*
______________
* Единение сил превращает скалы в драгоценные камни; единение сердец
превращает глину в золото (китайск.).
*
______________
* Христианам, у которых нет своих детей, подобает брать детей усопших
- отроков или дев - и растить их как своих детей... (эфиопск.).
К концу третьего дня, в час, когда путники начинали уже подумывать о
ночлеге, в лесу показалась бревенчатая хижина. Хокинс остановил лошадей и
вошел во двор. На пороге, закрыв лицо руками, сидел мальчуган лет десяти.
Хокинс подошел ближе, надеясь, что звук шагов привлечет внимание мальчика,
но тот не шевельнулся. Хокинс подождал минуту и заговорил:
- Что же ты, паренек, спишь? Солнце-то еще не зашло.
Мальчик поднял голову; измученное лицо его было залито слезами.
- Прости, сынок, я не хотел тебя обидеть. Скажи, что случилось?
Едва заметным кивком мальчик указал на дверь и отодвинулся, пропуская
Хокинса в дом, потом снова закрыл лицо руками и стал раскачиваться из
стороны в сторону, точно горе его было так велико, что ни вздох, ни стон не
могли его облегчить. Хокинс перешагнул порог и оказался в бедной, убогой
комнате; семь-восемь пожилых мужчин и женщин столпились посреди комнаты
вокруг какого-то предмета, стараясь не шуметь и разговаривая только
шепотом. Хокинс обнажил голову и приблизился. На двух табуретах стоял гроб.
Соседи только что кончили убирать покойницу - женщину с изможденным кротким
лицом, глядя на которое можно было подумать, что она не умерла, а только
заснула. Какая-то старушка, кивнув в сторону двери, шепотом заговорила с
Хокинсом:
- Покойница-то матерью ему была. Померла ночью от лихорадки. Спасти
никак нельзя было, куда там. Да и ей-то лучше так, лучше. Муж и двое других
детишек померли весной, и она с той поры все в себя не могла прийти.
Бродила как потерянная и ни на кого не глядела, только на своего сыночка
Клая, - вон он там сидит. Она прямо молилась на Клая, да и он на нее.
Только у них и было в жизни, что сидеть рядышком да глядеть друг на друга.
Три недели она болела; и вот, верите ли, этот ребенок и работал, и приносил
лекарство, и не забывал давать его вовремя, и по ночам не спал и ухаживал
за нею, и старался подбодрить ее, - ну прямо как взрослый. А ночью, когда
она начала отходить и отвернулась к стене и уж не узнавала его больше, он
забрался к ней на кровать, прижался щекой к ее щеке и звал ее так жалостно,
а она не отвечала, так у меня сердце чуть не разорвалось. А потом она
приподнялась, дико посмотрела вокруг и вдруг увидала его - да как закричит,
да как прижмет его к груди, и давай его целовать... Ну, это отняло у нее
последние силы: глаза стали закрываться, руки упали, - видим, скончалась,
бедняжка... А Клай, бедная, несчастная сиротиночка... не могу я говорить
про это, не могу, сил моих нет...
Клай, незадолго перед тем исчезнувший с крыльца, теперь вернулся в
дом, и соседи почтительно расступились, пропуская его. Он молча склонился
над открытым гробом, и слезы снова потекли по его щекам. Потом он любовно
провел рукою по волосам матери и погладил ее по щеке. В другой руке он
сжимал несколько только что сорванных полевых цветков; он положил их на
грудь покойницы, нагнулся и несколько раз поцеловал холодные губы, потом
повернулся и, ни на кого не взглянув, вышел из дома.
Старушка объяснила Хокинсу:
- Она очень любила эти цветы. Клай каждое утро приносил их ей, и она
всегда его целовала. Они откуда-то с севера; когда они приехали, она
поначалу открыла здесь школу. Один бог ведает, что теперь станет с
несчастным мальчонкой. Ни отца у него, ни матери, да и родни никакой нет.
Некуда ему податься, некому о нем позаботиться... Мы и сами-то кое-как
перебиваемся, у всех семьи большие...
Хокинс понял. Все присутствующие вопросительно смотрели на него. Он
сказал:
- Друзья, у меня тоже лишних достатков нет, но все же я не отвернусь
от бездомного сироты. Если он согласится поехать со мной, я дам ему кров и
буду заботиться о нем и любить его, - хотел бы я, чтобы кто-нибудь так
заботился о моем ребенке, случись со мной несчастье.
Один за другим люди подходили к нему и крепко, от всего сердца,
пожимали ему руку, и в глазах их можно было прочесть все, чего не выразили
руки и не произнесли губы.
- Вот слова благородного человека, - сказал один.
- Минуту назад вы были для меня чужим, но теперь вы все равно что
родной, - сказал другой.
- Это - хлеб, отпущенный по водам; за него воздастся сторицей, -
сказала уже знакомая нам старушка.
- Пока вы здесь, располагайтесь в моем доме, - сказал Хокинсу один из
мужчин. - Ежели для всех не хватит места, мы переберемся на сеновал.
Через несколько минут, когда заканчивались приготовления к похоронам,
Хокинс подошел к своему фургону, ведя за руку приемыша, рассказал жене все,
что произошло, и спросил ее: правильно ли он сделал, возложив на нее и на
себя новую заботу?
Она ответила:
- Если ты и дурно поступил, Сай Хокинс, то в день страшного суда твой
дурной поступок засияет ярче, чем праведные дела многих других людей. И
если ты, решившись на такое дело, не усомнился, что и я готова помогать
тебе, то это для меня высшая похвала. Готова ли я? Иди ко мне, бедный
сиротка, и я разделю твое горе и помогу тебе нести его!
На другое утро мальчик проснулся словно после тяжелого сна. Но
постепенно сознание его прояснилось, и он вспомнил все: и свою огромную
утрату, и любимую мать в гробу, и разговор с добрым незнакомцем,
предложившим ему кров, и похороны, во время которых жена незнакомца стояла
рядом с ним у могилы, держа его за руку, и плакала вместе с ним, и шептала
слова утешения; вспомнил он, как она укладывала его спать в доме соседа, и
как ласковыми уговорами заставила поделиться с нею своим горем; а потом она
выслушала его вечерние молитвы, поцеловала на сон грядущий и ушла, почти
исцелив боль его сердца и успокоив мятущуюся душу.
Утром новая мать опять пришла к нему, помогла одеться, причесала и,
рассказывая о предстоящем путешествии и о всех чудесах, которые он увидит,
понемногу отвлекла его мысли от тягостных событий вчерашнего дня. А после
завтрака они вдвоем сходили на могилу, и там сердце мальчика раскрылось
перед новым другом; он дал волю своим чувствам и в бесхитростных словах
поведал, какое сокровище отняла у него смерть. Вдвоем они посадили розовые
кусты у изголовья могилы и разбросали по ней полевые цветы; и вдвоем ушли,
взявшись за руки и оставив мертвых спать тем долгим сном, который исцеляет
все сердечные муки и кладет конец всем печалям.
*
______________
* А младшую дочь они перевезли в свой дом, и там воспитывали ее (на
языке синдхи.).
Il veut faire secher de la neige au four et la vendre
pour du sel blanc*
______________
* Ловкий человек и снег за соль продаст (франц.).
"Борей" отошел от берега и продолжал свой путь вверх по реке, увозя
обогащенных новым жизненным опытом Хокинсов: за последние сутки они только
и видели, что человеческие страдания, и по мере сил своих пытались
облегчить их самоотверженной помощью. Но они стали теперь богаче и в другом
отношении. Во время сумятицы, наступившей после взрыва, в толпе пассажиров,
собравшихся в салоне "Борея", испуганно металась черноглазая девочка лет
пяти. Она горько плакала и звала маму и папу, но никто ей не отвечал.
Что-то в лице мистера Хокинса привлекло девочку: она подошла к нему и,
подняв глаза, внимательно поглядела на него; должно быть, осмотр
удовлетворил ее, и девочка доверчиво прильнула к Хокинсу. Он приласкал
ребенка, выслушал ее печальный рассказ и обещал разыскать ее близких; потом
отвел девочку в каюту и велел своим детям быть с ней поласковей (все
взрослые хлопотали около раненых), а сам отправился на поиски.
Однако все его усилия были напрасны. Целый день они с женой наводили
справки и не теряли надежды, хотя надежды, в сущности, уже не оставалось.
Им удалось только узнать, что девочка села с родителями на пароход в Новом
Орлеане, что незадолго перед тем они прибыли с Кубы, что происходили они,
по-видимому, откуда-то из приатлантических штатов и что фамилия их -
Ван-Брант, а имя девочки - Лора. Вот и все, родителей ее никто после взрыва
не видел. Девочка была прекрасно воспитана, а такой нарядной и богатой
одежды, как у нее, миссис Хокинс никогда прежде не видала.
Часы текли, и бедный ребенок совсем впал в отчаяние; Лора так жалобно
звала свою мать, что стоны раненых, казалось, меньше терзали душу Хокинсов,
чем страдания этого маленького покинутого существа. Они изо всех сил
старались утешить ее и невольно сами к ней привязались, видя, как она льнет
к ним, обнимает их своими ручонками и успокаивается только от их ласковых
взглядов и слов. У обоих в груди затаился немой вопрос - вопрос, который с
каждым часом становился настоятельнее и все настойчивей требовал ответа, -
но оба они не решались произнести его вслух, оба хранили молчание и
выжидали. Наконец настала минута, когда откладывать более стало уже
невозможно. Пароход причалил к пристани, мертвых и раненых уже переносили
на берег. Измученная девочка спала на руках у миссис Хокинс. Мистер Хокинс
подошел к жене и молча остановился около нее. Глаза их встретились, и они
оба посмотрели на девочку; в эту минуту она пошевелилась во сне и прижалась
еще теснее к груди миссис Хокинс; умиротворенное и довольное выражение ее
личика взволновало материнское сердце миссис Хокинс, и когда она снова
обменялась взглядом с мужем, вопрос был задан и ответ на него получен...
С тех пор как Хокинсы начали свое путешествие, "Борей" прошел уже
около четырехсот миль. И вот наконец вдали показался длинный ряд пароходов,
плотно, бок о бок, словно сардины в банке, прижавшихся к пристани; над ними
и позади них вырисовывались купола, башни и всевозможные постройки большого
города - города, прикрытого сверху внушительным зонтом черного дыма. Это
был Сент-Луис. Дети Хокинсов бегали по верхней палубе, а отец и мать сидели
на подветренной стороне рулевой рубки, пытаясь унять их и не очень жалея,
что это им не удается.
- Хоть с ними и хлопотно, Нэнси, но они того стоят.
- Они стоят большего, Сай.
- Верно, Нэнси! Ты бы согласилась отдать хотя бы одного за кругленькую
сумму?
- Ни за какие деньги, Сай!
- У нас с тобой всегда одни и те же мысли. Правда, мы не богаты, но
все же ты не жалеешь... Тебя не беспокоит, что в семье прибавилось еще
двое?
- Нет. Бог нас не оставит.
- Аминь. Значит, ты и с ними не хотела бы расстаться? Ни с Клаем, ни с
Лорой?
- Ни за что на свете! Я люблю их так же, как своих детей. Мне кажется,
что они даже более ласковы и внимательны ко мне, чем родные. Как-нибудь
справимся, Сай.
- Конечно, все будет хорошо, старушка. Владея землями в Теннесси, я не
побоюсь усыновить хоть тысячу детей, если потребуется: там хватит богатства
на целую армию. Да, да - на целую армию, Нэнси! Мы-то с тобой не доживем до
этого дня, но малыши доживут, поверь моему слову! Когда-нибудь их станут
величать: "богатая мисс Эмилия Хокинс" и "состоятельная мисс Лора Ван-Брант
Хокинс"; "достопочтенный Джордж Вашингтон Хокинс, миллионер" и "губернатор
Генри Клай Хокинс, миллионер"! Вот как мир назовет их! Об этих ребятишках
тужить не приходится. Они обеспечены. В наших землях таятся несметные
богатства, Нэнси, помяни мое слово!
Тем временем дети на минуту прервали свои игры и подошли послушать
взрослых. Хокинс спросил:
- Вашингтон, мой мальчик, чем ты займешься, когда станешь одним из
самых богатых людей на свете?
- Сам не знаю, папа. Иногда мне кажется, что хорошо бы иметь воздушный
шар и летать высоко-высоко в небе, иногда мне хочется много-много книг, а
иногда я думаю, что неплохо бы приобрести разные водяные колеса и флюгеры
или такую машину, какую вы купили с полковником Селлерсом; а иногда мне
кажется, что я куплю... Ну я, правда, не знаю... я не очень уверен, -
может, лучше всего сначала завести собственный пароход?
- Ты верен себе, малыш! Как всегда, тебя тянет то к одному, то к
другому. А ты, ты чем займешься, Клай, когда станешь одним из самых богатых
людей на свете?
- Не знаю, сэр. Моя мама - моя другая мама, которой больше нет, -
всегда говорила мне, чтобы я работал и не особенно надеялся разбогатеть,
тогда я не стану горевать, если никогда не разбогатею. И поэтому, мне
кажется, лучше подождать, пока я разбогатею, - к тому времени я уж
наверняка придумаю, чем заняться. А сейчас я еще не знаю, сэр!
- Разумная ты у меня головушка! Губернатор Генри Клай Хокинс - вот кем
ты когда-нибудь будешь, Клай! Умная, рассудительная головушка! Ну а теперь
отправляйтесь играть! Идите, идите! Первоклассный товар, Нэнси, как говорят
обэдстаунцы о своих свиньях.
Пароходик, на который Хокинсы пересели в Сент-Луисе, отвез их со всеми
пожитками еще на сто тридцать миль вверх по Миссисипи, до убогой деревушки,
приютившейся на миссурийском берегу; тут они и высадились в сумерках
теплого октябрьского вечера.
На следующее утро Хокинсы снова запрягли лошадей в фургон и два дня
тащились по бездорожью в глубь безлюдного лесного края. И когда они,
выражаясь фигурально, в последний раз раскинули свои шатры, они были у цели
- перед ними лежала их новая родина, средоточие всех их надежд.
У обочины проселочной дороги стоял новый рубленый одноэтажный
домик-лавка; неподалеку от нее жались друг к другу еще десять - двенадцать
таких же домиков, старых и новых.
В печальном свете угасавшего дня поселок казался унылым, бесприютным.
Двое или трое молодых людей сидели перед лавкой на большом ящике, ковыряли
его ножами, стучали по нему растоптанными башмаками и плевались табачной
жвачкой, стараясь попасть то в одну, то в другую цель. Несколько оборванных
негров удобно прислонились к столбам, подпиравшим навес над крыльцом лавки,
и с ленивым любопытством разглядывали вновь прибывших. Все указанные лица
вскоре перебрались поближе к фургону Хокинсов, где и замерли в
неподвижности, засунув руки в карманы и переминаясь с ноги на ногу; став на
якорь, они с удовольствием продолжали глазеть на фургон. Помахивая
хвостами, вокруг фургона бегали бродячие собаки: они заинтересовались
собакой Хокинсов, но полученные сведения их, видимо, не удовлетворили, ибо
они тут же открыли против нее совместные военные действия. Это событие
могло бы разжечь любопытство местных жителей, если бы силы были более
равные, а то какая же это собачья драка, если много псов бросается на
одного? Посему мир был восстановлен, и чужая собака, поджав хвост,
поспешила укрыться под фургоном. Ловко держа на голове ведра, вразвалку
подходили неопрятные старые и молодые негритянки; они присоединялись к
зрителям и тоже глядели во все глаза. Полуодетые белые мальчуганы и
маленькие голопузые негритята, на которых только и было, что короткие
рубашонки из небеленого холста, сбегались к фургону со всех сторон,
останавливались и, заложив руки за спину, изо всех сил помогали взрослым
смотреть на вновь прибывших. Остальные жители поселка уже собирались
отложить свои дела, готовясь двинуться к фургону, как вдруг сквозь толпу с
громкими криками прорвался какой-то мужчина и начал восторженно трясти руки
Хокинсам.
- Кто бы мог подумать! - восклицал он. - Нет, это в самом деле вы?! А
ну, повернитесь! Поднимите-ка головы: я хочу хорошенько разглядеть вас! Вот
так история, прямо глазам своим не верю! Бог ты мой, как я счастлив снова
вас видеть! Сердце радуется, и на душе светло! Дайте мне ваши руки еще
разок, дайте мне пожать их как следует! Вот это подарок! А что моя
женушка-то скажет! Да, да, я женился, всего неделю тому назад, -
чудеснейшее, прелестнейшее создание, женщина благородной души. Она вам
понравится, Нэнси. Да что там понравится! Бог ты мой, вы полюбите ее, вы
души в ней не будете чаять, вас потом и водой не разольешь! А ну, дайте-ка
мне еще раз поглядеть на вас! Все такие же... Нет, вы только подумайте: не
далее как сегодня утром моя женушка говорит: "Полковник, - говорит она, как
я ее ни отучаю, она меня все равно зовет полковником. - Полковник, -
говорит она, - сердце мне подсказывает, что к нам едут гости!" И вот вам -
пожалуйста! Приехали те, кого я меньше всего ожидал! Теперь она будет
считать себя пророчицей, и провалиться мне на этом месте, если я и сам так
не считаю! Прямо как в поговорке: "Несть отечества без своего пророка". Бог
ты мой, и ребятишки здесь! Вашингтон, Эмилия, разве вы не узнали меня? А
ну, кто меня поцелует? С вами-то мы подружимся: для вас найдутся и лошадки,
и коровы, и собаки - все, что радует сердце ребенка! И... А это кто? Чужие
детишки? Ну что ж, здесь вы не будете чужими, это я вам говорю! У нас-то вы
почувствуете, что это и есть ваш настоящий дом, вот увидите. А ну, валите
все гуртом за мной. В нашем лагере вам разрешается почтить своим
присутствием только мой очаг. Вы мои гости, и больше ничьи. И вообще вы
обязаны немедленно расположиться здесь как у себя дома, устроиться
поудобнее и отдыхать! Вы слышали, что я вам сказал? Эй, Джим, Том, Пит,
Джейк, быстрей сюда! Отведите упряжку к моему дому, поставьте фургон на
дворе, а лошадей под навес да задайте им овса и сена, накормите их досыта!
Что? Нет ни овса, ни сена? Так достаньте! Пусть запишут на мой счет! А ну,
пошевеливайтесь! А теперь построились в одну колонну, левое плечо вперед -
и в ногу, шагом марш!
И полковник, посадив Лору к себе на плечи, сам возглавил процессию, а
воодушевленные и преисполненные благодарности переселенцы, расправив
затекшие ноги и почувствовав свежий прилив сил, бодро зашагали следом за
ним.
Вскоре они сидели рядком у старомодного очага; от пылавших в нем дров
в комнате было, пожалуй, излишне жарко, - но что делать: без ужина не
обойдешься, а ужин без огня не состряпаешь. Комната служила одновременно
спальней, гостиной, кабинетом и кухней. Хозяйственная женушка полковника то
входила, то выходила из комнаты с кастрюлями и сковородками, довольная и
веселая, и когда она смотрела на мужа, в глазах ее светилось обожание. И
вот наконец она расстелила скатерть и завалила стол горячими кукурузными
лепешками, жареными курами, копченой свининой, поставила банки с топленым
молоком, кофе и прочие деревенские яства, а полковник Селлерс сразу же
умерил свои излияния и на минуту совсем прекратил их, чтобы подобающе
благочестивым тоном пробормотать молитву, но его красноречие тут же снова
прорвалось и продолжало нестись могучим и шумным потоком, пока все не
набили себе желудки. А когда гости поднялись по лесенке на второй этаж,
сиречь на чердак, где им были постланы мягкие перины, миссис Хокинс
невольно проговорила:
- Ну что за человек, право! По-моему, он стал еще более сумасшедшим,
чем прежде. И все равно его нельзя не любить, что тут поделаешь? Да и как
его не любить! Стоит только послушать его речи и посмотреть ему в глаза,
сразу обо всем забываешь.
Не прошло и двух недель, как Хокинсы удобно разместились в собственном
рубленом доме и уже начали привыкать к новому месту. Детей отдали в школу,
если ее можно было так назвать; впрочем, в то время других школ не было
восемь, а то и десять часов в день юная поросль человечества посвящала
тому, что зубрила по книжкам несусветную чепуху, а потом, как попугаи,
повторяла ее наизусть; поэтому, получив законченное образование, ученики
приобретали лишь постоянную головную боль и умение читать вслух не переводя
дыхания и не останавливаясь на малопонятных словах. Хокинс за гроши
перекупил лавку и принялся извлекать из нее столь же грошовые доходы.
Под необычайно выгодным предприятием, на которое полковник Селлерс
намекал в своем письме, подразумевалось выращивание мулов для рынков южных
штатов; оно и в самом деле было многообещающим: молодняк стоил дешево, а
его прокорм - и того дешевле. И Хокинс легко поддался уговорам вложить в
дело все свои скромные сбережения и возложить дальнейшую заботу о животных
на Селлерса и дядю Дэна.
Все шло хорошо. Дело понемногу разрасталось. Хокинс даже построил
новый дом, на этот раз двухэтажный, и установил на нем громоотвод. Люди шли
две-три мили, чтобы посмотреть на него. Но они знали, что громоотвод
притягивает молнию, и поэтому во время грозы обходили дом Хокинса стороной;
они хорошо понимали, что такое стрельба в цель, и были уверены, что с
расстояния в полторы мили молния может попасть в маленький железный прутик
не чаще, чем один раз из ста пятидесяти. Хокинс обставил свой дом
"магазинной" мебелью, купленной в Сент-Луисе, и молва о ее великолепии
широко разнеслась по округе. Даже ковер для гостиной был привезен из
Сент-Луиса, хотя остальные комнаты довольствовались половиками местного
изготовления. Вокруг дома Хокинс первым в поселке поставил настоящий
дощатый забор; мало того - он его выбелил! Что же касается клеенчатых
занавесок на окнах, то на них красовались такие величественные замки, какие
можно увидеть только на оконных занавесках и больше нигде на свете.
Восторги, которые эти чудеса вызывали у соседей, радовали Хокинса, но он не
мог не улыбаться при мысли о том, сколь жалкими и дешевыми они покажутся по
сравнению с теми, какие украсят особняк Хокинса в будущем, когда
теннессийские земли принесут свои отчеканенные на монетном дворе плоды.
Даже Вашингтон заметил однажды, что, когда землю в Теннесси продадут, он
купит для своей с Клаем комнаты такой же "магазинный" ковер, как в
гостиной. Слова эти понравились Хокинсу, но обеспокоили его жену: она
считала неразумным возлагать все земные надежды на угодья в Теннесси и
забывать о том, что человек должен трудиться.
Хокинс выписывал еженедельную газету из Филадельфии и листок,
выходивший два раза в неделю, из Сент-Луиса; других газет в поселке почти
не появлялось, хотя "Женский альманах Годи" находил в нем хороший сбыт и
считался, по мнению наиболее авторитетных местных критиков, образцом
изящной словесности. Здесь, пожалуй, уместно напомнить, что мы излагаем
события давно минувших дней: они произошли лет двадцать - тридцать тому
назад. В этих двух газетах и крылась тайна все возраставшего благополучия
Хокинса. Газеты постоянно информировали его о состоянии посевов на юге и
востоке страны, и поэтому он знал, на какие товары будет спрос, а на какие
нет, по крайней мере за несколько недель, а то и месяцев до того, как об
этом узнавали все окружающие. Шло время, и постепенно все стали считать,
что ему удивительно везет. Его соседям было невдомек, что за этим
"везеньем" скрывается сметливый ум.
Вскоре его звание "сквайр" снова вошло в обиход, - правда, только на
год: по мере того как состояние Хокинса и его авторитет возрастали, оно
незаметно перешло в "судью", и можно было надеяться, что со временем
превратится в "генерала". Все сколько-нибудь влиятельные лица, приезжавшие
в поселок, стремились попасть в дом Хокинсов, и "судья" радушно принимал
гостей.
Узнав местных жителей поближе, Хокинс полюбил их. Это были
неотесанные, невоспитанные и даже не очень трудолюбивые люди, но зато
прямые, честные, достойные уважения. Они отличались горячим, несколько
старомодным патриотизмом: родина была для них кумиром, а национальный флаг
- предметом великой гордости. Человек, запятнавший честь нации, навлекал на
себя их смертельную ненависть. Они все еще осыпали проклятьями Бенедикта
Арнольда, как будто он был их личным другом, обманувшим их доверие всего
лишь неделю назад.
*
______________
* Дела десятилетней давности - как часто они кажутся новью!
(китайск.).
Mesu eu azheiashet
Washkebematizitaking,
Nawuj beshegandaguze
Manwabegonig edush wen.
Ojibwa Nuguwioshang, p. 78*.
______________
* Юность гордая красою
На лице цветет небесном -
Ярче всех весенних красок,
Краше самой свежей розы - "Из "Песен оджибвеев" (на языке индейцев
чиппевеев).
Мы пропустим десять лет и расскажем о переменах, которые произошли в
судьбах наших героев за это время.
Судья Хокинс и полковник Селлерс успели нажить и потерять по два-три
скромных состояния и теперь живут в нужде. У Селлерса две пары близнецов и
сверх того еще четверо детей. В семье Хокинсов шестеро своих детей и двое
приемных. Время от времени, когда фортуна улыбалась отцам, этим
пользовались старшие дети и проводили счастливые месяцы в лучших школах
Сент-Луиса; в менее удачные годы они оставались дома, в гнетущей обстановке
нужды и лишений.
Дети Хокинсов, как и все окружающие, даже не подозревали, что одна из
их сестер - чужая им по крови и рождению. Если Лора с Эмилией и не походили
друг на друга, то так часто бывает во многих семьях. Девочки росли как
сестры, а во время катастрофы на Миссисипи они были слишком малы, чтобы
запомнить, что именно это событие соединило их судьбы.
И все же всякий, кто узнал бы тайну происхождения Лоры и наблюдал ее в
счастливом возрасте двенадцати-тринадцати лет, должно быть понял бы, чем
Лора привлекательнее своей подружки.
Философы спорят о том, что чарует нас в шаловливой школьнице: то ли
будущая женщина, угадываемая в едва расцветающей девушке, то ли просто
безмятежная прелесть ребенка. Если в свои двенадцать лет Лора и обещала
стать красавицей, то сама она даже не подозревала об этом. Гораздо более
важные мысли занимали ее в то время. К своему незатейливому школьному
платью она уже научилась добавлять милые мелочи в виде бантиков и сережек,
которые таинственным образом украшали его, и озабоченно советовалась о них
со своими взрослыми друзьями.
Когда в летний день Лора шла по улице быстрой и легкой походкой,
положив прелестные ручки в отороченные лентой карманы передника и оттого
словно бы чуточку подбоченясь, а под порывами ветра широкие поля белой
панамы то опускались ей на глаза, то поднимались, открывая свежее
хорошенькое личико, когда на губах ее играла по-девичьи кокетливая,
задорная улыбка и от всей фигурки веяло чистотой и невинностью,
свойственной этой счастливой поре, - поистине это зрелище согревало самое
холодное сердце и радовало самое печальное.
Щедрая и своенравная, чуткая и заносчивая, ласковая и непостоянная -
одним словом, неотразимо очаровательная, - вот какой была Лора в этот
период своей жизни. Не выйди она из него, нашу историю не пришлось бы и
писать. Но к концу тех нескольких лет, о которых мы сейчас рассказываем и
которые принесли судье Хокинсу множество испытаний, Лора выросла и стала
почти женщиной.
Когда судья обанкротился впервые, перед ним предстал добрый ангел в
образе человека и предложил ему полторы тысячи долларов за теннессийские
земли. Миссис Хокинс считала, что нужно соглашаться. Искушение было велико,
но Хокинс устоял. Он заявил, что земля принадлежит его детям и что ради
такой ничтожной суммы он не может лишать их будущих миллионов. Когда та же
беда постигла его вновь, появился второй ангел и предложил три тысячи
долларов. К тому времени Хокинс был в таком отчаянии, что позволил жене
уговорить его составить запродажную; но когда он вновь увидел нищенскую
одежонку детей, он почувствовал себя предателем и отказался подписать
бумагу.
Теперь он снова бедствовал, и его положение было хуже, чем когда-либо
прежде. Целыми днями ходил он взад и вперед по комнате и почти не спал по
ночам. Ему стыдно было признаться даже самому себе, но он замышлял измену:
он решился наконец продать землю. Как-то раз в такую минуту в комнату вошла
миссис Хокинс. Он еще не сказал ни слова, но почувствовал себя таким
виноватым, как будто она застигла его за каким-то позорным занятием.
- Сай, я прямо не знаю, что делать, - сказала она. - Одежда у детей
такая плохонькая, что стыдно в ней показаться на глаза людям. Но это еще не
самое худшее: в доме еды ни крошки, пусто, хоть шаром покати.
- Так что же ты, Нэнси! Сходи к Джонсону и...
- К Джонсону, как же! Когда у этого человека не было ни единого друга
на всем белом свете, ты поддержал его, поставил на ноги, помог ему
разбогатеть. И вот результат: он живет в нашем чудесном доме, а мы в его
жалкой лачуге. Он уже намекал, чтобы наши ребята не приходили играть с его
детьми, - что, впрочем, еще можно перенести, и даже без особого труда,
потому что не такие они люди, чтобы стоило поддерживать с ними знакомство;
но сегодня утром я послала к нему Фрэнки взять немного муки, и он заявил
мальчику, что за нами уже и без того многовато записано; больше он ничего
не сказал: просто не дал муки, отвернулся и продолжал разговаривать с
девицами Харгрейв, которые выторговывали у него подешевле какую-то материю.
"Многовато записано!" Уж этого-то я никак не могу перенести спокойно!
- Нэнси, это неслыханно!
- Конечно, неслыханно, ты прав. Я ничего тебе не говорила, Сай,
терпела, сколько могла. Но дела наши с каждым днем становятся все хуже и
хуже; я до того измучилась, что совсем перестала выходить из дому. У тебя и
так довольно забот, я бы и сейчас ни слова не сказала, только теперь все
так плохо, что я просто не знаю, куда кинуться, где искать помощи. - И, не
выдержав, она закрыла лицо руками и заплакала.
- Бедняжка моя, не надо так убиваться. Вот уж никогда бы не подумал
такого о Джонсоне. Прямо голова идет кругом. Ума не приложу, что теперь
делать! Если бы кто-нибудь сейчас пришел и предложил мне три тысячи... О,
если бы только кто-нибудь предложил три тысячи за землю в Теннесси...
- Ты бы продал ее, Сай? - в волнении спросила миссис Хокинс.
- Пусть только предложат!
Миссис Хокинс выбежала из комнаты и через минуту вернулась, ведя за
собой солидного, похожего на бизнесмена человека. Усадив незнакомца, она
снова вышла. "Разве можно терять надежду? - подумал Хокинс. - В самый
тяжелый час провидение приходит на выручку, - никогда еще помощь не
являлась к несчастному горемыке так кстати. - Пусть этот человек предложит
мне хотя бы тысячу, я благословлю и обниму его, как родного брата!"
- Мне известно, что вы являетесь владельцем семидесяти пяти тысяч
акров земли в Восточном Теннесси, - заговорил незнакомец, - и чтобы не
отнимать у вас лишнего времени, я сразу перейду к делу. Я представляю
интересы сталелитейной компании и уполномочен предложить вам за ваш участок
десять тысяч долларов.
Сердце Хокинса екнуло. Он весь дрожал от еле сдерживаемого ликования.
Первым его побуждением было крикнуть: "По рукам, и дай бог счастья вашей
сталелитейной компании!"
Но вот что-то промелькнуло в его сознании, и он, хоть и открыл было
рот, не вымолвил ни слова. Воодушевление погасло в его глазах, в них
появилось выражение глубокого раздумья. Затем он нерешительно сказал:
- Видите ли, я... мне кажется, что этого мало. Моя земля...
представляет большую ценность, очень большую. Она до краев полна железной
рудой, сэр, до краев! И медью, и каменным углем - всего даже не
перечислишь! Так вот что я вам скажу. Я сохраню за собой все богатства ее
недр, кроме железной руды, которую готов продать за пятнадцать тысяч
долларов наличными, с тем, однако, что вступаю в долю и получаю половину
доходов, или акций, как у вас там говорят. Я сейчас не у дел и готов
принять участие в управлении предприятием. Что вы на это скажете?
- Что касается меня, то я всего лишь посредник владельцев компании;
они мои друзья, и я даже ничего не получу за свои труды. По совести говоря,
я пытался убедить их не впутываться в это дело - потому-то я сразу и
выложил их предложение, не закидывая никаких удочек: я надеялся, что вы
откажетесь. Люди чаще всего отказываются от первого предложения, каково бы
оно ни было. Но я выполнил поручение и с удовольствием передам ваш ответ.
Он сделал движение, собираясь встать, но Хокинс остановил его:
- Погодите минутку.
Хокинс снова задумался. Суть его размышлений была такова: "Он хитрый
человек, очень хитрый; мне не нравится его откровенность. Эти нарочито
откровенные бизнесмены - хитрые пройдохи, все они таковы. Он и есть
сталелитейная компания, вот кто он такой!.. И земля ему нужна до зарезу, -
не настолько я слеп, чтобы не видеть этого. Он, видите ли, считает, что
компании лучше не впутываться в это дело. Превосходно, ничего не скажешь!
Просто здорово придумано! Не пройдет и дня, как он вернется и, конечно,
примет мое предложение. Примет? Готов держать любое пари, что ему и сейчас
не терпится принять его; тут надо разобраться как следует. С чего это вдруг
такая горячка вокруг железа? Интересно, откуда подул ветер? Даю голову на
отсечение, что с железом начинаются большие дела. (Тут у Хокинса загорелись
глаза; он встал и принялся шагать по комнате, размахивая руками.) Огромные
дела, в этом нет ни малейшего сомнения, а я сижу в этой дыре, как крот, и
не знаю, что творится на свете. Боже ты мой, ведь я чуть не попался в
ловушку! Еще немного, и этот мошенник разорил бы меня. Но все-таки я не
попался, и теперь я ни за что на свете..."
На этом он прервал свои размышления и, обернувшись к незнакомцу,
сказал:
- Я сделал вам предложение, вы не приняли его, и теперь я прошу вас
считать, что никакого предложения не было. Впрочем, совесть не позволяет
мне... Пожалуйста, измените названную мною цифру на тридцать тысяч
долларов, если вам угодно, и можете передать предложение компании - я буду
стоять на своем, даже если у меня разорвется сердце!
Незнакомец поглядел на Хокинса с явным удивлением: чувствовалось, что
вся сцена забавляет его; но Хокинс этого даже не заметил. В самом деле, он
едва ли замечал что-либо вокруг и вряд ли понимал, что происходит.
Незнакомец ушел. Хокинс опустился на стул и задумался; потом испуганно
огляделся и бросился к двери...
- Поздно, поздно! Ушел! Какой же я дурак! Опять опростоволосился!
Тридцать тысяч - этакий осел! Почему, ну почему я не сказал пятьдесят
тысяч!
Он запустил обе пятерни в волосы и, опершись локтями о колени, в
отчаянии принялся раскачиваться.
Миссис Хокинс, сияя, вбежала в комнату.
- Ну как, Сай?
- О Нэнси, я самый что ни на есть про-клятый, рас-проклятый дурак!
Если бы ты знала, что я сделал!
- Что ты сделал, Сай? Говори скорей, ради бога!
- Что сделал? Погубил все на свете!
- Скажи, скажи наконец, что случилось? Не мучай меня! Неужели он так и
не купил нашу землю? Неужели он ничего тебе не предложил?
- Предложил? Он давал за нее десять тысяч долларов, и...
- Слава богу! От всей души, от всего сердца я благодарю небо! Но
почему же ты говоришь, что все погубил, Сай?
- Нэнси, неужели ты думаешь, что я принял это нелепое предложение?
Нет, к счастью, я не такой простак! Я сразу разгадал, что за всем этим
кроется! С железом затеваются большие дела! Тут пахнет миллионами! А я,
этакий дурак, сказал ему, что согласен уступить половину железной руды за
тридцать тысяч! Вернись он сейчас, меньше чем за четверть миллиона ему ее
не видать!
Миссис Хокинс побелела как полотно и посмотрела на мужа полными
отчаяния глазами.
- И ты отказался, позволил этому человеку уйти, когда мы в таком
безвыходном положении? Неужели ты говоришь серьезно? Не может быть!
- Отказался? Еще чего выдумала! Послушай, Нэнси, неужели ты думаешь,
что он сам себе враг? Не беспокойся: завтра же утром прибежит ко мне со
всех ног!
- Нет, Сай, нет! Он ни за что не вернется. Что теперь с нами будет?
Господи, что теперь с нами будет?
На лицо Хокинса набежала тревожная тень. Он сказал:
- Как, Нэнси, ты... ты в самом деле веришь в то, что говоришь?
- Верю? Я наверняка знаю, что это так. И еще я знаю, что, не имея ни
гроша в кармане, мы бросили на ветер десять тысяч долларов!
- Нэнси, ты меня пугаешь! Неужели этот человек... Не может быть, чтобы
я... Черт меня побери, ведь я и в самом деле, кажется, упустил прекрасный
случай! Не убивайся, Нэнси, не убивайся! Я найду его. Я возьму... Я
возьму... Ах, какой я дурак! Я возьму любую сумму, какую он предложит!
Он выскочил из дому и бегом пустился по улице. Но незнакомец исчез.
Никто не знал, откуда он прибыл и куда уехал. Хокинс медленно возвращался
домой и с тоской, уже без всякой надежды искал глазами незнакомца; чем
тяжелее становилось у него на сердце, тем дешевле оценивал он свою землю.
Дойдя наконец до порога собственного дома, он готов был уступить ее всю
целиком за пятьсот долларов: двести наличными и остальное тремя годовыми
взносами, без каких бы то ни было процентов.
Грустное общество собралось на следующий вечер у очага Хокинсов. Все
дети, кроме Клая, были дома. Мистер Хокинс сказал:
- Кажется, мы совсем на мели, Вашингтон. Мы безнадежно запутались. У
меня уже не хватает сил. Не знаю, куда пойти, что делать; никогда еще я не
был в таком безвыходном положении, никогда будущее не казалось мне таким
беспросветным. Посмотри, сколько ртов надо прокормить. Клай уже уехал на
заработки; боюсь, что ненадолго нам придется расстаться и с тобой, сынок.
Но только ненадолго: земля в Теннесси...
Он умолк, почувствовав, что краснеет. На минуту воцарилось молчание, и
затем Вашингтон - теперь это был двадцатидвухлетний долговязый юнец с
мечтательными глазами - сказал:
- Если бы полковник Селлерс приехал за мной, я не прочь пожить у него,
пока земля в Теннесси не будет продана. С тех пор как он переехал в Хоукай,
он все время приглашает меня к себе.
- Боюсь, что ему трудно будет приехать за тобой, Вашингтон. Из того,
что я слышал, - конечно, не от него самого, а от других, - его дела
немногим лучше наших, да и семья у него тоже большая. Он, пожалуй, сможет
подыскать тебе какое-нибудь занятие, но лучше уж ты попытайся добраться до
него сам. Тут всего тридцать миль.
- Но как это сделать, отец? Туда даже дилижансы не ходят.
- А если бы и ходили, то за проезд нужно платить. Дилижанс ходит из
Суонси, это в пяти милях отсюда. Но дешевле добраться туда пешком.
- Тебя там наверняка знают, отец. И, конечно, согласятся подвезти меня
в долг, ведь это совсем недалеко. Почему бы тебе не написать и не попросить
их об этом?
- А почему бы тебе самому не написать, Вашингтон? Ведь ехать-то тебе,
а не мне... Кстати, чем ты собираешься заняться в Хоукае? Может быть,
додумаешь до конца способ изготовления матовых стекол?
- Нет, сэр. Это изобретение меня больше не интересует. Я уже почти
догадался, как надо изготовлять такие стекла, но с ними столько хлопот, что
мне надоело возиться.
- Вот этого-то я и боялся, сынок. А как насчет куриного корма? Ты
ведь, кажется, собирался придумать такой корм, от которого менялся бы цвет
яичной скорлупы?
- Да, сэр. И мне почти удалось найти нужный состав, но куры от него
почему-то дохнут; так что пока я отложил это дело, хотя, возможно, еще
вернусь к нему, когда разузнаю, как лучше изготовлять нужную смесь.
- И какие же у тебя теперь планы? Или никаких?
- Есть, даже целых три или четыре. Все они неплохие и вполне
осуществимы, но требуют ужасно много возни и, кроме того, денег. Зато,
конечно, как только земля будет продана...
- Эмилия, ты как будто хотела что-то сказать?
- Да, сэр. Если вы не против, я могу поехать в Сент-Луис. Все-таки еще
одним ртом меньше. Миссис Бакнер давно зовет меня.
- А на какие деньги, дитя мое?
- Она, наверное, вышлет, если вы ей напишете. А возврата долга она бы
подождала до...
- Ну, послушаем, что скажет Лора.
Эмилия и Лора были примерно одного возраста - обеим еще не исполнилось
восемнадцати лет. Эмилия, хорошенькая голубоглазая блондинка, была
по-детски застенчива. Лора, напротив, казалась более зрелой и горделивой,
черты ее лица были удивительно правильными и изящными, а белизна кожи
оттенялась темными глазами и волосами; назвать ее хорошенькой было бы
неверно - она была по-настоящему красива.
- Я тоже поеду в Сент-Луис, сэр, - сказала Лора. - Я найду способ
добраться туда. Я пробью себе дорогу. И я найду способ позаботиться не
только о себе, но и сделать что смогу для остальных.
Она проговорила эти слова величественно, как принцесса. Миссис Хокинс
любовно посмотрела на нее и улыбнулась, но в ее ответе слышался ласковый
упрек:
- Значит, одна из моих девочек хочет оставить нас и зарабатывать себе
на жизнь? Тебе нельзя отказать в мужестве, доченька, но будем надеяться,
что до этого дело не дойдет.
Глаза девушки засияли любовью. Она выпрямилась, сложила белые руки на
коленях и застыла, подобно великолепному айсбергу. Собака Клая высунула
из-под стола коричневый нос, желая обратить на себя внимание, и получила
его. Виновато тявкнув, она снова укрылась под столом; айсберг остался
холоден и равнодушен...
Незадолго перед тем судья Хокинс написал Клаю, прося его приехать и
принять участие в домашнем совете. Клай приехал на следующий вечер после
только что описанной сцены, и вся семья восторженно встретила его. Он
привез столь необходимую помощь, около двухсот долларов, отложенных им за
полтора года труда.
Словно луч солнца прорвался сквозь тучи, и всей семье, не привыкшей
унывать, показалось, что этот луч сулит им ясные небеса.
На другое утро все весело хлопотали, собирая Вашингтона в дорогу, -
все, кроме самого Вашингтона, который сидел в стороне погруженный в мечты.
Когда наступила минута прощанья, стало особенно ясно, как все любят его и
как неохотно расстаются с ним, хотя в прежние, школьные годы его уже не раз
провожали в Сент-Луис. Они привычно, как нечто само собой разумеющееся,
взяли на себя всю тяжесть сборов; им даже в голову не приходило, что и он
мог бы принять в них участие. И, тоже как нечто само собой разумеющееся,
Клай пошел и нанял лошадь с телегой, а когда все прощальные слова были
сказаны, взвалил на телегу пожитки Вашингтона и повез изгнанника в Суонси.
Там он оплатил его проезд в дилижансе, усадил и помахал ему вслед
рукою. Затем вернулся домой и отчитался перед семьей, как исполнительный
комитет перед законодательным собранием.
Несколько дней Клай оставался дома. Он много раз обсуждал с матерью
денежные дела семьи и беседовал с отцом на ту же тему, правда, только один
раз. Клай обнаружил в нем большие и горестные перемены: постоянные
превратности судьбы сделали свое дело, каждая новая неудача подрывала силы
и угнетала дух его отца, а последнее бедствие, казалось, окончательно убило
в нем все чаяния и надежды; он уже не вынашивал никаких проектов, не строил
никаких планов - жизнь доконала его. Выглядел он усталым и измученным. Он
поинтересовался успехами Клая и его видами на будущее и, убедившись, что
дела у сына идут неплохо, а в будущем, надо полагать, пойдут и того лучше,
легко примирился с мыслью, что отныне Клай будет опорой ему и семье.
- Не забывай справляться, как там наш бедный Вашингтон, - сказал он, -
присматривай за ним, Клай, и помогай ему чем можешь.
Все младшие члены семьи тоже, по-видимому, сразу забыли свои горести и
готовы были признать Клая своим новым кормильцем. Не прошло и трех дней,
как в доме воцарились мир и покой. Деньги Клая - те сто восемьдесят - сто
девяносто долларов, которые он привез с собой, - сотворили чудо. Все были
веселы и беззаботны, как будто получили целое состояние. Хорошо еще, что
деньгами распоряжалась миссис Хокинс, а то они очень быстро пришли бы к
концу.
На погашение самых срочных денежных обязательств Хокинса потребовалась
лишь небольшая сумма, так как он всегда до смерти боялся влезать в долги.
Когда Клай, распрощавшись с домашними, отправился снова трудиться, он
уже отдавал себе полный отчет в том, что с этого дня семья отца перешла на
его попечение; однако он не позволял себе огорчаться, ибо считал, что отец
всю жизнь любовно и не скупясь заботился о нем и что теперь, когда неудачи
сломили его, помогать ему должно быть не тягостно, а отрадно. Младших детей
растили и воспитывали белоручками. Их не научили заботиться о себе; им и
сейчас не приходило в голову, что пора об этом подумать.
Девушкам ни при каких обстоятельствах не позволили бы зарабатывать
себе на жизнь: Хокинсы - южане в их жилах течет благородная кровь, и если
бы кто-нибудь из их семьи, не считая, конечно, Лоры, высказал подобную
мысль, его попросту сочли бы сумасшедшим.
*
______________
* Он ест, но удовольствия от еды не испытывает (японск.).
Прошло два месяца, и семейство Хокинсов обосновалось в Хоукае.
Вашингтон по-прежнему служил в конторе по продаже недвижимого имущества и,
в зависимости от того, улыбалась ли ему Луиза, или казалась равнодушной,
чувствовал себя то в раю, то в аду, - ибо равнодушие или невнимание с ее
стороны могло означать лишь одно: мысли девушки заняты кем-то другим. Когда
после похорон отца Вашингтон вернулся в Хоукай, полковник Селлерс несколько
раз приглашал его обедать, но Вашингтон без всякой видимой причины ни разу
не принял приглашения. Вернее, причина была, но он предпочитал умалчивать о
ней: ему не хотелось ни на минуту расставаться с Луизой. И вот теперь
Вашингтону пришло в голову, что полковник уже давно не приглашал его. Уж не
обиделся ли он? Вашингтон решил немедленно отправиться к Селлерсам - для
них это будет приятный сюрприз. Мысль была совсем неплоха, тем более что
утром Луиза не вышла к завтраку, ранив его в самое сердце; теперь он
отплатит ей тем же, - пусть почувствует, каково приходится человеку, когда
ему терзают душу.
Вашингтон явился к Селлерсам как снег на голову, - семья полковника
как раз садилась за стол. На мгновенье полковник смутился и растерялся, а
миссис Селлерс была в полном замешательстве. Но уже через минуту глава дома
пришел в себя и воскликнул:
- Отлично, мой мальчик, отлично! Мы всегда рады видеть тебя и слышать
твой голос, всегда рады пожать тебе руку. Настоящие друзья не ждут особых
приглашений - все это глупости! Приходи когда вздумается, и приходи почаще:
чем чаще - тем лучше. Ты этим доставишь нам только удовольствие. Моя
женушка скажет тебе то же самое. Мы, знаешь ли, люди простые и не
претендуем на какую-либо роскошь. Мы люди простые, и обед у нас простой,
домашний, но зато мы всегда рады разделить его с друзьями, ты и сам это
знаешь, Вашингтон! Скорее, дети, скорее! Лафайет*, сынок, зачем ты
наступаешь кошке на хвост, разве ты не видишь? Хватит, хватит, Родерик Ду,
неприлично так цепляться за фалды гостей! Не обращай на него внимания,
Вашингтон: он живой мальчуган, но ничего плохого не сделает. Дети всегда
остаются детьми, знаешь ли. Садись рядом с миссис Селлерс, Вашингтон. Как
тебе не стыдно, Мария-Антуанетта, отдай брату вилку, если он просит; ты же
старше его!
______________
* В те давние времена средний американец часто давал своим детям имена
в честь любимых литературных или исторических героев. Поэтому трудно было
найти семью без своего Вашингтона, Лафайета или Франклина (по крайней мере
на Западе); если же отпрыски продолжали появляться на свет, то в семье
оказывалось еще семь-восемь столь же звучных имен - из Байрона, Скотта и
библии. Гость, пришедший в такую семью, сталкивался с целой ассамблеей
представителей величественных преданий и самых высокопоставленных
покойников всех эпох. Человека неискушенного это всегда изумляло и даже
потрясало. (Прим. авторов.)
Оглядев приготовленные яства, Вашингтон усомнился, в своем ли он уме?
Неужели это и есть "простой домашний обед"? И неужели он весь тут, на
столе? Вскоре стало ясно, что это и есть обед и ничего другого не будет;
состоял же он из большого кувшина свежей прозрачной воды и миски,
наполненной сырой репой, - больше ничего на столе не было.
Вашингтон украдкой взглянул на миссис Селлерс и тут же горько
раскаялся в этом. Лицо несчастной женщины было пунцовым, а глаза полны
слез. Вашингтон не знал, что делать. Он уже жалел о том, что пришел и,
подглядев царившую в доме жестокую нужду, причинил глубокую боль бедной
хозяюшке и заставил ее покраснеть от стыда. Но - поздно: он уже здесь и
отступления нет. Непринужденным движением рук полковник Селлерс поддернул
манжеты, словно хотел сказать: "Вот теперь-то мы попируем на славу!" -
схватил вилку, помахал ею в воздухе и, орудуя вилкой, как гарпуном, стал
раскладывать репу по тарелкам.
- Позволь, я положу тебе, Вашингтон. Лафайет, передай эту тарелку
Вашингтону. Ах, мой мальчик, если бы ты знал, какие блестящие перспективы
открываются сейчас, - да, да, уж поверь мне! Выгоднейшие дела, воздух прямо
насыщен деньгами! Да я не променяю одно дельце, которым я сейчас занят, на
три огромных состояния... Передать тебе судки? Нет? Ты прав, прав!
Некоторые любят есть репу с горчицей, но... вот, скажем, барон
Понятовский... Бог ты мой, этот человек умел жить! Настоящий русский,
знаешь ли, русский до мозга костей! Я всегда говорю жене: нет лучших
сотрапезников, чем русские. Так этот барон говорил, бывало: "Возьмите
горчицы, Селлерс, попробуйте-ка ее с горчицей, тогда только вы поймете, что
такое репа!" Но я ему всегда отвечал: "Нет, барон, я человек простой и еду
люблю простую. Все эти затеи не для Бирайи Селлерса, он предпочитает дары
природы в их чистом виде". И в самом деле: светские привычки не столько
украшают, сколько отравляют жизнь, поверь моему слову. Да, Вашингтон,
задумал я тут одно дельце... Бери еще воды, Вашингтон, бери, не стесняйся,
воды у нас вдоволь. Вкусная, правда? А как тебе эти плоды земные? Нравятся?
Вашингтон ответил, что лучшей репы ему никогда не приходилось
пробовать. Он, правда, не сказал, что терпеть не может репу даже в тушеном
виде, а сырую и подавно. Нет, об этом он промолчал и продолжал расхваливать
репу на погибель собственной души.
- Я так и знал, что она тебе понравится. Погляди-ка на нее как следует
- она того стоит. Посмотри, какая она крепкая и сочная! В здешних краях
никто еще такой не выращивал, можешь мне поверить. Эта репа из Нью-Джерси,
я сам вывез ее оттуда. Немалых денежек она мне стоила, но, храни меня бог,
я всегда беру только самый лучший товар, даже если он и обходится подороже:
в конечном счете это всегда окупается. Этот сорт называется "Малькольм
Ранний"; его выращивают только в одном месте, и плоды тут же расхватывают.
Бери еще воды, Вашингтон, все врачи говорят, что овощи надо запивать водой.
С этой штукой нам никакая чума не страшна, мой мальчик.
- Чума? Какая чума?
- Как это, какая чума? Да та самая азиатская чума, которая два-три
столетия назад чуть не опустошила Лондон!
- А нам-то что до этого? Здесь ведь нет чумы, надо полагать?
- Тс-с! Я все-таки проболтался. Ну, ничего, только помалкивай, прошу
тебя! Может, мне и не следовало тебе говорить, но рано или поздно все
выплывает, так что, в общем, это не так уж важно. Конечно, старику
Мак-Дауэлсу не понравится, что я... Э, была не была: расскажу все - и дело
с концом! Я, видишь ли, ездил недавно в Сент-Луис и встретился там с
доктором Мак-Дауэлсом; он очень высокого мнения обо мне, этот доктор. Он
человек не из общительных - и это понятно: его знает весь свет, и ему нужно
беречь свою репутацию. Мало таких людей, с которыми он позволит себе
говорить откровенно; но, видит бог, мы с ним все равно что братья. Когда я
приезжаю в город, он ни за что не позволяет мне остановиться в гостинице -
говорит, что только со мной он и отводит душу; и, видимо, в этом есть доля
правды, потому что я... ну, я не привык хвалить себя или задирать нос - кто
я, что я знаю и что могу, но здесь, среди друзей, я вправе сказать, что я
куда начитаннее в области многих наук, чем большинство теперешних ученых.
Так вот, на днях он под большим секретом доверил мне маленькую тайну насчет
этой самой чумы.
Она, видишь ли, мчится сюда на всех парусах и, как все другие
эпидемии, идет по Гольфштрему; через каких-нибудь три месяца она пойдет
кружить по нашим местам, как вихрь, только держись. И уж если она к кому
прикоснется, тот может сразу писать завещание и заказывать гроб. Одолеть ее
никак нельзя, понимаешь ли, но предотвратить можно! Каким образом? Репа!
Вот лучшее средство! Репа и вода! Нет ничего вернее, - так говорит старик
Мак-Дауэлс. Наедайся репой два-три раза в день, и никакая чума тебе не
страшна! Но тс-с-с! молчок! Придерживайся этой диеты, и с тобой ничего не
случится. Мне бы не хотелось, чтобы старик Мак-Дауэлс узнал, что я
проболтался: он просто перестанет со мной разговаривать. Возьми еще
водички, Вашингтон, - чем больше ты выпьешь воды, тем лучше. И давай-ка я
положу тебе еще репы. Нет, нет, нет, непременно. Вот так. Скушай-ка еще вот
эту. Она прекрасно поддерживает силы, питательнее ее ничего нет, - почитай
медицинские книги. Достаточно несколько раз в день съесть от четырех до
семи крупных реп, выпить от полутора пинт до кварты воды и отдохнуть пару
часиков, чтоб репа перебродила, - на другой день будешь молодцом хоть куда!
Язык полковника работал не переставая еще минут пятнадцать - двадцать;
за это время, рассказывая о тех "операциях", которые он затеял в прошлую
неделю, он успел составить несколько состояний и теперь рисовал перед
Вашингтоном великолепные перспективы, открывавшиеся в связи с недавними
многообещающими опытами по отысканию недостающего ингредиента глазного
эликсира. В другое время Вашингтон слушал бы его с жадностью и восхищением,
но сейчас два обстоятельства тревожили его и отвлекали внимание. Во-первых,
он, к своему стыду и огорчению, обнаружил, что, позволив положить себе
добавочную порцию репы, ограбил голодных детей. "Плоды земные" вызывали у
него ужас и были совсем не нужны ему; увидев же опечаленные лица ребятишек,
которым отказали в добавочной порции, ибо добавлять было уже нечего, он
проклял собственную глупость и от всей души пожалел изголодавшихся малышей.
Во-вторых, у него начало пучить живот, и это все больше и больше беспокоило
его. Вскоре ему стало совсем невмоготу. Репа, очевидно, уже начала
"бродить". Вашингтон заставлял себя сидеть спокойно за столом, пока был в
силах, но наконец страдания взяли верх над терпением.
Он встал, остановив этим поток слов полковника, и откланялся,
сославшись на деловое свидание. Полковник проводил его до двери,
беспрерывно повторяя обещание использовать все свои связи и раздобыть для
него "Малькольма Раннего", он требовал, чтобы Вашингтон перестал
церемониться и при всяком удобном случае заходил к ним пообедать чем бог
послал. Вашингтон рад был вырваться из дома Селлерсов и вновь почувствовать
себя на свободе. Он немедленно отправился домой.
Целый час он метался в постели и за этот час чуть не поседел, но затем
благословенный покой снизошел на него, и сердце его исполнилось
благодарности. Измученный и ослабевший, он повернулся на бок, мечтая о сне
и отдохновении. И в ту минуту, когда душа его еще витала между сном и явью,
он с глубоким вздохом сказал себе, что если раньше он проклинал
предупредительное средство, придуманное полковником против ревматизма, то
теперь готов приветствовать даже чуму - пускай приходит: чему быть, того не
миновать; лично он со всякими предупредительными средствами покончил раз и
навсегда, - если же кто-нибудь еще раз по пытается соблазнить его репой и
водой, то пусть его самого постигнет мучительная смерть.
Неизвестно, снились ли Вашингтону в ту ночь какие-нибудь сны; если и
снились, то в потустороннем мире не нашлось ни одного духа, который захотел
бы нарушить их, шепнув ему, что в восточных штатах, за тысячу миль от него,
зреют некие события, которым суждено через несколько лет оказать роковое
влияние на судьбу семьи Хокинсов.
Todtenbuch. 141, 17, 4*.
______________
* Приготовления на Западе Дороги Запада. - "Книга мертвых", 141, 17, 4
(египетск.).
- Разбогатеть совсем нетрудно, - сказал Генри.
- Я начинаю думать, что это труднее, чем кажется, - ответил Филип.
- Почему же ты не займешься чем-нибудь? Сколько ни копайся в Асторской
библиотеке, все равно ничего там не выкопаешь.
Если есть на свете место, где "заняться чем-нибудь" кажется делом
совсем нетрудным, то это, конечно, Бродвей, и самое подходящее время для
этого - весеннее утро; шагаешь к центру города и видишь перед собой длинные
ряды роскошных магазинов; а сквозь мягкую дымку, нависшую над Манхеттеном,
то там, то сям вырисовываются шпили высоких здании и доносится гул и грохот
оживленного уличного движения.
Не только здесь, но и повсюду перед молодым американцем открываются
бесчисленные пути к обогащению; в самом воздухе и в широких горизонтах
страны звучит призыв к действию и обещание успеха. Он не всегда знает,
какой путь ему избрать; случается, что он тратит годы, упуская одну
возможность за другой, прежде чем решится отдать все силы чему-то
определенному. Не существует таких традиций, которые могли бы руководить им
или мешать ему, и он инстинктивно стремится сойти с пути, которым шел его
отец, и идти иной, собственной дорогой.
Филип Стерлинг часто говорил себе, что стоит ему серьезно посвятить
лет десять любому из десятка планов, зародившихся в его голове, и он станет
богатым человеком. Ему хотелось разбогатеть, он искренне этого желал, но по
какой-то необъяснимой причине все не решался ступить на узенькую дорожку,
ведущую к богатству. Зато когда он гулял по Бродвею, сливаясь с бурлящим
людским потоком, он всегда чувствовал, как ему передается царящее здесь
упоение богатством, и сам невольно перенимал пружинящую походку удачливых
представителей мира имущих.
С особой силой это чувство передавалось ему по вечерам, в
переполненном театре (Филип был слишком молод, чтобы помнить ложи старого
театра на Чемберс-стрит, где невозмутимый Бэртон задавал тон своей буйной и
беззастенчиво веселой команде), - и в антрактах между двумя действиями
модной комедии, когда оркестр пиликал, гремел и дудел, выводя нестройные
мелодии, весь мир казался Филипу полным неограниченных перспектив, и у него
распирало грудь от сознания, что он может взять от жизни все, что ни
пожелает.
Возможно, виною всему была та легкость, с которой события происходили
на сцене, где к концу трех незаметно пролетающих актов добродетель всегда
торжествовала; возможно, все дело было в ярком освещении, или в музыке, или
в возбужденном гомоне толпы во время антрактов; возможно, просто в
легковерной молодости; но, так или иначе, сидя в театре, Филип всегда
непоколебимо верил в жизнь и свою победу в борьбе за счастье.
Как восхитительны иллюзии, создаваемые красками, мишурой, шелковыми
одеяниями, дешевыми чувствами и выспренними диалогами! Пение скрипок всегда
нас чарует, а канифоли всегда хватит, чтобы натереть смычок. Разве мы не
восторгаемся чувствительным героем, крадущимся из-за кулис справа, чтобы
при первом удобном случае похитить из картонного домика у левой кулисы
хорошенькую жену своего богатого и деспотичного соседа? А когда он подходит
к рампе и с вызовом заявляет публике: "Тот, кто поднимет руку на женщину
иначе, чем с добрыми намерениями..." - разве сами мы не заглушаем
аплодисментами конец его реплики?
Филипу так и не посчастливилось услышать, что же произойдет с
человеком, который осмелится поднять руку на женщину с иными намерениями,
кроме вышеуказанных, зато впоследствии ему довелось узнать, что женщина, с
любыми намерениями поднявшая руку на мужчину, всегда будет оправдана судом
присяжных.
В сущности, хотя Филип Стерлинг сам того не сознавал, ему хотелось
добиться в жизни не только богатства. Этот скромный молодой человек вовсе
не отказался бы от славы, если бы она пришла к нему в награду за
какое-нибудь достойное деяние - например, за написанную им книгу, или за
основанную им же влиятельную газету, или за какую-нибудь смелую экспедицию,
вроде экспедиции лейтенанта Стрейна или доктора Кейна. Он сам не мог точно
решить, что именно он бы предпочел. Иногда ему казалось, что приятно было
бы стоять на кафедре в какой-нибудь известной церкви и смиренно
проповедовать слово покаяния; ему даже приходило в голову, что, пожалуй,
благороднее всего посвятить себя миссионерской деятельности в тех забытых
богом краях, где растут финиковые пальмы, где особенно часто звучат трели
соловья, а когда соловей молчит, по ночам поет бюль-бюль. Считай он себя
достойным, он с удовольствием присоединился бы к компании молодых людей из
Богословской семинарии, которые готовились к принятию сана, наслаждаясь
всеми прелестями Нью-Йорка.
Филип был родом из Новой Англии и окончил Иельский университет. Он
вынес оттуда далеко не все, что могло дать ему это почтенное заведение, но
усвоил кое-что и не предусмотренное принятой там программой. Сюда входило
прекрасное знание английского языка и достаточно обширные сведения из
истории английской литературы; он мог недурно спеть песню - правда, не
всегда в нужном ритме, но зато с большим подъемом; он мог экспромтом
произнести вдохновенную речь в университетской аудитории, в студенческом
клубе или стоя на первом попавшемся ящике или заборе; умел подтягиваться на
одной руке и "крутить солнце" на турнике в гимнастическом зале; на ринге он
неплохо "работал" левой рукой, с веслами обращался как профессионал и в
качестве загребного не раз помогал своей команде выиграть гонки. Аппетит у
Филипа был волчий, нрав веселый, а смех звонкий и искренний. У него были
каштановые волосы, карие, далеко расставленные глаза, широкий, хотя и не
очень высокий лоб и привлекательное лицо. Это был широкоплечий, длинноногий
молодец шести футов росту, один из тех подвижных, жизнерадостных юношей,
которые размашистой походкой и с независимым видом входят в мир и оживляют
любое общество, в какое бы ни попали.
По совету друзей Филип после окончания университета решил заняться
юриспруденцией. В теории она казалась ему достаточно внушительной наукой,
но когда он начал практиковать, то не смог обнаружить ни одного случая, с
которым стоило бы обратиться в суд. Всем клиентам, которые приходили к
новому юристу, появившемуся в приемной адвокатской конторы, Филип неизменно
советовал пойти на мировую и уладить дело без суда - все равно как, но
уладить, - к величайшему недовольству своего патрона, считавшего, что
всякий юридический спор между двумя лицами можно решить только в
общепринятом процессуальном порядке, с уплатой положенного адвокату
гонорара. К тому же Филип терпеть не мог переписывать судебные жалобы и был
убежден, что жизнь, наполненная всяческими "посему" и "как упоминалось
выше", с бесконечным переливанием из пустого в порожнее, будет для него
просто невыносима.
И потому, а также "посему", но отнюдь не так, "как упоминалось выше",
его перо занялось созданием произведений совсем иного рода. В некий
злополучный час в популярных журналах, где платили три доллара за печатную
страницу, появились две-три написанные им статьи, и вдруг Филип все понял:
литература - вот его призвание! Нет более упоительного мгновенья в жизни
молодого человека, чем то, когда он начинает верить, что призван пополнить
ряды бессмертных мастеров слова. Это благороднейшее проявление честолюбия,
- жаль только, что обычно оно зиждется на весьма непрочном фундаменте.
В описываемое нами время Филип приехал в Нью-Йорк, чтобы пробить себе
дорогу в жизни. Он считал, что его талант легко обеспечит ему редакторское
кресло в какой-нибудь из столичных газет; правда, он не имел никакого
представления о газетной работе, ничего не смыслил в журналистике и
понимал, что не сможет выполнять никакую техническую работу, но зато был
уверен, что без всякого труда сумеет писать передовые статьи. Рутина
редакционных будней претила ему, к тому же она была ниже его достоинства -
ведь он питомец университета и автор нескольких удачных журнальных статей!
Он хотел начать прямо с верхней ступени лестницы.
К своему удивлению, он обнаружил, что все редакторские вакансии во
всех газетах уже заполнены, всегда были заполнены и, вероятно, всегда будут
заполнены. Издателям газет, решил он, нужны не талантливые люди, а всего
лишь добросовестные, исполнительные посредственности. Поэтому Филип
принялся усердно читать книги в Асторской библиотеке, развивая свой талант
и разрабатывая замыслы литературных произведений, которые привлекут к нему
всеобщее внимание. У него не нашлось достаточно опытного приятеля, который
посоветовал бы ему посетить заседавший в те дни Доркингский конвент,
написать очерк о выступающих там ораторах и ораторшах, отнести его
редактору "Ежедневной Лозы" и постараться получить побольше за строчку.
Однажды кто-то из земляков Филипа, веривших в его способности,
предложил ему взять на себя руководство одной провинциальной ежедневной
газетой; он решил посоветоваться по этому вопросу с мистером Гринго, тем
самым Гринго, который когда-то редактировал газету "Атлас".
- Конечно, соглашайтесь, - сказал Гринго. - Надо брать все, что
попадается, чего там!
- Но они хотят, чтоб я превратил ее в рупор оппозиции.
- Ну и превращайте. Их партия все равно придет к власти: следующего
президента выберут именно они.
- Я им не верю, - твердо сказал Филип, - их политика в корне неверна,
и они не должны прийти к власти. Как я могу служить делу, которому не верю?
- Ну, как хотите, - с легким оттенком презрения ответил Гринго,
отворачиваясь от Филипа. - Но если вы собираетесь заниматься литературой
или сотрудничать в газете, вы быстро поймете, что совесть в наши дни -
непозволительная роскошь.
Однако Филип позволил себе эту роскошь и, поблагодарив в ответном
письме своих земляков, отказался от предложения, объяснив при этом, что, по
его мнению, их политические планы провалятся, во всяком случае - должны
провалиться. И он вернулся к своим книгам в ожидании часа, когда ему
представится возможность войти в литературу, не роняя своего достоинства.
Вот в эту-то пору нетерпеливого ожидания Филип и прогуливался как-то
утром по Бродвею вместе с Генри Брайерли. Он частенько провожал Генри в
центр города, к дому на Брод-стрит, который Генри называл своей "конторой"
и куда ходил (или делал вид, что ходит) каждый день. Даже случайный
знакомый должен был знать, что Генри - человек деловой и что он поглощен
какими-то таинственными, но, несомненно, очень крупными операциями. Было
ясно, что он в любую минуту может ожидать вызова в Вашингтон, Бостон,
Монреаль или даже в Ливерпуль. Правда, этого ни разу не случилось, но никто
из знакомых не удивился бы, узнав, что в один прекрасный день он уехал в
Панаму или в Пеорию, или услышав от него, что он стал владельцем
коммерческого банка.
Когда-то Генри и Филип учились в одной школе, сейчас они были близкими
друзьями и проводили много времени вместе. Оба жили в одном пансионе на
Девятой улице; этот же пансион имел честь предоставить кров и частично стол
еще нескольким молодым людям того же склада, чьи пути с тех пор разошлись,
приведя одних к славе, других - к безвестности.
Во время упомянутой выше утренней прогулки Генри Брайерли неожиданно
спросил:
- Филип, а тебе не хотелось бы поехать в Сент-Джо?
- Пожалуй, это было бы совсем не плохо, - ответил Филип после
некоторого колебания. - Но зачем?
- Там затеваются крупные дела. Нас туда много едет: инженеров,
железнодорожников, подрядчиков. Ты ведь знаешь, мой дядюшка большой человек
в железнодорожном мире. Уверен, что мне удастся устроить и тебя.
- Но в качестве кого?
- Ну, я, например, еду как инженер. Ты тоже можешь поехать инженером.
- Я не отличаю паровоза от тачки.
- Можешь работать геодезистом или строителем. Начнешь с того, что
будешь носить рейки и записывать промеры. Это совсем не трудно. Я тебе все
покажу. Возьмем с собой Траутвайна и еще кое-какие книги.
- Понятно. Но для чего все это? Что там будет?
- Неужели ты не понимаешь? Мы прокладываем трассу, отмечаем лучшие
земли вдоль линии, записываем, узнаем, где будут станции, отмечаем и их, и
скупаем эти участки. Дело необычайно денежное. Инженерить нам придется
недолго.
- Когда ты едешь? - помолчав, спросил Филип.
- Завтра. Слишком скоро?
- Нет, не то. Я уже полгода готов ехать куда угодно. По правде говоря,
Гарри, мне порядком надоело пробиваться туда, куда меня не пускают, и я
готов поплыть по течению и посмотреть, куда меня вынесет. Будем считать,
что это сама судьба: все так нежданно-негаданно.
Оба молодых человека, теперь уже одинаково увлеченные ожидающим их
приключением, дошли до Уолл-стрит, где помещалась контора дядюшки Генри, и
переговорили обо всем с этим бывалым дельцом. Дядюшка давно знал Филипа,
ему понравилось искреннее увлечение молодого человека, и он согласился
испытать его на строительстве железной дороги. С той стремительностью, с
какой все делается в Нью-Йорке, было решено, что на следующий день утром
они отправляются вместе со всеми остальными на Запад.
По пути домой наши искатели приключений купили несколько книг по
разным вопросам техники, прорезиненные костюмы, которые, как им казалось,
должны понадобиться в незнакомых, но, вероятно, сырых краях, и множество
других никому не нужных вещей.
Всю ночь Филип укладывал вещи и писал письма: он не хотел
предпринимать такой важный шаг, не сообщив о нем друзьям. "Если даже они
меня и не одобрят, - думал он, - я все-таки выполнил свой долг". Счастлива
юность, в одну минуту и по первому слову готовая собраться и отправиться
хоть на край света!
- Кстати, - окликнул Филип приятеля, занимавшего соседнюю комнату, -
где этот Сент-Джо?
- Где-то в Миссури, на границе штата, кажется. Можно посмотреть по
карте.
- Зачем нам карта! Скоро мы его увидим собственными глазами. Я просто
боялся, что это слишком близко к дому.
Прежде всего Филип написал большое письмо матери, полное любви и
радужных надежд. Он не хочет надоедать ей скучными подробностями, но
недалек тот день, когда он вернется к ней, скопив небольшое состояние и
обретя еще нечто такое, что будет ей радостью и утешением в старости.
Дяде он сообщил, что поступил на службу в одну нью-йоркскую фирму и
едет в Миссури, чтобы принять участие в кое-каких земельных и
железнодорожных операциях, которые помогут ему узнать мир и, возможно,
положат начало его карьере. Он знал, как обрадуется дядя, услышав, что он
наконец решил посвятить себя какому-то практическому делу.
Последней, кому написал Филип, была Руфь Боултон. Может статься, он
никогда больше не увидит ее: он едет навстречу неведомой судьбе. Ему хорошо
известно, чем грозит жизнь на границе - дикие нравы пограничных селений,
скрывающиеся в засаде индейцы, губительная лихорадка. Но если человек
способен за себя постоять, ему нечего бояться. Можно ли ему писать ей и
рассказывать о своей жизни? Если ему улыбнется удача, то тогда - кто
знает... Если же нет и ему не суждено вернуться, то, быть может, это и к
лучшему - как знать... Но ни время, ни расстояние не изменят его чувств к
ней; он не прощается, а говорит только "до свиданья".
Мягкое весеннее утро едва брезжило, дымка ожидания еще висела над
набережными большого города, и жители Нью-Йорка еще не садились завтракать,
когда наши молодые искатели приключений направились к вокзалу Джерси-сити,
где кончается линия, идущая от озера Эри; здесь им предстояло начать свой
долгий извилистый путь на Запад, по дороге, пролегавшей, по словам одного
писателя былых времен, по расколотым шпалам и лопнувшим рельсам.
Todtenbuch, 117, I, 3*.
______________
* Я пришел. "Строй дорогу" - слова, выражающие мою суть (мое имя). -
"Книга мертвых", 117, 1, 3 (египетск.).
Пока шла весна и Руфь была поглощена своими занятиями, Филип и его
друзья продолжали жить в "Южном". Главные подрядчики уже закончили
переговоры с государственными и железнодорожными чиновниками, а также с
подрядчиками помельче и отбыли на Восток. Но Филипа и Генри задержала в
городе болезнь одного из инженеров, у постели которого они поочередно
дежурили.
В одном из писем Филип рассказал Руфи о их новом знакомом - полковнике
Селлерсе, гостеприимном и задушевном джентльмене, искренне заинтересованном
в процветании своего края и в их собственных успехах. Им еще не
представился случай побывать "у него дома", в северной части штата, но
полковник часто обедал с ними, поверял им по секрету свои планы и,
по-видимому, испытывал к ним большое расположение, особенно к его другу
Гарри. Правда, он почему-то никогда не имел при себе наличных денег, но
зато вел очень крупные операции.
Переписка между Филипом и Руфью, столь по-разному занятых, была не
слишком оживленной; Филип посылал длинные письма, а получал в ответ
короткие, - правда, насыщенные меткими замечаниями; так, например, о
полковнике Селлерсе Руфь написала, что такие люди по крайней мере раз в
неделю обедают в их доме.
Выбранная Руфью профессия очень удивила Филипа, и хотя он подробно
разбирал этот вопрос в своих письмах, но не смел и намекнуть ей, что
боится, как бы увлечение медициной не помешало осуществлению его самых
сокровенных планов. Он слишком уважал Руфь, чтобы возражать против ее
решения, и готов был отстаивать его перед всем светом.
Вынужденная задержка в Сент-Луисе начинала беспокоить Филипа. Деньги
его быстро таяли, к тому же ему не терпелось поскорее заняться делом и
самому убедиться, сможет ли он нажить состояние или хотя бы получить
какую-нибудь должность. Подрядчики предоставили молодым людям право
присоединиться к изыскательским партиям, как только они смогут уехать из
города, но больше ничего для них не сделали, оставив их, по сути дела, лишь
с весьма туманными надеждами на лучшее будущее.
Зато Гарри был вполне счастлив. Он очень быстро перезнакомился со всем
городом, начиная от губернатора штата и кончая официантами в отеле.
Жаргоном дельцов с Уолл-стрит он владел в совершенстве, разговаривал со
всеми так, словно был важной персоной, и с увлечением погрузился в изучение
земельных и железнодорожных спекуляций, которыми был насыщен самый воздух
Сент-Луиса.
Полковник Селлерс и Гарри беседовали целыми часами и даже днями. Гарри
сообщил своему новому другу, что скоро выезжает в изыскательскую партию,
работающую на линии Солт-Лик - Пасифик, но что вовсе не это его настоящее
дело.
- Как только начнется строительство дороги, мне вместе с одним
человеком предстоит получить большой подряд; а пока я хочу побродить с
геодезистами и присмотреть хорошие земли и участки под железнодорожные
станции.
- Самое главное - это знать, куда вложить капитал, - поддакнул ему
полковник. - Я знавал людей, которые потеряли деньги только потому, что
сочли ниже своего достоинства прислушаться к совету Селлерса. А другие
прислушались - и нажили огромные состояния. Уж кто-кто, а я эти края знаю,
изучаю их вот уже двадцать лет. На карте штата Миссури нет такого местечка,
которого бы я не знал как свои пять пальцев. Когда вы захотите пристроить
немного деньжат, - доверительным тоном продолжал полковник, - дайте знать
Бирайе Селлерсу. Вот и все.
- Ну, сейчас у меня на руках не так уж много денег, но если с
пятнадцатью или двадцатью тысячами долларов здесь можно сделать что-нибудь,
то в нужную минуту я смогу собрать такую сумму.
- Это уже нечто, уже нечто - пятнадцать или двадцать тысяч... скажем -
двадцать, для начала, - задумчиво проговорил полковник, как бы подыскивая
мысленно какое-нибудь дельце, которое можно было бы затеять с такой
пустячной суммой. - Вот что я вам скажу, мистер Брайерли, но помните, я
говорю это только вам. Я давно держу про запас один небольшой проект.
Вернее, он выглядит небольшим на бумаге, но у него большое будущее. Что вы
скажете, сэр, относительно города, выросшего за два года будто по мановению
волшебного жезла Аладдина - да еще в таком месте, где его возникновение так
же неожиданно, как появление маяка на вершине Пайлот-ноба? А земля, на
которой будет выстроен город, может стать вашей собственностью! Это вполне
осуществимо, вполне осуществимо!
Полковник пододвинул свой стул ближе к Гарри, положил руку ему на
колено и, предварительно оглядевшись по сторонам, заговорил вполголоса:
- Линия Солт-Лик - Пасифик пойдет через Пристань Стоуна! Это самое
ровное и самое подходящее место для строительства города, какое когда-либо
создавал господь бог! К тому же это природный центр края по выращиванию
конопли и табака.
- Почему вы решили, что линия пройдет именно там? Судя по карте, это
примерно в двадцати милях от прямой трассы.
- Никогда нельзя предвидеть, где пройдет прямая трасса, пока инженеры
не проложат ее. Между нами говоря, я уже беседовал с начальником участка,
инженером Джеффом Томпсоном. Он понимает нужды Пристани Стоуна и жителей
города - будущих жителей. Джефф считает, что железная дорога строится для
удобства населения, а не для сусликов; и он говорит, что будь он проклят,
если линия не пройдет через Пристань Стоуна! Вам бы следовало познакомиться
с Джеффом - он один из самых больших энтузиастов Запада, а лучшего
собутыльника я еще не встречал.
Полковник был близок к истине. Чтобы удружить приятелю, Джефф мог
пойти на все: он был всегда готов разделить с ним последний доллар и с той
же готовностью мог подбить его на дуэль. Когда полковник Селлерс объяснил
ему, какие богатства таит земля у Пристани Стоуна, он от души пожал руку
этому джентльмену, пригласил его выпить и громовым голосом провозгласил:
- Бог ты мой, полковник! Джентльмену из Вирджинии достаточно сказать
словечко другому вирджинцу - и дело сделано! Пристань Стоуна ждет железной
дороги по крайней мере четыре тысячи лет, и будь я проклят, если она ее не
получит!
Гарри рассказал о новом проекте Филипу, но тот не очень уверовал в
него; зато сам Гарри говорил о нем так, будто несуществующий еще город уже
стал его собственностью.
Гарри искренне верил во все свои планы и изобретения и жил,
ослепленный их золотым ореолом. Молодой человек всем нравился; да и как он
мог не нравиться, когда у него были такие подкупающие манеры и такое
солидное состояние? Официанты в отеле прислуживали ему как никому другому;
он обзавелся в городе множеством знакомых, и все они сочувствовали его
разумным и широким взглядам на проблемы развития Сент-Луиса и всего Запада.
Он считал, что этот город следовало сделать столицей Соединенных Штатов. С
некоторыми из местных коммерсантов он уже почти договорился о поставках для
его участка строительства на линии Солт-Лик - Пасифик; он изучал карты с
инженерами, проверял профиль пути с подрядчиками, заранее прикидывал
возможные цены на участки. Этим делам он отдавал все время, которое
оставалось у него свободным от дежурств у постели больного приятеля и от
обсуждения деталей нового проекта с полковником Селлерсом.
Тем временем проходили дни, за днями - недели, и деньги Гарри таяли.
Он по-прежнему не считал их, - такой уж он был человек, что никогда не
считал деньги, ни свои, ни чужие; он умел истратить или дать взаймы один
доллар с таким видом, что невольно казалось, будто это десять. И вот
однажды, когда ему в конце недели подали счет за номер и услуги, Гарри
порылся в карманах и не нашел в них ни цента. Он небрежно сказал хозяину,
что у него кончились наличные и что он напишет в Нью-Йорк. Он тут же сел и
написал подрядчикам пышущее энтузиазмом письмо о перспективах стройки и
попросил выслать ему аванс в сотню или две. Ответа не последовало. Тогда он
написал снова и, не выражая никакой обиды, по-деловому попросил прислать
ему жалованье хотя бы за три дня. На это последовал короткий ответ, в
котором сообщалось, что с деньгами на Уолл-стрит сейчас туго и что ему
лучше всего поскорее присоединиться к изыскательской партии.
Однако по счету надо было платить, и Гарри отправился с ним к Филипу
посоветоваться, не стоит ли "запросить" немного деньжат у дядюшки. Филип не
особенно верил в силу "запросов" Гарри и сказал, что заплатит по счету сам.
Гарри немедленно выкинул эту заботу из головы и с легким сердцем, как было
свойственно его широкой натуре, предоставил Филипу платить по всем
следующим счетам. Филип так и делал, несмотря на чудовищные "дополнительные
услуги", фигурировавшие в них; однако он озабоченно пересчитывал свои
убывающие "капиталы", так как это было все, что он имел и на что мог
рассчитывать. Но разве они с Гарри не заключили молчаливого соглашения
поддерживать друг друга и делить все поровну? И разве его щедрый товарищ не
поделился бы с ним, если бы он, Филип, оказался в стесненных
обстоятельствах, а у Гарри еще оставалось бы хоть немного денег?
Лихорадке наконец надоело трепать героически сопротивлявшегося
молодого инженера, которого она свалила с ног в номере отеля, и она
покинула его - истощавшего, слегка пожелтевшего, но зато
"акклиматизировавшегося". Все уверенно заявляли, что теперь он окончательно
"акклиматизировался", хотя никто толком не знал, что такое "акклиматизация"
и какое она имеет отношение к западной лихорадке. Некоторые говорили, что
это своего рода прививка, благодаря которой смерть от особенно
злокачественной лихорадки становится менее вероятной. Другие считали
"акклиматизацию" некиим обрядом посвящения, подобным тому, какой принят в
"Клубе Чудаков" и после которого всякий получает то, что ему положено.
Остальные же полагали, что "акклиматизироваться" - значит просто-напросто
усвоить привычку пропускать каждое утро перед завтраком стаканчик горькой -
смеси виски с дезинфицирующим веществом.
Впоследствии Джефф Томпсон рассказывал Филипу, что однажды он спросил
у сенатора Ачисона, тогдашнего вице-президента Соединенных Штатов, верит ли
он в "акклиматизацию". Томпсон полагал, что мнение второго в нашем
государстве человека представляло бы несомненную ценность. Они сидели на
скамье перед деревенским трактиром и запросто болтали, - ведь наши
демократические обычаи не препятствуют этому.
- Ну как, сенатор, вы уже акклиматизировались в здешних краях?
- Пожалуй, - ответил вице-президент, закинув ногу на ногу и надвинув
свою широкополую шляпу на глаза; затем он метким плевком заставил отскочить
в сторону проходившего мимо цыпленка и сказал, по-сенаторски взвешивая
каждое слово: - Пожалуй, да. Я здесь живу уже двадцать пять лет, и разрази
меня гром, если я не пережил по крайней мере двадцать пять землетрясений -
по одному в год! Только негры и могут выдержать здешний климат!
Выздоровление инженера послужило сигналом к снятию лагеря в
Сент-Луисе; и, полные воодушевления, наши молодые искатели счастья
отправились на пароходе вверх по реке. Они плыли по Миссисипи только второй
раз в жизни, и все, что они видели, еще не утратило для них очарования
новизны. Полковник Селлерс пришел на пристань проводить их.
- А ящик шампанского я пошлю вам вдогонку следующим пароходом; нет,
нет, никаких благодарностей; на бивуаке не плохо распить бутылочку! -
кричал он, пока убирали сходни. - Передайте привет Томпсону. Пусть не
забывает про Пристань Стоуна! Мистер Брайерли, дайте мне знать, если вы
выберете что-нибудь конкретное, - я тут же приеду из Хоукая. До свиданья!
И пока молодые люди не скрылись из вида, полковник все махал им
шляпой, всем своим сияющим существом излучая пожелания счастья и удачи.
Путешествие было очень приятным и достаточно коротким, чтобы не
почувствовать его однообразия. По существу, наши пассажиры не успели даже
как следует привыкнуть к великолепию обширного салона, где сервировался
обед: это было поистине чудо красок и позолоты, с потолка свешивались
прихотливые гирлянды из разноцветной бумаги с бесконечными в своем
разнообразии фестончиками и узорами. Салон по красоте отделки превосходил
даже парикмахерскую. Отпечатанное в типографии меню, как справедливо
хвастались хозяева, было длиннее, чем в любом нью-йоркском отеле. Автор
этого произведения несомненно обладал талантом и воображением, и не его
вина, что сам обед был до некоторой степени обманом чувств и что все
заказываемые пассажирами блюда были на вкус почти одинаковы, не его вина
также, что запах розового масла, витавший над всеми разновидностями
десерта, свидетельствовал о том, что по пути из кухни этот десерт попадал
сперва в парикмахерскую.
Наши путешественники высадились в небольшом поселке на левом берегу и
немедленно отправились верхом в глубь штата к лагерю; одежду и одеяла они
приторочили к седлам. Гарри облачился в уже знакомый нам костюм, и его
высокие, начищенные до блеска сапоги неизменно привлекали внимание тех
немногих встречных, которые им попадались по дороге; особенно они нравились
розовощеким красоткам, легко шагавшим с небольшими корзинками в руках и в
живописных косынках на голове или же ехавшим на мулах, держа перед собою
более тяжелую поклажу.
Гарри распевал отрывки из оперных арий и говорил о будущем богатстве.
Даже Филип был возбужден охватившим его чувством свободы, духом приключений
и красотой пейзажа. Прерия, покрытая молодой травой и яркими пятнами
цветов, преимущественно всякими разновидностями флоксов, казалась издавна
возделанной заботливой рукой, а попадавшиеся по временам светлые рощи
белого дуба придавали ей вид парка. Казалось, в любую минуту за расчищенной
дубравой могут показаться остроугольные коньки крыш и квадратные окна
старинного дома, выстроенного в елизаветинском стиле.
К вечеру третьего дня, перед заходом солнца, когда молодые люди, по их
предположениям, должны были находиться около города Магнолия, вблизи
которого следовало искать лагерь изыскателей, они увидели бревенчатый дом и
подъехали к нему - справиться о дороге.
Половина дома была занята под лавку, половина - под жилье. У двери
стояла негритянка в ярком тюрбане.
- Не можете ли вы сказать, тетушка, - обратился к ней Филип, - далеко
ли отсюда до города Магнолия?
- Э, бог с тобой, дитятко, - рассмеялась женщина, - да вот же он!
Так оно и было; бревенчатый дом являл собою весь компактно выстроенный
город, а пригородом ему служило все мироздание. Лагерь же находился всего в
трех или четырех милях.
- Мимо не проедете, - объяснила им негритянка. - Только не держитесь
дороги, а езжайте прямехонько на закат.
Всадники поскакали галопом и, когда в небе начали загораться звезды,
увидели мерцающие огни лагеря. Он был разбит в небольшой лощине, по которой
меж редких белых дубков протекал ручей. Под деревьями стояло несколько
палаток; лошади и волы были привязаны неподалеку, а обитатели лагеря сидели
на складных стульях или лежали на одеялах возле ярко пылавшего костра.
Подъехав поближе, Филип и Гарри услышали звуки банджо и увидели нескольких
негров с одной из ближних плантаций, которые "откалывали" джубу под дружные
"ух! ух!" зрителей.
Джефф Томпсон - ибо лагерь был разбит партией этого прославленного
инженера - сердечно поздравил их с прибытием, предложил обосноваться в его
палатке, приказал накормить ужином и вытащил на свет небольшой кувшин,
заявив, что ввиду прохладного вечера необходимо "пропустить по глоточку".
- Я еще не видел ни одного человека из восточных штатов, который умел
бы пить из кувшина, держа его одной рукой. А это легче легкого. Вот,
смотрите.
Он взялся за ручку кувшина правой рукой, откинул его на тыльную часть
руки и приложился губами к носику: все это было проделано изящно и просто.
- К тому же, - сказал мистер Томпсон, опуская кувшин, - каждый пьет,
сколько ему совесть позволяет.
Спать в лагере ложились рано, так уж было заведено, и в девять часов
все были под одеялами, - все, кроме самого Джеффа, который посидел еще
немного над полевым журналом, потом вышел из палатки и пропел сильным
приятным тенором "Звездное знамя" от начала до конца. По-видимому, в словах
этого волнующего гимна изливалась вся не израсходованная им за день
словесная энергия.
Филип долго не мог уснуть. Он видел лагерный костер, яркие звезды,
блиставшие сквозь листву деревьев, слышал журчанье ручья и стук лошадиных
копыт, время от времени до него доносился крик совы и отрывистый лай
собаки, приставшей к фургону повара. А потом он уже перестал что-либо
слышать и видеть, кроме Джеффа, - тот стоял на крепостной стене в красном
зареве вспыхнувшей ракеты и распевал: "О, разве не видишь, не видишь ты?"
Впервые в жизни Филип спал прямо на земле.
Bedda ag Idda*.
______________
* Приди она в наши пустынные степи,
Сбежались бы все посмотреть на нее. - Бедда аг Идда (на языке
тамачек).
- E ve us lo covinentz qals er,
Que voill que m' prendatz a moiler.
- Qu'en aissi l'a Dieus establida,
Per que not pot esser partida.
Roman de Jaufre, Raynouard,
"Lexique Roman", I, 139*.
______________
* - Не нужен мне обет иной,
Коль ты зовешь меня женой.
- Раз бог связал нас в добрый час,
Ничто уж не разлучит нас. - Роман о Жофре, Ренуар, "Романская
лексика", 1, 139 (старофранц.).
Прошло восемь лет со дня смерти мистера Хокинса. Восемь лет -
небольшой отрезок времени в жизни народа или в истории государства, но
иногда они могут решить ход событий и судьбу целого столетия. Именно такие
годы последовали за короткой перестрелкой на Лексингтонской пустоши, такие
годы последовали за требованием о сдаче форта Самтер. Историки никогда не
перестанут изучать эти годы, собирать сведения о них и стремиться понять их
значение.
Восемь лет в истории Америки, - с 1860 по 1868, - пошатнули вековые
устои, дали новое направление политической жизни всего народа, изменили
общественные порядки в одной половине страны и оказали такое глубокое
влияние на национальный характер, что измерить силу этого влияния можно
будет не раньше, чем через два-три поколения.
Согласно привычному для нас понятию о высшем промысле, жизнь одного
человека ничто по сравнению с жизнью нации или расы; но если придерживаться
более широких взглядов и более разумного соотношения ценностей, не
заключает ли в себе жизнь одного человека нечто большее, чем жизнь нации, и
нет ли где-нибудь судилища, в котором трагедии одной человеческой души
будет придаваться больше значения, чем любым переворотам в вековых обычаях?
Когда задумываешься о столь серьезных силах добра и зла, которые
вступают в борьбу за душу женщины в короткие годы ее перехода от нежного
девичества к женственной зрелости, невольно испытываешь почтительный трепет
перед лицом этой глубочайшей драмы.
Сколько чистоты, нежности и доброты способна вместить в себе женщина,
какую бездну порока, горечи и зла! Природа вынуждена быть щедрой, создавая
женщину - мать рода человеческого - и сосредоточивая в ней изобилие всех
жизненных сил. Несколько критических лет могут решить, будет ли ее жизнь
полной любви и света, станет ли она непорочной жрицей святого храма или
падшей жрицей оскверненной святыни. Правда, есть и такие женщины, которые
не способны ни подняться, ни пасть и которым житейские условности мешают
сколько-нибудь решительно проявить свой характер.
Но Лора не принадлежала к их числу. Она была наделена роковым даром -
красотой, и другим, еще более роковым даром, отнюдь не всегда сопутствующим
красоте и порой дающимся и некрасивым - даром обаяния.
Она обладала силой воли, гордостью, смелостью и честолюбием, да к тому
же она оказалась предоставленной самой себе как раз в том возрасте, когда
на помощь страсти приходит романтика и притом ничто не сдерживало
пробуждающиеся силы ее живого и смелого ума.
Никто из окружающих не подозревал о трагическом конфликте в душе Лоры,
и очень немногие догадывались о том, что в ее жизни происходит что-то
необычайное, или романтическое, или странное.
В те беспокойные дни в Хоукае, как и в большинстве городов Миссури,
царило смятение; приход и уход федеральных и конфедеративных войск,
грабительские набеги, внезапные стычки и бои - все это отвлекало внимание
от отдельных личностей и избавляло их от осуждения за поступки, которые в
более спокойные времена стали бы предметом громкого скандала.
К счастью, нам придется рассматривать этот период в жизни Лоры только
в историческом плане; мы воскресим лишь отдельные эпизоды, которые помогут
нам показать ее такой, какой она стала к моменту прибытия в Хоукай Гарри
Брайерли.
После переезда в Миссури жизнь Хокинсов протекала в упорной борьбе с
нуждой и притом необходимо было хотя бы внешне поддерживать честь семьи и
видимость благополучия, в соответствии с теми большими ожиданиями, которые
они втайне связывали с Восточно-Теннессийскими Буграми. Может быть, только
Клай, оставшийся по сути единственной опорой семьи, отдавал себе отчет в
истинном положении дел. Вашингтон то приезжал в Хоукай, то вновь уезжал,
увлекаемый какой-нибудь грандиозной земельной спекуляцией, после которой он
неизменно возвращался в контору генерала Босуэла таким же бедняком, как и
раньше. Он изобрел бесконечное множество бесполезных приспособлений, и ни
одно не стоило того, чтобы его запатентовать; так, в грезах и бесплодном
изобретательстве, проходили годы, и в тридцать лет Вашингтон, высокий
темноволосый мечтатель, полный самых лучших намерений и неспособный сделать
ни одного решительного шага, не имел ни профессии, ни постоянной работы.
Возможно все же, что все эти годы он был счастливее своих близких, ибо он
прожил восемь лет в сладостном ожидании сказочных богатств.
В войну он ушел с отрядом из Хоукая и проявил себя отнюдь не трусом;
но он воевал бы еще лучше, если бы меньше занимался изобретением способов
перехитрить врага при помощи тактики, неизвестной военной науке.
Однажды, в одну из своих самовольных вылазок, он попал в плен, но
после краткого допроса полковник армии северян отпустил его, убедившись,
что нанесет южанам гораздо больше ущерба, если вернет им своего пленника.
Что касается полковника Селлерса, то он, разумеется, во время войны
был выдающейся фигурой. В Хоукае он командовал местной гвардией и только
один раз покинул родной город: по распространившимся впоследствии слухам,
он совершил обходный маневр, вышел к Пристани Стоуна и укрепил этот важный
пункт, о существовании которого никто, кроме старожилов, и не подозревал.
- Бог ты мой, - говаривал потом полковник, - да ведь это же ключевая
позиция на пути в северный Миссури и единственное место, не попавшее в руки
врага. Если бы другие пункты имели такую оборону, исход войны был бы совсем
иным, да, сэр!
На войну, как и на все прочее, полковник имел свои собственные
взгляды. Если бы все, говорил он, подобно ему, оставались дома, Юг не был
бы побежден. Ибо в таком случае некого было бы побеждать! Мистер Джефф
Дэвис несколько раз писал ему, предлагая взять на себя командование
корпусом в армии конфедератов. Нет, отвечал полковник Селлерс, его долг -
оставаться дома. И он отнюдь не пребывал в бездействии. Это он изобрел
знаменитую воздушную мину, которая чуть было не уничтожила армию северян в
Миссури, а заодно и сам город Сент-Луис.
План его заключался в том, чтобы наполнить мину зажигательной смесью и
смертоносной шрапнелью, прикрепить ее к воздушному шару и пустить с горящим
фитилем в расположение вражеских войск, с тем чтобы в нужный момент она
взорвалась. При помощи своего изобретения он хотел захватить Сент-Луис:
надо было до тех пор взрывать мины над городом и сеять в нем смерть и
разрушение, пока оккупационная армия не сложит оружие. Добыть зажигательную
смесь ему не удалось; он, правда, сконструировал мину, вполне отвечавшую
его целям, но первая же опытная мина взорвалась раньше времени в его
дровяном сарае, - сарай взлетел на воздух, а дом Селлерса загорелся. Соседи
помогли погасить пожар, но заставили его прекратить дальнейшие
эксперименты.
Однако этот немолодой, но патриотически настроенный джентльмен успел
заложить столько мин и прочих подрывных устройств на всех дорогах, ведущих
к Хоукаю, тут же забыв точное местоположение опасных участков, что
окрестные жители боялись ездить по дорогам и обычно пробирались в город
полем. У полковника был свой девиз: "Миллионы на оборону, ни цента на
уплату контрибуций".
Если бы после переезда в Хоукай Лора была меньше предоставлена самой
себе или встретила больше понимания и чуткости со стороны окружающих, она,
возможно, забыла бы сплетни, досаждавшие ей в Мерфисберге, и избавилась от
нараставшей в сердце горечи. Но у нее почти не было друзей, и чем старше
она становилась, тем реже встречала близких по духу людей; мысли Лоры
поневоле вращались вокруг нее самой, а тайна ее рождения одновременно
повергала ее в уныние и наполняла самыми фантастическими надеждами.
Гордость Лоры была уязвлена тем, что ей приходится жить в нищете. К
тому же она не могла не сознавать своей красоты, и это щекотало ее
самолюбие; девушке даже нравилось испытывать силу своих чар на тех
неотесанных молодых людях, которые встречались на ее пути и которых сама
она презирала.
Правда, для нее был открыт и другой мир - мир книг. Но то был не
лучший из миров этого рода, ибо небольшие библиотеки, в которые она имела
доступ в Хоукае, подбирались как попало и состояли главным образом из
романов, изображавших своих героев и героинь в ореоле ложного романтизма и
создававших у нее искаженное представление о жизни. Из этих произведений
она узнала, что женщина, обладающая острым умом и хоть некоторым
образованием, а к тому же красотой и обаянием, может рассчитывать на успех
в обществе - в том обществе, о котором она читала; из этих же книг она
почерпнула и кое-какие идеи об эмансипации женщин.
Читала она и другие книги: биографии великих людей, описания
путешествий по далеким странам, исторические книги, стихи; особенно
нравились ей стихи Байрона, Скотта, Шелли и Мура, их она поглощала с
жадностью, а те, что ей особенно нравились, запоминала наизусть. В Хоукае
никто не прочел столько книг и не занимался так настойчиво и усердно, как
Лора. Ее считали образованной девушкой, да она и сама так думала, и по
сравнению с теми, кто окружал ее, она действительно была образованной.
Во время войны в городе появился офицер армии южан, полковник Селби;
будучи командующим всего округа, он некоторое время жил в Хоукае. Это был
красивый, статный человек лет тридцати; он окончил Вирджинский университет
и, по его словам, происходил из родовитой семьи; он, несомненно, видал виды
и на своем веку успел попутешествовать и пережить немало приключений.
Встреча в этом захолустье с такой женщиной, как Лора, была для него
большой удачей, - с чем полковник Селби себя и поздравил. Он был
подчеркнуто вежлив с Лорой и обращался с нею с непривычной для нее
учтивостью. Только в книгах читала она о людях столь воспитанных, столь
благородных в проявлении чувств, столь занимательных в разговоре и
привлекательных по всему своему облику и манерам.
Все дальнейшее - долгая история; к несчастью - это и старая, как мир,
история, и на ее подробностях можно не останавливаться. Лора полюбила и
поверила, что любовь Селби к ней так же чиста и глубока, как ее
собственная. Она боготворила его и охотно отдала бы за него жизнь, искренне
считая, что это ничтожная плата за его любовь и за право любить его.
Страсть всецело овладела ею; она больше не замечала ничего вокруг, ей
казалось, что она парит в небесах. Значит, то, о чем она читала в романах,
блаженство любви, о которой она мечтала, - все это правда! Почему же она
раньше никогда не замечала, как радостен мир, как звенит он любовью! Птицы
пели о любви, и деревья шептали ей о любви, и цветы устилали ей путь,
словно она шествовала к алтарю.
Перед отъездом полковника они обручились; свадьба должна была
состояться, как только он покончит с некоторыми, необходимыми, по его
словам, делами и уволится из армии.
Из Хардинга, небольшого городка в юго-западной части штата, он прислал
ей письмо: против его ожиданий, ему не удалось сразу освободиться от службы
в армии, но он добьется этого через несколько месяцев; тогда он сможет
увезти ее в Чикаго, где у него есть кое-какая недвижимость и где он
собирается вступить в дело - сразу же или после окончания войны, а это уже
не за горами. Тем временем, зачем жить в разлуке? В Хардинге у него удобная
квартира; если бы ей удалось найти попутчиков и приехать к нему, они бы
поженились и обрели несколько лишних месяцев счастья! Бывает ли женщина
осмотрительна и осторожна, когда она любит? Лора поехала в Хардинг, как
полагали соседи, ухаживать за внезапно заболевшим там Вашингтоном.
В Хоукае, разумеется, знали о ее помолвке, и вся семья гордилась этим
событием. Если бы Лора не предупредила миссис Хокинс, та не стала бы ни от
кого скрывать, что Лора уехала к будущему мужу, но сама Лора не хотела
допускать разговоров о том, будто она гоняется за женихом; пусть о ее
замужестве узнают уже после венчания.
Итак, воспользовавшись упомянутым нами предлогом, она поехала в
Хардинг и вышла замуж. Замуж-то она вышла, но уже на другой день или через
день что-то, видимо, встревожило ее. Вашингтон так и не узнал, что это
было, но Лора запретила ему писать в Хоукай об ее замужестве и попросила
миссис Хокинс никому ничего не говорить. Какие бы страхи и сомнения ни
терзали ее, она храбро гнала их от себя и не позволяла им омрачать свое
счастье.
В то лето между далеким лагерем южан в Хардинге и Хоукаем, как легко
можно себе представить, не было регулярного сообщения, и жители Хоукая
почти потеряли Лору из виду: у каждого довольно было своих забот и
неприятностей.
Лора целиком посвятила себя мужу и жила только им одним; если у него и
были недостатки, если он был эгоистичен, а порою груб и распущен, она не
замечала или не хотела замечать этого. Она переживала страсть, какая бывает
раз в жизни, чувства кипели в ней, сметая все препятствия на пути. Может
быть, ее муж временами бывал холоден или безразличен к ней? Лора на все
закрывала глаза и ничего не хотела знать, кроме одного: ее кумир
принадлежит ей.
Прошло три месяца. Однажды утром муж сообщил ей, что он получил приказ
ехать на юг и что через два часа должен покинуть город.
- Я успею собраться, - весело ответила Лора.
- Но я не могу взять тебя с собой. Тебе придется вернуться в Хоукай.
- Не можешь... взять... меня? - удивленно переспросила Лора. - Но я не
могу жить без тебя. Ты говорил...
- Мало ли что я говорил! - Полковник принялся пристегивать палаш и
невозмутимо продолжал: - Дело в том, Лора, что роман наш окончен.
Лора слышала его слова, но не поняла их смысла. Схватив его за руку,
она воскликнула:
- Это слишком жестокая шутка, Джордж! Я поеду с тобой куда угодно. Я
буду ждать - скажи только где. Я не могу вернуться в Хоукай.
- Тогда поезжай куда хочешь. А может быть, - продолжал он с
издевательской усмешкой, - может быть, тебе стоило бы остаться здесь и
подыскать другого полковника?
У Лоры голова шла кругом. Она все еще не понимала.
- Что все это значит? Куда ты едешь?
- Это значит, - отчетливо проговорил офицер, - что тебе нечем доказать
законность нашего брака и что я возвращаюсь в Новый Орлеан.
- Это невозможно, Джордж, это невозможно! Я твоя жена. Я тоже еду. Я
поеду с тобой в Новый Орлеан.
- Но моей жене это может не понравиться!
Лора подняла голову, глаза ее сверкнули, она попыталась что-то
крикнуть и упала на пол без чувств.
Когда она пришла в себя, полковника уже не было. У ее постели стоял
Вашингтон. Но пришла ли она в себя? Что осталось у нее в сердце, кроме
ненависти и горького разочарования, кроме чувства глубокого оскорбления,
нанесенного ей единственным человеком, которого она когда-либо любила?
Лора вернулась в Хоукай. Никто, кроме Вашингтона и его матери, не знал
о том, что произошло. Соседи решили, что помолвка с полковником Селби
расстроилась. Долгое время Лора была больна, но наконец поправилась: такова
была сила ее воли, что, казалось, она способна победить даже смерть. Вместе
со здоровьем вернулась и красота, но теперь к ней прибавилось новое
очарование, нечто такое, что по ошибке можно было принять за грусть. Не
привносит ли познание зла особой красоты - красоты, светящейся на лице
человека, внутренняя жизнь которого омрачена трагическими переживаниями?
Отчего глаза Беатриче Ченчи полны такой страсти - от сознания вины или
невиновности?
Лора не очень изменилась. Просто в сердце этой очаровательной женщины
поселился дьявол. Только и всего.
*
______________
* Как внезапно и мгновенно
Мимолетные волненья
Создают союз нежнейший
И родят страстей кипенье.
К этой даме с каждой встречей
Сердце клонится сильнее.
Я влюблен - в том нет сомненья:
Жизнь мила мне только с нею. - Гейне (нем.).
Живя в "Городском отеле" Хоукая, мистер Гарри Брайерли продолжал
получать жалованье инженера. Мистер Томпсон был очень добр: он сказал, что
ему совершенно все равно, где находится мистер Брайерли. И хотя Гарри
ежедневно уверял полковника Селлерса и Вашингтона Хокинса, что ему надо
немедленно вернуться на трассу изысканий и руководить работами в
соответствии с договором, он все же не уезжал и только писал длинные письма
Филипу, прося его глядеть в оба и сразу дать ему знать, если возникнут
какие-нибудь трудности и потребуется его присутствие.
Тем временем Гарри цвел в хоукайском обществе таким же пышным цветом,
как и во всяком другом, куда его забрасывала судьба и где ему
представлялась хоть малейшая возможность показать себя. Впрочем, в таком
городе, как Хоукай, таланты богатого и образованного Гарри Брайерли не
могли остаться незамеченными. Человек, причастный к крупным земельным
спекуляциям, любимец избранного нью-йоркского общества, состоящий в
переписке с биржевиками и банкирами и близко знакомый с государственными
деятелями Вашингтона, весельчак, умеющий играть на гитаре и слегка бренчать
на банджо, ценитель женской красоты и мастер на комплименты, Гарри имел
свободный доступ в любой дом Хоукая. Даже мисс Лора Хокинс сочла для себя
не лишним испробовать на нем свои чары и попытаться завлечь ветреного юношу
в свои сети.
- Черт побери! - говорил Гарри полковнику. - Вот это женщина! Каким
успехом пользовалась бы она в Нью-Йорке, с деньгами или без денег! Да я
знаю людей, которые положили бы к ее ногам целую железную дорогу или
оперный театр, или уж во всяком случае пообещали бы ей все что угодно,
стоит ей только пожелать этого.
Гарри привык смотреть на женщин так же, как и на всякую другую вещь,
которую ему хотелось бы заполучить, и за время пребывания в Хоукае он почти
решил, что мисс Лора должна принадлежать ему. Может быть, полковник угадал
его намерения или же его оскорбила болтовня Гарри, но он сказал:
- Без глупостей, мистер Брайерли, только без глупостей. В Хоукае это
не пройдет, особенно с моими друзьями. В жилах Хокинсов течет благородная
кровь: не какая-нибудь, а теннессийская. Сейчас они в стесненных
обстоятельствах, но когда дело дойдет до продажи их земли в Теннесси, они
получат за нее миллионы.
- Конечно, полковник, конечно. У меня и в мыслях нет ничего плохого.
Но не станете же вы отрицать, что она очаровательна! Мы с вами только что
говорили об ассигнованиях, и я подумал, что такая женщина, как она, могла
бы многого добиться в Вашингтоне. Опять же ничего плохого я не хотел
сказать, ничего плохого. В Вашингтоне это обычное дело, уверяю вас; жены
сенаторов, депутатов, членов правительства, ну и всякие другие жены и не
жены - все они используют свое влияние. Вам нужно назначение? Куда же идти?
К сенатору Икс? Вовсе нет! Вы подходите - с нужной стороны, конечно, - к
его жене. Ах, ассигнование? Вы, наверное, обратились бы прямо в бюджетную
комиссию или министерство, не так ли? Но вы бы скоро поняли, что избрали не
тот путь. Чтобы протащить что-нибудь через Земельное управление, нужна
женщина. Если бы мисс Лора приехала в Вашингтон - в качестве вашего друга,
полковник, только в качестве вашего друга, - она бы очаровала весь сенат и
палату представителей и провела необходимое вам ассигнование через конгресс
за одну сессию.
- По-вашему, ей надо подписать наше прошение? - простодушно спросил
полковник.
Гарри рассмеялся.
- Прошениями женщины никогда ничего не добивались в конгрессе. Да и не
только женщины. Прошения пишутся для проформы. Их прилагают к делу, и
больше их никто не видит. А хорошенькую женщину не приложишь к делу,
особенно когда она является к вам собственной персоной. К тому же любой
сенатор предпочтет хорошенькую женщину любому делу.
Однако прошение было тщательно продумано и написано; оно заключало в
себе восторженное описание города Наполеона и его окрестностей, а также
заявление о том, что для обеспечения процветания всего этого района,
будущего важного транспортного узла на этом великом пути к Тихому океану,
совершенно необходимо немедленно улучшить условия судоходства на реке
Колумба. К прошению были приложены план города и план реки, а подписано оно
было всеми грамотными жителями Пристани Стоуна и полковником Селлерсом.
Полковник согласился, чтобы в начале списка подписавших прошение стояли
имена всех сенаторов и членов конгресса от штата Миссури, а также бывших
губернаторов и бывших членов конгресса. В законченном виде прошение
представляло собою внушительный документ. На его подготовку, а также на
разработку более мелких планов, связанных со строительством нового города,
у Селлерса и Гарри ушло немало недель драгоценного времени, но зато все это
время настроение у них было превосходное.
Гарри в глазах Вашингтона Хокинса был существом высшего порядка,
человеком, чье умение делать дела не могло не вызывать восхищения.
Вашингтону никогда не надоедало слушать рассказы Гарри о том, что он уже
успел и что еще собирается совершить. Гарри же считал Вашингтона человеком
способным и неглупым, но слегка "не от мира сего", как он сказал
полковнику. Полковник ответил, что Гарри, может быть, и прав, но сам он
ничего такого в Вашингтоне не замечал.
- У него много всяких планов, сэр. Господи помилуй, да у меня у самого
в его годы голова была битком набита разными планами. Но опыт отрезвляет
человека. Ныне я уже не берусь за дело, не продумав его как следует и не
вынеся окончательного суждения. А уж если Бирайя Селлерс вынес свое
суждение, можете быть уверены, что он не ошибается.
Каковы бы ни были первоначальные намерения Гарри в отношении Лоры, он
с каждым днем проводил с ней все больше времени и наконец дошел до такого
состояния, когда без нее просто не находил себе места. А эта искусная
актриса делала вид, что увлечена им еще больше; она так умело играла на
тщеславии Гарри, разжигая одновременно его пыл, что скоро он окончательно
потерял голову. Лора ухитрилась добиться того, что ее хладнокровие и
сдержанность казались ему робкой самозащитой скромной, неиспорченной натуры
и привлекали его даже больше, чем те случайные проявления нежности, которых
ему иногда удавалось дождаться. Он не мог и часа провести вдали от нее, и
скоро об их отношениях заговорил весь город. Она так ловко вела свою игру,
что казалась ему безумно влюбленной; и все же он с изумлением обнаруживал,
что ни на шаг не приблизился к победе.
Раздумывая об этом, он чувствовал себя уязвленным. Она же провинциалка
и, судя по всему, довольно бедная - живет с родными в убогом, скудно
обставленном и весьма непритязательном деревянном домишке, сколоченном на
американский лад; к тому же она лишена таких выгодных союзников, как
нарядные туалеты, драгоценности и светские манеры. Гарри не мог понять
всего этого. Но она притягивала его - и в то же время держала в некотором
отдалении. С нею он забывал, что дом Хокинсов - жалкая деревянная лачуга с
четырьмя комнатками на первом этаже и мезонином наверху: для него это был
дворец.
Лора была, пожалуй, старше Гарри. Во всяком случае, она уже достигла
того возраста, когда зрелая красота женщины кажется более законченной,
нежели робкая нежность девичества; своим оружием она научилась владеть в
совершенстве и точно знала, какую долю девичьего лукавства и
непосредственности следует сохранять без ущерба для себя. Ей часто
приходилось наблюдать, как многие женщины вносят слишком много наивности в
свое поведение, сами не подозревая, какую ошибку они совершают. Такая
женщина всегда могла бы привлечь Гарри, но только женщина, наделенная
холодным умом и владеющая искусством очаровывать, могла заставить его
потерять голову, ибо Гарри считал себя человеком бывалым. Но у него и в
мыслях не было, что он является всего лишь подопытным кроликом; Лора не без
удовольствия испытывала силу своего ума и чар на человеке совсем другого
мира, - ведь таких, как он, она до сих пор встречала только в книгах.
Ибо у Лоры были свои мечты. Ее тяготили узкие рамки, предопределенные
ей судьбой; она ненавидела бедность. Многие из современных литературных
произведений, прочитанных ею и написанных представительницами ее пола,
раскрыли ей глаза на собственные возможности и создали преувеличенное
представление о положении в обществе, богатстве и влиянии, какого может
добиться женщина, обладающая красотой, талантом, честолюбием и хотя бы
небольшим образованием и пользующаяся всем этим без чрезмерной
щепетильности. Ей хотелось богатства и роскоши, ей хотелось видеть мужчин
рабами у своих ног, и она не очень задумывалась - тому виной были
прочитанные ею романы - о различии между доброй и дурной славой, -
возможно, она и не подозревала, как опасна дурная слава для женщины, только
что вступившей в жизнь.
Как и все остальные дети Хокинсов, Лора росла в убеждении, что,
унаследовав теннессийские земли, она получит когда-нибудь огромное
состояние. Она вовсе не разделяла всех иллюзий своей семьи, но голова ее
часто была занята всякого рода планами. Вашингтон, по ее мнению, способен
был только мечтать о богатстве и ждать, когда оно прольется на него в виде
золотого дождя; но у нее самой не хватало на это терпения, и она жалела,
что она не мужчина и не может взять дело в свои руки.
Однажды, беседуя с Гарри о Нью-Йорке, Вашингтоне и о делах, которыми
Гарри был все время занят, она сказала ему:
- Вам, мужчинам, наверное, приятно сознавать, что вы можете сами
распоряжаться своей судьбой и вольны ехать куда вам угодно.
- О да, - ответил этот мученик бизнеса, - все это очень хорошо, пока
не надоест. Но все это нужно только для одной цели.
- Для какой же?
- Если женщина сама ни о чем не догадывается, то и говорить
бесполезно. Как вы думаете, почему я уже столько недель торчу в Хоукае,
хотя мне давно пора вернуться в лагерь?
- Наверное, это связано с теми делами, которые вы с полковником
Селлерсом затеяли по поводу Наполеона. По крайней мере вы сами мне так
говорили, - ответила Лора, бросив на Гарри взгляд, говоривший совсем иное.
- А если я сейчас скажу вам, что все уже решено, вы, наверное,
ответите, что мне пора уезжать?
- Гарри! - воскликнула Лора, на секунду коснувшись его руки. - Мне
совсем не хочется, чтобы вы уезжали. Вы здесь единственный человек, который
меня понимает.
- Но зато вы не хотите понять меня, - ответил Гарри, польщенный ее
словами, но все еще дуясь. - Когда мы остаемся одни, вы холодны, как лед.
Лора удивленно посмотрела на него, потом на лице ее появилось что-то
вроде румянца, а взгляд больших глаз стал таким томным, что проник в самую
глубину сердца Гарри.
- Разве вы когда-нибудь замечали недоверие с моей стороны, Гарри? - И
она протянула ему руку, которую он пылко пожал: что-то в ее поведении
подсказало Гарри, что ему придется довольствоваться этой милостью.
И так всегда. Она возбуждала в нем надежды - и тут же отказывала ему в
их исполнении, разжигала его страсть - и гасила ее, день за днем все больше
опутывая его своими сетями. Но для чего? Лоре доставляло острое наслаждение
сознавать, что она обладает властью над мужчинами.
Лора любила слушать рассказы о жизни в восточных штатах, особенно в
тех высоких кругах, в которых вращался Гарри, когда жил дома. Ей нравилось
воображать себя царицей этого мира.
- Вам следовало бы провести зиму в Вашингтоне, - сказал Гарри.
- Но у меня нет там знакомых.
- Неужели вы не знакомы ни с кем из членов конгресса или их семей? Они
всегда рады иметь своей гостьей хорошенькую женщину.
- Нет, ни с кем.
- Ну, а предположим, что у полковника Селлерса появятся дела в
Вашингтоне? Скажем, в связи с ассигнованием на реку Колумба?
- У Селлерса? - рассмеялась Лора.
- Вы напрасно смеетесь. Случались и более странные вещи. Селлерс
знаком со всеми конгрессменами от Миссури, да и, пожалуй, от всех западных
штатов, если уж на то пошло. Он сумел бы очень быстро ввести вас в
вашингтонское общество. Чтобы проникнуть в него, можно обойтись без лома и
отмычки, которые требуются, например, в Филадельфии. Она вполне
демократична, наша столица. Деньги или красота легко откроют любую дверь.
Будь я красивой женщиной, я бы поехал искать принца или богатство только в
Вашингтон.
- Благодарю вас, - ответила Лора. - но я предпочитаю покой домашнего
очага и любовь тех, кого я хорошо знаю. - И появившееся на лице Лоры
выражение полной умиротворенности и отрешенности от всяческой суеты
окончательно выбило Гарри из седла - по крайней мере до следующего утра.
И все же оброненный им намек упал на благодарную почву и дал обильные
плоды: Лора до тех пор взращивала его, пока не выработала целый план,
охватывающий чуть ли не все ее будущее. "Почему бы нет? - думала она. -
Разве мне запрещено поступать так, как поступали другие женщины?". При
первом же удобном случае она постаралась выведать у полковника Селлерса
все, что он думает о поездке в Вашингтон, как идут дела с проектом развития
судоходства и не придется ли ему в связи с этим поехать в Джефферсон-сити
или, может быть, в Вашингтон?
- Все может случиться. Если жители Наполеона захотят, чтобы я сам
поехал в Вашингтон и лично занялся этим делом, мне, пожалуй, придется
оторваться от семьи. Мне уже это предлагали. Но - ни слова жене или детям.
Вряд ли им понравится, что глава семьи будет где-то далеко от них в
Вашингтоне. Дилуорти, - я имею в виду сенатора Дилуорти, - уже говорил мне:
"Полковник, как раз вы-то нам и нужны. В таком вопросе вы можете
заполучить больше голосов, чем кто-либо другой. Вы один из первых
миссурийских поселенцев, вы связаны с народом, знаете нужды своего штата; к
тому же вы уважаете религию, - говорил он, - и понимаете, как способствует
распространению слова божья всякое благое начинание". И он прав, мисс Лора;
но, увы, об этом недостаточно думают, когда имеют в виду город Наполеон. Он
способный человек, этот Дилуорти, способный и хороший. Чтобы так преуспеть,
нужно быть хорошим человеком. Он всего несколько лет в конгрессе, но уже
стоит добрый миллион долларов. Как-то он гостил у меня, и утром он прежде
всего спросил, когда у нас в семье читают молитвы: перед завтраком или
после? Очень мне не хотелось разочаровывать сенатора, но пришлось
сознаться, что у нас их вовсе не читают, вернее - не всегда. "Да, да,
понимаю, - сказал он, - дела и все такое", - некоторые, дескать, обходятся
без них; но сам он никогда не пренебрегает религиозными обычаями. Если мы
не призовем божье благословенье на прошение об ассигновании для реки
Колумба, он сомневается, будет ли оно иметь успех.
Читатель, вероятно, уже понял, что сенатор Дилуорти никогда не гостил
у Селлерса и что это была всего лишь очередная выдумка полковника, одно из
тех внезапных порождений его буйной фантазии, которые мгновенно возникали в
его голове и срывались с его уст в ходе любого разговора, ни на секунду не
прерывая потока его слов.
В то лето Филип как-то раз ненадолго приехал верхом в Хоукай, и Гарри
мог показать ему, каких успехов добились они с полковником Селлерсом в
строительстве Пристани Стоуна, представить его Лоре и занять у него, уже
перед отъездом, немного денег. Гарри по привычке похвастался одержанной им
победой и повел Филипа полюбоваться на покоренную им красавицу Запада.
Лора приняла Филипа вежливо и слегка надменно, что удивило и даже
немало заинтересовало его. Он сразу увидел, что она старше Гарри, и вскоре
понял, что она заставляет его танцевать некий контрданс, в фигурах которого
Гарри не очень разбирается, - так ему по крайней мере показалось. И он
осторожно намекнул об этом своему другу, но тот бурно вознегодовал. Однако
во время второго визита к Лоре Филип начал колебаться: она была несомненно
добра к Гарри и относилась к нему с дружеским доверием, а к самому Филипу
проявила величайшую предупредительность. Она выказывала полное уважение к
его мнениям и внимательно слушала все, что он говорил; на его откровенные
высказывания она отвечала с такой откровенностью, что он поверил в ее
искренность, - независимо от того, как она относилась к Гарри. Возможно,
его мужественная прямота и в самом деле завоевала ее расположение.
Возможно, что, мысленно сравнивая его с Гарри, она увидела в нем человека,
которому женщина может смело и без оглядки отдать всю душу, не задумываясь
ни о чем. Да и Филип не остался безразличен к ее красоте и духовному
обаянию.
Неделя, проведенная в Хоукае, показалась Филипу очень короткой;
прощаясь с Лорой, он испытывал такое чувство, будто знаком с нею целый год.
- Надеюсь, мы снова встретимся, мистер Стерлинг, - сказала она,
подавая ему руку, и в ее чудесных глазах появилась легкая тень грусти.
А когда он повернулся, чтобы уйти, она проводила его таким взглядом,
который несомненно нарушил бы его покой, если бы во внутреннем кармане его
сюртука не лежало маленькое квадратное письмецо, полученное из Филадельфии
и подписанное: "Руфь".
*
______________
* Сладкозвучный рог, наделенный дарами красноречия и обхождения,
разума и прозорливости; на лице его было написано благоволение, которое
покоряло всех взиравших на него (староирландск.).
Приезд сенатора Эбнера Дилуорти стал настоящим событием в Хоукае.
Немалая честь, когда сенатор, вращающийся среди великих мира сего и
управляющий судьбами всей нации, покидает свое место в Вашингтоне,
снисходит до общения с простыми людьми и пользуется гостеприимством такого
города, как Хоукай. Все были польщены приездом человека столь
прославленного, и в его присутствии политическая рознь была временно
предана забвению.
Эбнер Дилуорти, уроженец соседнего штата, оставался сторонником Севера
в самые тяжелые для страны дни, благодаря чему и преуспел; но разве это
причина для того, чтобы полковник Селлерс, который был на стороне южан и не
преуспел, с презрением отвернулся от него?
Сенатор остановился у своего старого приятеля, генерала Босуэла, но
могло показаться, что радушным гостеприимством, оказываемым ему в Хоукае,
он обязан только полковнику Селлерсу. Ведь именно полковник с присущей ему
щедростью предложил сенатору распоряжаться в городе, как у себя дома.
- Вас здесь хорошо знают, - сказал полковник, - и Хоукай гордится
вами. Перед вами открыта любая дверь, вам будут рады у каждого очага. Если
бы генерал Босуэл, ваш давний друг, не предъявил на вас своих прав, я
настоял бы, чтобы вы остановились у меня. Вы встретитесь с жителями нашего
города и увидите здесь такие перемены, которые поразят вас.
Полковник был так неудержим в своем гостеприимстве, что, по-видимому,
убедил самого себя в том, что и в самом деле принимал сенатора в своем
доме; во всяком случае, впоследствии он неоднократно рассказывал о том, как
Дилуорти гостил у него, и упоминал о некоторых блюдах, особенно
понравившихся сенатору. Что правда, то правда - однажды полковник в самом
деле настойчиво приглашал Дилуорти отобедать, но это было в тот самый день,
когда сенатор уже уезжал из Хоукая.
Сенатор Дилуорти был тучный и представительный мужчина, хоть и не
очень высокого роста. Он был человек сладкоречивый и весьма популярный.
Сенатор проявил большой интерес к жизни города и всей округи, к
развитию сельского хозяйства, просвещения и религии и особенно к положению
недавно освобожденной расы.
- Провидение, - говорил он, - вручило нам их судьбы; и хотя мы с вами,
генерал, при помощи конституции могли бы выбрать им иной удел, провидению
виднее.
- Ничего из них не выйдет, и не пытайтесь, - прервал его полковник
Селлерс. - Эти расчетливые людишки, сэр, не хотят работать на белых:
подавай им гарантии, видите ли! Все высматривают, как бы прожить, работая
только на себя. Бездельники, сэр, взгляните на мой огород - весь зарос
сорняками. Неделовой народ, сэр.
- В ваших словах есть доля правды, полковник. Но надо им дать
образование.
- Дайте негру образование, и он станет еще расчетливее. Он и теперь-то
делает только то, что ему самому нравится; а что же будет тогда?
- Однако, полковник, образованный негр сможет обратить свою
расчетливость на пользу всего общества.
- Никогда этого не будет, сэр, никогда. Вы развяжете ему руки - он
станет еще больше вредить себе. У негра нет хватки, сэр. Возьмите белого
человека - он умеет и задумать большое дело и претворить его в жизнь. А
негр - нет.
- И все-таки, - возразил сенатор, - даже допуская, что он может
навредить себе с точки зрения земных благ, возвысить его при помощи
образования - значит увеличить возможности его спасения в ином мире, а
именно это-то и важно, полковник. Каков бы ни был результат, мы должны
исполнить свой долг перед этим созданием божьим.
- Правильно, - подхватил полковник, - возвышайте его душу сколько вам
угодно, но не трогайте его самого, сэр! Вот так-то, сэр! Возвышайте его
душу, но самого негра оставьте таким, каков он есть.
Естественно, что одним из проявлений гостеприимства, оказанного
сенатору, был большой официальный прием в здании суда, во время которого
Дилуорти обратился к своим согражданам с речью. Распорядителем торжества
был полковник Селлерс. Он сопровождал духовой оркестр от "Городского отеля"
до дома генерала Босуэла. Он шел впереди колонны масонов, "Клуба Чудаков",
пожарников, Добрых Храмовников, Поборников Трезвости и Молодых Поборников
Трезвости, Дочерей Ревекки и учащихся воскресных школ, а заодно и всех
остальных граждан города, которые шествовали вслед за сенатором к зданию
суда. Он суетился еще долго после того, как все в зале уселись, и громко
требовал тишины среди гробового молчания, воцарившегося перед тем, как
генерал Босуэл представил сенатора собравшимся. Полковник давно ждал случая
показать себя во всей красе и впоследствии долго и с удовольствием
вспоминал об этом событии.
Поскольку наш роман печатается не в "Вестнике конгресса", мы не можем
привести речь сенатора Дилуорти целиком. Начал он примерно так:
- Сограждане! Мне доставляет большое удовольствие видеть вас и
находиться среди вас. Я рад, что могу хоть на время отдохнуть от своих
тяжких государственных обязанностей и поговорить по душам с моими друзьями,
живущими в этом великом штате. Я нахожу одно утешение от всех моих забот и
тревог, и это сладостное утешение - доброе мнение обо мне моих сограждан. Я
с нетерпением жду того момента, когда смогу сложить с себя бремя своих
забот... ("Кто тебе поверит!" - выкрикнул какой-то подвыпивший парень у
входа. Голоса: "Выставить его за дверь!").
- Нет, друзья мои, не гоните его. Пусть эта заблудшая овца останется.
Я вижу, что он стал жертвой зла, которое разъедает наши общественные
добродетели и подтачивает устои нашей жизни. Как я уже сказал, когда-нибудь
я смогу сложить с себя бремя своих обязанностей и посвятить себя
заслуженному отдыху в таком приятном, мирном, просвещенном, передовом и
патриотически настроенном городе, как, например, Хоукай. (Аплодисменты.) Я
много путешествовал, я побывал во всех частях нашей славной страны, но
нигде я не видел более прелестного города, чем ваш, нигде я не видел более
ярких доказательств торгового, промышленного и религиозного процветания...
(Снова аплодисменты.)
Тут сенатор пустился в описание нашей великой страны и больше часа
распространялся о ее процветании и о грозящих ей опасностях.
Затем он благоговейно заговорил о религиозных устоях и о том, что для
поддержания общественных нравов на должной высоте надо строго следить за
нравственностью в частной жизни. "Полагаю, что мой голос достигнет и
детских ушей", - заметил он и после нескольких назидательных слов,
предназначенных для детей, закончил свою речь прославлением "духа
американской свободы, восходящего по овеянным славой ступеням Капитолия и
ведущего за собой одной рукою - "Воскресную Школу, а другой - Трезвость".
Полковник Селлерс, конечно, не упустил случая внушить столь
влиятельной особе мысль о том, сколь желательно улучшить условия
судоходства на реке Колумба. Они с мистером Брайерли возили сенатора в
Наполеон и там открыли ему свои планы. Подобного рода планы сенатор понимал
без особых разъяснений, видимо, ему не раз приходилось иметь с ними дело.
Однако, когда они доехали до Пристани Стоуна, он огляделся и спросил:
- Это и есть Наполеон?
- Только его основа, только основа, - сказал полковник, развертывая
карту. - Вот здесь будет вокзал, здесь - церковь, а вот тут -
муниципалитет, ну и так далее.
- Так, так, понятно. А далеко отсюда река Колумба? Этот ручей впадает,
видимо...
- Да это Гусиная Протока, - вмешался один из местных жителей,
подошедший поглазеть на приезжих, - и никакой реки Колумба здесь нет;
может, она и течет где-нибудь поближе к Хоукаю... Прошлым летом приезжала
сюда железная дорога, но больше ее тут не видали.
- Да, да, сэр, - поспешил объяснить полковник, - на старых картах река
Колумба называлась Гусиной Протокой. Взгляните, какую великолепную дугу она
описывает у города; по ней всего сорок девять миль до Миссури, и на всем ее
протяжении ходят барки, причем довольно часто; в нее впадают все здешние
реки; немножко труда - и пароходы будут доходить до самого города. Ее нужно
расширить и углубить. Взгляните на карту: вот река Колумба! Этому краю
необходим свой водный путь.
- Вам потребуются немалые ассигнования, полковник Селлерс.
- Не меньше миллиона долларов... ведь вы называли эту цифру, мистер
Брайерли?
- Согласно предварительным изысканиям, - сказал Гарри, - миллиона
должно хватить; затратьте на реку Колумба один миллион, и город Наполеон
принесет вам не меньше двух.
- Понимаю, - кивнул сенатор. - Но лучше пойти обычным путем и для
начала ходатайствовать о двухстах или трехстах тысячах. Получив это
ассигнование, вы сможете начать продажу городских участков.
Будем справедливы к сенатору: ни река, ни ее окрестности его,
собственно, не интересовали; зато ассигнование пришлось ему по душе, и
сенатор дал понять полковнику и мистеру Брайерли, что постарается протащить
его. Гарри, считавший себя знатоком вашингтонских нравов, намекнул на
комиссионные.
Но он тут же увидел, что сенатор глубоко оскорблен.
- Если вы еще раз скажете что-нибудь подобное, - проговорил Дилуорти,
- вы меня просто обидите. Все, что я делаю, я делаю в интересах общества.
Часть ассигнования уйдет на неизбежные расходы, и как это ни грустно,
придется повидаться кое с кем из членов конгресса. Но на мою скромную
поддержку вы можете рассчитывать.
Больше об этой стороне дела никто не упоминал. Необходимые данные
сенатор добыл не путем личных наблюдений, а непосредственно из уст
полковника. Узнав все, что ему нужно, Дилуорти приобщил ассигнование на
реку Колумба к остальным своим общественно полезным проектам.
В тот же приезд сенатор познакомился с мистером Вашингтоном Хокинсом и
был тронут его житейской неопытностью, непосредственностью и, возможно, его
готовностью согласиться на любое деловое предложение.
Полковник был доволен, что Вашингтон возбудил в сенаторе такой
интерес, тем более что это могло помочь ему осуществить надежды, связанные
с теннессийскими землями; да и сам сенатор сказал полковнику, что с
радостью поможет всякому достойному молодому человеку, если при этом личные
выгоды можно сочетать с общественным благом. А он не сомневается, что в
данном случае речь идет именно о такой возможности.
После нескольких встреч с Вашингтоном сенатор предложил ему поехать с
ним в столицу в роли его личного секретаря и секретаря его комиссии;
предложение было принято с восторгом.
Воскресенье застало Дилуорти еще в Хоукае. Он посетил церковь и поднял
дух достойного и ревностного пастыря своим сочувствием к его трудам и
расспросами о благочестии паствы. Оказалось, что паства не очень
благочестива, и добряк священник с грустью подумал о том, насколько ему
было бы легче, будь у него поддержка такого человека, как сенатор Дилуорти.
- Я рад был убедиться, дорогой сэр, - сказал сенатор, - что вы
разъясняете основополагающие догматы веры. Только из-за пренебрежения к
догматам в нашей стране столько людей отходит от церкви! Я рад был бы
увидеть вас в Вашингтоне - священником при сенате, например.
Старик невольно почувствовал себя польщенным, и можно ли удивляться,
что впоследствии среди безрадостных своих трудов он часто начинал мечтать о
том времени, когда его, быть может, вызовут в Вашингтон и назначат
священником при сенате, - и на душе у него сразу становилось светлее. Во
всяком случае, похвала сенатора сослужила ему хоть одну службу: она подняла
его в глазах жителей Хоукая.
В это воскресенье Лора пошла в церковь одна, и домой ее провожал
мистер Брайерли. Часть пути они прошли вместе с генералом Босуэлом и
сенатором Дилуорти, и генерал представил молодых людей сенатору. У Лоры
были свои причины искать знакомства с сенатором, а Дилуорти был не из тех,
кто мог остаться безразличным к ее чарам. За время короткой прогулки
скромная красавица так понравилась сенатору, что он заявил о своем
намерении нанести ей визит на другой же день. Гарри выслушал его слова
довольно мрачно, а когда сенатор отошел, обозвал его "старым дураком".
- Фи, - недовольно протянула Лора, - неужели вы ревнуете? Он очень
приятный собеседник. А вас он назвал многообещающим молодым человеком.
На следующий день сенатор и в самом деле нанес Лоре визит и ушел,
окончательно убедившись в собственной неотразимости. Во время пребывания в
Хоукае он вновь и вновь встречался с Лорой и все больше подпадал под
обаяние ее красоты, которое испытывал на себе каждый, кому случалось
увидеть ее хоть раз.
Пока сенатор оставался в городе, Гарри был вне себя от ярости; он
утверждал, что женщины готовы бросить любого человека ради более крупной
добычи и что его неудача объясняется только появлением сенатора. Красота
Лоры доводила беднягу до безумия, и от досады он готов был размозжить себе
голову. Возможно, Лоре и доставляли удовольствие его муки, но она утешала
его ласковыми словами, которые только разжигали его пыл, а она улыбалась
про себя, вспоминая, что, твердя ей о своей любви, он ни разу не заговорил
о браке... Должно быть, этот пылкий юноша просто еще не думал о женитьбе...
Во всяком случае, когда он наконец уехал из Хоукая, он был так же далек от
этой мысли, как и раньше. Но страсть настолько захватила его, что теперь от
него можно было ожидать любого, самого отчаянного поступка.
Лора простилась с ним с нежностью и сожалением, которые, однако,
ничуть не нарушили ни ее душевного покоя, ни ее планов. Приезд сенатора
Дилуорти был для нее гораздо важнее: со временем он принес те плоды,
которых она ждала так долго, - приглашение приехать в столицу на время
зимней сессии конгресса в качестве гостьи его семьи.
*
______________
* Место это - крайне неудобное (ассирийск.).
В тот же вечер Вашингтон Хокинс сообщил полковнику Селлерсу о великой
радости. Луизе он писал:
"Какое наслаждение слушать, как он изливает душу, преисполненную
благодарности богу за новое проявление всеблагой милости. Когда-нибудь, моя
Луиза, ты узнаешь его и будешь преклоняться перед ним так же, как и я".
Гарри тоже написал полковнику:
"Все в порядке, полковник: я протащил наше дело, хотя, что и говорить,
это было чертовски трудно. Когда я начинал, у нас не было ни одного
сторонника в комиссии палаты представителей, а в сенатской комиссии все
были против, кроме самого старика Дила; но когда я снял осаду, большинство
было обеспечено. Здесь все говорят, что протащить такое дельце через
конгресс невозможно, не купив предварительно обе комиссии за наличные, но
я, кажется, показал кое-кому, как делать дела, хоть они мне и не верят.
Когда я говорю здешним старожилам, что мы провели законопроект, не купив ни
одного голоса и не связав себя никакими обещаниями, они говорят: "Ну уж
это-то белыми нитками шито". А когда я отвечаю: "Белыми или не белыми, но
это факт", - то они говорят: "Бросьте, неужто вы сами верите в это?" И
когда я отвечаю, что мне незачем верить, потому что я точно знаю, они
улыбаются и говорят: "Вы либо сущий младенец, либо настоящий слепец - одно
из двух, третьего быть не может". И ведь они в самом деле думают, что мы
купили все голоса. Впрочем, пусть себе думают что хотят. Зато мне теперь
совершенно ясно, что если знаешь, как подойти к женщинам, и хоть немного
умеешь убеждать мужчин в своей правоте, то можешь смело вступить в спор
из-за ассигнования с любым денежным тузом и наверняка возьмешь верх. Пусть
теперь говорят что угодно, но двести тысяч долларов из денежек дяди Сэма мы
все-таки загребли; и это далеко не все: надо будет - мы к ним прибавим
столько, сколько потребуется, и сделает это не кто иной, как я, хоть мне,
быть может, и не следует говорить так о себе. Я буду у вас через неделю.
Поднимайте всех на ноги, не медля ни минуты ставьте на работу. Когда я
приеду, все закипит ключом".
Великая новость вознесла полковника Селлерса на седьмое небо. Он тут
же взялся за дело. Он носился с места на место, заключая контракты, нанимая
рабочих и прямо-таки упиваясь своей бурной деятельностью. Счастливее его не
было человека во всем Миссури.
И не было женщины на земле счастливее Луизы, так как она вскоре
получила от Вашингтона письмо, в котором говорилось:
"Радуйся вместе со мной, ибо наши мученья кончились. Все эти годы мы
ждали покорно и терпеливо, и теперь награда наконец близка. Нашелся
человек, согласившийся заплатить нашей семье сорок тысяч долларов за
теннессийские земли! Это ничтожная сумма по сравнению с тем, что мы
получим, если согласимся ждать, но я так мечтаю о том дне, когда смогу
назвать тебя моей, что сказал себе: лучше довольствоваться скромными
радостями, чем загубить лучшие свои годы в разлуке и тоске. К тому же я
смогу сразу вложить эти деньги в какое-нибудь выгодное дело, и через
несколько месяцев они вернутся ко мне в сто - нет, в тысячекратном размере.
Здесь полным-полно таких возможностей, и я уверен, что мои близкие охотно
разрешат мне пустить в оборот их долю вместе со своей. Не сомневаюсь, что
через год у нас будет полмиллиона; я нарочно называю самую маленькую цифру
- на всякий случай, - но уж полмиллиона у нас будет наверняка, и тогда твой
отец даст согласие и мы наконец сможем обвенчаться. О, какой это будет
чудесный день! Расскажи обо всем нашим друзьям - пусть они порадуются
вместе с нами".
И она рассказала, но сперва только отцу с матерью; а они посоветовали
ей пока молчать. Предусмотрительный отец велел ей также написать Вашингтону
и предупредить его, чтобы он не рисковал деньгами, а выждал немного и
посоветовался с двумя-тремя опытными людьми. Луиза так и сделала. Она
умудрилась никому не проболтаться, хотя по ее танцующей походке и сияющему
лицу даже самый ненаблюдательный человек заметил бы, что на нее свалилось
неожиданное счастье.
Гарри приехал к полковнику Селлерсу на Пристань Стоуна, и унылое
местечко сразу зажило бурной жизнью. Целая армия землекопов дружно взялась
за работу, и застывший воздух огласился веселой музыкой труда. Гарри,
произведенный в звание главного инженера, все силы отдавал работе. Он
расхаживал среди своих подчиненных, словно король среди подданных. Сознание
власти придавало его облику новое величие. А полковник Селлерс вкладывал в
свою роль управляющего крупным общественным предприятием все, на что
способен человек, - и даже больше. Эти два великих деятеля принялись за
"улучшение" реки с таким видом, будто им поручили переделать земной шар.
Они начали с того, что решили "спрямить" реку чуть выше Пристани
Стоуна, в том месте, где она описывала крутую дугу и где, согласно картам и
расчетам, "спрямление" должно не только укоротить реку, но и увеличить
дебит воды. Они принялись рыть канал поперек мыса, образованного изгибом
реки, и вслед за приказом о начале работ вся округа стала свидетельницей
необычайных событий: земля взлетала с лопат в небо, и грязь шлепала под
ногами в невиданных здесь ранее масштабах. Среди черепах поднялась такая
паника, что через шесть часов на три мили вверх и вниз от Пристани Стоуна
их не осталось ни одной. Взвалив малых и престарелых, больных и увечных на
спины, черепахи отправились нестройной колонной на поиски более тихих
заводей; следом за ними тащились головастики, а лягушки замыкали шествие.
В субботу вечером рабочие напрасно ждали жалованья, так как
ассигнование еще не поступило. Гарри объявил, что он попросил компанию
поторопиться с высылкой денег и что они скоро прибудут. Поэтому в
понедельник работы возобновились. К этому времени Пристань Стоуна стала
предметом живейшего интереса во всем близлежащем районе. Селлерс выбросил
на рынок парочку участков - "на пробу" - и неплохо продал их. Он одел
семью, купил запас продовольствия и еще остался при деньгах. Тогда он завел
небольшой банковский счет и невзначай упоминал о нем в разговоре с друзьями
и даже с незнакомыми людьми - по сути, с каждым встречным; но говорил он об
этом не как о событии совсем недавнего прошлого, а как о чем-то старом и
привычном. Он не мог устоять против соблазна ежедневно покупать всякие,
зачастую ненужные, пустяки: ведь так эффектно вместо обычного "запишите на
мой счет" вытащить чековую книжку и небрежно заполнить чек. Гарри тоже
продал пару участков, дал пару обедов в Хоукае и вообще славно повеселился.
Однако оба они стойко держались, выжидая, когда можно будет начать продажу
по самым высоким ценам.
К концу месяца дела у них выглядели плачевно. Гарри бомбардировал
нью-йоркское правление Компании по развитию судоходства на реке Колумба
сперва требованиями, потом приказаниями и наконец мольбами - но
безрезультатно: деньги не поступали, и даже письма оставались без ответа.
Рабочие начали шуметь. Полковник и Гарри устроили совещание.
- Что делать? - спросил полковник.
- Убей меня бог, если я знаю.
- Компания что-нибудь ответила?
- Ни слова.
- Вы вчера послали телеграмму?
- Да, и позавчера тоже.
- И никакого ответа?
- Никакого, черт их побери!
Затем наступила долгая пауза, и вдруг оба заговорили одновременно.
- Придумал!
- Придумал!
- Что вы придумали? - спросил Гарри.
- Вместо жалованья надо выдать ребятам тридцатидневные векселя на
компанию.
- Вот именно - моя мысль, точка в точку! А потом... Что потом?
- Да, да, знаю, - сказал полковник. - Ребята не станут ждать, пока
векселя дойдут до Нью-Йорка и будут оплачены. Но разве они не могут учесть
их в Хоукае?
- Конечно, могут. Это отличный выход. Все знают, что ассигнование
утверждено и компания у нас надежная.
Итак, векселя были выданы, и рабочие, поворчав немного, успокоились. В
бакалейной и других лавках векселя принимали довольно охотно, даже без
чрезмерного учетного процента, и некоторое время работы шли полным ходом.
Двое-трое из тех, что купили участки у Пристани Стоуна, поставили каркасные
дома и въехали в них. И, конечно же, в поселок забрел некий дальновидный,
но довольно беспечный бродячий издатель, который тут же основал и начал
выпускать газету под названием "Еженедельный Телеграф и Литературное
Хранилище г.Наполеона"; над заголовком красовался латинский девиз,
заимствованный из энциклопедического словаря, а ниже шли двусмысленные
историйки и стишки; подписная цена на год всего два доллара, деньги вперед.
Лавочники, конечно, сразу же отправили векселя в Нью-Йорк, и больше о них с
тех пор не было ни слуху ни духу.
Прошло несколько недель, и векселя Гарри совершенно обесценились -
никто не принимал их даже с самым большим учетным процентом. Второй месяц
работы завершился бунтом. Селлерс в то время отсутствовал, и Гарри тоже
вынужден был поспешно ретироваться, преследуемый по пятам целой толпой. Но
он был верхом, и это дало ему некоторые преимущества. Гарри не стал
задерживаться в Хоукае и проследовал дальше, избежав встречи с несколькими
ожидавшими его там кредиторами. На рассвете следующего дня он был вне
опасности и продолжал стремительно удаляться в восточном направлении. По
пути он телеграфировал полковнику, чтобы тот поехал и успокоил рабочих: он,
Гарри, едет в Нью-Йорк за деньгами, через неделю все будет в порядке, -
пусть Селлерс так и скажет рабочим, и пусть они не волнуются и во всем
положатся на него.
Когда Селлерс прибыл на Пристань Стоуна, толпа уже почти
утихомирилась. Рабочие успели опустошить контору компании, свалили в одну
кучу на полу пачки красиво отпечатанных акций и остальные бумаги и долго
наслаждались зрелищем горящего костра. Все они были явно расположены к
полковнику, и все же им пришла в голову мысль о том, что за неимением более
удовлетворительной добычи неплохо было бы повесить хотя бы его.
Однако они совершили роковую ошибку, решив сперва послушать, что он
скажет в свое оправдание. Не прошло и четверти часа, как язык полковника
сделал свое дело, и все они сразу почувствовали себя богачами. Полковник
преподнес каждому из них участок в пригородах Пристани Стоуна, не дальше
чем в полутора милях от будущего почтамта и вокзала, - и они пообещали
возобновить работу, как только Гарри пришлет с Востока деньги. На Пристани
Стоуна опять наступила тишь и благодать, но денег у рабочих не было, и жить
им было не на что. Полковник поделился с ними последними грошами, какие еще
оставались на его счету в банке, - в этом поступке не было ничего
удивительного, так как он всегда охотно делился всем, что у него было, с
каждым, кто этого желал; именно поэтому его семья влачила столь жалкое
существование и по временам даже голодала.
Когда рабочие поуспокоились, Селлерс уехал, и тут они горько
раскаялись, что позволили ему умаслить себя красивыми словами, - но жалеть
об этом было уже поздно, и тогда они решили, что в следующий раз уж
непременно его повесят, если только господь снова приведет его к ним.
*
______________
* Денег всегда не хватает (тамильск.).
Со временем слухи о легкомысленном образе жизни и светских
развлечениях Руфи дошли до Филадельфии и вызвали немало толков среди ее
родственников.
Ханна Шукрафт сказала другой кузине, что, по ее мнению, Руфь "ничуть
не умнее других", а кузина Хилда добавила, что больше всего в жизни Руфь
любит, чтобы все ею восхищались, потому-то она и не носит простой одежды и
не ходит на молитвенные собрания. Вместе с другими новостями до Филадельфии
дошла молва об обручении Руфи с молодым богачом из Фолкила и придала особую
пикантность язвительным шуточкам относительно стремления Руфи стать врачом.
Маргарет Боултон была слишком умна - слухи не удивили и не встревожили
ее. Быть может, они даже не лишены были основания: она слишком хорошо знала
женскую душу, чтобы считать их неправдоподобными; но она знала также, как
целеустремленна Руфь в достижении задуманного, и как, подобно ручью,
который журчит и играет, петляет и кружит, но все же неуклонно стремится к
морю, Руфь настойчиво стремится к одной цели, хоть и радостно отзывается на
дружеские приглашения повеселиться и подчас создается впечатление, что она
праздно и беззаботно греется в лучах солнца.
До приезда в Фолкил Руфь даже не подозревала, что когда-нибудь
увлечется внешней стороной жизни, что она способна, например,
заинтересоваться той, по временам довольно серьезной, забавой, которая
зовется "флиртом", и что она будет испытывать хоть какое-нибудь
удовольствие от собственного искусства нравиться и покорять - искусства
поистине очаровательного, хотя и не требующего особого интеллекта. Раньше
она считала своим долгом сдерживать свой жизнерадостный характер, уходить
от всего, что мешало серьезным занятиям. Будучи не слишком искушенной в
житейских делах, она подвергала свои поступки лишь суду своей совести и все
мирские споры улаживала в тиши собственного судейского зала. Вероятно, ее
мать понимала это и видела, что Общество Друзей ничем не сможет помешать
Руфи становиться все более самостоятельной и уверенной в своих суждениях.
Надо признаться, - хоть сама Руфь никогда бы в этом не призналась, -
что по возвращении из Фолкила медицинская карьера действительно перестала
казаться ей столь необходимой, как прежде; вернувшись в Филадельфию после
всех одержанных ею побед, упиваясь ощущением свободы и наслаждаясь веселым
обществом новых чутких друзей, она с удовольствием предвкушала борьбу,
которую поведет против косности и однообразия жизни ее филадельфийских
родных и знакомых, и стремилась привнести в нее хоть частицу живости и
блеска, которые так украшали ее жизнь в Фолкиле. Она ожидала, что новые
друзья будут навещать ее, что у нее будут собеседники, новые книги и
журналы, о которых все так много говорят, - одним словом, что она будет
жить полной жизнью.
Некоторое время Руфь все еще витала в той атмосфере, которую привезла
с собой. Миссис Боултон была очень довольна происшедшей в дочери переменой,
ее окрепшим здоровьем, ее интересом к делам семьи. Отец радовался обществу
любимой дочери, как ничему другому; ему нравились ее веселые, задорные
шутки, ожесточенные споры о только что прочитанной книге или статье. Сам он
всю жизнь много читал и благодаря поразительной памяти накопил почти
энциклопедический запас знаний. Ничто не могло сравниться для Руфи с
удовольствием попытаться поставить отца в тупик, набравшись предварительно
разнообразных сведений по какому-нибудь малоизвестному вопросу, но это ей
почти никогда не удавалось. Мистер Боултон любил общество, любил, чтобы его
дом был полон людей и звенел веселыми голосами молодежи; предложи Руфь
какой-нибудь дерзкий план против Общества Друзей, он с удовольствием принял
бы его.
Но, как Руфь в очень скором времени убедилась, традиции и заведенный
порядок вещей сильнее любой, самой восторженной и бунтарски настроенной
девушки. Несмотря на мужественные усилия, оживленную переписку и
настойчивое стремление сохранить прежнюю энергию, несмотря на книги и
музыку, она видела, что постепенно тиски рутины все крепче сжимают ее; и
чем яснее она осознавала всю безнадежность своих попыток, тем сильнее ею
вновь овладевала мысль о будущей профессии, которая теперь казалась
единственным выходом из положения.
- Если бы ты знала, мама, как жизнь в Фолкиле не похожа на нашу,
насколько интереснее там люди, насколько там все оживленнее!
- Дай срок, дитя, - скоро ты лучше узнаешь мир и увидишь, что он почти
всюду одинаков. Когда-то и я думала так же, как ты, и меньше всего
предполагала, что вступлю в Общество Друзей. Приглядись получше к людям,
может быть, и ты научишься ценить спокойную жизнь.
- Ты вышла замуж совсем молодой. А я не собираюсь рано замуж, может, и
вообще не выйду, - проговорила Руфь, с видом многоопытной женщины.
- А знаешь ли ты сама, чего хочешь? В твоем возрасте многие этого не
знают. Встретила ли ты в Фолкиле кого-нибудь, с кем тебе хотелось бы
остаться навсегда?
- Только не навсегда! - засмеялась Руфь. - Мне кажется, мама, я ни
одному человеку не смогу сказать "навсегда", пока у меня не будет профессии
и я не стану так же независима, как он. Тогда я отдам ему свою любовь не из
необходимости, а как свободный дар.
Новомодная философия Руфи вызвала улыбку у Маргарет Боултон.
- Только полюбив, ты поймешь, Руфь, что любовь не подчиняется разуму и
не признает никаких условий. Ты писала, что Филип Стерлинг приезжал в
Фолкил?
- Да, вместе со своим другом Генри Брайерли. Генри очень занятный
молодой человек, не такой серьезный, как Филип, и к тому же любит
пофрантить.
- И этому франту ты отдала предпочтение?
- Я никому не отдавала предпочтения, но с Генри Брайерли всегда
весело, а с Филипом далеко не всегда.
- А ты знаешь, что твой отец переписывается с Филипом?
Руфь удивленно подняла голову и вопросительно посмотрела на мать.
- О нет, не о тебе.
- О чем же? - и если в голосе Руфи и прозвучало легкое разочарование,
то сама она, вероятно, этого не заметила.
- О каких-то земельных участках. Этот Биглер опять втянул отца в новую
спекуляцию.
- Мерзкий человек! Почему отец пускает его в дом? Снова что-нибудь с
железной дорогой?
- Да. Отец дал ему денег, а в залог получил землю, и что бы ни
случилось с его деньгами и акциями, на руках у него оказался большой
участок необработанной земли.
- А какое отношение к этому имеет Филип?
- На участке много строевого леса, - не знаю только, можно ли его
вывезти, - и еще отец говорит, что там должен быть уголь: это
каменноугольный район. Он хочет, чтобы Филип произвел разведывательные
работы.
- Еще одно состояние, припасенное для нас, - сказала Руфь. - Отец
припас для нас уже столько состояний, что, боюсь, мы их никогда не найдем.
Тем не менее Руфь заинтересовалась новым проектом отца, возможно
именно потому, что к нему имел какое-то отношение Филип. На следующий день
к обеду вместе с мистером Боултоном пришел Биглер, который превозносил
практическую сметку мистера Боултона и расхваливал его новый великолепный
участок; потом он перевел разговор на тему о железной дороге, которая
откроет путь к участку с севера.
- Пеннибеккер говорит, что в вашей земле полно угля, он в этом уверен;
а если железная дорога свяжет ее с озером Эри, то ей цены не будет.
- Если так, то почему бы вам не взять этот участок себе и не довести
дело до конца, мистер Биглер? Я уступлю вам его по три доллара за акр.
- Значит, почти даром, а я не из тех, кто наживается за счет друзей, -
ответил Биглер. - Но если вы захотите заложить его и купить акции той
дороги, что подходит к участку с севера, я не прочь вступить в долю,
конечно, ежели Пеннибеккер согласится; но ведь вы знаете Пеннибеккера - он
все больше по юридической части, земельная собственность его не очень
интересует. - И Биглер рассмеялся.
Когда он ушел, Руфь спросила у отца, какое отношение имеет Филип к его
новым планам.
- Пока не могу сказать ничего определенного, - ответил мистер Боултон.
- Филип проявил себя способным инженером, из Нью-Йорка о нем поступают
самые хорошие отзывы; но эти жулики хотят только использовать его в своих
интересах. Я написал ему и предложил взять на себя разведку и съемку на
моей земле. Нужно же знать, что она собой представляет. И если он откопает
там что-нибудь стоящее, я возьму его в долю. Отчего же не помочь молодому
человеку стать на ноги?
Всю жизнь Эли Боултон помогал молодым людям становиться на ноги - и
всегда расплачивался своей спиной, когда дело шло неудачно. Если бы
подвести итог в его бухгалтерских книгах, то оказалось бы, что расход
всегда превышает приход; возможно, однако, что в том мире, где действует
совсем другая бухгалтерия, весь расход в его книгах превратится в приход.
Ведь если смотреть на книгу с обратной стороны, правая сторона всегда
оказывается слева.
Филип прислал Руфи юмористический отчет о событиях, приведших к гибели
города Наполеона и планов развития судоходства на реке Колумба, о бегстве
Гарри и плачевном положении полковника. Гарри так торопился, что не успел
даже попрощаться с мисс Лорой Хокинс, но он, конечно, утешится, как только
увидит еще какое-нибудь хорошенькое личико, - последнее должно было
послужить Руфи предостережением. А полковник Селлерс сейчас, наверное, уже
обдумывает новую, не менее блестящую авантюру.
Что касается железной дороги, то Филип теперь все понял: дельцам с
Уолл-стрит она нужна только для того, чтобы вести биржевые спекуляции, и
ему пора с нею распрощаться. Интересно, обрадуется ли Руфь, узнав о его
возвращении на Восток? А он возвращается, невзирая на письмо Гарри из
Нью-Йорка, советовавшего ему не уезжать, пока он, Гарри, улаживает
кое-какие дела, связанные с подрядами, и предупреждавшего, чтобы он не
слишком полагался на Селлерса, который склонен гоняться за химерами.
Лето прошло для Руфи без каких-либо происшествий. Она переписывалась с
Алисой, обещавшей навестить ее осенью, много читала, искренне старалась
заинтересоваться домашними делами и теми людьми, которые бывали у
Боултонов; но она стала замечать, что все чаще погружается в свои думы и
все больше устает от окружающей ее обстановки. Ей казалось, что скоро все
станут похожи на отца и сына из шейкерской общины в Огайо, которые в ту
пору гостили у Боултонов и как две капли воды походили друг на друга не
только одеждой, но и манерой держаться. При этом сын, еще не достигший
совершеннолетия, был более отрешен от мирской суеты и более набожен. Своего
отца он называл не иначе, как "брат Плам", и держался с таким сознанием
собственного достоинства, что Руфь не раз подмывало воткнуть булавку в
сиденье его стула. Отец и сын, как и все члены их секты, носили длинные
однобортные сюртуки без воротников, застегивавшиеся спереди на крючки и без
единой пуговицы. Руфь предложила украсить их, пришив и сзади хотя бы один
крючок с петлей в том месте, где у сюртуков обычно пришита пуговица.
Как ни забавна была эта ходячая шейкерская карикатура на квакеров, она
страшно угнетала Руфь и еще больше усиливала ощущение давящей духоты.
Ощущение это было совершенно неоправданным. Вряд ли можно было найти
дом приятнее, чем дом Боултонов; выстроенный неподалеку от города, он был
одним из тех очаровательных загородных особняков, которые так радуют глаз
всякого, кто приезжает в Филадельфию. В этом вполне современном доме было
все, что может предоставить его обитателям богатство; стоял он в красиво
распланированном парке с чудесными кущами деревьев, тщательно
подстриженными лужайками и множеством клумб, усыпанных яркими цветами; при
доме были теплицы и оранжереи, где вызревал виноград; фруктовый сад
спускался уступами к мелководному ручью, который весело бежал по устилавшей
его дно гальке и журчал под сенью деревьев. Вокруг простирались заботливо
возделанные поля; там и сям виднелись коттеджи и особняки эпохи революции,
все напоминало английский сельский ландшафт, одинаково привлекательный как
в убранстве майских цветов, так и в мягких красках позднего октября.
Чтобы чувствовать себя здесь как в раю, недоставало только душевного
покоя. Всадник, проезжая мимо по Старой Джермантаунской дороге и увидев на
лужайке девушку, качающуюся в гамаке с томиком старинных стихов или новым
романом в руках, несомненно позавидовал бы такой идиллии. Но откуда ему
знать, что девушка погружена в чтение клинических отчетов и мечтает лишь о
том, как бы оказаться далеко, далеко, совсем в иных местах.
Вряд ли Руфь почувствовала бы себя более несчастной оттого, что
окружающая ее роскошь вдруг превратилась бы в призрачный сон. Впрочем,
возможно, ей и в самом деле все кругом казалось призрачным.
- Мне иногда кажется, - сказала она как-то отцу, - что мы живем в
карточном домике.
- А ты бы хотела превратить его в больницу?
- Нет. Скажи мне, отец, - продолжала Руфь, которую не так-то легко
было сбить с толку, - ты все еще связан с Биглером и его друзьями? Ведь они
являются сюда только для того, чтобы вовлечь тебя в какую-нибудь аферу.
Мистер Боултон улыбнулся, как улыбаются мужчины, когда разговаривают с
женщинами о "серьезных делах".
- Эти люди по-своему полезны, Руфь. Они не дают миру погрузиться в
спячку, и многими своими удачными операциями я обязан им. Почем знать,
Руфь, - а вдруг земля, при покупке которой я, надо признаться, слишком
поддался уговорам Биглера, когда-нибудь принесет богатство тебе и остальным
моим детям?
- Ах, отец, вечно ты все видишь в розовом свете. Мне кажется, ты
никогда так легко не разрешил бы мне заниматься медициной, если бы это не
казалось тебе интересным экспериментом.
- Ну а ты удовлетворена его результатами?
- Если ты хочешь знать, не раздумала ли я, - нет. Только теперь я
начинаю понимать, чего могу достичь в медицине и какая это благородная
профессия для женщины. Неужели ты предпочитаешь, чтобы я сидела, как птичка
на ветке, и ждала, пока кто-нибудь придет и посадит меня в клетку?
Мистер Боултон был очень доволен, что разговор перешел с его дел на
другую тему, - ему не хотелось рассказывать своим домашним о поступке,
очень для него характерном, который он совершил как раз в тот день.
У Руфи были все основания чувствовать себя в своем доме, как в
карточном домике, хотя никто из ее родных даже не подозревал, какие
бедствия грозят им на каждом шагу, как тысячи других американских семей не
подозревают о том, что их благополучие и богатство висят на ниточке,
которая в любую минуту может оборваться под тяжестью рискованных спекуляций
или непредвиденных осложнений.
Мистеру Боултону внезапно потребовалась крупная сумма денег,
подлежавшая немедленной выплате, а все его капиталы были в этот момент
вложены в добрый десяток дел, и он не мог освободить ни одного доллара.
Тщетно обращался он к своим друзьям и знакомым в деловом мире: то был
период, когда на бирже царила паника и наличных ни у кого не было.
- Сто тысяч! Да что вы, мистер Боултон! - воскликнул Пламли. - Видит
бог, если бы вы попросили только десять, и то я не знал бы, где их взять.
И все же именно в этот день к Боултону явился мистер Смолл (из фирмы
"Пеннибеккер, Биглер и Смолл") и поведал ему трогательную историю о том,
что затеянной им угольной операции грозит полная катастрофа, если он
сегодня же не достанет десять тысяч долларов. Всего десять тысяч - и они
принесут ему верное богатство. А без них он - нищий. В сейфе мистера
Боултона уже хранились долговые обязательства Смолла на крупную сумму, и
все они были помечены грифом "сомнительные"; он не раз помогал Смоллу, и
результат был всегда один и тот же. Но мистер Смолл прерывающимся от
волнения голосом рассказывал о своей семье, о дочери-школьнице, о жене,
которая не подозревает о грозящей им беде, и нарисовал такую картину
бедствий и страданий, что мистер Боултон забыл, что ему самому
безотлагательно нужны деньги и посвятил остаток дня тому, чтобы наскрести
десять тысяч долларов для наглого попрошайки, который ни разу не сдержал
своего слова и не выплатил ни одного долга.
О, кредит! Что это за чудо! На кредите зиждется все современное
общество. Кто осмелится сказать, что у нас не наступил золотой век
взаимного доверия и неограниченной веры в человеческие обещания? Разве не
заслуживает удивления общественный строй, при котором целый народ мгновенно
схватывает смысл известного газетного анекдота о некоем прославленном
биржевом дельце? Он удачно спекулировал шахтами и земельными участками и
как-то воскликнул: "Два года назад у меня не было ни гроша, а сегодня у
меня долгов на целых два миллиона!"
*
______________
* Многое готовлю я. Я готовлю дорогу (египетск.).
Bishop Butler, In Arundines Cami*.
______________
* Когда свершенное увидел он - ослеп,
И смело, не боясь отныне ничего,
На куст терновый прянул, на его шипы,
И тут - слепец недавний - вновь увидел свет. - Епископ Батлер, В
тростниках Кема (греческ.).
Тяжело было бедняге Селлерсу видеть, как прекратилась работа на
дорогой его сердцу стройке, как затихали и наконец совсем замерли шум,
оживление и суета, которые так радовали его душу. Тяжело было недавнему
главному управляющему, самому видному лицу в городе, вернуться к скучной,
обыденной жизни. Печально было ему видеть, что имя его исчезло с газетных
листов, но еще печальнее - что оно по временам появлялось вновь уже
лишенным яркого одеяния похвал и облаченным в словесный наряд из перьев и
смолы.
Однако друзья полковника Селлерса волновались за него больше, чем он
сам. Он был подобен пробке, которую невозможно удержать под водой. Время от
времени ему приходилось утешать и подбадривать жену. Однажды, пытаясь
настроить ее на более веселый лад, он сказал:
- Ничего, дорогая, ничего. Скоро все уладится. Мы получим свои двести
тысяч долларов, и работа опять закипит. У Гарри, по-видимому, возникли
какие-то затруднения, но этого следовало ожидать: большие дела не трогаются
с места сразу, как по мановению волшебной палочки. Гарри своего добьется, -
и вот тогда ты увидишь! Я жду известий буквально со дня на день.
- Ты уже давно говоришь, что ждешь их со дня на день. Ведь правда?
- Да, да, пожалуй. Не стану спорить. Но чем дольше ждешь, тем ближе
долгожданный день, когда... Вот так и все мы: с каждым днем все ближе к...
ближе к...
- К могиле?
- Нет, не совсем так; впрочем, ты все равно не поймешь, Полли, -
женщины, дорогая моя, не очень разбираются в делах. Но тебе совершенно не о
чем беспокоиться, старушка, скоро мы снова войдем в колею, вот увидишь. Да
бог с ним, пусть ассигнование задерживается, если ему хочется, - не так уж
это важно. Есть вещи поважнее.
- Важнее, чем двести тысяч долларов, Бирайя?
- Странный вопрос, малютка! Что такое двести тысяч долларов? Пустяк,
мелочь на карманные расходы, не больше! Погляди-ка лучше на железную
дорогу. Ты, наверное, про нее забыла? Весна не за горами, а как только она
наступит, за нею следом примчится сюда и железная дорога! А что будет к
середине лета? Нет, ты только постарайся представить себе, подумай минутку:
неужели тебе все еще не ясно? Да, конечно: все вы, женщины, живете только
настоящим, а мужчины... мужчина - тот живет...
- Будущим? Разве мы и без того не живем будущим слишком много, Бирайя?
Мы, правда, как-то ухитряемся питаться картошкой и кукурузой урожая
будущего года, но этим не всегда будешь сыт. Не смотри на меня так, Бирайя,
не обращай внимания на мои слова. Я вовсе не собираюсь ни ворчать, ни
расстраиваться: ты же знаешь, со мною этого не бывает, - верно ведь,
дорогой? Но когда уж очень тяжко становится на душе, невольно начинаешь
задумываться и тревожиться. И все-таки ты не обращай внимания, это скоро
проходит. Я же знаю: ты делаешь все, что можешь; и я не хочу казаться
неблагодарной ворчуньей, потому что на самом деле я совсем не такая, - ведь
правда, Бирайя?
- Храни тебя бог, крошка, ты самая замечательная женщина на всем белом
свете! И я был бы просто свиньей, если бы не работал для тебя, не думал и
не лез из кожи вон, чтобы тебе было лучше. И я еще добьюсь своего, родная,
не бойся. Железная дорога...
- Ах да, я совсем забыла про железную дорогу, милый! Но когда
настроение плохое - обо всем забываешь. Расскажи мне о железной дороге.
- Ну, душенька, разве ты не понимаешь? Наши дела не так уж плохи, не
правда ли? Уж я-то не забыл про железную дорогу! Давай соберемся с мыслями,
прикинем, что нам наверняка сулит будущее. Вот этот поднос пусть будет
Сент-Луисом. А вот эту вилку (представь, что она - железная дорога) уложим
от Сент-Луиса до вот этой картофелины, - она будет Слаучбергом.
Затем, по этому ножу, продолжим железную дорогу до Дудлвилла, -
обозначим его перечницей.
Затем мы пойдем по... да, по расческе - к бокалу, Бримстоуну.
Оттуда - по моей трубке - к Белшазару - представим его солонкой.
Оттуда... оттуда, по гусиному перу, к Кэтфишу... Ну-ка,
Мария-Антуанетта, передай мне подушечку для булавок, вот так.
Оттуда, прямо по ножницам, к лошадке - Вавилону.
Затем по ложке - к Кровавой Протоке; чернильницу сюда, спасибо.
Оттуда к Хейл-Колумбии. Полли, дай мне, пожалуйста, щипцы и подвинь
поближе чашку с блюдцем: здесь у нас и будет Хейл-Колумбия.
Затем... одну минутку, сейчас я открою нож... к Зову-из-Могилы, где мы
поставим подсвечник; от Хейл-Колумбии до Зова-из-Могилы совсем недалеко, и
все под уклон.
И тут мы пересекаем реку Колумба; дай-ка мне две-три катушки - нитки
будут рекой, сахарница будет изображать Хоукай, а крысоловка - Пристань
Стоуна, вернее - Наполеон. Теперь ты сама видишь, что Наполеон расположен
гораздо удачнее Хоукая. И вот тебе законченная железная дорога вместе с ее
продолжением на Аллилую и Коррупционвилл.
Ну, как она тебе нравится? Чудесная дорога, не правда ли? Джефф
Томпсон переинженерит любого инженера, когда-либо глядевшего в анероид, или
теодолит, или как его там; сам-то он называет эту штуку по-разному - когда
ему как удобнее. Но ты скажи, разве не отличнейшая дорога? А что тут будет
твориться, когда ее построят! Ты только посмотри, по каким местам она
пройдет. В Слаучберге - лук; других таких луковых мест нет на всем свете. А
дудлвиллская репа! Ведь она растет там повсюду, - и, бог свидетель, она
обогатит всякого, кто сумеет доделать машину для выжимки из нее оливкового
масла, - если, конечно, в репе есть масло, - а надо думать, есть: недаром
конгресс ассигновал деньги на опыты, он не стал бы этого делать, не будь у
него оснований. Затем Бримстоун и его окрестности. Какой там скот разводят,
прямо голова кругом идет! А кукуруза, а все прочее! За Белшазаром идут
места, которые пока ничего не дают, - ничего, кроме камня; но там просто
нужно провести оросительные каналы. От Кэтфиша до Вавилона места немного
болотистые, но зато где-нибудь под болотами наверняка скрываются несметные
залежи торфа. А дальше идут Кровавая Протока и Хейл-Колумбия; там можно
вырастить столько табака, что хватит на две такие железные дороги. Потом
идут сарсапарельные места. Вот здесь, где лежит мой перочинный нож, на всем
пространстве от Хейл-Колумбии до Зова-из-Могилы, этой травки столько, что
ее хватит на лечение всех чахоточных во всех больницах от Галифакса до
Палестины. Она растет как сорняк! У меня у самого припасен в укромном
уголке неплохой участок, заросший сарсапарелью: он только и ждет, пока я
как следует продумаю идею Универсального Отхаркивающего. А уж я ее додумаю,
будь уверена! Когда-нибудь все народы мира будут отхар...
- Но, Бирайя, голубчик...
- Не прерывай меня, Полли, я хочу, чтобы ты следила по карте дальше...
Ну, бери свою лошадку, Джеймс-Фитц-Джеймс, раз она тебе так нужна, и беги
отсюда. Ага, мыло вполне подойдет: положим его на место Вавилона. Так о
чем, бишь, я? Ах да, теперь мы должны двинуться к Пристани Сто... к
Наполеону. Теперь мы двинемся к Наполеону. Прекрасная дорога! Взгляни-ка:
совершенно прямая линия, - прямая, как путь к могиле. А что будет с
Хоукаем? Он сходит на нет, моя дорогая, совсем сходит на нет. Этому городу
суждено умереть, как... - в общем, будь я его владельцем, я бы уже
заготовил некролог и предупредил плакальщиц. Помяни мое слово, Полли, через
три года Хоукай превратится в пустыню, вот увидишь. А теперь посмотри на
реку, на этот живительный поток, вьющийся по жаждущей земле! На эту мирную,
ласковую водную артерию, освежающую ее истомленное лоно! Железная дорога
пересечет реку, пойдет прямо по ней, как на ходулях. На три с половиной
мили - семнадцать мостов, а всего от Зова-из-Могилы до Пристани Стоуна -
сорок девять мостов, да еще кюветов столько, что можно раскюветить всю
вселенную! У меня здесь не хватило ниток, чтобы показать их полностью, но
тебе уже, наверное, ясно: это сплошная сеть мостов на семьдесят две мили.
Мы с Джеффом Томпсоном уже обо всем договорились: он получает подряды, я их
осуществляю, доходы пополам. Мосты принесут нам горы денег! На всей линии
это единственный участок, в котором я лично заинтересован, больше мне
ничего не надо. Полагаю, мне и этого хватит.
Итак, мы в Наполеоне. Неплохое местечко, совсем неплохое, только
населения маловато. Но это ничего, со временем народу прибавится. Зато
сейчас там тишина и покой, хоть денег это и не сулит, ясное дело. Но ведь
человеку, кроме денег, нужен еще и отдых; нельзя же всю жизнь только и
делать, что торопиться и суетиться. Отсюда мы едем прямо в Аллилую, -
погляди, какой прекрасный подъем до самой Аллилуй; затем в Коррупционвилл -
благодатный край для ранней моркови и цветной капусты, а уж для миссионеров
лучшего и не сыщешь. Если не считать джунглей Центральной Африки, то
другого такого простора для миссионеров нигде на свете нет. А где ты
найдешь таких патриотов? Недаром они назвали свой город в честь самого
конгресса. Говорю тебе заранее, дорогая, скоро настанут хорошие времена, ты
и оглянуться не успеешь. И все железная дорога! Теперь ты видишь ее во всей
красе, по крайней мере до того места, куда мне удалось ее довести. А будь у
меня побольше бутылок, кусков мыла и еще чего-нибудь в этом роде, чтобы
продолжить ее на тысячу четыреста миль, до стыка с линией Солт-Лик -
Пасифик, я нарисовал бы тебе еще более величественную картину. Понимаешь
теперь? Ставку нужно делать только на железную дорогу! А пока стоит ли
беспокоиться об этих двухстах тысячах долларов?! Ничего с ними не случится.
Готов держать пари, что следующее же письмо от Гарри сразу...
В эту минуту в комнату вошел старший сын Селлерса и подал ему только
что полученное письмо.
- Ты прав, Бирайя, в самом деле - все хорошо. Зря я хандрила, но мне
уже начало казаться, что все на свете против нас. Вскрой же конверт, вскрой
скорей, пока все мы здесь, и прочти нам письмо. Я просто сгораю от
нетерпения!
Полковник Селлерс без дальнейших промедлений распечатал письмо.