---------------------------------------------------------------
     © Neal Stephenson, "Cryptonomicon"
     © Перевод: Е. Доброхотова Майкова, e_dobrohotova@mail.ru, http://maikova.wodehouse.ru/
     © ACT, ЛЮКС; Москва; 2004
     ISBN 5 17 025013 4, 5 9660 0185 5
     OCR Ustas & SpellCheck Dun Sidhe http://www.oldmaglib.com/
     Origin: Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru
     ------------------------------------------------------------



     




     Крипта.
     «Реальная» столица  Сети.  Рай хакеров. Кошмар корпораций и
банков. «Враг номер один» ВСЕХ мировых правительств. В сети  нет
ни стран, ни национальностей.  Есть только СВОБОДНЫЕ люди, готовые сражаться
за свою свободу!..


     Нил Стивенсон

     Криптономикон




     С. Тауну Стивенсону,

     который запускал воздушных змеев с линкоров


     Существует   удивительно   близкая   параллель  между   задачами  физика   и
криптографа.   Система,  по  которой  зашифровано  сообщение,  соответствует
законам Вселенной,  перехваченные сообщения -- имеющимся наблюдениям,  ключи
дня или  сообщения -- фундаментальным константам,  которые  надо определить.
Сходство велико,  но с предметом  криптографии очень легко  оперировать  при
помощи дискретных механизмов, физика же не так проста.

     Алан Тьюринг


     Сегодня   утром1   предложила   очередное  объяснение  миллиардам
долларов,  которые,  как  считается,  они  с  мужем,  умершим в  1989  году,
присвоили за время его президентства.

     «Так  совпало,  что у Маркоса были  деньги,  -- сказала  она. -- После
Бреттон Вудского1 соглашения  он начал  покупать  золото  в  Форт
Нокс. Три тысячи тонн, потом 4000. У меня есть на них документы.  7000 тонн.
Смешно: Америка его не поняла».

     «Нью Йорк таймс», понедельник, 4 марта 1996







     Визг шин. Завал вбок.

     Срубили рощу бамбука --

     Из нее -- песнь войны.


     ...лучшее,  на что  капрал  Бобби  Шафто сейчас способен:  он  стоит на
подножке  грузовика,  одной  рукой   держится  за   зеркало,  в  другой   --
«спрингфилд».  Слоги  по   пальцам  хрен  посчитаешь.  «Из
нее» -- два слога или три? Грузовик наконец решает не переворачиваться
и грохается  обратно  на четыре колеса. Визг на мгновение стихает.  Бобби по
прежнему слышит пение кули, но теперь  к  нему добавляется  ружейный скрежет
коробки  передач  --  рядовой  Уайли сбрасывает  скорость. Неужто  сдрейфил?
Сзади,  под   брезентом,  громыхают  полторы   тонны  металлических  шкафов,
шифровальные  книги сыплются  лавиной, плещет  бензин в баках электрического
генератора  станции  «Альфа». Вот и  сочиняй в наше время хайку.
Электрический  генератор  --  это сколько  слогов,  девять?  Даже во  вторую
строчку не втиснешь!
     -- Людей  давить  можно? -- спрашивает рядовой  Уайли и жмет на клаксон
раньше, чем Бобби Шафто успевает ответить.  Сикх  полицейский прыгает  через
говновозку.  Подмывает  сказать:  «Да  хули  они  нам  сделают,  войну
объявят?»  --  но  старшему по  званию  положено  думать головой, а не
задницей, поэтому Шафто не рубит сплеча, а прежде оценивает ситуацию.
     Шанхай,  16.45,  пятница,  28 ноября  1941 г. Бобби  Шафто и  еще пяток
морпехов в грузовике смотрят на Цзюцзянскую дорогу, куда только что вылетели
с риском перевернуться. Справа собор,  значит, они -- в скольких? в двух? --
кварталах от Банда, где их груз ждет канонерка  Янцзыйского Речного Патруля.
Одна  загвоздка  --  в  этих  двух  кварталах живут  примерно пять миллионов
китайцев.
     Все они  --  бывалые  горожане,  не какая нибудь темнота деревенская, в
глаза не видевшая машин, -- те бы, услышав клаксон, мигом брызнули с дороги.
Некоторые,  правда, отскакивают к домам, создавая впечатление,  что грузовик
движется быстрее, чем сорок три мили в час по спидометру.
     Однако Бобби  Шафто  упомянул бамбуковую рощу  не для  красного словца,
чтобы удивить своих в Окономовоке  восточным колоритом. Перед грузовиком  до
хренища бамбука,  десятки  легких временных шлагбаумов преграждают дорогу  к
реке,  потому  что  офицеры  Азиатского  флота ВМС  США  и  4 го  полка  МПФ
спланировали этот маленький бросок без учета фактора пятницы.  Как  объяснил
бы  им Бобби Шафто  -- если б его удосужились спросить, --  дорога пролегает
через банковский  район.  Здесь  вам  и  Гонконгский Банк,  и Шанхайский, и,
разумеется,   Сити   банк,   Чейз   Манхэттен  банк,  Банк  Америки,   ББМЕ,
Сельскохозяйственный банк Китая и еще куча занюханных провинциальных банков.
Часть из  них  имеют  контракты от  недобитого  китайского правительства  на
печатание  денег.  Дело, видать,  не  шибко прибыльное,  поэтому  деньги  из
экономии печатают на старых газетах.  Можно разобрать прошлогодние новости и
счет матчей  в  поло  под яркими цифрами и  картинками,  превращающими куски
резаной бумаги в легальное платежное средство.
     Как известно каждому рикше и разносчику в Шанхае, контракт на печатание
денег  предполагает, что банк  обеспечивает  бумажки таким  то  и  таким  то
количеством  серебра;  любой  может  войти  в  банк  на  Цзюцзянской дороге,
шваркнуть на прилавок груду купюр и  (при условии, что  они отпечатаны  этим
банком) получить за них настоящее металлическое серебро.
     Если бы Китай в  это самое время не четвертовала Япония, правительство,
вероятно,  отправляло бы  в  банки  аудиторов  проверять,  сколько  в сейфах
серебра,  и  все  было бы чин чинарем. Однако сейчас  за  честностью  банков
следят только другие банки.  Вот как это делается: в ходе нормальных деловых
операций  куча  бумажек проходит через окошки (скажем) Чейз Манхэттен банка.
Их уносят в заднюю комнату и сортируют, бросая в картонные коробки (примерно
два квадратных фута, ярд глубиной, с веревками по четырем углам). Все деньги
(скажем) Банка Америки сваливают  в одну  коробку, Сити банка  -- в  другую.
Потом, под  вечер пятницы, зовут  кули.  У каждого кули,  или у  каждой пары
кули, есть  свой  длинный бамбуковый шест;  кули без шеста  -- все равно что
морпех без начищенного штыка. Они продевают шесты в петли по  углам коробки,
затем подлезают каждый под свой конец шеста и поднимают коробку. Кули должны
шагать  в  такт,  не  то  коробка  раскачается  и  все  высыпется.  Поэтому,
направляясь  к  банку,  название  которого  указано на  купюрах,  они поют и
переставляют  ноги  в  такт песне.  Шест длинный, кули далеко друг от друга,
петь приходится громко, и, разумеется, каждая пара на улице поет свою песню,
стараясь перекричать остальных, чтобы не сбиться с шагу.
     В  пятницу вечером, за  десять минут до закрытия,  двери многих  банков
распахиваются  и  входят  поющие  кули,  как  какой  нибудь  хор   в  сраном
бродвейском мюзикле, шваркают коробки с мятыми ассигнациями и требуют деньги
на бочку. Все банки сводят  расчеты  в  конце недели. Иногда они  делают это
одновременно, особенно  в  такой день, как  28  ноября 1941 года, когда даже
простому  морпеху  Шафто  ясно, что  настоящее  серебро  лучше груды резаных
бумаг.
     Вот почему, хотя нормальные пешеходы, торговцы  с тачками  и озверевшие
полицейские сикхи, разбегаются с дороги и вжимаются в стены клубов, борделей
и магазинов на Цзюцзянской дороге, Бобби Шафто и прочие морпехи  по прежнему
не  видят  канонерки  за горизонтальным лесом  бамбуковых шестов. Не  слышат
гудков своего  грузовика  за пульсирующей пентатонической какофонией. Это не
просто  пятничная банковская лихорадка. Это последний расчет перед  тем, как
все  восточное полушарие займется огнем. Миллионы обязательств  на подтирках
будут обменены или пропадут в  следующие десять минут; настоящее серебро или
золото перейдет из рук в руки или останется на месте. Своего рода финансовый
Судный день.
     -- Господи, я не могу, -- стонет рядовой Уайли.
     -- Капитан сказал ни хера не останавливаться, -- напоминает  Шафто.  Он
не советует Уайли  давить кули,  просто  напоминает:  если  Уайли  этого  не
сделает,  им придется отвечать перед капитаном, который,  между прочим, едет
сразу за  ними,  в  машине  с вооруженными морпехами. А судя  по  тому,  как
капитан психовал по  поводу станции «Альфа», ему  уже хорошенько
вставил не то какой  нибудь адмирал из Перл  Харбора, не то даже (барабанная
дробь!) шишка из Штаба МПФ, Вашингтон, округ Колумбия.


     Шафто и другие морпехи всегда знали, что станция «Альфа» --
это  кучка  штабных морячков  на крыше  дома в  Международном поселении,  на
утыканной  антеннами платформе  из  деревянных  поддонов.  Постояв подольше,
можно  было увидеть,  как антенны поворачиваются, целясь на  что то в  море.
Шафто даже сочинил об этом хайку:


     Антенна ищет --

     Собачий нос на ветру --

     Тайны эфира


     Это его второе  хайку  -- явно  не  уровень  ноября 1941  го,  -- и  он
морщится, вспоминая слова.
     Однако  до сегодняшнего  дня никто в морской  пехоте понятия  не  имел,
какая это важная штука. Их заставили  увязывать в брезент тонну оборудования
и несколько тонн бумаги, а потом тащить на улицу. В четверг разбирали и жгли
насест вместе с частью книг и бумаг.
     -- Бля я я я! -- вопит рядовой Уайли. Только несколько кули убрались  с
дороги,  остальные даже не видят грузовик. Со стороны реки доносится грохот,
как  будто  Бог  ломает о  колено  бамбуковый  шест  в милю  толщиной. Через
полсекунды  на улице ни одного  кули, лишь  куча коробок да бамбуковые шесты
подрагивают  и  звенят  о  мостовую,  словно  колокольчики  на  ветру.   Над
канонеркой -- мохнатый гриб серого дыма. Уайли врубает максимальную скорость
и газует. Шафто  вжимается в дверцу,  наклоняет голову и надеется, что каска
времен  Первой  мировой  не   подкачает.  Коробки  с  деньгами  лопаются   и
рассыпаются  под  колесами. Шафто  смотрит сквозь  денежную  пургу  и  видит
исполинские бамбуковые шесты, кувырком летящие к набережной.


     Листья Шанхая --

     Двери в стальное небо.

     Началась зима.







     Давайте отложим вопрос о существовании Бога до следующей книги и просто
примем, что каким то образом на этой  планете возникли самовоспроизводящиеся
организмы и тут же начали  изничтожать друг  друга, либо  до отказа заполняя
жизненное пространство своими грубыми  копиями, либо более прямыми методами,
о которых нет  надобности распространяться. Большей части это не удалось, их
генетическое   наследие  кануло  в  никуда;   однако   некоторые  выжили   и
размножились.  Примерно  через  три миллиарда  лет  этой  местами  занятной,
местами нудной  фуги жора и соития в Мердо,  штат Дакота, у  Бланш,  супруги
конгрегационалистского  пастора  Бэньяна  Уотерхауза,  родился  сын   Годфри
Уотерхауз  IV. Подобно всем живым существам на земле, Годфри был по рождению
отъявленной  сволочью,  ибо  в  некоем  узкотехническом   смысле  происходил
посредством  череды  менее  эволюционно  продвинутых  особей  от  той первой
самовоспроизводящейся  хреновины, которая, учитывая  число и разнообразие ее
потомков, может  по  праву  считаться самой отъявленной  сволочью  с  начала
времен. Вс? и вся, кто не был отъявленной сволочью, сгинули.
     Из всех смертельно опасных, меметически1 запрограммированных
на убийство машин это были самые  что ни  на  есть милые и приятные. Подобно
своему  тезке (Джону Бэньяну, пуританскому  писателю, который  большую часть
жизни  провел  в тюрьме или в бегах), преподобный  Уотерхауз не проповедовал
долго на одном месте.  Церковь  каждые  год  два  перебрасывала его из одной
дакотской деревни  в другую.  Вероятно, Годфри  такая  жизнь  не привлекала,
потому что посреди  курса в Конгрегационалистском колледже Фарго  он покинул
лоно церкви и, к неизбывному горю своих родителей, предался мирской тщете --
защитил докторскую  степень по  классической  филологии в  маленьком частном
университете в Огайо. Ученые -- народ такой же кочевой, что  и проповедники.
Годфри поехал туда, где требовался  преподаватель латыни и греческого,  -- в
Болжеровский христианский колледж, Вест  Пойнт, Виргиния.  Здесь, на слиянии
Маттапоная  и  Паманки, отвратительные  миазмы  огромной целлюлозно бумажной
фабрики пронизывали  каждый  ящик  стола,  каждый закуток, каждую страницу в
книге. Молодая жена  Годфри, урожденная  Алиса  Притчард, которая в  детстве
колесила  со  своим  отцом проповедником  по  просторам  Восточной  Монтаны,
пахнущим  шалфеем  и снегом,  блевала  три месяца. Еще через  шесть  родился
Лоуренс Притчард Уотерхауз.
     У мальчика были странные  отношения со звуками. Когда проезжал паровоз,
его не раздражали гудки и звон. Однако если в дом залетал шершень и  начинал
с  еле слышным  гудением выписывать  под потолком  фигуры  Лиссажу,  Лоуренс
плакал от боли в носу. А  когда он видел что нибудь страшное или  чувствовал
пугающий запах, то зажимал уши.
     Среди  звуков,  которые  ничуть   его   не  раздражали,  был   и  орган
Болжеровского христианского  колледжа. Сама церковь не стоила доброго слова,
но орган, пожертвованный владельцем целлюлозно бумажной фабрики,  сделал  бы
честь собору.  Это вполне устраивало  органиста, считавшего,  что  некоторые
атрибуты Бога (гнев и ревность в Ветхом Завете, величие и торжество в Новом)
можно  вложить  в паству  непосредственно  через  слух.  Что от  этого могут
вылететь витражи, никого не волновало,  их все равно в  городе  не любили, а
дым  от  бумажной  фабрики  разъедал   свинцовые  переплеты.  Однако,  когда
очередная престарелая дама после  службы встала, пошатываясь от шума в ушах,
и едко заметила пастору, что музыка чересчур драматична , органиста сменили.
     Тем  не  менее  он по  прежнему давал  уроки.  Учеников не  допускали к
органу, пока они  не станут хорошо  играть  на  пианино. Когда это объяснили
Лоуренсу  Притчарду  Уотерхаузу,  он  за  три  недели  разучил  фугу Баха  и
записался на  уроки органа. Поскольку ему  было тогда  пять лет, он  не  мог
одновременно дотянуться до клавишей и до педалей, поэтому играл стоя, вернее
-- переходя от педали к педали.
     Когда   Лоуренсу  было   двенадцать,  орган  сломался.   Фабрикант   не
предусмотрел пожертвований на ремонт, и учитель математики решил попробовать
сам.  Он  был  слаб  здоровьем и  нуждался  в толковом помощнике.  Вместе  с
Лоуренсом  они сняли  кожух. Впервые  за все это время  мальчик  увидел, что
происходит, когда он нажимает клавиши.
     Для каждого  регистра органа  (блокфлейта, горн, пикколо) был отдельный
ряд труб,  от самой длинной  до самой короткой. Длинные трубы воспроизводили
низкие   звуки,   короткие   --   высокие.   Верхушки   труб   располагались
террасообразно. Их можно было бы очертить линией -- не прямой, но восходящей
кривой. Органист --  учитель  математики взял  несколько расшатавшихся труб,
карандаш, бумагу и  помог Лоуренсу рассчитать, почему  так получается. Когда
Лоуренс это понял, ему показалось, будто  учитель математики внезапно сыграл
добрую  часть  «Фантазии  и фуги  соль  минор»  Баха  на  органе
размером со спиральную туманность Андромеды --  ту часть, где старик  Иоганн
Себастьян  рассекает  архитектуру  вселенной  одним   неумолимо  снижающимся
аккордом; будто его ноги  прошли через наслоения мусора и уперлись наконец в
твердую землю.  В частности, последние шаги  объяснения  напоминали  падение
ястреба сквозь  бесчисленные  слои невежества  и  заблуждения. Назовите  это
чувство завораживающим,  щемящим или  томительным в  зависимости  от  вашего
склада. Небеса  разверзлись. Лоуренсу  на  миг  предстали  ангельские  хоры,
уходящие в геометрическую бесконечность.
     Трубы торчали параллельными рядами из широкого плоского ящика со сжатым
воздухом.  Все   трубы,  издающие  одну  ноту,  но  принадлежащие  к  разным
регистрам,  выстраивались  в  ряд по  оси.  Все  трубы  одного  регистра, но
настроенные на разные тона, выстраивались в  ряд по другой, перпендикулярной
оси. Внизу находился  плоский ящик со  сжатым  воздухом,  а  также механизм,
подающий воздух в нужную трубу в  нужное  время. При  нажатии» клавиши
или педали все трубы, способные издавать соответствующую ноту, звучали, если
при этом был открыт их регистр.
     Механически все это осуществлялось предельно  просто, ясно  и  логично.
Раньше  Лоуренс думал, что  машина по меньшей мере  так же сложна, как самая
сложная исполняемая на  ней  фуга.  Теперь он  понял, что просто  устроенная
машина способна производить бесконечно сложный результат.
     Регистры редко применялись  поодиночке. Они обычно громоздились один на
другой,  дабы использовать  преимущества доступных  гармоник  (опять сладкая
математика!).  Некоторые комбинации  повторялись  вновь и вновь -- например,
множество блокфлейт, разной длины, для тихой проскомидии. Для этого встроили
тяги включения  регистров  в  произвольных комбинациях. Органист мог заранее
выбрать несколько вариантов регистровки. По одному нажатию кнопки пневматика
открывала  несколько  регистров сразу;  в то  же  мгновение орган становился
другим инструментом с совершенно новыми возможностями.
     На следующее лето Лоуренса и Алису колонизировал дальний родственник по
эволюционной  линии   --   отъявленная   сволочь  вирус.  Лоуренс  отделался
тенденцией почти незаметно приволакивать ногу. Для Алисы болезнь закончилась
аппаратом искусственного дыхания.  Позже, из за  невозможности  как  следует
откашливать мокроту, она заболела воспалением легких и умерла.
     Отец  Лоуренса Годфри  честно сознался, что  не  в силах  управиться  с
легшим  на  него бременем. Он  уволился  из  виргинского  колледжа, переехал
вместе  с сыном  в  штат Миннесота,  а  именно в  Мурхед,  и  купил домик по
соседству с Бэньяном и Бланш. Позже он пошел преподавать в ближайшую среднюю
школу.
     На  этой  стадии взрослые,  ответственные  за Лоуренса, похоже пришли к
молчаливому  соглашению, что лучший (во всяком случае, самый простой) способ
его воспитывать -- это оставить в покое. Лоуренс ничего  от них не требовал,
разве что  иногда задавал вопросы, на  которые все  равно  никто ответить не
мог. В  шестнадцать, исчерпав  возможности местной школьной системы, Лоуренс
Притчард Уотерхауз сдал  экзамены в Государственный  Айовский колледж.  Там,
помимо прочего, был обязательный курс подготовки офицеров запаса ВМФ.
     В  Учебном  корпусе офицеров  запаса Айовского колледжа имелся оркестр,
где с радостью узнали про музыкальные наклонности Лоуренса. Поскольку трудно
вышагивать по палубе дредноута, играя на  органе,  ему  выдали глокеншпиль и
пару маленьких молоточков.
     В то время, когда  он  не маршировал взад  вперед по пойме реки  Сканк,
издавая металлический звон, Лоуренс изучал механику. Учился он плохо, потому
что    связался    с    преподавателем    болгарином,    Джоном    Винсентом
Атанасовым.1 Тот  вместе  со  своим аспирантом, Клиффордом Берри,
строил  машину, которая по  идее должна была  решать  некие  особенно нудные
дифференциальные уравнения.
     Больше всего Лоуренсу мешала лень. Он считал,  что было бы много проще,
если бы вы,  как Супермен  с его рентгеновским  зрением, видели  за внешними
наслоениями  внутренний   математический  скелет.   Как   только  вы  поняли
математическую суть, вы поняли все и можете теперь манипулировать ею сколько
влезет  при  помощи всего лишь  карандаша  и  салфетки. Он видел  эту суть в
изгибе  серебряных  пластин глокеншпиля, в несущей  арке моста,  в утыканном
конденсаторами  барабане  машины  Атанасова  Берри. Собственно  молотить  по
глокеншпилю,  возводить  мост или выяснять, почему  не работает машина,  ему
было неинтересно.
     Соответственно  обучение шло со скрипом.  Правда, время  от  времени он
выделывал на доске фокус, от которого у преподавателей подгибались колени, а
соученики смотрели ошарашенно и враждебно. Пошла молва.
     Тем  временем бабушка Бланш, неведомо для Лоуренса, пустила  в ход свои
обширные  церковные  связи. Ее усилия увенчались  успехом:  Лоуренс  получил
стипендию от  наследника компании по производству овсяных хлопьев. Стипендия
была учреждена,  чтобы  отправлять конгрегационалистов со  Среднего Запада в
лучшие университеты страны сроком на один год. Видимо, считалось, что за это
время они успеют повысить интеллектуальный коэффициент на несколько решающих
процентов, но не успеют погрязнуть в пороках. Так Лоуренс оказался на втором
курсе Принстонского университета.
     Принстон -- весьма почтенное  заведение и  попасть туда большая  честь,
однако  никто не потрудился объяснить этого  Лоуренсу,  что было и плохо,  и
хорошо. Он  принял стипендию с умеренной  благодарностью,  к большой  досаде
овсяного  магната.  С  другой  стороны,  он  легко   освоился  в  Принстоне,
напоминавшем ему лучшие уголки Виргинии. В городе были чудесные органы; дело
портили только  домашние  задания по  конструированию  мостов  и  построению
шестеренок. Как всегда, они в конце концов  сводились к математике, а с  ней
Лоуренс расправлялся легко. Порой, впрочем, происходил затык, и тогда он шел
в Файн холл, на математический факультет.
     По Файн холлу бродила довольно разношерстая публика, многие говорили  с
британским или европейским акцентом. Административно не все они относились к
Файн холлу,  многие были  из  отдельного  учреждения, называвшегося  ИПИ  --
Института перспективных чего то там. Однако все сидели в одном  здании и все
разбирались в математике, так что Лоуренса это различие не волновало.
     Очень немногие шарахались от Лоуренса, когда тот подходил  с вопросами,
остальные были готовы по крайней мере его выслушать. Например:  он придумал,
как решить сложную задачу формы зубца для шестеренки, которая при нормальном
инженерном  подходе  требовала  огромного  количества  вполне  разумных,  но
неэстетичных  приближений.  Решение  Лоуренса давало точный  результат. Одна
беда  --  квинтильону людей  с  логарифмическими  линейками  потребовался бы
квинтильон лет, чтобы его вычислить. Лоуренс разрабатывал принципиально иной
подход,  который в случае  успеха свел бы  число  людей и лет к триллиону  и
триллиону соответственно. К  сожалению, ему не удавалось заинтересовать Файн
холл  прозаическими  шестеренками,  пока  внезапно  он  не   познакомился  с
энергичным  англичанином  (чье имя  немедленно  позабыл),  который  сам  ими
занимался. Англичанин хотел построить --  надо  же!  -- механическую счетную
машину, конкретно --  для вычисления определенных значений римановской дзета
функции
     
     где s -- комплексное число.
     Лоуренсу казалось,  что дзета функция  ничем  не лучше и не хуже других
математических задач,  пока новый  знакомый не  убедил  его,  что  она жутко
важная и лучшие математики мира бьются над ней уже  несколько десятилетий. В
результате  они просидели  до трех  утра,  разбирая  Лоуренсову  задачу  про
шестеренки. Наутро  Лоуренс  гордо  показал  решение  преподавателю, который
отмел его за полной непрактичностью и поставил Лоуренсу плохую отметку.
     После нескольких встреч Лоуренс наконец запомнил, что англичанина зовут
Ал что  то  там дальше. Поскольку Ал был страстным велосипедистом, они часто
ездили кататься  по окрестностям и, проезжая по Нью Джерси, разговаривали  о
математике, особенно о машинах, которые избавили бы их от нудной работы.
     Однако Ал думал на эту тему дольше, чем Лоуренс, и пришел к выводу, что
вычислительные  машины  нужны  не  только для экономии сил. Он  разрабатывал
принципиально  иной вычислительный механизм, который  решал  бы вообще любую
арифметическую  задачу,  которую  можно записать. С чисто  логической  точки
зрения он уже придумал все, что нужно для этой (пока гипотетической) машины,
только еще ее не построил. Лоуренс так понял, что в Кембридже (это в Англии,
откуда  Ал  родом)   по  настоящему  строить   машины  считают  ниже  своего
достоинства, да и в Файн холле тоже. Ал был страшно рад встретить  человека,
который думает иначе.
     Однажды Ал вежливо  попросил  Лоуренса  называть  его  настоящим полным
именем,  то  есть  Алан, а не  Ал.  Лоуренс  извинился и  сказал, что  очень
постарается запомнить.
     Недели  через две, когда они сидели  у лесного  ручья  под  Делавэрским
ущельем,  Алан  сделал Лоуренсу  довольно  странное  предложение с  участием
мужских  штучек. Потребовались долгие методологические  разъяснения, которые
Алан изложил,  сильно краснея и запинаясь. Он был очень тактичен и несколько
раз подчеркнул, что не  все на  свете этим увлекаются  и  ему  это прекрасно
известно.
     Лоуренс решил, что он, вероятно, как раз из тех, кто не увлекается.
     На Алана  произвело сильное впечатление, что Лоуренс вообще  задумался.
Он попросил прощения, что завел этот разговор. Они сразу вернулись  к беседе
о вычислительных машинах, и на их дружбе это никак не  сказалось.  Однако на
следующую прогулку  --  с  ночевкой в Сосновой пустоши --  Алан  позвал  еще
одного приятеля, немца Руди что то там дальше.
     Отношения Алана с Руди производили впечатление более близких, во всяком
случае -- более многогранных, чем у Алана с Лоуренсом. Лоуренс заключил, что
на идею со штучками все таки нашелся желающий.
     Это заставило его задуматься. С эволюционной точки зрения какой смысл в
людях, которые не хотят иметь  потомства? Для этого должна быть своя, хитрая
причина.
     Единственное,  что он смог  предположить:  теперь  истреблять/подавлять
друг друга стараются не отдельные особи, а  группы  людей -- сообщества, и в
сообществе  хватает места для тех,  кто не желает  размножаться, лишь бы они
занимались чем то полезным.
     Алан,  Руди и  Лоуренс  ехали  на  юг,  ища  Сосновую пустошь.  Поселки
попадались  все реже, конские  загоны сменились чахлыми  деревцами, которые,
казалось, тянутся  до  самой Флориды,  загораживая обзор,  но  не защищая от
ветра. «Интересно,  где Сосновая пустошь?» -- раза два спрашивал
Лоуренс. Он  даже  остановился на  заправке, чтобы  задать  тот  же  вопрос.
Спутники начали над ним подтрунивать.
     -- Где Соснофая пустошь? -- вопросил Руди.
     -- Я бы  искал пустынное  с виду  место,  где много сосен, -- задумчиво
ответил Алан.
     Поскольку машин не было, они ехали трое в ряд, Алан -- посередине.
     -- Лес, каким бы его представил себе Кафка, -- сказал Руди.
     К  этому  времени Лоуренс  уже  сообразил,  что  они едут  по  Сосновой
пустоши. Вот только кто такой Кафка?
     -- Математик? -- предположил он.
     -- Какая жуткая мысль, -- заметил Руди.
     -- Он -- писатель, -- сказал Алан. -- Лоуренс, не обижайся, пожалуйста,
но можно спросить: ты вообще различаешь чужие фамилии? Кроме родственников и
ближайших друзей?
     Лоуренс, по всей видимости, захлопал глазами.
     -- Я пытаюсь понять: это все отсюда, -- Алан протянул руку и костяшками
пальцев постучал Лоуренса по голове, -- или ты иногда берешь какие то идеи у
других?
     -- В детстве я  один раз видел ангелов в церкви, в Виргинии, -- ответил
Лоуренс, -- но, думаю, они были из моей головы.
     Однако  позже  Алан сделал  новый заход.  Они  добрались  до знаменитой
сторожевой  башни и  увидели,  что  вся  достопримечательность  --  одинокая
винтовая лестница в никуда, под ней -- небольшая  площадка, усеянная  битыми
бутылками.  Палатку  разбили  у  озера,   полного  бурых,  липнущих  к  телу
водорослей. Оставалось только пить шнапс и говорить о математике.
     Алан сказал:
     -- Послушай, Бертран Рассел и еще один  тип по фамилии Уайтхед написали
«Principia Mathematica».
     --  Сейчас ты меня точно подкалываешь, --  сказал Уотерхауз. -- Даже  я
знаю, что «Principia Mathematica» написал сэр Исаак Ньютон.
     -- Ньютон написал другую
     книгу,       которая       тоже       называлась       «Principia
Mathematica»1, хотя  на самом деле она не про математику, а
про то, что мы теперь
     назвали бы физикой.
     -- Тогда почему он назвал ее «Principia Mathematica»?
     --  Различие  между  физикой и  математикой  было  нечетким во  времена
Ньютона...
     -- А может быть, и в наше фремя, -- сказал Руди.
     -- ...и это  прямо  относится к  тому, о  чем я собираюсь говорить,  --
продолжал Алан. -- Я про расселовские «Основания математики»,  в
которых они с Уайтхедом начали абсолютно с пустого  места и выстроили все --
всю математику -- на небольшом числе основных принципов. И вот почему я тебе
это говорю, Лоуренс... Эй, Лоуренс! Проснись!
     -- М м м?
     -- Руди, возьми палку -- да, эту -- и следи за Лоуренсом. Когда глаза у
него начнут вот так стекленеть, тыкай его в бок.
     -- Мы не в английской школе, тут так нельзя.
     -- Я слушаю, -- сказал Лоуренс.
     --  Из  «ОМ» следует  абсолютно  радикальная вещь --  все в
математике можно выразить определенной последовательностью символов.
     -- Лейбниц сказал это много раньше! -- возмутился Руди.
     --   Ну,   Лейбниц   предложил  символы,   которые   мы  используем   в
дифференциальном исчислении, но...
     -- Я не про это!
     -- И он изобрел матрицы, но...
     -- И не про это тоже!
     -- И он немного занимался двоичной системой, но...
     -- Это софсем другое!
     -- Ладно, Руди, говори, о чем ты.
     --  Лейбниц изобрел  базовый  алфавит  --  записал набор  символов  для
логических выражений.
     -- Ну,  я  не  знал,  что в  сферу  интересов  герра  Лейбница  входила
формальная логика, но...
     --  А как же! Он хотел  сделать то  же, что Рассел и Уайтхед, только не
для одной математики, а для всего на сфете!
     --  Поскольку ты, Руди, похоже, единственный на планете  знаешь об этом
начинании  Лейбница, можем  ли мы  допустить,  что его затея  не  увенчалась
успехом?
     -- Ты можешь допускать все, что тебе угодно, Алан, -- ответил  Руди, --
но я
     -- математик и ничего не допускаю.
     Алан  оскорбленно  вздохнул и наградил Руди многозначительным взглядом,
который,   как   догадывался   Уотерхауз,   означал   «я   тебе    это
припомню».
     --  Если  мне  позволят продолжить, -- сказал он, -- я вообще то хотел,
чтобы   вы   согласились  вот  с  чем:  все   в  математике  можно  выразить
последовательностью символов,  -- он взял  палку,  которой надо  было тыкать
Лоуренса, и начал писать на  земле что то вроде + = 3) √1π  ,  -- и
мне  глубоко  безразлично,  будут  это  символы  Рассела, или Лейбница,  или
гексаграммы И Цзина.
     -- Лейбниц восхищался И Цзином! -- страстно воскликнул Руди.
     -- Помолчи пока  про Лейбница, Руди. Мы с тобой едем в поезде, сидим  в
вагоне  ресторане,  мило болтаем, а  этот  поезд  со  страшной  силой  тянут
локомотивы      «Бертран      Рассел»,      «Риман»,
«Эйлер» и  другие. А наш  друг  Лоуренс бежит  рядом  с поездом,
пытаясь от нас не отстать -- не обязательно потому, что мы  умнее, просто он
-- деревенский, и у него  нет билета. И я, Руди, просто высовываюсь в окошко
и пытаюсь втащить его в гребаный поезд, чтобы мы втроем могли мило болтать о
математике, не слушая все время, как он пыхтит и отдувается.
     -- Ладно, Алан.
     -- Если ты не будешь перебивать, я скоро закончу.
     -- Но есть еще локомотив по имени Лейбниц.
     -- Ты считаешь,  что я  не отдаю должного  немцам? Внимание,  сейчас  я
упомяну человека с немецкой фамилией.
     -- Кто же это? Фон Тьюринг? -- съязвил Руди.
     -- Фон Тьюринг будет потом. Вообще то я имел в виду Г?деля.
     -- Какой он немец! Он австрияк!
     -- Боюсь, это теперь одно и то же.
     --  Не  я  придумал аншлюс, и нечего  на меня так смотреть. Я  ненавижу
Гитлера.
     -- Про Г?деля  я слышал, --  вставил Уотерхауз, чтобы охладить спор. --
Но можно немножко назад?
     -- Конечно, Лоуренс.
     -- Зачем это надо? Ну то, что сделал Рассел? Что не так в математике? Я
хочу сказать, два плюс два -- четыре, верно?
     Алан взял две бутылочные пробки и положил на землю.
     -- Два. Раз  два. Плюс... -- Он положил  рядом еще две. -- Еще два. Раз
два. Равняется четырем. Раз два три четыре.
     -- Что в этом плохого? -- спросил Лоуренс.
     -- Однако,  Лоуренс, когда ты  на самом деле занимаешься  математикой ,
абстрактно, ты ведь не считаешь пробки?
     -- Я вообще ничего не считаю.
     Руди объявил:
     -- Очень современный взгляд.
     -- В смысле?
     -- Долгое  время подразумевалось, -- сказал  Алан, -- что математика --
своего рода  физика  пробок. Что любую  математическую  операцию, которую ты
выполняешь на бумаге, как бы ни была она сложна, можно свести --  по крайней
мере, в теории -- к перекладыванию реального счетного материала вроде пробок
в реальном мире.
     -- Нельзя же взять две целые одну десятую пробки.
     -- Ладно, ладно,  пусть будут пробки для целых чисел,  а для таких, как
две целые одна  десятая  -- физические  меры, например длина  этой палки. --
Алан положил палку рядом с пробками.
     --  Как насчет  «π»? Нельзя отпилить  палку длиной ровно
«π» дюймов.
     -- «π» -- из геометрии. Та же история, -- вставил Руди.
     -- Да,  считалось, что Евклидова  геометрия  на самом  деле своего рода
физика,  что его  прямые и все такое описывают  свойства  физического  мира.
Но... знаешь Эйнштейна?
     -- Я не очень запоминаю фамилии.
     -- Седой, с большими усами.
     --  А, да, -- мрачно ответил  Лоуренс. -- Я подходил  к нему с вопросом
про шестеренки. Он сказал, что опаздывает на встречу.
     -- Он придумал общую теорию относительности -- своего рода практическое
приложение, но не Евклидовой, а Римановой геометрии...
     -- Тот же Риман, что твоя дзета функция?
     -- Тот же Риман, другое направление. Не уводи нас в сторону, Лоуренс...
     -- Риман  показал, что  существует  много много  геометрий, которые, не
являясь  Евклидовыми, в  то же  время внутренне непротиворечивы, -- объяснил
Руди.
     -- Ладно, давайте снова к «ОМ», -- сказал Лоуренс.
     -- Да!  Рассел  и  Уайтхед. Итак, когда  математики  начали  играть  со
всякими корнями из минус единицы и кватернионами,  это было уже не  то,  что
можно перевести в палки  и пробки. И все же они по прежнему  получали верные
результаты.
     -- По крайней мере внутренне непротиворечивые, -- уточнил Руди.
     -- О'кей. Значит, математика -- больше, чем физика пробок.
     --  Так нам представляется, Лоуренс, но возникает вопрос: математика по
правде или это только игра в  символы?  Другими словами: мы открываем Истину
или просто балуемся?
     --  Она должна  быть  по правде,  потому что,  когда прикладываешь ее к
физике, она  работает! Я слышал про общую теорию относительности и знаю, что
она подтверждена экспериментами.
     -- Большая часть математики не поддается экспериментальной проверке, --
сказал Руди.
     -- Вся идея в том, чтобы укрепить связь с физикой, -- произнес Алан.
     -- И при этом не баловаться.
     -- И для этого написаны «ОМ»?
     --  Рассел и Уайтхед свели  все математические  понятия  к  таким жутко
простым вещам, как множества. Отсюда они перешли к целым числам и так далее.
     --    Но   как   можно    свести   к   множествам,    например,   число
«π»?
     --  Нельзя, --  сказал Алан, -- зато его можно выразить цепочкой  цифр:
три запятая один четыре один пять девять и так далее.
     -- То есть через целые числа, -- сказал Руди.
     -- Нечестно! Само «π» -- не целое!
     --  Но  можно вычислить  цифры «π», одну  за  другой, по
некой формуле. И можно написать формулу вроде такой!
     Алан нацарапал на земле:
     
     --  Я использовал  ряд Лейбница,  чтобы  утешить  нашего друга. Видишь,
Лоуренс? Это цепочка символов.
     -- Цепочку символов вижу, -- нехотя согласился Лоуренс.
     --  Можно  идти  дальше?  Г?дель,  всего несколько лет  назад,  сказал:
«Послушайте!  Вы  согласны,  что  все  в   математике  просто  цепочка
символов? Тогда  вот!»  И показал, что любую цепочку символов -- вроде
этой -- можно превратить в целые числа.
     -- Как?
     --  Ничего   сложного,  Лоуренс,  простой  шифр.  Произвольный.  Вместо
уродливой сигмы напиши число 538 и так далее.
     -- Очень близко к баловству.
     --  Нет,  нет! Потому  что Г?дель расставил ловушку.  В  формулу  можно
подставлять числа, да?
     -- Конечно. Как 2х .
     -- Да. Можно подставить на  место x любое число, и формула  его удвоит.
Но   если   математическую   формулу   вроде  этой   для  вычисления   числа
«π»  можно закодировать  числом  ,  то ее можно подставить  в
другую формулу. Формулу в формулу!
     -- И это все?
     --  Нет. Потом  он  доказал, очень простым способом,  что  если формулы
можно применить к формулам,  то мы вправе сказать: «данное утверждение
недоказуемо».  Что  страшно  удивило  Гильберта  и  других,  ожидавших
противоположного результата.
     -- Этого твоего Гильберта ты уже упоминал?
     -- Нет, Лоуренс, он появился в нашем разговоре только сейчас.
     -- Кто он?
     -- Человек, который  задает трудные  вопросы.  У него их целый  список.
Г?дель ответил на один.
     -- А фон Тьюринг -- на другой, -- добавил Руди.
     -- Это еще кто?
     -- Это  я, -- сказал Алан. -- Только Руди шутит. В  Тьюринге вообще  то
нет приставки «фон».
     -- Сегодня  ночью будет. -- Руди как то странно взглянул на Алана. Будь
Лоуренс повзрослее, он бы определил этот взгляд как «страстный».
     -- Ладно, не томи. На какой вопрос Гильберта ты ответил?
     -- Entscheidungsproblem1, -- сказал Руди.
     -- То есть?
     Алан объяснил:
     --  Гильберт хотел знать, можно ли в принципе доказать  истинность  или
ложность любого высказывания.
     -- Но Г?дель все изменил, -- произнес Руди.
     --  Верно.  После  Г?деля  вопрос  стал  звучать  так:  «Можно ли
определить,    доказуемо   или   нет    некое   --   любое   --   конкретное
высказывание?»   Другими   словами,  есть  ли   механический  процесс,
посредством  которого  мы в  состоянии  отсеять  доказуемые  утверждения  от
недоказуемых?
     -- «Механический процесс», Алан, это вообще то метафора...
     -- Ладно тебе, Руди. Мы с Лоуренсом не боимся механики.
     -- Усек, -- сказал Лоуренс.
     -- Что значит «усек»? -- спросил Алан.
     --  Твоя машина  --  не  для  дзета  функций,  а  другая, о  которой мы
говорили...
     -- Она называется Универсальная Машина Тьюринга, -- сказал Руди.
     --  Вся эта хреновина нужна, чтобы отделять недоказуемые утверждения от
доказуемых, верно?
     -- Вот для чего я придумал ее основную идею, -- сказал Алан. -- Так что
на  вопрос  Гильберта  ответ  уже  есть.  Теперь я  хочу  на  самом  деле ее
построить, чтобы обыграть Руди в шахматы.
     -- Ты еще не сообщил бедному Лоуренсу ответ, -- напомнил Руди.
     -- Лоуренс сообразит, -- сказал Алан. -- Ему будет чем себя развлечь.


     Скоро  стало ясно,  что Алан  на самом деле хотел сказать: «Будет
чем себя  развлечь,  пока  мы займемся друг  другом».  Лоуренс засунул
блокнот  под  брючный ремень, взял  велосипед,  отъехал  ярдов  на двести  к
сторожевой  башне,  поднялся  по  лестнице  на  платформу  и  сел  спиной  к
заходящему  солнцу,  примостив  на  коленях  блокнот,  чтобы  свет падал  на
страницу.
     Сперва  он  не мог собраться с мыслями,  потом  его отвлекли сполохи на
северо востоке. Он подумал было, что это отблески заката на облаках, но свет
шел явно из одного места и  к тому же мерцал. Тогда Лоуренс предположил, что
это  молния,  однако  свет  был  недостаточно  голубой  и  резко менялся под
воздействием (надо полагать) каких то могучих событий  за  горизонтом. Когда
солнце скрылось  за противоположным краем мира, свет на горизонте Нью Джерси
превратился в ровное  сияние,  того  же цвета,  что  от  фонарика, когда под
одеялом смотришь на него через пальцы.
     Лоуренс спустился  с башни, сел на  велосипед  и покатил через Сосновую
пустошь. Вскоре он  выехал на дорогу, которая шла примерно в нужную сторону.
Большую  часть времени молодой  человек вообще ничего не видел, даже дорогу,
но часа через два отблески света легли на  щебенку  под колесами,  и ручейки
между сосен превратились в горящие трещины.
     Дорога свернула не в  ту сторону, и Лоуренс поехал  напрямик через лес.
Теперь было совсем близко, и он различал свет за  редким  сосняком -- черные
тощие стволы казались обгорелыми палками.  Начался песок, сырой и плотный, а
у велосипеда были толстые шины. Один раз пришлось остановиться и перебросить
велосипед через колючую проволоку. За сосняком пошел совершенно ровный белый
песок с кустиками  аммофилы,  и тут же путника ослепила низкая  ровная стена
огня на горизонте размером примерно с полную луну,  когда та садится в море.
Огонь был такой яркий, что ничего другого Лоуренс  уже не  видел и несколько
раз въезжал в  промоины. После этого он старался не смотреть прямо на огонь,
тем более что глядеть по  сторонам тоже  было интересно. На плоской песчаной
равнине  высились  циклопические постройки,  грубые  творения фараонов, а на
обширных пространствах между ними -- далеко  разнесенные исполинские гномоны
триангулированной стали, внутренние скелеты пирамид. Циферблат самых высоких
солнечных часов очерчивали  круговые рельсы диаметром  несколько сот  футов:
две  серебряные дуги бежали по блеклой земле, разрываясь там,  где указывала
время  черная тень башни. Лоуренс  проезжал  здания  поменьше; рядом с  ними
стояли овальные  цистерны.  Из клапанов наверху цистерн  с  шипением выходил
пар, но не поднимался вверх,  а  стекал по стенкам и  расползался по  земле,
кутая  солончаковую траву  в  серебряные  бушлаты. Тысяча  матросов в  белом
стояли оцеплением вокруг длинного пламени. Один из них поднял руку и помахал
Лоуренсу -- остановись, мол. Лоуренс притормозил и уперся ногой в песок. Они
с  матросом  некоторое время  друг  друга разглядывали,  потом  Лоуренс,  не
придумав  ничего  лучшего,  сказал:  «Я  тоже  из  ВМФ». Матрос,
видимо,  принял  какое  то решение. Он  отсалютовал  Лоуренсу  и  указал  на
маленькое строение сбоку от пламени.
     На фоне  зарева строение  казалось глухой  стеной, однако порой голубая
вспышка магнезии выхватывала  из темноты  его  окна,  прямоугольные  молнии,
многократно отраженные в  ночи.  Лоуренс снова  принялся  крутить  педали  и
поехал  мимо  строения,  огибая  толпу  фетровых  шляп, тычущих  в  блокноты
солидными авторучками,  фотографов с их огромными хромированными красавцами,
ряды   спящих,   укрытых   с  головой   простынями,   потного   человека   с
набриолиненными волосами,  который  мелом писал  на  черной  доске  немецкие
фамилии.   Наконец  он   объехал  здание  и  почуял   горячий  запах  масла,
почувствовал жар на лице и увидел иссушенную, скорченную траву.
     Ему предстал земной шар  --  не в живой коже  континентов и  океанов, а
только голый  скелет:  взорванные меридианы  стягивались  к ядру  оранжевого
пламени.  На фоне  огня  они казались тонкими и  четкими, как чертеж, однако
когда   Лоуренс   подъехал  ближе,  начала  прорисовываться   умная  система
шпангоутов и  стрингеров,  полая, как  птичья  кость. По  мере  удаления  от
полюсов они рано или  поздно начинали отклоняться от курса, или гнулись, или
просто ломались  и  висели  в  огне,  дрожа,  как  сухие  стебли.  Идеальную
геометрию нарушали также паутина тросов,  сплетение  электрических проводов.
Лоуренс едва не наехал на разбитую бутылку и решил дальше идти пешком, чтобы
поберечь  шины. Он положил велосипед передним  колесом на  алюминиевую вазу,
словно  выточенную на  токарном  станке,  --  из  нее свешивалось  несколько
обугленных  роз.  Трое  матросов  сцепили  руки  наподобие  трона  и   несли
человекоподобный  кусок  угля в  чистейшем  асбестовом одеянии.  Их  ботинки
задевали разветвленную сеть  канатов, тросов  и проволоки, вызывая  движение
травы и песка в десятках ярдов  впереди, справа, сбоку. Лоуренс  начал очень
осторожно  переставлять ноги  -- сначала  одну,  потом  другую, --  стараясь
проникнуться величием того, что видит. Из песка торчало  нечто вроде ракеты,
увенчанное зонтиком гнутых пропеллеров. Дюралевые стойки и трапы разлетелись
на  мили.  На  земле  валялся  раскрытый  чемодан, и  в  нем, как  в витрине
провинциальной  лавки, пара дамских  туфель; рядом  меню, обугленное в овал,
дальше --  покореженные  стенные  панели,  как  будто  с неба  рухнула целая
комната. На одной стене была огромная карта мира, где от Берлина разбегались
круги  к далеким и  близким  городам, на другой, фотографической, знаменитый
толстый немец улыбался среди цветов на фоне новехонького цеппелина.
     Через некоторое время Лоуренс перестал видеть что нибудь  новое, сел на
велосипед и поехал к Сосновой пустоши, но заблудился в темноте и добрался до
сторожевой  башни  уже после  рассвета. Впрочем, он ничуть  не  горевал, что
сбился с дороги, потому что думал про машину Тьюринга. В конце концов он все
таки  добрался  до озера, где  стояла палатка. Спокойная гладь алела в лучах
рассвета, как лужа крови. Алан Матисон  Тьюринг  и  Рудольф  фон  Хакльгебер
спали  на берегу, сложившись, как ложки,  еще  немного грязные после ночного
купания. Пока Лоуренс разводил костерок и готовил чай, они проснулись.
     -- Решил задачку? -- спросил Алан.
     --  Ты  можешь  превратить  свою Универсальную Машину Тьюринга в  любую
машину, меняя регистровки.
     -- Что меняя?
     -- Прости, Алан. Я думаю о твоей УМТ как о своего рода органе.
     -- А.
     -- После  этого машина  может выполнять любые  вычисления,  какие  тебе
угодно,  лишь  бы  лента  была достаточно длинной. Но,  черт  возьми,  Алан,
сделать такую длинную ленту, на которой можно  было  бы писать и стирать, --
жуткая морока. Машина Атанасова работала  только до определенного размера, и
тебе придется...
     -- Речь о другом, -- мягко сказал Алан.
     -- Ладно,  хорошо. Если  у тебя есть такая машина, то каждую конкретную
комбинацию регистров можно обозначить  числом -- цепочкой символов. А лента,
которую  ты в  нее  запускаешь, чтобы  начать вычисление,  -- другая цепочка
символов. Так  что это снова  Г?делево  доказательство: если любую возможную
комбинацию регистров  и  данных  на ленте  можно  представить в виде цепочки
чисел, значит, ты можешь  поместить все возможные цепочки в большую таблицу,
применить  к ней Канторов диагональный процесс,  и ответ:  да,  должны  быть
некоторые числа, которые нельзя пересчитать.
     -- A Entscheidungsproblem? -- напомнил Руди.
     -- Доказать или опровергнуть формулу  -- после того,  как ты зашифровал
ее  числом  --  значит  просто  рассчитать  это  число.   Значит,  ответ  --
нетНекоторые  формулы   нельзя   доказать   или  опровергнуть   механическим
процессом! Выходит, не так уж плохо быть человеком!
     До этих слов Алан казался довольным, потом его лицо вытянулось.
     -- Ну вот, теперь ты делаешь непрошеные допущения.
     -- Не слушай его, Лоуренс! -- сказал Руди. -- Сейчас он заявит, что наш
мозг -- машина Тьюринга.
     -- Спасибо, Руди, -- спокойно  ответил Алан.  --  Лоуренс, я утверждаю,
что наш мозг -- машина Тьюринга.
     -- Но ты доказал, что есть целый ряд формул, с которыми машина Тьюринга
не справляется!
     -- И ты это доказал, Лоуренс.
     -- А тебе не кажется, что мы можем то, чего не может машина Тьюринга?
     -- Г?дель с тобой согласен, Лоуренс, -- вставил Руди, -- и Харди тоже.
     -- Приведите пример, -- попросил Алан.
     -- Невычислимой функции, с которой человек справится, а машина Тьюринга
-- нет?
     -- Да. Только не  надо сентиментальной чепухи  про творчество.  Уверен,
Универсальная Машина Тьюринга способна демонстрировать поведение, которое мы
воспримем как творческое.
     -- Ну, не знаю... Буду думать.
     Позже, когда они ехали к Принстону, Лоуренс спросил:
     -- Как насчет снов?
     -- Вроде твоих ангелов в церкви?
     -- Примерно.
     -- Просто шум в нейронах, Лоуренс.
     -- А еще мне вчера ночью приснилось, что горел цеппелин.1


     Вскоре защитившись и уехав в Англию, Алан  прислал Лоуренсу пару писем.
В  последнем  он  сообщал  просто,  что  больше  не  сможет писать  «о
серьезном»,  и просил  не  принимать это на  свой счет. Лоуренс  сразу
догадался,  что  сообщество, к которому  принадлежит Алан, приставило  его к
полезному делу  -- скорее всего вычислять, как бы их не съели заживо соседи.
Интересно, какое применение найдет Америка ему?

     Он  вернулся  в  Айовский  Государственный,  подумывая  перевестись  на
математический факультет,  однако  делать  этого  не стал.  Все,  с  кем  он
советовался,  говорили,  что  математика,  как  и ремонт  органов,  --  дело
замечательное,  но надо  подумать  и  о хлебе насущном.  Лоуренс  остался на
инженерном  и  учился все  хуже  и  хуже,  пока в  середине последнего курса
деканат не порекомендовал ему заняться чем нибудь полезным, скажем, ремонтом
крыш. Лоуренс вылетел из колледжа в гостеприимные объятия ВМФ.
     Ему дали  тест на  проверку  умственных способностей. Первая задача  по
математике была такой:  порт  Смит на  100 миль выше  по  течению,  чем порт
Джонс. Скорость течения -- 5 миль в час. Скорость лодки -- 10 миль в час. За
какое время лодка доберется из порта Смита в  порт Джонс? За какое время она
проделает обратный путь?
     Лоуренс  тут  же  понял, что  задачка с  подвохом.  Нужно  быть  полным
идиотом,  чтобы предположить, будто течение увеличивает и уменьшает скорость
лодки  на 5  миль  в час.  Ясно,  что  5 миль  в час  -- всего лишь  средняя
скорость. Течение быстрее  в  середине реки,  медленнее -- у берегов;  более
сложные вариации следует  ожидать на излучинах  реки.  По  сути  это  вопрос
гидродинамики, который решается с помощью хорошо известных  дифференциальных
уравнений. Лоуренс нырнул в задачку  и быстро (или так ему казалось) исписал
вычислениями десять листов. По ходу он  осознал, что одна его посылка вместе
с  упрощенным  уравнением  Навье  Стокса приводит к  очень  занятной семейке
частных  дифференциальных  уравнений.  Он не  успел очухаться,  как  доказал
теорему.  Если  это не подтверждает  его  умственный уровень, то  что  тогда
подтверждает?
     Тут прозвенел  звонок и собрали работы. Лоуренс сумел  спасти черновик.
Он отнес  листок в  казарму, перепечатал на  машинке и отправил  в  Принстон
одному  из наиболее демократичных преподавателей математики,  который тут же
договорился о публикации в парижском журнале.
     Лоуренс получил два свежих бесплатных оттиска несколько месяцев спустя,
при  раздаче  почты на  борту линкора «Невада».  На  корабле был
оркестр, и Лоуренсу поручили играть в нем на глокеншпиле: тест  показал, что
ни на что более умное он не способен.
     Почта  прибыла  как  раз  вовремя -- еще  чуть чуть  и было  бы поздно.
«Невада»  вместе с  некоторыми  другими  линкорами  до  сих  пор
базировалась в Калифорнии, но  как раз сейчас  они выдвигались  на Гавайи, в
какой то Перл Харбор, показать япошкам, кто главнее.
     Лоуренс  так  и  не  понял,  чего  хочет  в  жизни;  ясно,  что служить
ксилофонистом на военном корабле на Гавайях в мирное время -- занятие далеко
не худшее. Самое трудное было иногда сидеть или маршировать на страшной жаре
да  порой  сносить  фальшивые  ноты  товарищей. Оставалась  куча  свободного
времени, которое Лоуренс тратил на разработку новых  теорем в области теории
информации. Они с Аланом и Руди набросали общий план того, что надо доказать
или  опровергнуть. Он  часто  думал,  что  делают Алан  и  Руди  в Англии  и
Германии, но написать им не  мог,  поэтому работал сам по себе. Когда  он не
играл  на глокеншпиле  и  не  доказывал  теоремы,  появлялись бары  и танцы.
Уотерхауз   опробовал   свою   штучку    в   действии,   подцепил   триппер,
вылечился1,  стал покупать презервативы --  как и все моряки. Так
трехлетние дети, потыкав в  ухо карандашом, убеждаются, что  это  больно,  и
после не тычут.
     Первый  год  пролетел для  Лоуренса почти  мгновенно. Нигде  нет такого
солнца и ленивого покоя, как на Гавайях.





     -- Филиппинцы -- добрые, мягкие, отзывчивые люди, --  говорит Ави, -- и
это хорошо, потому что многие из них носят под одеждой оружие.
     Рэнди в Токийском аэропорту, бредет по трапу с медлительностью, которая
бесит остальных пассажиров; все они  провели  последние полдня в алюминиевой
трубе,  закачанной  керосином. Чемоданы на колесиках грохочут по  специально
сконструированному -- в мелких бугорках, чтобы не скользил -- полу и толкают
Рэнди под колени. Рэнди держит возле уха  новый мобильник. По идее он должен
работать везде, кроме Соединенных Штатов. Это первый шанс его опробовать.
     -- Тебя отлично слышно, -- говорит Ави. -- Как полет?
     --  Нормально,   --  отвечает  Рэнди.  --  На  видеоэкране   показывали
анимированные карты.
     Ави вздыхает.
     -- Теперь на всех авиалиниях такие.
     -- Между Сан Франциско и Токио -- только остров Мидуэй.
     -- И что?
     -- Он висит перед глазами час за часом. МИДУЭЙ. Я думал, рехнусь.
     Рэнди  заходит  в  посадочный   сектор  на  Манилу  и  останавливается,
засмотревшись на  двухметровый телевизор  с  логотипом  крупнейшей  японской
компании  по  производству  бытовой  электроники.   На  экране   чудаковатый
мультипликационный профессор и  его  очаровательный песик отмечают галочками
все три пути передачи вируса СПИД.
     -- У меня для тебя кое что есть, -- говорит Рэнди.
     -- Валяй.
     Рэнди   смотрит   на    ладонь,   где   шариковой    ручкой    записана
последовательность букв и цифр.
     -- AF 10 06 Е9 99 ВА 11 07 64 С1 89 ЕЗ 40 8С 72 55.
     -- Готово, -- говорит Ави. -- Это из «Ордо»?
     -- Да. Ключ я послал тебе мейлом из Сан Франциско.
     -- Квартирный вопрос  по прежнему в стадии разрешения, -- сообщает Ави,
--   так   что   я    просто    забронировал    тебе   номер   в   гостинице
«Манила».
     -- Что значит «в стадии разрешения»?
     -- Филиппины -- одна из постиспанских стран, в которых нет четкой грани
между  бизнесом  и личными отношениями. Чтобы получить  квартиру, нужно  как
минимум жениться на девушке из семьи, чью фамилию носит одна из главных улиц
Манилы.
     Рэнди   занимает  место   в   зале  ожидания.  Сотрудники  аэропорта  в
невероятных фуражках вылавливают глазами филиппинцев с лишней ручной кладью,
заставляют их  заполнить бирки и сдать вещи. Филиппинцы закатывают глаза и с
тоской смотрят в  окно. Однако большая часть ожидающих -- японцы, бизнесмены
или туристы. Они  смотрят  поучительный видеоролик о том, как  подвергнуться
ограблению в чужой стране.
     -- Ух ты! -- говорит Рэнди, глядя в окно. -- Еще один 747 й на Манилу.
     -- В  Азии  ни одна уважающая себя компания  не станет мараться обо что
нибудь меньше 747 го,  -- буркает Ави. -- Если  тебя попытаются запихнуть  в
737  й или, Боже  упаси, в «Эйрбас», беги, не останавливаясь, от
посадочной  стойки  и  звони  мне  на  пейджер,  чтобы  я  эвакуировал  тебя
вертолетом.
     Рэнди смеется.
     Ави продолжает:
     -- Теперь слушай. Гостиница очень старая,  очень роскошная,  но  она  у
черта на куличках.
     -- Зачем строить роскошный отель у черта на куличках?
     -- Место историческое -- у моря, на самом краю Интрамурос.
     Рэнди хватает университетского  испанского, чтобы  перевести:  «В
стенах».
     -- В 1945 м японцы стерли Интрамурос с лица земли, --  говорит Ави.  --
До основания. Все бизнес  отели и офисные здания  -- в новом районе  Макати,
гораздо ближе к аэропорту.
     -- А ты хочешь устроить наш офис в Интрамурос.
     --   Как  ты   угадал?  --   Ави   слегка  задет.   Он  гордится  своей
непредсказуемостью.
     -- Обычно я интуицией не блещу, -- извиняется Рэнди, -- но я тринадцать
часов провел в  самолете.  Мои  мозги были вывернуты наизнанку и повешены на
просушку.
     Ави начинает  сыпать заготовленными оправданиями: в Интрамурос  офисные
площади  дешевле. Ближе  к министерствам.  Макати,  суперсовременный деловой
район, изолирован от реальных Филиппин.
     Рэнди пропускает все это мимо ушей.
     -- Ты хочешь работать в Интрамурос, потому что его стерли с лица земли,
а ты одержим Холокостом, -- тихо и без всякой подначки говорит наконец он.
     -- Да. А что? -- отвечает Ави.


     Рэнди  смотрит в иллюминатор «Боинга 747» рейсом на Манилу,
потягивает  слабоалкогольный  японский  напиток, изготовленный  из  пчел (по
крайней мере они нарисованы на банке), и  жует что то непонятное (стюардесса
сказала: «японская еда»). Небо  и океан одного цвета -- синие до
ломоты в зубах. Самолет  летит так  высоко,  что  сверху и снизу  одинаковое
бурление дождевых облаков. Облака вырастают над горячим Тихим океаном, будто
внизу беспрерывно рвутся линкоры. Скорость и мощь,  с которыми они набухают,
пугающи. Облака  причудливы  и многообразны, как  глубоководные организмы, и
каждое,  по убеждению Рэнди, не менее  опасно для самолета, чем  отравленный
бамбуковый кол -- для босоногого пешехода. Он  вздрагивает, заметив на крыле
красно оранжевый круг -- японскую «фрикадельку». Как будто попал
в старый военный фильм.
     Он   включает  ноутбук.  Во   «Входящих»   скопилась   уйма
шифрованных сообщений от Ави. Это крохотные файлики, которые Ави в последние
три дня кидал всякий раз, как у него возникала очередная мысль. Ясно,  что у
Ави  портативное  устройство, которое разговаривает  с  Интернетом по радио.
Рэнди  запускает программу, которая формально  называется  «Новус Ордо
Секлорум»,    но    которую   все    для    краткости   зовут   просто
«Ордо». Это довольно натужный каламбур,  основанный  на том, что
задача «Ордо» как криптографической программы -- составлять биты
в Новом Порядке, а излишне любопытному правительству потребуются Века, чтобы
их расшифровать. На экране возникает растровое изображение Великой пирамиды,
на ее вершине медленно материализуется всевидящее око.
     «Ордо» можно использовать двумя способами. Самое простое --
расшифровать  сообщения, записать на жесткий  диск открытый текст и  читать,
когда  вздумается. Проблема (если вы  --  параноик) в  том,  что  любой, кто
доберется  до   жесткого  диска,  сможет  прочитать  эти  файлы.  Манильские
таможенники  решат  проверить  комп  на  предмет детской  порнографии.  Или,
обалдев от смены часовых поясов, Рэнди забудет  ноутбук в  такси. Поэтому он
запускает  «Ордо»  в   текущем  режиме,  когда  открытый   текст
появляется  в  окне,  а при закрытии окна стирается из  памяти и с  жесткого
диска.
     Тема первого сообщения от Ави: «Принцип 1».


     Мы  ищем, где работает математика. Что это значит?  Что  рост  насел.  круто
пойдет вверх --  это можно проследить просто по графикам, -- а среднедушевой
доход  взлетит, как  в Японии, на  Тайване,  в Сингапуре.  Умножаем одно  на
другое  и  получаем экспоненциальный рост, на котором мы заработаем охуенные
деньги еще до того, как перевалим сороковник.


     Имеется в  виду двухлетней давности  разговор между Рэнди и  Ави, когда
Ави  и  впрямь  рассчитал  некое  численное  выражение  для  «охуенных
денег». Это не постоянная величина, скорее ячейка в таблице, связанная
с произвольным  количеством постоянно  колеблющихся  экономических факторов.
Иногда,  работая на  компьютере, Ави запускал  таблицу  в отдельном окошке в
углу, чтобы постоянно видеть текущее значение «охуенных денег».
     Второе  сообщение,  отправленное  двумя   часами  позже,   озаглавлено:
«Принцип 2».


     Два: выработать технологию,  в которой никто не сможет с нами конкурировать.
На данный  момент это сетевые  дела. В сетевых делах мы размазываем весь мир
по стенке. Это даже не смешно.


     На   следующий  день  Ави  отправил  сообщение,  озаглавленное   просто
«Еще». Наверное, забыл, сколько принципов уже сформулировал.


     Еще принцип: на этот раз мы удерживаем  контроль  над корпорацией.  То  есть
оставляем себе по меньшей мере 50% акций. Как можно меньше внешних вливаний,
пока мы не наберем стоимость.


     «Меня  можешь  не  убеждать», --  бормочет  про себя Рэнди,
читая дальше.


     Это  определяет характер бизнеса, которым мы  займемся. Забудь  про все, что
требует больших начальных вложений.


     Лусон -- горы в черно зеленых  джунглях с прожилками рек, которые с тем
же успехом могут  оказаться  грязевыми потоками.  Там,  где матросское сукно
океана находит на солдатское сукно  берега, вода пронзительно бирюзовая, как
в бассейне. Дальше  к  югу горы  возделаны, полосы ярко красной почвы -- как
свежие надрезы. Однако большая  часть склонов покрыта растительностью, вроде
тех зеленых катышков, которыми  на моделях железных дорог покрывают холмы из
папье маше; на огромных пространствах -- никаких признаков, что человечество
существует.  Ближе   к   Маниле   склоны   вырублены,  усеяны   постройками,
располосованы высоковольтными линиями.  Рисовые поля -- как  лужицы. Поселки
лепятся вокруг центрального ядра -- крестовой церкви под хорошей крышей.
     Картина теряет четкость -- самолет входит  в слой смога над городом. Он
запотевает,  как  исполинский  стакан чая  со льдом. Вода  сбегает  ручьями,
собирается в пазах, брызжет с выдвинутых закрылков.
     Вираж -- и они над Манильским заливом в бесконечных ярко алых разводах.
Вода цветет. Нефтяные танкеры тащат за собой длинные радужные хвосты. Каждая
бухточка забита  узкими малайскими лодками, похожими  на  ярко  раскрашенные
доски для серфинга.
     И  вот  уже посадочная полоса МАНА --  Международного  аэропорта  Ниной
Акино.  Охранники  и  полицейские  различного  ранга  с  винтовками М 16 или
помповыми  ружьями,  в бурнусах из  носовых платков, пришлепленных  к голове
американскими   бейсболками.   Человек   в  ослепительно  белой  форме   над
гофрированным  зевом  трапа  простирает  руки с  флуоресцентными  оранжевыми
жезлами,  словно  Христос,  благословляющий  грешный  мир.  Грозовой  воздух
тропического пекла начинает сочиться через вентиляцию  в самолет. Все мокнет
и обвисает.
     Рэнди в  Маниле.  Он достает паспорт из нагрудного кармана рубашки. Там
написано: РЭНДАЛЛ ЛОУРЕНС УОТЕРХАУЗ.


     Вот как возникла корпорация «Эпифит».
     -- Приготовься вздрогнуть! -- сказал Ави.
     Номер высветился на  пейджере,  когда  Рэнди  сидел  в кабаке у  моря с
друзьями  своей  девушки. В  таком  месте, где каждый  день распечатывают на
лазерном принтере новое  меню (на имитации пергамента, 100% вторсырья),  где
люминесцентные  соусы  --  словно  тонкие  линии  осциллограмм,  где  подают
экзотические продукты, ограненные наподобие драгоценных камней и уложенные в
архитектурные шедевры. Весь обед Рэнди  боролся  с желанием, пригласить кого
нибудь из друзей Чарлин (любого, без разницы) на улицу и дать ему в морду.
     Он взглянул на пейджер,  ожидая увидеть привычный телефон компьютерного
центра «Трех  сестер».  Номер Ави шарахнул  его  по мозгам,  как
число 666 -- религиозного фанатика.
     Через  пятнадцать  секунд Рэнди  был на  улице и  засовывал карточку  в
телефон автомат, словно  убийца, проводящий опасной бритвой  по шее пузатого
политика.
     --  Повеления исходят  свыше, -- объявил Ави. -- Сегодня они исходят от
меня.
     -- Чего ты  хочешь? --  спросил Рэнди  холодно,  почти враждебно, чтобы
скрыть сосущее волнение.
     -- Возьми билет до Манилы, -- ответил Ави.
     -- Я должен прежде поговорить с Чарлин, -- сказал Рэнди.
     -- Ты сам в это не веришь, -- заметил Ави.
     -- Мы с Чарлин живем много лет...
     -- Десять. Ты на ней не женился. Иди за билетом.
     (Через  семьдесят  два  часа он  будет в Маниле смотреть  на Однотонную
флейту.)
     -- Вся Азия гадает,  когда Филиппины вылезут из дерьма, -- сказал  Ави.
-- Это произойдет еще до конца девяностых.
     (Однотонная  флейта  --  первое,   что  вы  видите,  пройдя  паспортный
контроль.)
     --  Меня осенило,  когда я  сошел  с самолета в Международном аэропорту
Ниной Акино. -- Последние два слова слились у Ави в одно резкое восклицание.
-- Ты знаешь, что у них там отдельные коридоры?
     -- Догадываюсь, -- ответил Рэнди. Параллелепипед слабообжаренного тунца
сделал кульбит у него в желудке. Возникло извращенное желание купить двойной
стаканчик  мороженого.  Рэнди  путешествовал  гораздо  меньше,  чем  Ави,  и
довольно смутно представлял, о каких коридорах речь.
     -- Ну,  знаешь,  один  для  своих граждан,  один для иностранцев. Может
быть, еще один для дипломатов.
     (Сейчас,  дожидаясь, пока ему проштампуют паспорт, Рэнди  видит все это
своими глазами. В кои то веки он  не досадует на задержку.  Соседний коридор
--  для  ЗКР,   и   Рэнди   их  изучает.   Это   будущий   рынок  корпорации
«Эпифит». По большей  части  молодые  девушки,  многие одеты  по
моде,  но  все  равно  с  некоторой  скромностью,  привитой  в  католическом
пансионе. Они устали от перелета, устали от долгого ожидания, они сутулятся,
потом резко  выпрямляются и вскидывают  точеный подбородок, словно невидимая
монахиня идет вдоль очереди, хлопая их линейкой по наманикюренным пальцам.)
     Однако семьдесят два часа назад он толком не понял,  о чем Ави говорит,
поэтому сказал только:
     -- Да, видел.
     -- В Маниле отдельный коридор для возвращающихся ЗКР!
     -- ЗКР?
     --  Заморских  контрактных  работников.   Филиппинцы  устраиваются   за
рубежом, потому что сами  Филиппины никак не вылезут из дерьма. Горничными и
няньками  в  Саудовской  Аравии,  анестезиологами  и медсестрами  в  Штатах,
певичками в Гонконге, проститутками в Бангкоке.
     -- Проститутками в Бангкоке? -- Там то уж Рэнди был и слегка ошалел  от
мысли, что кто то экспортирует шлюх в Таиланд.
     -- Филиппинки  -- самые  красивые. -- Ави понизил голос.  -- В них есть
злость, поэтому  они куда привлекательнее для заезжего бизнесмена мазохиста,
чем  улыбающиеся  тайские телки. -- Оба понимали,  что это полная лажа:  Ави
человек семейный и своего опыта в данной области не имеет. Рэнди не стал ему
этим тыкать; умение Ави экспромтом гнать лажу -- главный залог того, что они
сделают охуенные деньги.
     (Теперь,  когда он  здесь,  есть  соблазн  угадать, кто  из  девушек  в
коридоре ЗКР --  путаны. Однако  Рэнди  понимает,  что  все  равно ошибется,
поэтому расправляет плечи и направляется к желтой полосе.
     На пути от паспортного контроля  к  ограждению правительство расставило
стеклянные  витрины с  экспонатами,  демонстрирующими величие домагеллановой
культуры Филиппин. В  первой из них  piиce de rйsistance.1 резной
деревянный  инструмент  с длинной  аннотацией на  тагальском. Ниже,  мелкими
буквами, английский перевод: «Однотонная флейта».)
     -- Филиппины природно ограждены, -- продолжал Ави. -- Знаешь, какая это
редкость? Когда ты видишь  природно огражденную среду,  Рэнди,  ты ныряешь в
нее, как голодный хорек в трубу с сырым мясом.
     Несколько  слов  про Ави. Семья  его отца  чудом  выбралась  из  Праги:
типичные центральноевропейские евреи,  поистине уникальные только  тем,  что
остались живы. Однако предки его матери были невероятно странные криптоевреи
из Нью  Мексико; три сотни  лет  они жили в прерии, скрывались от  иезуитов,
стреляли гремучих змей и  ели дурман вонючий;  они выглядели, как индейцы, и
разговаривали, как ковбои. Соответственно в  отношениях с другими людьми Ави
постоянно вибрировал, как струна. По большей части он держался очень вежливо
и  корректно, чем  производил большое впечатление на бизнесменов -- особенно
японских, -- но периодически взрывался, как будто ему прищемили хвост. Рэнди
скоро к этому приспособился, вот почему Ави звонил ему в такие минуты.
     --  Успокойся!  -- сказал Рэнди,  глядя,  как мимо проехала на  роликах
загорелая девушка. -- Природно огражденные, говоришь?
     -- Покуда Филиппины не вылезут из дерьма, у них будет куча ЗКР. Все они
хотят общаться с родственниками.  У филиппинцев очень прочные  семейные узы.
По сравнению с ними евреи -- замкнутые эгоисты.
     -- О’кей. Ты лучше меня знаешь и тех, и других.
     --  Они  сентиментальны и  любвеобильны настолько, что легко вызывают у
нас смех.
     -- Не ощетинивайся, -- сказал Рэнди. -- Я не собираюсь смеяться.
     --   Будешь  смеяться,  когда  услышишь,  как  они  по  радио  передают
музыкальные приветы родным. Однако, если честно, в этом смысле нам есть чему
у них поучиться.
     -- Сейчас ты близок к тому, чтобы читать мне проповедь.
     -- Прости, -- совершенно искренне ответил Ави. Его жена вес четыре года
их брака была почти  беспрерывно беременна. Он с каждым днем  становился все
религиознее и  ни  в одном  разговоре не  мог  обойти  Холокост.  Рэнди  был
холостяк на грани разрыва с подружкой.
     -- Я тебе верю. Ничего, если я возьму билет бизнес класса?
     Ави его не услышал, и Рэнди счел, что это означает «да».
     -- Покуда дела обстоят так, будет огромный рынок для пинойграмм.
     -- Пинойграмм?
     -- Бога ради, не произноси вслух!.. Пока мы говорим,  я заполняю заявку
на  торговую  марку. -- Рэнди слышал  стрекот  на  заднем  плане  -- клавиши
стучали с такой  быстротой, словно Ави просто  держит  клавиатуру в  бледных
худых руках  и трясет  ее что есть  мочи.  -- А  если филиппинская экономика
встанет на ноги, то мы увидим взрывной рост телекоммуникаций, как и в других
брас.
     -- Брас?
     -- Бэ эр а эс. Быстроразвивающихся азиатских странах. Так или иначе, мы
в выигрыше.
     -- Я так понял, ты затеваешь что то связанное с телекоммуникациями?
     -- В яблочко. --  На заднем плане закашлялся и заплакал ребенок. -- Мне
надо идти, -- сказал  Ави.  --  У  Шломо  опять  обострилась  астма.  Запиши
отпечаток.
     -- Отпечаток?
     -- Моего ключа. Для электронной почты.
     -- «Ордо»?
     -- Ага.
     Рэнди вытащил шариковую ручку и, не найдя бумаги, подставил ладонь.
     -- Пишу.
     -- 67 81 А4 АЕ FF 40 25  9В 43 0Е 29 8D 56  60 Е3 2F,  -- и Ави повесил
трубку.
     Рэнди вернулся  в  ресторан. По пути к  столику он  попросил  официанта
принести полбутылки хорошего красного  вина. Чарлин услышала  и нахмурилась.
Рэнди  по прежнему думал про врожденную злость  и не увидел в ее лице ничего
похожего, только  готовность поучать, как у всей их компании.  Господи! Пора
сваливать из Калифорнии, осознал он.







     Держит ребенка --

     Глаза светлее огня.

     Оркестр -- льдышки слез.


     Четвертый полк морской пехоты  марширует под музыку  Джона Филипа Сузы,
что для каждого морпеха должно быть  второй натурой. Однако  четвертый  полк
слишком  долго  стоял  в  Шанхае (а  это  не чертоги Монтесумы  и  не  пляжи
Триполи1)  -- дольше,  чем  морпехам  стоит  оставаться на  одном
месте,  и Бобби уже видел, как  его сержант, некто  Фрик,  блюет от опиумной
ломки.
     Шафто идет рядом со взводом, якобы присматривая за ребятами, а на самом
деле смотрит на Шанхай.
     Шанхай смотрит на  него  и  по большей части рукоплещет  стоя. Конечно,
есть  уличные  мальчишки, для которых вопрос чести  -- показать, что  они не
боятся морской  пехоты.  Эти корчат рожи,  свистят, пускают шутихи, что тоже
действует на нервы. Европейцы аплодируют. Целая шеренга русских танцовщиц из
балета  Дельмонте,  все  в пачках, посылают  воздушные  поцелуи. Большинство
китайцев стоят с каменными лицами; как  подозревает Бобби Шафто, это значит,
что они до смерти перепуганы.
     Хуже  всего женщины  с  наполовину белыми  детьми. Некоторые  из  них в
истерике  и, невзирая на  приклады,  бросаются на  плотные  шеренги  морских
пехотинцев. Однако  большая часть стоит  неподвижно, со светлоглазыми детьми
на руках, высматривая  в рядах и шеренгах виновную сторону. Все они слышали,
что было в Нанкине,  когда  его заняли японцы, и понимают: вполне  вероятно,
что  очень  скоро  от  детей  и  от  них  самих  останется  лишь  неприятное
воспоминание в голове какого то бойца американской морской пехоты.
     Это действует на Шафто: он охотился на оленей в Висконсине и видел, как
те ковыляют по  снегу,  истекая кровью. Он видел, как человек погиб во время
учений на Пэррис Айленд. Он видел груды тел в Янцзы после Инцидента на мосту
Марко Поло,  видел, как  беженцы из  Нанкина  умирают от голода в шанхайских
канавах. Он сам убивал  людей, штурмовавших канонерку, которую его поставили
защищать. И все же он не видел и  не увидит ничего  страшнее, чем окаменелые
китаянки  с белыми детьми на  руках,  не мигающие,  даже когда  рядом рвутся
шутихи.
     Так думает Шафто, пока не переводит взгляд на морпехов, которые смотрят
в толпу и видят собственные  лица, младенчески  пухлые,  в  грязных  потеках
слез. Для кого то это шутка. Однако немало морпехов вышли сегодня  из казарм
здоровыми крепкими  людьми и по пути  к  набережной  лишились  рассудка. Они
этого не показывают, но Шафто видит: что то сломалось.
     Лучшие люди полка -- в раздрае. Даже  те, кто, как Шафто, не завел себе
китаянок, оставляют позади многое: дома с горничными, чистильщиками  обуви и
кули, женщин  и опиум практически  задарма. Они не знают, куда их  везут, но
ясно,  что их двадцать один  доллар в месяц туда не доедет.  Будут  казармы,
придется самим чистить  себе ботинки. Они  отрезаны от мира, которого больше
не  увидят,  мира, в котором были королями. Теперь они снова морская пехота.
Это  по  душе  Шафто,  которому нравится  быть  морпехом. Хотя многие  в МПФ
поседели, так и не полюбив службу.
     Виновные  ныряют  в   кубрик.  Шафто  остается   на  палубе.  Канонерка
отваливает  от  Банда  и  направляется  к  эсминцу  «Августа»  в
фарватере.
     Банд забит зеваками. На  фоне пестрой толпы резко выделяется однотонная
группа  в военной форме.  Японские солдаты пришли саркастически проститься с
коллегами  янки. Шафто  легко  находит глазами самого высокого и плечистого.
Гото Денго машет ему рукой.
     Шафто снимает каску и тоже машет.  Потом, под влиянием порыва -- просто
из куража -- бросает каску в голову Гото Денго. Каска летит чуть в  сторону,
и  Гото Денго  сбивает с  ног десяток  товарищей, чтобы ее поймать. Судя  по
всему, им лестно и забавно быть сбитыми с ног Гото Денго.
     Через двадцать секунд  над живым  космосом Банда проносится комета. Она
подпрыгивает  на  деревянной  палубе.  Классный  бросок.  Гото  Денго  рукой
сопровождает подачу. Это  камень, обвязанный белой лентой. Шафто подбегает и
наклоняется. Лента -- та самая повязка  в тысячу стежков (вроде бы он снимал
такие с бесчувственных японцев, но ни разу не удосужился сосчитать  стежки),
какие   самураи   носят   на  счастье:   в  середине   красный   кружок   --
«фрикаделька»,  по  сторонам  что то написано по  японски. Шафто
отвязывает ленту от камня и вдруг понимает: это не камень, а граната! Однако
добрый старый  Гото Денго просто пошутил: чека не выдернута. Славный подарок
на память.


     Свое  первое хайку (декабрь  1940)  Шафто кое как соорудил из  Заповеди
Морпеха:


     Моя винтовка.

     Таких много, но эта

     Винтовка моя.


     Хайку  написано  при  следующих  обстоятельствах.  Шафто   и  остальной
четвертый  полк  расквартировали  в  Шанхае,  чтобы  охранять  Международное
поселение и патрулировать Янцзы. Его взвод только что вернулся из Последнего
Патруля -- тысячемильной разведки боем через то, что осталось от Нанкина, до
Уханя и  назад. Морская  пехота  патрулировала Янцзы, начиная с  Боксерского
восстания, во времена гражданской войны и всего такого. Однако в конце  1940
года, когда нипы1 уже хозяйничали во  всем северо западном Китае,
большие  чины  в  округе Колумбия  наложили  в  штаны  и  велели  прекратить
патрулирование.
     Старые морпехи вроде Фрика уверяют, будто видят  разницу между бандами:
толпами  голодных  крестьян,  националами,  красными  партизанами  и  хорошо
организованными  шайками. Для Шафто все  они  --  вооруженные  гады, которые
хотят отхватить кусок от  Янцзыйского Речного Патруля. Последний рейд был та
еще  прогулочка. Однако  все  позади,  и  они  вернулись в Шанхай  --  самое
безопасное место в Китае,  в сто раз более опасное, чем самое  опасное место
Америки. Шесть часов назад они выгрузились с канонерки, забурились в кабак и
только  сейчас  вышли  на  улицу, решив, что пора по девочкам.  По  пути  им
попался японский ресторанчик.
     Бобби  Шафто и прежде заглядывал туда через окно, смотрел на человека с
ножом  и  пытался понять, чего  тот хреначит. По всему выходило,  что  режет
сырую рыбу, кладет на комочки риса и дает нипам по другую сторону стойки,  а
те едят и нахваливают.
     Наверное, это  был  обман зрения,  и рыбу  заранее  готовили в  дальнем
помещении.
     Шафто мучился  почти год. Когда  кодла  пьяных морпехов  шла  мимо,  он
замедлил шаг, чтобы еще раз взглянуть в окошко и, может быть,  выяснить  что
нибудь новое. Он мог  поклясться, что рыба -- ярко  алая, то есть совершенно
точно сырая.
     Приятель, Родc из  Шрифпорта,  увидел, куда  он смотрит,  и спросил, не
слабо ли зайти. Другой рядовой, Говицки из Питсбурга, с ходу предложил пари.
     Шафто цыкнул зубом  и задумался. Он уже давно решил,  что  когда нибудь
непременно зайдет.  Он  --  снайпер разведчик, в его  природе --  откалывать
такие штуки,  однако  его  научили и другому: тщательно осмотреть местность,
прежде чем в нее выдвинуться.
     Ресторан был на три четверти  полон японскими военными.  У стойки,  где
повар резал явно сырую рыбу, наблюдалось заметное скопление офицеров -- если
у тебя  только  одна  граната,  надо бросать  туда.  Большую часть помещения
занимали длинные столы, за которыми солдаты пили из дымящихся чашек лапшевый
суп. На них Шафто обратил особое внимание, понимая, что это они будут лупить
его вусмерть секунд  через шестьдесят. Некоторые сидели поодиночке и читали.
Несколько  человек  сгрудились  в  углу и  слушали рослого  малого,  который
рассказывал какую то историю или анекдот.
     Чем  дольше  Шафто  оценивал  обстановку,  тем  больше Родс  и  Говицки
убеждались, что он и вправду войдет. Они зашумели и позвали других морпехов,
которые уже ушли на квартал вперед, к борделю.
     Шафто увидел, как они возвращаются. «А хули», --  сказал он
и вошел  в ресторан. Позади раздались  удивленные возгласы. В тот миг, когда
Шафто перешагнул порог японского ресторана, родилась легенда.
     Все  нипы повернулись в его  сторону. Если они и были  удивлены, то  не
подали  виду.  Повар  за  стойкой  начал  выкрикивать  какое  то  ритуальное
приветствие и осекся,  заметив,  кто вошел.  Тип в  дальнем  углу -- рослый,
розовощекий -- продолжал рассказывать свой анекдот.
     Шафто кивнул всем и никому,  подошел  к ближайшему  свободному  стулу у
стойки и сел.
     Ребята думали дождаться, пока подойдет вся кодла, ввалиться в ресторан,
опрокинуть  несколько  стульев  и  разлить   суп.  Однако  Шафто  перехватил
инициативу и вошел один, как пристало снайперу разведчику. И еще потому, что
он -- Бобби Шафто и хотел провести внутри несколько спокойных минут, пока не
началась буча.
     Разумеется,  помогло,  что он  был  в  состоянии медленного  вдумчивого
опьянения, а не  буянил. От него наверняка несло пивом (немцы в Цинтао варят
пиво с совершенно висконсинским вкусом, а он тосковал по дому). Однако он не
орал и не громил мебель.
     Повар лепил свои кусочки и делал вид, будто не  замечает Шафто. Офицеры
у стойки некоторое время холодно  его изучали, потом  переключились на  еду.
Шафто  оглядел  ряды  сырой рыбы на колотом льду за  стойкой,  обвел глазами
ресторанчик.  Тип  в  дальнем  углу  говорил  короткими  фразами,  читая  по
блокнотику.   Он   произносил  девять  десять   слов,  потом  его  слушатели
переглядывались, улыбались или морщились, иногда даже  хлопали. На похабщину
было не похоже. Он говорил точно и выразительно.
     Черт! Он  читает  стихи! Шафто не понимал  слов, тем не менее, судя  по
звуку, это были стихи. Без рифмы, правда, но у нипов все не по людски.
     Он  поймал  на  себе  взгляд  повара,  прочистил  горло  --  совершенно
напрасно, потому  что не  знал японского. Показал пальцем на  алую  рыбу  за
стойкой, поднял два пальца.
     Все изумились, что американец и впрямь сделал заказ. Напряжение чуточку
разрядилось. Повар принялся  за  дело, соорудил два кусочка и  уложил  их на
деревянную подставочку.
     Шафто учили есть  насекомых, откусывать головы цыплятам. Он решил,  что
справится. Взял кусочек пальцами, как нипы, съел. Оказалось, вкусно. Заказал
еще два, другого сорта. Тип в углу по прежнему читал стихи.  Шафто съел свои
кусочки  и заказал еще.  Почти на десять секунд, ощущая вкус рыбы на языке и
слушая  стихи, он почувствовал себя по настоящему уютно и забыл,  что  всего
лишь провоцирует безобразную драку на межрасовой почве.
     Третий заказ  выглядел иначе: на  кусочках сырой рыбы лежали прозрачные
лепестки чего то мокрого и блестящего. Вроде промасленной оберточной бумаги.
Шафто некоторое время пялил глаза, пытаясь уяснить, что это за фигня; ничего
похожего он прежде не видел. Он огляделся. Нипы такого не ели, и понять, как
с этим обращаться, было нельзя.
     Черт,  они  же офицеры.  Может,  кто  нибудь хоть  немного  кумекает по
английски?
     -- Простите. Это что? -- спросил Шафто, приподнимая пленочку.
     Повар  нервно посмотрел на  него и  повел глазами,  взглядом  опрашивая
посетителей. Последовало недолго обсуждение. Наконец офицер в  дальнем конце
стойки, лейтенант флота, встал и заговорил с Шафто.
     -- Водоросль.
     Шафто не понравился  тон  -- враждебный и  мрачный. Вместе с выражением
лица это означало: «Где тебе, деревенщине, понять, вот  и  считай, что
это водоросль».
     Шафто  сложил руки  на коленях, несколько секунд разглядывал водоросль,
потом поднял глаза на лейтенанта, по прежнему бесстрастно его созерцавшего.
     -- Какая водоросль, сэр?
     Посетители  начали  многозначительно переглядываться,  словно  семафоры
заработали перед морским сражением. Чтение стихов  прекратилось, из дальнего
конца комнаты стали подходить солдаты. Тем временем лейтенант перевел вопрос
Шафто остальным,  и  те  принялись  вдумчиво  его обсуждать,  словно  важное
политическое заявление Франклина Делано Рузвельта.
     Лейтенант обменялся несколькими словами  с поваром  и снова взглянул на
Шафто.
     -- Он говорит, расплатиться сейчас.
     Повар протянул руку и потер большой и указательный пальцы.
     За годы  в Янцзыйском  Речном  Патруле Бобби Шафто  приобрел  титановые
нервы и безграничную веру в товарищей, поэтому  подавил желание обернуться и
посмотреть  в окно. Он и  без  того знал,  что там: морпехи плечом  к плечу,
готовые  за него умереть. Шафто почесал новую татуировку на руке -- дракона.
Скрип  грязных  ногтей  по  свежим  рубцам  отчетливо прозвучал  в  затихшем
ресторане.
     --  Вы  не ответили на  мой вопрос, -- сказал Шафто, с пьяной четкостью
выговаривая слова.
     Лейтенант  перевел.  Последовало  новое  обсуждение,  на  этот  раз  --
короткое и решительное. Шафто понял: сейчас его вышвырнут. Расправил плечи.
     Нипы молодцы:  до того, как  схватить  Шафто, они  высыпали на улицу  и
завязали бой  с морпехами.  Упреждающий  маневр  не дал ребятам  ворваться в
ресторан,  что  нарушило  бы  офицерскую  трапезу, а в случае  успеха еще  и
причинило бы немереный  материальный ущерб. В следующий  миг по меньшей мере
трое ухватили Шафто  сзади и  выдернули со стула. Взлетая  на воздух,  Шафто
успел поглядеть лейтенанту в  глаза и спросить: «Насчет  водоросли это
что, параша?»
     Примечательного  в драке  было лишь  то, что  Шафто  успели  вынести на
улицу, прежде  чем пошла настоящая свалка. Дальше началась обычная потасовка
между американцами  и нипами -- Шафто в нескольких таких участвовал. Короче,
американский мордобой против японской драчки.
     Шафто  скорее  борец,  чем боксер, и  в  этом  было  его  преимущество.
Большинство  морпехов  дрались  на  кулачках, в стиле маркиза  Квинсбери,  а
против  нипов это не работает.  Шафто  не  обольщался  насчет  своего умения
боксировать, он  просто опускал голову и  пер,  как бык.  Правда, он успевал
несколько  раз получить по шее, но потом, как правило, хватал  противника  и
валил  на  мостовую.  Дальше следовала пара ударов  в челюсть,  и  противник
просил пощады.
     Едва его вынесли из  ресторана,  ребята бросились  на обидчиков.  Шафто
остался один  на один  с нипом по  меньшей мере  своего роста, что вообще то
необычно. Кроме того, он был крепко сложен --  не как борец сумо, скорее как
регбист.  Стервец оказался по  настоящему силен  -- Шафто  понял,  что  дело
плохо.  Система боя у него была не американская и (как Шафто почувствовал на
себе) включала нечестные приемы -- захваты и быстрые удары в главные нервные
центры. Пьяный зазор  между мозгом и телом Шафто под этим  натиском довольно
скоро превратился в  пропасть. Через  некоторое время  он лежал на мостовой,
беспомощный, парализованный, глядя в пухлое лицо противника.  Ба, да это тот
самый,  который в  ресторане читал стихи.  Классно  дерется  для  поэта. Или
наоборот.
     -- Это не водоросль, -- сказал здоровенный нип. Лицо у него было, как у
ловко напроказившего  мальчишки. -- По английски это, может быть,  тыква? --
Он повернулся и пошел в ресторан.
     Здесь легенда заканчивается. Остальные  морпехи не знают: встреча Бобби
Шафто и Гото Денго была не последней. У Шафто осталось множество вопросов по
таким разным  темам,  как водоросли, поэзия и приемы рукопашного боя. Он без
труда  разыскал  Гото  Денго -- просто заплатил  китайским мальчишкам, чтобы
следили за  подозрительным  японцем и сообщали, где тот  бывает. Выяснилось,
что Гото  Денго с несколькими друзьями  каждое  утро  в  определенном  парке
упражняются в своей драчке. Шафто убедился, что завещание в порядке, написал
последнее письмо  родителям, братьям  и  сестрам в Окономовок, отправился  в
парк, заново представился удивленному Гото Денго и предложил себя в качестве
живой  боксерской груши.  Нипов  повеселила  его  ублюдочная самозащита,  но
восхитила стойкость, так что за небольшую цену в несколько сломанных ребер и
пальцев Бобби  Шафто  прошел начальный курс японской драчки, которая зовется
дзюдо.  Со  временем  они  стали вместе  ходить в бары  и  рестораны.  Шафто
научился отличать  четыре разновидности водорослей, три разновидности рыбьей
икры и  несколько оттенков нипской поэзии. Конечно, он не  понимал, чего они
лопочут, однако мог считать слоги, а  как он понял,  ничего больше в нипской
поэзии нет.
     Впрочем,  от этих  знаний  не  много  проку, как  и  вообще от  нипской
культуры, потому что в скором времени ему предстоит их убивать.
     В благодарность Бобби Шафто научил Гото Денго не подавать по  девчачьи.
Многие нипы  хорошо играли в бейсбол и веселились, когда их верзила приятель
позорно мазал.  Шафто научил Гото  Денго  встать  боком,  развернуть плечи и
дослать  подачу.  Последний  год  он внимательно следил за техникой броска у
Гото Денго, вот почему  картинка, как тот упирается ногами в  каменные плиты
Банда, разворачивается, кидает обмотанную лентой гранату  и почти  грациозно
замирает на носке армейского ботинка,  стоит перед  глазами у Шафто до самой
Манилы и позже.


     Через  два  дня  на борту становится  ясно,  что сержант Фрик разучился
чистить ботинки. Каждый вечер он выставляет их на палубу рядом с кубриком --
видимо, ждет, что кули начистит. И  каждое утро они еще грязнее, чем раньше.
Через некоторое время он начинает получать нарекания и наряды на картошку.
     Само  по себе это  простительно. На  заре службы Фрик охранял  почтовые
поезда, вел перестрелки с бандитами в зарослях чаппараля. В двадцать седьмом
его спешно перебросили  в Шанхай. Пришлось  перестраиваться. Отлично. Теперь
он на старой лоханке, построенной  до Первой мировой,  и ему хреново. Однако
он не  сносит тяготы с  достоинством,  которого  морпехи  ждут  от  морпеха.
Раскис. Позволяет  себя унижать. Злится. Многие в четвертом полку  настроены
точно так же.
     Раз  Бобби  на палубе эсминца  травит баланду  с  парой  молодых ребят.
Несколько  «стариков» выстраиваются  в  хвост на  юте.  Судя  по
выражению лиц и жестам, у них прихватило животы.
     Шафто слышит, как ребята переговариваются между собой.
     --  Что  с  морпехами?  -- спрашивает  один.  Товарищ  печально  качает
головой, как врач над пациентом, у которого только что закатились глаза.
     -- Обазиатились, бедолаги, -- говорит он.
     Оба поворачиваются и смотрят на Шафто.
     За ужином,  в кают компании,  Бобби Шафто проглатывает еду  в  два раза
быстрее    обычного   и    подходит    к    столу,    где   сидят    угрюмые
«старики».
     --  Разрешите обратиться,  сержант!  -- орет он. -- Позвольте начистить
вам ботинки, сержант!
     У Фрика отвисает челюсть, виден кусок недожеванной говядины во рту.
     -- Чего чего, капрал?
     Кают компания замолкает.
     -- Почтительно прошу разрешения начистить вам ботинки, сержант!
     Фрик даже  трезвый не отличается сообразительностью. Кроме  того, они с
товарищами пронесли таки на корабль опиум -- достаточно взглянуть на зрачки.
     --  Ну да, -- говорит он  и смотрит на других  недовольных. Те  немного
удивлены,  но  находят происшествие забавным.  Фрик расшнуровывает  ботинки.
Шафто  берет их  и через  некоторое  время  возвращает начищенными.  К этому
времени Фрик успевает вообразить о себе невесть что.
     -- Отлично, капрал Шафто, -- нагло говорит он. -- Провалиться мне, если
ты чистишь ботинки хуже моего кули.
     Сразу после  отбоя  Фрик  и его  приятели  становятся объектами  мелких
розыгрышей.  Ночью  происходят  другие,  более  грубые  шутки.  Кого  то  из
«стариков»   стаскивают   с   койки   и   колотят    неизвестные
злоумышленники.  Наутро  начальство устраивает  им  неожиданную  проверку  и
выволочку. «Обазиатившиеся» весь  следующий день держатся вместе
и начеку.
     К полудню до Фрика доходит, что все это сознательно спровоцировал Шафто
своей выходкой. Он бежит к Бобби и пытается выбросить его за борт.
     В последнюю секунду один из  товарищей успевает предупредить Шафто. Тот
оборачивается  и  отражает нападение.  Фрик  отлетает  от борта  и  пытается
схватить  Шафто за яйца.  Шафто тычет  ему в глаза.  Противники  расходятся.
Предварительные формальности окончены; дальше в ход пойдут кулаки.
     Фрик и Шафто боксируют пару раундов. Собирается большая толпа морпехов.
Фрик явно берет верх. Он обыкновенно плохо соображает, а сейчас и вовсе не в
себе, но боксировать умеет. К тому же он на сорок фунтов тяжелее Шафто.
     Шафто тянет, пока Фрик не разбивает ему губу в кровь.
     -- Далеко ли до Манилы? -- орет Шафто.
     Сержант Фрик обалдевает от вопроса и на секунду останавливается.
     -- Два дня, -- отвечает один из корабельных офицеров.
     -- Черт, --  говорит Бобби Шафто. -- Как  я с такой губой буду целовать
мою девушку?
     Фрик отвечает:
     -- Найдешь себе бабу подешевше.
     Шафто этого и надо. Он опускает  голову и бросается на Фрика, вопя, как
нип.  Фрик не  успевает очухаться, как Шафто делает  захват, которому научил
его Гото Денго,  добирается до шеи и давит, пока губы у Фрика не белеют, как
перламутр. Тогда Шафто перебрасывает его за борт и держит за щиколотки. Фрик
приходит в себя и кричит: «Сдаюсь!»
     Срочно   назначают  дисциплинарное   разбирательство.  Шафто   признают
виновным по двум статьям: вежливость (начистил Фрику ботинки) и защита жизни
морского  пехотинца (себя) от  опасного  психа.  Опасный  псих  отправляется
прямиком  на  губу. Через  несколько  часов  по  воплям Фрика каждый морской
пехотинец понимает, что такое опиумная ломка.
     Вот почему  сержант Фрик  не видит,  как  корабль  входит в  Манильскую
бухту. Шафто почти жалко сукина сына.
     Остров  Лусон  весь день  тянется  по левому борту,  едва  различимый в
дымке, изредка  внизу видны пляжи и пальмы. Все  морпехи здесь не по первому
разу и узнают Центральную Кордильеру  на севере и хребет Самбалес, сбегающий
вниз  к  бухте  Субик. Бухта  Субик  вызывает  к  жизни  шквал  непристойных
анекдотов.  Корабль не заходит в нее, а идет  дальше на юг: мимо Батаана и к
входу в  Манильскую бухту.  Корабль благоухает гуталином, тальком и лосьоном
после бритья. Пусть четвертый полк -- бабники и курят опиум, никто не станет
отрицать, что они -- самые бравые ребята во всем корпусе.
     Проходят Коррехидор -- остров, очертаниями напоминающий  каплю  воды на
вычищенном ботинке, с мягкой округлостью  посредине и обрывистыми склонами к
морю.  Or  одного его конца отходит  длинный костлявый сухой  хвост. Морпехи
знают, что  остров  изрыт туннелями и нашпигован орудиями,  но  единственный
признак всех этих укреплений --  кучки бетонных казарм на  холмах, где живут
артиллеристы. Над вершиной  Топсайд торчит клубок антенн. Очертания их Шафто
знакомы -- на  станции «Альфа» в Шанхае  были  такие же, их  еще
пришлось разбирать и перетаскивать в грузовик.
     Исполинские известняковые  обрывы  уходят почти в море,  у основания --
вход  в туннель,  где сидят  корректировщики огня и радисты. Рядом  док;  из
гражданского  транспорта  выгружают  припасы  и складывают прямо  на берегу.
Морпехи    отмечают    это    как   явный    признак    близящейся    войны.
«Августа» бросает  якорь  в  бухточке,  оборудование  в брезенте
грузят на шлюпки вместе со штабными шанхайскими морячками.
     После  Коррехидора  волны  сразу  становятся  ниже.   Зеленовато  бурые
водоросли колышутся у  поверхности, закручиваясь  в причудливые завитки.  От
военных кораблей по спокойной воде  стелются бурые плети дыма.  Ветра нет, и
они  расползаются  в зубчатые  структуры  вроде  прозрачных горных  хребтов.
Корабль проходит мимо военной базы в Кавите. Берег здесь плоский,  как блин,
и низкий -- если  бы не пальмы, сливался бы с водой.  Над землей возвышаются
несколько  ангаров и водокачек, а чуть дальше -- кучка низких казарм. Манила
-- прямо по курсу, еще в дымке. Время к вечеру.
     Внезапно дымка рассеивается. Воздух  чист, как  глаза  ребенка, и почти
час  видна бесконечность.  Они  входят в  область  грозовых  фронтов,  часто
прошитых  молниями.  Пухлые  серые  тучи  --  словно   куски  сланца   между
наковальнями. За ними громоздятся другие облака, розовеющие в  свете заката.
За ними -- еще облака, упакованные во влажность, словно елочные игрушки -- в
папиросную  бумагу,  пространства   синего   неба,  еще   грозовые   фронты,
перебрасывающиеся  молниями  по  двадцать миль  длиной. Небеса, вложенные  в
небеса, вложенные в небеса.
     В  Шанхае было  холодно, потом теплело  день  ото дня,  временами  даже
парило. Однако к тому  времени  как взорам открывается Манила,  легкий  бриз
проносится по палубе, и  все морпехи разом издают вздох, как будто кончают в
унисон.


     Духи Манилы

     Веют от пальмовых рощ.

     Бедра Глории.


     В контурах  манильских черепичных крыш чувствуется смешение испанских и
китайских кровей. Перед городом -- набережная с променадом наверху. Гуляющие
машут  морским пехотинцам,  некоторые  посылают  воздушные поцелуи.  Свадьба
спускается  по  ступеням  церкви  и  через  бульвар высыпает на  набережную.
Молодые   фотографируются  в  нежном  закатном  свете.  Мужчины  в   модных,
просвечивающих филиппинских  рубашках  или  в военной форме  США. Женщины  в
красивых  платьях.  Морпехи  кричат  и свистят  им,  женщины  оборачиваются,
подбирая юбки, чтоб не споткнуться, и пылко машут в ответ. Морпехи  шалеют и
чуть не падают за борт.
     Когда корабль входит  в док, из воды  вырывается серпик летучих рыб. Он
скользит, как бархан по пустыне. Рыбки -- серебристые продолговатые листики.
Каждая  входит в воду с  металлическим  щелчком; щелчки  сливаются  в резкий
дрожащий звук. Серпик скользит под причал, огибает опору и пропадает в тени.
     Манила, Жемчужина  Востока,  ранний  воскресный вечер, седьмого декабря
тысяча девятьсот сорок  первого года.  На Гавайях,  по другую  сторону линии
смены  дат, только  что наступила  полночь.  У Бобби Шафто  и  его товарищей
несколько  часов   свободы.   Город   современный,   христианский,  островок
процветания в нищей Азии. Здесь  почти как в  Америке. При всей католической
набожности   в   Маниле   есть   уголки,   предназначенные  специально   для
разгоряченных моряков. Достаточно сойти  на  сушу, повернуть направо -- и вы
где надо.
     Бобби  Шафто   сворачивает  налево,  вежливо  отделывается  от  легиона
наэлектризованных проституток и направляется к темной громаде Интрамурос. Он
останавливается  лишь для того,  чтобы купить букет у цветочницы в парке.  И
сам парк, и стена над ним заполнены гуляющими  парочками. Мужчины по большей
части в военной форме, женщины -- в скромных, но  эффектных платьях,  крутят
на плече парасольки.
     Два  кучера  в наемных  экипажах предлагают Шафто  свои  услуги, но тот
отказывается. Извозчик  просто  домчит  его быстрее,  а он слишком взвинчен.
Лучше остыть.  Шафто  проходит  через ворота  в  стене  и  попадает в старый
испанский город.
     Интрамурос  --  лабиринт  желтовато  коричневых  каменных  стен,  резко
встающих из узких  улочек. Окна первого  этажа забраны  в  чугунные  клетки.
Прутья вьются  и распускаются изящными коваными листочками. Слуги с длинными
дымящимися шестами только что зажгли газовые фонари; нависающие вторые этажи
озарены светом. Из верхних  окон несутся музыка и смех. Когда Шафто проходит
через очередную арку во  внутренний дворик, до него  долетает запах цветов в
саду.
     Провалиться,  если он  может отличить  один дом  от другого.  Он помнит
название улицы  -- Магалланес, потому  что Глория  говорила, это  то же, что
Магеллан. И еще он помнит вид на церковь из окна Паскуалей. Он несколько раз
обходит  квартал, уверенный, что  уже  близко. Тут из  окна  доносится взрыв
девичьего смеха. Шафто тянет  на звук, как медузу в водозабор. Все сходится:
то самое место. Девушки по английски сплетничают о преподавателях. Глории не
слышно, но Шафто почти уверен, что различил ее смех.
     -- Глория! -- говорит он.  Потом еще раз, громче. Если его и  услышали,
то не обратили внимания. Наконец он разворачивается и, как  гранату, бросает
букет за деревянные перила,  через узкий  просвет  перламутровых ставней,  в
комнату.
     Тишина  в  комнате,  потом  новый  взрыв  смеха.  Перламутровые  ставни
раздвигаются   с   медленной,   щемящей  робостью.  На  балкон   выпархивает
девятнадцатилетняя девушка в форме  студентки  медучилища, белая, как лунное
сияние на Северном  полюсе. Длинные черные волосы  распущены  и колышутся на
легком ветру. В последних отблесках заката лицо алеет, как уголья. Мгновение
она прячется  за букетом,  зарывшись  в розы, и  глубоко вдыхает  их аромат,
потом  из  за  цветов  выглядывают  черные глаза. Девушка медленно  опускает
букет,  показываются высокие  скулы, точеный носик, умопомрачительный  изгиб
губ,  зубки,  белые,  но  соблазнительно  неровные,  почти  различимые.  Она
улыбается.
     -- Охренеть,  -- говорит  Бобби  Шафто.  -- Твои  скулы,  бля, ну чисто
бульдозер.
     Она подносит палец к  губам.  При одной мысли, как что то  касается губ
Глории, невидимое копье  пронзает Шафто грудь. Она смотрит вниз, убеждается,
что  кавалер никуда не уйдет,  и  поворачивается спиной. Свет косо падает на
талию  и  ниже,  не  показывая  ничего,  но   предполагая  ложбинку.  Глория
возвращается в комнату, ставни закрываются.
     Внезапно  полная   комната  девиц  замолкает,  лишь  изредка  раздается
сдавленный смешок. Шафто прикусывает язык. Они все испортят. Мистер и миссис
Паскуаль заметят тишину и насторожатся.
     Гремит  чугунный засов,  открываются  большие ворота.  Привратник машет
рукой. Шафто  идет  за  стариком  через черный  сводчатый туннель  каретного
подъезда. Жесткие подошвы начищенных ботинок скользят по булыжнику. Лошадь в
конюшне слышит запах лосьона и ржет. Сонная американская музыка -- медленный
танец  с  Радиостанции Вооруженных  Сил  -- льется  из приемника  в  каморке
привратника.
     Каменные  стены  внутреннего  дворика  заплетены  цветущим  виноградом.
Чистенький,  тихий, уютный  мирок.  Здесь  уже почти дом. Привратник машет в
сторону одной из лестниц наверх. По словам Глории, это антресуэло, полуэтаж;
на  взгляд  Бобби  Шафто  -- этаж  не хуже  другого. Он  поднимается и видит
впереди мистера Паскуаля, маленького лысого человечка с  аккуратными усиками
и  в очках.  Одет на американский манер:  в  рубашке без пиджака, просторных
штанах  и  домашних тапочках. В одной  руке  бокал  Сан  Мигеля, в другой --
сигарета.
     -- Рядовой Шафто! С возвращением! -- говорит он.
     Значит, Глория решила на этот раз обставить все по правилам. Паскуали в
курсе. Теперь между Бобби и  его девушкой --  долгая чинная беседа за  чаем.
Ничего, морпехи не пасуют перед препятствиями.
     -- Простите, мистер Паскуаль, я теперь капрал.
     -- Что ж,  поздравляю! Я видел  вашего дядю Джека на прошлой неделе. Он
не сказал, что ждет вас.
     -- Это для всех неожиданность, сэр, -- говорит Бобби Шафто.
     Теперь они на балкончике, опоясывающем внутренний двор. На первом этаже
живут  только  слуги  и живность. Мистер  Паскуаль  ведет гостя к  двери  на
антресуэло. Стены каменные, потолок -- из крашеных досок. Они проходят через
темный   мрачный  кабинет,  где  отец  и   дед  мистера  Паскуаля  принимали
управляющих с фамильных плантаций и гасиенд. На мгновение у Бобби вспыхивает
надежда. На этом этаже  несколько  комнат, где в былые времена  жили старшие
слуги, холостые дядюшки и незамужние тетки. Теперь доходы с гасиенд не те, и
Паскуали  сдают  эти комнаты  студенткам медучилища. Может, мистер  Паскуаль
ведет его прямиком к Глории?..
     Увы,  это лишь глупое  самообольщение распаленного мужчины.  Вот они на
лестнице  из  полированного  дерева  «нара». Шафто видит  обитый
жестью   потолок,  канделябры   и   внушительную   фигуру  миссис  Паскуаль,
заключенную  в   могучий  корсет,   который  мог  бы  измыслить  корабельный
конструктор.  Они поднимаются в  антесалу.  По  словам  Глории,  это не  для
парадных приемов, а так, для случайных гостей, но такой роскоши  Бобби нигде
больше не видел. Повсюду вазы -- вроде бы старинные, из Японии и Китая. Веет
вечерний бриз. Шафто смотрит  в окно и  видит, будто  в  раме, зеленый купол
собора с кельтским крестом наверху. Все как прежде.
     Миссис Паскуаль подает ему руку.
     -- Миссис Паскуаль, -- говорит Шафто, -- спасибо за радушный прием.
     -- Садитесь, пожалуйста, -- отвечает она. -- Мы хотим услышать все.
     Шафто садится в резное  кресло у  пианино, поправляет брюки на вставшем
члене,  проводит рукой по щеке --  чисто ли выбрита. До щетины еще несколько
часов.  Над крышами с воем проносится авиаподразделение. Миссис Паскуаль  на
тагальском отдает распоряжения горничной. Шафто изучает ссадины на кулаках и
думает, осознает ли миссис Паскуаль,  на  что  напрашивается,  когда  просит
рассказать  все.  Может  быть,  для  затравки  сойдет   короткий  рассказ  о
рукопашном  бое  с  китайскими  пиратами  на  Янцзы. В открытую дверь  виден
коридор и уголок  домовой церкви: готические арки,  золоченый алтарь,  перед
ним -- вышитая подушечка, протертая до дыр коленями миссис Паскуаль.
     Горничная  вносит  сигареты  в  лакированном  ящичке,   уложенные   как
артиллерийские снаряды.  Часов тридцать шесть пьют чай  и светски  беседуют.
Миссис Паскуаль хочет, чтобы ее в сотый раз  заверили: все хорошо и войны не
будет.  Мистер  Паскуаль  твердо уверен в противоположном и по большей части
мрачно отмалчивается. В последнее время их с Джеком Шафто дела идут успешно.
Они бойко торгуют с Сингапуром. Однако вряд ли это надолго.
     Входит Глория. Она сменила форму на платье. Шафто чуть не  вываливается
спиной в окно. Миссис Паскуаль  официально возобновляет их знакомство. Бобби
Шафто  галантно  целует  Глории  руку.  И правильно делает:  смятая  записка
перекочевывает из ее ладошки к нему в кулак.
     Глория садится, и ей  тоже подают чашку.  Мистер  Паскуаль  восемьдесят
седьмой раз спрашивает, виделся ли он  уже  с дядей Джеком. Шафто повторяет,
что буквально сию минуту с корабля и дядю  Джека  навестит  завтра утром. Он
выходит в сортир, допотопный, с  двумя дырками над ямой, уходящей, возможно,
в самую преисподнюю. Разворачивает и читает  записку, запоминает инструкции,
рвет бумажку и бросает в очко.
     Миссис Паскуаль дает юным влюбленным полчаса «наедине». Это
значит,  что Паскуали выходят из  комнаты и  заглядывают не чаще, чем каждые
пять минут. Мучительно долгое и церемонное прощание. Шафто выходит на улицу,
Глория машет ему с балкона.
     Через полчаса они  выделывают языками дзюдо на заднем  сиденье наемного
экипажа, мчащегося  к ночным клубам Малате. Извлечь Глорию из дома Паскуалей
оказалось парой  пустяков для целеустремленного морпеха и взвода симпатичных
медичек.
     Видимо,  Глория целуется  с открытыми глазами, потому  что внезапно она
выскальзывает из объятий и кричит кучеру:
     -- Стойте! Пожалуйста, остановитесь, сэр!
     -- Что такое? -- ошалело бормочет Шафто.
     Вокруг ничего, только  впереди  чернеет  каменная громада церкви. Бобби
чувствует  предупредительный укол  страха. Впрочем, в церкви  темно,  нет ни
филиппинок в длинных платьях, ни морпехов в парадной форме -- значит, это не
его свадьба.
     -- Я  хочу  тебе  кое что показать, -- говорит  Глория и выскакивает из
экипажа. Шафто вынужден идти следом. Он сто раз проходил мимо церкви Святого
Августина, но никогда не думал, что войдет внутрь, особенно -- с подружкой .
     Они у основания большой лестницы. Глория говорит:
     -- Видишь?
     Шафто смотрит в темноту, думая, что  там витраж  -- возможно, Бичевание
Христа или Пронзение Копием...
     -- Смотри вниз . -- Глория стучит ножкой по верхней ступеньке. Это одна
цельная гранитная плита.
     -- Тонн на десять -- двадцать потянет, -- авторитетно заявляет Шафто.
     -- Привезли из Мексики.
     -- Да что ты?
     Глория улыбается.
     -- Отнеси меня наверх.
     На случай возможного  отказа  она слегка  откидывается назад,  и  Шафто
остается  только  подхватить ее на руки. Глория обнимает его  за  шею, чтобы
приблизить  лицо,  но  в сознании остается  только  прикосновение  шелкового
рукава к свежепобритой щеке. Шафто начинает подъем. Глория легонькая, но уже
после четвертой  ступеньки  он ступает  с натугой. Она  наблюдает  за ним  с
четырех дюймов --  не устал ли. Бобби чувствует,  что краснеет. Хорошо,  что
всю  лестницу  освещают лишь  две свечи.  Слева  умильный Христос в терновом
венце, с двумя параллельными потеками крови на щеках, а справа...
     --  Исполинские  камни,  по которым  ты  идешь, добыты в Мексике  много
столетий  назад, когда никаких Соединенных  Штатов еще  не было.  Манильские
галеоны везли  их в трюмах  как  балласт.  -- Она выговаривает  по испански,
«бальяст».
     -- Охренеть можно.
     -- Когда приходил галеон, плиту вынимали из трюма и укладывали здесь, в
церкви  Святого Августина. Каждую новую  плиту на прошлогоднюю.  Пока  через
много, много лет лестница не была закончена.
     Ему  кажется,  что гребаный подъем займет не меньше.  Вершина  увенчана
статуей Христа  в  полный  рост.  Христос  держит на спине крест  -- по виду
ничуть не легче гранитной плиты. И вправду, кто Шафто такой, чтобы роптать?
     Глория говорит:
     -- А теперь неси меня вниз, чтобы хорошенько запомнилось.
     -- По твоему, у меня  одно на уме, и  я не запомню историю, если  в ней
нет симпатичной девушки?
     -- Да, -- говорит Глория и смеется ему в лицо.
     Он несет ее вниз, затем -- пока еще чего нибудь не удумала -- на улицу,
в экипаж.
     Бобби Шафто не  из тех, кто теряет голову в бою,  однако остаток вечера
проходит  для него  в лихорадочном сне.  Из тумана  выплывают лишь несколько
впечатлений. Вот они  выскакивают  из экипажа  у  отеля на  набережной.  Все
ребята таращатся  на  Глорию. Шафто  грозно  обводит  их взглядом. Медленный
танец  с  Глорией в  бальном  зале;  ее  бедра,  одетые  в шелк,  постепенно
оказываются между его ногами, она все сильнее приникает  к нему всем  телом.
Они гуляют по  набережной, под руку, в лунном свете.  Видят, что идет отлив.
Переглядываются. Он на руках несет ее с набережной на каменистый пляж.
     К тому  времени как Глория ему отдается, он  уже почти  без сознания, в
каком  то фантастическом страстном сне.  Они соединяются без  колебаний, без
тени  сомнения,  без  всяких  обременительных  мыслей.  Их   тела  сливаются
спонтанно, как  две капли воды на оконном стекле. Если Шафто и думает в этот
миг, то лишь о  том, что сейчас -- вершина его жизни. Детство в Окономовоке,
школьный бал, охота на оленей в Верхнем Мичигане,  тренировочный  лагерь  на
Пэррис Айленд,  кутежи и перестрелки в  Китае, стычка с сержантом Фриком  --
древко пред острием копья.
     Где  то гудят сирены.  Сознание  возвращается.  Неужто он  простоял всю
ночь, прижимая  Глорию к гранитной  стене, в кольце  ее ног? Не может  быть.
Прилив еще не начался.
     -- Что это? -- Она отпускает его шею, гладит ему грудь.
     Все еще поддерживая  в  ладонях, как  в гамаке,  ее теплый  безупречный
задик,  Шафто  отступает от  стены,  поворачивается и смотрит  в  небо.  Там
зажигаются прожекторы. И это не голливудская премьера.
     -- Война, детка, -- говорит он.





     В  холле  гостиницы  «Манила» можно играть в футбол. Пахнет
прошлогодними духами,  редкими  тропическими  орхидеями и клопомором.  Перед
входом торчит металлодетектор, поскольку  в  отеле на пару дней  остановился
премьер министр  Зимбабве.  В  разных концах  холла кучкуются рослые негры в
дорогих костюмах. На глубоких мягких диванах дожидаются условленного сигнала
японские  туристы  в  бермудах, сандалиях и  белых носках. Богатые маленькие
филиппинцы  потрясают  цилиндрическими  коробками картофельных  чипсов,  как
племенные  вожди -- церемониальными булавами.  Респектабельный старый портье
обходит с пульверизатором линию обороны, разбрызгивая  по плинтусу  средство
от  насекомых.  Входит  Рэндалл  Лоуренс  Уотерхауз  в  сиреневой  футболке,
украшенной логотипом их с  Ави  рухнувшей  хайтековской компании (одной из),
свободных синих джинсах и разлапых, некогда белых кроссовках.
     Едва покончив  с формальностями в  аэропорту,  он понял, что Филиппины,
как  и  Мексика,  -- страна, Где Встречают По  Обувке. Он быстро  проходит к
регистрационной  стойке,  пока  ослепительная девушка  в темно синих юбке  и
пиджачке не увидела его ноги. Двое посыльных ведут непосильный сизифов бой с
его  сумкой.  Она  размером  и  весом  с  хорошую тумбочку. «Здесь  ты
специальной литературы не найдешь, -- сказал Ави.  -- Бери  с собой все, что
может понадобиться».
     Номер Рэнди -- спальня и гостиная с пятиметровыми потолками и коридор с
несколькими  дверями, за  которыми  прячется  разнообразная  сантехника. Все
обшито  каким  то  тропическим  деревом  приятного  золотистого  оттенка.  В
северных широтах это  бы смотрелось ужасно, а здесь создает  ощущение уюта и
прохлады. В обеих комнатах -- большие окна; на  рамах рядом  со шпингалетами
привинчены крохотные  таблички  с  предупреждением о  тропических насекомых.
Окна снабжены многоуровневой системой защиты:  невероятно тяжелые деревянные
рольставни грохочут в  пазах,  как маневровый;  вторые  ставни (двухдюймовые
перламутровые   квадратики  в  решетке  полированного  дерева)  катаются  по
собственным   рельсам;    дальше    следуют   тюль   и,   наконец,   плотные
светомаскировочные шторы -- все на отдельных направляющих.
     Рэнди заказывает большой кофейник,  выпивает кофе и все равно  засыпает
на ходу, пока  распаковывает вещи. Лиловые облака катятся  с окрестных  гор,
ощутимо  тяжелые, как  грязевые потоки, и обращают полнеба в сплошную стену.
Вертикальные разряды молний ритмично озаряют номер,  словно за окном щелкают
камерами  папарацци.  Внизу, в  парке  Рисаля,  уличные  торговцы  бегут  по
тротуарам, спасаясь от  дождя,  который  уже почти  полтысячелетия  лупит по
черным стенам Интрамурос. Стены легко  принять за природное  образование  --
черные  вулканические хребты  торчат  из  травы,  как зубы из  десен.  Видны
полукруглые   выступы   с  веером   бойниц   --  когда  то  весь  сухой  ров
простреливался фланкирующим огнем.
     Живя в Штатах, не увидишь ничего старше двух с половиной веков, и то за
этим  нужно  ехать  на  восточное  побережье.   Аэропорты  и  такси  повсюду
одинаковы. Рэнди не чувствует,  что  он в другой стране, пока не увидит  что
нибудь вроде Интрамурос. Он стоит и пялится, как идиот.


     В  это  самое время  по  другую  сторону  Тихого океана,  в  прелестном
викторианском  городке между  Сан  Франциско и  Лос  Анджелесом,  компьютеры
зависают, жизненно важные файлы стираются, электронная почта проваливается в
межгалактическое пространство,  потому что Рэнди Уотерхауза нет  на месте. В
упомянутом городке  три маленьких колледжа: один основан штатом  Калифорния,
два   других  --  протестантскими  деноминациями,  которые  для  большинства
нынешних  преподавателей  --  как  бельмо в  глазу.  Вместе три  колледжа --
«Три  сестры» -- составляют средней значимости научный центр. Их
компьютерные системы объединены в одну.  Они  обмениваются преподавателями и
студентами, время от времени проводят  совместные конференции. В  этой части
Калифорнии  полно  пляжей,  гор, секвойевых рощ, виноградников, площадок для
гольфа; есть разветвленная сеть исправительных заведений. Здесь куча места в
трех  четырехзвездочных  отелях,  а в «Трех  сестрах», на  круг,
довольно аудиторий и залов, чтобы вместить несколько тысяч человек.
     Когда,  часов восемьдесят назад,  позвонил  Ави,  в городке шла большая
междисциплинарная  конференция  под  названием   «Промежуточная   фаза
(1939--  1945  гг.)  борьбы  за  мировое  господство  в  двадцатом  столетии
(н.э.)».   Выговаривать  --  язык   сломаешь,  поэтому  для  краткости
конференцию окрестили «Война как текст».
     Народ  съехался  из  таких  мест, как  Амстердам  и  Милан.  Оргкомитет
конференции,  куда входит и девушка Рэнди, Чарлин (с  которой у них, похоже,
все кончено), заказал плакат художнику из Сан  Франциско. Тот взял за основу
черно белое фото  изморенного  пехотинца  времен Второй  мировой  -- усталый
взгляд,  на нижней  губе висит сигарета --  и прогнал через  ксерокс в таком
режиме,  чтобы  полутоновой  растр  превратился  в  грубые  комья  наподобие
искусанных  собакой   резиновых  мячиков.  В  результате   множества  других
преобразований  светлые  глаза  солдата  стали  зловеще   белесыми,  а  сама
фотография  обрела  пронзительную четкость.  После  этого  художник  добавил
несколько цветовых пятен: алую губную  помаду, синие тени  для  век, красную
бретельку от лифчика в расстегнутом вороте гимнастерки.
     Плакат  с ходу получил какую то премию,  в результате попал  в прессу и
был освещен средствами  массовой  информации в качестве  официального яблока
раздора.   Предприимчивый  журналист   разыскал  солдата,  изображенного  на
оригинальной фотографии, -- это оказался орденоносный ветеран, штамповщик на
пенсии,  не  только  живой,  но  и  очень  бодрый.  С  тех пор как его  жена
скончалась от рака  груди, он разъезжал на своем пикапчике по Дальнему Югу и
помогал  восстанавливать  негритянские  церкви,  спаленные  хулиганствующими
расистами.
     Художник сознался, что скопировал фотографию из книги и даже не пытался
получить разрешение -- самая концепция разрешений  порочна, поскольку всякое
творчество берет начало  в другом творчестве.  Видные  адвокаты сошлись, как
пикирующие  бомбардировщики, в маленьком кентуккском городке, где безутешный
вдовец сидел на крыше негритянской церкви, держа во рту гвозди, приколачивал
листы фанеры и бормотал: «Без  комментариев» полчищам репортеров
на лужайке. После серии совещаний в  городской гостинице орденоносец вышел в
сопровождении одного  из пяти самых прославленных адвокатов мира и  объявил,
что подает на «Трех  сестер» в суд и скоро на месте университета
останется  дымящаяся  земля.  Выигранную  сумму он пообещал разделить  между
негритянскими  церквями, ветеранскими фондами и научными проектами в области
рака груди.
     Оргкомитет  изъял плакат из  обращения. На следующий день  в  Интернете
появились  тысячи пиратских копий.  Их посмотрели  миллионы  людей,  которым
иначе  не  было бы до этого плаката  никакого  дела. Кроме  того, оргкомитет
подал в суд на художника, чье  состояние можно было бы расписать на обратной
стороне  трамвайного билета:  тысяча долларов в  банке  и долги (в  основном
студенческие займы) примерно на шестьдесят пять тысяч.
     Все это случилось еще до начала конференции. Рэнди был  в курсе, потому
что  Чарлин  подрядила  его  обеспечить  компьютерную  поддержку  -- создать
вебсайт и настроить почтовые ящики для  гостей. Когда  разразился  скандал в
прессе,   электронная  почта   хлынула  рекой,  забив  до  отказа   дисковое
пространство, с которым Рэнди колупался последние несколько месяцев.
     Начали прибывать  участники. Многие из  них останавливались  в  доме --
просторном викторианском  особняке, где Рэнди с Чарлин  жили уже  семь  лет.
Народ  валил валом из  Гейдельберга, Парижа, Беркли и Бостона. Все  сидели у
Рэнди и Чарлин на кухне,  пили кофе и говорили  про «спектакль».
Рэнди сперва думал, что «спектакль» -- это эпопея с плакатом, но
разговоры   не   прекращались,  и   постепенно  до  него  дошло,  что  слово
употребляется не в привычном смысле, а как элемент некоего научного жаргона;
оно несло в себе множество коннотаций, непонятных никому, кроме Чарлин и  ее
компании.
     И  она,  и  другие участники  конференции свято  верили,  что  ветеран,
подавший на них в суд, принадлежит к худшему разряду людей. «Война как
текст»  для  того  и созвана, чтобы развенчать  их, сжечь и  выбросить
пепел  в  мусорное  ведро  постисторического дискурса.  Рэнди  провел  много
времени в подобных компаниях, вроде  бы притерпелся, однако время от времени
у него  от  постоянно  стиснутых  зубов  начинала  болеть голова, он вставал
посредине еды или  разговора и уходил прогуляться в  одиночестве  -- отчасти
чтобы не ляпнуть чего нибудь  в сердцах, отчасти -- в детской, но совершенно
бесплодной попытке обратить на себя внимание Чарлин.
     Он с самого  начала знал, что эпопея с плакатом добром  не  кончится, и
несколько  раз  предупреждал  Чарлин и остальных.  Они слушали  холодно,  по
медицински, как будто Рэнди -- подопытное существо за зеркалом, прозрачным с
одной стороны.


     Рэнди борется  со сном  до наступления  сумерек. Потом несколько  часов
лежит,  силясь уснуть. Грузовой  порт чуть  севернее  отеля,  и всю  ночь на
бульваре Рисаля, под  старой стеной, одна  сплошная пробка грузовиков. Город
-- двигатель внутреннего сгорания. В  Маниле явно больше поршней и выхлопных
труб,  чем  во  всем остальном мире,  вместе взятом. Даже  в  два часа  ночи
неколебимая, казалось бы, громада  отеля  гудит  и дребезжит от сейсмической
энергии  моторов  на  улице.  От  шума  на  гостиничной  стоянке  начинается
перекличка противоугонных систем.  Звук одной сигнализации включает другую и
так далее.  Рэнди мешает спать не  столько  шум,  сколько полнейший идиотизм
этой  цепной реакции. Наглядный урок.  Кошмарный, нарастающий  снежным комом
технологический  сбой,  из за которого  хакеры  не могут  уснуть ночью, даже
когда не слышат результатов.
     Он вынимает  из мини бара  банку  «Хайнекена», открывает ее
легким  движением  руки  и  встает перед  окном.  На  многих  грузовиках  --
разноцветная    иллюминация,   еще    ярче   она   на   лихо    выруливающих
«джипни».  Вид стольких людей за работой  окончательно прогоняет
сон.
     От смены часовых поясов голова совершенно дурная и  нет  смысла браться
за что нибудь такое,  где надо  думать.  Однако есть одно  важное  дело, где
думать вообще не надо. Рэнди снова  включает ноутбук.  Экран --  безупречный
прямоугольник цвета разведенного молока или северной зари -- словно  парит в
темноте.   Свет  рождается   во  флуоресцентных   трубках,   заключенных   в
поликарбонатный гробик компьютерного дисплея. Он пробивается  к  Рэнди через
стеклянный экран, полностью покрытый сеткой крохотных транзисторов. Они либо
пропускают  фотоны, либо  нет,  либо пропускают  волны  только  определенной
длины, расщепляя белый свет на  цвета. Включением и выключением транзисторов
по   определенной  системе  Рэнди   Уотерхаузу   передается  смысл.  Хороший
кинорежиссер,  перехватив контроль над  ними на  пару часов, мог бы поведать
Рэнди целую историю.
     К несчастью, ноутбуков вокруг много больше, чем стоящих кинорежиссеров.
Контроль  над  транзисторами почти  никогда  не  переходит  к  человеку; ими
управляет программа. Когда то  Рэнди балдел от программ, теперь  нет.  Людей
интересных найти трудно.
     Возникают    пирамида    и   глаз.   Рэнди    так   часто    пользуется
«Ордо», что теперь компьютер загружает программу автоматически.
     Последнее время ноутбук  служит Рэнди  для одной единственной  цели  --
общаться  с  другими людьми через электронную почту. Для  общения  с Ави  он
должен использовать «Ордо», который берет его мысли и превращает
в поток битов, почти неотличимый от  белого шума, чтобы  отправить их Ави. В
ответ от Ави  приходит шум и преобразуется в  его мысли. На данный  момент у
корпорации «Эпифит»  нет  других  активов,  кроме информации  --
идей,  фактов, данных.  Все  это  очень легко украсть, так  что шифровать --
разумная  мысль.  Другой  вопрос,  какая  именно  степень паранойи  и впрямь
оправдана.
     Ави прислал ему зашифрованный е мейл.


     Когда доберешься до Манилы, сгенерируй пару ключей по 4096 бит, сбрось их на
дискету и всегда носи ее при себе. Не держи их на жестком  диске. Кто угодно
может забраться в номер, когда тебя не будет, и украсть ключ.


     Сейчас Рэнди открывает меню и выбирает пункт «Создание новой пары
ключей».
     Возникает диалоговое  окно с несколькими опциями ДЛИНА  КЛЮЧА: 768 бит,
1024,  1536,  2048,  3072 или  «По выбору  пользователя».  Рэнди
выбирает последнюю опцию и устало выстукивает: 4096.
     Даже чтобы взломать 768 битный  ключ, нужны  огромные ресурсы. Добавьте
бит, ключ станет 769 битным, но число возможных вариантов увеличится вдвое и
задача станет еще более сложной. 770 битный ключ взломать еще труднее, и так
далее.  Используя  768  битный  ключ,  Рэнди  и  Ави  могли бы хранить  свою
переписку в тайне от практически всего остального человечества на протяжении
по меньшей  мере  ближайших нескольких  лет. 1024  битный  ключ многократно,
астрономически труднее взломать.
     Некоторые  особо  нервные  пользуются 2048 --  или  даже  3072  битными
ключами. Это остановит лучших дешифровщиков  мира  на астрономический период
времени, если  не будут созданы  запредельные технологии, скажем,  квантовые
компьютеры. Даже лучшие специалисты по защите информации редко закладывают в
свои программы поддержку  более  длинных ключей. Ави потребовал использовать
«Ордо»,  который считается лучшей криптографической программой в
мире, именно  потому,  что может  оперировать ключами  произвольной длины --
если вам охота ждать, пока он перелопатит все цифры.
     Рэнди начинает печатать, не глядя на экран -- он смотрит в окно на фары
грузовиков  и  джипни.  Печатает  он  одной рукой,  расслабленно  шлепая  по
клавиатуре.
     В  компьютере  у  Рэнди  --   таймер.   Когда   он   нажимает  клавишу,
«Ордо»   берет   значение  текущего   времени  с  точностью   до
микросекунд.  Рэнди ударяет по клавише  в  03:05:56.935788,  по  следующей в
03:05:57.290664, то есть  на 0,  354876  секунд  позже. Еще через  0, 372307
снова. «Ордо» записывает интервалы и отбрасывает первые значащие
цифры (в  данном  случае 35  и  37), поскольку они будут близки от события к
событию.
     «Ордо»  требуется  случайность. Ему нужны наименее значащие
цифры -- скажем, 76 и 07. Ему нужна целая куча случайных чисел, и ему нужно,
чтобы они были очень, очень  случайны. Он берет полученные случайные числа и
пропускает  их через  хэш  функции, чтобы сделать еще  более случайными.  Он
прогоняет результаты через статистические программы, проверяя, нет ли  в них
скрытых закономерностей. У  него умопомрачительные стандарты случайности,  и
он требует, чтобы Рэнди тюкал по клавишам, пока не будет достигнут требуемый
результат.
     Чем более длинный ключ вы  хотите сгенерировать, тем больше времени это
займет. Рэнди хочет сгенерировать  несуразно длинный ключ. Он написал Ави, в
зашифрованном  электронном  письме,  что  если  каждую  частицу вещества  во
вселенной    использовать     для    строительства    одного    космического
суперкомпьютера, то на взлом 4096 битного ключа этому компьютеру потребуется
время, превосходящее срок жизни вселенной.
     «На современном  уровне  технологии --  да,  --  без  промедления
отозвался Ави.  --  Но  как насчет квантовых суперкомпьютеров?  И  что, если
будут разработаны новые  математические алгоритмы, облегчающие разложение на
множители больших чисел?»
     «Как долго ты хочешь хранить наши  сообщения  в тайне? -- спросил
Рэнди  в последнем письме, которое  отправил из Сан Франциско. --  Пять лет?
Десять лет? Двадцать пять лет?»
     Добравшись  сегодня  до гостиницы,  он расшифровал  и прочел ответ Ави.
Строка по прежнему висит у него перед глазами, как  после  стробоскопической
вспышки.


     Я хочу, чтобы они оставались в тайне, пока люди способны творить зло.


     Компьютер наконец запищал.  Рэнди снимает  усталую  руку с  клавиатуры.
«Ордо» вежливо предупреждает,  что  некоторое  время  может быть
занят,  и принимается за  работу. Он  прочесывает вселенную чистых цифр, ища
два  достаточно  больших простых числа,  которые при  перемножении  дали  бы
произведение длиной 4096 бит.
     Если вы хотите, чтобы ваши тайны вас пережили, то, выбирая длину ключа,
вы должны быть  футурологом.  Вы  должны  предвидеть,  как будут в это время
развиваться компьютеры.  Вы  должны разбираться в  политике. Если  весь  мир
превратится в одно большое  полицейское государство, одержимое распутыванием
старых тайн, то задача разложения на множители больших составных чисел может
быть решена ударными темпами.
     Так что длина ключа, которым вы пользуетесь, сама  по себе своего  рода
шифр.  Компетентный сексот, узнав, что  Рэнди и Ави  пользуются  4096 битным
ключом, придет к одному из следующих выводов:
     --  Ави  сам  не  понимает,  что   говорит.   Такое   можно  исключить,
ознакомившись хотя бы с частью его прежних достижений.
     Или:
     -- Ави -- клинический параноик.
     Или:
     -- Ави  либо крайне  оптимистично смотрит на  будущее компьютеров, либо
крайне пессимистично на развитие политического климата,  либо и то  и другое
вместе.
     Или:
     -- Ави планирует больше чем на сто лет вперед.
     Рэнди расхаживает по комнате, пока его компьютер несется через числовое
пространство. Контейнеры на  грузовиках украшены теми же  логотипами, что на
улицах   Сиэтла   при   разгрузке   корабля.   Рэнди   испытывает   странное
умиротворение, как будто, совершив безумный прыжок через Тихий океан, внес в
свою жизнь некую зеркальную  симметрию. Он попал из того места, где продукты
потребляются, туда, где  их производят, из страны,  где  передовым обществом
онанизм  возведен  в  культ,  в страну,  где  на  стекла  автомобилей  клеят
плакатики  «НЕТ  КОНТРАЦЕПЦИИ!».   У   него  возникает  странное
чувство, что это правильно. Так хорошо ему не было с тех пор, как двенадцать
лет назад они с Ави затеяли свое первое гиблое дело.


     Рэнди  вырос  в  университетском городке на  востоке  штата  Вашингтон,
окончил государственный университет в Сиэтле  и осел в тамошней  библиотеке,
точнее -- в межбиблиотечном  абонементе. Его обязанностью было  обрабатывать
требования,  присланные  из  маленьких  окрестных  библиотек,  и,  наоборот,
рассылать  требования  в  другие  библиотеки.  Если  бы  девятилетний  Рэнди
Уотерхауз мог заглянуть в  будущее и увидеть  себя  на рабочем месте,  он бы
возликовал.  Дело  в  том,  что  главным  орудием  труда  в  межбиблиотечном
абонементе служил скрепковыдиратель. В четвертом классе Рэнди увидел такой у
своего учителя и был зачарован его устрашающим  видом. Хитроумное устройство
напоминало пасть  фантастического робота дракона. Рэнди нарочно  неправильно
скреплял выполненные задания и просил учителя  расскрепить, чтобы лишний раз
увидеть  хищные  жвалы  в   действии.   Дошло   до  того,  что   он   стащил
скрепковыдиратель из церкви со стола, когда никто не видел, встроил в робота
убийцу  из  конструктора  и   терроризировал   всю  округу.  Немало  дешевых
пластмассовых  игрушек было перекушено адскими  челюстями, прежде  чем кражу
обнаружили и Рэнди торжественно  пристыдили  перед Богом и людьми. Теперь, в
межбиблиотечном абонементе, у Рэнди не просто лежало несколько таких в ящике
стола -- он еще и вынужден был орудовать ими по часу два в день.
     Библиотека  Вашингтонского  университета  была  хорошо  укомплектована,
поэтому  читатели редко  заказывали  книги  из  других  -- только если  свои
экземпляры оказывались украдены или требовалось что то необычайно редкое.  В
Межбибе  (как  ласково  называли его  Рэнди и  другие коллеги)  имелись свои
постоянные  посетители --  люди,  которые  заказывали целую  кучу редкостных
книг. Эти люди  были  или нудные, или робкие, или то  и другое вместе. Рэнди
обычно  доставались  именно  робкие  зануды,  поскольку он  единственный  из
младших сотрудников не  собирался куковать в библиотеке  до конца жизни. Все
понимали, что Рэнди, выпускник астрономического факультета с хорошим знанием
компьютера, рано или  поздно найдет  себе  что нибудь получше: у его  коллег
таких устремлений  не было. Вот  почему  Рэнди, с  его широким  кругозором и
терпимым  отношением к чужим странностям, оказывался очень  кстати,  когда в
Межбиб приходил определенного типа читатель.
     Рэнди и сам  казался большинству нудным, робким и несколько задвинутым.
Впрочем, задвинут он был не только на науке, но и на фантастических  ролевых
играх. Он  сумел высидеть два  года на  тупейшей работе лишь потому, что все
свободное время  разыгрывал  фантастические сценарии  немыслимой  глубины  и
сложности,  так  что  его мозги,  ненужные  в  Межбибе,  работали  с  полной
нагрузкой.  Их  компания  встречалась  каждую  пятницу  и  порой  играла  до
воскресенья. Кроме  Рэнди, в нее  постоянно входили Честер  (который  учился
сразу на двух факультетах -- техническом  и музыкальном) и  аспирант историк
Ави.
     Когда новый магистрант по имени Эндрю Лоуб вошел в Межбиб с характерным
блеском в глазах и вынул  из потертого рюкзака трехдюймовую стопку аккуратно
отпечатанных требований, его немедленно диагностировали и  направили к Рэнди
Уотерхаузу. Произошла встреча родственных душ, хотя Рэнди  окончательно  это
понял,  лишь  когда  книги  для Лоуба начали прибывать на  тележках из  зала
доставки.
     Энди Лоуб  писал  работу  об энергетическом  балансе  местных индейских
племен. Человеческое тело  тратит  определенную энергию просто  на то, чтобы
двигаться  и  поддерживать собственную  температуру.  Ее  величина растет на
холоде или когда данное тело совершает работу. Единственный источник энергии
--  еда. Некоторые виды пищи энергетически  богаче  других. Например, форель
очень  богата  белками, однако так бедна  жирами  и  углеводами,  что,  если
питаться ею  одной,  можно умереть  с голода. Другие продукты  содержат уйму
энергии,  но их  так  трудно  добыть, что в  смысле  кВт часов питаться  ими
невыгодно. Эндрю  Лоуб  хотел выяснить,  чем  исторически питались некоторые
индейские  племена  северо запада,  сколько энергии они тратили на добывание
пищи  и что из нее получали. Он хотел  проделать  эти расчеты для прибрежных
индейцев вроде селишей  (имевших легкий доступ  к всевозможным дарам моря) и
для материковых вроде кайюсов (не имевших  такого доступа) и, таким образом,
установить  связь  между  уровнем   жизни  и   культурным  развитием  племен
(прибрежные индейцы  рисовали немыслимой  сложности  орнаменты,  материковые
иногда царапали на камнях примитивных человечков).
     Для Эндрю  Лоуба это  было исследование на стыке  наук.  Для  Рэнди  --
начало клевой  игры.  Задушил мускусную крысу -- получай  сто тридцать шесть
энергетических  очков.  Упустил  мускусную крысу -- температура  твоего тела
упала еще на градус.
     Эндрю  был сама методичность, поэтому он просто штудировал все книги по
данной  теме,  все  книги, на которые в них  ссылались,  и так до четвертого
пятого  колена;  просматривал  все,  что  было  в  библиотеке,  и  заказывал
недостающее через Межбиб. Все его заказы  проходили через стол  Рэнди. Рэнди
читал некоторые и пролистывал все.  Он узнал, сколько  ворвани должен съесть
полярный исследователь,  чтобы не протянуть ноги. Он изучил подробный состав
армейских  сухих   пайков.   Через   некоторое  время  он  начал  бегать   в
копировальную и ксерить самое интересное.
     Чтобы  провести реалистичную ролевую игру, надо  следить,  сколько пищи
герои  получают  и ценою каких затрат. Герои, идущие  через пустыню  Гоби  в
ноябре пятитысячного  года до нашей эры,  будут  тратить больше  времени  на
заботы о пропитании, чем, скажем,  едущие через центральный Иллинойс в  1950
м.
     Рэнди не первый это открыл. Было несколько невероятно тупых игр, где не
приходилось думать о  еде, но  Рэнди с друзьями их презирали. В тех играх, в
которых они участвовали, надо было  тратить  правдоподобное  время на поиски
еды для  своих героев. Однако не  так просто определить,  что правдоподобно.
Рэнди справился с задачей, сляпав вместе несколько базовых уравнений, взятых
по преимуществу с потолка. Однако книги, статьи и диссертации, которые Эндрю
Лоуб  заказывал  через Межбиб,  содержали те самые  исходные  данные, нужные
человеку с  математическим складом ума, чтобы выстроить сложные правила игры
на научной основе.
     Смоделировать  все физические  процессы в каждом  персонаже невозможно,
особенно если в игре участвуют  многотысячные  армии.  Даже грубая модель  с
использованием  простейших  уравнений   и   нескольких   переменных  требует
чудовищного количества писанины,  если выполнять  ее на  бумаге. Однако дело
происходило  в  начале восьмидесятых,  когда  персональные компьютеры  резко
начали дешеветь. Компьютер мог бы автоматически ворошить большую базу данных
и сообщать, сыт персонаж или голоден.
     Одна загвоздка: Рэнди Уотерхауз работал в паршивой дыре с зарплатой, на
которую компьютер не купишь.
     Конечно,  и эту проблему можно  было  бы обойти. В  университете стояла
куча  компьютеров. Если бы Рэнди  отвели машинное время, он мог  бы написать
программу и гонять ее бесплатно.
     К   несчастью,   машинное   время   полагалось   только   студентам   и
преподавателям, а Рэнди ни тем, ни другим не был.
     К счастью,  примерно в это  время он начал встречаться с аспиранткой по
имени Чарлин.
     Как бочкообразный технарь, младший библиотекарь, отдающий все свободное
время заумным ролевым играм, закрутил  со  стройной  и довольно  симпатичной
искусствоведкой, любительницей  гребли и европейского кино? Видимо, это  был
случай, когда противоположности  сходятся  и взаимно  дополняют  друг друга.
Познакомились  они, ясное  дело, в  Межбибе, когда  очень умный  и собранный
Рэнди помог  очень умной,  однако взбалмошной и нервной Чарлин разобраться с
неряшливой кипой  требований. Ему  следовало сразу спросить,  что она делает
вечером,  но  он  постеснялся. Второй  и третий случай представились,  когда
начали приходить ее  книги.  Наконец  он  пригласил  Чарлин  в  кино. Никого
уламывать не пришлось: оба, как выяснилось, сгорали от нетерпения. Не успели
они опомниться, как Рэнди дал Чарлин ключ от своей квартиры, а Чарлин ему --
свой пароль к университетскому компьютеру. Все было просто блеск.
     Университетская  компьютерная сеть -- лучше, чем совсем без компьютера.
Увы, Рэнди почувствовал себя чайником. Как все  другие университетские сети,
она  базировалась  на  операционной  системе  под названием UNIX,  осваивать
которую -- все равно что взбираться на Матерхорн, чем дальше -- тем круче, и
никаких тебе клевых фичей, как на входивших  тогда в моду персоналках. Рэнди
студентом много  ею пользовался и кое  что соображал,  тем  не  менее, чтобы
всерьез  освоить программирование, требовалась  уйма  времени.  С появлением
Чарлин жизнь его  изменилась,  теперь изменилась еще больше  --  он забросил
ролевые игры,  перестал  ходить в  Общество творческих анахронизмов,  а  все
свободное время  проводил с Чарлин или за компьютерным  терминалом. С Чарлин
он делал то,  на что  никогда не  раскачался  бы сам --  например, занимался
спортом и посещал концерты.  А за компьютером он осваивал новые навыки и что
то создавал.
     Он помногу разговаривал с Эндрю Лоубом, который осуществлял в жизни то,
что программировал Рэнди: исчезал на несколько дней, возвращался измотанный,
с рыбьей чешуей  на усах и засохшей звериной кровью под  ногтями.  Он уминал
пару биг маков, спал двадцать четыре часа кряду, потом встречался  с Рэнди в
баре (Чарлин не любила, когда он приходил в дом) и со знающим видом толковал
о  трудностях  туземной  жизни. Как  то  они поспорили,  ели  индейцы  некие
особенно гадкие части определенных  животных или выбрасывали. Эндрю говорил:
«ели». Рэнди не соглашался. То, что они дикари, еще не означает,
будто  у  них  нет  вкуса.  Эндрю  обозвал  его романтиком.  Наконец,  чтобы
разрешить  спор,  они  отправились  в  горы,  вооруженные  только  ножами  и
коллекцией  хитрых ловушек,  которые соорудил  Эндрю.  К концу  третьего дня
Рэнди   начал   всерьез   подумывать    о   том,   чтобы   есть   насекомых.
«Q.E.D.»1, -- сказал Эндрю.
     Так или иначе, через полтора года Рэнди  закончил программу. Получилось
классно;  Ави  и  Честеру  понравилось. Рэнди радовался,  что  сделал  нечто
настолько  сложное и в то  же время  работающее, но понимал,  что будущего у
программы нет. Ему было стыдно: он угробил на пустяки столько времени и сил!
Впрочем, если бы он не программировал, то убивал бы время за ролевыми играми
или в Обществе творческих  анахронизмов,  так что на круг выходило одно и то
же.  Вообще то даже хорошо, что он просидел это время за компьютером, потому
что еще больше навострился программировать. С другой стороны, он работал под
UNIX -- не самый мудрый ход в период бума персоналок.
     Честер  и Рэнди порой посмеивались над  Ави  за самозабвенную любовь  к
ролевым играм. Ави возражал, что играет с единственной целью: понять, каково
на самом деле жилось в древние времена. Он всегда  был  одержим исторической
достоверностью.  Хотя  чего  там  --  они  все   придумывали  себе  дурацкие
оправдания, да и познания Ави часто оказывались кстати.
     Вскоре после этого Ави защитился и пропал  с горизонта. Через несколько
месяцев он  всплыл в  Миннеаполисе,  где устроился в  крупное  издательство,
специализирующееся  на фантастических ролевых играх.  Он предложил купить  у
Рэнди программу за астрономическую  сумму в  тысячу  долларов плюс небольшой
процент  от будущих  продаж. Рэнди согласился в общих словах,  попросил  Ави
выслать  ему контракт и  пошел искать  Эндрю.  Тот отыскался на крыше своего
многоквартирного  дома,  где  варил рыбьи  потроха в  берестяном  котелке на
жаровне для  барбекю.  Рэнди хотел сообщить  хорошие  новости и  разделить с
Эндрю  прибыль. Закончилось это очень неприятным  разговором  на  крыше,  на
ветру, под моросящим дождем.
     Во первых, Эндрю воспринял сделку куда  серьезней, чем Рэнди. Для Рэнди
это было неожиданное везение, подарок судьбы. Эндрю, сын адвоката, отнесся к
ней как к слиянию двух крупных корпораций. Он  задал кучу нудных  и мелочных
вопросов  о контракте,  который еще не  существовал и даже в написанном виде
вряд  ли  занял бы больше странички. Рэнди  тогда не понимал,  что,  задавая
столько вопросов,  Эндрю как бы брал на  себя  роль менеджера, подразумевая,
что они деловые партнеры.
     Во вторых, Эндрю  не представлял, сколько времени  и сил вбухал Рэнди в
программу.  Или  (как задним  числом  догадался Рэнди)  как  раз,  наоборот,
представлял. В любом  случае  Эндрю  вообразил,  будто  прибыль  надо делить
пополам -- собачий бред, учитывая, что его реальный вклад был близок к нулю.
Короче,  Эндрю   вел  себя  так,  словно  в  проекте  использованы  все  его
исследования по рациону индейцев и это дает ему право на равную прибыль.
     К тому времени  как Рэнди удалось закончить разговор, голова у него шла
кругом.  Он  вышел  из дома с одним  взглядом  на реальность  и столкнулся с
совершенно  иным, явно бредовым, однако  два часа  угроз  со  стороны  Эндрю
поколебали  его  уверенность.  Промаявшись  две   ночи  без  сна,  он  решил
отказаться от всей  затеи. Какие то жалкие  несколько сот долларов не стоили
таких мук.
     Однако Эндрю  (которого теперь представлял  адвокат из папиной  фирмы в
Санта Барбаре) горячо возражал. По словам адвоката, они создали коммерческий
продукт;  отказываясь  продать  его  по  рыночной стоимости,  Рэнди вынимает
деньги  из  кармана  у  Эндрю.  Начался   чисто  кафкианский  кошмар.  Рэнди
оставалось только сбегать в любимый паб, тянуть в уголке крепкое пиво (часто
в компании Честера) и наблюдать, как развивается фантасмагория.  Он понимал,
что  ненароком  вляпался  в  чудовищную  жуть,  связанную  с  семьей  Эндрю.
Выяснилось, что родители Эндрю  в свое время развелись  и  затеяли борьбу за
Эндрю, своего  единственного ребенка. Мамаша подалась в  хиппи и примкнула к
какой то религиозной секте в Орегоне, прихватив  Эндрю с собой. По слухам, в
секте практиковалось развращение  малолетних.  Папаша нанял частных сыщиков,
выкрал Эндрю и  в  доказательство  любви принялся осыпать его  материальными
благами.   Мать  подала   в  суд.   Отец   нашел  какого  то  экстремального
психотерапевта,   который   под  гипнозом   вытянул  из   Эндрю  подавленные
воспоминания о невыразимых и неправдоподобных ужасах.
     Это лишь краткая сводка того, что Рэнди узнал в последующие годы. Позже
он вынужден был  согласиться,  что жизнь Эндрю фрактально  ужасна: любой  ее
маленький кусочек, если всмотреться попристальнее, окажется таким же сложным
и жутким, как все целое.
     Так или  иначе, Рэнди  ненароком вляпался  в эту жизнь и в полной  мере
хлебнул  ее жути.  Ретивый  молодой адвокат  из папашиной  конторы  решил  в
качестве  превентивного хода получить копии всех  компьютерных файлов Рэнди,
которые по  прежнему  хранились в  системе  Вашингтонского университета. Нет
надобности говорить,  что  он  взялся  за  дело  всерьез.  В  ответ  на  его
угрожающее письмо юридический отдел университета  проинформировал и адвоката
Эндрю,  и  самого  Рэнди,  что  всякий,  создавший  коммерческий  продукт  с
использованием   университетского  компьютера,  обязан  отстегнуть  половину
прибыли. Теперь Рэнди атаковали письмами  не одна, а две адвокатские  фирмы.
Эндрю грозился подать  в суд: ведь из  за его, Рэнди, оплошности доля самого
Эндрю уменьшилась вдвое!
     В конце концов, чтобы выкарабкаться из этой истории, Рэнди сам вынужден
был нанять  адвоката. Финал обошелся ему в пять  с небольшим тысяч долларов.
Программа так и не продалась, да это было и невозможно: за ней тянулся такой
шлейф  исков, что легче было  бы загнать  ржавый  «фольксваген»,
разобранный на детали и рассованный в конуры с  бойцовыми собаками  по всему
миру.
     Тогда он первый и последний  раз в жизни задумался о самоубийстве -- не
то чтобы всерьез, но задумался.
     Когда  все  кончилось,  Ави прислал  ему  написанное  от  руки  письмо:
«Очень приятно  было  сотрудничать. Надеюсь,  мы  и  впредь  останемся
друзьями, а если повезет, то и творческими партнерами».





     Лоуренс  Притчард  Уотерхауз  и  остальные музыканты  стоят  на  палубе
«Невады».  Утро. Они  играют  американский  гимн и  смотрят, как
звездно полосатый  флаг  взлетает  на  мачту. Внезапно  небо  наполняют  сто
девяносто  самолетов  непривычной  конструкции.  Одни   летят  низко,  почти
горизонтально,   другие   стремительно  пикируют  с   высоты   --   до  того
стремительно,  что вроде бы  даже  разваливаются: от них отлетают  маленькие
кусочки.  Жуткое  зрелище  --  учебные  маневры  закончились  бедой.  Однако
самолеты   успевают   вывернуть   со   своей   самоубийственной  траектории.
Отвалившиеся  куски падают ровно и  целеустремленно,  а  не кувыркаются, как
обломки металла.  Они  сыплются  повсюду,  странным образом  все  больше  на
корабли. Это  же  страшно опасно!  Они могут кого  нибудь  зашибить! Лоуренс
возмущен до глубины души.
     На  одном  из  кораблей  происходит  кратковременный  феномен.  Лоуренс
поворачивается,  чтобы  рассмотреть.  Он  впервые видит настоящий взрыв и не
сразу понимает,  что  это такое.  Он  может  играть самые  трудные  партии с
закрытыми  глазами,  а  «Усеянное  звездами  знамя»  куда  легче
выстукивать, чем петь.
     Лоуренс  все  быстрее следит  глазами  --  не  за взрывом,  а  за двумя
самолетами, летящими прямо  на них, над  самой  водой.  Каждый сбрасывает по
длинному  худому  яйцу,  потом  хвостовые  рули  заметно  поворачиваются,  и
самолеты,  взмыв,  проносятся  над  головой.  Встающее солнце  светит  через
стеклянные кабины.  Лоуренс  смотрит  прямо в глаза  одному из пилотов.  Это
какой то азиатский джентльмен.
     Невероятно реалистичные учения -- надо же, выбрать этнически правильных
пилотов и  взрывать на кораблях пиротехнические снаряды!  Молодцы! Последнее
время здесь все было слишком расхлябанно.
     Палуба  содрогается с невероятной силой. Ощущение такое, будто спрыгнул
с десятифутового уступа  на сплошной бетон. Однако Лоуренс продолжает стоять
на ватных ногах. Чепуха какая то.
     Оркестр  уже  доиграл гимн и  теперь смотрит  на представление. Повсюду
гудят сирены  -- на «Неваде», на соседней «Аризоне»,
на берегу. Лоуренс не видит зенитного  огня, не  видит знакомых самолетов  в
воздухе. Бомбы продолжают рваться. Лоуренс  подходит к борту и смотрит через
несколько ярдов воды на «Аризону».
     Еще  один  пикировщик   сбрасывает  снаряд,  тот   падает   на   палубу
«Аризоны» и неожиданно исчезает.  В  палубе  аккуратная дыра  по
форме бомбы, как в  мультфильме, когда персонаж в панике прошибает стену или
потолок.  Пламя  бьет  из дыры  за  микросекунды  до  того, как  вся  палуба
вспучивается, разламывается, превращается в сплошной шар огня и черноты. Что
то летит на Уотерхауза --  он  замирает, -- проносится над ним,  мимо, через
него. В  голове жуткий звук случайно задетой  струны,  не  в  лад, однако не
лишенный   некоторой  сумбурной   гармонии.   Музыкальный  или   нет,   звук
оглушителен. Уотерхауз  зажимает руками уши.  Однако звук  все равно  здесь,
звук повсюду, словно раскаленные спицы пронзают барабанные перепонки. Адский
трезвон.
     На шее Уотерхауза широкий ремень, сшитый  с другим  ремнем,  на бедрах;
ремни держат подставку,  в подставку уперта нога глокеншпиля -- лирообразной
кирасы с пестрыми кистями на верхних углах. Странное дело -- одна из  кистей
горит. С глокеншпилем еще что то не так, но Лоуренс не видит, что именно, --
глаза поминутно приходится вытирать от чего то липкого. Он знает только, что
глокеншпиль  вобрал  в  себя огромное  количество  чистой энергии  и  достиг
состояния, прежде  за  таким  инструментом не замеченного: это  пламенеющее,
огненное,  визжащее чудище,  комета,  архангел,  древо вспыхнувшей магнезии,
прижатое к  его телу, упертое в его  пах. Энергия передается  по центральной
оси,  через подставку, в гениталии, что  при других  обстоятельствах было бы
возбуждающе.
     Лоуренс некоторое время бесцельно  бродит по палубе. Кто то  просит его
помочь  открыть люк. Только тут он сознает, что по  прежнему зажимает руками
уши. Правда, иногда он одной рукой норовит протереть глаза -- их по прежнему
заливает.  Когда  он  окончательно разжимает  уши,  звон смолкает, самолетов
больше  не слышно.  Ему хочется спуститься в  трюм,  потому что  все опасное
падало с  неба  и  хорошо  бы отгородиться от него  чем нибудь  прочным,  но
большинство  матросов  думают  наоборот. Вроде  бы в  них попали  две не  то
торпеды, не то не торпеды, и они пытаются  поднять пары. Офицеры и старшины,
черные и красные от гари и крови, наперебой гоняют Лоуренса с разными, очень
спешными поручениями, которых он не  понимает отчасти и потому, что уши  все
время зажаты руками.
     Примерно через полчаса  ему приходит  мысль избавиться от  глокеншпиля,
который только мешает. Глокеншпиль казенный, Лоуренсу строго  приказано  его
беречь. Лоуренс очень  серьезно относится к таким  вещам еще  с тех пор, как
его  допустили к органу в  Вест Пойнте, Виргиния. Однако  сейчас, глядя, как
горит и  тонет «Аризона»,  он впервые говорит себе: «А  ну
его к чертям». Вытаскивает инструмент  из гнезда и  в последний раз  в
жизни  оглядывает  --  больше  ему  никогда  не  придется  держать  в  руках
глокеншпиль.   Ясно,  что  беречь  уже  нечего   --  к  некоторым  пластинам
приварились  куски   черного  покореженного   металла.  Отбросив   последние
угрызения совести, Лоуренс швыряет глокеншпиль  за борт в  общем направлении
«Аризоны» -- стальной военной лиры, под чье бряцанье идет ко дну
тысяча человек.
     Как  раз  когда она  исчезает в пятне горящего мазута,  налетает вторая
волна бомбардировщиков. Зенитки наконец открывают огонь и осыпают  снарядами
окрестные жилые  дома. По улицам  бегают человекоподобные факелы, за ними --
люди с одеялами.
     До  конца дня  Лоуренс  Притчард Уотерхауз  и  остальные ВМС борются  с
последствиями  того,  что различные двумерные  структуры  на  этом и  других
кораблях,  поставленные,  дабы  препятствовать  смешению  различных  веществ
(например,  воздуха  и  мазута), получили  пробоины. Некоторые  конструкции,
призванные (а) оставаться горизонтальными и  (б)  служить опорой для тяжелых
предметов, также не отвечают своей цели.
     Машинистам  «Невады» удается  раскочегарить пару  котлов, и
капитан  пробует  вывести  ее  из  залива.  Линкор  немедленно  подвергается
массированной  атаке со стороны  пикирующих бомбардировщиков, которые  хотят
затопить «Неваду» в фарватере  и окончательно перекрыть выход из
бухты.  Чтобы  этого не  случилось,  капитан сажает «Неваду»  на
грунт. К сожалению, у нее одно общее свойство с  другими кораблями  ВМФ: она
плохо приспособлена к боевым действиям из неподвижного положения, поэтому ее
еще два раза атакуют пикирующие бомбардировщики.
     В  целом  очень  насыщенное утро. Лоуренс, музыкант без  инструмента  и
четких обязанностей, больше,  чем следует, пялится  на самолеты и взрывы. Он
вернулся к своим прежним мыслям о сообществах, которые  стремятся друг друга
пожрать. Пока  японские  бомбардировщики волна за волной  с каллиграфической
четкостью  проносятся  в  небе,  а  цвет  американских ВМС  практически  без
сопротивления  горит, взрывается и  тонет,  Лоуренс  приходит  к выводу: его
сообществу кое что придется переосмыслить.


     В какой то момент Лоуренс обжигает руку. Правую, что предпочтительно --
он   левша.   К   тому   же   он   все  явственнее   осознает,   что   кусок
«Аризоны»  пытался  снести  ему  часть черепа.  По  меркам  Перл
Харбора это пустяки, и в госпитале его держат недолго. Доктор предупреждает,
что кожа на  руке может стянуться и ограничить движение пальцев. Как  только
Лоуренс  в   силах  терпеть   боль,  он   начинает  играть  «Искусство
фуги»  Баха на коленке все время, когда не занят чем  то другим. Можно
вообразить,  как  старый  Иоганн   Себастьян  сидит  на  скамейке   холодным
лейпцигским  утром, один два регистра  блокфлейт  открыты, толстый мальчишка
хорист  качает меха, тихо  сипит,  выбиваясь из щелок, воздух, старец правой
рукой  бесцельно скользит по главному мануалу,  трогая пожелтевшую, в мелких
трещинках  слоновую  кость  и  подбирая мелодию, которой  еще  нет.  Лоуренс
повторяет движения Иоганна Себастьяна, хотя рука у него  в  бинтах, а вместо
клавишей -- перевернутый  лоток, и музыку приходится мурлыкать себе под нос.
Иногда он так увлекается, что дергает  под одеялом ногой, нажимая  невидимые
педали; соседи ругаются.
     Через несколько дней  он  выходит из госпиталя, как раз вовремя,  чтобы
заступить   на   новую   службу  --   у  него   и   у  других  музыкантов  с
«Невады»  начинается военная  жизнь. Очевидно, тем,  кто  в  ВМС
ведает распределением людских ресурсов, пришлось  изрядно поломать голову. В
смысле уничтожения  японцев музыканты абсолютно  бесполезны, после  седьмого
декабря у них нет даже боеспособного корабля, а многие и кларнеты растеряли.
     Однако  им  не  поручат давить на гашетку.  Ни одна  организация  не  в
состоянии  систематически убивать японцев,  не печатая  в большом объеме  на
машинке  и  не подшивая листы.  Логично  предположить, что человек,  который
играет  на  кларнете,  не  сумеет  напортачить  больше,  чем  любой  другой.
Уотерхауза и  его  товарищей  прикомандировывают к одному  из  подразделений
флота, отвечающих за делопроизводство.
     Оно располагается в  здании,  не на корабле. Многие на  флоте презирают
тех, кто  работает в здании.  Лоуренс и  некоторые другие  салаги  поспешили
перенять эту манеру. Однако увидев, что происходит на  корабле, когда на нем
и вокруг детонируют сотни тонн  взрывчатых  веществ,  Лоуренс и его товарищи
умерили свой гонор. В здании,  так в  здании. Они прибывают на место несения
службы, исполненные боевого духа.
     Их новый командир, похоже, огорчен, и подобные чувства испытывает, судя
по  всему,  остальное  подразделение.  Они ничуть  не  восхищаются  парнями,
которые до  последнего времени  служили на корабле и, более того, были очень
близко  ко  всему,  что горело, рвалось и  т.п., причем  не по  чьему нибудь
недосмотру, а потому что злые люди нарочно это устроили. Хуже того, они явно
считают, что Лоуренс  с товарищами не достойны  своих новых хрен знает каких
обязанностей.
     Мрачно,  почти обреченно  старший  офицер  и  его  подчиненные начинают
рассаживать  новоприбывших. Письменных  столов  на  всех не  хватает, а ведь
каждому надо отыскать хотя бы стул за  конторкой и крохотным столиком. В ход
идет смекалка. Видно, что эти люди делают все от них зависящее в безвыходной
ситуации.
     Потом  говорят  о секретности.  Очень  долго.  Музыкантов проверяют  на
умение  правильно выбрасывать  мусор  .  Это длится  так  долго,  без всяких
объяснений,  что  наводит  на  всякие  мысли.  Музыканты,  сникшие  было  от
холодного приема, обсуждают между собой, в какую операцию их включили.
     Наконец  однажды  утром музыкантов  собирают  в классной комнате  перед
чистейшей доской. Лоуренс  никогда не видел доску такой чистой. За последние
несколько  дней он  вполне  проникся  паранойей  секретности и понимает: это
неспроста. В военное время к стиранию мела нельзя относиться шаляй валяй.
     Они  сидят  на маленьких стульях с прибитыми столиками --  для правшей.
Лоуренс  кладет блокнот на колени,  забинтованную правую руку -- на столик и
начинает играть  «Искусство фуги»,  гримасничая и  даже  сопя от
боли.
     Кто  то  дергает его  за  плечо.  Лоуренс вскакивает  и  видит, что  он
единственный в комнате сидит: на  палубе офицер. Лоуренс вскакивает и видит:
офицер (если это офицер) одет  не по форме. То есть совсем не по форме. Он в
халате и  курит трубку.  Халат невероятно старый,  но  не  застиранный,  как
больничный или гостиничный. Его явно не стирали  давным  давно, а вот носили
-- в хвост и в гриву. Локти протерлись, правый рукав серый и лоснится -- его
много раз возили по листам бумаги, плотно  исписанным чертежным  карандашом.
Махровая ткань как будто  в перхоти, но не оттого, что у офицера  сыплется с
головы:  чешуйки  слишком  крупные, слишком  геометрические.  Это  картонные
прямоугольнички  и  кружочки, выбитые  из перфокарт  и  лент соответственно.
Трубка давно погасла, однако офицер (или не офицер) и не думает ее зажигать.
Трубка нужна, чтобы  кусать;  он вгрызается в чубук, словно пехотинец времен
Войны Севера и Юга, которому ампутируют ногу.
     Другой  офицер (он  удосужился побриться,  принять душ и  надеть форму)
представляет человека  в  халате как каперанга  Шойна,  но Шойн  в  этом  не
участвует; он поворачивается к  доске, спиной к слушателям. Халат у  него на
заду  протерт  до  неприличия.  Заглядывая в  блокнот,  он  пишет  на  доске
следующие числа:
     
     
     
     К  тому времени  как  на доске  появляется четвертое или  пятое  число,
волосы у Лоуренса на загривке уже шевелятся. После третьей группы он  видит,
что ни  одно не превышает 26 --  число букв  в английском алфавите. Сердце у
него колотится сильнее,  чем  когда  японские бомбы  неслись по  параболе  к
сидящей  на грунте «Неваде». Он вытаскивает из кармана карандаш.
Бумаги под рукой нет, и он пишет цифры от 1 до 26 на поверхности стола.
     К тому времени, как  человек в халате дописывает последнюю группу цифр,
Уотерхауз уже вовсю считает частоты встречаемости. Человек в халате говорит:
«Вам это может показаться бессмысленным набором цифр,  но для  офицера
японских  ВМС они выглядели бы  совершенно  иначе».  Потом  он  нервно
смеется,  грустно качает головой, решительно  выставляет подбородок и выдает
череду сильных выражений, ни одно из которых здесь неуместно.
     Уотерхауз  считает  просто, сколько раз каждое число написано на доске.
Получается вот что:
     
     
     Самое  интересное, что десять из возможных символов  (1, 2, 4, 5, 7, 9,
10,  13, 24 и 26) не используются. В сообщении лишь 16 различных чисел. Если
считать,  что  каждое из этих шестнадцати заменяет одну и только  одну букву
алфавита, то у сообщения (Лоуренс считает в уме) 111 136 315 345 735 680 000
возможных  значений.   Забавное   число:   начинается  с   четырех   единиц,
закачивается четырьмя нулями. Лоуренс хмыкает, утирает нос, считает дальше.
     Чаще  других  встречается число 18. Вероятно, оно заменяет  букву Е  --
самую распространенную  в английском алфавите. Если 18 везде  заменить на Е,
то...
     Ему придется переписать  все сообщение,  заменяя 18 на  Е, и, возможно,
совершенно впустую, если он угадал неправильно. С  другой стороны, заставляя
свой мозг читать  18 как Е -- операция,  которая  представляется  ему чем то
сходной с выбором новых регистров у органа, -- он мысленно увидит на доске:
     
     
     
     где только 10 103 301 395 066 880 000 возможных значений. Тоже забавное
число из за всех этих нулей и единиц -- ничего не значащее совпадение.
     --  Искусство составления шифров называется  криптографией,  -- говорит
каперанг  Шойн,  --  а  искусство их  взлома  --  криптоанализом.  --  Потом
вздыхает,  явно   раздираемый  противоречивыми  чувствами,  побеждает  их  и
обреченно  начинает обязательный разбор слов  по корням, не то греческим, не
то латинским. (Лоуренс не слушает, ему все равно, он только мельком видит на
доске слово CRYPTO, написанное большими печатными буквами.)
     Первая последовательность «19 17 17 19» необычна. 19, как и
8, второе по частоте встречаемости число в сообщении.  17 встречается  в два
раза реже. Не может быть четырех гласных или четырех согласных подряд (кроме
как в немецком), то есть либо 17 -- гласная, 19 -- согласная, либо наоборот.
Поскольку 19  встречается  чаще (четыре раза), она  скорее  может  оказаться
гласной, чем 17 (которая встречается  только дважды). После  Е  самая частая
гласная -- А. Пусть 17 -- А, тогда получаем:
     
     
     
     Что уменьшает  число вариантов  до  всего лишь 841 941 782 922 240 000.
Таким образом, поле возможных решений уже сужено на пару порядков!
     Каперанг Шойн явно надорвался, рассказывая про корни.  Почти мускульным
усилием  он заставляет себя  перейти к  историческому обзору КРИПТОЛОГИИ как
союза криптографии и криптоанализа. Упоминает англичанина Джона  Уилкинса  и
книгу «Криптономикон», которую тот написал много столетий назад,
потом (видимо, не доверяя интеллектуальному уровню слушателей) перескакивает
с  Джона  Уилкинса  на  Пола  Ревира  и  его код  «один с  моря, два с
суши».1  Даже отпускает  математическую  шуточку: это, мол,
было одно из первых практических применений двоичной системы. Лоуренс честно
гогочет и фыркает, саксофонист впереди сердито оборачивается.
     Раньше  Шойн говорил,  что  сообщение  адресовано  японскому  флотскому
офицеру  --  явная лажа,  призванная  заинтересовать  музыкантов, которым до
лампочки математика.  В таком контексте естественно предположить, что первое
слово в  сообщении -- ATTACK. В  таком случае 17 --  Т,  14 -- С и 20 --  К.
Подставив, Лоуренс получает:
     
     
     
     Все остальное настолько очевидно, что  даже нет  смысла записывать.  Он
вскакивает,  не  в  силах усидеть,  забывает  про слабую ногу  и с  грохотом
рушится через соседние столы.
     -- У вас что то случилось, матрос? -- спрашивает офицер  в углу -- один
из тех, кто удосужился надеть форму.
     --    Сэр!   Сообщение:    «Атаковать    Перл   Харбор    декабря
седьмого»!  Сэр!  --  выпаливает  Лоуренс  и  садится.   Его  колотит.
Адреналин  переполняет тело и мозг.  Он  мог бы  задушить на  месте двадцать
борцов сумо.
     Каперанг   Шойн   совершенно   бесстрастен.   Медленно   сморгнув,   он
поворачивается  к  одному из подчиненных, который стоит у стены, сцепив руки
за спиной.
     -- Дайте ему экземпляр «Криптономикона». И  стол -- поближе
к кофеварке. А заодно присвойте сукину сыну очередное звание.


     Насчет  очередного звания  оказалась не  то такая военная шутка, не  то
очередное  свидетельство  умственного  расстройства  у  каперанга  Шойна. Не
считая этой  мелкой глупости, история Уотерхауза в следующие десять  месяцев
проста, как у сброшенной с  пикирующего  бомбардировщика  бомбы. Преграды на
его  пути (одолеть  «Криптономикон», взломать  Метеорологический
код  ВМС Японии, взломать машинный шифр военного атташе, взломать Безымянный
японский  код  армейского  водного  транспорта  3А,  взломать  код  военного
министерства   Великой  Восточной  Азии)  сдерживают  его  не  больше,   чем
источенные червем деревянные палубы фрегата. Через пару месяцев он уже пишет
новые главы в «Криптономикон».
     О «Криптономиконе» говорят как о книге,  но это не так. Это
скорее все  бумаги и заметки, скопившиеся в определенном  углу в  кабинете у
каперанга  Шойна  за  те примерно  два года,  что  он  работает  на  Станции
Гипо1, как  называется это  место.  Здесь  все, что каперанг Шойн
знает  о  дешифровке, то  есть  практически  все, что  известно  Соединенным
Штатам.  Все  мог бы уничтожить в минуты любой  уборщик,  вздумавший навести
порядок. Вот  почему офицеры Станции Гипо, коллеги  Шойна,  ввели строжайшие
меры, запрещающие что либо мыть или убирать в том крыле здания, где работает
Шойн. Другими словами, они  понимают,  что «Криптономикон» жутко
важен,  и  всячески  его  берегут. Некоторые  и  впрямь  сверяются  с  этими
заметками,  расшифровывая  японские  сообщения  или  даже   взламывая  целые
криптосистемы. Однако Уотерхауз первый, кто (поначалу) указывает на ошибки в
записях   Шойна,   потом   (вскоре)  собирает  кипу  листов  в  нечто  более
упорядоченное и (со временем) начинает добавлять свое.
     Однажды Шойн ведет  его  вниз,  потом по  длинному коридору без окон  к
стальной  двери,  которую сторожат дюжие мирмидоняне,  и  показывает  вторую
шикарнейшую   штуку   в  Перл   Харборе   --   комнату,   набитую   техникой
«Электрикал Тилл  корпорейшн», которая используется для подсчета
частот встречаемости букв в перехваченных японских сообщениях.
     Самая же роскошная машина2 на станции  «Гипо» --
глубже  в  клоаке  под  зданием.  Помещение,  где  она хранится,  похоже  на
банковский сейф, только вдобавок  начинено  взрывчаткой,  чтобы взлететь  на
воздух в случае японского вторжения.
     Эту  машину  каперанг  Шойн  построил  больше  года  назад  для  взлома
японского  шифра «Индиго».  Судя  по всему,  к началу 1940  года
каперанг  Шойн  был  благополучным,  уравновешенным  молодым  человеком,  на
которого вывалили огромные листы  с цифрами, полученными станциями перехвата
по всему Тихому океану (возможно, думает Уотерхауз, Альфа, Браво, Чарли и т.
д.). Эти цифры -- японские сообщения, зашифрованные, по косвенным признакам,
с помощью машины. Однако про  саму машину неизвестно  ровным счетом  ничего:
используются  ли  в  ней  шестерни, поворотные  переключатели, коммутаторная
панель,  их комбинация  или  какой то иной механизм, до которого белые  люди
пока  не  додумались;   сколько  таких   механизмов   используется  или   не
используется; как именно они работают. Кроме  самого факта, что цифры эти, с
виду совершенно  случайные, переданы  по радио  (возможно,  неправильно),  у
Шойна не было никаких, абсолютно никаких данных.
     Тем  не  менее к  середине  1940  года  эта машина стояла в  подвале на
станции  «Гипо».  Стояла, потому  что Шойн  ее построил.  Машина
безошибочно расшифровывала  каждое перехваченное  японское сообщение с кодом
«Индиго», а  значит, являлась функциональным дубликатом японской
шифровальной  машины «Индиго», которую ни Шойн,  ни какой другой
американец не видел  в глаза. Шойн построил ее, просто изучая громадные ряды
по  виду случайных  цифр и применяя некий процесс  индукции.  Где то по ходу
дела он  расшатал свою  нервную систему  и теперь примерно раз в  две недели
слетал с катушек.
     К началу войны Шойн на инвалидности и глушит себя таблетками. Уотерхауз
проводит с ним столько времени, сколько разрешают врачи, потому что убежден:
все,  что  произошло в голове  у Шойна  между той  минутой,  когда  на  него
вывалили груду цифр, и временем, когда он закончил строить машину, -- пример
невычислимой функции.
     Примерно раз в  месяц Уотерхаузу  повышают допуск, пока он не достигает
высочайшего мыслимого уровня (или  так он по крайней  мере думает), то  есть
Ультра Мэджик. «Ультра» называют англичане  сведения, полученные
от    взлома    немецкой     шифровальной    машины    «Энигма»,
«Мэджик»  --  американцы то, что  дает  им «Индиго».
«Ультра   Мэджик»   --   переплетенная  подшивка  документов   с
чередующимися черными и красными абзацами на титульном листе. Параграф номер
три гласит:
     НЕ  ПРЕДПРИНИМАТЬ  НИКАКИХ  ДЕЙСТВИЙ   НА  ОСНОВАНИИ  ИЗЛОЖЕННОЙ  ЗДЕСЬ
ИНФОРМАЦИИ,  НЕВЗИРАЯ НА  ЛЮБЫЕ ВРЕМЕННЫЕ ВЫГОДЫ, ЕСЛИ  В РЕЗУЛЬТАТЕ ТАКОВЫХ
ДЕЙСТВИЙ НЕПРИЯТЕЛЬ СМОЖЕТ УСТАНОВИТЬ НАЛИЧИЕ ИСТОЧНИКА.
     Вроде бы все ясно? Лоуренс Притчард Уотерхауз не так в этом уверен.
     ...ЕСЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ТАКОВЫХ ДЕЙСТВИЙ НЕПРИЯТЕЛЬ СМОЖЕТ УСТАНОВИТЬ...
     Примерно в это  время Уотерхауз делает открытие относительно себя:  ему
лучше  всего  работается,  когда не  отвлекают  посторонние мысли,  то  есть
примерно день после семяизвержения. Так что в порядке исполнения долга перед
Соединенными Штатами  он  начинает  помногу  бывать  в  борделях. Однако  на
жалованье ксилофониста особо  не разбежишься, поэтому он ограничивается тем,
что эвфемистично зовется массажем.
     ...В РЕЗУЛЬТАТЕ... ДЕЙСТВИЙ... УСТАНОВИТЬ...
     Слова  привязчивы,  как  триппер. Во  время массажа  он лежит на спине,
закрыв руками  лицо, и бормочет про себя. Что то его грызет. Он знает: когда
что то вот  так грызет, значит, он, вероятно, скоро напишет новую статью. Но
прежде надо сделать кучу поденной умственной работы.
     Его  осеняет во время битвы за Мидуэй, когда они с  товарищами проводят
по  двадцать  четыре часа  у машин ЕТК,  расшифровывая  переговоры  Ямамото,
сообщая Нимицу, где точно будет японский флот.
     Какова вероятность,  что  Нимиц  обнаружит флот  случайно? Вот  вопрос,
который наверняка задаст себе Ямамото.
     Все это (странное дело) -- вопрос теории информации.
     ...ДЕЙСТВИЙ...
     Что такое действие?  Да  что угодно. Это может  быть  нечто  очевидное,
скажем, разбомбить  японский  военный объект. Все  согласятся,  что  это  --
действие. Однако изменить курс авианосца на пять градусов -- или не изменить
--  тоже действие. Или выдвинуть к Мидуэю ровно такие  силы,  которые нужны,
чтобы  отбить японское  нападение. Или  что  то гораздо  менее  драматичное,
скажем, отменить  операцию. В определенном смысле действием  может быть даже
полное бездействие. Все это в какой то мере  рациональный ответ командования
на ИЗЛОЖЕННУЮ ЗДЕСЬ ИНФОРМАЦИЮ, и любое из этих действий может быть замечено
японцами. Насколько  хорошо японцы умеют  вычленять информацию из шума? Есть
ли у них свои Шойны?
     ...СМОЖЕТ УСТАНОВИТЬ...
     Что, если японцы догадаются?  И при  каких именно  обстоятельствах  они
вычислят НАЛИЧИЕ ИСТОЧНИКА?
     Предположим,  действие  не  могло  произойти,  если  бы  американцы  не
взломали «Индиго», -- тогда для японцев это четкое свидетельство
его взлома. Наличие  источника --  машины, которую построил  Шойн,  -- будет
установлено.
     Уотерхауз верит, что американцы -- не  идиоты. Но что,  если все не так
просто? Что,  если действие крайне маловероятно без знания шифра?  Что, если
американцам слишком часто везет?
     Насколько смело можно вести игру? Игральные кости со свинцом, в которых
всегда выпадают шестерки, распознаются в несколько бросков. Кости, в которых
шестерки выпадают на один процент чаще, чем в обычных, распознать труднее --
их придется бросать много дольше.
     Если  японцы будут попадать  в засаду, если их собственные засады будут
обнаруживаться  заранее,  если  их  торговые  корабли  будут  натыкаться  на
американские  субмарины  чаще, чем подсказывает  обычная вероятность, -- как
быстро они это заметят?
     Уотерхауз  пишет  докладную,  теребит  начальство   вопросами.   Потом,
однажды, получает приказы.
     Приказы приходят, зашифрованные группами по пять случайных с виду букв,
отпечатанных  на   синей   папиросной  бумаге  для  совсекретных  телеграмм.
Сообщение   зашифровано   в   Вашингтоне   с   использованием   одноразового
шифрблокнота  -- медленного  и муторного, в теории, абсолютно стойкого шифра
для  наиболее важных сообщений. Уотерхаузу это известно, потому  что  он  --
один  из двух человек в Перл Харборе, допущенных к их расшифровке. Второй --
каперанг Шойн, но  он накачан транквилизаторами. Дежурный  офицер  открывает
нужный   сейф   и  достает   сегодняшний  одноразовый  шифрблокнот  --  лист
миллиметровки,  покрытый  пятерками   чисел.   Числа   выбрал  секретарь   в
Вашингтонском  подвале,  тасуя карточки или вытягивая фишки  из  шляпы. Один
такой  листок  держит  в  руках  Уотерхауз,  с помощью  другого  зашифрованы
приказы.
     Уотерхауз  берется за работу:  вычитает шум из  шифрограммы  и получает
открытый текст.
     Первым   делом  он  видит,  что  гриф  на  сообщении   не   «сов.
секретно» и даже не  «ультра», но что то  совершенно новое
-- «УЛЬТРА МЕГА».
     Дальше  предписывается,  чтобы  он --  Лоуренс  Притчард Уотерхауз,  --
тщательно уничтожив это сообщение, со всей возможной скоростью проследовал в
Лондон.  Ему  будут  предоставлены  любые корабли,  поезда,  самолеты и даже
подводные лодки.  Оставаясь  служащим ВМФ  США,  он  получит  дополнительный
комплект форменной одежды -- армейский --  на случай, если  это упростит ему
задачу.
     Главное -- он никогда, ни при каких  обстоятельствах не должен попадать
в плен  к неприятелю. В  этом смысле война для Лоуренса Притчарда Уотерхауза
внезапно заканчивается.





     Сеть вентиляционных  шахт,  огромная,  как  туннель  под  Ла  Маншем, и
разветвленная, как всемирный  Интернет, пронизывает толстые стены и  потолки
гостиницы.  По  приглушенному гулу можно догадаться, что где то в ее  недрах
садятся реактивные  самолеты,  влачат  цепи  несчастные  узники,  извиваются
клубки змей, кузнецы Железного Века молотят по наковальням. Рэнди знает, что
система  незамкнутая  и сообщается  с  земной атмосферой,  потому что внутрь
сочатся  уличные запахи. Вполне может быть, что  в  его комнату они попадают
примерно за час. После  двух недель в  Маниле запахи служат для Рэнди чем то
вроде  будильника.  Он  засыпает  под  запах  выхлопных  газов: транспортные
условия в Маниле требуют, чтобы корабли загружались и разгружались строго по
ночам. Манила  раскинулась  вдоль  тихой  спокойной  бухты,  которая  служит
неиссякаемым источником влажности;  атмосфера  -- густая,  полупрозрачная  и
теплая, как  парное  молоко --  начинает светиться с  восходом солнца. Полки
бойцовых  петухов в  самодельных  клетушках  на каждой крыше, балкончике,  в
каждом дворе  просыпаются и начинают кукарекать. Люди просыпаются и начинают
жечь уголь. От запаха угольного дыма просыпается Рэнди.
     Рэнди  Уотерхауз в  сносной  физической  форме, не  более.  Доктор, как
заклинание, твердит, что надо сбросить двадцать фунтов, но не вполне понятно
откуда -- у него нет ни пивного брюха, ни жирных складок на талии. Вероятно,
злосчастные  фунты распределены по всему бочкообразному туловищу.  Во всяком
случае, так Рэнди  говорит себе каждый день, стоя перед гостиничным зеркалом
размером с рекламный щит. В их с Чарлин калифорнийском доме  зеркал почти не
было,  и  он  едва не  забыл,  как  выглядит. Сейчас  он  видит,  что  зарос
атавистической шерстью. Борода блестит -- в ней пробивается седина.
     Каждый день Рэнди уговаривает себя сбрить бороду. В тропиках желательно
по максимуму оголить кожу, потому что все время потеешь.
     Раз, когда у них обедали Ави с женой, Рэнди сказал: «Я -- борода,
Ави -- костюм», объясняя  суть их  деловых отношений,  и дальше Чарлин
понесло. Недавно она закончила  статью,  посвященную деконструкции  бород. В
частности, блистательно развенчала  культуру  ношения бород  в  американском
высокотехнологическом  сообществе  --  среди  друзей  Рэнди. Для начала  она
опровергла     расхожее     мнение,     будто      носить      бороду     --
«естественнее»  и   проще,  чем   бриться;  привела  статистику,
собранную  научно  исследовательским  отделом  фирмы  «Жиллетт»,
сколько времени ежедневно проводят  в  ванной  бородатые  и  бритые мужчины.
Разница оказалась в пределах погрешности.  У Рэнди было множество возражений
по  поводу  того,  как собиралась  эта  статистика,  но  Чарлин  не захотела
слушать. «Это контринтуитивно», -- заявила она.
     От  статистики Чарлин быстро перешла к сути: съездила в Сан Франциско и
закупила на несколько сот долларов порнографии  для  бритвенных  фетишистов.
Недели две Рэнди, возвращаясь домой, неизменно заставал ее перед телевизором
с миской попкорна и  диктофоном, за просмотром видеофильма, в котором острое
лезвие скользит по  влажной, намыленной коже. Она записала несколько длинных
интервью с бритвенными фетишистами,  которые подробно описали чувство наготы
и  уязвимости,  вызываемое  процессом бритья,  и как  это эротично, особенно
пощечины  или  шлепки  по  свежевыбритой  поверхности.  В  деталях  сравнила
изобразительный  ряд  бритвенно  фетишистского порно  и  рекламы  бритвенных
принадлежностей,  которую  крутят   по  общенациональным  каналам  во  время
футбольных матчей, и  доказала,  что они  практически идентичны.  (Пиратские
кассеты  с  рекламой  лезвий  и  крема для  бритья  можно  купить  в тех  же
магазинчиках, что и соответствующую порнуху.)
     Чарлин собрала статистику по национальным отличиям в отращивании бород.
У американских  индейцев бород нет, у азиатов практически тоже. Африканцы --
особый   случай,  потому  что  ежедневное  бритье  вызывает  у  них   кожное
раздражение.  «Возможность по  своей воле отпустить  пышную бороду  --
естественная привилегия исключительно белых мужчин», -- писала она.
     Когда Рэнди  прочел  эту фразу,  в голове  у  него  включилась сирена и
замигали красные лампочки.
     «Однако  это  утверждение   основано  на  определенной   посылке.
„Естественное" -- социально  сконструированный дискурс, не объективная
реальность1.      Это       вдвойне      верно      в      случае
«естественности» бород у определенного  меньшинства американских
мужчин. Homo sapiens эволюционировал в  климатических  зонах,  где волосяной
покров  на  лице  не  имел  приспособительного  значения.  Появление  групп,
характеризующихся значительной бородатостью мужчин, возникает как адаптивная
реакция на  холодный  климат. Этот климат не надвигался на  ареалы  обитания
первобытного  человека «естественным»  образом,  напротив,  люди
вторглись  в  географические  регионы  с  преобладанием  холодного  климата.
Географическая   экспансия    была   чисто   социо    культурным   событием,
следовательно,   любую   физическую  адаптацию  следует  отнести  к  той  же
категории, в том числе и развитие лицевого волосяного покрова».
     Чарлин опросила несколько сотен женщин. Все ответили, что  предпочитают
чисто  выбритых  мужчин бородатым или колючим. Короче, Чарлин доказала,  что
бородатость  --  просто  один  из  элементов  синдрома,  тесно  связанного с
расистскими и сексистскими настроениями,  и  укладывается  в  общую  картину
эмоциональной  закрытости, от  которой  так часто страдают  партнерши  белых
мужчин, особенно технически ориентированных.
     «Граница между Средой и Я -- социальная кон2. Западная
культура предполагает резкость и  отчетливость такой границы.  Борода  -- ее
символ, метод дистанцирования.  Сбрить бороду  (или  другие волосы на  теле)
значит символически уничтожить эту (в значительной степени показную) границу
между Собой и Другим...»
     И так далее. Статья была принята  рецензентами  на  «ура» и
вскоре   опубликована  в  крупном  международном  журнале.   На  конференции
«Война   как  текст»  Чарлин  делала  доклад  на  смежную  тему:
«Небритость как  явление  в  фильмах  о Второй  мировой  войне».
Работа  о  бородах  произвела  такой фурор, что  три  старейших университета
страны наперебой предлагали Чарлин работу.
     Рэнди не хотел  переезжать на Восточное побережье. Хуже того, он  носил
бороду, из  за  чего ему  было  страшно неудобно  появляться  с  Чарлин.  Он
предложил ей выпустить пресс релиз с заявлением, что каждый  день бреет  все
остальное тело.  Чарлин ответила, что не смешно. На середине  перелета через
Тихий океан он вдруг понял, что вся ее работа -- иносказательное пророчество
о будущем их отношений.
     Теперь он  собирается  сбрить  бороду.  А  может,  заодно обрить наголо
голову и грудь.
     Он  привык  подолгу  гулять.  С точки  зрения  воинствующих  поборников
здорового  образа  жизни  в  Сиэтле и  Калифорнии, это  немногим  лучше, чем
(скажем)  сидеть перед  телевизором, курить  одну  за  другой  сигареты  без
фильтра и есть из бочонка околопочечный  жир. Однако  Рэнди продолжал каждый
день совершать пешие прогулки, когда его друзья записывались в фитнесс клубы
и  через  месяц  бросали. Для него это  стало  предметом гордости,  и он  не
собирался отказываться от своих правил из за того, что живет в Маниле.
     Однако, черт возьми, здесь жарко. И без волос было бы лучше.


     Из злополучной  истории с  программой  Рэнди  вынес  два  положительных
момента. Во первых,  он понял, что не надо соваться в бизнес, пока хотя бы в
общих  чертах не поймешь, что это такое.  Во вторых, он  крепко  сдружился с
Ави, который до конца сохранял порядочность и чувство юмора.
     По совету адвоката (который к этому времени был главным его кредитором)
Рэнди  объявил  личное  банкротство  и  переехал   с  Чарлин  в  Центральную
Калифорнию. Она  защитилась и  получила должность  младшего  преподавателя в
одной  из  «Трех  сестер».  Рэнди  поступил  в  соседнюю,  думая
защитить магистерскую по астрономии.  Так он  стал  аспирантом, аспиранты же
существуют не для того, чтобы учиться. Они нужны, чтобы избавить  профессуру
от утомительных повинностей, вроде того, чтобы  учить студентов и заниматься
наукой.
     Через  месяц  Рэнди помог другому  аспиранту справиться  с  простенькой
компьютерной проблемой. Еще через месяц его остановил декан астрономического
факультета  и  сказал:   «А   вы,  оказывается,  у  нас   компьютерный
гений». В ту пору Рэнди был  глуп  и наивен. Он  клюнул на лесть, хотя
должен был похолодеть от ужаса.
     Через  три  года он ушел с астрономического факультета  без степени,  с
шестью сотнями  долларов на банковском счете и хорошим знанием UNIX'a. Позже
он  подсчитал,  что  при  растущих  расценках на программирование  факультет
меньше  чем  за двадцать штук  выдоил из него  работы  примерно на  четверть
миллиона   долларов.  Утешало  одно:  его  знания  уже  не  казались  такими
бесполезными. Астрономия  компьютеризировалась,  стало  возможным  управлять
телескопом на другом материке или на орбите, набирая команды на клавиатуре и
наблюдая за картинками на своем мониторе.
     Рэнди теперь прекрасно разбирался в сетях. Годы назад он  вряд ли нашел
бы применение своим  знаниям. Однако дело было на заре  Всемирной Паутины, и
время оказалось самое удачное.
     Примерно тогда же Ави перебрался в  Сан Франциско  и основал  компанию,
которая должна была  превратить  ролевые игры из  университетской  забавы  в
общедоступное развлечение. Рэнди  взялся разработать техническую сторону. Он
пытался  сманить  Честера,  но  тот  уже  трудился  в  крупной  компании  по
разработке  программного  обеспечения  в  Сиэтле.  Они  с Ави  взяли  парня,
работавшего в нескольких фирмах по производству  видеоигр,  потом  еще пяток
специалистов   по   железу  и  коммуникациям,  набрали  инвестиций,  сделали
рекламный  прототип  и,  размахивая  им,  поехали в  Голливуд.  Там  нашлись
желающие   дать  десять   миллионов   долларов.   После  этого   они   сняли
производственные  площади  в  Гилрое,   поставили  там  графические  рабочие
станции,  наняли кучу толковых программеров,  несколько художников, и работа
закипела.
     Через   полгода  их  часто  упоминали  среди  других  восходящих  звезд
Силиконовой Долины. Фотографию  Рэнди напечатал журнал «Тайм»  в
статье  про Силивуд -- растущий альянс  Силиконовой Долины  и Голливуда. Еще
через год фирма рухнула.
     То  была  эпопея,  которую  даже  неинтересно  рассказывать.  В  начале
девяностых все верили, что технические гении  Северной Калифорнии сольются в
экстазе  с  творческими  умами Калифорнии Южной, и  родится  нечто  новое  и
блестящее. Вера эта основывалась на полном непонимании  того, чем занимается
Голливуд.   На  самом  деле  Голливуд  --  просто  специализированный  банк,
консорциум крупных финансовых учреждений. Он  нанимает творческую  личность,
обычно  за  бесценок,  поручает  ей создать  продукт, а  потом  сбывает этот
продукт по всему  миру -- в кино, на видео и как там еще можно -- короче, на
полную катушку. Цель  -- найти продукт, который будет приносить деньги долго
после  того, как  творческой личности заплатят  и  скажут:  вали,  приятель.
«Касабланка» собирает задницы на сиденья кинотеатров десятилетия
после того, как Богарт получил гонорар и докурился до рака легких.
     С  точки зрения  голливудских  воротил технари  Силиконовой Долины были
всего лишь  особо  наивной разновидностью  творческих личностей. Как  только
технология вышла на определенный уровень  и появилась возможность продать ее
крупной японской фирме, инвесторы нанесли Ави молниеносный и, судя по всему,
любовно  спланированный удар.  Рэнди и остальным предложили выбор: они могут
уйти сейчас и сохранить акции, пока те еще что то стоят, а могут остаться. В
таком случае их  начнет саботировать  пятая  колонна, заранее внедренная  на
ключевые позиции.  Одновременно свора  адвокатов обложит их со всех сторон и
потребует к ответу за промахи в руководстве, из за которых дела фирмы  круто
пошли вниз.
     Кое  кто  из  старой  команды  остался  в качестве  придворных евнухов.
Большинство ушли сразу и тут же продали акции, понимая, что те  будут только
падать.  Продажа  технологии японцам  выпотрошила  и  обескровила  компанию,
пустая кожура постепенно высохла и разлетелась по ветру.
     До сих  пор обрывки  технологии то и дело всплывали в самых неожиданных
местах, скажем, в рекламе  новой платформы для видеоигр.  У Рэнди всякий раз
сжималось сердце. Когда все начало разваливаться, японцы пытались нанять его
напрямую,  и он  даже  заработал кое какие  деньги, летая  на  неделю  месяц
консультантом.  Однако у  них  не  было  того  уровня  программистов,  чтобы
удержать технологию на ходу, и ее потенциал остался нереализованным.
     Так закончился  для Рэнди второй опыт в бизнесе. Он заработал несколько
сотен тысяч долларов и почти все вбухал  в викторианский дом, где жили они с
Чарлин. Деньги  надо было куда то девать, а вложение в дом создавало иллюзию
безопасности, словно он  только что добежал  до заветной стенки  в отчаянных
салках с элементами боевого каратэ.
     В  следующие  годы он  администрировал  компьютерную  сеть  «Трех
сестер» -- работа не денежная, но и не очень пыльная.


     Рэнди  всю жизнь без всякой злобы говорил людям, что они несут бред.  В
программировании без этого далеко не уедешь. Никто не обижался.
     Приятели Чарлин точно обижались. И не на слова Рэнди, что они не правы,
-- нет, на само допущение, будто кто то может быть прав или не прав. Поэтому
в тот памятный вечер, когда позвонил Ави, Рэнди вел себя как обычно, то есть
не  участвовал в  разговоре. В  толкиновском,  не в  эндокринологическом или
белоснежкином  смысле,   Рэнди   --  гном.  У  Толкина  гномы   --  крепкие,
немногословные, отчасти волшебные существа, которые проводят много времени в
темноте,  выковывая всякие красивые вещи, например Кольца Всевластия. Многие
годы  Рэнди  успокаивал себя  тем, что  он  --  гном,  до  поры  до  времени
спрятавший  боевой  топор  и  гостящий  в  Шире,  среди  болтливых  хоббитов
(приятелей Чарлин). Останься он в науке, эти люди с их  разговорами казались
бы ему  значительными, однако там, откуда он пришел, никто давно не принимал
их всерьез.  Поэтому  он просто  молчал, потягивал вино, смотрел на прибой и
старался не  выдавать себя  уж очень явно -- то есть не мотать  головой и не
закатывать глаза.
     Тут разговор коснулся  Информационной Супермагистрали, и  все  взгляды,
как прожекторы, обратились к Рэнди.
     Доктор   Г.  Е.  Б.  Кивистик,   пятидесятилетний  профессор  Йельского
университета, имел что сказать по  поводу Информационной Супермагистрали. Он
только что  прилетел  из какого то  места,  название  которого звучало бы по
настоящему  впечатляюще, если  бы  Кивистик не  вворачивал его постоянно  по
поводу и без повода.  Несмотря на финскую фамилию, он был британцем до мозга
костей, какими бывают только небританские англофилы. Сюда он прибыл якобы на
конференцию «Война как текст», на самом деле -- чтобы переманить
Чарлин к себе на работу. На самом самом деле (как подозревал Рэнди) -- чтобы
ее  трахнуть.  Вероятно,  это  была  неправда,   и   сие  подозрение  просто
показывает,  насколько Рэнди  сдвинулся  на  этой  почве. Доктора Г.  Е.  Б.
Кивистика  часто показывали  по ящику.  Доктор  Г. Е. Б.  Кивистик  выпустил
несколько  книг. Короче,  доктор Г.  Е.  Б.  Кивистик  излагал  свои  крайне
негативные  взгляды  на  Информационную  Супермагистраль на протяжении  куда
большего числа эфирных часов, чем может получить  человек,  не обвиненный во
взрыве детского сада.
     Гном, гостящий  в Шире, вероятно, частенько отсиживал  бы на обедах, за
которым  нудные хоббиты  важно  вещают  глупости.  Этот  гном  умел бы  тихо
улыбаться про себя.  Он знал бы, что  всегда может вернуться в реальный мир,
гораздо  более  обширный  и  сложный,  чем представляется  хоббитам, сразить
парочку троллей и напомнить себе, что важно на самом деле.
     По крайней  мере так убеждал себя Рэнди, но в  тот памятный  вечер  его
заклинило.  Отчасти потому  что  Кивистик  был слишком  велик  и реален  для
хоббита  --  обладал куда  большим влиянием  во всамделишном мире, чем Рэнди
когда нибудь рассчитывал добиться. Отчасти потому, что чей то муж, приятный,
безобидный   компьютерофил  по  имени  Джон,  решил  поспорить  с  одним  из
утверждений Кивистика и схлопотал по носу. Запахло кровью.
     Рэнди испортил  отношения с Чарлин  тем,  что хотел детей.  Дети -- это
проблемы;  Чарлин, как и  вся  ее  компания,  проблем не  выносила. Проблемы
порождают  разногласия.  Высказанные разногласия --  форма конфликта.  Явный
конфликт на  людях -- мужской способ общественного взаимодействия, фундамент
патриархального общества и всех вытекающих бяк. Невзирая на это, Рэнди решил
поспорить с доктором Г. Е. Б. Кивистиком по мужски.
     --  Сколько бедных лачуг  мы  снесем,  чтобы  проложить  Информационную
Супермагистраль?  --  вопросил  Кивистик.  Эта мудрая  мысль была  встречена
задумчивыми кивками.
     Джон заерзал, как будто Кивистик бросил ему за шиворот кубик льда.
     --  Что  это  значит?  --  спросил он,  улыбаясь,  чтобы  не  выглядеть
конфликтно ориентированным патриархальным гегемонистом.
     Кивистик  в ответ поднял брови и огляделся,  словно говоря:  «Кто
пригласил  это  ничтожество?»  Джон  попытался  исправить  тактическую
ошибку. Рэнди зажмурился,  чтобы не поморщиться. Джон  столько  на  свете не
живет,  сколько Кивистик участвует в дискуссиях с  действительно  серьезными
оппонентами.
     -- Ничего не придется сносить. Сносить то нечего, -- объявил Джон.
     -- Ладно, позвольте сказать  иначе, --  великодушно  произнес Кивистик.
Если некоторые идиоты не понимают, что ж, он готов снизойти до их уровня. --
Сколько развязок соединят мировые гетто с Информационной Супермагистралью?
     Все  решили, что так  гораздо понятнее. Браво,  Геб!  На  бедного Джона
никто не смотрел. Тот беспомощно взглянул на Рэнди, посылая сигнал бедствия.
     Джон  был хоббит,  недавно  побывавший  за пределами Шира, и  знал, что
Рэнди -- гном.  Теперь он ломал Рэнди жизнь, призывая  его вскочить на стол,
сбросить домотканый плащ и выхватить двуручный топор.
     Слова вырвались у Рэнди раньше, чем он успел усилием воли заткнуть себе
рот.
     -- Информационная Супермагистраль -- просто метафора! Может, хватит? --
сказал он.
     Наступила тишина. Все сидящие за столом поморщились в унисон. Обед  был
официально испорчен.  Оставалось  только  обхватить руками щиколотки,  вжать
головы в колени и ждать, пока обвал прекратится.
     -- Это мало что говорит, -- ответил Кивистик. -- Все -- метафора. Слово
«вилка» --  метафора для этого предмета.  -- Он поднял вилку. --
Весь дискурс состоит из метафор.
     -- Это не повод использовать плохие метафоры, -- сказал Рэнди.
     --  Плохие?  Плохие?  Кто  решает,  что  плохо?  --  спросил  Кивистик,
убийственно изобразив ошалелого первокурсника. Раздались редкие смешки: всем
хотелось разрядить обстановку.
     Рэнди  видел,  что  происходит.  Кивистик  выложил  козырной  туз:  все
относительно, есть просто различные точки зрения. Народ уже  возобновил свои
разговоры,  считая,  что  конфликт  исчерпан.  И  тут  Рэнди  заставил  всех
вздрогнуть.
     -- Кто решает, что плохо? -- сказал он. -- Я.
     Даже доктор Г. Е.  Б. Кивистик опешил. Он не  понимал, шутит  Рэнди или
всерьез.
     -- Простите?
     Рэнди  не   торопился  отвечать.  Он  откинулся  на  стуле,  потянулся,
отхлебнул вина. Ему было хорошо.
     --  Все  просто.  Я  прочел  вашу  книгу. Видел  вас  по телевизору.  Я
собственноручно отпечатал ваш послужной список, когда  готовил материалы для
конференции.  Соответственно,  я  знаю,  что  вы не вправе высказываться  по
вопросам техники.
     -- А,  -- произнес Кивистик в притворном смущении. -- Не  знал, что это
позволено лишь избранным.
     -- По  моему,  ясно,  --  сказал  Рэнди.  --  Если  вы  некомпетентны в
определенном  вопросе, то вашему  мнению --  грош цена. Когда я болею,  я не
прошу совета у слесаря, я иду к врачу.  Если у  меня вопросы про Интернет, я
обращаюсь к специалистам.
     --  Забавно,  как  все  технократы любят  Интернет,  --  бодро  заметил
Кивистик, выдоив из собравшихся еще несколько смешков.
     -- Вы только что сделали явно неверное утверждение, -- приятным голосом
ответил Рэнди. -- Многие специалисты по Интернету в своих книгах убедительно
его критикуют.
     Наконец то он утер Кивистику нос. Всякое веселье исчезло.
     -- Следовательно, --  сказал  Рэнди,  --  возвращаясь  туда, откуда  мы
начали,  Информационная Супермагистраль  --  плохая метафора для  Интернета,
потому  что я так говорю. На планете примерно  тысяча человек знают Интернет
так, как я, -- по большей части мои знакомые. Никто из них  не принимает эту
метафору всерьез. Q. E. D.
     -- А, ясно, -- произнес Кивистик немного запальчиво. Он увидел щель. --
Значит, технократы должны нас научить, что и как думать о технологии?
     Судя по выражению лиц, это был мощный удар возмездия.
     --  Не знаю  точно, кто  такие технократы, --  сказал  Рэнди. --  Я  --
технократ?  Я  просто   человек,   который  пошел   в  магазин,  купил  пару
справочников по  протоколу  TCP/IP, на котором строится  Интернет, и прочел.
Потом  я  сел  за  компьютер, что  в наше  время  может  каждый,  провозился
несколько лет и теперь знаю об этом все. Значит ли это, что я -- технократ?
     --  Вы принадлежали к  технократической  элите еще до того,  как купили
справочники, -- объявил Кивистик. -- Способность понять технический текст --
привилегия. Она дается образованием, которое доступно лишь членам элиты. Вот
какой смысл я вкладываю в слово «технократ».
     --  Я  ходил  в  государственную школу, -- парировал Рэнди. --  Окончил
государственный университет. Дальше я -- самоучка.
     Тут   вмешалась  Чарлин.  С   самого  начала  разговора  она  угрожающе
поглядывала  на Рэнди, однако  он  не  обращал внимания.  Теперь  пришел час
расплаты.
     -- А твоя семья? -- спросила Чарлин ледяным тоном.
     Рэнди набрал в грудь воздуха, перебарывая желание вздохнуть.
     -- Мой отец -- инженер. Преподает в государственном колледже.
     -- А его отец?
     -- Математик.
     Чарлин подняла брови. Почти все остальные -- тоже.
     -- Я категорически против того, чтобы меня травили, обвешивали ярлыками
и  клеймили  «технократом».  --  Рэнди  сознательно  использовал
фразеологию  притесняемых  меньшинств, отчасти, чтобы сразить врага  его  же
оружием,   отчасти  (думает  он  в   три   часа   ночи,  лежа   в  гостинице
«Манила») из  желания поговниться. Некоторые по привычке сделали
постные  лица  --  этикет   требует  сочувствия  к  притесненным.  Остальные
задохнулись от  возмущения,  слыша  такие  слова  из уст  уличенного  белого
мужчины технократа.
     -- Ни у кого в моей семье не было ни власти, ни денег, -- сказал Рэнди.
     --  Думаю, Чарлин говорит вот о  чем, -- вставил Томас  (он прилетел из
Праги с женой Ниной,  жил  у Рэнди дома и сейчас решил  взять на  себя  роль
миротворца). Он выдержал паузу, чтобы ласково переглянуться с Чарлин. --  Вы
принадлежите к привилегированной элите  просто  потому, что  происходите  из
семьи потомственных ученых. Члены привилегированных элит редко осознают свои
привилегии.
     Рэнди закончил его мысль:
     -- Пока  не приходят такие, как вы, и  не  объясняют, какие мы  тупые и
морально разложившиеся.
     --  Именно  ложное самовосприятие,  о  котором говорит Томас, и  делает
властные элиты такими недоступными, -- припечатала Чарлин.
     -- Ну, я не чувствую себя таким уж  недоступным, -- сказал Рэнди. --  Я
пахал как ишак, чтобы стать тем, кто я есть.
     -- Многие люди тяжело трудятся  всю  жизнь  и  ничего не  достигают, --
вставил кто то.
     Берегись! Начался обстрел!
     -- Что  ж, я виноват, что имел  наглость  чего то  достичь, --  ответил
Рэнди, впервые с  начала разговора начиная  заводиться,  -- но  я понял, что
если  много работать, заниматься самообразованием и шевелить мозгами,  можно
пробиться в жизни.
     -- Ну,  это  прямо из  какого нибудь  нравоучительного  романа века так
девятнадцатого, -- вставил Томас.
     --  И  что? Если идея  старая, это не  значит,  будто она неверная,  --
ответил Рэнди.
     Небольшой  ударный отряд  с  подносами взял стол в окружение. Официанты
переглядывались, решая, можно ли вмешаться в конфликт и подать обед. Один из
них осчастливил Рэнди тарелкой с вигвамом из почти сырого тунца. Миролюбивые
силы перехватили контроль над разговором и разбились на кучки, в которых все
со всеми усиленно  соглашались.  Джон посмотрел  на Рэнди собачьими глазами,
словно  спрашивая:  «Ты  ведь  это  и ради  себя  тоже?»  Чарлин
старательно его не замечала, включенная в консенсус группу  с Томасом. Нина,
напротив, старалась встретиться с Рэнди глазами, но Рэнди на нее не смотрел,
опасаясь страстного взгляда «иди сюда», потому что хотел одного:
как  можно скорее выйти отсюда. Через десять  минут зазвонил пейджер.  Рэнди
посмотрел вниз и увидел номер Ави.





     После   японской   бомбежки  американская  база  в  Кавите,  на  берегу
Манильской бухты, горит знатно.  Бобби Шафто и остальной четвертый  полк МПФ
успевают  налюбоваться  пожаром,  пока корабль  украдкой  скользит мимо.  Из
Манилы  драпают ночью, как  воры. Никогда  в  жизни  он не  чувствовал  себя
настолько  оплеванным, и  остальные  морпехи тоже.  Японцы  уже высадились в
Малайе и прут на Сингапур,  как взбесившийся паровоз;  обложили  Гуам, Уэйк,
Гонконг и хрен еще знает что.  Всем ясно, что следующая  цель --  Филиппины.
Казалось бы, полк морской пехоты здесь пригодится.
     Однако Макартур, видать, считает, что может защитить Лусон  в одиночку,
стоя на  стенах  Интрамурос с кольтом  сорок пятого  калибра. Морскую пехоту
сплавили.  Куда  -- неизвестно.  Многие охотнее ударили  бы на  Японию,  чем
оставаться здесь, с армией.
     В ночь,  когда началась  война, Бобби Шафто впервые возвратил Глорию  в
лоно семьи.
     Род  Альтамира  живет  в Малате, милях в  двух  к  югу  от  Интрамурос,
недалеко  от  того  места,  где  Шафто  с  Глорией провели  свои  полчаса  у
набережной.  Город обезумел,  такси  поймать невозможно.  Матросы,  морпехи,
солдаты высыпают из баров, ночных клубов, танцзалов и пачками хватают такси.
Полное сумасшествие, просто какая то  субботняя ночь в  Шанхае --  как будто
война уже здесь. В конце концов Шафто полдороги несет Глорию на себе, потому
что ее туфли не предназначены для ходьбы.
     Альтамира настолько многочисленны, что  могли бы сами по себе составить
этническую группу, но все  живут в одном доме и практически в одной комнате.
Раз или два Глория начинала  объяснять Шафто, кто  в каком родстве  состоит.
Так вот,  у Шафто тоже много родственников -- по большей части в Теннеси, --
однако  его  фамильное  древо можно  уместить на  тетрадном  листке в мелкую
клетку.  Рядом с  фамильным древом Альтамира оно смотрелось бы, как одинокий
росток в джунглях. Филиппинские  семьи, мало что большие и католические, еще
и переплетены, как лианами, отношениями крестные  крестники. Только попроси,
и Глория охотно, даже с жаром начнет рассказывать, кто из Альтамира кому кем
приходится,  и это  будет только  общий обзор. Мозги у  Шафто,  как правило,
отключаются в первые же тридцать секунд.
     Он  вносит  ее  в дом,  где гвалт  стоит всегда, а  не  только накануне
военного вторжения  со  стороны Японской империи. Тем не менее, когда Глория
появляется на руках у морского  пехотинца США в  первый час после объявления
войны, все ведут себя  так, будто  среди  комнаты материализовался Христос с
девой Марией через плечо. Повсюду  пожилые женщины  простираются ниц, словно
пустили горчичный  газ. Однако они просто  возносят  хвалу  Господу!  Глория
ловко спрыгивает на высокие каблуки -- слезы исследуют безупречную геометрию
ее щек -- и целует всех  членов  рода. Три часа ночи, но все дети на  ногах.
Шафто  видит  взвод  мальчишек  лет  примерно от  трех до  десяти.  Все  они
потрясают  деревянными   мечами   и   ружьями.  Все  таращатся  на  Шафто  в
умопомрачительной форме, и все как громом поражены; он мог бы  забросить  по
баскетбольному мячу в  рот каждому. Уголком глаза он видит пожилую  женщину,
состоящую с Глорией  в  немыслимо сложном родстве и уже со следами ее помады
на щеке. Женщина  движется наперехват с явным намерением  облобызать.  Шафто
понимает, что вырвется сейчас или никогда. Не обращая внимания  на женщину и
по   прежнему  глядя   только   на   мальчишек,   он  замирает   по   стойке
«смирно» и отдает честь. Мальчишки козыряют, вразнобой, но очень
молодцевато. Бобби Шафто поворачивается на каблуках и строевым шагом выходит
в  дверь.  Он  думает,  что  вернется  в  Малате завтра, когда  все  немного
успокоится, проведает Глорию и ее близких. Больше он ее не увидит.
     Он  возвращается  на  корабль.  Все увольнения  отменены.  Ему  удается
поговорить  с дядей  Джеком,  который  подходит  на моторке, так  что  можно
перекрикиваться. Дядя Джек -- последний из манильских Шафто. Эта ветвь семьи
берет  начало  от  Нимрода  Шафто, из  Теннесийских  Добровольцев.  Какой то
филиппинский повстанец под Кигуа прострелил Нимроду правую руку. Очнувшись в
манильском госпитале,  старый Нимрод, или  Левша, как  звали его с тех  пор,
понял, что ему нравится мужество филиппинцев, ради убийства которых пришлось
изобрести новый мощный класс  револьверов (кольт 45 го калибра). Более того,
ему понравились  их женщины. Нимрода тут же комиссовали.  Выяснилось, что на
военную пенсию по  инвалидности в местной экономике много что можно сделать.
Он  занялся экспортной торговлей на берегу реки  Пасиг,  нашел  себе жену --
наполовину испанку,  родил сына (Джека) и  двух дочерей.  Дочери со временем
уехали  в Штаты, в Теннеси, где Шафто обитали  с тех самых пор, как в 1700 х
освободились  от кабального контракта,  по которому  попали  в Америку. Джек
остался в Маниле  и унаследовал  отцовское  дело, но  так  и  не женился. По
манильским  стандартам  он неплохо  зарабатывал и  всегда  оставался чем  то
средним между  просоленным  морским  волком и надушенным  денди.  С мистером
Паскуалем  они были  партнерами  лет  сто. Так  Бобби Шафто  познакомился  с
мистером Паскуалем и так впервые увидел Глорию.
     Когда Бобби Шафто сообщает последние слухи,  у дяди  Джека вытягивается
лицо. Никто  не хочет  верить,  что  скоро  на  остров нападут  японцы.  Его
следующие слова должны быть: «Пропади все пропадом, я сваливаю отсюда,
пришлю открытку  из Австралии». Вместо  этого он говорит: «Через
пару дней загляну тебя проведать».
     Бобби Шафто прикусывает язык и не говорит, что думает, а именно, что он
морпех,  и на корабле, и сейчас война, а в военное  время морпехи на корабле
редко остаются на  одном  месте. Он просто стоит и  смотрит, как  дядя  Джек
пыхтит прочь на моторной лодке, снова и  снова поворачиваясь, чтобы помахать
модной  панамой.  Матросы вокруг Шафто  смотрят, посмеиваясь, но с некоторым
восхищением.  Вода  кишит шлюпками:  все  военное оборудование,  которое  не
вмуровано  в бетон, грузят на корабли  и везут  на Батаан или  Коррехидор, а
дядя  Джек  в бежевом  костюме и панаме стоит в  полный  рост  и  с апломбом
лавирует  между шлюпками. Бобби Шафто провожает его глазами, пока моторка не
исчезает за  изгибом реки Пасиг,  и  думает,  что он, наверное,  последний в
семье видит дядю Джека живым.
     Несмотря на все  приготовления, отбытие застигает его врасплох. Корабль
среди  ночи  сходит  со  стапелей  без  традиционных  прощальных  церемоний.
Считается, что  в Маниле полно японских  шпионов, а для  нипов милое дело --
потопить полный корабль опытных морских пехотинцев.
     Манила исчезает в тумане. Мысль, что он  с той ночи не видел Глорию, --
словно медленное  сверло  дантиста.  Как  она  там?  Может,  все  постепенно
устаканится, фронты определятся  и он добьется назначения в эту часть света?
Старый черт  Макартур будет стоять  насмерть,  и даже если Филиппины  падут,
Франклин Делано Рузвельт не оставит их надолго в руках врагов. Если повезет,
месяцев  через шесть Бобби Шафто  будет  идти маршем по Тафт  авеню  Манилы,
вслед  за  оркестром;  может, с одним  двумя пустяковыми  боевыми ранениями.
Колонна  достигнет  участка  улицы,  где,  растянувшись  почти  на  полмили,
выстроились  Альтамира. На середине пути  толпа расступится, Глория выбежит,
вспрыгнет ему  на руки и  покроет  его  жаркими поцелуями. Он  внесет ее  по
ступенькам в маленькую уютную церковь, где священник в белом облачении будет
ждать с улыбкой на лице... Грезы рассеиваются в грибе оранжевого пламени над
американской  военной базой. Она  горела  весь день, и сейчас просто рванула
очередная  цистерна  с горючим.  Жар чувствуется  за  мили.  Бобби  Шафто на
корабле,  в  спасжилете на случай, если их  торпедируют.  В  свете взрыва он
оборачивается  на  товарищей. Все  они,  тоже  в  спасжилетах,  с застывшими
усталыми лицами, смотрят на пламя.
     Манила в  полумиле за  кормой, но с тем же успехом до  нее  может  быть
тысяча миль.
     Он помнит Нанкин и что устроили там японцы. Что было с женщинами.
     Когда то,  давным давно, был  город,  и  он  звался  Манила.  Там  жила
девушка. Ее  имя и лицо лучше забыть. Бобби Шафто начинает забывать изо всех
сил.





     «УВАЖАЙ  ПЕШЕХОДА» --  гласят  уличные знаки в  Маниле. Как
только Рэнди их видит, он понимает, что дело плохо.
     Первые две недели жизни  в  Маниле его работа заключалась в ходьбе.  Он
ходил  по городу с портативной джи  пи  эской, замерял широты и  долготы.  В
гостиничном номере шифровал данные  и по электронной почте отправлял их Ави.
Они    становились    частью   интеллектуальной    собственности    компании
«Эпифит». Ее активами.
     Теперь,  сняв офисное помещение,  Рэнди  упрямо ходит  туда  пешком. Он
знает: стоит один раз взять такси, и с прогулками покончено.
     «УВАЖАЙ  ПЕШЕХОДА»  --  гласят  знаки,  но  водители, среда
обитания,  местные  правила землепользования, сама планировка города  -- все
обливает пешехода заслуженным презрением. Рэнди  больше  бы уважали, если бы
он ходил  в офис на ходулях  и в тюбетейке с пропеллером. Каждое утро портье
спрашивает, вызвать ли такси, и всякий раз едва не падает в обморок, услышав
отказ. Каждое утро перед отелем таксисты, облокотись на капот и куря, кричат
ему: «Такси? Такси?»  Когда  он  отказывается, они  острят между
собой на тагальском и громко хохочут.
     На  случай,  если Рэнди еще  не  все понял, новенький  белый с  красным
вертолет спускается над парком  Рисаля, поворачивает раз или  два  на месте,
как собака, выбирая лежку, и зависает недалеко от пальм прямо перед входом в
гостиницу.
     У  Рэнди вошло в привычку идти к  Интрамурос через парк Рисаля.  Это не
самый короткий путь.  Самый короткий --  через  ничейную территорию, большой
опасный  перекресток, облепленный самодельными  лачугами безработных (опасны
машины, не  безработные). С другой  стороны,  по  пути через парк достаточно
отбиться от легиона проституток. Впрочем, Рэнди это нетрудно. Проститутки не
могут    уяснить,    почему   богатый   человек,   живущий    в    гостинице
«Манила»,  каждый  день  по собственной воле ходит  пешком.  Они
отступились,  сочтя  его психом. Он перешел в  разряд иррационального, того,
что   принимают   на  веру,   а  на  Филиппинах  эта  категория  практически
безгранична.
     Рэнди  не мог  взять  в толк,  откуда  так воняет,  пока  не  заметил в
тротуаре  большую   прямоугольную   дыру  и,   заглянув   туда,   не  увидел
стремительный поток нечистот. Тротуар просто закрывает канализацию. Доступ к
ней  обеспечивают  бетонные  плиты,  в  которые  вмурованы  стальные  скобы.
Сквоттеры  прилаживают  к скобам  проволочные  ручки,  чтобы  в любой момент
поднять плиту и устроить общественную уборную. На плитах выдавлены инициалы,
названия  бригад или  метка изготовителя;  умение и  проработанность деталей
варьируют, но рвение неизменно на высоте.
     Число  ворот  в   Интрамурос  ограничено.  Рэнди  каждый  день  рискует
напороться на извозчика. Иным из  них больше нечего делать, кроме  как минут
по пятнадцать тащиться следом, повторяя: «Сэр? Сэр? Такси?» Один
так   просто  демонстрирует   чудеса  предприимчивости.  Стоит   его  лошади
поравняться с  Рэнди,  как она пускает струю.  Моча, шипя и пенясь,  бьет  в
мостовую. Капли попадают на  штанины. Рэнди всегда ходит  в  длинных брюках,
как бы ни было жарко.
     Интрамурос -- район на удивление дремотный, главным образом потому, что
с  войны  так  и  лежит в руинах. Странно  видеть заросшие сорняками пустыри
посреди большого, густонаселенного города.
     В нескольких  милях  южнее по  направлению к аэропорту, среди  красивых
многоэтажных зданий раскинулся  Макати: шикарные пятизвездочные отели по два
на квартал,  чистые и  прохладные  с  виду  офисные  небоскребы, современное
жилье. Здесь  могла бы  разместиться корпорация «Эпифит». Однако
Ави  с его извращенным чувством недвижимости пренебрег  всем этим ради того,
что по телефону назвал «колоритом». «Не люблю покупать или
арендовать недвижимость, когда ее цена на пике», -- сказал он.
     Разбираться  в  мотивах  Ави  --  все  равно   что   чистить   луковицу
зубочисткой.  Рэнди  понимает,  что  все  не  так  просто.  Может быть,  Ави
оказывает услугу или платит за услугу арендодателю. Может быть, он начитался
какого   нибудь   гуру   по   менеджменту,   который   советует   начинающим
предпринимателям глубже вживаться в культуру страны. Впрочем, Ави не из тех,
кто  верит  в такие  книжки. Последняя  гипотеза  Рэнди,  что все связано  с
линиями прямой видимости -- широтами и долготами.
     Иногда  Рэнди  ходит по старой испанской стене. Над Калле Виктория, где
перед  войной  был  штаб  Макартура,  она  шириной  с  четырехрядное  шоссе.
Влюбленные прячутся в амбразурах,  закрываясь зонтиками от посторонних глаз.
Слева внизу ров шириною в пару городских кварталов, по большей  части сухой.
Безработные понастроили  в нем  лачуг. Там, где  еще  стоит вода,  они ловят
крабов или натягивают самодельные сети между пурпурными и малиновыми цветами
лотоса.
     Справа  Интрамурос.   Над  россыпью  камней  торчат  несколько  зданий.
Старинные  испанские  пушки  наполовину  ушли  в  землю. На  камнях  обитают
тропические  растения  и безработные. Шесты  для сушки белья и телевизионные
антенны  заплетены лианами и самодельной  проводкой. Столбы  электропередачи
торчат под всевозможными углами, как покосившиеся деревья в лесу,  некоторые
сплошь  облеплены стеклянными  пузырями  счетчиков. Через  каждые  несколько
ярдов куча мусора дымится без всякой видимой причины.
     Возле церкви за Рэнди увязываются дети. Они  жалобно причитают, пока он
не раздает им  песо. Тогда они расплываются в улыбке и порой весело отвечают
«Спасибо» на  превосходном  американском английском.  Манильские
нищие относятся к своему ремеслу без лишней серьезности, как будто  заражены
социальным  грибком иронии, и  постоянно прячут улыбку,  не веря, что заняты
чем то настолько банальным.
     Они не понимают, что он работает.
     Идеи всегда посещали Рэнди  чаще, чем он успевал их реализовать. Первые
тридцать  лет   жизни  он  разрабатывал  идеи,  которые  казались   наиболее
интересными,  и  бросал  их,   как   только  возникали   новые,   еще  более
многообещающие.
     Теперь он снова в фирме и в некотором роде обязан работать продуктивно.
Хорошие  идеи рождаются с прежней  частотой, но  надо держать себя в  руках.
Если идея не нужна «Эпифиту»,  ее следует временно забыть.  Если
нужна  --  не  бросаться в  нее с головой, а разобраться, не додумался ли до
этого кто нибудь другой. Может,  проще купить технологию? Нельзя ли поручить
работу контрактному программисту в Штатах?
     Он  идет медленно, отчасти потому, что  иначе  его хватит инфаркт. Хуже
того, он  может  провалиться  в  открытый  канализационный  люк  или  задеть
электропроводку  сквоттеров,  которая   затаившейся  гадюкой  болтается  над
головой. Постоянная опасность  получить смертельный удар током или утонуть в
жидком дерьме заставляет его  то и дело смотреть  вверх, вниз и по сторонам.
Никогда  еще Рэнди  не оказывался  настолько  зажат  между  непредсказуемыми
небесами и адской бездной. Манила пропитана религией, как Индия, и  вся  эта
религия -- католическая.
     В северной  части  Интрамурос --  маленький  деловой  район. Он втиснут
между Манильским собором и фортом Сантьяго, построенным испанцами для защиты
устья  реки  Пасиг.  То, что  это  деловой район,  можно  понять  по  пучкам
телефонных  проводов.  Как  во всех  быстроразвивающихся азиатских  странах,
трудно сказать,  пиратские это  провода  или погано протянутые  официальные.
Наглядно видно, чем плох чисто количественный рост: пучки местами толще, чем
в  человеческий  обхват.  Столбы  кренятся  под  их  тяжестью,  особенно  на
поворотах, где натяжение больше.
     Все здания построены самым дешевым мыслимым способом: бетон заливают на
месте  в  деревянные  опалубки на  собранные  вручную  решетки  из  стальных
прутьев.   Дома  прямоугольные,  серые,   совершенно  безликие.   Поблизости
несколько зданий повыше, в двадцать -- тридцать этажей, ветер и птицы гуляют
в выбитых  окнах. Их  так  и не восстановили после сильного  землетрясения в
восьмидесятых.
     Рэнди проходит мимо ресторанчика, перед которым торчит бетонная  будка.
Окна и двери забраны почерневшими стальными решетками, на крыше -- выхлопные
трубы дизельного генератора. Надпись по трафарету гордо гласит: «У НАС
ВСЕГДА СВЕТЛО». Дальше послевоенное офисное здание,  четырехэтажное --
к нему  тянется  особо толстый пук телефонных проводов. На фасаде -- логотип
банка.  Перед  зданием -- парковка.  Два места у въезда  загорожены корявыми
табличками:    «Только   для    бронированного   автомобиля»   и
«Только для  управляющего  банком».  На  входе  двое  охранников
сжимают   толстые   деревянные   рукоятки  помповых   ружей   --   огромных,
карикатурных, похожих на бутафорские. Еще один охранник за пуленепробиваемым
стеклом с надписью: «Просьба сдать огнестрельное оружие».
     Рэнди кивает охранникам и заходит в вестибюль. Там так же жарко, как  и
снаружи.  Рэнди  проходит  мимо  банка, мимо  ненадежных  лифтов,  открывает
стальную  дверь и оказывается  на  узкой  винтовой  лестнице. Сегодня  здесь
темно. Электроснабжение в  здании лоскутное: несколько систем сосуществуют в
одном   пространстве,  контролируются  разными  щитами,  часть  работает  от
генератора, часть нет. Соответственно, свет гаснет то в одних помещениях, то
в  других. Где  то  на верху лестницы  чирикают  птички, пытаясь перекричать
противоугонную сигнализацию машин на стоянке.
     Корпорация «Эпифит»  арендует  весь верхний этаж, хотя пока
здесь  обретается   один  Рэнди.  Он  отпирает  дверь  ключом.  Слава  богу,
кондиционер работает.  Не  зря  они  платят  за  отдельный  генератор. Рэнди
отключает сигнализацию, идет к холодильнику и вынимает две литровые  бутылки
с водой. Его эмпирическое правило -- после прогулки пить, пока  не потянет в
туалет. После этого можно думать обо всем остальном.
     Он так вспотел,  что не может сесть и  должен ходить,  чтобы прохладный
воздух обтекал  тело. Рэнди  стряхивает капельки с бороды и совершает обход,
выглядывая  в окна  и проверяя линии  прямой  видимости. Вытаскивает  из под
одежды  баллистический  «набрюшник»  и  оставляет  болтаться  на
ремне,  чтобы кожа под ним могла дышать. В «набрюшнике» паспорт,
девственная  кредитная  карточка,  десять  хрустящих  стодолларовых купюр  и
дискета с 4096 битным ключом.
     К северу  он созерцает луга и  укрепления  форта Сантьяго, где трудятся
фаланги японских туристов, документируя свой  отдых с тщательностью судебных
экспертов.  Дальше  река  Пасиг,  задыхающаяся  под  плавучим  сором.  Потом
растущий  район  Киапо,  высокие  жилые дома и офисные  здания, расцвеченные
логотипами фирм и утыканные спутниковыми тарелками.
     Останавливаться по прежнему  не  хочется. Рэнди обходит офис по часовой
стрелке. Интрамурос  опоясан кольцом зелени -- бывшим рвом. По его западному
краю Рэнди только что шел. Восточный край усеян громоздкими неоклассическими
зданиями министерств.  Управление связи и  телекоммуникаций  -- на  повороте
реки  Пасиг, отсюда расходятся  радиусами  три моста  в  Киапо. За высотными
зданиями  Киапо  и  соседним  районом Сан Мигуэль  --  чересполосица крупных
учреждений:  вокзал, старая тюрьма, несколько университетов  и президентский
дворец Малаканьян выше по течению.
     С  этой стороны  реки на  первом  плане Интрамурос (церкви в  окружении
сонной  зелени),  на  втором  --  правительственные учреждения,  колледжи  и
университеты, а  дальше, в низине, затянутый  дымкой город. Дальше на  юг --
деловой район Макати, в его центре -- площадь на пересечении шоссе, которому
вторит  такой  же  перекресток еще южнее, перед  аэропортом.  За  Макати  --
изумрудный город больших, окруженных  газонами  домов,  здесь живут  послы и
президенты  компаний.  Продолжая обход,  Рэнди  видит  набережную и  бульвар
Рохаса, обсаженный высокими пальмами. Манильская  бухта забита кораблями, их
корпуса  --  как  бревна  в  боковом ограждении.  Западнее -- грузовой порт,
ровные ряды складов на  осушенной территории, плоской и  неестественной, как
кусок ДСП.
     За  кранами  едва  различим гористый  силуэт полуострова  Батаан.  Если
двигаться  взглядом по его гребню, вдоль тропы, которой шли  в 42  м японцы,
можно увидеть нашлепку за южным концом. Это, должно быть, остров Коррехидор.
Рэнди видит его впервые: сегодня на удивление чистый воздух.
     В  расплавленном мозгу всплывают обрывки исторических сведений.  Галеон
из Акапулько. Сигнальный огонь на Коррехидоре.
     Он звонит Ави  на  мобильный. Ави, где  то  в мире,  отвечает. Судя  по
звукам, он в такси, в  одной из тех  стран, где водители до сих пор сигналят
сколько душе угодно.
     -- Что у тебя?
     -- Линии прямой видимости, -- говорит Рэнди.
     -- Фу  ух! -- выдыхает Ави,  как  будто ему залепили мячом в живот.  --
Вычислил.





     Тела рейдеров морской пехоты  уже не  расправляются под напором крови и
воздуха. Вес снаряжения вплющивает их в песок,  усилившийся прибой  заметает
илом, кометные хвосты крови расплываются в море красными ковровыми дорожками
для  акул. Лишь одна из  них --  исполинская ящерица, но все  они одинаковой
обтекаемой формы: утолщенные посередине, суживающиеся к концам.
     Небольшой  конвой  японских  катеров  движется проливом,  таща  баржи с
припасами, упакованными в стальные бочки. Сейчас Шафто и его взвод должны по
плану поливать  их из минометов.  Потом  американские  самолеты  накрыли  бы
катера огнем,  японцы сбросили бы  бочки  в море,  надеясь,  что  их прибьет
волнами к Гуадалканалу, и драпанули.
     Бобби  Шафто  отвоевался, не в первый и  вряд  ли в  последний  раз. Он
обходит  взвод.  Волны бьют в  колени, растекаются  волшебным  ковром пены и
растительного вещества, скользящим по  песку, так  что  кажется, будто почва
убегает  из  под  ног.  Шафто  каждую  минуту  беспричинно  оборачивается  и
плюхается на задницу.
     Наконец он  добирается  до  мертвого санитара и  снимает  с  него  все,
помеченное  красным  крестом,  поворачивается  спиной  к японскому  конвою и
смотрит на береговой  склон. С тем  же успехом  он  мог бы  смотреть на гору
Эверест  из   нижнего  альплагеря.   Шафто   решает   одолевать   подъем  на
четвереньках. Волны то  и дело догоняют его  сзади,  сладострастно пробегают
между ног и плещут в лицо. Это приятно, к тому же помогает не рухнуть ничком
и не уснуть прямо здесь, в зоне прилива.
     Следующие несколько дней -- стопка  замусоленных, выцветших черно белых
фото,  тасуемых  снова  и снова:  пляж  под  водой, положение  тел  отмечено
стоячими волнами. Берег пуст. Берег снова под водой. Берег в черных  буграх,
как ломоть  домашней  булки с изюмом,  какую пекла бабушка Шафто. Пузырек  с
морфием  наполовину занесен песком. Маленькие черные  люди, по большей части
голые, идут по пляжу, обшаривая трупы.
     Эй,  погодите! Шафто снова на ногах,  сжимает «спрингфилд».
Джунгли не  хотят его отпускать; пока он лежал, ползучие плети успели обвить
ноги.  Когда  он  встает,   таща   за  собой  побеги,  словно  серпантин  на
торжественной  встрече ветерана, солнце заливает его сиропом рвотного корня.
Земля   устремляется   навстречу.  Он   разворачивается   в  падении,  видит
здоровенного мужика с винтовкой и плюхается мордой  в  сырой песок. В голове
ревет  прибой; студийная  аудитория  ангелов, которые по собственному  опыту
способны оценить хорошую смерть, рукоплещет стоя.
     Маленькие  руки  перекатывают его на спину. Один глаз  напрочь залеплен
песком.  Шафто смотрит вторым,  видит над  собой верзилу  с  винтовкой через
плечо. У верзилы рыжая борода, так что вряд ли это японец. Но кто тогда?
     Он щупает, как  врач, и молится, как  священник. Даже на  латыни. Седые
волосы сострижены почти под ноль, так что просвечивает загорелая кожа. Шафто
оглядывает  одежду,  ища форменные  нашивки. Надеется  увидеть «Semper
Fidelis», но  вместо  этого читает «Societas Eruditorum» и
«Ignoti et quasi occulti».
     -- Игноти эт... что за херня? -- спрашивает он.
     --  Скрытые и как бы сокровенные -- примерно так, --  отвечает Рыжий. У
него  странный  акцент,  отчасти  австралийский,  отчасти немецкий.  В  свою
очередь изучает нашивки Шафто. -- Что такое рейдер МПФ? Что то новенькое?
     -- Тот же морпех, только  еще  хлеще,  --  говорит Шафто.  Отчасти  это
бравада.  Однако  фраза переполнена иронией,  как  одежда  Шафто  -- песком,
потому что в данный исторический момент морпех -- не просто лихой малый. Это
лихой малый у черта  на рогах  (Гуадалканал), без  еды и оружия (по милости,
это  вам  любой  морпех  скажет,  генерала  Макартура,  язви  его  в  душу),
использующий любые подручные средства, половину времени дурной от болезней и
лекарств, призванных эти болезни побеждать. И в любом из этих смыслов рейдер
морской пехоты (как говорит Шафто) -- тот же морпех, только хлеще.
     --  Ты  вроде  десантника,  что  ли?  --  спрашивает  Шафто,  перебивая
бормотания Рыжего.
     -- Нет. Я живу в горах.
     -- Да? И что ты там делаешь, Рыжий?
     -- Наблюдаю. И говорю по рации шифром. -- Снова начинает бормотать.
     -- С кем ты говоришь, Рыжий?
     -- Сейчас по латыни или по рации шифром?
     -- И то, и другое, наверное.
     -- По рации шифром -- с нашими.
     -- С кем с нашими?
     --  Долго объяснять. Если выживешь,  может,  познакомлю с кем нибудь из
них.
     -- А сейчас по латыни?
     --  С Богом, -- говорит  Рыжий. --  Соборую  тебя, на  случай,  если не
выживешь.
     Тут Шафто вспоминает про остальных и почему хотел встать.
     --  Эй! Эй!  --  Силится  приподняться,  понимает, что  это невозможно,
пробует извернуться. -- Эти сволочи грабят трупы.
     Взгляд не фокусируется. Приходится выковыривать из глаза песок.
     Вообще  то все  прекрасно фокусируется. То, что казалось ему  стальными
бочками, стальные  бочки  и есть. Туземцы выкапывают их из  песка руками, по
собачьи, и катят в джунгли.
     Шафто отключается.
     Когда он приходит в сознание, на берегу ряд крестов -- палок, связанных
лианами,  опутанных цветами. Рыжий заколачивает их прикладом. Стальных бочек
на  берегу  нет, туземцев почти тоже. Шафто нужен морфий. Он говорит об этом
Рыжему.
     -- Если  ты считаешь, что тебе нужен морфий,  просто  подожди. -- Рыжий
бросает винтовку туземцу, подходит к  Шафто и взваливает его себе на  спину.
Шафто кричит от боли. Над головой проносятся несколько японских истребителей
-- «Зеро».
     --  Меня  зовут Енох  Роот, --  говорит  Рыжий.  -- Можешь  звать  меня
«брат».





     Как  то  утром Рэнди поднимается рано, долго мокнет под  горячим душем,
потом  встает перед зеркалом и зверски  сбривает бороду.  Он раздумывал,  не
поручить  ли эту работу специалисту  -- парикмахеру  в гостиничном холле, но
сейчас его лицо откроется взглядам  впервые  за  десять  лет,  и Рэнди хочет
первым  увидеть  результат. Сердце  бешено  стучит, отчасти от  первобытного
страха перед  лезвием, отчасти от  предвкушения. Похоже  на сцену  из какого
нибудь слезливого старого фильма,  где пациенту наконец снимают с лица бинты
и протягивают зеркало.
     Первое  впечатление --  сильнейшее дежа  вю, как будто последних десяти
лет не было и сейчас их придется переживать заново.
     Потом Рэнди замечает, что его лицо изменилось с тех  пор, как последний
раз дышало светом и воздухом. Странно: перемены не то чтобы к худшему. Рэнди
никогда  не  считал  себя  красавцем и никогда  особо  не  убивался.  Однако
сочащееся кровью лицо в зеркале  гораздо  симпатичнее того,  что  десять лет
назад скрыла щетина. Похоже на взрослое.


     Неделю назад они с Ави выложили свой план высокопоставленным чиновникам
УСТ  -- Управления связи и телекоммуникаций. УСТ --  общее название, которое
бизнесмены лепят, как желтую бумажку для заметок, на любое правительственное
учреждение, ведающее подобными вопросами  в стране, куда их  занесло на этой
неделе. На Филиппинах оно на самом деле зовется как то иначе.
     Американцы  вытащили  Филиппины в  двадцатый  век  (во  всяком  случае,
помогли им туда выбраться) и  выстроили аппарат центрального  правительства.
Интрамурос, мертвое сердце Манилы, окружено кольцом неоклассических  зданий,
примерно как в округе Колумбия. В одном из них,  на южном берегу реки Пасиг,
размещается УСТ.
     Рэнди и Ави  приезжают  с большим  запасом, потому что  Рэнди, зная про
манильские пробки, заложил целый час на двухмильную поездку на такси. Однако
улицы оказались на удивление свободны, и теперь у них лишних двадцать минут.
Они огибают здание и выходят к реке. Ави  проверяет, на прямой  ли видимости
здание  корпорации  «Эпифит».  Рэнди уже  это проверил и  просто
стоит,  скрестив  руки  и  глядя  на реку. Она от  берега до  берега  забита
плавучим  сором. Это частью что то  растительное, но  в основном  --  старые
матрасы,   подушки,  куски  пластмассы  и  пенопласта.  Больше  всего  ярких
полиэтиленовых пакетов. У воды консистенция рвотных масс.
     Ави морщит нос.
     -- Что это?
     Рэнди  принюхивается  и   чувствует,  помимо  прочего,   вонь  горящего
полиэтилена. Он указывает рукой вниз по течению.
     -- По ту сторону форта Сантьяго живут  сквоттеры,  -- объясняет  он. --
Они вылавливают пакеты из реки и жгут вместо дров.
     --  Я   был  в  Мехико  две  недели  назад,  --  говорит  Ави.  --  Там
полиэтиленовые леса!
     -- Это как?
     --  Ветер несет  из  города  полиэтиленовые  пакеты, и они  оседают  на
ветках, сплошь. Деревья умирают, потому  что  к листьям не попадают воздух и
свет. Так и продолжают стоять в трепещущем разноцветном полиэтилене.
     Рэнди  скидывает  блейзер,  засучивает рукава.  Ави словно не  замечает
жары.
     -- Значит, это форт Сантьяго. -- говорит он и направляется к стене.
     --  Ты  о нем слышал?  --  Рэнди вздыхает.  Воздух  такой  горячий, что
выходит из легких охлажденным на несколько градусов.
     -- Он есть на видео. -- Ави помахивает кассетой.
     -- Ах да.
     Вскоре  они  перед входом в форт. По обеим  сторонам  -- высеченные  из
вулканического  туфа  стражники,  испанцы  с алебардами, в пышных штанах  до
колен и конкистадорских  шлемах. Они стоят здесь скоро полтысячелетия, сотни
тысяч тропических ливней отполировали до блеска каменные тела.
     Ави интересует более короткий  исторический интервал.  Последняя  война
изуродовала стражников куда сильнее времени и погоды. Он вкладывает пальцы в
дырки от пуль, как апостол  Фома. Потом отступает на шаг и  начинает шептать
по еврейски.  Проходят  два немца в сандалиях,  с «хвостами»  на
затылке.
     -- У нас пять минут, -- говорит Рэнди.
     -- Ладно. Потом вернемся.


     В  чем  то  Чарлин права.  Минут десять  пятнадцать после бритья  кровь
сочится  из  невидимых, безболезненных  порезов у Рэнди на шее  и на  щеках.
Мгновения  назад  эта  кровь прокачивалась через желудочки  его  сердца  или
циркулировала в  той  части  мозга,  которая  превращает  Рэнди  в  разумное
существо. Теперь выступила наружу, и ее можно стереть ладонью. Граница между
Рэнди и внешней средой уничтожена.
     Он  вынимает  большой  тюбик сильнейшего  солнцезащитного  крема, мажет
лицо,  руки,  шею и то место на  макушке, где волосы начинают  редеть. Потом
надевает    хлопчатобумажные    брюки,    мокасы,    свободную   рубашку   и
«набрюшник» с  джи  пи эской и парой  других необходимых  вещей,
вроде  рулончика туалетной бумаги и  одноразового фотоаппарата, спускается в
холл  и  бросает  ключи на стойку.  Служащие  узнают его  только со  второго
взгляда  и расплываются  в улыбке.  Особенно довольны посыльные, может быть,
потому, что на нем, в  кои то  веки, хорошая обувь. Мокасы -- супердорогие и
супермодные,  Рэнди  всегда  считал,   что  в  таких  ходят  только  богатые
папенькины сынки, но сегодня это самое то.
     Посыльные готовы распахнуть парадную дверь, однако Рэнди идет в  другую
сторону, через холл,  мимо бассейна и дальше по пальмовой аллее  к каменному
парапету набережной. Внизу, в бухточке -- гостиничный причал.
     Катера  еще  нет,  и Рэнди минуту стоит у  парапета. С  одной стороны в
бухточку  можно попасть из парка  Рисаля. На скамейках развалились несколько
филиппинских бомжей;  сидят,  смотрят на Рэнди.  Рядом с волноломом стоит по
колено  в  воде немолодой человек в семейных  трусах и,  сжимая  заостренную
палку,  что то напряженно  высматривает в лениво набегающих  волнах.  Черный
вертолет  медленно  описывает  круги  в  сахарно  белом  небе. Это  музейный
«Хью» времен гражданской  войны,  он  трясется  мелкой дрожью  и
яростно шипит, пролетая над головой.
     Из дымки  над  заливом материализуется  катер и  на  выключенном моторе
скользит к причалу. Вода идет складками,  как тяжелый ковер. На носу  катера
корабельным украшением стоит высокая стройная девушка с бухтой каната.


     Большие спутниковые тарелки на крыше УСТ смотрят почти прямо вверх, как
птичьи купальни возле английского загородного дома: настолько  близка Манила
к  экватору. Цемент вываливается из  дырок  от  пуль и шрапнели,  замазанных
после войны. В романских арках закреплены кондиционеры, с  них  капает вода,
постепенно растворяя известняковую балюстраду. Известняк черный  от какой то
органической слизи,  в  паучках  от  корневой системы  мелких растений,  чьи
семена,  возможно,  занесли  с пометом  птицы,  прилетающие  сюда  попить  и
искупаться, -- бомжи воздушного царства.
     В  обшитом  панелями  конференц  зале  дожидаются  двенадцать  человек,
поровну  разделенные на  боссов за столом и мелкую сошку  вдоль  стен. Когда
входят  Ави и Рэнди,  начинается кутерьма  рукопожатий  и  обмена  визитными
карточками.  Большая часть фамилий  проносится  сквозь краткосрочную  память
Рэнди,  как  сверхзвуковой  истребитель  --  сквозь  систему   ПВО  отсталой
азиатской страны. Остается только стопка карточек в руке. Он раскладывает их
на  своем  участке  стола, как  чудной старикан -- пасьянс на подносе.  Ави,
разумеется,  со  всеми  уже знаком -- обращается запросто, знает про каждого
все:   имена   и   возраст  детей,  увлечения,   группу  крови,  хронические
заболевания,  любимые  книги, расписание  светских  мероприятий. Собеседники
довольны и, слава богу, не обращают внимания на Рэнди.
     Из  полудюжины  воротил  трое  --  пожилые  филиппинцы. Один из  них --
высокопоставленный  чиновник  УСТ.  Второй --  президент  недавно  созданной
телекоммуникационной  компании   «ФилиТел»,   которая   пытается
конкурировать с традиционной  монополией.  Третий -- вице президент компании
«24 часа»;  ей принадлежит половина манильских универмагов и еще
немало в Малайзии. Рэнди с трудом  их  различает, но, слушая Ави и  применяя
метод индукции, вскоре может сопоставить лица и визитные карточки.
     С остальными проще: это двое американцев, из которых одна -- женщина, и
японец. На женщине сиреневые лодочки в тон жакету и  юбке, того же цвета лак
на  ногтях.  Такое  впечатление,  что  она  сошла  с  телевизионной  рекламы
накладных ногтей  или домашнего перманента.  Судя по карточке, это Мэри  Энн
Карсон, вице президент «АВКЛА», Азиатский Венчурный Капитал, Лос
Анджелес. Как  припоминает  Рэнди,  это вроде бы американская фирма, которая
инвестирует в быстроразвивающиеся азиатские страны. Американец -- блондин, с
квадратным,  как  у  отставника,  лицом. Он  собран и  немногословен,  что в
компании  Чарлин  определили бы как  враждебность  вследствие подавленности,
вызванной скрытым  душевным  расстройством.  Представляет открытый Субикский
порт.  Японец (щуплый,  большая  голова  в форме перевернутой груши,  густые
седеющие  волосы,  очки в  тонкой  металлической оправе)  --  вице президент
отделения  компании гиганта  по производству  бытовой электроники. Он  часто
улыбается  и излучает спокойную уверенность  человека, заучившего на  память
двухтысячестраничную энциклопедию этикета.
     Ави  почти  сразу  включает  видеокассету, в  которой  на данный момент
заключены семьдесят пять процентов активов корпорации  «Эпифит».
Ави  заказал ее молодой, но сильно продвинутой  мультимедийной студии  в Сан
Франциско,  чем обеспечил  сто процентов  поступлений студии  за  этот  год.
«Пироги  крошатся,  если  резать  их  слишком  тонко», --  любит
говорить Ави.
     Начало  пленки содрано с забытого телефильма: испанский  галеон идет по
бурному  морю.  Титры: «ЮЖНО  КИТАЙСКОЕ МОРЕ, 1699  ГОД  Н.  Э.»
Саундтрек  слизан  с оригинальной монозаписи  и преобразован в формат Долби.
Очень впечатляет.
     («Половина  инвесторов „АВКЛА" --  заядлые яхтсмены»,
-- объяснил Ави.)
     Монтажный кадр (изготовлен  мультимедийной компанией и вмонтирован  без
сучка без задоринки): просмоленный, усталый впередсмотрящий на марсе смотрит
в бронзовую подзорную трубу и кричит по испански: «Земля!»
     Монтажный  кадр:  капитан  галеона, бородатый, в  истрепанном  камзоле,
выбегает из  каюты  и,  словно китсовский Кортес,  вперяет  орлиный взгляд в
горизонт.
     -- Коррехидор! -- восклицает он.
     Монтажный  кадр:  каменная  башня  на  вершине  зеленого   тропического
острова. Дозорный видит  на  горизонте (оцифрованный и вставленный)  галеон,
складывает   руки  рупором  и  кричит:   «Галеон!  Зажечь   сигнальный
огонь!»
     («Семья директора УСТ увлекается местной историей, -- сказал Ави.
-- Они содержат на свои средства Филиппинский музей».)
     С  дружным  криком  испанцы  (на  самом  деле  --  американские  актеры
мексиканского происхождения) бросают горящие головни  на  груду  сухих дров,
которая обращается  в  ревущую пирамиду  огня,  такую, что  можно  мгновенно
зажарить быка.
     Монтажный  кадр: укрепления манильского форта Сантьяго (первый план  --
крашеный пенопласт,  задний  -- компьютерная  графика). Еще один конкистадор
замечает    вспыхнувший     на    горизонте    огонь.    «Mira!     El
galleon!1» -- кричит он.
     Монтажная нарезка:  жители  Манилы  бегут  к набережной  посмотреть  на
сигнальный  огонь.  Среди  них  монах  августинец.  Он  поднимает   четки  и
разражается  церковной  латынью. («Семья,  основавшая „ФилиТел",
пристроила  часовню  к  Манильскому   собору».)  Чистенькое  семейство
китайских  торговцев выгружает  из  джонки  рулоны шелка.  («У  семьи,
которая владеет сетью „24 часа", -- китайские корни».)
     Голос  за  кадром,  низкий  и  убедительный,  говорит  по  английски  с
филиппинским акцентом. («Актер -- брат человека, который крестил внука
у директора УСТ».) Появляются субтитры на тагальском. («Политика
УСТ -- поддерживать национальный язык».)
     «В эпоху расцвета Испанской империи важнейшим событием года  было
прибытие  галеона   из  Акапулько,  нагруженного  серебром  из  американских
рудников. На него  закупали  шелка  и  пряности  в Азии.  На  нем  строилось
богатство и  процветание Филиппин.  О появлении галеона  возвещал сигнальный
огонь на острове Коррехидор, у входа в Манильский залив».
     Алчная радость на  лицах  горожан сменяется  (наконец  то!)  трехмерным
компьютерным изображением Манильского залива, полуострова Батаан и островков
на   его  продолжении,  в   том  числе  Коррехидора,  на  котором  дергается
крупнопиксельный,    плохо   отрисованный   огонь.   Пучок   желтого   света
простреливает  через залив,  как  лазерный  луч в  «Стар  трек».
Камера скользит вдоль луча. Свет ударяет в стены форта Сантьяго.
     «Сигнальный  огонь  применялся  с глубокой  древности.  На  языке
современной  науки  свет  --   это  электромагнитное   излучение  ,  которое
распространялось  по прямой через Манильский  залив и несло  в себе один бит
информации. В эпоху информационного голода этот единственный бит означал для
манильцев все».
     Блюз.  Монтажная  нарезка современной Манилы.  Супермаркеты и  шикарные
отели в  Макати. Заводы,  где собирают  электронику,  дети за  компьютерами.
Спутниковые   тарелки.   Корабли  разгружаются   в  Субикском  порту.  Много
улыбающихся лиц.
     «Сегодня  экономика Филиппин стремительно развивается. Как всякая
быстро растущая экономика,  она нуждается в  информации  --  не  в единичных
битах, а в сотнях миллиардов  битов.  Однако  технология передачи информации
изменилась не так сильно, как может показаться».
     Снова трехмерное компьютерное изображение Манильской бухты. На этот раз
на  Коррехидоре  вместо  огня  --  ультракоротковолновая  рупорная  антенна,
излучающая ядовито голубые синусоиды на город Манилу.
     «Электромагнитное    излучение     --     в     данном     случае
ультракоротковолновое --  распространяется  вдоль  линий  прямой видимости и
может   быстро   передавать  большое   количество   информации.  Современная
криптография   позволяет   уберечь   эту   информацию    от   нежелательного
прослушивания».
     Монтажный  кадр: снова  впередсмотрящий  на галеоне.  «В  прежние
времена  положение  Коррехидора  на  входе  в  Манильскую  бухту делало  его
естественным наблюдательным пунктом -- местом,  куда  поступала информация о
приближающихся  кораблях».  Монтажный кадр:  с  баржи  травят  в  воду
толстый  осмоленный   кабель,  водолазы  тянут  цепочку  оранжевых   буйков.
«Сегодня  положение  Коррехидора  делает его  идеальным  для прокладки
глубоководного оптоволоконного кабеля. Информация, идущая по этому кабелю из
Тайваня,   Гонконга,   Малайзии,  Японии   и   Соединенных   Штатов,   будет
транслироваться прямо в сердце Манилы со скоростью света ».
     Снова  трехмерная  графика: подробно прорисованный  вид  Манилы.  Рэнди
знает его наизусть,  потому что собирал данные для этой муры, когда ходил по
городу с джи пи эской.  Лучи битов от Коррехидора  мчатся через залив прямой
наводкой  в  антенну на  крыше  неприметного четырехэтажного строения  между
фортом    Сантьяго   и   Манильским   собором.    Это   здание    корпорации
«Эпифит»,  чье название и логотип  скромно помещены  на антенне.
Другие антенны ретранслируют информацию на здание УСТ, небоскребы  в Макати,
правительственные учреждения в Кесон Сити и базу ВВС к югу от города.


     Служащие  отеля  перебрасывают с  причала на  катер  покрытые  ковровой
дорожкой сходни. Как только Рэнди вступает на них, девушка протягивает руку.
Рэнди тянется ее пожать.
     -- Рэнди Уотерхауз, -- говорит он.
     Девушка  хватает его за  руку и втаскивает на  катер  --  не столько  в
качестве приветствия, сколько желая убедиться, что он не свалится за борт.
     --   Ами   Шафто,  --   отвечает  она.   --  «Глория»   вас
приветствует.
     -- Простите?
     -- «Глория».  Эта посудина зовется «Глория». --
Она говорит с  нажимом, чеканя  слова, как будто  они  общаются по трескучей
рации.  -- Вообще  то это  «Глория IV»,  -- продолжает  девушка.
Выговор  у  нее среднеамериканский,  с  еле заметным южным  налетом и  самой
чуточкой филиппинского. Если бы Рэнди увидел ее где нибудь  на  американском
Среднем Западе,  то  мог бы  и не  заметить в разрезе глаз примесь восточной
крови.  У   нее   выгоревшие   темно  русые  волосы,  как  раз  на  короткий
«хвост».
     --  Секундочку. -- Она заглядывает в рубку и говорит с рулевым на смеси
английского и  тагальского. Рулевой кивает,  оглядывается,  начинает дергать
рычаги. Гостиничные служащие убирают сходни. -- Эй! -- Ами через воду кидает
каждому по пачке «Мальборо».  Те  ловят, улыбаются,  благодарят.
«Глория IV» задом отходит от пристани.
     Следующие  несколько  минут Ами расхаживает по палубе, что то  мысленно
перебирая. Рэнди успевает насчитать еще четырех  членов команды, кроме Ами и
рулевого, --  двух белых  и двух филиппинцев. Все они  возятся  с мотором  и
водолазным   снаряжением,   занятые   тем,   что   Рэнди,   через  множество
технологических и культурных  барьеров, опознает как ликвидацию затыков. Ами
дважды проходит мимо, но не смотрит Рэнди в глаза. Это  не робость.  Язык ее
телодвижений  достаточно   красноречив:   «Мужчины  имеют  обыкновение
пялиться  на женщин, получая  удовольствие от  их внешности, волос, макияжа,
духов  и  одежды. Я буду спокойно и  вежливо этого  не замечать,  пока ты не
насмотришься». Ами -- длинноногая и длиннорукая, в запачканных краской
джинсах, футболке и хай тековских босоножках. Наконец  она подходит к Рэнди,
на мгновение встречается с ним глазами и тут же скучающе отводит взгляд.
     -- Спасибо, что взяли с собой, -- говорит Рэнди.
     -- Пустяки.
     -- Мне стыдно,  что  я не дал на чай тем, на пристани. Можно возместить
расходы?
     -- Можете возместить их информацией, -- без колебаний отвечает Ами. Она
поднимает руку и  чешет голову.  Острый  локоть торчит вперед.  Рэнди  видит
двухнедельную поросль под мышкой и краешек татуировки.
     -- Вы  ведь зарабатываете информацией? -- Ами всматривается в его лицо,
ожидая, что он подхватит шутку и рассмеется, но Рэнди так  сосредоточен, что
даже не улыбается.  Она отводит взгляд, на этот раз  -- с горько ироническим
выражением:  ты не  понимаешь  меня,  обычное дело, я  давно  привыкла  и не
обижаюсь.   Она   напоминает  Рэнди  знакомых  американских   лесбиянок   --
амазонистых,   рукастых   кошатниц   и   лыжниц,   не  обремененных   высшим
образованием.
     Ами  ведет его  в каюту с большими окнами. Здесь работает кондиционер и
стоит   кофеварка.   Стены   обиты   учрежденческим   пластиком   «под
дерево», на  них, в рамках -- лицензии, сертификаты, увеличенные черно
белые фотографии людей и кораблей. Пахнет кофе, мылом, соляркой. Рэнди видит
CD проигрыватель, принайтовленный  эластичным шнуром, и коробку из под обуви
с парой десятков компакт дисков,  в основном -- авторские песни американской
исполнительницы, принадлежащей к нетрадиционной,  очень интеллектуальной и в
то же  время  глубоко  эмоциональной  школе и  сделавшей огромные  деньги на
популярности у тех, кто понимает, что значит быть непонятым.1 Ами
наливает и ставит на  привинченный  к палубе стол две  кружки кофе,  лезет в
тесный  карман   джинсов,  вытаскивает  непромокаемый  нейлоновый  бумажник,
вынимает две визитные карточки и толкает их через стол, одну за  другой. Это
явно ее  забавляет -- она улыбается про  себя и тут же  прячет улыбку,  едва
Рэнди  успевает  это заметить.  На  карточках -- логотип «Семпер марин
сервисис» и имя: «Америка Шафто».
     -- Вас зовут Америка? -- спрашивает Рэнди.
     Ами скучающе  смотрит  в иллюминатор, как будто боится,  что  он начнет
делать далеко идущие выводы.
     -- Да.
     -- Где вы росли?
     Кажется, ее увлек вид в  иллюминатор: грузовые  суда из Африки, Шанхая,
Владивостока, Кейптауна, Монровии. Рэнди заключает, что  смотреть на большие
ржавые корпуса интереснее, чем разговаривать с Рэнди.
     --  Может,  все  таки  расскажете, в  чем дело? -- Ами  поворачивается,
подносит чашку к губам и наконец смотрит ему прямо в глаза.
     Рэнди  несколько ошарашен.  Вопрос  со  стороны  Ами  довольно  наглый.
«Семпер  марин сервисис»  --  самое нижнее  звено в  виртуальной
корпорации Ави, одна из десятка водолазных фирм, куда они  могли обратиться.
Это все равно  как если бы о  твоих  целях  начал допытываться  уборщик  или
таксист.
     Однако она умная, необычная и очень привлекательная именно из за явного
нежелания нравиться. Она пользуется своим  положением интересной  девушки  и
соотечественницы,   чтобы  выторговать  себе  более  высокий  статус.  Рэнди
пытается осторожничать.
     -- Вас что то беспокоит? -- спрашивает он.
     Ами отводит глаза, опасаясь, что создала у него неверное впечатление.
     -- Да нет. Мне просто любопытно. Люблю слушать истории. Водолазы всегда
сидят и травят друг другу байки.
     Рэнди отхлебывает кофе.
     -- В нашем деле  никогда не знаешь, откуда возьмется  следующая работа.
Иногда  у людей  такие  офигенные  причины делать что то  под  водой. Всегда
интересно  послушать. -- Ами заключает:  -- Это кайф! -- явно  не нуждаясь в
другой мотивировке.
     Рэнди  уверен,   что  она  заговаривает   ему  зубы.   И   решает  дать
«материал для прессы».
     -- Все филиппинцы -- в Маниле. Сюда должна стекаться информация. Иногда
информацию  трудно  доставить в Манилу,  потому что  сзади  горы, спереди --
залив. Прокладывать кабель в бухте -- жуткая морока...
     Ами кивает. Разумеется,  ей все  это известно.  Рэнди пропускает  часть
предисловия.
     -- Коррехидор -- более удачное место.  С  Коррехидора  можно передавать
УКВ сигнал по линии прямой видимости через залив на Манилу.
     --   Значит,  вы  продлеваете  Северо  Лусонский  кабель  от  Субика  к
Коррехидору?
     -- Две поправки по поводу того, что вы сейчас сказали, -- говорит Рэнди
и замолкает,  чтобы  поставить ответы  в  очередь  исходящего  буфера  своей
памяти.   --   Во   первых,   осторожней   с   местоимениями.   Что   значит
«вы»?  Корпорация  «Эпифит», в  которой  я  работаю,
создана,  чтобы функционировать не самостоятельно,  но  в  качестве  некоего
виртуального объединения наподобие...
     -- Я знаю, что такое эпифит, -- перебивает Ами. -- Что второе?
     --  Ладно, хорошо.  --  Рэнди  слегка  выбит из  колеи. -- Второе,  что
продление  Северо Лусонского кабеля -- лишь  первая  связка. Со временем  мы
хотим протянуть на Коррехидор еще несколько кабелей.
     В голове у Ами включается какой то процесс. Смысл сказанного достаточно
ясен. Для «Семпер марин» будет еще много работы, если они хорошо
справятся с первой.
     -- Этим  займется совместное предприятие, в которое входят, помимо нас,
«ФилиТел»,   «24   часа»  и  японская  компания   по
производству бытовой электроники.
     -- А при чем здесь «24 часа»? Это же универмаги.
     -- Они будут заниматься розницей -- сбывать конечный продукт корпорации
«Эпифит».
     -- То есть?
     -- Пинойграммы. -- Рэнди успешно  перебарывает желание сказать, что это
защищенная торговая марка.
     -- Пинойграммы?
     --  Это  будет так.  Вы --  заморский контрактный работник.  Прежде чем
уехать в Саудовскую  Аравию, Сингапур, Сиэтл или  куда еще, вы покупаете или
берете  у нас напрокат  штучку --  маленькую, не  больше  книги.  В  ней  --
видеокамера  размером   с  наперсток,  тонюсенький  экран   и  уйма  памяти.
Комплектующие везут из самых разных мест в Субикский порт и собирают там  на
японском  заводе.  Все это не  стоит практически ничего.  Так или иначе,  вы
берете  штучку с собой.  Как  только вам хочется  пообщаться с  родными,  вы
включаете  штучку,  наводите  камеру   на  себя   и   записываете  небольшую
видеооткрытку. Она, в  сильно  сжатом  виде, помешается в  память. Потом  вы
подключаете штучку к телефонной розетке и происходит волшебство.
     -- В чем волшебство? Видео отправляется по телефону?
     -- Точно.
     -- Но ведь видеотелефоны существуют уже давно?
     --  Вся фишка в нашем программном обеспечении. Мы не пытаемся отправить
видео  в  реальном времени --  это  слишком  дорого.  Мы  храним  данные  на
центральном сервере и перекачиваем их, например, в ночные часы, когда трафик
низкий и время дешево. В конце концов данные добираются до здания корпорации
«Эпифит» в  Интрамурос. Оттуда  мы  по  беспроводной; технологии
передаем их универмагам «24 часа» в Маниле.  Магазину достаточно
иметь   для   этого   небольшую   тарелку   на  крыше,   декодер  и  бытовой
видеомагнитофон. Пинойграмма пишется на  обычную  видеокассету. Мама заходит
купить яиц или папа заскакивает за сигаретами,  продавец говорит: «Вам
пинойграмма» и вручает кассету.  Они несут ее домой и узнают последние
новости  о  детях.  Потом возвращают кассету  в  «24  часа»  для
перезаписи.
     Примерно  на  середине  объяснений   Ами   схватывает  основную  мысль,
поворачивается  к иллюминатору  и  начинает  языком,  выковыривать из  зубов
остатки завтрака. Она делает это с деликатно закрытым ртом, но процесс  явно
занимает ее сильнее, чем пинойграммы.
     Рэнди охватывает необъяснимое желание не утомлять Ами. Не  то чтобы  он
на нее запал: пятьдесят  на  пятьдесят,  что она лесбиянка. Просто она такая
открытая, такая непосредственная, что ей можно говорить все, как равной.
     Вот  почему  Рэнди не любит бизнес. Он хотел бы  говорить всем все. Ему
хочется дружбы.
     -- Попробую догадаться, -- произносит она. -- Ваше дело -- программы.
     -- Да, -- отвечает Рэнди, словно оправдываясь,  -- но программы во всем
проекте -- единственно интересное. Остальное -- клепать номерные знаки.
     Ами немного просыпается.
     -- Клепать номерные знаки?
     -- Наше с партнером выражение, -- говорит Рэнди. -- В любой работе есть
творческая часть --  разрабатывать  новую технологию  или что нибудь в  этом
роде.  Все остальное --  девяносто  девять  процентов --  заключение сделок,
поиск  инвестиций,  деловые  встречи,  маркетинг и продажи.  Мы называем это
клепать номерные знаки.
     Она кивает, глядя  в окно. Рэнди подмывает сказать, что  пинойграммы --
всего  лишь способ наладить приток денежных средств, чтобы  перейти к пункту
второму плана. Он  уверен, что  тогда  Ами не будет  смотреть на него как на
нудного компьютерщика.  Однако  Ами резко  дует на кружку,  как будто  гасит
свечу, и говорит:
     -- О'кей. Спасибо. Думаю, три пачки сигарет это стоило.





     Бобби Шафто хорошо разбирается в кошмарах. Только что он, словно летчик
из  горящего самолета, катапультировался из  старого заезженного  кошмара  в
новехонький, экстра класса. Кошмар, правда, какой то недоделанный: в нем нет
исполинской ящерицы.
     Начинается с жара на лице. Если в одну цистерну слито столько горючего,
сколько нужно пятидесятитысячетонному  кораблю, чтобы  идти по Тихому океану
со скоростью двадцать пять узлов, и пролетающие нипские самолеты подожгли ее
в  несколько секунд, а ты стоишь настолько  близко, что видишь торжествующие
лица пилотов, то ощущаешь на лине именно такой жар.
     Бобби   Шафто   открывает   глаза,   думая,   что   поднимает   занавес
сногсшибательного кошмара и сейчас начнутся «Торпедные бомбардировщики
на 2.00!» (лидер проката)  или «Атака с бреющего  полета»,
семнадцатая серия.
     Однако фонограмма  кошмара  почему то не  идет. Тихо,  как в засаде. Он
сидит  на  госпитальной  койке,   окруженный   расстрельным  взводом  жарких
прожекторов. Свет  слепит, ничего  не видно. Шафто моргает и фокусируется на
струйке  табачного дыма, которая растекается по воздуху, как  мазут  по воде
тропической бухты. Пахнет соблазнительно.
     Рядом с койкой сидит молодой человек. Шафто видит только несимметричный
нимб там, где юпитер светит через  бензиновый отлив взбитых волос. И красный
уголек  сигареты. Присмотревшись, Шафто различает  силуэт  военной формы. Не
морпеховской. На погонах -- лейтенантские полоски, как просвет в двери.
     -- Еще сигарету хотите? -- спрашивает лейтенант. Голос у него  хриплый,
но жутко приятный.
     Шафто  смотрит  на  свою руку  и  видит  зажатый между пальцев  чинарик
«Лаки страйк».
     -- Не вопрос, -- с трудом выговаривает он.  У него самого голос хриплый
и замедленный, как у граммофона, когда кончается завод.
     Чинарик заменяют на зажженную сигарету. Шафто подносит ее к губам. Рука
в бинтах, под бинтами  --  раны,  которые  пытаются болеть.  Однако  что  то
блокирует сигнал.
     Ага, морфий. Неплохой кошмар, если в нем есть морфий.
     -- Готовы? -- спрашивает голос. Черт возьми, Шафто где то его слышал.
     -- Сэр! Не вопрос, сэр! -- отвечает он.
     -- Вы это уже говорили.
     -- Сэр, если вы спрашиваете морпеха, хочет ли он еще сигарету или готов
ли он, ответ один, сэр!
     -- Отлично. То, что надо, -- говорит голос. -- Мотор.
     В  кромешной  тьме  за   юпитерами  возникает   стрекот.   «Пошел
мотор», -- говорит другой голос.
     Что  то большое  снижается над Шафто. Тот  вжимается в койку: эта штука
больше  всего похожа на зловещие яйца,  какие  откладывают в воздух японские
пикирующие бомбардировщики. Однако она останавливается и зависает.
     -- Звук, -- говорит другой голос.
     Шафто всматривается и видит, что это не бомба, а микрофон на палке.
     Лейтенант  с  начесом  подается  вперед,  он  стремится  к  свету,  как
замерзший путник в ночи.
     Это же тип из кино. Как его... Ах да!
     У Рональда Рейгана  на коленях стопка  карточек три на пять  дюймов. Он
берет новую.
     -- Что вы как самый молодой  американский боец, отмеченный и Серебряной
Звездой,  и   Военно   Морским   Крестом,  посоветуете  морским  пехотинцам,
направляемым на Гуадалканал?
     Шафто  не задумывается. Воспоминание свежо, как  вчерашний одиннадцатый
кошмар: десять остервенелых нипов в «Желтолицые атакуют!»
     -- Уложить первым того, что с мечом.
     --  А.  --  Рейган поднимает  нафабренные и подведенные  брови,  кивает
начесом  в сторону  Шафто. -- Пр р рекрасно! Их надо убивать первыми, потому
что это офицеры?
     -- Нет же, твою  мать! -- орет Шафто. -- Потому что у них мечи! На тебя
когда нибудь бежали с мечом, твою мать?!
     Рейган отшатывается. Теперь он напуган, пот смывает  с лица грим,  хотя
из окна с залива тянет прохладным ветерком.
     Рейгану  хочется  скорее вернуться в Голливуд  и  закадрить  старлетку.
Однако надо торчать здесь, в  Окланде, брать  интервью  у военного героя. Он
перебирает  карточки,  откладывает штук двадцать  подряд.  Шафто  никуда  не
торопится.  Ему  валяться на этой  койке примерно до конца жизни. Он  в одну
затяжку вытягивает полсигареты, выпускает колечко дыма.
     Во время  ночного  боя  большие  корабельные  орудия  выпускают  кольца
светящегося газа.  Не толстые, как пончики, а тощие, они еще извиваются, как
лассо.  Тело  Шафто  пропитано морфием. Веки рушатся на  глаза, нежа глазные
яблоки,  истерзанные табачным  дымом  и светом. Он  вместе со  взводом бежит
навстречу приливу. Они -- рейдеры морской пехоты и две  недели преследуют по
Гуадалканалу  подразделение  нипов,  отстреливая их  одного  за  другим.  Им
приказано  выбраться в определенную точку на мысу и обстрелять  из минометов
«Токийский  экспресс».   Это  достаточно  безрассудная  тактика,
вполне в духе всей операции, которая  с  самого начала держалась  на соплях.
Рейдеры выбились  из  графика, потому  что жалкая  горстка нипов  устраивала
засады за  каждым  поваленным деревом, палила  по ним  всякий  раз,  как они
огибали очередной мыс...
     Что то липкое касается лба  --  гример  опять полез  его мазать.  Шафто
снова в кошмаре, внутри которого развивается кошмар с ящерицей.
     -- Я рассказывал вам про ящерицу? -- спрашивает он.
     -- Несколько раз. Все, еще минутку. -- Рейган зажимает в  пальцах новую
карточку, торопясь переключиться на что нибудь менее эмоциональнее.  --  Что
вы с товарищами делаете по вечерам, когда закончены дневные бои?
     -- Сгребаем убитых  нипов бульдозером и поджигаем, -- говорит Шафто. --
Потом берем по бутылю и идем на берег смотреть, как торпедируют наших.
     Рейган морщится.
     -- Стоп! -- говорит он тихо, но властно. Стрекот умолкает.
     -- Ну,  как  я  был?  -- спрашивает  Шафто,  пока  ему  стирают  с лица
«Мейбеллин»  и операторы пакуют оборудование. Юпитеры выключены,
в окно льется  серый калифорнийский свет. Вся сцена выглядит почти  реально,
будто это вовсе и не кошмар.
     -- Отлично, -- говорит Рейган, не глядя ему в глаза. -- Очень поднимает
дух. -- Он закуривает. -- Можете спать дальше.
     -- Ха! -- говорит Шафто. -- Я спал все это время. Разве нет?


     После  госпиталя  ему  значительно  лучше.  Он  получает  двухнедельный
отпуск, идет прямиком  на вокзал и садится на первый поезд до Чикаго. Другие
пассажиры узнают его по снимкам в газетах, угощают выпивкой, фотографируются
с ним  на память. Он  часами  смотрит  в окно,  за которым бежит  Америка, и
видит,  как все красиво и чисто. Может быть,  есть дикие места, и чащи, даже
медведи  гризли  и  пумы,  но  все  упорядоченно,  правила (не  приставать к
медвежатам, с вечера вешать съестные припасы на ветку) известны и напечатаны
в справочнике  бойскаута. На островах  в  Тихом океане слишком  много  всего
живого, все оно  постоянно жрет или пожирается другими, и  как только ты там
оказываешься, ты  включаешься в процесс. Просто сидеть в поезде пару дней, в
чистых белых  носках, когда тебя не едят заживо -- здорово прочищает голову.
От  силы раз --  ну, может  быть,  два  или три  -- ему  по настоящему  надо
запереться в туалете и вколоть себе морфий.
     Однако стоит закрыть  глаза, и  он снова огибает  последний  мыс, плеща
навстречу приливу. Волны сбивают людей с ног, бросают на скалы.
     Наконец они огибают мыс и видят бухточку:  крохотную  выемку побережья,
зажатую  между  скалами.  Впереди сотня ярдов приливной полосы,  за  ней  --
обрыв. Надо преодолеть эту сотню ярдов, иначе унесет в море приливом...
     Шафто  --  теннессийские  горцы  и,  помимо  всего  прочего,  рудокопы.
Примерно  в то время,  когда Нимрод Шафто  осел на Филиппинах, два его брата
подались в Висконсин на свинцовые рудники. Один  из  них -- дедушка Бобби --
стал горным  мастером. Иногда  хозяин  приглашал его в  Окономовок,  в  свой
летний  домик на  озере. Они отправлялись на  лодке  ловить щук. Часто к ним
присоединялись соседи -- владельцы банков и пивоварен. Так Шафто перебрались
в  Окономовок, бросили горное  дело и стали егерями: водили богатых людей на
охоту  и  на  рыбалку.  Семья тщательно  сохраняла  теннессийский выговор  и
некоторые другие  традиции, к которым относилась и военная  служба. Одна  из
сестер и два  младших братишки  Шафто по  прежнему  жили  с  родителями, два
старших  брата служили  в армии. Бобби не первый в  семье получил Серебряную
Звезду. Правда, Военно Морского Креста до него еще никто не получал.
     Бобби выступает  перед окономовокскими бойскаутами.  В  качестве  героя
идет впереди городского парада. В остальное время  практически не выходит из
дома, разве что во двор, поиграть с братишками в мяч. Помогает отцу починить
прогнивший  причал.   Все  время  таскаются   старшеклассники.  Скоро  Бобби
усваивает  то,  что  давно  знают   отец,  дед  и  дедовы  братья:  не  надо
рассказывать  подробности.  Никому  не  интересно  слушать,  как  ты  штыком
выковыривал из ноги коренные зубы приятеля. Все  эти подростки  кажутся  ему
придурками.  Единственный,  кто  его не  раздражает,  --  прадедушка  Шафто,
девяносточетырехлетний, в  абсолютно здравом  уме.  Он был  под Питтсбургом,
когда  Бернсайд   зарытой   взрывчаткой  пробил   огромную  брешь   в  рядах
конфедератов и  бросил  своих людей в  воронку,  где их  всех  перебили.  Он
никогда про это не рассказывает, как Шафто -- про ящерицу.
     Вскоре  отпуск  заканчивается, ему устраивают торжественные проводы  на
вокзале.  Он обнимает  мать, обнимает сестренку,  жмет  руку отцу и братьям,
снова обнимает мать и уезжает.
     Бобби  Шафто  ничего не  знает  о  своем будущем. Только  то,  что  его
произвели в  сержанты,  вывели из состава  прежней  части  (невелика потеря,
потому  что  из  взвода  он один остался  в живых)  и  перевели  в какое  то
новоявленное подразделение в Вашингтоне, округ Колумбия.
     Округ Колумбия -- оживленное место, но, насколько Бобби Шафто известно,
бои там не идут, так что отправили его не на фронт. Что ж, он свое отвоевал,
норму  убитых  нипов  перевыполнил,   заслужил  награды,  получил   ранения.
Поскольку  административного  опыта  у  него нет,  ему скорее всего  поручат
разъезжать по стране  в качестве  героя,  поднимать  дух и  убеждать молодых
людей записываться в Корпус.
     Он прибывает,  согласно приказу,  в  Казармы МПФ.  Это  старейшая  база
Корпуса,  квартал на  полпути от  Капитолия  к военно  морским  складам.  На
зеленом  прямоугольнике  марширует оркестр,  инструкторы  проводят  строевую
подготовку.  Шафто  почти  готов  увидеть рядом  цистерны  со стратегическим
запасом армейского глянца.
     В  кабинете  два  морских  пехотинца:  майор,  его  новый,  номинальный
командир и полковник, который выглядит и ведет себя  так, будто тут родился.
Опупеть можно, что два таких персонажа здесь, чтобы  побеседовать с  простым
сержантом.  Наверное,  все  дело  в  Военно  Морском Кресте. Хотя у них свои
Военно Морские Кресты -- по два, по три на брата.
     Майор   представляет   полковника  в  выражениях,  которые   ничего  не
проясняют. Полковник по большей  части молчит -- он здесь,  чтобы наблюдать.
Майор некоторое время теребит какие то машинописные документы.
     -- Здесь говорится, что вы -- гун хо.
     -- Сэр! Так точно, сэр!
     -- И что бы это значило?
     -- Сэр, это китайское  словоТам есть один коммунист, Мао, у него армия.
Мы  с ними  дрались,  и  не  раз, сэр!  Гун  хо  --  их боевой клич,  значит
«все вместе» или  вроде того, сэр, и  когда им вмазали, сэр,  мы
украли их боевой клич, сэр!
     --  Значит  ли это,  что вы  обазиатились, как другие китайские морские
пехотинцы, Шафто?
     -- Сэр! Напротив, сэр, как, думаю, видно из моего личного дела, сэр!
     -- Вы правда  так  думаете? -- с сомнением говорит майор. -- У нас  тут
рапорт  о   телеинтервью,   которое  вы  дали   одному  солдату1,
лейтенанту Рейгану.
     --  Сэр!  Морпех  извиняется  за  возмутительное  поведение   во  время
интервью, сэр! Морпех подвел себя и своих товарищей, сэр!
     --  Вы  не хотите представить  оправдания?  Вы  были ранены. Контужены.
Накачаны морфием. Страдали от малярии.
     -- Сэр! Это не оправдание, сэр!
     Майор и полковник обмениваются одобрительными кивками.
     Все эти «сэр,  есть, сэр», которые покажутся собачьей чушью
любому  мало мальски  вменяемому  штатскому, исполнены для Шафто и  офицеров
глубокого и  внятного  смысла. Как у многих, у Шафто поначалу были  нелады с
субординацией.  Конечно, он  вырос в семье  потомственных военных  и  многое
впитал с детства, но в жизни  это оказалось куда труднее. Теперь, пройдя все
стадии воинского  существования, кроме  завершающих (насильственная  смерть,
трибунал, увольнение  в запас), он понимает культуру в ее сути:  как систему
этикета,  которая  позволяет  группе людей  жить  бок  о  бок  многие  годы,
переправляться на край света и выполнять буквально черт те какие задания, не
прикончив  друг  друга  в процессе  и не  рехнувшись  окончательно.  Крайняя
формальность, с  которой он  обращается  к  офицерам,  несет  в  себе важный
подтекст:  ваша забота, сэр, решить, что от меня требуется, моя забота, сэр,
это исполнить. Все эти  мои  «гун  хо»  означают, что, когда  вы
отдадите  приказ,  я  не стану приставать  к  вам с вопросами, а вы, сэр, со
своей  стороны,  не  стойте  над  душой  и  не  морочьте  мне голову вонючей
политикой,  которой вы  тут  пробавляетесь.  Такая готовность без  колебаний
выполнить приказ -- тяжелейшее бремя ответственности для любого мало мальски
вменяемого офицера. Шафто не раз видел, как у зеленых лейтенантиков начинали
гнуться  коленки, когда видавший виды боец просто стоял  перед ними  и бодро
отвечал: «Есть, сэр!»
     -- Лейтенант Рейган жаловался, что вы все время пытались рассказать ему
историю про ящерицу, -- говорит майор.
     -- Сэр! Так точно, сэрИсполинская ящерица, сэр! Занятная история, сэр!
     --  Не  важно,  --  говорит  майор.  --  Вопрос  в  том,  следовало  ли
рассказывать ее в данных обстоятельствах?
     --  Сэр! Мы  двигались вдоль  побережья, чтобы отрезать  нипов от места
высадки «Токийского экспресса», сэр!.. -- начинает Шафто.
     -- Отставить!
     -- Сэр! Есть, сэр!
     Наступает полная тишина, которую нарушает полковник:
     -- Мы показали ваши утверждения психиатрам, Шафто.
     -- Да, сэр!
     --  Они  утверждают,  что  вся  эта история с ящерицей  -- классический
пример замещения.
     -- Сэр! Не будете ли вы так любезны объяснить, что это за штука, сэр?
     Полковник краснеет, поворачивается к окну, смотрит на редкие машины.
     -- Ну, у них выходит,  что  никакой исполинской ящерицы не было. Что вы
убили того япа2 в рукопашном бою. А воспоминание о  ящерице -- на
самом деле ваше подсознание, которое вылезает наружу.
     -- Подсознание, сэр!
     -- Что у вас  в голове есть подсознание, и оно  дало вам силы убить япа
голыми руками.  А  потом ваше воображение  придумало  исполинскую ящерицу  в
качестве объяснения.
     -- Сэр! Вы говорите, что ящерица просто моя фантазия, сэр!
     -- Да.
     --  Сэр!  В  таком  случае  позвольте  узнать, как  этот  нип  оказался
наполовину обглодан, сэр!
     Полковник кривится.
     -- Ну, сержант, к тому времени, как вас нашел береговой наблюдатель, вы
пробыли  в бухте с  мертвыми телами три дня.  А  в  тропиках, где жуки и все
такое,  уже нельзя сказать,  обглодала  его исполинская ящерица или по  нему
прогнали газонокосилку, если вы понимаете, о чем я.
     -- Так точно, сэр!
     Майор возвращается к рапорту.
     --  Этот  Рейган  утверждает  также,  что  вы  неоднократно   отпускали
оскорбительные замечания в адрес генерала Макартура.
     -- Сэр! Так точно, сэр! Этот сукин сын ненавидит Корпус, сэр! Он хочет,
чтобы нас всех перебили, сэр!
     Майор и полковник  переглядываются. Очевидно,  они только что  пришли к
какому то общему решению.
     -- Поскольку вы хотите продлить контракт, в нормальных  обстоятельствах
вас бы  отправили  разъезжать  по стране, поднимать боевой дух и агитировать
молодых людей вступать  в Корпус.  Однако история с ящерицей ставит на  этом
крест.
     -- Не понимаю, сэр!
     -- Отдел комплектования получил ваше  личное  дело.  Они видели  рапорт
Рейгана. Они  боятся, что на  параде в День Поминовения  в Малом Жопасрауне,
Арканзас,  вы   внезапно  начнете  рассказывать   про  исполинскую  ящерицу,
перепугаете всех до потери пульса и подорвете военные усилия.
     -- Сэр! Разрешите...
     -- Не разрешаю,  --  говорит майор. -- Я даже  не буду  касаться  вашей
одержимости генералом Макартуром.
     -- Сэр! Генерал гробит...
     -- Отставить!
     -- Сэр! Есть, сэр!
     -- У нас другое дело для вас, морпех.
     -- Есть, сэр!
     -- Вы поступаете в весьма исключительное подразделение.
     --  Сэр!  Рейдеры  морской  пехоты  и  без  того  весьма исключительное
подразделение весьма исключительного Корпуса, сэр!
     -- Я о том, что  назначение  будет... необычным.  --  Майор  смотрит на
полковника. Полковник сует  руку  в карман, бренчит монетами,  трогает щеку,
проверяя, чисто ли она выбрита.
     -- Назначение не совсем в  Корпус морской пехоты, -- говорит он.  -- Вы
войдете  в особое международное  подразделение:  взвод  американских морских
пехотинцев  и рота  британских ВДВ под общим  командованием.  Бывалые черти,
каждый показал, что способен выполнить любое задание в любой обстановке. Это
ведь верно вас описывает, морпех?
     -- Так точно, сэр!
     -- Это  крайне необычная штуковина, -- задумчиво говорит  полковник, --
такая, какая военному никогда бы в голову не  пришла. Вы понимаете, о чем я,
Шафто?
     --  Никак нет,  сэр! Но я  различаю сильный  душок политики в кабинете,
сэр!
     Полковник легонько подмигивает,  поворачивается  к  окну  и  смотрит на
купол Капитолия.
     -- Эти политики бывают здорово привередливы. Все должно быть в точности
так, как они сказали. Они не любят оправданий. Вам ясно, Шафто?
     -- Так точно, сэр!
     --  Корпусу   пришлось  побороться,  чтобы  нас  в  это  включили.  Все
собирались отдать армии.  Нам пришлось действовать через  высокопоставленных
людей, бывших флотских. Теперь назначение наше. Если мы его провалим, то  на
свою голову.
     -- Сэр! Мы его не провалим, сэр!
     -- Сукин  сын Макартур гробит морских пехотинцев почем зря, потому  что
мы не  всегда  правильно  разыгрываем  политические игры.  Если  вы  и  ваше
подразделение  не отработаете без сучка без задоринки,  ситуация  станет еще
хуже.
     -- Сэр! Морпех не подведет, сэр!
     --  Командовать  будет лейтенант Этридж,  выпускник Аннаполиса. Боевого
опыта немного, но умеет  вращаться  в  нужных кругах. Он  будет осуществлять
взаимодействие  на   политическом  уровне.  Ответственность  за  то,   чтобы
выполнить задание на местности, возлагается на вас, сержант Шафто.
     -- Есть, сэр!
     --   Вы   будете   работать   в  тесном  сотрудничестве  с  британскими
десантниками. Отличные парни. Но я  хочу, чтобы  вы и ваши ребята  утерли им
нос.
     -- Сэр! Непременно утрем, сэр!
     -- Ладно, тогда идите собираться, -- говорит майор. -- Вы отправляетесь
в Северную Африку, сержант Шафто.





     Массивные британские  монеты брякают  в  кармане, как оловянная посуда.
Лоуренс Притчард Уотерхауз идет по улице. Он в форме кавторанга ВМФ  США. Из
этого не следует,  что  он капитан второго ранга  или даже служит на  флоте,
хотя так оно и  есть.  А вот насчет  США сомнений  быть не может, потому что
всякий  раз, сходя  с  тротуара,  он  либо выпрыгивает  из  под колес,  либо
замирает, со скрежетом переводя стрелки своих мыслей  на другой путь и тратя
уйму умственной  энергии  на попытку  увидеть окружающее в  большом зеркале.
Здесь левостороннее движение.
     Он знал об этом раньше. Видел фотографии. И Алан в Принстоне жаловался,
что чудом до сих пор не попал под машину.
     Тротуары  соединяются под прямым углом, а не плавно  изгибаются,  как в
Америке. Переход от тротуара к  улице строго вертикальный. Если бы на голову
Уотерхаузу поместили зеленую  лампочку и  наблюдали за ним  сбоку  во  время
затемнения, его траектория выглядела бы как прямоугольные импульсы на экране
осциллографа -- вверх, вниз, вверх, вниз.  Происходи это в Америке, импульсы
располагались бы  равномерно, примерно по  двенадцать на милю, потому  что в
его родном городе улицы образуют правильную решетку.
     
     В  Лондоне  улицы  извиваются,   как  им  вздумается,  и  распределение
импульсов выглядит случайным: иногда они сменяются часто, иногда редко.
     
     Ученый,  которому  показали  бы  эти  меандры,  вероятно,  отчаялся  бы
отыскать в  них какую нибудь закономерность; больше всего они походили бы на
случайную последовательность, определяемую  космическими лучами или распадом
радиоактивного изотопа.
     Другое дело, если этот ученый мыслил бы широко и оригинально.
     Широты  охвата  можно  достичь,  поместив зеленую  лампочку  на  голову
каждого  пешехода в  Лондоне  и записывая  траектории в  течение  нескольких
ночей. В результате получится толстая кипа миллиметровки с графиками, каждый
из которых будет казаться  совершенно  случайным. Чем  толще кипа,  тем шире
охват.
     
     Оригинальность  ума -- отдельное дело. Никто не знает, в чем  тут финт.
Один  посмотрит  на  кипу  меандров и  не увидит ничего, кроме  шума. Другой
ощутит странный трепет, не понятный тому,  кто подобного не испытывал. Некий
глубинный  отдел мозга, настроенный на  поиск  закономерностей  (или наличия
закономерностей), проснется и прикажет тупой будничной  части мозга смотреть
на кипу миллиметровки.  Сигнал слабый и  не всегда  осмысленный, но  человек
просиживает  сутками,  перебирая кипу бумаг,  как  аутист, расстилает  их по
полу, сортирует на кучки по некой  неведомой системе, подписывает цифирки  и
буквы мертвых алфавитов, рисует стрелки, ищет похожие места, сопоставляет их
между собой.
     Однажды этот  человек  выйдет из  кабинета с подробной  картой Лондона,
восстановленной по графикам прямоугольных импульсов.
     Лоуренс Притчард Уотерхауз -- один из таких людей.
     Вот  почему  правительство его страны -- Соединенных Штатов Америки  --
заставило  Уотерхауза  принести   длиннейшую  клятву  секретности,  исправно
снабжало  его  обмундированием различных  званий  и  родов  войск,  а теперь
отправило в Лондон.
     Он сходит с тротуара,  рефлекторно смотрит налево.  В правом  ухе звон,
визг мотоциклетных тормозов. Это всего лишь британский  морской пехотинец на
мотоцикле  (Уотерхауз  уже  немного разбирается в знаках отличия), но за ним
подкрепление -- защитного цвета  фургон с написанными по трафарету  кодовыми
номерами.
     -- Прошу прощения, сэр! -- бодро говорит морской пехотинец и  объезжает
Уотерхауза,  видимо,  сообразив,  что  с задачей  додавить  союзника  вполне
справится фургон.  Уотерхауз прыгает  вперед, прямо  под колеса несущегося с
другой стороны черного такси.
     Впрочем,  последний  отрезок  пути   от  этой   конкретной   улицы   до
Вестминстера он преодолевает без риска для жизни, если не считать близости к
хорошо  организованной  орде немцев, оснащенной  лучшими  в мире  средствами
массового уничтожения. Эта часть города похожа на некоторые плохо освещенные
закутки Манхэттена. Вдоль узких улочек тянутся  десятиэтажные здания. Иногда
Уотерхауз  видит в  просветы  между домами впечатляющие готические громады и
осознает близость Величия. Как и на Манхэттене, все куда то деловито спешат.
     По  военному  времени  каблуки  у  пешеходов  подкованы,  металлические
набойки звякают на ходу. У каждого прохожего  --  примерно  постоянная длина
шага,  он  вызвякивает  на  ходу с точностью метронома. Закрепив микрофон  в
бровке,  шпион  мог  бы  записать  какофонию звяканий,  случайную  на первый
взгляд,  как писк из  счетчика  Гейгера. Однако правильный человек  способен
извлечь сигнал из шума -- вычислить соотношение мужчин  и  женщин, построить
гистограмму длины ног...
     Надо выбросить все это  из головы и сосредоточиться  на  деле,  которое
пока еще скрыто мраком.
     Над входом в станцию метро Сент Джеймс Парк сидит угловатая современная
скульптура. Двадцать четыре часа в сутки она  наблюдает за Бродвей билдингс.
Как   все   штабы   разведки,   которые  видел  Уотерхауз,   здание  страшно
разочаровывает.
     Это  в конечном счете всего  лишь  здание --  примерно  десять  этажей,
сложенных  из  рыжего  камня  (три  верхних  составляет   непомерно  высокая
мансарда),  чуточка классического орнамента  над  окнами.  Как  все  окна  в
Лондоне, они разделены клейкой лентой на восемь прямоугольных треугольников.
Уотерхауз находит,  что  с классической  архитектурой это согласуется лучше,
чем, скажем, с готикой.
     Он изучал физику  и не верит,  что от ударной волны, когда по соседству
взорвутся несколько сот фунтов тринитротолуола, спасет клейкая лента. Скорее
это  суеверие,  круги от сглаза  на голландских коровниках  в  Пенсильвании.
Может быть, вид ленты помогает людям сосредоточиться на войне.
     На Уотерхауза это не действует.  Он вдумчиво переходит улицу,  думая  о
направлении движения,  на случай,  если из зданий  за ним наблюдают. Входит,
придерживает дверь стремительной  девице в  одежде военного  покроя (которая
всем  своим  видом  показывает,  что  Уотерхауз ничего не добьется ,  просто
подержав ей  дверь),  потом --  утомленному  библейскому  старцу  с длинными
седыми усами.
     Вестибюль  надежно  охраняется.  У  Лоуренса долго проверяют документы.
Затем  он, естественно, поднимается не на тот этаж, потому  что в Англии они
нумеруются по другому. Все было  бы куда  смешнее, не происходи это в  штабе
военной разведки в разгар величайшей войны за всю историю человечества.
     Нужный этаж, когда Уотерхауз наконец  туда попадает, оказывается просто
шикарным.  Вообще в Англии шик во  всем. Ничто не  делается наполовину. Надо
пройти милю, чтобы отыскать телефонную  кабинку, зато  уж выстроена она так,
будто   в  недавнем   прошлом  немотивированный  подрыв  телефонных  кабинок
динамитом  представлял  собой реальную  проблему для общества.  А британский
почтовый ящик, по всему, остановит немецкий танк. Ни  у кого нет автомобиля,
но уж  если есть,  так  трехтонная  махина ручной сборки.  Идея,  что  можно
штамповать машины  на потоке, совершенно чужда здешнему сознанию: есть некий
заведенный  порядок,  мистер  Форд, которому  надо  следовать: ручная  пайка
радиаторов, выстругивание покрышек из цельного куска каучука и все прочее.
     То же с официальными  встречами. Уотерхауз всегда -- Гость; ему еще  ни
разу не  приходилось принимать  людей  у себя. Гость прибывает в  незнакомое
здание, сидит в  приемной; миловидная, но  неприступная особа женского  пола
предлагает кофеинсодержащий напиток, от которого положено  отказаться, потом
проводит его в Кабинет, где сидят Главный и Остальные. Знакомят по некоторой
системе,  в  которой  Гостю  разбираться   не  обязательно,   поскольку   он
функционирует  в пассивном режиме и должен лишь отзываться на сигналы извне:
пожимать  протянутые руки,  отказываться  от  кофеинсодержащих  и  (на  этой
стадии) алкогольных напитков, садиться, где и когда скажут. В данном  случае
Главный  и  все Остальные, кроме  одного -- британцы, выбор напитков  слегка
иной,  Кабинет  сложен из массивных глыб,  как внутренняя гробница  фараона,
окна  заклеены  обычной неубедительной  лентой.  Фаза  Предсказуемого  Юмора
короче, чем в Америке, фаза Светского Трепа -- длиннее.
     Уотерхауз  перезабывал  все их  фамилии.  Он  всегда  с  ходу  забывает
фамилии,  а  даже  если бы не забыл, они  ничего ему не говорят,  потому что
перед  ним  не положили  организационные  схемы Министерства иностранных дел
(которое ведает  разведкой)  и  Военного ведомства.  Все  постоянно  говорят
«Вот и Хайс!», и  когда он уже готов  озираться в поисках Хайса,
до него  внезапно доходит, что так они  произносят  «Уотерхауз».
Кроме того,  в  его  мозг  проникает только  одна ремарка -- когда кто то из
Остальных   говорит  о  премьер  министре  тоном,  предполагающим   короткое
знакомство. А это  даже не Главный.  Главный гораздо  старше и внушительнее.
Поэтому Уотерхауз (хотя  давно перестал слушать) остается  под впечатлением,
что по  меньшей мере  половина присутствующих  недавно общались с  Уинстоном
Черчиллем.
     Потом  внезапно в разговоре  мелькает определенное  слово. Уотерхауз не
слушал,  но  почти уверен,  что  в последние десять  секунд  кто то  сказал:
«Ультра». Он моргает и выпрямляется.
     Главный поднимает брови. Остальные озадачены.
     -- Кажется,  несколько  минут  назад  что  то  говорили  про  кофе?  --
спрашивает Уотерхауз.
     -- Мисс Стенхоуп, кофе капитану  «Вот и  Хайсу», -- говорит
Главный  в  металлический  селектор. Это один  из  полудюжины учрежденческих
селекторов  в  Британской  империи,  зато  цельнолитой, чугунный,  весит сто
фунтов и подсоединен  к розетке с напряжением 420 вольт проводами толщиною в
указательный палец. -- И будьте так любезны принести чай.
     Теперь  Уотерхауз  знает, как  зовут  секретаршу Главного.  Что  ж, это
зацепка. Отталкиваясь  от  нее,  он  сможет  путем  разысканий  восстановить
фамилию Главного.
     Судя  по всему, это вернуло их в фазу  Светской Болтовни.  Американские
боссы  были  бы раздосадованы, британцы  же,  напротив,  демонстрируют явное
облегчение. Мисс Стенхоуп просят принести и другие напитки.
     -- Вы в последнее  время видели доктора Шеэна? -- спрашивает Уотерхауза
Главный с ноткой тревожной заботы в голосе.
     -- Кого? -- Тут Уотерхауз понимает, что речь о каперанге Шойне, и что в
Лондоне его имя произносят более правильно.
     --  Капитан Уотерхауз? --  спрашивает  Главный  через  несколько минут.
Уотерхауз придумывает  новую криптографическую систему, основанную на разном
произношении слов, и довольно долго не произносит ни слова.
     -- Ах да! Я заскочил к нему перед отъездом. Конечно, когда он... э э...
малость не того, с ним запрещено говорить о шифрах.
     -- Разумеется.
     -- Беда в  том, что, когда  у  тебя с человеком  все общие  дела насчет
криптологии, трудно удержаться и не нарушить приказ.
     -- Да, весьма затруднительная ситуация.
     -- Мне кажется,  он более менее ничего. --  Уотерхауз говорит не  очень
убежденно. В кабинете наступает приличествующая тишина.
     -- Когда  он находился  в более благоприятном состоянии, он восторженно
писал о  вашей работе над «Криптономиконом», -- говорит один  из
Других,  до сих пор  по большей части молчавший. Уотерхауз  решает,  что это
какая то шишка в мире машинной криптологии.
     -- Мировой  дядька, --  говорит  Уотерхауз.  Главный использует это как
отправную точку.
     -- Поскольку вы работали с машинами доктора Шойна, то входите в  список
«Мэджик». Теперь, когда наши страны  договорились --  по крайней
мере в  принципе -- сотрудничать в  области криптологии,  это  автоматически
включает вас в список «Ультра».
     -- Понятно, сэр, -- говорит Уотерхауз.
     --  «Ультра» и «Мэджик»  в значительной степени
симметричны. В  обоих случаях вражеская держава  разработала  шифр,  который
считает  абсолютно невзламываемым. В  обоих случаях союзная держава взломала
шифр. В Америке доктор Шойн  и его команда  раскололи «Индиго» и
построили машину «Мэджик».  У нас команда доктора Нокса взломала
«Энигму» и  построила «Бомбу».  Здесь  светилом  был
доктор Тьюринг, у вас --  доктор Шойн, но он, как  вы выразились, малость не
того. Однако он утверждал, что вы вполне на уровне Тьюринга.
     -- Чертовское преувеличение, -- говорит Уотерхауз.
     -- Вы учились с доктором Тьюрингом в Принстоне, так?
     -- Мы  были  там в одно  время,  если  вы меня  понимаете.  Катались на
велосипедах. Нас нечего сравнивать.
     --  Но  ведь доктор  Тьюринг  учился в  аспирантуре,  а вы были простым
второкурсником.
     -- Конечно. И все равно он гораздо сильнее меня.
     -- Вы чересчур скромны, капитан Уотерхауз. Многие ли студенты публикуют
статьи в международных журналах?
     -- Мы просто катались на велосипедах, -- упрямо повторяет Уотерхауз. --
Эйнштейн даже говорить со мной не захотел.
     -- Доктор  Тьюринг всерьез  занимался теорией информации, -- произносит
не по годам  изможденный  тип с  длинными седыми патлами. Уотерхауз мысленно
определяет  его как оксфордского профессора. -- Вероятно, вы обсуждали с ним
эти темы.
     Профессор поворачивается к остальным и говорит профессорским тоном:
     --  Теория   информации  для  механического  калькулятора  то  же,  что
гидродинамика  --  для  корабельного  корпуса.   --  Потом  оборачивается  к
Уотерхаузу  и  произносит чуть менее напыщенно:  -- Доктор Тьюринг продолжал
работать  в этом  направлении  после того, как  исчез  с  вашего горизонта и
вступил  в область  Засекреченного. В особенности его интересовало,  сколько
именно информации можно извлечь из случайных, на первый взгляд, данных.
     Внезапно все в кабинете вновь обмениваются удовлетворенными взглядами.
     --  По вашей  реакции я  заключаю, --  говорит  Главный,  --  что и  вы
продолжали думать в этом же направлении.
     Уотерхаузу  интересно,  какой  была  его  реакция.  Он  отрастил клыки?
Напустил слюней в кофе?
     --  Это  хорошо,  -- говорит Главный  раньше,  чем  Уотерхауз  успевает
ответить, -- потому что нам это  тоже в высшей степени интересно. Понимаете,
сейчас,  когда  мы  прилагаем усилия  --  подчеркну, предварительные  и явно
недостаточные  усилия  скоординировать  действия  американской  и британской
разведки,  мы  оказываемся  в нелепейшей ситуации.  Мы  знаем  все,  капитан
Уотерхауз.  Мы читаем  личные  послания  Гитлера  военачальникам  на  местах
зачастую  раньше  самих  военачальников.  Очевидно,  что  такое  знание   --
мощнейшее  оружие. Но  так же очевидно, что оно  не поможет  выиграть войну,
если мы не  будем действовать в соответствии с полученным знанием.  То  есть
если с помощью  «Ультра» мы узнали, что из  Таранто  в  Северную
Африку вышел конвой с припасами  для Роммеля, это знание бесполезно, если мы
не потопим конвой.
     -- Ясно, -- говорит Уотерхауз.
     -- Теперь, если десять конвоев  вышли  и  все потоплены,  даже те,  что
двигались  ночью  или в  тумане,  немцы спросят  себя, как мы  их нашли. Они
поймут, что  мы раскрыли шифр «Энигма», сменят его, и это оружие
будет для нас  утрачено.  Смело могу  сказать,  что мистера Черчилля огорчит
такой поворот событий.
     Главный  смотрит  на Остальных, те важно кивают.  У капитана Уотерхауза
такое  впечатление,  что мистер Черчилль относится  к  этому вопросу  весьма
серьезно.
     -- Давайте  изложим суть  дела в терминах теории информации, -- говорит
профессор.  --   Информация  течет   к  нам  из   Германии   через   систему
«Ультра»  в  Блетчли  парке.  Информация поступает  туда  в виде
случайных  на первый  взгляд  сигналов азбуки  Морзе, которые  передаются по
радио. Но поскольку у нас есть очень умные люди, способные отыскать смысл во
внешне   случайной  последовательности,   мы   получаем  чрезвычайно  важную
информацию. Так вот, немцы пока не взломали  наши главные  шифры. Однако они
могут  наблюдать  за нашими действиями  -- за  маршрутами  наших  конвоев  в
Северной  Атлантике,  за перемещениями  самолетов.  Если конвои  всякий  раз
обходят стороной  немецкие  подводные  лодки, а  наши бомбардировщики  летят
прямиком  к немецким  конвоям, то немец -- я говорю об очень умном немце,  о
немце ученом -- понимает, что тут действует не случайность. Этот немец может
отыскать  корреляцию. Он увидит, что мы знаем больше, чем должны бы. Другими
словами, с какого то момента информация начинает течь от нас к немцам.
     --  Мы должны знать, где этот  момент,  -- произносит Главный. -- Знать
точно. Чтобы создать впечатление случайности.
     --  Да, -- говорит Уотерхауз, -- и это должна  быть  такая случайность,
чтобы обмануть кого нибудь вроде Рудольфа фон Хакльгебера.
     -- Именно его мы  и имели в виду, -- подхватывает профессор. -- Доктора
фон Хакльгебера, с прошлого года.
     -- Ой! -- радостно восклицает Уотерхауз. -- Руди защитился?
     Поскольку Руди призвали назад в объятия Тысячелетнего  Рейха, Уотерхауз
предполагал худшее: Руди в шинели, спит в сугробе где нибудь под Ленинградом
или вроде того. Однако, выходит, фашисты, способные  ценить  ум (если только
этот ум -- не еврейский), нашли ему кабинетную работу.
     Наступает  неловкое  молчание. Кто  то  из  Других,  пытаясь  разрядить
обстановку,  шутит, что, если бы Руди догадались задержать  в Нью Джерси, не
потребовалось бы  вводить гриф  секретности «Ультра Мега». Никто
не смеется, и Уотерхауз заключает, что дело обстоит именно так.
     Ему  показывают  схему  организации  специального подразделения №
2701  ВВС  Британии, куда  включены  все  двадцать  четыре  человека в мире,
допущенные  к «Ультра  Мега».  Верх  украшают  такие  люди,  как
Уинстон Черчилль  и Франклин Делано  Рузвельт.  Затем идут фамилии,  которые
кажутся Уотерхаузу  смутно знакомыми: может быть,  это как раз те, с кем  он
сейчас разговаривает. Под ними -- некий Чаттан, молодой полковник британских
ВВС, отличившийся (объясняют Уотерхаузу) в Битве за Британию.
     На следующем уровне списка --  Лоуренс Притчард Уотерхауз и  две другие
фамилии: капитан ВВС  Британии и  капитан МПФ США.  Вбок  отходит пунктирная
линия к  Алану  Матисону Тьюрингу.  В целом это,  похоже, самое  невероятное
собрание людей, когда либо возникавшее в недрах военной организации. В самом
низу  схемы располагаются две колонки  по  шесть фамилий, расположенные  под
капитанами  британских ВВС  и  американской морской  пехоты  соответственно.
Исполнительное крыло  организации: как говорит  один  из сидящих в кабинете,
«люди  в  забое»,  или,  как  поясняет  Уотерхаузу  единственный
американец, «это там, где покрышка соприкасается с шоссе».
     -- Вопросы есть? -- спрашивает Главный.
     -- Число выбрал Алан?
     -- Вы имеете в виду доктора Тьюринга?
     -- Да. Это он выбрал число 2701?
     Такие  детали  явно на  несколько уровней ниже  статуса людей в Бродвей
билдингс. Они удивлены и немного оскорблены, как будто Уотерхауз попросил их
написать под диктовку.
     -- Возможно, -- говорит Главный. -- Почему вы спросили?
     -- Потому  что, -- отвечает  Уотерхауз, --  2701  это произведение двух
простых  чисел,  37 и  73, которые,  будучи  записаны в десятичной  системе,
представляют собой, как вы легко можете видеть, взаимную перестановку цифр.
     Все лица обращаются к ученому, который явно пристыжен.
     --  Это лучше  исправить, потому что  именно такие вещи может  заметить
Рудольф  фон  Хакльгебер. -- Он  встает, вынимает  из  кармана  авторучку  с
золотым пером и переправляют 2701 на 2702.  Уотерхауз оглядывает собравшихся
и приходит  к выводу, что  все  довольны. Очевидно,  именно  таких  салонных
фокусов от него и ждут.





     В Манильской бухте нет  четкой  границы между водой и влажным воздухом,
только голубовато серая пелена.  «Глория IV» с полчаса осторожно
маневрирует  между  стоящими  на  якоре  грузовыми  судами,  потом  набирает
скорость и устремляется к середине залива. Дымка немного рассеивается, Рэнди
хорошо  видит по  правому  борту  Батаан:  черные  горы,  по  большей  части
окутанные  мглой  и  испещренные  облачными  грибами  восходящих  термальных
потоков. Пляжей  почти нет, красные склоны обрываются к воде.  По  мере того
как  катер огибает полуостров, берег становится положе,  видны зеленые луга.
На самом конце полуострова -- два известняковых утеса, которые Рэнди  помнит
по кассете Ави. Однако взгляд  его прикован к Коррехидору в нескольких милях
от полуострова.
     Америка  Шафто,  или Ами, как она предпочитает зваться,  большую  часть
времени  проводит  вне  каюты,  оживленно  разговаривает  с  филиппинцами  и
американцами или сидит по турецки  на палубе, перебирает карты и бумаги. Она
надела ковбойскую соломенную шляпу от солнца. Рэнди не торопится подставлять
себя  прямым  лучам:  бродит  по   каюте,  потягивает  кофе,   рассматривает
фотографии.
     Он наивно ожидал увидеть много снимков,  на которых водолазы укладывают
кабель.  «Семпер  марин  сервисис» прокладывают много  кабеля, и
прокладывают хорошо, Рэнди наводил справки,  прежде чем  заключить контракт.
Однако, видимо, здесь не считают,  что такую  работу  интересно снимать.  На
большей части фотографий  -- поиск  затонувших сокровищ: ныряльщики,  широко
улыбаясь,  демонстрируют  облепленные  ракушками  вазы, словно хоккеисты  --
Кубок Стэнли.
     Коррехидор с этого  расстояния -- выступающая из воды чечевица джунглей
с тянущимся в одну  сторону шельфом. Рэнди видел карты и знает, что на самом
деле остров имеет форму  сперматозоида.  То, что  отсюда кажется шельфом, на
самом  деле -- хвост, который извивается  к востоку, как будто  сперматозоид
хочет выплыть из Манильского залива, чтобы оплодотворить Азию.
     Пробегает Ами, распахивает дверь каюты.
     -- Идемте в рубку, -- говорит она, -- посмотрите.
     Рэнди идет за ней.
     -- Кто это на большинстве фотографий? -- спрашивает он.
     -- В шрамах, с «ежиком»?
     -- Да.
     -- Мой отец. Дуг.
     -- Дуглас  Макартур  Шафто?  -- спрашивает Рэнди. Он видел  это имя  на
контракте с «Семпер марин».
     -- Он самый.
     -- Бывший «Морской лев»1?
     -- Ага. Только он не любит, когда так говорят. Уж очень заезженно.
     -- Почему его имя и фамилия кажутся мне знакомыми?
     Ами вздыхает.
     -- Он  получил свои пятнадцать минут славы в тысяча девятьсот семьдесят
пятом.
     -- Не могу вспомнить.
     -- Комстока знаете?
     -- Генерального прокурора Пола Комстока? Врага криптографии?
     -- Я про его отца, Эрла Комстока.
     -- Идеолога холодной войны? Организатора войны во Вьетнаме?
     --  Никогда не  слышала, чтобы его так называли, но да,  мы  говорим об
одном человеке.  Может быть, вы помните, что  в  тысяча девятьсот  семьдесят
пятом Эрл Комсток выпал,  или был вытолкнут,  из  горнолыжного подъемника  в
Колорадо и сломал руку.
     -- Ах да. Вроде вспоминается.
     --  Отец... -- Ами кивает на  одну  из  фотографий, -- был на  соседнем
сиденье.
     -- Случайно или...
     -- Чисто случайно. Не преднамеренно.
     --  Это  с  какой стороны  посмотреть, --  говорит Рэнди.  -- Если  Эрл
Комсток часто  катался на лыжах,  довольно велика вероятность, что  рано или
поздно  он оказался  бы  в  пятидесяти футах над  землей  рядом  с ветераном
вьетнамцем.
     --  Без  разницы.  Я  просто  хочу  сказать,  что мне  неохота об  этом
говорить.
     -- Я с ним познакомлюсь? -- спрашивает Рэнди, глядя на фотографию.
     Ами закусывает губу и смотрит на горизонт.
     -- В девяноста процентах случаев его присутствие на борту означает, что
происходит  нечто необычное.  --  Она открывает  люк и,  придерживая крышку,
показывает Рэнди на высокие ступеньки.
     -- А остальные десять?
     -- Ему скучно или он поссорился с подружкой.
     Рулевой  «Глории» занят своим делом  и не  обращает  на них
внимания,  что  Рэнди  воспринимает  как   знак  профессионализма.  В  рубке
множество  самодельных  столов  из  толстой фанеры или  старых  дверей,  все
свободное  место занято  электроникой: здесь  есть факс,  машинка  поменьше,
выдающая  сводки  погоды, три  компьютера,  спутниковый  телефон,  несколько
радиотелефонов  на базах для  подзарядки, эхолот и  другие гидроакустические
приборы. Ами подводит Рэнди к большому экрану, на котором что то вроде черно
белого фото гористой местности. «Локатор бокового обзора, -- объясняет
она.  --  Незаменимая  вещь  для такого  рода  работы.  Показывает,  что  на
дне».
     Ами смотрит на одном из компьютеров текущие координаты и что то  быстро
прикидывает в уме.
     -- Эрнесто, пять градусов вправо, пожалуйста.
     --  Есть,  мэм,  -- говорит Эрнесто  и  поворачивает  на пять  градусов
вправо.
     -- Что вы ищете?
     --  Бесплатное  приложение, -- объясняет  Ами.  --  Маленький бонус для
наших клиентов  -- экскурсия с  показом достопримечательностей. Видите? Вот.
-- Она мизинцем показывает что то, секунду назад возникшее на экране.
     Рэнди  нагибается  и  всматривается.  Явно  антропогенное  образование:
мешанина прямых углов и прямых линий.
     -- Похоже на груду обломков.
     -- Так и есть, -- отвечает Ами. -- Когда то это была значительная часть
филиппинского национального достояния.
     -- Что?!
     --  Во  время войны, -- говорит Ами, -- после Перл Харбора, но до того,
как японцы  заняли  Манилу, правительство опустошило  казну.  Все  золото  и
серебро упаковали в ящики и вывезли на Коррехидор -- якобы для сохранности.
     -- Что значит «якобы»?
     Ами пожимает плечами.
     -- Это Филиппины. У меня такое чувство, что  определенная часть ушла на
сторону. Однако много серебра оказалось здесь.  -- Она выпрямляется и кивает
на Коррехидор за окном. -- Тогда считалось, что Коррехидор неприступен.
     -- Когда примерно?
     --  В  декабре сорок первого  --  январе сорок  второго. Так или иначе,
скоро стало  ясно,  что  Коррехидор падет. В начале  февраля  одна подводная
лодка  забрала  золото,  вторая --  людей,  которых  нельзя  было  оставлять
неприятелю, вроде  дешифровщиков. На  серебро  подлодок не хватило. Макартур
оставил Филиппины в марте. Ящики с серебром выносили ночью и бросали в море.
     -- Вы меня подкалываете?
     -- Лучше утопить, чем оставить японцам, правда?
     -- Да, наверное.
     --  Японцы  подняли  значительную  часть  серебра.  Они  взяли  в  плен
американских водолазов  на Батаане  и Коррехидоре  и заставили  их работать.
Однако пленные ухитрялись  припрятать часть  серебра и передать филиппинцам,
которые  тайком  доставляли  его  в  Манилу.  Серебра  было столько, что оно
совершенно подорвало японские оккупационные деньги.
     -- Так что мы видим сейчас?
     -- Остатки ящиков, развалившихся от удара о дно, -- говорит Ами.
     -- А после войны серебро еще оставалось?
     -- Конечно, --  легко  отвечает  Ами. -- Большую часть сбросили сюда, и
его подняли водолазы, но что то  вывалили в других местах. Одно  такое место
отец нашел в семидесятых.
     -- Обалдеть! Ерунда какая то.
     -- А что?
     -- Не  поверю,  что груды серебра так и  лежат  тридцать лет бери,  кто
хочет.
     -- Вы плохо знаете Филиппины, -- говорит Ами.
     -- Я знаю, что это бедная страна. Почему бы не поднять серебро?
     -- Большая часть охотников за сокровищами в этой часта мира ищет добычу
покрупнее, -- говорит Ами, -- или полегче.
     Рэнди не унимается.
     -- По моему, груда  серебра на дне бухты -- достаточно крупная и легкая
добыча.
     -- Вовсе нет. Серебро не так дорого стоит. Ваза  династии Сун,  если ее
поднять и очистить от ракушек, стоит дороже золота. Золота! А найти ее много
легче -- просто прощупываешь дно эхолотом. Затонувший корабль дает на экране
характерную  картинку.  А  старый   ящик,  разбитый,  поросший  кораллами  и
ракушками, больше всего похож на камень.
     По мере того как они приближаются к Коррехидору, Рэнди видит, что хвост
у  острова корявый, из него там и сям торчат нагромождения каменных глыб. От
толстой  оконечности  острова  к  кончику  хвоста  темная  зелень   джунглей
постепенно  сменяется более  светлой  растительностью,  затем  -- красновато
бурой сухой почвой.  Рэнди  смотрит на один из  скалистых выступов,  который
теперь венчает рупорная антенна, повернутая  на  восток, к зданию корпорации
«Эпифит» в Интрамурос.
     --  Видите пещеры  сразу  над  водой? --  говорит  Ами.  Она,  по  всей
видимости,  жалеет,  что  завела речь о сокровищах, и теперь  хочет  сменить
тему.
     Рэнди с сожалением отводит взгляд от антенны, которой частично владеет,
и  смотрит туда,  куда указывает  девушка. Известняковый  бок острова, круто
уходящий в воду, изъеден дырами.
     -- Ага.
     -- Их пробили американцы  для береговых орудий. Японцы расширили, и там
помещались лодки камикадзе.
     -- Обалдеть.
     Рэнди слышит низкий горловой звук и, переведя взгляд, видит, что с ними
поравнялась лодка. Она узкая  и длинная,  как каноэ,  с балансирами по обоим
бортам. На короткой мачте развеваются два флага; повсюду протянуты  веревки,
на  них весело  хлопает разноцветное  постиранное  белье. Посредине  большой
дизель  без кожуха отравляет атмосферу клубами  черного дыма.  Ближе к  носу
несколько филиппинцев, включая женщин и детей, перекусывают под ярко голубым
тентом. На корме двое возятся с водолазным снаряжением. Один что то держит у
рта: микрофон.  Рация на «Глории»  хрипит по  тагальски. Эрнесто
подавляет смешок, берет микрофон, коротко отвечает. Очевидно, это что нибудь
вроде: «Потом потреплемся. У нас в рубке клиент».
     --  Коллеги,  -- сухо  поясняет  Ами.  По  всему видно, что  ей хочется
отделаться от Рэнди и вернуться к работе.
     -- Спасибо за экскурсию, -- говорит Рэнди. -- Один вопрос.
     Ами поднимает брови, стараясь выглядеть спокойной.
     --  Какую  часть  доходов  «Семпер  марин»  дает  охота  за
сокровищами?
     --  В  этом   месяце?  В  этом  году?  За  десять  лет?  За  все  время
существования фирмы?
     -- Без разницы.
     --  Год  на  год  не  приходится,  --   отвечает  Ами.  --  Мы  окупили
«Глорию» и еще немного заработали вазами с затонувшего  корабля.
Но в иные годы весь доход давала работа, как эта.
     -- Другими словами, скучная работа,  от  которой тошнит?  -- спрашивает
Рэнди.  Выпаливает,  не  подумав.  В  нормальных  обстоятельствах  он  лучше
контролирует  свои  слова.  Однако  борода  сбрита,  границы «я»
разрушены или что то в таком роде.
     Он  думает,  что  Ами  рассмеется  или  хотя  бы   подмигнет,  но   она
воспринимает  его  слова  совершенно  серьезно.  У  нее  классно  получается
каменное лицо.
     -- Смотрите на это как на клепку номерных знаков.
     --  Значит,  на самом деле вы --  охотники за сокровищами, --  подводит
итог  Рэнди.  -- А номерные  знаки  клепаете,  чтобы  иметь приток  денежных
средств.
     -- Зовите  нас охотниками за сокровищами, если хотите. Зачем вы пошли в
бизнес, Рэнди? -- Она поворачивается и выходит.
     Рэнди смотрит ей вслед.  Эрнесто тихо  чертыхается, не  столько со зла,
сколько  от   изумления.   «Глория»  как   раз   огибает   хвост
Коррехидора, и  становится видна вся  южная сторона  острова.  На протяжении
последней  полумили хвост изгибается, образуя  полукруглую бухту. В середине
бухты  стоит белый  корабль,  который  Рэнди поначалу принимает за океанский
лайнер с жесткими, разбойничьими обводами. Потом он видит  на корме название
и порт приписки: «РУИ ФАЛЕЙРО -- САНТА МОНИКА, КАЛИФОРНИЯ».
     Рэнди подходит к Эрнесто,  и они некоторое время вместе глядят на яхту.
Рэнди о ней слышал,  а Эрнесто, как все на Филиппинах, давно  знает.  Однако
увидеть  се своими глазами -- совершенно другое дело. На юте, как игрушечка,
стоит  вертолет.  На шлюпбалке  кинжалом  качается  мощный  гоночный  катер,
который  в  любую  минуту  можно  спустить  на воду.  Смуглолицый мужчина  в
ослепительно белой форме драит медный поручень.
     -- Руи Фалейро был космографом Магеллана, -- говорит Рэнди.
     -- Космографом?
     -- Мозгом операции. -- Рэнди стучит себя по голове.
     -- Он приплыл сюда с Магелланом? -- спрашивает Эрнесто.
     Для всего  остального мира  Магеллан  --  человек,  совершивший  первое
кругосветное плавание.  Здесь каждому известно, что  добрался  он  только до
острова Мактан, где был убит филиппинцами.
     --  Когда Магеллан вышел в море, Фалейро остался в Севилье,  -- говорит
Рэнди. -- Он сошел с ума.
     -- Вы много знаете про Магеллана, да? -- спрашивает Эрнесто.
     -- Нет, -- отвечает Рэнди. -- Я много знаю про Дантиста.


     -- Не  разговаривай  с Дантистом. Никогда. Ни о чем. Даже о технической
стороне.  Любой его технический вопрос --  всего  лишь пробный шар в деловой
стратегии, до которой тебе -- как Даффи Даку до теоремы Геделя.
     Ави огорошил этим Рэнди однажды вечером, когда  они обедали в ресторане
в центре  Макати. Ави отказывается говорить о чем нибудь серьезном в радиусе
мили  от гостиницы  «Манила»;  он  убежден,  что  каждый номер и
каждый столик прослушиваются.
     -- Спасибо за доверие, -- сказал Рэнди.
     -- Пойми, -- ответил  Ави, -- я просто пытаюсь застолбить территорию --
оправдать свое участие в проекте. Деловой стороной буду заниматься я.
     -- У тебя, часом, не мания преследования?
     --  Слушай  сюда.  У Дантиста примерно  миллиард долларов  своих и  еще
десять миллиардов  под управлением. Все вонючие ортодонты в Южной Калифорнии
ушли  на  пенсию  в  сорок  лет,  потому  что  Дантист за два или  три  года
удесятерил их индивидуальные пенсионные счета. Хорошим  людям деньги сами не
плывут.
     -- Может, ему просто везло.
     -- Везло, да. Но  это  еще не значит, что он хороший человек. Я о  том,
что он  инвестирует в крайне рискованные  предприятия. Он  играет  в русскую
рулетку на пенсионные сбережения  вкладчиков, не ставя их в  известность. Он
вложил  бы  деньги в исламистов  с  Минданао,  если  бы считал,  что  захват
заложников принесет хорошие дивиденды.
     -- Интересно, он понимает, что ему везло?
     -- Мне  тоже  интересно.  Думаю,  нет. Думаю,  он считает себя  орудием
Божественного Провидения, как Дуглас Макартур.


     «Руи Фалейро» --  гордость  быстроразвивающегося сиэтлского
суперъяхтостроения.  Рэнди почерпнул кое какие сведения о яхте из рекламного
буклета, выпущенного еще до того, как  Дантист  ее купил.  Поэтому он знает,
что  вертолет  и  гоночный   катер   входили  в  сумму  сделки,  которая  не
разглашается.  В  убранстве яхты использовано, помимо всего прочего,  десять
тонн  мрамора.  В  хозяйских   каютах   две  уборные,   М  и  Ж,  отделанные
соответственно черным и розовым мрамором, чтобы Дантист и Дива не толклись у
одной раковины, готовясь к большому приему в бальном помещении яхты.
     -- Про Дантиста? -- переспрашивает Эрнесто.
     --  Про  Кеплера.  Доктора  Кеплера,  -- говорит  Рэнди.  --  В  Штатах
некоторые  люди  называют  его  Дантистом. Люди,  занятые  в  сфере  высоких
технологий. Эрнесто понимающе кивает.
     -- Такой  человек  мог выбрать себе  любую женщину в  мире,  -- говорит
Эрнесто, -- но он выбрал филиппинку.
     -- Да, -- осторожно соглашается Рэнди.
     -- А в Штатах знают историю жизни Виктории Виго?
     -- Должен признаться, в Штатах она не так известна, как на Филиппинах.
     -- Конечно.
     --  Хотя некоторые ее  песни  очень популярны. Многим известно, что она
выбилась из нищеты.
     -- А в Штатах знают про Дымную Горку? Про свалку в Тондо, где дети ищут
себе еду?
     -- Некоторые  -- да.  Еще  больше узнают, когда фильм про Викторию Виго
покажут по телевизору.
     Эрнесто  удовлетворенно кивает. Здесь всем известно,  что выходит фильм
про  жизнь Дивы  с ней самой в главной роли.  Однако мало кто  в курсе,  что
фильм  заведомо  убыточный,  снимается  на  деньги  Дантиста  и  пройдет  по
кабельному каналу в ночные часы.
     Зато, наверное, все понимают, что самого интересного там не будет.


     --  В  том, что касается  Дантиста, --  сказал Ави, -- утешает одно. На
Филиппинах он будет совершенно предсказуемый. Ручной. Даже смирный.
     -- Это почему?
     -- Виктория Виго -- бывшая проститутка, верно?
     -- Ну, люди перемигиваются и толкают друг друга в бок  по этому поводу,
но  я  впервые слышу, чтобы такое сказали вслух  , -- ответил  Рэнди, нервно
озираясь.
     --  Поверь,  с  Дымной  Горки  другого  пути  нет.  Проституцией  здесь
заправляют Болоболо  -- группа  с Северного Лусона,  которая пришла к власти
вместе с Маркосом. Они контролируют эту сферу жизни: полицию, организованную
преступность, местную политику,  все такое. Соответственно  Виктория Виго на
крючке: у них есть  фотографии и видеозаписи с  тех времен, когда  она  была
малолетней проституткой и снималась в порно.
     Рэнди изумленно брезгливо помотал головой.
     -- Откуда, черт возьми, ты это все знаешь?
     -- Не важно.  Поверь  мне, в определенных кругах  это известно не хуже,
чем значение числа «π».
     -- Только не в моих.
     --  Так или  иначе,  ее  интересы  связаны  и  всегда  будут связаны  с
Болоболо. А Дантист будет послушно выполнять все, что скажет жена.
     --  Ты  уверен? --  усомнился  Рэнди. -- Он -- акула  бизнеса. Денег  и
влияния у него, вероятно, побольше, чем  у Болоболо. Он волен поступать, как
ему вздумается.
     --  Но  не будет, -- заявил Ави с полуулыбкой. --  Он поступит так, как
велит жена.
     -- Откуда ты знаешь?
     --  Послушай,  --  сказал  Ави.  --  Кеплер, как  большинство  богатых,
влиятельных людей, одержим властью, верно?
     -- Верно.
     -- Если ты настолько одержим властью,  в какие сексуальные предпочтения
это должно вылиться?
     -- Надеюсь никогда не узнать. Наверное, я хотел бы подавлять женщину.
     -- А вот и нет! -- сказал Ави. -- Секс гораздо сложнее, Рэнди.  Секс --
это  то,  где  вылезают  наружу  подавленные  желания.  Люди  сильнее  всего
заводятся, когда обнажаются их самые глубинные тайны...
     -- Черт! Кеплер -- мазохист?
     -- Он такой гребаный  мазохист, что  прославился  своим мазохизмом.  По
крайней  мере,  в  восточноазиатской  секс  индустрии.  Сутенеры  и  хозяйки
борделей в Гонконге, Бангкоке, Шенжене, Маниле -- все  имеют на него досье и
точно знают, что ему нужно. Так он и познакомился с Викторией Виго. Он был в
Маниле, прорабатывал  сделку  с «ФилиТел».  Жил в отеле, которым
владеют  и  который  прослушивают  Болоболо. Они  изучали  его  случки,  как
энтомологи изучают спаривание муравьев. Они  запрограммировали Викторию Виго
--  свою  козырную  карту,  свою бомбу, своего сексуального Терминатора,  --
чтобы дать  в точности то, что он  хочет,  потом  направили в его жизнь, как
ракету точного наведения, и бац! -- истинная любовь.
     -- И он ничего не заподозрил? Меня удивляет,  что  он настолько увлекся
шлюхой.
     -- Он  не знал, что  она шлюхаВ  этом то  вся красота  плана!  Болоболо
подсадили  ее  консьержкой  ему в  отель!  Скромную  католическую школьницу!
Началось  с того, что она  заказывала Кеплеру билеты в театр, а через год он
лежит  на  своей гребаной мегаяхте  с  исполосованной  задницей, прикованный
наручниками к  кровати, а  она стоит рядом, и на  пальце у  нее  обручальное
кольцо  размером с автомобильную фару -- сто тридцать восьмая в списке самых
богатых женщин планеты!
     --   Сто   двадцать  пятая,   --   поправил   его   Рэнди.   --   Акции
«ФилиТел» недавно пошли вверх.


     Следующие  несколько  дней Рэнди  проводит, стараясь  не столкнуться  с
Дантистом. Он остановился в маленькой частной  гостинице на вершине острова,
каждое  утро  пьет  кофе  с  булочкой в  компании  американских  и  японских
ветеранов. Они приехали сюда вместе  с женами,  чтобы  (предполагает  Рэнди)
разобраться с чувствами, в миллион раз более  глубокими, чем все,  что когда
либо доводилось  испытывать  ему самому. «Руи Фалейро» постоянно
на  виду,  и  Рэнди  может определить,  на  борту  ли  Дантист, наблюдая  за
вертолетом и катером.
     Когда он думает, что все безопасно, то идет на берег под УКВ антенной и
смотрит, как водолазы Ами возятся с кабелем. Некоторые работают в прибрежной
полосе, завинчивают вокруг кабеля секции металлических труб. Другие -- милях
в двух от берега, рядом  с баржей, которая укладывает кабель непосредственно
в илистый грунт с помощью исполинского приспособления, похожего на мясницкий
нож.
     Береговой отрезок  кабеля тянется в новое железобетонное  здание в  ста
метрах от верхней приливной отметки. Собственно, это одно большое помещение,
набитое   аккумуляторами,   генераторами,   кондиционерами   и   электронным
оборудованием. За программы, которые на этом оборудовании крутятся, отвечает
Рэнди, поэтому; он проводит большую часть времени в здании, глядя на монитор
и стуча по клавиатуре. Отсюда тянутся провода к УКВ башне.
     Другой конец  кабеля уходит туда, где в Южно Китайском море качается на
волнах  буй.  До  него  несколько  километров.  Буй  отмечает  конец  Северо
Лусонского  Кабеля,   принадлежащего  компании  «ФилиТел».  Если
двигаться вдоль него, попадешь  в здание на  северной  оконечности  острова,
куда подходит большой кабель с Тайваня.  К Тайваню, в свою очередь, сходится
целая  подводная  кабельная сеть.  Передавать данные на Тайвань и  с Тайваня
просто и дешево.
     В линии передачи, которой  «Эпифит» и «ФилиТел»
пытаются связать Тайвань и Манилу, только один зазор, и  он уменьшается день
ото дня, по мере того как баржа смещается к бую.


     Когда они наконец сходятся, «Руи Фалейро» поднимает якорь и
движется к  месту встречи. Вертолет, гоночный катер и флотилия нанятых лодок
курсируют между яхтой и берегом,  доставляя из Манилы важных людей и прессу.
Появляется  Ави  с  двумя  смокингами  из  шанхайского   ателье  («Все
знаменитые  гонконгские  портные -- беженцы  из Шанхая»).  Они с Рэнди
разрывают оберточную бумагу, облачаются  и  едут в  джипе с  кондиционером к
пристани, где дожидается «Глория».
     Через два часа Рэнди  впервые видит Дантиста и  Диву  в большом бальном
зале  «Руи Фалейро». Для  Рэнди это прием  как  прием -- он жмет
людям  руки,  тут  же  забывает  как  их  зовут,  садится  и  в  одиночестве
принимается за еду и вино.
     Единственное, что здесь необычно -- на шканцах лежат два кабеля, каждый
толщиной с бейсбольную биту. Если подойти  к фальшборту, можно  увидеть, как
их концы  уходят в  пучину. Противоположные  концы сходятся на столе посреди
палубы,  где  техник,  доставленный  самолетом  из Гонконга  и  облаченный в
смокинг, мается со  стыковкой.  Еще  он мается  с  тяжелого бодуна, но Рэнди
ничуть не  встревожен: он знает, что все  это исключительно для  понта и оба
куска  кабеля  заканчиваются  в  воде рядом  с  яхтой. Настоящее  соединение
выполнено вчера, кабель лежит на дне, и по нему уже бегут биты.
     На  шканцах  еще  один  человек. Он  смотрит на  Батаан  и  Коррехидор,
одновременно  наблюдая за  Рэнди.  Поймав  взгляд Рэнди,  кивает,  как будто
мысленно  сверился  с каким то списком, встает  и  подходит. На нем парадная
военная  форма, флотский  аналог смокинга. Он  почти лыс, оставшаяся  седина
сострижена миллиметрах  в пяти  от головы. Когда он идет к Рэнди,  несколько
филиппинцев наблюдают за ним с явным любопытством.
     -- Здравствуйте, Рэнди.  -- Человек  в форме  жмет Рэнди  руку,  медали
звякают друг  о  друга.  На  вид  ему  лет  пятьдесят,  но  кожа  --  как  у
восьмидесятилетнего бедуина. На груди  множество ленточек, в основном красно
желтых,  что  у  Рэнди  смутно  ассоциируется  с  Вьетнамом.  Над   карманом
пластиковая табличка: «ШАФТО».
     -- Не  обманывайтесь, Рэнди, --  говорит Дуглас Макартур Шафто. -- Я не
на действительной службе.  Сто  лет как  в  запасе. Однако форму имею  право
носить. И это гораздо проще, чем найти на меня смокинг.
     -- Рад познакомиться.
     -- Я тоже. Кстати, откуда ваш?
     -- Смокинг?
     -- Да.
     -- Заказали.
     -- Подруга?
     -- Партнер. Я временно без подруги.
     -- Значит,  вы  не обзавелись спутницей в Маниле.  В отличие  от нашего
хозяина.
     Рэнди смотрит в  бальный  зал  на Викторию Виго. Если бы она сияла  еще
сильнее, со стен бы полезла краска, а подоконники начали оседать, как воск.
     -- Наверное, я слишком стеснительный или вроде того, -- говорит Рэнди.
     -- Стеснительность не помешает вам выслушать деловое предложение?
     -- Отнюдь.
     -- Моя дочь полагает, что вы и  наш хозяин намерены в будущем проложить
еще несколько кабелей.
     -- В  бизнесе редко что то делают один раз, --  говорит  Рэнди.  -- Это
затрудняет бухгалтерию.
     -- Вы уже знаете, что море здесь очень мелкое.
     -- Да.
     --  И  знаете,  что  кабель  нельзя  прокладывать  в  мелкой  воде  без
предварительной очень детальной локационной съемки морского дна.
     -- Да.
     -- Съемку хотел бы провести я.
     -- Понятно.
     -- Нет,  не  думаю, чтобы  вам было понятно.  Однако я хочу,  чтобы  вы
поняли, поэтому объясню.
     -- Хорошо, -- кивает Рэнди. -- Позвать партнера?
     --  Идея,  которую  я  намерен  предложить,  очень  проста,  и  для  ее
восприятия не нужны два первоклассных специалиста.
     -- Отлично. Что за идея?
     -- Подробная съемка даст чертову уйму информации обо всем, что лежит па
морском  дне.  Часть  информации  может  оказаться  ценной.  Ценнее, чем  вы
ожидаете.
     --  А, --  говорит Рэнди,  -- вы хотите сказать, это может быть то, что
ваша фирма умеет обращать в капитал.
     -- Да, -- отвечает  Дуг Шафто. -- Если  вы наймете кого нибудь  из моих
конкурентов, они, наткнувшись на такую информацию, используют ее сами, а вам
ничего не скажут. Вы не узнает об их находках и не получите прибыли. Если вы
наймете  «Семпер  марин  сервисис»,  я  буду  сообщать обо  всех
находках. Вы и ваша фирма получите свою долю.
     -- M м, -- тянет Рэнди. Он пытается сделать каменное лицо, но понимает,
что Дуг Шафто видит его насквозь.
     -- При одном условии, -- говорит Дуг Шафто.
     -- Я подозревал, что будут условия.
     -- Любая стоящая приманка насажена на крючок. Это крючок.
     -- И в чем он состоит?
     -- Ни слова этому козлу. -- Дуг Шафто поводит большим пальцем в сторону
Хьюберта  Кеплера. -- Потому что если Дантист разнюхает, они  с Болоболо все
приберут  к рукам и нам ничего не достанется. Есть даже шанс, что нас просто
убьют.
     --  Ну, насчет «просто  убьют» и впрямь стоит подумать,  --
говорит Рэнди, -- но я передам партнеру ваше предложение.





     Уотерхауз   и  несколько   десятков  незнакомцев   стоят   и  сидят   в
необыкновенно узком, вытянутом помещении, которое раскачивается из стороны в
сторону. В  помещении длинный  ряд  окон, но свет через  них не идет, только
звук:  грохот, дребезжание и скрежет. Все  погружены в себя и  молчат, как в
церкви перед началом службы.
     Уотерхауз стоит, держась за петлевидный отросток потолка, иначе полетит
спиной. Последние две минуты он внимательно разглядывал плакат с инструкцией
по надеванию противогаза. У него самого, как и у всех, противогаз с собой, в
брезентовой сумке через плечо. Сумка, правда, не такая,  как у  всех, потому
что она американская и военного образца. На нее косятся.
     На плакате  --  светлоликая модница  с золотисто  каштановыми волосами,
которые  явно  химически   размягчили   и   заново  отформовали  в   дорогой
парикмахерской.  Стоит  прямо, как  по  струнке, подбородок выставлен, локти
согнуты, ладони  сложены  в ритуальном жесте: пальцы  в стороны, большие  --
вертикально  вверх. На уровне лица в  хитросплетении защитного цвета тесемок
болтается жутковатый комок. Поднятые  большие пальцы --  опорная конструкция
тесемочной паутины.
     Уотерхауз в Лондоне уже два дня и в курсе, что будет дальше. Он  узнает
эту  позу  где  и  когда  угодно.  Красавица  изготовилась,  чтобы   сделать
энергичное движение подбородком.  Если столица  подвергнется  газовой атаке,
верхушки массивных почтовых ящиков, покрытые  специальной краской, почернеют
и  раздастся  определенный  сигнал.   Двадцать  миллионов  больших   пальцев
взметнутся  к   ядовито  зеленым,  отравленным   небесам.  Десять  миллионов
противогазов  повиснут  в  воздухе.  Десять  миллионов  подбородков   рывком
вдвинутся  в маску.  Уотерхауз  почти  слышит скрип,  с  которым нежная кожа
красавицы втискивается в тугую черную резину.
     Как  только  подбородок  всунут,  все  в порядке.  Надо  еще  аккуратно
распределить   тесемки   на  золотисто  каштановом  перманенте  и  побыстрее
добраться  до закрытого  помещения,  но самое страшное позади. У  британских
противогазов впереди круглая плоская  нашлепка, чтобы дышать, в точности как
свиной пятачок. Ни одна  женщина не согласилась бы, чтобы ее застали мертвой
в такой штуке, если бы их не надевали на плакатах безупречные красавицы.
     Что  то мелькает в темноте за окном. Поезд  едет в той  части подземки,
где  брезжит  тусклый  свет,  обнажая  стигийские тайны метро. Все в  вагоне
моргают,   переглядываются,    вздыхают.    Вокруг    на   мгновение   вновь
материализовался  мир.  Фрагменты стены,  металлические балки,  пучки кабеля
небесными телами  проплывают  в пространстве по мере того, как поезд  ползет
мимо.
     Уотерхауз  смотрит  на кабели. Они тянутся  параллельно и прикреплены к
стене металлическими скобами  --  словно побеги  некоего  глубинного  плюща,
расползаются во мраке метро, тайком от обслуживающего персонала ищут, как бы
пробиться наружу, к свету.
     На улице, в Надземье, можно видеть, как первые цепкие усики карабкаются
по  древним стенам зданий. Неопреновые лианы, будто по отвесу, взбираются по
вертикальной плоскости  и  проникают в дыры оконных рам, особенно  тяготея к
учреждениям, Иногда они заключены в трубы. Иногда  хозяева их закрашивают Но
у  всех --  общая  корневая  система,  которая  идет  по  туннелям  и  щелям
подземелья, сходясь к исполинским коммутаторам в глубоких бетонных бункерах.
     Поезд   врывается   в   храм   грязновато   желтого  света,  со  стоном
останавливается    под    сводами.   Аляповатые   иконы    общенационального
умопомешательства поблескивают в  нишах  и  боковых приделах. Ангелоподобная
женщина  с  противогазом  --  на  одном  конце  морального   континуума.  На
противоположном  -- дьяволица  в узкой юбке посреди людной гостиной шпионски
ухмыляется из под накладных ресниц, ловя неосторожные  слова наивных молодых
офицериков.
     Табличка  на  стене  внушающим  доверие  официальным  рубленым  шрифтом
утверждает,  что  это Юстон. Уотерхауз и большая  часть остальных пассажиров
выходят.  Минут пятнадцать  его рикошетит  по станции. Он  спрашивает,  куда
идти, путается, снова спрашивает. Наконец он в поезде на Бирмингем, который,
по слухам, останавливается в месте под названием Блетчли.
     Неразбериха происходит отчасти оттого, что с соседней платформы отходит
другой  поезд, который следует до  конечной станции Блетчли  без  остановок.
Почти все пассажиры этого поезда девушки в одежде военного покроя.
     Люди  в  форме  британских  ВВС  с  пистолетами  пулеметами  марки СТЭН
проверяют документы у дверей поезда. Уотерхауза они не впускают.
     Уотерхауз  смотрит  на   девушек  через  желтый  светофильтр  окна:  те
разбиваются на кучки, достают вязанье,  чтобы  превратить клубки шотландской
шерсти  в  перчатки и  подшлемники для матросов в Северной  Атлантике, пишут
письма братьям в армию  и  родителям домой. Автоматчики стоят у дверей, пока
все они не закрываются и поезд не отходит от платформы. По мере  того как он
набирает  скорость, ряды девушек -- вяжущих, щебечущих, пишущих -- сливаются
в то, что, наверное, грезится солдатам и матросам по  всему миру. Уотерхаузу
никогда не быть среди этих солдат, на передовой, лицом к лицу с неприятелем.
Он вкусил от плода запретного знания. Ему запрещается быть там, где он может
попасть в плен.


     Поезд  выбирается из  ночи в краснокирпичное  сухое русло и  продолжает
движение на  север. Примерно три  часа дня: поезд в Блетчли, вероятно, везет
вечернюю смену.
     Уотерхауз  думает, что вряд  ли  будет  работать по четкому  графику. В
вещмешке, который  ему  собрали,  весь  спектр  интендантских  возможностей:
свитера,  комплекты  тропической формы, армейский  и флотский, черная лыжная
маска, презервативы.
     Поезд  нехотя  расстается с городом и въезжает в предместье. Уотерхауза
вжимает в  сиденье  --  видимо,  рельсы идут  в  гору.  За  выемкой, которая
проделана  в  холме,  как  зарубка  в  полене, начинается территория  лугов,
усеянных маленькими белыми капсулами. Уотерхауз предполагает, что это овцы.
     Разумеется, их распределение наверняка не случайно --  скорее всего оно
отражает особенности рельефа  и химический состав почв, которым определяется
вкус и питательность травы. С помощью аэрофотосъемки немцы  могли бы, исходя
из распределения овец, составить карту химического состава британских почв.
     Поля  обрамляют старые плетни, каменные  ограды  и, особенно выше, лес.
Примерно  через  час лес подступает вплотную к поезду, скрывая склон, идущий
полого  вверх  от  железнодорожного  полотна. Шипят тормоза, поезд  тихонько
останавливается у полустанка. Однако запасных  путей и стрелок  куда больше,
чем  предполагает размер станции. Уотерхауз встает, крепко упирается ногами,
принимает  стойку борца сумо и вступает в единоборство с вещмешком. Вещмешок
явно берет верх -- он выталкивает Уотерхауза на платформу.
     Здесь  сильнее  обычного  пахнет  углем,  неподалеку  что  то гремит  и
лязгает.  Уотерхауз смотрит вперед и видит  множество железнодорожных путей,
на   которых  разворачиваются   тяжелые   промышленные  работы.  Пока  поезд
трогается, он стоит и смотрит, как в депо Блетчли чинят паровозы. Уотерхаузу
нравятся поезда.
     Однако ему не  для того выдали бесплатные комплекты одежды  и  билет до
Блетчли, поэтому Уотерхауз вновь вступает в борьбу с вещмешком и затаскивает
его  на мост, перекинутый через железнодорожные пути.  Он смотрит  вперед  и
видит  на перроне  еще девушек  из  женской вспомогательной службы. Утренняя
смена  закончилась;  на  сегодня они  свободны от работы  которая  состоит в
беспрестанном  перемалывании  внешне  произвольных букв  и  цифр.  Не  желая
выглядеть  смешным  в их глазах,  Уотерхауз  наконец взваливает вещмешок  на
спину и, продев руки в лямки, под его напором преодолевает мост.
     Девушки  лишь  самую  малость  заинтригованы  появлением  американского
офицера.  А  может, они просто такие скромные. Во всяком  случае,  Уотерхауз
заключает, что он один из немногих, но не первый. Вещмешок  проталкивает его
через крохотный  вокзальчик,  словно верзила полицейский  --  скрученного  в
бараний рог пьянчугу через вестибюль двухзвездочной гостиницы.
     Уотерхауза выбрасывает на полоску открытой местности вдоль шоссе. Прямо
впереди -- лес. Всякую мысль  о том, что лес этот -- приветливый, развеивают
леденящие проблески  вдоль опушки:  в лучах низкого солнца  видно,  что  вся
граница  леса  утыкана  острым  металлом.  Некое  жерло,  похожее  на   нору
исполинского шершня, извергает наружу поток женщин военнослужащих.
     Если Уотерхауз замрет без движения, вещмешок уронит его навзничь, и  он
будет беспомощно трепыхаться, как перевернутый жук.  Поэтому он устремляется
вперед, через шоссе, на широкую тропу в лес. Теперь  он в толпе девушек.  По
случаю  окончания смены  они  накрасили губы. В военное  время  качественный
материал идет на  смазку для  самолетных  винтов; на  губную  помаду пускают
отходы  и   ошметки.  Чтобы  скрыть   ее   невыразимое  минерально  животное
происхождение, нужна сильнейшая парфюмерная отдушка.
     Это -- запах войны.
     Уотерхауз еще не  видел Блетчли  парк, но знает главное. Он знает,  что
эти милые девушки, которые смену за сменой добросовестно скармливают машинам
тонны непонятной галиматьи, убили больше людей, чем Наполеон.
     Уотерхауз медленно, с извинениями, протискивается через встречную волну
утренней смены. В  какой  то момент он просто  сдается, отступает  на шаг  в
сторону, сгружает вещмешок в заросли плюща, закуривает и ждет, пока примерно
сотня девушек пройдет  мимо. Что то тычет его  в ногу: ветка дикой  малины в
острых  колючках.  На ней  -- тонюсенькая паутинка, радиально лучистые  нити
поблескивают в  закатном свете. Паучок  в середине -- невозмутимый британец,
которому дела нет до неуклюжего янки с его вывертами.
     Уотерхауз тянет руку и ловит в воздухе  желтовато бурый листок вяза. Он
нагибается,  зажимает сигарету в зубах и, двумя руками направляя лист, ведет
зубчатым краем  по радиальной, не клейкой, как он знает, нити. Лист, подобно
смычку,  заставляет  паутину вибрировать. Паучок  разворачивается мгновенно,
как в плохо смонтированной киноленте. Уотерхауз так поражен стремительностью
его  движений, что даже отшатывается, потом снова проводит  листом  по нити.
Паучок чувствует вибрацию и настороженно замирает.
     Довольно скоро он возвращается в прежнее положение и больше не обращает
на Уотерхауза никакого внимания.
     Паучок по вибрации  определяет, какое насекомое попало в  сеть. Поэтому
то паутина устроена радиально, а паук сидит в центре.  Нити  --  продолжение
его  нервной  системы.   Информация  через   паутину  попадает  к  пауку   и
обрабатывается некоей внутренней машиной  Тьюринга. Уотерхауз пробовал много
разных уловок, но еще ни разу не сумел обмануть паука. Дурной знак!
     Пока  он  занимался  научными  исследованиями,  пересменок  закончился.
Уотерхауз  вновь  берется за  вещмешок. В единоборстве  они преодолевают еще
ярдов сто  по тропе, которая  внезапно впадает в дорогу: как раз там, где ее
перегораживают  чугунные  ворота  на бестолковых обелисках красного кирпича.
Часовые здесь --  тоже бойцы ВВС со СТЭНами. Сейчас они  изучают документы у
мужчины в плащ палатке  и  мотоциклетных очках:  он только  что подъехал  на
мотоцикле  с  контейнерами  на  багажнике.  Контейнеры не  очень полные,  но
закреплены  основательно:   в  них  тот   самый  боезапас,  который  девушки
закладывают в пасть своих смертоносных машин.
     Мотоциклисту  машут: проезжай; он  тут же сворачивает на  узкую дорожку
влево.  Внимание  переключается на  Лоуренса Притчарда  Уотерхауза,  который
после  установленного  обмена  приветствиями   предъявляет  удостоверение  и
пропуск.
     Ему не удается скрыть от часовых, что удостоверений -- целая стопка. Их
это не удивляет и не смущает -- заметное отличие от всех часовых, с которыми
Уотерхаузу   приходилось  иметь  дело.   Разумеется,  у   них  нет   допуска
«Ультра Мега», и сказать, что он  здесь по поводу  «Ультра
Мега»,  было  бы  серьезным  нарушением  режима.  Судя по  всему,  они
насмотрелись  на людей,  которые  не могут назвать своей  настоящей цели,  и
бровью не  поводят, когда Уотерхауз выдает себя  за  сотрудника спецсвязи из
четвертого или восьмого корпуса.
     В  восьмом   корпусе  расшифровывают   флотские   сообщения   с   кодом
«Энигма».  В  четвертом  анализируют расшифровки.  Уотерхаузу не
удалось бы долго  выдавать себя за человека из четвертого корпуса, поскольку
тамошним  сотрудникам  положено  на   самом  деле  разбираться  во  флотских
вопросах. По всем параметрам  он  --  сотрудник  восьмого корпуса,  которому
положено знать одну только чистую математику.
     Часовой изучает его  документы,  заходит в караулку и крутит телефонный
диск. Уотерхауз неловко стоит, разглядывая оружие у часовых на плече. На его
взгляд, это просто стальная труба с приделанным  курком. Через прорезанное в
трубке окошко видна сжатая пружина. Несмотря на то что к трубке в нескольких
местах привинчены  рукоятки, полное впечатление,  что  все  это  задумано  и
сделано троечником в школьной слесарной мастерской.
     -- Капитан Уотерхауз? Вас  просят пройти в усадьбу, -- говорит часовой,
вернувшийся от телефона. -- Идите прямо, ее нельзя не заметить.
     Уотерхауз  проходит  футов  пятьдесят  и  убеждается,  что не  заметить
усадьбу действительно нельзя.  Целую минуту он стоит, желая постичь  замысел
архитектора.  Особенно  изумляет  количество  фронтонов.  Видимо,  строители
хотели воздвигнуть один  большой дом, замаскировав его под десяток городских
зданий, втиснутых в шесть акров Бекингемширских сельхозугодий.
     Место очень  ухоженное, однако  и здесь по кирпичным  стенам взбираются
черные   лианы.   Корневая  система,   которую  Уотерхауз  видел  в   метро,
распространилась под лесами и пастбищами и пустила вверх неопреновые побеги.
Этот организм  -- не фототрофный, он  тянется не  к  свету  и солнцу. Он  --
инфотрофный.  И тянется сюда  по той  же  причине,  по  какой  в  это  место
съезжаются инфотрофные люди вроде  Лоуренса  Притчарда  Уотерхауза и доктора
Алана Матисона  Тьюринга,  поскольку  в мире информации Блетчли  парк -- все
равно что  Солнце в  Солнечной системе.  Армии,  народы,  премьер  министры,
президенты и гении обращаются вокруг него, но не  по  стабильным планетарным
орбитам, а  по шальным  эллипсам  и  гиперболам,  как кометы или  блуждающие
астероиды.
     Доктор Рудольф фон Хакльгебер не может увидеть Блетчли парк, потому что
это  самый  большой государственный  секрет после «Ультра Мега».
Однако  из  своего  берлинского кабинета,  перебирая  донесения  Beobachtung
Dienst1,  он   может  наблюдать   обрывки  траекторий  и  строить
гипотезы, которые бы их  объясняли. Если единственное  логическое объяснение
-- что союзники взломали «Энигму», значит, подразделение 2702 не
справилось с задачей.
     Лоуренс  протягивает  документы  и  проходит  между  парой  обшарпанных
грифонов.  Когда  не  видно  фасада,  усадьба  очень  даже  ничего.  Иллюзия
нескольких   домов  позволила  устроить   много   эркеров,  что  дает  столь
необходимый свет. Потолок в  вестибюле  поддерживают колонны и арки дешевого
бурого мрамора, похожего на окаменелые нечистоты.
     Здесь  очень  шумно: неумолчный звук, похожий  на бурные  аплодисменты,
проникает  через  стены и двери вместе  с горячим  воздухом  и едким запахом
машинного масла. Это отличительные признаки электрических  телетайпов.  Судя
по звукам и жару, в нижних помещениях их десятки.
     Уотерхауз  поднимается по  обшитой деревом  лестнице на  этаж,  который
британцы зовут  первым. Здесь тише и прохладнее. На этом этаже сидит большое
начальство. Если в Блетчли  действует обычный бюрократический распорядок, то
первый  визит  сюда  должен  быть  и  последним. Уотерхауз  находит  кабинет
полковника  Чаттана,  который (при виде  фамилии  на двери в  памяти  что то
щелкает) возглавляет списочный состав подразделения 2702.
     Чаттан  встает  и  протягивает  руку.  Он  белобрысый, голубоглазый  и,
наверное, был бы сейчас розовощеким, если бы не глубокий пустынный загар. На
нем  парадная  форма;  британские  офицеры  шьют  обмундирование  на  заказ,
поскольку  иного  способа обзавестись им просто  не существует. Уотерхауз не
шибко  разбирается в одежде, но даже  он видит, что эту форму шила не мамаша
по  вечерам  при свете камина.  Нет. Чаттан где то  раскопал  первоклассного
портного. Однако когда он произносит фамилию «Уотерхауз», это не
«Вот и  Хайс», как  в  Бродвей билдингс. «Р»  звучит
четко и раскатисто, «хаус» --  протяжно и немного гнусаво.  Черт
его разберет, что за акцент.
     Кроме Чаттана, в кабинете мужчина поменьше  ростом в солдатской робе --
свободной,  но плотно  охватывающей  запястья  и  щиколотки.  Она  сшита  из
защитной шерстяной фланели и была  бы  очень  жаркой,  если бы не стабильная
температура 13° в домах и на улице. Чаттан представляет  человека в робе
как лейтенанта Робсона. Он возглавляет один из взводов подразделения 2702 --
воздушно  десантный.  Коротко  подстриженные  усы щеткой,  русые  с проседью
бакенбарды;  держится  бодрячком,  во  всяком  случае,  в  обществе  старших
офицеров, и часто улыбается. Зубы  у него радиально расходятся от десен, так
что каждая  челюсть  похожа  на банку из  под  кофе,  в  которой  взорвалась
небольшая граната.
     --  Это тот, кого мы ждали, -- объясняет Чаттан Робсону. -- Кого нам не
хватало в Алжире.
     -- Да! -- говорит Робсон. -- Добро пожаловать в подразделение 2701.
     -- 2702, -- поправляет Уотерхауз.
     Чаттан и Робсон слегка удивлены.
     -- 2701 не годится, потому что это произведение двух простых.
     -- Виноват? -- говорит Робсон.
     Что Уотерхаузу нравится в  британцах: когда они ни  черта не понимают в
твоих  словах, то хотя бы допускают, что  дело в них  самих. Робсон, судя по
виду,  выслужился  из рядовых.  Американец такого склада уже бы оскорбился и
набычился.
     -- Каких?  --  спрашивает Чаттан. Это обнадеживает: он по  крайней мере
знает, что такое простые числа.
     -- 73 и 37, -- говорит Уотерхауз.
     На Чаттана это производит весьма глубокое впечатление.
     --  Да,  ясно. -- Он качает  головой. -- Надо  будет хорошенько поддеть
профессора по этому поводу.
     Робсон так сильно склонил  голову набок, что почти коснулся подсунутого
под погон толстого шерстяного берета. Он сощурился и совершенно обескуражен.
Американец на его  месте потребовал бы немедленно объяснить  ему всю  теорию
простых  чисел,  а  выслушав, объявил бы ее собачьим вздором.  Однако Робсон
спрашивает только:
     -- Следует ли понимать, что мы меняем номер подразделения?
     Уотерхауз  нервно сглатывает. По лицу  Робсона  ясно,  что  это чертова
морока  для  него  и  для  подчиненных:  закрашивать  единицу,  набивать  по
трафарету двойку, проводить новый  номер через дебри  армейской  бюрократии.
Куча лишней канители.
     -- 2702, -- бросает Чаттан. В отличие от Уотерхауза  он спокойно отдает
трудные, непопулярные приказы.
     -- Хорошо. Сейчас мне  придется заняться кое какими делами,  -- говорит
Робсон. -- Очень приятно было познакомиться, капитан Уотерхауз.
     -- Взаимно.
     Робсон снова пожимает Уотерхаузу руку и выходит.
     -- Тут для вас ордер в один из корпусов к югу от  столовой, --  говорит
Чаттан. -- Наш номинальный штаб --  в Блетчли парке, но мы предполагаем, что
большую часть  времени  будем проводить в  тех зонах  боевых  действий,  где
особенно активно используется «Ультра».
     -- Как я понимаю, вы были в Северной Африке? -- говорит Уотерхауз.
     --  Да.  --  Чаттан поднимает брови,  вернее, то  место кожи,  где они,
вероятно, находятся --  волоски прозрачны, словно капроновая нить. -- Боюсь,
все едва не закончилось совсем плохо.
     -- Попали в переделку?
     -- Я о другом, -- говорит Чаттан. -- Я про секрет «Ультра».
Мы до  сих  пор не уверены, что он в  целости. Однако  профессор  сделал кое
какие расчеты и говорит, что на этот раз, кажется, пронесло.
     -- Профессор -- это доктор Тьюринг?
     -- Да. Вы знаете, что он лично вас рекомендовал?
     -- Когда пришли приказы, я примерно так и предположил.
     -- Тьюринг сейчас занят по меньшей мере на двух фронтах  информационной
войны, так что не может присоединиться к нашей теплой компании.
     -- Что произошло в Северной Африке, полковник Чаттан?
     --  Все еще происходит, --  с улыбкой говорит Чаттан.  --  Наши морские
пехотинцы по прежнему в зоне боевых действий, расширяют колокол.
     -- Расширяют колокол?
     -- Ну, вы лучше моего знаете,  что случайные величины чаще всего  имеют
колоколообразное распределение. Рост служащих, например. Подойдемте к  окну,
капитан Уотерхауз.
     Из окна открывается вид  на то, что когда то было  полого воздымающейся
сельской местностью. За полоской леса Уотерхауз видит зеленые луга  с редкой
россыпью домиков: так, наверное, выглядел прежде сам Блетчли парк.
     Теперь  он  выглядит иначе.  На  протяжении  полумили  практически  все
пространство  застроено  или  заасфальтировано.  Сразу  после  усадьбы  с ее
затейливыми флигелями начинаются одноэтажные кирпичные строения. По сути это
длинные коридоры с многочисленными поперечными нефами:  +++++++, где новый +
добавляется  с  той  скоростью, с какой  строители  успевают класть кирпичи.
(Уотерхауз  походя думает,  не видел ли Руди аэрофотоснимки этого места и не
вывел  ли  из  плюсиков  математическую  природу  учреждения.) Проходы между
домами  извилистые,   узкие,  да  еще  и  разрезаны   надвое  восьмифутовыми
противоударными стенами, чтобы фрицам  пришлось  потратить  как  минимум  по
бомбе на каждый корпус.
     --  Вот в этом здании,  -- Чаттан  указывает на  строеньице  неподалеку
(жуткого  вида  бетонный  сарай),  --  стоят  «Бомбы»  Тьюринга.
Вычислительные машины, которые создал ваш друг профессор.
     --  Настоящие  универсальные  машины Тьюринга? -- выпаливает Уотерхауз.
Перед ним вспыхивает ослепительное видение, будто Блетчли парк на самом деле
--  тайное  королевство,  в  котором Алан сумел таки воплотить  свою великую
мечту. Королевство, где правят не люди, а информация, где смиренные корпуса,
составленные из плюсиков, суть вместилище Универсальных Машин, способных при
надлежащей настройке выполнить любую счетную операцию.
     -- Нет, -- говорит Чаттан с печальной, тихой улыбкой.
     Уотерхауз шумно выдыхает.
     -- Может быть, они появятся через год два.
     -- Может быть.
     --  Тьюринг,  Уэлшман и  другие построили «Бомбы» на основе
разработок,   сделанных   польскими   криптоаналитиками.   Они   состоят  из
вращающихся  барабанов,  которые с большой  скоростью  перебирают  множество
ключей к «Энигме». Уверен, профессор вам все объяснит. Но суть в
том,  что   сзади  у  них  большие  штекерные  панели,  как  на   телефонном
коммутаторе, и часть девушек  заняты тем, что целый день вставляют штекеры в
гнезда. Для этой работы требуются хорошее зрение, внимательность и рост.
     -- Рост?
     -- Вы заметите, что этим занимаются исключительно рослые девушки.  Если
немцы каким то образом раздобудут данные обо всех работающих в Блетчли парке
и  построят  гистограммы  их роста,  они увидят нормальное  колоколообразное
распределение, характеризующее большинство служащих, с аномальным всплеском,
вызванным  тем, что для  работы со  штекерами набрали  исключительно  рослых
девушек.
     -- Ясно, --  говорит Уотерхауз. -- И кто нибудь  вроде Руди --  доктора
фон Хакльгебера -- заметит аномалию и задумается.
     -- Вот именно, --  отвечает Чаттан. -- А  задача подразделения 2702  --
группы  «Ультра  Мега» --  вбрасывать ложную  информацию,  чтобы
сбить вашего  друга Руди  со следа. -- Чаттан отворачивается от окна, идет к
столу, открывает  портсигар, плотно набитый  свежим запасом, и ловким жестом
предлагает  Уотерхаузу  сигарету.  Тот  берет,  скорее  за  компанию. Чаттан
протягивает  зажженную  спичку и,  глядя  через  огонь Уотерхаузу  в  глаза,
говорит: -- Дальше давайте сами.  Как бы вы скрыли от вашего друга Руди, что
у нас здесь много высоких девушек?
     -- Предполагая, что у него уже есть личные данные?
     -- Да.
     -- Тогда поздно что нибудь скрывать.
     -- Принято.  Давайте допустим,  что  есть  некий  канал информации,  по
которому  эти  данные   поступают   отдельными  порциями.  Канал  открыт   и
функционирует.  Закрыть  его  мы  не  можем.  Или предпочитаем не закрывать,
поскольку само закрытие канала сообщит Руди нечто важное.
     --  Тогда так, -- говорит Уотерхауз. -- Мы  фабрикуем  личные  данные и
запускаем их в канал.
     На   стене   у   Чаттана   в   кабинете   --   небольшая   доска.   Это
палимпсест1, не  очень хорошо стертый --  видимо, доску запрещено
мыть,  чтобы  не  пропало  что  нибудь  важное.  Уотерхауз,  подойдя,  видит
наслоения выкладок, постепенно  гаснущие во мраке, как  луч света в глубоком
космосе.
     Почерк Алана. Уотерхауз  почти  физическим усилием заставляет  себя  не
восстанавливать выкладки по призрачным следам на доске. Он нехотя отрывается
от формул.
     Уотерхауз чертит  на  доске  оси  абсцисс  и  ординат,  потом  проводит
колоколообразную гауссову кривую.  Справа от  пика  пририсовывает  небольшой
бугорок.
     
     --  Вот высокие девушки.  Проблема в этом  прогибе. -- Он  указывает на
седловину  между пиком  и  бугорком.  Потом рисует новый  пик, шире  и выше,
который бы их скрыл.
     
     -- Этого можно добиться, подбрасывая в канал Руди сфабрикованные данные
о  несуществующих  девушках  выше  среднего  роста,  но  ниже  тех,  которые
обслуживают «Бомбы».
     -- Однако теперь вы роете себе новую яму, -- говорит Чаттан. Он подался
вперед  на вертящемся  стуле  и, держа сигарету  перед  лицом,  разглядывает
Уотерхауза через неподвижное облако дыма.
     Уотерхауз говорит:
     --  Новая кривая  выглядит чуть лучше, потому что я заполнил провал, но
она еще не вполне колокол. Она не выгибается по краям, как положено.  Доктор
фон Хакльгебер это  заметит. Он поймет, что  кто  то подбрасывает  данные  в
канал. Чтобы этого избежать, я бы сфабриковал  еще данные,  добавив необычно
большие и необычно малые величины.
     -- Сочинили бы исключительно низких и исключительно высоких девушек, --
говорит Чаттан.
     
     -- Да. Тогда кривая изогнется по краям, как положено.
     Чаттан по прежнему смотрит на него выжидающе.
     Уотерхауз говорит:
     -- Так добавление  небольшого количества данных, которые по отдельности
казались бы аномальными, создает впечатление абсолютной нормальности.
     -- Как я и сказал, -- говорит Чаттан. -- Сейчас, пока мы разговариваем,
наш взвод  в  Северной Африке  растягивает  колокол.  Придает ему  абсолютно
нормальный вид.





     О'кей,  рядовой  первого  класса  Джеральд Готт из Чикаго, Иллинойс, за
время  своей пятнадцатилетней службы в  рядах  Вооруженных Сил США не хватал
звания каждые день. Зато  он классно вырезал отбивные. Он орудовал мясницким
ножом ничуть не хуже, чем Бобби Шафто -- штыком, и кто скажет, что армейский
мясник,  экономно  разделывая  тушу и досконально  соблюдая  все  санитарные
предписания,  спас  меньше жизней,  чем стальноокий  боец?  Война -- это  не
только  убивать нипов, фрицев, даго. Война -- это еще и убивать скот. И есть
его. Джеральд  Готт, боец на  передовой, содержал  свою морозильную камеру в
хирургической  чистоте; только  справедливо,  что в ней  он и встретил  свою
смерть.
     Бобби Шафто сочиняет в голове это маленькое  надгробное слово, дрожа от
субарктической  стужи в бывшей французской, а  ныне американской морозильной
камере,  которая размерами  и  температурой  легко  могла  бы  потягаться  с
Гренландией. Кроме  него, в  камере  --  бренные останки  нескольких  стад и
одного мясника. За  короткую службу Шафто перевидал немало похорон  и всегда
изумлялся  искусству, с каким полковые капелланы возносят трогательные хвалы
покойному.  По слухам,  когда вояки получают  белобилетников,  у  которых на
месте  мозги, их  учат печатать на машинке и сажают в кабинете день  за днем
строчить такое фуфло. Неплохая работенка.
     Замершие  туши длинными  рядами висят на крюках.  Бобби  Шафто с каждым
шагом все  больше напрягается, готовясь  к  тому,  что предстоит увидеть.  В
каком  то смысле почти лучше, когда снаряд сносит  приятелю голову вместе  с
нераскуренной  сигаретой  --  пока  вот  так  собираешься  с  духом, недолго
рехнуться.
     Наконец Шафто огибает ряд и видит на  полу человека в обнимку со свиной
тушей, которую явно намеревался разделать  за мгновение  до смерти. Покойник
тут уже двенадцать часов, и температура его тела --  минус двадцать градусов
по Цельсию.
     Бобби Шафто заставляет  себя взглянуть  на тело и набирает полную грудь
холодного, пахнущего мясом воздуха. Складывает посиневшие руки в молитвенном
и в то же  время согревающем жесте. «Господи! -- говорит он вслух. Эха
нет -- туши поглощают звук. -- Прости этого морпеха за то, что он собирается
сделать, и уж заодно обязательно прости его командиров, которых  Ты  в Своей
безграничной мудрости соизволил над ним поставить, и прости их начальство за
всю эту затею».
     Шафто  собирается продолжить,  но  решает, что грех тут не  больше, чем
закалывать  нипов штыком.  Ладно, к  делу. Он подходит к сплетенным рядовому
первого класса Джеральду Готту и Свинке  --  Ледяной  Щетинке,  пытается  их
разделить, но безуспешно.  Тогда он садится и начинает разглядывать мясника.
Готт --  блондин. Глаза полузакрыты.  Шафто  светит в  них фонариком и видит
голубоватый отблеск.  Готт -- не хилого сложения,  фунтов на двести двадцать
потянет,  а  то  и  на  двести  пятьдесят.  Жизнь  при  армейской  кухне  не
способствует похуданию, а также (к несчастью для Готта) поддержанию сердечно
сосудистой системы в стабильно работающем состоянии.
     Когда  у  Готта  случился сердечный приступ, одежда на нем  была сухая,
поэтому, слава те господи,  не прилипла  к телу.  Шафто в несколько движений
срезает ее ножом V 44  «Гун  хо», заточенным, как бритва. Однако
широкое девятисполовинойдюймовое лезвие V 44 не  годится для ближнего боя, а
именно для  подмышек и  паха, а  Шафто  строго приказано не поцарапать тело,
поэтому  он  вынимает семисчетвертьюдюймовый обоюдоострый рейдерский стилет,
как нарочно  созданный  для  такого  рода работы  (хотя  цельнометаллическая
рукоятка через некоторое время начинает примерзать к потной ладони Шафто).
     Лейтенант Этридж  маячит  сразу  за  дверью морозильной  камеры.  Шафто
протискивается  мимо  него  и  направляется  прямиком на  улицу,  не обращая
внимания на несущееся вслед: «Шафто? Ну как?»
     Останавливается, только выйдя  из  тени  здания. Североафриканская жара
омывает тело, как ванна с морфием. Он  закрывает  глаза и подставляет солнцу
лицо,   складывает  ладони  лодочкой.  Тепло  из  горсти   льется   в  руки,
просачивается к локтям.
     -- Ну как? -- снова спрашивает Этридж.
     Шафто открывает глаза и смотрит по сторонам. Залив -- голубой полумесяц
с бесчисленными песчаными косами, которые вьются одна вокруг  другой, словно
диаграмма   танцевальных  шагов.  Одна  утыкана  гнилыми   пеньками  древних
бастионов, рядом еще  дымится полузатонувший  французский линкор. Повсюду  с
невероятной  скоростью разгружаются  корабли  операции  «Факел».
Грузовые сетки взмывают над трюмами и шмякаются на пристань, как исполинские
сопли.  Грузчики   таскают,  грузовики   возят,  французские  девушки  курят
американские сигареты, алжирцы предлагают сделки.
     Между мясоразделочным  цехом  здесь, на горе,  и  кораблями раскинулся,
насколько понимает Бобби, город  Алжир.  На  его привередливый висконсинский
взгляд город не столько выстроен
     ,  сколько разбросан  по  берегу  приливом. Уйма  площади отведена  под
защиту от солнца, поэтому у города наглухо  задраенный вид --  много красной
черепицы,  украшенной  зеленью  и  арабами.  Несколько  современных бетонных
зданий  вроде мясоразделочного  цеха  воздвигли  французы в  припадке  сноса
трущоб.  Однако   тут  еще  сносить  и   сносить.  Кандидат  номер  один  --
человеческий  улей или муравейник слева от  Шафто, касба1 или как
там  ее зовут.  Может, это  район, может,  одно огромное несуразное  здание.
Арабы набились туда, как студенческая кодла в телефонную будку.
     Шафто оборачивается и смотрит на морозильную камеру. Здесь на горе, она
представляет  собой  идеальную цель  для  атак  с воздуха,  но всем  глубоко
насрать -- что за беда, если фрицы разбомбят гору мяса?
     Лейтенант Этридж -- почти такой же обгоревший, как Шафто -- щурится.
     -- Блондин, -- говорит Шафто.
     -- Отлично.
     -- Голубоглазый.
     -- Еще лучше.
     -- Муравьед. Не шампиньон.
     -- А?
     -- Не обрезан, сэр!
     -- Замечательно! Как насчет остального?
     -- Одна татуировка, сэр!
     Шафто забавляет растущее волнение в голосе Этриджа.
     -- Опишите татуировку, сержант!
     --  Сэр!  Распространенный армейский  рисунок,  сэр!  Сердце,  а  в нем
женское имя!
     -- Какое имя, сержант? -- Этридж сейчас описается от волнения.
     -- Сэр! Имя на татуировке -- Гризельда, сэр!
     Лейтенант  Этридж  с  шумом  выпускает  воздух.  Женщины  в  покрывалах
оборачиваются. В касбе какие то малохольные придурки высовываются из длинных
тощих башен и начинают завывать не в лад.
     Этридж, чтобы успокоиться, до белизны сжимает кулаки. Потом  севшим  от
волнения голосом говорит:
     -- Меньшая удача, чем эта, решала исход сражений!
     --  Вы  мне  рассказываете?!  -- отвечает  Шафто. --  Когда  я  был  на
Гуадалканале, сэр, нас зажало в бухточке и...
     -- Я не желаю слушать про ящерицу, сержант!
     -- Сэр! Есть, сэр!


     Однажды,  еще  в  Окономовоке,  Бобби  Шафто пришлось  вместе с  братом
заносить по лестнице матрас.  Тогда  он и научился с уважением  относиться к
тяжелым,  но мягким  предметам.  Готт, упокой Господи его душу, тяжелый, как
сволочь, и  большая удача, что он насквозь  промерз.  Под  средиземноморским
солнцем он довольно скоро размякнет. И не только.
     Все подчиненные  Шафто  находятся  в  зоне действий  подразделения -- в
пещере,  пробитой в искусственном обрыве над доками. Такие пещеры тянутся на
мили. Над  ними  -- бульвар. Однако все  подходы  к  этой конкретной  пещере
замаскированы брезентом, чтобы никто, даже войска союзников,  не видел,  что
там делают: выискивают веши, на которых  написано 2701, замазывают единицу и
набивают по трафарету двойку.  Первую  операцию  выполняют рядовые с банками
зеленой краски, вторую -- с черной и белой.
     Шафто выбирает по человеку из каждой цветовой группы чтобы не стопорить
работу.  Солнце здесь зверское, однако в пещере, куда к тому же  задувает  с
моря, жить  можно.  От теплых,  свежепокрашенных поверхностей сильно  воняет
скипидаром.  На Шафто  этот запах действует умиротворяюще, потому что в  бою
ничего не красят,  и в то же время отзывается в душе легким трепетом, потому
что красят часто непосредственно перед боем.
     Шафто собирается ознакомить трех избранных морпехов с заданием, но  тут
рядовой с  черной  краской на руках,  Даньелс,  смотрит через  его  плечо  и
ухмыляется.
     -- Как по вашему, сержант, что лейтенант сейчас ищет? -- спрашивает он.
     Шафто,  рядовой Нейтан (зеленая краска) и рядовой Бранф  (белая)  разом
оборачиваются  и видят,  что лейтенант Этридж  отвлекся.  Он  снова роется в
мусорных бачках.
     Этридж  выпрямляется  и как  можно  укоризненнее  демонстрирует  стопку
резных фанерок.
     -- Сержант! Вы можете сказать, что это такое?
     -- Сэр! Стандартные трафареты армейского образца, сэр!
     -- Сержант! Сколько букв в алфавите?
     -- Двадцать шесть, сэр! -- четко отвечает Шафто.
     Рядовые Даньелс, Нейтан и Бранф переглядываются: сержант Шафто не лыком
шит!
     -- А сколько всего цифр?
     -- Десять, сэр!
     --  А  из тридцати  шести букв и цифр  сколько не  использовано в  этих
трафаретах?
     -- Тридцать пять, сэр! Все за исключением цифры  два, которая только  и
нужна для выполнения приказа, сэр!
     -- Вы забыли вторую часть моего приказа, сэр!
     -- Сэр! Так точно, сэр. -- Без толку отпираться. На  самом деле офицеры
даже  любят, когда  ты забываешь  приказ: они чувствуют, что много  умнее  и
толковее тебя. Ощущают свою нужность.
     -- Второй  частью моих приказов было:  принять строжайшие меры  к тому,
чтобы не осталось никаких следов изменения!
     -- Сэр! Так точно, сэрТеперь вспомнил, сэр!
     Лейтенант  Этридж,  который поначалу было раскипятился, теперь  немного
успокаивается.   Подчиненные,  которые   знают  его  всего  шесть  часов,  с
одобрением отмечают про себя, что лейтенант -- человек отходчивый. Теперь он
говорит спокойно  и дружески, как  свойский  учитель старших классов. На нем
армейские  солнцезащитные   очки,  которые   бойцы  между   собой   называют
«Отпор насильнику». Они  удерживаются на голове  широкой  черной
резинкой. Лейтенант Этридж выглядит в них умственно отсталым.
     --  Если вражеский  шпион  залезет  в этот  мусорный  бачок, чем шпионы
нередко занимаются, что он увидит?
     -- Трафареты, сэр.
     -- Если он сосчитает буквы и цифры, то заметит ли что нибудь необычное?
     --  Сэр! Все  они  будут  чистые, за  исключением  цифры  два,  которая
отсутствует либо покрыта краской, сэр!
     Лейтенант Этридж несколько минут молчит,  чтобы  подчиненные прониклись
услышанным. На самом деле никто ни хера не понял. В воздухе сгущается гроза,
но тут сержант Шафто поворачивается к рядовым.
     --  Живо, ребята, замазать на хер  все эти сраные трафареты! -- рявкает
он.
     Морпехи бросаются на мусорные бачки, словно на японские доты. Лейтенант
Этридж, по  всей  видимости, удовлетворен. Бобби  Шафто, набравший множество
очков, ведет рядовых Даньелса, Нейтана и Бранфа наверх, к холодильнику, пока
лейтенант Этридж не догадался, что он скомандовал наугад.
     Все они успели побывать в смертельных боях, иначе не угодили бы в такую
передрягу:  посреди  щедрого  на  опасности континента  (Африка) в окружении
врага (армии Соединенных  Штатов Америки). Тем не менее, когда они заходят в
морозильник и видят рядового первого класса Готта, все замолкают.
     Рядовой Бранф складывает руки, украдкой трет их одна о другую.
     -- Господи... -- начинает он.
     -- Отставить, рядовой, -- говорит Шафто. -- Я уже.
     -- О'кей, сержант.
     -- Пилу принеси! -- говорит Шафто рядовому Нейтану.
     Рядовые замирают.
     --  Для гребаной  свиньи! --  поясняет  Шафто. Потом  поворачивается  к
рядовому  Даньелсу,  который  держит  неприметный  сверток,  и  говорит:  --
Разворачивай!
     В свертке (который выдал Этридж) оказывается черный гидрокостюм. Ничего
армейского,   какая  то   европейская  модель.  Шафто  разворачивает  его  и
осматривает  по  частям,  пока рядовые  Нейтан  и  Бранф  расчленяют Ледяную
Щетинку мощными движениями пилы.
     Некоторое  время  работают  молча,  но  тут  вмешивается  новый  голос.
«Господи...» -- начинает он. Все поднимают головы. Рядом  с ними
стоит человек, молитвенно сложив руки. Слова, сгущенные в  сакраментальное и
зримое облако, скрывают его лицо. Форму и звание не различить, потому что на
плечах у него армейское одеяло. Он походил бы  на пророка -- хоть  сейчас на
верблюда и в Святую Землю,  -- если бы  не чисто  выбритый подбородок и очки
«Отпор насильнику».
     -- Иди ты... -- говорит Шафто. -- Без тебя помолились.
     --  Однако  мы  молимся  о  рядовом  Готте  или  о себе? --  спрашивает
незнакомец.
     Трудный  вопрос. Рядовые  Нейтан  и Бранф перестают  пилить,  наступает
полная тишина. Шафто бросает гидрокостюм и выпрямляется. У человека в одеяле
очень короткий седой  ежик  или  просто  изморозь осела на лысине.  Льдистые
глаза смотрят  на  Шафто через  метровые  стекла  очков «ОтНас»,
словно  и  впрямь  ожидая  ответа.  Шафто делает шаг вперед  и  замечает  на
незнакомце пасторский воротничок.
     -- Вот вы нам и объясните, преподобный, -- говорит Шафто.
     Тут он  узнает человека в одеяле и чуть не гаркает: «Ты то какого
хрена  здесь?», но  что то его удерживает.  Капеллан  делает  движение
глазами,  такое  быстрое,  что замечает  лишь  Шафто, который  стоит  с  ним
практически  нос  к  носу.   Оно  значит:  «Заткнись,   Бобби,   после
поговорим».
     --  Рядовой Готт сейчас с  Богом  или куда там люди  отправляются после
смерти, -- говорит Енох «зови меня брат» Роот.
     -- Это еще как?  Разумеется, он  с Богом.  Черт возьми! «Куда там
люди отправляются после смерти». Какой вы, на хер, капеллан?
     --  Думаю, такой, какой нужен  подразделению 2702, -- говорит капеллан.
Лейтенант Енох Роот наконец отрывает глаза  от  Бобби Шафто  и смотрит туда,
где трудятся бойцы.
     -- Чего, ребята, -- говорит он. -- Смотрю, сегодня на ужин свининка?
     Рядовые нервно хихикают и снова берутся за пилу.
     Как  только  удается  освободить  Готта от  свиной  туши,  все  четверо
морпехов хватают его за руки  -- за ноги.  Готта волокут в  разделочный цех,
временно эвакуированный, чтобы его собратья по топору не разнесли слухов.
     Поспешная  эвакуация  разделочного  цеха  после  того,  как  одного  из
мясников нашли на полу мертвым, сама по себе  может породить слухи. Легенда,
наскоро  сочиненная и запущенная лейтенантом Этриджем, такова: подразделение
2702 (вопреки очевидности) на самом деле элитная санчасть, а  рядового Готта
подкосила новая  редкая форма североафриканского пищевого отравления.  Может
быть,  ее даже  нарочно  оставили  французы,  немного  обиженные на  то, что
потопили  их  линкор. Так или  иначе,  весь цех  (гласит  легенда)  придется
закрыть  на  день  и вылизать  дочиста.  Тело  Готта  перед отправкой родным
кремируют,  чтобы  опасная зараза  не  поразила Чикаго -- всемирную  столицу
скотобоен,  --  где  ее неисчислимые  последствия способны повлиять на исход
войны.
     Для  правдоподобия  на  полу установлен  солдатский гроб.  Шафто  и его
бойцы, не обращая на гроб внимания, натягивают  на труп сначала жуткого вида
плавки, потом -- отдельные части гидрокостюма.
     -- Эй! -- говорит Этридж. -- Я думал, перчатки под конец.
     -- Сэр, мы наденем их сначала,  с  вашего разрешения,  сэр! --  говорит
Бобби Шафто. -- Поскольку пальцы отмерзнут первыми, и тогда капец, сэр!
     -- Хорошо,  но прежде наденьте вот это, -- говорит Этридж и протягивает
наручные часы. Шафто взвешивает их  на руке и присвистывает: это швейцарский
хронометр в  массивном корпусе чистого урана,  механизм на множество  камней
тикает, как  сердце  маленького  зверька. Шафто покачивает их на браслете из
ловко  пригнанных металлических пластин.  Такой  штуковиной  можно  оглушить
щуку.
     --  Шикарно,  --  говорит  Шафто,  --  только  время  не  больно  точно
показывают.
     -- Для того часового пояса, куда мы направляемся, -- говорит Этридж, --
точно.
     Шафто,  утершись, берется за работу. Тем  временем лейтенанты  Этридж и
Роот вносят  свою  лепту  в общее дело.  Они  несут куски Ледяной Щетинки на
гигантские весы.  Получается тридцать килограммов, хотя Шафто,  привыкшему к
фунтам,  это  ничего не говорит. Енох Роот обнаруживает похвальный аппетит к
физическому труду (что молча отмечают про  себя рядовые): он приволакивает и
бросает на весы еще тушу.  Вместе выходит семьдесят. Дальше они доводят  вес
до ста тридцати, таская окорока из холодильника. Енох Роот, который  похоже,
накоротке  с  этой  чудною  системой  мер,  посчитал   и,  дважды  проверив,
установил, что вес Джеральда Готта в килограммах -- сто тридцать.
     Все  мясо  отправляется  в  гроб.  Этридж  захлопывает крышку  вместе с
несколькими  мухами,  которые пока не  знают, на  что  себя обрекли. Роот  с
молотком  в  руках  обходит гроб,  заколачива  здоровенные  гвозди  мощными,
точными  ударами  Плотника  из Назарета.  Тем  временем  Этридж  достает  из
портфеля свод  инструкций.  Шафто  стоит  близко  и  может прочесть  большие
печатные буквы на зеленой обложке.









     Два лейтенанта битый час выполняют инструкцию. Она не настолько сложна,
однако Енох Роот все время находит синтаксические двусмысленности и начинает
в них  углубляться.  Этридж сперва немного досадует, потом доходит до белого
каления и, наконец, до крайнего прагматизма. Чтобы нейтрализовать капеллана,
он изымает инструкцию  и  поручает Рооту по  трафарету  наносить  на  крышку
фамилию   «Готт»   и   лепить   на   нее   красные  наклейки   с
предупреждениями столь  грозными,  что от  одних  заголовков  может  хватить
кондратий.  Когда  Роот заканчивает работу, открыть  гроб имеет право только
лично председатель Объединенного  комитета начальников штабов генерал Джордж
К. Маршалл, и то не раньше, чем получит разрешение главного военного врача и
эвакуирует все живое в радиусе ста миль.
     -- Как  то капеллан смешно  говорит,  -- замечает на определенном этапе
рядовой Нейтан, ошалело слушая дебаты Роота -- Этриджа.
     --  Ага!  -- восклицает  рядовой  Бранф,  будто  Нейтан проявил  особую
наблюдательность. -- Что это за акцент?
     Все  взгляды обращаются к  Шафто. Тот  делает вид,  что прислушивается,
потом объявляет:
     -- Ну, ребята, я бы сказал,  что предки  Еноха Роота  -- голландские и,
может быть, немецкие миссионеры на островах Тихого океана и что женились они
на  австралийках.  Более того,  думаю,  родился  он  на территории,  которую
контролируют британцы, паспорт у него английский, его мобилизовали в  начале
войны, и сейчас он входит в состав АНЗАК.1
     --  Ух ты! -- восклицает  рядовой Даньелс.  --  Если  все  это окажется
правдой, плачу пять баксов.
     -- Идет, -- отвечает Шафто.
     Этридж  и Роот заканчивают с  гробом. Примерно в то  же  время  морпехи
натягивают на покойника  последнюю  деталь гидрокостюма.  Ушла чертова  куча
талька, но в конце концов справились. Тальк -- не американский; Этридж выдал
им коробку какого то европейского. Над некоторыми буквами на этикетке -- две
точки; Шафто знает, что это характерно для немецкого языка.
     К воротам задом подъезжает грузовик. От него пахнет свежей краской (это
грузовик подразделения 2702). В кузов загружают запечатанный гроб и  одетого
в резину мертвого мясника.
     -- Я останусь и проверю мусорные бачки, -- говорит лейтенант Этридж. --
Встретимся на взлетном поле через час.
     Шафто представляет себе час в раскаленном грузовике с таким грузом.
     -- Обложить его льдом, сэр? -- спрашивает он.
     Этридж задумывается:  цыкает  зубом,  смотрит  на часы, сопит, хмыкает.
Однако, когда он вновь открывает рот, ответ звучит вполне определенно:
     --  Нет. Для  целей миссии существенно перевести  его  в  размороженное
состояние.
     Рядовой первого  класса Джеральд Готт и нагруженный мясом гроб занимают
середину  кузова. Морпехи сидят вдоль  бортов,  как почетный  караул.  Шафто
смотрит  через груду  мертвечины на Еноха  Роота, который старательно делает
невозмутимый вид. Шафто понимает, что надо ждать, но утерпеть не может.
     -- Что вы здесь делаете
     ? -- спрашивает он.
     --  Подразделение перебрасывается,  -- говорит  преподобный, -- ближе к
линии фронта.
     --  Мы только что  с корабля,  --  отвечает  Шафто.  -- Разумеется,  мы
приближаемся к линии фронта. Удаляться можно было бы только вплавь.
     -- Пока мы на колесах, -- спокойно говорит Роот, -- куда все, туда и я.
     --  Я не  про это, -- говорит  Шафто. --  Я про то, зачем подразделению
капеллан?
     -- Вы не вчера в армии, -- говорит Рост. -- В  каждой части должен быть
капеллан.
     -- Дурной знак.
     -- Дурной знак иметь в части капеллана? Почему?
     -- Значит, эти жопотрясы считают, что будет много похорон.
     -- Вы придерживаетесь  того  мнения,  что  священник  нужен  только  на
похоронах? Занятно.
     -- И  на свадьбах с крестинами,  -- говорит  Шафто.  Остальные  морпехи
давятся смехом.
     -- Не смущает ли вас  несколько первое задание  подразделения  2702? --
спрашивает Енох Роот, выразительно глядя сперва на покойного Готта, потом на
Шафто.
     -- Смущает? Послушайте,  преподобный, на Гуадалканале я делал такое, по
сравнению с чем все вот это -- занятие для благовоспитанных школьниц, так их
за ноги.
     Остальные морпехи считают, что Шафто отбрил, так отбрил, однако Роот не
унимается:
     -- А вы знаете, зачем делали это на Гуадалканале?
     -- Ясное дело! Чтобы остаться в живых.
     -- А сейчас зачем?
     -- Хер его знает.
     -- Раздражает вас  это немножко? Или вы просто тупой солдафон, которому
все до лампочки?
     -- Да,  преподобный, тут вы меня поддели, -- говорит Шафто и, помолчав,
добавляет: -- Признаюсь, малость любопытно.
     -- Пригодился  бы  в  подразделении  2702  человек, способный  ответить
«зачем»?
     -- Наверное, -- нехотя соглашается Шафто. -- Просто дико как  то, что у
нас капеллан.
     -- Почему дико?
     -- Потому что это такое подразделение.
     -- Какое? -- спрашивает Роот не без некоего садистского удовольствия.
     -- Не положено говорить, -- отвечает Шафто. -- Да я и не знаю.
     С  горы  вьются исполинские  серпантины и, пройдя  через  ряд полосатых
арок, спускаются к железнодорожным путям. «Стоишь тут, на  хер,  как в
лотке пинболла», -- говорит  Б. Шафто, глядя вверх,  туда,  откуда они
только что приехали, и воображая, что может скатиться из касбы.  Они едут на
юг вдоль железнодорожных путей и оказываются на территории отвалов, угольных
куч, дымовых труб.  Шафто -- бойскаут с Великих  озер  -- узнает все  словно
через  какую  то   бесконечную  межкультурную  зубчатую  передачу.  Грузовик
останавливается   перед   «Sociйtй   Algйrienne   d'Eclairage   et  de
Force»1  --  уродливым  колоссом с двумя дымовыми  трубами,
перед которым навалена самая высокая угольная куча. Они у черта на куличках,
но их явно ждут. Здесь -- как и повсюду, где бы  ни  появилось подразделение
2702,  --  проявляется странный  Эффект  Раздувания Званий. Гроб  заносят  в
здание  АКОЭ два  лейтенанта,  капитан  и майор  под  присмотром полковника!
Рядовых  вообще не видать; Шафто, простой  сержант, с тревогой гадает, какую
работу найдут ему . Одновременно сказывается Эффект Отсутствия Проволочек --
там,  где  Шафто  ожидает  бумажной  волокиты  по  меньшей  мере на полчаса,
выбегает офицер, машет руками, и гроб пропускают.
     Араб с красной  консервной  банкой  на  голове тянет  на себя  стальную
дверцу;  оттуда  вырываются  языки пламени,  он сбивает их черной  кочергой.
Офицеры  направляют гроб в  дверь и толкают вперед, словно досылая снаряд  в
ствол  шестнадцатидюймового карабина. Араб с жестянкой на голове захлопывает
дверцу  (кисточка на жестянке бешено  прыгает)  и,  еще  не опустив щеколду,
принимается завывать, как те придурки в касбе. Офицеры все очень  довольны и
пишут в книжечки свои имена.
     После  всех  этих  довольно  странных  событий  грузовик  отъезжает  от
«Sociйtй Algйrienne d'Eclairage et de Force»  и снова  ползет по
серпантину в Алжир.  Подъем такой крутой, что его  приходится  одолевать  на
первой скорости. Торговцы  с печками на колесах не только не отстают, но еще
и  успевают  печь  на  ходу  лепешки. Трехногие псы  бегают  и  дерутся  под
коленвалом.  Кроме  того,  подразделение  2702 одолевают местные  в  красных
жестянках, которые рвутся играть на гитарах из канистр, продавцы апельсинов,
заклинатели  змей и голубоглазые малые  в бурнусах, которые предлагают какие
то   бурые  комки,  без   обертки  и   этикетки.  Их,  как   градины,  можно
классифицировать по аналогии с  фруктами  или спортивным  инвентарем. Обычно
они размером  от вишни до бейсбольного мяча. В какой то момент капеллан  под
влиянием  порыва  меняет плитку  «Херши»  на  комок  размером  с
бейсбольный мяч.
     -- Это что, шоколад? -- спрашивает Бобби Шафто.
     -- Был  бы шоколад, -- отвечает Роот, -- этот тип не стал бы менять его
на «Херши».
     Шафто пожимает плечами.
     -- Может, это говенный шоколад.
     -- Или говно! -- выпаливает рядовой Нейтан. Всем ужасно смешно.
     -- Слышали про Марию Хуанну? -- спрашивает Роот.
     Шафто  --  образцовый  боец и  вожак  -- перебарывает желание ответить:
«Слышал?! Да я ее греб!»
     -- Это то  же самое, только  в концентрированном  виде, -- говорит Енох
Роот.
     -- А вы то откуда знаете, преподобный? -- спрашивает рядовой Даньелс.
     Преподобный ничуть не смущен.
     -- Я здесь насчет Бога, да? Мне положено знать религиозную сторону?
     -- Так точно, сэр!
     -- Так вот,  была некогда такая  мусульманская группа --  гашишины, они
ели эту штуку  и шли убивать. И так в этом преуспели, что даже прославились,
а  их  название  в  несколько  измененном  виде -- асассины  -- вошло во все
европейские языки в значении «убийцы».
     Наступает уважительное молчание. Потом сержант Шафто говорит:
     -- Так хули мы ждем?
     Они съедают по кусочку; Шафто как старший среди рядового и сержантского
состава -- больше всех. Ничего не происходит.
     -- Если мне и хочется кого убить, так только типа, который толкнул  нам
это говно, -- говорит он.


     Л?тное  поле,  в  одиннадцати  милях от  города,  работает более чем  с
проектной нагрузкой. Вокруг растут маслины и  виноград, но дальше -- горы, а
за  ними  --  песчаное пространство,  равное по  площади Соединенным  Штатам
Америки, причем сдается, что весь этот песок в воздухе и летит к  аэродрому.
Бесчисленные   самолеты,  по  большей  части  «дакоты»,  они  же
«дугласы», вздымают огромные тучи пыли, которая оседает на языке
и забивает ноздри. До Шафто не сразу доходит, что сухость в глазах и во  рту
лишь отчасти вызвана пылью. Слюна густеет, как замазка.
     Подразделение настолько секретное, что на аэродроме никто даже не знает
о его существовании. Здесь полно британцев. В пустыне британцы  носят шорты,
поэтому  Шафто хочется потянуть  их за  нос.  Он  перебарывает  это желание.
Однако его явная враждебность к людям в шортах, равно  как и просьбы указать
дорогу к подразделению, настолько  секретному, что его  нельзя даже назвать,
ведут к непониманию,  недоверию и  вообще подрывают дух  англо американского
добросоюзничества.
     Впрочем,   тут   сержант   Шафто  соображает,  что  все,   связанное  с
подразделением, должно быть где нибудь в стороне, под черным брезентом.  Как
и в других армейских частях, в подразделении 2702 что  то в  недостатке, что
то в избытке. По всей видимости, в их распоряжение попала  примерно половина
брезента, изготовленного  за прошлый  год в Соединенных Штатах.  Когда Шафто
упоминает этот факт и  начинает  развивать  свою мысль, на  лицах  у рядовых
появляется странное выражение.  Наконец  Енох  Роот  говорит:  «Сперва
исполинская ящерица, теперь черный брезент. Некоторым может показаться,  что
вы малость тронутый».
     -- Сейчас я вам расскажу про тронутых, -- говорит Шафто и рассказывает,
не  забывая упомянуть лейтенанта Этриджа с его  мусорными бачками.  К  концу
рассказа  все  подразделение  уже собралось  по дальнюю сторону  растянутого
брезента.   Ребята  напряжены,  за  исключением  новобранца,  который,   как
одобрительно  замечает  Шафто,  начинает понемногу  отходить.  Лежа  на  дне
грузовика в черном гидрокостюме,  он скорее переваливается, чем подпрыгивает
на ухабах.
     Тем  не менее он еще не вполне  отмяк, так что его  несложно вытащить и
загрузить  в «Дуглас»  --  небольшой самолет,  переделанный  для
военных целей и (на скептический взгляд Шафто) утративший летные качества за
счет  двух огромных грузовых люков,  разрезающих корпус почти  пополам. Этот
конкретный самолет столько летал над чертовой пустыней, что с винтов, капота
и передней  части крыльев песком  содрало всю  краску; отполированный металл
блестит, словно приглашение для всех  пилотов люфтваффе на  три мили вокруг.
Хуже того, из обшивки фюзеляжа, главным образом вокруг кабины пилота, торчат
антенны.  И  не какие  нибудь штыревые, а здоровенные  решетки  для барбекю.
«Эх, сюда бы ножовку», -- думает Шафто. Антенны смутно похожи на
те, которые он таскал по лестнице со станции  «Альфа» в  Шанхае.
Впрочем,  все воспоминания перемешались. Когда  он пытается их восстановить,
то видит одно: каменная лестница в Маниле, окровавленный  Христос спускается
по ступенькам, таща на спине  двухполосный коротковолновый  диполь. Понятно,
что быть этого не могло.
     Хотя  они  на  оживленном  аэродроме,  Этридж  отказывается  продолжать
операцию, пока в  небе хоть один самолет.  Наконец он командует: «Все,
ПОШЛИ!»  Морпехи в грузовике  приподнимают  тело. Тут  Этридж  кричит:
«Нет, ПОГОДИТЕ!», и тело шмякают на пол. На пятый раз это уже не
смешно. Наконец  Джеральда  Готта  накрывают  черным  брезентом и заносят  в
самолет.   Через  несколько   минут   они  в  воздухе.   Подразделение  2702
направляется на встречу с Роммелем.





     Начало  ноября  1942  го, и  хренова  туча  всего  происходит  повсюду,
одновременно. Сам  Зевс бы не разобрался, даже если  бы мобилизовал кариатид
-- сказал бы, забудьте, что  мы вам говорили, просто бросайте свой груз. Под
грохот рушащихся храмов он отправил бы их (вместе с теми наядами и дриадами,
которых  удалось наскрести)  на  краткосрочные  курсы  и,  облачив в  ладные
бесполые формы СУАОВ  -- Службы управления архивами олимпийского всевидения,
-- засадил бы заполнять перфокарты  три  на пять  дюймов. Пусть бы даже  все
кариатиды  со своим  хваленым  терпением  сутки  напролет,  напялив  зеленые
козырьки, простаивали  перед  машинами Холлерита и перфосчитывателями ЭТК --
все равно Зевс не сумел бы охватить ситуацию. Он бы впал в ступор и не знал,
кого из смертных поражать молниями и  к кому из  связисточек или  солдатиков
бить клинья.
     Лоуренс  Притчард  Уотерхауз сам теперь  олимпиец  не  хуже  других.  У
Франклина Делано Рузвельта, Уинстона  Черчилля и  еще  нескольких  человек в
списке «Ультра  Мега»  тот же  уровень допуска, но у них  другие
дела и  заботы. Они  не могут бродить  по  всемирной  столице информационных
потоков,  заглядывать через плечо переводчикам  и читать свежие расшифровки,
когда те -- щелк щелк щелк -- выползают из ТАЙПЕКСов. Они не могут бегать от
здания к зданию, собирая воедино  сюжетные нити мирового повествования, пока
девушки  в  одиннадцатом корпусе  переключают  провода из гнезда  в  гнездо,
сплетая сеть, в которую послания Гитлера попадают, едва выйдя в эфир.
     Вот, например, что  знает Уотерхауз: битва под Эль Аламейном  выиграна,
Монтгомери стремительно гонит  Роммеля на запад, через Киренаику, к далекому
оплоту Оси в Тунисе.  Однако все не настолько в ажуре, как может показаться.
Если   бы  Монти   оценил  важность   информации,   поступающей  по  каналам
«Ультра», он бы действовал  решительнее, окружал и  брал в  плен
изолированные подразделения итальянцев и немцев. Однако он этого не  делает,
и Роммель отступает организованно, готовясь дать новое сражение, а в Блетчли
парке   кроют   Монти  последними  словами  за   нежелание   воспользоваться
бесценными, однако недолговечными сокровищами разведданных.
     А сейчас в Северо Западную Африку  перебросили чертову уйму народа. Это
называется  операция «Факел»,  ее цель --  зажать  Роммеля между
молотом (английскими  войсками) и наковальней (американскими войсками). Или,
если   Монти   не   поторопится,   наоборот.   Операция   кажется   блестяще
организованной, но это  не так: Америка впервые наносит серьезный удар через
Атлантику,   поэтому  на  корабли  загрузили   абсолютно  всех.   Сотрудники
радиоразведки, строя из себя десантников, театрально бежали к берегу по пояс
в  воде.  Также  в высадке участвовал американский  контингент подразделения
2702  --  аварийная  команда, составленная  из  отборных морских пехотинцев,
прошедших огонь, воду и медные трубы.
     Часть из них получила свой боевой опыт на Гуадалканале -- никому прежде
не нужном островке в юго западной части Тихого океана,  где Японская империя
и  Соединенные  Штаты  Америки  спорят  --  посредством  оружия --  за право
построить военную авиабазу. Судя по  первым  сообщениями, японская армия  за
время  пребывания в  Восточной Азии  несколько утратила  форму. Оказывается,
изнасиловать все женское население Нанкина или  перебить штыками беззащитных
филиппинских крестьян еще не значит  набраться боевого опыта. Японская армия
по  прежнему пытается  придумать,  как бы,  скажем,  убить  сто американских
морских пехотинцев, не потеряв на этом пятьсот своих.
     Другое дело -- японские  ВМС. Они свое дело знают.  У них есть Ямамото.
Их  торпеды   действительно  взрываются,   попав   в  цель,  в  отличие   от
американских,  которые, слегка поцарапав краску  японских кораблей, виновато
идут  ко  дну.  Ямамото  только  что  сделал  очередную  попытку  уничтожить
американский  флот  у  островов  Санта Крус,  потопил  «Хорнет»,
проделал  аккуратную дыру  в «Энтерпрайзе».  Однако  он  потерял
треть  своих самолетов. Наблюдая, как японцы несут потери, Уотерхауз гадает,
сообразил ли кто нибудь в Токио взять счеты и прикинуть кое какие цифры.
     Союзники тоже считают  и напуганы до потери  пульса. В Атлантике сейчас
сто  немецких  подлодок,  они ведут  действия главным  образом  из Лорьяна и
Бордо.  То,  что  там  происходит,  уже  не  битва, а  вакханалия убийства в
масштабах  «Лузитании».1  За  последний  месяц  немцы
потопили  кораблей в  общей сложности  на миллион тонн.  Попробуй осознай!..
Положим, тонна -- примерно автомобиль.  Уотерхауз пытается представить себе,
что Америка  и  Канада сбросили  в  середину Атлантики  миллион автомобилей.
Бултых!
     Проблема в Акуле.
     Немцы   зовут   ее   «Тритон».   Это  новая   шифросистема,
используемая исключительно  на  флоте. «Энигма», но не  обычная,
трехдисковая. Ту  поляки научились взламывать  два года назад, а  в  Блетчли
парке процесс  поставили на поток. Однако меньше года  назад у южного берега
Исландии  села  на  мель немецкая подводная лодка. Сотрудники  Блетчли парка
хорошенько ее прочесали и нашли «Энигму»  с выемками для четырех
, а не для трех дисков!
     Когда первого февраля заработали четырехдисковые  «Энигмы»,
вся  Атлантика  почернела. С  тех самых пор Алан и  другие  не покладая  рук
бились над этой  задачей.  Загвоздка  была в  том,  что  они  не знали,  как
подсоединен четвертый диск.
     По счастью, несколько дней назад захватили  еще одну немецкую подводную
лодку, в  восточной части  Средиземного моря. Полковник Чаттан,  оказавшийся
поблизости, и  еще несколько сотрудников Блетчли рванули  туда сломя голову.
Они нашли четырехдисковую «Энигму», а это хоть не сам код, но по
крайней мере ключ к его взлому.
     Гитлер,  видать, совершенно  в  себе уверен  --  собрался  отдохнуть  в
Альпах. Что не помешало ему прибрать  к рукам  последние  остатки Франции --
похоже, операция «Факел» задела его за живое,  и он окончательно
оккупировал вишистскую  Францию. Одновременно он  отправил  еще десять тысяч
солдат и соответствующее количество припасов через Средиземное море в Тунис.
Уотерхауз  воображает, что  сейчас можно  добраться  от  Сицилии до  Африки,
просто прыгая с одного немецкого транспорта на другой.
     Разумеется,  будь  это так,  его работа  была бы куда  легче.  Союзники
топили бы суда сколько душе угодно, и ни один  голубоглазый тевтон на фронте
информационной войны не повел бы арийской бровью. Однако на самом деле судов
мало и расположены они редко. Насколько именно мало и редко -- это параметры
уравнений, которые они с Аланом Матисоном Тьюрингом всю ночь пишут на доске.
     Часов через десять  -- двенадцать этого  занятия,  когда  наконец снова
встает  солнце,  остается  разве  что сесть на  велосипеды  и прокатиться  с
ветерком.


     Они въезжают на холм, и перед  ними открывается лес, расцвеченный всеми
цветами пламени.  Полусферические кроны кленов  словно вспучиваются в  огне,
добавляя  впечатлению   реализма.   У  Лоуренса  возникает  нелепое  желание
выпустить руль и зажать  уши! Однако воздух под деревьями приятно прохладен,
синее небо не пятнают столбы черного дыма,  спокойствие  и тишина леса самым
разительным образом отличаются от того, что вспомнилось Лоуренсу.
     --  Кудах тах  тах! -- Алан Тьюринг  изображает квохтание  рассерженной
курицы. Странные звуки кажутся еще чуднее из за того,  что он в противогазе,
который, впрочем,  почти сразу  сдвигает на лоб.  --  Как же они любят  себя
слушать! -- (Речь об Уинстоне Черчилле и Франклине Рузвельте.) --  Да и друг
друга тоже, до определенного момента. Однако голос по сравнению  с  печатным
текстом -- жутко избыточный канал информации. Если взять  текст и пропустить
его  через  «Энигму» -- которая, в сущности, довольна проста, --
то  привычные   закономерности  вроде   преобладания  буквы  «Е»
практически  исчезают.   --  Тут  он  снова  натягивает   противогаз,  чтобы
подчеркнуть следующее  утверждение. --  А  вот  голос можно  искажать  самым
чудовищным образом, и он все равно будет понятен слушателю.
     Тут на Алана нападает  приступ чихания, да такой, что  чуть не лопаются
защитного цвета ремешки на затылке.
     --  Наше ухо  привыкло  отыскивать знакомые сочетания,  -- предполагает
Лоуренс. Он без противогаза, потому что (а) немцы не проводят здесь  газовую
атаку, (б) в отличие от Алана он не страдает сенной лихорадкой.
     --  Прости.  --  Алан  резко тормозит  и  спрыгивает с  велосипеда.  Он
отрывает заднее колесо от дороги, раскручивает его свободной рукой и быстрым
движением  дергает цепь.  Потом внимательно  созерцает  механизм, прерываясь
только для того, чтобы несколько раз чихнуть.
     В  цепи  у велосипеда Тьюринга дефектное звено. В заднем колесе погнута
одна спица. Когда звено задевает спицу, цепь сваливается и падает на дорогу.
Это происходит не при каждом обороте колеса -- иначе велосипед проще было бы
выкинуть.  Это  происходит  при  определенном взаимном расположении  цепи  и
колеса.
     Исходя  из  разумного  предположения,  что доктор  Тьюринг находится  в
хорошей спортивной  форме и развивает  скорость примерно 25 км/час, а радиус
колеса  --  примерно  треть метра, если бы  дефектное звено задевало  гнутую
спицу  при каждом обороте  колеса, то цепь сваливалась бы каждую третью долю
секунды.
     На  самом  деле  цепь не  сваливается,  пока  гнутая  спица  не заденет
дефектное звено. Теперь допустим, что вы описываете положение заднего колеса
традиционной буквой  Q  .  Ради простоты договоримся:  если  колесо начинает
вращаться из положения, в котором гнутая спица может задеть  дефектное звено
(разумеется,  только  если  дефектное звено  находится там,  где  его  можно
задеть), то Q = 0.  Если в качестве  единицы измерения используются градусы,
то за один поворот колеса Q принимает все значения вплоть до 359, прежде чем
вернуться  к нулю,  когда гнутая  спица вновь  может  сбросить  цепь. Теперь
предположим, что положение цепи вы описываете переменной С по очень простому
принципу: нумеруя все звенья цепи. Дефектному звену  ставится в соответствие
число 0, следующему 1 и так далее до l -- 1, где l
     -- общее число звеньев в цепи. Опять  таки ради простоты примем,  что в
положении, в котором дефектное звено может задеть гнутую спицу (при условии,
что спица -- там, где ее можно задеть), С = 0.
     Чтобы вычислить,  когда  с велосипеда доктора  Тьюринга свалится  цепь,
все, что нам надо знать про велосипед, -- это значения Q и С . Эти два числа
определяют состояние  велосипеда. У велосипеда  столько возможных состояний,
сколько существует возможных значений (Q , С
     ), но только в одном из этих  состояний, а именно (0, 0), цепь свалится
на дорогу.
     Предположим,  мы начинаем с этого  состояния, т.  е. (Q = 0, С = 0), но
цепь  не  свалилась,  потому что  доктор Тьюринг (прекрасно  зная  состояние
своего велосипеда в  каждый конкретный  момент времени) остановился  посреди
дороги и едва  избежал  столкновения  со  своим другом и  коллегой Лоуренсом
Притчардом Уотерхаузом,  поскольку противогаз блокирует  его  периферическое
зрение. Доктор Тьюринг немного прокрутил цепь вперед, одновременно оттягивая
ее  вбок, чтобы  не задела  за гнутую  спицу.  Теперь  он  снова садится  на
велосипед  и начинает  крутить педали. Окружность его  колеса  примерно  два
метра, значит, когда он проехал два метра по дороге, колесо совершило полный
оборот и вернулось в состояние Q = 0, в котором, как мы помним, гнутая спица
может задеть дефектное звено.
     Что с  цепью? Ее  положение,  определяемое  как  С ,  начинается  с  0,
достигает  единицы, когда в фатальную позицию перемещается следующее  звено,
потом  двойки  и так далее.  Цепь  движется синхронно с  зубцами звездочки в
центре заднего колеса.  У звездочки п зубцов, так что после второго  полного
оборота заднего колеса Q снова = 0, но С теперь = 2n
     . В следующий раз С = 3п  и так далее. Однако не забывайте, что цепь --
не бесконечная прямая линия, а замкнутая петля, имеющая всего l позиций; при
С = l
     ,  она  возвращается к  началу  цикла,  и  С  снова  принимает  нулевое
значение. Так что при вычислении С следует прибегнуть к арифметике остатков:
то  есть если  в цепи сто звеньев  (l  =  100),  а общее  число перемещенных
звеньев --  135,  то значение С не 135, а 35. Как только вы получаете число,
больше или равное l , вы просто последовательно вычитаете l
     ,  пока  результат  не  станет меньше  l .  Математики  обозначают  эту
операцию mod l . Так что последовательные значения С , всякий раз как заднее
колесо возвращается в положение Q = 0, равны:


     где i = (1, 2, 3, ... 8 ∞),


     меньше   или  больше  в   зависимости  от  того,  насколько  близкое  к
бесконечности  время  Тьюринг намерен  ехать на  велосипеде. Через некоторое
время Уотерхаузу начинает казаться, что они и впрямь едут бесконечно.
     Цепь сваливается, когда велосипед достигает состояния (Q = 0, C = 0). В
свете вышесказанного это происходит, когда l (которое просто  означает число
оборотов,  совершенных  задним  колесом) достигает  некоего  гипотетического
значения, при котором in mod l
     = 0, или, говоря по человечески, когда некое число,  кратное  п (такое,
как, например, 2n  , 3n  ,  395n или 109 948 368 443n ), оказывается в то же
время кратным  l .  Вообще то это  может быть любое из так называемых  общих
кратных, но с практической  точки зрения важно только  первое --  наименьшее
общее  кратное, или  НОК, поскольку именно  оно  будет достигнуто  первым  и
вызовет падение цепи.
     Если,  скажем,  у  звездочки  двадцать зубцов  (n  = 20), а в цепи  сто
звеньев (l = 100), то после первого поворота колеса  мы  имеем С = 20, после
двух поворотов С = 40, потом  60, 80 и 100. Однако поскольку мы ищем остаток
от деления на 100, значение надо изменить на ноль. Таким образом, после пяти
оборотов  колеса  мы достигли  состояния  (Q =  0,  С = 0)  и  цепь Тьюринга
сваливается. За  пять  оборотов  колеса  он  проезжает всего десять  метров,
поэтому  при  таких  значениях  l  и  n  велосипед  практически  бесполезен.
Разумеется, все это верно лишь в том случае, если Тьюринг такой дурак, чтобы
начать  движение  из  состояния  спадения цепи. Если же  он начинает крутить
педали, когда велосипед находится в состоянии (Q = 0, С = 1), то С принимает
значения 21,  41,  61,  81, 1, 21, ... и  так  до  бесконечности, и  цепь не
свалится     никогда.     Однако     это    вырожденное    состояние,    где
«вырожденное»    для   математика   означает   «невыносимо
скучное». В  теории, если Тьюринг  будет всякий  раз выставлять нужное
состояние,  прежде чем бросить  велосипед  на  улице,  никто не  сможет  его
украсть -- цепь свалится через первые же десять метров.
     Если же в  цепи Тьюринга  сто  одно  звено (l  =  101),  то  после пяти
оборотов мы имеем С = 100, а после шести С = 19, тогда


     С = 39, 59, 79, 99, 18, 38, 58, 78, 98, 17, 37,  57, 77, 97, 16, 36, 56, 76,
96, 15, 35, 55,  75, 95, 14, 34, 54, 74, 94, 13, 33, 53, 73, 93, 12, 32, 52,
72, 92, 11, 31, 51, 71,  91, 10, 30, 50,  70, 90, 9, 29, 49, 69,  89, 8, 28,
48, 68, 88, 7, 27, 47, 67, 87,  6, 26, 46, 66, 86, 5, 25, 45, 65, 85, 4, 24,
44, 64, 84, 3, 23, 43, 63, 83, 2, 22, 42, 62, 82, 1, 21, 41, 61, 81, 0.


     Так  что  состояние  (Q  = 0,  С  =  0) не  будет достигнуто  и цепь не
свалится,  пока  колесо не  совершит  сто  один  оборот.  За сто один оборот
велосипед Тьюринга успевает проехать  по дороге  пятую часть  километра, что
совсем не  так  плохо. Значит,  велосипед работающий.  Однако  в отличие  от
вырожденного  случая его нельзя привести в такое  состояние, чтобы  цепь  не
спадала совсем. Это легко доказать, просмотрев приведенный список значений С
и убедившись, что  все возможные значения -- все числа от одного до ста -- в
нем присутствуют. Это означает,  что с какого бы значения С Тьюринг ни начал
крутить  педали, рано или  поздно  он  придет к  фатальному  С  = 0  и  цепь
свалится.
     Разница между вырожденным и невырожденным случаем заключена в свойствах
использованных чисел. Комбинация (п = 20, l = 101) принципиально  отличается
от комбинации (п = 20, l =  100). Главная разница в  том,  что 20 и  101  --
«взаимно  простые»,  т.  е.  у  них  нет  общих  делителей.  Это
означает,  что  их  наименьшее общее кратное,  их  НОК  --  большое число  и
равняется собственно l
     x n  , т. е.  20 x 101 = 2020. А вот НОК ста и двадцати -- всего 100. У
велосипеда с l = 101 длинный период -- он проходит через множество различных
состояний, прежде чем вернуться к  исходному, а  у велосипеда  с l = 100  --
короткий, всего из нескольких состояний. Предположим, что велосипед Тьюринга
--  шифромашина, основанная на алфавитной  замене, т. е.  заменяет каждую из
двадцати шести букв английского алфавита какой то другой буквой. А открытого
текста может стать Т шифртекста,  В -- F, С -- М и так  дальше до Z. Сам  по
себе такой  шифр  до смешного прост, взломать  его -- детская забава. Однако
предположим,  что  схема  замены  меняется  от буквы  к букве. Первая  буква
открытого  текста  шифруется с  помощью одного алфавита  замены, вторая -- с
помощью другого, третья --  с помощью третьего и  так далее. Это  называется
полиалфавитный шифр.
     Предположим, что велосипед Тьюринга генерирует свой алфавит для каждого
из состояний. Тогда состоянию (Q
     = 0, С = 0) будет соответствовать, например, такой алфавит замены:


     A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z

     Q G U W В I Y T F K V N D O H E P X L Z R C A S J M


     а состоянию (Q = 180, С
     = 15) -- такой:


     A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z

     B O R I X V G Y P F J M T C Q N H A Z U K L D S E W


     Никакие две буквы не будут зашифрованы одним и тем же алфавитом замены,
пока велосипед не вернется в  исходное состояние (Q = 0,  С =  0) и  цикл не
пойдет с начала.  То есть это периодическая полиалфавитная система.  Теперь,
если период у  машины короткий, она часто повторяет саму себя  и в  качестве
шифровальной  системы  тоже годится исключительно  для  детской забавы.  Чем
длиннее период (чем больше  взаимно простых чисел в него встроено), тем реже
используется один и тот же алфавит замены и тем выше устойчивость шифра.
     Трехдисковая «Энигма»  -- система именно  такого  типа  (то
есть периодическая полиалфавитная). Ее барабаны подобно приводу в велосипеде
Тьюринга заключают в себе  циклы  в циклах.  Ее период равен 17 576, то есть
алфавит замены, которым зашифрована первая буква сообщения, не повторится до
17  577  й  буквы.  Однако в  «Акуле» немцы  добавили  четвертый
барабан,  увеличив период до  456  976.  В  начале  каждого  сообщения диски
ставятся  в  различные,  случайным  образом  выбранные  исходные  положения.
Поскольку   ни   в   одном   немецком   сообщении   нет   450  000   знаков,
«Энигма»  никогда не  повторяет один  и тот же  алфавит замены в
пределах отдельного сообщения. Вот почему немцы считают ее неуязвимой.
     Над головами пролетает звено транспортных  самолетов,  направляясь,  по
всей  видимости, к аэропорту в Бедфорде. Самолеты издают странно музыкальный
диатонический  гул,   словно  волынки,  играющие   две  мелодии  разом.  Это
напоминает Лоуренсу  об еще одном феномене, связанном с велосипедным колесом
и шифрмашиной «Энигма».
     -- Ты знаешь, почему самолеты так гудят? -- спрашивает он.
     -- Нет, если задуматься. -- Тьюринг снова  сдвигает противогаз на  лоб.
Челюсть у  него немного отвисла, глаза смотрят  в  разные стороны. Уотерхауз
его зацепил.
     -- Я заметил в Перл Харборе. У самолета -- звездообразный двигатель, --
говорит  Лоуренс.  --  Соответственно,  в  нем  должно  быть  нечетное число
цилиндров.
     -- Как одно из другого следует?
     -- Если число  будет  четным, цилиндры окажутся  один напротив другого,
развернутые на сто восемьдесят градусов, а это не работает механически.
     -- Почему?
     -- Не помню. Не работает, и все.
     Алан поднимает брови. Он явно не убежден.
     -- Это как то связано с кривошипами, -- защищается Уотерхауз.
     -- Не уверен, что соглашусь.
     -- Просто допусти. Считай это граничным условием, -- говорит Уотерхауз.
Однако  Алан уже  ушел в свои  мысли -- наверное, изобретает  звездообразный
двигатель с четным числом цилиндров.
     --  В  любом случае, если посмотришь,  у них у всех цилиндров  нечетное
число, --  продолжает  Лоуренс.  --  Поэтому  шум выхлопа  накладывается  на
гудение винта и получается двухтоновой звук.
     Алан  снова  садится на  велосипед.  Некоторое  время  они едут  молча.
Собственно,  они и  до этого  не столько разговаривали, сколько  подкидывали
друг другу идеи и давали  время подумать.  Это очень производительный способ
общения; он устраняет  значительную часть избыточности, на которую жаловался
Алан в случае Рузвельта и Черчилля.
     Уотерхауз  думает о вложенных  циклах.  Он  уже решил, что человеческое
общество  действует  по этому самому принципу1, и теперь пытается
понять,  похоже  оно   на  велосипед   Тьюринга  (некоторое  время  работает
безотказно, потом внезапно цепь сваливается, отсюда  --  мировая война), как
«Энигма»  (долго  непонятно  скрипит,  потом  вращающиеся  диски
выстраиваются, как в игровом автомате, и  наступает всеобщее  счастье,  или,
если предпочитаете, Апокалипсис),  или просто как самолетный мотор (крутится
себе и крутится, ничего особенно не происходит, кроме шума).
     --  Смотри, сзади! Вон там! -- Алан резко  тормозит.  Это просто шутка,
чтобы Лоуренсу пришлось сделать крутой поворот на узкой дороге.
     Они прислоняют велосипеды к дереву и снимают с багажников оборудование:
сухие батареи, макетные платы, палки, саперный инструмент, мотки провода.
     -- Я  скоро  в Америку,  работать  над проблемой  шифрования  голоса  в
лабораториях компании «Белл», -- говорит Алан.
     Лоуренс невесело смеется.
     -- Мы с тобой как те корабли у  Лонгфелло, которые  встретились в ночи,
помигали сигнальными огнями и снова разошлись.
     --  Мы  пассажиры  на этих  кораблях,  -- поправляет  Алан.  --  Это не
случайность.  Ты здесь именно  потому, что я уезжаю. До  сих пор  всю работу
подразделения 2701 тянул я.
     -- Теперь это подразделение 2702, -- говорит Лоуренс.
     Алан расстроен.
     -- Заметил, значит.
     -- Очень неосторожно с твоей стороны, Алан.
     -- Наоборот! -- говорит Алан.  -- Что подумает Руди, если заметит,  что
во всей армии  союзников нет ни одного подразделения, номер  которого был бы
произведением двух простых чисел?
     -- Ну, это зависит от  того, насколько часто такие числа встречаются  и
сколько других  чисел не использовано, --  говорит Лоуренс и начинает решать
первую часть задачи. -- Опять риманова дзета функция. Везде она вылезает.
     -- Вот это  по мне! -- говорит Алан. -- Разумный, деловой подход. Не то
что у них.
     -- У кого?
     -- Вот здесь. -- Алан останавливается и смотрит на деревья, которые, на
взгляд  Уотерхауза,  ничем  не отличаются  от соседних. -- Вроде  они. -- Он
садится на  упавший  ствол  и  начинает  доставать из рюкзака  оборудование.
Лоуренс садится рядом  и тоже развязывает рюкзак. Он не знает,  как работает
устройство  -- это  изобретение  Алана, --  и исполняет  роль  хирургической
медсестры: по  мере надобности подает инструмент и материалы. Доктор говорит
без  умолку,  поэтому  не  просит  подать нужную  вещь,  а  смотрит  на  нее
пристально и хмурится.
     --  У  кого  по  твоему?  У  придурков, которые используют  информацию,
полученную из Блетчли парка.
     -- Алан!
     -- Не придурки, скажешь? Возьми Мидуэй! Идеальный пример.
     -- Ну,  я был  рад,  когда мы выиграли сражение, --  осторожно замечает
Лоуренс.
     -- А  тебе  не  показалось  немного странным  ,  немного удивительным ,
немного явным , что после всех блестящих обманных маневров Ямамото этот  ваш
Нимиц  в  точности знал,  где именно его искать? В одном  определенном месте
всего Тихого океана?
     --  Ладно, -- говорит  Лоуренс. --  Я  возмутился,  докладную  написал.
Наверное, из за нее сюда и попал.
     -- Так вот, мы, англичане, ничуть не лучше.
     -- Да?
     -- Если бы ты узнал, что мы творим в Средиземном море, ты бы ужаснулся.
Это скандал. Преступление.
     --  Что   мы   там  творим?  --  спрашивает   Лоуренс.  --   Я   говорю
«мы», а не «вы», потому что теперь мы союзники.
     --  Да,  да,  --  нетерпеливо отвечает Алан. --  Так утверждают.  -- Он
замирает,   проводит  пальцем   вдоль  цепей   схемы,   рассчитывая  в   уме
индуктивности.  -- Ну, мы топим  конвои.  Немецкие конвои. Топим  направо  и
налево.
     -- Конвои для Роммеля?
     -- Да. Немцы грузят  топливо, танки и боеприпасы в Неаполе и отправляют
суда  на  юг. Мы их топим.  Топим почти все, потому что взломали итальянский
шифр C38m и знаем, когда они  выходят из Неаполя. А последнее время мы топим
вообще все суда с  припасами,  которые особенно  нужны Роммелю,  потому  что
взломали  его шифр «Зяблик»  и  знаем,  что он настойчивей всего
требует.
     Тьюринг щелкает на своем изобретении тумблером. Пыльный конус из черной
бумаги,  привязанный к  плате  бечевкой,  противно  верещит.  Конус  --  это
репродуктор,  надо думать, из радиоприемника.  Алан берет ручку  от метлы  с
длинной проволочной петлей  на конце (вдоль палки к плате тянется  провод) и
проводит  ею на  уровне  пояса, пока  петля,  как лассо, не  повисает  перед
Лоуренсом. Репродуктор вопит.
     -- Отлично. Реагирует на твою пряжку, -- говорит Алан.
     Он ставит конструкцию на сухие листья,  роется в нескольких карманах и,
наконец, вытаскивает листок, на котором печатными буквами написано несколько
строчек. Лоуренс узнал бы листок где угодно: это дешифровальная ведомость.
     -- Что там у тебя, Алан?
     -- Я  записал подробные инструкции, положил в пузырек из под амфетамина
и спрятал под мостом, -- говорит Алан. -- На прошлой неделе я забрал пузырек
и расшифровал инструкции. -- Он машет листочком в воздухе.
     -- Какой шифровальный системой ты пользовался?
     -- Моей собственной. Хочешь, попытайся взломать.
     -- А почему решил выкопать именно сейчас?
     -- Это была предосторожность  на случай немецкого вторжения, -- говорит
Алан. -- Теперь, когда вы вступили в войну, нас точно не оккупируют.
     -- И много ты зарыл?
     --  Два  серебряных  слитка, Лоуренс,  каждый  на  сумму  примерно  сто
двадцать пять фунтов. Один должен быть совсем близко.
     Алан  встает, вынимает из кармана компас, поворачивается лицом к северу
и расправляет плечи. Потом поворачивается на несколько градусов.
     --  Не  помню,  учел  ли я  магнитное  склонение,  -- бормочет  он.  --
ТочноЛадно, все равно. Сто шагов на север. -- Алан углубляется в лес. За ним
идет Лоуренс, которому поручено нести металлоискатель.
     Доктор Тьюринг  может ехать  на велосипеде  и,  не  прерывая разговора,
считать обороты педалей. Точно так же он может считать шаги и разговаривать.
Впрочем, не исключено, что он просто давно сбился со счета.
     -- Если все, что ты говоришь, правда, -- произносит  Лоуренс, -- то  мы
наверняка допрыгались. Руди должен был сообразить, что мы взломали их коды.
     --   Существовала   неофициальная  система,   которую   можно   считать
предшественницей подразделения  2701, или 2702, или как там мы его называем,
--  говорит Алан.  --  Когда мы хотим  потопить  конвой, то посылаем самолет
разведчик. Разумеется,  наблюдение -- не настоящая его  цель, мы и без  того
знаем, где конвой. Цель -- пролететь так близко, чтобы его заметили. Тогда с
корабля отправляют  радиограмму,  что  их  засек самолет  службы наблюдения.
Когда мы после этого их топим,  немцы не удивляются -- во  всяком случае, не
настолько удивляются, чтобы понять истинное положение дел.
     Алан останавливается, сверяется  с  компасом, поворачивает на девяносто
градусов и начинает идти на запад.
     --  По моему, это  мертвому  припарки, -- говорит Лоуренс. -- Насколько
вероятно, что  союзный разведчик, посланный наугад, случайно заметит все  до
одного конвои?
     --  Я уже  подсчитал  и готов поспорить  на  любой  из моих  серебряных
слитков, что Руди  подсчитал тоже, -- отвечает Тьюринг. -- Вероятность очень
мала.
     --  Значит,  я прав,  -- говорит  Лоуренс,  --  и,  судя  по  всему, мы
допрыгались.
     --  Может  быть, еще  нет. Пока все  на  волоске. На прошлой  неделе мы
потопили конвой в тумане.
     -- В тумане?
     -- Туман висел  весь  день.  Засечь  конвой с воздуха было  нельзя. Эти
кретины  все  равно  его  потопили.  У  Кессльринга,  ясное дело,  закрались
подозрения.  Тогда мы сфабриковали сообщение  (зашифрованное кодом, который,
мы точно знаем, нацисты  вскрыли) к вымышленному агенту в Неаполе, в котором
благодарили  за  информацию  о конвое. С тех  самых пор  гестапо прочесывает
портовые районы Неаполя -- ищет нашего человечка.
     -- Значит, пока пронесло.
     --   Да.   --  Алан  резко   останавливается,   забирает   у   Лоуренса
металлоискатель и начинает водить петлей по поляне. Петля постоянно задевает
о ветки и  гнется, так что ее  приходится выпрямлять, но упорно молчит, если
только Алан для проверки не подносит ее к пряжке у Лоуренса на ремне.
     -- Дело  страшно тонкое,  --  задумчиво  произносит Алан.  -- Некоторые
офицеры ПСС в Северной Африке...
     -- ПСС?
     -- Подразделений спецсвязи. Они передают  данные «Ультры» в
полевые штабы и следят, чтобы их  там уничтожили. Так вот, некоторые из них,
узнав  из   «Ультры»,  что  в  обеденное  время  будет  немецкий
авианалет,  пришли  в  столовую  с  касками.  Когда  авианалет  произошел  в
указанное время, многих заинтересовало, как они догадались прихватить каски.
     -- Безнадега какая  то, -- вздыхает Лоуренс. -- Почему  же немцы до сих
пор не догадались?
     --  Нас  это  удивляет, потому  что мы  знаем  все и  наши каналы связи
свободны от  шума, -- говорит Алан. -- У немцев каналов связи меньше, а шума
в них больше. Если  мы не  будем постоянно  делать  явные глупости,  скажем,
топить конвои в тумане, они  никогда не получат однозначного доказательства,
что мы взломали «Энигму».
     -- Забавно, что ты помянул «Энигму», -- говорит Лоуренс, --
потому что этот канал содержит  огромное  количество  шума,  из которого  мы
ухитряемся извлекать массу полезной информации.
     -- Именно поэтому я и беспокоюсь.
     -- Ладно, я, как могу, постараюсь одурачить Руди.
     -- Ты  то справишься. Я беспокоюсь из за тех, кто выполняет операцию на
местах.
     --   Полковник  Чаттан   представляется  вполне  надежным.  --  Лоуренс
понимает, что успокаивать Алана бесполезно. У  него просто такое настроение.
Раз в два или  три года Уотерхауз  проявляет светский такт, и сейчас как раз
такой случай: он меняет тему. -- Значит, займешься секретной  телефонией для
Рузвельта и Черчилля?
     -- В теории. Сомневаюсь, что из этого выйдет что нибудь практическое. В
лабораториях «Белл»  есть система, основанная на том,  что форму
сигнала разбивают на несколько диапазонов... -- И Алан углубляется в рассказ
о телефонных компаниях. Он выдает развернутый доклад о  теории информации  в
приложении к человеческому голосу,  и  о том, как  это влияет  на телефонию.
Хорошо, что у Тьюринга такая большая тема  для изложения: лес большой,  и он
явно не помнит, где зарыл серебро.
     Необремененные слитками серебра, друзья едут назад в  сумерках, которые
в этих северных  широтах наступают на  удивление рано.  Они по большей части
молчат:  Лоуренс переваривает то, что  Алан наболтал про подразделение 2702,
конвои, лаборатории  «Белл»  и избыточность голосового  сигнала.
Каждые  несколько  минут  их  обгоняет  мотоцикл  с  шифровками  в  багажном
контейнере.





     Все,  что  годится  для  переброски  скота,  Бобби Шафто в разное время
испробовал   на  себе   --   телячьи   вагоны,  открытые   бортовые  машины,
форсированные марши по пересеченной местности. Теперь военные придумали этим
радостям воздушный аналог -- Самолет с  Тысячью  Имен: «Дуглас»,
DC  3,  «старый  толстяк»,   С  47,   «номер   три»,
«дакота»,  «дуг».  Голые алюминиевые  ребра фюзеляжа
пытаются забить Бобби до смерти, но он пока отбивается. Главное, не заснуть.
     Рядовых затолкали во второй самолет. В этом -- лейтенанты Этридж и Роот
вместе  с рядовым первого класса Готтом и  сержантом Бобби  Шафто. Лейтенант
Этридж подгреб под себя все, что было  в отсеке мягкого, устроил гнездышко в
передней части самолета  и пристегнулся. Некоторое время  он делал вид,  что
читает  документы. Потом стал  смотреть в иллюминатор.  Сейчас  он  уснул  и
храпит так, что, кроме шуток, заглушает моторы.
     Енох  Роот забился в дальнюю,  узкую  часть фюзеляжа и читает две книги
разом.  Шафто  думает,  что  это  очень  типично:  книги  наверняка  говорят
совершенно  разные  вещи, и  капеллану нравится  их  стравливать -- есть  же
любители играть в  шахматы за обоих игроков сразу. Наверное, когда живешь на
горе, а  туземцы  вокруг не знают ни  одного  из десятка языков, которыми ты
владеешь, поневоле научишься спорить с самим собой.
     В обоих  бортах  самолета  -- ряды  маленьких квадратных иллюминаторов.
Шафто смотрит направо и видит горы, покрытые  снегом . Он в панике:  неужели
они сбились с пути и летят над Альпами? Однако слева по прежнему Средиземное
море.  Постепенно   его   сменяет  каменистая   местность,  заросшая  чахлым
кустарником,  из  которого  торчат   каменные   столбы   вроде  «Башни
Дьявола» в Вайоминге,  потом остаются только камни и песок  или  песок
без камней. Там и сям без всяких  видимых причин  песок морщится  барханами.
Черт возьми, они все еще в Африке!
     Безобразие,  почему не  видно львов, жирафов  и носорогов?.. Шафто идет
высказать  претензию пилотам.  Может,  удастся перекинуться  с  земляками  в
картишки. Или из переднего окна кабины видно что нибудь  такое, о чем  можно
будет написать домой.
     Полный облом.  Ничего в переднее окно не видно. Во всей вселенной  есть
только море, небо, песок. Каждый морпех знает, какое скучное это море. Песок
и небо -- немногим лучше. Впереди облачная гряда -- какой то там атмосферный
фронт. И все.
     Шафто успевает в общих  чертах ознакомиться с планом полета, прежде чем
карту убирают  подальше от его глаз. Судя  по всему, они летят над  Тунисом.
Бред  какой  то.  Когда  Шафто интересовался  последний раз,  Тунис был  под
немцами и  даже  оставался  их  главным оплотом в Северной  Африке.  Судя по
плану, они намерены лететь над проливом между Бизертой  и Сицилией, потом на
восток, к Мальте.
     Припасы и  подкрепления доставляют Роммелю через  этот  самый  пролив и
выгружают  в Бизерте или Тунисе. Отсюда Роммель может ударить на восток,  по
Египту, или  на запад, по Марокко. Несколько недель назад восьмая британская
армия задала  ему  жару под  Эль Аламейном  (это  как раз в Египте), и с тех
самых  пор он  отступает  к  Тунису.  Недавно в Северной  Африке  высадились
американцы, но пока ему здорово удается сражаться  на два  фронта, насколько
Шафто  угадывает  промеж строк информационных радиосводок -- уж  больно  они
становятся бодрыми, как только речь заходит о Роммеле.
     Все это  означает,  что под ними, в  Сахаре, развернуты и  готовы к бою
крупные силы. Может  быть, прямо сейчас  идет сражение.  Однако Шафто ничего
такого не видит,  только за редким караваном стелется пыль, словно дым вдоль
бикфордова шнура.
     Поэтому Шафто беседует с пилотами, пока по их взглядам не замечает, что
говорит   уже  очень  долго.  Видать,  эти  гашишины  убивали  свои  жертвы,
забалтывая их до смерти.
     На картишки рассчитывать нечего. Пилоты молчат, как в рот воды набрали.
Приходится  ввалиться в кабину и  чуть ли не  схватиться  за  рычаги,  чтобы
вытянуть из них хоть слово. Говорят они  как то странно. Только тут до Шафто
доходит, что они не земляки, а друзья. Они -- англичане.
     Прежде чем убраться  в грузовой  отсек, он успевает заметить еще  одно:
оба пилота  вооружены  до  зубов,  как  будто  рассчитывают  уложить человек
двадцать -- тридцать по пути от  самолета в сортир  и  обратно. Шафто  успел
повидать  таких   психов,  и  ему  это  не  нравится.  Уж  очень  напоминает
Гуадалканал.
     Он находит место на дне грузового отсека рядом с рядовым первого класса
Готтом и ложится. Крошечный револьвер на поясе мешает лежать на спине. Шафто
перекладывает   его  в  карман  Теперь  главное  неудобство  --  зачехленный
рейдерский  стилет упрятанный между лопаток. Хочется лечь на бок, но с одной
стороны казенный полуавтоматический кольт, которому он не доверяет, с другой
-- свой  проверенный шестизарядник. Приходится  разместить  это все на полу,
вместе с запасными обоймами, патронташами и разнообразными принадлежностями.
     Кроме  того,  приходится  отстегнуть от левой  лодыжки  нож  «Гун
хо», незаменимый  при  расчистке джунглей, вскрытии кокосовых орехов и
обезглавливании  нипов,  а от правой  --  короткоствольный  крупнокалиберный
пистолет, который  Шафто носит  для равновесия. Остаются  только  гранаты  в
передних карманах, потому что на животе он лежать не собирается.
     Они огибают  мыс как раз  вовремя, чтобы их не унесло приливом. Впереди
илистое  дно  бухточки. С  одной  стороны  ее ограничивает мыс,  который они
только что обогнули, с  другой, в  нескольких ярдах впереди -- следующий, до
тошноты  похожий, с третьей -- вертикальный  обрыв. Даже если  бы он  не был
покрыт  непроходимыми джунглями, взобраться все равно  бы не  удалось  из за
крутизны. Морпехи заперты в бухте до следующего отлива.
     У нипского пулеметчика вдоволь времени, чтобы перестрелять их всех.
     Они сразу узнают звук очереди и падают в ил. Шафто быстро оглядывается.
Те, что лежат на  спине или на боку, вероятно, мертвы. Те, что на животе, --
вероятно,  живы.  Большая  часть  лежит  на животе.  Сержант  явно мертв  --
пулеметчик первым делом целил в него.
     Пулемет  у нипа -- или  нипов -- один,  но  патронов хоть  отбавляй. Их
доставляет  «Токийский   экспресс»,   который   беспрепятственно
курсирует  проливом  Слот.  Пулеметчик не  спеша прочесывает  бухту,  быстро
переключая огонь на тех морпехов, которые пытаются шевельнуться.
     Шафто вскакивает и бежит к обрыву.
     Наконец он видит вспышки. Они  показывают, куда  направлено  пулеметное
дуло.  Когда они удлиненные, то на кого то другого. Когда становятся короче,
это значит, что ствол разворачивается к Бобби Шафто...
     Черт,  не  рассчитал.  В  нижней  правой части  живота жуткая  боль. Ил
заглушает крики: каска и ранец рюкзак вдавливают его мордой в жидкую грязь.
     Кажется, он теряет сознание. Но ненадолго. Пулемет по  прежнему трещит,
значит,  кто  то  из  ребят  еще  жив.  Шафто  с  трудом  поднимает  голову,
пересиливая   вес  каски,  и  видит  между  собой  и   пулеметом  бревно  --
отполированный волнами плавник, далеко выброшенный штормом.
     Можно  бежать к бревну -- или не бежать. Шафто решает бежать. Это всего
несколько шагов. На полпути он понимает, что успеет. Приходит наконец второе
дыхание -- он  делает стремительный рывок и падает за бревном. Десяток  пуль
глухо  шмякаются о древесину,  на Шафто сыплются  мокрые  волокнистые щепки.
Бревно гнилое.
     Плохо, что Шафто не может посмотреть вперед или назад, не приподнявшись
над  бревном.  Других  морпехов  не  видно,  не  слышно  криков.  Он  решает
взглянуть,  где там пулеметчик. За растительностью почти ничего не видно, но
похоже, огневая  точка где то в пещере, футах в двадцати  над отмелью. Шафто
не  так далеко от  обрыва -- расстояние  преодолевается  в  одну  перебежку.
Однако  лезть на обрыв  -- верная  смерть. Вряд ли пулемет  можно  наклонить
настолько, чтобы  стрелять вниз, но тебя закидают  гранатами или расстреляют
из винтовки, пока будешь карабкаться по камням.
     Другими   словами,   время   для   винтовочного   гранатомета.    Шафто
перекатывается  на  спину,  вытаскивает  из  полотняной  амуниции  ребристую
металлическую  насадку,  прилаживает  ее  к  винтовочному  стволу,  пытается
прикрутить... Пальцы  проскальзывают  на чертовой гайке. Тыловое  умники! Не
догадались поставить здесь гайку барашек ! Крути -- не крути, без толку. Все
вокруг  в  крови,  но  боли  нет. Шафто трет  пальцами  по  песку, чтобы  не
скользили, закручивает проклятую гайку.
     Из   подсумка   извлекается   осколочная  граната   Марк   II,  она  же
«ананас»,  за ней --  гранатометное  приспособление M1  с боевым
зарядом.  Одно  вставляется   в  другое,   выдергивается  чека,  все  вместе
забивается  в  ствол   винтовочного   гранатомета.  Наконец  Шафто  лезет  в
специально  помеченный  патронташ, роется  в  гнутых и сломанных  сигаретах,
находит холостой патрон, который и заряжает в «спрингфилд».
     Он ползет вдоль бревна, чтобы выстрелить с неожиданного места -- тогда,
может быть, не  срежут голову очередью.  Наконец поднимает всю  эту  систему
ниппель,  упирает приклад в  песок (при стрельбе в режиме гранатомета отдача
такая, что запросто сломает ключицу), направляет ее на врага, жмет на курок.
Гранатометное приспособление M1 с  грохотом вылетает,  оставляя позади целую
скобяную  лавку ненужных  деталей,  словно душа,  покинувшая  грешное  тело.
«Ананас» взмывает  ввысь,  без чеки и предохранителя, химический
запал горит так, что вся эта  штука  светится изнутри. Шафто не промахнулся,
граната летит в цель. Он уже готов поздравить себя, но тут  граната отлетает
назад,   катится  с  обрыва  и   взрывает   соседнее  гнилое   бревно.  Нины
предусмотрели такую возможность и натянули противогранатную сетку.
     Шафто  лежит на  спине  в  мокрой  грязи,  снова и снова твердит  слово
«бля». Все  бревно содрогается,  что то похожее  на  мох сфагнум
сыплется  на  лицо.  Пули постепенно  вгрызаются  в  гнилушку.  Бобби  Шафто
приносит молитву Всевышнему и готовится лечь грудью на амбразуру.
     Одуряющий  треск  пулеметной  очереди  смолкает,  слышатся крики. Голос
вроде  незнакомый. Шафто  приподнимается  на  локте и  понимает,  что  крики
несутся со стороны пещеры.
     Он смотрит в большие, небесно голубые глаза Еноха Роста.
     Капеллан оставил свой уютный уголок в дальней части самолета и сидит на
корточках перед иллюминатором, цепляясь за что  попало. Бобби Шафто, который
во  сне перекатился на живот, смотрит в  иллюминатор противоположного борта.
Он должен видеть  небо, но за иллюминатором  стремительно проносится бархан.
На Шафто накатывает тошнота. Даже мысли нет о том, чтобы сесть.
     Яркие пятна  света стремглав носятся  по грузовому отсеку, как  шаровые
молнии, но -- и поначалу это совсем не очевидно -- они бегают по стенам, как
луч  от  фонарика.  Шафто  может  проследить эти  лучи,  потому  что  воздух
постепенно наполняется влажной дымкой от какой то распыленной гидравлической
жидкости. Пока он  спал, какой  то  кретин проделал  в  обшивке самолета ряд
круглых  дырочек. В них светит солнце,  разумеется, с  одной стороны, однако
самолет все время мотает туда сюда.
     Шафто соображает,  что с самого пробуждения  лежит на потолке, потому и
на животе. Когда это окончательно доходит до сознания, его выворачивает.
     Яркие  пятна разом  исчезают. Очень  нехотя Шафто  решает  выглянуть  в
иллюминатор и видит одну серость.
     Похоже, он  на полу. Во  всяком  случае,  он  рядом с покойником, а тот
пристегнут.
     Шафто  лежит  несколько  минут, просто  дышит и думает. Воздух  свистит
через дырки в фюзеляже, да так, что раскалывается голова.
     Кто то -- какой то псих -- идет по самолету. Это не Роот --  капеллан в
своем  уголке,  изучает ссадины  на  лице,  полученные  во  время  воздушной
гимнастики.  Шафто  поднимает  глаза  и  видит,  что это  один из английских
летчиков.
     Англичанин  снял  шлемофон  и защитные очки.  У  него черные  волосы  и
зеленые глаза.  Ему лет тридцать пять, старик. Лицо корявое,  утилитарное --
все  выпуклости  и  отверстия  имеют  определенное  назначение;   это   лицо
сконструировал  тот  же  человек,  который  создал  винтовочный  гранатомет.
Простое, честное лицо, ни  в коем случае не  красивое.  Пилот  опускается на
колени  и  светит  фонариком на  Джеральда Готта.  Лоб  озабоченно хмурится;
обращение с пациентом безупречно.
     Наконец летчик откидывается спиной на гофрированную обшивку фюзеляжа.
     -- Слава богу, -- говорит он, -- в него не попало.
     -- В кого? -- спрашивает Шафто.
     -- В этого. -- Летчик похлопывает по мертвому телу.
     -- А меня проверять не будешь?
     -- Незачем.
     -- А почему? Я покамест живой.
     --  В тебя не попало, -- уверенно говорит летчик. -- Если бы попало, ты
бы выглядел, как лейтенант Этридж.
     Впервые Шафто решает повернуться. Он привстает на локте и обнаруживает,
что дно самолета в чем то красном и липком.
     Он  заметил розовую дымку в  грузовом  отсеке  и  решил, что  произошла
утечка  какой  то  гидравлической  жидкости. Однако  гидравлическая  система
исправна, и на полу разлито не масло. Это та самая красная жидкость, что так
часто фигурирует  в  его  кошмарах. Она льется из уютного гнездышка, которое
соорудил себе лейтенант Этридж, и лейтенант больше не храпит.
     Останки  лейтенанта Этриджа  больше  всего  похожи  на  то, что  лежало
сегодня утром в разделочном цехе. Шафто не хочет сплоховать перед британским
летчиком, к тому же он на  удивление спокоен. Может быть, все дело в облаках
-- они всегда действуют на него умиротворяюще.
     -- Ядрена вошь, -- говорит он. -- Эти немецкие двадцатимиллиметровые --
не фунт изюма.
     -- Ага, -- говорит  летчик. -- Теперь надо, чтобы нас  засек конвой,  и
можно доставлять груз.
     Несмотря  на  всю загадочность  фразы,  в ней хоть что то  говорится  о
планах  подразделения  2702. Шафто  встает  и идет  вслед  за летчиком.  Оба
деликатно переступают  через  мягкие  потроха, которые,  по  всей видимости,
отлетели от Этриджа.
     -- В смысле, союзный конвой? -- спрашивает Шафто.
     -- Союзный ? -- передразнивает летчик. -- Где  мы, черт возьми,  найдем
тебе союзный конвой? Это Тунис .
     -- Тогда что значит -- «чтобы  нас засек  конвой»? Чтобы мы
засекли конвой, да?
     -- Извини, приятель, -- говорит летчик. -- Мне некогда.
     Шафто  оборачивается  и  видит,  что  лейтенант  Енох  Роот  стоит  над
относительно большим  куском Этриджа  и роется в его портфеле. Шафто  делает
преувеличенно строгий вид и обличающе грозит пальцем.
     -- Послушай,  Шафто, --  кричит Роот.  -- Я  просто  исполняю  приказы.
Принимаю у него командование.
     Он  вытаскивает   небольшой  сверток  в  желтой  пластиковой   обертке,
проверяет содержимое и вновь укоризненно смотрит на Шафто.
     -- Да пошутил  я, --  говорит  Шафто.  --  Помнишь?  Помнишь,  когда  я
подумал, что те ребята курочат покойников? На берегу?
     Роот не смеется.  То ли  он злится, что  купился на розыгрыш, то ли  не
любит шуток по поводу  мародерства. Роот несет сверток к другому  покойнику,
тому, что в гидрокостюме. Заталкивает сверток в гидрокостюм.
     Потом садится возле тела и задумывается. Думает он долго. Шафто смотрит
как зачарованный. Наблюдать  за  Енохом Роотом,  когда тот  думает,  так  же
интересно, как смотреть на восточную танцовщицу, которая трясет сиськами.
     Они  выходят из облаков, и освещение  снова меняется.  Солнце  садится,
алое в сахарской дымке. Шафто выглядывает  в  иллюминатор и вздрагивает. Под
ними конвой, по темной  воде от каждого корабля  расходятся две четкие белые
волны, каждая с одного бока подсвечена садящимся солнцем.
     Самолет ложится на одно крыло и описывает медленный  вираж над конвоем.
Слышатся далекие чпок чпок  чпок. Черные цветы распускаются и гаснут в небе.
Шафто  понимает, что по ним бьют  из  зениток. Потом  самолет снова уходит в
облака и становится почти совсем темно.
     Впервые после  долгого перерыва Шафто смотрит на Еноха Роота. Тот снова
в своем уголке, читает при карманном  фонарике.  На коленях у него раскрытый
сверток с бумагами. Это тот самый сверток,  который Роот забрал у  Этриджа и
затолкал Джеральду Готту в  гидрокостюм. Шафто решает, что встреча с конвоем
и зенитный  обстрел доконали  капеллана  и  тот  вытащил сверток,  чтобы его
изучить.
     Роот  поднимает  голову, их взгляды  встречаются. Он  не  испуган и  не
пристыжен. В глазах -- ледяное спокойствие.
     Шафто  несколько  секунд  смотрит  на  капеллана.   Если  смутится  или
испугается,  значит,  он -- немецкий  шпион.  Однако  нет --  Енох  Роот  не
работает на немцев. И на союзников тоже. Он работает на Высшую Силу.
     Шафто еле заметно кивает. Взгляд Роота смягчается.
     -- Они все погибли, Бобби, -- кричит он.
     -- Кто?
     -- Островитяне, которых ты  видел на Гуадалканале. Так вот почему  Роот
болезненно реагирует на шутки по поводу мародерства.
     -- Прости, -- говорит Шафто и подсаживается ближе, чтобы не кричать. --
Как это вышло?
     -- Когда мы принесли тебя ко мне, я передал сообщение  моему связному в
Брисбене, --  говорит Роот. --  Зашифровал его специальным кодом. Так и так,
подобрал рейдера  морской пехоты, который, возможно, выживет,  заберите его,
пожалуйста.
     Шафто  кивает. Он  помнит,  что  слышал  много  точек и  тире, но был в
отключке из за лихорадки, морфия или что там у Роота в коробке из под сигар.
     -- Они ответили,  -- продолжает Роот, -- мол, мы не можем сюда попасть,
но,  пожалуйста,  доставь его туда то  и туда то,  там  вас  встретят другие
рейдеры. Так, ты помнишь, мы и поступили.
     -- Да, -- говорит Шафто.
     --  Пока  все  хорошо.  Но  когда  я  передал  тебя  твоим и  вернулся,
оказалось,  что у меня побывали  японцы. Перебили всех  островитян,  которых
смогли отыскать. Сожгли дом. Сожгли все. Понаставили мин, я еле выбрался.
     Шафто кивает. Он видел, что делают японцы.
     -- Меня вывезли в  Брисбен, и я стал вонять по поводу кодов. Понимаешь,
японцы взломали наш код, иначе бы они меня не нашли. Вонял я довольно долго,
и  наконец мне  сказали: «Ты  британский  подданный, ты  священник, ты
врач, ты умеешь держать винтовку, ты знаешь азбуку Морзе, а главное, ты всех
здесь заколебал, так  что -- вперед!»  И не успел  я  опомниться,  как
оказался в Алжире, в морозильной камере.
     Шафто отводит  глаза  и кивает. Роот понимает, что сержанту известно не
больше, чем ему.
     Позже Роот  снова  заворачивает  пакет,  но не  убирает  в портфель,  а
заталкивает Готту в гидрокостюм.
     Потом они снова выходят из облаков, рядом с освещенным луной портом,  и
летят  над  океаном  так  медленно,  что даже Шафто,  который  ни  хрена  не
разбирается  в  самолетах,  понимает,   что  сейчас  заглохнут  моторы.  Они
открывают  боковую дверь  «дакоты» и выбрасывают  тело  рядового
первого  класса  Готта  в  океан.  Для  Окономовокского  пруда  это  был  бы
грандиозный всплеск, для океана -- так себе.
     Через  час  или  чуть  позже  тот  же «Дуглас»  садится  на
посадочную  полосу  в  разгар  воздушной  бомбардировки.  Они  вылезают   из
«старого толстяка»  в  конце  полосы,  рядом с  другим  «С
47»,  и  бегут  вслед  за  пилотами.  По лестнице, вниз,  точнее  -- в
бомбоубежище. Теперь они ощущают, но не слышат разрывы бомб.
     -- Добро пожаловать на Мальту, --  говорит кто то. Шафто оглядывается и
видит вокруг людей в  американской и  британской военной  форме.  Американцы
знакомые --  это  взвод  рейдеров  МПФ  из  Алжира,  они  летели  во  второй
«дакоте».  Британцы  незнакомые. Шафто решает,  что это те самые
авиадесантники, о которых говорили  в Вашингтоне. Единственное, что  у  всех
общего, -- число 2702 где нибудь на одежде.





     Ави подъезжает вовремя -- его  дорогой, но в меру навороченный японский
спортивный  автомобиль  тормозит на  крутой  дороге,  разбитой  трещинами  в
мозаику  асфальтовых плит. Рэнди смотрит на него с  балкона второго этажа, с
высоты почти пятидесяти  футов. На Ави  брюки от  хорошего  летнего костюма,
белая хлопковая рубашка, темные очки, широкополая парусиновая шляпа.
     Дом  одиноко   вздымается  над   калифорнийскими  лугами  в  нескольких
километрах  от  Тихого  океана.  Прохладный  ветер  набегает  волнами,   как
океанский прибой. Выйдя из машины, Ави первым делом надевает пиджак.
     Он вытаскивает из  небольшого  багажника под  капотом  два  здоровенных
лэптопа,  заходит в  дом без  стука  (здесь он впервые, но бывал в похожих),
разыскивает в одной из  комнат Рэнди с Эбом и выгружает из сумок примерно на
пятнадцать тысяч долларов компьютерных прибамбасов. Все это выстраивается на
столе. Ави запускает оба компьютера и, пока  идет  загрузка, подключает их к
сети, чтобы не  садились батарейки. Наружная  проводка в разъемном виниловом
корпусе с заземленными силовыми розетками через каждые пятьдесят сантиметров
зверски  привинчена  к каждому дюйму  стен;  дыры  в  стенах,  в  панелях, в
первобытных  оп  артовских  картинках на контактной фотобумаге, в выгоревших
плакатах группы «Грейтфул Дэд» и даже в дверном косяке.
     Один из  лэптопов  подключен к портативному принтеру.  Ави загружает  в
него несколько листов бумаги. Второй выдает на  экран несколько строк, пищит
и  замирает.  Рэнди  подходит  и  с  интересом  смотрит  на  экран.  На  нем
приглашение:





     Рэнди  знает, что это  сокращенное  имя загрузчика, программы,  которая
позволяет выбрать операционную систему.
     -- Finux, -- буркает Ави в ответ на незаданный вопрос Рэнди.
     Рэнди набирает «Finux», нажимает «ввод».
     -- Сколько у тебя здесь операционных систем?
     -- Windows  95  для  игрушек  и  на  случай,  если надо будет  одолжить
компьютер какому нибудь «чайнику», -- говорит Ави. -- Windows NT
-- для всякой офисной ерунды. BeOS  -- для программирования и медийных штук.
Finux -- для печатания в промышленных масштабах.
     -- Какую сейчас?
     -- BeOS. Хочу показать несколько картинок. Полагаю, проектор есть?
     Рэнди  смотрит на Эба, который единственный из  всех троих здесь живет.
Эб кажется больше своего роста, возможно,  из за взрывной  шевелюры -- почти
метровой, светлой в рыжину, густой и волнистой. Волосы постоянно сваливаются
в  толстые  жгуты  и  обычной  резинке  их  не  удержать  --  Эб  завязывает
«хвост» бечевкой, если вообще  завязывает.  Сейчас он машинально
чертит на экране  маленького  компьютера, такого,  на котором можно рисовать
световым пером. Обычно  серьезные  программеры такими не  пользуются, но  Эб
(вернее,  его  гикнувшаяся компания) писал для этой  модели софт, поэтому  у
него их целая куча. Кажется, что он полностью погрузился в свое занятие, тем
не менее он чувствует на себе взгляд  Рэнди и поднимает голову. У Эба светло
зеленые  глаза  и пышная рыжая борода, которую  он периодически  сбривает --
обычно  когда  у  него  серьезный  роман.   Сейчас  борода  у  Эба  примерно
сантиметровой длины,  что подразумевает недавний разрыв и готовность к новым
приключениям.
     -- Проектор? -- спрашивает Рэнди.
     Эб  закрывает глаза, осуществляет доступ к  памяти, снова открывает их,
встает и выходит из комнаты.
     Из  принтера  начинает  выползать  лист.  Сверху, по центру, напечатано
«СОГЛАШЕНИЕ  О  НЕРАЗГЛАШЕНИИ».  Следом  ползут другие  строчки.
Рэнди видел  их или  похожие столько раз, что глаза у него сразу стекленеют.
Он  отворачивается.  Единственное,   что  изменилось,  это  название  фирмы:
«КОРПОРАЦИЯ ЭПИФИТ(2)».
     -- Классные очки.
     -- Думаешь,  дикие?  Погоди, увидишь,  какие  я  надену,  когда  зайдет
солнце. --  Ави роется  в сумке и вынимает устройство,  похожее на очки  без
стекол, но  с  кукольными  галогенными  лампами  над каждым глазом.  От  них
тянется  проводок  к  батарейке,  которая  крепится на  поясе.  Ави  щелкает
выключателем на батарейке, лампочки вспыхивают бело голубым светом.
     Рэнди поднимает брови.
     -- Это чтобы не менять часовые пояса, --  объясняет Ави. --  Я привык к
азиатскому времени. Через два дня мне снова туда. Не хочу перестраиваться.
     -- Значит, шляпа и черные очки...
     -- ...имитируют ночь. Эта штука имитирует день. Понимаешь, наш организм
настраивает внутренние часы по свету. Кстати, закрой, пожалуйста, жалюзи.
     Окно выходит на запад, на бухту Хаф Мун Бей. Ранний вечер, солнце сияет
вовсю. Рэнди некоторое время любуется видом, потом опускает жалюзи.
     Эб  входит с  проектором,  как Беовульф, потрясающий отрубленной  рукою
чудовища. Он ставит проектор на стол и направляет на стену. Экран не  нужен,
потому что поверх  внешней проводки развешаны белые доски, исписанные яркими
маркерами. Некоторые закорючки обведены в кривые рамки с  пометкой «НЕ
СТИРАТЬ!»  или просто  «НС!» На той, что перед проектором,
-- список покупок, номер факса в России, пара доменных имен и несколько слов
на  немецком,  написанных,  надо думать,  самим Эбом.  Доктор  Эберхард  Ф?р
изучает это все и, не обнаружив пометки «НС!», стирает губкой.
     В комнату, оживленно  ругая  какую то отстойную компанию в Берлингейме,
входят еще двое. Первый -- худощавый, темноволосый, похож  на героя вестерна
и даже носит черную шляпу. Второй -- упитанный блондин, как будто только что
с  собрания  Ротари  клуба.  Общего  у  них одно --  серебряные  браслеты на
запястье.
     Рэнди  достает  из  принтера  соглашения  и   раздает  каждому  по  два
экземпляра  с  заранее впечатанными  именами и фамилиями:  Рэнди  Уотерхауз,
Эберхард Ф?р, Джон  Кантрелл (в черной шляпе) и Том Говард (полный блондин).
Когда  Джон  и Том  тянутся  за листками,  свет,  сочащийся  сквозь  жалюзи,
вспыхивает на браслетах. На каждом выгравированы медицинская эмблема и какой
то текст.
     -- Эти выглядят иначе, -- замечает Рэнди. -- Опять поменяли текст?
     -- Да! --  говорит  Джон Кантрелл. -- Версия 6.0  -- только на  прошлой
неделе выпустили.
     В любом другом месте такие браслеты означали бы, что у Тома и Джона что
то опасное для  жизни, скажем, аллергия на антибиотики.  Врач, вытащивший их
из разбитого  автомобиля,  увидел  бы браслеты и  выполнил  указания. Однако
здесь, в Силиконовой Долине, все иначе. На одной стороне браслетов написано:


     В СЛУЧАЕ СМЕРТИ СМ.
     ИНСТРУКЦИЮ ПО БИОСТАЗИСУ
     НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ
     ВЫПОЛНИ ИНСТРУКЦИЮ
     ПОЛУЧИШЬ $ 100 000


     а на другой:


     ПОЗВОНИТЬ ЗА УКАЗАНИЯМИ
     1-- 800 NNN NNNN
     ВВЕСТИ 50 000 ЕД ГЕПАРИНА ВНУТРИВЕННО
     ПОДДЕРЖИВАЯ СЕРДЕЧНО ЛЕГОЧНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ
     ОХЛАДИТЬ ЛЬДОМ ДО 10°С
     ПОДДЕРЖИВАТЬ РН 7, 5
     НЕ ПРОВОДИТЬ ВСКРЫТИЯ!
     НЕ БАЛЬЗАМИРОВАТЬ!


     Это рецепт заморозки мертвого -- или почти мертвого --  человека. Люди,
которые носят  такие браслеты, верят, что так можно заморозить мозг и другие
нежные ткани,  не разрушая их. Через несколько десятилетий,  когда  развитие
нанотехнологии  сделает возможным  бессмертие,  их, если  все будет  хорошо,
разморозят.  Джон Кантрелл и Том Говард  верят, что с определенной  степенью
вероятности будут продолжать разговор спустя миллион лет.
     Наступает тишина. Все изучают соглашения, выхватывая взглядом привычные
пункты.  Они на  круг подписали, наверное, сотню таких соглашений. Здесь это
все равно что предложить гостю чашечку кофе.
     Входит женщина  с хозяйственными сумками, улыбается, просит извинить за
опоздание.  Берил  Хаген похожа  на добрую тетушку, ее  легко представить  в
фартуке  с  яблочным  пирогом  в руках.  За двадцать  лет  она  была главным
бухгалтером  двадцати  маленьких   высокотехнологических   компаний.  Десять
закрылись, все за исключением второй -- не по вине Берил. Шестой была Вторая
Попытка   Рэнди.   Одну   поглотил   «Майкрософт»,   одна  стала
процветающей   независимой  компанией.  На   этих   двух  Берил   заработала
достаточно,  чтобы  выйти  на  пенсию.  Она  консультирует  и  пишет  книги,
одновременно подыскивая что  нибудь интересное, чтобы  вернуться к  активной
работе. Ее присутствие в комнате означает, что «Эпифит(2)» -- не
полное  фуфло.  А может, она просто не  хочет  обижать Ави.  Рэнди  обнимает
Берил, отрывая ее от пола, потом протягивает два экземпляра соглашения.
     Ави отсоединяет экран от большого лэптопа и кладет его на проектор, так
что свет,  проходя через жидкокристаллический экран,  проецирует изображение
на доску.  Это  обычный рабочий стол:  пара  окон  и несколько  ярлыков. Ави
обходит всех,  собирает  соглашения, просматривает,  возвращает каждому  его
экземпляр,  остальные убирает  в  карман  компьютерной  сумки.  Он  начинает
печатать на клавиатуре, в окошке бегут буквы.
     --   Как   вы   все   знаете,    --   бормочет   Ави,   --   корпорация
«Эпифит»,  которую я  для  краткости буду называть «Эпифит
(1)», это делавэрская  компания, которой полтора года. Акционеры -- я,
Рэнди и «Спрингборд капитал». Мы занимаемся телекоммуникационным
бизнесом на Филиппинах. Если захотите, потом  расскажу  подробнее.  В  итоге
нашей  деятельности   мы  в  курсе  некоторых  новых  возможностей,  которые
открываются в  этой  части  света. «Эпифит(2)» -- калифорнийская
компания,  ей три  недели.  Если все  пойдет  по  задуманному, «Эпифит
(1)» вольется в нее по схеме передачи  акций, которую слишком  занудно
сейчас объяснять.
     Ави нажимает «ввод».  На рабочем  столе  открывается  новое
окно. Это цветная карта, отсканированная из атласа, высокая и узкая. Большая
часть -- океанская  синева. На верхнем  краю -- изрезанная береговая линия с
несколькими  городами:  Нагасаки,   Токио.  Шанхай  в  верхнем  левом  углу.
Филиппинский  архипелаг прямо посередине. На север от него Тайвань, на юг --
цепочка  островов,  образующих  прерывистый  барьер  между Азией  и обширным
куском суши, на котором стоят  такие названия, как Дарвин и Большая Песчаная
пустыня.
     -- Вероятно, для вас это выглядит дико, -- говорит Ави. -- Как правило,
такие  презентации  начинаются  со  схемы  компьютерной  сети,  или  с  блок
диаграммы,  или чего то похожего. Обычно мы не имеем дело  с картами. Мы так
привыкли  работать с чистыми абстракциями,  что нам странно выйти в реальный
мир и что то сделать на самом деле.
     Однако я люблю карты. У меня весь дом в картах. Я уверен, что знания  и
умения,  которые мы все получили  --  особенно знакомство с  Интернетом,  --
применимы здесь.  --  Он  стучит  по  Доске.  --  На  большом  мокром  шаре,
населенном миллиардами людей.
     Вежливые  смешки.  Ави  проводит  рукой по  трекболу, нажимает  клавишу
большим пальцем.  Появляется  новая картинка: та же карта  с яркими линиями,
которые  тянутся через  океан, петляют от города к городу, примерно повторяя
береговую линию.
     --  Существующие  глубоководные кабели. Чем  толще  линия,  тем  больше
труба, -- говорит Ави. -- А теперь, что не так с этой картинкой?
     Несколько  толстых  линий  тянутся  на  восток  от  Токио,  Гонконга  и
Австралии -- надо полагать, к Соединенным Штатам. Через Южно Китайское море,
разделяющее  Филиппины и Вьетнам, прочерчена еще одна  толстая линия, но она
не связана с этими двумя странами: она идет к  Гонконгу и продолжается вдоль
китайского побережья к Шанхаю, Корее и Токио.
     -- Поскольку  Филиппины в центре  карты,  -- говорит Джон  Кантрелл, --
думаю, ты сейчас скажешь, что почти нет толстых линий к Филиппинам.
     --  Почти нет толстых  линий  к  Филиппинам! --  провозглашает Ави.  Он
указывает  на  единственное  исключение:  линию, которая идет от  Тайваня  к
Северному Лусону и, вдоль побережья, к Коррехидору. -- За исключением одной,
в которой участвует «Эпифит (1)». Но дело в другом. Вообще очень
мало толстых  линий, соединяющих Австралию с Азией. Куча данных путешествует
из Сиднея в Токио через Калифорнию. Это незаполненная ниша для бизнеса.
     Берил перебивает его.
     --  Ави,  пока  ты  в  это  не  ввязался,  --  говорит  она  скорбно  и
предостерегающе, -- я должна сказать, что прокладка глубоководного кабеля --
не такое дело, в которое можно запросто влезть.
     -- Берил права! -- отвечает Ави. -- Средства на прокладку таких кабелей
есть только у «Эй Ти  энд Ти», «Кейбл энд Вайрелесс»
и  «Кокусаи  Денсин  Денва».  Это  сложно.  Это  дорого. Требует
крупных НВЗ.
     Аббревиатура означает  «невосполнимые  затраты» -- средства
на технико экономическое обоснование, которые будут выброшены в унитаз, если
идея не вытанцуется.
     -- Так о чем ты думаешь? -- спрашивает Берил.
     Ави  щелкает по  следующей карте.  Она во  всем  повторяет  предыдущую,
только  на ней нанесены новые  линии:  целая  серия связок между  островами.
Густая сеть из коротких звеньев по всей длине Филиппинского архипелага.
     -- Ты хочешь подсоединить  Филиппины к Сети  через существующую связь с
Тайванем, --  вставляет  Том  Говард  в героической попытке  закоротить цепь
рассуждений, которая, по всему, обещает быть очень длинной.
     --  На Филиппинах скоро грянет информационный бум,  --  говорит Ави. --
Правительство  не лишено недостатков, но в  целом  это  демократия западного
образца. В отличие от большинства азиатов филиппинцы используют ASCII. Почти
все говорят  по  английски.  Давние связи с Соединенными  Штатами. Рано  или
поздно они станут крупными игроками на рынке информации.
     Вмешивается Рэнди:
     --  Мы  уже там  закрепились.  Знаем  обстановку  в  бизнесе. И  у  нас
стабильный приток денежных средств.
     Ави щелкает по новой карте.
     Трудно  понять,  что  это   такое.  Вроде  бы  карта  рельефа  обширной
местности, на которой  высокогорные участки перемежаются редкими плато. Судя
по тому,  что Ави  показал  ее  посреди  презентации без  всякой  подписи  и
объяснений,  это -- задачка  на  сообразительность. Все замолкают,  щурятся.
Никто   не  собирается  просить   подсказки.  Эберхард  Ф?р,  мастер  решать
головоломки, первым находит решение.
     -- Юго  Восточная Азия при высохшем океане,  -- говорит  он. -- Высокий
хребет справа -- Новая Гвинея. Холмы -- вулканы Калимантана.
     -- Классно,  да?  --  спрашивает  Ави.  --  Радарная  карта.  По данным
американских военных спутников. Практически ничего не стоит.
     На  этой  карте  Филиппины  --  не  цепочка  изолированных островов,  а
наиболее  высокие области огромного вытянутого плато, обрамленного глубокими
желобами. Чтобы попасть с Лусона на Тайвань, надо спуститься в глубокий ров,
окаймленный высокими кряжами, и следовать вдоль  него на север на протяжении
трехсот миль.  А вот  к югу  от  Лусона, где Ави предлагает  проложить  сеть
межостровных кабелей, все мелкое и плоское.
     Ави  снова щелкает.  Подводные  части  окрашиваются прозрачной синевой,
острова -- зеленым.  Потом  он  увеличивает ту часть карты, где Филиппинское
плато протягивает два отростка к Калимантану,  почти целиком охватывая синий
ромб протяженностью триста пятьдесят миль.
     --  Море Сулу, -- объявляет  Ави.  --  Не имеет  никакого  отношения  к
знаковому азиату в «Стар трек».
     Никто не смеется. Они здесь не для того, чтобы зубоскалить, они изучают
карту. Трудно разобраться во всех этих архипелагах и морях, даже умным людям
с хорошим пространственным воображением. Филиппины  образуют правую  верхнюю
границу  моря  Сулу,  Северный Калимантан (часть Малайзии)  -- нижнюю левую,
архипелаг Сулу -- нижнюю правую, а верхняя  левая  граница --  исключительно
длинный и тощий филиппинский остров под названием Палаван.
     --  Это  напоминает  нам,  как  искусственны  и  глупы  государственные
границы, -- говорит Ави. -- Море Сулу -- бассейн посреди большого плато,  на
котором  лежат Калимантан и Филиппины. Поэтому, подключая  Филиппины,  легко
одновременно подключить  и Калимантан,  проложив  короткий кабель вдоль моря
Сулу. Вот так.
     Ави щелкает, компьютер рисует новые цветные линии.
     -- Ави, зачем мы здесь? -- спрашивает Эберхард.
     -- Очень глубокомысленный вопрос, -- отвечает Ави.
     -- Мы  знаем, как работают такие компании, -- говорит Эб. -- Начинаем с
голой  идеи. Для  этого и нужно соглашение о неразглашении -- чтобы защитить
твою идею. Разрабатываем ее вместе -- вкладываем свои мозги -- и получаем за
это  акции. Результат нашей работы -- софт.  Его  можно защитить копирайтом,
торговой маркой,  даже  патентом.  Это  интеллектуальная собственность,  она
стоит определенных  денег.  Мы  владеем  ею  сообща, через  акции.  Потом мы
продаем часть акций инвестору. На эти деньги нанимаем людей, которые создают
продукт, продвигают  его на рынок и все такое. Так работает система,  но мне
начинает казаться, что ты этого не понимаешь.
     -- Почему ты так решил?
     Эб озадаченно оглядывается.
     -- Что  мы можем сюда внести? Где здесь то,  куда мы могли бы приложить
мозги и получить нечто, привлекательное для инвестора?
     Все смотрят на Берил. Она согласно кивает.
     Том Говард говорит:
     -- Слушай, Ави.  Я умею разрабатывать крупные  компьютерные  установки.
Джон  написал «Ордо», он знает все о криптографии. Рэнди -- спец
по Интернету, Эб -- по всяким заумным штучкам, Берил -- по финансам. Однако,
насколько мне известно, в подводном кабеле все мы -- ни в зуб ногой.  Как ты
собираешься продавать нас инвестору?
     Ави кивает.
     -- Все так,  -- соглашается он. -- Нам надо быть идиотами, чтобы тянуть
кабель через  Филиппины.  Это работа для  «ФилиТел»,  с  которым
«Эпифит (1)» создал совместное предприятие.
     -- Даже если бы мы были идиотами, -- говорит Берил, -- мы бы все  равно
далеко не ушли, потому что никто не даст нам денег.
     --  По счастью, об этом можно  не беспокоиться, -- парирует Ави. -- Всю
работу за  нас  уже  делают. --  Он поворачивается к доске, вынимает красный
светящийся маркер и проводит жирную черту между Лусоном и Тайванем. Его рука
как  будто  в  проказе:  на  нее проецируется  рельеф  морского дна.  -- КДД
предвидит  экономический рост  на Филиппинах  и  уже  тянет  сюда кабель. --
Перемещается ниже и начинает  рисовать короткие связки между островами. -- А
«ФилиТел»  при   финансовой   поддержке  «АВКЛА»  --
Азиатский  Венчурный  Капитал,   Лос  Анджелес  --  прокладывает  кабель  на
Филиппинах.
     -- При чем здесь «Эпифит (1)»? -- спрашивает Том Говард.
     -- В той мере,  в  какой они  хотят использовать эту сеть  для интернет
трафика,  им  нужны маршрутизаторы  и всякие  сетевые штучки,  --  объясняет
Рэнди.
     -- Повторяю мой вопрос: зачем мы здесь? -- спокойно, но твердо  говорит
Эб.
     Ави некоторое время работает  маркером. Он обводит островок в углу моря
Сулу,  в середине пролива между Калимантаном  и длинным  тощим  Филиппинским
островом под названием Палаван. Пишет печатными буквами: СУЛТАНАТ КИНАКУТА.
     -- Кинакута в течение какого  то времени управлялась  белыми султанами.
Долгая история.  Потом стала  немецкой колонией,  --  говорит  Ави. -- Тогда
Калимантан еще звался Борнео и входил  в голландскую Ост Индию, а Палаван --
как и остальные Филиппины -- принадлежал сперва испанцам, потом американцам.
Так что это был немецкий оплот в этих краях.
     --  Немцам  всегда  доставались  самые  паршивые  колонии,  --  скорбно
замечает Эб.
     -- После  Первой  мировой войны  Кинакуту  передали  японцам  вместе со
множеством других островков дальше к востоку. Все эти острова вместе зовутся
Мандатными, потому  что Япония управляла ими по мандату Лиги Наций. Во время
Второй мировой войны японцы использовали Кинакуту как плацдарм для нападения
на голландскую  Ост  Индию и Филиппины. Там была база  ВМФ и аэродром. После
войны  Кинакута вновь,  как до  немцев, обрела независимость.  Население  --
мусульмане и  этнические  китайцы по краям, анимисты -- в центральной части.
Власть султана сохранялась  всегда,  даже  под  немцами и  японцами, которые
признавали  султана, но  отводили  ему чисто декоративную роль.  На Кинакуте
есть  запасы  нефти,  но  они оставались непромышленными, пока не  появились
новые  технологии  добычи,  а цены  не  взлетели  из за  арабского  эмбарго.
Примерно  тогда же на  трон взошел нынешний султан. Сейчас он очень богат --
не как султан Брунея, который, кстати, приходится ему троюродным  братом, --
но богат.
     -- Султан поддерживает вашу компанию? -- интересуется Берил.
     -- Не так, как ты думаешь, -- говорит Ави.
     -- А как? -- нетерпеливо спрашивает Том Говард.
     --  Вот  смотрите. Кинакута  входит в ООН.  Это  такое  же  независимое
государство и член мирового сообщества, как Англия или Франция. Причем очень
даже независимое благодаря нефти. Форма правления -- монархия. Законы издает
султан,  однако   лишь   после  долгого  обсуждения  с  министрами,  которые
определяют политику и  предлагают  законопроекты. В  последнее время я много
общался с министром связи и телекоммуникаций,  помогал  ему составить  новый
законопроект,   который  касается  всех   телекоммуникаций,   идущих   через
территорию Кинакуты.
     -- О господи! -- восклицает Джон Кантрелл. Он потрясен.
     -- Один бесплатный пакет акций мужчине в  черной шляпе! -- говорит Ави.
-- Джон Кантрелл разгадал секретный план. Джон, не объяснишь ли, в чем суть,
остальным участникам конкурса?
     Джон  снимает шляпу и проводит  рукой по длинным волосам.  Потом  снова
надевает шляпу, вздыхает.
     -- Ави предлагает создать информационный рай, -- говорит он.
     По комнате проносится восхищенный гул. Ави ждет,  когда он уляжется,  и
говорит:
     --  Маленькая поправка. Информационный рай создаст  султан. Я предлагаю
заработать на нем деньги.





     Лоуренс  Притчард  Уотерхауз идет в бой, вооруженный четвертушкой листа
британской  писчей  бумаги, на  которой  отпечатаны некие слова, делающие ее
ПРОПУСКОМ  в  Блетчли  парк.  Фамилию, имя и некоторые другие данные  вписал
фиолетовой  авторучкой  какой то  великосветский  офицер,  слова  ВСЕ ОТДЕЛЫ
обведены, печать на них размазана в алый поцелуй уличной девки --  бездумная
небрежность куда более убедительна, чем кропотливая четкость подделки.
     Лоуренс  огибает  усадьбу и  выходит на узкую  дорожку  между  основным
зданием  и  кирпичными  гаражами  (его  бабушка  и  дедушка  сказали  бы  --
конюшнями). Самое подходящее место,  чтобы выкурить  сигарету. Дорожка густо
обсажена  деревьями.   Садящееся   солнце  еще   достаточно  высоко,   чтобы
простреливать  через мелкие  дефекты  в  оборонительном периметре горизонта,
узкие  красные лучи бьют Уотерхаузу в глаза, пока он расхаживает взад вперед
по дорожке. Невидимый луч в нескольких футах  над головой золотит незаметную
обычно  антенну  --  медную проволоку,  протянутую  от усадьбы  к ближайшему
кипарису.  Она  вспыхивает  в  точности  как  паутинка, с  которой Уотерхауз
развлекался в день своего приезда.
     Солнце  скоро  сядет окончательно,  оно  уже  село в Берлине, как  и на
большей  части адской  империи,  которую Гитлер выстроил на пространстве  от
Кале до Волги. Время радистам браться за работу. Радиоволны, как правило, не
огибают углов. Это  серьезная проблема, если  хочешь завоевать мир, который,
как назло, круглый, поэтому твои действующие армии -- за  горизонтом. Однако
если  ты используешь короткие  волны, то информация отражается от ионосферы.
Это   работает   гораздо   лучше,   когда   солнце  не   забивает  атмосферу
широкополосным  шумом.  Вот почему  радисты  и те,  кто  их  подслушивает (в
Британии это Служба Игрек), -- существа ночные.
     Как заметил сейчас Уотерхауз, усадьба  снабжена антенной другой. Однако
Блетчли парк -- большой и жадный паук, чтобы  прокормить его,  нужна паутина
размером с государство. Черные провода, взбирающиеся по стенам зданий, запах
и шум телетайпов свидетельствуют, что по крайней мере  часть этой паутины --
из медной  проволоки. Другую  часть составляют более грубые материалы, такие
как бетон и асфальт.
     Распахиваются ворота, на  дорожку круто  выворачивает зеленый мотоцикл,
его два цилиндра  трещат  так, что у  Лоуренса щиплет  в носу. Он пропускает
мотоциклиста,  потом некоторое  время идет  следом,  пока тот не исчезает из
виду. Не  беда, скоро  появятся  новые,  по мере  того  как нервная  система
Вермахта проснется и Служба Игрек начнет ловить ее сигналы.
     Мотоциклист проехал в ворота между двумя старыми зданиями. Над воротами
небольшой купол с флюгером и часами. Уотерхауз проходит в них  и оказывается
на  зеленом пятачке, сохранившемся, вероятно, от тех времен,  когда  Блетчли
парк   был  бесценным  бекингемширским  поместьем.  Слева  продолжается  ряд
конюшен.  На крыше, заляпанной птичьим пометом, несколько  фронтонных  окон.
Все здание трепещет от голубей.  Прямо напротив --  хорошенький  тюдоровский
домик  красного  кирпича,  единственное  отрадное  зрелище  среди  всех этих
архитектурных  уродов. Справа  от него  --  одноэтажное  здание, из которого
поступает странная информация  -- горяче маслянистый  дух  телетайпов,  хотя
стука не слышно, только высокий механический гул.
     Открывается  дверь конюшни, выходит человек  с большой,  но явно легкой
коробкой.  Судя  по  воркованью,  в  ней  голуби. Голуби, которые  живут  за
фронтонными окнами, не дикие, а почтовые. Носители информации, нити паутины,
раскинутой Блетчли парком.
     Уотерхауз направляется к зданию, от которого пахнет машинным маслом,  и
заглядывает  в  окно. Вечереет, окна начинают  светиться, выдавая информацию
немецким самолетам  разведчикам, поэтому во  дворе суетится сторож, закрывая
тяжелые ставни.
     По крайней мере взгляд Уотерхауза  улавливает какую то  информацию:  по
другую  сторону  окна  люди собрались  у  машины.  По  большей части  они  в
штатском,  и у них давно не  было  времени  на расчески, бритвы  и  крем для
обуви. Эти  люди  сосредоточены на  работе, которая как то связана с большой
машиной. Она состоит из  стальных труб, как поставленная на попа кровать. На
трубы  кое где надеты  металлические барабаны диаметром с тарелку и толщиною
примерно в дюйм.  От барабана  к барабану тянется бумажная  лента --  метров
десять, не меньше.
     Один  из  людей  поправляет  резиновый  приводной  ремень  на барабане,
отступает  на шаг  и  делает  знак  рукой.  Другой щелкает  выключателем,  и
барабаны  разом начинают вращаться. Лента скользит через систему. Пробитые в
ней  дырки несут  данные,  которые  сливаются  в одну  серую  полосу.  Лента
перематывается так быстро, что как будто растворяется в сером дыму.
     Нет, не как будто. Из вращающихся барабанов идет  самый  настоящий дым.
Лента тянется через машину так быстро, что вспыхивает на глазах у Лоуренса и
людей в комнате,  которые спокойно наблюдают за процессом, словно она  горит
очень необычно и интригующе.
     Если  в  мире  есть  машина,  способная  считывать  информацию  с такой
скоростью, то Уотерхаузу ничего о ней не известно.
     Черные  ставни  захлопываются.   В  последний  миг  Уотерхауз  успевает
заметить еще один агрегат в  уголке комнаты: стальную раму  с ровными рядами
серых цилиндров.
     В темноте через двор проносятся два мотоциклиста с выключенными фарами.
Уотерхауз некоторое время трусит за  ними и попадает из  живописного старого
дворика  в  мир  корпусов,  выстроенных за  последние год два.  Они  чем  то
напоминают здание Пентагона, возведенное Военным Министерством по ту сторону
реки  от  Капитолия,  и  олицетворяют тупую потребность  в  пространстве, не
пропущенную через какие либо эстетические и просто человеческие соображения.
     Уотерхауз  доходит до перекрестка,  где, как  ему  показалось, свернули
мотоциклисты, и упирается в  стену. Под влиянием порыва он взбирается на нее
и  усаживается. Отсюда  вид  не лучше. Уотерхауз знает,  что вокруг,  в этих
корпусах, работают  тысячи людей, но не видит никого из них. Указателей тоже
нет.
     Он по прежнему пытается разобраться в том, что видел через окно.
     Лента бежала так быстро, что задымилась
     . Нет смысла так гнать ленту, если машина не может считывать информацию
с той же скоростью -- превращать узор дырочек в электрические импульсы.
     Но зачем, если эти  импульсы никуда не попадут? Человеческий мозг  не в
силах воспринимать  цепочку букв, мелькающих  с  такой  скоростью.  Ни  один
известный Уотерхаузу телетайп не успеет их напечатать.
     Смысл  есть в одном  случае: если эти  люди строят машину. Механический
калькулятор. Способный вбирать данные и как то их  обрабатывать. Производить
какие то вычисления -- вероятно, связанные со взломом кодов.
     Тут  Уотерхауз  вспоминает  ряды  одинаковых  серых  цилиндров  в  углу
комнаты.  С торца они похожи на какие то боеприпасы, но уж слишком гладкие и
глянцевые. Уотерхауз понимает, что они выдуты из стекла.
     Это  вакуумные трубки. Причем  их  сотни.  Больше вакуумных трубок, чем
Уотерхауз когда либо видел в одном месте.
     Люди в комнате строят машину Тьюринга!


     Коли  так, неудивительно, что  они спокойно смотрели на горящую  ленту.
Эта  полоска бумаги  --  технологическая ровесница  пирамид  --  всего  лишь
вместилище   информации.   Когда  она  проходит  через  машину,   информация
считывается и  превращается в последовательность чисто двоичных данных. Прах
еси и  в прах возвратишься, информация же  переходит из  физического плана в
математический, в более высокий  и чистый мир, где  действуют  иные  законы.
Законы, часть которых нащупали доктор Алан Матисон Тьюринг,  доктор Джон фон
Нейман,  доктор  Рудольф  фон  Хакльгебер и  некоторые  другие,  с  которыми
Уотерхауз  общался в Принстоне.  Законы,  о которых  сам  Уотерхауз кое  что
знает.
     Как только вы перевели  данные в  царство  чистой информации, вам нужен
лишь инструмент.  Плотник  работает с  деревом и носит  при себе ящик -- там
все,  чем  меряют,  разрезают, сглаживают, соединяют.  Математик работает  с
информацией, ему нужен свой инструментарий.
     Эти инструменты создаются, один  за другим,  уже не один год. Например,
компания,   выпускающая   кассовые   аппараты   и    пишущие    машинки   --
«Электрикал   Тилл   корпорейшн»,   --    разработала   классное
устройство,   чтобы   сводить  в  таблицы  большое   количество  данных   на
перфокартах.    Преподаватель    Уотерхауза   в    Айове    пытался   решать
дифференциальные уравнения  по одному, потом изобрел машину, которая  решала
бы  их  автоматически,  сохраняя  информацию  на   усаженном  конденсаторами
барабане и пропуская ее  через определенный алгоритм. Располагая достаточным
количеством времени и вакуумных  трубок,  можно  построить  машину,  которая
суммирует  колонки  цифр,  другую -- чтобы  вести каталоги, третью  -- чтобы
расставлять слова по алфавиту. В  любом уважающем  себя  учреждении могли бы
стоять  такие: чугунные, пышущие  жаром махины  с эмблемами таких  фирм, как
ЭТК,  «Сименс»,  «Холлерит»,  --  каждая  для  своей
определенной задачи. В точности как у  плотника есть стусло, шиповочная пила
и молоток гвоздодер.
     Тьюринг придумал нечто иное, принципиально новое.
     Он  сказал,  что  математикам  в отличие от плотников нужен только один
инструмент.  Тьюринг  понял,  что  можно  построить  метамашину, способную в
разных  конфигурациях  решать  любые мыслимые  задачи в  области информации.
Устройство Протей, способное превращаться в  любое устройство, какое  только
может тебе  понадобиться. Как орган, который становится  новым инструментом,
стоит установить новую комбинацию регистров.
     Подробности пока  туманны.  Это  не  чертеж  настоящей  машины,  скорее
мысленный эксперимент, который Тьюринг поставил, чтобы разрешить абстрактную
головоломку  из совершенно непрактичного мира чистой  логики. Уотерхаузу это
прекрасно  известно.  Однако,  сидя   на   противоударной   стене  в  темном
перекрестке Блетчли  парка, он не может избавиться  от одной мысли: в машине
Тьюринга, если бы она существовала, обязательно использовалась бы лента. Она
проходила бы через машину. Несла бы информацию, нужную машине для работы.
     Уотерхауз смотрит в темноту  и мысленно  выстраивает машину Тьюринга. В
памяти всплывают другие детали. Лента, как он  теперь вспомнил, шла бы через
машину Тьюринга не  в одном направлении,  а скользила  туда сюда.  И  машина
Тьюринга не просто читала бы ленту, она  бы стирала метки и добавляла новые.
Дырки  в бумажной ленте явно не сотрешь. А лента в той машине за  окном явно
двигалась  в  одну сторону. Как  ни  горько  Уотерхаузу признавать,  рама  с
трубками,  которую он  сейчас  видел, --  не  машина  Тьюринга.  Это  что то
попроще, инструмент  узкого назначения,  как перфосчитыватель Холлерита  или
барабан Атанасова.
     И  все же она больше,  диковиннее, страшнее, чем все, что  Уотерхауз до
сих пор видел.
     Мимо  с ревом  проносится ночной  поезд из Бирмингема  -- везет к  морю
патроны. Как  раз когда его  грохот затихает  вдали,  к  воротам  подъезжает
мотоциклист. На то  время, пока проверяют документы,  мотор  смолкает, потом
тарахтенье  слышится  в  аллее.  Уотерхауз  встает  на  стену и  внимательно
смотрит,  как  мотоциклист  проносится  мимо, к корпусу в  паре кварталов от
перекрестка. В открытую дверь бьет свет, груз переходит из рук в руки. Дверь
закрывается, мотоцикл с треском несется обратно к воротам.
     Уотерхауз  слезает  со стены  и  в  темноте  (ночь безлунная) бредет  к
корпусу.  Останавливается перед входом, прислушивается. Потом  собирается  с
духом и толкает деревянную дверь.
     Здесь жарко, как в душегубке, окна наглухо  закрыты  ставнями, машинные
запахи  мешаются  с  испарениями  человеческих тел.  Людей много, в основном
женщины за исполинскими  пишущими машинками. В  приоткрытую  дверь Уотерхауз
видит,  что это  помещение --  шлюз для  бумажных листков,  примерно  три на
четыре  дюйма,  доставляемых,  надо  думать,   мотоциклистами.  У  входа  их
сортируют и  складывают  в  проволочные корзины,  потом относят  девушкам за
исполинскими машинами.
     Один из немногих мужчин встает и направляется к Уотерхаузу. Он примерно
одних с Лоуренсом лет, чуть за  двадцать. На нем  форма британской армии. Он
держится как распорядитель на свадьбе, который следит,  чтобы даже никому не
ведомых родственников из других городов встретили честь  по чести. Очевидно,
военный из  него  такой  же,  как  из Уотерхауза.  Неудивительно, что вокруг
столько колючей проволоки и автоматчиков.
     -- Добрый вечер, сэр. Чем могу служить?
     -- Добрый вечер. Лоуренс Уотерхауз.
     -- Гарри Паккард. Рад знакомству. -- Он не знает, кто такой  Уотерхауз,
потому что допущен к «Ультра», а не к «Ультра Мега».
     --  Я  тоже. Полагаю,  вы  захотите  взглянуть  на  это.  --  Уотерхауз
протягивает волшебный пропуск.
     Паккард  внимательно  изучает   листок,  потом  фокусируется  на  особо
интересных частностях:  подписи  в углу, смазанной печати.  Война превратила
Гарри Паккарда в машину для считывания и  обработки бумаг; он выполняет свою
обязанность несуетно и спокойно.  Потом просит извинить, набирает телефонный
номер, с кем то говорит  -- судя по выражению лица и  позе, с кем то важным.
Уотерхауз  не  слышит  слов  за стуком  и  гудением пишущих  машин, но видит
удивление  и даже растерянность на юношески открытом, розовом лице Паккарда.
Слушая, тот раз или два искоса глядит на Уотерхауза. Потом произносит что то
вежливо успокоительное и вешает трубку.
     -- Ладно. Так что вы хотели увидеть?
     -- Я пытаюсь выяснить в целом, как течет информация.
     -- Что ж, в таком случае здесь вы в  самом  начале -- в верховьях. Наши
истоки  --  Служба  Игрек:  военные  радиоперехватчики и  радисты  любители,
которые  слушают   немцев  и   поставляют  нам  это.  --  Паккард  берет  из
мотоциклетного контейнера листок бумаги и протягивает Уотерхаузу.
     Это  бланк  с  прямоугольными  рамками  наверху.  В  них  вписаны  дата
(сегодняшняя)  и время  (два  часа назад), а также некоторые другие сведения
вроде  радиочастоты. Большую  часть бланка занимает  пустое пространство, на
котором торопливыми печатными буквами накарябано:


     YWBP ROJHK DHAOB QTMDL TUSHI
     PIJS LLENJ OPSKY VZPDL EMAOU
     AMOG ТМОАН ЕС


     а перед всем этим две группы по три буквы.


     YUН АВG


     -- Это с нашей  станции  в  Кенте, -- объясняет  Паккард. --  Сообщение
«Зяблик».
     -- То есть... от Роммеля?
     --  Да.  Перехват  из Каира.  «Зяблик» имеет первоочередную
срочность, поэтому сообщение лежит наверху.
     Паккард  ведет  Уотерхауза  по  центральному   проходу,   между  рядами
машинисток.  Одна девушка  только что освободилась,  Паккард  протягивает ей
листок. Девушка кладет бумагу рядом с машинкой и начинает печатать.
     Поначалу Уотерхауз  решил,  что все  эти агрегаты  воплощают британские
представления о  том,  как  надо  делать  электрические  пишущие  машинки --
размером с обеденный  стол, двухсотфунтовая чугунная махина с мотором десять
лошадиных сил,  за высокими заборами с автоматчиками. Теперь  он видит,  что
это нечто  куда  более  сложное. Вместо валика  здесь  большая  шпулька,  на
которую намотана бумажная  лента -- эже, чем та, которая бежала через машину
за  окном,  и без дырочек. Всякий раз, как девушка нажимает клавишу, копируя
напечатанную на листе букву, на ленте  появляется  новая.  Но не та, которая
стояла на листке.
     Буквы на ленте гласят:


     EINUNDZWANZIGSTPANZERDIVISIONBERICHTET
     KEINEBESONDEREEREIGNISSE


     [ДВАДЦАТЬПЕРВАЯТАНКОВАЯДИВИЗИЯСООБЩАЕТ
     ОСОБЫХСОБЫТИЙНЕТ (нем. ).]


     --  Чтобы  получить эти  установки,  вы должны взламывать код,  который
меняется каждый день?
     Паккард улыбается.
     -- В полночь. Если задержитесь  здесь... -- он смотрит на  часы, -- еще
на четыре  часа, то  увидите,  как от Службы Игрек  начнут  поступать  новые
сообщения, которые на выходе  из Тайпекса дадут полную белиберду, потому что
фрицы  меняют все свои шифры с двенадцатым  ударом часов. Вроде  как  карета
Золушки, которая превращалась в тыкву. Тогда мы  анализируем новые перехваты
с помощью «Бомб» и определяем новый шифр дня.
     -- Сколько времени это занимает?
     -- Если повезет, мы взламываем шифр  к двум трем утра. Чаще после обеда
или вечером. Иногда не взламываем совсем.
     --  Глупый  вопрос,  но я  хотел  бы выяснить до конца.  Эти  Тайпексы,
которые   выполняют  механическую  дешифровку,  --  совершенно  не  то,  что
«Бомбы», которые на самом деле взламывают код?
     -- «Бомбы» по сравнению с Тайпексами -- принципиально иной,
невероятный  уровень  сложности,  --  подтверждает  Паккард.  --  Почти  что
думающие машины.
     -- Где они стоят?
     -- В одиннадцатом корпусе. Но сейчас они не работают.
     --  Понятно,  -- говорит  Уотерхауз. -- До  полуночи,  пока  карета  не
превратится  в  тыкву  и  вам не потребуется  взломать  завтрашние установки
«Энигмы».
     -- Да.
     Паккард подходит к маленькой деревянной дверце в одной из стен корпуса.
Рядом  с  ней -- серый офисный  лоток  с привинченными  по краям  петлями, в
которые продета веревка.  Другая веревка  висит из закрытой  дверцы. Паккард
кладет  новую  расшифровку  на  груду уже скопившихся на лотке  и  открывает
дверцу. За ней -- черный туннель, ведущий из здания.
     -- Готово, тяни! -- кричит он.
     -- Тяну!  -- через мгновение  отзывается  голос. Веревка  натягивается,
лоток исчезает в туннеле.
     -- Отправился в тройку, -- объясняет Паккард.
     -- Значит, мне туда же, -- говорит Уотерхауз.


     Третий корпус  всего в нескольких ярдах, за обязательной противоударной
стеной.  «ОТДЕЛ НЕМЕЦКОЙ АРМИИ» -- написано на  двери, в отличие
от «ФЛОТА», который  в  четверке.  Пропорция мужчин  к  женщинам
здесь значительно  выше.  В военное время странно  видеть в одном  помещении
столько здоровых,  крепких мужчин. Некоторые в форме наземных  или воздушных
сил, некоторые в штатском, есть даже один флотский офицер.
     Середину  помещения занимает  большой  стол в форме  подковы,  у  стены
другой, прямоугольный. Все стулья заняты, все, сидящие за столами, погружены
в работу. Дешифровки  поступают в корпус  на  лотке и передаются  от стула к
стулу по некой сложной схеме, которую Уотерхауз может понять только в  общих
чертах. Кто  то объясняет ему, что «Бомбы» взломали  сегодняшний
код только  в  конце дня, и  все расшифровки из  шестого корпуса поступили в
последние два часа.
     Уотерхауз решает  пока считать этот корпус математическим черным ящиком
-- сосредоточиться только на информации, которая поступает сюда и отсюда, не
вникая во внутреннее  устройство.  Блетчли  парк  в целом тоже  своего  рода
черный ящик -- в него  поступают случайные  буквы, из него -- стратегические
разведданные, и большинству получателей «Ультра» безразлично его
внутреннее  устройство.  Уотерхауз здесь, чтобы  выяснить, существует ли еще
один вектор информации, направленный отсюда, скрытый  в сигналах телетайпа и
поступках союзного командования. И  не  указывает ли этот вектор па Рудольфа
фон Хакльгебера?





     Кто бы ни  прокладывал воздушный маршрут  на подлете к новому аэропорту
султана, он явно в  сговоре с Кинакутской  Торговой палатой. Если  вам,  как
Рэнди Уотерхаузу, посчастливится сидеть у иллюминатора левого борта,  вид из
самолета будет похож на рекламный буклет.
     Густо зеленые склоны  Кинакуты встают из почти неподвижной синевы и тут
же взмывают ввысь: горные вершины присыпаны снегом, хотя остров всего в семи
градусах от экватора. Сразу понятно, что имел в  виду Ави,  когда  говорил о
мусульманском  населении  по краям и  анимистах в центре. Что то  похожее на
современный  город  можно  построить  только  в  равнинной  части,   которая
охватывает  остров  непрерывной, почти  плоской  полосой  --  бежевая оправа
исполинского изумруда. Она шире всего на северо восточном  краю острова, где
широкая  пойма главной  реки  переходит в  аллювиальную дельту,  на милю две
вдающуюся в море Сулу.
     Рэнди перестает считать  нефтяные вышки  за десять минут до того, как в
иллюминаторе  показывается  город  Кинакута.  Сверху они похожи  на  горящие
надолбы, сброшенные в  прибойную  полосу, чтобы  остановить морскую  пехоту.
Самолет снижается; теперь это скорее фабрики на сваях, увенчанные трубами, в
которых сжигают попутный газ.  Возникает жутковатое чувство, что пилот летит
между огненными столбами, способными зажарить  «Боинг 777»,  как
голубя, на лету.
     Город Кинакута куда более современный,  чем  все,  что  можно увидеть в
Америке.  Рэнди пытался о нем читать, но нашел  совсем мало: пару заметок  в
энциклопедии,  несколько  мимолетных упоминаний  в связи  со  Второй мировой
войной, злые,  хотя  в  целом  хвалебные  статьи  в «Экономист».
Пустив  в ход  изрядно подзабытые  навыки  межбиблиотечного  абонемента,  он
раскопал  в  Библиотеке  Конгресса единственную книгу, полностью посвященную
Кинакуте,  и заказал ксерокопию. Это  воспоминания очевидца, которых столько
появилось после войны, ни разу не переизданные. Читать пока  было некогда, и
пятисантиметровая стопка страниц мертвым грузом лежит в сумке.
     Ни одна из виденных им карт не  дает представления о современном городе
Кинакута. Все, что было  тут во время войны, снесли. Реку направили в  новое
русло. Гору под названием Пик Элиза срыли, а обломки  сгребли бульдозерами в
океан, так  что  получилось  несколько квадратных  миль суши,  большую часть
которых занял аэропорт. Взрывы были  такими громкими, что вызвали протест со
стороны  правительств  Филиппин  и  Малайзии,  в  сотнях миль  от  Кинакуты.
«Гринпис» возмущался, что султан распугивает китов в центральной
части  Тихого  океана.  Рэнди  ожидал увидеть  на месте  Кинакуты  дымящуюся
воронку, но  ничего  подобного. Остатки Пика Элиза аккуратно замостили и  по
приказу  султана   воздвигли  на   нем  Техноград.   У  тамошних  стеклянных
небоскребов, как и у остальных  в городе, --  островерхие крыши. Такими были
традиционные здания, которые давно  снесены и пошли на строительство насыпи.
Единственное архитектурное сооружение, которому на вид больше десяти лет, --
дворец султана, но  он по настоящему древний. В окружении голубых стеклянных
небоскребов он смотрится вмерзшей в лед красновато бежевой мошкой.
     Как только Рэнди видит дворец, все встает на свои места. Он наклоняется
и с риском  схлопотать  замечание  от  стюардессы вытаскивает из под  кресла
ксерокопию. На  первой  странице  -- карта Кинакуты  тысяча девятьсот  сорок
пятого года,  дворец  султана  -- точно посередине.  Рэнди  начинает крутить
карту, как запаниковавший водитель -- баранку автомобиля. Вот река.  Вот Пик
Элиза, где у японцев были локаторы и подразделение радиоразведки. Вот бывшее
взлетное  поле  японских  Вспомогательных Воздушных Сил Флота. До последнего
времени  здесь располагался  Кинакутский аэродром. Теперь это стайка  желтых
кранов над синей туманностью железных конструкций, освещенной изнутри белыми
созвездиями сварки.
     И вдруг что  то  совсем из  другого мира  --  клочок  изумрудной зелени
длиной в пару городских кварталов, обнесенный каменной стеной. У одного края
тихий прудик  (самолет летит так низко, что Рэнди может сосчитать кувшинки),
крохотный  синтоистский  храм черного камня,  бамбуковый чайный домик. Рэнди
прижимается носом к стеклу и поворачивает голову, пока изумрудный пятачок не
скрывается за высотным домом  прямо под  крылом самолета. На микросекунду он
видит, как  в  отрытом  окне  кухни стройная женщина  заносит над  кокосовым
орехом топорик.
     Садику место на тысячу миль севернее, в Японии. Когда до Рэнди доходит,
что это такое, волосы у него на загривке встают дыбом.
     Он сел в самолет два часа назад, в Международном аэропорту Ниной Акино.
Рейс  задержали,  у  него  было   достаточно  времени,   чтобы   рассмотреть
попутчиков:  трех белых, включая самого  Рэнди,  и два  десятка малайцев (из
Кинакуты или с Филиппин). Все остальные пассажиры -- японцы. Некоторые, судя
по  виду, бизнесмены, но  большинство --  организованная тургруппа,  которая
прошла  в посадочный зал ровно за  сорок пять  минут до назначенного времени
отлета и выстроилась позади девушки с табличкой в руке. Пенсионеры.
     Их  цель  --  не Техноград,  и  не какой  то  определенный  островерхий
небоскреб  в  деловой части  города.  Они  направляются в  японский садик за
стеной, разбитый над братской могилой в том месте, где 23  августа 1945 года
приняли смерть три с половиной тысячи японских солдат.





     Уотерхауз  стройными колоннами  движется  по  тихому  проулку,  щурясь,
читает бронзовые таблички на белых каменных домиках:


     ОБЩЕСТВО УНИФИКАЦИИ ИСЛАМА И ИНДУИЗМА
     АНГЛО САМОЕДСКИЙ СОЮЗ
     ОБЩЕСТВО ДРУЖБЫ «ЧАН ЦЗЕ»
     КОРОЛЕВСКИЙ КОМИТЕТ ПО БОРЬБЕ С ИЗНОСОМ МОРСКИХ КРИВОШИПОВ
     АНТИВАЛЛИЙСКАЯ ЛИГА
     БОЛДЖЕРОВСКАЯ АССОЦИАЦИЯ ПО РАСПРОСТРАНЕНИЮ СТРЕКОЗ СТРЕЛОК
     АБ'ИДИНЕНИЕ ЗА РИФОРМУ АНГЛИЙСКАВА ПРАВАПИСАНИЯ
     ОБЩЕСТВО ЗАЩИТЫ ГЛИСТОВ
     ЦЕРКОВЬ ВЕДАНТИЧЕСКОГО ЭТИКО КВАНТОВОГО СОЗНАНИЯ
     ИМПЕРСКАЯ СЛЮДЯНАЯ КОЛЛЕГИЯ


     Поначалу он принимает Йглмский дворец за  сельскую промтоварную  лавку.
Над тротуаром, как боевой таран триремы, нависает эркер,  в нем  выставлены:
безголовый  женский манекен в  чем то, связанном, по  видимому,  из пряденой
стали (дань  аскетизму военного времени?), кучка  серой  грязи с воткнутой в
нее лопатой и еще один манекен (относительно новый, втиснутый в самый  угол)
в форме  британского военно морского флота, с  фанерным контуром  винтовки в
руках.
     Неделю назад  Уотерхауз нашел в книжной лавке  возле  Британского музея
источенный червями экземпляр «Большой Йглмской Энциклопедии»,  с
тех  пор   таскает  его  в  портфеле  и  впитывает   по  странице  две,  как
сильнодействующее  лекарство. Главенствующих  тем  -- три, они  выпирают  из
каждого абзаца,  как Три Схры --  из Внешнего Йглма. Две из них -- шерсть  и
гуано, хотя  на  древнем самобытном  йглмском  языке они зовутся иначе.  Тут
имеет  место  та  самая  лингвистическая  гиперспециализация,  которая,  как
уверяют, есть у эскимосов для снега, у арабов --  для песка.  «Большая
Йглмская  Энциклопедия»   никогда   не  использует   английские  слова
«шерсть»  и  «гуано»,  кроме  как  в  уничижительном
смысле, для грубых подделок, экспортируемых всякими там шотландиями в наглой
попытке сбить  с толку  наивного  покупателя.  Уотерхаузу  пришлось прочесть
энциклопедию  почти от корки до  корки  и применить  все свои дешифраторские
навыки, чтобы методом сопоставления понять, о чем речь.
     Теперь  он  столько  о  них  знает,  что  поневоле  любуется  как гордо
выставлены  напоказ в сердце космополитического рода кучка гуано и женщина в
шерстяной одежде.1 Наряд  на женщине беспросветно серый, в полном
соответствии  с йглмской  традицией,  считающей краски для  шерсти  порочным
шотландским  новшеством.  Верхняя  часть ансамбля  --  свитер,  по  виду  --
валяный.  При ближайшем  рассмотрении становится ясно, что  он  связан,  как
любой другой  свитер. Йглмские  овцы вывелись  путем тысячелетнего массового
вымирания  в  условиях  сурового  климата.   Их  шерсть  славится  густотой,
штопорообразным   волокном  и  полной   устойчивостью  к   любому   процессу
химического распрямления. В изделиях она напоминает войлок, что энциклопедия
считает главным ее  достоинством,  для  описания  которого  существует целый
обширный словарь.
     На третью  тему  «Большой Йглмской  Энциклопедии»  намекает
второй манекен в витрине.
     К каменной кладке у входа прислонен старикашка в форме добровольных сил
местной самообороны. Наряд включает в себя  короткие штанишки  и  толстенные
гольфы  из  определенной  разновидности  йглмской  шерсти,  подвязанные  под
коленями  толстой шнуровкой  с переплетением  на кельтский манер. (Почти  на
каждой  странице  энциклопедия повторяет,  что йглмиане  --  не  кельты,  но
изобрели  все лучшее,  что  есть  в  кельтской культуре.) Такие подвязки  --
непременный атрибут йглмианина; мужчины носят их под брюками.  Обычно  на их
изготовление идут длинные, тонкие хвосты  скрргов,  наиболее  многочисленных
представителей местной фауны. Энциклопедия сообщает, что «С. -- мелкие
млекопитающие   отряда   грызунов,   семейства   мышиных,   которые   широко
распространены  на островах. Питаются по преимуществу  яйцами морских птиц и
способны  очень  быстро  размножаться  при  наличии  этой или  другой  пищи.
Йглмиане восхищаются мужественными зверьками и берут за образец  их упорство
и жизнестойкость».
     Уотерхауз  несколько  минут  курит и  разглядывает  подвязки.  Внезапно
манекен шевелится. Уотерхауз думает, что он  кренится  от налетевшего ветра,
но тут понимает, что старичок живой и  вовсе не падает, а переступает с ноги
на ногу.
     Дедуля  замечает Уотерхауза,  мрачно улыбается  и произносит  несколько
слов  на  своем  языке,  который,  как  уже  ясно,  еще   менее  английского
приспособлен для передачи стандартным алфавитом.
     -- Хэлло, -- говорит Уотерхауз.
     Дедок произносит что то еще более  длинное и сложное. Уотерхауз (сейчас
он  в своей  стихии;  мозг извлекает  смысл  из  случайного  набора  звуков,
пользуясь избыточностью сигнала) понимает, что дедуля говорит  на английском
с сильным местным акцентом,  и заданный вопрос звучит: «Из какой части
Америки вы приехали?»
     -- Моя  семья  много переезжала, --  говорит Уотерхауз. --  Скажем,  из
Северной Дакоты.
     -- А а, -- неопределенно отвечает дедок и плечом наваливается на дверь.
Через некоторое время та начинает двигаться, кованые петли зловеще  скрипят,
поворачиваясь в  дюймовых  отверстиях.  Наконец дверь  натыкается  на  некую
непреодолимую  преграду.  Дедуля  по  прежнему  удерживает  ее  всем  телом,
наклонясь под сорок пять градусов к  горизонту. Уотерхауз быстро заскакивает
внутрь.  Крохотную прихожую украшает  скульптурная композиция: две  нимфетки
колошматят   убегающую   каргу.  Внизу   табличка:   «Выносливость   и
Жизнестойкость прогоняют Нужду».
     Операция повторяется несколько  раз.  Каждая следующая  дверь легче, но
богаче  украшена.  Как  выясняется,  первая  прихожая  была  на  самом  деле
четвертой с конца, и проходит немало времени, прежде чем им удается и впрямь
проникнуть  внутрь   Йглмского  дворца.   К   этому  времени  они  настолько
углубляются в здание, что Уотерхауз уже почти готов увидеть проезжающий мимо
поезд метро. Вместо этого он оказывается в обшитой деревом комнате без окон;
хрустальная люстра светит мучительно ярко, однако ничего толком не освещает.
Ноги глубоко уходят  в  ворсистый  ковер.  Дальние  рубежи комнаты  защищены
массивным столом, за  которым  восседает дородная дама.  Расставленные там и
сям  виндзорские стулья черного  дерева, несмотря на свою хлипкость, кажутся
опасными туземными капканами.
     На стенах -- масляные полотна. С первого взгляда Уотерхауз разделяет их
на те, у которых высота  больше  длины, и  остальные. Высокие картины -- это
портреты  джентльменов,  страдающих,  судя по  всему,  тяжелым  генетическим
дефектом, влекущим изменение формы черепа. Широкие --  пейзажи или, не менее
часто, марины,  все  сплошь угрюмые  и  бесприютные. Йглмские живописцы  так
любят местную сине  зеленовато  серую краску1, что накладывают ее
лопатой.
     Уотерхауз пробивается  по зыбучему ворсу ковра  к столу.  Дама пожимает
ему руку и собирает лицо в  легкий  намек на улыбку.  Следует  долгий  обмен
любезностями,  из   которого   Уотерхауз   запоминает  только:   «Лорд
Уайдаболот скоро вас примет» и «Чаю?»
     На вопрос  про чай Уотерхауз  отвечает «Да»,  поскольку ему
кажется, что дама (чью фамилию он забыл) не  вполне отрабатывает свой  хлеб.
Она с явным неудовольствием отрывается от стула и пропадает в более глубоких
и узких частях здания. Дедуля уже вернулся на свой пост возле двери.
     На  стене за  столом висит  фотография короля. Уотерхауз не  знал (пока
полковник Чаттан осторожно ему не напомнил), что полный титул Его Величества
не просто Милостью  Божьей  король  Англии,  но  М. Б.  король  Соединенного
королевства Великобритании, Северной Ирландии,  острова Мэн, Гернси, Джерси,
Внешнего и Внутреннего Йглма.
     Рядом -- фотография  поменьше, человека, с которым ему сейчас предстоит
встретиться.  Энциклопедия,   изданная  несколько  десятилетий  назад,  лишь
вкратце  говорит  о нем  и его семье, так  что Уотерхаузу пришлось проделать
дополнительные  изыскания.   Человек  на   фотографии  связан  с  Виндзорами
невероятно  запутанным  родством,  описать  которое  можно  лишь  с  помощью
расширенного набора генеалогических терминов.
     Он  родился  графом  Генрихом  Карлом  Вильгельмом  Отто Фридрихом  фон
Юберзецензихафенштадтом, но в  1914  году  изменил свое имя на  Найджел Сент
Джон  Глумторпби, лорд Уайдаболот. На  фотографии он  выглядит до последнего
дюйма фон Юберзецензихафенштадтом и абсолютно не затронут черепным  дефектом
более ранних портретов. Лорд Уайдаболот не связан родством с первоначальными
герцогами  Йглма,  семьей  Мур  (англизированное  название  йглмского  клана
Мнихррг). Этот  род пресекся в 1888 году в результате совершенно невероятной
комбинации  шистосомоза,  самоубийств, ран,  полученных  на Крымской  войне,
шаровых   молний,   дефектных   пушек,   падений   с   лошади,   неправильно
законсервированных устриц и внезапных шквалов.
     Чай  все  не  приносят,  лорд  Уайдаболот  тоже  не  слишком  торопится
разгромить  фашистов,  поэтому  Уотерхауз обходит  комнату,  делая вид,  что
интересуется   картинами.  На  самой  большой  побитые  порубленные  римляне
несолоно  хлебавши  выбираются  на негостеприимный  скалистый  берег, а море
швыряет им  вслед останки разбитых кораблей.  На переднем плане -- римлянин,
не утративший благородства, несмотря на  полученную головомойку.  Он  устало
сидит на  высоком  камне,  держа  ослабелой  рукой сломанный меч, взгляд его
устремлен  за  бурный пролив  на сияющий райский остров. Остров густо покрыт
высокими  деревьями, цветущими лугами и зелеными пастбищами, тем не менее по
Трем Схрам в нем угадывается Внешний  Йглм. Склоны венчают грозные замки; на
светлом, почти  карибском  берегу  реют пестрые  знамена защитников, которые
(надо  полагать)  только  что  хорошенько  всыпали  римлянам.  Уотерхауз  не
утруждается  взглянуть  на  табличку,  он и  так знает  сюжет:  неудачная и,
вероятно,  апокрифическая попытка Юлия Цезаря распространить власть  Рима на
Йглмский   архипелаг,  самая  дальняя  в  географическом  смысле   и   самая
опрометчивая из  его  затей. Сказать,  что йглмцы не забыли этого эпизода --
все равно что назвать немцев малость обидчивыми.
     -- Где Цезарь не прошел, чего искать Гитлеру?
     Уотерхауз оборачивается на голос и видит невысокого роста Найджела Сент
Джона Глумторпби, лорда Уайдаболота, герцога Йглмского. Уотерхауз вприпрыжку
одолевает  ковер,  чтобы пожать ему  руку. Хотя полковник Чаттан и объяснил,
как обращаться к герцогу, Уотерхауз  сейчас так же не в  силах вспомнить все
эти  светлости и милости, как  и воспроизвести на память  график герцогского
родства. Он решает строить фразы таким образом, чтобы не обращаться по имени
и не употреблять местоимений. Это будет занятная игра. Поможет убить время.
     -- Грандиозная картина, -- говорит Уотерхауз. -- Впечатляет.
     -- Вы найдете  сами острова не менее  замечательными  и по той же самой
причине, -- уклончиво молвит герцог.
     Следующий раз Уотерхауз возвращается к действительности уже у герцога в
кабинете. Видимо, по дороге происходит рутинный обмен любезностями, но такие
вещи  не обязательно  пропускать  через  мозг. Предлагают чай. Уотерхауз  во
второй  или   третий  раз  говорит  «да»,  но   чай  так  и   не
материализуется.
     -- Полковник  Чаттан в Средиземном море,  -- объясняет Уотерхауз,  -- и
меня  прислали  вместо  него,  чтобы  я,  не  теряя  времени  на  обсуждение
технических   деталей,   выразил   признательность  за  щедрое   предложение
разместиться в замке.
     Вот! Ни одного местоимения, ни одной оплошности.
     --  Не  стоит  благодарности!  --  Герцог  воспринимает  эти  слова как
оскорбление  своему  великодушию. Он говорит неторопливым, важным  распевом,
как человек, который мысленно листает немецко английский словарь. -- Даже не
касаясь... моего собственного... патриотического  долга... это  уже почти...
жутко модно... отдавать бравым ребятам... свою буфетную.
     -- Многие знатные британские семьи внесли вклад в победу над врагом, --
соглашается Уотерхауз.
     --  Располагайтесь...  на здоровье!  -- говорит  герцог. --  Чувствуйте
себя... как дома! Без всякого... стеснения! Устраивайте там... что вам надо!
Замок выдержал... тысячи йглмских зим, выдержит... и вас.
     -- Мы надеемся очень скоро разместить там  небольшое  подразделение, --
любезно сообщает Уотерхауз.
     --  Можно  ли...  узнать...  чтобы  удовлетворить   мое  собственное...
любопытство... какого рода? -- Герцог недоговаривает фразу.
     Уотерхауз готов к вопросу -- готов настолько, что даже делает небольшую
паузу, якобы размышляя, можно ли это сказать.
     -- Вэ Че Эр Пе.
     -- Простите?
     --  ВЧРП. Высокочастотная  радиопеленгация.  Метод,  позволяющий засечь
удаленную радиостанцию при помощи триангуляции с нескольких точек.
     -- Я  думал... что  вам  известно...  где расположены...  все  немецкие
радиостанции...
     -- Да, за исключением движущихся.
     -- Движущихся?!  --  Герцог сильно морщит  лоб,  воображая  исполинскую
станцию   --  здание,  башню  и   все   прочее,  --  нагруженную  на  четыре
железнодорожных   платформы,  как   Большая  Берта,  и  влекомую   по  степи
украинскими бурлаками.
     -- Вспомните про подводные лодки, -- деликатно говорит Уотерхауз.
     --  А!  --  восклицает герцог. --  А!  --  Он  откидывается в скрипучем
кожаном кресле и  мысленно представляет совершенно  новую картину. -- Они...
всплывают и посылают... радиограммы, верно?
     -- Да.
     -- А вы... перехватываете и читаете?
     --  Если  бы так! --  вздыхает Уотерхауз. -- Увы, немцы  направили весь
свой прославленный  математический гений на создание абсолютно невскрываемых
шифров. Мы не знаем, что они  передают. Однако при помощи радиопеленгации мы
можем  узнать,  откуда они ведут передачу  и  соответственно  проложить курс
наших конвоев.
     -- А.
     --  Так  что  мы   предполагаем  установить  на  крыше   замка  большие
вращающиеся антенны и разместить там специалистов по радиопеленгации.
     Герцог хмурится.
     -- Предусмотрена ли... надежная защита... от молний?
     -- Естественно.
     -- Вы в курсе... что уже в августе... можно ожидать... пургу?
     --  Сообщения  Королевской  Йглмской  метеостанции  дают  вполне  ясную
картину.
     --  Вот  и  отлично!   --  восклицает  герцог,  расчувствовавшись.   --
Располагайтесь! И задайте им... перцу!





     Судя по  всему, союзники намерены  уничтожить  страны Оси,  раздавив их
грудой промышленных  товаров.  Подтверждение  этому  --  пирс  в  Сиднее, на
котором громоздятся  ящики и  стальные бочки, доставленные морем из Америки,
Британии, Индии и гниющие здесь, потому что  Австралия еще не придумала, как
их переварить. Это не единственный  пирс в Сиднейском порту, заставленный до
отказа. Однако, поскольку именно он ни на что другое не годен, штабеля здесь
громоздятся  выше, а сами они старше, ржавее, сильнее изъедены крысами, гуще
покрыты коркой морской соли и чаячьего помета.
     Между  штабелями  идет  человек, стараясь не  перепачкаться  в  птичьем
дерьме. Он в форме майора американской  армии,  с тяжелым портфелем в  руке.
Его фамилия Комсток.
     В  портфеле  различные удостоверения  личности, документы и  письмо  из
штаба генерала Макартура в Брисбене. Все вышеперечисленное Комстоку пришлось
показывать  австралийским  часовым.  Часовые,  с  винтовками  и в  пробковых
шлемах, попадаются  на  каждом  шагу и, несмотря на дряхлые лета, производят
странно внушительное  впечатление. Они не понимают  ни  одного  из  знакомых
майору  диалектов  английского  языка, он не  понимает их, но  все они могут
прочесть то, что написано в бумагах.
     Садится солнце, и просыпаются крысы. Майор провел в доках весь день. Он
уже  насмотрелся на войну  и вояк,  поэтому знает, что  нужное  окажется  на
последнем пирсе, то  есть как раз на этом. Если  бы он начал  с этого конца,
оно оказалось  бы на противоположном,  и наоборот. Тем больше оснований быть
внимательным. Оглядевшись  по  сторонам и убедившись, что рядом нет  текущих
бочек с авиационным топливом, он закуривает.  Война -- это ад, сигареты чуть
скрашивают существование.
     Сиднейский залив дивно хорош на закате, но Комсток смотрел на него весь
день  и больше смотреть не может.  За  отсутствием другого дела он открывает
портфель.  Там  прочитанный  роман в  бумажной  обложке.  Еще  там  папка  с
пожелтевшими,  ломкими  осадочными  слоями  ископаемой  летописи,  разобрать
которую  в  силах  лишь  археолог.  Это история о том, как  Генерал, оставив
Коррехидор  и добравшись до Австралии в апреле,  заказал некое оборудование,
как заявку переслали в  Америку и  долго футболили по бесконечным  коридорам
военной  и  штатской  бюрократии;  как  требуемое  оборудование  изготовили,
отгрузили, доставили на корабль;  и наконец, некоторые  свидетельства  тому,
что  упомянутое судно было в Сиднее  семь месяцев назад.  Подтверждений, что
искомое  оборудование с корабля  выгрузили, не  обнаружилось, но  корабли  в
портах, как  правило, разгружаются, и Комсток пока исходит из допущения, что
так было и в данном случае.
     Докурив  сигарету,  майор  Комсток  возобновляет  поиски.  На некоторых
бумагах в  папке  указаны магические цифры, которыми  должны  быть  помечены
нужные ящики; по крайней мере  с таким допущением он утром взялся за поиски.
Если это  не так, то  придется  начинать сначала и  проверять каждый  ящик в
Сиднейском  порту.  Для  того  чтобы  прочесть  маркировку  на ящиках,  надо
протискиваться  в  узкую щель между  штабелями  и  счищать с досок въевшуюся
грязь. Майор уже перемазался не хуже морпеха на передовой.
     Добравшись  до  конца  пирса,  он  замечает  штабель  из  ящиков  одной
давности, судя по тому, что соляная корка на них одинаково толстая. Под ними
лужи дождевой воды, грубо обструганные доски сгнили. Сверху они покоробились
и  разошлись от солнца.  Где  то  на  ящиках  должны быть номера, но  взгляд
Комстока цепляет другое. Сердце у него прыгает, как у осажденного пехотинца,
увидевшего  звездно  полосатый  флаг  на  ветру.   Ящики   помечены  гордыми
инициалами компании,  в которой Комсток (как  и большинство его товарищей по
оружию в Брисбене)  работал, пока  их  всех  скопом не  забрили в  армейскую
радиоразведку. Буквы выцвели, но он узнал  бы  их где угодно. Они составляют
эмблему,  символ,  визитную  карточку «ЭТК» -- «Электрикал
Тилл корпорейшн».





     Аэропорт стилизован под составленные в ряд малайские общественные дома.
Свежепокрашенный   телетрап   вытягивается,  как   исполинская   минога,   и
присасывается неопреновым ртом к борту самолета. Пожилые японские туристы не
трогаются с мест, оставляя проход бизнесменам  и словно говоря: «Идите
вперед, те, кого мы тут навещаем, никуда не торопятся».
     Пока  Рэнди идет по  трапу, влага  из  воздуха  и конденсат реактивного
топлива в равных  пропорциях оседают на его  коже. Лицо потеет. По  счастью,
аэропорт, несмотря  на внешнее  сходство с  малайскими  бунгало,  внутри  не
уступает самым современным аэропортам мира. Кондиционированный воздух шибает
в голову. Рэнди ставит сумки на пол и минуту стоит, собираясь с мыслями, под
исполинской  картиной кисти Лероя Неймана1, изображающей  султана
во время игры в конное поло. Зажатый возле иллюминатора в коротком и тряском
полете,  он так и не сходил в туалет, поэтому теперь направляется прямо туда
и журчит с такой силой, что из писсуара доносятся тирольские переливы.
     Рэнди,  абсолютно  счастливый, делает  шаг назад  и  замечает человека,
отступающего от соседнего писсуара. Это японский бизнесмен, летевший в одном
с ним самолете. Месяца  два назад Рэнди вообще  не  смог бы помочиться в его
присутствии, а сейчас  просто не заметил, что кто то рядом  есть. Для  Рэнди
всегда было страшной  проблемой  пописать  при  посторонних,  но  недавно он
отыскал чудодейственное средство: не воображать себя доминирующей особью,  а
просто уйти в свои мысли настолько, чтобы не замечать окружающих. Если ты не
можешь  отлить при чужих,  значит,  ты  чересчур  озабочен  тем,  как занять
достойное место в жизни.
     --  Высматривали  строительный  участок  Министерства   информации?  --
спрашивает  бизнесмен. Ему носить темно серый в мелкую полоску костюм так же
естественно, как Рэнди -- футболку с пятой конференции хакеров и шорты.
     -- Ой!  -- выпаливает  Рэнди, злясь  на себя. -- Совсем забыл, что надо
его высматривать.
     Оба  смеются. Японец  виртуозным движением извлекает визитную карточку.
Рэнди,  чтобы  достать  свою,  приходится лезть  в  бумажник.  Они  меняются
карточками, как принято  в Азии  -- двумя руками одновременно. Ави заставлял
Рэнди  отрабатывать  этот трюк,  пока  у  того  не  стало  получаться  почти
правильно. Оба кланяются, отчего в соседних  компьютеризированных  писсуарах
автоматически  с  грохотом  сливается  года.   Открывается   дверь,   входит
престарелый нип во главе сребровласого полчища.
     Отставной  американский  сержант  Шон  Дэниел  Макги  в  своих  военных
воспоминаниях, фотокопию которых Рэнди  таскает  в  сумке,  называет японцев
нипами.  Это  грубая   расистская  кличка.  С  другой   стороны,  все  зовут
американцев  -- янки. Назвать японца нипом -- то же самое? Или это все равно
что  назвать  китайца  китаезой?  В многочасовых  переговорах, в  мегабайтах
электронной  почты, все без исключения -- Рэнди,  Ави,  Джон  Кантрелл,  Том
Говард,   Эберхард   Ф?р   и   Берил   --   время   от   времени   сокращали
«японец» до  «яп» -- точно так  же,  как они говорят
«операционка»  вместе  «операционная  система».  Но,
разумеется, яп -- тоже отвратительная расистская кличка. Наверное, все  дело
в том,  с  каким чувством  ты  это  произносишь. Если просто  хочешь сказать
короче  --  не  кличка.  А  вот если в тебе  клокочет расовая ненависть, чем
временами грешит Шон Дэниел Макги, то все совсем иначе.
     Данного  конкретного японца, согласно карточке,  зовут ГОТО Фурудененду
(«Фердинанд  Гото»). Рэнди в последнее время  немало  бился  над
организационными схемами некоторых  крупных японских компаний  и  уже знает,
что новый знакомый носит загадочный титул вице президента по особым проектам
в «Гото инжиниринг». Еще Рэнди усвоил, что организационные схемы
крупных японских  компаний  --  полная туфта, и должность  может  не значить
решительно  ничего.  Вероятно, куда примечательнее фамилия  -- та же,  что у
основателя фирмы.
     Карточка   Рэнди   представляет   его   как  Рэндалла   Л.   УОТЕРХАУЗА
(«Рэнди»),  вице  президента  по  развитию  сетевых   технологий
корпорации «Эпифит».
     Гото  с  Уотерхаузом  выходят  из уборной  и  идут  по  пиктограммам  с
изображением  багажа,  которые  тянутся  через  весь аэропорт,  как  хлебные
крошки.
     -- У вас  сейчас другое время?  -- бодро  спрашивает Гото,  следуя (как
предполагает Рэнди) тексту английского учебника. У него приятная внешность и
обезоруживающая улыбка.  С виду  ему  за сорок; впрочем,  японцы старятся по
совершенно иному алгоритму, так что кто его знает.
     -- Нет, -- говорит Рэнди. Как  всякий программист, он отвечает на такие
вопросы  неудачно  -- коротко  и правдиво.  Разумеется, Гото  на самом  деле
безразлично, какое у него время. Ави, будь  он здесь,  использовал бы вопрос
по назначению -- как начало ни к  чему не обязывающей  болтовни. До тридцати
Рэнди страдал из за своей неловкости, теперь ему плевать.  Очень может быть,
скоро он  станет ею гордиться. Сейчас, ради общего дела, он  решает  напрячь
какие никакие светские навыки.
     -- Я прилетел в Манилу несколько дней назад и успел перестроиться.
     -- Успешно ли идут ваши дела в Маниле? -- отстреливается Гото.
     --  Да,  очень  хорошо,  спасибо,  -- врет  Рэнди,  который  уже  успел
мобилизоваться. -- А вы прямиком из Токио?
     Улыбка на лице Гото застывает.
     -- Да.
     Это,  по  сути,  покровительственный  ответ. Штаб квартира  «Гото
инжиниринг» -- в Кобе, значит, он никак не мог лететь через Токио. Тем
не менее  Гото ответил «да», поскольку за время короткой заминки
осознал, что  говорит  с  янки,  для  которого «Токио»  означает
«Япония» или «откуда вы там взялись».
     --  Простите,  --  говорит  Рэнди. -- Я хотел сказать, из  Осаки.  Гото
ослепительно улыбается и отвешивает легчайший поклон.
     -- Да! Я сегодня из Осаки.
     На выдаче багажа Уотерхауз и Гото разделяются, обмениваются улыбками на
паспортном  контроле  и вновь сталкиваются на  выходе.  Кинакутцы  в кипенно
белых кителях с золотым шитьем  и  белых перчатках бросаются  на пассажиров,
предлагая везти в отель.
     -- Вы тоже  остановились в «Фут Меншн»? -- спрашивает Гото.
Это самый большой  и  самый шикарный отель  в Кинакуте. На самом  деле  Гото
знает  ответ   заранее:   завтрашние  переговоры   расписаны,   как   запуск
космического челнока.
     Рэнди  в нерешительности. К тротуару только  что подкатил самый большой
«мерседес бенц»,  какой он  видел в  жизни. Стекла автомобиля не
просто запотели -- по ним буквально ручьями  бежит  вода.  Водитель в ливрее
«Фут Меншн»  выскакивает  наружу, чтобы погрузить  в  автомобиль
мистера  Гото и его багаж. Достаточно сделать шаг, и  Рэнди  мигом домчат до
шикарного отеля, где можно будет принять душ, завалиться голым на кровать  и
смотреть телевизор, потягивая французское вино  по сто  долларов за бутылку,
сходить в бассейн, сделать массаж.
     В  этом  то,  собственно, и  проблема.  Его  уже  и  так  разморило  от
экваториальной жары.  Рано расслабляться. Он  на ногах всего  шесть или семь
часов.  Надо работать. Усилием воли  он удерживает себя  на месте. От натуги
его  прошибает  такой  пот,  что все  в радиусе нескольких метров должно  бы
окутаться влажной дымкой.
     -- Очень бы хотелось поехать с вами, но у меня еще пара дел.
     Гото понимает.
     -- Может быть, выпьем вечером по рюмочке.
     -- Оставьте мне сообщение, -- говорит Рэнди.
     «Мерседес»  трогается  с  ускорением в семь  g,  Гото машет
рукой из за  тонированного стекла. Рэнди поворачивается на  сто восемьдесят,
заходит   в   «Данкин  Донатс»,  где   принимают  валюты  восьми
государств, и насыщается. Потом  снова выходит наружу и делает едва заметное
движение в сторону стоянки. Таксист  всем телом бросается вперед и срывает у
него с плеча сумку.
     -- Министерство информации, -- говорит Рэнди.
     Только время  может показать,  так  ли  султанату  Кинакута  необходимо
исполинское   сейсмо   вулкано   цунами  термоядерноустойчивое  Министерство
информации с подземными  этажами, наполненное  компьютерами и коммутаторами.
Однако султану показалось, что  это круто. Он пригласил каких то озабоченных
немцев спроектировать  здание, и  «Гото инжиниринг»,  чтобы  его
построить. Разумеется, по части знания природных катастроф  японцы кого хошь
переплюнут,  за   исключением,  возможно,  некоторых  народов,   которых   к
строительству не  привлечешь по причине полного  вымирания. Кроме того, они,
как и немцы, кое что знают о бомбежках.
     Разумеется,  есть субподрядчики и немерено  консультантов. Ави каким то
образом  уболтал местных чиновников и отхватил для  «Эпифита(2)»
жирный  заказ на  системную  интеграцию. Это значит  собрать вместе  то, что
сделали другие, и следить за установкой компьютеров и прокладкой линий.
     Дорога  к строительному участку на удивление коротка. Город Кинакута не
так  и  велик,  а  султан  проложил  достаточно  восьмирядных  шоссе.  Такси
проносится по насыпному полуострову, огибает останки пика Элиза, минует  два
въезда в Техноград и сворачивает на никак не отмеченную дорогу. Внезапно они
оказываются в хвосте у пустых самосвалов -- японских бронтозавров, с большим
и гордым логотипом «ГОТО». Навстречу ползут  такие же самосвалы,
только  полные. Таксист  выруливает на  правую полосу и  с полмили едет мимо
колонны, преодолевая подъем  --  у Рэнди один  раз  закладывает уши.  Дорога
проложена в ущелье. Вскоре  ее стискивают головокружительные зеленые склоны,
которые,   как  губка,  пропитаны   вечным  туманом.  Сквозь   дымку  иногда
проблескивают яркие  краски  -- цветы  или птицы,  Рэнди  сказать не  может.
Контраст между мглистой зеленью и  дорогой, разъезженной  шинами размером со
средний дом, ошеломляет. Невозможно понять, где ты.
     Такси  останавливается.  Шофер  повернулся  и  смотрит выжидательно.  В
первый миг Рэнди думает, что  тот сбился с  дороги и ждет  указаний.  Дальше
дороги  нет.  Посреди  мглистого  леса,  как   по  волшебству,   раскинулась
автостоянка.  Рэнди  видит  современные  вагончики  с  логотипами  японских,
американских, немецких фирм, десятка  два легковушек и несколько  автобусов.
Все  признаки крупного строительства налицо,  плюс несколько дополнительных,
скажем,  над  мусорным контейнером дерутся  два сексуально озабоченных самца
мартышки. Нет только самого котлована. Просто стена джунглей в конце дороги,
такая зеленая, что кажется почти черной.
     -- Вас подождать? -- спрашивает таксист.
     Рэнди  смотрит на  счетчик  и  быстро  пересчитывает местные  деньги  в
доллары.   Получается,   что  поездка   обошлась  ему   в   десять   центов.
«Да», --  говорит он  и  вылезает из  машины. Довольный  таксист
откидывается на спинку сиденья и закуривает.
     Рэнди стоит и некоторое время смотрит на вход в пещеру, отчасти потому,
что зрелище того стоит,  отчасти потому, что из устья веет приятным холодом.
Потом идет через стоянку к вагончику с надписью «Эпифит».
     Там  сидят три  молодые  кинакутки, которые видят его  впервые, тем  не
менее отлично  знают, кто он  такой, и всячески демонстрируют  свою радость.
Для защиты от арктической стужи кондиционеров  у  них  поверх  белых  блузок
накручены длинные куски цветастой материи. Все они -- воплощение деловитости
и расторопности. По всей Юго Восточной Азии Рэнди встречает девушек, которым
бы возглавлять «Дженерал Моторс»  или что нибудь  в таком  роде.
Они быстро  сообщают  о  его прибытии по рациям и сотовым, извлекают на свет
сапоги,  каску, мобильник, все -- с  его  фамилией. Через  пару  минут дверь
вагончика   открывает  молодой  кинакутец   в   каске  и   грязных  сапогах,
представляется Стивом и ведет Рэнди ко входу в пещеру. Вглубь уходит дощатый
пешеходный настил, освещенный цепочкой зарешеченных фонарей.
     Первые  метров сто  они идут по совершенно прямой штольне шириною в два
самосвала  и пешеходную  дорожку. Рэнди ведет рукой по стене. Она  грубая  и
пыльная, а не гладкая, как в природной пещере. Заметны свежие следы буров.
     Эхо  подсказывает, что впереди  что то изменится, и вскоре Стив выводит
Рэнди  в  собственно  пещеру.  Она  так  велика,  что  десяток   исполинских
самосвалов  может  стоять  в  круг, одновременно  загружаясь породой.  Рэнди
поднимает  глаза,  ища  кровлю, однако  видит  лишь голубоватые огни, как  в
спортзале, метрах в десяти над головой. Дальше -- мгла.
     Стив  отправляется  кого  то искать.  Рэнди  остается  один  и  пробует
сориентироваться. На это требуется определенное время.
     Стены частью  естественные гладкие, частью -- грубые. Это те места, где
инженеры задумали  расширить  пещеру, а проходчики  осуществили  их замысел.
Соответственно  отдельные  участки пола  тоже гладкие  и не  совсем  ровные.
Местами его пробурили и взорвали, чтобы сровнять, местами досыпали щебенкой.
     Главное  помещение выглядит почти законченным.  Здесь разместятся офисы
Министерства информации. Две другие пещеры,  глубже в горе, еще расширяют. В
одной будет генераторная, в другой -- системный блок.
     Из  бокового  отверстия выходит пухлый блондин  в  белой  каске --  Том
Говард,   вице   президент   компании   «Эпифит»  по   системным
технологиям. Он снимает каску, машет Рэнди и подзывает его рукой.
     Туннель, ведущий  в системное помещение, достаточно большой,  чтобы  по
нему проехала легковая машина, хотя не  такой гладкий и ровный,  как главная
штольня. Почти всю  его ширину занимает  ленточный транспортер,  нагруженный
влажной серой породой. По сложности и цене он так же далеко ушел от обычного
транспортера, как  тактический истребитель F 15 «Игл» от биплана
времен Первой  мировой. Рядом с ним  можно говорить,  но невозможно слушать,
поэтому Том, Рэнди  и кинакутец, назвавшийся  Стивом, метров сто идут молча,
пока не оказываются в следующей выемке.
     Здесь мог  бы разместиться небольшой одноэтажный дом.  Транспортер идет
через середину пещеры и пропадает в следующем отверстии  -- порода ползет из
дальних недр  горы.  Разговаривать  за грохотом по прежнему невозможно.  Пол
залит  бетоном,  через  каждые  несколько метров  торчат трубки, из  которых
свешиваются оранжевые провода -- оптоволокно.
     В  стене  есть  еще отверстие -- видимо,  от  этой  пещеры ответвляются
несколько боковых. Том ведет Рэнди туда и почти  сразу предостерегающе берет
за локоть: впереди пятиметровый колодец, вниз уходит деревянная лестница.
     -- То, что ты сейчас видел, --  главная  коммутаторная, -- говорит Том.
--  Когда ее  закончат,  получится  самый  большой маршрутизатор  в  мире. В
соседних комнатах  мы  разместим компьютеры  и систему хранения.  По сути --
самый большой в мире RAID с большим пребольшим кешем.
     RAID означает избыточный массив  недорогих  дисков --  способ надежно и
дешево хранить большое количество  информации.  Как  раз  то, что  нужно для
информационного рая.
     -- Мы пока еще расширяем  соседние  помещения,  -- продолжает Том, -- и
кое на что там наткнулись. Думаю, тебе будет интересно. -- Он поворачивается
и начинает спускаться по лестнице. -- Ты знаешь, что в войну у японцев здесь
было бомбоубежище?
     У Рэнди  в кармане -- отксеренная карта  из книги.  Он  вынимает  ее  и
подносит  к лампочке.  Разумеется,  высоко  в  горах  отмечен «ВХОД  В
БОМБОУБЕЖИЩЕ И КОМАНДНЫЙ ПУНКТ».
     -- И командный пункт? -- спрашивает Рэнди.
     -- Ага. Откуда ты знаешь?
     -- Межбиблиотечный абонемент, -- отвечает Рэнди.
     -- Мы  не знали, пока не попали сюда и не нашли старую электропроводку.
Ее пришлось убирать, чтобы проложить нашу.
     Рэнди начинает спуск.
     -- Колодец был  засыпан камнями, -- говорит Том, --  но мы видели,  что
вниз тянутся провода и, значит, внизу что то есть.
     Рэнди нервно глядит наверх.
     -- Засыпан камнями? Тут что, был обвал?
     -- Нет, -- отвечает Том,  -- его завалили японцы. Десятки наших рабочих
две недели разбирали камни вручную.
     -- И куда вели провода?
     -- К лампочкам, -- говорит Том. --  Обычная электропроводка -- не линии
связи.
     -- Тогда  что они хотели здесь спрятать? -- спрашивает Рэнди. Он уже на
нижних ступенях и видит пещеру размером примерно с комнату.
     -- Сейчас увидишь. -- Том щелкает выключателем.
     Пещера примерно с гараж на одну машину. Пол ровный, гладкий. У стены --
деревянный  стол,  стул  и шкаф,  все  в  пятидесятилетней  серовато зеленой
плесени. И еще металлический ящик, покрашенный защитной краской, с японскими
иероглифами на крышке.
     -- Я  его взломал,  --  говорит Том.  Он подходит к ящику и  откидывает
крышку. Внутри, до самого верха, книги.
     Рэнди смотрит ошалело.
     -- А ты думал -- золотые слитки? -- смеется Том.
     Рэнди  садится  на  пол, обхватывает колени  и, раскрыв рот, смотрит  в
ящик.
     -- Тебе плохо? -- спрашивает Том.
     -- Тяжелое, тяжелое дежа вю, -- говорит Рэнди.
     -- От этого?
     -- Да, -- отвечает Рэнди. -- Я их уже видел.
     -- Где?
     -- У бабушки на чердаке.


     Рэнди  выбирается  из  лабиринта  пещер  на  стоянку.  Воздух   приятно
согревает, но,  не  успев  добраться до вагончика, он уже  обливается потом.
Рэнди возвращает  сапоги  и  каску, прощается с тремя  сотрудницами  и снова
дивится их вниманию. Впрочем ничего странного: он не  какой нибудь чужак. Он
-- акционер, важное  лицо в компании, на которую они трудятся. Кормилец  или
эксплуататор, это уж как вам угодно.
     Рэнди идет через  стоянку  -- очень  медленно,  чтобы не  раскочегарить
метаболическую  топку. Рядом с  такси, на котором он приехал,  стоит другое;
водители высунулись в окошки и треплются.
     Почти у самого такси Рэнди оборачивается на пещеру. В черном зеве стоит
человек,  крошечный   рядом   с   исполинскими   самосвалами   Гото.  Седой,
сгорбленный, жилистый, в спортивном костюме и сандалиях он выглядит довольно
подтянуто.  Стоит спиной  к Рэнди, лицом к пещере. В  руках -- длинный букет
цветов. Старик словно врос в грязь.
     Вагончик «Гото  инжиниринг»  открывается. Молодой японец  в
белой рубашке, полосатом галстуке  и  оранжевой каске сбегает  по ступеням и
быстро  идет  к  старику.  На  почтительном  расстоянии он останавливается и
кланяется.  Рэнди  довольно  мало общался  с японцами и  не знает  тонкостей
этикета,  но ему сдается, что  это  исключительно  глубокий поклон.  Молодой
человек  подходит  к старику и жестом приглашает его в вагончик.  Старик, по
всей видимости, растерян -- наверное, в его время пещера выглядела иначе, --
однако позволяет увести себя с дороги, по которой ездят самосвалы.
     Рэнди садится в такси и говорит: «Фут Меншн».
     Он  наивно  думал, что  будет  читать  воспоминания Шона Дэниела  Макги
неторопливо, вдумчиво,  с начала до конца. Размечтался! По дороге к отелю он
вытаскивает  из  сумки  ксерокопию  начинает  безжалостно  листать страницы.
Большая часть книги  не имеет отношения  к Кинакуте -- это про то, как Макги
сражался на Новой Гвинее  и Филиппинах.  Макги -- не Черчилль, зато обладает
некой  легкостью  слога,  так что  даже самые банальные  истории  читаются с
интересом. Надо думать, его  рассказы пользовались большим  успехом у барной
стойки; наверняка сотни  подвыпивших  сержантов убеждали Макги записать  это
все, если он когда нибудь доберется живым до Южного Бостона.
     Он добрался, но в отличие от других  американцев  с большим опозданием.
Его  перебросили в  султанат  Кинакуту, где в то  время находились  примерно
четыре  тысячи японских  солдат. Этим объясняется одна  особенность книги. В
большинстве  военных  мемуаров   День  Победы  над   Германией  или  Японией
происходит на  последней  странице или по крайней  мере  в  последней главе,
потом герой возвращается в свой город и покупает «бьюик». Однако
у  Макги  после  Дня  Победы  --  еще  добрая  треть  страниц.  Когда  Рэнди
пролистывает все  до августа 1945  го, у него  на  коленях  остается пугающе
толстая стопка. Видимо, сержанту Макги было что излить на бумагу.
     К тому  времени  война давно переместилась  ближе к Японии.  Как многие
другие  гарнизоны,  оставшиеся  не  у  дел,  японцы   на  Кинакуте  занялись
разведением   огородов   в   ожидании   редких  подводных  лодок,   которыми
командование  вывозило самые  ценные  грузы  и  самых  нужных  специалистов,
например  авиамехаников. Когда  по  радио прозвучал призыв Хирохито  сложить
оружие,  гарнизон подчинился  дисциплинированно и  (надо полагать) с большой
радостью.
     Оставался  пустячок:   найти,   кому   сдаться.   Союзники   готовились
вторгнуться  в  Японию и  далеко не сразу нашли время для  гарнизонов  вроде
кинакутского. Макги  весьма желчно описывает сумятицу в Маниле.  Здесь автор
теряет выдержку, а повествование -- художественность. Он  начинает брюзжать.
Через двадцать  страниц автор  высаживается  на  Кинакуте и стоит навытяжку,
пока  их  капитан  принимает  капитуляцию  японского  гарнизона.  Выставляет
часовых у входа в пещеру, в которой укрылись несколько несгибаемых самураев.
Организует разоружение японцев,  которые измождены  до  последней крайности.
Оружие и боеприпасы топят в море, одновременно доставляют еду и медикаменты.
Макги  помогает  саперам натянуть  колючую проволоку  вокруг  летного  поля,
превращенного в лагерь для интернированных.
     Рэнди проглядывает все это по диагонали.  Внезапно его  взгляд  цепляют
слова «пронзали», «крики», «чудовищный».
Он возвращается на несколько страниц назад и начинает читать внимательно.
     Предыстория такова: начиная с 1940 го японцы согнали тысячи  туземцев с
гор острова на  жаркие,  нездоровые  берега. Эти  рабы расширяли пещеры  под
бомбоубежище и командный пост, улучшали дорогу на  вершину пика  Элиза,  где
разместилась станция  слежения, укрепляли берег и как мухи мерли от малярии,
речной лихорадки, дизентерии, недоедания и непосильного труда. Те же туземцы
или их безутешные соплеменники наблюдали из редутов высоко  в горах, как Шон
Дэниел Макги  и другие американцы  разоружают японцев  и  сгоняют на  летное
поле. Весь следующий день, пока часовые делили время между пьянством и сном,
туземцы  в джунглях готовили копья, а едва луна прожектором осветила  спящих
японцев, разом высыпали из леса. Здесь Макги начинает сыпать такими словами,
как      «орда»,      «саранча»,      «ревущее
полчище»,    «черный    легион,   вырвавшийся   из   ада»,
«вопящая масса»,  и  другими,  от  которых не  может отделаться.
Туземцы аккуратно  разоружили и уложили на землю  часовых, однако трогать их
не стали, потом закидали ветками колючую проволоку и хлынули на летное поле.
Рассказ занимает двадцать страниц. Это,  помимо прочего, история  о том, как
один добродушный сержант из Южного Бостона заработал нервное расстройство на
всю жизнь.
     -- Сэр?
     До Рэнди  постепенно доходит,  что дверца  открыта, а  такси стоит  под
навесом  гостиницы «Фут  Меншн». Дверцу  придерживает  худощавый
молодой посыльный, не похожий  на тех кинакутцев, которых Рэнди встречал  до
сих пор. Именно так Шон Дэниел Макги описывает горных туземцев.
     -- Спасибо, -- говорит Рэнди и не забывает дать ему щедрые чаевые.
     Комната  обставлена  мебелью,  которая  разработана  в Скандинавии,  но
собрана в Кинакуте из древесины  исчезающих пород. За окнами -- горы, однако
с балкончика видно  кромку  воды,  разгружающийся контейнеровоз и почти весь
мемориальный садик, разбитый японцами на месте резни.
     Рэнди ждут несколько сообщений  и  факсов,  по  большей части от членов
корпорации  «Эпифит».  Все  здесь и  сообщают, в  каких комнатах
разместились. Рэнди распаковывает  сумки, принимает душ и отправляет рубашки
в стирку.  Потом удобно устраивается за столом, включает ноутбук и открывает
бизнес план корпорации «Эпифит(2)».





     Бобби Шафто и его товарищи выехали прокатиться с ветерком.
     По Италии.
     Италия! Охренеть можно! Что творится?
     Не его  ума  дело.  Его  дело  расписано  во всех мелочах. Так подробно
пришлось объяснять, потому что в этом во всем нет ни хрена смысла.
     В  доброе   старое  время   на   Гуадалканале  командир   говорил  ему:
«Шафто, уничтожь  этот  дот», --  и дальше  Шафто  был сам  себе
хозяин.  Мог  идти,  бежать, ползти.  Мог подкрасться с  ранцевым  подрывным
зарядом  или стоять в сторонке  и поливать точку из огнемета. Не важно, лишь
бы достичь цели.
     Цель нынешней  миссии выше разумения Бобби Шафто. Его, лейтенанта Еноха
Роота, трех других морпехов, включая радиста,  и  трех друзей  из английских
ВДВ  будят  посреди  ночи  и  гонят  в  последний  мальтийский  док,  еще не
уничтоженный  люфтваффе. Там ждет подлодка. Они забираются внутрь и часа так
двадцать четыре  режутся  в  карты.  Идут  все  больше на  поверхности,  где
подлодки  развивают  намного большую  скорость, хотя  иногда  погружаются --
видимо, так надо.
     Когда  их  следующий  раз  выпускают на  плоский верх  субмарины, снова
глухая  ночь. Они в  бухточке у каменистого, изрезанного берега  -- это все,
что Шафто может разглядеть  в лунном свете. Их  ждут два  грузовика. Команда
открывает люки  в палубе субмарины, начинается разгрузка. В  первый грузовик
земляки  из МПФ США  забрасывают мешки  с мусором. Тем  временем  друзья  из
британских ВДВ вытащили  из другого отсека субмарины ящики и что то собирают
во  втором грузовике с помощью гаечного  ключа и крепких словечек. Собранный
агрегат  накрывают брезентом  раньше,  чем  Шафто  успевает  хорошенько  его
рассмотреть,  но, судя  по виду,  это такая штука,  которую  предпочтительно
направлять от себя.
     Два чернявых усача слоняются но берегу, курят и препираются с капитаном
подлодки. После разгрузки им отдают несколько ящиков. Чернявые вскрывают два
ящика на пробу и, по видимому, остаются довольны.
     До сих пор Шафто не знает даже, на каком они материке. Когда он  увидел
берег,  то  решил,  что в Северной Африке. Глядя на чернявых, решает, что  в
Турции.
     Наконец встает  солнце, и  Шафто (лежа в кузове  едущего  грузовика  на
мешках с  мусором и  выглядывая из  под брезента) видит дорожные указатели и
церкви. Испания или Италия.  Наконец мелькает указатель  «ROMA».
Значит, Италия. Стрелка направлена прочь от встающего солнца, значит, они  к
югу или юго востоку от Рима. Кроме того, они южнее какого то Неаполя.
     Однако Шафто не  слишком часто выглядывает наружу. Это  не  поощряется.
Водитель   грузовика  болтает   по   местному,   порой  он   останавливается
перекинуться  с  кем нибудь  парой слов. Иногда  разговор похож на дружеский
треп. Иногда -- на спор по поводу правил дорожного этикета.  Иногда он более
тихий. Постепенно до Шафто доходит, что  водитель дает взятки на блокпостах.
Это  что ж  такое?  Два  грузовика вражеских солдат,  укрытых всего  навсего
брезентом, преспокойно  едут через  воюющую  страну?  Страну,  где у  власти
фашисты? Какая  халатность!..  Ему  хочется  вскочить,  отбросить  брезент и
сделать итальяшкам втык. Чтоб хорошенько выскребли  здесь все зубной щеткой!
Вконец разболтались. Нипы, что ни  говори, уж  если  объявляют войну,  то по
крайней мере воюют без дураков.
     Ладно, хрен с ними, с итальянцами, пусть живут. Вправлять им мозги было
бы нарушением приказов, которые Шафто помнил назубок, пока мысль,  что они и
впрямь  едут  по  вражеской  территории,  не вышибла у  него  из  башки  все
остальное.  И если бы эти приказы не  исходили непосредственно от полковника
Чаттана, Бобби им не поверил бы.
     Они встанут лагерем и будут довольно долго играть в  карты. Радисту тем
временем скучать не придется.  Эта фаза операции должна  продлиться примерно
неделю. В какой  то момент их постараются уничтожить немцы или,  может быть,
итальянцы,  если  вдруг  раскачаются. Когда  это случится, они должны  будут
послать радиограмму,  сжечь лагерь, выехать на такое то поле, к