ому что мы строили города некрасиво. Если у американского города красивое название, оно украдено у другого народа, у народа, который все еще владеет страной, где мы живем. Мы все здесь чужие. Когда вы окажетесь ночью одна за городом в любом месте Америки, попытайтесь отдаться ночи. Вы поймете, что только смерть живет в белых победителях, а жизнь осталась в краснокожих, которые исчезли'. Розалинда находилась под влиянием двух мужчин: Уолтера Сейерса и Мелвила Стонера. Она сознавала это. Казалось, они были возле нее, сидели возле нее на траве в саду. Розалинда была уверена, что Мелвил Стонер вернулся к себе домой и сидит теперь так близко, что услышит ее, если она повысит голос, чтобы его окликнуть. Чего они хотят от нее? Неужели она внезапно полюбила двух мужчин, которые оба намного старше нее? Тени ветвей устилали ковром землю в саду, мягким ковром, вытканным из какого-то нежного материала, по которому нога человека ступала бы совершенно бесшумно. Оба мужчины приближались к ней, ступая по ковру. Мелвкл Стонер был совсем близко, а Уолтер Сейерс шел издалека и находился еще на большом расстоянии. Его дух подкрадывался к ней. Между обоями мужчинами царило согласие. Они шли, неся с собой какое-то мужское знание жизни, которое хотели передать ей. Розалинда поднялась с места и стояла, дрожа, у дерева. До какого состояния она довела себя! До каких пор это будет продолжаться? К какому познанию жизни и смерти ее ведут? Она приехала домой с очень простой целью. Она любила Уолтера Сейерса, хотела отдаться ему, но, прежде чем решиться на это, она, послушная какому-то внутреннему голосу, поехала домой к матери. Розалинда думала, что у нее хватит смелости рассказать матери историю своей любви. Она собиралась рассказать, а затем послушать, что скажет старшая. Если мать поймет, и отнесется сочувственно, что ж, это будет самое прекрасное, что могло бы произойти. Если мать не поймет... Как бы там ни было, Розалинда уплатила бы старый долг, оказалась бы верна какому-то старинному, само собой разумеющемуся обязательству. Эти двое мужчин... чего они хотят от нее? Какое отношение ко всему имеет Мелвил Стонер? Она гнала его образ из головы. В образе другого, Уолтера Сейерса, было что-то, менее агрессивное, менее самоуверенное. Ее влекло ко второму. Розалинда обхватила ствол старой яблони и прижалась щекой к шершавой коре. Девушка была внутренне так напряжена, так взволнована, что ей хотелось тереться щекой о кору дерева, пока не пойдет кровь, пока физическая боль не разрядит напряжения внутри нее, перешедшего в боль. С тех пор как луг между фруктовым садом и концом улицы был засеян маисом, Розалинде, чтобы добраться до улицы, нужно было пройти по узкой тропинке, проползти под проволочной оградой и пересечь двор вдовы, державшей кур. Глубокая тишина царила над садом, и когда девушка проползла под оградой и добралась до заднего двора вдовы, ей пришлось ощупью искать дорогу в узком закоулке между курятником и сараем, держась рукой за необструганные доски. Мать сидела на крыльце, ожидая ее, а на узком крылечке перед соседним домом сидел Мелвил Стонер. Розалинда заметила его, когда быстро проходила мимо, и слегка вздрогнула. 'Что за мрачная ястребиная фигура! Он живет мертвечиной, мертвыми проблесками красоты, мертвыми старыми звуками, услышанными в ночи!' - подумала она. Подойдя к дому Уэскоттов, она легла на крыльце на спину, закинув руки за голову. Мать сидела рядом в качалке. На углу горел уличный фонарь, и лучи света проникали сквозь ветви деревьев, падая на лицо матери. Каким белым, неподвижным, мертвенным оно было! Бросив на него взгляд, Розалинда закрыла глаза. 'Не надо! У меня пропадет мужество!' - подумала она. Она могла не спешить с сообщением, ради которого приехала. Отец вернется не раньше, чем через два часа. Тишину деревенской улицы нарушил шум, поднявшийся в доме напротив. Два мальчика затеяли какую-то игру, бегали из комнаты в комнату по всему дому, хлопая дверьми и крича. Заплакал грудной ребенок, потом послышался, укоризненный голос женщины. -- Тише, вы! Тише! - говорила она. - Разве вы не слышите, что разбудили ребенка? Будет мне теперь хлопот, пока он не уснет снова! Розалинда сплела пальцы и крепко стиснула руки. - Я приехала домой, чтобы сказать тебе кое-что. Я полюбила одного человека и не могу выйти за него замуж. Он намного старше меня и уже женат. У него двое детей. Я люблю его, думаю, что и он меня любит... знаю, что любит. И я хочу принадлежать ему. Я хотела приехать домой и сказать тебе, прежде чем это случится, - произнесла она тихим и ясным голосом. Она задавала себе вопрос, не слышит ли Мелвил Стонер ее признание. Ничего не произошло. Кресло, в котором сидела мать Розалинды, медленно качалось взад и вперед, издавая легкий скрип. Скрип не прекращался. В доме по ту сторону улицы ребенок перестал плакать. Для того чтобы сказать эти слова матери, Розалинда приехала из Чикаго, и вот слова были сказаны; она чувствовала облегчение, была почти счастлива. Воцарившееся между двумя женщинами молчание длилось и длилось. Мысли Розалинды блуждали. Сейчас мать что-нибудь ответит. Вероятно, она осудит ее. Возможно, мать не произнесет ни слова, пока не вернется отец, и тогда расскажет ему. Наверно, они осудят ее, будут считать безнравственной и потребуют, чтобы она покинула их дом. Все равно! Розалинда ждала. Как у Уолтера Сейерса, сидевшего в саду, сознание, казалось, покинуло ее, куда-то унеслось. Оно умчалось от матери к человеку, которого она любила. Как-то вечером, в точно такой же тихий летний вечер, как сегодня, Розалинда поехала с Уолтером Сейерсом за город. До того он много раз разговаривал с ней, изливал ей свою душу по вечерам или на протяжении долгих часов в конторе. Он нашел в Розалинде человека, с которым мог разговаривать, хотел разговаривать. Какие стороны жизни он открывал перед ней! Разговоры длились без конца. В ее присутствии Уолтер чувствовал какое-то облегчение, и напряженность, ставшая для него привычным состоянием, ослабевала. Он рассказал ей, как хотел стать певцом и как отказался от своего намерения. - Дело не в моей жене и не в детях, - сказал он, - Они могли бы прожить без меня. Беда в том, что я не мог прожить без них. Я неудачник, с самого начала, был обречен стать неудачником, и мне необходимо было что-то, к чему я мог бы прилепиться, что-то, чем я мог бы оправдать свою неудачу. Теперь я это понимаю. Я предназначен для повиновения. Я больше никогда не попытаюсь петь, потому что у меня есть, по крайней мере, одно достоинство: я знаю, что потерпел неудачу; я приемлю ее. Вот что сказал Уолтер Сейерс, а затем в тот летний вечер за городом, когда она сидела рядом с ним в его машине, Уолтер неожиданно запел. Перед тем он открыл ворота фермы и молча повел машину по поросшей травой узкой дорожке и дальше по лугу. Фары были выключены, и автомобиль еле двигался. Когда он остановился, подошли коровы и стали поблизости. Тогда Уолтер запел, сначала тихо, а затем все смелей, по мере того как он снова и снова повторял песню. Розалинда была так счастлива, что ей хотелось закричать на весь мир. 'Это благодаря, мне он может теперь, петь!' - с гордостью подумала она. Как сильно любила она в это мгновение Уолтера, и все же, возможно, чувство, которое она испытывала, было, в сущности, не только любовью. К нему примешивалась гордость. Для Розалинды это был миг торжества. Уолтер выбрался к ней из тьмы, из темной пещеры неудачи. И рука протянутая ею, придала ему мужества. Розалинда лежала на спине у ног матери на крыльце дома Уэскоттов, пытаясь думать, стараясь сама разобраться в своих ощущениях. Она только что сказала матери, что хочет отдаться этому человеку, Уолтеру Сейерсу. Едва сделав это признание, она уже спрашивала себя, вполне ли оно соответствует истине. Она была женщина, и ее мать была женщина. Что может сказать ей мать? Что говорят матери дочерям? Мужское начало в жизни - чего оно требует? Розалинда не вполне ясно понимала свои собственные желания и стремления. Возможно то, чего она требовала от жизни, могло быть достигнуто путем какого-либо общения с другой женщиной, с матерью. Как странно и прекрасно было бы, если бы матери могли вдруг начать петь своим дочерям, если бы из тьмы и безмолвия старых женщин могла прозвучать песня! Мужчины приводили Розалинду в смущение, всегда приводили ее в смущение. Взять хотя бы сегодняшний вечер, когда отец впервые за долгие годы по-настоящему посмотрел на нее. Он остановился перед ней, когда она отдела на крыльце, и в его глазах было что-то необычное. Какое-то пламя вспыхнуло в его старых глазах, как подчас оно вспыхивало в глазах Уолтера. Неужели этому пламени суждено испепелить ее? Неужели участь женщин в там, чтобы их испепеляла мужчины, и мужчин - в том, чтобы их испепеляли женщины? В саду час назад она отчетливо ощущала присутствие двух мужчин, Мелвила Стонера и Уолтере Сейерса, шедших к ней, бесшумно ступавших по мягкому ковру, из отбрасываемых деревьями теней. Они снова шли к ней. В своих мыслях она придвигались все ближе и ближе к ней, к ее истинной сути. Улица и весь город Уиллоу-Спрингс были окутаны покровом тишины. Не была ли это тишина смерти? Не умерла ли мать? Неужели мать, сидящая здесь рядом в кресле, теперь мертва? Тихое поскрипывание качалки все продолжалось. Из двух мужчин, дух которых, казалось, витал над Розалиндой, один, Мелвил Стонер, был смелый и коварный. Он находился слишком близко от нее, слишком много знал о ней. Он ничего не боялся. Дух Уолтера Сейерса был милосерден. Уолтер был человек чуткий, мягкий. Девушку охватил страх перед Мелвилом Стонером. Он находился слишком близко к ней, знал слишком много о темной, бессмысленной стороне ее жизни. Розалинда повернулась на бок и пристально вглядывалась в темноту, в сторону дома Стонера, вспоминая детство. Этот человек был физически слишком близко. Слабый свет далекого уличного фонаря, падавший на лицо матери, проникал сквозь ветви деревьев, скользил над верхушками кустов, и Розалинда смутно различала фигуру Мелвила Стонера, сидевшего перед своим домом. Ей хотелось, чтобы можно было усилием мысли уничтожить этого человека, стереть солнца земли, добиться, чтобы он перестал существовать. Он ждал. Когда ее мать уйдет спать и когда она сама поднимется в свою комнату и будет лежать без сна, он нарушит ее уединение. Возвратится домой отец, волоча ноги по тротуару. Он войдет в дом Уэскоттов и выйдет через черный ход. Накачает насосом ведро воды, внесет его в дом и поставит на ящик у кухонной раковины. Потом заведет часы. Он... Розалинда беспокойно зашевелилась. Жизнь, в лице Мелвила Стонера, поймала ее и крепко держала. Она не могла спастись. Он войдет к ней в спальню и, вторгнется в ее тайные мысли. Спасения не было. В воображении она слышала, как его иронический смех разносится по молчаливому дому, выделяется среди страшных обыденных звуков здешней повседневной жизни. Она не хотела, чтобы это случилось. Внезапная смерть Мелвила Стонера принесла бы сладостную тишину. Ей хотелось, чтобы можно было силой мысли уничтожить его, уничтожить всех мужчин. Она хотела, чтобы мать тесней сблизилась е ней. Это спасло бы ее от мужчин. Конечно, раньше чем вечер кончится, мать что-нибудь скажет ей, что-нибудь существенное и правдивое. Розалинда старалась прогнать образ Мелвила Стонера из своего сознания. Казалось, она встала с постели в комнате наверху и взяла этого человека за руку, чтобы подвести к двери. Она вывела его из комнаты и закрыла дверь. Сознание сыграло с ней шутку. Не успел Мелвил Стонер покинуть его, как в него вошел Уолтер Сейерс. В воображении она была с Уолтером в автомобиле летним вечером на пастбище, и Уолтер пел. Коровы, с мягкими широкими ноздрями и теплым, пахнущим травой, дыханием теснились возле них. Теперь в мыслях Розалинды было что-то приятное. Она отдыхала и ждала, ждала, чтобы мать заговорила. В ее присутствии Уолтер Сейерс нарушил свое долгое молчание, и вскоре молчание, давно установившееся между матерью и дочерью, также будет нарушено. Певец, который никогда больше не собирался петь, запел благодаря ее присутствию. Песня была подлинным гимном жизни, она была торжеством жизни над смертью. Какое сладостное утешение снизошло на нее, когда Уолтер Сейерс пел! Как заструилась в ее теле жизнь! Какой живой она внезапно стала! Именно в это мгновение она окончательно, бесповоротно решила, что хочет сблизиться с этим человеком, хочет предельной близости с ним, чтобы в физическом проявлении своего чувства найти при его посредстве то, что он при ее посредстве нашел в своей песне. Физически проявив свою любовь к этому человеку, она найдет белое чудо жизни, чудо, о котором она мечтала нескладной, еще не вполне развившейся девушкой, лежа на траве в саду. Через тело певца она приблизится, прикоснется к белому чуду жизни. 'Я охотно принесу в жертву все остальное ради того, чтобы это могло произойти!' - думала она. Какой мирной и тихой стала летняя ночь! Как ясно понимала теперь Розалинда жизнь! Песня, которую Уолтер Сейерс пел в поле, где паслись коровы, была на непонятном ей языке, но теперь она понимала все, даже значение чуждых ей иностранных слов. В песне говорилось о жизни и смерти. О чем еще можно было петь? Не своим умом пришла она внезапно к пониманию смысла песни. Призрак Уолтера шел к ней. Он отстранил насмешливый призрак Мелвила Стонера. Чего только не сделал уже дух Уолтера Сейерса для ее духа, для пробуждения в ней женщины! Теперь он рассказывал ей историю песни. Слова самой песни как бы плыли по тихой улице городка в Айове. Они говорили о солнце, склоняющемся к закату в облаках дыма большого города, и о чайках, прилетающих с озера, чтобы парить над городом. Теперь чайки парили над рекой. Река была цвета хризопраза. Она, Розалинда Уэскотт, стояла на мосту в центре большого города; она окончательно пришла к убеждению, что жизнь грязна и безобразна. Она была готова броситься в реку, уничтожить себя в попытке очиститься. Все было ей безразлично. Птицы испускали странные, резкие крики. Крики птиц напоминали голос Мелвила Стонера. Чайки кружили и кувыркались высоко в воздухе. Еще мгновение, она бросится в реку; тогда птицы ринутся вниз, описывая длинную изящную кривую. Ее тело исчезнет, будет подхвачено потоком и унесено, чтобы где-то истлеть, но то, что было в ней действительно живого, поднимется с птицами по длинной изящной кривой птичьего взлета. Напряженная и притихшая, лежала Розалинда ни крыльце у ног матери. Высоко в воздухе над спящим душным городком, глубоко в земле под всеми маленькими и большими городами, жизнь продолжала петь, она упорно пела. Песня о жизни была в жужжании пчел, в зове древесных лягушек, в голосах негров, которые выкатывают тюки хлопка на речной пароход, Песня была велением. Она все снова и снова рассказывала историю жизни и смерти, жизни, навеки побежденной смертью, смерти, навеки побежденной жизнью. Мать Розалинды нарушала долгое молчание, и Розалинда старалась вырваться из-под власти, призрачной песни, звучавшей внутри, нее. Солнце садилось на западе над Чикаго... Жизнь, побежденная смертью, Смерть, побежденная жизнью. Фабричные трубы превратились в столбики света... Жизнь, побежденная смертью, Смерть, побежденная жизнью. Качалка, в которой сидела мать Розалинды, продолжала скрипеть. Слова с запинкой сходили с бледных губ пожилой женщины. В жизни ма Уэскотт наступила решительная минута. Она всегда терпела поражение. Теперь она должна восторжествовать в лице Розалинды, дочери, вышедшей из ее тела. Она должна разъяснить Розалинде судьбу всех женщин. Молодые девушки росли, мечтая, надеясь, веря. Существовал заговор. Мужчины придумывали слова, они писали книги и пели песни о том, что называется любовью. Молодые девушки верили. Они выходили замуж или вступали в близкие отношения с мужчинами, не выходя замуж. В брачную ночь совершалось грубое нападение, и после этого женщине ничего не оставалось, как всеми способами спасать себя. Она уходила в себя все глубже и глубже. Ма Уэскотт провела всю жизнь, прячась в своем доме, на кухне своего дома. По мере тога как шли годы и появлялись дети, муж нуждался в ней все меньше и меньше. А теперь пришла новая беда. Ее дочь стоит перед тем же испытанием, должна пройти испытание, которое искалечило жизнь ее матери. Как гордилась она Розалиндой, вырвавшейся в мир, идущей своим путем! Ее дочь одевалась с изяществом, изяществом отличалась ее походка. Она была гордым, независимым, торжествующим существом. Она не нуждалась в мужчине. - О, боже, Розалинда, не делай этого, не делай! - вновь и вновь бормотала она. Как хотелось ей, чтобы Розалинда оставалась чистой, незапятнанной! Когда-то и она была молодой женщиной, гордой и независимой. Мог ли кто-нибудь подумать, что ей захочется стать ма Уэскотт, толстой, грузной и старой? На протяжении всей замужней жизни она не покидала своего дома, своей кухни, но все же она наблюдала и видела, что происходит с женщинами. Ее муж умел зарабатывать деньги, он всегда заботился о ее удобствах. Это был медлительный, молчаливый человек, но в своем роде он был не хуже других мужчин в Уиллоу-Спрингсе. Мужчины зарабатывали деньги, они много ели, а затем вечером возвращались домой к женщинам, на которых были женаты. Ма Уэскотт была дочерью фермера. В юности она видела у животных, как самец преследует самку. В этом была какая-то грубая настойчивость, жестокость. Таким путем жизнь без конца продолжала себя. Время после замужества было для ма Уэскотт ужасным временем. Почему она хотела выйти замуж? Она пыталась рассказать об этом Розалинде. - Я увидела его здесь, на главной улице города, как-то субботним вечером, когда приехала с отцом, а через две недели снова встретилась с ним во время танцев на одной из ферм, - рассказывала она; ма говорила как человек, который пробежал большое расстояние, чтобы передать какую-то важную, какую-то срочную весть. - Он хотел, чтобы я вышла за него замуж, и я согласилась. Он хотел, чтобы я вышла за него замуж, и я согласилась. Дальше сообщения о самом факте своего замужества она не могла пойти. Не думает ли дочь, что она не может сказать ничего существенного об отношениях между мужчинами и женщинами? Всю свою замужнюю жизнь она провела в доме мужа, работая с тупым упорством животного, стирая грязную одежду, моя грязную посуду, варя пищу. Она думала, все эти годы, она думала. В жизни была ужасная ложь, самый факт жизни был ложью. Она обдумала все это. Где-то был мир, не похожий на тот, в котором она жила. То была райская страна, где не женились, не выходили замуж, бесполая, спокойная, безмятежная страна, где человечество жило в состоянии блаженства. По какой-то неведомо причине человечество было изгнано из этой страны, было сброшено на землю. Это явилось наказанием за непростительный грех, грех пола. Грех гнездился и в ней, как и в мужчине, за которого она вышла. Она хотела выйти замуж. Иначе почему она это сделала? Мужчины и женщины были осуждены совершать грех, который их уничтожал. За исключением немногих, редких святых существ, ни один мужчина и ни одна женщина не избегли этой участи. Сколько пришлось ей передумать! Когда она только еще вышла замуж, муж, взяв от нее то, что ему было надо, крепко заснул, но она не спала. Она потихоньку встала с постели и, подойдя к окну, смотрела на звезды. Звезды были спокойны. Какой медленной, легкой поступью двигалась по небу луна! Звезды не грешили. Они не касались одна другой. Каждая звезда была чем-то обособленным от всех других звезд, чем-то священным, неприступным. На земле под звездами все было развращено - деревья, цветы, травы, животные в поле, мужчины и женщины. Все были развращены. Они жили мгновение, а затем превращались в тлен. Она сама постепенно превращалась в тлен. Жизнь была ложью. Жизнь продолжала себя при помощи лжи, называемой любовью. Истина была в том, что сама жизнь вышла из греха, продолжала себя только посредством греха. - Того, что называют любовью, не существует. Само это слово ложь. Мужчине, о котором ты мне говорила, ты нужна для целей греха, - сказала мать и, тяжело поднявшись, вошла в дом. Розалинда слышала, как мать двигалась в темноте. Ма Уэскотт подошла к решётчатой двери и стояла, смотря на дочь, в напряженном ожидании лежавшую на крыльце. Дух отрицания охватил старую женщину с такой силой, что она чуть не задохнулась. Дочери казалось, что мать, стоявшая в темноте позади нее, превратилась в огромного паука, старавшегося увлечь ее вниз, в какую-то паутину тьмы. - Мужчины лишь причиняют женщинам зло, - сказала мать. - Они не могут избавиться от желания причинять женщинам зло. Они так устроены. Того, что они называют любовью, не существует. Это ложь. Жизнь грязна. Прикосновение мужчины загрязняет женщину. Ма Уэскотт с трудом прохрипела эти слова. Казалось, она вырвала их из себя, из самых недр своего существа. Произнеся их, она ушла в темноту, и Розалинда слышала, как она медленно приближалась к лестнице, которая вела наверх в спальню. Мать плакала и как-то по-особенному всхлипывала, полузадыхаясь, как всхлипывают старые тучные женщины. Тяжело ступая, она начала подниматься по лестнице, затем остановилась и наступила тишина. Ма Уэскотт не сказала того, что было у нее на уме. А ведь она обдумала все, что хотела сказать дочери! Почему же слова не пришли? Дух отрицания в ней не был удовлетворен. - Никакой любви нет! Жизнь это ложь! Она ведет к греху, к смерти, к тлену! - кричала мать в темноту. Что-то таинственное, почти сверхъестественное произошло с Розалиндой. Образ матери исчез из ее сознания; в воображении она снова была молодой девушкой и с другими молодыми девушками пришла в гости к подруге, собиравшейся выйти замуж. Вместе с другими она стояла в комнате, где на постели лежали белые одежды. Одна из ее подруг, худощавая девушка с плоской грудью, упала на колени перед кроватью. Послышался крик. Испустила его эта девушка или же старая, усталая, побежденная жизнью женщина в доме Уэскоттов? - Не делай этого! О, Розалинда, не делай! - умолял голос, прерывавшийся рыданиями. - В доме Уэскоттов воцарилась тишина, как на улице, как в небе, усеянном звёздами, к которому Розалинда устремляла взор. Напряжение внутри нее ослабело, и она снова попыталась думать. Что-то колебалось, качалось взад и вперед. Может быть, это просто билось ее сердце? Ее сознание прояснилось. Песня, слетавшая с уст Уолтера Сейерса, все еще пела в ней. Жизнь - победительница смерти, Смерть - победительница жизни. Розалинда села и обхватила голову руками. 'Я приехала сюда, в Уиллоу-Спрингс, чтобы подвергнуть себя испытанию. Неужели это испытание, решающее вопрос жизни и смерти?' - спрашивала она себя. Мать поднялась по лестнице, ушла наверх, в темноту спальни. Песня, певшая в Розалинде, не смолкала: Жизнь - победительница смерти, Смерть - победительница жизни. Не была ли эта песня мужским измышлением, призывом самца, обращенным к самке, ложью, как сказала мать? Песня не звучала как ложь. Песня слетела с уст мужчины Уолтера, и Розалинда покинула его и пришла к матери. Затем явился Мелвил Стонер, другой мужчина. В нем также пела песня жизни и смерти. Когда песня перестанет в ком-нибудь петь, наступает смерть? Разве смерть это лишь отрицание? Песня пела внутри нее. Какая неразбериха! После своего последнего выкрика ма Уэскотт, всхлипывая, поднялась по лестнице в свою комнату и легла в постель. Через некоторое время Розалинда последовала ее примеру. Она, не раздеваясь, бросилась на кровать. Обе женщины лежали, ожидая. На улице, в темноте перед своим домом сидел Мелвил Стонер, мужчина, человек, знавший все, что произошло между матерью и дочерью. Розалинда вспоминала мост над рекою около фабрики в Чикаго и чаек, паривших в воздухе высоко над рекой. Ей хотелось быть там, стоять на этом мосту. 'Как приятно было бы теперь бросить свое тело вниз, в реку!' - думала она. В воображении она видела свое быстрое падение в воду и еще более быстрое падение птиц с небесной высоты. В быстром, прекрасном скольжении они устремлялись вниз, чтобы подхватить жизнь, которую она вот-вот уронит. Об этом и говорила песня, которую пел Уолтер. Проведя вечер в лавке Эмануэла Уилсона, Генри Уэскотт вернулся дамой. Тяжело ступая, он прошел через дом к черному ходу, к насосу. Послышался медленный скрипучий звук работающего насоса, а затем Уэскотт вошел в дом и поставил ведро с водой на ящик у кухонной раковины. Немного воды пролилось, послышался легкий плеск, будто ребенок босой ножкой топнул о пол... Розалинда встала. Мертвая, холодная усталость, нахлынувшая на нее, исчезла. Холодные, мертвые руки, что раньше сжимали ее, теперь были отброшены. В шкафу лежал ее саквояж, но она забыла о нем. Поспешно сняв туфли и держа их в руках, она в одних чулках вышла в коридор. Отец тяжело поднялся по лестнице и прошел мимо нее, когда, затаив дыхание, она стояла прижавшись всем телом к стене коридора. Как быстро и четко работал ее мозг! В два часа утра через Уиллоу-Спрингс проходил поезд, направлявшийся на восток, в Чикаго. Она не станет ждать поезда. Она пройдет восемь миль до соседнего, лежащего к востоку городка. Таким образом она немедленно покинет город. Это даст ей возможность что-то делать. 'Мне теперь необходимо двигаться', - подумала, она, сбегая по лестнице и бесшумно выходя из дому. Розалинда прошла по траве рядом с тротуаром до ворот дома Мелвила Стонера, и он вышел к воротам ей навстречу. Он иронически засмеялся. - Я предполагал, что до конца этой ночи мне представится еще раз случай погулять с вами, - сказал он, кланяясь. Розалинда не знала, многое ли он слышал из разговора между ней и матерью. Но это не имело значения. Он знал все, что сказала ма Уэскотт, все, что она могла сказать, и все, что могла сказать или понять Розалинда. Эта мысль была Розалинде бесконечно приятна. Именно Мелвил Стонер поднял городок Уиллоу-Спрингс и вознес его над тенью смерти. Слова были лишними. У нее установилась с ним какая-то связь, лежавшая за пределами слов, за пределами страсти, - чувство братства по жизни, чувство братства в жизни. Они молча шли, пока не достигли края города, и тогда Мелвил Стонер протянул руку. - Вы пойдете со мной? - спросила она. Он покачал головой и рассмеялся. - Нет, - произнес он. - Я останусь здесь. Время для моего ухода давно миновало. Я останусь здесь до конца своих дней. Я останусь здесь с моими мыслями. Он повернулся и стал удаляться в темноту, за пределы круга света, отбрасываемого последним фонарем на улице, переходившей теперь в дорогу, которая вела в соседний городок к востоку. Розалинда стояла, смотря вслед Мелвилу Стонеру, и что-то в его размашистой, подпрыгивающей походке снова вызвало в ее сознании образ гигантской птицы. 'Он похож на чаек, парящих над рекой в Чикаго, - подумала она. - Его призрак витает над Уиллоу-Спрингсом. Когда смерть входит в жизнь здешних людей, его дух устремляется вниз и выхватывает из них красоту'. Сперва Розалинда медленно шла по дороге между маисовыми полями. Ночь была, огромной тихой обителью в которую она могли с миром войти. Легкий ветерок шелестел листьями маиса, но то не были ужасные, многозначительные человеческие звуки, производимые теми, кто физически жил, но духовно был мертв, принял смерть, верил только в смерть. Листья маиса терлись один о другой, и слышался тихий, приятный шум, словно что-то рождалось, древняя, мертвая физическая жизнь отрывалась, отбрасывалась в сторону. Может быть, в страну входила новая жизнь. Розалинда побежала. Она сбросила с себя город и отца с матерью, как бегун сбрасывает с себя тяжелую и ненужную одежду. Ей хотелось также сбросить с себя одежду, скрывавшую наготу ее тела. Ей хотелось быть голой, только что родившейся на свет. В двух милях от города через Уиллоу-Крик был переброшен мост. Река теперь пересохла, но в темноте Розалинде чудилось, что река полна воды, быстро текущей воды, воды цвета хризопраза. Розалинда бежала быстро; теперь она остановилась на мосту, часто, прерывисто дыша. Через некоторое время она двинулась дальше и шла, пока дыхание не успокоилось, а затем опять побежала. Ее тело трепетало жизнью. Она не спрашивала себя, что собирается делать, какой выход найдет из того положения, которое заставило ее поехать в Уиллоу-Спрингс, в смутной надежде, что слово матери разрешит ее сомнения. Она бежала. Перед ее взором пыльная дорога продолжала нестись ей навстречу из тьмы. Розалинда бежала вперед, все вперед, навстречу слабому мерцанию света. Тьма расступалась перед ней. В этом беге была радость, и с каждым шагом в молодой женщине усиливалось чувство избавления. Чудесная мысль рождалась в ее сознании. Когда она бежала, ей казалось, что свет под ее ногами становится ярче. Казалось, мрак пугался ее присутствия и быстро отступал в стороны, прочь с ее пути. Розалинду охватило ощущение уверенности. Она сама превратилась во что-то таящее внутри свет. Она была творцом света. При ее приближении мрак пугался и убегал вдаль. Когда эта мысль пришла Розалинде в голову, она почувствовала себя способной бежать не останавливаясь, без отдыха, и ей хотелось бежать так без конца, через всю страну, через селения и города, разгоняя своим появлением тьму.