-----------------------------------------------------------------------
   Пер. - В.Денисов
   -----------------------------------------------------------------------



   Двое мужчин сидели бок  о  бок,  покачиваясь  в  такт  поезду,  который
прокладывал себе путь сквозь холодные декабрьские  сумерки.  Когда  позади
осталось уже полпути, старший тихо пробормотал:
   "Идиот, идиот!"
   - Что? - младший оторвался от "Таймс".
   Старший мрачно показал на дверь:
   - Видели, как он сейчас бросился за той, от которой "шанелью" пахнет?
   - За той? - спросил младший  с  таким  видом,  словно  не  мог  решить,
радоваться ему или огорчаться. - Я и сам за ней как-то выскочил.
   Старший фыркнул и закрыл глаза.
   - Я тоже... пять лет назад.
   Младший не поверил - неужели и он тоже?
   - И когда дошли до края платформы, произошло то же самое?
   - Может быть. Так что же именно?
   - Ну, пошел я за ней, а когда почти нагнал, на станцию является  муж  с
целым выводком детей! Бах! Дверца машины захлопнулась. Когда она  уезжала,
то улыбнулась - ну прямо чеширский кот! До следующего поезда было полчаса,
и я промерз до костей. Хороший был урок, ей-богу!
   - Никакой это не урок, - холодно ответил старший. - Козлы мы все -  вы,
я и эти глупые мальчишки, дергаемся, как подопытные лягушки, словно нам  и
вправду невтерпеж.
   - Мой дедушка однажды сказал: "Похоть и блуд нас по жизни ведут".
   - Мудрый был человек. Ну, а о ней-то что вы скажете?
   - О той? Любит покрасоваться. У нее, наверное, печенка лучше  работает,
если знает, что, стоит ей разок-другой состроить глазки, и весь поезд  ее.
Это для нее высшее из блаженств, вам  не  кажется?  Муж,  дети,  прекрасно
"упакована", а тут еще пять раз в неделю все от нее балдеют - и  при  этом
все вполне невинно. А по правде говоря, и смотреть-то особенно не на  что.
Просто духи хороши.
   - Да бросьте, - ответил старший, - не в этом дело. Все  гораздо  проще:
она женщина. Все женщины - женщины, а все мужчины - грязные козлы. И  если
этого не понять, то всю жизнь можно  мыслить  гениталиями  и  успокоиться,
только когда тебе под семьдесят. А поймешь, так и угомонишься,  даже  если
будет соблазн - и бровью не поведешь. Те, кто эту истину усвоил, держатся.
Спроси кого-нибудь: "Ты счастлив?" - и он сразу решит, что ты спрашиваешь,
хорошо ли ему в постели. Насытиться - вот самая заветная мечта  мужчин  со
времен Адама, но я лично видел лишь одного, кто действительно познал,  как
вы выразились, высшее из блаженств.
   - Да ну? - удивился младший, и глаза его заблестели. - Интересно.
   - Время, надеюсь, у нас еще есть. Так  вот,  жен  и  подружек  у  этого
счастливейшего барана хоть пруд пруди, а он - самое  беззаботное  существо
на всем белом свете. Никаких сомнений, угрызений совести, бессонных ночей,
самобичевания.
   - Не может  быть,  -  закричал  младший.  -  Разве  можно  каждый  день
лакомиться пирожными и при этом их даже не переваривать?
   - И тем не менее он так делал, делает и будет делать. Ни потрясений, ни
следов морской болезни после ночных качек - ничего.  Удачливый  бизнесмен.
Квартира в Нью-Йорке, на лучшей улице,  не  слишком  шумной,  плюс  клочок
земли в Бакском округе - прекрасное место с речушкой, -  там  он  и  пасет
своих козочек, счастливый фермер. Мы познакомились в  прошлом  году  -  он
только что женился. За обедом его женушка была бесподобна -  белые  ручки,
сочные губки, прямо чернозем, только и снимай  урожай.  Полный  рог  меда,
свежие фрукты всю зиму - такой она казалась не только мне, но и  мужу:  он
ее мимоходом пощипывал. В полночь я собрался уходить и  неожиданно  поймал
себя на том, что уже поднял руку, чтобы  похлопать  ее  по  бокам,  словно
породистую кобылицу. А когда спускался в лифте, то почувствовал  себя  как
выжатый лимон и вдруг загоготал.
   - Как вы хорошо рассказываете, - вставил младший, тяжело вздохнув.
   - На  работе  рекламу  сочиняю,  -  ответил  старший.  -  Но  продолжу.
Следующий раз встречаю я Смита - давайте называть его Смитом - недели  две
спустя по чистой случайности: один  приятель  пригласил  меня  в  Бакс  на
вечеринку, и оказалось, что она у Смита. Когда мы вошли, рядом  с  ним,  в
центре    гостиной,    стояла    смуглая    красавица-итальянка,    этакая
рыжевато-коричневатая пантера, одетая в цвета всех оттенков и тонов буйной
спелой осени, и прямо светилась. За болтовней я не расслышал ее  имени.  А
позже увидел, как Смит сдавил ее в объятиях, словно большую спелую  гроздь
сочного  октябрьского  винограда.  Экая  скотина,  подумал  я.  Счастливая
скотина. Жена в городе, любовница за городом. Топчет такие ягоды -  и  все
ему  нипочем.  Счастливчик.  Нет,  решил  я,  хватит  с  меня   праздников
виноделия. И незаметно выскочил за дверь.
   - Не могу больше, - сказал младший и попытался поднять окно.
   - Не перебивайте, - буркнул старший. - На чем я остановился?
   - Как он топтал виноград.
   - Ах да. Ну, а когда пир закончился, я  все-таки  вспомнил,  как  звали
прекрасную итальянку. Ее звали миссис Смит.
   - Он что, еще раз женился?
   - Вряд ли, не успел бы.  Озадаченный,  я  принялся  соображать.  Должно
быть, у него два круга друзей: одни знают его  жену  в  городе,  другие  -
любовницу, ее он тоже называет  женой.  Иного  объяснения  я  не  находил,
слишком умен Смит, чтобы слыть двоеженцем. И все же  есть  здесь  какая-то
загадка.
   - Дальше, дальше, - с нетерпением перебил младший.
   - В тот же вечер Смит в превосходном настроении подвез меня до станции.
По дороге он спросил:
   - Ну, что вы думаете о моих женах?
   - Женах - во множественном числе? - в свою очередь спросил я.
   - Да, черт возьми, во множественном, - ответил он. - За  последние  три
года  у  меня  их  было  аж  двадцать  -  причем  каждая  следующая  лучше
предыдущей. Двадцать, посчитайте, двадцать! Вот.  -  Мы  уже  подъехали  к
станции, и он достал маленький, но пухлый фотоальбом,  протянул  его  мне,
посмотрел в глаза и засмеялся. - Да нет, я не Синяя Борода, и нет  у  меня
подвала, набитого старыми театральными сундуками, в которых  покоятся  мои
былые супруги. Посмотрите!
   Я листал альбом,  страницы  мелькали  передо  мной,  словно  кинокадры.
Блондинки,  брюнетки,   рыжие,   обыкновенные,   экзотические,   предельно
высокомерные и столь  же  кроткие  -  все  они  улыбались  или,  напротив,
хмурились. Сначала я совсем обалдел, а потом стал вглядываться:  в  каждой
из них было что-то ужасно знакомое.
   - Смит, - сказал я, - ведь нужно быть очень  богатым,  чтобы  содержать
всех этих жен.
   - Богатым? Да нет же. Посмотрите внимательнее.
   Я еще раз перелистал альбом и глубоко вздохнул. Все стало понятно.
   - Есть миссис Смит, красавица-итальянка, я  ее  сегодня  видел,  она  -
подлинная и единственная миссис Смит, - сказал я. - Но, с другой  стороны,
женщина, с которой я общался в  Нью-Йорке  две  недели  тому  назад,  тоже
подлинная и единственная миссис Смит. Отсюда я делаю вывод, что это одно и
то же лицо.
   - Верно! - закричал Смит, гордый моей проницательностью.
   - И все-таки быть этого не может! - выпалил я.
   - Может, - оживившись, начал объяснять он. - Моя  жена  -  удивительная
женщина. Когда мы познакомились,  она  была  одной  из  лучших  актрис  на
Бродвее. Но я страшный эгоист и  поставил  ей  условие:  либо  она  бросит
сцену, либо мы расстаемся. Нашла коса на камень,  но  страсть  перевесила:
она сделала театру ручкой и села в мое купе. Первые шесть  месяцев  нашего
брака земля не только двигалась - она сотрясалась. Но все  же  было  ясно,
что рано или поздно такой негодяй, как я, начнет поглядывать и на  других,
а другие, словно чудесные маятники, раскачивались неподалеку. Жена видела,
как я на них взирал, и как раз в это  время  театр  снова  обрел  над  ней
власть. Я застал ее однажды всю в слезах за чтением рецензий из  "Нью-Йорк
тайме". Это конец! Разве  могут  существовать  рядом  не  находящая  сцены
актриса и петух, плотоядно взирающий на несушек?
   - Однажды вечером, - продолжал Смит, - я открыл окно,  чтобы  проводить
взглядом уплывавшую вдаль пышнотелую Мелбу - сквозняк закружил по  комнате
старую театральную программку, жена ее подхватила.  И  эти  два  маленьких
события словно вдохнули жизнь в наши отношения. Она вдруг схватила меня за
руку:
   - Актриса я или не актриса?
   - Да.
   - Ну что ж, тогда хорошо.
   - Она сказала, чтобы я дал ей ровно сутки и в это время не появлялся  -
что-то, видно, задумала. Когда на следующий день  в  грустный  час  -  так
называют сумерки французы - я вернулся домой,  жены  не  было.  А  ко  мне
тянула руки смуглая итальянка.
   - Я подруга вашей жены, - сказала она и набросилась на меня,  принялась
кусать за уши,  бить  под  ребра.  Я  пытался  ее  остановить,  но  вдруг,
заподозрив неладное, заорал:
   - Какая подруга, это же ты! - И мы оба от смеха повалились на пол.  Это
была моя жена, но с другой косметикой, другой  прической,  другой  манерой
держаться.
   - Моя актриса! - сказал я.
   - Твоя актриса! - засмеялась она в ответ. - Милый, кем ты скажешь,  тем
я и стану. Кармен? Хорошо, я буду  Кармен.  Брюнхильдой?  Почему  бы  нет?
Выучу роль, войду в нее, а когда тебе надоест, сыграю еще  кого-нибудь.  Я
начала посещать танцкласс - скоро научусь сидеть, стоять и ходить  тысячью
различных способов. Занимаюсь сценической речью и учусь на курсах Берлица.
И еще хожу на дзюдо в клуб "Ямадзуки".
   - Господи, - вскричал я, - это еще зачем?
   - А вот зачем, - и бросила меня вверх ногами в постель.
   - Итак,  -  сказал  Смит,  -  с  того  дня  я  зажил  десятком  жизней.
Бесконечной чередой, словно  в  восхитительном  фантастическом  спектакле,
проходили передо мной женщины всех мастей, размеров, темпераментов. Обретя
для себя настоящую сцену - нашу гостиную - и меня в качестве зрителя, жена
осуществила наконец свое  желание  стать  величайшей  на  свете  актрисой.
Слишком  мала  аудитория?  Вовсе  нет!  Ведь  мои  пристрастия  без  конца
меняются, и я  рад  любой  ее  новой  роли.  Моя  натура  ловца  прекрасно
гармонирует с широтой ее таланта перевоплощения. Видите, меня  заарканили,
а я чувствую себя свободным, потому что, любя ее, люблю весь  мир.  Это  и
есть высшее из блаженств, друг мой, действительно высшее из блаженств!
   Наступило молчание.
   Поезд  продолжал  громыхать  по  рельсам  в  уже  сгустившихся   зимних
сумерках.
   Оба попутчика,  старший  и  младший,  думали  о  том,  как  удивительно
закончилась эта история. Наконец младший проглотил слюну и с благоговением
кивнул:
   - Ваш друг решил свою проблему, у него теперь все в порядке.
   - Да.
   Младший немного помолчал, а затем едва заметно улыбнулся.
   - У меня тоже есть друг, который был приблизительно в том же положении.
И все- таки разница есть. Я назову его Квиллэн, хорошо?
   - Да, - ответил старший, - только побыстрее. Мне скоро сходить.
   - Этот Квиллэн, - быстро начал младший, - однажды привел  в  бар  такую
рыжую,  что  все  расступились  перед  ней,  словно  море  перед  Моисеем.
Фантастика, подумал  я,  потрясенный.  А  неделю  спустя  встретил  его  в
Гринвич-Виллидж с маленькой коренастой женщиной лет тридцати двух  (а  ему
столько и было), но такой обрюзгшей, что она  казалась  куда  старше.  Как
сказали бы англичане, далеко не леди, этакая тумбочка, с лицом, похожим на
рыло, почти без косметики, чулки все в складках, волосы  как  паутина,  но
спокойная: казалось, ей нравится просто идти и держать его за руку.
   - Значит, это и есть его бедная уютная  женушка,  -  рассмеялся  я  про
себя. - Да она, кажется, готова целовать землю, по  которой  он  ходит.  А
ведь в любовницах у него такая фантастическая рыжая, такая... Грустно  все
это. - И прошел мимо.
   Месяц спустя я снова с ним  столкнулся.  Он  уже  собирался  юркнуть  в
подворотню на Макдугал-стрит, как вдруг меня увидал.
   - О Боже, - вскричал он, и пот выступил на его лице. - Только никому не
говори - жена ничего знать не должна!
   Я уже готов был поклясться, что никому не скажу,  но  тут  из  верхнего
окна его позвал женский голос. Я поднял голову, и челюсть  у  меня  так  и
отвисла: в окне была "тумбочка"!
   Мне стало вдруг понятно. Прекрасная рыжая была его женой.  Великолепная
интеллектуалка, она прекрасно пела, танцевала, умела  поддерживать  беседу
на любую тему,  этакая  богиня  Шива  с  тысячью  рук.  Самое  совершенное
полотно, сотканное когда-либо рукой смертного. И все-таки ему было  с  ней
скучно.
   Итак, мой друг Квиллэн снимал в Гринвич-Виллидж на два вечера в  неделю
темную комнатку и наслаждался возможностью  проводить  их  в  тишине  этой
мышиной норы или ходить по  тускло  освещенным  улицам  со  своей  доброй,
домашней,  уютно-немой,  коренастой  вовсе  не  женой,  как  я  сразу   же
предположил, а любовницей!
   Я перевел взгляд с Квиллэна на его пухлую подругу - она поглядывала  из
окна - и с какой-то необыкновенной теплотой пожал ему  руку.  "Матушка"  -
вот слово, которое ей подходит, подумал я. Последний  раз  я  видел  их  в
закусочной: они молча сидели, жевали  бутерброды  с  копченым  окороком  и
обменивались нежными взглядами. Квиллэн тоже,  если  вдуматься,  испытывал
высшее из блаженств.
   Поезд зарычал,  засвистел  и  замедлил  ход.  Оба  пассажира  встали  и
удивленно посмотрели друг на друга. А затем в один голос спросили:
   - Так вы сейчас сходите?
   И, улыбнувшись, кивнули друг другу.
   В молчании они прошли в конец вагона.  В  прохладной  декабрьской  ночи
поезд остановился. Оба вышли и обменялись рукопожатием.
   - Что ж, передайте от меня привет мистеру Смиту.
   - А вы от меня - мистеру Квиллэну.
   И вдруг с разных сторон  станции  прозвучали  два  гудка.  Оба  сначала
посмотрели налево - там в машине сидела красивая женщина. Затем направо  -
там в автомобиле тоже сидела красивая женщина.
   А потом расстались, оглядываясь  друг  на  друга,  как  два  школьника:
каждый украдкой посматривал, как другой садился в машину.
   "Интересно, - подумал старший, - неужели эта женщина и есть..."
   "Интересно, - подумал младший, - неужели эта дама в машине та самая..."
   Но оба уже отъезжали. Дверцы хлопнули  одновременно,  словно  прозвучал
выстрел стартового пистолета.  Машины  тронулись.  Платформа  опустела.  А
поскольку дело было в морозном декабре, скоро белой пеленой повалил снег.

Популярность: 2, Last-modified: Thu, 10 Oct 2002 08:24:48 GMT