-----------------------------------------------------------------------
   Ray Bradbury. Fever Dream. Пер. - Б.Ерхов
   -----------------------------------------------------------------------



   Его уложили между свежими чистыми простынями,  а  рядом  на  столе  под
неяркой розовой лампой всегда стоял наготове стакан с отжатым апельсиновым
соком. Стоило Чарльзу позвать, и голова папы или мамы тут же просовывалась
в дверь и они проверяли, как  у  него  дела.  В  комнате  была  прекрасная
акустика: отсюда он хорошо  слышал,  как  прокашливает  каждое  утро  свое
фарфоровое горло унитаз, как стучит по крыше дождь, как  бегают  по  своим
тайным ходам за стенкой хитрые мыши и как внизу на  первом  этаже  поет  в
клетке канарейка. Если ты внимателен, болеть не скучно.
   Ему, Чарльзу, было тринадцать. Стояла середина сентября, и природа  уже
занялась осенним пожаром. Ужас охватил его на третий день болезни.
   Стала меняться его рука. Его правая рука.  Он  глядел  на  нее,  а  она
лежала совершенно отдельно, покрываясь капельками пота и полыхая от  жара.
Вот она задрожала и чуть передвинулась. И тут же застыла, меняя цвет.
   После обеда снова пришел доктор и простучал его тонкую грудь, ударяя  в
нее пальцами, как в маленький барабан. "Как вы себя чувствуете?" - спросил
доктор, улыбаясь. "Знаю, знаю, можешь не говорить: простуда чувствует себя
отлично, а я - хуже некуда!  Ха-ха-ха!"  -  засмеялся  он  своей  дежурной
шутке.
   Но  Чарльз  не  смеялся:  для  него  это  ужасное  затертое   присловие
оборачивалось  реальностью.  Шутка  неотступно  преследовала  его:   мысли
постоянно то и дело возвращались к  ней  и  каждый  раз  в  бледном  ужасе
отшатывались. Доктор понятия  не  имел,  как  жестоко  шутил!  "Доктор,  -
прошептал Чарльз, побледнев и не поднимая головы, -  что-то  происходит  с
моей  рукой.  Она  мне  как  будто  не  принадлежит.  Сегодня  утром   она
изменилась, стала какой-то другой, чужой. Я хочу свою руку обратно - чтобы
она снова стала моей, старой. Доктор, сделайте что-нибудь!"
   Широко улыбнувшись, доктор похлопал его по руке.
   - У тебя прекрасная рука, сынок! Тебе в лихорадке что-то привиделось.
   - Она изменилась, доктор,  я  говорю,  изменилась!  -  крикнул  Чарльз,
жалостливо поднимая свою бледную непослушную руку. - Она изменилась!
   В ответ доктор подмигнул:
   - Мы избавим тебя от таких сновидений вот этой розовой пилюлей, - и  он
положил на язык Чарльзу таблетку. - Проглоти!
   - И рука переменится, снова станет моей?
   - Конечно, станет.
   В доме царила тишина, когда доктор покидал его на своем автомобиле  под
спокойным голубым  сентябрьским  небом.  Где-то  внизу,  в  мире  кухонной
утвари, тикали часы. Чарльз лежал и смотрел на свою руку.
   Она не менялась. Она оставалась чужой.
   За стенкой дул ветер. На холодное стекло окна падали листья.
   В четыре пополудни стала  меняться  другая  его  рука.  Постепенно  она
превращалась в один пылающий лихорадочный сгусток нервов.
   Она пульсировала и изменялась клетка за клеткой. Билась единым  большим
разгоряченным сердцем. Ногти на  пальцах  сначала  посинели,  потом  стали
красными. Рука менялась  примерно  с  час  и,  когда  процесс  закончился,
выглядела самой обыкновенной. Но она не была обыкновенной. Она  больше  не
составляла с ним одно целое, не жила вместе с ним. Мальчик лежал, с ужасом
смотрел на нее, а потом в изнеможении заснул.
   В шесть вечера мать принесла ему суп. Он не дотронулся до супа.
   "У меня нет рук", - объявил он, не открывая глаз.
   - У тебя нормальные, хорошие руки, - сказала мать.
   - Нет, - пожаловался он. - Мои руки пропали. У меня как будто  обрубки.
Ох, мама, мама, обними, обними меня, я боюсь!
   Ей пришлось накормить его с ложечки.
   - Мама, - сказал он ей, - вызови, пожалуйста, доктора!
   Пусть он посмотрит меня еще раз, мне очень плохо.
   - Доктор приедет позже, в восемь, - сказала она и вышла из комнаты.
   В семь, когда в темных углах  стала  сгущаться  ночь,  а  он  сидел  на
кровати, он вдруг почувствовал, как всo это началось  опять  -  сначала  с
одной его ногой, потом - с другой. "Мама! Сюда! Быстро!" - крикнул он.
   Но стоило маме войти, как всo прекратилось.
   После того как она ушла вниз, он больше не сопротивлялся: он лежал, а в
его  ногах,  внутри  них,  что-то  ритмично  билось,  ноги  разогревались,
становились горячими  докрасна,  комната  заполнялась  исходившим  от  них
теплом. Жар наползал снизу вверх, от пальцев до  лодыжек  и  дальше  -  до
колен.
   - Можно войти? - с порога комнаты ему улыбался доктор.
   - Доктор! - закричал Чарльз. - Скорее! Сбросьте с меня одеяло!
   Доктор снисходительно поднял край одеяла.
   - Все в порядке. Ты жив и целехонек. Немного потеешь. Тебя лихорадит. Я
же предупреждал тебя, сорванец, чтобы ты не вставал  с  постели,  -  и  он
ущипнул мальчика за влажную розовую щеку. - Таблетка помогла?  Рука  снова
стала твоей?
   - Нет, нет, теперь то же самое с другой моей рукой и с ногами!
   - Ну тогда придется дать тебе еще три таблетки -  по  одной  на  каждую
конечность, мое золотко, - посмеялся доктор.
   - Они помогут? Пожалуйста, пожалуйста, доктор! Что со мной?
   - Легкий случай скарлатины с простудным осложнением.
   - Во мне живут бактерии, да? От которых  родится  еще  много  маленьких
бактерий?
   - Да.
   - А вы уверены, что у меня скарлатина? Вы ведь не делали анализов?
   - Наверное, я способен отличить одну болезнь от другой, когда  вижу  ее
перед собой, - холодно и властно сказал доктор, измеряя пульс.
   Чарльз лежал молча, пока  доктор  заученными  движениями  собирал  свой
медицинский чемоданчик. Потом в тихой комнате полилась  тихая  неуверенная
речь, глаза у мальчика зажглись, он вспоминал:
   "Я  читал  один  раз  книжку.  Про  каменные  деревья.   Их   древесина
превратилась в камень.  Эти  деревья  падали  и  гнили,  в  них  проникали
минеральные  вещества,  вещества  стали  накапливаться  и  превратились  в
деревья - только не в настоящие, а в каменные", - мальчик умолк. В  теплой
тишине комнаты было слышно его дыхание.
   - Ну и что? - спросил доктор.
   - И вот я подумал, - сказал Чарльз, сделав паузу,  -  бактерии  растут,
так ведь? На уроках биологии нам рассказывали об одноклеточных животных  -
об амебах и еще других. Миллионы лет назад они все собирались и собирались
вместе, пока их не стало так много, что они смогли образовать первое тело.
А клетки продолжали собираться, и их комки становились все больше, пока  -
раз! - и не появилась рыба, а потом, может, в конце концов и мы сами,  так
что мы - всего только комок клеток, которые решили держаться вместе, чтобы
помогать друг другу. Это ведь так? - и Чарльз облизал пересохшие губы.
   - К чему ты это говоришь? - доктор нагнулся к мальчику.
   - Я должен сказать это, доктор, должен! - почти прокричал мальчик. -  А
что  если  представить  -  вы  только  представьте,  -  что  если,  как  в
стародавние времена, микробы соберутся вместе, и решат объединиться в один
комок, и будут размножаться и расти, и...
   Белые руки мальчика ползли по его груди к горлу.
   - И захватят человека! - крикнул Чарльз.
   - Захватят человека?
   - Да! Что если они решат стать человеком?  Стать  мной,  моими  руками,
ногами? Что если болезнь может убить человека и все-таки жить в нем?
   Чарльз успел вскрикнуть.
   Руки были на горле.
   Громко закричав, доктор рванулся к нему.
   В девять часов вечера отец с матерью проводили доктора  до  автомобиля.
Отец подал ему медицинский чемоданчик.  Дул  прохладный  ночной  ветер,  и
разговор продлился несколько минут:
   "Следите за тем, чтобы он не развязался, - сказал доктор.  -  Иначе  он
может покалечить себя".
   - Доктор, он выздоровеет? - мать на мгновение прижалась к его руке.
   Врач похлопал ее по плечу.
   - Я ваш домашний доктор уже тридцать лет! У него  легкая  лихорадка.  С
галлюцинациями.
   - Но эти синяки на горле. Он чуть не задушил себя!
   - Следите, чтобы он не развязался, и утром он будет в полном порядке.
   Автомашина тронулась и поехала по темной сентябрьской дороге.
   В комнатке было темно. В три утра Чарльз все еще  не  спал.  Постель  в
изголовье и под спиной взмокла от пота. Им полностью овладел жар.  У  него
уже не было рук и ног, стало изменяться туловище. Он больше не метался  на
кровати, а только с безумной сосредоточенностью смотрел вверх, на огромное
голое пространство потолка. Какое-то время он бился на постели  и  кричал,
но постепенно устал и охрип, и мать уже который раз за ночь поднималась  в
его спальню с полотенцем и увлажняла ему лоб. Он лежал молча со связанными
руками.
   Он чувствовал, как изменяются стенки и сосуды его тела, как  замещаются
органы, как, подобно вспыхнувшим волнам розового  спирта,  загорелись  его
легкие. В комнате царил полумрак: ее  освещали  сполохи  неровного  света,
словно горел камин.
   У него уже не было тела. От тела ничего не  осталось.  Оно  лежало  под
ним, заполненное пронизывающей пульсацией какого-то жгучего и  усыпляющего
лекарства. Голова отделилась от тела,  ее  словно  срезало  гильотиной,  и
теперь она лежала отдельно, светясь, на полуночной подушке, в то время как
тело, лежащее тут  же,  все  еще  живое  его  тело,  принадлежало  кому-то
другому. Болезнь пожрала его и,  пожрав,  воспроизвела  себя  в  виде  его
точного горячечного подобия. Тонкие, почти  невидимые  волоски  на  руках,
ногти на руках и на ногах, царапины и даже  маленькая  родинка  на  правом
бедре - все было воссоздано с абсолютной точностью.
   "Я мертв, - подумал он. - Меня убили, хотя я все-таки  живу.  Мое  тело
мертво, оно стало болезнью, и никто об этом не узнает. Я буду ходить среди
людей, но это буду не я, это будет что-то другое, что-то насквозь дурное и
злое, такое большое и такое злое, что  трудно  поверить,  вообразить.  Это
что-то будет покупать себе ботинки, пить воду и даже, может,  когда-нибудь
женится и совершит больше всего зла на свете".
   А тепло тем временем ползло вверх по шее и разливалось  по  щекам,  как
горячее вино, губы горели, веки вспыхнули  и  занялись  огнем,  как  сухие
листья. Из ноздрей в такт дыханию вырывалось холодное голубое  свечение  -
тихо и беззвучно.
   Ну вот и все, подумал он. Сейчас оно захватит мою голову и мозг, войдет
в каждый глаз, в каждый зуб, во все зарубки памяти, в  каждый  волосок,  в
каждую морщинку ушей, и от меня не останется ровным счетом ничего.
   Он чувствовал, как мозг заливает кипящая ртуть,  как  его  левый  глаз,
сжавшись, едва не выскочил из глазницы, а  потом,  изменившись,  нырнул  в
глазницу, как проворная улитка в  свою  раковину.  Левый  глаз  ослеп.  Он
больше не принадлежал ему. Он стал вражеской территорией. Исчез язык,  его
словно отрезало. Онемела и пропала левая щека.  Ничего  не  слышало  левое
ухо. Теперь оно принадлежало кому-то  другому,  существу,  рождавшемуся  в
этот момент на свет, неорганическому, минеральному  существу,  заменявшему
сейчас собою сгнившее бревно, болезни, вытеснявшей здоровые живые клетки.
   Он попытался закричать, и у него хватило сил вскрикнуть громко, резко и
пронзительно как раз в тот миг, когда  под  напором  врага  обрушился  его
мозг, пропали правые глаз и ухо, и он оглох и ослеп, превратившись в нечто
ужасное, объятое огнем, болью, паникой и смертью.
   Крик оборвался прежде, чем поспешившая на помощь мать перешагнула порог
его комнаты.
   Утро  в  тот  день  выдалось  хорошее  и  ясное,  со  свежим  ветерком,
поторопившим доктора на дорожке, ведущей  к  дому.  Наверху,  в  окне,  он
заметил полностью одетого мальчика. Мальчик  не  помахал  рукой  в  ответ,
когда доктор приветственно махнул ему, одновременно восклицая: "Я не  верю
своим глазам! Уже на ногах? Боже мой!"
   Он едва не взбежал вверх по лестнице. Задыхаясь, врач вошел в спальню.
   - Почему не  в  постели?  -  грозно  спросил  он.  Он  простучал  узкую
мальчишескую грудь, измерил пульс и температуру.
   - Невероятно! Абсолютно здоров! Ей-богу, он совсем выздоровел!
   - Я больше никогда не буду болеть, - заявил  мальчик  серьезным  тоном,
стоя у окна и глядя в него. - Никогда в жизни.
   - Надеюсь, что нет. В самом деле, ты прекрасно выглядишь, Чарльз!
   - Доктор?
   - Да, Чарльз?
   - Я могу пойти в школу уже сегодня?
   - Успеешь и завтра. Тебе так хочется в школу?
   - Да! Школа мне нравится. И все ребята в школе. Я буду играть с ними, и
бороться, и плеваться на них, и дергать девочек  за  косички,  и  пожимать
учителю руку, и вытирать руки  о  пальто  в  раздевалке,  а  потом,  когда
вырасту, буду путешествовать по всему свету, и пожимать руки всем людям, и
еще я женюсь, и заведу много детей, и буду ходить в библиотеки и листать в
них много-много книг, и буду делать все, все!  -  говорил  мальчик,  глядя
куда-то в сентябрьское небо. - Кстати, как вы меня называли?
   - Как называл? - удивился доктор. - Чарльз, как же иначе?
   - Что ж, имя не хуже любого другого, - пожал мальчик плечами.
   - Я рад, что тебе хочется в школу, - сказал доктор.
   - Жду ее не дождусь, - улыбнулся мальчик.  -  Спасибо  вам  за  помощь,
доктор! Пожмем друг другу руки!
   - С удовольствием!
   Они торжественно пожали друг другу руки. Через открытое окно в  комнату
ворвался свежий ветер. Рукопожатие длилось почти минуту,  мальчик  вежливо
улыбался старику и благодарил его.
   Потом, громко хохоча и  бегом  обогнав  доктора  на  лестнице,  мальчик
проводил его до автомобиля. Мать с отцом тоже спустились пожелать  ему  на
прощание счастливого пути.
   - Здоров, словно и не болел! - сказал доктор. - Невероятно!
   - И набрался сил, - сказал отец. - Он  сам  развязался  ночью.  Правда,
Чарльз?
   - О чем ты говоришь? - спросил мальчик.
   - О том, что ты развязался самостоятельно. Как только тебе это удалось?
   - А... это, - протянул мальчик. - Но это было давным-давно.
   - Конечно, давным-давно!
   Взрослые засмеялись, и, пока они смеялись, мальчик молча  провел  ногой
по дорожке, едва коснувшись, погладив голой ступней несколько  суетившихся
на ней  муравьев.  Незаметно  от  занятых  беседой  родителей  и  старика,
блестящими от возбуждения глазами он наблюдал,  как  муравьи  нерешительно
остановились, задрожали и  застыли  на  месте.  Он  знал,  что  они  стали
холодными.
   - До свиданья!
   Махнув на прощание рукой, доктор уехал.
   Мальчик пошел впереди родителей. На ходу он посматривал  в  направлении
города и в такт шагам напевал "Школьные дни".
   - Как хорошо, что он выздоровел, - сказал отец.
   - Слышишь, что он поет? Ему так хочется обратно в школу!
   Ни слова не говоря, мальчик повернулся к ним. И крепко обнял каждого из
родителей. Поцеловал их обоих несколько раз.
   Так и не проронив ни одного слова, он быстро взлетел  по  ступенькам  в
дом.
   В гостиной, не дожидаясь прихода остальных,  он  быстро  открыл  птичью
клетку, просунул внутрь руку и погладил желтую канарейку всего один раз.
   Потом закрыл дверцу клетки, отступил на шаг и стал ждать.

Популярность: 2, Last-modified: Thu, 10 Oct 2002 08:24:48 GMT