---------------------------------------------------------------
     © Ray Bradbury
     © Copyright Нора Галь, наследники перевод
     Текст из 1999 Электронной библиотеки Алексея Снежинского
---------------------------------------------------------------



     "Итак, настал желанный  час..." Уже смеркалось, но Джейнис и Леонора во
флигеле неутомимо укла-дывали вещи, что-то напевали, почти ничего  не ели и,
когда становилось  невтерпеж,  подбадривали друг друга. Только в окно они не
смотрели -- за окном сгущалась тьма, высы-пали холодные яркие звезды.
     -- Слышишь? -- сказала Джейнис.
     Звук такой, словно по реке идет пароход, но это взмыла в небо ракета. И
еще что-то -- играют на банджо? Нет, это, как положено по вечерам, поют свою
песенку сверчки  в  лето  от Рождества Христова две тысячи третье. Несчетные
го-лоса  звучат  в воздухе,  голоса природы  и города.  И  Джейнис,  склонив
голову,  слушает.  Давным-давно,  в  1849-м,  здесь,  на этой  самой  улице,
раздавались  голоса   чревовещателей,  про-поведников,   гадалок,   глупцов,
школяров,   авантюристов  --  все   они  собрались  тогда  в  этом   городке
Индипенденс, штат  Миссури. Они ждали,  чтоб подсохла  почва  после дождей и
весенних разливов и поднялись густые травы, плотный  ко-вер, что выдержит их
тележки и фургоны, их пестрые судьбы и мечты.

     Итак, настал желанный час --
     И мы летим, летим на Марс!
     Пять тысяч женщин в небесах
     Творить сумеют чудеса!

     -- Такую песенку пели когда-то  в  Вайоминге,  --  сказала  Леонора. --
Чуточку изменить слова -- и вполне подходит для две тысячи третьего года.
     Джейнис взяла маленькую, не больше спичечной, коро-бочку с питательными
пилюлями и мысленно прикинула, сколько всего  везли в тех старых фургонах на
огромных  колесах. На  каждого человека  -- тонны груза,  подумать  страшно!
Окорока,  грудинка,  сахар,  соль,  мука, сушеные  фрукты, галеты,  лимонная
кислота, вода,  имбирь,  перец -- длиннейший,  нескончаемый список! А теперь
захвати  в  дорогу  пилюли не  крупнее  наручных  часиков --  и будешь  сыт,
стран-ствуя не  просто от Форта  Ларами  до Хангтауна, а  через всю звездную
пустыню.
     Джейнис  распахнула дверь чулана  и чуть  не вскрикнула. На нее  в упор
смотрели тьма, и ночь, и межзвездные бездны.
     Много лет назад  было в ее жизни два таких случая: сестра заперла  ее в
чулане, а она визжала и отбивалась, а в другой раз  в гостях, когда играли в
прятки, она через кухню выбежала в длинный темный коридор. Но  это ока-зался
не  коридор. Это  была неосвещенная лестница, глу-бокий черный колодец.  Она
выбежала в пустоту. Опора ушла из-под  ног,  Джейнис закричала и  свалилась.
Вниз,  в  непроглядную черноту.  В погреб. Она падала долго -- успело  гулко
ударить сердце.  И долго-долго она задыхалась в том чулане,  -- ни  один луч
света не пробивался к ней,  ни одной подружки не было рядом, никто не слыхал
ее криков. Со-всем одна, взаперти, во тьме. Падаешь во тьму. И кричишь!
     Два воспоминания.
     И  вот  сейчас  распахнулась  дверь  чулана  и тьма  повисла  бархатным
пологом, таким плотным, что можно потрогать его дрожащей рукой; точно черная
пантера,  дышала  тьма,  глядя  в  лицо  тусклым  взором,  --  и  те  давние
воспоминания  вдруг  нахлынули  на  Джейнис.  Бездна  и  падение.  Бездна  и
одиночество,  когда тебя заперли,  и  кричишь,  и  никто  не  слышит. Они  с
Леонорой  укладывались,  работали  без пере-дышки  и при этом  старались  не
смотреть  в  окно,  на пуга-ющий Млечный Путь,  в  бескрайнюю, беспредельную
пус-тоту,  и только старый  привычный чулан, где  затаился  свой,  отдельный
клочок ночи, напомнил им наконец о том, что их ждет.
     Вот так и будешь скользить  в пустоту, к звездам, во  тьме, в огромном,
чудовищном черном чулане и станешь кричать и  звать,  и  никто  не  услышит.
Вечно  падать сквозь  тучи  метеоритов,  среди безбожных комет.  В бездонную
лест-ничную клетку. Через немыслимую, как в кошмарном сне, угольную шахту --
в ничто.
     Она закричала. Ни звука не сорвалось с ее губ. Вопль метался в груди, в
висках. Она кричала. С маху захлопнула дверь чулана!  Навалилась на нее всем
телом. Чувствовала, как по ту  сторону дышит и скулит  тьма, и изо всей силы
держала дверь, и слезы выступили  у нее  на глазах. Она долго  стояла так  и
смотрела, как  Леонора укладывает  вещи,  и наконец дрожь унялась. Истерика,
которой  не  дали волю,  понемногу  отступила. И  стало слышно,  как трезво,
рассу-дительно тикают на руке часы.

     --  Шестьдесят миллионов миль! --  она подошла  наконец  к  окну, точно
ступила на  край глубокого  колодца.  -- Просто  не могу поверить,  что  вот
сейчас на Марсе наши мужчины строят города и ждут нас.
     -- Верить надо только в завтрашнюю ракету -- не опоз-дать бы на нее!
     Джейнис подняла обеими руками белое  платье, в полу-темной  комнате оно
казалось призраком.
     -- Странно это... выйти замуж на другой планете.
     -- Пойдем-ка спать.
     -- Нет! В полночь вызовет Марс. Я все равно не  усну, буду думать,  как
мне  сказать  Уиллу, что  я решила  лететь. Ты  только  представь, мой голос
полетит к нему по светофону за шестьдесят миллионов миль! Я боюсь -- а вдруг
передумаю, со мной ведь это бывало!
     -- Наша последняя ночь на Земле...
     Теперь  они знали, что так оно и есть, и  примирились с  этим;  уже  не
укрыться  было от  этой  мысли.  Они улетают --  и, быть  может,  никогда не
вернутся.   Они    покидают   город   Индипенденс   в   штате   Миссури   на
североамериканском  кон-тиненте,  который  омывают  два  океана  -- с  одной
стороны Атлантический, с другой -- Тихий, -- и ничего  этого не за-хватишь с
собой в чемодане. Все время  они страшились  по-смотреть в лицо этой суровой
истине. А теперь она стала перед ними во весь рост. И они оцепенели.
     --  Наши дети уже не будут американцами,  они даже  не  будут людьми  с
Земли. Теперь мы на всю жизнь -- марсиане.
     -- Я не хочу! -- вдруг крикнула Джейнис. Ужас сковал ее.
     -- Я  боюсь! Бездна,  тьма,  ракета,  метеориты... И все, все останется
позади! Ну зачем мне лететь?!
     Леонора обхватила ее за  плечи, прижала  к себе и стала укачивать,  как
маленькую.
     -- Там новый мир. Так бывало  и в старину. Мужчины идут вперед, женщины
-- за ними.
     -- Нет, ты скажи, зачем, ну зачем это мне?
     --  Затем, -- спокойно сказала Леонора и усадила ее на край кровати. --
Затем, что там Уилл.
     Отрадно было услышать его имя. Джейнис притихла.
     -- Это из-за мужчин нам так  трудно, -- сказала  Лео-нора. -- Когда-то,
бывало,  если  женщина одолеет ради муж-чины  двести миль, это уже  событие.
Потом они стали  уез-жать за тысячу миль.  А теперь  улетают  на другой край
Вселенной. Но все равно это нас не остановит, правда?
     -- Боюсь, в ракете я буду дура дурой.
     -- Ну и я буду  дурой,  -- сказала Леонора и  поднялась.  --  Пойдем-ка
погуляем на прощание. Джейнис выглянула из окна.
     -- Завтра все в городе пойдет по-прежнему, а нас тут уже не будет. Люди
проснутся,  позавтракают, займутся  делами,  лягут  спать, на следующее утро
опять проснутся,  а  мы  уже  ничего этого не  узнаем,  и никто  про нас  не
вспомнит.
     Они слепо кружили по комнате, словно не могли найти выхода.
     -- Пойдем.
     Отворили наконец дверь, погасили свет, вышли и закрыли за собой дверь.

     В небе  царило небывалое оживление. То ли распускались огромные  цветы,
то  ли  свистела,  кружила,  завивалась  неви-данная  метель.  Медлительными
снежными  хлопьями опус-кались вертолеты. Еще  и  еще прибывали женщины -- с
во-стока  и  запада,  с юга и  севера.  Все  огромное  ночное  небо  снежило
вертолетами.  Гостиницы  были  переполнены,  ра-душно  распахивались   двери
частных  домов,  в  окрестных полях  и лугах  поднимались  целые  палаточные
городки, точно странные, уродливые цветы, --  и весь город и его окрестности
согреты  были не  одной только летней ночью.  Тепло излучали  запрокинутые к
небу  разрумянившиеся лица женщин и загорелые лица юношей. За грядой  холмов
гото-вились к старту  ракеты,  казалось,  кто-то  разом нажимает все клавиши
гигантского  органа, и от  могучих аккордов от-ветно трепетали все  стекла в
каждом окне  и каждая косточка в теле.  Дрожь отдавалась в зубах, в  руках и
ногах до самых кончиков пальцев.
     Леонора и Джейнис сидели в аптеке среди незнакомых женщин.
     -- Вы премило  выглядите, красавицы, только что-то вы нынче  невеселые?
-- сказал им продавец за стойкой.
     -- Два стакана  шоколада на солоде, --  попросила Лео-нора и улыбнулась
за двоих, потому что Джейнис не вы-молвила ни слова.
     И обе уставились на свои стаканы,  точно на редкостную картину в музее.
Не  скоро,  очень  не  скоро  на  Марсе  можно  будет побаловаться солодовым
напитком.
     Джейнис порылась в сумочке, нерешительно вытащила конверт и положила на
мраморную стойку.
     -- От Уилла.  Пришло с почтовой ракетой два дня назад. Из-за  этого я и
решилась лететь.  Я тебе сразу не сказала. Посмотри.  Возьми, возьми, прочти
записку.
     Леонора вытряхнула из конверта листок бумаги и про-читала вслух:

     Милая Джейнис. Это наш дом, если, конечно, ты решишь при-ехать.

     Уйм

     Леонора еще постучала по конверту, и из него выпала на стойку блестящая
цветная   фотография.   На   фотографии  был   дом   --  старый,   замшелый,
золотисто-коричневый,  как  леде-нец,  уютный  дом,  а  вокруг алели  цветы,
прохладно зеленел папоротник, и веранда заросла косматым плющом.
     -- Но позволь, Джейнис!
     -- Да?
     -- Это же твой дом здесь, на Земле, на улице Вязов!
     -- Нет. Смотри получше.
     Обе всмотрелись  --  по  сторонам  уютного  коричневого дома  и  за ним
открывался  вид,  какого не найдешь на Земле. Почва  была странного лилового
цвета, трава чуть отливала красным, небо сверкало,  как серый алмаз, а сбоку
причуд-ливо  изогнулось дерево, похожее  на старуху, в  чьих  седых  волосах
запутались блестящие льдинки.
     --  Этот  дом Уилл построил там  для меня,  -- сказала  Джейнис. -- Как
посмотрю, легче на душе. Вчера,  когда я оставалась  на минутку  одна и меня
одолевал страх, я каж-дый раз вынимала эту карточку и смотрела.
     Они не сводили глаз с фотографии, разглядывали уют-ный дом, что ждал за
шестьдесят миллионов миль отсюда  -- знакомый  и все же незнакомый, старый и
совсем  новый, и справа  теплый желтый  прямоугольник  -- это светится  окно
гостиной.
     -- Молодчина Уилл. --  Леонора одобрительно  кивну-ла. -- Он знает, что
делает
     Они допили коктейль. А по улице все бродили оживлен-ные толпы приезжих,
и падал, падал с летнего неба нетающий снег.

     Они  накупили  в  дорогу  уйму  всякого  вздора  --  пакетики  лимонных
леденцов,  журналы  мод  на  глянцевитой  бумаге, тонкие  духи;  потом взяли
напрокат две гравизащитные куртки --  наряд, в котором стоит  коснуться едва
заметной кнопки  на поясе -- и порхаешь,  как  мотылек, бросая вызов земному
притяжению, -- и,  словно подхваченные ветром цветочные лепестки,  понеслись
над городом.
     -- Все равно куда, -- сказала Леонора. -- Куда глаза гля-дят.
     Они отдались на  волю  ветра, и он понес их сквозь лет-нюю ночь, полную
яблоневого цвета  и оживленных приго-товлений, над милым городом, над домами
их детства и юности, над  школами и улицами,  над ручьями, лугами и фермами,
такими родными, что каждое  зерно пшеницы было дороже золота. Они трепетали,
точно  листья  под  жарким дуновением  ветра, что предвещает грозу, когда  в
горах уже сверкают летние молнии. Под ними в полях белели пыльные дороги  --
еще  так недавно  они  по спирали спускались здесь на  блестящих  под  луной
стрекочущих вертолетах, и дышали ночной прохладой на берегу реки, и  с  ними
были их люби-мые, которые теперь так далеко...
     Они парили над городом,  уже отдаленным,  хоть  они  пока не так высоко
поднялись над землей; город уходил вниз, словно  черная река, и вдруг, точно
гребень волны,  вздымался свет живых и ярких огней... и все же город был уже
недо-сягаем, уже только  видение, затянутое дымкой отчужден-ности; он еще не
скрылся навсегда из глаз, а память уже в тоске и страхе оплакивала утрату.
     Покачиваясь и кружа в воздухе, они украдкой загляды-вали  на прощание в
сотни родных и милых лиц,  которые проплывали мимо в  рамах освещенных окон,
будто уноси-мые ветром; но это само Время подхватило их обеих  и несло своим
дыханием. Они всматривались в каждое дерево -- ведь  кора хранила вырезанные
на ней когда-то признания; сколь-зили взглядом по каждому  тротуару. Впервые
они  увидели,  как  прекрасен  их  город, прекрасны  и  одинокие  огоньки  и
потемневшие  от старости  кирпичные  стены,  -- они  смот-рели  расширенными
глазами и упивались этой красотой. Город  кружил под ними, точно праздничная
карусель; порой всплеснет музыка, забормочут, перекликнутся голоса в  домах,
мелькнут призрачные отсветы телевизионных экра-нов.
     Две женщины скользили в  воздухе, точно иглы, и  за  ними от  дерева  к
дереву  тонкой нитью тянулся аромат духов.  Глаза, кажется,  уже  не вмещали
виденного, а они все откла-дывали впрок  каждую мелочь,  каждую тень, каждый
оди-нокий  дуб и  вяз, каждую машину, пробегающую там, внизу,  по извилистой
улочке, -- и вот уже полны слез глаза, полны с краями и голова и сердце...
     "Точно я мертвая, --  думала Джейнис,  -- точно лежу  в могиле,  а надо
мной весенняя  ночь, и  все  живет и  движется, а я --  нет, все готово жить
дальше без  меня. Так бывало  в  пятнадцать, в шестнадцать лет: весной  я не
могла спокойно пройти  мимо  кладбища,  всегда плакала, думала:  ночь  такая
чудесная,  и  я  живу,  а  они все  лежат  мертвые,  и  это  неспра-ведливо,
несправедливо. Мне стыдно было, что я живу. А вот сейчас, сегодня меня будто
вытащили  из  могилы и сказали: один только  раз, последний, посмотри, какой
он,  город,  и люди,  и  что  это  значит  -- жить, а потом  за тобой  опять
захлебнется черная дверь".
     Тихо-тихо,  качаясь  на  ночном  ветру,  словно  два  белых   китайских
фонарика, проплывали  они над своей  жизнью,  над прошлым, над лугами, где в
свете  множества   огней  рас-кинулись  палаточные  городки,  над   большими
дорогами,  где  до рассвета будут второпях тесниться грузовики с  припа-сами
для  дальнего  пути. Долго смотрели  они  сверху  на  все  это  и  не  могли
оторваться.

     Часы на здании суда гулко пробили три четверти две-надцатого, когда две
женщины,  словно две паутинки, сле-тевшие со  звезд,  опустились  на залитую
луной мостовую  перед  домом  Джейнис. Город  уже спал, дом Джейнис им  тоже
сулил покой и сон, но обеим было не до сна.
     -- Неужели это мы? -- сказала Джейнис. -- Мы -- Джей-нис Смит и Леонора
Холмс, и на дворе год две тысячи третий.
     -- Да:
     Джейнис провела языком по пересохшим губам и выпря-милась.
     -- Хотела бы я, чтоб это был какой-нибудь другой год.
     --  Тысяча четыреста девяносто второй? Тысяча шестьсот двенадцатый?  --
Леонора  вздохнула,  и  заодно с  нею вздох-нул,  пролетая, ветер  в  листве
деревьев. -- Всегда было не одно, так  другое -- отплытие Колумба, высадка в
Плимут-Роке. И хоть убей, не знаю, как тут быть нам, женщинам.
     -- Оставаться старыми девами.
     -- Или сниматься с якоря, как мы сейчас.
     Они открыли дверь, дом дохнул им навстречу теплом и ночной тишиной, шум
города медленно отступал. Они за-крыли за собой дверь, и тут в доме раздался
звонок.
     -- Вызов! -- крикнула на бегу Джейнис.
     Леонора вошла в спальню за нею по пятам, но Джейнис уже схватила трубку
и  повторяет:  "Алло,  алло!" В  большом  далеком  городе  техник  готовится
включить огромный ап-парат, который соединит сейчас  два мира, и две женщины
ждут -- одна, вся побелев,  сидит с  трубкой в руках, другая склонилась  над
нею, и в лице ее тоже ни кровинки.
     Настало  долгое  затишье,  и  в  нем  --  только  звезды   и  время  --
нескончаемое ожидание, каким были  для них  и все последние три года.  И вот
настал  час, пришла  очередь  Джей-нис позвать через  миллионы  миль,  через
бездну, где мчатся  метеоры  и  кометы, убегая  от  рыжего  солнца,  которое
вот-вот опалит и расплавит  ее слова и выжжет из них  всякий смысл. Но голос
ее  все  пронизал серебряной иглой, прошил стежками  слов  бескрайнюю  ночь,
отразился от лун Марса. И нашел того, кто ждал в далекой-далекой комнате,  в
городе на другой планете, до которой радиоволнам лететь пять ми-нут. Вот что
она сказала:
     -- Здравствуй, Уилл!  Это я, Джейнис! Она сглотнула комок, застрявший в
горле.
     -- Дают так мало времени. Только одну минуту. Она закрыла глаза.
     -- Я хочу говорить  медленно, а велят побыстрее. Так вот... я решила. Я
приеду.  Я вылетаю завтрашней ракетой. Я все-таки  прилечу к тебе.  И я тебя
люблю. Надеюсь, ты меня слышишь. Я тебя люблю. Я так соскучилась...
     Голос ее  полетел к далекому,  невидимому миру. Теперь,  когда все было
уже сказано, ей захотелось вернуть свои слова, сказать  не  так, по-другому,
лучше объяснить, что у нее на душе. Но слова  ее уже неслись среди планет, и
если  б  какое-нибудь  чудо космической радиации  заставило  их вспых-нуть и
засветиться, подумала Джейнис,  ее любовь озарила бы десятки миров  и на той
стороне земного шара, где сейчас  ночь, люди  изумились бы  неурочной  заре.
Теперь  ее слова принадлежат уже не  ей, но межпланетному пространству,  они
ничьи,  пока  не  долетят до цели,  к  которой они  мчатся  со скоростью сто
восемьдесят шесть тысяч миль в секунду.
     "Что он  мне  ответит? -- думала  она. --  Что скажет он в ту  короткую
минуту, которая  отведена ему?" Она беспо-койно  вертела и  теребила часы на
руке, а в трубке светофона потрескивало  --  само  пространство  говорило  с
Джейнис,  она  слышала  неистовую  пляску  электрических  разрядов  и  голос
магнитных бурь.
     -- Он уже ответил? -- шепнула Леонора.
     -- Ш-ш! -- Джейнис пригнулась к самым коленям, точно ей стало дурно.
     И тогда из бездны долетел голос Уилла.
     -- Я его слышу! -- вскрикнула Джейнис.
     -- Что он говорит?
     Голос звучал  с  Марса,  он  летел  через пустоту,  где  не  бывает  ни
рассвета, ни заката,  лишь вечная ночь,  и во мраке  -- пылающее  солнце.  И
где-то на полпути между Марсом и Землей голос потерялся -- быть может, слова
захватил    силою   тяготения   и   увлек   за   собой    пронесшийся   мимо
наэлектри-зованный метеорит, быть может,  на них обрушился сереб-ряный дождь
метеоритной  пыли... как знать. Но только все  мелкие,  незначительные слова
будто смыло. И когда голос долетел до Джейнис, она услышала одно лишь слово:
     -- ...люблю...
     И опять воцарилась бескрайняя ночь, и слышно было, как вращаются звезды
и что-то  нашептывают  солнца,  и  голос  еще  одного  мира,  затерянного  в
пространстве, отдавался у нее в ушах -- гром ее собственного сердца.
     -- Ты его слышала? --  спросила  Леонора.  У  Джейнис едва хватило  сил
кивнуть.
     -- Что же он говорил, что он говорил? -- допытывалась Леонора.
     Но  этого Джейнис не сказала бы  никому  на свете, эта  радость слишком
дорогая,  чтобы ею можно было поде-литься. Она сидела  и  вслушивалась --  в
памяти  опять  и   опять  звучало  то  единственное  слово.  Она  сидела   и
вслуши-валась, и даже не заметила, как  Леонора взяла у нее  из рук трубку и
положила на рычаг.

     И вот они лежат в постелях, свет погашен, в комнатах веет ночной ветер,
а в нем -- дыхание  долгих  странствий  среди мрака и звезд; и они говорят о
завтрашнем дне и о  днях, которые настанут после: то будут не дни и не ночи,
но  неведомое  время  без  границ  и  пределов;  а  потом  голоса  смолкают,
заглушенные то ли  сном,  то ли  бессонными мыс-лями,  и  Джейнис остается в
постели одна.
     "Так вот  как  бывало столетие  с лишним назад? --  ду-мается  ей. -- В
маленьких  городках  на востоке страны  жен-щины в  последнюю  ночь,  в ночь
кануна, ложились  спать и не  могли уснуть,  и слышали в ночи, как фыркают и
пере-ступают лошади и скрипят огромные фургоны, снаряжен-ные в дорогу, и под
деревьями шумно  дышат  волы,  и  плачут дети,  до  срока узнав одиночество.
Равнины и  лесные  чащи  полнились  извечным  шумом  прибытий  и отъездов, и
куз-нецы  за полночь  гремели молотами в багровом аду подле своих горнов.  И
пахло  грудинкой и окороками, что копти-лись на дорогу,  и,  словно корабли,
тяжело раскачивались фургоны, до отказа  нагруженные  припасами для перехода
через прерии; в деревянных бочонках плескалась вода, оша-лело кудахтали куры
в корзинах,  подвешенных  снизу  к осям,  собаки убегали  вперед и  в страхе
прибегали обратно, и в глазах у них отражалась пустыня. Значит, вот как было
в те давние времена? На краю  бездны,  на грани звездной пропасти. Тогда был
запах буйволов, в наши дни -- запах ракеты. Значит, вот как это было?"
     Дремотные мысли путались, и, уже  погружаясь  в сон,  она  окончательно
поняла -- да, конечно,  неизбежно и неотвра-тимо -- так было  от  века и так
будет во веки веков.


     2001 Электронная библиотека Алексея Снежинского


Популярность: 22, Last-modified: Sun, 16 Sep 2001 15:06:50 GMT