подробным расска зом очевидицы событий, которой в ту пору было 17 лет. С этой женщиной беседовала Наталия Р. Лукьянова, передавшая затем запись ее рассказа Джеку Тейлору-младшему; я чрезвычайно признателен ему за предостав ленный экземпляр. См. также: Baseler Nachrichten, 2.10.1945; В. Наумен ко, указ. соч., т. 2, с. 378; Nicholas Bethell, указ. соч., pp. 171 --174. Меж дународная Комиссия помощи беженцам не должна была участвовать в насильственных репатриациях; но ее забота о том, чтобы все перемещен ные лица вернулись к себе домой, дополняемая деятельностью местных коммунистов, приводила к тому, что Комиссия невольно оказывала по мощь в операциях, весьма отдаленно связанных с гуманными целями бе женской организации. (См., в частности: Malcolm J. Proudfoot, указ. соч., pp. 292--293; Julius Epstein. Operation Keelhaul, pp. 93--94, 195; Peter Huxley-Blythe. The East Came West.-- Caldwell, Idaho, 1964, pp. 186--189) С этой деятельностью в конце концов покончил генерал Клей (см.: Pavlo Shandruk. Arms of Valor.-- New York, 1959, p. 313). См.: FRUS 1945, pp. 1106--1107. James F. Byrnes. Speaking Frankly.-- New York, 1947, p. 67. FRUS 1945, p. 1104--1105. Мерфи вспомнил этот инцидент, столкнувшись через несколько лет в Корее с аналогичной ситуацией. Однако у "корейского" 402 эпизода был счастливый конец (см.: Robert Murphy. Diplomat among Warriors.-- London, 1964, p. 437). 49 См.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11681, 189А. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47903, 235--237. Там же, 234. См.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47904. Там же, 147--148. См.: Архив военного министерства Великобритании, 204/440. Там же, 214/63А. Там же, 204/440; 204/359; 31/11119, 324А. Там же, 327А. Все обвинения были опровергнуты в пространном рапорте, посланном в военное министерство генералом Темплером (см. там же, 328А). См.: The Sunday Tines, 13.1.1974. Сообщение полковника Алекса Уилкинсона. Планируемая выдача советских граждан была результатом соглашения, заключенного 13 августа в Леобене английскими и советскими офицерами (см.: Архив военного министерства Ве ликобритании, 170/4243). 9 мая 1975 года мне довелось присутствовать на обеде, во время которого я со всех сторон слышал подтверждения рассказу полковника Уилкинсона. Информация любезно предоставлена полковником Р Б Лонгом. Сомнения 21-й группы армий насчет применения Женевской конвенции были рассеяны Гол- суорси и Дином 13 и 15 августа (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47903, 116). См. также: Malcolm J. Proudfoot, указ. соч., pp. 214--217. Для описания инцидента во Фленсбурге необходимо больше информации. Я не смог найти офицера по имени Уиллис, бывшего на месте событий (см.: Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 328А). Об убийстве поля ка Хребинки см. рапорт в Архиве министерства иностранных дел Великобри тании, 371/47906. Возможно, что упоминания о двух убийствах на самом деле относятся к одному и тому же инциденту. Сообщение Фреда Ральфа. Возможно, мужчины входили в формирование ук раинского полковника Терещенко "Свободные казаки" (см.: Pavlo Shandruk, указ. соч., р. 254). Информация любезно предоставлена подполковником Шэдвеллом и дополне на на основании имеющихся у него писем того периода. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47905, 167--172. Инструкции политическому советнику в Германии Кристоферу Стилу были отправлены 25 августа (см. там же, 47904). Рассказ очевидца о возражениях работников Красного Креста содержится в письме Элизабет Сюлливан, опуб ликованном в The Listener 9.3.1978, p. 308. См.: Malcolm J. Proudfoot, указ. соч., pp. 216--217. См. там же, pp. 217--218. Случай в Шлезвиг-Гольштейне был настолько во пиющим, что полковник Шэдвелл посчитал, что Бевин навсегда покончил с 403 насильственной репатриацией. Патетическое и трогательное обращение русских, которым угрожала насильственная репатриация, подшили к делу без всяких комментариев (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47905, 30--31). Архив военного министерства Великобритании, 204/440. 30 августа Алексан- дер в телеграмме Объединенному комитету начальников штабов запрашивал инструкции о применении силы, выражая в то же время отвращение к прово димой политике (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47904,196--198) 0 причинах этой задержки см. там же, 371/47906, 276. См. там же, 371/47904, 162--167, 190; 47905, 25. Архив военного министерства Великобритании, 32/11119, 326А. Лорд Бриджмен, предлагавший тактику оттягивания, к этому времени тоже уже ушел в отставку (см. там же, 325А). 31 августа 1945 года в редакционной статье The Manchester Guardian предлагалось вести политику, аналогичную той, которую в частном порядке отстаивало военное министерство: не применять насильственной репат риации, если не доказано участие в военных преступлениях. 71 См : Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47905, 26--27; Архив военного министерства Великобритании, 204/440. 72. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371 /47903, 242; 47905, 23; 47906, 98, 110--112. Молотов просил в целях ускорения репатриации поднять этот вопрос на Лондонской конференции (см. там же, 90--97). Там же, 371/47906, 233, 240, 243, 248. Там же, 234, 237--239, 250, 260; 47904, 206--207. Там же, 371/47906, 232, 254--259; 47907, 56--60 Там же, 371/47906, 251; FRUS 1945, pp. 1106--1108. Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47907, 62, 106--110, 125. Там же, 371/47906, 272--275, 279; 47907, 112. Там же, 98--99. 80. Там же, 371/47910, 15. 81 Там же, 371/47908, 242--243; 47910, 14--21. John Barrow The Life and Correspondence of Admiral Sir William Sydney Smith, G C.B., v. 1-- London, 1848, pp. 263--264; M.H. Keen. The Laws of War in the Later Middle Ages -- London, 1965, pp. 156--185. Письмо автору. Walter Bedell Smith. Moscow Mission 1946-1949.-- London, 1950, pp. 12--14; Julius Epstein, указ. соч., р. 50. Пэтч за шесть месяцев до этого с симпатией высказался о помощнике Власова Малышкине (см там же, р. 293). См.: Malcolm Proudfoot, указ. соч., р. 212. Информация любезно предоставлена полковником Дэвидом Б. Руком. См. так же: David Daniell. The Royal Hampshire Regiment.-- Aldershot, 1955, p. 265. Операция проводилась в ноябре или декабре 1945 года, то есть после эдикта Монтгомери. Так как к силе прибегать не пришлось, вероятно, считалось, что 404 операция не противоречит новым правилам. С другой стороны, она могла стать следствием нового, направленного военным министерством фельдмаршалу Монтгомери 11 декабря или около того, сообщения о политической линии британского правительства (см.: Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47910, 13, 20) 87. Майор Ллойд (см. там же, 371/47907) и г-н Хайнд (см. там же, 371/47909, 104--106). Томас Браймлоу высмеял петицию украинцев, назвав ее "очень глупой" (там же, 371/47908, 290--291). Точно так же вывели его из терпения русские эмигранты, восхвалявшие позицию Эйзенхауэра (см. там же, 371/47907, 119--120). См. там же, 371/47908, 162--164; 47910, 117--118; New York Herald Tribune, 18.11.1945 См : Архив министерства иностранных дел Великобритании, 371/47908, 156; 47909, 42--44, 50 Насчет состава этой группы "пятидесяти пяти" имелись некоторые сомнения (см там же, 371/47910, 34) Там же, 13, 20. 91. Там же, 74--78, 81--82, 85--86.

    Глава 15 ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ОПЕРАЦИИ

Маршал Жуков в своих мемуарах кратко излагает советскую версию операций по репатриации, описанных в этой книге. По его словам, западные союзники вели среди советских граждан агитацию против возвращения в СССР и в результате многие отказывались вернуться. Жуков лично выразил свое недовольство генералам Эйзенхауэру и Клею, которые пытались прикрыться "гуманными целями", но в конце концов уступили советскому нажиму и разрешили советским офицерам встретиться с "задержанными советскими людьми в американских лагерях. После откровенных бесед и разъяснений... многие, поняв свое заблуждение и фальшь пропаганды американских разведчиков, объявили о решении вернуться в Советский Союз и прибыли в советскую зону для отправки на Родину"1. Действительно, в этот последний период позиция американцев в вопросе репатриации коренным образом изменилась, и это заслуживает отдельного разговора. Осенью 1945 года Эйзенхауэр, ужаснувшись сообщениям о кровавых событиях в Кемптене, на свой страх и риск запретил применение силы при репатриации советских граждан в районах, находящихся под его командованием. Его целиком и полностью поддержали фельдмаршал Монтгомери в английской оккупационной зоне, американские генералы Клей, Беделл Смит, Пэтч и другие крупные офицеры. Политические советники, Мерфи в Германии и Кирк в Италии, тоже всячески стремились положить конец мероприятиям, противоречащим принципам, за которые воевали США. Несколько недель Вашингтон не реагировал на смелое решение Эйзенхауэра. Как вспоминает генерал Беделл Смит, летя из Германии домой в январе 1946 года, он имел все основания полагать, что Кемптен больше не повторится2. Генерал ошибался. Как раз в это время США наконец-то пришли к решению проблемы репатриации на правительственном уровне, что должно было повлечь за собой новую волну кровавых операций. Вопрос этот стоял на повестке дня с сентября, с того самого момента, когда государственный секретарь Бирнс, уступив нажи- 406 му Бевина, принял линию англичан. В конце концов, 21 декабря 1945 года Государственный координационный военно-морской комитет в Вашингтоне опубликовал декларацию, в которой говорилось, что хотя из Западной Германии репатриировано уже более 2034 тысяч советских граждан, там осталось еще около 20 тысяч. Далее перечислялись категории подлежащих обязательной репатриации, "независимо от желания и с применением силы, если это окажется необходимо": а) Взятые в плен в немецкой форме. б) Находившиеся в рядах советских вооруженных сил 22 ию ня 1941 года и после этой даты и не демобилизованные впо следствии. в) Обвиняемые советскими властями в добровольной помо щи врагу... при предоставлении убедительных доказательств с советской стороны. Переданный американским командующим в Германии и Австрии генералам Джозефу Т. Мак-Нарни и Марку В. Кларку, документ этот вошел в историю под названием Директива Мак-Нарни--Кларка3. Директива была принята с целью обеспечить возвращение предполагаемых предателей, с тем чтобы они получили заслуженное наказание, тогда как вопрос о других беженцах, не запятнавших себя сотрудничеством с врагом, должен был рассматриваться в соответствии с традиционной американской политикой. Этот, казалось бы, вполне разумный компромисс не устраивал, однако, ни советских представителей4, ни англичан. Как писал Томас Браймлоу накануне Рождества 1945 года, директива Соединенных Штатов -- "шаг в нужном направлении", но "мы считаем, что репатриированы должны быть все советские граждане, если понадобится -- то и с применением силы". Несколько недель спустя он жаловался, что американцы намерены "совершенно буквально трактовать выражение "в немецкой форме", а это означает, что принудительной репатриации в СССР подвергнется минимальное количество народу". Действительно, миссия Объединенных штабов в Вашингтоне подтвердила, что "в вопросе о насильственной репатриации советских граждан Соединенные Штаты руководствуются стремлением скорее сократить число репатриируемых, чем увеличить его". Принятое американцами постановление давало возможность остаться на Западе всяческим нежелательным, с точки зрения англичан, личностям. Письмо одного из таких людей Браймлоу штудировал в тот час, когда по всему Лондону звонили колокола, возвещая о рождении Христа. 407 Больница 64 Милан, Италия 1 декабря 1945 от Валентина Калкани Дорогой сэр, господин премьер-министр! Помогите мне, пожалуйста, в моем тяжелом положении. Я нахожусь под вашим правлением, то есть на территории, занятой англичанами в Италии, и лежу сейчас в английском госпитале со сломанной ногой и рукой после аварии на мотоцикле. Помогите мне, пожалуйста, господин премьер-министр, остаться после выздоровления здесь, потому что я русский, но не хочу возвращаться в СССР, так как я не согласен с коммунистической системой и мне больше нравится такая система, как, например, в Англии или Америке. Если окажется возможно найти для меня какой-нибудь уголок -- я ведь еще молодой, мне всего только 20 лет от роду, если можно принять меня в ряды вашей армии, я вам буду служить, как отцу родному. Если это невозможно, напишите мне об этом, пожалуйста. Прошу вас, как отца. На этом кончаю, до свидания. Господину Клементу Эттли, премьер-министру. Взяв ручку, Браймлоу написал на полях: "Вернуть в СССР"5. На сей раз все решилось очень просто, но бывали и трудности. Например, Госдепартамент воспротивился призыву английского посольства включить в число тех, к кому при репатриации может быть применена сила, всех советских граждан, без различия возраста, пола и биографии6. А это означало, что в зонах объединенного союзного контроля в Италии все еще нет согласованной линии. И здесь, и в английской оккупационной зоне Австрии английская политика могла проводиться независимо от американских правил, но в Италии вопрос о единой политике по-прежнему оставался открытым7. И дело было не только в том, что старшие американские офицеры, вроде Мак-Крири, не желали сотрудничать с англичанами. Полковник Алекс Уилкинсон, служивший в Штирии (Австрия), писал: Наш штаб в Вене поручил мне посетить совещание в Бруке, чтобы обеспечить отправку домой еще одной группы перемещенных лиц... Мне было поручено обеспечить поезда для перевозки перемещенных лиц на родину. Я на все поручения отвечал одинаково: выполню, если эти люди согласны ехать. Тогда мне предложили собрать их и посадить в поез- 408 да, независимо от их желания. На мой вопрос, как это сделать, мне ответили, что один-другой пулемет заставят русских вести себя как следует. "Пока я здесь, этого не будет!"-- ответил я. Я принял компромиссное решение: согласился на посадку перемещенных лиц в поезда только при условии, что поезда будут идти в западном, а не в восточном направлении, и добавил, что как только они выедут за пределы Штирии, я за них больше не отвечаю. Через две недели после этого -совещания я был снят с поста и отправлен в Англию -- в рапорте это решение объяснялось "недостатком инициативы" у меня... Не думаю, однако, чтобы из Штирии какие-либо перемещенные лица были отосланы "домой", во всяком случае, не во время моего пребывания там... Как ни странно, но именно американской Директиве Мак-Нарни--Кларка, с ее четкой классификацией репатриантов, суждено было вызвать кровопролитие куда более страшное, чем кем-птенский эпизод, заставивший Эйзенхауэра в октябре наложить односторонний запрет на репатриационные операции. С появлением Директивы, где говорилось о репатриации только определенной категории советских граждан, попадавшие в эту категорию не могли больше рассчитывать ни на какие отсрочки. Американские военные власти в Германии рекомендовали развернуть подготовку к широкомасштабной выдаче. На территории бывшего нацистского лагеря смерти Дахау, под Мюнхеном, находились несколько сот власовцев. Из них-то и решили американцы набрать первую группу репатриантов в соответствии с Директивой Мак-Нарни--Кларка. Пленные прослышали об этом решении, и когда 17 января их выстроили, чтобы везти на станцию, они наотрез отказались садиться в грузовики. Им стали угрожать оружием. Тогда они начали просить, чтобы их немедленно расстреляли, чем отдавать в лапы НКВД. Сконфуженные охранники вернули их в бараки. Было ясно, что для проведения операции необходимо массированное применение силы. Через два дня в лагерь прибыло ударное формирование из 500 американцев и поляков. Последовавшие за этим события живо описаны в рапорте, поданном Роберту Мерфи: В рамках соглашения с Советами, 19 января была предпринята попытка отправить со сборного пункта в Дахау 399 бывших русских солдат, взятых в плен в немецкой военной форме. Все эти люди отказались садиться в грузовики и просили, чтобы их пристрелили. В знак протеста они разделись и отказались выходить из бараков. Чтобы выгнать их оттуда, 409 пришлось прибегнуть к слезоточивому газу и применить силу. Те из них, кто еще внутри нанес себе ножевые раны, повалились на снег, истекая кровью. 9 человек повесились, один закололся, второй вскоре умер от ран, 20 человек все еще находятся в госпитале. Наконец, в поезд с американской охраной и в сопровождении советского офицера связи было посажено 368 человек. 6 человек бежало по дороге. Ряд лиц в группе заявили, что они не русские. После предварительной проверки местными военными властями об этом был уведомлен советский офицер связи, и в результате 11 человек были возвращены советскими представителями как не советские граждане. Затем в рапорте рассказывалось о страшных страданиях, на которые были обречены эти люди в плену, о том, что у них фактически не было другого выбора, как только надеть немецкую форму. Рапорт заканчивался словами: Случившееся произвело на всех очевидцев страшное впечатление. Американские офицеры и солдаты, от которых американское правительство потребовало проводить репатриацию этих русских, проявляют сильное недовольство... На этом примере видно, как по-разному относились к проблеме репатриации сотрудники английского МИДа и Госдепартамента. Мерфи послал этот рапорт государственному секретарю, приложив возмущенную записку, где, в частности, обращал внимание на то обстоятельство, к которому, судя по всему, совершенно хладнокровно отнесся его британский партнер в Италии Гарольд Мак-миллан: на выдачу советским властям несоветских граждан8. Сообщения в прессе об инциденте в Дахау вызвали протесты далеко не одних американцев. Генерал А. И. Деникин, армии которого в свое время едва не уничтожили народившийся большевистский режим, направил генералу Эйзенхауэру взволнованное письмо. Через три недели папа Пий XII выразил резкое осуждение Ялтинского соглашения, которое все еще оставалось секретным, и протест против "принудительной репатриации и отказа в предоставлении убежища"9. Но события развивались уже сами по себе, набирая инерционное ускорение. Когда нескольким полкам РОА под командованием генерала Меандрова удалось пересечь американскую линию фронта, они были интернированы в Ландау, в лагере с очень мягким режимом. Однако в сентябре 1945 года их перевели в охраняемый лагерь за колючей проволокой в Платтлинге, под Регенс- 410 бургом. В списке репатриантов они были следующими на очереди. После проверки было решено, что из трех тысяч человек, содержащихся в лагере, более половины подлежат насильственной репатриации. Операция проходила по той же схеме, что и в Дахау, только на этот раз были приняты исключительные меры по сокращению числа самоубийств. Но избежать сопротивления не удалось. Власовцы отказались садиться в грузовики и забаррикадировались в бараках. Американскому коменданту во избежание кровопролития пришлось сказать, что их скоро перевезут в новый лагерь, подальше от советской оккупационной зоны. Обмануть этих несчастных оказалось легче легкого. Они успокоились, и все пошло по-прежнему. Ранним утром 24 февраля один из пленных проснулся от негромкого лязга, доносившегося с другой стороны проволочной изгороди. Когда он вылез из барака, его глазам предстала страшная картина: к лагерю шла колонна американских танков. Охранники бесшумными тенями скользили к воротам; там им выдавали специальные резиновые дубинки. Притаившийся в предрассветном сумраке невольный наблюдатель быстро смекнул, к чему идет дело, и прополз под проволокой в соседний сектор, где содержались пленные других национальностей. Тем временем американские солдаты, разделившись на две колонны и хоронясь в тени, пробрались к баракам, беззвучно, как в немом фильме, прошли в двери и по двое стали у каждой койки. Их зловещие силуэты выхватывал из тьмы и вновь погружал в нее свет фонарей, которые снаружи раскачивал на столбах ночной ветер. Мертвая тишина то и дело нарушалась случайными звуками: кто-то тихонько вскрикнул со сна, скрипнул пол под ногами, но все это заглушалось мерным дыханием спящих. Вдруг тишину прорезал пронзительный свисток. Проснувшиеся с недоумением озирались по сторонам: они оказались в центре какой-то дикой какофонии. Американцы, с криками и ругательствами, размахивая дубинкам, набросились на пленных, подгоняя их на искаженном немецком -- "Мак шнель! Мак шнель!" Они гнали ничего не соображавших спросонья людей в одном нижнем белье к выходу из барака и дальше -- к лагерным воротам. На замешкавшихся обрушивался град ударов. У ворот стояла наготове колонна грузовиков с заведенными моторами. Пленных загнали в грузовики, машины моментально снялись с места, и уже через несколько часов репатриантов, погрузив в поезд, везли на восток, навстречу занимавшемуся рассвету10. Около чехословацкой границы поезд остановился посреди баварского леса, его поджидали солдаты в голубых фуражках. Американские и советские офицеры обменялись через переводчика несколькими фразами, и избитых и напуганных солдат 411 дивизии Меандрова высадили из поезда. Ошарашенные, они стояли, сбившись в кучки между лужами у самого полотна. Затем американские охранники, в молчании отводя взгляд, забрались в вагоны -- и отправились на том же поезде обратно. В Платтлинг они вернулись в явном замешательстве. Перед отбытием с места встречи в лесу многие заметили, что ближние деревья были буквально увешаны мертвыми телами. По возвращении охранников даже пленные эсэсовцы из соседнего сектора -- и те, выстроившись вдоль проволочного ограждения, осыпали американцев презрительной бранью. Сгоравшим со стыда солдатам оставалось только молча прятать глаза. Однако примененная в Платтлинге тактика оказалась вполне успешной. Благодаря внезапности операции удалось избежать самоубийств на территории лагеря, и штаб американской 3-й армии смог сообщить в рапорте, что выдача была проведена "без инцидентов". Но за время пути пятеро покончили с собой в поезде, а число покушавшихся на самоубийство было еще выше. В самом лагере двое успели нанести себе раны, и одного из них сфотографировали для американской армейской газеты "Старс энд страйпс". Вообще же вся операция была заснята на пленку -- вероятно, в качестве руководства на будущее. По-видимому, это единственный известный киноматериал, в котором запечатлена операция союзных сил по репатриации". Через три месяца из Платтлинга была отправлена на восток еще одна группа из 243 русских12. На этом репатриация русских пленных из Германии практически закончилась. Американские военные были в ужасе от того, что вершилось их руками или же от их имени. Несколько позже, в 1946 году, генерал Мак-Нарни заявил, что советские граждане, находящиеся в американской зоне Германии, могут более не опасаться принудительной выдачи13. Принятая Госдепартаментом Директива Мак-Нарни--Кларка казалась золотой серединой между полным отказом от выполнения советских требований и английской политикой возвращения всех советских граждан. Но даже этот компромисс вызвал почти всеобщее отвращение, возмущение и протест. Стоит еще раз напомнить, что американцы применили силу лишь по отношению к нескольким сотням бывших солдат вермахта; у них и в мыслях не было обратить штыки против женщин и детей. Причины, по которым американцы высказывали свои возражения, весьма показательны и резко отличаются от официальной английской точки зрения. 19 апреля генерал Мак-Нарни просил об уточнении Директивы на том основании, что репатриационные комиссии, пользуясь за неимением других только американским законом и процедурами, возражают 412 против репатриации нескольких сотен человек, ссылаясь на то, что данные лица не являлись гражданами, так как были лишены основных гражданских прав, как-то -- права голоса, права носить оружие и т. д.-- либо принадлежали к преследуемым группам. Через неделю Мак-Нарни более подробно описал в письме эти категории лиц и между прочим заметил: "Если бы мы строго придерживались американской интерпретации гражданства, все советские граждане были бы освобождены". Однако в ответе Объединенного комитета начальников штабов говорилось: Поскольку действующая политическая система в СССР коренным образом отличается от системы США, а вопрос о правах советских граждан может решать только советское правительство, мы не обсуждаем здесь данную проблему... Американские правила о гражданстве неприменимы к советским гражданам14. Такой подход, будь он признан законным, мог бы оказать большую услугу защите на процессах над немецкими военными преступниками, как раз тогда проходивших в Нюрнберге. На практике, впрочем, вследствие протестов армии и политических деятелей, американцы сначала оттягивали насильственную репатриацию русских в Германии, а затем, после второй выдачи власовцев из Платтлинга в мае 1945 года, и вовсе отказались от насильственных депортаций15. Так закончилась насильственная репатриация русских в союзных оккупационных зонах Германии и Австрии. Но оставался еще один район, не охваченный Директивой Мак-Нарни--Кларка. Поскольку Италия контролировалась объединенным союзным командованием из штаба союзных сил в Казерте, Директива Мак-Нарни--Кларка давала англичанам возможность настаивать на насильственной репатриации из Италии по крайней мере тех категорий пленных, которые подлежали выдаче согласно этой Директиве. Но в этом случае многие категории штатских лиц не могли бы быть депортированы, а англичане не хотели идти на такой компромисс, считая, что еще имеется возможность заставить США встать на английскую точку зрения16. Однако наступило лето 1946 года, и чиновники английского МИДа были вынуждены считаться с реальностью. Возможности переубедить Госдепартамент иссякли. Да и в самой Англии росла оппозиция. Новый канцлер герцогства Ланкастерского, лейборист Дж. Хайнд, заявил в парламенте протест против насильственной 413 репатриации и в январе провел решение о временном замораживании" применения силы. Его поддержал новый заведующий Северным отделом МИДа Роберт Хенки, ныне лорд, считавший, что проведение американской линии даст возможность спасти гражданских лиц и тем удовлетворить возражения английской армии17. Поэтому МИД порекомендовал английскому правительству принять Директиву Мак-Нарни--Кларка. Решение Бевина принять Директиву, как и последовавшее затем насильственное возвращение русских, находившихся под опекой англичан, было результатом нажима со стороны профессиональных дипломатов. Только недавно стало известно, как именно осуществлялся этот нажим. Вскоре после временного "замораживания" насильственной репатриации в английских оккупационных зонах Германии и Австрии в конце 1945 года Бевин потребовал полного отчета о проведенных до сих пор операциях такого рода. 18 января 1946 года заведующий Северным отделом Кристофер Уорнер сообщил министру иностранных дел: Насколько мне известно, к насильственным мерам до сих пор не прибегали. Для того, чтобы заставить колеблющихся выполнять распоряжения, было достаточно простого присутствия английских войск. К этой явной лжи присоединился и Томас Браймлоу, также отметивший, что "до сих пор насилия удавалось избежать". Кстати, в том же документе Браймлоу замечает -- и, по всей вероятности, справедливо,-- что американцы согласились выдать русских, подпадавших под Директиву Мак-Нарни--Кларка, только "под нажимом англичан, стремящихся провести репатриацию 500 казаков из Италии". Не исключено, что Бевин в какой-то момент собирался вообще отказаться от политики насильственной репатриации. За это говорит, например, то, что по его приказу было отменено уже начатое следствие по делу нескольких грузин, мужественно воевавших против немцев на острове Тексел18. Поскольку американцы, как заметил Браймлоу, действовали в основном под давлением англичан, представляется вероятным, что насильственные репатриации продолжались еще полтора года вследствие постоянного давления официальных лиц. Если Бевин полагал,-- а оснований думать иначе у нас нет,-- что для репатриации русских не требуется применения силы, можно понять, почему он не видел большого смысла в изменении процедуры выдач, тем более что это было чревато протестами советской стороны. Все это замечательно подтверждает справедливость слов сэра Герберта Баттерфильда: 414 О роли высших постоянных чиновников МИДа сейчас принято говорить как об общеизвестном факте, и часто отмечается, что министр иностранных дел во многом от них зависит. Говорят, что если постоянные сотрудники и не могут навязать министру свою линию, то во всяком случае у них достаточно влияния, чтобы помешать ему проводить его собственную политику19. На совещании кабинета 6 июня было принято предложение министра иностранных дел Бевина о согласовании с США английской политики в вопросе репатриации. Военное министерство приветствовало это решение, полагая, что отныне "от солдат не будет больше требоваться применения силы против людей, нежеланию которых возвращаться в СССР они сочувствуют"20. Вероятно, военное министерство не вполне оценило назначение этого шага -- во всяком случае, поначалу. Между тем предложение Бевина вовсе не предназначалось для защиты не желавших возвращаться на родину русских от отправки в СССР -- напротив, его цель состояла в выдаче тех немногих оставшихся, которых в ином случае невозможно было бы вернуть советским властям. Тем не менее на первых порах Директива привела к положительным результатам. Все "лица со спорным гражданством" могли быть освобождены и расселены там, где они хотели или могли поселиться. Появилось сообщение, что украинцы, находившиеся в Белларии, могут считаться несоветскими гражданами21. Так что те, кто по Директиве Мак-Нарни--Кларка не подлежал репатриации, отныне были в безопасности. Зато за остальными началась охота. После присоединения англичан к Директиве Мак-Нарни--Кларка события стали развиваться довольно быстро. Ровно через месяц после того, как решение кабинета было доведено до сведения штаба в Италии, был разработан подробный план по переводу всех содержащихся здесь русских, относящихся к категориям, перечисленным в Директиве, в лагеря на севере страны, где их можно было подвергнуть предварительной проверке перед передачей Советам. К концу июня около тысячи "русских" собрали в лагерях Баньоли и Аверса. Насколько известно, то были последние советские граждане, находящиеся в руках союзников и подлежащие репатриации. Заметим, кстати, что с декабря 1944 года из этого района было репатриировано 42 тысячи советских граждан22. Речь, таким образом, шла уже о принципе, а не о количестве пленных. План по выдаче этих пленных получил кодовое название "Ки-левание" ("Keelhaul") -- по наказанию, ранее бытовавшему в средневековом английском флоте23, когда матроса на веревке протас- 415 кивали под корпусом военного корабля. Многие умирали, те же, кому "везло", выходили из этого испытания полуживыми и израненными. Операция "Килевание" была началом аналогичного испытания, в котором многим предстояло погибнуть. Обычно кодовые названия операций не содержат намека на планируемые события24, однако случаются исключения25. Похоже, название "килевание" было выбрано вполне цинично -- по принципу сходства. Во всяком случае, название одного из мест содержания русских пленных в Англии -- Кил Холла (по-английски -- Keele Hall), в Стаффордшире,-- с этим никак не связано26. 14 августа операция "Килевание" началась. Были приняты меры по предотвращению самоубийств; сопровождавшие пленных отряды имели при себе ручное оружие, наручники и гранаты со слезоточивым газом. На другой день пленные были переведены в новые лагеря: 498 человек из Баньоли оказались в английском лагере возле Рими-ни, а группа из 432 человек из Аверсы (в основном жители Средней Азии) -- в американском лагере под Пизой. Это делалось во исполнение пункта Директивы о том, что "перевозка советских граждан... является совместным делом США и Англии". Единственным положительным следствием этого шага было то, что теперь штаб мог потребовать отзыва советской репатриационной комиссии,-- никаких оснований для ее пребывания в стране больше не имелось. Как было отмечено в одном из рапортов, датированных сентябрем: "Миссия несколько месяцев почти не вмешивалась в дела по репатриации, но ее деятельность в Италии противоречит интересам государственной безопасности страны"27. Английские и американские военные власти давно уже поняли, что одной из основных задач советской репатриационной миссии является шпионаж. Ее операции становились все рискованнее, и союзники понемногу теряли терпение. В Австрии была обнаружена группа агентов СМЕРШа, одетая в форму американской военной полиции. Генерал Марк Кларк отказался вновь допустить миссию в страну до выполнения поставленных им условий28. В Греции советская миссия сотрудничала с коммунистами, совершившими попытку вооруженного государственного переворота. После подавления восстания английскими силами советская миссия оставалась в стране, и 2 сентября 1945 года фельдмаршал Александер потребовал ее отзыва, заметив, что в Греции больше нет советских граждан, подлежащих репатриации. Однако МИД отклонил его требование: Томас Брайм-лоу поверил утверждению советских представителей, что где-то на Крите скрываются двое советских граждан. Правда, к концу года МИД и сам начал догадываться о характере работы миссии и предложил осуществлять надзор за этой деятельностью -- хотя и не потребовал прекратить ее вовсе29. 416 Теперь, когда последние русские, подлежавшие репатриации, были собраны в одном месте, оставалось лишь провести проверку и заключительные выдачи. МИД сообщил штабу союзных сил в Казерте, что категории пленных, не подпадающих под Директиву Мак-Нарни--Кларка, могут быть включены в контингент, передаваемый англичанами30, но осуществлявшие проверку военные не последовали этой рекомендации. В лагере, откуда прибыли пленные, уже проводилась одна проверка. Но теперь говоривший по-русски офицер должен был более тщательно повторить ту же процедуру. Эта задача была поручена Деннису Хиллсу, которого мы уже упоминали в этой книге. Он работал -с русскими военнопленными в лагере Чинечитта под Римом, а до этого, в марте 1945 года, проделал путешествие из Таранто в Одессу с солдатами Тюркской дивизии, после чего у него не осталось никаких иллюзий относительно судьбы репатриантов на родине, и поэтому он твердо решил спасти от репатриации как можно больше народу. Проверка была во многом чисто формальной, проверить показания пленного было невозможно. Перед Хиллсом лежал текст Директивы Мак-Нарни--Кларка31, и на основании ее он отфильтровывал тех, кто наверняка служил в немецкой армии. Только они и подлежали репатриации; и Хиллс тщательно следил, чтобы среди них не оказалось членов организации Тодта или других полувоенных организаций32. Несколько случаев он представил на рассмотрение штаба и наконец, методом проб и ошибок, разработал максимально мягкую в данных условиях систему. Правда, ему были предоставлены весьма широкие полномочия -- он мог совершенно произвольно решать вопрос о гражданстве того или иного пленного. Представители советской репатриационной миссии обычно заявляли свои права лишь на отдельных пленных, которым вменялись в вину военные преступления. Эти запросы поступали к капитану Тому Корринджу, а он передавал их Деннису Хиллсу. Имена пленных были написаны на клочках бумаги, а источником сведений о них служили в основном платные информаторы, которых советские офицеры держали в лагере специально для получения такого материала. Корриндж сразу же отвечал отказом на те запросы -- а таких было большинство,-- в которых обнаруживал какие-то неточности. Цену советским обвинениям он знал уже давно -- с тех пор, как ему выдали карту, на которой линия Керзона таинственным образом переместилась на много километров к западу. Скоро Деннис Хиллс понял, что оказался в очень щекотливом положении. Ведь по существу его задача сводилась к тому, чтобы обрекать человека на смерть или же, напротив, даровать ему помилование. Все его симпатии были на стороне пленных, и будь его 14--2491 417 воля -- он бы их всех объявил не подлежащими репатриации, но это было невозможно. Штаб принимал все рекомендации Хиллса, но при этом подразумевалось, что большая часть пленных должна вернуться на родину. МИД настаивал на возвращении определенного числа пленных, и существовали пределы, преступать которые в штабе считали немыслимым. Под конец Хиллс подавил все свои сомнения и стал руководствоваться личными симпатиями. Поскольку никто из пленных, по всей видимости, не был замешан в военных преступлениях в строгом смысле слова, он при вынесении приговора исходил, в частности, из того, сумеет ли этот человек выжить в советском лагере. Так, он одним махом избавил от репатриации сотню кабардинцев -- через много лет ему стало известно, что они обосновались в Дамаске. Некоторые пленные бежали, число подлежащих репатриации постепенно снижалось, и наконец Хиллс достиг такого уровня, когда понял, что на дальнейшие сокращения числа репатриируемых штаб не пойдет. Как сокрушенно объяснял он позже некоторым из тех, кому удалось выжить, -- "когда Советский Союз требовал 400 человек, я не мог послать им двадцать". В этих условиях он иногда записывал в категорию подлежащих репатриации тех, к кому испытывал личную антипатию. В лагере большим влиянием пользовался староста, бывший майор Красной армии Павел Петрович Иванов. Подобно казакам в Австрии, Иванов полагал, что готовность к сотрудничеству должна произвести на англичан благоприятное впечатление, расположить их к пленным. Поэтому он отговаривал своих товарищей по несчастью бежать и доказывал им, что нужно честно отвечать на вопросы майора Хиллса. Многие, послушавшись его, честно заявили о своем воинском звании и обрекли себя на верную смерть. Тем временем шли приготовления по выдаче советским властям бывших солдат вермахта. Штаб в Италии сделал выводы из имеющегося опыта и принял меры по предотвращению кровопролития. Все пленные из Пизы и Рикони должны были подвергнуться выдаче в ходе одной операции. Следовало принять все меры по предотвращению самоубийств и побегов, но в то же самое время охранникам было приказано при соответствующих обстоятельствах стрелять без промедления. Пунктом выдачи был выбран австрийский городок Санкт-Валентин, с июля 1945 года ставший приемным пунктом вместо Юденбурга33. 2 апреля 1947 года операция получила зловещее кодовое название "Восточный ветер". В эти дни полковник Яковлев из советской миссии в Риме писал английскому майору Симкоку: "Прошу прислать всех советских граждан в лагерь No 300 в Санкт-Валентин (Австрия). Для них все готово". В приказах союзников предусматривалось при транспортировке 418 пленных в первую очередь использование наручников, слезоточивого газа, смирительных рубашек и дубинок, в качестве последнего средства -- применение огнестрельного оружия". Трупы, по соглашению договаривающихся сторон, принимались советскими представителями в месте назначения. Для вывоза прошедших проверку русских из Пизы и Рикони на север была назначена дата -- 8-9 мая. Пленные провели на Западе ровно два года. У двенадцати пленных имелись жены и дети, жившие отдельно. Им сообщили о предстоящей выдаче мужей и отцов. То, что последовало затем, лучше всего описано в рапорте, поданном Деннисом Хиллсом через неделю после событий: Им дали 24 часа для принятия решения -- уедут ли мужчины одни или в сопровождении семей. Это сообщение вызвало душераздирающие сцены... Все мужья как один запретили своим семьям сопровождать их. Началось прощанье. Это зрелище было невыносимо. Тот факт, что никто из мужчин не согласился, чтобы с ним поехали жена и дети... убедительно свидетельствует о том, в какой ужас повергает их перспектива выдачи советским властям. Один из пленных так выразил свое отношение к этому: "Застрелите меня -- лучше спокойно умереть, чем подохнуть под пытками". Они никакие не герои; в подавляющем большинстве -- обычные средние люди, и очень сомнительно, что у них на совести есть какие-либо преступления, помимо того, что они осмелились замахнуться на ненавистный им режим. Этот аспект операции "Восточный ветер" был крайне тяжелым. Сообщение о репатриации прозвучало для семей, как смертный приговор. Дело омрачалось еще и тем, что