---------------------------------------------------------------------------
     Из сборника "Сердце запада" (1907 г.)
     Файл с книжной полки Несененко Алексея
---------------------------------------------------------------------------





     Перевод М. Урнова

     Бэлди Вудз потянулся за бутылкой и достал ее.  За  чем  бы  на  тянулся
Бэлди, он обычно... но здесь речь не о Бэлди. Он налил себе в третий раз, на
палец выше, чем в первый  и  во  второй.  Бэлди  выступал  консультантом,  а
консультанта стоит оплатить.
     - На твоем месте я был бы королем, - сказал  Бэлди  так  уверенно,  что
кобура его скрипнула и шпоры зазвенели.
     Уэб Игер сдвинул  на  затылок  свой  широкополый  стэтсон  и  растрепал
светлые волосы. Но парикмахерский  прием  ему  не  помог,  и  он  последовал
примеру более изобретательного Бэлди.
     - Когда человек женится на королеве, это не значит, что он должен стать
двойкой, - объявил Уэб, подытоживая свои горести.
     - Ну, разумеется, - сказал Бэлди, полный сочувствия,  все  еще  томимый
жаждой и искренно увлеченный проблемой сравнительного достоинства  игральные
карт. - По праву ты король. На твоем месте я потребовал бы  пересдачи.  Тебе
всучили не те карты... Я скажу тебе, кто ты такой, Уэб Игер.
     - Кто? - спросил Уэб, и в его бледно-голубых глазах блеснула надежда.
     - Ты прннц-консорт.
     - Полегче, - сказал Уэб, - я тебя никогда не ругал.
     - Это титул, - объяснил Бэлди, - который в ходу среди карточных  чинов;
но он не берет-взяток. Пойми, Уэб, это клеймо,  которым  в  Европе  отмечают
некоторых животных. Представь, что ты, или я, или  какой-нибудь  голландский
герцог женится на персоне королевской фамилии. Ну,  со  временем  наши  жены
становятся королевами. А мы - королями? Черта с два! На коронации наше место
где-то между первым конюхом малых  королевских  конюшен  и  девятым  великим
хранителем королевской опочивальни. От нас только и пользы, что мы снимаемся
на фотографиях и несем ответственность за появление наследника. Это  игра  с
подвохом. Да, Уэб, ты принц-консорт. И будь я на твоем месте, я  бы  устроил
междуцарствие, или habeas corpus, или что-нибудь в  этом  роде.  Я  стал  бы
королем, если бы, даже мне пришлось смешать к черту все карты.
     И Бэлди опорожнил стакан в подтверждение своих слов, достойных Варвика,
делателя королей.
     - Бэлди, - сказал Уэб торжественно, - мы много лет пасли коров в  одном
лагере. Еще мальчишками мы бегали по одному и тому же  пастбищу  и  топтали,
одни и те же тропинки. Только тебя я посвящаю в свои семейные дела.  Ты  был
просто объездчиком на ранчо Нопалито, когда я женился на Санте Мак-Аллистер.
Тогда я был старшим; а что я теперь? Я значу меньше, чем пряжка на уздечке.
     - Когда старик Мак-Аллистер был королем  скота  в  Западном  Техасе,  -
подхватил Бэлди с сатанинский вкрадчивостью, - и ты был козырем. Ты  был  на
ранчо таким же хозяином.
     - Так было, - согласился Уэб, - пока он не  догадался,  что  я  пытаюсь
заарканить Санту. Тогда он отправил меня на пастбище, как  можно  дальше  от
дома. Когда старик умер, Санту стали звать "королевой  скота".  А  я  только
заведую скотом. Она присматривает за всем  делом;  она  распоряжается  всеми
деньгами. А я  не  могу  продать  даже  бычка  на  обед  туристам.  Санта  -
"королева", а я - мистер "Никто".
     - На твоем месте я был бы королем,  -  повторил  закоренелый  Монархист
Бэлди Вудз. - Когда человек женится на королеве, он должен  идти  с  ней  по
одной цене в любом виде - соленом и вяленом, у  повсюду  -  от  пастбища  до
прилавка. Многие, Уэб, считают странным, что не  тебе  принадлежит  решающее
слово на Нопалито. Я не хочу сказать ничего худого про  миссис  Игер  -  она
самая замечательная дамочка между Рио Гранде  и  будущим  рождеством,  -  но
мужчина должен быть хозяином в своем доме.
     Бритое смуглое лицо Игера вытянулось  в  маску  уязвленной  меланхолии.
Выражение его лица, растрепанные желтые волосы и простодушные голубые  глаза
- все это напоминало школьника, у которого место коновода перехватил  кто-то
посильнее. Но его энергичная  мускулистая  семидесятидвухдюймовая  фигура  и
револьверы у пояса не допускали такого сравнения.
     - Как это ты меня назвал, Бэлди? - спросил он. -  Что  это  за  концерт
такой?
     - "Консорт", - поправил Вэлди, -  "принц-консорт".  Это  псевдоним  для
неважной карты. Ты по достоинству где-то между козырным валетом и тройкой.
     Уэб Игер вздохнул и поднял с пола ремень от чехла своего винчестера.
     - Я возвращаюсь сегодня на ранчо, - сказал он безучастно. -  Утром  мне
надо отправить гурт быков в Сан-Антонио.
     - До Сухого озера я тебе попутчик, - сообщил Бэлди. - В моем  лагере  в
Сан-Маркос согнали скот и отбирают двухлеток.
     Оба companeros (1) сели на  лошадей  и  зарысили  прочь  от  маленького
железнодорожного поселка, где в это утро утоляли жажду.
     У Сухого озера, где их пути расходились, они остановили лошадей,  чтобы
выкурить по прощальной папиросе. Много миль они  проехали  молча,  и  тишину
нарушали лишь дробь  копыт  о  примятую  мескитовую  траву  и  потрескивание
кустарника, задевавшего за деревянные стремена. Но в Техасе разговоры  редко
бывают  связными.  Между  двумя  фразами  можно  проехать  милю,  пообедать,
совершить убийство, и все это без ущерба для  развиваемого  тезиса.  Поэтому
Уэб без всяких предисловий добавил кое-что к  разговору,  который  завязался
десять миль назад.
     -  Ты  сам  помнишь,  Бэлди,   что   Санта   не   всегда   была   такая
самостоятельная. Ты помнишь дни, когда старик  Мак-Аллистер  держал  нас  на
расстояние и как она  давала  мне  знать,  что  хочет  видеть  меня.  Старик
Мак-Аллистер обещал сделать из меня дуршлаг,  если  я  подойду  к  ферме  на
ружейный выстрел. Ты помнишь знак,  который,  бывало,  она  посылала  мне...
сердце и в нем крест.
     - Я-то? - вскричал Бэлди с  хмельной  обидчивостью.  -  Ах  ты,  старый
койот! Помню ли? Да знаешь ли ты, проклятая  длиннорогая  горлица,  что  все
ребята в лагере знали эти ваши иероглифы? "Желудок с костями  крест-накрест"
- вот как мы называли их. Мы всегда примечали их  на  поклаже,  которую  нам
привозили с ранчо. Они были выведены углем на мешках с мукой и карандашом на
газетах... А как-то я видел такую штуку, нарисованную мелом на спине  нового
повара, которого прислал с ранчо старик Мак-Аллистер. Честное слово! -  Отец
Санты, - кротко объяснил Уэб, - взял с нее обещание, что она не будет писать
мне и передавать поручений. Вот она и придумала этот знак "сердце и  крест".
Когда ей не терпелось меня увидеть, она ухитрялась отмечать этим знаком  что
придется, лишь бы попалось мне на глаза. И не было случая,  чтобы,  приметив
этот знак, я не мчался в ту же ночь на ранчо.  Я  встречался  с  нею  в  той
рощице, что позади маленького конского корраля.
     - Мы знали это, - протянул Бэлди, - только виду  не  подавали.  Все  мы
были за вас. Мы знали, почему ты в лагере держишь коня  всегда  наготове.  И
когда мы видели "желудок с костями", расписанные на повозке, мы  знали,  что
старику Пинто придется в эту ночь глотать  мили  вместо  травы.  Ты  помнишь
Скэрри... этого ученого объездчика? Ну, парня из колледжа,  который  приехал
на пастбище лечиться от пьянства.  Как  завидит  Скэрри  на  чем-нибудь  это
клеймо "приезжай к своей милке", махнет, бывало, рукой вот таким  манером  и
скажет:
     "Ну, нынче ночью наш приятель Леандр опять доплывет через Геллиспункт".
     - В последний раз, - сказал Уэб, - Санта послала мне знак,  когда  была
больна. Я заметил его сразу, как только вернулся в лагерь, и в ту ночь сорок
миль прогнал Пинто галопом. В рощице ее не было. Я пошел к дому, и в  дверях
меня встретил старик Мак-Аллистер.
     - Ты приехал, чтобы быть убитым? - говорил он. - Сегодня не  выйдет.  Я
только что послал за тобой мексиканца. Санта хочет тебя видеть. Ступай в эту
комнату и поговори с ней. А потом выходи и поговоришь со мной.
     Санта лежала в постели сильно больная. Но она вроде как  улыбнулась,  и
наши руки сцепились, и я сел возле кровати как был - грязный, при шпорах,  в
кожаных штанах и тому подобном.
     - Несколько часов мне чудился топот копыт твоей лошади, Уэб, -  говорит
она. - Я была уверена, что ты прискачешь. Ты увидел знак? - Шепчет она:
     - Как только вернулся в лагерь, - говорю я. - Он был нарисован на мешке
с картошкой и луком.
     - Они всегда вместе, - говорит она нежно, - всегда вместе в жизни.
     - Вместе они замечательны, - говорю я, - с тушеным мясом.
     - Я имею в виду сердце и крест, - говорит она. -  Наш  знак.  Любовь  и
страдание - вот что он обозначает.
     Тут же  был  старый  Док  Мэсгров,  забавлявшийся  виски  и  веером  из
пальмового листа. Ну, вскоре Санта засыпает. Док трогает ее  лоб  и  говорит
мне: "Вы не плохое жаропонижающее. Но сейчас вам  лучше  уйти,  потому  что,
согласно диагнозу, вы не требуетесь в больших дозах. Девица будет  в  полном
порядке, когда проснется".
     Я вышел и встретил старика Мак-Аллистера.
     - Она спит, - сказал я. - Теперь вы  можете  делать  из  меня  дуршлаг.
Пользуйтесь случаем; я оставил свое ружье на седле.
     Старик смеется и говорят мне:
     - Какой мне расчет накачать свинцом  лучшего  управляющего  в  Западном
Техасе? Где я найду такого? Я почему говорю, что ты хорошая  мишень?  Потому
что ты хочешь стать моим зятем. В члены семейства ты, Уэб, мне не  годишься.
Но использовать тебя на Нопалито я могу, если ты  не  будешь  совать  нос  в
усадьбу. Отправляйся-ка наверх и ложись на койку, а когда  выспишься,  мы  с
тобой это обсудим.
     Бэлди Вудз надвинул шляпу и скинул ногу с седельной луки.  Уэб  натянул
поводья, и его застоявшаяся лошадь  заплясала.  Церемонно,  как  принято  на
Западе, мужчины пожали друг другу руки.
     - Adios, Бэлди,  -  сказал  Уэб,  -  очень  рад,  что  повидал  тебя  и
побеседовал.
     Лошади рванули с  таким  шумом,  будто  вспорхнула  стая  перепелов,  и
всадники понеслись к разным  точкам  горизонта.  Отъехав  ярдов  сто,  Бэлди
остановил, лошадь на вершине голого холмика и испустил вопль. Он  качался  в
седле. Иди он пешком, земля бы завертелась под ним и свалила его. Но в седле
он всегда сохранял равновесие, смеялся над виски и презирал центр тяжести.
     - Услышав сигнал, Уэб повернулся в седле.
     - На твоем месте, - донесся с пронзительной издевкой голос Бэлди,  -  я
был бы королем.
     На следующее утро, в восемь часов, Бэд Тэрнер скатился  с  седла  перед
домом в Нопалито и зашагал, звякая шпорами, к галерее. Бэд должен был в  это
утро гнать гурт рогатого скота в Сан-Антонио. Миссис Игер была на галерее  и
поливала цветок гиацинта в красном глиняном горшке.
     "Король" Мак-Аллистер завещал своей дочери много положительных качеств:
свою решительность, свое веселое  мужество,  свою  упрямую  самоуверенность,
свою гордость царствующего  монарха  копыт  и  рогов.  Темпом  Мак-Аллистера
всегда было allegro, а манерой - fortissimo. Санта  унаследовала  их,  но  в
женском ключе. Во многом она напоминала свою мать, которую призвали на иные,
беспредельные зеленые пастбища задолго до того,  как  растущие  стада  коров
придали дому королевское величие. У нее была стройная крепкая фигура  матери
и  ее  степенная  нежная  красота,  смягчавшая  суровость  властных  глаз  и
королевски-независимый вид Мак- Аллистера.
     Уэб стоял в конце галереи с несколькими управляющими, которые  приехали
из различных лагерей за распоряжениями.
     - Привет! - сказал Бэд кратко. - Кому в городе сдать скот? Барберу, как
всегда?
     Отвечать на  такие  вопросы  было  прерогативой  королевы.  Все  бразды
хозяйства - покупку,  продажу  и  расчеты  -  она  держала  в  своих  ловких
пальчиках. Управление скотом целиком было доверено ее мужу. - В дни "короля"
Мак-Аллистера Санта была его секретарем и помощником. И она продолжала  свою
работу  разумно  и  с  выгодой.  Но  до  того,  как  она  успела   ответить,
принц-консорт заговорил со спокойной решимостью:
     - Сдай этот гурт в загоны Циммермана и  Несбита.  Я  говорил,  об  этом
недавно с Циммерманом.
     - Бэд повернулся на своих высоких каблуках.
     - Подождите, - поспешно позвала  его  Санта.  Она  взглянула  на  мужа,
удивление было в ее упрямых серых глазах.
     - Что это значит, Уэб? - спросила она, и небольшая морщинка появилась у
нее между бровей. - Я не торгую с Циммерманом и Несбитом. Вот уже  пять  лет
Барбер забирает весь скот, который идет от нас на продажу.  Я  не  собираюсь
отказываться от его услуг. - Она повернулась к Бэду Тэрнеру. -  Сдайте  этот
скот Барберу, - заключала она решительно.
     Бэд безучастно посмотрел  на  кувшин  с  водой,  висевший  на  галерее,
переступил с ноги на ногу и пожевал лист меокита.
     - Я хочу, чтобы этот гурт был отправлен Циммерману и Несбиту, -  сказал
Уэб, и в его голубых глазах сверкнул холодный огонек.
     - Глупости! - сказала  нетерпеливо  Санта.  -  Вам  лучше  отправляться
сейчас, Бэд,  чтобы  отполдничать  на  водопое  "Маленького  вяза".  Скажите
Барберу, что через месяц у нас будет новая партия бракованных телят.
     Бэд посмотрел украдкой на Уэба, и взгляды их встретились. Уэб заметил в
глазах Бэда просьбу извинить его, но вообразил, что видит соболезнование.
     - Сдай скот, - сказал он сурово, - фирме...
     - Барбера, - резко докончила Санта. - И поставим точку.  Вы  ждете  еще
чего- нибудь, Бэд?
     - Нет, мэм, - сказал Бэд. Но прежде чем уйти, он  замешкался  ровно  на
столько времени, сколько нужно корове, чтобы трижды  махнуть  хвостом;  ведь
мужчина  -  всегда  союзник  мужчине;  и  даже  филистимляне,  должно  быть,
покраснели, овладев Самсоном так как они это сделали.
     - Слушайся своего хозяина! - сардонически крикнул Уэб. Он снял шляпу  и
так низко поклонился жене, что шляпа коснулась пола.
     - Уэб, - сказала Санта с упреком, -  ты  сегодня  ведешь  себя  страшно
глупо.
     - Придворный шут, ваше величество, - сказал Уэб медленно,  изменившимся
голосом. - Чего же еще и ждать? Позвольте высказаться.  Я  был  мужчиной  до
того, как женился на "королеве" скота. А что я теперь?  Посмешище  для  всех
лагерей. Но я стану снова мужчиной.
     Санта пристально взглянула на него.
     - Брось глупости, Уэб, - сказала  она  спокойно.  -  Я  тебя  ничем  не
обидела. Разве я вмешиваюсь в твое управление скотом? А коммерческую сторону
дела я знаю лучше тебя. Я научилась у папы. Будь благоразумен.
     - Короля и королевы, - сказал Уэб, - не по вкусу мне,  если  я  сам  не
фигура.  Я  пасу  скот,  а  ты  носишь  корону.  Прекрасно!  Я  лучше   буду
лорд-канцлером коровьего лагеря, чем  восьмеркой  в  чужой  игре,  Это  твое
ранчо, и скот получает Барбер.
     Лошадь Уэба была привязана к коновязи. - Он вошел в дом и вынес сверток
одеял, которые брал только в дальние поездки, и  свой  плащ,  и  свое  самое
длинное лассо, плетеное из сыромятной кожи. Все это он не спеша приторочил к
седлу, Санта с побледневшим лицом следила за ним.
     Уэб вскочил в седло. Его серьезное, бритое лицо было спокойно,  лишь  в
глазах тлел упрямый огонек.
     - В близи водопоя Хондо в долине Фрио, - сказал  он,  -  пасется  стадо
коров и телят. Его надо отогнать подальше от леса. Волки задрали трех телят.
Я забыл распорядиться. Скажи, пожалуйста, Симмсу, чтобы он позаботился.
     Санта взялась за уздечку и посмотрела мужу в глаза.
     - Ты хочешь бросить меня, Уэб? - спросила она спокойно.
     - Я хочу снова стать мужчиной, - ответил он.
     - Желаю успеха в похвальном начинании,  -  сказала  она  с  неожиданной
холодностью. Потом повернулась и ушла в дом.
     Уэб Игер поехал  на  юго-восток  по  прямой,  насколько  это  позволяла
топография Западного Техаса. А достигнув горизонта, он, видно, растворился а
голубой дали, так как на ранчо Нопалито о нем с тех пор не было ни слуху, ни
духу. Дни с воскресеньями во главе строились в недельные эскадроны, и неделя
под командою полнолуний вступали рядами в месячные полки, несущие  на  своих
знаменах "Tempos fugit" (2), и месяцы маршировали в необъятный лагерь годов.
Но Уэб Игер не являлся больше во владения своей королевы.
     Однажды некий  Бартоломью  с  низовьев  Рио-Гранде,  овчар,  а  посему,
человек незначительный, показался  в  виду  ранчо  Нопалито  и  почувствовал
приступ голода. Ex consuetudine (3) его, вскоре усадили за обеденный стол  в
этом гостеприимном королевстве. И он заговорил: будто  из  него  извергалась
вода, словно его стукнули аароновым жезлом...  Таков  бывает  тихий,  овчар,
когда слушатели, чьи уши не заросли шерстью, удостоят его внимания.
     - Миссис Игер, - тараторил он, - на днях  я  видел  человека  на  ранчо
Сэко, в округе Гидальго, так его тоже звали Игер,  Уэб  Игер.  Его  как  раз
наняли туда в управляющие. Высокий такой, белобрысый и  все  молчит.  Может,
кто из вашей родни?
     - Муж, - приветливо сказала Санта. - На Сэко хорошо сделали, что наняли
его. Мистер Игер один из лучших скотоводов на Западе.
     Исчезновение принца-консорта  редко  дезорганизует  монархию.  Королева
Санта назначила старшим объездчиком надежного подданного по имени  Рэмси,  -
одного из верных вассалов ее отца. И на ранчо Нопалито все шло гладко и  без
волнений, только трава на обширных лугах волновалась от бриза, налетавшего с
залива.
     Уже несколько лет в Нопалито производились опыты с  английской  породой
скота,  который  с  аристократическим  презрением   смотрел   на   техасских
длиннорогих. Опыты были признаны  удовлетворительными,  и  для  голубокровок
отведено отдельное пастбище. Слава о  них  разнеслась  по  прерии,  по  всем
оврагам и зарослям, куда только мог проникнуть  верховой.  На  другие  ранчо
проснулись, протерли глаза и с неудовольствием поглядели на длиннорогих.
     И в результате однажды загорелый, ловкий, франтоватый юноша с  шелковым
платком на шее, украшенный револьверами и сопровождаемый тремя мексиканскими
yaqueros (4) спешился  на  ранчо  Нопалито  и  вручил  "королеве"  следующее
деловое письмо:
     "Миссис Игер. - Ранчо Нопалито. Милостивая государыня!
     Мне поручено владельцами ранчо Сэко закупить 100 голов телок,  двух-  и
трехлеток, сэссекской породы, имеющейся у  Вас.  Если  Вы  можете  выполнить
заказ, не откажите передать скот подателю  сего.  -  Чек  будет  выслан  Вам
немедленно.
               С почтением Уэбстер Игер,
                        Управляющий ранчо Сэко".
     Дело всегда дело, -  даже  я  чуть-чуть  не  написал:  "особенно"  -  в
королевстве.
     В этот вечер сто голов скота пригнали с пастбища и  заперли  в  корраль
возле дома, чтобы сдать его утром.
     Когда спустилась ночь и дом затих, бросилась  ли  Санта  Игер  лицом  в
подушу, прижимая это деловое письмо к  груди,  рыдая  и  произнося  то  имя,
которому гордость (ее или его) не позволяла сорваться с ее губ  многие  дни?
Или же, со свойственной ей деловитостью, она подколола его к другим бумагам,
сохраняя спокойствие и выдержку, достойные  королевы  скота?  Догадывайтесь,
если хотите, но королевское достоинство священно.  И  все  сокрыто  завесой.
Однако кое-что вы все-таки узнаете.
     В полночь Санта накинув темное, простое платье,  тихо  выскользнула  из
дома. Она задержалась на минуту под дубами. Прерия была словно в  тумане,  и
лунный свет, мерцающий сквозь неосязаемые частицы  дрожащей  дымки,  казался
бледно-оранжевым. Но дрозды-пересмешники свистели на  каждом  удобном  суку,
мили цветов насыщали ароматом воздух, а на полянке  резвился  целый  детский
сад - маленькие призрачные кролики. Санта повернулась лицом на юго-восток  и
послала три воздушных поцелуя в этом  направлении.  Все  равно  подглядывать
было некому.
     Затем она бесшумно направилась к  кузнице,  находившейся  в  пятидесяти
ярдах. О том, что  она  там  делала,  можно  только  догадываться.  Но  горн
накалился и раздавалось легкое постукивание  молотка,  какое,  верно,  можно
услышать, когда купидон оттачивает свои стрелы.
     Вскоре она вышла, держа в одной руке какой-то странной формы предмет  с
рукояткой, а в другой - переносную жаровню, какие можно видеть в  лагерях  у
клеймовщиков. Освещенная лунным светом, она быстро подбежала к корралю, куда
был загнан сэссекский скот.
     Она отворяла ворота и проскользнула  в  корраль.  Сэссекский  скот  был
большей частью темно-рыжий. Но в этом гурте была одна  молочно-белая  телка,
заметная среди других.
     И вот Санта стряхнула с плеч нечто, чего  мы  раньше  не  приметили,  -
лассо. Она  взяла  петлю  в  правую  руку,  а  смотанный  конец  в  левую  и
протиснулась в гущу скота.
     Ее мишенью была белая телка. Она метнула лассо, оно задело за один  рог
и соскользнуло. Санта метнула еще раз - лассо обвило передние ноги телки,  и
она грузно упала. Санта кинулась к ней, как  пантера,  но  телка  поднялась,
толкнула ее и свалила, как былинку.
     Санта сделала новую попытку. Встревоженный скот плотной массой толкался
у стен корраля. Бросок был удачен; белая телка снова  припала  к  земле,  и,
прежде чем она смогла подняться, Санта быстро закрутила лассо вокруг столба,
завязала его простым, но крепким узлом  и  кинулась  к  телке  с  путами  из
сыромятной кожи.
     В минуту (не такое уж рекордное время) ноги животного были  спутаны,  и
Санта, усталая и  запыхавшаяся,  на  такой  же  срок  прислонилась  к  стене
корраля.
     Потом она быстро побежала к жаровне, оставленной у ворот,  и  притащила
странной формы клеймо, раскаленное добела.
     Рев оскорбленной белой телки, когда клеймо коснулось ее, должен был  бы
разбудить  слуховые  нервы  и  совесть  находившихся  поблизости   подданных
Нопалито, но этого не случилось. И среди глубочайшей  ночной  тишины  Санта,
как птица, полетела домой, упала на  кровать  и  зарыдала...  Зарыдала  так,
будто у королев такие же сердца, как и у жен обыкновенных ранчменов, и будто
королевы охотно сделают принцев-  консортов  королями,  если  они  прискачут
из-за холмов, из голубой дали.
     Поутру ловкий, украшенный револьверами юноша  и  его  vaqueros  погнали
гурт сэссекского скота через прерии к ранчо  Сэко.  Впереди  девяносто  миль
пути. Шесть дней с остановками для пастьбы и водопоя.
     Скот прибыл на ранчо Сэко в сумерки и был принят и  пересчитан  старшим
по ранчо.
     На следующее  утро,  в  восемь  часов,  какой-то  всадник  вынырнул  из
кустарника на усадьбе Нопалито.  Он  с  трудом  спешился  и  зашагал,  звеня
шпорами, к дому. Его взмыленная лошадь испустила тяжелый вздох и закачалась,
понуря голову и закрыв глаза.
     Но не расточайте своего  сострадания  на  гнедого,  в  мелких  пежинах,
Бельсхазара. Сейчас на конских пастбищах Нопалито он процветает в любви и  в
холе, неседлаемый, лелеемый держатель рекорда на дальние дистанции.
     Всадник, пошатываясь, вошел в дом. Две руки обвились вокруг его шеи,  и
кто-то крикнул голосом женщины и королевы: "Уэб... О Уэб!"
     - Я был мерзавцем, - сказал Уэб Игер.
     - Тс-с, - сказала Санта, - ты видел?
     - Видел, - сказал Уэб.
     Один бог знает, что они имели в  виду.  Впрочем,  и  вы  узнаете,  если
внимательно прочли о предшествующих событиях.
     - Будь королевой скота, - сказал Уэб, - и забудь обо всем, если можешь.
Я был паршивым койотом.
     - Тс-с! - снова сказала, Санта, положив пальчик на его  губы.  -  Здесь
больше нет королевы.  Ты  знаешь,  кто  я?  Я  -  Санта  Игер,  первая  леди
королевской опочивальни. Иди сюда.
     Она потащила его с галереи в комнату направо. Здесь стояла колыбель,  и
в  ней  лежал  инфант-красный,  буйный,  лепечущий,  замечательный   инфант,
нахально плюющий на весь мир.
     - На этом ранчо нет королевы, - повторила Санта. - Взгляни на короля. У
него твои глаза, Уэб. На колени и смотри на его высочество.
     Но на галерее послышалось звяканье шпор, и опять появился Бэд Тэрнер  с
тем же самым вопросом, с каким приходил он без малого год назад.
     - Привет! Скот уже на дороге. Гнать его к Барберу или...
     Он увидел Уэба и замолк с открытым ртом.
     - Ба-ба-ба-ба-ба-ба, - закричал король в своей люльке, колотя кулачками
воздух.
     - Слушайся своего хозяина, Бэд, - сказал Уэб Игер с  широкой  усмешкой,
как сказал это год назад.
     Вот и все. Остается упомянуть, что когда старик  Куин,  владелец  ранчо
Сэко, вышел осмотреть стадо сэссекского скота, который  он  купил  на  ранчо
Нопалито, он спросил своего нового управляющего:
     - Какое клеймо на ранчо Нопалито, Уилсон?
     - Х-черта-У, - сказал Уилсон.
     - И мне так казалось, - заметил Куин. - Но взгляни на эту белую  телку.
У ней другое клеймо сердце и в нем - крест. Что это за клеймо?
     ---------------------------------------------------
     1) - Приятели (испан.).
     2) - Время бежит (лат.).
     3) - По установленному обычаю (лат.).
     4) - Ковбой (испан.).





     Перевод М. Урнова


     Я и старикашка Мак Лонсбери, мы вышли из этой игры в прятки с маленькой
золотоносной жилой, заработав по сорок тысяч долларов  на  брата.  Я  говорю
"старикашка" Мак, но он не был старым. Сорок  один,  не  больше.  Однако  он
всегда казался стариком.
     - Энди, - говорит мне Мак, - я устал  от  суеты.  Мы  с  тобой  здорово
поработали эти три года. Давай отдохнем малость и спустим лишние деньжонки.
     - Предложение мне по вкусу,  -  говорю  я.  -  Давай  станем  на  время
набобами и попробуем, что это за штука. Но что мы будем делать  проедемся  к
Ниагарскому водопаду или будем резаться в "фараон"?
     - Много лет, - говорит Мак, - я мечтал, что если у  меня  будут  лишние
деньги, я сниму где-нибудь хибарку из двух комнат,  найму  повара-китайца  и
буду себе сидеть в одних носках и читать "Историю цивилизации" Бокля.
     - Ну что ж, - говорю я, - приятно,  полезно  и  без  вульгарной  помпы.
Пожалуй, лучшего помещения денег не придумаешь. Дай мне часы  с  кукушкой  и
"Самоучитель для игры на банджо" Сэпа Уиннера, и я тебе компаньон.
     Через неделю мы с Маком попадаем в городок Пинья, милях в  тридцати  от
Денвера, и находим элегантный домишко из двух комнат, как раз  то,  что  нам
нужно. Мы вложили в городской банк вагон денег и  перезнакомились  со  всеми
тремястами сорока  жителями  города.  Китайца,  часы  с  кукушкой,  Бокля  и
"Самоучитель" мы привезли с собой из Денвера, и в нашей хибарке сразу  стало
уютно, как дома.
     Не  верьте,  когда  говорят,  будто  богатство  не  приносит   счастья.
Посмотрели бы вы, как старикашка Мак сидит в своей качалке,  задрав  ноги  в
голубых нитяных носках на  подоконник,  и  сквозь  очки  поглощает  снадобье
Бокля, - это была картина довольства, которой позавидовал бы сам  Рокфеллер.
А я учился наигрывать на банджо "Старичина-молодчина Зип", и кукушка вовремя
вставляла свои замечания, и А-Син насыщал атмосферу  прекраснейшим  ароматом
яичницы с ветчиной, перед которым спасовал бы даже  запах  жимолости.  Когда
становилось  слишком  темно,  чтобы  разбирать  чепуху  Бокля  и   закорючки
"Самоучителя", мы с Маком закуривали трубки и толковали о науке, о добывании
жемчуга, об ишиасе, о Египте, об орфографии, о рыбах, о пассатах, о  выделке
кожи, о благодарности, об орлах и о всяких  других  предметах,  относительно
которых у нас прежде никогда не хватало времени высказывать свое мнение.
     Как-то вечером Мак возьми да спроси меня,  хорошо  ли  я  разбираюсь  в
нравах и политике женского сословия.
     - Кого ты спрашиваешь! - говорю я самонадеянным тоном. - Я знаю  их  от
Альфреда до Омахи (1). Женскую природу и тому подобное,  -  говорю  я,  -  я
распознаю так же быстро, как зоркий осел - Скалистые горы. Я собаку съел  на
их увертках и вывертах...
     - Понимаешь, Энди, - говорит Мак, вроде как вздохнув, - мне  совсем  не
пришлось иметь дело с их предрасположением. Возможно, и во мне  взыграла  бы
склонность обыграть их соседство, да времени не было. С четырнадцати  лет  я
зарабатывал себе  на  жизнь,  и  мои  размышления  не  были  обогащены  теми
чувствами, какие, судя по описаниям, обычно вызывают  создания  этого  пола.
Иногда я жалею об этом, - говорит Мак.
     - Женщины - неблагоприятный предмет для изучения, - говорю я, -  и  все
это зависит от  точки  зрения.  И  хотя  они  отличаются  друг  от  друга  в
существенном, но я часто замечал,  что  они  как  нельзя  более  несходны  в
мелочах.
     - Кажется мне, - продолжает Мак, - что гораздо лучше  проявлять  к  ним
интерес и вдохновляться ими, когда молод и к этому предназначен. Я  прозевал
свой случай. И, пожалуй, я слишком стар, чтобы включить их в свою программу.
     - Ну, не знаю, - говорю я ему, - может, ты отдаешь предпочтение бочонку
с деньгами и полному освобождению от всяких забот и хлопот. Но я  не  жалею,
что изучил их, - говорю я. - Тот не даст себя в обиду в этом мире, кто умеет
разбираться в женских фокусах и увертках.
     Мы продолжали жить в Пинье, нам нравилось это местечко. Некоторые  люди
предпочитают тратить свои деньги с шумом, треском и всякими  передвижениями,
но мне и Маку надоели  суматоха  и  гостиничные  полотенца.  Народ  в  Пинье
относился к нам хорошо. А-Син стряпал кормежку по нашему вкусу. Мак и  Бокль
были неразлучны, как два кладбищенских вора, а я почти в  точности  извлекал
на банджо сердцещипательное "Девочки из Буффало, выходите вечерком".
     Однажды мне вручили телеграмму от  Спейта,  из  Нью-Мексико,  где  этот
парень разрабатывал жилу,  с  которой  я  получал  проценты.  Пришлось  туда
выехать, и я проторчал там два месяца. Мне не терпелось вернуться в Пинью  и
опять зажить в свое удовольствие.
     Подойдя к хибарке, я чуть не упал в обморок. Мак стоял в дверях, и если
ангелы плачут, то, клянусь, в эту минуту они не стали бы улыбаться.
     Это был не человек - зрелище! Честное слово! На него стоило  посмотреть
в лорнет, в бинокль, да что там,  в  подзорную  трубу,  в  большой  телескоп
Ликской обсерватории!
     На нем был сюртук, шикарные ботинки, и белый жилет и цилиндр, и герань,
величиной с пучок шпината, была приклепана  на  фасаде.  И  он  ухмылялся  и
коробился, как торгаш в  преисподней  или  мальчишка,  у  которого  схватило
живот.
     - Алло, Энди, - говорит Мак, цедя сквозь зубы, - рад, что ты  вернулся.
Тут без тебя произошли кое-какие перемены.
     - Вижу, - говорю я, - и, сознаюсь, это кощунственное явление. Не  таким
тебя создал  всевышний,  Мак  Лонсбери.  Зачем  же  ты  надругался  над  его
творением, явив собой столь дерзкое непотребство!
     - Понимаешь, Энди, - говорит он, - меня выбрали мировым судьей.
     Я внимательно посмотрел на Мака. Он был беспокоен и возбужден.  Мировой
судья должен бать скорбящим и кротким.
     Как раз в этот момент по  тротуару  проходила  какая-то  девушка,  и  я
заметил, что Мак словно бы захихикал и  покраснел,  а  потом  снял  цилиндр,
улыбнулся и поклонился, и она улыбнулась, поклонилась и пошла дальше.
     - Ты пропал, - говорю я, - если в твои годы заболеваешь любовной корью.
А я-то думал, что она к тебе не пристанет. И лакированные ботинки! И все это
за какие- нибудь два месяца!
     - Вечером у меня свадьба... вот эта самая юная девица,  -  говорит  Мак
явно с подъемом.
     - Я забыл кое-что на почте, - сказал я и быстро зашагал прочь.
     Я нагнал эту девушку ярдов через сто. Я снял шляпу и  представился.  Ей
было этак лет девятнадцать, а выглядела она моложе своих лет. Она  вспыхнула
и посмотрела на меня холодно, словно я был метелью из "Двух сироток".
     - Я слышал, что сегодня вечером у вас свадьба? - сказал я.
     - Правильно, - говорит она, - вам это почему-нибудь не нравится?
     - Послушай, сестренка, - начинаю я.
     - Меня зовут мисс Ребоза Рид, - говорит она обиженно.
     - Знаю, - говорю я, - так  вот,  Ребоза,  я  уже  не  молод,  гожусь  в
должники твоему папаше, а  эта  старая,  расфранченная,  подремонтированная,
страдающая морской болезнью развалина, которая носится,  распустив  хвост  и
кулдыкая,  в  своих  лакированных  ботинках,  как   наскипидаренный   индюк,
приходится мне лучшим другом. Ну на кой черт ты связалась с  ним  и  втянула
его в это брачное предприятие?
     - Да ведь другого-то нету, - ответила мисс Ребоза.
     - Глупости! - говорю я, бросив тошнотворный взгляд восхищения  на  цвет
ее лица и общую композицию. - С твоей красотой  ты  подцепишь  кого  угодно.
Послушай, Ребоза, старикашка Мак тебе не пара. Ему было двадцать два,  когда
ты стала - урожденная Рид, как пишут в газетах. Этот расцвет у него долго не
протянется. Он весь пропитан старостью, целомудрием и трухой. У него приступ
бабьего лета - только и всего. Он прозевал свою получку, когда был молод,  а
теперь вымаливает у природы проценты по векселю,  который  ему  достался  от
амура вместо наличных... Ребоза, тебе  непременно  нужно,  чтобы  этот  брак
состоялся?
     - Ну ясно, - говорит она, покачивая анютины глазки на своей шляпе. -  И
думаю, что не мне одной.
     - В котором часу должно это свершиться? - спрашиваю я.
     - В шесть, - говорит она.
     Я сразу решил, как поступить. Я должен сделать все, чтобы спасти  Мака.
Позволить такому хорошему, пожилому не подходящему для супружества  человеку
погибнуть из-  за  девчонки,  которая  не  отвыкла  еще  грызть  карандаш  и
застегивать платьице на спине, - нет, это превышало меру моего равнодушия.
     - Ребоза, - сказал я серьезно пустив в  ход  весь  свой  запас  знаний,
первопричин женских резонов, - неужели  нет  в  Пинье  молодого  человека...
приличного молодого человека, который бы тебе нравился?
     - Есть, - говорит Ребоза, кивая своими анютиными глазками,  -  конечно,
есть. Спрашивает тоже!
     - Ты ему нравишься? - спрашиваю я. - Как он к тебе относится?
     - С ума сходит, - Отвечает Ребоза. - Маме приходится  поливать  крыльцо
водою, чтобы он не сидел на нем целый день. Но завтра, думается мне, с  этим
будет покончено, - заключила она со вздохом.
     - Ребоза, - говорю я, - ты  ведь  не  питаешь  к  старичку  Маку  этого
сильного обожания, которое называют любовью, не правда ли?
     - Еще недоставало! - говорит девушка, покачивая головой. - По-моему, он
весь иссох, как дырявый бочонок. Вот тоже выдумали!
     -  Кто  этот  молодой  человек,  Ребоза,  который  тебе   нравится?   -
осведомился я.
     - Эдди Бэйлз, - говорит она, -  Он  служит  в  колониальной  лавочке  у
Кросби. Но он зарабатывает только тридцать пять долларов в месяц. Элла Ноукс
была раньше от него без ума.
     - Старикашка Мак сообщил Мне, - говорю я, - что сегодня в шесть  у  вас
свадьба.
     - Совершенно верно, - говорит она, - в шесть часов, у нас в доме.
     - Ребоза, - говорю я. - Выслушай меня! Если бы Эдди Бэйлз  имел  тысячу
долларов наличными... На тысячу долларов, имей в виду, он  может  приобрести
собственную  лавочку...  Так  вот,  если  бы  вам  с  Эдди  попалась   такая
разрешающая сомнения сумма, согласилась бы ты повенчаться с  ним  сегодня  в
пять вечера?
     Девушка смотрит на меня  с  минуту,  и  я  чувствую,  как  ее  организм
охватывают  непередаваемые  размышления,  обычные  для  женщин   при   таких
обстоятельствах.
     - Тысячу долларов? - говорит она. - Конечно, согласилась бы.
     - Пойдем, - говорю я. - Пойдем к Эдди!
     Мы пошли в лавочку Кросби и вызвали Эдди  на  улицу.  Вид  у  него  был
почтенный и веснушчатый, и его бросило в жар и в холод, когда я изложил  ему
свое предложение.
     - В пять часов? - говорит он. - За тысячу долларов? Ой, не будите меня.
Понял! Вы богатый дядюшка,  наживший  состояние  на  торговле  пряностями  в
Индии. А я покупаю лавочку старика Кросби - и сам себе хозяин.
     Мы вошли в лавочку, отозвали Кросби в сторону и объяснили все  дело.  Я
выписал чек на тысячу долларов и отдал его старику. Он должен  был  передать
его Эдди и Ребозе, если они повенчаются в пять.
     А потом я благословил их и пошел побродить по лесу. Я уселся на пень  и
размышлял о жизни, о старости, о зодиаке, о женской логике и о том,  сколько
треволнений выпадает на долю человека.
     Я поздравил себя с тем, что я, очевидно, спас  моего  старого  приятеля
Мака от приступа второй молодости. Я знал, что, когда он  очнется  и  бросит
свое сумасбродство и свои лакированные ботинки,  он  будет  мне  благодарен.
"Удержать Мака от подобных рецидивов, - думал я, - на это не жалко и  больше
тысячи долларов". Но особенно я был рад тому, что я изучил женщин и  что  ни
одна меня не обманет своими причудами и подвохами. Когда я  вернулся  домой,
было, наверно, половина шестого, Я вошел  и  вижу  -  старикашка  Мак  сидит
развалившись в качалке, в  старом  своем  костюме,  ноги  в  голубых  носках
задраны на подоконник, а на коленях - "История цивилизации".
     - Не очень-то похоже, что ты к шести отправляешься на свадьбу, - говорю
я с невинным видом.
     - А-а, - говорит Мак и тянется за табаком, -  ее  передвинули  на  пять
часов. Известили запиской, что переменили час. Все уже кончено.  А  ты  чего
пропадал так долго, Энди?
     - Ты слышал о свадьбе? - спрашиваю я.
     - Сам венчал, - говорит он. - Я  же  говорил  тебе,  что  меня  избрали
мировым  судьей.  Священник  где-то  на  Востоке  гостит  у  родных,   а   я
единственный в городе, кто имеет право совершать  брачные  церемонии.  Месяц
назад я пообещал Эдди и Ребозе,  что  обвенчаю  их.  Он  парень  толковый  и
как-нибудь обзаведется собственной лавочкой.
     - Обзаведется, - говорю.
     - Уйма женщин была на свадьбе, - говорит Мак, - но ничего  нового  я  в
них как-то не приметил. А хотелось бы знать структуру  их  вывертов  так  же
хорошо, как ты... Ведь ты говорил...
     - Говорил два месяца назад, - сказал я и потянулся за банджо.

     ---------------------------------------------------------

     1) - От альфы до омеги. Омаха - город в штате Небраска.





     Перевод М. Урнова


     Вернувшись с охоты,  я  поджидал  в  маленьком  городке  Лос-Пиньос,  в
Нью-Мексико, поезд, идущий на юг.  Поезд  запаздывал  на  час.  Я  сидел  на
крыльце ресторанчика "Вершина"  и  беседовал  о  смысле  жизни  с  Телемаком
Хиксом, его владельцем.
     Заметив, что вопросы личного характера не исключаются, я  спросил  его,
какое, животное, очевидно давным-давно, скрутило и  обезобразило  его  левое
ухо. Как охотника меня интересовали злоключения,  которые  могут  постигнуть
человека, преследующего дичь.
     - Это ухо, - сказал Хикс, - реликвия верной дружбы.
     - Несчастный случай? - не унимался я.
     - Никакая дружба не может быть несчастным случаем, - сказал Телемак,  и
я умолк,
     - Я знаю один-единственный случай  истинной  дружбы,  -  продолжал  мой
хозяин, - это случай полюбовного соглашения между человеком из  Коннектикута
и обезьяной. Обезьяна взбиралась  на  пальмы  в  Барранквилле  и  сбрасывала
человеку кокосовые орехи. Человек распиливал их пополам, делал из них чашки,
продавал их по два реала за штуку и покупал ром. Обезьяна выпивала кокосовое
молоко. Поскольку каждый был доволен своей долей в  добыче,  они  жили,  как
братья. Но у человеческих существ дружба - занятие преходящее: побалуются ею
и забросят.
     Был у меня как-то друг, по имени Пейсли Фиш,  и  я  воображал,  что  он
привязан ко мне на веки вечные.  Семь  лет  мы  бок  о  бок  добывали  руду,
разводили скот, продавали  патентованные  маслобойки,  пасли  овец,  щелкали
фотографии и все, что попадалось под руку, ставили  проволочные  изгороди  и
собирали СЛЕИВЫ. И думалось  мне  что  ни  человекоубийство,  ни  лесть,  ни
богатство, ни пьянство, никакие ухищрения не посеют  раздора  между  мной  и
Пейсли Фишем. Вы и представить себе не можете, как мы были дружны.  Мы  были
друзьями в деле, но наши дружеские чувства не оставляли нас в часы досуга  и
забав. Поистине у нас были дни Дамона и ночи Пифиаса (1).
     Как-то летом мы с Пейсли, нарядившись  как  полагается,  скачем  в  эти
самые горы Сан-Андрес, чтобы на месяц окунуться в безделье и легкомыслие. Мы
попадаем сюда, в Лос-Пиньос, в этот  Сад  на  крыше  мира,  где  текут  реки
сгущенного молока и меда. В нем несколько улиц и воздух, и куры, и ресторан.
Чего еще человеку надо!
     Приезжаем мы вечером, после ужина, и решаем обследовать, какие съестные
припасы имеются в ресторане у железной дороги. Только мы уселись и  отодрали
ножами тарелки от  красной  клеенки,  как  вдруг  влетает  вдова  Джессап  с
горячими пирожками и жареной печенкой.
     Это была такая женщина, что даже пескаря ввела бы в грех. Она  была  не
столько  маленькая,  сколько  крупная  и,   казалось,   дух   гостеприимства
пронизывал все ее существо. Румянец ее лица говорил о кулинарных склонностях
и пылком темпераменте, а от ее улыбки чертополох мог бы зацвести  в  декабре
месяце. Вдова Джессап наболтала нам всякую всячину: о климате, об истории, о
Теннисоне, о черносливе, о нехватке баранины и,  в  конце  концов,  пожелала
узнать, откуда мы явились.
     - Спринг-Вэлли, - говорю я.
     - Биг-Спринг-Вэлли, - прожевывает Пейсли вместе с картошкой и ветчиной.
     Это был первый замеченный мною признак того, что  старая  дружба  fidus
Diogenes между мною и Пейсли окончилась навсегда. Он знал, что я терпеть  не
могу  болтунов,  и  все-таки  влез  в  разговор  со   своими   вставками   и
синтаксическими добавлениями. На карте значилось Биг-Спринг-Вэлли, но я  сам
слышал, как Пейсли тысячу раз говорил просто Спринг-Вэлли.
     Больше мы не сказали ни слова и, поужинав, вышли и уселись на  рельсах.
Мы слишком долго были знакомы, чтобы не знать, какие мысли бродили в  голове
у соседа.
     - Надеюсь, ты понимаешь, - говорит Пейсли, - что я решил  присовокупить
эту вдову, как органическую  часть,  к  моему  наследству  в  его  домашней,
социальной, юридической и других формах отныне  и  навеки,  пока  смерть  не
разлучит нас.
     - Все ясно, понятно, - отвечаю я. - Я прочел это между строк,  хотя  ты
обмолвился только одной. Надеюсь, тебе также известно, - говорю я, -  что  я
предпринял шаг к перемене фамилии вдовы  на  фамилию  Хикс  и  советую  тебе
написать в газету, в отдел светской хроники, я запросить точную  информацию,
полагается ли шаферу камелия в петлицу и носки без шва.
     - В твоей программе пройдут не все номера, - говорит Пейсли,  пожевывая
кусок железнодорожной шпалы. - Будь это дело мирское, я уступил  бы  тебе  в
чем хочешь, но здесь - шалишь! Улыбки женщин, -  продолжает  Пейсли,  -  это
водоворот Сциллы и Харибды, в пучину которого часто попадает,  разбиваясь  в
щепки, крепкий корабль "Дружба".  Как  и  прежде,  я  готов  отбить  тебя  у
медведя, - говорит Пейсли, - поручиться по твоему векселю или растирать тебе
лопатки оподельдоком. Но на этом мое чувство этикета  иссякает.  В  азартной
игре на миссис Джессап мы играем порознь. Я честно предупредил тебя.
     Тогда я совещаюсь  сам  с  собой  и  предлагаю  следующую  резолюцию  и
поправки:
     - Дружба между мужчинами, -  говорю  я,  -  есть  древняя  историческая
добродетель, рожденная в те дни, когда люди должны были защищать друг  друга
от летающих черепах и ящерице восьмидесятифутовыми хвостами. Люди  сохраняют
эту привычку по сей день и стоят друг за друга до тех пор, пока не  приходит
коридорный и не говорит, что все эти звери им только померещились.  Я  часто
слышал, - говорю я,  -  что  с  появлением  женщины  исчезает  дружба  между
мужчинами. Разве это необходимо? Видишь ли, Пейсли, первый взгляд и  горячий
пирожок миссис Джессап, очевидно, вызвали в наших  сердцах  вибрацию.  Пусть
она достанется лучшему из нас. С тобой я буду играть в открытую, без  всяких
закулисных проделок, Я буду за ней ухаживать в твоем присутствии, так что  у
тебя будут равные возможности. При таком условии я не вижу оснований, почему
наш пароход "Дружба" должен перевернуться в указанием тобой водовороте,  кто
бы из нас ни вышел победителем.
     - Вот это друг! - говорит Пейсли, пожимая мне руку. - Я  сделаю  то  же
самое, - говорит он. - Мы будем за ней ухаживать, как близнецы,  без  всяких
церемоний и кровопролитий, обычных в таких случаях. И победа или поражение -
все равно мы будем друзьями.
     У ресторана миссис Джессап стояла под  деревьями  скамейка,  где  вдова
имела обыкновение посиживать в холодке, накормив и отправив поезд, идущий на
юг. Там мы с Пейсли обычно и собирались после ужина и производили  частичные
выплаты дани уважения даме нашего сердца. И мы были так честны и щепетильны,
что если кто- нибудь приходил первым, он поджидал другого,  не  предпринимая
никаких действий.
     В первый вечер, когда миссис Джессап узнала о нашем условии, я пришел к
скамейке раньше Пейсли. Ужин только что окончился, и миссис  Джессап  сидела
там в свежем розовом платье, остывшая после  кухни  уже  настолько,  что  ее
можно было держать в руках.
     Я  сел  с  ней  рядом  и  сделал   несколько   замечаний   относительно
одухотворенной  внешности  природы,  расположенной  в   виде   ландшафта   и
примыкающей  к  нему  перспективы.  Вечер,  как  говорят,  настраивал.  Луна
занималась своим делом в отведенном ей участка небосвода, деревья расстилали
по земле свои тени, согласуясь с наукой и природой, а в кустах  шла  громкая
перекличка  между  козодоями,  иволгами,  кроликами  и   другими   пернатыми
насекомыми. А горный ветер распевал, как губная гармошка,  в  куче  жестянок
из-под томата, сложенной у железнодорожного полотна.
     Я почувствовал в левом боку какое-то  странное  ощущение,  будто  тесто
подымалось в квашне. Это миссис Джессап придвинулась ко мне поближе.
     - Ах, мистер Хикс, - говорит она, - когда человек одинок, разве  он  не
чувствует себя еще более одиноким в такой замечательный вечер?
     Я моментально поднялся со скамейки.
     - Извините меня, сударыня, - говорю я, - но, пока не придет  Пейсли,  я
не могу вам дать вразумительный ответ на подобный наводящий вопрос.
     И тут я объяснил ей, что мы - друзья, спаянные годами лишений, скитаний
и соучастия, и что, попав в цветник жизни,  мы  условилась  не  пользоваться
друг перед другом никаким преимуществом, какое может  возникнуть  от  пылких
чувств и приятного соседства. На минуту миссис Джессап серьезно  задумалась,
а потом разразилась таким смехом, что даже лес засмеялся ей в ответ.
     Через несколько минут подходит Пейсли, волосы его  облиты  бергамотовым
маслом, и он садится по другую сторону миссис Джессап и  начинает  печальную
историю о том, как в девяносто пятом  году  в  долине  Санта-Рита  во  время
девятимесячной засухи, он и Ламли Мякинное рыло заключили пари  на  седло  с
серебряной отделкой, кто больше обдерет издохших коров.
     Итак, с самого начала ухаживания я стреножил Пейсли Фиша и  привязал  к
столбу. У каждого из нас  была  своя  система,  как  коснуться  слабых  мест
женского  сердца.  Пейсли,  тот  стремился  парализовать  их  рассказами   о
необыкновенных событиях, пережитых им лично или известных ему из газет.
     Мне кажется, что он заимствовал этот метод покорения  сердец  из  одной
шекспировской пьесы под названием "Отелло", которую я как-то видел. Там один
чернокожий  пичкает  герцогскую  дочку  разговорным  винегретом  из  Райдера
Хаггарда, Лью Докстейдера и доктора Паркхерста и таким образом получает  то,
что надо. Но подобный способ ухаживания хорош только на сцене.
     А вот вам  мой  собственный  рецепт,  как  довести  женщину  до  такого
состояния, когда про нее можно  сказать:  "урожденная  такая-то".  Научитесь
брать и держать ее руку - и она ваша. Это не так  легко.  Некоторые  мужчины
хватают женскую руку таким образом, словно собираются отодрать ее от  плеча,
так что чуешь запах арники  и  слышишь,  как  разрывают  рубашка  на  бинты.
Некоторые берут руку, как раскаленную подкову,  и  держат  ее  далеко  перед
собой, как аптекарь, когда наливает в пузырек серную кислоту. А  большинство
хватает руку и сует ее прямо под нос даме, как  мальчишка  бейсбольный  мяч,
найденный в траве, все время напоминая ей, что рука у нее торчит  из  плеча.
Все эти приемы никуда не годятся.
     Я укажу вам верный способ.
     Видали вы когда-нибудь, как человек крадется на задний двор и поднимает
камень, чтобы запустить им в кота, который сидит  на  заборе  и  смотрит  на
него? Человек делает вид, что в руках у него ничего нет, и что он  не  видят
кота, и что кот не видит его. В этом вся суть. Следите, чтобы эта самая рука
не попадалась женщине на глаза. Не давайте ей понять, что  вы  думаете,  что
она знает, будто вы  имеете  хоть  малейшее  представление  о  том,  что  ей
известно, что вы держите ее за руку. Таково было правило моей тактики. А что
касается пейслевских серенад насчет военных действий и  несчастных  случаев,
так  он  с  таким   же   успехом   мог   читать   ей   расписание   поездов,
останавливающихся в Оушен-Гроув, штат Нью-Джерси.
     Однажды вечером, когда я появился у скамейки  раньше  Пейсли  на  целую
перекурку, дружба моя на минуту ослабла, и я спрашиваю  миссис  Джессап,  не
думает ли она, что букву Х легче писать,  чем  букву  Д.  Через  секунду  ее
голова раздробила цветок олеандра у меня в петлице, и я  наклонился  и...  и
ничего.
     - Если вы не против, - говорю я вставая, -  то  мы  подождем  Пейсли  и
закончим при нем. Я не сделал еще ничего бесчестного по  отношению  к  нашей
дружбе, а это было бы не совсем добросовестно.
     - Мистер Хикс, - говорит миссис Джессап, как-то странно  поглядывая  на
меня в темноте. - Если  бы  не  одно  обстоятельство,  я  попросила  бы  вас
отчалить и не делать больше визитов в мой дом.
     - А что это за обстоятельство, сударыня?
     - Вы слишком хороший друг, чтобы стать плохим мужем, - говорят она.
     Через пять минут Пейсли уже сидел с положенной ему  стороны  от  миссис
Джессап.
     - В Силвер-Сити летом девяносто восьмого года, -  начинает  он,  -  мне
привелось видеть в  кабаке  "Голубой  свет",  как  Джим  Бартоломью  откусил
китайцу ухо по той причине, что клетчатая сатиновая рубаха,  которая...  Что
это за шум?
     Я возобновил свои занятия с миссис Джессап как раз с  того  на  чем  мы
остановились.
     - Миссис Джессап, - говорю я, - обещала стать миссис Хикс. Вот еще одно
тому подтверждение.
     Пейсли обвил свои ноги вокруг ножки скамейки и вроде как застонал.
     - Лем, - говорит он, - семь лет мы  были  друзьями.  Не  можешь  ли  ты
целовать миссис Джессап потише? Я бы сделал это для тебя.
     - Ладно, - говорю я, - можно и потише.
     - Этот китаец, - продолжает Пейсли, - был тем самым, что убил  человека
по фамилии Маллинз весной девяносто седьмого года, и это был...
     Пейсли снова прервал себя.
     - Лем, - говорит он, - если бы  ты  был  настоящим  другом,  ты  бы  не
обнимал миссис Джессап так крепко. Ведь прямо  скамья  дрожит.  Помнишь,  ты
говорил, что предоставишь мне равные шансы, пока у меня останется хоть один.
     - Послушайте, мистер, - говорит миссис Джессап, повертываясь к  Пейсли,
- если бы вы через двадцать пять  лет  попали  на  нашу  с  мистером  Хиксом
серебряную свадьбу, как вы думаете, сварили бы вы в своем  котелке,  который
вы называете головой, что вы в  этом  деле  с  боку  припека?  Я  вас  долго
терпела, потому что вы друг мистера Хикса, но, по-моему, пора бы вам  надеть
траур и убраться подальше.
     - Миссис Джессап, - говорю я, не ослабляя своей жениховской  хватки,  -
мистер Пейсли - мой друг, и я предложил ему играть в открытую  и  на  равных
основаниях, пока останется хоть один шанс.
     - Шанс! - говорит она. - Неужели он  думает,  что  у  него  есть  шанс?
Надеюсь, после того, что он видел сегодня, он поймет, что у него есть шиш, а
не, шанс.
     Короче говоря, через месяц мы  с  миссис  Джессап  сочетались  законным
браком в методистской, церкви в Лос-Пиньос, и весь город сбежался  поглядеть
на это зрелище.
     Когда мы стали плечом к плечу  перед  проповедником  и  он  начал  было
гнусавить свои ритуалы и пожелания, я оглядываюсь и не нахожу Пейсли.
     - Стой! - говорю я проповеднику. - Пейсли нет. Надо  подождать  Пейсли.
Раз дружба, так дружба навсегда, таков Телемак Хикс, - говорю я.
     Миссис Джессап так и стрельнула глазами,  но  проповедник,  -  согласно
инструкции, прекратил свои заклинания.
     Через несколько минут  галопом  влетает  Пейсли,  на  ходу  пристегивая
манжету. Он объясняет, что единственная в городе галантерейная лавочка  была
закрыта по случаю свадьбы, и он не мог достать крахмальную сорочку  себе  по
вкусу, пока не выставил заднее окно лавочки и не обслужил себя сам. Затем он
становится по другую сторону невесты, и венчание продолжается. Мне  кажется,
что Пейсли рассчитывал, как на последний шанс, на проповедника - возьмет  да
и обвенчает его по ошибке с вдовой.
     Окончив  все  процедуры,  мы  принялись  за  чай,  вяленую  антилопу  и
абрикосовые консервы, а затем народишка убрался с миром.  Пейсли  пожал  мне
руку последним и сказал, что я действовал честно и благородно и он гордится,
что может называть меня своим другом.
     У проповедника был небольшой домишко фасадом  на  улицу,  оборудованный
для сдачи внаем, и он разрешил нам занять его до утреннего поезда  в  десять
сорок, с которым мы отбывали в наше свадебное путешествие в  Эль-Пасо.  Жена
проповедника украсила комнаты мальвами и плющом, и дом стал похож на беседку
и выглядел празднично.
     Часов около десяти в тот вечер я  сажусь  на  крыльцо  и  стаскиваю  на
сквознячке сапоги; миссис Хикс прибирает в комнате. Скоро свет в доме погас,
а я все сижу и вспоминаю былые времена и события. И вдруг  я  слышу,  миссис
Хикс кричит:
     - Лем, ты скоро?
     - Иду, иду, - говорю я, очнувшись. - Ей-же-ей, я  дожидался  старикашку
Пейсли, чтобы...
     Но  не  успел  я  договорить,  -  заключил  Телемак  Хикс,  -  как  мне
показалось, что кто-то отстрелил мое  левое  ухо  из  сорокапятикалиберного.
Выяснилось, что по уху меня съездила  половая  щетка,  а  за  нее  держалась
миссис Хикс.

     ------------------------------------------------------------

     1) - Легендарные жители древних Сиракуз, прославившиеся своею дружбой.






     Перевод М. Урнова

     Я,  Сандерсон  Пратт,  пишущий  эти  строки,   полагаю,   что   системе
образования в Соединенных Штатах следовало  бы  находиться  в  ведении  бюро
погоды. В пользу этого я могу привести веские доводы. Ну, скажите, почему бы
наших профессоров не  передать  метеорологическому  департаменту?  Их  учили
читать,  и  они  легко  могли  бы  пробегать   утренние   газеты   и   потом
телеграфировать в главную контору, какой  ожидать  погоды.  Но  этот  вопрос
интересен и с другой стороны. Сейчас я собираюсь вам рассказать, как  погода
снабдила меня и Айдахо Грина светским образованием.
     Мы находились и горах Биттер-Рут, за хребтом Монтана, искали золота.  В
местечке Уолла-Уолла один бородатый малый, надеясь неизвестно на что,  выдал
нам аванс. И вот мы торчали в горах,  ковыряя  их  понемножку  и  располагая
запасом еды, которого хватило бы на прокорм целой армии на все время  мирной
конференции.
     В один прекрасный день приезжает из Карлоса  почтальон,  делает  у  нас
привал, съедает три банки сливовых консервов и оставляет нам свежую  газету.
Эта газета печатала сводки предчувствий погоды, и карта, которую  она  сдала
горам Биттер-Рут с самого  низа  колоды,  означала:  "Тепло  и  ясно,  ветер
западный, слабый".
     В тот же день вечером пошел снег и подул сильный восточный ветер. Мы  с
Айдахо перенесли свою стоянку повыше, в старую  заброшенную  хижину,  думая,
что это всего-навсего налетела  ноябрьская  метелица.  Но  когда  на  ровных
местах снегу выпало на три фута, непогода разыгралась всерьез, и мы  поняли,
что нас занесло. Груду топлива мы натаскали еще до того, как  его  засыпало,
кормежки у нас должно было хватить на два месяца, так  что  мы  предоставили
стихиям бушевать и злиться, как им заблагорассудится.
     Если вы хотите поощрять ремесло человекоубийства, заприте на месяц двух
человек в хижине восемнадцать на двадцать футов. Человеческая  натура  этого
не выдержит.
     Когда упали первые снежные хлопья, мы хохотали над своими остротами  да
похваливали бурду, которую извлекали из котелка и называли хлебом.  К  концу
третьей недели Айдахо опубликовывает такого рода эдикт.
     - Я не знаю, какой звук издавало бы кислое молоко, падая  с  воздушного
шара на дно жестяной кастрюльки, но,  мне  кажется,  это  было  бы  небесной
музыкой  по  сравнению  с  бульканьем  жиденькой  струйки  дохлых  мыслишек,
истекающих из ваших разговорных органов. Полупрожеванные звуки,  которые  вы
ежедневно издаете, напоминают мне коровью жвачку с той только разницей,  что
корова - особа воспитанная и оставляет свое при себе, а вы нет.
     - Мистер Грин, - говорю я, - вы когда-то были  моим  приятелем,  и  это
мешает мне сказать вам со всей откровенностью,  что  если  бы  мне  пришлось
выбирать между вашим обществом и обществом обыкновенной кудлатой, колченогой
дворняжки, то один из обитателей этой хибарки вилял бы сейчас хвостом.
     В таком духе мы беседуем несколько дней,  а  потом  и  вовсе  перестаем
разговаривать. Мы делим кухонные принадлежности, и Айдахо стряпает на  одном
конце очага, а я -  на  другом.  Снега  навалило  по  самые  окна,  и  огонь
приходилось поддерживать целый день.
     Мы с Айдахо, надо вам доложить, не имели  никакого  образования,  разве
что умели читать да вычислять на грифельной доске "Если у Джона три  яблока,
а  у  Джеймса  пять..."  Мы  никогда  не  ощущали  особой  необходимости   в
университетском дипломе, так как, болтаясь  по  свету,  приобрели  кое-какие
истинные познание и могли ими пользоваться в критических обстоятельствах. Но
загнанные снегом в хижину на Биттер-Рут, мы впервые почувствовали, что  если
бы изучали Гомера или греческий язык, дроби и высшие отрасли, знания, у  нас
были бы кое-какие запасы для размышлений и дум в одиночестве. Я  видел,  как
молодчики из восточных колледжей работают  в  ковбойских  лагерях  по  всему
Западу, и у меня создалось впечатление, что образование было для них меньшей
помехой, чем  могло  показаться  с  первого  взгляда.  Вот,  к  примеру,  на
Снейк-Ривер у Андру Мак-Уильямса верховая лошадь подцепила чесотку,  так  он
за десять миль погнал тележку за одним из этих чудаков, который величал себя
ботаником. Но лошадь все-таки околела.
     Однажды утром Айдахо шарил поленом на небольшой полке, - до нее  нельзя
было дотянуться рукой. На пол упали две книги. Я шагнул к ним, но встретился
взглядом с Айдахо. Он заговорил в первый раз за неделю.
     - Не обожгите ваших пальчиков, - говорит он. - Вы годитесь  в  товарищи
только спящей черепахе, но, невзирая, на это, я поступлю с вами по-честному.
И это больше того,  что  сделали  ваши  родители,  пустив  вас  по  свету  с
общительностью гремучей змеи и отзывчивостью мороженой репы.  Мы  сыграем  с
вами до туза,  и  выигравший  выберет  себе  книгу,  а  проигравший  возьмет
оставшуюся.
     Мы сыграли, и Айдахо выиграл. Он взял свою книгу, а я  свою.  Потом  мы
разошлись по разным углам хижины и занялись чтением.
     Я никогда так не радовался самородку в десять  унций,  как  обрадовался
этой книге. И Айдахо смотрел на свою, как ребенок на леденец.
     Моя  книжонка  была  небольшая,  размером  пять  на  шесть  дюймов,   с
заглавием: "Херкимеров  справочник  необходимых  познаний".  Может  быть,  я
ошибаюсь, но, по- моему, - это  величайшая  из  всех  написанных  книг.  Она
сохранилась у меня до сих пор, и, пользуясь ее  сведениями,  я  кого  хочешь
могу обыграть пятьдесят раз в пять минут. Куда до нее Соломону или "Нью-Йорк
трибюн"! Херкимер обоих заткнет за пояс. Этот малый, должно  быть,  потратил
пятьдесят  лет  и  пропутешествовал  миллион  миль,  чтобы  набраться  такой
премудрости. Тут тебе и статистика населения всех  городов,  и  способ,  как
узнать возраст девушки, и сведения о количестве зубов у верблюда. Тут  можно
узнать, какой самый длинный в мире туннель, сколько  звезд  на  небе,  через
сколько дней высыпает ветряная оспа, каких размеров должна быть женская шея,
какие права "вето" у губернаторов, даты постройки римских акведуков, сколько
фунтов риса можно купить, если не выпивать три кружки пива в  день,  среднюю
ежегодную температуру города Огэсты, штат Мен, сколько нужно семян  моркови,
чтобы засеять один акр рядовой сеялкой, какие бывают противоядия, количество
волос на голове у блондинки, как сохранять яйца, высоту, всех  гор  в  мире,
даты всех войн  и  сражений,  и  как  приводить  в  чувство  утопленников  и
очумевших от солнечного удара, и сколько гвоздей идет на фунт, и как  делать
динамит, поливать цветы и стлать  постель,  и  что  предпринять  до  прихода
доктора - и еще  пропасть  всяких  сведений.  Может,  Херкимер  и  не  знает
чего-нибудь, но по книжке я этого не заметил.
     Я сидел и читал эту книгу четыре  часа.  В  ней  были  спрессованы  все
чудеса просвещения. Я забыл про снег и про наш  разлад  с  Айдахо.  Он  тихо
сидел на табуретке, и какое-то нежное и  загадочное  выражение  просвечивало
сквозь его рыже-бурую бороду.
     - Айдахо, - говорю я, - тебе какая книга. Досталась?
     Айдахо, очевидно, тоже забыл старые счеты, потому что ответил умеренным
тоном, без всякой брани и злости,
     - Мне-то? - говорит он, - По всей видимости, это Омар Ха-Эм (1).
     - Омар X. М., а дальше? - спросил я.
     - Ничего дальше. Омар Ха-Эм, и все, - говорит он.
     - Врешь, - говорю я, немного задетый тем, что Айдахо хочет втереть  мне
очки. - Какой дурак станет подписывать книжку инициалами. Если это  Омар  X.
М. Спупендайк, или Омар X. М. Мак-Суини, или Омар Х. М. Джонс, так  и  скажи
по- человечески, а не жуй конец фразы, как теленок подол рубахи,  вывешенной
на просушку.
     - Я сказал тебе все как есть, Санди, - говорит Айдахо спокойно.  -  Это
стихотворная книга, автор - Омар Ха-Эм. Сначала я не мог понять, в чем  тут,
соль, но покопался и вижу, что жила есть. Я не променял бы эту книгу на пару
красных одеял.
     - Ну и читай ее себе на здоровье, - говорю я.  -  Лично  я  предпочитаю
беспристрастное изложение фактов, чтобы было над чем поработать  мозгам,  и,
кажется, такого сорта книжонка мне и досталась.
     - Тебе, - говорит Айдахо, - досталась статистика -  самая  низкопробная
из всех существующих наук. Она отравит твой мозг. Нет, мне приятней  система
намеков старикашки Ха-Эм. Он, похоже, что-то вроде агента  по  продаже  вин.
Его дежурный тост:  "Все  трын-трава".  По-видимому,  он  страдает  избытком
желчи, но в таких дозах разбавляет ее спиртом, что  самая  беспардонная  его
брань звучит как "приглашение раздавить бутылочку. Да, это поэзия, - говорит
Айдахо, - и я презираю твою кредитную лавочку, где мудрость меряют на футы и
дюймы.  А  если  понадобится  объяснить  философическую  первопричину   тайн
естества, то старикашка Ха-Эм забьет твоего парня по всем статьям  -  вплоть
до объема груди и средней годовой нормы дождевых осадков.
     Вот так  и  шло  у  нас  с  Айдахо.  Днем  и  ночью  мы  только  тем  и
развлекались, что изучали наши книги. И, несомненно, снежная  буря  снабдила
каждого из нас уймой всяких познаний. Если бы в то время, когда  снег  начал
таять, вы вдруг подошли ко мне испросили: "Сандерсон  Пратт,  сколько  стоит
покрыть квадратный фут крыши железом  двадцать  на  двадцать  восемь,  ценою
девять долларов пятьдесят центов за ящик?" - я ответил бы  вам  с  такой  же
быстротой, с какой свет  пробегает  по  ручке  лопаты  со  скоростью  в  сто
девяносто две тысячи миль в секунду. Многие могут это сделать?  Разбудите-ка
в полночь любого из ваших знакомых и попросите его сразу  ответить,  сколько
костей в человеческом скелете, не считая зубов, или  какой  процент  голосов
требуется в парламенте штата Небраска, чтобы  отменить  "вето".  Ответит  он
вам? Попробуйте и убедитесь.
     Какую пользу извлекал Айдахо из своей стихотворной книги,  я  точно  не
знаю. Стоило ему открыть рот, и он уже прославлял своего винного агента,  но
меня это мало в чем убеждало:
     Этот Омар X. М., судя по тому, что просачивалось из его книжонки  через
посредство Айдахо, представлялся мне чем-то вроде собаки, которая смотрит на
жизнь, как на консервную банку,  привязанную  к  ее  хвосту.  Набегается  до
полусмерти, усядется, высунет язык, посмотрит на банку и скажет:
     "Ну, раз мы не можем от нее освободиться, пойдем в кабачок  на  углу  и
наполним ее за мой счет".
     К тому же он, кажется, был персом. А я ни разу не слышал, чтобы  Персия
производила  что-нибудь  достойное  упоминания,  кроме  турецких  ковров   и
мальтийских кошек.
     В ту весну мы с Айдахо наткнулись на богатую жилу. У нас  было  правило
распродавать все в два счета и двигаться дальше. Мы сдали нашему  подрядчику
золота на восемь тысяч долларов каждый, а потом направились в этот маленький
городок Розу, на реке  Салмон,  чтобы  отдохнуть,  поесть  по-человечески  и
соскоблить наши бороды.
     Роза  не  была  приисковым  поселком.  Она  расположилась  в  долине  и
отсутствием шума и распутства напоминала любой городок сельской местности. В
Розе была трехмильная трамвайная линия, и мы с Айдахо целую неделю  катались
в одном вагончике, вылезая только на ночь у отеля "Вечерняя заря".  Так  как
мы и много поездили, и были теперь здорово начитаны, мы вскоре стали вхожи в
лучшее общество Розы, и нас приглашали на самые шикарные и бонтонные вечера.
Вот   на   одном   таком   благотворительном   вечере-конкурсе   на   лучшую
мелодекламацию и на большее количество  съеденных  перепелов,  устроенном  в
здании муниципалитета в пользу пожарной команды, мы с Айдахо  и  встретились
впервые с миссис Д. Ормонд Сэмпсон; королевой общества Розы.
     Миссис Сэмпсон была вдовой  и  владетельницей  единственного  в  городе
двухэтажного дома. Он был выкрашен в желтую краску, и, откуда бы на него  ни
смотреть, он был виден так же ясно, как остатки  желтка  в  постный  день  в
бороде ирландца. Двадцать  два  человека,  кроме  меня  и  Айдахо,  заявляли
претензии на этот желтый домишко.
     Когда ноты и перепелиные кости были выметены из залы,  начались  танцы.
Двадцать три поклонника галопом подлетели к миссис Сэмпсон и  пригласили  ее
танцевать. Я отступился от тустепа и  попросил  разрешения  сопровождать  ее
домой. Вот здесь-то я и показал себя.
     По дороге она говорит:
     - Ax, какие сегодня прелестные и яркие звезды, Мистер Пратт!
     - При их возможностях, - говорю я, - они выглядят довольно  симпатично.
Вот  эта,  большая,  находится  от  нас  на  расстоянии  шестидесяти   шести
миллиардов миль. Потребовалось тридцать шесть лет, чтобы ее свет  достиг  до
нас. В восемнадцатифутовый телескоп можно увидеть сорок три миллиона  звезд,
включая и звезды тринадцатой величины, а если какая-нибудь из этих последних
сейчас закатилась бы, вы продолжали бы видеть ее две тысячи семьсот лет.
     - Ой! - говорит миссис Сэмпсон. - А я ничего  об  этом  не  знала.  Как
жарко... Я вся вспотела от этих танцев.
     - Не удивительно, - говорю я, - если принять во внимание, что у вас два
миллиона потовых желез и все они действуют одновременно. Если  бы  все  ваши
потопроводные трубки длиной в четверть  дюйма  каждая  присоединить  друг  к
другу концами, они вытянулись бы на семь миль.
     - Царица небесная! - говорит миссис Сэмпсон. - Можно подумать,  что  вы
описываете оросительную канаву, мистер Пратт. Откуда у вас  все  эти  ученые
познания?
     - Из наблюдений, - говорю я ей. - Странствуя по свету,  я  не  закрываю
глаз.
     - Мистер Пратт, - говорит она,  -  я  всегда  обожала  культуру.  Среди
тупоголовых идиотов нашего города так мало образованных людей, что  истинное
наслаждение побеседовать с культурным джентльменом. Пожалуйста, заходите  ко
мне в гости, когда только вздумается.
     Вот каким образом я завоевал расположение  хозяйки  двухэтажного  дома.
Каждый вторник и каждую пятницу, по вечерам, я навещал ее и рассказывал ей о
чудесах вселенной, открытых, классифицированных и воспроизведенных с  натуры
Херкимером. Айдахо и другие  донжуаны  города  пользовались  каждой  минутой
остальных дней недели, предоставленных в их распоряжение.
     Мне было невдомек, что Айдахо пытается воздействовать на миссис Сэмпсон
приемами ухаживания старикашки X.  М.,  пока  я  не  узнал  об  этом  как-то
вечером, когда шел обычным своим путем, неся ей корзиночку  дикой  сливы.  Я
встретил миссис Сэмпсон в переулке, ведущем к ее дому. Она сверкала глазами,
а ее шляпа угрожающе накрыла одну бровь.
     - Мистер Пратт, - начинает  она,  -  этот  мистер  Грин,  кажется,  ваш
приятель?
     - Вот уже девять лет, - говорю я.
     - Порвите с ним, - говорит она, - он не джентльмен.
     - Поймите, сударыня, - говорю я, - он обыкновенный житель гор, которому
присуще хамство и обычные недостатки расточителя и лгуна, но никогда, даже в
самых критических обстоятельствах, у  меня  не  хватало  духа  отрицать  его
джентльменство.  Вполне  возможно,  что  своим  мануфактурным   снаряжением,
наглостью и всей своей экспозицией он противен глазу, но  по  своему  нутру,
сударыня, он так же  не  склонен  к  низкопробному  преступлению,  как  и  к
тучности. После девяти лет, проведенных в обществе Айдахо, - говорю я, - мне
было бы неприятно порицать его и слышать, как его порицают другие.
     - Очень похвально, мистер Пратт, что вы вступаетесь за своего друга,  -
говорит миссис Сэмпсон, - но это  не  меняет  того  обстоятельства,  что  он
сделал  мне  предложение,   достаточно   оскорбительное,   чтобы   возмутить
скромность всякой женщины.
     - Да не может быть! - говорю  я.  -  Старикашка  Айдахо  выкинул  такую
штуку? Скорее этого можно было ожидать от меня. За  ним  водится  лишь  один
грех, и в нем повинна метель. Однажды, когда снег задержал нас в горах,  мой
друг  стал  жертвой  фальшивых  и  непристойных  стихов,  и,  возможно,  они
развратили его манеры.
     - Вот именно, - говорит миссис Сэмпсон. - С тех пор, как я его знаю, он
не переставая декламирует мне безбожные стихи  какой-то  особы,  которую  он
называет Рубай Ате, и если судить по ее стихам, это негодница, каких свет не
видал.
     - Значит, Айдахо наткнулся на новую книгу, - говорю я, - автор той, что
у него была, пишет под пот de plume (2) X. М.
     - Уж лучше бы он и держался за нее, - говорит миссис Сэмпсон,  -  какой
бы она ни была. А сегодня он перешел все границы. Сегодня я получаю от  него
букет цветов, и к ним приколота записка. Вы, мистер Пратт,  вы  знаете,  что
такое воспитанная женщина, и вы знаете, какое и занимаю положение в обществе
Розы. Допускаете вы на минуту, чтобы я побежала в лес с мужчиной,  прихватив
кувшин вина и каравай хлеба, и стала бы петь и скакать с ним под  деревьями?
Я выпиваю немного красного за  обедом,  но  не  имею  привычки  таскать  его
кувшинами в кусты и тешить там дьявола на такой манер.  И  уж,  конечно,  он
принес бы с собой эту книгу стихов, он так и написал. Нет, пусть уж он  один
ходит на свои скандальные пикники. Или пусть берет с собой свою  Рубай  Ате.
Уж она-то не будет брыкаться, разве что ей не понравится,  что  ой  захватит
больше хлеба, чем вина. Ну, мистер Пратт, что вы теперь скажете  про  вашего
приятеля-джентльмена?
     - Видите ли, сударыня, - говорю я, - весьма вероятно,  что  приглашение
Айдахо было своего рода поэзией и не имело в виду обидеть вас. Возможно, что
оно принадлежало к разряду стихов, называемых фигуральными.  Подобные  стихи
оскорбляют закон и порядок, но почта их пропускает на том основании,  что  в
них пишут не то, что думают. Я был бы рад за Айдахо, если бы  вы  посмотрели
на это сквозь пальцы, - говорю я. - И пусть наши мысли взлетят  с  низменных
областей поэзии в высшие сферы расчета и факта Наши мысли,  -  говорю  я,  -
должны быть созвучны такому чудесному дню. Неправда ли, здесь тепло,  но  мы
не должны забывать, что на экваторе линия вечного холода находится на высоте
пятнадцати тысяч футов А между сороковым и сорок девятым градусом широты она
находится на высоте от четырех до девяти тысяч футов.
     - Ах, мистер Пратт, - говорит миссис Сэмпсон, - какое утешение  слышать
от вас чудесные факты после того, как вся изнервничаешься из-за стихов  этой
негодной Рубай.
     -  Сядем  на  это  бревно  у  дороги,  -  говорю  я,  -  и  забудем   о
бесчеловечности и развращенности поэтов. В длинных  столбцах  удостоверенных
фактов и общепринятых мер и весов - вот где  надо  искать  красоту.  Вот  мы
сидим на бревне, и в нем, миссис Сэмпсон, - говорю я, - заключена статистика
- более изумительная, чем любая  поэма.  Кольца  на  срезе  показывают,  что
дерево прожило шестьдесят лет. На глубине двух тысяч футов, через три тысячи
лет оно превратилось бы в  уголь.  Самая  глубокая  угольная  шахта  в  мире
находится в Киллингворте близ Ньюкастля. Ящик в четыре фута длиной, три фута
шириной и два фута восемь дюймов вышиной вмещает тонну угля.  Если  порезана
артерия, стяните ее выше раны. В ноге человека тридцать  костей.  Лондонский
Тауэр сгорел в тысяча восемьсот сорок первом году.
     - Продолжайте, мистер Пратт, продолжайте, - говорит миссис  Сэмпсон,  -
ваши идеи так оригинальны и успокоительны. По моему, нет  ничего  прелестнее
статистики.
     Но только две недели спустя я до конца оценил Херкимера.
     Однажды ночью я проснулся от криков: "Пожар!" Я вскочил, оделся и вышел
из отеля полюбоваться зрелищем. Увидев, что  горит  дом  миссис  Сэмпсон,  я
испустил оглушительный вопль и через две минуты был на месте.
     Весь нижний этаж был объят пламенем, и тут же столпилось  все  мужское,
женское и собачье население Розы и орало, и лаяло, и мешало пожарным. Айдахо
держали шестеро пожарных, а он пытался вырваться из  их  рук.  Они  говорили
ему, что весь низ пылает и кто туда войдет, обратно живым не выйдет.
     - Где миссис Сэмпсон? - спрашиваю я.
     - Ее никто не видел, - говорит один из пожарных. - Она спит наверху. Мы
пытались туда пробраться, но не могли, а лестниц у нашей команды еще нет.
     Я выбегаю  на  место,  освещенное  пламенем  пожара,  и  вытаскиваю  из
внутреннего кармана справочник. Я засмеялся, почувствовав его в своих руках,
- мне кажется, что я немного обалдел от возбуждения.
     - Херки, друг, - говорю я ему, перелистывая страницы, - ты  никогда  не
лгал мне и никогда не оставлял меня в беде.  Выручай,  дружище,  выручай!  -
говорю я.
     Я сунулся на страницу  117:  "Что  делать  при  несчастном  случае",  -
пробежал пальцем вниз по листу и попал в точку Молодчина Херкимер, он ничего
не забыл!
     На странице 117 было написано:
     "Удушение от вдыхания дыма или газа. - Нет ничего лучше льняного семени
Вложите несколько семян в наружный угол глаза".
     Я сунул  справочник  обратно  в  карман  я  схватил  пробегавшего  мимо
мальчишку.
     - Вот, - говорю я, давая ему деньги, -  беги  в  аптеку  и  принеси  на
доллар льняного семени. Живо, и получишь доллар за работу. - Теперь, - кричу
я, - мы добудем миссис Сэмпсон! - И сбрасываю пиджак и шляпу.
     Четверо пожарных и граждан хватают меня,
     - Идти в дом - идти на верную смерть, - говорят они. -  Пол  уже  начал
проваливаться.
     - Да как же, черт побери! - кричу я и все еще смеюсь, хотя  мне  не  до
смеха. - Как же я вложу льняное семя в глаз, не имея глаза?
     Я двинул локтями пожарников по лицу, лягнул одного гражданина и  свалил
боковым ударом другого. А затем я ворвался в дом. Если я умру раньше вас,  я
напишу вам письмо и сообщу, на много ли хуже в чертовом, пекле, чем  было  в
стенах этого дома; но пока не делайте выводов. Я прожарился куда больше  тех
цыплят, что подают в ресторане по срочным заказам. От дыма и огня  я  дважды
кидался на пол и чуть-чуть не посрамил Херкимера, но пожарные  помогли  мне,
пустив небольшую струйку воды, и я добрался до комнаты миссис  Сэмпсон.  Она
от дыма лишилась чувств, так что я завернул ее в одеяло и взвалил на  плечо.
Ну ясно, пол не был так уж поврежден, как мне говорили, а  то  разве  бы  он
выдержал? И думать нечего!
     Я оттащил ее на пятьдесят ярдов от  дома  и  уложил  на  траву.  Тогда,
конечно, все остальные двадцать  два  претендента  на  руку  миссис  Сэмпсон
столпились вокруг с ковшиками воды,  готовые  спасать  ее.  Тут  прибежал  и
мальчишка с льняным семенем.
     Я раскутал голову миссис Сэмпсон. Она открыла глаза и говорит:
     - Это вы, мистер Пратт?
     - Т-с-с, - говорю я. - Не говорите, пока не примете лекарство.
     Я обвиваю ее шею рукой и тихонько поднимаю ей голову,  а  другой  рукой
разрываю пакет с льняным семенем; потом со всей  возможной  осторожностью  я
склоняюсь над ней и пускаю несколько семян в наружный уголок ее глаза.
     В этот момент галопом прилетает  деревенский  доктор,  фыркает  во  все
стороны, хватает миссис Сэмпсон за  пульс  и  интересуется,  что  собственно
значат мои идиотские выходки.
     - Видите ли, клистирная трубка, - говорю я, - я не занимаюсь постоянной
врачебной практикой, но тем не менее могу сослаться на авторитет.
     Принесли мой пиджак, и я вытащил справочник.
     - Посмотрите страницу  сто  семнадцать,  -  говорю  я.  -  Удушение  от
вдыхания дыма или газа. Льняное семя в наружный угол глаза, не так ли? Я  не
сумею сказать, действует ли  оно  как  поглотитель  дыма,  или  побуждает  к
действию сложный гастрогиппопотамический нерв, но Херкимер его  рекомендует,
а он был первым приглашен к пациентке. Если  хотите  устроить  консилиум,  я
ничего не имею против.
     Старый доктор  берет  книгу  и  рассматривает  ее  с  помощью  очков  и
пожарного фонаря.
     - Послушайте, мистер Пратт, - говорит он, - вы, очевидно, попали не  на
ту строчку, когда ставили свой диагноз. Рецепт от удушья  гласит:  "Вынесите
больного как можно  скорее  на  свежий  воздух  и  положите  его  на  спину,
приподняв голову", а льняное семя  -  это  средство  против  "пыли  и  золы,
попавших в глаз", строчкой выше. Но в конце концов...
     - Послушайте, - перебивает  миссис  Сэмпсон,  -  мне  кажется,  я  могу
высказать свое мнение на этом  консилиуме.  Так  знайте,  это  льняное  семя
принесло мне больше пользы, чем все лекарства в моей жизни.
     А потом она поднимает голову, снова опускает ее мне на плечо и говорит:
"Положите мне немножко и в другой глаз, Санди, дорогой".
     Так вот, если  вам  придется  завтра  или  когда-нибудь  в  другой  раз
остановиться в Розе, то вы увидите замечательный новенький ярко-желтый  дом,
который украшает собою миссис Пратт,  бывшая  миссис  Сэмпсон.  И  если  вам
придется ступить за  его  порог,  вы  увидите  на  мраморном  столе  посреди
гостиной "Херкимеров справочник необходимых познаний", заново  переплетенный
в красный сафьян  и  готовый  дать  совет  по  любому  вопросу,  касающемуся
человеческого счастья и мудрости".

     ----------------------------------------------------------

     1) - Речь идет о стихотворениях  старинного  персидского  поэта  XI  в.
Омара Хайама.
     2) - Псевдоним (франц.).





     Перевод М. Урнова

     Когда мы сгоняли гурт скота с тавром  "Треугольник-О"  в  долине  Фрио,
торчащий сук сухого мескита зацепился за мое деревянное стремя,  я  вывихнул
себе ногу и неделю провалялся в лагере.
     На третий день  моего  вынужденного  безделья  я  выполз  к  фургону  с
провизией и беспомощно растянулся под разговорным обстрелом Джедсона  Одома,
лагерного повара Джед был рожден  для  монологов,  но  судьба,  как  всегда,
ошиблась, навязав ему профессию, в которой  он  большую  часть  времени  был
лишен аудитории.
     Таким образом, я был манной небесной в  пустыне  вынужденного  молчания
Джеда.
     Своевременно во мне заговорило естественное для больного желание поесть
чего- нибудь такого, что не входило в  опись  нашего  пайка.  Меня  посетили
видения матушкиного буфета, "что  сладостны,  как  первая  любовь,  источник
горьких сожалений", и я спросил.
     - Джед, ты умеешь печь блинчики?
     Джед отложил свой шестизарядный револьвер, которым собирался  постучать
антилопью отбивную, и встал надо мною,  как  мне  показалось,  в  угрожающей
позе. Впечатление его враждебности еще более усилилось, когда он устремил на
меня холодный и подозрительный взгляд своих блестящих голубых глаз.
     - Слушай, ты, - сказал он с явным,  хотя  и  сдержанным  гневом.  -  Ты
издеваешься или серьезно? Кто-нибудь из  ребят  рассказывал  тебе  про  этот
подвох с блинчиками?
     - Что ты, Джед, я серьезно, я бы, кажется, променял свою лошадь и седло
на горку масленых поджаристых блинчиков с  горшочком  свежей  новоорлеанской
патоки. А разве была какая-нибудь история и блинчиками?
     Джед сразу смягчился, увидев, что я говорю без намеков. Он притащил  из
фургона какие-то таинственные мешочки и жестяные баночки и сложил их в  тени
куста,  под  которым  я  примостился.  Я  следил,  как  он  начал  не  спеша
расставлять их и развязывать многочисленные веревочки.
     - Нет, не история,  -  сказал  Джед,  продолжав  свое  дело,  -  просто
логическое  несоответствие  между  мной,  красноглазым  овчаром  из   лощины
Шелудивого Осла и мисс Уиллелой Лирайт. Что ж, я, пожалуй, расскажу тебе.

     Я пас тогда скот у старика  Билла  Туми  на  Сан-Мигуэле.  Однажды  мне
страсть  как  захотелось  пожевать   какой-нибудь   такой   консервированной
кормежки, которая никогда не мычала, не блеяла, не хрюкала и не отмеривалась
гарнцами. Ну я вскакиваю на свою  малышку  и  лечу  в  лавку  дядюшки  Эмсли
Телфэра у Пимиентской переправы через Нуэсес.
     Около трех пополудни я накинул поводья на сук мескита и  пешком  прошел
последние двадцать шагов до лавки дядюшки Эмсли. Я  вскочил  на  прилавок  и
объявил ему, что, по всем приметам, мировому урожаю фруктов  грозит  гибель.
Через минуту я имел мешок сухарей, ложку с  длинной  ручкой  и  по  открытой
банке абрикосов, ананасов, вишен и сливы, а рядом  трудился  дядюшка  Эмсли,
вырубая топориком желтые крышки. Я чувствовал себя, как Адам до  скандала  с
яблоком, вонзал шпоры в прилавок и  орудовал  своей  двадцатичетырехдюймовой
ложкой, как вдруг посмотрел случайно в  окно  на  двор  дома  дядюшки  Эмсли
находившегося рядом с лавкой.
     Там стояла  девушка,  неизвестная  девушка  в  полном  снаряжении;  она
вертела  в  руках  крокетный  молоток  и  изучала   мой   способ   поощрения
фруктово-консервной промышленности.
     Я скатился с прилавка и сунул лопату дядюшке Эмсли.
     - Это моя племянница, - сказал он.  -  Мисс  Уиллела  Лирайт,  приехала
погостить из Палестины. - Хочешь, я тебя познакомлю?
     "Из святой земли, - сказал я себе, и мои  мысли  сбились  в  кучу,  как
овцы, когда их загоняешь в корраль. А почему нет?  Ведь  были  же  ангелы  в
Палес..." - Конечно, дядюшка Эмсли, - сказал я вслух, - мне было бы  страшно
приятно познакомиться с мисс Лирайт.
     Тогда дядюшка Эмсли вывел меня во двор и представил нас друг другу.
     Я никогда не был робок с женщинами. Я никогда не мог понять, почему это
некоторые мужчины, способные в два счета укротить  мустанга  и  побриться  в
темноте, становятся вдруг паралитиками и черт знает как потеют и  заикаются,
завидев кусок миткаля, обернутый вокруг того,  вокруг  чего  ему  полагается
быть обернутым. Через восемь минут я и мисс Уиллела дружно гоняли  крокетные
шары, будто  двоюродные  брат  и  сестра.  Она  съязвила  насчет  количества
уничтоженных мною фруктовых консервов, а я, не очень  смущаясь,  дал  сдачи,
напомнив как некая особа, по имени Ева,  устроила  сцену  из-за  фруктов  на
первом свободном пастбище... "кажется, в Палестине, не правда ли?" -  говорю
я этак легко и спокойно, словно заарканиваю однолетку.
     Таким вот манером я сразу расположил к себе мисс Уиллелу Лирайт, и  чем
дальше, тем наша дружба становилась крепче.  Она  проживала  на  Пимиентской
переправе ради поправления здоровья, очень хорошего, и ради климата, который
был здесь жарче на сорок процентов, чем в Палестине.
     Сначала я наезжал повидать ее раз в неделю, а потом рассчитал, что если
я удвою число поездок, то буду видеться с ней вдвое чаще.
     Как-то на одной неделе я выкроил время для третьей поездки. Вот  тут-то
и втесались в игру блинчики и красноглазый овчар.
     Сидя в тот вечер на прилавке, с персиком и  двумя  сливами  во  рту,  я
спросил дядюшку Эмсли, что поделывает мисс Уиллела.
     - А она, - говорит дядюшка Эмсли,  -  поехала  покататься  с  Джексоном
Птицей, овцеводом из лощины Шелудивого Осла.
     Я проглотил персиковую косточку и две  сливовых.  Наверное,  кто-нибудь
держал прилавок под уздцы, когда я слезал. А потом я вышел и  направился  по
прямой пока не уперся в мескит, где был привязан мой чалый.
     - Она поехала кататься,  -  прошептал  я  в  ухо  своей  малышке,  -  с
Птицсоном Джеком, Шелудивым Ослом из Овцеводной лощины,  понимаешь  ты  это,
друг с копытами?
     Мой чалый заплакал на свой манер. Это был  ковбойский  конь,  и  он  не
любил овцеводов.
     Я вернулся и спросил дядюшку Эмсли: "Так ты сказал - с овцеводом?"
     - Я сказал - с овцеводом, - повторил дядюшка Эмсли. - Ты, верно, слышал
о Джексоне Птице. У него восемь участков  пастбища  и  четыре  тысячи  голов
лучших мериносов к югу от северного полюса.
     Я  вышел,  сел  на  землю  в  тени  лавки  и  прислонился  к   кактусу.
Безрассудными руками я сыпал за голенища  песок  и  произносил  монологи  по
поводу птицы из породы Джексонов.
     За свою жизнь я  не  изувечил  ни  одного  овцевода  я  не  считал  это
необходимым. Как- то я повстречал одного, он ехал верхом и  читал  латинскую
грамматику, - так я его пальцем не  тронул.  Овцеводы  никогда  особенно  не
раздражали меня, не то что других  ковбоев.  Очень  мне  нужно  уродовать  и
калечить плюгавцев, которые едят за столом, носят штиблеты и говорят с тобою
на всякие темы. Пройдешь, бывало, мимо и  поглядишь,  как  на  кролика,  еще
скажешь что-нибудь приятное и потолкуешь насчет погоды, но, конечно, никаких
распивочных и навынос не было. Вообще я не считал нужным с ними связываться.
Так вот потому,  что  по  доброте  своей  я  давал  им  дышать,  один  такой
разъезжает теперь с мисс Уиллелой Лирайт.
     За час до заката они прискакали обратно и остановились у ворот  дядюшки
Эмсли. Овечья особа, помогла Уиллеле слезть, и некоторое время они постояли,
перебрасываясь игривыми и хитроумными фразами. А  потом  окрыленный  Джексон
взлетает в седло,  приподнимает  шляпу-кастрюльку  и  трусят  в  направлении
своего бараньего ранчо.  К  тому  времени  я  вытряхнул  песок  из  сапог  и
отщепился от  кактуса.  Он  не  отъехал  и  полмили  от  Пимиенты,  когда  я
поравнялся с ним на моем чалом.
     Я назвал этого овчара красноглазым, но это не верно. -  Его  зрительное
приспособление было довольно серым, но ресницы были красные, а волосы рыжие,
оттого он и казался красноглазым. Овцевод?.. Куда к черту, в  лучшем  случае
ягнятник, козявка какая-то,  с  желтым  шелковым  платком  вокруг  шеи  и  в
башмаках с бантиками.
     - Привет! - сказал я ему. -  Вы  сейчас  едете  с  всадником,  которого
называют Джедсон  Верная  Смерть  за  приемы  его  стрельбы.  Когда  я  хочу
представиться незнакомому человеку, я всегда представляюсь ему до  выстрела,
потому что терпеть не могу пожимать руку покойнику.
     - Вот как! - говорит он совершенно  спокойно.  -  Рад  познакомиться  с
вами, мистер Джедсон. Я Джексон Птица с ранчо Шелудивого Осла.
     Как раз в эту минуту один мой глаз увидел куропатку, скачущую по  холму
с молодым тарантулом в клюве, а другой глаз заметил  ястреба,  сидевшего  на
сухом суку вяза. Я хлопнул их для пущей важности одну за  другим  из  своего
сорокапятикалиберного.
     - Две из трех, - говорю я. - Птицы, должен вам заявить, так  и  садятся
на мои пули.
     - Чистая стрельба, - говорит овцевод, не моргнув глазом. -  Скажите,  а
вам не случалось промахнуться на третьем выстреле? Хороший дождик  выпал  на
прошлой неделе, мистер Джедсон, теперь трава так и пойдет.
     - Чижик, - говорю я, подъезжая вплотную к его фасонной лошади,  -  ваши
ослепленные  родители  наделили  вас  именем  Джексон,  но  вы   определенно
выродились в чирикающую птицу. Давайте бросим эти самые анализы  дождичка  и
стихий и поговорим о том, что не входит в словарь попугаев. Вы завели дурную
привычку кататься с молодыми девицами из Пимиенты. Я знавал пташек, - говорю
я, - которых поджаривали за меньшие проступки. Мисс Уиллела, - говорю  я,  -
совсем не нуждается в гнезде, свитом из овечьей шерсти  пичужкой  из  породы
Джексонов. Так вот, намерены  ли  вы  прекратить  эти  штучки,  или  желаете
галопом наскочить на мою кличку "Верная  Смерть",  в  которой  два  слова  и
указание по меньшей мере на одну похоронную процессию?
     Джексон Птица слегка покраснел, а потом засмеялся.
     - Ах, мистер Джедсон, - говорит  он,  -  вы  заблуждаетесь.  Я  заезжал
несколько раз к мисс Лирайт, но не с той целью, как вы думаете.  Мой  объект
чисто гастрономического свойства.
     Я потянулся за револьвером.
     - Всякий койот, - говорю я, - который осмелится непочтительно...
     - Подождите минутку, - говорит эта пташка, - дайте  объяснить.  К  чему
мне жена? Посмотрели бы вы на мое ранчо. Я сам себе стряпаю и штопаю. Еда  -
вот единственное удовольствие, извлекаемое мной из разведения  овец.  Мистер
Джедсон, вы пробовали когда-нибудь блинчики, которые печет мисс Лирайт?
     - Я? Нет, - говорю, - я и  не  знал,  что  она  занимается  кулинарными
манипуляциями.
     -  Это  же  золотые  созвездия,  -  говорит  он,  -  подрумяненные   на
амброзийном огне Эпикура. Я бы отдал два года жизни за рецепт  приготовления
этих блинчиков. Вот зачем я ездил к мисс Лирайт, - говорит Джексон Птица,  -
но мне не удалось узнать его. Это старинный рецепт, он сохраняется  в  семье
уже  семьдесят  пять  лет.  Он  передается  из  поколения  в  поколение,   и
посторонним его не сообщают. Если бы я мог достать этот рецепт, я пек бы сам
себе блинчики на ранчо и был бы счастливым человеком, - говорит Птица.
     - Вы уверены, - говорю я ему, - что вы гоняетесь не за ручкой,  которая
месит блинчики?
     - Уверен, - говорит Джексон, - Мисс  Лирайт  совершенно  очаровательная
девушка, но, повторяю, мои намерения не выходят за пределы гастро..." -  Тут
он увидел, что моя рука скользнула к  кобуре,  и  изменил  выражение:  -  За
пределы желания достать этот рецепт, заключил он.
     - Не такой уж вы плохой человечишко, - говорю я стараясь быть вежливым.
- Я задумал было сделать, ваших овец сиротами, но на этот  раз  позволю  вам
улететь. Но помните: приставайте к блинчикам, да покрепче. Как средний  блин
к горке, и не вздумайте смешать подливку с сентиментами,  не  то  у  вас  на
ранчо будет пение, а вы его не услышите.
     - Чтобы убедить вас в своей искренности, - говорит овцевод, -  я  прошу
вас, помочь мне. Мисс Лирайт и вы большие друзья, и, может быть, она сделает
для вас то чего не сделала для меня. Если - вы достанете мне этот рецепт, то
даю вам слово, я никогда к ней больше не поеду.
     - Вот это по-честному, - сказал я и пожал руку Джексона Птицы. - Я  рад
услужить и сделаю, все, что смогу.
     Он повернул  к  большой  заросли  кактусов  на  Пьедре,  в  направлении
Шелудивого Осла, а я взял курс на северо-запад, к ранчо старика Билла Туми.
     Только пять дней спустя мне удалось снова заехать  на  Пимиенту.  Мы  с
мисс Уиллелой очень мило провели вечерок у дядюшки Эмсли. Она спела кое-что,
порядочно потерзала пианино цитатами из опер, А я изображал гремучую змею  и
рассказал ей о новом способе обдирать коров, придуманном Снэки Мак-Фи,  и  о
том, как я однажды ездил в  Сент-Луис.  Наше  взаимное  расположение  крепло
вовсю. И вот, я думаю,  если  теперь  мне  удастся  убедить  Джексона  Птицу
совершить перелет, дело в шляпе. Тут я вспоминаю его обещание насчет рецепта
блинчиков и решаю выведать его у мисс Уиллелы и сообщить ему.  И  уж  тогда,
если я снова поймаю здесь птичку из Шелудивого Осла, я ей подрежу крылышки.
     И вот часов около десяти я набрасываю на лицо льстивую улыбку и  говорю
мисс Уиллеле: "Знаете, сели мне что-нибудь и  нравится  больше  вида  рыжего
быка на зеленой траве, так это вкус хорошего горячего  блинника  с  паточной
смазкой".
     Мисс Уиллела слегка подпрыгнула на фортепианной табуретке и странно  на
меня посмотрела.
     - Да, - говорит она,  -  это  действительно  вкусно.  Как  вы  сказали,
называется эта улица в Сент-Луисе, мистер Одом, где вы потеряли шляпу?
     - Блинчиковая улица, - говорю я, подмигнув, чтобы  показать,  что  мне,
мол, известно о фамильном рецепте и меня не проведешь. - Чего уж  там,  мисс
Уиллела, - говорю, - рассказывайте,  как  вы  их  делаете.  Блинчики  так  и
вертятся у меня в голове, как фургонные колеса. Да ну же... фунт  крупчатки,
восемь дюжин яиц и так далее. Что там значится в каталоге ингредиентов?
     - Извините меня, я на минуточку, - говорит мисс Уиллела, окидывает меня
боковым взглядом и соскальзывает с табуретки. Она рысью  выбежала  в  другую
комнату, и вслед за тем оттуда выходят ко мне дядюшка Эмсли в своей  жилетке
и с кувшином воды. Он поворачивается к столу за стаканом  и  я  вижу  в  его
заднем кармане многозарядку.
     "Ну и ну! - думаю я. -  Эта  семейка,  видно,  здорово  дорожит  своими
кулинарными рецептами, коли защищает их с оружием. Я знавал семьи,  так  они
не стали бы к нему прибегать даже при фамильной вражде".
     - Выпей-ка вот это, - говорит  дядюшка  Эмсли,  протягивая  мне  стакан
воды. - Ты слишком много ездил  сегодня  верхом.  Джед,  и  все  по  солнцу.
Попытайся думать о чем-нибудь другом.
     - Ты знаешь, как печь блинчики, дядя Эмсли? - спросил я.
     - Ну, я не ахти как осведомлен в их анатомии, - говорит дядюшка  Эмсли,
- но мне кажется, надо взять побольше  сковородок,  немного  теста,  соды  и
кукурузной муки и смешать все это, как водится, с  яйцами  и  сывороткой.  А
что, Джед, старик Билл опять собирается по весне гнать скот в Канзас-Сити?
     Только эту блинчиковую спецификацию мне и удалось получить в тот вечер.
Не удивительно, что Джексон Птица осекся  на  этом  деле.  Одним  словом,  я
бросил эту тему и немного поговорил с дядюшкой Эмсли о скоте и  циклонах.  А
потом вошла мисс Уиллела и сказала: "Спокойной ночи", и я помчался к себе на
ранчо.
     Неделю спустя я встретил Джексона Птицу, когда  он  уезжал  от  дядюшки
Эмсли, а я направлялся к нему. Мы  остановились  на  дороге  и  перекинулись
пустяковыми замечаниями.
     - Что, еще не достали список деталей для ваших румянчиков? - спросил  я
его.
     - Представьте, нет, - говорит Джексон, - и, по всей видимости,  у  меня
ничего не выйдет. А вы пыталась?
     - Пытался, - говорю я, - да это  все  равно,  что  выманивать  из  норы
луговую собачку ореховой  скорлупой.  Этот  блинчиковый  рецепт  -  талисман
какой-то, судя по тому, как они за него держатся.
     - Я почти готов отступиться, - говорит  Джексон  с  таким  отчаянием  в
голосе, что я почувствовал к нему жалость. - Но мне страшно  хочется  знать,
как печь эти блинчики, чтобы лакомиться ими на моем  одиноком  ранчо.  Я  не
сплю по ночам, все думаю, какие они замечательные.
     - Продолжайте добиваться, - говорю я ему, - и  я  тоже  буду.  В  конце
концов кто- нибудь из нас да накинет аркан ему на  рога.  Ну,  до  свидания,
Джекси.
     Сам видишь, что в это время мы были в наимирнейших отношениях. Когда  я
убедился, что он не  гоняется  за  мисс  Уиллелой,  я  с  большим  терпением
созерцал этого рыжего заморыша. Желая удовлетворить запросы его аппетита,  я
по прежнему пытался выманить у мисс Уиллелы заветный рецепт. Но  стояло  мне
сказать слово "блинчики", как в ее глазах  появлялся  оттенок  туманности  и
беспокойства и она старалась переменить тему. Если же я на нее наседал,  она
выскальзывала из комнаты и высылала ко мне дядюшку Эмсли с кувшином  воды  и
карманной гаубицей.
     Однажды я прискакал, к лавочке с большущим букетом голубой вербены, - я
набрал его в стаде диких цветов, которое паслось на дугу Отравленной Собаки.
Дядюшка Эмсли посмотрел на букет прищурясь и говорит:
     - Не слыхал новость?
     - Скот вздорожал?
     - Уиллела и Джексон Птица повенчались вчера в Палестине, - говорит  он.
- Сегодня утром получил письмо.
     Я уронил цветы в бочонок с сухарями и выждал, пока новость, отзвенев  в
моих ушах и скользнув к верхнему левому карману  рубашки,  не  ударила  мне,
наконец, в ноги.
     - Не можешь ли ты повторить еще раз, дядюшка,  Эмсли,  -  говорю  я,  -
может быть, слух изменил мне и ты лишь сказал, что первоклассные телки  идут
по четыре восемьдесят за голову или что-нибудь в этом роде?
     - Повенчались вчера,  -  говорит  дядюшка  Эмсли,  -  и  отправились  в
свадебное путешествие в Вако и на Ниагарский водопад. Неужели ты  все  время
ничего не замечал? Джексон Птица ухаживал за Уиллелой с того самого дня, как
он пригласил ее покататься.
     - С того самого дня! - завопил я. - Какого же черта он болтал  мне  про
блинчики? Объясни ты мне...
     Когда я сказал "блинчики", дядюшка Эмсли подскочил и попятился.
     - Кто-то меня разыграл с этими блинчиками, - говорю я, - и я  дознаюсь.
Тебе-то все наверное все известно. Выкладывай, или я,  не  сходя,  с  места,
замешу, из тебя оладьи.
     Я перемахнул через прилавок к дядюшке Эмсли. Он схватился за кобуру, но
его пулемет был в ящике и он не дотянулся до него на два дюйма.  Я,  ухватил
его за Ворот рубахи втолкнул в угол.
     - Рассказывай про блинчики, -  говорю  я,  -  или  сам  превратишься  в
блинчик. Мисс Уиллела печет их?
     - В жизни ни одного не испекла, а так их вовсе не видел, -  убедительно
говорит дядюшка Эмсли. - Ну успокойся, Джед, успокойся. Ты разволновался,  и
рана в голове затемняет твой рассудок, старайся не думать о блинчиках.
     - Дядюшка Эмсли, - говорю я, - я не  ранен;  в  голову,  но  я,  видно,
растерял свои природные мыслительные способности. Джексон Птица сказал  мне,
что он  навешает  мисс  Уиллелу,  чтобы  выведать  ее  способ  приготовления
блинчиков, и просил меня помочь ему достать список ингредиентов. Я  помог  и
результат налицо. Что он  сделал  этот  красноглазый  овчар,  накормил  меня
беленой, что ли?
     - Отпусти-ка мой воротник, - говорят дядюшка  Эмсли.  -  и  я  расскажу
тебе. Да, похоже  на  то,  что  Джексон  Птица  малость  тебя  одурачил.  На
следующий день после катания с Уиллелой он снова приехал и сказал нам, чтобы
мы остерегались тебя, если ты вдруг заговоришь о блинчиках. Он  сказал,  что
однажды у вас в лагере пекли блинчики и кто-то  из  ребят  треснул  тебя  по
башке сковородкой. И после этого стоит тебе разгорячиться или взволноваться,
рана начинает тебя беспокоить и  ты  становишься  вроде  как  сумасшедшим  и
бредишь блинчиками. Он  сказал,  что  нужно  только  отвлечь  твои  мысли  и
успокоить тебя, и ты не опасен. Ну вот, мы с Уиллелой и старались как могли.
Н-да, говорит дядюшка Эмсли, - таких овцеводов, как этот Джексон  Птица,  не
часто встретишь.
     Рассказывай  свою  историю,  Джед   не   спеша,   но   бойко   смешивал
соответствующие порции из своих мешочков и  баночек.  К  концу  рассказа  он
поставил передо мной готовый продукт - пару румяных и  пышных  блинчиков  на
оловянной тарелке. Из какого-то секретного хранилища  он  извлек  в  придачу
кусок превосходного масла и бутылку золотистого сиропа.
     - А давно это было? - спросил я его.
     - Три года  прошло,  -  сказал  Джед.  -  Они  живут  теперь  на  ранчо
Шелудивого Осла. Но я ни его, ни ее с тех пор не видал. Говорят, что Джексон
Птица украшал свою ферму качалками и гардинами все время  пока  морочил  мне
голову этими блинчиками. Ну, я погоревал да и бросил. Но ребята до  сих  пор
надо мной смеются.
     - А эти блинчики ты делал по знаменитому рецепту? - спросил я.
     - Я же тебе говорю, что никакого рецепта не  было,  -  сказал  Джед.  -
Ребята все кричали о блинчиках, пока сами на них не помешались, и я  вырезал
этот рецепт из газеты. Как на вкус?
     - Чудесно, - ответил я. - Отчего ты сам не попробуешь, Джед?
     Мне послышался вздох.
     - Я? - спросил Джед. - Я их в рот не беру.







     Перевод М. Урнова


     Отъехав двадцать миль от Парадайза и  не  доезжая  пятнадцати  миль  до
Санрайз-Сити, Билдед Роз, кучер  дилижанса,  остановил  свою  упряжку.  Снег
валил весь день. Сейчас на ровных местах он достигал восьми  дюймов  Остаток
дороги, ползущей по выступам рваной цепи зубчатых  тор,  был  небезопасен  и
днем. Теперь же, когда снег и ночь скрыли все ловушки, ехать дальше и думать
было нечего, - так заявил Билдед  Роз.  Он  остановил  четверку  здоровенных
лошадей и высказал пятерке пассажиров выводы своей мудрости.
     Судья Менефи, которому мужчины, как на подносе, преподнесли руководство
и инициативу, выпрыгнул из кареты первым. Трое его попутчиков, вдохновленные
его  примером,  последовали   за   ним,   готовые   разведывать,   ругаться,
сопротивляться, подчиняться, вести наступление - в зависимости от того,  что
вздумается их предводителю. Пятый пассажир - молодая женщина  -  осталась  в
дилижансе.
     Билдед  остановил  лошадей  на  плече  первого  горного  выступа.   Две
поломанные  изгороди  окаймляли  дорогу.  В  пятидесяти  шагах  от   верхней
изгороди, как черное пятно в белом  сугробе,  виднелся  небольшой  домик.  К
этому домику устремились судья Менефи и  его  когорта  с  детским  гиканьем,
порожденным возбуждением и снегом. Они звали, они барабанили в дверь и окно.
Встретив негостеприимное молчание, они вошли в  раж,  -  атаковали  и  взяли
штурмом преодолимые преграды и вторглись в чужое владение.
     До наблюдателей в дилижансе доносились из  захваченного  дома  топот  и
крики. Вскоре там замерцал огонь, заблестел, разгорелся ярко и весело. Потом
ликующие  исследователи  бегом  вернулись  к  дилижансу,  пробиваясь  сквозь
крутящиеся хлопья.  Голос  Менефи,  настроенный  ниже,  чем  рожок,  -  даже
оркестровый по диапазону, - возвестил  о  победах,  достигнутых  их  тяжкими
трудами. Единственная комната дома необитаема, сказал он, и  мебели  никакой
нет, но имеется большой  камин,  а  в  сарайчике  за  домом  они  обнаружили
солидный запас топлива. Кров и  тепло  на  всю  ночь  были,  таким  образом,
обеспечены. Билдеда Роза ублажили известием о конюшие с сеном на чердаке, не
настолько развалившейся, чтобы ею нельзя было пользоваться.
     - Джентльмены, - заорал с козел Билдед  Роз,  укутанный  до  бровей,  -
отдерите мне два пролета в загородке, чтобы можно было проехать. Ведь это  ж
хибарка старика Редрута. Так и знал, что мы где-нибудь поблизости. Самого-то
в августе упрятали в желтый дом.
     Четыре пассажира бодро  набросились  на  покрытые  снегом  перекладины.
Понукаемые кони втащили дилижанс на гору, к двери дома, откуда в летнюю пору
безумие похитило его владельца. Кучер и двое пассажиров  начали  распрягать.
Судья Менефи открыл дверцу кареты и снял шляпу.
     - Я  вынужден  объявить,  мисс  Гарлевд,  -  сказал  он,  -  что  силою
обстоятельств наше путешествие прервано. Кучер утверждает, что  ехать  ночью
по горной дороге настолько рискованно, что об этом не приходится и  мечтать.
Придется пробыть до утра под кровлей этого дома. Я заверяю вас, что  вы  вне
всякой  опасности  и  испытаете  лишь  временное  неудобство.  Я   самолично
исследовал дом и убедился, что имеется полная возможность хотя  бы  охранить
вас от суровости непогоды. Вы  будете  устроены  со  всем  комфортом,  какой
позволят обстоятельства. Разрешите помочь вам выйти.
     К судье подошел пассажир, жизненным принципом которого было  размещение
ветряных мельниц "Маленький Голиаф". Его фамилия была  Денвури,  но  это  не
имеет большого значения. На перегоне  от  Парадайза  до  Санрайз-Сити  можно
почти или совсем обойтись без  фамилии.  И  все  же  тому,  кто  захотел  бы
разделить почет с судьей Мэдисоном Л. Менефи, требуется фамилия,  как  некая
зацепка,  на  которую  слава  могла  бы  повесить  свой  венок.   Громко   и
непринужденно ветреный мельник заговорил:
     - Вам видно, придется вытряхнуться из ковчега, Миссис  Макфарленд.  Наш
вигвам не совсем "Пяльмер хаус" (1), но снегу там нет и при отъезде не будут
шарить в вашем чемодане, сколько ложек вы взяли на  память.  Огонек  мы  уже
развели и усадим вас на сухие шляпы, и будем отгонять  мышей,  и  все  будет
очень, очень мило.
     Один из двух пассажиров,  которые  суетились  в  мешанине  из  лошадей,
упряжи, снега, и саркастических наставлений Билдеда Роза, крикнул в перерыве
между своими добровольческими обязанностями:
     - Эй, молодцы! А ну, кто-нибудь, доставьте мисс Соломон в дом! Слышите?
Тпрру, дьявол! Стой, скотина проклятая!
     Снова приходится вежливо объяснить; что на  перегоне  от  Парадайза  до
Санрайз-Сити  точная  фамилия  -  излишняя  роскошь.  Когда  судья   Менефи,
пользуясь  правом,  которое  давали  ему  его  седины  и  широко   известная
репутация,  представился  пассажирке,  она  в  ответ  нежно  выдохнула  свою
фамилию, которую уши  пассажиров  мужского  пола  восприняли  по-разному.  В
возникшей атмосфере соперничества,  не  лишенной  примеси  ревности,  каждый
упорно держался своей теории. Со, стороны пассажирки уточнение или  поправка
могла  бы  показаться  недопустимым  нравоучением  или,   еще   того   хуже,
непозволительным  желанием  завязать  интимное   знакомство.   Поэтому   она
откликалась на мисс Гарленд, миссис Макфарленд и мисс Соломон  с  одинаковой
скромной снисходительностью... От Парадайза до  Санрайз-Сити  тридцать  пять
миль. Клянусь котомкой Агасфера, для такого краткого путешествия  достаточно
называться compagnon de voyage! (2)
     Вскоре маленькая компания путников расселась веселым  полукругом  перед
полыхающим огнем. Пледы, подушки и отделимые части кареты втащили  в  дом  и
употребили в дело. Пассажирка выбрала себе  место  вблизи  камина  на  одном
конце полукруга. Там она украшала собою своего рода  трон,  воздвигнутый  ее
подданными. Она восседала на принесенных из кареты подушках, прислонившись к
пустому ящику и бочонку, устланным  пледами  и  защищавшими  ее  от  порывов
сквозного ветра. Она протянула прелестно обутые ножки к ласковому огню.  Она
сняла перчатки, но оставила на шее длинное меховое боа.  Колеблющееся  пламя
слабо освещало ее  лицо,  полускрытое  защитным  боа,  -  юное  лицо,  очень
женственное, ясно очерченное и спокойное, в непоколебимой уверенности  своей
красоты. Рыцарство и мужественность соперничали здесь, угождая ей  и  утешая
ее. Она  принимала  их  преклонение  не  игриво,  как  женщина,  за  которой
ухаживают; не кокетливо, как многие представительницы ее  пола,  недостойные
этих почестей; не с тупым равнодушием, как бык, получающий охапку  сена,  но
согласно  указаниям  самой  природы:  как  лилия  впитывает  капельку  росы,
предназначенную для того, чтобы освежить ее.
     Вокруг дома яростно завывал ветер, мелкий снег со  свистом  врывался  в
щели, холод пронизывал спины принесших себя в жертву мужчин, но  в  ту  ночь
стихия не была лишена защитника. Менефи взялся быть адвокатом снежной  бури.
Погода являлась его клиентом, и в  односторонне  аргументированной  речи  он
старался убедить своих компаньонов по холодной  скамье  присяжных,  что  они
восседают в беседке из роз, овеваемые лишь нежными  зефирами.  Он  обнаружил
запас веселости, остроумия и анекдотов, не совсем приличных, но  встреченных
с одобрением. Невозможно было противостоять его  заразительной  бодрости,  и
каждый поспешил внести свою лепту В общий фонд  оптимизма.  Даже  пассажирка
решилась заговорить.
     - Все это, по-моему, очаровательно, -  сказала  она  тихим,  кристально
чистым голосом.
     Время от времени кто-нибудь вставал и шутки  ради  обследовал  комнату.
Мало осталось следов от ее прежнего обитателя, старика Редрута.
     К  Билдеду  Роз  настойчиво  пристали,  чтобы  он   рассказал   историю
экс-отшельника. Поскольку лошади были  устроены  с  комфортом  и  пассажиры,
по-видимому тоже, к вознице вернулись спокойствие и любезность.
     - Старый хрыч, - начал Билдед Роз не совсем  почтительно,  -  торчал  в
этой хибарке лет  двадцать.  Он  никого  не  подпускал  к  себе  на  близкую
дистанцию. Как, бывало, почует карету, шмыгнет в дом и дверь  на  крючок.  У
него, ясно, винтика в голове не хватало. Он закупал бакалею и табак в  лавке
Сэма Тилли на Литтл-Мадди.
     В августе он явился туда, завернутый в красное одеяло, и  сказал  Сэму,
что он царь Соломон и что царица Савская едет к нему в гости. Он приволок  с
собой весь свой капитал - небольшой мешочек, полный серебра, - и бросил  его
в колодец Сэма. "Она не приедет,  -  говорит  старик  Редрут  Сэму,  -  если
узнает, что у меня есть, деньги".
     Как только люди услыхали такие рассуждения насчет, женщин и  денег,  им
сразу стало ясно, что старик спятил. Его забрали и  упрятали  в  сумасшедший
дом.
     - Может, в его жизни был какой-нибудь неудачный роман, который заставил
его искать отшельничества? - спросил один из  пассажиров,  молодой  человек,
имевший агентство.
     - Нет, - сказал Билдед,  -  на  этот  счет  ничего  не  слыхал.  Просто
обыкновенные неприятности.  Говорят,  что  в  молодости  ему  не  повезло  в
любовном предприятии с одной девицей; это задолго до того, как он  закутался
в красное одеяло и произвел свои финансовые расчеты. А о  романе  ничего  не
слышал.
     - Ax! - воскликнул судья Менефи с важностью, - это, несомненно,  случай
любви без взаимности.
     - Нет, сэр, - заявил Билдед, - ничего подобного. Она за него не  пошла.
Мармадюк Маллиген встретил как-то в Парадайзе человека  из  родного  городка
старика Редрута. Он говорил, что Редрут был парень что надо, но  вот,  когда
хлопали его по карману, звякали только запонки  да  связка  ключей.  Он  был
помолвлен с этой молодой особой, мисс Алиса ее звали, а фамилию забыл.  Этот
человек рассказывал, что она была такого сорта девочка, для которой  приятно
купить трамвайный билет. Но вот в городишко прикатил молодчик, богатый  и  с
доходами. У него свои экипажи, пай в рудниках и  сколько  хочешь  свободного
времени. И мисс Алиса, хоть на нее уже была заявка,  видно,  столковалась  с
этим приезжим. Начались у них совпадения и случайные встречи  по  дороге  на
почту, и такие штучки, которые иногда заставляют девушку вернуть обручальное
кольцо и прочие подарки. Одним словом, появилась "трещинка в лютне",  -  как
выражаются в стихах.
     Как-то  люди  видели:  стоит  у  калитки  Редрут  с   мисс   Алисой   и
разговаривает. Потом он снимает шляпу - и ходу. И с  тех  пор  никто  его  в
городе больше не видел. Во всяком случае так передавал этот человек.
     - А что стало с девушкой? - спросил молодой человек, имевший агентство.
     - Не слыхал, - ответил Билдед. - Вот здесь  то  место  на  дороге,  где
экипаж сломал колесо и багаж моих сведений упал в канаву.  Все  выкачал,  до
дна.
     - Очень печаль... - начал судья Менефи, но его  реплика  была  оборвана
более высоким авторитетом.
     - Какая очаровательная история, - сказала  пассажирка  голосом  нежным,
как флейта.
     Воцарилась тишина, нарушаемая только завыванием ветра и  потрескиванием
горящих дров.
     Мужчины сидели на полу, слегка смягчив его негостеприимную  поверхность
пледами и стружками. Человек, который размещал ветряные мельницы  "Маленький
Голиаф", поднялся и начал ходить, чтобы поразмять онемевшие ноги.
     Вдруг послышался  его  торжествующий  возглас.  Он  поспешил  назад  из
темного угла комнаты, неся что-то в высоко поднятой руке. Это  было  яблоко,
большое, румяное, свежее: приятно было смотреть на  него.  Он  нашел  его  в
бумажном  пакете  на  полке,  в  темном  углу.  Оно  не  могло  принадлежать
сраженному любовью Редруту, его великолепный вид доказывал, что не с августа
лежало оно на затхлой полке. Очевидно, какие-то  путешественники  завтракали
недавно в этом необитаемом доме и забыли его.
     Денвуди -  его  подвиги  опять  требуют  почтить  его  наименованием  -
победоносно подбрасывал яблоко перед носом своих попутчиков.
     -  Поглядите-ка,  что  я  нашел,  миссис  Макфарленд!  -  закричал   он
хвастливо. Он высоко поднял  яблоко  и,  освещенное  огнем,  оно  стало  еще
румянее. Пассажирка улыбнулась спокойно... неизменно спокойно.
     - Какое очаровательное яблоко, - тихо, но отчетливо сказала она.
     Некоторое время судья Менефи чувствовал себя  раздавленным,  униженным,
разжалованным. Его отбросили на второе место, и это  злило  его.  Почему  не
ему, а вот этому горлану, деревенщине, назойливому мельнику, вручила  судьба
это произведшее сенсацию яблоко? Попади оно к нему, и он разыграл бы  с  ним
целое действо, оно послужило бы темой для какого-нибудь экспромта, для речи,
полной блестящей выдумки, для комедийной сцены и  он  остался  бы  в  центре
внимания. Пассажирка уже смотрела на этого нелепого Денбодди или Вудбенди  с
восхищенной улыбкой, словно  парень  совершил  подвиг!  А  мельник  шумел  и
вертелся, как образчик своего товара - от  ветра,  который  всегда  дует  из
страны хористов в область звезды подмостков.
     Пока восторженный Денвуди  со  своим  аладиновым  яблоком  был  окружен
вниманием капризной толпы, изобретательный судья обдумал план,  как  вернуть
свои лавры.
     С любезнейшей улыбкой на  обрюзгшем,  но  классически  правильном  лице
судья Менефи встал и взял из  рук  Денвуди  яблоко,  как  бы  собираясь  его
исследовать. В его руках оно превратилось в вещественное доказательство э 1.
     - Превосходное яблоко, - сказал он одобрительно. -  Должен  признаться,
дорогой мой мистер Денвинди, что вы затмили всех  нас  своими  способностями
фуражира. Но у  меня  возникла  идея.  Пусть  это  яблоко  станет  эмблемой,
символом, призом, который разум и сердце красавицы вручат достойнейшему.
     Все присутствующие, за исключением одного человека, зааплодировали.
     - Здорово загнул! - пояснил пассажир, который не был  ничем  особенным,
молодому человеку, имевшему агентство.
     Воздержавшимся от  аплодисментов  был  мельник.  Он  почувствовал  себя
разжалованным в рядовые. Ему бы и в голову никогда не пришло объявить яблоко
эмблемой. Он собирался, после того как яблоко разделят и  съедят,  приклеить
его семечки ко лбу и назвать их именами знакомых дам. Одно семечко он  хотел
назвать миссис Макфарленд. Семечко, упавшее первым, было бы... но теперь уже
поздно.
     - Яблоко, - продолжал судья Менефи, атакуя присяжных, - занимает в нашу
эпоху, надо сказать, совершенно  незаслуженно-ничтожное  место  в  диапазоне
нашего внимания. В самом деле, оно так часто ассоциируется  с  кулинарией  и
коммерцией, что едва ли его можно причислить к разряду благородных  фруктов;
Но  в  древние  времена  это  было  не  так.  Библейские,   исторические   и
мифологические предания изобилуют доказательствами  того,  что  яблоко  было
королем в государстве фруктов. Мы и сейчас говорим "зеница ока", когда хотим
определить что-нибудь чрезвычайно ценное. А что такое  зеница  ока,  как  не
составная часть яблока, глазного яблока? В Притчах  Соломоновых  мы  находим
сравнение с "серебряными яблоками". Никакой иной плод  дерева  или  лозы  не
упоминается так часто в фигуральной речи.  Кто  не  слышал  и  не  мечтал  о
"яблоках  Гесперид?"  не  нет  необходимости  привлекать  ваше  внимание   к
величайшему по значению и трагизму примеру, подтверждающему престиж яблока в
прошлом, когда  потребление  его  нашими  прародителями  повлекло  за  собой
падение человека с его пьедестала добродетели и совершенства.
     - Такие яблоки,  -  сказал  мельник,  затрагивая  материальную  сторону
вопроса, - стоят на чикагском рынке три доллара пятьдесят центов бочонок.
     - Так вот, - сказал судья  Менефи,  удостоив  мельника  снисходительной
улыбки, -  то,  что  я  хочу  предложить,  сводится  к  следующему:  в  силу
обстоятельств,  мы,  должны  оставаться  здесь  до  утра.  Топлива   у   нас
достаточно, мы не замерзнем. Наша следующая задача - развлечь себя наилучшим
образом, чтобы время шло не слишком медленно. Я предлагаю вложить это яблоко
в ручки мисс Гарленд. Оно больше не фрукт,  но,  как  я  уже  сказал,  приз,
награда,  символизирующая  великую  человеческую  идею.  Сама  мисс  Гарленд
перестает быть индивидуумом... только на время, я счастлив добавить  (низкий
поклон, полный старомодной грации), - она будет представлять свой  пол,  она
будет квинтэссенцией женского, племени, сердцем  и  разумом,  я  бы  сказал,
венца творения. И в этом качестве она будет судить, и решать  по  следующему
вопросу.
     Всего  несколько  минут  назад  наш  друг,  мистер  Роз,   почтил   нас
увлекательным, но  фрагментарным  очерком  романтической  истории  из  жизни
бывшего владельца этого обиталища. Скудные факты, сообщенные нам, открывают,
мне  кажется,  необъятное  поле  для  всевозможных  догадок,   для   анализа
человеческих  сердец,  для  упражнения  нашей   фантазии,   словом   -   для
импровизации. Не упустим же эту возможность. Пусть каждый из  нас  расскажет
свою версию истории отшельника Редрута и его дамы сердца, начиная,  с  того,
на чем обрывается рассказ мистера Роза, - с того, как влюбленные  расстались
у калитки. Прежде всего условимся: вовсе не обязательно предполагать,  будто
Редрут сошел сума возненавидел мир и стал отшельником исключительно по  вине
юной леди. Когда мы кончим, мисс Гарленд вынесет приговор  женщины.  Являясь
духовным символом  своего  пола,  она  должна  будет  решить,  какая  версия
наиболее правдиво  отражает  коллизию  сердца  и  разума  и  наиболее  верно
оценивает характер и поступки невесты Редрута с точки зрения женщины. Яблоко
будет вручено тому, кто удостоится этой награды. Если все вы согласны, то мы
будем иметь удовольствие услышать первой историю мистера Динвиди.
     Последняя фраза пленила мельника. Он был не из тех, кто способен  долго
унывать.
     - Проект первый сорт, судья, - сказал он искренно, - Сочинить,  значит,
рассказик  посмешней?  Что  же,  я  как-то  работал   репортером   в   одной
спрингфилдскои газете, и когда новостей не было, я  их  выдумывал.  Надеюсь,
что не ударю лицом в грязь.
     - По-моему, идея очаровательная, - сказала пассажирка  просияв.  -  Это
будет совсем как игра.
     Судья Менефи выступил вперед и торжественно вложил яблоко в ее ручку.
     - В древности, - сказал он с подъемом, - Парис присудил золотое  яблоко
красивейшей.
     - Я был в Париже на выставке, - заметил снова развеселившийся  мельник,
- но ничего  об  этом  не  слышал.  А  я  все  время  болтался  на  площадке
аттракционов, если не торчал в машинном павильоне.
     - А теперь, - продолжал судья, - этот плод должен истолковать нам тайну
и мудрость женского сердца. Возьмите яблоко, мисс Гарленд.  Выслушайте  наши
нехитрые романтические истории и присудите приз по справедливости.
     Пассажирка мило улыбнулась. Яблоко лежало у нее на коленях под  плащами
и пледами. Она приткнулась к своему защитному укреплению, и ей было тепло  и
уютно. Если бы не шум голосов и ветра, наверное можно было  бы  услышать  ее
мурлыканье.
     Кто-то подбросил в огонь  дров.  Судья  Менефи  учтиво  кивнул  головой
мельнику.
     - Вы почтите нас первым рассказом? - сказал он.
     Мельник уселся  по-турецки,  сдвинув  шляпу  на  самый  затылок,  чтобы
предохранить его от сквозняка.
     - Ну, - начал он без всякого смущения, -  я  разрешаю  это  затруднение
примерно таким  манером.  Конечно,  Редрута  здорово  поддел  этот  гусь,  у
которого хватало денег на всякие игрушки и который  пытался  отбить  у  него
девушку. Ну, ясно, он идет прямо к ней и спрашивает, фальшивит она или  нет.
Кому охота, чтобы какой-то хлюст подъезжал с экипажами и золотыми  приисками
к девушке, на которую  вы  нацелились?  Ну,  значит,  он  идет  к  ней.  Ну,
возможно, что он горячится и разговаривает с ней, как с  собственной  женой,
забыв, что чек еще не наличные. Ну, надо думать, что Алисе становится  жарко
под кофточкой. Ну, она кроет ему в ответ. Ну, он...
     - Слушайте, - перебил его пассажир, который не был ничем  особенным.  -
Если бы вы столько размещали ветряных мельниц, сколько раз повторяете  "ну",
вы бы нажили себе капиталец, верно?
     Мельник добродушно усмехнулся.
     - Ну, я вам не Гюй де Мопассам, -  сказал  он  весело.  -  Я  выражаюсь
просто, по- американски. Ну, она говорит  что-нибудь  вроде  этого:  "Мистер
Прииск мне только друг, - говорит она, - но он катает меня и покупает билеты
в театр, а от тебя этого не дождешься. Что же, мне и  удовольствия  в  жизни
иметь нельзя? Так ты думаешь?" - "Брось эти штучки, - говорит Редрут. -  Дай
этому щеголю отставку, а  то  не  ставить  тебе  комнатных  туфель  под  мою
тумбочку".
     Ну, такое расписание не годится девушке,  которая  развела  пары;  если
девушка была с характером, такие слова, конечно, пришлись ей не по вкусу.  А
бьюсь об заклад, что она только его и любила. Может, ей просто хотелось, как
это бывает с девушками, повертихвостить немножко, прежде чем засесть штопать
Джорджу носки и стать хорошей женой. Но ему попала вожжа под хвост и  он  ни
тпру ни ну. А она, ясно, понятно, возвращает  ему  кольцо.  Джордж,  значит,
смывается и начинает закладывать. Да-с! Вот  она  штука-то  какая.  А  держу
пари, что девочка выставила этот рог изобилия в модной жилетке  ровно  через
два дня, как исчез ее  суженый.  Джордж  погружается  на  товарный  поезд  и
направляет мешок со своими пожитками в края неизвестные.  Несколько  лет  он
пьет горькую. А потом анилин и водка  подсказывают  решение.  "Мне  остается
келья отшельника, - говорит Джордж, - да борода по пояс, да зарытая  кубышка
с деньгами, которых нет".
     Но Алиса, по моему мнению, вела себя вполне  порядочно.  Она  не  вышла
замуж и, как только начали показываться морщинки, взялась за пишущую машинку
и завела себе кошку, которая бежала со всех ног, когда ее звали: "Кис,  кис,
кис!" Я слишком верю в хороших женщин и не могу допустить, что  они  бросают
парней, с которыми  хороводятся  всякий  раз  как  им  подвернется  мешок  с
деньгами. - Мельник умолк.
     - По-моему, - сказала пассажирка, слегка потянувшись  на  своем  низком
троне, - это очаро...
     - О мисс Гарленд! - вмешался судья Менефи, подняв руку. - Прошу вас, не
надо  комментариев!  Это  было  бы  несправедливо  по  отношению  к   другим
соревнующимся. Мистер... э-э... ваша очередь, -  обратился  судья  Менефи  к
молодому человеку, имевшему агентство.
     - Моя  версия  этой  романтической  истории  такова,  -  начал  молодой
человек, робко потирая руки: - они не ссорились, расставаясь. Мистер  Редрут
простился с нею и пошел по свету искать счастья. Он знал,  что  его  любимая
останется верна ему. Он не допускал мысли, что его  соперник  может  тронуть
сердце, такое любящее и верное. Я бы сказал, что мистер Редрут направился  в
Скалистые горы Вайеминга в поисках золота. Однажды шайка пиратов  высадилась
там и захватила его за работой и...
     - Эй! Что за черт? - резко  крикнул  пассажир,  который  не  был  ничем
особенным. - Шайка пиратов высадилась в Скалистых горах? Может, вы  скажете,
как они плыли...
     -  Высадилась  с  поезда,  -  сказал  рассказчик  спокойно  и  не   без
находчивости. - Они долго держали его пленником в пещере, а потом отвезли за
сотни миль в леса Аляски. Там красивая индианка  влюбилась  в  него,  но  он
остался  верен  Алисе.  Проблуждав  еще  год  в  лесах   он   отправился   с
брильянтами...
     - Какими брильянтами?  -  спросил  незначительный  пассажир  почти  что
грубо.
     - С теми, которые шорник показал ему  в  Перуанском  храме,  -  ответил
рассказчик несколько туманно. - Когда он вернулся домой, мать Алисы,  вся  в
слезах отвела его  к  зеленому  могильному  холмику  под  ивой.  "Ее  сердце
разбилось, когда вы уехали", - сказала мать. "А что стало с моим  соперником
Честером Макинтош?" - спросил  мистер  Редрут,  печально  склонив  колени  у
могилы Алисы. "Когда он узнал, - ответила она, - что ее сердце  принадлежало
вам, - он чахнул и чахнул, пока, наконец, не  открыл  мебельный  магазин,  в
Гранд-Рапидз. Позже мы слышали, что его до смерти искусал бешеный лось около
Саус-Бенд, штат Иидиана, куда он  отправился,  чтобы  забыть  цивилизовааннй
мир". Выслушав это, мистер Редрут отвернулся от Людей и, как мы  уже  знаем,
стал отшельником.
     - Мой рассказ, - заключил молодой человек, имевший; агентство, -  может
быть, лишен литературных достоинств, но я хочу в нем показать,  что  девушка
осталась верной. В сравнении с истинной любовью она ни во,  что  не  ставила
богатство. Я так восхищаюсь прекрасным; полом, и верю ему, что иначе  думать
не могу.
     Рассказчик умолк, искоса взглянув в угол, где сидела пассажирка.
     Затем судья Менефи попросил Билдеда Роза выступить со своим рассказом в
соревновании на символическое яблоко. Сообщение кучера было кратким:
     - Я не из тех живодеров, - сказал он, - которые все несчастья сваливают
на баб. Мое показание, судья, насчет рассказа, который вы спрашиваете, будет
примерно такое: Редрута сгубила лень.  Если  бы  он  сгреб  за  холку  этого
Пегаса, который пытался его объехать, я дал бы ему до морде,  да  держал  бы
Алису в стойле, и надел бы ей узду с наглазниками, все было  бы  в  порядке.
Раз тебе приглянулась бабенка, так ради нее  стоит  постараться.  "Пошли  за
мной, когда опять понадоблюсь", - говорит Редрут, надевает  свой  стетсон  и
сматывается. Он, может быть, думал, что это гордость, а  по-нашему  -  лень.
Такая женщина станет бегать за мужчиной? "Пускай сам придет", - говорит себе
девочка; и я ручаюсь, что она, велит парню с мошной попятиться,  а  потом  с
утра до ночи выглядывает из окошка, не  идет  ли  ее  разлюбезный  с  пустым
бумажником и пушистыми усами.
     Редрут  ждет,  наверно,  лет  девять,  не  пришлет  ли,  она  негра   с
записочкой, с просьбой простить ее. Но она не шлет. "Штука  не  выгорела,  -
говорит Редрут, - а я прогорел". И он  берется  за  работенку  отшельника  и
отращивает бороду. Да, лень и борода - вот  в  чем  зарыта  собака.  Лень  и
борода друг без друга никуда.  Слышала  вы  когда-нибудь,  чтобы  человек  с
длинными волосами и бородой наткнулся на золотые россыпи? Нет. Возьмите хоть
герцога Молборо или этого жулика из "Стандард Ойл". Есть  у  них  что-нибудь
подобное?
     Ну, а эта Алиса так и не вышла замуж, клянусь  дохлым  мерином.  Женись
Редрут на другой - может, и она вышла бы. Но он так и  не  вернулся.  У  ней
хранятся как сокровища  все  эти  штучки,  которые  они  называют  любовными
памятками. Может быть, клок волос и стальная пластинка от  корсета,  которую
он сломал. Такого сорта товарец для некоторых  женщин  все  равно  что  муж.
Верно, она так и засиделась в девках. И ни одну женщину я не виню в том, что
Редрут расстался с парикмахерскими и чистыми рубахами.
     Следующим по порядку выступил пассажир, который не был ничем особенным.
Безыменный для нас, он совершает путь от Парадайза до Санрайз-Сити.
     Но вы его увидите, если только огонь в камине  не  погаснет,  когда  он
откликнется на призыв судьи.
     Худой, в рыжеватом костюме, сидит, как лягушка, обхватил руками ноги, а
подбородком уперся в колени. Гладкие, пенькового цвета волосы, длинный  нос,
рот, как у сатира, с вздернутыми, запачканными табаком  углами  губ.  Глаза,
как у рыбы; красный галстук с булавкой в форме подковы. Он начал дребезжащим
хихиканьем, которое постепенно оформилось в слова.
     - Все заврались. Что? Роман без флердоранжа? Го, го! Ставлю кошелек  на
парня с галстуком бабочкой и с чековой книжкой в кармане.
     С расставанья у калитки? Ладно! "Ты никогда меня не любила,  -  говорит
Редрут яростно, - иначе ты бы не стала разговаривать  с  человеком,  который
угощает тебя мороженым". - "Я ненавижу его, - говорит она, - я проклинаю его
таратайку. Меня тошнит от его первосортных конфет, которые он присылает  мне
в золоченых коробках, обернутых в настоящие кружева; я  чувствую,  что  могу
пронзить его копьем, если он поднесет  мне  массивный  медальон,  украшенный
бирюзой и жемчугом. Пропади он пропадом! Одного тебя люблю я". - "Полегче на
поворотах! - говорит Редрут. - Что я, какой-нибудь  распутник  из  Восточных
штатов? Не лезь ко мне, пожалуйста. Делить тебя я ни  с  кем  не  собираюсь.
Ступай и продолжай ненавидеть твоего приятеля. Я обойдусь девочкой  Никерсон
с авеню Б., жевательной резиной и поездкой в трамвае".
     В тот же вечер заявляется Джон Унльям Крез, "Что? Слезы?" - говорит он,
поправляя свою жемчужную  булавку.  "Вы  отпугнули  моего  возлюбленного,  -
говорит Алиса рыдая. - Мне противен ваш вид".  -  "Тогда  выходите  за  меня
замуж", - говорит Джон Уильям, зажигая сигару "Генри Клей". "Что!  -  кричит
она, негодуя, - выйти за вас? Ни за что на свете, - говорит она, - пока я не
успокоюсь и не смогу кое-что закупить, а вы не выправите разрешения на брак.
Тут рядом есть телефон: можно позвонить в канцелярию мэра".
     Рассказчик сделал паузу, и опять раздался его циничный смешок.
     - Поженились они? - продолжал он. -  Проглотила  утка  жука?  А  теперь
поговорим о старике Редруте. Вот здесь, я считаю, вы тоже все ошиблись.  Что
превратило его в отшельника? Один говорит: лень, другой  говорит:  угрызения
совести, третий говорит: пьянство. А я говорю: женщины. Сколько  сейчас  лет
старику? - спросил рассказчик, обращаясь к Билдеду Розу.
     - Лет шестьдесят пять.
     - Очень хорошо. Он хозяйничал  здесь  в  своей  отшельнической  лавочке
двадцать лет. Допустим, что ему, было двадцать пять, когда он раскланялся  у
калитки. Таким образом, от него требуется отчет за двадцать лет  его  жизни,
иначе ему крышка. На что же он потратил эту десятку и две пятерки? Я  сообщу
вам свою мыслью. Сидел в тюрьме за двоеженство. Допустим, что  у  него  была
толстая блондинка в Сен-Джо и худощавая брюнетка в Скиллет-Ридж и еще  одна,
с золотым зубом, в долине Ко. Редрут запутался и угодил  в  тюрьму.  Отсидел
свое,  вышел  и  говорит:  "Будь  что  будет,  но  юбок  с  меня  хватит.  В
отшельнической отрасли нет перепроизводства, и стенографистки не  обращаются
к отшельникам за работой. Веселая жизнь отшельника - вот это  мне  по  душе.
Хватит с меня длинных волос в  гребенке  и  шпилек  в  сигарном  ящике".  Вы
говорите, что старика Редрута упрятали в желтый дом потому,  что  он  назвал
себя царем Соломоном? Дудки. Он и был Соломоном. Я  кончил.  Полагаю,  яблок
это не стоит. Марки на ответ приложены. Что-то не похоже, что я победил.
     Уважая предписание судьи Менефи  -  воздерживаться  от  комментариев  к
рассказам, никто ничего не сказал, когда  пассажир,  который  не  был  ничем
особенным, умолк. И тогда изобретательный зачинщик конкурса прочистил горло,
чтобы начать последний рассказ на приз. Хотя судья Менефи восседал  на  полу
без особого комфорта,  это  отнюдь  не  умалило  его  достоинства.  Отблески
угасавшего пламени освещали его лицо, такое же чеканное, как  лицо  римского
императора на какой-нибудь старой монете, и густые пряди его почтенных седых
волос.
     - Женское сердце! - начал он ровным, но взволнованные  голосом,  -  кто
разгадает его? Пути и желания мужчин разнообразны. Но  сердца  всех  женщин,
думается мне, бьются а одном ритме и  настроены  на  старую  мелодию  любви.
Любовь для женщины означает жертву. Если она достойна  этого  имени,  то  ни
деньги, ни положение не перевесят для нее истинного чувства.
     Господа присяж... я хочу сказать: друзья мои!  Здесь  разбирается  дело
Редрута против любви и привязанности. Но кто же подсудимый? Не  Редрут,  ибо
он уже понес наказание. И не эти бессмертные страсти, которые украшают  нашу
жизнь радостью ангелов. Так кто же? Сегодня каждый из нас  сидит  на  скамье
подсудимых и должен ответить, благородные или  темные  силы  обитают  внутри
нас. И судит нас  изящная  половина  человечества  в  образе  одного  из  ее
прекраснейших цветков. В руке она держит приз, сам по  себе  незначительный,
но  достойный  наших  благородных  усилий  как  символ  признания  одной  из
достойнейших представительниц женского суждения и вкуса.
     Переходя  к  воображаемой  истории  Редрута  и  прелестного   создания,
которому он отдал свое сердце, я должен прежде всего  возвысить  свой  голос
против недостойной инсинуации, что якобы эгоизм, или вероломство, или любовь
к роскоши какой бы то ни, было женщины привели его к отречению от мира. Я не
встречал женщины столь бездушной  или  столь  продажной.  Мы  должны  искать
причину в другом -  в  более  низменной  природе  и  недостойных  намерениях
мужчины.
     По всей вероятности, в тот достопамятный день, когда влюбленные  стояли
у калитки, между ними произошла  ссора.  Терзаемый  ревностью,  юный  Редрут
покинул родные края. Но имел ли  он  достаточно  оснований  поступить  таким
образом? Нет доказательств ни за, ни  против.  Но  есть  нечто  высшее,  чем
доказательство; есть великая, вечная вера в доброту женщины, в ее  стойкость
перед соблазном, в ее верность даже при наличии предлагаемых сокровищ.
     Я рисую себе  безрассудного,  юношу,  который,  терзаясь,  блуждает  по
свету. Я вижу его постепенное падение и, наконец, его совершенное  отчаяние,
когда он осознает, что потерял самый драгоценный дар из тех, что жизнь могла
ему предложить. При таких обстоятельствах становится понятным  и  почему  он
бежал от мира печали и последующее расстройство его умственной деятельности.
     Перейдем ко  второй  части  разбираемого  дела.  Что  мы  здесь  видим?
Одинокую женщину, увядающую с течением времени,  все  еще  ждущую  с  тайной
надеждой, что вот он появится, вот раздадутся его шаги. Но  они  никогда  не
раздадутся. Теперь она уже старушка. Ее волосы поседели и гладко  причесаны.
Каждый день она сидит у калитки и тоскливо смотрит  на  пыльную  дорогу.  Ей
мнится, что она ждет его не здесь, в бренном мире, а там, у райских врат,  и
она - его навеки. Да, - моя вера,  в  женщину  рисует  эту  картину  в  моем
сознании. Разлученные навек на земле, но ожидающие: она - предвкушая встречу
в Элизиуме, он - в геенне огненной.
     - А я думал, что он в желтом доме, - сказал пассажир,  который  не  был
ничем особенным.
     Судья Менефи раздраженно поежился. Мужчины  сидели,  опустив  головы  в
причудливых позах. Ветер  умерил  свою  ярость  и  налетал  теперь  редкими,
злобными порывами. Дрова  в  камине  превратились  в  груду  красных  углей,
которые отбрасывали в комнату тусклый свет. Пассажирка в своем уютном уголке
казалась бесформенным свертком, увенчанным короной блестящих кудрявых волос.
Кусочек ее белоснежного лба виднелся над мягким мехом боа.
     Судья Менефи с усилием поднялся.
     - Итак, мисс  Гарленд,  -  объявил  он,  -  мы  кончили.  Вам  надлежит
присудить приз тому из нас, чей  взгляд,  -  особенно,  я  подчеркиваю,  это
касается оценки непорочной женственности, - ближе  всего  подходит  к  вашим
собственным убеждениям.
     Пассажирка не отвечала. Судья  Менефи  озабоченно  склонился  над  нею.
Пассажир, который не был  ничем  особенным,  хрипло  и  противно  засмеялся.
Пассажирка сладко спала. Судья Менефи попробовал взять  ее  за  руку,  чтобы
разбудить ее. При этом он коснулся чего-то маленького, холодного,  влажного,
лежавшего у нее на коленях.
     - Она съела яблоко! - возвестил судья Менефи с благоговейным ужасом  и,
подняв огрызок, показал его всем.

     --------------------------------------------------------

     1) - Фешенебельная гостиница в Нью-Йорке.
     2) - Попутчик (франц.).





     Перевод М. Урнова


     Я заночевал на овечьей  ферме  Раша  Кинни  у  Песчаной  излучины  реки
Нуэсес. Мистер Кинни и я в глаза не видали друг друга до той минуты, когда я
крикнул "алло" у его коновязи; но с этого момента  и  до  моего  отъезда  на
следующее утро мы, согласно кодексу Техаса, были закадычными друзьями.
     После ужина мы с хозяином фермы вытащили наши стулья из  двухкомнатного
дома на галерею с земляным полом,  крытую  чапарралем  и  саквистой.  Задние
ножки стульев глубоко ушли в утрамбованную  глину,  и  мы,  прислонившись  к
вязовым подпоркам галереи,  покуривали  эльторовский  табачок  и  дружелюбно
обсуждали дела остальной вселенной.
     Передать словами чарующую прелесть вечера в прерии - безнадежная затея.
Дерзок будет тот повествователь, который попытается описать  техасскую  ночь
ранней весной. Ограничимся простым перечнем.
     Ферма расположилась на вершине отлогого  косогора.  Безбрежная  прерия,
оживляемая оврагами и темными пятнами кустарника и кактусов,  окружала  нас,
словно  стенки  чаши,  на  дне  которой  мы  покоились,  как  осадок.   Небо
прихлопнуло нас  бирюзовой  крышкой.  Чудный  воздух,  насыщенный  озоном  и
сладкий от аромата диких цветов, оставлял  приятный  вкус  во  рту.  В  небе
светил большой, круглый ласковый луч прожектора, и  мы  знали,  что  это  не
луна, а тусклый фонарь  лета,  которое  явилось,  чтобы  прогнать  на  север
присмиревшую весну. В ближайшем коррале смирно лежало  стадо  овец,  -  лишь
изредка они с шумом подымались в беспричинной панике  и  сбивались  в  кучу.
Слышались и другие звуки: визглявая семейка койотов заливалась  за  загонами
для стрижки овец, и козодои кричали в высокой траве. Но даже эти  диссонансы
не заглушали звонкого потока нот дроздов-пересмешников, стекавшего с десятка
соседних кустов и деревьев. Хотелось подняться на цыпочки и потрогать  рукою
звезды, такие они висели яркие и ощутимые.
     Жену мистера Кинни, молодую и расторопную женщину, мы оставили в  доме.
Ее задержали домашние обязанности, которые, как я заметил, она  исполняла  с
веселой и спокойной гордостью.
     В одной комнате мы ужинали. Вскоре из другой к нам на галерею ворвалась
волна неожиданной и блестящей музыки. Насколько я могу судить  об  искусстве
игры на пианино, толкователь этой шумной  фантазии  с  честью  владел  всеми
тайнами клавиатуры. Пианино и тем более такая замечательная игра не вязались
в моем представлении с этой маленькой  и  невзрачной  фермой.  Должно  быть,
недоумение было  написано  у  меня  на  лице,  потому  что  Раш  Кинни  тихо
рассмеялся, как смеются южане, и кивнул мне сквозь освещенный луною  дым  от
наших папирос.
     - Не часто приходится слышать такой приятный шум на  овечьей  ферме,  -
заметил он. - Но я не вижу причин, почему  бы  не  заниматься  искусством  и
подобными фиоритурами, если вдруг очутился в глуши. Здесь скучная жизнь  для
женщины, и если немного музыки может ее приукрасить, почему не иметь  ее?  Я
так смотрю на дело.
     - Мудрая и благородная теория, - согласился я. - А миссис Кинни  хорошо
играет. Я не обучен музыкальной, науке, но все  же  могу  сказать,  что  она
прекрасный исполнитель. У нее есть техника и незаурядная сила.
     Луна, понимаете ли, светила очень  ярко,  и  я  увидел  на  лице  Кинни
какое-то довольное и сосредоточенное выражение, словно его что-то волновало,
чем он хотел поделиться.
     - Вы проезжали перекресток "Два Вяза", - сказал он многообещающе. - Там
вы, должно быть, заметили по левую руку заброшенный дом под деревом.
     - Заметил, - сказал я. - Вокруг копалась стадо  кабанов.  По  сломанным
изгородям было видно, что там, никто не живет,
     - Вот там-то и началась эта музыкальная история, - сказал Кинни. -  Что
ж, пока мы курим, я не прочь рассказать вам ее. Как раз там жил  старый  Кэл
Адамс. У него было около восьмисот мериносов улучшенной  породы  и  дочка  -
чистый шелк и красива, как новая уздечка  на  тридцатидолларовой  лошади.  И
само собой разумеется, я был виновен, хотя и заслуживал снисхождения, в том,
что торчал у ранчо старого Кэла все время, какое удавалось урвать от стрижки
Овец и ухода за ягнятами. Звали ее мисс Марилла. И я  высчитал  по  двойному
правилу арифметики, что ей суждено стать хозяйкой и владычицей ранчо Ломито,
принадлежащего Р. Кинни, эсквайру, где вы сейчас находитесь как  желанный  и
почетный гость.
     Надо вам сказать, что старый Кэл ничем не выделялся  как  овцевод.  Это
был маленький, сутуловатый hombre (1), ростом с ружейный  футляр,  с  жидкой
седой бороденкой и страшно болтливый.
     Старый Кэл был до того незначителен в выбранной им профессии, что  даже
скотопромышленники не питали к нему ненависти. А уж если овцевод не способен
выдвинутся настолько, чтобы заслужить враждебность скотоводов, он имеет  все
шансы умереть неоплаканным и почти что неотпетым.
     Но его Марилла была сущей отрадой для глаз, и  хозяйка  она  была  хоть
куда. Я был их ближайшим соседом и наезжал, бывало, в "Два Вяза"  от  девяти
до шестнадцати раз в неделю то со свежим маслом, то с оленьим окороком, то с
новым раствором для мытья овец, лишь бы был хоть пустяковый предлог повидать
Мариллу. Мы с ней крепко увлеклись друг другом, и я был  совершенно  уверен,
что заарканю ее и приведу в Ломито. Только она была так пропитана  дочерними
чувствами к старому Кэлу, что мне никак не удавалось заставить ее поговорить
о серьезных вещах.
     Вы в жизни не встречали человека, у которого было бы столько познаний и
так мало мозгов, как у старого Кэла. Он  был  осведомлен  во  всех  отраслях
знаний, составляющих ученость, и владел основами всех доктрин и теорий.  Его
нельзя было удивить никакими  идеями  насчет  частей  речи  или  направлений
мысли. Можно было подумать, что он профессор погоды, и политики, и химии,  в
естественной  истории,  и  происхождения  видов.  О  чем  бы  вы  с  ним  ни
заговорили, старый Кэл мог дать вам детальное описание любого  предмета,  от
греческого его корня и до момента его упаковки и продажи на рынке.
     Однажды, как раз после осенней  стрижки,  я  заезжаю  в  "Два  Вяза"  с
журналом дамских мод для Мариллы и научной газетой для старого Кэла.
     Привязываю я коня к  мескитовому  кусту,  вдруг  вылетает  Марилла,  до
смерти обрадованная какими-то новостями, которые ей не терпится рассказать.
     - Ах, Раш! - говорит она, так и пылая от уважения  и  благодарности.  -
Подумай только! Папа собирается купить мне пианино. Ну не чудесно ли! Я и не
мечтала никогда, что буду иметь пианино.
     - Определенно замечательно, - говорю я. - Меня всегда восхищал приятный
рев пианино. А тебе  оно  будет  вместо  компании.  Молодчина  дядюшка  Кэл,
здорово придумал.
     - Я не знаю, что выбрать, -  говорит  Марилла,  -  пианино  или  орган.
Комнатный орган тоже неплохо.
     - И то и другое, - говорю я, - первоклассная штука для смягчения тишины
на овечьем ранчо. Что до меня - говорю  я,  -  так  я  не  желал  бы  ничего
лучшего, как приехать вечером домой и послушать немного вальсов  и  джиг,  и
чтобы на табуретке у пианино сидел кто-нибудь твоей комплекции и обрабатывал
ноты.
     - Ах, помолчи об этом, - говорит Марилла,  -  и  иди  в  дом.  Папа  не
выезжал сегодня. Ему нездоровится.
     Старый Кэл был в своей комнате, лежал на койке. Он сильно простудился и
кашлял. Я остался ужинать.
     - Я слышал, что вы собираетесь купить Марилле пианино, - говорю я ему.
     - Да, Раш, что-нибудь в этом роде, говорит он. - Она давно изнывает  по
музыке, а сейчас я как раз могу, устроить для нее что-нибудь по этой  части.
Нынче осенью овцы дали по шесть фунтов шерсти с головы на круг,  и  я  решил
добыть Марилле инструмент, если даже на него уйдет вся выручка от стрижки.
     - Правильно, - говорю я. - Девочка этого заслуживает.
     - Я собираюсь в Сан-Антонио с  последней  подводой  шерсти,  -  говорит
дядюшка Кэл, - и сам выберу для нее инструмент.
     - А не лучше ли, - предлагаю я, - взять с собой Мариллу, и пусть бы она
выбрала по своему вкусу?
     Мне следовало бы знать, что после подобного предложения дядюшку Кэла не
остановишь. Такой человек, как он, знавший все обо всем, воспринял  это  как
умаление своих познаний.
     - Нет, сэр, это не пойдет, - говорит он, теребя свою седую бороденку. -
Во всем мире нет лучшего знатока музыкальных инструментов, чем я. У меня был
дядя, - говорит он, - который состоял компаньоном фабрики роялей, и я видел,
как их собирали тысячами. Я знаю все музыкальные инструменты  от  органа  до
свистульки. На свете нет такого человека, сэр, который мог бы  сообщить  мне
что-нибудь новое по части любого инструмента, дуют ли в  него,  колотят  ли,
царапают, вертят, щиплют или заводят ключом...
     - Купи, что хочешь, па, -  говорит  Марилла,  а  сама  так  и  юлит  от
радости. - Уж ты-то сумеешь выбрать. Пусть будет пианино, или орган, или еще
что-нибудь.
     - Я как-то видел в Сент-Луисе  так  называемый  оркестрион,  -  говорит
дядюшка Кэл, - самое, по-моему, замечательное изобретение в области  музыки.
Но для него в доме нет места. Да и стоит он, надо думать, тысячу долларов. Я
полагаю, что Марилле лучше всего подойдет что-нибудь по части  пианино.  Она
два года брала уроки в Бэрдстейле. Нет, только себе я могу доверить  покупку
инструмента и никому больше. Я так полагаю, что не возьмись я за  разведение
овец, я был бы одним из лучших в мире композиторов или фабрикантов роялей  и
органов.
     Таков был дядюшка Кэл.  Но  я  терпел  его,  потому  что  он  очень  уж
заботился о Марилле. И она заботилась о нем не меньше. Он посылал ее на  два
года в пансион в Бэрдстейл, хотя на покрытие  расходов  уходил  чуть  ли  не
последний фунт шерсти.
     Помнится, во вторник дядюшка Кэл отправился в Сан-Антонио  с  последней
подводой шерсти. Пока он был в отъезде, из Бэрдстейла приехал дядя  Мариллы,
Бен, и поселился  на  ранчо.  До  Сан-Антонио  было  девяносто  миль,  а  до
ближайшей железнодорожной станция сорок, так что  дядюшка  Кэл  отсутствовал
дня четыре. Я был в "Двух Вязах", когда он прикатил  домой  как-то  вечером,
перед закатом. На возу определенно что-то торчало - пианино или орган, мы не
могли разобрать, - все было укутано в мешки из-под шерсти и  поверх  натянут
брезент на случай дождя. Марилла выскакивает и кричит: "Ах, ах!" Глаза у нее
блестят и волосы развеваются. "Папочка... Папочка, - поет она, -  ты  привез
его... Привез?" А оно у нее прямо перед глазами. Но женщины иначе не могут.
     - Лучшее пианино во всем Сан-Антонио,  -  говорит  дядюшка  Кэл,  гордо
помахивая рукой. - Настоящее розовое дерево, и самый лучший,  самый  громкий
тон, какой только может быть. Я слышал, как на нем  играл  хозяин  магазина;
забрал его, не торгуясь, и расплатился наличными.
     Мы с Беном, дядя Кэл да  еще  один  мексиканец  сняли  его  с  подводы,
втащили в дом и поставили в угол. Это был  такой  стоячий  инструмент  -  не
очень тяжелый и не очень большой.
     А потом ни с того ни с сего дядюшка Кэл шлепается на пол и говорит, что
захворал. У него сильный жар, и он жалуется на  легкие.  Он  укладывается  в
постель, мы с Беном тем временем распрягаем, и отводим на пастбище  лошадей,
а Марилла суетится, готовя горячее питье дядюшке Кэлу. Но прежде  всего  она
кладет обе руки на пианино и обнимает его  с  нежной  улыбкой,  ну,  знаете,
совсем как ребенок с рождественскими игрушками.
     Когда я вернулся  с  пастбища,  Марилла  была  в  комнате,  где  стояло
пианино. По веревкам и мешкам на полу было видно, что она  его  распаковала.
Но теперь она снова натягивала на него брезент, и на  ее  побледневшем  лице
было какое-то торжественное выражение.
     - Что это ты, Марилла, никак снова завертываешь музыку? - спрашиваю  я.
- А ну-ка парочку мелодий, чтобы поглядеть, как оно ходит под седлом.
     - Не сегодня, Раш, - говорит она, - я  не  могу  сегодня  играть.  Папа
очень болен. Только подумай, Раш, он заплатил  за  него  триста  долларов  -
почти треть того, что выручил за шерсть.
     - Что ж такого, ты стоишь больше любой трети чего  бы  то  ни  было,  -
сказал я. - А потом, я думаю, дядюшка Кэл уж  не  настолько  болен,  что  не
может послушать легкое сотрясение клавишей. Надо же окрестить машину.
     - Не сегодня, Раш, - говорит Марилла таким тоном,  что  сразу  видно  -
спорить с ней бесполезно.
     Но что ни говори, а дядюшку Кэла, видно, крепко скрутило. Ему стало так
плохо, что Бен, оседлал лошадь и поехал в Бэрдстейл за доктором Симпсоном. Я
остался на ферме на случай, если что понадобится.
     Когда дядюшке Кэлу немного полегчало, он позвал Мариллу и говорит ей:
     - Ты видела инструмент, милая? Ну, как тебе нравится?
     - Он чудесный, папочка, - говорит она, склоняясь к  его  подушке.  -  Я
никогда не видала  такого  замечательного  инструмента.  Ты  такой  милый  и
заботливый, что купил мне его!
     - Я не слышал, чтобы ты на нем играла, - говорит дядюшка  Кэл.  -  А  я
прислушивался.  Бок  сейчас  меня  не  очень   тревожит.   Может,   сыграешь
какую-нибудь вещицу, Марилла?
     Но нет, она заговаривает зубы  дядюшке  Кэлу  и  успокаивает  его,  как
ребенка. По- видимому, она твердо решила не прикасаться пока к пианино.
     Приезжает доктор Симпсон и  говорит,  что  у  дядюшки  Кэла  воспаление
легких в самой тяжелой форме; старику было за  шестьдесят,  и  он  давно  уж
начал сдавать, так что шансы были за то, что ему не придется  больше  гулять
по травке.
     На четвертый день болезни он снова  зовет  Мариллу  и  заводит  речь  о
пианино. Тут же находятся и доктор Симпсон  и  Бен,  и  миссис  Бен,  и  все
ухаживают за ним, кто как может.
     - У меня бы здорово пошло по части музыки, - говорит дядюшка Кэл.  -  Я
выбрал лучший инструмент, какой можно достать за деньги в Сан-Антонио. Ведь,
верно, Марилла, что пианино хорошее во всех отношениях?
     - Оно просто совершенство, папочка, - говорит  она.  -  Я  в  жизни  не
слышала такого прекрасного тона. А не лучше ли тебе соснуть, папочка?
     - Нет, нет, - говорит дядюшка Кэл. -  Я  хочу  послушать  пианино.  Мне
кажется, что ты даже не прикасалась к клавишам. Я сам поехал в Сан-Антонио и
сам выбрал его для тебя. На него ушла треть всей выручки от осенней стрижки.
Но мне не жаль денег, лишь бы было  удовольствие  для  моей  милой  девочки.
Поиграй мне немножко, Марилла.
     Доктор Симпсон поманил Мариллу в сторону  и  посоветовал  ей  исполнить
желание дядюшки Кэла, чтобы он успокоился. И дядя Бен и его жена просили  ее
о том же.
     - Почему бы тебе не отстукать одну-две  песенки  с  глухой  педалью?  -
спрашиваю я Мариллу. - Дядюшка  Кэл  столько  раз  тебя  просил.  Ему  будет
здорово приятно послушать, как ты пересчитываешь клавиши на пианино, которое
он купил для тебя. Почему бы не сыграть, в самом деле?
     Но Марилла стоит и молчит, только слезы  из  глаз  катятся.  Потом  она
подсовывает руки под шею дядюшки Кэла и крепко его обнимает.
     - Ну как же, папочка, - услышали мы ее голос, - вчера вечером  я  очень
много играла. Честное слово... я играла. Такой это замечательный инструмент,
что ты даже представить не можешь, как он  мне  нравится.  Вчера  вечером  я
играла. "Бонни Дэнди", польку "Наковальня",  "Голубой  Дунай"  и  еще  массу
всяких вещиц. Хоть немножко, но ты, наверное, слышал,  как  я  играла,  ведь
слышал, папочка? Мне не хотелось играть громко, пока ты болен.
     - Возможно, возможно, - говорит дядюшка Кэл, - может быть, я и  слышал.
Может быть, слышал и забыл. Голова у меня какая-то дурная стала.  Я  слышал,
хозяин магазина прекрасно играл на нем. Я очень рад, что тебе оно, нравится,
Марилла. Да, пожалуй, я сосну немного, если ты побудешь со мною.
     Ну, и задала же мне Марилла загадку. Так носилась она со своим стариком
и вдруг не хочет выстукать ни одной нотки на пианино, которое он ей купил. Я
не мог понять, зачем она сказала отцу, что играла, когда  даже;  брезент  не
стаскивала с пианино с тех самых пор, как накрыла его в первый день. Я знал,
что она хоть немножко да умеет играть, потому что слышал  однажды,  как  она
откалывала какую-то довольно приятную танцевальную музыку на старом  пианино
на ранчо Чарко Ларго.
     Ну-с,  примерно  в  неделю  воспаление  легких  уходило  дядюшку  Кэла.
Хоронили его в Бэрдстейле, и все мы отправились туда. Я привез Мариллу домой
в своей тележке. Ее дядя Бен и его жена собирались побыть  с  ней  несколько
дней.
     В тот вечер, когда все были на галерее, Марилла отвела меня в  комнату,
где стояло пианино.
     - Поди сюда, Раш, - говорит она. - Я хочу тебе что-то показать.
     Она развязывает веревку, и сбрасывает брезент.
     Если вы когда-нибудь  ездили  на  седле  без  лошади  или  стреляли  из
незаряженного ружья, или напивались из пустой бутылки, тогда, возможно,  вам
удалось бы извлечь оперу из инструмента, купленного дядюшкой Кэлом. Это было
не пианино, а одна из тех машин,  которые  изобрели,  чтобы  при  помощи  их
играть на пианино. Сама по себе она была так же музыкальна, как дырки флейты
без флейты.
     Вот какое пианино выбрал дядюшка  Кэл.  И  возле  него  стояла  добрая,
чистая, как первосортная шерсть, девушка, которая так и не  сказала  ему  об
этом.
     - А то, что  вы  сейчас  слушали,  -  заключил  мистер  Кинни,  -  было
исполнено этой самой  подставной  музыкальной  машиной;  только  теперь  она
приткнута к пианино в шестьсот долларов, которое я купил Марилле, как только
мы поженились.

     ---------------------------------------------------------

     1) - Человек (испан.)





     Перевод О. Холмской


     В те дни скотоводы были  помазанниками.  Они  были  самодержцами  стад,
повелителями  пастбищ,  лордами  лугов,  грандами  говядины.  Они  могли  бы
разъезжать в золотых каретах, если бы  имели  к  этому  склонность.  Доллары
сыпались на них дождем. Им даже казалось, что денег у  них  гораздо  больше,
чем прилично иметь человеку. Ибо  после  того,  как  скотовод  покупал  себе
золотые часы с вделанными в крышку драгоценными камнями такой величины,  что
они натирали ему мозоли  на  ребрах,  обзаводился  калифорнийским  седлом  с
серебряными гвоздиками и стременами  из  ангорской  кожи  и  ставил  даровую
выпивку в неограниченном количестве всем встречным и поперечным -  куда  ему
еще было тратить деньги?
     Те герцоги лассо, у которых имелись жены, были не  столь  ограничены  в
своих возможностях по части освобождения от излишков капитала. Созданный  из
адамова  ребра  пол  на  этот  счет  более  изобретателен,  и  в  груди  его
представительниц  гений  облегчения  кошельков  может  дремать  годами,   не
проявляясь за отсутствием случая, но никогда, о мои братья,  никогда  он  не
угасает совсем!
     Вот как случилось, что Длинный  Билл  Лонгли,  гонимый  женой  человек,
покинул заросли чапарраля возле Бар Серкл Бранч на Фрио и  прибыл  в  город,
дабы вкусить от более утонченных радостей успеха. У него имелся капитал этак
в полмиллиона долларов, и доходы его непрерывно возрастали.
     Все свои ученые степени Длинный Бил получил в скотоводческом  лагере  и
на, степной тропе. Удача и бережливость,  ясная  голова  и  зоркий  глаз  на
таящиеся в телке достоинства помогли ему подняться  от  простого  ковбоя  до
хозяина стад. Потом начался бум в скотопромышленности, и Фортуна,  осторожно
пробираясь среди колючих кактусов, опорожнила рог изобилия,  на  пороге  его
ранчо.
     Лонгли построил себе  роскошную  виллу  в  маленьком  западном  городке
Чаппарозе. И  здесь  он  обратился  в  пленника,  прикованного  к  колеснице
светских обязанностей. Он обречен был стать  столпом  общества.  Вначале  он
брыкался, как мустанг, впервые загнанный в корраль, потом со вздохом повесил
на стену шпоры и арапник. Праздность тяготила его, время девать было некуда.
Он организовал в  Чаппарозе  Первый  Национальный  банк  и  был  избран  его
президентом.
     Однажды в банке появился невзрачный человечек, с геморроидальным цветом
лица, в очках с толстыми стеклами, и просунул в окошечко главного бухгалтера
служебного вида карточку. Через пять минут весь штат банка бегал и суетился,
выполняя распоряжения ревизора, прибывшего для очередной ревизии.
     - Этот ревизор, мистер Дж. Эдгар Тодд, оказался весьма дотошным.
     Закончив свои труды, ревизор-надел  шляпу  и  зашел  в  личный  кабинет
президента банка, мистера Уильяма Р. Лонгли.
     - Ну,  как  делишки?  -  лениво  протянул  Билл,  умеряя  свой  низкий,
раскатистый голос. - Высмотрели какое-нибудь тавро, которое вам не по вкусу?
     - Отчетность банка в полном порядке, мистер Лонгли, - ответил  ревизор.
- И ссуды все оформлены согласно правилам, за одним  исключением.  Тут  есть
одна очень неприятная бумажка - настолько неприятная, что я думаю, вы просто
не представляли себе, в какое тяжелое положение она вас  ставит.  Я  имею  в
виду ссуду, в  десять  тысяч  долларов  с  уплатой  по  первому  требованию,
выданную  вами  некоему  Томасу  Мервину.  Она  не   только   превышает   ту
максимальную сумму, какую вы по закону имеете право выдавать частным  лицам,
но при ней нет ни поручительства, ни обеспечения. Таким образам, вы  вдвойне
нарушили   правила   о   национальных   банках   и    подлежите    уголовной
ответственности. Если я доложу об этом Главному  контролеру,  что  я  обязан
сделать, он, без сомнения,  передаст  дело  в  департамент  юстиции,  и  вас
привлекут к суду. Положение, как видите, весьма серьезное.
     Билл Лонгли сидел, откинувшись  в  своем  вращающемся  кресле,  вытянув
длинные ноги и сцепив руки на затылке. Не меняя  позы,  он  слегка  повернул
кресло и поглядел ревизору в лицо. Тот с изумлением увидел, что жесткий  рот
банкира сложился в добродушную  улыбку  и  в  его  голубых  глазах  блеснула
насмешливая искорка. Если он и сознавал серьезность своего положения, по его
виду это не было заметно.
     - Ну да, конечно, - промолвил  он,  с  несколько  даже  снисходительным
выражением, - вы ведь не знаете  Томаса  Мервина.  Про  эту  ссуду  мне  все
известно. Обеспечения при ней нет, только слово Тома Мервина. Но я уже давно
приметил, что если на слово человека можно положиться, так это и есть  самое
верное обеспечение. Ну да, я знаю. Правительство думает иначе. Придется мне,
значит, повидать Тома Мервина насчет этой ссуды.
     У ревизора стал такой вид, как будто его геморрой внезапно  разыгрался.
Он с изумлением воззрился на степного банкира сквозь свои толстые стекла.
     - Видите ли, - благодушно продолжал Лонгли,  не  испытывая,  видимо,  и
тени сомнения в убедительности своих аргументов, -  Том  прослышал,  что  на
Рио-Гранде у Каменного брода продается стадо двухлеток, две тысячи голов  по
восемь долларов за каждую. Я  так  думаю,  что  это  старый  Леандро  Гарсиа
перегнал их контрабандой через границу, ну и торопился  сбыть  с  рук.  А  в
Канзас-Сити этих коровок можно продать самое меньшее по пятнадцать долларов.
Том это знал, и я тоже. У него наличных было шесть тысяч, ну я и дал ему еще
десять, чтобы он мог обстряпать это дельце. Его брат Эд погнал все стадо  на
рынок еще три  недели  тому  назад.  Теперь  уж  вот-вот  должен  вернуться.
Привезет деньги, и Том сейчас же заплатит.
     Ревизор с трудом мог поверить, своим ушам. По-настоящему, он должен был
бы, услышав все это, немедленно пойти на почту  и  телеграфировать  Главному
контролеру. Но он этого не сделал. Вместо того он произнес  прочувствованную
и язвительную речь. Он говорил целых  три  минуты,  и  ему  удалось  довести
банкира до сознания, что он стоит на краю гибели.  А  затем  ревизор  открыл
перед ним узкую спасительную лазейку.
     - Сегодня вечером я  отправляюсь  в  Хиллдэл,  -  сказал  он  Биллу,  -
ревизовать тамошний банк. На обратном пути заеду в Чаппарозу. Завтра,  ровно
в двенадцать, буду у вас в банке. Если ссуда к тому времени будет  уплачена,
я не упомяну о ней в отчете. Если нет, я вынужден буду исполнить свой долг.
     Засим ревизор раскланялся и удалился.
     Президент Первого Национального банка еще с полчаса посидел, развалясь,
в своем кресле, потом закурил легкую сигару и направился  в  контору  Томаса
Мервина. Мервин, по внешности скотовод в парусиновых штанах, а по  выражению
глаз склонный к созерцательности философ, сидел, положив  ноги  на  стол,  и
плел кнут из сыромятных ремней.
     - Том, - сказал Лонгли, наваливаясь на стол, - есть какие-нибудь  вести
об Эде?
     - Пока нету, - ответил Мервин, продолжая переплетать ремешки. -  Денька
через два-три, наверно, сам приедет.
     - Сегодня у нас в банке был ревизор, - продолжал Билл. - Лазил по  всем
углам, как увидал твою расписку, так и встал на дыбы. Мы-то с  тобой  знаем,
что тут все в порядке, но, черт его дери,  все-таки  это  против  банковских
правил. Я рассчитывал, что ты успеешь заплатить  до  очередной  ревизии,  но
этот сукин сын нагрянул, когда его никто не ждал. У меня-то сейчас наличных,
как на грех, ни цента, а то бы я сам за тебя заплатил. Он мне дал  сроку  до
завтра; завтра, ровно в полдень, я  должен  либо  выложить  на  стол  деньги
вместо этой расписки, либо...
     - Либо что? - спросил Мервин, так как Билл запнулся.
     - Да похоже, что тогда дядя Сэм лягнет меня обоими каблуками.
     - Я постараюсь вовремя доставить тебе  деньги,  -  ответил  Мервин,  не
поднимая глаз от своих ремешков.
     - Спасибо, Том, - сказал Лонгли, поворачиваясь к двери. - Я  знал,  что
ты сделаешь все, что возможно.
     Мервин швырнул на пол свой кнут и пошел  в  другой  банк,  имевшийся  в
городе. Это был частный банк Купера и Крэга.
     - Купер, - сказал Мерлин тому из компаньонов, который носил это имя,  -
мне нужно десять тысяч долларов. Сегодня или, самое позднее, завтра утром. У
меня здесь есть дом и участок земли, стоимостью в шесть тысяч долларов.  Вот
пока что все мои обеспечения. Но у меня на мази одно дельце,  которое  через
несколько дней принесет вдвое больше.
     Купер начал покашливать.
     - Только, ради бога, не отказывайте, - сказал Мервин.  -  Я,  понимаете
ли, взял ссуду на десять тысяч. С уплатой по первому требованию. Ну,  и  вот
ее потребовали. А с этим человеком, что ее потребовал, я десять лет спал под
одним одеялом у костра в лагерях и на степных дорогах. Он может  потребовать
все, что у меня есть, и я отдам. Скажет - дай всю кровь, что есть у  тебя  в
жилах, и ему не будет отказа. Ему до зарезу нужны эти  деньги.  Он  попал  в
чертовский... Ну, одним словом, ему нужны деньги, и я должен их достать.  Вы
же знаете, Купер, что на мое слово можно положиться.
     - Безусловно, - с изысканной любезностью ответил Купер.  -  Но  у  меня
есть компаньон. Я не волен сам распоряжаться ссудами. А кроме того,  будь  у
вас даже самые верные обеспечения, мы все равно не могли бы предоставить вам
ссуду раньше чем через неделю. Как  раз  сегодня  мы  отправляем  пятнадцать
тысяч долларов братьям Майерс в Рокделл  для  закупки  хлопка.  Посыльный  с
деньгами выезжает сегодня вечером по  узкоколейке.  Так  что  временно  наша
касса пуста Очень сожалею, что ничем не можем вам служить.
     Мервин вернулся к себе, в маленькую, спартански обставленную контору, и
снова принялся плести свой кнут.  В  четыре  часа  дня  он  зашел  в  Первый
Национальный банк и оперся о барьер перед столом Билла Лонгли.
     - Постараюсь, Билл, достать тебе эти деньги сегодня вечером, то есть  я
хочу сказать, завтра утром.
     - Хорошо, Том, - спокойно ответил Лонгли. В  девять  часов  вечера  Том
Мервин крадучись вышел из своего бревенчатого домика. Дом стоял  на  окраине
города, и в такой час здесь редко кого можно было  встретить.  На  голове  у
Мервина  была  шляпа  с  опущенными  полями,  за  поясом  два  шестизарядных
револьвера. Он быстро  прошел  по  пустынной  улице  и  двинулся  дальше  по
песчаной дороге, тянувшейся вдоль  полотна  узкоколейки.  В  двух  милях  от
города, у большой цистерны, где поезда брали воду, он  остановился,  обвязал
нижнюю часть лица черным шелковым платком и надвинул шляпу на лоб.
     Через десять минут вечерний поезд из Чаппарозы на Рокделл замедлил  ход
возле цистерны.
     Держа в каждой руке  по  револьверу,  Мервин  выбежал  из-за  кустов  и
устремился к паровозу. Но в ту же минуту две длинных могучих руки  обхватили
его сзади, приподняли над землей и  кинули  ничком  в  траву.  В  спину  ему
уперлось тяжелое колено, железные пальцы  стиснули  его  запястья.  Так  его
держала словно малого ребенка, пока машинист не набрал  воду  и  поезд,  все
убыстряя ход, не исчез вдали. Тогда его отпустили, и, поднявшись на ноги, он
увидел перед собой Билла Лонгли.
     - Это уж. Том, больше, чем требуется, -  сказал  Лонгли.  -  Я  вечером
встретил Купера, и он рассказал мне, о чем вы с ним говорили. Тогда я  пошел
к тебе и вдруг вижу,  ты  куда-то  катишь,  с  пистолетами.  Ну,  я  тебя  и
выследил. Идем-ка домой.
     Они повернулись и рядышком пошли к городу.
     - Я ничего другого не мог придумать,  -  помолчав,  сказал  Том.  -  Ты
потребовал свою ссуду - и я старался  выполнить  обязательство.  Но  как  же
теперь, Билл? Что ты станешь делать, если тебя завтра цапнут?
     - А что бы ты стал делать, если бы тебя сегодня цапнули? -  осведомился
Лонгли.
     -  Вот  уж  не  думал,  что  буду  когда-нибудь  лежать  в   кустах   и
подкарауливать поезд, - задумчиво промолвил Мервин. - Но ссуда  с  возвратом
по первому требованию - это дело совсем особое. Дал слово -  значит,  свято.
Слушай, Билл, у нас еще двенадцать часов впереди, пока  этот  шпик  на  тебя
насядет. Надо во что бы то ни стало раздобыть деньги  Не  попробовать  ли...
Батюшки! Голубчики! Том! Слышишь?..
     Мервин пустился бежать со всех ног, и Лонгли за ним,  хотя  ничего  как
будто не произошло - только  откуда-то  из  темноты  доносился  не  лишенный
приятности свист: кто-то  старательно  насвистывал  меланхолическую  песенку
"Жалоба ковбоя".
     - Он только ее одну и знает, - крикнул на бегу Мервин. - Держу пари...
     Они уже были у крыльца. Том ударом ноги распахнул дверь и споткнулся  о
старый чемодан, валявшийся  посреди  комнаты.  На  кровати  лежал  загорелый
молодой человек с квадратным подбородком, весь в дорожной пыли, и  попыхивал
коричневой сигаретой.
     - Ну как, Эд? - задыхаясь, воскликнул Мервин.
     - Да так, ничего себе, - лениво ответствовал этот  деловитый  юноша.  -
Только сейчас приехал, в девять тридцать. Сбыл всех подчистую. По пятнадцать
долларов. Э, да перестаньте же пинать ногами мой чемодан! В нем  зелененьких
на  двадцать  девять  тысяч,  можно  было,   кажется,   обращаться   с   ним
поделикатнее!





     Перевод М. Урнова


     Разумеется, не обошлось без короля  и  королевы.  Король  был  страшным
стариком; он носил шестизарядные револьверы и  шпоры  и  орал  таким  зычным
голосом, что гремучие  змеи  прерий  спешили  спрятаться  в  свои  норы  под
кактусами. До  коронации  его  звали  Бен  Шептун.  Когда  же  он  обзавелся
пятьюдесятью тысячами, акров  земли  и  таким  количеством  скота,  что  сам
потерял ему счет, его стали звать 0'Доннел, король скота.
     Королева была мексиканка из Ларедо. Из нее вышла хорошая, кроткая жена,
и ей даже удалось научить Бена настолько умерять голос в стенах своего дома,
что от звука его не разбивалась посуда. Когда Бен стал королем, она полюбила
сидеть на галерее ранчо Эспиноза и  плести  тростниковые  циновки.  А  когда
богатство стало настолько непреодолимым и угнетающим, что  из  Сан-Антоне  в
фургонах привезли мягкие кресла и круглый стол,  она  склонила  темноволосую
голову и разделила судьбу Данаи.
     Во  избежание  tese  majeste  (1)  вас  сначала  представили  королю  и
королеве. Но они не играют никакой  роли  в  этом  рассказе,  который  можно
назвать "Повестью о том, как принцесса  не  растерялась  и  как  лев  свалял
дурака",
     Принцессой была здравствующая  королевская  дочь  Жозефа  О'Доннел.  От
матери она унаследовала доброе сердце и смуглую субтропическую  красоту.  От
его величества Бена 0'Доннела она получила запас бесстрашия, здравый смысл и
способность управлять людьми. Стоило приехать из далека, что  бы  посмотреть
на такое сочетание. На всем скаку Жозефа могла всадить пять пуль из шести  в
жестянку из- под томатов, вертящуюся на  конце  веревки.  Она  могла  часами
играть со своим белым,  котенком,  наряжая  его  в  самые  нелепые  костюмы.
Презирая карандаш; она могла высчитать в уме, сколько барыша принесут тысяча
пятьсот сорок пять двухлеток, если продать их по восемь  долларов  пятьдесят
центов за голову. Ранчо Эспиноза имеет около сорока миль в длину и  тридцать
в ширину - правда, большей частью  арендованной  земли.  Жозефа  обследовала
каждую ее милю верхом на своей лошади. Все ковбои на этом пространстве знали
ее в лицо и были  ее  верными  вассалами.  Рипли  Гивнс,  старший  одной  из
ковбойских партии Эспинозы, увидел ее однажды и тут же решил  породниться  с
королевской фамилией. Самонадеянность? О нет. В те времена на, землях Нуэсес
человек был человеком. И в  конце  концов  титул  "короля  скота"  вовсе  не
предполагает королевской крови. Часто он означает только, что его обладатель
носит корону в знак своих блестящих способностей по части кражи скота.
     Однажды Рипли Гивнс поехал верхом на  ранчо  "Два  Вяза"  справиться  о
пропавших однолетках. В обратный путь  он  тронулся  поздно,  и  солнце  уже
садилось, когда  он  достиг  переправы  Белой  Лошади  на  реке  Нуэсес.  От
переправы до его лагеря было шестнадцать миль. До усадьбы ранчо  Эспиноза  -
двенадцать. Гивнс утомился. Он решил заночевать у переправы.
     Река в этом месте образовала  красивую  заводь.  Берега  густо  поросли
большими деревьями и  кустарником.  В  пятидесяти  ярдах  от  заводи  поляну
покрывала курчавая мескитовая трава - ужин для коня и постель для  всадника.
Гивнс привязал лошадь и разложил потники для просушки. Он сел, прислонившись
к дереву, и свернул папиросу. Из зарослей, окаймлявших реку,  вдруг  донесся
яростный, раскатистый рев. Лошадь заплясала на привязи и  зафыркала,  почуяв
опасность. Гивнс, продолжая попыхивать папироской, не спеша поднял  с  земли
свой пояс и на всякий  случай  повернул  барабан  револьвера.  Большая  щука
громко плеснула в заводи. Маленький бурый  кролик  обскакал  куст  "кошачьей
лапки" и сел, поводя усами и насмешливо поглядывая на, Гивнса. Лошадь  снова
принялась щипать траву.
     Меры предосторожности не лишни когда на закате солнца мексиканский  лев
поет сопрано у реки. Может быть, его песня говорит о том, что молодые телята
и жирные барашки  попадаются  редко  и  что  он  горит  плотоядным  желанием
познакомиться с вами.
     В траве валялась пустая жестянка из-под фруктовых консервов,  брошенная
здесь каким-нибудь путником. Увидев ее, Гивнс  крякнул  от  удовольствия.  В
кармане его куртки, привязанной к седлу, было немного молотого кофе.  Черный
кофе и папиросы! Чего еще надо ковбою?
     В две минуты Гивнс развел небольшой веселый костер. Он взял жестянку  и
пошел к заводи. Не доходя пятнадцати шагов до берега,  он  увидел  слева  от
себя лошадь под дамским седлом, щипавшую траву. А у самой воды поднималась с
колен Жозефа О'Доннел. Она только что напилась и теперь отряхивала с ладоней
песок. В десяти  ярдах  справа  от  нее  Гивнс  увидел  мексиканского  льва,
полускрытого ветвями саквисты. Его янтарные глаза сверкали голодным огнем; в
шести футах от них виднелся кончик хвоста, вытянутого прямо,  как  пойнтера.
Зверь чуть раскачивался на задних  лапах,  как  все  представители  кошачьей
породы перед прыжком.
     Гивнс сделал, что мог. Его револьвер валялся  в  траве,  до  него  было
тридцать  пять  ярдов.  С  громким  воплем  Гивнс  кинулся  между  львом   и
принцессой.
     Схватка, как впоследствии рассказывал Гивнс, вышла короткая и несколько
беспорядочная. Прибыв на место атаки, Гивнс увидел в воздухе дымную полосу и
услышал два слабых выстрела. Затем сто фунтов мексиканского льва  шлепнулись
ему на голову и тяжелым  ударом  придавили  его  к  земле.  Он  помнит,  как
закричал: "Отпусти, это не по правилам!",  потом  выполз  из-под  льва,  как
червяк, с набитым травою и грязью ртом и большой шишкой  на  затылке  в  том
месте,  которым  он  стукнулся  о  корень  вяза.   Лев   лежал   неподвижно.
Раздосадованный. Гивнс, подозревая подвох, погрозил льву кулаком и  крикнул:
"Подожди, я с тобой еще..." - и тут пришел в себя.
     Жозефа    стояла    на    прежнем    месте,    спокойно     перезаряжая
тридцативосьмикалиберный револьвер, оправленный серебром. Особенной меткости
ей на этот раз не  потребовалось:  голова  зверя  представляла  собою  более
легкую мишень, чем жестянка из-под томатов, вертящаяся на конце веревки.  На
губах девушки и в  темных  глазах  играла  вызывающая  улыбка.  Незадачливый
рыцарь-избавитель почувствовал, как фиаско огнем жжет его  сердце.  Вот  где
ему представился случай, о котором он  так  мечтал,  но  все  произошло  под
знаком Момуса, а не Купидона. Сатиры в лесу уж, наверно, держались за  бока,
заливаясь  озорным  беззвучным  смехом.  Разыгралось  нечто  вроде  водевиля
"Сеньор Гивнс и его забавный поединок с чучелом льва".
     - Это вы, мистер Гивнс? -  сказала  Жозефа  своим  медлительным  томным
контральто. - Вы чуть не испортили мне выстрела своим криком. Вы  не  ушибли
себе голову, когда упали?
     - О нет, - спокойно ответил Гивнс. - Это-то было совсем не больно.
     Он  нагнулся,  придавленный  стыдом,  и  вытащил  из-под   зверя   свою
прекрасную шляпу. Она была так  смята  и  истерзана,  словно  ее  специально
готовили для комического номера. Потом он стал на колени  и  нежно  погладил
свирепую, с открытой пастью голову мертвого льва.
     - Бедный старый Билл! - горестно воскликнул он.
     - Что такое? - резко спросила Жозефа.
     - Вы, конечно, не знали, мисс Жозефа, - сказал Гивнс с видом  человека,
в сердце которого великодушие берет верх над горем.  -  Вы  не  виноваты.  Я
пытался спасти его, но не успел предупредить вас.
     - Кого спасти?
     - Да Билла. Я весь день искал его. Ведь он два года был общим  любимцем
у нас в лагере. Бедный старик! Он бы и кролика не обидел.  Ребята  просто  с
ума сойдут, когда услышат. Но вы-то не знали, что он хотел просто поиграть с
вами.
     Черные глаза Жозефы упорно жгли его. Рипли Гивнс выдержал испытание. Он
стоял и задумчиво ерошил свои темно-русые кудри. В глазах его  была  скорбь,
но без примеси нежного укора. Приятные черты его лица явно выражали  печаль.
Жозефа дрогнула.
     - Что же делал  здесь  ваш  любимец?  -  спросила  она,  пуская  в  ход
последний довод. - У переправы Белой Лошади нет никакого лагеря.
     - Этот разбойник еще вчера удрал  из  лагеря,  -  без  запинки  ответил
Гивнс. - Удивляться приходится,  как  его  до  смерти  не  напугали  койоты.
Понимаете, на прошлой неделе  Джим  Уэбстер,  наш  конюх,  привез  в  лагерь
маленького щенка терьера. Этот щенок буквально отравил Биллу жизнь: он гонял
его по всему лагерю, часами  жевал  его  задние  лапы.  Каждую  ночь,  когда
ложились спать, Билл забирался под одеяло к кому-нибудь из ребят и спал там,
скрываясь от щенка. Видно, его довели до отчаяния, а то бы он не сбежал.  Он
всегда боялся отходить далеко от лагеря.
     Жозефа посмотрела на труп свирепого зверя. Гивнс ласково  похлопал  его
по страшной лапе, одного удара которой хватило бы,  чтобы  убить  годовалого
теленка. По оливковому лицу  девушки  разлился  яркий  румянец.  Был  ли  то
признак стыда, какой испытывает настоящий охотник,  убив  недостойную  дичь?
Взгляд ее смягчился, а опущенные ресницы смахнули с глаз веселую насмешку.
     - Мне очень жаль, - сказала она, - но он был такой  большой  и  прыгнул
так высоко, что...
     - Бедняга Билл проголодался, - перебил ее Гивнс, спеша  заступиться  за
покойника. - Мы в лагере всегда заставляли его прыгать, когда кормили. Чтобы
получить кусок мяса, он ложился и катался по земле. Увидев вас, он  подумал,
что вы ему дадите поесть.
     Вдруг глаза Жозефы широко раскрылись.
     - Ведь я могла застрелить вас! - воскликнула она. -  Вы  бросились  как
раз между нами. Вы  рисковали  жизнью,  чтобы  спасти  своего  любимца!  Это
замечательно, мистер Гивнс. Мне нравятся люди, которые любят животных.
     Да, сейчас в ее взгляде было даже восхищение. В конце  концов  из  руин
позорной развязки рождался герой. Выражение лица Гивнса  обеспечило  бы  ему
высокое положение в "Обществе покровительства животным".
     - Я их всегда любил, - сказал он: - лошадей, собак, мексиканских львов,
коров, аллигаторов...
     - Ненавижу аллигаторов! - быстро возразила Жозефа. - Ползучие,  грязные
твари!
     - Разве я сказал "аллигаторов"? - поправился Гивнс. - Я, конечно,  Имел
в виду антилоп.
     Совесть Жозефы заставила ее пойти еще дальше.  Она  с  видом  раскаяния
протянула руку. В глазах ее блестели непролитые слезинки.
     - Пожалуйста, простите меня, мистер Гивнс. Ведь я  женщина  я  сначала,
естественно, испугалась. Мне очень, очень жаль, что я застрелила  Билла.  Вы
представить себе не можете, как мне стыдно. Я ни за что не сделала бы этого,
если бы знала.
     Гивнс взял  протянутую  руку.  Он  держал  ее  до  тех  пор,  пока  его
великодушие не победило скорбь об утраченном Билле. Наконец, стало ясно, что
он простил ее.
     - Прошу вас, не говорите больше об этом, мисс Жозефа. Билл своим  видом
мог напугать любую девушку. Я уж как-нибудь объясню все ребятам.
     -  Правда?  И  вы  не  будете  меня  ненавидеть?  -  Жоэефа   доверчиво
придвинулась ближе к нему. Глаза ее глядели ласково, очень ласково, и в  них
была пленительная мольба. - Я возненавидела бы всякого, кто  убил  бы  моего
котенка. И как смело и благородно с вашей стороны, что  вы  пытались  спасти
его с риском для жизни! Очень, очень немногие поступили бы так.
     Победа, вырванная из поражения! Водевиль, обернувшийся  драмой!  Браво,
Рипли Гивнс!
     Спустились сумерки. Конечно, нельзя было допустить, чтобы  мисс  Жозефа
ехала в усадьбу одна. Гивнс опять  оседлал  своего  коня,  несмотря  на  его
укоризненные взгляды, и поехал с нею. Они скакали рядом по  мягкой  траве  -
принцесса  и  человек,  который  любил  животных.  Запахи  прерии  -  запахи
плодородной земли и прекрасных цветов - окутывали их сладкими волнами. Вдали
на холме затявкали койоты. Бояться нечего! И все же...
     Жозефа подъехала ближе. Маленькая ручка,  по-видимому,  что-то  искала.
Гивнс накрыл ее своей. Лошади шли нога в ногу. Руки медленно  сомкнулись,  и
обладательница одной из них заговорила:
     - Я никогда раньше не пугалась, - сказала Жозефа, -  но  вы  подумайте,
как страшно было бы встретиться с настоящим диким львом! Бедный Билл! Я  так
рада, что вы поехали со мной...
     О'Доннел сидел на галерее.
     - Алло, Рип! - гаркнул он. - Это ты?
     - Он провожал меня, - сказала Жозефа. - Я сбилась с дороги и запоздала.
     - Премного обязан, - возгласил король скота. - Заночуй, Рип, а в лагерь
введешь завтра.
     Но Гивнс не захотел остаться. Он  решил  ехать  дальше,  в  лагерь.  На
рассвете нужно было отправить гурт быков. Он простился и поскакал.
     Час спустя, когда погасли огни, Жозефа в ночной сорочке подошла к своей
двери и крикнула королю через выложенный кирпичом коридор:
     - Слушай, пап, ты помнишь этого мексиканского льва,  которого  прозвали
"Карноухий дьявол?" Того, что задрал  Гонсалеса,  овечьего  пастуха  мистера
Мартина, и полсотни телят на ранчо Салада? Так  вот,  я  разделалась  с  ним
сегодня у переправы Белой Лошади. Он прыгнул, а я всадила ему  две  пули  из
моего тридцативосмикалиберного. Я узнала его по левому уху,  которое  старик
Гонсалес изуродовал ему своим мачете  (2).  Ты  сам  не  сделал  бы  лучшего
выстрела, папа.
     - Ты у меня молодчина! - прогремел  Бен  Шептун  из  мрака  королевской
опочивальни.

     ---------------------------------------------------------

     1) - Оскорбление величества (франц.).
     2) - Большой мексиканский нож.





     Перевод О. Холмской


     Джонсон Сухой Лог встряхнул  бутылку.  Полагалось  перед  употреблением
взбалтывать, так как сера не растворяется. Затем Сухой Лог смочил  маленькую
губку и принялся втирать жидкость в кожу на голове  у  корней  волос.  Кроме
серы, в  состав  входил  еще  уксуснокислый  свинец,  настойка  стрихнина  и
лавровишневая вода. Сухой Лог вычитал этот рецепт из  воскресной  газеты.  А
теперь надо объяснить,  как  случилось,  что  сильный  мужчина  пал  жертвой
косметики.
     В недавнем прошлом Сухой Лог был овцеводом. При рождении он получил имя
Гектор, но впоследствии его переименовали по его ранчо, в отличие от другого
Джонсона, который разводил овец ниже по течению  Фрио  и  назывался  Джонсон
Ильмовый Ручей.
     Жизнь в обществе овец и по их обычаям  под  конец  прискучила  Джонсону
Сухому Логу. Тогда он продал свое  ранчо  за  восемнадцать  тысяч  долларов,
перебрался в Санта- Розу и стал вести праздный  образ  жизни,  как  подобает
человеку со средствами. Ему было лет тридцать пять или тридцать  восемь,  он
был молчалив и склонен к меланхолии,  и  очень  скоро  из  него  выработался
законченный тип самой скучной и удручающей  человеческой  породы  -  пожилой
холостяк с любимым коньком. Кто-то угостил его клубникой, которой он до  тех
пор никогда не пробовал, - и Сухой Лог погиб.
     Он  купил  в  Санта-Розе  домишко  из  четырех  комнат  и  набил  шкафы
руководствами по выращиванию клубники. Позади дома был сад; Сухой Лог пустил
его весь под клубничные грядки. Там он и проводил свои дни одетый  в  старую
серую шерстяную рубашку, штаны из коричневой парусины и  сапоги  с  высокими
каблуками, он с утра до ночи валялся  на  раскладной  койке  под  виргинским
дубом возле кухонного крыльца и штудировал  историю  полонившей  его  сердце
пурпуровой ягоды.
     Учительница в тамошней школе, мисс  Де  Витт,  находила,  что  Джонсон,
"хотя и не молод, однако еще весьма представительный мужчина". Но женщины не
привлекали взоров Сухого Лога. Для него они  были  существа  в  юбках  -  не
больше; и, завидев развевающийся подол, он неуклюже приподнимал над  головой
тяжелую, широкополую поярковую шляпу и  проходил  мимо,  спеша  вернуться  к
своей возлюбленной клубнике.
     Все это вступление, подобно хорам в  древнегреческих  трагедиях,  имеет
единственной целью подвести вас  к  тому  моменту,  когда  уже  можно  будет
сказать, почему Сухой Лог встряхивал бутылку с нерастворяющейся серой. Такое
уж неторопливое и  непрямое  дело-история:  изломанная  тень  от  верстового
столба, ложащаяся на дорогу, по которой мы стремимся к закату.
     Когда  клубника  начала  поспевать,  Сухой  Лог  купил  самый   тяжелый
кучерский кнут, какой нашелся в деревенской лавке. Не один час провел он под
виргинским дубом, сплетая в жгут тонкие ремешки и приращивал к своему  кнуту
конец, пока в руках у него не оказался бич такой длины, что  им  можно  было
сбить листок с дерева на расстоянии двадцати  футов.  Ибо  сверкающие  глаза
юных обитателей Санта-Розы давно уже  следили  за  созреванием  клубники,  и
Сухой  Лог  вооружался  против  ожидаемых  набегов.   Не   так   он   лелеял
новорожденных ягнят в свои овцеводческие дни, как  теперь  свои  драгоценные
ягоды, охраняя их от голодных волков,  которые  свистали,  орали,  играли  в
шарики и запускали  хищные  взгляды  сквозь  изгородь,  окружавшую  владения
Сухого Лога.
     В соседнем доме проживала вдова с многочисленным  потомством  -  его-то
главным образом и опасался наш садовод. В жилах вдовы текла испанская кровь,
а замуж она вышла за человека по фамилии О'Брайн. Сухой Лог был знатоком  по
части скрещивания пород и предвидел большие неприятности от отпрысков  этого
союза.
     Сады разделяла шаткая изгородь, увитая вьюнком и плетями дикой тыквы. И
часто Сухой Лог видел, как в просветы между кольями просовывалась  то  одна,
то другая маленькая голова с копной черных волос и горящими черными глазами,
ведя счет краснеющим ягодам.
     Однажды под вечер Сухой Лог отправился на почту. Вернувшись, он увидел,
что сбылись худшие его опасения - потомки испанских  бандитов  и  ирландских
угонщиков  скота  всей  шайкой  учинили  налет  на   клубничные   плантации.
Оскорбленному взору Сухого Лога представилось, что их там полным-полно,  как
овец в загоне; на самом деле их было  пятеро  или  шестеро.  Они  сидели  на
корточках между грядками, перепрыгивали с места на место, как жабы, и  молча
и торопливо пожирали отборные ягоды.
     Сухой Лог неслышно отступил в дом, захватил свой кнут и ринулся в атаку
на мародеров. Они и оглянуться не успели, как ременный  бич  обвился  вокруг
ног  десятилетнего  грабителя,  орудовавшего  ближе   всех   к   дому.   Его
пронзительный визг послужил сигналом тревоги - все кинулись к изгороди,  как
вспугнутый в чапаррале выводок кабанов. Бич Сухого Лога исторг у них на пути
еще несколько демонских воплей, а затем  они  нырнули  под  обвитые  зеленые
жерди и исчезли.
     Сухой Лог, не столь легкий на ногу, преследовал их до  самой  изгороди,
но где же их поймать. Прекратив бесцельную погоню, он вышел из-за кустов - и
вдруг выронил кнут и застыл на месте, утратив дар слова и движения, ибо  все
наличные силы его организма ушли в этот миг на то, чтобы  кое-как  дышать  и
сохранять равновесие.
     За  кустом  стояла  Панчита  О'Брайан,  старшая   из   грабителей,   не
удостоившая обратиться в бегство. Ей было девятнадцать лет, черные как  ночь
кудри спутанным ворохом спадали ей на спину, перехваченные алой лентой.  Она
ступила  уже  на  грань,  отделяющую  ребенка  от  женщины,  но  медлила  ее
перешагнуть; детство еще обнимало ее и не хотело выпустить из своих объятий.
     Секунду она с невозмутимой дерзостью смотрела на Сухого Лога,  затем  у
него на глазах прикусила белыми зубами сочную ягоду и  не  спеша  разжевала.
Затем повернулась и медленной, плавной походкой величественно направилась  к
изгороди, словно вышедшая на прогулку, герцогиня. Тут она опять повернулась,
обожгла еще раз Сухого Лога темным пламенем своих нахальных глаз, хихикнула,
как школьница, и  гибким  движением,  словно  пантера,  проскользнула  между
жердями на ту сторону цветущей изгороди.
     Сухой Лог поднял с земли свой кнут и побрел к дому. На кухонном крыльце
он споткнулся, хотя ступенек было всего две. Старуха мексиканка, приходившая
убирать и стряпать, позвала его ужинать. Не отвечая, он прошел через  кухню,
потом через комнаты, споткнулся на ступеньках парадного  крыльца,  вышел  на
улицу и побрел к мескитовой рощице на краю деревни. Там он сел  на  землю  и
принялся аккуратно ощипывать колючки с куста опунции. Так он всегда делал  в
минуты раздумья, усвоив эту  привычку  еще  в  те  дни,  когда  единственным
предметом его размышлений был ветер, вода и шерсть.
     С Сухим Логом стряслась беда - такая беда, что я советую вам,  если  вы
хоть сколько-нибудь годитесь еще в женихи, помолиться богу,  чтобы  она  вас
миновала. На него накатило бабье лето.
     Сухой Лог не  знал  молодости.  Даже  в  детстве  он  был  на  редкость
серьезным и степенным. Шести лет он  с  молчаливым  неодобрением  взирал  на
легкомысленные прыжки ягнят, резвившихся на  лугах  отцовского  ранчо.  Годы
юности он потратил  зря.  Божественное  пламя,  сжигающее  сердце,  ликующая
радость и бездонное отчаяние, все порывы, восторги, муки и блаженства юности
прошли мимо него. Страсти Ромео никогда  не  волновали  его  грудь;  он  был
меланхолическим Жаком - но с более суровой философией, ибо  ее  не  смягчала
горькая  сладость  воспоминаний,  скрашивавших  одинокие   дни   арденнского
отшельника.  А  теперь,   когда   на   Сухого   Лога   уже   дышала   осень,
один-единственный презрительный взгляд черных очей  Панчиты  О'Брайан  овеял
его вдруг запоздалым и обманчивым летним теплом.
     Но овцевод - упрямое животное. Сухой Лог столько перенес  зимних  бурь,
что не согласен был теперь отвернуться от погожего летнего дня, мнимого  или
настоящего. Слишком стар? Ну, это еще посмотрим.
     Со следующей почтой в Сан-Антонио был послан заказ на мужской костюм по
последней моде со всеми принадлежностями: цвет и покрой по усмотрению  моды,
цена безразлична. На другой день туда же  отправился  рецепт  восстановителя
для волос,  вырезанный  из  воскресной  газеты,  ибо  выгоревшая  на  солнце
рыжевато- каштановая  шевелюра  Сухого  Лога  начинала  уже  серебриться  на
висках.
     - Целую неделю Сухой Лог просидел дома, не считая частых вылазок против
юных расхитителей клубники. А затем, по прошествии еще нескольких  дней,  он
внезапно  предстал  изумленным  взглядам  обитателей  Санта-Розы   во   всем
горячечном блеске своего осеннего безумия.
     Ярко-синий фланелевый костюм облекал его с головы до пят.  Из-под  него
выглядывала рубашка цвета бычьей крови и высокий  воротничок  с  отворотами;
пестрый галстук развевался как  знамя.  Ядовито  желтые  ботинки  с  острыми
носами сжимали, как в тисках, его ноги. Крошечное канотье с полосатой лентой
оскверняло закаленную в бурях  голову.  Лимонного  цвета  лайковые  перчатки
защищали жесткие как древесина руки от кротких лучей  майского  солнца.  Эта
поражающая взор  и  возмущающая  разум  фигура,  прихрамывая  и  разглаживая
перчатки,  выползла  из  своего  логова  и  остановилась  посреди  улицы   с
идиотической улыбкой на устах, пугая людей  и  заставляя  ангелов  отвращать
лицо свое. Вот до чего довел Сухого Лога Амур, который, когда случается  ему
стрелять свою дичь вне сезона, всегда заимствует для этого стрелу из колчана
Момуса. Выворачивая мифологию наизнанку, он восстал,  как  отливающий  всеми
цветами радуги попугай, из пепла  серо  -  коричневого  феникса,  сложившего
усталые крылья на своем насесте под деревьями Санта-Розы.
     Сухой Лог постоял  на  улице,  давая  время  соседям  вдоволь  на  себя
налюбоваться,  затем,  бережно  ступая,  как  того  требовали  его  ботинки,
торжественно прошествовал в калитку миссис О'Брайан.
     Об ухаживании Сухого Лога за Панчитой О'Брайан в  Санта-Розе  судачили,
не покладая языков, до тех пор, пока одиннадцатимесячная засуха не вытеснила
эту тему. Да и как было о нем не говорить; это было никем дотоле  невиданное
и не  поддающееся  никакой  классификации  явление  -  нечто  среднее  между
кек-уоком, красноречием глухонемых, флиртом с помощью почтовых марок  живыми
картинами. Оно продолжалось две недели, затем неожиданно кончилось.
     Миссис  О'Брайан,  само  собой  разумеется,  благосклонно  отнеслась  к
сватовству Сухого Лога, когда он открыл ей свои  намерения.  Будучи  матерью
ребенка женского пола, а стало быть, одним из  членов  учредителей  Древнего
Ордена  Мышеловки,  она  с   восторгом   принялась   убирать   Панчиту   для
жертвоприношения. Ей удлинили платья, а непокорные кудри уложили в прическу.
Панчите даже стало казаться, что она и в самом  деле  взрослая.  К  тому  же
приятно было думать, что вот за ней ухаживает настоящий мужчина,  человек  с
положением и завидный жених, и чувствовать, что, когда они  вместе  идут  по
улице, все остальные девушки провожают их взглядом, прячась за занавесками.
     Сухой Лог купил в Сан-Антонио кабриолет с желтыми колесами и  отличного
рысака. Каждый день он возил Панчиту кататься, но ни разу  никто  не  видал,
чтобы Сухой Лог при этом разговаривал со своей спутницей. Столь же  молчалив
бывал он и во время пешеходных прогулок. Мысль о своем костюме повергала его
в смущение;  уверенность,  что  он  не  может  сказать  ничего  интересного,
замыкала ему уста; близость Панчиты наполняла его немым блаженством.
     Он водил ее на вечеринки, на  танцы  и  в  церковь.  Он  старался  быть
молодым - от сотворения мира  никто,  наверно,  не  тратил  на  это  столько
усилий. Танцевать он не умел, но он сочинил себе улыбку и надевал ее на лицо
во всех случаях, когда полагалось веселиться, и  это  было  для  него  таким
проявлением резвости, как для другого - пройтись  колесом.  Он  стал  искать
общества молодых людей, даже мальчиков  -  и  действовал  на  них  как  ушат
холодной воды; от его потуг на игривость им  становилось  не  по  себе,  как
будто им предлагали играть в чехарду в соборе. Насколько он преуспел в своих
стараниях завоевать сердце Панчиты, этого ни он сам и никто другой не мог бы
сказать.
     Конец наступил внезапно - как разом меркнет призрачный отблеск вечерней
зари, когда дохнет ноябрьский ветер, несущий дождь и холод.
     В шесть часов вечера Сухой Лог должен был зайти за Панчитой  и  повести
ее на прогулку. Вечерняя прогулка в Санта-Розе  -  это  такое  событие,  что
являться на нее надо в полном параде. И Сухой Лог загодя начал облачаться  в
свой ослепительный  костюм.  Начав  рано,  он  рано  и  кончил  и  не  спеша
направился в дом О'Брайанов. Дорожка  шла  к  крыльцу  не  прямо,  а  делала
поворот и, пока Сухой Лог огибал куст жимолости, до его ушей донеслись звуки
буйного веселья. Он остановимся и заглянул сквозь листву в распахнутую дверь
дома.
     Панчита потешала своих младших братьев и сестер. На ней  был  пиджак  и
брюки, должно быть некогда принадлежавшие покойному  мистеру  О'Брайану.  На
голове торчком сидела соломенная  шляпа  самого  маленького  из  братьев,  с
бумажной  лентой  в  чернильных  полосках.   На   руках   болтались   желтые
коленкоровые перчатки, специально скроенные и сшитые для этого случая. Туфли
были обернуты той же материей, так что могли, пожалуй, сойти за  ботинки  из
желтой кожи. Высокий воротничок и развевающийся галстук тоже не были забыты.
     Панчита была прирожденной  актрисой.  Сухой  Лог  узнал  свою  нарочито
юношескую походку с прихрамыванием на правую ногу, натертую тесным башмаком,
свою принужденную улыбку, свои  неуклюжие  попытки  играть  роль  галантного
кавалера - все было передано с поразительной верностью.  Впервые  Сухой  Лог
увидел себя со стороны, словно ему поднесли вдруг зеркало. И совсем не нужно
было подтверждение, которое не замедлило последовать. "Мама,  иди  посмотри,
как Панчита представляет мистера Джонсона", - закричал один из малышей.
     Так тихо, как только позволяли  осмеянные  желтые  ботинки,  Сухой  Лог
повернулся и на цыпочках пошел обратно к калитке, а зятем к себе домой.
     Через двадцать минут после назначенного для  прогулки  часа  Панчита  в
батистовом белом платье и плоской соломенной  шляпе  чинно  вышла  из  своей
калитки и проследовала далее по тротуару. У  соседнего  дома  она  замедлила
шаги,  всем  своим  видом  выражая  удивление  по  поводу  столь   необычной
неаккуратности своего кавалера.
     Тогда дверь в доме Сухого Лога распахнулась, и он сам сошел с крыльца -
не  раскрашенный  во  все  цвета  спектра  охотник  за  улетевшим  летом,  а
восстановленный в правах овцевод.  На  нем  была  серая  шерстяная  рубашка,
раскрытая у ворота, штаны из коричневой  парусины,  заправленные  в  высокие
сапоги, и сдвинутое на затылок белое сомбреро. Двадцать лет ему  можно  было
дать  или  пятьдесят  -  это  уже  не  заботило  Сухого  Лога.   Когда   его
бледно-голубые глаза встретились с ясным  взором  Панчиты,  в  них  появился
ледяной блеск. Он подошел к калитке и остановился. Длинной  своей  рукой  он
показал на дом О'Брайанов.
     - Ступай домой, - сказал он. -  Домой,  к  маме.  Надо  же  быть  таким
дураком! Как еще меня земля терпит! Иди себе, играй в песочек.  Нечего  тебе
вертеться около взрослых мужчин. Где был мой рассудок,  когда  я  строил  из
себя попугая на потеху такой девчонке! Ступай домой и чтобы я больше тебя не
видел. Зачем я все это проделывал, хоть бы кто-нибудь мне  объяснил!  Ступай
домой, а я постараюсь про все это забыть.
     Панчита повиновалась и, не говоря ни  слова  медленно  пошла  к  своему
дому. Но идя, она все время оборачивалась назад, и  ее  большие  бесстрашные
глаза не отрывались от Сухого Лога. У калитки она постояла с минуту, все так
же глядя на него, потом вдруг повернулась и быстро вбежала в дом.
     Старуха Антония растапливала плиту в кухне.  Сухой  Лог  остановился  в
дверях и жестко рассмеялся.
     - Ну разве не смешно? - сказал он. - А, Тония? Этакий старый носорог  и
втюрился в девчонку.
     Антония кивнула.
     - Нехорошо, - глубокомысленно заметила она,  -  когда  чересчур  старый
любит muchacha.
     - Что уж хорошего, - мрачно отозвался Сухой Лог.  -  Дурость  и  больше
ничего. И вдобавок от этого очень больно.
     Он принес в охапке все атрибуты своего безумия - синий костюм, ботинки,
перчатки, шляпу - и свалил их на пол у ног Антонии.
     - Отдай своему старику,  -  сказал  он.  -  Пусть  в  них  охотится  на
антилопу.
     Когда первая звезда слабо затеплилась  на  вечернем,  небе.  Сухой  Лог
достал свое самое толстое руководство по выращиванию клубники  и  уселся  на
крылечке почитать, пока еще светло. Тут ему показалось,  что  на  клубничных
грядках маячит какая-то фигура. Он отложил книгу, взял кнут и отправился  на
разведку.
     Это была Панчита. Она незаметно проскользнула сквозь изгородь и  успела
уже дойти до середины сада. Увидев Сухого Лога, она остановилась и  обратила
к нему бестрепетный взгляд.
     Слепая ярость овладела Сухим Логом. Сознание своего позора переродилось
в неудержимый гнев. Ради этого ребенка он выставил  себя  на  посмешище.  Он
пытался подкупить время, чтобы оно, ради его прихоти, обратилось вспять -  и
над ним надсмеялись. Но теперь он понял свое безумие. Между  ним  и  юностью
лежала пропасть, через которую нельзя было построить мост - даже если надеть
для этого желтые перчатки. И при виде этой мучительницы, явившейся  донимать
его новыми проказами, словно озорной мальчишка, злоба наполнила душу  Сухого
Лога.
     - Сказано тебе, не смей сюда ходить! - крикнул он. - Ступай домой!
     Панчита подошла ближе.
     Сухой Лог щелкнул бичом.
     - Ступай домой! - грозно повторил он. -  Можешь  там  разыгрывать  свои
комедии. Из тебя вышел бы недурной мужчина. Из меня ты сделала  такого,  что
лучше не придумать!
     Она  подвинулась  еще  ближе  -  молча,  с  тем  странным,   дразнящим,
таинственным блеском в глазах, который всегда так смущал Сухого Лога. Теперь
он пробудил в нем бешенство.
     Бич  свистнул  в  воздухе.  На  белом  платье  Панчиты  повыше   колена
проступила алая полоска.
     Не дрогнув, все с тем же загадочным  темным  огнем  в  глазах,  Панчита
продолжала идти прямо к нему, ступая по клубничным грядкам. Бич выпал из его
дрожащих пальцев. Когда до Сухого Лога оставался один шаг, Панчита протянула
к нему руки.
     - Господи! Девочка!.. - заикаясь,  пробормотал  Сухой  Лог.  -  Неужели
ты...
     Времена года могут иной раз и сдвинуться. И кто знает, быть может,  для
Сухого Лога настало в конце концов не бабье лето, а самая настоящая весна.


Популярность: 48, Last-modified: Wed, 30 Aug 2006 05:09:56 GMT