---------------------------------------------------------------------
 Голова (Трилогия "Империя", Книга 3)
 Книга: Г.Манн. Сочинения в восьми томах. Том 4
 Перевод с немецкого Н.Касаткиной под редакцией Р.Гальпериной
 Государственное Издательство Художественной литературы, Москва, 1957
 OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 4 мая 2002 года
--------------------


                                Книга 3

                                Голова


     ---------------------------------------------------------------------
     Книга: Г.Манн. Сочинения в восьми томах. Том 4
     Перевод с немецкого Н.Касаткиной под редакцией Р.Гальпериной
     Государственное Издательство Художественной литературы, Москва, 1957
     OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 4 мая 2002 года
     ---------------------------------------------------------------------


     {1} - Так обозначены ссылки на примечания соответствующей страницы.




     Девяносто лет назад



     Глава I. Женщина с той стороны
     Глава II. Единоборство
     Глава III. Директор
     Глава IV. Новая встреча
     Глава V. Либвальде



     Глава I. Подъем
     Глава II. Салон Альтгот
     Глава III. Система Ланна



     Глава I. Система Ланна. Ее торжество и крушение
     Глава II. Кто зовет?

     Примечания И.Генc





     Рассвет едва  брезжил,  когда левый фланг французской армии развернулся
по опушке леса. Из лесу высыпали стрелки и захватили предмостное укрепление.
В  крепости  началось  страшное замешательство,  ее  защитники откатились до
самых стен. Стоя на одном из низких холмов, господствовавших над равниной, и
держа перед глазами подзорную трубу, император сказал:
     - Неприятель думает,  что  его  дивизиям удастся  улизнуть по  дорогам,
которые скрещиваются за мостом, но он обманется: мы возьмем мост, потому что
солнце  будет  слепить ему  глаза.  Чудесный день!  -  Он  стал  напевать из
оперетты:

                        Конечно, наш дурак
                        Уж попадет впросак. -

     И  вдруг резким движением отвел трубу от  глаз:  он заметил,  что левый
фланг дрогнул.  Немедленно послал он  вниз одного из своих адъютантов узнать
причину.
     Причина заключалась в том, что войска уже два дня не получали хлеба. На
опушке леса, у дуба, под топот коней, крики и пушечный гул генерал отчитывал
интенданта:
     - Ваши люди воруют!
     Завидев адъютанта, он рассвирепел еще больше.
     - Вы сами воруете! - крикнул он интенданту.
     Мимо вели двух человек в штатском, их схватили как шпионов. Услыша, как
они что-то кричат о зерне,  интендант обрадовался случаю и велел их подвести
поближе.
     - Ах,  у вас есть зерно?  - накинулся он на них. - Так это вы захватили
крестьянские телеги, которых мы напрасно ждем. Я прикажу вас вздернуть!
     Генерал и адъютант ускакали,  чтобы лично удостовериться, как идет бой.
Интендант обратился к штатским:
     - Давайте зерно!
     - А вы за него заплатите? - спросил один.
     - Не заплатите, так ищите его сами! - сказал второй.
     Интендант посмотрел на них.  У  них были решительные лица,  -  у одного
круглое,  кирпично-красное,  в  ушах серьги,  у  другого длинное,  постное и
суровое. На них были плащи с тройными воротниками, меховые картузы и высокие
сапоги.
     - Негодяи!  -  крикнул интендант и тихо,  чтобы не услышали окружающие,
добавил: - Я могу вас спасти.
     Они  вопросительно  переглянулись  и  сделали  вид,  будто  не  слышат.
Интендант приосанился, увидев, что генерал с адъютантом возвращаются.
     Адъютант  оповестил полки  о  недовольстве императора.  Одновременно он
объявил,  что прибыл хлеб.  Никто не сомневался в том, что одно из этих двух
средств окажется действенным,  хотя шум сражения все приближался.  Несколько
гранат  разорвалось у  ног  господ  офицеров,  раненые стали  падать слишком
близко,  господа офицеры отошли в сторону. Двое купцов, на которых никто уже
не  обращал внимания,  пошли вместе со  всеми,  как приглашенные зрители,  У
генерала пулей выбило из  рук фляжку.  Он оглянулся,  один из штатских подал
ему свою.
     - Вы еще здесь? - спросил генерал. - А как же зерно?
     Тот, что с длинным лицом, спросил:
     - А нам заплатят?
     Генерал ответил:
     - У нас цена твердая.
     - По твердой цене мы не поставляем. - Это они произнесли в один голос.
     - И даже в том случае, если я велю вас расстрелять?
     - Лучше расстрел, нежели разорение, - сказали они.
     - Все равно как мы говорим:  лучше смерть,  нежели бесчестие, - заметил
адъютант.
     Генерал лукаво усмехнулся.
     - Вы друзья? - спросил он, и они кивнули. - Одному я согласен заплатить
выше твердой цены. А другой - как знает.
     - Но нам нужен весь хлеб!  -  закричал интендант.  -  У десятой дивизии
тоже ничего не осталось.
     - Мне безразлично,  что едят остальные,  -  возразил генерал. - Ну, так
кто из вас доставит хлеб? - спросил он у тех двоих.
     Они не глядели друг на друга и молчали.
     Генерал выждал,  затем взял за плечо того, что повыше, как бы собираясь
вступить с ним в переговоры. Кровь бросилась в лицо второму, поменьше.
     - Все, что получите от него, - сказал он злобно, - могу дать и я.
     - Но ваш приятель сговорчивее.
     - Откуда вы знаете?  -  У меньшего глаза налились кровью. - Я не требую
больше твердой цены.
     Лицо  высокого  по-прежнему было  постным  и  суровым,  но  голос  стал
хриплым.
     - Этого только не хватало! - прошипел он в сторону меньшего.
     Генерал торжествующе огляделся. Между тем и войска его добились успеха.
Они теснили неприятеля, сражение удалялось. Генерал сел на лошадь и поскакал
за войском; адъютант помчался галопом к холму, чтобы император от него, а не
от кого-либо другого,  узнал о результатах своего вмешательства.  Интенданта
тоже отвлекли события.  И  оба  штатских одиноко стояли друг против друга на
опушке леса,  в нескольких сотнях метров от сражения, которого они не видели
и не слышали, так они были поглощены своим делом.
     Высокий глухо проворчал:
     - Что тебе здесь нужно?
     - Я здесь с таким же правом,  как и ты, - немедленно огрызнулся второй,
коренастый.
     - Ты  пришел сюда только потому,  что пришел я.  От  самого дома ты всю
дорогу тащился за мной по пятам.
     - А кто не спускал с меня глаз?
     - Да потому, что, куда бы я ни заходил, ты уже успел там побывать.
     Высокий подошел поближе к меньшему. Тот встал на цыпочки и поднес к его
носу кулаки.
     - Ты подкупал крестьян! - заорал он.
     - Ты нанимал разбойников, чтобы они меня ограбили, - прорычал второй.
     Тогда  коренастый толкнул  высокого,  тот  обхватил его,  и  они  стали
бороться.  Они швыряли друг друга о деревья,  падали, катались по земле; а в
минуты передышки, когда один лежал на другом, хрипели друг другу:
     - Десять лет назад ты надул меня на продаже дома!
     У  меньшего глаза вылезли из орбит,  он задыхался.  Смирение на длинном
лице  высокого превратилось в  муку.  От  душевной боли  у  него  туманилось
сознание.  Чтобы положить этому конец,  он схватил меньшего за горло.  А тот
все-таки прохрипел:
     - Хоть бы тебе на свет не родиться!
     Высокий не мог говорить,  он все сильнее сжимал горло лежащего под ним,
пока тот не замолчал.
     Убийца вскочил,  над его головой пролетела пуля. Тогда он уразумел, где
находится и что сделал.  Он бросился в лес. Но, пробежав немалое расстояние,
вернулся обратно.  Здесь  лежали и  другие убитые,  ему  пришлось отыскивать
своего.  Он стал перед трупом на колени,  повернувшись лицом к  сражению,  и
ждал.  Но пули больше не летали.  Его голова мало-помалу склонилась до самой
земли.
     - Эй вы,  ваше зерно гроша ломаного теперь не стоит! - закричал кто-то.
Это  оказался интендант;  он  тряс  его  за  плечи,  пришлось встать.  -  Мы
победили,  -  выкрикивал,  жестикулируя,  интендант. - Мост взят, неприятель
окружен, кто уцелел - захвачен в плен. Неприятельские запасы в наших руках.
     Он умолк и вгляделся.
     - Что с  вами?  Вы будто участвовали в бою.  А товарищ ваш,  кажется...
Куда же он ранен?
     И  так  как  интендант вытащил  из  руки  убитого  клок  плаща,  убийца
сознался:
     - Мы повздорили.
     Офицер принял важный вид.
     - Вы  совершили убийство,  -  изрек он  и  позвал солдат;  они схватили
убийцу.
     Мимо ехал генерал, он придержал лошадь.
     - А зерно? - спросил он. - В крепости ничего не нашли.
     - Этот человек убил своего товарища, - строго сказал интендант.
     Генерал нахмурился.
     - Помню,  они ссорились. Не могли поделить прибыль. - Он неодобрительно
и с презрением пожал плечами. - Повесить!
     Убийца  заметно вздрогнул.  Это  недоразумение,  они  не  понимают.  Он
объяснит.
     - Мы были друзьями, - сказал он срывающимся голосом.
     - Тем   хуже,   -   ответил   генерал   и   поскакал  дальше,   завидев
приближающегося императора.
     "Нет,  не то,  я сейчас растолкую им все как было",  - думал убийца, но
кто-то  уже набрасывал ему на  шею веревку,  а  другой конец ее уже висел на
суку.  Он увидел,  что это тот самый дуб, к которому их привели как шпионов,
его и друга, совсем еще недавно.
     Ему казалось, что он невесть как далеко отсюда. У ног его лежал мертвый
друг.  Внезапно он увидел, что его собственные ноги болтаются над мертвецом;
его тянут кверху.  "Что они делают!  - подумал он. - Я ведь купец, прибывший
из дальних краев".
     Он подумал о своем доме там, далеко, о сыновьях и дочерях, увидел суда,
прибывающие в порт.  В порту к нему навстречу идет друг...  Но вот он уже не
видит его, солнце слепит глаза.
     Солнце стояло высоко над полем битвы.  Взойдя, оно ослепило неприятеля,
как того желал император.  Теперь оно озаряло его победу. Он ехал на коне, и
лицо  у  него было невозмутимо,  точно изваянное из  мрамора;  на  некотором
расстоянии следовала сверкающая мундирами свита.  Конь его искусно лавировал
между трупами.







                        Женщина с той стороны

     Двадцатилетний юноша  мчится  по  улице.  Улица  крутая,  ветер  свищет
навстречу,  у юноши дух захватывает.  Но как он ни мчится,  ему кажется, что
тело его застыло на месте, настолько опережает его душа.
     В  тот  миг,  как  он  обогнул  покосившиеся  соседние  дома,  зазвякал
колокольчик на  дверях  родительского дома,  и  на  пороге он  увидел своего
друга.
     - Я шел к тебе, - сказал друг и побледнел, потому что это была ложь: на
самом деле он уходил.
     Терра ничего не понял. Он крикнул наперерез ветру:
     - Я буду счастлив!
     Мангольф усмехнулся печально и скептически:
     - Сейчас,  пятого  октября тысяча  восемьсот девяносто первого года,  в
двенадцать часов десять минут, ты счастлив. Вот все, что ты можешь сказать.
     - Прощай! - сказал Терра. - Я спешу к ювелиру.
     - За свадебным подарком? Она согласна?
     Терра  стоял,   крепко  упершись  ногами  в   землю;   уголки  его  рта
вздрагивали.
     - Я  до  конца дней презирал бы себя,  если бы добровольно отказался от
главной цели моей жизни.
     - Деньгами тебя снабжает ростовщик-портной? - спросил друг.
     - Через год я  получу наследство и  у меня будут собственные деньги.  Я
пойду куда хочу с женщиной, в которой для меня вся жизнь.
     - Что ж, прощай, - заключил друг.
     Терра опустил глаза;  он сказал,  делая над собой усилие, как стыдливая
девушка:
     - Ты забыл, что мы уговорились на сегодняшний вечер?
     - Если  тебе  это  еще  интересно  Женщина  важнее  десяти  друзей,   -
подчеркнул Мангольф.
     - Но не одного-единственного, - сказал Терра, поднял глаза и мучительно
покраснел.
     Мангольф чувствовал:  "Во  имя всего святого -  нельзя,  чтобы он  один
говорил так".
     - Нам это понятно,  -  сказал он с  мужественной теплотой.  Он поглядел
вслед другу.
     Терра пошел дальше гораздо медленнее,  размышляя,  должно быть, о своем
счастье, вместо того чтобы брать его штурмом.

     Мангольф торопливо скользнул в  дверь.  В обширной прихожей не отзвенел
еще колокольчик,  как он уже подымался по желтой лестнице.  Внизу решили: он
идет к сыну. Он же шмыгнул мимо комнаты сына в соседнюю дверь.
     Сестра  сидела  над  книгой,  зажав  руками уши.  Бросив быстрый взгляд
из-под  опущенных ресниц  в  зеркало  напротив,  она  остановилась на  конце
страницы и  больше уже не читала.  У  смуглого юноши позади нее бурно билось
сердце,  когда  он  глазами впитывал ее  всю:  узкие бедра,  выступавшие над
сиденьем,  длинную белую шею  поверх спинки кресла и  нежный далекий профиль
(все равно далекий, хотя бы я и поцеловал его), пышное белокурое великолепие
волос,  на  которых пламенело пятно света из  круглого отверстия в  закрытой
ставне.
     Вот он уже подле нее,  обхватил резким движением,  прильнул лицом к  ее
склоненной шее.  Лишь когда его губы встретились с  ее  приоткрытыми губами,
она  сомкнула глаза.  Чем  настойчивее становились его неловкие жадные руки,
тем теснее приникала она к нему.
     А  потом  она  расправляла платье,  и  ее  склоненное  лицо  как  будто
улыбалось - явно насмешливо и, пожалуй, задумчиво. Она сказала:
     - Что это значит? Понять бы, что это значит.
     Его  это  обидело,  и  он  вновь попытался схватить ее,  ловил по  всей
комнате, пока она не поймала его и сама же ответила на свой вопрос:
     - Это значит, что мы прощаемся.
     Он скрестил руки и хотел отвернуться, она насильно притянула его.
     - Нечего по-мефистофельски хмурить брови! Вольф, ты не женишься на мне.
И я не выйду за тебя, Вольф.
     Он ответил как подобало:
     - Скажи слово - и ничто не помешает мне исполнить приятный долг.
     - Милый  мой,   оба  мы  слишком  серьезно  относимся  к  жизни,  чтобы
пожениться лишь ради взаимного удовольствия, - возразила она, неприступная в
своем белокуром ореоле.
     Он разнял руки.
     - Ну,  так если желаешь знать, я слишком многого хочу добиться в жизни,
чтобы с этих пор попасть в зависимость от твоей семьи.
     - А когда закончишь образование,  постараешься найти девушку, у которой
приданое будет на несколько миллионов больше моего.
     - Я хочу достичь всего собственными силами, - запротестовал он.
     - И я тоже.  -  Теперь руки скрестила она.  - Цепляться за тебя... боже
избави!  Хоть ты и  в моем вкусе,  но таких еще найдется немало.  Особенно в
театре, куда я поступлю.
     - Не думай, что это легко.
     - Ревнуешь! Оттого, что тебя не считают незаменимым.
     - К чему это подчеркивать?  Ты ненавидишь меня.  Это ненависть полов, -
сказал юноша.
     Хотя она и сама употребляла смелые выражения, его слова смутили ее, она
подошла к  окну.  Он последовал за ней и  заговорил,  склонившись сзади к ее
шее:
     - Будь мы свободны, Леа, любимая...
     - Зови меня Норой, как все, кроме брата, - прервала она.
     - Я  ни о  чем бы лучшем не мечтал,  Леонора,  как уехать с тобой и для
тебя  работать,   голодать,   бороться.   Преуспеть,   чтобы  ты  улыбалась!
Разбогатеть, чтобы ты была еще прекрасней. Долго жить, потому что живешь ты!
     Она  притихла,  внутренне замирая,  -  так мягко и  страстно звучал его
голос. Вдруг в щели ставни перед ней мелькнул брат.
     Брат решительным шагом входил в  дом напротив.  Там жила чужая женщина,
которую  он  любил.   Она,   по-видимому,   одевалась  у  себя  наверху,  за
занавесками.
     Вот у  нее открылись двери.  Брат появился в соседней комнате.  А к ней
вошла  горничная и  стала  помогать  ей.  Живее!  Чужая  женщина  топает  от
нетерпенья,  не может дождаться, чтобы он принес ей свои дары и себя самого.
Готово,  сейчас она распахнет дверь, за которой шагает он. Нет, надела шляпу
и пальто - бежит прочь, по лестнице вниз, через парадную дверь, вдоль стены,
чтобы он не увидел ее из окна, и за угол. Прочь.
     А брат наверху ни о чем не подозревал и все шагал взад и вперед.  Вдруг
он остановился, чтобы собраться с мыслями и понять, что происходит.
     Сестра  за  ставней  чувствовала  на  шее  дыхание  возлюбленного,  она
прошептала:
     - Ты только говоришь, а Клаудиус делает. Он-то делает, милый мой.
     - Он собирается начать жизнь с  авантюристкой,  а она к тому же смеется
над ним. Мы ведь на это смотрим одинаково, прелестная Леа.
     Тут сестра прикусила губу.
     Брат,  там напротив,  сперва сел, потом вскочил и приник ухом к двери в
спальню  той  женщины.   Сестра  видела,   как  вздымается  его  грудь,  она
почувствовала: "Будь та женщина еще у себя, сейчас она непременно открыла бы
ему".  Но  никто не  открыл ему;  он  упал на  стул,  как будто обессиленный
волнением,  провел рукой по лбу,  по глазам,  верно стараясь сдержаться,  но
плечи у него вздрагивали.
     У  сестры они вздрагивали тоже,  и  в  ее  глазах сверкали слезы.  Друг
позади нее прошептал:
     - По-твоему, ему можно позавидовать?
     Она обернулась.
     - Остерегайся его! - сказала она страстно.
     Он скривил рот.
     - Обоим нам следует остерегаться его.  Хотя, собственно, я-то его знаю.
Он комедиант.
     Она с трагическим видом вышла на середину комнаты.
     - Этого не смей касаться!
     Он поклонился:
     - А ты - его сестра.
     - Как  мы  в  сущности чужды  друг  другу,  мой  милый!  -  сказала она
презрительно.
     Он побледнел и выкрикнул:
     - Я об этом редко забываю!
     Она сказала приподнятым тоном:
     - Его я понимаю. Почему он мне только брат!
     - Попробуй повторить это при нем! - предложил он насмешливо.
     - И  зачем тут  ты?  -  вопрошала она,  сама увлекаясь собственным юным
безмерным страданием.
     Он протянул к ней руку.
     - Ты упоительна, Леа!
     - Не называй меня Леа!
     Теперь возмутился он:
     - Во мне течет иная кровь,  чем в вас. Да, да, моя свежее. Меня чувства
не лишают равновесия. Передо мной многим придется сгибаться.
     С  этим он удалился.  Леонора только пожала плечами ему вслед.  Комната
напротив,  где плакал ее  брат,  была теперь пуста.  Когда он,  набегавшись,
вернется домой?  Она не сомневалась, что он бегает по городу, ничего не видя
и не слыша,  мысленно принимая самые отчаянные решения.  Ее позвали обедать,
но она медлила.  "Я встречу его на лестнице, когда он вернется. На этот раз,
будь что будет,  я  обниму его.  Ведь я  однажды уже на это отважилась.  Мне
тогда было двенадцать лет, ему - четырнадцать".
     Вот он уже и возвращается.  Она ждала его на лестнице;  в его судорожно
перекошенных  губах  дымилась  папироса.  Когда  брат  увидел  сестру,  губы
перестали дергаться,  возбуждение и  досада улеглись.  Он  даже  улыбнулся с
растерянным видом и,  как  она,  чуть приподнял руки;  из  этого жеста могло
возникнуть объятие.  Но нет, соприкоснулись только их руки. Потом по-братски
застенчиво он открыл перед ней дверь в зал, и она прошла впереди него.

     Тут  появились и  родители,  все  молча  расселись по  своим  местам за
круглым столом, накрытым посреди комнаты под хрустальной люстрой с восковыми
свечами.  Вокруг  сидевшей за  обедом  семьи,  как  с  давних пор  вокруг ее
предков,   тускло  мерцали  в  изящных  резных  панелях  старинные  зеркала.
Нарисованные ветки и пестрые птицы покрывали стекло по краям.  На окнах были
сборчатые белые шелковые шторы и  золотистые с  подхватом драпировки.  Перед
окнами высились позолоченные канделябры.
     Отец,  во фраке, - он вернулся с какого-то торжества, - разрезал птицу,
мать озабоченно высказывала соображения по  поводу ближайшего званого обеда,
дети  сидели чинно.  Вскоре предстояло освящение нового судна;  отец  желал,
чтобы сын тоже присутствовал при церемонии.  Приближались выборы в рейхстаг:
приятель отца, Эрмелин, был кандидатом, - поэтому нам вдвойне неприятно, что
собственный  наш   служащий,   бухгалтер   портового  склада,   выставляется
кандидатом от запрещенной социал-демократической партии{20}.
     - Ты  об  этом знал,  Клаудиус?  -  Это  был  упрек,  так  как сын имел
бестактность в присутствии других служащих удостоить бухгалтера беседой.
     Сын  явно не  видел в  этом промаха;  тогда отец сослался на  его друга
Мангольфа.
     - Вы,  студенты,  появляетесь  здесь  на  один  каникулярный месяц,  не
считаете себя  членами нашего общества и  потому ничего не  признаете.  Дело
ваше. Однако твой друг Мангольф уже сейчас понимает свои будущие обязанности
и  находит общий язык с  окружающим миром.  Я  узнал от сведущих лиц,  что и
пастор из собора Санкт-Симона и директор городского театра считают его одним
из наиболее ценных участников предстоящего религиозного представления.
     Лишь последняя фраза заставила сына вслушаться;  он подумал, что именно
из-за этого он в конечном итоге и не приемлет своего друга. "Нас разъединяет
одно слово, которое он чтит превыше всего, это слово: преуспеть". И он снова
погрузился в  мысленное созерцание того,  что  было  для  него  выше всякого
честолюбия, всяких побед.
     Тут вмешалась мать:
     - Что ты так уставился на сестру? Ей даже не по себе.
     Сестра  видела,  как  он  нахмурился,  -  уж  не  оттого ли,  что  было
произнесено имя ее возлюбленного? Но брат, глядя ей в глаза, все время видел
перед собой лицо другой,  отсутствующей.  Он  знал это лицо,  как ни одно на
свете, и вместе с тем терзался сомнениями: что же он в сущности знает? Итак,
можно любить ту  женщину,  как самую жизнь,  и  от  избытка страсти не уметь
прочитать на ее лице,  злое ли оно,  счастливое ли,  похоже ли оно вообще на
лицо чувствующего человека.  "Вот моя сестра, - говорил он себе, - я знал ее
ребенком. И она прекрасна, и она белокура, и у нее светлые краски и задорный
нос.  Если разбирать по частям,  все черты ее лица несовершенны,  и  глаза и
рот,  но все в  целом составляет существо,  выросшее со мной вместе и такое,
каким оно быть должно.  А  жестокая женщина с той стороны непознаваема и все
же  неотвратима.  Надо скорее пойти к  ней",  -  решил встревоженный юноша и
отодвинул было стул.
     Отец остановил его.  Куда он так спешит?  Верно, каникулы уже наскучили
ему? Сын отвечал уклончиво:
     - В конце концов я сдаю все экзамены,  какие полагается,  что ж вам еще
от меня нужно? - Но он понимал, к чему это идет.
     - Может  быть,  на  следующий  семестр  тебе  хочется  больше  тратить?
Пожалуйста. Развлекайся вволю.
     Отец говорил это, насупившись, нахмурив лоб, казавшийся властным и в то
же  время  беспомощным.  Сын  смягчился.  "Сколько должен перестрадать такой
суровый человек,  чтобы поощрять даже мое  легкомыслие".  Глаза матери как о
заслуженной дани просили о  том,  чтобы он принес ей в жертву ту женщину.  А
взгляд  сестры  выражал  как  будто  лишь  желание  проникнуться  тем,   что
происходило в нем.
     Родители  переглянулись,   давая   понять   друг   другу,   что   почва
подготовлена. Мать сделала попытку:
     - Имей  в   виду,   об  этом  уже  говорят.   Мы  не  можем  оставаться
равнодушными.
     - Хотя мы и полагаемся на твое благоразумие, - добавил отец.
     Сын понял серьезность положения.
     - Я живу не для людей, - заявил он с нарочитой твердостью.
     - Жить наперекор им  не так-то легко,  -  тем мягче заметил отец.  -  В
особенности если им уже известно все то,  что нам бы,  собственно, следовало
узнать  первым.  -  Видя,  что  сын  смущен,  он  заговорил тоном  ласкового
поучения:  -  Сын мой,  вот тут у меня кое-какие документы,  счета и прочее;
надеюсь,  они  откроют тебе  глаза  на  некую даму,  которая,  к  сожалению,
кажется, близка тебе?
     Сын  намеренно  пропустил  мимо  ушей  этот  заботливый вопрос.  Сестра
сделала движение.
     - Останься,  Нора, - приказал отец. - Каждый из вас должен знать, когда
другому грозит опасность.
     - Я ничего не хочу знать,  -  пролепетала сестра в величайшем страхе за
себя.  Так  как  она  растерянно уставилась на  брата,  тот  решил,  что она
малодушно от него отрекается.
     - Анонимные письма! - злобно выкрикнул он.
     - Нет,  счета,  -  возразил отец,  -  на фирменных бланках.  Твоя,  так
сказать,  нареченная сочла себя вправе делать долги от  твоего имени.  Суммы
довольно значительные,  но  все же  с  бюджетом нашим она сообразуется.  Она
умеет приспособляться, - видно, особа опытная.
     Этот намек переполнил чашу. Но сын чувствовал, что, пожалуй, перенес бы
и  его,  если бы  на  лице сестры не  было написано предательство.  Под  его
ненавидящим взглядом она потеряла голову и залепетала:
     - Ради бога, Клаус, она просто какая-то авантюристка!
     - Это говорит твоя сестра, - подчеркнул отец.
     Тогда  сын  вскочил  со  стула,  остановился в  решительной позе,  лицо
дергалось от бешенства, он готовился принять бой. Отец отмахнулся.
     - Знаю, знаю. На будущий год ты получишь небольшое наследство, оплатишь
им  долги этой  дамы и  -  в  худшем случае -  уедешь с  ней.  Но  неужто ты
рассчитываешь, что она станет ждать до тех пор?
     Сын вздрогнул. Как они смеют! Мать и сестра встали из-за стола.
     - И  на этот счет у меня имеются сведения,  притом с указанием имен,  -
невозмутимо продолжал отец: - Я даже сомневаюсь, находится ли она еще здесь,
в городе? Она была сегодня дома? Ты, надо полагать, справлялся?
     Сыну стало дурно,  он вцепился руками в стул.  Мать, видя его смятение,
сказала спокойно и манерно:
     - Прямо  невообразимо.   Искательница  приключений,  и  к  тому  же  ни
молодости, ни красоты.
     Сестра чувствовала: "Надо все уладить, помочь ему любым способом".
     - У всякого свой вкус, - смущенно сказала она, от смущения хихикая.
     - Ну вот,  мы по крайней мере узнали твой,  - заметил отец, считая, что
натиск имел успех и можно позволить себе насмешку.
     Сын не удостоил сестру даже взглядом.
     - При чем тут твои агентурные сведения, отец, когда для меня это вопрос
жизни?
     После чего у  отца лицо приняло жалкое и пришибленное выражение.  Мать,
уверенная в своей правоте, протестующе покачала головой.
     - Князь, ее муж, дурно обращался с ней! - воскликнул сын.
     - Он  не был ее мужем.  И  она,  говорят,  предпочла ему его кучера,  -
возразила мать и,  видя,  что сын еле сдерживается, добавила: - Обсуди это с
отцом! - А затем спокойно удалилась.
     Сестра чувствовала себя отстраненной и потому тоже ушла,  глаза ее были
полны слез.
     Отец сидел в выжидательной позе.  Он склонил голову набок и разглядывал
сына благожелательно, почти без всякого оттенка покровительства.
     - Теперь мы одни,  -  сказал он наконец.  -  Почему не признать, что на
этот раз мы сплоховали?
     - Отец, клянусь тебе, что она с князем...
     - А  банкир,  с  которым она жила до того?  А  в промежутке между ними,
Когда она выставляла себя напоказ в театрах-варьете?  Но не это важно: одним
больше -  одним  меньше.  Вопрос в  том,  желаешь ли  ты  войти  в  жизнь со
спутницей, которая, по всем данным, ближе к закату, чем к восходу?
     - Неверно.
     - Ты, видимо, считаешь ее невинным созданием?
     - Она целомудренна по самой своей сути. Я это испытываю на себе.
     Отец опустил голову,  и  улыбка потонула в усах.  Он счел своевременным
повысить тон.
     - Ты хочешь,  чтобы я пригрозил лишить тебя наследства? Неужто я должен
прямо заявить,  что не желаю быть обесчещенным и  разоренным?  -  Эти резкие
слова  главным образом произвели впечатление на  него  самого;  он  встал  и
сказал, покраснев: - Мы, видимо, никогда не сговоримся.
     - По твоей вине, отец.
     Ожесточившееся лицо и нерешительно-протестующий тон разжалобили отца.
     - Мы ведь друг другу нужны, - сказал он с ласковой строгостью.
     - На что? Чтобы ты оскорблял меня в самом дорогом? - еще жестче ответил
сын и при этом чувствовал: так и надо себя вести.
     - Мы люди воспитанные, мы еще поймем друг друга.
     - Может статься, никогда, - оборвал сын, только чтобы отделаться.
     Отец жестом предостерег уходящего сына.
     - За последствия отвечаешь ты один. Я стою на своем.
     Но на самом деле ему пришлось сесть, у него подогнулись колени; с мукой
на лице смотрел он, как сын, допятившись до двери, круто повернулся и исчез.

     Он пошел через дорогу.  "Княгиня у своего поверенного",  - сказали ему.
Но и оттуда она уже ушла.  Куда?  Дальше был порт,  длинные кривые переулки,
грохот ломовых телег.  Что ей  могло понадобиться среди грузчиков,  торговых
служащих,  шатающихся вереницами пьяных матросов?  И все-таки она шла в этой
толпе,  как будто так ей  и  полагалось.  Он  сперва не узнал ее,  настолько
непринужденно,  покачивающейся, но уверенной походкой несла она свое большое
тело,  настолько явно на месте были здесь ее смелые жесты и краски.  Недаром
она не вызывала ни удивления, ни недоверия. Мужчины оглядывались на красивую
самку,  при этом лица их  от  вожделения становились либо раболепными,  либо
наглыми;  женщины иногда бросали ей вслед ругательства.  Все это, однако, не
означало: как ты здесь очутилась? - а только: ты здесь лучше всех. Навстречу
шли двое.
     - Она из  "Голубого ангела",  -  сказали они и  обернулись,  потому что
кто-то поздоровался с ней.
     Терра был пунцового цвета и заикался, здороваясь с ней; он рассыпался в
пространных комплиментах,  говорил он резким тоном, стараясь выиграть время,
чтобы подавить боль.  "Она принадлежит всем на свете, разве это не ясно? Она
обещает себя всякому,  бросает вызов всякому. Нет никого, кто не видел бы ее
нагой. Я вечно буду страдать из-за нее".
     Он плел что-то о  ее походке в  толпе и при этом сознавал:  "Ее лицо на
все способно.  Сейчас оно выражает только недовольство тем,  что я увидел ее
здесь.  Но нет такого дерзания,  на счастие или на погибель,  какого бы я не
мог ожидать от ее рта,  от ее лба. Голос у нее божественный, в нем нет таких
противоречий".
     - Вы были у меня? - спросила она только.
     - Почему вы так решили?
     - Ведь мы  условились.  Я  вспомнила об  этом,  увидев вас.  -  На  его
возмущенный взгляд она ответила:  -  Что с вами?..  Ах да, колье! Спасибо, я
нашла его на столе, оно мне понравилось.
     - Так дальше невозможно,  - хрипло выдавил он. - Я жизнь свою ставлю на
карту ради вас,  я решил бежать с вами.  А вы каждый раз делаете вид,  будто
ничего не случилось.
     "Какая тоска,  - думала она, - и еще тут, на виду. Шпионы князя шныряют
повсюду, он может прекратить выдачу денег".
     - Дитя!  -  сказала она звонко.  - Когда вы станете взрослым мужчиной и
настоящим джентльменом, вы сами будете заботиться о репутации женщин.
     - Да ведь вы завтра же можете быть моей, - простонал он умоляюще.
     - И  на  этом прикажете мне успокоиться?  Обижайтесь,  если хотите,  но
далеко ли вы меня увезете?
     Подразумевалось:  при  ваших средствах.  Он  не  понял и  стал страстно
уверять, что любви его хватит, чтобы увезти ее на край света.
     - А как мне отвечать за это перед вашими родителями?  - спросила она. -
К  тому же  у  вас  есть сестра.  -  Она рассмеялась обычным своим звонким и
равнодушным смехом. - Вы знаете, ваша сестра похожа на меня!
     Он не нашел ответа от радости и испуга.
     - Легка на помине... - сказала она, глядя на противоположный тротуар.
     Что такое?  Леа?  И  с  Мангольфом?  Они как раз скрылись за  вереницей
подвод.
     - Красивый мальчик, - заметила она.
     - Это мой друг,  -  сказал Терра.  Она рассмеялась в ответ.  Почему? Он
нахмурил брови. - Они гуляют.
     - Как мы, - отозвалась она, все еще смеясь.
     - Дождь идет.  Надо  где-нибудь укрыться,  -  предложил он  и  шагнул к
дверям первого попавшегося кабака.  Но она осталась снаружи и смотрела вслед
тем двум, когда они вынырнули из-за подвод.
     - Ваша  сестра собирается на  сцену?  Правильно делает,  ее  место там.
Хорошо сложена и не сухощава.
     - Пойдем дальше!
     - Нет. Дождь идет.
     Ему  пришлось последовать за  ней  в  залу  кабака.  Здесь было  пусто,
свеже-вымыто и  пахло бедным людом.  Он думал,  хмуря брови:  "Как мы попали
сюда? И что это за тон о моей сестре?"
     Она сидела за столом и  невозмутимо наблюдала,  как он пересаживается с
места на место. Потом сказала:
     - Клаудиус, чем вы недовольны? Сестра тоже женщина.
     Прекрасный голос не мог утешить, он не был гибок. Но прозрачные пальцы,
с которых она сняла перчатку,  протянулись к нему через стол. Он схватил их,
схватил всю руку.
     - Такая же  женщина,  как  ты!  Говори о  ней по-дружески,  это для нее
честь. Будь ей другом, раз ты моя жена. Пойдем со мной!
     - Смешно, я стара для тебя.
     - Завтра жизнь только начнется для нас обоих.
     - Ты представляешь себе жизнь совсем простой.
     - Я ее представляю себе с твоим лицом и твоим телом.
     - А я с твоим не могу себе ее представить.
     - Ты должна. Я так хочу.
     - Тут мне никто еще не смел приказывать.
     - Ты  слишком далеко зашла со  мной.  Я  не любовник твой,  но я  нечто
большее.  Изгнанница,  которая запуталась в судебных тяжбах и не имеет права
встречаться с мужчинами,  потому что за ней следят,  женщина,  которая может
потерпеть крах как в материальном,  так и в моральном и общественном смысле,
прежде чем дела ее поправятся,  - эта женщина бросилась мне на шею, тронутая
моим горячим участием. Так надо же, наконец, сделать из этого выводы!
     Она задумчиво оглядела его коренастую фигуру, неуклюжие пальцы, которые
то разжимались,  то вновь сплетались,  кривившееся от злобы лицо.  Взгляд ее
потеплел.
     Неожиданно она спросила:
     - Скажите, милый друг, разве колье было необходимо?
     Он  взглянул на нее,  желая убедиться,  правда ли,  что она заботится о
нем. Потом стремительно припал губами к ее руке и простонал:
     - Мадлон!
     Она  рассеянно  погладила  его  по  голове,   засмеялась  и   принялась
рассказывать о другом колье;  то было очень дорогое, на него часть денег дал
ее  прежний муж,  банкир,  а  остальное выплатил князь,  каждый  без  ведома
другого.  Каждый был  в  восторге от  своего дешевого и  ценного подарка;  к
несчастью,  они  рассказали о  нем  друг другу и  потом оба  пожалели.  Это,
кстати, и положило начало ее теперешним затруднениям. Князь навсегда потерял
к ней доверие.
     - Надеюсь, милый друг, ваше колье оплачено только вами, у меня не будет
неприятностей?
     О!  Это одно ее  интересует.  Он резко постучал по столу,  расплатился,
взял пальто.
     - Идем уже?  - спросила она и покорно последовала за ним. Иначе он ушел
бы без нее.
     На улице тем временем стемнело. Ода сама взяла его под руку.
     - Такой вы мне больше по душе, - звонко сказала она.
     Он  молчал.  Они дошли до самого порта;  она не спрашивала,  почему они
идут именно сюда.  Звуки работы стихли, и вместо суетливой толпы грузчиков и
портовых рабочих мимо них,  словно летучие мыши, скользили одинокие фигуры с
засунутыми в карманы руками.  Из переулка, шириной с водосточную канаву, где
мерцала красная точка,  послышался крик.  Тут  она остановилась,  настойчиво
удерживая его за руку.
     - Поверенный ни  за  что не  ручается.  Бывает так,  что все труды идут
прахом.  Полоса неудач, как говорил Непфер, банкир. Как быть? Право же, я не
создана для забот.
     Он не двигался,  чувствуя,  что она все сильнее опирается на него.  Вот
она  уже  совсем  лежит  у   него  на  плече;   он  трепетно  ощущал  каждое
всхлипывание. Она сказала, всхлипывая, но все тем же бездушным голосом:
     - Напрасно ты  думаешь,  что  я  о  себе  одной  забочусь.  Тогда бы  я
давным-давно сбежала с тобой.  Я не хочу,  чтобы ты по моей милости пошел ко
дну.
     В душе он ликовал:  "По твоей милости я буду на седьмом небе!" -  но не
двигался,  чувствуя, что она совсем повисла на нем, ему пришлось даже крепче
упереться ногами в землю.
     - Я мечтаю хотя бы о передышке.  -  Она всхлипнула еще раз. - Несколько
дней прожить без забот.  На такой срок мне удастся исчезнуть незаметно. Лишь
бы и твои родные ничего не узнали!
     Ее увядающее лицо было у самых его губ,  он впился в это нежное лицо, и
она покорилась,  глубоко дыша,  закрыв глаза.  Из переулка, замирая, донесся
тот же крик.
     Они повернули назад; он все не мог собраться с мыслями. Она шла нехотя,
касаясь его бедром.  Мало-помалу сознание его заговорило.  "Вот она - жизнь.
На груди у  меня покоится женщина с той стороны.  Это уж не прежние невинные
радости под  крылышком семьи,  вроде моих  былых увлечений или  вроде Леи  с
Мангольфом. Это - настоящее".
     - Мадлон!  -  повторил он, только чтобы утвердить свое право на ее имя,
на все ее существо.
     - Этого имени я  не хочу слышать от тебя,  -  возразила она и  добавила
задушевным шепотом: - Говори мне Лили! Так ты один зовешь меня.
     Он удивился, но зачем разочаровываться?
     - И для меня одного сестра моя зовется Леа.
     - Видишь, точно как я.
     Он весь съежился,  но тут увидел,  что они подходят к ее дому.  Собрать
всю энергию!
     - Дитя  мое,  ты  немедленно сложишь чемоданы!  -  сказал  он  четко  и
решительно.  Он  назвал деревню,  гостиницу,  где  они  переночуют сегодня в
ожидании утреннего поезда. В ответе он не нуждался, он просто пожал ей руку.
Она дала его руке выскользнуть и  задержала самые кончики пальцев.  При этом
лицо ее,  в полутемном подъезде, загадочно улыбалось, а голову она повернула
в сторону лестницы.
     Но  вот и  пальцы разжались,  она кивнула и  исчезла.  Он перешел через
улицу менее твердыми шагами, чем ожидал.

     Перед дверью родительского дома он рассудил, что лучше ничего не брать,
ехать без вещей, никого больше не видеть. Последний час принадлежит другу, -
скорее к  нему!  Сразу ему  стало дышаться вольнее.  Этот  путь он  всегда и
неизменно,  будь то хоть дважды на день, проделывал с глубокой и живительной
радостью.  Тревожно припомнил он,  что, переходя через дорогу к той женщине,
никогда не испытывал такой полноты счастья, как идя к другу.
     Дом  позади  старинной церкви св.  Вита  в  затихшей по-вечернему улице
мелких мастерских и контор был олицетворением повседневности: цветные стекла
сеней  в  пыли,  на  узкой  лестнице  следы  многочисленных посетителей.  Из
бельэтажа,  где висела дощечка:  "Мангольф, комиссионер", все еще доносились
голоса.  В следующем этаже прямо из кухни на площадку вышла мать друга.  Она
вытерла разбухшие руки и смиренно отворила важному гостю заветную дверцу. За
той  дверцей  неожиданно и  многозначительно шла  вверх  крутая  лестница  в
комнату друга.
     Друг сидел за письменным столом,  левой рукой опираясь на крышку рояля.
Гость прошел между походной кроватью и зеленым диваном,  стул поставить было
бы негде.  Друг,  просияв,  подал ему руку, они убрали с дивана книги. Терра
тут же успел сказать:
     - Вот для чего я  главным образом пришел:  ты  свинья.  Посмей отрицать
свои заигрывания с пастором и директором театра.  Порядочным людям ясно, что
это   гадость.   Зато  буржуа  прославляют  твою  благонамеренность.   Я   с
удовольствием вижу, что ты уничтожен.
     Мангольф кусал губы.  Он  сидел,  сгорбив узкие плечи,  выставив вперед
высокий желтоватый лоб:  вид  у  него был  плачевный.  Терра на  диване весь
дрожал от  воинственного задора.  Черные глаза  горели из-под  густых волос,
клином вдававшихся в лоб и далеко отступавших от висков.
     Однако Мангольф рискнул усмехнуться печально и тонко.
     - Ты думаешь,  я  буду участвовать в их благочестивой комедии?  Я их за
нос вожу. - Правда, это не было ответом, а лишь попыткой увильнуть. Вслед за
тем сам Мангольф перешел в наступление: - Слыхал ты, что твой отец добивался
ареста вашего бухгалтера Шлютера?
     - Бухгалтера из портового склада?
     - За социал-демократическую пропаганду.  Тому едва удалось отвертеться,
его попросту убрали из города.
     Мангольф глянул выжидающе; но Терра выразил одно наивное изумление. Как
искажаются события в устах толпы!  Какой неверный взгляд на его отца! На его
отца, самого рассудительного человека в мире!
     - А Кватте подделал векселя,  -  продолжал Мангольф насмешливо. - Таким
образом доброе имя  еще одного из  старейших кланов нашего почтенного города
ставится под вопрос по милости Христиана-Леберехта Кватте.
     - Они  ходят в  церковь,  они  даже  крестят свои  суда,  -  язвительно
подхватил  Терра.  -  Они  закоснели  в  том  мировоззрении,  которое  левее
национал-либерализма{31} видит одно непотребство...  - Он говорил еще долго,
с  возмущением,  от которого ему внутренне становилось только веселее,  пока
Мангольф не  возразил,  что  как-никак  здесь,  в  городе,  немало  богатых,
по-настоящему  светских  людей  и  многие  из  здешних  далеко  пошли.   Это
оправдание не  имело веса в  глазах патриция Терра,  он ненавидел этот город
безоговорочно  -  без  того  стремления  возвыситься,  которое  томило  сына
комиссионера Мангольфа. Сын почитаемого гражданина, Терра сказал:
     - Здесь даже с большими деньгами ничего не достигнешь.
     - Ну,  нет.  -  Мангольф встрепенулся.  - Представь себе, я бы явился в
контору хлебной фирмы  Терра в  качестве лидера сильной партии и  сообщил ее
хозяину  очень  веские  сведения  о  будущих  судьбах  старых  бисмарковских
покровительственных пошлин{32}.
     - Ну, а дальше?
     - В  наше  время пошатнувшиеся фирмы спасаются как  умеют.  -  Мангольф
искоса взглянул на друга,  который явно ничего не понимал.  -  И прибегают к
весьма интересным способам. Судно консула Эрмелина, недавно затонувшее, было
незадолго до того застраховано в большую сумму.
     - Если бы тут пахло преступлением,  Эрмелин не мог бы быть другом моего
отца.
     Мангольф даже рот раскрыл от такой наивности.
     - Ну,  -  добродушно  заметил  он,  -  мало  ли  с  кем  и  сам  кайзер
поддерживает дружбу. Нельзя же бросаться словом "преступление".
     Терра, выпрямившись, разразился целой тирадой.
     - На  этот  счет  я  другого мнения.  Такого рода дружба клеймит людей.
Сейчас,  в тысяча восемьсот девяносто первом году, только в одной стране всю
общественную жизнь в целом можно сводить к частному обстоятельству, а именно
к единоборству Вильгельма Второго с социал-демократией.
     - Он заявляет, что социал-демократия противоречит божественным законам,
то есть его собственным интересам, - насмешливо подхватил Мангольф.
     - Его изречение "Социал-демократию я  беру на  себя" -  прямо-таки верх
бессмыслицы.
     - Все понимать буквально - значит уподобиться плохому актеру, который с
одинаковым пафосом произносит все фразы подряд:  священная особа моего деда,
небесный зов. - Мангольф сам заговорил по-актерски.
     Терра подхватил:
     - Божья благодать!
     - Да, романтический вздор, отнюдь не санкционированный церковью.
     - Слово "гуманность" он произносит не иначе как с эпитетом "ложная".
     - Только  маньяк,  воспринимающий  весь  мир  с  личной  точки  зрения,
способен требовать от детей, чтобы они убивали своих родителей.
     - Он думает, что опирается на армию, в действительности же он опирается
на парадоксы. Долго ли они продержат его? - спросил Терра.
     Юный Мангольф покачал головой.
     - Очень долго, - сказал он твердо.
     Юный Терра с жаром произнес:
     - Не  может  быть,  чтобы сейчас,  в  тысяча восемьсот девяносто первом
году,  разум  долго  оставался неотомщенным.  Кто,  собственно,  верит этому
маньяку?  Все только делают вид,  будто верят -  из страха,  из хитрости, из
снобизма.
     - Верят тому, в чьих руках власть! - сказал Мангольф убежденно.
     - Тогда не должно быть власти!
     - Но она есть. И всякому хочется урвать от нее свою долю.
     Согласный  ход  мыслей  оборвался;   в  двадцатилетнем  задоре,   юноши
испытующе смотрели друг на друга - один властно, другой упрямо.
     - Ты замышляешь измену,  -  утверждал Терра.  - И ты будешь разыгрывать
религиозную комедию - по примеру твоего кайзера.
     - Допустим.  А ты молишься разуму.  Но неразумное начало гораздо глубже
засело в нас, и в мире его влияние гораздо сильнее, - взволнованно доказывал
Мангольф.
     - Лицемерные уловки! - твердо и холодно отрезал Терра.
     - Тупица!  Можно  подделывать  векселя  и  все  же  искренне  веровать.
Ссылаюсь в том на кайзера, господина Кватте и себя самого.
     - Чистенько же должно быть на душе у такого субъекта!
     - Я презираю твою чистоплотность. Знание добывается в безднах, а там не
очень чисто.  Что  ты  знаешь о  страдании?  -  Мангольф говорил все  так же
истерически взволнованно.
     Терра   поймал   его   блудливый  взгляд,   взгляд  постыдно-тщеславных
признаний.
     Он не хотел слушать дальше;  он встал и за недостатком места повернулся
вокруг собственной оси.
     - Твои страдания!  Надо же когда-нибудь договориться до конца!  Значит,
жизнь не стоит того, чтобы подходить к ней честно?
     - Кто ее постиг,  тому остается презирать ее,  -  сказал двадцатилетний
Мангольф.
     - И слушать коварный зов небытия.  Я его не слышу,  -  сказал Терра.  -
Презирай меня сколько хочешь!  Твое страдание так  понятно!  Оно  происходит
оттого, что ты наперекор собственному разуму отчаянный карьерист.
     - Обольщать мир  как простую шлюху -  в  этом глубочайшее сладострастие
презрения к себе.
     - Как?  И  к  себе тоже?  Ты слишком много презираешь,  это к  добру не
приведет.  Я предпочитаю ненавидеть.  -  Терра крепко уперся ногами в пол. -
Мне ненавистны успехи, ради которых тебе приходится обманывать свою совесть.
Ложь  ослабляет.  Ты  потеряешь  власть  над  своим  изнасилованным разумом,
запутаешься и плохо кончишь.
     - А  ты  со  своим незапятнанным разумом сразу же  берись за револьвер,
тебе рано или поздно его не миновать.
     Теперь встал  и  Мангольф.  Они  меряли друг  друга пламенным взглядом,
каждый из  них провидел правду своей жизни и  готов был любой ценой отстоять
эту правду.
     Потом один отступил насколько мог,  а  другой провел рукой по лбу.  Они
уже не  смотрели друг на  друга,  каждый чувствовал:  "Я  желал ему смерти".
Терра встряхнулся первый, он мрачно захохотал:
     - Будь мы  более примитивными натурами,  бог  весть чем  бы  это сейчас
кончилось.
     Мангольф сказал с затаенной улыбкой:
     - Тогда спор был бы не об идеях, а о деньгах.
     - Как у наших прадедов.
     - Значит,  и ты слыхал об этом,  - сказал Мангольф сдержанно. Он сел за
рояль. Терра все еще стоял неподвижно, потрясенный.
     Когда он  вернулся на прежнее место,  перед ним неожиданно всплыл образ
женщины с той стороны - женщины, с которой он этой же ночью собирался начать
жизнь.  Сердце у  него забилось сильнее,  он  услышал как бы  страстный ритм
самой жизни и понял, что друг играет "Тристана"{35}.
     - Мне пора, - сказал Терра уже на пороге.
     Мангольф, против ожидания, прервал игру и обернулся. Юношеское лицо его
было затуманено гнетущей скорбью.
     - Клаус! Ты идешь к своей возлюбленной?
     - Последуй моему примеру, Вольф, - и будь счастлив!
     Взгляд Мангольфа дрогнул;  ему было не  по  себе от чувства внутреннего
торжества.
     - Значит,  ты собираешься бежать,  Клаус? Ты, чего доброго, собираешься
жениться на ней?
     - Удивляйся сколько хочешь!
     - Итак, вот тот случай, когда и ты приносишь в жертву разум, Клаус.
     - С восторгом!
     - Ради женщины?  Ради лживого существа,  расслабляющего нас?  - спросил
Мангольф со  сладострастным торжеством.  Никогда еще не  любил он так сестру
друга,  как в этот миг. Очевидно, между их взаимной ненавистью и его любовью
к  сестре  друга  была  роковая  зависимость.  Нехорошее чувство  -  сколько
болезненного удовлетворения давало оно Мангольфу!
     Терра стиснул пальцы и сказал вполголоса, твердо, на одной ноте:
     - Я хочу для нее жить и умереть, трудиться и, если нужно, воровать. Для
нее я мог бы стать карьеристом и шулером,  но тогда она разлюбила бы меня. А
ее  любовь всегда будет для  меня единственным знаком,  что  я  не  потерпел
крушения, что я победил.
     Мангольф слушал этот бред, эти прорицания. Сам он сегодня говорил те же
слова для  успокоения женщины.  Другу же  они нужны были для самоуспокоения.
Мангольф сказал серьезно:
     - Я мог бы презирать тебя. Но я предпочитаю преклоняться перед тобой.
     - Ибо ты мне друг,  -  ответил Терра и,  прежде чем уйти,  крепко пожал
руку Мангольфа.
     Он пошел домой;  все, по-видимому, уже спали; забрав самое необходимое,
спустился в сад.  Он не оглянулся: родительский дом должен быть вычеркнут из
памяти.  Через калитку он выскользнул на поляну, оттуда на берег реки, сел в
лодку  и  начал  грести.  Он  рассчитывал проплыть часа  два  в  беззвездной
темноте,  с  непокрытой головой,  обвеваемой ветром с моря.  Вместо этого он
едва не  въехал около устья реки в  целый караван барж.  Голос,  окликнувший
его, был как будто знаком. Потом засветился фонарь.
     - Шлютер?
     - Молодой хозяин! Может быть, мне повернуть назад?
     - Куда это вы едете?
     - А вы? - недоверчиво спросил Шлютер.
     - Я сейчас взберусь к вам.  -  Очутившись наверху: - Отец отсылает вас?
Из-за консула Эрмелина? Выкладывайте все! - Он оглядел баржи: - Зерно?
     - Из-за зерна я и еду,  -  подтвердил Шлютер. - А также из-за господина
консула,  чтобы он был избран в рейхстаг.  Кстати, мы хотим поскорее сбыть с
рук зерно, цена на него слишком дешевая.
     - Вы хотите сказать - дорогая?
     - Вы,  сударь,  еще мало сведущи в  делах.  Это зерно ввезено до новых,
повышенных пошлин,  оно  много  дешевле местного и  сбивает цену.  Его  надо
убрать из страны, вот я и вывожу его.
     Юноша долго молчал в темноте. Наконец, разобравшись во всем:
     - И  вы,  вы,  будучи социал-демократом,  помогаете взвинчивать цену на
хлеб?
     - Именно поэтому.  Такое дело ваш  отец может поручить только человеку,
за  которым числятся какие-нибудь  грехи.  Ведь  назад-то  вернуться захочет
каждый. А я болтать не стану. Будьте покойны.
     - Я спокоен. Но поезжайте один. Я спущусь в лодку и пристану к берегу.
     Снизу Терра спросил:
     - Что вы будете делать, если таможенная охрана задержит вас?
     Доверенный отца крикнул в ответ:
     - Тогда я поверну назад и потоплю все.
     После этого сын стал еще быстрее грести прочь.  Он причалил к  морскому
берегу  и,  рассекая колышущуюся траву,  пошел  знакомой дорогой в  село,  к
гостинице, дававшей ему приют в различные периоды жизни: шаловливым ребенком
он бывал здесь с ласковыми родителями;  задорным школьником -  с товарищами,
такими же чистыми сердцем,  как и он;  юношей -  в компании сверстников. Все
это были сплошные заблуждения.  На  самом деле жизнь не была такой.  То было
неведение,  солнечная поверхность.  Наступает день,  когда  узнаешь  истину,
такую неожиданную и страшную,  что навсегда теряешь охоту шалить и смеяться.
Потом к первому разочарованию примыкают другие, цепь становится все тяжелее.
И несешь ее как каторжник, даже через самую свободную жизнь.
     В плохонькой комнате с низким потолком сын припоминал лицо отца,  каким
оно бывало в торжественные минуты, его выражение наедине с самим собой и как
отражались  на  нем  ничтожные  события,  которые  неизвестно почему  навеки
врезаются в  память.  Потолок был  весь черный от  ламповой копоти.  В  окно
застучал  дождь.  Море,  там  за  окном,  рокотало.  Дом,  открытый ветру  и
непогоде,  содрогался,  как корабль.  Сын с  перекошенным лицом,  задыхаясь,
старался уловить черты дурного человека на лице своего отца.  И не мог. Зато
в  душе у  него раздавался приветливый,  умудренный опытом голос,  звучавший
даже робко сегодня днем.  И  это друг преступника Эрмелина?  Значит,  мы  не
ответственны и за наши собственные деяния, и это хуже всего.
     За  что может отвечать мать,  такая горделивая и  по-детски уверенная в
себе?  Ну,  а как же молодой лейтенант,  которого сын, еще подростком, искал
однажды по всем комнатам, пока не извлек из-за портьеры в музыкальном салоне
матери?  "Ах!  я  думал,  это твой отец",  -  сказал лейтенант и  засмеялся,
облегченно вздохнув.
     Дом задрожал,  сыну стало жутко.  Сам он беспечно обкрадывал родителей,
чтобы пойти к девкам или устроить пирушку,  о которой бы потом говорили.  Он
отрекался от друзей.  Малодушные поступки и нечистые помыслы -  вот с чем он
приходит к совершеннолетию.
     Он сидел,  скорчившись на соломенном стуле,  а  видения возникали перед
ним. Нет конца пытке. Вот появилась сестра в подозрительном переулке об руку
с  его  собственным другом,  они  куда-то  спешат  потихоньку под  проливным
дождем. Смех женщины с той стороны! Он больше не заблуждался относительно ее
смеха.  Ни один из простодушно чтимых образов не выдерживал испытания - и ни
один  из  прежних догматов!  Именно с  этим своим другом,  что  предавал его
сейчас,  они в дни гордого расцвета и в горячечные ночи ставили под сомнение
все  существующие  законы.   Освобожденный  дух,  поднявшийся  над  моралью,
верованиями,  страхом человеческим, вознесшийся выше мира и самого божества,
- чтобы стремглав упасть к ногам женщины!
     Он вскочил,  лицо у него пылало.  Скоро она придет, та женщина, которую
он  любил,  ради которой бежал,  все  порывая,  через все преступая!  Близок
условленный час! "Только бы не попасться ей на глаза теперь. Теперь, когда я
во   власти  сомнений.   Величие  непреклонного  духа,   возмущение  еще  не
поколебленной  нравственности  -   неужто  это   была   всего  лишь  ловушка
страстей?..  Бегство!  Бунт - но когда, в какую минуту? После того, как отец
запретил мне компрометирующие встречи...  Значит,  мой бунт - заносчивость и
ложь. В сущности я такой же, как все. Я бы со всем примирился, на все был бы
согласен,  лишь бы мне дали ту,  кого я желаю.  Лучше бы она не пришла,  мне
стыдно..."
     Что  это?  Уже светает?  Он  распахнул окно.  Угрюмая тишина;  проблеск
рассвета,  без надежды на  солнце.  Массивы туч над тусклым морем.  "Дышать,
пока дышится.  Пусть я обманывал себя,  -  теперь я знаю истину,  ту,  самую
последнюю,  что я дурной человек.  Я убегаю с дурной женщиной, так оно есть,
так оно будет,  и я не хочу, чтобы это было иначе. Хорошо, что она не пришла
до сих пор. Теперь пусть приходит!"
     Он  пошел на  железнодорожную станцию.  Она,  наверно,  будет в  первом
поезде,  он сядет к ней в вагон и помчится прочь из ночи познания и прощаний
- прямо в  жизнь как  она есть.  "Только не  надо закрывать глаза,  не  надо
лживой благопристойности.  Связавшись с  авантюристкой,  можно стать великим
человеком,  проходимцем или ничтожеством - лишь бы отвечать за себя. Простое
человеческое достоинство требует,  чтобы на  совести у  меня не  было гнета.
Пусть  другие  плюют  мне  в  лицо,  лишь  бы  самому мне  сохранить к  себе
уважение".
     "А вот и поезд!  Я здесь". Рванул одну дверь, другую, ее не было нигде.
Он отступил растерянный,  ошеломленный.  Это жестоко, ей надо было приехать.
Она изменяла ему как раз в тот миг, когда все ему изменило. Теперь он должен
один  со  своей  прозревшей совестью пускаться в  жизнь,  которая только что
благодаря ей  была  полна  прелести и  очарования и  вдруг  сразу поблекла и
опустела,  как  чуть  посветлевшая утренняя  морская  гладь  позади  поезда.
Оттолкни  свой  челнок  от  берега,  плыви  в  открытое море  и  никогда  не
поворачивай назад!  В жизни ты познаешь одну смерть,  но,  быть может,  прав
Мангольф -  благая часть именно она... С другой стороны тоже подходил поезд.
Терра сел в  него,  не размышляя:  все равно беглец,  хоть и  возвращающийся
восвояси.

     На,  вокзале он увидел,  что всего семь часов.  Он пошел домой.  Окно в
комнате сестры было уже раскрыто;  ему захотелось к ней;  он взбежал наверх,
распахнул дверь и отпрянул.
     Бешенство до  такой степени исказило его  лицо,  что сестра,  сделавшая
движение протеста,  в  испуге остановилась.  А  друг,  попеременно краснея и
бледнея,  колебался между стыдом,  гордыней и желанием причинить боль. В тот
миг,  когда появился брат,  эти двое уже не  стремились друг к  другу -  они
расставались.
     Терра - со злобным сарказмом:
     - Ситуация такова,  что дает мне право спросить, намерен ли ты жениться
на Лее?
     А Мангольф:
     - В полном согласии с Леей, отвечаю отрицательно.
     И сестра в подтверждение упрямо кивнула головой.
     Лишь  теперь  Терра  закрыл дверь.  Он  шагнул вперед,  как  будто  для
разбега:  переводя взор с нее на него, он, видимо, размышлял, на которого из
двух броситься.
     Так как он не мог решить, Мангольф сказал тихо, чуть не робко:
     - Пожалуй, мне лучше уйти? С глазу на глаз вы скорее столкуетесь.
     Терра прорычал, все еще пригнувшись, как для прыжка:
     - Ты   получишь  от   меня  разрешение  удалиться,   только  если  дашь
торжественную клятву, что это наша последняя встреча в жизни.
     - На это трудно рассчитывать. Да и желать нам этого не следует.
     - Я только об этом и молю судьбу. - Терра ударил себя в грудь.
     - Я слышу,  как судьба отвечает:  нет. Итак, будьте оба благополучны! -
сказал Мангольф печально и насмешливо.
     Сестра затворила окно и  стояла,  не шевелясь.  Но,  услышав,  как брат
хрипит,  словно в  предсмертной агонии,  она  испугалась и  взглянула в  его
сторону.  Он стоял, прильнув лбом к шкафу и стиснув руками виски. Услышав ее
возглас: "Клаус!", он шарахнулся как ужаленный и стал выкрикивать:
     - Подумай хотя бы о моем унижении! - И с нарастающим бешенством: - Беги
за  ним!  Не  обуздывай своего  неукротимого влечения!  Догони его,  бросься
скорей к ногам этого труса, пока он не улизнул.
     Он пропустил мимо ушей ее возражения.
     - Я  видал вас  на  Портовой улице.  Помилуй тебя бог,  ведь он  нехотя
плелся за тобой. По лицу видно было, что он замышлял измену.
     Он надрывно захохотал, - образ женщины с той стороны стоял перед ним.
     - Старая песня!  Нечего беречь свое достоинство,  чтобы оно  плесневело
здесь. Беги за ним!
     В изнеможении упал он на стул, тогда заговорила она:
     - Мое  достоинство тут  ни  при  чем.  Я  не  считаю себя покинутой.  Я
собираюсь на сцену.
     - Значит, это была подготовка? - пролепетал брат в изнеможении.
     - Не смейся,  ты и сам не знаешь, насколько ты прав. За последнее время
я  так  много  изведала,  что  самым  признанным актерам есть  чему  у  меня
поучиться.
     Она  стояла,  картинно выпрямившись;  бледное лицо  и  алые губы сверху
бросали страдальческий вызов.
     Брат глядел на нее снизу, открыв рот. Потом заговорил спокойнее:
     - Для этого надо быть исключением,  - но мы бываем им в минуты подъема.
А в промежутках - жизнь, куда входит и театр, как обыкновенное ремесло.
     - Во мне достанет силы,  чтобы преодолеть часы застоя, - с высокомерным
смехом сказала она.
     - Тебе?  С нашей-то совестью?  - Как ни горделиво она поднимала голову,
он продолжал:  -  И  тебе придется смириться.  Лишь час назад я  считал себя
вооруженным против будничной жизни.  А сейчас она снова крепко держит меня в
своих лапах.
     Сестра увидела, как у него дрогнул рот, и мягко сказала:
     - Кто-то  причинил тебе страдание.  Не сваливай вины ни на себя,  ни на
меня.  Лучше заключим союз. - Она протянула ему свою прекрасную, еще детскую
руку.
     - Только без необдуманных излияний! - резко сказал он.
     - Мы  и  так  достаточно думали!  Ты  ведь  злишься оттого,  что  снова
чувствуешь себя маленьким мальчуганом.
     Грудь  его  вздымалась,   рыдание  готово  было  вырваться  наружу,  он
чувствовал:  "Меня влекло к  тебе,  потому я  не ушел сразу.  К тебе одной в
целом мире". И в то же время думал: "Сдержаться - во что бы то ни стало!" Он
взял протянутую руку и ласково погладил ее.
     Она перегнулась через его плечо,  чтобы ему не  было стыдно,  обхватила
его шею рукой и прошептала вкрадчиво:
     - Неужели ты хотел уехать с ней?.. Мне рассказали об этом.
     У  брата не  было  сомнений,  кто  именно рассказал.  Но  ее  рука,  ее
вкрадчивый голос!  Она вела себя, как женщина, как - та. Он не шевелился, он
молчал.
     - Я знала и то, что ты напрасно ждал там.
     - Почему?
     - Потому что  она  была  у  себя,  напротив,  долгое время после отхода
поезда и уж совсем поздно вышла из дому.
     Он стремительно повернулся.
     - По-видимому, нам обоим немало суждено пережить... Я иду туда.
     - Да ведь она съехала! - крикнула сестра ему вслед.
     Он вернулся.
     - Ты понимаешь, что говоришь?
     - Она переехала в гостиницу,  не знаю -  в какую... Что с тобой? Я тебя
боюсь!
     Он уже мчится по улице.  Улица крутая,  ветер свищет навстречу так, что
дух  захватывает.  Но  ему  кажется,  что тело застыло на  месте,  настолько
опережает его душа.  За углом,  на площади -  карета,  она еще не тронулась,
надо настичь ее.  Вещи уже там,  - и едва успела выйти и сесть она сама, как
добежал и он. Он бросился на ходу в экипаж, схватил ее руки, выгнул их.
     - Ты хотела уехать, сознайся!
     - В чем уж тут сознаваться?  - Она пыталась высунуться из окна, ей было
страшно.
     - Я тебе руки сломаю!
     Она вскрикнула, но тут же сказала обычным своим звонким голосом:
     - Князь написал мне.  Он  согласен мириться.  Чего ты  можешь требовать
после этого?
     - Тебя,  -  сказал он,  отвел ее руки и  впился в ее губы,  как прошлой
ночью в порту.
     - В порт!  -  крикнул он кучеру.  "Вчерашний кабак! А над ним, тут же в
доме, комната для похождений портовых девок, с которыми она смешалась вчера,
которым она уподобилась. Чувствуешь, кем ты стала? Вот что нужно было, чтобы
ты сделалась как воск в моих руках".
     Она  позволила отнести себя в  комнату,  она  позволила бросить себя на
кровать.  В  комнате  пахло,  как  в  пустой  атласной шкатулке,  ее  бывшим
содержимым.
     У кровати были занавески, наверху их скрепляло зеркало.
     Юноша мстительно произнес у самого ее рта:
     - А теперь? Пойдешь теперь со мной?
     Блаженно вздохнув, женщина с той стороны сказала:
     - Глупый, это ты и раньше мог получить.
     - Я хочу, чтобы ты ушла со мной.
     - Но ведь князь же написал мне. - Она зевнула.
     - И ты способна вернуться?
     - Разумеется.
     Он занес кулаки. Она сказала, себе в оправдание:
     - Так надо.
     - Терзать меня? Продавать меня? Отнимать у нас все счастье жизни?
     - Быть благоразумными, - закончила она и притянула его к себе.
     Сколько  он  бесновался,  ревел  от  боли,  плакал  от  грусти!  Теперь
довольно,  не думай,  наслаждайся. Тело у нее белое, как амфора, гибкое, как
борющийся  зверь.   Оно  выплескивается  из  убожества  этой  подозрительной
каморки,  оно вырастает для тебя во вселенную,  ты полон им.  Молчи,  впивай
струящиеся предчувствия,  припав к ее увядающему лицу. "Она чужая женщина, а
у нее волосы сестры. Девка, а у нее тот же, только более зрелый рот. Я целую
ее рот и  лишь сейчас познаю свою сестру.  Эта женщина -  сестра и ей и мне.
Все мы - одно".
     Она спросила:
     - Отчего лицо  у  тебя стало таким прекрасным?  -  ибо  оно  расцвело в
мечтательном блаженстве.
     - Ребенка от тебя!  -  сказал он страстно, и как ни высмеивала она его,
как ни возмущалась,  показывая свое безупречное тело:  -  Ребенка от тебя! -
пока она не вцепилась в него, молящая и покорная.
     - Значит, я уйду без тебя? - спросил он напоследок.
     Она ответила,  что звучит это печально,  но  такова жизнь.  Мало-помалу
привыкаешь быть одиноким и  тем не  менее зависимым от  всех.  То  и  другое
неизбежно. Меня это не трогает.
     - Неужели мы  живем для того,  чтобы нас ничто не  трогало?  Какой же в
этом смысл?
     - Вот какой! - ответила она в поцелуе.




                             Единоборство

     После нескольких семестров в университетах, где нарочито поддерживаемый
дух романтики только укрепил современные воззрения Вольфа Мангольфа, молодой
человек  в  1894  году  отправился  в  Мюнхен,   чтобы  завершить  там  свое
образование.   Новоиспеченный  доктор  прав  скоро  стал  бывать  у   многих
профессоров,  а  при их содействии завел знакомства и выше.  На карнавалах и
пикниках он  блистал не  меньше,  чем  на  более серьезных вечерах молодежи,
увлекающейся искусством и наукой.
     Но в  своих двух изящно обставленных комнатах на первом этаже,  скрытый
от  посторонних  взоров,  завоеватель жизни  довольствовался самой  скромной
пищей,  торопился снять  ловко  сшитый  сюртук  и  в  тесной одежде школьных
времен, наморщив лоб, занимался подсчетами и сведением баланса.
     Пылающие щеки тех девушек, которые позволяли себя целовать, оценивались
лишь  в   зависимости  от  влиятельности  их  отцов.   Холодное  рукопожатие
какого-нибудь  молодого аристократа имело  куда  больший  вес.  Аплодисменты
после сыгранного на  рояле "Тристана" учитывались со  стороны пользы,  какую
можно из  них  извлечь.  Сколько знакомств принесло лето,  к  чему  могло бы
повести  данное  приглашение на  дачу,  какие  виды  для  служебной  карьеры
открывала своевременно преподнесенная лесть?
     Граф  Ланна -  "мой  коллега граф  Ланна" -  сказал дословно следующее:
"Каждый молодой человек,  который придерживается правильных взглядов,  может
надеяться,  что у  определенных влиятельных лиц он  на примете".  Медленно и
отчеканивая слова,  сказал он это во вторник в семь часов в уборной. Неужели
это  было  брошено  так,  без  особого значения?  "В  среду  он  принял  мое
приглашение на завтрак,  в четверг пришел.  Он как будто и не удивился,  что
была  икра.  Моего  поручительства на  векселе он  потребовал как  равный  у
равного.  Я твердо убежден, что он меня не подведет. Ведь он граф Ланна, сын
посла! Рано или поздно отец об этом узнает. Я там на примете".
     Однако за поручительство можно дорого поплатиться!  "Я простодушен, как
дитя.  Какое дело этим людям до плебея,  который оказал им услугу?"  Горячей
волной нахлынула ненависть к  сильным мира,  но  острая,  пронизывающая боль
заглушила даже ненависть:  ты ничтожен,  ты зависишь от тех, кому по законам
природы  полагалось  бы  подчиняться тебе.  Ты  должен  приспособиться к  их
нравам,  твоя  мудрость должна  равняться по  их  взглядам,  ты  повседневно
отрекаешься от себя самого. Как ты живешь!
     Надо сдержать моральную тошноту,  лечь и  закрыть глаза.  И  тут сквозь
закрытые веки возник образ друга,  утерянного, давно вычеркнутого из памяти,
столь презираемого на расстоянии, - но войди он сейчас, и ты бросишься к его
ногам.  Ты  увидишь его лицо,  как всегда,  без маски,  лицо,  изборожденное
непритворными чувствами,  и  в ответ от тебя потребуется такая же честность.
"От меня!  Что знает он обо мне? Человек его склада проходит через жизнь как
глупец,  -  он ничего не желает,  его ничто не гнетет,  ничто не тянет вниз.
Разлада, в котором таятся отчаяние и смерть, он и вовсе не видит. Ему легко,
он не честолюбец!"
     И  честолюбец склонился над своим отражением в  зеркале,  увидел хорошо
знакомые черты.  В  этот миг  самоистязания они обострились и  ввалились под
высоким  желтым  лбом,  дряблым  лбом  старца.  Глаза  с  беспокойной злобой
встретили собственный взгляд.  Так сидел он, и его мысль, то восторженно, то
содрогаясь,  взвешивала успех,  власть  и  смерть,  пока,  наконец,  его  не
настигло лучшее из всего земного -  сон,  горячо призываемый страждущим "я",
которое жаждет забыться.
     Наутро он вспомнил:  "Я еще не был у Леи.  Ехать недалеко, и она ждет".
Он отмахнулся. Разве можно любить неудачливую актрису?
     Итак, скорей на люди, надо быть веселым и полезным, надо нравиться. Вот
так,  живо  пройтись на  руках по  всей комнате.  У  такого ловкого молодого
человека никто никогда не увидит того лица, какое было у него вчера вечером.
Гримасы перед зеркалом!  Это придает беспечность.  Важно также, чтобы одежда
была безупречна как с точки зрения щеголя, так и обывателя.
     Вот он уже в пути,  уже на ходу -  этот невозмутимый молодой человек по
имени Вольф Мангольф,  но  его  окрыленный путь  прерывает мысль о  неудачно
выбранном галстуке, и - ничего не поделаешь - приходится вернуться домой.
     В  один  из  таких  прекрасных сентябрьских дней  он  встретил  некоего
Куршмида,  случайного знакомого. Мангольф сначала даже не мог вспомнить, где
он  видел  этого  кудрявого  блондина.   Несомненно,   где-то  за  кулисами.
Совершенно верно,  у Леи.  Коллега, который читал ей свои стихи. Безнадежный
способ занять ее воображение.
     Этот Куршмид передал от нее привет смущенным и вместе с тем язвительным
тоном,  который означал:  "Она  зовет тебя,  почему ты  не  приходишь?  Мне,
любящему ее честнее, чем ты, она поручила привести тебя. Вот я пред тобой со
своей трагической скорбью, - что ты ответишь мне?"
     Мангольф попросту взял его с  собой на ярмарку,  развлечься в  блеске и
шуме балаганов,  каруселей и пивных.  В компании были два веселых художника,
некий молодой богач и еще граф Ланна.  Богач, который был на две головы выше
остальных, вставив в глаз монокль, с огорчением констатировал, что женщин не
видно нигде.
     И вдруг рванулся в толпу.  Музыка,  гремящая со всех сторон,  заглушила
его боевой клич,  но  сомнений не  было -  он заприметил женщину.  Остальные
последовали за  ним.  Куршмид  не  покидал Мангольфа,  обхаживая счастливого
соперника, словно тот был его начальством.
     Наконец обнаружилось, что влекло к себе богача. Минуя несущуюся с диким
ревом  карусель,   минуя  ряд   балаганов,   он   устремился  к   ничего  не
подозревающему созданию. Оно стояло в коротенькой мишурной юбочке, кутаясь в
убогий платочек,  и,  видимо,  поджидало кого-то  среди досок и  парусиновых
полотнищ, за кулисами праздничного блеска.
     Приятели   богача   предоставили   ему   свободу   действий,    но    с
противоположного конца  быстро и  решительно приблизился коренастый человек,
освободил мишурную юбочку и  увлек ее за собой.  При свете фонаря можно было
разглядеть,  что у нее копна рыжих волос, у него - смело очерченный профиль.
Все  успокоились на  этом,  кроме  Мангольфа.  Он  умышленно отстал от  всей
компании.  Но  Куршмид от  него  отстать не  пожелал,  и  Мангольфу пришлось
частично довериться ему.  Тот  человек...  ему  показалось,  что  это старый
знакомый.  Не  то  чтобы он  хотел при  подобных обстоятельствах возобновить
знакомство, словом, Куршмид понимает...
     Куршмид понимал даже больше.  Его бережный тон показывал,  что он  чует
какую-то  тайну.  Итак,  в  темных закоулках вокруг большой,  с  диким ревом
несущейся карусели они вместе принялись искать Клаудиуса Терра.

     И тут,  в ярко освещенном проходе между балаганами,  друг действительно
встретился ему. Пока Куршмид искал в толпе, Мангольф увидел друга, шагающего
в  сторонке по безлюдной площади.  Шарф,  светлый пиджачок,  рука в  кармане
черных брюк,  вид опустившийся,  но голова гордо поднята. Мангольф знал, что
отчужденный взгляд друга уже скользнул по нему,  что тот больше не обернется
и потому можно беспрепятственно созерцать его. Но во время созерцания лицо у
него  самого сделалось униженным,  а  когда  он  спохватился,  было  поздно:
Куршмид стоял рядом и кивал головой, словно ему все понятно.
     Тогда Мангольф решительно отстранил его и пошел своим путем.  Кто смеет
становиться между ним и  Терра?  До  конца дня,  куда бы  он ни попадал,  он
повсюду лихорадочно искал бывшего друга,  словно для поединка.  Он  не хотел
наводить справки. От него самого, из собственных его уст хотел он узнать, по
какой  наклонной плоскости катится друг,  к  чему  ведет  жизнь без  цели  и
честолюбия.  Терра  видел его;  он  не  отступник,  чтобы длительно избегать
встречи.
     Вечером в кабачке дверь распахнулась -  Терра стоял на пороге. Мангольф
как раз сострил.  Окрыленный успехом,  он приветствовал друга, как желанного
гостя,  хотя и свысока.  "Слава богу, - подумал он, - хоть оделся прилично".
Терра держал себя с достоинством и некоторой даже строгостью,  пока Мангольф
представлял ему общество -  графа Ланна,  богача Пильца,  обоих художников и
Куршмида.  Церемонно, с выразительной мимикой осведомился он у графа Ланна о
самочувствии его отца.  Знаком ли он с  ним?  "По его деяниям,  -  сказал он
звучно и в нос,  затем повернулся к богачу Пильцу, о миллионах которого тоже
слышал.  -  Мыло вашего папаши дорожает. Что бы это значило?" - заметил он и
тотчас обратил внимание обоих художников на то,  что за соседним столом явно
интересуются их прославленными физиономиями.
     - Все в  порядке,  -  сказал он,  поднимая брови.  На  актера Куршмида,
который упорно разглядывал его, он не обратил внимания. - Теперь поговорим о
нас с тобой,  -  объявил он и чокнулся с Мангольфом.  Пил он обстоятельно, с
причмокиванием и  в  особо мужественной позе.  Где он научился так лебезить?
Неужели он не понимает, что это смешно? Мангольф с тревогой заметил, что оба
художника уже  рисуют  на  него  карикатуры:  рыжеватая раздвоенная бородка,
которую он отрастил, сверкающие черные глаза, волевая складка в углах губ, -
а в целом все же только лицо полукарлика, который силится казаться выше.
     Совершив возлияние,  Терра еще  раз  поднял стакан,  приветствуя друга,
потом бережно отставил его и спросил, неожиданно проявляя радость свидания:
     - Как же ты развлекался все эти годы, милый Вольф?
     - Если  считать  это  выражение подходящим,  то,  по-видимому,  у  тебя
найдется больше, о чем порассказать, - ответил Мангольф.
     - Я  не  развлекался,  -  сказал Терра и  на  весь  зал  добавил:  -  Я
компрометировал себя.
     - Ты возвел это в профессию?
     - Что же  еще на  этом свете делать молодому лоботрясу,  если только он
родился  не  слабоумным,  как  не  компрометировать себя?  -  И  обращаясь к
Куршмиду: - Мы видимся не впервые, милостивый государь.
     - Весьма  возможно.   -  Куршмид  обменялся  с  Мангольфом  озабоченным
взглядом.
     Терра  перехватил  этот  взгляд,   после  чего,   радуясь  предстоящему
развлечению, обратился к богачу Пильцу:
     - И с вами мы знакомы.  Молодая девица,  которую вы в закоулке,  позади
ярмарочных балаганов,  заверяли в своем преклонении, вполне заслуживает его,
клянусь честью. Кожа у нее такая ослепительная, что змея, которой эта девица
себя обвивает по долгу службы, не может соперничать с ней в блеске. Надеюсь,
грязные ногти у женщины вам не мешают?
     Богач деловито подтвердил, что не мешают. Граф Ланна спросил небрежно:
     - Вы подвизаетесь в варьете, господин..?
     - Терра.  -  И запинаясь:  -  Вы льстите мне,  господин граф. Правда, я
испробовал немало профессий...
     Даже  художники перестали подсмеиваться,  заметив,  как  безоружен этот
человек,  когда кто-нибудь осадит его. Но Терра уже оправился. Ланна избегал
встречаться с ним взглядом,  - впрочем, трудно было сказать, куда устремлены
глаза молодого аристократа,  тусклые глаза с отливом полудрагоценных камней.
Поэтому Терра переводил взгляд с Ланна на Мангольфа; он начал торжественно:
     - Высокочтимый господин граф! Ваш высокочтимый отец...
     - Зачем вы беспрерывно поминаете моего отца?  -  Аристократ поежился от
такой неделикатности, как в ознобе.
     - ...несомненно позаботится о вашей карьере в качестве государственного
деятеля. - И приглушенно, но четко: - Ведь граф скоро будет министром.
     Молодой  Ланна  вздрогнул,  услышав,  как  оглашают строго  оберегаемую
семейную тайну.  Он поспешил выяснить,  слышал ли Мангольф.  У Мангольфа был
расстроенный  вид.  Терра,  говоривший  наугад,  постарался  воспользоваться
приобретенным преимуществом.
     - Именно  поэтому  моя  безвестная персона  осмеливается преподать  вам
совет не  слишком торопиться.  В  вашем облике,  во всем вашем существе даже
непосвященному видна та особая и,  осмелюсь утверждать, роковая страстность,
которая у нас может найти себе настоящее применение лишь в области театра.
     При  этом  он  оглядывал чинную  фигуру  молодого аристократа,  как  бы
благоговея и изумляясь одновременно.  У остальных,  включая и Мангольфа,  на
лицах появилось выражение любопытства.
     Терра не замечал этого. Желая подчеркнуть, что достаточно злоупотреблял
графским вниманием, он деликатно отодвинулся от стола.
     И  тут  же  им  вновь  овладела радость свидания и  он  вновь  выпил за
здоровье друга. Пока тот старался угадать, какой готовится новый удар, Терра
уже задал вопрос: "Давно ты был у моей сестры?" И, прежде чем Мангольф нашел
подобающий ответ, объявил во всеуслышание:
     - Сестра моя в публичном доме.
     Мангольф поспешил вмешаться:
     - Шутка  недурна.  Городской театр  можно до  известной степени считать
публичным зданием. - После чего все физиономии разгладились. Граф Ланна даже
проявил участие.
     - Ваша сестрица обнаруживает дарование?  Как вы думаете,  сударь, стоит
Пильцу построить театр, о котором он все толкует? Выгодное это дело - театр?
А  вы  согласились бы взять на себя руководство и  пригласить вашу сестрицу,
если она обнаруживает дарование? - При этом молодой граф поежился.
     Терра отвечал на  его  беспомощные вопросы по-отечески.  Он  познакомил
всех  присутствующих  с  новейшими  принципами  организации  театра,  указал
первоклассное,  никем  еще  не  обнаруженное место для  постройки и  выразил
готовность всецело отдать себя в их распоряжение.
     - Что касается моей сестры -  великолепная женщина,  я  не  премину при
первом же случае продемонстрировать ее вам, господа.
     - А! - произнес богач Пильц и оживился.
     Оба  художника пожелали немедленно набросать проект  будущего театра по
указаниям Терра.
     - Мне  сдается,  господин Мангольф собирался попотчевать вас  еще одной
остротой, - ехидно заметил Терра.
     Но  Мангольф  и  Куршмид,  не  участвовавшие в  общем  оживлении,  сели
подальше.  Зал уже пустел. Мангольф был бледен и молчалив. Он мрачно смотрел
в одну точку; лицо его, внезапно состарившееся, слегка подергивалось.
     - Я вас понимаю,  -  начал Куршмид и, встретив неприязненно-недоуменный
взгляд:  - Какое разочарование испытали вы от встречи с другом юности! - И в
ответ на  протестующий жест Мангольфа:  -  Вам  не  хочется,  чтобы это было
заметно, но я замечаю все. Ваш приятель устраивает свои дела за ваш счет.
     - Кто  знает,  -  сказал  Мангольф,  -  не  происходит ли  сейчас нечто
большее,  чем разовый сеанс мистификации.  -  Он  нахмурился,  пожалев,  что
подумал вслух, и прервал беседу.
     Когда Мангольф собрался уходить, поднялся и Терра.
     - Господа,  как  мне  ни  лестно  давать  пищу  вашему  многообещающему
воодушевлению с помощью моих скромных способностей,  но тут мой друг.  Мы не
виделись долгие годы, не разлучайте нас в этот первый вечер!
     И он взял Мангольфа под руку, собираясь уйти вместе с ним.

     Друг заметил:
     - Ты стал общительнее... чтобы не сказать циничнее.
     - Надо сознаться, я почти все уже изведал.
     - При участии женщины с той стороны? Вы с ней осмотрелись в жизни?
     - У  нее  нашлись дела поинтересней.  Вместо нее дюжины две других дам,
предтечей которых она была,  осмотрелись в моем мозгу и кармане. Дела у меня
было по горло. А ты как, милый Вольф?
     И   Мангольф  неожиданно  с  былой  откровенностью  признался,   в  чем
заключается  его  честолюбие.  Это  вовсе  не  стремление  обеспечить  себя,
добраться до верхов.  Это страсть,  неведомая черни, она исходит из потайных
глубин и таинственно связана с темными силами.
     - Я уже на примете.
     Терра молча посапывал. Он видел, что у друга закраснелись скулы.
     - Не распить ли нам по этому случаю бутылку доброго вина?  -  сказал он
церемонно, словно при первом знакомстве.
     Мангольфу не  улыбалось затягивать ночное  бдение,  однако он  проводил
Терра часть пути до его необычайно отдаленного жилища.
     - Знаком тебе по своей деятельности некий авантюрист Виборг?  - спросил
Терра.
     - Только как юристу.
     - Он был моим учителем.  Учителем дорого стоящим,  но жалеть об этом не
приходится.  Благодаря  его  практическим  урокам  я  уже  не  так  отчаянно
беспомощен перед  многообразными требованиями жизни.  Я  не  теряюсь  ни  во
дворцах,  ни в  трущобах.  Кстати,  я вспомнил,  что ты сегодня видел меня в
маскарадном наряде.
     Пока  Терра  давал самое фантастическое объяснение,  почему он  сегодня
днем был так одет,  Мангольф заметил,  что они снова находятся неподалеку от
ярмарочной площади.
     - Устал  до  смерти,  а  нигде ни  одного экипажа,  веди  меня  к  себе
ночевать.
     Терра  воспротивился,  ссылаясь на  причины,  которые  были  отнюдь  не
убедительны.  Мангольф сделал вид,  что отправляется через весь город домой.
На  самом деле он переждал в  воротах дома напротив,  пока у  Терра не погас
свет,  потом перешел через дорогу,  позвонил в  дверь и переночевал в тех же
меблированных комнатах, а наутро призвал Куршмида.
     - Милый мой Куршмид,  тут что-то неладно,  меня водят за нос.  Я  бы не
стал говорить,  но ваше участие вчера вечером,  по-видимому, было искренним.
Фотографический аппарат при вас?
     Когда Терра выходил из дому, он был одет по-вчерашнему. Они последовали
за ним. Так и есть - он направился к ярмарочной площади. Мангольф, во власти
самых невероятных догадок, не произнес ни слова. Позади большой сверкающей и
грохочущей карусели,  словно померкшая от  ее великолепия,  вертелась вторая
карусель,  поменьше. Они ее раньше не замечали, даже музыка ее тонула в реве
большой. Туда-то на ходу вспрыгнул Терра, снова спрыгнул внутри, поговорил с
оборванным мальчуганом, державшим тарелку для монет, и стал на его место.
     Карусель  остановилась,  мальчик  отправился зазывать  глазеющих детей,
Терра  приглашал девушек.  Когда все  участники заплатили,  он  завел убогий
музыкальный ящик,  и дощатая,  пестро размалеванная химера снова начала свой
бег.   Ребятишки  в   тряской   почтовой   карете   совершали  увлекательное
путешествие,  малыш на белом коне мнил себя генералом,  а  девушки,  которых
несли золоченые санки,  жили в  такой же  призрачной действительности,  хоть
руки любовников стискивали их  талии вполне реально.  За  всем этим наблюдал
Терра,  стоя посередине и,  так  сказать,  оделяя мимолетным счастьем бедных
людей,   которые,  впрочем,  были  не  особенно  покладисты;  но  здесь  он,
дьявольски усмехаясь, вертел ими по своему произволу.
     Он улыбался с иронией,  близкой к безумию.  Мангольф и Куршмид невольно
подвинулись друг  к  другу.  Но  вслед  за  тем  Терра принял отеческий вид,
добродушно провожая глазами грезу,  уносившую его детей,  и,  наконец, когда
карусель  замедлила ход,  оказался  обыкновенным сторожем,  исполняющим свои
обязанности, мешковатым, жалким и деловитым.
     Карусель остановилась,  музыка смолкла,  и  Мангольф услышал подле себя
щелканье фотографического аппарата.
     - Поймали его на пластинку?
     - И его и все его предприятие.
     - Тогда пойдем.
     Но тут сквозь толпу пробилась девушка в мишурной юбочке. Клетчатый плащ
покрывал сегодня юбочку;  к  старому плащу совсем не  подходили пышные рыжие
волосы и напудренное лицо. Она решительно прыгнула на карусель; внутри Терра
по-рыцарски помог ей сойти.  Он оставил мальчика собирать плату,  а сам ввел
девушку в  разукрашенную пестрыми флажками будку из досок и парусины посреди
карусели. Так как он прикрыл дверь, Куршмид сказал:
     - Давайте заглянем в окно. Влезем на слона!
     Они уселись и уже начали вертеться,  как вдруг -  резкий толчок позади,
крики -  и  что-то  ударилось о  карусель:  это  были двое силачей,  которые
выбежали из  своего балагана как  были,  в  трико.  Один  не  пускал другого
наверх.  Тем временем карусель набрала полную скорость, их отшвырнуло, и они
ушли, осыпая друг друга ругательствами.
     В будке отсчитывались деньги.  Руки двигались по столу.  Пролетая мимо,
можно было  лишь  частично уловить их  движения.  Какая рука  давала,  какая
брала? Однако для Куршмида сомнений не было.
     - Он  получает деньги от девушки,  -  возмущенно сказал он.  -  Этого я
как-никак от него не ожидал.
     Мангольф ничего не ответил.
     - А теперь ступайте!  -  приказал он актеру,  едва они остановились;  и
Куршмид разочарованно, но покорно убрался прочь.
     Из  будки  вышла девушка,  одна  рука  ее  задержалась у  него,  внутри
балагана, быть может, у его губ, быть может, вокруг его шеи. Но сама она уже
глядела в другую сторону,  лицо ее выражало и сладострастие недавних объятий
и  страх разлуки.  Она прижала зацелованную руку к  себе,  к своей груди,  и
пошла прочь,  в  пустоту.  Но  за  ближайшим углом ее  ждал один из силачей,
желтолицый человек, который в состоянии покоя, в обвисшем трико, казался уже
не  сильным,  а  больным.  Он  заботливо встретил ее и  повел дальше,  робко
оправдываясь.
     - Ты разоблачен, - вторгаясь, объявил Мангольф.
     - Кто это сказал?  - почти одновременно крикнул ему навстречу Терра. Он
очень покраснел,  схватил папиросу и судорожно затянулся. Так же внезапно он
снова пришел в равновесие. - Присаживайся, милый Вольф! - указал он на ящик,
а  затем:  -  Твоя испытанная проницательность не  позволяет тебе ни  минуты
сомневаться в смысле и сути моего общественного положения. Водить людей, как
им  привычно,  по замкнутому кругу;  тормошить их,  опьянять,  одурманивать,
отбирать у  них деньги и  посылать их  к  черту.  Сделай для них в  качестве
государственного деятеля больше, если сумеешь! Или, по-твоему, я фантазер?
     - Сделаю, и даже с меньшими усилиями, - сказал Мангольф, опустив уголки
рта. - К чему ты клонишь свою мрачную комедию?
     - С  первых же моих шагов жизнь наказала меня за то,  что я принимал ее
всерьез.  Да  сохранит меня бог,  по благости своей,  от того,  чтобы я  еще
когда-нибудь попался на ее приманку.
     Вокруг   них   дребезжала  карусель.   Веселые   возгласы   кружили   в
аккомпанемент музыке.
     - От жизни не уйти.  Вернись в мир! Прятаться от страдания - малодушно,
- сказал друг снизу, с ящика.
     - Бог  не  дал мне несравненного дара страдать от  сознания собственной
порочности, словно в ней все зло мира, - ледяным тоном произнес Терра.
     - Девушка, которая только что была здесь, по-видимому, думает иначе. Ей
не до шуток, - возразил друг.
     - Она  в  тысячу раз  выше меня,  -  горячо сказал Терра.  -  Только со
смиренными и  можно  поладить.  Я  поддерживаю связь с  жизнью через дочерей
народа,  преимущественно рыжих. - Внезапно глаза его стали злыми. - Где тебе
понять всю ненависть,  на какую способны люди?  Зачем она лежит на мне таким
тяжелым гнетом?  Я  ношу этот маскарадный наряд,  -  он прикоснулся к  своей
одежде,  -  потому что временно стеснен в  средствах.  Они же  видят,  что я
создан не  для такой обстановки.  И  для них это достаточный повод,  чтобы с
дьявольской злостью потешаться на мой счет, где бы я им ни попался.
     Мангольф удивился:
     - А ты не ошибаешься?
     Терра проницательно взглянул на него.
     - Как будто у  вас в кабаке было иначе.  Вся история с театром сочинена
твоей компанией, чтобы раззадорить меня и позабавиться на мой счет.
     - Однако мне кажется...  -  Но Мангольф осекся.  Глаза у Терра налились
кровью и  сверкали.  Лицо утратило всякую сдержанность.  Видно было,  что он
потерял самообладание.  Тогда  Мангольф сказал шепотом,  волнуясь не  меньше
его:  -  В  кабаке ты,  правда,  был одет лучше.  Но ненавидят они нас не за
бедность одежды, а за богатство духа.
     - Угнетая нас,  они  заставляют нас домогаться власти,  -  тоже шепотом
добавил Терра.
     - Нас влечет к власти, - подсказал друг. - Добивайся же успеха!
     - Я  еще  сопротивляюсь,  -  признался Терра еле слышно.  -  Я  все еще
оберегаю свою чистоту.  Недавно я узнал о банкротстве отца:  и хотя сам же я
страстно желал этого,  меня, к вечному моему стыду, охватил ужас оттого, что
отныне я деклассирован по-настоящему.
     Друг   утвердительно   кивнул.   Куда   девались   жесткость   тона   и
рассудочность,  куда -  взаимное недоверие.  Туча затемнила окно,  в  тесной
каморке нельзя  было  разглядеть друг  друга.  Каждый  про  себя  мучительно
упивался сходством с другим.
     Веселые возгласы и музыка прекратились.  Снаружи вспыхнула ссора. Терра
пришлось вмешаться. Когда он вернулся, у него была одна мысль - отомстить за
миг саморазоблачения. Но Мангольф опередил его:
     - Кажется, та девушка, что была здесь, дала тебе денег?
     Терра зашатался,  как от удара.  Он долго запинался, кривился, но потом
произнес совершенно связно:
     - Раз уж ты накрыл меня,  приходится сознаваться. Да, друг твоей юности
пал  так  низко,   что  поддерживает  свое  плачевное  существование  только
постыдным заработком шлюхи.
     Все  это -  с  утрированным драматизмом.  Друг не  мог понять,  что это
значит. Терра, однако, успокоил его:
     - Ты  такой знаток человеческих душ,  что,  уж  верно,  не усомнишься в
неподдельности моего отчаяния.
     Мангольф  между  тем  собрался уходить.  Но  тут  Терра  преподнес свой
сюрприз:
     - Если можно найти смягчающее обстоятельство для моей гнусности, то ищи
его в неизменной нелепости жизни, избравшей именно такого человека, как я, в
политические агенты.  - И в ответ на молчаливый взгляд Мангольфа: - Этого бы
ты  никак не  подумал,  слыша вокруг меня  звон  и  гомон.  Но  именно такая
обстановка,  -  выразительно заметил он,  - желательна господам, руководящим
мною. Она отвлекает, усыпляет недоверие. Люди приходят в дружеской компании,
катаются по кругу и  не подозревают,  что в  укромном месте готовится донос.
Скрытая сущность нашего германского государства,  тесно связанного с мировой
глупостью,   наглядно  воплощена  здесь.  Каждый  в  отдельности,  каким  бы
свободным в своих действиях он себя ни мнил, существует для следящего за ним
невидимого ока лишь в той мере, в какой из него можно извлечь пользу.
     Сдвинув брови и опустив уголки рта, Мангольф повернулся, чтобы уйти, но
Терра снова остановил его:
     - Проверь меня!  Я слишком много выбалтываю, только чтобы снискать твое
уважение.  Ступай  в  отель  "Карлсбад",  просмотри у  портье  список важных
гостей.  Ты  никого не найдешь,  тебе скажут,  что никого и  не ожидают.  Но
завтра в пять...  -  Терра делал ударение на каждом слове, - ровно в пять ты
увидишь,  как  по  холлу  проследует самый  могущественный из  твоих  тайных
покровителей.  -  Терра гипнотизировал его взглядом. Мангольф содрогнулся. -
Только не заговаривай с ним, - шептал Терра. - Иначе все погибло.
     Мангольф подождал дальнейшего, пожал плечами, собрался что-то сказать и
молча, словно зачарованный, пошел прочь в торжественной тишине.

     Терра,  окончательно повеселевший,  сел,  потирая руки,  у своей будки.
Мальчик принес ему  обед и  убежал.  Площадь на  час опустела,  даже большая
карусель перестала сверкать и грохотать.
     Но в душном воздухе еще пахло людьми.
     Едва Терра отставил миску, как услышал сопение и позади него затряслись
деревянные половицы.  Он оглянулся.  Черт побери -  атлет!  Более сильный из
двух,  его  враг!  Терра  принял невозмутимый вид  и  ждал.  Силач  подходил
враскачку,  -  что ни шаг, то тяжкое сотрясение. Он сопел не только от жары,
но и от недобрых умыслов, явно написанных у него на лице.
     - Этому надо положить конец! - выпалил он. - Оставишь ты в покое...
     - Угодно  папироску?  -  холодно прервал Терра.  -  Кстати,  о  ком  вы
говорите? Я ничего не понимаю.
     Силач внезапно снял шляпу.  Увидев,  что  он  оробел,  Терра приветливо
указал ему на стул. Силач послушно сел.
     - Господин Хенле,  -  начал Терра. - Видите, я вас знаю. Я о вас слыхал
от вашего друга Шунка.
     - Шунк мне не друг,  -  проворчал Хенле со сдержанной яростью. - Просто
мне от него никак не отделаться.
     - Это и есть дружба, господин Хенле.
     - Политично я не умею выражаться,  - все еще сдерживаясь, заявил Хенле.
- Я говорю напрямик. Не давайте больше денег Шунку, сударь.
     - Я ничего ему не даю.
     - Все равно кому вы даете. А попадают они к нему.
     - Он человек больной, у него дела плохи.
     - Кто болен,  пусть проваливает,  - решил Хенле, - и не отнимает у меня
хлеба.
     - Вы, я вижу, дарвинист.
     - Я  не люблю шуток,  -  все еще сдерживаясь,  но побагровев,  прорычал
Хенле.  -  Мы с Шунком вместе держали заведение. Я его оставил у себя, когда
он заболел,  и не заставлял бороться всерьез, а так, для вида. Но что это за
друг, если он бросает меня для какой-то девчонки.
     - Вокруг девчонки все и вертится, - заметил Терра.
     Хенле, по-видимому, счел эти слова обидными.
     - Сами вы вертитесь!  -  заревел он,  как с цепи сорвавшись, и наступил
Терра на обе ноги. Терра действительно завертелся и даже упал на колени.
     - Собака! - ревел Хенле. - Перестанешь ты давать девчонке деньги?
     Терра заслонил лицо локтем; из-под прикрытия он твердо сказал:
     - Я буду поступать как мне заблагорассудится.
     - Посмей-ка  повторить  это!  -  И  Хенле  ухватил  его  за  плечи.  Он
изловчился стиснуть их так, что они почти сошлись.
     У  Терра  помутилось  в  голове,   как  вдруг  женский  голос  крикнул:
"Берегитесь!" Хенле выпустил жертву и отскочил в сторону. Терра оглянулся на
голос.  Молоденькая девушка стояла на  карусели между львом и  верблюдом,  в
протянутой руке у нее поблескивал маленький черный револьвер.
     Хенле смиренно повернул назад.  Добравшись до края карусели,  он сделал
прыжок и,  очутившись внизу,  бросился бежать.  Терра вдруг спохватился, что
сам он сидит на земле, опираясь на руки, и что рот у него раскрыт. Он закрыл
рот,  поднялся и  почистился,  стараясь стушеваться каждым своим  движением.
"Черт  побери,  молодая  девица  была  свидетельницей  моей  трусости  перед
врагом!" Он не торопился; может быть, она тем временем ушла? Увы, нет, с ней
была еще другая,  и  обе смеялись.  Ничего не поделаешь.  Стоя посреди своей
арены,   он  отвесил  глубокий  поклон,   потом,  подойдя  ближе,  сказал  с
достоинством и в то же время шутливо:
     - Сударыня, вы положительно спасли мне жизнь.
     От его слов девица растерялась,  покраснела и  пробормотала нечто вроде
извинения,  не переставая, однако, разглядывать его. Он в свою очередь вынес
неблагоприятное впечатление: нос длинен, а улыбка до чего высокомерная!
     - Вам  не  в  чем извиняться,  -  сугубо официально произнес он.  -  Не
откажите принять то, что может предложить моя лавочка.
     - Что же она может предложить? - Ее тон был оскорбительно насмешлив.
     Тогда он без всякого перехода дерзко выпалил:
     - Бесплатное катание.
     Лицо у нее стало смущенным, как у ребенка. Только теперь он увидел, как
она молода. Ей явно хотелось, но было боязно.
     - Поедешь со мной?  -  спросила она приятельницу, лицо которой выражало
сомнение.
     Терра  невзлюбил другую  за  то,  что  она  мешала,  вообще же  она  не
заслуживала никакого внимания.
     - Ну,  едем!  -  отважно крикнула его  дама.  -  У  моей подруги голова
закружится. Лиза, ты вернись за мной.
     Она уже уселась в  лебединые санки.  Терра запустил карусель и  остался
посредине, всеми силами стараясь не уронить свое достоинство.
     - Ну? - крикнула она, пролетая мимо.
     Тогда он  прыгнул к  ней как бешеный.  Она все же отшатнулась в  другой
угол, а он взглядом впился в нее.
     Ибо у нее были темные глаза при светлых волосах и юная свежесть красок,
но глаза необычайно умные.  Весь облик ее производил впечатление незрелости.
Насмешливый нос окупали глаза. Удивительные глаза, - что в них?
     - Как вы попали сюда? - спросила барышня.
     Он тревожно отмечал:  у  них лучи вокруг зрачка,  у  них веки окаймлены
черным. Вот они полузакрылись и превратились в блестки ума. Кажется, барышня
о чем-то спрашивала?
     - Окольными путями, - ответил он.
     - Я тоже,  - сказала она, а еще больше сказали ее глаза. Но что именно?
Он предположил:
     - Верно, прямым путем из родительского дома? Из деревенского пастората,
скажем, на Эльбе?
     Она ответила одними глазами,  но так, что он покраснел. Тут он заметил,
что волосы у нее крашеные. Он сказал язвительно:
     - Бюргерские  отпрыски,  которые  хотят  казаться  чем-то  иным,  порою
превосходят свой идеал.
     Она закусила губу. Потом попыталась тоже съязвить.
     - Ваш собственный идеал,  - она описала рукой круг, - стоил вам большой
борьбы?..  Без этого нельзя,  - ответила она сама себе. - Для того чтобы мне
позволили покрасить волосы, я пригрозила, что заведу себе любовника.
     - И удовольствуетесь угрозой?
     - Даже не подумаю, - ответила она по-мальчишески задорно.
     Вдруг они ощутили легкий толчок; кто-то вскочил на карусель, - девушка,
рыжая,  в  клетчатом плаще.  Она  села прямо напротив,  на  запятки почтовой
кареты и молча обратила к ним белое как мел лицо.
     Барышня,  по-видимому,  поняла; она устремила на него свои умные глаза.
Он  колебался,  не  встать ли немедленно.  Но вместо этого подвинулся к  ней
ближе и  кое-как  объяснил ситуацию;  она внезапно повернула голову,  и  его
приблизившиеся губы коснулись ее  шеи возле щеки.  От  испуга ли,  или чтобы
оттолкнуть его, прижалась она к его губам?
     Когда они вновь открыли глаза, девушка исчезла. Они в смятении молчали.
Потом барышня торопливо огляделась.
     - Моей подруги что-то долго нет.
     - Она вам не подруга,  - сказал Терра. После того как напротив посидела
бедная девушка, он заметил, что эта одета, как богачка. Он пожалел обо всем.
     - Вам тоже трудно стать таким обыкновенным, как хочется? - сказала она,
а глаза ее сказали: таким пошлым, и отреклись от всего, что произошло.
     - Я миллионер,  -  заявил он решительно.  - Я держал пари. Именно такая
дама, как вы, сударыня, должна была попасться мне на удочку.
     Вместо  ответа  она  небрежно  достала  из   кармана  маленький  черный
револьвер,  поиграла им и -  развернула.  Он оказался веером. Терра пятился,
пока не выскользнул из саней.
     Карусель остановилась, барышня жестами подозвала свою спутницу, а также
ребятишек,  вновь столпившихся вокруг.  Пусть все покатаются,  она заплатит.
Троекратное катание; потом она вспомнила об американских горках.
     - Пойдем туда.  Там в две секунды съезжаешь сверху вниз,  - это опасней
вашей карусели и много интересней.
     Она исчезла.  У него не было времени поглядеть ей вслед, карусель снова
наполнилась.  Усаживая детей в лебединые санки,  он нашел там книгу: Ариосто
по-итальянски{62} - без имени владельца.

     Самый  большой наплыв  миновал:  он  поручил карусель мальчику и  ушел.
Переодевшись и  лежа на диване у  себя в комнате,  в сгущающихся сумерках он
думал о ее признании:  трудно стать пошлым. Голову она держала при этом, как
Леа.  Да, для них трудно, - для него, для нее и для Леи. Он чувствовал: "Мне
надо с ней увидеться", - и сам не знал, с незнакомкой или с сестрой.
     Кажется, постучали. На пороге стояла она. Не успел он подумать, что это
незнакомка,  как она произнесла из  темноты:  "Клаус".  Это была сестра.  Он
мигом вскочил:  "Я задремал", - зажег свет, радушно усадил ее на свое место,
предложил ей чаю;  при этом запинался на каждом слове и не знал, что сказать
дальше.
     Слегка улыбаясь его смущению,  она отвечала на вопросы. Да, все хорошо,
очень хорошо.  Он ведь знает,  в  первый же год она стала любимицей публики.
Потом пошли неудачи, интриги.
     - Значит, не очень хорошо?
     - Да,  нехорошо.  -  Сейчас  она  вернулась  после  гастролей  в  одном
придворном театре.  Успех большой,  но ангажемента не предложили, потому что
голос у нее сел. Она протянула "и" в нос, чтобы проверить себя.
     Брат стоял перед ней, он чувствовал: наконец-то минута передышки, можно
исповедаться друг другу, пожалуй, поплакать вместе. Сестра спросила:
     - Почему ты ни разу не приехал посмотреть меня?
     - Дитя мое, даже тебе я не могу навязывать ответственность за мои дела,
а тем паче за мой образ жизни, - ответил он добродушно.
     Она улыбнулась печальной улыбкой.
     - Ты делаешь вид,  будто уже на всем поставил крест.  Нам еще далеко до
этого.
     - Иначе у нас были бы локти покрепче - и был бы успех.
     - Правда ведь?  -  И она на секунду закрыла глаза.  - Сколько ни решай,
что пойдешь на  все,  ну  положительно на все,  ради успеха,  -  она сделала
немного театральный жест, - ничего не помогает.
     - Можешь хоть людей убивать,  - раскатисто сказал брат. - Тебе это мало
что даст.
     - А кому-то даст, - пробормотала она про себя.
     - Давно ты его не видала?  - осторожно спросил брат. Он был уверен, что
она пришла к нему прямо от Мангольфа. Но она сказала:
     - С тех пор как не имею успеха.
     Он  замолчал,  водя языком по  губам.  Ее  лицо было затенено абажуром.
Неужто у нее на самом деле глаза полны слез?  "Не о нас,  а о нем?..  Ну да,
она стала актриской и  оплакивает свою юношескую любовь...  но чем бы она ни
становилась, она остается Леей". - И он быстро подсел к сестре.
     - Горевать о нем? Такой красавице, как ты? - ласково сказал он.
     Он оглядел ее, расхвалил все ее данные в отдельности, потом сказал:
     - Я не ханжа,  а потому выкладывай все без стеснения.  - И посмотрев на
нее искоса: - Куршмид, например?
     - О! - всполошилась она. - Он мне друг, настоящий друг!
     - А есть и такие,  что больше друзей?  - И так как она многозначительно
молчала: - Ну, слава богу. - Он потер руки. - Милейший Вольф рогат! Я был бы
последним ничтожеством,  если бы мне не удалось доказать ему,  что он глуп и
смешон.
     - Что  ты  замышляешь?  -  спросила она  скорее с  любопытством,  чем с
тревогой.
     - Злую шутку.  - Он встал, чтобы поразмяться. - Некто, верящий в высшие
силы, может от нее лишиться рассудка.
     - Это жестоко,  - сказала она без большого волнения. - Ты мстишь ему за
себя?
     - Нет,  за тебя! - пылко вскричал он. - Ты добьешься успеха в тот самый
момент,  когда  заветные мечты  его  самолюбивой юности потерпят позорнейший
крах. Я организую театр, ты будешь премьершей.
     Тут встала она.
     - Ты не шутишь?
     Он  ласково взял ее руку,  он расписал ей все,  что у  него произошло с
Пильцем и Ланна.  Масштабы разрастались;  ему и самому вдруг стало ясно, что
это дело стоящее.
     - Сегодня вечером ты  увидишь:  от простодушия этих добряков становится
прямо неловко,  они  даже  слишком облегчают нам  задачу.  Не  к  чему  было
проходить через огонь и воду.  - Он зашептал ей на ухо: - Мыловара Пильца, у
которого при  одной мысли о  тебе слюнки текут,  ты  годами можешь водить за
нос. А тем временем наши дела наладятся. - Он злобно захохотал, засмеялась и
она наигранным, театральным смехом.
     Она переменила позу и,  закинув голову,  ждала реплики. Но он уселся на
диван и молчал, пока она снова не села рядом с ним.
     - Помнишь, все это мы уже пережили детьми.
     - Ты имеешь в виду танцкласс?
     - Я рассказал маленькому Вольфу Мангольфу, что тебе хочется танцевать с
ним. А тебе было ужасно стыдно.
     Сестре, по-видимому, и сейчас еще было стыдно. Брат сказал:
     - Дом наш сломали. Осталась ли хотя бы скамейка в саду?
     - На  этой  скамейке ты  читал мне  сказку о  красных туфельках.  Я  их
боялась. И теперь еще, когда я думаю, чем это все кончится, мне кажется, что
на ногах у меня красные туфельки и они, танцуя, увлекают меня.
     Раздался стук в дверь. Их соединенные руки разжались.

     Это был Куршмид.  Он  приветствовал товарку со стоическим спокойствием,
которое должно было свидетельствовать о  пережитых страданиях,  а брата -  с
подчеркнутой холодностью.  Он пришел за ними от их общего друга,  Мангольфа:
тот устраивает вечеринку по случаю радостной встречи.  Сам Мангольф,  по его
словам,  с  трудом  отказал себе  в  удовольствии присутствовать при  первом
свидании брата и сестры.
     - Он  сторонится всех,  -  заметил Терра.  -  Он  ждет перемен в  своей
судьбе.
     - У меня такое же впечатление, - подтвердил Куршмид. И они пошли.
     В ресторане был заказан отдельный кабинет.  Куршмид,  войдя,  не закрыл
двери;  Леа Терра видела снаружи в зеркале, как долговязый человек робкими и
жадными глазами поглядывает на нее из кабинета.  Она не отходила от зеркала,
хотя уже привела себя в порядок.  "Он немыслим!" -  сказала она, не размыкая
губ, и поправила на себе длинное жемчужное ожерелье. Брат помог ей, галантно
улыбнулся и сквозь зубы пробормотал:
     - Долгов у тебя нет? И жемчуг настоящий?
     В кабинете граф Ланна сказал, как раз когда она входила:
     - В самом деле, великолепная женщина.
     Богач  Пильц не  находил слов,  как  нетерпеливый жених,  и  рука  его,
коснувшаяся ее руки,  была влажной.  Пильц,  Ланна и  оба художника стали по
сторонам почетным караулом, Мангольф провел актрису посредине.
     - Леа, я ни на миг не забывал, - шепнул он, подвигая ей кресло во главе
стола.
     - Я тоже кой-что помню,  -  сказала она, не понижая голоса. И обращаясь
ко всем:  -  Леа меня зовут по сцене.  Неплохо звучит,  можно с таким именем
чего-нибудь добиться?
     - Как будто у вас только имя,  фрейлейн Леа,  - пролепетал Пильц справа
от нее,  а Мангольф,  слева, склонил высокий лоб, на который словно случайно
упала волнистая прядь.  Посреди стола Терра обстоятельно совершал возлияния,
привлекая к участию и сидевшего напротив графа Ланна. Оба художника, рядом с
ними, издали приветствовали бокалами фрейлейн Лею. Куршмид, на другом конце,
уставился поверх ее головы в стену, пока Леа не окликнула его:
     - Вы видели меня в травести. Ну, как?
     Он выдавил из себя бледную улыбку.
     - Советую не зевать!  -  обратился он к мужчинам и,  вспыхнув, нагнулся
над своей тарелкой.
     Брат чокнулся с сестрой.
     - За твои ноги, - сказал он звучно и четко.
     Тотчас у  всех  мужчин лица  стали  натянутыми.  Граф  Ланна  незаметно
наблюдал за братом. Пильц заявил:
     - Мы интересовались только с точки зрения натурализма.
     - Отлично, - сказал Терра и заставил Мангольфа, взгляд которого выражал
скорбь и презрение, чокнуться с ним.
     Мужчины  охотно  поддержали  заданный  братом  тон.  Граф  Ланна,  мимо
Мангольфа,  завладел рукой сестры,  чтобы,  -  он поежился,  как в ознобе, -
полюбоваться ее розовыми отполированными ногтями, ничего больше.
     - А  глазами?  -  спросила она и  за  руку притянула его;  он вежливо и
рассеянно заглянул ей в глаза.  -  Странно,  -  сказала она,  мгновенно став
серьезной. - На свете еще существует деликатность.
     Пильц,  неспособный  воспринять  такие  тонкости,  срывающимся  голосом
высказал свое восхищение пурпуром губ  и  выразительно подрисованным взором.
Сестра засмеялась певуче и безучастно. Мангольф смотрел и морщился.
     - Мангольф нагоняет тоску,  -  услышал он и твердо решил положить этому
конец.
     Брат постучал по столу.
     - Все это прелиминарные переговоры.  Господа,  наша артистка собирается
подписать  контракт  с  одним  из  первых  придворных  театров.   Кто  может
предложить больше?
     У  графа Ланна был недоуменный вид,  он  уже все позабыл.  Но Пильц мог
предложить больше.
     - Вот смета. Высший оклад получает Леа Терра... от меня, - сказал Пильц
и  стал предприимчивым.  Получив отпор,  он  пожелал выпить на "ты" со своим
директором.
     Терра резко пресек его фамильярность:
     - Это еще успеется,  после того как мы подпишем контракт,  -  и заказал
шампанского.
     - Куршмида вы приглашаете? - спросила актриса.
     Сам Куршмид не отрывал глаз от стены.
     - Я  все равно бы отклонил такое оскорбительное предложение,  -  сказал
он, бледнея.
     Вытянутые лица; но тут впервые заговорил Мангольф:
     - Я  имею  возможность  объяснить  вам,  господа,  поведение  господина
Куршмида.
     - Валяй, - сказал Терра и посмотрел на него.
     Мангольф не отвел взгляда.  Затем серьезным, почти страдальческим тоном
сказал, что больше не может отвечать за то, что здесь происходит.
     Напряженное внимание,  все  взоры  устремлены  на  Мангольфа.  Терра  в
одиночестве пил шампанское бокал за бокалом, корча гримасы.
     Сестра растерянно смеялась.
     - Друг  моей  юности  самым  невероятным образом  опустился,  -  сказал
Мангольф глухо и  скорбно,  наморщив лоб.  -  Как  именно?  Мне  не  хочется
говорить это вслух. Господин Куршмид покажет вам все наглядно.
     Оба художника уже держали в руках снимки карусели. Они вытаращили глаза
и  передали фотографии дальше.  Только после этого они фыркнули в  салфетки,
между тем как Пильц и Ланна неохотно вникали в серьезность положения. Сестра
высмеяла их.
     - А я-то?  Я даже с уличными певцами выступала. Это честно заработанные
деньги.  - Она потянулась, и глаза у нее стали словно хмельными. Богач Пильц
не мог устоять, он признал, что и владелец карусели честно зарабатывает свой
хлеб.
     - К  сожалению,  нет,  -  сказал Мангольф.  Они ждали дальнейшего уже с
неудовольствием.   Он  почувствовал  это.   -   Я   всем  в   тягость  своей
щепетильностью в вопросах морали. И себе самому тоже.
     Все видели его внутреннюю борьбу. Губы сжаты, виски пульсируют, и глаза
закрыты, - таким сидел Мангольф перед лицом всего света. Он хотел заговорить
и  не  смог:  поднес руку ко  лбу и  взглянул на  друга последним,  молящим,
страждущим, покаянным взглядом, потом поборол себя и заговорил.
     - Мой друг живет на  средства женщины,  -  сказал он  сухо.  -  Он  сам
сознался мне.
     Все стулья отодвинулись. Кольцо ужаса окружило Терра, который пригнулся
и оскалился.
     - Кончено, - сказал граф Ланна с робким сожалением.
     - Благодарю вас. - Пильц протянул Мангольфу руку.
     В  этот миг общее внимание привлек к  себе Куршмид.  Он круто поднялся,
хрипя,  как будто кто-то душит его. Глаза его блуждали от Мангольфа к Терра.
Вдруг он закрыл лицо руками и, дико взвыв, бросился бежать.
     Оба  художника восприняли это  комически,  двум же  другим господам его
поведение показало, как неуместны всякие крайности.
     - Это  не  должно  служить нам  помехой,  -  сказал Пильц  решительно и
чокнулся с сестрой.  Выпивая бокал,  она переглянулась с братом,  после чего
бросилась на шею Пильцу. Он попытался обнять ее, но она высвободилась.
     - Не  хватало еще,  чтобы  вы  порвали мой  жемчуг!  Это  подарок князя
Иффингена.  Я получаю из княжеской казны пожизненную ренту.  Клаус,  сколько
тебе нужно?
     - Это многое меняет, - заметил Пильц.
     - Не  возражаю,  -  сказал граф Ланна и  радостно подвинул свой стул на
место Мангольфа, который сидел теперь в тени, позади Леи.
     Мангольф убитым взглядом,  словно удар получил он,  смотрел на  ее ярко
освещенные волосы и шею,  на игру ее рук, отстранявших и манивших. Она стала
еще развязнее.
     - Я привлеку к вам в театр всю золотую молодежь.
     Брату  послышался в  ее  интонациях звонкий пустой голос женщины с  той
стороны.
     - Дитя мое!  -  крикнул он громко.  -  Ты в трико?  Так потанцуй!  - Он
захлопал в ладоши.
     Она и в самом деле встала.
     - Господин доктор Мангольф, за рояль!
     Он послушался.
     - "Тристана"! - потребовал Терра.
     Мангольф заиграл вальс,  и Леа, закинув голову, скользнула руками вдоль
платья,  будто  сбрасывая его.  Мужчины пришли в  восторг,  будто увидели ее
нагой; один граф Ланна посмотрел на нее, словно не желая верить этому.
     - Сперва договор! - сказала она в такт вальсу.
     - Идет! - сказал Пильц, взял у Терра договор и подписал.
     Терра  вытащил его  из-под  рук  богача  и  бережно сложил,  бросая  по
сторонам вызывающие взгляды. А затем разорвал договор.
     - Правильно,  Леа?  Нам довольно победы!  -  Он позвал кельнера.  Пильц
хотел заплатить за шампанское, хотя бы частично, но Терра и слушать не стал.
     - Господа, за то, что я заказывал, и платить буду я, - заявил он строго
и внушительно.
     Сестре он  сам  помог надеть манто.  В  коридоре Мангольф сказал ему на
ухо, сдавленно:
     - Я должен был так поступить.
     - Знаю,  - сказал Терра. - Тебе было указано свыше. Не забудь, завтра в
пять.
     Из   переулка   выскочил  Куршмид,   он   остановил  Терра.   Мангольф,
воспользовавшись задержкой, пошел с Леей вперед.
     - Я все знаю, - пылко зашептал Куршмид. - Хотите, я стану перед вами на
колени?
     - Я не заметил, чтобы вы много пили.
     - Я жертва трагического недоразумения.
     - Да говорите же, наконец, как в реалистической роли!
     - Я  прошел черным ходом.  Пильц жалуется,  что вы одурачили его.  Нет,
никогда  в  жизни  не  стали  бы  вы  толкать  сестру  в  его  объятья!   Но
предательство вашего мнимого друга было  так  дьявольски подстроено,  что  я
едва не рехнулся,  когда понял,  куда меня вовлекли. Вы, кого я считал самым
распутным человеком под солнцем...
     - Вы льстите мне.
     - ...оказались  благороднейшим из  всех.  Вы  проходите через  жизнь  с
неутолимой жаждой нравственного совершенства.
     - Почем вы знаете!..  -  Терра пристальнее вгляделся в  актера.  У него
были синеватые круги под глазами, переносица отливала белизной.
     Мангольф шел  впереди с  Леей,  но  на  полшага отступя,  как Куршмид с
братом, и умоляюще склонялся над полями ее шляпы. Она бросила через плечо:
     - Почему вы  ни  разу не  приехали?  Скажите мне причину,  за которую я
могла бы ухватиться.
     - Подумайте хорошенько, - сказал Терра Куршмиду. - Ведь я все-таки беру
деньги от ярмарочной девки, вы сами видели.
     - А  кто знает,  для кого вы берете их?  Я знаю!  Для вашей сестры:  вы
купили ей фальшивый жемчуг, чтобы она получила ангажемент.
     - Вы меня прямо пугаете своей проницательностью!
     Мангольф тем временем говорил Лее:
     - Ну, а если я в самом деле боялся, что вы повредите моей будущности?
     - Я добьюсь успеха!
     - Тем более.  Такие успехи,  как ваши и  вашего брата,  пагубны,  к ним
относятся с подозрением. Вы не знаете борьбы. Почему я люблю тебя?
     - Потому что ненавидишь его, - сказала сестра.
     Куршмид заклинающим жестом протянул руки:
     - Отныне я ваш друг,  с этой минуты я предан вам телом и душой. Проживи
я хоть восемьдесят лет - я ваш друг неизменно!
     Терра пожал протянутые руки, заглянул ему в глаза и молча пошел дальше.
"Так приобретаются друзья", - подумал он.
     Мангольф говорил Лее у дома, перед которым она остановилась:
     - Ты никого другого не любишь, я знаю.
     Она беспечно засмеялась; тогда он стал теснить ее к подъезду и при этом
коснулся грудью ее груди; ей пришлось откинуть назад голову.
     - Не растрачивай себя,  - сказал он у самых ее губ. - У нас с тобой это
на всю жизнь.
     Куда  девалась ее  беспечность,  на  лице  смешались смех и  мука,  она
вздохнула.  "Я знаю".  И вдруг оттолкнула его,  но он потребовал,  чтобы она
ждала его  в  подъезде,  и  поспешил прочь,  так как брат ее  был уже совсем
близко.
     - Вы хорошо умеете гримироваться?  -  спросил Терра Куршмида.  -  Тогда
приходите ко мне завтра в  четыре часа и  захватите с собой все необходимое,
чтобы по указанному образцу превратиться в важного господина лет пятидесяти,
прическа на пробор, без бороды, упитанный. Спокойной ночи.
     С  этим он оставил Куршмида и подошел к сестре.  Он увидел убогий дом и
перед ним ее, воплощение роскоши и красоты. Тем бодрее сказал он:
     - Ты убедилась сама, - мы можем все, чего хотим.
     - Ах,   милый,   все  случилось  так,  как  должно  было  случиться,  -
пробормотала она и  отошла,  словно прячась,  в  угол за дверью.  Брат хотел
проводить ее наверх, она отрицательно покачала головой. Он спросил, чего она
ждет,  она промолчала.  Тогда умолк и  он,  постоял безмолвно и  расстался с
сестрой.
     На дальнем углу улицы кто-то скрылся в тень. Терра, хотя его путь лежал
именно в  ту  сторону,  пошел  в  противоположную.  Он  думал:  "Предавать и
покидать друг друга. Бороться друг с другом, обретать и отрицать друг друга.
Ненавидеть друг друга,  быть обреченными друг другу,  -  а  ведь нам  нет  и
двадцати пяти лет".

     Напротив  отеля  "Карлсбад",  у  окна  маленького  ресторанчика,  Терра
подкарауливал Мангольфа.  Пять часов; в самом деле, вот и он, только с целой
компанией.  Веселые дамы и  мужчины,  Мангольф смешил их  всех.  Смеясь,  он
распрощался на несколько шагов дальше.  Никто бы не подумал, что лицо у него
тотчас  омрачится,  что  он  долго  будет  шагать  мимо  отеля  и,  наконец,
мучительно поборов себя, войдет туда, как для тяжелой операции.
     "Боже правый,  перенесет ли он это?" -  думал Терра,  корча насмешливые
гримасы и  по пятам следуя за ним в холл отеля.  Мангольф не заметил его;  с
видом равнодушного приезжего он уселся в кресло. Терра спрятался за пальмой,
против лестницы. С правой стороны разветвленной лестницы медленно и уверенно
спускался господин зрелого возраста.  Терра кивнул ему из своего убежища,  а
тот и  бровью не повел.  Мангольф вскочил с  места.  Но тут с  левой стороны
появился тот  же  пожилой господин и  стал  тоже спускаться,  только гораздо
быстрее.  Второй увидел первого, который не заметил его. Второй остановился,
потом  поспешно укрылся  за  лифтом.  Когда  первый  повернул к  холлу  и  к
столикам,  его двойник ринулся к выходу,  словно спасаясь бегством.  Портье,
вытаращив глаза, смотрел ему вслед из-за своей конторки. Так как Терра вышел
из-за пальмы, портье спросил:
     - Что это было? Дважды один и тот же?
     - У  вас двоится в глазах,  -  ответил Терра.  -  Никому не говорите об
этом.
     Какая-то супружеская чета спросила взволнованно:
     - Кто вон тот господин?
     - Его сиятельство граф Ланна, - сказал портье.
     - А другой, точь-в-точь такой же?
     - Другого у нас нет, - сказал портье.
     Позади Терра стоял Мангольф, страшно бледный.
     - Шарлатан! А я был на волосок от того, чтобы поверить тебе! - прошипел
он.
     - Сейчас увидишь,  -  уверил Терра,  но и у него самого сорвался голос.
Возле  господина  зрелого  возраста  стояла  барышня  с  ярмарочной площади.
Овладев собою, Терра спросил портье: - Фрейлейн фон Ланна?
     - Да, это графиня фон Ланна, - сказал портье.
     Тогда  Терра достал из  кармана пальто книгу,  чинно прошел по  ковру и
церемонным жестом протянул книгу графине,  которая сперва чуть было не взяла
ее. Но потом узнала Терра и замерла. Граф Ланна отставил чашку с чаем.
     - Курьер? - быстро осведомился он.
     - К сожалению,  нет,  господин статс-секретарь, - старательно выговорил
Терра и низко поклонился.
     - Я не статс-секретарь. - Граф Ланна нахмурил гладкий лоб.
     - Прошу прощения, - сказал Терра.
     - А книга?  -  Отец взглянул на дочь, при этом у него появилась ямочка.
Графиня уже овладела собой.
     - У Милы. Мы читали Ариосто. Это господин...
     - Терра,   студент-юрист.  -  Он  добавил  с  экспрессией:  -  Я,  ваше
сиятельство,  имею честь быть старшим другом и  ментором вашего сына,  графа
Эрвина.
     - Тогда мне надо поговорить с вами. Мой сын делает глупости.
     - На  него не  всегда оказывают благотворное влияние,  -  сказал Терра,
оглядываясь.
     - Я имею возможность... - подойдя, начал Мангольф.
     - Курьер?  -  спросил посол.  Чтобы загладить свою повторную ошибку, он
предложил сесть.
     - Посмей еще усомниться во мне! - прошипел Терра.
     Но Мангольф был явно потрясен.  Это перст судьбы! Терра хотел подшутить
над ним, а на самом деле он был орудием судьбы. "Вот я, наконец, перед лицом
власти. Я давно у нее на примете. Быть может, тому причиной граф Эрвин?"
     Граф Ланна благожелательно расспросил молодых людей о семье,  занятиях,
общественном положении и тем временем съел целую тарелку пирожных.  Прерывая
себя, он то и дело осведомлялся о курьере. Мангольф встал.
     - Я готов к услугам,  если вам, ваше сиятельство, нужно послать верного
человека в  министерство иностранных дел.  Министра сейчас там нет,  я  могу
перехватить курьера.
     Дипломат удивился. Потом одобрительно кивнул Мангольфу.
     - Неплохо.  Вы, видимо, заранее подготовились. - У него вновь появилась
ямочка. - Если вы, господа, хотели посетить меня, говорите прямо!
     - Ты еще скажешь,  папа, будто я потеряла своего Ариосто нарочно, чтобы
молодые люди могли представиться тебе, - вставила молодая графиня.
     - А в самом деле, почему он должен читать вслух тебе одной... Хорошо он
читает? Тогда и я послушаю.
     Он зевнул, снова взглянул на часы и на входную дверь, а затем пригласил
молодых людей к  себе в номер.  С легкой одышкой,  ввиду большого количества
пирожных,  вошел он в лифт,  с ним Мангольф. Графиня успела взбежать наверх,
когда Терра, на которого она не оглядывалась, нагнал ее:
     - Что вы натворили! Я не знаю итальянского.
     - Это на вас похоже, - произнесла она сквозь зубы.
     Тут они встретились с отцом.
     Когда посол увидел Терра, он насупился, словно обдумывая что-то важное.
У своего номера он схватил студента за пуговицу и прижал его к стене.
     - Почему вы назвали меня статс-секретарем? - спросил он.
     Терра поглядел на него, едва удержался, чтобы не сказать: "Потому что я
не осел", и сказал:
     - Пусть у  вашего сиятельства ни  на  миг не возникнет подозрение,  что
граф Эрвин способен проговориться, а я - злоупотребить его доверием.
     После такой речи граф даже пропустил его вперед.
     Мангольф между тем  решил помочь молодому графу,  как  тот помогал ему.
Таким  путем  оплата векселя будет обеспечена.  Поэтому он  расписал старому
графу  его  сына  как  человека слабохарактерного,  но  не  легкомысленного,
нуждающегося лишь  в  серьезном руководителе,  чтобы  не  порывать  связи  с
обществом. Последовало перечисление лучших семейств и громких имен.
     - Личные связи,  -  одобрительно сказал граф Ланна.  -  А  что  же  наш
Ариосто?
     Графиня огляделась.
     - Книга, вероятно, осталась внизу.
     - Вот она, - сказал Терра, незаметно вытаскивая книгу из ее кармана. Он
читал так хорошо,  что граф Ланна все глубже погружался в кресло.  Но вот он
стряхнул с себя блаженное оцепенение:
     - Не  прерывайте,  читайте дальше!  Вы читаете слишком выразительно,  в
ущерб музыкальности.
     - Я мало музыкален,  -  сказал Терра и взглянул на графиню. Она держала
указательный палец у нежной щеки и морщила лоб.
     Посол, кряхтя, разбирал на столе бумаги.
     - Мне  пришлось услать  до  завтра  своего  личного секретаря.  Читайте
дальше,  молодой человек!..  Куда он  задевал документ FH шесть тысяч двести
тридцать пять? - Посол искал в поте лица.
     Вдруг  из  соседней комнаты  появился Мангольф.  С  изящным поклоном он
протянул требуемую бумагу.  Он нашел ее в комнате рядом, на письменном столе
секретаря. Все лежит открытым. Чтобы документ не попал на глаза посторонним,
он позволил себе...
     - Черт побери!  - сказал посол и, не отрываясь от документа, добавил: -
Мой секретарь никуда не годится. Вы референдарий?
     Тут постучали в  дверь.  Мангольф пошел открыть,  как будто бы  он  уже
состоял на службе.
     - Это курьер, - доложил он.
     Несмотря на свое нетерпеливое ожидание, посол, казалось, был недоволен,
что  надо  заняться делом.  Он  кивком  велел  Мангольфу провести курьера  в
комнату секретаря. Затем сам проследовал туда.
     Терра  прочел  еще  одну  строфу и  при  этом  хмурился,  чувствуя себя
смешным. Но, подняв взгляд, он увидел на ее лице не насмешку, а гнев.
     - Вы бестактны.  После того, что я говорила вам, вы не смели попадаться
мне на глаза.
     - Я все забыл. Я помню лишь то, что вы мне разрешили.
     Ответом был сердитый взгляд.  Затем она отвернулась,  и Терра продолжал
читать вслух.  Дверь в  соседнюю комнату была  полуоткрыта,  оттуда слышался
шелест бумаг.
     - Вы завладели всеми моими мыслями,  - сказал Терра между двумя стихами
и  вскинул на нее пламенный взгляд.  Она резко отшатнулась,  потом прикусила
губу.
     - Это был чистый случай, - заявила она.
     - Нет,  графиня. Случай не внушил бы мне храбрости представиться вашему
отцу.
     Тут глаза ее впервые улыбнулись и блеснули умом. Тогда он сказал тем же
тоном, что на карусели:
     - Кстати, вы этого ждали.
     - Ловко.  Вы многого достигнете,  -  заметила она снова вызывающе.  И в
ответ на его гримасу: - Если пожелаете.
     - У  меня могла бы быть одна только причина желать...  -  И  он подался
вперед.
     Она не пошевелилась и сидела, дерзко улыбаясь.
     - Не говорите какая! В нашем знакомстве это была бы первая банальность.
     - Все,  что дает счастье,  - банально. - С этим он поднялся. Когда граф
Ланна вернулся, он стоял почтительно в стороне.
     Посол отер лоб и с облегчением опустился в кресло.
     - Вы заперли там? - обратился он к Мангольфу, вошедшему вслед за ним. -
Кстати, милый доктор, пусть все это будет погребено в вашем сердце!
     Мангольф приложил руку  к  сердцу.  Посол совсем успокоился,  он  велел
налить в  рюмки ликеру и  предложил сигар.  Терра наблюдал за  усердствующим
Мангольфом,  который увиливал от его взгляда;  сам он уселся напротив посла,
расставив ноги, положив руки на колени, и заговорил громко, в нос:
     - Если  бы  вы,  ваше  сиятельство,  разрешили  мне,  человеку  низкого
рождения и  совершенному профану,  выделяющемуся из  misera plebs* разве что
своим  почтительнейшим преклонением перед особой вашего сиятельства,  -  так
вот,  повторяю,  если  бы  вы  разрешили мне  задать  краткий вопрос,  то  я
осмелился бы  спросить:  для чего существуют дипломаты?  -  И  так как посол
только мотнул головой:  -  Я  сознаю,  что решительно недостоин развить свою
мысль более подробно.
     ______________
     * Жалкая чернь (лат.).

     Вид у него был самый смиренный. Граф Ланна проявил снисходительность.
     - Вы,  вероятно,  принадлежите к  категории тех молодых людей,  которым
хотелось  бы,  чтобы  даже  международные  договоры  открыто  обсуждались  в
парламентах.  - Несмотря на возмущенный протест Терра, он продолжал с той же
мягкой авторитетностью:  - Молодое поколение необыкновенно самоуверенно, что
я лично даже весьма ценю.  Мы имеем счастье жить в государстве,  где ни один
талант, повторяю, ни одно полезное дарование не пропадает без пользы.
     Мангольф  понял   теперь,   откуда   молодой   граф   заимствовал  свои
разглагольствования. Приводя в порядок разбросанные бумаги, он поклоном вбок
подтвердил,  что  не  сомневается в  правоте  его  сиятельства.  Граф  Ланна
все-таки   пустился   в   пространные  пояснения   специально  для   глубоко
взволнованного Терра, который благоговейно внимал поучению свыше, от усердия
раскрыв рот и водя по губам языком.
     Гласность  международных  договоров,  так  поучал  граф  Ланна,  -  это
требование демократии.  Ее последнее,  завершающее требование.  Но какова ее
собственная суть?
     - Я  ценю  демократию.  Однако кому не  ясно,  что  она  бесцеремоннее,
жаднее, грубее более или менее ублаготворенных представителей к счастью пока
неколебимой императорской власти.
     Посол поднялся, обошел вокруг стола и, говоря, разбрасывал правой рукой
лежащие на нем предметы; голос его из плавного превратился в крикливый:
     - Господа!  Вы  еще,  пожалуй,  будете свидетелями того,  как  придут в
губительное столкновение выпущенные на  волю  инстинкты различных наций.  Мы
пока обуздываем их. Империя - это мир{77}.
     Терра почел уместным сидеть смирно и молчать.  Мангольф спросил деловым
тоном:
     - Документ FH  шесть  тысяч  двести тридцать пять  связан с  оккупацией
пункта..?
     - Совершенно верно. Мы посылаем туда войска.
     - Империя - это мир, - убежденно повторил Терра.
     - Игру  ведем  мы!  -  сказал  завтрашний  руководитель государственной
политики и сделал в воздухе жест фокусника, развертывающего веером карты. От
удовольствия по  поводу  собственной ловкости  рук  у  него  даже  появилась
ямочка.
     Вдруг он припомнил, что у него назначено свидание. Попросту он осознал,
перед  какой  ничтожной аудиторией расточал  образцы  своего  искусства.  Он
наспех, холодно попрощался и крикнул уже из коридора:
     - Алиса, я тебя жду.
     Мангольф  поспешил  за  ним;  он  понимал:  за  ним  любыми  правдами и
неправдами,  сейчас -  или никогда!  Терра оглянулся,  графиня стояла к нему
спиною.  Он подошел и стал настойчиво что-то нашептывать ей через плечо. Она
не отвечала;  он чувствовал,  что она дрожит.  Но дверь была открыта,  он не
решился закрыть ее и вышел.
     В тот же миг Мангольф показался из двери напротив;  недоверчиво оглядел
он Терра, который оглядел его насмешливо.
     - Карьера начинается, - сказал Терра.

     Вечером,  выезжая одна, без провожатых, графиня думала: "Чем я особенно
рискую?  Этого можно держать в руках.  Куда опаснее было с..." Она перебрала
воспоминания своих восемнадцати лет.  "Но  этот  не  похож на  других...  Он
такой,   как  мне  хочется.  С  ним  мне,  верно,  придется  пережить  много
интересного,  -  сезон ведь  был  неудачный,  -  а  беспокойства в  сущности
никакого". Тут экипаж остановился у входа на ярмарку.
     Уверенным,  легким шагом  проникла графиня в  замерший город балаганов.
Раз она в  темноте наткнулась на  спящего или пьяного,  спряталась за угол и
несколько минут стояла не шевелясь.  Непонятные сооружения загораживали небо
со всех сторон.  Где же американские горки,  откуда съезжаешь в две секунды?
"Ах,  я  стою под ними,  а  там..." Она затаила дыхание,  из тени,  вероятно
скрывавшей карусель, вынырнула фигура.
     - Вы пунктуальны, графиня. - Терра поклонился, как в светском салоне. -
Итак, я буду иметь честь показать вам ярмарку ночью.
     - Я уже видела, ничего интересного.
     - Что же нам тогда предпринять? Бесплатное катание?
     - Старо.
     Свисток,  какая-то беготня во мраке,  - и женщина, медленно поднявшаяся
позади них с  земли,  скользнула голубоватой тенью через световой круг вслед
бегущим. Графиня отпрянула назад и натолкнулась на вытянутую мужскую руку.
     - Пойдем, детка, - сказал Терра, окутывая ее своим плащом.
     Под одним из фонарей они остановились.
     - Не надо,  -  сказала она и все же потянулась к нему,  а он к ней.  На
парусиновой стене балагана рядом с  ними стройно выросла их  слившаяся тень.
Напряженно вглядывались они  в  разоблаченные светом фонаря лица друг друга.
Он  отнял  руку  от  ее  бедра и  заключил между ладонями ее  нежные,  тонко
очерченные щеки.  Под  мечтательным пламенем его  взгляда ее  юные,  детские
черты  смягчились,  лукавые искры погасли в  глазах и  губы  раскрылись.  Он
склонялся все  ниже над  блестящими,  еще стиснутыми зубками,  склонялся так
медленно, что под конец почти остановился.
     В этом упоенном и просветленном лице он, содрогаясь, увидел глубочайшее
сходство со своей сестрой. Вчера еще, когда она тревожно ждала в подъезде...
Тем крепче, тем страстнее приник он к этим губам.
     Прерывистое дыхание -  не его и не ее. Оно приближалось, превратилось в
хрипение,  и  вот  какое-то  странное тело покатилось к  их  ногам.  За  ним
женщина,  - она не видала их, она загородила распростертыми руками упавшего.
А вот и преследователь,  полуголое чудовище,  размахивающее толстым железным
брусом.  Девушка  пригнулась;  тогда  разъяренное чудовище  ринулось вперед,
железный брус полетел со звоном.
     Графиня  вскрикнула;  девушка  подняла голову,  протянула руки,  словно
моля:  только не это!  Потом подошла,  шатаясь.  Ей воочию надо было увидеть
самое страшное,  более страшное,  чем то,  что люди убивают друг друга.  Она
оцепенела от  ужаса;  застыли и  те двое вместе со своими слившимися тенями.
Тут  девушка встрепенулась,  закружилась на  месте  и  побежала,  как  будто
преследуемая погоней.
     Оба силача ползли по земле,  навстречу друг другу. И вдруг они вскочили
и стали друг против друга, сжав кулаки.
     - Сейчас начнется представление!  - радостно шепнула графиня и шмыгнула
в башню.  Терра поспешил за ней,  потерял ее в поворотах спирали, не нашел и
на верхней площадке,  а  внизу,  в кровавом свете фонаря,  клокотала борьба,
клокотанье долетало доверху, перешло в рев.
     "Они прикончат друг друга. Скорее вмешаться!" Он сел в санки и спиралью
помчался вниз.  Во время спуска,  быстрого и  нескончаемого,  как мысли,  он
думал:  "Они  убивают друг друга.  Таково у  нас,  людей,  начало отношений,
завязка,  кровавый след".  В нем вспыхнула ненависть к Мангольфу. Где сейчас
был Мангольф с  Леей,  чьей смертью он был?  Сестра!  Ее лицо в лицах других
женщин -  графини, женщины с той стороны, - и та ночь в порту, когда другая,
как ныне эта, лежала у него на груди, а рядом тоже лилась кровь! Значит, все
переплетается в том головокружительном ночном спуске,  который мы совершаем:
одно переходит в другое,  подобно кольцам спирали,  и ведет в пустоту... Тут
он очутился на земле.
     Борцы  лежали и  уже  только вздрагивали в  собственной крови.  Терра в
ужасе  обошел  вокруг них.  Более  сильный повалился на  более  слабого,  он
проломил ему череп железным брусом.  Но,  в то время как он замахивался, нож
поразил его самого.
     Сверху послышался ликующий возглас.  Там  стояла графиня и  кивала ему.
Юная, радостная, недосягаемая и ничего не понявшая, глядела она, как умирали
внизу.   Она  появилась,  переводя  дух  от  головокружительного  спуска,  и
спросила:
     - Так бывает каждую ночь? Это принято?
     - Вот напасть!  -  сказал Терра, очнувшись. - Нам, графиня, лучше всего
поскорее убраться отсюда.
     Он  взял ее  под  руку и  зашагал так,  что  ей  пришлось бежать рядом.
Пробежав немного,  она  запротестовала.  Сделав лицо обиженной барышни,  она
пошла, как ей хотелось, на должном расстоянии от него, и он не удерживал ее.
Оба молчали.
     Прочь  от  этого  погибельного светового круга,  подальше  от  него,  -
вместе,  как по  уговору.  Но  и  остановились оба так же одновременно.  Под
фонарем,  белесо-синяя,  как от ущербной луны,  лежала фигура;  увы,  сильно
забившиеся сердца подсказали им -  чья. Она лежала, вытянувшись, с застывшим
взглядом,  а над переливчато-черной полоской вокруг ее шеи неподвижно стояла
змеиная голова.
     Графиня потянулась за  его рукой,  как бы прося прощения,  как бы желая
помочь,  удержала,  когда он  хотел вырваться,  потащила за собой,  когда он
хотел остаться подле умершей.  На  ходу,  совсем неожиданно,  он  возмутился
вслух:
     - Зачем она это сделала?
     - Вы  еще ни  одной женщине не говорили,  что готовы умереть за нее?  -
очень нежно, словно издалека спросила графиня.
     - Говорил, но только из любезности, - пробормотал он, стуча зубами.
     Графиня думала: "Где экипаж? Домой, в постель! Как я попала сюда?"




                               Директор

     "У  самых наших ног  два человека отправили друг друга на  тот свет,  -
думал Терра.  -  На  наших башмаках,  благороднейшая графиня,  одна и  та же
кровь. А кровь укротительницы змей у нас даже на совести. - Он думал о ней с
каким-то жестоким торжеством. - Уж она-то будет помнить меня".
     О  местопребывании Мангольфа он даже не справлялся,  так он был уверен,
что Мангольф не только последовал за своим министром,  но даже опередил его.
А сам он продал карусель и собрался в путь.  Зачем?  - задал он себе вопрос,
когда все было уже кончено.
     В  тот  же  вечер,  за  стаканом  вина  в  укромной пивной  последовало
признание:  "И я буду помнить ее".  Он понял, что снялся с места лишь затем,
чтобы поехать туда,  где находится она,  - другой цели, кроме нее, у него не
было.  Это сознание подействовало ошеломляюще. Терра покорно склонил голову,
лоб его покрылся сетью морщин,  в глазах вспыхнула насмешка. Другой одинокий
посетитель, увидав это, забеспокоился.
     Терра только сейчас заметил его,  хотя  они  сидели друг против друга у
единственного освещенного столика.  За  полу  сюртука вернул  он  беглеца от
двери, подвел к свету и произнес звучно:
     - Не пугайтесь, сударь, вы имеете дело не с сумасшедшим.
     - Что вы, что вы, - запротестовал тот. Тоже, по-видимому, человек с еще
не определившимся местом в жизни, по профессии нечто среднее между дантистом
и   комиссионером.   Терра  не   стал   допытываться;   он   представился  и
собственноручно усадил нового наперсника на прежнее место.
     - Были  вы  когда-нибудь  влюблены?  -  спросил он;  вместо ответа тот,
успокоившись, чокнулся с ним.
     Терра  добросовестно  совершил  возлияние,   но   глаза  его  рассеянно
блуждали.
     - Тогда вы  должны знать,  -  пояснил он,  -  что  при  этом совершенно
неожиданно перемещается фокус  в  сердце.  Он  уже  не  совпадает целиком  с
образом женщины с той стороны, публичной княгини Лили.
     - Ах, вот в чем дело, вы собираетесь жениться, - заметил наперсник.
     Терра рассмеялся.
     - Ха-ха,  попробуйте возьмите себе  в  жены умный взгляд,  непостижимую
гордыню и отсутствующее сердце!
     - Она, верно, графиня? - заметил наперсник и скептически хихикнул. - Не
связывайтесь с такими девушками, если вы даже и художник.
     - Вы опытный человек.
     - Я самолично написал одной такой, по брачному объявлению в газете. Она
прислала мне даже свою фотографическую карточку,  но только карточка была не
ее, а покойной сербской королевы.
     - И  вы  с  тех  пор  не  могли  установить никакой связи  между убитой
королевой и вашей собственной особой?
     - Я не сумасшедший.
     - Судьба не посылает этого никому по почте.  -  И Терра вперил пылающий
взгляд в испуганное лицо собеседника.  Тот тоскливо покосился на дверь.  Но,
не надеясь добраться до нее,  он съежился и  укрылся за столом.  -  Разве не
воплощенное безумие,  -  воскликнул Терра,  -  проматывать жизнь, этот божий
дар,  кружась все  на  одной и  той  же  карусели,  не  слыша ничего,  кроме
дребезжания гнусной шарманки?
     - Позвольте, это надо понимать иносказательно?
     - Повертите сами карусель, тогда многое поймете.
     - Опять начинается!
     - А  вы уже наперед знаете,  чем я  закончу?  У  неба хватит милосердия
оградить меня от  вашего влияния!  -  Терра приподнялся с  угрожающим видом.
Наперсник наполовину исчез под  столом.  -  Страшнее всего было ваше влияние
тогда,  когда я сверхчеловеческим напряжением сил старался вырваться от вас.
Оставайся чист и неподкупен, будь игроком, насмешником и презирай убожество.
- При этом он чокнулся с  наперсником.  -  Все равно,  даже самая жертвенная
мудрость приведет только к  тому,  что вашей глупости дано от  природы,  она
превратит меня в гниющую падаль.
     - Ну! Ну! - вставил наперсник, стараясь подладиться.
     Но Терра поднялся со стула,  отошел немного и, упершись ногами в землю,
напустив на себя торжественный вид, приготовился к речи.
     - Властвовать!  - загремел он раскатисто. - Властвовать во славу божью.
Преуспеть можно только при существующем общественном строе.
     Тогда встал и наперсник; он поднял руку и, желая проявить солидарность,
сказал:
     - Я тоже голосую за национал-либералов!
     Терра держал руки за спиной, упираясь ими в стену; он притих; казалось,
его охватила дрожь ужаса.
     - Нельзя всю  жизнь быть только тенью,  которая пугает людей и  которую
они обходят. Необычайное является нам для того, чтобы мы за него боролись.
     - Это вы опять о графине?
     Терра зашагал по комнате.
     - Дело в  том,  что в  жизни самая фантастическая цель разжигает больше
всего.  Вот и  пробиваешься,  стремишься,  достигаешь далей,  которые всегда
оказываются ближе, чем та единственная.
     Наперсник, следуя за ним, возбужденно смеялся.
     - Как вы  все знаете!  Откуда вам известно,  что я  своим благополучием
обязан сербской королеве?  Ради  нее  я,  наконец,  взял  себя  в  руки,  и,
подумайте,  дело вдруг пошло.  -  Он снова опустился на стул.  -  Только вам
сознаюсь, я люблю ее до сих пор, - и поцеловал карточку кабинетного формата.
     Терра оскалил зубы.
     - Она думает обо мне, как я о ней, тут уж ничего не попишешь. Ибо здесь
пролилась кровь.
     Наперсник перестал целовать карточку и с ужасом смотрел на него.
     - Капля крови на  шее девушки,  та капля,  что на совести у  нас обоих,
сиятельная графиня,  весит много.  Она  больше весит,  чем ваш умный взгляд,
ваша непостижимая гордыня и даже ваше отсутствующее сердце.
     Над  столом виднелись только глаза  наперсника.  Затем он  совсем сполз
вниз, прошмыгнул под столом и скрылся за дверью.
     Терра поднялся в  ожидании ответа,  готовый к бою.  А где же наперсник?
Тогда он тоже ушел.

     Час спустя отправлялся поезд на Берлин,  и Терра сидел в нем.  Куршмид,
его друг до  гробовой доски,  ждал его там утром,  чтобы немедленно ввести в
"Главное агентство по  устройству жизни".  Оно помещалось на Фридрихштрассе,
против кафе "Националь". На вывеске стояло: "Главное агентство по устройству
жизни, фон Прасс может сделать все".
     - И  это истинная правда,  -  пояснял Куршмид,  пока они поднимались по
лестнице.  -  Жизнь,  или  то,  что под этим понимает фон Прасс,  состоит из
добывания  денег  и   наслаждений.   Посему  он  в   первую  очередь  держит
консультанта по биржевым делам или тот содержит его.  Случается,  что акции,
которые он рекламирует в своей газете, идут на повышение, но крах они терпят
всегда.  В  обоих случаях он  не  в  убытке.  Ну,  а  уж  тут недалеко и  до
сводничества в крупном масштабе.
     - Отдел наслаждений, - заметил Терра.
     - Отдел Б  доставляет среди прочего и  связи с двором,  если это уже не
сделано отделом А.
     - А я?
     - Подождите минутку. Мы устраиваем выставки, проводим гастроли, создаем
знаменитостей.  Здесь,  как и на всякой другой бирже, мы привлекаем средства
мелкого люда, а это и есть самые крупные. Мы обслуживаем весь мир искусств.
     - Мы?
     - Я заведую рекламой,  -  скромно ответил Куршмид.  - Хотите занять мое
место?
     - Я не такой энтузиаст, как вы, и потому вряд ли буду на высоте.
     - Фон  Прасс  не  спрашивает  рекомендаций.   Зато  требует,  чтобы  вы
каким-нибудь особо успешным маневром немедленно оправдали свое  жалованье за
первые пять лет.
     - А как он платит?
     - Вполне достаточно для того, чтобы вы не сбежали.
     - Ну, это, кажется, не совсем так: ведь вы же собираетесь уйти.
     Куршмид замедлил с ответом.
     - У меня есть для этого личные причины, - признался он и покраснел.
     - Моя  сестра  Леа,  -  сказал  Терра,  -  говорят,  произвела  сильное
впечатление во Франкфурте в пьесе какого-то Гуммеля, что ли?
     - Вы познакомитесь с ним!  -  радостно воскликнул Куршмид.  - Я пробуду
здесь еще несколько дней до отъезда во Франкфурт.
     Они  как  раз  входили  в  широко  открытую  дверь  приемной  "Главного
агентства по  устройству жизни".  Там  стояли  два  круглых  дивана,  обитых
красным плюшем,  посреди которых на задрапированных тумбах красовались серые
от пыли букеты бумажных цветов.  В такой ранний час на диванах сидели только
пожилой бритый мужчина и два молодых, того же типа; они на что-то ворчали. В
это время вошла еще дама,  красивая и изящная;  все они объединились,  чтобы
возмущаться уже громко.
     - Эта комната представляет собой праздничную сторону жизни,  -  пояснил
Куршмид и обратил внимание своего спутника на золотые ленты венков по стенам
и на вставленные в богатые рамы портреты знаменитостей обоего пола:  их позы
выражали полное удовлетворение жизнью.  На самом свету стоял небольшой столб
для   объявлений  с   многообещающими  числами   гигантского  размера  и   с
изображением танцующих звезд варьете, которые обещали еще больше.
     Слева -  завешенная стеклянная дверь, прямо видна следующая комната. За
деревянной  загородкой,  охраняющей  несгораемый  шкаф,  кто-то  метался  из
стороны в сторону, как дикий зверь в клетке.
     - Господин Зейферт!  -  крикнул Куршмид через загородку.  - Что, придет
господин директор?
     - Придет, но не тогда, когда вы его ждете, - послышалось оттуда.
     Зейферт с  быстротой молнии  провел рукой  по  космам волос,  переложил
связку бумаг,  быстро-быстро,  как  зверь роет  засохшую листву,  перелистал
какие-то записочки на столе и уже снова очутился подле кассы.  Рядом в стене
было  видно отверстие рупора.  Куршмид опасливо к  нему приблизился и  вдруг
сорвал с головы шляпу, - из отверстия послышался рычащий голос.
     - Отлично, господин директор, слушаюсь, сию минуту, - залепетал Куршмид
и поклонился.
     Робко  и  поспешно повел  он  за  собой Терра.  Посетители,  притихнув,
глядели им вслед.
     Зейферт сам  открыл им  загородку и  собрался даже полой своего сюртука
вытереть гостю стул;  физиономия у него была озабоченная и потная, а рот без
передышки извергал сведения о  господине директоре и стереотипные изъявления
вежливости;  но  Куршмид стремился дальше.  Позади кассы,  в  большом пустом
помещении они  обнаружили двух  инвалидов.  Из-за  конторки у  окна привстал
белокурый курносый человек в зеленой куртке.  "Народ встает",  - произнес он
при  этом.  Посреди  комнаты  за  большим  кухонным  столом  скромный  еврей
надписывал адреса; он тоже поклонился.
     - Элиас, что, есть там кто-нибудь? - спросил его Куршмид.
     Но еврей,  скорчив унылую гримасу,  пожал плечами.  Вместо него "народ"
поспешил сообщить:
     - Нет никого, если только никто не поднялся через люк.
     - Идем, - сказал Куршмид.
     Они  вошли в  темную каморку;  там днем и  ночью при газовом свете,  за
дощатой стойкой,  на  которой стояли  горшок  с  клейстером и  кружка  пива,
копошился старик в синем переднике и в очках.
     - Дядюшка  Ланге,  Альма  исправится непременно,  -  произнес мимоходом
Куршмид.
     Старик взволнованно бросил ему вслед:
     - Это  вы  всегда говорите,  господин Куршмид,  когда-нибудь так  оно и
будет!
     Дверь,  к которой они подошли,  открылась беспрепятственно.  За ней два
шага  пустого  пространства.   Терра  хотел  пройти  вперед,  но  в  темноте
натолкнулся на войлочную обивку.
     - Черт возьми, откройте!
     - С этой стороны нет ручки, - ответил Куршмид.
     Терра проворчал:
     - Любопытный субъект. Судя по всему, он должен носить железную маску.
     - Можете говорить громко, - сказал Куршмид. - Дверь обита войлоком, и к
тому же он туг на ухо.
     В это время войлочная загородка беззвучно повернулась.
     Прямо  книжный шкаф  с  полуоткрытыми дверцами,  точно створками ширмы.
Слева еще одна,  обитая войлоком дверь,  справа лестница вниз. "Люк, - решил
Терра, - откуда поднимаются".
     Куршмид притворил дверь. Обернувшись, он сказал:
     - Теперь молчите, он видит вас.
     Глухой кашель -  и  из-за книжных полок вырос директор,  весь в  сером.
Бесшумно приблизился он по ковру,  вытянув шею из костлявых плеч и  опасливо
поводя сплюснутой головой,  взгляд его так и  впился в руки пришедшего:  что
тот принес?  Внезапно он остановился и поднял глаза.  Терра испугался блеска
этих черных глаз.  Эти глаза предвещали безумие,  - разве не были они похожи
на его собственные глаза? Но тут директор скривил бритый рот и протянул руку
с длинными пальцами.
     - Ну-с,  итак?  -  сказал он,  словно появление Терра  давно предрешено
судьбой.
     Рукопожатие его  было цепкое,  но  холодное;  лицо смуглое,  с  желтыми
бороздами,  как растрескавшаяся кожа,  выдубленная раз навсегда неизвестно в
каких переделках. Он погрузился в глубокое кресло, невероятно далеко вытянул
тощие ноги,  - настоящий скелет с оскалом крупных зубов из слоновой кости. В
такой позе он производил впечатление какого-то ископаемого.  "Черт возьми, -
подумал Терра, - с кем я спутался?"
     Но директор коротко и ясно объяснил ему, каковы его будущие функции: он
не  только  обязан  создавать рекламу,  он  сам  обязан быть  ею.  Общение с
заведующим рекламой должно вселять в каждого непререкаемую уверенность,  что
ему следует благодарить небо за то,  что он родился и  может внести деньги в
"Главное агентство по устройству жизни".
     - Никогда,  ни при каких обстоятельствах не смущайтесь фактами, хотя бы
на  вас камень свалился с  неба.  Хорошо то,  что приносит успех.  Вам будут
платить за успех.
     - В каких размерах? - спросил Терра.
     Директор и бровью не повел.
     - Ваша должность,  -  сказал он,  - это нововведение, и притом наиболее
важное,  в  истории чистого духа.  Мы  добились того,  что он  будет служить
устройству жизни.
     - Ваше   "Главное  агентство",   господин  фон   Прасс,   ставит   себе
максимальные требования.
     - У  вас нет ничего,  вы ничего собой не представляете,  а  подходите к
жизни  с   моральными  запросами.   Вы   именно  то,   что  теперь  называют
интеллигентом.
     - У вас слишком трезвый ум, господин директор, а потому вы не можете не
сознавать, что и для обмана необходим интеллект, - резко ответил Терра.
     Директор по-прежнему невозмутимо:
     - Интеллигентская  щепетильность,   которая  тяготеет  над   господином
Куршмидом,  вам  не  свойственна,  вы  далеко пойдете.  Непременным условием
является...
     - Непременным условием является по  меньшей мере сто  пятьдесят марок в
месяц,  -  ответил Терра настолько выразительно,  что  директор был вынужден
внять ему.
     - Господин Куршмид,  вы  тоже  хотите  что-то  сообщить?  -  спросил он
вопреки очевидности и так недвусмысленно махнул рукой,  что Куршмид поспешил
откланяться и исчез за обитой войлоком дверью.
     - Не угодно ли сигару? - спросил после этого директор.
     Терра  свирепо  оглянулся.  В  трехстворчатом шкафу  на  полках  стояли
коробки с  сигарами,  среди  них  одна  открытая;  Терра хотел взять из  нее
сигару,  но  наткнулся  на  раскрашенную материю.  Корешки  книг  тоже  были
неподвижно прикреплены, - бутафория везде, куда ни глянь. Терра отпрянул, но
директор сидел совершенно спокойно, словно так и нужно, невозможно было даже
засмеяться.
     В этот момент зазвонил телефон.  Директор, не вставая с места, приложил
ухо к стене.
     - Кто осмеливается звонить?  -  спросил он грубо. - Что? Как? Это опять
вы?  Громче!  -  Собеседник директора производил отчаянный шум  в  телефоне,
наконец директор понял.  -  Что я делаю?  Все. Как? Что? - снова начал он. -
Акций нельзя достать? Знаю, ничего не попишешь. Я-то, конечно, могу достать,
я все могу.  На ваши деньги,  говорите вы?  Сколько их? Громче! Вы не можете
громче кричать?  Тому,  кто мне дает деньги,  приходится кричать. Семьдесят?
Только ради вас я  возьму семьдесят тысяч.  Сдайте в  кассу!  -  Он заполнил
бумажку и  отнес  ее  за  книжную бутафорию.  Затем остановился перед Терра,
хвастливо  улыбнулся и  показал  пустые  ладони:  "Ловкость рук  и  никакого
колдовства".  Затем уставился на Терра, но одним глазом, другой он прищурил.
- А что, если бы вы были на моем месте? - В этом одном широко открытом глазу
светился  целый  мир  хитрости.  Тому,  на  кого  так  смотрели,  ничего  не
оставалось,  как тоже ухмыльнуться в ответ. - А вы толкуете о ста пятидесяти
марках,  -  заключил директор,  сделав  пируэт.  Терра  мог  только  покорно
склонить голову.  -  Ну, давайте, поговорим серьезно! - потребовал директор.
Он  взял  в  руки папку,  подвинул свое кресло к  камину и  поставил ноги на
решетку.  - Я кратко, сжато, скупо дам вам директивы. Вы должны их творчески
разработать.  В  данный момент у  нас  два  важных дела:  во-первых,  добыть
разрешение на  котировку наших  новых  акций,  самых последних,  -  вот  вам
материалы, учтите все в общих чертах, а во-вторых - опера.
     - Я устрою так, что ее напишут, - заверил Терра.
     - Нам должна быть доверена еще не  известная опера,  написанная высокой
особой,  -  сообщил директор и  вздернул брови.  -  У  нас ее нет,  но мы ее
получим.  Автор ее -  такое лицо,  в  союзе с  которым мы приобретем мировое
могущество...
     Терра наклонил голову в  знак  того,  что  начинает понимать.  Директор
сделал  паузу,   отчасти  для  большего  впечатления,   а   отчасти,   чтобы
подготовиться.  В  это время открылась обитая войлоком дверь за  его спиной.
Представительный мужчина в  добротном синем  костюме,  с  брюшком,  плешью и
остроконечной белокурой  бородкой,  быстрым  и  уверенным  шагом  прошел  за
книжную бутафорию,  несколько минут пошуршал там бумагами и  появился снова,
держа в  руках то,  что  искал.  Это  была только что заполненная директором
бумажка.  Представительный мужчина  не  обратил никакого внимания на  Терра.
Только дойдя до порога, он повернулся я нему и насмешливо прищурил заплывшие
жиром глазки. Он исчез, а директор, как будто ничего не произошло, повторил:
     - ...мировое могущество,  -  и продолжал свою речь:  - Для этой цели мы
вывозим оперу за границу. Петербург, Монте-Карло. Там мы подготовляем почву,
а  здесь готовим материал.  Но  рекламу создавать мы должны при помощи своей
собственной прессы.  Трудность заключается в  том,  что официально ничего не
должно  быть  обнародовано.  Ваше  дело  -  распространять слухи.  Погрузите
человечество в  волнующую тайну.  Кто ничего не  знает,  может неограниченно
дерзать.
     - Это мое привычное состояние,  - сказал Терра, у которого уже назревал
план.  -  Итак,  я  принимаю на  себя обязательство завербовать для  нас это
высокое произведение искусства.  Если в  продолжение ближайших суток дело не
подвинется вперед, вы можете послать меня к черту, как полную бездарность.
     - Так я и намерен поступить.  Кто не начинает с победы,  тот никогда не
достигнет цели. Сначала успех, а потом, пожалуй, и работа.
     Директор внезапно принял выжидательную позу,  он что-то услышал. В люке
справа послышался шелест,  -  и директор,  который становился глухим,  когда
прибывали деньги или когда они уплывали,  теперь слышал малейший звук. Шаги;
легко и таинственно скрипела внизу лестница; но директор был уже на ногах.
     - Разговор окончен, ступайте!
     Снизу показалась шляпа с  фиалками.  Директор нетерпеливо топнул ногой,
он постарался заслонить люк и  оттеснил Терра к двери слева.  Закрывая ее за
собой, тот успел разглядеть крашеные волосы и край вуали.

     Терра очутился в хорошо обставленном кабинете. Кто-то шагал по ковру, -
нахальный толстяк,  что  входил  недавно  в  комнату.  За  стеклянной дверью
слышалось жужжанье,  словно  там  собралось много  народу.  Терра  приподнял
портьеру: приемная.
     Следовательно,  он  обошел  кругом  "Главное  агентство  по  устройству
жизни".  Приемная была уже  полна людей,  на  горе замученному Зейферту.  Он
ежеминутно подбегал к  загородке,  чтобы  жестами удержать нападающую толпу.
Одному особенно напористому клиенту разрешено было  выругаться в  рупор,  но
ругался он,  видимо, впустую. Клиенты, чьи лица выражали уверенность, стояли
сзади.  В  прыщавом  человеке,  потиравшем руки,  Терра  угадал  счастливца,
которому удалось всучить директору свои семьдесят тысяч марок.
     Когда Терра собрался открыть дверь, чья-то рука удержала его за плечо.
     - Моя  фамилия  Морхен,  -  сказал  толстяк с  насмешливыми глазами.  -
Извините,  пожалуйста,  что я нахожусь здесь. Это, собственно, ваша комната.
Разрешите ввести вас в курс дела.
     - Благодарю вас,  я справлюсь сам, - ответил Терра, и без перехода: - У
обитой войлоком двери в кабинет директора есть замок, кто взял от него ключ?
     - Я,  -  ответил Морхен,  захваченный врасплох,  и  даже  вынул ключ из
кармана.  Но из рук не выпустил. - Давайте играть в открытую, - сказал он. -
Вы думаете, что я вор?
     Терра безмолвно закурил папиросу.
     - Ну-с,  так я  не вор,  -  заявил толстяк и  протянул записку.  В  ней
господин  фон  Прасс  уполномочивал  господина  Морхена  получить  из  кассы
семьдесят тысяч марок.
     - А что вы с ними сделаете? - спросил Терра.
     - Деловая тайна.  "Ты все сомненья бросишь и  никогда не спросишь..." -
Морхен прищурился.  -  Нет, совершенно серьезно, не подкапывайтесь под меня.
Как знать, кто может провалиться вместе со мной?
     - Я не давал вам повода считать меня шпионом.
     - Тут всякий становится шпионом.  Семьдесят тысяч в надежных руках. - И
еще доверчивее прибавил: - Сами понимаете, что я удерживаю отсюда свою долю.
А вы, конечно, будете получать определенное и вполне достаточное содержание?
- И так как в ответ Терра только пахнул дымом папиросы:  - К сожалению, нет?
Тогда мы поймем друг друга.  Не собираетесь ли вы случайно сегодня вечером в
кафе "Националы"?
     - Я очень занят, - сдержанно ответил Терра.
     - А  я?  -  укоризненно спросил Морхен -  На  моей  обязанности внешние
сношения.  Я бегаю. Иначе куда бы я девал свой жир? - Снова лукавая усмешка,
и толстяк приоткрыл внутреннюю дверь. - Вы его жалеете, правда? - спросил он
уже в дверях, кивком головы указав на комнату директора.
     - Прохвост! - бросил Терра ему вслед.
     Он просмотрел полученные от директора бумаги, затем быстро и решительно
начал писать.  Он  уже не слышал шума в  приемной.  От удовольствия он водил
языком по губам.  "Браво!" -  сам восхищался он своим новоявленным талантом.
Написанное им  представляло собой необузданную фантазию на  тему  об  опере,
сочиненной некоей  высокой  особой,  которую он  величал просвещенным гением
высшего полета,  но цветистое описание этого чуда искусства являлось в то же
время и  приманкой для соседней дружественной страны,  где не  только должны
были поставить оперу,  но и  где была родина тех бумаг,  которые требовалось
протащить на биржу.  "Как странно,  -  вдруг пришло ему в голову,  -  статья
охватывает пункты А и Б,  дело и наслаждение,  а следовательно, и всю жизнь,
но  при  этом все  в  ней  химера,  игра воображения или обман:  трудно пока
решить,  что именно.  -  Он  подошел к  обитой войлоком двери.  -  За  этими
тюфяками сидит мой  директор и  считает себя благодаря бутафории и  телефону
тончайшим знатоком жизни,  сам того не  ведая,  что он  всего-навсего жалкий
поэт в мансарде,  которого может основательно промочить дождик. - Он раскрыл
телефонную книгу.  -  Прохвост был прав,  мне его жалко,  я  хочу помочь ему
одолеть прохвоста...  А что симпатичного в директоре?  То,  что он пугается,
когда  действительность предъявляет свои  права.  Едва  из  люка  показались
шляпка с фиалками и прядь крашеных волос, как пелена спала у него с глаз, он
осознал серьезность жизни и растерялся, бедный глупец".
     Терра позвонил по телефону, решив: "Искуснее подойти к делу не сумел бы
даже мой учитель".
     - Господин доктор!  -  обратился он  к  откликнувшемуся на  его  звонок
редактору.  -  Вы  самый выдающийся во  всей берлинской прессе специалист по
биржевым делам.  Это известно всему миру,  и я не хочу быть одним из многих,
которые  вам  об  этом  твердят.  -  После  чего,  варьируя обороты  речи  и
интонации,  он раз десять повторил то же самое, а редактор слушал и впитывал
его слова.  -  Кроме того,  вы,  как никто другой,  господин доктор,  умеете
воздействовать на массы с высот вашего культурного призвания.  "Не хватил ли
я через край?" -  озабоченно думал Терра.  Но в трубке как будто послышалось
одобрительное бормотанье.  -  Из всех биржевых корреспондентов, - воскликнул
Терра  торжественно-приподнятым тоном,  -  вы  один  сумели  найти  в  чисто
экономической задаче средство к  объединению народов и без устали стремитесь
привлечь на  нашу  сторону самую душу  того народа,  чьи  акции нам  следует
приобретать. Будучи горячим поклонником ваших научных экскурсов в те страны,
которые могут  стать  ареной нашей  предприимчивости...  А  разве  по  своей
стилистической красочности эти статьи не художественные творения?.. - Только
спустя пять  минут  Терра заговорил об  интересовавшем его  частном вопросе.
Часы  пробили  ровно  двенадцать,  когда  он  получил  разрешение немедленно
доставить свою статью.
     Выбегая из подъезда,  он столкнулся с Элиасом,  который скромно уступил
ему дорогу. Терра остановился.
     - Вы тоже идете обедать? Едемте со мной.
     Он впихнул Элиаса в проезжавший экипаж.  Элиас боялся вздохнуть, сидя в
таком шикарном экипаже.  Старик был в  потертом пиджаке,  без пальто;  чтобы
защититься от порывов ветра, он прижимал руки к груди. Выражение лица у него
было смиренное, а в манере держать голову чувствовалась настороженность.
     - Извините, - сказал он, - я не обедаю. Свою порцию хлеба я уже съел, а
теперь хотел только прогуляться.
     - Я вас приглашаю,  -  сказал Терра. - "Главное агентство по устройству
жизни" не очень-то вас откармливает?
     - Еще бы,  на пятьдесят марок в месяц!  -  подтвердил Элиас;  его карие
глаза приветливо поблескивали. В ответ на возмущенный жест Терра он заметил:
- Собственно, семьдесят пять. Но остальные я отношу в банк.
     - Вы  стойкий человек,  -  сказал Терра  и,  так  как  они  подъехали к
ресторану,  прибавил:  -  Заказывайте обед,  а  мне придется оставить вас на
несколько минут: у меня поручение от директора.
     У дверей Элиас окликнул его.
     - Вы ведь не собираетесь сыграть со мной шутку и бросить меня здесь?  -
спросил он. - Денег у меня нет.
     - Успокойтесь,  -  ответил Терра,  -  я  слишком заинтересован в  нашем
"Главном агентстве".
     Служащий  "Главного агентства" кротко,  но  настойчиво взглянул  ему  в
глаза,  затем  опустил веки  и  с  улыбкой прирожденного недоверия покорился
необъяснимой причуде.
     Терра вернулся очень скоро.
     - Редакция "Локальпрессе" вне себя от восторга,  -  сообщил он.  -  Мое
вступление в "Главное агентство" складывается блестяще.
     - Раз вы умеете писать,  -  заметил Элиас,  жадно уплетая обед,  -  вам
легче водить других за нос, чем нашему брату.
     - Ну, такой человек, как вы, не может быть вечно на ролях обманутого, -
сказал Терра уверенно.
     Покраснев, Элиас перевел дух.
     - Только бы собрать тысячу марок, тогда я сам затею дельце.
     - А "Главному агентству" вы, видимо, своих сбережений не доверяете?
     Элиас покачал головой.
     - Что я, с ума сошел?
     - Ага!  -  кратко отозвался Терра.  После чего  они  взглянули друг  на
друга.
     С неизменной улыбкой Элиас подчинился новому обороту разговора.
     - Если вы  из  конкурирующей фирмы,  то что вы желаете знать и  сколько
предлагаете?
     - По  меньшей мере двадцать марок прибавки,  если вы  мне скажете,  кто
такой Морхен.
     - Господин Морхен,  -  Элиас  покачал головой,  -  человек тонкий,  ему
что-то известно о господине директоре.
     - Директор платит ему беспрекословно?
     - Избави бог! Когда они бывают вдвоем в кабинете, обитые войлоком двери
прямо трещат,  как будто в  них что-то бросают,  а  в рупор мы слышим крик и
гам.
     - Я  получил распоряжение выяснить ситуацию,  -  сказал Терра и  поджал
губы.
     Элиас побледнел;  он  встал со  стула и  расшаркался,  после чего снова
чинно уселся на место.
     - Что прикажете, господин полицейский советник? - кротко спросил он.
     - Как только Морхен снова появится, - распорядился Терра, - идите вслед
за  ним,  я  объясню на службе ваше отсутствие.  Проследите,  куда он уносит
деньги.
     После  этого  он  отпустил своего сообщника,  выпил кофе  и  вернулся в
контору.  У  письменного стола  возился  кто-то  в  зеленой куртке.  То  был
"народ". При появлении Терра он бросил бумаги обратно в ящик, сказал "добрый
день" и хотел удалиться.
     - Такого условия у  нас не было!  -  воскликнул Терра.  -  Что вы здесь
делаете?
     - Народ  требует  гарантий,   -   ответил  белокурый  румяный  "народ",
покачиваясь на каблуках.
     - В чем?
     - В том, что наши денежки не пойдут прахом. А вы тоже из этой компании?
     - Какой компании?
     - Да из еврейской шайки, которая выманивает у людей деньги.
     - Вы свои,  по-видимому,  поместили в  "Главное агентство по устройству
жизни"? Вас надо выручить.
     - Довольно народ терпел от вас, - заявил "народ" и удалился.
     Приемная еще не  успела наполниться после обеда,  но  слышно было,  как
Зейферт уговаривает какую-то  незримую толпу.  Терра увидел его,  еще  более
затравленного,  за  перегородкой,  которая  служила  ему  плохой  защитой от
нападений существа женского пола.
     - Ради бога,  фрейлейн Альма! - молил он. - Не могу же я взять алименты
из кассы. А больше неоткуда.
     - Да,  из кассы,  -  неумолимо требовала дама.  - И поживее, не то худо
будет. - И тут же, без промедления, крикнув "отец", она попыталась приступом
взять загородку,  причем ее забрызганная грязью горжетка полетела вперед.  В
это время появился дядюшка Ланге;  "народ" и Элиас поддерживали его, так как
он был близок к обмороку.
     - Альма, дитя мое, - хныкал он, - угомонись ты, ведь я, старый человек,
место потеряю.  -  Но,  так  как  она и  не  думала молчать,  дух возмущения
сообщился и ему.
     - Нужно  ж  вам  это  было,  господин Зейферт!  -  заворчал он.  -  Ну,
посмотрите,  что вы натворили. Теперь она просто пойдет на панель, даже не в
кафе!
     Зейферт  стоял  понурившись и  запустив  обе  руки  в  волосы,  "народ"
развлекался, Элиас приветливо посматривал на всех. Терра возвысил голос:
     - Фрейлейн, не согласитесь ли вы на сей раз получить требуемую сумму от
меня?
     - Ну, конечно, дружок, - ответила она и хотела сунуть ему свою визитную
карточку. Он отступил, приняв строгий вид.
     - Я не думал вас оскорблять, фрейлейн. Могу я просить вас о том же?
     - Ну,  конечно,  - повторила она с удивлением и хотела уйти. Но теперь,
переменив позицию,  против нее  ополчился отец  и  выпроводил ее  за  дверь,
осыпая родительскими проклятиями.  Когда он  вернулся,  совершенно разбитый,
сослуживцы встретили его словами:
     - Дядюшка Ланге, Альма исправится.
     - Это вы всегда говорите, - вздохнул отец и, еле волоча ноги, потащился
к себе в темную каморку.
     - Зейферт,  вы,  я вижу,  тоже неудачник,  -  заметил Терра,  оставшись
наедине с кассиром.
     - Мне достаточно взглянуть на девушку, как у нее уже готов ребенок, - с
убитым видом сказал Зейферт.
     Терра конфиденциально перегнулся над загородкой.
     - Для человека,  невинно пострадавшего,  как вы, я не хочу сказать, что
оправдал бы, но мог бы оправдать временный заем в кассе.
     Зейферт уже снова запустил пальцы в волосы.
     - Не хватало мне еще этого!
     - И что сталось бы тогда с "Главным агентством по устройству жизни"?  -
добавил Терра. - Ведь господин Морхен себя не обижает.
     Зейферт перестал метаться.
     - Это вы тоже успели пронюхать? - Он принес из несгораемого шкафа целую
пачку бумажек.  -  Вместо денег у  меня  хранятся только его  расписки.  Для
себя-то  он берет по двадцать марок,  а  для директора тысячи.  Куда это все
девается?
     - Будем  надеяться,   что   наш  директор  помещает  их   в   блестящие
предприятия.
     - На это можно только надеяться.
     - Я составил себе о нем совершенно ясное представление, - сказал Терра.
- Я считаю его гением спекуляции.
     - Да, выкручиваться он мастер. А утешать здесь людей приходится мне.
     - Собачья жизнь, нечего сказать, - поддержал его Терра.
     - Сегодня Морхен  потребовал у  меня  семьдесят тысяч,  -  чуть  слышно
прошептал кассир.
     - Вы послали его к черту?
     - После обеда он придет опять.
     - Дайте ему достойный отпор.
     - Тогда он  донесет директору,  что я  беру из  кассы деньги и  даю ему
взаймы. Он вертит стариком как вздумается.
     - Мы сами так с ним расправимся,  как ему, при всем его хитроумии, и не
снилось,  - заявил Терра с такой непреложной уверенностью, что Зейферт, ни о
чем  больше не  спрашивая,  просто потряс ему руку.  Но  появившаяся публика
снова бурно атаковала кассира.
     В  приемной скопилось много народа,  и настроение,  царившее там,  ясно
говорило,  что  люди пришли за  своими деньгами и  беспокоятся,  что  пришли
напрасно.  Терра понимал,  что  малейший толчок вызовет стихийное возмущение
этих людей против того, кто систематически уносит их деньги, и таким образом
избавит директора от  его злого гения.  С  каждым часом директор казался ему
все более достойным доверия.
     Не  входя к  себе в  кабинет,  он  снова спустился на  улицу,  так  как
приближался момент выхода "Локальпрессе".  Редактор биржевого отдела почуял,
что  статья сулит сенсацию,  и  хотел напечатать ее  сейчас же,  в  вечернем
выпуске.  Бодро шагал Терра по Фридрихштрассе. Меньше суток он в Берлине - и
уже чувствует себя во  всеоружии.  В  быстром мелькании толпы он не различал
отдельных лиц,  но  ощущал каждого из прохожих,  как и  разогретую их шагами
торцовую мостовую.  Надо действовать и приступом взять успех. Кругом нищета,
роскошь,  мошенничество,  и  все  они  уравнены в  правах  взаимной борьбой.
Торговые дома пропускают столько покупателей, сколько могут, и эксплуатируют
своих служащих, тоже как только могут. Борьба разрастается, невзирая на тебя
и твои терзания. Возьми ж ее в свои руки, сделайся ее вожаком.
     Получив у  первого разносчика газету,  он развернул ее,  словно в чаду,
но,  пробегая столбцы при свете газовых фонарей, быстро отрезвился: в отделе
торговли не было ничего.  Все же он нашел свою статью,  напечатанную в  виде
фельетона;  он прочел ее у подъезда "Главного агентства".  Господи,  как она
искорежена,  скомкана!  Редактор с  присущей ему проницательностью вычеркнул
все,  что  могло пойти на  пользу "Главному агентству":  допущение на  биржу
последних  акций,  а  также  деятельность "Главного агентства по  устройству
жизни"   в   интересах   оперы,    написанной   высокой   особой.    Правда,
литературно-музыкальная оценка произведения частично сохранилась.
     Терра поднялся по ступенькам с  сознанием:  "Первая неудача!  Но второе
дело стоит двух. В атаку на Морхена!" Пробравшись через толпу к своей двери,
он решительно распахнул ее - и так же быстро снова закрыл со словами: "Прошу
прощения".  Он  увидел даму с  фиалками в  объятиях какого-то господина,  но
отнюдь не директора. Господин поддерживал ее за талию, а она откинула голову
и весь стан так,  что его лицо приходилось над ее лицом.  Эта картинная поза
не  оставляла сомнения в  том,  кто она.  Хотя ее наполовину скрывала фигура
мужчины и  она еще не  успела поднять глаза,  но  как было не  узнать в  ней
женщину с той стороны!

     Они  отодвинулись друг  от  друга,  однако  без  излишней  поспешности.
Женщина с  той  стороны кивнула Терра  так,  будто лишь  вчера назначила ему
свидание.
     - Как вам жилось это время? - спросила она по-приятельски.
     - Великолепно,  -  ответил он  ей  в  тон.  -  Иначе и  не может житься
заведующему отделом рекламы.
     - А  наше дело?  Ведь у нас всех троих,  по-моему,  одно общее дело,  -
заметила она своему партнеру.
     - Да ну!  - воскликнул Терра, искренно удивленный. А у того лицо совсем
вытянулось.  Он  был  еще  выше  женщины с  той  стороны,  казался непомерно
широкоплечим и  каким-то  деревянным,  физиономия у  него была бульдожья,  с
глазами навыкате,  коротким носом  и  с  обвисшими,  несмотря на  молодость,
щеками.
     - Дело? Мне ничего неизвестно, - громким, но пискливым голосом произнес
великан.
     Княгиня Лили сказала презрительно:
     - Оставьте при  себе дипломатические ухищрения,  господин фон Толлебен.
Господин Терра -  заместитель господина фон Прасса.  Вы можете ошеломить его
полной  откровенностью,  в  духе  вашего  бывшего  начальника.  Господин фон
Толлебен состоит в министерстве иностранных дел, - пояснила она, обращаясь к
Терра.
     Только теперь Терра заметил,  что этот человек,  когда у него на голове
останется еще  меньше волос,  а  брови станут еще  кустистее,  будет как две
капли воды  похож на  Бисмарка.  Сделав это  открытие,  он  поклонился,  как
подобало  заведующему  отделом  рекламы,   словно  отдавая  себя  в   полное
распоряжение клиента. Здесь речь несомненно шла о высочайшей опере. Но, увы,
фон  Толлебен,  неприступный по-прежнему,  с  таким  презрением воззрился на
Терра,  будто перед ним была по  меньшей мере побежденная Дания{100}.  Терра
внутренне вскипел.
     - Я  вполне в  курсе  дела,  -  раболепно заверил он,  приложив руку  к
сердцу.
     - В интересах господина фон Прасса будем надеяться,  что это не так,  -
нелюбезно возразил фон Толлебен.
     "Скотина!"  -  всей своей закипевшей кровью ощутил Терра.  Он склонился
еще ниже сначала перед ним, затем перед ней.
     - Княгиня!  -  обратился он  подчеркнуто-почтительно к  женщине  с  той
стороны. - Имею честь доложить вашей светлости, что я ради успеха высочайшей
оперы  трудился  целый  день  до  полного  изнеможения,   -  проговорил  он,
запинаясь.
     - Как? Что такое? - пропищал фистулой Бисмарк.
     - До полного изнеможения.
     - Высочайшая опера вас совершенно не касается, поняли?
     - Ваше доверие,  господин барон,  обязывает, - ответил Терра и протянул
фон Толлебену газету с литературно-музыкальным дифирамбом.
     - Вы  мне неприятны,  -  сказал Бисмарк с  той же пресловутой прямотой.
Враги обменялись взглядом, который был яснее всяких слов.
     В  то  время как фон Толлебен подошел к  лампе,  чтобы прочесть статью,
княгиня неслышно приблизилась к Терра.
     - Государственная  тайна,   мой  друг,   -  прошептала  она  беззвучным
движением губ.  -  Высочайшая опера создана здесь,  на месте, она существует
только для того,  -  произнесла она с полуусмешкой, взглянув на Толлебена, -
кто в нее верит.
     Терра безмолвно и очень ловко скривил в гримасу рот и все лицо. Женщина
с  той  стороны  засмеялась  своим  звонким,  равнодушным  смехом.  Дипломат
подозрительно покосился на них и поспешил подойти ближе.
     - Бойкое  перо,  -  сказал  он  почти  вежливо,  обращаясь к  Терра.  -
Музыкальную тему божественной благодати я  охотно просмотрел бы в партитуре.
Нет ли ее случайно при вас?
     - К моему величайшему сожалению, она в кабинете у господина фон Прасса.
     Тогда дипломат потребовал,  чтобы Терра принес ее, а Терра очень учтиво
предложил ему  самому попытаться это сделать.  Фон Толлебен,  в  самом деле,
попробовал открыть  обитую  войлоком дверь  или  же  докричаться,  чтобы  ее
открыли изнутри.  Но у  него не хватило голоса,  и высочайшая опера осталась
недоступной. Свою досаду он выместил на Терра.
     - Сударь! Вы бессовестный обманщик, - сказал он откровенно.
     Терра ответил холодно и корректно:
     - Я  забочусь о делах моей фирмы.  Если бы я предоставил вам партитуру,
возможно,  вас,  господин барон,  осенила бы гениальная мысль захватить ее с
собой.
     - Дерзкий мальчишка! Мы с вами еще посчитаемся в другом месте.
     - Например,  у меня, - сказала княгиня примирительно. Она не может уйти
с бароном,  у нее есть маленькое дельце к этому заведующему отделом рекламы.
Закрывая дверь, барон бросил на них пытливый взгляд из-под отечных век.
     Терра отошел к  письменному столу и  принялся вертеть большой разрезной
нож. Княгиня удобно уселась по другую сторону стола.
     - Итак, мы встретились, - сказала она и спокойно ему улыбнулась.
     Он  ничего не ответил;  тогда она сняла перчатку и  протянула ему через
стол руку.
     - Я  мог  присягнуть тогда,  что наутро вы  исчезнете.  Я  не  спал,  и
все-таки вы сбежали, - с усилием выговорил он.
     - Все еще сердитесь? - спросила она.
     Он злобно засмеялся.
     - Я не желаю самому отъявленному злодею того состояния духа, в каком я,
невинная жертва, вашими стараниями шатался по миру все эти годы.
     - Я  охотно  сохраняю  старые  привязанности,   конечно,  по  обоюдному
желанию.
     - Авантюристка! - И лицо его исказилось злобой.
     - Того,  что вы  под этим подразумеваете,  не существует вовсе.  -  Она
презрительно скривила рот. - Условия жизни делают нас такими, призванием это
не бывает.
     Она  встала.  Она  была  высокого роста,  лицо  очень  белое с  темными
бровями; прежняя покачивающаяся походка и голос, который он теперь назвал бы
пустым.  Но  все  же  сердце его судорожно сжималось,  когда он  слышал этот
голос.
     - А вы действительно производите самое невинное впечатление,  -  сказал
он насмешливо. - Как будто вы с тех пор вели себя примернейшим образом.
     - Неужели вы все еще думаете,  что у женщин моего типа нет другой цели,
как губить гимназистов?
     - Разумеется, есть, сударыня. Волосы у вас пожелтели, в вашей программе
теперь другой номер -  княгиня Лили на  туго натянутой проволоке.  Той дамы,
которую я  знал,  уже  нет  на  свете,  а  потому  прошу  вас  ни  минуты не
сомневаться, что я не стану болтать.
     - Меня совсем не интересует этот Бисмарк; он в долгу как в шелку.
     - Так, значит, вас интересует директор?
     - Да,  вот кто, - подхватила она. - Как вы полагаете, вернул бы он меня
в  варьете и сделал бы звездой первой величины,  если бы я не была тем,  что
есть?  Он не предается сантиментам,  и его мне незачем обманывать. - И через
плечо, небрежно: - Иначе я, конечно, не собиралась бы за него замуж.
     Терра стоял неподвижно. Вдруг он направился к ней и протянул руку.
     - С этого вам следовало начать.
     - Я знала, что в конце концов мы поймем друг друга.
     - Чего мы здесь ищем?  -  сказал он резко. - Успеха. У вашей светлости,
по-видимому,  имеются основания душой и  телом быть  преданной "Агентству по
устройству жизни".
     - Мы  оба  держимся  им,   -   сказала  она,   и   лица  обоих  приняли
сосредоточенное выражение.  Терра подвинул ей кресло,  а  свой стул поставил
напротив. Положив руки на колени, он начал вполголоса:
     - Сначала  этот  человек  показался мне  плохим  мистификатором,  затем
несколько лучшим. Но в конце концов я дошел, бог весть почему, чуть ли не до
восхищения. А чего он стоит в действительности?
     - Он человек огромных возможностей,  - ответила она, тоже вполголоса. -
Во-первых, он хочет жениться на мне. А на это способен либо незрелый юнец...
     - Благодарю, - ввернул Терра.
     - ...либо, - закончила она, - человек, которого уже ничем не проймешь.
     - Во-вторых,  - подхватил Терра, - он так окрыляет души, которые входят
с  ним в  соприкосновение,  что недостатка в больших деньгах у него не будет
никогда. Ради его несуществующей оперы я сегодня обломал себе все ногти, как
будто хотел собственноручно проложить себе путь к вечному блаженству.
     - А я, - она ударила его по колену, - устрою так, что наш Бисмарк будет
больше  уверен  в  существовании высочайшей оперы,  чем  в  существовании ее
державного творца.
     - После  этого  "Главное агентство по  устройству жизни" может спокойно
рассматривать устройство жизни как  свою  единоличную монополию,  даже  если
опера никогда не будет написана.  Но есть шанс,  - добавил Терра, - что наша
реклама вытянет оперу из  ее  творца.  Всякий,  кого назвали гением,  спешит
оправдать это звание.
     Взглянув друг на друга, они засмеялись счастливым смехом.
     - Право же,  в  нашу единственную ночь любви у нас не было так радостно
на душе, - заметил Терра, и она ничего не возразила. Он перестал смеяться. -
Но на этот прекрасный мир падает одна тень - Морхен.
     - Да, - ответила она, - он и меня беспокоит.
     - Какие отношения у фон Прасса с Морхеном? - шепотом спросил Терра.
     - Даже мне не удается выведать это у него,  - шепотом ответила она. - Я
знаю одно:  зависимость от Морхена гложет его больше,  чем деньги,  каких он
ему стоит.
     - Я  постараюсь разузнать больше,  -  пообещал  Терра  и  предложил:  -
Вскружите голову этому негодяю. Он постоянный посетитель кафе "Националь". -
Она задумалась. - Хорошо бы заполучить какие-нибудь улики против него.
     Стеклянная дверь чуть  задребезжала;  взглядом они  сказали друг другу,
что их  подслушивают.  Вдруг лицо княгини изобразило задорный вызов,  как на
сцене. Поняв ее намерение, Терра поднес руку к сердцу и что-то залепетал.
     Он  сохранил эту  позу  до  момента,  пока  дверь открылась и  появился
Морхен.
     Морхен  щурился  еще  хитрее,  чем  обычно.  Мимоходом он  поклонился в
сторону княгини,  слегка погрозил пальцем Терра и собрался уже воткнуть ключ
в обитую войлоком дверь.
     - Господин Морхен! - воскликнула княгиня мелодичным голосом.
     - Такому  зову  противостоять нельзя,  -  сказал он  деловитым тоном  и
подошел к ней.
     Она указала ему на стул, с которого встал Терра.
     - Директор занят,  -  промолвила она и  откинула голову,  соблазняя его
своим белым лицом, как земным раем. - Вы можете все сказать мне.
     Морхен заржал; казалось, он смеется над ней.
     - Здесь творятся забавные дела,  -  заявил он.  - Поверите ли вы, касса
пуста!
     Она поморщилась.
     - Мой милый, кого вы думаете провести?
     Но  он  вынул  ордер  директора и  стал  уверять,  что  ему  отказались
выплатить семьдесят тысяч.
     Она заявила, не задумываясь:
     - Я тоже не намерена терять свое состояние.  У меня все,  до последнего
гроша,  помещено в "Главное агентство".  Я докажу вам свое доверие. Вот... -
Она  стала  тянуть из-под  шубки жемчуг,  блестевший у  нее  на  шее,  нитка
становилась все  длиннее.  Она  бросила  ее  в  услужливо подставленные руки
Морхена. - Расплатитесь ею!
     Морхен немедленно поднялся, он сразу стал серьезен. Низко поклонившись,
он собрался уйти. Она подождала, пока он дойдет до двери.
     - Который час?  -  бросила она  звонко в  тишину и  посмотрела на  свой
браслет.  -  Четверть седьмого.  Если вы до семи не вернетесь,  мне придется
предположить, что я никогда в жизни больше не увижу вас.
     - И вас бы это очень огорчило? - насмешливо сказал Морхен.
     - Но  как мне быть?  -  ответила она.  -  Не могу же я  оставить своего
будущего мужа в беде.
     Захихикав, Морхен исчез.
     - Я достаточно ясно намекнула, что ему пора бежать, - остальное в ваших
руках.
     - А если директор не вынесет такого удара?
     - Этого  не  бойтесь,   -   сказала  она,  после  чего  и  он  перестал
сомневаться.
     Она ушла.  Он энергично зашагал по комнате, дымя папиросой и рисуя себе
победоносное завершение дня:  директор  "Главного  агентства  по  устройству
жизни" избавлен от своего злого гения,  он сам -  Терра -  компаньон, власть
завоевана в один день... Время приближалось к семи; он вошел в приемную, там
стоял шум и гул.
     Зейферт прыгал  по  своей  клетке  как  заведенный.  Увидев  Терра,  он
зашептал:
     - Немыслимо с  ними справиться,  семьдесят тысяч скоро придут к  концу,
деньги рвут у меня из рук.
     - Терпение, - успокаивал его Терра уверенным тоном.
     В  толпе  он  наткнулся на  Куршмида,  разделявшего общее беспокойство.
Ходили темные слухи, и шли они из недр самого предприятия.
     - Уж не вы ли будоражите тут всех?  - спросил он Терра, но Терра ничего
не понял.
     Еще  не  старый,  но  обросший бородой человек,  который держался подле
Куршмида, тоже проявлял сильное волнение.
     - Господин  Гуммель  и   его   друзья  вложили  сюда  капитал  общества
"Всемирный переворот", - пояснил Куршмид.
     - Всемирный переворот может свершиться,  здесь к нему готовы,  - сказал
громко Терра и огляделся. Вдруг он заметил Элиаса.
     Элиас стоял у двери комнаты,  где помещалась касса,  он следил за Терра
смиренно-недоверчивым  взглядом  и,  увидев,  что  тот  его  заметил,  пошел
навстречу.
     - Ну? - осведомился Терра. - Где он?
     - Неужели сбежал?  - в свою очередь спросил Элиас. - Этого я от него не
ожидал. - Он был искренно удивлен.
     - Вы, значит, не следили за ним, - грозно произнес Терра.
     Элиас же - хладнокровно:
     - Разве это нужно,  господин комиссар? Я и так знаю, что делает Морхен.
Он играет.
     Терра  не  сразу  вник  в  смысл  этих  слов.  Значит,  Морхен играл по
поручению директора на  деньги "Главного агентства".  С  выигрыша он получал
проценты, проигрыш его не касался. Тайна открывалась так просто.
     - Я выследил его, - объяснил Элиас. - Тогда он стал мне давать время от
времени по десять марок. Ну что ж, я и держал язык за зубами.
     - Банк, где лежат ваши сбережения, скоро лопнет, - прорычал Терра.
     Элиас шарахнулся.
     Зейферт,  который разрывался на части,  в отчаянии подозвал Терра.  Тот
вместо него подошел к рупору, Оттуда раздался голос директора:
     - Неужели Морхен до сих пор не вернулся?
     - Господина Морхена здесь  не  было,  -  сказал Терра,  подражая голосу
кассира. - И касса пуста.
     Директор, громко и уверенно:
     - Значит,  он  придет  сейчас.  Именно  сегодня должно закончиться одно
грандиозное дело.
     Терра взволнованно, голосом Зейферта:
     - Господин директор,  господин Морхен пришел.  Одну  минуту!  -  Затем,
предпослав утробный смешок,  сказал,  подражая голосу  Морхена:  -  Господин
директор, не повезло.
     - Все потеряно?
     - Не волнуйтесь, господин директор. Для себя я выиграл.
     - Негодяй, ты меня ограбил!
     - Это вы говорите мне?  -  прозвучал обиженный голос Морхена.  - Вот вы
какой,  господин директор!  Семьдесят тысяч вы прощаете, а мои пятьсот марок
разорили вас. Я ухожу в частную жизнь. Всего хорошего, господин директор.
     И  Терра больше не  отвечал ни  слова,  сколько ни звал директор своего
Морхена.
     - Что вам угодно, господин директор? - спросил он, наконец, собственным
голосом.
     - Я разгадал вас,  -  ответил сейчас же директор. - Вы пролезли ко мне,
чтобы шпионить. Я тоже велел следить за вами. Где Морхен?
     - У  него  есть  основания больше не  показываться,  -  пояснил Терра и
прибавил,  что  жалеть  о  Морхене не  стоит.  Отныне  "Главное агентство по
устройству  жизни"  может  работать  на  здоровой  основе.  Но  директор  не
поддавался уговорам.
     - Вы  отказываетесь вернуть мне Морхена?  -  упорно твердил он.  -  Без
Морхена ничего не выйдет.  Вы отказываетесь...  - Голос смолк. Затем вдруг -
сухой треск. Терра отпрянул и огляделся.
     Положение  было  критическое.   Загородка,   защищающая  кассу,  лежала
сломанная на полу,  и в нарастающем шуме преобладал крик:  "Полицию!" Терра,
которого окружила толпа,  требуя сведений, пытался все свалить на плутовство
одного из служащих;  самому предприятию,  по его словам, не угрожало никакой
опасности.  При этом он с дрожью в сердце оглядывался,  ища лазейки. Что там
случилось с директором?..
     "Народ" вывел его из тяжелого положения,  - он так вопил, что привлек к
себе общее внимание.
     - Проклятая еврейская шайка! - кричал он. - Довольно уж народ терпел от
вас!
     Все  поддержали  его:   вкладчики,   спекулянты,   актеры,   зрители  и
заблудившиеся мечтатели.
     Глубоко  потрясенному  поэту  Гуммелю  пришлось  усомниться  в  мировом
перевороте  из-за   отказа  "Главного  агентства  по  устройству  жизни"  от
платежей. Только Элиас являл собой оазис беспечности.
     - Чего  надрывается этот  парень?  -  спрашивал  он,  показывая большим
пальцем через плечо на шумевший "народ". - Вольно ж ему было всему верить!
     Терра энергично протиснулся в  комнату.  Он  и  сам верил в  директора,
верил настолько,  что не принял никаких мер предосторожности и таким образом
ускорил катастрофу!.. В темную каморку вторглись беснующиеся дикари, а между
тем  дядюшка Ланге,  глухим  воем  выражавший скорбь  о  потере столь  тяжко
заработанных грошей  своей  дочери  Альмы,  орудовал  топором.  Рама  обитой
войлоком  двери  затрещала,  наконец  дверь  поддалась и  толпа  ввалилась в
комнату.  Но взятая с  бою тайна оказалась иной,  чем все ожидали.  При виде
комнаты  с  бутафорией вместо  книг,  с  люком,  с  пустыми  стенами  вместо
несгораемых касс,  наполненных награбленным добром, многим стало смешно. Но,
заглянув за  один  из  бутафорских книжных шкафов,  люди перестали смеяться.
Безмолвно толпились они,  обмениваясь вполголоса краткими  соображениями,  а
затем дружно удалились.
     Терра  закрыл  дверь  и  для  безопасности припер  ее  самыми  тяжелыми
креслами.  Только тогда  он  прошел за  створку.  Директор сидел в  кресле у
письменного  стола,  навалившись  на  один  из  локотников.  Правая  рука  с
револьвером свешивалась вниз;  казалось,  что  она хочет потихоньку засунуть
оружие под ковер.  Голова склонилась набок и  упиралась подбородком в плечо;
таким  образом,  некогда пламенный,  а  теперь  стеклянный взгляд  директора
приходился, как обычно, на уровне рук посетителей. Казалось, ему по-прежнему
важнее всего, что они принесли.
     - Несчастный шарлатан,  -  заговорил Терра,  - больше ждать нечего. Все
это было лишь плодом твоего шарлатанства, плодом нашего общего шарлатанства.
Чем сильнее я  и  мне подобные верили в  существующий социальный строй,  тем
несокрушимее казался и  ты.  Временами чувствовалось,  что  в  делах не  все
ладно,  но никто не задавался вопросом,  совместимы ли миражи с  делами.  Ты
жертва всеобщей потребности в несбыточном. Те, кто ее удовлетворяет, гибнут,
не  дождавшись признательности.  Мир праху твоему!  -  заключил он,  услышав
шаги.

     Из люка появилась княгиня Лили.
     - Я  не  любопытна,  -  заявила она,  когда Терра хотел провести ее  за
бутафорскую стену. - Кроме того, я боюсь новых разочарований.
     - Он совсем не страшен.
     - У него было все, чего я тщетно искала в мужчинах.
     - Неправда,  -  сказал Терра в  приливе ревности.  -  У  него  не  было
будущности.
     - Смерть -  единственное,  чего нельзя простить.  - С этими словами она
повернулась  к  выходу.   У  самой  лестницы  она,  однако,  остановилась  и
схватилась за перила,  у нее дрожали колени. - И я собиралась за него замуж.
- Она содрогнулась. - А как раз теперь мне было бы особенно некстати попасть
впросак.
     - Мое восхищение растет с  часу на час,  -  как я понимаю,  вы у нового
поворота жизненного пути.
     Она вдруг протянула ему руку.
     - Я должна быть благодарна вам, Клаудиус.
     - А  я несказанно поражен,  что вы еще помните мое имя,  -  произнес он
смиренно.
     - Мне сообщили,  какую деятельность вы  развили сегодня,  чтобы вызвать
здесь взрыв.
     - В этом вы мне ни на йоту не уступали, ваша светлость. Вы пожертвовали
даже своими жемчугами.
     - Деньги не  имеют  значения там,  где  речь  идет  о  более важном,  -
ответила она горделиво. И торжественно, почти с нежностью: - Вы, милый друг,
уберегли меня  от  такого скандала,  который никак не  может быть на  пользу
женщине.  Этого я не забуду никогда.  Рассчитывайте на меня.  Я приду вам на
помощь  при  любых  обстоятельствах.  Клянусь в  этом  памятью покойного,  -
закончила она и стала спускаться впереди Терра по ступенькам.
     - Ваша квартира носит отпечаток изысканного вкуса,  -  констатировал он
внизу.
     Она поджала губы.
     - Он вас уже не слышит.  К счастью, все записано на мое имя и полностью
оплачено.
     В одной из комнат,  весело взвизгивая,  без устали бегал из угла в угол
ребенок, совсем еще крошка. Няня исчезла при их появлении.
     - Мама!  -  радостно крикнул малыш,  бросил  куклу,  которую таскал  за
собой, и повис на матери.
     - Он умеет радоваться,  -  заметил Терра.  -  И у меня,  говорят,  была
сильно развита эта способность.
     - Он  все еще неразрывно связан со  мной,  -  сказала мать.  -  Когда я
волнуюсь, его невозможно унять.
     - До сих пор? А сколько ему лет?
     - Ему два года и три месяца,  мой друг,  - ответила она и посмотрела на
него.  Взгляд Терра,  выдержавший ее взгляд, дрогнул, он сам не знал, больно
ли, или сладостно. Он засмеялся.
     - И  три года прошло со  времени нашего близкого знакомства.  Вы строго
выдержали законный срок, Лили.
     - Это  мальчик,  -  деловито пояснила она,  -  зовут его  Клаус,  как и
полагается. Дай ручку дяде, Клаус!
     Терра наклонился,  чтобы взять ручку ребенка. Его темные глаза с жгучим
вниманием впились в  карие глаза ребенка,  в личико с красками блондина.  Он
едва удержался,  чтобы не  покачать головой.  В  конце концов это могло быть
даже и  правдой.  Факт,  не менее невероятный,  чем многие другие.  Нетрудно
принять эту  версию,  как  и  всякую  другую...  Испуганный ребенок поспешил
ускользнуть от  назойливого гостя.  Он  поплакал минутку,  а  потом,  весело
взвизгивая, снова принялся бегать по комнате.
     - Позвольте выразить вам  мою  искреннюю,  глубокую признательность,  -
произнес Терра и  с изысканной любезностью поцеловал унизанную кольцами руку
княгини.
     - Благодарность взаимная, - ответила она и налила ему ликера.
     - Разрешите задать вам  только один  скромный вопрос:  почему именно на
мою долю выпало это незаслуженное счастье?
     - Оно было не так уж не заслужено,  -  ответила она, пожимая плечами. -
Ведь вы настоятельно требовали ребенка.
     - А до меня? - начал он злобно.
     - До вас, если вам угодно знать, никто этого особенно не требовал.
     Тяжело дыша, он устремил взгляд в одну точку.
     - Каковы же будут дальше наши отношения? - миролюбиво спросила она.
     - Проще всего было бы нам остаться добрыми друзьями,  -  живо предложил
он.
     - Итак,  если я ваш добрый друг: как у вас с финансами? Я не имею права
оставить вас  на  произвол судьбы.  Вы  были  заведующим отделом  рекламы  в
агентстве, которое вряд ли будет существовать впредь.
     Он поспешил отклонить всякую заботу.
     Но она:
     - Мне вы ничего нового не скажете о том, как гнусна жизнь. В свое время
вы всем пожертвовали для меня.
     Он возразил, что то было другое дело.
     - А кроме того, вы отец моего ребенка.
     За это он категорически не примет платы.
     - Но вы меня оградили от нелепого скандала.
     В  ответ он  засмеялся,  и  она вместе с  ним.  Это как будто разрядило
атмосферу,  и она дала волю слезам.  Когда она встала,  он поднялся вслед за
ней.  Они прошлись еще раз по комнате;  ребенок стоял и злыми глазами следил
за  каждым их  шагом.  Терра держал ее  под  руку.  Лили  снова касалась его
бедром; ее щека нежно льнула к его плечу, он чувствовал ее дыхание.
     - Мне кажется,  случилось не  такое уж большое несчастье,  -  сказал он
резким тоном.
     - Ах,  милый друг,  вы еще не понимаете, что случилось. - Всхлипывая: -
Господин фон Толлебен ускользнет теперь из моих рук.
     - Этот Бисмарк? Да пусть его! Он в долгу как в шелку.
     - Но его положение! Реклама! Клаудиус, помогите мне.
     - Он же не человек,  а недоразумение,  -  рассуждал Терра. - У него нет
темперамента.  Что  привязывало его  к  вам,  мой  друг?  Высочайшая  опера.
Следовательно,  нужно,  чтобы этот шедевр был  в  вашем распоряжении.  После
смерти директора опера перешла к вам.  Или, еще лучше, покойный хотел унести
ее с  собой в могилу и бросил в огонь.  Вы с опасностью для своих прекрасных
рук выхватили ее из пламени.
     - Какое пылкое воображение!  -  сказала женщина с  той стороны и обняла
его.
     - Если и после этого он не будет раболепствовать перед вами, то я готов
стать вашим рабом.
     - Но вы как-нибудь натолкните его на это.
     - Возможность,  пожалуй,  представится,  -  сказал он и поджал губы. Он
вспомнил о графине и тут же осознал, что ни разу не подумал сегодня о ней, о
той, ради кого он вынес столь богатый событиями день. Она отдалилась от него
за этот один день так,  словно их прошло не меньше ста.  Рядом с  ним стояла
женщина с  той стороны и  выжидательно смотрела на него.  В  это время к ним
подбежал ребенок и  первый раз  прижался к  его  колену.  В  приливе еще  не
изведанного чувства Терра сел,  чтобы приласкать ребенка,  а  кроме того,  у
него ослабели ноги.
     - Вы,  вероятно,  прервали учение,  но, конечно, не забросили совсем? -
спросила Лили. - Это было бы недостойно вас. Тот, кто поддержит вас, пока вы
не закончите образования, отнюдь не прогадает. Скажем, вот я... Как знать? -
заключила она мечтательно, положив руку ему на плечо.
     Он понял:  "Может быть,  вы женитесь на мне, скоро я приду и к этому, и
сделаете карьеру при  помощи моих  сбережений и  связей".  Ему  предлагалась
комбинация,  которая  оскорбляла буржуазные приличия и  была  сама  по  себе
унизительна. Ни под каким видом нельзя соглашаться - и все же это предрешено
судьбой, приведшей его сюда. "Иди на унижение! Дерзай ради меня!" - твердила
его судьба.  Рука женщины с  той стороны все еще покоилась на его плече.  Он
схватил эту руку,  приблизил к ней лицо и вдруг в необузданном порыве прижал
ее сначала к своему влажному лбу, а потом к скорбным губам.

     Куршмид и писатель Гуммель все еще стояли в подъезде.
     - Какие  здесь  разыгрались  потрясающие  сцены!   -   сказал  поэт.  -
Социальный вопрос - самая благодарная из тем.
     - Хорошо,  что  хоть  вы  не  потерпели ущерба,  -  заметил Терра.  Это
относилось,  правда,  только к  моральной стороне дела.  Как Гуммель,  так и
Куршмид предвидели,  что на  заседании общества "Всемирный переворот",  куда
они  направлялись,  начнется форменная паника.  Они пригласили Терра пойти с
ними.  Ему было не  по себе,  -  ведь он немало содействовал катастрофе.  Но
Куршмид представил Гуммелю Терра как слушателя, способного оценить ту драму,
которую   Гуммель  собирается  прочесть  нынче   вечером  членам   правления
"Всемирный переворот". В толпе Куршмиду и Терра удалось отстать на несколько
шагов от Гуммеля.
     - Вы  сегодня  здорово  похозяйничали,  -  сказал  Куршмид  чуть  не  с
благоговением. - Директор будет не единственной жертвой.
     - Меня самого как обухом по голове ударило, - сознался Терра.
     - Умоляю вас,  со  мной не  нужно маски!  Ваша неутолимая потребность в
нравственном совершенстве создает катастрофы,  куда  только  ни  ступит ваша
нога. Но если бы это сразило даже меня самого, я все же предан вам до конца!
- с пылким рукопожатием заключил Куршмид.
     Общество  "Всемирный переворот" заседало  в  "Асканийском подворье".  В
большом неуютном помещении за  длинным трактирным столом собралась полностью
вся корпорация модернистов,  мужчин в возрасте до сорока лет.  Более пожилые
были адвокаты,  их положительный ум служил поправкой к отвлеченным дерзаниям
литературных  схимников.  Увы,  и  они  доверились  "Главному  агентству  по
устройству жизни" и были жестоко обмануты. Теперь, правда, они заявляли, что
никогда не  верили в  этот  вздор и  только уступали пристрастию своих более
наивных собратьев к социальным веяниям.
     - Что  может быть общего у  Грюнфельда с  веяниями?  -  заметил кто-то,
указывая на человека,  сидевшего напротив Терра и явно страдавшего желудком.
Слова  здесь были  такие же  острые,  как  и  умы.  Требования предъявлялись
высокие:   находчивость,   смелость,  ультрасовременные  взгляды  в  области
искусства  и  социальные убеждения.  За  сарказмом  выражений  чувствовалось
твердое  верование  -  у  одних  искреннее,  у  других  наигранное,  но  оно
чувствовалось повсюду,  в  каждом разговоре:  скоро  предстоит ни  больше ни
меньше как решение социальной проблемы.  В связи с этим наступала эра нового
духа,  так что обществу "Всемирный переворот" открывалась широкая дорога; но
пока что оно устраивало спектакли в отдаленных пригородных театрах, для чего
требовались средства - во имя настоящего и будущего блага.
     - Я  прямо  потрясен:  здесь  обсуждаются революционные мероприятия,  -
простодушным тоном сказал Терра господину, сидевшему напротив.
     - Сколько времени вы в Берлине? - спросил господин Грюнфельд.
     - Один день, - сознался Терра.
     - Я  здесь  уже  двадцать лет,  а  всемирный переворот бывает только по
средам.
     После этой  отповеди Терра оставалось лишь  приналечь на  пунш,  и  для
соседей  он  перестал существовать.  Круговой чашей  ведал  один  из  членов
общества в  коричневом вельветовом пиджаке,  сидевший во главе стола.  Терра
тщетно  пытался  согласовать традиционные застольные обряды  с  рискованными
замыслами общества.  Это ему не удалось, тогда он примирился с ролью адепта,
которого терпят и который пассивно следит за событиями. Гуммель начал читать
свое произведение.
     В  своей  шерстяной  егеровской куртке  он  сидел  рядом  с  коричневым
вельветовым пиджаком и читал, сильно злоупотребляя диалектом и негодованием.
На диалекте в его пьесе говорили маленькие люди, негодовал же он на богачей.
Они эксплуатируют бедняков не только на расстоянии,  - они, как тигры, сидят
у  них на  шее,  голодом и  работой убивают их сыновей,  а  дочерей -  своей
похотью.  Без  сомнения,  это  было  убедительно и  мрачно и  именно в  силу
предельной мрачности полно веры в грядущий день. Были в драме и такие места,
которые заставляли Терра искренне восхищаться Гуммелем.  При такой внешности
и такой некультурности языка -  столько гордой человеческой воли. В подобные
мгновения  все  вокруг  представали  перед  ним  в  ином  свете,  существами
великодушными,  жаждущими добра: необыкновенная порода людей, надо примкнуть
к  ним.  А сам поэт,  -  густая борода скрывала тонкие и подвижные черты его
лица  и  даже скрадывала проницательность взгляда;  но  как  напряжены тощие
плечи под шутовской курткой!
     К сожалению, на сцену снова выплыли маленькие люди, и в состраданье, им
сопутствовавшем,  обнаруживалась,  невольно  ли,  или  нарочито,  та  манера
смотреть на мир снизу, которая оскорбляла и отталкивала Терра.
     Он  тут  же  решил сбрить свою бородку во  избежание всякого сходства с
Гуммелем.  Но слушать продолжал из-за главной женской роли.  Сначала героиня
была учительницей,  невыигрышная роль,  как ему показалось.  Она-то  и  была
связующим звеном между богатым домом,  где ее любили,  и бедным,  откуда она
происходила.  Но постепенно из учительницы она превратилась в  авантюристку,
которая жила в роскошной вилле, поглотив полностью и дом богачей и их самих.
"Неплохо для Леи,  -  подумал он,  -  После франкфуртских успехов она вполне
созрела для Берлина.  Но  интересно знать,  имеет ли это общество достаточно
веса,  чтобы моей  сестре стоило путаться с  ним.  Может быть,  все  их  так
называемое движение только выдумки "Главного агентства по устройству жизни".
     Гуммель закончил чтение,  в его честь выпили еще круговую чашу, а затем
началась  критика.  Соревнуясь в  остроумии,  каждый  выискивал какие-нибудь
недостатки.  Грюнфельд протестовал с точки зрения юридической,  и его доводы
уничтожали все в целом;  вельветовый пиджак,  прихлебывая, заявил, что из-за
путаницы  во  взаимоотношениях полов  он  ни  в  чем  разобраться не  может.
Наступившую непредвиденную паузу прервал Терра:
     - Как совершенный профан,  и притом только сегодня приехавший в Берлин,
я  позволю себе,  со  всей необходимой скромностью,  предложить один краткий
вопрос.
     Такое необычное вступление заставило всех умолкнуть.
     - Подобные пьесы  пишутся потому,  что  существует социальная проблема,
или социальная проблема создается подобными пьесами?  - спросил он смиренно,
то ли от робости, то ли из ехидства.
     Как  он  и  предполагал,   многие  высказались  за  второе.   Писатель,
раздраженный придирчивой критикой,  подсел со  стаканом пива к  симпатичному
профану,  который,  по-видимому,  принял его всерьез.  Терра заявил, что его
особенно интересует образ учительницы.
     - Вы не находите, - подсказал ему писатель, - что в ней воплощена месть
эксплуатируемых?
     Терра ответил, что месть эксплуатируемых - дело второстепенное, а что с
такими женщинами он встречался и тут не считает себя совсем профаном.
     - Нам надо обсудить этот вопрос. Пойдемте со мной, - предложил Гуммель.
Терра понял,  что тот намерен до  бесконечности толковать о  своей пьесе,  и
только роль для сестры побудила его принять приглашение.
     Втроем   с   неизбежным  Куршмидом,   разговаривая,   шагали  они   без
определенной дели по улицам.  Их жестикулирующие силуэты отражались в мокром
асфальте.  Прохожие  смотрели  им  вслед.  Возбужденный до  экстаза  Куршмид
уверял,  что  пьесе обеспечен мировой успех,  но  только при  условии,  если
главную роль будет играть одна определенная актриса.
     - Это невозможно!  -  воскликнул Терра. - О моей сестре не может быть и
речи,  что бы вы ни сулили.  В ней слишком много от природы и простонародья,
она слишком безыскусна, чтобы быть обольстительницей.
     Куршмид хотел возразить, но осекся.
     Писатель ликовал:
     - Это как раз то, что мне нужно и чего я нигде не нахожу. Ради бога, не
надо обольщения, не надо нечестивой красоты! Какие волосы у вашей сестры?
     - Она уже седеет, - сказал Терра.
     Он остановился у небольшой кухмистерской.
     - Только у меня маловато денег,  -  сознался он без стеснения.  - А как
обстоит дело у вас, господа?
     Но Гуммель,  которому место было именно здесь, увильнул, заявив, что не
хочет есть.  Следующую попытку Терра сделал у сияющего входа в Винтергартен,
и  Гуммель охотно согласился.  Спектакль должен был  окончиться с  минуты на
минуту;  когда они стояли у кассы,  публика начала уже выходить. Терра круто
повернулся,  выпятил грудь и, судорожно приоткрыв рот, потянулся к шляпе. Он
не успел ее снять,  как графиня прошла мимо, даже не взглянув в его сторону.
Тем не  менее он  знал,  что она издали разглядывала его,  пока он ее еще не
видел.  А тут она стремительно повернулась к своему спутнику, - и кто же был
этот спутник?  Бисмарк-Толлебен! Ее брат, стройный и вялый, шел позади нее с
сине-желтым лейтенантом. Движением хищного зверя Терра вытянул шею в сторону
своих приятелей,  не заметили ли они чего, но они вели переговоры о билетах.
Кровь в  нем бурлила:  скорее догнать,  остановить ее и ту сволочь,  которая
вместе с  ней плюет на  него!  Тут же,  на  улице напомнить ей  о  ее ночных
похождениях,  а  Толлебену бросить в  лицо  одно  только имя  женщины с  той
стороны!  У  него выступила пена на  губах,  он  ухватился за  окошко кассы.
Приятели пропустили его вперед,  чтобы он заплатил; тогда он увидел, кто они
такие,  его собратья,  и кто он сам в своем потрепанном плаще.  Он проглотил
обиду и сказал, побледнев, но нарочито весело:
     - Чего ради мы  будем брать самые последние,  дрянные места?  Вот вам и
Берлин! - С этим он первый вышел на улицу.
     "Тут надо действовать по-иному,  -  размышлял Терра, принимая участие в
разговоре. - Таких гордецов следует проучить. Даю себе клятву рассчитаться с
ними,  да  так,  что и  через десять лет никто не посмеет не ответить мне на
поклон...  Но надо сделать это без промедления,  не позднее, чем завтра". Он
чувствовал,  что предстоит бессонная ночь.  Ему очень хотелось отвязаться от
этого писаки,  благо цели своей он уже достиг. Ведь теперь тот будет болтать
до самого утра.
     Он повел обоих приятелей в  приличный ресторан,  где сам курил папиросу
за папиросой,  в то время как они ели.  Гуммель ел жадно, но с претензией на
хорошее воспитание;  ему  показалось,  что  за  одним из  столиков сидят его
знакомые. Только когда выяснилось, что это не они, он дал себе волю.
     - Вы меня угощаете, а у вас у самого, верно, не так густо, - сказал он,
охая:  торопливо съеденная пища отягощала его.  - Но посмотрите на улицу, на
этих  бессовестных прожигателей жизни!  -  стонал  он:  из  театров как  раз
выходила хорошо одетая публика.
     Терра ответил, что есть ли у них совесть, или нет, это их личное дело.
     - Как? В вас нет общественного сознания?
     - Не  сочтите мой встречный вопрос дерзостью,  мною руководит одно лишь
горячее желание получить фактические сведения. Сколько времени вы уже пишете
без особого успеха?
     Гуммель явно раскис под влиянием переполненного желудка.
     - Я не старше вас.  -  В глазах писателя вспыхнули синеватые огоньки. -
Только я больше голодал.
     - В  таком случае я  лучше пошел бы  в  балаганные фокусники либо  стал
рекламировать других, пока сам не добился бы успеха.
     - Я,  -  заявил Гуммель,  - борюсь рука об руку с другими бедняками, со
всем классом пролетариев.  Движение увлекает меня за собой.  Вот увидите,  я
достигну вершины! - пророчески воскликнул он. Затем покорно, но горделиво: -
У меня еще никогда не было собственной кровати.  Каморка Куршмида -  это моя
ночлежка.
     Куршмид сухо заметил, что расстается со своей каморкой.
     - Тогда,  -  сказал Гуммель,  -  мое  земное бытие спустится ступенькой
ниже. Оскорбления, неудачи, насмешки - вот моя пища, я расту благодаря им.
     - Значит, вы убедились в том, что возбуждаете в людях ненависть к себе?
- спросил Терра, в первый раз искренно.
     - Но и любовь! - с синеватыми огоньками в глазах. - В жилищах нищеты на
меня взирают, как на избавителя.
     - Сколько  я  ни  старался  уверовать  в  вас,  но  нет,  не  могу:  вы
недостаточно сильны, - заявил Куршмид и подвинулся к Терра.
     - Вы еще придете ко мне клянчить роли, Куршмид.
     Терра,  услышав это,  стал  что-то  напевать в  нос,  затем  решительно
подозвал кельнера, расплатился и направился к выходу. Гуммель пригласил их в
кафе Бауэр, он употребил даже выражение: "Чтобы реваншироваться".
     - Еще  не  все  потеряно,  -  сказал Терра на  это.  -  Вы  еще станете
добропорядочным бюргером.
     Фридрихштрассе  являла  обычную  картину  ночной  жизни:   кое-где  шла
торговля,  были открыты магазины дешевых галстуков,  табачные лавки,  базары
мелочей.   Рабочие   перекладывали   мостовую,   цепь   экипажей   объезжала
препятствие, не останавливаясь. Берлинские полуночники, из которых одни были
слишком голодны,  другие слишком сыты, чтобы идти спать, заполняли тротуары,
как днем; от газового света из окон увеселительных заведений на толпу падали
кровавые пятна.  Злачные места,  неведомые днем и  погребенные в мути домов,
расцветали красными огнями,  и перед каждым стоял шуцман.  Стоило господам в
шубах  выйти  из  дверей  такого притона,  их  немедленно окружал целый  рой
бездомных бродяг.  Подъезжали кареты, худосочные подростки открывали дверцы,
тотчас  подбегали  продавцы  подозрительного  товара,   чтобы  из-под   полы
предложить господам непристойные картинки.  Воры налетали на свою жертву,  а
удирая,  пользовались  покровительством  стоящих  кругом;  старые  сводники,
скользя мимо шуб,  сулили им в  широкие спины нечто необычайное,  а  из тени
какого-то  подъезда  пожилая  дама  без  всякой  церемонии  вывела  за  руку
накрашенную  девочку  с  распущенными белокурыми  волосами.  Пудра,  которую
употребляли проститутки, была ярко-сиреневой.
     - У нас нет Ночного покоя,  - говорил Гуммель, снова поворачивая назад,
потому что  он  не  мог расстаться со  своими спутниками.  -  У  нас нет еще
воскресного покоя,  как  в  Англии,  и  даже  по  ночам представители имущих
классов могут попирать ногами бедняков, а уж кому думать о призрении хотя бы
женщин и детей!  Вот,  любуйтесь капитализмом в самом неприкрытом виде!  Это
станет невозможным,  когда мы возьмем его в переделку,  когда у власти будем
мы.
     - Когда у  власти будете вы,  -  заметил Терра,  -  вас  будут играть в
театре не на окраине,  а там, где пошикарнее, и тогда капитализм возьмет вас
в переделку.
     - Вы не верите в переворот?
     - Не путем писания пьес, - сказал Терра.
     И  так  как  Гуммель  принялся  пространно  обосновывать  свою  веру  в
воздействие литературы,  Терра  предложил ему  вместо скучного кафе  зайти в
заманчиво освещенный мюзик-холл  в  десяти шагах  от  Унтерденлинден.  Через
узкий коридор,  по грязной лестнице они попали в  кабачок с открытой сценой.
На эстраде полукругом сидели завитые женщины, полуголые, в зеленых, пунцовых
или  стеклярусных платьях,  туго  обтягивающих толстые "олени и  открывающих
взорам  высокие золотые сапожки.  Шестая по  счету,  стул  которой в  данный
момент пустовал,  пела,  выбиваясь из сил, чтобы перекричать бешеный грохот,
производимый бледным пианистом;  еще  две  обслуживали залу:  из-за  них как
будто даже разгорелся спор между столиками,  хотя зала не была полна. Вина в
три марки и  выше были доступны не всем.  Гуммель сложил всю ответственность
на  своих спутников.  Они  сидели одни за  боковым столиком,  почти спиной к
эстраде.
     Гуммель умолк только для того,  чтобы выпить,  но  Терра воспользовался
паузой.
     - Чем вы собираетесь покорить этот мир, каков он есть? - Широким жестом
он  обвел залу и  эстраду.  -  Состраданием?  Я,  со  своей стороны,  твердо
убежден, что мир не даст вам и пятидесяти пфеннигов за ваше сострадание.
     - Я ничего за него не требую, - кротко улыбнулся Гуммель.
     - За  все  нужно  чего-нибудь  требовать,   -  настаивал  Терра.  -  Вы
оскорбляете богом установленный порядок.  -  После чего  Гуммель стал  молча
пить.
     Дородная девица на  эстраде распевала:  "Эрна и  Эмиль бьются что  есть
сил.  Они кряхтят,  пыхтят,  так что швы трещат".  После каждого куплета она
лениво  раз-другой  поводила  бедрами  и  с  равнодушнейшим видом  плутовато
грозила пальчиком.
     - Проповедуйте с  подмостков,  как целый легион ангелов,  -  воскликнул
Терра,  -  любой  биржевой разбойник в  партере влиятельнее вас!  Создавайте
новые  общества для  подготовки всемирного переворота,  а  один-единственный
молодой человек,  Вильгельм Второй, который бесцеремонно выдвигает на первый
план свое "я", воздействует несравненно шире и глубже, чем вся ваша агитация
за  общественную солидарность.  Спустя  двадцать  лет  после  доходнейшей из
войн{121}  вы   хотите  заставить  народ  забыть,   откуда  проистекает  его
благополучие?  Вот та несокрушимая стена,  перед которой вы можете умереть с
голоду.
     Гуммель, дойдя до дна бутылки, развел руками:
     - Неужели вы  сами не  понимаете?  Вы,  как  и  я,  продукт этой войны,
последней войны.  Должно  было  явиться наше  поколение,  крещенное кровью и
умудренное опытом с  юных лет,  чтобы принести человечеству мир.  В  решении
социального вопроса залог вечного мира.
     - Я тоже не молокосос, - ответил Терра, - и по грубости натуры полагаю,
что  дух  решительнее  всего  обнаруживается в  действии.  Эта  публика  мне
нравится,  -  сказал он, силясь перекричать шум, так как спор столиков из-за
прислуживающих дам перешел в драку.  Клубок мужских тел,  ощетинившийся, как
еж,  катался,  кусаясь и  отбиваясь,  в луже воды из опрокинутого ведерка от
шампанского.  Арбитры  вскочили  на  стулья  и  дикими  возгласами  поощряли
схватку.   Местные  дамы  визжали  во  весь  голос,  капельмейстер  наяривал
Гогенфридбергский   марш{122}.    Внимательно    приглядываясь    к    этому
ограниченному,  но  оживленному мирку,  Терра думал:  "Поколение,  крещенное
кровью". Хорошо сказано. Вновь и вновь подтверждалась и вскрывалась всеобщая
кровавая зависимость,  которую он мгновенно осознал в  ту головокружительную
ночную поездку с вершины башни по спирали вниз,  к луже крови, где испустили
дух два борца.
     "Я  больше,  чем  кто-либо,  имею  право считаться представителем моего
поколения,  крещенного кровью".  Всего  лишь  день  в  "Главном агентстве по
устройству жизни" - и уже труп! Он вмешался в отношения между двумя атлетами
и  укротительницей змей,  -  и все они покончили счеты с жизнью.  Катастрофы
зарождались в  нем  и  ему  подобных.  И  немедленно перед ним возникло лицо
одного из ему подобных, самое враждебное, самое близкое, дышащее презрением,
преданное греху честолюбия,  - лицо Мангольфа! "Вот мой спутник! Он счастлив
был бы увидеть меня внизу,  но я  выплыву,  и если мы когда-нибудь попадем в
преисподнюю,  то безусловно вместе!"  Терра торжествующе заскрежетал зубами,
он мысленно провидел отдаленнейшие вехи своей жизни.  Но вдруг он вздрогнул,
услышав у самого своего уха взволнованный шепот. Это был Куршмид.
     - Помогите мне,  -  шептал он,  -  я  борюсь с невыносимыми сомнениями!
Неужели вы,  при  своей неутолимой жажде нравственного совершенства,  можете
желать войны?
     Терра, устремив взгляд на клубок дерущихся:
     - Я хочу того, что должно быть.
     - Хотят не хотят,  - сказал хозяин ресторана, - а должны, - и с помощью
слуг разорвал на части клубок.  Для умиротворения умов капельмейстер заиграл
что-то более спокойное, а дама в платье цвета резеды запела:

                        Нас с небес благословляет мать,
                        Чтоб невинность сердца строго соблюдать.
                        Ты скажи мне, милый, я тебя молю,
                        Сладко так, как ты, целуются ль в раю?

     Она пела хриплым с  перепоя голосом,  но  тем выразительнее.  Когда она
подняла кверху  руки  для  материнского благословения,  у  нее  под  мышками
обнаружились  два  больших  мокрых  пятна,  а  на  рай,  где  целуются,  она
неодобрительно покосилась.
     - Ваше здоровье,  - сказал Гуммель, настроенный миролюбиво. - А чего вы
хотите? Ничего?
     Едва Терра отвел взгляд от певицы, как кельнерша спросила его:
     - Нравится она вам, что ли?
     Кельнерша была одета под бебе,  в платьице с широким кушаком, в чепчике
с  прикрепленными к  нему  белокурыми кудряшками и  с  ниточкой  кораллов на
могучей груди.
     - Воображает тоже,  что  она тут одна настоящая артистка.  Смех,  да  и
только! - обиженно заметила она.
     - Смейтесь сколько вашей  душе  угодно,  милая фрейлейн!  Разрешите мне
только ответить на вопрос моего приятеля, не терпящий отлагательства. Вы тем
временем будьте добры принести еще две бутылки вина.  -  Сконфуженная девица
удалилась,  а Терра с достоинством продолжал:  -  Действительно, я ничего не
хочу,  почти ничего,  или во всяком случае немногого.  У  меня самые простые
трезвые желания, - например, чтобы мне никто не наступал на мозоли. Чтобы не
отворачивались от меня,  проходя мимо,  и  не смеялись над тем,  что я  хочу
поведать миру, - добавил он, так как Гуммель и Куршмид слушали, усмехаясь.
     Бебе принесла бутылки и  без  приглашения налила стаканчик себе.  Терра
выпил с ней,  со своими собутыльниками,  а третий стаканчик выпил один,  все
это молча и озлобленно.
     - Ну, рассказывайте дальше, дружок, - попросила бебе.
     - Я  прохожу  под  унижениями,   как  под  проливным  дождем,   а  люди
удивляются, что я не теплый и не сухой.
     - Вы мне нравитесь! - вскричала бебе. - Вот уж оригинальный гость!
     - Только  смирение  покоряет  мир,   -   бормотал  Гуммель,  усталый  и
несчастный; его клонило ко сну.
     А Терра воодушевлялся все больше, голос его окреп.
     - Ваши бездарные рецепты счастливой жизни никого не убедят,  пока вы не
проверите  их  на  самом  себе.   Строго  говоря,   существует  только  одна
действенная мысль:  только она и  страшна тем,  у кого слишком много денег и
добра.  То,  что есть во мне в  смысле морального динамита,  есть и у всякой
девки! - прогремел Терра в нос.
     - Да что вы!  -  удивилась бебе.  Музыка больше никого не интересовала,
столики   прислушивались  к   словам   Терра;   вторая   кельнерша,   одетая
шпреевальдской кормилицей,  присоединилась к  бебе и стояла,  опершись на ее
плечо.
     - Каждая девка,  -  гремел Терра,  -  имеет значение для бога, духовное
величие, право на человеческое достоинство и на неприкосновенность!
     - Браво!  -  закричали бебе и  кормилица и погрозили кулаками столикам,
которые ржали.
     - Борьба за мое человеческое достоинство,  -  гремел Терра, - это раз и
навсегда единственный смысл моего земного существования!
     - И еще пьянство! - выкрикнул кто-то.
     - Если я добьюсь уважения для себя,  - Терра поднял стакан, приветствуя
всех вокруг,  -  то я добьюсь его также и для вас!  Выпьем же до дна!  -  Он
выпил стоя,  и все последовали его примеру. Бебе, всхлипывая, повисла у него
на шее, кормилица сказала:
     - Наконец-то к нам в заведение попал приличный человек!
     От  единодушных криков  "ура"  Гуммель проснулся;  он  поднял  голову и
попросил опохмелиться, но Терра расплатился и проворно встал.
     - Только  не  унывайте,  милая  фрейлейн!  -  прибавил он,  обращаясь к
ревущей бебе.  -  Никто на свете не скажет вам спасибо,  если вы примкнете к
армии спасения. Желаю успеха!
     На  улице  в  сырой и  холодной предрассветной мгле  Гуммель съежился и
заныл, как ребенок:
     - Вот ужас! Что же мне теперь делать?
     - Идти домой с господином Куршмидом.
     - Какая же в этом радость? - спросил бедняк.
     - Здесь еще прогуливаются одинокие дамы. Я охотно... - предложил Терра.
     Писатель вдруг заплакал.
     - Вы мне не друг,  -  сказал он,  успокоившись.  -  Но вы первый готовы
оплатить мне какую-нибудь радость. Остальные полагают, что достаточно самого
насущного.  У меня много почитателей,  но никому и в голову не приходит, что
на душе у  меня все равно тяжело,  есть ли у  меня теплая комната,  или нет.
Хоть бы один только раз сняли с  меня эту тяжесть,  на самое короткое время,
на  несколько ночных часов.  Я  жду этого,  жду и  жду!  -  Он воздел руки к
дождливому небу.  Никто не прерывал его.  -  Пиршественный стол, с цветами и
серебром,  дом,  полный прекрасных женщин,  музыка,  и все в мою честь! - От
радостных мечтаний голос его поднялся до теноровых нот.  - Один мой взгляд -
и  они  опьянены или  стоят предо мной  во  всей своей мраморной красе.  Они
читают в моей душе,  они, наконец, узнали меня, я не одинок, и мне сладко. О
сладкая ночь!  -  И  Гуммель,  размахивая крылами поношенного плаща,  сделал
несколько стремительных шагов, устремился навстречу дымчатому призраку зари,
прояснившему его разгоряченный мозг.
     Прохожие останавливались;  шуцман,  шагавший вдалеке, предусмотрительно
приблизился.
     - Не оставляйте его одного, - сказал Терра Куршмиду, собираясь уйти.
     - Прошу вас,  два  слова!  -  молил Куршмид.  Круги у  него под глазами
отсвечивали синевой. - Я сгораю от стыда, я усомнился в вас!
     - Ну, полно!
     - Наложите на меня покаяние, но только не на словах. Я готов для вас на
любой подвиг.
     - Хорошо, посмотрим, - бросил Терра, уходя.
     "У  меня  ведь  назначено свидание",  -  вспомнил он  и  вошел  в  кафе
"Националь".  Только за  одним столиком еще  была жизнь,  и  поддерживал ее,
разумеется,  не  кто  иной,  как  Морхен.  Он  сидел,  обняв двух постоянных
посетительниц кафе;  мраморный столик, зажатый между тремя дородными телами,
казался маленьким, как блюдце. Когда Терра сел сбоку на диванчик, послышался
звон  трех  бокалов.  Осушая  свой  бокал,  Морхен  заметил его  в  зеркале;
многозначительно подмигивая, он выпил за его здоровье.
     - Трупный запах не всем по душе, - сказал Терра громко и раскатисто.
     - Присаживайтесь к нам, здесь нет никого, - прокудахтал Морхен.
     Одна из дам обнаружила свою осведомленность:
     - Вы, вероятно, занимаетесь анатомией? Ну, нам это все равно.
     Но  Терра  сидел  молча  и  неподвижно,  только  глаза  его  горели  из
полумрака.
     - Мне как-то не по себе, - заявила дама.
     Морхен спросил через плечо:
     - Вы, должно быть, отдыхаете после тяжелой работы? Стоило потрудиться.
     Терра грозно:
     - Убийца!   Вы   разорили  за  игорным  столом  "Главное  агентство  по
устройству жизни".
     Тут Морхен засмеялся:
     - Со  мной покойный мог  бы  работать еще сто лет,  если бы  вы  нам не
помешали.  И  все вышло потому,  что я  не вернулся к семи часам из-за нитки
жемчуга... - он порылся в карманах, - которая оказалась фальшивой, - и через
плечо швырнул ее на колени Терра.




                            Новая встреча

     Доктор Вольф Мангольф служил в  министерстве иностранных дел в качестве
личного  секретаря  при  министре  графе  Ланна.  Молодой,  рассудительный и
расторопный,   способный   по-актерски   играть   любую   импозантную  роль,
одновременно беспечный и  пылкий,  он  радовал взгляд  пожилого дипломата не
меньше, чем его ум. Он старался понравиться прежде, чем мог стать полезен, и
задолго до  того,  как  его принимали всерьез.  А  потому еще усерднее,  чем
успехов  по  службе,   домогался  он  расположения  членов  семьи  министра.
Беспечный гурман Ланна был во  время трапез благодарен бойкому и  угодливому
новичку за приподнятое настроение дам:  своей приятельницы Альтгот, фрейлейн
Кнак и  даже своей дочери,  хотя здесь молодой человек натолкнулся на  явное
предубеждение.  Зато сын графа,  Эрвин,  нашел в личном секретаре, то есть в
человеке Подчиненном,  приятеля, который приносил ему большую пользу, выводя
из обычного полусонного состояния.
     Увы! на обязанности личного секретаря лежало не только вывозить Эрвина,
представлять ему в фешенебельных ресторанах дорого стоящих женщин,  лишь для
того  чтобы  молодой  граф  зарисовал в  свою  записную книжку  какую-нибудь
сумочку или туфельку без ноги,  - на его обязанности лежало еще добывать для
всего этого деньги.  Кроме того,  Мангольф не  потерпел бы,  чтобы хоть одна
женщина в доме не была очарована им,  начиная от графини Альтгот, этой былой
оперной певицы,  игравшей в свое время роль в жизни статс-секретаря,  и ныне
имевшей  свободный  доступ  к  его  дочери.  Вечно  балансируя между  жаждой
приключений и заботой о своей репутации,  она была особенно опасна тому, кто
занимал здесь такое же  зависимое положение,  как и  она.  А  дочь,  молодую
графиню - эту цитадель насмешки и недоверия, надо было обезоруживать изо дня
в день и,  хотя бы против ее воли,  окружать тайным обожанием. Беллона Кнак,
наследница крупного промышленника,  сама расчищала ему путь к себе,  -  она,
без сомнения,  была в  него влюблена,  какая перспектива!  -  но  и  при ней
состоял  страж,   господин  фон  Толлебен,   аристократ,  предназначенный  к
блестящей карьере...  Да что говорить о дамах!  - и Лизу, камеристку графини
Алисы,  тоже надо было покорить.  Даже борзая, которая при появлении личного
секретаря не  замахала бы радостно хвостом,  могла стать опасной,  Но прежде
всего  следовало установить добрые отношения с  камердинером графа Ланна,  в
соответствующий момент протянуть ему портсигар,  а если тот взамен предлагал
сигару  сомнительного происхождения,  следовало взять  ее.  Вечером в  своей
тихой  комнате  личный  секретарь мог  в  зеркале наблюдать на  себе,  какое
затравленное,  отчаявшееся лицо бывает у  каторжника,  который в бесчестии с
утра возил на  тачке песок.  Еще не успев лечь,  он уже стонал,  как в  злом
кошмаре,  припоминая осечку у Беллоны и унижения от молодой хозяйки дома. Он
вновь переживал слишком небрежный поклон Толлебена и  похлопывание по  плечу
того  самого Кнака,  который ходил  сюда,  чтобы  загребать миллионы не  без
содействия Мангольфа.
     Всеми  предполагаемое  влияние  на  министра  было  единственным,   что
возвышало его  здесь  до  звания человека;  каждым словом,  каждым поступком
цеплялся он  за  это влияние.  Он подсовывал Толлебену удачные мысли;  враг,
который за  его  счет  мог  блеснуть перед министром,  пожалуй,  не  посмеет
наговорить на него тому же министру.  Он поддерживал аферы Кнака, в надежде,
что  Ланна  может  услышать  похвалы  ему  из   уст  такого  могущественного
человека...  Он  поддерживал их еще и  по другим,  более осязаемым причинам.
Заменить отклоненный год назад проект об увеличении армии новым законом,  на
сей раз об  усилении флота{128}:  эта мысль,  нашептываемая государственному
деятелю,  была  так  смела,  что  заставляла  его  интересоваться  личностью
секретаря, приучала его к ней.
     Этого никогда нельзя было бы достигнуть деликатными и  добропорядочными
приемами.  Памятуя первые  часы  своего знакомства с  повелителем,  Мангольф
поначалу лишал себя ночного покоя, чтобы изучить итальянский язык, но это не
произвело никакого эффекта.  Секретарь ничего бы не добился, если бы открыто
выставлял  доводы,  подобающие образованному,  разумно  мыслящему  существу.
Наоборот,  их надо было незаметно подсовывать государственному мужу, который
охотно их подхватывал и в разговоре играл ими,  как карандашом или моноклем.
Полчаса  просвещенных  разглагольствований  министра,  затем  для  секретаря
наступало время напомнить о суровой действительности,  и граф Ланна охотнее,
чем  раньше,  соглашался с  поверенным своих  заветных  чаяний  и  дум,  что
необходимо усилить вооружение. В благодарность за такую чуткость и для того,
чтобы эта  креатура его  особого благоволения имела свой  собственный вес  в
свете,  он после известного испытательного срока произвел Мангольфа в тайные
советники.
     Вследствие этого уже  не  камердинер Реттих,  а  сам Кнак предлагал ему
сигару.    Случайные   посетители   часто   удивлялись,   когда   заменяющий
статс-секретаря юнец называл свой чин.  Правда, Мангольф с горечью сознавал,
что каждое его новое повышение всегда и неизменно исходит от Ланна.  Он имел
вес, пока имел вес тот, да и это было больше видимостью, чем сущностью. Ведь
Ланна  работать  не  любил,  и  за  кулисами  министерства  иностранных  дел
действовали тайные силы, которые направляли стоящую на переднем плане фигуру
статс-секретаря,  а  при  случае могли бы  обратиться против нее...  Личному
секретарю оставалось только возвести свое  вынужденное смирение в  принцип и
тем самым кое-как успокоить зависть Толлебена. Толлебен старался нарочитым и
зловещим умалением своей  великолепной персоны показать,  что  он  по  долгу
службы ставит себя  на  одну  доску с  этим  желторотым юнцом,  но  Мангольф
протестовал как  только мог.  "Мы чисто случайно оказались с  вами на  одной
служебной ступени,  глубокочтимый барон!  Для вас это только этап, а я уже у
предела. - Или: - Нам, людям с ограниченными перспективами, судить легко. Вы
же,  принимая во  внимание вашу  будущность,  несете  на  себе  немалую долю
ответственности.  -  Он  заходил так  далеко,  что  восхищенно,  снизу вверх
созерцал физиономию колосса.  -  Ваше сходство с  величайшим государственным
деятелем весьма знаменательно".
     На  этом его  как-то  поймала молодая хозяйка.  С  улыбкой,  блеснувшей
сквозь  темные  ресницы  ее  продолговатых глаз  и  не  предвещавшей  ничего
доброго,  она  принялась за  Мангольфа.  Дождалась,  пока  Толлебен  покинул
гостиную, и обрушилась на своего врага.
     - Благодарю вас,  -  сказала она.  -  Вы  сейчас смотрели на  милейшего
Толлебена с такой же мечтательной грустью, с какой смотрите на меня.
     Он пожал плечами, решив пожертвовать Толлебеном.
     - А разве то,  что я сказал, не верно? Этот господин всем в жизни будет
обязан своей внешности.
     Она поморщилась:
     - Вас мудрено понять.
     - Я происхожу из низов,  и мне необходим талант,  - продолжал он, делая
вид, что не слышал ее замечания. - А что нужно Толлебену? Осанка.
     - Которая,  пожалуй, реже встречается, чем талант, - подхватила молодая
графиня.
     - Если бы он только не выпадал из стиля!  -  сказал Мангольф и взглянул
на  нее.   -   Он  просто  жалкий  чинуша,   измельчавший  в  провинциальных
учреждениях, из которых он был извлечен его сиятельством.
     - Как наш родственник, - подчеркнула графиня Ланна.
     Он отпарировал:
     - Лишнее  доказательство  моей  прямоты.  Ударит  такой  бешеный  юнкер
кулаком по  столу  и  только  поднимет пыль.  Его  сиятельство знает,  сколь
двойственно это явление,  и  умеет пользоваться им.  Почему же  вы упрекаете
меня, что и я принимаю это в расчет?
     - У вас,  кажется,  был друг?  - прервала она. - В Мюнхене вы ведь были
вдвоем?
     - Вы говорите, графиня, о том молодом чудаке?
     - О котором вы никогда не упоминаете.
     - Я уже сказал, что происхожу из низов. Я не горжусь старыми друзьями.
     Боясь покраснеть под его взглядом,  она внезапно расхохоталась;  теперь
краска в ее лице была понятна.  Он неодобрительно насупил брови, но старался
не смотреть на нее.
     - Я его очень люблю,  - начал он вдруг мягко, почти скорбно. - Когда-то
он был моим двойником, моей совестью. Он прям духом, не так гибок, как я...
     - Он не рассчитывает? - перебила она.
     - И потому погибает,  - сказал Мангольф грустно и сдержанно. - Пожалуй,
именно большие люди не  хотят признавать,  что со светом надо считаться.  Но
что же из этого выходит? Они скатываются в полусвет.
     - То  есть?  -  спросила она,  и  лицо ее  так побледнело,  что ресницы
копьями ощетинились на нем.
     - Он  каким-то  образом впутался в  темные дела,  его  имя связывают со
скандалом в одном подозрительном берлинском агентстве.
     - Он здесь?  -  Она резко отвернулась,  стенное зеркало отразило широко
раскрытый  темный  глаз  в  светлом  профиле  и  вытянутую  худенькую  руку,
стиснутую пальчиками другой руки.
     - Что не мешает ему продолжать свои прежние авантюры,  - тихо и бережно
продолжал  Мангольф.  -  Умничающие философы  бывают  склонны  к  совершенно
неразумной чувственности, я упоминаю об этом как о странном противоречии.
     - Сплетни всегда увлекательны, - быстро сказала она и подошла к нему. -
А как ваши дела с моей приятельницей, Беллой Кнак? Я выдам вам ее тайну: она
вас любит.  Но она очень благоразумна. Ее супругом может быть только будущий
видный государственный деятель.  Вы  понимаете:  тот,  кто производит пушки,
должен  обладать  также  и  властью  объявлять войну.  Обдумайте-ка  это!  -
воскликнула она торжествующе, увидя, что теперь побледнел он.
     Он  затрепетал  от  неожиданного разоблачения самой  своей  сокровенной
мечты.  Величайшим усилием воли  он  овладел своим  лицом  и  придал  голосу
оттенок усталости.
     - Если бы вы догадывались о запретных грезах,  -  он смотрел на ее рот,
чтобы избежать глаз, - которым я, безумец, предаюсь часами, потеряв уважение
к  себе...   Ах,   графиня,  слово  "честолюбие"  и  отдаленно  не  выражает
дерзновенности моей заветной тайны.  -  И  с нелицемерной робостью он поднял
глаза на уровень ее глаз.
     Ее  глаза были  прищурены и  блестели,  быть  может завлекали с  высоты
запрокинутого лица.
     - Очень уж  вы  горды,  не  мешало бы  стать на  колени,  -  отчеканила
графиня.
     Колени его дрогнули, потом выпрямились, опять дрогнули - так же быстро,
как противились и сдавались его мысли.  "Ловушка?  А не ревность ли? Но ведь
она  меня ненавидит.  Однако она  стремится к  власти!  Кто это почует лучше
меня?  Она боится меня,  боится власти, которую я мог бы завоевать в союзе с
Кнаком. Надо ее провести. Стану на колени, а там будь что будет!" Он упал на
колени,  он был у ее ног. В тот же миг она отскочила от зеркала и, показывая
в него пальцем:
     - Ну, теперь смотрите на себя! - убежала, пританцовывая, как школьница.
Ее смех звучал еще из третьей комнаты.
     Мангольф стоял  на  коленях  перед  самим  собой,  с  личиной холодного
восхищения,  но трезвее,  чем когда-либо.  Он вгляделся:  высокий желтоватый
лоб,  который рассчитывал и страдал,  глаза, углубленные обидой. Вставая, он
подумал,  что это испытание послано ему, дабы закалить его. Правда, у себя в
комнате он  заплакал.  С  каким наслаждением склонил он измученную голову на
прохладную подушку, отдаваясь всегда готовому к услугам утешителю-сну.

     Вскоре после этого, перед самым рождеством, когда Мангольф сидел у себя
в  кабинете,  открылась дверь,  и в сопровождении одного из чиновников вошел
непрошеный гость.  Мангольф  мертвенно побледнел и  откинулся в  кресле:  он
увидел Терра. Чиновник хотел уже выставить неизвестного посетителя, но Терра
сразу принял интимный и свободный тон.
     - Несчастный!  -  воскликнул он.  - Ты все еще здесь? А я думал, ты уже
впал в немилость.
     Выразительный взгляд  личного  секретаря -  и  чиновник  исчез,  правда
несколько замешкавшись.
     - Возмутительная неосторожность! - Мангольф вскочил.
     Терра сел, безмятежно оглядел друга, а затем сказал:
     - Именно эти слова ты и должен был произнести.
     Мангольф ногой отшвырнул кресло.
     - Это издевательство! Ты уже в Мюнхене преследовал меня.
     - Я  до  сих  пор  считаю непростительным легкомыслием,  что  осмелился
ввести  тебя  в  дом  к  твоему теперешнему начальнику.  -  Терра  говорил с
достоинством. - Все бедствия, которые ты когда-нибудь причинишь государству,
падут на мою голову.
     - Оставь свои нелепые шутки!  У двери подслушивают.  - Мангольф подошел
вплотную к  Терра и  заслонил его.  -  Поговорим начистоту!  Чего ты хочешь?
Говорю тебе прямо:  мое положение хоть и  блестяще,  но именно потому шатко.
Оно не  вынесет новых осложнений,  ты  же  способен не  только осложнить,  а
попросту погубить все.
     - Ты переоцениваешь меня. - Терра сделал скромно-протестующий жест.
     - Здесь ты ничего не добьешься.  Ты столкнешь меня, но, падая, я увлеку
тебя за собой. А вообще-то ты явился с какими-нибудь притязаниями? Насколько
я тебя знаю, скорее для того, чтобы стать на моем пути.
     - А теперь ты переоцениваешь себя.
     Это вежливое сочувствие вывело друга из равновесия.
     - Еще раз спрашиваю тебя,  чего ты хочешь?  Может быть, предложить тебе
часть моего жалованья, чтобы ты меня пощадил? Тебя это не обидит.
     - Даже и не тронет.
     И они смерили друг друга взглядом.
     - Мы старые друзья,  - начал опять Терра. - Я знаю твои слабости, как и
твою силу.  Наша дружба несомненно будет длиться до  последнего нашего часа.
Ты  был  прав,  когда  это  предсказывал.  Тогда момент был  для  меня  тоже
неблагоприятный.
     У  Мангольфа лицо  выражало мрачную  сосредоточенность.  Он  видел  эти
вечные возвраты прошлого и предрешенный путь до самого конца.
     - Я взял бы твои деньги, если бы они мне были нужны, - услышал он слова
Терра. - Я заурядный студент, благомыслящий и трудолюбивый.
     - К сожалению, с самого начала твоего пребывания здесь ты перестал быть
таким, - возразил Мангольф.
     Но тут Терра вскочил с места.
     - Ты,  по-видимому, неправильно осведомлен о плодотворной деятельности,
которой я  начал  жизнь в  Берлине.  Я  снова обрел путь  к  простому бытию.
Чувство собственного достоинства я полностью черпаю теперь в труде.
     Личный секретарь вздохнул свободнее. Последний вопрос:
     - Что привело тебя сюда?
     - Кроме нашей дружбы,  - начал Терра в приподнятом тоне, - не что иное,
как искреннее преклонение перед твоим сиятельным начальником, не говоря уж о
его дочери, молодой графине, - закончил он многозначительно.
     Мангольф как подкошенный упал в кресло.
     - Ты,  значит,  дошел  до  такого  безумия,  чтобы  влюбиться в...  Это
катастрофа!  -  Он схватился за волосы.  - Но я отказываюсь сделать хоть шаг
для того,  чтобы ввести тебя в этот дом.  -  Он вскочил с места и забегал по
комнате.  -  Простой закон самосохранения дает мне право отречься от тебя. Я
отрекаюсь от тебя!  -  бросил он,  меж тем как Терра,  приоткрыв рот и  водя
языком по губам,  пристально смотрел на него. Боковая дверь тихо отворилась.
Кто-то спиной входил в комнату, а в соседней мелькнул граф Ланна, его прямой
пробор, его ямочка. Взоры графа Ланна и Клаудиуса Терра даже встретились.
     Вошедший обернулся: Толлебен. Увидя Терра, он в первый миг отшатнулся и
нахмурился,  но потом сразу протянул руку и:  "А,  это вы?"  -  так сказать,
по-приятельски,  тоном соучастника.  Терра задумался,  пожать ли  протянутую
руку.  Но в конце концов они ведь одинаково осведомлены друг о друге, - если
только  женщина с  той  стороны не  нарушила равновесия и,  несмотря на  все
клятвы,  не  предала его,  рассказав про деньги,  которые он  брал...  Терра
содрогнулся.
     Мангольф уже ничему не удивлялся.
     - Вы знакомы, господа? - спросил он с усмешкой.
     - Как же, - ответил Толлебен. - Что, все веселимся?
     Терра не замедлил подделаться под его тон.
     - Но мы же оба были вдрызг пьяны, - и с развязным смехом сделал попытку
хлопнуть по плечу влиятельного человека. Толлебен глазом не сморгнул.
     Дверь  вторично открылась.  Сам  граф  Ланна благосклонно проследовал в
комнату,  бросил какую-то бумагу на стол к своему секретарю, а затем, словно
бумага была только предлогом, повернулся к Терра и начал:
     - Милейший Терра...
     Толлебен от  испуга  вытянулся во  фронт.  Мангольф сделал  вид,  будто
работает.
     - Любезнейший  господин  Терра,   вы  хотите  мне  что-то  сказать,   -
утвердительно произнес  статс-секретарь,  не  задавая  никаких  вопросов.  -
Пройдемте ко мне.  -  И при этом сам прошел вперед.  Он опустился в кресло у
своего огромного стола,  на котором каждая кипа дел была прижата томом Гете.
- Я  вам  не  предлагаю сесть,  -  сказал он,  -  так как хочу вас попросить
продекламировать мне опять Ариосто.  Вы,  наверно,  многое знаете на память.
Продолжайте с того места,  где мы остановились. - Сидя в расслабленной позе,
он приготовился слушать.  Веки его опустились, добродушно и маслено лоснился
пробор.  И  когда Терра кончил:  -  Если бы  вы знали,  какое вы мне оказали
благодеяние!  Уже два часа подряд я принимаю доклады.  -  Он собственноручно
подвинул для Терра удобное кресло. - А все-таки вы еще и сейчас декламируете
недостаточно музыкально.  Вся  прелесть переживания заключается в  le  divin
imprevu*,  говоря  словами  моего  любимого писателя.  -  Далее  последовали
вопросы о занятиях, а затем приглашение остаться к завтраку. - Мне нужно еще
пропустить один или два доклада.  Ступайте пока к дамам.  - Он потер руки, с
удовольствием констатируя у  себя  отсутствие предрассудков.  Когда  на  его
звонок явился лакей,  статс-секретарь стоял  в  чопорной позе.  -  Проводите
господина Терра к дамам.
     ______________
     * Божественная непредвиденность (франц.).

     Терра прошел вслед за лакеем в сад, где постарался несколько отстать от
своего провожатого;  когда тот направился к стоявшей в глубине вилле, у него
мелькнула мысль улизнуть.  Его бросало то в жар,  то в холод. К кому он шел!
Девушка,  которую он  держал  в  объятиях на  мюнхенской ярмарочной площади,
исчезла вместе  с  погребенным навеки приключением одной  бредовой ночи.  Он
привел бы ее в  ужас,  если бы напомнил ей об этом,  а чужой светской девице
ему  нечего  сказать...   Так  как  он,  остановившись,  смотрел  вверх,  на
романтическую виллу  за  ажурной  завесой  осенней оснеженной листвы,  слуга
решил, что ему следует информировать гостя:
     - Здесь  квартира  его  сиятельства,   господина  статс-секретаря.  Под
министерством иностранных дел  всегда подразумевается эта  вилла.  Здесь его
величество изволили посещать князя Бисмарка.
     - Надеюсь,  я не помешаю?  -  спросил Терра, который почти не слушал. В
углу,  подле  самого  дома,  он  заприметил  калитку,  за  ней  была  улица.
Избавление так близко! Но слуга пояснил:
     - Вы  пришли,  сударь,  с  Вильгельмштрассе.  Через сад вы  попадете на
Кениггрецерштрассе.  Потом,  когда  будете уходить,  можно  пройти через эту
калитку.
     Потом!  Уверенным шагом он переступил порог дома;  он шел к ней, потому
что она отреклась от него!  Шел из чувства долга перед самим собой.  Если бы
только не  было  этих  последних месяцев,  этого периода испытаний,  труда и
нужды, так как деньги женщины с той стороны то и дело заставляли себя ждать,
в зависимости от ее собственного благополучия,  - периода жалких заработков,
жизни в  пивных и  всегда за  работой!  Теперь его благодетельница опять при
деньгах, Терра хорошо одет и потому решился на тот шаг, в котором видел долг
по отношению к себе. Но как тягостен был этот старый долг!
     В  доме первый лакей передал его второму.  Надо было собраться с духом,
сердце у него остановилось.  В нижнем этаже,  в комнате с панелью и кожаными
обоями праздно сидела она под охраной какой-то старухи.  Терра остановился у
дверей и отвесил низкий поклон.  Он ожидал испуга, обморока, бегства. Вместо
этого короткая пауза, а затем восклицание, непринужденное, почти веселое:
     - А!  старый  знакомый.  Графиня Альтгот,  это  господин Терра,  я  вам
рассказывала.
     Дуэнья смутилась больше,  чем ее  питомица,  она переменилась в  лице и
кивнула головой, на все соглашаясь. Терра обратился к ней:
     - Тогда, многоуважаемая графиня, вам, вероятно, известно, что я имею от
его  сиятельства  лестное  поручение  помочь  высокочтимой  молодой  графине
усовершенствоваться в итальянском языке.
     Альтгот удивилась, она посмотрела в лорнет. В конце концов она не нашла
что возразить.
     - Ну, начнем! - сказала молодая графиня уже по-итальянски.
     А он:
     - Вы первая здесь не поднимаете из-за меня шума. И вы же как-то вечером
прошли мимо меня, даже не взглянув в мою сторону.
     - А что же, мне все время любоваться вами? Я прекрасно знала, что стоит
мне не обратить на вас внимания, как вы обязательно явитесь сюда.
     - Неверно, - сказал Терра по-немецки вежливо-поучительным тоном.
     Альтгот, успокоившись, опустила лорнет, затем снова приложила к глазам,
чтобы исподтишка разглядеть молодого человека.
     Он - по-итальянски:
     - Вы кокетка, но изрядная трусиха.
     Она повторила, как будто заучивая:
     - Я кокетка, но изрядная трусиха.
     - Старуха что-нибудь понимает? - спросил он.
     - Ни слова, - ответила она, - хотя и была певицей. Но она не старуха, и
вы нравитесь ей. Скажите ей какую-нибудь любезность.
     Терра, не поднимаясь с кресла, склонился перед Альтгот.
     - Графиня, были времена, когда вы своим искусством дарили радость всему
миру!
     - Маэстро считал меня лучшей Ортрудой, - ответила она глухим голосом, с
оттенком грусти.
     Он  поглядел на  нее.  У  нее  была  тусклая  белая  кожа  без  морщин,
каштановые  волосы  отливали  бронзой.   Изгиб  носа  и   голос  говорили  о
южногерманском происхождении.
     - Вот  видите,  теперь  она  и  вам  нравится,  -  сказала его  ученица
по-итальянски.
     Альтгот с горделивой улыбкой:
     - Наш Вагнер избавил меня от изучения итальянского языка.
     - Она   старая  приятельница  отца,   -   неожиданно  бегло  заговорила
по-итальянски графиня Ланна.  -  О,  не то, что вы думаете. Давно уже вполне
невинно.  Но она имеет право бывать здесь,  и  каждый ее поступок преследует
одну цель -  сохранить это право.  Да,  на  так называемую женщину свободных
нравов,   которая  хочет  стариться  с   достоинством,   всякий  отец  может
положиться.
     - А  вам разве не доверяют?  -  спросил он невозмутимо.  -  Если бы они
знали, как вы понимаете толк в опасных положениях!
     - Намек? - в свою очередь спросила она прежним звонким голосом. Нос был
насмешливо наморщен,  глаза сияли. По-немецки: - Некоторые люди сами создают
такое положение, которое им не под силу. - И по-итальянски, почти с грустью:
- На это мы оба мастера.  Я не буду на вас в претензии, если сегодняшний ваш
урок будет первым и последним.
     - Birichino,  маленький  плутишка,  -  сказал  он  сухо,  а  между  тем
испытующим взором старался определить,  действительно ли ее белокурые волосы
выкрашены,  как  она хвастала тогда на  карусели.  Нет,  они слишком теплого
ровного цвета, слишком живые; это дало ему сладостное удовлетворение, словно
и чувства у нее должны быть неподдельные.
     К счастью,  Альтгот не заметила нового оборота, который принял урок, ее
отвлекло появление фрейлейн Кнак. Та сама заявила с порога большой гостиной:
     - Появляется Белла Кнак!
     - Это  для вас,  -  поспешно объяснила Алиса Ланна гостю и  устремилась
навстречу приятельнице.  Он  удивленно посмотрел ей  вслед.  Она  ступала по
ковру гостиной, как по сцене, простирая руки, словно крылья; рукава, широкие
и прозрачные,  окутывали эти по-детски тонкие руки. Она показалась ему выше,
чем тогда,  и стройней, даже гармоничней; смелый изгиб шеи, упругость тонких
бедер,  длинные ноги, все ее движения, ее формы, вместе с нежной, пастельной
окраской лица и  волос,  наряду с  темной линией бровей,  -  все  это только
сейчас слилось в  один образ,  бросилось ему  в  глаза,  настолько бурно его
захватило,  что он отступил в противоположный угол комнаты.  Кровь прилила у
него к  голове,  лишь сейчас увидел он  по-настоящему то  существо,  которое
открыло ему смысл жизни,  за  которым он  последовал сюда,  во  имя которого
боролся.  Как мог он думать, что идет к светской барышне, графине и богачке,
давшей ему отставку?  Нет,  он пришел к  избраннице своего сердца,  созданию
возвышенному и  доброму:  все то  время,  пока он замышлял покарать ее,  она
питала одни благородные чувства.
     Внезапно он  осознал,  что  сегодня она  встретила его  так  доверчиво,
словно они расстались лишь вчера.
     - У  тебя тут поклонник,  -  произнесла фрейлейн Кнак довольно громко и
прошла вперед, подпрыгивая на ходу.
     Терра  бросился  к  ней  навстречу  и  склонился над  рукой  барышни  с
выражением искреннего почтения.
     - Мы тут болтаем,  - быстро проговорила графиня Алиса. - Господин Терра
немного ухаживает за нашей Альтгот. - И по-итальянски: - Ей нельзя говорить,
что вы явились сюда в  качестве учителя.  У  нее дома учителя,  конечно,  не
ставят ни во что.  - При этом она слегка приподняла руку, как бы говоря ему:
"Я ревную,  поцелуй и  мою!"  -  Полюбуйтесь на эту девицу!  -  не вытерпев,
сказала она.
     Фрейлейн Кнак спрашивала в эту минуту:
     - Что,  у  вас  сегодня очень  парадно?  Тогда я  надену чулки.  -  Она
вытащила длинные перчатки и одну из них уронила.  Терра не только поднял ее,
но хотел ее даже надеть на руку фрейлейн Кнак.  -  Юрист?  - спросила она, в
ответ на что он похвалил ее сильные руки, и она тотчас стала перечислять все
виды спорта, которыми занимается, а также показала ему новый танец.
     - Господин  Толлебен  знает  этот   танец?   -   перебила  ее   Альтгот
многозначительно.
     - Толлебен? Куда он годится без мундира! - изрекла фрейлейн Кнак и лихо
ударила себя по бедру.
     - О, он безусловно офицер запаса, - заверила Алиса Ланна.
     - Ну, это уже начало конца, - объявила фрейлейн Кнак.
     - А люди искусства? - вставила Альтгот.
     - Шуты гороховые!  - воскликнула фрейлейн Кнак звонко, точно стеклянным
голосом.
     У  нее  была  курчавая  челка;  она  старалась  произвести  впечатление
сорванца,  задорного и бесшабашного.  Как только она умолкала,  ее маленький
ротик немного западал.  Второе впечатление:  не только в ее голосе, но в ней
самой было что-то стеклянное; казалось, если ее разогреть, она лопнет. "Кнак
- и готово!" - подумал Терра, услышав смех здоровой и пышной девы.
     Появился лакей:  его сиятельство сейчас изволит прийти. Молодая хозяйка
приказала открыть дверь в  третью комнату и попросила гостей к столу.  Когда
графиня Альтгот и  фрейлейн Кнак прошли вперед,  Терра на  миг задержал свою
даму, чтобы сказать ей: "Все по-прежнему!" Она услышала и пошла рядом с ним.

     В  столовой их  ожидали уже четыре человека.  Толлебен представил дамам
иностранного дипломата,  сорокалетнего мужчину  с  длинным  лицом  и  черной
бородкой.  Отец фрейлейн Кнак,  которого дочь вместо приветствия хлопнула по
плечу,  поклонился Альтгот подобострастнее,  чем графине Ланна. Терра в свою
очередь  без  церемонии  направился навстречу молодому  Ланна  с  протянутой
рукой.  Брат его дамы сердца -  превосходный человек,  у  которого он должен
попросить извинения!
     - Я виноват перед вами,  - сказал он торжественно, с дрожью в голосе. -
Всему виной моя злополучная склонность к  мистификации!  Но  душою,  клянусь
вам, я был чист.
     Молодой Ланна едва коснулся руки гостя и  поежился,  словно от  озноба,
причем глаза его сохранили обычный тусклый блеск полудрагоценных камней.
     - Пустяки,  -  проронил он  небрежно,  больше по  рассеянности,  чем из
высокомерия.
     Обескураженному Терра  пришлось  ограничиться созерцанием промышленника
Кнака,  его  движений,  всех  проявлений  его  существа,  наполнявшего собой
комнату.  Ибо Кнак попеременно завладевал всем,  что здесь дышало, и повсюду
оставлял атмосферу,  насыщенную собой, так что в сущности он заполонил всех.
Его квадратное,  как бы обрубленное лицо с  красными прыщами,  остроконечная
макушка и прямоугольные усы были бы под стать приказчику. Рыжеватая седеющая
щетина беспорядочной порослью спускалась на жирный,  вульгарный лоб. Длинные
пальцы,  длинные ноги,  живот-полушарие скромных размеров, но такой выпуклый
зад,  что  долгополый сюртук  свисал фалдами у  ляжек.  Странное впечатление
производили его манеры.  Никто так явно и  бесцеремонно не изменял выражения
лица и жестов в зависимости от того,  с кем говорил.  Казалось,  будто перед
дамами он, согнув спину, раскладывает товары, а графиню Альтгот, обнадеженно
улыбаясь,  провожает до порога.  С  иностранным дипломатом у  него,  судя по
всему,  были серьезные мужские дела,  и тому следовало радоваться,  если они
выгорят.
     Исключительно слащаво  встретил  он  молодого  Ланна,  голосок  у  него
сделался  тонким,  и  он  попытался  заговорить об  искусстве.  К  Терра  он
обратился, прищурив один глаз и подбоченившись:
     - Ну как, даете здесь уроки?
     И это он уже пронюхал! Но в то время как Терра созерцал этот монумент в
образе человека,  Кнак внезапно потерял свое величие.  Он сжался, сгорбился,
лицо его выразило плутоватое служебное рвение. Вошел статс-секретарь.
     Еще с  порога граф Ланна окинул всех быстрым взглядом.  Терра со своего
места  увидел  идущего за  ним  Мангольфа,  увидел,  какое  у  него  злобное
выражение лица.  Но  едва он вслед за начальством присоединился к  обществу,
как на  лице у  него осталась одна солидность и  учтивость.  Статс-секретарь
очень быстро и  с  большим тактом покончил с  приветствиями и предложил руку
графине Альтгот,  чтобы вести ее  к  столу,  а  слева от  себя  указал место
иностранному дипломату. Кнак поспешил усесться по другую сторону иностранца.
     - Какой неприятный белесый свет,  - сказал Ланна, щурясь на окна. Слуги
немедленно опустили  занавеси и  зажгли  газовую  люстру,  освещавшую только
круглый стол.  -  Не все,  графиня,  подобно вам,  владеют тайной оставаться
молодой при  всяком освещении.  -  От  молодости Альтгот он  непосредственно
перешел к  преклонному возрасту канцлера.  Гогенлоэ{142} был  так стар,  что
"Старец в  Саксонском лесу" казался юношей по  сравнению с  ним.  Тем  более
достоин  удивления  свежий  ум  старика.  Его  боязнь  всяческих конфликтов,
пожалуй, преувеличена. - Не всегда Германией будут управлять пессимистически
настроенные старцы, - по-французски сказал Ланна дипломату, и Кнак поддержал
его почтительно-отрицающим жестом.  - Наш император молод, он не филистер, и
вы  не ошибетесь,  mon cher ministre*,  если примете в  расчет,  что в  один
прекрасный  день  он  найдет  канцлера,   предназначенного  ему  природой  и
историей.  Тогда в мировой политике произойдут решительные перемены,  и всем
рекомендуется с ними считаться.
     ______________
     * Мой дорогой министр (франц.).

     - Я  всякий раз,  как  вижу императора,  говорю ему,  кто  единственный
подходящий кандидат на пост канцлера, - решительно заявил промышленник Кнак.
     Статс-секретарь чокнулся с Кнаком, но затем стал называть другие имена,
и  это немало способствовало оживлению разговора.  Какое место среди знатных
фамилий занимала фамилия соперника?  Нравился ли  он  императору?  Был ли он
членом его  корпорации?  А  каков  его  офицерский чин?  Толлебен знал  все,
графиня Альтгот оживилась, ей была известна история жизни всех жен и степень
их влияния,  а Кнак был в курсе имущественного положения. К изумлению Терра,
графиня Алиса тоже участвовала в разговоре.  Но у самого Ланна во время этих
толков исчезли и  его ямочка и  светская беспечность.  Последнее должно было
броситься в  глаза иностранному дипломату,  который тщетно старался уследить
за разгоревшимися страстями.  Под конец он отказался от этой мысли, и взгляд
его встретился со взглядом Терра, который был так же удивлен, как и он. Хотя
они были незнакомы между собой,  но  взгляды их говорили красноречивее слов,
что открывшийся им мир достоин всяческого удивления.
     Заметила ли  это Альтгот?  Она вставила какое-то восторженное замечание
об императоре,  что сразу же успокоило страсти и  внесло мягкость в  беседу.
Тут и иностранец, улыбнувшись, заявил о своем восхищении.
     - Вы все завидуете,  что у нас такой император!  - воскликнула Альтгот,
на что иностранец улыбнулся еще любезнее и стал хвалить "Гимн Эгиру".
     Мангольф,  сидевший слева от Кнака, подчеркнул вдохновенно-оригинальную
композицию произведения. "Это воспламеняет молодежь", - утверждал он.
     Один из  его  соседей,  Кнак,  энергичнее закивал головой,  меж тем как
Терра бросил на друга недоуменный взгляд.
     "Гимн Эгиру" появился недавно,  Беллона Кнак еще  разучивала его.  Отец
осведомился о ее успехах; ей пришлось прервать свои шалости с молодым Ланна.
Воспользовавшись тем,  что  он  не  кончил супа,  она  ему подсыпала перца и
втихомолку хихикала,  оттого  что  он  закашлялся.  Графиня Альтгот ласковым
прикосновением руки старалась вывести его из задумчивости.
     - Каков  наш  сорванец!  -  сказала она  о  фрейлейн Кнак,  обращаясь к
Толлебену.
     Граф Ланна не  замечал сына,  что  чрезвычайно беспокоило его  ментора,
Мангольфа. Что случилось?
     - Эрвин,  ты,  наверно,  не рискнешь рассказать здесь о своей последней
проделке? - обратилась сестра к молодому Ланна через голову фрейлейн Кнак. В
ее тоне была снисходительная нежность,  так говорят с  неразумным существом,
за  которое несут ответственность.  Фрейлейн Кнак пожелала во  что бы  то ни
стало  узнать,   о  какой  проделке  идет  речь;  Мангольф  шутил,  серьезно
обеспокоенный,  но сын и дочь Ланна молчали.  Молодой Эрвин,  казалось,  все
позабыл.
     - Спросите у моей сестры. Она все знает лучше меня. То, что она скажет,
то правильно, то, чего она хочет, то хорошо, кого она любит, того люблю и я,
- произнес он устало и вместе с тем торжественно.
     - Вот каким должен быть мой муж!  - воскликнула фрейлейн Кнак, всячески
давая понять другому своему соседу,  Толлебену,  что он не такой.  И хотя он
ухаживал за  ней  со  всем гвардейским апломбом,  "наш сорванец" отвечал ему
одними смешками.  И в даме,  сидевшей у него справа,  он не встречал никакой
поддержки,   так  как  графиня  Ланна,  стараясь  не  пропустить  ничего  из
разговоров отца, обращалась с замечаниями только к Терра. Она просвещала его
неслышно для окружающих.
     - То,  что  говорит  отец,  предназначается для  заграницы.  Сейчас  он
перешел к промышленности. И ваша очередь придет, подождите. Нам нужно знать,
какое впечатление мы производим на независимую интеллигенцию.
     Ее умные глаза сияли,  как два колеса, сотканные из лучей. Терра думал:
"Любимая!  Тебя  надо  во  что  бы  то  ни  стало вовремя вырвать из  твоего
страшного окружения.  Я буду бороться!  Усомнись скорей в смерти, чем в моей
победе!"  -  при  этом он  выпрямился и  его черные глаза метали на  молодую
графиню дерзновенные взгляды.  Графиня Альтгот, сидевшая напротив, наблюдала
за  ними  с  ревнивым  восхищением  и  отвечала  невпопад  обхаживавшему  ее
иностранному  дипломату.   По  совету  своей  соседки  Терра  воспользовался
минутой, когда на него никто не смотрел, и поднял бокал за здоровье Альтгот.
     Толлебену,  на которого соседки не обращали внимания, пришлось говорить
с   сидевшим   напротив  дипломатом,   да   еще   по-французски,   так   как
статс-секретарь  разговаривал  с  ним  по-французски.   Убийство  президента
Карно{144} совершено одним  из  тех  распропагандированных рабочих,  которые
хорошо знакомы и нам;  иностранный гость может не сомневаться в том,  что мы
разделяем общее возмущение.
     - Особенно императрица!.. - воскликнул Толлебен. - Surtout l'empereuse!
- за что Кнак, лучше знавший язык, поднял его на смех.
     Мангольфу удалось  обменяться со  своим  начальником взглядом,  который
относился  и   к  Толлебену  и  к  Кнаку,   но  это  было  его  единственным
удовлетворением.  Мангольф страдал.  Обычно он  без зазрения совести служил,
притворялся,  угождал,  но сейчас,  в присутствии Терра, ему было смертельно
тяжело. Терра, не видя здесь никого ни ниже, ни выше себя, мог поступать как
ему  заблагорассудится,  без  всяких последствий для  своей будущности,  мог
сидеть   разинув  рот,   чересчур  усердно  поддакивать  или   заикаться  от
притворного смущения.  А главное,  он был способен рассмешить графиню Ланна.
Мангольфу уже не удавалось вызвать у  нее смех,  хотя он и  считал это своей
прямой обязанностью,  -  и,  пожелтев до самых глаз, он решил выместить свою
злость на  фрейлейн Кнак.  Фрейлейн Кнак,  прервав свои  шалости,  устремила
вдруг взгляд, полный робкого обожания, на угрюмо-напряженное лицо Мангольфа.
Только в Мангольфе "сорванец" познавал глубины жизни, ее боль.
     - Господин секретарь,  - робко пошутила она, - вы готовите речь в честь
дам?
     - Разве  дамам  можно  служить  речами?  -  возразил  он  так  грубо  и
язвительно, как, пожалуй, мог бы ответить Терра.
     Бедный сорванец прикусил губу.  Терра же  в  это  время обратился через
стол к Альтгот:
     - Графиня,  когда  вы  пели  в  Париже Ортруду,  однажды к  двери вашей
уборной подошло с букетом орхидей этакое двуногое олицетворение робости,  но
не решилось постучать.
     К  его удивлению,  Альтгот и графиня Ланна переглянулись.  Ему хотелось
признаться любимой,  что его жалость к стареющей женщине внушена ею, что она
смягчает его душу, признаться ей в этом, как в самом сокровенном.
     Мангольф,  не  зная,  как  установить должное расстояние между  собой и
Терра, пресмыкался перед Кнаком, во всем поддерживал его.
     - Конечно,  Бисмарк был  прав,  когда не  захотел ограничивать детский,
женский и  воскресный труд.  Что  сталось бы  тогда  с  самоопределением?  -
воскликнул Кнак.
     Тут  Мангольфу представилась возможность заговорить о  своем  визите  к
Бисмарку.  Он удостоверил,  что канцлер прежней Германии тоже одобряет новый
закон  о  социалистах,   которого  требует  Кнак.   Мангольф  был  принят  в
Фридрихсруэ{146};  он  отправился туда  отчасти по  собственному побуждению,
чтобы лучше вчувствоваться в  созданный Бисмарком мир,  а также по поручению
своего  начальника;   ибо   Ланна   претендовал  на   роль   скромного,   но
проницательного  посредника  между  двумя  враждующими  великими  державами,
основателем  империи  и  императором.  Глубокомысленно  наморщив  лоб  и  не
переставая есть,  Ланна пояснил,  что хотя он  и  не собирается изменять его
величеству,  однако думает руководствоваться политикой Бисмарка,  и  никакое
давление извне,  равно как и  изнутри,  не заставит его пойти на уступки.  В
подтверждение  своей  угрозы  он  потряс  кулаком,  в  котором  держал  нож.
Вильгельм Второй и  его  великий первый советчик,  по  мнению Ланна,  лишь в
совокупности представляли собой  тип  истинного немца.  Немец  -  реалист  и
романтик,  человек общественного склада,  но вместе с тем индивидуалист;  он
признает идею государственности и  все же недостаточно тверд в своем чувстве
ответственности.  Для  иллюстрации статс-секретарь привел  мнения  некоторых
партийных  лидеров,  которые  ставили  партию  выше  всего.  Он  изощрялся в
остротах на тему о рейхстаге, все смеялись.
     - Мир  нас  не  знает,  -  заключил  он  более  серьезно,  обращаясь  к
иностранцу.
     Иностранец любезно улыбался.
     - Это можно отнести и к нам, - заметил он небрежно. - Ведь из всех вами
перечисленных противоречий и состоит человек.
     "Противоречия" -  Кнак ухватился за это слово; от конфликтов в человеке
он   перешел  к   конфликтам  между  народами.   После  Панамского  скандала
Французской республике,  как известно, не терпится вымыть свое грязное белье
в  крови,  -  и,  склонившись над  дипломатом,  он  всецело занялся вопросом
вооружений.
     - Вероятность войны  еще  никогда не  была  так  близка,  -  сказал  он
конфиденциально,  с  кивком  в  сторону  статс-секретаря,  который  вскользь
бросил:
     - Критический год,  -  и,  словно исчерпав свои обязанности в отношении
германской промышленности, обратился к дамам. Он сообщил им, что ему удалось
освободиться и рождество он может провести с семьей в Либвальде.
     - Надеюсь,  графиня, и с вами, - что было им произнесено с подчеркнутой
галантностью,  а  графиней Альтгот принято с видом человека,  сдавшегося без
боя.  После чего она  поспешила поймать взгляд Терра.  Фрейлейн Кнак еще  не
видала Либвальде, она была также приглашена.
     - С господами Мангольфом и фон Толлебеном, - пошутил Ланна.
     Усадьба была  расположена у  реки  и  окружена лесами.  Статс-секретарь
предполагал охотиться и,  чему особенно радовался,  удить рыбу. Отдохнуть от
дел. Он всеми своими ямочками улыбался дочери.
     - Папа,  ты не будешь ни охотиться, ни удить рыбу. Ты будешь бродить со
мной по парку, и всякий, кто нас увидит, подумает, что мы жених и невеста. -
Веселый,  ласковый тон,  но и под ним чувствовалось снисхождение, словно она
на самом деле думала: "Бедный папа, он всячески избегает усилий и все же так
честолюбив для себя и для меня!" Отец не мог оторваться от ее лучистых глаз,
его награды за безжизненные глаза сына.
     Кнак тем временем энергично обрабатывал заграницу.
     - Как бы у вас за границей, - кричал он дипломату, - не проглядели того
нового духа,  которым повеяло в  Германии.  Пангерманский союз{147} основан!
Довольно  Англии  одной  владычествовать  над   морями:   император  создает
германский флот, как его предки создали армию.
     - А   вместе  с   ним  и   новых  врагов,   -   дополнил  иностранец  и
предостерегающе покачал головой.
     Кнак же, вращая глазами, еще убежденнее:
     - Пангерманский союз,  для  которого всякий  патриот способен на  любые
жертвы,  - удар кулаком в грудь, - сумеет в будущем воспрепятствовать такому
банкротству национального достоинства, каким явилось прошлогоднее отклонение
военных кредитов. Довольно торжествовать социал-демократии!
     Здесь в разговор вмешался Толлебен.  Никакой закон о социалистах уже не
поможет.  Толлебен требовал большего. Он видел спасение единственно в отмене
всеобщего избирательного права,  в государственном перевороте. Он так громко
и  решительно настаивал на государственном перевороте,  как будто его устами
заявляла о  себе  воля целого класса.  Ланна не  мог  оставить без  внимания
заявление своего подчиненного. Но вместо ответа он шутя спросил Терра, какое
бы это произвело впечатление.
     - Очередь за вами,  -  сказала графиня Алиса,  видя, что он колеблется.
Все  насторожились:  молодой Ланна  устремил тусклые глаза  на  сестру и  ее
загадочного соседа.
     Терра несколько секунд не  в  силах был  выдавить из  себя  тот  смелый
ответ, которого от него ждали; затем, подняв брови, с воодушевлением:
     - Все пришли бы в восторг от такого мероприятия высочайшего повелителя.
Отважный прыжок в  бездну более,  чем  что  бы  то  ни  было,  удовлетворяет
эстетическое чувство.
     Воодушевление, соединенное с почтительностью, - вот все, что можно было
заметить  у  говорившего;  однако  слушатели казались смущенными и  молчали;
Толлебен с содроганием отодвинул свой стул от Терра.
     Неожиданно для всех послышался голос молодого Ланна:
     - Присоединяюсь к вашему мнению. - Он протянул бокал, чтобы чокнуться с
Терра, который откликнулся с готовностью.
     Статс-секретарь,  оставив без внимания выпад сына,  строго и решительно
выпрямился.  Он  очень много и  поспешно ел  за обедом,  и  ему было полезно
принять такое положение.
     - Я готов скорее бросить все,  - изрек он и отбросил десертную ложку, -
чем  советовать его  величеству резкую  перемену политического курса.  -  Он
перевел дух.  -  Наоборот,  -  продолжал он,  -  кто  знает  Европу,  а  мы,
дипломаты,  ее знаем, тому ясно, что известные, у нас еще не осуществленные,
уступки требованиям демократического духа времени совершенно неизбежны и нам
их тоже не миновать.
     Толлебен  оцепенел.   В   наступившей  тишине  графиня  Альтгот  кивком
приказала слугам,  чтобы они подождали с кофе и временно удалились.  Графиня
Ланна с легкой улыбкой,  застывшей на губах, смотрела так пристально в глаза
отцу, словно от чего-то предостерегала его. Он жонглировал фруктовым ножом и
размышлял.  Тут  из  полумрака соседней комнаты вынырнула и  остановилась на
пороге приоткрытой двери  фигура сухощавого человека,  одетого в  черное;  у
него была седеющая голова,  гладко выбритое лицо,  острый нос,  сжатые губы;
правую руку он заложил за отворот сюртука,  причем плечо сильно вздернулось,
- а  впрочем,  не  был ли старик горбат?  Створка двери медленно раскрылась,
вновь пришедший отвесил поклон с  подозрительным и  сердитым видом.  Глазами
ночной птицы он,  сощурившись, всмотрелся в освещенный круг стола, склонился
еще ниже, снова опустил веки и отступил назад: дверь за ним затворилась.
     Ощутил ли граф Ланна его присутствие? Он изменил тон.
     - Я ни в какой мере не собираюсь,  -  сказал он твердо,  -  посягать на
существующий благодетельный порядок.  -  Он вполне успокоил слушателей.  - Я
чувствую в себе достаточно силы, чтобы остаться господином положения.
     - И офицеры по-прежнему будут считаться высшим сословием?  -  поспешила
удостовериться фрейлейн Кнак.
     - Я хочу покорнейше просить о том же, - ввернул ее отец.
     - "Вот мой надежнейший оплот".  Эти слова его величества решают вопрос,
- строго сказал статс-секретарь.  - С другой стороны, - переходя к болтовне,
- боже  мой,   неужели  невозможно  и   предосудительно  попытаться  внушить
поборникам новых идей уважение к нашему твердому, но суровому режиму? Нам бы
следовало научиться представлять его миру в более гуманном свете,  и мир был
бы нам признателен.
     - Революция во вкусах, - заметил иностранный дипломат, тонко улыбаясь.
     Ланна тоже перешел на шутливый тон.
     - Ну, не совсем. Дело попросту в...
     - Оформлении, - подхватил промышленник Кнак.
     Ланна наморщил лоб;  он  не знал такого слова,  но постарался запомнить
его.
     - Этого недостаточно,  -  заметил он,  обращаясь к Терра.  - Культурные
люди среди нас вправе ожидать большего.
     - Так называемые культурные люди,  -  вмешался Толлебен,  и по его тону
можно было опасаться дерзости, но Ланна перебил его.
     - К каковым и я причисляю себя, - вставил он резко. И снова обращаясь к
Терра:  -  Мы  еще потолкуем о  моей системе.  Я  всегда считался с  мнением
интеллигентной молодежи.  Может  быть,  в  Либвальде?  -  прибавил он  после
краткого размышления.
     Терра поклонился.
     - Вы приглашены, - подчеркнула его соседка.
     Терра растрогался чуть ли не до слез:  здесь царила благосклонность,  и
навстречу  ему  раскрывались объятия.  При  столь  непривычной ситуации  ему
пришлось напрячь все  силы,  чтобы ответить,  как всегда остро,  лаконично и
двусмысленно.  Он  что-то  сказал  о  неожиданном счастье,  какое  выпадет в
Германии  на  долю  разума,  если  благодаря его  сиятельству разум  в  виде
исключения   не    будет    противоречить   существующему   порядку.    Свою
признательность разум выразит тем, что поддержит существующий порядок.
     - Все сказано одним именем: Ницше!
     Имя не  сказало ничего,  никто о  нем не  слышал,  но  Ланна постарался
запомнить его. Терра, подождав немного, повторил:
     - Ницше!
     - Что  за  притча?  -  в  рифму  произнес  Толлебен,  и  это  разрядило
атмосферу, все засмеялись.
     Фрейлейн Кнак  хлопала в  ладоши.  Альтгот смеялась от  души,  Толлебен
хихикал высоким,  злым  голоском,  Кнак  ржал,  дипломат улыбался только  из
вежливости,  а Мангольф хохотал искусно,  пылко и вызывающе.  Он держался за
живот,  проливал слезы и так весь расцвел, молодой, интересный и энергичный,
что никому и на ум не пришло бы упрекнуть его в измене другу.  Даже Терра не
подумал об этом;  он видел только заразительное веселье,  к  которому теперь
присоединился и Ланна,  и даже, вполне естественно, его дочь. Терра плавал в
море  смеха;  чтобы не  захлебнуться,  он  вбирал в  себя  воздух;  и  вдруг
захохотал громче всех.
     - Ну,  будет, - сказал Ланна, запыхавшийся, но довольный, и встал из-за
стола.
     Двери  раскрылись,  веселый разговор рассыпался по  отдельным группам в
гостиных. Толлебен и Кнак очутились рядом.
     - Не курите это зелье,  - покровительственно сказал богач. - Мое лучше.
Будьте ко мне внимательны, тогда сможете получать его хоть ежедневно.
     Чиновник заржал:
     - Так и быть, возьму у вас сигару.
     - Даже и деньги,  -  добавил Кнак.  -  Что бы там ни было, вы остаетесь
человеком старой школы,  консерватором до мозга костей.  Но что вы скажете о
вашем начальнике?
     У Толлебена кровь прилила к голове.
     - Ваш намек на взятые взаймы деньги...
     - Тсс...  -  прошептал Кнак,  движением плеч  указывая на  вынырнувшего
откуда-то Мангольфа, и Толлебен притих.
     - Ваш начальник позволяет себе выкидывать рискованные коленца,  - снова
начал промышленник, - Как бы он не оступился!
     - А его демократические идеи! - Толлебен многозначительно завел глаза.
     - Он  дальновиднее вас:  демократические идеи кое в  чем обоснованы,  -
заявил Кнак.  -  Такие люди, как я, должны в конце концов получить доступ ко
двору,  пусть родовитые фамилии хоть на стену лезут.  -  Кнак загорелся. - А
ордена! Неужели высшие всегда будут доставаться вам?
     Дочь услышала его.  Мангольфу удалось увлечь ее за одну из ширмочек,  и
он  решительно повел на  нее  атаку;  он  встал из-за  стола с  более ясными
намерениями,  чем до  обеда.  Внутреннее влечение неудержимо толкало к  нему
фрейлейн Кнак;  но  она  боялась  непоправимого.  Стремительно выскочила она
из-за своего прикрытия.
     - Папа,  имей в виду, у моего будущего супруга непременно должна висеть
на шее побрякушка!  -  Жеманясь и  резвясь,  сорванец спрятался под крылышко
отца.
     Мангольфу оставалось только наблюдать из-за ширм,  как Кнак держал ее в
отеческих  объятиях  перед  носом  Толлебена,   словно  желая  придать  тому
решимости.   Кнак,  который  пользовался  скрытой  помощью  бедного  личного
секретаря не меньше,  чем сам Ланна,  предал и покинул его,  точно так,  как
всегда  будет  поступать  с  ним  Ланна  в  критическую минуту.  Белла  Кнак
ускользнула от него, подобно Алисе Ланна. Перед выскочкой, обладавшим только
талантом,   неколебимо   стояла   стена   единомышленников,   соратников   и
соучастников власти.  Никаким  самым  смелым  штурмом  ты  не  одолеешь  ее,
долголетней службой  ты  незаметно  проберешься в  их  твердыню,  но  ты  не
победишь,  тебя только будут терпеть!  Во рту у Мангольфа был вкус желчи; он
искал лишь благовидного предлога выбраться из-за ширм,  как вдруг подошедший
слуга попросил его к его сиятельству.
     Графиня  Альтгот  восседала  в   том   углу  гостиной,   что   примыкал
непосредственно к  комнате с панелью.  Иностранный дипломат сидел,  пожалуй,
слишком близко от ее колен,  но не это смутило ее,  когда Мангольф,  проходя
мимо,  заглянул за скрывавшие их пальмы.  У  Мангольфа самого было горько на
душе,  а потому он понимал Альтгот. Она делала вид, будто охраняет совещание
у  статс-секретаря и  удерживает подле себя иностранца.  Но  ее больше всего
интересовали Терра и  графиня Ланна,  за которыми она наблюдала из-за пальм.
Она страдала,  о,  Мангольф ее хорошо понимал,  она терпела все муки,  какие
испытывает трусливый расчет при виде свободного безрассудного чувства.  У ее
юной питомицы,  с которой она изо дня в день невольно сравнивала себя,  были
дерзкие  и  необычные отношения с  безвестным пришельцем.  А  она  оберегала
какое-то совещание.
     То  же,  что  испытывала Альтгот  к  своей  юной  подруге,  испытывал и
Мангольф к Терра,  совершенно такую же ситуацию создавала судьба между ним и
Терра.  Он даже чувствовал себя старшим,  хотя по годам был моложе, но разве
мог  бы  он  так  непринужденно,  как  тот,  с  видом  блаженного  младенца,
воспринимать незаслуженно свалившееся на него счастье?  А  Терра был слеп ко
всему,  он не замечал происходящего вокруг,  как не замечал открытых дверей.
Он  не  видел и  Мангольфа.  Зато подруга его глядела зорко.  Уже переступая
порог комнаты,  где происходило совещание, Мангольф на своей спине ощущал ее
враждебно пронизывающий взгляд. "Альтгот должна мне помочь, - подумал он и с
поклоном уселся в стороне.  -  Мы союзники,  и она это чувствует, у нее нюх,
как у породистой гончей.  Быть может, у нее уже готов план действий? Чего ей
не хватает -  это мужества,  я его вдохну в нее.  На этот раз она может дать
волю своим страстям,  за свое положение в доме ей нечего дрожать.  Наоборот:
она  застрахует себя у  отца,  если убережет дочь от  опасного приключения и
возьмет себе ее  любовника.  Она  при  этом только выиграет,  как  и  я.  Мы
союзники".
     Молодая графиня позволила Терра излиться в пылких признаниях,  - еще не
отболевшее унижение разожгло и  взвинтило его,  -  тем не менее она находила
его прямо невозможным: он ничего не видел и не слышал, кроме нее и себя. Она
многозначительно указывала ему на открытые со всех сторон двери: по коридору
прошел Кнак.  Но на него ничего не действовало,  тогда она стала вдруг очень
внимательна, улыбка исчезла с ее лица, она подумала, что многие флиртовали с
ней, но еще никому не казалось, будто во всем мире существуют лишь они одни.
Если это не флирт, что же это тогда?
     - Вы думаете,  я о вас ничего не знаю? А на что существуют друзья? Один
из  них осведомил меня,  -  сказала она,  явно волнуясь,  и,  увидев по  его
глазам, что он знает, кто этот друг: - Если отбросить все его экивоки, то вы
будто бы опустившийся гений,  не слишком щепетильный в денежных делах и... -
ее взгляд испытующе устремился на него,  - не очень благородный с женщинами.
- И равнодушнее: - Теперь вы связались с каким-то подозрительным агентством.
     - С этим покончено.  -  Он подкрепил свои слова решительным жестом,  но
сердце у него замерло.  Деньги женщины с той стороны!  "Неужели негодяй и об
этом донес ей?  Конечно,  донес,  иначе почему она меня с  небес опускает на
землю!  Я  у нее в руках".  Он растерянно огляделся вокруг,  то надувая,  то
втягивая  щеки,   несколько  раз  круто  повернулся,   словно  отбиваясь  от
нападения.  -  Графиня,  поверьте мне,  -  сказал  он  опять  резким носовым
голосом, - я познал все опасности жизни.
     - Слава богу, вы увидели, наконец, открытые двери.
     Он  увидел:  они находятся в  центре,  и  только на  них устремлены все
взоры.  Он  даже удивился,  что графиня Алиса так свободно себя чувствует на
этих подмостках.  Грациозными движениями она беспрестанно меняла место;  то,
заложив руки за  спину,  опиралась ими  о  стол,  отчего грудь ее  выступала
вперед,  то  садилась на  ручку кресла,  поджав ноги,  так что ее юные бедра
красиво округлялись.  А он только следил за ней, дивился, но сам был начеку.
Через одну  из  дверей бросала на  них  искрометные взгляды фрейлейн Кнак  и
таращил  глаза  Толлебен.  Графиня  Альтгот  неотступно прислушивалась к  их
словам,  как  ни  рассыпался перед ней  дипломат.  Силы  небесные!  А  из-за
портьеры напротив угрожающе выглядывал не кто иной, как Мангольф.
     - Графиня!  -  Он  повернулся вокруг  своей  оси.  -  Мы  мешаем  делам
государственной важности. Я не хотел бы показаться назойливым.
     Она вытянула ноги и приняла серьезный вид.
     - Что поделаешь,  вы  уже здесь.  Если вы  нечаянно услышите какую-либо
важную тайну,  от которой зависят судьбы Европы, то отвечать за это придется
мне, - серьезно, покачав головой, сказала она.
     - Я сознаю свое ничтожество,  -  повторил он,  видя, что в комнате, где
происходит  совещание,  Мангольф  делает  какие-то  заметки.  Мангольф,  как
подчиненный,  сидел на  некотором расстоянии от  совещающихся.  Но  и  Кнаку
приходилось немногим  лучше.  Ланна,  держа  на  коленях  маленькую чашечку,
помешивал в ней сахар и слушал. Говорил тот чопорный интриган, что показался
в дверях столовой,  то мимолетное, но многозначительное явление. Он и теперь
держался таинственно,  отставил настольную лампу и  уселся так глубоко,  что
тело его  нигде не  выступало над  креслом,  повернутым спинкой к  лампе,  и
сливалось с  полумраком.  Только когда  он  увлекался,  скрюченная рука  его
попадала в полосу света,  выражая ужас,  недоверие, лукавство. Но вот резким
движением высунулся профиль с  крючковатым носом и  крючковатым подбородком.
Лишь вслед за тем к свету постепенно повернулось и все лицо - лицо чиновника
с  безупречным пробором,  но  за  тенью  носового бугра  скрывались лишенные
ресниц белесые глаза,  словно отражающие бесцветные и быстрые видения,  -  а
какие бездны коварства врезали все эти морщины?
     Терра думал:  "Черт побери!  Вот  так  сила!  Она хоть кого изобличит и
уничтожит!"  Он  прислушался.  Старец громко шипел  сквозь редкие зубы,  чем
больше он приглушал свой шепот, тем громче этот шепот раздавался.
     - Я  проник в  их  замыслы,  -  шипел  он.  -  Их  отравленная стрела в
"Локальпрессе" пронзит их самих.  -  На его лице мелькнули зависть,  крайнее
недоверие и торжество.  - По каверзным намекам на какую-то высочайшую оперу,
имеющим  целью  встревожить  Петербург,  я  узнаю  нашу  антирусскую партию.
"Просвещенный  гений  его  величества"  -  вот  слова,  которые  могли  быть
подсказаны только английским лицемерием!
     Он втянул голову в плечи,  поджал губы,  и взгляд его вонзился в Ланна,
который  перестал  помешивать  в   чашечке.   Терра   встретился  глазами  с
Мангольфом. Что было им известно? Словно прикованный к месту, вслушивался он
в шепот старца.
     - Три месяца я  ложусь и  встаю с этим дьявольским измышлением.  Каждое
слово выжжено у меня в мозгу,  и я готов уйти на покой,  как негодный слуга,
если  не  найду  главного,  не  найду  ключа к  разгадке,  который даст  мне
возможность принять встречные меры...  Избавьте меня  только  от  высочайших
сюрпризов! - так закончилось шипение.
     - А Толлебен,  - раздумчиво сказал Ланна, - хочет меня уверить, что все
дело в рекламе какого-то уже переставшего существовать агентства.
     Казалось,  и он ищет глазами Терра.  Терра попятился к двери и добрался
до  прихожей;  там он  сделал поворот и  хотел улизнуть.  Но  натолкнулся на
свободное кресло и почти помимо воли рухнул в него.

     Совесть  подсказывала  ему,  что  в  ближайшую  минуту  он  может  быть
арестован как политический отравитель колодцев,  чуть ли  не государственный
преступник.   Возможно,   что  и  приглашение  статс-секретаря  было  просто
ловушкой:  он  разыгрывал роль  покровителя,  чтобы  легче уничтожить Терра!
Молодая графиня вышла за ним в прихожую,  она,  любопытствуя, пристроилась в
соседнем кресле.
     - Что с вами?
     Ее поведение тоже казалось ему подозрительным.
     - Кто этот интриган в сюртуке? - резко спросил он.
     - Действительный тайный советник фон Губиц. Он напугал вас?
     Терра видел,  что  она улыбается.  Блестящий луч из-под прищуренных век
обезоруживал его  своей  иронией,  как  в  тот  миг,  когда они  встретились
впервые, и как всегда. Когда она так улыбалась, он согласился бы даже, чтобы
его арестовали.
     - В чем вы провинились? - спросила она.
     Он отер пот со лба.
     - Перед  его  нечеловечески проницательным взглядом  и  самый  невинный
смертный может ни с того ни с сего почувствовать себя преступником.
     - Он  хранитель наших самых сокровенных тайн.  Он знает все.  Даже папа
многого не знает.  -  Она с обидой откинула голову.  - Что вы скажете насчет
разоблачения, которое мы подслушали?
     - Я скажу,  что нам спокойнее сидеть здесь,  а то, пожалуй, мы увидим и
услышим слишком много, - осторожно заметил он.
     Через зал прошла Альтгот.
     - Обычно милейшая Альтгот никогда не  уезжает,  не простившись со мной.
Она,  видимо,  чем-то недовольна,  -  пробормотала графиня Ланна,  усмехаясь
глазами. Затем поспешно: - Посмотрите-ка вон туда, на эту пару!
     Им  была  видна  и  столовая,  где  Кнак  оставил свою  дочь  наедине с
претендентом на  ее  руку.  Его собственный голос слышался из кабинета,  где
происходило совещание и где он в чем-то убеждал дипломата.
     - Бисмарк явно берет верх,  -  сказала графиня Алиса,  кивнув в сторону
столовой.
     Терра не сразу понял ее. Потом рассмеялся:
     - И вы зовете его Бисмарком? - но осекся.
     - Если бы  вы раньше видели Беллу Кнак!  -  с  такой горечью произнесла
молодая графиня,  что он даже испугался.  - Она не оставляла без внимания ни
одного смазливого лейтенанта. Вот тут-то она была на высоте.
     - Ведь  она  может  подарить принцу-супругу целое  царство!  Недаром ее
зовут Беллона{157}.
     - Оставьте шутки! Посмотрите, что с ней творится.
     Мощная мужественность Толлебена,  дыша удальством, все больше подчиняла
себе уже наполовину укрощенного сорванца.  Толлебен был навязан ей отцовской
властью,  вся  расстановка социальных  сил  утверждала  его  права;  он  был
неизбежен и  предназначен свыше.  Фрейлейн Кнак прекрасно это понимала,  она
щурилась сквозь смех и слезы.  Вдруг она встала,  отодвинула столик и хотела
уйти. Но Толлебен преградил ей дорогу.
     Из кабинета, который теперь не был в поле зрения Терра, доносился голос
Кнака:
     - Международное положение таково, что у вас нет выбора, господин посол.
Только у нас вы можете заказать пушки,  если подпишете политический договор,
который предлагает вам его сиятельство.
     - Сейчас бедняжке Белле придется капитулировать, - пробормотала Алиса.
     - Почему  это  задевает вас,  графиня?  -  спросил Терра  пытливо.  Она
посмотрела ему в  глаза,  и  во взгляде ее он прочел огорчение,  которому не
хотел верить.
     - Разве вы еще не заметили, что я честолюбива? - ответила она, и резкая
складка обозначилась у нее между бровями.
     - Это ложь,  - сказал он с глубокой искренностью. - Вы вышли безгрешной
из рук творца.
     В  сознании важности всего только что сказанного,  они,  не  отрываясь,
глядели друг на друга.  То иронизируя, то трепеща, они долго и тщетно искали
друг друга. Сейчас произошла их настоящая встреча.
     - Нет, это верно, - сказала графиня, не отводя взгляда. - Я хочу, чтобы
мой отец достиг вершины, и о том же мечтаю для своего мужа.
     - Позвольте смиреннейше напомнить вам, что и тогда вы бы не были первой
дамой в государстве. А раз так, к чему все это?
     - Я  допускаю только  такую  власть  над  собой,  которая  позволит мне
уважать себя, - промолвила она свысока.
     С  ужасом усмотрел он  здесь  намек  на  то,  как  произошло их  первое
знакомство.  За  ужасом последовало возмущение;  он  сжал  сплетенные пальцы
между колен так,  что они сплющились и покраснели,  и произнес, пригнувшись,
словно для прыжка:
     - Почему же вы, графиня, сочли нужным принять меня?
     Увидев, что она сильно побледнела, он сделал испуганный жест, отрекаясь
от  своих слов.  Но все же перед ней внезапно и  неотвратимо встал тот миг в
ночи, когда они, прижавшись друг к другу, как преступные беглецы, склонялись
над растекавшейся лужей крови вокруг убитых.  Она была во  власти того,  кто
держал ее тогда в объятиях!
     - Не кляните меня! - пробормотал он виновато.
     - Наоборот,   я,   как  и  мой  отец,  чувствую  особое  пристрастие  к
сомнительным личностям, - холодно и отчужденно отрезала она.
     Он  выслушал ее,  не  дрогнув.  Только  ощутив неловкость молчания,  он
встал, чтобы проститься. Но она удержала его:
     - Вам незачем бежать. - У нее снова был тон насмешливой приятельницы. -
Вы все равно вернетесь.
     - А вы захотите меня видеть?  Без всякой задней мысли,  просто захотите
видеть?
     Вместо ответа она повела его наверх по лестнице.  Здесь,  наверху,  был
большой рабочий кабинет.  Войдя,  она заперла дверь,  словно от тех страшных
сил,  которые отдавали каждого из них в руки другого.  Из обширного сада под
окнами в  комнату попадали последние лучи угасающего дня.  Она подвела его к
окну,  и вот они стояли одни над простором сада,  так же одни, как в ту ночь
на ярмарочной площади. Она сказала тихо и проникновенно:
     - Вы, именно вы, никогда не забываете опасностей жизни.
     - Но не с вами,  - беспомощно прошептал он. - Что испытал я сейчас? Мне
казалось,  я встретил здесь возвышенное и милосердное существо,  чьи помыслы
все это время были исполнены доброты.
     - Так бы должно быть,  -  и добавила по-прежнему мягко:  -  И все же мы
будем друг друга ненавидеть.
     - Даже мы?
     - Как только что. Мы много будем бороться друг с другом.
     Он  из  этого  понял одно:  значит,  он  не  потеряет ее.  Задыхаясь от
радости, он признался:
     - Помочь вам жить - это все, о чем я мечтаю.
     - Но ведь у вас есть сестра? - Ее глаза смотрели так участливо, что он,
пристыженный, опустил взгляд.
     "Чем был я для сестры?  -  чувствовал он.  - Разве я помог ей жить?" Но
пора  было  кончать  с   тихими  и   задушевными  признаниями.   Она  быстро
повернулась.
     - А у меня есть брат, - сказала она звонким голосом.
     - Вот он, - ответил ей брат, появляясь из глубины комнаты.
     Он стоял на ступеньках,  которые вели во внутреннюю, ниже расположенную
часть кабинета.  Позади него был мрак,  он там, внизу, дожидался сестры и не
слышал,  как они вошли.  С  ней он говорил без того отчуждения,  которое как
будто  всегда  отдаляло  его  от  людей.   Его  лицо  просветлело  и   стало
привлекательным,  словно с него упала завеса. Сестра заботливо положила руку
на плечо брата.
     - Ты  ведь  знал,  что  я  приду с  господином Терра?  -  Брат послушно
повернулся к Терра.  -  Он мой друг,  - добавила она. Тогда он без колебаний
протянул руку.
     - Господин Терра,  простите меня! Мне следовало лучше запомнить вас. Я,
может быть, обидел вас сегодня?
     Сестра зажгла маленькую лампу и сказала:
     - Я  убеждена,  господин Терра  уже  давно считает тебя  своим заклятым
врагом. Это на него похоже.
     - Простите и вы меня,  -  сказал Терра растроганно. - Я обычно встречаю
только противников,  и это мне не мешает. Вы же в качестве врага были бы мне
помехой.
     - Почему? - спросила сестра.
     Терра взглянул на брата.
     - Потому что вы настоящий человек.  Мне было бы стыдно,  если бы именно
вы не были моим другом.
     Сестра рассмеялась, ее умные глаза ласкали нерешительное лицо брата.
     - Настоящий человек, - повторила она, улыбаясь снисходительно. - Только
беспамятный.  Выходит каждый день на  улицу так,  словно города вчера еще не
существовало.  Это должно быть прекрасно.  Я  стара по  сравнению с  ним,  -
говорила она, легко-легко взмахивая обеими руками, словно летая.
     - Но я помню,  -  задумчиво произнес молодой Эрвин,  -  что у господина
Терра была бородка,  раздвоенная и зачесанная на обе стороны. Он сбрил ее, -
уверенно закончил он.
     - Он сбрил ее, но ты знаешь, для кого?
     Сестра задорно смеялась,  и Терра смеялся тоже,  смеялся сам над собой,
смеялся ей  в  угоду и  потому,  что  был счастлив.  Брат беззвучно делил их
веселье, все трое приветливо глядели друг на друга. Графиня Алиса неожиданно
схватила обоих мужчин за руки и закружила их.
     Едва переводя дыхание, они заговорили одновременно.
     - Вот чего мне здесь недоставало! - воскликнул Терра.
     - Мы моложе, чем сами думали! - подхватила графиня.
     - Я рад, что мы вместе, - сказал граф Эрвин.
     Его сестра подняла лампочку так высоко, как могла.
     - Именно здесь,  -  воскликнула она,  -  здесь,  где  император бывал у
Бисмарка! И последний знаменательный разговор происходил здесь!
     - Разве здесь?  -  спросил Эрвин.  -  Может быть,  внизу,  в  комнате с
панелью. Это уже теперь неизвестно.
     - Какое  утешение  для  нас!  -  воскликнула Алиса.  -  Наше  ничтожное
существование столь же преходяще,  как и то,  что особо отмечено судьбой.  -
Она  легко взбежала по  отлогим ступенькам,  разделявшим комнату пополам,  и
примостилась на них.
     - Подите сюда!  Расскажи нам, Эрвин, о своей последней проделке, о той,
за которую отец сегодня тебя упорно не замечает.
     - Это  не  проделка,  -  ответил он,  -  это  недоразумение,  оно могло
случиться со всяким. Посудите сами, господин Терра.
     Сестра, едва только он начал, прижала ладони к щекам.
     - Значит,  ты  шел по  улице,  кого-то  встретил и  пошел провожать?  -
заговорила она сама.
     - Не на улице, а в кафе. Я пошел вслед за какой-то дамой, собственно за
ее собачкой, которую мне хотелось зарисовать.
     - Вы не верите, господин Терра? Но это правда, - пояснила сестра.
     Терра заметил:
     - У дамы,  конечно,  не было более спешных дел,  и она заинтересовалась
рисованием.
     - Нет.  Ее  ждали.  Но около меня уселся какой-то господин.  Он был как
все, может быть воспитаннее других, во всяком случае он читал "Фигаро"{162}.
     Терра  намеревался вставить  какое-то  замечание,  но  молодая  графиня
взглядом остановила его.  Эрвин медленно вертел в руках папиросу, его тускло
поблескивавшие  глаза,   казалось,   ничего  не  видели,  и  рассказывал  он
однотонно, запинаясь, как будто о чем-то далеком, виденном во сне.
     - Мой рисунок упал к его ногам.  Он поднял его и сделал какое-то меткое
замечание.  Я подарил ему листок,  а он за это пригласил меня поужинать. Тут
подошла дама,  мы  уговорились и  с  ней.  Но  потом мы решили лучше пойти в
варьете.  Там  я  довольно долго прождал его и  даму,  за  которой он  хотел
заехать. Мне там понравилось, но все же я вышел на улицу, а он как раз в это
время проходил мимо.  В сущности я был рад,  что он без дамы. Он сказал, что
теперь он занят.  Скоро я опять потерял его в толпе,  но,  когда я подошел к
"Волшебному дворцу", он стоял там у дверей. Он объявил мне, что уже с кем-то
сговорился.  Я  сказал ему,  что вообще не  пошел бы сюда,  здесь никогда не
найдешь свободного столика -  не  для того чтобы сидеть,  а  чтобы рисовать,
столика  с   бутылками  и  с  брошенными  салфетками,   какой  мне  хотелось
зарисовать. Он ответил, что может устроить мне такой столик, и я вошел вслед
за  ним.  Мне  отвели место,  напротив меня оказался пустой столик.  Зал был
полон, посредине танцевали очень нарядные дамы, и наша знакомая из кафе тоже
была здесь.  Многие посетители пытались занять свободный столик,  но  всякий
раз им говорили,  что он заказан.  Я рисовал бутылки и салфетки.  Подошла та
дама и очень смеялась,  не знаю почему,  -  верно,  потому, что я пил только
водку.  Я  предложил,  чтобы она заказала себе шампанского,  но сам собрался
уходить,  потому что кончил рисовать,  и позвал кельнера.  Он пришел и подал
мне очень большой счет за  все,  что могло быть съедено за свободным столом,
если бы  стол был  занят.  Я  посмотрел на  кельнера,  -  это  был тот самый
господин,  с которым я познакомился.  При мне не оказалось денег,  но ведь у
него была моя карточка. И сегодня утром он явился к папе.
     Эрвин  умолк,  будто и  не  говорил.  У  сестры его  под  белыми руками
раскраснелись щеки, из-под полуприкрытых век сияла влажная улыбка.
     - Ты говоришь, это со всяким могло случиться?
     Молодой Эрвин вопросительно посмотрел на Терра.
     - Со мной - пожалуй, - сказал Терра и встал. - А с кем еще - не знаю.
     - До свидания в Либвальде, - сказала графиня.
     - Можно вас проводить? - спросил граф Эрвин.
     - Я еще сам не знаю,  куда пойду, - ответил Терра и быстро удалился. Он
убежал,  потому что боялся пробудиться с  проклятием на устах от этого ничем
не  омраченного часа.  Впервые на  душе у  него стало спокойно,  мир  словно
преобразился,  но он был убежден,  что это парение бесцельно и не может быть
длительным,  и хотел упасть без свидетелей. Никогда еще он так не любил. Все
происходившее только укрепляло и  восполняло его чувство.  У нее должен быть
именно такой брат,  который сквозь сон проходит по той жизни, где она царит.
Терра любил жизнь ради них, ради сестры и брата Ланна.

     Из   обшитой  панелью  комнаты  доносился  голос  Кнака.   Терра  хотел
проскользнуть незамеченным,  но  его  настиг Мангольф.  Он  покинул Кнака  и
Толлебена,  чтобы узнать,  чем  объясняется просветленное выражение на  лице
друга. Терра тотчас подтвердил его страхи.
     - Я  иду  из  будуара юного  божества.  О  друг!  Это  превосходит твое
воображение. Каждая частица тела моей Галатеи, даже самая малейшая, мизинчик
на  ее  ноге сулит больше неземной отрады,  чем я  способен вкусить до конца
моего жалкого существования.  У нее есть брат, и он мой друг. Пойми, что это
значит!
     Мангольф понимал все как нельзя лучше.  Избыток чувств у Терра мог быть
опасен только для  него  самого,  но  слова  о  брате задевали и  Мангольфа.
"Осторожно, здесь надо принять меры по системе Губица".
     - Графа Эрвина всегда недооценивают, - произнес он вслух. - Как враг он
очень опасен,  потому что даже родная сестра считает его безобидным дураком.
Он, верно, собирался тебя провожать?
     Терра смутился,  а  Мангольф многозначительно улыбнулся.  Терра тряхнул
головой, лицо его снова засияло. Он указал на Кнака и Толлебена.
     - Высшего начальства нет дома,  и мышам раздолье.  Неужели мне и дальше
следить за тайными махинациями прохвостов?  -  спросил он,  пожалуй, слишком
громко, необычно звонким голосом.
     Мангольф хотел его увести,  но сам застыл на месте.  Кнак,  не стараясь
даже  говорить обиняками,  обсуждал с  Толлебеном своеобразное дельце.  Брат
Толлебена,  бригадный генерал,  получит у  Кнака место директора,  но только
после  того,  как  новое  артиллерийское орудие фирмы  Кнак  будет принято в
армии. Кнак назначал даже срок.
     - Дело должно быть закончено к весне,  иначе я расторгаю договор.  - На
возражение собеседника он ответил просто:  -  С  Ланна справится и  ребенок.
Надо льстить его политическому самолюбию.  Только бы  он  действовал в  духе
Бисмарка!
     - В этом случае так оно и будет, - сказал Толлебен, повышая голос.
     Кнак одобрил это всей душой.
     - Да  здравствует будущий  великий  деятель!  -  воскликнул он,  и  оба
подняли рюмки.
     Когда  Терра  и   Мангольф  вошли  в   комнату,   промышленник  невинно
рассказывал о  своих  заводах,  о  том,  что  стоимость довольствия рабочих,
которое он  сам им  поставляет,  он  перекладывает на  этих же рабочих и  на
заказчиков.  Говоря,  он  чистил ногти  перочинным ножиком.  Терра подошел к
нему.
     - Милостивый государь,  -  сказал Терра,  -  судя по тому, что я вижу и
слышу,   ваше  предприятие  сулит  человечеству  одно  только  благо.  Вы  с
одинаковой   готовностью  продаете   вашу   гуманистическую  продукцию   как
иностранным дипломатам,  так и отечественным генералам,  и когда вы снабдите
одинаково грозным оружием весь мир,  без различия религий и валют, тогда или
никогда,  милостивый государь,  миру будет обеспечен мир.  Пью,  за  первого
активного пацифиста! - И он схватил рюмку с ликером.
     Сидя в глубоком кресле,  Кнак разинув рот рассматривал это чудо природы
и выжидал дальнейшего.
     - Вы готовитесь к длительному миру, - стоя перед ним, разглагольствовал
Терра,  - поэтому наряду с военным снаряжением изготовляете также и чугунные
жаровни,  как  для  гостиниц,  так и  для домашнего обихода.  Мало того,  вы
сердцем тяготеете к  делу  мира и  вынимаете из  левого жилетного кармана не
пушку,  а  перочинный ножик,  тоже собственного производства.  Разрешите мне
задать вам серьезный вопрос: сколько он стоит?
     - Три марки, - сказал Кнак, - но вам я его охотно подарю.
     - Я,  к  моему стыду,  не в  состоянии исхлопотать вам заказ,  а потому
плачу наличными. - И Терра вынул несколько серебряных монет из кармана брюк.
В послушно протянутую руку Кнака он отсчитал:  "Одна,  две,  три марки и еще
пятьдесят пфеннигов на накладные расходы по розничной продаже".
     Промышленнику оставалось только грозно вращать глазами.  Он увидел, что
Мангольф и  Толлебен стараются скрыть улыбку,  словно их  радует этот выпад,
который они должны бы  счесть предосудительным;  но сейчас он явно доставлял
им  личное  удовлетворение.   "Таков  свет",  -  подумал  Кнак  и  предпочел
разразиться не  гневом,  а  громким смехом.  Терра торжественно поклонился и
отошел прочь с перочинным ножом в руках.
     На лестнице, спускающейся в сад, его нагнал окрыленный Мангольф.
     - Великолепно! - сказал он вполголоса. - Поздравляю.
     Терра посмотрел на друга.  Интересно, стал бы Мангольф поздравлять его,
если бы фрейлейн Кнак оказалась сговорчивей?
     - Не  могу  не  признать,  ты  талантливо  разделываешься  с  подобными
свиньями, - весело продолжал Мангольф. - Но способен ли ты сам снести обиду?
     - Я  ведь только дилетант,  -  отвечал Терра не менее веселым тоном.  -
Тебе это хорошо известно.
     Мангольфу вдруг пришло в голову давнее подозрение.
     - Что мне известно?  Ты  появляешься в  ту  самую минуту,  когда Кнак и
Толлебен заключают между  собой  сделку.  Разыгрываешь перед ними  какого-то
уморительного шута, а Ланна тем временем приглашает тебя в Либвальде.
     - Я разоблачен, - сказал Терра смущенно.
     - Возможно.  Со  стороны Ланна  это  просто гениально.  Шпион в  тесном
семейном кругу!  Кстати,  и  при  его  личном  секретаре,  правда?  Придется
поостеречься. - Сквозь веселость прорывалось озлобление.
     - Между нами,  я действительно намерен вступиться за твоего начальника.
А то, чем я здесь занимаюсь, - только предлог.
     - Ах, вот что!
     - Мне его очень жалко,  особенно когда я  вижу,  в  чьих он  руках.  Я,
конечно, подразумеваю не тебя.
     - Да,  если бы он был в  моих руках!  -  воскликнул Мангольф с глубокой
искренностью.
     - Я потерял из виду некоторых людей, - Терра таинственно улыбнулся, - и
здесь нахожу их снова.  Никто лучше тебя не осведомлен о том,  что я состоял
на службе в одном мошенническом агентстве.  Директор там был человек большой
воли  и  выдающихся способностей.  Если  бы  все  зависело от  него  одного,
несомненно, те колоссальные барыши, за которые он без устали боролся со всем
миром,  были бы  употреблены им  на  пользу доверителей,  -  это принесло бы
выгоду и ему. К сожалению, он распоряжался не один.
     - Он был в чьих-то руках?
     - Вследствие особой  структуры предприятия,  он  был  в  руках  некоего
Морхена,  который вполне  мог  бы  возглавлять мощный концерн представителей
тяжелой индустрии.  Морхен  обладал той  бесцеремонностью,  в  силу  которой
общественное благо  отождествляется с  личной выгодой,  и  владел искусством
устраивать свои дела за  счет общественного блага.  Все  ресурсы ума и  воли
директора,    его    дипломатические   комбинации,    неподражаемое   умение
воздействовать на людей,  обольщать их,  престиж,  который он себе создал, -
кто  видел  от  этого  ощутимую пользу?  Деньги для  организации и  рекламы,
которые его чудодейственная рука неустанно высекала из  бесплодной скалы,  -
кто собирал их? Морхен, все тот же Морхен!
     - Это было мошенническое агентство.
     - Ты прав. Прощай!
     Мангольф догнал его и зашептал ему на ухо:
     - И ты не веришь в войну? Ты считаешь, что деятельность Кнака - Морхена
способствует миру? Где твоя логика, которой ты так гордишься?
     - Там, где безумие несет всем гибель, там я отказываюсь от логики.
     Мангольф вторично догнал его.
     - Я открою тебе тайну,  - с натянутой веселостью объявил он. - Ты сам -
ты сам,  таков,  каков ты есть,  будешь способствовать войне. К чему привела
твоя забота о директоре?
     - Он  кончил  жизнь  самоубийством,  -  сказал  Терра  и  остановился с
открытым ртом.  Мангольф,  смеясь,  стал подыматься по лестнице.  -  Стой! -
громко крикнул Терра  и  мигом  взлетел по  лестнице вслед  за  ним.  -  Леа
приезжает,  -  сообщил он, следя за тем, как меняется в лице Мангольф. - Она
играет в пьесе Гуммеля,  которая произведет сенсацию.  Ты,  конечно,  уже об
этом знаешь?
     Мангольф исчез наверху,  не вымолвив ни слова. Терра, закрывая за собой
садовую калитку, понял, что допустил большой промах.




                              Либвальде

     Все это привело к тому,  что Терра совсем истосковался по Лее. "Сестра!
одна ты можешь почувствовать,  что чувствую я.  Та,  кого я люблю,  для меня
чужая женщина.  Лишь то,  что роднит ее с  тобой,  соединяет нас.  Все,  что
увлекает меня, похоже на тебя. Глаза, в которые мне суждено смотреть дольше,
чем во все другие,  могут быть иного цвета,  иной формы,  чем твои, и все же
они будут твои.  Я буду бороться с той, кого люблю, за свое право на жизнь и
счастье,  так же как ты -  с тем,  кто предает тебя. Нам не раз еще придется
протягивать друг другу руку помощи. Где ты? Приди же!"
     Он протелеграфировал ей во Франкфурт и лишь таким путем узнал,  что она
уже в Берлине. Что случилось, отчего она до сих пор не подала о себе вестей?
По дороге к  ней в гостиницу он позабыл все тревоги и горел одним желанием -
говорить с  ней о себе.  Правила приличия не позволяли,  чтобы он поднялся к
даме в номер. Ее вызвали, и тут, внизу, при портье и лакеях, она рассеянно и
нетерпеливо сказала только, что спешит в театр. Очень ли она занята, спросил
он.
     - О, здесь у меня будет много времени.
     - При такой роли!
     - Мне нужно сказать тебе что-то.
     - А мне нужно сказать тебе даже очень многое.  -  И ни один не замечал,
что  другой занят исключительно собой.  Когда Терра спохватился,  кто идет с
ним рядом, он сказал, остановившись, в испуге: - Я всецело к твоим услугам.
     Она  усмехнулась с  грустью и  затаенной горечью.  Это означало:  "Весь
твой",  и было одним из тех стыдливых и потому театральных порывов ее брата,
за которыми никогда ничего не следовало. "Если бы он, как я, играл на сцене,
быть может, в жизни он вел бы себя серьезнее", - мелькнуло у нее в голове. А
он  в  это  самое  мгновение ощутил,  как  сестра  и  возлюбленная сливаются
воедино,   становятся   одним   существом,   требующим   от   него   полного
самопожертвования. Если бы мог он говорить с ней так, как чувствовал!
     Они вошли в пустую кондитерскую.
     - Ты знаешь, что пьеса запрещена? - спросила Леа.
     Он  изменился в  лице;  ему  не  хотелось  догадываться,  кто  виновник
запрещения.
     - Понятия не  имею.  Разве  чего-нибудь добьешься от  этого  беспутного
Гуммеля?  Совершенно непонятно.  Такая в сущности безобидная пьеса!  - Тон у
него был очень взволнованный.
     - Виною, по-видимому, не пьеса, - сказала она равнодушно.
     - Может  быть,  общество  "Всемирный  переворот"  под  подозрением  или
директор театра  на  дурном счету?  -  усердствовал он.  -  Бывают и  личные
причины...
     - Да,  бывают. - Она как будто собиралась сказать больше, но кельнерша,
слушавшая разговор,  помешала ей.  Он поспешно расплатился,  и они поехали в
театр.
     - Сегодня я узнаю, окончательное ли это решение.
     - Члены  "Всемирного  переворота"  -  люди  влиятельные,  -  заявил  он
уверенным тоном. - Нельзя ни с того ни с сего запрещать...
     Она упорно молчала, пока не умолк и он.
     В конторе театра,  где запрещение было уже достоверно известно, Терра с
жаром выступил на  защиту договорных прав сестры.  Когда ей было отказано во
всем,  кроме денег на  проезд,  он  поднял шум,  в  ответ на что последовало
холодное сожаление.
     - Кавалеры наших дам не имеют по контракту никаких полномочий. Вашей...
сестрице самой известно, как обстоит дело.
     Внезапно успокоившись, он сказал:
     - Вы совершенно правы.  Это просто несчастный случай, - и последовал за
ней.
     Она повела его к себе в уборную.
     - Я  все  объясню тебе.  -  Ослепительно нарядная,  стояла она  посреди
унылой  комнатушки,   окнами  во  двор,   с  ободранными  обоями,  разбитыми
зеркалами,  остатками румян  и  жестяным тазом,  полным грязной воды.  Свет,
отраженный от  желтой стены  противоположного дома,  придавал свежим краскам
Леи вялость и  искусственность,  подчеркивая гримировку губ и  век.  Так юны
линии плеч и  бедер,  так  созданы для  успеха,  -  и  все  же  минутами она
напоминала  ему  другую.  Жалкая  обстановка,  где  создавалась такого  рода
обманчивая красота,  и  проглядывавшая сквозь прекрасную маску горечь обиды,
что наполняла сердце,  превращали ее в женщину с той стороны.  Тот же облик,
та же судьба.  Испуг пронизал его до глубины души -  он понял, что боится не
только за нее,  но и за ту,  кого любит.  Алиса, Леа! Возлюбленная, сестра и
шлюха,  -  он с  содроганием понял,  что все три сливаются для него в  некое
единство.
     Стремительно склонился он  над рукой сестры -  над рукой,  что утратила
уже все девическое и стала пышной плотью.
     - Я все объясню тебе, - повторила она задумчиво.
     А он очень бережно:
     - Я объясню за тебя. Он добился запрещения пьесы, чтобы ты не выступала
в Берлине, во всяком случае не выступала с такой помпой.
     - Ты уже знаешь?
     - Да ведь я сам,  в своем преступном легкомыслии, рассказал ему о твоих
гастролях.  И  потом,  вряд ли кто-нибудь,  кроме него,  способен добиваться
запрещения пьесы из-за того, что ревнует актрису.
     - Ревнует?  Ты,  значит,  ничего не понимаешь. Он стыдится меня. Он сам
сказал...
     - Тебе в глаза?
     - Он сказал мне, что его положение достаточно шатко, новые неприятности
окончательно погубят его.  - Слабый, страдающий голосок, лихорадочно горящие
глаза. Брат захохотал как безумный.
     - Знаю,  знаю,  но так или иначе,  а  ему придется примириться с  этим.
Пусть он  сломит себе шею,  но  я  хоть избавлю его  от  жестоких угрызений,
которые неизбежны,  если он доведет тебя до смерти,  поджаривая на медленном
огне.
     - Не говори, а действуй! - потребовала она, выпрямляясь.
     Он зашагал,  пыхтя папиросой,  между туалетными столами,  пять шагов от
окна к двери, пять шагов назад. Внезапно он остановился.
     - В ближайшем будущем я собираюсь увезти дочь его начальника.  Мы бежим
с  ней,  его же в  качестве моего друга заподозрят в  содействии -  тогда он
конченный человек, а ты будешь достойно отомщена.
     Она была огорошена. Потом нерешительно спросила:
     - Ты любишь графиню Ланна?
     - И не думаю! - воскликнул он знакомым сестре хвастливым тоном.
     - Теперь мне все ясно. В чем же ты хотел мне признаться?
     Тут он закрыл глаза, потом открыл их и беспомощно взглянул на сестру.
     - Сам не  знаю.  Как женщина она мне едва ли  нравится и  все же держит
меня в плену.  Она по-детски своенравна,  и при этом у нее мужской ум, - как
мне сладить с ней! Но едва я представлю себе, что могу навсегда потерять ее,
никогда в  жизни не  подчинить себе  и  не  сделать своей,  как  передо мной
разверзается могила.
     Сестра коснулась рукой его плеча.
     - Не заходи далеко! Люди нашего склада никогда не могут поручиться, чем
это кончится...  -  У  нее был тон искушенного опытом человека.  -  Она тебя
любит?
     - А разве я ее люблю?  Для нее это,  должно быть,  так же неясно, как и
для меня.
     - Оба вы дети!  Ты никогда не увезешь ее.  Ты слишком ее любишь,  чтобы
повредить ей. Это нам не свойственно, - сказала она ободряюще и просительно,
потом с рыданием добавила: - Мы предпочитаем сами страдать.
     - Да,  так  оно и  есть!  Неужели и  всегда так будет?  Он  будет тобой
вертеть как ему вздумается?
     - Не делай ничего против Мангольфа!
     Имя  это  вырвалось у  нее,  как вопль отчаяния;  брату оставалось лишь
склонить голову.
     - И  ему  придется  испытать много,  много  разочарований,  пока  я  не
останусь последним прибежищем. Я жду, - прошептала она.
     - Еще недавно это слово привело бы меня в исступление,  - заметил он, и
они повернулись друг к другу спиной, чтобы поплакать про себя.

     Приводя в порядок лицо, она сказала:
     - Я задумала месть, которая уязвит его больнее, чем твоя, мой милый.
     Он вздрогнул;  ему послышался резкий,  безапелляционный голос женщины с
той стороны.
     - Тут есть некий господин фон Толлебен...  -  Она попудрила нос,  сдула
облачко пудры,  затем:  -  Вполне светский человек.  И,  кажется,  даже  его
сослуживец. Это мне на руку.
     - Да, он его сослуживец.
     - Отлично.  Мы  с  ним  совершим небольшое путешествие сейчас же  после
рождества.
     - Невыполнимая затея, дитя мое. Он женится.
     - Ты знаешь наверняка?  - Она отложила все, что держала в руке. - Тогда
это   тем   более   интересно.   Светский  человек  сбежал  с   актрисой  от
свежеиспеченной супруги. В газеты такие сенсации попадают?
     - Можно постараться.
     - Это мне особенно важно. И имя мое может быть проставлено?
     - Благодарю тебя, оно ведь и мое.
     - Кто  ты  такой?  Кто такие мы  оба?  Но  настоящему личному секретарю
настоящего министра оно будет колоть глаза. Ему легче бы увидеть собственное
имя в судебной хронике. Или, думаешь, он меня не любит?
     - На свой лад.
     - Его лад требует взбучки, он ее получит. - Она рассмеялась с нарочитой
вульгарностью,  а прозвучало это надрывно.  - О нем во всей истории не будет
сказано ни слова,  но он никому в глаза не посмеет взглянуть,  - и пусть его
даже вызовут к  императору,  он запрется у себя и будет думать обо мне.  Да,
будет думать обо мне.
     - Великолепно!  - одобрил он и оглядел ее с ног до головы, дивясь ей. -
Только удастся ли тебе это?
     Вместо ответа она распахнула дверь. В коридоре стоял Толлебен. При виде
Леи на  его грозно нахмуренном лице появилось такое просветленное выражение,
какого никто от него не мог бы ожидать;  Терра был чуть ли не растроган.  Но
когда гость заметил Терра, просветление сменилось неподдельным ужасом.
     - Как? И здесь вы? - прошипел ошеломленный Бисмарк.
     - Я тут ни при чем, - заверил его Терра.
     - Мой брат, - представила Леа.
     Тогда  Толлебен  протянул  ему  мощную  руку,  правда,  нерешительно  и
смущенно.
     - Ничего  дурного я  не  замышляю,  -  заверил Терра.  -  Просто у  нас
одинаковые знакомства среди дам, Примем это как волю рока.
     Философская точка зрения сомнительного брата вернула мужу чести и  дела
весь его апломб. Он небрежно заметил:
     - Подумайте!  Я ведь первоначально пришел сюда из-за той,  другой дамы,
нашей общей знакомой. Она должна выступить в феерии. - И он, оттеснив брата,
завладел актрисой и  повел  ее  по  узким  коридорам театра.  У  выхода  она
надумала немедленно ехать к себе в гостиницу.
     - Брат поможет мне уложиться.
     - Во всяком случае,  нам надо позавтракать,  -  сказал Толлебен, бросив
взгляд на брата.
     Терра поблагодарил,  но отказался, после чего не замедлила отказаться и
Леа.  Она уже сделала знак экипажу,  но тот не остановился. Ей пришлось идти
пешком рядом с  Толлебеном.  Встречные прохожие оттеснили Терра,  он  слышал
лишь обрывки их разговора:
     - Вы играете мною.
     - Мне на самом деле нечего делать в Берлине.
     - Вы не знаете меня. Я способен на необузданную страсть.
     - Я слышала, будто кто-то из ваших коллег на днях женится?
     - Я останусь,  как и был,  свободным человеком. Деньги связывают лишь в
общественном смысле. Права сердца остаются за мной.
     - Старая песня!
     - Ради обладания вами я способен на любые безумства.
     - Тогда поговорим разумно!
     После  чего  голоса стали тише,  обсуждались детали побега.  Терра,  на
некотором расстоянии,  размышлял:  "План,  достойный меня.  Она  моя сестра.
Жизнь учит ее.  Я  не  посмел бы  до такого додуматься.  Какое бы этому было
название!  Но раз план возник у нее самой,  ничего в конце концов странного,
если я помогу привести его в исполнение".
     У  стоянки экипажей она простилась с  обоими.  Они поглядели ей  вслед.
Когда  Терра  приподнял  шляпу,  собираясь  уйти,  Толлебен  сказал,  ехидно
прищурясь:
     - Так называемая княгиня отжила свое, она сдает, передайте ей привет.
     Терра вновь приподнял шляпу, меж тем как Толлебен лишь коснулся своей.
     Два дня спустя брат опять встретился с сестрой.
     - Что нового? - спросила она.
     - У меня был разговор с Куршмидом.
     - Он здесь?
     - Уже уехал,  а твой отъезд совпадает с кануном Нового года,  - удачнее
ничего не придумаешь.
     - Я увижу Париж, милый мой.
     - Таков был маршрут новобрачных.  С  твоей стороны было бы  неделикатно
избрать тот же. Пожалуйста, уговори твоего рыцаря показать тебе Милан.
     - Что у тебя на уме?
     - Не пугайся,  -  даже если натолкнешься там на Куршмида...  А теперь я
хочу  признаться  тебе,  что  впервые  в  жизни  по-настоящему  счастлив.  Я
собираюсь в Либвальде. Она написала мне.
     - Как красиво звучит - Либвальде.
     - Не смейся!  -  Его тон, его взгляд открыли ей все, что он чувствовал.
"Я любим! - чувствовал он. - Наконец-то! После стольких унижений и горчайших
обид мечта все же осуществилась,  -  значит,  невозможного нет.  Я перешагну
через жизненные преграды,  вместо того чтобы разрушать их. Успех принадлежит
счастливым. Итак, прежде всего добиться счастья!"
     Она посмотрела на него не то с любопытством, не то с жалостью.
     - Только не дай увлечь себя слишком далеко, - повторила она.
     - А ты сама? - спросил он.
     - О, я...
     Это могло означать: "Я неуязвима" и "Я пропащая"...
     Он сам не знал,  как глубоко его захватила она, Алиса Ланна, девушка из
иных миров, больше "с той стороны", чем всякая другая, и уже завладевшая им,
ставшая половиной его жизни. До получения ее письма он не знал об этом. Жил,
как свободный человек,  делал свое дело,  строил планы, предавался страстям,
далеким от  нее.  Она написала;  и  вот все остальное исчезло,  отодвинулось
невероятно далеко;  реальной осталась лишь  она,  она  одна.  В  пригородном
поезде,  уносившем его к  ней,  сердце его готово было выпрыгнуть и умчаться
вперед,  навстречу счастью.  Он был потрясен простотой таинства,  именуемого
жизнью;  в  стуке колес,  в  жужжании ветра и  в  биении собственного пульса
слышать ее имя -  значило все понимать,  над всем властвовать. Он действовал
тем, что ехал к ней; чтобы действовать, он последовал за ней в Берлин.
     Лишь приехав,  - на станции ожидал экипаж, а рядом стоял один Мангольф,
и  Терра вышел медленнее,  чем только что предполагал,  -  лишь приехав,  он
понял, что не действовал, а чувствовал, вернее только стремился чувствовать.
"Чего я  ищу здесь,  чего я  могу здесь искать?"  Его приезд был возвратом к
бесцельности, он строго осудил себя за это. Все еще одурачен своими грезами,
все еще не настоящий мужчина,  - вот и стой под мокрым снегом, из-за глупого
любовного эпизода, запоздалого для юноши, преждевременного для мужчины.
     Ошеломленный этой  внезапной  переменой всей  ситуации,  он  подошел  к
Мангольфу.
     - Неужто в самом деле ты?
     Мангольфу ситуация представлялась, по-видимому, еще более сомнительной,
это вернуло Терра самообладание.
     - Долго мы  будем удивляться,  что  едем  вдвоем в  этом экипаже?  -  и
хлопнул друга по колену.
     - Надеюсь, ты не ждал, что в нем окажется графиня Ланна? - спросил тот.
     - К  чему  столь  многозначительно?  Я  еду  развлечься,  как  подобает
молодому человеку. Ничего серьезного меня здесь не ждет.
     - Так  каждый  думает  сначала.  Но  потом  ты  поступишься  внутренней
свободой,  лишь  бы  вырваться.  Твои  стремления не  больше застрахованы от
противного ветра, чем мои.
     - Я слышу в твоих словах горечь пережитых неудач.
     - Сегодня вечером Толлебен выезжает в  промышленную область,  а  завтра
отправляется дальше вместе с женой.
     - Всегда может случиться что-нибудь непредвиденное,  -  сказал Терра. -
Тебя ничто не  поражает в  Толлебене?  Я  считаю его преступником по натуре,
шагающим по трупам.
     - К этому не всегда представляется случай.
     - Он ненавидит Кнака, который после его женитьбы совсем приберет зятя к
рукам,  он вообще презирает брак.  Найдется какой-нибудь благовидный предлог
избавиться от  жены и  сохранить приданое.  А  ты счел бы для себя неудобным
дать свое имя фрейлейн Кнак - после того как она станет именоваться госпожой
фон Толлебен?
     - Что я могу сказать? Все зависит от обстоятельств.
     Терра,    заранее   подстроивший   эти   обстоятельства,   почувствовал
потребность оправдаться.
     - Я простился с Леей, - заявил он с ударением; и на молчание Мангольфа:
- Полюбуемся пейзажем!  -  После чего оба  молча стали следить из-за  пелены
мокрого снега, как серые льдины движутся по реке, берегом которой они ехали.
     Стало темнее, раздался собачий лай.
     - Мы в парке, - объяснил Мангольф, и Терра заметил, что они едут уже не
по  сосновой просеке,  а  по  буковой аллее.  Усыпанная сухой  листвой аллея
кончалась перед  высоко  поднятой террасой.  У  Терра  создалось впечатление
громады из  блеклого камня,  уходящей куда-то в  сумеречную даль.  Но экипаж
повернул,   остановился  сбоку,   и  дом  оказался  совсем  простым,   снизу
оштукатуренным,  сверху бревенчатым,  с  гонтовой крышей,  полы  и  лестницы
вытоптанные, как в старом деревенском трактире. Наверху квадратная прихожая,
три  двери,  а  между  ними,  в  свете  висячих керосиновых ламп,  старинные
фамильные портреты, какие бывают в домах средней руки.
     - Напротив живет Толлебен,  я налево,  ты направо, - пояснил Мангольф и
открыл вновь прибывшему его дверь.
     В  комнате  он  увидел  разрозненную обстановку старого  жилья,  но  на
постели вышитое белье и  шелковое стеганое одеяло,  -  все это он постарался
запечатлеть в памяти.  То были предметы из ее окружения,  то был завоеванный
им угол под ее кровлей.
     Он подошел к окошку под самым коньком крыши, отдернул красную занавеску
и выглянул в ночь,  чтобы полностью ощутить,  где он находится. Неожиданно к
нему  донесся нежный аромат,  на  подоконнике стоял гиацинт.  Он  испугался,
потом кровь бросилась ему  в  голову:  она побывала здесь!  Ее  рука держала
горшок с цветком,  которым она приветствовала его,  именно его! Нигде, кроме
его комнаты, не было от нее этого знака внимания, сердце его отгадало: этого
обещания.
     Он  вздрогнул,  -  горничная явилась доложить,  что через полчаса будет
ужин.  Поспешно переодевшись,  он сошел вниз, открыл наугад какую-то дверь и
очутился в гостиной,  где одинокие стенные часы раскачивали маятник.  Больше
никаких звуков.  Кажется,  кто-то  сидит  за  столом?  Он  на  всякий случай
поклонился,  но то была лишь тень,  -  лампу из экономии прикрутили. Пока он
стоял,  выжидая,  ему явственно послышалось какое-то перешептывание, но не у
окна.  Знакомый голос  шептал  совсем у  его  уха,  как  на  исповеди.  Надо
послушать! Окно растворилось, едва он его коснулся; голос доносился снаружи,
вероятно с террасы.
     - Как у них все ладится.  Плакать хочется оттого,  что жизнь может быть
так проста.
     - То,  что  быстро сладилось,  по-моему,  вряд  ли  хорошо кончится,  -
подхватил другой.  -  По-моему, нужно долго следовать за случаем, пока он не
приведет нас туда, где наше место.
     Вздох.
     - Ты, Эрвин, только провожаешь других. Где твое собственное место, тебе
неважно. Ты, как Белла Кнак, примиришься с чем угодно в жизни.
     - Только не с твоим несчастьем.
     - Сколько у нас общего,  Эрвин!  В нас сидит одинаковое беспокойство, -
но ты плывешь по течению, а я пробиваюсь.
     - Маленькая Алиса, кто тебя так мучает, что ты плачешь?
     - Никто.  Не  выходи из себя,  тебе никому не надо мстить за сестру.  В
отдельности -  никому.  Виновата жизнь,  какой я ее вижу,  - обычно ее стоит
лишь презирать,  а нынче вечером,  в виде исключения,  стоит и поплакать над
ней.
     Пауза. Трепетно-нежный голос брата:
     - Ко всему, ты вряд ли будешь способна влюбиться в подходящую партию.
     - И у тебя иногда открываются глаза? Когда темно и никого нет?
     - Алиса,  послушай!  Графиня Альтгот предостерегала меня  от  господина
Терра.  Говорят,  господин Терра  не  таков,  каким  кажется.  Он,  говорят,
интриган.
     - Если бы это было так просто...  -  успел расслышать Терра и захлопнул
окно: позади него раскрылась дверь.
     - Ах, вы тут? Я так и думала, - сказала графиня Альтгот. Пауза. Лорнет.
- Вы бесшумно проникаете в дом, вас неожиданно встречаешь в темной комнате.
     - Ваши успехи, графиня, всегда сопровождались целым оркестром.
     - У каждого свой метод.
     - А самый удобный - это случай.
     - Будто вы  попали сюда лишь благодаря случаю?  Поздравляю вас.  Даже в
театре я не встречала такой напористости.
     - Графиня,  вы  переоцениваете меня.  Такая внезапная атака!  Точно моя
скромная персона находится здесь на равной ноге с вами. - После чего Альтгот
отвернулась, выкрутила фитиль в лампе и заговорила совсем другим тоном:
     - Вы правы.  Я  здесь дольше,  чем вы,  я могу дать вам совет.  Графиня
Алиса не такова, какой кажется.
     - Ах, и она тоже? Как я, значит.
     - Вам она, конечно, хочет казаться лишенной всяких предрассудков.
     - Мне она кажется прямодушной, умной, вполне уверенной в себе...
     - Этого я не отрицаю, - торопливо перебила Альтгот. - Но едва свет даст
ей  понять,  что этого недостаточно,  как она сейчас же поставит вам в  вину
малейшее словечко, сказанное тайком, хотя раньше позволяла себе флиртовать с
вами у всех на виду. А тогда ваши дни здесь сочтены.
     Он видел, что необходимо на что-то решиться.
     - Могу вам дать торжественную клятву,  что за все наше знакомство я  ни
минуты не считал графиню Ланна не кем иным, как только графиней Лаяна. - И с
пламенной мукой в  глазах:  -  Ее  не  озаряют чары  шестисот или  восьмисот
вагнеровских    представлений,     и     она    не    воплощала    в    себе
героинь-кровосмесительниц,   которые  вызвали  бы  вновь  сердечный  трепет,
некогда охвативший юношу с  хризантемами перед вашей уборной,  графиня...  -
Раньше вы говорили:  с орхидеями,  -  поправила она как будто рассеянно.  Он
понял:  решение  было  принято  верно.  Веки  увядающей красавицы отяжелели,
угловатое,  костлявое тело размякло; он протянул руки, на случай если бы она
упала.  Но она уже овладела собой. - Я говорю с вами как друг, старший друг.
В  нашем  положении,   здесь,   пожалуй,  есть  что-то  общее.  Титул  слабо
оправдывает в этих кругах мое прошлое.
     - Ваше великое прошлое.
     - Так же,  как и вам, мне надо оправдать свое вторжение, держа себя как
можно скромнее.  - Он еще дальше вытянул руки. - Я во многом себе отказываю,
- призналась она,  оседая.  Но он поспешил водворить ее в кресло,  отодвинув
его от света.  Лишь на волосах у нее остался красноватый отблеск.  - Сколько
деликатности! - сказала она с восхищением.
     Он уселся у самых ее колен.
     - Глупы мы были бы,  если бы вздумали стесняться,  -  заявил он прямо и
бесцеремонно.
     Тут она испугалась, в лицемерном порыве у нее вырвалось признание:
     - Меня  убедили,  что  я  сделаю  доброе  дело,  если  спасу  Алису  от
искушения.
     - А!  Вы приняли на себя этот крест.  А кто убедил вас поступить так? -
Он  подумал:  "Тот же,  кто научил вас предостеречь Эрвина от  меня,  как от
интригана".
     - Я сразу увидела, что мы с вами пара, - сказала она, снова пугаясь.
     - Это по всему ясно,  -  подтвердил он и передвинул руки со своих колен
на ее.
     - Нам не в  чем упрекать друг друга и давать отчет тому,  кто ничего не
замечает.
     Совсем близко послышался повелительный голос  Ланна.  Альтгот торопливо
поднялась.
     - Уйдите отсюда! Ступайте через коридор в соседнюю комнату!
     Он послушался и  застал всех домашних уже за столом.  Ланна,  его дети,
Мангольф и  Толлебен негромко беседовали между  собой.  Мангольф недоверчиво
оглядел входившего,  но Ланна протянул ему обе руки и шумно перевел дыхание,
словно у него давило под ложечкой.  Прием,  оказанный молодой графиней,  был
задумчив,  серьезен,  еще  овеян той  глубокой тоской,  что из  темноты ночи
дуновением коснулась его заблудшей души.  "Где я был после этого? Что сейчас
произошло?"  Он  опустил  перед  ней  взор.   Но  тотчас  почувствовал,  что
согласится решительно на все, только бы жить под взглядом этих глаз.
     Молодой  Эрвин  к  обычной  рассеянной  улыбке  добавил  сознательное и
многозначащее рукопожатие.  "Мы  друг друга поняли,  -  говорило пожатие.  -
Перед  высоким  мнением о  вас  моей  сестры  бессильны всякие  наветы".  Но
Толлебен едва  наклонил голову,  когда  Терра здоровался с  ним.  Тем  более
изысканными фразами поздравил его Терра с предстоящей женитьбой.  Напыщенный
юнкер только скалил,  но не разжал зубы.  Ввиду наступившего молчания, Ланна
пояснил:
     - Они  обручились здесь под рождественской елкой,  мы  не  успели этому
помешать.
     Но и это не встретило отклика.  К счастью, появилась Альтгот. Ее тщетно
искали у нее в комнате.
     - Я писала письмо рядом. Вас не было слышно.
     Взгляд, которым она обменялась с Мангольфом, не оставил у Терра никаких
сомнений.
     Нахмуренное чело статс-секретаря,  молчание,  которое он  распространял
вокруг,   нарочитость,   с  которой  он  смотрел  мимо  Толлебена,   -   все
свидетельствовало,  что ему что-то  не  по  нутру.  Быть может,  предстоящая
свадьба?  Союз его сотрудника с Кнаком,  усиливающий их позицию против него?
Возможно,  он  чувствовал тут угрозу своей независимости,  своей будущности.
Ланна умел быть приятным императору,  в то же время укрощая его,  умел самым
деликатным образом надевать на рейхстаг намордник.  До последнего времени он
был в  ладах и  с военной партией,  она считала его своим человеком.  Сейчас
впервые перед удачником возникла нешуточная опасность.  Но в  тот же миг ему
посчастливилось напасть  на  молодого человека,  который,  по  всем  данным,
никогда бы не получил доступ в их круг,  и именно он-то,  будучи случайно на
ножах с Толлебеном, мог предотвратить опасность. Терра понимал: "Я собираюсь
погубить Толлебена по  родственным соображениям,  -  но  стал ли  бы  я  так
решительно действовать против него,  если бы  не  поймал его  на  интригах и
против его начальника?  -  Он продолжал допытываться у самого себя: - А ради
чего я забочусь об этом благодушном эгоисте? Он - ее отец".
     Ему стало не  по  себе.  Он был здесь,  завязывал отношения и  совершал
необдуманные поступки только потому, что последовал за ней. Она заговорила с
ним;  он  отвечал спокойно,  и  под спокойный разговор сердца их  забились в
унисон.  Он обращался не иначе как влево,  к Альтгот,  и при этом впитывал в
себя окружающую обстановку,  большую и низкую комнату старинной усадьбы, где
в самом уютном углу круглый стол был озарен пламенем восковых свечей.  Лампа
под  надвинутым абажуром освещала вдали неуклюжую консоль упадочно-ампирного
стиля.  В  промежутке лишь  бронзовые украшения на  разбросанной по  комнате
мебели мерцали из полутьмы.
     "Тут витает моя судьба. От меня зависит схватить ее".
     Его внутренняя напряженность,  очевидно,  все-таки проглядывала наружу;
граф Ланна на миг перестал жевать, специально, чтобы ободрить его.
     - Я  не  забыл о  вас,  мой юный гость.  Позднее,  когда в  доме станет
спокойнее,  я  буду вас  ждать у  себя для небольшой беседы.  -  При этом он
кивнул на левую дверь.  -  Где же государственному деятелю,  трудящемуся для
потомства,  искать поддержки,  как не среди интеллектуальной молодежи? - И с
довольно двусмысленной усмешкой он вновь занялся едой.
     - Если  угодно  мое  мнение,   то  я  всякий  раз,   как  заговорят  об
интеллектуальной молодежи,  стою  за  унтера Пифке,  -  без  обиняков заявил
Толлебен.
     Пауза. Мангольф и Терра обменялись отчужденным взглядом.
     - А если вас никто не спрашивает? - подняла голос молодая хозяйка.
     Но Терра, которому следовало поблагодарить ее, почувствовал раздражение
за то, что она взяла его под защиту. "Мне зависеть от нее, когда она сама не
выдержит  испытания".  То,  что  Альтгот  нашептала ему,  внезапно  возымело
действие.  Оскорбленный до  глубины  души,  он  вскипел,  скомкал салфетку и
собрался швырнуть ее  в  голову врагу.  Толлебен ждал,  сдвинув взъерошенные
брови.  Мангольф и Эрвин ничего не видели или притворялись,  будто не видят;
граф Ланна,  не  отрываясь,  ел так торопливо,  словно ему самому предстояло
путешествие. Но Терра почувствовал, что справа и слева его схватили за руки.
     Наконец Толлебен попросил разрешения удалиться, время не терпит.
     - Мы вас больше не увидим?  -  бросила графиня Алиса через плечо и,  не
дожидаясь ответа, прошла в соседнюю комнату, Альтгот за ней.
     Итак,  Толлебен  пока  что  исчез.  Терра  смотрел  ему  вслед,  словно
осиротев, но тут к нему подошел Мангольф.
     - Директор боится своего Морхена,  -  сказал Мангольф. - А зять Морхена
хорохорится.
     - Бог  рассудит нас  с  ним!  -  страстно произнес Терра  и  выбежал из
комнаты.
     Мангольф считал,  что ему по праву надлежит знать, о чем беседуют дамы.
Он  огорошил молодого Эрвина какой-то  эстетической проблемой и,  говоря без
умолку,  оттеснил в  маленькую гостиную.  Как ни  болтал он сам,  от него не
ускользнуло ни одно слово из тех,  что произносились под лампой. Сперва дамы
говорили вполголоса.
     - И  вы очень гостеприимны,  милая Альтгот.  Я приняла участие в госте,
когда его хотели обидеть.  А вы его все время закармливали,  - мне казалось,
вы вот-вот его погладите.
     - Я готова на это,  дитя мое, лишь бы у вас не явилось такого соблазна.
Ваш отец согласен со мной.
     - Смелое утверждение.  Папа приставил вас  ко  мне,  потому что  у  так
называемой свободной женщины зорче взгляд.  -  Она выпалила это, побледнев и
не понижая голоса.
     Альтгот успокаивающе коснулась руки своей питомицы.
     - Я  серьезно отношусь к  своей задаче.  Мне  в  жизни всего важнее мое
доброе имя. Но то, что я сейчас вижу, дитя, вынуждает меня пойти на жертву.
     - Я прямо трепещу за вас.
     - Избави  бог,  чтобы  мне  когда-нибудь пришлось трепетать за  вас,  -
сказала Альтгот с  достоинством,  но  уже  не  так  спокойно.  Она отошла на
несколько шагов, Эрвин подсел к сестре. Мангольф словно невзначай встретился
с Альтгот; она прошипела: - Вы доведете меня до беды.
     - Настанет миг,  когда эта девочка на  коленях будет благодарить вас за
вашу преданность, - возразил он.
     Терра  добежал  до  верхней площадки,  когда  Толлебен захлопывал дверь
своей комнаты.  Он  подождал его  внизу у  лестницы,  потом вышел во  двор и
убедился,  что экипаж стоит наготове и кучер уже на козлах. Терра поглядывал
на  экипаж;  у  него было искушение забраться туда,  чтобы там лицом к  лицу
встретить врага и потребовать у него объяснения, которого он жаждал. Так как
он,  нервно дымя папиросой и вытягивая шею,  без конца шагал перед экипажем,
кучер забеспокоился,  слез с сиденья и стал наблюдать за ним; Терра вынужден
был убраться. Вдруг решив, что Толлебена обязательно позовут еще в гостиную,
он поднялся снаружи на террасу и  прильнул лицом к стеклу.  В комнате теперь
горела только лампа на отдаленной консоли.
     Должно быть,  враг сейчас войдет туда, - тогда Терра переступит порог и
вырастет перед ним из  мрака.  Тут ему послышался шум,  как будто лошади уже
трогали.  Он одним прыжком соскочил в  сад,  повернул за угол -  и  в дверях
столкнулся с Толлебеном.
     - Два слова!
     - У меня нет ни минуты времени!
     - Два слова! - с угрозой, с презрительной угрозой.
     Подхлестываемый этим взглядом,  Толлебен вынужден был,  опустив голову,
идти  туда,  куда гнал его  Терра.  Добравшись до  большой гостиной,  Терра,
прежде чем остановиться,  описал перед ним полукруг. Не надо начинать сразу,
лучше  сперва  поторжествовать  над  врагом,   который  ждет  своей  участи,
пойманный и сдавшийся. "Вот он - враг! Чуждый по речи, с другим складом тела
и духа, плоть его мне мерзка, а кровь для моей крови яд, - зверь из бездны с
кровожадными глазами, для которого до конца дней у меня найдется одно только
слово: "умри"!
     - Ну? - спросил враг с высокомерной миной.
     - Вы сами знаете.
     - У  вас  ко  мне  поручение от  той  дамы,  которая служит между  нами
единственным связующим звеном?
     - Если бы я  и впрямь продавал свою сестру,  все же остался бы открытым
вопрос - себе ли на пользу, или вам на горе.
     - Ха-ха!
     Но  смех  тотчас  оборвался.  Они  стояли  посреди  большой  полутемной
комнаты,  не спуская друг с друга глаз, ощущая мурашки на спине и напрягшись
всем телом для прыжка.
     - Это что - шантаж?
     - Я заставлю вас уважать мое человеческое достоинство!
     Оба  говорили,  с  трудом  сдерживая  себя,  наступая  друг  на  друга,
связанные друг с другом крепкими узами ненависти.
     - Мои отношения не простираются на братьев.
     - Довольно.  Что вы знаете обо мне?  Знание против знания. У кого будет
излишек, за тем победа.
     - Я знаю, что вы ее брат.
     - Еще что?  -  спросил Терра,  внутренне трепеща, не спросит ли тот: "А
деньги! Откуда у вас деньги!" Топнув ногой: - Еще что?
     - Остальные ваши качества нетрудно дорисовать.
     - Тогда  я  на  более  твердой  почве,  -  заявил  Терра  решительно  и
непринужденно,  видя, что опасность миновала. - Мне известны многие из ваших
темных  делишек,   не  считая  самого  последнего.  Княгиня  впутала  вас  в
мошеннические предприятия.
     - Сударь!
     - Вы защищали интересы мошеннического агентства ради оперы,  сочиненной
императором,  которая тоже оказалась мошенничеством.  Как вы докажете, что и
здесь не соблюдали своих выгод,  -  вы, человек, заключающий темные сделки с
Кнаком и берущий за это приданое?
     - Что вы понимаете в вопросах чести?
     - Одно приданое, без жены! Прикажете мне открыть вон ту дверь и заранее
описать вашему начальству предстоящее свадебное путешествие?
     Тут враг заколебался. Еще разбередить рану!
     - Тогда вы конченный человек.  После путешествия вы могли бы выгородить
себя наглостью, но сейчас это покажется хуже, чем преступлением, - вы будете
опозорены.
     Что тут оставалось делать? Склонить голову.
     - Будем благоразумны, - пробормотал враг с жаждой крови во взгляде.
     И  сейчас же в  душе у  Терра рухнула каменная стена.  В побежденном он
вновь увидел человека,  вместе с ним пережил его унижение, устыдился за него
и за себя.
     - Хорошо.  Будем благоразумны. Вы ненавидите Кнака, в этом мы сходимся.
Вы  хотите отплатить ему и  бросаете его дочь,  которая могла бы сделать вас
богатым. Я вам не друг, но по-своему вы молодец.
     - Ошибаетесь,  -  заявил  Толлебен,  и  в  его  пискливом голосе  снова
зазвучало невозмутимейшее высокомерие.  -  Потом за  мной  будут еще  больше
ухаживать.
     Итак,  он  просто спекулировал!  Он  играл  на  разнице в  общественном
положении. Баронесса Толлебен даже после величайшего унижения стоила больше,
чем  наследница Кнака.  Как  бы  крупный  промышленник ни  был  могуществен,
воздействовать на  власть  он  мог  только через  посредство аристократа,  у
которого  она  на  откупу.  Чиновник  Толлебен  спешил  воспользоваться этим
благоприятным обстоятельством для приватного развлечения.
     Терра скрестил руки;  такого рода врагу ему нечего было сказать.  А тот
пуще разважничался:
     - Короче говоря,  вы прекращаете свою деятельность в том,  что касается
меня, господин заведующий рекламой!
     Терра только смерил его взглядом, поняв, наконец, кого он хотел втащить
к  дамам и  заставить повиниться.  Тут он с большим опозданием заметил,  что
дверь в будуар открыта и что там темно.
     - Счастливого пути,  - бросил он, после чего Толлебен удалился, хихикая
и пожимая плечами.
     Таковы бывают победы.

     Чувствуя потребность в одиночестве,  Терра искал самого темного уголка.
Вдруг на него упал свет, дверь слева отворилась, в ней показался Ланна.
     - Вы  аккуратны,   как  заговорщик,   -  сказал  он  и  с  подчеркнутой
любезностью в  каждом жесте пригласил гостя войти.  Его  комната вся  была в
драпировках и подушках; кресла, в которые они погрузились по бокам покрытого
плюшевой скатертью стола,  состояли из одних подушек.  Немного подальше,  на
возвышении Терра увидел дамский письменный столик.  Подле него  высился бюст
Гете.  Едва  только Терра начал рисовать себе  рыхлые формы статс-секретаря,
увенчанные этой головой, как Ланна заговорил:
     - Я читал Гете.  -  При этом он вынул палец из книги,  а книгу отложил.
Проникновенный взгляд.  -  Читая, я думал о вас. - И в ответ на почтительное
молчание  гостя:  -  Наши  решительные мероприятия можно  оправдать  главным
образом  тем,  что  первым  их  постигает врожденный талант.  -  Медленно  и
внушительно:   -  "Только  посредственность  стремится  поставить  на  место
неограниченного целого свою узкую обособленность и кичится своими промахами,
- кстати,  что за стиль! - объясняя их не поддающейся узде оригинальностью и
независимостью".
     - Ваше сиятельство,  вы слишком любезны, приписывая моей скромной особе
врожденный талант, - не менее выразительно произнес Терра.
     - Я был бы слишком строг, если бы назвал вас посредственностью, которая
хочет казаться оригинальной. И талант может быть недостаточно скромным.
     - И    посредственность   недостаточно   прилежной,    чтобы   добиться
независимости.
     Такой  ответ гостя смутил хозяина.  Терра не  пожелал помериться с  ним
взглядом, тем не менее Ланна сразу отбросил поучительный тон.
     - Я  имею удовольствие видеть вас  здесь потому,  что  вам  угодно было
высказаться передо мной с полной независимостью.
     Терра склонился в глубоком поклоне.
     - Если  в  этом  есть  нужда,  я  могу  засвидетельствовать  широчайшую
гуманность вашего сиятельства.  Но само собой разумеется, что нынче вечером,
за  исключением нескольких реплик,  слово  будет всецело принадлежать вашему
сиятельству.
     - Вы еще не кончили?
     Терра понял:  университет.  Он пролепетал что-то о  семейных незадачах.
Ланна снисходительно улыбнулся.
     - Не  имеет  значения.   Я  много  жил  за  границей,  мне  знаком  тип
интеллигентного  труженика,   который,   испробовав   самые   фантастические
профессии,  наконец,  как по волшебству,  попадает на правильный путь,  -  а
иногда  и  не  попадает,   -  но  который  характерен  для  самого  существа
демократического строя.  И  у меня самого были такие черты.  У вашего друга,
Мангольфа, их нет.
     Он  пытливо взглянул на  собеседника;  от  взаимоотношений двух  друзей
зависело  содержание разговора.  Ввиду  этого  Терра  заговорил  отчужденным
тоном:
     - Мне  неизвестно,  считает ли  мой школьный товарищ для себя счастьем,
что он с жизнью или жизнь с ним до сих пор безупречно ладили...
     Ланна явно обрадовался.
     - Совершенно моя  точка  зрения.  По  всем  данным,  господин  Мангольф
оказывает мне более веские услуги,  чем,  скажем, могли бы оказать вы. В его
лице  я  вижу  перед  собой доказательство,  что  при  нашей государственной
системе всякий толковый человек попадает на должное место,  даже без имени и
связей.  Однако... - Ланна откинулся на подушки и поднял взгляд к потолку, -
что,  если  в  конечном итоге  свежий элемент попросту ассимилируется и  все
пойдет по-прежнему?
     "Вот что! - решил Терра. - Тут кое-кому грозит беда".
     - Ваше сиятельство, - произнес он вслух, - мне вы можете поверить, если
я  скажу,  что  в  лице  вашего  секретаря небеса  наделили вас  куда  более
загадочной натурой, чем, например, я.
     - Совершенно верно,  он  возражает мне,  он высказывает противоположные
взгляды.  Но не успею я протереть глаза, как он уже сделал крутой поворот, и
все  опять  на  месте.  Сложными  окольными путями  он  неизменно приходит к
полному подчинению. Он стереотипен - с оговоркой.
     "Черт возьми, - думал Терра, - враг у ворот!"
     - Это не годится!  -  заявил Ланна и  отвел взгляд от потолка.  -  Будь
верен себе до конца!  -  Он пристально посмотрел на собеседника.  -  Вы были
свидетелем того, как я отверг мысль о государственном перевороте.
     Терра церемонно поклонился.
     - Ибо я человек штатский и смотрю на вещи с гражданской, а не с военной
точки  зрения.   Пусть  трудности,  над  которыми  мы  бьемся,  чуть  ли  не
жизнеопасны,  я -  в качестве уполномоченного нации в целом - обязан верить,
что из  них есть выход.  -  Он стукнул себя по ожиревшей груди,  меж тем как
Терра, в позе, выражающей абсолютное внимание, обдумывал вопрос, когда и где
нация в  целом уполномочивала этого господина на  что бы то ни было...  -  А
посему,  -  заключил  Ланна,  -  нечего  ждать  от  меня  поступков  в  духе
какого-нибудь  легковесного удальца-генерала!  Ни  слова  против армии!  Она
создала  прусско-германскую империю,  я  горд,  что  принадлежу к  ней,  без
пестрого мундира  министр  теряет  половину власти.  Но  так  же,  как  этим
убеждением  Бисмарка,   я   могу  похвалиться  и  присущим  ему  Гражданским
мужеством.  Перед  совестью  великого  канцлера  пасовали  все  генеральские
причуды.  -  Министр говорил все  более  раздраженным тоном и  теребил томик
Гете,  брошенный на  плюшевую скатерть,  а  Терра тем  временем задавал себе
вопрос:  не потому ли настоящий Бисмарк так ладил с генералами, что между Их
и его склонностями не оставалось места для конфликтов?
     Но  тут  Ланна,  стоя во  весь рост,  как монумент,  выкрикнул хрипло и
угрожающе:
     - Чтобы я зависел от военных поставщиков и офицеров,  заключающих между
собой сделки с  помощью моих  ближайших сотрудников?  Они  переоценивают мое
терпение! - Глухой удар томиком Гете.
     Терра понял две истины:  откуда министр черпает свое свободомыслие -  и
затем,  что Ланна не в  такой мере обманут,  как предполагали обманщики.  Он
тоже встал и  почтительно выжидал.  Чем же намерен этот неподкупный штатский
обуздать зарвавшуюся военщину?  Ланна  продлил  напряжение;  он  поднялся на
ступеньку,  ведущую к дамскому письменному столику и бюсту Гете, встал между
ними и схватил огромный карандаш, тех же размеров, что и карандаши Бисмарка.
Дирижерское  постукивание  по  столику,  и  государственный муж  начал  свою
партию.
     - Я сам, в качестве руководящего политического деятеля, построю флот. -
Отбивание такта в  воздухе,  где  еще не  отзвучали только что произнесенные
слова.   -   Никто  тогда  не  посмеет  сказать,   будто  я  не  забочусь  о
господствующем положении Германии как на море, так и на суше. Я побью господ
военных их  же  оружием.  -  Широкий взмах гигантским карандашом над головой
Гете. Затем медленно и веско: - Это ли не политика в истинном смысле слова!
     Он сошел с  возвышения,  с размаху погрузился в подушки и кивнул гостю:
"Идите сюда!" Кивок выражал благоволение и приказ, был ласковым, но при этом
величавым,  рассчитанным  на  то,  чтобы  внушить  собеседнику  трепет.  Кто
способен так  кивать,  пожалуй,  в  самом  деле  имеет право властвовать над
людьми!..  Всем  своим видом давая понять,  как  лестно его  доверие,  Ланна
произнес:
     - Рассудите сами,  дорогой друг,  что  это значит:  флот,  задуманный и
построенный  буржуазными  инженерами,  руководимый буржуазным  офицерством в
непрестанно увеличиваемый,  с  оглядкой  на  величайшую  в  мире  буржуазную
державу,   Англию.  Это  значит,  что  мы  делаем  огромный  шаг  в  сторону
демократизации,  и никто этого не видит. Никто и не должен видеть, - добавил
он беспечно и Лукаво, с ямочками и подмигиваниями. - Он оглянулся на дверь и
лишь затем произнес: - Мы с императором настроены очень лево.
     Сидевший на  краешке стула Терра мигом сообразил,  что  это должно быть
разглашено,  но  не  через печать,  а  устно,  отсюда и  "дорогой друг",  от
которого он все еще не мог опомниться. Поразительная, виртуозная способность
распознавать людей!  Когда  дело  касалось его  интересов,  этот  человек  с
практическим  складом  ума  становился  проницательным психологом.  "Ведь  я
идеалист, любящий говорить прямо в глаза неприятные истины. Он оценил меня с
точки  зрения возможных выгод  и  опасностей,  так  же  как  оценивает своих
конкурентов на пост канцлера: да, и меня, пресмыкающегося в пыли".
     - Вас удивляет моя откровенность,  но я  ничем не рискую,  -  продолжал
Ланна,  очевидно разгадав и эти мысли.  - Кто поймет меня? Во всяком случае,
не  господин Кнак,  если  он  когда-нибудь и  будет  представлять перед нами
буржуазию.  Господин Кнак организует пангерманский союз.  Ему и  в голову не
приходит,   что  с  таким  оружием  в  руках  мало-мальски  целеустремленная
буржуазия может добиться демократии раньше,  чем  та  возникнет естественным
путем.  Единственное его  стремление -  стать военным деятелем в  штатском и
приобрести юнкерскую импозантность.  -  Подмигивая и пожимая плечами: - Наша
буржуазия слишком молода.  К  тому же господин Кнак боится своих рабочих.  -
Затем серьезно и твердо:  -  Все эти обстоятельства имперский министр должен
учитывать,  как  активные  факторы.  А  во  внешней  политике  у  него  руки
развязаны.
     - Поскольку его  внешняя политика направлена против  Англии,  если  мне
позволено будет напомнить. Ибо так угодно господину Кнаку.
     - Совершенно верно,  мы строим флот.  Из этого не следует, что мы хотим
войны с Англией. Империя - это мир.
     - Вы  намерены пересмотреть Франкфуртский мир{191}?  -  спросил  Терра,
подымая брови.
     Статс-секретарь  опешил,  на  лбу  появилась складка.  Затем  он  решил
принять этот выпад благодушно.
     - Понимаю,  мы  рассуждаем абстрактно.  Но Эльзас-Лотарингия остается у
Германии.
     - А Франция остается нашим врагом.
     Статс-секретарь пожал плечами, замялся, потом прищелкнул пальцами.
     - К  тому же  мы  расторгли тайный договор,  обеспечивавший нам  помощь
России.  Это случилось после Бисмарка,  но  он узнал об этом и  рассказывает
направо и  налево.  Скоро и  вы будете читать об этом повсюду.  -  Слушатель
взволнованно перегнулся вперед,  рассказчик же, наоборот, мирно откинулся на
подушки.  - Англии удалось убедить нас расторгнуть договор с Россией. Теперь
она видит результаты: мы приступили к постройке флота.
     - Приступили? - бережно, как у сумасшедшего, спросил Терра.
     - Это дело жизни императора, - заявил Ланна.
     - И Кнака, - добавил Терра.
     - Мы изворачиваемся как умеем,  -  вновь заговорил Ланна с возрастающим
благодушием.  - Это держит нас в форме. Нынче с одним против другого, завтра
против них обоих,  послезавтра с ними двумя против третьего. Все идет как по
маслу, прирожденный политик для этого и создан.
     Терра понял:  "Все идет как по маслу,  потому что так хочет моя натура,
мой  беспечный характер,  моя  счастливая звезда,  а  также стоящая за  мной
нация,  которая не  знает  сомнений и  желает обогащаться".  Он  изучал этот
феномен, кривя рот и в то же время любуясь им.
     Ланна внезапно свернул на общие места.
     - Мы  можем  спокойно  глядеть  в  будущее,  ибо  немцы  обладают тремя
свойствами,   которые  в   такой   степени  не   присущи  ни   одной  нации:
работоспособностью,  дисциплиной и методичностью. При их помощи мы справимся
с любыми осложнениями.
     Напряженная  пауза.   У   Терра  чуть  не  вырвалось  замечание  насчет
опасностей политики, возлагающей все тяготы на народ... Ланна опередил его:
     - Сделаем выводы!  -  И  всецело во  власти  своих  мыслей:  -  Я  буду
говорить, а вы записывайте.
     Терра  повиновался;  бумага  лежала  на  письменном столике,  где  были
зажжены две свечи;  он не успел взять перо, как Ланна заговорил. Он повторил
свой отказ от государственного переворота и вновь подчеркнул демократические
тенденции императора,  причем  отдал  должное  нации,  политически созревшей
буржуазии,  которая учится на ошибках других народов. Правда, парламентаризм
имеет свои бесспорные преимущества,  только у  нас нет для него естественных
предпосылок.  Германский народ,  иной по  духу и  по  развитию,  чем  другие
народы,  таит в себе иррациональные черты, которые делают его не поддающимся
учету фактором в системе мира.
     Подхлестываемый вдохновением Ланна вскочил,  пересел в другое, в третье
кресло,  говоря без  передышки целых двадцать минут.  У  Терра затекла рука.
Когда хвалы германскому народу затянулись,  он решил:  "Значит, это все-таки
должна быть газетная статья". Но в итоге получилось что-то вроде памятки для
самого государственного мужа: как Бисмарк, охватывать взглядом мир и историю
и, как он, проникать взглядом в душу германского народа.
     - То и другое,  -  звучно произнес Терра,  - в большой мере свойственно
вашему сиятельству.  -  И с тем собрался сложить признания статс-секретаря к
подножию Гете;  но Ланна встал, чтобы взглянуть на свое творение. Вид у него
был истомленный,  но блаженный, как у роженицы. Он собственноручно достал из
шкафа большой альбом и  вложил записку рядом с  ей  подобными.  При  этом он
показал  гостю  все  содержимое  альбома:   наклеенные  вырезки  из   газет,
касающиеся Ланна,  начиная с  его биографии и назначения и кончая отзывами о
его последней речи в  рейхстаге,  и  тут же его портреты из иллюстрированных
приложений за последние три месяца, где он был изображен то бодряще-веселым,
то  исполненным сознания тяжкой ответственности,  смотря по  тому,  какой из
стремительно меняющихся моментов переживала Германия.
     Статс-секретарь  нерешительно взвешивал  в  руке  свои  произведения и,
наконец, спросил на редкость робко:
     - Как вам кажется,  у  меня был бы талант?  -  И так как Терра не сразу
понял:  -  В  бытность  мою  молодым  атташе,  когда  я  недостаточно быстро
продвигался по службе, я серьезно лелеял мысль стать журналистом.
     - Что вы!  А германский народ?  -  запротестовал Терра.  -  Даже трудно
вообразить, как бы все тогда сложилось.
     Он сам испугался своих слов, но Ланна понял их должным образом.
     - Возможно,  что для других так лучше. Но для меня? К настоящей цели я,
быть может,  стремился именно тогда.  -  Задумчивый взгляд;  но  грусть была
развеяна принесенным чаем.
     Терра послушно сел к столу;  весь во власти своих мыслей,  он не слышал
похвалы  пирожным,  которые  предлагал  ему  Ланна.  Его  тяготило  сознание
невыполненного долга.  "Сказать надо,  пусть это  будет впустую или  даже во
вред.  -  Настольные часы  показывали десять  минут  одиннадцатого.  -  Надо
сказать". Голос его зазвучал глухо.
     - Ваше сиятельство, разрешите мне замечание, продиктованное глубочайшим
смирением. - Он выждал, пока Ланна проглотил кусок пирожного и дал согласие.
Терра  настойчиво задержал его  взгляд.  -  В  близких  к  вам  кругах  меня
заверяли, что мы на пути к войне. - И так как Ланна возмущенно отшатнулся: -
Вы тут ни при чем,  граф Ланна! Ваша гуманность пустила корни даже в область
подсознательного,  ваше  призвание  просвещенного  государственного  деятеля
сквозит во всем вашем облике.
     - Вы преувеличиваете,  - польщенно пробормотал Ланна. - И потом, я ведь
не один.
     - Именно  это  и  заставляет  меня  высказаться.   Другие  вопреки  вам
упорствуют в  поступках и  взглядах,  которые создают почву для жесточайшего
конфликта,  независимо от того,  есть ли у них агрессивный умысел,  или нет.
Окажите им сопротивление, граф Ланна!
     Тут  министр,  смакуя собственные слова,  стал излагать то,  что  давно
явствовало из его программы:
     - Народам  присущи  страсти,   и  лица  официальные  просто  обязаны  в
некоторых случаях проникаться теми чувствами, которые им далеки.
     Его  взгляд  ждал  одобрения.   Неуклюжие  пальцы  Терра  сплетались  и
разжимались,  но лицо светилось самоотверженной решимостью,  министр заметил
это.
     - Впрочем, продолжайте, - сказал он ободряюще.
     Голос Терра окреп.
     - Для национальных страстей, граф Ланна, существует очень мало выходов,
и  самый привычный из них -  война.  Вы,  ваше сиятельство,  на случай войны
слишком полагаетесь на исключительные качества немцев.  А  не все ли равно в
конечном итоге,  какими качествами обладал тот,  кто  плавает в  собственной
крови?  Подумали ли  вы,  убедились ли на опыте,  что в  результате политики
проливается настоящая кровь?
     Резкие выкрики,  зловещий шепот.  Когда все смолкло,  графу Ланна стало
страшно.  Видно было, как он побледнел, каким неподвижным стал его взгляд...
Но вот он встряхнулся, на губах снова появилась улыбка, правда натянутая.
     - Как противостоять ходу событий? - сказал он вяло.
     В этот миг он был настолько неуверен в себе,  что совершенно беспомощно
смотрел, как собеседник его встал и, отступив на шаг, скрестил руки.
     - Отмените смертную казнь!  - крикнул Терра, а грудь его под сжимавшими
ее  руками вздымалась так,  словно готова была  разорваться.  Сердце у  него
раскрылось,  чтобы громко заявить свою волю,  вся  жизнь его,  вся  сущность
сосредоточилась  на  этой  минуте,  прихлынула,  сконцентрировалась в  одном
волевом порыве.
     С кресла свисал мертвый директор.  Убитые, лежали в объятиях друг друга
борцы!  Кровожадные вопли неслись из  переулков,  и  дорога с  неизгладимыми
следами пролитой крови вела назад, к полю битвы, где один из его собственных
предков стал убийцей или  жертвой друга.  А  куда вела она вперед?  К  новым
битвам,  к новым братоубийствам?  Вот оно, его единоборство с Мангольфом! Он
хотел закричать и лишь простонал:
     - Отмените смертную казнь!
     Министр - правильно ли он понял его? - сказал вяло, хмуря лоб:
     - Я не бог. Вы восстаете против бога.
     - Никогда еще я не был покорнее ему,  -  твердо сказал Терра.  - Я хочу
вернуть ему право решения,  которое мы  узурпируем,  убивая.  Мы обкрадываем
его, убивая. К чему он предназначал кровь, которую мы проливаем?
     Ланна рукой разгладил лоб.  Оказывается,  это  мечтатель из  числа тех,
которые отталкиваются не от фактов, а только от идей.
     Решительным жестом Ланна потянулся к блюду с пирожными.
     - Некоторые сами накладывают на себя руки,  -  продолжал Терра, склонив
голову, словно навстречу буре, - другие избирают себе жертву, но как первое,
так и второе -  одинаково безумно,  это предел безумного презрения,  которое
мы, люди, питаем к себе и к своей крови. Я знаю, что говорю, я сам испил его
до дна.
     Тут Ланна не донес до рта вилку с  шоколадным буше,  стараясь запомнить
эти слова на случай новых столкновений с людьми такого типа.
     - Кого почитают превыше всего? Того, кто нас ни во что не ставит. Какое
сословие возвышается над всеми другими? То, которое имеет право убивать нас.
У  государственного деятеля большой соблазн затеять войну,  только тогда  он
может быть уверен, что войдет в историю.
     - До чего это верно!  -  пробормотал Ланна и  нерешительно посмотрел на
вторую половину шоколадного буше.  Ему  как-то  сразу  стало  ясно,  что  за
неблагодарная задача сохранять мир:  всегда настороже,  всегда начеку против
возможных обид, с щепетильностью дуэлянта и хищностью игрока, всегда в маске
всеоружия и ответственности за все,  и при этом сознавать, что сам император
стремится к  миру,  и  даже  к  миру  любой ценой,  лишь  ради  того,  чтобы
наслаждаться блистательным наследством и  пышно обставить свою  власть,  при
этом  и  отдаленно не  предполагая найти  ей  серьезное применение.  "Я  же,
человек,  пекущийся для него о мире,  играю в пышном спектакле его правления
куда  меньшую роль,  чем  какой-нибудь генерал.  Даже канцлер может удержать
первое  место  только в  качестве преемника победоносного военного канцлера.
Три искусно подготовленных войны{196}!  А я! Будь я в силах уберечь Германию
от величайшей в ее истории катастрофы, такого признания я бы не добился. - И
Ланна тяжко вздохнул.  -  У  этого человека свои заботы,  но он и понятия не
имеет,  каково мне",  -  и,  кротко слушая Терра,  он ел пирожные, как будто
только по рассеянности.
     Терра  растопырил пальцы,  словно  желая  схватить возникавшие видения.
Все, что он говорил, проносилось перед ним. Он отбивался от образов, а мысли
поражали его,  как  призрачные удары дубиной.  Лицо  у  него  было  искажено
животным ужасом.
     - Вы хотите убивать!  -  говорил он. - Наказание за убийство никогда не
было наказанием, - оно было для руководящих классов желанным случаем утолить
интеллектуальную жажду крови.  На одного выродка, убивающего по влечению или
необходимости,  приходятся сотни  представителей суда,  полиции и  прессы  и
тысячи представителей общественного мнения,  которые, в гнусности превосходя
этого   выродка,   оправдывают  убийство  идейными  соображениями.   Та   же
замаскированная  кровожадность  опирается   на   государственную  власть   и
патриотические чувства,  чтобы добиться войны.  В народе войны не хотят даже
убийцы, - а вы, граф Ланна?
     Ланна  вежливо  покачал  головой.  Ему  хотелось  пирожных с  кремом  и
вишнями,  которые он особенно любил.  Вопрос прервал его на размышлении, как
бы полакомиться ими, не оскорбив столь деликатный предмет беседы.
     - Тогда откажитесь от смертной казни,  -  прохрипел докучный гость, как
будто ему самому приставили к горлу нож.
     Ланна мысленно отказался от любимых пирожных.
     - Будь я министром юстиции, - сказал он, - я, вероятно, ответил бы вам,
что отмена смертной казни сделала бы меня безоружным.
     - Нет,  граф Ланна! Вы бы так не ответили, ибо вам Понятно, что те, кто
требует крови, стремятся не к справедливости, а к власти, будь то юристы или
военные. Без крови нет власти, - подмигивают они друг другу. Почему всегда и
повсюду контрреволюции более жестоки,  чем  революции?  Революционеры прежде
всего добиваются общего блага,  а контрреволюционеры - лишь своей утраченной
власти,  которая заведомо никого,  кроме них, не может облагодетельствовать.
Не  заставляйте того,  -  рычал  Терра,  -  кому  надлежит  лишь  мыслить  и
познавать,  не заставляйте его действовать,  чтоб обезвредить вас!  - Сжатые
кулаки его дрожали, взгляды метали пламя, он оскалился и заскрежетал зубами.
Ланна осторожно подвигался к  звонку,  чтобы незаметно нажать кнопку,  и при
этом не  спускал глаз с  дикаря.  "Я был бы посрамлен в  своем знании людей,
если бы он от слов перешел к  делу",  -  эта мысль вернула ему мужество.  Он
выпрямился всем корпусом и сказал внушительно:
     - Все,  что вы говорите,  - ошибочно и ни к чему бы не привело, если бы
было верным.
     Это  осадило дикаря,  вся  его сконцентрированная сила стала убывать на
глазах, он сжался, притих и сказал, уже не рыча, а запинаясь, что считал для
себя невозможным упустить такой счастливый случай.
     - Вашему Сиятельству на  протяжении вашей,  будем  надеяться,  долгой и
плодотворной деятельности на благо родины,  быть может,  представится случай
вспомнить о смиренных речах человека низкого рождения и непосвященного. Пока
в  мирное время  на  законном основании проливается кровь,  войны  не  могут
считаться преступлениями.  Но  люди  не  захотят  мириться с  насильственной
смертью ни  в  чем  не  повинных солдат,  если  даже  убийц не  будут карать
смертью.  И  правящие классы,  научившись порицать смертную казнь,  раз  она
отменена,  постыдятся поддерживать угрозу войны. Кровавая власть в ее высшей
форме  может  быть  подорвана лишь  после того,  как  будет нанесен удар  ее
первоначальным,  низшим формам,  -  заключил с глубоким почтением в голосе и
взгляде Терра и, отвешивая низкие поклоны, прижав кончики пальцев к манишке,
стал пятиться к двери.  -  Ваше сиятельство,  - сказал он с последним, самым
раболепным поклоном,  -  вы,  как и всякий цивилизованный человек,  носите в
себе  зачатки  анархизма,   и   потому  вам  нетрудно  судить,   как  сильно
взаимодействие всех этих факторов.
     Сказав это,  он  исчез.  Ланна при  всей своей уравновешенности не  мог
отделаться от впечатления, что сам дьявол побывал у него.
     Первое его  побуждение было:  "Больше это  не  повторится" и  "Как  мне
избавиться от  него завтра же?"  Но  потом он пожал плечами и  отмахнулся от
нелепых предрассудков,  втайне смакуя только что  испытанный разгул мысли  и
предвкушая следующий.

     За  дверью Терра  схватился за  косяк.  Он  обливался потом.  Выходя из
кабинета,  он  снова взглянул на часы,  и,  хотя они стояли между зажженными
свечами,  на  сей раз не различил времени,  глаза ему застилал туман.  Он не
знал,  сколько прошло часов, но ему казалось, что стоит глубокая ночь, самая
черная,  какую только ему доводилось пережить.  Не веря, что ей когда-нибудь
наступит конец,  он  неустанно шагал по  своей комнатке,  папиросный дым все
сгущался,  а он в сотый раз,  точно молитву,  повторял все, что говорил там,
внизу;  вновь и  вновь спрашивал он  себя,  взять ли  свои слова назад,  или
просто предать их забвению,  всем существом вникал в них, негодовал, порицал
- и  все же  не мог от них отделаться:  ибо,  страшно вымолвить,  он не имел
власти над этими словами.  Они не принадлежали ему, скорее - он им. Разве он
породил их?  Скорее он  сам  был  порождением той истины.  Сверши,  что тебе
поручено!  Время твое отмерено,  сила твоя дана тебе взаймы. Новый день, что
взойдет, не будет принадлежать тебе, ибо твое перестало быть твоим. Покорись
же! Слейся с единой мыслью.
     Но  когда  он  до  тошноты перечувствовал протест,  усталость и  гордое
смирение,   в  самом  деле  занялся  день  -  и  оказался  яснее,  свежее  и
беспечальнее,  чем  предрекала  тяжкая  ночь.  Утро,  словно  созданное  для
путешествий,  пронзительно голубое,  с ветерком,  овевающим золотистую даль,
утро - как отъезд. Куда? Одно ясно: вдаль - и с ней. Пошире распахнуть окно!
Путь  лежит в  страну творческого духа,  к  берегам счастья!  Твоя  спутница
вступает с тобой в завоеванные тобою области, ты следуешь за ней в ее сферу.
"Я любим!  -  чувствовал он. - Ее душе, опередившей мою, давно известна наша
судьба.  Мы убежим,  выдержим борьбу, которая будет нам оправданием, завоюем
победу,  которая  позволит  нам  даже  возвратиться  сюда".  Тут  мысли  его
испуганно замерли. Он понял, что эта женщина снизойдет до его жизни не иначе
как с ручательством победы.  "А какое ручательство могу ей дать я?" Спасаясь
бегством из комнаты,  он ответил:  "Я любим!  С этим можно перешагнуть через
жизненные преграды, вместо того чтобы разрушать их".
     В гостиной окна еще были завешены, но кто-то встал при появлении Терра.
     - Да,  я ждал тебя. - Мангольф пошел ему навстречу. - Я хочу знать, что
ты против меня замышляешь?
     - Я тоже плохо спал, - только и ответил Терра.
     Мангольф шарил сумрачно-страдальческим взглядом по лицу друга.  Ему все
еще  слышались слова,  сказанные другом вчера:  "Я  простился с  Леей".  Что
скрывалось за ними, какие признания сестры, какие козни брата?
     - Ты угрожал мне, - сказал Мангольф, задерживая взгляд на бровях Терра.
     - Вчера  мне  представилась возможность замолвить за  тебя  слово перед
твоим высоким начальством,  и  я  с  радостью воспользовался ею,  -  вежливо
ответил Терра.
     - Этого еще недоставало! - простонал Мангольф.
     После паузы Терра подтвердил:
     - Именно  этого.  Надеюсь,  сам  ты  не  обманываешься насчет  истинной
причины, почему ты в такую рань, когда спят даже истопники, ждал меня здесь?
Мой разговор с  глазу на глаз с  хозяином дома напрасно беспокоит тебя -  он
носил  чисто  отвлеченный  характер.  Если  бы  тайному  советнику  подобало
подслушивать, ты бы услышал, что говорил он один.
     - Этому я охотно верю. - Мангольф презрительно улыбнулся. - Ты же играл
роль повитухи. Должно быть, он продиктовал тебе статью?
     - В  этом и заключалась вся беседа,  -  с жаром подтвердил Терра.  -  Я
преклоняюсь перед твоей прозорливостью.  Очевидно, ты в самом деле ждал меня
здесь только в связи с моей сестрой.
     - Ты  угрожал  мне,  -  резко  и  торопливо повторил  Мангольф.  -  Что
происходит?
     - Кто это может сказать,  кроме нее самой?  Разве что Толлебен, - глядя
исподлобья, невозмутимо ответил Терра.
     Мангольф схватился за голову.
     - Толлебен?  Господи,  а  он  уехал!  -  Он  заметался по  комнате  как
затравленный.  Когда он вернулся на прежнее место,  в тоне его слышалась уже
только мольба:  -  Она  хочет мстить?  За  то,  что мое честолюбие служит ей
преградой? Скажи, мне что-нибудь грозит?
     - Как тайному советнику?
     - Ты  вправе  глубоко  презирать  меня,  -  пробормотал Мангольф,  весь
сжавшись и покраснев.
     - Я  уже говорил тебе,  что вызвать у  меня презрение не  так легко.  Я
иногда тебя ненавижу - объективно, а если люблю, то субъективно.
     - Значит,  ты жалеешь меня? - И так как Терра не возражал: - Этого я не
потерплю.
     - А мне,  -  сказал Терра,  - приходится терпеть, что ты мне завидуешь,
тайный советник - вечному студенту.
     Мангольф стоял, весь похолодев.
     - Все  может быть...  Но  обо  мне  надо  говорить долго.  -  Главный и
неизменный интерес его жизни сквозил у  него во  взгляде:  что происходит со
мной, во мне...
     - Пойдем на воздух! - потребовал он.
     Выйдя, Терра заметил:
     - Как эта терраса изменилась со вчерашнего вечера.  Она блистала, точно
мраморная, а теперь это крашеные доски.
     - Здесь  каждый  день  утрачиваешь  иллюзии,   а  к  вечеру  они  снова
возвращаются.  Благоразумно уехать вовремя. - С этими словами Мангольф повел
друга  по  буковой аллее к  реке.  Они  дошли берегом до  мостика.  Мангольф
перегнулся через  перила  и  смотрел,  как  бурлит  и  сверкает  вода  между
льдинами.
     - Меня это точно завораживает,  - сказал он с интересом. - Разве могу я
быть дурным по натуре, если меня так тянет к отречению, ко сну?
     Терра тоже попытался одурманить себя.  Но ничего не вышло; он отчетливо
слышал слова Мангольфа.
     - Не будь у меня сна - и сознания, что наша унылая жизнь лишь остановка
в ночи...
     - Ну, ну! - сказал Терра умиротворяюще.
     Но Мангольф продолжал, не отводя взгляда от реки:
     - Мне недавно открылось, что я бессмертен...
     Терра думал:  "Как ему  не  совестно?  Или  вся эта комедия имеет целью
заставить меня поскорее уехать?" Он грубо захохотал:
     - Если так,  тогда жизнь не может уязвить тебя всерьез, даже пристыдить
тебя никто не может.
     Тут Мангольф повернулся к нему.
     - Я полон смирения, - сказал он. - Иначе разве я был бы честолюбив?
     И Терра опустил взгляд:  кому из них следовало устыдиться? Его тянуло к
такой же откровенности.
     - Я не умею унижаться,  -  выдавил он из себя,  - как же мне добиваться
почестей? Вынужденная добродетель - вовсе не добродетель.
     - Но ты испытал унижения?
     - Ничего другого я не испытывал! - сказал Терра.
     - Разве ты выше других?
     - Откуда я знаю, каковы другие?
     - Да ну! - презрительно протянул Мангольф. Терра, водя языком по губам,
ждал  раскрытия  той  родственной  картины  мира,  которую  Мангольф  жаждал
раскрыть перед ним.  Незаметно оба обрели прежний вкус друг к другу,  давний
беспокойный интерес к  мыслям другого.  -  С  тех  пор как я  себя помню,  я
достоин самоуважения,  - заявил Мангольф, стоя посреди мостика и выпрямляясь
во  весь  рост.  Бледно-голубое небо вставало ореолом вокруг его  непокрытой
головы. - И вам не мешало бы уважать меня! - заключил он с угрозой.
     Потом внезапно сошел с  мостика и  лишь на  другом берегу,  когда кусты
заслонили его, заговорил снова.
     - Ужасно!  -  Со  слезами в  голосе:  -  Ужасно  сознавать свое  высшее
призвание,  мучительно сознавать в себе не простую волю,  а силу, покоряющую
людей,  - и стоять у исходной точки никому неведомым новичком, самому себе в
тягость!  Они  же  относятся ко  мне с  пренебрежением и  в  то  же  время с
недоверием, слышишь?
     - Остерегайся впасть в их ошибку,  -  шепнул ему духовник. - Ты слишком
много презираешь.
     - Я! - вскипел Мангольф. - Кто силен, по праву видит лишь себя. Когда я
приехал в Фридрихсруэ,  я застал Бисмарка больным:  он терзался невралгией и
раскаянием.  Ему  вспоминались его жертвы,  жертвы трех его войн.  Он  вдруг
понял,  что в сущности никто благодаря ему не стал счастливее,  а несчастнее
стали многие.  Это не трогало его,  пока он был силен.  А теперь он сидел на
мели и терзался вымышленными заботами.  Чего стоят заботы конца по сравнению
с муками начала!
     - Пусть каждый заранее помнит, что его ждет Святая Елена{202}, - шепнул
духовник.
     Мангольф залился безумным смехом.
     - Святая Елена - да с величайшим восторгом! Ведь там все уже позади - и
поражения и победы.  Там мое честолюбие будет томить меня только как видение
прошлого,  там я едва вспомню и сейчас же забуду о своих разочарованиях, там
оставит меня  страшное чувство вечно  подавляемого порыва,  словно внезапная
слабость  перед  падением в  бездну,  хотя  на  самом  деле  ничего  еще  не
произошло. Действовать - вот что мучительно.
     - Отрекись! Ведь ты так стремишься ко сну и отречению!
     - Нет!
     - Ты ведь страдаешь.
     - Я готов на любую жертву.
     - Ты духовно выше всех,  кто загораживает тебе путь. Ты благороднее их.
Ты  не можешь принести в  жертву свою мысль.  Один бог знает,  как мы жаждем
власти.  Но  чтобы я  не посмел коснуться мыслью их царства,  их мощи только
ради того, чтобы делить с ними власть?
     - Я  буду  делить с  ними  власть,  нисколько не  заблуждаясь насчет ее
сущности,  и, познав ее сущность, постигну, что такова жизнь. Тот день будет
решающим,  когда я смогу словно заново народиться на свет и действовать так,
как будто я ничего не постиг. Тогда я окажусь достойным великих свершений.
     - Великие свершения,  на  которые ты  рассчитываешь,  -  Терра возвысил
голос,  -  могут  означать лишь  распад  или  крушение государства,  которое
способно использовать свои  лучшие  силы,  только  доведя их  до  отупения и
подлости.
     Мангольф тоже более резким тоном:
     - Общество,   в  котором  ты,   именно  ты,  не  встречаешь  поддержки,
представляется тебе близким к падению. Ты один и падешь.
     Терра, исподлобья, со злым торжеством:
     - С  тобою вместе -  в  урочный час.  Если  твое  государство,  которое
создало  тебя  по  своему  подобию,  вполне  счастливо,  почему  же  сам  ты
несчастный человек?  Почему как раз тогда, когда тебе улыбаются успех, почет
и  власть,  перед тобой открывается жизнь,  полная смертной тоски,  какой не
соблазнишь и  бездомного пса?  И  все же ты убоишься смерти.  Так не живут в
счастливых государствах.
     - Лично для себя я уверовал в бессмертие, - сказал Мангольф с вызовом.
     - Поговорим спокойнее!  Я открою тебе, что произошло вчера в кабинете у
Ланна. Я пытался настроить министра против смертной казни.
     - Глупец!
     - Каждый по-своему отвоевывает у  смерти ее  владения.  Ты -  вечность,
лично для себя.  Я  -  несколько лет жизни для других.  В такую форму у меня
выливается жажда власти. Поддержи меня у твоего начальства!
     Мангольф вышел из-за  прикрытия,  в  этом вопросе не могло быть никаких
недомолвок.
     - Мне  искренно  жаль,  что  ты,  хотя  бы  во  имя  нашей  дружбы,  не
постеснялся показать  себя  таким  отпетым  идеалистом.  Произведенное тобой
впечатление невольно отразится и на мне.
     - Могу тебя успокоить:  у  его сиятельства нет никаких иллюзий на  твой
счет.
     - Ты навредил мне, я так и знал!
     - А  если я  в тебе все-таки нуждаюсь?  Ты ведь оказываешь повседневное
воздействие.  Граф Ланна,  на  свою беду,  не  способен твердо противостоять
чужому влиянию.
     - Это будет причиной его падения.
     Когда они шли обратно по мостику, Терра сказал:
     - Обидно,  а я бы с радостью предложил тебе компенсацию.  -  Пауза. - Я
многому мог бы помешать.
     Мангольф молчал,  мысленно перебирая все те же вопросы: "Помешать тому,
что он сам затеял? Но чему именно? Даже Леа, как угроза, отступает на задний
план перед Толлебеном.  Или  это  две угрозы,  связанные между собой?  -  Он
громко сопел и упорно молчал.  - Я не Губиц, чтобы обороняться от призраков,
это просто шантаж".
     - Мне очень больно,  что мы пришли к этому, - заговорил он наконец. - Я
воздержусь от  резких  слов,  после  того  как  мы  провели вместе несколько
хороших мгновений.
     - Будем же пробавляться ими, - заключил Терра.
     В буковой аллее Мангольф снова заговорил:
     - Странно!  Твои первые разочарования и испытания сделали тебя в личной
жизни Диогеном и моральным нигилистом.  Но для человечества ты упорно веришь
в светлое будущее.
     - Странно,  -  подхватил Терра.  - Ты считаешь, что на земле существуют
лишь горести и преступления, но для себя ждешь от жизни награды за презрение
к ней и даже в смерти рассчитываешь преуспеть.
     Перед домом они взглянули друг на друга. И оба одновременно сказали:
     - Мы можем подать друг другу руку.

     За  завтраком уже  сидели  брат  и  сестра Ланна,  оба  в  костюмах для
верховой езды.
     - Эрвин поедет со мной,  -  заявила графиня Алиса. - Господин Мангольф,
разумеется, занят, ну, а господин Терра?
     - С  вашего  любезного разрешения,  я  присоединяюсь,  -  очертя голову
ответил Терра.
     - Дороги  ужасно грязные,  -  вспыхнув,  заметила графиня,  а  ее  брат
подхватил:
     - Да ведь у нас нет третьей лошади.
     Терра пропустил это мимо ушей, а графиня Алиса предпочла засмеяться.
     Появилась графиня Альтгот,  одетая  по-городскому.  Граф  Ланна  просит
извинить его,  он работает. "В его отсутствии виноват я", - подумал Терра, в
то время как Альтгот именно на него избегала смотреть.
     - Он ждет господина Мангольфа,  -  прибавила она, и Мангольф немедленно
поднялся.
     Уходя,  он  окинул Терра  и  графиню Ланна взглядом,  равнодушным,  как
пожатие плеч.  Терра понял,  -  они  считают,  что  с  ним  покончено,  -  и
приготовился к самозащите.
     - В  одиннадцать часов  я  отправляюсь в  Берлин,  -  сказала Альтгот и
впервые взглянула на него.  - Кто хочет уехать, пусть присоединяется ко мне.
Я еду экипажем до самого города,  мне надо сделать закупки. - Она выждала. -
А это значит, что до завтрашнего вечера отсюда не выбраться. - Так как Терра
и  бровью не  повел,  она  невозмутимо переменила тактику,  решив  выполнить
возложенное на нее поручение другим путем.  - Боже мой, Алиса, а твой туалет
к  приему  десятого  числа!  Тебе  придется  ехать  со  мной,  иначе  грозит
катастрофа.
     - Пришли мне портниху сюда,  -  ответила молодая графиня.  - А ты разве
совсем уже  готова?  -  спросила она вызывающе,  и  сердце у  нее,  наверно,
забилось  сильнее,   потому  что   Терра  чувствовал,   как   колотится  его
собственное.
     Альтгот не обиделась.
     - Отлично, - заметила она. - Мой попутчик от меня не уйдет, - и, уходя,
кивнула  тому,  кого  подразумевала.  Она  даже  засмеялась  мелодично,  что
означало:  "С графиней Алисой ты поехал бы охотно. А теперь хочешь не хочешь
все равно отправишься со мной одной".
     Когда Эрвин увидел,  что остался третьим,  лицо его омрачилось,  то  ли
подозрением,  то ли чувством одиночества. Потом он снисходительно улыбнулся.
Они молча выжидали.
     - Ты права,  дороги слишком грязны. Пойду принесу альбом для рисования,
- произнес он, поднявшись.
     Они  оказались одни;  тогда они  безмолвно отворили дверь на  террасу и
вышли в парк.
     Графиня Ланна выпрямилась во весь рост,  словно чувствуя,  что вступает
на скользкий путь.  Спина у нее стала узкой,  с впадиной посредине,  хрупкие
плечи натянули черное сукно платья; приподняв шлейф, она на ходу отбрасывала
сухую листву носками лакированных сапожек.
     Терра припомнил:  "С какой-то дамой из цирка я уже,  кажется, гулял при
подобных обстоятельствах.  Костюм тот  же,  но  какая между ними пропасть во
всем остальном! Тут возможно одно - насилие, она явно ждет его".
     Она думала,  сузив глаза,  словно подсмеиваясь: "Позволить увезти себя?
Выбора нет,  отступление было бы позором,  я  перестала бы уважать его".  От
страха она почти бежала, выход из парка был уже близко.
     Перед  оградой  она  резко  остановилась  и,  с  трудом  переводя  дух,
произнесла:
     - Мы еще ничего не сказали друг другу, а раскраснелись от волнения, как
на уроке верховой езды.
     Но  он-то  видел,  что она мертвенно бледна,  и  даже вообразил,  будто
слышит, как у нее стучит сердце. Тем пламеннее взглянул он на нее и так сжал
губы,  что по  углам образовались желваки.  Он протянул к  ней руку и  вдруг
понял,  что она не  будет сопротивляться:  из гордости не будет,  потому что
берет всю  ответственность на  себя;  и  он  на  полпути придал другой смысл
своему жесту.
     - Не хотите ли опереться,  графиня?  -  сказал он. - Вы взволнованы, вы
можете упасть.
     - Разве вы способны быть мне опорой?  - проговорила она, повернувшись к
нему мертвенно бледным лицом. - Вы сами нетвердо стоите на ногах.
     По молчаливому уговору они повернули назад к Либвальде.  На берегу реки
тропинки вели через сухой кустарник.  Ветки кустарника задевали их, так узок
был проход.  Они гуськом пробирались по  вязкой глине,  но здесь их не могли
видеть из дому.
     Терра, идя позади Алисы, ждал ее первых слов.
     - Вы больше не говорите мне, что любите меня? - прозвучали они наконец.
     Он несколько раз открывал рот, прежде чем выговорить:
     - Всех женщин,  которых я  любил,  я  в то же время и ненавидел.  Всех,
кроме вас.
     Ее плечи дрогнули, как от прикосновения губ; она почувствовала, что это
много больше, чем простое объяснение в любви: он весь открывался ей.
     - Говорите же, говорите, - шепнула она.
     И он, склоняясь к ее шее:
     - Подле вас  впервые я  не  знаю  страха,  хотя  я  только что  упустил
возможность похитить вас.
     - Мы вовремя поняли, что этого не должно быть, - сказала она покорно.
     - Потому что  мы  ни  при  каких обстоятельствах не  откажемся друг  от
друга! - подхватил он с глубокой уверенностью.
     - Если на то будет воля судьбы,  -  добавила она и  повернулась к нему.
Глаза ее  снова излучали ласковую насмешку,  только выражение губ  еще  было
страдальческим. Она за руку вывела его на дорожку, где они могли идти рядом.
     - Почему мы любим друг друга?  - сказала она недоуменно. - Значит, надо
бороться?
     - Бороться друг за друга,  друг с другом и вместе бороться с окружающим
миром,  -  пояснил ее соученик в школе жизни, потом остановился и задумался,
вглядываясь в ее лицо.
     - Так  мы  уже  когда-то,  лет сто назад,  стояли друг против друга,  в
старинной  одежде,  окруженные  враждебными  силами,  точь-в-точь  такие  же
непокорные и осторожные. Такие мы есть, такими и останемся.
     - Кем вы тогда были? - спросила она, желая отвлечь его.
     - Священнослужителем, - уверенно сказал он.
     Она только посмотрела на него и повернула прочь.
     - Нет!  -  крикнул он в  ужасе и  рванул ее руку к своим губам,  сорвал
зубами перчатку...
     - Но это верно,  -  сказала она.  - Я очень многое угадываю о вас, а вы
обо  мне  ничего?   Ведь  и   я  не  настолько  справляюсь  с  жизнью,   как
представляется со стороны.  И вы, должно быть, угадали это, иначе вы не были
бы так откровенны со мной.
     Он растерянно шел рядом. Что с ней? Неужели женщина, которую он любил и
в  мыслях вознес так высоко,  могла страдать от  чего-нибудь там,  внизу,  в
жизни? Какая связь с миром была у нее, кроме него?..
     - Род Ланна полубюргерский,  -  объяснила она,  -  а  сейчас,  в тысяча
восемьсот  девяносто  четвертом году,  в  определенных узких  кругах  нашего
полушария это трагедия для таких, как я.
     - Ланна - славный род, - сказал он наобум.
     - У других хотя бы много денег. Мой отец был так беден, что в молодости
не мог рассчитывать ни на какую порядочную карьеру.
     - И  потому хотел  стать журналистом!  -  воскликнул Терра,  его  сразу
осенило.
     - Видите!.. Он дошел до того, что женился на француженке.
     - Вот откуда ваши глаза, - снова осенило его.
     - И отец его женился не на дворянке, иначе у нас не было бы даже такого
скромного барского поместья.
     Ему  мигом представилась его  комната с  родной для нее обстановкой,  с
гиацинтом,  поставленным ее  рукой.  Она  считала себя его невестой!  Жгучее
сожаление овладело им. Он понял, как похожи старые наследственные бюргерские
покои на те,  в  которых вырос он сам,  сколько в них доказательств сродства
между ним и  этим сказочным созданием.  На мгновение Алиса приняла облик его
сестры...  Им  владело  жгучее  сожаление  и  бешеная  злоба;  он  с  трудом
удержался, чтобы не высказать, чем они вызваны.
     - Бедный  папа   опирается  только  на   прихоть  императора,   который
благоволит к нему.  Но единственно,  чем можно надолго удержать расположение
императора,  -  это большим богатством.  Скажите откровенно,  вы думаете, мы
получим рейхсканцлерство? - потребовала она под конец.
     - Без сомнения, - сухо ответил он.
     - Относитесь ко  мне  серьезней!  -  Ее  тон  заставил его  пристальнее
вглядеться  в  нее;   вот  опять  между  бровями  та  складка,  которая  так
отталкивала  его.  Сияющий  умом  взгляд  стал  близоруким,  озабоченным,  а
возвышенная душа - суетной. Обескураженный, он не перебивал ее.
     - Я  хочу удержаться наверху,  я  не хочу съезжать с  Вильгельмштрассе.
Неужели мое  общество должно ограничиваться театральной графиней и  пушечной
принцессой? Я не стану гоняться за знатными дамами, хотя бы они и приглашали
меня на  одни официальные приемы.  Но в  тот день,  когда они будут сидеть в
моей гостиной...
     - Вами будет опрокинут мировой порядок.
     - Я  буду в состоянии помочь своим друзьям.  -  К ней вернулась обычная
уверенность.  -  Например,  замолвить за  вас  слово у  моего отца.  Ведь  я
нисколько не  обольщаюсь,  будто вы  приехали сюда ради меня.  Вы  не хотите
сказать мне, что вам от него нужно? Ну, неважно, мы все равно союзники. Вашу
руку!
     Но Терра не принял протянутой руки.  Он подумал,  содрогнувшись: "Вот к
чему все свелось.  Стоило по-новому осознать жизнь, стать человеком, обрести
цель для своих стремлений и своей веры...  чтобы услышать такие слова!  -  И
вновь,  содрогнувшись:  -  А я отдал себя всего, целиком; во мне не осталось
ничего от тех времен,  когда я  не знал ее!" Когда Леа спросила его:  "Любит
она тебя?", он ответил: "А разве я ее люблю?" - ибо существу, ставшему самой
его жизнью,  он отдал больше,  чем любовь. Он понял глубину своего чувства в
тот миг, когда всему наступил конец. Отсюда был один исход - в смерть. Вдруг
он захохотал:  и  эта женщина хотела поддержать его в борьбе против смертной
казни!
     Она торопливо отошла от  него и,  обороняясь,  вытянула руку.  Наверно,
смех его показался ей  недобрым.  Лишь сейчас он  заметил,  что руки у  него
судорожно стиснуты,  а мышцы напряжены как для прыжка. Бешенство захлестнуло
его, угрозы и проклятия потонули в скрежете зубовном.
     Он  дико озирался по  сторонам,  словно ища спасения и  в  то  же время
боясь,  как бы им не помешали. Между голыми кустами было узкое пространство,
но достаточное для того, чтобы отомстить за себя, прежде чем умереть самому.
Скорчившись  и  растопырив  узловатые  руки,   поднимался  к  белесому  небу
звероподобный силуэт какого-то дерева,  как эмблема убийства,  а  за кустами
все громче клокотала и бурлила вода, подобно льющейся крови.
     У  нее меж тем,  как по  волшебству,  исчезло с  лица выражение страха,
глаза  засияли  живее,  чем  всегда,  жест,  которым она  оборонялась,  стал
повелительным.
     - Этого вы тоже не сделаете!  -  звонко крикнула она.  И  в самом деле,
руки его опустились.
     Обезоруженный,  уставился он  в  землю и  пробормотал только,  чтобы не
подчиниться,  как мальчишке: "Но вы у меня в руках!" В ответ она засмеялась,
немного испуганно,  как ему почудилось, но явно храбрясь. Ему стало ее жаль;
все,  чем была и что сулила она,  вернулось вновь, жизнь опять завладела им.
Но ему стыдно было покориться ей.  Он собрал всю свою гордость и  с надрывом
швырнул ей в лицо:
     - Я пойду своим путем и жалею вас,  что он не стал вашим. Теперь, когда
я вас узнал,  я не могу вас любить,  а вы не можете мне приказывать. Будущее
мое  во  мне  самом.  Для  зависти у  меня  слишком много  воображения,  для
честолюбия  -  слишком  много  уважения  к  себе,  и  если  мы  когда-нибудь
встретимся вновь, быть может, я ничего не добьюсь в жизни, но отвоюю то, над
чем  вы  смеетесь:  мое  человеческое достоинство!  -  Метнув  ей  последний
огненный взгляд,  он резко повернулся -  и прямо через кусты вихрем прочь, в
суровой гордыне юности.
     - Терра!  -  крикнул чей-то голос.  Он испуганно остановился; навстречу
шел Эрвин.  -  Графиня Альтгот,  -  сказал он невинным тоном,  - утверждает,
будто вы едете с ней в Берлин. Почему так спешно?
     - Мне  незачем здесь оставаться.  -  И  еще резче:  -  Избавьте меня от
изложения причин, господин граф!
     - Жаль.  Мы к вам хорошо относимся -  сестра и я.  Я тоже...  у вас нет
дурных умыслов.  Я  следил за  вашим лицом только что,  когда вы произносили
свою тираду. Я бы зарисовал вас, если бы сумел.
     После  этого  гостю  представился выбор либо  броситься на  него,  либо
провалиться сквозь землю.  Быть воспринятым как  курьез,  не  заслужить даже
серьезного отношения к себе - это утонченное издевательство достойно венчало
все, что он пережил здесь!
     - Ваше  доверие льстит  мне,  -  сказал он,  внутренне весь  сжавшись и
опустив глаза.
     Молодой граф продолжал благосклонно, почти по-дружески:
     - Ведь и у вас есть сестра, фрейлейн Леа...
     - Даже имя! - прорычал Терра.
     А Эрвин пояснил Алисе:
     - И  он  оберегал  ее  от  малейшего  оскорбления  самым  удивительным,
неподражаемым образом.
     - Вы тоже бываете неподражаемы, - зарычал Терра.
     - Сам не  знаю,  был бы я  способен так забывать себя и  с  таким жаром
охранять чужие интересы, как вы тогда... - простодушно сказал Эрвин.
     Он собирался изложить весь ход событий,  но графиня Алиса удержала его.
Она видела,  что Терра дрожит всем телом.  Он непременно заполз бы в  кусты,
если  бы  ноги  повиновались ему.  Выслушивать  похвалы  себе,  как  рыцарю,
защитнику своей сестры, в то самое время как она была на пути к скандальному
похождению,  которое он поощрял! Чем он стал? Во что его превратила циничная
страсть к  игре,  привычка безоговорочно сводить счеты с  жизнью,  унижавшей
его?  Он уже докатился до того,  что способствует бесчестью сестры...  Как в
злом кошмаре, до него доносились слова:
     - Ты не поверишь,  что это за создание! Я еще не видел такой красоты, и
сам  теперь себе  не  верю,  что  действительно видел  ее.  У  нее  какое-то
неуловимое сходство с тобой, Алиса.
     Терра поднял отчаянный взгляд к  говорившему,  но  перед ним  была лишь
молодая графиня.
     - Я поняла,  что троим здесь не место.  -  И она сделала умиротворяющий
жест.
     - Проститься мы должны без свидетелей, - подхватил он.
     - Не надо горечи! - И она подошла к нему. - Мы были так близки, пощадим
же друг друга!
     Он склонился перед ней, и они бок о бок пошли назад между кустарниками.
     Сколько длилось это молчание смятенных чувств?  И  вот у него со стоном
вырвалось:
     - Где ты найдешь еще такое обожание?
     - Никогда и нигде, - ответила она, во взгляде ее была скорбь. - Пожалей
меня за то, что я тебя отпускаю!
     - А я? Значит, такова моя доля. Я беспредельно любил тебя.
     - Я все еще тебя люблю, - мягко сказала она.
     Он не выдержал, он склонился к ее рукам, он целовал их рожденными болью
поцелуями.  Ее бледное лицо,  по которому текли слезы, было обращено куда-то
вдаль.
     - Может быть,  все очень просто?  - прошептала она. - Только мы слишком
молоды?
     Он выпрямился, не выпуская ее рук.
     - Но я буду ждать, - торопливо сказала она.
     - Ждать меня,  пока я смогу прийти за тобой? - так же торопливо спросил
он и почувствовал, как руки ее дали ответ.
     Правда,  в  глазах  друг  у  друга  они  прочли,  что  это  всего  лишь
трафаретные  вопросы  и  ответы  юности,  которая  не  хочет  признать  себя
побежденной.  Конечно,  все могло случиться,  но их сердца сомневались, даже
разбиваясь.
     Стыдливо отвели они глаза и пошли обратно.  Теперь они спешили, дом был
уже близко, и перед ним наготове стоял экипаж. В тот миг, когда они выходили
из-за  прикрытия последних кустов,  на  Терра  вновь налетел стихийный порыв
схватить ее,  швырнуть в  экипаж и умчать прочь.  Его порыв захлестнул и ее.
Потом все оборвалось.

     Кучер  вынес  саквояж,   в   котором  Терра  с  изумлением  узнал  свой
собственный.  Вслед за тем появилась графиня Альтгот и кивком пригласила его
садиться.  Он лихорадочно огляделся.  Алиса исчезла.  "Прощай! Я поторопился
жить.  Все вымысел -  и мое счастье и моя мука.  Золотое утро, созданное для
путешествий,  я  ждал свою спутницу,  -  помнится,  так уж было однажды.  Но
только уверенности осталось меньше,  чем в  тот раз,  когда я ждал женщину с
той стороны.  Другие времена,  но тот же финал..." - думал он, когда садился
рядом с Альтгот, и ее улыбка говорила ему: "А кто оказался прав?"
     Он думал:  "Вы,  голубушка.  Вы одна. Вы окажетесь правы даже в большей
степени,  чем вам хотелось бы".  Он искоса посмотрел на нее с  угрозой;  она
неверно истолковала его взгляд, улыбка ее стала завлекающей. "Старая ведьма,
- думал он,  -  какая новая гадость у  тебя на уме?" Но ее кокетство,  после
того как они выехали из парка,  становилось все настойчивее, и он сообразил,
что усердствовала она не только в  интересах молодой девицы,  но и  в  своих
собственных.  Это  было так  нелепо,  что  Терра подскочил словно ужаленный.
Ощущая во рту вкус желчи, он набросился на почтенную даму.
     - Гадкий, - прошептала она, обмирая, - ты целуешь как бог.
     Правда,  она очень скоро вспомнила о гарантиях,  которые ей требовалось
получить.  Каковы его  отношения с  графиней Алисой?  Есть  ли  у  него хоть
ничтожный шанс  когда-либо  вернуться в  дом  к  Ланна?  Она  насторожилась.
Малейшее сомнение -  и  она  пожертвует этим  последним,  трудно завоеванным
счастьем во имя своей репутации.  Он успокоил ее,  и она предалась мечтам. У
нее есть квартира,  наполненная трофеями ее славного прошлого, это ее святая
святых,  она никого не принимает там.  Но сегодня,  по приезде в город,  она
отошлет экипаж,  они возьмут наемный и отправятся к ней домой, он и она. "Мы
спрячем от света свое счастье",  -  собралась она сказать, но Терра опередил
ее.  И тут, склонившись на его плечо, она созналась, что предпочла бы уехать
с ним путешествовать.
     - Ты для меня с первого взгляда стал воплощением Летучего Голландца,  -
сказала она, покраснев и вновь обретя девичью стыдливость.
     Он испугался, что может пожалеть ее, и потому внезапно резко захохотал.
     - По примеру Толлебена и урожденной Кнак!
     - Нет, - сказала она обиженно. - У них это по-мещански, шаблонно, мы не
таковы.
     - Вы недооцениваете мещанина, сударыня! - возразил он. - Это самый ярый
противник шаблона.  -  И  он начал:  -  Я  знавал одного кавалера и  богатую
наследницу, которые отправились вместе в свадебное путешествие...
     Альтгот окаменела,  ее ожидания оказались превзойденным", подле нее был
сам дьявол во плоти. Лицо, перекошенное презрением и гневом. Глаза, подобные
пылающим безднам,  а  неуклюжие руки  сопровождали слова ужасающе уверенными
жестами.
     - Неужели ваш кавалер, - спросила она, догадываясь, - способен на нечто
подобное?
     - Оказывается,   да,   -   подтвердил  Терра.  -  Спровадив  женушку  в
вагон-ресторан,  он,  сославшись на таможенный досмотр,  исчезает.  Еще одна
остановка,   и   поезд  катит  к   французской  границе,   увозя  безмятежно
закусывающую женушку, меж тем как супруг садится в поезд на Италию совместно
с некоей актрисой.
     - Это  заслуживает жестокой мести,  -  наперед  содрогаясь,  произнесла
Альтгот.
     - Совершенно верно,  сударыня.  Более  того:  в  основе всего  заложена
двойная месть. У актрисы есть любовник, а у брата актрисы есть сестра.
     - Помилосердствуйте!  -  взмолилась Альтгот при  виде его  лица.  -  Вы
сидите в  экипаже,  а  вид у вас такой,  будто вы душите врага.  Вы сидите в
экипаже!
     - Вместо  брата  по  Милану разгуливает простодушный белокурый немец  и
вербует  иностранных актеров,  знакомых  ему  по  его  деятельности в  одном
берлинском  агентстве.   Ночью  происходит  инсценированное  нападение,  наш
кавалер успевает лишь  сказать несколько слов  ободрения своей  даме,  затем
разбойники разлучают парочку,  -  он приходит в  себя только у них в пещере.
Вот горе:  они не берут выкупа.  Черт побери, они требуют какой-то расписки.
Запасшись протоколом комического приключения,  за  подписью самого кавалера,
белокурый импрессарио перевоплощается в кавалера,  дает интервью,  будоражит
пол-Европы первостатейным берлинским скандалом.
     Сдавленный вопль - и Альтгот упала на подушки.
     - Что это даст вам? - пролепетала она.
     - Бескорыстное наслаждение житейской суетой, - пояснил Терра. - Кавалер
занимает  высокий  дипломатический  пост.   Его  коллегу,  более  удачливого
любовника актрисы,  удар поразит не меньше:  актриса,  собственно,  в него и
метила. А брат ее действует во имя морали.
     - Вы настоящий дьявол! - простонала Альтгот.
     - Нет. Сочинитель комедий, - сказал Терра.
     Она тихонько охала и вдруг встрепенулась.
     - Выходите немедленно.
     - Как это так? Мы в открытом поле.
     - Выходите,  я  не могу показаться с  вами в Берлине.  Еще немного -  и
пойдут слухи  об  этой  дикой истории.  Они  подтвердятся,  центром действия
окажется дом Ланна,  на  всех нас станут пальцем показывать.  -  И  она сама
подняла дрожащий палец.  В  паническом ужасе она  уже  лицезрела перед собой
катастрофу.  -  Все,  кто увидит меня сегодня с  вами,  подумают,  что это я
подстроила,  - тогда я погибла, все гостиные закроются для меня. Выходите! -
трагически потребовала она.
     - Довезите меня до остановки омнибуса, - холодно потребовал Терра.
     Доехав до остановки, он вышел.







                               Подъем

     Мангольф заболел от разразившегося скандала:  Леа Терра, затеявшая его,
одержала верх. Целое утро лихорадочно листал он газеты с первой версией, где
была дана еще  неполная картина этого невероятного происшествия.  Героем был
господин из  высшего общества.  "Пока что  мы  можем лишь намекнуть,  что он
близок к правительственным сферам".  Невольная героиня происходила из кругов
тяжелой индустрии.  Отец ее,  один из крупнейших магнатов промышленности, не
принадлежит к тем,  кто способен снести оскорбление.  Где это слыхано, чтобы
богатых  наследниц  бросали  во  время  свадебного путешествия!  Продолжение
истории  пока  не  выяснено.  Сбежавший  жених  вместе  с  некоей  дамой  из
театрального мира  или  полусвета,  по  слухам,  претерпел  в  Италии  новые
непредвиденные приключения,  требующие дальнейших расследований.  "Нашему  -
миланскому корреспонденту вскоре удастся выяснить личность дамы, центральной
фигуры скандала".
     Мангольф понимал:  это могло привести к полному краху.  Его собственные
отношения с  актрисой,  в которой видели центральную фигуру,  могли погубить
его.  Должны его погубить.  Терра верно рассчитал! Его, Мангольфа, неминуемо
обвинят в  соучастии.  Кому в  первую очередь на  руку устранение Толлебена?
Толлебен  -  отпрыск  старинного  бранденбургского  аристократического рода,
боннский корпорант,  гальберштадтский кирасир!  Кнак  -  цвет  и  сила новой
Германской  империи.   Перед   такой   коалицией  Мангольф  чувствовал  себя
ничтожеством,  лихорадка его усилилась. Она бы совсем одолела его, не будь у
него достаточно воли, чтобы отгонять от себя образ Терра, всякий раз как тот
возникал перед ним.  Вот  истинный подстрекатель и  победитель,  на  сей раз
вполне в своей стихии! Ибо он считает цинизм доблестью и мстит власть имущим
своей разлагающей иронией!  Негодяй,  он даже родную сестру... нет, не надо,
успокойся,  держи себя в руках!  Тщетно!  Все то же видение возникало вновь,
жестокий образ - возлюбленная в упоении своим обманом, своей местью!
     Мангольф,   забившись  в   укромный  угол  комнаты,   проливал  горькие
беззвучные  слезы,   а  Леа  Терра,   притаившаяся  где-то  там,  слышала  и
торжествовала.
     К  вечеру он  подавил приступ лихорадки и  появился за  чайным столом у
статс-секретаря.  Болезненную бледность он  скрыл под легким слоем румян,  а
подозрительный блеск  глаз  скрадывал постной миной,  выражающей благородное
сокрушение.  Мина его так понравилась,  что сам Ланна постарался скопировать
ее.  Графиня Алиса перед посторонними прямо до слез жалела свою приятельницу
Беллу;  но,  очутившись наедине  с  Мангольфом и  Альтгот,  она  усмотрела в
происшествии и  смешные стороны.  Она  даже  созналась:  "Я  этого просто не
ожидала от  нудного Толлебена".  Явная  похвала!  И  сама  Альтгот,  вначале
онемевшая от страха,  присоединилась к  ней;  она не впервые слышала похвалы
толлебенской отваге.  На миг она осталась с Мангольфом без свидетелей, и оба
в один голос сказали:
     - Имя Терра не упоминается.
     Большим  отвлечением  в  последующие  бурные  дни  служил  все  тот  же
Толлебен; каждая новая подробность ставила его в центре внимания. Возмущение
по  поводу печальной роли молодой жены не  выходило за  пределы положенного,
его собственный провал достаточно сравнял их судьбы! Терра оставался в тени,
роль  неизвестной актрисы  казалась  понятной,  то  есть  соответствующей ее
положению и профессии, и когда Мангольфа спрашивали о ней, вопрос скорее мог
польстить ему.  Лишь  один  человек спрашивал его  о  ней  совершенно особым
тоном:  Ланна.  Не  напрасно Ланна боялся опасного союза Толлебена с  фирмой
Кнак. Он считал крушение их союза особой для себя удачей.
     Этому способствовала дама,  якобы близкая его  личному секретарю.  Надо
это  зачесть в  заслугу личному секретарю.  И  он  стал  лучше  относиться к
нему...  "Неверный шаг!" -  мысленно обращался Мангольф к Терра.  Кто больше
достоин  презрения,   чем  зложелатель,  потерпевший  неудачу,  чем  наглец,
которого никто не замечает?  Но сам-то Мангольф был очень больно уязвлен,  и
ненависть в нем кипела с утра до ночи,  ненависть снедающая и алчущая.  Едва
оставшись один,  он слышал незримое ликование Терра:  "Взгляни на себя. Боль
от  измены возлюбленной переплетается у  тебя  в  душе  со  страхом за  свою
карьеру,  и  если карьера будет спасена,  с изменой ты помиришься.  -  Голос
Терра  становился сатанинским:  -  Вместо  того  чтобы  выступить открыто  и
расправиться с Толлебеном,  радуйся, если для него все сойдет благополучно!"
Мангольф за это время пожелтел до самых глаз. Как назвать всю эту гнусность?
Скверным анекдотом,  который  вскрыл  перед  тобой  всю  твою  жизнь,  точно
оперированный живот, зияющий и дурно пахнущий. Однажды друзья встретились на
улице.  Издали могло показаться,  будто Терра ухмыляется,  немного поближе -
будто он насторожился. Когда они сошлись, его рука поднялась к полям шляпы и
растерянно повисла в воздухе, а лицо выразило сожаление. Столько муки было в
пожелтевших от ненависти глазах того, кто без поклона прошел мимо.
     Выбитый из  колеи  полным смятением чувств,  степенный Мангольф впервые
предался безудержному разгулу и  во  зло  обратил свою  миссию  при  молодом
Эрвине.  Это  уже  не  был  светский  наставник  юного  мечтателя,  это  был
воплощенный порок,  судорожно кривляющийся,  порок как паническое бегство от
самого  себя,   без  настоящего  воодушевления  и  подъема.  Что  можно  еще
предпринять,  еще  изобрести?  Женщина  с  той  стороны!  Собственное гнездо
недруга,  его  юношеская  греза...  В  ночном  кафе  состоялось  знакомство,
Мангольф  разъяснил  княгине  странности  своего   питомца  и   попросил  ее
содействия.  Он смотрел в белое лицо,  усладу недруга,  и ненавидел его. Но,
ненавидя,  сознавал,  что желает эту женщину.  Раньше он чувствовал бы к ней
одно лишь отвращение,  -  он,  пленявшийся только чистотой! Неужто ненависть
уподобляет ненавидимому? Визит к ней. Эрвин безучастно ждал в приемной, пока
Мангольф удалился с княгиней.
     Новый визит:  но  тут на  сцену выступил ребенок;  Мангольф понял,  чей
ребенок.  Тотчас,  оставив молодого Ланна с  княгиней,  он  занялся малышом.
Часто ли отец целует его,  любит ли он отца?  -  спросил и,  затаив дыхание,
ждал  ответа.  Но  мальчик и  сам  не  знал.  Тогда Мангольф выразил желание
погулять с  ним  и  почаще видеть его.  Какой  сумбур противоречивых чувств!
Рассеянно выслушал он  слова матери,  что  для  графа ей  потребуется немало
времени.
     Ей требовались время и деньги. Приятели вновь посетили ее. Эрвин привез
деньги,  которые ростовщик Каппус ссудил сыну министра.  Мангольф исхлопотал
их  единственно для  того,  чтобы бывать здесь и  вытеснить отца в  сознании
ребенка.  Однажды раздался особенный звонок,  малыш закричал:  "Папа!"  -  и
хотел броситься навстречу.  Но Мангольф, невзирая на вопли ребенка, втолкнул
его в угол и хотел уже преградить дорогу пришедшему.  "Мать занята,  ребенок
со  мной.  Твоя  семья,  если ты  считаешь ее  таковой,  принадлежит каждому
больше,  чем тебе.  Не воображай,  пожалуйста,  что здесь тобой интересуются
больше,  чем во  всем мире,  где ты ничего не можешь добиться!"  Все стихло.
Мальчуган перестал плакать,  найдя для  себя  какое-то  занятие в  углу;  за
стеной смеялась княгиня.  Один из них двоих будет сейчас выброшен за пределы
элементарных  человеческих  отношений,  где  отверженного поглотит  пустота.
Мангольф ждал, но тот все не шел. Вместо него появился Толлебен.
     Толлебен,  никому не сказавшись, вернулся в Берлин. Он хотел исподтишка
разузнать, как принята его эскапада, что его ждет.
     - Самый любезный прием, - заверил Мангольф. - Вы произвели впечатление.
     - Даже мне вы теперь импонируете, - сказала хозяйка дома.
     Но Толлебен был по-прежнему мрачен.
     - Пусть только ваш приятель Терра попадется мне...
     Мангольф промолчал.
     - Вам не за что на него сердиться, - возразила женщина с той стороны. -
Он составил вам рекламу. Другое дело его сестра. И такая тварь претендует на
ангажемент в  солидных  театрах?  -  спросила она,  бесцеремонно разглядывая
обоих соперников,  одного обманутого, другого одураченного. Вдруг оба разом,
как по команде, расхохотались. Эрвин отложил папиросу и сказал:
     - Смею надеяться, княгиня, вы говорите не о фрейлейн Терра?
     Она легонько ударила его по щеке.
     - Лучше не надейтесь!  - После чего он сложил свой альбом для рисования
и  удалился.  Мангольфу пришлось  последовать за  ним.  Толлебен  остался  и
заявил, что все это было величайшей незадачей.
     - Если бы  в  тот  раз,  на  репетиции,  мне  посчастливилось встретить
другую,  более прекрасную даму...  - Он говорил это со строго деловым видом.
Она сразу поняла его.
     - Мы  можем  наверстать упущенное,  -  сказала она  звонко и  уселась с
ногами на диван. - Вернее, возобновить былое. Но на этот раз вполне открыто.
Я тоже нуждаюсь в рекламе.
     - Так я и предполагаю, - подтвердил Толлебен.
     - Вы   сбежали  от   жены  со  мной,   -   понимаете?   Вы  отправились
путешествовать ни с  кем иным,  как со мной.  А я не из тех женщин,  которые
подговаривают апашей отнять у  их  кавалера чековую книжку и  потом покидают
его на чужбине. Это не мой метод. Впредь вас будут встречать только со мной,
- значит,  вы и  не думали попасть в западню,  это была клевета,  и никто не
посмеет настаивать на ней. Мы сегодня же вечером должны показаться вместе.
     - Вполне с вами согласен, - подтвердил Толлебен.
     - Разве обязательно быть при этом ледяной глыбой?
     - Я пришел по делу. А вам реклама обеспечена.
     - Одной рекламы мне мало,  -  сказала она томно,  и  обнаженная рука ее
скользнула к нему по подушкам. - Дела никогда всецело не занимали меня.
     - Но вы ни одного из них не упускали.
     - Вы не можете простить мне высочайшую оперу?  Но разве я  ответственна
за   извращенные  фантазии   кандидата   в   самоубийцы?   Высочайшая  опера
скомпрометировала множество людей, только вас я уберегла.
     - Это я знаю,  Лили.  - Наконец-то он расчувствовался. Она уже откинула
голову на подушку и подставила ему лицо.  Он потянулся к ней, и его челюсти,
мешки под  глазами,  его  лысина очутились над  ее  ртом.  Она прищурилась и
ждала, как вдруг он произнес обычным пискливым голосом:
     - Вам,  Лили,  я  могу  сознаться,  что  моя  потребность в  женщинах с
избытком  удовлетворена двойным  свадебным путешествием.  Сыт  по  горло!  -
добавил Толлебен с прямотой истого государственного мужа.
     Княгиня проворно вскочила и оттолкнула его.
     - Хоть с долгами-то вы разделались?  Улизнув,  вы,  понятно, прихватили
приданое!
     Общая  уверенность  в  этом  оказала  благоприятное влияние  на  судьбу
Толлебена.  Во всяком случае,  ясно было, что при бракоразводном процессе он
выговорит себе огромную компенсацию.  Все,  кого он ни встречал, поздравляли
его.  Неудача эскапады Толлебена с  актрисой вскоре ни в ком уже не вызывала
веры; их встречали вместе, и притом в самом добром согласии. Толлебен мог по
праву считать себя  превосходным дипломатом.  От  всего происшедшего за  ним
осталась только слава человека,  который,  недолго думая,  бросил богатейшую
девушку  буржуазного  круга,  как  соблазненную  горняшку.  Чисто  юнкерская
проделка!  "В поезде,  душечка,  у них было отдельное купе, и занавески весь
день были спущены.  Как она может что-либо отрицать? А на границе только его
и видели..." Придворная и аграрная знать,  офицерство и высшее чиновничество
чувствовали себя  отомщенными за  дерзкое  наступление буржуазного капитала.
Толлебен,   герой  сезона,   любимец  матерей,  робкая  надежда  дочек,  был
нарасхват. Его сходство с великим канцлером внезапно бросилось в глаза; люди
посвященные не сомневались,  что его ждет блистательная карьера.  Даже Ланна
не  остался глух к  общему мнению:  он дал понять,  что считает толлебенскую
проделку в сущности маневром талантливого дипломата.
     Однако он бдительно следил за своей дочерью,  чересчур увлекшейся модой
на Толлебена. Многоопытный отец говорил:
     - Неужели моя  умная дочка верит,  что обыкновенный осел,  вроде нашего
друга,  способен как ни в  чем не бывало прослыть львом?  В  конце концов он
бесповоротно свернет себе шею.
     - Кто знает? При его сходстве! - возражала дочь, сияя умными глазами. -
А кто же, кроме него, может быть принят в расчет?
     В  качестве  кого?  Супруга  графини  Ланна?  Или  преемника  Ланна  по
министерству иностранных дел, когда сам он возвысится до рейхсканцлера? Отцу
стало  не  по  себе;  ему  показалось,  будто собственное дитя  посылает ему
вдогонку преследователя.  И  все же  он  обнял свою дочурку и  поцеловал ее,
улыбаясь сквозь непритворные слезы.
     - Мы  еще долго будем вместе,  ненаглядная моя!  -  Ее взгляд как будто
говорил,  что этот срок следует по возможности сократить.  Отец поцеловал ее
еще нежнее.  -  Ты у меня одна. Только самый высокий союз может быть достоин
тебя.
     Вслед  за   тем  он  предложил  в   качестве  претендента  герцога  фон
Драхенфельс.  Вполне современный тип.  Алиса отнеслась К  нему с  интересом.
Сколок с  настоящего парижанина,  эстет конца века,  воплощенное изящество в
черном   галстуке,   воплощенная  неврастения.   Честолюбие?   Бессмысленное
соединение двух  вульгарных понятий!  Вельможа в  высшем смысле слова  может
еще,  пожалуй,  снизойти до  роли посла,  явить какой-нибудь из  европейских
столиц образец изысканнейшего аристократизма. Но больше ничего.
     Графиня Ланна долго оставляла его в неизвестности,  может ли он для нее
стать  чем-то  больше.   Она  флиртовала  с  герцогом,  предоставляя  другим
ухаживать за Толлебеном, но сама была настороже.
     А  заласканный Толлебен страдал от того,  что успех мешает ему заняться
своей карьерой. У него не хватало мужества разорвать цепи из роз. Он твердил
себе:  "Я  плененный исполин.  Пора  кончать!"  -  но  необъяснимая слабость
заставила его замешкаться. И Мангольф опередил его.
     Вид толлебенского успеха не замедлил вернуть Мангольфа со стези порока.
Как по волшебству,  взор его стал ясен, рука тверда. "Вот подходящий случай!
- решил он. - Надо мобилизовать все силы!" И Мангольф написал Кнаку.
     Промышленный  магнат,  посрамленный и  преисполненный ярости,  удалился
вместе с оскорбленной дочерью в свои рейнско-вестфальские владения - и о нем
не было ни слуху ни духу. Долго ли это может длиться? Если многие до поры до
времени и забыли, что флот строится, артиллерия энергично обновляется и мощь
Кнака день ото дня растет и становится выше любых превратностей счастья,  то
Мангольф хорошо помнил об этом.  Он сообщил отсутствующему о положении вещей
без сентиментальных отступлений,  но с серьезной симпатией, и добавил, что в
интересах  государства  считает   необходимой  внутриполитическую  диверсию.
Результатом был широкий жест Кнака,  а  затем последовало небывалое усиление
пангерманского движения, которое до того прозябало.
     Мангольф  решительно примкнул  к  нему.  А  когда  уже  все  пути  были
отрезаны, обратился за советом к начальству.
     - Нельзя  отказать  вам  в  ловкости,  -  сказал  Ланна.  -  Сперва  вы
произносите речь на публичном собрании,  а потом являетесь ко мне, как будто
я могу еще чему-нибудь помешать.
     Мангольф стал заверять,  что в  любом случае он подчинится указанию его
сиятельства.
     - Оставьте,   пожалуйста!  Мой  личный  секретарь  находится  в  другом
положении, чем остальные чиновники. Вы пользуетесь этим преимуществом, чтобы
вести собственную политику...
     Он был бы в  отчаянии,  заверил Мангольф,  если бы его политика хоть на
минуту доставила неприятность глубокочтимому государственному деятелю.
     - Пожалуй,  ваша  политика может  служить  неплохим дополнением к  моей
собственной,  -  ответил на это Ланна.  -  То,  что приемлемо для одного, не
подобает другому.
     Он позволил себе наперед учесть это, сознался Мангольф.
     Ланна отвернулся от него с сердитым видом.
     - А  если бы  я  и  пожелал наказать вас,  вы спросили бы меня:  что вы
можете   сделать?   Вы   правы.   Раз   мой   личный   секретарь  пользуется
покровительством пангерманского союза во главе с председателем генералом фон
Гекеротом, я могу избавиться от него не иначе, как дав ему повышение.
     Скосив глаза, он увидел, как Мангольф покраснел.
     - У меня одна надежда, что наверху вас не одобрят, - заключил Ланна.
     Эту опасность,  единственную,  но решающую, Мангольф предвидел заранее.
Малейшее указание свыше -  и  он  либо  уничтожен,  либо  вознесен.  Пробьет
урочный час,  тебе не  уйти от  него.  Уж  лучше предвосхитить все влияния и
взять высоты штурмом, не дав никому опомниться.
     Без  колебаний взошел Мангольф на  трибуну того  собрания пангерманцев,
которое  впервые  должно  было  заслушать  свою  программу без  прикрас.  Он
выступил  против  мирной  политики,  отошедшей  от  бисмарковских  традиций.
Противовесом ей  служил Кнак  и  адмирал фон  Фишер.  Наш  флот должен стать
сильнее английского,  и  мировое владычество должно  быть  завоевано нами  в
решительной схватке с англичанами.  Таков лозунг немецких националистов... У
Мангольфа   проскальзывали  неожиданные   юношеские   нотки   вперемежку   с
внушительной  твердостью  и   торжествующими  выкриками,   которые  вызывали
ответные  выкрики  у  слушателей.   Темноволосый,   тонкий,  изжелта-бледный
человек,  отнюдь не германского типа,  стоял на трибуне, но тем убедительнее
звучал  германский символ веры.  Этих  румяных или  белолицых,  дородных или
ширококостых слушателей  в  зале  не  мог  бы  так  обольстить никто  из  им
подобных.  Мангольф зорко следил за  ними во  время своих мнимо восторженных
излияний,  которые  он  точно,  секунда в  секунду,  соразмерял со  степенью
восприимчивости аудитории.  Город  Лилль  он  называл  нижненемецким городом
Рисселем,  Туль  именовался Лейком,  и  повсюду -  и  в  том  и  в  другом -
французскому  трехцветному  знамени  надлежало  склониться  во   прах  перед
немецким  орлом.  Прежде  чем  семь  французских  департаментов  целиком  не
освободятся от  французского иноземного владычества,  германская империя  не
будет удовлетворена и старый долг не погашен.
     Едва  окончив речь и  отвечая в  артистической на  крепкие рукопожатия,
Мангольф под  маской решимости уже томился тяжкими сомнениями.  Пожалуй,  он
все-таки   перехватил!   Из   такого   рискованного   предприятия   выходишь
заклейменным,  неприемлемым для официальных должностей, и плоды в результате
пожинают те,  кто благоразумно держался в тени.  Мучительная ночь; но к утру
все прояснилось.  Выждать.  Он не пошел к Ланна, а Ланна не позвал его. Днем
ему  сообщили,  что император без предупреждения явился к  статс-секретарю и
пожелал выслушать доклад.  Личный секретарь вошел  с  материалами.  Ланна по
собственному побуждению представил его. Тогда император милостиво засиял ему
в глаза, пока Мангольф не потупился, ослепленный.
     - Н-да, вы вчера показали им всем, - благосклонно резюмировал император
и,  хлопнув себя по августейшей ляжке,  знаком приказал секретарю удалиться.
Мангольф,  не теряя мгновения,  пока солнце еще озаряло его, исчез, пятясь к
двери с изящными поклонами.
     В  тот же  вечер Ланна пригласил его к  себе.  Он  стоял,  прислонясь к
письменному столу, и задумчиво играл цепочкой от часов.
     - Итак, - сказал он, - мне приходится дать вам повышение.
     - То,  что делается против воли вашего сиятельства,  не  может радовать
меня, - сказал Мангольф опечаленным тоном.
     Ланна отклонил попытку примирения.
     - Вы получили должное. Вы поставили на карту все и выиграли.
     - Я выступал не против вашего сиятельства.
     - Против мирной политики, отошедшей от бисмарковских традиций.
     Мангольф заметил, каким ничтожным, почти жалким становится Ланна, когда
он  несчастен.  Лишь  ореол успеха красил его  оплывшее лицо,  лишь ямочки и
скептическое лукавство.  Мангольф старался сказать своей  жертве  что-нибудь
по-настоящему успокоительное.
     - Но сейчас я такой же чиновник,  как все.  Я тоже представляю политику
вашего сиятельства,  безразлично,  по убеждению ли,  из дисциплины, или ради
личной выгоды.
     Ланна,  покачивая головой,  продумывал сказанное Мангольфом. Для данной
минуты это  могло быть  искренне,  но  в  его  тоне  так  явно звучит лживая
покорность и убежденное превосходство!  Вот где гнездится опасность, одна из
многих и, быть может, самая отдаленная, но совсем особая.
     "По-настоящему одаренный человек,  который рассчитывает сменить меня, -
думал Ланна, - должен быть под моим постоянным наблюдением". Внезапно у него
снова появилась ямочка.
     - Мы  будем и  впредь работать вместе и,  надо  полагать,  сумеем найти
общий язык, - сказал он просто и протянул руку.

     - Поздравляю!  - сказал Толлебен. - Хотя я дорого дал бы, чтобы понять,
почему мне приходится поздравлять вас.  -  По-видимому, он только ради этого
вошел так непривычно рано в рабочий кабинет Мангольфа. - Тут что-то неладно,
- продолжал он, - это мы оба понимаем. Я решил, что лучше всего обратиться к
вам лично.
     - Прямодушны,  как всегда,  -  польстил Мангольф. - Но, господин барон,
когда же  все  шло  ладно?  Режим,  которому мы  служим,  так сложен,  что с
некоторой уверенностью можно полагаться лишь на случай,  да и то не очень, -
ведь тут можно натолкнуться на талантливого соперника.
     "Мозгляк!"  -  говорило  лицо  Толлебена.  Но  Мангольф  продолжал  еще
любезнее:
     - У  человека вашего происхождения в  руках все козыри.  Доселе вы были
слишком  горды,  быть  может  слишком рассеянны,  чтобы  воспользоваться ими
против меня.  Один из  них,  сами понимаете какой,  вы  недавно швырнули под
стол.  Господин барон, я никогда еще так не восхищался вами. - У него дрожал
голос.   -   Вот  чего  мне  недостает:  именно  этой  способности  выкинуть
какой-нибудь фортель, выйти из строя когда вздумается. Смелые жесты - не мой
удел,  я  родился бескрылым.  То,  что  я  в  поте лица добываю многолетними
трудами,  вы,  счастливец,  преодолеваете одним  прыжком и  прямо достигаете
цели. Где уж мне поспеть за вами!
     Мангольф говорил до  тех  пор,  пока  лицо Толлебена перестало выражать
что-либо,  кроме  блаженного сознания собственного превосходства.  По  уходе
посетителя -  он  открыл  перед  ним  дверь  и  проводил его  до  лестницы -
Мангольфу  понадобилось четверть  часа  мысленных увещаний,  чтобы  овладеть
собой.  Но в  следующее воскресенье он был вознагражден:  унизиться пришлось
другому - Терра.
     В  дверь  квартиры Мангольфа постучали сильно,  но  глухо,  как  стучит
удрученное сердце,  и  появился Терра -  воплощенная корректность в  лице  и
костюме, с цилиндром в обтянутой темной перчаткой правой руке.
     - Дорогой Вольф!  -  изрек он торжественно, не садясь и выставив вперед
цилиндр.  Мангольфу  пришлось  снова  встать,  чтобы  выслушать высокопарное
поздравление.  Лишь после этого Терра позволил ему и себе усесться. Мангольф
признался,  что не ожидал его.  -  Я понимаю,  дорогой Вольф, какую жестокую
шутку я  снова сыграл с  твоими нервами,  -  сокрушенно ответил Терра.  -  К
счастью,  это  случается  не  впервые,  что  облегчает мне  сегодняшний шаг,
которого безоговорочно требует от меня совесть.
     - Мы друг друга знаем, - сухо заметил Мангольф.
     Терра подхватил его замечание:
     - Мы друг друга знаем!  Разве бы я  осмелился показаться тебе на глаза,
если  бы  не  понимал,  что  успех делает тебя  отнюдь не  высокомернее,  а,
наоборот,  великодушнее! Перед богом и людьми ты имеешь полное и безусловное
право выставить меня  за  дверь пинком в  зад.  Даже  и  это  было бы  актом
чрезмерного внимания, которое я никак не заслужил своими поступками.
     - Зачем  преувеличивать?  -  сказал Мангольф.  -  Инсценированная тобою
комедия принесла мне даже пользу.  Я не стану винить тебя за то,  что это не
входило в твои планы.
     - Слава богу, слава богу! - Терра прижал руку к сердцу, которое все еще
замирало. - Грех мой снят с меня.
     Мангольф приосанился.
     - По-моему,  ты  гораздо  сильнее  грешишь  против  самого  себя.  Если
человеку на  его  жизненном пути представляются такие случаи,  как тебе,  то
незачем быть дураком.
     - Жестоко, но верно, - прошептал Терра.
     - Вспомни,  к чему ты свел свои отношения с семьей Ланна.  Прежде всего
влюбился в дочь, затем разыграл перед отцом апостола гуманности, а под конец
выкидываешь такую штуку,  от которой получился один конфуз. Я уж не говорю о
самой   простой   благодарности,   -   продолжал  Мангольф  с   возрастающим
раздражением,   меж  тем  как  Терра  постепенно  съеживался.   -  Я  только
подчеркиваю,  что  твоя  прямо-таки патологическая безответственность делает
тебя неспособным создать себе хотя бы самое скромное положение.
     - Ты совершенно прав,  дорогой Вольф, жизнь моя не удалась, - прошептал
совершенно уничтоженный Терра.  - Я мерзок богу и людям, каждый мало-мальски
нормальный  человек  отворачивается от  меня  с  отвращением.  Я  не  дерзну
отрицать ни  один  из  моих  позорных срывов.  Но...  -  Из  бездны унижения
сверкнул ехидный взгляд.  -  Но таких пангерманских мерзопакостей,  какие ты
позволил себе в Газенхейде, я не говорил никогда.
     - Это  было не  в  Газенхейде,  -  единственное,  что нашелся возразить
огорошенный Мангольф.
     - Тогда прости мне заодно и  эту ошибку.  Ты  уже так много прощал мне.
Вдобавок я, к сожалению, вынужден просить у тебя взаймы.
     - Это меня не удивляет. Меня больше удивляет, чем ты жил до сих пор.
     - Работой,  -  сказал Терра с достоинством.  -  Я давал уроки. Теперь у
меня совсем нет  времени,  а  мне  как раз нужно купить кое-какую мебель для
устройства адвокатской конторы.
     - Ты адвокат?
     - Уже два месяца.  Я в полнейшем затворничестве кончал занятия и,  смею
тебя заверить,  трудился не  для экзамена,  а  лично для себя.  Ведь работа,
проделанная ради нее самой,  сулит борьбу,  новые идеи,  успех,  страдания и
радость. И, если хочешь - власть.
     - Постой!  -  сказал Мангольф,  который не слушал.  -  Ты в  самом деле
адвокат?  -  И он испытующе посмотрел на друга. Что-то в его повадке убедило
Мангольфа.  -  И  после этого ты  битых полчаса слушаешь,  как  тебе  читают
мораль!   Экзамены  ты  выдержал,   больше  от  тебя  ничего  не  требуется.
Наконец-то, дорогой Клаус, и я в свою очередь могу поздравить тебя!
     Рукопожатие.   Мангольф  был  искренно  рад.   Он  налил  вина.  Терра,
по-видимому,  все-таки  решил  образумиться  и  занять  подобающее  место  в
обществе.
     - Итак, мы снова можем свободно общаться. Твое здоровье!
     Терра опорожнил свой бокал.
     - Дорогой Вольф,  мне придется несколько разочаровать тебя,  -  пояснил
он. - У меня практика только среди бедных.
     - Другой ты пока не нашел?
     - Другой я пока не искал.
     Мангольф задумался, но ненадолго.
     - Я ссужу тебя деньгами, - сказал он. - От мебели зависит клиентура.
     - Мне нельзя покупать очень дорогую.  -  Терра был явно смущен.  - Одна
особа,  которая помогала мне в  трудные времена,  могла бы  с  полным правом
спросить, почему я сперва не возвращаю ей долг.
     Мангольф молчал.  Он давно догадывался,  на какие сомнительные средства
существует его друг;  сейчас Мангольф мог бы  услышать об  этом из  его уст.
Терра был искренне растроган, потребность в откровенности читалась у него на
лице.  Поэтому Мангольф и  молчал.  В  сознании исконного братства он,  щадя
брата,   щадил  себя.   Он  отвернулся  и  достал  деньги.   Терра  поспешил
распрощаться   с    торжественными   объятиями   и    полным    церемониалом
организованного отступления.
     Пока он  спускался,  Мангольф не  двигался с  места,  взбудораженный до
глубины  души  подобием и  различием их  судеб,  которые снова  казались ему
неразделимыми.  В  его смятенной душе одновременно теснились радость и горе.
"Вот двойник,  которому нельзя доверяться,  - он враг твой и твое отражение.
Он  сумасброд,  а  тебе,  связанному с  ним ненавистью и  любовью,  положено
управлять нормальными людьми".
     Когда Терра вышел из  дому,  Мангольф долго следил за  ним  в  бинокль.
Терра  перешел  через  Вильгельмплац.  Вдруг  он  круто  повернулся и,  сняв
цилиндр, приветствовал не успевшего скрыться Мангольфа.

     Терра  разделил деньги на  две  части  и  большую отнес  женщине с  той
стороны.  Он знал, что она ждет этих денег; однако она небрежно отложила их,
вид у нее был хмурый и раздраженный. Но Терра интересовался только ребенком.
     - Здравствуй,  Клаудиус!  -  сказал  он  и,  протянув руку,  с  горящим
непритворной нежностью взглядом направился к малышу.  Тот ждал, не шевелясь,
но,  когда он  приблизился,  мальчик рассчитанным движением бросился ему  на
шею.  Отец,  крепко держа сына,  как он ни отбивался, пристально разглядывал
его.  Лоб и глаза у него материнские; обыкновенный лоб правильных пропорций,
воплощение житейской мудрости и  воли к  жизни;  под  ним ясные серые глаза,
которые никогда,  вероятно,  не  выразят глубокой страсти,  зато  несомненно
будут возбуждать ее в других.  И к этому его рот, - да, на лице сына кокотки
его  собственный,  правда  еще  не  определившийся рот,  которому  предстоит
многое:  произносить слова,  пить, целовать, судорожно сжиматься, беспомощно
раскрываться, лгать, клеветать и стенать, пока он не постигнет всей комедии,
в  которой ему отведена своя роль и  пока в уголках губ от знания и молчания
не образуются желваки.
     Терра опустил ребенка на пол и сунул ему в рот какое-то лакомство.
     - Благодарить нельзя, - сказал он строго. - Чем больше благодаришь, тем
меньше получаешь. Спроси свою мать, она скажет, что это так.
     - Дети замечают, когда над ними смеются, - сказала мать с другого конца
комнаты.
     Но  мальчугана было  трудно провести.  Он  поглядел на  строгого отца и
заявил матери:
     - Он мне ничего не сделает, он меня очень любит.
     - Играй, как полагается в твоем возрасте! - приказала она.
     - Давай играть,  как  полагается в  нашем возрасте,  -  в  свою очередь
приказал он  отцу,  Терра не  заставил себя долго просить.  Он  завесил лицо
носовым платком, потом медленно приподнял занавес, - показалась лукавая рожа
убийцы-растлителя,   без  лба,   с   прищуренным  глазом,   с  чавкающим  от
первобытного вожделения ртом.  "Лик божий",  -  объявил отец, в то время как
мальчик жадно разглядывал его.  На  этот раз  мать возмутилась.  Тут как раз
вошла бонна, и мать приказала немедленно увести ребенка.
     - Этого я больше не потерплю! - заявила она, когда они остались вдвоем.
Он поднял брови.
     - Вы,  глубокочтимый друг?  Но  ведь за всю вашу благочестивую жизнь не
нашлось ни  одного  такого отъявленного негодяя,  которого вы  отказались бы
терпеть.
     - Перестань болтать вздор!  -  сказала она  с  таким отчаянием,  что он
внимательнее вгляделся в нее. Она сидела на стуле у стены, расставив колени,
опершись на них руками; дряблые, неподтянутые телеса кое-как располагались в
свободном платье.  Волосы чуть потемнели,  лицо было менее ослепительным, на
шее и руках появились следы увядания.
     - Жизнь бывает гнусна, - сказала она ворчливо.
     - Без особых с ее стороны усилий, - подтвердил Терра. - Но почему вдруг
гнусность жизни удостоилась твоего внимания,  дитя мое?  Я подозреваю: из-за
Толлебена.  Он не оправдал твоих надежд.  В качестве рекламного плаката этот
субъект не заманит ни одной собаки.  Мне следовало предостеречь тебя;  кроме
издержек, если я верно понял, он ничего не дал.
     Ее  взгляд последовал за  ним  и  подтвердил его догадки.  Мавританский
кабинет, рядом, был недавно приобретен и еще не оплачен.
     - Если  бы  только это!  -  жаловалась она.  -  Я  завела даже карету и
лошадей. Еще не оплачены, а уже проданы.
     - Что вы, княгиня!
     - А  теперь грозятся забрать даже  спальню.  Посмотри на  нее,  пока не
поздно.  -  И  засмеявшись:  -  За осмотр ничего не беру.  -  Она вошла туда
впереди него,  небрежно переваливаясь,  и вдруг пошатнулась: - Боже, что это
со  мной!..  Заметь,  вся  инкрустирована  слоновой  костью,  -  успела  она
пробормотать, когда он подхватил ее.
     Она  тяжело оперлась на  него,  словно желая помериться с  ним  силами.
Монументальная кровать,  на которую указывала ее вяло протянутая рука,  была
близко,  диван в  мавританском кабинете довольно далеко,  а  ноша  оседала и
обвисала, мешая ему двигаться. Он высоко поднял ее, понес на вытянутых руках
и, напрягая все силы, легко опустил свою ношу на подушки дивана.
     - Какой ты  сильный!  Чего мне  еще искать?  -  томно пролепетала она и
потянула  его  за  собой.  Но  он,  весь  растрепавшись,  выскользнул из  ее
прекрасных обнаженных рук.
     - Разрешите мне присесть.
     - Как хотите, - сказала она без разочарования, без злобы.
     - Снова былые чары,  Лили,  но, не сердитесь, на что вам это? - часто и
глубоко дыша, спросил он издалека.
     Положив голову  на  руку,  она  взглянула на  него.  Взгляд снова  стал
трезвым, лицо сверкало в благодетельном полумраке.
     - Забыть с  тобой,  что меня должны описать,  -  проронила она звучно и
однотонно,  как всегда.  Только он,  он не поверил ей. - Мы ведь товарищи, -
продолжала она вкрадчиво.  -  Ты плюешь на все, я - тоже. Нам надо держаться
друг друга, тогда мы завоюем его, - жестом охватывая мир.
     Любовь и корысть,  союз,  чреватый темными последствиями,  а там, по ту
сторону традиций и закона,  -  чувственный восторг,  удесятеренный ежечасной
опасностью для свободы и  жизни.  Вот какое предложение она ему делала.  Лет
пять назад это было пределом его желаний;  стоило только руку протянуть -  и
сразу полное обладание.  Прекрасная хищница - его собственность, его плоть и
кровь, а жизнь - их добыча. Теперь было иначе; он в страхе чувствовал: "Либо
я сдал,  либо она опустилась.  Вероятно, то и другое. Я уже старый осел: это
называется стать мужчиной.  У  нее  же,  что еще хуже,  приступ старости,  -
понятно,  только приступ;  но ведь она чуть не клянчит".  Какая-то часть его
существа отмечала разрушения в ней. Это случилось впервые, ему стало жутко.
     - Над вами,  княгиня,  просто сыграло шутку ваше прекрасное тело, - тем
громче и внушительнее заговорил он. - Я из тех, кто способен воспользоваться
вашей минутной слабостью.  Пусть бы я был инкрустирован слоновой костью, все
равно я весь ваш.  -  Затем,  отодвигаясь еще дальше:  - Но если вы на самом
деле  усомнились,   усомнились  в  своем  божественном  назначении  на  лету
потрошить живых мужчин,  -  тогда избави меня боже по преступному недомыслию
способствовать вашей погибели. Поверьте, мы были на правильном пути, когда в
свое время вы попросту бросили меня, незрелого юнца.
     - Ах,  так! Вот о чем вы вспомнили! Но я как раз готова на все, чего вы
тогда хотели. Более того: я готова выйти за тебя замуж, - сказала она звонко
и,  видя, как он, открыв рот, водит по губам языком, потребовала: - Поговори
со мной хоть когда-нибудь по-человечески.
     Он долго смотрел на нее. Хищница хочет омещаниться!
     - Все это у тебя оттого,  что ты перестала носить корсет.  Сняв корсет,
женщина твоего типа теряет стройность как тела, так и мышления.
     - Помнишь,  как ты восхищался моими ногами,  -  они все те же.  - И она
распахнулась. - Но есть и другие доводы.
     - У нас кое-какие денежные расчеты.
     - У нас также ребенок. - И, увидев, что задела чувствительную струну: -
Теперь у  тебя есть профессия и  ты обязан его содержать.  А  кто тебе может
быть полезнее меня, при моих богатых знакомствах? Мои товарки затевают тяжбы
еще чаще, чем их покровители, и платят, сколько с них сдерут... Ну, как же?
     - Это  надо  серьезно обдумать.  -  И  он  поднялся.  -  Случай солидно
устроиться встречается не  каждый  день.  Ты  верным  чутьем угадала момент,
когда этим можно соблазнить меня.
     - Ну и отлично. - Она проводила его до передней и там, указывая на свой
отяжелевший  стан,   заметила  с  горечью,  но  тем  не  менее  со  странной
уверенностью: - Будь покоен, такой я не останусь.

     И он возвратился к своей практике. Он вникал за убогую плату, но во имя
высшей пользы,  в  повседневную борьбу людей  между собой.  Борьбу родителей
против  детей,  ставших  для  них  угрозой,  и  молодежи против  отслуживших
стариков.   Самоистязание  обездоленных  матерей,   которые   мучают   своих
младенцев,  и самоистязание стареющих мужчин, которые предпочитают утопить в
вине остаток сил;  нищенские счеты,  из-за  которых распадаются целые семьи;
жестокость родных,  всем  скопом обрушивающихся на  одного из  своих,  иначе
мыслящего,  иначе живущего;  потасовки между товарищами по несчастью - из-за
грошей;  жалкие,  нелепые детоубийства соблазненных служанок и  неумолимость
ростовщиков,  холодная и  методичная,  как закон,  и  безжалостное отношение
слабых друг к другу;  ему приходилось изучать все разновидности безумия, всю
человеческую куплю-продажу, весь полный курс социальной зоологии.
     У него у самого дни проходили в кропотливой безвестной борьбе,  а среди
них  выпадали отдельные значительные дни,  когда  торжествовала его  логика:
непреложная логика,  вынуждающая у судьи желанный приговор. Сознание, что ты
серьезный человек,  способный чего-то  добиться,  может дать  удовлетворение
хотя бы на полдня.  Но выпадали и дни отчаяния,  Чего уж тут добьешься,  как
одолеть  твердыни  нужды  и  нищеты?   Зачем  это?  Почему  вы  существуете?
Лихорадочная злоба,  крушение всех  надежд и  всякой веры.  Но  и  это  надо
стерпеть,  надо бороться за вас. И вот, в итоге одно унижение. Ты не властен
поднять общий уровень: делай же хоть для немногих что можешь.
     "К  чему  обязывает меня долг перед самыми близкими?  Перед другом моим
Мангольфом долг обязывыет меня к почтительнейшему признанию его успехов, ибо
пренебрежение с  моей стороны могло бы толкнуть его на самоубийство.  Сестре
Лее я  обязан приискать ангажемент в  Берлине,  что теперь,  слава богу,  ей
обеспечено.  Разве можно сделать больше,  чем  дать людям случай проявить их
способности?  Но  каков мой  долг  перед моим  старейшим другом?  Перед моей
советчицей и покровительницей, матерью моего ребенка и верной спутницей моей
жизни?  Я  должен жениться на ней.  В этом моя горькая обязанность и потому,
хоть а без гарантий, мое благо".
     Она уехала к родным в какой-то городишко,  где ей,  вероятно,  пришлось
выкапывать из  глубин  прошлого  забытые  буржуазные понятия.  Оторванная от
привычной жизни,  она,  несомненно,  ждала от него решительного шага.  А тем
временем  даже  издалека  заботилась о  нем.  В  его  контору  явился  некий
изобретатель,  смазливый молодой человек, которому был обеспечен успех в том
или ином виде.  Однако он честно трудился,  пока в дело не вмешалась одна из
приятельниц княгини  Лили.  Мигом  испарились его  заветные  сбережения,  за
сбережениями последовали перспективы;  как то,  так и другое прибрал к рукам
ростовщик Каппус.  Заинтересованность крупнейшего ростовщика, у которого был
договор  с  молодым  изобретателем,  служила порукой того,  что  изобретение
действительно ценное.  Но договор был такого сорта,  что,  по всем данным, у
молодого  человека от  его  изобретения останется одно  воспоминание.  Терра
должен был найти погрешность в договоре, какое-нибудь слабое место, лазейку.
"А тогда уж вы сами сообразите, как быть", - писала ему княгиня Лили.
     Сколько  такта  и   практичности!   Если  изобретение  и   изобретатель
преуспеют,  то Терра, их спаситель, с самого начала своей карьеры предстанет
перед лицом общества в исключительно благоприятном свете. "Ни один человек в
мире не способен с  таким рвением и  знанием жизни заботиться о моей пользе.
Неразумный юнец счел бы  невесть какой жертвой женитьбу на ней.  Я  же знаю,
что делаю. Я заключаю брак по расчету".
     Три месяца кряду носился он с этим договором,  знал его наизусть, любая
фраза могла при желании возникнуть у него перед глазами наяву и во сне, а то
вдруг вспыхивало какое-нибудь одно слово,  одно-единственное,  которое могло
оказаться  ключом,  сезамом,  щелкой,  сквозь  которую  засверкают сказочные
сокровища.  Но  тщетно!  Договор,  составленный самим Каппусом без сучка без
задоринки, был несокрушим. И все же опорочить его было необходимо, опорочить
вопреки всему:  Терра видел в  этом для себя особый суеверный знак.  Тут уже
дело было не столько в решающем испытании собственных возможностей,  сколько
в попытке доказать, что можно побороть темные силы словом, только словом.
     Он  поручил свою контору заместителю,  а  сам являлся туда очень редко.
Много времени он проводил у сестры.
     Актриса жила в  мещанском районе города.  Дверь чаще всего отворяла она
сама,  прислуга приходила всего на несколько часов в день; небрежно одетая и
причесанная,  с рассеянным взглядом, вела она его к себе. Он садился в угол,
она становилась посреди комнаты и  декламировала свою роль.  В  его сознании
тотчас же  возникали роковые слова договора,  которые не оставляли его ни на
миг.  "Браво! Дело идет на лад", - говорил он время от времени из вежливости
и под влиянием располагающей атмосферы.
     Его  сестра  без  труда  придала  меблированной комнате отпечаток своей
личности,  -  повсюду пестрые легкие вещицы,  шали,  шкатулки, искусственные
букеты и  кипы затрепанных ролей.  Где-то в  углу пылился повернутый к стене
череп,  который дебютантка когда-то захватила в  свое дерзновенное житейское
плавание.   В   подсвечники  вставлены  свечи,   для   тех  случаев,   когда
задергиваются  занавески  и   юные  страдания  дают  себе  волю  при  ночном
освещении.  А вот из спальни виднеется тот портрет юноши, кисти Веласкеса, в
черных мертвенных тонах,  что так похож на далекую,  вечно оплакиваемую тень
Мангольфа. Но разве там кто-то плачет? Леа заглядывала в дверь, стремительно
перегнувшись;  ее рука, помолодевшая, такая же нежная и упругая, как прежде,
ухватившись за  косяк,  взлетала ввысь,  как  рука  самого  счастья,  и  она
выкрикивала ликующим тоном:
     - Не думаете ли вы, что обойдетесь без меня?
     Поза не  менялась,  пока звучали слова:  "Не думаете ли вы..."  Свет из
окна падал прямо на нее,  волосы ее сверкали, лицо светилось, она откидывала
голову,  как напоенный солнцем цветок на ветру. "Браво! Дело идет на лад", -
с уверенностью повторял брат. "Не думаете ли вы, что обойдетесь без меня?" -
ликовала сестра.
     Однажды Терра опять отринул и  отогнал слово,  которое часами под  этот
аккомпанемент кружило вокруг него;  другое выскочило ему  навстречу из  ряда
слов договора,  и радостный испуг возвестил ему,  что оно и есть искомое. Он
поворачивал его во все стороны,  ощупывал,  вскрывал до самой сердцевины.  И
наконец застыл неподвижно,  даже не дыша.  Но вот он перевел дух мощно,  как
Самсон.  Свершилось!  Орудие выковано,  сезам найден.  Победа!  Он вскочил с
места, ему хотелось обнять Лею; тут только он заметил, что совсем стемнело и
сестры давно нет. Спектакль должен сейчас кончиться. Из кухни доносился шум;
Терра пошел туда. Кто-то хозяйничал там, - оказалось, что Куршмид.
     - Победа,  милый друг!  - крикнул Терра актеру. - Силам тьмы сегодня не
повезло.  Есть  в  Берлине живодер,  у  которого в  данный миг  уплывают его
барыши.
     Куршмид  возликовал,   проникнувшись  важностью  события.   Вокруг  его
беспокойных глаз легли синеватые тени.
     - Я  так и  знал!  -  Широкий жест шумовкой.  -  Вы одержите победу над
обществом!  -  Потом попросил мечтательно: - Добудьте мне билет на заседание
суда!  Лучше никогда в жизни не видеть Кайнца и Миттервурцера{241},  лишь бы
мне быть свидетелем вашего торжества и вместе со всеми чествовать вас.
     Терра пришлось втолковать ему,  что  это  победа без блеска и  парадной
шумихи.  Запись в протоколе,  объявленное сквозь зубы определение, переход к
следующему делу... Но все же добыча будет спасена от коршуна, создание мысли
- из когтей стяжателя, человек - от погибели.
     - И  в  довершение всего,  -  сказал  Терра,  выходя из  кухни,  -  моя
нареченная увидит, чего я стою!
     На  парадном стучали и  звонили одновременно:  Леа.  Она  ворвалась как
вихрь:
     - Скорей поесть!  Я  сегодня была в  ударе.  Публика только ради меня и
ходит.  Дайте чего-нибудь поесть,  я умираю с голоду.  Сбор на три четверти.
Шесть вызовов.
     - Неплохо для двадцатого представления, - сказал брат.
     - Двадцать второго!
     - Новая твоя роль будет еще лучше.
     - А я, - отозвался Куршмид, суетясь у стола, - после того как произнесу
свои реплики во втором акте,  рад бы каждый раз остаться и смотреть тебя, но
ведь лучше, чтобы я шел готовить ужин.
     - Совершенно верно, - сказала Леа и принялась за еду.
     - У твоего брата тоже огромная удача, - заикнулся Куршмид.
     - Что ты? - произнесла она с преувеличенным интересом.
     - Теперь он наверняка выиграет дело.
     - Вот как! - бросила она рассеянно. И сейчас же спохватилась: - Прости,
милый!  Это,  понятно,  очень важно и  для тебя и вообще.  Но вот ты надумал
что-то и сидишь и ждешь,  - правда ведь? - что из этого сделают другие. Я же
сама хочу добиться всего.  Не только словами,  -  всем телом я показываю им,
что я такое и чего хочу. Вот взгляни, чем я нынче сорвала аплодисменты.
     Она  откинула  голову,  выразительно скользнула руками  вдоль  бедер  и
застыла в  улыбке  такого трепетного ожидания,  что  пауза  и  рукоплескания
напрашивались сами  собой.  Куршмид  и  Терра  тоже  собирались захлопать  в
ладоши,  но услышали,  как кто-то возится у входной двери,  кто-то,  у кого,
очевидно,  был свой ключ.  Он вошел:  Мангольф.  Леа еще была вся ожидание -
душой и телом.  Он направился к ней,  сперва медленно, потом порывисто, взял
ее руку с бедра, поцеловал и сказал сердечно:
     - Комедиантка, но не плохая.
     Терра  подошел  к   нему,   они   обменялись  рукопожатием,   как   две
дружественные великие державы. Куршмид готовил чай.
     - Значит, новая роль мне удастся? - снова спросила Леа и, не дождавшись
ответа:  - Если бы не удалась, то перед самой премьерой непременно настал бы
конец света, чтобы я не успела осрамиться. Мне слишком везет.
     - И должно везти, - подтвердил Куршмид. - К этому все идет. Я никогда и
не сомневался. - Вокруг глаз у него легла синева.
     - Слава богу,  что мы  опять играем ерунду.  Настоящая литература не по
мне. Сколько лет я зря потеряла! - проговорила Леа, закинув руки за голову и
глядя в упор на Мангольфа.
     - Ради всего святого,  не надо дурмана,  не надо нечестивой красоты,  -
вставил Терра голосом писателя Гуммеля.
     Леа узнала и засмеялась.
     - Мне  не  нужно  больше гладко зачесывать волосы и  напускать на  себя
строгость. Я могу играть самую бесстыжую комедию.
     - Ты можешь блистать, - с гордостью сказал Мангольф.
     - Не  возражаю,  пока нас  хватит,  -  добавила она,  глядя ему прямо в
глаза.
     А он от всей души:
     - Надолго хватит. - После чего он стремительно зашагал по комнате. - Мы
на подъеме!  -  выкрикнул он,  задорно хохоча.  - Кончится тем, что я в один
прекрасный день буду рейхсканцлером. - Он с разбегу прыгнул на стол и поднял
чашку с чаем.
     - Что вы,  господин тайный советник!  -  сказал Куршмид. - У нас есть и
вино.
     - Не думаете ли вы,  что обойдетесь без меня? - ворвался ликующий голос
Леи в речь Мангольфа.
     А Терра тем временем думал:  "Без сомнения, мы на подъеме, успех - вещь
неплохая".
     - Великолепно!  -  воскликнул он.  - Когда я расправлюсь с Каппусом, мы
соберемся снова.
     - Ты  мне  подаришь тогда что-нибудь?  -  спросила сестра.  -  Ты  ведь
загребешь не меньше денег, чем твой Каппус.
     - Если бы мне и  довелось,  как ты любезно предсказываешь,  стать истым
буржуа,  -  заметил он,  -  у  меня все же останется героическая перспектива
разориться по  причине порядочности -  и  даже  с  ее  помощью стать большим
человеком.
     - За твое выступление в роли героического буржуа!  -  крикнула сестра и
выпила.
     Терра последовал ее примеру сдержанно, Мангольф игриво.
     - А вы,  Куршмид?  -  крикнул он. - Вокруг вас такая полнота чувств, вы
один в стороне.
     - Я служу, - сказал Куршмид.
     Трое одержимых собою уставились на него.
     - Вот  самая  надежная позиция,  -  заключил Терра.  -  Когда мы  снова
шлепнемся в грязь, ему и тогда будет дела по горло.
     Мангольф изобразил на  лице  глубокомысленную грусть,  сел  за  рояль и
заиграл "Смерть Изольды"{243} с  таким  самозабвенным видом,  словно  смерть
сама играла себя.  "Спина такая же, как раньше", - подумал Терра. Сестра его
млела и замирала от созерцания и звуков.  Терра потихоньку вышел из комнаты,
пока еще Куршмид был там.
     Не успел он пройти несколько шагов, как Куршмид догнал его.
     - Я думал,  вы пробудете там как можно дольше, - заметил Терра. - Разве
вы не ревнуете?
     - Ревновать,  мне?  -  просто  сказал Куршмид.  -  Только к  страданию.
Довольно она уже настрадалась.
     - Способна ли она вообще быть счастливой?  -  с горечью сказал брат.  -
Есть люди, способные на большее.
     Куршмид, не поняв:
     - Все совершенно ясно.  Ему нужно было сперва занять прочное положение.
Теперь он может обручиться с ней. Кстати, и она имеет успех, значит он может
даже... - Куршмид понизил голос до шепота, - жениться на ней.
     Брат вздернул брови.
     - Это она вам сказала?
     Куршмид  утвердительно кивнул,  брови  поднялись и  у  него.  Вдруг  он
услышал резкий голос Терра:
     - Ничего из этого не выйдет.
     - Тогда  произойдет  неслыханная катастрофа,  -  насмерть  испугавшись,
пролепетал он.
     Но Терра перешел уже на обычный тон, который мог показаться трагическим
или просто неуместным:
     - Ступайте в  постель и  постарайтесь проспать катастрофу.  Вам  меньше
придется спать, чем вы думаете.
     Куршмид покорно отстал от Терра. Но потом еще раз догнал его.
     - Не вы!.. - сказал он взволнованно. - Я сам возьму это на себя.
     - Да о чем вы? - спросил Терра, но актер уже исчез.

     Чем   ближе  было  решение,   тем   сомнительнее  казалось  оно  Терра.
Доказательство свое  он  по-прежнему считал неопровержимым,  перед  Богом  и
Словом его  правота была  несомненной.  Но  успех всегда и  всюду зависит от
людей,  а  не  от идеи.  Судьи,  твердил себе адвокат,  часто обязаны судить
вразрез  с  непререкаемой  логикой,  ибо  за  ними  стоит,  предъявляя  свои
требования,  другая логика -  логика существующего общественного строя.  Эта
вездесущая владычица устами своего судьи возвещает,  что созданное тем,  кто
занимается умственным трудом,  по  полному  неотъемлемому праву  принадлежит
тому,  у  кого  есть  деньги.  Всякое ограничение этого права носит характер
уступки, чуть ли не милостыни. "Каппус сильнее меня. - Только с существующим
общественным строем можно  заключать выгодные сделки".  Эти  страшные истины
неотступно  маячили  перед  ним  в   бессонные  ночи.   Наутро  система  его
доказательств с  новой ясностью являлась ему:  как  можно бояться,  что  ум,
призванный судить, посрамит себя отрицанием того, что так ясно?
     Настал решительный день.  Терра не пошел в суд;  его заместитель должен
был  позвонить ему оттуда тотчас после решения.  Он  метался перед телефоном
как безумный,  окутанный облаками табачного дыма,  в  висках стучало,  а при
каждом звонке подкашивались колени. Тягостно и медлительно надвигался вечер,
служащие конторы  стали,  наконец,  складывать дела.  Сумбур  противоречивых
мыслей,  борьба впустую, борьба, которая решалась другими, - от всего вместе
было  ощущение не  только страха,  но  и  мути.  Убежать бы...  но  нет  сил
избавиться от добровольной пытки! Тут раздался звонок.
     Процесс выигран! Радуйся! Ты не рад? Терра коротко и жестко захохотал в
телефон,  подтвердил получение известия и повесил трубку. Он думал, наконец,
сесть, но вместо этого упал без чувств. Так застал его Мангольф.
     - Что случилось?  -  спросил Мангольф. - Двери настежь, полный разгром!
Что на тебя снова обрушилось?
     - Кажется,  счастье.  -  И Терра поднялся с пола.  -  Я выиграл процесс
против Каппуса.
     Мангольф поздравил друга,  в его тоне был оттенок пренебрежения.  Терра
понял. "Продолжай в том же духе, - говорил тон Мангольфа. - Растрачивай весь
свой пыл на ничтожные мелочи. Одной опасностью меньше".
     Они сели к письменному столу друг против друга и ждали.
     - Ничтожная мелочь, но, на беду, для меня это был вопрос чести, - начал
Терра. - Приговор мне сейчас уже ни к чему.
     - Тогда разреши поговорить с тобой о моих делах. - Мангольф смотрел ему
прямо в глаза. - Что бы ты сказал, если бы я вздумал жениться?
     Терра  зажмурился.   Рот  у  него  был  раскрыт,   на  лице  отражалась
напряженная и беззвучная борьба чувств.
     Наконец Мангольф, не дождавшись вопроса, сказал:
     - Не на Лее.
     Тут  Терра  открыл  глаза  -  глаза  затравленного пса,  на  котором не
осталось живого места и который все-таки скалит зубы.
     - Иначе я употребил бы весь свой братский авторитет,  чтобы помешать ей
выйти замуж за авантюриста.
     Мангольф не дрогнул.
     - Я давно собираюсь поговорить с тобой начистоту.
     Терра, не давая спуску:
     - В тот вечер у нее на квартире это было незаметно.
     Мангольф тяжело вздохнул.
     - Мне хотелось оберечь ее  от горя возможно дольше.  Если бы это было в
моей власти - навсегда! И ты должен помочь мне. Мы ведь друзья.
     - Если мы и сегодня останемся ими, - сказал Терра, - значит, мы друзья.
     - Кому бы я принес пользу женитьбой на Лее?  Во всяком случае, не себе,
- а я вправе прежде всего думать о себе.  Карьера моя была бы кончена: место
консула где-нибудь за океаном,  на большее нечего и рассчитывать.  А ей?  Ей
тоже пришлось бы  пожертвовать собой.  Остаешься ты.  Неужели мы  оба должны
считаться с  твоей  щепетильностью в  вопросе мещанских приличий?  Решай!  Я
подчинюсь.
     - Ты пристыдил меня, - сказал Терра. - Я не владел собой. Больше это не
повторится.  -  Он принял торжественный вид.  -  Продолжай! Невеста достойна
своего счастья?
     - Вот это я и хочу выяснить с твоей помощью, - мрачно произнес Мангольф
и достал какую-то бумагу. - Невестой будет госпожа Беллона фон Толлебен-Кнак
- в том случае, если нынче вечером мы придем к положительным выводам.
     - Идет! - сказал Терра, ему стало жаль этого подвижника честолюбия. Сам
он  никого  не  утруждал  вопросом  своей  женитьбы.  -  У  меня  есть  один
второстепенный вопрос:  решение  зависит от  тебя  одного?  Твоя  избранница
возражать не будет? И ее отец тоже?
     - Беллона любит меня,  -  сказал Мангольф,  сдвинув брови.  -  Она была
принесена  в  жертву  господину фон  Толлебену.  Подобного опыта  старик  не
повторит.  К тому же он поклялся отомстить всему юнкерскому сословию. Я, при
моем влиянии на Ланна,  прямо-таки послан ему судьбой в качестве зятя. Прими
во внимание, что Ланна не сегодня-завтра рейхсканцлер.
     - Чистая работа! - заметил Терра, словно дивясь механизму машины.
     - Даже слишком,  -  сказал Мангольф,  бросив взгляд в свою бумагу. - На
меня оказывают давление.  Я могу попасться помимо моей воли. Всем заправляет
графиня Альтгот.
     - Со своим политическим салоном.
     - Она  в  переписке с  Беллой  Кнак.  Она  принадлежит к  тем  немногим
дальновидным людям, которые заранее принимали в расчет возвращение Кнаков.
     - Что Альтгот на высоте, я не сомневаюсь, - подтвердил Терра.
     - Она устроила у себя филиал ланновского салона,  - пояснил Мангольф. -
Ланна,  таким  образом,  приобрел неофициальную базу,  где  действуют в  его
интересах.
     - Да  и  она не в  накладе,  ей больше не будут приписывать любовников.
Политика - лучшее алиби. Догадливая дама - Альтгот!
     Мангольф неодобрительно покачал головой.
     - С ней надо считаться всерьез.
     - Тогда слушайся ее!
     - Нет,  я только спрашиваю:  чего она добивается для себя?  Может быть,
Кнак подкупил ее? Тогда я окажусь в дураках.
     Несмотря на озабоченный вид Мангольфа,  Терра едва удержался,  чтобы не
расхохотаться.  Перед ним встало видение былых времен,  дверь в родительский
дом Мангольфа с дощечкой: "Мангольф, комиссионер". Шаткая скрипучая лестница
ведет на вышку, а там маленькая комнатка, клетушка, пространство в один шаг,
- и кто же там оборачивается, сумрачно хмуря чело? - Тот самый, кто и сейчас
склонил к нему чело и хмурится в сомнении,  не обсчитывают ли его, предлагая
богатейшую невесту Германии.
     Терра не засмеялся.
     - Здорово! - заметил он.
     Мангольф словно не понял его.
     - Я верю только в свою зоркость,  - продолжал он, - ну, еще, пожалуй, в
твою.
     - Так пустим ее в  ход,  -  решил Терра.  -  Выкладывай,  какие у  тебя
подозрения.
     - Подозрений нет,  есть  только баланс.  -  Он  протянул свою бумагу и,
видя,  что Терра растерянно вглядывается в нее: - Посмотри, прибыль и убытки
сходятся без остатка.
     Терра в  самом деле увидел два  проставленных друг против друга столбца
статей  расхода  и  прихода;  с  точки  зрения  считавшего,  они,  очевидно,
сходились без остатка, ибо в конце каждой строки стоял нуль.
     - Сейчас объясню тебе мой баланс, - заметил Мангольф и, в ответ на жест
Терра, подвинувшего к нему бумагу: - Не надо! Я знаю его наизусть.
     Он  знал  свой  баланс наизусть,  как  Терра свой  договор;  и  теперь,
вычисляя снова,  копаясь в нем и болея им,  он горел на том внутреннем огне,
который был знаком и Терра.
     - Она богата,  но скомпрометирована.  -  Он провел в воздухе черту: - Я
беден, но безупречен.
     - Тут,  правда,  трудно решить,  на чьей стороне выгода,  - пробормотал
Терра.
     - Она меня любит, я ее не люблю, - продолжал Мангольф.
     - Преимущество явно на твоей стороне! - вскричал Терра.
     - Постой!  Правый столбец:  я пасую перед богатством.  Она же не только
знает это, но и считает естественным.
     - Просчет, - сказал Терра.
     - Я не дворянин, и у меня совсем нет родни. Именно потому я и не наглец
вроде Толлебена. У нее нет матери, зато есть пренеприятный отец.
     - В итоге нуль, - сказал Терра.
     - Я не офицер и не корпорант,  зато я элегантней, чем обычно бывают эти
господа, у меня тип иностранца, и я при случае не откажусь драться.
     - Ты не откажешься драться? - поспешно подхватил Терра.
     - Поверь  мне,  я  слишком ловок,  чтобы  когда-нибудь довести дело  до
этого.  -  Черта и следующий столбец:  -  Она с виду современная дама,  а по
существу напыщенная гусыня.
     - Опять ничего, - сказал Терра. - Последняя статья.
     - Мое  будущее  неопределенно.  Правда,  мне  покровительствует  Ланна.
Другой столбец:  она,  при своих средствах,  вправе рассчитывать на  успех в
жизни, - правда, этот успех может быть и двусмысленным.
     - В итоге,  -  заключил Терра, - ты вышел из низов, она тоже, ты можешь
пригодиться ей, как и она тебе.
     - Но из всего этого ровно ничего не следует,  -  простонал Мангольф.  -
Все  та  же  мучительная неопределенность,  круглый  счет  обывателя.  -  Он
вскипел.  - Как бы я швырнул ей эти деньги, если бы на ее стороне был минус.
А будь у нее плюс, я бы ей показал себя и свои способности.
     - Да, твои способности ты не учел, - заметил Терра.
     - Потому что они естественны,  как само бытие, а кроме того, зависят от
обстоятельств.  Каким бездарным окажусь я со своей пушечной принцессой, если
в день моей свадьбы вся Европа заключит вечный мир!
     - Твое дело воспрепятствовать этому,  - сказал Терра и добавил резко: -
Мое же, наоборот, - этому способствовать.
     - Вот оно где - решение! - Мангольф возбужденно вскочил. - Каждый будет
добиваться своего.  Пусть девица проведет еще  года два в  посте и  молитве,
тогда выяснится, кто из нас сильнее, ты или я. От этого зависит ее счастье.
     - Ты  ведь сидишь в  самом осином гнезде,  тебе бы уже сейчас следовало
знать, какое взято направление.
     - Нашей политики?  Понятия не  имею.  Ее курс кажется все бессистемнее,
чем ближе к ней стоишь.  Весь секрет в том, что у нее попросту нет цели. Кто
до этого додумается,  того мое начальство отличает!  -  И Мангольф захохотал
как бес.
     - А твои пангерманцы? - Теперь встал и Терра.
     Мангольф бросился к нему через всю комнату и схватил его за руку.
     - Скажи  мне  только одно,  но  с  полной искренностью,  какая возможна
только между нами:  то, что я с ними якшаюсь, очень меня компрометирует? - И
так как Терра сжал губы: - Говори, нового ты мне ничего не скажешь. Ведь они
во  всем:  и  в  публичных  выступлениях и  в  программе  до  такой  степени
зарываются,  что  никакая мало-мальски жизнеспособная нация  не  позволит им
втравить себя в войну. Даже круглому дураку это должно бить в нос.
     - Бить в нос? - повторил Терра. - Да в этом же половина успеха. Смешное
у нас способны оценить немногие, зато кричащее импонирует всем. "Жизнь - это
плакат",  -  говорит монарх своему народу,  и  тот  с  каждым днем все лучше
понимает своего монарха.
     Мангольф шагал по комнате.
     - Знать бы,  достаточно ли мы нагнали страху на наше начальство, и даже
самое высшее, чтобы оно холодно приняло попытку Англии к сближению!
     - Как? Разве таковая предвидится? - Терра вышел на середину комнаты.
     - С  тобой мне не следовало говорить об этом,  -  отозвался Мангольф из
темного угла.
     - Успокойся, - сказал Терра. - Я не выступлю в газетах в пользу союза с
Англией.  Союз  с  Англией произвел бы  дурное впечатление на  многие другие
европейские страны и у нас самих увеличил бы соблазн легкой победы.  Нет,  я
противопоставлю твоему пангерманскому союзу другую лигу.
     - Какую?
     - Лигу противников смерти.
     - Прощай!  -  сказал Мангольф.  Он спрятал свой баланс. - Я опираюсь на
действительные факты.  Таким образом,  наш вопрос относительно моей женитьбы
на  бывшей Кнак  почти разрешен.  -  Беглое рукопожатие,  но  уже  в  дверях
Мангольф обернулся. - Еще новость: Толлебен сватается к Алисе Ланна.
     Терра разразился хохотом.
     - А  она составляет свой баланс,  -  попытался Мангольф перекричать его
хохот и затем исчез.
     Все это отняло немало времени; Терра сел за стол, собираясь проработать
всю ночь.  Мысль жениться на женщине с той стороны оказалась удачнее, чем он
предполагал,  раз Алиса одновременно обдумывала кандидатуру Толлебена.  "Моя
Алиса" - чувствовал он, но тем усерднее старался работать. Княгине Лили пора
бы  вернуться.  Где она застряла?  О  ней ничего не  слышно.  "Дочери нового
рейхсканцлера прядется напрасно дожидаться моей скромной персоны.  Ей ничего
не останется,  как пойти на уступки, да и мне тоже", - думал он, склонившись
над бумагами и гримасами выражая недовольство собственными мыслями. Вдруг он
отбросил документ,  он ощутил,  как бледнеет и разглаживается его искаженное
лицо.  "Я люблю Алису,  а  она меня -  вот сейчас,  в эту самую минуту.  Мне
довольно одного сознания.  А счастья,  большего, чем дает повседневность, мы
не станем себе желать. Кто порхает, пахать не может. Я из тех, кто медленно,
но верно движется вперед".
     Глаза выразили сомнение.  "Кто я?" - с этим вопросом он подошел к окну.
Снизу долетали,  то нарастая,  то замирая, уличные шумы, неустанный прилив и
отлив  ночной жизни.  "Я  такой  же,  как  сотни  тысяч.  Какой обыватель не
припомнит в своем прошлом хоть одной юношеской глупости вроде преобразования
мира или любви к принцессе? Незаметно для себя я избрал вернейший путь стать
обывателем".
     Но другой, более смелый голос возмутился в нем: "Нет! Ты будешь жить во
имя многих.  В этом твое отличие".  Он отворил окно навстречу шуму стихий, и
сразу  его  внутренняя  тишь  замутилась  и  заволновалась.  Все  мышцы  его
коренастого тела напряглись, он расставил ноги и уперся руками в обе стороны
оконной ниши,  словно силой удерживая распахнутые ворота,  в  которые должна
хлынуть улица, в которые должны хлынуть все улицы.
     - Аминь,  -  сказал Терра,  снова усаживаясь за  стол.  -  У  меня своя
определенная задача,  скажем  между  нами:  призвание свыше,  миссия  вождя.
Обстоятельства требуют, чтобы она осуществлялась в будничной обстановке, как
обыденное дело. А потому лукавить неизбежно. Моя миссия гласит: "Да не будет
у вас нужды убивать друг друга".  Аминь.  А теперь за работу, чтобы выбиться
из неизвестности! - И он придвинул отброшенный документ.

     Так как о  невесте не  было ни  слуху ни  духу,  он  пошел к  ней.  Она
оказалась дома. "Недавно?"
     - Нет,  порядочно,  - сказала она. - Но с нашим объяснением нечего было
спешить.
     - Ты  помолодела,  если только возможно было стать еще  моложе.  Как ты
этого добилась?
     - Так я тебе снова нравлюсь?
     - Когда мы поженимся?
     - Ты  еще не  раздумал?  Тогда лучше поговорим начистоту.  Ты не можешь
требовать, чтобы я ради тебя разорилась. Своя рубашка к телу ближе.
     И   тут   Терра  узнал,   что   в   истории  с   Каппусом  он   сглупил
непростительнейшим образом.  Всякий другой не стал бы выносить дело в суд, а
столковался бы  с  самим  Каппусом.  Пусть бы  изобретатель обрел,  что  ему
причиталось,  а  Терра,  естественно,  должен был потребовать у Каппуса свою
долю,  -  иначе к чему вся затея?  Он не понял, как ему следует действовать,
невесту его это ужасно поразило.  Счастье,  что она вовремя уберегла себя от
такой ненадежной опоры.
     - Выйти за тебя, дружок, равноценно самоубийству.
     Терра, не без сожаления, согласился с ней.
     - Такая  достойная  женщина,  -  я  говорю,  а  сердце  у  меня  кровью
обливается,   -  имеет  бесспорное  право  на  нормального  мужа  из  самого
нормального  буржуазного круга.  За  всю  твою  благословенную жизнь  ты  не
сделала для  своего  преуспеяния ничего такого,  что  буржуазное общество не
вменяло бы  в  обязанность своим сочленам.  Ты только придавала элегантность
своим подлостям, но и это оно тебе со временем простит.
     Она не выдержала и рассмеялась:
     - Какой ты  чудак!  Приходи почаще!  Только предупреждаю -  мои  дела в
полном  расцвете.  Спальня  остается у  меня,  я  продаю  лишь  мавританский
кабинет. В полумраке я больше не нуждаюсь.
     - В том бог свидетель, - сказал он торжественно. Он смотрел, как она на
полном  свету  высоко  вытянула  руки  над  копной  своих  огненных волос  и
поднялась  на   носки.   Формам  вернулась  прежняя  мягкая  пластичность  и
мускулистая упругость,  а  краскам -  свежесть,  как от  притока обновленной
крови:  неувядаемая стояла она,  сдвинув носки, словно балансируя на шаре, и
медленно вращалась вокруг самой себя.
     - Чудо из чудес, - сказал он. - Как ты этого добилась?
     В  ответ  она  загадочно  усмехнулась  и  звонким,  равнодушным голосом
позвала кормилицу.
     Кормилица?  Ну, разумеется. В этом и было все дело. Отсюда ее тогдашнее
состояние,  ее  уныние и  затея выйти за  него замуж...  Кормилица явилась с
новорожденным на руках. Старший мальчуган держался за ее подол.
     - Это девочка, - сказала мать.
     - Я вел себя как форменный осел, - признал Терра.
     Она лишь пожала плечами.  Она не ставила глупость в  укор мужчинам,  их
глупость подразумевалась сама собой.
     - Отца ты знаешь,  - сказала она на случай, если бы ему потребовалось и
это разъяснение.  Действительно, ему только сейчас пришло в голову имя отца;
он вспыхнул.
     - Мой  сын  и  дочь господина фон Толлебена -  брат и  сестра?  Этого в
условии не было.
     Тут явно удивилась она.
     - Что ж теперь поделаешь! - пробормотала она с запинкой.
     - Я не желаю,  чтобы они воспитывались вместе. Идем со мной, сын мой, -
решительно заявил он и протянул руку.
     Мать забеспокоилась.
     - Перестань,  пожалуйста!  Кстати,  ребенок вовсе не от Толлебена, а от
Мангольфа.  - И так как он уставился на нее, словно собираясь наброситься: -
Ну  да,  от  твоего друга.  Но  ты  навел меня  на  хорошую мысль.  Я  уверю
Толлебена,  что ребенок от него. Ему это польстит, он обеспечит дочь, а твой
друг окажется в стороне.  Все участники будут удовлетворены.  -  Она отошла,
напевая,  чтобы  скрыть остаток беспокойства;  вид  у  него  по-прежнему был
грозный. Но вдруг он резко повернулся.
     - Идем, мой сын! - повторил он.
     Пауза. Мать сразу успокоилась и обменялась взглядом с кормилицей.
     - Ну что? Идет он? - спросила она даже без насмешки.
     Тщетно  нагибался  Терра,  протягивая руку,  -  под  его  жгуче-суровым
взглядом  мальчик  обошел,   от  складки  к  складке,  всю  юбку  кормилицы.
Выглядывая из-за нее,  шестилетний мальчуган сжимал рот точь-в-точь, как сам
Терра.
     - Папа хочет взять тебя с собой, - повторил Терра.
     - А может, ты лучше останешься у мамы? - Она раскрыла объятия. - К кому
ты пойдешь?  -  И  мальчик бросился к  ней.  -  Он слишком похож на тебя,  -
сказала мать торжествующе и примирительно. - Потому он так привязан ко мне.
     - Впечатления,  которые ждут  его  в  твоем доме,  бесконечно ценны для
многих,  но только, пожалуй, не для подрастающего мальчика, - учтиво заметил
Терра.
     - Ты находишь, что в почтенном доме твоих родителей тебя столь блестяще
подготовили к жизни?  -  возразила она.  И так как он молчал,  открыв рот: -
Ведь ты же до сих пор не уразумел, что такое жизнь!
     Она  сочла  вопрос  исчерпанным и  занялась  прерванными делами.  Терра
сказал сыну: "Давай мириться", и предложил поиграть с ним.
     Мысленно он  решил:  "Сегодняшний урок  я  себе зарублю на  носу.  Пора
образумиться. Я повсюду умудрился наглупить и всем стал в тягость".
     Итак,  он продолжал успешно работать,  не падал духом,  запросы высшего
порядка оставлял втуне и,  проверяя в конце недели свой моральный инвентарь,
радовался,  что  ему  удалось  избегнуть унижений  и,  не  слишком  срамясь,
приспособиться к  окружающему миру.  Принцип его  был  таков:  "Лишь трезвый
житейский опыт позволит мне с успехом привить окружающему миру свои взгляды,
не свойственные ему".
     После двухгодичной страды однажды утром к нему в контору явился Каппус.
     - Господин адвокат,  - начал знаменитый ростовщик, - вы человек по мне,
ибо вы на редкость честный человек.  - Не слушая возражений, он продолжал: -
Но вы и трудолюбивый человек,  вы рано встаете и приходите в контору задолго
до  ваших служащих.  Это  тоже хорошо,  господин адвокат,  таким образом нас
никто  не  потревожит  или,  чего  доброго,  не  подслушает.  Иначе  нам  не
поздоровилось бы,  господин адвокат. - Он говорил настойчиво и горячо, таков
был,  очевидно,  его характер.  Сюртук у него был наглухо застегнут, кожа на
лице  очень  белая и  нежная.  Когда он  наклонил голову и  описал цилиндром
плавный полукруг,  у него появилось сходство с благостным духовным пастырем.
- Давайте присядем!  -  сказал он,  поставил цилиндр под стул и  вместо него
надел ермолку.
     Он  был  уже старик,  но  волосы красил.  Мягкие голубые глаза блестели
из-под крашеных бровей. Ростовщик - и вдруг дородный!
     Вид его говорил наблюдателю:  "И ты обманывался на мой счет!"  Внезапно
он всем своим существом изобразил горестное сожаление.
     - Могли бы вы подумать, что граф Ланна проведет старика Каппуса?
     Терра  недоумевающе посмотрел на  него,  потом  встал  и  запер  обитую
войлоком дверь.
     - А  сейчас выкладывайте все  и  говорите так,  как будто имеете дело с
адвокатом вашего противника! - вернувшись, потребовал он.
     - Да  и  с  самим собою я  говорю не  иначе как от имени противника,  -
наставительно ответил Каппус.
     И  тотчас,  вновь  изобразив  горестное сожаление и  смягчив  голос  до
кроткого шепота,  он посвятил Терра в суть дела.  Молодой граф Эрвин оставил
ему в  залог брильянтовое колье,  но  впоследствии оказалось,  что брильянты
фальшивые.
     - Почему вы раньше не выяснили, какие они?
     - В первый раз за всю мою жизнь не выяснил. Что вы думаете, конечно же,
из уважения к  новому рейхсканцлеру,  из доверия к  нему и  потому еще,  что
считал: сыну первого после императора человека это ни к чему.
     - Вы лучше,  чем кто-либо,  знали,  что у графа Эрвина много долгов,  -
ведь должен-то он главным образом вам.
     Каппус понял:  его  подозревают,  будто  он  сразу  увидел,  что  камни
поддельные,  и  на  этом построил всю махинацию.  Тем настойчивее и  горячее
уверял он,  что никогда бы  и  не помыслил запутать одного из графов Ланна в
грязную историю.
     - Стоит влипнуть одному из членов семьи,  так уж влипнут и остальные, и
тогда  это  будет  стоить  нам  рейхсканцлера.  Но  кому  это  будет  стоить
рейхсканцлера?  Нашей возлюбленной Германии. Нет, господин адвокат, на это я
не способен! Скорее я махну рукой на деньги.
     - Сколько  там  всего?  -  спросил Терра.  Но  определенного ответа  не
добился.
     - Сумма значительная,  не будем пока говорить о цифрах, - сказал Каппус
и  продолжал разглагольствовать о морально-политических последствиях.  Терра
оборвал его.  Он поговорит с противной стороной. Он возьмет на себя это дело
лишь в  том  случае,  если его  вмешательство будет желательным и  противной
стороне.
     - Не беспокойтесь, даже очень желательным, - сказал Каппус задушевно. -
Ведь вы, господин адвокат, в семье у Ланна совсем как родное дитя, вы имеете
влияние на старика. Почему бы я иначе обратился именно к вам?
     С этим заключительным доводом он исчез за обитой войлоком дверью.
     Терра только собрался написать Эрвину Ланна, как тот сам явился к нему.
     - Произошло неприятное недоразумение,  -  сказал он, поеживаясь, как от
озноба. - Особенно неприятное для моей сестры.
     Терра почувствовал,  как сердце его бешено заколотилось у самого горла.
Он ничего подобного не ожидал и теперь не мог выговорить ни слова.
     - Ведь она таким образом узнала,  что колье фальшивое, - пояснил Эрвин.
- А это единственная крупная вещь, которую она унаследовала от матери!
     - Раньше вам это не было известно? Ну, понятно, нет. Но Каппус не верит
- или делает вид,  будто не верит,  что не менее скверно. Расскажите мне все
подробно и разрешите покорнейше просить вас...
     Терра говорил,  лишь  бы  говорить и  таким образом совладать со  своим
волнением.  Как  мало изменился молодой Ланна!  И  сейчас еще трудно понять,
куда  направлен  его  взгляд  -  взгляд  двух  полудрагоценных камней.  Губы
красные,  как у совсем юного мальчика,  а лицо гладкое и бледное,  ничуть не
тронутое временем.
     - Нам  нужны  деньги,  -  начал  он.  -  Алисе  деньги всегда нужны для
полезных дел,  мне  -  для самых бесполезных.  Так уж  повелось.  Мы  хотели
дождаться наследства.  Знаете, того большого наследства, которое отец должен
получить от своей богатой родни.  К  несчастью,  мы в безвыходном положении.
Алиса,  понятно,  хорошо  взвесила этот  шаг.  Раз  она  со  мной  о  чем-то
заговорила, значит у нее все обдумано. "Мы продадим колье", - сказала она.
     - Говорите прямо, без утайки! - сурово потребовал Терра.
     - Она оценила его у Бервальда на Унтерденлинден.
     - О! - бессознательно вырвалось у Терра.
     - Тогда она мне ничего не  сказала.  Она говорит мне только то,  что ей
угодно.  Она думала,  что я  продам фальшивое колье за  ту  цену,  какую оно
стоит. Платина там настоящая.
     - Ну да, так она и думала, - подтвердил, сам того не сознавая, Терра.
     - И  все из-за моей глупости.  Я  в  свою очередь решил оценить колье и
тоже пошел к Бервальду.  Он был очень удивлен. Вероятно, он подумал, что я в
курсе дела,  и ничего мне не сказал.  Он только отсоветовал продавать, время
якобы неблагоприятное.  Я его не понял и, к несчастью, пошел к Каппусу. Тот,
как всегда, дал мне немного. Но... - И Эрвин протянул Терра какую-то бумагу.
- Тут ясно сказано, что он дал взаймы под залог настоящего колье.
     - Это и  есть ловушка,  -  догадался Терра.  -  Теперь он,  несомненно,
потребует огромную сумму с наследства вашего отца.
     Эрвин подтвердил это.
     - Потому-то  я  и  пришел к  вам,  -  так закончил он  рассказ о  своих
рассеянных блужданиях и повел плечами, как в ознобе.
     - Я постараюсь добиться соглашения,  благоприятного для вас и для ваших
близких,  -  без  всяких  колебаний заявил Терра.  -  Мне  многое известно о
Каппусе. Он меня боится. Он уже побывал здесь.
     - Будет он молчать?
     - Только пока он молчит, у него есть надежда что-нибудь выудить у вас.
     - Он должен молчать ради моей сестры,  - сказал брат живее, чем обычно;
и словно испугавшись,  что предал ее:  -  Никто не знает,  как ей приходится
бороться за свое положение. Она честолюбива. Нам не хватало денег, а папе мы
не могли сказать. Что ей было делать?
     - Я твердо убежден,  что графиню Алису ждет высокий удел,  -  с пафосом
заявил  Терра.  -  Для  начала  -  самый  блистательный  брак,  какой  можно
придумать.
     - Так рассуждаете вы, - возразил Эрвин, - но, по-видимому, мы для этого
еще недостаточно прочно сидим в  седле.  Подумайте,  мы  даже не  смеем пока
порвать с Толлебеном. Он хочет жениться на Алисе. Сами понимаете, как ей это
по душе.  Но просто отказать - нельзя. Она тянет с ним. Она чего-то ждет, но
чего - понять не могу.
     У  Терра снова заколотилось сердце,  он не ответил.  Они молчали,  пока
молодой Ланна не поднялся.
     - Вот еще к вашему сведению,  -  добавил он,  -  перед отцом я всю вину
беру на себя.  Я будто бы стащил у сестры колье и обманул ростовщика. Спасет
это Алису, если дело дойдет до крайности?
     - Конечно. А вы сами?
     - Ну,  я  могу  уйти  из  жизни,  -  сказал  заблудившийся мечтатель и,
округлив большой и указательный пальцы в форме дула, поднес их к виску.
     Терра   поторопился  разъяснить   ему,   что   это   было   бы   крайне
неблагоразумно.  Сейчас самое важное так разделаться с Каппусом,  чтобы граф
Ланна ничего не узнал об истории с ожерельем.
     В соответствии с этим он и стал действовать.  Ланна выкупил колье,  как
настоящее,  за гораздо меньшую сумму, чем хотелось Каппусу, но добавил к ней
орден.  Все участники были удовлетворены,  и  всех больше Каппус.  У старика
слезы стояли на глазах.
     - Я  не из-за ордена плачу,  -  всхлипывал он,  -  а  оттого,  что наша
возлюбленная Германия спасена от ужасающего скандала.
     Ланна, как всегда, беспечно и в счастливом неведении миновавший бездну,
удостоил  Терра  нескольких дружеских  строк.  Терра  был  приглашен явиться
запросто, но не пошел.
     По почте прибыло извещение о  помолвке Мангольфа.  В приписке он просил
своего старейшего,  чтобы не сказать -  единственного, друга быть свидетелем
при бракосочетании. Вторым свидетелем будет господин рейхсканцлер. Краткие и
горделивые  слова;   чувствовалось,   сколько  сознательного,  подчеркнутого
самоутверждения в  том,  что в самый торжественный день своей жизни Мангольф
решается показаться рядом с  каким-то адвокатом Терра.  Под влиянием гордыни
он, очевидно, позабыл, что этот свидетель - брат его покинутой любовницы.
     Словно громом пораженный,  Терра  отправился к  Лее.  Он  давно знал  о
надвигающемся на  нее  горе,  но  теперь оно представилось ему безысходным и
непоправимым бедствием.
     Он  не  застал ее  дома.  Ему открыла прислуга,  которая кончила дела и
собиралась уходить.  Он решил подождать сестру в  той комнате,  где даже без
нее все жило ее  трудами и  мечтаниями.  Что она делает сейчас?  Где,  среди
каких  грозных  химер  и  жестоких соблазнов блуждает она?  "Держать тебя  в
объятиях, сестра! Ты поплакала бы в этом прибежище, как оно ни утло. Мы бы и
на сей раз справились с  бедой".  Увы!  Вместо этого она была у другого,  он
знал -  у кого: у того, единственного, и он не смел последовать туда за ней.
Когда он  очутился у  телефона и  держал себя за  руку,  чтобы не позвонить,
раздался звонок.
     Говорила она:
     - Я у него, а его все нет. Подожди меня!
     Он крикнул в трубку:
     - Иди сюда, ко мне! - Но она уже дала отбой.
     Итак,  они оба -  она там,  он здесь -  бегали по комнате,  где нависла
тучей их  тревога,  бежали навстречу року и  все же  отпрянули бы  перед его
появлением.  Вдруг крик!  Сквозь даль и  шум  города брат услышал,  как  она
вскрикнула. Ее возлюбленный стоял позади нее, она взметнулась.
     - Я испугал тебя? - сказал возлюбленный спокойным тоном.
     - Я хочу думать, что все это пустая болтовня! - гневно выкрикнула она.
     - Ты  этого  не  можешь думать.  Ты  знаешь факты,  -  пожимая плечами,
ответил он.
     С заученной красивостью жеста она презрительно бросила через плечо:
     - Все это с нами уже бывало.  Помнишь,  милый,  во Франкфурте,  когда я
собиралась замуж? Ты примчался туда и ни за что не хотел отстать.
     - Радуйся: теперь я от тебя отстану.
     - А  другие разы?  А история с Толлебеном?  Ты все мне прощал,  как и я
тебе.  Могли бы  мы  столько долгих лет  быть вместе,  если бы  это не  было
суждено?  О, сколько унижений! Все от тебя, так было суждено. И вдруг конец?
Это невозможно, милый! Ты сам знаешь, милый, что невозможно. Я не желаю тебе
несчастья,  но если ты покинешь меня, тебе его не миновать. Другую ты любить
не можешь. Это твои собственные слова, ты сказал их не мне. У нас все общее,
даже слова. Помнишь, что ты сказал? "У нас с тобой это до конца жизни!"
     Куда девались презрение и  гнев!  Она то вкладывала всю свою волю в эти
бессильные слова,  то смиренно обнажала перед ним душу.  Лицо ее и  все тело
попеременно выражали  то  борьбу,  то  покорность,  прекрасные  гибкие  руки
дополняли то,  что  она  говорила,  заклинали,  тянулись,  дрожа от  желания
схватить и удержать. Но он уклонился от них.
     Тогда она поникла без сил.
     - Что я сделала тебе?
     Он стал позади ее кресла.  Он гладил светлые волосы,  рука его чаровала
по-прежнему.
     - Я люблю тебя одну, Леа. У меня не было мужества откровенно поговорить
с тобой.  Ты придаешь мне его. Я зависим и честолюбив, потому я и решаюсь на
такой мучительный шаг. Только потому. Я и сам бы хотел отказаться.
     Они увидели друг друга в зеркале, ее лицо просияло.
     - Так откажись!  -  надрывно-ликующе выкрикнула она и  уже откинулась в
ожидании поцелуя. Он поцеловал ее и сказал:
     - Ведь ничто не изменится. Все будет по-прежнему.
     Тогда она вырвалась от него и вскочила.
     - Чего ты хочешь?  Жениться и сохранить меня?  - спросила она, глядя на
него невидящими глазами.
     Он  понял,  что  надвигается гроза,  и  протянул руку.  Но  она  успела
отбежать в дальний угол и, вынув из сумочки какой-то предмет, поднесла его к
губам. Любовник едва успел схватить ее за руку.
     - Оставь! - сурово сказал он.
     - Это повредило бы тебе!  - Она пронзительно захохотала. - Но это всего
лишь губная помада, милый.
     Тогда он отстранился, и она опустилась на пол, чтобы наплакаться вволю.
А он шагал взад и вперед,  хмуря лоб, в глубоком волнении. Вдруг он услышал,
что она говорит и голос у нее, как у ребенка.
     - Я не желаю тебе несчастья,  - говорила она так смиренно, не вставая с
пола.  -  Но что,  если твое несчастье во мне?  Тогда я отпущу тебя.  Только
зачем именно под конец ты мне дал столько счастья!  - Покинутое дитя плакало
там, на полу.
     "Надо быть настороже!  -  про себя решил мужчина.  - Сцена со слезами в
третьем акте. Кто поймается на удочку, тому несдобровать". Он скрестил руки.
     Не слыша от него ни звука,  она кротко поднялась и, поправляя прическу,
заговорила:
     - Я просто зло подшутила над тобой.  Поверь мне.  - Тон был какой-то уж
очень многозначительный,  он насторожился. - Будь у меня настоящий яд, я все
равно ни  за  что не  позволила бы себе принять его здесь.  Знакомая актриса
найдена мертвой у  тебя  на  ковре:  это  могло  бы  всерьез повредить тебе.
Прости!  -  Ирония в  голосе,  а взгляд,  манящий исподтишка.  Он еще больше
нахмурился. Она собралась уходить.
     - Это нигде бы не доставило мне удовольствия,  дорогая моя.  Ни на моем
ковре,  ни в любом другом месте,  -  успел он сказать,  когда она была уже в
дверях.
     - Охотно верю,  - проговорила она, совсем уже не скрывая иронии, иронии
высокодраматической.  -  Но  все-таки я  не  знаю,  удастся ли тебе избежать
полицейского протокола.
     И  она исчезла,  а  он остался один с ее угрозой,  связанный по рукам и
ногам, во власти ее угрозы.
     Когда она  пришла домой,  уже  стемнело,  но  она различила сидящего на
диване брата, который ждал ее. Он сидел, сгорбившись, склонясь лбом на руки,
и ничего не слышал,  совсем как в те времена, когда он сосредоточенно вникал
в тот пресловутый договор. Вдруг он поднялся и произнес: - Отдай мне яд!
     - У меня нет никакого яда, - ответила сестра.
     - Ты хотела только запугать его? Говори правду!
     Сестра, ничуть не удивившись:
     - Тебе я  могу сказать.  Мне  хотелось бы  иметь яд,  но  и  мужество в
придачу к нему.
     Он усадил ее на диван.
     - Дитя мое,  бойся согрешить перед господом.  На  основании непреложных
данных могу тебя уверить,  что  любовь к  богу абсолютно равнозначна любви к
самому себе.  Глупо было бы нам кончать с  собой:  бог и жизнь с готовностью
берут на себя всю ответственность в этом вопросе.
     Но он чувствовал,  что рука ее безучастно лежит у него в руке.  Он весь
затрясся;  она  повернулась к  нему,  стараясь в  темноте встретиться с  ним
взглядом.  Крупные  слезы  тяжело  выкатились у  него  из  глаз.  Голос  был
придушен, речь бессвязна:
     - Кто же  мы такие?  Избитые истины ничему не помогут!  Мы не настолько
молоды,   чтобы  дурачить  себя  отжившими  бреднями.   Послушай:   я   буду
рассказывать тебе сказки, как, помнишь, когда-то о красных туфельках.
     Ее рука перестала быть безучастной. Она с дрожью прильнула к его руке.
     - Ты будешь счастлива по-прежнему, - горячо прошептал брат.
     - Я больше ничего не хочу.  Верь мне, я рада, что все кончилось, - тоже
шепотом ответила сестра и после паузы: - А кто она, эта женщина?
     Он облегченно вздохнул; жизнь снова завладела ею!
     Повернувшись к  освещенному окну,  вперив глаза в пустоту,  слушала она
его описание Беллоны Кнак.
     И с надменной улыбкой:
     - Пожалуй, мне в самом деле нечего волноваться.
     Брат с готовностью:
     - Брак  по  расчету,  в  полном смысле слова.  Ручаюсь тебе,  он  будет
глубоко несчастен.  - А про себя: "Не вполне. Ты примешь его и в роли чужого
супруга".
     - Он тебе не написал?  Не послал извещения?  -  спросила она, как будто
совсем равнодушно; но едва у нее в руках очутилось письмо, как она бросилась
зажигать свет, склонилась у стола над листком бумаги, фиксируя его застывшим
взглядом, впитывая всем существом.
     - Ты нынче не играешь?  -  окликнул ее брат.  И вспомнил. - В это время
обычно является Куршмид.
     - Куршмид не показывается, - сказала она как во сне.
     - Давно?
     - Не помню. Он всегда был здесь. И вдруг его не стало. Ах, да, - с того
вечера, как я ему сказала, что Мангольф помолвлен.
     - С того самого вечера?
     - Он еще погремел посудой на кухне, а потом исчез, словно провалился.
     - Ты не видала его лица?
     - Его лица? Почему?
     - Я разыщу его,  - сказал Терра и ушел, не медля ни минуты. В театре он
узнал адрес актера. Оказалось, тот съехал неизвестно куда. По слухам, выехал
даже из  города,  -  может быть,  в  провинцию,  на гастроли?  Терра отыскал
агентов,  которые могли дать какие-нибудь сведения,  но и  это ни к  чему не
привело.

     В назначенный час он явился к Мангольфу. Мангольф взволнованно бросился
ему навстречу,  но подавил вопрос,  который чуть не вырвался у  него,  и  от
усилия  воли  даже  побледнел.  Но  тут  же  постарался сгладить свой  порыв
светской беспечностью.  Лишь когда друг напомнил:  "Урожденная Кнак ждет", -
лицо его омрачилось.
     - Прошу тебя,  помоги мне  соблюсти декорум,  -  сказал он  официальным
тоном. - Впрочем, госпожу фон Толлебен я люблю. "В довершение всего, он даже
влюбился в ту, что воплощает для него успех!"
     - Что делает Леа?  - неожиданно спросил он на улице и сбился при этом с
шага.
     - Она  великолепно настроена и  желает  тебе  счастья,  за  недостатком
времени через меня,  -  весело, тоном человека, понятия не имеющего о всяких
сложных взаимоотношениях, ответил Терра и с удовольствием констатировал, что
друг побледнел больше прежнего.
     Они заехали за невестой и  ее родней.  Второй свидетель,  рейхсканцлер,
должен  был  прибыть прямо  в  ратушу  к  заключению гражданского брака.  Он
появился в  самую подходящую минуту.  Все были в  сборе,  и наступила пауза.
Ничего лучше жених не мог бы пожелать.
     Затем внушительной вереницей карет все двинулись к  церкви.  У  входа в
ризницу,  от самой мостовой стройными шпалерами выстроились зрители.  Дальше
тянулся коридор,  уставленный растениями в кадках.  Дверь в глубине была, по
недоразумению,  закрыта,  рейхсканцлер  собственноручно распахнул  ее  перед
дамами из родни невесты.  В  то время как он сам проследовал за ними,  а  на
другом  конце  коридора  показались первые  приглашенные,  жених  и  невеста
очутились одни,  сбоку,  спиной к  группе пальм.  Только Терра,  сменивший у
двери рейхсканцлера,  заметил, как пальмовые листья заколебались и из-за них
высунулась рука.  Рука сжимала кинжал и уже направила его в спину Мангольфа,
когда Терра схватил эту руку и  отвел.  Кинжал упал на землю.  В  тот же миг
пальмы рухнули, и показался отчаянно сопротивляющийся Куршмид.
     - Образумьтесь вы, сумасшедший! - прохрипел Терра.
     Мангольф пригнулся, спасаясь от кинжала, который уже не грозил ему. Его
молодая супруга в первый миг забыла о нем; она отскочила в сторону, заботясь
лишь о собственной безопасности.  Потом она спохватилась и упала без чувств,
как раз на руки возвращавшегося рейхсканцлера.  Тот передал ее отцу, и Кнак,
не  владея собой от  гнева на судьбу,  преследовавшую замужество его дочери,
торопливо поволок ее в ризницу.
     Рейхсканцлер тем временем решительно и прямо направился к зрителям, как
по  команде  ринувшимся с  противоположного конца.  Несколько негромких,  но
внушительных слов - и он уже был господином положения, Любопытные отскочили,
словно их дернули за веревочку. Они даже поспешили уверить напирающих сзади,
что ничего не произошло.  Мангольф искал Терра, он хотел что-то сказать ему,
но Терра уже исчез вместе с Куршмидом.
     Он вовремя обнаружил дверь в сад.  Твердым шагом вышел он за ограду, на
улицу.  Куршмид еле  плелся рядом с  ним.  Терра все  еще  держал его  как в
тисках, но это было уже ни к чему, Куршмид сдался.
     - У вас всегда хромало чувство такта,  -  сказал Терра, ища глазами, на
чем бы сплавить Куршмида. Боковая улица была пустынна.
     - Я не помнил себя, - сказал Куршмид сокрушенно. И добавил с гордостью:
- Леа была бы отомщена!
     - Опозорена, - поправил Терра и махнул рукой подъезжавшему экипажу.
     Куршмид был водворен в экипаж.
     - Проваливайте! - грозно прошипел ему Терра прямо в осунувшееся лицо. -
Проваливайте! Поняли?
     - Учитель,  я  ваш до последнего вздоха.  -  Под глазами у него мерцали
синеватые полукруги. С тем он и отбыл.
     Когда Терра вошел в ризницу,  ситуация была такова:  несчастная жертва,
Беллона,  возлежала на скамье для хора, скрытая стаей дам, успокаивавших ее.
Господа Ланна и  Кнак защищали вход от свадебных гостей,  шумевших в церкви.
Свадьба  будто  бы  отложена,   в  воздухе  пахло  скандалом.   Рейхсканцлер
опровергал слухи. Кнак убеждал гостей поверить слову такого человека.
     Всеми забытый новобрачный одиноко жался за раскрытой створкой двери.
     Хмурясь, он подозвал Терра:
     - Я сразу же хотел тебе сказать:  твое вмешательство было лишним... Ну,
все равно благодарю тебя.  А его нет?  -  спросил он и, не в силах дождаться
ответа: - Все уже известно?
     Терра отер лоб; он был возмущен за друга, равно как и за сестру.
     - Этот субъект всех нас подвел.
     - Слава богу, что он не выбрал время перед гражданским бракосочетанием!
- сказал Мангольф.
     - Для Леи это просто смерть, - подхватил Терра тоном искусителя. - Даже
идиоту понятно,  что  после сегодняшнего скандала вам  надо  бежать друг  от
друга,  как от  чумы,  иначе в  самом деле одному из вас несдобровать.  -  А
взгляд его впивался в глаза Мангольфа.
     Мангольф ничего не возразил.
     - Его уже нет?  -  помолчав,  спросил он снова,  и  Терра утвердительно
кивнул.
     Потом заговорил, глядя прямо в глаза Мангольфу:
     - Этот субъект явился в мир, как воплощенное недоразумение, каждый факт
он  неизменно  умудрялся  толковать  самым  извращенным  образом.  Стоит  ли
проявлять столько осмотрительности и такта в житейских делах,  чтобы в итоге
какой-то фанатичный болван размахивал у тебя под носом кинжалом?
     - Именно кинжалом,  какая пошлость! - пробормотал Мангольф, при этом он
становился все бледнее и бледнее, взгляд Терра жег его.
     - Пошлость можно бы еще перенести,  если бы она была доведена до конца,
- изрек Терра замогильным голосом.  Он показал, что кинжал у него в кармане.
- Тогда бы и Леа не зависела от превратностей твоей карьеры,  -  добавил он,
скрежеща зубами.
     Обороняясь, Мангольф выставил вперед руку, но сейчас же опомнился:
     - Нет уж,  только не ты,  -  сказал он,  заискивающе смеясь.  - На твою
дружбу я рассчитываю больше,  чем когда-либо.  Надо избежать огласки.  Пусть
газеты в  крайнем случае опубликуют ложные сведения.  -  Он схватил друга за
лацканы сюртука, жест совсем ему непривычный. - Вспомни, что благодаря своей
женитьбе я ближайший кандидат на пост помощника статс-секретаря.
     Терра стоял обезоруженный,  раскрыв рот.  "Браво!" - произнес он затем.
Оба облегченно вздохнули и отошли друг от друга.
     - Только спаси меня! - напоследок повторил Мангольф.
     Дверь,  скрывавшая их,  затворилась.  Рейхсканцлер увидел Терра и отвел
его в сторону. Лицо его, сиявшее доброжелательством, пока он закрывал дверь,
сразу стало обиженным и очень недовольным.
     - Нужно мне было для этого являться!  - заявил он с видом дамы, которая
не встретила привычного уважения.
     - Весьма прискорбное неуважение к  особе вашего сиятельства,  -  в  тон
ответил Терра.
     - А  все  моя пресловутая любезность.  Другой бы  не  попал в  подобную
историю,  да еще ради подчиненного,  - проворчал Ланна со злобным взглядом в
сторону  Мангольфа,   который  сделал  вид,   будто   ничего  не   замечает.
Рейхсканцлер круто повернулся к нему спиной,  а Мангольф настойчиво повторил
одними губами: "Спаси меня!", и Терра внял ему.
     - Я беру на себя смелость почтительнейше представить вашему сиятельству
краткий отчет. Преступник у меня на глазах был отправлен в наемном экипаже.
     - Надеюсь, без участия полиции?
     - Без чьего-либо содействия.  Преступник исчезнет бесследно,  я отвечаю
за это перед вашим сиятельством.
     - Благодарю вас,  господин адвокат.  С этой стороны я теперь совершенно
спокоен. Я знаю вас.
     - А вот другая сторона дела!  -  сказал Терра, не ожидая приглашения. -
Многим репортерам я уже изложил происшествие в самом невинном свете.
     - Вы мне друг,  -  почти непроизвольно вырвалось у  Ланна.  -  И почему
именно  друзей  никогда  не  видишь  у  себя?  Однажды  я  уже  хотел  лично
поблагодарить вас,  но вы не пришли. Если вы не придете и после сегодняшнего
вашего одолжения,  я  сочту это признаком враждебности.  -  И добавил,  в то
время как Терра отвешивал глубокий поклон: - Мне кажется, я смогу порадовать
вас.
     У него снова появилась ямочка.  Он самолично подвел ожившую новобрачную
к супругу и даже похлопал Мангольфа по плечу.
     Венчание сошло благополучно,  завтрак в отеле начался блистательно,  но
Терра поспешил удалиться.
     Он  провел день со  знакомыми репортерами,  стараясь каждому сообщить о
ходе событий по-иному.  Он разузнал, что говорят, и прежде всего позаботился
дать слухам такое направление,  которое отвлекло бы их от Леи. Последняя его
версия  гласила,  что  зубной  врач  средних лет,  с  давних пор  страдавший
душевным расстройством из-за измены невесты,  в  силу болезненного состояния
видел под каждым венчальным убором обманувшую его девицу. Случайно он именно
сегодня сбежал  из  убежища для  умалишенных.  Вот  причина,  по  которой на
свадьбе одного из  чинов министерства иностранных дел  перед самым венчанием
произошло легкое замешательство, почти никем, впрочем, не замеченное.
     Вечером Терра был в театре,  а Леа играла.  Пьесу,  в которой она имела
когда-то  большой успех,  возобновили после  некоторого перерыва,  ей  снова
приходилось ликующе восклицать: "Не думаете ли вы, что обойдетесь без меня?"
"Как она будет ликовать?" - спрашивал себя брат, сидя в партере.
     Эффектная драма  из  жизни  полусвета развертывалась своим чередом,  за
фривольным и несколько элегичным началом следовало бурное прощание героини с
любовником номер один.
     Он  любил,  терзал и  беспрерывно обманывал ее.  Она мучилась,  мстила,
возвращала и  вновь отталкивала его.  Теперь все  кончилось.  Вот  она одна,
разбитая,  отчаявшаяся,  напоенная  смертельной  горечью.  Шаги.  Она  хочет
бежать, ее манит только смерть.
     Но  вместо смерти является любовник номер два,  томный молодой кавалер,
который намерен отдать ей сердце.  Он носится с  душевными запросами и  ищет
каких-то  небывалых переживаний в  этом излюбленном месте встреч веселящейся
молодежи.  После нескольких неизбежных неудач он,  наконец,  находит то, что
искал.  Она  соглашается на  эту  короткую передышку перед  последним шагом,
соглашается от  усталости и  оттого,  что  ей  теперь все равно,  -  так это
понимал брат. Тон пьесы начинает меняться.
     Как  примет  сегодня  его  ухаживания это  видавшее виды,  но  неземное
создание?  Сидя на  краешке дивана,  меж тем как на  заднем плане ужинают их
приятели,  он  высказывает ей  свои изысканные желания,  а  она  покоится на
диване.  Смелые  очертания длинной и  узкой  фигуры  в  переливчатом футляре
платья,  чуть  приподнятые колени,  голова откинулась с  подушки -  вся  она
воплощение покоя,  мертвенного,  безнадежного покоя.  Нагое плечо сверкает в
пустоте,  бесцельно свешивается упругая нагая рука.  Не  все ли  равно?  Она
готова откликнуться на  прихоть кавалера,  который ищет  верности и  обещает
нежность.
     Решение принято, она целует. Не в меру золотистое сооружение из локонов
на  ее  откинутой голове распалось,  эгрет из перьев цапли заколыхался,  она
подняла лицо к его губам.  Лицо, слишком белое, с грубым сценическим гримом,
с  густой  чернотой сомкнутых век,  изобразило поцелуй.  И  эти  губы  хотят
создать иллюзию невинного поцелуя невесты?  Скрепить лобзанием обет  на  всю
жизнь?  Нет,  это  маска  смерти перед  последним вздохом присосалась к  его
губам.
     Отпраздновать начало  новой  любви!  Те,  что  были  на  заднем  плане,
собрались уйти.  Взметнувшись с  дивана и протянув руки,  стройная подвижная
фигура устремилась за ними, как воплощенное торжество.
     - Не  думаете ли  вы,  что  обойдетесь без меня?  -  раздался вопль,  и
занавес упал.
     И это -  ликование, знакомое всем? Нет. Это был вопль: должно быть, там
за  занавесом  стройная  женщина  склонилась сейчас  над  разоренным столом,
обессилевшая и одинокая.
     Занавес взвился снова,  она и  ее партнеры вышли раскланиваться.  Вдруг
она сильно вздрогнула.  Кого увидел в  ложе ее взгляд,  скользивший по залу?
Брат взглянул туда,  ложа была пуста. Он же со своего места в партере внушал
ей сквозь занавес:  "Ну,  ну,  дитя мое, мы стали старше, вот и все. Сколько
времени мы  уже  играем комедию?  Восемь лет,  -  так уплывают годы.  Только
сейчас начнется самое лучшее,  ты  еще  увидишь чудеса.  Ради всего святого,
выдержи эти последние испытания, уважаемая моя артистка!"
     А действие развертывалось. Теперь она воплощала счастье. Никто не видал
ее  такой счастливой,  как нынче вечером,  с  любовником номер два.  Он  был
вполне доволен,  но она не верила в прочность их счастья.  И на этот раз все
может окончиться такой же  катастрофой,  как и  в  предшествующий,  если она
полюбит опять.  Она боится полюбить и  быть покинутой и хочет опередить его:
лишь потому она  обманывает его  с  любовником номер один и  устраивает так,
чтобы их застигли врасплох.
     Драматическая сцена.  Номер два понимает лишь теперь,  что любит ее,  и
приходит в бешенство.  Номер один предлагает удовлетворение и удаляется. Она
утверждает,  что по-прежнему любит того,  а  этого никогда не любила;  потом
замыкается в молчании.  Этот не верит ей, он знает противное, знает по себе.
Он полюбил по-настоящему, пусть и она признается, что любит его.
     И  она признается:  нет,  она не любит никого;  не любит и того,  с кем
умышленно обманывала этого.  Тому она  тоже хотела доказать,  что охладела к
нему, навеки охладела!
     - Один,  другой и даже третий может думать, что я принадлежу ему. Но на
самом деле я ничья. Все кончено, навсегда! - уверяет она.
     Тронут ли он? Он потрясен, он готов простить.
     - Для того,  чтобы потом ты уж наверняка прогнал меня?  Потом,  когда я
буду беззащитна.  -  И на его протест: - Да. Тот, кого я люблю, всегда гонит
меня прочь.
     Куда  девалась легкая  комедия  пустых  чувств?  Дерзко  и  необузданно
восстает она против мужчины, она отбросила всякое самолюбие, она хочет стать
воплощенным ужасом -  только бы  избавиться от  новых страданий.  Но  он  не
согласен ни  от чего ее избавить;  она вырывается,  бежит от него и,  словно
прикованная, останавливается у боковой кулисы.
     И  тут она показывает,  что значит страдать:  все,  что она выстрадала,
все,  что могла бы выстрадать,  -  всю совокупность страдания.  Обессиленные
руки тянутся вверх для мольбы,  но  к  чему мольба?  -  и  они падают вновь.
Незрячее лицо  парит одиноко,  словно зачарованное.  Но  сама  женщина,  это
великолепное  тело  в  богатом  платье,   становится  нищей,  открытой  всем
взглядам,  чуть не прозрачной, - вы видите в ней внутренний огонь. Вы больше
не слушаете ее жалоб, вы видите, как огонь жжет ее, жжет и озаряет.
     "Черт побери,  - подумал брат, - она делает успехи". Сейчас пришло наше
время,  все мы на подъеме. Только что я присутствовал на свадьбе. Но вот это
безусловно самый верный успех, такой же верный, как страдание".
     Актриса тем  временем готовилась к  уходу  со  сцены.  С  мужчиной было
покончено,  она сломила его.  Он  сидел,  совершенно измученный непривычными
переживаниями,  и  мысленно слал ее  ко  всем чертям.  Она  же  обрела некое
величие; прощание - величавое и утомленное после той бурной сцены. Последнее
рукопожатие?  Он уклонился,  обиженно пожав плечами.  Тогда она - мимо него,
только кивком и жестом сказала:  "Ну,  не надо". Все ее знание было в кивке,
все  прощание  -  в  жесте.  Ликовала она  сегодня  неубедительно,  зато  ее
безмолвное "ну, не надо" было безупречно.
     Некоторые аплодировали бурно,  вся  же  публика  в  целом  -  умеренно.
Здравый  смысл  противился этим  последним  откровениям.  Самое  интересное,
очевидно, кончилось, первый акт происходил чуть ли не в публичном доме. Дамы
были потрясены туалетами героини.
     Когда Терра встал, он очутился рядом с Эрвином Ланна.
     - Я  тоже пришел сюда,  -  сказал мечтательный фланер;  при этом у него
были совсем необычные,  неподвижные и  широко раскрытые глаза.  И брат тоже,
пока  они  смотрели друг на  друга,  старался не  мигать,  чтобы не  пролить
подступавших слез.  От смущения и оттого, что Терра молчал, Эрвин заговорил:
- Я видел во время свадебного завтрака,  как вы ушли. Вскоре вызвали и меня.
Знакомый журналист хотел знать правду о  покушении.  Я  сам знал все лишь по
догадкам,  но  ему не  сказал ничего.  А  он наговорил кучу чепухи.  Так,  в
разговорах, мы обошли несколько кафе.
     - Вы не думаете, что нам следует вернуться туда? Пьеса продолжается, но
нам уже тут, по-моему, ждать нечего.
     - Конечно.  Прекрасней она  быть  не  может.  -  И  Эрвин  Ланна просто
добавил: - Я люблю ее.
     А Мангольф вышел из своей закрытой ложи и потребовал, чтобы ему отперли
дверь за кулисы.
     После  разрыва с  Леей  он  учредил слежку за  ней,  чтобы  узнать,  не
собирается  ли  она  покончить  с  собой.  Женщина-детектив,  заменившая  ее
прислугу, обшарила всю квартиру в поисках яда. Она ничего не нашла, - однако
Мангольф не  успокоился.  Значит,  она  держит яд  при  себе!  При первой же
встрече с  ним она могла принять этот яд  прямо на улице или,  чего доброго,
отравиться в  день  его  свадьбы.  Он  не  решался показываться открыто;  ее
хитрость удалась,  она держала его под угрозой.  Все эти недели он ненавидел
ее  -  и  никогда еще так сильно ее не желал.  Ему надо было освободиться от
нее,  будь то  насильственным путем.  Он  придумывал,  как бы  удалить ее из
Берлина полицейскими мерами;  пусть  она  где-нибудь  вдали  осуществит свою
угрозу.  Нет!  Боже упаси!  И раскаяние, тоска, страх гнали его к ее дому. А
она стояла у окна и смотрела вниз сквозь штору,  пронизывая взглядом тень, в
которой он  укрывался:  каждый искал глаза другого и  не находил,  а  только
угадывал их.
     В  день его свадьбы она сидела дома и  никого не впускала к  себе,  так
сообщила ему нанятая им шпионка.  Вот она - развязка! Быть может, сейчас уже
его возлюбленная, мертвая и обезображенная, покоится на ложе, которое хранит
память  об  их  наслаждениях.  "Она  умерла?"  -  был  невысказанный  вопрос
Мангольфа к  ее  брату.  Покушение Куршмида одновременно с  испугом породило
робкую надежду, что мстительница, наконец, удовлетворена, что она перестанет
его мучить и избавит от своего самоубийства.  Но едва он почувствовал себя в
безопасности,  сразу же  за свадебной трапезой беспокойство и  страсть вновь
завладели им.  Под каким-то предлогом он отсрочил отъезд с  молодой женой до
вечера,  а  вечером  нанятый  им  рассыльный  привез  настоятельный вызов  в
министерство. Он бросился в театр, он прокрался в ложу.
     Господи,  что  за  женщина!  Сколько красоты в  самоотречении!  Сколько
очарования даже в скорби!  Он не мог примириться со своей утратой, впервые в
жизни Мангольф не  владел собой.  Он твердил себе то,  что было ясно даже ее
брату:  "Вы должны бежать друг от  друга,  как от  чумы!"  Да,  он прекрасно
сознавал все последствия своей слабости. Вторично покинутая Кнак становилась
непреодолимым препятствием для его карьеры,  ведь он - не Толлебен. И все же
потрясающие сцены второго акта делали его безоружным. Блаженное самозаклание
ее сердца разрушило в душе неверного любовника все преграды.
     Горестное сияние,  пронизавшее ее насквозь,  вселило в него неожиданную
силу для жертвы,  о  которой он  и  не помышлял,  когда видел возлюбленную в
сиянии счастья. Он принадлежит ей, она - ему.
     Итак, он встал, полный решимости, и пошел к ней.
     Она  как  раз  входила к  себе  в  уборную и  собиралась в  изнеможении
опуститься  на  стул.   Увидев  его,  она  остановилась.  Лицо  ее  выражало
удовлетворение и усталость. Она услышала его слова:
     - Я  пришел сказать тебе,  Леа,  что  твердо решил развестись с  женой,
никогда больше ее не видеть и жениться на тебе.
     Тут  только она  села.  Но  лицо  по-прежнему выражало удовлетворение и
усталость.
     - Неужели ты дошел до этого, милый? - нежно сказала она. - Да, я была в
ударе нынче вечером. Ты очень любезен, что улучил время посмотреть меня. Что
касается остального,  -  в  голосе ее  звучала только легкая грусть,  -  все
миновало.  Все перегорело в сегодняшней моей игре.  Мне было не легко. Ты не
вправе требовать от меня повторения.  - Она встала, отошла к стене и кончила
строго и  в то же время жалобно:  -  Повторения я бы,  пожалуй,  не вынесла,
милый.  А  ведь ты неизбежно снова покинул бы меня.  Я знаю лучший исход,  с
сегодняшнего вечера знаю,  что он лучший. Ты останешься с женой, и она будет
мне лучшей порукой, что ты больше не изменишь мне.
     Он замер на миг, потом бросился к ней, приник к ее руке и застыл над ее
рукой,  уничтоженный и  благодарный -  благодарный за избавление от страшной
опасности.  Она же с жалостью коснулась его волос, и незримые для него слезы
закапали на  них -  скудная награда за  принесенную в  жертву гордость и  за
столь великое самоотречение.




                             Салон Альтгот

     Не успел Терра решить вопрос, идти ли ему к Ланна, или нет, как получил
настойчивое напоминание.
     Он хотел избегнуть официальности, а потому вошел не с Вильгельмштрассе.
Как некогда,  он проник через маленькую калитку подле Бранденбургских ворот,
миновал  романтическую виллу,  которая  называлась министерством иностранных
дел, пересек сад и вышел к самой главной цитадели власти, к новой резиденции
Ланна.  Гордая  и  нарядная стояла  она  среди  зелени;  издали  можно  было
подумать,  что это загородная вилла,  а  не  правительственное здание;  плющ
вился в промежутках между высокими, сводчатыми застекленными дверьми, старые
деревья  осеняли оба  длинных крыла  здания,  но  главный фасад  -  стройные
колонны,  высокие окна - открыто выступал вперед. Из круглых слуховых окошек
под стрельчатой крышей глядели былые века.
     Уверенным шагом  Терра подошел к  главному зданию,  решив не  смущаться
торжественностью обстановки.
     - Господин рейхсканцлер ждет  меня!  -  крикнул он  уже  издали,  когда
открылась одна из застекленных дверей.
     - Правда,  не  с  этой стороны,  -  сказал какой-то  приятный господин,
приветливо впуская гостя.
     "Тайный советник фон..." - догадался Терра и пояснил:
     - Ввиду того,  что  я  приглашен в  сугубо частном порядке,  я  и  счел
возможным пройти прямо в кабинет графа. - Он увидел вдали письменный стол.
     - Рабочий  кабинет  рейхсканцлера теперь  не  здесь,  -  сообщил тайный
советник.  -  Здесь он был во времена Бисмарка, для удобства, ввиду близости
канцелярий,  которые все помещаются с этой стороны. Бисмарк мог послать даже
свою собаку, и чиновники являлись мигом, дисциплина соблюдалась строго.
     Тайный советник прикидывался простодушным и сердечным,  по-видимому ему
было  дано  поручение  занять  гостя  разговором.   И  так  как  лицо  гостя
становилось все нетерпеливее, он рассыпался вовсю.
     - После Бисмарка здесь работал только его непосредственный преемник. Он
приказал вырубить лучшие  деревья перед  окнами.  Услышав об  этом,  Бисмарк
сразу дал ему оценку: славянин!
     - Весьма примечательно, - сказал Терра и опустил углы рта.
     - Вы, может быть, интересуетесь старыми картинами? - осведомился тайный
советник.  -  Наш  теперешний  начальник  заимствовал некоторые  полотна  из
королевских музеев.
     С  помощью  картин  он  заманил  непокладистого гостя  через  комнату с
кричаще-пестрой мебелью в вестибюль.  Там он свободно вздохнул,  передав его
лакею.  С  этим новым молчаливым проводником Терра,  тоже вздохнув свободно,
добрался до второго этажа.
     В передней стоял еще один лакей, уже в ливрее.
     - Господин Зехтинг, - спросил первый лакей, - там кто-нибудь есть?
     - У  его сиятельства нет никого,  и  его сиятельства тоже здесь нет,  -
ответил Зехтинг.
     - А где же он?
     - Он в мемориальной комнате, - сказал Зехтинг.
     Итак,  от  дверей этого  кабинета Терра тоже  пришлось повернуть назад.
Идти  надо было через гигантскую двухсветную залу,  расположенную по  ширине
всего здания и пышно позолоченную.
     - Зал  заседаний,   -   сказал  старый  лакей  с  ударением,   внезапно
повернувшись к Терра. Терра почтительно наклонил голову. - Только захочет ли
он  вас  принять?  -  сказал  лакей  и  замешкался у  двери,  к  которой они
приблизились.  К  его удивлению,  гость просто постучал в дверь и немедленно
вошел в комнату.
     Ему следовало войти на минуту позже,  рейхсканцлер еще не успел принять
ту позу,  какую считал подходящей.  По-старопрусски прямо и неподвижно сидел
он,  читая телеграммы,  в  большом вольтеровском кресле между окном и печью,
похожей на  печку в  ванной.  Поджав губы,  он  медленно поднял на вошедшего
взгляд поверх роговых очков.
     Жестом указав на стул, преемник Бисмарка продолжал чтение.
     - Господин адвокат,  я должен вас предостеречь, вы сами себе вредите, -
промолвил он,  наконец,  сухо и  многозначительно.  -  Пусть бы ваши коллеги
социалисты избавляли  от  тюрьмы  рабочих,  подстрекавших других  рабочих  к
забастовке, а вам незачем в это вмешиваться.
     - Ваше сиятельство, покорнейше прошу разрешения заметить...
     Но Ланна перебил его:
     - Заметьте себе прежде всего,  что  мы  этим законом обязаны самоличной
инициативе его величества.
     - Ваше сиятельство,  покорнейше прошу разрешения заметить,  -  повторил
Терра,  не  смущаясь,  -  что  я  почел своим долгом принять на  себя защиту
рабочих именно как верный слуга своего короля. Совесть подсказывает мне, что
эти простодушные рабочие, готовые во всякое время умереть за своего короля и
императора, ничем не оскорбили закона.
     - Так уж  они готовы умереть?  Впрочем,  им  в  этом помогут.  -  Ланна
отбросил  очки,  теперь  ему  стало  труднее  сохранять  маску  многоопытной
мудрости,  которую он надел, как для себя самого, так и для гостя. Показался
намек на ямочку, осанка сделалась непринужденнее, а также и речь.
     - Чем  вы  руководствовались,  милый друг,  когда защищали "товарищей"?
Впрочем, может быть, вы ничем и не руководствовались. В нашей власти придать
делу другую окраску. Все зависит от вас... Господи! - выкрикнул он фистулой.
Обо всем позабыв,  он  вскочил на кресло и  нетерпеливо потянулся к  стенным
часам.  Правда,  им  место было  скорей на  кухне,  они  тикали,  совсем как
будильник.  Рейхсканцлер силился их открыть.  -  Каждый раз одно и то же,  -
ворчал он.  -  Из преклонения перед великой эпохой Бисмарка,  которую видели
эти часы, я иногда завожу их, но у меня не хватает сил слушать их тиканье. -
Возясь с  часами,  он  продолжал повествовать:  -  Я  храню  здесь  реликвии
великого человека.  Вот его письменный стол,  отчаянно исцарапанный,  -  все
семидесятые годы запечатлелись на нем.  Но когда вы к нему прикасаетесь, вас
словно пронизывает электрический ток.
     - Да, в самом деле, - подтвердил Терра.
     - С   глубоким  благоговением  перенес  я   сюда  всю   эту  невзрачную
обстановку,  в  которой протекала его  титаническая деятельность,  вплоть до
папок и спичечниц!  У меня хранится даже немного собственной почтовой бумаги
великого мужа.  -  Наконец ему удалось остановить часы;  он  слез на пол.  -
Милый друг!  -  Теперь он  двигался по комнате много свободнее,  чем раньше.
Кто-то постучал,  и он сам взял у чиновника принесенную бумагу.  -  Ну,  вот
она,  у нас в руках, - сказал он вне всякой связи с предыдущим разговором. -
Дело слажено, вы можете немедленно отправляться в избирательный округ.
     - В избирательный округ? - переспросил Терра.
     - Я  решил предоставить вам освободившийся мандат в рейхстаг.  Пока что
подождите противоречить или соглашаться.
     - Какая партия избирает меня?
     - Имперская партия,  именуемая также  партией  свободных консерваторов.
Фракция нуждается в интеллектуальных силах.  Кое-кто вспомнил о вас. Не я, -
добавил он в  ответ на глубокий поклон Терра.  Он остановился у  письменного
стола под портретом Бисмарка во весь рост,  работы Ленбаха,  и принял осанку
государственного  мужа:   -   Рейхсканцлер  не  занимается  личным  составом
парламента,  он стоит над партиями.  - И так как Терра изобразил глубочайшее
благоговение,  он продолжал:  -  Теперь вы думаете:  оно и видно; недаром он
разглагольствует здесь и вербует в свою любимую партию удобных ему людей. Но
это неверно, в данном случае я забочусь только о вашем благе.
     - Ваше сиятельство,  -  сказал Терра, прижав руку к сердцу, - вы всегда
осыпали меня незаслуженными благодеяниями.  Вряд ли найдется сердце, которое
билось   бы    с    такой    горячей   признательностью   навстречу   своему
высокопоставленному другу и благодетелю, как мое.
     - Вам не  придется ничем поступаться,  если вы  в  равной мере будете и
свободным и консервативным, - по-прежнему деловым тоном сказал Ланна.
     - А  если бы и  понадобилось поступиться!  -  воскликнул Терра в порыве
преданности.
     - Я  признаю за  вами право на  внутренние оговорки.  Чем чаще мы будем
работать вместе,  тем меньше их останется. - Ланна обошел вокруг стола и сел
рядом с Терра на диван, так что их колени соприкасались.
     - Поймите меня,  милый друг,  у  меня  должны быть  друзья в  отдельных
фракциях, иначе я потеряю почву под ногами.
     - Ваше сиятельство,  вы возвышаетесь над партиями и над той почвой,  на
которой они стоят, - заметил Терра с холодной почтительностью.
     - Но  они  должны  голосовать  за  меня.  Ни  один  депутат  не  станет
добровольно голосовать за министра, которого не знает, который не хочет быть
с ним на равной ноге и вдобавок ничем ему не импонирует.  -  Потом в крайнем
раздражении,   тем  неприятным  голосом,   каким  он  говорил,  когда  бывал
раздражен,  рейхсканцлер добавил:  - Не всякому дано, облачившись в мундир с
желтым воротником,  нагонять страх на оппозицию и  пинать ее своими смазными
сапогами.  -  При этом он  бросил взгляд на  портрет Бисмарка в  натуральную
величину, висевший над письменным столом.
     Молчание.
     - Несомненно, только в силу ограниченной сообразительности, - осторожно
начал  Терра,  -  я  из  всего  изложенного здесь  вашим сиятельством выношу
впечатление,  что при подобных обстоятельствах министр должен приветствовать
неограниченный парламентаризм, как величайший дар небес.
     - Кому вы  это говорите!  -  Ланна вздохнул,  но  не  слишком глубоко и
продолжительно. И тут же снова перешел к фактам: - Мне нужны друзья, так как
противников у меня довольно даже и в имперской партии!  -  Новый вздох,  уже
несколько глубже,  а  затем:  -  Вы,  господин  адвокат  Терра,  интеллигент
ультрасовременной складки.  Духовные устремления интересуют вас  не  меньше,
чем  реальная  действительность.   Я   не  раз  беседовал  с  вами  с  самых
восприимчивых лет вашей юности и льщу себя надеждой,  что мое влияние играло
некоторую роль в вашем незаурядном развитии.
     Взгляд. Терра поклонился.
     - Тогда  в  Либвальде вы  необдуманно заняли  позицию  идеалистического
анархизма.  Теперь вы знаете,  что именно идеалисту особенно важно быть в то
же время и деловым человеком.
     - Да,  это верно,  -  удивленно сказал Терра. Он широко раскрыл глаза и
сосредоточенно ожидал, что последует дальше. А дальше последовало:
     - Возьмем ваших подстрекателей.  Социал-демократ обсуждает в  рейхстаге
этот случай,  никакого впечатления!  Но вы? Допустим, накануне вы произнесли
длинную  речь,  в  которой  дали  безоговорочно  положительную  оценку  моей
политике.  Вы,  как и я, в социальных вопросах чрезвычайно осторожны, зато в
вопросах культуры вы мыслите свободно.  Всем ясно,  что мы с  вами действуем
заодно.  Если  же  вы  после этого станете на  защиту подстрекателей,  какой
получится эффект?
     Взгляд. Терра застыл с открытым ртом.
     - Эффект будет  тот,  что  принадлежащие к  вашей фракции представители
тяжелой индустрии будут приперты к стенке, - подчеркнул Ланна. - После вашей
речи  можно  было  бы  даже  усомниться  в  гуманнейшем  законе  о  тюремном
заключении,  не  будь он  случайно детищем его величества,  -  успокаиваясь,
заключил Ланна.
     Терра смотрел на  него  с  восхищением:  "Значит,  меня посылают против
Кнака.  Черт возьми! Идея, достойная меня". Терра водил языком по губам, все
его лицо скорчилось в дьявольской гримасе.
     - Так  надувают честных людей,  которые твердо уповали на  то,  что они
одни умеют обманывать.
     - Вслушайтесь в свой тон!  Вы как-то странно гнусавите, - остановил его
Ланна и  кротко добавил:  -  Разрешите мне обратить ваше внимание на внешнюю
сторону.  Вы  могли  сказать  и  нечто  более  рискованное,  но  нельзя  это
подчеркивать гнусавым голосом  и  чересчур выразительной мимикой.  Вам  надо
стать безличнее, надо стать деловым человеком, даже оставаясь самим собой.
     Все  это  было  сказано  в  тоне  попутного  добавления к  законченному
разговору.  Терра понял и  встал.  То  сплетая,  то  расплетая пальцы,  он в
смятении произнес:
     - Надеюсь, ваше сиятельство, даже в самую трудную минуту вашей жизни вы
будете  достаточно великодушны,  чтобы  не  считать меня  безнадежным ослом,
который ложно истолковал что-то в ваших словах.  Я не слышал и не сохранил в
памяти ничего,  кроме того,  что вы  оказали мне высокую честь и  сочли меня
достойным  представлять в  парламенте германский народ,  высшее  попечение о
котором находится в ваших руках.
     - С глазу на глаз я по достоинству ценю ваш витиеватый стиль,  - сказал
Ланна  примирительно.  Он  протянул руку  для  прощания.  -  Президиум вашей
фракции ждет вас.  А  вам  не  любопытно узнать,  кто  мне  так своевременно
напомнил о вас? - окликнул он уходящего посетителя.
     Какая  странная  улыбка!  Хитрая,  смущенная,  немного  укоризненная  и
высокомерная и вместе с тем радостная. Терра выразил удивление.
     - Так вот,  дело было в  салоне Альтгот,  -  пояснил Ланна.  -  Кстати,
поторопитесь  попасть  в  этот  политический  детский  сад.  А  кроме  того,
приходите и к нам. Дочь на днях посетовала, что вы совсем нас забыли.
     - Не Мангольф ли напомнил обо мне? - вырвалось у Терра помимо его воли.
По лицу Ланна было ясно,  что он ожидал другого вопроса.  Теперь на лице его
выразилось сожаление.
     - Ваш друг Мангольф последнее время думал исключительно о себе. Сначала
женитьба,  потом пост помощника статс-секретаря. Мне придется его назначить,
тесть  его  этого  желает во  что  бы  то  ни  стало,  -  добавил он  крайне
озабоченным тоном.
     - Моего друга Мангольфа я знаю, - заметил Терра многозначительно. - Его
карьеризм является следствием глубочайшей скромности.
     - Прекрасно,  но он опять наседает на меня. - С озлоблением: - Все, что
я  для  него делаю,  мне  приходится делать под его нажимом.  Но  подождите,
пробьет час отмщения.  -  И видя,  что Терра умиротворяюще поднял руку: - О,
вы!  Вы  воображаете себя демократом.  Но именно вы -  настоящий аристократ;
сидите себе в  своей башне и  даже не  появляетесь.  Кто  хочет вас  видеть,
должен посылать за вами,  как за маркизом Поза{282}.  У  меня такое чувство,
словно я  совершил невесть какой  подвиг,  послав за  вами.  С  вашим другом
Мангольфом не то: хотите знать, какой я готовлю ему сюрприз?
     - Ваше сиятельство,  то,  что вы уделяете мне от избытка своего разума,
всегда для меня плодотворно.
     - Я  вынужден  назначить  его  помощником  статс-секретаря,  -  хорошо,
согласен.  Но кого я провожу в личные докладчики? А личный докладчик, хотя и
не имеет особого чина,  занимает значительно более влиятельное положение.  И
кому я предоставляю это положение?  Его врагу - Толлебену. Так ему и надо! -
Рейхсканцлер схватил за плечо будущего депутата.  - Один уничтожит другого -
такова государственная мудрость.  - И, весело смеясь, он, наконец, закрыл за
гостем дверь мемориальной комнаты.

     В  своем  избирательном  округе  Терра  обеспечил  себе  успех  речами,
которые, кстати, мог бы произнести кто угодно.
     В  рейхстаге депутат  Терра  вначале  обратил  на  себя  внимание самым
невинным способом, делая замечания исключительно технического характера. Они
были  умны,   всегда  кратки  и   ни  в   чем  не  противоречили  убеждениям
консервативной партии. Основную свою деятельность он перенес в лоно фракции;
его единственной целью было успокоить умы насчет своих намерений.  Выступив,
наконец, по принципиальному поводу, Терра дал себе слово, что не выскажет ни
одной  собственной  мысли.  Он  цитировал  Бисмарка,  депутата  Швертмейера,
каждого оратора,  пользовавшегося популярностью в  парламенте.  Он цитировал
даже Кнака, который не говорил никогда. Настоящей темой его речи был протест
против   туманного,   запутанного   и   дезорганизующего  понятия   свободы,
политической свободы.  По  этому поводу он  выразился словами Гете:  "Только
посредственность стремится поставить на  место  неограниченного целого  свою
узкую обособленность..."  Эти слова когда-то  в  Либвальде прочно внушил ему
Ланна, и теперь он приписывал их Ланна, а не Гете.
     Ланна,  сидя за столом Союзного совета{283},  расплывался в улыбке.  Он
подозвал к  себе депутата и  по-товарищески поздравил его.  Он  напомнил ему
также о  ближайшем парламентском вечере у  него дома.  На  этот раз Терра не
смеет уклониться.
     Но Терра уклонился,  потому что его жизнь и то,  что он делал, говорил,
отстаивал,  все вплоть до собственной его личности никогда даже отдаленно не
были ему так отвратительны, как теперь. Окруженный не только уважением, но и
особым почтением,  он вспоминал о  самых тяжких обидах своей мрачной юности,
как  о  небесной росе.  Тогда  ты  в  любой  толпе  встречал неприязненные и
презрительные взгляды.  Не было недостатка в людях, готовых заклеймить тебя.
Теперь они если не вполне обмануты, то укрощены. Ты пользуешься известностью
и  высоким  покровительством.  Такое  положение  и  благосклонность канцлера
непременно должны быть вызваны какими-то особыми заслугами и связями,  - так
думают те, кто вообще задает себе вопрос, почему они кланяются ниже тому или
иному человеку.  Для них ты изысканно одеваешься, придаешь лицу невозмутимое
выражение.  И все-таки кое-кто пугается: бывают случаи, когда маска съезжает
у  тебя с  лица.  Берегись!  Только что на трибуне у  тебя явилось искушение
оскалить зубы и высказать им в лицо жестокую правду.
     Пока  ты  как  будто  ближе  к  власти,  чем  большинство из  них,  они
проглотили бы эту правду,  что,  пожалуй, хуже всего. Твой провал несомненно
порадовал бы  их,  ибо  инстинкт все-таки правильно руководит ими.  Но  коль
скоро ты держишься на поверхности,  подразумевается,  что ты стараешься быть
похожим на них и что они этому верят.  Продажность наименьшее из зол.  Можно
просто принять ее как факт и  даже сделать вид,  что ты и  сам не без греха.
Депутат   Швертмейер   никак   не    мог   бы    прожить   на    одно   свое
либерально-патриотическое красноречие,  без  чаевых,  получаемых от  крупных
промышленников,  для которых он  вербует мелкую буржуазию.  На  своих местах
депутаты находят  проспекты,  -  например,  проспект нового  типа  мачт  для
военных  кораблей.  Мачты  эти,  как  подчеркивает  фабрикант,  дороже,  чем
применяемые  теперь,   и   быстрее   требуют  замены.   Следовательно,   кто
покровительствует им,  чаще  зарабатывает.  Детские забавы!  Ты  приходишь в
отчаяние не из-за них.  Давать наживаться - один из принципов самой системы.
Ланна  разрабатывает план,  по  которому  суточные  депутатов превращаются в
своего рода взятку.  Никто этого и  не  заметит.  Все  такие дела проводятся
келейно;  во всяком случае они не запрещены.  Нелепо предполагать, что люди,
занятые общественной деятельностью и уважающие друг друга,  не уважают самих
себя.
     Единственный,  кто считает здесь свою роль сомнительной,  - это ты. Ибо
ты пришел сюда, чтобы обмануть других. Ты намереваешься коварно навязать им,
живущим сегодняшним днем,  идеи дальнего прицела.  Для этого ты  лицемеришь,
лжешь,  льстишь,  носишь маску, по мере сил отнимая у себя последние остатки
самоутверждения.  Когда тебя оплевывали, ты больше верил в себя. Ты потерпел
поражение в борьбе за человеческое достоинство, а ведь эта борьба была целью
твоей жизни. Раз уж ты себе изменил, смотри не продешеви себя!
     Терра  внушал некоторым членам фракции,  будто можно предпринять что-то
новое,  озарить повседневную суетню отблеском высоких идей,  заронить искру,
которая  воодушевит  избирателей и  непременно в  пользу  нашей  партии.  Он
твердил им:  исторический опыт  учит,  что  больше всего отклика встречают в
массах идеи гуманности,  если не  считать полную их противоположность,  идеи
националистические, дающие тот же эффект.
     Мы же готовы выступить в  защиту гуманистических идей лишь потому,  что
дело  Дрейфуса делает  их  сейчас  особенно актуальными.  Причины  всеобщего
интереса к невинно осужденному французу весьма сложны и темны.  Здесь играет
роль даже чувство справедливости,  хотя в наших собственных делах оно, слава
богу, не зашло бы так далеко, чтобы подорвать престиж власти.
     - Мы,  немцы,  еще не настолько развращены! - добавляет Терра при общем
одобрении.
     Итак,  для того чтобы воспользоваться создавшимся умонастроением, нужно
провести какое-нибудь человеколюбивое мероприятие на  пользу более или менее
значительной группы наших угнетенных братьев, но так, чтобы нам самим это не
принесло   ни   малейшего  ущерба.   Кто   наиболее   подходит  для   этого?
Сельскохозяйственные    рабочие?     -     спрашивал    Терра    у     своих
коллег-промышленников.  И  сам  отвечал:  борьба за  их  права  представляет
монополию социал-демократов. Солдаты, унтер-офицеры? Это не нашего ума дело,
- безапелляционно решил он.  Значит,  просто люди?  От какого гнета можно их
избавить? И провозгласил, словно по наитию: от смертной казни!
     - Отменить ее,  пожалуй, возможно - именно потому, что об этом никто не
думает.  В программе у социал-демократов имеется,  конечно, и такой номер, -
чего,  впрочем, у них нет? Но просто на всякий случай и вполне платонически.
В  наших  устах  это  требование покажется более  веским и  подействует так,
словно  мы  во  всеуслышание бросили  в  ликующую  толпу  миллиардную цифру.
Большие  числа  действуют воодушевляюще,  как  вы,  господа,  вероятно,  уже
заметили сами.
     Удивленные господа молчали; недоуменные замечания позволили себе только
те, кто сидел далеко от Терра. Близко и выжидательно сидел Кнак. Может быть,
за  этим  скрывается  рейхсканцлер?   С  намерениями,  которые  еще  неясны?
Внимание!  -  думали Кнак и  прочие.  У коллеги Терра был такой лукавый вид,
словно ему многое известно. И действительно, коллега Терра сказал следующее:
     - Вам,  господа, конечно трудно осознать, что представляет собой отмена
смертной казни.  Господа!  Для выборов это золотое дно,  а на деле -  просто
ловушка.  Голоса достались бы  нам даром.  Ибо смертная казнь не  может быть
отменена -  прежде всего потому,  что все мы смертны. Кроме того, я надеюсь,
что мы все,  к нашей чести,  глубоко убеждены в неизбежности грядущей войны,
которая  будет  величайшим событием в  истории нашего  народа,  -  прогремел
Терра,  поднимаясь с  места.  Слушатели,  включая и  Кнака,  были  вынуждены
реагировать одобрительным шепотом.
     Неожиданно коллега Терра состроил преувеличенно лукавую гримасу.
     - Итак,  посмотрите,  господа,  что  практически  останется  от  отмены
смертной казни.  Только одно:  горстка убийц будет упрятана в тюрьмы, вместо
того  чтобы быть  казненной.  Прекрасно.  Это  никого не  трогает.  Зато мы,
милостивые государи, будем окружены ореолом гуманности, и никто, даже спустя
сто лет,  не посмеет от нас требовать,  чтобы мы ратовали за разоружение, за
третейский суд, за всеобщий мир.
     - Правильно, - послышались голоса.
     - Обманутой окажется социал-демократия, которая, как обычно, этого и не
заметит.  Она мало смыслит в отвлеченных политических вопросах, наша славная
социал-демократия.  Нельзя же думать обо всем.  Кто постоянно занят вопросом
об  увеличении  заработной  платы  рабочим,  легко  забывает,  что  война  в
мгновение ока вместе с заработной платой поглотит и самих рабочих. Но вопрос
о войне, слава богу, решаем пока что мы.
     - Браво!
     Предоставив    собранию    изощряться    в    насмешках    по    адресу
социал-демократии, сам Терра вскоре удалился. Он явно добился успеха, однако
заметил,  как те,  кому он пожимал руку, незаметно вытирают ее в кармане. Он
обливался потом и  изнывал от усталости,  будто долгие часы рубил дрова.  Но
самое ужасное:  софизмы,  которые он  измышлял,  поколебали его  собственную
веру.  Очевидно,  так  оно  и  было,  как  он  говорил,  ибо  в  самой жизни
отсутствовала логика.
     Из залы к нему еще доносился смех; он знал примерно, о чем там говорят.
"Ну и  иезуит наш коллега Терра!  Только его уловки ни к чему,  все это шито
белыми нитками.  Такие простаки всегда рады перестараться.  Но  откуда это у
него? Неужели действительно от Ланна?"
     От  рейхсканцлера всего можно ожидать.  Он  достаточно разносторонний и
деловой человек, чтобы заниматься отменой смертной казни в тот момент, когда
сам он по горло занят отклонением попыток Англии заключить с нами союз. Дело
зашло так далеко,  что рейхсканцлер, нарушая искони строго соблюдаемую тайну
переговоров, счел необходимым открыто огласить в рейхстаге английские козни.
Все  рав