цем Джанкристофоро. Прочтя записку, Джанкристофоро еще долго продолжал на нее смотреть. Завитушки рукописного шрифта были замысловатыми и прерывистыми; почерк принадлежал Бульбулю - не Йоллу. Чернила казались необычайно черными, а бумага - ярко-желтой. Присмотревшись, он увидел, что средь черноты зияют под запиской бездны желтого цвета, песчаниковые ущелья, затерявшись в безмерности коих оставалось лишь стоять да восхищаться проносящимися наверху в стремительном танце черными буквами. Сделав над собой усилие, он переключил внимание с бумаги на коробку. Потом он вновь мельком взглянул на узкие кривые закоулки, образовавшиеся в промежутках витиеватого шрифта Бульбуля. На освещенной солнцем стене сидели и приветливо улыбались ему три бледнолицых человека. Рука его нависла над коробкой. И резко дернулась, чтобы ее открыть. На мгновение в глазах его застыл последовательный образ червеподобного почерка, черный на фоне желтого пламени факела. Потом он понял, что коробка пуста. Ему почудилось только, будто он слышит какое-то шуршание, столь тихое, что это могло быть и шелестевшее у него в голове сновидение. Он нерешительно поднес коробку к уху. Потом ему показалось, будто он уголком глаза увидел, как поднимается на хвосте длинный желтый червяк и, растягиваясь, перегибается через стенку коробки, увидел - мельком, искоса посмотрев - некое подобие рта, сотворенного, чтобы сосать и пронзать, черно-желтое пятнышко, которое тут же исчезло. Он опустил пустую коробку на поверхность лужи, разлившейся посреди его темницы. Наклонившись над плавающей коробкой, он почувствовал, как в ухе у него что-то с хлюпаньем копошится. Он сунул в ухо палец. Что бы это ни было, палец, казалось, загнал его еще глубже. Тогда он подумал о черве, но мысль эту поглотила мучительная острая боль. Боль расползалась и пожирала все его мысли. Все, что он знал, отдано было на съеденье червю. Именно в поисках мысли рылся червяк в мертвечине его черепной коробки и перегонял эту мысль в могильный напиток - в каковом виде она тоже моментально уничтожалась. Потом боль оказалась в глубине левого глаза. Что-то пронзило глазное яблоко и присосалось к нему, как к сырому яйцу. Тогда началась борьба между восприятием левого глаза и восприятием правого. Правый глаз видел его руку, трясущуюся над коробкой в пустой темнице. Левый видел червя в голове, видел, как он плывет в жидкой субстанции мозга к покачивающейся на поверхности этих вод коробочке. Коробочка открылась, и через край ее выбрался, дабы сочлениться со своим собратом, скрывавшийся там второй червяк. Боль охватила уже оба глаза, внутренность черепа Джанкристофоро стала его темницей, внутренность темницы - черепом. Появилась еще одна коробочка и, когда она открылась, - еще один червяк, а внутри той коробочки - еще одна темница, которая была также и черепом, и еще червяк, и еще. Поверхность его мыслей покрылась копошащимися червями, черно-желтыми, как арабская каллиграфия. Последнее, что он запомнил, были края его мозга, которые зыбились и вздымались под напором червивого пиршества. Нагрузка на действовавших снаружи была чудовищной, но ими руководил Бульбуль. Вхождение, как всегда, оказалось трудным. Сначала было лицо с упрямым профилем, расплывавшееся перед глазами Бульбуля, и он только понапрасну скользил из стороны в сторону по краю черепа. Потом, совершенно неожиданно, лицо округлилось и обрело объем, после чего Бульбуль и все остальные сумели проникнуть внутрь. Они червями вползали в полости Джанкристофоровой головы, овладевая ее структурой. Затем, освоившись с ее устройством, они взялись за дело. На последующих, наиболее увлекательных стадиях тот, кто руководил процедурой, начинал осознавать, хотя всякий раз и смутно, что в центре мозга, вне досягаемости мысли и памяти, далеко за пределами сознательного осмысления существует нечто совсем маленькое - возможно, первичная материя сознания. Можно было с большого расстояния мельком углядеть ярко освещаемую внутренними вспышками молний область, где в ослепительном сиянии жезлов и красок носились мерцающие крошечные человечки с буквами, эмблемами и цифрами в руках. Это было за пределами всякого смысла. Бульбуль дорого бы дал за то, чтобы немного задержаться на этой территории запредельного смысла, но остальные вынудили его удалиться. Охранник был настолько заинтригован, что даже вошел в камеру и присел, чтобы немного посмотреть. Джанкристофоро бился в непрекращающихся судорогах. Он исцарапал себе лицо, пытаясь содрать с черепа кожу. Периодичность припадков постепенно, незаметно ускорялась. Охранник отправился обедать. После обеда он доложил о случившемся своему начальнику. Начальник сообщил о болезни узника - возможно, смертельной - архивариусу, которого эта новость обрадовала. После отправки Джанкристофоро в Аркану запись о его местонахождении была утеряна. В подвалах Цитадели содержалось более девятисот узников, живых и недавно усопших, и имелось место для новых. Каждый день давадар передавал архивариусу послания от Майкла Вейна, настаивавшего на скорейшем обнаружении и допросе итальянского шпиона. Был объявлен розыск, но старший надзиратель следовал указаниям не торопясь, соблюдая собственные сроки. Поэтому то, что архивариусу доложили о болезни итальянца, было как нельзя более кстати. На следующий день архивариус отправил донесение давадару, и через некоторое время давадар спустился в Аркану. Но, разумеется, было уже слишком поздно. В ярком неровном свете факелов обнаружилось, что узник мертв - он скорчился и был крепко-накрепко опутан оковами трупного окоченения. - Сирр. Спустя еще немного времени давадар, войдя в обсаженный косыми рядами деревьев сад, доложил обо всем султану, и султан, как он и опасался, разгневался. Потом, после недолгого умиротворяющего молчания, они сошлись на том, что, прежде чем отдавать приказ о розыске, аресте и допросе этого англичанина Бэльяна, следует еще раз обратиться за советом в Дом Сна. 9 КАК ВЫБРАТЬСЯ ИЗ КАИРА Жаль того глупца в лодке. Я имею в виду Кайтбеева двойника. Зато вы по крайней мере получили представление о прелестях катания на лодке по озеру Эзбекийя - на тот случай, если вам доведется когда-нибудь побывать в Каире... Бэльяну снилось, что он пробудился от тревожных снов и неожиданно увидел человека, который парил над ним в воздухе лицом вниз, примерно в паре футов от кессонированного потолка. Человек был белый с головы до пят, и волосы развевались у него на голове языками яркого белого пламени. - Кто вы? Человек ответил дуновением ветра: - Телом моим владеет ночь. - Как вас зовут? - Телом моим владеет ночь.- Он покружил под потолком, потом снова заговорил: - Поднимайтесь ко мне. - Не могу.- Но тут Бэльян с кротким удивлением обнаружил, что уже стоит подле кровати. - Вы должны попробовать, ибо при желании это возможно. Воздух тяжелее, чем вы думаете, а дух ваш - легче. - Не могу. - Выверните лодыжки и очень резко отталкивайтесь ногами. Бэльян повиновался. - Теперь разведите руки в стороны и вновь опустите. И еще раз. Сперва Бэльян заскользил по полу. Потом начал подниматься. Постепенно он добрался до потолка. - Нельзя недооценивать свои силы, - голос еле слышно прошелестел у него в голове. Бэльян и белый человек подлетели ближе друг к другу. Человек показал в окно на город - сплошь шпили и купола. - Вы пока неуклюжи. Надо еще подучиться. Все это должно принадлежать вам. - Научите меня летать как следует. Будьте моим наставником. - Мое место здесь. Я не буду ни вашим наставником, ни господином... ни слугой, что, собственно, вы и имеете в виду. Бэльян, коему все это давалось с большим трудом, ответил: - Но с какой стати я должен летать? Мне это вовсе не нравится. Бэльян был раздражен, но человек улыбнулся: - Полет - всего лишь символ чего-то иного. Если здесь вы не добьетесь успеха в этом, то где-нибудь еще потерпите неудачу в чем-то другом. Вы должны укреплять волю, ибо не нуждаетесь в наставнике. В самом деле, у вас их и без того слишком много. Говорят, что вас учат все. С этими словами человек или дух выпорхнул в окно и, пару раз ринувшись вниз, скрылся в саду. Бэльян упал прямо в постель, погрузившись в сон и дальнейшие сновидения. Позже он расспросил об этом Зулейку. Зулейка сказала, что полет может символизировать только одно - сам полет. - Этот человек постоянно городит вздор. Он всего лишь учитель полетов, причем слегка помешан на чересчур высоком мнении о своих весьма ограниченных способностях. Потом она вновь стала убеждать Бэльяна не задавать так много вопросов, а сосредоточиться на том, чтобы как можно лучше проявить себя в постели. Проснулся он с рассветом, чувствуя себя слабее обычного. Дни становились жарче и желтее; казалось, два громадных шара - Земля и Солнце - со скрежетом трутся друг о друга. Необходимо было выйти пораньше. О том, чтобы вновь отправиться в Цитадель, не могло быть и речи. Даже попытка вернуться в караван-сарай за вещами и "Сном Старого Паломника" могла оказаться опасной. После того, как Бэльян увидел колесование святой Катарины, он утратил былой энтузиазм в отношении посещения ее обители в Синае. К тому же он, можно сказать, уже нанес ей визит и исполнил таким образом свой обет. Поэтому из Каира он решил направиться в Александрию - пешком, прося подаяния. Он повернул на север, намереваясь выйти к Булаку через парки и фруктовые сады на окраине квартала Эзбекийя. В длинных тенях раннего утра все еще веяло приятной прохладой. Отчего утренний свет так отличается от вечернего? Лавочники разбрызгивали перед своими лавчонками воду, чтобы прибить пыль. Бэльян даже ощущал запах солнечного света на камне и воды на земле. Он приободрился. Миновав лавчонки, он пошел по узким, устланным листьями тропинкам, вдоль которых росли бамбук и тростник, темные и влажные. Он обернулся и посмотрел на минарет султана Хасана и башни Цитадели, уже видневшиеся в легком тумане. Вокруг царила полная тишина. На узкой тропинке посторонилась, пропустив его, группа направлявшихся на работу людей. Выбраться из Каира! Это было похоже на сон. Вероятно, ему следовало ущипнуть себя, дабы убедиться в реальности происходящего. На память пришло высказывание из "Сна Старого Паломника" о том, что двух вещей нельзя сделать во сне: посмотреть на тыльную сторону своих ладоней и вспомнить собственное имя. Он смог бы. Он не сбился с шага, взглянув на свои руки, - по крайней мере, так ему показалось. Но открыв глаза, он увидел, что руки его погружены в пыль, и пыль эта всего в нескольких дюймах от его лица. Из носа на тыльную сторону ладоней капала кровь. Высоко в небе светило солнце, а он еще даже не выбрался из Эзбекийи. Он поднялся и вновь решительно двинулся на северо-восток, в направлении Булака. Однако на сей раз дороги нагрелись и покрылись пылью, народ уже был на ногах, и в глаза ему то и дело попадал песок. Дыхание было затруднено. Стали ватными ноги. Надо было тронуться в путь пораньше, а не спать до полудня. Сон ему на пользу не шел. Но выбраться из Каира! Если бы он только мог... Он торопливо двинулся дальше, надеясь вскорости добраться до рощ и фруктовых садов, которые отчетливо помнил по предыдущему сну, но тело его с каждым шагом тяжелело, а веки казались такими же ватными, как и ноги. В глазах у него все поплыло. Он решил посидеть у фонтана, а потом, сочтя, что это стоит ему непомерных усилий, прилег. Он еще надеялся найти в себе силы, чтобы продолжить путь. Почувствовав, как покачивается на волнах зноя его тело, он представил себе, как быстро и неравномерно открываются и закрываются поры на коже. Сознание растворилось в его крови, потекло вместе с ней по сосудам, замерло, сотрясаясь от громоподобного хруста костей, и наконец запуталось в тонкой паутине настроений и чувств. В нем не было средоточия сил. Был лишь глубокий наркотический сон. Он спал. Он проснулся, вновь направился той же дорогой, уснул, пробудился, пошел и снова уснул. И так без конца. Порой ему казалось, будто в бессмысленной этой повторяемости он находит большее утешение, нежели в надежде на бегство из Каира. Иногда, увлекаемый бесами пыли, он сбивался с пути. Пару раз путь ему преграждали Кошачий Отец с учениками, высматривавшие его среди бродяг, которые заполняли открытые площади города. Он видел, что мамлюки тоже наводят справки о нем, но указанные им приметы молодого чужеземца, элегантно одетого на бургундский манер, столь плохо вязались с его нынешним положением, что опознать его было почти невозможно. И действительно, он лично сумел запутать их, отвечая на их расспросы. Его попытки выбраться из города делались все более нелепыми и безнадежными. Он вспомнил наставления белого человека и решил улететь из Каира. Скрывшись от посторонних глаз за стеной, он встал, широко развел руки, растопырил пальцы, поднялся на цыпочки, вывернул лодыжки - и ничком рухнул на землю. "Все дело в воле, - сказал он себе, - но как я могу заставить себя проявить волю, которой не обладаю?" Он попытался вообразить себя потрепанной птицей, парящей, приковывая к себе все взгляды, над многолюдными базарами, плывущей в вязком, тяжелом воздухе и незаметно подлетающей к Цитадели, но от всего этого голова закружилась так сильно, что какое-то мгновение он был даже не в состоянии подняться с земли. Однажды - всего лишь минутный триумф - он вышел, или ему приснилось, будто он вышел из предместий Каира на устланные листвой тропинки в фруктовых садах близ северной оконечности города, но, пройдя еще немного, обнаружил, что вновь все чаще видит дома, что домов все больше и больше, а потом и в самом деле оказался неподалеку от ворот Зувейла, центра второго Каира - зеркала первого. "Такие города подобны падающим каплям воды, отражающимся друг в друге". Он пошел дальше. Какой-то мальчишка запускал бумажного змея и бежал вдоль гряды пыльных куч, чтобы тот не терял высоту. Он остановился посмотреть. Зрелище было необычное. В Каире дети не играли. Эти угрюмые, похожие на карликов маленькие взрослые толпились на улицах и на все лады предлагали на базаре свои услуги в качестве тайных посыльных и ненадежных проводников. Змей кружился, подпрыгивая, средь бурых грозовых туч. Мальчишка, не останавливаясь, повернулся лицом к Бэльяну и обнажил зубы в злобной улыбке, показав при этом на своего змея. Потом он скрылся за пыльной грядой, оставив Бэльяна в подавленном настроении. "Я больше не в силах вообразить мир за пределами Каира", - спокойно подумал он, но предчувствие, что воображение его может стать еще более убогим, глубоко его опечалило. 10 КАИРСКИЕ УРОДЦЫ Все приезжие испытывают трудности, пытаясь выбраться из Каира. Он разворачивается, точно история, которая никогда не закончится. Слушатели мои в этом городе чужие. Он привлекает их (если вообще привлекает) именно своим экзотическим характером. До сих пор я всячески старался особо выделять экзотические элементы своей истории. Как и на сей раз, в случае с уродцами. Называя их уродцами, я никого не хочу обидеть. Есть люди, которые и меня сочли бы уродцем... Карлик спал и думал. По крайней мере думал, что спит. Он прислушивался к ритму своего храпа. Да, он спит. Однако подождите минутку. Его ли это храп? Он вслушался в этот ровный ритм повнимательней. Не Ладу ли издает эти гнусавые скрипучие звуки? Нет, постойте, быть может, он имел в виду Барфи, а он-то и есть Ладу, слишком утомленный, чтобы думать в столь поздний час? "Если я не могу ясно мыслить, - подумал он, - так это наверняка потому, что я сплю. Во сне трудно мыслить как следует. Нет - попросту невозможно. Я уверен, что сплю. Во-первых, потому что не думаю. Во-вторых, потому что храплю, а если и не я, тогда храпит кто-то, кого я не могу отличить от себя самого, так что никакой разницы нет. В-третьих, я не шевелюсь. В-четвертых, я ничего не вижу. Разумеется, - подумал он в миг ночного озарения, - это не исключает возможности, что я вижу сон и снится мне, будто я сплю. Это, конечно, странно, но вполне вероятно. Прохожие правильно делают, что не верят словам, которые спящие произносят во сне. Будь я моим напарником Ладу (а может, я имею в виду Барфи?), я бы, безусловно, не поверил мне, услышав, как от моей лежащей фигуры доносится голос: "Я сплю". Я бы сказал себе, что человек, коему принадлежат очертания лежащей фигуры, либо притворяется, либо заблуждается и заслуживает хорошего пинка, который прочистит ему мозги". Тьма оглашалась храпом. Он лежал, взвешивая доводы за и против получения пинка - то ли от друга, то ли просто от случайного прохожего. Конечно, физически это больно. Но зато потом наступило бы значительное просветление рассудка. Затем в голову ему пришли досужие мысли о том, чей пинок вызвал бы у него меньше возражений - Барфи или Ладу? Возможно, это был один из способов установить, кто из двоих - он. Возможно. По зрелом размышлении он решил, что предпочел бы получить пинка от Барфи. Так означает ли это, что он - Барфи и что только ему, Барфи, надлежит и подобает корректировать и прояснять его мыслительные процессы, или же это означает, что теперь он признает Барфи его, Ладу, лучшим другом? Ох уж этот храп! Неужели ото и в самом деле храпит он? Если так, то храп мешает ему уснуть, а это невыносимо. Судя по тому, что приходило ему на память о склонностях и чувствительности явно похожих натур Барфи и Ладу, вряд ли кто-нибудь из них стал бы терпеть подобный шум даже одну минуту. Если, конечно, они не спят. "Если мы с ним не спим, - уточнил он.- И все равно храп кажется оглушительно громким. Наверное, он уже одного из нас разбудил?" - Ты не спишь? - крикнул он в темноту. - Нет. Я уже проснулся, - прозвучал утешительный ответ. - Это не я тебя разбудил? - Сам не знаю. Потом он вдруг осознал, что храп уже прекратился, но кто из них перестал храпеть, дабы принять участие в разговоре? Затронуть этот вопрос было бы непросто. По двум причинам. Во-первых, ни один человек не любит, когда ему намекают на то, что он храпит. Во-вторых, еще меньше нравится человеку сталкиваться и общаться с индивидами, которые, жестоко заблуждаясь, полагают, будто они - это он. Оба утверждения могут быть истолкованы как оскорбительные. - Говорят, храп добродетельного человека - услада для слуха Божьего. Долгая пауза, затем прозвучал ответ: - И еще говорят, что Бог никогда не спит. Следовало избрать другой путь. - А знаешь, я сейчас проснулся и не мог понять, кто я такой. Так и лежал в темноте, безликий и безымянный. Я даже подумал, что, быть может, я - это ты! Такова была степень моего смятения после пробуждения от снов, что я не мог припомнить ни одной черты, которая отличала бы меня от тебя. - Должно быть, это очень мучительно. Случись такое со мной, я бы страшно расстроился. Умоляю, скажи мне, что в конце концов помогло тебе провести решающее различие между двумя нашими натурами? Ответить было трудно. Потом он вспомнил, что вместе с ними в комнате теперь живет некто третий. Этой ночью, как и в последние несколько ночей, человек, страдающий Арабским Кошмаром, сопровождал их домой от лотка со сладостями близ ворот Зувейла. Человек, страдающий Арабским Кошмаром, лежит в углу их комнаты, свернувшись калачиком и дрожа. Для него их еженощный диалог - всего лишь продолжение его страшного сна, их мысли и слова - всего лишь эхо его бреда. Ибо в кошмаре своем он тоже не в силах отличить ни Барфи от Ладу, ни вздор, что они городят, от вздора, который бормочут во сне. Столь жалкие плоды фантазии Алям аль-Миталя едва ли существуют вообще. Мысли его путаются от боли, но в голове продолжает шелестеть и посвистывать причудливая бессмыслица. - Но быть Барфи - значит не быть Ладу. Быть живым как Барфи - значит быть мертвым как Ладу. Быть живым как человек - значит быть мертвым как лошадь. Быть мертвым. Не знать, что ты мертв. Не быть, не быть даже тем, что само не знает о собственной смерти. Когда-нибудь он непременно умрет и, будучи мертвым, не станет тревожиться даже по поводу того ужасного состояния, которое так тревожит его сейчас. Лучше веками лежать во тьме, чем быть по-настоящему мертвым. - И все же, когда я сплю здесь, сейчас, я не знаю, султан я или нищий. С таким же успехом я мог бы и умереть. Человек, страдающий Арабским Кошмаром, ворочается и всхлипывает. Перед ним возникают широко раскрытые глаза и утиные носы Барфи и Ладу. Он видит, что карлики на него набросились. Они решили, что это он храпел, и теперь пытаются его растормошить. Он силится сопротивляться, но все его усилия лишь приближают пробуждение, и мысли его начинают превращаться в образы. Ему снится, будто он будит людей, которым снится, что они трясут видящих сны людей, пытаясь их разбудить, - все вместе напоминают вереницу спотыкающихся слепцов, рука каждого лежит на плече впереди идущего. Он слышит, как червяк созывает своих собратьев и как собратья червяка домогаются своего мерзкого пиршества. Обезьяна гремит своими цепями. Он заглянул в "Сон Старого Паломника" и прочел там, что ему нельзя туда заглядывать. Наяву его разыскивают, и если его опознают и выволокут на свет Божий его ночные кошмары, то он научится со страхом ожидать каждого сна. Ночь от него ускользает. Поиски Бэльяна Отец с Вейном вели бессистемно, ибо Отца уже занимали новые планы, а Вейну так толком и не объяснили, зачем вообще его надо разыскивать. Замыслы Отца были, казалось, близки к осуществлению, он стоял рядом с Вейном и с таким видом, словно, как отметил про себя Вейн, неминуемо приближался конец его жизненного пути, благодушно предавался воспоминаниям. Они стояли перед клеткой сомнамбулы, неподалеку от ворот Зувейла. - Я создал его, пока вы были в Константинополе, - едва не мурлыча от гордости, произнес Отец и внимательно посмотрел Вейну в глаза, дабы выяснить, оценен ли по достоинству его талант, и убедиться, что Вейн не посмеивается про себя над стариковским тщеславием. Вейн, однако, уже научился никогда не улыбаться, если того не требовалось Отцу, поэтому Отец продолжал: - Один из улемы аль-Азхара заявил, что люди видят сны только за миг до пробуждения, а развитие событий и ощущение продолжительности действия - это ретроспективно возникающая после пробуждения иллюзия. Вот я и решил публично доказать, что он не прав. Я приобрел этого субъекта в качестве раба - кстати, его настоящее имя Хабаш - и разослал приглашения докторам из аль-Азхара, попросив их прийти в одну из ночей месяца мухаррама в Дом Сна и увидеть, как продемонстрирую истинную природу сновидений. Демонстрация состоялась в подвале. Я велел снадобьями довести раба до бессознательного состояния, и Хуссейн привязал его ремнями к полу. Ему обрили голову над средней частью черепа. Цель моя была в том, чтобы вырезать железу, благодаря которой человек способен отличать сон от яви. Поэтому я сделал надрез - так близко к макушке черепа, как только мог в неровном свете факела. Хотя до этого мне уже доводилось делать трепанацию, проникнуть в череп, а потом удалить кость оказалось намного труднее, чем прежде, но железа, к счастью, находится у самой поверхности черепа, и я почти не уклонился от сделанной мною отметки. Я удалил железу, а пациент продолжал дышать так же тяжело, как на протяжении всей операции. Долгое время ничего не происходило. Мы выпили чаю, и доктора принялись нести всякую околесицу об определении местонахождения духа в теле. Затем один из моих слуг обратил наше внимание на тот факт, что пока мы болтали, глаза Хабаша открылись. Я бы сказал, скорее расширились, ибо раскрылись они до последних возможных пределов, и белки вокруг зрачков были видны целиком. Зрачки, однако, безостановочно двигались из стороны в сторону, и все тело Хабаша тряслось и подергивалось под ремнями. Я распорядился, чтобы его развязали и поставили на ноги. Так и было сделано, хотя он, казалось, абсолютно этого не осознавал. Он стоял посреди подвала, пристально глядя в угол, где никого не было. Слов его нельзя было разобрать. Он стоял, говорил и столь убедительно улыбался, глядя в этот темный угол, что мои невольники, дабы доказать самим себе, что там никого и ничего нет, принялись тыкать туда факелами. Кроме того, всем нам было ясно, хотя никто и не осмелился по этому поводу высказаться, что у него началась эрекция. Доктора из аль-Азхара были в панике. Да и некоторые из моих невольников тоже. Они решили, что он разговаривает с джинном.- Отец улыбнулся.- Но к джиннам с улыбкой и эрекцией не обращаются. Я встал и объяснил, что вырезал своим ножом тормозящий орган, который мешает нам пользоваться нашим телом, а также и разумом, в сновидениях. Некоторые считают, что театр сновидений расположен только в голове, но мой негр во всех отношениях грезил у меня в подвале. Думаю, доктора были слишком потрясены, чтобы внимательно слушать мои объяснения, и один из них возразил, сказав, что пациент не спит, а находится под действием снадобий. Мы наблюдали, как он обращается с просьбой к своей невидимой даме, как получает категорический отказ и как затем совершает явно успешную попытку ее изнасиловать. Потом он в изнеможении рухнул на пол. Доктора признались, что все это вызывает у них отвращение, и ушли, но, как выяснилось, на подобные зрелища существует спрос, и здесь, у ворот Зувейла, Хабаш уже выручил немалые деньги. - Интересный эксперимент, - учтиво пробормотал Вейн. - Демонстрация, а не эксперимент. Результат был мне известен заранее. Вейн стал наблюдать. Клетка Хабаша занимала центральное место в ряду прочих аттракционов. Здесь были заклинатели змей, шпагоглотатели, йоги и им подобные. Хабаш-сомнамбула спал (ибо уже было поздно) на ногах и в движении - приплясывая, испуская вопли и шевеля пальцами высоко поднятых рук. Время от времени, совершив резкое, неуправляемое телодвижение, он с грохотом ударялся о прутья клетки и стоял, вцепившись в прутья, ненадолго проснувшись, после чего вновь с хныканьем погружался в сон. Одни зрители отпускали язвительные замечания, другие сидели, разинув рты. Вейн почувствовал слабую тошноту. Тошнило его не от жестокости, а от вульгарной чванливости его наставника, безусловно ученого и умелого. - Это первый из каналов, по которым Алям аль-Миталь смог ворваться в реальный мир.- Отец энергично взмахнул рукой, потом нахмурился.- Хорошо, что его держат в клетке. Его нынешний владелец сказал мне, что в последнее время ему начали сниться убийства. Хозяин объявил публике о присутствии Отца. В обращенных на них с Вейном взглядах толпы чувствовалась смесь уважения и неприязни. Вейн предположил, что для этих людей Отец ничем не отличается от тех хирургов, которые дают нищим заработать на жизнь, уродуя их детей. В смущении двинулись они прочь от ворот Зувейла. - Противоположный случай не менее интересен, и я им тоже занимался. В этом случае Дунья, реальный мир, использует некий канал для того, чтобы перетечь в Алям аль-Миталь. Чести стать таким каналом удостоился один весьма заурядный человек, но это был мой пациент - бакалейщик по имени Абуль Меджид. Ему снится, будто он лежит на своем тюфяке и спит. Когда ему снится, что за окном идет дождь, за окном идет дождь, а когда ему снится, что кто-то входит в комнату, кто-то входит в комнату. Таковы все его сны - очень скучные. Человек он странный, унылый, и снятся ему странно унылые сны, но, думаю, совсем не трудно понять, что это именно сны. Абуль Меджид видит сны с закрытыми глазами. Если кто-то входит в его комнату, а ему снится, будто он видит, как кто-то входит в его комнату, то он заблуждается, ибо глаза его закрыты. Решается эта логическая задача легко, но бакалейщик пришел ко мне не ради уроков логики. Он пришел, потому что жизнь его пожирает чудовищная скука. Я до сих пор занимаюсь его лечением. Надеюсь, что при соответствующем питании у него вскоре начнутся кошмары. Он помолчал. - И все же нельзя не признать, что многие из расстройств, которые мы лечим, являются расстройствами, связанными с логикой. Стоит лишь указать пациенту причину, которая лежит в основе его заблуждения, и он как бы чудом выздоравливает. Таинственная депрессия развеивается. Вам такие примеры известны. Сапожнику Ахмеду снится, что он принц Хасан, которому снится, что он сапожник Ахмед. Эти люди открыто признают, что не способны отличить сон от яви, и говорят, что погибают от парадоксов. Не приходится сомневаться, что подобные недуги являются результатом того, что образы, которыми привыкли мыслить эти люди, не соответствуют реальному положению дел. Сон и явь они мысленно представляют себе в виде неких вместилищ и думают, что либо сон заключен в оболочку яви, либо явь содержится внутри сна. Однако, как известно, сон и явь - не коробки, и их взаимосвязь следует рассматривать совсем по-другому. Вот почему столь важно было научить вас видеть сны в ясном сознании. - Было? - Было. Скоро подобные способности утратят смысл. Время не стоит на месте. Грядут перемены. - Нет, в этом городе никогда ничего не происходит. Здесь только постоянно ждут, что вот-вот что-то случится. Вейн надеялся увлечь Отца этой темой, но тот лишь уставился на него и принялся что-то фальшиво насвистывать сквозь сохранившиеся зубы. Потом: - Кстати, забыл спросить. Как продвигаются ваши поиски? - Еще один загадочный пристальный взгляд. - Да, забыли. Никак. - Ну-ну. Похоже, и сегодняшние поиски безрезультатны. Предлагаю поручить охоту на Бэльяна мамлюкам. Тем более, что скоро его начнут разыскивать и другие люди. У меня дела в городе, но я жду вас к обеду. И на этом они расстались. Вейн пошел дальше, наслаждаясь прохладой предвечернего часа. Пересекать открытые пространства города было все равно, что двигаться по шахматной доске, холодной и темной в тени, ярко освещенной и теплой в местах, куда еще проникал солнечный свет. Он уже переходил темную площадь близ Баб-аль-Лука, где стояли дома богатых купцов, когда высоко в полумраке створного окна верхнего этажа увидел лицо, пристально смотревшее на него. Лицо было женское, пухлое и круглое, лучившееся серебристым светом, словно луна. Вейн остановился. Сердце у него билось учащенно и ныло, будто его стискивала и встряхивала чья-то невидимая рука. Фатима, это наверняка Фатима, но она так бледна! Женщина за окном молча показала на дверь внизу. У двери сидела и пила пиво старая мавританка. Когда он входил в дом, она странно на него посмотрела и принялась энергично качать головой. Внутри было темно, но Вейн сумел разглядеть впереди широкую каменную лестницу и начал подниматься. Поднявшись примерно на дюжину ступенек, он почувствовал, что кто-то тихо крадется за ним, ступая шаг в шаг, но издавая при этом странные шлепки. Вейн обернулся, напружинившись и сжав кулаки, готовый, если понадобится, наброситься на своего невидимого спутника, но фигура позади него тоже замерла и громко закашлялась. Потом, на гортанном арабском: - Ступайте наверх. Она ждет вас. Вейн бросил вниз несколько монеток, стремительно поднялся к двери и вбежал в комнату. - А вот и Майкл Вейн, лжерыцарь, который так и не был еще посвящен! Дверь у него за спиной захлопнулась. - Привет тебе, Рыцарь Снов! - Добро пожаловать к помощнику гробовщика! - Ты пришел к нам. - Ты нашел свою шлюху. - Милости просим. Нам надо с тобой потолковать. - Если ты еще не видел нас во сне, то сейчас мы тебе приснимся. - Успокойся. Твоей жизни ничто не угрожает.- Смех. Посреди пола свеча. Серебристые и белые блики. Колышущиеся белые шторы. Две пятнистые руки, сжимающие рукоять меча. Тленный запах. Глаза Вейна освоились с темнотой. В комнате полукругом стояли, опираясь на свои двуручные мечи и едва заметно покачиваясь, восемь рыцарей в полных доспехах, но без шлемов. Один из них, стоявший в центре, заговорил: - Я Жан Корню, Великий Магистр рыцарей ордена Святого Лазаря Иерусалимского. - Не пойму, кто вы и что это такое? Но Вейн знал, кто он и что это за орден. Много лет назад он видел рыцарей Лазаря на острове Родос, где их вождей взял под свое покровительство куда более могущественный родосский орден рыцарей-госпитальеров. Орден Лазаря был немногочисленным братством воинственных монахов, насчитывавшим меньше сотни рыцарей, и многие из этих рыцарей были глубокими стариками. И все же, как обнаружил впоследствии Вейн, они нагоняли неописуемый страх на иноверцев, поскольку были Прокаженными Рыцарями, которые, как считалось - без сомнения, ошибочно, - не испытывали боли в сражении. Внимательно посмотрев на лицо Жана Корню, он увидел мерцающие белые пятна, похожие на вживленные в кожу зубы. - Сегодня мы собрались здесь, чтобы встретиться с тобой, правда, ненадолго, ибо в городе нас ждет и другая работа. Мы хотим тебе кое-что предложить. Вейн хранил молчание. - Мы с Фатимой, - спокойно продолжал Жан Корню, - надеемся, что взамен ты сумеешь кое-что для нас сделать. - Вполне возможно. Но сначала скажите мне, какое отношение имеет к вам Фатима и где она? Корню вскинул брови и многозначительно развел руками. - К кому же ей еще прийти, как не к братьям Святого Лазаря? Ты ее довольно быстро забыл, но Братство отнеслось к ней с большим вниманием. От запаха и спертого воздуха у Вейна закружилась голова. - Это неправда. Она ушла, ничего мне не сказав. Я не знал, клянусь. Где она? - И тебе, и нам известно, что клятвы твои ничего не стоят. Она в соседней комнате. Все, что мы имеем сообщить, ты услышишь от нее. Один из прокаженных рыцарей подошел к нему, чтобы проводить в соседнюю комнату. Когда дверь распахнулась, в лицо Вейну ударил порыв такого густого зловония, что от него, казалось, заблестел воздух. Он отпрянул, потом все же вошел. Ему пришлось пригнуться, ибо потолок был очень низкий. Фатима стояла, прижавшись к дальней стене так, словно плоть ее затвердела и впечаталась в потрескавшуюся штукатурку. Вейн заговорил: - Ты хотела меня видеть? - Нет, как раз наоборот.- Она с трудом шевелила губами.- Я образ, а не тот, кто его вызывает в воображении. Ты знаешь, что я ничего не вижу, ибо существую только в глазах других людей. - Тогда скажи, Фатима, ради Бога, чего ты хочешь? Скажи. - Ничего. Я ничего не хочу. Желаний у меня быть не может. У сестры моей, пожалуй, одни лишь желания, но не у меня. Я всего лишь плод воображения. Существуй я в действительности, я желала бы смерти Кошачьего Отца, но я всего лишь плод воображения, а как плод воображения может желать смерти своему творцу? - Если ты плод воображения, то воображение, тебя создавшее, прекрасно, - сказал Вейн, приближаясь к этому бледному, бесстрастному лицу.- Позволь мне обнять тебя. - Не надо. Ощущение будет не из приятных.- Она опустила глаза и дернула левой рукой за указательный палец правой.- Но, возможно, это будет напоминать тебе обо мне до тех пор, пока я вновь не приду. Палец оторвался, и она сунула его Вейну в руку. Он упал в обморок и, похоже, долго лежал в бреду, видя мерзкие сны. Очнулся он уже на улице и понял, что пристально смотрит на мавританку с ее кувшином пива. В руке у него ничего не было. Он с трудом поднялся и, пошатываясь, опять вошел в дом. На лестнице его догнала та же издававшая шлепки фигура. - Все ушли, сударь. Больше вы здесь никого не найдете. Это была чистая правда. В темноте Вейн вернулся в Дом Сна. В ту ночь в Доме Сна был еще один гость... 11 ПРАВИТЕЛИ КАИРА Я обещал своим слушателям, что они познакомятся с Фатимой Смертоносной, и вот это произошло. По крайней мере я их не обманул. Всему Каиру я известен как правдивый рассказчик и опытный гид при осмотре здешних чудес. Безусловно, есть у меня и свои слабости... придется на минутку умолкнуть, чтобы, достать из уха насекомое. Нет, это просто сера. Смотрите! Интересно, откуда берется это вещество? В нем наверняка есть примесь уличной пыли, но само воскообразное вещество попадает туда отнюдь не с улицы. Должно быть, оно образуется внутри головы - возможно, в мозгу. Занятно, если оно возникает в мозгу... Однако я заболтался. Как я уже сказал, есть у меня свои слабости. Когда я обучался ремеслу сказителя, меня учили никогда не заигрывать со слушателями. Подмигивания и многозначительные жесты считались неэтичными. Касасиуны, магистры гильдии сказителей, были строги. В пору ученичества мы неизменно испытывали смертельный страх, когда неумело пытались рассказывать свои истории, ибо касасиуны время от времени, хорошенько закутавшись, никем не узнанные, смешивались с толпой, слушавшей новичков, и если кто-то из незадачливых учеников досаждал, по их мнению, публике собственным артистизмом или, того хуже, приковывал чье-то внимание к собственной персоне с целью обольщения, тогда касасиуны выходили из толпы слушателей и, сбросив бурнусы, палками вышибали из юнца спесь. На это у нас с ними всегда были разные точки зрения. Если слушатели мои хранят молчание, я начинаю к ним взывать. Я люблю иногда прервать рассказ, дабы поговорить с кем-нибудь из публики, тогда как собратья мои касасиуны подчеркивают, что это не только является признаком дурного вкуса, но и вызывает у слушателей раздражение. Слушатели терпеть не могут, когда их подобным образом выделяют из толпы. Они предпочитают воображать, будто остаются невидимыми для рассказчика. Причем касасиунов готовили к тому, чтобы всячески им в этом потакать, но меня фантазии публики выводят из терпения. Я всегда внимательно наблюдаю за слушателями и, даже рискуя возбудить их враждебность, взываю к ним, дабы напомнить о повседневной реальности - и о себе. Грязном Йолле. Разные точки зрения у нас с касасиунами были почти на все, и воспитывали меня в строгости. Начинал я в Татарских Развалинах. Тогда у меня не было ни музыканта с ребеком, ни мальчика, разносящего кофе и собирающего деньги, ни трона, сидя на коем можно было бы вести рассказ, - только круг, начерченный в пыли. Когда при мне была обезьяна, я пользовался ею для привлечения публики, а рассказывая истории, я зорко следил, не появились ли касасиуны. Обычно мне удавалось узнать их, даже в хламидах, по тому, как старательно изображали они во взглядах своих вялость и безразличие. Но даже при этом в юности я не раз бывал бит, пока пытался в совершенстве овладеть искусством отступления от темы. Но довольно обо мне. В главе, которая следует ниже, меня нет и в помине... Кайтбей, султан Египта, боялся засыпать. Под присмотром охранников-хазакиев и лекаря он лежал с закрытыми глазами, пытаясь заставить себя уснуть, полный решимости не шевелиться, но испытывая внутри тошнотворный страх. Частенько поднимался он такими ночами со своего ложа страданий и, накинув в целях маскировки джаллабу, выходил из Цитадели, сопровождаемый только слугой - дегустатором блюд на предмет отравы - и чернокожим евнухом Масруром. И вот вновь настала такая ночь. Выйдя за ворота потерны, он вдохнул воздух и решил, что не прочь навестить Кошачьего Отца, поэтому вся троица устремилась на север, к старой фатимидской части города. Султан упивался видом нищеты и мерзости запустения. У самых ворот потерны им встретился на дороге прокаженный с мечом. Немного подальше, в Татарских Развалинах, султан и его спутники миновали молодого нищего, спавшего на стене, и заметили, что рот его окаймлен запекшейся кровью. Сразу за пределами старой части города, на площади ворот Зувейла, они остановились посмотреть на негра, танцевавшего в клетке. Там, близ ворот Зувейла, народ толпился всю ночь напролет. Султан старался внимательно вглядываться в лица, ибо помнил, как давадар высказал ему на днях мысль о том, что для каждого лица, какое только можно вообразить, Бог сотворил соответствующую личность. "Да, - бормотал про себя султан под своим капюшоном, - у кого-то обязательно должен быть и такой тип лица". Высказывание давадара произвело на него сильное впечатление; оно странным образом утешало. Размышляя над этими и подобными словами, Кайтбей приблизился к Дому Сна, постучал и вошел, не подозревая о том, что за ним, как и за всеми в Каире, наблюдали при этом некие больные старые нищие. Когда султан и его спутники величаво входили в ворота Дома Сна, привратник почтительно поклонился. Потом ворота за ними захлопнулись, ибо в ту ночь Кошачий Отец гостей больше не ждал. Отец поднялся навстречу им из подвала. Он попытался поцеловать султанову ступню, ко султан убрал ногу под широкие одежды и поднял старика. Султана проводили в колоннаду на противоположной стороне внутреннего двора, где им постелили подушки, но султановы спутники уселись на коврики у входа, где им и предстояло провести остаток ночи за негромкой болтовней. Внесли и поставили посреди двора растопленную ради освещения, а не обогрева, жаровню. Ночь была жаркая и безветренная, и султановы слуги кротко обливались потом в своих широких одеждах. Кошачий Отец с султаном, удобно усевшись, несколько минут молча разглядывали друг друга. Они были очень похожи - два тощих, чахлых седобородых старца, каждый из которых привык пользоваться абсолютной властью. - Мир вам, о султан. - И вам, о Кошачий Отец. - Мир вашему дому. - И вашему тоже. - Как ваше здоровье? - Хорошо. Здоровье хорошее, хвала Господу. - Благодарение Господу. - А как ваше здоровье? - Хорошо, очень хорошо, хвала Господу. - Благодарение Господу. - А дом как? - Все прекрасно в моем доме, хвала Господу. - Хвала и благодарение Господу. - А ваш дом? Как дела в вашем доме? - Прекрасно, как видите. Вы почтили его своим присутствием, хвала Господу. - Благодарение Господу. Говорят, и это истинная правда, что в доме вашем оказывают столь широкое, столь безграничное гостеприимство, что гость дома этого забывает даже, гость он или хозяин. - Султан изволит шутить. Гостеприимство дома моего пока что есть не более, чем самый тусклый из отблесков, в коих отражаются отблески гостеприимства и великодушия султана, чья слава в этом отношении простирается до границ известного нам мира и о чьей необыкновенной щедрости ходят толки даже среди животных и джиннов. - Господь осчастливил меня многим, в том числе и славой, которую я мало чем в жизни заслужил, но не дружба ли Кошачьего Отца есть величайшее из благ, что он мне ниспослал? - Личность султана столь совершенна, что, боюсь, никогда ему не обрести наперсников, достойных его бесчисленных заслуг. - Такие восхваления из уст мужа столь ученого и мудрого уже превосходят все, что я заслуживаю. - Лишь с возрастом человек мудреет. Под великодушным владычеством вашим, о султан, Господь благословил Египет, и всяк может мудреть и богатеть по своему желанию. - Говорят, богатые и мудрые есть столпы сильной власти государственной. - Говорят также, что основательное знание разумных принципов есть девять десятых мудрости. - Благодарение Господу. - Благодарение Господу. Пара вздохов и неловкое молчание. - Гостеприимство дома моего к вашим услугам. Не возражает ли султан, если я приготовлю ему тот напиток, что он изволил отведывать здесь во время прошлых визитов? Очередная пауза. Подошла пара кошек, желавших, чтобы их погладили. Султан знал, что Отец имеет в виду содержащее опиум снотворное, которое он уже принимал, когда приходил ночевать в дом Отца. - С удовольствием воспользуюсь некоторыми проявлениями вашего гостеприимства. Отец хлопнул в ладоши и приказал приготовить смесь на глазах у султана. Пока приказ исполнялся, султан негромко откашлялся и сказал: - Все прекрасно у меня и в доме моем благодаря благословению и покровительству Господа, милосерднейшего и всеведущего.- Он запнулся.- Но в последнее время, должен признаться, меня немного раздражают кое-какие мелочи, которые в иное время я бы безусловно счел забавными. - А! - В мой город прибыли Веселые Дервиши, от чьих ребяческих выходок ни один человек не защищен. Откуда взялись эти безрассудные люди? - А-а. - Кроме того, несколько дней назад мои блюстители порядка сообщили мне, что они арестовали человека, который был во всех отношениях моим двойником - с моим лицом, моими глазами и даже в моей одежде. - Вашим двойником? Нашли вашего двойника? Успокойтесь, мой султан. Каждая человеческая личность существует в двух частях. У меня тоже есть двойник. Есть часть меня, что сидит здесь и разговаривает с вами, и есть часть, которая - не я и о которой вы ничего не знаете. Крайне редко бывает так, что один осознает существование другого, хотя в некотором смысле жизнь без двойника - всего лишь полжизни. Интересно, знаете ли вы Шикка, или хотя бы слышали о нем? - Имя, безусловно, знакомое, но не припомню, чтобы мне его представляли. - Шикк - это полчеловека. У него один глаз, одно ухо, одна рука и одна нога. - Хотелось бы познакомиться с этим чудом. - Увы! Он не из ваших подданных. Они с его собратом Саатихом обитают в Алям аль-Митале. Но, возможно, вы с ним повстречаетесь. Алям аль-Миталь вплотную приблизился к земле. Случай Шикка чрезвычайный, но даже при этом можно сказать, что человека, лишенного тени, мало что держит в этом мире. Султан не скрывал своего недоумения: - Но в отношении того человека, который походил на меня - не хотите ли вы сказать, что я напрасно приказал казнить его за наглое самозванство? - Ах, так вы его казнили? - Султан не заметил, что злобный старикашка смеется над ним в бороду.- Как вам известно, дела, что творятся наяву, меня не касаются. Я не визирь ваш и не давадар. Нет у меня права распоряжаться жизнью и смертью ваших подданных. Я всего лишь скромный человек, интересующийся тайнами жизни. Напиток был уже готов и в медном кубке поднесен султану. Принесли на блюде несколько пироясных. Султан щелкнул пальцами, с другой стороны двора подошел дегустатор, отведал парочку пирожных, затем отпил глоток из кубка. Скорчив гримасу, он передал кубок султану. Султан, непрерывно гримасничая, допил содержимое. Пойло было мерзкое на вкус. Дегустатор ядов вернулся на свое место. - К тому же возможны неприятности с нашими правами на пастбища вдоль анатолийской границы. Оттоманы будут оспаривать... Отец грубо оборвал его: - Говорю же, меня это не интересует. Я ваш учитель сна. Расскажите мне о вашем сне и о ваших сновидениях. Кайтбей оперся на локоть. Он начинал чувствовать некоторое успокоение. - Отец, мне страшно засыпать. Боюсь, у меня Арабский Кошмар. - У вас его нет. - Нет? - В голосе султана звучало недоверие. - Я умею его распознавать. Жертва по-особому выглядит. Страдания, которые он приносит, опустошают. Отдыхайте спокойно. Арабский Кошмар вас еще не затронул. - Есть в моих снах и еще кое-что. - Да? - Непосредственно меня это не касается, разве что как вашего друга. Мне приснилось, будто я издалека вижу, как вы выходите из Дома Сна. Вы тоже меня увидели и направились ко мне, чтобы поздороваться. Но из Дома Сна вышел еще один человек и подкрался к вам сзади на расстояние вытянутой руки. Я видел, что в руках он сжимает кинжал, но стоял, будто пораженный параличом, не в силах спасти вас, когда он подошел еще ближе и вонзил кинжал вам в спину. Так что мой вам совет, дорогой друг, - берегитесь. У вас много врагов, а я, возможно, не всегда смогу вас защитить... Тут Отец прервал его. Он был в ярости. - Несчастный старик! Почему вы его не спасли? Почему не предупредили? Разве можно спокойно смотреть, как гибнут друзья? Зачем вы так поступили? Кайтбей обиделся: - Я же сказал. Меня парализовало, и к тому же это был сон, предзнаменование, исходящее от духа, что нас оберегает. - Чушь! Что за вздор! Сны - это ни в коем случае не предзнаменования. В них события не предсказываются. Но в душе Отец был встревожен, ибо знал, что хотя сны нельзя считать предсказаниями, порождать события они способны. (Вейпа, который подслушивал, укрывшись в тени, султанов сон тоже встревожил.) Отец, ничем не выдав своего беспокойства, сделал негодующий жест и продолжил: - Но сон этот вовсе не о том, о чем вы подумали. Старик, которого убили на ваших глазах, - это вы, а не я. - Я? - Да, вы. Вы видите сны только о себе, под какой бы личиной ни прятались. В ваших снах вас символизирую я. Мне оказана эта честь. - Значит, мне приснилось мое собственное убийство? - Нет. Вам снилось то, чего вы хотите. Вы всегда видите во сне только то, чего хотите, как бы это ни было завуалировано. В данном случае смерть - символ сна, старшего брата смерти, глубокого сна без сновидений. Ваше желание погрузиться в такой сон и привело вас сегодня ко мне. Ничто не означает того, что, казалось бы, должно означать. Все указывает на нечто иное. Однако, если вы в состоянии запоминать подобные сны, Арабского Кошмара у вас попросту не может быть, ибо за муками его неизменно следует блаженное забвение. Можно еще добавить... - Добавить? - Глаза султана уже начинали затуманиваться, хотя сидел он все еще прямо. - Конечно, есть что добавить! Что толку было учить вас, если в снах своих вы сидите парализованный и смотрите, как убивают друзей и насилуют ваших жен, как рушатся ваши дворцы? Нет, вы должны вмешиваться, повелитель мой, и вмешиваться активно. Сегодня ночью попробуем еще раз. Кайтбей тяжело опустился на подушки. Он слишком устал, чтобы реагировать на ярость своего учителя. Ему стало интересно, неужели Отец обижается за то, что был убит в чужом сне. - Вы не совсем разрешили мои сомнения относительно Арабского Кошмара, о Кошачий Отец. Конечно, когда я не сплю, мне известно, что Бог никогда не допустит, чтобы защитник правоверных стал жертвой этого недуга. Лишь в снах моих я испытываю этот страх, в снах моих я столь смущен, что мне никогда не удается убедиться в отсутствии недуга. - Только в снах своих вы боитесь, что у вас Арабский Кошмар? - Казалось, Отец был доволен.- Вот, наконец, и признак того, что вы делаете успехи. В своих сновидениях вы до известной степени начинаете добиваться некоторой ясности сознания. Теперь расслабьтесь, закройте глаза и вспомните, во сне или наяву, что вы султан. Кайтбей не сразу закрыл глаза, и некоторое время звезды раскачивались над ним, как безумные, но потом их закрыли отяжелевшие от наркотического снадобья облака, а Кошачий Отец опустился подле него на колени и принялся что-то шептать ему на ухо. Под утро, незадолго до молитвы фаджр, Отец спустился во двор и, убедившись, что султановы спутники ничего не видят, дал ему пинка под ребра. Потом он продекламировал все еще нетрезвому султану старую арабскую пословицу: - Кто спит треть ночи, тот чувствует себя не хуже человека, проспавшего полночи, но тот, кто спит всю ночь, проснется идиотом. Закутавшись в свои шерстяные одеяния и дрожа, султан и его спутники вышли на серые, туманные улицы Каира. И вновь они не остались незамеченными. В тот же день, занимаясь сложным и в конечном счете неудачным препарированием кошачьего мозга, Отец утомленно прервал операцию и начисто вытер инструменты. Он посмотрел на окровавленную кошку. - Каждый человек убивает то, что любит.- Потом он насмешливо уставился на Вейна. Вейну стало интересно, кто кого должен любить и убивать, но он нахмурился и промолчал. Отец, однако, тему менять не собирался. - Вы когда-нибудь убивали, Вейн? Вейн, в ужасе от своей очевидной лжи, решительно покачал головой. Отец вскинул брови и вяло улыбнулся. - Напрасно! Убейте человека, Вейн. Убивать полезно. Кто убил человека, тот спит спокойно. Вейн, с трудом ворочая языком, ответил, что, как он всегда полагал, убийцы, у коих совесть нечиста, спят очень плохо. Отец отказался признать правдивость сей базарной небылицы и заверил Вейна, что мужчине, дабы стать мужчиной полноценным, нужно сделать пять вещей: покурить опиума, переспать с чужой женой, обучиться какому-нибудь ремеслу, совершить паломничество в Мекку - и убить человека. Когда в тот вечер Отец вышел из дома, Вейн, охваченный внезапным приступом веселья или желанием убивать - он и сам толком не знал, чем именно, - последовал за ним. Отец шел медленно, по-видимому глубоко задумавшись. Вейн на цыпочках крался за ним, вынув из-за пояса кинжал. Так они и проходили улицу за улицей - старик, державший путь к неведомой цели в западной части города, и Вейн с кинжалом, постоянно занесенным над ним, в дюйме-другом от спины. Вейн решил, что, если Отец обернется, он вонзит кинжал. И в самом деле, другого выхода у него бы не было. Потом они вдруг оказались на запруженном народом открытом пространстве перед воротами Зувейла. Отец смешался с толпой, и Вейн волей-неволей вынужден был вновь сунуть кинжал за пояс. Затем он той же дорогой направился в сторону квартала Эзбекийя, намереваясь провести этот вечер, как и несколько предшествующих, в почти наверняка тщетных поисках беседки, где Бэльян, по его словам, встретился с Зулейкой, но, немного не дойдя до Эзбекийи, он, к радостному своему удивлению, увидел или подумал, будто увидел желтые одежды и знакомую фигуру Зулейки. - Зулейка? Но по запаху тлена он узнал ответ еще прежде, чем она заговорила, открыв при этом лицо. - Нет. Проститутка подобна жемчужине. И та, и другая вводят в заблуждение во тьме. Пойдешь со мной? Вейн соразмерил шаг с вихляющей походкой Фатимы. - Можно до тебя дотронуться? - Нет. Я разваливаюсь на части. - Это проказа? - Нет. Если бы... - Я думал, ты уехала из Каира. Я ездил за границу тебя искать. - Нет. Я никогда не смогу покинуть Каир. - Что ты здесь делаешь? Общаешься с сестрой? - Нет. После нашего побега мы расстались. - Но о тебе заботятся Корню и его собратья. Это твои друзья? - Нет. Поначалу я так думала, но мы лишь временные союзники. Я совершаю свои убийства, а они укрывают меня от преследования, - Ты убиваешь кого попало? - Нет. Ты меня удивляешь, Майкл. Я-то думала, ты или твой учитель уже усматриваете связь. И эмиры, и нищие, открыто или тайно - все они были клиентами моего отца. - Ты имеешь в виду деда? - Нет. Родителями моими были его мысли и ее тело. - Ты не всегда изъяснялась так двусмысленно. - Нет. Времена меняются. Увядает рассудок моей сестры, а с ним и мое тело. - Так ты убьешь Кошачьего Отца? - Нет. Для меня он чересчур силен. Я не осмеливаюсь к нему приближаться. Ты должен сделать это за меня. Если ты любил меня когда-нибудь, убей его. Убей и завладей Домом Сна. Убей его, пока со всеми вами не приключилась беда. Если ты любил меня когда-нибудь, сделай это. Спровадь старика в могилу. Вейн чуть было не сказал, что все еще любит ее, но вспомнил слухи об убийствах, еженощно совершаемых в Каире, вспомнил передававшиеся из уст в уста отвратительные подробности. Скромная девушка, которую он некогда знал, превратилась в безжалостную вампиршу. Некоторое время они шли молча. Вейн думал о том, как крался в тот вечер за Отцом. Он не питал любви к учителю и не обманывал себя, полагая, будто учитель питает хоть малейшую любовь к нему, но мысль об убийстве Отца была ему противна. Тот был такой худой и жилистый, с высохшей шершавой кожей и почти торчащими наружу острыми костями. Он предпочел бы убить его во тьме, пока старик спит, но тот, казалось, никогда не спал. Вейн вообразил его распростертым на полу, немигающим взглядом открытых глаз уставившимся в потолок. Они приближались к оживленной улице Байн-аль-Касрейн. Фатима обернулась и подняла руку, явно в знак прощания. Вейна охватило отчаяние. - Пойдем со мной. Я найду место, где мы сможем пожить. - Нет. Я же говорила, что разваливаюсь на части. Я быстро теряю силы и цвет лица. - Мы еще встретимся? - Нет. Разыщи мою сестру. Тебе бы стоило ее полюбить. Она испытывает вожделение к тебе и не отказывает никому из мужчин. - Здесь я найду твою сестру? - Нет, уже нет, но в конце дня ее часто можно найти в Городе Мертвых.- И с этими словами убийца вновь взмахнула рукой и скрылась в толпе. Вейн вернулся в Дом Сна и в ту ночь вновь настроился увидеть сон о том, как он еще раз оказался в потайной комнате. Зулейка повернулась к нему и спросила, появится ли ее невидимая подруга. Он кивнул, и она отвернулась к стене, напевая, а он начал сосредоточиваться. Постепенно несколько трещин отделились от стены и повисли в воздухе, как завитушки дыма. Потом, тоже постепенно, эти завитушки дыма приняли некую форму, наполнились цветом, и перед ними, бледная и дрожащая, возникла Фатима, лепившая сама себя и сгущавшаяся в воздухе. Они испытали ее загадками. Зулейка забавлялась, поддразнивая духа, но Вейна, очарованного бесстрастным круглым ликом и твердыми ответами Фатимы, манили мысли более серьезные. Зулейка беспрестанно, лихорадочно его ласкала, но он сидел, не замечая этого, не сводя глаз с ее воображаемой подруги. Приснился ему и сомнамбула у ворот Зувейла. С кинжалом в руке сомнамбула вышел из клетки. Улица ходила ходуном под громадными ногами негра, а свет и тени носились по замкнутому пространству неровными диагоналями. Один раз сомнамбула обернулся, и в свете факелов блеснули расширенные белки его глаз и серебристые разводы пота. 12 НЕКОТОРОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ГОРОДСКОМ САДЕ За что, спрашиваю я себя, мне так не нравится Бэлъян? Нет, все-таки это странно! Ушную серу обнаружить у себя под ногтями я предполагал, но земля там откуда? Начну сызнова. За что, спрашиваю я себя, мне так не нравится Бэлъян? Материал он для моей истории идеальный - податливый, склонный витать в облаках. Но, думаю, его достоинства в качестве материала для повествования по-человечески должны считаться недостатками. По-моему, он человек бесхарактерный и пассивный. Знай себе лежит и ждет, когда его развлекут или, в качестве альтернативы, неприятно удивят. Поэтому я с величайшим удовольствием расскажу о том, что произошло с ним в дальнейшем. Ложитесь поудобнее на своих кушетках, расслабьтесь и слушайте. Сейчас вы услышите, что произошло с ним потом... Бэльян рылся на Байн-аль-Касрейн в отбросах базара в поисках гнилых фруктов и овощей - без особого успеха, ибо сновали там и арабские мальчишки, а они, будучи поопытнее, хищными птицами бросались на сгнившие лакомые кусочки. Потом Бэльян почувствовал, как кто-то - женщина - смотрит на него и даже пытается поймать его взгляд. Он поднял голову и увидел молодую женщину с едва прикрытым чадрой лицом, с нежностью взиравшую на него. Веки ее затрепетали; она отвернулась и едва заметным взмахом руки позвала его за собой. Вскоре они свернули с широкой Байн-аль-Касрейн и двинулись по уступчатым, мощенным булыжником переулкам, которые постепенно становились все темнее и уже. Идти в этой части Каира приходилось как бы в вечной ночи. Лишь в редких развалинах возникали свет и пространство. Женщина, ни разу не оглянувшись, торопливо шла вперед, пока они наконец не оказались в маленьком внутреннем дворике. Она постучала в дверь, глубоко утопленную в стене, и кликнула тех, кто находился по другую сторону. Дверь открыл исполинского роста нубиец, и она, войдя, обернулась и поманила Бэльяна внутрь. Бэльян следом за ней вошел в сад. Впереди тянулась прекрасно ухоженная кипарисовая аллея, в конце которой стояла садовая беседка. На ступеньках беседки сидела юная дама, почти девочка, без чадры, но с ног до головы закутанная в шелка и расшитую парчу. Над головой у нее порхала златоглазка, а пальцы ее были унизаны кольцами с драгоценными камнями. Одной рукой она задумчиво подпирала голову, а в другой держала веер из павлиньих перьев. Когда Бэльян вошел в сад, она не шевельнулась и продолжала все так же печально смотреть вдаль. Хотя женщина, которая привела Бэльяна, исчезла, в саду они были не одни, ибо перед беседкой сидел, греясь на солнце, старик в грязном белом тюрбане, а привратник стоял у Бэльяна за спиной. Бэльян направился было к даме, но через несколько шагов почувствовал у себя на плече руку привратника. - Смотрите и слушайте, - сказал нубиец. В тени беседки возникла обезьяна. На ней был золотой ошейник с цепочкой, и стояла она прямо, почесываясь. Она поклонилась даме, а потом повернулась к Бэльяну, сверкнув двумя рядами прекрасных зубов. - Вы франк? - спросила она. От изумления у Бэльяна отвисла челюсть, и дама прыснула со смеху. - Смотрите, - сказала обезьяна и, повернувшись к даме, обратилась к ней, а вернее сказать, начала декламировать, ибо, прислушавшись, Бэльян определил, что обезьяна читает стихи по-персидски. Звучали они весьма торжественно и возвышенно. Потом обезьяна приблизилась к даме, погладила ее по руке и, обняв одной лапой за плечи, принялась что-то нашептывать - вероятно, ласковые слова. Дама поначалу казалась довольной, потом, судя по всему, ей это наскучило, и она оттолкнула обезьяну. Покосившись на Бэльяна, обезьяна сказала: - Подойдите. Моя госпожа желает знать, кто способен быть лучшим любовником - обезьяна или франк. Посмотрим, по силам ли вам тягаться со мной. Бэльян почувствовал, как разжалась рука нубийца у него на плече, и двинулся вперед. От голода и изумления у него кружилась голова. Дама смотрела на него ободряюще, но ему было трудно говорить. У него было такое чувство, будто все это он уже делал прежде - стоял в том же саду, не в силах заговорить с той же дамой. Причем, возможно, совсем недавно. Быть может, всего несколько секунд назад? А может, точнее было сказать, что он вновь окажется в той же ситуации когда-нибудь в отдаленном будущем? Или он просто ожидал, что случится именно нечто подобное? Это было невозможно установить. Чувство это было одновременно и смутным, и ярким. - Госпожа, - заговорил он наконец, - я почту за честь быть вашим гостем, охотно поговорю с вами и исполню все, что вы пожелаете, но умоляю вас дать мне сначала что-нибудь поесть и попить, ибо я не ел много дней и совсем ослабел от голода. Тут выпрямился и заговорил старик в тюрбане: - Госпожа хочет, чтобы вы обольстили ее благозвучными речами и изящными жестами. Она предлагает вам себя, надо лишь ее улестить, а улестить ее очень легко. Торопитесь. Она предлагает себя только один раз. Однако у Бэльяна было такое чувство, что она предложит себя еще раз - а может быть, уже некогда предлагала? Он хотел возразить: - Охотно... - Вы же сумеете превзойти обезьяну? - Госпожа, я не знаю, чего вы от меня хотите, но, ради Бога, дайте мне еды. - Он ни на что не годен, - сказала обезьяна, сидевшая рядом с дамой, и принялась что-то торжествующе тараторить. Бэльян попытался было броситься на них, но уголком глаза увидел, как пошевелился привратник. Он обернулся, и кулак привратника угодил ему между глаз. Очнулся он уже не в прекрасном саду, а лежа возле фонтана на городской дороге, совсем в другой части Каира. Страшно болела голова, и все еще хотелось есть. "Отыщу ли я когда-нибудь ту дверь, увижу ли вновь ту даму?" -спросил он себя. Он принялся размышлять о поведении удивительной обезьяны. Что все это значило? Он читал, что, по утверждению философа, блаженного Нико Кельнского, обезьяны и люди - близкие родственники. В своей "De Senectute Naturae" Нико доказывал, что обезьяны происходят от людей, что обезьяны - это дикие, выродившиеся отпрыски человека, точно так же, как люди - дикие, выродившиеся потомки совершенного Адама из Сада Эдемского. О некоем остаточном даре речи, утверждал Нико, сообщали путешественники, которые наблюдали за некоторыми племенами обезьян в сердце Африки... Ход его рассуждений был прерван похоронной процессией. По дороге к нему приближалась группа машалията - уборщиков и обмывальщиков умерших. На плечах они несли толстую доску. На доске был ненадежно уложен завернутый в белый саван покойник. В надежде выпросить у них корочку хлеба, Бэльян, чувствуя головокружение, поднялся на ноги. Поскольку он мешал им пройти, они остановились и опустили свою ношу на землю. - Мы совершаем милосердное деяние, - сказал старший группы, обращаясь к Бэльяну и большим пальцем указывая себе за спину.- Хороним тех, кого выбрасывают за стены Цитадели, когда чистят Аркану, - там еще есть кого подобрать.- И, сказав так, он порылся в пышных складках своего рукава и извлек оттуда маленькую коробочку замысловатой восточной конструкции.- Для вас - два динара. Тонкая работа. Я вижу, она вам приглянулась. - Разве я похож на обладателя двух динаров? Старший пожал плечами: - В этом городе почти все - совсем не те, кем кажутся. - Корочку хлеба, умоляю. Или ваше милосердие распространяется только на мертвых? Все покачали головами. - У нас нет еды для раздачи. Но идите за нами. Мы направляемся в Город Мертвых. Еды вы там найдете сколько угодно. Несколько озадаченный, Бэльян пошел за ними. Когда они добрались до Города Мертвых, день уже подходил к концу и кости Бэльяна согревало предзакатное солнце, а кожу овевал прохладой поднявшийся ветерок. Город Мертвых представлял собой необыкновенное зрелище. Средь мавзолеев семьями и парочками сидели за трапезой люди. Машалият, за коим следовал Бэльян, пробирался вперед между веселыми семействами и гробницами. Они пытались продать коробочку, а он выпрашивал еду - то и другое безуспешно. Вдруг откуда-то сверху и слева они услышали голос. Кто-то звал их обратно. Что-то желтое неразличимо промелькнуло в тени мраморного павильона. Лишь войдя в тень, Бэльян понял, что это Зулейка, сидящая, поджав ноги, в павильоне, на каменном возвышении. - Ко мне! Ко мне, уборщики! Ко мне, мусорщики ночные! Члены машалията поспешно бросили свою ношу, отчего труп скатился с доски в песок, и устремились к ней. Бэльян решил было, что она желает, чтобы члены машалията привели к ней его, но, с трудом ковыляя за ними, понял, что интересует ее только коробочка. - Коробочка! Моя китайская коробочка! Она вернулась ко мне! У края возвышения началось совещание. Она вытряхнула из одежд в протянутые ладони машалията монеты, и коробочка была отдана ей. Потом они вернулись к своему покойнику и, вновь водрузив его на доску, продолжили путь к месту захоронения. Наконец Зулейка повернулась к Бэльяну: - Это моя коробочка, ты же знаешь. Ее у меня украли. Бэльян поднял глаза на коробочку. - Там нет какой-нибудь еды? - спросил он в отчаянии. - Какой-нибудь еды? - таинственным эхом отозвалась она и протянула ему руку.- Ты тоже ко мне вернулся. Ходишь за мной, как призрак. - Голодный призрак. Потом оказалось, что он уже сидит рядом с ней на возвышении. У Зулейки была с собой корзинка обсахаренных зеллаби. Она окликнула одного из смотрителей склепов и, заплатив ему, попросила принести кофе. Бэльян потянулся было к зеллаби, но она схватила его за руку. - Нет. Ты не поешь, пока не расскажешь обо всем, что с тобой приключилось. Как ни возражал он, ему пришлось ей все рассказать, хотя о своем приключении он поведал так кратко, как только мог. Лишь после этого рука его беспрепятственно рванулась к еде. - Даже не знаю. Вообще-то в некоторых кругах в моде секс с обезьянами. На миг он перестал жевать и возразил: - Но обезьяна разговаривала! - Верно... Возможно, это колдовство. - Значит, на самом деле обезьяна была человеком, а дама - колдуньей? - Возможно. Но скорее всего обезьяна была колдуном, а дама - его подругой в человечьем обличье. Познания в магии среди животных не редкость. - Значит, я едва не бросился в объятия обезьяны! - Бэльяна передернуло. - А кто еще, кроме обезьяны, возжелает тебя в нынешнем твоем потрепанном виде? Но ты, как водится, опять не воспользовался случаем, потребовав слишком многого. Холодало. Закончив трапезу, покидали Город Мертвых семейства, и появлялись птицы и нищие, подбиравшие за ними крошки. Насытившись последним из засахаренных фруктов, Бэльян лег на спину и закрыл глаза. - Ты полагаешь, что все это приключение - только сон, правда? - Даже задавая вопрос, он куда-то уже уплывал, но ему показалось, что ответ он услышал. - Конечно. Это была Обезьяна. - Что это за Обезьяна? На сей раз он не услышал ответа. Необходимо было погрузиться в сон, пускай даже в кошмарный. Ненадолго его разбудили крики. Зулейка исчезла. Вместо нее появились обступившие павильон венецианцы и другие постояльцы караван-сарая. Из носа у Бэльяна вновь хлынула кровь, и он закрыл глаза, чтобы этого не видеть. Сквозь полудрему он слышал, как спорят о нем итальянцы. В тот день они пришли в Город Мертвых, услышав толки о том, что умер человек, принадлежавший к их кругу и таинственным образом исчезнувший, и что там его хоронят. Одни хотели отправиться на его поиски. Другие, однако, считали, что Бэльяну, судя по его виду, недолго осталось жить, и предлагали отнести его в защищенный от неожиданностей караван-сарай. Интерес ко всему этому Бэльян испытывал слабый. Какое-то время продолжался ожесточенный спор. Потом он почувствовал, как его поднимают сильные руки. На фоне надгробных памятников смутным образом pieta мелькнул силуэт обезображенного шрамами итальянского моряка с обуреваемым кошмарами юношей на руках. Потом моряк удалился, унося своего подопечного в сторону караван-сарая. 13 ОТ ВОРОТ ЗУВЕЙЛА ДО ГОРЫ МУКАТТАМ Тут, как, впрочем, и в любой другой момент, можно сделать перерыв. При мне рассказывали истории, привезенные с Запада, и слушал я их изумленно, едва способный осознать, что это именно истории, столь стремителен был ход событий, когда градом стрел они летели к намеченной развязке. На неторопливом, объятом сном Востоке все по-другому. Историю, которую вы слушаете, скорее можно представить себе в виде ряда кроватей, связанных слабой нитью... простите, я, конечно, хотел сказать - в виде бус, нанизанных на тонкую, слабую нитку, - бус, похожих на те четки, что перебирают, сидя у входа в кофейню, скучающие старики. Нет, четки тоже не совсем подходят. Лучше вообразить ее в виде веревочной фигуры эфемерных очертаний - одной из тех, что, играя, образуют дети, когда дергают пальцами за петельки. Я слышал, что она зовется кошачьей колыбелью. Кошачьи колыбели, четки, бусы, стрелы - о чем это я? Суть в том, что тут, как, впрочем, и в любой момент, вы можете сделать перерыв. Сегодня вы услышали достаточно. Ради Бога, переведите дух. Отдохните немного. Поспите. Дальнейшее потребует напряжения... Взлетает один апельсин. Опускается другой. Движения жонглеров удивительно неторопливы. Медленно описывает бесконечный круг на перекладине акробат. Уже очень поздно, и толпа за воротами Зувейла начинает редеть. Кошачий Отец ходит от будки к будке. Вот человек, который исполняет трюк с канатом. Вот эскаполог, на все руки мастер, который ужом выползает из любой ловушки. Вот огнеходец, который чрезвычайно рад, но не тому, что не испытывает боли, а тому, что испытывает ее лишь в ногах. Вот телепат - мальчишка, сидящий на деревянной скамеечке и одной лишь силой мысли прилюдно достигающий оргазма. Вот человек в грязном белом тюрбане с обезьяной на стуле, чем они занимаются - неясно. Вот медведь-плясун с хозяином. Вот факир, который больше причиняет боли зрителям, нежели себе, когда протыкает щеки и губы утяжеленными иглами. А есть и еще кое-что: Баш Чалек - великан в цепях, театр теней, пожиратель камней, чертенок в бутыли, канатоходец, гермафродит. Все это - Цирк Тяжких Испытаний. Артисты - в основном монголы и индусы. Ежевечерне отправляют они свои тайные шаманские обряды смерти, воскрешения и воссоздания. Девочку разрезают пополам, мальчика расчленяют, избивают до смерти дубинкой кролика в мешке - чтобы потом они вновь появились живыми и невредимыми под гром литавр. Ежевечерне эти профессиональные герои испытывают себя огнем, водой и сталью и демонстрируют способность человека упиваться болью. Публика знает, что ее дурачат. За то она и платит деньги. Наконец Кошачий Отец добрался до клетки Хабаша. Надпись над прутьями гласила: "Обращайтесь с вопросами к Хабашу - рабу, который ходит и говорит во сне. Предсказание смертей. Розыски возлюбленных". Подойдя к клетке, Кошачий Отец просунул между прутьями чашку. Хабаш не пошевелился. Он выглядел измученным и был покрыт рубцами и кровоподтеками - увечьями, полученными во сне, при ударах о прутья. Они долго молча разглядывали друг друга. В конце концов Кошачий Отец, по-видимому, потерял терпение: - Ну, что? - Чашка не говорит "выпей меня", - Хабаш скрестил руки на груди. Старик вспылил. - Я говорю, выпей ее.- Взгляд его был устремлен в глаза Хабашу.- Выпей и послушай, что я скажу. Хабаш неохотно отхлебнул глоток жидкости. - У меня пропала книга... - Я не брал.- Несмотря на испуг, Хабаш все еще пытался разозлить Кошачьего Отца, но Отец, довольный тем, что Хабаш признает его превосходство, вновь обрел привычное спокойствие. - Я не сказал, что это ты. Собственно говоря, книгу украл у Вейна по дороге из Александрии в Каир итальянский шпион, Джанкристофоро Дориа. Книга, которую он украл, содержит источник всех преданий об Арабском Кошмаре и разгадку его тайны. Вполне вероятно, что итальянец намеревался продать ее сказителю по прозвищу Грязный Иолл или его покровителям, но не успел этого сделать, потому что его арестовали мамлюки. Однако книга попала в руки молодого англичанина. Багаж англичанина тщательно обыскали, но книга исчезла вместе с ним. Так вот, эта книга не должна попасть в руки моих врагов. Ты должен найти ее для меня. Ничего не отвечая, негр все так же молча его разглядывал. Угрюмость сменялась умиротворенностью. Кошачий Отец торопливо продолжал: - Только ты можешь помочь мне, ибо видишь сны на ходу. В чашке, из которой ты отпил, содержится сильнодействующее снотворное. Ты будешь спать ночь, день, а возможно, и еще одну ночь, и за это время в снах своих обшаришь весь Каир и непременно принесешь мне мою книгу. Ты уже очень хочешь спать. С этим Хабаш был не совсем согласен, но так или иначе проще и приятнее было не прекословить. Он почувствовал себя уютнее, и веки его смежились. Отец, видя, что Хабаш помимо своей воли уносится в сон, заговорил еще быстрее: - Как только увижу, что ты впал в состояние сна, я отворю клетку. Отыскать книгу проще простого. Это вопрос навязывания воли сновидению. Алям аль-Миталь готов исполнить все людские желания. Точно так же, как я навязал свою волю тебе, ты должен навязать свою Алям аль-Миталю. Книгу ты должен принести мне сюда. Внезапно Хабаш грузно опустился на пол. Он спал. Отец терпеливо ждал. Ожидая, он допил остатки шербета, ибо Хабаша он погрузил в сон с помощью подслащенной воды и внушения. Хабаш вращал глазами. Он начинал видеть сны. Словно поднятый за невидимые нити, он встал с пола клетки. Отец повернул ключ, открыл дверь и осторожно вывел сомнамбулу наружу. Хабаш поплелся прочь с ярмарочной площади, Отец - за ним. Добравшись до Байн-аль-Касрейн, он пустился бежать, а может, просто принялся изображать бегущего человека, ибо, рассекая воздух кулаками и локтями, высоко подымая колени и учащенно дыша, двигался он крайне медленно. Постоянно одни и те же здания. За бесконечно длившееся время можно было сколько угодно разглядывать эти дома с их шаткими фасадами - временными, но и вычурными, парусообразными дверями и нагромождением крыш, эти узкие проулки и аркады, обманчивые перспективы и зиггуратические лестницы. Луна отмыла стены до устрашающей белизны, сквозь которую чумными пятнами проступали грязь и трещины. Хабаш оглянулся и блеснул в свете луны улыбкой, ибо знал, что его преследуют, и знал, что в конце концов в преследовании есть нечто ободряющее. Кому-то, где-то он был нужен. Кошачий Отец, бежавший позади, увидел улыбку. Отец хотел было последовать за бегущим в своих снах Хабашем, но тут он вдруг заметил, как жирными, неровными, нервными мазками накладываются на здания свет и тьма, как прогибается и трещит под давлением город, как искривляются и гнутся пространство и дома, обволакивая бегущую фигуру черного человека, и осознал, какую высвободил страшную силу - ту, что неудержимо выплескивается ныне на городские улицы, - а осознав, понял и то, что больше у него не хватит духу преследовать бегущего. Он остановился и вновь направился к Дому Сна. Бэльяну снились качающиеся улицы и падающие башни. Он проспал ту ночь и почти весь следующий день. С каждым разом он спал все дольше. Когда он проснулся, вокруг толпились паломники. - Вам нужен врач? Мы отыщем его в коптском квартале. - Мне нужен священник. Они одобрительно закивали, и вперед протиснулся один из монахов - тот самый, из чьих уст Бэльян услышал в день своего приезда проповедь об опасностях татуировок. Они отошли в угол караван-сарая. Паломники полагали, что Бэльян желает исповедоваться перед смертью, но Бэльян вовсе и не думал умирать; он жил за счет лихорадочных усилий, и сердце билось в его призрачном теле, стуча тяжело, как молот. Скорее он рассчитывал освободиться от обета посетить монастырь Святой Катарины в Синае. И еще ему хотелось испытать монаха. - Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. - Благословляю вас, дитя мое. Когда вы в последний раз были на исповеди и посещали мессу? - Прошло время, а я был болен. Не могу сказать. Ни разу с тех пор, как мы сели на корабль в Венеции. - И что за грехи совершили вы с той поры? - Никаких, кроме простительных, но не из-за грехов своих нуждаюсь я в вашем совете и покровительстве Церкви... - Вы слишком много на себя берете. Я должен знать природу и периодичность прегрешения, и лишь потом мы сможем решить, простительное оно или нет. - Возможно, но мне грозит серьезная опасность - опасность, не мною предопределенная и не мною порожденная. Я - паломник, посвятивший себя в последние шесть месяцев ревностному служению христианской вере. Но дьявол насылает на меня греховные сны, и много раз со времени приезда в Египет бывал я близок к тому, чтобы согрешить утратой веры в Бога. - Что это за сны? Прежде чем вновь заговорить, Бэльян попытался хорошенько разглядеть лицо монаха, но не сумел. - Мне снится, будто я въезжаю в город, похожий на Каир, но город этот сплошь поддельный. Снится, что я покидаю его или пытаюсь покинуть, но мне мешают два посланца Сатаны, носящие имена Кошачий Отец и Майкл Вейн. Мне снится, будто я не сплю, а я сплю, и снится мне искусительница по имени Зулейка, которая обольщает меня, лишая целомудрия, а когда я пробуждаюсь от этих снов, лицо мое заливает кровь. - Значит, вам снится, что вы вступаете в греховную связь с Зулейкой... а происходит ли семяизвержение во время или после этих снов? - Нет. По-моему, нет. - Понятно. И больше ничто не лежит тяжким бременем на вашей совести? - Нет. - Что ж, это хорошо.- Долгое молчание, потом: - Святой Августин говорит, что сны, возможно, имеют тройственное происхождение. Во-первых, существуют сны от Бога, которые ниспосланы нам, дабы нас направлять. Во-вторых - сны от дьявола, коими сей лукавый князь пытается нас искушать, хотя ему никогда не удается соблазнить душу спящего, если не предрасположена душа этого человека к растлению. В-третьих - сны, называемые земными, которые являются плодами внутренней фантазии и на которые влияет то, где человек лежит, что он съел и многое другое, и сны эти не означают абсолютно ничего. - Значит, либо Бог причиняет мне страдания, либо я предрасположен к растлению, либо неправильно питаюсь. Которая же из трех причин? - Бэльян не сумел скрыть нотки раздражения. Вздох. - Вы должны знать, сын мой, что ни один из богословов и отцов церкви не осуждает сон как таковой. Нас учат тому, что, когда ночью падает температура, животная сущность человека удаляется в самую глубинную часть тела, в центр фантазии, откуда и проистекают сны. Такой сон, следовательно, есть явление природы и как таковое не может осуждаться. Однако природное - не значит совершенное. Тщательное изучение Священного Писания позволяет, полагаю, сделать вывод, что Иисус, который был и Богом, и Совершенным Человеком, никогда не видел снов. Имеется несколько причин так полагать. Во-первых, Иисус никогда не спал, а как человек, который никогда не спит, может видеть сны? В качестве доказательства того, что Иисус никогда не спал, можно привести тот факт, что в Евангелиях неоднократно упоминаются сны его апостолов и ни разу не сказано о спящем Иисусе. А разве не общался Иисус с Моисеем и Илией, пока Петр, Иаков и Иоанн спали? И во-вторых, по поводу вопроса о том, видел ли когда-либо Господь наш: сны, - разве не обязаны мы допустить, что его Божественная Сущность и Абсолютная Добродетель предохраняли его от недомоганий и недугов телесных и от ядов скверной пищи? Да и как мог тот, кто пришел с Истиной, которая дарует нам свободу, пасть жертвой сновиденья, то есть иллюзии, даже если бы он когда-либо и спал, хотя по общему признанию он не спал вообще? И еще. При том, что, как сказано в "Книге притчей", "Дремота одевает человека в отрепья", разве не пришел он принести нам богатства Царства Вечного? Бэльян пробормотал, что да, мол, пожалуй, это так. - Ну, а возвращаясь к вашему случаю, должен сказать, что здесь возникают две проблемы. Во-первых, каково происхождение ваших снов - земное или дьявольское? Во-вторых, установив происхождение, если оно дьявольское, мы должны спросить, почему Сатана посылает своих слуг именно к вам, а если земное, мы еще должны установить, не поддавались ли вы в этих снах (хотя и общепризнано, что на нравственном уровне они бессмысленны), не поддавались ли вы неким соблазнам, которые возникали не по злому умыслу, а per accidens, и уже тогда, окажись это не так и окажись ваши сны по происхождению своему не дьявольскими, тогда я мог бы отпустить вам грехи с учетом того, что все прочие соответствующие условия соблюдены. Но если паче чаяния... Бэльян застонал, а потом поспешно закашлялся. - Святой отец, есть еще один вопрос, который мне тоже хотелось бы затронуть. Я хочу освободиться от обета посетить Святую Катарину в Синае. - На каком основании? - На том, что я уже посетил ее в своих снах.- Затем Бэльян рассказал монаху свой кошмарный сон о мученической смерти святой Катарины.- Ну что, святой отец, разве этого недостаточно? Это была дерзость, но попытаться стоило. Монах помолчал, потом поднял руку с растопыренной пятерней: - Нет. По пяти причинам. Во-первых, вернее будет сказать, что это она вас посетила, а не вы ее. Во-вторых, мы не гарантированы от того, что это был правдивый сон, а демоны могут выдавать себя за святых с такой же легкостью, как и за змиев. В-третьих, даже если допустить, что вас действительно посетила святая Катарина, вы спали, когда она стучалась в вашу дверь, а это свидетельствует о неуважении к ней. Тем больше причин достойным образом исполнить ваш обет. В-четвертых, если допустить, что награду за благочестивые дела можно заслужить во сне, то во сне можно заслужить и возмездие за грех, а вы утверждаете, что за это время вступали в сновидениях своих в греховные связи, поэтому ступайте и очиститесь паломничеством. В-пятых, не в моей власти освобождать вас от обета. Такой властью наделен лишь его святейшество Папа. - Вполне хватило бы и одной последней причины, - еле слышно пробурчал Бэльян. - Это не так. На каждый этичный поступок требуются четыре действительные причины и пятая - теологическая, ведь точно так же и Библию во всей ее полноте можно прочесть на четырех уровнях: тропологическом, аналогическом... Но тут Бэльян его прервал: - Хорошо, святой отец, освободить меня от моего паломничества вы не в силах, но скажите, повинен ли я в каком-либо грехе, во сне или наяву? - Как благородно с вашей стороны, сын мой, что вы возвращаете меня к разбираемому вопросу. Степень, в коей вожделение и вина за него могут быть приписаны человеку, который находит удовольствие в пороке - будь то во сне или даже наяву, так сказать, в воображении своем, - есть вопрос спорный. - Если меня будут признавать виновным в каждом грехе, что я совершаю в своей постели, тогда я действительно осужден на муки ада.- На Бэльяна накатила волна меланхолии. Ученый монах продолжал: - Безусловно, я не вправе утверждать, что, пока вы спали и вас соблазнял фантом Зулейки, как-то пострадало ваше целомудрие, да и тот факт, что вы не испытывали семяизвержения, есть, вероятно, тоже довод в вашу пользу, хотя, насколько я понимаю, нетрудно доказать и то, что кровотечение, о коем вы упоминаете, можно охарактеризовать как ночную поллюцию иного рода (медицинское свидетельство скорее о страсти к ira, нежели к voluptas), и все же это, полагаю, было бы трудно подтвердить, ибо, как учит нас Гален, хотя кровь числится одной из жизнетворных жидкостей, самих семян жизни она не содержит. - Значит, я безгрешен? - Ах, этого я не сказал. Я лишь намекнул на наличие оснований утверждать, что во сне вы не согрешили, но сами вы снедаемы грехом. Мы заметили, что после того, как вас принесли обратно в караван-сарай, вы проспали день, ночь и еще полдня. Кроме того, мы с сожалением заметили ваше желание прервать паломничество. Леность держит вас своею дьявольскою хваткой, а леность есть самый смертный грех, ибо, напоминаю вам, Христос подал нам всем пример тем, что никогда не спал. Разве не сказал он: "У лисицы есть нора, у птиц есть гнезда, но Сыну Человеческому негде голову преклонить"? Так вот, вернемся к вопросу о повторяемости и связанному с ним вопросу о разнообразии причин: почему в изложении Евангелий рассказ об одном и том же случае приводится с благословения Господа нашего два, три, а то и четыре раза? Да потому, что достаточная причина... - Прошу вас, святой отец. Мне страшно. Вы слышали когда-нибудь об Арабском Кошмаре? По лицу монаха скользнула тень недовольства. - Нынче в Каире все только об этом и говорят. В устах этих людей все это превращается в очередную египетскую сказку. - Это сказка? - Нет, скорее всего нет. Я слышал, как некие священники обсуждали Арабский Кошмар с иной, христианской точки зрения. По утверждению некоторых из них, это предопределенное воздаяние за непростительный грех, направленный против Духа Святого. - Святой отец, я никогда не понимал, что такое непростительный грех, направленный против Духа Святого. Наверное, этого никто не знает? - Да. И никто не знает наверняка, что такое Арабский Кошмар. В этой схеме есть некая симметрия, - грустно сказал монах. - Но вы эту точку зрения не разделяете? - Нет. В любом случае христианину здесь бояться нечего. Это всего лишь боль. Никакие неисчислимые страдания не могут служить помехой истинно благочестивой христианской жизни. - Но что такое Арабский Кошмар? - Наиболее правдивое предание связывает его происхождение с Лазарем. Вам известна история рыцарей Лазаря? - Я даже никогда о них не слышал. - Хорошему христианину вполне достаточно знать лишь то, что это священный орден рыцарей, которые, хотя и будучи поражены ужасною проказой, сражаются за нашу веру против магометанства. И это учит нас, что их пример... - А что следует знать о них плохому или посредственному христианину? - Сын мой, возьмите себе в пример их набожность и позабудьте свои мелкие боли и огорчения. Сей пример... - Какое они имеют отношение к Кошмару? - Кошмар беспределен. По утверждению Нико... - Что общего у этого ордена с Лазарем? - Он основал орден прокаженных рыцарей. Если позволите мне вернуться к Нико... - А Лазарь какое отношение имеет к Арабскому Кошмару? - Лазарь десять дней и ночей пролежал в могиле, прежде чем Господь наш Иисус Христос воскресил его из мертвых. По этой причине мы должны понять, что... Нет, я вижу, рассуждения о Господе нашем вас не интересуют. Поймите в таком случае, что, когда Лазарь воскрес из мертвых и вновь начал ходить среди людей, он стал носить с собой насекомое, которое десять дней и ночей пролежало рядом с ним. Это насекомое было из тех, что обитают по преимуществу на могилах и кладбищах. Тварь сия пожирает мысли умерших. Она проедает мозг и селится в месте, где расположен дар воображения, хотя покойник, будучи мертвым, о ее чудовищном аппетите не подозревает. Добавил ли я, что это насекомое не следует понимать в буквальном смысле? По утверждению Блаженного Нико, это всего лишь метафора, выражающая страхи христианской души, которые в силу невежества могут довести до греха. - Благодарю вас, монах. Это я и хотел узнать. Значит, это просто христианская притча. - Просто притча! Просто притча! Христианские притчи правдивее самой правды. Не предавайтесь иллюзиям, сын мой. Прокаженные рыцари уже в Каире. В Каире уже и Арабский Кошмар. Быть может, как раз в этот самый момент согласно проклятию Лазареву ниспосланы на ложа еще живых муки смертные. В жизни своей мы... Бэльян уже утратил всякий интерес. Что-то смутно беспокоило его, что-то в том, как произнес монах ранее имя Зулейки. Самоуверенность, с которой монах произносил это имя, возбудила в нем подозрения. - Вы знаете женщину по имени Зулейка, о которой я ранее говорил? - Э-э... знаю ли я ее? Ну что вы, какой мужчина может с уверенностью сказать, что знает другого мужчину или даже женщину? Знать самого себя, по утверждению древних... - Порой мне кажется, что все мало-мальски значительные персоны в этом городе знают всех прочих значительных персон - то есть, конечно, значительных в рамках моей истории. - Вашей истории! Что такое ваша история, чтобы ею гордиться? - Святой отец, я уже, по-моему, говорил вам, что сны мои мне кажутся явью. Это происходит потому, что вся моя жизнь стала казаться мне сном, театром теней, мистерией, разыгрываемой марионетками, карточной игрой, в которой я - козырь. - Игрой? Игрой вокруг вас? Не только леность, но и самонадеянность! - Возможно, но такое у меня чувство. Кукольник дергает за мои ниточки. Те, кто знает, как разыграть мою карту, разыгрывают ее - Кошачий Отец, Йолл, возможно, и вы. Только я, похоже, в игре не участвую. - Быть может, это признак не самонадеянности, а чрезмерной смиренности... Посмотрим. Что это за шарада, в которую, как вы полагаете, все мы играем? - Не то чтобы шарада, но принципы, по которым здесь подразделяются люди, очень зыбкие. Вейн говорит, что служит христианскому миру, и берет деньги у султана Египта. Йолл тоже утверждает, что работает на христианский мир, а сам стремится сорвать планы Кошачьего Отца и Вейна. Все, кому он служит, похоже, сговорились не выпускать меня из Каира. Все ведут со мной какие-то игры. Думаю, и вы - один из игроков. Вы и сейчас со мной играете. Монах вздохнул и сказал: - Идемте со мной. Решив, что монах ведет его к алтарю, в противоположный конец караван-сарая, Бэльян последовал за ним. Однако, остановившись лишь у ворот, дабы монах сунул в протянутую руку арабского мальчишки монетку и прошептал ему на ухо слова, наверняка бывшие благословением, они направились по улицам города на юг, в направлении Цитадели. Но когда они приблизились к ее внешним стенам и начали подниматься, монах повел его вдоль стен немного восточнее, и вскоре они уже карабкались по склону горы Мукаттам к вершине, которая смутно виднелась вдали, над самыми высокими стенами Цитадели. По мере их восхождения покрывавшие нижние склоны заросли низкорослых платанов и пальм редели, а потом и вовсе исчезли. При каждом шаге вниз сползали ручейки камней и песка. Монах без остановки поднимался почти до самой вершины, а Бэльян плелся позади, запыхавшись и чувствуя головокружение. Солнце зашло, хотя на западе все еще пламенели в его лучах высокие облака. Город уже погрузился в сумерки. Они остановились и сверху взглянули на него. Казалось, монах должен заговорить, должен сам исповедоваться и признать, что не происходит борьбы добра и зла на земле, что нет противников в этой борьбе, а есть лишь одна сторона - те, которые знают. А те, коим знать не дано, - всего лишь игрушки в их руках. Бэльяну казалось, что этот самоуверенный, ученый монах должен признаться ему в существовании тайной доктрины. Наконец монах и вправду заговорил: - Видите город внизу? Видите? Не кажется ли он вам в вечернем полумраке детской игрушкой или игральной доской, а люди, толпящиеся на улицах, - крошечными куколками, а то и насекомыми? Разве отсюда, сверху, не кажутся смехотворными их усилия, идеалы и страсти? Бэльян кивнул. - Так я и думал. Сын мой, лелея подобные мысли, вы играете соблазнами столь же сильными и богомерзкими, как те, коими искушал Господа нашего Люцифер, когда в единый миг показал ему все царства земные. И все же задумайтесь теперь о том, что, в то время как Господу нашему дьявол сулил реальную мирскую власть над всеми этими царствами, вам он сулит всего лишь иллюзорное чувство превосходства над ними. Иллюзия сия возникает на большом расстоянии. Вам следует видеть город душ людских, а не доску игральную. Следует видеть людей, а не насекомых. Вы молоды, и заблуждения ваши - от свойственного молодости высокомерия. Вы считаете, что души других людей не имеют значения, потому что не способны поверить в свою. Но все и реально, и важно, независимо от вашего мнения. Время игр и мистерий прошло. Вам предстоит серьезное дело. Вы дали обет совершить паломничество. Посвящен я и в то, что вы также дали некое обещание королю Франции. И его надо выполнить, ибо королю необходима информация о численности полков басурманских. Поэтому возвращайтесь вниз и выполните взятые на себя обязательства. Праздность есть ваше проклятие. Не случайно вас во сне поражает недуг. - Ах, но откуда же мне знать, что я и нынче не сплю, откуда мне знать, что вы не дьявол, искушающий меня во сне? Монах опустился на колени. Бэльян подумал, что он хочет расцеловать его ноги, но монах ничего подобного не сделал. Взамен он с криком "Это явь! Это не сон! Это явь!" принялся ритмично биться головой о землю. Когда он наконец поднял голову, с темени его стекали тонкие струйки крови. - Да, теперь я убедился, - сказал Бэльян, напуганный и смущенный. Бэльян оставил монаха сидеть на склоне горы и устало побрел вниз, по направлению к городу. 14 ПРОГУЛКА ПО УЛИЦАМ, ЗАКАНЧИВАЮЩАЯСЯ В ПОДЗЕМНОЙ ЧАСОВНЕ В юности я почти каждый день ходил в Цирк Тяжких Испытаний. Там я любил бывать больше всего - и люблю до сих пор. Как завидовал я жонглерам, способным удерживать в воздухе сразу несколько шаров! Как хотелось мне стать акробатом! Акробатом или клоуном. Как приятно нынче об этом вспомнить! Но вместо этого я стал сказителем и вот теперь отклоняюсь от темы... Быстро надвигалась ночь. Воздух рассыпался на бессчетные крупинки серого сумрака. В мрачном настроении спускался Бэльян с горы. Неожиданно, уже у самого подножия, он почувствовал, как на плечо ему мягко опустилась чья-то рука. Он резко обернулся и, прежде чем пуститься бежать, успел мельком увидеть двух стоящих по бокам от него бледнолицых мужчин. Те тоже побежали, бросившись в погоню за ним. Бэльян держал путь на север, в район Татарских Развалин и дальше - к людным и оживленным кварталам, где, как он надеялся, преследователи вынуждены будут прекратить погоню. Сердце его замирало, переполняясь страхом, но при этом он ощущал и некий странный восторг. Ни разу со времени приезда в город не чувствовал он себя таким свободным, как теперь, когда началась охота. Сколько раз охотились за ним подобным образом в сновидениях? И каждая охота неизменно заканчивалась тем, что он просыпался с переполненным мочевым пузырем - а в последнее время и с кровотечением из носу. Получать от этого удовольствие было бы просто смешно. Из-под его каблуков тучами взметался песок. Ему казалось, что он движется с колоссальной скоростью, на самом же деле от многодневной потери крови он совсем ослабел и бег его напоминал скорее прыжки на месте. Странно, однако, что и преследователи бежали ничуть не быстрее - они выбивались из сил позади, и на ветру развевались их белые одеяния. Когда Бэльян бежал через Татарские Развалины, к нему пристроилась толпа ребятишек, которые принялись кричать и смеяться, лишив его всякой возможности ускользнуть от преследователей. Через некоторое время дети, не сумев добиться от Бэльяна никакой реакции, отстали, но, оглянувшись, он обнаружил, что число его преследователей увеличилось до четырех. Он уже двигался по бескрайним пустым пространствам, покрытым булыжником и колючим кустарником. Слышно было, как за линией горизонта лают и скулят своры диких собак. Бэльян знал, что они никак не могут охотиться на него, и все же шум, который они поднимали, будил в нем предчувствие, что, сколь ни радостно его возбуждение, сколь ни быстры и хитры его действия, ночь может кончиться только его поимкой. Он уже добрался до густонаселенного места, квартала, где жили многие богатые купцы, района широких улиц и высоких монолитных фасадов, которые нависали над ним в сумрачном свете отвесными горными склонами. Тяжело дыша, двигался Бэльян по этим глубоким архитектурным ущельям. Если бы ему только повстречалась ночная стража! В одном месте он свернул было влево, на улицу, которая вновь привела бы его в караван-сарай, но там путь ему преградили еще двое одетых в лохмотья охотников. В какой-то момент он увидел еще одного, стоявшего на крыше и сигналами указывавшего преследователям направление. Улицы начинали сужаться; зачастую они превращались в закоулки, по которым мог свободно двигаться только один человек. Многие выходы были закрыты. Он позабыл о том, что на ночь целые районы города, рыночные площади и базары перегораживаются и запираются от воров. Возможностей выбора оставалось все меньше. Он приближался к незнакомой части города. Наконец, когда он обнаружил, что бежит по глухому переулку, выбора не осталось совсем. Он остановился, уткнувшись в обитую гвоздями дверь в стене, и принялся в нее барабанить. - Впустите меня! Помогите! К немалому его удивлению, дверь почти тотчас же отворилась, и он, тужась сухою рвотою, повалился внутрь. Дверь за ним захлопнулась. Несколько минут он лежал на земле с закрытыми глазами, дожидаясь, когда успокоится его охваченное паникой сердце. Потом он повернулся, открыл глаза и, взглянув наверх, увидел молодого человека, тенью стоящего над ним на фоне неба. В полумраке он разглядел, что находится в саду, в саду человека богатого, с рядами тамариндов, фиговых и рожковых деревьев и декоративной штукатуркой на стенах. Сердцебиение наконец успокоилось. Преследователей не было слышно - лишь голоса, доносившиеся, вероятно, из женских кварталов, да писк комаров. Было очень