-----------------------------------------------------------------------
   Ray Bradbury. Henry the Ninth. Пер. - Т.Шишкина
   -----------------------------------------------------------------------



   - Вот он!
   Два человека подались вперед. Вертолет вместе с сидящими в  нем  людьми
наклонился. Линия берега стремительно приближалась.
   - Нет. Только камень с пятнами мха.
   Летчик  поднял  голову.  Это  был  сигнал,  что  вертолет  идет  вверх,
разворачивается и быстро улетает. Меловые утесы Дувра исчезли. Они неслись
над зелеными лужайками, подаваясь вперед  и  назад,  гигантская  стрекоза,
пожелавшая  обозреть  подданных  зимы,  уже  посеребривших  свои  торчащие
травинки.
   - Стоп! Здесь! Снижаемся!
   Вертолет пошел вниз. Стала видна  трава.  Второй  человек  с  ворчаньем
толкнул  в  сторону  прозрачный  верх  вертолета  и,  словно  его   самого
требовалось смазать, осторожно спустился на землю. Он побежал. От ветра  у
него тотчас перехватило дыхание, замедлив бег, он с усилием выкрикнул:
   - Гарри!
   Его крик заставил бесформенную кучу впереди на  склоне  приподняться  и
пуститься наутек.
   - Я ничего не сделал!
   - Это не полиция, Гарри! Это я! Сэм Уэллес!
   Старик впереди побежал медленнее, потом остановился,  застыв  на  круче
над морем, придерживая длинную бороду обеими руками в перчатках.
   Сэмюэл Уэллес, задыхаясь, с трудом подтащился  и  встал  сзади,  но  не
дотронулся до Гарри, опасаясь, что тот обратится в бегство.
   - Гарри, дурень набитый. Сколько недель я гоняюсь за тобой. Боялся,  не
найду.
   - А я боялся, найдешь.
   Гарри, глаза которого были плотно закрыты, теперь открыл их, со страхом
взглянув на свою бороду, перчатки, а потом и на своего друга Сэмюэла.  Так
они и стояли здесь, два совсем  седых  старика,  закоченев  от  холода,  в
декабрьский день на голом каменистом склоне.  Они  так  давно  знали  друг
друга, столько лет, что понимали друг друга с  полувзгляда.  И  потому  их
уста и глаза были схожи. Они могли быть умудренными годами братьями. Разве
что в человеке, только что отделившемся от вертолета,  было  нечто  слегка
необычное. Под  его  темной  одеждой  угадывалась  явно  неуместная  здесь
пестрая гавайская спортивная рубашка. Гарри старался не глядеть на нее.
   В этот момент, как бы то ни было, глаза обоих увлажнились.
   - Гарри, я прилетел предупредить тебя.
   - Не стоит. Почему ты думаешь, что я прячусь? Сегодня последний день?
   - Да. Последний.
   Они стояли и думали об этом.
   Завтра Рождество. А сегодня днем в  канун  Рождества  уходят  последние
корабли. И Англия, одинокая каменная скала в необозримой  морской  стихии,
станет мраморным монументом самой себе, где только дождь  будет  оставлять
свои следы, а мгла окутывать своей  пеленой.  Завтра  только  чайки  будут
владеть островом. И мириады бабочек-данаид устремят в июне свой  порхающий
полет к морю.
   Гарри, неотрывно глядя на линию прибоя, сказал:
   - Что, к заходу солнца все набитые дурни отчалят отсюда?
   - Похоже, дела обстоят так.
   - Страшные дела. А ты, Сэмюел, прилетел умыкнуть меня?
   - Полагаю, что-то вроде этого.
   - Полагаешь? О Господи, Сэм, неужели ты не узнал меня за пятьдесят лет?
Разве ты не мог догадаться, что я хотел бы остаться последним человеком во
всей Британии, хотя нет, ей больше подходит называться Великобританией.
   Последний человек в Великобритании, думал Гарри,  Господи,  внемли!  Он
звонит. Это большой колокол Лондона доносится все время  сквозь  моросящие
дожди до того странного дня и  часа,  когда  последний,  самый  последний,
кроме  одного,  обитатель  покинет  этот  отеческий  холм,  эту   тронутую
умиранием зелень в море холодного света. Последний! Последний.
   - Сэмюел, слушай. Моя могила готова. Я не хочу оставлять ее.
   - Кто положит тебя в нее?
   - Я сам, когда придет время.
   - Кто засыплет тебя землей?
   - Ну, прах покроется прахом. А ветер поможет. О Господи! - вырвалось  у
него против воли. Он был изумлен, почувствовав, как слезы  льются  из  его
моргающих глаз. "Что мы здесь делаем? К  чему  все  это  прощание?  Почему
последние  корабли  в  Ла-Манше,  а  последние  самолеты   улетели?   Куда
подевались люди, Сэм? Что случилось? Что случилось, Сэм?"
   - Ну, - сказал Сэм Уэллес тихо,  -  все  просто,  Гарри.  Климат  здесь
плохой. И всегда был таким. Никто не решался говорить об  этом,  поскольку
тут ничего не поделаешь. Но теперь Англии конец.  Будущее  принадлежит...-
Они одновременно посмотрели в сторону Юга.
   - Проклятым Канарским островам?
   - Самоа.
   - Бразильскому побережью?
   - Не забывай о Калифорнии, Гарри.
   Оба чуть улыбнулись.
   - Калифорния. Все эти шуточки. Ничего себе веселенькое местечко. И  все
же,  ведь  живет  же  сейчас   миллион   англичан   между   Сакраменто   и
Лос-Анджелесом?
   - И еще миллион во Флориде.
   - И два миллиона на другом конце света, в Австралии и  Новой  Зеландии,
лишь за последние четыре года.
   Называя цифры, они согласно кивали головами.
   - Знаешь, Сэм,  человек  говорит  одно,  а  солнце  другое.  И  человек
поступает согласно тому, что его шкура велит  его  крови.  А  та  в  конце
концов указывает: на Юг. Она твердит об этом уже две  тысячи  лет.  Но  мы
предпочитали ничего не слышать. Человек,  впервые  загоревший  на  солнце,
подобен влюбленному вновь, знает  он  о  том  или  нет.  В  результате  он
обосновывается под каким-нибудь  чужим  роскошным  небом  и,  обращаясь  к
слепящему свету, молит:
   "Побалуй меня, о Бог, побалуй немножко".
   Сэмюэл с восхищением покачал головой. "Продолжай в том же духе, и я  не
умыкну тебя".
   - Нет, солнце могло избаловать тебя, Сэмюэл, но вовсе  не  меня.  Хотел
бы, чтобы так было. Правда в том, что одному здесь  совсем  не  весело.  А
что, может, останешься, Сэм, будет старая компания, ты и я, как когда-то в
детстве, ну?
   Он по-дружески крепко поддел Генри под локоть.
   - Господи,  ты  заставляешь  меня  думать,  будто  я  предаю  короля  и
отечество.
   - Нет. Никого ты не предаешь, ведь тут никого нет. Когда мы были совсем
мальчишками, кто мог подумать, что в один прекрасный день обещание вечного
лета разбросает англичан по всему свету?
   - Я всегда был мерзляком, Гарри. Слишком много лет  напяливал  на  себя
слишком много одежек, а в ведерке оставалось лишь чуть-чуть угля.  Слишком
много лет первого июня на  небе  не  показывалось  даже  голубой  полоски,
первого июля не было и намека на запах сена и вообще на сухой день, а зима
начиналась первого августа. И так год за годом. Я не могу больше  выносить
этого, Гарри, просто не могу.
   - Да тебе и не нужно. Вы достойны, все вы заслужили этот  долгий  покой
на Ямайке, в Порт-о-Пренсе и Пасадене.  Дай  мне  руку.  Снова  обменяемся
крепким рукопожатием!  Это  величайший  момент  в  истории.  Ты  и  я!  Мы
переживаем его!
   - Да, с Божьей помощью.
   - Теперь послушай, Сэм. Когда вы приедете и обоснуетесь на  Сицилии,  в
Сиднее или в Нейвл-Ориндж, Калифорния, расскажи об  этом  газетчикам.  Они
могут упомянуть о тебе в газете. А учебники истории? Разве не  должно  там
быть полстранички о тебе и обо  мне,  о  последнем  уехавшем  и  последнем
оставшемся? Сэм, Сэм, у меня сердце разрывается на части! Но крепись! Будь
тверд! Это наша последняя встреча.
   Тяжело дыша, со слезами на глазах они оторвались друг от друга.
   - Теперь, Гарри, не проводишь ли меня до машины?
   - Нет. Боюсь этой штуковины. В такой мрачный день мысль о солнце  может
заставить меня вскочить в вертолет и улететь вместе с тобой.
   - Разве это плохо?
   - Плохо! Как же, Сэм, ведь я должен охранять наш  берег  от  вторжения.
Норманны, викинги, саксы. В грядущие годы я обойду весь остров, буду нести
караульную службу, начиная  от  Дувра,  затем  к  северу,  огибая  рифы  и
возвращаясь назад через Фолкстон.
   - Уж не Гитлер ли вторгнется, приятель?
   - Он и его железные призраки вполне могут.
   - А как ты будешь воевать с ним, Гарри?
   - Ты думаешь, я один? Нет. По пути на берегу я могу  встретить  Цезаря.
Он любил эти места и потому проложил одну или  две  дороги.  По  ним  я  и
пойду, прихватив лишь призраки отборных завоевателей,  чтобы  их  убоялись
недостойные. Ведь от меня будет зависеть, призвать или не призвать их, что
выбрать, а что презреть в проклятой истории этой страны?
   - Да. Да.
   И последний англичанин повернулся лицом к северу, потом к западу, потом
к югу.
   - И когда я увижу, что все в порядке, от  замка  здесь  до  маяка  там,
услышу орудийную пальбу в заводи  Ферта,  когда  обойду  всю  Шотландию  с
видавшей виды убогой волынкой, то каждый раз в  канун  Нового  года,  Сэм,
буду спускаться вниз по Темзе и там до конца  дней  моих,  да-да,  это  я,
ночной дозорный Лондона, стану обходить  старинные  церковные  колокольни,
повторяя про себя вызванивание колоколов. Об  апельсинах  и  лимонах  поют
колокола церкви Сент-Клемент. Не  знаю,  не  знаю,  подпевает  колокол  на
Ле-Боу.  Звонкий  голос  церкви  Сент-Маргарет.  Гудение  колокола  собора
Сент-Пол. Сэм, я заставлю веревки колоколов плясать для тебя, и,  надеюсь,
холодный ветер, став теплым  на  юге,  коснется  седых  волосков  в  твоих
загорелых ушах.
   - Я буду вслушиваться, Гарри.
   - Так слушай же дальше! Я буду заседать в палате лордов и палате  общин
и вести  дебаты,  где-то  тратя  попусту  время,  а  где-то  и  нет.  Буду
вспоминать  там,  как  горстка  людей  осчастливила   чуть   ли   не   все
человечество, чего не бывало во веки веков.  А  еще  буду  слушать  старые
шлягеры и всякие там литературные  предания.  А  за  несколько  секунд  до
Нового года я взберусь наверх и вместе с мышкой на Биг- Бене  услышу,  как
он возвещает Новый год.
   И конечно, когда-нибудь не упущу случая посидеть на Скуиском камне.
   - Ты не посмеешь!
   - Не посмею? Во всяком случае, положу на то место, где он был, пока его
не переправили на  юг,  в  Саммерс-Бэй.  И  вручу  себе  что-нибудь  вроде
скипетра, замерзшую змею, погребенную под снегом где-нибудь в  декабрьском
саду. И водружу на голову бумажную корону.  И  назовусь  свояком  Ричарда,
Генриха, изгоем, доводящимся родней Елизаветам, Первой и  Второй.  Один  в
безжизненной пустыне Вестминстера, где и Киплинг не  вымолвит  словечка  и
история лежит под ногами, одряхлевший, а может, и свихнувшийся,  разве  я,
монарх и подданный, не могу сподобиться провозгласить  себя  королем  этих
туманных островов?
   - Можешь, и кто тебя осудит?
   Сэмюэл Уэллс снова стиснул его в объятиях. Затем оторвался  от  него  и
почти побежал  к  ожидавшему  его  вертолету.  Полуобернувшись  назад,  он
крикнул:
   - Боже правый! Мне только сейчас пришло в голову. Ведь  тебя  же  зовут
Гарри. Какое королевское имя!
   - Неплохое.
   - Прости, что я уезжаю.
   - Солнце простит всех, Сэмюел. Езжайте туда, где оно.
   - Но простит ли Англия?
   - Англия там, где ее народ. Со мной остается ее  прах.  С  тобой,  Сэм,
отправляется ее молодая кровь и плоть с красивой загорелой кожей. Уходи!
   - Храни тебя Бог.
   - И тебя тоже, тебя и твою желтую спортивную рубашку!
   Ветер дул со страшной силой, и, хотя оба просто надрывались  от  крика,
никто из них больше ничего не слышал. Они помахали друг  другу,  и  Сэмюэл
втащил себя в эту машину, которая загребала воздух и улетела,  похожая  на
большой белый летний цветок.
   И последний англичанин  остался  один,  задыхаясь  от  рыданий,  громко
жалуясь самому себе:
   - Гарри! Ты ненавидишь перемены? Ты против  прогресса?  Ты  же  видишь,
разве не так, в  чем  причина  всего  этого?  Эти  корабли,  и  реактивные
лайнеры, и обещание погоды, подтолкнувшее людей к отъезду?  Я  понимаю,  -
говорил  он,  -  я  понимаю.  Как  могли  они  противиться,   если   после
бесконечного ожидания оказались в преддверии вечного августа? Да, да!
   Он рыдал, скрежетал зубами и  привстал  над  обрывом,  чтобы  погрозить
кулаками вслед удаляющемуся в небе вертолету.
   - Предатели! Вернитесь!
   Не можете же вы покинуть старую Англию, не можете отринуть Пипа  и  всю
эту галиматью, Железного  Герцога  и  Трафальгар,  Хорсгардс  под  дождем,
Лондонский пожар 1666 года, самолеты-снаряды и сигналы  воздушной  тревоги
во  второй  мировой  войне,  новорожденного  короля  Эдуарда  Второго   на
дворцовом балконе, траурный кортеж на похоронах Черчилля, который все  еще
на улице, дружище, все еще на улице! И Цезарь пока не направился в  сенат,
и таинства, которые сегодняшней ночью совершаются в Стоунхендже.  Отринуть
все это, это, это?!
   Стоя на коленях над обрывом, Гарри Смит рыдал в одиночестве,  последний
король Англии.
   Вертолет уже улетел, влекомый полуденными островами, где лето поет свою
сладостную песню голосами птиц.
   Старик обернулся, чтобы обозреть окрестности, и подумал: ведь здесь все
так же, как и сто тысяч лет назад. Великое безмолвие и великая девственная
природа, а теперь еще и опустевшие мертвые города и король Генрих,  старик
Гарри, Девятый.
   Он почти вслепую пошарил в траве и  нашел  свою  затерявшуюся  сумку  с
книгами и кусочки шоколада в мешке и поднял  свою  Библию  и  Шекспира,  а
кроме того, захватанного Джонсона и  словоохотливого  Диккенса,  Драйдена,
Попа и вышел на дорогу, огибавшую всю Англию.
   Завтра Рождество. Он желал благополучия миру. Люди, живущие в нем,  уже
одарили себя солнцем,  и  так  они  поступили  везде.  Швеция  необитаема.
Норвегия опустела. Никто больше не живет в холодных  краях  Господа  Бога.
Все греются у континентальных очагов в самых прекрасных его владениях, при
теплом  ветре,  под  ласковым  небом.  Нет  больше  отчаянной  борьбы   за
выживание. Люди, обретшие новую жизнь в южных пределах, подобно Христу,  в
такой день, например, как завтрашний, поистине вновь припадают к вечным  и
младенческим яслям...
   Сегодня вечером в какой-нибудь церкви испросит он прощения за  то,  что
назвал их предателями.
   - Еще одно напоследок, Гарри. Голубое.
   - Голубое? - спросил он себя.
   - Где-нибудь там, на дороге, найди голубой мелок.  Разве  англичане  не
разрисовывали себя когда-то такими?
   - Голубые люди, да, с головы до ног!
   - Наш конец в нашем начале, а?
   Он плотно натянул свой картуз. Дул холодный ветер. Он почувствовал, как
первые колючие снежинки коснулись его губ.
   - О, замечательный мальчик! - сказал он, высовываясь  из  воображаемого
окна  в  золотое  Рождественское  утро,   старик,   рожденный   заново   и
задыхающийся от радости. -  Изумительный  ребенок!  А  не  знаешь  ли  ты,
продали они уже большую индюшку, что висела в окне курятной лавки?
   - Она и сейчас там висит, - ответил мальчик.
   - Так сбегай и купи ее, да возвращайся с приказчиком. Получишь от  меня
шиллинг. А обернешься в пять минут, дам полкроны.
   И мальчик отправился в путь.
   И, застегнув куртку, захватив книги, старик Гарри Эбинизер Скрудж  Юлий
Цезарь Пиквик Пип, вкупе с  еще  полутысячей  других,  зашагал  по  зимней
дороге. Дорога была  долгой  и  прекрасной.  Волны  с  орудийным  грохотом
обрушивались на берег. Ветер задул в свою волынку на севере. Десять  минут
спустя, когда он, напевая, скрылся за  холмом,  казалось,  вся  английская
земля затаилась в ожидании новых  людей,  которые  в  один  уже  недалекий
теперь день в истории могут ступить...

Популярность: 1, Last-modified: Thu, 10 Oct 2002 08:24:48 GMT