---------------------------------------------------------------
     © Copyright Джорджо Фалетти
     © Copyright Ирины Константиновой, перевод с итальянского
     © изд. "Азбука-Классика", 2005
     Date: 30 May 2006
---------------------------------------------------------------



     


     Роман
     Перевод с итальянского Ирины Константиновой 
     Ф  19  Я  убиваю:  Роман  /  Пер.  с  ит.  И.  Константиновой. -  СПб.:
Азбука-классика, 2005. - 640 с. I5ВN 5-352-01525-4

     "Я   убиваю"   --   самый  знаменитый   итальянский  роман   последнего
десятилетия.  За  два  года  продано   более  двух  с  половиной   миллионов
экземпляров книги. Стартовые  тиражи при переводе на  другие языки превышают
100 000 экземпляров.
     В  романе  "Я убиваю" есть все  -- напряженный  и  увлекательный сюжет,
неповторимая атмосфера залитого солнцем Монте-Карло  с  его Казино, яхтами и
гонками  "Формулы-1", музыка  от  Шуберта до  Тома  Уэйтса,  и  в  центре  -
загадочный ночной убийца, коллекционирующий чужие лица, персонаж, который по
праву  займет свое место  между доктором  Ганнибалом  Лектором  из "Молчания
ягнят" и великим Парфюмером Патрика Зюскинда.
     Экранизировать  книгу  взялся  молодой,  но  уже  знаменитый  испанский
режиссер Алехандро Аменабар.

     © И. Константинова, перевод, 2005
     © "Азбука-классика", 2005
     ISВМ 5-352-01525-4












     Давиду и Маргарите



     Дорогой, обрамленной плачем,
     шагает смерть
     в венке увядшем.

     Она шагает
     с песней старой,
     она поет, поет,
     как белая гитара.

     Федерико Гарсия Лорка[1]




     ПЕРВЫЙ КАРНАВАЛ

     Он -- это некто и никто.
     Уже многие годы носит он свое приклеенное к голове лицо и свою пришитую
к ногам  тень, но  так и не может понять, что из них  тяжелее. Порой  у него
внезапно возникает неукротимое желание оторвать их,  повесить куда-нибудь на
гвоздь, а самому остаться все там же, на полу, подобно марионетке, у которой
чья-то милосердная рука обрезала нити.
     Иногда усталость не  дает ему понять, что единственный надежный  способ
следовать голосу  разума  -- это пуститься  в  неудержимую  гонку  по  стезе
безумия. Все вокруг -- беспрестанная круговерть лиц, теней, голосов и людей,
которые   даже   не  задаются   никакими   вопросами  и   ведут   безвольное
существование,  терпя  скуку и  трудности  путешествия,  довольствуясь  лишь
отправлением время от времени глупых открыток.
     Здесь,  где  он  сейчас   находится,  звучит   музыка,  движутся  тела,
растягиваются в улыбке губы, произносятся какие-то слова... Он же тут, среди
этих людей, только  из любопытства,  зная, что и  этот снимок  день за  днем
будет постепенно выцветать.
     Он стоит у колонны, и думает о том, как же они все никчемны.
     Напротив него, на другом конце зала, за столиком у широкого окна в сад,
сидят рядом мужчина и женщина.
     В  мягком свете  она выглядит  тонкой и нежной, как сама  грусть, у нее
черные волосы, а зеленые  глаза такие  огромные и лучистые, что  он видит их
даже издали.  Мужчина  определенно без  ума от нее. Он что-то говорит  ей на
ухо, стараясь пробиться сквозь музыку. Они держатся за руки, и она смеется в
ответ на его слова, то запрокидывая голову, то пряча лицо в ложбинке  на его
плече.
     Но  вот она оглядывается, почувствовав,  видимо, его пристальный взгляд
-- он  стоит  у  колонны  --  и  пытается  понять  причину  своего  смутного
беспокойства. Заметив его, она равнодушно скользит взглядом по его лицу, как
впрочем  и  по всем  другим, и снова  дарит  свой чудесный  взгляд  мужчине,
сидящему рядом, и он отвечает ей тем же: он ничего не видит вокруг -- только
ее.
     Они молоды, красивы и счастливы.
     Он стоит, прислонившись к колонне, и думает, что вскоре они умрут.

    1

Жан-Лу Вердье нажал кнопку на пульте дистанционного управления и, чтобы поменьше дышать выхлопными газами в тесном боксе, завел двигатель лишь тогда, когда гофрированная железная штора наполовину поднялась. Свет фар не спеша проник за ползущую вверх металлическую стенку и прорвал черную завесу мрака. Жан-Лу переключил коробку передач в автоматический режим и медленно вывел свой "мерседес SLK" наружу. Направив пульт за спину, чтобы опустить штору, и ожидая, пока щелкнет замок, он невольно окинул взглядом панораму, которая открывалась со двора его дома. Лежащий внизу Монте-Карло[2] -- бетонное ложе посреди моря -- казался почти бесформенным в легкой дымке, отражавшей вечерние огни. Чуть ниже его дома, уже на территории Княжества, возле указующего перста "Парк Сен-Ромен" -- одного из самых высоких небоскребов города -- виднелись освещенные площадки "Кантри клуба", где наверное тренировалась в этот час звезды мирового тенниса. Еще ниже, в направлении мыса Ай, у старой городской крепости, угадывался квартал Фонтвьей, метр за метром, клочок за клочком отвоеванный у воды. Жан-Лу закурил сигарету и включил приемник, настроенный на волну "Радио Монте-Карло". Двигаясь по пандусу к дороге, он с помощью пульта открыл ворота и, свернув влево, стал не спеша поехал вниз, в город, наслаждаясь жарким уже в конце мая воздухом. Из радиоприемника выплеснулась характерная партия ритм-гитары -- U2 пели "Pride". Жан-Лу улыбнулся. Стефания Вассало, диджей, которая вела в этот час передачу, была без ума от Эджа, гитариста ирландцев, и не упускала случая включить в программу что-нибудь из их репертуара. Как-то раз, взяв интервью у своих кумиров, она целый месяц ходила с мечтательным выражением лица, и коллеги то и дело подшучивали над ней. Спускаясь по серпантину от Босолей[3] к Монте-Карло, Жан-Лу принялся отстукивал ритм то левой ногой, то рукой, лежащей на руле, вторя Боно, который своим печальным с хрипотцой голосом пел о человеке, пришедшем in the name of love.[4] В воздухе ощущалась близость лета -- он был напоен особым ароматом приморских городов, -- солоновато-горьким запахом пиний, розмарина. Большие обещания, высокие ставки. Те не выполнены, эти проиграны. Море, пинии, розмарин и все краски лета останутся здесь еще долго и после того, как не станет и его самого, и многих других людей, как и он задыхающихся тут от жары, как впрочем и повсюду. Но пока что он едет в открытой машине, нисколько не страдая от зноя, ветер ворошит волосы, и в душе у него тоже свои добрые намерения и свои неплохие жизненные ставки. В мире существовало кое-что и похуже. Несмотря на позднее время, других машин дороге не было. Зажав окурок в пальцах, Жан-Лу щелчком выбросил его в окно и, наблюдая в зеркало заднего вида пламенеющую траекторию, увидел, как огонек, упав на асфальт, рассыпался крохотными искорками. Последнюю затяжку тоже унес ветер. Жан-Лу спустился с холма и немного помедлил, думая, как лучше добраться до порта. У развилки он решил ехать к центру города и свернул на Итальянский бульвар. Туристы уже начали заполнять Княжество Монако. Только что завершился этап "Формулы-1" -- "Гран-при Монако", -- и это стало как бы сигналом к началу летнего сезона. Отныне и впредь все дни, вечера и ночи на этом побережье будет постоянно царить оживленная круговерть актеров и зрителей. Одни, с высокомерием и скукой на лицах, будут перемещаться в лимузинах с персональным водителем, другие, восторженные, взмокшие от пота, -- в малолитражках. Это будут те же люди, что стоят сейчас у витрин, огни которых отражаются в их глазах. Те, кто соображает, как найти свободную минутку, чтобы заехать сюда и купить вон тот пиджак, и те, кто ломает голову, где раздобыть денег. Это полярные категории людей, такие же противоположные, как белое и черное, между которыми пролегает невообразимая гамма всех оттенков серого. Кто-то из них живет с единственной целью -- пускать, как говорится, пыль в глаза, а кто-то в прямом смысле слова пытается спастись от пыли настоящей. Жан-Лу подумал, что жизненные приоритеты в общем-то довольно просты и неизменны, и мало где еще на свете можно так же легко разложить их по полочкам, как здесь. Охота за деньгами на первом месте. Одни их имеют, другие хотят иметь. Все просто. Избитая истина становится таковой из-за толики правды, скрывающейся в ней. Возможно, деньги и не приносят счастья, но в ожидании его это неплохой способ провести время. Так думают все. В нагрудном кармане зазвонил мобильник. Жан-Лу достал его и ответил, даже не взглянув на дисплей, поскольку отлично знал, кому он нужен. Слова Лорана Бедона, режиссера и автора "Голосов", передачи, которую Жан-Лу вел каждую ночь на "Радио Монте-Карло", донеслись до него вместе с дуновением воздуха в микрофоне. -- Ну, как, ты собираешься почтить нас сегодня вечером своим присутствием, или мы должны справиться без нашей звезды? -- Привет, Лоран. Еду, еду. -- Ладно. Ты ведь знаешь, что если диджеев нет в студии по меньшей мере за час до эфира, у Роберта тут же начинает барахлить кардиостимулятор. И задница дымятся. -- Как? И она тоже? Ему что, курева не хватает? -- Похоже на то. С Итальянского бульвара Жан-Лу выехал на бульвар де Мулен. Освещенные витрины по обеим сторонам улицы засверкали морем обещаний, подмигивая, словно дорогие проститутки. Как и с ними, нужно было всего лишь иметь немного денег, чтобы приобрести... Разговору помешал тонкий свист в телефоне -- помеха из-за радиоволн. Жан-Лу перенес аппарат к другому уху, и свист прекратился, будто послужив условным сигналом. Лоран сменил тон. -- Ладно, кроме шуток, поторопись. У меня тут была пара... -- Подожди минутку. Полиция, -- прервал его Жан-Лу. Он поспешно опустил руку с мобильником, изобразил на своем лице предельную наглость, подъехав к светофору на перекрестке авеню де ла Мадон и остановился в левом ряду, ожидая зеленого света. Полицейский на углу строго следил, чтобы сидевшие за рулем неукоснительно выполняли указания его светящегося коллеги. Жан-Лу понадеялся, что успел спрятать мобильник, и тот ничего не заметил. В Монте-Карло крайне строго следили за тем, чтобы водители не пользовались телефоном во время движения. И сейчас ему вовсе не хотелось терять время на разговоры с неумолимым княжеским блюстителем порядка. Когда загорелся зеленый, Жан-Лу свернул налево и проехал мимо подозрительно смотревшего на него полицейского, который проводил взглядом его "мерседес", пока он не исчез на спуске к отелю "Метрополь". Поняв, что его уже не достать, Жан-Лу снова поднес телефон к уху. -- Опасность миновала. Извини, Лоран. Так что ты говорил? -- Я говорил, что у меня появилась пара идей, весьма достойных похвалы, и хотелось бы обсудить их с тобой до выхода в эфир. Поторопись. -- Насколько достойных? Как тридцать три или двадцать семь? -- Пошел ты в задницу, сквалыжник! -- Обидевшись, Лоран тотчас с иронией отразил удар. -- Как там говорил кто-то: мне нужны не советы, мне нужны адреса. -- Перестань болтать глупости и поторопись лучше. -- Указание получено. Уже въезжаю в туннель, -- солгал Жан-Лу. Лоран выключил телефон, и Жан-Лу улыбнулся. Лоран всякий раз называл свои идеи именно так -- весьма достойными похвалы. Отдавая кесарю кесарево, Жан-Лу должен был с этим согласиться, однако с такой же уверенностью Лоран, на свою беду, называл и числа, которые, как ему казалось, должны были выпасть в рулетке. Только они почти никогда не выпадали. На перекрестке Жан-Лу свернул налево к спуску на авеню де Спелюг и увидел справа огни площади, где друг против друга стояли по обе стороны "Казино", вытянувшись, словно часовые, "Отель де Пари" и "Кафе де Пари". Временное ограждение и передвижные трибуны, установленные здесь по случаю Гран-при, разобрали весьма быстро. Ничто не должно было долго омрачать языческую святость этого места, целиком и полностью посвященного культу игры, денег и броских эффектов. Он миновал площадь Казино и не спеша поехал по дороге, по которой всего несколько дней назад с бешеной скоростью летали "феррари", "уильямсы" и "макларены". За поворотом Портье[5] в лицо ему пахнул свежий морской ветер, впереди показались желтые огни туннеля. Жан-Лу ощутил прохладу, окунувшись в этот ненатуральный свет, при котором все краски обезличивались. На другом конце туннеля открылась яркая россыпь огней порта -- всю его акваторию заполняли всевозможные плавучие средства общей стоимостью, по всей вероятности, в добрую сотню миллионов евро, не меньше. А на утесе слева над портом возвышался окутанный мягким светом княжеский замок, оберегая сон князя и его семьи. Хотя Жан-Лу и привык к этой панораме, она все равно не оставляла его равнодушным. Он понимал, что у какого-нибудь жителя Осаки, или Остина либо Йоханнесбурга дух захватит при виде подобного зрелища. Можно считать, он уже был на месте. Миновал порт с его бассейнами, где работы по снятию ограждений велись не так спешно, проехал по всей рю Раскас, свернул налево на подземную трехэтажную стоянку возле здания "Радио Монте-Карло". Он поставил машину на ближайшее свободное место и поднялся наверх. Из открытых дверей расположенного по соседству "Старз-энд-барз" доносилась музыка. Это место притягивало всех любителей ночной жизни Монако -- видеоклуб, где можно было выпить пива или отведать какое-нибудь мексиканско-техасское блюдо в ожидании позднего часа, когда все разбредутся по дискотекам и злачным местам побережья. Во внушительном здании, фасад которого смотрел на набережную Антуана Первого с другой стороны порта, кроме "Радио Монте-Карло" помещалась еще множество разных учреждений: рестораны, торговые представительства судостроительных фирм, галереи живописи, телестудии. У стеклянной двери Жан-Лу позвонил по видеодомофону, подставив один глаз прямо под объектив. Голос Ракели, секретарши, прозвучал настолько грозно, насколько она была на это способна: -- Кто там? -- Добрый вечер, я -- месье Око-за-Око. Откройте мне, пожалуйста. Я надел контактные линзы, и сканер не считывает сетчатку глаза. Он немного отступил, чтобы девушка его узнала. Из динамика послышался приглушенный смех, потом снисходительное приглашение: -- Поднимайся, месье Око-за-Око... Раздался щелчок, и дверь открылась. Когда Жан-Лу поднялся на четвертый этаж и створки лифта раздвинулась, он увидел полное лицо Пьеро, стоявшего на площадке со стопкой компакт-дисков в руках. Пьеро считали на радиостанции своего рода талисманом. Несмотря на двадцать два года, мозг его оставался недоразвитым, как у ребенка. Он был ниже среднего роста, лицо круглое, волосы упрямо торчат во все стороны, словно листья ананаса. Пьеро был самым неподкупным существом на свете. Он обладал даром, каким отмечены лишь некоторые бесхитростные натуры, -- невольно, с первого же взгляда внушать симпатию, и сам питал симпатию только к тому, кто, по его мнению, ее заслуживал. Пьеро обожал музыку, и когда начинал говорить о ней, его мозг, не способный к самыми простыми умозаключениями, вдруг обретал несомненную склонность к анализу. Пьеро обладал поистине компьютерной памятью в том, что касалось безграничного архива записей на радио и музыки вообще. Стоило лишь назвать ему какое-нибудь имя или напеть мелодию, как он пулей уносился в архив и тотчас возвращался с нужной пластинкой или диском. Из-за сходства с героем известного фильма его окрестили на радио Мальчиком дождя. -- Привет, Жан-Лу. -- Пьеро? Что ты здесь делаешь так поздно? -- Мама сегодня вечером работает, господа устраивают прием. Она приедет за мной, когда уже немного потом. Жан-Лу улыбнулся про себя. У Пьеро был свой особый язык, и наивные ошибки при абсолютном простодушии делали его речь весьма оригинальной. Мать, которая должна была приехать за ним, когда уже немного потом, служила домработницей в одной итальянской семье, жившей в Монте-Карло, и тем зарабатывала на жизнь. Они познакомились года два назад у входа в радиостудию. Жан-Лу почти не обратил внимания на странную пару, но женщина подошла ближе и робко обратилась к нему с видом человека, который постоянно извиняется за свое присутствие в этом мире. Он понял, что эти двое ждут именно его. -- Простите, не вы ли Жан-Лу Вердье? -- Да, мадам. Чем могу помочь? -- Вы уж извините за беспокойство, но не могли бы вы дать автограф моему сыну? Пьеро все время слушает радио, и вы самый любимый его диджей. Жан-Лу окинул взглядом ее поношенную одежду, волосы, поседевшие, похоже, раньше времени. Ей было, наверное, много меньше лет, чем можно было дать. Он улыбнулся. -- Конечно, мадам. Думаю, это самое меньшее, что я могу сделать для такого преданного слушателя. Он взял протянутые ему лист бумаги и ручку, тут подошел поближе Пьеро. -- А ты такой же. Жан-Лу растерялся. -- Такой же, как что? -- Такой же, как по радио. Жан-Лу в недоумении посмотрел на женщину. Она опустила глаза и тихо произнесла: -- Знаете, мой сын... Как бы это сказать... Она замолчала, будто не решалась произнести нужное слово. Жан-Лу внимательно посмотрел на Пьеро и, поняв по его лицу, что она имеет в виду, проникся сочувствием к обоим. Такой же, как по радио... Жан-Лу догадался, что хотел сказать юноша: он, Жан-Лу, оказался точно таким, каким тот представлял его себе, слушая радио. Тут Пьеро улыбнулся, и все вокруг словно осветилось. Жан-Лу невольно проникся к этому странному юноше живейшей симпатией. -- Хорошо, молодой человек, сегодня для тебя удачный день. Я с удовольствием дам автограф. Подержи, пожалуйста, это. Он протянул юноше пачку бумаг и открыток, и пока расписывался, Пьеро скользнул взглядом по первой странице, оказавшейся у него в руках, и с удовлетворением посмотрел на Жан-Лу: -- Ночь трех собак, -- спокойно произнес он негромким голосом. -- Что? -- "Three Dog Night", -- пояснил он со своим неподражаемым английским произношением. -- Ответ на первый вопрос. А на второй -- Алан Олсворт и Олли Олсолл. На первой странице был напечатан музыкальный вопросник для дневной передачи. Победителей конкурса ожидали призы. Жан-Лу составил его всего несколько часов назад. Первый вопрос был такой: "Какая группа семидесятых годов исполняла песню "Joy to the World"", а второй: "Назовите имена гитаристов группы Tempest". Пьеро правильно ответил на оба. Жан-Лу с изумлением посмотрел на его мать. Женщина сникла еще больше, словно прося извинения и за это. -- Пьеро очень любит музыку. Его послушать, так вместо хлеба я должна покупать одни пластинки. Он... он... Ну, вот такой, какой есть, но когда дело касается музыки, он помнит очень многое из того, что читал и слушал по радио. Жан-Лу указал на лист у юноши в руке. -- А на другие вопросы тоже сможешь ответить, Пьеро? Пьеро, пробежав список глазами, без промедления отщелкал все пятнадцать ответов. А вопросы были не из простых. Жан-Лу побледнел. -- Знаете, мадам, это гораздо больше, нежели помнить очень многое. Ваш сын -- настоящая энциклопедия. Он с улыбкой забрал у Пьеро бумаги и, указав на здание, откуда велись передачи, спросил: -- Хочешь побывать на радио, посмотреть, откуда мы передаем музыку? Жан-Лу провел Пьеро по студиям, показал комнату, где создавались программы, которые тот слушал дома, угостил кока-колой. Пьеро, как зачарованный, оглядывал все вокруг такими же восторженными глазами, какими смотрела на сына мать. Но когда он вошел в архив, в полуподвал, окунувшись в море дисков и виниловых пластинок, лицо его осветилось, словно у блаженной души у входа в рай. Когда же на радио узнали его историю (отец бросил семью на произвол судьбы, как только выяснилось, что сын инвалид, оставив обоих в нищете), но самое главное, когда убедились, сколь обширны музыкальные познания юноши, то взяли его в штат. Мать не могла поверить. Теперь Пьеро было куда приткнуться, пока она была на работе, и он даже получал небольшую зарплату. Но самое главное -- он был счастлив. Обещания и ставки, подумал Жан-Лу. Иногда одни удается выполнить, другие -- выиграть. Может, на свете и есть что-то получше, но и это уже кое-что. Пьеро вошел в лифт. -- Только спущусь вниз, в комнату, отнесу диски и приду к тебе. И увижу твою передачу. "Комната" -- так по-своему он называл архив, а "увижу твою передачу" -- означало, что Пьеро будет сидеть в студии за стеклом, слушать передачу и с обожанием смотреть на Жан-Лу, своего лучшего друга, своего любимого кумира. -- Ладно, оставлю тебе место в первом ряду. Дверь скрыла улыбку Пьеро, что сияла куда ярче галогеновых ламп в лифте. Жан-Лу пересек площадку и набрал на панели код доступа. Сразу за дверью помещался длинный письменный стол. Здесь трудилась Ракель, выполняя обязанности одновременно распорядителя и секретаря. Стройная, темноволосая, с худым, но миловидным лицом, умеющая держаться на высоте в любой ситуации, она нацелила ему в грудь указательный палец. -- Рискуешь. Когда-нибудь, вот увидишь, оставлю тебя на улице. Жан-Лу приблизился и отвел палец в сторону, словно дуло заряженного пистолета. -- Тебе никогда не говорили, что нельзя целиться пальцем? А если он вдруг выстрелит? Скажи-ка лучше, почему ты здесь так поздно? И Пьеро тут. Или может, отмечается какой-нибудь праздник, а мне ничего не сказали? -- Никакого праздника, обычная сверхурочная работа. И только из-за тебя, потому что ты срываешь встречу и вынуждаешь нас трудиться, как говорят русские, по-стахановски. Она кивнула на дверь. -- Иди к боссу, есть новости. -- Хорошие? Плохие? Так себе? Решился наконец попросить моей руки? -- Хочет поговорить с тобой. Он в кабинете президента, -- улыбнулась Ракель, уклонившись от ответа. Жан-Лу двинулся дальше, шаги его заглушал ковролин, голубой с усыпанный мелкими коронами кремового цвета. Остановившись у последней двери справа, он постучал и открыл ее, не ожидая приглашения. Босс сидел за письменным столом и, надо ли пояснять, говорил по телефону. К этому часу кабинет его из-за табачного дыма выглядел каким-то таинственным логовом, где душа сигареты в руке, встречалась с душами бесчисленных сигарет, выкуренных ранее. Директор "Радио Монте-Карло" был единственным известным Жан-Лу человеком, курившим эти зловонные русские сигареты с длинным пустотелым фильтром. Роберт жестом предложил сесть. Жан-Лу опустился в черное кожаное кресло напротив письменного стола, и пока босс заканчивал разговор и закрывал "моторолу", отмахивался от дыма. -- Мы что же, хотим превратить кабинет в прибежище для тех, кто тоскует по туману? По Лондону или смерти? Вернее -- по Лондону и смерти? А известно ли президенту, что здесь творится в его отсутствие? В случае чего, у меня хватит материала, чтобы шантажировать тебя до конца твоих дней. "Радио Монте-Карло" -- радиостанция Княжества Монако, ведущая передачи на итальянском языке, принадлежала крупной итальянской компании со штаб-квартирой в Милане, которая управляла целым пулом частных радиостанций. Здесь же, в Монако, руководство было целиком возложено на Бикжало, а президент компании появлялся тут лишь по случаю важных совещаний. -- Ты негодяй, Жан-Лу. Гадкий негодяй, к тому же слабак. -- Не понимаю, как ты можешь курить такую дрянь. Это уже не дым, а нервно-паралитический газ. И мы, даже не замечая, общаемся с твоим призраком? Юмор Жан-Лу, как и табачный дым, нисколько не действовал на Роберта -- он оставался невозмутимым и неуязвимым. -- Оставь свои дамские комментарии. Ведь не ради твоих жалких шуток по поводу моих сигарет я жду здесь, пока твоя драгоценная задница опуститься в кресло. И обрати внимание -- я говорю "драгоценная", потому что всем известно, чем думаешь... Обмен подобными остротами входил в давний ритуал, и тем не менее Жан-Лу был весьма далек от мысли, что они могут называться друзьями. За едким юмором скрывалась невозможность понять истинную сущность Роберта Бикжало. Наверное, это умный человек, но определенно еще и хитрый. Умный человек порой дает миру намного больше, чем получает, а хитрый старается взять как можно больше, а дать взамен минимум. Жан-Лу хорошо знал, по каким правилам танцуют в мире вообще и на радио тем более: он был диджеем, который вел "Голоса", передачу имевшую огромный успех, а расположение таких людей, как Бикжало, зависело исключительно от количества слушателей. -- Мне хотелось только высказать все, что я думаю о тебе и о твоей передаче, прежде чем безжалостно вышвырнуть тебя на мостовую... Бикжало откинулся на спинку кресла и притушил, наконец, папиросу в пепельнице, полной трупов. Выдержал паузу, как при игре в покер. Потом заговорил тоном человека, который восклицает "Есть!", выкладывая покер на игорный стол. -- Сегодня был звонок по поводу твоей программы. Звонил человек, близкий к княжеской фамилии. Не спрашивай, кто, ибо могу назвать тебе только грех, но не грешника... Тон директора внезапно изменился. Улыбка до ушей просияла на его лице, как только он оказался на королевской лестнице. -- Князь лично выразил свое удовлетворение по поводу успеха передачи! Жан-Лу поднялся с кресла с точно такой же улыбкой, пожал протянутую ему руку и снова сел. Бикжало продолжил свой полет на крыльях восторга. -- Монте-Карло все всегда считали раем для тех, кто устал платить налоги. В последнее время, учитывая неприятности, какие произошли в Америке, и практически повсеместный экономический кризис, наш образ несколько поблек... Бикжало произнес "наш" как любезную уступку миру, но выглядел при этом как человек, который мало причастен к чужим проблемам. Он достал из пачки новую папироску, смял пальцами фильтр, взял со стола зажигалку и закурил. -- Еще несколько лет назад в это время года на площади Казино собиралось две тысячи человек. Теперь же в иные вечера там пусто, как похмельным утром, что, конечно же, не может не пугать. Обращаясь к социальным проблемам, ты сумел поднять "Голоса" на новую высоту. Теперь многие считают, что в Монте-Карло возможно не только отдыхать, но и решать какие-то проблемы, можно позвонить и попросить о помощи. И для радио, не скрою, это оказалось большой удачей. На горизонте появилась уйма спонсоров, так что сам можешь судить, насколько велик успех программы. Жан-Лу невольно приподнял бровь и улыбнулся. Роберт был менеджером, и для него успех в конечном счете означал возможность облегченно вздохнуть и порадоваться при подведении баланса. Времена героев, когда на радио работали Йоселин и Ауанагана и Герберт Пагани, если упомянуть лишь самых ярких, прошли. Настали времена бухгалтеров. -- Надо сказать, что мы действительно молодцы. Особенно ты. Мало того, что нашел убедительную форму передачи и сумел развить ее, ты можешь вести ее на двух языках одновременно -- по-французски и по-итальянски. Это и обеспечивает успех в первую очередь. Я же только сделал свою работу... Легким жестом Бикжало обозначил отнюдь не свойственную ему скромность. Так или иначе, он имел в виду свою тонкую интуицию менеджера. Успех программы и талант ее двуязычного ведущего подсказали ему ход, который он провел с искусством опытного дипломата. Опираясь на приобретенную репутацию, он создал нечто вроде совместного предприятия с парижской "Европа-2", чьи программы были очень похожи на передачи "Радио Монте-Карло". И теперь "Голоса" выходили на волне, покрывавшей немалую часть итальянской и французской территории. Роберт Бикжало положил ноги на стол и выпустил дым в потолок. Жан-Лу подумал, что подобная поза выглядит весьма аллегорично, но президент скорее всего был бы иного мнения. Бикжало между тем торжествовал: -- В конце июня тут состоится вручение премий. До меня дошли слухи, что они думают пригласить тебя ведущим. А еще ожидается фестиваль кино и телевидения. Растешь, Жан-Лу. Многие на твоем месте оказались бы в немалом затруднении при переходе на видео. При твоей-то внешности, да если к тому же сумеешь хорошо повести партию... Боюсь, радио и телевидение скоро будут весьма серьезно бороться за тебя. Жан-Лу улыбнулся и, взглянув на часы, поднялся. -- Думаю, Лорану, напротив, уже сейчас приходится сражаться со своей печенью. Мы ведь еще не переговорили с ним, а надо пройтись по всей программе сегодняшнего вечера. -- Скажи этому горе-режиссеру, что его ждет та же мостовая, что и тебя. Жан-Лу направился к двери, но Роберт остановил его. Он сидел в кресле и, покачиваясь, смотрел на Жан-Лу, словно кот Сильвестр из мультфильма, которому удалось, наконец, съесть канарейку. -- Само собой, что если всю эту телевизионную тягомотину доведут до конца, твоим менеджером буду я... Жан-Лу подумал, что Бикжало уж слишком много берет на себя, и решил, что дорого продаст свою шкуру. -- Я мучился, терпя некий процент дыма от твоих папирос. Тебе, чтобы получить проценты с моих денег, придется помучиться по крайней мере столько же. Когда он закрывал за собой дверь, Роберт Бикжало с мечтательным видом смотрел в потолок. У Жан-Лу создалось впечатление, будто босс уже считает еще не заработанные деньги.

    2

Стоя у окна в студии, Жан-Лу смотрел на город, на игру огней, отражавшихся в спокойных водах порта. Над гаванью возвышалась, вытянувшись, словно на посту, окутанная мраком вершина Ажель, а над ней горели красные сигнальные огни радиопередатчика, позволявшего транслировать программы на Италию. За спиной прозвучал из динамика голос Лорана: -- Пауза окончилась, поехали дальше. Жан-Лу отошел от окна и, сев к микрофону, надел наушники. Лоран показал из-за стекла режиссерской аппаратной раскрытую ладонь, давая понять, что до конца спортивной рекламы осталось пять секунд. Лоран выдал в эфир короткую музыкальную заставку "Голосов", обозначив тем самым, что передача продолжается. До сих пор шла совершенно спокойная программа, местами даже весьма развлекательная, без неприятных заминок, какие случаются порой. -- С вами снова Жан-Лу Вердье. Вы снова слушаете "Голоса" на "Радио Монте-Карло", и мы надеемся, что этой прекрасной майской ночью нет никого, кто нуждался бы в нашей помощи, и всем нужна только наша музыка. Мне сообщают, что есть звонок. И в самом деле, подтверждая его слова, перед ним загорелась красная лампочка. Жан-Лу оперся локтями на стол и обратился к микрофону: -- Алло? Послышались короткие щелчки, и наступила тишина. Он вопросительно посмотрел на Лорана. Режиссер пожал плечами, давая понять, что он тут не при чем. -- Да. Алло? Наконец из эфира долетел ответ, отчетливо слышный всем -- и тем, кто находился в аппаратной, и тем, кто слушал приемники. С этого момента мрак надолго станет еще мрачнее, и понадобится очень много шума, чтобы взорвать тишину, которая наступит потом. -- Привет, Жан-Лу. Было что-то неестественное в звуке этого голоса. Казалось, он доносился из какого-то рупора и был чересчур ровным, лишенным всякого выражения и чувства. Слова будто вторили некоему приглушенному эхо, словно где-то очень далеко взлетал самолет. Жан-Лу опять вопросительно взглянул на Лорана, и тот пальцем начертил ему в воздухе небольшие круги, давая понять, что помехи зависят только от связи. -- Привет. Кто ты? На другом конце провода молчали. Потом прошелестел ответ с таким же неестественным искажением: -- Это не имеет значения. Я -- некто и никто. -- Твой голос звучит не совсем ясно, тебя плохо слышно. Откуда звонишь? В ответ -- молчание. Затем снова донесся далекий звук улетающего самолета, и собеседник повторил: -- Это тоже не имеет значения. Важно только одно -- настало время нам с тобой поговорить, даже если после нашего разговора ни ты, ни я уже не будем прежними. -- В каком смысле? -- Я вскоре стану человеком, которого будут преследовать, а ты окажешься на стороне ищеек, которые начнут с лаем гонятся за тенью. И это досадно, потому что сейчас, именно сейчас, мы с тобой одинаковы, мы с тобой одно и то же. -- В чем же мы одинаковы? -- Для всего мира каждый из нас -- лишь голос без лица, голос, который можно слушать с закрытыми глазами, представляя себе кого угодно. Там, на улице, полно людей, озабоченных тем, как бы приобрести лицо, непохожее на другие, которое можно было бы с гордостью показывать и ни о чем больше не беспокоиться. Пришла пора выйти и посмотреть, что за всем этим стоит... -- Не понимаю, что ты хочешь сказать. И снова молчание, настолько долгое, что казалось, будто связь прервалась. Потом опять зазвучал голос, говоривший словно бы улыбался. -- Поймешь, со временем. -- Не совсем понимаю, о чем ты. Он опять замолчал, на этот раз ненадолго, казалось, подыскивал нужные слова. -- Не ломай голову. Иногда мне и самому трудно понять. -- Тогда почему звонишь? Почему разговариваешь со мной? -- Потому что я одинок. Жан-Лу опустил голову и стиснул ее руками. -- Ты говоришь так, будто находишься в заключении. -- Мы все пребываем в заключении. Свою тюрьму я построил себе сам, но это не значит, что из нее легче выйти. -- Сочувствую тебе. Мне кажется, я догадываюсь: ты не любишь людей. -- А ты любишь? -- Не всегда. Иногда пытаюсь понять их, а если не удается, стараюсь хотя бы не судить. -- И в этом мы тоже одинаковы. Единственное различие -- ты после нашего разговора можешь почувствовать себя усталым. Можешь отправиться домой и дать отдых своему мозгу, справиться со своим недомоганием. А я -- нет. Я не могу уснуть по ночам, потому что моя боль не затихает никогда. -- И что же ты делаешь по ночам, чтобы справиться со своей болью? Ответ прозвучал не сразу. Он словно проявился из тишины. . -- Я убиваю... -- Как это пони... Голос Жан-Лу прервала музыка, донесшаяся из колонок. Певучая, печальная, волнующая мелодия после его слов звучала еще и грозно. Она была слышна всего секунд десять, а потом умолкла так же внезапно, как возникла. В напряженной тишине, последовавшей затем, все услышали резкий щелчок: связь прервалась. Жан-Лу вскинул голову и посмотрел на окружающих. Шелестел кондиционер, но мысли у всех словно заледенели, и показалось, как если бы все сразу обернулись к окну и увидели пламенеющее зарево над Содомом и Гоморрой. Передачу кое-как удалось дотянуть до музыкальной заставки. Слушатели больше не звонили. Вернее, после странного разговора коммутатор едва не раскалился от множества звонков, но ни один из них не был выдан в эфир. Жан-Лу снял наушники и положил их на стол рядом с микрофоном. Он заметил, что в этот вечер, несмотря на кондиционер, волосы у него оказались влажными, как после легкой пробежки. Ни ты, ни я уже не будем прежними... Все остальное время Жан-Лу только ставил диски, долго распространяясь по поводу странного сходства Тома Уэйтса и итальянца Паоло Конте[6] -- оба совершенно нетипичных как исполнители и чрезвычайно выразительных как авторы, -- затем перевел и прокомментировал тексты двух их песен. К счастью, на радио были разные другие способы выйти из трудного положения в неудачные вечера, а этот, несомненно, выдался именно таким. В запасе имелось несколько телефонных номеров, по которым всегда можно было позвонить знакомым артистам и попросить их принять участие в передаче, если она почему-либо не складывалась. На этот раз тоже обратились к ним, и четверть часа слушали в их исполнении стихи и юмористические истории Франсиса Кабреля.[7] Дверь в студию приоткрылась, и показалась голова Лорана. -- Все в порядке? Жан-Лу посмотрел на него, словно не видя. -- Да, все в порядке. Он поднялся, и они вместе вышли из студии, встретив растерянные взгляды Барбары и Жака, звукорежиссера. Девушка была в голубой кофточке, и Жан-Лу заметил расплывшиеся под мышками темные пятна пота. -- С ума сойти, сколько было звонков. Двое спрашивали, не детектив ли это и когда будет продолжение, еще по меньшей мере человек двадцать возмущались недостойными методами привлечения слушателей. Директор тоже звонил и уже прилетел сюда, словно орел. Ждет нас в кабинете президента. Он тоже нагрянул и поинтересовался, не сошли ли мы с ума. Похоже, ему сразу позвонил кто-то их спонсоров, и не думаю, чтобы с поздравлениями. Жан-Лу представил кабинет еще более прокуренным, если такое вообще возможно, и объяснение с Бикжало, куда менее восторженное, чем разговор до передачи. -- Почему коммутатор пропустил этот звонок? -- Пусть меня разразит гром, если я понимаю, что произошло. Ракель говорит, что звонок не проходил через нее. Она не может объяснить, каким образом он попал прямо в эфирную студию. Тут должен быть какой-то контакт или... Откуда мне знать, что там творится. По мне, так виноват новый электронный коммутатор, он явно начинает войну за независимость. Вот увидишь, в один прекрасный день нам всем придется сражаться с такими же машинами, как в "Терминаторе".[8] Они вышли из режиссерской аппаратной и направились в кабинет Бикжало, не решаясь взглянуть друга на друга. Между ними стояли эти два слова. Я убиваю... В полной растерянности прошли мимо компьютеров. Тревожное звучание этого голоса, казалось, все еще витало тут. -- А музыка в конце? Мне кажется, я знаю ее... -- Я тоже. Если не ошибаюсь, фонограмма какого-то фильма. По-моему, это "Мужчина и женщина", старый фильм Лелуша[9], года шестьдесят шестого года или пораньше. -- И что это означает? -- Ты меня спрашиваешь? Жан-Лу, казалось, растерялся. Они столкнулись с чем-то совершенно новым -- такого еще никогда не было в их работе. Прежде всего в эмоциональном плане. -- Что ты об этом думаешь? -- Глупости все это. Лоран сопроводил свои слова небрежным жестом, казалось, из желания убедить скорее самого себя, нежели Жан-Лу. -- Ты так считаешь? -- Ну, конечно, если не принимать во внимание коммутатор, то это просто гадкая шутка какого-то придурка. Они остановились у двери в кабинет Бикжало, и Жан-Лу взялся за ручку. Тут они посмотрели друг на друга. Лоран завершил свою мысль: -- Всего-навсего странный случай. Можно рассказать о нем в спортклубе, и все посмеются. Тем не менее по лицу его было видно, что он не так уж уверен в собственных словах. Жан-Лу толкнул дверь и, входя в кабинет начальника полиции, задумался: звонок этот -- обещание или ставка?

    3

Йохан Вельдер включил электрическую лебедку и держал кнопку, пока цепь не опустилась на самое дно. Убедившись, что "Вечность" встала на якорь, он выключил мотор. Яхта -- великолепная, двухмачтовая, длиной в двадцать два метра, построенная по чертежам его друга Майка Фарра на верфях в Бенето, -- начала медленно разворачиваться. Движимая легким бризом со стороны берега, она встала по течению, носом в открытое море. Эриджейн, наблюдавшая, как спускается якорь, легко прошла по палубе к мостику, придерживаясь за поручни из-за легкой качки. Йохан смотрел на нее, прищурившись, и в тысячный раз восхищался ее стройной спортивной, чуть грубоватой фигурой. Глядя на крепкое тело Эриджейн, он ощутил жар где-то у солнечного сплетения, почувствовал, как возникает, подобно тихой боли, желание, и с благодарностью подумал о судьбе, сотворившей эту женщину столь близкой к совершенству -- так, словно он сам задумал ее и создал. Йохан еще не решился сказать ей, что любит ее. Эриджейн подошла к штурвалу, возле которого он стоял, обвила Йохана руками за шею и звонко поцеловала в щеку. Он ощутил теплое дыхание и запах ее тела и снова подумал, что нет в мире нет лучшего аромата. В нем сочетались морская свежесть и что-то еще, что предстояло постепенно познать. Улыбка Эриджейн сияла в контражуре заката, и Йохан скорее представил, нежели увидел, отражение, блеснувшее в ее глазах. -- Я, пожалуй, спущусь и приму душ. Потом, если хочешь, прими и ты, а если после душа пожелаешь еще и сбрить бороду, то я, может быть, соглашусь на любое предложение, как провести время после ужина... Йохан ответил ей улыбкой и столь же понимающим взглядом, и провел рукой по щеке, поросшей двухдневной щетиной. -- Странно, я думал, вам, женщинам, нравятся несколько обросшие мужчины... Он пародировал афишу приключенческого фильма пятидесятых годов. -- Одной рукой он обнимает вас, а другой ведет свою лодку к горизонту. Эриджейн подыграла Йохану, высвободилась из объятия и направилась на нижнюю палубу, двигаясь, как звезда немого кино. -- Мне совсем нетрудно представить себе это путешествие к горизонту вместе с тобой, мой герой, но вряд ли что-то изменится, если ты не обдерешь мне щеки. Она исчезла за порогом, словно актриса со сцены после эффектной реплики. -- Эриджейн Паркер, твои противники думают, будто ты шахматистка, но только я знаю, кто ты на самом деле... Эриджейн на мгновение с любопытством выглянула из-за двери. -- Кто же? -- Самый прекрасный клоун, какого я когда-либо видел. -- Конечно! Я потому так хорошо играю в шахматы, что отношусь к ним совершенно несерьезно. И она опять исчезла. Йохан увидел, что внизу зажегся свет, и вскоре услышал шум воды в душе. Улыбка не сходила с его лица. Они познакомились несколько месяцев назад, когда по случаю Гран-при Бразилии Йохана пригласили на прием, устроенный спонсором соревнований -- транснациональной компанией по производству спортивной одежды. Обычно он старался уклоняться от подобных обязанностей, особенно перед соревнованиями, но на этот раз был благотворительный светский раут со сборами в пользу ЮНИСЕФ[10], так что отказаться было неудобно. Он бродил без особого удовольствия по заполненным людьми гостиным, в превосходного покроя смокинге -- сразу видно, что сшит на заказ, а не взят напрокат. В руках он держал бокал с недопитым шампанским, и явно скучал. -- Вы всегда так весело развлекаетесь или сегодня особенно стараетесь? Он обернулся на голос и увидел перед собой улыбку и зеленые глаза Эриджейн. На ней был мужской смокинг с расстегнутой рубашкой, без классической "бабочки", и белые теннисные туфли. Такой наряд и коротко постриженные черные волосы делали ее похожей на очаровательную копию Питера Пэна.[11] Он не раз встречал ее фотографию в газетах и сразу же узнал Эриджейн Паркер, странную девушку из Бостона, известную своими выступлениями на самых крупных чемпионатах мира по шахматам. Она обратилась к нему по-немецки, Йохан ответил на том же языке. -- Мне предложили в качестве альтернативы расстрел, но так как в конце недели у меня важные дела, я вынужден был принять это приглашение... Он кивнул в сторону гостиной, заполненной публикой. Улыбка и веселое лицо девушки подтверждали: экзамен он выдержал. Она протянула ему руку. -- Эриджейн Паркер. -- Йохан Вельдер. Он со значением пожал ее ладонь и тотчас понял, что этот жест имеет особое значение и что глаза их, встретившись, уже ведут разговор не переводимый в слова. Они вышли на открытый воздух, на просторную террасу, словно повисшую среди молчаливого дыхания бразильской ночи. -- Как случилось, что вы так хорошо говорите по-немецки? -- Вторая жена моего отца, она же случайно и моя мать, родом из Берлина. К счастью, она оставалась замужем довольно долго, чтобы обучить меня этому языку. -- Почему обладательница такой красивой головки часами склоняет ее над шахматной доской? Эриджейн подняла бровь и парировала вопросом: -- Почему мужчина с такой интересной головой, прячет ее в горшке, который вы, гонщики, называете шлемом? Тут подошел Леон Уриц, представитель ЮНИСЕФ, организатор праздника, и попросил Йохана пройти в большой зал. Йохан неохотно покинул Эриджейн и последовал за ним, решив как можно скорее ответить на поставленный вопрос. У дверей зала он обернулся и посмотрел на девушку. Она стояла у балюстрады и смотрела на него с улыбкой, держа одну руку в кармане, а другую, с бокалом шампанского, протянув в его сторону, словно чокаясь. На другой день после тренировок, какие обычно проходят по четвергам, Йохан отправился повидать Эриджейн на шахматном турнире. Его появление вызвало немалое оживление публики и журналистов. Было очевидно, что присутствие Йохана Вельдера, дважды чемпиона мира в "Формуле-1", на партии Эриджейн Паркер было отнюдь не случайно и несомненно далеким от его шахматных интересов, о которых ничего не было слышно раньше. Она сидела за шахматным столом, отгороженным деревянной стойкой от судей и публики, и услышав оживление в зале, повернулась, а когда увидела его, как бы не узнала и снова устремила взгляд на шахматную доску. Йохан любовался Эриджейн -- склонившись к доске, она сосредоточенно изучала позицию -- и подумал, как странно выглядит эта хрупкая женская фигура в зале, где обычно собираются только мужчины. И тут Эриджейн сделала несколько совершенно необъяснимых неверных ходов. Йохан ничего не понимал в шахматах, но догадался об этом по замечаниям болельщиков, заполнявших зал. Вдруг она поднялась, опрокинула своего короля в знак поражения, и ни на кого не глядя, опустив голову, направилась к двери в глубине зала. Йохан пытался догнать ее, но Эриджейн бесследно исчезла. Хронометрические испытания и другие заботы, связанные с началом соревнований, не позволили ему заняться дальнейшими поисками. И вдруг она появилась в боксе утром, сразу после брифинга пилотов, перед самым стартом на Гран-при. Он проверял, как механики после разминки выполнили его указания, и голос Эриджейн прозвучал так же неожиданно, как и при первой встрече. -- Что ж, должна сказать, комбинезон не так красит тебя, как смокинг, зато выглядит повеселее. Йохан обернулся, и она оказалась перед ним -- огромные, сияющие зеленые глаза. Волосы спрятаны под шапочку с логотипом какого-то спонсора. Легкая блузка, под которой угадывалась ничем не стесненная грудь, и пестрые "бермуды", какие носили почти все вокруг. На шее висел пропуск Фока[12] и темные очки на пластиковой тесемке. От неожиданности он настолько оторопел, что Альберто Регоза, его инженер по треку, даже пошутил: -- Эй, Йохан, закрой рот, а то шлем не застегнешь! Он приобнял Эриджейн за плечи и ответил сразу и ей, и другу: -- Ладно, пойдем отсюда. Я мог бы, конечно, познакомить тебя кое с кем, но нет смысла, потому что уже завтра ему придется искать себе другую работу, и мы его больше не увидим. Он вывел девушку из бокса, и в ответ на шутку инженера показал ему из-за спины поднятый вверх средний палец -- ведь тот нагло рассматривал ее красивые, обнаженные в коротких "бермудах" ноги. -- Честно говоря, в смокинге ты тоже выглядела весьма недурно, но так мне больше нравится. Девушки в брюках всегда вызывают некоторые подозрения. Они посмеялись. Эриджейн не имела ни малейшего представления об автомобильных гонках, и Йохан, громким голосом перекрывая шум двигателей, вкратце объяснил, кто есть кто и что есть что. Когда настало время старта, он посоветовал ей смотреть гонки из бокса. -- Думаю, мне пора уже надевать на голову горшок, как ты говоришь. Увидимся. Он помахал ей, препоручив Грете Рингерт, отвечающей в команде за связи с общественностью. Сел в болид и, пока механики пристегивали ремни, смотрел сквозь щель в шлеме на Эриджейн. Взгляды их встретились и вновь заговорили, и разговор этот взволновал его неизмеримо сильнее, нежели предстоящее соревнование. На оптимальную траекторию он вышел почти сразу, примерно после десяти кругов. Он хорошо стартовал, но потом, когда был на четвертой позиции, задняя подвеска -- слабое звено его машины -- внезапно отказала, и на крутом левом повороте его развернуло на сто восемьдесят градусов. Он крепко врезался в ограждение, отлетел на середину трека и несколько раз перевернулся на своем полуразбитом "Кловере". Сообщив по радио команде, что все в порядке, он пешком вернулся в бокс, но не нашел Эриджейн. Объяснив менеджеру команды и техникам причину происшествия, он отправился на поиски и обнаружил ее в моторном боксе рядом с Гретой, скромно удалившейся при его появлении. Эриджейн поднялась и обвила руками его шею. -- Я еще могу смириться с тем, что из-за твоего появления вылетела в полуфинале страшно важного турнира, но думаю, мне будет очень трудно терять частицу жизни каждый раз, когда ты будешь рисковать своей. А теперь можешь поцеловать меня, если хочешь... С этого дня они больше не расставались. Йохан закурил сигарету и остался сидеть в полумраке, глядя на береговые огни. Он поставил яхту недалеко от мыса Мартин, напротив французского городка Рокбрюн, чуть правее огромной голубой буквы "V" -- эмблемы гостиницы "Виста-палас-отель", построенной на вершине утеса. Слева сиял огнями Монте-Карло -- красивый и фальшивый, как зубной протез -- погруженный в море света, которого не заслуживал, и денег, которые ему не принадлежали. Минуло три дня после Гран-при Монако, восторженная толпа, собравшаяся в конце недели посмотреть на гонки, схлынула, и город быстро возвращался к обычной жизни. Там, где еще недавно царили гоночные машины с их немыслимой скоростью, движение вновь стало ленивым и правильным, под майским солнцем, в преддверии лета, которое уже никогда не будет таким, как прежде, -- ни для него, ни для других. Йохан Вельдер в свои тридцать четыре года чувствовал себя стариком и испытывал страх. Страх, привычный спутник пилота "Формулы-1", был хорошо знаком ему. Вот уже столько лет каждую субботу перед соревнованиями он ложился спать вместе с ним, и неважно, кто из женщин делил с ним постель. Он даже научился различать его запах в своих пропитанных потом комбинезонах, сохнущих в боксах. Он так долго нивелировал и одолевал этот страх, что в конце концов даже научился забывать о нем, когда надевал шлем, садясь в машину, пристегивая ремни безопасности, ожидая мощного выброса адреналина. Теперь все стало по-другому, теперь он боялся самого страха -- страха, который подменяет рассудок инстинктом, вынуждающим тебя снять ногу с акселератора мгновением раньше, чем нужно, и мгновением прежде необходимого искать педаль тормоза. Он боялся страха, который внезапно лишает тебя дара речи и общается с тобой только через хронометр, объясняя, сколь быстра секунда для обычного человека и насколько длинна она -- для пилота. Зазвонил мобильный телефон. Йохан был уверен, что выключил его, и хотел было сделать это сейчас, но все же ответил. -- Куда ты, черт возьми, запропастился? Голос Роланда Шатца, его менеджера, зазвучал в трубке подобно возгласу ведущего телевикторины с той, правда, разницей, что ведущие не злятся на участников передачи. Йохан ожидал этого звонка, но был совершенно не готов к нему. -- Да так, гуляю... -- уклончиво ответил он. -- Он, видите ли, гуляет! А ты знаешь, что тут творится? Он не знал, но вполне мог представить. В конце концов пилот, прохлопавший на последних поворотах уже практически выигранную гонку, всегда занимал много черного места на белых страницах спортивной печати во всем мире. Роланд даже не дал ему ответить и продолжал свое: -- Команда всеми силами пыталась прикрыть тебя от журналистов. Но Фергюсон взъелся, словно гиена. В этих соревнованиях ты ни разу никого не обогнал, ты оказался впереди только потому, что другие вышли из игры или сломались! И все равно упустил победуСамый снисходительный заголовок в газетах, знаешь, какой? "Йохан Вельдер в Монте-Карло проигрывает гонку и теряет лицо". Йохан попытался было возразить, не очень веря этим словам. -- Я же говорил вам, что машина была недостаточно... Менеджер не дал ему закончить фразу: -- Выдумки! Показания телеметрии -- вот они, здесь, и поют лучше Паваротти. Машина была в отличном состоянии, и пока у Мало не отказал двигатель, он обставил тебя за милую душу, хотя и стартовал позже. Франсуа Мало был вторым пилотом в команде, молодой гонщик, еще, что называется, незрелый талант, но Фергюсон, тренер команды "Кловер Ф-1 Рейсинг", уже давно растил и холил его. Мало еще не хватало опыта, но он оказался отличным испытателем, к тому же воли к победе и отваги ему было не занимать. Не случайно во всех "конюшнях" пристально следили за ним с тех пор, как он участвовал в "Формуле-3", пока Фергюсон не перехватил парня окончательно, заключив с ним контракт на два года. В свою очередь Шатц тоже немало постарался, чтобы стать поверенным Йохана в делах. Таков были законы спорта и, в частности, "Формулы-1" -- крохотной планеты, где солнце всходит и заходит с безжалостной быстротой. Роланд внезапно изменил тон и заговорил с ним по-человечески -- как-никак давние друзья. И все равно оставалось впечатление, будто он ведет допрос и за хорошего полицейского и за плохого сразу. -- Йохан, есть проблемы. На будущей неделе намечена серия тестовых испытаний в Сильверстоуне, с командами "Уильямс" и "Джордан". Если я правильно понял, они хотят, чтобы новую подвеску тестировали Мало и Барендсон, испытатель. Ты понимаешь, надеюсь, что все это означает? Конечно, он понимал. Он слишком хорошо знал мир автогонок, чтобы не понимать. Если пилота даже не ставят в известность о последних технических новинках в его же собственной команде, выходит, опасаются, что он может передать ценную информацию, соперникам. А потому ни о каком возобновлении контракта говорить не приходится. -- Что ты хочешь от меня услышать, Роланд? -- Ничего. Я ничего и не жду от тебя. Я только хотел бы, чтобы ты, садясь за руль, использовал голову и ноги. А они у тебя есть, ты не раз доказывал это. Они помолчали. -- Ты все с той самой, да? Йохан невольно улыбнулся. Роланд не питал ни малейшей симпатии к Эриджейн, которую называл в разговоре не иначе как "та самая". С другой стороны ни один менеджер не питает симпатий к женщине, из-за которой, по его мнению, пилот сдает позиции. Прежде у Йохана были десятки женщин, и Шатц расценивал их совершенно верно -- как неизбежное приложение к объекту всеобщего внимания, множество прекрасных лун, отражающих солнечное сияние чемпиона. А вот когда в жизни Йохана появилась Эриджейн, он как-то насторожился и занял оборону. Наверное, пора уже объяснить ему, что Эриджейн -- не болезнь, разве что симптом. Йохан говорил тоном человека, желающего убедить упрямого ребенка, что за ушами тоже надо мыть. -- Роланд, тебе не приходит в голову, что у любого фильма есть конец? Мне тридцать четыре года, многие пилоты в моем возрасте уже ушли. А кто еще работает, выглядит карикатурой на самого себя в молодости. Он сознательно не упомянул погибших. Это были люди, каждый со своим именем, собственным характером, он помнил их глаза, смех, а потом они внезапно превращались в мертвые тела, изуродованные вместе с кузовом болида: яркий шлем свернут набок, "скорая помощь", как всегда, опаздывает, вертолет, как всегда, не поспевает вовремя, врач, как всегда, оказывается бестолковым. Роланд шумно возразил. -- Да что ты несешь, Йохан? Мы же с тобой прекрасно знаем, что такое "Формула-1", но у меня масса предложений из Америки... У тебя еще уйма времени, чтобы развлечься и заработать кучу денег без всякого риска. У Йохана не хватило мужества остудить менеджерский пыл Роланда. Деньги, конечно же, не тот стимул, который мог изменить состояние его души. Денег у него хватит на два поколения вперед. Он зарабатывал их, все эти годы рискуя жизнью, и не поддался искушению, как многие его коллеги, приобрести персональный самолет или вертолет и покупать дома во всех концах света. Он не смог сказать Шатцу, что проблема в другом -- гонки перестали доставлять ему удовольствие. Нить почему-то оборвалась и, к счастью, это произошло не в тот момент, когда он мог потерять равновесие. -- Ладно, еще поговорим. Шатц понял, что сейчас лучше не настаивать. -- Хорошо, постарайся быть в форме для Испании. До конца чемпионата еще далеко, два хороших результата, и все выправится. А пока развлекайся, красавец-мужчина! Роланд отключился, а Йохан смотрел на мобильник, словно видя в нем озабоченное лицо своего менеджера. -- Молодец. Ждешь, пока отойду, и тут же хватаешься за телефон. Мне, что же, надо думать, будто у тебя есть другая женщина? Эриджейн вышла из душа и поднялась к нему на палубу, вытирая волосы полотенцем. -- Нет, это был Роланд. -- А! Этот возглас вместил в себя все. -- Я не нравлюсь ему, не так ли? Йохан привлек ее к себе, обнял за талию, прижался щекой к ее животу и заговорил, не глядя на нее. -- Не в этом дело. У Роланда свои проблемы, как у всех, но он мой друг, и я полностью доверяю ему. Эриджейн ласково погладила его по голове. -- Ты сказал ему? -- Нет, решил, что по телефону не стоит. Думаю, скажу -- и ему, и Фергюсону -- в Барселоне. На будущей неделе. В любом случае официально сообщу об уходе только на финише сезона. Не хочу, чтобы журналисты еще злее кусали меня. Их любовная история была необычайно лакомым кусочком для репортеров всего мира. Лица гонщика и шахматистки месяцами не сходили с журнальных обложек, а светские хроникеры изощрялись, строча всяческие небылицы. Йохан поднял голову, заглянул ей в глаза и с волнением прошептал: -- Я люблю тебя, Эриджейн. Я любил тебя еще до нашего знакомства, но не знал этого. Она не ответила. Только посмотрела на его лицо в бликах света, отраженных от палубы. Йохан слегка растерялся, но он уже сказал то, что хотел, и не собирался возвращаться назад. ВТОРОЙ КАРНАВАЛ Его голова в подводной маске появляется на поверхности воды около носа яхты. Он отыскивает глазами якорную цепь, и колыхнув ластами, медленно подплывает к ней. Ухватившись за борт, осматривает яхту. Корпус из стеклопластика отражает яркий свет полной луны. Он дышит в трубку ровно и спокойно. Пятилитровый баллон у него за спиной не пригоден для длительного погружения, зато легкий, удобный и не стесняет движений. Черный легководолазный костюм -- без всяких надписей или цветных вставок, достаточно плотный, чтобы хорошо защищать от холода в воде. Включить фонарь он не может, но из-за яркого света полной луны ему не приходится сожалеть об этом. Всячески стараясь ни малейшим всплеском не нарушить тишину, он под водой подплывает к корме, где с палубы свисает неубранная лестница. Хорошо. Можно легко подняться на борт. Он снимает обмотанный вокруг пояса линь, цепляет к лестнице карабин и подвешивает на него герметичную коробку, отстегнув ее от пояса. Собирается снять также баллон, ласты и свинцовый пояс и, подвязав все это к лестнице, оставить под водой. Ему нужна полная свобода движений, хотя неожиданность, с какой он возникнет перед двумя спящими людьми, и поможет ему выполнить задачу. Он уже собирается снять ласты, как вдруг слышит шаги на палубе. Соскальзывает с лестницы, отплыв в сторону, прячется под бортом. Оттуда, из затененного укрытия, видит, как на палубу выходит девушка и останавливается, зачарованная лунной дорожкой на тихой, спокойной воде. Белый халат на ней -- еще один светлый блик, но вот она легким движением сбрасывает его и предстает обнаженной в лунном свете. Он видит ее сбоку и любуется сильным телом, превосходным контуром небольшой и крепкой груди, очертаниями бедер, длинными, тонкими ногами. Двигаясь в серебристом свете луны, молодая женщина подходит к лестнице и пробует ногой воду. Он улыбается -- это острозубая акулья улыбка. Он не верит, что так повезло. И горячо надеется, что девушка не боится холодной воды и любит купаться в море в полнолуние. Словно уловив его мысль, она спускается по лестнице и легко соскальзывает в воду. От ее прохлады у нее бегут по телу мурашки и слегка твердеют соски. Она отплывает от яхты в открытое море, удаляясь от затаившегося в засаде аквалангиста в черном костюме. Он неслышные ускользает под воду с той зловещей осторожностью, что отличает хищника, в погоне за ничего не подозревающей жертвой, где ставкой всегда является жизнь. Он выпускает из легких весь воздух в трубку, чтобы быстрее опуститься на глубину, и направляется к девушке. Оказавшись ниже нее, он видит над собой движениях ее рук и ног. Еле дыша, чтобы бульканье пузырьков не выдало его присутствия, он медленно поднимется к девушке, хватает ее за лодыжки и с силой увлекает вниз. Эриджейн с изумлением обнаруживает, что кто-то держит ее и тянет под воду. От неожиданности она не успевает глотнуть воздуха. Внезапно оказавшись глубоко под водой, вдруг чувствует, что ноги опять свободны. Она инстинктивно отталкивается ими, желая всплыть, но в тот же момент кто-то хватает ее сзади за плечи, наваливается всей тяжестью и погружает еще глубже, ближе к якорю и все дальше от поверхности воды, сверкающей над ее головой издевательским обещанием воздуха и света. Она чувствует, как чьи-то быстрые руки сжимают ее, словно обручем, сцепившись на груди, скользкая ткань костюма липнет к ее обнаженной спине, чье-то незнакомое тело прижимается к ней и обхватывает ногами бедра, не давая вырваться. Ужас леденит ее разум. Она отчаянно пытается высвободиться и стонет, но в легких у нее уже почти нет кислорода. Эриджейн чувствует, что силы покидают ее, что кто-то смертельной хваткой обвил ее тело и неумолимо увлекает в темную бездну. Она чувствует, что умирает: кто-то убивает ее, даже не дав понять, за что. Из глаз льются горькие соленые слезы, смешиваясь с миллионами капель безучастного моря, принявшего ее. Она ощущает, как расползается мрак этого объятия -- подобно капле чернил в тазике с чистой водой. Словно холодная и безжалостная рука лихорадочно шарит по всему ее телу и внутри и снаружи, стремясь погасить любую крохотную искорку жизни, где бы та ни таилась, пока не добирается до ее молодого сердца и не останавливает его навсегда. В тот момент, когда жизнь покидает Эриджейн, он чувствует, как внезапно сникает ее теперь уже безвольное тело. Чуть помедлив, он поворачивает труп девушки к себе лицом, берет его под мышки и, двигая ластами, устремляется на поверхность. По мере приближения к лунному свету, лицо девушки светлеет, и постепенно проявляются его черты. Он видит нежный овал, тонкий нос, полураскрытый рот, из которого поднимаются, словно в насмешку, последние пузырьки воздуха. Вот он уже может рассмотреть широко раскрытые дивные зеленые глаза, безжизненные из-за неумолимого удара смерти. Он смотрит на выплывающее из воды лицо убитой им девушки, словно фотограф на проявляемый снимок, который ему особенно нужен. Окончательно убеждается в том, что она и вправду прекрасна, и на его лице вновь появляется акулья улыбка. Наконец, он всплывает на поверхность, вместе с трупом приближается к лестнице и заранее приготовленным шнуром привязывает девушку за шею к ступеньке, чтобы, пока он снимает баллон и трубку, ее не отнесло в сторону. Труп опускается под воду, а разметавшиеся волосы колышутся у борта яхты в лунном свете, словно щупальца медузы. Он бесшумно снимает ласты, маску, грузы и аккуратно складывает все на палубе. Потом подтягивает труп за веревку и без особых усилий поднимается по короткой лестнице, неся на себе тело жертвы. Медленно опускает его, укладывая поперек палубы, какое-то время рассматривает, затем поднимает халат, сброшенный девушкой перед ночным купанием. Как бы в знак запоздалой жалости, он накрывает ее, будто хочет защитить тело от ночной прохлады, которая окутала ее теперь уже навечно. -- Эриджейн? -- неожиданно доносится с нижней палубы. Он невольно смотрит в ту сторону. Наверное друг девушки проснулся, почувствовав ее отсутствие. Возможно, вытянул в постели ногу, желая прикоснуться к возлюбленной, а потом не обнаружил ее в освещенной ярким лунным светом каюте. Не услышав ответа, он, конечно, выйдет сейчас искать ее. В своем черном костюме он темнее всех прочих теней, какие отбрасывает луна. Он прячется за креплением мачты и гика. Со своего наблюдательного поста он видит, как снизу поднимается мужчина, ищущий женщину. Совершенно обнаженный. Едва поднявшись, окинув взглядом палубу, сразу находит ее. Она лежит на корме возле румпеля, у лестницы. Лица не видно, оно повернуто, и кажется, будто девушка спит, укрывшись белым халатом. Мужчина приближается к ней, чувствует влагу под ногами и замечает мокрые следы на деревянном полу. Купалась, думает он, и его переполняет нежность к подруге, которая в лунном свете кажется спящей. Пожалуй, он даже представляет себе, как она плавала в тишине, представляет ее влажное, сверкающее, словно фольга, тело, когда она выходит из воды и тщательно вытирается. Он хочет разбудить поцелуем, отвести в каюту и заняться с нею любовью. Йохан опускается рядом с ней, трогает за плечо, виднеющееся из-под халата. Он же, в своем черном костюме, слышит, как тот произносит: -- Любимая... Девушка никак не реагирует, словно не слышит. Кожа у нее ледяная. -- Любимая, здесь же холодно... И опять никакого ответа. Йохан ощущает, как странная тревога судорогой сводит ему желудок. Он осторожно поворачивает к себе голову Эриджейн и встречает безжизненный взгляд. От легкого движения из полураскрытого рта льется вода. Йохан тотчас понимает, что она мертва и сотрясается в безмолвном вопле. Он резко встает, и в тот же миг чей-то влажный локоть обхватывает его горло, сдавливает его и отгибает назад. Йохан ростом выше среднего, отличный, превосходно натренированный спортсмен, он многие часы проводит в гимнастическом зале и бегает трусцой, чтобы выдерживать чудовищные физические нагрузки, каких требует гонка Гран-при. Однако нападающий выше него и так же силен. На его стороне эффект неожиданности и потрясение, только что испытанное Йоханом при виде мертвой девушки. Пилот невольно хватает руку человека в водолазном костюме, сжимающую ему горло, всеми силами старается ослабить захват, и краем глаза видит, как что-то сверкает совсем близко. Мгновение -- и острый, как бритва, нож в руке нападающего с легким свистом рассекает воздух по короткой нисходящей дуге. Лезвие вонзается между ребрами -- прямо в сердце. По телу спортсмена пробегает дрожь и наступает смертельная агония. Йохан чувствует во рту вкус собственной крови и умирает в холодном свете луны. Человек в черном костюме всаживает нож все глубже, пока тело Йохана не обвисает на его руках бездыханным грузом. Только тогда он извлекает нож, придерживая труп своим телом, легко укладывает его на палубу рядом с девушкой, некоторое время смотрит на безжизненные тела у своих ног, и переводит дух. Потом берет труп мужчины за руки и тащит вниз, в каюту. У него мало времени, и до восхода солнца еще многое нужно сделать. Единственное, чего ему недостает сейчас, -- это музыки.

    4

Роджер вышел на палубу бальетто[13] и вдохнул свежий утренний воздух. Была половина восьмого, и день обещает быть великолепным. Спустя неделю после Гран-при владельцы яхты, на которую он нанялся матросом, уехали и оставили судно на его попечение в ожидании летнего круиза, который обычно длится месяца два. Так что он будет теперь преспокойно жить в порту Монте-Карло еще по меньшей мере месяц или полтора без утомительного общения с судовладельцем и его женой, жуткой занудой, так обвешанной драгоценностями, что при солнце на нее невозможно смотреть без темных очков. Донателла, официантка портового ресторана, накрывала столы на открытом воздухе -- на причале. Скоро придут завтракать служащие из офисов и портовых магазинов. Роджер молча наблюдал за ней, пока она его не заметила. Донателла улыбнулась ему и неуловимым движением слегка выпятила грудь. -- Как жизнь, ничего? Роджер продолжил шутливую болтовню, какая с некоторых пор вошла у них в обычай, и теперь изобразил глубокую печаль. -- Ничего, только можно бы и получше... Донателла прошла от столиков к корме его яхты и остановилась. Открытая кофточка позволяла рассмотреть завлекательную ложбинку между грудями, и Роджер заглянул туда сверху, словно запустил удочку. Девушка заметила это, но не выразила ни малейшего неудовольствия. -- Знаешь, если бы ты поменьше глазел, а побольше говорил да к тому же с толком... Эй, что делает этот дурень? Роджер повернулся в ту сторону, куда смотрела девушка, и увидел двухмачтовый бенето[14], который на всей скорости шел прямо к яхтам у причала. На палубе -- никого. -- Проклятые идиоты. Он оставил Донателлу, бросился на нос бальетто, яростно заорал и замахал руками. -- Эй вы, там, на двухмачтовой, осторожней! На яхте не подавали никаких признаков жизни Она неслась прямо к причалу, не сбавляя скорости. Оставалось уже несколько метров, и столкновение было неизбежно. -- Эй вы... Роджер отчаянно закричал и в ожидании удара схватился за поручни. С сухим треском нос бенето вспорол левый бок бальетто и, соскользнув с него, застрял, слегка наклонившись, между его бортом и соседней яхтой. По счастью, двигатель был не настолько мощным, чтобы нанести серьезный ущерб, к тому же кранцы смягчили удар, и все же на боку яхты осталась заметная вмятина. Роджер был вне себя от ярости и заорал, исходя злобой. -- Да вы что, совсем с ума сошли, идиоты долбаные? С двухмачтовой яхты никто не ответил. С носа бальетто Роджер спрыгнул прямо на корму бенето. На берегу между тем уже собрались любопытствующие. Оказавшись на корме, Роджер пришел в замешательство. Румпель штурвала был блокирован. Кто-то вставил в него багор и привязал линем. Бурый след на палубе вел к лестнице в каюту. Все выглядело так странно и мрачно, что Роджеру стало весьма не по себе. Он медленно спустился по лестнице и увидел, что странный след заканчивается возле стола большой темной лужей. Волосы у Роджера встали дыбом: ясное дело, кровь. На ватных ногах он шагнул вперед. Кто-то кровью написал на столешнице два слова: Я убиваю... Многоточие наводило леденящий ужас. Роджеру было двадцать восемь лет и он вовсе не был героем, но тем не менее что-то побудило его подойти к двери, ведущей по-видимому в каюту. Он чуть помедлил, ощутив сухость во рту, и толкнул дверь. Его окатила такая волна сладковатого зловония, что он едва не задохнулся от тошноты. Даже не хватило сил закричать. До конца дней увиденное будет повторяться каждую ночь в его кошмарных снах. Полицейский, поднимавшийся на яхту, и люди на набережной видели, как Роджер выскочил на палубу и перегнувшись через борт, скорчился в рвотных спазмах.

    5

Фрэнк Оттобре проснулся и понял, что у него есть тело, лежащее под простыней в чужой кровати, в чужом доме, в чужом городе. И тотчас его пронзило воспоминание, будто луч солнца сквозь жалюзи, и снова охватила, как накануне вечером, печаль. Если и существовал еще мир за окном, а в нем -- какой-то способ забыться, то его ум отказывался признавать и то, и другое. Зазвонил телефон на столике у кровати. Он повернулся в постели и потянулся к мигающей лампочке на аппарате. -- Алло? -- Привет, Фрэнк. Он закрыл глаза, и перед ним сразу же возникло лицо человека на другом конце линии. Плоский нос, русые волосы, пристальный взгляд, запах крема после бритья, ленивая походка, темные очки и серый костюм, который превратился едва ли не в униформу. -- Привет, Купер. -- Знаю, для тебя это рано, но я был уверен, что ты уже проснулся. -- Ну да... Что случилось? -- Да всякого хватает! Полный бред. Работаем сутками без перерыва, а толку мало. Чтобы выкрутиться, нужно бы вчетверо больше людей. Все стараются делать вид, будто ничего не случилось, но боятся. И в общем-то они неправы, потому что мы сами тоже боимся. Он помолчал. -- Ну, а ты-то как там? Да, я-то как? Фрэнк задал этот вопрос сам себе, словно только сейчас вспомнил, что жив. -- Вроде все в порядке... Сижу тут, в Монте-Карло, коротаю время с денежными мешками. Единственная опасность -- рискую тоже почувствовать себя богачом среди всех этих миллиардеров. Вот если захочется вдруг купить сорокаметровую яхту и это не покажется мне безумием, значит, пора сваливать отсюда. Он поднялся с кровати, держа телефон возле уха, и не одеваясь, направился в ванную комнату. Сел в полумраке на унитаз. -- Если удастся купить, расскажешь, как это делается, я тоже попробую. Купер уловил в голосе Фрэнка горькую иронию и решил подыграть. Фрэнк представил, как тот сидит в своем кабинете у телефона, слегка улыбаясь, и на лице написано огорчение за него. В общем такой, как всегда. А он, Фрэнк, напротив, определенно шел ко дну, и оба это знали. Немного помолчали, потом Фрэнк отчетливо услышал тяжелый вздох -- Купер перестал притворяться. Голос его зазвучал тверже и тревожнее. -- Фрэнк, не кажется ли тебе... Он знал, что услышит, и сразу же прервал. -- Нет, Купер. Нет кажется. Я не собираюсь возвращаться. Пока слишком рано. -- Фрэнк, Фрэнк, Фрэнк! Прошел уже почти год. Сколько, по-твоему, нужно, чтобы... Слова друга не достигли сознания Фрэнка, затерявшись в огромном пространстве между ним, Америкой и космическим вакуумом. Он услышал только собственные мысли. И действительно, сколько времени, Купер? Год, столетие, миллион лет? Сколько нужно человеку, чтобы забыть, что он разбил две жизни? -- К тому же Гомер ясно сказал: можешь вернуться на службу, когда захочешь, если тебе нужно. Ты здесь был бы нужен, в любом случае. Только небу известно, как необходимы здесь такие, как ты. Не находишь ли , что быть тут и почувствовать себя частью чего-то, когда все закончится... Голос Фрэнка был подобен удару острейшего клинка. Он отсекал любую попытку достучаться к нему. -- Купер, когда все это кончится, останется только одно... Купер молчал, как человек, у которого рвется наружу вопрос, но он не решается задать его даже шепотом. Потом его голос долетел до Фрэнка, и все пространство между Монте-Карло и Америкой не сравнить было с расстоянием, разделявшем их. -- В чем дело, Фрэнк, ради бога? -- Бог тут не при чем. Это касается только меня. Меня и только меня. И ты знаешь, что на этой войне в плен не берут. Он отодвинул трубку от уха и посмотрел в полутьме на свой палец, прерывающий связь. Перевел взгляд на отражение своего обнаженного тела в зеркале ванной: босые ступни на холодном мраморном полу, мускулистые ноги, потухшие глаза, иссеченный красноватыми шрамами торс. Рука медленно, словно сама собой, поднялась и коснулась шрамов, а услужливая память воспроизвела то, что он постоянно носил в себе. Очнувшись, Фрэнк прежде всего увидел лицо Гарриет. Потом из тумана медленно выплыло лицо Купера. А когда удалось рассмотреть комнату, он обнаружил невозмутимого Гомера Вудса, сидевшего в кресле у стены напротив кровати: волосы зачесаны назад, очки в золотой оправе, голубые глаза смотрят на него без всякого выражения. Он повернул голову к жене и понял, как во сне, что это больничная палата. Зеленоватый свет, проникавший сквозь жалюзи, букет цветов на столике, трубки, прикрепленные к руке, монотонное тиканье аппарата наблюдения за больным -- все вокруг поплыло... Он хотел заговорить, но не смог вымолвить ни слова. Гарриет приблизилась и, близко наклонившись к его лицу, положила руку ему на лоб. Он почувствовал прикосновение, но не услышал ее слов, потому что опять провалился туда, откуда только что вернулся. Когда же он снова пришел в сознание и смог заговорить, Гомер Вудс стоял тут же, рядом с Гарриет. Купера не было. Освещение в комнате изменилось, свет был дневной -- того же дня или другого, он не знал. Сколько времени, стал соображать он, могло пройти с его последнего пробуждения и оставался ли Гомер все это время здесь? Одет он был так же, и выражение лица -- то же. Фрэнк вспомнил, что никогда не видел на нем другой одежды и иного выражения на лице. Наверное, у Гомера дома был шкаф полный совершенно одинаковых костюмов. В офисе его звали "Мистер Эскимос" -- за голубые глаза, такие же стекловидные, как у собак в эскимосских санных упряжках. Гарриет все так же держала руку у него на его голове, и по щеке ее текла слеза. По глазам можно было понять, что слеза тут с незапамятных времен. -- Привет, любимый, с возвращением! Она поднялась со стула рядом с кроватью и легко поцеловала его в губы. Фрэнк ощутил ее дыхание, как моряк вдыхает воздух, несущий запах берега, воздух дома. Гомер скромно отступил на шаг. -- Что случилось? Где я? -- спросил Фрэнк еле слышно, почти не узнавая собственного голоса. Как-то странно болело горло, и он ничего не помнил. Последнее, что оставалось в памяти, -- дверь, которую он выбивал ногой, и собственные руки, державшие пистолет, когда переступал порог. Потом молния, гром и ощущение, будто какая-то огромная рука швыряет его куда-то вверх, во мрак без боли. -- Ты в больнице. Целую неделю был в коме. Так перепугал нас. Слеза, казалось, приклеилась к лицу его жены, словно превратившись в складку на коже. И сверкала, как его боль. Гарриет посторонилась и взглянула на Гомера, молча приглашая объяснить остальное. Он подошел и посмотрел на Фрэнка поверх очков. -- Ларкины пустили слух, будто у них со связными состоится крупный обмен товарами и деньгами на том складе. Много товара и много денег. Они очень искусно сделали все, чтобы Харвей Льюп и его приспешники решили завладеть ими. Мало того, навели их на мысль захватить склад и забрать все -- и товар, и деньги. Здание было начинено взрывчаткой. Одним фейерверком Ларкины избавились бы от любой конкуренции на рынке. Но вместо Льюпа явились вы с Купером. Он оставался снаружи, с южной стороны склада, когда ты вошел со стороны офиса. Взрыв пришелся в основном на опорные конструкции, внутри склада, поэтому Купер отделался легко -- лицо в известке и несколько синяков. А на тебя обрушился главный взрывной удар, но на твое счастье, Ларкины, хоть и крупные наркоторговцы, зато плохие пиротехники. Ты остался жив просто чудом. И я не могу упрекнуть тебя, что ты не дождался остальных. Если бы вы вошли туда все вместе, была бы настоящая мясорубка. Теперь он знал все, но еще ничего не вспомнил. Он подумал только, что вот уже два года, как они с Купером старались взять Ларкиных, а получилось наоборот -- те одолели их. Точнее говоря -- его. -- Что со мной? -- спросил Фрэнк, чувствуя странное онемение во всем теле и с недоумением, словно на чужую, глядя на собственною ногу в гипсе. Ему ответил вошедший в палату врач: голова убелена ранней сединой, но по лицу и манере держаться -- молодой человек. Он улыбнулся Фрэнку и церемонно склонил голову набок. -- Добрый день, дорогой мистер Оттобре. Я -- доктор Фостер, один из тех, кто несет ответственность за ваше присутствие на этом свете. Надеюсь, вы не в обиде на меня за это? Если угодно, расскажу, что с вами случилось. У вас сломано несколько ребер, разорвана плевра, сломана нога в двух местах, повсюду немало отверстий различной величины, серьезные ранения туловища, черепно-мозговая травма. И красочные синяки по всему телу, отчего вас вполне можно считать цветным. Был еще железный осколок, который остановился в миллиметре от сердца и который заставил нас немало попотеть, дабы извлечь его прежде, чем он извлек бы вас из этого мира. Говоря так, врач взял медицинскую карту, висевшую на спинке в ногах кровати, прошел к монитору у изголовья и нажал какую-то кнопку. На Фрэнка повеяло свежим запахом его рубашки. -- А теперь, с позволения присутствующих, думаю, пора посмотреть, что же нам удалось сделать во избежание беды. Гарриет и Гомер Вудс направились к двери, им навстречу вошла темнокожая медсестра, вкатив тележку с лекарствами и инструментами. На фоне белого халата кожа девушки казалась еще темнее. Гарриет, выходя, как-то странно посмотрела на монитор, отражавший ритм сердца ее мужа, словно считала, что для его работы необходимо ее присутствие. Врач и медсестра занялись его телом, обмотанным бинтами и трубками, и Фрэнк попросил зеркало. Медсестра только улыбнулась и, сняв со стены, подала ему. Он увидел -- как ни странно, без всякого волнения -- бледное лицо и страдальческие глаза Фрэнка Оттобре, специального агента ФБР, еще живого. Зеркало в зеркало, глаза в глаза. Воспоминание сменилось настоящим: в зеркале ванной комнаты Фрэнк смотрел в свои глаза, спрашивая себя, а стоило ли на самом деле всем этим медикам так стараться, чтобы сохранить ему жизнь. Он вернулся в спальню, зажег свет и, нажав кнопку, открыл жалюзи. С тихим гудением штора начала подниматься, и дневной свет смешался с электрическим. Фрэнк распахнул стеклянную дверь и вышел на террасу. У его ног раскинулся Монте-Карло, весь вымощенный золотом и равнодушием. А дальше, до самого края земли простиралось голубое море, озаренное восходящим солнцем. Он мысленно вернулся к разговору с Купером. На его родине, далеко по другую сторону этого моря, шла война. Война, которая имела прямое отношение к нему и к другим таким же людям, как он. Война, которая касалась всех, кто хотел жить при солнечном свете, без теней и без страха. И он должен был бы находиться там, должен защищать этот мир и этих людей. Прежде он так и поступил бы, прежде он сражался бы в первых рядах, как Купер, Гомер Вудс и все остальные. Но те времена прошли. Он едва не отдал жизнь за свою родину, и шрамы на теле -- тому свидетельство. И Гарриет... Дуновение свежего бриза коснулось его, он содрогнулся и вдруг понял, что еще не одет. Возвращаясь в комнату, он спросил себя, нужен ли еще этому миру Фрэнк Оттобре, специальный агент ФБР, если даже он сам не знает, что с собой делать.

    6

Выходя из машины, комиссар Никола Юло из Службы безопасности Княжества Монако увидел слегка наклоненную парусную лодку, застрявшую между двумя другими. Он направился на пристань. Инспектор Морелли стал спускаться ему навстречу по трапу бальетто, протараненного двухмачтовой яхтой. Когда они встретились, комиссар удивился, какой у инспектора убитый вид. Морелли был отличным полицейским. Он даже прошел курсы усовершенствования в "Моссаде", израильской секретной службе. Ему всякое довелось повидать. И все же он был бледен и, разговаривая с комиссаром, старался не смотреть ему в глаза, будто во всем происходившем был виноват сам. -- Так в чем дело, Морелли? -- Комиссар, это жуть. Я никогда не видел ничего подобного... Он тяжело вздохнул, и Юло даже показалось, что того тошнит. -- Клод, успокойся и объясни толком. Что ты имеешь в виду, говоря "жуть"? Мне сказали, было убийство. -- Два, комиссар. Там тела мужчины и женщины или во всяком случае то, что от них осталось. Комиссар Юло посмотрел на толпу любопытных, собравшуюся у ограждения, выставленного рядом. У него возникло ужасное предчувствие. Княжество Монако было все же не тем местом, где происходят подобные вещи. Полиция тут одна из лучших в мире, и уровень преступности такой низкий, о каком может только мечтать любой министр внутренних дел. Один полицейский приходится на каждых шестьдесят жителей. Повсюду телекамеры. Все под контролем. Люди здесь обогащались или разорялись, но их не убивали. Не было тут ни грабежей, ни убийств, ни преступного мира. В Монте-Карло по определению никогда ничего не случалось. -- Кто-нибудь хоть что-то видел? Морелли указал на мужчину лет тридцати, сидевшего за столиком возле бара между агентом и помощником врача. Заведение, обычно в переполненное в этот час, пустовало. Все, кто мог послужить свидетелями, были задержаны, для остальных вход закрыли. Владелец стоял рядом с пышногрудой официанткой и нервно сжимал руки. -- Матрос с бальетто, в который врезалась двухмачтовая яхта. Его зовут Роджер Куалькоза. После столкновения он поднялся на борт, чтобы потребовать объяснений. Никого не нашел на палубе, спустился в салон и обнаружил их там. Он в шоке, сейчас из него пытаются выудить что-нибудь. Агент Делорм, а он новичок, поднялся на борт следом за матросом. Сейчас сидит в машине, и далеко не в лучшем состоянии. Комиссар снова посмотрел на зевак за ограждением, и на бульвар Альберта Первого, где рабочие заканчивали разборку боксов и трибун после автогонок. Он со вздохом вспомнил о толчее во время соревнований и о легких недоразумениях, какие случались иногда. -- Пойдем посмотрим. Они поднялись по шаткому трапу бальетто и оттуда по другому трапу, положенному между лодками, перешли на бенето. Спускаясь, Юло увидел заблокированный багром руль и кровавый, уже подсохший след, тянущийся по тиковой палубе в полумрак салона. И хотя солнце уже весьма припекало, комиссар почувствовал, как у него холодеют кончики пальцев. Да что же, черт возьми, произошло на этой яхте? Морелли указал на ступени, ведущие вниз. -- Если не возражаете, комиссар, я подожду здесь. Одного раза с избытком хватит на все утро. Спускаясь по деревянным ступеням с покрытием против скольжения, комиссар Юло едва не столкнулся с судебным врачом Лассалем, поднимавшимся навстречу. Его должность в Княжестве была синекурой, а профессиональный опыт более чем скромен. Юло нисколько не уважал его ни как человека, ни как специалиста. Он получил свою должность, благодаря знакомствам и общественным связям жены и наслаждался жизнью и жалованьем, совершенно не занимаясь работой, за которую ему платили. Видимо, он оказался единственным, кого смогли сразу же найти. -- Здравствуйте, доктор Лассаль. -- Здравствуйте, комиссар. Врач, казалось, обрадовался его появлению. Было ясно, что он не владеет ситуацией. -- Где тела? -- Там, идите посмотрите. Теперь, когда глаза привыкли к полумраку, он увидел, что кровавый след ведет в открытую дверь. Справа стоял обеденный стол, на котором было что-то написано кровью. Я убиваю... Юло почувствовал, как ладони его превратились в ледышки. Он заставил себя глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться, и почувствовал сладковатый запах крови и смерти, вслед за которым всегда появляются тревога и мухи. Он подошел к дверям в каюту и, остановившись на пороге, увидев то, что было за ними. Холод от ладоней холод мгновенно передался всему телу, превратив его в глыбу льда. На кровати лежали рядом два трупа -- мужчина и женщина, совершенно нагие. У женщины не было на теле никаких ран, тогда как у мужчины на груди в области сердца было обширное красное пятно. Кровь заливала простыню. Кровь была повсюду. На стенах, на подушках, на полу. Казалось невероятным, что в этих несчастных телах могло быть столько крови. Комиссар не смог долго смотреть на лица трупов. У них не было лиц. Убийца полностью срезал кожу с голов, вместе с волосами, точно так, как снимают шкуру с животного, чтобы изготовить из нее мех. Замерев от ужаса, Юло видел только широко открытые глаза, слепо устремленные в потолок, и старался не смотреть на красноватую от запекшейся крови мускулатуру лица, на зубы, обнаженные в страшной безгубой, теперь уже вечной улыбке. Юло показалось, будто его жизнь сейчас остановится тут, пороге каюты, навсегда приковав его к этой чудовищной картине смерти. Он взмолил небо о том, чтобы в человеке, который был способен сотворить такое, хотя бы нашлось жалости сначала убить этих несчастных, а уж потом подвергнуть изуверскому истязанию. Он с трудом пришел в себя и вернулся на камбуз, где его ожидал Лассаль. Морелли, взяв себя в руки, тоже спустился к ним. Он смотрел на комиссара, стараясь понять его реакцию. Тот обратился к врачу: -- Что скажете, доктор? Лассаль пожал плечами. -- Смерть наступила несколько часов назад. Rigor mortis -- трупное окоченение -- только что началось. Гипостатические пятна, похоже, подтверждают это. Мужчина, судя по всему, был убит точным ударом режущего оружия в сердце. Что касается женщины, то помимо... -- Врач замолчал, чтобы сглотнуть слюну. -- Помимо изуродования нет других признаков, во всяком случае спереди. Я не стал трогать тела -- мы ждем экспертов-криминалистов. Конечно, вскрытие многое прояснит. -- Известно, кто были эти двое? На этот вопрос ответил Морелли. -- Из судового паспорта следует, что яхта принадлежит одной средиземноморской кампании. Мы еще не провели тщательного расследования... -- Криминалисты устроят нам хорошую нахлобучку. При том, сколько народу уже побывало на яхте, все загрязнено, и кто знает, сколько улик утрачено. Юло посмотрел на пол, на кровавый след. Повсюду виднелись отпечатки чьих-то подошв, которые он прежде не заметил. Взглянув на стол, он понял, что питал нелепую надежду не увидеть там безумной надписи. С палубы донеслись возбужденные голоса. Юло поднялся не несколько ступенек и внезапно оказался совсем в другом мире: яркое солнце, свежий морской воздух и никакого запаха смерти. На палубе агент пытался удержать какого-то человека лет сорока пяти: тот кричал по-французски с сильным немецким акцентом и пытался пройти за ограждение, установленное полицейскими. -- Пустите, говорю я вам! -- Нельзя. Запрещено! Никому нельзя. Человек отчаянно вырывался из рук агента, не пускавшего его. Лицо его налилось кровью, он был чрезвычайно возбужден. -- Говорю вам, мне нужно туда пройти. Я должен знать, что случи... Увидев комиссара, агент облегченно вздохнул. -- Комиссар, простите, но нам не удалось удержать его. Юло жестом дал понять, что все в порядке, и агент отпустил человека. Тот отряхнул свою одежду и направился к комиссару с видом человека, который может наконец-то поговорить с равным себе. Остановившись перед Юло, он снял темные очки и посмотрел ему прямо в глаза. -- Здравствуйте, комиссар. Могу я узнать, что происходит на этой яхте? -- А я могу узнать, с кем разговариваю? -- Меня зовут Роланд Шатц, и уверяю вас, мое имя много значит. Я -- друг владельца этой яхты. И требую ответа. -- Месье Роланд Шатц, меня зовут Юло и, возможно, мое имя значит меньше вашего, но я -- комиссар полиции. Это означает, что пока никто не доказал обратного, на этой яхте задаю вопросы и требую ответов я. Юло отчетливо увидел как вспыхнули яростью глаза Шатца. Он шагнул к нему, и голос его зазвучал чуть тише. -- Месье комиссар... -- прошипел он, вплотную приблизив к нему лицо. В тоне его голоса чувствовалось бесконечное презрение. -- Эта яхта принадлежит Йохану Вельдеру, дважды чемпиону мира в "Формуле-1", и я -- его менеджер и личный друг. А кроме того я -- личный друг его высочества князя Альберта, поэтому вы сейчас изложите мне во всех подробностях, что произошло на этой яхте и что случилось с теми, кто здесь находился... Юло помолчал, а потом внезапно ухватил Шатца за галстук и выкрутил его так, что тот едва не задохнулся, лицо побагровело. -- Ах, ты хочешь знать... Тогда вот тебе, получай, иди и смотри, что произошло на этой яхте, гадкий засранец! Вне себя от гнева, он рванул менеджера за рукав и потащил за собой на нижнюю палубу. -- Иди, личный друг князя Альберта, иди и посмотри сам, что произошло на этой яхте! Он остановился у двери в каюту и наконец отпустил Ролана Шатца, указав на тела, распростертые на постели. -- Смотри! Роланд Шатц глотнул воздуха и тут же едва не задохнулся. Когда увиденное дошло до его сознания, глаза его сверкнули, он вдруг смертельно побледнел и рухнул без чувств.

    7

Спускаясь пешком в порт, Фрэнк увидел толпу людей, глазевших на полицейские машины и на людей в форме, которые суетились между парусными лодками у причала. Услышав за спиной далекий звук сирены, он замедлил шаги. Подобное скопление полиции означало, что произошло что-то посерьезнее столкновения двух лодок. И потом сюда уже слетелись журналисты. Наметанный глаз Фрэнка сразу их вычислил. Они сновали повсюду, с таким упорством выискивая информацию, что было ясно -- случилось нечто из ряда вон выходящее. Сирена, звучавшая прежде далеко, словно легкое предчувствие, теперь выла на полную мощь. Две полицейские машины вылетели с рю Раскас, промчались вдоль набережной и затормозили перед ограждением. Агент поспешил отодвинуть его, пропуская их. Машины остановились возле "скорой помощи", стоявшей у причала с открытыми задними дверцами. Фрэнк подумал, что они похожи на распахнутую пасть хищника, готового проглотить свою жертву. Из машин вышли люди, одни в форме, другие в штатском, и направились на корму большой яхты, стоявшей чуть поодаль. У сходней Фрэнк увидел комиссара Юло. Вновь прибывшие остановились и поговорили с ним, потом все поднялись на судно и перешли на застрявшую яхту. Фрэнк не спеша обошел собравшуюся толпу с правой стороны бара, и оказался в таком месте, откуда все было хорошо видно. Из салона двухмачтовой яхты санитары с трудом вынесли пластиковые мешки с широкой застежкой-молнией, и Франк узнал мешки для трупов. Он постоял, со странным равнодушием наблюдая, как их переносят в "скорую помощь". Когда-то место преступления было его habitat naturale[15]. Теперь же он смотрел на эту картину равнодушно, без гнева, какой испытывает в подобном случае каждый полицейский, и без сожаления, свойственного обычным людям. Пока закрывали дверцы "скорой помощи", комиссар Юло и его спутники цепочкой сошли вниз по трапу бальетто. Юло направился прямо к толпе журналистов, которых полицейские едва удерживали. Его ожидали газетные репортеры, сотрудники служб новостей на радио, представители телевидения. Комиссар налетел на них, как ветер на тростник. Фрэнк издали представил, как его засыпают вопросами, лезут с микрофонами в лицо, лишь бы вырвать хоть какую-то новость, просто несколько слов, на которые можно накрутить потом сколько угодно других слов и тем вызвать интерес у публики. Когда журналисты не могут сообщить правду, они довольствуются тем, что разжигают любопытство. Выдерживая натиск прессы, Юло посмотрел в сторону Фрэнка, и тот понял, что комиссар заметил его. Юло ушел от журналистов, ничего не сообщив им и только все время повторяя "без комментариев". Он удалился, а вслед ему все еще неслись вопросы, на которые он не мог или не хотел ответить. Юло задержался у ограждения и жестом велел Фрэнку подойти. Тот неохотно протиснулся сквозь толпу и остановился у ограждения. Они посмотрели друг на друга. Комиссар, возможно, недавно проснулся, но уже выглядел таким усталым, словно не спал двое суток. -- Привет, Фрэнк. Пошли со мной. Он сделал знак агенту, стоявшему рядом, и тот, отодвинув ограждение, пропустил Фрэнка. Они сели за столик бара под зонтом на тротуаре. Юло рассеянно осмотрелся, будто плохо соображая, что происходит вокруг. Фрэнк снял очки и подождал, пока тот опять посмотрит в его сторону. -- Что случилось? -- Два покойника, Фрэнк. Убитые, -- ответил Юло, не глядя на него. Помолчал, потом посмотрел на него и добавил: -- И не какие-нибудь случайные люди. Йохан Вельдер, пилот "Формулы-1". Его девушка, Эриджейн Паркер, чемпионка по шахматам, тоже знаменитость. Фрэнк промолчал. Он знал, сам не ведая, почему, что на этом дело не закончится. -- У них нет лиц. Убийца снял кожу, как с животных. Жуткое зрелище. В жизни не видел столько крови. Тем временем, печальный отъезд "скорой помощи" и фургона криминалистов послужил сигналом -- смотреть больше не на что. Любопытные стали понемногу расходиться. Журналисты, собрав все, что могли заполучить, тоже разъезжались. Юло помолчал еще, посмотрел Фрэнку в глаза и негромко спросил: -- Хочешь взглянуть? Фрэнку хотелось сказать: "нет". Все в нем говорило: "нет!". Он больше никогда не желал отел видеть ни следы крови, ни перевернутую мебель, не желал щупать горло лежащего на земле человека, чтобы понять, мертв тот или жив. Он больше не был полицейским, он не был теперь даже человеком. Он был никем. -- Нет, Никола. Это уже не для меня. -- Я прошу не для тебя. А для себя. Фрэнк Оттобре посмотрел на Никола Юло так, словно увидел его впервые, хотя знал уже давно. Когда-то они оба участвовали в совместном расследовании ФБР и Службы безопасности Монако, по поводу терроризма и отмывания денег наркодельцов. Полиция Княжества всегда поддерживала контакт с коллегами из других стран, в том числе из ФБР. Фрэнка пригласили в Монако участвовать в том расследовании, потому что он прекрасно владел французским и итальянским языками. Ему хорошо работалось с Юло, и они сразу же крепко подружились, а потом постоянно поддерживали контакты, и однажды Фрэнк с Гарриет приехали в Европу и гостили у Юло и его жены. В свою очередь комиссар с женой тоже собирался побывать в Америке, как вдруг случилась это несчастье с Гарриет... Фрэнк подумал, что так и не сумел найти определения тому, что тогда произошло. Как будто если не назовешь ночь ночью, не стемнеет. То, что случилось, в его сознании, все еще оставалось делом Гарриет. Юло, узнав обо всем, нескольких месяцев подряд звонил ему почти ежедневно и наконец убедил выйти из добровольного одиночества и приехать сюда, в Монте-Карло. С поистине дружеской заботой он нашел Фрэнку квартиру, где тот мог спокойно пожить, -- квартиру Андре Феррана, менеджера, на время уехавшего в Японию. И сейчас комиссар смотрел на друга, как утопающий -- на спасательный круг. Фрэнк не мог не задаться вопросом, кто из них утопающий, а кто спасательный круг? Два одиноких человека противостояли безжалостной фантазии смерти. Фрэнк надел темные очки и решительно поднялся, поборов желание повернуться и убежать. -- Пойдем. Словно автомат, следовал он за другом до самого бенето, чувствуя, как сердце стучит все сильнее и сильнее. Комиссар указал ему на ступени, ведущие на нижнюю палубу двухмачтовой яхты, и пропустил вперед. Юло заметил, что Фрэнк обратил внимание на заблокированный руль, но промолчал. Когда спустились вниз, Фрэнк окинул все взглядом, не снимая темных очков. -- Гм... Роскошная яхта, мне кажется. Все компьютеризировано. Яхта для одинокого путешественника. -- Да уж, денег владелец точно не считал. И подумать только, ведь заработал их, годами рискуя жизнью в болиде, а потом все кончилось вот так... Фрэнк различил следы, оставленные убийцей и криминалистами, которые пытались найти скрытые приметы преступления, снимали отпечатки пальцев, что-то измеряли, тщательно обыскивали помещение. И хотя все иллюминаторы были открыты, в каюте по-прежнему держался стойкий запах смерти. -- Их нашли вон там, в спальне, лежали рядом. Вот это следы от резиновых подошв. Возможно, от водолазного костюма. Следы рук есть, но без отпечатков пальцев. Убийца был в перчатках и не снимал их. Фрэнк прошел по коридору, заглянул в кабинет, остановился на пороге. Внешне он выглядел совершенно спокойным, но в душе у него творился ад. Он часто видел подобные сцены, видел забрызганные кровью потолки, видел чудовищную резню. Настоящие побоища. Но то совершали люди, которые боролись с другим людьми, боролись безжалостно, боролись за то, чем желали завладеть, -- за власть, деньги, женщину... То были преступники, которые сражались с другими преступниками. Во всяком случае, люди с людьми. Здесь же была иная борьба -- человек боролся со своими собственными демонами, пожиравшими его мозг, подобно тому, как ржавчина разъедает железо. Никто лучше Фрэнка не мог понять этого. Он почувствовал, что ему не хватает воздуха, и вышел. Юло подождал немного и продолжил рассказ. -- В порту Фонтвьей, где швартовалась яхта, нам сказали, что Йохан Вельдер и Эриджейн Паркер вышли в море вчера утром. Они не вернулись, и там решили, что яхта стала на якорь у побережья, где-то поблизости, если учесть, что у них было мало топлива. Как произошло убийство, еще до конца неясно, но вот одна из наиболее вероятных гипотез. Мы нашли на палубе халат. Наверное, девушка вышла подышать воздухом. Может быть, купалась. Убийца, очевидно, добрался сюда с суши вплавь. Так или иначе, он застал ее врасплох, сбросил в воду и утопил. На ее теле не было ран. Потом он напал на Йохана, здесь, на палубе, и зарезал. Перетащил тела в каюту и спокойно проделал... свою работу, да поразит его господь. Потом отвел яхту в порт, заблокировал руль так, чтобы она двигалась прямо к причалу, и ушел так же, как пришел. Фрэнк молчал. Несмотря на полумрак, он не снимал очки. Стоя с опущенной головой, он, казалось, рассматривал кровавый след на полу, который протянулся между ними, словно рельсовый путь. -- Что скажешь? -- Что человек, который проделал все это так, как ты говоришь, должен обладать удивительным хладнокровием. Фрэнку хотелось уйти отсюда, хотелось вернуться домой. Он не хотел видеть то, что увидел, не хотел говорить то, что сказал. Ему хотелось вернуться на набережную и спокойно продолжить свою прогулку в никуда. Хотелось дышать, не замечая, что дышишь. И все же он закончил свою мысль. -- Если он добрался сюда с суши, значит, совершил это не в припадке безумия, а тщательно продумал все и заранее старательно подготовил. Он знал, где находятся двое, и по всей вероятности, намеревался убить именно их. Юло кивнул, как бы подтверждая, что разделяет соображения друга. -- Но это не все, Фрэнк. Он оставил некое пояснение к сделанному. Юло посторонился, чтобы виднее стал деревянный стол с безумной надписью, которая, казалось, начертанной самим Сатаной. Я убиваю... Фрэнк снял очки, будто в каюте недоставало света, чтобы понять смысл этих слов. -- Если все обстояло так, то надпись означает только одно, Никола. Это не просто пояснение к сделанному. Это значит, что он будет убивать и дальше. ТРЕТИЙ КАРНАВАЛ Он закрывает за собой тяжелую герметичную дверь. Створка прислоняется тихо, вплотную стыкуясь с металлическим косяком и превращаясь в единое целое со стеной. Запорный штурвал, подобный тому, что установлен в рубках подлодок, легко поворачивается в его руках. Он силен, но очевидно, что механизм часто смазывают, и тот в отличном состоянии. Он очень скрупулезен и дотошен во всем, что делает. Здесь, где он находится, царят идеальный порядок и чистота. Он тут один, замкнувшийся в своем тайном укрытии, откуда изгнаны люди, дневной свет и жизнь. В его повадках сочетаются вороватая спешка животного, возвращающегося в свою берлогу, и спокойная сосредоточенность хищника, настигшего свою жертву. Помещение довольно просторное, прямоугольной формы. Вдоль стены слева тянется стеллаж, заставленный электронной аппаратурой. Здесь полный набор звукозаписывающих устройств: два восьмидорожечных "алесиса", подключенные к компьютеру "макинтош". Установка дополнена пультами для обработки звука, которые смонтированы один над другим на стене справа. Еще имеются компрессоры, фильтры "фокусрайт" и "про-тулс", синтезаторы "корг" и "роланд". Есть также тюнер, с помощью которого можно слушать радио на всех частотах, в том числе и на полицейской. Ему нравится слушать голоса из эфира. Они звучат повсюду в пространстве, принадлежат людям, не имеющим лиц и тел, будоражат фантазию и дают свободу воображению, как и его собственный голос -- тот, что на магнитной ленте, и тот, что звучит в его голове. Он поднимает герметичную коробку, которую поставил на пол, запирая дверь. Справа, напротив металлической стены, находится деревянный стол на кòзлах. Он кладет на него коробку. Садится на стул с колесиками, позволяющий легко переместиться к противоположной стене, где размещена звукозаписывающая аппаратура. Зажигает настольную лампу в дополнение к неоновому освещению, льющемуся с потолка. Он чувствует, как нарастает волнение, как все сильнее бьется сердце по мере того, как одно за другим открывает шарнирные соединения коробки. Ночь прошла не зря. Он улыбается. За пределами этой комнаты в этот день, похожий на тысячи других, люди разыскивают его. Плюшевые собаки со стеклянными глазами, неподвижные в блестящей витрине своего мира. Голоса в эфире пересекаются совершенно напрасно, как тщетны и все их усилия. Тут, в благодатном полумраке, дом снова становится домом, справедливость обретает свою сущность, шаги -- свое эхо. Зеркало, не разлетевшееся на куски, отражает напрасно брошенный камень. Он улыбается все шире, глаза его сияют, словно звезды, возвещающие об исполнении древнего пророчества. Когда он медленно в полнейшей тишине открывает крышку коробки, в его сознании звучит торжественная музыка. В тесноте его тайного убежища возникает запах крови и моря. Он ощущает, как тревога судорогой сводит желудок. Ликующее биение сердца внезапно превращается в удары колокола, несущего скорбную весть. Он быстро поднимается, запускает руки в коробку и осторожно, словно коллекционер, старающийся не повредить драгоценный раритет, извлекает из нее то, что осталось от лица Йохана Вельдера. На стол капают кровь и морская вода. Контейнер оказался не герметичным, соленая вода проникла внутрь. Осматривая скальп, поворачивая его в руках, он выясняет, насколько сильно повредила его влага. Там, куда она проникла, кожа словно скукожилась и пошла белыми пятнами. Безжизненные волосы сделались жесткими и спутанными. Он роняет свой трофей в коробку так, будто только в эту минуту почувствовал к нему отвращение. Падает в кресло и сжимает голову обеими руками, испачканными кровью и морской солью. Сам того не замечая, запускает их в волосы, и голова его сникает на грудь от горечи поражения. Все напрасно. Он чувствует, как издали подступает гнев: -- словно шелест высокой травы, когда по ней бегут, запыхавшись, словно раскаты грома над крышей. Он взрывается гневом. Вскакивает, хватает контейнер и, высоко подняв его, со злостью швыряет в металлическую стену. Стена отвечает звоном в той же тональности, что и мрачный колокол, звучащий в его сознании. Коробка отскакивает от стены и летит на середину комнаты, подскакивает несколько раз и падает на бок с полу оторванной от сильного удара крышкой. Жалкие останки Йохана Вельдера и Эриджейн Паркер вываливаются на пол. Он смотрит на них с презрением, как смотрят на случайно опрокинутое мусорное ведро. Злость длится недолго. Постепенно его дыхание становится ровным. Сердце успокаивается. Руки безвольно повисают вдоль туловища. Взгляд вновь становится подобен взору священника, внимающего в тишине пророческим голосам, которые дано услышать только ему. Будет другая ночь. И еще много других ночей. И тысячи лиц, стереть улыбку с которых так же просто, как погасить свечу, горящую в дурацкой пустой тыкве. Он опускается на стул и перемещается к стеллажу, заставленному электронным оборудованием. Роется в шкафу с виниловыми пластинками и компакт-дисками. Выбрав, торопливо ставит запись на проигрыватель, включает его, и из динамиков звучит скрипичная музыка. Это печальная мелодия, напоминающая о холодном осеннем ветре, что стелется по земле, заставляя кружиться в легком танце опавшие листья. Он откидывается на спинку стула. Опять улыбается. Неудача уже забыта, сглажена нежностью музыки. Будет другая ночь. И еще много других ночей. Ласковый, подобно воздуху, витающему в комнате, голос долетает вместе с музыкой. Это ты, Вибо?

    8

-- Черт подери! Никола Юло швырнул газету на кучу других, которыми был завален его стол. Все они, французские и итальянские, сообщали на первых полосах о двойном убийстве. Как ни старались удержать некоторую информацию, она все же просочилась. Одни только обстоятельства убийства становились лакомым куском, способным пробудить алчность репортеров -- этих пираний, с жадностью набрасывающихся на кинутый им кусок бычьей туши. А тот факт, что жертвы были известными личностями, превратил газетные заголовки в апофеоз изобретательности. Чемпион мира в "Формуле-1" и его девушка, которая, надо же, оказалась прославленной шахматисткой. Короче, золотая жила, и каждый журналист готов был копать ее голыми руками. Кое-кто особо талантливый сумел воспроизвести последовательность событий, очевидно, благодаря щедро вознагражденному матросу, обнаружившему тела. По поводу надписи, оставленной на столе, фантазия хроникеров буйствовала как никогда. Каждый давал ей собственное толкование, умело оставляя простор и для воображения читателя. Я убиваю... Комиссар зажмурился, но картина, стоявшая перед глазами, не изменилась. Он не мог забыть эти слова, написанные кровью на столе. Такого не бывает в жизни. Такое придумывают писатели, чтобы продать книги. Такое показывают в фильмах, сценарии которых иные преуспевающие авторы успешно сочиняют, потягивая спиртное где-нибудь на своей вилле в Малибу. Этим расследованием по праву должны были бы заниматься американские сыщики с лицами Брюса Уиллиса или Джона Траволты, атлетического сложения, виртуозно владеющие пистолетом, а не какой-то комиссар, который гораздо ближе к пенсионному возрасту, нежели к славе. Юло поднялся из-за стола и прошел к окну как человек, уставший от долгого путешествия. Ему звонили все чины полицейской иерархии, снизу доверху. И он всем давал один и тот же ответ, поскольку все задавали одинаковые вопросы. Он взглянул на часы. Вскоре должно было начаться совещание по координации следственных действий. Помимо Люка Ронкая, начальника сыскной полиции, в нем примут участие Ален Дюран, генеральный прокурор, решивший взять дело в свои руки как главный следователь, и похоже, советник Министерства внутренних дел. Не хватало только князя, который, согласно внутреннему распорядку, являлся высшим руководителем сил полиции, но еще никто не сказал... В общении с любым из них комиссар будет руководствоваться простым правилом: минимум информации и максимум дипломатии. В дверь постучали, и он обернулся. -- Войдите. Вошел Фрэнк, он выглядел как человек, который хоть и оказался в этом месте, явно предпочел бы находиться где угодно, только не тут. Юло очень удивился, увидев его, и все же невольно вздохнул с облегчением. Он понимал, что со стороны Фрэнка это проявление благодарности и скромной жест сочувствия к французскому комиссару, барахтающемуся в море неприятностей. Вот он, Фрэнк Оттобре -- прежний Фрэнк -- был бы сейчас самым подходящим детективом для такого расследования, хотя ясно же, что его друг больше не хочет заниматься этим. Никогда. -- Привет, Фрэнк. -- Привет, Никола, как дела? Юло показалось, что Фрэнк спросил это только, лишь бы самому не услышать такой же вопрос. -- Как дела? Сам, наверное, догадываешься, как. На меня обрушился метеорит, сейчас, когда я с трудом могу удержать и камешек. Сижу в полном дерьме. Все набросились на меня, словно собаки, перепутавшие мою задницу с лисьей. Фрэнк промолчал и прошел к креслу у письменного стола. -- Ждем результатов вскрытия и сообщения криминалистов, хотя те, похоже, мало что дадут. Эксперты обследовали яхту сантиметр за сантиметром, и ничего не откопали. Мы заказали графологическую экспертизу надписи и тоже ждем результатов. Вот и молимся, сложив руки, чтобы не оказалось правдой то, что кажется... Он наделся увидеть на лице американца хотя бы тень интереса к своим словам. Он знал его историю. И понимал, сколь нелегко жить с таким багажом. Никому нелегко. После утраты жены при тех обстоятельствах, какие послужили тому причиной, Фрэнк жил только с одним упрямым желанием -- поскорее покончить с этой жизнью, словно считал себя ответственным за все беды в мире. Юло встречал разных людей: одни губили себя алкоголем, другие кое-чем похуже, третьи кончали с собой, не в силах избавиться от угрызений совести. Фрэнк, напротив, оставался ясным, цельным, не позволял себе ничего забыть и день за днем отбывал наказание, не прося никакого снисхождения. Приговор был вынесен, и Фрэнк был одновременно и судьей самому себе, и осужденным. Юло сел за стол и оперся на него локтями. Фрэнк молчал, и сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Лицо его ничего не выражало. Никола продолжал и казалось, это стоит ему огромного труда: -- И у нас нет ничего. Ну, совершенно ничего. Наш человек, наверное, все это время был в водолазном костюме, включая обувь, перчатки и капюшон. Это значит, нет отпечатков пальцев и никаких органических остатков, то есть ни кожи, ни волос. Следы ног и рук, говорят о столь обычном строении тела, какое может быть у миллионов людей. Юло помолчал. Фрэнка смотрел на него глубокими, черными, как уголь глазами. -- Мы начали собирать материал о жертвах. Они часто бывали повсюду, встречались с кучей народу, много разъезжали... Внезапно он умолк, потом заговорил другим тоном. -- Послушай, Фрэнк, почему бы тебе не помочь мне? Я могу позвонить твоему начальству, могу пустить в ход все средства, чтобы тебя подключили к следствию как опытного, человека, который уже в курсе дела. А кроме того, одна из жертв -- американская гражданка... Ты очень подходишь для такого дела. Прекрасно говоришь по-итальянски и по-французски, знаком с методами европейской полиции, знаешь наших сотрудников, уже работал тут. Ты нужный человек в нужном месте. Его голос долетел до сознания Франка подобно ветру, предвещающему грозу, но тучи принесла совсем другая буря. -- Нет, Никола. У нас с тобой уже не одинаковые воспоминания. Я не тот, каким был прежде. И никогда уже не буду таким. Комиссар поднялся с кресла, обошел стол и остановился перед Фрэнком, слегка наклонившись к нему, будто тем самым хотел придать больше убедительности своим словам. -- Тебе никогда не приходило в голову, что ты не виноват в том, что случилось с Гарриет? Во всяком случае не только ты. Фрэнк отвернулся, глядя в окно, желвак на его щеке дрогнул, словно он старался сдержать свой ответ, который давал самому себе слишком часто. Его молчание разозлило Юло, и тот заговорил громче. -- Господи, Фрэнк! Ты же видел, что произошло. Ты же видел все собственными глазами. Тут где-то ходит убийца, убивший уже двух человек и готовый убивать еще. Не знаю, о чем только ты думаешь! Неужели не понимаешь, что если бы ты помог остановить этого маньяка, то сразу почувствовал бы себя лучше? Ты не находишь, что помогая другим, поможешь и себе самому? И поможешь себе вернуться домой. Фрэнк перевел взгляд на друга. Он смотрел на него как человек, которого ничто ни с кем не связывает. -- Нет. Это короткое односложное слово, произнесенное спокойным голосом, встало между ними стеной. На какой-то миг оно остановило обоих. Словно кадр, выхваченный из фильма, конец которого им был неведом. В дверь постучали и, не ожидая ответа, вошел Клод Морелли. -- Комиссар... -- Да, Морелли? -- Там пришел один человек из "Радио Монте-Карло"... -- Скажи ему, что я не разговариваю с журналистами. Сейчас. Потом будет пресс-конференция, а когда именно, решит начальник полиции. -- Нет, комиссар. Это не журналист. Это диджей, который ведет ночную передачу. Он пришел вместе с директором радио. Они читали газеты и говорят, что, возможно, у них есть информация по этому делу о двойном убийстве в порту. Юло не знал, как отнестись к такой новости. Любые полезные сведения сейчас -- просто манна небесная. Он опасался только, чтобы не потянулись мифоманы, убежденные, что им все известно об убийце, или даже готовые признаться в убийстве. Однако ничем нельзя пренебрегать. Он вернулся за стол. -- Пусть войдут. Морелли вышел, Фрэнк тоже поднялся и направился к двери, но тут она отворилась, и опять появился Морелли, сопровождая двух человек. Один был молод, лет тридцати, с длинными черными волосами, другой постарше -- лет сорока пяти. Фрэнк мельком взглянул на них, посторонился, пропуская, и направился в еще открытую дверь. Однако на пороге его остановил голос Никола Юло. -- Фрэнк, ты в самом деле уверен, что не хочешь задержаться? Ни слова не говоря, Фрэнк Оттобре вышел из кабинета.

    9

Покинув полицейское управление, Фрэнк свернул на рю Сюффрен Раймон и, пройдя несколько десятков метров, оказался на бульваре Альберта Первого, который тянулся вдоль порта. Подъемный кран неторопливо перемещался на фоне голубого неба. Бригада рабочих еще разбирала боксы и грузила их на машины. Все вокруг выглядело вполне нормально. Он перешел дорогу и остановился на портовой эспланаде -- посмотреть на пришвартованные яхты. На набережной не осталось никаких следов происшествия. Бенето был отбуксирован отсюда в распоряжение полиции для продолжения следствия. Бальетто и другая пострадавшая яхта все еще покачивались у причала, слегка соприкасаясь кранцами. Ограждение было снято. Смотреть больше было не на что. Портовый бар вернулся к обычной жизни. Возможно, случившееся даже прибавило ему клиентуры -- любопытных, которым хотелось побывать там, где произошло то, что произошло. Может быть, молодой моряк, обнаруживший трупы, еще сидел в баре, радуясь минутной известности и рассказывая об увиденном. А может, сидел молча перед рюмкой, старясь забыть все на свете. Фрэнк опустился на каменную скамью. Мимо быстро прокатил на роликовых коньках мальчик, за ним спешила девочка помладше, она еще плохо держалась на роликах и жалобно просила его подождать. Невдалеке какой-то мужчина терпеливо ожидал пока его собака -- черный лабрадор -- закончит свои дела, потом достал из кармана пластиковый мешок и лопатку и собрал с земли продукт собачьего "преступления", чтобы потом, как положено, отправить его в мусорный бак. Нормальные люди. Люди, которые жили, как множество других, как все. Возможно, у них было больше денег, возможно, больше счастья или иллюзий, что они могут получить все, что хотят. Быть может, это была только видимость и ничего более. Клетка, пусть и позолоченная, все равно оставалась клеткой, и каждый сам вершил свою судьбу. Каждый сам строил свою жизнь или разрушал ее соответственно правилам, какие устанавливал для себя. Или правилам, какие отказывался принять. Иного выхода ни у кого не было. Порт покидала чья-то яхта, на корме светловолосая женщина в голубом костюме махала рукой, прощаясь с кем-то на берегу. Издали она походила на Гарриет. Фрэнк почувствовал, как нервный ком подкатил горлу, скользнул выше и взорвался у него в голове. В тот же миг одно море сменилось другим, одни солнечные блики другими, и память распахнула картину былого. Когда он вышел из больницы, они с Гарриет сняли коттедж на побережье, в тихом уголке штата Джорджия. Это был деревянный дом с крышей из красной канадской черепицы, он стоял между дюнами в сотне метров от моря. На море выходила веранда с огромными раздвижными стеклами, которые летом можно было открыть, превратив помещение в нечто вроде внутреннего дворика. По ночам они слушали ветер, гулявший среди скудной растительности, и шум океанских волн, разливавшихся по пляжу. Они лежали в постели, и Фрэнк чувствовал, как жена крепко прижимается к нему, прежде чем уснуть, словно ей отчаянно нужно убедиться, что он рядом, будто все еще не может поверить, что он действительно тут, рядом с ней, живой. Днем они проводили время на берегу, загорали и плавали. Побережье было почти пустынным. Те, кому кроме моря нужен был шумный людный пляж, отправлялись на модные курорты, глазеть на тренировки культуристов или на девушек с силиконовой грудью, вилявших бедрами, словно проходили пробы для съемок в сериале "Пляжный патруль". Здесь, лежа на полотенце, Фрэнк мог, не стыдясь, спокойно подставить солнцу свое исхудавшее тело со множеством красноватых шрамов на нем и удручающий след от операции на сердце, когда извлекали осколок, едва не сразивший его. Порой Гарриет, лежавшая рядом, проводила рукой по болезненным рубцам, и на глаза ее навертывались слезы. Они не говорили о том, что случилось. Подолгу молчали, думая об одном и том же, но по-разному, или вспоминая переживания последних месяцев и чего это им стоило. В такие минуты им не хватало мужества посмотреть друг другу в глаза. Оба отворачивались к морю, пока один из них, все так же молча, не находил в себе сил повернуться и обнять другого. Время от времени они спускались за покупками в Хонести, рыбацкий поселок, ближайший населенный пункт, больше походивший на Шотландию, чем на Америку. Мирное местечко, нисколько не потревоженное туристами, с одинаковыми домами из камня и дерева вдоль дороги, которая тянулась параллельно пляжу. Они обедали в ресторане на сваях, с большим и деревянным полом -- шаги официантов отдавались громким стуком. Пили белое вино, такое холодное, что запотевали рюмки, и ели свежевыловленных омаров, пачкая руки и обрызгиваясь, когда брались за клешни. Часто смеялись, как дети, и Гарриет, казалось, ни о чем таком не думала, а Фрэнк тем более. Они не говорили об этом, пока не зазвонил телефон. Фрэнк резал зелень для салата, они собирались обедать. Из духовки аппетитно пахло рыбой, запеченной с картошкой. За окном ветер срывал песок с верхушек дюн, и море было покрыто белыми пенистыми гребешками. Два одиноких серфера скользили по волнам под парусами, напротив них на пляже стоял джип. Гарриет была на веранде и из-за свиста ветра не слышала звонка. Он выглянул из кухни с крупным красным перцем в руке. -- Гарриет, телефон. Ответь, пожалуйста, у меня руки грязные. Жена пошла на допотопный звонок к старому аппарату, висевшему на стене. Она сняла трубку, а он стоял и смотрел на нее. -- Алло? Едва услышав ответ, она переменилась в лице, как бывает, когда человек узнает плохое известие. Улыбка ее исчезла. Гарриет помолчала и повесила трубку рядом с аппаратом, посмотрев на Фрэнка напряженным взглядом, который он еще долго будет вспоминать по ночам. -- Тебя. Это Гомер. Она повернулась и вышла на веранду, ничего больше не сказав. Он взял трубку, еще хранившую тепло руки Гарриет. -- Да? -- Фрэнк, это я, Гомер Вудс. Как поживаешь? -- Хорошо. -- Правда, хорошо? -- Да. Если Гомер и уловил крайнюю сухость в ответах Фрэнка, то притворился, будто не понял, и продолжал так, словно они говорили последний раз минут десять назад. -- Мы взяли их. -- Кого? -- Ларкинов, я имею в виду. Загребли с поличным. Без всяких бомб. Была перестрелка, и Джеф Ларкин погиб. Там оказалась целая гора товара и еще выше гора долларов. а уж всевозможных улик -- и не счесть. Если повезет, нам хватит материала, чтобы усадить в лужу кучу народу. -- Хорошо. Он произнес это слово точно так же, как прежде -- тем же тоном, но шеф и на этот раз не понял намека. Фрэнк представил себе Гомера Вудса в кабинете, отделанном темным деревом, за письменным столом, с трубкой в руке, его голубые глаза за золочеными дужками очков, неизменные, как и серый костюм с жилетом и голубой рубашкой из ткани "оксфорд[16]". -- Фрэнк, это ведь благодаря тебе и Куперу мы добрались до Ларкинов. Тут все это понимают, даже не сомневайся, и мне хотелось сказать тебе об этом. Когда думаешь вернуться? -- Честно говоря, не знаю. Скоро, наверное. -- Хорошо, не буду больше напрягать тебя. Однако помни, что я сказал. -- Хорошо, Гомер. Благодарю. Он повесил трубку и пошел искать Гарриет. Она сидела на веранде и смотрела на двух парней, которые вышли на берег и грузили свои доски на крышу джипа. Фрэнк молча присел рядом на двухместную деревянную скамью. Некоторые время они молча смотрели на на море, пока машина с парнями не уехала, будто чужое присутствие, хоть и далекое, было единственным, что мешало их общению. Молчание прервала Гарриет. -- Он спросил тебя, когда вернешься, не так ли? -- Да. Они никогда не лгали друг другу, и сейчас Фрэнк тоже не собирался лукавить. -- И ты хочешь? Фрэнк повернулся к ней, но Гарриет старательно избегала его взгляда. И тогда он тоже уставился в море, где, гонимые ветром, набегали друг на друга белые пенистые волны. -- Гарриет, я -- полицейский. Я выбрал эту жизнь не по необходимости, а потому что она нравилась мне. Мне всегда хотелось делать то, что делаю, и не знаю, смог ли бы я заниматься чем-то другим. Даже не представляю, способен или нет. Есть итальянская пословица, которую мне часто повторяла бабушка: кто родился квадратным, не умрет круглым... Он поднялся, положил руку на плечо жены и почувствовал, как она напряглась. -- Не знаю, Гарриет, какой я -- круглый или квадратный, но точно знаю, что меняться не хочу. Он вернулся в дом, а когда снова вышел, обнаружил, что она пропала. На песке возле дома остались следы, они вели к дюнам. Фрэнк издали видел, как она бредет по кромке воды: крохотная фигурка, волосы развеваются на ветру. Он проследил за женой взглядом, пока дюны не скрыли ее из виду, и подумал, что ей, наверное, захотелось побыть одной и что в сущности это вполне понятно. Он вернулся в дом и сел за накрытый к обеду стол, но есть уже не хотелось. И тут пришла мысль: ведь он вовсе не так уверен в своих словах. Может, все-таки они могли бы жить как-то иначе? Может, это и верно, что рожденный квадратным не станет круглым, но ведь можно, наверное, как-то сгладить углы, округлить, чтобы они никого не поранить. Особенно тех, кого он любит. Он отвел себе ночь на размышления. Наутро он поговорит с ней. Вместе, он был уверен, они найдут какое-то решение. Но никакого утра больше не было -- для них вместе. Он ожидал возвращения Гарриет до самого вечера. Когда солнце стало клониться к закату и тени от дюн легли, словно темные пальцы, на пляж, Фрэнк заметил, как две фигуры не спеша двигаются вдоль кромки прибоя. Он сощурился, защищая глаза от пылающего закатного солнца. Те двое были еще слишком далеко, чтобы хорошо рассмотреть их. В открытое окно Фрэнк наблюдал, как за спинами приближающихся людей на горизонте, оставались как бы размытые силуэты. Одежды их развевались на ветру, а фигуры колыхались, словно в мареве над горячим асфальтом. Когда они подошли так близко, что их можно было рассмотреть, Фрэнк узнал шерифа из Хонести. И тотчас возникло и стало нарастать мрачное предчувствие. Человек рядом с шерифом набольшее напоминал бухгалтера, чем на полицейского, и волнение переросло в леденящую тревогу. Держа фуражку в руках, стараясь не смотреть Фрэнку в глаза, шериф сообщил о том, что произошло. Часа два назад рыбаки, которые плыли метрах в двухстах от берега, заметили женщину, которая, судя по описанию похожую на Гарриет. Она стояла на вершине скалы, возвышавшейся над бесконечной грядой дюн побережья неким геологическим казусом. Стояла одна и смотрела в море. Когда они проплывали мимо нее, женщина бросилась вниз. Моряки не видели, чтобы она всплыла, поэтому тут же изменили курс и поспешили ей на помощь. Один из них нырнул в воду там, куда она прыгнула, но сколько ни искали ее, так и не нашли. Рыбаки сообщили в полицию, и начались поиски, до сих пор тщетные. Море вернуло тело Гарриет только два дня спустя, выбросив его на песчаный берег в бухте тремя милями южнее дома. Пока велось опознание, Фрэнк чувствовал себя убийцей возле трупа своей жертвы. Он посмотрел на лицо жены, лежащей на топчане в морге, и кивком подтвердил и то, что это она, Гарриет, и собственный приговор. Показания моряков освободили Фрэнка от допросов. Но не от мучительных угрызений совести. Он был так поглощен заботами о себе самом, что не заметил, в каком сильнейшем расстройстве пребывает Гарриет. Никто ничего не заметил, но это не смягчало вины Фрэнка. Он мог бы понять, что мучило его жену. Он ДОЛЖЕН был понять, что с ней творится неладное. Признаков тому хватало, но в бредовом сострадании к самому себе он умудрился их не заметить. Так что разговор после звонка Гомера был лишь последним ударом. Нет, он оказался ни круглым, ни квадратным -- только слепым. Он уехал, увозя тело своей жены в гробу, и даже не заглянул в коттедж за вещами. И с тех пор не пролил ни единой слезы. -- Мама, смотри, дядя плачет. Детский голос вывел Фрэнка из забытья. Рядом стояла светловолосая девочка в синем платье. Она притихла, когда мать одернула ее. Женщина, смущенно улыбнулась и поспешила удалиться, держа девочку за руку. Фрэнк не заметил, что он плакал. И не представлял, как долго. Слезы явились откуда-то издалека. Они не были ни спасением, ни забвением, просто облегчением. По сути -- лишь небольшая передышка, чтобы вздохнуть, хоть на миг почувствовать солнечное тепло, увидеть подлинный цвет моря, и хоть раз услышать биение собственного сердца в груди без звуков смертельного барабана. Он расплачивался за свое безумие. Весь мир расплачивался за свое безумие. Он часами повторял себе это, после смерти Гарриет, сидя на скамейке в саду клиники Сент-Джеймс, куда его поместили уже на грани помешательства. Он окончательно понял это несколькими месяцами позже, когда случилась трагедия с башнями Всемирного торгового центра, и он увидел по телевидению, как падают огромные здания -- так могут рушиться только иллюзии. Одни люди на самолетах атаковали небоскребы во имя бога, а другие в то же самое время, удобно расположившись в креслах, уже точно знали, как использовать их безумие на бирже. Эти другие люди зарабатывали деньги тем, что изготовляли и продавали мины, а в Рождество приносили своим детям подарки, заработав на убийствах и увечьях других детей. Совесть превратилась в аксессуар, стоимость которого зависела от цены барреля нефти. И не стоило удивляться, что время от времени кто-то сам, в одиночку, писал кровью свою судьбу. Я убиваю... Угрызение совести из-за смерти Гарриет навсегда останется его постоянным, весьма жестоким спутником и будет достаточным наказанием до конца его дней. Фрэнк не забудет смерти Гарриет, даже если ему суждено будет жить вечно. И не сможет простить себя, даже если бы ему отпустят двойную вечность. Он не мог положить конец безумию мира. Он мог положить конец только своему собственному безумию и надеяться, что те, у кого хватит сил, последуют его примеру. И смогут навсегда стереть подобные надписи. Он сидел на каменной скамье и плакал, не обращая внимания на любопытных прохожих, пока не понял, что слезы иссякли. Тогда он поднялся и медленно направился в полицейское управление.

    10

-- Я убиваю... На какой-то момент голос, казалось, завис в машине глухой шум двигателя словно прибавил ему сил, и он продолжал отдаваться эхом. Комиссар Юло нажал кнопку автомобильного радио, и запись прервалась на словах Жан-Лу Вердье, с трудом продолжавшего передачу. После разговора с диджеем и Робертом Бикжало, директором "Радио Монте-Карло", крохотная упрямая надежда выглянула из-- за вершины, которую тщетно штурмовали следователи. Может быть, звонок, прозвучавший в "Голосах", был просто шуткой какого-нибудь любителя розыгрышей, невероятной случайностью, подобно расположению планет, какое случается раз в миллион лет. Однако именно эти угрожающие слова "Я убиваю...", произнесенные в конце передачи, были выведены кровью невинных жертв на столе каюты. Юло затормозил на красный свет. Женщина с коляской переходила дорогу. Справа молодой человек в голубой майке, на желтом велосипеде прислонился к столбу светофора, чтобы не вынимать ноги из зажима педалей. Вокруг сияли яркие краски, было тепло. Лето начиналось обещанием радостей. И везде, в барах на открытом воздухе, на улицах, заполненных народом, на оживленной набережной мужчины, женщины и дети хотели только одного, чтобы их мечты сбылись. Все было как всегда. И только в этой машине у пылавшего, будто кровь, светофора, витала некая сущность, которая способна была омрачить весь свет и превратить все краски мира в одну -- серую. -- У криминалистов есть что-нибудь? -- спросил Фрэнк. Красный свет сменился зеленым. Юло тронулся, а велосипедист быстро умчался вперед. Педали позволяли ему ехать с куда большей скоростью, чем могли себе позволить колонны машин, медленно двигавшиеся вдоль берега. -- Пришел отчет патологоанатома. Они провели вскрытие в рекордные сроки. Очевидно кто-то очень важный оборвал им все телефоны, желая как можно быстрее получить результат. Все подтверждается. Девушка умерла от удушья, от утопления, однако в ее легких не было морской воды. Это значит, умерла, не имея возможности подняться на поверхность. Обычно легкие заполняются водой, когда тонущий несколько раз пытается всплыть, прежде чем пойти ко дну. В этом случае убийца, очевидно, схватил ее под водой, утянул вниз и утопил. Труп тщательно обследовали. Никаких следов насилия на теле нет. Его изучали всеми возможными способами при помощи самых различных инструментов, имеющихся в лаборатории. -- А он? Юло помрачнел. -- Тут разговор другой. Он был убит холодным оружием, очень точным ударом сверху вниз. Лезвие вошло между пятым и шестым ребром и проникло прямо в сердце. Смерть почти мгновенная. Убийца напал на него сзади, на палубе: там остались пятна крови. Скорее всего неожиданно, потому что Йохан Вельдер был весьма и весьма силен. Для пилота он был довольно высокого роста. И хорошо тренирован: бег трусцой и спортивный зал... Нападавший, видимо, тоже был весьма крепок и ловок. -- Трупы были изнасилованы? Я имею в виду половое насилие. Юло покачал головой. -- Нет. Вернее, убийца точно не насиловал. У девушки незадолго до смерти был половой контакт. Во влагалище обнаружены остатки семенной жидкости, но она, видимо, принадлежала Вельдеру. Думаю, анализ ДНК подтвердит это с вероятностью в девяносто процентов. -- Ну, тогда по крайней мере исключен сексуальный мотив преступления. Фрэнк сказал это, как человек, который обнаруживает, что после пожара в его доме уцелела салфетка. -- Что же касается отпечатков и других органических следов, ты же понимаешь, на яхте их нашли уйму. Тоже отправим на анализ ДНК, но думаю, это не даст нам ровным счетом ничего. Они проехали Болье[17], миновали роскошные гостиницы на берегу с тенистыми парковками для сверкающих машин, пахнущих кожей и дорогим деревом. Множество цветочных клумб в ослепительном свете дня переливались тысячами оттенков. Фрэнк засмотрелся на красные цветы гибискуса в саду какой-то виллы. Опять красный. Опять кровь. Он передвинул ручку вентилятора, направлявшего холодный воздух ему в лицо. -- Выходит, у нас нет ничего. -- Ровным счетом ничего. -- Антропометрические измерения отпечатков? -- И тут ничего существенного. Речь может идти о человеке ростом примерно метр восемьдесят, плюс -- минус пять сантиметров, весом примерно семьдесят пять килограммов. Физический тип -- обычный, присущий многим тысячам людей. -- Атлет, короче. -- Да, атлет... Атлет с очень ловкими руками. У Фрэнка было несколько вопросов, которые не терпелось задать, но он не хотел мешать размышлениям друга. Он промолчал. -- Сотворить такое с трупами непросто. Умелый черт... Наверняка не впервые делает. Может, имеет какое-то отношение к медицине... Фрэнку жаль было разбивать надежды друга. -- Все может быть. Но так было бы слишком просто. Я бы даже сказал -- банально. Увы, с точки зрения анатомии мы не слишком отличаемся от животных. Нашему человеку достаточно было потренироваться на кроликов, чтобы потом сделать такое и с человеком. -- Кролики, да? Люди, как кролики... -- Он хитер, Никола. Это буйно помешанный, однако он хитер и холоден как лед. У человека в жилах должен течь фреон, чтобы совершить подобное: направить яхту на пристань и спокойно удалиться тем же путем, каким пришел. И к тому же с явным намерением бросить нам вызов, посмеяться над нами. -- Ты имеешь в виду, музыку? -- Да. Он завершил свой телефонный разговор фонограммой из фильма "Мужчина и женщина". Юло припомнил фильм Лелуша, он видел его много лет назад, когда встретился с Селин, своей женой. Он отлично помнил эту красивую любовную историю, которую они восприняли тогда как хорошее предзнаменование их будущего. Фрэнк продолжал, напомнив деталь, на которую Юло поначалу не обратил внимания. -- Герой фильма -- автогонщик. -- А ты прав, в самом деле. Йохан Вельдер тоже ведь болиды водил. Но в таком случае... -- Совершенно верно. Он не только объявил по радио о намерении убить, но и оставил некое указание, кого именно собирается убить. Но это, по-моему не все. Он убил и хочет повторить. И мы должны помешать ему. Не знаю, как, но мы должны во что бы то ни стало... Машина снова остановилась у красного светофора возле короткого спуска в конце бульвара Карно. Перед ними была Ницца, обычный приморский город, невыразительный, далекий от глянцевой чистоты Монте-Карло и его бьющей в глаза роскоши. Ведя машину к площади Массена, Юло обернулся и взглянул на Фрэнка, сидевшего на заднем сиденье. Тот сосредоточено смотрел в пространство перед собой. Так, наверное, выглядел Одиссей, ожидавший услышать пение сирен.

    11

Никола Юло остановил свой "Пежо-206" у ограды Управления полиции в Овар на рю Рокбийер. Агент в форме, дежуривший на пропускном пункте, с недовольным видом направился к нему, чтобы выпроводить отсюда этих двоих, подальше от входа, предназначенного только для сотрудников полиции. Никола показал ему из окна машины значок. -- Комиссар Юло. Служба безопасности Монако. У меня встреча с комиссаром Фробеном. -- Извините, комиссар. Не узнал вас. В вашем распоряжении. -- Сообщите ему, пожалуйста, что я здесь. -- Сию минуту, комиссар. -- Спасибо, агент. Юло проехал несколько метров и припарковал машину на тенистой стороне улицы. Фрэнк выбрался из машины и осмотрелся. Казарма в Оваре представляла собой комплекс серых двухэтажных строений с красными черепичными крышами, с дверными и оконными рамами из темного дерева. Несколько прямоугольных зданий, расположенных в шахматном порядке без всяких переходов между ними. На обращенной к улице торцевой стороне каждой постройки имелась лестница на верхний этаж. Интересно, подумал комиссар, какой Ницца видится американцу. Наверное, городом совсем из другого мира. Может быть, даже с другой планеты. Невысокие дома, маленькие кафе, простые люди. Никакой тебе американской мечты, никаких небоскребов, которые можно рушить, только скромные мечтания, порой выцветшие от морского воздуха, как и стены домов. Скромные мечтания, но если вдруг они оказывались несбыточными, тогда тоже оборачивались настоящей бедой. На стене напротив дверей управления кто-то приклеил антиглобалистский плакат. Люди, которые боролись за то, чтобы сделать весь мир одинаковым, выступали против других людей, которые боролись за то, чтобы не утратить собственного лица. Европа, Америка, Китай, Азия... Всего лишь раскрашенные пространства на географических картах, сокращенные обозначения на таблицах обмена валют, слова в словарях... Признаки наших дней: интернет, средства массовой информации, новости в режиме реального времени. Приметы расширяющегося или, напротив, сжимающегося мира, в зависимости от того, с какой точки смотреть. Действительно сокращало расстояния только зло, вездесущее, говорившее всегда на одном единственном языке и неизменно писавшее свои послания одними и теми же чернилами. Фрэнк закрыл дверцу машины и повернулся к другу. Перед Юло стоял человек тридцати восьми лет со стариковским взглядом, которому, похоже, изначально не свойственно было благоразумие. Смуглый, угрюмый южанин, темные глаза, черные волосы, заросшие щеки. Человек могучего сложения, и ему уже приходилось убивать людей под защитой полицейского значка, действуя во имя справедливости. Наверное зло неизлечимо, против него нет противоядия. Зато были такие люди, как Фрэнк. В далекие времена, во время эпидемий чумы, именно такие, как он, занимались перевозкой больных и трупов -- немного чокнутые и получившие иммунитет против болезни. Войне не было конца. Юло запер машину, и тут подошел комиссар Фробен из отдела убийств, помогавший следствию. Фробен широко улыбнулся Юло, обнажив крупные ровные зубы, словно осветившие его характерное лицо. У него была массивная фигура, отчего костюм из "Галереи Лафайет" едва не трещал на его массивной фигуре, сломанный нос говорил о боксерском прошлом. Легкие шрамы над бровями подтверждали это предположение. Фробен пожал Юло руку. Улыбка стала еще шире, а серые глаза превратились в щелочки, отчего шрамы смешались с сетью морщинок. -- Привет, Никола. Как поживаешь? -- Это ты мне скажешь, как я поживаю. Барахтаюсь в этом море дерьма, где того и гляди разразиться буря, мне нужна помощь всех друзей. Фробен перевел взгляд на Фрэнка. Юло представил их. -- Фрэнк Оттобре, специальный агент ФБР. Очень специальный. Американское командование подключило его к нашему расследованию. Фробен ничего не сказал, но посмотрел на Фрэнка с явным уважением, одарив его такой же открытой улыбкой, и протянул руку с крупными и сильными пальцами. -- Клод Фробен, скромный комиссар из отдела по расследованию убийств. Отвечая на крепкое рукопожатие Фробена, Фрэнк подумал, что при желании тот запросто мог бы сломать ему пальцы. Этот человек ему сразу понравился -- сильный и осторожный одновременно. Фрэнк не удивился бы, если б увидел, как тот после работы собирает с детьми модели корабликов, причем с поразительной ловкостью монтируя самые хрупкие детали. Юло сразу перешел к делу. -- Какие новости на пленке? -- Я поручил это Клаверу, нашему лучшему технику, волшебнику, можно сказать. Я только что от него, он изучает пленку с помощью своих приборов. Пойдемте, я проведу вас. Они прошли в здание и направились по недлинному коридору, освещенному рассеянным светом из окна за их спиной. Юло и Фрэнк шли за Фробеном, глядя на его затылок с волосами цвета соли с перцем, на короткую шею и широкую спину, пока тот снова не повернулся к ним лицом, остановившись возле лестницы, ведущей вниз. -- Прошу, -- жестом указал он. Они спустились на два лестничных пролета в просторное помещение, заполненное электронной аппаратурой, залитое холодным светом неоновых трубок, дополнявшим слабое дневное освещение, в полуподвале. За стойкой сидел худой парень с наголо остриженной головой, очевидно чтобы скрыть начинающуюся лысину. Он был в клетчатой рубашке поверх джинсов, и в расстегнутом белом халате. Но носу -- кривые очки с желтыми стеклами. Все трое остановились у него за спиной, парень сосредоточенно манипулировал потенциометрами. Наконец он обернулся к вошедшим. Да он, пожалуй, слепнуть должен, когда выходит на солнце в таких очках. Фробен не стал никого представлять парню, и молодой человек, похоже, не нуждался в этом. Видимо, он полагал, что если эти люди тут, значит, так надо. -- Ну, Клавер, что скажешь о записи? Техник пожал плечами. -- Мало чего скажу, комиссар... Новости не слишком хорошие. Я исследовал запись всеми доступными мне способами. Ничего. Голос поддельный и никак не может быть идентифицирован. -- То есть? Клавер начал издалека, понимая, что не все присутствующие располагают нужными техническими познаниями. -- Каждый человеческий голос раскладывается на свой уникальный набор частот. Их можно идентифицировать точно так же, как сетчатку глаза или отпечатки пальцев. Это определенное количество верхних, низких и средних звуков, и они не меняются, даже при попытке изменить голос, перейдя, например, на фальцет. С помощью специальной аппаратуры эти частоты можно представить в виде диаграммы. Речь идет о довольно простых приборах, без которых не обходится ни одна студия звукозаписи. Они необходимы, чтобы равномерно распределять частоты и чтобы в том или ином музыкальном фрагменте не оказывалось слишком много высоких или низких частот. Клавер обратился к клавиатуре "макинтоша" и взялся за "мышку". Несколько щелчков -- и появилось белое окно, пересеченное параллельными горизонтальными полосами. В середине находились две крупные -- зеленая и фиолетовая, неровные, как бахрома. Техник указал курсором на зеленую линию. -- Вот эта линия -- голос Жан-Лу Вердье, диджея "Радио Монте-Карло". Я проанализировал его, и вот звуковая диаграмма. Он опять кликнул "мышью", и схема превратилась в график. На экране возникла желтая линия, двигавшаяся на темном фоне между двумя голубыми. Клавер указал не экран. -- Горизонтальные голубые линии -- это частоты. Желтая показывает, на какой из них движется изучаемый голос. Взяв голос Вердье из разных точек записи и наложив их друг на друга, можно убедиться, что они полностью совпадают. Клавер вернулся к предыдущей картинке и кликнул фиолетовую линию. -- Это другой голос. Снова появился график, теперь желтая линия двигалась рваными толчками и лишь в немногих местах. -- В этом случае человек, говоривший по телефону, пропустил свой голос через несколько фильтров и перемешал входные частоты, полностью исказив их. Достаточно лишь слегка изменять значение одного из фильтров, чтобы получать каждый раз совершенно иной график. Тут вмешался Юло. Он спросил: -- Может ли по записи понять, какой именно прибор тут был использован? Или хотя бы узнать, кому он был продан? Техник выразил явное сомнение. -- Не думаю. Такие приборы приобрести совсем несложно. К тому же существуют множество модификаций и типов с различными характеристиками в зависимости от цены и фирмы-изготовителя, но для такой простой цели, как эта, годится практически любой прибор. Кроме того, электроника ведь постоянно развивается, поэтому существует довольно обширный рынок бэушной аппаратуры. Она как правило попадает в руки любителей домашних записей, и почти всегда без выписки счета. Честно говоря, не думаю, что это нас куда-нибудь приведет. Фробен, похоже, не совсем разделял пораженческое настроение Клавера. -- В любом случае посмотрим еще, что можно сделать. У нас так мало материала в руках, что ничем нельзя пренебрегать. Юло обернулся к Фрэнку. Тот явно думал о чем-то своем, будто уже во всем разобрался. И все же комиссар был уверен -- ничто из сказанного не ускользнуло от него, и он все запомнил. Он снова обратился к Клаверу. -- А что вы скажете по поводу телефонного звонка, который не прошел через коммутатор? -- Ну, тут я не могу предположить ничего конкретного. По сути здесь возможны только два варианта. Все коммутаторы вообще-то имеют проходные номера. Если знать их, то можно звонить, минуя телефониста. "Радио Монте-Карло", конечно же, не НАСА[18] в смысле секретности, поэтому вполне вероятно, что кто-то разузнал их. Второй вариант немного сложнее, хотя и не такой уж фантастический. Мне он кажется более вероятным... -- Что же это? Клавер откинулся на спинку стула. -- Я выяснял. Коммутатор "Радио Монте-Карло" управляется компьютерной программой и имеет определитель номера, который позволяет в режиме реального времени увидеть на дисплее номер звонящего. Цель очевидна... Он осмотрелся, желая убедиться, что она очевидна и всем присутствующим. -- Однако при этом звонке номер на дисплее не появился, это значит, звонивший присоединил к телефону электронное устройство, которое нейтрализовало определитель номера. -- Это трудно сделать? -- Довольно легко для специалистов-электронщиков или телефонистов. Тут не надо быть гением телекоммуникации. Побродив по Интернету, такое установит любой приличный хакер. Юло чувствовал себя, как заключенный на прогулке. Куда ни посмотришь, всюду натыкаешься на стену. -- Можно узнать, откуда поступил звонок, со стационарного телефона или с мобильного? -- Нет. Но я исключил бы мобильник. Он работает намного медленнее и не всегда точно соединяет. Тот, кто звонил, слишком хитер, чтобы не учитывать этого. -- Можно ли еще как-то проанализировать магнитную ленту? -- С моей аппаратурой нет. Я думаю, послать копию в научную лабораторию в Лион, может, им удастся раскопать что-нибудь. Юло положил руку на плечо Клавера. -- Хорошо. Сделайте это как можно скорее. Если в Лионе начнут выступать, мы найдем к ним подход. Клавер решил, что вопрос закрыт. Он достал из карманчика халата жевательную резинку, развернул ее и положил в рот. Какое-то время все молчали. Каждый по-своему обдумывал услышанное. -- Пойдемте, угощу вас кофе, -- предложил Фробен. Он снова повел их по лестницам, на площадке свернул влево, и вскоре они оказались перед автоматом, стоявшем в нише. Фробен достал магнитную карточку. -- Все будут? Они кивнули. Комиссар сунул карточку в автомат, нажал кнопку и машина, поурчав, выдала первый пластиковый стаканчик с кофе. -- Что скажешь, Фрэнк? -- спросил Юло. Фрэнк решил поделиться соображениями. -- У нас мало путей. Куда ни ткнись, всюду тупик. Я уже говорил тебе, Никола, мы имеем дело с очень, очень хитрым человеком. Слишком много совпадений, чтобы можно было просто предположить, будто судьба поцеловала его в лоб. Сейчас, единственное, что нас связывает с этим мерзавцем, телефонный звонок. Если нам хоть немного везет, а ему слишком нравится любоваться собой, он позвонит еще. Если нам очень повезет, он позвонит тому же диджею. А если уж нам совсем повезет, то он допустит какую-нибудь ошибку. Это единственная надежда, какая у нас есть, чтобы найти его и остановить прежде, чем он убьет еще кого-нибудь. Он допил свой кофе и выбросил стаканчик в корзину для мусора. -- Думаю, теперь пора серьезно поговорить с Жан-Лу Вердье и сотрудниками "Радио Монте-Карло". Досадно, но мы сейчас зависим от них. Все направились к выходу. -- Представляю, какое там сейчас, в Княжестве... как бы это сказать... волнение, -- обратился Фробен к Юло. -- Ну, назвать это "волнением" все равно что назвать Майка Тайсона нервным типом. У нас там едва ли не коллапс. Монте-Карло -- это открытка, ты же знаешь. У нас имидж -- это все. Мы потратили тонны денег, чтобы обеспечить главное: красоту и безопасность. И вдруг появляется откуда ни возьмись этот тип и премило сажает нас в лужу. Если эта история не получит завершения в самые кратчайшие сроки, я наверняка услышу, как заскрипят многие кресла... Юло помолчал. И вздохнул. -- В том числе и мое. У ворот они распрощались. Фробен постоял, глядя им вслед. По его боксерскому лицу было видно, что он весьма сочувствует им, но заметно было и удовлетворение, что он не на их месте. Юло и Фрэнк направились к машине. Уже стемнело, подошло время ужина, и комиссар почувствовал, что проголодался. Включив зажигание, он взглянул на Фрэнка. -- "Кафе де Турин"? "Кафе де Турин" на площади Гарибальди было весьма спартанским заведением -- грубые столы и скамейки. Здесь можно было отведать отличных устриц, лучше всего с бутылкой охлажденного муската. Юло привозил сюда Фрэнка с женой, когда они посещали Европу, и они буквально сошли с ума, увидев длиннющий прилавок с дарами моря и обслугу в перчатках, открывающую раковины. Они восторженно смотрели как официанты разносят огромные подносы с устрицами, морскими трюфелями и крупными красными раками, подаваемых с майонезом. Они приезжали сюда еще дважды, и этот ресторанчик превратился для них в гастрономическую святая святых. Юло не сразу решился предложить Фрэнку "Кафе де Турин", опасаясь потревожить его воспоминания. Однако американец, похоже, изменился или по крайней мере был намерен измениться. Что ж, если он хотел вытащить голову из песка, так это способ не хуже другого. Фрэнк кивнул, как бы принимая одновременно и выбор, и добрые намерения Юло. О чем бы он там ни думал, на лице его не отразилось ничего. -- Поезжай в "Кафе де Турин". Юло слегка расслабился. -- Знаешь, мне порядком надоело действовать и разговаривать подобно персонажу какого-нибудь телефильма. Мне кажется, я уже превратился в карикатуру на лейтенанта Коломбо. Мне нужно полчаса спокойствия, нужно хоть ненадолго отключиться, иначе я просто сойду с ума. Наступил вечер, город осветился огнями. Фрэнк молча смотрел в окно на людей, которые куда-то спешили, громко разговаривали. Тысячи безвестных людей занимались своими привычными делами, сидели в барах, ресторанах, офисах... Оба понимали, что Юло говорит неправду. Ведь где-то среди этих спокойных людей бродил убийца, и пока они не найдут его, ни о чем другом Фрэнком с комиссаром думать не смогут.

    12

За стеклом своей кабины Лоран Бедон, режиссер, вел обратный отсчет, загибая один за другим пальцы поднятой руки и наконец выбросил Жан-Лу Вердье указательный палец. За его спиной зажглось красное табло, означавшее выход в эфир. Диджей слегка приблизился в кресле к микрофону, стоявшему перед ним на столе на невысокой подставке. -- Привет всем, кто слушает нас сейчас, и всем, кто этим вечером еще услышит наши голоса. Вас ждет музыка, ждут встречи с людьми, которые расскажут о своей жизни, а она не всегда бывает в ладу с той музыкой, какую нам хотелось бы слышать... Он остановился и немного отодвинулся. Микшер выдал в эфир фрагмент "Born to Be Wild" группы Steppenwolf. Несколько секунд -- и на фоне затихающей музыки вновь звучит теплый и проникновенный голос Жан-Лу Вердье. -- Мы с вами, мы готовы помочь, если это в наших силах. Тому, кто открыл свою душу, но не нашел отклика. Тому, кто ошибся и насыпал на рану слишком много соли. Тому, кто не может успокоиться, пока не вспомнит, в какую распроклятую банку он спрятал сахар. Тому, кто рискует утонуть в собственных слезах. Мы с вами, и все мы живы, несмотря ни на что. Ждем ваших звонков. Мы вам ответим. Меня зовут Жан-Лу Вердье. Говорит "Радио Монте-Карло". Вы слушаете "Голоса". Снова звучит "Born to Be Wild". Снова слышно, как летят по скалистому спуску зафуззованные гитары, поднимая пыль и брызгая гравием. -- Черт побери, какой же он молодец! Фрэнк Оттобре, сидевший рядом с Лораном в режиссерской кабине, не смог удержаться от восхищенного возгласа. -- Верно? -- улыбнулся режиссер. -- Неудивительно, что у него такой успех. Голос и манера говорить доходят до самого сердца. Барбара, звукооператор, сидевшая напротив режиссера за микшерским пультом, знаком указала Фрэнку за его спину. Он повернулся на вращающемся стуле и увидел за стеклом звуконепроницаемой двери Юло, который подавал ему знаки. Фрэнк поднялся и вышел из студии. У комиссара было усталое лицо человека, который с некоторых пор спит мало и плохо. Фрэнк посмотрел на темные мешки под глазами, на седые волосы, которые следовало бы привести в порядок, на воротничок рубашки, влачивший жалкое существование. Человек этот за последнее время видел и слышал столько такого, без чего обошелся бы весьма охотно. Ему было пятьдесят пять, а выглядел он на десять лет старше. -- Как тут дела, Фрэнк? -- Никак. Передача имеет бешеный успех. Диджей просто феноменальный. Он рожден для этого. Не знаю, сколько ему платят, но уж точно, ни одного цента он не получает напрасно. Что же касается нас, то ничего. Ничего. Полная тишина. -- Хочешь кока-колу? -- Я американец, Никола, но родители моего отца приехали из Сицилии. Поэтому я предпочитаю кофе, а не коку. Это наследственное. -- Ладно, пусть будет кофе. Они направились к автомату в конце коридора. Юло порылся в карманах в поисках монетки. Фрэнк, улыбаясь, извлек карточку. -- Тот факт, что я сотрудник ФБР, произвел глубокое впечатление на директора. Так что мы -- гости радио, и если нас тут не кормят, то хотя бы поят. Он вставил карточку в аппарат и нажал кнопку. Когда кофе был готов, он протянул стакан Юло. Комиссар отпил глоток. Подумал, что кофе уж очень противный. Или, может, у него во рту такой вкус? -- Да, забыл тебе сказать. Пришел отчет графологов... -- И что же? -- Зачем спрашиваешь, если уже знаешь ответ? Фрэнк склонил голову. -- Не знаю подробностей, но думаю, это примерно то, что собираешься сообщить. -- Ах, да, я же забыл, что ты из ФБР. У тебя мгновенная интуиция и пропуск, действительный везде. Послание было написано не от руки. -- Вот как? -- Этот сукин сын использовал трафарет. Наклеил буквы на картон и вырезал их. Принес с собой, и когда понадобилось, положил трафарет на стол и смазал сверху кровью. Как ты догадался? Фрэнк покачал головой. -- Я же говорю тебе, что не знал этого. Но мне казалось странным, чтобы человек, столь умело и старательно скрывший свои следы, допустил потом такую грубую ошибку. Юло с гримасой отвращения выбросил стаканчик с недопитым кофе в мусорную корзину и, вздохнув, посмотрел на часы. -- Отпусти меня ненадолго, а то я уже забыл, как выглядит моя жена. Две машины на парковке, в каждой по два агента. И еще одна на всякий случай -- вдруг понадобится. Другие ребята тоже на своих постах. Если что, я дома. -- Ладно, случится что-нибудь, позвоню. -- Не надо бы мне этого говорить, но я рад, что сегодня вечером здесь ты. И что ты вообще здесь. Пока, Фрэнк. -- Пока, Никола. Привет жене. -- Обязательно. Фрэнк посмотрел вслед другу и заметил, что тот слегка сутулится. Уже три дня дежурили они на "Радио Монте-Карло" в ожидании, каких-либо событий после того, как договорились с директором. Когда детективы изложили ему свои намерения, сидя у него в кабинете, Роберт Бикжало взглянул на них сощурившись сквозь ядовитый дым своей странной сигареты. Он оценил все, что сказал комиссар Юло, и стряхивая пепел с водолазки от Ральфа Лорена, принялся буравить их своими глазами-щелочками, которые делали его похожим на хорька. -- По-вашему, этот человек может позвонить снова? -- Мы не уверены. Это всего лишь оптимистическое предположение. Но если он объявится, нам необходимо ваше сотрудничество. Юло и Фрэнк сидели напротив друг друга в кожаных креслах. Фрэнк отметил, что их высота была отрегулирована таким образом, чтобы сидевший за письменным столом смотрел на собеседников сверху вниз. Бикжало обратился к Жан-Лу Вердье, расположившемуся на таком же, как кресла, диване слева от письменного стола. Диджей провел рукой по темным, довольно длинным волосам. Он внимательно и в то же время вопросительно посмотрел на Фрэнка зелеными глазами. Нервно потер ладони друг о дружку. -- Не знаю, смогу ли я сделать то, что вы просите. То есть не знаю, как я должен держаться. Одно дело вести передачу, говорить по телефону с нормальными людьми и другое говорить... говорить... Фрэнк понял, что Жан-Лу не решается произнести слово "убийца", и пришел ему на помощь. -- Знаю, что нелегко. Нам тоже трудно предположить, что там в голове у этого типа. Но мы будем здесь и дадим тебе необходимые указания при любом развитии событий. Мы пригласили еще и эксперта. Он обернулся и взглянул на Никола, до сих пор молчавшего. -- Тебе будет помогать психопатолог, доктор Клюни, консультант полиции, который обычно ведет переговоры с преступниками при захвате заложников. -- Хорошо. Если объясните, что мне делать, то я готов. Жан-Лу посмотрел на Бикжало, словно оставляя последнее слово за ним. Директор рассматривал картонный фильтр русской сигареты и складывал его по всем правилам. Он начал издалека. -- Конечно, это немалая ответственность... Фрэнк сразу понял, куда тот клонит и поднялся с кресла. Теперь он смотрел на Бикжало сверху вниз. -- Послушайте, я не знаю, понимаете ли вы всю серьезность положения. Чтобы вам окончательно все стало ясно, наверное, стоит вам кое-что показать. Он наклонился и достал из сумки Юло, лежавшей на полу возле кресла, несколько фотографий размером двадцать на тридцать. И бросил их на письменный стол. -- Мы ловим человека, который способен сделать вот это. На фотографиях были трупы Йохана и Эриджейн и их изуродованные головы крупным планом. Взглянув на снимки, Бикжало побледнел. Юло усмехнулся про себя. Фрэнк снова опустился в кресло. -- Этот человек еще на свободе, и мы считаем, что он способен повторить подобное. Нужно остановить его, и сейчас мы рассчитываем только на вас. Тут речь идет не о том, чтобы увеличить вашу аудиторию. Это охота на человека. От нее зависит жизнь или смерть многих людей. Фрэнк отвел взгляд от Бикжало подобно тому, как змея отводит на мгновение свой гипнотический взгляд от жертвы, с которой хочет поиграть. Он взял со стола пачку сигарет и принялся с интересом рассматривать ее. -- Не говоря уже о том, что, если эта история разрешится с вашей помощью, ваше радио и Жан-Лу получат такую известность, какой вы сами не добились бы и за тысячу лет. Бикжало немного расслабился. Он подтолкнул снимки к Фрэнку, коснувшись их кончиками пальцев, словно боясь обжечься. Потом с явным облегчением откинулся на спинку кресла. Теперь можно было продолжить разговор. -- Согласен, если нужно помочь закону, если от нес будет польза, "Радио Монте-Карло" не откажет. А кроме того, ведь задача "Голосов" как раз в том, чтобы помогать. Помогать людям, которые нуждаются в поддержке. Я только одно хотел бы попросить у вас, если возможно... Фрэнка молчал, и Бикжало решил, что можно продолжить. -- Эксклюзивное интервью с вами. Мы хотим быть первыми. Его проведет Жан-Лу, как только все будет закончено. Прямо тут у нас, на радио. Фрэнк посмотрел на Юло, тот еле заметно кивнул. -- Договорились. Он снова поднялся. -- Придут наши техники со своей аппаратурой, чтобы поставить телефоны на контроль. И сделают еще кое-что, потом объяснят вам подробно. Начнем сегодня же вечером. -- Хорошо. Велю своим сотрудникам быть в вашем распоряжении и всячески вам содействовать. Совещание закончилось. Все поднялись. Фрэнк поймал растерянный взгляд Жан-Лу Вердье. Он похлопал его по плечу, как бы ободряя. -- Спасибо, Жан-Лу. У тебя отличная передача. Уверен, ты прекрасно справишься. Боишься? Диджей поднял на него чистейшие, зеленые, как морская вода, глаза. -- Боюсь. Дò смерти.

    13

Фрэнк взглянул на часы. Жан-Лу выпустил в эфир еще один рекламный блок. Лоран подал Барбаре знак, и на последних словах диджея она ввела музыку. Настал пятиминутный перерыв. Фрэнк поднялся и слегка потянулся, желая расправить плечи. -- Устал? -- спросил Лоран, закуривая. Дым поднялся вверх и улетел в вентиляцию. -- Не особенно. В каком-то смысле я привык ждать. -- Счастливец! А я буквально умираю от волнения, -- сказала Барбара, вставая и поправляя свои рыжие волосы. Инспектор Морелли, сидевший на стуле у стены, оторвал взгляд от спортивной газеты. Похоже, его вдруг больше заинтересовала фигура девушки в легком летнем платье, чем мировой чемпионат по футболу. Лоран повернулся вместе с креслом к Франку. -- Возможно, это не мое дело, но мне хотелось бы спросить вас кое о чем. -- Так спрашивайте, а я скажу, ваше это дело или нет. -- Что вы испытываете, занимаясь своей работой? Фрэнк смотрел словно сквозь него. Лоран решил, что тот размышляет. Он не мог знать, что сейчас у Фрэнка Оттобре перед глазами была женщина, лежащая на мраморном столе в морге, та, которая и в радостную и в трудную минуту была его женой. Та, которую уже не разбудит ничей голос. -- Что испытываю, занимаясь своей работой? -- Фрэнк невольно повторил вопрос, прежде чем ответить. -- Спустя какое-то время хочется только одного -- забыть обо всем. Лорен отвернулся к режиссерскому пульту, почувствовав себя неловко. Наверное, он задал глупый вопрос. Ему не удавалось проникнуться симпатией к этому американцу могучего сложения с холодными, как изморозь, глазами, который будто отгородился от окружающего мира. Такая манера исключала любое общение. Это был человек, который ничего не давал, именно потому, что ничего не просил. И все же он сидел тут в ожидании, хотя, похоже, даже он, не знал, чего именно. -- Предпоследний блок, -- сказала Барбара, снова садясь за микшер. Ее голос прервал неловкое молчание. Морелли вернулся к спортивной хронике, продолжая, однако, посматривать на волосы девушки, спадавшие ниже спинки кресла. Лоран сделал знак Жаку, оператору у пульта управления. Тот вывел в эфир эпическую музыку Вангелиса. В студии у Жан-Лу зажглось красное табло, и его голос вновь зазвучал в аппаратной и в эфире. -- Сейчас на "Радио Монте-Карло" одиннадцать сорок пять. Впереди целая ночь. Мы ставим то, что вы хотите послушать, мы говорим то, что вы хотите услышать. Никто вас не осуждает, и все слушают вас. В эфире передача "Голоса". Звоните нам. И снова режиссерская аппаратная заполнилась медленной ритмичной музыкой, напоминавшей морской прибой. За стеклом в своей студии Жан-Лу был, что называется, на своей территории и прекрасно знал, что и как делать. В режиссерской аппаратной замигал световой сигнал телефона. Фрэнк почему-то вздрогнул. Лоран подал Жан-Лу знак, и диджей ответил ему кивком. -- Кто-то звонит нам. Алло? Несколько мгновений тишины, потом послышался какой-то странный шум. Неожиданно звуковой фон сменился похоронной музыкой. Голос, раздавшийся из колонок, был уже хорошо знаком всем, записан на пленку и запечатлен в сознании. -- Привет, Жан-Лу. Фрэнк выпрямился на стуле, как от электрического разряда. Он щелкнул пальцами в сторону Морелли. Инспектор сразу понял, что нужно сделать, поднялся и взялся за рацию, висевшую на поясе. -- Ребята, внимание. Есть контакт. Будьте начеку. -- Привет, кто ты? -- спросил Жан-Лу. Человек на другом конце провода, похоже, улыбался. -- Ты знаешь, кто я, Жан-Лу. Я -- некто и никто. -- Тот, кто уже звонил сюда однажды? Морелли выбежал из аппаратной и тотчас вернулся с доктором Клюни, полицейским психопатологом, который ожидал в коридоре. Он взял стул и сел рядом с Фрэнком. Лоран включил микрофон, позволявший общаться с Жан-Лу через наушники, минуя в эфир. -- Постарайся потянуть разговор как можно дольше, -- попросил Клюни, расслабляя узел галстука и расстегивая воротничок. -- Да, друг мой. Я звонил однажды и еще позвоню. А эти ищейки там, рядом с тобой? Электронный голос будто привносил с собой пламя ада и холод мрамора. Казалось, в помещении стало не хватать воздуха, словно кондиционеры не нагнетали, а, напротитв, удаляли прохладу. -- Какие ищейки? Ответ прозвучал не сразу: -- Те, что охотятся за мной. Они рядом с тобой? Жан-Лу поднял голову и посмотрел сквозь стекло в режиссерскую кабину, словно растерявшись. Клюни слега приблизился к микрофону. -- Соглашайся, говори все, что ему хочется услышать, и постарайся, только потяни подольше... Жан-Лу продолжил разговор. Его голос звучал мрачно. -- Зачем этот вопрос? Ты ведь знаешь, что здесь. -- Мне нет до них никакого дела. Они -- пустое место. Меня интересуешь ты. -- Почему я? Почему именно я? Опять молчание. -- Я уже сказал тебе: потому что ты такой же, как я, -- голос без лица. Но тебе повезло -- из нас двоих только ты можешь подняться утром и выйти на солнечный свет. -- А ты не можешь? -- Нет. -- В этом коротком односложном ответе заключалось абсолютное отрицание, не допускающее никаких возражений, полный отказ. -- Почему? -- спросил Жан-Лу. -- Потому что кое-кто так решил. И я мало что могу сделать... Молчание. Клюни повернулся к Фрэнку и в изумлении прошептал: -- Он плачет... Снова долгое молчание, наконец, неизвестный заговорил. -- Я мало что могу сделать. Но есть только один способ устранить зло -- сразить его при помощи того же зла. -- Зачем совершать зло, когда столько людей вокруг готовы помочь тебе? Снова томительное молчание, и наконец голос произносит гневный приговор. -- Я просил помощи, но та единственная, которую я получил, убила меня. Скажи это ищейкам. Скажи это всем. Жалости не будет, потому что ее нет, прощения не будет, потому что и его нет, мира не будет, потому что его тоже нет. Только кость для твоих ищеек... -- Как это понимать? Он замолчал и на этот раз надолго. Потом сумел, видимо, справиться со своими чувствами, и его голос зазвучал, как дуновение легкого ветерка. -- Ты ведь любишь музыку, Жан-Лу? -- Люблю. А ты? -- Музыка меня не предает, музыка -- цель жизни. Музыка -- сама жизнь. Неожиданно, как и в прошлый раз, зазвучала музыка, медленная и волнующая партия электрогитары. Всего несколько отдельных протяжных нот, -- музыкант словно разговаривал со своим инструментом. Фрэнк узнал мелодию "Samba Pa Ti", слегка видоизмененную фантазией исполнителя. Одинокая гитара, надрывный всплеск и сразу же гром аплодисментов. И так же внезапно, как зазвучала, музыка умолкла. -- Вот она, кость, которую у тебя просили ищейки. А теперь мне пора идти, Жан-Лу. Сегодня ночью у меня дела. Диджей спросил его дрожащим голосом: -- А что ты будешь делать сегодня ночью? -- Ты знаешь, что я делаю по ночам, друг мой. Отлично знаешь. -- Нет, не знаю. Прошу тебя, скажи. Тишина. -- Не моей рукой написаны те слова, но теперь уже все знают, что я делаю по ночам... Снова молчание, оглушившее всех, подобно барабанному бою. -- Я убиваю... Голос умолк, но продолжал звучать в ушах, словно карканье ворона на телефонных проводах. Последние слова подействовали как вспышка магния. На какой-то миг все застыли, будто на фотографии, не в силах даже перевести дыхание. Фрэнк очнулся первым. -- Морелли, зови ребят и посмотри, что удалось сделать. Лоран, ты уверен, что все записано? Режиссер сидел за столом, обхватив голову руками. За него ответила Барбара. -- Конечно. Могу я теперь упасть в обморок? Фрэнк посмотрел ан нее. Вместо лица -- белое пятно в окружении рыжих волос, руки слегка дрожат. -- Нет, Барбара, вы мне еще нужны. Перепишите разговор на кассету, она потребуется мне через пять минут. -- Уже сделано. Я приготовила второй магнитофон во время паузы и включила его, как только начался разговор. Надо только перемотать пленку на начало. Морелли бросил на девушку восхищенный взгляд и постарался, чтобы она его заметила. -- Отлично. Молодец. Морелли? Морелли оторвал взгляд от Барбары и покраснел, будто его застали на месте преступления. -- К нам уже идет техник. И насколько я понял, не с хорошими новостями. В студию вошел молодой темнокожий человек явно африканского происхождения. Фрэнк поднялся. -- Ну что? Техник пожал плечами. На его темном лице было написано сожаление. -- Ничего. Мы не смогли определить телефон. Этот мерзавец использовал какое-то весьма эффективное устройство... -- Это был мобильник или стационар? -- Не знаем. Наш пеленгатор работает через спутник. Но мы не получили сигнала ни со стационара, ни с мобильника. Фрэнк повернулся к психопатологу, в задумчивости сидевшему на своем стуле. -- Доктор Клюни? -- Не знаю. Надо прослушать запись. Единственное, что могу сказать: мне еще никогда в жизни не приходилось сталкиваться с подобным субъектом! Фрэнк достал мобильник и набрал номер Юло. После короткого ожидания комиссар ответил. Конечно же, он не спал. -- Никола, так и есть. Наш друг объявился. -- Знаю, я слушал передачу. Одеваюсь. Сейчас буду. -- Хорошо. -- Вы все еще на радио? -- Да, здесь. Ждем тебя. Фрэнк выключил телефон. -- Морелли, как только приедет комиссар, собираем общее совещание. Лоран, мне нужна ваша помощь тоже. Если не ошибаюсь, я видел зал для заседаний рядом с кабинетом директора. Можем собраться там? -- Конечно. -- Хорошо. Барбара, в зале для заседаний можно послушать запись? -- Да, там есть все необходимое. -- Отлично. У нас мало времени. Нам надо лететь. В суматохе совершенно забыли о Жан-Лу. Его голос прозвучал в колонках. -- Ну что, теперь все? Он сидел, откинувшись на спинку кресла, совершенно неподвижно, словно бабочка, наколотая на бархат. Фрэнк нажал кнопку переговорника. -- Нет, Жан-Лу. Это, к сожалению, отнюдь не все. Ты, во всяком случае, вел себя молодцом. В наступившей затем тишине Жан-Лу медленно опустил локти на стол и обхватил голову руками.

    14

Юло приехал очень быстро, одновременно с Бикжало. Директор выглядел весьма расстроенным. Он вошел в радиостудию, следуя несколько поодаль от комиссара, словно подчеркивая, что дистанцируется от всей этой истории. Наверное только сейчас Бикжало осознал, что все это значит. По помещениям радио расхаживали вооруженные люди, в атмосфере ощущалось какое-то новое, непривычное напряжение. Прозвучал некий голос, и с ним пришло предвестие смерти. Фрэнк ожидал их у двери в зал совещаний, прислонившись к стене, отделанной светлым деревом. Рядом стоял Морелли. Оба молчали. Затем вместе вошли в зал, где все уже сидели в ожидании за длинным столом. Разговоры вполголоса стихли. Шторы были подняты, окна открыты, и снаружи доносились негромкие звуки спокойного ночного движения в Монте-Карло. Юло сел справа от Фрэнка, предоставив тому место во главе стола и поручив вести совещание. Он был в той же рубашке, и не заметно было, чтобы он хоть немного отдохнул. -- Сейчас собрались здесь все, кто был сегодня вечером в студии. Комиссар и месье Бикжало слушали передачу дома. Мы все знаем, что произошло. И располагаем весьма незначительной информацией. К сожалению, не удалось определить место, откуда поступил звонок... Фрэнк помолчал. Темнокожий молодой человек и его коллега, сидевшие за столом с унылым видом, смущенно поерзали на стульях. -- Никто в этом не виноват. Нет сомнения, что звонивший -- человек весьма искушенный и знает, как сделать, чтобы его не засекли. Техника, которую мы обычно используем, сегодня сработала против нас. Поэтому тут мы бессильны. Может быть, запись телефонного разговора даст нам какую-нибудь дополнительную информацию, поэтому предлагаю прослушать ее еще раз, прежде чем строить предположения. Доктор Клюни согласно кивнул и тем самым, похоже, выразил общее мнение. Фрэнк обратился к Барбаре, стоявшей в другом конце зала возле аппаратуры. -- Барбара, можете включить запись? Девушка нажала кнопку, и комната вновь заполнилась призраками. Они снова услышали голос Жан-Лу из мира живых и голос человека, прятавшегося в какой-то своей обители, полной теней. В абсолютной тишине запись прозвучала до самых последних слов. Я убиваю... И тут у Бикжало с облегчением воскликнул: -- Да это же сумасшедший! Доктор Клюни воспринял замечание как обращение лично к нему. Его близорукий взгляд был скрыт за очками в черепаховой с золотом оправе, тонкий нос с горбинкой походил на клюв мудрой совы. Психопатолог ответил Бикжало, но обращаясь ко всем. -- В узком смысле слова, несомненно, речь идет о безумии. Имейте однако в виду, что он же убил двух человек с леденящей душу легкостью, и это говорит не только о внутреннем взрывном бешенстве, но и о ясности мышления, какая редко встречается в момент совершения преступления. Он звонит по телефону, и не дает засечь себя. Убивает и не оставляет никаких следов, разве что самые незначительные. Это человек, которого нельзя недооценивать, как впрочем и он не склонен недооценивать нас. Он бросает нам вызов. Доктор Клюни снял очки, обнажив два красных пятна на переносице. Должно быть, он никогда не носил контактных линз. И сразу же надел очки, словно почувствовал себя неловко без них. -- Он прекрасно знал, что мы будем тут, он знает, что охота началась, и не случайно говорит об ищейках. Это умный человек, возможно, обладающей высокой культурой. И он понимает, что мы мечемся в темноте, потому что нам недостает ключевого элемента, какой необходим для понимания любого преступления... Он помолчал. Фрэнк заметил, что Клюни очень хорошо владеет аудиторией. Наверное, то же самое подумал и Бикжало, потому что стал смотреть на него с профессиональным интересом. Психопатолог продолжал. -- Нам совершенно неясен мотив преступления. На неведома причина, толкнувшая этого человека на убийство и остальные поступки. В них видится некий ритуал, который имеет для него совершенно определенное значение, но нам неизвестен. Его безумие само по себе не может дать нам никаких улик, потому что оно никак не проявляется внешне. Этот человек живет среди нас, выглядит вполне нормальным, во всем ведет себя, как обычные люди: пьет аперитив, покупает газету, ходит в ресторан, слушает музыку. Самое примечательное -- он слушает музыку. Вот мотив, вот причина, почему он звонит нам сюда. Через передачу, нередко помогающую тем, кто оказался в трудном положении, он ищет помощи. Но он не хочет получить ее там, где звучит музыка, которую он любит слушать. -- Почему вы говорите, что он не хочет получить помощь? -- спросил Фрэнк. -- Потому что его "Нет!" в ответ на предложение о помощи звучит категорически. Он уверен, что никто не может ему помочь. Какая-то травма, стоящая за этим, должно быть, провоцировала неслыханный комплекс, настолько немыслимый, что таящееся в нем скрытое безумие, которым такого типа личности страдают с самого рождения, буквально извергается наружу. Он ненавидит мир и, возможно, считает его своим должником. Видимо, он пережил, какие-то чудовищные унижения или, во всяком случае, так считает. Музыка, наверное, была едва ли не единственным счастливым островком в его жизни. И он дает нам подсказки только на языке музыки. Этот музыкальный фрагмент -- его послание. А сегодня он дал нам еще одну примету, которую надо присоединить к той, что прозвучала в первый раз. Это, несомненно, вызов, но в то же время и невольная, неосознанная мольба. По сути он просит нас остановить его, если сможем, потому что сам он не остановится никогда. Комната словно превратилась в мир теней, плесени и паутины, в какое-то место, куда никогда не проникал солнечный свет. В царство мышей. -- Барбара, можно послушать эту музыку еще раз? -- Конечно. Девушка нажала кнопку, и комната почти тотчас заполнилась звуками гитары, исполнявшей вариации на тему "Samba Pa Ti", менее шумной, чем обычно, более откровенной, в иной трактовке. В самом начале слышна была овация публики, такое случается, когда певец на концерте приступает к своему коронному номеру, и слушатели тотчас узнают его. Когда музыка умолкла, Фрэнк окинул взглядом присутствующих. -- Напомню вам, что во время первого звонка музыкальный фрагмент как бы намекал, кто окажется жертвой. Это была фонограмма фильма, рассказывающего о любви автогонщика и его подруги. "Мужчина и женщина". Как Йохан Вельдер и Эриджейн Паркер. Кто-нибудь имеет хоть малейшее представление, что может означать теперь вот этот музыкальный фрагмент? В другом конце зала Жак, звукорежиссер, слегка прокашлявшись, словно ему было трудно говорить, произнес: -- Ну, я бы сказал, что это мелодия, которую мы все знаем... -- Не надо принимать это в расчет, -- вежливо заметил Юло. -- Допустим, что никто здесь ничего не знает об этой музыке. Иногда подсказки приходят из самых неожиданных мест. -- Я только хотел сказать, что песня широко известна. Это "Samba Pa Ti" Карлоса Сантаны[19]. И ясно, что запись сделана вживую, судя по шуму зала. Много народу, похоже на стадион, хотя иногда концертные записи потом усиливают в студии, накладывая записанные отдельно аплодисменты. Лоран закурил сигарету. Дым покружил в воздухе, пританцовывая проплыл к окну, и исчез в ночи. В воздухе остался легкий запах серы от спички. -- Это все? Жак покраснел и промолчал, не зная, что еще сказать. Юло с улыбкой помог ему выйти из затруднения. -- Хорошо. Спасибо, молодой человек, это уже отличное указание. Кто-нибудь может добавить еще что-нибудь? Эта песня имеет какой-то особый смысл? Была ли она когда-нибудь связана с каким-нибудь странным событием или знаменитостью, может, с каким-то анекдотом? Присутствующие переглянулись, как бы помогая друг другу припомнить. Фрэнк предложил другой путь. -- Кто-либо из вас узнает это исполнение? Если речь идет о записи вживую, можете ли вы догадаться, где она была сделана? Или на каком диске она имеется? Жан-Лу? Диджей сидел рядом с Лораном, задумавшись, словно разговоры вокруг не касались его. Казалось, он еще не пришел в себя от беседы с тем незнакомым голосом по телефону. Он поднял лицо и отрицательно покачал головой. -- А не пиратская и это запись? -- спросил Морелли. Ответила Барбара. -- Я бы не сказала. Звук мне кажется довольно четким. Запись старая, бесспорно аналоговая, а не на цифровая. Кроме того, судя по фоновым шумам, это винил, а не компакт-диск, старая пластинка на 33 оборота. Но качество отличное. Непохоже, что запись сделана любителем на плохой аппаратуре, если учесть технические возможности того времени. Поэтому речь может идти о долгоиграющей пластинке, которую можно найти в магазине, если только это не какой-нибудь "мастер", никогда не поступавший в продажу. -- "Мастер?" -- переспросил Фрэнк, глядя на девушку. Он не мог не разделить восхищение Морелли. Барбара определенно была очень умна, и ее фигура тоже была вполне "очень". Если инспектор намеревался найти к ней подход, то ему предстояло весьма постараться. -- "Мастер" -- это пробная запись на пластинку, которая прежде делалась при грамзаписи в студии, пока не изобрели компакт-диск, -- пояснил Бикжало. -- Речь идет как правило о нескольких экземплярах из какого-нибудь непрочного материала. Такие записи используют только для контроля качества. Некоторые "мастера" очень ценятся коллекционерами. Так или иначе, "мастер" отличается от обычных пластинок тем, что по мере прослушивания его качество с каждым разом ухудшается в геометрической прогрессии. Но не думаю, что это наш случай. И снова наступило молчание, которое означало -- все, что можно было сказать, уже сказано. Юло поднялся, давая понять, что совещание заканчивается. -- Месье, наверное, мне не нужно напоминать вам о том, как важна в этой ситуации любая, самая крохотная зацепка. Убийца разгуливает на свободе. Он играет с нами в "кошки-мышки", даже подсказывает, похоже, кого собирается убить. Все, что вспомните, все, что придет на ум, сразу же сообщайте мне или Фрэнку Оттобре, или инспектору Морелли в любое время дня и ночи, не стесняйтесь. Вот номера наших телефонов. Все поднялись и один за другим покинули комнату. Техники из полиции ушли первыми, словно хотели избежать встречи с Юло. Остальные задержались, чтобы взять у Морелли визитную карточку. Инспектор помедлил, передавая визитку Барбаре, которая, похоже, не выразила недовольства такой неторопливостью. В другой ситуации Фрэнк расценил бы подобное проявление интереса к девушке как служебное упущение, но сейчас увидел в этом реванш жизни над мраком этой ночи. Фрэнк не стал вмешиваться, а подошел к Клюни, который о чем-то негромко разговаривал с Юло. Они слегка расступились, приглашая его присоединиться к беседе. -- Я хотел обратить ваше внимание на то, что в телефонном звонке есть важное указание, дабы мы не путались и не теряли напрасно времени... -- То есть? -- удивился Юло. -- Он доказал нам, что речь идет не о шутке и что он -- именно тот человек, который убил этих двух несчастных на яхте. Фрэнк кивнул, соглашаясь: -- Не моей рукой написаны те слова... Клюни посмотрел на него с одобрением. -- Совершенно верно. Только настоящий преступник мог знать, что надпись сделана по трафарету, а не от руки. Я не стал говорить об этом при всех, потому что, мне кажется, это одна из немногих деталей расследования, которая не должна стать достоянием публики. -- Правильно. Спасибо, доктор Клюни. Отличная работа. -- Не за что. Есть еще некоторые моменты, которые я должен изучить. Лексика, интонация, синтаксис и кое-что другое. Буду изучать, пока не обнаружу что-нибудь. Дайте мне, пожалуйста, копию записи. -- Вы ее получите. До свиданья. Психопатолог вышел из комнаты. -- И что же дальше? -- спросил Бикжало. -- Вы сделали все, что могли, -- ответил Фрэнк, -- теперь очередь за нами. Жан-Лу выглядел расстроенным. Несомненно, он охотно обошелся бы без такого опыта. Может быть, случившееся было не столь возбуждающим, как он себе представлял. Смерть никогда не возбуждает, смерть -- это кровь и мухи, -- подумал Фрэнк. -- Ты вел себя молодцом, Жан-Лу. Я бы не сумел лучше. -- сказал ему Фрэнк. -- Привычка не в счет. Когда сталкиваешься с убийцей, это всегда как будто в первые. А теперь иди домой и постарайся не думать ни о чем какое-то время... Я убиваю... Все понимали, что этой ночью им будет не до сна. Ведь как раз в это время кто-то выходил из дома в поисках предлога для своей ярости и новой пищи для своего безумия. Именно сейчас что-то бродившее в его голове рвалось наружу, превращалось в мучительный вопль, который мог слиться с криками ужаса его новой жертвы. Жан-Лу опустил плечи, словно потерпел поражение. -- Спасибо. Пойду, наверное, домой. Он попрощался с Фрэнком и ушел, унося весьма тяжелое бремя, которое могли не выдержать и куда более крепкие плечи. В сущности он был еще юношей, который всего лишь выдавал в эфир музыку и слова. Юло направился к дверям. -- Ладно, мы тоже идем. Здесь мы больше не нужны, во всяком случае сейчас. -- Я провожу вас. Тоже ухожу. Поеду домой, хотя думаю, что вряд ли удастся уснуть... -- сказал Бикжало, пропуская Фрэнка вперед. У выхода они услышали, что снаружи кто-то набирает код доступа. Дверь отворилась, и появился Лоран. Он выглядел очень взволнованным. -- Слава богу! Я так надеялся застать вас тут. Мне пришла в голову одна идея. Я знаю, кто нам может помочь! -- С чем? -- спросил Юло. -- С музыкой. Я знаю, кто может определить, что это за музыка. -- Кто же? -- Пьеро! Бикжало просиял. -- Ну, конечно, Мальчик дождя! Юло и Фрэнк переглянулись. -- Мальчик дождя? -- Это парень, который помогает нам на радио и занимается архивом, -- объяснил директор. -- Ему двадцать два года, но по умственному развитию он ребенок. Питомец Жан-Лу и обожает его. Готов за него в огонь броситься, если только попросят. Его прозвали Мальчик дождя, потому что похож на Дастина Хофмана[20] в фильме "Человек дождя". Способности у него довольно скромные, зато когда речь идет о музыке, это настоящий компьютер. Единственное его достоинство, но совершенно феноменальное. Фрэнк посмотрел на часы. -- Где живет этот Пьеро? -- Точно не знаю. Его фамилия Корбет и живет он с матерью где-то недалеко от Ментона[21], мне кажется. Муж ее, мерзавцем, бросил их на произвол судьбы, узнав, что сын -- практически идиот. -- Кто-нибудь знает адрес или телефон? Лоран бросился к компьютеру на столе Ракели. -- Вот телефонный секретарь. Тут домашний телефон и мобильник матери. Комиссар Юло посмотрел на часы. -- Очень сочувствую мадам Корбет и ее сыну, но думаю, что этой ночью они проснуться в неурочное время.

    15

Мать Пьеро -- серая женщина в серой одежде -- сидя на стуле в зале для совещаний, растерянно смотрела на людей, собравшихся вокруг ее сына. Они разбудили ее среди ночи, и она немало перепугалась, когда по домофону сказали, что приехала полиция. Ей велели разбудить Пьеро, как можно быстрее одеться и посадили в машину, помчавшуюся на сумасшедшей скорости, отчего стало еще страшнее. Автомобиль отъехал от дешевого многоквартирного дома. Женщина беспокоилась из-за соседей. Хорошо бы, чтобы в этот ночной час они не видели, как ее с сыном увозит, словно преступников, полицейская машина. Ей и так нелегко приходилось из-за разной болтовни и сплетен о е прошлом, ни к чему добавлять новые. Комиссар, тот, что постарше и выглядит очень даже порядочным человеком, заверил ее: бояться нечего, сын нужен им по очень важному делу. Теперь вот они приехали сюда, и она все ломала голову, зачем им понадобился Пьеро, ее сын, которого она любила, словно он был гением, и которого люди чаще всего принимали за недоумка. Она с тревогой посмотрела на Роберта Бикжало, директора "Радио Монте-Карло". Он принял ее сына сюда на работу, в надежное место, где Пьеро занимался тем, что любил больше всего на свете, -- музыкой. При чем тут полиция? Она молила бога, чтобы Пьеро по своей наивности не совершил бы какого-нибудь промаха. Она не переживет бы, если у нее почему-либо отнимут сына. Сама мысль о том, что она может остаться одна, без него, а он может оказаться где-то без нее, приводила ее в ужас. Она почувствовала, как холодеют пальцы и тревога судорогой сжимает желудок. Лишь бы... Бикжало приветливо улыбнулся ей, как бы подтверждая, что все будет хорошо. Она наблюдала за другим полицейским, помоложе, с суровым, заросшим щетиной лицом, говорившим по-французски с легким акцентом. Он присел на корточки перед сидевшим на стуле Пьеро, чтобы лучше видеть его лицо, а сын в свою очередь с любопытством рассматривал полицейского. -- Извини, что разбудили тебя в такой час, Пьеро, но нам нужна твоя помощь в очень важном деле. И помочь можешь только ты. Женщина немного успокоилась. Лицо этого человека внушало страх, но голос был ровный и приятный. Пьеро слушал его без всякого испуга. Более того, похоже, неожиданное ночное приключение, поездка на полицейской машине и то, что он вдруг оказался в центре внимания, внушали ему гордость. Мать вдруг ощутила прилив нежности и заботы к своему странному сыну, жившему в своем абстрактном мире, заполненном музыкой и чистыми мыслями, где даже грязные слова, как он называл их, имели невинный смысл детской игры. Молодой полицейский продолжал говорить в своей спокойной дружелюбной манере: -- Сейчас мы дадим тебе послушать одну песню. Послушай ее. Послушай внимательно. И скажи, знаешь ли ты ее и можешь ли сказать, что это за музыка и на какой пластинке записана. Попробуешь? Пьеро помолчал. Потом еле заметно кивнул. Человек поднялся и нажал кнопку на магнитофоне. Звуки гитары внезапно заполнили комнату. Женщина посмотрела на сына. Лицо его было напряженным и сосредоточенным. Он внимательно слушал звуки, лившиеся из динамиков и заполнявшие все вокруг. Прошло всего несколько секунд, и наступила тишина. Полицейский снова присел возле Пьеро. -- Хочешь еще послушать? Все так же, ничего не говоря, парень отрицательно покачал головой. -- Узнаешь? Пьеро посмотрел на Бикжало, словно его ответ предназначался только ему. -- Есть, -- тихо произнес он. Директор подошел ближе. -- Ты хочешь сказать, что у нас есть эта музыка? И Пьеро снова кивнул, как бы подчеркивая все значение своих слов. -- Есть. В комнате... -- В какой комнате? -- спросил Юло, тоже подходя ближе. -- Комната -- это архив. Внизу, в полуподвале. Там работает Пьеро. Там тысячи пластинок и компакт-дисков, и он знает их все наперечет. -- Если знаешь, где она лежит в комнате, не сходишь ли за ней? Принеси ее сюда, -- вежливо попросил Фрэнк. Парень оказывал им неоценимую услугу, и вовсе не хотелось испугать его. Пьеро снова посмотрел на директора, как бы спрашивая разрешения. -- Иди, Пьеро, принеси ее нам, пожалуйста. Пьеро поднялся, прошел через комнату своей забавной, слегка подпрыгивающей походкой и исчез за дверью, провожаемый изумленным и тревожным взглядом матери. Комиссар Юло подошел к женщине. -- Мадам, простите еще раз, что мы позволили себе так невежливо разбудить вас и привезти сюда. Надеюсь, вы не слишком встревожены. Вы даже не представляете, как необходим нам сегодня ваш сын. Мы крайне признательны вам за то, что позволили воспользоваться его помощью. Гордясь за сына, мадам Корбет в смущении поплотнее запахнула на груди дешевое платье, второпях надетое поверх ночной рубашки. Вскоре Пьеро вернулся, такой же молчаливый, как прежде. Он держал под мышкой несколько потрепанный конверт с пластинкой на 33 оборота. Подошел ближе, положил на стол, и с религиозным трепетом, стараясь не коснуться пальцами бороздок, извлек виниловую пластинку. -- Вот эта. Тут записана эта музыка, -- произнес Пьеро. -- Поставь ее, пожалуйста, -- приятным голосом попросил полицейский, что помоложе. Парень подошел к проигрывателю и принялся действовать, как человек, который хорошо знает, как с ним обращаться. Нажал на какие-то кнопки, поднял крышку и поставил пластинку, включил еще что-то, и она завертелась. Он осторожно опустил головку тонарма. Из колонок зазвучала та же мелодия, которую неизвестный недавно прислал им по телефону, словно с издевкой бросив вызов, чтобы они остановили его ночное путешествие. Все дружно обрадовались, каждый старался подчеркнуть, что это личная победа Пьеро, а тот оглядывался с простодушной улыбкой. В глазах матери читалось самозабвенное восхищение, лишь отчасти возмещавшее успех сына. Это был единственный случай, один-единственный, когда мир, казалось, вспомнил о нем после долгого пренебрежения и признал его заслугу. Она расплакалась. Комиссар ласково тронул ее за плечо. -- Спасибо, мадам. Ваш сын был великолепен. Теперь все в порядке. Я велю сейчас же отвезти вас домой на нашей машине. Вы работаете завтра? Женщина подняла залитое слезами лицо и смущенно улыбнулась, как бы извиняясь за минутную слабость. -- Да, я служу домработницей в итальянской семье, которая живет тут, в Монте-Карло. Комиссар ответил ей улыбкой. -- Назовите фамилию этого месье вон тому человеку в коричневом пиджаке, инспектору Морелли. Мы постараемся, чтобы вам дали два оплаченных выходных дня за причиненное беспокойство сегодняшней ночью. И вы сможете побыть с вашим сыном, если хотите... Комиссар повернулся к Пьеро. -- Что же касается тебя, молодой человек, то скажи-ка мне, хотел бы ты провести день в нашей машине, поговорить по рации с полицейским управлением и стать у нас почетным полицейским?[22] Наверное Пьеро не знал, что значит стать почетным полицейским, но при одной только мысли, что его будут возить в полицейской машине, глаза его засияли. -- И дадите мне наручники? И я смогу включать сирену? -- Конечно, сколько хочешь. И получишь пару новеньких наручников в подарок, если пообещаешь, что прежде чем арестовать кого-то, спросишь у нас разрешения. Юло сделал знак агенту, и тот взялся проводить Пьеро и его мать домой. Когда они выходили, слышно было как парень сказал матери: -- Теперь, когда я стал почетным полицейским, я арестую дочку мадам Нарбонн, она все время смеется надо мной, отвезу ее в тюрьму и... Они так никогда и не узнали, что ожидало несчастную дочку мадам Нарбонн, потому что голос Пьеро из коридра до них не долетел. Фрэнк облокотился на стол и задумчиво посмотрел на конверт пластинки, которую парень принес из архива. -- Карлос Сантана. "Lotus". Концертный альбом. Записан на в Японии в семьдесят пятом году. Морелли взял конверт и внимательно осмотрел с обеих сторон. -- Почему этот человек дал нам прослушать мелодию с пластинки, записанной в Японии почти тридцать лет тому назад? Что он хотел этим сказать? Юло, посмотрев в окно на машину, увозившую Пьеро и его мать, повернулся и взглянул на часы. Была половина пятого утра. -- Не знаю, но нам необходимо понять это как можно скорее. Он помолчал, он не высказал вслух мысль, которая возникла в этот момент у каждого: "Если только уже не поздно..."

    16

Аллен Йосида подписал чек и протянул его сотруднику ресторана. Для сегодняшней вечеринки доме он специально выписал из Парижа шеф-повара своего любимого ресторана "Ле Пре Кателан" в Булонском лесу. Это обошлось в целое состояние, но стоило того. Он до сих пор помнит изысканный вкус супа из лягушек с фисташками -- из необыкновенного меню этого вечера. -- Спасибо, Пьер. Все было великолепно, как всегда. Как вы заметите, я добавил к сумме чека чаевые для вас. -- Спасибо вам, мистер Йосида. Вы как всегда щедры. Не беспокойтесь, не надо провожать меня, я знаю дорогу. Спокойной ночи. -- Спокойной ночи, друг мой. Пьер слегка поклонился, и Йосида ответил ему тем же. Человек неслышно удалился за дверь из темного дерева. Подождав, пока заурчит стартер, Йосида взял со стола пульт управления и направил его на деревянную панель на стене слева. Панель бесшумно раздвинулась, обнаружив целый ряд экранов, на которые поступали изображения с видеокамер, размещенных повсюду в доме. На одном из них он увидел, как выезжает за ограду машина Пьеро и охранники, закрывают за ней ворота. Он был один. В просторной гостиной повсюду заметны были следы вечеринки. Персонал ресторана унес свой инвентарь и незаметно удалился, как было принято. На следующий день придут уборщицы и наведут порядок. Аллен Йосида не любил, чтобы в его доме находились посторонние. Люди, которые обслуживали его, прибывали утром и вечером уходили. Если нужно было, он просил кого-нибудь из них остаться, или же приглашал людей со стороны. Он предпочитал быть единственным хозяином своих ночей, дабы не опасаться, что чьи-то нескромные глаза и уши случайно обнаружат то, чем он желал располагать исключительно в полнейшем одиночестве. Он вышел в сад через огромные, распахнутые прямо в ночь стеклянные двери. Снаружи, хитроумная цветная подсветка создавала теневые эффекты среди деревьев, кустарников и цветочных клумб -- заслуга специалиста по ландшафту, выписанного из Финляндии. Он отцепил галстук-"бабочку" с элегантного смокинга от "Армани" и расстегнул белую рубашку. Не расшнуровывая, скинул, придержав пятку носком, лакированные ботинки. Наклонившись, снял и шелковые носки, бросив их тут же. Он любил ходить босиком по влажной траве. И теперь направился к ярко освещенному бассейну с переливом, который днем, казалось, соприкасался с морем, а сейчас сверкал, словно огромный аквамарин, вставленный во мрак ночи. Он опустился в шезлонг у края бассейна и вытянул ноги. Осмотрелся. Луна была в ущербе этой ночью, на море мерцали редкие огни. Прямо перед ним за высоким мысом в контражуре угадывались огни Монте-Карло, откуда сегодня вечером приехало большинство гостей. Слева находился дом. Йосида обернулся к нему. Он любил этот дом, считал его просто подарком судьбы. Здание в стиле ретро восхищало его сочетанием красоты со строгой функциональностью. Талантливый архитектор построил некогда этот дом для звезды былых лет -- Греты Гарбо. Когда Аллен приобрел это долго пустовавшее здание, то поручил перестроить его одному знаменитому и тоже очень талантливому архитектору, Фрэнку Гери[23], спроектировавшему музей Гугенхейма в Бильбао.[24] Он предоставил архитектору полную свободу действий, попросив только об одном -- сохранить нетронутым сам дух дома. В результате получилось нечто совершенно ошеломительное, к тому же в сочетании с самой передовой технологией. Вилла, при виде которой люди буквально замирали, открыв от изумления рты, -- что случилось и с ним самим, когда он впервые вошел сюда. Ни минуты не задумываясь, он оплатил счет за услуги, где нулям, казалось не было конца. Он откинулся на спинку шезлонга, повертел головой, расслабляя шейные позвонки. Затем достал из внутреннего кармана золотой флакончик. Отвинтил крышку и высыпал на ладонь крохотную щепотку белого порошка. Поднес к носу и втянул кокаин прямо с руки, отерев пальцем ноздри, чтобы вобрать остатки. Все вокруг говорило о его успехе и силе. И все же Аллен Йосида не строил иллюзий. Он очень хорошо помнил своего отца, который гнул спину, выгружая из рефрижераторов ящики со свежей рыбой, поступавшей с побережья, и развозя их потом на своем пикапе в японские рестораны. Он помнил, как тот возвращался домой с работы, весь пропахнув рыбой, и сколько ни мылся, не мог удалить запах с рук. Помнил их запущенный дом в столь же запущенном квартале Нью-Йорка и бесконечные разговоры родителей, что нужно починить крышу и исправить сантехнику. Он до сих пор слышит, как гудели старые трубы, стоило открыть кран, из которого лилась желтая, ржавая вода, и приходилось долго ждать, прежде чем она становилась прозрачной и можно было помыться. Он, сын американки и японца, вырос на стыке двух культур. Он слыл гайдзином, чужаком, из-за узколобости местных японцев и оставался "желтой мордой" для белых американцев. Для всех остальных -- негров, пуэрториканцев, итальянцев -- он был всего лишь еще одним мальчишкой-полукровкой на улицах города. Он почувствовал резкий толчок кокаина, проникавшего в кровь, и провел рукой по густым и блестящим, как шелк, волосам. Уже давно не строил он никаких иллюзий. Он никогда их не строил. Все эти люди, что собрались нынешним вечером у него в гостях, пальцем не шевельнули бы, не стань он тем, кем стал. Если бы не олицетворял собой миллиарды долларов. Вряд ли кого-нибудь из них интересовало, гений он на самом деле или нет. Всем было ясно только одно: его гений принес ему колоссальную удачу, причислив к десяти самым богатым людям в мире. Остальное стоило немногого. Когда результат достигнут, никого уже не интересует, как он был достигнут. Для всех Аллен был блистательным создателем "Сакрифайлз" операционной системы, которая обеспечила фирме "Майкрософт" мировой рынок информатики. Ему было восемнадцать, когда он создал "Дзен электроникс", получив кредит от банка, поверившего в проект. Группа инвесторов была потрясена оперативной простотой его системы. Его успех должен был разделить Билли Ла Руэлль. Билли Ла Руэлль, его самый близкий друг, учившийся вместе с ним в школе информатики, тот самый, который однажды пришел к нему домой с гениальной идей революционной оперативной системы, позволявшей обходиться без DOS. Они работали в полнейшей секретности, у него дома или у Билли, работали месяцами, нередко и по ночам, соединив свои компьютеры в сеть. К сожалению, Билли упал с крыши, в тот день, когда они поднялись туда, чтобы установить телевизионную антенну накануне решающего матча между "Чикаго буллз" и "Лейкерз". Он скользнул по наклонному скату, словно конек по льду, и повис на водосточной трубе. Он же, Аллен, стоял и смотрел на него, ничего не предпринимая, пока Билли просил о помощи. Его тело качалось в воздухе, и Аллен слышал страшный скрип жести, которая постепенно уступала под тяжестью Билли. Видел, как побелели у того косточки на пальцах от усилия, с каким он пытался удержаться за острый край трубы и вместе с тем -- за жизнь. Билл с жутким криком полетел вниз, в отчаянии глядя на Аллена вытаращенными глазами. Он рухнул с глухим ударом на асфальт у гаража и остался недвижим, с неестественно свернутой шеей. Кусок оторвавшейся трубы упал, словно в насмешку, в баскетбольную корзину, висевшую на стене дома, возле которой они с Биллом играли во время перерывов в работе. Когда мать Билли с криком выбежала во двор, Аллен спустился в комнату друга и скачал на несколько дискет все, что было в его компьютере, прежде чем тщательно стереть все с жесткого диска. Он сунул дискеты в задний карман джинсов и поспешил во двор к бездыханному телу Билла. Мать сидела на земле, положив голову сына на колени и разговаривала с ним, гладя по голове. Аллен Йосида пролил свои крокодиловы слезы. Он тоже опустился на колени, ощущая, как твердые дискеты оттягивают задний карман. Кто-то из соседей вызвал "скорую". Врачи примчались быстро, освобождая себе дорогу сиреной, странным образом походившей на плач матери Билли. Машина остановилась, скрипнув тормозами. И санитары не спеша унесли тело его друга, накрытое белой простыней. Старая история. История, которую надо забыть. Теперь его родители живут во Флориде, отец сумел наконец избавиться от запаха рыбы на руках. А если и нет, то благодаря долларам сына все готовы были считать вонь рыбы ароматом духов. Он оплатил расходы по лечению матери Билла от алкоголизма и купил ей с мужем дом в престижном районе, где они без проблем жили на деньги, которые он перечислял им каждый месяц. Мать его друга, когда они встретились однажды, поцеловала ему руки. И он, сколько ни мыл их потом, еще долго ощущал на коже ожог от этого поцелуя. Аллен вернулся в дом. Снял пиджак и накинул на плечи, придерживая одной рукой. Почувствовал ночную сырость, которая пропитывала тонкую ткань прилипшей к телу сорочки. Он сорвал с цветущего куста белую гардению и понюхал. И хотя нос был оглушен кокаином, все же уловил нежный аромат. Он вернулся в гостиную, достал из внутреннего кармана пиджака пульт и нажал кнопу. Бронированные стекла бесшумно закрылись, поворачиваясь на превосходно смазанных петлях. Точно так же он погасил свет, оставив только дежурное освещение -- несколько светодиодов на стене. Наконец он остался один. Пора уделить немного времени себе и своему удовольствию. Своему тайному удовольствию. Манекенщицы, банкиры, звезды рока, актеры, заполнявшие его вечеринки, были всего лишь цветными брызгами на белой стене. Их лица и слова нужно было забыть столь же откровенно, сколь и они старались обратить на себя внимание. Аллен Йосида был красивым мужчиной. От матери-американки он унаследовал телосложение и рост янки, а от отца восточную стройность и гибкость фигуры. В его лице гармонично сочетались признаки обеих рас с тем ярким очарованием, какое свойственно всему случайному. Его деньги и внешность привлекали всех, а одиночество вызывало любопытство. Особенно женщин, демонстрировавших перед ним свои груди и стройные тела. Их обещания на их лицах читались столь легко, что еще не начав читать, уже можно было угадать слово "конец". По мнению Аллена Йосиды секс был удовольствием глупцов. Из гостиной он прошел по короткому коридору, соединявшему ее с кухней и столовой, остановился у изогнутой панели из радики, нажал скрытую кнопку, и стена ушла вглубь. Перед ним была лестница, она вела вниз. Он стал спускаться, подгоняемый легким нетерпением. У него была новая видеокассета для просмотра -- совершенно новая, он получил ее днем раньше, и еще не нашел времени посмотреть ее так, как он любил: удобно расположившись в небольшом зале перед плазменным экраном, потягивая охлажденное шампанское и наслаждаясь каждым мгновением. Когда Аллен Йосида не помешал Билли Ла Руэллю упасть с крыши, он не только стал одним из богатейших людей в мире, но и открыл тогда для себя нечто, изменившее его жизнь. Видеть вытаращенные глаза и безумный страх на лице друга, висящего над пропастью, слышать отчаяние в его голосе, молящем о помощи, ему понравилось. Он понял это только потом, дома, когда разделся, чтобы принять душ, и обнаружил, что трусы его перепачканы спермой. В тот трагическую минуту, когда погиб его друг, он испытал оргазм. С тех пор, с того самого момента, он стал искать пути для получения своего удовольствия и добивался этого с точно такой же целеустремленностью, с какой без всяких угрызений совести приобретал богатство. Он улыбнулся. Его улыбка была подобна светящейся паутине на невозмутимом лице. Это верно, что за деньги можно купить все. Соучастие, молчание, преступление, жизнь и смерть. За деньги люди готовы были убивать, мучить и сами мучиться. Он снова и снова убеждался в этом каждый раз, когда новая кассета добавлялась в его коллекцию, и он платил за нее немыслимые деньги. Это были съемки настоящих пыток и убийств -- мужчин, женщин, иногда детей, схваченных на улице, приведенных в надежное место и подвергнутых всевозможным истязаниям, прежде чем погибнуть под равнодушным взглядом видеокамеры. В его видеотеке были настоящие конфетки. Девочку-подростка медленно обматывали колючей проволокой, прежде чем заживо сжечь. С цветного мужчины буквально снимали кожу, пока он не превращался в одно сплошное кровавое месиво. Их мучительные крики были музыкой для ушей, пока он потягивал охлажденное вино и ожидал завершения своего удовольствия. И все это было настоящее. Спустившись по лестнице, он оказался в просторном освещенном помещении. Слева стояли два бильярда фирмы "Эрмелин", один обычный, другой американский, изготовленные по его специальному заказу в Италии. На стенах висели кии и все необходимое для игры. Кресла и диваны стояли вокруг шкафчика с баром, каких в доме было множество. Он прошел дальше и остановился перед стеной, отделанной радикой. Справа на деревянном пьедестале высотой около полутора метров стояла мраморная группа эллинистической эпохи: Венера, играющая с Эротом. С потолка на нее падал свет галогеновой лампы. Он не обратил внимания ни на красоту скульптуры, ни на волнение, объединявшее персонажей, которое скульптор сумел передать с высочайшим мастерством. Он коснулся пьедестала и толкнул его. Пьедестал повернулся вокруг своей оси, обнажив углубление в основании. Там находилась панель с кодовым замком. Йосида набрал буквенно-цифровой код, известный лишь ему одному, и стена, отделанная радикой, легко скользнула в сторону, исчезнув в другой стене. За открывшимся проемом находилось его царство. Тут его ожидало любимое удовольствие, и чтобы стать абсолютным, оно непременно должно было оставаться тайным. Он уже собирался переступить порог, как вдруг почувствовал сильный удар в спину, мгновенную острую боль и тотчас погрузился во мрак. ЧЕТВЕРТЫЙ КАРНАВАЛ Когда Аллен Йосида приходит в сознание, в глазах у него стоит туман и сильно болит голова. Он пытается пошевелить рукой, но не может. Щурится, стараясь восстановить зрение. Наконец это ему удается, и он обнаруживает, что сидит в кресле посереди комнаты. Его руки и ноги привязаны к креслу проволокой. Рот заклеен скотчем. Перед ним сидит на стуле какой-то человек и молча смотрит на него. Но рассмотреть его невозможно. На нем нечто вроде черного рабочего халата, только на три или четыре размера больше, чем надо бы. На голове вязаная шапочка, закрывающая все лицо, кроме глаз, которые в свою очередь защищены черными очками с зеркальными стеклами. Поверх шапочки надета черная шляпа с опущенными полями. Руки в черных перчатках. Йосида с испугом оглядывает его. Под халатом видны брюки такого же цвета -- черного. Они тоже намного больше по размеру, потому что свисают складками и собираются гармошкой над ботинками, как теперь носят некоторые парни согласно моде на хип-хоп. Йосида замечает одну странность. На коленях и локтях что-то выступает, выпирает под тканью, будто человек, сидящий на стуле, специально удлинил свои руки и ноги. Оба некоторое время молчат, и Йосиде молчание это кажется бесконечным. Один из них не решается заговорить, а другой не может этого сделать. Как этому человеку удалось проникнуть сюда? Ну, да, Аллен был в доме один, но вокруг виллы установлена непреодолимая охрана -- вооруженные люди, собаки и видеокамеры. Как ему удалось преодолеть такое оцепление? И самое главное -- что ему надо? Деньги? Если дело только в этом, он может дать ему сколько угодно. Что бы ни пожелал, все даст. Нет ничего, что нельзя было бы купить за деньги. Ничего. Если бы только он мог произнести хоть слово... Человек, сидящий на стуле, продолжает молча смотреть на него. Йосида издает неопределенный звук, приглушенный скотчем, запечатавшим ему губы. Наконец доносится голос человека, сидяшего на стуле огромной черной массой. -- Привет, мистер Йосида. Голос теплый, проникновенный, но Аллену, привязанному к креслу, он почему-то кажется еще более резким и жестким, чем проволока, стягивающая ему руки и ноги. Он таращит глаза и снова издает неопределенный звук. -- Не пытайтесь мне что-либо сказать, я все равно вас не понимаю. И в любом случае, что бы вы ни сказали, это не представляет для меня никакого интереса. Говоря так, он поднимается со стула и обходит кресло, неестественно двигаясь из-за слишком просторной одежды и странных протезов на локтях и коленях. Останавливается сзади. Йосида пытается повернуть голову, чтобы следить за ним. Из-за его спины доносится голос. -- Вы устроили себе здесь неплохое гнездышко, чтобы наслаждаться своими маленькими личными радостями. В жизни бывают удовольствия, которые мало с кем можно разделить. Я понимаю вас, мистер Йосида. Думаю, никто лучше меня не может понять вас... Говоря так, человек в черном выходит из-за кресла. В прямоугольной комнате, где они находятся, нет окон, но есть вентиляционная система: ее решетки под самым потолком. В глубине у стены стоит кровать с шелковыми простынями, над ней висит картина -- единственное отступление, что нарушает почти монашескую строгость этой обители. Другие стены почти полностью закрыты зеркалами, чтобы убрать ощущение замкнутого пространства и с помощью оптической иллюзии увеличить размеры помещения. Напротив кровати расположены плазменные мониторы, соединенные с рядом видеомагнитофонов и DVD-проигрывателей. Такая система позволяет при просмотре фильма находиться как бы в центре экранного действия. Кроме того, тут имеются и видеокамеры, снимающие всю комнату целиком, не исключая ни одного ее уголка. Они тоже подключены к системе записи и воспроизведения. -- Значит, тут-то вы и расслабляетесь, мистер Йосида? Именно тут забываете о мире, когда хотите, чтобы мир забыл о вас? Его теплый голос постепенно становится холодным. Йосида чувствует, как озноб поднимается от ног к немеющим рукам. Проволока впивается в тело точно так же, как голос сверлит мозг. Неестественно двигаясь, человек в черном наклоняется к полотняной сумке, лежащей на полу возле стула, и достает из нее пластинку, старую долгоиграющую пластинку в пластиковом пакете. -- Любите музыку, мистер Йосида? Вот это -- божественная музыка, поверьте мне. Музыка для настоящих знатоков, как вы, хотя... Он подходит к музыкальному центру у стены слева и изучает его. Проворачивается к Йосиде, и в стеклах его очков на мгновение отражается лампа, освещающая комнату. -- Поздравляю. Вы ничего не упустили. Я приготовил другой вариант на случай, если у вас не окажется проигрывателя, но вижу, вы отлично оснащены... Он включает установку, достает из конверта пластинку, ставит ее на проигрыватель и опускает головку тонарма. Звуки трубы из динамиков заполняют комнату. Необыкновенно грустная, нежная музыка пробуждает воспоминания и тоску, от которой перехватывает дыхание -- в памяти всплывают жгучие страдания, которые необходимо забыть. Минуту-другую он спокойно стоит и слушает, слегка склонив голову набок. Йосида представляет, что глаза его за темными очками, наверное, прикрыты. Но длится это совсем недолго. Человек в черном обращается к Йосиде. -- Красивая музыка, правда? Роберт Фултон -- великий музыкант. Наверное, самый великий из всех. И как все великие, не понят... Он подходит к пульту управления видеокамерами и с интересом рассматривает его. -- Надеюсь, что разберусь. Жаль будет, мистер Йосида, если у вас окажется слишком сложная для меня аппаратура. Но, похоже, здесь все вполне доступно. Он нажимает кнопки, и мониторы оживают -- на них появляется "снег" -- серое, мельтешащее марево. Делает что-то еще, и включаются видеокамеры. На всех экранах возникает фигура Йосиды, привязанного к креслу в центре комнаты перед пустым стулом. Человек в черном, похоже, доволен собой. -- Отлично. Установка потрясающая. Правда, я и не ожидал от вас ничего иного. Он подходит к своему пленнику, поворачивает стул и садиться верхом. Кладет свои замаскированные руки на спинку. Протезы под рукавами натягивают ткань. -- Вы наверняка думаете сейчас, что же мне от вас нужно, так ведь? Йосида издает протяжный звук. -- Знаю, знаю. Но если полагаете, будто мне нужны ваши деньги, успокойтесь. Меня не интересуют деньги, ни ваши, ни чьи-либо еще. Я пришел сюда, чтобы совершить обмен. Йосида шумно выдыхает через нос. Слава богу. Кто бы ни был этот человек, какова бы ни была его цена, может, удастся договориться. Если нужны не деньги, так ведь все остальное можно приобрести за них. Нет ничего, что нельзя купить. Ничего. Йосида слегка расслабляется в кресле. Теперь, когда появился какой-то просвет, железная проволока впивается в кожу вроде бы не так сильно. -- Я посмотрел ваши кассеты, пока вы спали, мистер Йосида. Мне кажется, у нас с вами есть кое-что общее. Нас обоих так или иначе интересует смерть незнакомых людей. Вас из-за вашего тайного интимного удовольствия, меня же потому, что это мой долг... Он опускает голову, словно рассматривая сверкающую спинку стула. Йосиде кажется, будто этот человек думает о чем-то своем и мыслями он где-то далеко. В его голосе ощущается неотвратимость, а она -- сама суть смерти. -- Но это единственное, что есть у нас общего. Вы достигаете цели с чужой помощью, я же вынужден действовать сам. Вы смотрите, как убивают, мистер Йосида, а я... Он приближает к нему свое невидимое лицо. -- Я убиваю... И тут Йосида понимает, что спасения нет. Он вспоминает первые полосы газет, которые рассказывали об убийстве Йохана Вельдера и Эриджейн Паркер, женщины, которая была с ним на яхте. Вот уже несколько дней теленовости полны леденящих душу подробностей этого двойного преступления, среди них и кровавая надпись, оставленная убийцей на столе в каюте. Эти же самые слова, произнес сейчас человек, сидящий перед ним. Йосида в отчаянии. Никто не поможет ему, потому что никто не знает о существовании тайной комнаты. Даже если охрана примется искать его, никогда не найдет. Охваченный паникой, он мучительно пытается что-то сказать. -- У вас есть одна вещь, мистер Йосида, которая весьма интересует меня. Вот почему, как я уже говорил, я считаю себя обязанным предложить вам обмен. Он поднимается со стула и, подойдя к шкафу, где лежат видеокассеты, открывает стеклянную дверцу, берет чистую кассету, распечатывает и ставит в видеомагнитофон. Нажимает кнопку "Record", и запись начинается. -- Одну вещь для моего удовольствия за одну вещь для вашего удовольствия. Плавным движением он опускает руку в карман халата, а когда вынимает, в кулаке его зажат мрачно поблескивающий кинжал. Подходит к Йосиде, отчаянно мечущемуся в кресле, хотя проволока все глубже врезается в кожу, и таким же плавным движением рассекает ему бедро. Истерический вопль пленника превращается в дикий вой, приглушенный скотчем, которым заклеен рот. -- Вот, что значит страдать, мистер Йосида. Это "мистер Йосида", в который уже раз повторенное приглушенным шепотом, звучит на всю комнату надгробной речью. Окровавленный кинжал снова вонзается, рассекая другое бедро жертвы. Причем движение это столь быстрое, что теперь Йосида почти не чувствует боли, а ощущает лишь некую прохладу. И сразу же его одежду пропитывает теплая влажная кровь. -- Странно, не правда ли? Наверное, сейчас все это выглядит по-другому, учитывая иную оптику. Но вот увидите, под конец вы все равно останетесь довольны. И на этот раз тоже получите свое удовольствие. Человек в черном с холодной решимостью продолжает иссекать кинжалом свою жертву, привязанную к креслу, а видеокамера снимает и передает его движения на многочисленные экраны. Йосида видит, как ему непрестанно, раз за разом наносят удары, видит кровь, проступающую крупными красными пятнами на белой рубашке, видит человека, заносящего кинжал и вонзающего его одновременно и тут, в комнате, и на экране, снова и снова видит острое мелькающее лезвие. Видит, как его, Йосиды, собственные глаза, обезумевшие от ужаса и боли, заполняют немые бесчувственные экраны мониторов. Фоновая музыка между тем меняется. Высокие звуки трубы словно взрываются, сопровождаемые ярким, своеобразным ритмом этнических ударных инструментов, и все происходящее в комнате напоминает ритуальное действие какого-то племени, человеческое жертвоприношение. Человек в черном и его кинжал продолжают свой стремительный танец вокруг тела Йосиды, полосуя его вдоль и поперек, и кровь, льющаяся из глубоких ран, обагряет одежду и мраморный пол. Музыка и человек в черном останавливаются в одно и то же мгновение, словно в старательно отрепетированном танце. Йосида еще жив и в сознании. Он чувствует, как кровь и жизнь покидают его, он изнывает из-за глубоких ран на всем теле. Капля пота скатывается у него со лба и, попав в левый глаз, щиплет. Человек в черном вытирает ему мокрое лицо рукавом своего окровавленного халата. Красноватое пятно, похожее на запятую, остается у Йосиды на лбу. Кровь и пот. Кровь и пот, как и во многих других случаях. И все это видят беспристрастные глаза телекамер. Человек в черном тяжело дышит, на стеклах его очков мелькают отблески. Он останавливает видеомагнитофон, перематывает пленку на начало и воспроизводит запись. И на множестве экранов перед полузакрытыми глазами истекающего кровью Йосиды все повторяется сначала. Снова первый удар кинжалом, тот, что рассек, словно раскаленным железом, бедро. Снова второй, принесший странное ощущение прохлады, а затем и остальные... Голос человека в черном похож теперь на голос волшебника, он звучит мягко и бесстрастно. -- Вот это я и предлагаю вам. Мое удовольствие за ваше удовольствие. Успокойтесь, мистер Йосида. Расслабьтесь и смотрите на себя, смотрите, как умираете... Йосида слышит его голос как будто сквозь вату. Глаза его устремлены на экран. И в то время, как кровь медленно покидает его тело, а холод заполняет каждую его клетку, он не может не получить от созерцания самого себя привычного болезненного удовольствия. Когда свет в его глазах меркнет, он уже не понимает, что перед ним -- ад или рай.

    17

Маргерита Виццини въехала по пандусу на парковку Буленгрен на площади Казино. В этот утренний час народу вокруг было немного. Жители Монте-Карло, что вели ночную жизнь, -- богатые или отчаявшиеся, -- еще спали. Для туристов, совершавших пешие прогулки, время было раннее. Остальные, как и Маргерита, направлялись на работу. Расставшись со слепящим солнечным светом, с людьми, завтракавшими в "Кафе де Пари", с яркими, ухоженными клумбами, она въехала в теплый и влажный полумрак парковки, остановила свой "Фиат-стило" возле тонкой колонны и вставила абонементную карточку в аппарат. Перекладина поднялась, и машина медленно проехала внутрь. Маргерита каждое утро приезжала сюда из Вентимильи, итальянского города, где жила, на работу в отдел ценных бумаг международного банка "АВС" в Монако, который располагался на площади Казино, как раз напротив бутика "Шанель". Ей просто повезло, что она нашла эту работу в Монте-Карло. И самое главное -- получила ее без всяких знакомств или рекомендаций. Диплом с отличием по экономике и торговле открывал перед ней разные пути, у нее были предложения, какие всегда получают лучшие студенты. Среди прочих ее привлекло приглашение из банка "АВС". Она прошла собеседование без особой надежды на результат, но к своему огромному удивлению, была выбрана и принята на работу. Здесь оказалось немало преимуществ. Прежде всего начальный оклад был существенно выше того, какой можно было получить в Италии. Да и проблема налогов в Монте-Карло выглядела совсем по-другому... Маргерита улыбнулась. Это была стройная девушка, с коротко постриженными каштановыми волосами, весьма симпатичная, а не просто хорошенькая. Горстка веснушек, осыпавших ее прямой нос, придавала ее лицу выражение шаловливого эльфа. Какая-то машина задним ходом выезжала со своего места, и ей пришлось остановиться. Она воспользовалась этим моментом, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Увиденное вполне устроило ее. В этот день в банк должен был прийти Мишель Леконт, и ей хотелось выглядеть хорошо. Мишель... При воспоминании о его нежном взгляде она ощутила приятное тепло где-то в области желудка. Англичане говорят про такое ощущение: "В животе бабочки порхают". С некоторых пор они с Мишелем начали вести чрезвычайно приятную и очень тонкую игру. Теперь можно немного прибавить скорость. Дорога освободилась. Маргерита свернула на пандус и поехала вниз, в глубь парковки, занимавшей под площадью несколько этажей. У нее было свое личное место на предпоследнем этаже, отведенном сотрудникам банка. Она вела машину с осторожной непринужденностью. Спустилась на несколько уровней, слыша временами, как на поворотах поскрипывают на гладком полу шины, и наконец добралась до своего места за разделительной стенкой. Она взяла чуть влево, чтобы объехать стенку, и удивилась, обнаружив, что место ее занято огромным лимузином -- сверкающим черным "бентли" с темными стеклами. Странно. Подобные машины очень редко встречаются на подземных парковках. К такому автомобилю обычно прилагается водитель в темном костюме, который предупредительно стоит у распахнутой задней дверцы, готовый помочь пассажирам сесть или выйти. Такой автомобиль небрежно бросают у входа в "Отель де Пари", предоставляя сотрудникам гостиницы поставить его куда следует. Наверное, прибыл какой-нибудь банковский клиент. Модель автомобиля исключала какой бы то ни было протест с ее стороны, и Маргерита решила занять соседнее свободное место. Видимо, задумавшись обо всем этом, она чуть-чуть не рассчитала и, маневрируя, слегка задела "бентли", Одна из фар разбилась фара ее "Фиата" со звоном разбилась, а тяжелый лимузин лишь слегка качнулся на рессорах. Маргерита вежливо отъехала назад, словно подобный жест мог избавить ее от возникшей неприятности. Поставив машину на свободное место, она посмотрела в зеркало на "бентли". На кузове заметна была небольшая вмятина со следами серого пластика от ее бампера. Маргерита огорченно хлопнула руками по рулю. Придется теперь заниматься всеми этими нудными формальностями, связанными с инцидентом, не говоря уже о том, как неловко перед клиентом банка, что она нанесла ему какой-то урон. В растерянности она вышла из машины и остановилась у заднего окна лимузина. Ей показалось, будто в нем кто-то есть -- в затененных стеклах виднелся какой-то силуэт. Она приблизила лицо к стеклу, ладонями прикрыв глаза от света. И действительно, похоже, кто-то сидел на заднем сиденье. Она подумала, что это странно. Будь там кто-нибудь, он непременно вышел бы после удара "фиата". Она сощурилась. И тут человек в "бентли" завалился на бок и припал лбом к стеклу. Маргерита в смятении увидела залитое кровью лицо, вытаращенные на нее мертвые глаза и обнаженные, как у черепа, челюсти. Она в ужасе отпрянула и закричала.

    18

Фрэнк Оттобре и комиссар Юло этой ночью глаз не сомкнули. До самого утра они изучали безмолвный конверт пластинки, прослушивали пленку, которая не сообщила им ничего нового, перебирали всевозможные гипотезы, обращаясь за помощью к любому, кто хоть немного разбирался в музыке. Инспектор Рокейл, фанат звукозаписи, обладавший превосходной коллекцией пластинок, тоже ломал голову над тем, какой такой тайный смысл таит эта музыка, виртуозно исполняемая на гитаре Карлосом Сантана. Они облазили вдоль и поперек весь интернет в надежде найти хоть какую-нибудь подсказку для расшифровки послания, отправленного убийцей. Ничего. Они маялись перед запертой дверью и не могли найти ключ от нее. Это была ночь бесконечного кофе, и сколько ни клали в него сахара, во рту все равно было горько. Время шло, и вместе с ним таяли и надежды. Небо над крышами за окном посветлело. Юло поднялся из-за письменного стола и взглянул на улицу. Движение стало оживленнее. Для всех нормальных людей начинался новый трудовой день после спокойного сна. Для них же -- еще один день ожидания после кошмарной ночи. Фрэнк сидел в кресле, закинув ногу на ручку, и казалось, изучал потолок. Уже несколько минут он молчал. Юло потер переносицу, устало и беспомощно вздохнул. -- Клод, окажи услугу. -- Да, комиссар. -- Я знаю, ты не официант. Но ты самый молодой, а за это надо расплачиваться. Может, тебе удастся раздобыть где-нибудь кофе хоть немного получше этой гадости из автомата? Морелли улыбнулся. -- Я только и ждал, чтобы вы попросили. Мне тоже хочется нормального кофе. Инспектор направился к двери, а Юло пригладил седеющие, уже поредевшие на затылке волосы, сквозь которые проглядывала розовая кожа. Когда зазвонил телефон, они сразу поняли, что проиграли. Поднося трубку к уху, Юло никак не мог понять, почему этот кусок пластика весит килограммов сто. -- Юло, -- коротко ответил он. Выслушав то, что ему сказали на другом конце провода, он побледнел. -- Где? Он опять помолчал. -- Хорошо, сейчас приедем. Никола положил трубку и закрыл лицо руками. Пока он говорил, Фрэнк поднялся. От усталости, казалось, не осталось и следа. Он вдруг почувствовал себя на взводе, словно легавая собака на охоте. Он смотрел на Юло, стиснув челюсти. Слегка воспаленные глаза сузились в щелочки. -- У нас труп, Фрэнк, на подземной парковке возле Казино. Без лица, как и те два. Юло поднялся из-за стола и направился к выходу, Фрэнк последовал за ним. В дверях они едва не столкнулись с Морелли, который держал поднос с тремя чашечками кофе. -- Комиссар, вот ко... -- Морелли, оставь этот кофе и вели подать машину. Еще один труп. Надо лететь. На выходе из офиса Морелли бросил проходившему мимо полицейскому: -- Дюпаскье, машину, срочно на выезд. Одним духом! Они спустились в лифте, который, казалось, доставлял их с высот Гималаев. Во дворе уже ждала машина с включенным двигателем и открытыми дверцами. Они не успели закрыть их, как водитель рванул с места. -- Площадь Казино. Включи сирену, Лакруа, и не жалей покрышек. Они промчались по крутой виа Сен-Дево[25] и прибыли на площадь с оглушительным воем сирены, вслед которому невольно оборачивались все прохожие. У входа на парковку стояла небольшая толпа любопытных -- точная копия той, что собиралась всего несколько дней назад в порту. В небольшом сквере у Казино сияли яркими красками клумбы и пальмы. В центре огромной ротонды перед гостиницей "Отель де Пари" какой-то умелый садовник составил из цветов текущую дату. Фрэнк не мог не подумать, что для новой жертвы число это кто-то написал кровью. Полицейская машина с помощью агентов, освобождавших ей дорогу, проследовала дальше мимо десятков глаз, желавших рассмотреть, кто сидит в ней. Они влетели на парковку и, визжа шинами, спустились туда, где их ожидали две другие полицейские машины с включенными мигалками. Их вертящиеся огни оставляли на стенах яркие мелькающие пятна. Фрэнк и комиссар выскочили их машины, как с горячей сковородки. Юло указав агенту на мигалки. -- Пусть выключат, иначе через пять минут мы все тут сойдем с ума. Они подошли к огромному темному "бентли", словно уткнувшемуся в стену. В салоне у заднего окна был виден прислоненный к испачканному кровью стеклу труп мужчины. Взглянув на него, Юло так стиснул кулаки, что побелели косточки на пальцах. -- Дерьмо! Дерьмо! ДерьмоДерьмо! Дерьмо! Дерьмо!.. -- в бешенстве повторял он, словно его гнева мог хоть как-то изменить то, что он видел перед собой. -- Это он, проклятье! Фрэнк почувствовал, как усталость после бессонной ночи оборачивается отчаянием. Пока они сидели в тихом, словно аквариум, кабинете, безнадежно пытаясь расшифровать послание какого-то сумасшедшего, сумасшедший снова нанес удар. Юло обратился к полицейским. -- Кто обнаружил его? Один из агентов в форме подошел ближе. -- Я, комиссар. Или вернее, я первым прибыл сюда. Я забирал машину и вдруг услышал, что кричит девушка... -- Какая девушка? -- Та, что первая увидела тело. Она в машине. У нее шок и плачет, как ива. Она работает в банке "АВС", тут наверху. Паркуя свою машину, она задела "бентли", вышла посмотреть, что получилось, и увидела его... -- Никто ничего не трогал? -- спросил Фрэнк. -- Нет, я никому не разрешил подходить. Ждали вас. -- Хорошо. Фрэнк вернулся к машине, на которой они приехали, достал пару резиновых перчаток и, надевая их, направился к лимузину. Тронул ручку передней дверцы со стороны руля. Замок открылся. Машина была не заперта. Он забрался внутрь и осмотрел труп. На человеке была белая рубашка, настолько пропитанная кровью, что цвет ее можно было только угадать. Брюки черные, по всей видимости, от вечернего костюма. Вся одежда исполосована длинными порезами. Рядом с трупом на кожаном сиденье была надпись, сделанная кровью. Я убиваю... Потянувшись через спинку переднего сиденья, Фрэнк взял труп за плечи и постарался поместить его ровно, чтобы тот опять не соскальзывал к стеклу. И тут он услышал, как что-то с глухим стуком упало на пол машины. Он вышел и, открыв другую заднюю дверцу, присел на корточки. Юло наклонился у него над плечом, держа руки за спиной. Он не надел перчатки и не хотел ни к чему прикасаться. Фрэнк увидел, что упало на ковер машины -- под переднее сиденье завалилась видеокассета. Наверное она лежала на коленях трупа. Фрэнк взял из нагрудного кармана шариковую ручку и сунул ее в отверстие для перемотки. Поднял и стал осматривать, потом достал из кармана прозрачный пластиковый пакет и, положив в него кассету, запечатал. И тут он заметил, что у покойного босые ноги, увидел глубокие раны на запястьях трупа и потрогал его пальцы -- гнутся ли, -- приподнял брючину -- есть ли и там порезы. -- Беднягу связали чем-то очень крепким, скорее всего железной проволокой. Судя по свернувшейся крови и гибким конечностям, он умер не так давно. И не здесь. -- Вероятно, от потери крови. -- Совершенно верно. Если бы все случилось здесь, тут было бы море крови -- и на сиденье, и на полу, не только на одежде. И потом, мне кажется, это не самое удобное место, чтобы снимать скальп. -- Да, беднягу убили где-то в другом месте, а потом засунули в машину. -- Но зачем столько хлопот? Юло посторонился, чтобы Фрэнк мог подняться. -- Я хочу сказать, зачем он рисковал, перевозя труп ночью, в машине, ведь его могли обнаружить. Почему, как ты думаешь? Фрэнк в растерянности осмотрелся. -- Не знаю. Но именно это и необходимо выяснить. Они помолчали, оглядывая труп с вытаращенными глазами, прислоненный к спинке сиденья в его тесном роскошном гробу. -- Судя по остаткам одежды и по машине, это человек довольно богатый. -- Посмотри-ка, кому принадлежит тачка. Они обошли "бентли" и открыли переднюю дверцу со стороны пассажира. Фрэнк нажал кнопку "бардачка" на приборной панели, отделанной радикой. Дверца бесшумно открылась. Он достал кожаное портмоне, нечто вроде бумажника, и нашел в нем техпаспорт на машину. -- Вот. Машина принадлежит фирме "Дзен-электроникс". -- Боже праведный... Аллен Йосида. Голос комиссара прозвучал тихо и испуганно. -- Владелец "Сакрифайлз". -- Плохо дело, Никола. Вот тебе и смысл оставленного послания. -- Что ты имеешь в виду? -- Отрывок из Сантаны, который мы гоняли сегодня всю ночь. Концерт записан в Японии. Йосида наполовину американец, наполовину японец. Ты вообще песни Сантаны помнишь? Одна из них называется "Soul Sacrifice", понял? Sacrifice и Сакрифайлз -- это же игра слов. И если не ошибаюсь, на "Лотосе" есть песня "Киото". Не удивлюсь, если окажется, что Йосида имеет какое-то отношение и к этому городу. Юло указал на труп в машине. -- Ты говоришь, это он? Аллен Йосида? -- Готов спорить на все золото Форт-- Нокса[26]. Мне пришла еще одна мысль... Юло в растерянности смотрел на американца, а в голове Фрэнка родилась сумасшедшая идея. -- Никола, если Йосида был убит где-то в другом месте, а потом привезен сюда, чтобы его обнаружили на площади Казино в Монте-Карло, в этом есть свой совершенно определенный смысл. -- Какой? -- Сукин сын хочет, чтобы этим делом занимались мы! Если Фрэнк прав, подумал Юло, то нет предела безумию этого человека, не только его хладнокровию. Комиссара охватило горькое предчувствие -- сколько же мороки им предстоит и с поисками убийцы, и со всеми этими мертвецами. Шум двигателей оповестил, что приехали "скорая" и судебный врач. Тут же появилась и машина экспертов-криминалистов. Юло пошел к ним, а Фрэнк остался у открытой дверцы "бентли". Его взгляд нечаянно упал на магнитолу, и ему показалось, что в нее вставлена кассета. Опершись о сиденье, Фрэнк потянулся и достал ее. Это была обычная аудиокассета, перемотанная на начало. Фрэнк осмотрел ее, вставил обратно и включил магнитофон. И все, кто находился поблизости, отчетливо услышали в тишине подземного паркинга звучавшую насмешкой мелодию "Samba Pa Ti".

    19

Когда вернулись в управление, все пространство перед зданием было заполнено журналистами. -- Чтобы их черти побрали, этих проклятых стервятников! -- Надо было предвидеть, Никола. На парковке мы сумели от них отвязаться, но не вечно же это будет удаваться. Да бог с ними. Порадуйся лучше -- ведь это наименьшая из всех наших неприятностей. Юло повернулся к водителю, тому, что вез их на площадь Казино. -- Проезжай прямо внутрь. У меня нет никакого желания разговаривать с ними. Машина остановилась у ворот. Увидев в ней комиссара, толпа журналистов мгновенно устремилась к нему, одновременно сорвавшись с места, словно статисты по команде режиссера на генеральной репетиции. Перекладина не успела подняться, и они с громкими криками окружили машину. Юло пришлось все же опустить стекло со своей стороны. Голоса журналистов зазвучали громче, какой-то рыжий веснушчатый тип даже голову сунул внутрь. -- Комиссар, чей это труп на парковке? Сзади него журналист из "Нис Матэн"[27], которого Юло хорошо знал, с силой оттолкнул коллегу. -- Вы полагаете, это сделал тот же, кто убил Йохана Вельдера и Эриджейн Паркер? Это что же, выходит, у нас тут гуляет серийный убийца? -- Что скажете о ночном звонке на "Радио Монте-Карло"? -- крикнул кто-то еще из-за его спины. Юло поднял руки, останавливая поток вопросов. -- Месье, пожалуйста. Вы же профессионалы и прекрасно понимаете, что сейчас я ничего не могу сказать вам. Позднее будет официальное сообщение. Пока все. Извините. Поезжай, Лакруа. Медленно, чтобы никого не задеть, автомобиль миновал ворота, и перекладина за ним опустилась. Все выбрались из машины. Юло провел руками по лицу. Под глазами у него были черные круги из-за бессонной ночи и нового ужаса, с которым он столкнулся. Он протянул Морелли видеокассету, ту самую, что нашли в машине. Криминалисты уже вернули ее, сказав, что никаких отпечатков на ней нет. -- Клод, вели сделать копию и принести сюда видеомагнитофон. Потом позвони в Ниццу и поговори с Клавером. Скажи, пусть позвонит сразу же, как только исследует пленку, записанную сегодня ночью. Не то, чтобы я многого жду, но кто знает. Мы будем в моем кабинете. Они поднялись по наружным ступенькам и остановились перед стеклянной дверью. Фрэнк толкнул ее и вошел первым. С тех пор, как они с Юло впервые увиделись на радио накануне вечером, им ни на минуту не довелось побыть вдвоем. У лифта, комиссар нажал кнопку, и двери со скрипом отворились. -- Что думаешь? Фрэнк пожал плечами. -- Дело не в том, что я думаю, а в том, что не знаю, что и думать. Этот человек -- сама по себе целая история. Прежде, какое бы дело я ни расследовал, всегда бывала какая-то случайность, хотя бы видимость каких-то примет, прояснявших прежде всего, каким образом сам серийный убийца воспринимает происходящее. Этот же, напротив, демонстрирует потрясающую ясностью сознания. -- Да. Но у нас между тем уже три трупа. -- Есть одна вещь, которую я хотел бы понять прежде всего, Никола. -- Что же? -- Не говоря уж о том, почему он снимает со своих жертв скальпы. В первом случае, с Йоханом Вельдером и Эриджейн Паркер, мы имели мужчину и женщину. Теперь у нас только один труп -- мужчины. Что у них общего? Или вернее, исключив на минуту женщину, что связывает дважды чемпиона мира в "Формуле-1" и Аллена Йосиду, миллиардера-компьютерщика? Юло прислонился к металлической стене лифта. -- Общее, самое очевидное, мне кажется, в том, что оба были довольны известными людьми и примерно одинакового возраста -- им лет по тридцать пять. И при желании можно еще добавить, что оба внешне были весьма привлекательны. -- Согласен. Тогда причем здесь Эриджейн Паркер? Почему одна женщина? Лифт остановился, и двери раздвинулись, но Юло протянул руку, перекрыв фотоэлемент. -- Возможно, убийцу интересовал только Йохан Вельдер, а она оказалась там случайно. И он был вынужден убить и ее. -- И с этим согласен. Но тогда почему он и с ней поступил так же? Они прошли по коридору к кабинету Юло. Сотрудники, ожидавшие здесь, смотрели на них, как на ветеранов, вернувшихся с поля боя. -- Не знаю, Фрэнк. Не знаю, что и сказать. У нас три покойника, и никаких следов. Единственную имевшуюся подсказку мы не смогли расшифровать, и в результате у нас на совести еще один мертвец. А в общем это было довольно просто. -- Где-то я прочел однажды, что все загадки просты после того, как узнаешь ответ. В кабинете солнце выложило на полу светлые квадраты. За окном стояло почти что лето, а тут, казалось, все еще продолжается зима. Юло прошел к письменному столу, взял трубку и набрал прямой номер Фробена, комиссара Ниццы. Фрэнк опустился в кресло, расположившись в нем точно так же, как сидел несколько часов назад. -- Алло? Клод, это я, Никола, привет. Послушай, у меня тут проблема. Вернее, еще одна проблема, чтобы быть точным. Мы наши еще один труп, в машине. Тот же почерк, что и с предыдущими двумя. Полностью оскальпирована голова. По техпаспорту машина принадлежит "Дзен-электроникс", фирме Аллена Йосиды, знаешь, это... Комиссар замолчал, словно его прервали. -- Что-о-о? Постой, тут у меня Фрэнк. Сейчас включу громкую связь, пусть тоже слушает. Повтори, пожалуйста, что ты сказал. Он нажал кнопку на аппарате, и голос Фробена, слегка искаженный микрофоном, зазвучал на всю комнату. -- Я сказал, что нахожусь в доме Йосиды. Дом миллиардера, чтобы ясно было, о чем идет речь. Мультимиллиардера. Военизированная охрана, повсюду телекамеры. Мы получили вызов сегодня утром, около семи. Обслуживающий персонал тут не живет, они все приходят к половине седьмого. Сегодня, как только пришли, начали уборку после вечеринки, которую хозяин устроил вчера. Когда спустились на подземный этаж, нашли там открытую дверь в комнату, о существовании которой даже не подозревали... -- Что это значит -- "о существовании, которой даже не подозревали"? -- Никола, это значит именно то, что я сказал. Комната, о существовании которой они не знали. Тайная комната, открывается замком с кодовым набором, скрытым в основании статуи. -- Извини, давай дальше. -- Они вошли и увидели кресло, залитое кровью. Кровь была повсюду -- на полу и на стенах. Море крови, как сказал охранник, который вызвал нас. И должен признать, он не преувеличил. Я кое-кого допрашиваю, но ничего не могу выяснить. -- Его там убили, Клод. Он пришел туда, убил Йосиду, сделал свою дерьмовое дело, погрузил труп в машину и потом оставил ее на парковке у Казино. -- Начальник охраны -- бывший полицейский, Вальмер, сказал, что этой ночью около четырех часов видел, как выезжала машина Йосиды. -- И он не видел, кто ее вел? -- Нет, говорит, что из-за темных стекол не видно было, кто внутри. К тому же ночью в них отражались лампы... -- А ему не показалось странным, что Йосида уезжает в такой поздний час? -- Я задал точно такой же вопрос. Вальмер ответил, что Йосида был странным типом. Он часто так поступал. Вальмер говорил ему, что опасно ездить одному. Но перебудить не удалось. Хочешь понять, насколько странным был мистер Йосида? -- Ну... -- В комнате мы нашли такую коллекцию "снаффа"[28], что просто мороз по коже продирает. Там такие вещи, что ты даже представить себе не можешь. Одного из моих ребят стошнило на месте. Хочешь, скажу тебе, что я думаю по этому поводу? -- Фробен продолжал, не ожидая ответа. -- -- Если Йосиде нравились подобные записи, то он заслужил свой конец! В словах Фробена чувствовалось глубокое отвращение. Такова судьба каждого полицейского. Думаешь, что хуже быть уже не может, а потом всегда оказывается, что ошибаешься! -- Ладно, Клод. Пришли мне поскорее результаты следствия, фотографии, отпечатки, если есть, и все остальное. И сделай все, чтобы мы могли осмотреть место преступления, если понадобится. Благодарю тебя. -- Не за что. Никола... -- Да? -- В тот раз я только подумал об этом. А теперь откровенно скажу тебе: поверь мне, я не хотел бы быть на твоем месте. -- Верю, друг мой. Еще как верю... Юло положил трубку, и на этот раз она показалась ему необыкновенно легкой. Фрэнк откинулся на спинку кресла и смотрел за окно, на голубое небо, словно не видя его. Его голос донесся будто через тысячи километров, сквозь тысячи лет. -- Знаешь, Никола, порой, когда я думаю о том, что происходит в мире, о таких убийствах, о башнях-близнецах в Нью-Йорке одиннадцатого сентября, о войнах и обо всем остальном, я вспоминаю динозавров. Комиссар вопросительно посмотрел на него, не понимая, куда тот клонит. -- Уже давно все стараются понять причину их вымирания. Задаются вопросом, почему эти животные, населявшие всю планету, внезапно исчезли. Думаю самое верное объяснение -- оно же и самое простое. Они вымерли, потому что сошли с ума. Все. Точно так же, как мы. Ведь мы всего лишь маленькие динозавры. И наше безумие рано или поздно станет причиной нашей гибели.

    20

Морелли вставил кассету в видеомагнитофон, и на экране появились цветные полосы. Юло опустил шторы на окне, чтобы яркий свет не падал на монитор. Фрэнк сидел все в том же кресле, только развернул его к стене напротив письменного стола. Рядом с ним сидел Люк Ронкай, начальник Службы безопасности Княжества Монако, неожиданно появившийся в кабинете Юло пока агенты подключали телевизор и видеомагнитофон. Фрэнк смотрел на Ронкая с невольным подозрением. Этот высокий загорелый человек с седыми висками, этакое современное издание английского актера Стюарта Грейнджера[29] больше походил на политика, чем на полицейского. Красивое лицо, импозантная внешность. Успешной карьерой он был обязан скорее связям с общественностью, нежели практической работе. Отличный рекламный плакат, который удобно выставлять во всех официальных случаях. Когда Юло знакомил их, они с Фрэнком обменялись внимательными взглядами, оценивая друг друга. Глядя в глаза Ронкаю, американец пришел к выводу, что этот человек не глуп. Возможно, он склонен ловить момент, но уж точно не дурак. Фрэнк отчетливо понимал: если бы Ронкаю пришлось кого-то сбросить в море, чтобы не оказаться там самому, он ни минуты не колебался бы. И в любом случае тот оказался бы в море не один. Ронкай поспешил сюда после известия о том, что обнаружен труп Йосиды, и пока что не доставил особых неприятностей, но он, несомненно, приехал с целью получить достаточно информации, чтобы прикрыть свою задницу перед вышестоящими. Княжество Монако, конечно, крохотное по территории, но его, безусловно, никак нельзя считать опереточной страной. Здесь существуют твердые правила, которые следует соблюдать, и первоклассная государственная структура, которой могли бы позавидовать многие нации. Это подтверждал и тот факт, что полиция Монако считалась одной из лучших в мире. Наконец, на экране появилось изображение. Сначала все увидели человека, привязанного к креслу, с заклеенным скотчем ртом и вытаращенными от ужаса глазами, смотревшего куда-то влево от себя. Все сразу же узнали в нем Аллена Йосиду. Его лицо не раз появлялось на обложках журналов по всему миру. Затем в кадре возникла какая-то фигура в черном. Юло затаил дыхание, а Фрэнк, заметив утолщения у него на коленях и локтях, подумал было о каком-то дефекте на пленке или в аппаратуре, но потом догадался, что это камуфляж, и неожиданно понял, зачем он нужен. -- Величайший сукин сын! -- процедил но сквозь зубы. Все, кто был в кабинете, невольно обернулись к нему. Фрэнк жестом извинился, что помешал просмотру. Все снова обратились к экрану. В полном смятении, широко открыв от изумления глаза, смотрели они, как человек в черном спокойно и деловито раз за разом вонзает кинжал в тело человека, привязанного к креслу, с точным расчетом, чтобы ни один удар не оказался смертельным, смотрели, как неестественно двигается он из-за своего странного одеяния, видели раны, которые уже никогда не заживут, видели как медленно расплывается алое пятно на белой рубашке Йосиды, словно цветок, которому необходимо напитаться его кровью, чтобы раскрыться. Видели саму смерть, что плясала вокруг умирающего человека и упивалась страданием и ужасом, охватившими его в мучительном ожидании, что она унесет его с собой в вечность. Спустя какое-то время -- всем показалось, будто прошла вечность -- человек в черном остановился. Лицо Йосиды было залито потом. Человек в черном отер его рукавом своего халата. На лбу пленника осталось красноватое пятно, похожее на запятую жизни в этом ритуале смерти. Кровь была повсюду. На мраморном полу, на одежде, на стенах. Человек в черном подошел к аппаратуре на стеллаже и хотел, видимо, выключить ее, но вдруг остановился, словно что-то неожиданно пришло ему на ум. Он повернулся к телекамере у себя за спиной и поклонился, плавным жестом указывая на умирающего в кресле Йосиду. После этого нажал кнопку, и на экране появился "снег". Настала зима, настал ледяной ад. Тишина, повисшая в комнате, у каждого была своя. Фрэнк словно перенесся внезапно в прошлое, в дом на берегу моря, к тем образам, которые, подобно нескончаемому видеоряду, никогда не переставали преследовать его. Воспоминание вновь принесло скорбь и страдание, страдание превратилось в ненависть, и Фрэнк разделил его поровну между собой и убийцей. Юло поднял шторы и солнечный свет вернулся, словно благословение, в комнату. -- Боже праведный, что же там творится? Эти слова произнес, будто молитву, Ронкай. Фрэнк поднялся с кресла. Юло заметил, как сверкнули его глаза. Он почему-то подумал, что если бы человек в черном на экране снял свои очки с зеркальными стеклами, то его глаза сверкнули бы точно так же. Вода к воде, огонь к огню, безумие к безумию. И смерть к смерти. Юло содрогнулся от озноба, словно кондиционер принес вдруг ледяной ветер с Северного полюса. И может быть, голос Фрэнка тоже звучал оттуда. -- Месье, на этой кассете Вельзевул собственной персоной. Этот человек, наверное, буйно помешанный, которого нужно связать, но он обладает необыкновенной ясностью ума и хитростью. Фрэнк указал рукой на еще не выключенный экран, где мельтешил "снег". -- Вы видели, как он одет? Видели локти и колени? Не знаю, собирался ли он делать эту запись, когда направлялся в дом Йосиды. Возможно, не думал и не знал о существовании тайной комнаты, об особой извращенности хозяина. Возможно, это полная импровизация. Может, он застал его как раз тогда, когда Йосида открывал свою святая святых. Его позабавила идея показать нам, как он убивает этого несчастного. Нет, наверное здесь лучше подходит другое слово -- чтобы мы на это полюбовались. Вот вам и безумие. Морелли, можешь отмотать пленку назад? Инспектор нажал кнопку на пульте, и послышалось легкое шуршание. Вскоре Фрэнк жестом остановил его. -- Стоп. Вот здесь хорошо виден наш человек. Морелли нажал кнопку, и картинка на экране остановилась. Человек в черном заносил кинжал. В стоп-кадре капля крови, капающая с лезвия, повисла в воздухе. Начальник полиции зажмурился от отвращения. Едва ли ему доводилось любоваться подобным зрелищем каждый день. -- Вот тут. Фрэнк подошел к экрану и указал на поднятую руку убийцы на уровне локтя. -- Вот тут. Он знал, что в доме будут телекамеры. Камеры наблюдения расположены в Княжестве повсюду. Он знал, что направляясь в машине на парковку в Буленгрен, он рискует попасть на пленку. И самое главное, знал, что для идентификации необходимы антропометрические данные, а их можно получить, проанализировав видеосъемку. Есть весьма индивидуальные параметры -- величина ушей, расстояние от запястья до локтя и от пятки до колена. И все это можно выяснить с помощью приборов, которыми располагает полиция во всем мире. Поэтому он и надел нечто вроде протезов на ноги и руки. Так что у нас нет никакой возможности узнать о нем хоть что-либо. Нет ни лица, ни тела. Только рост. Но такой рост может быть у миллионов людей. Вот почему я и говорю, что он обладает необычайно ясным и хитрым умом и при этом совершенно безумен. -- Но почему именно у нас должен был оказаться этот маньяк? Ронкаю слышалось, наверное, как печально скрипит его кресло начальника полиции. Он посмотрел на Фрэнка, стараясь загладить как-то холодность, проявленную при знакомстве. -- Что теперь думаете предпринять? Фрэнк посмотрел на Юло. Комиссар понял -- он предоставляет ему высказать все, что необходимо услышать Ронкаю. -- Мы ведем следствие по разным направлениям. У нас мало следов, но кое-что есть. Ждем из Лиона результатов углубленного анализа записей телефонных разговоров. Клюни, психопатолог, тоже готовит отчет. Мы располагаем также результатами следствия, проведенного на яхте, в машине, в доме Йосиды. Нельзя утверждать, что мы ожидаем многого, но все может быть. Протоколы вскрытия лишь подтвердили то, что было выявлено при первом осмотре. Единственная реальная связь, которую мы имеем с убийцей, это его телефонные звонки. Мы круглосуточно держим на контроле все звонки на радиостанцию. К сожалению, как мы убедились, человек этот столь же хитер и отлично подготовлен, сколь и жесток. В данный момент можно рассчитывать только на то, что он допустит какую-нибудь ошибку. Мы создали отдел, им руководит инспектор Морелли, который принимает все телефонные звонки и проверяет все подозрительные сообщения... Морелли почувствовал, что его призывают к ответу. -- Звонков было множество и теперь, после этого убийства, думаю, будет еще больше. Иногда несут чудовищный бред, говорят об инопланетянах и ангелах-мстителях, а все остальное мы выслушиваем очень внимательно. Очевидно также, что для полного контроля нам не хватает времени и людей. -- Гм-м. Посмотрю, как помочь в этом плане. Всегда можно обратиться за помощью к французской полиции. Однако, надо ли пояснять, Княжество предпочло бы избежать этого. У нас всегда был имидж счастливого островка безопасности посреди всего этого безобразия, что творится повсюду в мире. Теперь же, после стольких трупов, какие доставил нам этот сумасшедший, мы должны доказать, что умеем эффективно работать и соответствуем представлению, какое сложилось о нас. Короче говоря, мы должны взять его. И как можно скорее. Прежде, чем он убьет еще кого-то. Ронкай поднялся, оправляя складки на льняных брюках. -- Ладно, оставляю вас работать. Признаюсь, что информацию, которую вы только что сообщили мне, я должен передать генеральному прокурору. И я охотно отказался бы выполнять эту обязанность. Юло, пожалуйста, держите нас в курсе событий в любое время дня и ночи. Ни пуха ни пера, месье. Он вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Смысл его слов, а главное тон, каким они были сказаны, оставляли мало сомнений: "мы должны взять его" на деле означало "вы должны взять его", и при этом не особенно скрывалось, что в противном случае грозят серьезные неприятности.

    21

Фрэнк, Юло и Морелли остались в кабинете -- переживать горечь поражения. У них была подсказка убийцы, но они не поняли ее. Они могли бы остановить убийцу, но в результате получили еще один оскальпированный труп, лежащий в морге. Ронкай явился сейчас только посмотреть, как обстоят дела, разведать обстановку в ожидании настоящей битвы. Он хотел предупредить их, что далее начнут действовать силы, которые могут снести многие головы. И тогда его голова полетит не в одиночестве. Вот и все. В дверь постучали. -- Войдите. На пороге появился Клод Фробен, мрачный как никогда. -- Комиссар Фробен с докладом. -- Привет, Клод, заходи. Фробен сразу ощутил гнетущую атмосферу поражения, царившую в кабинете. -- Приветствую всех. Я встретил Ронкая, тут на улице. Плохи дела? -- Хуже некуда. -- Держи, Никола, привез тебе подарок. Проявил в кратчайшие сроки исключительно для тебя. Что касается остального, извини, придется еще немного подождать. Он положил на письменный стол коричневый конверт. Фрэнк поднялся с кресла и завладел им. В нем лежали черно-белые фотографии. Он просмотрел их и обнаружил статичную версию того, что уже видел на экране: пустую комнату -- некий метафизический образ преступления. Комнату, в которой какой-то человек в черном спокойно убивал человека с черной душой. Сейчас на снимке не было ни того, ни другого. Он протянул снимки Юло. Комиссар положил их на стол, даже не взглянув. -- Нашли что-нибудь? -- без особой надежды спросил он Фробена. -- Можешь себе представить, как тщательно мои ребята "просеяли" ту комнату и вообще весь дом. Отпечатков уйма, но как ты знаешь, много отпечатков -- все равно что ни одного. Если дашь отпечатки, взятые у трупа, сможем сравнить для окончательной идентификации. Нашли волосы на кресле, и даже если они, вполне возможно, принадлежат Йосиде... -- Волосы бесспорно принадлежат Йосиде. И покойник -- вне всякого сомнения он, -- прервал его Юло. -- Почему ты так уверен? -- Прежде чем продолжать разговор, тебе стоит, наверное, посмотреть кое-что. -- Что? Юло откинулся на спинку кресла. -- Садись и держись крепче. Затем обратился к инспектору. -- Морелли, прокрути, пожалуйста, пленку сначала. Инспектор включил магнитофон, и на экране вновь началась мрачная пляска человека убивающего вокруг человека умирающего. Его кинжал, словно игла, расшивал смертью одежду Йосиды -- красный от крови наряд для адского карнавала. Фробен вытаращил глаза. Когда видеозапись завершилась издевательским поклоном человека в черном, Фробену понадобилось некоторое время, чтобы обрести дар речи. -- Боже милостивый, но это же не на земле происходит... Так и хочется перекреститься... Что же это за человек такой? -- Безумный человек, обладающий всеми талантами злодея: хладнокровием, умом и хитростью. Но при этом ни малейшего намека на жалость. Фрэнк выносил свой приговор -- точно так же, как убийца, которого они видели перед собой на экране. Никто из них не мог остановиться. Один будет продолжать убивать, пока другой не пригвоздит его к стене. И чтобы достичь этого, Фрэнку следовало отбросить свой рациональный подход и тоже надеть черный костюм. -- Фробен, что скажешь о кассетах, найденных у Йосиды? Фрэнк резко перешел от одной темы к другой, не меняя однако тона. Поначалу показалось, будто комиссар даже доволен, что разговор принял иной оборот. В глазах этого американца он видел какой-то свет, который пугал его. А голос всякий раз звучал так, словно тот произносил волшебные заклинания, вызывавшие призраков. Фробен, скривившись, указал на экран. -- Что-то похожее. Кровь стынет в жилах. Мы начали расследование и посмотрим, куда оно приведет. Там есть такое... В общем я начинаю думать, покойный мистер Йосида был в жизни ненамного лучше своего убийцы. Такое, что утрачиваешь последние остатки веры в человека. Повторяю: по-моему, этот садист-ублюдок получил конец, которого заслужил. Юло, все время молчавший, наконец заговорил. -- Я только одного не могу понять. Зачем ему понадобилось, чтобы мы увидели эту кассету? Фрэнк прошел к окну, прислонился к мраморному подоконнику, посмотрел на улицу, не видя ее. -- Он сделал это не для нас. -- Как это понимать -- не для нас? -- В конце пленки есть место, где он, прежде чем выключить аппаратуру, остановился. Вот тут он подумал о нас. Тогда повернулся и поклонился. Нет, кассету он записывал не для нас... -- А для кого же тогда? Фробен обернулся к окну, но увидел только затылок и спину американца -- Он сделал это для Йосиды. -- Для Йосиды? Фрэнк медленно вернулся к столу. -- Конечно. Вы видели -- он орудовал кинжалом так, что ни одно ранение само по себе не было смертельным. Йосида умер от того, что медленно истек кровью. Как видите, злодеяние иногда совершается с гомеопатической дозировкой. Тот, кто убил Йосиду, показал ему на кассете его собственную смерть. ПЯТЫЙ КАРНАВАЛ Он возвращается к себе домой. Старательно задраивает герметичную дверь в своей комнате с железными стенами. Молчаливый и одинокий, как всегда. Теперь он снова отгорожен от мира, точно так же, как и мир отгорожен от него снаружи. Он улыбается, аккуратно ставя на деревянный стол у стены рюкзак из темной ткани. На этот раз уверен, что не допустил никаких ошибок. Садится и торжественным ритуальным жестом включает настольную лампу. Отстегивает пружинные замки на рюкзаке и открывает его такими же церемониальными движениями достает из него черную коробку из вощеного картона. Ставит на стол и некоторое время смотрит на нее, словно на подарок, -- хочется потянуть предстоящее удовольствие, прежде чем открыть и посмотреть, что же там такое. Ночь прошла не напрасно. Время милостиво уступило ему. Покорился еще один бесполезный человек и отдал то, что ему было нужно. Музыка свободна. Теперь в его голове вновь звучит триумфальный марш победы. Он открывает коробку и осторожно запускает в нее руки. Настольная лампа освещает лицо Алена Йосиды, когда он вынимает его из картонного футляра. Несколько капель крови падают, присоединяясь к тем, что остались на дне коробки. Улыбается еще шире. На этот раз он был очень аккуратен. Использовал в качестве подставки для своего трофея легкую пластмассовую болванку вроде тех, на какие парикмахеры надевают шиньоны. Он внимательно смотрит на мрачную маску, и его улыбка приобретает новый смысл. Ничто не изменилось, думает он: нет никакой разницы между этим глупым человеческим манекеном и неподвижным пластиковым. Осторожно гладит натянутую кожу, проводит рукой по волосам, которых смерть лишила блеска, проверяет, нет ли повреждений не коже и на волосистой части головы. Никаких порезов, никаких царапин, глазные отверстия вырезаны ровно. Губы, самое трудное, полные и мясистые. Лишь несколько капель крови омрачают красоту этого лица. Отличная работа. Он ненадолго расслабляется, откинувшись на спинку и положив руки на затылок. Выгибает спину, напрягая шейные мышцы. Он устал. Ночь была плодотворной, но чрезвычайно трудной. Напряжение постепенно проходит и требует расплаты. Он зевает, но еще не время отдыхать. Сначала он должен закончить свою работу. Он поднимается, достает из шкафа пачку бумажных салфеток и флакон с дезинфицирующей жидкостью, садится за стол и осторожно очищает маску от пятен крови. Теперь музыка в его голове звучит спокойными мелодиями new-age,[30] певуче и выразительно покачиваясь на красивом контрапункте. Какой-то этнический инструмент, возможно, флейта Пана, нежит его сознание таким же легким прикосновением, с каким он ласкает то, что было прежде человеческим лицом. Теперь он все закончил. На столе возле маски лежат несколько бумажных салфеток, испачканных кровью. Он любуется, сощурившись, своим шедевром. С самого возвращения он не произвел практически ни малейшего шума, но все равно раздается голос, полный озабоченности. Это ты, Вибо? Он поднимает голову и смотрит в открытую дверь рядом со столом, за которым сидит. -- Да, это я, Пасо. Отчего ты так задержался? Мне было очень одиноко тут в темноте. Раздражается, но это не заметно по его голосу. Поворачивается к дверному проему в полумраке от слева от него. -- Я не развлекался, Пасо. То, что я делал, я делал для тебя... В его словах слышится легкий упрек, который сразу же вызывает уступчивый ответ. Знаю, Вибо, знаю. Прости меня. Только, когда ты уходишь, время тянется бесконечно долго. Он ощущает прилив нежности. Легкая вспышка гнева утихает. Внезапно он превращается во льва, вспоминающего детские игры со львятами. В волка, защищающего и оберегающего самых слабых в своей стае. -- Все в порядке, Пасо. Теперь посплю здесь, у тебя. А кроме того я принес тебе подарок. Голос звучит удивленно. Голос звучит нетерпеливо. Что же это, Вибо? Он опять улыбается. Укладывает скальп в коробку, закрывает крышку и гасит настольную лампу. На этот раз все будет превосходно. Все так же улыбаясь, берет коробку и направляется к двери. За ней -- мрак и голос. Он локтем нажимает на выключатель слева. -- Нечто такое, что тебе понравится, вот увидишь... Он входит в комнату. Это голое помещение с металлическими стенами, окрашенными в серо-свинцовый цвет. Справа стоит железная прямо-таки спартанская кровать, рядом такая же простая деревянная тумбочка, на ней лампа с абажуром, и больше ничего. Одеяло застелено безупречно, без единой морщинки. Подушка и часть простыни, откинутой поверх одеяла, идеально чистые. На середине комнаты примерно в метре от кровати стоит на деревянных козлах -- на таких же, что и стол в соседней комнате -- стеклянный саркофаг длиной метра два. Из отверстия в его дне тянется резиновая трубка на муфте, которая ведет к небольшой машине, стоящей на полу, между передними ножками козел, ближе к двери. От машины провод идет к электрической розетке. В стеклянном саркофаге лежит мумифицированное тело. Это труп мужчины ростом примерно метр восемьдесят, совершенно обнаженный. Иссохший, с пожелтевшей усохшей кожей, обтягивающей ребра и суставы, он позволяет судить о телосложении, которое было видимо, таким же могучим, как и у того, кто принес скальп. Он подходит к саркофагу и кладет руку на стекло. Оно идеально чистое и от теплого прикосновения слегка запотевает. Он улыбается еще шире. Поднимает коробку и держит ее над трупом, над его ссохшимся лицом. Ну, давай же, Вибо, скажи, что это такое? Он с любовью смотрит на лежащее перед ним тело. Оглядывает голову, с которой кто-то с хирургическим мастерством полностью снял кожу и волосы. Загадочно улыбается в ответ на улыбку трупа, ищет глазами его потухший взгляд, с тревогой следит, не изменилось ли выражение, -- словно уловил какую-то перемену в высохшей мускулатуре цвета серого воска. -- Увидишь, увидишь. Хочешь послушать музыку? Да. Нет. Нет, потом, сначала покажи, что там у тебя. Покажи, что принес мне. Он отступает на шаг, словно играя с ребенком, нетерпение которого нужно сдерживать. -- Нет, сейчас важный момент, Пасо. Нужно немного музыки. Подожди, сейчас вернусь. Нет, Вибо, потом, а сейчас покажи... -- Я мигом, подожди. Он ставит коробку на складной деревянный стул возле саркофага. Исчезает за дверью. Труп остается в одиночестве, недвижный в своей вечности, и смотрит в потолок. Вскоре из соседней комнаты доносится печальное гитарное соло -- выступление Джимми Хендрикса на Вудстоке. Американский гимн, исполненный на зафуззованной гитаре, утратил всякий оттенок ликования. Нет ни героев, ни знамен. Осталось лишь сожаление о тех, кто отправился на глупую войну, и слезы тех, кто из-за этой глупой войны никогда больше их не увидит. Свет в соседней комнате гаснет, и он вновь появляется в темном дверном проеме. -- Нравится музыка, Пасо? Конечно, ты же знаешь, я всегда любил ее. Но теперь давай, покажи, что ты принес мне... Он подходит к коробке, лежащей на стуле. Улыбка так и не сходит с его лица. Торжественным жестом поднимает крышку и кладет ее на пол возле стула. Берет коробку и ставит ее на стеклянный футляр над грудью лежащего в нем тела. -- Вот увидишь, тебе понравится. Уверен, прекрасно подойдет тебе. Осторожными движениями извлекает из коробки лицо Аллена Йосиды, натянутое на болванку, словно пластиковая маска. Волосы при этом слегка шевелятся, будто еще живые, будто их ворошит ветер, который сюда, под землю, никогда не залетит. -- Вот, Пасо. Смотри. Ох, Вибо, какое красивое. Это для меня? -- Конечно, для тебя. И сейчас надену. Держа маску в одной руке, он другой нажимает кнопку в верхней части футляра. Слышно легкое шипение воздуха, заполняющего прозрачный гроб. Теперь он может приподнять крышку, она откидывается на петлях. Он берет маску обеими руками и аккуратно прикладывает ее к лицу трупа, осторожно перемещая, пока глазницы не совпадают с остекленевшими глазами покойника, нос с носом, рот со ртом. Наконец с величайшей осторожностью подсовывает руку под голову трупа и, приподняв ее, соединяет на затылке края скальпа так, чтобы не было складок. Голос звучит нетерпеливо и в то же время робко. Ну как, подходит, Вибо? Покажи мне? Он отступает немного и изучает результат своей работы. -- Подожди, подожди минутку. Не хватает кое-чего... Идет к тумбочке и достает из ящика расческу и зеркальце. Подходит к изголовью покойного с волнением художника, возвращающегося к незаконченному полотну, на котором не достает лишь последнего, завершающего мазка, чтобы получился шедевр. Он аккуратно расчесывает волосы маски, уже матовые, без блеска, словно хочет придать им облик ушедшей жизни. В эту минуту он -- и отец, и мать. Воплощение самозабвенной безграничной преданности, не имеющей пределов и во времени. Его движения исполнены нежности и бесконечной любви, словно жизни и тепла в нем хватает на них обоих, как если бы кровь в его венах и воздух в его легких делились поровну между ним и телом, лежащим в стеклянном гробу. С торжествующим видом подносит зеркало к лицу мертвеца. -- Вот, готово! Минута поразительной тишины. Зафуззованная гитара Джимми Хендрикса рисует поле битвы, раны всех войн и поиск смысла гибели тех, кто пал за пустые ценности. От волнения он роняет слезу на труп, на его маску, и кажется, будто это слезы радости покойного. Вибо, я теперь тоже красивый. У меня такое же, как у всех, лицо. -- Да, Пасо, ты действительно очень красив, красивее всех. Не знаю, как и благодарить тебя, Вибо. Не знаю, что бы я без тебя делал. Раньше... В голосе слышится волнение. В нем звучат сожаление и благодарность. В нем те же любовь и преданность, что и в глазах того, к кому он обращается. Сначала ты освободил меня от зла, а теперь подарил мне.... Подарил мне это, новое лицо, прекраснейшее лицо. Разве я смогу когда-нибудь отблагодарить тебя? -- Ты не должен даже говорить об этом, понял? Никогда не должен говорить так. Я сделал это для тебя, для нас, потому что другие у нас в долгу и должны вернуть нам все, что отняли у нас. Я сделаю все, чтобы вознаградить тебя за твои страдания, обещаю. Словно в подтверждение угрозы, скрытой в этом обещании, музыка внезапно сменяется энергичной "Purple Haze", рука Хендрикса терзает металлические струны в оглушительном беге к свободе и самоуничтожению. Он закрывает крышку, бесшумно опускающуюся на резиновую прокладку. Подходит к компрессору на полу, и нажимает кнопку. Машина начинает с шумом откачивать воздух из гроба. В образующемся вакууме маска еще плотнее прилегает к лицу покойника, при этом сбоку возникает небольшая складка, отчего кажется, будто он довольно улыбается. Он подходит к постели, снимает черную футболку, бросает ее на скамейку в изножье кровати. Раздевается донага. Наконец, его могучее тело вытягивается в постели, голова опускается на подушку, и он остается лежать на спине, глядя в потолок, в той же позе, что и тело, покоящееся в сверкающем гробу. Свет гаснет. Из соседней комнаты сюда попадает лишь слабый отсвет красных светодиодов электронной аппаратуры, хитрых, словно кошачьи глаза на кладбище. Музыка умолкает. В гробовой тишине живой человек погружается в сон без сновидений, каким спят мертвые.

    22

Фрэнк и Юло приехали на центральную площадь Эз-Виллаж[31], оставив слева магазин "Фрагонар", царство парфюмерных товаров. Фрэнк с болью в сердце вспомнил, как Гарриет покупала здесь духи во время их предыдущего приезда в Европу. Представил ее крепкое, стройное тело под легким летним платьем, увидел вновь, как она подставляет запястье под каплю духов для пробы, как трет свою руку и ждет, пока жидкость испарится, а затем вдыхает аромат, неожиданно возникший от сочетания запаха ее кожи и духов. Один из тех ароматов был с нею в тот день, когда... -- Ты здесь или мне сходить за тобой туда, где ты находишься? Голос Никола разом стер воспоминания. Фрэнк понял, что полностью отключился. -- Нет, я здесь. Только немного устал, но я здесь. На самом деле Никола устал больше. Воспаленные глаз у него были обведены черными кругами, как у человека, который провел бессонную ночь и крайнему срочно требуется теплый душ и свежая постель. Фрэнк поднялся в "Парк Сен-Ромен" и поспал днем, а Никола работал в офисе, оформляя документы, связанные с расследованием. Оставив его в управлении, Фрэнк подумал, что в тот день, когда полицейские перестанут тратить половину своего времени на бесконечную бюрократическую писанину, будут спасены одновременно и леса Амазонки от вырубания, и порядочные люди -- от преступников. Теперь они ехали ужинать домой к Никола и его жене Селин. Оставили позади парковку, рестораны, сувенирные магазины и свернули влево на улицу, что вела в верхнюю часть города. Чуть ниже церкви, расположившейся на вершине холма, стоял дом Никола Юло -- небольшая светлая вилла с темной крышей. Она была построена на таком крутом склоне, что Фрэнк не раз задавался вопросом, какие такие ухищрения придумал архитектор, проектировавший ее, чтобы дом устоял перед силой тяготения и не полетел кубарем вниз. Они припарковали "пежо" на стоянке, и Фрэнк последовал за другом. В коридоре он остановился, осматриваясь, пока Никола закрывал за его спиной дверь. -- Селин, мы приехали. Мадам Юло выглянула из кухни. -- Привет, любимый. Привет, Фрэнк, вижу, ты все такой же красавец-мужчина, каким помню тебя. Как поживаешь? -- Я разодран на клочки. Единственное, что может вернуть меня к жизни, -- это твоя кухня. И судя по запахам, у меня есть надежда возродиться. Улыбка осветила загорелое лицо мадам Юло. Она вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. -- Почти готово. Ник, предложи Фрэнку что-нибудь выпить, пока вы тут ждете. Я немного опаздываю. Сегодня потратила уйму времени, приводя в порядок комнату Стефана. Тысячу раз говорила ему, надо быть аккуратнее, но все без толку. Когда уходит из дома, его комната -- просто бедствие какое-то. Женщина вернулась в кухню. Фрэнк и Никола переглянулись. В глазах комиссара видна была неизбывная тревога. Стефан, двадцатилетний сын Селин и Никола, погиб в автомобильной катастрофе несколько лет назад, долго пролежав в коме. С того дня сознание Селин отказывалось признать смерть сына. Она осталась прежней милой женщиной, умной и тонкой, ничего не утратив как личность. Только вела она себя так, будто Стефан всегда находился в доме, а не под могильной плитой на кладбище. Врачи, неоднократно консультировавшие ее, пожимали плечами, советуя Юло потакать невинной мании жены и считая, что это спасительно для ее рассудка. Фрэнк знал о проблеме Селин Юло и вел себя соответственно с давних пор -- с первого приезда в Европу. Так же поступила и Гарриет, когда они вместе отдыхали на Лазурном берегу. После смерти Гарриет его дружба с Юло стала еще крепче. Они понимали горе друг друга, и только поэтому Фрэнк принял приглашение друга приехать погостить нему него в Монако. Юло снял пиджак и повесил его слева от стены на вешалку из венского ясеня. Вилла была обставлена современной мебелью, но продуманно, так что многое здесь приятно напоминало о временах, когда дом еще только строился. Юло, а за ним и Фрэнк прошли в гостиную, откуда широкие стеклянные двери вели на просторную террасу с видом на побережье. Здесь уже был накрыт для ужина стол с безупречно чистой скатертью, посреди которого стояла ваза с желтыми и лиловыми цветами. Во всем чувствовалась тепло домашнего очага, видно было, что бесхитростные вещи тут старательно отобраны с желанием создать спокойную, уютную жизнь, а не из стремления кого-то чем-то поразить. Ощущалась и неразрывно сближавшая супругов скорбь о сыне, которого больше не было с ними, сожаление обо всем, что могло быть и чему не суждено было сбыться. Фрэнк прекрасно все понимал. Подобное состояние души было ему хорошо знакомо -- чувство горечи, неизбежно возникающее там, где жизнь приложила свою тяжелую руку. И все же, как ни странно, обстановка в доме не только не повергла Фрэнка в печаль, но напротив, позволила обрести покой. Он рад был взглянуть в сияющие, жизнерадостные глаза Селин Юло, нашедшей в себе мужество жить и после смерти сына, укрывшись в спокойной бухте своего невинного безумия. Фрэнк завидовал ей и был уверен, что и муж ее тоже испытывал такое же чувство. Дни календаря не были для нее числами, которые чья-то рука ежедневно вычеркивала, как минувшие, и не мучилась нескончаемым ожиданием того, кто уже никогда не придет. Селин счастливо улыбалась, как человек, оставшийся в доме один и знающий, что те, кого он любит, вскоре вернутся. -- Чего тебе налить, Фрэнк? -- спросил Юло. -- Запахи, что носятся в воздухе, говорят о французской кухне. Что скажешь о французском аперитиве? Я рискнул бы даже попробовать пастиса. -- Согласен. Никола направился к бару и начал колдовать с рюмками и бутылками, а Фрэнк вышел на террасу и остановился, обозревая панораму. Отсюда, сверху, видно было все побережье, бухты, излучины, высокие мысы, тянувшиеся далеко в море, словно пальцы, указывавшие на горизонт. Пылающий закат сулил всем на завтра еще один безоблачный день, но только им двоим в нем было отказано. Наверное, эта история оставила неизгладимый след в его душе, но Фрэнку припомнилось название альбома Нила Янга "Rust Never Sleeps". Ржавчина никогда не спит. Перед ним сверкали все краски рая. Голубая вода, зеленые горы, окунувшиеся в море, красное золото неба, в этот закатный час настолько теплое, что даже щемило сердце. Но вытаптывали эту землю жившие на ней люди, точно такие же, как во многих других ее краях, воюющие между собой по самым различным поводам и единые лишь в одном: в отчаянном стремлении уничтожить все сущее. Мы -- ржавчина, которая никогда не спит. Он услышал, как подошел Никола. Остановился рядом, держа рюмки с матовым, молочного цвета напитком. Кусочек льда звякнул о стекло, когда Никола протянул рюмку. -- Держи, почувствуй себя французом на два-три глотка, а потом опять становись американцем, потому что сейчас ты мне нужен именно таким. Фрэнк глотнул, ощутив колкий вкус и запах аниса во рту и ноздрях. Они выпили не торопясь, молча, стоя рядом, одинокие и решительные перед чем-то, что, казалось, не имело никакого конца. Прошел день после того, как обнаружили труп Йосиды, и ничего не прояснилось. День, напрасно потраченный на поиски улик, хоть каких-то следов. Лихорадочная деятельность походила на изнурительный, из последних сил бег по дороге, терявшейся где-то за горизонтом. Передышка -- вот что им было нужно. Всего лишь короткая передышка. Но и в эту минуту, оставшись вдвоем, они ощущали рядом присутствие кого-то третьего и не понимали, как от него избавиться. -- Что будем делать, Фрэнк? Американец помолчал и глотнул еще. -- Не знаю, Никола. Просто не знаю. У нас почти ничего нет в руках. Что слышно из Лиона? -- С первой записью эксперты закончили работать, но результаты по сути те же, что и у Клавера в Ницце. Поэтому у меня мало надежды на вторую запись. Клюни, психопатолог, сказал, что завтра пришлет отчет. Копию видеозаписи, найденной в машине, я тоже отправил на экспертизу, может удастся получить какие-нибудь антропометрические данные, но если все обстоит так, как ты сказал, здесь тоже ничего не выйдет. -- А что слышно от Фробена? -- Ничего. В доме Йосиды ничего не нашли. Все отпечатки в комнате, где он был убит, принадлежат ему. Следы обуви на полу того же размера, что и на яхте Йохана Вельдера, поэтому нам остается лишь слабое утешение констатировать, что убийца носит сорок третий размер. Волосы на кресле принадлежат покойному, кровь его же -- нулевая группа, резус отрицательный. -- А в "бентли" твои ребята нашли что-нибудь? -- То же самое. Отпечатков Йосиды сколько угодно, а на руле другие, и мы сравниваем их с отпечатками охранников, которые иногда водили машину. Я заказал графологическую экспертизу надписи на сиденье, но не знаю, заметил ли ты, она очень похожа на первую. Один к одному, я бы сказал. -- Понятно. -- В общем у нас одна надежда -- это его звонки Жан-Лу Вердье. А вдруг этот маньяк допустит, наконец, какую-нибудь ошибку, которая позволит нам взять его. -- Как думаешь, может, стоит приставить охрану к этому мальчишке? -- Я уже позаботился. На всякий случай. Он позвонил мне и сказал, что его дом постоянно осаждают журналисты. Я попросил не разговаривать с ними и поставил там машину с агентами. Официально -- для сопровождения на работу и обратно, чтобы он не попадал им в лапы. На деле же -- так я чувствую себя увереннее, но ему ничего говорить не стал, чтобы не испугать. Что касается остального, то можем только по-прежнему держать под контролем радио, что и делаем. -- Ладно. О жертвах что нового? -- Расследуем с помощью немецкой полиции и твоих коллег из ФБР. Изучаем биографии, но пока не выяснилось ничего особенного. Три известных человека, двое американцев и европеец, люди, которые вели очень активную жизнь, но не имели между собой ничего общего, кроме того, о чем мы уже говорили. Совершенно никаких точек соприкосновения, не считая того, что все трое варварски убиты одним и тем же убийцей. Фрэнк допил свой пастис и поставил рюмку на кованую ограду террасы. Он, казалось, вдруг растерялся. -- Что с тобой, Фрэнк? -- Никола, у тебя не бывало так: вертится в голове что-то, а ты никак не можешь уловить, что именно. Иногда хочешь припомнить что-то, ну, не знаю... скажем, имя актера, которого хорошо знаешь, но все равно никак не можешь вспомнить... -- Конечно, тысячу раз бывало так, прежде. А теперь, в мои годы, это вообще в порядке вещей. -- Вот и я никак не могу понять, что же это такое... Я точно видел или слышал что-то важное, Никола. Что-то такое, что я должен был бы вспомнить, но не получается. И места себе не нахожу, потому что чувствую, это какая-то важная деталь... -- Надеюсь, вспомнишь в ближайшее время... Фрэнк отвернулся от великолепной панорамы, словно она мешала его размышлениям, оперся спиной об ограду и сложил руки на груди. На лице его отражалась вся усталость бессонной ночи и лихорадочное нервное возбуждение, державшее его на ногах. -- Давай поразмыслим, Никола. У нас есть убийца, который любит музыку. Некий меломан, который перед каждым убийством звонит диджею, ведущему популярную передачу на "Радио Монте-Карло", и предупреждает о своих намерениях. Оставляет музыкальную подсказку, которую никто не понимает, и сразу же убивает двоих, мужчину и женщину, и преподносит их нам в таком виде, что мороз по коже продирает. Он словно насмехается над нами и подписывается под своими убийствами. Пишет кровью "Я убиваю". И не оставляет никаких следов. Это расчетливый, ловкий, хорошо подготовленный и безжалостный человек. Клюни говорит, что интеллект у него выше среднего. Я бы сказал, намного выше среднего. Он так уверен в себе, что во втором случае дает нам новую подсказку, тоже связанную с музыкой, и нам опять не удается ее расшифровать. И он снова убивает. И еще более варварским способом, причем вроде бы вершит при этом справедливость, только издевка здесь еще явственнее. Аудиокассета в машине, видеозапись убийства, поклон, та же надпись, что и в прошлый раз. На трупах нет следов сексуального насилия, значит, он не некрофил. Однако у всех трех жертв он полностью снял кожу с головы. Зачем? Почему он так обращается с ними? -- Не знаю, Фрэнк. Надеюсь, в отчете Клюни будет какое-то объяснение этому. Я сломал себе голову, но не в силах даже предположить что-либо приемлемое. -- Но именно это мы и должны понять во что бы то ни стало, Никола. Если поймем, зачем это ему надо, то, я почти убежден, узнаем, кто он и где его искать! Голос Селин прервал их мрачные, под стать сгустившимся сумеркам разговоры. -- Все, хватит думать о работе. Селин поставила на стол аппетитное, дымящееся блюдо. -- Это вам буйабес.[32] Приготовила только одно это блюдо, зато много. Фрэнк, не съешь хотя бы две порции, сочту за личную обиду. Никола, займись, пожалуйста, вином. Фрэнк обнаружил, что проголодался. При виде рыбной похлебки, приготовленной мадам Юло, бутерброды, которые они съели в офисе, не почувствовав вкуса, казались далеким воспоминанием. Он сел за стол и расстелил на коленях салфетку. -- Говорят, в еде выражается истинная культура народов. Если так, то я бы сказал, что твой буйабес декламирует бессмертные стихи. Селин рассмеялась, светлая улыбка осветила ее красивое смуглое лицо южанки. Тонкие морщинки вокруг глаз нисколько не портили его, а напротив, лишь придавали ему особое очарование. -- Ты коварный льстец, Фрэнк Оттобре. Но такое приятно слышать. Юло смотрел на Фрэнка поверх букета цветов в центре стола. Он знал, что у того творится в душе, и тем не менее, из дружеских чувств к Селин и к нему, Фрэнк держался как нельзя деликатнее, на что способен далеко не каждый. Юло не знал, что именно Фрэнк пытается вспомнить, но пожелал ему как можно скорее сделать это и обрести покой. -- Ты золотой парень, Фрэнк, -- сказала Селин, протягивая в его сторону рюмку, словно чокаясь с ним. -- И твоя жена -- счастливая женщина. Жалко, что в этот раз не смогла приехать с тобой. Но мы еще увидимся. Я поведу ее по магазинам, и твоя зарплата не переживет такого удара. Фрэнк и бровью не повел и улыбался все так же. Лишь легкая тень мелькнула в его глазах, но тут же и развеялась от тепла этого дружеского застолья. Он поднял рюмку и ответил на тост Селин. -- Конечно. Я же понимаю, что шутишь. Ты жена полицейского и, конечно, знаешь, что после третьей пары туфель, которую ты заставишь ее купить, твое поведение уже можно считать преступлением -- злонамеренное использование умственной отсталости Гарриет. Селин снова рассмеялась, и трудная минута осталась позади. Постепенно загорались прибрежные огни, отмечая в ночи предел между сушей и морем. Наслаждаясь отличной едой и хорошим вином, они долго еще сидели на террасе, будто висевшей во мраке, и только желтый свет обозначал границу между ними и темнотой. Двое мужчин, двое часовых на страже воюющего мира, где люди убивали друг друга и умирали, и мирная женщина задержавшая их ненадолго в своем славном доме, где никто не мог умереть.

    23

Фрэнк остановился на главной площади Эза у стоянки такси. Однако ни одной машины тут не было. Он осмотрелся. Несмотря на позднее время -- едва ли не полночь -- движение было очень оживленным. Близилось лето, и туристы начали заполнять побережье в охоте за каждым красивым уголком, чтобы потом отвезти его домой, аккуратно свернутым в рулончике фотопленки. Он увидел, как большой темный лимузин медленно пересек площадь и направился в его сторону. Машина остановилась рядом с ним. Дверца водителя открылась, и вышел какой-то человек. Он был на на полголовы выше Фрэнка, весьма плотного сложения, но быстрый в движениях. У него было квадратное лицо, светло-каштановые волосы, подстриженные на военный манер, торчали ежиком. Человек обошел машину спереди и остановился перед Фрэнком. Ничто об этом не говорило, но Фрэнку все же почему-то показалось, что под хорошего покроя пиджаком у него имеется пистолет. Он не знал, кто перед ним, но сразу же подумал, что это опасный тип. Человек посмотрел на него пустым взглядом карих глаз. Фрэнк решил, что он примерно одних с ним лет, может, немного постарше. -- Добрый вечер, мистер Оттобре, -- произнес незнакомец по-английски. Фрэнк не выразил никакого удивления. В глазах человека мелькнуло уважение, однако они тотчас снова сделались пустыми. -- Добрый вечер. Вижу, вам уже известно мое имя. -- Меня зовут Райан Мосс, и я американец, как и вы. Фрэнку показалось, он уловил техасский акцент. -- Очень приятно. Утверждение содержало скрытый вопрос. Мосс указал рукой на машину. -- Не будете ли вы так любезны согласиться проехать в Монте-Карло с человеком, которому было бы приятно побеседовать с вами. Не ожидая ответа, он прошел к задней дверце и открыл ее. Фрэнк заметил на сиденье другого человека, увидел только его ноги и темные брюки, но лица рассмотреть не мог. Фрэнк посмотрел Моссу прямо в глаза. Он ведь тоже мог быть опасным типом, и надо бы, чтобы тот понимал это. -- Есть какая-то особая причина, почему я должен принять ваше приглашение? -- Во-первых, тогда вам не придется идти пешком несколько километров до своего дома, потому что в это время довольно трудно поймать такси. Во-вторых, человек, который имел бы удовольствие говорить с вами, это генерал армии Соединенных Штатов Америки. В-третьих, вы могли бы получить некоторую помощь для решения проблемы, которая, я думаю, весьма беспокоит вас в данный момент. Фрэнк невозмутимо шагнул к распахнутой дверце и сел в машину. Человек, находившийся в ней, выглядел постарше, но, казалось, был скроен по тому же образцу. Более тучный из-за возраста, он производил такое же впечатление силы. Совершенно седые волосы, но тоже стриженные под бокс, были еще густыми. При слабом свете в салоне Фрэнк увидел устремленные на него голубые глаза, не по возрасту молодые на загорелом и морщинистом лице. Глаза эти напомнили ему Гомера Вудса, его начальника. Узнай Фрэнк сейчас, что у генерала есть брат, он нисколько не удивился бы. Рукава светлой рубашки с открытым воротом были закатаны. На заднем сиденье Фрэнк заметил пиджак того же цвета, что и брюки. Мосс закрыл дверцу снаружи. -- Добрый вечер, мистер Оттобре. Можно называть вас Фрэнком? -- Пока, я думаю, было бы лучше "мистер Оттобре", месье?... Фрэнк намеренно употребил французское обращение. Человек расплылся в улыбке. -- Вижу, не о вас не соврали. Можешь ехать, Райан. Машина тронулась с места, и старик снова обратился к Фрэнку. -- Извините за не совсем вежливый способ привлечь ваше внимание. Меня зовут Натан Паркер, я генерал армии Соединенных Штатов. Фрэнк пожал протянутую ему руку. Пожатие было весьма крепким, несмотря на возраст. Фрэнк представил, как этот человек ежедневно тренируется, чтобы поддерживать форму. Он промолчал, ожидая, что еще ему скажут. -- И я -- отец Эриджейн Паркер. Генерал искал в глазах Фрэнка хотя бы искорку удивления, но не нашел. И казалось, остался доволен этим. Он откинулся на спинку сиденья и положил ногу на ногу, несмотря на тесноту в машине. -- Вы, конечно, догадываетесь, зачем я тут. Он на минуту отвлекся, глядя в окно. -- Я приехал забрать тело моей дочери и увезти его в гробу в Америку. Тело женщины, которое кто-то свежевал, словно скотину на бойне. Натан Паркер повернулся к Фрэнку. В мелькающем свете встречных фар Фрэнк успел увидеть, как сверкают его глаза. Ему хотелось только понять, чего в них было больше -- злобы или горя. -- Не знаю, приходилось ли вам когда-нибудь терять дорогого человека, мистер Оттобре... Фрэнк внезапно возненавидел его. Паркер несомненно собрал на него досье и знал о смерти Гарриет. Фрэнк понял, что генерал относится к одинаковому для них горю как к товару, пригодному для обмена. Паркер продолжал как ни в чем не бывало. -- Я приехал сюда не оплакивать свою дочь. Я солдат, мистер Оттобре. Солдат не плачет. Солдат мстит. Голос генерала звучал спокойно, но в нем ощущалась смертельная ярость. -- Никакой маньяк, никакой мерзавец не может надеться, будто это преступление сойдет ему с рук. -- Есть люди, которые работают и расследуют дело по этой же самой причине, -- спокойно произнес Фрэнк. Натан Паркер резко повернулся к нему. -- Фрэнк, кроме вас, все остальные не сумеют и свечу вставить в задницу, даже если им нарисуют план. И потом вы же прекрасно понимаете, какова Европа. Я не хочу, чтобы убийцу поместили в психушку, а потом выпустили бы через пару лет на свободу да еще расшаркались бы перед ним в извинениях. Он помолчал и посмотрел в окно. Машина спустилась из Эз-Виллаж и свернула влево, выезжая на нижнее шоссе, ведущее к Монте-Карло. -- Вот что я предлагаю вам. Создадим команду из крепких парней и проведем самостоятельное расследование. Я могу заручиться сотрудничеством кого угодно. ФБР, Интерпол, даже ЦРУ, если нужно. Могу прислать сюда людей, тренированных и вымуштрованных лучше любого полицейского. Быстрые, ловкие ребята, которые не задают лишних вопросов, повинуются -- и точка. Можете возглавить эту команду... Он кивнул в сторону человека, сидевшего за рулем. -- Капитан Мосс будет сотрудничать с вами. Ведите расследование, пока не возьмете убийцу. А когда возьмете, передадите его мне. Тем временем машина въехала в город. Минуя бульвар Карла Третьего, они оставили слева Ботанический сад, и выехав на рю Принцессы Каролины, оказались напротив порта. Старый солдат посмотрел в окно на место, где был обнаружен изуродованный труп его дочери. Он сощурился, будто плохо видел вдали. Но Фрэнк подумал, что дело не в зрении. То было невольное проявление невероятной злобы, бушевавшей в нем. Паркер заговорил, не оборачиваясь, наверное не мог отвести взгляд от порта, где ярко освещенные яхты спокойно стояли на якоре в ожидании еще одного морского дня. -- Вот там нашли Эриджейн. Она была прекрасна, как солнце, и у нее была отличная голова. Просто умница. Задиристая, совершенно непохожая на свою сестру, но необыкновенная молодчина. Мы не очень-то с ней ладили, но уважали друг друга, потому что были похожи. И ее убили, как животное. Голос генерала слегка дрогнул. Фрэнк промолчал, предоставив отцу Эриджейн выплеснуть эмоции. Машина проехала мимо порта и направилась в туннель. Натан Паркер откинулся на спинку сиденья. Желтые огни туннеля окрасили их лица неестественным цветом. Когда выехали из туннеля в ночь, уже недалеко от Ларвотто, где машина сворачивала на рю Портье, генерал наконец, прервал молчание. -- Ну, так что вы мне скажете, Фрэнк? Джонсон Фицпатрик, директор ФБР, -- мой личный друг. А если понадобится, могу пойти и выше. Гарантирую вам: примете мое предложение, не пожалеете. Ваша карьера может оказаться стремительной. Если вас интересуют деньги, нет проблем. Могу предложить столько, что не будете вспоминать о них до конца жизни. Подумайте о том, что найти преступника требует справедливость, не только месть. Фрэнк не отвечал. Он тоже теперь смотрел в окно. Машина выехала на бульвар Мулен. Отсюда она вскоре свернет на небольшую крутую улицу, ведущую к "Парк Сен-Ромен". Значит, им известно также, где он живет. -- Видите ли, генерал, не все так просто, как кажется. Вы держитесь так, будто уверены, что люди имеют цену. Откровенно говоря, я тоже так думаю. Все на свете имеет свою цену. Только вы еще не поняли, какова моя цена. Холодный гнев генерала сверкал ярче иллюминации у входа в здание. -- Нечего строить из себя рыцаря без страха и упрека, мистер Оттобре... В тесноте машины обращение прозвучало глухо и угрожающе. -- Я прекрасно знаю, кто вы такой. Мы с вами из одного теста слеплены. Машина мягко притормозила у стеклянных дверей "Парк Сен-Ромен". Фрэнк открыл дверцу и вышел. Придержав дверь и наклонившись так, чтобы сидевший в машине видел его, он сказал: -- Возможно, генерал Паркер. Но не совсем. Поскольку вам, похоже, известно обо мне все, вы наверняка знаете и о смерти моей жены. Да, я прекрасно понимаю, что значит потерять дорогого человека. Я понимаю, что такое жить с призраками. Может, мы с вами из одного теста. Только есть разница между нами: я, потеряв жену, плакал. Наверное, я не солдат. Фрэнк спокойно закрыл дверцу лимузина и удалился. Старик опустил на мгновение глаза в поисках ответа, а когда поднял взгляд, Фрэнка Оттобре уже не было рядом.

    24

Едва проснувшись, еще не вставая с постели, Фрэнк набрал прямой номер Купера в Вашингтоне, надеясь все же застать его, несмотря на разницу во времени. Тот ответил после второго гудка. -- Купер Дантон. -- Привет, Купер, это Фрэнк. Если тот и удивился, то не выдал этого. -- Привет, скверная рожа. Как поживаешь? -- Сижу в дерьме. Купер промолчал. Тон Фрэнка был необычным. Его голос стал как-то по-новому энергичен. Купер подождал. -- Меня подключили к расследованию дела серийного убийцы, здесь, в Монако. Уму непостижимо, что творится. -- Да, я читал кое-что в газетах. Даже по Си-эн-эн передавали. Однако Гомер не говорил мне, что ты как-то связан с ним. Полагаешь, паршивое дело? -- Хуже некуда, Купер. Охотимся за тенями. Этот маньяк словно из воздуха сотворен. Никаких следов. Никаких примет. И вдобавок еще издевается над нами. Мы в дерьме. И у нас уже трое покойников. -- Выходит, кое-что случается и в старой Европе. Не только в Америке. -- Да, судя по всему, у нас тут нет эксклюзива... А как у вас там дела? -- Продолжаем идти по следу Ларкиных. Джей умер, и никто не заметил его отсутствия. Осмонд сидит в тюрьме и не слишком-то разговорчив. Однако у нас есть следы, которые, похоже, куда-то приведут. Наверное, в Юго-Восточную Азию. Новый путь наркоторговцев. Посмотрим, что будет дальше. -- Купер, мне нужна небольшая помощь. -- Все что угодно. -- Мне необходимы сведения о некоем генерале Паркере и капитане Райане Моссе. Из армии Соединенных Штатов. -- Паркер, говоришь? Натан Паркер? -- Да, именно он. -- Гм, тяжелый случай, Фрэнк. Причем тяжелый -- это еще слабо сказано. Паркер -- живая легенда. Герой Вьетнама, стратегический мозг войны в Заливе и операции в Косово. Вот такие дела. Член Главного штаба сухопутных войск, очень близок к Белому дому. Можешь поверить мне, что когда он что-то говорит, его внимательно слушают все, в том числе и президент. А что у тебя за дела с Паркером? -- Одна из жертв -- его дочь. И он примчался сюда с кинжалом в зубах, потому что не доверяет местной полиции. Боюсь он собирает ополчение, чтобы начать свою личную войну. -- Как ты сказал зовут другого? -- Мосс, капитан Райан Мосс. -- Такого не знаю. В любом случае посмотрю, что удастся узнать. Как передать тебе досье? -- У меня есть тут, в Монако, частный адрес электронной почты. Сейчас получишь его -- отправлю тебе письмо. В полицейское управление лучше ничего не посылать. Паркером я предпочел бы заняться отдельно. У нас тут и без того хватает сложностей. -- Хорошо. Сейчас же примусь за дело. -- Спасибо, Купер. -- Не за что. Для тебя -- все что угодно. Фрэнк... -- Да? -- Я рад за тебя. Фрэнк прекрасно понимал, что имел в виду его друг. И не захотел лишать его этой иллюзии. -- Знаю, Купер. Пока. -- Ни пуха ни пера, Фрэнк. Он выключил телефон и бросил трубку на постель. Поднялся и как был, голый, прошел в ванную комнату. Постарался не смотреть на свое отражение в зеркале. В душевой кабине открыл воду и присел на корточки, холодная вода хлынула ему на голову и спину. Он вздрогнул и, когда вода стала теплее, поднялся и намылился. Пока вода уносила пену, постарался разобраться в своих мыслях. Попытался перестать быть самим собой и стать тем, другим, неведомым человеком без лица, который прятался где-то в засаде. И тут начала пробиваться какая-то мысль. Если его подозрения верны, то бедная Эриджейн действительно была одной из самых несчастных девушек на свете. На душе стало нестерпимо горько. Бессмысленная смерть, но только не для измененного сознания убийцы. Он нажал рычаг смесителя, выключив душ. Постоял некоторое время, ожидая, пока с него сбегут капли, и глядя, как вода с негромким бульканьем уходит в сток. Я убиваю... Три точки. Трое мертвых. И это не был конец. Где-то в голове что-то отчаянно рвалось наружу, какая-то деталь, запертая в темной комнате и громко стучавшая в закрытую дверь, чтобы ее услышали. Он вышел их душевой кабины и взял с вешалки халат. Еще раз проверил ход своих размышлений. Это еще не была уверенность, только предположение, весьма вероятное, но оно сразу же сужало поле следствия. Они еще не знали, почему он убивает, не знали, как и когда он сделает это в следующий раз, но могли хотя бы предположить, кто это будет. Именно так оно и было. Бесспорно, именно так. Из ванной комнаты он прошел через полумрак спальни в гостиную, куда падал свет из балконной двери на террасу, и направился в комнату, которая служила хозяину квартиры кабинетом. Сев за письменный стол, включил компьютер и ненадолго задумался, глядя на французскую клавиатуру, затем вышел в интернет. К счастью, Ферран, хозяин дома, которому нечего было скрывать, по крайней мере на этом компьютере, оставил в памяти пароль. Фрэнк отправил Куперу письмо со своим адресом, выключил компьютер и стал одеваться, продолжая размышлять, как же могут развиваться события дальше. Зазвонил телефон, и он взял трубку. -- Алло? -- Фрэнк, это я, Никола. -- Надо же, а я как раз собирался тебе звонить. У меня тут есть одна мысль, ничего особенного, но может стать отправной точкой. -- И что же это? -- Думаю, я понял, в чем цель нашего человека. -- То есть? -- Его интересуют мужчины. Йохан Вельдер и Аллен Йосида. Они были его настоящими жертвами. -- А Эриджейн Паркер при чем тогда? -- Она, бедняжка, послужила всего лишь подопытным кроликом. Этому маньяку нужен был человек, на котором можно было бы попрактиковаться, прежде чем взяться за настоящую работу с головой Йохана Вельдера. Молчание на другом конце провода означало, что Юло обдумывает такое предположение. -- Если так, -- заговорил он наконец, -- и если исключить женщин, то круг возможных жертв значительно сужается... -- В том-то и дело, Никола. Скорее всего это мужчины примерно тридцати -- тридцати пяти лет, известные и красивые. Это не бог весть какое открытие, но, мне кажется, неплохой шаг вперед. Таких людей вряд ли наберутся многие тысячи. -- Это предположение, мне кажется, стоит принять во внимание. -- Еще и потому хотя бы, что никакого другого у нас пока нет. Могу я узнать, зачем ты звонил мне? -- Фрэнк. Мы прямо-таки тонем в дерьме. Видел газеты? -- Нет. -- Все до единой европейские газеты отвели нашему делу первую полосу. Целые полчища телевизионщиков прибывают отовсюду. Ронкай и Дюран официально ступили на тропу войны. Должно быть, на них чудовищно давят, начиная с советника Министерства внутренних дел и выше, вплоть до самого князя. -- Представляю. Ален Йосида -- это тебе не шуточки. -- Вот именно. И тут, можно сказать, сущий ад начался. Ронкай сказал, что уже выступил с заявлением консул США в Марселе, уполномоченный представитель вашего правительства. Если мы не предпримем что-нибудь, боюсь, меня ждут серьезные неприятности. А тут, как назло, еще одна проблема... -- Какая? -- Жан-Лу Вердье. У него сдали нервы. Возле его дома дежурит толпа журналистов, разбили лагерь и торчат тем безвылазно. То же самое творится у радиостанции Бикжало. Он, правда, только рад этому. Программа проводит встречу с представителями "Формулы-1". Жан-Лу, напротив, я думаю, испугался и решил отказаться от передачи. -- Господи, этого нельзя допустить. Это же единственная связь с убийцей. -- Я это знаю, ты это знаешь. Но пойди объясни ему. Я попытался стать на его место и не могу утверждать, что он неправ. -- Мы никак не можем потерять его. Если этот безумец окажется без собеседника, он перестанет звонить. Но не прекратит убивать, а мы останемся без единой подсказки или приметы. Если же он вздумает найти себе другого собеседника, на какой-нибудь другой радиостанции или еще бог знает где, можешь себе представить, сколько понадобится времени, чтобы установить контроль. А это означает -- появятся новые покойники. -- С ним надо поговорить, Фрэнк. И лучше всего тебе. -- Почему? -- По-моему, ты сможешь повлиять на него больше, чем я. Мне кажется, что слово "ФБР" впечатляет больше, нежели Служба безопасности Монако. -- Хорошо, одеваюсь и еду. -- Пришлю за тобой машину. Увидимся в доме Жан-Лу. -- Договорились. С последними словами Фрэнк уже направился в спальню. Взял первые попавшиеся рубашку и брюки, надел носки и ботинки, а потом легкий пиджак без подкладки. Сунул в карманы все, что накануне вечером выложил на тумбочку у кровати, обдумывая, как лучше начать разговор с Жан-Лу Вердье. Тот наложил со страху в штаны, и это понятно. Необходимо убедить этого мальчишку. Фрэнк заметил, что, думая о Жан-Лу, называет его про себя "этим мальчишкой", а ведь тот был, похоже, всего на несколько лет моложе него. Фрэнк чувствовал себя куда взрослее. Конечно, полицейские стареют быстро. Может быть, кто-то уже рождается старым, и ему остается только понять это при общении с кем-то, для кого нить времени тянется нормально. Если дело обстояло так, не исключено, что для Жан-Лу эта нить внезапно оборвалась. Фрэнк вышел в коридор, вызвал лифт и запер квартиру на ключ. Лифт бесшумно открылся за его спиной, отбросив в коридор более яркий свет. Фрэнк вошел в лифт и нажал кнопку первого этажа. Они возьмут его, это точно. Рано или поздно он допустит какую-нибудь ошибку, и они возьмут его. Проблема в том, сколько еще человек он успеет чудовищно оскальпировать. Лифт остановился, чуть вздрогнув, и двери открылись в красивый мраморный вестибюль небоскреба "Парк Сен-Ромен". Фрэнк заметил за стеклянными дверями полицейскую машину, ожидавшую его. Возможно, она находилась где-то неподалеку, потому что приехала очень быстро. Консьерж, увидев Фрэнка, сделал ему знак из своей стеклянной будки. Фрэнк подошел к нему. -- Добрый день, месье Оттобр, -- сказал консьерж, произнося его имя по-французски. -- Добрый день. Консьерж протянул ему белый конверт без обратного адреса и без марки, на котором значилось только его имя, написанное от руки. -- Это оставили для вас вчера вечером, после того, как вы вернулись. -- Спасибо, Паскаль. -- Не за что. Мое почтение, месье. Фрэнк взял конверт и вскрыл его. Там лежал сложенный втрое лист. Достав его, Фрэнк прочитал послание, написанное нервным, но разборчивым почерком. Только ничтожные люди не меняют своих убеждений. Не вынуждайте меня изменить представление о Вас. Мне нужна ваша помощь, а вам нужна моя. Оставляю свой адрес на побережье и номера телефонов, по которым можно найти меня. Натан Паркер. На листе был указан адрес и два телефонных номера. Садясь в полицейскую машину, Фрэнк не мог не подумать, что теперь по свету бродят уже по меньшей мере два кровавых безумца.

    25

Полицейская машина выехала из Монте-Карло и направилась в гору к городку Босолей по автостраде, связывающей Монако с Ниццей и Италией. Сидя на заднем сиденье, Фрэнк открыл окно, впустив свежий воздух. Он перечитал записку генерала, сунул ее в карман и стал смотреть в окно, но вместо пейзажа перед ним мелькали цветные пятна. Паркер оказался неприятным осложнением, которое было весьма некстати. Даже если его намерения не выходили за пределы личных интересов, человек этот представлял собой власть -- власть с большой буквы. Его заявления отнюдь не были пустой похвальбой. Совсем наоборот. Он действительно мог иметь в своем распоряжении средства, о которых говорил. И это означало, что помимо полицейских примутся за дело люди, которые работают куда грубее. Они, конечно, будут вынуждены действовать анонимно, но зато без юридических формальностей и, возможно, поэтому их действия окажутся эффективнее. И то, что им придется действовать в таком тесном и деликатном пространстве как Княжество Монако, не укротит жажду мести Натана Паркера. Он уже довольно стар и имеет немалый авторитет, чтобы наплевать на карьеру. По словам Купера, генералу хватит сил, чтобы прикрыть исполнителей его задания. Если же ему удастся схватить убийцу, печать тотчас сочинит легенду о страдающем отце, искавшем справедливости и сумевшем сделать то, что не удалось никому. Он станет героем, а значит, неприкасаемым. Соединенным Штатам сейчас до зарезу нужен герой. Американское общественное мнение сплотилось бы вокруг генерала. Для властей Княжества он стал бы костью в горле, но потом им все же пришлось бы переварить и эту неприятность. Game over.[33] А тут еще Жан-Лу. Еще одна горячая картошка.[34] Необходимо придумать, как уговорить диджея отказаться от своего решения, при том, что по сути он прав. Одно дело -- быть популярным, благодаря радиопередачам, и совсем другое -- оказаться под прицелом прессы только потому, что ты -- главный связной с убийцей. От таких крайностей у кого угодно нервы сдадут. Жан-Лу был все же только исполнителем. Да, у него неплохая голова, и он умеет ею пользоваться. Во всяком случае он не производил впечатления прилизанного дурака, в отличие от прочих знакомых Фрэнку звезд шоу-бизнеса. Однако американец имел все основания тревожиться. Отвратительная история. И время, имеющееся в их распоряжении стремительно сокращается, отсчитывая минуту за минутой на часах, которые высокие власти Княжества держали в руках и постоянно сверяли. Машина затормозила у здания на крутом склоне холма, который словно возвышался над всем Монте-Карло. И хотя с дороги виднелась только крыша за рядом кипарисов, было ясно, что из дома открывается изумительная панорама. В том, что именно здесь живет знаменитый диджей, не было никакого сомнения. На дороге стояло множество машин и даже фургоны с логотипами телевизионных компаний. Корреспонденты и хроникеры буквально держали дом в осаде. Поодаль стояла полицейская машина. Увидев, что появилась еще одна, журналисты заволновались. Агент, сидевший рядом с водителем, сообщил по рации коллегам: -- Говорит Дукрос. Подъезжаем. За поворотом показалась металлическая ограда. Когда машина притормозила, журналисты бросились к ней, желая взглянуть, кто приехал. Двое агентов вышли из дежурной машины и пропустили их внутрь. Они проехали вниз по пандусу, выложенному красной плиткой, и оказались на площадке перед гаражом с гофрированной дверью. Никола Юло уже прибыл сюда и ждал Фрэнка, прохаживаясь по двору. -- Привет, Фрэнк, -- приветствовал он его. -- Видел, что творится? -- Привет, Никола. Видел, видел. Нормально, я бы сказал. И удивился бы, не будь здесь никого. Фрэнк вышел из машины и оценил строение. -- Жан-Лу Вердье, должно быть, зарабатывает немалые деньги, если может позволить себе такую виллу. Никола улыбнулся. -- Про этот дом целую историю рассказывают. Не читал в газетах? -- Нет, это удовольствие я охотно оставляю тебе. -- Об этом писали практически все. Жан-Лу получил дом в наследство. -- Честь и хвала родственникам. -- Родственники не причем. Похоже на сказку, но вилла досталась ему от одной пожилой, довольно богатой вдовы. Жан-Лу спас ее собаку. -- Собаку? -- Ну да. На площади Казино, несколько лет назад. Собака этой мадам вырвалась и побежала через дорогу. Жан-Лу кинулся ловить ее и поймал, буквально из-под колес вытащил, и сам едва не угодил туда же. Женщина обняла его, поцеловала и, вся в слезах, поблагодарила. На том все и кончилось. А через несколько лет Жан-Лу пригласил нотариус и объявил ему, что он стал владельцем этого дома. -- Однако. Я думал, такое происходит только в диснеевских мультяшках. Я бы сказал, что подарочек тянет на пару миллионов долларов. -- При здешних ценах на недвижимость можешь считать, на все три. -- Повезло ему. Ну, ладно. Пойдем заниматься своим делом? Юло кивком указал в сторону. -- Это там. Они пересекли двор и прошли мимо красных бугенвилей, служивших оградой справой от дома. За кустарником находилась площадка с бассейном, не очень большим, но достаточных размеров, чтобы не спутать с ванной. Жан-Лу и Бикжало сидели за столом в беседке, увитой американским виноградом. На столе были остатки завтрака. Присутствие директора служило верной, что Жан-Лу сильно нервничал. Подобная забота директора означала только одно -- он чувствовал, что курица, несущая ему золотые яйца, в опасности. -- Привет, Жан-Лу. Здравствуйте, директор. Бикжало поднялся с явным облегчением на лице -- прибыло подкрепление. Жан-Лу, напротив, выглядел довольно растерянным и отводил взгляд. -- Здравствуйте, месье. Я как раз говорил Жан-Лу... Фрэнк Оттобре прервал его довольно резко. Он не хотел сразу же начинать разговор с самого главного, чтобы Жан-Лу не показалось, будто его допрашивают. Это был деликатный момент, и нужно, чтобы он успокоился, прежде чем они заговорят о сути. -- Кажется, кофе столе? -- Ну, да... -- Он предназначен только тем, кто живет в этом доме, или для посторонних тоже найдется? Пока Юло и Фрэнк располагались за столом, Жан-Лу сходил за чашками и принялся наливать кофе из термоса. Фрэнк внимательно наблюдал за ним. На лице диджея отражалась бессонная ночь, наверное он долго вертелся в постели. На диджея давили, и Фрэнк сочувствовал ему. Однако он, Фрэнк, не должен был, не мог сдаться, и Жан-Лу следовало это понять. Юло поднес к губам чашку с кофе. -- Гм, неплохой... Нам бы такой в управление. -- Жан-Лу кисло улыбнулся. Его взгляд блуждал по сторонам и всячески избегая Фрэнка. Бикжало снова сел на стул, теперь подальше от стола, словно хотел несколько отстраниться от разговора и предоставить полицейским самим распутывать дело. В воздухе явно ощущалось напряжение. Фрэнк решил, что пришла пора брать быка за рога. -- Итак, в чем проблема, Жан-Лу? Наконец диджей нашел в себе силы взглянуть ему прямо в лицо. Фрэнк удивился, не обнаружив в его глазах страха, как можно было бы ожидать. В них таились усталость и озабоченность. Возможно, опасение, что роль окажется ему не по силам. Но не страх. Жан-Лу опустил взгляд и завел речь, которую, наверное, уже не раз прокручивал в уме. -- Все очень просто. Я больше не могу. Фрэнк промолчал и подождал. Пусть Жан-Лу сам продолжит. Он не хотел, чтобы тот подумал, будто его допрашивают. -- Я не был готов к такому. Всякий раз, когда слышу этот голос по телефону, теряю десять лет жизни. И при мысли, что после разговора со мной этот человек идет... идет... Он умолк, будто слова эти стоили ему невероятного труда. Никому неприятно признаваться в своей слабости, и Жан-Лу не был исключением. -- ...Человек идет делать то, что делает... Меня это просто уничтожает. И я спрашиваю себя: почему я? Почему именно мне он должен звонить? С тех пор, как началась эта история, жизнь моя стала кошмаром. Я заперт у себя в доме, словно преступник, не могу выглянуть в окно, чтобы не услышать орущих журналистов, не могу выйти на улицу, чтобы люди не забрасывали меня вопросами. Я больше не могу. Бикжало почувствовал, что настал его черед вмешаться. -- Но, Жан-Лу, такое бывает только раз в жизни. Сейчас ты невероятно популярен. Ты один из самых известных людей в Европе. Нет такого телеканала, который не мечтал бы пригласить тебя, нет газеты, которая не писала бы о тебе. На радио пришли предложения от кинопродюсеров снять фильм про всю эту исто... Обжигающий взгляд Юло остановил импровизацию директора. Фрэнк подумал, что человек этот -- дурак самой худшей разновидности. Жадный дурак. Он с удовольствием отколотил бы его как следует. Жан-Лу поднялся со стула и решительно заявил: -- Я хочу, чтобы меня ценили за то, что я разговариваю с людьми, а не за то, что говорю с убийцей. И потом, я знаю журналистов. Рано или поздно они ухватятся за тот же вопрос, что задаю себя я сам. Почему именно я? Если не смогут найти ответа, изобретут. И уничтожат меня. Фрэнк достаточно хорошо знал средства массмедиа, чтобы не разделять эту озабоченность. И вполне уважительно относясь к Жан-Лу, не хотел его обманывать. -- Жан-Лу, дело обстоит именно так, как ты говоришь. Я считаю тебя слишком умным человеком, чтобы убеждать как-либо иначе. Прекрасно понимаю, что ты не был готов ко всему этому, но с другой стороны -- разве кто-то может быть готов к подобному? Я полжизни охочусь за преступниками, и все же думаю, на твоем месте и у меня были бы точно такие же опасения и такая же реакция. Но ты не можешь сейчас взять и отказаться. Фрэнк опередил возможное возражение Жан-Лу. -- Знаю, вина за все это лежит и на нас. Были бы мы порасторопнее, возможно, все давно закончилось бы. Но к сожалению, не вышло. Человек этот еще на свободе и пока он на свободе, у него будет только одно желание: убивать. И мы должны остановить его. -- Не знаю, смогу ли я снова сидеть перед микрофоном и притворяться как ни в чем не бывало, дожидаясь этого голоса. Фрэнк склонил голову, а когда поднял, Юло заметил в его глазах совсем другой блеск. -- В жизни есть вещи, которые ты сам ищешь, и есть другие, которые ищут тебя. Ты не выбирал их и не хотел ничего подобного, но они приходят, и тогда ты становишься совсем другим человеком. И решений тут может быть только два: либо ты сбегаешь, пытаясь устраниться, либо принимаешь все как есть. Какое бы решение ты ни принял, все равно изменишься, так что остается лишь выбрать, одно из них -- хорошее или плохое. Три покойника, три человека убиты самым чудовищным образом. И будут новые смерти, если не поможешь нам. Да, тебя может разорвать на клочки, если согласишься. Зато потом будет время собрать себя заново и возродиться. А откажешься, тебя тем более разорвет на клочки, но возродиться не сможешь, так и останешься до самой смерти разодранным, и с каждым днем клочки будут становиться все мельче и мельче. Жан-Лу медленно опустился на стул. Даже небо и море, лежавшее перед ними, казалось, были сотканы в эту минуту из тишины. -- Хорошо. Я сделаю, как вы просите. -- Продолжишь передачу? -- Да. Юло облегченно вздохнул, откинувшись на спинку стула. Бикжало легким жестом выдал свое удовлетворение. Для Фрэнка же это короткое, произнесенное шепотом слово будто запустило новый отсчет времени.

    26

Фрэнк проводил Юло к машине. Жан-Лу и Бикжало остались за столом у бассейна. Директор "Радио Монте-Карло", еще переживая миновавшую опасность, приобнял Жан-Лу за плечи, желая поддержать его и вдохновить на подвиг, подобно секунданту обманутого боксера, который терпел поражение. Бикжало, если хотел наполнить свои карманы, должен был убедить Жан-Лу выдержать еще пару раундов. Фрэнк не ошибся насчет Бикжало при первой их встрече. За свою долгую практику он приобрел какой-то особый, едва ли не звериный нюх на людей. И еще не утратил его. Он всегда считал: если кто родился собакой, так и останется ею. Кто рожден квадратным, не умрет круглым ... Это относилось и к нему, и к Бикжало и к кому угодно. Юло открыл дверцу "пежо", но задержался, оглядывая сверху фантастическую панораму. Ему совсем не хотелось возвращаться к расследованию. Он обернулся к Фрэнку. Американец, взглянув на него, понял: Никола сейчас необходимо одно -- спокойный отдых, без сновидений. Без людей в черном, без голосов, нашептывающих на ухо "Я убиваю..." -- при внезапном пробуждении эти призраки еще страшнее, чем во сне. -- Ты великолепно обработал парня... и меня тоже. -- Что значит -- и тебя? -- Я понимаю, что во многом положился на тебя в этом расследовании. Не думай, будто не знаю. Попросил помочь и сам обманывался, будто это поможет тебе, хотя на самом-то деле твоя помощь нужна прежде всего мне. Казалось, за короткий промежуток времени в результате всех последних неожиданностей, маленьких и больших, какие постоянно и порой издевательски преподносит жизнь, они поменялись ролями. -- Это не так, Никола. Во всяком случае это не совсем так. Может быть, этот сумасшедший, которого мы преследуем, заражает своим сумасшествием и нас. Но если это верный путь, чтобы взять его, остается только пройти его до конца. Юло сел в машину и завел двигатель. -- Есть только один риск при этом... -- Какой? -- Однажды, согласившись на это безумие, мы уже никогда не избавимся от него. Ты сам сказал это недавно, помнишь, Фрэнк? Мы маленькие динозавры, всего лишь маленькие динозавры... Он закрыл дверцу и, включив передачу, тронулся с места. Калитка, управляемая агентом, открылись. Фрэнк постоял, глядя, как машина поднялась вверх по пандусу, как зажглись ее габаритные огни при выезде на автостраду и как исчезла из виду. Пока они разговаривали с Никола, агенты, сопровождавшие Фрэнка, держались в стороне, что-то обсуждая возле машины. Он сел на заднее сиденье. Агенты тоже нырнули в машину, и тот, что сел рядом с водителем, вопросительно посмотрел на Фрэнка. -- Вернемся в "Парк Сен-Ромен", -- попросил Фрэнк, чуть поразмыслив. Ему нужно было побыть одному и собраться с мыслями. Генерал Паркер и его намерения были не забыты, а лишь временно, так сказать, заархивированы. Требовалось узнать побольше о нем и об этом Райане Моссе, прежде чем определить линию поведения. Фрэнк надеялся, что Купер уже собрал данные, хотя времени прошло совсем немного. Машина тронулась с места. Подъем, ограда, дорога. Поворот налево. Журналисты в кустах. Фрэнк смотрел, как они встряхнулись, словно собака при виде другой собаки. Был здесь и тот рыжий, который с головой влез в машину комиссара. Когда Фрэнк проезжал мимо его "мазды" с откидным верхом, репортер внимательно посмотрел на него. Фрэнк понял: скоро начнут охотиться и за ним, как только узнают, кто он такой и что тут делает. А что узнают, можно было не сомневаться. Пока что обходила его своим вниманием, были более лакомые куски, но рано или поздно кто-нибудь наверняка направится и к нему. Несомненно, у журналистов имелись свои зацепки в полиции. Те, которые в статьях обычно именуют "надежным источником". Журналисты проплыли мимо окошка -- авангард того мира, который прежде всех хотел знать правду. И больше всех преуспевал здесь не тот, кто сумел узнать ее, а тот, кто умел продать свою собственную правду как самую правдоподобную. Двигаясь по просьбе Фрэнка не слишком быстро, машина направилась вниз по той же дороге, по которой поднималась к дому Жан-Лу. И тут на спуске Фрэнк увидел женщину и ребенка. Они вышли, почти выбежали на дорогу с боковой, не асфальтированной улочки в сотне метров от лагеря журналистов. Фрэнк обратил на них внимание, потому что женщина крепко держала ребенка за руку, и выглядела испуганной. Она остановилась у перекрестка, оглядываясь так, словно оказалась в совершенно незнакомом месте и не знает, куда идти. Фрэнк не сомневался, что женщина откуда-то убегает. Лет за тридцать, одета в спортивные клетчатые брюки, со множеством оттенков синего цвета, и в темно-синюю мягкую блузку из переливчатой ткани. Синий цвет прекрасно подчеркивал ее светлые волосы, спадавшие почти до плеч. Ткань и волосы удивительно сочетались друг с другом и словно соревновались, кто ярче блеснет на майском солнце. Женщина была высокой и стройной, а движения ее -- плавными, хотя она и торопилась. Мальчику Фрэнк дал бы лет десять. Довольно высокий для своего возраста, светло-голубые глаза. Он был в джинсах и пестрой майке. Он в растерянности смотрел на женщину, державшую его за руку. Фрэнк прижался к стеклу, чтобы не упускать их из виду, и вдруг увидел капитана армии Соединенных Штатов Райана Мосса. подбежавшего к ним. Тот схватил их за руки и повлек обратно в улочку, откуда все трое появились. Фрэнк тронул водителя за плечо. -- Остановись. -- Что? -- Остановись на минуту, пожалуйста. Водитель затормозил у обочины. Агенты переглянулись. Сидевший впереди пожал плечами. Американцы... Фрэнк вышел из машины и направился к дому, стоявшему в глубине улочки и несколько в стороне. Со спины он видел трех человек -- крепкого сложения мужчина решительно подталкивал женщину и ребенка к калитке. -- Это тоже относится к вашему расследованию, капитан Мосс? Мосс остановился, заставив остановиться и женщину с ребенком. Выдержал удар совершенно спокойно. Обернулся и, увидев Фрэнка, не выразил никакого удивления. -- А, наш специальный агент ФБР. В чем дело, бойскаут, ищешь, какое бы совершить очередное доброе дело? Отправляйся-ка лучше на площадь Казино и, если наберешься немного терпения, возможно, найдешь там какую-нибудь старушку, поможешь ей перейти дорогу... Фрэнк подошел вплотную. В голубых, как и у мальчика, глазах женщины, сквозили надежда и любопытство. Поразительно красивые глаза, и удивительно, что красота их вдруг так привлекла его внимание. Мальчик стал вырываться: -- Мне больно, Райан. -- Иди домой, Стюарт. И никуда не выходи. Мосс отпустил его. Стюарт посмотрел на женщину, та кивнула ему. -- Иди, иди, Стюарт. Мальчик отступил немного, помедлил, глядя на них, затем повернулся и быстро побежал к зеленой калитке. -- И ты, Елена, тоже марш домой и никуда ни шагу! Мосс с такой силой сжал руку женщины, что Фрэнк увидел, как у него напряглись мускулы под рубашкой. Мосс подтолкнул женщину к дому, а она все оборачивалась к Фрэнку. -- Посмотри на меня, Елена! Ты поняла, что я сказал? Женщина застонала от боли и покорилась. Когда Мосс отпустил ее, она еще раз с отчаянием взглянула на Фрэнка и последовала за мальчиком. Зеленая калитка закрылись за ними. Словно в тюрьме, -- невольно подумал Фрэнк. Мужчины стояли теперь напротив друг друга. Во взгляде Мосса явственно читалась его позиция, такая же по сути, как и у Паркера: кто не с ними, тот против них. Кто не с нами, тот против нас и, значит, пусть пеняет на себя. Порыв ветра всколыхнул кусты у дороги, но тут же и успокоился, кусты снова недвижно замерли, словно подчеркивая напряжение, возникшее между мужчинами. -- С женщинами и детьми ты хорошо справляешься. Только этого маловато для того, у кого цели куда грандиознее... Или я ошибаюсь, капитан Мосс? Фрэнк улыбнулся. И в ответ тоже получил улыбку, весьма глумливую. -- По-моему, и ты вполне успешно справляешься с женщинам, не так ли, Фрэнк? Ох, извини, я забыл, что "Фрэнк" -- слишком для тебя фамильярно... Как же к тебе обращаться? Ах да, мистер Оттобре... Он, казалось, обдумывал сказанное и немного посторонился, занимая более удобную позицию, словно ожидая нападения. -- Да, мистер Оттобре. Только для тебя женщины, как я понимаю, -- лучший предлог отсидеться в тылу. Ничего не попишешь, мистер Оттобре уже ни на что не способен. Он замкнулся в глубоком трауре. Может, твоя жена... Фрэнк метнулся к нему так стремительно, что тот, хоть и ожидал этого, не успел увернуться. Удар в лицо свалил его с ног. Мосс оказался на земле, изо рта текла кровь. Тем не менее он, казалось, даже не почувствовал удара, а улыбнулся, и в глазах его засветилось торжество. -- Жаль, у тебя уже нет времени понять, какую ошибку ты допустил. Резко выгнувшись, Мосс вскочил с земли и левой ногой сделал молниеносный выпад из арсенала карате -- маэ-гири. Фрэнк ушел от удара, защитившись рукой, но слегка потерял равновесие и тотчас понял свою промашку. Мосс был великолепным борцом. Его удар был рассчитан именно на такую реакцию -- защиту рукой. И теперь он поднырнул под вскинутую руку Фрэнка и правой ногой произвел подсечку. Падая на гравий, Фрэнк успел перевернуться, чтобы упасть спиной. Он подумал, что прежде в такой ситуации он не попался бы врасплох. Прежде он не стал бы... Мосс тотчас заблокировал его ноги своими и правой рукой обхватил за шею. В левой словно по волшебству у него возник армейский нож, который он приставил к горлу Фрэнка. Оба лежали, не двигаясь, напряженно замерев, и походили на опрокинутую скульптуру. Казалось, они высечены из мрамора. Глаза капитана, возбужденного борьбой, блестели. Фрэнк понял, что ему нравится эта борьба, что в ней и только в ней -- весь смысл его жизни. Мосс был из тех людей, для кого враг дороже любого сокровища. -- Итак, мистер Оттобре, что теперь скажешь? А ведь говорят, что ты молодец... Твой инстинкт бойскаута не подсказал тебе, что лучше не связываться с теми, кто сильнее тебя? Где же твой нюх, мистер Оттобре? Рука с ножом шевельнулась, и Фрэнк почувствовал, что кончик лезвия проникает в его ноздрю. Он побоялся, что Мосс захочет ее разрезать. Ему вспомнился Джек Николсон в "Китайском квартале". Интересно, подумал он, видел ли Мосс этот фильм. Полная неуместность такой мысли заставила его улыбнуться. И это, похоже, еще больше разозлило противника. Фрэнк почувствовал, как натягивается его левая ноздря. -- Хватит, Райан. Натяжение в ноздре тотчас ослабло. Фрэнк узнал голоса генерала Паркера. Не оборачиваясь, Мосс еще раз незаметно сжал Фрэнку горло и отпустил. Эта пожатие означало, что борьба между ними не закончена, а только отложена. Солдат не плачет. Солдат не забывает. Солдат мстит. Капитан поднялся, отряхивая пыль с легких летних брюк. Какой-то миг они -- Мосс и Паркер -- нависли над Фрэнком и в таком ракурсе казались ему на одно лицо, потому что суть их была одинакова. Фрэнку вспомнилась его итальянская бабушка, и ее пословицы, всегда к месту. Рыбак рыбака видит издалека. Это был не тот случай, когда генерал и капитан действовали сообща, сейчас их цели и средства не совпадали. Произошедшее ничего не означало, кто бы ни оказался победителем и побежденным. Всего лишь бахвальство, не более, испражнения, которыми Мосс пометил границы своей территории. Фрэнка больше заботило то, что произойдет дальше. -- Вам надо было бы дать другую команду вашему доберману, генерал. Говорят, лучше всего действует приказ "К ноге!". Мосс напрягся, но Паркер остановил его, тронув за руку. Другую руку он протянул Фрэнку. Не удостоив генерала даже взглядом, Фрэнк поднялся, слегка запыхавшись, тоже отряхивая одежду. Перед ним стояли двое. Паркер смотрел на него холодными голубыми глазами, а тупой взгляд капитана Мосса уже утратил всякий блеск. Над ними пролетела чайка. Направилась к морю в голубое небо, посылая с высоты, как насмешку, свой характерный крик. Паркер обратился к Моссу. -- Райан, пожалуйста, иди домой и проследи, чтобы Елена не натворила еще каких-нибудь глупостей. Спасибо. Мосс взглянул на Фрэнка. Глаза его сверкнули. Солдат не забывает. Мосс повернулся и направился к дому. Фрэнк подумал, что он точно так же шагал бы и по дороге, вымощенной трупами. Возможно, если бы Райан Мосс увидел надпись кровью "Я убиваю...", он так же, кровью приписал бы рядом: "Я тоже..." Этот человек не знал жалости, и не стоило бы забывать об этом. -- Вы должны извинить капитана Мосса, мистер Оттобре. В голосе генерала не было и тени иронии, но Фрэнк не строил иллюзий. Ппри других обстоятельствах, он прекрасно понимал это, все обернулось бы совсем иначе. Не раздайся приказ Паркера, Райан не остановился бы. -- Он, как бы это сказать... иногда чересчур близко принимает к сердцу проблемы нашей семьи. Слишком усердствует порой, согласен, но человек надежный и искренне привязанный к нам. Фрэнк не сомневался: все именно так и обстоит. Он не был уверен лишь насчет границ этого усердия, и полагал, что они будут только шириться. -- Женщина, которую вы видели сейчас, моя дочь Елена. Старшая дочь Эриджейн. Мальчик -- Стюарт -- мой внук. Ее сын. Она... Тон голоса Паркера смягчился, стал печальным. -- Ну, по правде говоря, она страдает тяжелой формой нервного расстройства. Очень тяжелой. Смерть Эриджейн стала для нее последним ударом. Мы пытались все от нее скрыть, но не удалось. Генерал опустил голову. И все же Фрэнку трудно было представить Паркера в роли удрученного отца. От него не ускользнуло, что тот сначала назвал мальчика своим внуком и только потом -- сыном Елены. Видимо, чувство иерархии и дисциплины было важно для него не только в общественной, но и в личной жизни. Не без некоторого цинизма Фрэнк подумал, что присутствие в Монте-Карло дочери и внука -- неплохое прикрытие для подлинных целей Паркера. -- Эриджейн была совсем не такая, намного сильнее. Стальной характер. Моя дочь. А Елена вся в мать, у нее характер такой же слабый. Очень слабый. Иногда она что-то делает, не отдавая себе отчета, как сегодня. Однажды убежала и где-то бродила двое суток, прежде чем удалось отыскать ее, причем в жутком состоянии. И теперь, думаю, случилось бы то же самое. За ней все время надо приглядывать, чтобы она не подвергла опасности себя и других. -- Мне очень жаль, генерал, что касается Елены и особенно Эриджейн, но я остаюсь при своем мнении относительно вас и ваших намерений. Возможно, на вашем месте я вел бы себя точно так же, не знаю. Но раз я занимаюсь этим расследованием, я сделаю все, чтобы взять этого убийцу, можете не сомневаться. Но точно так же я сделаю все, чтобы помешать вам вести дело самостоятельно, какой бы путь вы ни избрали. Паркер реагировал на слова Фрэнка не столь гневно, как накануне вечером. Наверное, отказ Фрэнка сотрудничать он уже отправил в архив с пометкой: "Тактически несущественный". -- Приму к сведению. Вы человек с характером, но, думаю, не удивитесь, обнаружив, что и я тоже. Поэтому советую вам быть очень осторожным, когда двинетесь по той же улице, что и я, мистер Оттобре. Последние слова прозвучали не без иронии, и Фрэнк улыбнулся. Каков Райан, таков и Паркер. -- Приму во внимание ваш совет, генерал, но надеюсь, он не понадобится мне, потому что я буду вести расследование по-своему. Так или иначе благодарю вас, мистер Паркер... Ирония в ответ на иронию, словно крик чайки, падающей из небесной голубизны, -- крик, застрявший где-то между справедливостью и местью. Фрэнк повернулся и медленно направился к автостраде, спиной чувствуя пристальный взгляд генерала. Справа от него, за оградой и зеленью сада, виднелась крыша дома Жан-Лу. Переходя дорогу к ожидавшей его машине, Фрэнк задумался, почему Паркер снял дом в сотне метров от виллы диджея? Случайное совпадение или рассчитанный выбор?

    27

С балкона своей квартиры в небоскребе "Парк Сен-Ромен" Фрэнк увидел, как машина, которая привезла его домой, свернула на рю де Жирофле и выехала на Итальянский бульвар. Возможно, агенты задержались, получая новые указания от начальства. За это время он уже успел подняться наверх в квартиру, открыть балконную дверь и выйти на террасу. Он представил себе, что говорят в управлении о происшествии и о нем, Фрэнке, вообще. Он уже давно понял, как тут относятся к его роли в этом деле, как говорили здесь. Если не считать Никола и Морелли, то заметен был вполне понятный шовинизм в отношении к нему. Не обструкция, конечно, нет, потому что в сущности они преследуют общую цель, но некоторая враждебность, несомненно, ощущалась. Дружба с Юло и его квалификация были достаточным пропуском, гарантировавшим сотрудничество, но это не пробуждало симпатии, а лишь немного приоткрывало дверь для американского кузена. Тем хуже, он ведь находился здесь не для организации какого-то шоу, а для того, чтобы взять убийцу. С подобной работой можно было бы отлично справиться, не будь этих постоянных и столь мешающих толчков в спину. Фрэнк взглянул на часы. Была половина третьего. Он почувствовал, что проголодался, и прошел в кухню. По его просьбе Амели, уборщица, которая служила у Андре Феррана и которую он нанял, сняв квартиру, кое-что купила. Из того, что нашлось в холодильнике, он кое-как соорудил себе бутерброд. Открыл бутылку "хайнекена" и, вернувшись на террасу, уселся в шезлонге, затем положил свой бутерброд на стеклянную столешницу плетеного столика, снял рубашку и остался полуобнаженным на солнце. Пожалуй, он впервые не думал о своих шрамах, где бы они ни были. Теперь многое изменилось -- теперь у него были совсем другие заботы. Он посмотрел в безоблачное небо. Чайки летали высоко, глядя на людей и охотясь за рыбой, -- единственные белые пятна во всей этой прямо-таки наглой голубизне. День стоял фантастический. С тех пор, как началась эта история, погода, казалось, решила не обращать внимания на человеческие горести и своим путем следовать к лету. Ни единого облачка не появлялось больше на небе, чтобы затмить солнце. Словно кто-то где-то решил предоставить людям самим управлять светом и тьмой, быть господами и хозяевами собственных умопомрачений. Фрэнк посмотрел на побережье. Под ярким солнцем Монте-Карло выглядел маленьким красивым ульем, переполненным пчелами-царицами. Многие вели себя тут именно как повелители, хотя и не были ими. Видимость, только видимость. Люди, чья хрупкая элегантная внешность держалась на фальшивых, словно кинодекорации, подпорках. Он смотрел на далекую линию горизонта, а видел того человека в длинном, черном плаще, который, казалось, с насмешливым поклоном открывает дверь за дверью и рукой в черной перчатке указывает на пустоту за ними. Он доел бутерброд и допил пиво. И снова взглянул на циферблат. Три часа. Определенно, Купер в это время, если не отвлекла какая-нибудь неприятность, должен быть в своем офисе, в этой каменной громадине на Девятой улице в Вашингтоне, где расположено управление ФБР. Он взял радиотелефон и набрал номер. Купер ответил, как всегда, после третьего гудка. -- Купер Дантон. -- Привет, Куп, это опять я, Фрэнк. -- Привет, старик. Загораешь на Лазурном берегу? -- Я уже забываю, как оно выглядит, это солнце на Лазурном берегу. Наш друг заставляет всех работать по ночам, Купер. Так что я совершенно белый, как репа. -- Вот как. Ну, а какие новости по твоему расследованию? -- Полнейший мрак. Те немногие крохотные лампочки, что светили нам, лопаются одна за другой. И словно мало этого подонка, явился сюда еще этот генерал Паркер со своим вышибалой. Я понимаю, что надоедаю тебе, и все же -- удалось что-нибудь узнать? -- Ну, целый воз всякого добра... если тебя не пугают серьезные дела. Я как раз собирался отправить тебе письмо с вложением на адрес, который ты дал. Ты опередил меня на несколько секунд. -- Отправь непременно, но расскажи вкратце. -- Хорошо, тогда главное. Генерал Паркер, Натан Джеймс, родился в Монпелье, штат Вермонт, в тридцать седьмом. Семья не из самых богатых, но весьма состоятельная. В семнадцать лет ушел из дома и подделал документы, чтобы поступить на службу в армию. Лучший выпускник на своем курсе в Академии. Блестящий офицер, сделал стремительную карьеру. Высаживался на Кубе в шестьдесят первом, имеет награды за о Вьетнам. Отлично провел операции в Никарагуа и Панаме. Был везде, где требовалось поиграть мускулами, дать волю рукам и пошевелить мозгами. Очень быстро получил должность в Главном штабе сухопутных сил. Закулисный стратег "Бури в пустыне" и войны в Косово. Сменились два президента, а он все на своем посту. Это означает, что слов на ветер он не бросает. И даже теперь, в этой истории с Афганистаном, его мнение стоит дорого. У него есть деньги, поддержка, власть и доверие. Человек, который помочится в кровать и скажет, что вспотел. Он силен и жесток. Очень жесток, Фрэнк. Купер помолчал, чтобы передохнуть и дать Фрэнку осознать все услышанное. -- А о втором что скажешь? -- О ком? О капитане Райане Моссе? Фрэнк вдруг снова ощутил кончик лезвия у себя в ноздре. И даже почесал нос, желая избавиться от возникшего зуда. -- Именно. Удалось узнать что-нибудь? -- Разумеется. Капитан Мосс, Райан Уилбур, родился второго марта шестьдесят третьего года в Остине, штат Техас. О нем сведений меньше и в то же время больше. -- Как это понимать? -- С какого-то момента Мосс стал тенью Паркера. Где один, там и другой. Мосс способен жизнь за него отдать. -- Тому есть какая-то особая причина или только личное обаяние генерала? -- Преданность Мосса связана с подвигами Паркера во Вьетнаме. Среди них -- пересечение линии Чарли с раненым солдатом на спине, которому он спас жизнь... -- И сейчас ты назовешь его имя. -- Да, этим солдатом был сержант Вилли Мосс, отец Райана. -- Отлично. -- С тех про они друзья. Вернее, Мосс-отец стал как бы слугой Натана Паркера. И этот в свою очередь занялся сыном сержанта, помог ему поступить в Военную академию, а потом не раз прикрывал в трудных ситуациях. -- То есть? -- Короче, Фрэнк, этот Мосс -- психопат, склонный к бессмысленному насилию, отчего нередко попадает во всякие истории. В Академии он едва ли не до смерти избил однокурсника, потом исполосовал ножом солдата из-за какой-то женщины на военном празднике в Аризоне. Во время войны в Заливе одного сержанта отдали под суд за то, что он угрожал Моссу пистолетом, пытаясь прекратить его издевательства над безоружными пленными. -- Прекрасный цикламен... -- Ты хочешь сказать, целый букет цикламенов, и каждый цветок воняет дерьмом. И все ему сходило с рук. Попробуй-ка угадать, благодаря кому? -- Генералу Паркеру, надо полагать. -- Угадал. Вот почему я и говорю тебе: будь осторожен, Фрэнк. Эти двое вместе -- все равно что сатана с вилами. Мосс -- послушное орудие Паркера. И не думаю, чтобы тот слишком церемонился, используя его. -- Я тоже не думаю, Куп. Спасибо тебе. Жду письма. Пока. -- Оно уже в твоем компьютере. Пока, друг мой, береги себя. Фрэнк отключил связь и постоял посреди комнаты, склонив голову на бок. Информация Купера только добавила имена, даты и факты к тому, что он думал об этих двоих. Злые люди, с которыми лучше встречаться при свете дня. Ужасные, если окажутся за спиной, в тени. В прихожей зазвонил домофон. Фрэнк прошел к нему и ответил. -- Да? Голос консьержа звучал неуверенно. Он сказал по-английски: -- Мистер Оттобре, тут к вам поднимается один человек, мне не удалось сказать ему, но... вы поймете, я... -- Ничего страшного, Паскаль, не беспокойтесь. Он удивился, кто так решительно направляется к нему, ставя консьержа в неловкое положение. И тут в дверь постучали. Интересно, почему не воспользовались звонком? Он встал сбоку от двери и открыл. Перед ним оказался мужчина средних лет, такой же высокий, как он сам, и бесспорно, американец. Он слегка походил на Роберта Редфорда[35], только волосы потемнее. Лицо загорелое, ровно настолько, чтобы выглядело не слишком бледным. Синий костюм и открытая рубашка без галстука. На руке -- "роллекс" с кожаным ремешком -- ничего похожего на массивные золотые изделия, какие в Монако встречаешь на каждому шагу. Незнакомец улыбнулся доверчиво, как простой человек, а не как какая-то важная персона. Никакого пиара, боже упаси. И сразу же вызвал симпатию Фрэнка. -- Фрэнк Оттобре? -- Да. Человек протянул ему руку. -- Рад познакомиться с вами, мистер Оттобре. Меня зовут Дуайт Дархем, я -- консул Соединенных Штатов в Марселе. Фрэнк даже замер на какой-то момент от удивления, прежде чем пожать ему руку. Да, вот уж действительно неожиданный визит. Недоумение, видимо, отразилось на его на лице, потому что в глазах дипломата мелькнула улыбка. -- Если полагаете, это моя вина, могу уйти. Если же считаете, что в силах смириться с моей должностью и пригласить в дом, я был бы рад с вами побеседовать. Фрэнк оправился от удивления. Да, этот человек определенно был ему по душе. -- Простите, я не ждал. -- Он указал на свой обнаженный торс. -- Как видите, из патриотических побуждений принимаю дипломата своей страны одетый, как Рэмбо[36]. Проходите, мистер Дархем. Странно, но сейчас он нисколько не стеснялся своих шрамов. Дархем во всяком случае никак не показал, что заметил их. Консул вошел, но прежде обернулся к человеку, стоявшему в коридоре за его спиной, высокому и крепкому, с пистолетом под пиджаком и будто написанной на лице эмблемой. Это мог быть сотрудник ФБР, ЦРУ или ДЕА[37], чего угодно еще, но только не Армии спасения. -- Будьте добры, подождите меня здесь, Малькольм. -- Нет проблем, мистер. -- Благодарю вас. Дархем закрыл дверь, вошел в гостиную и осмотрелся. -- Совсем неплохо у вас тут. Изумительный вид. -- Верно. Вы, конечно, знаете, что это не моя квартира, я здесь, можно сказать, в гостях, и догадываюсь, что вам известны также и причины моего пребывания здесь. Замечание Фрэнка, по правде говоря, нужно было только для того, чтобы избежать напрасной траты времени. Конечно, у Дархема имелась вся необходимая информация. Фрэнк так и представил себе, как рука секретарши кладет консулу на письменный стол папку с его, Фрэнка, именем на обложке и послужным списком внутри. Фрэнк Оттобре, квадратный человек, круглый человек. Через сколько еще рук прошла эта папка, прежде чем лечь на стол, теперь уже не имело значения. Он хотел только дать понять Дархему, что ему все ясно, и любая словесная акробатика будет излишней. Консул понял это и, похоже, оценил. У Дархема хватило совести не притворяться. К тому же он знал, что понимание и уважение могут быть вполне приемлемой альтернативой. -- Располагайтесь, мистер Дархем. -- Дуайт, просто Дуайт. -- Хорошо, пусть будет Дуайт. А ты зови меня Фрэнком. Хочешь что-нибудь выпить? Только без особых претензий. Мои запасы сейчас не в лучшем состоянии, -- сказал Фрэнк, выходя на террасу за рубашкой. -- "Перье" найдется? Никакого алкоголя. Хорошо. Пока он шел в кухню, Дархем опустился на диван. Фрэнк заметил, что носки у него были такого же цвета, что и костюм. Человек, что называется, ton-sur-ton[38]. Аккуратный, но без фанатизма. -- Думаю, найдется. Дархем улыбнулся. -- Вот и отлично. Фрэнк вернулся с бутылочкой "Перье" и стаканом и протянул консулу без всяких церемоний. Пока тот наливал себе газированную воду, Фрэнк сел на диван, стоящий перпендикулярно к тому, на котором расположился гость. -- Спросишь, зачем я приехал к тебе, верно Фрэнк? -- Нет, ты сам уже задал этот вопрос. Думаю, что именно для того, чтобы ответить на него. Дархем рассматривал пузырьки в стакане с водой, будто это шампанское. -- У нас возникла проблема, Фрэнк? -- У нас? -- Да, у нас. У тебя и у меня. Я -- орел, а ты -- решка. Или наоборот. Но мы с тобой в данный момент -- одна монета. И лежим в одном кармане. Он отпил воды, опустил стакан на стеклянный столик перед собой. -- Прежде всего я хотел бы уточнить, что мой визит носит официальный характер ровно в той мере, в какой ты сам пожелаешь. Я же вовсе не считаю нашу встречу официальной -- просто разговор двух цивилизованных людей. Признаюсь, направляясь сюда, я ожидал встретить другого человека -- не Рэмбо, а скорее Эллиота Несса[39]. И рад, что ошибся. Он снова взял стакан, как бы чувствуя себя увереннее, когда держал его в руке. -- Хочешь, обрисую тебе ситуацию, Фрэнк? -- Неплохо бы. Любой взгляд со стороны сейчас не помешает. -- Так вот, могу сказать тебе, что убийство Аллена Йосиды лишь ускорило то, что смерть Эриджейн Паркер уже привела в действие. Ты ведь в курсе, что сюда приехал генерал Паркер, не так ли? Фрэнк кивнул. Дуайт продолжал с явным облегчением, но в то же время и встревожившись, что Фрэнку это уже известно. -- Удачное стечение обстоятельств весьма кстати привело тебя сюда. Это снимает с меня неприятную обязанность требовать участия нашего представителя в расследовании, поскольку ты уже участвуешь. Для Соединенных Штатов в данный момент крайне важна проблема имиджа. Как страна, решившая взять на себя лидерство в современной цивилизации, как единственная в мире сверхдержава, мы получили одиннадцатого сентября довольно тяжелый удар. Получили его именно там, где были сильнее всего, где чувствовали себя неуязвимыми, иными словами -- у себя дома... Он смотрел за окно, отражаясь в стеклянной створке двери, которую первые вечерние тени превратили в зеркало. -- И тут вдруг происходит эта ужасная история... Чудовищным образом убиты два американских гражданина именно тут, в Княжестве Монако, в одном из самых безопасных государств в мире. Нелепо, верно? Не кажется ли, будто история повторяется? С тем единственным осложнением, что теперь появляется еще и убитый горем отец, генерал армии Соединенных Штатов, который намерен действовать самостоятельно, используя в личных целях те же террористические приемы, против которых мы боремся. Ты ведь понимаешь, что подобные крайности могут вызвать еще один большой международный скандал... Фрэнк невозмутимо посмотрел на Дархема. -- И что из этого следует? -- А то, что тебе необходимо взять этого убийцу, Фрэнк. Это должен сделать ты. Прежде Паркера, прежде местной полиции, если сумеешь. Вопреки местной полиции, если необходимо. В Вашингтоне хотят, чтобы это расследование стало цветком в петличке Америки. Хочешь ты этого или нет, ты должен пойти дальше Эллиота Несса, опять снять рубашку и превратиться в Рэмбо. Фрэнк подумал, что при других обстоятельствах они с Дархемом могли бы стать большими друзьями. Его симпатия к этому человеку только возрастала. -- Ты знаешь, что я сделаю это, Дархем. Сделаю, но не по тем причинам, какие ты мне только что назвал. Может, мы с тобой и вправду орел и решка, одна монета и в одном кармане, но только в этом единственном случае. Я возьму убийцу, и вы сможете придать этому факту любой смысл, какой захотите. Прошу вас только об одном. -- О чем? -- Не принуждайте меня вкладывать в него тот же смысл. Дуайт Дархем, консул Соединенных Штатов, промолчал. Может быть, он не понял, а может, прекрасно все понял, но его и так все устраивало. Он поднялся с дивана, поправляя брюки. Разговор был окончен. -- Ладно, Фрэнк. Думаю, мы сказали друг другу все. Фрэнк тоже поднялся. Они обменялись рукопожатием в сумеречном контражуре заходящего солнца. Небо из голубого становилось синим. Еще несколько часов, и опустится ночь -- ночь, когда по радио звучат голоса и во мраке бродят убийцы. И каждый будет искать на ощупь в темноте свое убежище. -- Не надо, не провожай меня, я знаю дорогу. Пока, Фрэнк, ни пуха ни пера. -- Что-то уж чересчур много кругом и пуха, и перьев, Дуайт. Трудно будет справиться. Дуайт направился к выходу. В коридоре возникла фигура Малькольма. Фрэнк снова остался в одиночестве. Решил, что имеет право еще на одну бутылку пива. Сходил за ней в кухню и вернулся на диван, на тот самый, где сидел его гость. Мы с тобой одна монета... Орел или решка, Дуайт? Он расслабился и постарался забыть Дархема и встречу с ним, дипломатию, войны, юридические путы. Отпил пива. И попытался прибегнуть к тому, чего уже давно не делал. Он называл это "открыванием". Когда расследование заходило в тупик, он уединялся и пытался отключить свой мозг от всего постороннего и дать своим мыслям полную свободу, предоставляя им соединяться самим собой, подобно кусочкам детской мозаики. Без всякой целенаправленной воли, но силой интуиции. Это было так называемое латеральное мышление, которое давало иногда отличные результаты. Фрэнк закрыл глаза. Эриджейн Паркер и Йохан Вельдер. Яхта, врезавшаяся в причал, мачты, слегка наклонены вправо. Они оба, лежащие на постели. Оскальпированные головы, зубы, обнаженные в беззлобной ухмылке. Голос по радио. Надпись, красная, как кровь. "Я убиваю..." Жан-Лу Вердье. Его растерянный взгляд. Лицо Гарриет... Нет, не сейчас, не теперь! Снова голос по радио. Музыка. Конверт с диском Сантаны. Ален Йосида. Его голова, уткнувшаяся в окно машины. Светлое сиденье, снова кровавая надпись. Рука, нож, кровь. Кадры видеозаписи. Человек в черном и Аллен Йосида. Фотографии комнаты, без них. Кадры видеозаписи. Снимки. Кадры видеозаписи. Снимки, Кад... Внезапно Фрэнка Оттобре словно подбросило на диване. Эта деталь была такой крохотной, что его мозг запомнил и архивировал ее как второстепенный файл. Ему нужно было немедленно отправиться в управление и проверить, верно ли то, что он вспомнил. Может, он ошибается, но он не мог не ухватиться за эту крохотную надежду. В этот момент ему хотелось бы иметь тысячу пальцев, чтобы скрестить их все[40].

    28

Фрэнк подошел к Управлению полиции на рю Нотари уже в сумерках. От "Парк Сен-Ромен" он добрался сюда пешком, обгоняя прохожих, заполнявших улицы в этот предвечерний час, и почти не замечая их. Он волновался. Всякий раз, когда начиналась охота за преступником, его охватывали тревога и лихорадочное возбуждение, будто какой-то внутренний голос торопил его, вынуждая спешить. Расследование зашло в тупик и все их предположения оказались бесплодными -- и тут возник вдруг этот крохотный просвет, едва видневшийся где-то под водой. И Фрэнку не терпелось нырнуть и понять, действительно ли это свет или только мираж, вызванный каким-то отблеском. В вестибюле дежурный полицейский, увидев его, пропустил без всяких вопросов. Интересно, подумал Фрэнк, а как они называют его между собой, -- по имени или просто "американцем". Он взбежал на верхний этаж, прошел по коридору к кабинету Никола Юло, постучал пару раз и открыл дверь. Кабинет был пуст. Фрэнк постоял в растерянности на пороге и наконец решил войти. Ему безумно не терпелось проверить, верно ли то, что ему показалось. Он не сомневался, что не возникнет никаких проблем, если сделать это в отсутствие Никола. На письменном столе лежало досье со всеми отчетами и документами по делу. Он открыл его и стал искать конверт с фотографиями, сделанными в доме Йосиды, которые принес Фробен после осмотра места преступления. Он внимательно рассмотрел их. И набрал номер комиссара Ниццы. -- Фробен? -- Да, кто это? -- Привет, Клод, это Фрэнк. -- Привет, американец. Как дела? -- Могу я задать тебе нескромный вопрос. -- Я читал газеты. Действительно, все так плохо? -- Да. И знаешь, когда все так плохо, мы вздыхаем с облегчением -- слава богу, что не хуже. -- Поздравляю. Чем могу помочь тебе? -- Ответом на пару вопросов. -- Давай. -- Не знаешь ли, трогал ли кто-нибудь что-нибудь в доме Йосиды, ну, может, переставлял с места на место, нечаянно сдвинул что-то еще до вашего приезда, прежде, чем вы стали и фотографировать помещение. -- Не думаю. Служанка, которая обнаружила комнату, где было совершено преступление, даже не входила туда. Она едва в обморок не упала, увидев столько крови. И сразу позвала охрану. Как ты помнишь, Вальмер, начальник охраны, бывший полицейский, и он знает, как поступать в таком случае. Мы, естественно, тоже ничего не трогали. Снимки, которые я вам принес, воспроизводят все именно так, как было тогда в комнате. -- Хорошо, Клод. Извини, но мне нужна полная уверенность в этом. -- У тебя появился какой-то след? -- Не знаю. Надеюсь. Нужно проверить одну деталь. Но не хочу обманываться раньше времени. И еще... Молчание на другом конце провода означало, что Фробен внимательно слушает. -- Ты не помнишь, у Йосиды в коллекции были виниловые пластинки? -- Могу ответить со всей определенностью -- нет. Говорю так, потому что один из моих сотрудников, большой меломан, как раз отметил, что хоть хотя вертушка там была, но в шкафах лежали только компакт-диски. Он даже прокомментировал это... -- Отлично, Фробен. Я и не ожидал от тебя ничего другого. -- Ладно. Если понадобится что-нибудь, я тут. -- Спасибо, Клод. Ты настоящий друг. Он положил трубку и задумался. Теперь можно было проверить, допустил ли этот сукин сын одну крохотную ошибку, первую за все время... Или же допустил ошибку он, Фрэнк, приняв светлячков за лампы. Он выдвинул средний ящик стола. В нем лежала копия видеокассеты, которую нашли в "бентли" Йосиды. Фрэнк знал, что Никола держал ее тут вместе с записями радиопередачи. Он взял кассету и вставил в видеомагнитофон, соединенный с телевизором. Включил аппаратуру и нажал на пульте управления кнопку "Play". На экране появились цветные полосы и потом запись. Проживи Фрэнк сто лет и смотри он на эти кадры каждый день, он все равно не смог бы воспринимать их без содрогания. Он вновь увидел человека в черном, орудующего своим кинжалом. Почувствовал, как комок подступает к горлу и что-то мучительно сжимает желудок. И ощутил сильнейшую злость, которая не успокоится, пока он не возьмет его. Вот, вот здесь, почти что... Он попытался прокрутить пленку быстрее, но потом побоялся, что пропустит нужный момент, и отмотал обратно. Наконец, картинка оказалась тем, где ему было нужно. И он невольно издал торжествующий возглас. Есть! Он остановил картинку, нажав на "паузу". Деталь такая крохотная, что говорить о ней раньше с кем-то было просто рискованно, чтобы не разочароваться в очередной раз. Но теперь она была вот тут, у него перед глазами, и стоило поразмыслить, можно ли что-то извлечь из нее. Деталь мелкая и незаметная -- но единственное, что он имел в руках. Он впился глазами в стоп-кадр на экране телевизора. Убийца стоял неподвижно, занеся кинжал над Алленом Йосидой. Жертва смотрела не него выпученными глазами, руки и ноги связаны железной проволокой, рот заклеен скочем, лице искажено от боли и ужаса. И если учесть, что это был за человек, то он, бесспорно, заслужил такую смерть. Тут дверь отворилась, и вошел Морелли. Он остановился на пороге, увидев Фрэнка. Фрэнк заметил, что тот не удивлен, а слегка растерян, и почувствовал себя в какой-то мере виноватым из-за того, что поставил инспектора в неловкое положение. -- Привет, Клод, извини, что вошел сюда, когда тут никого не было, но мне очень нужно было срочно проверить одну деталь... -- Да нет, никаких проблем. Если тебе нужен комиссар Юло, то он на совещании, в зале этажом ниже. Там и все начальство. Фрэнк почувствовал, что пахнет жареным. Если идет совещание, касающееся расследования и принятия каких-то решений, то почему не предупредили его. Он всегда старался держаться в тени, чтобы не смущать Никола, все время оставался на шаг позади и взял на себя инициативу только, когда ему предоставили ее. Он не хотел умалять положение комиссара ни в чьих глазах. Ни в глазах начальства, ни -- прежде всего -- в глазах подчиненных, что гораздо важнее. Что касается душевного состояния Никола, то здесь совсем другой разговор. Фрэнка весьма поразила утренняя вспышка в доме Жан-Лу Вердье, но он прекрасно понимал Никола и по-человечески, и как профессионал. Вот с ним они действительно были двумя сторонами одной медали. Кто был орлом, а кто решкой, не имело ни малейшего значения. У них не было никаких проблем друг с другом. Фрэнк связал совещание -- едва ли не тайное -- с только что нанесенным визитом Дуйата Дархема. Возможно, власти Княжества смотрели на дело по-своему. Появление тут Фрэнка после ноты американского дипломата становилось уже не его личным делом в рамках некоего джентльменского соглашения, а приобретало официальный характер. Фрэнк пожал плечами. Он вовсе не хотел оказаться впутанным в этот клубок дипломатических интриг. Ему плевать было на них. Единственное, чего он хотел, -- это взять убийцу, отправить его в тюрьму и выбросить в море ключ от его камеры. А чья тут заслуга, пусть решит тот, кому по должности надлежит принимать подобные решения. Морелли успокоился после минутной неловкости. -- Я спускаюсь. Тоже идешь? -- Думаешь, удобно? -- Знаю, что тебе звонили пару раз, но телефон был занят. Вполне возможно. Он ведь долго разговаривал с Купером, а когда пришел Дархем, выключил мобильник, которым вообще пользовался очень редко -- тот почти все время валялся в каком-то ящике в его квартире в "Парк Сен-Ромен". Фрэнк поднялся, собрал снимки, которые только что рассматривал, достал из видеомагнитофона кассету и тоже взял с собой. -- А внизу можно посмотреть видео? -- Да, там есть все, что необходимо. Они молча прошли по коридору и спустились по лестнице. Лицо Фрэнка было подобно каменной маске. Этажом ниже прошли по точно такому же коридору и остановились у предпоследней двери справа. Морелли осторожно постучал. -- Входите, -- отозвались в ответ. Инспектор открыл дверь. В просторном зале, стены которого были окрашены блестящей сероватой краской, за длинным прямоугольным столом сидело немало народу: Никола Юло, доктор Клюни, начальник Службы безопасности Ронкай и еще какие-то два человека, которых Фрэнк прежде не видел. При его появлении все замолчали. Запах паленого, который Фрэнк ощутил раньше, усилился. Наступила классическая пауза -- словно кого-то застали, когда он запустил пальцы в вазу с мармеладом. Фрэнк подумал, что это их дом, и они имеют полное право проводить какие угодно совещания, с ним или без него. Однако общая атмосфера настораживала. Никола отводил глаза, не находя мужества посмотреть Фрэнку в лицо, и выглядел довольно растерянным, как незадолго до этого и Морелли. Фрэнк предположил, что в его отсутствие комиссару устроили хороший нагоняй за то, что расследование до сих пор не дало никаких результатов. Ронкай первым разрядил обстановку. Он поднялся и шагнул ему навстречу. -- О, Фрэнк, здравствуйте. Садитесь, мы как раз в ожидании вас обсуждаем положение дел. Думаю, вы не знакомы с доктором[41] Аленом Дюраном, генеральным прокурором, который лично занимается этим расследованием... Ронкай указал на невысокого человека со светлыми, редкими волосами и глубоко посаженными глазками, в очках без оправы, сидевшего во главе стола. На нем был элегантный серый костюм, который однако не придавал ему желаемого импозантного вида. Он слегка кивнул в ответ на слова Ронкая. -- Это инспектор Готте из Компьютерной службы криминального отдела... Тут кивнул человек, сидевший слева от Дюрана, -- загорелый темноволосый юноша, явно посещавший спортивный зал в любое свободное время, пляжи летом и солярий зимой. Он скорее походил на хиппи, нежели на полицейского. Затем Ронкай обратился к тем, кого представил. -- А это Фрэнк Оттобре, специальный агент ФБР, призванный сотрудничать с полицией Княжества для расследования дела Никто. Фрэнк сел рядом с Клюни, почти напротив Никола. Хотел встретиться с ним взглядом, но не смог. Тот упрямо смотрел под стол, будто что-то потерял там. Ронкай вернулся на свое место. -- Так вот, теперь мы тут все и можем двигаться дальше. Фрэнк, мы собирались заслушать доклад доктора Клюни, он изучил записи телефонных звонков на радио. Клюни пододвинулся поближе к столу, взял папку с заметками, лежавшую перед ним, и прочистил горло, будто собирался читать лекцию в университете. -- После более глубокого анализа, чем тот, какой я мог сделать во время телефонного разговора, я пришел в общем и целом к тем же выводам. Речь идет о чрезвычайно сложном субъекте, с типологией которого, определенно могу сказать, мне никогда не доводилось сталкиваться. Есть отдельные детали в его modus operandi[42], какие с полным основанием позволяют охарактеризовать его как типичного серийного убийцу. Например, приверженность к определенной территории: он действует исключительно в пределах Княжества. Предпочтение холодному оружию, что позволяет ему иметь прямой контакт с жертвой. Скальпирование жертвы, если угодно, можно рассматривать как некий фетишистский ритуал и в узком смысле как использование избыточных средств -- у американцев есть для этого емкое словечко "overkilling". Уродуя труп, убийца стремится показать свое полное превосходство над человеком, которого решил сразить. Временные промежутки между убийствами тоже вписываются в общую картину. Вот почему до сих пор все могло бы казаться нормальным... -- Однако? -- произнес Дюран низким басом, который никак не вязался с его тщедушным видом. Клюни сделал эффектную паузу. Снял очки и потер переносицу. Фрэнк уже видел однажды эту пантомиму, создававшую впечатление, будто Клюни обладает особым умением удерживать внимание собеседников. Клюни снова надел очки и ответил Дюрану. -- Совершенно верно. Вот тут и начинаются "однако"... Субъект обладает огромным лексическим богатством и необыкновенной способностью к абстрактному мышлению. Он создает порой прямо-таки поэтические, хотя и горькие образы. И то определение, которое он дает самому себе, -- "некто и никто" -- тоже вполне отвечает высказанным выше оценкам. Кроме того, что он обладает острым умом, это человек с высокой культурой, имеющий высшее образование, я бы сказал, гуманитарное, возможно, университетское -- в противовес представлению об обычном серийном убийце, человеке бывает из средних слоев, недостаточно культурном и образованном. В подавляющем большинстве случаев это люди с довольно низким коэффициентом умственного развития. И один момент смущает меня особенно... Снова пауза. Фрэнк наблюдал как психопатолог повторяет процедуру с очками и потиранием переносицы. Дюран воспользовался этим, чтобы прочистить и свои стекла. Аплодисменты при поднятом занавесе[43], Клюни. Очень хорошо, мы все тут на твоей стороне, но давай дальше, пожалуйста. И решись, наконец, надеть контактные линзы. -- Судя по телефонному звонку, существует что-то, что едва ли не принуждает его к преступлению, убийству. Когда за этим стоят события, вызывающие расстройство личности -- угнетающая атмосфера в семье, жестокие родители, перенесенные страдания, пережитые унижения или другие подобные веще, тогда все понятно. Но здесь налицо поведение, характерное скорее для раздвоения личности, как если бы в субъекте как бы сосуществовали одновременно два разных человека. И тут мы опять возвращаемся к "некто и никто", о котором говорилось выше... Чушь собачья, подумал Фрэнк. Стилистическое упражнение на пустом месте. Нарисовать портрет убийцы, может быть, и полезно, но это ничего не решает. Речь ведь идет о человеке, который не только действует, но и думает и немало думает, прежде чем действовать. Исключительным образом к тому же. Чтобы взять его, нужно было пойти дальше -- нужно мыслить еще более четко. Он не сказал этого из опасения, что простую констатацию факта примут за неуместный восторг. Потом заговорил Дюран, и выслушав его, Фрэнк вынужден был признать, что он специалист -- знает, как вести подобного рода совещания. -- Месье, мы все здесь свои, никто нас не слышит. И у нас тут не соревнование в уму и ловкости. Я попросил бы вас незамедлительно выложить на стол все ваши соображения, даже если они кажутся самыми банальными. Никогда ведь не угадаешь, откуда появится нужная мысль. Начну первым. Что можно сказать об отношении убийцы к музыке? Клюни пожал плечами. -- Это еще один спорный аспект. Опять же "некто и никто". С одной стороны, его увлечение музыкой очевидно -- он очень хорошо знает ее и очень любит. Музыка, думается мне, представляет для этого человека главное убежище, некое психологическое логово. С другой стороны, использование музыки для передачи нам неких указаний, примет своей будущей жертвы, вовлекает нас в губительную музыкальную игру, этим своим оружием он бросает нам вызов. Он полагает, будто превосходит нас, хотя движет им как раз чувство неполноценности и неудовлетворенности. Видите? Снова "некто и никто"... Юло поднял руку. -- Пожалуйста, комиссар. -- Как вы можете объяснит, помимо психологической мотивировки, зачем ему скальпы? Ладно, скажу проще. Что он делает с ними, с лицами этих несчастных? На кой они сдались ему? В комнате воцарилось молчание. Это вопрос каждый наверняка уже не раз задавал самому себе. Теперь он прозвучал вслух, и молчание означало, что не найдено даже намека на ответ. -- Ну, на этот счет, я, как и каждый из вас, могу только строить предположения, и все они будут в равной мере правомочны до тех пор... -- Может быть, он страдает из-за своей уродливой внешности, и потому мстит? -- спросил Морелли. -- Конечно, возможно. Однако имейте в виду, что с уродством особо не попрячешься. Неприятная внешность всегда запоминается людям, согласно известному уравнению "некрасивый -- наверняка злодей". Если бы у нас тут где-то разгуливал кто-то, похожий на Франкенштейна[44], его несомненно давно заметили бы. Такого человека нельзя не заметить. -- И все же мне кажется, такую версию не следует отметать априори, -- произнес Дюран своим рокочущим басом. -- Конечно, нет. Никакую возможность нельзя исключать, к сожалению. -- Спасибо, доктор Клюни. Ронкай закрыл эту часть обсуждения и обратился к инспектору Готте, который до сих пор только молча слушал. -- А вы, инспектор, что скажете? Готте с воодушевлением заговорил о том, что входило в его компетенцию, охваченный искренним желанием помочь делу. -- Мы рассмотрели все возможные причины, почему не удается установить, откуда исходит телефонный звонок "НО". Фрэнку стало смешно, он с трудом удержал улыбку. Готте явно был фанатиком своего дела. Аббревиатура "НО" означала всего лишь "Неопознанный объект" и обычно использовалась при расследованиях в Америке, но здесь это было не принято. -- Мы недавно получили новую систему мониторинга сотовых звонков, "Ди-си-эс-тысяча", ту, которую уже прозвали "Хищница". Так что если звонят с мобильного, нет проблем.... Фрэнк слышал об этой системе в Вашингтоне, когда она еще только испытывалась, и не знал, что ее уже применяют на практике. С другой стороны, много еще было такого, чего он не знал в этот момент. Готте продолжал свое выступление. -- Что же касается стационарной телефонной линии, то мы можем войти прямо в компьютер радиостанции, в тот, который управляет местной АТС, и с помощью поисковой системы отследить любой звонок, поступающий откуда угодно -- хоть с другой АТС, хоть из Интернета... Он сделал эффектную паузу, не до Клюни ему все равно было далеко. -- Как вы знаете, Интернет позволяет с помощью специальных программ и некоторого умения пользоваться телефоном так, что определить ваш номер невозможно. Если только на другом конце не окажется кто-то столь же, если не более умелый. Вот почему мы обратились за помощью к одному хакеру, который, что называется, перешагнул границу. Теперь он высокооплачиваемый консультант по защите от хакеров же. Иногда сотрудничает с полицией в обмен на то, что мы закрыли один глаз на некоторые его прошлые прегрешения. Вся мыслимая и немыслимая техника для такого поиска есть в продаже. На этот раз преступник не уйдет от нас... Выступление Готте было заметно короче рассуждений Клюни еще и потому, что по сути вопроса он мог сказать совсем мало. Загадка, почему не удавалось засечь звонок, была темным пятном на белой рубашке отдела. Все засучат рукава до подмышек, лишь бы отстирать его. Дюран окинул взглядом присутствующих. -- Что-нибудь еще можем сказать? Юло, казалось, немного успокоился и вновь обрел хладнокровие. -- Мы продолжаем расследовать частную жизнь жертв, хотя в этом направлении и не ждем ничего особенного. Так или иначе, движемся вперед. Будем также постоянно дежурить на "Радио Монте-Карло". Если Никто опять позвонит и даст еще какое-то указание, мы готовы принять меры. Мы подготовили специальную команду полицейских в штатском, в том числе и женщин, которая будет контролировать местность. В нашем распоряжении и группа захвата с лучшими снайперами и приборами ночного видения. Мы договорились с музыкальными экспертами, они готовы помочь нам расшифровать послание, если оно будет. А расшифровав, сразу же установим наблюдение за возможной жертвой. Надеемся, что убийца допустит какую-нибудь оплошность, хотя вплоть до сегодняшнего дня он доказывал, что действует, к сожалению, безошибочно. Дюран смотрел на них с другого конца стола, и Фрэнк разглядел наконец, что глаза у него карие. Обращаясь ко всем и ни к кому, в частности, Дюран заговорил своим баритоном. -- Месье, нет нужды напоминать вам, насколько важно не допустить никаких ошибок с нашей стороны. Теперь это уже нечто большее, нежели просто полицейское расследование. Мы должны взять этого типа как можно быстрее, прежде чем журналисты сотрут нас в порошок. А также члены Государственного совета, если не лично сам князь, подумал Фрэнк. -- Сообщайте мне все незамедлительно, независимо от времени суток. Месье, до свиданья, рассчитываю на вас. Дюран поднялся, и все последовали его примеру. Генеральный прокурор направился к двери, за ним Ронкай, который, возможно, хотел воспользоваться его присутствием для демонстрации своих отношений с общественностью. Морелли подождал, пока они немного удалятся, и тоже вышел, взглядом выразив Юло свою солидарность. Доктор Клюни остался возле стола, собирая папку со своими заметками. -- Если я нужен вам на радио, рассчитывайте на меня. -- Это было бы весьма неплохо, доктор, -- ответил Юло. -- Тогда увидимся позже. Клюни тоже покинул комнату, и Фрэнк с Никола остались одни. -- Ты ведь знаешь, что я тут ни при чем, не так ли? -- заговорил Юло. -- Конечно, знаю. У каждого свои неприятности. Фрэнк подумал о Паркере. Он чувствовал себя виноватым, что еще не рассказал Никола о генерале и Райане Моссе. -- Пойдем-ка ко мне в кабинет, у меня для тебя кое-что есть. -- Что? -- Пистолет. "Глок-двести". Думаю, это оружие хорошо знакомо тебе. Пистолет. Фрэнк полагал, что он уже больше никогда не понадобится ему. -- Не думаю, что он нужен мне. -- Я бы тоже предпочел, чтобы ты им не пользовался, но сейчас считаю, что нужно быть готовым ко всему. Фрэнк помолчал, поглаживая щеку, где уже начинала отрастать щетина. Юло заметил его смущение. -- В чем дело, Фрэнк? -- Никола, я, кажется, кое-что обнаружил... -- Что ты хочешь сказать? Фрэнк взял со стола конверт и кассету, которые принес с собой. -- Я захватил это сюда, но в последний момент решил ничего не говорить при всех. Это такая мелочь, что сначала ее лучше проверить, а уж потом сообщать. Помнишь, я говорил тебе, что никак не могу что-то припомнить, что-то все время вертелась в голове, и я непременно должен был бы вспомнить это... И наконец я понял, в чем дело. Это некоторое расхождение между видеозаписью и фотографиями в доме Аллена Йосиды, теми самыми, которые принес Фробен. -- И что же? Фрэнк достал снимок из конверта и протянул его Юло. -- Посмотри сюда, вот на эту консоль. Это стереоустановка, за нею кресло. А что вот здесь, наверху? -- Ничего. -- Совершенно верно. Теперь посмотри сюда... Фрэнк взял кассету и прошел к телевизору "филипс-комби" со встроенным видеомагнитофоном, который был укреплен на стене напротив стола. Вставил кассету, включил стоп-кадр и указал на точку за двумя фигурами на переднем плане. -- Вот видишь, здесь на этой консоли стоит конверт от пластинки, от старого винилового диска. В доме Йосиды винила не было, мне только что подтвердил это Фробен. Ни одной пластинки. А на снимках этого конверта нет. Значит, убийца со всей своей любовью к музыке принес в дом и музыкальное сопровождение для очередного убийства. Картинка немного размытая, это ведь копия, сделанная наспех, но я уверен, если посмотреть исходную видеозапись на специальной аппаратуре, можно будет распознать, что это за пластинка. И раз он не оставил ее на месте преступления, а унес, значит, какая-то особая. Либо почему-то очень дорога ему, либо ценная сама по себе. Не будем забывать, что у этого проклятого негодяя с чувством юмора все в порядке -- он столь же тонкий, сколь и мрачный. Думаю, ему трудно было удержаться от очередной издевки над нами. Повторяю, может, это и не ахти что, но это первое, что нам стало известно об убийце вопреки всем его стараниям. Хоть и крохотная, но все же первая ошибка, которую он допустил... Наступило долгое молчание. Фрэнк первым нарушил его. -- Можно ли изучить эту кассету без лишнего шума? -- спросил он. -- Здесь, в Княжестве, конечно, нет. Дай подумать... Разве что Гийом, сын Мерсье, это наши друзья. У него небольшая видеостудия. Гийом снимает музыкальные клипы и всякое такое. Он только начал, но я знаю, он большой молодец. Можно попробовать поговорить с ним. -- Ему можно доверять? -- Полностью. Это отличный парень. Он был лучшим другом Стефана. Если попрошу, будет нем как рыба. -- Хорошо, думаю есть смысл проверить пленку, но очень осторожно. -- Я тоже так думаю. А в остальном... Ты все уже сказал сам. Хоть и крохотная, но пока единственная зацепка, какая у нас есть... Они с пониманием переглянулись. Они действительно были двумя сторонами одной монеты, лежавшей в одном кармане. Жизнь их не баловала, но у обоих хватило мужества опять войти в игру, и каждый сделал это по-своему. До сих пор они чувствовали себя заложниками событий, вновь сотрясавших их жизнь. Теперь же, благодаря почти случайно обнаруженной детали, в этой серой комнате реяла, словно воздушный змей во власти ветра, крохотная радужная надежда.

    29

Лоран Бедон выключил электробритву и посмотрел в зеркало. Хотя он проснулся очень поздно, сон не стер с его лица следов минувшей ночи. Он вернулся домой на рассвете, отчаянно пьяный, и свалился на кровать и заснул, не успев коснуться подушки. Теперь даже после долгого стояния под душем и бритья у него все равно были мешки под глазами и бледная кожа, как у человека, который уже давно не видел солнца. Призрачный, безжалостный свет неоновой лампы только подчеркивал его нездоровый вид. Господи, да я же вылитый покойник. Он взял флакон освежающей жидкости и обильно протер лицо. Пожалуй, даже слишком обильно -- спиртовой раствор обжег так, что свело губы. Причесал ершистые волосы и опрыскал подмышки дезодорантом. После чего решил, что еще на один вечер его хватит. В спальне повсюду валялась одежда. Этот беспорядок он называл эндемическим. Когда-то сюда приходила женщина и наводила в доме такой порядок, а он старался немедленно его нарушить. Теперь домработница стала не по средствам. Хорошо еще, что из квартиры не выгнали: он не платил уже четыре месяца. В последнее время дела у него шли совсем плохо. Вот и накануне вечером он оставил в ментонском казино очень и очень немало денег. И между прочим не своих, а чужих. Он попросил очередной аванс у Бикжало, и тот долго ворчал, но потом все же раскошелился, весьма неохотно подписал чек и швырнул ему эту бумажку со словами, что делает это в последний раз. Этими деньгами Лоран собирался залатать самые опасные дыры в своем бюджете. Нужно было заплатить за квартиру -- за съем двух вонючих комнат в этом доме в Ницце, где тараканы не водились только потому, что им противно было здесь жить. Подумать только! А хозяин дома еще и подкарауливал его, словно в каком-нибудь американском фильме категории "Б"[45] Или в комедии с Лорелом и Харди.[46] Банк "Креди Агриколь" отобрал у него машину, купленную в рассрочку, потому что после первых трех взносов он не сделал больше ни одного. Черт бы побрал их тоже. Черт бы побрал месье Пломбье, этого засранца директора, который разговаривал с ним, как с нищим, когда он явился протестовать. И к тому же потребовал вернуть кредитную карту и чековую книжку. Но не это было его главной заботой. Если бы! Он должен был уйму евро этому подонку Морису -- долг тянулся за ним с тех пор, когда деньги еще назывались франками. Он оплачивал долг частями, как придется, но терпение этой кучи дерьма не будет вечным. Все знали, что ждет того, кто не возвращал долг этому вонючему ростовщику. Слухи ходили самые неутешительные. И Лоран подозревал, что глас народа в данном случае надо считать гласом божьим. Он сел на кровать и провел руками по волосам. С неприязнью огляделся. Он не хотел верить, что живет в этой мышеловке на рю Ариан. Морис забрал в счет долга его прекрасную квартиру на рю Акрополис, а проценты по остаткам долга росли так стремительно, что вскоре за неимением другого Морис заберет у него даже его яйца -- ради простого удовольствия послушать, как он запоет сопрано. Он кое-как оделся, отыскав не самые грязные брюки и рубашку. Вытащил из-под кровати снятые накануне носки. У него не было ни малейшего представления, как они там оказались. Он не помнил даже, как раздевался вечером. В зеркальной дверце платяного шкафа, типичного для меблированной комнаты, одетый, он выглядел не лучше, чем нагишом в зеркале ванной. Сорок лет. Как он только дошел до такого. Если не предпринять срочно что-нибудь, вскоре превратится в клошара. Не будет денег даже на бритвенное лезвие. Если, конечно, еще раньше не вмешается Морис и не решит проблему за него... И все же накануне вечером он чувствовал, что фортуна прячется где-то рядом. Пьеро назвал ему числа, а его числа всегда были счастливыми. Вот уже пару раз он выходил из Казино с улыбкой до ушей, благодаря Мальчику дождя. Но выигрыш всякий раз бесследно исчезал, как любые деньги, заработанные без труда. Он обменял чек Бикжало у знакомого типа, который околачивался возле Казино в ожидании именно таких, как он, людей с лихорадочным блеском в глазах, следящих, как скачет шарик по колесу... Он выложил на стол почти всю заработную платы -- так называл их это ничтожество, Бикжало. Но он-то пришел сюда с лучшими намерениями, не подозревая, что мостит ими очередной метр дороги в ад. Просто беда. Ни одного удачного хода, ни конем, ни на шестерку. Ничего. Крупье, словно автомат, одну за другой забирал его ставки с безразличным, как у всех крупье, выражением на лице. Оборот рулетки, один лишь бросок шарика -- и вот уже ловкие руки это подлеца отправляют цветные жетоны к тем, что пропали в предыдущей ставке, растворившись, как дым. Крупье обычно презирают тех, кто проигрывает. А у него проигрыш был написан на лице. Ни одной фишки, даже на чаевые для крупье... Все ушло, исчезло, как туман. Если сжечь деньги в камине, и то больше было бы пользы. Только вот камина уже не осталось. Возле него грелся теперь Морис или кто-то еще, черт бы их побрал. Он поднялся с кровати и включил компьютер, довольно ненадежно помещавшийся на чем-то вроде письменного стола в спальне. Невероятно скоростной компьютер, он сам собрал его: процессор "Пентиум IV" на 1600 мегагерц, гигабайт оперативной памяти и два винчестера по 30 гигабайт каждый. Хоть это у него пока еще осталось. Без компьютера он считал бы себя окончательно пропащим. В нем хранились его заметки, режиссерские сценарии передач, записи, которые он делал в минуты печали, а в последнее время все чаще. Он блуждал по Сети, спасаясь в виртуальном пространстве от повседневной каторги. Включив компьютер, он заметил, что в почтовом ящике есть сообщение. Он открыл письмо. Лаконичное послание от какого-то неизвестного адресата, написанное красивым шрифтом Book. Нужны деньги? Прибыл американский дядюшка... Он удивился -- что за дурак позволяет себе такие глупые шутки? Кто-то из друзей, знавших о его положении, это уж точно. Да, но кто? Жан-Лу? Бикжало? Кто-нибудь из радио? И потом как это понимать "американский дядюшка"? Он подумал было об американце, агенте ФБР, об этом типе, который расследовал убийства. Человек, от одного взгляда которого мурашки бегут по коже; пострашнее, чем от голоса убийцы в эфире. Может, это способ надавить на него? Нет, такие люди действуют иначе. Они припечатывает тебя к стене и держат, пока не отдашь им последние носки. Он вспомнил всю эту историю. Голос убийцы на радио оказался для Жан-Лу воистину манной небесной. По известности диджей мог соперничать с "Биттлз". Все происходящее ему было явно не по душе, но в конце концов, когда убийцу поймают, он будет победителем. Он, можно сказать, взмыл в небо, этот мальчишка, а вот он, Лоран, лежит на земле, задрав кверху нос, и смотрит, как тот парит высок-высоко. Лежит, как куча дерьма. И подумать только, ведь это он привел Жан-Лу на радио, когда познакомился с ним случайно возле "Кафе де Пари" на площади Казино несколько лет назад. Он был свидетелем того, как счастливый случай принес этому засранцу прекрасный дом в Босолей. И только позже они узнали, что спасение собачонки оказалось счастливым выигрышем в лотерее. Такова уж его судьба. Смотреть, как везет другим. Видеть, как на кого-то падает яркий свет, а отклонись он на метр в сторону, осветил бы его, Лорана. Тогда-то он и заговорил с этим темноволосым зеленоглазым мальчишкой, который растерянно оглядывался, оказавшись неожиданно в центре внимания. Одно потянуло за собой другое. Лоран был удивлен исходившим от Жан-Лу ощущением какого-то спокойствия и сочувствия одновременно. В нем обнаружилось нечто такое, чему он никак не мог найти точного определения, что-то настолько яркое и сильное, что не оставляло собеседника равнодушным. Особенно такого, как он, Лоран. Бикжало, а он был не дурак, тотчас понял это, как только Лоран познакомил его с Жан-Лу, имея в виду передачу "Голоса", которую он, Лоран, задумал уже давно. Он увидел как вспыхнул интерес в глазах старого доки. У Жан-Лу несомненно имелось то преимущество, что стоил он недорого, поскольку был совершенно несведущ в делах радио. Дебютант, начинавший с нуля. Бикжало поймал сразу двух зайцев. У него появилась новая успешная передача и новый ведущий, который ничего или почти ничего не стоил. После двух недель пробных записей, когда Жан-Лу подтвердил возложенные на него ожидания, "Голоса" наконец вышли в эфир. Получилось удачно, и дальше все шло лучше и лучше. Мальчишка нравился слушателям. Нравилась его манера говорить и общаться, богатое воображение, фантазия, рискованные, но всем понятные метафоры. Даже убийцам понятные... -- с горечью подумал Лоран. После случайного рассказа о спасении двух парней, затерявшихся в море, передача едва ли на сама собой приобрела социальную окраску и уже не теряла ее. Предмет гордости, цветок в петличке радио и Княжества. А также мед для жужжащих мух -- спонсоров. И диджей стал звездой передачи, которую задумал он, Лоран, -- передачи, где его роль становилась все меньше и откуда его вытесняли день ото дня все бесцеремоннее. -- В задницу их всех! Все изменится. Должно измениться, -- пробормотал он себе под нос. Он отправил на принтер режиссерскую разработку нынешней вечерней передачи, и "Хьюллет-Паккард 990Сxi" начал выдавать распечатанные страницы. Они изменят свое отношение к нему. Все, один за другим. И прежде всего Барбара. Он вспомнил ее медные волосы, рассыпанные на подушке, запах ее кожи. У них была любовь. Драматическая любовь, захватившая его полностью, и физически, и психически, пока все не пошло прахом. Барбара старалась помочь ему, но это была отчаянная попытка нормального человека ужиться с наркоманом. Все это тянулось довольно долго, пока Барбара окончательно не отвернулась от него, поняв наконец, что никогда не сможет одолеть других его женщин, которых звали пики, бубны, черви и трефы. Он поднялся с расшатанного стула, собрал отпечатанные страницы и уложил в папку. Взял пиджак с кресла, служившего вешалкой, и направился к двери. Вышел на площадку, где царило точно такое же убожество, как в квартире, и со вздохом закрыл за собой дверь. Лифт не работал -- еще одна радость в этом доме. При слабом желтоватом свете спустился вниз пешком, ведя рукой по бежевым обоям лестничной клетки, знавшей, как и он, куда лучшие времена, и в вестибюле открыл стеклянную дверь с давно проржавевшими прутьями и отколупившимся лаком на деревянных филенках. Как же она отличалась от дверей роскошных особняков в Монте-Карло или чудесной виллы Жан-Лу. Улица погрузилась в вечерний сумрак и окрасилась тем густым синим цветом, какой, словно воспоминание о солнце, оставляют только летние закаты. Цвет этот каким-то чудом даже придавал несчастному кварталу худо-бедно человеческий вид. Рю Ариан не походила ни на Английский бульвар, ни даже на рю Акрополис. Сюда не доносился запах моря, а если и долетал, то его перебивала вездесущая вонь из мусорных баков. Ему нужно было пройти по крайней мере три квартала до автобуса, который привезет его в Княжество. Тем лучше. Прогулка пойдет на пользу и прочистит ему мозги, назло Пломбье и его дерьмовому банку. Вадим появился из-за угла здания, где прятался в тени, и метнулся к Лорану так стремительно, что тот ничего не успел осознать, почувствовал только, как его приподнимают над землей. Мгновение спустя он был прижат к стене рукой, сдавившей горло, и ощутил зловонное дыхание, отдававшее чесноком и гнилыми зубами. -- Послушай, Лоран, почему, как только у тебя появляются деньги, ты сразу же забываешь про друзей? -- Да ты что... Ты же знаешь, что я... Сильнее надавив на горло, рука оборвала его протесты и перекрыла дыхание. -- Что ты гонишь? ДерьмоВчера вечером в Ментоне ты спустил уйму денег. И даже не подумал, что это деньги Мориса, а не твои. Вадим Ромер был тенью Мориса, его правой рукой и сборщиком податей. Разумеется, он, Лоран, тучный и вялый, не мог бы схватить кого-нибудь и так вывернуть руку за спину, что слезы брызнут из глаз. Или так приложить к стене, что штукатурка до крови обдерет кожу, и потом еще долго будет болеть голова. Он не мог бы, а Вадим -- вполне мог, гнусный подонок. Как и тот тип, что обменял ему чек вечером в баре неподалеку от Казино. Конечно же, это он донес, чтоб ему гореть в аду. Хотелось бы надеяться, Вадим с ним тоже не миндальничал. -- Я... -- Я тебе покажу сейчас, жалкий побирала. Видно, ты так и не понял еще, кто мы такие, Морис и я? Не понял, как мало у него, а значит, и у меня терпения. Мне кажется, самое время немного освежить твою память. После удара в живот Лоран почувствовал, как подкатывает рвотный позыв и пересохший рот наполнился чем-то кислым. У него подкосились ноги. Вадим снова с легкостью приподнял его, железной хваткой держа за шиворот. Лоран увидел, как взлетает кулак этого негодяя, понял, каким мощным будет сейчас удар в лицо. Он зажмурился и напрягся в ожидании. Но удара не последовало. Он открыл глаза и почувствовал, что хватка ослабевает. Какой-то человек, высокий и крепкий, с коротко стрижеными каштановыми, волосами стоял за Вадимом и двумя пальцами -- большим и указательным -- держа того за волосы возле ушей, с силой тянул кверху. От неожиданности и боли Вадим отпустил Лорана. -- Это еще что за дерь... Человек оставил Вадима в покое, и тот отступил на шаг, оглядывая незнакомца с ног до головы. Рубашка плотно обтягивала его бицепсы, а на лице не было и намека на страх. Выглядел этот тип куда увереннее жалкого и беспомощного Лорана. Особенно удивляли глаза, они смотрели без всякого выражения, словно человек и не думал применять силу, а только хотел что-то спросить. -- Отлично. Вижу, явилось подкрепление, -- произнес Вадим, но не столь уверенно, как ему хотелось бы. Удар кулаком, предназначенный Лорану, он попытался переадресовать незнакомцу. Реакция была мгновенной. Вместо того, чтобы отступить, тот, лишь слегка отклонив голову, шагнул вперед, поддел плечом Вадима под мышкой и, обхватив, надавил всем телом. Лоран отчетливо услышал, как хрустнула кость -- от этого звука волосы встали дыбом. Вадим испустил вопль и сложился пополам, схватившись за сломанную руку. Человек, отступив на шаг, стремительно обернулся вокруг себя, сделал нечто вроде пируэта, как бы разгоняя удар, после чего его нога врезалась Вадиму прямо в лицо. Изо рта у того брызнула кровь, он рухнул на землю, даже не застонав, и остался лежать неподвижно. Лоран подумал, не умер ли он часом. Нет, неизвестный спаситель, похоже, был слишком ловок, чтобы убить случайно. Это несомненно был тип, который убивал лишь тогда, когда им хочется это сделать. Лоран вдруг закашлялся, наклонился, держась за живот, а с губ закапала слюна пополам с желчью. Человек, пришедший ему на помощь, поддержал его под локоть. -- Похоже, я появился вовремя, не так ли, месье Бедон? -- произнес он на очень плохом французском, с сильным иностранным акцентом. Лоран ошеломленно уставился на него, ничего не понимая. Он был уверен, что никогда в жизни не видел этого человека. А между тем этот тип, который только что спас его от избиений Вадима, знал его имя. Что за дьявольщина? -- Говорите по-английски? Лоран кивнул. Человек выразил некоторое облегчение и продолжал по-английски с акцентом, больше напоминавшим американский, нежели британский. -- Ну, ладно. Как вы уже поняли, я неважно владею вашим языком. Вы, конечно, спрашиваете себя, кто я такой и почему помог вам в этой... -- Он указал на Вадима, лежащего на земле. -- В этой... я бы сказал, щекотливой ситуации, если вас так устраивает. Лоран молча кивнул. -- Месье Бедон, вы не читаете свои мейлы или не доверяете американскому дядюшке... На лице Лорана читалось неподдельное изумление -- столь же явное, как цвет кожи на физиономии африканца. Теперь он получил хоть какое-то объяснение загадочному электронному письму, пришедшему в его компьютер. И объяснение явно не последнее. Вряд ли этот человек уложил Вадима и спас Лоранову задницу только для того, чтобы потом спокойно отправиться прочь, оставив на стене знак Зорро. -- Меня зовут Райан Мосс, я американец. У меня есть для вас предложение. Очень, очень выгодное с финансовой точки зрения. Лоран молча смотрел на него некоторое время и лихорадочно соображал. Ему понравилось, как была выделена голосом последняя фраза. Боль в животе утихла. Он выпрямился и сделал глубокий вздох. Незнакомец тем временем огляделся. Если ему и не понравился грязный квартал, где жил Лоран, то он не показал этого, а лишь внимательно осмотрел здание, возле которого они стояли. -- Дом как дом. Но не думаю, чтобы вы пришли его покупать, -- промямлил Лоран. -- Нет, но если договоримся, не исключено, что вы сможете купить его сами. Если, конечно, пожелаете. Пока Лоран отряхивал свою одежду, его мысли неслись со скоростью триста километров в час. Итак, если подвести итог: он не имеет ни малейшего представления, кто это тип и чего хочет этот... Как там его? Ах да, Райан Мосс. Очевидно, теперь он скажет, что ему надо. И назовет сумму. Весьма круглую, похоже. Лоран снова взглянул на Вадима, недвижно лежащего на земле. У этого подонка был разбит нос и рассечена губа, а изо рта вытекла на асфальт лужица крови. Незнакомец, кто бы он ни был, спас от Вадима Лорановы яйца и завел разговор о деньгах, больших деньгах. Это была превосходная рекомендация. ШЕСТОЙ КАРНАВАЛ У себя, вдали от мира, он слушает музыку. Звучит Менуэт из Пятой симфонии Шуберта. Замкнутый в металлической коробке, он с волнением следит за мелодией скрипок и представляет, как движутся руки музыкантов, как сосредоточенны все оркестранты. Но тут его воображение вытесняет их, словно в кино, мгновенно перемещая во времени и пространстве, -- и вот он уже не в своем тайном убежище, а в прекрасном зале: по стенам и потолку -- фрески, в огромных люстрах сотни свечей. Он сжимает руку женщины, которая движется вместе с ним в размеренном ритме танца, с плавными паузами и поклонами, настолько хорошо отрепетированными, что они переливаются и колышутся, подобно вину в бокале. Она не в силах устоять перед его пристальным взглядом, обещающим и сотворение мира, и его гибель. Время от времени она переводит свои глаза с поволокой и длинными ресницами на зрителей, словно ища подтверждения невероятному: она -- его избранница. В глазах всех, кто стоит по сторонам зала и смотрит, как они танцуют, она видит восхищение и зависть. Он знает, что этой ночью она будет принадлежать ему. Он найдет ее в слабо освещенной комнате -- лишь трепетное пламя свечи -- в кружевных тенетах огромной кровати с балдахином и увидит, как она явится, подобно распускающемуся бутону розы, из окутывающих ее шелков. Королевское право первой ночи. Но сейчас ничто не имеет значения. Сейчас они танцуют и необыкновенно прекрасны. И будут еще прекраснее, когда... Ты здесь, Вибо? Голос звучит мягко и, как всегда, озабоченно -- так может звучать только этот голос. Его мечта, образ, который он создал в своем воображении, исчезает, расслаивается, как на киноэкране, когда загорается пленка. Он возвращается из грезы. Рядом с ним -- другой: его долг, его ответственность. То было лишь мимолетное интермеццо, растаявшее, словно легкий весенний снег. Нет места для мечтаний, никогда не было и никогда не будет. Прежде они могли мечтать, когда жили в большом доме в горах, когда умели укрываться подальше от докучливой заботы этого человека, желавшего поскорее видеть их мужчинами, а им хотелось оставаться мальчишками и просто бегать, а не маршировать. Но и тогда звучал голос, который мог разрушить любое волшебство, созданное их воображением. -- Да, я здесь, Пасо. Что делаешь? Не слышу тебя. -- Я просто размышлял... Он не выключает музыку. Пусть она станет последним из его гибельных миражей. Не будет никогда этого танца с прекраснейшей женщиной -- ни для него, ни для них. Он поднимается и идет в соседнюю комнату, где в своем стеклянном гробу покоится безжизненное тело. Включает свет. На краю прозрачного футляра вспыхивает отблеск. И гаснет, когда он подходит ближе и угол зрения меняется. Вспыхивает новый отблеск... Жалкие, жалкие видения. Он уже знает, что его ждет. Еще одна погибшая иллюзия, осколки еще одного вдребезги разбитого зеркала у своих ног. Он подходит к обнаженному телу, лежащему в саркофаге, оглядывает его высохшие, словно из пергамента конечности, медленно осматривает с ног до головы, покрытой тем, что еще недавно было лицом другого человека. У него сжимается сердце. Нет ничего вечного. На маске уже видны первые признаки разложения. Спутанные волосы потускнели. Кожа покрыта пятнами и начинает морщиться. Скоро, несмотря на все его старания, она станет такой же, как и скрытое под ней лицо. Он смотрит на тело с бесконечной нежностью, взглядом, исполненным любви, которую ничто не может уничтожить. Он хмурится и стискивает зубы от гнева и возмущения. Неправда, что судьба неотвратима. Неправда, что можно только наблюдать, как течет время и развиваются события. Он может изменить, он должен положить конец этой вечной несправедливости, остановить поток этих подарков, которые судьба пригоршнями раздает человечеству -- этому кишащему клубку змей, раздает наугад, не глядя, не заботясь о том, что иногда обрывает чью-то жизнь или превращает ее в вечный мрак. Мрак означает темноту. Темнота означает ночь. А ночь означает, что охота должна продолжаться. Он улыбается. Жалкие глупые собаки. Лают, щерясь, чтобы скрыть страх. Глаза их, пораженные куриной слепотой, силятся разглядеть что-то во мраке, в темноте, в ночи, чтобы узнать, куда отправится жертва, ставшая охотником. Он -- некто и никто. Он -- король. У короля нет вопросов, только ответы. Королю ничто не любопытно, он во всем уверен. Любопытство он оставляет другим, всем, кому оно необходимо, всем, у кого оно так или иначе проявляется во взгляде, в невольных жестах, тревоге и волнении, которое бывает порой столь сильным, что перехватывает дыхание. У жизни такой сложный запах, и все же его легко распознать. Запах жизни ощущается летом в трамваях, заполненных людьми с их подмышками и ладонями. Им пахнет еда и кошачья моча, от которой в иных переулках можно задохнуться. Им резко отдают ржавчина и солоновато-горькая вода, пожирающие металл, им пахнут карболка и порох. А еще здесь, в предчувствии угасания, встают два извечных вопроса -- "когда?" и "где?" Когда же наступит тот последний вздох, что сдерживают, стиснув зубы в животном оскале, потому что знают: если испустить его, то следующего вздоха уже не будет? Когда, в какое время дня или ночи, уже отмеченное на остановившихся часах, пробьет эта последняя и никакая иная секунда, оставив все прочее время миру, который продолжит вращаться и заниматься другими делами? Где -- в постели или на сиденье машины, в лифте, на пляже, в кресле, в номере гостиницы -- ощутит сердце этот острый укол, вслед за которым настает бесконечное, тревожное и тщетное ожидание следующего удара после паузы, что длится и длится, пока не превращается в вечность. Иногда все происходит так быстро, что последний всплеск -- это по сути успокоение, но не ответ, поскольку в момент этой ослепительной вспышкой уже не успеть ни понять, ни даже услышать что-то. Он знает, что должен делать. Он уже делал это и сделает еще, пока будет необходимо. Там, за пределами его дома, много масок, которые носят люди, не заслуживающие ни своей собственной, ни какой-либо другой внешности. Что случилось, Вибо? Отчего так смотришь на меня? Что-то не так? Он ободряет его взглядом, улыбается, глаза блестят, голос успокаивает. -- Нет, Пасо, все в полном порядке. Я смотрю на тебя, потому что ты необыкновенно прекрасен. И скоро будешь еще прекраснее. Ох, неужели? Не говори мне, что... Он окутывает легкой тайной свои намерения. -- Стоп. Больше ни слова. Секрет секретов, помнишь? А, так это секрет секретов? О нем можно говорить только в полнолуние... Он улыбается при воспоминании об их детских играх в те немногие минуты, когда не было рядом этого человека, загрязнявшего их воображение единственной дозволенной им игрой. -- Да, Пасо. А полнолуние уже скоро. Совсем скоро... Он поворачивается и направляется к двери. В соседней комнате музыка умолкла. Теперь там стоит тишина, которая кажется ее естественным продолжением. Куда ты, Вибо? -- Сейчас приду, Пасо. Он оборачивается и с улыбкой смотрит на тело, лежащее в стеклянном гробу. -- Сначала мне надо позвонить...

    30

Они все находились на "Радио Монте-Карло" и ждали -- как ждали каждый вечер. События последнего времени сильно взбудоражили всех, и народу в вечерний час собиралось больше обычного. Сейчас к ним присоединился инспектор Готте с двумя сотрудниками, которые установили свои компьютеры, более мощные и сложные, чем имелись на радиостанции, и подсоединили их к сети. Вместе с инспектором прибыл молодой паренек, лет двадцати пяти, живой, шустрый, с коротко подстриженными мелированными волосами и пирсингом в правой ноздре. Он стал возиться с дискетами и компакт-дисками, невероятно быстро набирая что-то на клавиатуре, так что Фрэнк, стоя позади, не успевал следить за движениями его пальцев. Парня звали Ален Тулуз, и он был известным хакером по прозвищу Пико. Когда Фрэнк представился ему, тот, услышав про должность, ухмыльнулся, и глаза его хитро блеснули. -- ФБР? Гм... -- произнес он. -- Я заходил к ним как-то раз. Да нет, даже несколько раз. Сначала было легко, а потом они стали умнее. Не знаешь, может, они хакеров привлекли в консультанты? Фрэнк не мог ответить на такой вопрос, но ответ уже не интересовал парня. Он вернулся к своей аппаратуре. Теперь он молниеносно набирал что-то на клавиатуре, поясняя свои действия. -- Прежде всего установлю защитный "файрвол", то есть сетевой фильтр. Если кто-то попытается войти, сразу замечу. Обычно достаточно просто помешать доступу извне -- и все. Но сейчас нужно обнаружить попытку входа так, чтобы на другом конце нас не заметили. Я поставил программу, которую сам написал, она позволит поймать сигнал и проследить его путь. Это может быть и какой-нибудь троянец... -- Что значит "троянец"? -- спросил Фрэнк. -- Сообщение, которое путешествует незаметно, под прикрытием другого, как некоторые вирусы. Вот на этот случай я ставлю защиту с этой стороны, и не хотелось бы, чтобы сигнал, который мы поймаем, когда поймаем... Он помолчал, развернув карамельку и положив ее в рот. Фрэнк отметил -- Пико нисколько не сомневался, что сигнал будет зафиксирован. Должно быть, он был очень уверен в себе, этот парень. Такова уж философия пиратов от информатики. Самомнение и издевка, побуждавшие их совершать поступки, не предусмотренные уголовным кодексом, но имевшие только одну цель -- показать будущим жертвам свое умение обойти любую защиту, любую преграду, возведенную на их пути. Этакие современные Робин Гуды с "мышкой" и клавиатурой вместо лука и стрел. Пико продолжил свои объяснения, энергично жуя карамель, прилипавшую к зубам. -- Мне не хотелось бы, как я уже сказал, получить вирус, который сможет внедриться в тот момент, когда сигнал будет зафиксирован. Если такое произойдет, мы потеряем и сигнал, и возможность следить за ним, и наш компьютер, само собой. Настоящий, хороший вирус может буквально обрушить жесткий диск. Если этот тип способен на такое, значит, он дьявольски умен, и вирус, который он засадит, окажется отнюдь не букетом цветов... Бикжало, который до сих пор молча сидел за письменным столом позади компьютера, обратился к нему с вопросом. -- Как ты считаешь, твои коллеги могли бы подбросить нам такие шуточки? Фрэнк выразительно посмотрел на него, но директор не заметил его взгляда. Пораженный столь глубокой компьютерной безграмотностью, Пико даже развернул стул к Бикжало, чтобы посмотреть на него. -- Мы хакеры, а не преступники. Никто из нас на такое не способен. Я здесь потому, что наш приятель не просто входит в дом без приглашения и портит воздух вместо приветствия. Это человек, который убивает. Ни один приличный хакер никогда не позволит себе этого. Фрэнк положил руку ему на плечо в знак доверия и как бы извиняясь за слова Бикжало. -- Хорошо, продолжай. Мне кажется, учить тебя уже нечему. И обратился к Бикжало, который поднялся и подошел к ним. -- Нам тут больше нечего делать. Пойдемте посмотрим, приехал ли Жан-Лу. Фрэнк с удовольствием попросил бы этого человека убраться подальше, чтобы тот не дышал ему в затылок. И без того много было тех, кто стоял и пыхтел сзади. Однако следовало проявлять дипломатичность. На радио сложилась отличная атмосфера сотрудничества, и ему никоим образом не хотелось нарушать ее. Неприятностей вокруг и так хватало. Выходя, Бикжало бросил последний рассеянный взгляд на компьютеры и Пико, который уже забыл обо всех них и снова играл на клавиатуре, разгоряченный битвой с невидимым врагом. Когда Фрэнк и директор подошли к столу Ракели, из лифта как раз вышли Жан-Лу и Лоран. Фрэнк посмотрел на диджея. Жан-Лу выглядел лучше, чем утром, но под глазами все равно темнели круги. Фрэнку такие круги были знакомы. И требовалось много, очень много света и солнца, чтобы они исчезли. -- Привет, ребята. Готовы? Лоран ответил за двоих. -- Да, режиссерская разработка готова. Самое трудное -- представить, что передача должна идти как всегда, что кроме этих звонков бывают и обычные, нормальные. А тут как дела? Дверь лифта вновь открылась, и фигура Юло на мгновение замерла в обрамлении дверного проема, словно на нечеткой фотографии. Фрэнк подумал, что со времени его приезда в Монте-Карло друг постарел лет на десять. -- Ах, вот вы где. Добрый вечер всем. Фрэнк, можно тебя на минутку? Жан-Лу, Лоран и Бикжало отошли в сторону, чтобы не мешать их разговору. -- Что случилось? Они остановились у противоположной стены, где за стеклянными панелями находились телефонные коммутаторы, устройства спутниковой связи и бесперебойного питания. -- Все в порядке. Группа захвата в полной готовности. Двенадцать человек в резерве, под командой полиции. Мигом выдвинуться куда угодно. На улицах полно полицейских в штатском. Все выглядят абсолютно невинно. Мужчины с собаками, парочки с колясками и тому подобное. Город накрыт полностью. В случае чего можем переместить их во мгновение ока. Это если будущая жертва находится здесь, в Монте-Карло, я хочу сказать. Если же месье Никто отправится за своей жертвой куда-нибудь еще, то поднимутся по тревоге в полном составе силы полиции на всем побережье. Надо только шевелиться попроворнее, чем наш друг. А остальное в руках Господа. Фрэнк указал на двоих, входивших в этот момент в сопровождении Морелли. -- И в руках Пьеро, с которым Господь обошелся так дурно... Пьеро держался за мать, как за якорь спасения. А она, казалось, не столько вселяла в него уверенность, сколько сама искала опоры в сыне, переживавшем эту необычную историю с горячим волнением. Ведь только он, Пьеро, бойкий мальчик, знал, что за музыка находилась в комнате. Ему понравилось, как в прошлый раз эти важные господа с тревогой смотрели на него, ожидая ответа: есть там музыка или нет, а он сходил и принес пластинку. Ему нравилось проводить теперь все вечера тут, на радио, с Жан-Лу, наблюдая из-за стекла, как тот говорит с дьяволом, а не сидеть дома и слушать голос из динамика. Ему нравилась эта игра, хотя он и понимал, что это вовсе не игра. Порой ему снилось что-то страшное. Впервые он был рад, что в их квартирке нет лишней комнаты и что он спит в большой кровати с матерью. Они вместе просыпались в испуге и засыпали, лишь когда за ставнями розовела заря. Пьеро высвободил руку матери и поспешил к Жан-Лу, своему кумиру и лучшему другу. Диджей взъерошил ему волосы. -- Привет, родной, как дела? -- Хорошо, Жан-Лу. Знаешь, завтра я наверное поеду в полицейской машине? -- Здорово. Ты тоже теперь, значит, полицейский. -- Конечно, почетный полицейский... Жанн-Лу улыбнулся, погладил его по голове и невольно привлек к себе, а Пьеро уткнулся лицом ему в грудь. -- Вот он, почетный полицейский, работает бок о бок со своим злейшим врагом, ужасным "Доктором Щекоткой"... Жан-Лу слегка пощекотал Пьеро, и тот громко рассмеялся. Они отправились в режиссерскую аппаратную, за ними последовали Лоран и Бикжало. Фрэнк, Юло и мать молча наблюдали за этой сценой. Женщина улыбаясь, как зачарованная, видя такие дружеские отношения ее сына с Жан-Лу, достала платочек из сумочки и вытерла нос. Фрэнк отметил, что он был хорошо выстиран и отглажен. И одежда на женщине, хоть и очень скромная, в полном порядке. -- Мадам, мы никогда не сможем в полной мере отблагодарить вас за ваше терпение... -- Я? Терпение? Да это я должна благодарить вас за все, что вы делаете для моего сына. Его просто не узнать. Если бы не эта жуткая история, я была бы так рада... Успокаивая ее, Юло говорил удивительно спокойным голосом. Но Фрэнк-то знал, что о спокойствии тот сейчас мог только мечтать. -- Не волнуйтесь, мадам, все скоро закончится, в том числе благодаря и вашему Пьеро. Мы постараемся, чтобы об этом узнали все. Ваш сын станет маленьким героем. Женщина удалилась по коридору, слегка сутулясь, робко и медленно. Фрэнк и Юло остались одни. Тут в коридоре зазвучали позывные "Голосов", и передача началась. Однако в этот вечер в ней не было своего особого нерва -- и Жан-Лу, и остальные это понимали. Зато ощущалось какое-то едва ли не электрическое напряжение в обстановке, но в эфир оно не передавалось. Звонки поступали -- нормальные, обычные звонки, предварительно отобранные Ракелью с помощью сотрудников полиции. Всех звонивших просили не говорить об убийствах. Если же кто-то и все-таки намекал на них, Жан-Лу умело переводил разговор на безобидные темы. Все знали, что каждый вечер миллионы слушателей настраивались на волну "Радио Монте-Карло". Передача выходила теперь не только на Италию и Францию, но через сети, купившие права, и на все европейские страны. "Голоса" слушали, переводили на другие языки, комментировали. И все ожидали, что будет дальше. Радиостанции все это приносило колоссальную прибыль. Торжествовала латинская мудрость: "Mors tua, vita mea"[47]. Фрэнк подумал, что события этих дней -- в какой-то мере смерть для всех. Никто не выйдет настоящим победителем. И он был потрясен, когда до него дошел вдруг истинный смысл этих слов: "Никто не выйдет настоящим победителем..." Он вспомнил о хитрости Одиссея. Вспомнил глубинный смысл определения, которое убийца дал самому себе, его иронию, издевательский вызов. И еще раз убедился, что они имеют дело с человеком далеко незаурядным и что его надо взять как можно быстрее. При первой же возможности, какая только представится. Он невольно прижал рукой пистолет в кобуре под мышкой. Кому-то смерть этого человека подарит жизнь -- в самом буквальном смысле слова. Вспыхнула красная сигнальная лампочка телефонной линии. Лоран перевел вызов Жан-Лу. -- Алло? Последовала тишина, потом из динамиков донесся измененный голос. -- Алло, Жан-Лу. Меня зовут некто и никто... Все присутствующие словно окаменели. Жан-Лу за стеклом эфирной студии побледнел так, будто вся его кровь внезапно испарилась. Барбара отпрянула от своего пульта, словно он стал вдруг смертельно опасен. -- Кто ты? -- в растерянности произнес Жан-Лу. -- Неважно, кто я. Важно, что сегодня ночью я опять убью, и была не была... Фрэнк вскочил, словно обнаружил, что сидит на электрическом стуле. Клюни, сидевший рядом, тоже поднялся и взял его за руку. -- Это не он, Фрэнк, -- шепнул Клюни. -- Как это понимать -- "не он"? -- Он ошибся. Он сказал: "Меня зовут некто и никто". Тот говорил о себе: "Я -- некто и никто". -- Какая разница? -- В данном случае очень большая. А кроме того, он явно не в ладах с грамматикой. Вы же слышали. Это просто шутка какого-то мерзавца. Словно в подтверждение слов психопатолога из динамиков раздался смех, явно пытавшийся изобразить сатанинский хохот, и связь прервалась. Морелли влетел в режиссерскую аппаратную. -- Засекли! Фрэнк и Клюни бросились за ним по коридору. Юло из кабинета директора тоже поспешил следом за Бикжало. -- Есть? -- Да, комиссар. Звонок откуда-то с окраины Ментона. Фрэнк остудил их радость, заметив, что и собственную тоже. -- Доктор Клюни говорит, что это не он, а какой-то самозванец. Психопатолога призвали к ответу. Грамматическая ошибка, допущенная звонившим, оставляла дверь открытой, и Клюни поспешил захлопнуть ее. -- Хотя голос изменен точно так же, но судя по лексике, это не тот, кто звонил прежде. Уверяю вас, не он. -- Да будь он проклят, кто бы он ни был. Ты уже предупредил комиссара в Ментоне? -- спросил Юло у Морелли. -- Сразу, как только узнал, откуда звонок. Они молниеносно бросились туда. -- Еще бы, не станут же они упускать такой случай -- взять его... Комиссар избегал взгляда Клюни, словно, если не будет смотреть на него, что-то изменится. Прошло пятнадцать минут, показавшихся бесконечными. Они слышали, как в коридоре из динамиков звучали музыка и голос Жан-Лу, продолжавшего вести передачу. Звонили, конечно, еще десятки людей, и АТС была перегружена. Рация у Морелли на поясе, звякнула. Нервы инспектора натянулись, как струны. -- Инспектор Морелли. Пока он слушал, разочарование омрачало его лицо, словно туча, постепенно закрывающая солнце. Еще прежде, чем он передал ему наушник, Юло понял, что ничего не вышло. -- Комиссар Юло. -- Привет, Никола, это Робер из Ментона. -- Привет, так что? -- Я на месте. Ничего, ложная тревога. Этот мерзавец, накурился, как печная труба, и хотел позабавить свою девчонку. Представляешь, звонил прямо из своего дома, идиот. Когда мы вломились, они чуть в штаны не наложили от страха... -- Чтобы им сдохнуть со страху, эти придуркам. Арестуешь его? -- Конечно. Кроме того, что помешал следствию, эта скотина еще держит дома хороший кусок сыра. Робер имел в виду гашиш. -- Ладно. Заберите и подпалите ему как следует задницу. Да так, чтобы пресса расписала. Надо дать хороший урок, а не то нас замучают дурацкими звонками. Спасибо, Робер. -- Да не за что. Мне жаль, Никола. -- Честно говоря, мне тоже. Пока. Комиссар отключил связь. Он окинул всех взглядом, в котором уже совсем угасла надежда. -- Вы были правы, доктор. Ложная тревога. Клюни, казалось, растерялся, словно почувствовал себя виноватым оттого, что попал в цель. -- Ну, я... -- Отличная работа, доктор, -- сказал Фрэнк, -- действительно, отличная работа. Никто не виноват, что так получилось. Все не спеша направились по коридору в режиссерскую аппаратную. К ним подошел Готте. -- Так что? -- Ничего. Ложный вызов. -- Вот и мне показалось странным, что удалось так просто засечь этот звонок. И все-таки, как же понять, что... -- Все хорошо, Готте. То, что я только что сказал доктору Клюни, относится и к вам. Отличная работа. Они вошли в режиссерскую аппаратную. Здесь ожидали новостей, но увидев разочарование на их лицах, все поняли, не задавая вопроса. Барбара расслабилась и облокотилась о пульт. Лоран молча пригладил волосы. И тут снова замигала красная лампочка на стене. Диджей выглядел усталым. Он отпил воды из стакана и приблизился к микрофону. -- Алло? В ответ -- тишина. Та тишина, которую все уже научились узнавать. Потом какой-то тихий шорох и ненатуральное эхо. Наконец зазвучал голос. Все медленно, будто им свело шеи, повернулись к динамикам. -- Привет Жан-Лу. У меня впечатление, будто вы ждете меня... Клюни наклонился к Фрэнку. -- Слышали? Вот сейчас он говорит совершенно правильно. Это он. Жан-Лу теперь держался увереннее. Его руки сжимали стол так сильно, что побелели костяшки пальцев, но в голосе его не было и следа волнения. -- Да, мы ждали тебя. Ты ведь знаешь, что ждали. -- Так вот он я. Ищейки уже устали, конечно, бегать за тенями. Но охота должна продолжаться. И их, и моя. -- Почему должна? Какой в этом смысл? -- Луна принадлежит всем, и каждый из нас имеет право на нее выть. -- Выть на луну означает страдать. Но можно и петь при луне. Можно быть счастливым в темноте, иногда, если виден какой-нибудь свет. Господи, но ведь можно быть и счастливым в этом мире, поверь мне. -- Бедный Жан-Лу, ты тоже думаешь, будто луна настоящая, а ведь это одна видимость... Знаешь, что находится во мраке небес, друг мой? -- Нет. Но думаю, ты мне скажешь. Человек у телефона не почувствовал горькой иронии этих слов. Или, может быть, почувствовал, но пренебрег ею. -- Там нет ни бога, ни луны, Жан-Лу. Самое верное слово, какое тут можно употребить, -- ничто. Там полнейшее ничто. И я настолько привык жить в этом "ничто", что уже и не замечаю. Повсюду вокруг, куда ни взглянешь, ничто. -- Ты сумасшедший, -- невольно вырвалось у Жан-Лу. -- Я тоже задумывался об этом. Очень возможно, что и так, хотя я читал где-то, будто сумасшедшим не свойственны сомнения на этот счет. -- Но и безумие тоже может закончиться, можно вылечиться. Как помочь тебе? Говоривший проигнорировал вопрос, словно на него не было никакого ответа. -- Спроси меня лучше, что я могу сделать, чтобы помочь вам. Вот она -- новая кость. Для ищеек, которые носятся за собственным хвостом, отчаянно пытаясь укусить его. Это петля. Замечательная петля, которая вертится, вертится, вертится... Как в музыке. Где есть петля, которая вертится, вертится, вертится... Голос затих, словно смикшированный. Из динамиков, как и в прежде, внезапно зазвучала музыка. Но никакой гитары, никакого неоретро, на этот раз -- танцевальная и чрезвычайно современная мелодия. Торжество электроники в ее лучших образцах. Музыка умолкла так же внезапно, как и включилась. В наступившей тишине вопрос Жан-Лу прозвучал особенно важным: -- Что это означает? Что ты хочешь этим сказать? -- Я задал вопрос, отвечать на него -- вам. Из этого и состоит жизнь, друг мой. Из вопросов и ответов. Ничего больше -- только вопросы и ответы. Каждый человек несет по жизни свои вопросы, начиная с тех, что заложены в нем с рождения. -- Какие вопросы? -- Я -- не судьба, я -- некто и никто, но меня легко понять. Когда человек, увидев меня, осознает, кто я такой, в ту же секунду все вопросы снимаются: ему уже больше незачем спрашивать, когда и где. Я -- ответ. Я означаю для него "сейчас". Я означаю "здесь". Наступила тишина. Затем голос тихо произнес новый приговор: -- Это потому, что я убиваю... Металлический щелчок оборвал связь, оставив в воздухе эхо, прозвучавшее ударом гильотины. Фрэнк представил себе, как падает отрубленная голова. "Нет, не теперь, боже праведный!" Инспектор Готте тотчас связался со своими сотрудниками. -- Засекли? Ответ, который он сообщил, подействовал наподобие какого-то колдовства, -- у всех перехватило дыхание. -- Нет. Ничего не вышло. Ни одного сигнала, который можно было бы засечь. Пико говорит, что этот тип -- настоящий феномен. Ничего не удалось обнаружить. Если он звонит через Интернет, то сигнал так хитроумно замаскирован, что наша аппаратура его не распознает. Этот мешок дерьма опять надул нас. -- Вот беда. Кто-нибудь узнал музыку? Кто молчит, тот соглашается. Но сейчас всеобщее молчание означало "нет". -- Черт подери! Барбара, кассету с музыкой. Срочно. Где Пьеро? Барбара уже переписывала кассету. -- В зале для совещаний, -- ответил Морелли. Всех охватило лихорадочное волнение. Все понимали, что следует действовать быстро, крайне быстро. Может быть, звонивший уже вышел на охоту. А кто-то другой сейчас занимается своими обычными делами, не подозревая, что отсчитываются последние минуты его жизни. Все бросились искать Мальчика дождя -- единственного среди них, кто сразу мог распознать музыку. В зале для совещаний Пьеро сидел на стуле возле матери, понуро опустив голову. Когда подошли к нему, он посмотрел на всех полными слез глазами, и снова поник головой. Фрэнк, как и в тот раз, присел перед ним на корточки. Пьеро чуть приподнял лицо, будто стесняясь своих мокрых глаз. -- Что случилось Пьеро? Что-то не так? Парень кивнул. -- Ты испугался? Не бойся, мы все здесь, с тобой. Пьеро потянул носом. -- Я не боюсь, я ведь тоже полицейский, теперь... -- Тогда в чем дело? -- Я не знаю эту музыку, -- с огорчением ответил он. В его голосе прозвучало настоящее страдание. Он огляделся вокруг, словно допустил ошибку в самом главном деле своей жизни. Слезы ручьем потекли по его лицу. Фрэнк ощутил глубокое отчаяние и все же постарался улыбнуться Пьеро. -- Не волнуйся. Совершенно незачем волноваться. Сейчас послушаешь еще раз и, вот увидишь, узнаешь. Трудно, нда, но ты можешь это сделать. Да я просто уверен, что узнаешь. Барбара вбежала в комнату с кассетой в руках. Вставила в магнитофон и включила его. -- Послушай внимательно, Пьеро. Комнату заполнил электронный танцевальный ритм на четыре четверти, словно биение человеческого сердца. Сто тридцать семь ударов в минуту. Так бешено сердце стучит от страха, когда может остановиться. Пьеро слушал молча, все так же опустив голову. Когда музыка умолкла, он привстал и еле заметно улыбнулся. -- Есть, -- сказал он. -- Узнал? Есть в комнате? Пожалуйста, сходи за ней, принеси. Пьеро кивнул и направился к двери своей забавной, слегка подпрыгивающей походкой. Юло подал знак Морелли, и тот пошел проводить парня. Вскоре они вернулись. Пьеро сжимал в руках компакт-диск. -- Вот на этом диске. Это сборник... Диск вставили в процессор и проверили все дорожки, пока не нашли то, что нужно, -- музыкальный фрагмент, который убийца только что дал им послушать. Пьеро приветствовали, как героя. Мать обняла сына, словно тому только что вручили Нобелевскую премию. В глазах ее светилась такая гордость, что у Никола Юло до боли сжалось сердце. Фрэнк прочитал название на обложке сборника. -- "Nuclear Sun"[48] Роланда Бранта. Кто такой этот Роланд Брант? Никто не знал. Все бросились к компьютерам. После недолгих поисков в интернете его имя обнаружилось на каком-то итальянском сайте. Оказалось, Роланд Брант -- псевдоним итальянского диджея, некоего Роландо Браганте. Обнаружили, что "Nuclear Sun" была популярна на дискотеках несколько лет назад. Тем временем Лоран и Жан-Лу завершили передачу и присоединились к ним. Оба были сильно взволнованы. Казалось, они выдержали бурю, и до сих не могут прийти в себя. Режиссер просветил их относительно танцевальной музыки, которая занимает свою собственную нишу на рынке дискомузыки. -- Бывает, диджеи берут псевдоним. Иногда придуманное слово, но чаще всего какое-нибудь английское имя. Во Франции тоже есть три или четыре таких диджея. Обычно это музыканты, которые специализируются в области музыки для дискотек. -- А что такое "петля"? -- спросил Юло. -- Это термин электронной музыки. "Петля" служит своего рода основой: берется ритмический фрагмент и как бы накручивается сам на себя, без конца повторяясь совершенно одинаково. -- Ну да, этот недоносок так и сказал. Собака ловит собственный хвост. Фрэнк резко прервал эти разговоры и призвал к действию. Перед ними стояла задача поважнее, чем разобраться в подобных тонкостях. -- Ну, давайте, напрягитесь! Ничего не приходит в голову? Вспомните какого-нибудь известного человека лет тридцати, тридцати пяти, у которого было бы что-то общее с этим "Ядерным солнцем". Здесь, в Монте-Карло. Фрэнк казался одержимым. Он вышагивал по комнате, упорно повторяя свои слова. Голос его будто гнался за какой-то мыслью, подобно лаю собак, преследующих лису. -- Молодой человек, привлекательной внешности, известный. Кто-то, кто часто бывает в этих местах или поблизости. Может быть, живет здесь или приехал сюда время. Диск, танцевальный сборник, "Nuclear Sun", дискотека, танцевальная музыка, итальянский диджей с английским именем, псевдоним. Вспомните газеты, светскую хронику, местных знаменитостей... Голос Фрэнка звучал подобно хлысту жокея, побуждающего свою верховую лошадь безудержно мчаться вперед. Все лихорадочно соображали, припоминали... -- Давайте! Жан-Лу? Диджей покачал головой. Он выглядел очень уставшим, и было ясно, что от него ждать нечего. -- Лоран? -- Жаль, но ничего не могу припомнить. Барбара вдруг оживилась, встряхнула медными волосами. -- Пожалуйста, Барбара, -- обратился к ней Фрэнк, увидев, как она просияла. -- Не знаю... может быть... Фрэнк коршуном вцепился в нее. -- Барбара, никаких "может быть". Назовите имя, раз оно пришло вам на ум, верное или неверное, неважно. Девушка взглянула на присутствующих, словно прося прощения за глупость. -- Так вот, я подумала, что это может быть Роби Стриккер.

    31

Рене Колетти изнемогал от желания помочиться. Он сильно потянул носом. Переполненный мочевой пузырь вызывал острые колики в животе. Ему казалось, будто он находится в фантастическом фильме, где трубопровод на космическом корабле выпускает пар и загорается красный сигнал опасности, а металлический голос тем временем все повторяет: "Внимание, через три минуты корабль будет уничтожен. Внимание..." Вполне естественно, что упрямая физиологическая потребность возникла в самый неподходящий момент -- согласно убийственной логике случая, который если только может напакостить человеку, так тут же и старается. Ему не терпелось выйти из машины и сходить по нужде где-нибудь в тени, не обращая внимания на редких прохожих у пристани или на другой стороне дороги. Он с тоской посмотрел на стену справа от себя. Рене закурил сигарету, чтобы отвлечься, и выпустил ядовитый дым от "житан" без фильтра в открытое окно. В пепельнице скопилось порядочно окурков, говоривших о долгом ожидании. Он протянул руку и выключил приемник, настроенный на "Радио Монте-Карло", так как интересовавшая его передача уже закончилась. Он припарковал свою "мазду" с откидным верхом в порту, уперев ее носом в здание радиостанции, где сейчас полно было полицейских, крутившихся там, словно фасоль в горшке с кипятком. Сидя в машине, он слушал передачу и с особым вниманием -- разговор с убийцей. В редакции его газеты, "Франс суар", коллеги делали то же самое и сейчас, конечно, уже шарили по сети или бог знает где еще в поисках информации. Уйма голов в эту минуту работала на полную катушку, чтобы расшифровать новое послание, отправленное в эфир месье Никто, как окрестили его журналисты. Это определение быстро вошло в повседневный обиход: такова сила массмедиа. Интересно, как называли его между собой полицейские, прежде чем газетчики дали ему это имя. У сыщиков работала логика, у журналистов -- воображение. Но ведь тот, кто обладает одним, не обязательно лишен другого. В этом смысле он сам -- ярчайший тому пример. Или по крайней мере ему хотелось так думать. Подал голос мобильник, лежавший рядом на сиденье, -- прозвучал фрагмент из песни Рикки Мартина, который навязала ему внучка, скачавшая рингтон из интернета. Он ненавидел это жалкое бренчанье, но до сих пор не научился управлять этим телефончиком, чтобы сменить мелодию. Воображение и логика не спасали от страха перед техникой. Он взял мобильник и включил связь. Хотелось надеяться, что его трубопроводы продержатся еще немного. -- Алло? -- Колетти, это я, Бартелеми. -- Слушаю тебя. -- У нас есть одна зауепка. Сумасшедшая задница, но... Короче, Джорджо Кассани, наш миланский корреспондент, оказывается, приятель автора музыка. Той, которую Никто дал по радио. Нам звонили минуту назад из Италии. У нас есть еще несколько минут форы, затем они предупредят полицию. Отлично. Будем надеяться, что никто не обойдет нас. И что я не обмочусь. -- И что же? -- Называется "Nuclear Sun". Автор -- итальянец, диджей Роландо Браганте, он же Роланд Брант. Ты понял? -- Еще бы не понял, что я, идиот? Пришли мне "эсэмэску" с данными на всякий случай. Никогда ведь не знаешь... -- Ты где? -- Возле радио. Все под контролем. Пока еще ничего не случилось. -- Будь начеку. Если ищейки заметят, ты же знаешь, что именно они тебе покажут... -- Я знаю, как они устроены. -- Удачи, -- коротко попрощался Бартелеми. Рене Колетти выключил телефон. Какой-то итальянский диджей с английским псевдонимом? Танцевальная мелодия для дискотеки? Что значит вся эта хренотень? В животе резко закололо. Он решился. Выбросил окурок в окно, открыл дверцу и вышел из машины. Свернул в сторону, спустился на несколько ступенек, и скрывшись в полумраке, воспользовался углублением в стене возле гофрированной железной двери. Ему показалось, он летит. Под ногами желтая струя горным ручейком сбегала на неровную покатую землю. Он испытал едва ли не сексуальное удовольствие, радость и освобождение. Так в детстве они с братом делали пи-пи на снег, рисуя... Минутку. Мелькнуло воспоминание. Снег. Причем тут снег? Но вот снимок в газете: мужчина в лыжном костюме стоит с красивой девушкой у горного подъемника. Там был снег, много снега. Догадка возникла так отчетливо, что у него перехватило дыхание. Черт побери. Роби Стриккер, вот кто это. И если так, то дело сделано. Его физиологические эволюции никак не могли завершиться. Волнение привело к нервному срыву. Он остановил струю, рискуя испачкать руки. Сколько раз, ввязываясь в очередное дело, он практически неизменно рисковал запачкать руки. И этот случай, конечно, не самый худший. Но где же сейчас найти этого Роби Стриккера? Он энергично встряхнул свой сексуальный инструмент и сунул в трусы. Вернулся в машину, даже не позаботившись застегнуть ширинку. По городу ходит убийца, Рене, сказал он себе. Неужели ты думаешь, кому-то есть дело, застегнуты у тебя брюки или нет. Он сел в машину и по мобильнику позвонил Бартелеми в редакцию. -- Это опять я, Колетти. Найдите мне адрес. -- Ну, давай. -- Роби Стриккер. Диктую по буквам: эс-тэ-эр-и-два ка-е-эр. Роби наверное вместо Роберто. Живет в Монте-Карло. Если нам бесстыдно повезет, он должен быть в телефонном справочнике. А нет, достаньте из-под земли, только быстро. Газета, конечно, не полицейское управление, но у нее тоже имеются свои каналы. -- Подожди минутку на линии. Прошло несколько мгновений, которые показались Колетти нескончаемыми, -- куда дольше, чем он ждал с переполненным мочевым пузырем. Наконец, Бартелеми снова заговорил в трубке. -- Есть, дружище! Он живет к кондоминиуме "Каравеллы", бульвар Альберта Первого. У Колетти перехватило дыхание. Он не мог поверить в свою удачу. Это же совсем рядом, всего в какой-то сотне метров от места, где он находился. -- Отлично, я знаю, где это. Созвонимся. -- Рене, повторяю, будь осторожен. Не только из-за полиции. Никто -- опасный тип. Он уже троих уложил. -- Тьфу на тебя. Займись своими яйцами, а о своей шкуре я сам позабочусь. Но если эта история кончится, как я думаю, мы с тобой устроим необыкновенный фейерверк... Он выключил телефон. На мгновение вспомнилось, как прозвучал голос по радио. Я убиваю... И он невольно содрогнулся. Однако адреналин, уже впрыснутый в кровь, заглушал любую осторожность. Вообще Колетти не любил резких движений, но как журналист, готов был на любой риск ради дела. Он умел оценить ситуацию, с которой сталкивался, и понять, какую новость необходимо проследить, чтобы вскрыть ее, словно раковину, и показать миру, есть в ней жемчужина или нет. И на этот раз жемчужина в ней была, огромная, как страусиное яйцо. У каждого свой наркотик, у него -- вот такой. Он посмотрел на освещенные окна "Радио Монте-Карло". На площадке у входа стояло немало полицейских машин. Включилась синяя мигалка, и одна из них тронулась с места. Колетти расслабился. Это была, конечно, машина, которая каждый вечер сопровождала домой Жан-Лу Вердье. Он ездил за ними тысячу раз и знал, чем это кончается: поднимутся к дому диджея, въедут во двор, и все тут. Плотное кольцо из полицейских сводило на нет любую попытку пообщаться с ним. Он отдал бы половину состояния Билла Гейца, чтобы взять интервью у Жан-Лу, но это было невозможно. Пока. Джиджей был буквально заблокирован со всех сторон. Его дом так хорошо охранялся, что было ясно: контакт исключен. Слишком многое казалось невозможным в последнее время. Как только он ни старался, чтобы его отправили специальным корреспондентом на войну в Афганистан! Он чувствовал те события всем своим нутром и знал, что смог бы рассказать о них лучше кого угодно, как когда-то, в бывшей Югославии. Но ему предпочли Родена, наверное, посчитали, что тот моложе, рвется в бой, больше готов рисковать. Возможно, тут крылись и какие-то политические интриги, чья-нибудь рекомендация... Так или иначе его обошли. Колетти открыл "бардачок", достал свою цифровую камеру "Никон 990 Кулпикс" и внимательно осмотрел ее, как солдат проверяет оружие перед боем. Батареи были заряжены, и у него имелись четыре флешки по 128 мегабайт. Он мог снимать третью мировую войну, если понадобилось бы. Он вышел из "мазды", даже не заперев ее. Спрятал фотоаппарат под пиджаком так, чтобы не было заметно. Оставил позади машину, миновал Бассейны и через несколько десятков метров оказался у лестницы, которая вела к эспланаде. Когда поднимался наверх, увидел, как гражданская машина с полицейской мигалкой на крыше выехала на бульвар Раскас и медленно, едва ли не притормозив возле него, проехала мимо. Он успел рассмотреть, что в машине сидели двое. Кто бы это мог быть. Конечно, комиссар Юло и инспектор Морелли. Или, может быть, тот смуглый тип с мрачной физиономией, которого он видел сегодня утром в доме Жан-Лу Вердье. Их взгляды тогда скрестились, и у него осталось странное впечатление. В этом человеке определенно сидел черт. Он таких чертей хорошо знали и отлично умел распознавать тех, кто носил чертей в себе. Может быть, стоило разузнать о нем побольше, что он собой представляет... Колетти давно отказался от тактики преследования полицейских машин. Полицейские не дураки. Они тотчас засекли бы его. Остановили бы, и тогда -- прощай эксклюзивный репортаж. Он ни в коем случае не должен сейчас допускать ошибок. Этим вечером уже случился чудовищный ляп после ложного звонка. Полицейские, надо думать, здорово разозлились. Не хотел бы он оказаться на месте звонившего, если его поймали. Определенно не тот случай, когда нужно напролом лезть. Если следующей жертвой маньяка действительно наметил Роби Стриккера, того используют, как приманку, и произойдет это, конечно же, в его доме. Ему же, Рене, сейчас надо только найти подходящее место, чтобы наблюдать, оставаясь незамеченным. Если его выводы справедливы и полицейские возьмут месье Никто, он окажется единственным живым свидетелем и единственным репортером, у которого будут снимки его захвата. Если только все удастся, эта история будет стоить на вес плутония. Поблизости не было практически никого. Несомненно, в городе все слушали радио и слышали новый звонок месье Никто. Где-то бродил убийца, и мало находилось таких, кто отправлялся бы сейчас на прогулку с легким сердцем. Колетти подошел к освещенному подъезду "Каравелл" и у стеклянной двери кондоминиума облегченно вздохнул. Замок был нормальный, а не кодовый. Колетти порылся в кармане, словно обычный жилец, который ищет ключи. Достал игрушку, подаренную одним из его информаторов, ловким типом, которому он помог однажды выбраться из беды. Тот любил деньги, независимо от их происхождения: и полученные за доносы, и добытые в оставленных без присмотра квартирах. Колетти вставил инструмент в замочную скважину, и дверь открылась. Он вошел в подъезд роскошного особняка. Осмотрелся. Зеркала, кожаные кресла, персидские ковры на мраморном полу. Сейчас дом не охранялся, но днем он несомненно был под неусыпным наблюдением неумолимого привратника. Рене почувствовал, как сердце забилось сильнее. Это не страх. Это чистый адреналин. Это рай на земле. Это его работа. В вестибюле напротив лифта находилась две деревянные двери. На одной виднелась медная табличка с надписью "Консьерж", а другая дверь, подальше, кажется, вела в полуподвал. Колетти не знал, на каком этаже живет Роби Стриккер, и будить консьержа в такой час показалась ему не лучшей затеей. Однако он мог подняться в служебном лифте на последний этаж и оттуда, спускаясь по лестнице, найти нужную квартиру. Потом он отыщет самое удобное место для наблюдения, даже если для этого придется повисеть за окном, как уже приходилось делать когда-то. В кроссовках "Рибок" Рене совершенно бесшумно двинулся к двери, ведущей в полуподвал. Толкнул створку в надежде, что она открыта. У него была отмычка, это верно, но каждая сбереженная секунда -- это выигранная секунда. Он облегченно вздохнул. Дверь была просто прикрыта. За нею -- полная темнота. В слабом свете, проникавшем из вестибюля, различались ступени, терявшиеся во мраке. Разбросанные там и тут, сверкали, словно кошачьи глаза, красные светодиоды выключателей. Нет, свет ни в коем случае нельзя включать. Он мысленно поблагодарил того, кто на совесть смазал дверные петли. На ощупь придерживаясь за стену, он стал медленно спускаться по ступенькам, стараясь не споткнуться. Удары сердца, будто отдавались во всем здании. Сделав еще один шаг, он понял, что лестница окончилась. Протянув руку вперед и все так же ощупывая грубо оштукатуренную стену, он двинулся дальше. Порылся в кармане пиджака и понял, что в спешке вместе с сигаретами оставил в машине и зажигалку -- грошовую, но такую нужную в этот момент. Еще раз убедился, что поспешность не лучший советчик. Он сделал всего несколько шагов в кромешной темноте, как вдруг чья-то стальная рука стиснула ему горло и с силой швырнула о стену. СЕДЬМОЙ КАРНАВАЛ Огромная тихая квартира. Он сидит в кресле. Кругом темно. Он попросил оставить его одного -- он, всегда ужасно боявшийся одиночества, пустых комнат, темноты. И они ушли, озабоченно спросив его в последний раз, вполне ли он уверен, что хочет остаться один, без всякой помощи и заботы. Он заверил, что хочет именно этого. Он так хорошо знает этот большой дом, что может свободно передвигаться по нему, ничего не опасаясь. Их голоса растворились в шуме удалявшихся шагов, закрывающейся двери, спускавшегося лифта. Постепенно и эти звуки сменились тишиной. Вот теперь он один и размышляет. В спокойствии этой майской ночи он думает о прожитом. Думает о своем коротком лете, стремительно сменяющемся осенью, которую предстоит пройти, не приподнявшись на пальцах, а крепко, всей ступней опираясь о землю, используя любую прочную опору, дабы не упасть. Из открытого окна доносится запах моря. Он протягивает руку и включает лампу на столике рядом. Почти ничто не меняется перед его глазами, распознающими теперь одни лишь тени. Он снова нажимает кнопку. Свет гаснет вместе с его безнадежным вздохом, словно свеча. Он думает и о том, что его ожидает. Ему предстоит привыкнуть к запаху вещей, их весу, звукам, когда все они потонут во тьме. Он, сидящий в кресле, практически слеп. Было время, когда он был другим. Было время, когда он видел и свет, и его отсутствие, понимал его сущность. Время, когда его глаза определяли место, куда он одним прыжком мог перенести свое тело... А музыка при этом, казалось, была соткана из самого света, из такого света, который не могли притушить даже аплодисменты. Он длился так недолго -- его танец. От зарождения его страсти к танцу до волнующего открытия таланта, до ошеломительного восторга всего мира, оценившего его талант, прошел лишь краткий миг. Конечно, были мгновения, столь переполненные наслаждением, которых хватило бы на целую жизнь, мгновения, какие другим никогда не довелось бы испытать, живи они хоть целый век. Но время -- обманщик, который обращается с людьми, как с игрушками, а с годами, как с минутами -- облетело вокруг него и внезапно отняло у него одной рукой то, чем так щедро одарило другой. Толпы замирали, восхищаясь его изяществом, любуясь грациозностью движений, пленяясь безмолвной выразительностью каждого жеста, когда казалось, что вся его фигура сотворена самой музыкой и олицетворяет саму гармонию. Перед его угасшими глазами одно за другим вставали воспоминания. И настолько яркие, что едва ли не заменяли почти утраченный свет. "Ла Скала" в Милане, Большой театр в Москве, Театр принцессы Грейс в Монте-Карло, "Метрополитен-опера" в Нью-Йорке, Королевский театр в Лондоне... Бесконечное множество занавесов, поднимавшихся в полной тишине и опускавшихся под аплодисменты при каждом его успехе. Занавесы, которые не поднимутся больше никогда. Прощай, бог танца. Он приглаживает густые блестящие волосы. Его руки -- это его глаза. Теперь. Шершавая обивка кресла, мягкая ткань брюк на мускулистых ногах, шелк рубашки, облегающий точеный торс. Приятная гладь выбритой кем-то щеки, и вдруг -- бесцветный ручеек стекающей слезы. Он захотел и добился своего -- остался один, он, всегда ужасно боявшийся одиночества, пустых комнат, темноты. И вдруг он чувствует, что одиночество это нарушено, что он не один в квартире. Это не шум, не дыхание или шаги. Чье-то присутствие -- он обнаруживает его каким-то чувством, подобно летучей мыши. Одна рука взяла, другая дала. Он может ощущать много больше. Теперь. Чье-то присутствие -- это легкие, быстрые, неслышные шаги. Спокойное, ровное дыхание. Кто-то идет по квартире и приближается к нему. Шаги, такие тихие, замирают за его креслом. Он подавляет невольное желание обернуться и посмотреть, но понимает, что бесполезно. Он ощущает духи -- духи и приятный запах кожи. Узнает аромат, но не человека. "Eau d'Hadrien" Анник Гуталь. Духи, которые пахнут зеленью, солнцем, ветром. Он подарил их Борису, когда-то давно, купив в Париже, недалеко от Вандомской площади, на другой день после триумфального выступления в "Опера". Когда еще... Вновь слышны шаги. Пришедший обходит кресло, стоящее спинкой к двери, и когда останавливается перед ним, сидящим в кресле, он видит только тень. Но он не удивлен. Ему не страшно. Ему только любопытно. -- Кто ты? Некоторое время стоит тишина, потом пришедший отвечает ему теплым, приятным голосом. -- Это имеет какое-нибудь значение? -- Да, для меня имеет. -- Мое имя, наверное, ничего тебе не скажет. Да тебе и ни к чему знать, кто я. Мне важно убедиться, понимаешь ли ты, что я такое и почему я тут. -- Могу представить. Слышал о тебе. Ждал тебя, думаю. В глубине души даже призывал. Он проводит рукой по волосам. Ему хотелось бы коснуться и волос пришедшего, провести рукой по его лицу, телу, потому что руки -- его глаза. Теперь. Тот же теплый, приятный голос отвечает ему из темноты. -- Вот я и здесь. -- Думаю, я уже ничего не могу больше ни сказать, ни сделать. -- Нет, ничего. -- Значит, все конечно. Наверное, так даже лучше, в каком-то смысле. У меня никогда не хватило бы смелости. -- Хочешь музыку? -- Да, пожалуй. Нет, уверен -- хочу. В темноте и тишине он отчетливо слышит, как вставляется компакт-диск. Пришедший не включил свет и возится со стереоустановкой. У него, должно быть, глаза, как у кошки, если ему хватает слабого света из окна и красных светодиодов на аппаратуре. Спустя мгновение комнату заполняют звуки корнета. Он не знает этой мелодии, но с первых же тактов она странным образом напоминает ему музыку Нино Рота к "Дороге" Феллини. Он танцевал под нее в "Ла Скала", в Милане, в начале своей карьеры, в балете по этому фильму, с прима-балериной, но помнит сейчас не имя, а только нереальную красоту ее тела. Он обращается в темноту, откуда исходит музыка. -- Кто это? -- Роберт Фултон. Величайший музыкант... -- Слышу. Чем он дорог тебе? -- Одним давним воспоминанием. Отныне и впредь оно будет и твоим. Наступает долгая, какая-то недвижная тишина. Ему кажется вдруг, что тот, другой, ушел. Но когда он обращается к нему, ответ из темноты звучит совсем рядом. -- Могу я попросить тебя об одном одолжении? -- Да, если это в моих силах. -- Позволь прикоснуться к тебе. Тихий шелест ткани. Стоящий наклоняется, и он чувствует тепло его дыхания -- дыхания мужчины. Мужчины, которого в прежние времена и в другой ситуации он хотел бы узнать поближе... Он протягивает руки, прикасается к его лицу, проводит по нему подушечками пальцев до самых волос. Обводит линию носа, трогает скулы и лоб. Руки -- это его глаза. Теперь они смотрят вместо них. Ему не страшно. Ему интересно, сейчас он только удивлен. -- Вот ты какой, -- шепчет он. -- Да, -- просто отвечает тот, выпрямляясь. -- Зачем ты это делаешь? -- Потому что должен. Он довольствуется таким ответом. Он тоже в прошлом делал то, что считал своим долгом. У него есть только один, последний вопрос к пришедшему. В сущности он ведь всего лишь человек. Человек испугавшийся не конца, а только страдания. -- Будет больно? Он не может видеть, как пришедший достает из холщовой сумки, висящей на плече, пистолет с глушителем. Не видит ствола, нацеленного на него. Не видит слабого отблеска света, падающего из окна на гладкую сталь. -- Нет, не больно. Он не видит, как белеют костяшки пальцев, когда тот спускает курок. Его слова сливаются во мраке с глухим свистом пули, разрывающей сердце.

    32

-- У меня нет никакого желания гнить в тюрьме, пока не закончится эта история. И самое главное, я не желаю, чтобы меня использовали как приманку! Роби Стриккер поставил бокал с "Гленморанжи", из которого только что отпил, поднялся с дивана и пошел взглянуть на улицу из окна своей квартиры. Мальва Рейнхарт, молодая американская актриса, сидевшая на диване у противоположной стены, переводила свои фантастические сиреневые глаза -- объяснение и причину успеха в течение нескольких первых лет -- с него на Фрэнка. Она выглядела поникшей и растерянной. Казалось, она неожиданно вышла из роли, которую играла на публике, -- взгляды длятся чуть дольше, декольте, чуть глубже обычного. Исчезло агрессивное самодовольство, которым она потрясала как оружием, когда Фрэнк и Юло встретили их у дверей "Джиммиз", самой элитной дискотеки в Монте-Карло. Они стояли на асфальтированной площадке у летнего стадиона чуть в стороне от голубой неоновой вывески, и с кем-то разговаривали. Фрэнк и Юло вышли из машины и направились прямо к ним. Едва завидев их, человек, с которым они беседовали, удалился, оставив их одних в свете фар. -- Роби Стриккер? -- спросил Никола. Тот смотрел на них, не понимая. -- Да, -- ответил он не совсем уверенно. -- Я комиссар Юло из Службы безопасности, а это Фрэнк Оттобре из ФБР. Нужно поговорить. Не проедете ли с нами? Похоже, ему стало весьма не по себе, когда он услышал, с кем имеет дело. Почему, Фрэнк понял позднее, когда притворился, будто не заметил, как тот довольно неуклюже избавился от пакетика кокаина. Затем Стриккер кивнул на молодую женщину, стоявшую рядом и смотревшую на них в полном изумлении. Они говорили по-французски, и она не поняла ни слова. -- Вместе или я один?... То есть, я хотел сказать, что это Мальва Рейнхарт и... -- Ты не арестован, если именно это тебя интересует, -- произнес Фрэнк по-итальянски. -- Думаю, тебе лучше поехать с нами. В твоих же интересах. У нас есть основания полагать, что твоя жизнь в опасности. Может быть, и ее тоже. И тут же, в машине, его ввели в курс дела. Стриккер побледнел, как покойник, и Фрэнк подумал, что если бы тот стоял, у него подкосились бы ноги. Потом Фрэнк повторил все по-английски для Рейнхарт, и настал ее черед утратить дар речи и цвет лица. Молодая, сексапильная актриса словно перенеслась внезапно в мир черно-белого немого кино. Они поднялись в квартиру Стриккера в районе Кондамине, недалеко от управления полиции. Они не могли не поражаться безумной наглости этого убийцы. Если его целью действительно был Стриккер, то вызов был просто издевательский. Выходит, он намеревался убить человека, который жил совсем рядом с полицейским управлением. Фрэнк остался со Стриккером и актрисой, а Никола, осмотрев квартиру, пошел отдать распоряжения Морелли и его людям, оцепившим все вокруг здания. Они создали такую зону безопасности, что пересечь ее незаметно было совершенно невозможно. Прежде чем уйти, Юло вызвал Фрэнка в прихожую, дал ему рацию и спросил, с собой ли у него пистолет. Фрэнк молча отвернул борт пиджака и показал "глок", висевший на перевязи. Прикоснувшись к холодному металлу, он слегка вздрогнул. Вернувшись в комнату, он терпеливо ответил на возражения Стриккера. -- Прежде всего мы пытаемся обеспечить твою безопасность. Хоть это и незаметно, но вокруг дома собралась сейчас чуть ли не вся полиция Княжества. Во-вторых, мы не собираемся использовать тебя как приманку. Нам необходимо твое сотрудничество, чтобы понять, можем ли мы взять человека, которого ищем столько времени. Гарантирую, что ты ничем не рискуешь. Ты живешь в Монте-Карло и знаешь, что происходит здесь с некоторых пор, не так ли? Роби повернулся к нему, стоя теперь спиной к окну. -- Ты ведь не думаешь, будто я боюсь, верно? Просто меня не устраивает такое положение. Мне кажется все это таким... таким преувеличенным, что ли. -- Я рад, что не боишься, но все же не следует недооценивать человека, которого мы ищем. Поэтому отойди лучше от окна. Стриккер попытался сохранить невозмутимый вид, и с выдержкой, как ему казалось, старого искателя приключений, вернулся на диван. На самом деле и невооруженным глазом видно было, что у него поджилки трясутся. Фрэнк знал его не больше часа и по совести мог спокойно предоставил собственной судьбе. Стриккер до такой степени соответствовал стереотипу папенькиного сынка, что при других обстоятельствах Фрэнк подумал бы, что он -- жертва скрытой камеры. Роберт Стриккер, Роби -- для светской хроники -- был итальянцем, родом из Больцано, с немецкой фамилией, которую при желании можно было принять и за английскую. Немного за тридцати, таких, как он, обычно называют красавчиками: высокий, отличного сложения, красивые волосы, красивое лицо, красивый мерзавец. Сын миллиардера, владельца, помимо прочего, целой сети дискотек в Италии, Франции и Испании, получивших название "No Nukes"[49] с логотипом смеющегося солнца. Вот почему Барбара связала его имя с "Nuclear Sun" -- танцевальной композицией, отрывок из которой убийца дал им послушать в последний раз. Это был дискотечный хит Роланда Бранта (английский псевдоним самого что ни на есть итальянского диджея Роландо Браганте). Роби Стриккер жил в Монте-Карло, благодаря отцовским деньгам занимаясь тем, к чему лежала его душа, то есть бездельничал. Желтая пресса была полна рассказами о его любовных победах и его отдыхе в Сен-Морице (катание на лыжах с известнейшей топ-моделью) или в Марбелье (партия в теннис с Бьерном Боргом). Что же касается работы, то, возможно, отец держал сына подальше от семейного бизнеса, решив, что так обойдется дешевле. Стриккер взял бокал, но снова поставил на стол, заметив, что лед в нем почти растаял. -- И что же вы намерены тут делать? -- Ничего особенного в таких случаях делать не приходиться. Необходимо лишь принять нужные меры и ждать. -- Но с какой стати этот сумасшедший привязался ко мне? Думаете, я его знаю? Если он решил убить тебя, я не удивился бы, что он тебя знает. И даже очень хорошо знает, дурья твоя башка! Фрэнк подумал об этом по-итальянски, ибо с языка готовы были сорваться куда более крепкие английские выражения. Затем опустился в кресло. -- Понятия не имею. По правде говоря, нам известно немногим больше, чем тебе. Мы только знаем в общих чертах, по каким критериям этот убийца выбирает свои жертвы, и то, что делает с ними потом. Продолжая невысказанную мысль, Фрэнк снова заговорил по-итальянски, слегка выделив слово "убийца" на радость Роби Стриккеру. Он не хотел пугать девушку на диване, которая и так уже от страха до крови ободрала себе палец. Даже если... Свой своему поневоле брат. Раз эти двое вместе, значит на то есть причина. Как Никола и Селин Юло. Как Натан Паркер и Райан Мосс. Как Бикжало и Жан-Лу Вердье. Из- за любви. Из-за ненависти. Из-за выгоды. В случае Роби Стриккера и Мальвы Рейнхарт речь шла, наверное, о банальном случае -- две красивые, но пустые оболочки нашли друг друга. Рация на поясе у Фрэнка звякнула. Странно. На всякий случай они договорились не пользоваться радиосвязью. Никакая предосторожность не могла быть излишней, если учесть, с кем они имели дело. Раз этот тип мог свободно, не оставляя никаких следов, подключаться к телефонной сети, то выйти на частоту полиции ему раз плюнуть. Фрэнк поднялся с кресла и вышел в прихожую, прежде чем ответить на звонок. Он не хотел, чтобы эти двое слышали разговор. Нажал кнопку. -- Фрэнк Оттобре. -- Фрэнк, это я, Никола. Кажется, мы взяли его. Фрэнку покачнулся. Ему показалось, будто у самого его уха прогремел пушечный залп. -- Где? -- Здесь внизу, в котельной. Мой человек заметил подозрительного типа, который спускался туда по лестнице и задержал его. Они еще там. Иду туда. -- Я тоже. Он стремительно вбежал в комнату. -- Оставайтесь тут, никуда не выходите. Не открывайте никому, кроме меня. Оставив их наедине с изумлением и страхом, Фрэнк одним движением открыл и запер входную дверь. Лифта на этаже не оказалось, а ждать ему было некогда, и он бросился вниз по лестнице, перескакивая через ступеньки. Он примчался в вестибюль в тот момент, когда Юло и Морелли входили с улицы через стеклянную дверь. Агент в форме дежурил у двери в полуподвал. Они спустились вниз при слабом свете зарешеченных на стене лампочек. Фрэнк подумал, что особняки в Монте-Карло в общем-то все все одинаковы. Снаружи старательно ухоженный фасад, а внутри убогость. В подвале было жарко, и воняло отбросами. Агент повел их вперед. Сразу же за поворотом они увидели другого агента с очками ночного видения на лбу. Он стоял возле человека, сидевшего на полу у стены. -- Все в порядке, Тьери? -- Вот, комиссар, я... -- Да нет же, господи боже мой! Нет! Возглас Фрэнка прервал доклад полицейского. Человек, сидевший на полу, был рыжим журналистом, тем самым, которого он видел у полицейского управления, когда обнаружили труп Йосиды, и сегодня утром у дома Жан-Лу Вердье. -- Это ведь журналист, черт побери! Репортер воспользовался случаем, чтобы подать голос. -- Конечно, я журналист. Меня зовут Рене Колетти, я из "Франс суар". Именно это я и твержу уже десять минут. Если бы эта дубовая башка дала мне достать из кармана удостоверение, все и обошлось бы. Юло был вне себя от гнева. Он присел перед Колетти на корточки, и Фрэнк испугался, что он не оставит на репортере живого места. В таком случае Фрэнк встал бы на защиту комиссара и перед людским судом, и перед божьим. -- Сидел бы в своей редакции, и ничего бы с тобой не случилось, паршивый засранец. А теперь, если хочешь знать, у тебя куча неприятностей. -- Ах, вот как? И что же мне инкриминируют? -- Пока препятствие полицейскому расследованию, пока что. А потом разберемся, не торопясь, и найдем еще что-нибудь. Мало того, что нас без конца сажают в лужу, так еще эти журналисты все время болтаются под ногами и заставляют работать за двоих. Юло выпрямился. Сделал знак агентам. -- Поднимите его и уведите. Полицейские помогли Колетти встать. Ворча под нос разные угрозы, репортер с трудом поднялся на ноги. На лбу у него краснела ссадина, должно быть, от удара о стену. От фотокамеры, висевшей на плече, отвалился объектив. Фрэнк тронул Юло за руку. -- Никола, я вернусь наверх. -- Иди, я сам займусь этим придурком. Фрэнк поспешил вернуться в квартиру Стриккера. Он чувствовал, как досада мельничным камнем истирает ему желудок. Он прекрасно понимал, отчего Юло пришел в такую ярость. Все их труды, дежурства на радио, все усилия расшифровать послание, расстановка людей, засада -- все оказалось напрасным из-за этого дурака журналиста с его фотокамерой. Из-за него пришлось обнаружить себя. Если убийца действительно намеревался убить Роби Стриккера, то теперь наверняка передумал. Хорошо, конечно, что нет еще одного покойника, но в то же время они утратили возможность взять этого подонка. Когда на пятом этаже дверь лифта скользнула в сторону, Фрэнк вышел и постучал в квартиру Стриккера. -- Кто там? -- Это я, Фрэнк. Дверь открылась, и Фрэнк остановился в прихожей. Роби Стриккеру придется по-видимому еще долго загорать на пляже и в солярии, чтобы избавиться от бледности. Мальва Рейнхарт на диване, выглядела не лучше. На ее землистом лице глаза казались еще больше, а их сиреневый цвет -- еще ярче. -- Что случилось? -- Ничего. Все в порядке. -- Арестовали кого-то? -- Да, но это не тот человек, которого мы искали. Тут снова звякнула рация. Фрэнк снял ее с ремня, очень удивившись, ведь он только что спускался вниз. -- Да. Он услышал голос Юло -- голос, который ему очень не понравился. -- Фрэнк, это я, Никола. У меня плохая новость. -- Такая уж плохая? -- Очень, очень плохая. Никто провел нас, Фрэнк. Провел! И еще как! Не Роби Стриккер был его целью. Фрэнк понял, что услышит сейчас нечто ужасное. -- Только что обнаружен труп Григория Яцимина, артиста балета. Убит так же, как те трое. -- Вот дерьмо! -- Через минуту буду внизу. -- Я тоже иду. Фрэнк сжал рацию и с трудом удержался, чтобы на запустить ее в стену. Ярость куском гранита сплющила желудок. Стриккер вышел в прихожую. Он так разволновался, что даже не заметил, как потрясен Фрэнк. -- Что происходит? -- Я должен уйти. Парень растерянно посмотрел на него. -- Опять? А мы? -- Вам больше нечего опасаться. Его целью был не ты. -- Что? Не я? От облегчения Стриккер расслабился и прислонился к стене. -- Не ты. Только что обнаружена другая жертва. Уверенность, что опасность миновала, подвигла Стриккера от волнения к негодованию. -- Ты хочешь сказать, что вы довели нас до инфаркта только для того, чтобы прийти сейчас сюда и сообщить -- ошиблись, мол? Что пока вы торчали тут, изображая бог весть кого, тот спокойно разгуливал по городу и убил кого-то другого? Ну и дерьмо же вы все, скажу я вам. Когда это узнает мой отец, он вам устроит такой скан... Фрэнк молча выслушал гневную тираду. Слова Стриккера, к сожалению, были совершенно справедливы. Да, их снова обвели вокруг пальца. Как последних дураков. Однако это сделал человек, который сам немало рисковал, выходил из дома и вел свою войну, пусть и гнусную, и Фрэнк не мог стерпеть вызова со стороны этого ничтожества, чью никчемную жизнь они всеми силами старались спасти. Ледяная глыба, лежавшая на душе у Фрэнка, внезапно превратилась в пар -- и последовал взрыв. Он схватил Стриккера за яйца и сдавил как тисками. -- Послушай, ты, п...а! Стриккер смертельно побледнел и прислонился к стене, отвернувшись, чтобы не видеть ярости в глазах Фрэнка. -- Если не заткнешь рот, увидишь свои зубы без всякого зеркала! Он еще раз сдавил ему яйца, и лицо Стриккера исказилось от боли. Фрэнк прошипел: -- Если б зависело от меня, я охотно оставил бы тебя в руках этого мясника, вонючая задница. Но раз уж судьба хоть немного милостива к тебе, не искушай ее и не ищи себе других неприятностей. Он ослабил хватку. Лицо Стриккера стало постепенно приобретать нормальный цвет. Фрэнк увидел, что глаза у него влажные. -- А теперь ухожу. Как ты понял, у меня есть дела поважнее. Гони свою потаскушку, что сидит там, и жди меня. Нам еще предстоит побеседовать с тобой по душам. Прояснишь мне кое-какие твои знакомства здесь, в Монте-Карло. Фрэнк отошел от Стриккера, и тот сполз по стене на пол, закрыл руками лицо и разрыдался. -- И если тем временем захочется позвонить папочке, можешь действовать. Он повернулся и, оставив парня сидящим на полу, в слезах, вышел на площадку. Дожидаясь лифта, пожалел, что не хватило времени выяснить у него одно обстоятельство... Он рассчитывал остаться с ним наедине, но Никола звонил дважды. Он вернется потом, когда можно будет поговорить спокойно. Ему нужно выяснить кое-что о человеке, с которым Роби Стриккер и Мальва Рейнхарт беседовали, когда Фрэнк и Юло приехали за ними в "Джиммиз", и который, завидев их, сразу исчез. Фрэнк хотел знать, о чем разговаривал Роби Стриккер с капитаном армии Соединенных Штатов Райаном Моссом.

    33

Дорога к дому Григория Яцимина была короткой и длинной одновременно. Фрэнк, сидя в машине рядом с Юло, слушал его, глядя прямо перед собой. На его окаменевшем лице читался гнев. -- Думаю, ты знаешь, кто такой Григорий Яцимин... Молчание Фрэнка означало согласие. -- Живет... жил здесь, в Монте-Карло, руководил балетной труппой. В последнее время у него возникли проблемы со зрением. Фрэнк вдруг взорвался, перебив Юло, будто и не слушал его вовсе. -- Стоило тебе сказать "Яцимин", и я понял, как мы были глупы. Надо было догадаться, что этот сукин сын дальше будет только усложнять все. Первая подсказка, "Мужчина и женщина", была относительно легкой именно потому, что была первой. Этот недоносок должен был дать нам ключ для расшифровки. "Samba Pa Ti" оказалась намного труднее. Очевидно, что третья должна была стать еще более сложной. И ведь он сам нас предупреждал! Юло не успевал следить за логикой американца. -- Как это -- предупреждал? -- Петля, Никола. Петля, которая кружится, кружится, кружится. Собака, кусающая собственный хвост. Он придумал это нарочно. -- Нарочно -- с какой целью? -- Он дал нам подсказку с двойным значением. Заставил нас бегать за собственным хвостом. Он знал, что от диджея-итальянца с английским именем мы придем к сети дискотек "No Nukes" и Роби Стриккеру. И верно: пока мы бросили все силы на охрану этого недоноска, предоставив убийце полную свободу действий. И он расправился со своей настоящей жертвой... Юло завершил его рассуждение. -- Григорий Яцимин, русский танцовщик, стал слепнуть из-за облучения после Чернобыльской аварии восемьдесят шестого года. И фрагмент танцевальной мелодии намекал вовсе не на дискотеки, а на балет. И "Nuclear Sun" -- это Чернобыльская радиация. -- Ну да. Какими же мы идиоты. Надо было понять, что все это не так просто. И теперь у нас на совести еще один покойник. Фрэнк стукнул кулаком по приборному щитку. -- Ублюдок, сукин сын! Юло прекрасно понимал состояние Фрэнка. У него самого на душе был точно такой же мрак. Ему тоже хотелось вопить и бить кулаками в стену. Или по физиономии этого убийцы, бить бесконечно, до тех пор, пока она не превратится в такую же кровавую маску, что и у его жертв. Оба они -- полицейские с немалым опытом, конечно же, не дураки. Но возникало впечатление, будто их противник постоянно держит их под контролем и ловко манипулирует ими по своему усмотрению, словно пешками на шахматной доске. К сожалению, каждый порядочный полицейский, как и каждый врач, никогда не помнит о спасенных им жизнях. Он думает лишь о тех, кого спасти не удалось. И тут не причем ни похвалы, ни нападки прессы, начальства или общества. Это дело совести каждого, это разговор, который каждый, глядя на себя по утрам в зеркало, продолжает с того места, где закончил накануне вечером. Машина затормозила у красивого особняка на авеню Принцессы Грейс, недалеко от Японских садов. Картина была обычная, на какую они уже вдоволь насмотрелись в последнее время, и снова видеть ее сегодняшней ночью желания не было. У дома уже стояли машины экспертов-криминалистов и судебного врача. Агенты в форме дежурили у подъезда. Появились и первые журналисты. Вскоре примчатся и все остальные. Юло и Фрэнк выбрались из машины и направились к Морелли, ожидавшему у подъезда. Его лицо выглядело как недостающая деталь в общей мозаике яростного самобичевания. -- Как там, Морелли? -- спросил Юло, когда они вместе вошли в вестибюль и вызвали лифт. -- Как обычно. Снят скальп, надпись "Я убиваю...", сделанная кровью. Примерно та же картина, что и прежде. -- Что значит -- примерно? -- Ну, на этот раз убийца действовал не ножом. Он застрелил Яциминиа из пистолета прежде, чем... -- Из пистолета? -- не поверил Фрэнк. -- Выстрел ночью звучит очень громко. Кто-нибудь слышал? -- Нет. Никто ничего не слышал. Лифт прибыл неслышно, как умеют делать только роскошные лифты. Дверь открылась, и они вошли. -- Последний этаж, -- подсказал Морелли, обращаясь к Юло, раздумывавшему, какую кнопку нажать. -- Кто обнаружил труп? -- Секретарь Яцимина. Секретарь и доверенное лицо. Думаю, и любовник тоже. Он ушел вечером с друзьями покойного, танцовщиками из Лондона. Яцимин не захотел идти с ними, настоял, чтобы его оставили одного. Поднялись наверх, и вышли на площадку. Дверь в квартиру Григория Яцимина была распахнута, всюду горел свет, и ощущалась обычная в таких случаях суета: работали эксперты-криминалисты, и люди Юло тщательно осматривали весь дом. -- Сюда. Морелли указывал им дорогу. Они прошли по квартире, обставленной роскошно, несколько в романтическом духе. Из дверей спальни навстречу им вышел судебный врач. Юло с облегчением отметил, что это не Лассаль, а Куден. Его присутствие означало, что наверху обеспокоены, и весьма обеспокоены, если потревожили даже самого главного доктора Княжества. Там, по ту сторону окопов, творился, конечно, сущий ад, телефоны разрывались. -- Добрый день, комиссар Юло. Никола взглянул на часы. -- Вы правы, доктор, уже день. Только боюсь, он не добрый, во всяком случае для меня. Что скажете? -- Ничего сенсационного. По крайней мере после первого осмотра. Правда, характер убийства иной. Хотите -- взгляните, а я пока... Они последовали за Фрэнком, уже вошедшим в комнату. И на этот раз все снова похолодели при виде открывшегося зрелища. Они видывали трупы в разных видах и в разных обстоятельствах, но эта картина потрясала. Григорий Яцимин лежал на постели, скрестив руки на груди, как обычно укладывают покойников. Не будь голова чудовищно обезображена, он выглядел бы обычным прахом, подготовленным для погребения. На стене с издевкой, как всегда, была размашисто выведена кровью зловещая надпись. Я убиваю... Все умолкли перед лицом смерти. Перед лицом этой смерти. Новое убийство без причины, без объяснения, имевшегося разве только в больной голове убийцы. Гнев, охвативший Фрэнка, превратился в раскаленное лезвие, отточенное не хуже кинжала убийцы, бередившего мучительные раны. Голос инспектора Морелли вернул всех из транса, вызванного колдовским воздействием зла в его чистейшем виде. -- Тут что-то не так... -- Что ты имеешь в виду? -- Ну, это впечатляет, но здесь нет безумия прежних убийств. Нет моря крови, нет бешенства. И положение трупа иное. Можно даже подумать, будто он... с уважением отнесся к жертве, вот что. -- Выходит, эта скотина способна испытывать жалость? -- Не знаю. Возможно, я сказал глупость, но именно такое у меня создалось впечатление, когда вошел сюда. Фрэнк положил руку на плечо Морелли. -- Ты прав, здесь картина совсем иная, чем в предыдущих случаях. Не думаю, что ты сказал глупость. А если даже и так, то по сравнению с другими глупостями нынешней ночи, это сущий пустяк. Они последний раз посмотрели на тело Григория Яцимина, воздушного танцовщика, cygnus olor,[50] -- так называли его критики во всем мире. Даже на смертном одре, чудовищно обезображенный, он выглядел грациозным, словно талант его был столь велик, что оставался нетленным и после смерти. Куден вышел из комнаты, и все трое последовали за ним. -- Так что же? -- спросил Юло, хотя и не питал никаких надежд. Судебный врач пожал плечами. -- Ничего. Кроме изуродованного лица, а пользовались, я думаю, специальным инструментом, скорее всего скальпелем, -- тут больше ничего нет. Уже в морге изучим раны на лице, хотя сразу видно, что работа выполнена весьма искусно. -- Да, у нашего друга теперь уже имеется некоторый опыт. -- Смерть вызвана выстрелом из огнестрельного оружия, произведенным с близкого расстояния. И тут я тоже пока могу только предполагать большой калибр, примерно девять миллиметров. Выстрел в сердце, смерть почти мгновенная. Судя по температуре тела, я бы сказал, она произошла часа два тому назад. -- Как раз когда мы теряли время на этого недоноска Стриккера, -- прошипел Фрэнк. Юло посмотрел на него, взглядом выражавшим согласие. -- Я все закончил, -- сказал Куден, -- так что можете забирать тело. Постараюсь поскорее передать вам результаты вскрытия. Юло нисколько в этом не сомневался. Кудену, видимо, тоже насыпали перца на хвост. Но это ничто в сравнении с тем, что ожидало самого Юло. -- Хорошо, доктор. Спасибо. Удачи. Судебный врач посмотрел на него, пытаясь понять, скрыта ли в его словах ирония, но обнаружил только усталый взгляд потерпевшего поражение человека. -- И вам удачи, комиссар. Оба понимали, как она им необходима. Врач удалился, и в дверях появились санитары, приехавшие за телом. Юло кивнул, они вошли в комнату и стали разворачивать мешок для перевозки трупов. -- Морелли, давайте поговорим с этим секретарем. -- А я посмотрю, что тут и как, -- сказал Фрэнк. Юло прошел вслед за Морелли по коридору направо от спальни. Квартира была четко разделена на две зоны -- ночную и дневную. Прошли по комнатам, стены которых были увешаны памятными афишами выступлений несчастного хозяина дома. Секретарь Григория Яцимина сидел в кухне в обществе двух агентов. Глаза красные, видимо, он плакал. Совсем еще юный, хрупкого сложения, с тонкой прозрачной кожей и русыми волосами. На столе перед ним лежала пачка бумажных салфеток и стакан с каким-то желтоватым напитком. Юло подумал, что это коньяк. Увидев входящих, он поднялся. -- Я -- комиссар Юло. Сидите, сидите, месье... -- Борис Девченко. Я секретарь Григория. Я... Он говорил по-французски с сильным славянским акцентом. Слезы полились из его глаз, когда он опустился на стул. Он понурил голову и, не глядя, взял салфетку. -- Простите меня, но все это так ужасно... Юло сел на стул перед ним. -- Незачем извиняться, месье Девченко. Успокойтесь. Постарайтесь успокоиться. Мне надо задать вам несколько вопросов. Девченко вскинул лицо, залитое слезами. -- Это не я, месье комиссар. Меня тут не было. Я был с друзьями, меня все видели. Я любил Григория, я никогда не мог бы... не мог бы сделать что-либо подобное. Юло проникся нескончаемой нежностью к этому мальчику. Морелли прав. Почти наверняка они были любовниками. Это не меняло отношения к нему. Любовь есть любовь в каждом из своих проявлений. Он не раз убеждался, что гомосексуалисты переживают любовные чувства так тонко и глубоко, как редко встретишь у людей традиционной ориентации. Он улыбнулся ему. -- Не волнуйтесь, Борис, никто вас ни в чем не обвиняет. Я только хотел прояснить кое-какие моменты и понять, что же произошло здесь сегодня ночью, вот и все. Борис Девченко, казалось, немного успокоился, поняв что его ни в чем не обвиняют. -- Вчера после обеда приехали друзья из Лондона. Должен был приехать и Питер Дарлинг, хореограф, но в последний момент он остался в Англии. Отца Билли Эллиота[51] должен был танцевать Григорий, но когда его зрение резко ухудшилось... Юло вспомнил, что видел этот фильм в летнем кинотеатре, вместе с Селин. -- Я встретил их в аэропорту, в Ницце. Мы приехали сюда и поужинали. Ужин я приготовил сам. Потом мы предложили Григорию пойти вместе с нами, но он не захотел. Он очень изменился после того, как его зрение сильно ослабло. Борис посмотрел на комиссара, кивнувшего в знак того, что знает историю Григория Яцимина, облученного в Чернобыле и в результате полностью ослепшего. Его карьера прервалась, когда стало ясно, что он не может больше двигаться на сцене без посторонней помощи. -- Мы ушли, и он остался один. Может быть, если б мы остались, он был бы сейчас жив. -- Не надо слишком винить себя. От вас ничего не зависело. Юло не стал подчеркивать, что останься Борис дома, вполне вероятно, сейчас было бы два трупа, а не один. -- Вы не заметили ничего особенного в последние дни? Какие-нибудь люди, с которыми он встречался слишком часто, странные телефонные звонки, какие-то необычные детали, что угодно... Девченко был слишком безутешен, чтобы заметить отчаяние в голосе Юло. -- Нет, ничего. Я был целиком занят заботами о Григории. Ухаживать за слепым человеком чрезвычайно трудно. -- У вас есть прислуга? -- Постоянной нет. Одна женщина каждый день убирает квартиру, но она уходит к обеду. Юло посмотрел на Морелли. -- Запишите ее имя, хотя уверен, это ничего не даст. Месье Девченко... Тон комиссара смягчился, когда он обратился к юноше. -- Мы попросим вас проехать в управление полиции, чтобы подписать свидетельские показания и обязательство помочь в расследовании дела. Если б вы могли не покидать город, мы были бы вам весьма признательны. -- Конечно, комиссар. Все, что угодно, лишь бы убийца Григория заплатил за все. Он говорил с таким чувством, что Юло уже не сомневался -- окажись Борис дома, он рисковал бы своей жизнью, только бы спасти Григория Яцимина. И тоже мог бы погибнуть. Юло поднялся, оставив Морелли заканчивать разговор с Девченко, и вернулся в гостиную, где эксперты-криминалисты завершали свою работу. Двое агентов подошли к нему. -- Комиссар... -- Слушаю вас, ребята. -- Мы опросили соседей с нижнего этажа. Никто ничего не видел и не слышал. -- И все же он стрелял. -- Супружеская пара, что живет этажом ниже, -- пожилые люди. Они принимают на ночь снотворное. Говорят, не слышат даже фейерверков, когда тут проходит чемпионат мира, где уж там какой-то выстрел. Квартира напротив принадлежит одинокой даме, тоже довольно пожилой. Сейчас она в отъезде, и там живет ее внук, приехавший из Парижа, парень лет двадцати двух -- двадцати трех. Он всю ночь провел на дискотеках и вернулся как раз тогда, когда мы звонили к нему в дверь. Ясно, что он ничего не видел и не слышал. -- А в квартире рядом? -- Никто не живет. Мы разбудили консьержа, и он дал нам ключи. Возможно, убийца проник туда и перелез через соседний балкон. Но следов взлома нет. Мы не стали входить, чтобы не испортить следы. Туда пойдут криминалисты, как только закончат работу здесь. -- Хорошо, -- сказал Юло. Фрэнк вернулся после своего обхода. Юло догадался -- ему надо было побыть в одиночестве, чтобы унять свой гнев. И поразмыслить. Фрэнк, скорее всего, понимал, что не найдет никаких следов. Но для работы подсознания очень важно иногда еще раз осмотреть место преступления. Из кухни вышел Морелли. -- Насколько я могу судить, ты не ошибся, Клод. Фрэнк и Морелли посмотрели на Юло, ожидая, что он скажет дальше. -- Во всей квартире нет ни единого кровавого следа, кроме нескольких пятен на покрывале. Ни единого следа. А ведь при подобной работе, как мы волей-неволей уже имели возможность наблюдать, проливается немало крови. Фрэнк теперь выглядел, как обычно -- спокойным. Можно было даже подумать, будто очередное поражение прошло бесследно, но Никола прекрасно знал, что это не так. Никто не способен так быстро забыть, что имел возможность спасти человеческую жизнь, -- и упустил ее. -- Наш человек идеально отмыл здесь все, когда закончил свои дела. Уверен, если использовать люминоль[52], следы крови обнаружатся. -- Почему, как ты полагаешь? Почему он не захотел оставить кровавые следы? -- Понятия не имею. Может, прав Морелли. -- Я вот думаю, неужели такое животное могло испытывать хоть какую-то жалость к Григорию Яцимину. Не тут ли собака зарыта? -- Это ничего не меняет, Никола. Возможно, хотя и не имеет никакого значения. Говорят, Гитлер нежно любил своего пса, и все же... Они помолчали, направляясь к выходу. В открытую дверь увидели, что помощники судебного врача, поместившие тело Яцимина в темно-зеленый клеенчатый мешок, направляются к лифту, чтобы не нести труп с шестого этажа по лестнице. На улице светало. Занимался новый день, кровавый брат всех других дней, прошедших с начала этой истории. Возле дома Григория Яцимина они увидят сейчас толпу журналистов, пробьются сквозь шквал вопросов, звучащих подобно пушечным выстрелам, и ответят контратакой: "Без комментариев". Средства массовой информации сорвутся с цепи чуть позже. Начальство Юло вознегодует. Ронкай утратит свой загар, а бледное лицо Дюрана позеленеет. Пока они пешком спускались по лестнице, Фрэнк Оттобре думал, что любой, кто бы ни обрушился на них, будет чертовски прав.

    34

Фрэнк припарковал "пежо" возле дома Роби Стриккера на запрещенном для стоянки месте. Достал из "бардачка" опознавательный знак "Полицейская машина при исполнении служебных обязанностей" и выставил его в заднем стекле. А когда вышел из машины, навстречу ему уже направлялся агент, собиравшийся запретить парковку, но увидел опознавательный знак еще прежде, чем узнал Фрэнка, и приветственно поднял руку. Фрэнк кивком ответил ему, пересек дорогу и направился в кондоминиум "Каравеллы". Он оставил комиссара и Морелли отражать атаку журналистов, слетевшихся, словно мухи на мед, при известии о новом убийстве. Ограждение, поставленное агентами у входа, едва сдерживало их натиск. Увидев Юло и инспектора за стеклянной дверью, они поднажали, и агенты с трудом удерживали их. Это напоминало то, что происходило в порту, когда были обнаружены трупы Йохана Вельдера и Эриджейн Паркер и началась вся эта страшная история. Фрэнку подумал, что журналисты похожи на саранчу. Она тоже перемещается массами и пожирает все на своем пути. Но такая уж у них работа. Каждый имел свое оправдание. И убийца, водивший их по кругу, как глупых овец, тоже исполнял свою работу, будь она проклята навеки. Он взглянул на улицу и остановился в центре вестибюля. -- Клод, есть тут запасной выход? -- Да, для поставщиков. -- Как туда попасть? Морелли показал. -- За лестницей находится служебный лифт. Нажми "S" и приедешь во двор. Рядом спуск в гаражи. Свернешь вправо, поднимешься по пандусу и окажешься на улице. Юло посмотрел на него вопросительно. Фрэнк не счел нужным что-то объяснять ему, во всяком случае сейчас. -- Мне нужно кое-что сделать, Никола. И не хотелось бы иметь на хвосте пол-Европы. Можешь одолжить машину? -- Конечно. Бери, мне она пока не нужна. И ни слова не говоря, протянул ему ключи. Комиссар был таким усталым, что был не в силах о чем-то спрашивать. Все трое обросли щетиной и выглядели, как уцелевшие после землетрясения. Пожалуй даже еще мрачнее -- от сознания, что и эта битва опять проиграна. Фрэнк направился путем, подсказанным Морелли. Через полуподвал, где пахло плесенью и газойлем, он вышел на улицу и добрался до машины, припаркованной на другой стороне авеню Принцессы Грейс, за спиной журналистов, терзавших вопросами Никола Юло. К счастью, никто не заметил Фрэнка. Он толкнул стеклянную дверь и вошел в вестибюль кондоминиума "Каравеллы". Консьержа на месте не было. Фрэнк посмотрел на часы. Ровно семь утра. Он едва сдержал зевоту. Давала себя знать долгая бессонная ночь. Сначала радиопередача, потом поиски Роби Стриккера, затем дежурство у его дома, досада, новое убийство, обезображенный труп Григория Яцимина. За стеклянной дверью голубели небо и море. Как было бы прекрасно забыть обо всем и, задернув шторы, улечься в постель у себя в "Парк Сен-Ромен", сомкнуть глаза и забыть про кровь и надписи на стенах. Я убиваю... Он вспомнил надпись в спальне Яцимина. Если не остановить этого ублюдка, его, он никогда не прекратит убивать. И может настать момент, когда для всех этих надписей уже не хватит целой стены, а для всех покойников -- кладбища. Нет, сейчас было не до сна. Нужно поговорить со Стриккером и выяснить, зачем Райан Мосс встречался с ним. Хотя Фрэнк и догадывался, в чем тут дело, ему нужно было понять, насколько продвинулось или, наоборот, отстает расследование генерала по сравнению с их следствием, и что от него можно ожидать. Он осмотрелся. В это время консьерж вышел из своей квартиры, на ходу застегивая пиджак и поспешно дожевывая кусок. Застигнутый врасплох за едой, он вошел в швейцарскую и сквозь стекло виновато посмотрел на Фрэнка. Темноволосый, с усами, лет сорока, не слишком расторопный, но вполне угодливый -- прислужник состоятельных людей. -- Что вам угодно? -- Роби Стриккер. -- По моим сведениям, в это время он еще спит. Фрэнк достал из пиджака свой значок, постаравшись при этом, чтобы консьерж заметил пистолет в наплечной кобуре. -- По моим сведениям, уже не спит. Консьерж мгновенно сменил тон. Ком, застрявший у него в горле, похоже, был больше только что проглоченного куска... Он поспешно взял трубку домофона, одним нервным движением набрал номер и предоставил трубке долго гудеть, прежде чем заключил: -- Не отвечает. Странно. После стольких звонков Роби Стриккер, даже если спал, должен был бы проснуться. Фрэнк не считал его настолько смелым человеком, чтобы опрометчиво сбежать. Он вполне достаточно запугал мерзавца, чтобы тот не решился на такую глупость. Но если вдруг и решился, то возникло бы всего лишь осложнение, а не беда. При необходимости они мигом его отыщут. Даже если спасать его бросятся все юристы, каких только может купить ему папаша. -- Попробуйте еще. Консьерж пожал плечами. -- Домофон звонит, но никто не отвечает. У Франка возникло жуткое подозрение. Он протянул консьержу ладонь. -- Дайте мне, пожалуйста, passe-partout[53]. -- Но я не имею права... -- Я сказал -- дайте, пожалуйста, ключ. Если этого недостаточно, могу попросить не так вежливо, -- резко прервал Фрэнк. Тон его голоса не допускал никаких возражений. И взгляд тоже. Консьерж сглотнул слюну. -- А теперь пойдите на улицу и скажите агенту, который стоит там, чтобы он немедленно поднялся в квартиру Роби Стриккера. Бедняга поспешно открыл ящик и вручил ему ключ с брелоком от "БМВ". И даже привстал со стула. -- Идите! -- повторил Фрэнк уже от лифта и нажал кнопку. Почему лифт никогда не бывает там, где нужен. Почему всегда оказывается на последнем этаже, когда торопишься? Будь проклят Мерфи[54] и его долбанный закон... Наконец дверь лифта скользнула вбок, и Фрэнк нажал кнопку этажа, где жил Стриккер. Целую вечность, пока поднимался, он все еще надеялся, что ошибся. Надеялся, что молнией мелькнувшее подозрение не окажется издевательской реальностью. Наконец лифт бесшумно распахнулся на пятом этаже, и Фрэнк увидел, что дверь в квартиру плейбоя приоткрыта. Он метнулся к ней, достал пистолет, толкнул дулом створку, чтобы не коснуться дверной ручки, и вошел. В прихожей он отметил относительный порядок, а гостиная, где они прежде сидели втроем -- он, Стриккер и актриса, -- была перевернута верх дном. Над балконной дверью, словно знамя побежденного, болталась сорванная с карниза занавеска. На полу, на серо-жемчужном ковролине, валялись осколки стакана и бутылка из-под виски, которое пил Стрикер. Жидкость разлилась и оставила большое темное пятно. Со стены слетела картина, обнаружив скрытый сейф. Стекло из нее выпало как-то странно -- оно не разбилось и лежало на полу рядом с покосившейся рамой. Большая диванная подушка была сдвинута и стояла торчком привалившись к подлокотнику. В комнате никого не было. Фрэнк прошел дальше в короткий коридор, ведущий в спальню. Слева была открыта дверь в ванную, там тоже было пусто и вроде бы все в порядке. На пороге спальни у Фрэнка перехватило дыхание. -- Дерьмо, дерьмо, тысячу раз дерьмо! -- в сердцах вскричал он, испытывая сильнейшее желание сокрушить все, что еще осталось не сломанным в этом доме. Осторожно, глядя, куда ступает, Фрэнк шагнул вперед. В центре комнаты, на мраморном полу в луже крови лежало ничком тело Роби Стриккера. Вся комната, казалось, была залита кровью. На Роби была та же рубашка, что и тогда, когда они с Фрэнком расстались, только теперь насквозь пропитанная кровью и прилипшая к телу. На спине видны были следы многочисленных ножевых ударов. Лицо представляло собой сплошной кровоподтек с глубокой раной на левой щеке. Кровь из нее залилась в рот. Левая рука была неестественно согнута. Фрэнк наклонился и пощупал горло. Пульса не было. Роби Стриккер был мертв. Фрэнк поднялся, слезы гнева застилали ему глаза. Еще один. В ту же ночь. Еще одно проклятое убийство, спустя несколько часов после первого. Он тихо проклял весь мир, день, ночь, и свою судьбу, вынуждающую его гоняться за призраками. Проклял Никола, втянувшего его в эту историю, и себя самого, поддавшегося на уговоры. Он снял с ремня рацию и нажал кнопку. -- Фрэнк Оттобре вызывает Никола Юло. Щелчок, шорох, и наконец голос комиссара. -- Говорит Никола. Слушаю тебя, Фрэнк. -- Теперь я должен сообщить известие, которое потрясет тебя, Ник. Плохая, очень плохая новость. -- Черт побери, что еще случилось? -- Роби Стриккер мертв. В своей квартире. Убит. Юло разразился такими ругательствами, что от них мог побледнеть даже солнечный свет. Фрэнк прекрасно понимал, что он сейчас испытывает. Когда гнев выплеснулся и перестала трещать рация, комиссар потребовал объяснить самое главное. -- Никто? -- Нет, убит и все. Лицо в порядке и надписи на стене нет. -- А что там за обстановка? -- Я говорю только о том, что понятно с первого взгляда. Смерть не была мгновенной. На него напали и искромсали ножом. Повсюду следы борьбы и на полу море крови. Убийца думал, что он уже мертв, и ушел, когда тот был еще жив... Тебе покажется странным, но этот несчастный подонок Роби Стриккер, умирая, сделал гораздо больше, чем сумел совершить за всю свою жизнь... -- Что же? -- Прежде чем умереть, он написал на полу имя своего убийцы. -- Мы его знаем? Фрэнк слегка понизил голос, словно хотел, чтобы Юло получше осознал то, что сейчас услышит. -- Я знаю его. На твоем месте я вызвал бы Дюрана и заставил бы его выдать ордер на арест Райана Мосса, капитана армии Соединенных Штатов.

    35

Дверь открылась, и Морелли шагнул в небольшую комнату, пустую, без окон. Он прошел к серому пластиковому столу, за которым сидели Фрэнк и Никола Юло, и положил перед ними несколько еще влажных черно-белых снимков. Фрэнк взял их, просмотрел и повернул один к человеку, сидящему напротив. Наклонившись, подтолкнул, на другой край стола. -- Вот посмотрите. Не говорит ли это вам о чем-нибудь, капитан Мосс. Райан Мосс, сидевший в наручниках на стуле, едва взглянул на снимок, как на предмет, не имеющий к нему никакого отношения, и перевел на Фрэнка своим карие, лишенные всякого выражения глаза. -- И что же? От тона его мурашки побежали по коже у Морелли, стоявшего у двери, рядом с французским зеркалом во всю стену[55]. По другую, прозрачную его сторону находились Ронкай и Дюран, спешно прибывшие в полицейское управление при известии о двух новых убийствах. Фрэнк вел допрос по-английски, и оба говорили довольно быстро. Морелли, хоть и не понимал некоторые слова, все же знал язык достаточно хорошо, чтобы убедиться -- у арестованного вместо нервов стальные канаты. Поставленный перед очевидным, он проявлял спокойствие и хладнокровие, каким позавидовал бы и айсберг. Обычно в подобной ситуации даже самые закоренелые преступники, как эта, сдавались и начинали мямлить. Этот одним только своим видом внушал страх даже с наручниками на запястьях. Морелли подумал об этом несчастном Роби Стриккере -- каково было тому увидеть перед собой капитана с ножом в руке. Паршивая история, действительно паршивая. И она клинком вонзилась в другую, совсем уже поганую. Морелли не мог забыть несчастное обезображенное тело Григория Яцимина, уложенное на кровать запоздалой жалостью своего убийцы. Фрэнк откинулся на спинку стула. -- Так вот, на полу, мне кажется, лежит труп. Или нет? -- И что же? -- повторил Мосс. -- Вам не кажется странным, что рядом с трупом написано ваше имя? -- Нужно иметь богатое воображение, чтобы увидеть мое имя в этой кляксе. Фрэнк оперся локтями о пластиковый стол. -- А я бы сказал, напротив, что только твоя дерьмовые глаза не хотят видеть очевидное. Мосс улыбнулся. Это была улыбка палача, нажимающего на рычаг люка в полу. -- В чем дело, мистер Оттобре, у тебя сдают нервы? Улыбка, которой Фрэнк ответил Моссу улыбкой повешенного, у которого оборвалась веревка, предназначенная удушить его. -- Нет, капитан Мосс. Это у тебя сдали нервы, сегодня ночью. Я видел, как ты разговаривал со Стриккером у входа в "Джиммиз", когда мы за ним приехали. Не знаю, как ты вышел на него, но именно это я и намерен выяснить. Увидев нас, ты скрылся, только недостаточно быстро. Хочешь расскажу, как дальше развивались события. Ты наблюдал за домом Стриккера. Когда мы ушли, подождал еще немного. Видел, как ушла его девушка. Поднялся наверх. Вы поссорились. У бедняги, должно быть, не выдержали нервы, у тебя тоже, вы подрались, и ты ударил его ножом. И решил, что он умер, но у Стриккера хватило времени написать твое имя на полу. -- Это все твои бредни, мистер Оттобре. Не знаю уж, какое лекарство тебе давали, когда лечили, но, по-моему, перестарались. Видно, что ты плохо знаешь меня... Взгляд Мосс сделался стальным. -- Если я пускаю в ход нож, то не ухожу, пока не уверен, что противник мертв. Фрэнк поднял руку. -- Похоже, ты допускаешь промахи, Мосс. -- О'кей. Вот теперь, полагаю, я имею право отвечать на вопросы только в присутствии моего адвоката. В Европе действует это правило, не так ли? -- Конечно. Хочешь адвоката -- имеешь право получить его. -- Тогда отправляйтесь вы оба в задницу. Не скажу больше ни слова. Мосс опустил занавес. Уставился на свое отражение в зеркале отсутствующим взглядом. Фрэнк и Юло переглянулись. Пожалуй, больше ничего они от Мосса не добьются. Фрэнк собрал снимки со стола. Они поднялись и направились к двери. Морелли попустил их и вышел следом. В соседней комнате Ронкай и Дюран сидели, словно на углях. Ронкай обратился к Морелли: -- Извините нас, инспектор... Если вы не надолго... -- Конечно. Пойду попью кофе. Морелли ушел, а четверо остались. По ту сторону зеркала был виден Мосс, неподвижно сидевший на стуле, как солдат, оказавшийся во вражеских руках. Капитан армии Соединенных Штатов Америки Райан Мосс, личный номер... Дюран кивнул в его сторону. -- Твердый орешек, -- оценил он прошедший допрос. -- Весьма. Твердый, потому что знает -- за ним все силы мира. Да будь у него поддержка хоть самой Святой Троицы, наши доказательства пригвождают его без малейшего сомнения. Главный прокурор взял снимок из рук Фрэнка и снова, в который уже раз принялся рассматривать его. На снимке видно было тело Стриккера, распластанное на мраморном полу в его спальне, правая рука неестественно выгнута под, кисть лежит на полу. Смерть остановила его в тот момент, когда указательный палец дописывал имя убийцы -- Райана Мосса. -- Надпись на слишком четкая. -- Стриккер умирал, и левая рука у него была сломана... Он указал на неестественно изогнутую руку. Фрэнк помнил силу и ловкость Мосса в рукопашной схватке. Он лично испытал это на себе. Тот прекрасно знал, как нанести противнику подобную травму. -- Мы нашли в доме Стриккера снимки, на которых он играет в теннис. Отчетливо видно, что он левша. Это он писал правой рукой. Понятно, что надпись получилась не совсем обычной. Дюран, явно смущенный, продолжал рассматривать снимок. Фрэнк ждал. Посмотрел на Юло, смертельно уставшего, прислонившегося к стене. Тот молчал и тоже ждал, что будет дальше. Дюран решился. Он перестал кружить вокруг да около, а поставил вопрос ребром, словно изучение снимка помогло ему сделать это. -- Эта история рискует превратиться в casus belli[56]. Скоро заработает дипломатическая машина, и поднимется такой шум, будто вот-вот начнутся соревнования на Гран-при. Чтобы задержание капитана Мосса стало арестом, нам нужны неопровержимые доказательства, а то сядем в лужу. Эта история с Никто и без того уже выставила нас в смешном виде, я бы сказал... Дюран хотел подчеркнуть, что временное задержание возможного убийцы Роби Стриккера нисколько не изменило его оценку убийства Григория Яцимина. Это была еще одна позорная неудача полиции Княжества, считавшейся одной из лучших в расследовании убийств, сильнейший удар по ее престижу. Фрэнк лишь помогал следствию, главная же ответственность лежала на Службе безопасности Княжества Монако. Именно ей приклеивали всякие обидные прозвища газеты и адресовали ядовитые комментарии телевизионщики. Фрэнк пожал плечами. -- Что касается Мосса, решать, безусловно, вам. Я же считаю, если мое мнение что-нибудь значит, что имеющегося у нас в руках вполне достаточно, чтобы идти правильной дорогой. Есть доказательство, что Райан Мосс был знаком со Стриккером. Я сам видел как он разговаривал с ним этой ночью в "Джиммиз". И есть его имя на снимке. Не знаю, что еще нужно, что может быть необходимо... -- А генерал Паркер? Утром Фрэнк отправился вместе со всеми в Босолей задержать капитана. Когда они въехали во двор дома, снятого Паркером, Фрэнк прежде всего отметил, что помимо некоторых несущественных различий, здание было по сути точно таким же, как вилла Жан-Лу. Отметил и тотчас забыл. Фрэнк представил себе, какую сцену сейчас устроит генерал, но недооценил этого человека. Паркер был слишком силен, чтобы поступать так. Он вышел к ним при полном параде, в военной форме, словно ожидал их. В ответ на требование полицейских он кивком вызвал Мосса. Тот, стоя перед ними, выглядел напряженным, как струна. И когда они предложили ему следовать за ними в управление, вопросительно смотрел на старика. Жду приказаний, мистер. Фрэнк заподозрил, что если бы только Паркер дал знак, Мосс фурией набросился бы на людей, пришедших арестовать его. Но генерал лишь едва заметно качнул головой, и напряжение Мосса как рукой сняло. Он спокойно протянул руки и молча стерпел позор, когда на них защелкнулись наручники. Паркер сумел на минуту задержать Фрэнка, пока Мосса вели в машину. -- Боюсь, что дерьмовое дело вы затеяли, Фрэнк, и сами прекрасно знаете это. -- Боюсь, что дерьмовое дело сотворил сегодня ночью ваш человек, генерал. И весьма серьезное. -- Я мог бы засвидетельствовать, что капитан Мосс со вчерашнего вечера не покидал моего дома. -- Если выяснится потом, что солгали, даже сам президент не снимет с вас обвинения в пособничестве убийце. Никто в Америке не станет рисковать, защищая вас. Хотите совет? -- Послушаем. -- На вашем месте, генерал, я сидел бы себе спокойно. Капитан Мосс попал в неприятную историю, и даже вы не можете его теперь вытащить. Думаю, в учебниках военной тактики предусмотрены схожие ситуации. Иногда необходимо сдать позицию и предоставить кое-кого его личной судьбе, дабы избежать худших потерь. -- Никто не посмеет учить меня военной тактике, тем более вы, Фрэнк. Я скручивал людей покрепче вашего и засовывал их, словно макулатуру, в измельчитель для бумаг. Вы на очереди, обещаю. -- Каждый делает свой выбор и рискует по-своему, генерал. Таков закон любой войны, мне кажется. Фрэнк направился к выходу и тут встретился взглядом с Еленой, стоявшей у дверей гостиной. Фрэнк не мог не обратить внимание на то, как необыкновенно она хороша. Нисколько не было заметно, что проснулась она, видимо, рано и неожиданно. Лицо ее сияло. Светлые волосы будто бы и не лежали только что на подушке, а были убраны парикмахером. Оказавшись рядом, Фрэнк отметил, что глаза у нее не голубые, как ему показалось при первой встрече, а серые. И в них таилась вся печаль мира. Когда спускались с холма, направляясь в центр города, Фрэнк откинулся на спинку сиденья, глядя на пластиковый потолок салона. Он пытался вытеснить из сознания эти два лица, сменявшие друг друга. Гарриет и Елена. Елена и Гарриет. Те же глаза. Та же печаль. Фрэнк постарался думать о другом. Когда входили в полицейское управление на рю Нотари, он вспомнил издевательскую иронию генерала. Никто не посмеет учить меня военной тактике... Генерал даже не представлял себе, сколько невольной иронии оказалось в его словах. По городу бродил убийца по имени Никто, который мог преподать урок кому угодно. -- Что, по-вашему, предпримет генерал Паркер? -- повторил генеральный прокурор. Фрэнк настолько ушел в свои мысли, что не сразу расслышал вопрос Дюрана. -- Извините, доктор Дюран... Думаю, что Паркер сделает для Мосса все, что в его власти, но не станет наклоняться с балкона настолько, чтобы упасть. Конечно, он задействует консульство, но есть один неоспоримый факт. Арест Мосса был произведен агентом ФБР, американцем. Грязное белье стираем у себя дома. Лицо спасено. Не забывайте, что в нашей стране конституция предусматривает impeachment[57] и у нас всегда хватало смелости применять его. Дюран и Ронкай переглянулись. Рассуждение Фрэнка выглядело безупречным. Во всяком случае хоть с этой стороны не ожидалось проблем. Дюран повел издалека. -- Конечно, Фрэнк, ваше присутствие здесь -- гарантия, что все исполнены добрых намерений. К сожалению, одних добрых намерений порой недостаточно. В данный момент нам, я имею в виду полицию Княжества, нужны прежде всего результаты. Дело Роби Стриккера, насколько мне кажется, не имеет никакого отношения к убийце, за которым мы охотимся... Фрэнк чувствовал, что за спиной у него стоит Никола Юло. Оба знали, к чему клонит Дюран. Небо было затянуто темными тучами. И на фоне туч был занесен топор. -- Однако сегодня ночью появилась еще одна жертва, четвертая по счету. Мы не можем оставаться в бездействии, пока на нас буквально ведрами вываливают мусор. Повторяю, ваше сотрудничество чрезвычайно приветствуется, Фрэнк... Вежливые отговорки, Дюран. Только вежливые отговорки. Почему бы не сказать все, как есть? Ведь я только что таскал за тебя каштаны из огня, лез в самое пекло -- в дом генерала Паркера и его головорезов. Дюран следовал своей дорогой. Он намеревался выгрузить навоз в огороде Юло. -- Но вы же понимаете, что власти не могут спокойно смотреть на целую серию убийств и не предпринимать никаких мер, какими бы неприятными они ни были. Фрэнк посмотрел на Никола. Он стоял, прислонившись к стене, оказавшись вдруг совершенно одиноким в этом сражении. У него был вид приговоренного к расстрелу, который отказывается от повязки на глаза. У Дюрана хватило порядочности посмотреть ему в лицо. -- Мне жаль, комиссар, я знаю, что вы превосходный работник, но в данном случае я не могу поступить иначе. Вы отстраняетесь от ведения дела. Юло никак не реагировал. Возможно, он слишком устал, чтобы как-то ответить. Он лишь слегка кивнул. -- Понимаю, доктор Дюран. Нет проблем. -- Можете взять отпуск. Думаю, это расследование было для вас нелегким. Разумеется, для печати... Юло прервал его. -- Нет проблем, я же сказал. Не надо сластить пилюлю. Мы здесь взрослые люди и знаем правила игры. Отстранение от дела можете объяснить по своему усмотрению, как сочтете нужным. Если Дюран и был удивлен ответом Юло, то не подал виду. Он обратился к Ронкаю, будто воды набравшему в рот. -- Хорошо. С сегодняшнего дня вести это расследование придется вам, Ронкай. Держите меня в курсе всех малейших подробностей. В любое время дня и ночи. Всего доброго, месье. Генеральный прокурор Ален Дюран вынес из комнаты свою ненужную элегантность, оставив за собой тишину, в которую вовсе не желал погружаться сам. Ронкай провел рукой по волосам, хотя его прическа в том не нуждалась. -- Сожалею, комиссар. Я весьма охотно обошелся бы без этого дела. Фрэнк подумал, что это и в самом деле так. Начальник полиции был весьма огорчен, но не по той причине, в какую хотел заставить поверить. Теперь он сам оказался в клетке с хлыстом в руке и должен был показать, что умеет укрощать львов. -- Выспитесь как следует, думаю, вам обоим это необходимо. Потом жду вас, Фрэнк, в моем кабинете, как только сможете. Есть кое-какие детали, о которых я хотел бы поговорить с вами. Так же внешне спокойно, как Дюран, он исчез из комнаты. Фрэнк и Юло остались одни. -- Видел? И вся беда в том, что я не могу с ними спорить -- они правы! -- Никола, не думаю, чтобы Ронкай и Дюран, будь они на нашем месте, достигли бы лучших результатов. Сейчас уже действует политика, а не логика. Я однако еще связан с ней. -- Ты. Но я-то здесь причем? -- Ты по-прежнему комиссар, Никола. Ты отстранен от дела, но не уволен из полиции. Возьми отпуск, как тебе предложили и в твоем распоряжении будет то, чего нет ни у кого, кто связан с расследованием... -- Что ты имеешь в виду? -- Круглые сутки сможешь заниматься этим делом, не отдавая никому никакого отчета и не тратя времени на писанину. -- Кого гонят в дверь, тот возвращается через окно, так, что ли? -- Совершенно верно. Есть одна вещь, которую нам с тобой надо проверить. Я ведь до сих пор не убежден, что заметил ту пластинку на видеозаписи... -- Фрэнк, ты дерьмо. Жуткое дерьмо. -- Но я твой друг. И я тебе обязан. Юло изменил тон. Покрутил головой, чтобы расслабить шею. -- Ну, думаю, пойду спать. Теперь я имею право, тебе не кажется? -- Честно говоря, оттого, что Ронкай ждет меня в своем кабинете "как только я смогу", мне ни горячо, ни холодно. Я уже лежу в своей постели, разве не видишь? И все же после этих слов, покидая комнату, оба представили одну и ту же картину -- лежащее на кровати, накрытое белой простыней, безжизненное тело Григория Яцимина с обезображенным лицом, и его глаза, и его глаза, устремленные в потолок, не видевшие еще до смерти.

    36

Фрэнк проснулся и увидел голубой прямоугольник окна. Когда он вернулся в "Парк Сен-Ромен", у него не хватило сил даже принять душ. Он рухнул на кровать, едва раздевшись и не задвинув шторы. Я не здесь, не в Монте-Карло, подумал он. Я все еще в том доме на берегу моря и пытаюсь собрать себя по кусочкам. Гарриет вышла на пляж, она недалеко, лежит на полотенце и загорает, ветер шевелит ее волосы, она улыбается. Сейчас поднимусь и пойду к ней, и не будет никакого человека в черном. Никто не встанет между нами. -- Никто... -- произнес он вслух. Он вспомнил двух вчерашних покойников. Поднялся с постели с той же неохотой, с какой Лазарь вставал при воскрешении. За стеклом видно было море, порывы ветра разрисовывали его на горизонте пятнами алькантары.[58] Он подошел к окну и сдвинул стекло: ворвавшийся теплый воздух взметнул легкую занавеску и выгнал из комнаты ночные кошмары. Фрэнк взглянул на часы. Первый час. Он спал недолго, а казалось, проспит целую вечность. Он принял душ, побрился, надел чистое белье. Размышляя о том, как развиваются события, приготовил кофе. Теперь, когда Никола вышел из игры, все значительно усложнится. Он не считал, что Ронкай способен успешно руководить следствием. Тот несомненно был волшебником во всем, что касалось связей с общественностью и прессой, но для расследования конкретных дел он не годился -- это уж точно не его хлеб. Возможно, когда-то Ронкай и работал неплохо, но теперь он скорее политик, чем полицейский. Тем не менее у него отличные сотрудники, которые могут действовать вместо него. Не случайно полиция Княжества считалась одной из лучших в мире. Присутствие Фрэнка в Княжестве между тем превратилось в дипломатическую миссию, и ею нельзя было пренебрегать со всеми ее плюсами и минусами. Фрэнк не сомневался, что Ронкай постарается заполучить максимум первых и минимум вторых. Он хорошо знал методы, принятые в Монте-Карло. Здесь никто никогда ничего не говорил, но всем все было известно. Все, кроме имени убийцы... Он решил наплевать на все. Как, впрочем, поступал и прежде. Их дело не являлось совместным расследованием двух полицейских служб. Ронкай и Дюран, хоть и представляли власть, были тут ни причем. И уж тем более Америка и Княжество. Это было личное дело их троих -- его, Никола Юло и человека в черном, коллекционировавшего лица своих жертв, словно маски безумного и кровавого карнавала. Все трое нажали на кнопку "Пауза" и остановили нормальное течение своих жизней, ожидая, чем завершится эта упрямая борьба. До сих пор события развивались сами собой, но теперь все могло измениться. Должно было измениться. Фрэнк сел за стол и включил компьютер. Получил письмо с приложением от Купера. Наверняка это сведения, которые он просил собрать о Натане Паркере и Райане Моссе. Не то чтобы это было очень нужно сейчас, когда Мосс сидел в тюрьме, а Паркер был на время обезврежен. Пока не нужно, уточнил Фрэнк для самого себя. Он не строил иллюзий относительно генерала. Паркер был из тех, кого нельзя считать мертвым, пока в них не заведутся черви. В электронном послании Купера была пометка: "Как только перестанешь колесить на своем новом прогулочном судне и найдешь минутку, позвони мне. В любое время. Нужно поговорить. Куп". Он удивился, что могло быть такого срочного. Посмотрел на часы, сопоставил время и набрал домашний номер Купера. Можно было не опасаться, что он кого-то побеспокоит, потому Купер жил один в своего рода loft[59] на берегу Потомака. После нескольких звонов в трубке прозвучал сонный голос друга. -- Алло. Кто это? -- Куп, это я, Фрэнк. -- А, ты. Привет, мошенник, как дела? -- Только что разломился супертанкер, полный дерьма, и пятно расплылось, насколько хватает глаз. -- Что случилось? -- Еще два покойника, сегодня ночью -- Мать его так! -- То-то и оно! Одного убрал наш тип своим обычным способом. Уже четвертого. Мой друг комиссар отстранен от расследования с нероновской безапелляционностью. А другого поместил в некролог этот распрекрасный тип Райан Мосс. Сейчас он в тюрьме, и генерал мечет громы и молнии, пытаясь вытащить его оттуда. Теперь Купер окончательно проснулся. -- Господи, боже мой, Фрэнк, ну и дела у вас там творятся! В следующий раз ты сообщишь мне, что началась ядерная война. -- Не исключено и такое. А у тебя что за срочность? -- Здесь тоже много чего происходит. В деле Ларкиных, я имею в виду. Мы кое-что раскопали. В общем, похоже, у них есть где-то неплохое прикрытие, какое-то совместное предприятие, весьма крупное, но пока мы на него не вышли. К тому же из Нью-Йорка приехал Гудзон Маккормик. -- Кто это? И какая связь с Ларкиными? -- Мы тоже хотели бы понять. Официально он прибыл как юрист, адвокат Осмонда Ларкина. Мы удивились, потому что этот засранец мог бы позволить себе защитника и получше. То есть мог бы, как всегда, в нанять кого-нибудь из тех королей адвокатуры,, что получают гонорары с шестью нулями. А Маккормик -- обычный юрист, тридцать пять лет, член Нью-Йоркской коллегии адвокатов, больше известный как игрок за команду "Звезды и полосы". Ну, ты знаешь, кубок Луи Вюиттона. И никаких особых заслуг на юридическом поприще. -- Проверили его? -- Еще бы! Проверили и перепроверили. Ничего. Совершенно ничего. Расходы не превышают доходы, ни на цент. Ни тайных пороков, ни женщин, ни кокаина. Кроме работы, интересуется только парусными яхтами. И вот теперь вдруг появляется, словно черт из табакерки, чтобы показать нам, как тесен мир. -- Что ты хочешь сказать? -- Я хочу сказать, что наш Гудзон Маккормик в эти минуты летит в Монте-Карло. -- Рад за него, хотя сейчас и не лучший момент для посещения Лазурного берега. -- Он отправляется туда для участия в одной, довольно важной регате. Однако... -- Однако? -- Фрэнк, тебе не кажется по меньшей мере странным, что скромный нью-йоркский адвокат, никому неизвестный, нигде не проявивший себя, впервые в жизни получив важное дело, бросает его, пусть даже на время, чтобы съездить в Европу ради прогулки на яхте? Любой другой на его месте с головой окунулся бы в дело и вставал бы каждый день на час раньше, чтобы работать двадцать пять часов, а не двадцать четыре. -- Если все обстоит именно так, не стану спорить, ты совершенно прав. -- Ты на месте и знаешь дело. Сейчас этот человек -- единственная связь Осмонда Ларкина с миром. Он может быть всего лишь его адвокатом, но может оказаться и кое-кем поважнее. Речь идет о горах наркотиков и горах долларов. Мы все знаем, что такое Монте-Карло и какие там отмываются деньги. Однако, когда речь идет о терроризме и наркотиках, мы можем заставить открыть любой сейф. Ты сотрудничаешь с местной полицией. Тебе ничего не стоит попросить их вести за ним скромное наблюдение -- скромное, но эффективное. -- Попробую что-нибудь сделать... Он не сказал Куперу, что тут практически за всеми, в том числе и за ним самим, ведется скромное, но эффективное наблюдение. -- Я послал тебе с письмом его фотографию в формате JPG, просто, чтобы ты взглянул на эту физиономию. Ну, и там еще разная другая информация, которую нам удалось собрать о его пребывании в Княжестве. -- О'кей. Спи дальше. Людям не слишком умным, вроде тебя, нужна полная подзарядка для полной работоспособности. -- Пока, негодяй. Ни пуха. Фрэнк положил трубку рядом с компьютером. Новый поворот, новая гонка, новые осложнения. Он переписал вложение с данными о Гудзоне Маккормике на дискету, даже не открывая его. Наклеил этикетку, найденную в ящике стола, и написал "Купер", для посторонних -- безобидное имя. Недолгий разговор с коллегой на мгновение перенес его домой, хотя дом стало теперь для него весьма смутным. Он чувствовал себя так, словно его астральное тело безучастно бродило по руинам его жизни, перемещаясь на тысячи километров, прозрачное, как призраки, которые все видят, но сами остаются невидимыми. Он находился одновременно и в доме Купера, и в кабинете, который они столько времени делили с ним в управлении, и в своем доме, пустующем уже столько месяцев, и на темных улицах Вашингтона. -- К чему все это? Хоть кто-нибудь во всей этой жалкой истории, среди этих несчастных людей понял это? И если понял, почему не объяснил всем? Вот, может быть, самый достоверный ответ: никто ему не поверил... Он закрыл глаза, и ему вспомнился разговор с отцом Кеннетом, священником, психологом в клинике, куда его поместили после того, как гибель Гарриет низвергла его в самое чрево земли. В перерыве между анализами и процедурами он сидел на скамейке в парке этого роскошного сумасшедшего дома. Сидел, уставившись в пространство, и боролся с желанием последовать за Гарриет ее же дорогой. Отец Кеннет подошел к нему, неслышно ступая по траве, и присел рядом на скамейку из кованого чугуна с темными деревянными рейками. -- Как дела, Фрэнк? Он внимательно посмотрел на священника, прежде чем ответить. Долго вглядывался в вытянутое и бледное лицо заклинателя злых духов, в умные глаза ученого и священника, прекрасно понимающего противоречие между этими двумя понятиями. Кеннет был в цивильной одежде и вполне мог сойти за родственника кого-либо из пациентов. -- Я не сумасшедший, если вы это хотите услышать от меня. -- Знаю, что не сумасшедший, и ты прекрасно понимаешь, что не это я хотел услышать. Я действительно хотел узнать, как у тебя дела. Фрэнк развел руками -- жест этот мог означать и все что угодно, и весь мир. -- Когда я смогу уйти отсюда? -- Ты готов? Отец Кеннет ответил вопросом на вопрос. -- Если спрошу сам себя, то отвечу, что никогда не буду готов. Поэтому и спросил Вас. -- Ты верующий, Фрэнк? Священник посмотрел на него с горькой усмешкой. -- Пожалуйста, святой отец, не надо банальностей вроде "обрати свой взор к господу, и господь узрит тебя". Последний раз, когда наши взгляды встретились, бог отвел глаза в сторону... -- Не оскорбляй мой разум, а главное -- свой собственный. Ты упорно считаешь, что я повторяю затверженную роль -- наверное, потому, что сам затвердил свою. Я не случайно спросил, веришь ли ты в бога... Фрэнк поднял глаза и принялся рассматривать садовника, сажающего клен. -- Мне это неинтересно. Я не верю в бога, отец Кеннет. И это не преимущество, что бы вы там ни думали. Он повернулся и посмотрел на него. -- Это значит, что нет никого, кто простил бы мне зло, которое я творю. И в самом деле, я всегда верил, что не совершаю никакого зла, подумал он, а вот ведь совершаю. Я постепенно, по капле лишал жизни человека, которого любил, того, кого должен был оберегать больше всех на свете. Когда Фрэнк надевал ботинки, раздался телефонный звонок, вернувший его к действительности. Он прошел к телефону, оставленному на столе. -- Алло! -- Привет, Фрэнк, это я, Никола. Проснулся? -- Проснулся и готов действовать. -- Хорошо. Я только что звонил Гийому Мерсье, тому парню, о котором говорил. Он ждет нас. Хочешь поехать? -- Ну, как же! Газеты видел? -- Да. Пишут всякое. И можешь представить, в каких выражениях... -- Sic transit gloria mundi.[60] Наплюй на все. У нас есть чем заняться. Жду тебя. -- Пара минут, и я буду. Он выбрал свежую рубашку. Когда расстегивал пуговичку у воротника, зазвонил домофон. Он прошел через гостиную, чтобы ответить. -- Мистер Оттобре? Вас спрашивают. Фрэнк решил, что Никола, говоря, про пару минут, и в самом деле уже рядом. -- Да, знаю, Паскаль. Пожалуйста, скажите что я немного задерживаюсь. Если не хочет ждать внизу, пусть поднимется. Надевая рубашку, он услышал, что приехал лифт. Он открыл дверь и увидел ее. Перед ним стояла Елена Паркер -- серые глаза, созданные, чтобы отражать звезды, а не скрытую боль. В полумраке коридора она молча смотрела на него. Фрэнк еще не успел одеться. Ему показалось, будто повторяется сцена с Дуайтом Дархемом, консулом, только взгляд женщины дольше задержался на его шрамах. Он поспешил запахнуть рубашку. -- Здравствуйте, мистер Оттобре. -- Здравствуйте. Извините, что я в таком виде, но я ожидал другого человека. Легкая улыбка Елены развеяла минутную неловкость. -- Не беспокойтесь, я поняла это по ответу консьержа. Так можно войти? -- Конечно. Фрэнк посторонился. Елена прошла, чуть коснувшись его плечом и овеяв легким ароматом тонких, как воспоминание, духов, и словно заполнила собой все пространство. Ее взгляд упал на пистолет, лежавший на консоли рядом со стереоустановкой. Фрэнк поспешно сунул его в ящик. -- Мне жаль, что это первое, что вы увидели здесь. -- Ничего страшного. Я выросла среди оружия. Фрэнк представил ее девочкой в доме Натана Паркера, несгибаемого солдата, которого судьба посмела разозлить, подарив двух дочерей. -- Надо думать. Он стал застегивать рубашку, радуясь, что можно чем-то занять руки. Появление этой женщины в его доме сразу породило множество вопросов, ответить на которые Фрэнк не мог. Натан Паркер и Райан Мосс представляли для него серьезную проблему. Их слушали, им повиновались, их шаги оставляли следы, у них имелись ножи, а руки готовы были нанести удар. До сих пор Елена лишь безмолвно присутствовала рядом с ними, вызывая волнующую мысль о красоте и страданиях. В чем их причина, нисколько не интересовало Фрэнка, да он и не хотел, чтобы этот интерес возник. Фрэнк прервал молчание. Его голос прозвучал резче, чем хотелось бы. -- Думаю, существует какая-то причина, которая привела вас сюда. Елена Паркер была сама реальность -- и глаза, и волосы, и лицо, и аромат... Фрэнк повернулся к ней спиной, заправляя рубашку в брюки, как будто достаточно было отвернуться, чтобы она исчезла. Он услышал ее голос из-за спины, когда надевал пиджак. -- Конечно. Мне нужно поговорить с вами. Боюсь, что мне необходима ваша помощь, если вообще кто-то в силах помочь мне. Прежде чем обернуться к ней, Фрэнк нашел сообщников -- пару темных очков. -- Моя помощь? Вы, дочь одного из самых могущественных людей Америки, нуждаетесь в моей помощи? Горькая улыбка появилась на губах Елены Паркер. -- Я пленница в доме моего отца. -- Именно поэтому вы так боитесь его? -- У меня много причин бояться Натана Паркера. Но я боюсь не за себя... За Стюарта. -- Стюарт -- это ваш сын? Елена слегка поколебалась, прежде чем ответить. -- Да, мой сын. В нем вся проблема. -- А я здесь причем? Неожиданно Елена приблизилась к нему и, вскинув руки, сняла с него очки и пристально посмотрела ему в глаза. Ему показалось, будто в него вонзился нож куда острее, чем был у Райана Мосса. -- Вы единственный известный мне человек, кто способен сейчас противостоять моему отцу. Если кто-то и может помочь мне, так только вы... Прежде чем Фрэнк сообразил, что ответить, зазвонил телефон. Он схватил трубку с облегчением человека, нашедшего наконец оружие, которое может его спасти. -- Да. -- Никола. Я здесь, внизу. -- Хорошо. Спускаюсь. Елена протянула ему очки. -- Наверное, я тут не в самый подходящий момент. -- Да, у меня сейчас дела. И я буду занят допоздна, и не знаю... -- Вам известно, где я живу. Можете прийти ко мне, когда угодно, хоть среди ночи. -- Вы полагаете, Натану Паркеру был бы приятен мой визит при подобных обстоятельствах? -- Мой отец в Париже. Он уехал переговорить с послом и поискать адвоката для капитана Мосса. Фрэнк промолчал. -- Он забрал Стюарта с собой как... За компанию. Вот почему я здесь одна. Фрэнк понял, что Елена хотела сказать "как заложника". -- Хорошо. Но сейчас мне надо идти. По ряду причин я не хотел бы, чтобы человек, который ждет внизу, видел нас вместе. Подождите несколько минут, прежде чем спуститься, хорошо? Она согласилась. Последнее, что он увидел, закрывая дверь, ее светлые сияющие глаза и слабую улыбку, какую могла вызвать лишь крохотная надежда. В лифте, Фрэнк посмотрел на себя в зеркало при неестественном освещении. В его глазах все еще таилось лицо его жены. Не было там места для других лиц, других глаз, других волос, других страданий. И самое главное -- он никому не мог помочь, ибо никто не в силах был помочь ему самому. Он вышел не солнечный свет, сквозь стеклянные двери заполнявший мраморный вестибюль "Парк Сен-Ромен". За ними его ожидала машина Юло. Открывая дверцу, он заметил на заднем сиденье пачку газет и огромный издевательский заголовок на верхней: "Меня зовут Никто". Другие заголовки были, очевидно, в том же духе. Вряд ли Никола спалось лучше, чем ему. -- Привет. -- Привет, Ник. Извини, что заставил ждать. -- Ничего. Тебе звонил кто-нибудь? -- Никто. Не думаю, чтобы в твоем управлении кого-то посетила сумасбродная мысль видеть меня, даже если Ронкай официально приглашает меня на брифинг. -- Ну, рано или поздно все же придется там показаться. -- Это уж точно. Но сначала, думаю, нам нужно завершить одно частное дело. Юло завел мотор и поехал по короткой подъездной аллее к площадке, где можно было развернуться. -- Я заглянул в свой офис и взял там оригинал кассеты, заменив ее копией. -- Думаешь, заметят? Юло пожал плечами. -- Всегда можно сказать, что ошибся. Не такое уж это тяжелое преступление. Будет куда хуже, если обнаружат, что у нас есть след, а мы никому о нем ни слова не сказали. Когда двинулись вниз по рю Жирофле, Фрэнк посмотрел в заднее окно, и мельком увидел Елену Паркер, выходившую из вестибюля "Парк Сен-Ромен".

    37

Когда они подъехали к дому Мерсье в Эз-сюр-мер, Гийом ожидал их в саду. Увидев "пежо", он включил дистанционное управление, и ворота медленно раскрылись. За ними находилось белое одноэтажное здание с темной крышей и голубыми деревянными ставнями, слегка провинциальное, без претензий, но основательное и удобное. Сад был довольно обширным -- почти что небольшой парк. Справа за окруженная невысоким вечнозеленым кустарником росла высокая пиния. Подальше, за ее тенью, цвела белая и желтая калина, возле лимонного дерева, плодоносящего круглый год. Территорию сада обегала живая изгородь из лавра, высоко поднималась над железной оградой с каменным основанием, так что снаружи ничего не было видно. Повсюду пестрели клумбы и цветущие кустарники. Дорожки, как и двор, где их ожидал Гийом, были выложены камнем. Все вокруг создавало ощущение покоя, надежности, и приветливого благополучия, достигнутого без каких-либо особых усилий, что, судя по всему, было на Лазурном берегу чем-то само собой разумеющимся. Въехав во двор, Юло остановил машину под навесом из деревянных реек, где уже стояли "фиат" и мощный кроссовый мотоцикл "БМВ". Гийом, высокий молодой человек крепкого сложения не спеша направлялся им навстречу. Его нельзя было назвать красавцем, но было в нем что-то весьма располагающее. Судя по загару, он много занимался спортом на открытом воздухе. Сильные мускулы на руках, покрытых светлыми, выгоревшими волосами, тоже подтверждали это. Он был в майке и "бермудах" из зеленой армейской ткани, с накладными карманами по бокам, в парусиновых туфлях на босу ногу. -- Привет, Никола. -- Привет, Гийом. Парень пожал комиссару руку. Никола кивком указал на своего спутника. -- А этого молчаливого мистера зовут Фрэнк Оттобре. Он специальный агент ФБР. Гийом протянул ему руку, слегка присвистнув. -- Ах, вот как? Выходит, сотрудники ФБР существуют в реальности, а не только в кино. Рад познакомиться. Пожимая руку, Фрэнк невольно почувствовал облегчение. Он посмотрел в глаза Гийома, темные и глубокие, на его лицо с веснушками, и невольно подумал, что это как именно тот человек, какой им нужен. Он не знал, чего стоит Гийом как профессионал, но понял, что парень будет держать рот на замке, если ему должным образом объяснить ситуацию. -- Да, мы -- неотъемлемая часть голливудских фильмов и американского пейзажа. А теперь вот, как видите, еще и на экспорт пошли, о чем свидетельствует мое присутствие на этом побережье. Гийом улыбнулся шутке, но улыбка не скрыла любопытства, вызванного появлением этих двух мужчин в его доме. Возможно, он догадался, что речь идет о чем-то весьма серьезном, раз уж Никола приехал к нему как полицейский, а не как друг семьи. -- Спасибо, что согласились помочь нам. Гийом слегка пожал плечами, обозначив тем самым нечто вроде молчаливого "не за что", и прошел вперед, показывая дорогу. -- У меня сейчас немного работы. Готовлю два документальных фильма о подводном плавании, это не требует ни особых усилий, ни много времени. И потом, я ни в чем не мог бы отказать этому человеку... Он указал большим пальцем назад, на комиссара, шедшего сзади. -- Ты сказал, твои родители в отъезде? -- В отъезде? Да нет, они в свадебном путешествии! Сошли с ума на старости лет мои старички. Когда отец перестал работать, они подули, что называется, на пепел, обнаружили в нем горячие угли страсти, раздули их, ну, и... Сейчас, у них, наверное, уже десятое путешествие. Последний раз звонили мне из Рима. Завтра должны вернуться. Они направились по каменистой тропинке к флигелю. Справа находился бельведер, сделанный тоже из реек, с крышей-парусом из синей ткани, удобное место для обеда на открытом воздухе. На металлическом столе виднелись остатки вчерашнего ужина. -- Кошка из дома, мыши в пляс, не так ли? Гийом проследил за взглядом Никола и пожал плечами. -- Вчера были друзья, а сегодня домработница еще не появлялась. -- Конечно, друзья... Я -- полицейский, думаешь, не вижу, что стол был накрыт на двоих? Парень развел руками, как бы волей-неволей соглашаясь. -- Старик, я не пью, не играю, не курю и не верю в искусственный рай. Так что, уж позволь мне хоть одну радость в этой жизни... Он раздвинул деревянную дверь, возле которой они остановились, и пригласил их в дом. Потом вошел сам и старательно закрыл за собой дверь. Едва они оказались внутри, Юло поежился в своем легком пиджаке. -- А тут не жарко! Гийом указал на аппаратуру, занимавшую всю стену напротив окон, выходивших в сад, -- там довольно громко гудели кондиционеры. -- Эти приборы весьма чувствительны к теплу, поэтому и приходится включать кондиционер на полную мощность. Если у тебя проблемы с ревматизмом, могу дать тебе теплое отцовское пальто. Никола вдруг ловко ухватил Гийома за голову, заставил согнуться, и улыбаясь, принялся шутливо бороться с ним. -- Уважать надо стариков, не то услышал бы сейчас не скрип моих суставов, а хруст своей сломанной шеи. -- Ладно. Ладно, -- поднял руки Гийом. -- Сдаюсь, сдаюсь... Юло отпустил его, и Гийом упал, отдуваясь, в кожаное кресло на колесиках, стоявшие перед аппаратурой. Пригладил взлохмаченные волосы и предложил гостям расположиться на диване у стены между окнами. Нацелил на Никола указательный палец. -- Знай, я уступил только из уважения к твоим годам А не то ты у меня поплясал бы. Юло опустился на диван и откинулся на мягкую спинку, стараясь справиться с одышкой. -- Слава богу! Потому что, признаюсь честно, с ревматизмом ты попал в самую точку... Гийом повернулся вместе с креслом, снова оказавшись напротив Фрэнка и Юло. Лицо его стало вдруг серьезным. Хорошо, подумал Фрэнк, у этого парня есть чувство меры. Он окончательно убедился, что они нашли нужного человека. Теперь оставалось только надеяться, что Гийом еще и отлично знает свое дело, как уверял Никола. Наступил главный момент, и Фрэнк заметил, как учащенно забилось у него сердце. Он бросил взгляд за окно на солнечные блики, игравшие на поверхности бассейна. В безмятежном спокойствии этого райского уголка весь остальной мир невольно казался бесконечно далеким. Его судьба, судьба Елены, судьба генерала, ни за что на свете не желающего проиграть ни одну войну, и судьба комиссара, у которого не осталось никаких желаний, кроме одного -- достойно пережить смерть сына... И судьба неуемного убийцы, в жизни которого было, очевидно, столько безумия и жестокости, что они-то и превратили его в того, кем он стал. А ведь все могло быть так легко, если б только... Он очнулся. Голос его с трудом перекрыл гул кондиционеров. -- Ты, случайно, не следил за историей Никто? Гийом откинулся на спинку кресла. -- Ты имеешь в виду эти убийства в Княжестве? Ну, кто же за ними не следит? Каждый вечер слушаю "Радио Монте-Карло" или "Европу-2". Думаю, что сейчас у них фантастическая аудитория... Фрэнк снова взглянул в сад. Сильный ветер качал лавровую изгородь, прижимая ее к ограде. Но Фрэнк тут же понял, что это не ветер, а наружный вентилятор кондиционера. Он повернулся и посмотрел Гийому прямо в лицо. -- Да, погибло пять человек. Четверо из них жутко обезображены. И мы во всей этой истории выглядим не самым лучшим образом, потому что не имеем ни малейшего представления, кто этот убийца, и не знаем, как остановить его. Кроме нескольких указаний, которыми он снабдил нас по радио, этот абсолютный безумец не оставил нигде ни малейшего следа, если не считать одной крохотной детали... Замолчав, Фрэнк как бы передал слово Никола. Комиссар подвинулся на край дивана и протянул Гийому видеокассету, достав ее из кармана. -- Тут единственный след, какой у нас имеется. Нам хотелось бы, чтобы ты рассмотрел на этой кассете одну вещь. Это чрезвычайно важно, Гийом, от этого зависит жизнь людей. Нам требуется твоя помощь и твое умение молчать. Полная конфиденциальность -- не знаю, достаточно ли хорошо я объясняю... Кивнув в знак согласия, Гийом взял кассету из рук Юло с таким видом, будто она в любую минуту могла взорваться. -- Что здесь? Фрэнк внимательно посмотрел на него. В его голосе он не заметил и тени иронии. -- Увидишь. Однако, должен предупредить -- это зрелище не для слабонервных. Говорю, чтобы ты был готов. Гийом ничего не ответил. Поднялся и задвинул шторы, чтобы защитить экраны от солнца. Желтоватый свет заполнил комнату. Он снова сел в кресло, включил плазменный экран и монитор компьютера. Вставил кассету в магнитофон и нажал кнопку. На экране замелькали цветные полосы, а потом появились первые кадры. Пока убийство Аллена Йосиды разворачивалось перед глазами Гийома, Фрэнк решил, что ему надо показать всю пленку. Он мог бы без лишних объяснений перейти прямо к тому месту, которое его интересовало, но теперь, узнав Гийома поближе, решил: пусть парень поймет, с кем они имеют дело, и насколько важна его роль в этой истории. Он спрашивал себя, что же должен почувствовать Гийом, просматривая эту видеозапись, если сам он испытывает сейчас точно такой же ужас, как при первом просмотре. Примерно через минуту Гийом остановил магнитофон. Убийца и его окровавленная жертва замерли в положении, угодном случаю и технике. Гийом развернулся вместе с креслом и посмотрел на гостей вытаращенными глазами. -- Но... это какой-то фильм или правда? -- шепотом спросил он. -- К сожалению, чистая правда. Я предупредил тебя: зрелище не из приятных. -- Конечно, но эта бойня выходит за пределы всякого воображения. Как вообще мыслимо такое, как возможно? -- Увы, возможно. К сожалению, это реальность, сам видишь. И мы пытаемся положить конец этой бойне, как ты сказал. Фрэнк заметил, что на майке у парня выступили под мышками темные пятна. Конечно же, не от жары -- в комнате было прохладно. Несомненно, нервная реакция на увиденное. Смерть и холодна, и горяча одновременно. Смерть -- это пот и кровь. Смерть, к сожалению, единственный настоящий способ, который судьбы придумала, чтобы постоянно напоминать нам, что существует жизнь. Действуй дальше, парень, не подведи нас... Будто услышав его мысли, Гийом снова с легким скрипом крутанул свое кресло и откинулся на спинку, будто мог таким образом держаться подальше от картинки. Он включил магнитофон, и фигуры на экране вновь задвигались перед ним, пока убийца не отвесил в финале свой издевательский поклон и не появилось снежное марево, означавшее конец записи. Гийом остановил пленку. -- Что вы хотите от меня? -- спросил он, не оборачиваясь. По тону его голоса было ясно, что он предпочел бы не сидеть в этом кресле, не видеть этого танца смерти и этого поклона, которым убийца словно напрашивался на аплодисменты у проклятой публики. Фрэнк подошел и положил руки ему не плечи. -- Отмотай назад, но так, чтобы было видно, что проматывается. Гийом включил магнитофон, и картинка быстро побежала в обратном направлении. Карикатурность движений убийцы и его жертвы нисколько не снимала драматичность происходящего на экране. -- Вот, замедли вот тут... Теперь останови. Гийом осторожно коснулся клавиши, картинка замерла, но несколькими кадрами дальше, чем нужно. -- А теперь чуть-чуть вперед, только медленно... Гийом стал прокручивать пленку совсем медленно, буквально кадр за кадром. Казалось, фотографии медленно накладываются друг друга. -- Стоп! Фрэнк пальцем указал Гийому точку на экране. -- Вот смотри, здесь на консоли стоит что-то, похожее на конверт грампластинки. Но никак не рассмотреть. Можешь выделить эту часть кадра и увеличить, чтобы прочитать надпись на конверте? Гийом немного отъехал, дотянулся до клавиатуры компьютера, не отрывая глаз от указанного Фрэнком места. -- Гм, надо попробовать. Кассета -- оригинал или копия? -- Оригинал. -- Уже хорошо. VHS -- не лучший носитель, если это не оригинал. Прежде всего мне нужно оцифровать изображение. При этом немного теряется качество, зато потом легче будет работать. Голос его звучал уверенно и спокойно. Теперь, занявшись своим делом, Гийом, казалось, преодолел шок от только что увиденного. Он подвигал "мышкой", пощелкал клавишами, и на мониторе появилось то же самое изображение, что было перед Фрэнком на экране телевизора. Гийом пошевелил "мышкой" еще немного, и картинка стала отчетливее. -- Вот. Теперь посмотрим, что получится, если выделим эту часть. Он очертил курсором квадрат вокруг указанного Фрэнком места, нажал какую-то кнопку, и экран заполнился совершенно бессмысленной электронной мозаикой,. -- Ничего не видно! -- невольно воскликнул Фрэнк и тут же пожалел об этом. Гийом повернулся к нему, подняв брови. -- Спокойно, Фома неверующий. Мы ведь только начали. Он еще секунд десять что-то понабирал на клавиатуре, и на мониторе возник достаточно отчетливый темный конверт. В центре был виден снятый против света силуэт человека, игравшего на трубе. Его поза передавала напряжение музыканта, искавшего какую-то необычайную ноту, чтобы удивить и себя, и слушателей. Такое напряжение бывает в наивысший момент творчества, когда артист забывает, где он, кто он, и лишь стремится уловить музыку, жертвой и палачом которой он является одновременно. Внизу была видна какая-то надпись белыми буквами. Роберт Фултон -- "Stolen Music". Фрэнк произнес это вслух, будто он один из присутствующих умел читать. -- Роберт Фултон. "Stolen Music". "Украденная музыка". Что это значит? -- Не имею ни малейшего представления. А ты, Гийом, знаешь эту пластинку? Голос Никола удивил его. Пока Гийом возился с компьютером, тот поднялся с дивана и стоял у них за спиной, но они и не заметили этого. Парень продолжал рассматривать изображение на мониторе. -- Никогда раньше не видел. И никогда не слышал о Роберте Фултоне. Но на первый взгляд я бы сказал, что речь идет о довольно старом джазовом альбоме и, должен признаться, это не совсем моя музыка. Никола опять опустился на диван. Фрэнк потер себе лоб. Прошелся по комнате взад вперед, сощурившись, и заговорил, как бы размышляя вслух, и ясно было, что это монолог человека, чей фонарь освещает дорогу не впереди, а сзади. -- "Stolen Music". Роберт Фултон. Почему Никто понадобилось слушать именно эту пластинку во время убийства? Почему он унес ее с собой? Что в ней такого особенного? В комнате воцарилась тишина, в которой словно повисли вопросы, не имевшие ответов, -- тишина, которой питается мозг, пожирая бесконечные пространства в поисках какой-нибудь приметы, следа, знака, а глаза ищущего устремлены на какую-то точку, но она вместо того, чтобы приближаться, все время удаляется. В сознании Фрэнка бродил мрачный призрак какого-то déjà-vu[61] -- их ошеломленные лица, когда они впервые увидели на пленке этот конверт грампластинки, их поистине драматическое молчание в тот момент, внезапно нарушенное телефонным звонком, сообщившим о новом убийстве... Стрекот клавиатуры под пальцами Гийома прервал размышления Фрэнка, нарушаемые лишь шумом ничего не ведающих кондиционеров. -- Тут есть, наверное, одна вещь... Фрэнк резко повернулся к Гийому. Тот смотрел как загипнотизированный, которого только что вывел из транса стук клавиатуры. -- Что? -- Минутку, дайте проверить... Он отмотал пленку назад, и принялся заново просматривать ее, теперь очень медленно, то и дело останавливая изображение и увеличивая отдельные детали. Несмотря на прохладу в помещении, Фрэнк чувствовал, как у него стучит в висках. Он не понимал, что ищет Гийом, но ему хотелось, чтобы он действовал скорее, как можно скорее. Гийом остановил изображение в том месте, где убийца как бы доверительно наклонился к Аллену Йосиде -- при иных обстоятельствах это походило бы на дружеский разговор. Похоже, он что-то шептал ему на ухо, и Фрэнк пожалел, что запись немая. Никто был слишком хитер, чтобы оставить уликой свой голос, пусть даже и приглушенный вязаной шапкой, закрывавшей лицо. Гийом снова сел за компьютер и вот на жидкокристаллическом мониторе возникло то же изображение, которые он только что выделил на экране телевизора, такое же пятно из множества цветных кусочков, разбросанных как попало фантазией пьяного художника. -- Сейчас перед вами пиксели. Как бы кусочки мозаики, из которой состоит изображение, короче, нечто вроде деталек "паззла". Если сильно увеличить, то будет непонятно. Но мы... Он стал быстро набирать что-то на клавиатуре и двигать "мышкой". -- У нас есть программа, которая отыскивает поврежденные при увеличении пиксели и восстанавливает их. Не случайно этот драндулет стоил мне целого состояния. Ну, давай же, мой хороший, не подводи меня... Гийом нажал клавишу запуска на клавиатуре. Изображение слегка прояснилось, но осталось по-прежнему неразборчивым. -- Ах, черт подери? Посмотрим, кто из нас хитрее, ты или я! Гийом решительно подкатил свое кресло к монитору, пригладил волосы и застучал по клавиатуре. Стремительно набирал что-то секунд десять, потом встал и принялся возиться с аппаратурой, стоявшей перед ним на полках, нажимал какие-то кнопки, и поворачивал какие-то ручки, отчего повсюду загорались и гасли красные и зеленые светодиоды. -- Вот, если не ошибаюсь... Он опять сел в кресло и подвинулся поближе к экрану, на котором остановил изображение. Нажал пару кнопок, и появились две картинки рядом -- та, которую он переписал с конверта, и та, которую изучал сейчас. Он указал на первую. -- Вот, смотрите сюда. Я проверил, это единственное место, где виден весь конверт. Не полностью, однако. Вот здесь, вверху слева конверт немного перекрыт рукавом человека с кинжалом. Когда я увеличил картинку, мы не заметили этого, потому что одежда такая же темная, как конверт. Однако в комнате много зеркал, и отражение конверта оказывается то в одном из них, то в другом. Мне показалось, что там оно немного другого цвета по сравнению с картинкой, которую я переписал с пленки... Гийом опять застучал по клавиатуре. -- Мне показалось, что на отражении конверта в зеркале, там, где он виден весь, целиком, вот тут вверху, в центре, вроде бы есть какая-то этикетка. Он нажал клавишу "Enter" осторожно, как человек, запускающий ракету, которой суждено уничтожить мир. У них на глазах расплывчатое пятно на мониторе медленно преобразилось, и на золотистом фоне возникла темная надпись, слегка искаженная и размытая, но вполне читаемая. -- Этикетка магазина, продавшего эту пластинку, к примеру. Вот он. "Диски и риски". Проспект Мирабо, Экс-ан-Прованс. Номер дома не читается. И тем более номер телефона. Мне жаль, но это уж вам самим придется выяснять. В голосе Гийома звучало торжество. Он повернулся к Юло с жестом акробата, приветствующего публику после тройного сальто-мортале. Фрэнк и Юло онемели от изумления. -- Гийом, ты гений! Парень пожал плечами и улыбнулся. -- Ну, не будем преувеличивать, я просто лучше всех. Фрэнк опустился в кресло и наклонился к экрану. Прочитал, не веря своим глазам, надпись на мониторе. После такого множества "ничего" у них появилось, наконец, хоть что-то. После стольких скитаний по морю, на горизонте показалась темная полоска. Она могла быть сушей, но могла оказаться и беспорядочным нагромождением туч. Теперь они смотрели на нее испуганно, как люди, которые боятся нового разочарования. Никола поднялся с дивана. -- Можешь распечатать нам эту картинку? -- Конечно, без проблем. Сколько штук? -- Четырех, я думаю, хватит. На всякий случай. Гийом отстучал команду, и принтер, громко щелкнув, заработал. Из него одна за другой начали выползать страницы. Гийом поднялся с кресла. Фрэнк встал пред парнем и заглянул ему в глаза, понимая, что в некоторых случаях и с некоторыми людьми нет никакой надобности тратить лишние слова. -- Ты даже не представляешь, что ты сделал сейчас для нас и для многих других людей. А что мы можем сделать для тебя? Гийом молча похлопал его по плечу, достал из видеомагнитофона кассету и протянул Фрэнку, глядя ему прямо в глаза. -- Только одно. Найдите этого человека, который совершил подобное. -- Могу биться об заклад, что найдем. В этом будет и твоя заслуга. Когда заговорил Никола, собирая распечатки, в его голосе впервые прозвучала надежда. -- Ладно, думаю, теперь у нас есть чем заняться. Очень многое нужно сделать. Не беспокойся, не провожай нас, если тебе надо работать. Я знаю, как выбраться из дома. -- Вам тоже хватит на сегодня. Закрываю все. Пойду покатаюсь на мотоцикле. После того, что видел, как-то не хочется оставаться одному... -- Пока, Гийом, еще раз спасибо. Когда вышли в сад, показавшийся волшебным после только что виденного, солнце уже садилось. С моря дул, как всегда в начале лета, легкий теплый ветер, нежными красками светлели клумбы, поблескивала изумрудная зелень лужаек, темнела лавровая изгородь. Фрэнк отметил, что по забавной случайности нигде не видно ни одного красного цветка, цвета крови. Он решил, что это хороший знак, и улыбнулся. -- Чему улыбаешься? -- спросил Никола. -- Глупая мысль. Ничего особенного. Так, легкий проблеск оптимизма после того, что нам сейчас дал Гийом. -- Отличный парень, надо сказать. Фрэнк промолчал. Он понял, что Юло продолжит разговор. -- Гийом был лучшим другом моего сына. Они были так похожи. Каждый раз, когда вижу Гийома, не могу не думать, что Стефан был бы таким же, как он. Необычный способ гордиться своим сыном... Даже после того, что случилось. Голос комиссара дрогнул. Фрэнк не обернулся к Никола, чтобы не видеть его глаз, затуманенных слезами. Они молча прошли к машине. Когда сели, Фрэнк взял оставленные на приборном щитке газеты, и принялся просматривать их, давая Никола время успокоиться. Когда Юло завел мотор, Фрэнк бросил газеты назад и откинулся на спинку сиденья. Застегивая ремень безопасности, он заметил, что волнуется. -- Никола, а ты бывал в Экс-ан-Провансе? -- Никогда. -- Значит, купи карту, когда приедешь туда. Думаю, придется тебе совершить это небольшое путешествие, друг мой.

    38

Автомобиль Юло остановился на углу рю Принцессы Флорестины и рю Сюффрен Раймон, в нескольких десятках метров от управления полиции. По иронии судьбы рядом висел рекламный плакат, возвещавший: "Peugeot 206 -- Enfant terrible"[62] Никола кивнул на афишу, лукаво улыбаясь. -- Вот подходяшая машина для подходяшего человека -- О'кей, анфан-террибль. Отныне и впредь все в твоих руках. Действуй. -- Дам знать, если найду что-нибудь. Фрэнк вышел из машины и в открытое окошко нацелил в Юло указательный палец. -- Не если найдешь что-нибудь, а когда найдешь что-нибудь. Или ты в самом деле решил, будто у тебя отпуск? Юло бодро отсалютовал, приставив два пальца к виску. Фрэнк закрыл дверцу и некоторое время смотрел на удаляющуюся машину, которая быстро исчезла в потоке транспорта. След, появившийся у них после работы с кассетой, привнес крохотную долю надежды в застойную атмосферу расследования, но был еще слишком слабым, чтобы можно было говорить о чем-либо существенном. Фрэнку оставалось пока только держать скрещенными пальцы. Он отправился к центру пешком по рю Сюффрен Раймон. Когда они возвращались из Эз-сюр-мер, ему звонил Ронкай, пригласив в офис для принятия "важных решений". По его тону Фрэнк понял, каков будет характер совещания. Неудача накануне вечером, новая жертва, вернее, жертвы, повлекшие "торпедирование" Никола, -- все это должно было расшевелить даже Ронкая и Дюрана. Он прошел в управление мимо дежурного, который не удостоил его даже взглядом. Теперь Фрэнк был здесь своим. До каких пор, неведомо, но пока что дело обстояло именно так. Он постучал в дверь кабинета ронкая и услышал в ответ голос начальника, приглашавшего войти. Фрэнк открыл дверь и не слишком удивился, увидев в кабинете генерального прокурора Дюрана. Его поразило другое -- присутствие Дуайта Дархема, американского консула. Не то чтобы оно было неоправданным, просто Фрэнк полагал, что конфликты дипломатического характера должны решаться на другом, гораздо более высоком уровне, без привлечения скромного агента ФБР. Присутствие Дархема в этом кабинете было очень громким сигналом от правительства Соединенных Штатов, как потому, что Натан Паркер, возможно, предпринял какие-то официальные шаги, пользуясь своими личными связями, так и по причине убийства американских граждан на территории Княжества. Кроме того, последней каплей могла стать малоубедительная визитная карточка какого-то капитана армии США, обвиненного в убийстве и заключенного в тюрьму Княжества. Ронкай поднялся при появлении Фрэнка, как впрочем, поступал всегда, если кто-либо входил. -- Рад видеть вас, Фрэнк. Думаю, после минувшей ночи вам трудно было уснуть... как, впрочем, и нам тоже. Фрэнк пожал протянутые ему руки. Взгляд, мельком брошенный на него Дархемом, был весьма многозначительным, и Фрэнк без труда понял его. Он опустился в кожаное кресло. Помещение было немногим просторнее кабинета Юло и почти ничем не отличалось от прочих комнат управления: диван, кресла... Единственное, что было позволено начальнику Службы безопасности, это картины на стенах. Несомненно, подлинники, но Фрэнк не мог оценить их по достоинству. Ронкай вернулся за письменный стол. -- Думаю также, вы видели сегодняшние газеты и что в них написано о последних событиях... Фрэнк пожал плечами. -- Нет, признаюсь, я не нашел это необходимым. У средств массовой информации своя логика. Они как правило обслуживают интересы читателей и издателей и редко бывают полезны тем, кто ведет следствие. Это не моя работа -- читать газеты. Тем более давать им повод для сенсаций... Дархем поднес руку к губам, скрывая улыбку. Дюран, возможно, решил, что Фрэнк намекает на отстранение Юло, и счел своим долгом внести уточнение. -- Фрэнк, я понимаю, как вы относитесь к комиссару Юло. Мне тоже весьма неприятно принимать такие меры, назовем их как минимум непопулярными. Я знаю, как уважают Юло в полиции, однако, вы понимаете... Фрэнк прервал его с легкой улыбкой. -- Конечно, понимаю. Превосходно понимаю. И не хотел бы превращать это в проблему. Ронкай заметил, что разговор приобретает нежелательный оборот, который может привести к словесной перепалке. Он поспешил расстелить ковровые дорожки гостеприимства и распределить амброзию и нектар в соответствии со своим личным расположением. -- Между нами, Фрэнк, нет и не должно быть никаких проблем. Предложение о сотрудничестве, честное и открытое, остается в полной силе. Мистер Дархем здесь именно для того, чтобы подтвердить это. Консул откинулся на спинку стула и потер указательным пальцем кончик носа. Он находился в привилегированном положении и делал все, чтобы это никого не тяготило, а наоборот, давало Фрэнку приятное ощущение, что он тут не один. Фрэнк вновь преисполнился к нему симпатией и уважением, какими проникся во время его короткого визита в "Парк Сен-Лоран". -- Фрэнк, сейчас не время прятать голову, как страус. Положение осложнилось до предела. Оно и так было весьма напряженным, еще прежде, чем произошел этот... назовем его так -- инцидент с капитаном Моссом, который окончательно спутал все карты. Так или иначе, эта страница, похоже, уже закрыта, потому что с ним разберутся как сочтут нужным соответствующие дипломатические службы. Что же касается месье Никто, как его окрестила пресса, то... Он повернулся к Дюрану, как бы приглашая его продолжить разговор. Прокурор посмотрел на Фрэнка, и у того сложилось впечатление, будто Дюран охотнее показал бы свою задницу по телевидению в самый прайм-тайм, чем произнес то, что ему предстояло сказать сейчас. -- С общего согласия мы решили передать дальнейшее расследование вам. Никто в данной ситуации не имеет более высокой квалификации, чем вы. Вы агент с блестящим послужным списком, исключительным, я бы сказал. Этим делом вы занимаетесь с самого начала, знаете всех людей, связанных с ним, и пользуетесь их доверием. Вам будет помогать инспектор Морелли как представитель Службы безопасности и посредник для связи с властями Княжества, а во всем остальном мы даем вам карт-бланш. Будете докладывать мне и Ронкаю о ходе следствия, с учетом того, что у всех нас общая цель: мы должны взять убийцу прежде, чем он найдет себе новые жертвы. Дюран закончил свою речь и теперь смотрел на Фрэнка с выражением человека, который совершил недопустимую уступку -- дал непослушному ребенку двойную порцию десерта. Фрэнк принял подобающий вид, примерно такой, как и ожидали от него Ронкай и Дюран. На самом же деле он охотно выдал бы их римским центурионам и с удовольствием, без малейшего зазрения совести отправился бы тратить свои шестьдесят серебреников. -- Хорошо. Думаю, что должен считать за честь такое поручение -- и действительно считаю. Однако хитрость серийного убийцы, за которым мы охотимся, кажется поистине сверхчеловеческой. До сих пор он не допустил ни единой ошибки. А ведь действует он на ограниченной территории, столь тщательно контролируемой полицией... Ронкай воспринял такую оценку сил местной полиции как должное. Он поставил локти на стол и слегка наклонился вперед. -- Можете занять кабинет комиссара Юло. Инспектор Морелли, как я уже сказал, в вашем распоряжении. Там найдете все документы по делу, отчеты экспертов-криминалистов о двух последних убийствах, в том числе и Роби Стриккера. Результаты вскрытия вот-вот прибудут и лягут вам на стол завтра утром. Если необходимо, вам будет предоставлен личный автомобиль со знаком "Полицейская машина при исполнении служебных обязанностей". -- Не скрою, он был бы мне весьма полезен. -- Когда выйдете из здания, Морелли покажет его вам, он будет стоять у входа. И последнее... Вы вооружены? -- Да, у меня есть пистолет. -- Хорошо. В дополнение к вашему значку снабдим вас еще одним, который дает право свободно действовать на территории Княжества. Удачи, Фрэнк. Фрэнк понял, что совещание, по крайней мере в том, что касалась его, закончено. Остальные разговоры этих троих, пусть даже и на счет его скромной персоны, Фрэнка нисколько не интересовали. Он поднялся, пожал всем руки и вышел в коридор, намереваясь спуститься в кабинет Юло. Мысли его вновь обратились к последним новостям. Первая была связана с открытием, которое помог сделать Гийом Мерьсе. Эта крошечная деталь, появившаяся на свет после просмотра пленки, -- название магазина -- давала следствию зацепку, которая в данный момент была на вес золота. В мире слепых одного единственного глаза может быть достаточно, чтобы стать королем. В мире неведения одного имени, одного адреса может быть достаточно, чтобы сохранить человеку жизнь. В отличие от Никола Фрэнк воспринимал этот след скорее с опасением, чем с надеждой. Казалось, сотни рук толкали его сзади, побуждая бежать, и в то же время сотни невнятных голосов упорно шептали ему в уши какие-то бессмысленные слова. Слова, которые он должен был понять, но не понимал их на бегу и был не в силах остановиться. Теперь все зависело от Никола Юло, комиссара, находившегося в отпуске. Теперь у него было больше возможностей что-то отыскать, чем находясь на службе. Вторая мысль была о Елене Паркер. Что ей надо? Почему она так боится своего отца? И какая связь между нею и капитаном Моссом? Судя по тому, как он обращался с ней в тот день, когда они дрались, было очевидно, что отношения Мосса с Еленой выходят за рамки обычных, хотя он и казался едва ли не членом семьи. И главное -- насколько справедливы слова Паркера о ее психической неполноценности. Все эти вопросы толпились в голове Фрэнка, хотя он и старался отогнать мысль о Елене как неуместную, только мешающую и отвлекающую от месье Никто и расследования, а ведь с этого момента он должен был вести его лично. Он открыл дверь кабинета Никола без стука. Теперь это был его кабинет и он мог так поступить. Морелли сидел за письменным столом и вскочил, увидев Фрэнка в дверях. Возникло некоторое замешательство. Фрэнк решил, что, пожалуй, следует объясниться и расставить все по местам. -- Привет, Клод. -- Здравствуй, Фрэнк -- Слышал новости? -- Да, Ронкай мне все объяснил. Я рад, что будешь заниматься расследованием, хотя и... -- Хотя и? Морелли выглядел твердым, как Гибралтарская скала, когда произносил эти слова. -- Хотя и считаю, что они поступили с комиссаром Юло по-свински. Фрэнк улыбнулся. -- Хочешь знать правду, Клод? Я тоже так считаю. Если получился экзамен, то, похоже, его выдержали оба. Атмосфера заметно разрядилась. Когда пришло время сделать выбор, Морелли поступил так, как Фрэнк и ожидал. Фрэнк задумался, до какой степени можно положиться на Морелли: стоит ли сообщать ему последние новости и рассказывать о действиях Никола. Нет, лучше пока все оставить, как есть, не надо слишком многого просить у фортуны. Морелли был хорошо подготовленным и опытным полицейским, но все же он оставался сотрудником Службы безопасности Княжества Монако. Стоило ли вовлекать его в неприятности, если возникнет вдруг какое-то осложнение? Этого славный Морелли явно не заслуживал. Инспектор указал на пакет, лежащий на письменном столе. -- Пришли отчеты криминалистов. -- Уже просмотрел? -- Так, мельком. Все, что нам уже известно. Григорий Яцимин убит точно так же, как другие, нет ни единого следа. Никто идет своей дорогой и все так же осторожен. Неверно, Клод, не совсем так. Есть "Украденная музыка"... -- Пока мало что в наших силах. Мы можем только контролировать радио. А это означает, надо быть начеку, иметь наготове команду специального назначения, которую можно поднять по тревоге, и все прочее. Согласен? -- Конечно. -- У меня к тебе просьба, Клод. -- Слушаю, Фрэнк. -- Если не возражаешь, сегодня вечером я оставил бы тебя одного дежурить на радио. Не думаю, чтобы что-то случилось. Убийство прошлой ночью разрядило батареи у нашего клиента, и по крайней мере в ближайшее время он будет вести себя хорошо. У серийных убийц обычно так и бывает. Я буду слушать передачу, меня в любую минуту можно найти по мобильному, но сегодня вечером я должен быть свободен. Сможешь? -- Без проблем, Фрэнк. Интересно, подумал Фрэнк, как все-таки складываются отношения Морелли и Барбары. Ему показалось, что симпатия инспектора к девушке попала на плодородную почву, но потом события, возможно, отодвинули их отношения на второй план. Морелли не походил на человека, который способен пренебречь своей работой из-за увлечения, пусть даже такой очаровательной девушкой, как Барбара. -- Мне обещали машину. Взгляни, пожалуйста. Инспектор удалился из кабинета. Фрэнк остался один. Достал из внутреннего кармана бумажник и вынул из него сложенную вдвое записку. Обрывок письма генерала Паркера, которое тот оставил у консьержа после их первой встречи на площади в Эз-Виллаже. Тут были номера телефонов. Некоторое время Фрэнк раздумывал, глядя на них. Наконец решился. Взял мобильник и набрал домашний номер. После нескольких гудков он услышал в трубке голос Елены. -- Алло? -- Привет. Это Фрэнк Оттобре. Последовало некоторое молчание, прежде чем прозвучал ответ. -- Рада слышать вас. Фрэнк никак не прокомментировал эти слова. -- Вы ужинали уже? -- Нет, нет еще. -- Решили отказаться от ужина или можете включить его в свои планы? -- Думаю, это вполне возможно. -- В таком случае я мог бы заехать за вами через час, если вам удобно. -- Вполне удобно. Жду Вас. Помните, как ехать? -- Конечно. До встречи. Фрэнк отключил связь и продолжал смотреть на мобильник, словно на дисплее можно было увидеть, что делает в этот момент Елена у себя дома. Закрывая крышку "Моторолы", он не мог не задаться вопросом, за какой такой новой бедой он погнался.

    39

Фрэнк остановился у поворота на короткую грунтовую дорогу, ведущую к дому Елены Паркер, и заглушил двигатель полицейского "рено-меган" без опознавательных знаков. От обычных машин такой марки его отличало лишь радио, позволявшее связываться с управлением. Морелли объяснил, как пользоваться им и на каких частотах. Поднимаясь в Босолей к дому, снятому генералом, Фрэнк позвонил Елене, что подъезжает. Еще раньше он отвез Морелли на "Радио Монте-Карло", и они вместе проверили, все ли там в порядке. Прежде чем уйти, Фрэнк позвал Пьеро в сторону и прошел с ним в кабинет со стеклянными дверями недалеко от выхода. -- Пьеро, ты умеешь хранить секрет? Парень испуганно посмотрел на него и сощурился, словно раздумывая, по силам ли ему такое. -- Секрет, это значит, больше никто не должен знать? -- Именно так. И потом ты ведь теперь тоже полицейский, участвуешь в расследовании, а полицейские никому не могу передавать свои секреты. Это top secret[63], очень важный секрет. Понимаешь? Парень стал энергично кивать в знак согласия, и торчащие волосы его забавно разметались, так и хотелось их причесать. -- Этот секрет будем знать только ты и я. Согласен, агент Пьеро? -- Так точно, сэр. Он поднес руку ко лбу, отдавая честь, как в каком-нибудь телефильме. Фрэнк достал распечатку, сделанную Гийомом. -- Я покажу тебе сейчас конверт одной пластинки. Сможешь сказать мне, есть ли она в комнате? Он развернул перед Пьеро страницу. Пьеро опять сощурился, как всегда, когда хотел сосредоточиться, потом поднял голову, посмотрел на Фрэнка, не проявляя никакой радости, и покачал головой. -- Нет. Фрэнк скрыл свое огорчение, чтобы не расстраивать Пьеро. И спокойно ответил. -- Очень хорошо, Пьеро. Очень, очень хорошо. А теперь можешь идти, и прошу тебя, помни -- никто не должен знать об этом, ни слова никому, полнейший секрет! Пьеро приложил к губам указательные пальцы в знак того, что клянется молчать, вышел и направился в режиссерскую аппаратную. Фрэнк опустил бумагу в карман и ушел, оставив Морелли на посту. По пути он встретил Барбару в каком-то необыкновенном черном платье, она шла навстречу инспектору, явно собираясь что-то сказать ему. Пока он раздумывал о переживаниях Морелли, ворота открылись, и появилась Елена. Фрэнк увидел, как ее фигура медленно возникла из полутьмы в рассеянном свете фар. Сначала показался легкий силуэт, потом раздался скрип гравия и послышались уверенные шаги по неровной земле. Затем среди ветвей он увидел ее лицо в обрамлении светлых волос и, наконец, глаза -- эти глаза, в которых, казалось, кто-то взращивал печаль, чтобы раздать ее потом всему свету. Фрэнк задумался, что может таиться в их глубине, какие страдания скрываются в них, сколько невольного одиночества, невостребованной дружбы, наконец, усталости оттого, что приходиться выживать, а не просто жить нормально, по-человечески. Возможно, вскоре он узнает об этом, но, спрашивал он себя, так ли ему хочется знать и насколько он к этому готов. Внезапно он понял, что представляла для него Елена Паркер. Ему нелегко было признаться даже самому себе, что он испуган. Испуган тем, что история Гарриет превратит его в подлеца. Если так, он мог колесить по свету, вооруженный до зубов, арестовывать или убивать тысячи людей, мог бегом мчаться всю свою жизнь, но как бы быстро ни бежал, он никогда больше не вернется к себе самому. Если не сделает чего-то, если не произойдет что-то, этот страх останется навсегда. Он вышел из машины, чтобы открыть дверцу Елене Паркер. На ней был темный брючный костюм, слегка в восточном стиле, со стоячим воротом, наверняка исполненный известным кутюрье. Ее одежда тем не менее говорила не о богатстве, а лишь о хорошем вкусе. Фрэнк отметил, что на Елене не было драгоценностей, а макияж, как и при первой встрече, был совсем незаметным. Еще прежде, чем она приблизилась, его овеял экзотический аромат ее духов, который, казалось, источала сама ночь. -- Здравствуйте, Фрэнк. Благодарю, что вы открыли мне дверцу, но не считайте себя обязанным делать это каждый раз. Елена села в машину и посмотрела на него, пока он стоял у рядом. -- Это не просто вежливость... Фрэнк кивком указал на "меган". -- Это же французская машина. Если пренебречь savoir-faire[64], двигатель просто не заведется. Елена, слегка усмехнулась, видимо, оценив шутку. -- Вы удивляете меня, мистер Оттобре. В наши дни, когда остроумные мужчины, похоже, просто перевелись... Ее улыбка показалась Фрэнку дороже любой драгоценности, какую когда-либо надевала женщина. И перед этой улыбкой он внезапно почувствовал себя одиноким и безоружным. Он думал об этом, пока обходил машину, садился за руль и включал стартер. Он пытался понять, сколько еще будет длиться окольный разговор, прежде чем они подойдут к истинной цели их встречи. И кто из них первым наберется смелости заговорить о ней. Он взглянул на профиль Елены. Ее лицо то ярко освещалось фарами встречных автомобилей, то пропадало во мраке, и ей неведомо было, что в мыслях человека, сидящего рядом, она выглядит точно так же -- то мрак, то свет. Она повернулась к нему, и взгляды их встретились. Лучик веселья погас в ее глазах, они снова стали печальными. Фрэнк понял, что кнопку запуска нажмет она. -- Я знаю вашу историю, Фрэнк. Пришлось выслушать от моего отца. Все, что знает он, должно быть известно и мне, я во всем должна быть похожа на него. Мне жаль, что я чувствую себя чужой в вашей жизни. Ощущение не из приятных, поверьте. Фрэнку вспомнилась, как говорят в народе: мужчина -- охотник, женщина -- дичь. У них с Еленой роли определенно поменялись. Эта женщина, сама того не подозревая, была настоящей охотницей, возможно, потому, что прежде всегда бывала жертвой. -- Единственное, что я могу предложить вам взамен, это мою собственную историю. Не вижу другого оправдания тому, что сижу рядом с вами и ставлю уйму вопросов, на которые вам, конечно же, трудно найти ответ. Фрэнк слушал Елену и медленно ехал в потоке машин, спускавшихся из Рокбрюна к Ментону. Вокруг текла обычная, нормальная жизнь, проезжавшие мимо люди радовались теплому вечеру и ярким огням побережья, скорее всего искали вокруг каких-нибудь легкомысленных удовольствий... Нет ни сокровищ, ни островов, ни географических карт, только иллюзия, пока длится жизнь. И порой иллюзия обрывается при звуке двух простых слов: "Я убиваю..." Сам того не заметив, Фрэнк выключил радио, словно опасаясь, что с минуты на минуту прозвучит неестественный голос и вернет его к трезвой реальности. Негромкая музыка, звучавшая фоном, умолкла. -- Дело не в том, знаете ли вы мою историю или нет. Дело в том, что у меня была своя. Надеюсь, ваша не похожа на мою. -- Думаете, если бы моя история намного отличалась от вашей, я сидела бы сейчас здесь? Голос Елены вдруг сделался нежным -- голосом женщины, желавшей мира. -- Какой была ваша жена? Фрэнк удивился непринужденности, с какой она задала этот вопрос. И той легкости, с какой он ответил. -- Мне трудно сказать, какой она была. Как и в каждом из нас, в ней были два человека. Я мог бы сказать, какой она виделась мне, но сейчас это ни к чему. Фрэнк замолчал, и Елена какое-то время разделяла его молчание. -- Как ее звали? -- Гарриет. Казалось, она восприняла это имя как давно знакомое. -- Гарриет... Хотя я никогда не видела ее, мне кажется, знаю о ней главное. Вы спросите, откуда такое чувство... Он промолчал. Она с горечью продолжала. -- Никто лучше слабой женщины не поймет другую такую же слабую женщину. Елена взглянула в окно. Ее путешествие так или иначе завершалось. -- Моя сестра Эриджейн оказалась сильнее меня. Она все поняла и с бежала от нашего отца с его безумием. А может, она не настолько интересовала его, чтобы он запер ее в одной тюрьме со мной. Я не могла убежать... -- Из-за сына? Елена закрыла лицо руками. Ее голос звучал из-за ладоней приглушенно, словно из камеры пыток: -- Это не мой сын. -- Не ваш сын? -- Нет, это мой брат. -- Ваш брат? Но вы же сказали... Елена подняла лицо. Такую боль способен выносить лишь тот, кто уже умер. -- Я сказала вам, что Стюарт мой сын, и это правда. Но он еще и мой брат... У Фрэнка перехватило дыхание, и пока до него доходил смысл сказанного, Елена разрыдалась. Ее голос прогремел в тесной машины так громко, словно на свободу вырвался наконец долго сдерживавшийся отчаянный крик. -- Будь ты проклят, Натан Паркер. Гореть тебе в аду не одну вечность, а тысячи! Фрэнк приметил место для парковки по ту сторону дороги, возле какой-то стройки. Повернул туда и выключил мотор, не погасив фары. Он повернулся к Елене. И самым естественным образом, какой только может быть на свете, она обрела защиту у него на груди, уткнувшись ему в пиджак мокрыми от слез щеками, и облегченно вздохнула, когда он погладил ее волосы, столько раз скрывавшие лицо, что сгорало от стыда при воспоминании о позорных ночах. Фрэнку показалось, будто они нескончаемо долго сидели так, обнявшись. В сознании мешались тысячи картин, судеб, реальность соединялись с вымыслом, настоящее с прошлым, подлинное с ложным, краски с мраком, ароматы цветов с запахом земли и резкой вонью разложения. Он представил Елену в доме родителей и Натана Паркера, тянущегося к дочери, и слезы Гарриет, и кинжал, занесенный над привязанным к стулу Йосидой, и сверкание лезвия, вставленного в ноздрю ему, Фрэнку, и голубые глаза десятилетнего мальчика, живущего среди хищных зверей, не ведая того. В его сознании ненависть обернулась ослепительный светом, превратившимся в безмолвный вопль, столь громкий, что он способен был взорвать любые зеркала, в которых отражалась человеческая злоба, любые стены, за которыми скрывалась подлость, любые запертые двери, в которые тщетно стучали кулаки те, кто безнадежно просил выпустить их, ища помощи в собственном отчаянии. Елена просила только об одном -- забыть прошлое. И Фрэнк тоже нуждался в этом -- именно сейчас, здесь, в этой машине возле заросшей плющом стены, обнимая эту женщину. Неизвестно, кто из них первым пришел в себя. Когда в конце концов недоверчиво они посмотрели друг другу в глаза, оба поняли: произошло что-то важное. Они потянулись друг к другу, и губы слились в их первом поцелуе с опасением, а не с любовью. С опасением, что все это неправда, что лишь отчаяние породило минутную нежность, а одиночество придало иной смысл их словам, и все не так, как кажется. Они целовались долго, очень долго, прежде чем поверить друг другу, прежде чем сомнение превратилось в крохотную надежду, ведь никто из них не мог позволить себе такую роскошь, как уверенность. Потом они еще долго смотрели друг на друга, затаив дыхание. Елена очнулась первой. Ласково провела рукой по его щеке. -- Скажи что-нибудь глупое, прошу тебя. Глупое, но живое. -- Боюсь, что наш столик в ресторане уже занят. Елена порывисто обняла его, и Фрэнк почувствовал, как ее радостный смех трепетным пульсом коснулся его шеи. -- Мне стыдно, Фрэнк Оттобре, но я способна думать только о том, какой же ты замечательный. Разверни машину и поехали ко мне. В холодильнике найдутся еда и вино. Сегодня вечером я ни с кем не хочу делить тебя. Фрэнк включил мотор и устремился назад той же дорогой, какой они приехали сюда. Когда это было? Может быть, час назад, может быть, одной жизнью раньше. Он совершенно утратил чувство времени и в одном только был уверен: окажись перед ним в эту минуту генерал Натан Паркер, он наверняка убил бы его. ВОСЬМОЙ КАРНАВАЛ Он лежит, вытянувшись, на постели, укрытый в своем тайном убежище. Он спит умиротворенно, с ощущением легкости и удовлетворения, подобно лодке, долго лежавшей на берегу и вновь оказавшейся в море. Ровное, тихое, едва заметное дыхание лишь слегка приподнимает накрывающую его простыню, обозначая тем самым, что он жив, и белая ткань, лежащая на нем, -- покрывало, а не саван. Рядом с ним, точно так же недвижно, лежит в стеклянном гробу высохший труп. Он с достоинством несет на себе то, что еще вчера было прозрачно-бледным лицом Григория Яцимина. На этот раз работа выполнена особенно искусно -- получился истинный шедевр. Словно это не маска на мумифицированном черепе, а настоящее лицо. Он, лежащий на кровати, спит и видит сон. Его сновидения необъяснимы, однако образы, которые пытается распознать мозг, не нарушают его покой, и он лежит по-прежнему недвижно. Поначалу ему видится сплошной мрак. Затем грунтовая дорога, в конце которой виднеется какое-то строение, освещенное мягким светом полной луны. Теплый летний вечер. Он приближается к большому дому, силуэт которого теряется в полумраке, оттуда долетает знакомый манящий запах лаванды. Босые ноги его ощущают легкие уколы гальки. Ему хочется пройти дальше, но страшно. Он слышит чье-то приглушенное тревожное дыхание, чувствует острый всплеск смятения, но тотчас успокаивается, едва обнаруживает, что дыхание это -- его собственное. Теперь он спокоен, он уже во дворе дома, над которым возвышается посередине каменная труба -- воздетый палец, указывающий на луну. Дом окутан тишиной, будто приглашающий войти, и вдруг растворяется во мраке, а он уже внутри и поднимается по лестнице. Смотрит наверх, на площадку, откуда льется слабый свет, рассеивающий полумрак. Там вырисовывается силуэт какого-то человека. Он чувствует, как смятение, словно слишком туго стянутый узел галстука, вновь сдавливает ему горло, затрудняя дыхание. И все же медленно поднимается наверх. Он спрашивает себя, кто этот человек наверху, и тут же понимает, что ужасно боится это узнать. Ступенька. Другая. Тревожные паузы, скрип дерева под босыми ногами. Рука на перилах постепенно освещается льющимся сверху светом. Когда он ступает на последний марш, человек на площадке оборачивается и уходит через дверь, из-за которой льется свет. Он один на лестнице. Пройдены последние ступени. Перед ним распахнутая дверь, откуда бьет живой, трепетный свет. Он медленно приближается к порогу, переступает, и свет заливает его, но это не только свет, а еще и шум. Посреди комнаты стоит человек. Его стройное, сильное тело обнажено, а лицо обезображено -- будто огромный полип обвил его голову и стер лицо. Из чудовищного месива мясистых наростов с мольбой, словно ища его жалости, смотрят глаза. Несчастный человек плачет. -- Кто ты? Он слышит вопрос. Но это не его собственный голос. Однако это и не голос изуродованного человека, стоящего перед ним, потому что у того нет рта. -- Кто ты? Снова повторяет голос, и кажется, будто он звучит отовсюду, исходит из окружающего их ослепительного света. Теперь он знает и видит, но против своей воли. Человек тянет к нему руки, и это действительно ужас -- то, что он собой представляет, а глаза его по-прежнему молят стоящего перед ним о жалости, как наверное, тщетно молили о ней весь мир. И вдруг свет превращается в пламя, высокое бушующее пламя, пожирающее все на своем пути, -- огонь этот исходит будто из самого ада, чтобы очисть землю. Он просыпается даже не вздрогнув, просто открывает глаза. Всполохи огня теряются во мраке. Его рука тянется в темноте к лампе на ночном столике. Он включает ее. Слабый свет заполняет голую комнату. Сразу же слышен голос. Мертвым спят вечным сном, и поэтому им не нужен сон обычный. Что с тобой, Вибо, не удается поспать? -- Нет, Пасо, сегодня я хорошо отдохнул. Просто сейчас много дел. У меня будет время отдохнуть потом... Мысленно он продолжает: "...когда все будет окончено." Он не питает никаких иллюзий и прекрасно знает, что рано или поздно наступит конец. Все человеческое имеет конец, точно так же, как и начало. Но пока он свободен, нельзя отказать лежащему в гробу в приятной надежде получить новое лицо, а себе самому -- в удовольствии сдержать обещание. В туманном сне его были какие-то испорченные песочные часы, но с тех пор все сны погребены песком, рассыпанным в памяти. Здесь, в реальном мире, эти часы продолжают свой ход, и никто никогда не сломает их. Разлетятся вдребезги иллюзии, как всегда, но эти небьющиеся песочные часы будут отсчитывать время до бесконечности, даже если на земле не остается никого, чтобы посмотреть, что же они показывают. Он чувствует: пора. Встает с постели и начинает одеваться. Что ты делаешь? -- Мне надо идти. Надолго? -- Не знаю. Думаю, на весь день. Может быть, и завтра тоже буду занят. Не оставляй меня беспокоиться здесь, Вибо. Ты ведь знаешь, мне плохо, когда тебя нет. Он подходит к стеклянному гробу и ласково улыбается лежащему в нем кошмару. -- Не буду выключать свет. Я сделал тебе сюрприз, пока ты спал. Он берет зеркало и помещает его над лицом лежащего в гробу трупа так, чтобы тому было видно отражение. -- Посмотри... О, но это же фантастика. Это я? Вибо, но я необыкновенно красивКрасивее, чем раньше. -- Конечно, красив, Пасо. И будешь еще красивее. Некоторое время они молчат. Сове волнение мертвое тело не умеет и не может выразить слезами. -- Теперь мне надо идти, Пасо. Это очень важно. Он отворачивается от лежащего в гробу тела и направляется к двери. Переступая порог, повторяет сказанное теперь уже, наверное, только самому себе. -- Да, это очень важно. И охота возобновляется.

    40

Никола Юло затормозил, свернул вправо на развязку с указателем "Экс-ан-Прованс". Пристроился к трейлеру с испанским номерным знаком и надписью на полотнище кузова "Перевозки. Фернандес", который медленно двигался вниз по короткому спуску. Как только они съехали -- один за другим -- грузовик остановился на парковке справа. Комиссар обогнал его и поставил машину прямо перед кабиной водителя. Потом достал из кармана на дверце добытую карту города и развернул ее на руле. Посмотрел план, где накануне вечером отыскал и пометил проспект Мирабо. Топография города была довольна проста, и нужная улица находилась в центре. Он включил двигатель и через несколько сотен метров на круговой развязке свернул в сторону центра, сверяясь с указателями. Проезжая по окружной дороге -- сплошные спуски и подъемы -- а также "лежачие полицейские" на радость любителям погонять, -- Юло отметил, что город необыкновенно чист и многолюден. На улицах полно молодежи. Он вспомнил, что в Эксе находится престижный университет, основанный в XV веке, а также популярный термальный курорт. Он пару раз ошибся дорогой, вновь проезжая мимо завлекательных реклам гостиниц и ресторанов различных каратов, пока не попал на площадь Генерала де Голля, откуда и начинался проспект Мирабо. Найдя свободное место на платной парковке, комиссар постоял немного, любуясь большим фонтаном в центре площади. Табличка гласила: "Фонтан Ротонды"[65]. Как бывало в детстве, шум льющейся воды вызвал желание помочиться. Юло принялся искать вывеску какого-нибудь бара, думая, как же это все-таки удивительно, что переполненный мочевой пузырь подсказывает -- хорошо бы выпить чашечку кофе. Он пересек проспект, где укладывали новую плитку Рабочий в желтой каске оправдывался, видимо, перед прорабом, говоря, что он здесь ни при чем , все решает какой-то инженер Дюфур. Под платаном дворовые коты, подняв хвосты пистолетом, изучали друг друга, соображая, что лучше -- затеять драку или с достоинством разойтись. Юло решил, что кот потемнее, -- это он, а посветлее и потолще -- Ронкай. Он вошел в бар, оставив котов с их проблемами, заказал кофе с горячим молоком и направился в туалет. Когда вернулся, кофе ждал его на стойке. Накладывая в чашку сахар, Юло подозвал официанта, молодого парня, разговаривавшего с девушками, сидевшими за столиком с бокалами белого вина. -- Будьте добры, мне нужна кое-какая информация. Парень прервал разговор с девушками, наверное, с неохотой, но виду не подал. -- Конечно, если смогу. -- Не знаете, есть ли на проспекте Мирабо музыкальный магазин "Диски и риски"? Или, может, был? Молодой человек со светлыми, коротко стриженными волосами и худым, бледным лицом в прыщах, на минуту задумался. -- Нет, не слышал такого названия. Но я здесь совсем недавно. Учусь в университете, -- поспешил добавить он. Парень давал понять, что не всю жизнь будет официантом, и со временем его ожидает совсем другая судьба. -- Но если пройдете вверх по проспекту, увидите на этой же стороне газетный киоск. Тату немного странный, но работает там уже лет сорок. Если кто может вам помочь, так это он. Юло кивнул в знак благодарности и принялся за кофе. Парень счел себя свободным и вернулся к прерванному разговору с девушками. Комиссар оплатил счет и оставил сдачу на стойке. Выйдя из бара, он увидел, что кота-Юло уже нет, а кот-Ронкай спокойно сидит под платаном, поглядывая по сторонам. Проспект, укрытый тенью платанов, был выложен каменными плитами. По обе стороны его нескончаемо тянулись различные кафе, магазины и книжные лавки. Метров через сто, рядом с букинистическим магазином, он обнаружил киоск Тату, о котором говорил парень. На тротуаре возле открытых дверей магазина устроились на раскладных стульях двое мужчин примерно его же возраста и играли в шахматы. Юло подошел к киоску и обратился к взлохмаченному старику с глубоко запавшими глазами лет около семидесяти, сидевшему среди журналов, книг и комиксов. Казалось, его извлекли из какого-нибудь вестерна Джона Форда, что-нибудь вроде "Красных теней". -- Здравствуйте. Вы -- Тату? -- Да, это я. Чем могу быть вам полезен? Никола заметил, то у него не хватало зубов. И голос звучал соответственно. Он подумал, что типаж просто идеален. Жаль, что сидит здесь в этом киоске в центре Экс-ан-Провансе, а не в дилижансе "Уэллс Фарго"[66], направляющемся в Тоумстоун. -- Мне нужно кое-что узнать. Я ищу магазин грампластинок, который называется "Диски и риски". -- Тогда вы опоздали. На несколько лет. Магазин давно закрылся. Юло едва сдержал жест раздражения. Тату закурил "голуаз" без фильтра и закашлялся. Судя по всему, его война с сигаретами длилась уже довольно долго. Неизвестно, кто выйдет победителем, но пока что старик держался крепко. Он махнул рукой в сторону проспекта. -- На той стороне, триста метров отсюда. Теперь там бистро. -- Не помните, как звали владельца? -- Нет, но хозяин бистро -- его сын. Поговорите с ним, и он расскажет все, что вас интересует. "Кафе художников и артистов". -- Спасибо, Тату. И не курите слишком много. Удаляясь, Юло подумал, что никогда не узнает, был ли новый приступ кашля благодарностью за совет или хриплым пожеланием отправляться куда подальше. Слава богу, след не оборвался окончательно. Хотя то, что у него было в руках, казалось скорее сигаретным дымом Тату, нежели настоящей уликой. С помощью Морелли Юло мог бы найти владельца магазина через Торговую палату, но понадобилось бы время, а как раз времени у них не было. Он подумал о Фрэнке, оставшемся на "Радио Монте-Карло" в ожидании, что зазвонит телефон и голос из адской бездны возвестит о новой жертве. Я убиваю... Юло невольно ускорил шаги и подошел к синим тентам с белой надписью "Кафе художников и артистов". Судя по количеству посетителей, дела тут шли неплохо. Снаружи не было свободных столиков. Он прошел внутрь и подождал, пока глаза не привыкнут к освещению. За стойкой кипела работа. Поскольку народу было много, бармен и двое парней лет двадцати пяти торопливо готовили аперитивы и легкие закуски. Юло заказал аперитив у светловолосой девушки, открывавшей кому-то бутылку вина. Она кивнула и через минуту поставила перед ним бокал с розовым напитком. -- Могу я поговорить с хозяином? -- спросил он, отпив глоток. -- Вот он. Девушка показала на человека лет тридцати с редкими волосами, который появился в этот момент из-за стеклянной двери с надписью "посторонним вход воспрещен". Никола задумался, как лучше обосновать свои вопросы. Когда хозяин кафе подошел к стойке, он решил предстать официальным лицом. -- Простите... -- Слушаю вас. Он показал значок. -- Я -- комиссар Юло из общественной Службы безопасности Княжества Монако. Я попросил бы вас об одном одолжении, месье... -- Франсис. Робер Франсис. -- Дело в том, месье Франсис, что, насколько нам известно, здесь некогда располагался магазин грампластинок под названием "Диски е риски", владельцем которого был ваш отец. Хозяин растерянно осмотрелся. В его глазах вспыхнуло сразу множество вопросов. -- Да, но... то есть магазин уже несколько лет как закрыт... Юло улыбнулся, успокаивая его, и продолжил другим тоном. -- Не волнуйтесь, Робер. Ни вас, ни отца не ждут никакие неприятности. Вам покажется странным, но спустя столько лет этот магазин может оказаться ключом для важного расследования, которое мы ведем. Мне нужно бы встретиться с вашим отцом и задать ему несколько вопросов, если возможно. Роберт Франсис успокоился. Повернулся к светловолосой девушке за стойкой и указал ей на бокал, который Никола держал в руке. -- Налей мне тоже, Люси. И снова обратился к комиссару.. -- Ну, мой отец давно отошел от дел. Магазин грампластинок приносил мало... Знаете, больших денег отец вообще никогда не зарабатывал, а в последнее время стало совсем плохо. И потом этот упрямец, мой отец, хоть и торговал редкими пластинками, куда чаще оставлял их для собственной коллекции, нежели выставлял на продажу. Вот и получается, прекрасный коллекционер и никудышный коммерсант... Юло почувствовал облегчение: Франсис говорил об отце в настоящем времени. Значит, тот жив. "Если возможно" он сказал в конце разговора на тот несчастливый случай, если бы его уже не оказалось в живых. -- Так что мы сели однажды, все подсчитали и решили закрыть магазин... А я открыл вот это... Он обвел рукой заполненное публикой кафе. -- Похоже, перемена к лучшему. -- Ну, что вы, совсем другое дело. И уверяю вас, устриц мы подаем самых свежих, а не древних, как отцовские пластинки. Люси пододвинула бокал своему хозяину. Франсис поднял его и учтиво протянул в сторону комиссара, и тот повторил его жест. -- За ваше расследование. -- За ваше заведение и за редкие пластинки. Отпили, и Франсис поставил запотевший бокал на стойку. -- Отец сейчас, конечно, дома. Вы приехали из Монте-Карло по автостраде? -- Да. -- Хорошо. Тогда следуйте по указателям. Недалеко от развязки, где выход на автостраду, стоит гостиница "Новотель". За ней -- двухэтажная вилла из красного кирпича с садиком и кустами роз. Там и живет мой отец. Ошибиться невозможно. А могу я пока угостить вас чем-нибудь? Юло с улыбкой поднял бокал. -- Этого достаточно. Он протянул руку и Франсис пожал ее. -- Благодарю вас за любезность, месье Франсис. Вы даже не представляете, как помогли нам. Покидая бистро, Юло увидел официанта, занимавшегося устрицами и другими дарами моря, рядом с ним лежала кучка раковин и панцирей. Он охотно проверил бы справедливость хвалебных слов Франсиса насчет их свежести, но времени на это у него не было. Он проделал обратный путь. Из киоска Тату доносился хриплый кашель, шахматисты уже ушли. Книжный магазин закрылся. И игра, и торговля были приостановлены -- обеденное время. Направляясь к машине, он прошел мимо бара, где пил кофе. Под платаном кота-Ронкая сменил кот-Юло. Он сидел, лениво шевеля кончиком темного пышного хвоста, и оглядывал сонными глазами мир вместе с его обитателями. Юло подумал: почему бы не считать это кошачий реванш добрым знаком?

    41

Жан-Поль Франсис завинтил крышку пластикового распылителя и несколько раз энергично подвигал поршнем насоса, чтобы получить необходимое давление. Взял устройство и направился к кустам красных роз, что росли возле ограды из металлической сетки в зеленой пластиковой оплетке. Осмотрел короткие ветки розария. Они были сплошь покрыты белым пушком -- множеством насекомых-вредителей. -- Война так война, -- торжественно произнес он. Повернул рычажок, и из носика брызнула распыленная струя инсектицида, смешанного с водой. Он начал поливать от корня, поднимая струю вверх и равномерно опрыскивая весь куст. Как и следовало ожидать, инсектицид чудовищно вонял. Жан-Поль порадовался, что догадался надеть жесткую марлевую маску, чтобы не вдыхать этот препарат, который, как сообщала этикетка, "Может быть токсичен при попадании в желудок. Беречь от детей". Читая предупреждение, он подумал, что препарат, токсичный для детей, в его возрасте вообще можно без всякого опасения вкалывать прямо в вену. Опрыскивая, он приметил краем глаза белый "пежо", остановившийся недалеко от ворот. Машины заезжали сюда нечасто -- разве что гостиница оказывалась переполнена настолько, что не хватало места на парковке. Из "пежо" вышел высокий человек лет пятидесяти пяти, с проседью в недавно постриженных волосах, довольно усталый с виду. Он осмотрелся и решительно направился к дому. Жан-Поль положил свои инструменты на землю и, не ожидая звонка, пошел открывать ворота. Человек, оказавшийся перед ним, улыбался. -- Вы месье Франсис? -- Собственной персоной. Незнакомец извлек из кожаного бумажника удостоверение. Его фотография была видна на документе под твердым прозрачным пластиком. -- Я -- комиссар Никола Юло из сыскной полиции Монако. -- Если пришли арестовать меня, то знайте: я и так уже отбываю каторгу, занимаясь этим садом. С удовольствием сменю его на тюремную камеру. Комиссар невольно рассмеялся. -- Вот это и называется не бояться закона. Либо у вас идеально чистая совесть либо, напротив, что вся ваша жизнь была крепко связана с криминалом. -- Виной всему коварные женщины. Они не однажды разбивали мое сердце. Но пока я оплакиваю свою судьбу, почему бы вам не войти? А то соседи подумают, будто вы пришли всучивать мне какие-нибудь щетки. Никола вошел в сад, и Франсис-отец закрыл за ним ворота. На нем были синие выцветшие джинсы и голубая хлопчатобумажная рубашка. На голове красовалась соломенная шляпа, а на шее висела марлевая маска, которую старик опустил, начав разговор. Из-под шляпы выбивались густые седые волосы. Голубые глаза, особенно яркие на загорелом лице, казались мальчишескими. Всем своим обликом он вызывал живейшее расположение. Протянув ему руку, Никола Юло почувствовал крепкое и сердечное рукопожатие. -- Могу успокоить вас. Арест не входит в мои планы. Скажу больше: я отниму у вас всего несколько минут. Жан-Поль Франсис пожал плечами, снимая шляпу и маску. Никола подумал, что старик мог бы стать отличным дублером Энтони Хопкинса[67]. -- Я занимаюсь садом не по призванию, а от скуки. Только и ждал какого-нибудь предлога, чтобы прекратить это занятие. Пройдемте в дом, там прохладнее. Они прошли через крохотный садик, отделенный от дверей дома лишь бетонной нашлепкой пожелтевшей от времени и непогоды. Дом не был роскошным, он на световые годы отставал от некоторых особняков на Лазурном берегу, но все здесь дышало чистотой и порядком. Они поднялись на три ступеньки и оказались в прихожей, откуда лестница вела на верхний этаж и две двери -- в противоположные стороны. Никола привык оценивать помещения с первого взгляда и ему сразу же стало ясно, что дом этот принадлежит человеку небогатому, но с хорошим вкусом. Множество книг, безделушки на комоде, по стенам несколько картин и постеров -- все здесь так или иначе имело отношение к искусству... Но больше всего поражало обилие пластинок. Ими было заполнено все свободное пространство. Справа в открытую дверь Никола увидел гостиную, где сразу бросалась в глаза мощная стереоустановка, видимо, единственное излишество, какое позволил себе хозяин. Все стены тут, как и в прихожей, были заставлены шкафами с виниловыми пластинками и компакт-дисками. -- Похоже, вы любите музыку. -- Я никогда не умел делать выбор среди своими увлечениями, и потому пришлось смириться с тем, что они сами меня выбрали. Франсис провел Юло в левую дверь, и они оказались в кухне. Рядом видно было помещение, превращенное в кладовую, а слева находилась открытая терраса, выходившая прямо в сад. -- Как видите, тут нет никакой музыки. Мы в кухне, а земную пищу не стоит смешивать с духовной. Выпьете что-нибудь? Аперитив? -- Нет, спасибо, меня уже угощал ваш сын. -- А, так вы были у Робера. -- Да, это он послал меня к вам. Франсис взглянул на темные пятна у себя подмышками и хитро улыбнулся, словно ребенок, придумавший новую игру. Взглянул на наручные часы. -- Послушайте, вы уже ели? -- Нет. -- Хорошо. Тогда предлагаю вот что. Мадам Сивуар, моя экономка... Он помолчал, и с некоторым смущением завершил фразу. -- По правде говоря, домработница, но когда я называю ее экономкой, это ей очень льстит, а сам я чувствую себя важной особой. Мадам Сивуар, итальянка и отличная повариха, оставила мне лазанью с приправой из толченых трав и пряностей. Ее надо только поставить в духовку. Поверьте, если внешность мадам Сивуар оставляет желать многого, то ее лазанья не вызывает никаких сомнений. Никола опять не мог не улыбнуться. Этот человек -- сама сила природы. Он излучал симпатию всем своим существом. Его жизнь была наверное одной непрестанной радостью. Во всяком случае именно этого хотелось пожелать ему. -- Я не собирался задерживаться на обед. Но если речь идет о предмете гордости мадам Сивуар... -- Фантастика! Пока лазанья запекается, я быстренько приму душ. Боюсь, что если подниму руку, из-под мышек выстрелит автоматная очередь. И как я потому буду объяснять, откуда в моей кухне труп комиссара? Фрэнсис достал из холодильника стеклянную сковородку и поместил ее в духовку. Установил температуру и таймер. По тому, как он управлялся с электроприборами, Никола решил, что Фрэнсис либо обожает кулинарию, либо одинок. Впрочем одно не исключало другое. -- Ну, вот, все в порядке. Десять минут, и будем обедать. Может быть, пятнадцать. Фрэнсис вышел их кухни и, присвистывая, поднялся по лестнице. Юло вскоре услышал шум душа и баритон Жан-Поля Франсиса, напевавшего "The Lady is a Tramp"[68]. Когда он спустился в кухню, на нем были чистые брюки и рубашка. Зачесанные назад волосы оставались влажными. -- Ну, вот, все в порядке, узнаете меня? Никола растерянно взглянул на него. -- Конечно. -- Странно, после душа я обычно чувствую себя совсем другим человеком. Сразу видно, что вы комиссар... Юло опять рассмеялся. Этот человек обладал замечательной способностью приводить окружающих в хорошее настроение. Франсис накрыл стол на террасе, протянул Никола бутылку белого вина и штопор. -- Не откроете ли, пока достаю еду из духовки? Никола откупорил бутылку в тот момент, когда Жан Поль Франсис поставил на пробковую подставку в центре стола дымящуюся сковородку с лазаньей, приправленной толчеными травами и пряностями. -- Садитесь вот сюда. Жан-Поль подал ему обильную порцию дымящейся лазаньи. -- Ешьте! В этом доме единственные этикетки, которые изучают внимательно, это этикетки на винных бутылках, -- сказал он, накладывая себе такую же порцию. -- Гм, потрясающе, -- проговорил Юло с полным ртом. -- А что я говорил? Вот вам доказательство. Знайте, что бы вам от меня ни потребовалось, я всегда говорю правду. Эти слова послужили Никола Юло поводом изложить причину своего визита, и причина эта была куда горячее любого только что вынутого из духовки блюда. -- У вас был магазин грампластинок, верно? -- спросил он, разламывая вилкой запеченную лазанью. По выражению лица Жан-Поля он понял, что наступил на больную мозоль. -- Да. Я закрыл магазин семь лет назад. Хорошая музыка в этих краях никогда не приносила дохода... Юло поостерегся передавать ему комментарий сына по этому поводу. Не стоило бередить рану ножом, который все еще торчал в ней. Этот человек ему нравился, и Юло был уверен, что не ошибется, если хотя бы отчасти введет его в курс дела. -- Месье Франсис, мы ищем в Монте-Карло одного убийцу... -- Разве в этом месте фильма герои не начинают обращаться друг к другу по имени и на "ты"? Меня зовут Жан-Поль. -- А меня Никола. -- Ты имеешь в виду того типа, который звонит на радио и которого все зовут Никто? -- Совершенно верно. -- Ну, не скрою, я тоже, наверное, как миллионы людей, слежу за этой историей. Когда слышишь его голос, мурашки бегут даже по коже обуви. Скольких он уже убил? -- Четверых. И потом ты ведь знаешь, каким образом. Но самое ужасное, что у нас нет ни малейшего представления, как остановить его. -- Это человек хитер, как стая лисиц. Он слушает отвратительную музыку, но голова у него работает превосходно. -- Насчет головы я с тобой согласен. А что касается музыки, вот о ней-то я и пришел поговорить. Никола порылся в кармане пиджака и достал распечатки, которые дал ему Гийом. Выбрал один лист и протянул Жан-Полю. -- Знакома эта пластинка? Жан-Поль взял бумагу. Никола был уверен, что заметил, как тот побледнел. Он поднял на него свои голубые мальчишеские глаза, полные изумления. -- Откуда у тебя это? -- Долго рассказывать. Главное, что она принадлежит, по всей вероятности, убийце, и что был продана тут... Юло протянул Жан-Полю другой лист, на котором можно было прочитать этикетку с названием его магазина. На этот раз бледность на лице Жан-Поля стала вполне очевидной. Он утратил дар речи. -- Но... -- Узнаешь эту пластинку? Можешь объяснить, что за ней скрывается? Кто такой Роберт Фултон? Жан-Поль отодвинул тарелку и развел руками. -- Кто такой Роберт Фултон!? Да любой, кто любит джаз, кто идет дальше Луи Армстронга, знает его. И любой собиратель пластинок готов руку отдать, лишь бы заполучить одну из его пластинок. -- С чего бы вдруг? -- А с того, что на свете их существует всего десять штук, чтобы ты знал. Тут уже побледнел Никола. Франсис налил себе вина и откинулся на спинку стула. Лазанья мадам Сивуар, казалось, вдруг утратила для него всякий интерес. -- Роберт Фултон --один из величайших трубачей в истории джаза. Настоящий гений, но сумасшедший, как дикий конь. Вечно норовил что-нибудь учудить, во всем шел наперекор. Например, ни в какую не соглашался записывать пластинки, мол, музыку нельзя заключать в тюрьму. По его мнению, музыкой можно наслаждаться только на концерте, вживую. Иными словами, музыка -- это каждый раз совершенно новый опыт, и никто не имеет права фиксировать ее в статике, для вечности. -- В таком случае, откуда же взялась эта пластинка? -- Вот к этому я и веду. Летом шестидесятого года Фултон совершил короткое турне по Америке, играя в разных клубах с несколькими лучшими сессионными музыкантами. Историческое событие. В "Би-боп-кафе" в Нью-Йорке друзья с согласия фирм грамзаписи записали без его ведома один такой концерт и отштамповали пятьсот пластинок в надежде, что увидев их, Фултон изменит свое мнение. -- Вот откуда "Украденная музыка"... -- Ну, да. Именно украденная. Только друзья не предвидели, что случится. Фултон взъярился, как зверь, и в бешенстве уничтожил все пластинки, потребовал матрицы и пленки-исходники и их тоже уничтожил. История моментально облетела музыкальные круги и превратилась в легенду. Потом каждый повторял ее на свой лад. В общем, если откинуть шелуху, факт тот, что из всех пластинок удалось спасти ровно десять штук, и каждую продали коллекционерам на вес золота. Я был одним из этих десяти. -- Ты хочешь сказать, что эта пластинка до сих пор у тебя? -- Я сказал -- "был". В трудную минуту, когда... Франсис посмотрел на свои загорелые руки, покрытые темными пигментными пятнами. Явно не лучшие воспоминания посетили его в эту минуту. -- Жена заболела раком, потом умерла. Магазин не приносил никакого дохода. Ну, то есть совсем никакого. Мне нужны были деньги на врачей, а эта пластинка стоила целое состояние, вот почему... У него вырвался вздох, сдерживаемый, наверное, долгие годы. -- Безумно жаль было продавать пластинку, и я наклеил на нее этикетку магазина, словно для того, чтобы не расстаться с нею насовсем. Кроме жены и сына, мне была дорога в жизни только эта пластинка. Сердце Никола Юло стучало, как поршень в цилиндре мощного мотора. Отчетливо произнося каждое слово, он задал вопрос, боясь услышать долгожданный ответ. -- Ты помнишь, кому продал ее, Жан-Поль? -- Прошло уже лет пятнадцать, Никола. Помню, что это был какой-то странный тип, примерно моих лет. Он приходил в магазин и покупал у меня пластинки, редкие, коллекционные. Похоже, с деньгами у него не проблем не было, поэтому, признаюсь тебе, порой я даже немного завышал цену. Узнав, что у меня есть "Украденная музыка", он несколько месяцев упрашивал уступить ее. И так подступал, и эдак. Я отказывал... Но необходимость превращает человека в вора или в продавца. Иногда и в того и другого одновременно. -- Не припомнишь имя? -- Я человек, а не компьютер. Пластинку я не забыл бы, проживи хоть тысячу лет. А все остальное... Он провел рукой по седым волосам, поднял голову и посмотрел в потолок. Никола облокотился о стол и потянулся к нему. -- Надо ли тебе объяснять, как это важно, Жан-Поль. Возможно, от этого зависит жизнь многих людей. А про себя Юло подумал, сколько еще раз придется ему повторять эти слова, прежде чем вся эта история закончится. -- Может быть... -- Может быть, что? -- Пойдем со мной. Посмотрим, насколько ты везучий. Юло двинулся следом за Жан-Полем в кухню, глядя на его прямые, не по возрасту, плечи, и седовласый затылок, ощущая легкий запах дезодоранта. В прихожей они свернули на лестницу, ведущую в подвал. Спустились ступенек на десять и оказались в помещении, похожем на кладовку. У одной стены находились стиральная машина и раковина, над ними висел женский велосипед, и тут же стоял верстак с тисками и инструментами для работы с деревом и металлом. Вдоль другой стены размещались металлические стеллажи с консервными банками и винными бутылками. Часть полок была отведена для папок и картонных коробок разной величины и цвета. -- Я -- человек, живущий воспоминаниями. Коллекционер. А почти все коллекционеры глупо тоскуют по вчерашнему дню, кроме тех, кто коллекционирует деньги. Жан-Поль Франсис остановился перед стеллажом, растерянно оглядывая его. -- Гм, посмотрим... Он снял с самой верхней полки объемистую картонную коробку. На ее крышке была наклеена золотистая этикетка старого магазина грампластинок "Диски и риски". Старик поставил ее на верстак возле тисков и включил верхний свет. -- Это все, что осталось от моей торговли и целого куска жизни. Маловато, тебе не кажется? Иногда это даже слишком много, -- подумал Никола. Некоторым людям в конце жизни не нужно никакой коробки, ни большой, ни маленькой. Бывает, не нужно даже карманов. Жан-Поль открыл коробку и начал рыться в ней, доставая разные бумаги -- старые торговые лицензии, программы концертов, объявления о выставках-продажах коллекционных пластинок. Вдруг он извлек плотный голубой листок, сложенный пополам, развернул его и, посмотрев, что там написано, протянул Никола. -- Держи. Сегодня твой день. Эту записку собственноручно написал покупатель "Украденной музыки". Он оставил номер телефона, когда узнал, что у меня есть эта пластинка. Теперь припоминаю, что, купив ее, он приходил еще пару раз, а потом я больше не видел его... Никола прочитал записку. Решительным и четким почерком были обозначены имя и номер телефона. Легран 04/4221545 Юло показалось странным, что после стольких волнений, неудач, обезображенных тел, безвестных отпечатков пальцев, бесшумных шагов, после стольких теней без лица, и стольких лиц без определенных черт, он наконец-то держал в руках что-то реальное -- самое банальное, что только может быть на свете: записку с именем и номером телефона. Он посмотрел на Жан-Поля, а тот, подавленный, просто не знал, что сказать. Наконец старик-коллекционер, возможный спаситель многих невинных жертв, улыбнулся. -- Судя по всему, записка тебя заинтриговала. Будь мы сейчас в каком-нибудь фильме, как я уже говорил, наверняка в этот момент зазвучала бы многозначительная музыка. -- Заинтриговала -- не то слово, Жан-Поль! Захватила! Он достал мобильник, но Жан-Поль предупредил: -- Тут не берет, надо выйти. Они поднялись наверх. Между тем мысли в голове Никола Юло неслись со скоростью сто километров в час. А Франсис тем временем припомнил еще кое-что. -- Он жил где-то недалеко, мне помнится, в районе Кассиса. Такой крепкий человек, высокий, но не слишком. Почему-то складывалось впечатление, будто он обладает недюжинной физической силой. Не знаю, почему, но я подумал, что он военный. Наверное, дело было в его глазах, они запоминались. Казалось, сами они смотрят, но не позволяют их видеть. Помню, я еще удивился, что подобный тип увлекается джазовой музыкой... -- Ну, хоть ты и не компьютер, я считаю, с памятью у тебя все в полном порядке.. Поднимаясь по лестнице, Жан Поль обернулся с улыбкой. -- Ты считаешь? Ну, этим уже можно гордиться. -- Думаю, у тебя есть немало и других поводов... Сегодняшний -- просто еще один. Они поднялись на первый этаж и вышли на солнце. Лазанья на столе в кухне остыла, а вино стало нагрелось. Солнечный свет падал на пол террасы и теперь взбирался по ножке стола. Юло посмотрел на мобильник. Прием есть. Он спросил себя, не рискует ли. Пожал плечами. Пожалуй, все его тревоги по поводу телефонной прослушки -- чистая паранойя. Он нажал кнопку памяти и подождал ответа. -- Привет, Морелли, это я, Юло. Мне нужны от тебя две вещи. Информация и молчание. Есть? -- Конечно. Бесспорным достоинством Морелли была его способность не задавать лишних вопросов. -- Я назову тебе сейчас имя и телефон. Возможно, номер уже не существует. Это где-то в Провансе. Узнай адрес. Мигом! -- Лечу. Он назвал инспектору необходимые сведения и отключил связь. И как бы размышляя, еще раз уточнил у Франсиса. -- Ты сказал, в районе Кассиса? -- Мне помнится, Кассис, Ориоль, Рокфор, точно не знаю, но кажется, именно в тех краях. -- Ну, что ж, мне придется, видно, познакомиться с этими местами. Юло окинул взглядом дом, словно желая запомнить его во всех подробностях. И снова пристально посмотрел в глаза Франсису. -- Надеюсь, не обидишься, если убегу. Мне надо спешить. Думаю, ты понимаешь. -- Представляю, что у тебя творится на душе. То есть пытаюсь представить. Надеюсь, найдешь, кого нужно. Пойдем, провожу до ворот. -- Мне жаль, что я испортил тебе обед. -- Ничего ты не испортил, Никола. Наоборот. Не так уж часто бывают у меня гости в последнее время. Когда доживаешь до таких лет, начинаешь удивляться, отчего это время летело так быстро и вдруг остановилось, словно навеки... Разговаривая, они прошли через сад к сетчатой ограде. Никола посмотрел на свою машину, стоявшую на солнцепеке. Сейчас в ней наверняка, как в духовке. Сунул пальцы в нагрудный карман и извлек оттуда визитную карточку. -- Держи. Будешь в Монте-Карло, знай что для тебя в моем доме всегда найдется кровать и тарелка супа. Жан-Поль взял визитку и посмотрел на нее, ничего не говоря. Никола был уверен, что он не выбросит ее. Может, они и не увидятся никогда больше, но все равно не выбросит. Комиссар протянул руку, и они обменялись крепким рукопожатием. -- Кстати. Есть еще один вопрос. Просто мне любопытно... -- Слушаю тебя. -- Почему "Диски и риски"? Франсис рассмеялся. -- Ах, вот что... Когда я открыл магазин, то понятия не имел, чем все закончится. Рисковали не клиенты, а я. Юло ушел, улыбаясь, а Франсис смотрел ему вслед, стоя в воротах. Подойдя к машине, Юло полез в карман за ключами и наткнулся на кусочек плотной голубой бумаги, который дал ему Жан-Поль, тот самый -- с именем и телефоном. Он достал его и подумал, что в истории магазина редких грампластинок "Диски и риски" самое важное событие произошло именно сейчас, годы спустя после его закрытия.

    42

Когда он направлялся через Карну-ан-Прованс в Кассис, позвонил Морелли. Телефон "зацепил" волну "Европы-2", и стал слегка тикать. Через секунду он зазвонил. Юло взял мобильник с пассажирского сиденья. -- Слушаю. -- Комиссар, это Морелли. Я нашел адрес, который вы просили. Пришлось повозиться. Вы были правы, такого номера уже нет. Причем это старая нумерация. Во "Франс-Телеком" подняли архивы. Юло сделал нетерпеливый жест. -- Так что же там, Морелли? -- Это номер загородной усадьбы. Называется "Терпение". Зимняя дорога. Кассис. Есть, правда, одно обстоятельство... -- Какое? -- Телефон отключили на станции. Никто не расторгал договор, но в какой-то момент перестала поступать оплата и после нескольких напоминаний номер отключили. Человек, с которым я говорил, не мог ничего добавить. Если нужны еще какие-то подробности, займусь проверкой, но, по-моему, бесполезно... -- Не нужно, Клод, этого достаточно. Спасибо. -- Не за что, комиссар. На другом конце линии возникла некоторая заминка, и Юло понял, что Морелли ждет, не скажут ли ему еще что-нибудь. -- Я слушаю. -- Все в порядке? -- Да, Морелли, все в порядке. Завтра смогу сказать что-то более определенное. А пока прощаюсь. -- До встречи, комиссар. Будьте осторожны. Юло положил телефон на соседнее сиденье. Ему не нужно было записывать сведения от Морелли. Они врезались в его память, и надолго. Выезжая из Карну, маленького прованского городка, современного, чистого и ухоженного, он позволил себе предаться воспоминаниям. Именно этот путь он проделал когда-то, направляясь в Кассис с Селин и Стефаном в отпуск. Они много смеялись и шутили, и Юло даже назвал эти дни временем полного благополучия, дабы не беспокоить другие, более громкие слова. В сравнении с сегодняшней его жизнью та была самым настоящим счастьем, и сегодня он мог только с сожалением вспоминать о ней. Сыну было тогда лет семь или немного меньше. Когда добрались до Кассиса, Стефан сразу пришел в возбуждение, какое охватывает всех детей у моря. Они припарковали машину на окраине города и спустились к берегу по узкому переулку. Свежий бриз теребил их одежду. В гавани раскачивались мачты, белели паруса. Был виден маяк с зеленым куполом, а за бетонными волнорезами простиралось открытое море. Они купили мороженое, прокатились на кораблике, чтобы посмотреть на каланки -- узкие заливы, вроде фьордов, c чистой, прозрачной водой. Во время прогулки он притворялся, будто страдает от морской болезни, и Селин и Стефан хохотали до упаду над тем, как он гримасничал, таращил глаза и изображал, будто его тошнит. Он совершенно забыл тогда, что он -- сотрудник полиции, и оставался только мужем, отцом и клоуном. Хватит, папа, а то я умру от смеха... Юло подумал, что человеческая жизнь протекает не без чьей-то режиссуры. Автор сценария обладает своеобразным и порой мрачным чувством юмора. Возможно, в то время, много лет назад, когда Юло бродил с женой и сыном по улочкам этого городка, счастливый и беззаботный, кому-то из местных жителей звонил переживавший не лучшую пору владелец магазина грампластинок, соглашаясь продать редчайшую запись. Возможно, покидая Кассис, они ехали следом за машиной, которая направлялась в Экс за этой пластинкой. На окраине города Юло расстался с воспоминаниями о счастливом прошлом. Он оставил свой "пежо" на последнем этаже высотной стоянки и осмотрел сверху окрестности. Кассис, похоже, не очень изменился с тех пор. Бетонные волнорезы в порту стали мощнее, одни дома были перестроены, другие обветшали, но здесь тратили вполне достаточно извести и краски, чтобы туристы забывали о ходе времени. В этом и заключался смысл каникул: забывать... Юло обдумывал, как действовать дальше. Проще всего получить информацию в местном отделении полиции, но его расследование теперь уже стало частным делом, и привлекать к себе внимания без крайней необходимости не хотелось. Однако человек, который бродит повсюду и всех расспрашивает, пусть даже в приморском городе, где полно туристов, рано или поздно будет замечен. В небольшом городе все знали друг друга, и он выглядел бы как человек, который принялся копать яму прямо посреди клумбы. Он спустился к гавани по знакомому переулку. Навстречу ему медленно поднимался старик, несший ивовую корзину с морскими ежами. Юло остановил его. Вопреки ожиданию у старика не было одышки. -- Извините. -- В чем дело? -- недовольно отозвался старик. -- Я хотел бы узнать у вас кое-что, вы позволите? Человек опустил на землю корзину с ежами и посмотрел на них, словно опасался, что те испортятся. Неохотно поднял глаза из-под низких, еще не седых бровей. -- Слушаю вас. -- Не знаете ли вы, где находится поместье "Терпение". -- Знаю. Юло попытался понять, что перевешивает в нем -- уважение к пожилым людям или неприязнь к засранцам любого возраста, и со вздохом решил не думать об этом. -- Будьте добры, объясните, где оно находится? Старик неопределенным жестом указал куда-то в сторону. -- За городом. -- Я так и думал. Юло потребовалось изрядное усилие, чтобы не вцепиться этому человеку в горло. Он терпеливо ждал, однако выражение его лица, видимо, побудило того не слишком тянуть с ответом. -- Вы на машине? -- Да, на машине. -- Тогда выезжайте из города по окружной. У светофора сверните направо, к Рокфору. Возле развязки увидите справа указатель "Ле Жано". Проедете еще немного вперед, и налево начнется грунтовая дорога, она ведет к каменному мосту над железной дорогой. Поезжайте по ней и на развилке возьмите вправо. Дорога кончается у "Терпения". -- Спасибо. Не сказав больше ни слова, старик поднял корзину с плодами моря и продолжил свой путь. Юло почувствовал, наконец, волнение оттого, что идет по следу. Он быстро вернулся вверх по переулку, и добравшись до своей машины, ощутил одышку. Следуя четким указаниям старика, он свернул на грунтовую дорогу, что вела к скалистому горному массиву, возвышавшемуся над Кассисом. Смешанная приморская растительность -- большей частью лиственницы и оливы -- иногда почти полностью скрывала долину, по дну которой проходила железная дорога. Когда он проезжал по каменному мосту, какая-то рыжая собака, отдаленно напоминавшая лабрадора, с громким лаем увязалась за машиной. У развилки, решив очевидно, что ее миссия окончена, она перестала лаять и преследовать "пежо" и, прихрамывая, побрела к ближайшей ферме. Дорога поднималась все выше и выше в гору, густой лес с толстыми деревьями порой закрывал вид на море. Яркие пятна цветников пропадали по мере удаления от города. Их сменяла зелень хвойных деревьев и кустарников с резким смешанным запахом моря и подлеска. Юло проехал уже несколько километров и начал было подозревать, что старик обманул его нарочно, чтобы приезжий покатался впустую. Сейчас наверно сидит у себя дома с каким-нибудь Жаном, Рене или Арманом, ест своих ежей и смеется над этим дураком-туристом, который кружит по горам. И тут за поворотом он увидел "Терпение". Он мысленно поблагодарил Жан-Поля Франсиса и его волшебную коробку. Если удастся найти эту пластинку Роберта Фултона, надо будет непременно вернуть ее старому коллекционеру. С бьющимся от волнения сердцем он проехал к зданию, словно опиравшемуся о горную скалу. Миновав кирпичную арку, заросшую плющом, он оказался на дороге, ведущей к гумну возле высокого двухэтажного дома. По мере приближения к нему Юло охватывало ликование. Дорога, усыпанная галькой, почти заросла сорняками, остались только светлые полоски по сторонам, словно рельсы, по которым и двигалась машина. Юло слышал, как растения царапают ее днище со скрежетом, звучавшим в этой тишине особенно мрачно. Подъехав ближе, он увидел, что от здания остался по сути только плоский фасад. Крыша обрушилась. Почерневшие балки вздымались к небу из руин, словно темные пальцы исполнителей спиричуэлз. Голландская черепица засыпала всю землю вокруг. Покрытые трещинами и копотью стены говорили о том, что здесь был когда-то сильный пожар, опустошивший дом, фасад которого походил теперь на театральную декорацию. И все это произошло, видимо, довольно давно, если сорняки и вьющиеся растения успели вернуть себе свои исконные владения. Казалось, природа терпеливо занималась кропотливым вязанием, чтобы затянуть нанесенную людьми рану. Юло остановил машину и вышел. Осмотрелся. Панорама отсюда была изумительная. Вся долина лежала как на ладони -- разбросанные там и тут домики, виноградники вперемежку с зелеными пятнами лесов. Долина тянулась к самому Кассису, светлому и красивому городу, опиравшемуся на берег, словно женщина, устремившая взгляд к морскому горизонту, -- на перила балкона. Среди остатков запущенного сада ржавели какие-то кованые конструкции. Видимо некогда дом был просто великолепным, а цветущий сад -- поразительным. Теперь же все вокруг заросло дикой лавандой. Закрытые ставни и стены, опаленные огнем, ползучий пырей, запускавший свои корни во все щели, как воришка -- пальцы в чужой карман, порождали чувство безнадежности и опустошения, от которого трудно было отделаться. Юло увидел, как к дому свернула машина. Он остановился посреди двора и подождал, пока желтый "рено-кангу" не затормозил рядом с "пежо". Из него вышли двое мужчин в рабочей одежде: один пожилой, лет шестидесяти, другой лет тридцати, коренастый брюнет с тупой длиннобородой физиономией. Тот, что помоложе, не удостоил Юло даже взглядом, открыл дверцу и принялся выгружать садовые инструменты. Другой дал ему указание. -- Начинай, Берто, я сейчас приду. И, установив угодную ему иерархию, направился к Юло. Лицо его с приплюснутым носом тоже отнюдь не светилось интеллектом. Доживет напарник до его лет, будет таким же. -- Добрый день. -- Добрый день. Юло постарался предупредить любое недовольство, держась как можно скромнее. И улыбнулся своей самой располагающей улыбкой. -- Надеюсь, я не нарушил никаких запретов, а если что-то не так, прошу прощения. Я, видимо, ошибся дорогой, еще там, внизу. Все искал, где бы развернуться обратно, пока не оказался тут. Увидел разрушенный дом, и любопытство взяло верх. Ну, и заехал взглянуть. Я сейчас уеду. -- Да ничего, вы нам нисколько не мешаете. Здесь уже давно не осталось ничего, что можно было бы украсть. Кроме земли и сорняков. Вы турист, верно? -- Верно. -- Я так и понял. -- Ах, милейший, где же твоя наблюдательность? Ведь ты только что прошел мимо машины с номерным знаком Монте-Карло. Это понял бы и слепой с белой палкой и с собакой-поводырем. Человек продолжал. -- Иной раз, кто-нибудь сюда добирается. Случайно, как вы, или из любопытства, как большинство других. А из Кассиса едут неохотно. Я тоже, по правде говоря, не прыгаю от радости, когда наступает мой черед отправляться сюда. После того, что тут случилось... Но что вы хотите, работа есть работа, и по нынешним временам выбирать не приходится. На всякий случай, как видите, мы всегда приезжаем вдвоем. Столько лет прошло, а у меня здесь до сих мурашки по спине бегают. -- Почему? Что же тут произошло? -- Как, вы не знаете историю "Терпения"? Мужчина посмотрел на Юло с изумлением: нашелся же на свете человек, который не знает историю "Терпения". Даже если бы он увидел, как Юло удаляется на летающей тарелке, и то крикнул бы вслед: "А вот я вам расскажу..." Никола бросил ему веревку. -- Я ничего не слышал. -- Тут было убийство, вернее сказать, несколько убийств. Вы что, правда, ничего не слышали? Юло почувствовал, как кровь застучала в висках. -- Нет, ничего. Человек достал пакет с табаком и принялся ловко сворачивать самокрутку. Ему было о чем рассказать, и он не торопился, растягивая удовольствие. -- Я не знаю всех подробностей, меня тогда тут не было. Тип, который жил в этом доме, убил гувернантку и своего сына, потом поджег дом и пустил себе пулю в висок. -- Вот как! -- Вот так, это вам не шуточки. В городе говорят, он был чуть ли не сумасшедший. За двадцать лет его и сына видели всего раз двадцать, не больше. Женщина спускалась вниз за покупками, но она ни с кем не откровенничала. Здравствуйте. До свиданья. Привет, Филиберта! Даже землю хозяин не возделывал, а ведь ее тут немало было. Отдал в управление агентству по недвижимости, и те сдавали участки местным виноделам. Он жил, как отшельник, на вершине этой горы. Думаю, он просто свихнулся, вот и натворил то, что натворил... -- Три человека, вы сказали? -- Ну да. Мужчину и женщину нашли обгоревшими. Тело парня, напротив, огонь не тронул... И слава богу, что вовремя заметили пожар, а то все вокруг сгорело бы... Он кивнул на напарника. -- Мне говорил отец Берто, а он служил тогда пожарным, что тело парня было в таком жутком виде, что лучше бы уж он сгорел, как те двое. А тело отца, представляете, так обгорело, что пуля расплавилась в черепе... -- А что значит -- в жутком виде? -- Ну, отец Берто говорил, будто у него просто не было лица, не знаю, понятно объясняю или нет. Ну, словно его срезали. И после этого меня еще будут уверять, будто он не был сумасшедшим, этот тип... Юло почувствовал, как ему свело желудок. Боже милостивый, у парня не было лица, как если бы его срезали! Словно серия диапозитивов, снятых в самом аду, прошла перед глазами Юло целая череда обезображенных лиц. Йохен Вельдер и Эриджейн Паркер. Аллен Йосида и Григорий Яцимин. Он видел их глаза без век, распахнутые в никуда, свидел бесконечное осуждение того, кто убил их, и тех, кто не сумел ему помешать. Юло казалось, он слышит леденящий душу, измененный голос, шепчущий ему в уши проклятые слова. Я убиваю... Несмотря на жаркий день, Юло почувствовал озноб. Струя пота потекла из-под правой подмышки к ремню. -- А потом что случилось? -- спросил он неожиданно дрогнувшим голосом. Мужчина либо не заметил перемены, либо принял ее за нормальную реакцию туриста-придурка на кровавые события, о которых рассказал. -- Ну, поскольку все было ясно, следствие прекратили и дело закрыли: двойное убийство и самоубийство, и все тут. Конечно, это не послужило "Терпению" рекламой. -- А наследников нет? -- Вот я и говорю. Наследников нет, поместье перешло в муниципальную собственность. Его выставили на продажу, до сих пор выставлено, да только кому охота связываться проклятым домом? Я бы и даром его не взял. Мэрия отдала поместье в управление прежнему агентству, оно и сейчас сдает землю в аренду. И дохода едва хватает на содержание и оплату управления. Я приезжаю сюда время от времени убирать сорняки, чтобы они совсем тут все не затянули. -- И где же похоронены жертвы? Юло постарался, чтобы его вопросы выглядели как обычное любопытство простого человека, но хитрить не было нужды. Рассказчика и так было не остановить. -- Думаю, на кладбище. Там, внизу, на холме, над гаванью. Если бывали в этих местах, то должны были видеть. Юло смутно припомнил какое-то кладбище недалеко от парковки, где останавливался в первый раз. -- И как звали тех, кто жил тут? -- Ах, не помню точно... Как же его... Не то Легран, не то Ленорман, не помню. Юло посмотрел на часы. -- Черт возьми, уже поздно. Время просто летит, когда слушаешь интересные истории. Мои друзья наверное уже ищут меня. Спасибо за рассказ. -- Не за что. Мое почтение. Хорошего отдыха. Мужчина повернулся и отправился помогать Берто. Садясь в машину, Юло услышал, что его зовут. -- Эй, послушайте. Если хотите сегодня вечером поесть хорошей рыбы, поезжайте с друзьями в "Золотую раковину", там внизу, в порту. Запомните -- "Золотая раковина". Там мой кузен. Скажите, что прислал Гастон, он вас обслужит как надо. Надо же, как я попал в цель. Сегодня поистине мой счастливый день, подумал Юло, заводя двигатель. Возвращаясь, возбужденный, в Кассис, твердо решив посетить местное кладбище, Никола Юло подумал, что удача еще очень понадобится ему, чтобы свести кое-какие счеты.

    43

Никола Юло достал парковочную карточку из автомата и отправился ставить машину на то же место, что и раньше. Отсюда, с верхнего этажа, можно было рассмотреть -- чуть выше и левее -- небольшое кладбище, окруженное кипарисами. Оставив машину, он вышел из паркинга и направился по дороге в гору. Поднимаясь к кладбищу, увидел перед ним бетонированную площадку с разметкой для игры в теннис и баскетбол. Мальчишки носились с мячом, играя в одну корзину. Юло показалось странным, что спортплощадка расположена рядом с кладбищем. Странным -- в хорошем смысле. По сути тут не было неуважения -- обычное соседство жизни и смерти, без фальшивых переживаний и ложного стыда. Если бы он верил в сказки, то сказал бы, что подобная близость -- своего рода возможность для живых поделиться жизнью с теми, кто ее уже утратил. Он подошел к кладбищу. Синий дорожный знак, висевший на фонаре, предупреждал, что это Аллея французской памяти, о том же говорила надпись в красно-синей рамке на стене, выбитой в скале напротив. Грунтовая дорога вела к ограде и арке. Рядом на обветшавшем от непогоды стенде висело объявление, сообщавшее, что зимой сторожа можно вызвать с 8 до 17 часов. Миновав арку, Юло услышал, как под ногами поскрипывает галька. И сразу же погрузился в тишину. Неважно, что поблизости шумели возбужденные игрой дети, а городок был полон туристов и летнего гомона и неподалеку с шумом проносились машины. Казалось, ограда кладбища изготовлена из какого-то звукопоглощающего материла, и он на заглушал шум, а лишь превращал его в составную часть царившей тут тишины. Он медленно шел по дорожке между могилами. Возбуждение из-за небольшого успеха уже улеглось, пока он ехал сюда от "Терпения". Теперь настало время трезво, спокойно все обдумать, поразмыслить. Время напомнить самому себе, что жизнь многих людей зависит от него, от его дальнейшего расследования. Кладбище было крошечное -- несколько дорожек между могилами. Справа бетонная лестница вела к террасам, поднимавшимся вверх по холму. Там тоже угадывались могилы -- свободного места внизу не хватало. В центре кладбища рос огромный кипарис, спокойно возносивший свой ствол к чистому небу. Справа и слева, словно прислонившись к каменной ограде, стояли два невысоких кирпичных строения с красными черепичными крышами. То, что справа, судя по кресту наверху, служило капеллой. А в другом, скорее всего, был склад инструментов. Пока Юло осматривался, деревянная дверь открылась, и из нее вышел человек. Юло направился к нему, размышляя, за кого лучше себя выдать. Как нередко бывает с актерами и полицейскими, этими мастерами обмана, он решил довериться интуиции. Человек шел навстречу ему. -- Добрый день. -- Добрый вечер. Юло взглянул на солнце, уже склонявшееся к закату, и понял, что даже не заметил, как пролетело время. -- Да, действительно, добрый вечер, послушайте... Он помолчал немного, потом решил, что выдаст себя за любопытного туриста, и изобразил полное неведение. -- Вы сторож? -- Да. -- Я слышал в городе ужасную историю, которая здесь когда-то случилась ... -- Вы наверное имеете в виду поместье "Терпение"? -- прервал его сторож. -- Да, да. Любопытно было бы посмотреть на те могилы. -- Вы полицейский? Никола почувствовал, что на него наступают. Он посмотрел на человека так, будто у того вдруг появилась третья ноздря. Это выражение убедило сторожа, что он попал в точку, и тот улыбнулся. -- Не беспокойтесь, на лбу у вас не написано. Просто в молодости я много чего натворил и не раз сталкивался с полицией, поэтому распознаю их с первого раза. Юло не подтвердил и не опроверг его предположение. -- Хотите посмотреть на могилы Леграна, так ведь? Пойдемте со мной. Он не задал никаких вопросов. Если у этого человека было бурное прошлое и он наконец осел в маленьком городке, где одни хотят знать все, а другие -- ничего, то вполне понятно, на чьей он стороне. Юло проследовал за сторожем к лестнице на террасу. Несколько ступенек -- и они поднялись на первую площадку. Сторож свернул влево. Остановился возле нескольких, тесно расположенных могил. Юло прочел надписи на могильных плитах, лежащих на земле не горизонтально, а под небольшим углом. На каждой -- только имя и дата, высеченные в камне. Лаура Де Доминичис 1943 -- 1971 Даниэль Легран 1970 -- 1992 Марсель Легран 1992 Франсуа Мотисс 1992 На могилах не было фотографий, как он заметил, и на многих других. Юло не нашел тут ничего странного, хотя предпочел бы увидеть лица в качестве исходного ориентира. Похоже, сторож прочитал его мысли. -- На надгробиях нет фотографий, потому что они все сгорели в пожаре. -- А почему у двоих обозначена только дата рождения? -- Эти двое, у которых она есть, -- мать и сын. Другие даты, думаю, тогда не удалось установить. А потом... Он сделал жест, означавший, что потом некому было добавить даты. -- Как это случилось? -- спросил комиссар, не отрывая взгляда от мраморных плит. -- Скверная история... Легран был странный тип. Нелюдим. Он купил поместье "Терпение", приехал туда с беременной женой и женщиной, что-то вроде прислуги. Жили они очень замкнуто. Жена рожала дома с помощью служанки, он, наверное, тоже помогал. Он указал жестом на могилу. -- Жена умерла через несколько месяцев после родов. Может, если бы рожала в больнице, осталась жива. Во всяком случае, так сказал врач, который констатировал смерть. Но такой уж был этот Легран. Казалось, он ненавидит людей. Сына его почти никогда не видели, он не был крещен, не ходил в школу. Наверное, занимался с частными преподавателями, может, отец сам учил его, потому что тот сдавал экзамены в конце каждого учебного года... -- Вы видели его когда-нибудь? Сторож кивнул. -- Иногда, очень редко, он приезжал с отцом положить цветы на могилу матери. Обычно это делала экономка. А однажды... -- Что однажды? -- Так получилось, что стало ясно, какие отношения были у отца с сыном. Я хорошо помню... Он указал на небольшое строение, служившее, по-видимому складом. -- Когда я вышел оттуда, то увидел, что отец стоит, задумавшись, у могилы, а мальчик вот тут, рядом, у самой сетки, смотрит на детей, играющих в футбол. Услышав, что я вышел, он посмотрел на меня... Нормальный ребенок, я бы даже сказал, красивый, но у него были странные глаза, не знаю, как бы вам объяснить... Пожалуй, самое подходящее слово -- печальные, вот-вот, печальные, я бы так сказал... Самые печальные глаза, какие я когда-либо видел. Он наверное улучил момент, когда отец задумался, и подошел сюда, привлеченный голосами детей. Я приблизился к нему, хотел заговорить, но тут его отец подлетел к нам, словно фурия. И окликнул мальчика по имени... Вот как это было... Сторож помолчал, как бы для того, чтобы сдуть последнюю пылинку с воспоминания, и посмотрел на Юло, будто не видя его, а заново переживая испытанное много лет назад. -- Он крикнул "Даниэль!" так, будто отдавал приказ расстрельной команде. Ребенок обернулся к отцу и задрожал как осиновый лист. А Легран не произнес больше ни слова -- только вытаращился нас сына, как сумасшедший, и дрожал от гнева почти так же, как сын от страха. Не представляю, что там происходило у них дома, только в этот момент ребенок обмочился! Сторож опустил взгляд в землю. -- Поэтому, можете себе представить, годы спустя я нисколько не удивился, узнав, что Легран устроил такое побоище. Думаю, вы понимаете, что я имею в виду... -- Мне известно, что он покончил с собой после того, как убил экономку и сына и поджег дом. -- Верно, следствие так и решило, и поведение Леграна давало повод так думать. Но эти глаза... Он посмотрел перед собой и покачал головой. -- Эти безумные глаза я никогда не забуду. -- Еще что-нибудь можете рассказать? Помните какие-нибудь детали? -- Да, конечно, потом происходили другие странные вещи. Немало странного, я бы сказал. -- Что же именно? -- Ну, кража тела, например. Потом эта история с цветами... Юло поначалу решил, будто что-то не понял. -- Какого тела? -- Его. Человек указал на надгробную плиту Даниэля Леграна. -- Примерно через год после той истории однажды ночью могила была осквернена. Когда я пришел утром, то увидел, что ограда взломана, надгробная плита сдвинута, и гроб открыт. От тела мальчика не осталось и следа. Полиция решила, что это сделал какой-нибудь маньяк-некрофил... -- Кажется, вы что-то еще сказали о цветах... -- прервал его Никола. -- Да, и это тоже. Месяца через два после похорон я получил письмо, напечатанное на пишущей машинке. Мне принесли его сюда, потому что оно было адресовано сторожу кладбища в Кассисе. В нем были деньги. Не чек, обратите внимание, а банкнота, вложенная в письмо. -- И что там было написано? -- Деньги -- вознаграждение за уход за могилой Даниэля и матери. Ни слова об отце и экономке. Написавший письмо просил меня, чтобы надгробные плиты всегда были чистыми и на них всегда были цветы. Деньги поступали регулярно и после того, как было украдено тело. -- До сих пор? -- Последний раз я получил их в прошлом месяце. Если ничего не изменится, скоро должно прийти новое письмо. -- Вы сохранили старое? Хоть один из конвертов? Сторож пожал плечами и покачал головой. -- Не думаю. Что касается письма, то ведь прошло уже столько лет, надо бы поискать дома, но сомневаюсь. А конверты... Не знаю, может, какой-нибудь и сохранился. В любом случае могу передать вам тот, который получу на днях. -- Я был бы вам благодарен. И буду благодарен также, если вы никому не скажете о нашем разговоре. Сторож кивком дал понять, что это само собой разумеется. -- Не беспокойтесь. Пока они разговаривали, какая-то женщина в темной одежде, с платком на голове поднялась по лестнице с букетом цветов. Подошла мелкими шажками, словно китаянка, к могиле в том же ряду, где лежали Леграны, наклонилась, ласково провела рукой по мраморной плите, и тихим голосом обратилась к могиле. -- Прости, что задержалась сегодня, но у меня были проблемы дома. Сейчас схожу за водой и потом все тебе объясню. Она положила цветы на плиту, вынула из специального углубления в ней сосуд со старыми, увядшими цветами и отправилась за водой. Сторож проследил за ней взглядом и предвосхитил вопрос Никола. На лице его читалось сочувствие. -- Бедная женщина, верно? Какая-то черная полоса накрыла тогда Кассис. Произошло это незадолго до той жуткой истории в "Терпении". Обычное дело -- обычное, если вообще так можно говорить о смерти. Несчастный случай на воде. Ее сын нырял за морскими ежами, которых продавал туристам на лотке в порту. И однажды не вернулся. Нашли его пустую лодку, стоявшую на якоре поблизости в заливчике, там лежала одежда. Когда море вернуло его тело, вскрытие показало, что он утонул, может, ему стало плохо во время погружения. После смерти парня... Сторож помолчал и выразительно покрутил пальцем у виска. -- ...вместе с сыном она потеряла и рассудок. Юло посмотрел на женщину -- та выбрасывала в урну увядшие цветы, взятые с могилы. Он подумал о Селин, о своей жене. С ней произошло то же самое после смерти Стефана. Сторож сказал совершенно правильно. Вместе с сыном она потеряла и рассудок. Он спросил себя с болью в сердце, неужели кто-нибудь и о Селин тоже кто-нибудь говорил вот так, крутя пальцем у виска. Голос сторожа вернул его на кладбище маленького городка под названием Кассис, к могиле погубленной семьи. -- Если я вам больше не нужен... -- О, простите, месье... -- Норбер, Люк Норбер... -- Простите, что отнял у вас столько времени. Наверное, вам уже пора закрывать. -- Нет, летом кладбище открыто допоздна. Приду потом, когда стемнеет, и закрою ворота. -- Тогда, если позволите, я побуду здесь еще несколько минут. -- Пожалуйста. Если буду нужен, можете найти меня тут или спросите любого в городе. Меня все знают, и каждый покажет мой дом. До свиданья, месье... Юло улыбнулся. Он решил, что месье Норбер заслужил некоторого вознаграждения. -- Юло. Комиссар Юло. Человек спокойно воспринял подтверждение своей догадки, никак не выразив своего отношения. Только слегка кивнул, как бы говоря, что иначе и быть не могло. -- До свиданья и большое спасибо. Сторож повернулся и ушел. Никола проследил за ним взглядом. Женщина в темной одежде наполняла водой из крана возле капеллы сосуд для цветов. Голубь сидел на крыше низкой постройки. В небе парила, направляясь к морю, чайка. Чайки -- эти нищенки на море и на суше, -- делят между собой отбросы, которые оставляют после себя несчастные существа, не умеющие летать. Юло принялся рассматривать надгробные плиты. Он смотрел на них, словно они могли заговорить, и лавина вопросов теснилась в его голове. Что случилось в том доме? Кто похитил обезображенный труп Даниэля Леграна? Что связывало драму десятилетней давности с жестоким убийцей, который уродовал своих жертв точно таким же образом? Он направился к выходу. Минуя надгробие утонувшего мальчика, он задержался на минутку и пригляделся: темноволосый жизнерадостный парень улыбался с черно-белой отретушированной фотографии на эмали. Наклонился прочитать имя. И когда увидел надпись, у него перехватило дыхание. Ему показалось, будто средь бела дня грянул гром, а буквы стали огромными -- во всю плиту. В одно мгновение -- краткое и бесконечное -- он понял все. И узнал имя Никто. Услышал, почти не обратив внимания, звук приближавшихся по бетону шагов. Подумал, что это возвращается к могиле своего сына женщина в темном платье. Он был взволнован, был потрясен, в ушах у него гремело, как от полкового барабана, и он не обратил внимания на куда более тихие шаги, которые все приближались и наконец замерли у него за спиной. Не обратил внимания, пока не услышал: -- Поздравляю, комиссар. Не думал, что доберетесь и сюда. Юло медленно обернулся и увидел направленный на него пистолет. Комиссар подумал, что наверное в этот день его удаче пришел конец.

    44

Фрэнк проснулся, когда за окном было еще темно. Открыл глаза и в который уже раз обнаружил, что лежит не в своей постели, не в своей комнате и не в своем доме. Однако сейчас все было иначе. Пробуждение обещало еще один день и те же мысли, что вчера. Он посмотрел влево и в голубоватом свете абажура увидел спящую Елену. Она лежала рядом, простыня лишь отчасти прикрывала ее спину, и Фрэнк полюбовался точеными плечами, плавной линией рук. Он повернулся на бок и приблизился к ней -- так бездомная собака осторожно подходит к предложенной незнакомцем пище. Ему хотелось почувствовать, вдохнуть аромат ее кожи. Это была вторая ночь, которую они провели вместе. А в тот первый вечер, когда, не доехав до ресторана, вернулись на виллу, они выбрались из машины Фрэнка почти с робостью, с опасением, что как только покинут ее крохотное пространство, что-то пропадет, и возникшее там чувство развеется, едва соприкоснется с воздухом. Они неслышно, будто тайком, вошли в дом. Словно, то, что их ожидало, не принадлежало им по праву, а было захвачено силой и обманом. Фрэнк проклял это болезненное ощущение, и чувство неловкости, и человека, бывшего тому причиной. Не оказалось ни еды, ни вина, обещанных Еленой. А были только они. Внезапно они одни. А их одежды вдруг сделались слишком просторными и сами упали на пол. Они испытывали другой, давно забытый голод и иную жажду и стремились заполнить некую пустоту, только теперь осознав, сколь она велика. Фрэнк опустил голову на подушку и закрыл глаза. И перед его мысленным взором свободно поплыли воспоминания. Дверь. Лестница. Постель. Кожа Елены, единственная на всем белом свете, соприкасающаяся с его кожей и говорящая наконец на знакомом языке. Глаза, такие прекрасные, омраченные тенью. Взгляд и внезапный испуг, когда Фрэнк сжал ее в объятиях. Ее голос, дыхание и прикосновение губ. "Прошу тебя, не делай мне больно", умоляла она его. Фрэнк почувствовал, что глаза его увлажняются от волнения. Он напрасно просил помощи у слов. Елена тоже не нашла ее. И только неистовство и нежность помогли им убедиться, сколь нуждаются они друг в друге. Он овладел ею со всей нежностью, на какую был способен, желая предстать хоть на миг подлинным богом, изменяющим ход вещей. И растворяясь в ней, обнаружил, что она способна дать ему силы стать этим богом и сама быть его богиней. Они могли стереть если не воспоминания, то по крайней мере боль. Воспоминания... После Гарриет у него не было ни одной женщины. Как будто часть его существа вдруг отрафировалась, и оставались лишь жизненные необходимые функции, позволявшие ему пить, есть дышать и двигаться, подобно автомату из плоти и костей, а не из металла и проводов. Смерть Гарриет объяснила ему, что не бывает любви по команде. Невозможно заставить себя никогда больше не любить. И самое главное -- невозможно заставить себя полюбить снова. Для этого мало воли, пусть даже железной: тут требуется благословение случая, то есть совокупность вещей, которую до сих пор не объяснили до конца ни тысячи лет опыта, ни какие угодно рассуждения, ни поэзия, способные лишь признать ее существование. Елена оказалась нежданным даром судьбы, негромким изумленным "Ах!", прозвучавшим в то время, когда его планета, уже сгоревшая и потухшая, по инерции вращалась вокруг солнца, сиявшего, казалось, лишь для других. С волнением обнаружил Фрэнк, что сквозь каменистую, выжженную землю пробивается вдруг чудесный росток. Но он еще не означал возвращения к жизни, а только чуть слышно нашептывал обещания, и ему еще предстояло взрасти при легком дуновении надежды, которая сама по себе не приносит счастья, а лишь пробуждает трепет. -- Спишь? Голос Елены прозвучал неожиданно и отвлек Фрэнка от воспоминаний, висевших в его сознании подобно только что проявленным фотоснимкам. Он повернулся и увидел ее в свете ночника. Она смотрела на него, приподнявшись на локте и оперев голову на руку. -- Нет, не сплю. Они потянулись друг к другу, и ее тело скользнуло в его объятия столь же естественно, как устремляется в русло реки вода, пробившись наконец сквозь каменные завалы, мешавшие ее течению. Фрэнк снова познал это чудо -- прикосновение к ее коже. Она опустила голову ему на грудь и потянула носом. -- Ты хорошо пахнешь, Фрэнк Оттобре. И хорош собой. -- Конечно, хорош. Я -- ответ простых смертных Джорджу Клуни.[69] Проблема в том, что никто не спрашивает... Прильнув к его губам, она подтвердила, что собиралась спросить и претендовала на единственный ответ. И они снова занимались любовью, неспешно и чувственно, поскольку тела их еще не проснулись и желание, которое извлекло их из сна, было в этот момент скорее психологическим, нежели физическим. Они забыли обо всем на свете, как заставляет забыть только любовь. Потом, когда они вернулись в этот мир, им пришлось заплатить за свое путешествие. Они лежали, вытянувшись на постели, и смотрели в светлый потолок, отчетливое ощущая присутствие иных сущностей, будто витавших в желтоватом свете комнаты, и изгнать которые, просто закрыв глаза, было невозможно. Фрэнк провел день в полицейском управлении, наблюдая за расследованием "дела Никто" и отмечая с каждым часом, что количество имеющихся улик стремится к нулю. Он старался обозначить какую-то деятельность, сосредоточиться, хотя мысленно пребывал совсем в других местах. Мыслями он был с Никола Юло, отправившимся по следу, начертанному на такой тонкой бумаге, что сквозь нее легко читалась тревога, написанная на их лицах. Мысленно он был с Еленой, пребывавшей в подлом заточении, в этой издевательской и неприступной тюрьме, куда поместил ее столь же подлый тюремщик, -- в доме с настежь открытыми всему миру дверями и окнами. К вечеру он опять приехал в Босолей и, увидев ее возле сада, пережил то же чувство радостного облегчения, что и путешественник добравшийся до цели своего паломничества после долгого и трудного перехода по пустыне. За то время, которое Фрэнк провел с ней, Натан Паркер дважды звонил ей из Парижа. Сперва он хотел отойти в сторону, но Елена удержала его за руку столь властно, что Фрэнк удивился. Он следил за ее разговором из односложных реплик и в глазах ее видел неприкрытый страх, который, как он опасался, никогда не исчезнет. Потом, трубку взял Стюарт, и пока Елена говорила с сыном, лицо ее светилось. Фрэнк понял: все эти годы Стюарт был для нее якорем спасения, убежищем, тайным укрытием, где она могла писать письма, чтобы когда-нибудь передать их тому, кто может никогда и не прийти. Он понял также, что путь к ее сердцу неизбежно пролегает через сердце сына. Нельзя завладеть ею, не заполучив его. Фрэнк спрашивал себя с некоторой тревогой, сумеет ли сделать это. Рука Елены тронула шрам на его теле, розовый на фоне слегка загорелой кожи. Елена почувствовала на ощупь, что это -- другая кожа, появившаяся потом, будто часть какого-то панциря, который, как любой панцирь, способен защитить от жестоких ударов, но и невольно притупить нежное, ласковое прикосновение. -- Больно? -- спросила она, осторожно прикасаясь к шраму. -- Теперь уже нет. Они помолчали, и Фрэнк подумал, что в этот момент Елена притронулась не к его, а к их общему шраму. Мы живы, Елена, мы раздавлены и похоронены, но живы. И снаружи слышно, как кто-то разгребает завал, чтобы вытащить нас из-под развалин. Поторопитесь, прошу вас, поторопитесь... Елена улыбнулась, и в комнате засияло маленькое солнце. Она вдруг повернулась и забралась на Фрэнка, словно для того, чтобы упрочить свое личное завоевание. И слегка прикусила ему нос. -- Ты только представь, вот откушу тебе нос, и Джордж Клуни останется победителем! Фрэнк взял ее лицо в ладони. Она попыталась помешать ему, и ее губы с легким чмоканьем оторвались от его носа. Фрэнк посмотрел на нее со всей нежностью, на какую только способен человек. -- Боюсь, что теперь, с носом или без него, мне будет очень трудно представить свою жизнь без тебя... Тень промелькнула по лицу Елены. Ее серые глаза приобрели цвет высоколегированной стали "экскалибур". Она осторожно отвела его руки, высвободив свое лицо. Фрэнку нетрудно было представить, о чем она сейчас думала и что скрывалось за этим взглядом, и он попытался снять напряжение. -- Эй, что случилось? Не думаю, что я сказал что-то ужасное. Я ведь еще не просил тебя выйти за меня замуж... Елена уткнулась ему в плечо. По ее голосу он понял, что их короткое безмятежное интермеццо окончено. -- Я уже замужем, Фрэнк. Или, вернее, была. -- Как это понимать -- была? -- Ты ведь знаешь, что такое политика, Фрэнк. Все, как в театре. Все сплошное притворство, спектакль. В Вашингтоне, как и в Голливуде, неофициально принимают что угодно, лишь бы не прознала общественность. Человек, делающий карьеру, не допустит скандала, какой может возникнуть, если окажется, что его дочь рожает ребенка вне брака. Фрэнк промолчал, ожидая, что последует дальше. Он ощущал ласковое, влажное дыхание Елены. Ее голос звучал совсем рядом, но казалось, доносится со дна колодца, не имеющего эха. -- И уж тем более, если человек этот -- генерал Натан Паркер. Вот почему официально я -- вдова капитана Рэнделла Кигена. Он пал во время войны в Заливе, оставив в Америке женщину, ожидавшую ребенка не от него. Она приподнялась и снова повернулась к нему. На губах ее появилась улыбка, и она смотрела в глаза Фрэнка так, словно только оттуда могло прийти прощение. Он никогда не думал, что улыбка может быть столь горькой. Елена говорила о себе как о другом человеке, о женщине, к которой питала жалость, смешанную с презрением. -- Я -- вдова человека, которого впервые встретила в день свадьбы и потом не видела больше никогда, разве что в гробу, накрытом флагом. Не спрашивай меня, как отец сумел убедить этого человека жениться на мне. Понятия не имею, что он пообещал взамен, но нетрудно представить. Получился брак по доверенности, такая дымовая завеса, потом развод -- и завеса рассеялась. А тем временем -- блестящая карьера и разостланная перед ним красная дорожка... И знаешь, что самое смешное? Фрэнк промолчал, ожидая ответа. Он знал, что это уж точно не будет смешно. -- Капитан Рэнделл Киген умер во время войны в Заливе, не сделав ни единого выстрела. Геройски пал во время операции по разгрузке, раздавленный "хаммером", у которого отказали тормоза, когда он выезжал из транспортного самолета. Один из самых коротких браков в истории. И к тому же с идиотом... У Фрэнка не хватило времени ответить. Только он начал осознавать новое подтверждение коварства и мощи Натана Паркера, как мобильник на ночном столике завибрировал. Фрэнк взял его прежде, чем тот зазвонил. Посмотрел на часы. Циферблат показывал неприятности. Он включил аппарат. -- Алло? -- Фрэнк, это я, Морелли. Елена, лежавшая рядом с Фрэнком, увидела, как лицо его потемнело. -- Слушаю, Клод. Неприятности? -- Да, Фрэнк. Но не такие, как ты думаешь. Комиссар Юло... Несчастный случай на дороге. -- Когда? -- Пока точно не знаем. Нам сообщила об этом французская полиция. Его машина найдена недалеко от Ориоля, в Провансе, в кювете у проселочной дороги. Ее нашел охотник, отправившийся дрессировать своих собак. -- А он как? Молчание Морелли было красноречиво. Фрэнк почувствовал, как отчаяние разрываете ему сердце. Нет, Никола, не ты и не сейчас. Не так дерьмо и не в такой момент, когда твоя жизнь, казалось, ничего не стоит. Не так, анфан-террибль... -- Он умер, Фрэнк. Фрэнк стиснул зубы так сильно, что слышно было, как они скрипнули. Костяшки пальцев, сжимавших аппарат, побелели. На какое-то мгновение Елена подумала, что телефон сейчас раскрошится в его руке. -- Жена знает? -- Нет, еще не сказали. Я подумал, может, ты сам... -- Спасибо, Клод. Отличная работа. -- Я предпочел бы не получать таких комплиментов. -- Знаю, и благодарю тебя также от имени Селин Юло... Фрэнк поднялся и прошел к креслу, где лежала его одежда, стал надевать брюки. Елена села в постели, прикрыв грудь простыней. Фрэнк не заметил ее непроизвольного стыдливого движения -- она еще не привывкла к тому, чтобы он видел ее наготу. -- Что случилось, Фрэнк? Куда ты? Он посмотрел на нее с мучительной болью на лице и сел на кровать, чтобы надеть носки. Его голос прозвучал из-за покрытой шрамами спины. -- В самое плохое место на этом свете, Елена. Иду будить женщину среди ночи и объяснять ей, почему ее муж больше никогда не вернется домой.

    45

На похоронах Никола Юло лил дождь. Погода, казалось, решила прервать солнечное лето и пролить с неба такие же слезы, что проливались на земле. Бушевал настоящий ливень. Настоящей была и вся жизнь мало кому известного комиссара полиции, отданная исполнению скромной жизненной миссии обычного человека. Теперь, уже не ведая этого, он получал, наверное, единственное вознаграждение, какого ему хотелось при жизни: сходил в ту же землю, что приняла его сына, под речи, придуманные для утешения живых. Селин стояла возле священника у могил мужа и сына, с достоинством перенося страдание, хотя и совершенно обессиленная. Тут жк находились ее сестра с мужем, спешно приехавшие из Каркассоне при известии о смерти зятя. Похороны были пройти скромными, как того хотел Никола. И все же немало народу поднялось наверх, на кладбище Эз-Виллаж, чтобы присутствовать при погребении. Фрэнк, стоя немного поодаль от вырытой могилы, смотрел на людей, окружавших молодого священника, который справлял службу с непокрытой, несмотря на дождь, головой. Тут собрались друзья, знакомые, жители Эза, все, кто так или иначе знал и ценил Юло как человека и хотел теперь с ним попрощаться. Возможно, подошли и просто любопытные. На лице Морелли отражалось такое искреннее страдание, что Фрэнк поразился. Были тут Ронкай и Дюран как представители властей Княжества и все свободные от дежурства сотрудники Службы безопасности. Напротив себя Фрэнк увидел Фробена, тоже с непокрытой головой. Чуть дальше стояли Бикжало, Лоран, Жан-Лу, Барбара, почти все сотрудники "Радио Монте-Карло". Неподалеку -- даже Пьеро и его мать. Немногих присутствовавших журналистов сдерживала полиция. Впрочем особой необходимости в этом не было. Смерть человека в результате банальной аварии не вызвала особого интереса, даже если речь шла о комиссаре, который прежде возглавлял расследование "дела Никто". Фрэнк смотрел, как гроб Никола Юло медленно опускают в могилу, похожую на рану, поливаемую дождем, смешанным со святой водой. Казалось, благословение исходило и с неба, и от людей. Могильщики в зеленых клеенчатых плащах принялись лопатами швырять землю такого же цвета, что и гроб. Фрэнк оставался у могилы, пока в яму не упал последний ком земли. Постепенно холмик сравняется, и кто-то, кому заплатят, поместит здесь мраморную плиту, точно такую, как рядом, и надпись на ней будет сообщать, что Стефан Юло и его отец Никола так или иначе встретились. Священник произнес последнею молитву, и все осенили себя крестным знамением. Но Фрэнк так и не смог сказать "аминь". Сразу же после погребения толпа рассеялась. Те, кто стоял ближе к семье покойного, прежде чем удалиться, выражали соболезнование вдове. Отвечая на объятия супругов Мерсье, Селин увидела Фрэнка. Она попрощалась с Гийомом и его родителями, приняла торопливые соболезнования Дюрана и Ронкая, обернувшись к сестре, что-то шепнула ей, и та вместе с мужем поспешила к воротам кладбища. Фрэнк посмотрел на тонкую фигуру Селин. Она спокойно направлялась к нему, не защитив темными очками свои покрасневшие от слез глаза. Не промолвив ни слова, Селин припала ему на грудь. Обняв ее, он слышал, как она тихо плачет, позволив себе наконец эти слезы, которые не в силах были, конечно, вернуть ее маленький, вдребезги разбитый мир. Потом Селин слегка отстранилась и посмотрела на Фрэнка. В его глазах пылала, как раскаленное солнце, острая, мучительная боль. -- Спасибо, Фрэнк. Спасибо, что ты здесь. Спасибо, что именно ты сообщил мне об этом. Знаю, чего это стоило тебе. Фрэнк не ответил. После звонка Морелли он расстался с Еленой, приехал в Эз и подошел к дому Никола. Долгих пять минут стоял он у двери, прежде чем набрался мужества позвонить. Когда Селин открыла ему, запахивая легкий халат, наброшенный на ночную рубашку, то, увидев его, сразу все поняла. Ведь она в конце концов была женой полицейского. Эту сцену она не раз представляла себе и раньше, заранее переживая возможную трагедию, хотя всегда гнала прочь подобные мысли как дурную примету. Теперь Фрэнк стоял вот тут, на пороге ее дома, с мученическим выражением лица, и его молчание лишь подтверждало, что теперь и муж вслед за сыном навсегда покинул ее дом. -- Что-то с Никола, да? Фрэнк кивнул. -- Он... -- Да, Селин, он умер. Селин закрыла на мгновение глаза и смертельно побледнела. Она покачнулась, и он испугался, что она упадет, шагнул к ней, желая поддержать, но она тотчас взяла себя в руки. Фрэнк увидел, как забилась жилка у нее на виске, когда она стала задавать вопросы, на которые он предпочел бы не отвечать. -- Как это случилось? -- Авария. Не знаю подробностей. Свернул с дороги в кювет. Наверное, погиб мгновенно. Если это может утешить тебя, он не страдал. Фрэнк понимал всю бессмысленность своих слов. О каком утешении могла идти речь, ведь он знал от Никола, сколько страданий доставила ему и Селин агония Стефана, лежавшего в коме, подобно овощу и подключенного к аппаратуре, пока жалость не пересилила надежду и родители не согласились отключить жизнеобеспечение. -- Заходи, Фрэнк. Надо сделать пару звонков, один, правда, могу отложить до утра. И хочу попросить тебя об одном одолжении... Она посмотрела на него полными слез глазами. -- Все что хочешь, Селин. -- Не оставляй меня этой ночью, прошу тебя. Она позвонила единственному родственнику Никола -- его брату, жившему в Америке, кратко объяснила положение и закончила разговор словами: "Нет, я не одна", что несомненно было ответом на беспокойство говорившего на другом конце провода. Осторожно, будто что-то необыкновенно хрупкое, положила трубку и снова повернулась к нему. -- Хочешь кофе? -- Нет, Селин, спасибо. Мне ничего не нужно. -- Тогда сядем сюда, Фрэнк Оттобре. Хочу, чтобы ты обнял меня и побыл со мной, пока я плачу... Так они и сидели на диване, в красивой комнате с окнами на террасу и в черноту ночи, и Фрэнк слушал, как она плачет, пока заря не осветила за окном голубое море и небо. Наконец, он почувствовал, как обессиленное тело Селин поникло, и она впала в забытье, и он поддерживал ее со всей любовью, какую питал к ней и Никола. Позднее он препоручил Селин заботам ее сестры и тестя. И вот теперь они опять остались вдвоем, и он не мог не смотреть на нее, словно хотел заглянуть в душу. Селин поняла скрытый в его взгляде вопрос. Она обратилась к нему, чуть усмехнувшись его мужской наивности. -- Теперь уже больше не нужно, Фрэнк. -- Что не нужно? -- Я думала, ты понял... -- Что я должен был понять, Селин? -- Мое тихое безумие, Фрэнк. Я прекрасно знала, что Стефан мертв. Я всегда это знала, как знаю, что теперь нет больше и Никола. Видя, как он растерялся, Селин Юло улыбнулась и с нежностью тронула его руку. -- Бедный Фрэнк, мне жаль, что я обманула и тебя. Жаль, что заставляла тебя страдать каждый раз, когда вспоминала Гарриет. Она подняла голову и взглянула на серое небо. Пара чаек лениво парила на ветру -- они были вдвоем, были вместе. Наверное об этом думала Селин, следя какое-то мгновение за их полетом. Порыв вера шевельнул концы ее шейного платка. Она перевела взгляд на Фрэнка. -- Это все был спектакль, друг мой. Маленький, глупый спектакль, только для того, чтобы он не ушел из жизни. Видишь ли, после утраты Стефана как раз здесь, когда мы выходили с этого же кладбища после похорон, я поняла, что если не придумать что-то, Никола сломается. Еще раньше, чем я. Может, даже покончит с собой. Селин помолчала. -- Когда мы возвращались с кладбища, уже в машине, мне вдруг пришла в голову эта мысль. Я подумала, что если Никола встревожится из-за меня, он хотя бы немного забудет о своем отчаянии, отвлечется от мыслей о Стефане. Даже если хоть совсем немного отвлечется, все равно это поможет избежать худшего. Так все началось. Так и продолжалось. Я обманывала его и не жалею. Если понадобилось бы, я все повторила бы, но как видишь, теперь нет нужды притворяться, нет больше никого, ради кого... Слезы снова ручьем потекли по лицу Селин Юло. Фрэнк заглянул в удивительную глубину ее глаз. Бывают на свете люди, примечательные только тем, что умудряются дорого продать себя словно, свиток шелка, тогда как на самом деле представляют собой лишь кучу тряпья. Бывают люди, которые совершают грандиозные дела, изменяющие мир. Но никто из них, подумал Фрэнк, не сравнится величием с этой женщиной. Селин снова мягко улыбнулась ему. -- Пока, Фрэнк. Что бы ты не искал, надеюсь, скоро найдешь. Я очень хочу, чтобы ты был счастлив, потому что ты этого заслуживаешь. Au revoir[70], красавец-мужчина... Она приподнялась на носки и легким поцелуем коснулась его губ. Ее пальцы крепко сжали руку Фрэнка, она повернулась и направилась по дорожке, усыпанной галькой. Фрэнк смотрел как Селин удаляется. Вдруг она остановилась и возвратилась к нему. -- Фрэнк, для меня ничто не изменится. Ничто на свете не заменит мне Никола. Но это может быть важно для тебя. Морелли сообщил мне подробности инцидента. Ты читал протоколы? -- Да, Селин, очень внимательно. -- Клод сказал, что у Никола не был пристегнул ремень безопасности, когда это случилось. По той же причине погиб в свое время Стефан. Будь у него застегнут ремень, наш сын спасся бы. С тех пор Никола даже ключ в зажигание не вставлял, пока не пристегнет ремень. Очень странно, что он не застегнул его в этот раз... -- Я не знал... насчет Стефана. Тогда действительно странно. -- Повторяю, для меня ничто в жизни не изменится. Но если предположить, что Никола был убит, значит, он был на верном пути, значит, вы были на верном пути. Фрэнк молча кивнул. в знак согласия. Селин повернулась и ушла, больше не оборачиваясь. Он смотрел ей вслед, и тут к нему подошли Ронкай и Дюран с подобающим выражением на лице. Они тоже проводили взглядом фигуру Селин -- тонкий, черный силуэт под дождем на кладбищенской аллее. -- Страшная потеря. До сих пор не могу поверить... Фрэнк резко обернулся. Выражение его лица едва не испугало начальника полиции. -- Ах, вот как, до сих пор не можете поверить? Именно вы, кто пожертвовал комиссаром Юло, чтобы сохранить лицо перед властями, вы, из-за кого он умер, не дождавшись справедливости? И вы до сих пор не можете поверить? Фрэнк замолчал, и его молчание показалось им тяжелее надгробных плит, лежавших вокруг. -- Если почувствуете потребность устыдиться, если, конечно, вы на такое способы, то у вас есть для этого все основания. Дюран вскинул голову. -- Мистер Оттобре, ваше возмущение извинительно лишь потому, что продиктовано личной болью, но я не позволю вам... Фрэнк решительно прервал его. Голос его прозвучал так же резко, как хрустнувшая под ногой ветка. -- Доктор Дюран, я прекрасно понимаю, насколько трудно вам переварить мое присутствие. Но больше всего на свете я хочу взять этого убийцу. У меня на то тысяча причин, и одна из них -- память о моем друге Никола Юло. Что вы мне позволите или не позволите, меня совершенно не интересует. В иных обстоятельствах и в другом месте я, честное слово, заткнул бы весь ваш авторитет вам в горло. Вместе с зубами. Лицо Дюрана вспыхнуло. Ронкай, к удивлению Фрэнка, попытался загладить возникшую трещину. -- Фрэнк, наверное у нас всех немного сдают нервы после того, что случилось. Думаю, лучше не давать воли чувствам. Нам предстоит общая работа, и без лишних трений сложнейшая. Любые личные разногласия должны отойти сейчас на второй план. Ронкай взял под руку Дюрана, который воспротивился лишь для видимости, и повел его прочь. Они удалились, прикрывшись зонтами, и оставили Фрэнка одного. Франк подошел к могиле, где упокоились бренные останки Никола Юло. Он стоял и смотрел, как льет дождь, начавший приминать свежевскопанную землю, и чувствовал, что гнев кипит в нем, подобно раскаленной лаве в жерле вулкана. Короткий порыв ветра шевельнул крону соседнего дерева. С движением воздуха в ветвях ему показалось, будто прозвучал голос, который он слышал уже столько раз с тех пор, как все началось. Я убиваю... Вот здесь, именно здесь, под грудой только что вырытой земли лежит его лучший друг. Человек, сумевший в тяжелейший момент протянуть ему руку. Человек, который имел мужество признать свои слабости и поэтому еще более возвысившийся в его глазах. Если он, Фрэнк Оттобре, еще стоял на ногах, еще оставался в живых, то этим он был обязан Никола Юло и больше никому. И он невольно заговорил с тем, кто не мог ответить. -- Это был он, Никола, верно? Ты не был очередной его жертвой, не входил в его планы, а оказался лишь случайной помехой на его пути. И он вынужден был сделать то, что сделал. Прежде, чем умереть, ты узнал, кто это, так ведь? А как мне узнать, Никола? Как? Фрэнк Оттобре долго стоял у безмолвной могилы, под проливным дождем, упрямо задавая себе этот вопрос. Но ветер, шуршавший в ветвях деревьев, не приносил ни ответа, ни единого звука, который можно было бы разгадать. ДЕВЯТЫЙ КАРНАВАЛ На кладбище -- одни черные зонты. В этот пасмурный день они кажутся перевернутыми тенями, проекцией земли, траурными мыслями, пляшущими над людьми, которые теперь, когда церемония окончена, медленно удаляются, стараясь с каждым шагом все больше увеличить расстояние между собою и мыслью о смерти. Он смотрит, как гроб опускают в могилу, и ничто не меняется в его лице. Он впервые присутствует на похоронах того, кого убил. Ему жаль этого человека, он сочувствует его стойкой жене, видевшей, как муж исчез в сырой земле. Яма, принявшая его, рядом с могилой сына, напоминает ему о другом кладбище, другом ряд могил, других слезах, других страданиях. Идет дождь, но не сильный и к тому же без ветра. Он думает, что истории повторяются до бесконечности. Иногда кажется, будто они подходят к концу, но нет, меняются только действующие лица. Актеры другие, а роли остаются все те же. Человек, который убивает, человек, который умирает, человек, который не знает, человек, который наконец понимает и готов заплатить жизнью, лишь бы это произошло. Все вокруг -- безвестная толпа статистов, ничего не значащих людей, глупых обладателей пестрых зонтов, служащих не для укрытия, а лишь для поддержания шаткого равновесия нити, натянутой столь высоко, что оттуда и не видно, как внизу, под ними, земля усеяна могилами. Он закрывает зонт, подставляя голову под дождь. Направляется к воротам кладбища, оставив на земле свои следы, отпечатки, слившиеся с чужими. Как всякое воспоминание, они рано или поздно тоже будет стерты. Он завидует покою и тишине этого места -- после того, как все уйдут. Думает обо всех этих мертвецах, лежащих недвижно в своих подземных гробах, с закрытыми глазами, со скрещенным на груди руками, с немыми губами, лишенных голоса, чтобы воззвать к живым. Думает об утешении, которое несет тишина, о мраке без всяких картин перед глазами, о вечности без будущего, о сне без сновидений и внезапных пробуждений. Словно порыв ветра, охватывает его вдруг чувство жалости к самому себе и к миру, и скупые слезы наворачиваются, наконец, и на его глаза, смешиваясь с дождем. Это не слезы сожаления из-за чьей-то смерти. Это соленые слезы сожаления при воспоминании о прошлом -- о светившем тогда солнце, о редких молниях в то лето, промелькнувшее, как легкий вздох, о редчайших счастливых мгновениях, какие хранятся в памяти так далеко, что кажется, будто их и не было никогда. Он выходит из ворот кладбища, словно опасаясь услышать в любую минуту голос, множество голосов, которые позовут его обратно, как будто за оградой существует мир живых, к которому он не имеет права принадлежать. Вдруг, словно пораженный неожиданной мыслью, он оборачивается и смотрит назад. И в раме, образованной воротами кладбища, видит, как на диапозитиве, стоящего у свежей могилы человека в темной одежде. Он узнает его. Это один из тех, кто охотится за ним, одна из ищеек с разверзнутой пастью, что гонится за ним со злобным лаем. Он понимает, что теперь этот человек станет действовать еще решительнее, еще жестче. Он хотел бы вернуться, подойти к нему и все объяснить, сказать, что он совсем не преисполнен злобы, что действует не из желания отомстить, а только ради справедливости. И совершенно уверен, что только смерти дано восстановить ее. Садясь в машину, которая увезет его отсюда, он проводит рукой по мокрым волосам. Он хотел бы объяснить, но не может. Его долг еще не выполнен до конца. Он -- некто и никто, и его долг никогда не будет выполнен. И все же, глядя сквозь стекло, по которому сбегают капли дождя, на людей, покидающих место скорби, глядя на эти замкнутые лица с подобающим случаю выражением, он задает себе вопрос -- задает от усталости, а не от любопытства. Он спрашивает себя: кто же из них первым объявит ему, что все наконец окончено?

    46

Никто не стоял у ворот, когда Фрэнк покидал кладбище. И дождь прекратился. Там, наверху, на небесах, не было никакого милосердного бога. Только клубились белые и серые тучи, и ветер силился откопать в них жалкий голубой лоскуток. Фрэнк подошел к машине, прислушиваясь к негромкому скрипу своих шагов по гальке. Сел и завел мотор. "Дворники" задвигались с легким шелестом, очищая стекло от остатков дождя. Вспомнив о Никола Юло, он застегнул ремень безопасности. На сиденье рядом лежала "Нис Матэн" с крупным заголовком на первой полосе: "Правительство США требует экстрадиции капитана Райана Мосса". Сообщение о смерти Никола поместили внутри газеты, на третьей странице. Уход из жизни рядового комиссара полиции не заслуживал первополосных почестей. Фрэнк взял газету и с презрением швырнул ее на заднее сиденье. Включил передачу и по привычке, прежде чем тронуться, посмотрел в зеркало заднего вида. Взгляд его упал на газету у спинки заднего сиденья. У Фрэнка перехватило дыхание. Он вдруг почувствовал себя безумцем -- из тех, что прыгают с вышки на резиновом канате. Он летел вниз, смотрел на землю, приближавшуюся с головокружительной быстротой, и не имел ни малейшей уверенности, что канат нужной длины. В душе его вознеслась немая мольба к любому, кто способен услышать ее, чтобы интуиция, только что озарившая его, не оказалась иллюзией, какую создают лишь зеркала. Он соображал несколько секунд, а потом хлынул потоп. Целый каскад версий, ожидавших подтверждения, возник в его сознании, подобно тому как водный поток, расширив всей своей силой крохотное отверстие в плотине, прорывается мощным валом. Мелкие неувязки неожиданно нашли свое объяснение, многие детали, прежде оставленные без внимания, сложились в единую форму, и она прекрасно вписывалась в предназначенное ей пространство. Фрэнк схватил мобильник и набрал номер Морелли. Как только Клод ответил, он обрушился на него со словами: -- Клод, это я, Фрэнк. Ты один в машине? -- Да. -- Хорошо. Я еду в дом Роби Стриккера. Езжай туда же, и никому ни слова. Мне надо кое-что проверить, и я хочу, чтобы ты тоже был. -- А что, возникла какая-то проблема? -- Я бы не сказал. Всего лишь небольшое подозрение, совсем крохотное. Но если я прав, тут-то и конец всей истории. -- Ты хочешь сказать... -- Увидимся у Стриккера, -- прервал его Фрэнк. Теперь он сожалел, что едет в частной машине, а не в полицейской со всеми ее атрибутами. Пожалел, что не потребовал мигалку на магните, чтобы поставить на крышу в случае необходимости. И стал корить себя -- как он мог оказаться таким слепым? Как мог допустить, чтобы его личные чувства помешали ясно оценить ситуацию? Он видел то, что хотел видеть, слышал то, что хотел услышать, соглашался с тем, с чем приятно было согласиться. И все расплатились за последствия. Никола -- первый. Пошевели он вовремя мозгами, может, сейчас Юло был бы жив, а Никто давно сидел бы за решеткой. Когда он приехал к кондоминиуму "Каравеллы", Морелли уже дожидался его у входа. Фрэнк оставил машину тут же на улице, не обращая внимание на знак, запрещающий стоянку. Как ветер, промчался он в дверь мимо Морелли, и тот, ни слова не говоря, поспешил за ним. Они остановились у швейцарской, и консьерж, увидев их, изменился в лице. Фрэнк оперся о мраморную стойку. -- Ключи от квартиры Роби Стриккера. Полиция. Уточнение было излишним. Консьерж прекрасно помнил Фрэнка. У него опять встал комок в горле -- более чем очевидное тому подтверждение. Морелли достал значок, и это окончательно открыло и без того уже распахнутые двери. Пока поднимались в лифте, Морелли рискнул заговорить. -- В чем дело, Фрэнк? -- В том, что я идиот, Клод. Невероятный, жуткий идиот. Не трать я столько времени на копание в себе, мы бы давно... -- Он осекся. Морелли ничего не понимал. Они подошли к двери, опечатанной полицией. Фрэнк в ярости сорвал тонкие желтые полоски. Открыл дверь, и они вошли в квартиру. Здесь попрежнему ощущалась та неотвратимость, какая всегда остается на месте убийства. Сломанная рама от картины на полу, пятна на ковровом покрытии, следы, оставленные криминалистами, металлический запах спекшейся крови -- все напоминало о тщетной попытке человека избежать смерти, уклониться от лезвия ножа и ярости своего палача. Фрэнк решительно направился в спальню. Морелли увидел, как он, переступив порог, замер и принялся внимательно осматривать комнату. Кровь на мраморном полу была вымыта, но следы на стенах оставались свидетельством преступления, совершенного здесь. Постояв некоторое время, Фрэнк обошел кровать и, к изумлению Морелли, улегся на пол точно так, как лежал труп Стриккера, -- по контуру, обозначенному криминалистами на мраморном полу. Фрэнк лежал так довольно долго, иногда немного поворачивая голову, глядя прямо перед собой и изучая что-то, по-видимому ясное только ему. -- Вот, проклятье. Вот... -- Что вот, Фрэнк? -- Дураки, мы все были дураки, и я -- первый. Мы смотрели на все сверху, а ответ надо было искать внизу. Морелли ничего не мог понять. Фрэнк вскочил. -- Поехали! Нужно проверить еще одну вещь. -- Куда? -- На "Радио Монте-Карло". Если я правильно все увидел, ответ там. Они выбежали из квартиры. Морелли смотрел на Фрэнка так, будто видел его впервые. Казалось, ничто на свете не могло усмирить неистовство американца. Едва ли не бегом они пересекли нарядный вестибюль кондоминиума, бросив ключи консьержу, почтительно привставшему при их появлении. На улице сели в машину Фрэнка, возле которой уже стоял агент в форме со штрафной квитанцией наготове. -- Оставь, Ледюк, служебная. Агент узнал Морелли. -- А, это вы, инспектор. Хорошо. Он отдал ему честь, приложив руку к кепи, когда машина уже сорвалась с места и втиснулась в поток транспорта, не собираясь никого пропускать вперед. Проезжая мимо порта, Фрэнк подумал, что все началось тут, на яхте с трупами, которая появилась у причала, словно корабль-призрак. Если он прав, то эта история должна завершиться там же, где началась. После охоты за безликими тенями настало время охоты за людьми, а у них всегда есть лицо и имя. Они так летели к зданию "Радио Монте-Карло", что шины скрипели по асфальту, уже высушенному бледным солнцем, проглянувшим сквозь тучи. Бросили машину возле сходней у какой-то яхты. Морелли, казалось, заразился спешкой от Фрэнка, говорившего что-то непонятное. Инспектор старался лишь поспевать за ним и ждал, когда тот выразиться определеннее. Позвонили у подъезда, и как только секретарь открыла им дверь, бросились к грузовому лифту, который, к счастью, был внизу. Поднялись на радио, где их встретил Бикжало. -- Что случилось, Фрэнк? Почему вдруг в такое вре... Фрэнк решительно отодвинул его и проследовал дальше. Морелли пожал плечами, как бы извиняясь за поведение американца. Фрэнк обошел секретарский стол, за которым сидела Ракель и где стоял Пьеро со стопкой архивных компакт-дисков. Остановился у стеклянной стены, за которой змеились кабели телефонной и спутниковой связи. Фрэнк повернулся к Бикжало. Тот вместе с Морелли едва поспевал за ним, ничего не понимая. -- Откройте эту дверь. -- Но... -- Делайте, что говорю! Тон Фрэнка не допускал никаких возражений. Бикжало распахнул створки. Фрэнк замер на мгновение в растерянности перед сплетением проводов. Потом принялся что-то искать на ощупь под полками, где размещались линейные искатели телефонных линий. -- Что происходит, Фрэнк? Что ты ищешь? -- Я тебе сейчас объясню, Клод, что я ищу. Мы все тут с ума посходили, пытаясь перехватить телефонные звонки этого ублюдка. И ни в жизнь не нашли бы, откуда он звонит. И знаешь, почему? Фрэнк, похоже, нашел, что искал, -- просунул руку под одну из металлических полок и принялся что-то с силой выдергивать, стараясь достать какой-то предмет, прикрепленный там. Наконец, это ему удалось. В руках у него оказалась плоская металлическая коробка размером не больше двух пачек сигарет. От нее тянулся провод, заканчивавшийся телефонным разъемом. Коробка была обернута темной изоляционной лентой. Фрэнк показал ее изумленным Бикжало и Морелли. -- Вот почему мы не могли перехватить ни один из звонок, поступавший на студию. Этот подонок вел разговор отсюда, изнутри! Фрэнк говорил с волнением человека, который должен спешно объяснить нечто очевидное, но требующее слишком много слов, а ему не терпелось сказать все сразу. -- Вот как это было. Не Райан Мосс убил Стриккера... Мне так хотелось, чтобы это оказался он, что другие версии я даже не рассматривал. А Никто еще раз проявил свою дьявольскую хитрость. Он дал нам наводку с двойным ключом, одинаково подходившим и к Роби Стриккеру, и к Григорию Яцимину. И после этого спокойно стоял у окна и ожидал. Когда же мы всеми силами, какие у нас были, принялись охранять Стриккера, он преспокойно отправился убивать Яцимина. А когда труп танцовщика был обнаружен, и мы перестали охранять Стриккера, кинувшись на место преступления, Никто приехал в "Каравеллы" убивать и его. Фрэнк замолчал. -- Именно это было его истинной целью. Он хотел убить и Стриккера, и Яцимина в одну ночь! Бикжало и Морелли, казалось, окаменели. -- Когда он убивал Стриккера, они схватились врукопашную. В драке Никто поранил лицо Стриккера. Никто не взял его лицо, потому что оно было повреждено и не годилось для его целей, неважно каких. Он покинул квартиру в уверенности, что Стриккер мертв, но бедняга был еще жив и успел написать кровью свое послание... Рассказывая о том, как разворачивались события, Фрэнк словно складывал детали мозаики. -- Роби Стриккер хорошо знал ночную жизнь Монте-Карло и всех ее персонажей. Значит, он знал и своего убийцу, но возможно, не смог припомнить его имя. Хотя ему было известно, кто он и чем занимается... Фрэнк помолчал, давая всем возможность осознать услышанное. Затем заговорил снова, уже спокойнее, едва ли не скандируя слова. -- Давайте представим, как все было. Стриккер лежит на полу, смертельно раненый, левая рука сломана. Из такого положения он видит -- я сам проверил -- свое отражение в зеркальной стене ванной комнаты, дверь туда открыта. Он пишет то, что ему известно, глядя на свое зеркальное отражение, правой рукой, а ею он никогда не писал. Вполне естественно, что он писал свое послание в зеркальном отражении, но увы, умер, не успев завершить его... Фрэнк схватил Бикжало и Морелли, молча уставившихся на него, за руки и потащил к зеркалу, висевшему в режиссерской аппаратной на противоположной стене, и ткнул пальцем в красное табло, отраженное на сверкающей поверхности. -- Он хотел написать не "RIAN" -- "РАЙАН", а "ON AIR" -- "В ЭФИРЕ". Это сигнал высвечивается на табло, когда передача звучит в эфире! Мы увидели какой-то непонятный знак в начале письма и подумали, что он лишен смысла, возможно, судорожные, предсмертные каракули... Однако тут есть свой смысл. Стриккер умер, не дописав букву "О". -- Ты хочешь сказать, что... Морелли явно не мог поверить своим ушам и глазам. Бикжало, белый, как покойник, схватился за лицо, пальцы судорожно оттянули кожу, отчего вытаращенные глаза его, казалось, вылезали из орбит, еще более подчеркивая его потрясение. -- Я хочу сказать, что мы жили рядом с дьяволом и ни разу не почувствовали запаха серы! Фрэнк указал на коробку, которую держал в руках. -- Вот увидите, когда разберутся с этой штукой, окажется, что это самый обычный транзисторный приемник, и мы никогда не запеленговали бы его, потому что он работает на частоте, о которой мы даже не думали. Никто и не вспомнил о такой старой системе. И скорее всего, тут внутри есть таймер ими какая-нибудь другая дьявольская штука, которая включала прибор в нужное время. А кроме того, телефонный сигнал не обнаруживался еще и потому, что прибор этот был расположен до входа в АТС, где подключены наши определители. Никто передавал телефонные разговоры, записанные заранее, единственному человеку, который понимал, какие надо задать вопросы, поскольку знал ответы заранее... Фрэнк порылся в кармане и достал фотографию пластинки Роберта Фултона. -- А это последнее доказательство моего легкомыслия. В поисках ответа иногда не замечаешь очевидного. Я хочу сказать, что детский мозг остается детским, даже если он и в голове взрослого парня. Пьеро! Мальчик дождя выглянул, словно марионетка, из-за деревянной загородки, отделявшей письменный стол секретарши от компьютерщиков. -- Подойди сюда на минутку, пожалуйста. Вытаращив глаза, Пьеро подошел своей слегка дергающейся походкой. Он слышал взволнованные слова Фрэнка, но не очень понял их смысл, однако тон испугал его. Он робко приблизился, словно опасаясь услышать какие-то упреки. Фрэнк показал ему фотографию. -- Помнишь эту пластинку? Пьеро кивнул, как всегда, когда отвечал на вопросы. -- Помнишь, я спросил тебя, есть ли такая пластинка в комнате, и ты сказал, что нет? Я велел тебе никому ничего не говорить, потому что никто не должен был знать про нее, это был наш с тобой секрет. Сейчас я спрошу тебя кое о чем, и ты должен сказать мне правду... Фрэнк дал Пьеро время понять, что он от него нужно. -- Ты говорил с кем-нибудь об этой пластинке? Пьеро опустил глаза. Фрэнк повторил вопрос. -- Ты говорил с кем-нибудь об этом, Пьеро? Голос Пьеро, казалось, донесся откуда-то из-под земли, а точнее из-под его ног, на которые он теперь уставился. -- Да. Фрэнк положил руку ему на голову -- С кем говорил? Парень поднял голову. В глазах его стояли слезы. -- Ни с кем об этом не говорил, клянусь. Он помолчал, обводя взглядом смотревших на него мужчин. -- Только с Жан-Лу... Фрэнк взглянул на Бикжало и Морелли. На его лице были написаны и огорчение, и торжество. -- Месье, нравится вам или нет, Никто -- это Жан-Лу Вердье! В комнате воцарилась гробовая тишина. За стеклом режиссерской аппаратной сидела перед микрофоном диджей, Луизелла Беррино и вела свою передачу. За окнами комнаты, где они находились, раскинулся порт и весь город. Солнце вновь освещало людей, деревья, влажные листья, стоящие на якоре яхты,. Шла нормальная жизнь: люди разговаривали, улыбались, слушали музыку, о чем-то спорили, мужчины вели машины, женщины гладили, служащие сидели в своих офисах, парочки занимались любовью, молодежь училась. Здесь же, в этой комнате, казалось, нечем стало дышать, солнечный свет превратился в безнадежное воспоминание, а улыбка -- в навсегда утерянное драгоценное благо. Морелли очнулся первым. Схватил мобильник и, нервно дергая пальцем, набрал номер полицейского управления. -- Алло, говорит Морелли. У нас "код одиннадцать", повторяю -- "код одиннадцать", адрес: Босолей, дом Жан-Лу Вердье. Предупреди Ронкая и скажи ему, что объект -- это Никто. Ты все понял? Он знает, что делать. И свяжи меня сразу же с дежурной машиной, что стоит там... Бикжало опустился на стул за компьютерным столом. Казалось, он постарел на сто лет. Видимо, вспоминал каждый случай, когда оставался наедине с Жан-Лу Вердье, не подозревая, что рядом с ним убийца, отличающийся нечеловеческой жестокостью. Фрэнк в волнении метался по комнате, словно лев в клетке. Наконец связались по рации с дежурной машиной. -- Говорит Морелли. Кто ты и кто еще там с тобой? По лицу было видно, что ответом он остался доволен. Наверное агенты годились для чрезвычайной ситуации. -- Вердье дома? Пока он слушал ответ, на скулах его ходили желваки. -- Сорель у него в доме? Ты уверен? Снова ожидание. -- Неважно. Послушай внимательно, что я тебе сейчас скажу и не надо никаких комментариев. Жан-Лу Вердье -- это Никто. Повторяю: Жан-Лу Вердье -- это Никто. Нет нужды напоминать тебе, как он опасен. Вытащи Сореля под каким-нибудь предлогом из дома. Ни в коем случае не дайте объекту покинуть дом. Расположитесь так, чтобы все выходы были под контролем, но чтобы это не привлекло его внимания. Мы сейчас приедем с подкреплением. Ничего не предпринимайте до нашего приезда. Ты все понял? Ничего! Морелли выключил связь. Фрэнк торопил. -- Поехали. Они бросились к дверям. Видя, как они спешат, Ракель заранее щелкнула замком. И тут из соседней комнаты донесся взволнованный голос Пьеро. При мысли, вдруг мелькнувшей у него, Фрэнк почувствовал, что сейчас умрет. Нет, сказал он себе, не сейчас, глупый мальчишка, не сейчас. Не говори мне, что мы пропали из-за твоей излишней доброты... Он распахнул стеклянную дверь и оцепенел. Пьеро стоял с залитым слезами лицом и рыдал в трубку:. -- Тут говорят, что ты плохой человек, Жан Лу. Скажи мне, что это не так, прошу тебя, скажи мне, что это неправда... Одним прыжком Фрэнк оказался рядом и вырвал у него трубку. Поднес к уху. -- Алло, Жан-Лу, это Фрэнк. Ты слышишь меня?.. Трубка помолчала, потом Фрэнк услышал щелчок, и связь прервалась. Пьеро опустился на стул и разревелся. Фрэнк повернулся к Морелли. -- Клод, сколько человек дежурят у дома Жан-Лу? -- Трое, двое снаружи, один внутри. -- Подготовка? -- Первоклассная. -- Хорошо. Немедленно позвони им и объясни ситуацию. Скажи, что фактор неожиданности пропал и объект предупрежден. Агент, который находится внутри, в опасности. Пусть как можно осторожнее войдут в дом и в случае необходимости применят оружие. Но не стрелять, лишь бы ранить, понятно? Мы же постараемся не опоздать. Фрэнк и Морелли выскочили из комнаты, оставив Бикжало и Ракель онемевшими от потрясения. Несчастный заплаканный Пьеро опустился на стул да так и остался на нем, словно кукла, уставившись в пол -- на осколки своего вдребезги разбитого кумира. ДЕСЯТЫЙ КАРНАВАЛ Он медленно опускает телефонную трубку, не обращая внимания на гневный и в то же время умоляющий голос, что доносится из нее. Он улыбается, и улыбка, блуждающая на его губах, -- необычайно кроткая. Итак, долгожданный момент наступил. В каком-то смысле он испытывает облегчение. Кончилось время, когда он, мягко ступая, крадучись пробирался у стены под благоразумным прикрытием тени. Теперь все будет -- пока будет -- происходить куда удобнее -- при свете дня, и он почувствует солнечное тепло на своем открытом лице. Он нисколько не обеспокоен, просто осторожен как никогда прежде. Теперь у него сотни врагов, много больше, чем охотились за ним до сих пор. Улыбка становится шире. И ничего у них не получится, они никогда не возьмут его. Долгие часы тренировок в прежние годы, обязательные, как неумолимый долг, запечатлелись в его сознании подобно клейму, выжженному огнем на спине раба. Хорошо, месьеКонечно, месье! Я знаю сто способов убить человека, месье. Лучший враг не тот, который сдается, месье. Лучший враг -- мертвый враг, месье... Внезапно в памяти всплывает властный голос человека, заставлявшего их называть его именно так -- "месье", его приказы, его наказания, железный кулак, управлявший каждым мгновением их жизни. Словно на киноэкране, проходят перед его глазами картины их унижений, их трудов, дождь, льющийся на дрожащие от холода тела, запертая дверь, тоненькая полоска света на их лицах в темноте -- она делается все тоньше -- звук поворачивающегося в замке ключа, жажда, голод. И страх -- их единственный постоянный спутник. И никогда никаких слез утешения. Они никогда не были детьми, не были мальчишками, не были мужчинами: они всегда были только солдатами. Он помнит глаза и лицо этого жестокого и несгибаемого человека, ставшего для них воплощением ужаса. И все же в ту проклятую ночь, когда все это случилось, одолеть его оказалось необыкновенно легко. Тот сам научил его, как превратить юношеское тело в идеальную боевую машину. А его собственное тело, ставшее грузным от возраста и недоверия, уже не могло противостоять той злобе и силе, которые "месье" сам же породил и пестовал день за днем. Он застал "месье", когда тот слушал с закрытыми глазами свою любимую пластинку "Украденная музыка" Роберта Фултона. Музыку его восторга, музыку его собственного мятежа. Он сжал горло "месье", словно кузнечными тисками. Почувствовал, как хрустнули кости от железной хватки, и удивился, что в конечном счете перед ним всего лишь обыкновенный человек. Он явственно помнит вопрос, который тот задал ему еле слышным от ужаса голосом, ощутив холодный ствол пистолета, прижатого к виску. -- Что ты делаешь, солдат? Помнит и свой ответ, твердый и бесстрастный, в этот наивысший момент бунта, когда все зло было искуплено, а несправедливости положен конец. -- То, чему вы научили меня. Я убиваю, месье! Когда он спустил курок, то единственное, о чем пожалел, что не может убить "месье" несколько раз. Улыбка гаснет на его лице, на лице человека, утратившего имя, позаимствованное когда-то, чтобы снова быть единственным и неповторимым некто и никто. Теперь имена уже не имеют значения, теперь есть только люди и роли, им отведенные. Человек, который убегает, человек, который преследует, человек сильный и человек слабый, человек, который знает, и человек, который не ведает. Человек, который убивает и человек, который умирает ... Он оборачивается и осматривает комнату. На диване спиной к нему сидит мужчина в форме. Он видит его затылок, коротко подстриженные волосы на склоненной голове -- тот рассматривает стопку компакт-дисков на низком столике перед ним. Из динамиков звучит акустическая гитара Джона Хэммонда. Льется пронзительная синусоида блюза, саунд, вызывающий в памяти дельту Миссисипи, сонливую леность послеполуденных часов, мир, полный влаги и москитов, такой далекий, что возникает опасение, а не вымысел ли все это? Человек в форме под каким-то предлогом вошел в его дом, устав от скучного дежурства, которое считал, наверное, ненужным. Его напарники скучают, как и он, на улице, и тоже полагают, что торчат тут напрасно. Человек в форме восхитился множеством дисков в шкафах и с апломбом самовлюбенного меломана пытался завести разговор о музыке, но не услышал ответа. Он стоит и смотрит, как загипнотизированный, на беззащитную шею человека в форме, сидящего на диване. Оставайся на месте и слушай музыку. Музыка не предаст, музыка -- это жизнь и цель самой жизни. Музыка -- начало и конец всего. Он медленно открывает ящик столика, где стоит телефон. Там лежит нож, острый как бритва. Лезвие блестит на свету, когда он крепко сжимает рукоятку и направляется к человеку, сидящему к нему спиной на диване. Опущенная голова слегка покачивается в такт музыке. Негромкое мычание вторит голосу блюзмена. Когда он рукой зажимает человеку рот, мычание становится громким, это уж не пение, а немой вопль изумления и страха. Музыка -- это конец всего... Когда он рассекает горло, красная струя хлещет так сильно, что попадает на стереоколонку. Тело человека в форме безжизненно обмякает, голова валится набок. За дверью, на улице, слышны шаги. Люди приближаются осторожно, но он, натренированный и бдительный, скорее почувствовал, чем услышал их. Вытирая лезвие ножа о спинку дивана, он улыбается. Блюз, печальный и безразличный, весь в ржавчине и крови, по-прежнему звучит из колонок.

    47

Фрэнк и Морелли на полной скорости вылетели на своем "мегане" с бульвара Раскас на бульвар Альберта Первого и оказались в хвосте автоколонны, мчавшейся под оглушительный вой сирен с рю Сюффрен Раймон. Среди полицейских машин был и синий фургон с затененными стеклами -- в нем находилась группа захвата со специальной экипировкой. Фрэнк не мог не восхититься работой Службы безопасности Княжества. Прошло всего несколько минут после сигнала Морелли, и весь механизм пришел в движение с поистине впечатляющей быстротой. Они свернули направо, к подъему Сен-Дево и, миновав порт, нырнули в туннель, то есть проследовали примерно по маршруту гонок "Формулы-1" только в обратном направлении. Фрэнк подумал, что ни один пилот еще никогда не стремился так к своей цели, как они. Машины вылетели из туннеля, словно пушечные снаряды, оставили позади пляжи Ларвотто, Кантри-клуб и понеслись в Босолей. Фрэнк заметил, как поворачиваются вслед головы любопытных. Нечасто такое множество полицейских машин мчится по улицам Монте-Карло по срочному делу. В истории города преступления, требовавшие подобной мобилизации сил, можно было пересчитать по пальцам, хотя бы из-за топографии города. Монте-Карло по сути -- это одна длинная улица, и ее легко перекрыть с обеих сторон. Никто, обладающий хоть каплей ума, не захочет попадать в такую ловушку. Услышав сирены, частные машины послушно притормаживали, чтобы пропустить полицию. И хотя мчались они на огромной скорости, Фрэнку казалось, что ползут, как черепахи. Ему хотелось бы лететь. Ему хотелось бы... На приборной панели звякнула рация. Морелли потянулся за микрофоном. -- Морелли. В машине зазвучал голос начальника полиции. -- Говорит Ронкай. Вы где? -- За вами, шеф. Я в машине Фрэнка Оттобре. Следуем за вами. Фрэнк усмехнулся, услышав, что Ронкай едет впереди. Ни за что на свете этот человек не упустил бы возможность присутствовать при аресте Никто. Интересно, Дюран тоже рядом с ним? Скорее всего, нет. Ронкай не дурак. Он ни с кем не станет делиться заслугой в поимке убийцы, который заставил говорить о себе пол-Европы. -- Вы меня тоже слышите, Фрэнк? -- Да, он слышит. Он за рулем, но слышит. Это он узнал, кто такой Никто. Морелли счел своим долгом подтвердить право Фрэнка нестись с сумасшедшей скоростью к дому Жан-Лу Вердье. Потом он сотворил то, чего Фрэнк никак не ожидал от него: все так же держа микрофон у рта, он сделал неприличный жест средним пальцем другой руки как раз в тот в тот момент, когда снова зазвучал голос Ронкая. -- Хорошо. Очень хорошо. Из Ментона тоже едет полиция. Пришлось предупредить их, потому что дом Жан-Лу Вердье во Франции, это их юрисдикция. Чтобы получить разрешение на арест, необходимо их присутствие. Не хочу, чтобы какой-нибудь адвокатишка цеплялся потом за любой предлог и ставил нам палки в колеса на суде... Фрэнк, вы меня слышите? Раздался треск статического электричества. Фрэнк взял у Морелли микрофон, держа руль одной рукой. -- Слушаю вас, Ронкай. -- Я горячо надеюсь, вместе со всеми, что вы не ошиблись. -- Не беспокойтесь, у нас достаточно оснований не сомневаться, что речь идет действительно о нем. -- Еще один неверный шаг после стольких проколов с нашей стороны был бы недопустим. Конечно, особенно теперь, когда первым кандидатом на вылет стал ты... Озабоченность начальника полиции, похоже, тем не ограничивалась. Это было ясно по тону даже слегка искаженного приемником голоса. -- Есть одна вещь, Фрэнк, которую я никак не могу понять. Только одна? -- Как этот человек мог совершить столько убийств, если практически все время находился под постоянным надзором наших агентов? Фрэнк тоже задавал себе этот вопрос и согласился с Ронкаем. -- Не могу объяснить. Думаю, он сам все расскажет, когда возьмем его. Дом дому Жан-Лу был уже близко. Фрэнку очень не нравилось, что до сих пор не отвечают агенты из дежурившей там машины. Если они начали действовать, то уже должны были бы сообщить о результатах. Он не стал делиться этим беспокойством с Морелли. Как человек неглупый тот, скорее всего, и сам понимал это. Точно рассчитав скорость, они подъехали к ограде дома Жан-Лу одновременно с машиной комиссара из Ментона. Фрэнк отметил, что совсем не видно журналистов, и в другой ситуации посмеялся бы. Ведь они осаждали этот дом до последнего времени и прекратили осаду именно тогда, когда тут должно произойти событие аппетитное, словно бифштекс, в который хочется вонзить зубы. Конечно, сейчас сюда хлынут толпы, но их остановят полицейские, которые уже блокировали своими машинами движение с обеих сторон. Агенты размещались и ниже, на уровне дома Елены, чтобы исключить всякую возможность бегства по крутому склону, ведущему к морю. Они еще не успели остановиться, как двери синего фургона распахнулись, и дюжина агентов группы захвата в синей форме, касках, бронежилетах и с винтовками "М-16" выскочили из него и выстроились, приготовившись к штурму. Машина дежуривших полицейских стояла возле ограды пустая, дверцы закрыты, но не заперты. Ронкай проверил это сам. У Фрэнка возникло дурное предчувствие. Очень и очень дурное. -- Попробуй позвонить агентам, -- сказал он Морелли. Ронкай между тем направился к ним. Фрэнк увидел, что из машины начальника полиции вышел доктор Клюни. Ронкай, между прочим, был не таким уже неискушенным, каким казался порой. В случае захвата заложников, присутствие доктора было бы весьма кстати. Пока Морелли пытался вызвонить агентов, Ронкай подошел к ним. -- Что будем делать? -- Они не отвечают, это плохой знак. Я в такой ситуации запустил бы группу захвата, -- сказал Фрэнк. Ронкай кивнул руководителю группы захвата, ожидавшему распоряжения посредине дороги. Тот отдал команду, и далее все произошло молниеносно: группа мигом рассыпалась и исчезла буквально на глазах. Какой-то человек в штатском, довольно молодой, но лысоватый, развинченной походкой баскетболиста вышел из полицейской машины, приехавшей из Ментона, и подошел к ним. Фрэнку показалось, будто он где-то уже видел его -- в толпе, на похоронах Никола. Тот протянул ему руку. -- Здравствуйте. Я комиссар Робер из отдела по расследованию убийств в Ментоне. Они обменялись рукопожатием, и Фрэнк все старался припомнить, где же он слышал это имя. Наконец, вспомнил -- это был тот полицейский, с которым Никола разговаривал вечером накануне убийства Роби Стриккера и Григория Яцимина. Он отправился тогда проверять звонок, оказавшийся ложным. -- Что случилось? Все в порядке? -- спросил Робер, глядя на крышу дома, видневшуюся из-за кипарисов. Фрэнк вспомнил заплаканное лицо Пьеро и подумал о детском сознании этого ребенка, который сначала помог им, а потом разом уничтожил все, что они выстроили с таким трудом, ценой человеческих жизней. Фрэнку хотелось завопить и солгать, но он заставил себя сказать правду и сдержаться. -- Боюсь, что нет. К сожалению, подозреваемый был предупрежден, и фактор неожиданности пропал. В доме три агента, они не отвечают по рации, и нам неизвестно, что там происходит. -- Гм, дела плохи. Однако трое против одного, мне кажется... Робера прервал сигнал рации в руках Морелли. Инспектор сразу же ответил, подойдя ближе. -- Слушаю. -- Говорит Гавен. Мы в доме. Обыскали его сверху донизу. Теперь тут безопасно, а была настоящая бойня. Три мертвых агента, но кроме трупов, никто не обнаружен.

    48

Зал, где проходила пресс-конференция, был переполнен. В ожидании огромного множества журналистов она проводилась в Аудиториуме -- в зале Конгресс-центра, а не в управлении полиции на рю Нотари, где не было подходящего помещения, чтобы вместить столько народу. За длинным столом, накрытым зеленым сукном, сидели у микрофонов Дюран, Ронкай, доктор Клюни и Фрэнк. Таким образом были представлены все структуры, занятые расследованием. Перед ними на пластиковых стульях теснились представители средств информации: печатных изданий, радио и телевидения. Фрэнк находил смешным этот спектакль, но престиж Княжества Монако и Соединенных Штатов Америки, которые он представлял как агент ФБР, был превыше всего. Неважно, что Никто, сиречь Жан-Лу Вердье, оставался птицей в лесу. Неважно, что войдя на его виллу вслед за группой захвата, они нашли еге пустой, а Сореля зарезанным, подобно жертвенному агнцу. Другие двое, Гамбетта и Меген, были убиты из пистолета -- того же самого, из которого был застрелен Григорий Яцимин. Ubi major, minor cessat.[71] Некоторые деликатные подробности оставались скрыты и за предусмотрительной ширмой, именуемой "тайна следствия". Успех однако раздували -- выяснение личности убийцы, блестящая совместная операция полиции Княжества и ФБР, дьявольская хитрость преступника, который не смог противостоять опыту и непреклонной решимости полицейских, и так далее, и так далее, и так далее... Бесчисленные "и так далее" маскировали бегство убийцы, вызванное непредвиденными событиями. И все же арест этого человека, ответственного за чудовищные убийства, ожидался с минуты на минуту. Полиция всей Европы была начеку. Фрэнк восхитился мастерством, с каким Ронкай и Дюран умели выпутываться из паутины вопросов, красуясь, когда можно, в лучах прожекторов и ловко лавируя, если кто-то вынуждал их отодвинуться в тень. Никто из них ни словом не упомянул комиссара Никола Юло. Фрэнку вспомнились фотографии с места аварии: перевернутая машина, тело друга на руле, его несчастное лицо анфан-террибля, залитое кровью. Фрэнк сунул руку в карман пиджака и сжал листок, лежавший там. Обследуя пядь за пядью дом Жан-Лу в поисках хоть какого-то следа, чтобы понять, как и куда он мог бежать, Фрэнк обнаружил штрафную квитанцию за превышение скорости, выданную дорожной полицией. Номерной знак принадлежал машине, взятой напрокат в фирме "Авис". Дата -- день смерти Никола, а место нарушения находилось недалеко от места катастрофы. Фрэнк понял, как действовал Жан-Лу. Секрет, который Фрэнк доверил Пьеро как почетному полицейскому, по мнению Мальчика дождя, очевидно, касался всех, кроме его большого друга Жан-Лу. Поэтому именно ему и только ему по иронии судьбы Пьеро сказал, что Фрэнк интересовался пластинкой некоего Роберта Фултона. Жан-Лу тотчас понял, какую допустил ошибку, и немедленно отправился следом за Никола, когда тот поехал выяснять, что стоит за этой пластинкой. Фрэнк повторил шаг за шагом весь путь комиссара, и ему стало ясно, что тот раньше всех сумел узнать имя убийцы. И потому погиб. Голос Ронкая отвлек его от этих размышлений. --...поэтому я предоставил бы слово человеку, который сумел установить имя серийного убийцы, известного как Никто, специальному агенту ФБР Фрэнку Оттобре. Не было аплодисментов, только густой лес поднятых рук. Ронкай указал на рыжего журналиста в первом ряду. Фрэнк узнал его и приготовился к расстрелу вопросами. Журналист поднялся и представился. -- Рене Колетти. "Франс суар". Агент Оттобре, вам удалось понять, зачем Жан-Лу снимал скальпы со своих жертв? Фрэнк сдержал улыбку, думая о том, с каким удовольствием журналист обращается к самой сути проблемы. Что ж, если таковы правила игры, то я тоже умею играть. Фрэнк откинулся на спинку стула. -- Это вопрос, на который доктор Клюни сумеет ответить более профессионально, чем я. Однако могу сказать уже сейчас, что сегодня мы не в силах найти исчерпывающее объяснение характеру убийств. Как уже отметил начальник полиции Ронкай, многие детали расследования еще требуют проверки и составляют служебную тайну. И все же кое-что мы установили с определенностью и можем поделиться этим с вами. Фрэнк сделал эффектную паузу и подумал, что доктор Клюни мог бы гордиться им. -- Прежде всего бесспорные сведения получены в результате предварительной работы, проведенной комиссаром Никола Юло. Именно на них я опирался, когда выяснял личность Никто. Благодаря ошибке, допущенной преступником при убийстве Аллена Йосиды, комиссар сумел вплотную подойти к событиям, которые до сих пор оставались нераскрытыми. Они произошли много лет назад в Кассисе, в Провансе, где погибла целая семья. Тогда преступление было квалифицировано как двойное убийство и самоубийство, но теперь оно будет основательно пересмотрено. Могу сказать вам, что у одной из жертв лицо тогда было изуродовано точно так же, как у жертв Никто. Зал зашумел. Вскинулись новые руки. Молодая, бойкая журналистка вскочила раньше других. -- Лаура Шуберт. "Фигаро". Фрэнк кивнул ей. -- Но разве комиссар Юло не был отстранен от расследования? Краем глаза Фрэнк заметил, как Дюран и Ронкай выпрямились на своих стульях. Он улыбнулся девушке как человек, который намерен предложить другую, подлинную версию события. Вот вам в задницу, засранцы! -- Это не совсем точно, мадемуазель. Это лишь вольная интерпретация прессы. Комиссар Юло отошел от расследования здесь, в Монте-Карло, чтобы незаметно заниматься другими уликами -- теми, что были у него в руках и которые по понятным причинам не стали достоянием общественности. С болью должен сообщить вам, что, к сожалению, именно это расследование Юло послужило причиной его смерти. Она произошла не в результате дорожной аварии. Речь идет о бог знает каком по счету убийстве, совершенном Никто. Поняв, что его распознали, Никто вынужден был выйти из укрытия и защищаться. Повторяю, заслуга в идентификации преступника, совершившего все эти убийства, принадлежит в первую очередь комиссару Никола Юло, который заплатил за это собственной жизнью. В зале поднялся гул. Версия трещала по всем швам, но впечатляла. Про такое можно было писать, и журналисты непременно подхватят эту новость. Именно это и нужно было Фрэнку. Дюран и Ронкай были потрясены, но сохраняли хорошую мину при плохой игре. Морелли, стоявший, сложив руки, у стены сбоку, показал Фрэнку из-под локтя кулак с поднятым кверху большим пальцем. Поднялся журналист, говоривший по-французски с сильным итальянским акцентом. -- Марко Франти. "Коррьере делла сера". Милан. Не можете ли рассказать нам подробнее о том, что именно расследовал комиссар Юло в Кассисе и что он там обнаружил? -- Повторяю, следствие там еще продолжается. Есть ряд предположений, но их могут опровергнуть факты. Одно могу сказать уже сейчас с большой долей вероятности. Мы пытаемся выяснить подлинное имя Никто, поскольку считаем, что Жан-Лу Вердье -- имя не настоящее. Поиски, произведенные на кладбище в Кассисе по следам комиссара Юло, показали, что Жан-Лу Вердье -- имя мальчика, погибшего в море за несколько лет до уже упомянутой прованской трагедии. Совпадение по меньшей мере подозрительное, учитывая что могилы мальчика и этих жертв находятся буквально в нескольких шагах. Еще один журналист поднял руку и, даже не вставая, перекрыл общий шум. -- А про историю с капитаном Райаном Моссом что вы можете нам сказать? В зале воцарилась полнейшая тишина. Фрэнк внимательно посмотрел на журналиста, поставившего самый жгучий вопрос ребром, и обвел взглядом всех присутствующих. -- Что касается капитана Райана Мосса, уже освобожденного из тюрьмы, то речь идет о моей непростительной ошибке. Я не ищу ни оправданий, ни смягчающих обстоятельств: улики выглядели настолько убедительно, что позволяли без тени сомнения обвинить его в убийстве Роби Стриккера. К сожалению, иногда в ходе сложного расследования вроде такого, какое мы ведем сейчас, достается и невиновным. Это, однако, не может и не должно служить оправданием. Повторяю, речь идет об ошибке, и я готов взять на себя всю ответственность за нее, дабы избавить от этого обвинения кого-либо другого. А теперь, с вашего позволения... Фрэнк поднялся. -- К сожалению, я еще занят вместе с силами полиции поисками очень опасного преступника. Доктор Дюран, начальник полиции Ронкай и доктор Клюни будут рады ответить на остальные ваши вопросы. Выйдя из-за стола, Фрэнк прошел мимо Морелли в боковую дверь. Через несколько секунд инспектор нагнал его в просторном полукруглом коридоре рядом с залом, где проходила пресс-конференция. -- Ты был великолепен, Фрэнк. Заплачу любые деньги за снимки физиономий Ронкая и Дюрана, когда ты говорил о комиссаре Юло. И велю показать моим внукам в подтверждение, что Господь существует. А теперь... Громкие шаги отвлекли Морелли. Взгляд инспектора устремился на кого-то за спиной Фрэнка. -- Вот мы и встретились, мистер Оттобре Фрэнк узнал эту интонацию и этот голос. Обернулся -- на него в упор смотрел капитан Райан Мосс. Рядом стоял генерал Натан Паркер. Морелли тотчас насторожился и шагнул ближе. Фрэнк заметил это и был благодарен ему. -- Проблемы, Фрэнк? -- Нет, Клод, никаких проблем. Думаю, можешь идти, не так ли генерал? Голос Паркера был холоднее льдов Арктики. -- Конечно, никаких проблем. Извините нас, инспектор... Морелли неуверенно отошел. Фрэнк слышал, как удаляются его шаги по мраморному полу. Натан Паркер и Мосс стояли и молча ждали, пока они не стихнут совсем. Первым заговорил Паркер. -- Так значит, нашли, Фрэнк? Нашли этого своего убийцу. Вы, я вижу, человек весьма предприимчивый. -- То же самое можно сказать и о вас, генерал, хотя не всеми вашими начинаниями можно гордиться. Если вам может быть интересно, Елена мне все рассказала. Старый солдат и бровью не повел. -- Мне она тоже все рассказала. Долго говорила о том, как вы ловко воспользовались женщиной, у которой не все в порядке с головой. Думаю, вы допустили серьезную ошибку, изображая рыцаря без страха и упрека. Насколько припоминаю, я предупреждал вас, что не стоит вставать на моем пути, но вы не захотели прислушаться к моему совету. -- Вы грязный негодяй, генерал Паркер, и я вас уничтожу. Райан Мосс рванулся к Фрэнку. Генерал жестом остановил его, усмехнувшись со змеиным коварством. -- Вы конченый человек. И, как все конченые люди, еще и впадаете в заблуждение, мистер Оттобре. Я могу перепрыгнуть через вас одним прыжком, и мне даже не придется отряхивать пыль с брюк. Послушайте, что я вам скажу... Он настолько приблизился к Фрэнку, что тот ощутил его горячее дыхание и брызги слюны изо рта, когда генерал злобно зашипел ему в лицо. -- Вы больше и близко не подойдете к моей дочери, Фрэнк. Я могу взять вас за шкирку, как котенка, и довести до того, что сами станете умолять убить вас. Если вам небезразлична своя безопасность, имейте в виду, я держу в кулаке и Елену. Я в любую минуту могу поместить ее в психиатрическую клинику и выбросить ключ от двери палаты. Он стал обходить Фрэнка вокруг, продолжая рассуждать. -- Конечно, вы можете объединиться и вместе выступить против меня. Можете выплюнуть ваш яд. Но подумайте сами. С одной стороны -- я, генерал американской армии, герой войны, военный советник президента Соединенных Штатов. С другой стороны -- вы двое, женщина с неустойчивой психикой и человек, который несколько месяцев провел в сумасшедшем доме после того, как довел до самоубийства свою жену. Скажите, Фрэнк, кто вам поверит? А кроме того, все ваши выдумки про меня могут отразиться на Стюарте. Думаю, этого Елене хочется меньше всего. Моя дочь все поняла и обещала мне, что никогда больше не попытается увидеться с вами. Того же самого я жду от вас, мистер Оттобре, вы поняли? Никогда! Старый солдат отступил на шаг, в глазах его светилось торжество. -- Чем бы ни завершилась эта история, вы конченый человек, мистер Оттобре. Генерал повернулся и зашагал прочь, не оборачиваясь. Мосс подошел к Фрэнку. На его лице читалось садистское желание добить поверженного. -- Он прав, мистер агент ФБР. Ты конченый человек. -- В этих словах есть хоть какой-то смысл. Ты же никогда и не был человеком. Фрэнк слегка отступил, ожидая реакции, и Мосс, рванувшись к нему, уперся в дуло пистолета. -- Ну же, капитан, вперед! Дай мне только повод. Один единственный. У старика есть прикрытие, а у тебя нет, ты никому не нужен, ни для кого не опасен, как бы ни обманывался на сей счет. -- Рано или поздно я доберусь до тебя, Фрэнк Оттобре. Фрэнк развел руками, как бы соглашаясь. -- Все мы во власти господа, Мосс, только уж точно не ты. А теперь отрывай каблуки и ползи за своим хозяином. Фрэнк стоял в коридоре до тех пор, пока они не ушли. Потом сунул пистолет в кобуру и прислонился к стене. Медленно сполз по ней на холодный мраморный пол и почувствовал, что его трясет. Где-то скрывался опасный убийца, который мог совершить новые преступления. Он уже убил несколько человек с неслыханной жестокостью, и среди них был Никола Юло, его лучший друг. Еще несколько дней назад Фрэнк отдал бы все оставшиеся годы жизни, лишь бы написать имя преступника на клочке бумаги. Теперь всеми его мыслями владела только Елена Паркер, и он не знал, что делать.

    49

Лоран Бедон вышел из "Кафе де Пари". Внутренний карман его пиджака топорщился от пачки банкнот по пятьсот евро. Ему невероятно везло этим вечером. О таком мечтает каждый завзятый игрок в рулетку. Выигрыш на красное три раза подряд, с самой высокой ставкой! Публика неистовствует, лицо крупье вытягивается при виде такого небывалого везения. Он отправился в кассу и принялся выгребать из карманов цветные кружочки. Кассир остался невозмутимым при виде суммы выигрыша и распорядился принести наличные из сейфа, потому что в кассе денег для выплаты не хватало. Забирая пластиковый мешок, оставленный в гардеробе, Лорен подумал, что если удача посмотрела вдруг в твою сторону, то может надавать таких пощечин нищете -- только держись. Он зашел в "Кафе де Пари", чтобы скоротать полчаса, и за эти полчаса возвратил все, что потерял за последние четыре года. Он взглянул на часы. Нет, не опаздывает. Постоял, оглядывая площадь. Слева городское Казино сияло всеми своими огнями, подчеркивавшими барочное жеманство архитектуры. У входа возвышался на наклонном постаменте "БМВ-750", искусно подсвеченный несколькими прожекторами. Это была премия победителю конкурса chemin-de-fer[72], который должен был состояться вскоре. "Отель де Пари", расположенный напротив, казался естественным продолжением казино, словно они не могли существовать друг без друга. Лоран представил себе людей, находившихся там, -- официантов, носильщиков, портье, клиентов, раздутых от спеси и денег. Что же до него самого, то дела, похоже, стали складываться, наконец, как нужно. Начиная с игры. С тех пор, как завязалось его сотрудничество с этим американцем, ветер словно переменился. Лоран понял, что этот тип, Райан Мосс, чрезвычайно опасен -- когда увидел, с какой легкостью тот избавился от Вадима. Но он оказался и необыкновенно щедрым, и пока дело будет обстоять так, все остальное можно отбросить. В сущности, что нужно этому Моссу? Только, чтобы он, Лоран, незаметно сообщал ему новости о расследовании "дела Никто", всю информацию доступную ему благодаря общению с полицией, дежурящей на радио в ожидании звонков убийцы. И эта синекура уже принесла Лорану деньги, которых хватило, чтобы заткнуть не одну дыру в несчастной лодке его экономики. Он очень расстроился, когда Мосса арестовали по обвинению в убийстве Роби Стриккера. И не потому, что так уж переживал за того или другого. Американец был явным психопатом и, если честно, то самое подходящее место для такого фанатика -- за крепкими решетками тюрьмы "Рокка". Ну, а плейбой Стриккер тоже был негодяем, которому просто повезло родиться от одной шлюхи, а не от другой, вот и все. Наверное даже отец не заметит его отсутствия. Requiescat come cazzo gli pare[73]. Аминь. Такую эпитафию Роби Стриккеру сочинил Лоран Бедон. Он только потому и пожалел об аресте Мосса, что из курятника пропала курица, которая несла золотые яйца. Живейшая озабоченность утратой спонсора, как он про себя называл американца, приглушила опасение о возможном обвинении в сообщничестве. Непохоже, что этот тип из тех, кто запросто расстегнет пуговицы. Полицейским придется семь потов спустить, чтобы вытянуть из него хоть что-нибудь. Мосс был очень твердым орешком, особенно если учесть, что за ним стоял другой, генерал Паркер, отец той убитой девушки. Вот он действительно важная шишка. Конечно же, именно ему принадлежал кошелек, которым пользовался Мосс, торопясь наполнить его всякий раз, как только несчастный Лоран опустошал. В любом случае Лоран встретил освобождение Мосса из тюрьмы со вздохом облегчения и новыми надеждами. Надежды эти превратились в настоящий восторг, когда он получил второе электронное письмо, подписанное, как и первое, "Американский дядюшка", и приглашавшее на свидание. Лоран даже не задумался, а что же Моссу нужно от него теперь, когда убийца разоблачен. Важно одно -- лишь бы не прервался постоянный приток денег в его карманы. Он все не мог забыть о подозрении в глазах Мориса, когда выплачивал, наконец, ему свой долг. Тот смотрел так, будто деньги, которые Лоран швырнул ему на стол в служебном помещении "Бурлеска" -- жалкого ночного клуба в Ницце, заполненного дешевыми проститутками -- были фальшивыми. Если Морис и полюбопытствовал про себя, откуда эти деньги, то спрашивать все же не стал. Лоран ушел с высокомерной миной на лице, обойдя Вадима, у которого на носу еще держались пластыри в память о встрече с капитаном Моссом. Теперь, поняв, что у него появился покровитель поопаснее их самих, эта парочка перестала относиться к Лорану с прежним презрением. Месье Бедон заплатил. Месье Бедон свободен. Месье Бедон посылает вас всех в задницу. Месье Бедон покидает этот дерьмовый притон. Лоран поправил пластиковый мешок, висевший через плечо, и пересек по диагонали площадь, направляясь в парк напротив казино. Вокруг было людно. История серийного убийцы, бродящего по Монте-Карло, привлекла сюда неимоверное число не только обычных туристов, журналистов, но и просто зевак. Оживление царило, как в лучшие времена, хотя -- вот уж диалектический каламбур! -- все это кипение жизни было порождено дуновением смерти. Повсюду только и говорили о месье Никто. В газетах, на радио, по телевидению, за открытыми окнами гостиных... Он вдруг представил себе Жан-Лу. И при всем своем цинизме не мог не содрогнуться. Жить столько времени бок о бок с человеком, который способен на такое... При одной лишь мысли о его зверствах вздрагивали люди куда более толстокожие, чем Лоран. Сколько же человек он убил? Восемь... Нет, девять, если считать еще этого несчастного комиссара Юло. Черт побери. Настоящая мясорубка, и устроил ее красавец-парень -- зеленоглазый, с теплым, проникновенным голосом, скромный, едва ли не застенчивый, какого, казалось бы, должны были бы преследовать толпы женщин, а не полиция всей Европы. Лоран вспомнил, что именно он заставил Жан-Лу начать карьеру диджея. Он привел талантливого новичка на радио, а потом бессильно смотрел, как его самого оттесняют. Теперь и тут все менялось. Бикжало, похоже, раздавленный всей этой историей, был решительно отстранен от руководства радио, курил одну за другой свои русские папиросы с непонятными надписями на пачках, и казалось, сам говорил на языке этих надписей. Президент спросил Лорана, не возьмется ли он вести "Голоса". События, похоже, не убавили интереса публики к передаче, напротив, число слушателей росло благодаря болезненно-алхимическому воздействию кровавых событий. Ладно, засранцы, что же теперь не зовете вашего Жан-Лу Вердье? Он же, Лоран, продал на вес золота эксклюзивное интервью одному еженедельнику, а также получил весьма кругленький аванс за экспресс-книгу, над которой уже начал работать, назвав ее "Моя жизнь с Никто". А потом случился, вот только что, этот неожиданный выигрыш в "Кафе де Пари". И между тем еще вечер ... То обстоятельство, что Жан-Лу все еще оставался на свободе, нисколько не тревожило Лорана. Парень не представлял больше никакой проблемы. Как говорила полиция, его арест -- дело нескольких часов. Да и где мог скрыться человек, фотографии которого красовались во всех газетах и имелись у каждого полицейского отсюда до Хельсинки. Звезда Жан-Лу закатилась навсегда. Теперь всходило солнце Лорана Бедона. Он даже обнаружил, к немалому удивлению, что ему нет совершенно никакого дела до Барбары. Пусть она цепляется за своего полицейского, за этого сторожевого пса. В былой привязанности к девушке Лоран видел теперь некий символ своего падения -- самое главное, чего жизнь лишила его в трудную минуту. Теперь он водрузился на свой крохотный трон и мог сам решать -- "да" или "нет". Единственное, чего ему хотелось бы, если б он мог еще чего-то желать, так это увидеть, как Барбара возвращается к нему, поджав хвост, и признается, что была дурой, оставив его. Хотелось бы услышать ее униженный голос, умоляющий простить и позволить вернуться... И все это лишь для того, чтобы иметь отличную возможность бросить ей в лицо правду: она ему теперь не нужна. И никогда больше не будет нужна. Он опустился на скамейку в пустынной и самой тенистой части парка. Закурил сигарету и откинулся на спинку, оглядывая окружающий мир с чувством победителя Вскоре за его спиной возник человек, подошел и сел рядом. Повернулся и посмотрел на него. Его безжизненные, как у чучела, глаза, внушали Лорану страха. Для него этот человек означал лишь одно -- новые деньги. -- Здравствуйте, Лоран, -- сказал человек по-английски. -- Здравствуйте. Рад видеть вас снова на свободе, капитан Мосс. Тот игнорировал его слова и сразу перешел к главному. -- Принесли то, что я просил? Лоран снял мешок с плеча и положил на скамейку,. -- Вот. Не все, разумеется. Я выбрал наугад. Если бы вы сказали, для чего вам это нужно, я мог бы... Райан Мосс жестом прервал его. Пропустив вопрос мимо ушей, он положил рядом дешевый чемоданчик. -- Здесь то, о чем мы договорились. Лоран схватил чемоданчик и переложил себе на колени. Щелкнул замками и приподнял крышку. В полутьме увидел: все дно выложено пачками банкнот. Лоран подумал, что они светятся лучше любого прожектора. -- Хорошо. -- Не пересчитаете? -- с легкой иронией поинтересовался Мосс. -- Вы ведь не можете проверить то, что принес я, и было бы бестактно не ответить доверием на доверие. Капитан Райан Мосс поднялся. Обмен был завершен. Разумеется, удовольствие от взаимного общения было для обоих не столь велико, чтобы продлить встречу. -- До свиданья, месье Бедон. Лоран, не поднимаясь, ответил на приветствие. -- До свиданья, капитан Мосс. Всегда приятно иметь дело с вами. Он сидел на скамейке, глядя на атлетическую фигуру американца, удалявшегося своим твердым шагом. Гражданская одежда не скрывала военной выправки. Лоран сидел, пока тот не исчез из виду. Он был в прекрасном настроении. Вечер определенно оказался плодотворным. Сначала выигрыш в Казино, а теперь и этот непустой чемоданчик... Как говаривали старики, деньги идут к деньгам. Лоран был уверен, что так пойдет и дальше. Пусть время течет себе спокойно. Час за часом, день за днем. Как говорится, даже если часы стоят, то дважды в сутки они все равно показывают верное время. А его часы не только не стояли, но показывали лучшую пору. Он поднялся и взял чемоданчик, весивший значительно меньше мешка, который он вручил Моссу, но казавшийся намного тяжелее. Постоял недолго, раздумывая. Сегодня хватит экспериментов с "Кафе де Пари". Нельзя слишком многого требовать от фортуны в один день. Сюда, на площадь Казино, его подвез Жак, звукооператор. Теперь он мог взять такси или спуститься к гавани пешком, выпить стаканчик-другой в "Старз-энд-барз", забрать свою новехонькую машину с подземной парковки возле радио и вернуться в Ниццу. Конечно, не "порше", его мечта, но это уже вопрос времени -- надо лишь немного подождать. Все-таки лучше, чем ездить на работу в общественном транспорте из своей новой квартиры недалеко от площади Пеллегрини в районе Акрополис -- скромной, но со вкусом отделанной, какую он только что снял. По иронии судьбы она находилась недалеко от прежней, которую у него отнял Морис, чтобы черти его побрали. Он взглянул на часы. Еще рано, а впереди длинная ночь. Лоран Бедон не спеша направился к "Отель де Пари". Он шел легким шагом человека, устремленного в будущее, полагая, что еще успеет придумать, как поинтереснее провести остаток вечера.

    50

Реми Бритичер надел шлем и поднял ногой подпорку мотоцикла. Хотя дорога шла под гору, ему не стоило никакого труда удерживать свой "Пегас". Возбуждение, какое он ощущал, позволило бы ему удержать "априлию" и одной ногой. Он оставил мотоцикл на площади Казино на специальной мотоциклетной парковке у отеля "Метрополь". Приподняв козырек, Реми наблюдал за "клиентом", который шел по парку, приближаясь к фонтану. Реми был не новичком в подобного рода слежке. Обычно он действовал в других местах -- в казино Ментона или Ниццы, например, или в других игорных домах, их на побережье сколько угодно. Иногда добирался даже до Канн. Монте-Карло в этом отношении было запретной зоной. Слишком опасно, слишком мало путей отхода и слишком много полиции вокруг. Реми прекрасно знал, что кроме обычных клиентов, в зале находилось и немало полицейских в штатском. В этот вечер он был здесь простым туристом. Приехал полюбопытствовать, посмотреть, кого привлекла в Княжество история серийного убийцы, что бродит по городу. Он зашел в "Кафе де Пари" случайно и только по привычке обратил внимание на этого наглого типа с лицом сифилитика, который взял подряд три ставки на колесе, показав задницу национальной лотерее. Реми незаметно прошел за ним к кассе и увидел, что внутренний карман пиджака у этого типа заметно растолстел. И потому вечер отдыха тотчас превратился для Реми в трудовой вечер. Вообще-то он работал на окраине Ниццы механиком в мастерской, где занимались тюнингом мотоциклов. Он настолько хорошо разбирался в двигателях, что месье Катрамбон, его работодатель, закрыл глаза на его былые проступки. И действительно, в свое время Реми пришлось пару раз посидеть в тюрьме для несовершеннолетних как раз за то, что он собирался сделать сейчас и что можно было бы назвать просто глупостью. Но тогда это были юношеские приключения, не совсем удачные из-за ощутимого недостатка опыта. Пока же, к счастью, обошлось без пребывания в отечественных тюрьмах. По нынешним временам кража в общественном месте не считалась тяжким грехом, и Реми был достаточно умен, чтобы не использовать оружие во время своих "рабочих контактов", как он называл это. Короче говоря, игра стоила свеч. Достаточно было иметь голову на плечах, а вторая зарплата никогда никому не мешала. Всякий раз, когда он чувствовал, что сегодня его вечер, он отправлялся бродить по казино, высматривая одиноких игроков, которым удавалось выиграть крупную сумму. Он шел за ними на улицу и потом преследовал на мотоцикле. Хуже, если они уезжали на машине. Тогда он провожал их до самого дома, и если водитель въезжал прямо в гараж, то ничего не попишешь -- он оставался с носом -- смотрел, как машина исчезала за оградой или уезжала вниз, включив красный стоп-сигнал, словно показывая ему: вечер пропал даром. Если же машина останавливалась на дороге возле дома, уже лучше. Он настигал свою жертву, когда та искала ключи у дверей. Все происходило моментально. Он со шлемом на голове возникал рядом, держа руку во внутреннем кармане куртки, и человек, естественно, пугался и выкладывал деньги. Рука в кармане могла быть блефом, а могла и в самом деле держать пистолет. Деньги же, как правило, оказывались, не такими большими, чтобы рисковать из-за них жизнью. Затем следовало быстрое бегство на мотоцикле -- и все. Не сложнее, чем снять деньги с банкомата. Если же "клиент" отправлялся домой пешком, достаточно было дождаться удобного момента -- выбрать место, где мало машин, мало света и нет поблизости ищеек, а потом все происходило точно так же. Более того, нередко еще быстрее. Поскольку его интересовали главным образом люди, посещавшие казино, Реми не раз спрашивал себя: может, в этом по-своему проявляется его пристрастие к игре, может, это какая-то извращенная форма зависимости от зеленого стола со всеми его атрибутами. В конце концов он пришел к выводу, что может считать себя своего рода целителем для страдающих такой зависимостью, живым доказательством, что нечестно нажитое впрок не идет. Словом, устраивал что-то вроде отпущения грехов самому себе. А что он -- всего лишь обычный уголовник, ему и в голову не приходило. Реми включил зажигание, и двигатель "априлии" сразу же мягко заработал, зарокотав глухо, но в полную силу, даже на минимальных оборотах. Реми понадеялся, что его "клиент" не отправится на стоянку такси рядом с "Отель де Пари". Тогда задача упрощалась: человек, берущий, такси, уж точно не скроется в своем гараже. Однако могло случиться и по-другому, как бывало довольно часто. Игроки с деньгами обычно плохо тратили свой выигрыш, чаще всего оставляли его в каком-нибудь ночном клубе, каких в Ницце было невероятно много -- по сути это легализованные публичные дома. Тут они платили за выпивку всем кому попало и в конце концов предлагали какой-нибудь шлюхе за минет в отдельном номере сумму, на которую семья из трех человек могла бы жить целую неделю. Реми просто жаль было, когда удачный выигрыш пропадал в горле какой-нибудь минетчицы. Приподняв ногой педаль передачи, он поставил на первую и тронулся с места наперерез человеку, который в этот момент переходил площадь возле центральной клумбы. Тут Реми остановился, опустил мотоцикл на подпорку и наклонился, будто хотел что-то проверить в заднем багажнике. Человек, к счастью, миновал единственное на стоянке такси. Если он направится в Сен-Дево, это было бы невероятной удачей. В том районе пешеходов мало, особенно в такой час, и все можно проделать по-быстрому, а потом свернуть в сторону Ниццы и исчезнуть в одном из трех карнизов.[74] Реми как-то особенно загорелся этим неожиданным приключением. Он прошел за своей жертвой в парк. Мотоцикл оставался совсем близко. Реми мог обработать жертву в полутемном месте, в считанные секунды вскочить на свои колеса и мигом испариться. Он увидел, как человек опустился на скамью, потом почти сразу же появился другой, приблизился и сел рядом. Реми наблюдал нечто странное. Тот, кого он преследовал, с лицом покойника, отдал другому пластиковый мешок, висевший на плече, в обмен на чемоданчик-"дипломат". Явно запахло жареным. Или наоборот -- весьма аппетитно, в зависимости от того, как посмотреть. Вполне вероятно, что чемоданчик содержал что-то ценное. Если так, то приятная возможность присоединить его содержимое к деньгам, полученными, как Реми видел, в "Кафе де Пари", позволила бы занести в его личную книгу рекордов Гиннеса самое крупное поступление. Когда обмен был завершен, и мужчины расстались, Реми упустил момент. Справа подошла группа людей, направлявшихся в казино, и он размышлял, стоит ли рисковать. Даже если его жертва позовет на помощь, в чем он сомневался, никто не станет ввязываться в эту историю. При ограблении люди, как правило, тотчас оказываются необычайно заняты своими совершенно неотложными делами. Не случайно на курсах самообороны учат, что если вы оказываетесь жертвой ограбления, никогда не следует кричать "Держите вора!" Это волшебные слова -- вы тотчас увидите спины поспешно удаляющихся прохожих. В таком случае гораздо лучше кричать "Пожар!", тогда все сразу обернуться -- поглазеть на тех, кто спешит на помощь. Реми прекрасно знал: герои не рождаются в капусте. Всегда может найтись исключение, подтверждающее правило, и решил не рисковать. Он вернулся к мотоциклу и поехал по авеню де Бозар, стараясь не упустить из виду "клиента". Тот направился по красивой авеню Монте-Карло с видом на море, а потом вышел на авеню Остенде. Следовать за ним было совсем нетрудно. Если б не надо было держать руль, Реми с удовольствием бы потер бы руки. Эта часть дороги особенно пустынна. Идеальные условия для звериной охоты за повседневным пропитанием. Реми ехал медленно, на второй передаче, с открытым шлемом и расстегнутой молнией на легкой кожаной куртке, словно обычный турист на мотоцикле, которому хочется насладиться свежим воздухом теплого летнего вечера. Вот он, его "клиент". Идет не спеша, покуривая сигарету. Очень хорошо. Вот он перешел на другую сторону дороги и теперь идет по той же стороне, что и Реми. И даже чемоданчик держит в левой руке -- очень удобно для мотоциклиста. Реми не верил своим глазам, увидев, как удачно все складывается. Если бы он сам выбирал условия, то не придумал бы ничего лучше. Он решил, что у его "клиента" в этот вечер удача определенно закончилась с выигрышем в "Кафе де Пари". Значит, решил Реми, можно действовать не так осторожно, как обычно. С другой стороны, если не пойдешь на вокзал, в поезд не сядешь, как любил повторять его хозяин, бородач месье Катрамбон. Реми глубоко вздохнул и решил, что пора. Нацелил переднее колесо на поребрик и, приподняв руль, помог мотоциклу преодолеть это препятствие. И поехал по тротуару за своей жертвой, которая как раз в этот момент выбросила окурок. Нужно было спешить, а не то человек переложит чемоданчик в другую руку. Реми резко прибавил скорость и вплотную подъехал к жертве сзади. Услышав шум двигателя, человек невольно обернулся. Кулак Реми пришелся в левую скулу, где-то между носом и ртом. Бедняка, наверно, скорее от удивления, нежели от удара, упал, но чемоданчика из рук не выпустил. Реми остановил мотоцикл и быстро, словно кот, соскочил с него. Свой мотоцикл он уже давно переделал так, чтобы при отпускании подпорки двигатель не выключался, а работал по-прежнему. Реми приблизился к лежавшему на земле человеку, держа левую руку в кармане и слегка оттопыривая куртку. -- Не двигаться, или ты покойник. Он опустился рядом с жертвой, залез во внутренний карман его пиджака и достал нетронутую пачку банкнот. Он действовал довольно грубо, так что подкладка порвалась. Даже не взглянув на деньги, он сунул их в свою куртку. Затем встал и протянул руку человеку, лежавшему на земле. -- Отдай чемодан. У этого тощего типа и без того был болезненный вид, а теперь, с окровавленным носом, казалось, он уже совсем готов отдать богу душу. Кто бы мог подумал, что он способен оказать сопротивление? Все произошло так быстро, что Лоран даже не успел ничего понять. Но когда до него дошло, наконец, что этот тип в кожаной куртке грабит его, он вскочил на ноги и ударил негодяя чемоданом по шлему. Реми подумал, что у него не все дома. Это была всего лишь непроизвольная реакция, а не попытка защититься. Паника -- и ничего больше. Если бы вместо удара по шлему, отчего Реми лишь слегка покачнулся, Лоран с такой же силой ударил бы ему между ног, то наверняка раздавил бы Реми яйца. Реми был сильным парнем, куда сильнее своей жертвы. Он снова ударил человека в лицо. Услышал, как хрустнул зуб. Не будь у Реми защитных перчаток, он сам поранился бы. Поблизости, к счастью, не было пешеходов, но навстречу проехала машина. Кто-то из пассажиров обернулся в окошке. Если он понял, что происходит, то может сообщить полицейским на площади Казино. Дело могло принять плохой оборот. Надо сматываться. "Клиент" между тем крепко держал свой чемоданчик. Но удары основательно подкосили его, из носа вовсю текла кровь, заливая пиджак и рубашку, а в глазах стояли слезы от боли и ярости. Реми схватил чемоданчик за ручку и рванул со всей силой, но так и не смог отнять. Задерживаться, однако, было уже опасно; он повернулся и направился к мотоциклу. И тут его жертва нашла силы -- возможно, от отчаяния -- наброситься на Реми сзади, схватить за шею и повиснуть не нем. Реми попытался сбросить человека, но не сумел. Тогда он изо всей силы ударил его локтем в живот. Почувствовав, как рука утонула в чем-то мягком, а висевший на нем человек шумно засипел, Реми подумал, что такой звук бывает, когда лопается воздушный шарик. Когда тяжесть спала с его плеч, он обернулся и увидел, что человек сложился пополам, держась обеими руками за живот. И тогда Реми даже не ударил, нет, просто слегка двинул его ногой в плечо. Человек навзничь опрокинулся с тротуара на проезжую часть -- и угодил прямо под колеса огромного темного лимузина, неспешно катившего по авеню Остенде. Лорана Бедона отбросило на другую сторону дороги с перебитым тазом и сломанной ногой. Голова его ударилась о каменный поребрик тротуара. Он умер мгновенно. Он не услышал шума мотоцикла, уносившегося на бешеной скорости, истеричного крика женщины, визга тормозов другой машины, резко остановившейся, чтобы не наехать на бездыханное тело, лежащее на дороге в луже крови, которая медленно растекалась по асфальту. Случай, одинаково насмехающийся как над живыми, так и над мертвыми, поднял внезапный порыв ветра. Тот принес и жалостливо опустил на лицо Лорана газетный лист, как бы желая скрыть от окружающих ужас его смерти. По иронии судьбы именно в этот вечер, когда Лоран Бедон наконец ощутил себя человеком, на его безжизненное лицо легло лицо Жан-Лу, изображенное в натуральную величину на первой полосе "Нис Матэн". Ниже чернел заголовок, подчеркнутый красной линией. Он гласил: Настоящее лицо Никто.

    51

Фрэнк уныло посмотрел на пачку телеграмм, лежавших на письменном столе в кабинете, где раньше работал Никола Юло. Находясь тут, он не мог так или иначе не ощущать присутствия друга, ему все время казалось, будто стоит лишь обернуться, и он увидит его стоящим у окна. Фрэнк подержал пачку в руках, прокрутив ее, словно колоду карт. Потом все же быстро просмотрел одну за другой телеграммы, но не нашел ничего существенного. Суть в том, что они по-прежнему сидели по уши в дерьме. Прошло первое радостное возбуждение, когда выяснилось, кто же такой Никто, и больше ничего не изменилось. Даже через двое суток, зная, кто он, они, при всех усилиях, так и не смогли обнаружить, где он скрывается. По его следам было направлено столько сил, что и не припомнить что-либо подобное прежде. Полиции всех пограничных стран были подняты по тревоге, работали все секретные службы, все специальные ведомства и особый отдел ФБР, занимавшимся крупными уголовными преступлениями. В Европе не было полицейского, у которого не имелось бы на руках целой серии фотоснимков Жан-Лу -- и обычных, и преобразованных с помощью компьютера на случай, если тот изменит свою внешность... На дорогах, в портах и аэропортах -- общественных и частных -- были установлены контрольные посты. Не было ни одной машины, ни одного самолета, ни одного судна, пассажиры которых не проходили бы самой тщательной проверки. Вся Южная Европа была обследована пядь за пядью. В поисках использовались все известные средства охоты на человека. Для поимки преступника, который произвел такую сенсационное впечатление, требовалась и столь же впечатляющая демонстрация сил. И тут стало ясно, как велико на самом деле значение Княжества Монако. Кто-то, возможно, и считал его опереточным государством, но суждение это было сколь поспешным, столь же и ошибочным. И все же они до сих сидели с пустыми руками. Жан-Лу Вердье, или как там еще зовут этого дьявола, словно улетучился. Как ни парадоксально, но это в какой-то мере оправдывало полицию Монте-Карло. Если этот человек мог держать всех под угрозой, если до сих пор никто не сумел надеть ему на запястья пару браслетов, это означало, что они имеют дело с человеком, интеллект которого намного выше среднего. Отдельные неудачи до сих пор так или иначе были оправданы. Принцип "на миру и смерть красна" можно было с немалой долей убедительности применить и к этой коллективной облаве. Фрэнк подумал, что еще немного, и отчаяние вынудит их обратиться даже к медиуму, лишь бы получить хоть какой-то результат. Дом, где жил Жан-Лу, там наверху, в Босолей, был практически перевернут сверху донизу и тщательно обыскан, но так и не дал ни единого, даже крохотной зацепки. Удалось узнать кое-что о его прошлом, продолжив расследование Юло, -- благодаря номеру телефона, который Морелли раздобыл по его просьбе. Сторож на кладбище в Кассисе подтвердил, что разговаривал с Никола о поместье "Терпение" и о том, что в нем произошло. Они поняли, что вероятно, именно там, на кладбище, комиссара нашел и похитил убийца. С помощью французской полиции выясняли, кто такой Марсель Легран, пока не уткнулись в глухую стену. Легран в прошлом был сотрудником секретных служб, и на его досье стоял штамп "особо секретно". Фрэнк невольно подумал, что французские спецслужбы расстаются со своими секретами не так легко, как Пьеро. Им удалось узнать лишь, что в какой-то момент Легран ушел в отставку и уехал в Прованс, где замкнулся в полном уединении. Были пущены в ход сложнейшие дипломатические приемы и задействованы секретные государственные службы, чтобы обойти кое-какие препятствия и разрушить кое-какие стены. Но если Легран представлял для кого-то скелет в шкафу, то было бесполезно убеждать этого "кого-то" открыть шкаф. С другой стороны ничем нельзя было пренебрегать, касалось ли это прошлого или настоящего. Оставаясь на свободе, Никто представлял смертельную опасность для любого, кто соприкоснется с ним. Сначала он убивал в пылу своего безумия, но при этом следовал неким четким схемам. Теперь же он воевал, чтобы выжить, и любой человек был для него врагом. Легкость, с какой он избавился от трех агентов в своем доме, многое говорила о его возможностях. Это был не просто безобидный диджей с радио, красавец парень, привыкший выдавать в эфир музыку и отвечать на вопросы слушателей. При необходимости он превращался в первоклассного воина. Трупы трех агентов полиции, отлично подготовленных бойцов, убедительно подтверждали это. Все эти дни Фрэнк всячески старался отодвинуть подальше мысли о Елене, но не получалось. Он ощущал ее отсутствие столь остро, что испытывал едва ли не физическое страдание, а сознание, что она по-прежнему в плену этого жалкого ничтожества, ее отца, порождало чувство бессилия, из-за чего у него постепенно ослабевали все тормоза. Единственное, что удерживало Фрэнка от того, чтобы отправиться к Елне домой, вцепиться генералу Паркеру в горло и задушить его, было понимание, что это лишь ухудшит ситуацию. Вот и сижу тут. И больше ни на что не способен. Сижу за столом и не представляю, с чего начать охоту за своими призраками. Он открыл ящик письменного стола и положил туда пачку телеграмм, хотя так и хотелось выкинуть их в корзину для бумаг. И тут заметил дискету, которую принес сюда, когда начал работать в этом кабинете. На этикетке его почерком было написано "Купер". В суматохе последних дней он совершенно забыл о телефонном разговоре с Купером и о слежке, которую тот просил установить за этим типом, адвокатом Гудзоном Маккормиком. Неподходящий был момент для подобной просьбы, но он должен был ее выполнить. Ради Купера, в память о том, что они пережили вместе, чтобы засадить под замок Джеффа и Осмонда Ларкиных. Фрэнк нажал кнопку переговорника и вызвал Морелли. -- Клод, не заглянешь ли ко мне? -- Как раз собирался. Иду. Через несколько мгновений инспектор вошел в кабинет. -- Хочу опередить тебя, есть важная новость... Лоран Бедон мертв. Фрэнк подскочил на стуле. -- Когда? -- Сегодня ночью. Морелли выставил вперед руки, как бы останавливая поток неизбежных вопросов. -- Нет, ничего общего с нашей историей. Бедняга умер, когда его пытались ограбить. Он выиграл крупную сумму в "Кафе де Пари" вчера вечером, и какой-то воришка на мотоцикле попытался отнять у него деньги, недалеко от площади Казино. Бедон, видимо, сопротивлялся, упал на проезжую часть, и на него наехала машина. Вор умчался на мотоцикле. Если номер, записанный одним свидетелем, верный, возьмем его быстро. -- Да, но ведь это еще один покойник из числа связанных с нашим делом. Господи боже мой, будто какое-то проклятье висит над нами... Морелли разрядил обстановку, сменив тему разговора. -- Ладно, оставим в стороне это печальное событие. Что ты хотел сказать мне? Фрэнк вспомнил, зачем позвал его. -- Клод, нужна твоя помощь. -- Слушаю. -- Дело, не связанное с нашим. Найдется у тебя свободный человек, чтобы установить слежку за одним подозрительным типом? -- Ты ведь знаешь, в каком мы сейчас положении. Даже живодеров привлекли к работе... Фрэнк бросил на стол дискету. -- Тут фотография и имя. Он может быть связан с расследованием, которое мы с моим напарником вели в Америке. Это адвокат, официально находится в Монако для участия в регате. -- Наверное речь идет о "Гран-Мистрале". Тяжелый случай. Порт Фортвьей забит судами. -- Не знаю, ничего в этом не понимаю. Этот тип -- адвокат крупного наркодилера, которого мы взяли некоторое время тому назад. Есть основания полагать, что он не просто адвокат, и здесь, в Княжестве, не ради регаты. Я понятно объяснил? Морелли подошел к письменному столу и взял дискету. -- Хорошо, посмотрю, что можно сделать, но сейчас скверный момент, Фрэнк. Ну, да не мне тебе объяснять. -- Да, действительно скверный момент... Полная тишина? -- Полная тишина. Все молчит. После вспышки света, мы снова в полном мраке охотимся за тенями. Полиция половины Европы бегает за собственным хвостом, как говорил комиссар Юло... Фрэнк закончил фразу: -- ...а под хвостом лишь дырка от задницы. -- Совершенно верно. Фрэнк откинулся на спинку кресла. -- И все же, если хочешь знать мое ощущение... обрати внимание, я говорю о простом ощущении.. Он помолчал. Выпрямился в кресле и поставил локти на стол. Морелли опустился в кресло рядом, ожидая. Он уже знал по опыту, что к ощущениям американца следует прислушиваться весьма внимательно. -- По-моему, он еще здесь. Поиски по всему света ни хрена не дают. Никто не уезжал из Княжества Монако! Морелли хотел было возразить, но тут зазвонил телефон. Фрэнк посмотрел на аппарат, словно над ним висел вопросительный знак. После третьего звонка он взял трубку. И услышал взволнованный голос телефонистки. -- Мистер Оттобре, это он у телефона! И срочно просит вас! Фрэнку показалось, будто кто-то засунул ему в желудок насос. Сейчас мог быть только один человек, о котором достаточно было сказать всего лишь "он". -- Давайте. И запишите. Фрэнк нажал кнопку громкой связи, чтобы Морелли тоже слышал, и властным жестом указал ему на аппарат. -- Алло? Последовали несколько секунд молчания, потом в кабинете раздался знакомый голос. -- Алло, говорит Жан-Лу Вердье... Морелли вскочил с кресла, будто оно вдруг раскалилось. Фрэнк, крутя в воздухе пальцем, указывал на телефон. В ответ Морелли сжал кулак с поднятым большим пальцем и выбежал из комнаты. -- Да, это Фрэнк Оттобре. Ты где? Опять тишина, и снова прозвучал теплый, проникновенный голос диджея. -- Хватит пустой болтовни. Мне не нужен кто-то, кто хочет поговорить со мной. Мне нужен тот, кто выслушает меня. Будешь, перебивать, брошу трубку... Фрэнк промолчал. Что угодно, лишь бы Жан-Лу оставался у телефона, а люди внизу успели бы засечь номер. -- Ничего не изменилось. Я -- некто и никто, и ничто не остановит меня. Поэтому бесполезно разговаривать со мной. Все как прежде. Луна и ищейки. Ищейки и луна. Только музыки больше не будет. Я все еще здесь, и ты прекрасно знаешь, что я делаю. Я убиваю... Связь прервалась. В тот же момент в комнату влетел Морелли. -- Мы засекли его, Фрэнк. Он звонит с мобильника. Машина внизу. Со спутниковой связью. Фрэнк вскочил и бросился по коридору вслед за Морелли. Они понеслись вниз по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки. Едва не сбив с ног двух агентов, поднимавшихся навстречу, пулей вылетели во двор. Не успели захлопнуться дверцы машины, как она сорвалась с места. Фрэнк увидел за рулем того же агента, который вел машину в то утро, когда был обнаружен труп Аллена Йосиды. Это был отличный водитель, и Фрэнк был рад встрече с ним. Агент в штатском, сидевший впереди, смотрел на карту города на мониторе перед ним. Посередине широкой дороги на берегу моря видна была красная точка. Морелли и Фрэнк с заднего сиденья, стараясь не мешать друг другу, тоже всматривались в дисплей. Агент указал пальцем на красную точку: она перемещалась. -- Это мобильник, с которого сделан звонок. Нашли по спутниковой связи. Он в Ницце, примерно на площади Иль де Боте[75]. Нам повезло, это ближе к нам. Сначала он стоял, теперь движется, но судя по скорости, пешком. Фрэнк обратился к Морелли. -- Позвони Фробену, объясни ситуацию. Скажи, что едем и пусть тоже поспешит. И держи с ним связь, чтобы знал, куда перемещается объект. Машина буквально летела. -- Как тебя зовут? -- спросил Фрэнк водителя. Агент ответил спокойно, словно двигался не спеша, а не мчался, как болид. -- Ксавье Лакруа. -- Хорошо, Ксавье. Обещаю тебе, если все будет хорошо, участие в автогонках мирового класса. Агент ничего не ответил, только сильнее нажал на газ, видимо, в ответ на признание его мастерства. Пока Морелли взволнованно говорил с Фробеном, Фрэнк следил за красной точкой на дисплее. Теперь она мигала. -- Что это значит? Агент ответил, не оборачиваясь. -- Звонит. -- Можно послушать, что говорит? -- Отсюда нельзя. У нас только определитель сигнала. -- Ладно. Главное знать, где это дерьмо. Они неслись на скорости, которой позавидовал бы любой чемпион ралли. Пилот -- Фрэнк считал его совершенно достойным такого определения -- вел болид в уличном потоке с хладнокровием, присущим лишь настоящему таланту. -- Фробен спрашивает, где он... -- Поднимается по рю Кассини... Остановился... Снова звонит. У площади образовалась небольшая пробка. Лакруа объехал ее, и даже глазом не моргнув, вылетел на встречную полосу и помчался по рю Кассини, словно был участником Гран-при. Агент у монитора, указывал, куда ехать, а Морелли передавал сведения полиции в Ницце. -- Сверни вот здесь налево. Вверх по Эмманюэль Филибер. -- Эмманюэль Филибер, -- повторил голос Морелли. -- Теперь направо. Рю Готье. -- Рю Готье, -- эхом отозвался Морелли. Они свернули направо, практически лежа на боку -- мчась едва ли не на двух колесах. Когда оказались в конце короткой улицы, забитой припаркованными машинами, полицейские уже блокировали перекресток с рю Сегюран. Неподалеку толпились агенты в форме. Один из них возвращался к своей машине, лениво засовывая пистолет в кобуру. Машина Фрэнка остановилась рядом. Все выскочили из нее и поспешили к коллегам. Фробен, увидев Фрэнка, развел руками, как человек, который только что вляпался в дерьмо. В кругу полицейских стоял мальчик лет двенадцати в красной майке и коротких штанишках, совсем, как у Спайка Ли[76], и в кроссовках "Найк". В руке он держал мобильник. Он оглядел примчавшихся полицейских, нисколько не испугавшись, хитро улыбнулся, показав сломанный резец, и не удержался от восторженного возгласа. -- Во дают, блин!

    52

Было почти два часа ночи, когда Гудзон Маккормик проехал вдоль причала порта Фонтвьей и остановился возле внушительной яхты с кранцами, зачехленными синей тканью. Соседние яхты поменьше будто охраняли его. Гудзон сошел с мотороллера и, не снимая шлема, поставил его на подпорку. Он взял напрокат мотороллер, а не машину -- так намного удобнее передвигаться по Монте-Карло. Летом в городе царил настоящий хаос, и хотя парковок хватало, ездить здесь на машине было истинным наказанием. К тому же в связи с регатой в порт Фонтвьей стекалось неописуемое множество людей -- яхтсмены, журналисты, спонсоры, завсегдатаи-любители и праздные зеваки. Всякое перемещение превращалось в своего рода бег с препятствиями на неопределенное время, и на мотороллере было удобнее всего пробираться в этом всеобщем бардаке. К тому же шлем и очки неплохо защищали от досужих расспросов. Глядя на огромную яхту, Гудзон Маккормик подумал об извечном противопоставлении парусных и моторных судов, о нескончаемых спорах любителей и противников тех и других в каждом баре. Он считал такие споры бесполезными по сути. Все лодки имели двигатель. Просто на парусной лодке не было в подводной части традиционного двигателя с кривошипно-шатунным механизмом, цилиндрами, поршнями и карбюраторами. Ее двигателем был ветер. И его тоже следовало изучать, определять его ритм, выяснять, как использовать наилучшим образом. Сколько раз, наблюдая за соревнованиями автомобилистов, -- а Гудзон Маккормик был страстным фанатом гонок -- он видел, как взрывается, окутываясь белым облаком, двигатель какой-нибудь скоростной машины, как печально она замирает на треке у бортика, когда все остальные несутся дальше, а пилот выбирается из машины и присаживается на корточки у заднего моста, недоумевая, какая же деталь его подвела. На регате было все то же самое. Яхта тоже зависела от капризов своего двигателя -- ветра. Он менял направление, усиливался или ослабевал по своему усмотрению. И поэтому без всякого предупреждения вдруг опадали паруса, хотя рядом, всего в десяти метрах, лодка соперника летела на бешеной скорости с ярким, наполненным ветром спинакером, который, казалось, вот-вот лопнет. А иногда случалось, парус рвался с таким шумом, будто кто-то расстегивал гигантскую застежку-молнию. И сразу возникал некий управляемый хаос -- общее волнение, замена поврежденного паруса, распоряжения шкипера, указания тактика, а члены экипажа двигались при этом подобно танцовщикам на сцене, подверженной боковой и килевой качке. Гудзон Маккормик не мог толком объяснить все это, он просто любил парусный спорт. Он не знал, отчего ему так хорошо в море, но какое это имело значение. Счастье не анализируют, счастьем живут. Он понимал, что на яхте он счастлив, и этого ему было достаточно. Он волновался по поводу предстоящей регаты. "Гран-Мистраль" -- своего рода предвестие соревнований на кубок Луи Вюиттона, которые обычно проводятся в конце года. Здесь появлялась возможность открыть и перемешать все карты. Экипажи и суда, участвуя в "Гран-Мистрале", проверяли на практике готовность каждого из них, знакомились с новинками проектировщиков. Тут делались сравнения и выкладывались суммы. И оставалось достаточно времени, чтобы внести необходимые изменения к той регате, которую все признавали бесспорной королевой, самой главной, самой престижной. На "Гран-Мистрале", соберутся все. Прославленные экипажи и новички, только-только начинающие, вроде новой итальянской лодки "Маскальцоне Латино"[77]. Единственная из престижных яхт, которая будет отсутствовать, это "Луна Росса"[78], лодка, которую содержит "Прада", -- они решили продолжать тренировки в Пунта Ала. А их яхта "Try for the Sun"[79] находилась сейчас в большом прибрежном ангаре, который арендовали недалеко от Кап-Флери, в нескольких километрах от Фонтвьей. Там, в довольно спартанской обстановке размещались обслуживающий персонал и рабочие, и самое главное -- там яхта круглосуточно оставалось под надзором, дабы нескромные глаза не увидели некоторых деталей, какие необходимо держать в секрете. В парусном спорте, как и в автомобильном, иная революционная позволяла сразу шагнуть от поражения к победе. А новые идеи обладают одним существенным недостатком -- их легко повторить, и поэтому каждый старался как можно лучше прятать свои новшества. Конечно, у яхт, в сравнении "Формулой-1", было то преимущество, что их аэродинамические обводы, скрываемые от посторонних глаз, прятались под водой. Однако люди -- это люди. Существовали акваланги, имелись подводные фотокамеры, и всегда находились негодяи. Кто-нибудь более легкомысленный мог бы принять мелкие опасения за чрезмерную осторожность. Тем не менее подобное могло происходить в кругу яхтсменов, где, помимо почестей, немалую роль играли и довольно серьезные экономические интересы. Не случайно каждая вспомогательная лодка или шлюпка имела на борту аппараты, позволявшие дышать кислородом, а не воздухом, -- из тех, что изобрели во время Второй мировой войны для морских диверсантов. Такой аппарат позволял приближаться к судам, не обнаруживая своего присутствия пузырьками воздуха, поднимавшимися на поверхность... Давно не стало деревянных ног, крюков или черных повязок на глазу. Флаги с черепом и костями давно уже не развеваются на высоких мачтах, но пираты никуда не делись. Их потомки живы и бороздят моря. Не стало королей и королев, рассылавших каравеллы по всему свету, но появились спонсоры, распределявшие миллионы долларов. Другие люди, другие суда, но цели остались те же. Изощренная система прогнозов погоды заменила послюнявленный палец, позволявший определить направление ветра. Экипаж "Try for the Sun", в котором состоял Гудзон Маккормик, разместился на внушительной яхте, выкрашенной в те же цвета, что сверкали на эмблеме спонсора, и стоявшей в порту Фонтвьей. Так было решено из представительских соображений. Спонсор соревнования -- транснациональная табачная корпорация -- намеревался получить максимум отдачи от рекламы. И Гудзон полагал, что затраченные суммы давали ему на это полное право. Портреты членов экипажа уже публиковались во всех самых важных еженедельниках Лазурного берега. Не было журнала о парусном спорте или яхтах, где не встречался бы какой-нибудь материал об их судне или интервью с членами экипажа, известными по участию в предыдущей регате. В связи с их прибытием сюда были приобретены рекламные полосы в самых крупных газетах Монте-Карло, стоившие, наверное, целое состояние. Гудзон не без некоторого удовлетворения отметил, что фотографии, даже напечатанные на простой газетной бумаге, отдавали им должное и сильно отличались от полицейских снимков, сделанных после облавы на наркоторговцев. Сам он, в частности, получился просто замечательно. На газетной странице он увидел собственное лицо с открытой, искренней улыбкой, а не с тем пустым взглядом, как на свадебных фотографиях. С другой стороны его лицо и улыбка и вправду не оставляли женщин равнодушными. Праздничный вечер, с которого он возвращался, стал тому блистательным подтверждением. В Спортивном клубе "Летний", состоялось официальное представление яхты и экипажа. Участники регаты явились в своей яркой красочной форме, затмившей смокинги и вечерние платья гостей. В какой-то момент ведущий вечера попросил внимания: искусная игра света, эффектный барабанный бой в оркестре -- и они выбежали с двух сторон на сцену и выстроились перед публикой, а на огромном экране за их спиной сменялись изображения "Try for the Sun" на тренировке, и фоном звучала аранжировка песни "We Are the Champions"[80] в исполнении группы "Queen" для струнных, и звуки скрипок напоминали о ветре в парусах. Их представили по очереди, одного за другим, и каждый получил свою порцию аплодисментов, когда звучало его имя. Сильные, ловкие, опытные и коварные мужчины. Лучшие, каких только можно найти среди яхтсменов. Во всяком случае, так их представили, и было приятно в такое верить. После ужина все перешли в дискотеку, в "Джиммиз". Они были спортсменами и вели себя соответственно. Их мысли и привычки согласовались с поговоркой: "Кто рано ложится, рано встает". На следующий день они не планировали выходить в море, и руководители решили, что экипажу не помешает немного повеселиться -- пусть поднимется настроение... Гудзон пристегнул мотороллер на цепь. Толстая цепь в прозрачном пластике красного цвета, как и кузов мотороллера. Его все уверяли, будто в Монте-Карло можно не опасаться воровства, но привычка была сильнее. Он всю жизнь провел в Нью-Йорке, где находились умельцы, способные снять с тебя трусы, даже не прикоснувшись к брюкам. Осторожность сидела в нем на генетическом уровне. Гудзон стоял на пристани возле яхты. Каюты освещались редкими дежурными огнями, не было заметно никакого движения. Он закурил сигарету и улыбнулся. Интересно, что сказал бы босс транснациональной кампании, вкладывавший деньги в их команду, если б увидел, что он курит сигареты конкурирующей фирмы. Гудзон немного отошел от яхты, чтобы спокойно покурить. Та, кого он ожидал, появится не раньше чем через полчаса, ну, в лучшем случае минут через двадцать -- если он разбирается в женщинах. Он весь вечер провел с Сереной, девушкой из Новой Зеландии, с случайно познакомившись с ней на этом празднике. Он не совсем понял, что ее интересует в Монте-Карло, если не считать регаты. Она не входила ни в одну из команд, которые обычно, помимо основного экипажа, имеют еще резервный, а также целый ряд специалистов разных профессий -- техников, проектировщиков, пресс-атташе, тренеров и массажистов. Кое-кто брал с собой даже психолога. Обычно так поступали те, кто не особенно рассчитывал на успех в соревновании, и роль психолога заключалась не столько в том, чтобы воодушевлять ребят до регаты, сколько в том, чтобы утешать их после... Возможно, Серена была всего лишь богатой девушкой, из тех, что катаются по свету на родительские деньги, притворяясь, будто чем-то интересуются. В данном случае -- парусным спортом. Знаешь, ветер треплет волосы, нос яхты рассекает волну, и это чувство свободы, которое... В таком духе, короче. Гудзон вообще-то не слишком поддавался женскому обаянию. Да нет же, не то, чтобы он совсем не любил женщин. Он был, что называется, в расцвете сил. И любая красивая девушка всегда могла стать для него отличным поводом хорошо провести время. Особенно, если обладала той богом данной искрой, благодаря которой мужчина перестает походить на животное. У него бывали в Нью-Йорке разные любовные приключения, приятные связи без всяких обязательств, по обоюдному молчаливому согласию. Но ничего такого, что помешало бы ему в любой момент отправиться на регату, не вдаваясь ни в какие объяснения, не видя слез и платочка, которым машет с пристани убитая горем девушка, словно говоря: "Зачем ты так со мной?" Конечно, он любил женщин, но не считал себя сексуально озабоченным типом, только и помышляющим о новых победах. Этот вечер однако был особенным. Яркие огни, публика, аплодисменты, некоторая доза вполне объяснимого самолюбования, если угодно... Ради занятия, которое он любил больше всего нас свете, Гудзон находился в одном из прекраснейших уголков мира. Здесь было чем восхищаться. Маккормик признавался самому себе, что он, американец до мозга костей, не мог устоять перед очарованием этого неповторимого Монте-Карло. Красота, своеобразие побережья, к тому же все эти истории про князей и принцесс... Кроме того глаза Серены не были лишены того самого shining[81], а из-под легкого вечернего платья великолепные груди будто манили ручкой "Чао, чао!". Вернее даже, не ручкой, а сосками. Было повод улыбаться жизни. Они немного поболтали о том, о сем. Сначала о яхтах, of course.[82] Обычные разговоры, какие ведутся на пристани: кто есть кто и кто что делает. Потом разговор зашел о другом -- о чем Гудзон слышал немного краем уха -- об этом убийце, что бродит по Княжеству Монако, обезображивая людей. Девушка крайне взволновалась. Эта история буквально отодвинула интерес к регате на второй план. Преступник убил уже девять или десять человек, точно не известно. И сейчас он еще на свободе, вот почему в городе столько полиции. Гудзон невольно подумал о цепи на своем мотороллере. В городе, где нечего опасаться ограбления... По мере их беседы во взгляде Серены появилось зовущее, библейское выражение: "Стучите, и вам откроют". И Гудзон между одним бокалом шампанского и другим постучал, четко ориентируясь на Библию. Уже через несколько минут девушка поинтересовалась, а что, собственно, они тут забыли среди всех этих посторонних людей, которым нет до них совершенно никакого дела. Вот почему Гудзон и прогуливался на пристани в Фонтвьей в этот ночной час. Они покинули дискотеку сразу же, как только обнаружили, что их судьба больше никак не связана с нею. Решили, что он отправится в порт и оставит там свой мотороллер, а она приедет за ним попозже. Серена заявила, что у нее кабриолет и предложила прогуляться по ночному побережью. Короче, нечто вроде ночной регаты: свободные и счастливые, ветер треплет волосы... Хотя, сказал он себе, если он знает мужчин, а не только женщин, их поездка закончится, и не начавшись, в номере ее гостиницы. Не то чтобы это очень огорчало его, напротив... Он бросил сигарету в воду и подошел к яхте. Поднялся в полной тишине на борт, услышав только как скрипнули под ногами сходни из тика и алюминия. Никого нигде не было видно. Моряки уже крепко спали. Он спустился в свою каюту, по соседству с каютой шкипера Джека Сандстрома. Обе соседние с ним каюты разыгрывались по жребию, и они с Джоном Сикорским проиграли. Джек был чудным парнем, но имел ужасный недостаток: храпел так, что казалось, звучит сигнал к началу соревнований по картингу. Кто оказывался с ним в одной каюте или в соседней, вынужден был затыкать уши. Сейчас оттуда не доносилось никаких звуков -- значит, Сандстром либо оставался на празднике, либо еще не спал. Гудзон снял форменный пиджак. Ему хотелось переодеться, надеть что-нибудь не такое броское. Одно дело праздничный вечер и другое -- прогулка в яркой, словно экзотическая рыбка, одежде. Он надел синие полотняные брюки и белую рубашку, подчеркивавшую загар. Решил, что парусиновые туфли можно не менять, они очень удобны, а ковбойские сапоги -- не такой уж обязательный атрибут истинного американца. Маккормик слегка подушился и сказал себе, глядя в зеркало, что самолюбование закончено, но некоторая доза здорового мужского тщеславия только придаст вечеру пикантности. Он покинул яхту, стараясь не делать лишнего шума. Настоящие моряки, из тех, кто действительно трудится и видит в яхтсменах изнеженных развратников, обычно сильно обижались, когда те нарушали их заслуженный отдых. Гудзон опять оказался на пристани один. Серена решила, наверно, заглянуть в гостиницу и тоже переодеться. Вечернее платье и высокие каблуки не совсем годятся для продолжения вечера, чем бы он ни закончился. Возможно, некоторая доза здорового женского тщеславия требовала больше времени, чтобы удовлетворить его. Он взглянул на часы и пожал плечами. Решил, что нет никакого смысла думать о времени. Завтра у него свободный день, и это располагало к лености. В известной мере... Гудзон Маккормик снова закурил. Его пребывание в Монте-Карло было связано и с некоторыми поручениями, не имевшими никакого отношения к регате. Иными словами, он собирался поймать сразу двух зайцев. Ему нужно было переговорить с директорами банков и повидаться еще с двумя людьми, имевшими свои причины для пребывания в Европе. Людьми, очень и очень важными для его будущего. Он потрогал подбородок, еще гладкий после тщательного бритья по случаю светского раута. Гудзон Маккормик превосходно понимал, на какой риск идет. Кто видел в обычного, здорового американского парня, крепкого атлета, увлекающегося спортом, допускал грубейшую ошибку. За привлекательным обликом скрывался блестящий и чрезвычайно практичный ум. Самое главное вот это: чрезвычайно практичный. Он прекрасно сознавал, что у него нет задатков выдающегося юриста. Не потому, что не хватало способностей, а просто потому, что ему не хотелось ждать. Не хотелось тратить жизнь на то, чтобы мучиться, стараясь вытащить из тюрьмы преступников, имевших все основания там сидеть. Он давно подозревал, что получил образование по специальности, нисколько не отвечающей его характеру, и поэтому не был намерен всю жизнь разгребать дерьмо и возиться с отбросами общества, какого бы ранга они ни были. Ему не хотелось ждать до семидесяти пяти лет, чтобы играть в гольф с одуревшими богатыми стариками, стараясь не уронить зубной протез в зеленую траву. Он хотел иметь нужное ему сейчас, в свои тридцать три года, именно сейчас, когда молодость требовала удовлетворить все желания. У Гудзона Маккормика имелась своя стрела в колчане его жизненной философии. Он не был жадным. Его не интересовали ни виллы, ни вертолеты, ни безмерные деньги, ни власть. Более того, для него все это представлялось синонимом скорее каторги, нежели успеха. Самые знаменитые менеджеры, те, что спят по два часа в сутки и целыми днями покупают и продают по телефону акции, вызывали у него глубокое сожаление. Почти все они оказывались в реанимации после инфаркта, не понимая, как туда попали, и спрашивая себя, отчего же это при всем своем могуществе и всех своих деньгах они не в силах приобрести еще немножко времени. Молодому адвокату Гудзону Маккормику не доставало никакого удовлетворения вершить судьбы других: ему хотелось распоряжаться только собственной судьбой. И парусная лодка представлялась ему жизненным идеалом. Она действительно сулила ему и ветер, треплющий волосы, и нос яхты, рассекающий волну, и свободный выбор любого курса, какой только он пожелает... Он снова швырнул сигарету в море и в тишине услышал легкое шипение окурка, гаснущего в воде. Для задуманного ему требовались деньги. Много денег. Не какое-то огромное количество, а просто весьма внушительная сумма. И существовал только один способ быстро добыть ее: обойти закон. Легкий софизм: не нарушать закон, а обойти его. Двигаться по проволоке, по самому краю, с тем, чтобы можно было обернуться на оклик, показать свое славное, открытое лицо и ответить с наивным удивлением: "Кто, я?". Риск был. Гудзон не мог не признавать этого, но он всесторонне оценил его. Он изучил проблему вдоль и поперек, снизу доверху и по диагонали: в общем риск приемлемый. Конечно, поскольку речь шла о наркотиках, тут уже не до шуток. И все-таки это был особый случай, весьма особый, как, когда препятствием становились горы или горы денег. Все прекрасно знали, где производятся наркотики, где они очищаются и для чего нужны. Целые страны строят свою экономику на порошках, которые на месте их происхождения стоят дешевле талька, а в местах потребления продаются с прибылью в пять или шесть тысяч процентов. За передвижение наркотиков -- за трафик -- велась тайная война -- не менее жестокая, не менее искусная, чем война явная. Здесь тоже были свои солдаты, офицеры, генералы и стратеги, действовавшие в тени, но столь же умело и решительно. И связными между различными армиями становились люди, сделавшие отмывание денег своей профессией. Деловой мир отнюдь не был настолько глуп, чтобы отворачиваться от человека, являвшегося к нему с тремя или четырьмя миллиардами долларов в руках, если не больше. Самолеты с обозначениями регулярных армий летали, оплаченные наркотиками. Некоторые военные морские суда оплачивали топливо для своих торпедных установок, благодаря той же системе. Каждой пуле, выпущенной из "калашникова" солдатом более или менее регулярной армии где-то на другом конце света соответствовало отверстие от укола на руке наркомана. Того же самого света. Гудзон Маккормик был не настолько лицемерным, чтобы прятать голову, как страус. Он понимал, что поступая так, он бесповоротно причисляет себя к сволочам, которые уничтожают планету. Констатируя этот неумолимый факт, он вовсе не оправдывал себя, а только тщательно взвешивал. То, чего ему хотелось в данный момент, лежало на одной чаше и весило больше любого довода, какой он мог положить на другую чашу. Он тщательно оценил ситуацию, долгими вечерами в своей квартире трезво, с холодным расчетом анализируя факты, как изучают обычной бюджет фирмы. Он полагал, что предусмотрел и учел все. Допускал и некоторое количество непредвиденных обстоятельств. Каких именно, знать было не дано. Не даром они называются непредвиденными. При благоприятном исходе он получит яхту, какую ему хотелось, и сможет кружить по свету в свое удовольствие, свободный, как ветер. Сравнение, нисколько не казавшееся ему банальным, подходило как нельзя лучше. В случае провала -- думая об этом, он усердно стучал по дереву -- последствия были бы все же приемлемыми. Во всяком случае не настолько губительными, чтобы совсем испортить ему жизнь. Благодаря придуманным уловкам риск оставался умеренным, насколько вообще может быть умеренным риск. Гудзон знал ему цену: он не был настолько алчным и развращенным, чтобы поднять ее до непосильного уровня. Он управлял нитями игры, которая вскоре принесет на его счет, открытый на Каймановых островах, немалую сумму в дополнение к уже выплаченной. Он подумал о человеке, перечислившем эти деньги, о своем клиенте Осмонде Ларкине, сидевшем сейчас в американской тюрьме. Этот человек был ему глубоко отвратителен. При каждой их официальной встрече Гудзон чувствовал, как отвращение возрастает. Глядя в жестокие, свинячьи глаза Ларкина, считавшего себя хитрее всех и полагавшего, будто весь мир у него в долгу, слыша наглый тон этого человека, Гудзон чувствовал тошноту. Но этот ловкач был еще и дураком. И как все дураки, не мог не чваниться своей ловкостью, что и стало причиной его пребывания за решеткой. Гудзон с удовольствием выложил бы все это Ларкину прямо в лицо в комнате для переговоров, встал бы из-за стола и ушел. И если бы до конца последовал своим побуждениям, то даже нарушил бы профессиональную тайну и сам рассказал бы следователям все, что их интересует. Но этого нельзя было делать. Не говоря уже о личном риске, он не мог подвергать опасности людей, которые помогли ему войти в этот круг. Это означало бы взять в руки пульт и выключить телевизор, на экране которого сияет чудесная картинка -- изумительная яхта, рассекающая волны, и статный юноша у руля... Нет, ничего не поделаешь, при всей неприязни к Ларкину с чем-то так или иначе приходилось мириться, если он хотел получить желаемое. Не все, повторил он себе, но много и сразу. Гудзон подошел к яхте спонсора. Лодки, стоявшие вплотную друг к другу, еле просматривались в полумраке. На одних горело слабое дежурное освещение, другие окутывала тьма, и они лишь слегка бликовали от света соседних лодок. Он осмотрелся. На пристани ни души. Бар закрыт, пластиковые стулья поставлены друг на друга. Шторы подняты. Он нашел это странным. Хотя время и позднее, но ведь летними ночами всегда находится немало людей, которым не спится. Особенно здесь, на Лазурном берегу. Ему вспомнилась история про серийного убийцу, о котором рассказала Серена. Может, поэтому он сейчас здесь один? Может, никто не решается гулять в одиночку во избежание малоприятных встреч. Когда люди чего-то опасаются, они обычно стараются держаться вместе, теша себя иллюзией, будто смогут защитить друг друга. В этом смысле Гудзон был настоящим ньюйоркцем. В городе, где он жил, если думать о подобных вещах, вообще никогда не выйдешь из дома. Он услышал шум подъехавшей машины и улыбнулся. Наконец-то появилась Серена. Представил, как мнет пальцами ее соски и ощутил приятное тепло где-то возле солнечного сплетения, тотчас отдавшееся внизу, под брючной молнией. Он подумал, что под каким-нибудь предлогом постарается сам сесть за руль и живо представил весьма заманчивую картинку: он медленно ведет кабриолет по верхнему шоссе, погруженному в ночную темноту, ветер ворошит волосы, доносится терпкий запах сосен, и симпатичная девушка из Новой Зеландии, наклонив голову к его коленям, держит во рту его петушок. Он посмотрел в другой конец пристани, собираясь пойти навстречу девушке. Он не услышал шагов человека, быстро подошедшего сзади, только потому, что тот был порождением самой тишины. Рука, обвившая шею Гудзона, однако, оказалась железной, а ладонь, зажавшая рот, похоже, была из того же металла. Удар ножа сверху вниз оказался точным и убийственным, как и много раз прежде. Убийца рассек Гудзону сердце, и атлетическая фигура внезапно обмякла в его руках, без труда удержавших тело. Гудзон Маккормик умер, глядя на тюрьму "Рокка", так и не удовлетворив свое скромное последнее желание. Он никогда не узнал, что его белая рубашка хорошо оттеняла не только загар, но и алый цвет крови.

    53

С балкона дома Елена помахала рукой и улыбнулась в ответ на приветливый жест сына, выходившего за ограду вместе с Натаном Паркером и Райаном Моссом. Створки ворот закрылись с сухим щелчком, и дом опустел. После нескольких дней ее впервые оставляли одну, и она немало удивилась такому событию. Она догадывалась -- отец что-то задумал, но не понимала, что именно. Недавно Натан и его бандит прервали свой разговор при ее появлении. С тех пор, как стало известно о ее отношениях с Фрэнком, в ее присутствии они умолкали. Генерал ни на мгновение не оставлял ее наедине со Стюартом. И сейчас она оказалась дома со своей единственной подругой -- своей печалью. Перед уходом отец приказал Райану Моссу отключить все телефоны, и тот запер их на ключ в комнате на первом этаже. У Елены не было мобильника. Натан Паркер обратился к ней, как всегда, коротко и тоном, не терпящим возражений. -- Мы уходим. Остаешься здесь. Одна. Надо что-то добавлять? Ее молчание он воспринял как согласие. -- Хорошо. Напомню на всякий случай. Жизнь этого человека, Фрэнка, зависит от тебя. Если тебе не дорог твой сын, полагаю, хотя бы это удержит тебя от необдуманных действий. Пока отец выговаривал ей, стоя в дверях, Елена смотрела на Стюарта и Мосса, ожидавших его у ворот. -- Скоро уедем. Как только закончу все свои дела. Нам нужно отвезти домой тело твоей сестры, до которой, похоже, тебе нет никакого дела. Когда вернемся в Америку, твоя жизнь изменится, пройдет и глупое увлечение этим ничтожеством... После его возвращения из Парижа она нашла мужество бросить отцу вызов, рассказав о них с Фрэнком. Натан Паркер словно обезумел. Это не была, конечно, вполне понятная отцовская ревность к своей дочери. Это не объяснялось и низменным влечением мужчины к своей любовнице, поскольку, -- как она сказала Фрэнку, отец уже многие годы не принуждал ее к близости. То время, слава богу, похоже, кануло в прошлое. Но и сейчас, спустя много лет, стоило хоть на мгновение вспомнить, как прикасался к ней этот человек, ее тотчас охватывало сильнейше отвращение и хотелось немедленно вымыться. Он перестал оказывать ей внимание сразу же после рождения ребенка. Даже раньше, когда она в слезах призналась, что беременна. Она помнила взгляд своего отца, когда сообщила ему о своем состоянии и сказала, что намерена сделать аборт. -- Что ты намерена сделать? -- переспросил Натан Паркер, не веря своим ушам, словно отвратительно было именно ее желание, а не сама беременность. -- Я не хочу этого ребенка. Ты не можешь заставить меня родить. -- Ты не смеешь указывать мне, что я могу, а чего не могу. Я сам решаю это. И ты ничего не сделаешь. Ясно? Ни-че-го! -- отчеканил он, вплотную приблизив к ней свое лицо. И вынес приговор. -- Ты родишь этого ребенка. Елена готова была вспороть себе живот и собственными руками вырвать плод. Наверное ее отец, проклятый отец ее ребенка, догадался об этой мысли. Возможно, понял по ее лицу. Факт тот, что с этого момента она ни на минуту не оставалась одна. Желая оправдать в глазах окружающих ее беременность и рождение Стюарта, Натан Паркер придумал эту нелепую историю с замужеством. Паркер был могущественным человеком, очень могущественным. Когда дело не касалось национальной безопасности, ему было позволено практически все. Она не раз спрашивала себя: неужели никто из тех, кто бывал у ее отца, так и не догадывался об истинном характере его помешательства? А ведь это были важные люди, сенаторы, высокопоставленные военные, даже президенты Соединенных Штатов. Возможно ли, чтобы никто из них, слушая разговоры генерала Натана Паркера, героя войны, не заподозрил, что его слова рождаются в голове безумца? Объяснение, правда, напрашивалось, причем очень простое: банальное do ut des.[83] Если бы даже в Пентагоне или Белом доме знали о безнравственности генерала, пока все улаживалось в семейном кругу семьи, на это закрывали бы глаза в обмен на услуги, какие Паркер оказывал нации. После рождения Стюарта, мальчика -- наконец-то! -- ее отец стал относиться к ним обоим с таким чувством собственности, далеко превосходившим его маниакальные наклонности и неестественную любовь. Мать и сын не были людьми, а являли собой его частную собственность. Он считал их целиком и полностью своим вещами. Он уничтожил бы любого, кому пришло бы в голову изменить сложившуюся ситуацию, и считал ее в своем полнейшем безумии совершенно законной. Вот почему он возненавидел Фрэнка. Тот встал на его пути, проявив себя как столь же сильная личность. Несмотря на историю, какую пережил Фрэнк, Паркер понимал, что его сила была не больной, а здоровой, почерпнутой не из ада, а из земной жизни. Именно поэтому Фрэнк осмелился противостоять ему, отказался помочь, когда генерал искал его поддержки, и нанес удар, когда должен был бы держаться подальше. И самое главное, Фрэнк не боялся его. Доказательство невиновности Мосса, его освобождение из тюрьмы, вынужденное публичное признание агента ФБР Фрэнка Оттобре в своей ошибке, -- все это Натан Паркер рассматривал как личный успех. Теперь оставалось только поймать убийцу Эриджейн, чтобы заявить о своей полной победе. И Елена не сомневалась, что Паркеру это удастся. Во всяком случае он приложит для этого все силы. Елена подумала о несчастной Эриджейн. Жизнь сводной сестры оказалась ненамного счастливее ее собственной. Они были сводными сестрами. Мать Елены, которую та почти не знала, умерла от лейкемии, когда девочке было три года. В те времена лечить эту болезнь еще не умели, и несмотря на финансовые возможности, какими располагал Паркер, мать Елены быстро скончалась. Сохранились ее фотографии и несколько эпизодов на восьмимиллиметровой пленке -- слегка дергающиеся кадры, на которых видна стройная светловолосая женщина с милым лицом, она улыбается, держа на руках маленькую девочку, рядом с мужем-хозяином в военной форме. До сих пор Натан Паркер все еще говорил о ее смерти, как об оскорблении, нанесенном ему судьбой. Елене казалось, что если бы отцу пришлось как-то охарактеризовать свое отношение к кончине жены, то он употребил бы только одно единственное слово: недопустимо. Елена росла в окружении толпы гувернанток, сменявших друг друга все чаще по мере того, как взрослела. Она была ребенком и не подозревала, что эти женщины, едва только понимали, какая в доме царит атмосфера, как только обнаруживали, кто такой в действительности генерал Паркер и чего можно от него ожидать, с облегчением захлопывали за собой дверь и уходили, несмотря на более чем хорошую зарплату. После длительного пребывания в Европе Натан Паркер вернулся Америку в качестве командующего какого-то подразделения НАТО, привезя с собой в виде сувенира новую жену Ханнеке, темноволосую немку с массивной фигурой и зелеными, холодными, как лед, глазами. Он представил Елене эту чужую женщину с гладкой и бледной кожей как ее новую мать. Так и осталось навсегда: не мать, а совершенно чужой человек. Вскоре родилась Эриджейн. Занятый своей стремительной карьерой, генерал предоставил семью заботам Ханнеке. Холод, исходивший от новой жены Паркера, казалось, сковал все в доме. Отношения между девочками были едва ли не враждебными. Эриджейн стала для Елены еще одним маленьким чужим человеком, жившим в одном с ней доме, а не подругой, с которой они могли бы расти вместе. Недаром дом наводнили гувернантки, воспитатели и частные педагоги. Позже, когда Елена вступила в чудесную пору юности, произошла та история с Андре, сыном Брайана Жефферо, садовника, ухаживавшего за парком, что окружал огромный паркеровский особняк. Летом, во время каникул, Андре трудился вместе с рабочими, чтобы "поднабраться опыта", как с гордостью говорил его отец Натану Паркеру. Генерал соглашался с ним и не раз называл Андре "славным мальчиком". Андре был робким юношей, настороженно смотревшим из-под козырька своей бейсбольной шапочки, увозя в кузове пикапа срезанные ветки. Елена заметила его неловкие попытки познакомиться -- робкие взгляды и смущенные улыбки. Она приняла их, никак не отвечая, но в душе у нее что-то затеплилось. Андре был не из тех, про кого говорят "красивый парень". Он был самым обыкновенным -- не красавцем, не уродом. Иногда в ее присутствии он вдруг становился неловким и бестолковым. Елене в нем нравилось только одно: он был единственным юношей, которого она видела. И впервые в жизни она влюбилась. Андре улыбался ей, краснея, и она тоже улыбалась ему, краснея. И все. Однажды Андре набрался мужества и оставил Елене записку, спрятав ее в листьях магнолии и привязав к ветке зеленой проволочкой. Она достала записку и сунула в карман брюк для верховой езды. Вечером, ложась спать, развернула и прочитала -- сердце колотилось неистово. Теперь, спустя столько лет, она уже не помнит те слова, какими Андре Жефферо объяснился ей в любви, вспоминает только нежность, какую испытала, глядя на его неровный почерк. Это были невинные слова семнадцатилетнего юноши, влюбленного в ту, что представлялась ему принцессой большого дома... Ханнеке, ее мачеха, жившая не по тем правилам, какие сама же устанавливала, вошла в комнату неожиданно, без стука. Елена слишком поспешно спрятала записку под оделяло, чтобы можно было не заметить ее желания что-то скрыть. Мачеха подошла к постели и протянула руку. -- Дай мне то, что прячешь под одеялом. -- Но я... Женщина посмотрела на нее, лишь чуть пошире приоткрыв глаза. Щеки Елены вспыхнули. -- Елена Паркер, кажется, я только что приказала тебе. Елена достала записку и отдала. Ханнеке прочитала, не проявив никаких эмоций, сложила и опустила записку в карман своего жакета. -- Хорошо, думаю, это должно остаться нашим маленьким секретом, если мы не хотим огорчать твоего отца... Таков был ее комментарий. Елена почувствовала великое облегчение и поэтому, наверное, даже не поняла, что женщина лжет причем лишь потому, что это забавляет ее. На другой день она увидела Андре. Они оказались одни в конюшне, куда Елена заходила каждый день позаботиться о Мистере Марлине, своем коне. Андре, красный как мак, подошел к ней. Елена раньше не замечала, что на лице у него столько веснушек. Он заговорил с ней так взволнованно, что ей почему-то пришло на ум: "веснушчатый голос". -- Прочитала записку? Они впервые говорили друг с другом. -- Да, прочитала. -- И что ты думаешь? Елена не знала, что сказать. -- Это... это красиво. Без предупреждения, собрав все свое мужество, Андре наклонился к ней и поцеловал в щеку. Елена повернула голову и почувствовала, что умирает. Ее отец стоял в дверях конюшни, заслоняя свет, и видел, что произошло -- только то, что произошло. Юноша, сверстник его дочери, поцеловал ее в щеку. Паркер фурией набросился на беднягу и так сильно отхлестал его по щекам, что у того потекла кровь из носа и изо рта. Потом схватил парня и швырнул, словно ветку, в дверь бокса Мистера Марлина, отчего конь попятился, испуганно заржав. У Андре кровь лилась на рубашку, когда генерал схватил его за шиворот и поставил на ноги. -- Идем со мной, жалкий ублюдок. Он протащил Андре к самому дому и швырнул его, словно пустой мешок, к ногам Брайана Жефферо, стоявшего с секатором в руках и открывшего от изумления рот. -- Держи, Брайан, забирай своего маньяка и -- вон из моего дома! Немедленно. И благодари, что легко отделался, а не пошел под суд за изнасилование! Бешенство Натана Паркера исключало какие бы то ни было объяснения, и Жефферо слишком хорошо знал это. Он молча обнял сына, позвал своих людей, забрал инструменты и удалился. Елена никогда больше не видела Андре Жефферо. Вскоре Натан Паркер начал оказывать ей внимание. Елена прошла по спальне. Падавший с балкона луч солнца словно разделил кровать пополам. Елена сочла хорошим знаком, что солнечной оказалась как раз та сторона, где спал Фрэнк, единственный в мире человек, которому она, собрав все мужество, смогла признаться в своем позоре. Она вышла из комнаты и спустилась на первый этаж. Радостной мысли о коротких счастливых встречах с Фрэнком было недостаточно, чтобы стереть ее воспоминания, такие давние, но все еще столь яркие и мучительные, будто все произошло накануне. Немного на свете девушек, которые могут рассказать, что лишились девственности стараниями собственного отца, сказала она себе. Хотелось бы думать, что немного. Надеюсь из любви к миру, что я единственная, хотя и уверена: это не так... В мире хватает натанов паркеров, она знала это наверняка. И немало таких же, как она, запуганных девушек, залитых слезами от унижения и отвращения в постели, простыни которой испачканы кровью и тем же семенем, что породило их. Ее ненависть не имела пределов. К отцу и к себе самой из-за того, что не смогла восстать в нужный момент. Теперь у нее было оправдание -- сын Стюарт. Елена любила его так же сильно, как отчаянно ненавидела отца. Раньше она отдала бы что угодно, лишь бы избавиться от ребенка, а теперь безумно боялась его потерять. При всем желании она все же не могла найти никакого оправдания своей беспомощности перед насилием собственного отца. Иногда задумывалась: а не таится ли в ней, подобно раковой опухоли в мозгу, такое же болезненное чувство, какое питал к ней Натан Паркер? Может, она испытывала эти муки, потому что была его дочерью? В ее венах текла та же кровь -- так, может, и ей свойственны те же извращенные желания, что ему? Она не раз задавалась этим вопросом. Как ни странно, но от сумасшествия ее спасло только одно -- сознание, что никогда, ни разу ей не доставило ей удовольствия то, что она вынуждена была терпеть. Ханнеке что-то, видимо, заподозрила. Правда, Елена так никогда и не узнала точно. Возможно, дальнейшие события были вызваны пламенем, таившимся за ледяной внешностью мачехи, пламенем, которого никто, наверное даже она сама, не замечал. Самым банальным и прозаическим образом, оставив письмо, о чем Елена узнала лишь много лет спустя, Ханнеке сбежала с учителем верховой езды, бывавшим у них в доме, без сожаления оставив мужа и дочерей. Так же просто, как вишенку с торта, она прихватила с собой значительную сумму денег. В этой истории генерал Натан Паркер оценил только одно: сдержанность. Ханнеке могла быть проституткой, пусть и дорогой, но не была дурой. Если б она публично унизила мужа, последствия были бы чудовищными. Генерал преследовал бы ее до конца жизни и до конца света, пока не отомстил бы. Письмо, которое Елена никогда не читала, имело, вероятно, именно эту цель: женщина знала или догадывалась, как ее муж относится к Елене, и предложила сделку. Ее свобода и ее молчание в обмен на такую же свободу и такое же молчание. Условие было принято без обсуждения. Тем временем с помощью адвокатов подоспел и благоразумный развод, все расставивший по местам. Никто, как говорится, не пострадал. Ни Натан Паркер, разумеется, в последнее время совершенно равнодушный к жене. Ни, разумеется, Ханнеке, купавшаяся теперь в деньгах и разъезжавшая с любовниками по свету. Остались две девочки, заложницы судьбы. Им и предстояло платить за все ошибки, которых они не совершали. Эриджейн, как только стала совершеннолетней, ушла из дома и, поскитавшись по миру, обосновалась в Бостоне. Конфликты с отцом возрастали в геометрической прогрессии по мере того как она взрослела. Елена очень опасалась, что с сестрой случится такая же беда. Иногда наблюдала за отцом, когда он разговаривал с Эриджейн, пытаясь понять по его глазам, загорается ли в них тот страшный огонь, какой она уже научилась распознавать и бояться. Но в то же время -- и пусть она будет проклята за это! -- Елена молила, чтобы беда случилась, -- тогда она не услышит больше шагов отца, подходящего к ее комнате среди ночи, не почувствует, как его рука откидывает простыню, не ощутит тяжесть его тела в постели, не почувствует... Она закрыла глаза и вздрогнула. Теперь, когда она узнала Фрэнка и поняла, что на самом деле содержит послание, которым люди обменивается во время физической близости, она еще сильнее ощутила ужас и отвращение, пережитые в те годы. Фрэнк оказался вторым мужчиной в ее жизни, в ее постели, и первым, с кем она занималась любовью. Нижний этаж дома был залит солнцем. Больше нигде в мире не было такого солнца. Ведь оно освещало здесь Фрэнка и, может быть, он тоже испытывал сейчас такое же ощущение пустоты -- как если бы какая-то машина высасывает из тебя воздух, и кожа мучительно притягивается к костям в неестественной попытке лопнуть. И происходило такое как раз в тот момент, когда в Елене бушевала совершенно противоположная сила -- безудержное желание взорвать все. Елена прошла по коридору мимо комнаты, где были заперты телефоны, к стеклянной двери в сад -- вот тут она стояла, когда они обменялись с Фрэнком долгим взглядом в тот вечер, во время ареста Райана. Именно в этот момент она и поняла. Интересно, с ним тоже такое случилось? В его глазах тогда не было заметно волнения, но Елена с чисто женской интуицией почувствовала, что именно в ту минуту между ними все и началось. Больше всего на свете ей хотелось увидеть его сейчас и спросить об этом. Она достала из кармана мобильник. Фрэнк принес его, когда они виделись во второй раз и он покинул ее, чтобы сообщить Селин о смерти ее мужа, своего друга комиссара. Елена подумала о том, как Фрэнк постоянно занят и как ей приятно хранить, словно драгоценный секрет, эту простую и столь привычную для всех остальных людей вещь. Она попробовала позвонить Фрэнку на мобильник по номеру, который он записал в память телефона. Автомат ответил, что телефон абонента выключен и посоветовал позвонить позже. Нет, прошу тебя, Фрэнк, не ускользай от меня именно сейчас. Не знаю, сколько времени мне остается. Я умираю при мысли, что не смогу больше увидеть тебя, или хотя бы поговорить с тобой... Она нажала другую кнопку -- номер полицейского управления. Ей ответила телефонистка. -- Служба безопасности, бонжур. -- Вы говорите по-английски? -- спросила Елена с тревогой. -- Конечно, мадам. Чем могу помочь вам? Ответ прозвучал по-английски, но слово "мадам", было произнесено по-французски. Noblesse oblige[84]. Елена облегченно вздохнула. Во всяком случае хоть не нужно ломать голову над языком, в котором она не сильна. Вторая жена ее отца была в ужасе от французского языка, считала его наречием гомосексуалистов. -- Я хотела бы поговорить с агентом Фрэнком Оттобре, будьте добры... -- Минутку, мадам, как вас представить? -- Елена Паркер, спасибо. -- Подождите. Телефонистка поставила ее на ожидание, и через несколько секунд в трубке раздался голос Фрэнка. -- Елена, где ты? Елена почувствовала, как вспыхнула, и только поэтому вдруг обрадовалась, что него нет рядом с ней в эту минуту. Ей показалось, будто она перенеслась в далекое прошлое -- к робкому и неумелому поцелую Андре Жефферо. Она поняла, что Фрэнк обладает волшебной властью -- он может вернуть ей невинность. И обнаружив это, Елена окончательно убедилась, как сильно любит его. -- Я дома. Отец ушел с Райаном и Стюартом, и я одна. Мосс убрал под замок все телефоны. Звоню по мобильнику, который ты мне оставил. -- Вот ублюдок... Елена не знала, прослушивает ли телефонная станция полиции разговоры Фрэнка Оттобре. Он говорил ей о своем подозрении, что мобильник и домашний телефон, там, в "Парк Сен-Ромен", под контролем. Может, это и было причиной его резкого тона. Елена не хотела говорить ничего такого, что могло бы повредить ему или поставить в неловкое положение, но чувствовала, что не удержится. -- Есть одна вещь, которую я должна сказать тебе. Сейчас, велела она себе, скажи сейчас, или никогда больше не скажешь! -- Я люблю тебя, Фрэнк! Елена подумала, что впервые в жизни произнесла такие слова. И впервые испытывала страх, которого не боялась. В трубке наступила тишина. Прошло лишь несколько мгновений. Но Елене показалось, что за время, пока она ждала ответа, можно было посадить и вырастить финиковую пальму, и собрать с нее урожай. Наконец голос Фрэнка прозвучал в трубке. -- Я тоже люблю тебя, Елена. Так просто, как и должно было быть. От его слов веяло покоем, каким исполнены подлинные шедевры. Теперь Елена Паркер уже ни в чем не сомневалась. -- Да благословит тебя Господь, Фрэнк Оттобре. Сказать что-то еще времени не осталось. Елена услышала, как в комнате, где находился Фрэнк, хлопнула дверь. -- Извини, я сейчас, -- услышала она внезапно холодные слова. Услышала другой неразборчивый голос. Потом раздался громкий стук, ругательство, и грокий возглас Фрэнка: -- Нет, господи! Опять он, проклятый сукин сын... И дальше ей в трубку: -- Извини, Елена. Одному богу известно, как я не хотел бы сейчас прерывать разговор, но я должен бежать... -- Что случилось? Можешь сказать? -- Конечно, тем более, что завтра прочтешь в газетах. Никто убил еще одного человека! Фрэнк прервал связь. Елена растерянно смотрела на дисплей, пытаясь сообразить, как выключить аппарат. Она была так счастлива, что даже не обратила внимание на то, что первое в ее жизни признание в любви было прервано сообщением об убийстве.

    54

Фрэнк и Морелли так неслись по лестнице вниз, словно от этого зависели судьбы мира. Сколько еще раз повторится эта кошмарная гонкаРазговаривая по телефону с Еленой, Фрэнк будто попал на несколько секунд на спокойный остров посреди бурного моря, но тут влетел Клод и прервал это сновидение наяву. Никто опять совершил убийство. И хуже всего -- с особым, издевательским цинизмом. Святой боже, да когда же кончится эта бойня? Что это за человек, если умудряется творить такое? Выскочив на улицу, они увидели полицейских, столпившихся возле какой-то машины. Улица была перекрыта для проезда и прохода как с рю Сюффрен Раймон, так и с противоположной стороны до самой середины рю Нотари. Увидев Фрэнка и Морелли, агенты расступились, пропуская их. Напротив центрального подъезда, немного правее, на последней парковочной разметке, предназначенной для полицейских машин, стоял "мерседес" Жан-Лу Вердье с открытым багажником. Там лежал труп. Это походило на плохую копию убийства Аллена Йосиды, нечто вроде неудачной генеральной репетиции. В багажнике помещалось скрюченное тело мужчины. На нем были синие брюки и белая рубашка, испачканная кровью. На груди, возле сердца, рубашка была разрезана и пропитана кровью. Но как всегда, больше всего было изуродовано лицо. Труп со снятым скальпелем и ужасным оскалом лица, казалось, уставился в стенку багажника. На голом черепе запеклась кровь, и остался, словно в насмешку, клочок волос, видимо, на сей раз раз работа велась довольно поспешно. Фрэнк осмотрелся. Агенты держались спокойно. Ко всему привыкаешь, и к худшему, и к лучшему. Но это была не привычка, это было проклятье, и должен ведь существовать какой-то способ прекратить все это. И Фрэнк должен найти его во что бы то ни стало, если не хочет снова оказаться на деревянной скамейке в саду клиники для душевнобольных больных и смотреть, невидящими глазами, как садовник сажает дерево. Он вспомнил разговор с отцом Кеннетом. Окажись он сейчас здесь, Фрэнк мог бы сказать ему, что изменил свои убеждения -- по крайней мере отчасти. Пока еще ему не удалось поверить в бога, но он начинал верить в дьявола... -- Как это было? -- спросил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. Подошел один из полицейских. Фрэнк не знал, как его зовут. Помнил только, что тот однажды дежурил у дома Жан-Лу, к счастью для него, не в тот день, когда выяснилось, кто такой Никто. -- Сегодня утром я заметил припаркованную машину на запрещенном для стоянки месте. Обычно мы очень строги и заставляем немедленно убрать машину, но в эти дни, при том, что творится кругом... Фрэнк прекрасно понимал агента. Тот имел в виду их нескончаемые дежурства, срочные выезды по любым звонкам... Это было неизбежно в такой ситуации. Казалось, все мифоманы на свете с цепи сорвались. Никто видели повсюду, и там, и сям, приходилось проверять все сообщения, конечно, без результата. Да, он прекрасно знал ситуацию. И велел агенту продолжать. -- Когда я немного спустя увидел, что машина по-прежнему тут, то подумал, может, это кто-то из местных. Иногда нам досаждают, бросая вот так машину... Я подошел проверить, вызвал эвакуаторов и мне вдруг показалось, что я знаю этот номерной знак. Я ведь был там наверху, в Босолей, в доме... -- Да, знаю, -- коротко прервал его Фрэнк. -- Что дальше? -- Ну, когда я подошел, то увидел на заднем капоте, возле ручки красное пятно, похожее на кровь. Я позвал Морелли, и мы попытались открыть. И внутри было это... Агент указал на тело. Да, "было это". И "это", как ты говоришь, уже невозможно даже назвать человеческим существом, верно? Подталкивая крышку багажника шариковой ручкой, чтобы не оставлять отпечатков, агент приподнял ее выше, пока не стало видно все внутри. -- И еще вот это... Фрэнк уже знал, что еще он увидит. На металлическом листе была кровавая надпись, все та же издевательская надпись, поясняющая новый подвиг. Я убиваю... Фрэнк закусил щеку до нестерпимой боли. Ощутил во рту сладковатый вкус крови. Вот, что пообещал ему Жан-Лу в коротком разговоре накануне днем. Теперь не будет больше никаких указаний, а будут только трупы. И это несчастное существо в багажнике служило подтверждением, что война продолжается и очередное сражение проиграно. Припарковав машину со своим мрачным грузом именно тут, напротив главного входа в полицейское управление, убийца еще раз посмеялся над всеми их усилиями. Фрэнк вспомнил голос Жан-Лу, звучавший на фоне городского шума, на этот раз без искажений, наконец-то естественно. Он звонил с дешевого мобильника, купленного на какой-нибудь распродаже в магазине электроники. Потом оставил его на скамейке, а проходивший мимо мальчик нашел его. И когда стал звонить старшему брату, сообщая о находке, его и задержали. Он не видел человека, оставившего мобильник на скамейке, и на аппарате, кроме его отпечатков, никаких других не было. Фрэнк снова посмотрел на тело в багажнике. При всем желании он не в силах был представить реакцию журналистов. Вряд ли кто-нибудь спрособен был подобрать верные слова для описания этого нового убийства. На то, как отреагируют Ронкай и Дюран, ему, честно говоря, было наплевать. И на их судьбу тоже. Ему хотелось только одного -- чтобы его не отстранили от расследования раньше, чем он сможет взять Никто. -- Известно, кто этот несчастный? Морелли, стоявший по другую стороны машины, обошел ее и остановился рядом. -- Нет, Фрэнк. У него не было с собой никаких документов. Совершенно ничего неизвестно. -- Боюсь, что вскоре выяснится. Судя по коже, он молод. Если этот сукин сын действовал по своей обычной схеме, то наверняка какая-нибудь знаменитость. Лет тридцати -- тридцати пяти, привлекательной наружности. Вина бедняги лишь в том, что он оказался не в том месте и не в то время. И не с тем человеком, да разразит его небо. Вскоре примчится какая-нибудь важная шишка и заявит о его исчезновении, тогда и узнаем, кто он. Но лучше бы сделать это раньше. Подошел другой агент. -- Инспектор... -- Что, Бертран? -- Есть одна мысль, может, глупая, но... -- Да, слушаю. -- Туфли, инспектор. -- Причем тут туфли? Агент пожал плечами. -- Ну, это же парусиновые туфли для яхты. Я сам ношу такие. -- Да их полно кругом, и не думаю... Фрэнк, начав, похоже, догадываться, куда клонит агент, прервал Морелли. -- Пусть договорит, Клод. Слушаем тебя, Бертран. -- Так я вот и говорю, что на этих туфлях, кроме марки производителя, есть еще торговая марка сигарет. Может, имя спонсора. А поскольку сейчас тут... Фрэнк вспомнил о регате. Он положил руки на плечи агента. -- Поскольку сейчас тут проходит "Гран-Мистраль", или как он там называется, то этот человек может быть связан с парусным спортом. Молодец, парень, отличная работа! Фрэнк высказал свою оценку достаточно громко, чтобы слышали и другие агенты. Бертран отошел к ним с видом моряка с Колумбовой каравеллы, закричавшего "Земля, земля!" Фрэнк отвел Морелли в сторону. -- Клод, мне кажется, Бертран рассуждает вполне разумно. К тому же это единственный след, какой у нас есть. Давай начнем поиски в этом направлении. Все, что могли, мы уже проиграли. Больше терять нечего. Синий фургон криминалистов вывернул с рю Сюффрен Раймон. Агент отодвинул заграждение и пропустил его. Фрэнк кивнул на фургон. -- Думаю, нет нужды повторять, но напомни криминалистам, что нам немедленно нужны отпечатки убитого. Он так изуродован, что иначе его не опознать. Вряд ли его дантист сейчас доступен. Морелли явно пал духом, ломая голову, что же делать дальше. После всех этих убийств трудно выдержать неожиданный удар, не пошатнувшись. Фрэнк оставил его отдавать распоряжения техникам, выходившим из фургона, и направился в здание управления. Он вспомнил лицо Елены. Вспомнил ее голос по телефону, испуганный и в то же время такой уверенный, когда она сказала, что любит его. Вот еще одно поражение. Всего в нескольких километрах от него находилась женщина, которая могла стать его спасением и для которой он тоже был надеждой. Счастье было, можно сказать, рядом, но два человека преграждали ему дорогу. Никто в своем яростном безумии, убивающий побуждало убивать невинных людей, пока его не остановят. И сумасшедший генерал Паркер, готовый погубить все человеческое на своем пути, пока его самого не уничтожат. И Фрэнк хотел совершить и то, и другое. Иных обязанностей за собой он не видел. Быть полицейским в конечном счете означало только это. Дюран, Ронкай, государственный министр, князь, а также сам президент Соединенных Штатов могли думать, что угодно. Фрэнк считал себя чернорабочим, весьма далеким от тех кабинетов, где создаются проекты. Это он стоял перед стенами, которые необходимо было разрушить и восстановить, среди цементной пыли и запаха известки. Он осматривал изуродованные и оскальпированные тела среди резких запахов крови и пороха. Он не собирался создавать бессмертные творения, он хотел написать только рапорт, где объяснит, как и почему он посадил за решетку человека, виновного в стольких убийствах. Потом он подумает о Паркере. Никто при всем своем безумии научил его одному -- жестоко, неумолимо преследовать собственную цель. Именно так он поведет себя в отношении генерала. С жестокостью, какой изумится сам Паркер, мастер своего дела. Вернувшись в кабинет, он сел за стол и набрал номер Елениного мобильника. Тот был выключен. Возможно, она теперь не одна и не хочет рисковать -- если бы он неожиданно зазвонил, то был бы обнаружен. Фрэнк представил Елену дома рядом со Стюартом, ее единственным утешением среди этих тюремщиков -- Натана Паркера и Райана Мосса. Он просидел так, размышляя, примерно четверть часа, откинувшись на спинку, заложив руки на затылок и глядя в потолок. Куда бы ни обращал он свои мысли, всюду упирался в закрытую дверь. И все же он чувствовал, что выход где-то рядом, совсем близко... Не было никаких сомнений ни насчет дальнейших шагов, ни насчет сотрудников. Все без исключения, кто занимался расследованием, имели за плечами блестящий послужной список, подтверждавший их опыт. Недоставало только удачи -- она, несмотря ни на что, все-таки остается важнейшим слагаемым успеха. И было странно, что постоянная враждебность фортуны проявлялась именно тут, в Княжестве Монако, где полно больших и небольших казино, где на каждом игорном автомате написано "Winning is easy" -- победить легко. Фрэнку хотелось бы встать перед одним из них, сунуть в щель деньги, и пусть колесики крутятся до тех пор, пока не выкинут джекпот -- где скрывается Жан-Лу Вердье. Дверь в кабинет внезапно открылась. Морелли вошел настолько возбужденный, что даже забыл постучать. -- Фрэнк, еще один пинок в задницу. Легок на помине. Только бы не очередная обманка. -- Слушаю тебя. -- Пришли двое с заявлением. Вернее, не с заявлением, а просто выразить обеспокоенность... -- И что же? -- Пропал один из членов экипажа "Try for the Sun", яхты, участвующей в "Гран-Мистрале". Фрэнк выпрямился в кресле, ожидая продолжения. Морелли понимал, что принес важную новость. -- Вчера вечером у него было свидание с девушкой, на пристани в Фонтвьей. Когда она приехала за ним, его там не было. Она подождала немного и уехала. Девушка довольно скандальная, и сегодня утром вернулась на яхту, где ночует экипаж, специально, чтобы высказать молодому человеку все, что она о нем думает -- с такими женщинами, как она, так не поступают и так далее и так далее... Моряк обалдел от такого натиска и пошел в каюту за ее кавалером, но там никого не оказалось. Постель заправлена -- значит, он не ложился. -- А он не мог ее заправить прежде, чем уйти рано утром? -- Возможно, но крайне маловероятно. Моряки на яхте встают очень рано, и кто-то наверняка видел бы его. К тому же на кушетке лежала одежда, в которой он был накануне вечером, -- форменный костюм "Try for the Sun". Значит, он так или иначе возвращался на яхту... -- Для определенных выводов маловато, но все это непременно нужно иметь в виду. Сравните отпечатки пальцев трупа с теми, что в каюте. Это самый верный способ... -- Я уже распорядился. Предупредил агентов в порту, чтобы никого не пускали в каюту. Эксперт-криминалист уже поехал в Фонтвьей. -- А ты что скажешь об этом? -- Пропавший человек вписывается в параметры жертвы нашего Никто. Тридцать три года, привлекательной внешности, довольно известен в парусном спорте... Американец, его зовут Гудзон Маккормик. Услышав это имя, Фрэнк так подскочил на стуле, что Морелли даже испугался, как бы не упал. -- Как, ты сказал, его зовут? -- Гудзон Маккормик. Адвокат из Нью-Йорка. Фрэнк вскочил на ноги. -- Я знаю его, Колод, отлично знаю. То есть совсем не знаю, но это как раз тот, о ком я тебе говорил. Тот, за кем нужно было установить слежку. Морелли сунул руку в задний карман брюк и достал дискету, полученную накануне от Фрэнка. -- Смотри, вот она, дискета. Вчера я не успел заняться этим. Собирался сегодня... Оба подумали об одном и том же. Оба прекрасно знали, что означала отсрочка этого дела. Если бы накануне днем они установили за Маккормиком слежку, возможно, он был бы сейчас жив, и возможно, Жан-Лу Вердье уже сидел бы за решеткой. Фрэнк подумал, что слишком уж много накапливается в этом деле разных "если бы" и "возможно". Каждое из них ложилось на совесть камнем, тяжелым, как скала. -- О'кей, Клод, проверь и дай мне знать. Морелли бросил ненужную теперь уже дискету на стол и вышел из комнаты. Фрэнк взял телефонную трубку и позвонил Куперу домой, в Америку, не обращая внимания на разницу во времени. Ему ответил голос друга, удивительно бодрый, несмотря на позднее время. -- Да. -- Куп, это я, Фрэнк. Разбудил? -- Разбудил? Я еще и не ложился спать. Только что вошел, успел только пиджак скинуть. Что случилось? -- Черт знает что! С ума можно сойти, что творится. Человек, которого мы ищем, наш серийный убийца, сегодня ночью убил Гудзона Маккормика и освежевал его, как лев антилопу. В трубке воцарилась тишина. Видимо, Купер не мог поверить своим ушам. -- Святой боже, Фрэнк, мир, похоже, сошел с ума. У нас тут тоже полный бардак. Сплошные страхи перед терактами, и мы постоянно начеку, ты даже представить себе не можешь. А вчера днем свалилась еще одна черепица на голову. Осмонд Ларкин был убит в тюрьме. На прогулке возникла драка между заключенными, и он погиб. -- Крепкий удар. -- Да, крепкий. И после всех наших с тобой трудов у нас в кулаке опять только мухи. -- Каждому свое, Куп. У нас тут не лучше. Сегодня утром еще один труп. -- И сколько же теперь всего? -- Держись крепче. Десять. Купер присвистнул, когда узнал последний счет жертвам. Он не был в курсе недавних событий. -- Блин, он что, хочет попасть в книгу рекордов Гиннеса! -- Пожалуй. На совести этого мерзавца десять убитых. Беда в том, что и я их чувствую на своей. -- Если хочешь знать, у меня то же самое Фрэнк. Держись! -- А что еще остается. Он отключил связь. Бедный Купер, у каждого из них были свои неприятности. Некоторое время Фрэнк пребывал в растерянности. Ожидая официального подтверждения смерти Гудзона Маккормика и опасаясь, что в любую минуту откроется дверь и появится Ронкай, вне себя от ярости, он не знал, что делать. Возможно, Ронкай получает сейчас головомойку, и хотя, обычно сдержанный, постарается устроить такую же и своим подчиненным. Фрэнк включил компьютер и вставил дискету. Открыл первую из двух картинок в формате JPG. На экране появилась фотография. Снимок сделан в каком-то общественном заведении, очевидно, без ведома Маккормика. Видимо, в одном из людных нью-йоркских баров, длинных и узких, со множеством зеркал, чтобы казались просторнее, куда в обеденный перерыв стекаются сотрудники соседних офисов наскоро перекусить каким-нибудь холодным блюдом. А вечером такой бар превращается в место сбора холостяков, подыскивающих себе пару. Адвокат Гудзон Маккормик сидел за столиком и разговаривал с каким-то человеком в плаще с поднятым воротником, который был снят со спины. Фрэнк открыл второй файл. Это была увеличенная, менее четкая деталь предыдущего снимка. Фрэнк рассматривал видного собой американского парня с коротко, по нью-йоркской моде, постриженными волосами, в хорошем синем костюме, отлично подходившим для завсегдатая судов. Таким, по всей вероятности, было еще недавно лицо оскальпированного покойника, найденного утром. Мог ли предполагать этот парень, отправляясь в Монте-Карло для участия в регате, что кончит свою жизнь в тесном багажнике "мерседеса"? И что последней его одеждой окажется клеенчатый мешок для трупов?... Фрэнк продолжал рассматривать снимок. Внезапно в голове у него возникла сумасшедшая мысль, словно кончик сверла показался из слишком тонкой стены. Но кто бы мог подумать... Он открыл телефонную книгу, которую нашел в компьютере Никола. Его друг не был любителем электроники, но список телефонов все же заложил в компьютерную память. Фрэнк надеялся найти нужный номер. Набрал фамилию, и соответствующий номер тотчас появился на экране вместе с полным именем владельца и адресом. Прежде чем позвонить, Фрэнк вызвал Морелли по переговорнику. -- Клод, вы записали вчерашний звонок Жан-Лу? -- Конечно. -- Мне нужна копия. Срочно. -- Уже готова. Сейчас принесу. -- Спасибо. Молодец Морелли. Говорит мало, а делает много. Набирая номер телефона, Фрэнк подумал, как, интересно, складываются его отношения с Барбарой, теперь, когда он не бывает на радио. С ней Клод, конечно же, не был молчаливым, а наверняка действовал энергично. Его мысль прервал голос в трубке. -- Алло? Ему повезло -- ответил именно тот, кто ему был нужен. -- Привет, Гийом, говорит Фрэнк Оттобре. Парень нисколько не удивился этому звонку. Он ответил так, словно они виделись минут десять назад. -- Привет, агент ФБР. Чем обязан такой чести? -- Мне очень понравилось в последний раз у тебя. И мне крайне необходимо снова обратиться к твоим услугам... -- Конечно, приезжай, когда хочешь. -- Еду немедленно. Фрэнк отключил связь и еще раз внимательно рассмотрел фотографию на экране компьютера, прежде чем выключить его и вынуть дискету. Выражение его лица при этом было таким же, как у неисправимого игрока, когда тот смотрит на шарик, крутящийся в рулетке.

    55

Фрэнк остановил "рено" у окрашенных в зеленый цвет ворот на улице, где жила Елена. Вышел из машины и с удивлением обнаружил, что они приоткрыты. При мысли, что через несколько секунд он увидит женщину, которую любит, сердце заколотилось. Но он увидит и генерала Натана Паркера, и от ярости у него тут же сжались кулаки. Фрэнк заставил себя успокоиться, прежде чем войти. Гнев -- плохой советчик. А в плохих советах он сейчас нуждался меньше всего. Сам же он мог предложить генералу просто отличные рекомендации. Встреча утром с Гийомом многое прояснила. Приехав к нему накануне вечером, он попросил его проверить две вещи. Во флигеле, где тот работал, на этот раз царил полный хаос. Аппаратура у парня была занята, но он потратил весь вечер и всю ночь, чтобы выполнить просьбу Фрэнка. Ему пришлось проделать настоящее сальто-мортале, но он сумел приземлиться на ноги. И поддержать шатающегося Фрэнка Оттобре, специального агента ФБР. Когда Гийом положил перед ним результат своих исследований, Фрэнк остолбенел, увидев, что его мудреные гипотезы оказались верны. Они были всего лишь предположениями, догадками, лишенными всякого смысла и значения. Он сам назвал себя сумасшедшим, но... Ему захотелось обнять парня. Фрэнк решил, что хватит уже называть его так только по причине возраста. Ведь по сути Гийом был, как говорится, мужик с яйцами -- иными словами, настоящим мужчиной. Фрэнк окончательно убедился в этом, покидая дом. Гийом молча проводил его до ограды. Они шли по саду, и каждый думал о своем. Фрэнк уже открыл дверцу, садясь в машину, но взглянув на Гийома, остановился. -- Что случилось? -- Не знаю, Фрэнк. Странное ощущение. Словно мне сняли повязку с глаз. Фрэнк понимал, что имеет в виду Гийом, но все равно спросил: -- Что ты хочешь сказать? -- Ну, все это. Я будто обнаружил вдруг, что существует еще один мир, где угрожают не только другим, но и нам... Людей убивают не только в выпусках новостей, но и на тротуарах, когда они походят мимо тебя... Фрэнк молча выслушал этот крик души. Он понимал, к чему клонит Гийом. -- Прошу тебя, Фрэнк. Только скажи искренне. Мне не нужны подробности, проясни лишь одно сомнение. То, что я сделал для тебя в тот раз и сегодня, поможет поймать убийцу Никола? Глаза у Гийома сверкали. Выглядел он легкомысленным парнем, но это был зрелый человек. Он любил Никола Юло, как, несомненно, любил и его сына Стефана. Фрэнк посмотрел на Гийома с улыбкой. -- Рано или поздно все закончится. И мы с тобой поговорим. Не знаю когда, друг мой, но я во всех подробностях объясню тебе, до какой степени ты помог нам в этом деле и, в частности, мне. Гийом кивнул. Он открыл ворота, и пока машина выезжала, неуверенно помахал рукой. Ты великолепен, Гийом. С этой мыслью Фрэнк миновал в ворота и въехал в сад возле дома Елены. Он удивился тому, что увидел. Все окна на втором этаже и все балконные двери, выходящие в сад, были распахнуты. Внизу какая-то женщина в синем полотняном переднике включала вилку в розетку, потом отошла, и вскоре Фрэнк услышал гул пылесоса и увидел, как она двигает щеткой. Наверху, из спальни Елены, появилась другая женщина в таком же переднике, повесила на перила балкона плетеную циновку и принялась выколачивать ее ивовой выбивалкой. Фрэнк подошел к дому. Его совершенно не устраивало увиденное. Между тем из центральной двери темного ореха появился какой-то мужчина. Пожилой человек в светлом костюме с некоторой претензией на элегантность. На голове у него была панама в точно таком же стиле, как и дом. Увидев Фрэнка, он направился к нему. Хотя выглядел тот моложаво, Фрэнк, посмотрев на его руки, понял, что лет ему скорее семьдесят, чем шестьдесят. -- Здравствуйте. Что вам угодно? -- Здравствуйте. Меня зовут Фрэнк Оттобре, я друг семьи Паркеров, тех, что живут здесь... Человек неожиданно заулыбался, обнажив ряд белых зубов, стоивших, несомненно, целое состояние. -- А, тоже американец. Рад познакомиться. Он протянул твердую руку с пятнистой кожей. Фрэнк подумал, что кроме возраста у этого типа явно что-то не в порядке с печенью. -- Меня зовут Тавернье. Андре Тавернье. Я владелец этой вещицы... Он с заговорщицкой улыбкой указал на дом. -- Мне очень жаль молодой человек, но ваши друзья уехали. -- Уехали? Он, похоже, был искренне огорчен, что вынужден сообщить плохую новость. -- Да, уехали. Я оформлял контракт об аренде через агентство, хотя обычно делаю это сам. Приехал сегодня утром с уборщицами, чтобы познакомиться с моими жильцами, и встретил их во дворе с чемоданами в ожидании такси. Генерал, вы знаете, кого я имею в виду, сказал мне, что какие-то непредвиденные обстоятельства вынуждают его немедленно уехать. Просто беда, потому что он заплатил за месяц вперед. Я из вежливости сказал, что возвращу деньги за неиспользованное время, но он и слышать не захотел... Прекрасный человек... Я бы тебе объяснил, нафталиновый франт, что это за прекрасный человек... Фрэнку очень хотелось объяснить это месье Тавернье. Если он так разбирается в людях --пускай в дальнейшем требует оплату вперед, и наличными. Но Фрэнка больше интересовало другое. -- Не знаете, куда они уехали? Месье Тавернье зашелся хриплым кашлем -- кашлем заядлого, несмотря на возраст, курильщика. Фрэнку пришлось подождать, пока тот не достанет из кармана испачканный платок и не вытрет губы. -- В Ниццу. В аэропорт, мне кажется. У них прямой рейс в Америку. -- Мать твою! Восклицание вырвалось у Фрэнка столь непроизвольно, что он не успел сдержаться. -- Извините, месье Тавернье. -- Ничего. Иногда это помогает разрядить нервы. -- Не знаете, случайно, когда у них рейс? -- Нет, к сожалению. Ничем не могу вам помочь. На лице Фрэнка отражалось, конечно же, не самое радужное настроение. Месье Тавернье, как человек воспитанный, заметил это. -- Cherchez la femme[85], не так ли, молодой человек? -- Что вы имеете в виду? -- Превосходно вас понимаю. Я имею в виду женщину, которая жила тут. Ведь о ней идет речь, не так ли? Я тоже, если бы поднялся сюда с надеждой встретить такую женщину и нашел бы пустой дом, был бы весьма и весьма расстроен. Когда я был молод и жил тут, мой дом видел такое, чего хватило бы на толстый роман. Фрэнк был как на углях. Все, что ему хотелось, это бросить месье Тавернье с его романтическим историями и помчаться в аэропорт в Ниццу. Хозяин задержал его, взяв за локоть. Фрэнк охотно сломал бы ему за это руку -- он терпеть не мог людей, навязывающих физический контакт, а уж тем более в такой момент. Он слышал, как тикают, отлетая, секунда за секундой, а голова гудит, будто колокол. Тавернье спасся исключительно благодаря сказанному дальше. -- Да, уж я порадовался жизни, поверьте мне на слово. В отличие от моего брата, который жил в доме рядом. Видите, вон тот, за кипарисами? Он с видом заговорщика понизил голос, будто сообщая нечто такое, во что трудно поверить. -- Эта сумасшедшая, моя свояченица, оставила дом в наследство какому-то мальчишке только за то, что он спас ее собаку. Собачонку, стоившую меньше куста, возле которого она поднимала ножку, понимаете? Не знаю, слышали ли вам когда-нибудь эту историю. А знаете, кто был тот парень? Фрэнк знал, прекрасно знал. И не имел ни желания, ни времени выслушивать еще раз. Тавернье, не ведая, как сильно рискует, снова тронул Фрэнка за руку. -- Это был убийца, маньяк, тот, что убил столько людей в Монте-Карло и свежевал их, словно животных. Представляете, кому моя свояченица оставила такой дорогой дом... Можно подумать, будто свой вы сдали благодетелю человечества... Если бы существовала Нобелевская премия за глупость, этот старик мог бы получать ее ежегодно. Не догадываясь о таких мыслях собеседника, Тавернье не мог не вздохнуть при этих словах. И снова оказался во власти воспоминаний. -- Да уж, эта женщина совсем в дурака превратила моего брата. И не сказать, чтобы красавица какая... Что-то вроде en plein[86] рулетки, если позволите такое сравнение, но и столь же опасна. Она вызывала желание играть еще и еще -- не знаю, хорошо ли я объясняю. Мы строили эти дома вместе, где-то в середине шестидесятых. Дома-близнецы, рядом, но кончилось все вот так. Я жил тут, а они вдвоем там. Каждому своя жизнь. Я всегда думал, что мой брат жил, как в тюрьме: с оковами на ногах. Он только и делал, что выполнял капризы жены. А прихотей у нее хватало, bon Dieu[87], ох, хватало! Представляете, она даже... Фрэнк спросил себя, зачем он стоит тут и слушает бред этого старого волокиты с ветошью в трусах, вместо того, чтобы сесть в машину и помчаться в аэропорт. Странным образом его удерживало ощущение, будто этот человек скажет сейчас что-то важное. И действительно, Тавернье сказал. В ходе долгого и пустого разговора он неожиданно сообщил нечто такое, отчего Фрэнка охватило лихорадочное возбуждение и в то же время он испытал неимоверное огорчение. Представив себе огромный взлетающий самолет и в иллюминаторе печальное лице Елены Паркер, которая смотрит на исчезающую внизу Францию, он закрыл глаза и побледнел так сильно, что даже встревожил старика-джентльмена. -- Что с вами, вам плохо? Фрэнк посмотрел на него. -- Нет, все отлично. Напротив. Все очень хорошо. Тавернье изобразил на лице сомнение. Фрэнк ответил ему улыбкой. Этот старый дурак, конечно, и представить себе не мог, что минуту назад открыл Фрэнку, где скрывается Жан-Лу Вердье. -- Благодарю вас и приветствую, месье Тавернье. -- Ни пуха, ни пера, молодой человек. Надеюсь, вы сумеете догнать... А если не успеете, то помните, что на свете еще очень много женщин. Фрэнк рассеянным жестом согласился с ним и направился к ограде, но Таверенье окликнул его. -- Да, послушайте, молодой человек. Фрэнк очень хотелось отправить его куда подальше. Его удержало лишь чувство благодарности за сообщенную новость. -- Слушаю вас, месье Тавернье. Старик широко улыбнулся. -- Если все же захотите снять красивый дом на побережье... Он победным жестом указал пальцем на дом за своей спиной. -- Вот он! Не ответив, Фрэнк вышел за ограду, остановился возле машины, опустив голову и раздумывая, как же быть. Ему нужно было что-то предпринять, причем немедленно. И он решил сделать самое разумное, во всяком случае самое первое и необходимое. Никто ведь не говорил, что нельзя хотя бы попытаться спасти и козу, и капусту. Он достал мобильник и набрал номер полиции Ниццы. Когда агент ответил ему, представился, попросил комиссара Фробена. И вскоре услышал его голос. -- Привет, Фрэнк, как дела? -- Ну, в общем... А ты? -- В общем и я. Так в чем дело? -- Клод, мне нужна твоя помощь, огромная, как гора. -- Все что захочешь, если только это в моих силах. -- В аэропорту в Ницце находятся люди, которые должны улететь. Генерал Натан Паркер, его дочь Елена и внук Стюарт. С ними еще некий капитан Райан Мосс. -- Тот Райан Мосс? -- Именно. Задержи их. Не знаю, как, не знаю, под каким предлогом, но надо помешать им улететь до моего приезда. Они везут в Америку тело первой жертвы Никто -- Эриджейн Паркер. Может быть, это как раз удобный предлог. Какая-нибудь там бюрократическая неувязка или еще что-нибудь. Это вопрос жизни или смерти, Клод. Для меня во всяком случае. Сумеешь? -- Ради тебя я готов на все. -- Спасибо, великий человек, созвонимся. И Фрэнк сразу же набрал другой номер -- дирекции Службы безопасности. Попросил к телефону Ронкая. Его тотчас переключили. -- Месье, говорит Фрэнк Оттобре. Ронкай, наверное уже два дня живший при десятибалльном шторме, обрушился на него, как торнадо. -- Фрэнк, мать вашу так, куда вы подевались? Сквернословие в устах руководителя полицейского управления означало не просто ураган, но бурю, какая случается раз в столетие. -- Здесь черт-те что происходит, а вы куда-то исчезаете? Мы назначили вас руководить расследованием, но вместо хоть каких-нибудь результатов получаем трупов больше, чем воробьев на деревьях. Вам известно, что от нынешнего штатного расписания Службы безопасности вскоре ничего не останется? Я сам сочту за удачу, если устроюсь куда-нибудь ночным сторожем... -- Успокойтесь, месье Ронкай, если вы до сих пор еще не потеряли работу, то уверен, так и останетесь в своем кресле. Все окончено. -- Как это понимать -- "все окончено"? -- Так и понимать -- все окончено. Мне известно, где скрывается Жан-Лу Вердье. В трубке замолчали. Некоторое время там размышляли. Фрэнк мог оценить гамлетовские сомнения Ронкая. Быть или не быть, верить или не верить... -- Вы уверены? -- На девяносто девять процентов. -- Мало. Хочу на все сто. -- Сто процентов не в этой жизни. Девяносто девять, мне кажется, более чем приемлемо. -- Ну ладно. Где? -- Скажу, но вы сначала сделаете одну вещь. -- Фрэнк, не перегибайте палку. -- Месье Ронкай, должен кое-что пояснить вам. Мне на мою карьеру уже наплевать. А вам на свою -- отнюдь. Если откажете в моей просьбе, кладу трубку и первым же самолетом из Ниццы отправляюсь к чертям собачьим. И вы, недвусмысленно выражаясь, можете вешаться вместе с вашим приятелем Дюраном пойти и застрелиться. Я понятно объясняю? Молчание. Передышка, чтобы не умереть. Потом снова голос Ронкая, исполненный сдерживаемого гнева. -- Говорите, что вам нужно. -- Мне нужно ваше слово чести, что комиссар Никола Юло будет считаться погибшим при выполнении служебного задания, и его вдова получит пенсию, какая полагается вдове героя. Снова передышка. Более важная. Когда пересчитываются яйца. Услышав ответ Ронкая, Фрэнк был рад, что тот досчитал до двух. -- Хорошо, согласен. Договорились. Даю слово чести. Теперь ваш черед. -- Отправляйте людей и скажите инспектору Морелли, чтобы позвонил мне на мобильник. И почистите мундир к пресс-конференции. -- Куда отправлять людей? Наконец Фрэнк произнес слова, за которые Ронкай заплатил своим обещанием. -- Босолей. -- Босолей? -- с недоверием переспросил директор. -- Именно. Все это время сукин сын Жан-Лу не выходил из своего дома.

    56

Пьеро взял пластиковый стаканчик с кока-колой, который Барбара протянула ему, и стал пить, как бы стесняясь людей. -- Хочешь еще? Пьеро покачал головой. Протянул ей пустой стаканчик и, весь красный, отвернулся к столу, на котором складывал в стопку компакт-диски. Барбара нравилась ему и в то же время немного пугала. Мальчик был влюблен в нее, это видно было по его взглядам украдкой, молчанию и бегству при ее появлении. Стоило ей обратиться к нему, как он тут же густо краснел. Девушка давно заметила, что Пьеро неравнодушен к ней. Это была типично детская влюбленность, вполне отвечавшая его внутреннему возрасу, и к ней, как к любому чувству, следовало относиться с уважением. Барбара знала, как велика была потребность любить в душе этого странного мальчика, который, казалось, был раз и навсегда напуган миром: в нем сохранились чистота и искренность, свойственные только детям и собакам -- тем, кто не нуждается ни в каком вознаграждении. Однажды она нашла маргаритку на микшере. Когда поняла, что таинственным дарителем простого цветка был он, чуть не умерла от прилива нежности. -- Хочешь еще бутерброд? -- спросила она, глядя ему в спину. Мальчик снова покачал головой, не оборачиваясь. Было обеденное время, и они заказали в "Старз-энд-барз" бар блюдо булочек и бутербродов. После истории с Жан-Лу помещения "Радио Монте-Карло", казалось, превратились в царство тишины, если не считать музыки и голосов, доносившихся из динамиков. Люди бродили, похожие на призраков. Здание, словно Форт-Аламо -- мексиканцы[88], все время осаждали журналисты. Каждого штатного сотрудника они преследовали, за каждым следили, наблюдали. Каждому совали микрофон под нос, тыкали в лицо телекамеру, репортеры караулили дома, у подъезда. Впрочем последние события оправдывали упорство и настойчивость журналистов. Жан-Лу Вердье, главная фигура на "Радио Монте-Карло", оказавшийся убийцей-психопатом, все еще где-то скрывался, мрачным призраком витая над Княжеством. Когда об этом стало известно, число слушателей радиостанции -- из-за присущего людям болезненного любопытства -- едва ли не удвоилось. Роберт Бикжало, прежний Роберт Бикжало, сделал бы тройной сальто-мортале с поворотом, узнав как фантастически выросла аудитория. Но теперь он выполнял свою работу машинально, курил как турок, и изъяснялся односложными словами, как впрочем и все остальные. Ракель отвечала на звонки механическим голосом телефонного секретаря. Барбара, стоило ей оторваться от работы и задуматься, тут же начинала плакать. Сам президент звонил только при крайней необходимости. Удручающее душевное состояние стало еще более обострилось после известия о трагической смерти Лорана, случившейся два дня назад, когда его пытались ограбить. Это было, что называется, последним ударом. Атмосфера окончательно сделалась гнетущей, и люди, и без того почти бесплотные, стали совсем угасать. Но больше всех страдал Пьеро. Он замкнулся в тягостном молчании и отвечал на вопросы, когда к нему обращались, только утвердительным или отрицательным кивком. На радио он присутствовал теперь безмолвно, выполняя свою работу так, словно его и не было вовсе. Он часами сидел в архиве, и Барбара, тревожась, даже спускалась к нему посмотреть, все ли в порядке. А дома убивалась его мать. Пьеро все время слушал музыку в наушниках, они словно помогали ему полностью отгородиться от окружающего мира. Он перестал улыбаться. И больше не включал радио. Мать была в отчаянии. Работа на "Радио Монте-Карло", ощущение причастности к общему делу, деньги, которые Пьеро зарабатывал (мать никогда не забывала подчеркнуть, сколь они необходимы в домашнем хозяйстве) -- все это открыло ему дверь в мир. Дружба с Жан-Лу, на грани обожания, прямо-таки распахнула эту дверь. Теперь она постепенно закрывалась, и женщина опасалась, что однажды закроется навсегда. Трудно было понять, о чем думает Пьеро. Но все до единого открыли бы от изумления рот, узнай они, о чем же именно. Окружающие объясняли его печаль и молчание тем, что друг Пьеро неожиданно оказался плохим человеком, как называл он того, кто звонил время от времени на радио дьявольским голосом. Видимо, его чистая душа мучительно страдала оттого, что он вынужден был признать -- он доверял человеку, который этого не заслуживал. Однако на самом деле вера Пьеро в Жан-Лу и его дружбу нисколько не поколебалась из-за последних событий и всего, что бы ни говорили эти люди о его кумире. Пьеро ведь хорошо знал Жан-Лу, бывал у него дома, они вместе ели блинчики с шоколадно-ореховой пастой "Нутелла", и Жан-Лу даже дал ему попробовать отличнейшего итальянского вина, которое называлось мускат. Оно было сладким и прохладным, и у Пьеро слегка закружилась голова. Они слушали музыку, и Жан-Лу одолжил ему пластинки, черные, виниловые, драгоценные -- чтобы слушать их дома. Он скопировал ему на диск любимые записи Пьеро -- Jefferson Airplane и Джефф Бек с гитарой на автомобильном мосту и последние два диска Nirvana. Всякий раз, когда они бывали вместе, Пьеро ни разу не слышал, чтобы Жан-Лу говорил дьявольским голосом, наоборот... Он рассказывал ему всякие забавные вещи своим красивым теплым голосом, точно таким же, какой звучал по радио, и иногда возил его в Ниццу на машине, и они ели там огромное мороженое -- огромное, как гора, и заходили в магазины, где продают животных, и стояли у витрин, рассматривая щенят, выставленных там в загородках. Жан-Лу всегда говорил, что они закадычные друзья и неизменно подтверждал свои слова делом. И если Жан-Лу всегда говорил ему правду, это означало только одно: лгали другие. Все спрашивали Пьеро, что с ним, и пытались поговорить. Он же никому не хотел признаваться, даже матери, что главная причина его печали в том, что после всех этих событий он больше не видел Жан-Лу. И не знал, как помочь ему. Может быть, в этот момент он где-то скрывается и голоден и некому принести ему поесть, хотя бы только хлеба и "Нутеллы". Пьеро знал, что полицейские ищут Жан-Лу, и если найдут, то отправят в тюрьму. Пьеро плохо представлял себе, что такое тюрьма. Знал только, что туда помещают людей, сделавших что-то нехорошее, и больше не выпускают, а раз так, выходит, он больше никогда не увидит Жан-Лу. Может быть, полицейским разрешалось входить и смотреть на тех, кто находился в тюрьме. Когда-то он тоже был полицейским -- почетным полицейским. Ему сказал об этом комиссар, тот, такой славный, которого он больше не встречал, и кто-то говорил, что он умер. Но теперь после всех этих событий, Пьеро, наверное, больше не почетный полицейский, вообще никакой не полицейский, и его не пустят в тюрьму, чтобы навестить Жан-Лу. Пьеро увидел, что Барбара направляется в режиссерскую аппаратную. Ее темно-рыжие волосы разметались, будто в танце, по черному платью. Он любил Барбару. Не так, как Жан-Лу, по-другому: когда его друг разговаривал с ним или приобнимал за плечи, он не чувствовал жара, поднимавшегося откуда-то изнутри, словно он выпил залпом целую чашку горячего чаю. С Барбарой было иначе, он не понимал, что это такое, но знал, что любит ее. Однажды он положил ей на пульт цветок, чтобы сказать об этом. Сорвал маргаритку на газоне и положил на микшер, когда никто не видел. Он даже надеялся какое-то время, что Жан-Лу и Барбара поженятся, и тогда он, навещая Жан-Лу, сможет видеть их обоих. Пьеро взял стопку дисков и направился к двери. Ракель открыла ее, как делала всегда, если видела, что у него заняты руки. Пьеро вышел на площадку и запустил лифт, нажав на кнопку носом. Он никогда никому не показывал этот свой способ вызывать лифт. Конечно, над ним посмеялись бы, если бы видели, -- но ведь нос ничего не делает, а руки заняты, так почему же не... Пьеро толкнул локтем раздвижную дверь лифта и точно так же закрыл ее. Внутри нос был бесполезен, потому что кнопки располагались иначе. Ему пришлось применить чудеса акробатики, придерживая диски подбородком, чтобы нажать пальцем кнопку нижнего этажа. Лифт поехал вниз. Пьеро уже давно принял это решение, следуя своей особой, прямолинейной логике. Решение окончательное. Жан-Лу не может прийти к нему? Тогда, он сам пойдет к Жан-Лу. Он не раз бывал у него дома, и его друг показал ему секретное место, -- о нем знали только они двое -- где спрятан запасной ключ от дома. Он приклеен силиконом под почтовым ящиком, по ту сторону ограды. Пьеро не ведал, что такое силикон, но прекрасно знал, что такое почтовый ящик. У них с мамой тоже был почтовый ящик, в их доме в Ментоне, не таком красивом, как у Жан-Лу. Внизу, в комнате, у Пьеро имелся небольшой рюкзак, который ему подарил сам Жан-Лу. Он положил туда немного хлеба и баночку "Нутеллы", взяв сегодня утром дома из стенного шкафчика на кухне. У него не было вина мускат, но он взял банку кока-колы и швепса -- тоже, наверное, будет неплохо. Если его друг прячется где-то у себя дома, то услышит, как Пьеро зовет его, и выйдет. С другой стороны, кто еще мог навестить Жан-Лу? Только они двое знают, где лежит секретный ключ. Они встретятся, побудут вместе, поедят шоколад и попьют коку, и если ему удастся, то на этот раз он расскажет Жан-Лу что-нибудь забавное, хотя и не сможет повезти его в Ниццу -- посмотреть на щенят, играющих в витрине. Ну, а если Жан-Лу дома нет, Пьеро позаботится о его пластинках -- о черных, виниловых. Их надо будет очистить от пыли, последить, чтобы не отсырели конверты, поставить в ряд, ровно, чтобы не упали и не раскололись. Иначе, когда Жан-Лу вернется, пластинки будут испорчены. Именно он, Пьеро, должен позаботиться о вещах Жан-Лу, иначе какой же он ему друг? Когда лифт спустился на первый этаж, Пьеро улыбался. Бессон, механик из фирмы морских двигателей, находившейся этажом ниже радио, ожидавший лифт, открыл дверь и обнаружил парня перед собой -- лохматая голова торчала над стопкой дисков. Увидев его улыбку, Бессон тоже заулыбался. -- Эй, Пьеро, похоже, ты самый занятой человек в Монте-Карло. Я на твоем месте попросил бы увеличить оклад. Мальчик понятия не имел, что значит "увеличить оклад". В любом случае механик со своим вопросом был за тысячу километров от главного, что волновало Пьеро. -- Да, завтра я так и сделаю, -- уклончиво ответил он. Бессон, прежде чем войти в лиф, открыл ему дверь в архив. -- Осторожно на лестнице, -- заметил он, включая свет. Пьеро кивнул, как всегда, и стал спускаться по ступеням. У двери в комнату он толкнул створку ногой, потому что она оставалась открытой. Поставил свой груз на стол у стены, напротив стеллажей с компакт-дисками. Впервые с тех пор, как Пьеро работал на "Радио Монте-Карло", он не расставил принесенные сверху диски по местам. Он взял свой рюкзачок и надел его на плечи одним легким движением, которому его научил друг Жан-Лу. Погасил свет и запер дверь на ключ, как делал каждый вечер, уходя домой. Только теперь он отправился не домой. Он поднялся по лестнице и оказался в широком коридоре, ведущем к стеклянным входным дверям, за прозрачными створками которых находились порт, город, весь мир. И где-то там прятался его друг, нуждавшийся в нем. Впервые в жизни Пьеро сделал то, чего не делал никогда. Он толкнул дверь, шагнул вперед и отправился навстречу этому миру.

    57

Фрэнк сидел в "рено", стоявшем на грунтовой дороге поблизости от дома Жан-Лу Вердье. Было довольно жарко, и он не выключал двигатель, чтобы в машине работал кондиционер. Ожидая Морелли и людей Ронкая, он то и дело посматривал на часы. Он отчетливо представлял себе Натана Паркера и всех улетающих с ним в аэропорту Ниццы. Тот сидит на пластиковом стуле, сгорая от нетерпения, рядом с Еленой и Стюартом. Тут же Райан Мосс, получивший документы для посадки. Представил, как к старому генералу приближается грузный Фробен или кого-то еще и сообщает: возникли проблемы, вылет задерживается. Он даже отдаленно не мог вообразить, какой предлог придумает Фробен, чтобы отложить вылет, но прекрасно предвидел реакцию старика. И невольно подумал, что не хотел бы сейчас оказаться на месте своего друга комиссара. Нелепость этой чисто инстинктивной мысли, скорее даже просто привычной фразы заставила его улыбнуться. На самом деле все как раз наоборот, именно этого Фрэнк и хотел сейчас больше всего -- быть там, на его месте. Сейчас он хотел бы находиться в аэропорту Ниццы, чтобы высказать генералу Паркеру, наконец, все, что нужно. Точнее говоря, он просто горел нестерпимым желанием сделать это. И не собирался ничего придумывать, а только хотел прояснить кое-что... Но он сидит здесь и чувствует, как летит время -- словно тает соль на языке -- глядя на часы каждые полминуты с ощущением, будто минуло уже полчаса. Фрэнк постарался отогнать эти мысли. Вспомнил Ронкая. Еще одна история, еще одна неприятность. Отважный начальник, должно быть, не без малого сомнения в душе отправил сюда своих людей. Фрэнк говорил с ним по телефону весьма категорично, хотя вовсе не был так уж уверен в своей догадке. У него не хватало мужества признаться даже самому себе, что все это было если не блефом, то вызовом, к тому же довольно смелым. Любой букмекер тотчас дал бы ему, не задумываясь, тридцать против одного. На самом деле его утверждение, будто он знает, где скрывается Никто, строилось только на логическом выводе. Не девяносто девять процентов, о которых он заявил начальнику полиции, а намного меньше. Если его догадка не подтвердится, последует очередной, бог знает какой по счету провал. Ничего не изменится в сложившейся ситуации. Никто по-прежнему останется птицей в лесу. Только существенно поубавится престиж Фрэнка Оттобре, и возникнут нежелательные последствия. Ронкай и Дюран получат в руки оружие, которое он сам же и зарядил. Они не преминут заметить представителю американского правительства, сколь мало пользы от их человека из ФБР в расследовании, хотя, спору нет, он и распознал серийного убийцу. А его публичное заявление о заслугах комиссара Никола Юло может иметь эффект бумеранга. Фрэнку казалось, он так и слышит голос Дюрана, с пренебрежением говорящего Дуайту Дархему, что в сущности, если Фрэнк Оттобре и пришел к некоему результату, то это было не его личное достижение... И наоборот, если он прав, его ждет слава. Он помчится в аэропорт в Ницце и приведет в порядок свои личные дела, окруженный ореолом человека-легенды. Не то чтобы эта слава так уж волновала Фрэнка, но она сильно укрепила бы его позиции в противоборстве с Натаном Паркером. Наконец, Фрэнк увидел, как внизу, под горой, появилась первая полицейская машина. На этот раз полиция примчались без воя сирен, как Фрэнк рекомендовал Морелли в разговоре по мобильнику. Он заметил, что группа захвата значительно усилена в сравнении с первым разом, когда поднялась сюда, чтобы взять Жан-Лу. Теперь прибыло шесть машин с агентами, кроме обычного синего фургона с темными стеклами, в котором сидели морские пехотинцы. Когда двери фургона открылись, оттуда вышло шестнадцать человек, а не двенадцать. Другие агенты, видимо, заняли позиции внизу, чтобы помешать бегству убийцы через сад по крутому спуску к берегу, с другой стороны дома. Машина остановилась, и двое полицейских отправилась перекрывать дорогу сверху. Такой же блокпост перекрыл и нижний ее участок. Фрэнк невольно улыбнулся. Ронкай не хотел рисковать. Легкость, с какой Жан-Лу расправился с тремя полицейскими, наконец открыла ему глаза на истинную опасность, исходившую от преступника. Почти одновременно подъехали и две машины из ментонского комиссариата. В них были еще семь вооруженных до зубов агентов под командованием комиссара Робера. Вездесущая Служба безопасности Монте-Карло сотрудничала с французской полицией. Фрэнк вышел из машины. Пока люди строились в ожидании приказа, Робер и Морелли направились к нему. -- Что происходит, Фрэнк? Надеюсь, скажешь мне, наконец. Ронкай велел нам нестись сюда в полной боевой готовности, но не пожелал ничего объяснить. Однако ему явно перца на хвост насыпали... Фрэнк жестом остановил его и указал на ограду и крышу дома, скрытую за кустами и кипарисами, поднимавшимися, словно пальцы, над зеленой чащей. И отмел лишние разговоры. -- Он здесь, Клод. Если я не ослеп, то девяносто девять процентов за то, что Жан-Лу Вердье все это время прячется в своем доме. Фрэнк заметил, что назвал инспектору ту же цифру, что и в разговоре с Ронкаем. Он не счел нужным ничего менять. Морелли почесал подбородок, как обычно, когда что-то весьма смущало его. А в данном случае -- слишком многое. -- Но где же, боже милостивый? Мы ведь перевернули этот дом вверх дном, получше, чем во время весенней генеральной уборки. Не осталось такой дырки, куда бы мы не заглянули. -- Зови людей, и вели подойти ближе. Морелли был удивлен не совсем понятным поведением Фрэнка, но промолчал. Роббер, стоя в своей вялой позе, равнодушно ожидал развития событий. Когда все расположились полукругом, Фрэнк заговорил, чеканя каждое слово, будто опасался излагать факты на чужом языке, хотя он и говорил по-французски отлично, почти без акцента. Он напоминал сейчас тренера баскетбольной команды, дающего тактические указания игрокам во время перерыва. -- О'кей, ребята, слушайте меня внимательно. Я разговаривал с владельцем дома, который расположен вот там, чуть ниже. Точно такой же дом, как этот. Здания строили два брата в середине шестидесятых. У того, что жил здесь... Фрэнк показал на крышу за своей спиной. -- У того, что жил здесь, в доме, который потом перешел Жан-Лу, жена была, как бы это сказать, чересчур впечатлительной. Из-за Карибского кризиса шестьдесят второго года, когда едва не началась ядерная война, она наложила в штаны. И потому заставила мужа построить под домом атомное убежище. Вот тут, прямо под нами, наверное... Фрэнк указал пальцем себе под ноги. Морелли, невольно проследив за его жестом, уставился в землю и тут же поспешно выпрямился. -- Но мы изучили планы обоих зданий. Никакого атомного убежища там нет. -- Не знаю, что тебе ответить. Возможно, оно было построено без разрешения и потому не отмечено в документах. При строительстве не одного, а двух домов, когда кругом копает столько экскаваторов, ездят взад-вперед грузовики, подземный бункер можно выстроить без хлопот, никто и не заметит. В разговор вмешался Робер. -- Вполне возможно, что дело обстоит именно так, как говорит Фрэнк. В те годы был невероятный строительный бум, и контроль осуществлялся не так тщательно. Фрэнк продолжал. -- Тавернье, тот, что живет в нижнем доме, сказал, что вход в бункер находится в подсобном помещении, в стене, и закрыт стеллажом. Один из морпехов поднял руку. Когда обнаружили трупы трех агентов, он обыскал дом сверху донизу. -- Там есть что-то вроде прачечной в полуподвале, справа от гаража, помещение, куда свет попадает из слуховых окон со двора. Мне кажется, я припоминаю, там был какой-то стеллаж. -- Очень хорошо, -- ответил Фрэнк. -- Но найти убежище -- полдела, главное -- накрыть того, кто там сидит. Я задам праздный вопрос: кто-нибудь из вас знает, как устроено атомное убежище? Я хочу сказать, кто знает хотя бы немного больше того, что показывают в фильмах. Все молчали, потом поднял руку лейтенант Гавен, командир группы захвата. -- Мне кое-что известно. Самые общие сведения... -- Уже хорошо. Наверняка больше, чем известно мне. Ну, и как выманить оттуда человека, если, конечно, он там? Произнося эти слова, Фрэнк отчетливо представил себе пальцы, скрещенные в суеверном жесте. Робер закурил сигарету и предложил свое решение, навеянное, очевидно, ее дымом. -- Он ведь там должен как-то дышать. Если найдем вентиляционные отверстия, можем выгнать его с помощью слезоточивого газа. Гавен покачал головой. -- Не думаю, что получится. Можно попробовать, но если Фрэнк прав, а наш друг сохранил бункер в хорошем состоянии, это не поможет. Не будем гадать, модернизировал он его или нет. Современные атомные убежища оснащены системой очистки воздуха с помощью фильтров на основе активированного угля, который действует как адсорбент. Этот уголь используется не только в фильтрах противогазов, но и в вентиляционных системах на опасном производстве, например, на атомных станциях. Подобные фильтры устанавливают в танках и на военных самолетах. Они способны удерживать цианистоводородную кислоту, хлорпикрин, арсины и фосфористый водород. Что уж тут говорить о простом слезоточивом газе. Фрэнк с немалым уважением посмотрел на лейтенанта Гавена. Если это называется "кое-что", каковы же тогда его познания в той области, в которой он действительно специалист. Фрэнк развел руками, мирясь с самим собой. -- О'кей, попробуем подступиться с другой стороны. Иногда какая-нибудь глупость помогает найти ответ. Я скажу глупость первым. Лейтенант, можно ли вскрыть бункер с помощью взрыва? Гавен пожал плечами, как человек, который огорчен, что не может сообщить ничего утешительного. -- Гм... это может быть и вариант. Я не взрывник, но логика подсказывает, что подобное убежище должно выдержать попадание атомной бомбы. Думаю, тут нужен очень мощный взрыв. Будем учитывать -- и это в нашу пользу, -- что речь идет о бункере, построенном более тридцати лет тому назад, он наверное не такой прочный, как современные убежища. Я бы сказал, что за неимением других решений, такой путь наиболее приемлем. -- Если решим взрывать, сколько времени может понадобиться? -- Немного, -- с удовлетворением ответил лейтенант. -- У нас есть пиротехник, бригадир Гашо. Если немедленно вызвать его команду, то потребуется только время на дорогу, если прихватить пластита или что-то вроде. -- Хорошо. В таком случае надо действовать, -- согласился Фрэнк. Гавен обратился к подчиненному, стоявшему рядом. -- Звони начальству, пусть пришлют Гашо. Объясни, в чем дело, и дай адрес. Чтобы через пятнадцать минут были здесь. Морпех умчался, даже забыв об обязательном "Слушаюсь, месье". Фрэнк посмотрел на каждого из окружавших его людей. -- Еще есть предложения? Подождал, не захочет ли кто-нибудь высказаться, и окончательно развеял все сомнения. -- Значит, дело обстоит так. Наш человек, если он там, не может скрыться. Для начала найдем это проклятое убежище, а потом будем действовать по обстоятельствам. За дело! Получив конкретную задачу, группа захвата почувствовала себя куда увереннее, чем в разговорах. Они сорвали печать с ограды, бегом спустились вниз по пандусу, ведущему во двор к гаражу, и мгновенно заняли дом по хорошо отработанной в ходе учений схеме. Морпехи были безмолвны, стремительны, опасны. Прежде Фрэнк счел бы вызов такой большой группы захвата не иначе как пустой перестраховкой. Но теперь, после десяти смертей он понимал, что необходимы любые предосторожности. Морпех, сказавший, что вроде бы знает, где находится вход в бункер, провел их по двору. Он поднял металлическую гофрированную дверь, и они попали в пустой гараж с белыми стенами. Справа на подставке висел горный велосипед, а в углу стояло приспособление для перевозки лыж, по размерам машины Жан-Лу. Сбоку пара карвинговых лыж с палками, заделанными в пластик. Никто не стал комментировать спортивные пристрастия хозяина. Все знали, что этажом выше имеется прекрасно оснащенный гимнастический зал. Этот человек на деле продемонстрировал, что не зря тратил время на физические упражнения. Из двери в глубине гаража вышли в коридор, сворачивавший под прямым углом направо. Открытая дверь вела в небольшую подсобную комнату. Все выстроились цепочкой. Морпех шел впереди с автоматической винтовкой наготове. Фрэнк, Гавен и Морелли достали пистолеты и держали их стволами вверх. Робер замыкал группу, двигаясь своей ленивой развинченной походкой, словно кот. Он не стал доставить пистолет, а только расстегнул на всякий случай пиджак. Подсобное помещение было царством уборщицы. Стиральная, сушильная и гладильная машины. Высокий белый лакированный шкаф во всю стену слева. В углу у двери -- лестница наверх. По ней как раз спускался другой морпех. У стены напротив двери -- деревянный стеллаж с полками. -- Наверное здесь, -- шепотом сказал морпех, указывая на него стволом винтовки. Фрэнк молча кивнул и убрал пистолет. Подошел к стеллажу, внимательно осмотрел его боковую поверхность с одной стороны, а Морелли -- с другой. Гавен и его люди стояли рядом с оружием наготове, словно ожидая в любую минуту опасности из-за стеллажа. Теперь и Робер достал свою грозную "беретту", которая в его тощих руках выглядела еще крупнее. Фрэнк взялся за полку и попробовал потянуть ее на себя или сдвинуть в сторону. Ничего не получилось. Пошарил по боковой стенке, и опять ничего. Посмотрел на самый верх стеллажа, тот был сантиметров на тридцать повыше Фрэнка. Огляделся и подвинул к стеллажу металлический стул с сиденьем из пластика. Встал на него и отметил, что наверху нет ни пылинки. Потом заметил в углублении небольшой металлический рычаг, который, похоже, мог поворачиваться на шарнире. Механизм был хорошо смазан, никаких следов ржавчины -- в отличном состоянии. -- Нашел, -- сказал Фрэнк. Морелли обернулся к нему. -- Клод, а с твоего места виден шарнир? -- Нет, отсюда ничего не видно. Фрэнк посмотрел на пол. На серой керамической плитке не заметно было, чтобы двигали что-нибудь тяжелое. Дверь могла открываться наружу. Если же вовнутрь, то, открывая ее, Фрэнк мог упасть со стула. Невольно подумав о Никола Юло и всех других жертвах Никто, он решил, что это минимальный риск, и повернулся к людям, стоявшим перед стеллажом с оружием наготове. -- Внимание. Иду. Все заняли боевую позицию -- слегка присели, широко расставив ноги и вытянув вперед руки с нацеленными на стеллаж пистолетами. Фрэнк отжал рычаг. Послышался сухой щелчок, и стеллаж, бесшумно повернувшись на хорошо смазанных петлях, сдвинулся с места. Они увидели глухую бетонную стену и в ней массивную металлическую дверь без всяких петель. Она была вставлена так плотно, что стык створки и косяка был практически невидим. Справа на двери находился штурвал поворотного механизма, какие бывают на подводных лодках. Оцепенев от неожиданности, все смотрели словно зачарованные на эту темную металлическую стену. Каждый по-своему представлял, что или кто скрывается за ней. Фрэнк слез со стула, взялся за штурвал и повернул. Дверь, как и следовало ожидать, не открылась. Он попробовал покрутить колесо в разные стороны, но быстро убедился, что ничего не получится. -- Не работает. Наверное заблокировано изнутри. Остальные, опустив оружие, приблизились к двери. Тем временем Фрэнк раздумывал над нелепостью ситуации, глядя на металл, так напряженно, словно хотел расплавить его взглядом. Ты ведь здесь, за этой дверь, верно? Я знаю, что ты здесь. Стоишь там, приложив ухо к этой металлической двери, и слушаешь наши голоса шум от наших движений. Может, спрашиваешь себя, как мы станем извлекать тебя из твоего логова. Нелепо, но мы задаем себе точно такой же вопрос. Нам придется немало постараться, а кто-то, возможно, положит свою жизнь, лишь бы вытащить тебя из одной тюрьмы и поместить в другую -- до той поры, пока смерть не освободит тебя... Фрэнк вдруг отчетливо представил себе лицо Жан-Лу и вспомнил, какое хорошее впечатление произвел на него диджей при первом знакомстве. Вспомнил, какое у него было убитое лицо, как он уронил голову на руки, сидя за столом, как вздрагивал от рыданий после одного из звонков. Вспомнив, как Жан-Лу плакал, Фрэнк подумал, что теперь этот плач кажется ему издевательским смехом злого духа. А он, Фрэнк, еще так по-дружески разговаривал с ним, когда убеждал не прерывать передачу, и не подозревая в этот момент, что сам же толкает его к продолжению проклятой цепи убийств. Фрэнку показалось, будто он ощутил, сквозь закрытую дверь знакомый запах одеколона Жан-Лу -- легкий свежий аромат, отдававший бергамотом и лимоном. Подумал, что если приложить сейчас ухо к холодному металлу, можно, наверное, услышать голос Жан-Лу, теплый, проникновенный, который, преодолев толщу двери, снова произнесет слова, огненным клеймом запечатленные в его сознании. Я убиваю... При воспоминании о жертвах Жан-Лу, Никто или как его еще там, Фрэнком овладела неимоверная злость. Злость настолько лютая, что теперь -- Фрэнк не сомневался -- он разломает эту металлическую дверь голыми руками и вцепится в горло человека, скрывающегося за ней... Легкий шум вернул его к реальности. Лейтенант Гавен постукивал кулаком по металлу в разных местах и прислушивался. Потом повернулся, и на лице его опять появилось далеко не радостное выражение. -- Месье, думаю, мой Гашо едет сюда с пластитом напрасно. Не хотелось бы вас огорчать, но я все-таки сперва поискал бы возможность пообщаться с нашим человеком, если, конечно, он там. Нужно объяснить ему, что он обнаружен и у него нет другого выхода. Сожалею, но должен предупредить: если он все же не захочет выйти по доброй воле, то сделать это с помощью взрыва будет непросто. Взрывчатки понадобится столько, что половина горы взлетит на воздух. ОДИННАДЦАТЫЙ КАРНАВАЛ Он находится в своем надежном укрытии, в той коробке из бетона и металла, которую кто-то когда-то соорудил под землей из страха перед так и не состоявшимся событием. С тех пор как он случайно узнал о существовании укрытия и, впервые войдя сюда, понял, что это такое и чему служит, он содержал его в идеальном состоянии. Кладовая заполнена консервами и бутылками с минеральной водой. Простая, но эффективная система рециркуляции жидкостей позволяет при необходимости фильтровать и пить даже собственную мочу. То же самое касается и воздуха -- он очищается в замкнутой системе с помощью фильтров и химических реагентов, которые не нужно доставлять снаружи. Запасы продуктов и воды таковы, что он может спокойно оставаться здесь больше года. Теперь он выходит отсюда лишь глубокой ночью, с единственной целью -- подышать чистым воздухом и ощутить летние ароматы ночи -- только ночью он чувствует себя спокойно. В саду растет огромный куст розмарина, и его сильный запах почему-то напоминает ему аромат лаванды. Они так непохожи, и все же достаточно этой мелочи, чтобы в памяти тотчас всплыли воспоминания, -- словно неслышно опускается игла на пластинку, вынутую из стопки механической рукой. Сочетание ночного мрака и этого аромата возбуждает. В полнейшей темноте он движется по этому дому, который изучил во всех деталях, так бесшумно, как умеет только он. Иногда он выходит на террасу и стоит в тени, прислонившись к стене. Закинув голову, смотрит на звезды. Он не пытается угадать по ним будущее, просто любуется их ярким мерцанием. Он не задается в этот краткий миг вопросом, что будет с ним, с ними. Это не безответственность или беспечность, а всего лишь понимание, что подобные вопросы ни к чему. Он не казнит себя за допущенную ошибку. С самого начала было ясно: рано или поздно он в чем-то ошибется. Таков закон случайности применительно к эфемерной жизни человеческих существ, и кто-то очень давно научил его, что за ошибки надо платить. Нет, не совсем так. Заставил его понять на собственной шкуре, что за ошибки платят. И он -- они оба -- расплачивались за свои ошибки. С каждым разом наказание становилось все более суровым. По мере того как они росли, право на ошибку все уменьшалось, пока не исчезло совсем. Тот человек был несгибаем, но в своей самоуверенности он забыл, что сам тоже всего-навсего человек. И эта ошибка стоила ему жизни. Он выжил, а тот человек -- нет. После недолгого пребывания на воздухе он возвращается в свое подземное укрытие и ждет. Темный металл, которым одеты стены, создает иллюзию ночи, будто мрак проникает в дверь всякий раз, когда он открывает ее, и заполняет все вокруг. Это лишь один из множества тайников, где прячется ночь, чтобы выжить при появлении света. В своей изоляции он не ощущает тягот ни ожидания, ни одиночества. У него есть музыка и общество Пасо. Этого ему достаточно. Да, Вибо и Пасо. Он уже не помнит того момента, когда утратились их настоящие имена, откуда взялись эти бессмысленные прозвища. Может, за этим что-то стояло, а может, и нет. Всплеск детской фантазии, которая не нуждается ни в каком логическом побуждении. Подобно вере -- она либо есть, либо ее нет, и все. Сейчас он снова, в миллионный раз слушает Stairvay to Heaven[89] в исполнении "Led Zeppelin", редкая концертная запись. Он сидит в кресле на колесиках, слегка покачиваясь в ритме этой мелодии, и ему кажется, будто он медленно, с трудом возносится -- ступенька за ступенькой -- к небу. Лестница существует, а рая, наверное, нет. В другой комнате все так же покоится в стеклянном гробу тело, словно ожидающее пробуждения в конце пути, но конца этого не будет никогда. Тот, другой, быть может, тоже слушает музыку вместе с ним но, должно быть, невнимательно, он целиком занят любованием своего нового лица, которое он, живой, добыл для удовлетворения вполне понятного тщеславия. Вскоре и этот искусственный образ испортится, как все другие. Тогда придется позаботиться о новом, но сейчас, хоть он уже и засыпает, пусть звучит из колонок голос Роберта Планта[90]. Отрывок завершается. Он опирается на деревянную столешницу и тянется к кнопке "стоп". Он больше ничего не хочет слушать на этом диске. Сейчас ему достаточно этой единственной песни. Он хочет включить радио и послушать немного голоса из внешнего мира. В ошеломляющей тишине, какая всегда настает после музыки, ему кажется, будто где-то раздаются далекие ритмичные удары, словно кто-то колотит в дверь. Он поднимается с кресла и подходит к двери. Прикладывает к ней ухо и ощущает холод металла. Удары повторяются. Он различает сквозь толщу двери какой-то голос, тот что-то кричит. Какие-то непонятные слова доносятся откуда-то очень издалека, но он прекрасно знает, что они адресованы ему. Он их не понимает, но догадывается об их смысле. Голос, разумеется, призывает его открыть дверь убежища и выйти, сдаться, прежде чем... Он с улыбкой отстраняется от двери. Он слишком опытен, чтобы не знать -- их угрозы пусты. Он знает -- они мало что могут сделать, чтобы извлечь его отсюда, но понимает также -- они непременно сделают все, что в их силах. Только им не взять его. Живым, во всяком случае. Никакие доводы на свете не убедят его доставить им такую радость. Он возвращается в комнату, где привычно неподвижное тело в прозрачном гробу словно обрело напряжение жизни. Некое подобие влаги от дыхания выступило на бесстрастной маске, закрывающей лицо. Он думает, что такое выражение возникало, когда лицо принадлежало другому человеку. Теперь же это всего лишь иллюзия и ничего больше. Чувства навсегда растворились в воздухе вместе с последним вздохом. Долгое задумчивое молчание. Он тоже молчит и ожидает. У мертвых в распоряжении вечность, поэтому несколько минут для них длятся меньше мгновения. Для живых эти минуты могут казаться иногда долгими, как целая жизнь. Голос в его сознании снова задает вопрос, который он боялся услышать. Что со мной будет, Вибо? Он представляет кладбище в Кассисе, высокий кипарис, могилы людей, которые так никогда и не стали для них с Вибо семьей, а были только их кошмаром. На могильных плитах нет фотографий, но лица лежащих под ними людей подобны портретам на стенах его памяти. -- Думаю, вернешься домой. И я тоже... Ох... Тихий вздох, коротенькое слово, вмещающее все надежды мира. Призыв к свободе, к солнечному свету, к волнению моря, куда можно броситься взрослым и вынырнуть ребенком. Слезы легко льются из его глаз, стекают по лицу и капают на стекло, о которое он опирается. Это скупые и светлые слезы, не возвышенные, но такого же цвета, как те волны. Любовь, сияющая в его глазах, совершенна и безгранична. Он последний раз смотрит на тело своего брата. На его лицо надет скальп другого человека, но он видит его прежним, каким тот должен был быть: точно таким, как его собственное отражение в зеркале. Он отступает от гроба и не сразу поворачивается к нему спиной. Уходит в другую комнату и некоторое время стоит у полок, заполненных различной аппаратурой, записывающими устройствами и прочей техникой, рождающей музыку. Есть только один-единственный выход, один способ снова обвести вокруг пальца преследующих его собак. Он прислушивается, ему кажется, будто он слышит как их лапы лихорадочно царапают с той стороны металлическую дверь. Да, он может сделать только одно, причем спешно. Он извлекает из проигрывателя компакт-диск с "Led Zeppelin" и заменяет его другим тяжелым роком. Диск он берет наугад, даже не глядя, что это за группа. Вставляет в "трей" и нажимает кнопку "старт". "Трей" с диском неслышно уползает в свое логово. Гневным жестом он выкручивает громкость до предела. Ему кажется, будто он отчетливо видит, словно в мультфильме, как в лазерном диске возникает музыкальный импульс, как он проходит через разъемы, бежит по соединительным кабелям, попадает в колонки "Танной", неестественно мощные для такого тесного помещения, поднимается к динамикам высоких и низких частот и... Тут комната словно взрывается. Кажется, будто гитарный ритм и металл неистово рвутся из колонок к металлическим стенам, чтобы сотрясти их и заставить вибрировать в резонанс. В раскатах грома, которым призвана подражать музыка, не слышны больше ничьи голоса. Он опирается руками о деревянный стол и на мгновение прислушивается к биению своего сердца. Оно стучит так сильно, что кажется, будто ему тоже суждено взорваться под натиском всех ватт, на какие способны колонки "Танной". Теперь осталось сделать только одно. Он открывает ящик стола и не глядя опускает туда руку. Его пальцы сжимают пистолет.

    58

-- Готово! Пиротехник Гашо, высокий тучный мужчина с такими темными усами и волосами, что они кажутся крашеными, привстал с земли поразительно ловко для человека такого телосложения. Форма сотрудника спецподразделения обтягивала крепкие мускулы: в свободное время этот человек давал нагрузку не только своим челюстям. Он отошел от металлической двери. К замку серебристым скочем была прикреплена коробка с небольшой антенной -- не крупнее телефонной трубки. Проводки, желтый и черный, тянулись из аппарата к отверстию, просверленному чуть ниже колеса. Фрэнк посмотрел на детонатор, ничем не примечательный, невыразительный в своей простоте. Вспомнились разные глупости, какие бывают в фильмах, где у взрывателя, который должен привести в действие атомную бомбу, чтобы разрушить город и уничтожить миллионы жителей, непременно имеется красный дисплей, и на нем неумолимо скачут секунды обратного отсчета. Герой, разумеется, успевает обезвредить устройство до рокового момента, но прежде долго мучится вместе со зрителями в драматическом сомнении: какой же проводок перерезать -- красный или зеленый. Эти сцены всегда вызывали у Фрэнка улыбку. Красный проводок или зеленый? Жизнь миллионов людей зависела от того, дальтоник герой фильма или нет... В действительности все не так. Не было никакой нужды в дисплее с обратным отсчетом. Он никому не нужен по той простой причине, что в тот момент, когда бомба должна взорваться, на него некому смотреть. А если кто-то и смотрит, то плевать ему уже, что там показывает таймер. Гашо подошел к Гавену. -- Я готов. Лучше бы удалить людей. -- На безопасное расстояние? -- Особых проблем не должно быть. Я поставил совсем немного пластита, а это очень мягкая взрывчатка. Для наших целей, если я правильно рассчитал, вполне хватит. Последствия взрыва должны быть весьма ограниченные. Но могут полететь свинцовые осколки двери, если я все же сделал заряд чуть больше, чем надо. Думаю, лучше всех отправить в гараж. Фрэнк восхитился осторожностью пиротехника, умевшего не только обезвреживать, но и делать бомбы. Его отличала естественная скромность человека, хорошо знающего свою профессию. Гавен к тому же сказал, что Гашо умнее самого дьявола. В таком случае он умнее и того, кто заперт по ту сторону двери, подумал Фрэнк . -- А комната наверху? Гашо покачал головой. Никаких проблем, если люди будут держаться подальше от лестницы. Взрывная волна, повторяю, будет очень небольшая, погаснет здесь, в подсобном помещении, и уйдет в слуховые окна. Гавен обратился к своим людям. -- Ребята, слышали? Сейчас будет фейерверк. Подождем снаружи, но сразу после взрыва бегом сюда, по коридору и со второго этажа, чтобы держать под контролем дверь в убежище. Мы не знаем, что произойдет дальше. Наш человек, конечно, будет слегка оглушен взрывом, но как поведет себя, неизвестно. Инспектор изложил варианты, с какими они могут столкнуться, пересчитав их на пальцах одной руки. -- Первый вариант. Он выйдет с оружием в руках, чтобы дорого продать свою шкуру. Не хочу жертв с нашей стороны, даже раненых. Поэтому, если увидим его хотя бы даже с перочинным ножом, без колебаний стреляем на поражение... Он посмотрел на каждого в отдельности, стараясь понять, до всех ли дошло то, что он сказал. -- Второй вариант. Он не выходит. Тогда выкуриваем слезоточивым газом. Если и это не поможет, поступаем, как в первом случае. Все понятно? Люди утвердительно кивнули в ответ. -- Хорошо, теперь делимся на две группы. Половина отправляется с Туро наверх. Остальные -- со мной в гараж. Морпехи удалились неслышными шагами, что в общем-то уже стало их второй натурой. Фрэнк восхитился прекрасной работой Гавена и его подчиненных. Теперь, когда лейтенант был, что называется, на коне, он действовал легко и непринужденно. Когда все вышли, Гавен обратился к инспектору Морелли и комиссару Роберу. -- Лучше разместить ваших людей снаружи, там безопаснее. Если начнется какое-то движение, надо обойтись без толкотни и не мешать друг другу. Не хватает только, чтобы кто-нибудь из вас погиб от пули, выпущенной моими людьми, или наоборот. Кто их знает, этих писарей... -- Хорошо. Фрэнк улыбнулся про себя. Он догадался, что слово писарь Гавен придумал для обозначения тех, кто сидит за письменным столом и отдает приказы, ни разу не рискуя на поле боя. В помещении осталось трое -- Гавен, Гашо и Фрэнк. Пиротехник держал в руках пульт управления, приборчик чуть побольше спичечного коробка с короткой антенной, точно такой же, как на детонаторе, прикрепленном к двери. -- Ждем только вас. Когда прикажете, -- сказал Гавен. Фрэнк немного подумал. Посмотрел на радиоприбор в руках Гавена и удивился, как же его толстые пальцы управляются с устройствами, состоящими из таких крохотных деталей. Бригадир Гашо явился точно в срок, назначенный Гавеном. Он приехал с командой из двух человек, не считая водителя, тоже в синем фургоне. Его ввели в курс дела. Услышав слова "атомный бункер", хмурый здоровяк еще больше помрачнел. Его помощники разгрузили оборудование и спустились в подсобное помещение. Фрэнк знал, что в одном из этих черных пластиковых чемоданов с алюминиевой окантовкой находится взрывчатка. И хотя он прекрасно понимал, что без специального электрического детонатора пластит не взрывается, ему все же стало не по себе. Возможно, взрывчатки в этом чемодане хватит, чтобы снести до основания весь дом с ними вместе. Они подошли к двери. Пиротехник долго рассматривал ее. Ощупал, провел рукой по поверхности, как будто уговаривал металл расстаться со своими секретами, а затем сделал смешную вещь: отыскал среди своих инструментов фонендоскоп и прослушал шестеренки запорного механизма, поворачивая штурвал так и эдак. Фрэнк стоял рядом, сгорая от нетерпения, словно яйцо на сковородке. Он подумал, что все они похожи сейчас на родственников больного, ожидающих, когда доктор сообщит, насколько тяжело болен пациент. Гашо несколько смягчил пессимистический настрой инспектора Гавена. -- Наверное, справимся. Прозвучавший общий вздох облегчения мог бы, как показалось Фрэнку, приподнять потолок комнаты по меньшей мере сантиметров на пять. -- Броня рассчитана для защиты от радиации и механического воздействия, но это отнюдь не сейф. Я хочу сказать, что убежище было построено не для хранения ценностей, а ради физической безопасности людей. Поэтому механизм запорного устройства довольно прост, к тому же и конструкция устаревшая. Единственный риск -- что замок не откроется, а наоборот, все заблокирует. -- И что тогда? -- спросил Гавен. -- Тогда будем по уши в дерьме. Придется действительно взрывать атомной бомбой, а я, как назло, не прихватил с собой ни одной. Своей шуткой, прозвучавшей подобно смертному приговору, Гашо несколько охладил всеобщее возбуждение. Он покопался в чемоданах, которые его помощники поднесли к двери. Извлек дрель, будто доставленную прямым ходом со сзвездолета "Энтерпрайз" из "Стартрека". Помощник вставил в нее сверло из металла с непроизносимым названием, которое, как заверил Гашо, способно просверлить броню в любом сейфе Форт-Нокса. И действительно, сверло без труда вошло в дверь, по крайней мере на какую-то глубину, и за ним зазмеилась металлическая стружка. Помощник кончил сверлить и, сняв защитную маску, уступил место бригадиру. Тот присел перед отверстием и засунул в него оптоволоконный провод, на одном конце которого находилась микрокамера, а другой соединялся с экраном, походившим на маску для подводного плавания: так Гашо проверял изнутри механизм замка. Наконец он открыл "страшный" чемодан. И они увидели брикеты пластита в серебристой фольге. Гашо развернул один и резаком отделил кусок взрывчатки, походившей на сероватый пластилин. Пиротехник обращался с пластитом запросто, но по лицам людей Фрэнк понял, что все думали примерно о том же, о чем и он, когда смотрел, как несут этот чемодан. С помощью деревянной палочки Гашо засунул пластит в отверстие, проделанное в двери, и присоединил провода к детонатору, укрепленному рядом с колесом. Теперь все было готово. И все же Фрэнк не решался отдать приказ. Он опасался, что по ту сторону двери они найдут труп. Тоже решение задачи, но Фрэнк хотел взять Никто живым, чтобы навсегда запомнить лицо безумца, когда его будут уводить в наручниках. Это не было его желанием. Это было необходимостью. -- Подождите минутку. Фрэнк подошел к двери и прижался щекой к свинцовой поверхности. Ему хотелось еще раз попробовать достучаться до человека, находящегося внутри -- если, конечно, тот услышит его, -- еще раз повторить призыв выйти безоружным с поднятыми руками, не вынуждая прибегать к взрывчатке. Он уже кричал все это через дверь в ожидании бригады пиротехников, но ответа на получил. Фрэнк сильно стукнул кулаком по металлу, надеясь, что глухой грохот удара будет слышен внутри. -- Жан-Лу, ты слышишь меня? Мы собираемся взорвать дверь. Не вынуждай нас. Это опасно для тебя. Лучше выйди. Обещаю, тебе не будет причинено вреда. Даю тебе минуту, потом взрываем. Фрэнк отошел и поднял руку с часами. Включил секундомер. Секундная стрелка двинулась по кругу, отмечая одно за другим страшные воспоминания. ...8, 9, 10 Эриджейн Паркер и Йохан Вельдер, их обезображенные тела на яхте, врезавшейся в соседние лодки, в порту... ...20 Аллен Йосида, его окровавленное лицо, оскаленные челюсти, вытаращенные глаза в окне "бентли", на котором он отправился в свою последнюю поездку... ...30 Григорий Яцимин, скромное изящество его тела, лежащего на кровати, красный цветок на белой рубашке, по контрасту с чудовищно обезображенным лицом... ...40 Роби Стриккер, распростертый на полу, его вытянутый палец, отчаянно пытающийся написать несколько слов, прежде чем наступит смерть... ...50 Никола Юло в перевернутой машине, с окровавленным лицом, придавленный к рулю, вся вина его была лишь в том, что он первым узнал имя... ...60 Тела трех агентов, найденных мертвыми в доме... -- Хватит! Фрэнк остановил секундомер. Шестьдесят секунд -- последний шанс, который он дал убийце, показались ему минутой молчания, в память его жертв. Голос Фрэнка прозвучал так же резко, остро, как звук сверла, проделавшего отверстие в двери. -- Вскрывайте! Все трое вышли из подсобного помещения в коридор и свернули к гаражу, присоединившись к остальным. Люди присели у стены, подальше от бункера. Морелли и Робер стояли во дворе. Фрэнк жестом предложил им отойти в безопасное место. Гавен поднес ко рту микрофон. -- Ребята, начинаем. Инспектор кивнул Гашо. Пиротехник с невозмутимым видом слегка приподнял пульт управления и нажал кнопку. Взрыв, отлично дозированный, оказался не очень сильным. Его ощутили скорее как вибрацию -- ударная волна погасла в подсобном помещении. Не успело еще умолкнуть эхо, как морпехи бросились к двери, а за ними Фрэнк и Гавен. Все -- и кто пережидал в гараже, и кто спустился с верхнего этажа -- замерли перед металлической дверью, нацелив на нее оружие. В помещении не было заметных повреждений. Только деревянный стеллаж, маскировавший вход в убежище, сорвало с верхней петли и теперь он висел криво. Негустой дым от взрыва утекал в слуховые окна, распахнутые взрывной волной. Дверь в бункер была приоткрыта. Взрыв отодвинул створку всего на несколько сантиметров, как будто кто-то протиснулся внутрь и не полностью прикрыл ее за собой. Из щели рвалась оглушительная до ужаса музыка. Подождали еще немного, но ничего не произошло. В воздухе ощущался резкий запах взрывчатки. Гавен приказал в микрофон. -- Слезоточивый. Пехотинцы едва ли не синхронно достали из рюкзаков за спиной противогазы. Сняв кевларовые каски, они натянули противогазы и снова надели шлемы. Фрэнк почувствовал, как кто-то тронул его за плечо. Гавен протягивал ему противогаз. -- Лучше бы надеть, если хотите оставаться тут. Знаете, как им пользоваться? -- спросил он не без иронии в голосе. Вместо ответа Фрэнк быстро и ловко надел противогаз. -- Отлично, -- остался доволен Гавен, -- Вижу, что в ФБР вас чему-то учат... Надев свой противогаз, он жестом отдал команду пехотинцу. Тот прислонил свою винтовку к стене и прошел к штурвалу, еще державшемуся на двери, несмотря на взрыв. Когда солдат взялся за него и потянул, дверь легко, без всякого скрипа отворилась. Ее открыли ровно настолько, чтобы другой солдат мог бросить в щель гранату со слезоточивым газом. Через несколько секунд появилось облако желтоватого дыма. Фрэнк знал этот газ. Он нестерпимо действовал на глаза и горло. Если кто-то и был внутри убежища, то не выдержал бы такой атаки. Подождали еще немного. Мгновения показались вечностью, но из двери никто не появился. Только гремела на предельной мощности сумасшедшая музыка, и клубились волны дыма -- как насмешка. Фрэнку все это не понравилось. Даже очень не понравилось. Он обернулся к Гавену, их взгляды встретились, и они поняли, что думают об одном и том же. Оба отлично понимали, что все это могло означать. Первое: в убежище никого нет. Второе: их человек, видя, что пропадает, вместо того, чтобы сдаться, покончил с собой. Третье: у этого сукиного сына тоже нашелся противогаз... Но это уже из области фантастики. Он готов ко всему. Если они протиснуться в дверь -- не избежать новых жертв. Он был вооружен, и все знали, на что он способен. Гавен принял решение. -- Бросьте штурмовую гранату. Потом попробуем войти. Фрэнк хорошо понимал лейтенанта. Тот чувствовал, что выглядит смешно в этой ситуации, когда группа захвата в полном боевом снаряжении готова взять приступом дверь в пустую комнату. Но Гавен не хотел гибели ни одного из своих людей. Фрэнк развеял все сомнения. Он вплотную приблизил свой противогаз к противогазу лейтенанта, чтобы тот мог расслышать его. -- После гранаты пойду я. -- Возражаю, -- сухо ответил Гавен. -- Нет никакого смысла рисковать людьми напрасно. Молчание и взгляд Гавена были весьма красноречивы. -- Я не могу принять такое предложение. Ответ Фрэнка не допускал возражений. -- Это не предложение, лейтенант, а приказ. Я не собираюсь геройствовать. Но это мое личное дело. Операцией руковожу я, и вы здесь только для поддержки. Потом он заговорил другим тоном, надеясь, что Гавен все же поймет его намерение. -- Если бы этот человек, кроме всех остальных, убил бы и одного из ваших лучших друзей, вы вели бы себя точно так же, как я. Гавен согласно кивнул. Фрэнк подошел к двери и, встав сбоку, достал "глок". Махнул рукой в знак того, что готов. -- Гранату, -- сухо приказал Гавен. Морпех, который только что бросал гранату со слезоточивым газом, выдернул чеку из другой гранаты и швырнул ее в дверной проем. Штурмовая граната была рассчитана не на поражение, она только оглушала людей. После ослепительной вспышки раздался сильный грохот, куда громче, чем от взрыва пластита. На фоне этого грома, густого дыма и ярчайших вспышек оглушительная музыка, доносившаяся из укрытия, казалось, звучала вполне нормально. Солдат справа от Фрэнка, бросился вперед и приоткрыл дверь так, что можно было войти. Изнутри вырвался слезоточивый газ, смешанный с дымом. И все же дверь была открыта еще не достаточно -- не видно было, что там внутри. Фрэнк молнией метнулся за порог с пистолетом наготове. Остальные замерли в ожидании. Прошло минуты две. У каждого в душе уже прорастали семена вечности. Потом музыка оборвалась, и наступившая тишина показалась еще более оглушительной. Наконец дверь распахнулась, и на пороге появился Фрэнк: дым, подобно призраку, сопровождал его возвращение с того света. В противогазе лица его не было видно. Руки висели плетьми, совершенно обессиленные. Однако пистолета он не выпускал. Не говоря ни слова, он пересек комнату как человек, который сражался и потерпел поражение во всех войнах на свете. Солдаты расступились, давая ему дорогу. Фрэнк вышел в коридор. Гавен последовал за ним, и они вместе направились в гараж, где только что пережидали взрыв. Тут их встретили Морелли и Робер с красными от волнения лицами. Яркий солнечный свет проникал в распахнутую дверь гаража, рисуя на полу светлый квадрат. Гавен снял противогаз. Волосы у него слиплись, лицо было залито потом. Он отер лоб синим форменным рукавом. Фрэнк постоял посреди гаража, на стыке света и тени, потом тоже снял противогаз, и все увидели лицо смертельно уставшего человека. Морелли подошел к нему. -- Фрэнк, что там случилось? Ты похож на человека, который только что видел всех дьяволов ада. Фрэнк ответил голосом старика -- человека, который не хочет ничего больше в жизни видеть. -- Гораздо хуже, Клод, гораздо хуже. Дьяволы ада прежде, чем войти туда, перекрестились бы.

    59

Фрэнк и Морелли наблюдали, как из дверей гаража выносят носилки, и проводили взглядом людей, помещавших их в машину "скорой помощи". На носилках, накрытое темной тканью, лежало тело, обнаруженное в убежище, -- иссохший труп, на лицо которого был натянут скальп другого человека, специально для этого и убитого. После того, как Фрэнк, потрясенный, вышел из убежища, остальные по очереди заходили в бункер и возвращались с выражением ужаса на лице. Зрелища мумифицированного трупа, простертого в стеклянном гробу с окоченевшей маской последней жертвы Никто, не могли выдержать и самые крепкие нервы. Это зрелище будет стоять у них перед глазами и днем, и ночью еще бог знает как долго. И сейчас Фрэнк с трудом верил, что видел то, что увидел. И не мог избавиться от болезненного чувства, от желания мыться и мыться, продезинфицировать и тело, и мозг, спастись от витавшего тут концентрированного зла. Он ощущал недомогание оттого, что всего лишь подышал этим воздухом, словно зараженным вирусом безумия. На один только вопрос Фрэнк никак не мог найти ответа. Зачем? Вопрос звучал и звучал в его голове, словно скрывая секрет вечного движения. Переступив порог убежища, он внимательно осмотрел его, продвигаясь сквозь дым с пистолетом наготове. Сердце билось так сильно, что заглушало даже гремевшую на пределе музыку. Он вырубил ее, едва ли не задыхаясь в противогазе. Кроме недвижного тела в прозрачном гробу, в комнате не было никого. Фрэнк стоял и долгую минуту смотрел, словно загипнотизированный, на труп, на его жалкую наготу, не в силах оторвать взгляд от этого зрелища смерти, возвышенного больной фантазией -- чудовищной и гениальной. Он вглядывался в лицо, покрытое своего рода посмертной маской, которую время постепенно уподобляло телу. На шее трупа запекшиеся капли крови выступили из-под завернувшихся краев скальпа, говоря о том, что лицо это все-таки чужое... Вот, значит, какова была цель этих убийств? Людей убивали только для того, чтобы создать иллюзию, будто покойник жив? Что за кровавое языческое обожание могло вдохновить Никто на подобное злодеяние? Чем объяснить -- если вообще тут есть логика -- этот погребальный ритуал, потребовавший принести в жертву столько ни в чем не повинных людей? Вот это -- истинное безумие, подумал Фрэнк, оно питается самим собой и неизменно порождает новое безумие. Заставив себя отвести взгляд от этой картины, от этого кошмара, он направился к выходу из бункера. Стук закрывшихся дверей "скорой помощи" вернул Фрэнка к действительности. Он увидел тощую фигуру Роббера. За ним виднелась полицейская машина с включенным двигателем и открытой передней дверцей. Робер выглядел как человек, который побывал там, где никогда больше не хотел бы оказаться. Как впрочем, и все Остальные. -- Ладно, мы уезжаем, -- произнес он потухшим голосом. Фрэнк и Морелли пожали ему руку и, прощаясь, обратили внимание, что их голоса звучат точно так же. Робер избегал смотреть им в глаза. И хотя вся эта история коснулась его лишь по касательной, в его взгляде читалось такое же усталое разочарование. Он удалился ленивой походкой, желая вернуться к своей обычной жизни, к расследованиям, связанным с привычной низостью и привычной жадностью людей, к мужчинам и женщинам, убивавшим из ревности, из жажды денег, просто по случайности. Такие безумства длились мгновение и не отягощали их память мрачными трофеями всю оставшуюся жизнь. Наверное, и у Робера тоже, как у всех, было лишь одно желание -- поскорее уйти из этого дома и постараться забыть о его существовании. Глухо стукнула дверца, взревел двигатель, и машина умчалась вверх по пандусу, ведущему к дороге. Гавен и его люди давно уехали, как и Гашо со своей командой. Они спустились вниз, в город, в своих синих фургонах, захватив оружие и хитроумные приборы, с банальным чувством поражения, которое неизменно сплачивает любые арии после разгрома. Морелли отправил в управление большую часть своих людей и выделил двоих полицейских, чтобы проводить "скорую помощь" до морга. Дорогу разблокировали, и длинная очередь скопившихся машин постепенно рассасывалась. Полицейские регулировали движение и не позволяли любопытным останавливаться, чтобы сунуть свой нос куда не следует. Пробка помешала профессиональным любопытным -- журналистам -- быстро попасть сюда. Когда же они появились, все было кончено, и представители СМИ ничего нового не узнали и могли разделить с полицией только разочарование. Фрэнк поручил Морелли поговорить с ними, и тот быстро избавился от них без особого труда. -- Я возвращаюсь, Фрэнк. А ты что будешь делать? Фрэнк посмотрел на часы. Подумал о Натане Паркере, который рвет и мечет в Ницце. Он рассчитывал приехать в аэропорт, завершив эту скверную историю, с облегчением, подобным тому, с каким надевают новый костюм. Он хотел, чтобы все закончилось, но не вышло. -- Поезжай, Клод, поезжай. Я тоже сейчас уеду. Они посмотрели друг на друга и попрощались жестом, без лишних слов, потому что оба чувствовали -- сказать больше нечего. Морелли ушел вверх по пандусу к машине, ожидавшей его на дороге. Фрэнк увидел, как он свернул за угол, за зеленую чащу мастичных деревьев. "Скорая помощь" дала задний ход и развернулась, выезжая со двора. Человек, сидевший рядом с водителем, равнодушно взглянул в окно на Фрэнка. На него не произвело ни малейшего впечатления то, что лежало за его спиной. Умер этот человек час назад, годом или веком раньше, не имело никакого значения: его дело -- перевозить трупы. Обычный рейс, как многие другие. На приборном щитке лежала сложенная спортивная газета. Когда белый фургон отъезжал, Фрэнк заметил, как рука протянулась за ней. Фрэнк остался один посреди двора, на послеполуденном летнем солнце, но не ощущал жары. Его охватила печаль, какая бывает, когда разбирают передвижной цирк, и полумрак и яркие огни уже не затмевают реальности. Остались опилки, усыпанные мелкими блестками и экскрементами животных. Не видно акробатов, женщин в ярких костюмах, не слышно музыки, аплодисментов публики, лишь одинокий клоун мается под солнцем. И нет ничего печальнее клоуна, который не смешит... Несмотря на мысль о Елене, Фрэнк не решался покинуть Босолей. Он чувствовал, было что-то еще, вроде бы само собой разумеющееся, но важное. И на этот раз тоже какие-то детали. Незначительные детали. Конверт пластинки, обнаруженной на видеопленке, отражение в зеркале послания, оставленного Стриккером... Фрэнк заставил себя рассуждать спокойно. Пока Жан-Лу находился под наблюдением, возле его дома днем и ночью дежурили агенты. Как ему удавалось выходить, оставаясь незамеченным? Убийства всегда совершались по ночам, никто не тревожил Жан-Лу в часы, когда предполагалось, что он спит. Тем более после стресса от телефонного разговора с убийцей. Тут, казалось бы, все было ясно. Но дальше... Слева от участка, по ту сторону ограды уходил вниз к морю крутой, почти вертикальный откос. Такой крутой, что исключал всякую возможность спуститься по нему. Тем более ночью и без фонарика. Жан-Лу мог уходить через сад. В таком случае, чтобы оказаться на дороге, ему нужно было выйти из гостиной на площадку перед домом, возле бассейна, спуститься вниз, перелезть через ограду и пройти по саду соседнего дома-близнеца, где жил Паркер. Если так, то рано или поздно кто-нибудь все же увидел бы его. Либо отлично подготовленные агенты, хоть им и наскучило дежурить здесь, либо Райан Мосс и Натан Паркер -- люди, которые, конечно же, спали, закрыв только один глаз. Он мог спокойно пройти раз, другой, но в конце концов его ночные прогулки не остались бы не замеченными. Предположение трещало по всем швам. Или почти по всем. По логике вещей в доме должен быть другой выход. Об этом говорил сам характер постройки. Ведь в случае взрыва дом мог рухнуть, и люди погибли бы под руинами бункера, о котором почти никто не знал. Тем не менее, тщательного осмотрев подземное убежище, они не нашли никаких признаков другого выхода. И все же... Фрэнк снова посмотрел на часы. Подумал, без всякого юмора, что если будет смотреть на них так часто, то в конце концов от стекла на часах ничего не останется. Он сунул руки в карманы. В одной нащупал ключи от машины, в другом -- мобильник. Он подумал о Елене. Сидит, наверное, в пластмассовом кресле, положив ногу на ногу, и оглядывается вокруг в надежде увидеть его в толпе пассажиров. Ему захотелось наплевать на Паркера и позвонить ей, если только мобильник включен. Искушение было огромным, но Фрэнк удержался. Нельзя было выдавать Елену, нельзя было сейчас трогать генерала. Пусть лучше сидит себе там, обозленный на весь мир, и ждет, сам того не догадываясь, приезда Фрэнка. Он вынул руки из карманов и несколько раз широко раскинул их в стороны, пока не почувствовал, как спадает напряжение. И тогда Фрэнк Оттобре пересек двор и вернулся в убежище. Он вошел в бункер и остановился, осматривая это небольшое, скрытое под землей помещение -- царство Никто. В полумраке ярко светились красные и зеленые светодиоды дисплеев и электронной аппаратуры, по-прежнему включенной. Ему вспомнились сказки, какие рассказывал в детстве отец, -- о феях и гномах, о чудовищах, живших -- они воровали детей из кроваток и уносили в свое логово. Только сейчас он уже давно не ребенок, и речь идет не о сказке. А если все же о ней, то до счастливого конца еще далеко. Фрэнк включил свет. Атомный бункер оказался достаточно просторным. Паранойя той женщины и ее страхи по поводу будущего, очевидно, обошлись ее мужу тридцать лет назад в кругленькую сумму. Бункер был квадратным в плане и делился на три части. Одно помещение служило одновременно и ванной и кладовой. Фрэнк нашел здесь всевозможные консервы, аккуратно разложенные на деревянных полках, и такие запасы воды, что скрываться тут можно было до бесконечности. В другой комнате на козлах рядом с походной кроватью стоял стеклянный гроб. Фрэнк представил себе Жан-Лу, спящего бок о бок с трупом, и мурашки побежали по коже. Показалось даже, будто сзади повеяло холодом, и Фрэнк с трудом сдержался, чтобы не обернуться. Он внимательно оглядел и третью комнату, откуда двери вели в спальню и ванную-кладовую. Он открывал и закрывал глаза через короткие промежутки времени и, словно диапозитивы, проецировал в свое сознание то, что видел в комнате. Щелк. Какая-то деталь. Щелк. Ищет какую-то деталь. Щелк. Что-то не так? Есть что-то странное в этой комнате. Щелк. Какой-то небольшой предмет, и что-то не так... Щелк. Ты видел этот предмет тут, ты видел его, ты отметил его... Щелк, Щелк, Щелк... Комната появлялась и исчезала, как при вспышках стробоскопа. Фрэнк закрывал и открывал глаза, словно то, что он искал, должно было обнаружиться в комнате едва ли не по волшебству. Он использовал прием, который уже не раз давал отличный результат. Стена слева. Стеллажи до потолка, на них записывающая и прочая электронная аппаратура, при помощи которой Жан-Лу искажал свой голос, превращая его в голос Никто. Две колонки "Танной", размещенные так, чтобы достичь наилучшего стереоэффекта. Сложнейшей конструкции дека для компакт-дисков и мини-дисков. Си-ди-райтер. Стойка для аудиокассет и кассетная дека. Вертушка для винила. Пластинки, размещенные в нижней, чуть выступающей половине стеллажа. Слева -- долгоиграющие виниловые пластинки, справа -- компакт-диски. В центре -- свободное пространство, заменявшее письменный стол. Микшер и компьютер "Макинтош-G4", управляющий записывающими устройствами. В глубине у стены какой-то черный прибор, похожий на еще одну деку для компакт-дисков. Стена напротив. Металлический стеллаж, встроенный в нишу, пустой. Стена справа. Двери в другие комнаты, между ними деревянный стол и галогеновая лампа. Внезапно Фрэнк замер. Еще одна дека для компакт-дисков... Он внимательно осмотрел устройство, стоявшее на деревянной доске. Фрэнк не был аудиофилом и не очень-то разбирался в хай-фай аппаратуре, но его знаний хватало, чтобы понять: эта модель в черном металлическом корпусе -- примитивная, порядком устаревшая. Фрэнк подметил, что провода от прибора уходят в отверстие у основания стеллажа. На черном корпусе деки белым маркером были нанесены какие-то цифры. Кто-то пытался довольно неумело стереть их, тем не менее они читались.

    1 - 10

2 - 7 3 - 4 4 - 8 Фрэнк задумался. Вроде бы не совсем это подходящее место для случайных записей... Нажал кнопку -- и слева от дисплея бесшумно выехал "трей". На нем лежал компакт-диск. Не оригинальный диск, а болванка, CD-R. На позолоченной поверхности печатными буквами красным маркером было выведено: "Роберт Фултон -- ""Украденная музыка"". Опять эта проклятая пластинка. Фрэнк подумал, что музыка эта и в самом деле преследует его, словно проклятье. Вполне естественно, что Жан-Лу сделал для прослушивания цифровую копию -- он берег драгоценный оригинал. Но тогда почему во время убийства Аллена Йосиды он использовал именно виниловую пластинку? Символическое действие? Но могла быть и другая причина... Фрэнк обернулся и отыскал взглядом среди прочей техники современную деку опять посмотрел на эту, простенькую. И задумался. Почему, имея в своем распоряжении сложнейшую и новейшую деку, Жан-Лу слушает музыку на этом дешевом старье? Можно найти тысячи ответов на этот вопрос, и каждый окажется вполне приемлемым. Но ни один из них не будет верным. Фрэнк потрогал черный металлический корпус прибора и белые цифры, ожидая обнаружить под пальцами выпуклость. Предположение -- это путешествие, которое может длиться месяцы, иногда всю жизнь. Интуитивное озарение возникает в мозгу молниеносно и дает незамедлительный результат. Мгновение назад вокруг был полный мрак, и вдруг -- все залито светом. Внезапно Фрэнк понял, чему служила допотопная дека и для чего нужны цифры, которые обитатель бункера пытался поспешно стереть. Эти белые цифры -- код. Фрэнк вернул "трей" на место и нажал кнопку "пуск". На дисплее высветились цифры, обозначающие, какая именно звуковая дорожка воспроизводится в данный момент и сколько времени она уже звучит. Фрэнк посмотрел на секунды, мелькавшие на маленьком освещенном прямоугольнике дисплея, и через десять секунд перевел воспроизведение с первой звуковой дорожки на вторую. Подождал, пока пройдет семь секунд и появится цифра 7, и перешел на третью. Когда высветилась цифра 4, перешел на последнюю, четвертую дорожку. И наконец, по истечении 8 секунд, как только появилась цифра 8, нажал кнопку "стоп". Щелк! Звук был таким тихим, что если бы в этот момент Фрэнк от волнения не задержал дыхание, то ничего и не услышал бы. Он обернулся вправо, откуда донесся звук, и увидел, что пустой металлический стеллаж выдвинулся на несколько сантиметров вперед... Стеллаж был так идеально состыкован со стеной, что стык оставался совершенно незаметным. Фрэнк сунул руку в щель у самого пола -- к направляющей дорожке, по которой сдвинулся стеллаж, и потянул на себя. Шкаф выдвинулся еще почти на метр, и за ним обнаружилась круглая металлическая дверь с точно таким же штурвалом, как и в другой части бункера. Когда обыскивали убежище, никто не задумался, почему полки этого стеллажа пусты. Теперь Фрэнк получил ответ на этот трудный вопрос, который, однако никому не пришел в голову. На самом деле стеллаж маскировал второй выход. Фрэнк без труда повернул штурвал против часовой стрелки и услышал, как щелкнул замок. Толкнул дверь, и она, бесшумно повернувшись на петлях, открылась. Сколько же сил и времени занимало у Жан-Лу Вердье обслуживание всей этой техники и сколько для этого нужно было знать! За круглой дверью оказался бетонный туннель диаметром метра полтора -- черная дыра, которая вела из убежища неизвестно куда. Фрэнк переложил мобильник в карман рубашки, снял пиджак и достал из кобуры пистолет. Присел и, изгибаясь, словно циркач, протиснулся между скобами, державшими стеллаж, в подземный ход. Постоял, стараясь привыкнуть к темноте. Слабый свет из комнаты почти не попадал сюда, заслоненный стеллажом и его собственным телом. Видно было на метр вперед, а дальше -- сплошной мрак. Фрэнк понимал, что отправляться в путешествие по этому подземному ходу вот так, практически вслепую очень опасно. Но тут же подумал о том, кто скрылся в нем и что совершил этот человек, -- и решительно направился в туннель. Фрэнк не отказался бы от своего намерения, даже если бы рисковал встретить на другом его конце расстрельную команду.

    60

Пьеро выглянул из кустов, где прятался, и посмотрел на дорогу. С радостью убедился, что машины разъехались, не стало и полицейских. Хорошо. То есть теперь все хорошо, но сперва он очень даже перепугался... Выйдя из здания радиостудии, Пьеро направился к дому Жан-Лу со своим рюкзачком на спинке. Он немного нервничал, потому что не был уверен, хорошо ли помнит дорогу, хотя и бывал тут не раз. Прежде в Босолей его привозил Жан-Лу на своей машине под названием "мерседес". И Пьеро не очень-то обращал внимание, где они едут, был слишком занят -- без умолку смеялся и все время смотрел на своего друга. В обществе Жан-Лу Пьеро всегда смеялся. Ну, не так, чтобы уж совсем без умолку... Кто-то говорил, что только дураки всегда смеются, а ему не хотелось, чтобы про него говорили, будто он дурак. И потом, Пьеро не привык никуда ходить один. Мама всегда боялась, что с ним случится какая-нибудь беда или кто-то посмеется над ним, как дочь мадам Нарбонн, та, у которой кривые зубы и полно прыщей, но она все равно называет Пьеро придурком. Он не совсем понимал, что такое "придурок", и как-то спросил у матери. Та не успела отвернуться, и Пьеро заметил, как на глазах у нее блеснули слезы. Пьеро не удивился. У матери часто увлажнялись глаза, особенно когда смотрела по телевидению эти фильмы, в финале которых двое целуются под звуки скрипки, а потом женятся. Единственное, чего он действительно опасался, это как бы слезы матери не означали, что рано или поздно ему придется жениться на дочери мадам Нарбонн. Пьеро одолел, наверное, полпути, когда захотелось пить, и он, не останавливаясь, выпил банку кока-колы, которую захватил из дома. Он сделал это неохотно, он хотел разделить колу с Жан-Лу, но было очень жарко, и во рту совсем пересохло. И потом -- его друг, конечно же, не рассердится на Пьеро из-за такой мелочи. В любом случае у него была еще банка швепса. Пьеро подошел к дому Жан-Лу вспотевшим и подумал, что надо было захватить майку, чтобы переодеться. Но и это не проблема. Он знал, что у Жан-Лу в одном из ящиков в подсобном помещении лежат майки, тот их надевает, когда занимается уборкой. Если майка совсем промокла от пота, Жан-Лу одолжит ему свою, а Пьеро, вернет ее, когда мать выстирает и выгладит. Так уже случилось однажды, когда они плавали в бассейне, и он уронил свою майку в воду. Жан-Лу дал ему тогда синюю майку с надписью "Martini-Racing", правда, Пьеро подумал, будто это на время, а оказалось -- в подарок. Сейчас Пьеро хотел прежде всего найти ключ. Он увидел алюминиевый почтовый ящик с внутренней стороны ограды, на нем той же темно-зеленой краской, что покрывала решетку, было выведено "Жан-Лу Вердье". Он просунул руку между прутьями, потрогал снизу металлическую коробку и нащупал там ключ, прикрепленный тонким слоем чего-то вроде высохшей жвачки. Пьеро уже собирался отлепить ключ, как вдруг на площадке возле ограды остановилась машина. К счастью, Пьеро скрывали кусты и кипарис, и человек в машине не мог его заметить. Пьеро выглянул и увидел, что в синей машине сидит тот американец, который прежде ходил с комиссаром, но потом Пьеро долго не видел комиссара, и кто-то сказал, что тот умер. Пьеро поспешил скрыться, чтобы американец не заметил его, а то еще начнет расспрашивать, что он тут делает, и вздумает повести в дом. Он прошел вверх по асфальтированной дороге, выше в гору. Откос здесь был такой крутой, что голова кружилась, стоило лишь взглянуть вниз, но, если пройти подальше, можно было спуститься и спрятаться в кустах, перебравшись через дорожное ограждение. Отсюда Пьеро хорошо видел двор дома Жан-Лу и с любопытством рассматривал людей, ходивших там взад и вперед. Особенно много было полицейских в синей форме, да и в обычной тоже, и людей в гражданской одежде. Увидел он и агента, который приходил на радио и никогда не улыбался, с кем бы ни говорил, а когда разговаривал с Барбарой, то улыбался всегда. Пьеро сидел в кустах, как ему показалось, необыкновенно долго, пока все не уехали и двор не опустел. Последним ушел американец, оставив открытой дверь в гараж. Хорошо, подумал Пьеро, что он пришел сюда, -- можно будет позаботиться о доме друга. Теперь он мог войти и проверить, все ли пластинки на месте, а перед уходом он обязательно закроет дверь в гараж, а то любой украдет что угодно. Он медленно поднялся с земли и, осматриваясь, выбрался из кустов. Он долго сидел скорчившись, и колени заныли, а ноги так затекли, что их кололо как иголками. И Пьеро принялся топать, как учила мать, чтобы прошло. Пьеро придумал, что будет делать дальше. Из кустов, откуда он наблюдал за происходившим, попасть во двор было невозможно по причине крутого склона. Значит, надо вернуться на асфальтированную дорогу, спуститься по ней к дому и посмотреть, не удастся ли перебраться через ограду. Он поправил рюкзачок на спине и собрался было подняться на дорогу, как вдруг краем глаза заметил в кустах пониже какое-то движение. Подумал, что ему показалось. Маловероятно, чтобы там кто-то был. Мимо никто не проходил, он сидит здесь уже очень давно, а снизу просто невозможно подняться. Все же на всякий случай он опять спрятался в кустах и раздвинул ветки, чтобы лучше видеть. Некоторое время все было спокойно, и он уже решил, что ему померещилось. Но вдруг снова заметил легкое движение в кустах. Всматриваясь, он приложил руку козырьком, защищаясь от солнца. То, что он увидел, заставило его открыть рот от изумления. Ниже по склону пробирался в зарослях кустарника его друг Жан-Лу в зелено-коричневой, защитного цвета одежде, с полотняной сумкой через плечо. Пьеро затаил дыхание. Он хотел было вскочить и окликнуть друга, обрадовать, что он тут, но подумал: а может, не стоит -- ведь если полицейские ушли не все, кто-то увидит их. Он решил подняться к дороге, пройти вправо и уж потом окликнуть Жан-Лу. Пьеро стал медленно продвигаться в том же направлении, куда шел его друг, двигавшийся в кустах так осторожно, что даже листья не шевелились. Когда Жан-Лу оказался в таком месте, где его не видно было со стороны дома, Пьеро заметил чуть ниже выступ, оттуда удобно было позвать друга. Он осторожно подобрался к выступу, оставалось только соскочить вниз. Пьеро слегка присел и, подняв руки, прыгнул. Но едва его ноги коснулись земли, рыхлый выступ обвалился под ним, и бедный Пьеро с воплем покатился по склону.

    61

Фрэнк медленно продвигался в кромешной темноте. Осмотрев низкий подземный ход, он понял, что двигаться тут можно только на корточках. Не самое удобное положение, зато наименее рискованное. Он с горькой усмешкой подумал, что вряд ли какую другую ситуацию можно было бы с такой же справедливостью определить именно так -- "прыжок во мрак". Он и в самом деле вскоре оказался в кромешной темноте. И хотя глаза вроде бы привыкли к ней, он все равно не видел ровным счетом ничего. Фрэнк держал пистолет в правой руке, плечом слегка касался стены слева, а левую руку вытянул вперед, чтобы не наткнуться на какое-нибудь препятствие или -- того хуже -- куда-нибудь не провалиться. Случись с ним что-либо в этой дыре, он не вышел бы отсюда и до второго пришествия. Фрэнк осторожно продвигался на корточках, метр за метром. В ногах возникла боль, особенно в правом колене, том самом, что он повредил во время футбольного матча. Тогда у него сместился мениск и пострадали связки. Пришлось отказаться и от игры в команде колледжа, и от планов стать профессиональным спортсменом. Он хорошо натренировал мускулы на ногах, чтобы не иметь никаких проблем. Но с некоторых пор, к сожалению, мог лишь мечтать о тренировках, а теперешняя его скрюченная поза подвергла бы жестокому испытанию колени даже профессионального штангиста. Фрэнк поежился от озноба. В этой дыре было не жарко. Из-за нервного напряжения легкая рубашка промокла от пота. Пахло гнилой листвой, сыростью и цементом. Руки то и дело касались каких-то корней, пробравшихся в щели между трубами. Коснувшись их первый раз, Фрэнк вздрогнул и отдернул руку, словно обжегся. Подземный ход так или иначе вел наружу, и сюда могло забраться какое-нибудь животное, чтобы устроить себе тут логово или нору. Фрэнк отнюдь не был нервным типом, но сама мысль, что он может соприкоснуться со змеей или крысой, конечно же, не восхищала его ни сейчас, ни когда-либо прежде. Он подумал, что долгая охота на человека облекает фантазии плотью. Он невольно представлял себе что-то подобное всякий раз, когда думал о Никто. Продвижение ползком, украдкой, в холоде и сырости, в этом вековечном царстве мышей. И в таких же условиях они вели расследование: медленное, трудное движение, неровными шажками, в полнейшем мраке с надеждой, что слабый луч света коснется их наконец и вызволит из кромешной тьмы. Убивай нас, но при свете дня... Фрэнку вспомнился отрывок из "Илиады" -- знаменитая молитва Аякса. Он изучал ее в лицее, миллион миллиардов лет назад. Троянцы и ахейцы сражались на кораблях, и Зевс напустил дыма, дабы затмить зрение грекам, терпевшим поражение. Тогда Аякс обратился с молитвой к отцу всех богов -- со смиренной молитвой не о собственном спасении, а о том, чтобы они могли выйти навстречу мраку смерти при свете дня. Фрэнк помнил, что его любимый герой завершал свою молитву именно этими словами. Уклон туннеля изменился. Фрэнк почувствовал, что пол, вернее сказать, то, что находилось у него под ногами, пошло вниз. Вряд ли туннель стал непроходимым, его ведь строили для того, чтобы им пользовались люди, и наклон скорее всего был случайным. Возможно, при строительстве наткнулись на скалистый грунт, и пришлось его обходить. Он опустился на четвереньки и удвоил осторожность. Его не слишком встревожило, что уклон увеличился. Ведь этот путь, рассуждал он, не однажды проделывал Никто, туда и обратно, хотя, разумеется, с куда большим удобством: с электрическим фонарем и зная дорогу во всех деталях. Он же продвигался в полнейшем мраке и не представлял, что его ожидает впереди -- или вокруг, что было бы вернее. Зная, однако, характер Жан-Лу, он полагал, что следует быть вдвойне осторожным. При вероломной хитрости Никто нельзя было исключить, что он расставил какие-то ловушки возможному непрошенному гостю. И Фрэнк снова невольно задался вопросом, кто же такой Жан-Лу и самое главное -- кто его сотворил. Теперь уже очевидно, что это не просто психопат, человек слабый, не верящий в свои силы, в безумии совершивший несколько убийств, чтобы привлечь внимание печати и телевидения. Такое определение было далеко от подлинной сущности Никто, как земля от солнца. Психопаты -- люди обычные, слабовольные, не бог весть какого ума, чаще всего идущие на преступление под воздействием какой-нибудь внешней силы и с облегчением подставляющие руки под наручники. Никто был совсем другим. Бесспорно, труп в стеклянном гробу -- доказательство безумия. В его сознании несомненно буйствовали мысли, от которых содрогнулся бы даже самый закаленный психотерапевт. Но на том дело не кончалось. Жан-Лу был человеком сильным, хитрым, обученным, подготовленным к борьбе. Он был самым настоящим воином. Он убил Йохана Вельдера, Роби Стриккера -- двух молодых, отлично натренированных людей атлетического сложения -- со смехотворной легкостью. А решительность, с какой он избавился от трех агентов у себя в доме, окончательно снимала все сомнения по этому поводу, если они еще оставались. Казалось, в нем жили два различных человека, два противоположных характера, устроившие взаимную погоню в стремлении уничтожить друг друга. Наверное, вернее всего сказал о себе он сам, говоря измененным голосом: "Я -- некто и никто..." Жан-Лу был человеком очень, очень опасным, и обращаться с ним следовало соответственно. Фрэнк не считал, что действует с излишней осторожности. Иногда как раз в этих излишках и заключается разница между жизнью и смертью. Он хорошо понял это после того случая, когда вошел в помещение, повинуясь порыву, почти не раздумывая, а очнулся уже в больнице после взрыва и двухнедельного пребывания в коме. Если б он и забыл вдруг про это, ему напомнили бы бесчисленные шрамы по всему телу. И Фрэнк не хотел больше напрасно рисковать. Он сам решит, будет ли он и дальше полицейским. Он обязан этим женщине, которая сейчас ожидает его в аэропорту в Ницце. Он обязан этим Гарриет, дав ей обещание, что никогда не забудет ее. Фрэнк продвигался, стараясь производить как можно меньше шума. Возможно, Жан-Лу был сейчас уже бог знает где. Но нельзя исключить и другого -- что он затаился у выхода из подземного хода и ждет там удобного момента, чтобы уйти. В конце концов не могла же эта подземная дыра тянуться до самой границы, к Ментону. Она непременно должна выйти на поверхность где-то к западу от дома, на склоне холма. На дороге сейчас, конечно, людно, из-за блокпостов образовалась серьезная пробка, люди выходят из машин, привстают на цыпочки, пытаясь заглянуть вперед, спрашивают друг друга, что случилось. В сутолоке легко затеряться. Правда, фотография Жан-Лу напечатана во всех газетах, показана в теленовостях по всей Европе, но Фрэнк давно уже не верил в эффективность подобных мер. Обычно люди крайне невнимательны к окружающим лицам. Каждый видит только то, что хочет видеть. Жан-Лу достаточно было укоротить волосы и надеть очки, чтобы легко, без всякого риска смешаться с толпой. Однако там находилось и множество полицейских, они начеку, глаза их широко открыты. И это уже совсем другое дело. Любой из них с подозрением посмотрел бы на человека, вылезающего из кустов на склоне холма и карабкающегося к дороге. Было отчего забеспокоиться даже слепому, а полицейские, столько времени пребывавшие в сильнейшем напряжении, вполне могли сначала выстрелить, а уж потом задавать вопросы. Так что Жан-Лу будет настороже, прежде чем выйдет из своего убежища. Фрэнк продолжал двигаться. Шум, производимый трением брюк о бетон, казался ему грохотом Ниагарского водопада. Кроме того, это трение уже причиняло боль. Он остановился на минутку, пытаясь найти более удобное положение. Решил двигаться, опять на корточках. Когда он привстал, "бип-бип" из мобильника, оповестившее о вхождении в зону приема, показался ему боем часов на колокольне в глубокой тишине сельской ночи. Сигнал мог выдать его присутствие, но он же означал, что выход уже где-то близко. Фрэнк сощурился. Ему показалось, что впереди появились какие-то светлые точки, словно пометки мелом на черной классной доске. Он попытался ускорить движение, сохраняя осторожность. Особенно теперь, когда сердце вдруг учащенно забилось. Левая рука скользила воль бетонной стенки, правая сжимала пистолет, колено дьявольски болело, но впереди был какой-то намек на свет и, не исключено, сидел в засаде кто-то, кого ни за что на свете нельзя было недооценивать. Белые точки на черной классной доске зашевелились, словно танцуя, и зависали в воздухе по мере того, как он приближался к ним. Постепенно они сделались крупнее, и Фрэнк понял, что подземный ход заканчивается в кустах, и ему виден свет, проникающий сквозь листву. Порыв ветра шевелил ветки, а его привыкшим к темноте глазам светлые пятна казались светлячками в ночи. Внезапно снаружи донесся чей-то отчаянный крик. Намерения Фрэнка соблюдать осторожность тотчас рухнули, словно карточный замок у включенного вентилятора. Он изо всех сил рванулся вперед и выбрался из подземного хода в скрывавшие его кусты. Раздвинул ветки и осмотрелся. Кругом был довольно густой и высокий кустарник, целиком закрывавший выход из туннеля. Крик повторился. Фрэнк медленно поднялся. Его колено произнесло несколько слов на языке, без изучения которого он охотно обошелся бы. Он огляделся и увидел, что стоит на небольшой естественной террасе на склоне горы. Кое-где тут росли деревья с тонкими стволами, кругом густые заросли типичного средиземноморского кустарника, но больше всего было ежевики. Позади виднелись два дома-близнеца с ухоженными садами. Наверху слева, метрах в пятидесяти проходила дорога. Фрэнк увидел, как человек в зеленой рубашке и в брюках цвета хаки с полотняной сумкой через плечо осторожно пробирается через кустарник вверх, к дорожному ограждению. Фрэнк узнал бы этого человека среди миллионов людей и через миллионы лет. Он вытянул руки, поднял пистолет на уровень глаз, взял эту фигуру на прицел и прокричал, наконец, слова, которые давно мечтал произнести. -- Стой, Жан-ЛуТы под прицелом. Руки вверх, на колени и не двигаться. Немедленно! Жан-Лу обернулся к нему. Неясно было, однако, узнал ли он Фрэнка и понял ли его слова и уж тем более ничто не говорило о его готовности повиноваться. Хотя Жан-Лу находился довольно близко и мог видеть пистолет в руках Фрэнка, он продолжал взбираться по склону, направляясь вверх и немного влево. Фрэнк почувствовал, как палец застыл на спусковом крючке. Снова раздался крик, громкий и пронзительный. Жан-Лу ответил, глядя вверх. -- Держись крепче, Пьеро, я уже близко. Не бойся, сейчас доберусь к тебе и вытащу. Фрэнк посмотрел в том направлении, куда кричал Жан-Лу. Пьеро висел, уцепившись за ветку невысокой акации, росшей на склоне. Его ноги болтались, пытаясь отыскать опору, но когда мальчик пробовал ступить на землю, рыхлая почва осыпалась, и он повисал на дереве. Под ним простирался крутой склон. Не совсем отвесная пропасть, но если бы Пьеро не удержался, то покатился бы, как тряпичная кукла, метров на двести вниз. Не удержится на дереве -- погибнет. -- Скорее, Жан-Лу. Больше не могу. Руки не держат. Фрэнк видел по лицу Пьеро, каких усилий ему стоит держаться, и слышал в его голосе отчаянный страх. Но почувствовал и другое: полнейшую уверенность, что Жан-Лу -- диджей, убийца, голос дьявола, его лучший друг -- придет на помощь и спасет. Жан-Лу не убегал, он спешил помочь Пьеро. Первоначально он, разумеется, планировал бежать. Он переждал в подземном ходе, пока закончится вся эта суматоха, и когда путь оказался свободен, выбрался оттуда, собираясь снова скрыться от охотившейся на него полиции. Но потом увидел, что Пьеро в опасности. Может, удивился, почему тот оказался здесь -- повис на дереве и зовет на помощь, как перепуганный ребенок, -- а может, и нет. Но мгновенно оценил ситуацию и принял решение. И теперь вел себя соответственно. Фрэнк почувствовал, как в нем растет глухая злоба, дитя досады. Он так долго ждал этого момента, а теперь, когда этот человек, которого он так отчаянно искал, оказался у него на прицеле, не мог спустить курок. Он снова поднял пистолет, держа его так твердо, как не держал оружие еще никогда в жизни. В прорезь прицела он видел фигуру Жан-Лу, пробиравшегося к дереву, где повис его друг. Вот Жан-Лу подобрался совсем близко. Их разделял провал в насыпи, образовавшийся после падения мальчика. Просто подать ему руку, как-то дотянуться до него было невозможно. Жан-Лу заговорил с мальчиком своим теплым, проникновенным голосом. -- Я здесь, Пьеро, я рядом. Не бойся, все будет хорошо. Только крепче держись и успокойся. Ты понял меня? Пьеро ответил умоляющим взглядом и своим обычным кивком. Глаза его были расширены от страха, но он был уверен, что друг сейчас поможет ему. Фрэнк увидел, что Жан-Лу, сняв с плеча, положил не землю сумку и принялся вынимать ремень из брюк. Фрэнк не представлял, что он собирается сделать, чтобы вызволить Пьеро из беды. Ему оставалось только стоять и смотреть. И по-прежнему держать Жан-Лу под прицелом. Когда Жан-Лу вынул кожаный ремень из последней шлевки пояса, неожиданно раздался звук, похожий на сильный хлопок духового ружья, и рядом с ним взметнулся комок земли. Жан-Лу мгновенно согнулся, и это инстинктивное движение спасло ему жизнь. Раздался новый хлопок и снова земля взметнулась точно там, где какую-то долю секунды назад виднелась голова Жан-Лу. Фрэнк посмотрел вверх. На краю склона, пониже дорожного ограждения, стоял по пояс в кустах капитан Райан Мосс. В руке он держал автоматический пистолет с глушителем. И тут Жан-Лу сделал нечто совершенно невероятное: он буквально нырнул в заросли мастичного дерева и исчез. Молниеносно. Вот он был, и вот его уже нет. Фрэнк замер с открытым ртом. Райан Мосс, наверное, был поражен не меньше, что не помешало ему, однако, сделать несколько выстрелов по кустам -- туда, где скрылся Жан-Лу. Но тут у него кончилась обойма. Он быстро достал новую из кармана пиджака, и вот его пистолет снова готов к бою. Капитан стал осторожно спускаться вниз, внимательно следя, нет ли движения в зарослях. Фрэнк нацелил пистолет на него. -- Уходи, Мосс. Это дело тебя не касается. Положи пистолет и уходи. Или помоги нам. Сначала надо подумать о мальчишке на дереве... Капитан продолжал спускаться с пистолетом в руке. Взгляд его был прикован к кустам. -- Говоришь, не касается? А я отвечу тебе, что касается, мистер Оттобре. И я решаю, что сейчас важнее. Сначала расправлюсь с этим сумасшедшим, а потом, если хочешь, помогу вытащить глупого мальчишку... Фрэнк смотрел в прицел на массивную фигуру Райана Мосса. И ему очень захотелось всадить в него пулю, почти так же сильно, как хотелось сразить Жан-Лу, не считаясь с тем, что диджей рисковал жизнью, спасая собаку или этого глупого мальчишку, как сказал Мосс. -- Повторяю, брось пистолет, Райан. Капитан злобно рассмеялся и с насмешкой спросил: -- А если не положу, выстрелишь в меня? И потом будешь ходить и рассказывать всем, что убил солдата своей страны, чтобы спасти шкуру убийцы? Опусти свой пугач и учись, как надо действовать... Продолжая держать Райана под прицелом, Фрэнк поспешил к Пьеро. Ему никогда еще не доводилось стоять перед таким сложным выбором. Опять послышался жалостный голос Пьеро. -- Помогите, не могу больше... Фрэнк опустил пистолет и рванулся туда, куда только несколько секунд назад направлялся Жан-Лу. Он чувствовал, как ежевика цепляется за одежду, словно чьи-то коварные руки, как по волшебству тянущиеся из земли. Он оглядывался на Райана Мосса -- тот продолжал спускаться по склону с пистолетом в руке и пытался разыскать в зарослях Жан-Лу. Неожиданно в кустах возле Мосса что-то шелохнулось. Мгновение назад там не было ни малейшего движения. И тот, кто внезапно возник оттуда, не был человеком, который спасается бегством, -- это был демон, изгнанный из ада, чтобы устрашить других демонов. В нем ощущалось какое-то невероятное, сверхъестественное напряжение, будто в его тело внезапно вселился свирепый зверь, одарив его силой своих мускулов и острым осязанием. Со всем великолепием звериной ловкости, силы и красоты Жан-Лу выбил ногой пистолет из рук своего противника, и тот отлетел далеко в кусты. Мосс был солдатом, бесспорно, отличным солдатом, обученным и готовым к любым неожиданностям. Кроме, пожалуй, сражения с призраками. Он мгновенно принял защитную стойку, присев на слегка согнутых ногах и выставив кулаки. Капитан был выше ростом и массивнее Жан-Лу, но угроза, исходившая от одного только облика этого парня, в какой-то мере уравнивала их. У Мосса было, однако, преимущество перед Жан-Лу: он не торопился, времени у него было сколько угодно. Ему было наплевать, что над обрывом повис на дереве мальчик, зато он знал, что противник спешит ему помочь. Этой спешкой Мосс и хотел воспользоваться, чтобы заставить Жан-Лу допустить какую-нибудь ошибку. Он не нападал, а ждал, отступая на шаг, как только тот приближался. А Жан-Лу, направляясь к нему, продолжал говорить с Пьеро. -- Пьеро, слышишь меня? Я здесь, не бойся. Еще минутку, и я подойду к тебе. Успокаивая мальчика, он как будто отвлекся на мгновение и утратил осторожность. Именно в этот момент Мосс и напал на него. Из того, что случилось дальше, Фрэнк понял только, что это был маневр Жан-Лу, желавшего побудить Мосса к действию. Все остальное произошло в один миг. Мосс сделал финт слева и нанес несколько ударов, которые Жан-Лу парировал с унизительной для противника легкостью. Мосс отступил. Фрэнк был слишком далеко, чтобы хорошо видеть, но ему показалось, будто капитан удивлен. Он сделал пару выпадов руками, а потом молниеносно еще один -- ногой. Фрэнк подумал, что это тот же прием, какой он испытал на себе, когда они схватились возле дома Паркеров. С той разницей, что Жан-Лу не попал в ловушку, как случилось с ним. Едва заметив, что Мосс заносит ногу, он уклонился, и нога оказалась высоко в воздухе. И тут Жан-Лу, присев на колено, молнией метнулся и ухватил ее левой рукой, отчего капитан слегка покачнулся. Затем Жан-Лу нанес ему сильнейший удар кулаком в пах и толкнул. Фрэнк отчетливо услышал, как мучительно застонал Мосс, падая. Его тело еще не успело коснуться земли, как Жан-Лу уже был на ногах. В правой руке он держал нож. Движение, каким он извлек его, было столь стремительным, что Фрэнку показалось, будто нож всегда был в его руке и только сейчас вдруг стал видимым. Жан-Лу наклонился и исчез в зарослях, куда упало тело Мосса. Когда он поднялся, зверь, которого, казалось, Жан-Лу носил в себе, исчез, а лезвие ножа было покрыто кровью. Фрэнк не видел финала борьбы. В это время он спешил к Пьеро, повисшему на дереве. Лицо парня искажал страх, силы его были на исходе, от напряжения руки сильно затекли. Фрэнк спокойно заговорил с ним, стараясь внушить мальчику уверенность, которой ему самому в этот миг весьма и весьма не хватало. -- Я тут, Пьеро. Сейчас помогу тебе. Мальчик так обессилел, что даже не мог ответить. Фрэнк осмотрелся. Он стоял там, где находился Жан-Лу, когда Мосс выстрелил первый раз, а тот вынимал ремень из своих брюк. Зачем? Фрэнк снова удивился: зачем Жан-Лу понадобился ремень? Как он собирался помочь Пьеро? Выше, метрах в двух, стояло точно такое же дерево, на каком повис Пьеро, только совсем высохшее. Листья давно опали, а ветви тянулись к небу, как если бы по забавной прихоти природы корни росли вверх, а не вниз. И вдруг он понял, что придумал Жан-Лу. Он отстегнул от пояса кожаную кобуру и вместе с мобильником положил на землю возле полотняной сумки Жан-Лу. Засунул пистолет за пояс брюк и поежился от холодного прикосновения оружия к коже. Снял свой ремень и проверил его на прочность. Застегнул пряжку на последней дырочке, и получилось широкое кожаное кольцо. Он внимательно оглядел склон, на котором стоял. Хоть и с трудом, к высохшему дереву все же можно было приблизиться. Осторожно ступая, держась за кусты в надежде, что у них крепкие корни, Фрэнк добрался до дерева. Прикосновение к морщинистой коре словно фотовспышкой высветило в памяти зрелище трупа, найденного в убежище. Дерево опасно скрипнуло под рукой, и картина тотчас сменилась -- Фрэнку представилось, как он летит вниз по откосу. Если дерево не выдержит, и он, потеряв опору, упадет, жив не останется. Он постарался отогнать эти мысли. Обняв ствол, Фрэнк наклонился, стараясь как можно ниже спустить ремень для Пьеро. -- Ну-ка, лови. Пьеро с опаской оторвал руку от ветки, за которую держался, и сразу же снова ухватился за нее. -- Не достать. Но Фрэнк и так уже понял, что тому не дотянуться. Оставалось только одно. Он зацепился за ветку ногами, изогнувшись, словно акробат на трапеции, и опершись туловищем о землю так, чтобы видеть Пьеро и подсказать ему, что делать. Держа двумя руками кожаное кольцо, он сумел опустить его достаточно низко, чтобы Пьеро мог ухватиться. -- Ну, вот и хорошо. Теперь берись за ремень. Осторожно, не спеши. Он следил за тем, как действовал Пьеро -- нерешительно, словно будто в замедленной съемке. Несмотря на расстояние, Фрэнк слышал как тревожно и тяжело тот дышит. Когда Пьеро повис на протянутом кольце, высохшее дерево печально скрипнуло от дополнительной нагрузки. Фрэнк тоже в полной мере ощутил всю тяжесть Пьеро в своих руках и ногах, держащихся за дерево. Он не сомневался: будь на его месте Жан-Лу, он тотчас без особого усилия поднял бы Пьеро по крайней мере туда, где тот уцепился бы за дерево, на котором он, Фрэнк, висел, словно летучая мышь. Он надеялся, что и у него хватит сил сделать так же. Он подтягивал Пьеро вверх, чувствуя как от чудовищного усилия и неудобной позы к голове приливает кровь. Он поднимал мальчика сантиметр за сантиметром, а Пьеро в свою очередь пытался дотянуться до дерева ногами, чтобы опереться на него. От напряжения Фрэнк ощущал мучительное жжение на руках, как если бы легкая ткань рубашки внезапно вспыхнула. Пистолет, засунутый за пояс брюк, выпал под действием силы тяжести, полетел вниз, слегка задел голову Пьеро, и, подскакивая, покатился по склону. Засохшее дерево издало звук, подобный треску поленьев в камине. Фрэнк изо всех сил тянул Пьеро. Боль от немыслимого напряжения в руках нарастала с каждой секундой, пока не сделалась нестерпимой, будто вены заполнились серной кислотой. Фрэнку казалось, его мускулы тают, растворяются, вот-вот от рук останутся одни кости, они оторвутся от плеч, и он полетит вниз вместе с кричащим Пьеро. И все же он продолжал отчаянно тянуть мальчика -- стиснув зубы, упираясь ногами и сам удивляясь своей выносливости. Каждую секунду ему казалось, что сил больше нет, что пальцы вот-вот разожмутся, утихнет терзающий их жар, и эта пытка прекратится, но откуда-то вновь появлялись силы, словно обнаруживались запасы энергии, накопленные глубоко в сознании, на каком-то тайном складе, ключом к которому служили только злость и упрямство. Пьеро поднялся уже достаточно высоко. Теперь Фрэнк изогнулся и смог надеть ремень себе на шею, перенеся таким образом основную тяжесть на мускулы спины и плеч. Руки словно вздохнули. Спустя секунду-другую, Фрэнк отпустил ремень и протянул руки к Пьеро. Тяжело дыша, он объяснил ему, что делать дальше. -- Теперь постепенно отпускай ремень, хватайся за мои руки и лезь вверх. Я тебя удержу. Фрэнк не был уверен, что выполнит обещание. И все же, когда Пьеро отпустил кожаное кольцо и шея Фрэнка освободилась, ему показалось, будто его мокрую от пота спину окатили холодной водой. Но он тут же почувствовал, как Пьеро лихорадочно вцепился в его руки. Потихоньку, сантиметр за сантиметром, беспорядочно хватаясь за его одежду, мальчик подтягивался вверх. Фрэнк удивился, что у Пьеро еще нашлось столько сил. Инстинкт самосохранения -- удивительный союзник, иногда он становится чем-то вроде естественного допинга. Фрэнк понадеялся, что эта сила не подведет его, не откажет внезапно именно сейчас, когда спасение уже рядом. Как только Пьеро оказался совсем близко, Фрэнк схватил его за пояс брюк и подтолкнул наверх, к стволу. Глаза его заливал пот, стекавший по лицу в неестественном, обратном направлении. Он ничего не видел, только ощущал торопливые движения Пьеро, взбиравшегося по его туловищу, которое теперь превратилось в один сплошной комок боли. -- Добрался? Пьеро не ответил, но Фрэнк внезапно почувствовал колоссальное облегчение. Он опустил голову, коснувшись ею влажной и теплой земли и скорее догадался, чем увидел, как кожаное кольцо скатилось с его шеи и отправилось вдогонку за пистолетом. Он отвернулся, чтобы не вдыхать пыль вместе с таким необходимым его легким воздухом, который он жадно и торопливо глотал широко открытым ртом. Давление в висках стало нестерпимым. Фрэнк услышал голос, прозвучавший откуда-то сверху, из-за спины, голос, донесшийся, казалось, совсем издалека. Погружаясь в какое-то оцепенение, он все же подумал, что голос этот ему знаком. -- Молодец, Пьеро. Держись за кусты и иди сюда, ко мне. Спокойно. Теперь все в порядке. Фрэнк ощутил легкий толчок, передавшийся его подвешенному телу, и услышал новый стон дерева, когда Пьеро оторвался от ствола. Он подумал, что высохшее дерево, освободившись от тяжести, тоже почувствовало, словно живое существо, огромное облегчение. Он сказал себе, что это еще не все. Ему необходимо одолеть странное оцепенение, сковавшее тело и мозг, едва он понял, что Пьеро спасен. И хотя Фрэнк не находил в себе ни малейших остатков сил, он понимал, что нельзя сдаваться. Если еще хоть на секунду он останется во власти этого странного оцепенения, то уже никогда больше не поднимется и не ухватится за дерево. Он подумал о Елене, ожидавшей его в аэропорту. Представил печаль в ее серых глазах, печаль, которую он хотел и мог стереть. Представил, как занес над ней свою руку, словно зверь -- когтистую лапу, Натан Паркер. Злость и ненависть пришли ему на помощь. Фрэнк стиснул зубы и собрал последние силы, какие оставались у него, прежде чем отлететь и раствориться в воздухе, словно дым из фабричной трубы. Сделав еще одно неимоверное усилие, преодолевая страшную слабость и, помогая себе руками, он постарался подняться. Мышцы живота, до сих пор почти не задействованные, тотчас напомнили ему, какой болью чревато излишнее усилие. Фрэнк наблюдал, как высохшее дерево медленно приближается к нему, словно мираж. Очередной, неизвестно какой по счету скрип напомнил, что, подобно миражу, дерево может в любое мгновение исчезнуть. Он заставил себя подниматься медленно, без резких движений, чтобы не повредить эту ненадежную опору. Наконец он ухватился за ствол обеими руками и каким-то чудом ему удалось сесть. От сильного притока крови, которая хлынула теперь в нормальном направлении, закружилась голова. Он закрыл глаза в ожидании, пока головокружение пройдет, надеясь, что его легкие, похожие на высохшие губки, все-таки вберут в себя спасительный воздух, который он жадно глотал. Он сидел, закрыв глаза, держась за ствол и прижавшись щекой к его шершавой коре, пока не почувствовал, что к нему вернулись хоть какие-то силы. Открыв наконец глаза, Фрэнк увидел в нескольких метрах от себя Пьеро. Тот стоял рядом с Жан-Лу, обеими руками обхватив его за пояс, как будто только что пережитый страх полететь вниз все еще заставлял его крепко держаться за что-то или за кого-то, дабы поверить, что он спасен. Жан-Лу обнимал его левой рукой за плечо. Правой он сжимал окровавленный нож. На какой-то миг Фрэнк испугался, что он использует мальчика как щит, возьмет его в заложники, станет угрожать, приставив нож к горлу. Фрэнк отогнал эту мысль. Нет, не может такого быть после того, как Жан-Лу отказался бежать, лишь бы прийти на помощь Пьеро. Фрэнк вспомнил Райана Мосса. И тут же понял, что судьба капитана его нисколько не волнует. Краем глаза Фрэнк уловил какое-то движение наверху и невольно посмотрел туда. У дорожного ограждения собралось немало народу, наверное, люди вышли из машин, обратив внимание на крики Пьеро или, еще проще: туристы, остановившиеся полюбоваться панорамой, наблюдали за спасением мальчика. Жан-Лу тоже посмотрел наверх и тоже увидел метрах в сорока над головой людей и машины. Его плечи, похоже, поникли, словно на них легла какая-то невидимая тяжесть. Фрэнк поднялся, держась за дерево, и двинулся в обратный путь. Он попрощался с безжизненным стволом, поблагодарив его, как верного друга, который помог выбраться из беды в трудный момент. Его руки снова ощутили живую зелень кустарника, держась за который он спешил снова ступить на твердую, спасительную землю. Перед ним стояли Жан-Лу и Пьеро. Фрэнк увидел, как сверкнули устремленные на него зеленые глаза Жан-Лу. Он чувствовал себя совершенно обессиленным и подумал, что ему ни за что не выдержать нового поединка -- нет сил. Кроме того, он видел, на что способен Жан-Лу, когда боролся с Моссом. Наверное, Жан-Лу понял, о чем он думает, -- и улыбнулся. В этой простой улыбке, осветившей вдруг его усталое лицо, читалась вся его жизнь, беспрестанные метания от света к мраку, от огня к холоду, от сознания к безумию и вечный выбор -- кем быть. Выбор между некто или никто. Улыбка Жан-Лу угасла. Его голос прозвучал так же завораживающе, как в эфире, спокойно и доброжелательно. -- Успокойся, агент Оттобре. Не бойся. Я в силах прочесть слово "конец". Фрэнк наклонился и поднял с земли мобильник. Набирая номер Морелли, он подумал о всей абсурдности ситуации. Он стоял тут, безоружный, целиком и полностью во власти человека, который мог стереть его в порошок одной левой, но решил не делать этого. Голос Морелли зазвучал в трубке. -- Алло. Фрэнк обессилено произнес: -- Клод, это я, Фрэнк. -- Где ты, что с тобой? Ответ стоил Фрэнку невероятных усилий. -- Приезжай быстрее к дому Жан-Лу. Я взял его. Он не стал слушать изумленных возгласов инспектора. Он не видел, как Пьеро опустил голову и еще крепче обнял своего друга, услышав последние слова. Опуская мобильник, Фрэнк только смотрел на руку Жан-Лу -- она медленно разжалась и выронила на землю окровавленный нож.

    62

Машина с номерным знаком Службы безопасности Монте-Карло перешла на правую полосу и на сумасшедшей скорости вылетела на развязку автострады, спускавшейся к Ницце. Фрэнк сказал Ксавье, что речь идет о жизни или смерти, и агент понял его слова буквально. Несмотря на орущую сирену, он отчетливо слышал, как визжали шины, когда центробежная сила прижимала их на повороте к самому краю дороги. У развязки, где велись дорожные работы, Фрэнк подумал, что хоть он едет и на полицейской машине, это не отменяет законов физики, и Ксавье при всем своем таланте на это раз не удержит машину: они кубарем полетят под откос в заросшее травой и кустарником русло реки Вар, впадающей в море. Но любимый пилот снова восхитил его. Решительный поворот руля -- и машина вылетела на противоположную сторону дороги, а затем столь же уверенно вернулась на свою. Фрэнк увидел, как облегченно расслабился Морелли, когда понял, что остался жив. Промчавшись по короткой финишной прямой, Ксавье сбавил скорость и выключил сирену у второго терминала, в зоне выгрузки багажа и высадки пассажиров, где разрешалось находиться ровно столько, сколько требовалось для этого, отчего она и получила название Kiss and Fly. Фрэнк улыбнулся про себя: Kiss and Fly -- поцелуй и улетай. Он сомневался, что Паркер поцелует его перед отлетом. Дальше они свернули налево к зоне забронированного доступа, где у шлагбаума стояли охранники аэропорта "Лазурный берег". Увидев полицейские значки, они подняли шлагбаум, и вскоре машина мягко затормозила у терминала международных линий. Морелли повернулся к водителю. -- Если на обратном пути будешь так же вести машину, обещаю, что пересядешь на газонокосилку. Фирмы, обслуживающие сады и парки, охотно берут на работу бывших полицейских... Фрэнк улыбнулся и, дотянувшись с заднего сиденья, похлопал в знак солидарности агента по плечу. -- Не беспокойся, чемпион. Морелли лает, но не кусает. Мобильник Фрэнка зазвонил. Он догадывался, кто это. Сунул руку в карман. Звонок был обжигающе требовательным. -- Алло? -- Алло, Фрэнк. Это я, Фробен. Где ты? -- В аэропорту. Выхожу из машины. -- В голосе комиссара прозвучало не просто облегчение, а настоящее ликование. -- Слава богу. Наш друг мечет громы и молнии. Еще немного и объявит личную войну Франции. Я уж не говорю тебе, сколько мне пришлось выдумывать, чтобы удерживать его. -- Представляю. Но уверяю тебя, это не мой каприз. Ты оказал мне самую большую за всю мою жизнь услугу. -- О'кей, американец, еще чуть-чуть, и я расплàчусь от волнения, испорчу мобильник, будешь потом покупать мне новый. Кончай угодничать и поспеши лучше забрать у меня из рук эту горячую картошку. Иду навстречу. Фрэнк открыл дверцу машины. Голос Морелли остановил его, когда он уже вышел. -- Ждать тебя? -- Нет, поезжайте. Доберусь обратно сам. Он повернулся, собираясь уйти, но передумал. Как ни спешишь, а нельзя забывать о благодарности. -- Ах, Клод... -- Что? -- Спасибо бесконечное. Вам обоим. Морелли посмотрел на него с переднего сиденья. -- За что? Иди, тебя ждут... Прежде чем выйти, Фрэнк хитро посмотрел на Ксавье. -- Ставлю тысячу евро против визитной карточки Ронкая, что не сможешь вернуться быстрее, чем приехал сюда... Он закрыл дверцу, широко улыбнувшись в ответ на протесты Морелли. Но когда услышал за спиной шум отъехавшей машины, улыбка исчезла с его лица. Арест Жан-Лу и конец кошмара вызвали у сотрудников Службы безопасности Монте-Карло нечто вроде преждевременной рождественской эйфории. Без украшений и праздничных огней, без радостных тостов: гора трупов, оставленных Жан-Лу, не допускала никакой шумихи. Но сам факт, что Никто приехал в полицейское управление в наручниках, выглядел в разгар лета прекрасным новогодним подарком. Если кто-то и подумал о том, что нет здесь Никола Юло, чтобы порадоваться вместе со всеми, то промолчал. Гениальная интуиция Фрэнка и тот факт, что он взял Жан-Лу один, невероятно подняли его авторитет. Фрэнк улыбался, когда надо было улыбаться, пожимал руки, протянутые с поздравлениями, но не смог до конца разделить всеобщую радость, хотя ему и не хотелось оказаться единственным человеком на общем снимке, кто не улыбается. И все же ему пришлось сделать жест, которому суждено было в этот день стать едва ли не ритуальным. Фрэнк посмотрел на часы и попросил машину, чтобы как можно скорее помчаться в аэропорт, в Ниццу. Он быстро прошел по тротуару. Стеклянная дверь терминала увидела, что он спешит, и мягко открылась перед ним. У входа его встретила дружеская фигура Фробена. Комиссар изобразил глубокий вздох и сделал жест, как бы вытирая пот со лба. -- Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть. -- Ты даже не представляешь, как я тебя понимаю. Оба говорили вполне искренне. -- Мне пришлось волчком вертеться, чтобы убедить генерала не требовать официального вмешательства. По сути я задержал его, когда он уже набирал номер президента Соединенных Штатов. Только знаешь, как бы это сказать... Свой рейс они пропустили, а следующий в Штаты будет через час с небольшим. Уверяю тебя, генерал Паркер -- не самый приятный собеседник в таких обстоятельствах. -- Что бы ты ни сказал мне о Паркере, я ни в чем не усомнюсь. А вот я тебе мог бы рассказать о нем действительно невероятные вещи. Они быстро прошли к пункту таможенного контроля у металлодетектора. Комиссар показал значок агентам службы безопасности аэропорта. Им помогли обойти очередь пассажиров, ожидавших досмотра багажа, и они свернули налево, к выходам на посадку. -- Кстати о невероятном. Как обстоят дела с тем самым?.. Есть какие-нибудь новости? -- Ты имеешь в виду Никто? -- Конечно. -- Мы взяли его, -- спокойно произнес Фрэнк. Комиссар в изумлении воззрился на него. -- Когда? -- Примерно час назад. Сейчас он уже в тюрьме. -- И ты говоришь мне об этом вот так запросто? Фрэнк обернулся к Фробену с легким жестом. -- Все окончено, Клод. Глава закрыта. Он больше ничего не успел добавить, потому что они уже подошли к залу ожидания, возле которого дежурил полицейский. Фрэнк остановился. За этой дверью находились генерал Натан Паркер, Елена и Стюарт. Один был помехой Фрэнку в его настоящем. Двое других были частью его будущего. Фрэнк смотрел на дверь, словно она была прозрачной и он мог видеть, что делают люди по ту сторону. Фробен подошел к нему и положил руку на плечо. -- Нужна помощь, Фрэнк? Фрэнк уловил в этом вопросе желание защитить. Капитан тонко чувствовал, хотя это и не вязалось с его обликом лесоруба. -- Нет, спасибо. Всю помощь, какая мне была нужна, ты уже оказал. Теперь я должен выйти из положения сам. Фрэнк Оттобре глубоко вздохнул и открыл дверь. Помещение было одним из тех комфортабельных "ви-ай-пи"-салонов, какие имеются в аэропортах для пассажиров, путешествующих в бизнес-классе. Кожаные кресла и диваны, пастели на стенах, ковровое покрытие на полу, торговый автомат в углу со спартанским набором продуктов, репродукции Ван Гога и Матисса рядом с рекламными проспектами аэрокомпаний в рамках из сатинированной стали. Создавалось ощущение какой-то ненадежности, несмотря на комфорт, какой-то безутешности. Елена сидела на диване и листала журнал. Стюарт играл в карманную видеоигру. Возле них на низком деревянном столике со стеклянной столешницей стояли пластиковые стаканы и банка "фанты". Генерал Паркер в другом конце комнаты, заложив руки за спину, рассматривал копию "Распятия" Дали, висевшую на стене. Услышав, что дверь открылась, он обернулся. Он посмотрел на Фрэнка, как смотрят на человека, которого давно не видели и не сразу припоминают его имя. Елена оторвала взгляд от страницы и подняла голову. Ее лицо просияло. Фрэнк, увидев ее, поблагодарил судьбу за то, что она сохранила для него этот светлый взгляд. У него не было времени в полной мере порадоваться ее улыбке. Гнев Паркера прорвался и накрыл его, словно черная туча солнце. В два шага он оказался между Фрэнком и Еленой. Ненависть пылала на его лице ярче пламени пожара. -- Мне следовало догадаться, что это ваши происки. Вы допустили последнюю ошибку. Я вам уже сказал это однажды. Вы -- конченый человек. Может быть, по своей глупости думаете, будто я бросаю слова на ветер. Как только вернусь в Америку, немедленно постараюсь, чтобы от вас не осталось даже крошек, сделаю все, чтобы... Фрэнк устремил равнодушный взгляд на пылающее лицо генерала. В душе у него бушевала буря, от которой скрипели легкие мостки причала. Тем не менее, голос, которым он прервал Паркера, прозвучал настолько спокойно, что еще больше взбесил противника. -- На вашем месте, генерал, я бы успокоился. В ваши годы, несмотря на отличное здоровье, надо быть осторожнее с сердцем. Не думаю, что вам хочется получить инфаркт и освободить меня от вашего присутствия таким приятным образом. То, что в одно мгновение пронеслось по лицу старого солдата, походило на внезапный взмах тысяч знамен, каждым из которых двигал ветер войны. Фрэнк с удовольствием отметил, что кроме ненависти, гнева и неверия в глубине этих беспощадных голубых глаз мелькнула и тень тревоги. Наверное генерал задавался вопросом: откуда у Фрэнка силы, чтобы разговаривать с ним в таком тоне? Спустя мгновение во взгляде Паркера вновь читалось выражение презрительного всевластия, а на губах играла довольная улыбка. -- Нет, мне жаль разочаровывать вас, молодой человек. На ваше несчастье, сердце у меня крепкое, как скала. А вот ваше, похоже, сбивается с ритма. И это еще одна из ваших ошибок. Моя дочь... Фрэнк снова прервал генерала, к чему Натан Паркер не привык. -- Что касается вашей дочери и вашего внука... Фрэнк сделал короткую паузу перед словом "внук", понизив голос так, чтобы ребенок не слышал. Ошеломленный Стюарт следил, сидя на диване и сложив руки на коленях, за их ссорой. Электронная игра, оставленная без внимания, продолжала издавать свое отчаянное бип, бип, бип... -- Так вот, что касается вашей дочери и вашего внука -- я посоветовал бы им пойти прогуляться в местный "дьюти-фри". А то, что нам необходимо сказать друг другу, пусть лучше останется между нами. -- Нам не о чем с вами разговаривать, агент Оттобре. И моя дочь, и мой внук не пойдут ни в какой распроклятый "дьюти-фри". Это вы должны открыть вон ту дверь и навсегда исчезнуть из нашей жизни, а мы садимся на самолет и отправляемся в Америку. Повторяю, что... -- Генерал, вы, кажется, так и не поняли, что когда блефуют, в итоге проигрывают. Рано или поздно объявится игрок посильнее и пожелает заглянуть в ваши карты. И победить. Вы лично меня нисколько не интересуете. Если б я увидел, что вы горите заживо, я бы не доставил себе удовольствия даже помочиться на вас. Если предпочитаете, чтобы я сказал то, что должен сказать, в их присутствии, я так и поступлю. Знайте, после такого возврата нет. Хотите рискнуть... Голос Фрэнка звучал теперь совсем тихо, и Елена удивилась про себя, то же такого он сказал ее отцу, вынудив того согласиться. Фрэнк посмотрел на нее и слегка кивнул. Елена поднялась с дивана и взяла сына за руку. -- Пойдем, Стюарт. Пойдем погуляем. Думаю, тут вокруг много интересного. Мальчик послушно, без всяких капризов отправился с нею. Как и его мать, он жил в доме генерала Паркера. Он не привык получать советы, только приказы. А приказы не обсуждаются. Они подошли к двери. Ковровое покрытие заглушило их шаги. Слышно было только, как стукнула дверь. Фрэнк прошел к дивану и сел туда, где только что сидела Елена. Он ощутил тепло, оставшееся от ее тела, и оно передалось ему. Он указал на кресло перед собой. -- Садитесь, генерал. -- Не указывайте мне, что я должен делать! Фрэнк отметил в голосе Паркера истерическую нотку. -- Выкладывайте лучше побыстрее ваши бредни. У нас самолет через... Генерал посмотрел на часы. Фрэнк улыбнулся про себя. Для генерала, похоже, это тоже стало сегодня привычным жестом. Фрэнк отметил, что Паркер довольно далеко отодвинул руку, чтобы рассмотреть стрелки. --...Наш самолет вылетает менее чем через час. Фрэнк покачал головой. Нет, не так, мистер. -- Не хотелось бы вам перечить. Но вам следовало бы сказать не наш, а мой самолет. Паркер посмотрел на Фрэнка так, словно не мог поверить своим ушам. На его лице возникло изумление человека, до которого не сразу дошла шутка. И вдруг Паркер расхохотался. Фрэнк с удовлетворением отметил, что смех искренний, и подумал, с каким бы удовольствием заткнул генералу рот. -- Ну, что ж, смейтесь, если нравится. Это не меняет дела. Вы улетите один, а ваша дочь и ваш внук останутся здесь. Во Франции, со мной. Паркер покачал головой, изображая сострадание, с каким обычно выслушивают болтовню идиота. -- Да вы просто свихнулись. Фрэнк улыбнулся и откинулся, положив руку на спинку дивана и ногу на ногу. -- Не хотелось бы снова перечить вам. Когда-то, наверно, я и вправду был сумасшедшим. Но вылечился. На вашу беду, я никогда не был настолько в здравом уме, как сейчас. Видите ли, генерал, вы все тыкали пальцем в мои ошибки и позабыли о своих, а они оказались намного серьезнее. Генерал посмотрел на дверь и направился к ней. Фрэнк тотчас пресек его намерение. -- Не ждите оттуда никакой помощи. Не советую привлекать местную полицию. Если же надеетесь на капитана Мосса, то знайте -- в данный момент в морге с перерезанным горлом. Генерал вздрогнул. -- Что вы такое говорите? -- То, что уже сказал Раньше. На каждого сильного человека всегда найдется кто-то посильнее. Ваш прихвостень был отличным солдатом, но надо признать, что Никто, человек, которого Мосс должен был убить, намного превзошел его. Он избавился от него так же легко, как сам Мосс собирался расправиться с ним. Паркер так и сел. На его загорелом лице неожиданно появился серый оттенок. -- Как бы там ни было, что касается убийцы вашей дочери, знайте, мы взяли его. Месье Никто поместят в психиатрическую лечебницу для уголовных преступников, и он никогда оттуда не выйдет. Фрэнк позволил себе помолчать. Потом подвинулся к краю дивана и внимательно посмотрел на человека, сидевшего перед ним в странном оцепенении. Он не мог представить, о чем тот думает, и ему было совершенно наплевать на это. Единственное, чего ему хотелось, поскорее увидеть спину генерала, когда тот отправится к трапу самолета. Отправится туда один. -- Полагаю, лучше всего начать с начала, -- заговорил Фрэнк. -- А оно связано со мной, не с вами. Едва ли нужно долго распространяться насчет моей жизни. Вы знаете ее даже слишком хорошо, не так ли? Вам все известно обо мне, о моей жене, о ее самоубийстве после того, как я чудом спасся во время взрыва, когда вел расследование по делу Джеффа и Осмонда Ларкиных, наркоторговцев, которые контролировали рынок в двести-триста миллионов долларов в год. Стараясь выбраться со дна колодца, куда рухнул, я приехал сюда и невольно втянулся в расследование дела серийного убийцы. Жестокого, как акула. Первой жертвой его стала, к сожалению, ваша дочь Эриджейн. И тут появляетесь вы. Прибываете в Монте-Карло, потрясенный горем и с желанием отомстить... Паркер воспринял эти слова так, как если бы Фрэнк усомнился в его горе. -- А вы как поступили бы, если бы кто-то убил вашу жену таким образом? -- Точно так же. Не успокоился бы, пока не прикончил убийцу собственными руками. Но в вашем случае все иначе... -- Что вы хотите сказать, клоун? Что вы можете знать об отцовских чувствах к своей дочери? Слова эти врывались у Паркера непроизвольно, и он тотчас понял, какую допустил ошибку. Фрэнку страшно хотелось в этот момент выхватить "глок", висевший на поясе, и всадить ему пулю прямо в лоб, чтобы серое вещество этого мешка с дерьмом разбрызгалось по всем этим рекламным постерам. Он подумал, что усилие, какое понадобилось, чтобы взять себя в руки, стоило ему, наверное, десяти лет жизни. Фрэнк ответил. И из уст его веяло холодом, словно от глыбы льда. -- Верно, генерал, я не знаю, что такое отцовские чувства. Но я отлично знаю, какими могут быть ваши чувства в отношении к дочери. Вы отвратительны мне, Паркер, буквально омерзительны. Я уже сказал вам, что вы -- презренное существо, и я раздавил бы вас, как таракана. Но в своем самомнении, в бреду своего всемогущества это вы не захотели мне поверить... Тень улыбки промелькнула на лице Паркера. Видимо, он посчитал реакцию Фрэнка на его слова небольшой личной победой. -- Если я не слишком любопытен, не объясните ли мне, как вы намерены действовать, чтобы достичь успеха? Фрэнк достал из внутреннего кармана пиджака толстый желтый конверт и бросил его на стеклянный стол, разделявший их. -- Все, что я собираюсь вам сказать, подтверждается бумагами в этом конверте. А теперь, если позволите, я хотел бы продолжить.... Паркер снисходительным жестом дал понять, что не возражает. Фрэнку пришлось сделать огромное усилие, чтобы преодолеть волнение и спокойно продолжить разговор. -- Как я уже сказал, вы приехали сюда, в Монте-Карло, сраженный горем из-за убийства дочери да еще таким варварским способом. И выразили, должен заметить, весьма несдержанное желание лично расправиться с убийцей. Настолько несдержанное, что это было даже подозрительно. Фрэнк помолчал, потом произнес, чеканя, едва ли не по слогам каждое слово. -- Вы были за сто километров от этого намерения. Вам необходимо было как раз совершенно противоположное -- чтобы маньяк продолжал убивать. Паркер вскочил, словно вдруг обнаружил в кресле кобру. -- Теперь я уверен. Вы буйно помешанный, и вас надо поместить в одну камеру с тем, другим. Фрэнк жестом предложил ему сесть. -- Ваша словесная акробатика похожа на попытку мыши выбраться из бутыли. Бесполезной попыткой. Вы еще не поняли, Паркер? Вы еще не поняли, что мне известно про вас все. И про капитана Мосса, по которому никто не прольет слез. -- Вам известно все? Все о чем?! -- Если соблаговолите не перебивать меня, то узнаете раньше, чем один сядете в свой самолет. Чтобы вам все было понятно, вернемся назад, к моей истории. Из двух наркоторговцев, о которых я говорил, один, Джефф Ларкин, был при захвате убит в перестрелке. Мир праху его. Другой, Осмонд, сидит в тюрьме. Расследуя дело этих двух джентльменов, ФБР начало подозревать, что с ними сотрудничает кое-кто наверху, кого, несмотря на все усилия, пока еще не удалось выявить... Лицо Натана Паркера превратилось в каменную маску. Сощурившись, он опустился в кожаное кресло и, положив ногу на ногу, ждал. Это уже не напоминало драку двух петухов в курятнике. Настал момент, когда Фрэнк выкладывал одну за другой свои карты, а генерал пока что, похоже, с интересом рассматривал их. Фрэнку не терпелось превратить это любопытство в осознание поражения. -- Когда Осмонд оказался в тюрьме, единственным его связным с внешним миром служил адвокат. Малоизвестный нью-йоркский юрист -- появился откуда ни возьмись специально, чтобы замутить воду. Возникло подозрение, что этот адвокат, некий Гудзон Маккормик, был не только защитником. Нетрудно было предположить, что благодаря адвокату поддерживался контакт с внешним миром, в котором тюрьма отказывала своему клиенту. Мой коллега по ФБР, тот, с кем мы вместе вели расследование по делу Ларкиных, прислал мне по электронной почте фотографию Маккормика, и надо же, какое совпадение -- Маккормик направился именно сюда, в Монте-Карло. Каких только странностей не бывает в жизни, не так ли? Официальная версия -- прибыл для участия в регате, но мы-то с вами хорошо знаем, что за официальными поводами нередко скрываются куда более важные неофициальные дела... Генерал поднял брови. -- Будьте так любезны, объясните мне, какое я имею отношение ко всей этой истории про охранников и воров? Фрэнк наклонился к столику и достал из желтого конверта фотографию, присланную Купером, -- ту, что была сделана в кафе. Он подтолкнул снимок через стол к Паркеру. Этот жест напомнил ему ту ночь, когда был арестован Мосс и он показывал ему фотографию трупа Роби Стриккера. -- Представляю вам несчастного Гудзона Маккормика, адвоката Осмонда Ларкина и последнюю жертву Жан-Лу Вердье, серийного убийцы, более известного под именем Никто. Старик рассеянно взглянул на снимок и тотчас поднял на Фрэнка глаза. -- Я знаком с ним лишь по фотографиям в газетах. Раньше я даже не слышал о его существовании. -- В самом деле? Странно, генерал. Видите этого человека, который сидит спиной за столом с Гудзоном Маккормиком? Лица его не видно. Но в помещении полно зеркал... Фрэнк заговорил другим тоном, словно размышляя о чем-то своем. -- Вы даже не представляете, какое огромное значение имели зеркала во всей этой истории... У зеркал отвратительная привычка отражать все, что находится перед ними. -- Я знаю, что такое зеркало. Всякий раз, когда оно оказывается передо мной, я вижу в нем человека, который превратит вас в горстку пепла. Фрэнк снисходительно улыбнулся. -- Неплохая острота, генерал. Чего не скажешь о ваших так называемых стратегических способностях и о подборе кадров. Как я уже говорил, в помещении, где был сделан этот снимок, много зеркал. С помощью одного очень, просто очень толкового парня, мне удалось установить личность человека, сидящего с Гудзоном Маккормиком за этим столом. И смотрите-ка, кто это оказался... Фрэнк достал из конверта другой снимок, и не взглянув на него, бросил на столик. На этот раз Паркер взял фотографию и долго рассматривал. -- Нельзя сказать, что капитан Райан Мосс был очень фотогеничен. Но вам он служил ведь не фотомоделью, не так ли, Паркер? Вам он был нужен тем, кем и был: своего рода психопат, преданный до фанатизма, готовый убить любого по мановению вашей руки. Фрэнк доверительно склонился к Натану Паркеру. В голосе его послышалась ирония, и отнюдь не случайная. -- Генерал, судя по недоверию на вашем лице, вы собираетесь отрицать что на этом снимке рядом с Гудзоном Маккормиком сидит Райан Мосс? -- Нет, я вовсе не отрицаю. Это действительно капитан Райан Мосс. Это означает только, что он был знаком с адвокатом, и больше ничего. А я тут при чем? -- Мы еще подойдем к этому, генерал, подойдем... Теперь на часы посмотрел Фрэнк. Не отводя их подальше от глаз, в отличие от Паркера. -- Более того, думаю, это нужно сделать это как можно быстрее. До вылета самолета осталось немного, поэтому изложу все вкратце. Вы и Мосс сговорились с Лораном Бедоном, режиссером передачи на "Радио Монте-Карло". Бедняга нуждался в деньгах больше, чем в воздухе, и уговорить его было нетрудно: деньги, которых у вас предостаточно, в обмен на любую информацию о ходе нашего расследования. Шпион, как на всякой уважающей себя войне. Вот почему после звонка убийцы, когда мы отправились к Роби Стриккеру, потенциальной жертве, Мосс уже был там, у него. Парня потом убили, а я так хотел обвинить Раяна Мосса, что допустил ошибку. Я забыл, что первое правило полицейского -- рассмотреть все имеющиеся улики со всех точек зрения. Представляете, какая ирония судьбы. Отражение в зеркале помогло Никола Юло понять, кто настоящий убийца, и точно так же помогло мне. Как все оказывается просто потом, не так ли? Фрэнк провел рукой по волосам. Сказывалась усталость, но расслабляться пока еще было нельзя. Позже у него будет и время, и подходящее общество для отдыха. -- Вы, должно быть, почувствовали себя несколько одиноким, пока ваш прихвостень сидел в тюрьме, не так ли? Досадное затруднение. Когда личность Никто была установлена, невиновность Мосса стала очевидной, и его выпустили из тюрьмы. Думаю, у вас как гора с плеч свалилась. Ничто не потеряно. Времени еще вполне достаточно, чтобы решить ваши личные проблемы, тем более, что вам к тому же по-настоящему повезло.. Фрэнк не мог не восхититься выдержкой генерала Натана Паркера. Он невозмутимо выслушал все это -- даже бровью не повел. Не случайно, видимо, люди, знавшие его, предпочитали не враждовать с ним. И вот генерал перед ним, и Фрэнку не терпелось поскорее избавиться от него. Он не испытывал никакого ликования, лишь глубокое ощущение пустоты. Он с изумлением обнаружил, что ему не нужна радость победы. Ему нужна другая радость -- больше никогда в жизни не видеть Паркера. Фрэнк продолжил излагать факты. -- И объясню вам, в чем именно вам повезло. Никто был опознан, но сумел скрыться. Во всем водовороте событий это оказалось единственное, во что вам с трудом верилось. Капитан Мосс снова находился в вашем распоряжении, а убийца на свободе и опять может убивать. Фрэнк посмотрел на тыльную сторону руки. Он отлично помнил время, когда вытягивая руку, обнаруживал, что она дрожит. Теперь его рука была твердой, сильной. Он мог крепко сжать кулак в полной уверенности, что генерал Паркер не вывернется. -- И действительно, вскоре Никто опять позвонил агенту Фрэнку Оттобре. Не прежним способом, однако. Теперь он звонил с мобильника, не чувствуя необходимости менять голос. К чему это? Все уже прекрасно знали, что он -- Жан-Лу Вердье, диджей "Радио Монте-Карло". Мобильник потом был оставлен на скамейке в Ницце. Мы засекли его специальным спутниковым пеленгатором. На аппарате -- отпечатки пальцев мальчика, нашедшего его, и никаких других. И это выглядело странно. Фрэнк посмотрел на Паркера так, словно у него еще не было ответа на заданный вопрос. -- Почему Никто позаботился стереть отпечатки, если прекрасно знал, что его личность нам известна? Поначалу на эту деталь не обратили внимания -- всех волновало содержание разговора. Убийца подтвердил свое намерение убивать и дальше, пусть даже полиция охотится за ним. Так и случилось. Труп Гудзона Маккормика с изуродованной головой нашли в машине Жан-Лу Вердье, оставленной возле полицейского управления. Мир пришел в ужас от нового убийства. Все спрашивали себя: неужели невозможно схватить это порождение дьявола, убивающее и исчезающее в пустоте, точно призрак? Фрэнк поднялся с дивана. Он чувствовал себя очень усталым и удивился, обнаружив, что колено почему-то согласилось дать ему передышку. Он прошелся по комнате, повернувшись спиной к генералу, недвижно сидевшему в кресле. Тот не обернулся, не проводил Фрэнка взглядом. -- Думаю, именно смерть Лорана Бедона заронила у меня сомнение. Смерть, казалось, совершенно случайная -- человек убит при банальной попытке грабежа. Однако она вызвала подозрение. А подозрение -- как крошки в постели, генерал: пока не избавишься от них, не уснешь. Именно тогда все и началось. Смерть несчастного Бедона послужила толчком для распутывания всей этой истории. Я велел одному моему другу изучить снимок и узнал, что Райан Мосс -- тот человек, что сидел в нью-йоркском баре с Гудзоном Маккормиком. Тогда же я велел изучить запись последнего телефонного разговора с Никто. И знаете, что мы обнаружили? Все равно скажу, хотя вы и знаете. Мы обнаружили, что это монтаж. Ах, на что только не способна современная техника! Она может очень помогать людям, однако некоторые используют ее cum grano salis,[91] извините за латынь. Запись была проанализирована слово за словом, и оказалось, что некоторые слова в ней повторяются несколько раз -- "луна", "собаки", "говорить со мной". Анализ интонации показал, что эти слова были произнесены дважды совершенно одинаково. Звуковые графики слов, наложенные друг на друга, совпали идеально. Специалисты объяснили, что подобное совпадение совершенно исключено -- как не существует двух одинаковых снежинок и двух одинаковых отпечатков пальцев. Это означает, что слова были вырезаны и перезаписаны так, чтобы составить нужный текст. Пленка была использована для последнего звонка Жан-Лу ко мне. Это все Лоран, не так ли? Это он дал вам записи передач с голосом Жан-Лу, чтобы вам хватило материала для вашего замысла. Нужно ли что-то еще добавлять? Он говорил как человек, который разъясняет вполне очевидные вещи кому-то, кто упрямо не хочет их понять. -- После звонка Мосс поднялся в дом Жан-Лу, взял его машину, убил Гудзона Маккормика, проделал с ним то же, что проделывал Никто со своими жертвами, и оставил машину с трупом у полицейского управления. Фрэнк нарочно остановился напротив Паркера, чтобы вынудить старика поднять голову. Сейчас, в этой безликой комнате, он был судьей, и его приговор обжалованию не подлежал. -- Именно это было вашей истинной целью, Паркер. Исключить всякую связь отважного и могущественного генерала Натана Паркера с Джеффом и Осмондом Ларкиными, которым он обеспечивал прикрытие и протекцию в обмен за соответствующий процент с выручки. Спорю, что каждый раз, когда отважный генерал Паркер участвовал в какой-либо войне в одном из уголков мира, он не только защищал интересы своей страны, но заботился и о собственных... Не знаю, зачем вы это делали, да мне и наплевать. Это проблемы вашей совести. Хотя сомневаюсь, однако, чтобы она у вас была. Бедняга Маккормик, ваш связной с Осмондом Ларкиным, вошел в слишком крупную для него игру, знал про нее немало и мог впутать вас в неприятную историю, если бы заговорил. А он несомненно заговорил бы, спасая свою задницу. Поэтому и был убит -- таким образом, чтобы переложить вину на серийного убийцу. Если бы Никто после того, как его схватили, заявил о своей непричастности к убийству адвоката, кто бы ему поверил? Не могу без улыбки произносить это слово: никто. Должно быть, Гудзон Маккормик привез вам послание от вашего клиента. И тут только вы можете удовлетворить мое любопытство. Но позволю себе предположение: Осмонд Ларкин угрожал вам, что откроет свои бухгалтерские книги, если его немедленно не вызволят из тюрьмы. Тот факт, что он был убит во время драки заключенных, я мог бы счесть совпадением, но, по-моему, что-то уж слишком много совпадений в этой истории... Фрэнк опустился на диван, сохраняя на лице выражение человека, который и сам немало удивлен тому, что говорит. -- Сколько совпадений, не так ли? Как и с Тавернье, хозяином дома, который вы снимали. Когда вы уезжали, этот болтун наверное и вам рассказал про атомное убежище, построенное его братом для жены. Вы догадались, где скрывался Жан-Лу, и оставили Мосса заняться им. Не станет последнего свидетеля, и круг замкнется. Все голоса, какие могли спеть хором, умолкали один за другим. Хотите знать одну смешную вещь. -- Нет, но думаю, все равно скажете. -- В самом деле. Незадолго до приезда сюда я узнал, что убийца Лорана Бедона арестован. Обыкновенный грабитель, который чистил карманы людей, выходивших из казино с выигрышем. -- И что же тут забавного? -- Забавно то, что мои подозрения возникли именно после этой по сути случайной смерти. В преступлении, которое я поначалу приписал вам, вы были невиновны. Паркер молчал, будто размышляя о только что услышанном. Но Фрэнк не обманывался. Это была всего лишь передышка, а не сдача. Шахматист, услышав от противника слово "шах", взял тайм-аут прежде, чем сделать следующий ход. Паркер вопросительно посмотрел на него. -- Все это лишь предположения, и вы ничего не можете с уверенностью доказать. Ничего из того, о чем говорите. Вот он следующий ход, которого ожидал Фрэнк, хорошо понимая, что отчасти генерал прав. Ни одна из улик не могла в полной мере поддержать обвинение. Все свидетели мертвы, а показания единственного, кто еще жив, Жан-Лу Вердье, не имеют особой цены. Однако это был его блеф, и генералу теперь надлежало расплачиваться, чтобы узнать его карты. Фрэнк развел руками, как бы говоря: "Все может быть". -- Возможно, дело обстоит именно так, как говорите вы. А может, и нет. У вас есть средства оплатить адвокатов, способных вытащить вас из беды и не угодить в тюрьму. Что же касается скандала, то это совсем другое дело. Оправдательный приговор по недостатку улик позволяет вам избежать заключения, но оставляет жирное пятно на вашей репутации. А теперь поразмыслите... Неужели вы полагаете, будто президент Соединенных Штатов захочет снова прислушиваться к мнению военного советника, подозреваемого в связях с наркоторговцами? Генерал Паркер долго смотрел на него, не говоря ни слова. Провел рукой по коротко стриженным седым волосам. Его голубые глаза утратили воинственный блеск и наконец-то то стали глазами пожилого человека. И все же голос его, как ни странно, прозвучал решительно. -- Думаю, я понял, куда вы клоните... -- Вы полагаете? -- Если бы вам ничего не нужно было от меня, вы давно бы донесли на меня в ФБР и явились бы сюда не один, а с целой армией полицейских. В таком случае имейте мужество выражаться определенно. Фрэнк подумал, что Паркера оправдал свою репутацию: прекрасно понимая, что потерпел поражение, он, как все истинные солдаты, держался до последнего. -- Я выражаюсь более чем определенно, генерал. Можно даже сказать -- лапидарно. Будь моя воля, я был бы к вам беспощаден. Я считаю вас червяком. Я охотно подвесил бы вас на толстый крючок и швырнул бы в море в скопище акул. Вот что сделал бы я. В свое время я сказал вам, что каждый человек чего-то стоит, но вы не поняли, чего стою я. Так вот сейчас я назову вам свою цену. Елена и Стюарт -- в обмен на мое молчание. Помедлив, Фрэнк продолжал. -- Как видите, генерал, в чем-то вы правы. Мы с вами оба из одного теста.. Старик уронил голову, но тут же вскинул ее. -- И если я... Фрэнк покачал головой. -- Предложение не обсуждается. Или соглашаетесь или отказываетесь. И это еще не все... -- Что вы хотите сказать? -- Я хочу сказать, что сейчас вы вернетесь в Штаты и поймете, что слишком постарели и порядком устали, чтобы продолжать военную карьеру. Вы подадите в отставку. Вас попытаются отговорить, но вы останетесь непреклонны. По-моему, справедливо, чтобы такой человек, как вы, солдат, столько отдавший Родине, отец, столько переживший, провел последние годы своей жизни на покое. Паркер пристально посмотрел на него. Фрэнк все ожидал увидеть на его лице, но только не удивление. -- И вы так просто отпускаете меня? Куда же подевалась ваша совесть, специальный агент Фрэнк Оттобре? -- Туда же, куда и ваша. Но мне кажется, моя все-таки отягощена гораздо меньше. Наступившее молчание было достаточно выразительным. Больше говорить было не о чем. Тут, по идеальному совпадению, какое может подстроить только случай, дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Стюарт. -- О, Стюарт, иди, можешь войти, мы закончили наши мужские разговоры... Стюарт вбежал, за ним появилась стройная фигура Елены. Они ничего не понимали. Натан Паркер сообщил новость, обращаясь однако не к ней, а к ребенку, который думал, что он его внук, а на самом деле был сыном. Старик без видимого усилия опустился перед внуком -- нет, сыном! -- на колени и положил ему руки на плечи. -- Знаешь, Стюарт, у нас новость. Помнишь, я сказал тебе, что мы должны немедленно вернуться в Америку? Мальчик кивнул, и Фрэнку вспомнилась детская наивная манера Пьеро выражать согласие. Генерал указал на Фрэнка. -- Так вот, поговорив с моим другом, я подумал, что вам с мамой не стоит возвращаться. Я буду очень занят. Тебе хотелось бы остаться тут и отдохнуть еще немного? Мальчик, не веря свои ушам, широко открыл глаза. -- Неужели, дедушка? Может быть, тогда мы поедем в Париж и побываем в Диснейленде? Паркер посмотрел на Фрэнка, и тот еле заметно сощурился в знак согласия. -- Конечно, в Диснейленде. И увидите уйму других интересных мест... Стюарт вскинул руки и высоко подпрыгнул. -- Ура! Он бросился в объятия матери, на лице которой было написано недоумение. Она переводила ошеломленный взгляд с Фрэнка на отца, как человек, услышавший прекрасную новость, но еще не верящий в нее до конца. Стюарт звонким голосом обрушил на нее всю свою радость. -- Мама, мы остаемся, так сказал дедушка. Поедем в Диснейленд, поедем в Диснейленд, поедем в Диснейленд... Елена попыталась успокоить мальчика, приласкав его, но Стюарт был неудержим. Он принялся кружиться по комнате, без конца повторяя эти слова, словно детский стишок. В дверь постучали. -- Войдите, -- сказал Паркер, словно прижатый к земле восторгом Стюарта. Фрэнк подумал, что его положение как нельзя более точно отражало истинную суть дела: сейчас это был человек, во всех смыслах стоявший на коленях. В дверь заглянул Фробен. -- Извините... -- Заходи, Фробен, заходи... Комиссар был растерян. Он с облечением увидел, что атмосфера, хоть и напряженная, войной не пахла. Вернее, больше не пахла. Он обратился к Паркеру. -- Генерал, прошу прощения за досадную задержку. Я хотел сказать, что на ваш рейс только что объявлена посадка, мы уже позаботились о погрузке гроба и багажа... -- Спасибо, комиссар. В нашей программе произошли изменения. Мои дочь и внук останутся здесь. Не будете ли так любезны, погрузить только мой багаж. Я буду вам признателен. Его нетрудно узнать. Три синих пластмассовых чемодана фирмы "Самсонит". Фробен вежливо склонил голову. Фрэнк вспомнил, что именно так всегда отвечает дворецкий в английской комедии. -- Это самое меньше, что я в силах сделать для вас, чтобы заслужить прощение, генерал. -- Благодарю вас. Сейчас приду. -- Хорошо. Напоминаю, выход номер девятнадцать. Фробен удалился с таким чувством облегчения, будто только что побывал в дорожной катастрофе и не получил ни единой царапины. Паркер снова обратился к Стюарту. -- О'кей, мне надо идти. Будь молодцом. Вопросы есть? Мальчик вытянулся и отдал честь по-военному, видимо, это была какая-то их давняя игра. Паркер открыл дверь и вышел, не удостоив дочь ни взглядом, ни словом. Фрэнк подошел к Елене и ласково прикоснулся к ее щеке. Он сразился бы с целой армией генералов паркеров ради того, что увидел в ее глазах. -- Как тебе это удалось? Фрэнк улыбнулся. -- Всему свое время. Сейчас мне нужно проверить еще кое-что. Две минуты, и я вернусь. Он вышел и поискал глазами фигуру Натана Паркера. Тот удаляется по коридору рядом с Фробеном, провожавшим его на посадку. Фрэнк догнал генерала за минуту до того, как тот вошел в коридор-туннель, чтобы подняться на борт. Он был последним пассажиром. Привилегированное положение давало ему право опоздать. Увидев Фрэнка, Фробен скромно отошел в сторону. Паркер сам заговорил с Фрэнком, почти не оборачиваясь. -- Не уверяйте, будто почувствовали неудержимое желание попрощаться со мной. -- Нет, генерал. Я только хочу быть совершенно уверенным, что вы улетаете, и высказать вам последнее соображение. -- Какое соображение? -- Вы не раз говорили мне, что я -- конченый человек. Теперь я хочу обратить ваше внимание на то, что конченый человек -- это вы. Мне безразлично, знает ли об этом весь мир... Они посмотрели друг на друга. Черные глаза встретились с синими. Ненависть в них не погаснет никогда. Ни слова не говоря, Натан Паркер миновал шлагбаум и направился к самолету. Уже не солдат, не мужчина, а просто старик. Все, что он оставлял за собой, больше не касалось его. Теперь проблемой было для него только то, что ожидало впереди. Его фигура отразилась в зеркале на стене. Совпадение, наверное, одно из многих. Еще одно зеркало... С этом мыслью Фрэнк провожал Паркера взглядом, пока тот не свернул за угол, и зеркало не опустело.

    63

Фрэнк проследовал по коридору к кабинету Ронкая. Подождал прежде, чем постучать. Вспомнил, сколько раз в жизни доводилось ему стоять перед закрытыми дверями -- и в буквальном и в переносном смысле слова. Эта была одна из многих таких дверей, только теперь все иначе. Теперь человек, известный под именем Никто, находился за надежной решеткой, и его дело пополнит статистический отчет о раскрытых преступлениях. Минуло четыре дня после ареста Жан-Лу и встречи с Паркером в аэропорту Ниццы. Все это время Фрэнк провел с Еленой и ее сыном, не читая газет, не включая телевизор, стараясь лишь навсегда позабыть всю эту историю. Но забыть ее навсегда было немыслимо. Он покинул "Парк Сен-Ромен" и вместе с Еленой и Стюартом нашел убежище в скромной гостинице вдали от моря, где можно было спастись от назойливости журналистов, преследовавших его по пятам. Они с Еленой пока не спали в одной комнате. Всему свое время. Днем он отдыхал, много времени проводил со Стюартом. Обещание Диснейленда сразу же заложило основы дружбы. А когда выяснилось, что каникулы продлятся еще десять дней, и они втроем проведут их на Южном канале[92] на борту пароходика, дружба еще более упрочилась. Стюарт был в восторге, когда Фрэнк сказал, что они пройдут шлюзы, останутся ночевать в лодке и Стюарт даже сам поведет ее. И теперь оставалось только ждать, чтобы цемент схватился. Фрэнк решился и постучал. Голос Ронкая пригласил его войти. Открывая дверь, Фрэнк не удивился, обнаружив в кабинете Дюрана. Но показалось странным присутствие доктора Клюни. Ронкай встретил Фрэнка своей обычной пиаровской улыбкой, теперь куда более естественной и непринужденной. Начальник полиции, переживавший свой звездный час, знал, как должен себя вести гостеприимный хозяин. Дюран приветствовал легким движением руки. -- Вот и хорошо, Фрэнк, очень кстати. Садитесь. Доктор Дюран тоже только что пришел. Тон разговора был таким светским, что Фрэнк удивился, почему на столе не видно ведерка с шампанским и бокалов. Или они появятся потом, в другое время и в другом месте. Ронкай сел за стол. Фрэнк опустился в кресло. Помолчали. Ему нечего было сказать. Хотелось лишь кое-что узнать. -- Поскольку мы собрались тут все, думаю, лучше перейти сразу к главному. В этой истории есть моменты, о которых вам ничего не известно. Они касаются Даниэля Леграна, то есть Жан-Лу Вердье. Вот в общих чертах, что нам удалось выяснить. Ронкай откинулся на спинку кресла, закинув ногу на ногу. Он делился сведениями с той же простотой и благожелательностью, с какой святой в свое время поделился плащом с нищим. -- Отец, Марсель Легран, был важной шишкой во французской секретной службе. Он руководил обучением разведчиков. В какой-то момент у него, похоже, появились признаки расстройства личности. Нам не известны точные подробности. Мы проникли, куда смогли, но французское правительство не слишком-то расстегнулось, в этом смысле. По-видимому, дело это доставило ему когда-то немало головной боли. Тем не менее добытой информации все же оказалось достаточно для понимания, что произошло. После нескольких, как было сказано, прискорбных эпизодов, Леграну предложили по собственному желанию оставить, так сказать, действительную службу и уйти на пенсию раньше положенного срока. Он, очевидно, тяжело переживал, и такое предложение оказалось, наверное, последним ударом для его пошатнувшейся психики. Он переехал в Кассис, с беременной женой и гувернанткой, работавшей в его семье с самого детства. Приобрел "Терпение", где и замкнулся отшельником, наглухо отгородившись от окружающего мира. И навязал те же условия жизни все остальным членам семьи. Никакого контакта ни с кем, ни по какому поводу. Ронкай повернулся к доктору Клюни и передал ему слово, как специалисту, который может изложить остальные факты с точки зрения психиатрии. Доктор снял очки и, как всегда, коснулся указательным и большим пальцем переносицы. Фрэнк до сих пор так и не понял, был ли это тщательно продуманной жест или же случайность. Так или иначе, Клюни привлек всеобщее внимание и снова надел очки. Многое из того, что он собирался сообщить, были новостью даже для Дюрана и Ронкая. -- Я беседовал с Жан-Лу Вердье, вернее, с Даниэлем Леграном -- таково его настоящее имя. Не без некоторого труда мне удалось составить общую картину, потому что он лишь изредка проявлял желание как-то открыться. А обычное его состояние -- полное отстранение. Итак, семья Легран, как только что сообщил начальник, прибыла в этот прованский городок. Мадам Легран, между прочим, была итальянкой. Этим, я думаю, и объясняется, почему Даниэль или Жан-Лу, как вам угодно, так хорошо говорит по-итальянски. Я бы предпочел его по-прежнему называть Жан-Лу, для большей ясности. Клюни огляделся, ища поддержки. Общее молчание подтвердило, что возражений нет. Клюни продолжал излагать факты. Или по крайней мере то, как, по его мнению, обстояло дело. -- Вскоре после того, как они переехали, мадам рожает. Согласно женоненавистнической логике мужа, превратившейся со временем в навязчивую идею, никакого врача приглашать нельзя. Мадам рождает, обратите внимание, не одного ребенка, а двух близнецов, Люсьена и Даниэля. Но Люсьен появляется на свет уродом. Лицо ребенка обезображено мясистыми шишками, они превращают его в настоящее чудовище. С клинической точки зрения не могу сказать точно, в чем причина, полагаюсь только на свидетельство Жан-Лу, а он на эту тему не очень-то расположен откровенничать. В любом случае анализ ДНК обнаруженного трупа вне всякого сомнения говорит о том, что они братья. Отец потрясен этой драмой, его психическое состояние ухудшается. Он отказывается от уродливого сына и официально заявляет о рождении только одного ребенка, Даниэля. Другого держат в доме тайком, сохраняя позорный для семьи секрет. Мать умирает через несколько месяцев после родов. В медицинском заключении врача, выдавшего свидетельство о смерти, говорится о каких-то банальных естественных причинах, и нет оснований предполагать что-либо другое. Дюран прервал Клюни, добавив: -- Мы порекомендовали французскому правительству эксгумировать труп мадам Легран, но думаю, что спустя столько лет вряд ли этот вопрос будет представлять для французов жизненно важный интерес. Дюран откинулся на спинку кресла с выражением человека, который порицает подобное отсутствие внимания к деталям. Затем опять передал слово Клюни. Доктор продолжал. -- Дети растут в жестоких, безжалостных руках отца, полностью взявшего на себя их воспитание и не допускавшего ни малейшего влияния извне. Ни детского сада, ни школы, ни тем более общения со сверстниками. Тем временем отец превратился в настоящего маньяка. Наверное он страдал манией преследования, его мучила навязчивая идея о каком-то "враге", которого он видел в каждом человеке вне дома, и семья замкнулась дома, словно в крепости. Это только мои догадки, не подкрепленные конкретными фактами. Единственный, кому дозволялись случайные контакты с внешним миром, непременно под строгим контролем отца, был Жан-Лу. Брат-близнец Люсьен жил пленником -- своего рода Железная Маска, если вспомнить известный роман. Оба получают суровое военное обучение, то самое, какое Легран давал агентам секретной службы. Отсюда отличные боевые навыки Жан-Лу и подготовка в самых разных областях. Не стану распространятся, но он сам рассказывал мне леденящие душу подробности, в полной мере совпадающие с его личностными характеристиками, какие проявились со временем... Клюни помолчал, как бы предпочитая ради всеобщего блага оставить эти подробности при себе. В свою очередь, Фрэнк начал кое-что понимать. Или во всяком случае начал представлять, что пришлось сделать в данном случае Клюни. Вырисовывалась история, плававшая во времени, подобно айсбергу в море, так что на поверхности виднелась лишь небольшая часть, покрытая кровью. И эту часть мир окрестил Никто. -- Могу утверждать, что Жан-Лу и его несчастный брат практически никогда не были детьми и не знали детства. Легран сумел превратить старинную детскую игру -- игру в войну -- в настоящий кошмар. Этот тяжелый опыт нерасторжимо сблизил братьев. А ведь отношения даже обычных двойняшек всегда намного прочнее дружбы обычных братьев, и примеров тому сколько угодно. Что же говорить об этом случае, когда один из братьев оказался вдобавок явно неполноценным. Жан-Лу взял на себя роль защитника и покровителя младшего, с которым отец обращался как с животным. Жан-Лу сам признался мне, что самым мягким определением, какое отец давал сыну, было "мерзкое чудовище"... Наступила тишина. Клюни дал всем время осмыслить услышанное. Выходит, личность Жан-Лу действительно сформировалась под влиянием травмы. Теперь они убеждались, что масштабы этой травмы выходили за рамки любых, самых фантастических предположений. И это было еще не все. -- Их связывало болезненное чувство. Жан-Лу переживал драму брата, как собственную, может, даже сильнее и глубже, потому что видел, насколько брат беззащитен перед гневом и издевательствами собственного отца. Клюни умолк. И опять вынудил присутствующих созерцать свой ритуал с очками. Фрэнк, Ронкай и Дюран терпеливо ждали. Он заслужил этого своими беседами с Жан-Лу, общением с его помутившимся разумом, попыткой через прошлое понять причины настоящего, не имеющего будущего. -- Не могу сказать точно, -- продолжал Клюни, -- что именно послужило толчком для тех событий, какие случились однажды ночью в доме Легранов много лет назад. Может, это был целый комплекс причин, создавших со времени идеальные условия для трагедии. Вам известно, что в охваченном огнем доме было найдено тело, с лица которого была снята кожа... Взгляд психопатолога блуждал по комнате, избегая других взглядов. Будто он тоже был отчасти виноват в том, что собирался сообщить. -- Это сам Жан-Лу убил своего брата. Переживания, больное сознание привели его к мысли, что это единственный способ вылечить брата "от его болезни", как он считал. Словно речь шла о самой обыкновенной болезни. Кроме того, это был символический жест: ритуал снятия кожи с лица для освобождения брата-близнеца от уродства. Затем он убил отца и гувернантку, которую, естественно, считал его сообщницей, и создал таким образом видимость двойного убийства, завершившегося самоубийством. Потом он поджег дом. Я мог бы говорить здесь и о символическом значении катарсиса, но мне кажется, это уже риторика... Потом он скрылся. Мне неведомы подробности его бегства... Ронкай прервал Клюни, чтобы спустить обратно на землю -- рассказ уж очень походил на сагу о ведьмах. -- По документам, обнаруженным в доме Жан-Лу, мы выявили счет в одном цюрихском банке. Возможно, это были деньги, положенные Марселем Леграном, весьма крупная сумма, между прочим. Жан-Лу достаточно было знать код, чтобы получить эти деньги. Нам неизвестно, где он жил до того, как появился в Монте-Карло, взяв имя мальчика, погибшего в море, в Кассисе. Относительно того, на что он жил, у нас нет никаких сомнений. Располагая такими деньгами, он вообще мог всю жизнь не работать Прокурор Дюран прервал его. -- Мы должны учитывать следующее. Поскольку официально в этом доме проживал только один мальчик, после пожара ни у кого не возникло никакого сомнения, что обнаружен труп Жан-Лу. Так или иначе, пожар опустошивший дом, не оставил никаких следов. Отсюда довольно поверхностное расследование, что и позволило этому сумасшедшему выкрасть тело брата с кладбища в Кассисе, когда он узнал, что оно не погибло в огне, а захоронено. Дюран замолчал. Поколебавшись, Фрэнк воспользовался возникшей паузой. -- А музыка? -- обратился он к Клюни. Психопатолог помедлил с ответом. -- Отношения этого человека с музыкой -- вопрос, в котором я разобрался еще не до конца. Похоже, отец был маниакальным меломаном и коллекционировал редкие записи. Возможно, это было единственное удовольствие, которое он дозволял детям в их затворничестве. И судить об этом крайне трудно. Когда я заговариваю с Жан-Лу о музыке, он закрывает глаза, и всякое общение прекращается. Теперь все ловили каждое слово Клюни. Если он это и заметил, то не показал. Возможно, то, что он сумел выяснить, не до конца еще улеглось в его голове, и ему нужно было выговориться. -- Мне хотелось бы сейчас еще раз подчеркнуть один очень тонкий аспект всего этого дела. Убийство брата вызвало у Жан-Лу безотчетное чувство вины, от которого он не избавится уже никогда. Он считал и до сих пор считает, что весь мир виноват в смерти его брата и во всем, что тому пришлось выстрадать из-за своего уродства. Вот почему Жан-Лу стал серийным убийцей. Из-за тяжелого положения в семье у него развился особый комплекс. Ему хотелось придать брату хотя бы видимость нормального облика. Он убивал, скальпировал свои жертвы и надевал скальп на лицо мумии, потому что это казалось ему необходимым вознаграждением несчастному за все его страдания... Психопатолог опустился в кресло, слегка расставив ноги и глядя в пол. Когда он поднял глаза, его взгляд был полон сострадания. -- Нравится нам или нет, но этот человек действовал из необыкновенной, беспредельной любви к своему брату. Таков вывод. Пока это все, что я могу сказать вам, господа. Дайте мне пару дней, и я представлю письменный отчет. Тем временем продолжу встречи с этим человеком, хотя теперь почти все, что нам необходимо было узнать, уже выяснилось. Клюни поднялся, как будто, завершив свое сообщение, освободился от груза, который ему не доставляло удовольствия нести одному. Теперь, разделив его с другими, он посчитал, что его присутствие в этой комнате излишне. Ронкай встал, обошел стол, чтобы лично поблагодарить психопатолога. Он пожал ему руку и проводил до двери. Проходя мимо Фрэнка, Клюни положил руку ему на плечо. -- Поздравляю, -- просто сказал он. -- Поздравляю вас и спасибо за все. В ответ Клюни изобразил на лице что-то вроде гримасы, означавшей, наверное, скромную улыбку. Он жестом попрощался с Дюраном, сидевшим в глубокой задумчивости, и тот ответил ему легким кивком. Клюни вышел, и Ронкай осторожно прикрыл за ним дверь. Они остались в кабинете втроем. Начальник полиции вернулся за письменный стол. Фрэнк снова сел в кресло, а Дюран что-то обдумывал. Наконец генеральный прокурор поднялся, прошел к окну и выглянул наружу. И заговорил, стоя спиной, словно не хотел, чтобы видели его лицо. -- Насколько мне кажется, дело закончено, и похоже, закончено благодаря вам, Фрэнк. Начальник полиции Ронкай подтвердит вам, что сам князь просил поздравить вас с достигнутым результатом и сообщить, что испытывает чувство глубокого удовлетворения. Он замолчал, но его молчание оказалось отнюдь не таким же выразительным, как знаменитые паузы Клюни. Наконец, он обернулся и продолжил: -- Буду с вами откровенен, как и вы со мной. Я знаю, что не вызываю у вас ни малейшей симпатии, в свое время вы прямо сказали мне об этом. Но и вы мне тоже не нравитесь. Никогда не нравились и не думаю, что когда-нибудь вдруг преисполнюсь к вам симпатией. Между нами пропасть, и ни я, ни вы никогда не сделаем ни малейшего усилия, чтобы возвести над ней мост, и все же, справедливости ради должен вам сказать... Он шагнул к Фрэнку и протянул ему руку. -- Мне хотелось бы, чтобы у меня было побольше таких полицейских, как вы. Фрэнк поднялся и пожал протянутую Дюраном руку. Это было самое большое, что оба могли себе позволить. Потом Дюран снова стал таким же, как всегда, генеральным прокурором, холодным, сдержанным, с претензией на импозантность. -- Теперь, если не возражаете, я вас покину. До свиданья, месье начальник полиции, поздравляю и вас. Ронкай подождал, пока закрылась дверь. На лице его отразилось облегчение. Во всяком случае он перестал держаться официально. -- И что же вы теперь собираетесь делать, Фрэнк? Вернетесь в Америку? Фрэнк ушел от прямого ответа неопределенным жестом. -- Не знаю. Пока что осмотрюсь, видно будет. Времени у меня достаточно. Они попрощались. Когда Фрэнк уже взялся за дверную ручку, голос Ронкая остановил его. -- Вот еще что, Фрэнк. Последнее. Фрэнк остановился. -- Слушаю вас. -- Хотел сообщить вам: я позаботился о том, о чем вы просили относительно Никола Юло. Фрэнк ответил ему легким поклоном головы, как и подобает отвечать на благородный жест противника, оказавшегося джентльменом. -- Ни на миг не сомневался в этом. Фрэнк закрыл за собой дверь. В коридоре он спросил себя, догадается ли когда-нибудь Ронкай, что его последние слова были откровенной ложью.

    64

Фрэнк покинул здание Службы безопасности Монако и оказался на улице, на ярком солнце. Он невольно зажмурился после мягкого света в коридорах управления. А ведь еще совсем недавно ему было бы неприятно оказаться под живительными солнечными лучами. Теперь все иначе. Теперь достаточно вспомнить о темных очках. Он извлек их из нагрудного кармана и надел. Произошло столько событий, жутких, чудовищных. Погибло столько людей. Среди них -- его друг Никола Юло, один из немногих, кого он с полным правом мог назвать настоящим другом. Посреди рю Нотари его ожидал, заложив руки в карманы, инспектор Морелли. Фрэнк спустился по ступеням и не спеша направился к нему. Снял очки, которые только что надел. Клод заслуживал того, чтобы смотреть ему прямо в глаза, без всяких барьеров. Он улыбнулся ему и подумал, найдется ли еще у Морелли в запасе шутливая нотка, пусть хлесткая, но искренняя. -- Привет, Клод, что ты тут делаешь? Ждешь кого то, кто, может, и не придет? -- Нет, дорогой мой. Я ожидаю только тех, кто придет непременно. Вот именно сейчас -- тебя. Ты ведь не собирался так легко от меня отделаться? Забыл про должок? Это ведь из-за тебя я возвратился из Ниццы на машине, которую вел буйно помешанный. -- Ксавье, да? -- Бывший агент Ксавье, ты хочешь сказать, который сейчас изучает предложения фирм, занимающихся обслуживанием садов и парков. Знаешь, для газонокосилки... И как раз в этот момент агент Ксавье Лакруа выехал с рю Сюффрен Раймон, сидя за рулем полицейской машины, и улыбнулся им из окна. Остановился чуть дальше, где его ждал другой агент, и подобрав того, тут же укатил. Морелли ужасно смутился, как человек, которого застали на месте преступления. Фрэнк рассмеялся, радуясь дружеской атмосфере, столь непохожей на ту, какая была в кабинете Ронкая. -- Если ты еще не сделал этого раньше, то сейчас, мне кажется, у тебя отличный повод уволить агента Лакруа. Подозреваю, что это ты из-за него так сконфузился -- Кто? Я? Когда? Да нет, просто надо иметь немного честного нахальства. А ты куда собираешься в ближайшее время? Фрэнк ответил общими словами. -- Да так, попутешествую немного, туда, сюда... -- Один? -- Конечно! А кто, по-твоему, может составить компанию бывшему агенту ФБР, продырявленному, словно дуршлаг? Морелли взял реванш. Именно в этот момент возле них остановился универсал "рено-лагуна" цвета металлик. За рулем сидела Елена Паркер, но ее было не узнать. Сфотографируй ее кто-нибудь неделю назад, он едва ли поверил бы, что перед ним та же самая женщина. Стюарт, на заднем сиденье, с любопытством рассматривал подъезд управления. Морелли хитро взглянул на Фрэнка. -- Один, да? Думаю, где-то на свете еще существует элементарная справедливость. Она-то и поможет тебе сесть в эту машину, а Лакруа остаться на службе... Он протянул руку, и Фрэнк с удовольствием пожал ее. Теперь тон стал совсем другой. Теперь они говорили как люди, немало пережившие вместе, как друзья, разделившие трудности. -- Иди, пока эта женщина не заметила, что ты продырявлен, как дуршлаг, и не уехала без тебя. Тут все окончено. -- Да, окончено. Это дело. Но вот увидишь, завтра где-нибудь начнется другое. -- И никуда ты не денешься, Фрэнк. Ни в Монте-Карло, ни где-либо еще. Просто здесь все немного яснее. Морелли не знал, стоит ли продолжать. Не из-за нерешительности, а из скромности, которую Фрэнк давно уже оценил в нем. -- Уже решил, чем займешься потом? -- Ты имеешь в виду работу? -- Да. Фрэнк пожал плечами, как бы говоря, что его это мало волнует. Морелли прекрасно знал, что это не так, но пока и не рассчитывал на определенный ответ. -- ФБР, как и рай, может подождать. Сейчас мне нужен только хороший отдых, настоящий, когда много веселятся и развлекаются от души вместе с приятными людьми. Фрэнк выразительно посмотрел в сторону машины. Морелли вдруг спохватился и полез в карман. -- Черт возьми, чуть не забыл. Пришлось бы потом разыскивать тебя с полицией по всей Франции, чтобы передать вот это. Он достал из кармана тонкий голубой конверт. -- Человек, который просил передать тебе это письмо, никогда не простил бы меня. Фрэнк взглянул мельком на конверт, не открывая. На нем тонким, но отнюдь не жеманным женским почерком было написано его имя. Он догадывался, от кого было письмо, но пока что опустил его в карман. Взялся за ручку дверцы. -- Чао, Клод. Мы в Америке говорим take it easy[93] -- решай, как тебе лучше поступить. -- Это ты решай, как лучше поступить, отправляясь отдыхать. Как бы подкрепляя такое пожелание, из машины прозвучал звонкий голос Стюарта. -- Мы едем в Диснейленд, -- сказал он по-английски. Морелли отступил на шаг и обратил взгляд к небу. И специально для мальчика изобразил безутешное отчаяние, ответив на хорошем английском с грассированным французским "р". -- Вы только посмотрите на них. Они едут в Диснейленд, а я остаюсь тут выполнять черную работу. Он сделал легкую уступку миру и присутствующим. -- В Монте-Карло, не спорю, но все равно приходится работать много и оставаться тут одному, словно бездомная собака. Фрэнк сел в машину и обратился к Елене, но так, чтобы слышал инспектор. -- Поезжай, а то этот попрошайка испортит нам весь день. И где только отыскивают таких полицейских. А потом еще уверяют, будто полиция Монте-Карло -- одна из лучших в мире... Машина тронулась, и Фрэнк последним жестом из окошка попрощался с Морелли. Через квартал свернули направо, в конце рю Принцессы Антуанетт, когда машина остановилась, пропуская прохожих, Фрэнк увидел на углу Барбару, спешившую вверх по улице. Ее рыжие волосы, как всегда, пламенели и колыхались. Когда машина двинулась дальше, Фрэнк проводил ее взглядом и отметил про себя, что появление девушки на этой улице отнюдь не случайно. Морелли только что сказал, что ожидает кого-то, кто непременно придет... Елена слегка шлепнула его по руке. Обернувшись к ней, он встретил улыбку. -- Эй, не успели уехать, а ты уже засматриваешься на других женщин? Фрэнк откинулся на спинку сиденья и надел темные очки. -- Если тебя интересует эта женщина, так ведь именно из-за нее Морелли топчется на улице. А не из желания трогательно попрощаться с другом. Поняла теперь, что значит оставаться в Монте-Карло одному, как бездомная собака? -- Это только подтверждает, что в мире полно подлых лгунов- мужчин. Фрэнк внимательно посмотрел на Елену. За несколько дней она словно преобразилась. Одна только мысль, что в этом отчасти и его заслуга, преображала и его самого. Он улыбнулся и решительно возразил. -- Нет, это подтверждает, что на свете полно подлых лгунов. И по статистике только некоторые из них мужчины. Не дожидаясь ее протеста, Фрэнк притворился, будто должен объяснить, куда ехать. -- Вот тут направо. Мимо порта, а потом в Ниццу. -- Не пытайся уйти от разговора. Я все равно хочу вернуться к нему, -- возразила Елена. Выражение ее лица явно противоречило воинственному тону. Машина двинулась по короткому спуску к порту и поехала по оживленной набережной. Стюарт прильнул к окну, он был в восторге от красочного летнего разнообразия людей и яхт. Он указал на огромную яхту, стоявшую на якоре справа от пристани. На верхней палубе ее красовался вертолет. -- Мама, смотри, какая длинная яхта. И даже с вертолетом. Елена ответила, не оборачиваясь. -- Я же тебе объясняла, Стюарт, что Княжество Монако -- немного странное место. Это очень маленькое государство, но сюда приезжает уйма очень важных людей. -- А, я знаю, почему. Здесь не платят налоги. Фрэнк не стал вмешиваться и объяснять ему, что рано или поздно налоги все равно платят везде. Едва ли Стюарт понял бы, о чем идет речь, да и не хотелось о этом говорить. Сейчас ему даже думать не хотелось. Они проехали мимо места, где был найден труп Эриджейн. Елена ничего не сказала, а Фрэнк -- тем более. Он был рад, что на носу у него очки, и она не видит его глаз. Подъехали к повороту на Раскас, миновали здание "Радио Монте-Карло". Фрэнк представил на минуту режиссерскую аппаратную за стеклом и вспыхнувшее красное табло с надписью "В эфире", представил диджея, ведущего передачу и... Хватит. Все кончено. И если завтра тут придется начать новое расследование, то оно уже не будет иметь к тебе никакого отношения. Машина выехала на автостраду, и как только миновала развилку на Фонтвьей, помчалась в Ниццу. Поудобнее усаживаясь в кресле, Фрэнк услышал, как что-то шуршит в кармане пиджака. Сунул руку и достал голубой конверт, который ему вручил Морелли. Посланец вины не несет. А тот, кто написал это письмо, тем более. Конверт не был запечатан, язычок был просто засунут внутрь. Фрэнк достал сложенный вдвое листок, тоже голубой. Почерк был тот же, что и на конверте. Чао, красавец-мужчина, присоединяюсь ко всеобщим поздравлениям герою дня. Добавляю к ним самую искреннюю благодарность за все, что ты для меня сделал. Я только что получила сообщение от властей Княжества Монако. Состоится официальная церемония памяти комиссара Никола Юло в знак признания его заслуг, и мне известно из достоверных источников, что ты -- главная фигура в этом деле. Ты знаешь, как это важно для меня. Я имею ввиду не только деньги, которые обеспечат мне спокойную старость, насколько она вообще может быть у меня спокойной. В свете минувших событий единственное, чего хочет весь мир, -- это поскорее все позабыть. Кому-то, однако, не следует забывать. Чтобы не повторилось. Я очень горжусь тобой. Ты и мой муж -- лучшие мужчины, каких я когда-либо встречала в моей жизни. Никола я любила и люблю до сих пор. И тебя тоже буду любить всегда. Желаю тебе счастья, какого ты заслуживаешь и какое непременно найдешь. Целую. Селин Фрэнк перечитал короткое письмо Селин Юло два или три раза, прежде чем сложил его и опустил в карман. Выбираясь из пробки и направляясь по автостраде в гору, Елена мельком взглянула на него. -- Плохие новости? -- Нет, напротив. Привет и пожелания от одной дорогой подруги. Стюарт втиснулся в промежуток между передними сиденьями. Его голова была между Фрэнком и Еленой. -- Она живет в Монте-Карло? -- Да, Стюарт, она живет здесь. -- Какая-то важная особа? Фрэнк посмотрел на Елену. Ответ который он дал Стюарту, был адресован прежде всего ей. -- Конечно, важная особа. Жена полицейского. Елена улыбнулась. Стюарт в растерянности отодвинулся, откинулся на спинку и смотрел на море, исчезавшее из виду по мере того, как они поднимались в горы. Фрэнк потянулся к ремню безопасности. И застегивая его, обратился к Стюарту. -- Молодой человек, с этой минуты ремень должен быть застегнут до нового приказа. Вопросы есть? Фрэнк решил, что после всего пережитого имеет право немного подурачиться. Он протянул руку вперед, подобно проводнику каравана, указывающему первопроходцам дорогу на Запад. -- Франция, прибываем. Они с Еленой с улыбкой встретили шумную реакцию мальчика. Поглядывая, как Стюарт застегивает ремень, Фрэнк любовался профилем женщины за рулем, внимательно смотревшей на дорогу -- здесь, на Лазурном берегу, летом так много машин. Он смотрел на нее, и взгляд его навсегда запечатлевал в памяти этот момент. Он подумал, что им придется нелегко, обоим. Им нужно будет в равной мере делить и трудности жизни, и забвение. Но они были вместе, и это само по себе уже отличное начало. Он поудобнее устроился в кресле и откинулся на подголовник. Закрыл глаза за темными стеклами очков. И понял: отныне все, что ему необходимо в жизни, находится в вместе с ним этой машине, и решил, что большего в сущности и желать невозможно. ПОСЛЕДНИЙ КАРНАВАЛ Теперь, наконец, все белое. Он прислонился спиной к стене в этой небольшой прямоугольной комнате -- к той, что длиннее. Он сидит на полу, обняв колени, и смотрит, как шевелятся пальцы в белых хлопчатобумажных носках. На нем куртка и брюки из грубой ткани, тоже белой, как и все помещение, где он находится. У стены напротив -- кровать из металлических трубок, прочно прикрепленная к полу Она белого цвета. На ней нет простыни, а матрац и подушка -- белые. Свет, льющийся с потолка, тоже белый, он исходит из-за тяжелой решетки, наспех выкрашенной белой краской. Кажется, что именно решетка -- источник ослепляющей белизны в этой комнате. Свет никогда не гаснет. Он медленно поднимает голову. Его зеленые глаза без всякой тоски смотрят на крохотное окошко под потолком, до которого не достать. Это единственные часы, какими он располагает, чтобы отмечать течение времени. Свет и тьма. Белое и черное. День и ночь. Он не знает, почему, но голубой цвет неба никогда не виден. Одиночество его не тяготит. Напротив, он всегда испытывает неприятное чувство, если появляется какой-нибудь сигнал из внешнего мира. Иногда открывается окошечко в дверях, в самом низу. Оттуда выдвигается поднос, на нем пластиковые миски с едой. Пластик белый, пища всегда одинакова на вкус. Приборов нет. Он ест руками и возвращает поднос с мисками, когда окошечко приоткрывается. В обмен получает белую влажную тряпку, чтобы вытереть руки, и возвращает ее. Иногда какой-то голос велит ему встать посреди комнаты и вытянуть руки вперед. Все его движения проверяют через глазок в двери. Когда видят, что он стоит спокойно, дверь открывается, появляются какие-то люди, которые надевают на него смирительную рубашку, крепко связывая рукава за спиной. Всякий раз, надевая ее, он улыбается. Он чувствует, что эти сильные мужчины в зеленой одежде боятся его и всячески избегают его взгляда. Он почти что ощущает запах их страха. И все же им следовало бы знать, что время борьбы окончилось. Он уже не раз повторял это человеку в очках, которого встречает в комнате, куда его отводят, -- тому, кто хочет говорить с ним, хочет знать, хочет понять. Он и ему не раз говорил, что понимать нечего. Надо только принять происходящее и то, что будет происходить, принять точно так же равнодушно, как принимает он свое заключение во всей этой белизне -- до тех пор, пока сам не станет ее частью. Нет, одиночество его не тяготит. Единственное, чего ему недостает, это музыки. Он знает, что ему никогда не позволят слушать музыку, и поэтому, закрывая глаза, воображает ее. Он столько исполнял, столько слушал и столько дышал ею, что теперь, когда она нужна ему, легко находит ее целой и нетронутой, совсем как в тот момент, когда она впервые пленила его. Воспоминания, состоящие из каких-то образов и слов, жалких, выцветших красок и хриплых, бессмысленных звуков, больше не интересуют его. В заточении память служит ему только для того, чтобы отыскивать сокровища музыки, какими он владеет. Это единственное наследство, оставленное ему человеком, когда-то присвоившим себе право называться "отцом", пока он решил перестать быть его сыном и отнял у него это право вместе с жизнью. Если хорошо сосредоточится, можно услышать, как бегут по струнам гибкие пальцы, неистовое соло электрогитары, ускоряющееся, возносящееся все выше и выше, словно по лестнице, и кажется, ему не будет конца. Он слышит шуршание щеток на фоне барабанного грохота или влажное и горячее дыхание музыканта в изогнутой воронке саксофона, слышит голос печали, пронзительно сожалеющий о чем-то прекрасном, что разрушено временем, рассыпалось в руках. Он будто сидит посреди группы струнных и наблюдает из-за плеча за быстрым и легким движением смычка первой скрипки или незаметно проникает в закоулки гобоя, рассматривает пальцы с ухоженными ногтями, нервно двигающиеся по струнам арфы, словно когти дикой рыси, царапающей прутья клетки. Он может включать и выключать эту музыку когда угодно. Как все воображаемое, она исполнена совершенства. В ней есть все, что ему необходимо, все его прошлое, все его настоящее, все его будущее. Музыки с избытком хватает, чтобы одолеть одиночество. Музыка -- это единственное выполненное обещание, единственный выигранный спор. Он говорил кому-то однажды, что музыка -- это все, начало и конец жизни, музыка -- сама жизнь. Его выслушали, но ему не поверили. С другой стороны, чего ждать от тех, кто исполняет музыку и слушает ее, но не дышит ею? Нет, он нисколько не боится одиночества. К тому же он не один. Никогда, даже теперь. Никто не понял его до сих пор и, наверное, никогда уже не поймет и потом. Вот причина, почему они искали так далеко то, что было у них перед глазами, -- как делают все, как делают всег