---------------------------------------------------------------
  Chuck Palahniuk "Survivor"
  © Copyright  Тимофеев Иван Константинович
  (postbox01@yandex.ru)
  WWW: http://zhurnal.lib.ru/t/timofeew_i_k/
  Вторая редакция перевода
  Обновлено: 01/12/2003. 439k.
  Роман: Переводы
  Иллюстрации: 2 штук.
  Обсуждение перевода
---------------------------------------------------------------

     Аннотация:
     Удерживаемый Уцелевший Клиент  Номер Восемьдесят  Четыре  потерял всех,
кого он когда-либо  любил и всЈ, что придавало его жизни смысл. Он  устал, и
спит большую часть времени. Он начал пить и курить. У него нет аппетита.  Он
редко моется  и неделями  не бреется.  Десять  лет назад он был трудолюбивой
солью земли. Он хотел всего  лишь отправиться в Рай. Сегодня он сидит здесь,
а  всЈ в  мире, ради чего он работал, исчезло. Все его внутренние правила  и
самоконтроль  исчезли.  Нет  никакого Ада.  Нет никакого Рая. И  его осеняет
мысль, что теперь всЈ возможно. Теперь он хочет всЈ.
 






     Чак Паланик


     УЦЕЛЕВШИЙ



     перевод И.К.Тимофеева


     версия 2.0; под редакцией С.Р.Мартышева и И.К.Тимофеева


     От  переводчика:  хочу  поблагодарить Татьяну Покидаеву,  а также  всех
пользователей  интернета,  чьи  замечания  и  комментарии  помогли  мне  при
исправлении перевода. Особая благодарность моему редактору Сабиру Мартышеву,
без которого вторая версия никогда не появилась бы на свет.



     Для Майка Кифи и Майка Смита

     Для Шона Гранта, и Хэйди Уиден, и Мэтта Паланика

     Агент  в  этой книге - это не Эдвард Хибберт, который представляет меня
со всем своим мастерством, энергией и юмором.

     Никто в этой книге не умен так, как мой редактор Джерри Ховард.

     Нет на свете более упорного и заботливого человека, чем Луис Розенталь.

     Эта   книжка  не  появилась  бы   без   помощи   писательского   клуба,
собирающегося у Сьюзи по вторникам.


     Ну, кто читает сегодня?



     47


     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     Возможно, эта штука работает. Я не знаю. Слышите ли вы меня, я не знаю.

     Но если  вы слышите меня - слушайте. И если вы прослушаете эту  запись,
то узнаете историю  о  том,  как все пошло  неправильно. Перед вами бортовой
самописец рейса 2039. Черный ящик. Его так называют, несмотря на то,  что он
оранжевый.  Внутри - моток  проволоки, на которой сделана нестираемая запись
обо  всЈм,  что осталось  позади.  Вы  обнаружили  рассказ  о  том,  как все
произошло.

     Продолжайте слушать.

     Вы можете  нагреть эту  проволоку до  белого каления, и она  все  равно
поведает вам ту же самую историю.

     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     И  если  вы  слушаете, то  наверняка  сами  уже  знаете, что  пассажиры
вернулись домой невредимыми. Пассажиров я высадил на островах Новые Гебриды.
Затем, когда мы  снова поднялись в воздух,  пилот выпрыгнул с парашютом.  Не
знаю, куда. Куда-то в воду. То, что вы назвали бы океаном.

     Я продолжаю говорить это, и это правда: я не убийца.

     Я здесь один, на этой высоте.

     Летучий Голландец.

     И если  вы слушаете это, вы  должны знать, что я  один  на борту  Рейса
2039, и у меня тут куча маленьких, детского размера, бутылочек - в основном,
с  выдохшейся  водкой и  джином, расставленных  напротив кресел  пилотов, на
приборных панелях. Еще  в  салоне есть маленькие  подносики  с  недоеденными
котлетами  по-киевски и с беф-строгановом, но из-за кондиционера их запах не
чувствуется.  Журналы,  все  еще  открыты на тех  страницах, которые  читали
пассажиры. Все кресла пусты, так  что можно подумать, что все просто вышли в
туалет. Из пластиковых  стереонаушников  доносятся  слабые звуки музыкальных
записей.

     Здесь, над облаками, в Боинге 747-400 у меня есть две сотни оставленных
шоколадных пирожных  и музыкальный салон на втором этаже. Я  могу  подняться
туда по винтовой лестнице и смешать себе в баре еще один маленький коктейль.

     Не дай Бог я начну утомлять вас всеми этими деталями, но  самолет будет
лететь  на автопилоте до  тех  пор, пока не закончится  топливо.  Произойдет
вспышка, как сказал пилот. Будет  глохнуть один двигатель за другим,  сказал
он. Он просто хотел, чтобы я знал, чего ожидать. Затем он начал грузить меня
кучей  деталей относительно  реактивных  двигателей, эффекта Вентури, набора
высоты путем  увеличения изогнутости крыла  при помощи  закрылков.  Сказал о
том, что  после  остановки всех  четырех двигателей  самолет  превратится  в
140-тонный планер. И когда автопилот установит прямую  траекторию  движения,
планер начнет, как это назвали бы пилоты, контролируемый спуск.

     Такой спуск  - хоть какая-то перемена в моей жизни, сказал я пилоту. Вы
просто представить себе не можете, через что я прошел за последний год.

     Пилот был одет в самую обыкновенную униформу непонятного цвета, которая
выглядела так, будто ее придумал не дизайнер, а инженер. Несмотря ни на что,
он  оказался очень полезен.  Более  полезен, чем можно ожидать от  человека,
которому  приставили  пистолет  к  голове  и  спрашивают,  сколько  горючего
осталось и на какое расстояние  его хватит. Пилот рассказал мне, как вернуть
самолет назад на прежнюю высоту после того, как он выпрыгнет с парашютом над
океаном. И еще он рассказал мне о бортовом самописце.

     Четыре двигателя пронумерованы с первого по четвертый слева направо.

     Последним этапом  контролируемого  спуска  будет  крутое  пикирование в
направлении  земли.  Пилот  назвал  это  конечной  фазой  спуска,  когда  вы
приближаетесь  к  земле  со скоростью  9,8  метра в секунду.  Это он  назвал
конечной  скоростью,  то  есть  объекты  с  одинаковой  массой  движутся   с
одинаковой скоростью.  Затем он разжевал все  это,  добавив массу деталей по
поводу законов Ньютона и Пизанской башни.

     Он  сказал:  "Только ты меня не  цитируй,  а то я  уже  давно не сдавал
тесты".

     Он сказал, что APU,  вспомогательный источник питания, будет продолжать
вырабатывать электричество до момента, когда самолет упадет на землю.

     У  тебя будет кондиционированный воздух  и стерео-музыка, сказал он, до
тех пор, пока ты будешь в состоянии что-то чувствовать.

     Последний раз  я  чувствовал  что-то очень-очень давно, сказал  я  ему.
Около года тому назад. Основной моей задачей было выставить его из самолета,
чтобы наконец опустить пистолет.

     Я сжимал этот пистолет так долго, что уже ничего не чувствую.

     Когда ты планируешь угон самолета  самостоятельно, ты всегда забываешь,
что  когда-то в  пути  может захотеться  сходить в  туалет, и  на  это время
заложники останутся без присмотра.

     Перед тем, как мы совершили посадку в Порте  Вила, я бегал  по салону с
пистолетом, пытаясь накормить  пассажиров  и  экипаж.  Не желаете  ли свежих
напитков? Кому дать подушку? Что вы предпочитаете, спрашивал я  их, цыпленка
или говядину? С кофеином или без?

     Бытовое   обслуживание  -   единственная  сфера,   в  которой  у   меня
превосходные навыки. Проблема лишь  в том,  что заниматься раздачей пищи мне
приходилось,  естественно,  одной  рукой,  потому  что  в  другой  я  держал
пистолет.

     Когда мы  совершили посадку,  и пассажиры вместе с командой выходили из
самолета, я стоял в дверях  кабины пилотов  и говорил,  что мне  очень жаль.
Извините  за доставленные  неудобства.  Желаю  вам  безопасного  и приятного
путешествия,   и  спасибо,  что   вы   воспользовались   услугами   компании
Бла-Бла-Авиалинии.

     Когда в самолете остались только пилот и я, мы снова совершили взлет.

     Пилот,  перед  тем как  выпрыгнуть,  объяснил  мне,  что при  остановке
двигателя сигнализация  сообщит:  Вышел  Из Строя Двигатель Номер Один,  или
три,  или  еще  какой-нибудь,  один  за  одним.  Как  только   не  останется
двигателей, полет можно будет продолжить только если не давать носу самолета
опуститься  вниз. Тянешь штурвал  на себя.  Так регулируются  рули  высоты в
хвосте.  Ты  теряешь скорость, но сохраняешь  высоту. Как  будто у тебя есть
выбор - скорость  или  высота;  но  на самом  деле ты все  равно уткнешься в
землю.

     Достаточно,  говорю  я ему,  я  не  собираюсь получать эту, как ее там,
лицензию пилота. Я  просто  хочу в туалет,  и чтобы никому  не было до этого
дела. Я просто хочу, чтобы он убрался.

     Затем мы снизили скорость до 175 узлов. Не хочу  утомлять вас деталями,
но мы спустились ниже 3000  метров и  открыли  наружную  дверь.  Затем пилот
выпрыгнул. И перед тем, как закрыть дверь, я встал в дверном проеме и отлил.

     Никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо.

     Если Сэр Исаак Ньютон был прав, то моя моча не  догонит пилота во время
спуска.

     И вот теперь я лечу на  запад на  автопилоте со скоростью 730  км/ч,  с
настоящей воздушной скоростью и на нормальной  высоте. Солнце висит на одном
и  том  же  месте. Время остановилось. Я  лечу  над  облаками на крейсерской
высоте 12  км  над  Тихим  океаном,  лечу  навстречу  катастрофе,  навстречу
Австралии, к завершению истории моей  жизни, точно на юго-запад, до тех пор,
пока не заглохнут все двигатели.

     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     Еще раз повторю: вы слушаете запись бортового самописца Рейса 2039.

     Да, вот еще что. Пилот сказал, что на этой высоте и при такой скорости,
при условии, что самолет  пуст, топлива хватит на шесть, может быть, на семь
часов.

     Поэтому я постараюсь рассказывать быстрее.

     Бортовой самописец в кабине пилотов  запишет каждое  мое слово.  И  мой
рассказ не  разлетится на миллионы кровавых  кусочков, и не сгорит вместе  с
сотнями  тонн обломков.  Когда  самолет  разобьется,  люди  отыщут  бортовой
самописец. И мой рассказ уцелеет.

     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     Как  раз  перед тем,  как пилот  выпрыгнул, когда  дверь  была  втянута
внутрь,  когда военные корабли следили  за нами, засекая при помощи радаров,
когда  двигатели ревели, выбрасывая потоки воздуха, пилот,  стоя  в  дверном
проеме, крикнул: "Почему ты так стремишься сдохнуть?"

     Я крикнул в ответ, чтобы он слушал запись.

     "Тогда помни, - крикнул он, - у тебя всего несколько часов. Помни,  что
ты  не знаешь, когда конкретно  закончится  топливо. Вполне возможно, что ты
умрешь, рассказав только половину истории своей жизни".

     Я крикнул: Ты мне еще что-нибудь хочешь сказать?

     И еще: Скажи мне о чем-нибудь, что я не знаю.

     И пилот прыгнул. Я отлил, а затем толкнул  дверь на место.  В кабине  я
увеличил подачу топлива и потянул штурвал так, чтобы набрать нужную  высоту.
Осталось только  нажать  кнопку и  включить автопилот. Вот что  произошло до
нынешнего момента.

     И если вы  слушаете  это,  запись черного  ящика  Рейса 2039, вы можете
посмотреть, где самолет  завершил свое падение и  что от него  осталось.  Вы
поймете,  что  я не пилот, как только увидите воронку, наполненную всем этим
дерьмом. Если вы слушаете это, вы знаете, что я мертв.

     И у меня всего несколько часов, чтобы рассказать вам мою историю.

     Я полагаю, есть шанс, что я расскажу все именно так, как оно было.

     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     Небо  синее  и  чистое  во  всех  направлениях.  Солнце  всеобъемлющее,
обжигающее, и  оно  прямо передо мной. Мы над облаками,  и  этот день навеки
прекрасен.

     Так что давайте начнем с самого начала.

     Рейс 2039, здесь записано то, что произошло на самом деле.

     И.

     Да, кстати, сейчас я чувствую себя потрясающе.

     И.

     Я уже потерял десять минут.

     И.

     Действие.


     46


     При  моем  образе жизни достаточно  трудно  обвалять в  сухарях телячью
отбивную  котлету.  В иные вечера это может быть  что-то  другое -  рыба или
курица. В тот самый момент, когда  одна моя рука испачкана  сырым яйцом, а в
другой я держу мясо, кто-нибудь звонит мне, чтобы поделиться своей бедой.

     Так бывает каждый вечер в моей нынешней жизни.

     Сегодня  девушка звонит мне из вибрирующего ночного клуба. Единственное
слово, которое я могу разобрать, - "позади".

     Она говорит: "Жопа".

     Она говорит  что-то, что могло бы быть словами  "не  его" или "ничего".
Проблема в том, что я не могу додумывать пропущенные слова, когда я один, на
кухне, и кричу, чтобы  меня  услышали где-то там, сквозь танцевальные ритмы.
По  голосу,  она очень молодая и усталая.  Я спрашиваю, доверяет ли она мне.
Она устала от боли? Я спрашиваю: если есть всего один путь, чтобы остановить
ее страдания, пойдет ли она по нему?

     Моя  золотая   рыбка  взволнованно  плавает  кругами  в  аквариуме   на
холодильнике, поэтому я подхожу к ней и бросаю в воду таблетку Валиума.

     Я кричу девушке: достаточно ли она настрадалась?

     Я кричу: Я не собираюсь стоять здесь и слушать ее причитания.

     Стоять здесь и пытаться исправить ее жизнь - пустая трата времени. Люди
не хотят, чтобы  их жизни исправляли. Никто не хочет  решения своих проблем.
Своих  драм.  Своих  тревог.  Не  хотят  начинать  жизнь  заново.  Не  хотят
упорядочивать  жизнь.  Ведь  что  они  получат взамен?  Всего  лишь огромную
пугающую неизвестность.

     Большинство  людей,  которые  звонят  мне,  уже знают, чего  они хотят.
Некоторые хотят умереть,  но просто ждут моего разрешения.  Некоторые  хотят
умереть и нуждаются  в поддержке. В  небольшом толчке.  У  некоторых  людей,
склонных к  самоубийству,  почти  не осталось  чувства  юмора. Одно неверное
слово, и через  неделю от них  останется лишь некролог. Большинство звонящих
людей я почти не слушаю. Жить им или умереть, я определяю по тону их голоса.

     Разговор с девушкой из ночного клуба заходит в тупик, поэтому  я говорю
ей: Убей себя.

     Она говорит: "Что?"

     Убей себя.

     Она говорит: "Что?"

     Барбитураты и алкоголь, голову - в полиэтиленовый пакет.

     Она говорит: "Что?"

     Невозможно  хорошо   обвалять   в  сухарях  телячью  отбивную  котлету,
пользуясь  только одной рукой, поэтому я говорю ей: сейчас или никогда. Либо
нажми на курок,  либо не нажимай. Я  с ней  в этот момент.  Она  не  умрет в
одиночестве, но я не могу ждать всю ночь.

     Она  начинает рыдать  так громко, что это  становится  похоже на  звуки
дискотеки. Поэтому я кладу трубку.

     В то время,  как я пытаюсь обвалять котлету в сухарях,  эти люди хотят,
чтобы я исправил всю их жизнь.

     Телефонная трубка в одной руке, а другой я пытаюсь достать панировочные
сухари.   Нет  ничего  сложнее.  Ты   обмакиваешь   котлету  в  сырое  яйцо.
Стряхиваешь. Обваливаешь в  сухарях. Проблема  в  том,  что мне  не  удается
сделать это правильно. Иногда котлета остается голой. А  иногда слой сухарей
такой толстый, что нельзя понять, что под ним.

     Это было  очень весело. Люди  просто звонят тебе на грани самоубийства.
Женщины  звонят. А я  здесь  один со  своей  золотой рыбкой, один  в грязной
кухне, пытаюсь обвалять в сухарях свиную отбивную или что-нибудь еще. На мне
семейные трусы, и я слушаю чьи-то мольбы. Даю советы и наказываю.

     Позвонил  парень.  Я  только  задремал, а тут его  звонок.  Эти  звонки
продолжаются  всю ночь, если я  не  отключаю телефон. Какой-нибудь неудачник
звонит среди  ночи,  когда  бары уже закрыты,  чтобы сказать, что  он сидит,
скрестив  ноги, на полу своей квартиры. Он не может спать из-за этих ужасных
кошмаров.  В  своих снах он видит,  как падают самолеты, наполненные людьми.
Все настолько реально, и никто не может ему  помочь. Он не может  спать. Ему
неоткуда ждать  помощи. Он говорит, что приставил  к  подбородку  винтовку и
хочет,  чтобы я  назвал хоть одну причину, по  которой  ему  не следовало бы
нажимать на курок.

     Он не может жить. Он знает будущее, но не в состоянии спасти кого-либо.

     Эти  жертвы,  они звонят.  Эти  хронические страдальцы. Они звонят. Они
убивают мою собственную маленькую скуку. Это лучше, чем телевидение.

     Я говорю ему: Давай же. Я только наполовину проснулся. Три часа ночи, а
мне завтра на работу. Я говорю ему: торопись, пока я снова не заснул. Жми на
курок.

     Я говорю, что этот мир не настолько прекрасен, чтобы оставаться в нем и
страдать. Зачем ему этот мир?

     Большую часть времени я убираюсь в чужом доме. Полный рабочий день раб,
по совметительству - бог.

     Опыт подсказывает мне убирать  трубку подальше  от  уха, когда я  слышу
маленький щелчок спускового механизма. Взрыв, всего лишь взрыв, и где-то там
телефонная  трубка   падает  на  пол.  Я  -  последний  человек,  с  кем  он
разговаривал, и я засыпаю еще до того, как утихает звон в ушах.

     На  следующей  неделе надо  найти  некролог,  15  сантиметров  газетной
колонки о вещах,  не имеющих  значения. Некролог нужен, иначе ты  не  будешь
уверен, случилось всЈ на самом деле, или это был только сон.

     Я не жду, что ты поймешь.

     Это просто еще один вид развлечений. Когда ты имеешь такую власть - это
кайф.  Из некролога я узнал, что  парня звали  Тревор Холлис.  Поразительное
ощущение - знать,  что он был реальным человеком. Это  убийство,  и в  то же
время нет. Оценка зависит лишь  от того, какую роль ты себе  приписываешь. Я
не могу сказать, что телефон доверия был моей собственной идеей.

     Правда в том, что это ужасный мир, и я прекратил страдания того парня.

     Идея появилась, когда в газете поместили объявление о настоящей горячей
линии  помощи  в  кризисных  ситуациях.  Номер  телефона,  напечатанный там,
случайно  оказался  моим.  Это была опечатка. Никто не обратил  внимания  на
исправление, сделанное на следующий день,  и люди  просто начали звонить мне
днем и ночью со своими проблемами.

     Пожалуйста, не думай,  что я намерен спасать их жизни. Я ни за  кого не
принимаю решений - быть  или не  быть. И не думай, что с  женщинами я говорю
как-то по-другому. С ранимыми женщинами. С эмоциональными калеками.

     Однажды я чуть было не устроился работать в McDonald's, и  я пошел туда
только для того, чтобы встречаться  с молоденькими девушками.  Негритянками,
испанками,  белыми,  китаянками. В приглашении на работу было сказано о том,
что  в McDonald's  работают  люди  различных  рас  и этнических  групп.  Это
девушки, девушки, девушки. И еще в приглашении было сказано, что если у тебя
одно из следующих заболеваний:

     Гепатит А

     Сальмонеллез

     Шигеллиоз

     Стафилококк

     Жиардиаз

     или Кампилобациллярный энтерит,  то тебе откажут  в  приеме  на работу.
Если ты  встречаешь девушек на улице, у тебя нет гарантий,  что  у  них  нет
таких заболеваний. Осторожность  никогда не повредит. При приеме на работу в
McDonald's  девушка  официально  подтверждает,  что она чистая.  И еще очень
велик шанс, что она молода. Молода до прыщиков.  До хихиканья.  Юная и такая
же глупая, как и я.

     Восемнадцати-,  девятнадцати-, двадцатилетние девушки;  я  хочу с  ними
только  поговорить.  Студентки колледжей. Старшеклассницы.  Эмансипированные
подростки.

     То же самое и с  суицидальными девушками, звонящими мне. Большинство из
них  так   молоды.  С  мокрыми   от  дождя  волосами,   они  звонят  мне  из
телефонов-автоматов, чтобы просить о спасении.  Свернувшись калачиком, днями
лежат  на  кровати в  одиночестве,  а затем звонят мне. Мессия.  Звонят мне.
Спаситель. Они  шмыгают носом,  задыхаются, и рассказывают мне все, о  чем я
прошу, в самых мелких подробностях.

     Иногда  так  приятно  слушать  их  в  темноте.  Девушка  мне  доверяет.
Телефонная трубка в одной руке,  и я  представляю, что другая моя рука - это
она.

     Я  совсем  не  хочу жениться.  Я восхищаюсь парнями,  которые  решаются
сделать татуировку.

     Как  только  газета  стала  печатать  правильный  номер,  звонки начали
иссякать. Толпы людей, которые звонили мне поначалу, либо уже  были  мертвы,
либо  положили на меня.  Ни одного нового  звонка. И  в  McDonald's меня  не
примут. Поэтому я изготовил пачку больших объявлений.

     Выделяющихся объявлений.  Их  должно быть  легко прочесть  ночью, когда
кто-нибудь  плачет, выпив или обкурившись наркоты. У  моих  объявлений белый
фон и черные буквы, гласящие:

     Дай  Себе, Своей Жизни,  Еще Один Шанс. Позвони,  И Мы Поможем. Далее -
мой номер телефона.

     Или вот такой текст:

     Если Ты Молодая Сексуально Безответственная Девушка, И  У Тебя Проблемы
с Алкоголем, Мы Поможем Тебе. Звони - и дальше мой номер телефона.

     Последуй  моему  совету.  Не  пиши  объявлений  второго  вида.  Если ты
напишешь их, к тебе придет кто-нибудь  из полиции. Они  могут вычислить тебя
по телефонному номеру и  внести в  список потенциальных преступников.  После
этого  перед каждым телефонным звонком  ты будешь слышать  щелк ... щелк ...
щелк ... подслушивающего устройства.

     Последуй моему совету.

     Если  ты расклеишь объявления первого вида,  тебе будут  звонить  люди,
желающие  исповедаться  в  грехах,  пожаловаться,   спросить  совета,  найти
поддержку.

     У девушек, с которыми ты знакомишься,  жизнь всегда  хуже некуда. Гарем
женщин, находящихся на  грани,  будут хватать  свои телефоны и  просить тебя
перезвонить им. Пожалуйста. Перезвони. Пожалуйста.

     Назови  меня сексуальным хищником, но  когда  я думаю о  хищниках,  мне
представляются львы, тигры, большие кошки, акулы.  Это не очень-то похоже на
отношения хищника и  жертвы. Это не  отношения  падальщика, стервятника, или
смеющейся гиены с трупом. Это не отношения паразита и носителя.

     Мы ничтожны вместе.

     Это противоположность "преступлений без жертвы". [[прим.1]]

     Главное - расклеить  объявления  возле  телефонов-автоматов.  В грязных
телефонных будках возле больших  мостов.  Рядом с барами, где  люди, которым
некуда идти, засиживаются до закрытия.

     И сразу начнутся звонки.

     Тебе понадобится один из таких микрофонов, которые создают впечатление,
будто ты говоришь издалека.  Люди будут  звонить тебе со своими проблемами и
услышат, как ты спускаешь воду в туалете. Они  услышат рев миксера и поймут,
что они тебе пофигу.

     Сейчас мне нужны беспроводные телефонные наушники с микрофоном.  Что-то
типа  плеера  Walkman,  но  говорящего о  человеческих страданиях.  Жить или
умереть. Секс или смерть. Так  можно  освободить  руки и решать чужие судьбы
каждый  час,  когда  люди  звонят,  чтобы  рассказать  о своем самом большом
преступлении.  Ты отпускаешь им  грехи. Ты  выносишь им  приговор. Ты  даешь
парням, находящимся на грани, телефоны таких же девушек.

     Будто в молитвах, ты слышишь жалобы и просьбы. Помоги мне. Услышь меня.
Веди меня. Прости меня.

     Телефон  опять  зазвонил. Тонкий  покров  из  панировочных  сухарей  на
телячьей котлете уже практически  невозможно привести в порядок, а на  линии
новая  рыдающая  девушка.  Я  с  ходу  спрашиваю,  доверяет ли  она  мне.  Я
спрашиваю, расскажет ли она мне все.

     Моя золотая рыбка и я, мы плаваем рядом.

     Котлета кажется выкопанной из кошачьего туалета.

     Чтобы успокоить эту девушку, чтобы  заставить ее слушать, я рассказываю
ей историю  о моей  рыбке.  Это рыбка  номер шестьсот сорок один за  всю мою
жизнь.  Родители  купили  мне первую рыбку,  чтобы  научить  меня  любить  и
заботиться о каком-то  другом  живом и  дышащем создании  Господа.  Шестьсот
сорок рыбок спустя я знаю лишь  одно: все, что ты любишь, умрет. Когда ты  в
первый раз встречаешь кого-то особенного, ты можешь быть уверен, что однажды
он умрет и окажется в земле.


     45


     В ночь перед  тем, как я покинул дом,  старший брат рассказал  мне все,
что знал о внешнем мире.

     Во внешнем мире, сказал он, женщины  могут  менять цвет  своих волос. И
глаз. И губ.

     Мы стояли  на заднем крыльце,  в  свете  кухонного окна.  Мой брат Адам
срезал мои волосы так же, как он срезает пшеницу; сжимал в  руке пучок волос
и  срезал  их прямой бритвой  примерно посередине. Он  зажал мой  подбородок
между большим и указательным пальцами, чтобы  я  смотрел  прямо на него. Его
коричневые глаза бегали взад-вперед между моими бакенбардами.

     Чтобы  подравнять бакенбарды,  он  подрезал  одну, затем вторую,  затем
снова первую, снова, и снова, до тех пор, пока от них ничего не осталось.

     Мои семь  младших братьев сидели по краям крыльца и смотрели в темноту,
выискивая чертей, о которых рассказывал Адам.

     Во внешнем мире, сказал он, люди держат птиц у себя дома. Он это видел.

     Адам  побывал  за  пределами  церковного семейного  округа  всего  лишь
однажды,  когда  он и его жена  должны были  зарегистрировать  свой  брак  у
официальных властей.

     Во внешнем мире, сказал он, в дома к людям приходят  духи,  которых они
называют телевидение.

     И  еще духи разговаривают  с  людьми  через  штуку, которая  называется
радио.

     Люди используют штуковины, называемые телефонами, потому что  ненавидят
быть вместе, но очень боятся оставаться одни.

     Он продолжал срезать  мои  волосы, но  не делал  прическу, а как  будто
стриг дерево. Вокруг  нас, на крыльце,  скапливались волосы,  похожие не  на
срезанные волосы, а на собранный урожай.

     В церковном семейном округе мы развешивали мешки со срезанными волосами
в саду, чтобы отпугивать  оленей. Адам сказал мне, что безотходность жизни -
один из  даров Господа, который  ты  теряешь,  покидая  церковную колонию. А
самый дорогой из даров Господа, который ты теряешь - это тишина.

     Во внешнем  мире,  сказал  он мне, нет  настоящей тишины.  Не фальшивой
тишины,  когда ты затыкаешь свои  уши  и  не слышишь ничего, кроме сердца, а
истинной, вселенской тишины.

     В  ту  неделю,  когда  они  поженились,  он и  Бидди Глисон  уехали  из
церковного   семейного  округа   на   автобусе,   сопровождаемые   церковным
старейшиной.  На  протяжении  всей поездки внутри  автобуса было  шумно.  На
дороге  ревели  автомобили.  Люди  внешнего мира  постоянно говорили  что-то
глупое,  а  когда  они  молчали, пустоту заполняли  радиоприемники с копиями
голосов, исполняющих одни и те же песни снова и снова.

     Адам сказал, что  еще один дар Божий, который  утрачивается во  внешнем
мире,  - это темнота. Можешь  закрыть глаза  и  залезть в чулан, но ощущение
будет  совсем  не  то.  В  церковном   семейном  округе  темнота   по  ночам
всеобъемлющая.  А среди нее, в вышине, - яркие звезды. Можно увидеть на Луне
неровность горных цепей, тонкие линии рек, гладь океанов.

     В ночь, когда  нет  Луны  или  звезд,  ты не  видишь ничего,  но можешь
представить все что угодно.

     По крайней мере, я так помню.

     Моя мать на кухне гладила и укладывала вещи, которые мне было дозволено
взять с собой. Мой отец был не знаю где. Я их больше никогда не видел.

     Забавно, но люди всегда меня спрашивают, плакала ли мать. Плакал ли мой
отец и  обнимал ли  он  меня,  перед тем как я уехал.  И  люди всегда бывают
поражены, когда я говорю нет. Никто не плакал и не обнимался.

     Никто не плакал и не обнимался, когда мы, к  примеру, продавали свинью.
Никто не плакал и не обнимался, перед тем как зарезать цыпленка  или сорвать
яблоко.

     Никто  не  страдал  бессонницей  из-за размышлений,  была  ли  пшеница,
которую они выращивали, по-настоящему счастлива превратиться в хлеб.

     Мой  брат просто  срезал  мои  волосы. Моя  мать  закончила  гладить  и
принялась шить. Она была беременна.  Я помню, что она всегда была беременна,
мои сестры сидели вокруг нее, их юбки лежали на скамьях и на полу, и они все
вместе шили.

     Люди  всегда спрашивают,  был  ли  я напуган, или  возбужден,  или  еще
что-то.

     Согласно  доктрине  церкви,  только  первенец,  Адам,  мог  жениться  и
состариться в церковном округе. Все остальные по достижении семнадцати лет -
я, мои  семь братьев и пять сестер - должны были покинуть округ и  работать.
Мой отец  живет  здесь,  потому что он был первенцем в своей семье. Моя мать
живет здесь, потому что старейшины церкви выбрали ее для моего отца.

     Люди всегда  бывают  разочарованы, если  я им говорю правду о том,  что
никто из нас не жил в угнетении. Никто не  возмущался  церковными порядками.
Мы просто жили. И почти никогда не терзались сомнениями.

     Такова  была  глубина  нашей  веры.  Можете назвать  ее и  глубокой,  и
поверхностной. Не было ничего, что  могло бы испугать нас.  Люди, выросшие в
церковном семейном округе, думали  именно так. Что бы ни произошло  в мире -
на все воля Божья. Наше дело - работать. А плач и веселье просто делали тебя
бесполезным. Любое  проявление чувств  считалось нездоровым. Нетерпение  или
сожаление были особенно глупы. Роскошь.

     Такова была наша вера. Ничто не известно. Можно ожидать чего угодно.

     Внешний мир, сказал Адам,  заключил сделку с дьяволом,  который придает
движение  автомобилям  и  переносит  самолеты   по  небу.  Дьявол  течет  по
электрическим проводам, чтобы сделать людей  ленивыми.  Люди кладут посуду в
шкаф  грязной,  и  шкаф  моет ее.  Вода  в  трубах  уносит мусор  и  дерьмо,
перекладывая  эту  проблему  на кого-то другого. Адам  зажал  мой подбородок
между большим и  указательным пальцами  и наклонился,  чтобы посмотреть  мне
прямо в  лицо. Он  рассказал о том,  как во  внешнем  мире  люди  смотрят  в
зеркала.

     У  людей, ехавших вместе с ним  в  автобусе, сказал он, были зеркала, и
все хотели посмотреть, как они выглядят. Позорище.

     Помню, что после этого я очень долго не  стригся. Но я действительно не
помню,  почему в тот  момент  моя  голова  казалась мне  полем,  на  котором
остались лишь короткие соломинки-волосинки.

     Во внешнем мире, сказал Адам, все расчеты производятся внутри машин.

     А пищу людям скармливают официантки.

     В тот единственный раз, когда мой брат и его  жена выезжали за  пределы
округа в  сопровождении  старейшины,  они  останавливались на  одну  ночь  в
гостинице в центре Робинсвилля, штат Небраска. Они так и не  смогли заснуть.
На следующий день автобус привез их домой, чтобы они оставались там до конца
жизни.

     Гостиница,  сказал мне  брат, это  большой дом,  где  множество  народу
живут, едят и  спят,  но никто  друг друга не знает. Он  сказал,  что таковы
большинство семей во внешнем мире.

     Церкви  во  внешнем мире, сказал он  мне,  были всего  лишь  небольшими
магазинами, которые продавали людям ложь, изготовленную на  далеких фабриках
гигантских религий.

     Он сказал намного больше, я всего не запомнил.

     Та стрижка была сделана шестнадцать лет назад.

     К   тому  времени,  когда  отец  произвел  Адама,  меня  и  всех  своих
четырнадцать
     детей, ему было столько же лет, сколько мне сейчас.

     В ту ночь, когда я покинул дом, мне было семнадцать лет.

     Сейчас я выгляжу  так же, как выглядел  мой отец,  когда я его  видел в
последний раз.

     Смотреть на Адама  - все равно что  смотреть  в зеркало.  Он был старше
меня  всего  лишь  на  три минуты  и  тридцать секунд, но  в  Правоверческом
церковном округе нет такого понятия как близнецы.

     В  последнюю  ночь,  когда  я видел Адама Брэнсона,  я  думал,  что мой
старший брат - очень добрый и очень мудрый человек.

     Вот каким глупцом я был.


     44


     Часть моей работы - просмотреть меню  сегодняшней вечеринки. Это значит
проехать на автобусе из большого дома, где я работаю, в другой большой дом и
спросить  какого-то  чудаковатого  повара, чем он  собирается  сегодня  всех
кормить.  Те, на кого  я  работаю,  не  любят сюрпризов, поэтому  часть моей
работы - сообщать хозяевам заранее, не предложат ли им вечером съесть что-то
сложное вроде омаров  или артишоков. Если в меню есть  что-то угрожающее,  я
должен научить их, как это едят правильно.

     Вот чем я зарабатываю на жизнь.

     Когда я убираюсь в доме, мужчина и  женщина, которые живут там, никогда
не бывают рядом. Такая у них работа. Узнать что-то о них  я могу  лишь когда
чищу
     их  вещи.  Когда  подбираю  что-то  за  ними.  Разгребаю  их  маленькие
беспорядки, день за днем. Перематываю их видеокассеты:

     Все Услуги Анального Эскорта

     Гигантские буфера Воительницы Леты. Грешки маленькой Золушки.

     Ко  времени,  когда  автобус доставляет меня  сюда,  люди, на которых я
работаю, уезжают  на работу в центр города. Ко времени, когда они  приезжают
домой, я возвращающсь  в центр  в арендованную квартиру-студию, которая была
крошечным  гостиничным  номером,  пока  кто-то  не  поставил  туда  плиту  и
холодильник, чтобы поднять арендную плату. Туалет по-прежнему в коридоре.

     Со  своими  работодателями я общаюсь  исключительно  по спикерфону. Это
такая пластиковая коробочка, прикрученная  к кухонному столу, которая кричит
на меня, чтобы я работал лучше.

     Иезекииль, Глава Девятнадцатая, Стих Седьмой:

     "... и опустела земля и все селения ее от рыкания его ..." и так далее,
так  далее, так далее. Ты не можешь  держать у себя  всю Библию в голове.  У
тебя не останется там места даже чтобы запомнить свое имя.

     О доме, в котором я убираюсь последние шесть лет, можно только мечтать:
просторный,  в фешенебельной  части города. Сравните это с тем,  где я живу.
Все квартиры-студии  рядом  с моей похожи на  теплое  сиденье в общественном
туалете. Кто-то был  на нем за секунду до тебя, и кто-то появится там сразу,
как только ты встанешь.

     В  той  части города, куда я  езжу  на работу каждое  утро, картины  на
стенах домов -  обычное дело. За входной дверью множество комнат, куда никто
никогда не заходит.  Кухни,  в  которых  никто не готовит.  Ванные,  которые
никогда не бывают грязными. Чтобы проверить меня, хозяева  оставляют повсюду
деньги - возьму ли я. Это всегда не меньше  пятидесяти  долларов, как  будто
случайно  упавших за комод. Одежда, которой они владеют,  создана настоящими
творцами.

     Рядом со спикерфоном - толстый ежедневник, который они нагружают массой
заданий для меня. Они хотят, чтобы  моя жизнь была расписана  на десять  лет
вперед, задание за заданием. По их  воле, все в твоей  жизни  превращается в
пункт  ежедневника.  Что-то, что нужно выполнить.  И ты замечаешь, что  твоя
жизнь становится размеренной.

     Кратчайшее  расстояние  между  двумя  точками  -  это  временнАя линия,
график, карта твоего времени, маршрут на всю оставшуюся жизнь.

     Ничто не  указывает тебе прямую дорогу от  нынешнего момента  до смерти
лучше, чем список.

     "Я  должен иметь возможность посмотреть в ежедневник, -  кричит на меня
спикерфон, -  и  в  точности узнать,  где ты  будешь  ровно через пять лет в
четыре часа дня. Именно такую пунктуальность я от тебя требую".

     Но когда  все  вот так расписано  черным  по белому, ты в любом  случае
будешь  разочарован. Как  мало  ты сделаешь в жизни на  самом  деле. Краткое
содержание твоего будущего.

     Суббота, два  часа пополудни. Согласно ежедневнику,  я  должен  сварить
пять омаров, чтобы хозяева попрактиковались в их поедании. Вот сколько денег
они получают.

     Я могу себе позволить есть телятину только если я украду ее и привезу в
автобусе на коленях домой.

     Секрет варки омаров прост. Сначала заполняешь кастрюлю холодной водой и
кладешь щепотку  соли. Можешь смешать  в равных  долях  воду с вермутом  или
водкой. Можешь добавить немного морских водорослей для лучшего вкуса. Таковы
основы, которым обучают в курсе домоводства.

     Большинство других вещей я узнаю из беспорядка, который оставляют после
себя эти люди.

     Просто спроси у меня, как удалить пятна крови с мехового пальто.

     Нет, правда, давай.

     Спрашивай.

     Секрет  прост:  кукурузная  мука.  Надо  почистить  мех против  шерсти.
Гораздо сложнее держать язык за зубами.

     Чтобы  удалить кровь  с  клавиш пианино, почисти их порошком талька или
сухим молоком.

     Это не  самое  важное умение,  но чтобы  удалить пятна  крови  с обоев,
смешай кукурузный крахмал с холодной водой. Точно так  же  кровь удаляется с
матрасов и  кушеток. Фокус в том, чтобы забыть, как  быстро происходят такие
вещи. Самоубийства. Несчастные случаи. Преступления в состоянии аффекта.

     Только   сконцентрируйся  на  пятне,  и  от   него  не  останется  даже
воспоминания. Практикуйся, и  у тебя отлично  получится. Если  это можно так
назвать.

     Не обращай внимания на ощущение, что единственный твой настоящий талант
-  это  сокрытие правды. У  тебя есть  Богом данная  ловкость на  совершение
ужасного греха.  Это  твое  призвание.  У  тебя  врожденная  способность  не
соглашаться. Счастливый дар.

     Если это можно так назвать.

     Шестнадцать  лет  я убираюсь в чужих домах, но мне  по-прежнему хочется
думать,  что  мир становится все лучше и лучше, однако в действительности  я
знаю, что это не так. Хочется, чтобы что-то  улучшалось в людях, но этого не
происходит. А еще хочется думать, что и я способен чего-то достичь.

     Уборка в одном и том же доме каждый день приводит  к  улучшению  только
моих способностей отрицать ложь.

     Не дай Бог я когда-нибудь встречусь с тем, на кого работаю.

     Только  не  подумай, что  мне  не нравятся  мои работодатели. Вакансии,
которые  мне  предлагала  социальная  работница,  были  гораздо  хуже. Я  не
испытываю  к ним отвращения.  Я не люблю их, но и не испытываю отвращения. Я
работал на типов и похуже.

     Просто спроси у меня, как удалить пятна мочи со шторы или скатерти.

     Спроси,  как быстро  скрыть пулевые отверстия в стене  гостиной. Ответ:
зубная паста. Для отверстий  большего калибра добавь к  пасте в равных долях
крахмал и соль.

     Называй меня голосом опыта.

     Вот на этих  пяти омарах  они должны  научиться  хитроумным приемам  по
вскрыванию  спинки.  Точнее,  щитков.  Внутри  должны быть мозг  или сердце,
которые  и  являются вашей целью. Весь фокус в  том, чтобы положить омаров в
воду и поставить на огонь. На медленный огонь. Пусть вода закипит не раньше,
чем через полчаса. Предполагается, что так омары должны умереть без боли.

     Ежедневник  говорит  мне  не  расслабляться, полировать  медь наилучшим
образом, при помощи половинки лимона, окунутой в соль.

     Эти омары, на которых  мы должны  практиковаться, называются Гигантами,
потому что каждый из них весит около килограмма. Омары, которые  меньше  300
граммов, называются Цыплятами. Омары без  одной клешни называются  отходами.
Те экземпляры,  которые  я  достаю  из холодильника,  завернуты  во  влажные
морские водоросли. Они должны будут  вариться около  получаса. Вот чему  еще
учат в курсе домоводства.

     Одна из двух больших передних клешней, самая большая  клешня,  с  рядом
чего-то  похожего  на коренные  зубы, называется  Давящей. Меньшая клешня, с
рядом резцов, называется Режущей. Меньшие боковые ноги называются Ходильными
Ногами. Под хвостом пять рядов маленьких  лапок, называемых Плавничками. Еще
из курса домоводства. Если передний  ряд плавничков мягкий и  пушистый, омар
женского пола. Если передний ряд твердый и грубый, омар мужского пола.

     Если  омар женского пола, обрати  внимание на костистую пустоту в форме
сердца между двумя задними ходильными ногами. Это то место, где самка хранит
живую сперму, если за последние два года у нее был секс.

     Спикерфон  звонит  в  тот самый  момент, когда я ставлю омаров  -  трех
самцов и двух самок без спермы - в кастрюле на плиту.

     Спикерфон звонит, пока я включаю плиту.

     Спикерфон звонит, пока я мою руки.

     Спикерфон  звонит, пока я  готовлю себе чашечку  кофе и  добавляю  туда
сливки и сахар.

     Спикерфон звонит, пока  я беру горсть водорослей  из упаковки и посыпаю
ими  омаров  в кастрюле.  Один  омар  поднимает клешню,  чтобы опротестовать
смертный приговор. Давящие  клешни,  режущие клешни,  -  все  они  скреплены
резиновой лентой.

     Спикерфон звонит, пока я снова мою и сушу руки.

     Спикерфон звонит, и я отвечаю.

     Дом Гастонов, говорю я.

     "Резиденция  Гастонов!" - кричит на меня спикерфон. "Повторяй за  мной:
Резиденция Гастонов! Говори так, как мы тебя учили!"

     В  курсе  домоводства нас учили, что  дом следует называть  резиденцией
только на эстампах и гравюрах. Мы об этом миллион раз говорили.

     Я выпиваю чашечку кофе и поигрываю с ручкой, регулирующей силу огня под
омарами. Спикерфон продолжает орать:  "Есть  там кто? АллЈ! У нас что, связь
оборвалась?"

     Пара, на которую я работаю, на одной  вечеринке оказалась единственной,
кто не знал, как пользоваться чашей для ополаскивания пальцев. С тех пор они
пристрастились   к   изучению  этикета.   Они  все  еще   говорят,  что  это
бессмысленно, бесполезно, но боятся не знать все до мельчайших подробностей.

     Спикерфон продолжает  орать: "Ответь мне!  Черт! Расскажи о сегодняшней
вечеринке!  С  каким чудом кулинарии нам придется сражаться? Мы  целый  день
нервничаем!"

     Я ищу  в шкафу над плитой  приспособления  для  поедания омаров: щипцы,
заостренные палочки, слюнявчик.

     Благодаря  моим урокам, эти  люди  знают  все  три  допустимых  способа
раскладывания столового серебра. Это я научил их пить чай со льдом, оставляя
ложку  в стакане.  Это  сложно, но вы должны  держать ложку между средним  и
указательным  пальцами,  прижав  ее  к стенке стакана  напротив своего  рта.
Будьте  осторожны,  не попадите в глаз. Мало кто знает  этот способ.  Обычно
люди  вынимают  мокрую  ложку  и ищут, куда бы  ее  положить  так, чтобы  не
испачкать скатерть.  Или просто кладут  ее  куда-нибудь  и  оставляют чайное
пятно.

     Как  только  спикерфон  замолкает,  тогда  и  только  тогда  я  начинаю
говорить.

     Я спрашиваю у спикерфона: Вы слушаете?

     Я говорю спикерфону: Представьте себе тарелку.

     Сегодня, говорю я, в правый верхний сектор подадут суфле со шпинатом. В
правый  нижний  -  блюда  из  свеклы.  Мясное  блюдо  с  миндальной  крошкой
собираются подавать  на  другую половину  тарелки. Чтобы  съесть его, гостям
придется использовать нож. И еще в мясе будут кости.

     Это  лучшее  место работы, которое  у меня  когда-либо было  -  никаких
детей, никаких  кошек,  никаких вощеных  полов - поэтому  я не хочу потерять
его.  Будь мне все равно, я  бы  давал человеку,  на которого работаю, самые
идиотские  советы,   какие  только   смог  бы  придумать.  Например:  Шербет
необходимо слизывать языком из тарелки, подобно собаке.

     Или: Отбивную из ягненка возьмите в зубы и энергично трясите головой из
стороны в сторону.

     И что самое ужасное, они наверняка так и сделают. Я никогда не давал им
неправильных советов, поэтому они мне доверяют.

     За исключением обучения их  этикету, самая  сложная задача  для меня  -
подстраиваться под их ожидания.

     Спроси меня, как заделать  дыры,  проколотые в длинных ночных рубашках,
смокингах и шляпах. Мой секрет: надо нанести с  изнанки немножко прозрачного
лака для ногтей.

     Никто не  научит тебя всем навыкам, которые  потребуются в домоводстве,
но через какое-то время ты сам  их нахватаешься.  В  церковном округе, где я
вырос,  нас  учили  делать свечи,  которые  не  капают:  для этого  их  надо
поместить в сильно соленую воду и поставить в холодильник до готовности. Вот
такие там были  советы. Зажигать  свечи  надо  было при помощи не  сваренной
палочки спагетти. Шестнадцать  лет  я  убирался в  домах  у людей,  и  никто
никогда не просил меня расхаживать по дому с зажженной спагеттиной в руках.

     Не важно,  чему  нас учили в курсе домоводства. Все это не  особенно-то
нужно во внешнем мире.

     Например, никто  тебя  не научит тому,  что  зеленый  увлажняющий  крем
поможет скрыть  красноту кожи  после удара.  А каждый джентельмен,  которому
хоть  раз отвесила пощечину  дама с  бриллиантовым  кольцом  на руке, должен
знать, как  полезно  иметь  при  себе кровоостанавливающий карандаш.  Намажь
порез   Супер   Клеем,  и  можешь   идти  на  премьеру  фильма,   улыбаться,
фотографироваться, у тебя не будет швов или шрама.

     Всегда держи  поблизости красную  тряпку,  чтобы вытирать кровь, и тебе
никогда не придется замачивать тряпки.

     Ежедневник говорит, что в данный момент я затачиваю нож для мяса.

     Да, и  насчет  сегодняшнего  обеда. Я продолжаю инструктировать  своего
работодателя по поводу того, что ему предстоит.

     Очень важно не паниковать. Да, им придется иметь дело с омаром.

     Солонка будет  только одна. Дичь будет подана после жаркого. В качестве
дичи  собираются  подать  сквоба. [[прим.2]]  Это  такая птица. Если и  есть
что-то более сложное в поедании, чем омар, так это  сквоб. Все эти маленькие
косточки, которые  нужно вынимать.  Причем одежда  для этого  препарирования
должна быть соответствующая.  Другое  вино  после  аперитива: шерри  к супу,
белое вино к омару, красное  к жаркому, другое красное -  к тяжкому сальному
испытанию, называемому сквоб. К тому времени стол  будет  покрыт  пятнами  -
архипелагами маленьких островков  из  приправ, соусов  и вина, пролитого  на
белую скатерть.

     Так проходит мой рабочий день. Даже на этом хорошем месте работы  никто
не хочет знать, где должен сидеть почетный гость-мужчина.

     Тот изящный обед, о  котором  рассказывали учителя в курсе домоводства,
свежие цветы и чашечка кофе после великолепного дня размеренной и элегантной
жизни - что ж, всем это совершенно пофигу.

     Сегодня, в  какой-то момент  между супом  и  жарким, все, кто  сидит за
столом, примутся расчленять  больших  мертвых  омаров. Тридцать четыре акулы
бизнеса, тридцать  четыре  удачливых монстра,  тридцать четыре прославленных
дикаря в черных галстуках будут притворяться, что они знают, как надо есть.

     А  после омаров лакеи принесут горячие чаши для ополаскивания пальцев с
плавающими  в  них  лимонными  дольками,  и  эти тридцать  четыре  небрежных
вскрытия закончатся тем, что каждый рукав будет измазан по локоть чесноком и
маслом,  и каждая  улыбающаяся  сальная физиономия будет высасывать мясо  из
какой-нибудь впадины в грудной клетке.

     После семнадцати лет каждодневной работы в частных домах больше всего я
знаю о пощечинах, кукурузе в масле, синяках под  глазами, вывернутых плечах,
разбитых яйцах, ударах  по голени, поцарапанных роговицах, шинкованном луке,
укусах  всех видов, пятнах от никотина, сексуальных  смазках, выбитых зубах,
растрескавшихся  губах,   взбитых  сливках,   вывихнутых   руках,   разрывах
влагалища,  ветчине  со  специями,  сигаретных  ожогах,  разбитых  ананасах,
грыжах, прерванных беременностях, пятнах, оставляемых животными, разрезанных
кокосовых орехах, растяжениях, выбитых глазах и растяжках на коже.

     Если дама, у которой ты работаешь, несколько часов плакала, предложи ей
синий или сиреневый карандаш, чтобы кроваво-красные глаза выглядели белее. В
другой  раз  кто-то выбьет зуб  изо  рта ее мужа; сохрани этот зуб в стакане
молока до тех пор, пока хозяин не сходит к зубному. Кроме того, смешай оксид
цинка  с гвоздичным маслом до состояния  белой пасты. Промой  образовавшуюся
дырку и залепи ее пастой, которая очень быстро затвердеет.

     Для устранения следов слЈз на подушке действуй так же, как и со следами
пота.  Раствори пять  таблеток  аспирина в  воде и  три пятно,  пока оно  не
сойдет. Даже если там следы туши, проблема будет решена.

     Если это можно назвать решением.

     Если ты чистишь пятно, рыбу, дом, тебе хочется думать, что ты улучшаешь
мир,  но на самом деле  ты всего  лишь позволяшь  вещам становиться хуже. Ты
думаешь, что если работать лучше  и быстрее, то,  возможно, удастся сдержать
хаос. Но  в  один  прекрасный  день, меняя во внутреннем  дворике  лампочку,
которая  прослужила  пять  лет, ты  понимаешь,  что  за всю оставшуюся жизнь
сможешь поменять не более десяти таких лампочек.

     Время  уходит.  Силы  твои  уже  не  такие, как  раньше.  Ты  начинаешь
замедляться.

     Ты начинаешь сдавать позиции.

     В этом  году на моей спине появились волосы,  а нос продолжал  расти. С
каждым днем мое лицо становится все больше похоже на рыло.

     Работая в этих богатых домах, я понял, что лучший способ удаления крови
из багажника машины - не задавать вопросов.

     Спикерфон говорит: "Эй!"

     Лучший способ сохранить нормальное место работы - просто делать то, что
от тебя хотят.

     Спикерфон говорит: "Эй!"

     Чтобы удалить губную помаду с воротника, потри его белым уксусом.

     Для сложных белковых  пятен,  типа спермы,  попробуй  холодную  соленую
воду, а затем смывай как обычно.

     Это очень  ценные советы, основанные на собственном  опыте.  Записывай,
если хочешь.

     Чтобы  собрать  осколки  разбитого окна  в  спальне, или стакана, чтобы
подобрать самые крошечные осколки, используй кусок хлеба.

     Останови меня, если ты уже все это знаешь.

     Спикерфон говорит: "Эй!"

     Если ты был там. Делал это.

     Еще  в  курсе  домоводства  нас учили правильно отвечать  на  свадебные
приглашения. Приглашать священника. Выгравировывать монограммы на серебре. В
Правоверческой церковной школе нам рассказывали, что мир  - это великолепная
элегантная  маленькая сцена  для демонстрации  превосходных манер, и что  мы
будем режиссерами  на  этой сцене. Учителя рисовали  нам  картину обеда,  на
котором все уже знают, как есть омара.

     А это не так.

     И ты теряешься в море мелких деталей повседневности, выполняя одну и ту
же работу раз за разом.

     Чистишь камин.

     Стрижешь газон.

     Переворачиваешь бутылки в винном погребе.

     Стрижешь газон, снова.

     Полируешь серебро.

     Повтор.

     Да, вот еще что: я бы  хотел  доказать, что способен на большее. Я могу
не  только  прикрывать  чужие  делишки. Мир может  быть намного  лучше,  чем
сейчас. Надо только спросить.

     Нет, правда, давай. Спроси меня.

     Как нужно есть артишоки?

     Как нужно есть спаржу?

     Спроси.

     Как нужно есть омара?

     Омары  в кастрюле выглядят уже  достаточно мертвыми, поэтому  я  достаю
одного. Я говорю спикерфону: Для начала, открутите большие передние клешни.

     Остальных  омаров  я  кладу  в  холодильник,   чтобы  мои  работодатели
потренировались в их разборке. Спикерфону я говорю: Делайте пометки.

     Я разламываю клешни и съедаю мясо внутри них.

     Затем  сгибайте  омара  до  тех  пор,  пока его  хвост  не отломится от
туловища.  Отломайте   кончик  хвоста,  тельсон,  и  при  помощи  вилки  для
морепродуктов  вытолкните мясо из хвоста.  Удалите кишку, которая идет вдоль
всего хвоста. Если  кишка пустая,  значит  омар  ничего  не  ел за последнее
время. Толстая черная кишка все еще полна экскрементами.

     Я ем хвостовое мясо.

     Вилка для морепродуктов, говорю я с набитым ртом, это маленькая детская
вилочка с тремя зубчиками.

     Затем   отделяете   спинные   щитки  от   туловища   и   едите  зеленую
пищеварительную   железу,  называемую   томэлли.  Съедаете  кровь  с  медным
привкусом, которая превратилась в белую кашицу. Едите недозревшие яйца цвета
кораллов.

     Я съедаю их все.

     У омаров открытая кровеносная система, то есть кровь просто булькает  у
них внутри, омывая различные органы.

     Легкие - губчатые  и жесткие, но вы можете их есть, говорю я спикерфону
и облизываю пальцы. Желудок -  это жесткий мешок, набитый чем-то вроде зубов
и расположенный прямо за головой. Не ешьте желудок.

     Я  копаюсь в трупике. Я высасываю  небольшое количество мяса  из каждой
ходильной ноги. Я  откусываю  маленькие  створки  жабер.  Узловатый  мозг не
трогаю.

     Останавливаюсь.

     Продолжать невозможно.

     Спикерфон  кричит:  "Окей,  что  теперь?  Это  всЈ? Осталось что-нибудь
съедобное?"

     Я  не  отвечаю, потому  что, согласно ежедневнику, уже три часа.  В три
часа я должен копаться в саду.  В  четыре -  перестраивать цветники. В  пять
тридцать я выдерну  шалфей  и заменю его  на голландский ирис, розы, львиный
зев, папоротники и травяное покрытие.

     Спикерфон кричит: "Что там случилось? Ответь мне! Что не так?"

     Я сверяюсь с графиком, и он говорит, что  я должен быть  рад, я работаю
продуктивно. Я упорно тружусь. Здесь все черным по белому. Я выполняю  их же
инструкции.

     Спикерфон кричит: "Что нам делать дальше?"

     Сегодня  один  из  тех  дней,  когда  солнце действительно  хочет  тебя
поджарить.

     Спикерфон кричит: "Надо еще что-то делать?"

     Я  не  обращаю внимания на спикерфон, потому что  делать больше нечего.
Почти нечего.

     И, может быть,  это  всего лишь игра света, но после  того,  как я съел
почти всего омара, я заметил, что его сердце бьется.


     43


     Согласно  ежедневнику, я стараюсь  удержаться на вершине  лестницы, и в
руках у  меня куча  искусственных цветов: роз,  маргариток, дельфиниумов.  Я
пытаюсь не  упасть, мои  ноги в  ботинках  напряжены.  Я  собираю  очередной
полиэстровый букет, а некролог из  газеты недельной давности лежит в кармане
рубашки.

     Человек,  которого я убил  неделю назад, должен быть  где-то здесь. То,
что от  него осталось.  Он  держал  ружье у  подбородка, сидя один в  пустой
квартире,  и  спрашивал  у  меня по  телефону  причину,  по  которой  ему не
следовало бы нажимать на курок. Я уверен, что найду его. Тревора Холлиса.

     Вечная Память.

     Покойся с Миром.

     Отозван на Небеса.

     А может, он меня найдет. Я всегда на это надеюсь.

     Находясь на вершине лестницы, на шесть, семь,  девять метров выше  пола
галереи, я делаю вид, будто регистрирую очередной искусственный цветок. Очки
сползли на кончик носа. Ручка записывает слова в блокнот. Образец номер 786,
пишу я, красная роза, изготовлена примерно сто лет назад.

     Надеюсь, что никого кроме мертвецов здесь нет.

     Часть моей работы состоит в том, что я должен высаживать  свежие  цветы
вокруг дома. Я должен рвать цветы в саду, за которым ухаживаю.

     Ты должен понять, что я не кладбищенский вор.

     Лепестки и  чашелистики  розы сделаны из красного  целлулоида.  Впервые
изготовленный в 1863 году,  целлулоид является  наиболее  старым  и наименее
устойчивым видом пластмассы. Я пишу в блокноте: листья розы из окрашенного в
зеленый цвет целлулоида.

     Я останавливаюсь  и  смотрю  поверх  очков.  В  глубине  галереи, очень
далеко,  какой-то  маленький черный  контур  на фоне  большого  витража. Там
кто-то есть. На  витраже изображена  картина  типа Содома, или Иерихона, или
храма Соломона, уничтожаемого  ветхозаветным огнем, беззвучным и сверкающим.
Перемешанные  красные и  оранжевые языки  пламени вокруг  падающих  каменных
блоков,  столбов, бордюров, и на фоне всего этого идет  фигура  в  маленьком
черном платье, становясь все больше и больше по мере приближения.

     И я надеюсь, что она  мертва. Мое тайное желание - завести роман с этой
мертвой девушкой. С мертвой девушкой. С любой мертвой девушкой. Я не из тех,
кого можно назвать привередливыми.

     Я вру людям,  что исследую изменение  искусственных цветов  в  процессе
Индустриальной  Революции.  Пишу  диссертацию  по  специальности  "природный
дизайн". А возраст у меня такой, потому что я аспирант.

     У  девушки длинные  рыжие волосы. Такие в  наше  время носят  только по
какой-нибудь  древней религиозной традиции.  С высоты  лестницы я смотрю  на
тонкие маленькие  ручки и ножки  девушки,  и  мне начинает уже казаться, что
когда-нибудь я стану педофилом.

     Эта  роза,  не  самый  древний образчик  в моей  коллекции,  достаточно
хрупкая.  Женский орган,  Пестик, включая Рыльце, Столбик, и Завязь. Мужские
органы, Тычинки, включая проволочную Нить и крошечный  стеклянный Пыльник на
конце.

     Часть моей работы - выращивание живых цветов в саду, но я не могу. Я не
способен вырастить даже сорняк.

     Я лгу себе, что я здесь, чтобы собирать цветы, свежие цветы для дома. Я
краду искусственные  цветы,  чтобы  втыкать их  в саду.  Люди, на  которых я
работаю, смотрят на сад  только из  окна, поэтому я выкладываю искусственное
травяное  покрытие, папоротники или плющ, а затем втыкаю искусственные цветы
по сезонам. Все выглядит просто превосходно, если не присматриваться.

     Эти  цветы  смотрятся   такими  живыми.  Такими  естественными.  Такими
спокойными.

     Лучшее  место  для  поиска  цветочных  луковиц  - в  мусорном  баке  за
мавзолеем.  Выброшенные   пластмассовые   горшки  с  луковицами   гиацинтов,
тюльпанов,  тигровых и  звездообразных  лилий, нарциссов и  шафрана, которые
можно принести домой и вернуть к жизни.

     Образец  номер 786,  пишу  я, был  найден  в вазе  Склепа 2387, в самом
высоком  ряду  склепов,  в  нижней  южной  галерее, на  седьмом этаже  крыла
Безмятежности.  Расположение  на девятиметровой высоте от пола галереи, пишу
я, могло послужить причиной почти идеальной сохранности этой розы, найденной
в одном из старейших склепов  одного из первоначальных крыльев Колумбийского
Мемориального Мавзолея.

     Затем я краду розу.

     Людям, которые видят меня за этим занятием, я говорю другое.

     По  официальной   версии  я   здесь,   чтобы  искать   лучшие   образцы
искусственных цветов, датируемых серединой девятнадцатого века.  В каждом из
шести  главных  крыльев  -  крыле  Безмятежности,  крыле  Удовлетворенности,
Вечности, Спокойствия, Гармонии  и Новой Надежды - от  пяти до  восемнадцати
этажей.  Бетонные ячейки в стенах имеют глубину три метра, то есть там может
поместиться гроб любой длины. Воздух в галереях  не циркулирует. Посетителей
мало.  Если  и  приходят,  то ненадолго. Температура  и  влажность одинаково
низкие круглый год.

     Старейшие образцы берут свое  начало  из  Викторианского языка  цветов.
Согласно изданной в 1840 году книге Мадам  де ла Тур Le langage  des fleurs,
фиолетовая   сирень   символизирует  смерть.   Белая   сирень  рода  Syringa
символизирует первую любовь.

     Герань символизирует аристократизм.

     Лютик - ребячество.

     Поскольку большинство искусственных  цветов были сделаны для  украшения
шляп, в мавзолее можно обнаружить лучшие образцы, какие только могут быть.

     Вот что я говорю людям. Моя официальная версия правды.

     Если в течение дня люди видят меня с блокнотом и ручкой, то обычно я на
вершине  лестницы,  краду  какой-нибудь  пучок поддельных  анютиных  глазок,
оставленных в склепе в верхней части стены. Я прижимаю палец к губам и шепчу
им сверху: это для коллежда.

     Я провожу исследование.

     Иногда я бываю здесь поздно ночью. Когда все уйдут. Я  брожу  тут  один
после полуночи и мечтаю о том, что однажды  ночью обнаружу открытый склеп, а
возле него  -  высохший труп, кожа на лице сморщилась, а одежда задубела  от
трупных жидкостей. Я наткнусь на этот труп в какой-нибудь тусклой галерее, и
тишину  будет нарушать лишь гудение единственной лампы дневного света. Лампа
моргнет несколько раз, после чего оставит меня  в  темноте, навечно, с  этим
дохлым монстром.

     Глаза трупа ввалились внутрь, и он будет ковылять  вслепую, оставляя на
мраморных стенах следы гниющей плоти и обнажая кости каждой из рук. Уставший
рот он  будет  держать открытым, вместо носа -  две черные  дырки, свободная
рубашка висит на обнаженных ключицах.

     Я  ищу  имена  из  некрологов.  Здесь  навечно  вырезаны  имена  людей,
последовавших моему совету.

     Давай же. Убей себя.

     Любимый Сын. Нежная Дочь. Преданный Друг.

     Жми на курок.

     Благородная душа.

     Вот он я. Время для отмщения. Я вызываю вас.

     Придите и возьмите меня.

     Я хочу, чтобы меня преследовали плотоядные зомби.

     Я хочу  проходить мимо мраморных  плит,  закрывающих склепы, и слышать,
как кто-то скребется  и ворочается внутри. Я прижимаюсь ухом к мрамору и жду
всю ночь. Вот зачем я здесь на самом деле.

     У образца номер 786,  пишу  я в блокноте, главный стебель из  проволоки
толщиной 30, покрыт зеленым хлопком. Стебель каждого листа толщиной 20.

     Нет,  я  не сумасшедший,  я  просто хочу  получить доказательства,  что
смерть - это еще не конец. Даже если обезумевшие зомби схватят меня в темном
зале  однажды  ночью,  даже  если они разорвут меня  на части, все равно это
будет не абсолютный конец. Все равно будет какое-то утешение.

     Если  я найду  доказательства какой-то жизни  после  смерти,  я  умру с
радостью.  Поэтому я  жду. Поэтому я наблюдаю.  Слушаю. Прикладываюсь ухом к
каждому холодному склепу. Пишу: Никакой активности в Склепе 7896.

     Никакой активности в Склепе 7897.

     Никакой активности в Склепе 7898.

     Я   пишу:  Образец   номер  45,  белая  бакелитовая   роза.   Старейший
синтетический материал  бакелит был создан в  1907  году, когда  один  химик
нагрел смесь  фенола  и  формальдегида. На Викторианском  языке цветов белая
роза означает тишину.

     Тот  день,  когда я  встретил девушку, был лучшим днем для поиска новых
цветов. Это  день  после Дня Поминовения [[прим.3]],  когда толпы схлынули и
вернутся только через год.  Никого  нет, поэтому  когда я впервые увидел эту
девушку, я понадеялся, что она мертва.

     На  утро после  Дня Поминовения уборщик приходит и  бросает в  мусорное
ведро все свежие цветы. Худшая разновидность свежих цветов, которую флористы
называют "Кладбищенские цветы".

     Я  иногда встречаю уборщика, но  мы никогда не разговаривали.  Он носит
синий рабочий комбинезон. Однажды он увидел, как я приложился ухом к склепу.
Свет его фонаря попал на меня, но уборщик отвернулся. Взяв ботинок в руку, я
стучал на языке Морзе: Привет. Я спрашивал: Меня кто-нибудь слышит?

     Проблема  с  кладбищенскими  цветами  состоит  в  том,  что они  хорошо
выглядят  всего один день.  На следующий день они начинают гнить.  Глядя  на
вонючие  капли, падающие с черных  увядших цветов, что торчат  из  бронзовых
ваз, прикрепленных к каждому склепу, легко себе
     представить, что происходит с Любимыми, лежащими внутри.

     На следующий день после Дня Поминовения уборщик выбрасывает их. Увядшие
цветы.

     Среди   того,  что  осталось,   новый   урожай  поддельных   пионов  из
темно-пурпурного   шелка,   который  кажется  почти  черным.  В  этом   году
пластмассовым  орхидеям  придают  искусственный  аромат. Длинные  сине-белые
виноградные лозы из искусственного шелка; они  стоят  сил, затраченных на их
кражу.

     Среди старейших образцов цветы, сделанные из шифона, органзы, вельвета,
бархатного жоржета,  крепдешина  и  широких  сатиновых  лент. В  моих  руках
нагромождение  львиного  зева, душистого горошка  и  шалфея.  Алтей розовый,
ялапы,  незабудки.  Поддельные и красивые, но жесткие  и грубо сделанные.  В
этом году новые цветы покрывают прозрачными пластмассовыми капельками росы.

     Эта девушка пришла сюда с опозданием на один день с  самым обыкновенным
набором полиэстровых тюльпанов и анемонов, классических викторианских цветов
горя и смерти, болезни и  запустения. Я смотрю на  нее с лестницы. В дальнем
конце западной галереи, на  шестом этаже Удовлетворенности, делающий пометки
в маленьком полевом журнале - это я.

     Передо  мной   цветок  -   Образец  237,  послевоенная  хризантема   из
искусственного  шелка. Послевоенная  - потому что  во  время  Второй Мировой
Войны  не было ни шелка, ни искусственного шелка, ни проволоки, чтобы делать
цветы. Цветы  военного времени  были из  гофрированной или рисовой бумаги, и
даже при постоянных 10оС в Колумбийском Мемориальном Мавзолее все
эти цветы превратились в пыль.

     Передо  мной Склеп номер  678, Тревор  Холлис, двадцать четыре года,  у
него остались мать, отец и сестра. Покойся с миром. Любимый сын. Вечная тебе
память. Моя последняя жертва. Я нашел его.

     Склеп номер 678 в  верхнем ряду на  стене галереи. Единственный  способ
посмотреть  поближе -  подняться по лестнице или на подъемнике для гробов. И
даже с вершины лестницы, на две ступеньки выше нее, я вижу в девушке  что-то
необычное.  Что-то  европейское. Словно она не получает  ежедневного  объема
пищи  и солнечного света,  рекомендованного,  чтобы быть  красивой по любому
североамериканскому стандарту. Ее  ободранные  белые  руки  и  ноги  кажутся
какими-то восковыми. Как будто  она жила  за  колючей проволокой. И  у  меня
вновь появляется надежда, что она, возможно, мертва. Чувство такое, будто  я
смотрю  старый  фильм  про вампиров  и  зомби,  выходящих из могил в поисках
человеческой  плоти.  Я  надеюсь,  что  передо  мной  голодный  мертвец.  Ну
пожалуйста, ну пожалуйста, ну пожалуйста.

     Я  жажду,  чтобы  меня схватила  какая-нибудь мертвая  девушка.  Я хочу
приложиться  ухом к ее груди  и ничего не  услышать. Пусть  даже меня съедят
зомби - так я  хоть буду знать, что я не просто плоть и кровь, кожа и кости.
Демон,  или ангел,  или злой  дух -  мне просто нужно, чтобы что-нибудь себя
проявило. Вурдалачек, или привиденьице,  или  длинноногое чудище  - я просто
хочу, чтобы кто-то держал меня за руку.

     Отсюда, с высоты  шестого  ряда  склепов,  ее  черное платье  смотрится
выглаженным  до  блеска.  Кажется, будто ее тонкие белые руки и ноги покрыты
новым,  менее качественным  видом  человеческой кожи. Даже  с этой высоты ее
лицо выглядит ширпотребным.

     Песнь Песней Соломона, Глава Седьмая, Стих Первый: [[прим.4]]

     "О,  как  прекрасны ноги  твои в сандалиях, дщерь  именитая! Округление
бедр твоих как ожерелье..."

     Несмотря  на то, что  снаружи все залито солнечным светом,  внутри  все
холодное на ощупь. Свет  проходит через витраж. Запах  дождя, впитавшегося в
цементные стены. Ощущение такое,  что все  сделано из полированного мрамора.
Какой-то звук: капли прошедшего когда-то дождя скользят по перебруску, капли
дождя из выломанных окон в крыше, капли дождя внутри непроданных склепов.

     Вихри воздуха вместе с грязью и перхотью и волосами блуждают по  этажу.
Люди называют их какашками призраков.

     Девушка смотрит вверх  и видит  меня, а  затем она бесшумно проходит по
мраморному полу в своих черных войлочных туфлях.

     Здесь  можно запросто  потеряться.  Коридоры пересекаются под странными
углами. Чтобы  найти  нужный  склеп,  понадобится  карта.  Галереи сменяются
галереями, и они настолько  длинны,  что резной диван или  мраморная статуя,
стоящие в другом конце, могут оказаться чем-то, что вы и представить себе не
можете.   Повсюду  пастельные  мягкие  мраморные  тени,  поэтому   если   вы
потерялись, не паникуйте.

     Девушка  подходит  к  лестнице,  и я  вынужден  оставаться наверху,  на
полпути  между ней  и  ангелами,  нарисованными  на потолке. На полированной
мраморной стене, состоящей из досок склепов, я отражаюсь в полный рост среди
эпитафий.

     Этот Камень Установлен В Честь.

     Установлен На Этом Месте.

     Установлен В Дань Уважения.

     Все это относится и ко мне.

     Мои  заледеневшие пальцы сжимают  ручку.  Образец  Номер  98 -  розовая
камелия  из китайского  шелка. Чистый розовый  цвет доказывает, что шелк был
прокипячен в  мыльной воде, чтобы удалить весь  серицин.  Главный стебель из
проволоки, покрытой зеленым полипропиленом,  является  типичным  для  кустов
того периода. Камелия должна означать непревзойденное превосходство.

     Простое круглое лицо-маска девушки смотрит  на меня снизу лестницы. Как
узнать, человек она или привидение, я не знаю. На ней такое платье, что я не
могу увидеть, поднимается ли грудь при вдохе. Воздух слишком теплый, поэтому
нет клубов пара изо рта.

     Песнь Песней Соломона, Глава Седьмая, Стих Второй:

     "Живот  твой  - круглая  чаша, в  которой не истощается ароматное вино;
чрево твое - ворох пшеницы, обставленный лилиями".

     Библия постоянно мешает еду и секс в одну кучу.

     Здесь, вместе с Образцом Номер 136, маленькими ракушками, раскрашенными
в  розовый цвет, чтобы было похоже на бутоны  роз, а также с  Образцом Номер
78,  бакелитовым  нарциссом, я  хочу  быть  схвачен ее  холодными,  мертвыми
руками, и услышать, что жизнь не имеет абсолютного конца. Моя жизнь - это не
какая-то низкосортная частица компостной кучи, которая  сгниет  завтра  и от
которой останется лишь имя в некрологе.

     Среди  этих  километров  мраморных  стен,  за которыми  покоятся  люди,
возникает ощущение,  что  мы  в  переполненном здании,  населенном  тысячами
человек, и  в  то же  время мы одни. Между ее  вопросом и моим  ответом  мог
пройти год.

     Мое дыхание затуманивает  высеченные  даты, ограничившие короткую жизнь
Тревора Холлиса. Эпитафия гласит:

     Для Всего Мира Он Был Неудачником,

     Но Для Меня Он Был Всем Миром.

     Тревор Холлис, решайся на худшее. Я вызываю тебя. Приди и отомсти мне.

     Ее  голова запрокинута назад,  девушка улыбается мне, стоящему над ней.
На фоне серого камня ее рыжие  волосы горят ярким пламенем. Она говорит мне:
"Ты принес цветы".

     Мои руки разжимаются, и цветы -  фиалки,  маргаритки, георгины - падают
вокруг нее.

     Она  ловит  гортензию  и  говорит:  "Никто не  приходил  сюда  с  самых
похорон".

     Песнь Песней Соломона, Глава Седьмая, Стих Третий:

     "Два сосца твои, как два козленка, двойни серны".

     Ее рот с очень тонкими, красными-красными губами, будто прорезан ножом.
Она говорит: "Привет, я Фертилити".

     Она подает цветок мне наверх. Как будто я могу до  него дотянуться. Она
спрашивает: "Ну и откуда ты знаешь моего брата Тревора?"


     42


     Ее звали  Фертилити Холлис. [[прим.5]] Это ее полное имя, я не  шучу, и
именно о ней я хотел поговорить на следующий день с социальной работницей.

     На  этом этапе наблюдения за мной  я  должен разговаривать с социальной
работницей  по часу каждую неделю.  Взамен  я получаю  жилищные сертификаты,
которые смогу потом обменять  на жилье. Бесплатный  сыр, сухое молоко, мед и
масло  - все за счет государства. Бесплатное предоставление  рабочего места.
Это всего лишь часть льгот из  Федеральной  Программы Удерживания Уцелевших.
Моя  маленькая квартира-конура  и много  сыра. Моя  дерьмовенькая работенка,
откуда я могу  таскать мясо домой на  автобусе. Достаточно для  того,  чтобы
сводить концы с концами.

     Тебе  не  дают  ничего  первоклассного,  тебе  не  дают  парковку   для
инвалидов,  но  раз в неделю один час ты общаешься  с социальной работницей.
Моя подъезжает по  вторникам к дому,  где я работаю,  на  своей  одноцветной
служебной  машине, вместе  со своим  профессиональным  состраданием, папками
регистрации происшествий и  журналом, в который она записывает, сколько миль
проехала от одного клиента до другого. На этой  неделе у нее двадцать четыре
клиента. На прошлой было двадцать шесть.

     Каждый вторник она приезжает, чтобы слушать.

     Каждую неделю  я  спрашиваю у нее, сколько уцелевших  осталось  по всей
стране.

     Она на кухне, поглощает дайкири и маисовые чипсы. Ее туфли  отброшены в
сторону, а большая  хозяйственная сумка,  набитая клиентскими папками, лежит
на  кухонном столе между нами. Она достает доску  с зажимом  и  пролистывает
бланки форм еженедельного обследования клиентов, чтобы положить мой  сверху.
Она проводит пальцем по  колонке с цифрами  и говорит:  "Сто пятьдесят  семь
уцелевших. По всей стране".

     Она вписывает  дату и проверяет время по наручным часам, чтобы записать
его в мою еженедельную регистрационную форму. Она поворачивает ко мне доску,
чтобы я прочел и поставил внизу подпись.  Это в доказательство того, что она
была здесь. Что мы общались. Мы делились наболевшим. Она  дала мне ручку. Мы
открыли друг другу наши
     сердца. Услышь меня, излечи меня, спаси меня, поверь мне. Если после ее
ухода я перережу себе горло - это будет не ее вина.

     Когда я  ставил подпись,  она спросила: "А ты знал женщину на  этой  же
улице, которая работала в большом серо-коричневом доме?"

     Нет. Да. Окей, я знаю, о ком она говорит.

     "Большая  такая блондинка. Волосы  вечно  заплетены в  косу.  Настоящая
Брунхильда,  - говорит  соц.работница. - В  общем, она ушла от  нас  два дня
назад. Повесилась на шнуре удлинителя". Соц.работница смотрит на свои ногти,
сначала  сжав,  затем  раскрыв  ладонь.  Она  снова  лезет  в  свою  большую
хозяйственную сумку и достает бутылочку ярко-красного  лака для ногтей. "Ну,
- говорит она, - скатертью дорога. Мне она никогда не нравилась".

     Я отдаю доску назад и спрашиваю: Кто-нибудь еще?

     "Садовник,"  - отвечает  она. Она  начинает трясти возле  уха маленькую
бутылочку с  ярко красным содержимым и высокой белой крышечкой. Другой рукой
она пролистывает бланки, чтобы найти нужный. Она показывает мне доску, чтобы
я  увидел  еженедельную регистрационную форму Клиента  Номер  134 с огромным
красным штампом ВЫПИСАН. И дата.

     Штамп  остался  из какой-то больничной  программы  для лежачих больных.
Когда-то ВЫПИСАН означало, что  клиента выписывали  из больницы.  Теперь оно
означает, что клиент мертв.  Никто не захотел заказывать специальный штамп с
надписью МЕРТВ. Соц.работница сказала мне об этом несколько лет назад, когда
самоубийства возобновились. Прах к праху. Пыль к  пыли. Круговорот веществ в
природе.

     "Этот  парень напился какого-то  гербицида,"  - говорит  она.  Ее  руки
пытаются  открутить крышку бутылочки. Крутят. Крутят, пока  костящки пальцев
не  становятся белыми. Она говорит: "Эти люди пойдут на все, чтобы выставить
меня неумехой".

     Она стучит бутылочкой об край стола, а затем опять пытается открыть ее.
"Слушай, - говорит она и подает мне  бутылочку  через стол, - ты не поможешь
мне открыть ее?"

     Я открываю бутылочку, никаких проблем, и отдаю ей назад.

     "Ну и что, ты знал тех двух?" - говорит она.

     Вообще-то, нет. Я их не знал. Я знаю, кем они были здесь, но я  не знал
их раньше. Я  не знал их с рождения, но последние несколько  лет они жили по
соседству.  Они  все  еще  носили  старую  церковную  форму.  Мужчина  носил
подтяжки, мешковатые штаны,  рубашку с длинными рукавами, застегнутую на все
пуговицы  даже в самый жаркий летний день. Женщина носила платье непонятного
цвета  с мелкими  сборками,  которое, как я  помню, наши женщины должны были
носить. На голове у  нее всегда  был капор. Мужчина всегда носил широкополую
шляпу, соломенную летом, черную войлочную зимой.

     Да. Окей. Иногда я их видел. Их было невозможно не заметить.

     "Когда  ты  видел  их,  -  говорит   соц.работница,  проводя  маленькой
кисточкой по каждому ногтю, красным по красному, - ты был расстроен? Встреча
с людьми из твоей старой церкви заставляла тебя грустить?  Ты плакал?  Может
быть,  видя,  что  люди  продолжают одеваться  как в  церковном  округе,  ты
приходишь в ярость?"

     Спикерфон звонит.

     "Или вспоминаешь своих родителей?"

     Спикерфон звонит.

     "Или злишься из-за того, что случилось с твоей семьей?"

     Спикерфон звонит.

     "Или вспоминаешь, как все было до самоубийств?"

     Спикерфон звонит.

     Соц.работница спрашивает: "Ну так ты ответишь на звонок?"

     Минуточку.  Сначала я сверюсь  с ежедневником. Я  показываю ей  толстую
книжку, чтобы она увидела список  того, что я должен сделать сегодня.  Люди,
на которых я работаю, пытаются мне дозвониться, чтобы  подловить  меня. И не
дай  Бог я отвечу на звонок в тот момент, когда я должен чистить бассейн  во
дворе.

     Спикерфон звонит.

     Согласно  ежедневнику, в этот  момент  я должен пропаривать  портьеры в
синей гостевой комнате. Что бы это ни значило.

     Соц.работница хрустит маисовыми чипсами, поэтому я машу ей рукой, чтобы
она затихла.

     Спикерфон звонит, и я отвечаю.

     Спикерфон кричит: "Ну так что насчет сегодняшнего банкета?"

     Успокойтесь,  говорю я. Все просто до безобразия.  Лосось  без  костей.
Что-то типа резаной моркови. Тушеный эндивий.

     "А это еще что?"

     Жареные листья, говорю я. Их едят маленькой вилочкой,  той, что крайняя
слева. Зубцами вниз. Вы  уже знаете, что  такое тушеный эндивий. Я знаю, что
вы  знаете,  что  такое  тушеный  эндивий. Он у вас  был в прошлом  году  на
рождественской  вечеринке.  Вам понравился тушеный эндивий.  Сделайте только
три укуса, говорю я спикерфону. Обещаю, что вам понравится.

     Спикерфон говорит: "Сможешь удалить пятна с облицовки камина?"

     Согласно моему ежедневнику, я не должен этим заниматься до  завтрашнего
дня.

     "О, - говорит спикерфон. - Мы забыли".

     Да. Точно. Вы забыли.

     Дешевый трюк.

     Если вы назовете  меня воспитанным человеком, обслуживающим воспитанных
людей, вы дважды ошибетесь в оценке.

     "Есть еще что-то, о чем нам нужно знать?"

     День матери.

     "О,  черт.  Бля. Дерьмо! - говорит спикерфон.  - Ты  посылал что-нибудь
заранее? Нам не о чем беспокоиться?"

     Конечно. Я послал каждой из их матерей прекрасную композицию из цветов,
цветочник пришлет им счет.

     "Что ты написал в открытке?"

     Я написал:

     Моей Дорогой Мамочке, Которую Я Нежно Люблю  И Никогда Не Забываю. Ни У
Одного  Любящего  Сына/Дочери  Никогда  Не  Было Мамочки, Которая  Любила Бы
Его/Ее Больше, Чем Ты. С Глубочайшей Любовью. Затем соответствующая подпись.

     Затем P.S.: Засохший цветок так же мил, как и свежий.

     "Звучит неплохо. До следующего года они о нас  не  вспомнят, -  говорит
спикерфон. - Не забудь полить все растения на террасе. В ежедневнике об этом
написано".

     Затем они  отключаются. Им незачем напоминать мне, что и когда  делать.
Они просто хотят, чтобы за ними осталось последнее слово.

     А мне без разницы.

     Соц.работница подносит свои свежие красные ногти  ко рту  и дует, чтобы
они высохли. Между долгими выдохами она спрашивает: "Твоя семья?"

     Она дует на ногти.

     Она спрашивает: "Твоя мать?"

     Она дует на ногти.

     "Ты помнишь свою мать?"

     Она дует на ногти.

     "Ты считаешь, она что-нибудь чувствовала?"

     Она дует на ногти.

     "Я имею в виду, когда убивала себя".

     Матфей, Глава Двадцать Четвертая, Стих Тринадцатый:

     "Претерпевший же до конца спасется".

     Согласно ежедневнику, я должен  чистить  фильтр  кондиционера. Я должен
смахивать пыль в зеленой гостиной. Полировать медные дверные  ручки. Сдавать
старые газеты на макулатуру.

     Час близится к концу, а я так и не заговорил о Фертилити Холлис. О том,
как  мы  повстречались  в  мавзолее.  Мы  бродили  там  около  часа,  и  она
рассказывала мне о разных движениях художников в  двадцатом веке, о том, как
они  изображали  распятого   Христа.  В  старейшем  крыле  мавзолея,   крыле
Удовлетворенности,  Иисус  изможденный  и  романтичный, с  влажными женскими
глазищами и длинными ресницами. В  крыле,  построенном в 1930е годы, Иисус -
Соцреалист  с  огромными  супермэнскими  мускулами.  В  сороковых,  в  крыле
Безмятежности, Иисус  становится  абстрактным  нагромождением  плоскостей  и
кубов.  Иисус пятидесятых -  изысканная  композиция из древесины,  скелет  в
стиле Датского Модерна. Иисус шестидесятых сделан из щепок.

     В семидесятых крыльев  не  строили, а в крыле восьмидесятых нет Иисуса,
лишь вековой полированный мрамор и медь, словно в универмаге.

     Фертилити говорила  об искусстве, и  мы  бродили по  Удовлетворенности,
Безмятежности, Миру, Радости, Спасению, Экстазу и Очарованию.

     Она сказала, что ее зовут Фертилити Холлис.

     Я сказал, что она может звать меня  Тендер Брэнсон. У меня  нет  ничего
более похожего на настоящее имя, чем это.

     Отныне  она  будет  посещать склеп брата каждую  неделю. Именно там она
обещала быть в следующую среду.

     Соц.работница  спросила:  "Прошло  десять  лет.  Почему ты  ни разу  не
захотел  открыться и  поделиться  со мной чувствами по поводу твоей  умершей
семьи?"

     Мне очень  жаль,  отвечаю я,  но мне действительно  пора возвращаться к
работе. Я говорю, что наш час истек.


     41


     Пока еще не слишком поздно,  пока  мы  не приблизились слишком близко к
моей авиакатастрофе,  нужно  прояснить кое-что  насчет  моего  имени. Тендер
Брэнсон. Это  не совсем  имя. Скорее, это звание.  Все  равно,  что в других
культурах   ребенка  бы  назвали  Лейтенант  Смит  или  Епископ  Джонс.  Или
Губернатор Браун. Или Доктор Мур. Или Шериф Петерсон.

     Единственными  именами в  Правоверческой культуре были фамилии. Фамилия
шла  от  мужа. Фамилия была способом  застолбить собственность. Фамилия была
ярлыком.

     Моя фамилия - Брэнсон.

     Мое звание - Тендер Брэнсон. Это низшее звание.

     Однажды  соц.работница  спросила меня, была  ли  фамилия  чем-то  вроде
передаточной  надписи  [[прим.6]] или  проклятия,  когда  сыновей и  дочерей
продавали на работу во внешний мир.

     С тех пор, как случились самоубийства, у людей во внешнем мире такое же
мрачное представление о  Правоверческой культуре, какое у моего брата  Адама
было о них.

     Во внешнем  мире, говорил мне брат,  люди  такие же  безрассудные,  как
звери, и предаются блуду с незнакомцами на улицах.

     В  наши дни люди из внешнего мира спрашивают меня,  были ли различия  в
цене  при продаже  детей  с разными  фамилиями. Обладание  какой-то фамилией
снижало цену трудового контракта?

     Эти  люди  часто  спрашивают,  брюхатили ли  Правоверческие  отцы своих
дочерей,  чтобы   увеличить   цену.  Они  спрашивают,  кастрировали  ли  тех
Правоверческих детей, которым не позволялось жениться. Имея в виду меня. Они
спрашивают, мастурбировали ли сыновья Правоверцев, или возлежали с животными
на ферме, или совокуплялись друг с другом, имея в виду меня.

     Делал ли я. Был ли я.

     Незнакомцы спрашивают у меня прямо в лицо, девственник ли я.

     Я не знаю. Я забыл. Или это все не ваше дело.

     Кстати, мой брат  Адам Брэнсон был старше меня на три минуты и тридцать
секунд, но по Правоверческим стандартам это все равно что годы.

     Для доктрины Правоверцев не существовало занявших второе место.

     В каждой семье первенца называли Адам, и именно Адам Брэнсон должен был
наследовать нашу землю в церковном семейном округе.

     Все сыновья после Адама  получали имя Тендер.  В семье Брэнсонов я стал
одним из  как  минимум восьми Тендеров  Брэнсонов, которых  родители сделали
трудовыми миссионерами.

     Все дочери, с первой по последнюю, получали имя Бидди.

     Тендеры - это работники, которые занимаются обслуживанием. [[прим.7]]

     Бидди исполняют ваши распоряжения.

     Вполне возможно,  что  оба  этих слова  слэнговые,  что это  сокращения
длинных традиционных имен, но я не знаю, каких именно.

     Я знаю, что если церковные старейшины избрали Бидди Брэнсон в  качестве
жены для Адама из  другой  семьи,  ее  имя, то  есть  на самом деле  звание,
менялось на Ода.

     Если она выходит замуж  за  Адама Мэкстона, то Бидди Брэнсон становится
Одой Мэкстон.

     Родителей того Адама Мэкстона тоже звали Адам и Ода Мэкстон до тех пор,
пока у их  недавно женившегося  сына и его жены не  появлялся ребенок. После
этого   к  обоим  членам   старшей  супружеской  пары  следовало  обращаться
Старейшина Мэкстон.

     В  большинстве семей  к моменту,  когда у первого  сына родится  первый
ребенок, мать умирала, потому как рожала детей одного за другим.

     Практически  все церковные старейшины были мужчинами. Мужчина мог стать
старейшиной в тридцать пять лет, если он достаточно шустрый.

     Это было не сложно.

     Это совсем непохоже на внешний мир с его  иерархией родителей, дедушек,
бабушек, прадедушек,  прабабушек,  теть  и дядь, племянниц  и племянников, у
каждого из которых есть свое имя.

     В Правоверческой культуре имя говорило  всем о твоем положении.  Тендер
или Бидди, Адам или Ода.  Или Старейшина.  Имя говорило  о том,  как пройдет
твоя жизнь.

     Люди спрашивают,  был ли  я когда-нибудь  в  ярости от  того, что  меня
лишили права на собственность и права создать  семью только из-за того,  что
мой  брат обогнал меня на  три с половиной минуты. И я научился отвечать  им
да. Ведь именно это люди во внешнем мире хотят услышать.  Но это неправда. Я
никогда не был в ярости.

     С  таким  же успехом  можно  злиться  по  поводу  недостаточно  длинных
пальцев, из-за которых ты не сможешь стать профессиональным скрипачом.

     Это все  равно  что  хотеть,  чтобы твои родители были  более высокими,
худыми,  сильными и  счастливыми. Есть такие  вещи,  которые  ты  не в силах
изменить.

     Правда  в  том, что Адам  был первенцем.  Возможно,  он завидовал  мне,
потому что я должен был уехать и увидеть внешний мир. Когда я собирал вещи в
дорогу, Адам готовился  к свадьбе с некой Бидди Глисон, которую  он почти не
знал.

     В совете церковных старейшин хранились сложные схемы, где было сказано,
кто на чьей бидди женился, так что люди, которых во  внешнем мире назвали бы
двоюродными братом и сестрой, никогда не могли пожениться. Как только каждое
поколение Адамов достигало семнадцати лет, церковные старейшины встречались,
чтобы назначить им жен из семей, как можно более далеких от их  родословной.
В каждом поколении был  сезон свадеб. В церковном семейном округе было почти
сорок  семей, и в каждом поколении почти в  каждой семье проходили небольшие
свадебные торжества.  А  тендерам  и бидди  оставалось  лишь подглядывать  в
щелочку.

     Если тебя звали бидди, ты хотя бы могла мечтать о свадьбе.

     Если тебя звали тендер, ты не мечтал.


     40


     В  эту  ночь мне  звонят так же,  как  всегда.  Полнолуние. Люди готовы
умереть из-за плохих оценок в школе. Из-за семейных неурядиц.  Из-за проблем
с  бойфрендами. Из-за маленьких  дрянных  работенок. В  это  самое  время  я
пытаюсь приготовить две украденных бараньих отбивных.

     Люди  звонят издалека, и  оператор  спрашивает,  возьму  ли  я на  себя
расходы за очередной анонимный телефонный крик о помощи.

     В эту ночь  я  пробую новый способ поедания лосося en croute, эффектный
поворот запястья, маленький показной жест для  людей, на  которых я работаю,
чтобы  они  смогли поразить  остальных  гостей  на  следующем  званом обеде.
Маленький светский трюк. Эквивалент  бальных  танцев в  этикете. Я придумал,
как красиво  поднести ко  рту лук в сметане.  Я довел почти  до совершенства
свою  беспроигрышную  технику  собирания  с блюда остатков шалфейного соуса,
когда зазвонил телефон. Опять.

     Звонит второкурсник, чтобы сказать, что он провалил экзамен по алгебре.

     Просто ради практики я говорю: Убей себя.

     Женщина звонит и говорит, что ее дети от рук отбились.

     Не снижая темп, я говорю ей: Убей себя.

     Мужчина звонит, чтобы сказать, что у него не заводится машина.

     Убей себя.

     Женщина  звонит,  чтобы  спросить,  во   сколько  начинается  последний
киносеанс.

     Убей себя.

     Она спрашивает: "Это 555-13-27? Это кинотеатр Мурхаус?"

     Я говорю: Убей себя. Убей себя. Убей себя.

     Девушка звонит и спрашивает: "А умирать очень больно?"

     Ну, дорогая моя, говорю я ей, да, но продолжать жить еще больнее.

     "Я  просто интересуюсь, - говорит  она.  - На прошлой  неделе мой  брат
совершил самоубийство".

     Это  должна  быть  Фертилити Холлис. Я спрашиваю, сколько  лет было  ее
брату?  Я делаю голос ниже, изменяю  его  настолько, что,  надеюсь,  она  не
узнает меня.

     "Двадцать четыре," - говорит она безо всякого плача и подобных вещей. В
ее голосе нет даже грусти.

     Ее голос заставляет меня думать о ее губах думать о ее дыхании думать о
ее груди.

     Первое к Коринфянам, Глава Шестая, Стих Восемнадцатый:

     "Бегайте блуда ... блудник грешит против собственного тела".

     Своим  новым, низким  голосом я  прошу ее  рассказать  о том,  что  она
чувствует.

     "Я еще не определилась по времени, - говорит она. - Я не могу решиться.
Весна почти закончилась, а я действительно ненавижу свою  работу. У договора
аренды  квартиры  скоро  закончится  срок. Документы на машину  через неделю
будут просрочены. Если  я когда-нибудь соберусь покончить с собой, то сейчас
самое подходящее время ".

     Есть много прекрасных причин, чтобы жить, говорю я  и при этом надеюсь,
что  она не  попросит огласить  ей весь список. Я спрашиваю, нет ли  кого-то
еще, кто разделяет ее печаль по брату?  Может, старый друг ее брата, который
помог бы ей пережить эту трагедию?

     "Вообще-то нет".

     Я спрашиваю, приходит ли кто-то еще на могилу ее брата?

     "Нет".

     Я  спрашиваю:  что, вообще  никто?  Никто даже не  кладет цветы на  его
могилу? Никто из старых друзей?

     "Нет".

     Похоже, я произвел большое впечатление.

     "Нет, - говорит она. - Хотя постойте. Был там один странный тип".

     Здорово. Я странный.

     Я спрашиваю, что она имеет в виду под странным?

     "Ты помнишь тех фанатиков, которые все поубивали себя? - говорит она. -
Это было примерно семь или восемь лет назад.  Весь их город, все они пошли в
церковь и выпили яд, и ФБР нашло их мертвыми, они лежали на полу, держась за
руки.  Этот парень похож на  них.  Не  столько его  дурацкая одежда, сколько
прическа, как будто он сам стриг себе волосы, закрыв глаза".

     Это случилось десять  лет назад, и  единственное мое желание - повесить
трубку.

     Вторая книга Паралипоменон, Глава Двадцать Первая, Стих Девятнадцатый:

     "... выпали внутренности его ..."

     "АлЈ, - говорит она. - Ты еще там?"

     Да, говорю я. Что еще?

     "ВсЈ, - говорит она. - Он просто пришел к склепу моего брата с  большим
букетом цветов".

     Вот  видишь, говорю  я. Именно  такой любящий  человек ей  нужен в этой
кризисной ситуации.

     "Я так не думаю," - говорит она.

     Я спрашиваю, замужем ли она.

     "Нет".

     А встречается с кем-нибудь?

     "Нет".

     Тогда узнай этого парня получше,  говорю я ей. Пусть ваша общая  потеря
сведет вас вместе. Роман будет для нее большим шагом вперед.

     "Я так не  думаю, - говорит  она. - Во-первых,  ты просто не видел того
парня. Я имею в виду, мне всегда было интересно, а не гомосек ли мой брат, и
тот таинственный парень с цветами только подтверждает  мои подозрения. Кроме
того, он не достаточно привлекателен".

     Плач Иеремии, Глава Вторая, Стих Одиннадцатый:

     "... волнуется  во мне внутренность моя, изливается на землю печень моя
..."

     Я говорю: Может, ему  нужно получше  подстричься. Ты можешь ему в  этом
помочь. Переделай его.

     "Я  так  не  думаю, -  говорит она. -  Этот  парень жуткий урод. У него
кошмарная стрижка, а бакенбарды идут аж до самого рта. Знаешь, бывает, парни
специально  отращивают волосы  на  лице, чтобы скрыть двойной подбородок или
неправильные скулы. Типа, как женщины
     используют макияж.  Но в его  случае надо все лицо скрывать. К тому же,
он педик".

     Первое к Коринфянам, Глава Одиннадцатая, Стих Четырнадцатый:

     "Не сама  ли  природа учит  вас,  что если муж  растит  волосы, то  это
бесчестье для него?"

     Я говорю, что у нее нет доказательств, что он голубой.

     "Какие тебе нужны доказательства?"

     Я говорю: спроси его. Она ведь собирается увидеться с ним снова?

     "Ну, - говорит она, - Я  сказала ему,  что встречусь с ним у склепа  на
следующей неделе, но я не знаю. Я не имела это в виду. Я просто так сказала,
чтобы  отделаться  от  него.  Он  был  такой  убогий и жалкий. Он  битый час
таскался за мной по всему мавзолею ".

     Но она просто обязана встретиться с  ним, говорю я. Она обещала.  Пусть
она подумает о бедном мертвом Треворе, ее брате. Что бы Тревор подумал, если
бы узнал, что она бросила единственного его друга?

     Она спросила: "Откуда ты узнал его имя?"

     Чье имя?

     "Моего брата, Тревора. Ты назвал его имя".

     Должно  быть, она сказала его первой, говорю я. Всего лишь минуту назад
она произнесла его.  Тревор. Двадцать  четыре.  Совершил самоубийство неделю
назад.  Гомосексуалист.  Возможно.  У  него  был  тайный  любовник,  который
отчаянно нуждается в том, чтобы поплакаться на ее плече.

     "Ты все  это запомнил? Ты хорошо  умеешь  слушать,  -  говорит она. - Я
потрясена. А как ты выглядишь?"

     Урод,  говорю  я.  Отвратительный.   Уродливые  волосы.  Отвратительное
прошлое. Она на меня даже смотреть не захочет.

     Я спрашиваю о друге ее брата, или любовнике, или вдовце,  собирается ли
она с ним встретиться на следующей неделе, как обещала?

     "Я  не  знаю, -  говорит  она.  Возможно. Я  встречусь  с  придурком на
следующей неделе, если ты сделаешь кое-что для меня прямо сейчас".

     Но помни, говорю я ей. У тебя  есть шанс внести  разнообразие  в чье-то
одиночество. Это  превосходный шанс дать любовь и поддержку мужчине, который
отчаянно нуждается в твоей любви.

     "К черту любовь, - говорит она, и ее голос понижается, становится похож
на мой. - Скажи что-нибудь, чтобы я кончила".

     Я не понимаю, что она имеет в виду.

     "Ты знаешь, что я имею в виду," - говорит она.

     Бытие, Глава Третья, Стих Двенадцатый:

     "... жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел".

     Слушай, говорю  я. Я здесь не один. Вокруг меня заботливые добровольцы,
выполняющие свой долг.

     "Давай, - говорит она. - Оближи мои сиськи".

     Я говорю,  что она  злоупотребляет  моей  врожденной  заботливостью.  Я
говорю ей, что повешу трубку прямо сейчас.

     Она говорит: "Возьми меня в рот".

     Я говорю: Я вешаю трубку.

     "Быстрее, - говорит  она. - Давай же, быстрее.  Быстрее. Поимей меня, -
она смеется и говорит, - Лижи меня. Лижи меня. Лижи меня. Лижи. Меня".

     Я говорю: Я вешаю трубку. Но я этого не делаю.

     Фертилити говорит: "Ты знаешь, что хочешь меня. Скажи, что бы ты хотел,
чтобы  я  сделала. Ведь  ты хочешь  этого. Заставь  меня сделать  что-нибудь
отвратительное".

     И прежде чем я успел очнуться, Фертилити Холлис испустила  хриплый вой,
словно
     порнозвезда в момент оргазма.

     Я повесил трубку.

     Первое к Тимофею, Глава Пятая, Стих Пятнадцатый:

     "Ибо некоторые уже совратились вслед сатаны".

     Я чувствую себя использованной дешевкой, грязной и униженной. Грязной и
кинутой.

     Телефон  звонит.  Это она. Это  должна  быть  она, поэтому я не  снимаю
трубку.

     Телефон звонит всю  ночь, а я сижу, чувствуя себя  обманутым, и не смею
ответить.


     39


     Около десяти лет назад  я впервые пообщался  один  на один с социальной
работницей. Это живой человек, у нее есть имя  и офис, и я не  хочу, чтобы у
нее были проблемы. У нее куча своих собственных проблем. Она получила диплом
специалиста по социальной работе. Ей тридцать  пять  лет, и мужчины у нее не
задерживаются.  Десять лет  назад ей  было двадцать  пять,  она  только  что
закончила  колледж и уже задолбалась собирать всех клиентов, переданных ей в
рамках новенькой федеральной Программы Удерживания Уцелевших.

     Случилось  так,  что к  двери дома, в котором я  тогда работал, подошел
полицейский. Десять лет назад мне было двадцать три, и это было мое первое и
единственное место работы, потому что я все  еще работал на износ. Я не знал
ничего лучшего. Газон вокруг дома всегда был влажным и темно-зеленым,  ровно
подстриженным, и  казался  таким мягким и  идеальным, будто зеленая норковая
шуба.  Внутри дома всЈ и всегда выглядело идеально. Когда тебе двадцать три,
ты думаешь, что можешь поддерживать все на таком уровне вечно.

     В стороне от полицейского,  подошедшего ко входной двери, были еще двое
полицейских и соц.работница. Они стояли на дороге около полицейской машины.

     Вы  просто  представить себе не можете,  как  хорошо мне  работалось до
того, как я открыл  дверь. Моя  жизнь  шла  в гору,  я  стремился к этому, к
крещению и к работе по уборке домов в порочном внешнем мире.

     Когда люди,  на которых  я работал,  послали церкви плату за мои первые
месяцы работы, я просто сиял. Я искренне верил, что помогаю создавать Рай на
Земле.

     Как  бы люди  ни глазели на меня, я носил предписанную  церковью одежду
повсюду:  шляпу,  мешковатые брюки  без  карманов.  Белую рубашку с длинными
рукавами.  Как  бы  жарко ни  было, но я  надевал коричневое  пальто,  когда
выходил на улицу. Не важно, какие глупости люди говорили мне.

     "Как  случилось,  что  ты  стал  носить  рубашки с  пуговицами?" -  мог
поинтересоваться кто-нибудь в магазине скобяных изделий.

     Просто я не Аманит.

     "Тебе приходится носить особое нательное белье?"

     Думаю, они имели в виду Мормонов.

     "Жить вне колонии - против твоей религии?"

     Это больше похоже на Менонитов.

     "Я никогда раньше не встречал Гуттерита".

     Ты и сейчас его не встретил.

     Прекрасно  было чувствовать,  что  ты отличаешься от  остального  мира,
таинственный  и набожный. Ты был на виду у всех. Ты стоял за справедливость,
будто  воспаленный  большой  палец.  Ты  был единственным  святым человеком,
который удерживал  Бога от разрушения всех Содомов  и Гоморр, кипящих вокруг
тебя в Торговом Центре Valley Plaza.

     Ты был спасителем для всех, знали они об этом  или нет. В жаркий день в
своем тяжелом пальто  непонятного  цвета,  ты был  мучеником,  сжигаемым  на
костре.

     Еще восхитительнее было  встретить кого-то, кто  был  одет,  как  и ты.
Коричневые  брюки или коричневое платье, все  мы носили одинаковые неуклюжие
коричневые башмаки-картофелины. Вы  двое подходили  друг  к другу для  тихой
беседы. Во внешнем мире нам дозволялось говорить совсем немного. Можно  было
сказать только три или четыре фразы, поэтому мы начинали говорить не сразу и
не спешили произносить их. На людях можно было показываться только  во время
походов в магазин, и это только в том случае, если тебе доверяли деньги.

     Если  ты  встречал  кого-то  из  церковного  семейного округа,  ты  мог
сказать:

     Посвяти служению всю свою жизнь.

     Ты мог сказать:

     Возблагодарим и восславим Господа за день трудов наших.

     Ты мог сказать:

     Пусть наши усилия помогут всем остальным попасть в Рай.

     И ты мог сказать:

     Умри только тогда, когда закончишь всю свою работу.

     Вот такое ограничение.

     Когда  ты  видел кого-то другого, праведного  и  вспотевшего в костюме,
предписанном церковью, ты прокручивал этот небольшой набор фраз в голове. Вы
спешили  друг  к  другу,  но  касаться  друг друга  не  дозволялось. Никаких
объятий. Никакого пожатия  рук. Ты произносишь один разрешенный кусочек. Она
произносит  другой. Так оно и продолжается, пока  каждый из вас не скажет по
две фразы. Затем вы склоняете головы и возвращаетесь каждый к своей работе.

     Это  была  лишь мельчайшая  часть  мельчайшей  части всех  тех  правил,
которые надо было держать в голове. Если ты рос в церковном семейном округе,
половина твоих знаний  касалась церковной доктрины и правил. Другая половина
-  работы.  Работа включала садоводство, этикет,  заботу о  тканях,  чистку,
плотницкие работы, шитье, уход  за животными, арифметику, выведение  пятен и
преодоление трудностей.

     Правилами поведения во внешнем мире предписывалось каждую неделю писать
старейшинам  церковного   округа  письма  с   исповедью.   Ты   должен   был
воздерживаться  от  употребления  сладостей.  Спиртное и  курение  были  под
запретом.   Внешний  вид  всегда  должен  быть  опрятным  и  соответствующим
правилам. Ты не мог баловаться  развлечениями вроде  радио и телевидения. Ты
не мог вступать в сексуальные отношения.

     Лука, Глава Двадцатая, Стих Тридцать Пятый:

     "А сподобившиеся  достигнуть  того  века  ...  ни женятся, ни  замуж не
выходят".

     Старейшины Правоверческой церкви говорили  о  целибате,  как будто  это
запрет играть в бейсбол. Просто скажи нет. И было еще очень много правил. Не
дай Бог ты когда-нибудь начнешь танцевать. Или есть сахар-рафинад. Или петь.
Но самое главное правило звучало так:

     Если  жители  церковного  семейного  округа  будут  призваны  Господом,
возрадуйся.  Когда  апокалипсис станет неизбежен, празднуй. И все Правоверцы
обязаны отправиться к Богу. Аминь.

     И ты должен был этому следовать.

     Не важно,  как  далеко  ты от  них. Не  важно, как  долго ты работал за
пределами семейного  округа.  Но  поскольку  просмотр  телепередач  был  под
большим  запретом, на  то, чтобы все члены церкви узнали об  Отправке, могли
уйти годы. Церковная доктрина называла  это  так. Отправка. Полет  в Египет.
Полет из  Египта.  В Библии люди все время перемещаются  из  одного места  в
другое.

     Ты мог не знать об этом годы, но в тот момент, когда ты об этом  узнал,
ты  был обязан найти  оружие, выпить какой-нибудь яд, утопиться, повеситься,
вскрыть вены, выпрыгнуть.

     Ты должен был отправить себя в Рай.

     Вот поэтому трое полицейских и соц.работница пришли меня брать.

     Полицейский сказал: "Тебе будет непросто  об этом услышать". И я понял,
что - вот оно.

     Это был апокалипсис, Отправка, несмотря на все мои труды и все  деньги,
которые я заработал для общего дела. Рай на Земле не собирался наступать.

     Не успел я все  это осмыслить, как  вошла соц.работница и сказала:  "Мы
знаем, на что  ты  запрограммирован. Мы готовы  забрать тебя под наблюдение,
чтобы предотвратить это".

     Когда  церковный семейный округ провозгласил начало Отправки, по стране
насчитывалось около 1500 членов церкви, направленных на работу. Через неделю
их стало шестьсот. Через год - четыреста.

     За   прошедшее   время  даже  пара   социальных  работников   совершили
самоубийства.

     Власти нашли меня и большинство других уцелевших по нашим исповедальным
письмам, которые мы посылали в церковный семейный округ  каждый месяц. Мы не
знали, что пишем и отправляем свои  заработки церковным старейшинам, которые
были уже мертвы  и в Раю. Мы не могли знать,  что  социальные службы  читают
наши ежемесячные  подсчеты того, сколько раз мы клялись или имели нечестивые
мысли. Мне нечего было сказать соцработнице, она и так уже все знала.

     Прошло десять  лет, но  уцелевших членов  церкви  никогда не  удавалось
увидеть вместе. К уцелевшим,  которые  встречаются друг  с другом, у меня не
осталось ничего,  кроме  смятения  и  отвращения.  Мы  потерпели  неудачу  в
последнем  причастии. Мы  стыдимся  себя. Нам отвратительны  все  остальные.
Уцелевшие,  которые все  еще  носят  церковную  одежду,  делают  это,  чтобы
выставлять свои страдания напоказ.  Холщовая  одежда  и пепел. Они  не могли
спастись.  Они  были слабыми.  Исчезли все правила, и  всЈ  потеряло  смысл.
Когда-нибудь мы все попадем спец.доставкой прямо в Ад.

     И я был слаб.

     Поэтому  я поехал в центр города на заднем сидении  полицейской машины.
И,  сидя  рядом  со мной,  соц.работница сказала: "Ты был  невинной  жертвой
ужасной тоталитарной секты, но мы поможем тебе встать на ноги".

     Все  больше  и больше  минут  отделяло  меня от того, что я должен  был
сделать.

     Соц.работница  сказала:  "Насколько мне  известно,  у тебя  проблемы  с
мастурбацией. Ты хочешь поговорить об этом?"

     С  каждой минутой мне было все труднее сделать то, что я обещал сделать
при  крещении.  Застрелиться,  вскрыть  вены,  задохнуться,  истечь  кровью,
выпрыгнуть.

     Мир за окнами машины  пролетал  так  быстро,  что  у  меня  закружилась
голова.

     Соц.работница  сказала:  "Твоя  жизнь  до  этого  момента  была  жалким
кошмаром, но все уладится. Ты меня слушаешь? Наберись терпения, и  все будет
в порядке".

     Прости ее, Господи, ибо не ведает, что творит.

     Это случилось почти десять лет назад, а я все еще жду.

     Перепрыгиваем вперед  на десять лет, и  мало что изменилось. Десять лет
терапии, а я на прежнем месте. Вряд ли здесь есть что праздновать.

     Мы по-прежнему вместе. Сегодня у нас еженедельная встреча номер пятьсот
какая-то, и проходит она в синей гостевой ванной.  Есть  еще зеленая, белая,
желтая и сиреневая ванные комнаты.  Вот сколько денег у людей. Соц.работница
сидит на краешке  ванны, опустив голые ступни в теплую воду. Ее туфли  стоят
на  опущенной  крышке  унитаза  возле  бокала мартини с  гранатовым сиропом,
колотым льдом, сахарной пудрой и белым ромом. После каждой пары вопросов она
принимается что-то писать, и  при этом держит бокал за ножку. Ножка бокала и
шариковая ручка перекрещиваются как китайские палочки.

     Она сказала, что последний ее бойфренд сошел со сцены.

     Не дай Бог она предложит мне помощь в уборке.

     Она делает глоток.  Ставит бокал назад, пока я отвечаю. Пишет в  желтом
блокноте, лежащем  на коленях, задает  еще один  вопрос,  делает еще глоток.
Кажется, ее лицо заасфальтировано слоем макияжа.

     Ларри,  Барри, Джерри, Терри,  Гэри,  все  ее  ушедшие  бойфренды.  Она
говорит,  что  клиентов  и  бойфрендов  она  теряет  примерно  с  одинаковой
скоростью.

     На этой неделе количество опять снизилось,  сто  тридцать два уцелевших
по всей стране, но темп самоубийств идет на спад.

     Согласно  ежедневнику,  я чищу строительный  раствор  между  маленькими
шестигранными синими плитками  на полу. Там  более триллиона  миль раствора.
Раствором  из  этой ванной  комнаты  можно было бы выложить  путь до  Луны и
обратно десять  раз, и  весь он  изгажен черной плесенью. От  дыма сигарет и
аммиака,  в  который я  макаю зубную щетку, у  меня  сильное сердцебиение  и
усталость.

     А может, я немножко не в себе. Аммиак. Дым. Фертилити Холлис звонит мне
домой. Я не решаюсь поднять трубку, но я уверен, что это она.

     "Ты  контактировал с какими-нибудь  незнакомцами за последнее время?" -
спрашивает соц.работница.

     Она  спрашивает: "У  тебя были  телефонные  звонки, которые  ты мог  бы
расценить как угрозу?"

     Соц.работница  произносит все это, не  выпуская  изо рта сигарету.  Она
похожа  на собаку, которая сидит,  пьет  розовый мартини  и  лает  на  тебя.
Сигарета,  глоток, вопрос; вдыхание,  питье, разговор  -  демонстрация  всех
основных применений для человеческого рта.

     Она  никогда не курила, но все  чаще и чаще говорит  мне,  что не может
смириться с мыслью о том, что доживет до глубокой старости.

     "Ну  только если хоть  что-то в моей жизни  сложится удачно," - говорит
она новой сигарете, зажигая ее. Затем что-то невидимое начинает бип-бип-бип,
и она нажимает кнопку на часах, чтобы остановить это. Она наклоняется, чтобы
достать свою  большую хозяйственную сумку с пола рядом с унитазом и вынимает
пластиковую бутылочку.

     "Имипрамин, - говорит она. - Извини, тебе я его предложить не могу".

     Когда программа удерживания только начиналась, всем уцелевшим  пытались
давать  лекарства:  Ксанакс,  Прозак,  Валиум,  Имипрамин. План  провалился,
потому что  слишком  многие клиенты  пытались накапливать свои  дозы за три,
шесть, восемь недель, в зависимости от веса тела, а затем глотали весь запас
и догонялись скотчем.

     Ну  а  когда  соц.работники  поняли,  что  уцелевшим  лекарства  давать
бесполезно, они стали потреблять их сами.

     "Тебя никто  не преследует? -  спрашивает соц.работница, - кто-нибудь с
пистолетом или с ножом, ночью или когда ты возвращаешься домой с  автобусной
остановки?"

     Я чищу  стыки между плитками, делая их из черных  коричневыми, а  затем
белыми, и спрашиваю, почему она задает такие вопросы.

     "Просто так," - отвечает она.

     Нет, говорю, мне не угрожали.

     "Я  пыталась до  тебя  дозвониться  на  этой  неделе, но мне  никто  не
ответил, - говорит она. - В чем дело?"

     Я говорю, что ни в чем.

     На самом деле, я не отвечаю на звонки, потому что не хочу разговаривать
с Фертилити Холлис до того, как увижу ее вживую.  По  телефону  она казалась
такой сексуально озабоченной, что я  не могу рисковать. Здесь я борюсь сам с
собой. Я  не хочу, чтобы  она влюбилась в меня  как в  голос,  но  при  этом
бросила меня как  реального человека. Лучше, если мы вообще никогда не будем
общаться  по  телефону.  Живой  дышаший  жуткий  отвратный  уродливый  я  не
дотягивал  до  ее  фантазий,  поэтому  у  меня есть план,  ужасный  план как
заставить  ее ненавидеть  меня  и в  то  же время влюбиться.  Я  не  буду ее
совращать. Не буду притягивать.

     "Когда  ты  уходишь из дома,  - спрашивает  соц.работница, - кто-нибудь
имеет доступ к пище, которую ты ешь?"

     Завтра днем я снова встречусь с Фертилити Холлис  в мавзолее,  если она
появится. И можно будет приступать к первой части моего плана.

     Соц.работница спрашивает: "Ты получал какие-нибудь угрозы  или странные
письма?"

     Она спрашивает: "Ты меня слушаешь?"

     Я спрашиваю, к  чему все эти вопросы? Я говорю,  что выпью эту  бутылку
аммиака, если она не ответит, что происходит.

     Соц.работница смотрит на часы. Она постукивает ручкой по  блокноту, и я
жду, пока она затянется сигаретой и выпустит дым.

     Если  она действительно  хочет  помочь  мне,  говорю я  и даю ей зубную
щетку, то пусть начнет чистить.

     Она отрывается  от  бокала и берет зубную щетку.  Водит вперед-назад по
паре сантиметров  строительного раствора на  плиточной  стене сбоку  от нее.
Останавливается, смотрит, еще немножко трет. Опять смотрит.

     "О,  боже,  - говорит  она. - Получается! Посмотри, как  стало  чисто".
Соц.работница все еще сидит, погрузив ноги в небольшой слой воды в ванной, и
поэтому ей приходится поворачиваться, чтобы лучше достать до стены, и чистит
дальше. "Боже, я забыла, как замечательно чего-то добиваться".

     Она не замечает,  но  я остановился.  Я сижу  на  пятках и слежу  за ее
яростной битвой с плесенью.

     "Слушай," -  говорит она, двигая  щеткой  в разных направлениях,  чтобы
достать до раствора вокруг каждой маленькой синей плиточки.

     "Может, все это и неправда,  - говорит она, - но лучше, если  ты будешь
знать. Ситуация может начать становиться слегка опасной для тебя".

     Ей не  положено  говорить  об этом  мне,  но  некоторые  из самоубийств
уцелевших выглядят немножко подозрительно. С большинством самоубийств  все в
порядке. Как  правило,  это нормальные  заурядные  каждодневные обыкновенные
самоубийства,  говорит она, но были и несколько странных случаев. К примеру,
правша застрелился,  держа  пистолет  левой рукой. В другом случае,  женщина
повесилась на поясе от купального халата,  но одна из ее рук была вывихнута,
а на обоих запястьях обнаружены синяки.

     "И  это  не  единственные  случаи,  -  говорит соц.работница, продолжая
чистку. - И у них есть сходство".

     Поначалу  никто в  программе не обращал  на это внимания,  говорит она.
Самоубийства есть  самоубийства, особенно среди  этих людей. Клиенты убивают
себя  группами.  Массовое  бегство.  Спустит курок один  -  умрут  двадцать.
Лемминги.

     Желтый блокнот падает с ее коленей на пол, и она говорит: "Самоубийство
- штука очень заразная".

     Сходство всех этих новых  ложных самоубийств в том,  что они в основном
случаются тогда, когда волна обычных самоубийств заканчивается.

     Я спрашиваю, что она имеет в виду под ложными самоубийствами.

     Я тайком пью ее мартини, и у него странный вкус жидкости для полоскания
рта.

     "Убийства,  -  говорит  соц.работница.  -   Возможно,   кто-то  убивает
уцелевших и делает так, чтобы это было похоже на самоубийство".

     Когда волна настоящих  самоубийств идет  на  спад,  требуются убийства,
чтобы все  началось заново.  После  трех или четырех убийств, выглядящих как
самоубийства, новые самоубийства кажутся очень свежими и привлекательными, и
еще дюжина уцелевших, следуя моде, сводит счеты с жизнью.

     "Легко представить себе убийцу, одного человека или даже церковный
     спецназ, который следит за тем, чтобы все отправились  в Рай вместе,  -
говорит соц.работница. - Звучит глупо и параноидально, но вполне логично".

     Отправка.

     Ну и зачем же она задавала мне все эти вопросы?

     "Потому  что  сейчас  все  меньше и  меньше уцелевших  убивают  себя, -
говорит она. - Волна обычных самоубийств спадает. Кто бы это ни был,  но  он
будет продолжать  убивать, чтобы снова  поднять  темп  самоубийств.  Похожие
убийства  случаются  по  всей  стране".  Она чистит  цемент  зубной  щеткой.
Опускает  ее  во флягу с аммиаком.  В  другой руке  держит  сигарету,  и все
чистит,  чистит. "Кроме времени, когда они  происходят, у  этих  убийств нет
сходства.  Убивают  мужчин.  Женщин.  Молодых.  Старых.  Тебе  следует  быть
осторожным, потому что следующим можешь оказаться ты".

     Единственный новый человек, которого я встретил за  многие месяцы,  это
Фертилити Холлис.

     Я  спрашиваю у соц.работницы,  просто  потому что она  женщина,  и  все
такое: Что женщине нравится во внешности мужчины? Что она ищет в сексуальном
партнере?

     После себя  она оставляет  изогнутый след белого  чистого строительного
раствора.

     "И помни еще одну вещь, - говорит соц.работница. - У всего  этого может
быть вполне  нормальное  объяснение. Может, никто и  не  собирается  убивать
тебя. Возможно, тебе совершенно не о чем волноваться".


     38


     Часть моей работы -  садоводство, поэтому  я опрыскиваю все ядом  в два
раза больше, чем следует, - и сорняки, и растения. Затем я выпрямляю посадки
искусственных  шалфея  и алтея розового. В этом  сезоне я  стараюсь  создать
деревенский  садик.  В  прошлом  году  я  устраивал  французские  партеры из
искусственных  цветов.  Перед этим  был  японский  сад, весь из  пластиковых
растений. Моя работа состоит в том, чтобы выдергивать все цветы. Сортировать
их и  втыкать  обратно  в  землю  по  новой  схеме.  Обслуживание  -  легкая
работенка.  Блеклые цветы исправляются при помощи баллончиков с  красной или
желтой краской.

     Покрытие  из прозрачного  мебельного лака или  лака для волос  защищает
цветы от изнашивания по краям.

     Поддельные тысячелистники  и пластиковые настурции нуждаются в  поливке
из  шланга, чтобы смыть  грязь. Пластиковым розам, нанизанным на отравленные
мертвые скелеты настоящих розовых кустов, нужно немного запаха.

     Какие-то синие птицы  разгуливают по лужайке с таким видом,  будто  они
ищут потерянные контактные линзы.

     Чтобы опрыскать  розы, я  выливаю яд из распылителя и заливаю туда литр
воды и половину пузырька Eternity от Калвина Кляйна. Я опрыскиваю поддельные
маргаритки  Шаста раствором  ванили,  взятой на кухне.  Искусственные  астры
получают  White Shoulders.  Для  большинства  других  растений  я  использую
цветочный освежитель  воздуха.  Искусственный  лимонный тимьян я  опрыскиваю
полиролью Лимонный Аромат.

     Часть моей стратегии  ухаживания за  Фертилити Холлис  состоит  в  том,
чтобы  выглядеть   как  можно  более  уродливым,  и  для  начала  я   должен
испачкаться.   Выглядеть  неограненным.  Если  работаешь   в   саду,  но  не
прикасаешься к земле, испачкаться сложно, зато моя одежда пахнет ядом, а нос
слегка  обгорел   на   солнце.  Проволочным  каркасом  пластиковой  каллы  я
выковыриваю горсть мертвой  почвы и втираю себе в волосы.  Загоняю грязь под
ногти.

     Не  дай  Бог  я  попытаюсь  лучше  выглядеть  ради   Фертилити.  Худшая
стратегия, которую я мог выбрать, это самосовершенствование. Было бы большой
ошибкой  принарядиться,  приложить  все   усилия,  причесаться,  может  даже
позаимствовать  какую-нибудь  шикарную  одежду  у  человека,  на которого  я
работаю, что-нибудь из 100-процентного хлопка и пастельных  тонов, почистить
зубы, побрызгаться тем, что они называют дезодорантом и пойти в Колумбийский
Мемориальный Мавзолей во второй  раз, все еще выглядя уродливо,  но  пытаясь
показать, что я действительно старался выглядеть лучше.

     Поэтому вот он я. Лучше не будет. Бери или уходи.

     Как будто мне плевать, что она подумает.

     Выглядеть   хорошо   не   входит   в  мои  планы.   Я   хочу  выглядеть
неиспользованным потенциалом. Я должен выглядеть естественным.  Настоящим. Я
должен  смотреться  как сырой материал.  Не отчаянным и убогим, а зрелым и с
хорошим потенциалом. Не жаждущим. Конечно, я хочу  выглядеть так, будто надо
мной имеет  смысл работать. Выстиранным, но не отутюженным.  Чистым,  но  не
отполированным. Уверенным, но скромным.

     Я хочу выглядеть правдоподобно. Правда никогда не блестит и не сияет.

     Это пассивная агрессия в действии.

     Идея  в том, чтобы заставить мое уродство работать  на меня. Установить
низкую планку, для контраста с тем, что будет  потом. До и  После. Лягушка и
принц.

     Среда, два часа дня. Согласно ежедневнику, я  вращаю  Восточный ковер в
розовой  гостинной,  чтобы  на  нем  не было  следов износа. Всю мебель надо
перетащить в другую комнату, в том числе и пианино. Свернуть ковер. Свернуть
подкладку  под  ковром. Пропылесосить.  Вымыть  пол.  Ковер  четыре на  пять
метров.  Затем  взять  подкладку и развернуть ее. Взять и развернуть  ковер.
Затащить мебель назад.

     Согласно ежедневнику, это не должно у меня занять более получаса.

     Вместо этого  я  просто  разглаживаю борозды и следы  ног, и развязываю
узелок на бахроме, сделанный людьми, на которых я работаю.  Я завязываю узел
на  противоположной стороне ковра,  чтобы  все  выглядело  так, будто  ковер
вращали.  Я  слегка сдвигаю  всю  мебель  и  кладу  лед  в  маленькие  ямки,
оставленные  на  ковре.  Когда  лед   растает,   спутанные  ворсинки   снова
распрямятся.

     Я счищаю  блеск со  своих ботинок. Глядя  в зеркало  туалетного столика
женщины, на которую я  работаю, я крашу ее тушью волосы у себя в носу,  пока
те не становятся толстыми и заметными. Затем я сажусь на автобус.

     Еще одна льгота Программы Удерживания  Уцелевших - бесплатный проездной
на автобус каждый  месяц.  Штамп  на обратной  стороне  проездного  говорит:
Собственность Департамента Людских Ресурсов.

     Без права передачи другому лицу.

     Весь  путь  до  мавзолея  я убеждаю  себя,  что мне  плевать,  появится
Фертилити или нет.

     Куча полузабытых правоверческих молитв воскресают в памяти.  Моя голова
- это просто склад старых молитв и ответствий.


     Позволь мне отдаться служению полностью и беспредельно.

     Пусть каждая работа будет для меня благодатью.

     В любом труде лежит мое спасение.

     Да не будут мои усилия растрачены впустую.

     И пусть трудами своими я спасу мир.


     На самом  деле  я думаю: ну пожалуйста,  ну пожалуйста, ну  пожалуйста,
пусть сегодня днем там будет Фертилити Холлис.

     У   входных  дверей  мавзолея   слышатся   обычные  дешевенькие  записи
по-настоящему прекрасной  музыки, и ты  не чувствуешь себя  таким  одиноким.
Одни  и  те же десять  мелодий,  только музыка и никакого пения. Их включают
только по некоторым дням. В некоторых старых галереях  в крыльях Искренности
и Новой Надежды  никогда не бывает музыки. А  если  не  прислушиваться, ее и
вовсе не услышишь.

     Эта  музыка   -  фон,  приспособление,  как  Прозак  и  Ксанакс,  чтобы
контролировать твои чувства. Музыка как аэрозоль из освежителя воздуха.

     Я  иду по  крылу  Безмятежности и  не вижу  Фертилити. Я  иду  по Вере,
Радости и Спокойствию, а ее все нет, и я  краду  несколько пластиковых роз с
чьего-то склепа, чтобы хоть с пустыми руками не идти.

     Я чувствую ненависть, злость, страх и смирение, и там, возле Склепа 678
крыла Удовлетворенности, стоит  Фертилити Холлис со своими  рыжими волосами.
Она ждала, пока я  к  ней  подойду, в течение двухсот  сорока секунд, и лишь
затем повернулась и сказала привет.

     Она не  может быть  той  же самой  женщиной, которая  кричала в  момент
оргазма по телефону.

     Я говорю: Привет.

     У  нее в руках букетик поддельных оранжевых  цветов, довольно милых, но
не  таких, которые я украл бы. Ее сегодняшнее платье сделано из того же вида
парчи,  из которого делают шторы, белый рисунок на белом фоне, оно  выглядит
жестким и огнеупорным.  Устойчивым к появлению пятен. Несминаемым. Скромная,
как мать невесты, в плиссированной юбке и с длинными рукавами, она  говорит:
"Ты тоже скучаешь по нему?"

     В ней нет ни капли страданий.

     Я спрашиваю: По кому скучаю?

     "По Тревору," - говорит она. Она стоит босая на каменном полу.

     Да, точно, Тревор, говорю я себе. Мой тайный голубой друг. Я забыл.

     Я говорю: Да. Я тоже по нему скучаю.

     Ее волосы похожи на пучки сена, прикрепленные к голове на просушку. "Он
когда-нибудь рассказывал тебе о круизе, в который взял меня?"

     Нет.

     "Это было полностью незаконно".

     Она  переводит  взгляд со  Склепа  Номер  678  вверх  на  потолок,  где
расположены   маленькие  динамики,  из   которых   льется  музыка.  Рядом  -
намалеванные облака и ангелы.

     "Сначала он  заставил меня  брать уроки танцев вместе с ним. Мы выучили
все бальные танцы,  называемые Ча-Ча и Фокстрот. Румба и Свинг. Вальс. Вальс
танцевать просто".

     Ангелы  играют  свою музыку  над  нами около минуты,  пытаются  сказать
что-то, а Фертилити Холлис слушает.

     "Вот," - говорит она и поворачивается  ко мне. Она берет мои цветы и ее
и кладет их у стены. Она спрашивает: "Ты ведь умеешь вальсировать, правда?"

     Неправда.

     "Я  не  могу поверить,  что  ты знал Тревора  и не знаешь,  как танцуют
вальс," - говорит она и качает головой.

     У нее в  голове картинка, как  мы с  Тревором  танцуем  вместе. Смеемся
вместе. Занимаемся анальным  сексом. Для меня это  помеха, а также  мысль  о
том, что я убил ее брата.

     Она говорит: "Руки в стороны".

     И я делаю так.

     Она  встает ко мне вплотную, лицом  к  лицу, и кладет  одну руку на мою
шею. Другая ее рука хватает мою руку и тянет ее далеко в сторону от нас. Она
говорит: "Другую свою руку положи мне на лифчик".

     Я делаю так.

     "Мне на спину! - говорит она и выскальзывает в сторону. - Положи руку в
то место, где лифчик пересекается с позвоночником".

     Я делаю так.

     Что же  касается  ног, она показывает  мне, как делать шаг вперед левой
ногой, затем правой,  потом  поставить  ступни вместе,  в  то время  как она
делает все то же в противоположном направлении.

     "Этот шаг называется коробочка, - говорит она. - Теперь слушай музыку".

     Она считает: "Раз, два, три".

     Музыка играет: Раз. Два. Три.

     Мы  считаем  снова  и снова, считаем каждый  шаг и  танцуем.  Цветы  на
склепах  по всем стенам нависают  над нами. Мраморный  пол шлифуется  нашими
ногами. Мы  танцуем. Свет проходит через витражи.  Статуи вырезаны  в нишах.
Музыка, доносящаяся из динамиков, слабая; отражаясь  от  камней,  она бродит
туда-сюда потоками, ноты и аккорды окружают нас. И мы танцуем.

     "Что я  помню  насчет  круиза, - говорит Фертилити,  и ее рука согнута,
потому что она длиннее моей руки. - Я помню лица последних пассажиров, когда
их  спасательные шлюпки  опускались мимо окон  танцевального зала. Оранжевые
спасательные жилеты окаймляли их головы так, что головы казались отрезанными
и положенными на оранжевые подушки. И они смотрели на нас  с Тревором широко
раскрытыми глазами, а мы  остались в танцевальном  зале  корабля,  когда тот
начинал тонуть".

     Она была на тонущем теплоходе?

     "На корабле, -  говорит  Фертилити. - Он назывался Океанская Экскурсия.
Попробуй произнести это быстро три раза".

     И он тонул?

     "Он был прекрасен, - говорит она. - Работница туркомпании предупредила,
чтобы  мы  потом к  ней не ходили плакаться. Это старый  французский лайнер,
предупредила работница, только сейчас его продали  какой-то южноамериканской
фирме. Яркий представитель стиля ар деко. Хлам. Небоскреб Крайслера, которой
плавает  на боку  туда-сюда  вдоль атлантического  побережья Южной  Америки,
набитый людьми  ниже среднего  класса  из  Аргентины,  с  женами  и  детьми.
Аргентинцы.  Все  светильники  на  стенах - из  розового стекла,  ограненные
бриллиантовой огранкой  "маркиз".  Все  на  корабле  было  освещено  розовым
бриллиантовым светом, а ковры были с пятнами и проплешинами".

     Мы танцуем на месте, а затем начинаем кружить.

     Раз, два, три,  шаг коробочка. Нерешительные шаги  вперед-назад. Подъем
пятки  по-кубински,  шаг-два-три,  я  кружусь  вместе  с  Фертилити  Холлис,
откинувшейся  в  моих  объятиях. Мы  кружимся  снова и снова,  мы  кружимся,
кружимся, кружимся.

     И Фертилити рассказывает,  как уплыли  спасательные  шлюпки. Все шлюпки
уплыли, и  корабль тащил шлюпочный такелаж сквозь спокойный карибский вечер.
Шлюпки  гребли  изо  всех  сил в  направлении  заходящего  солнца,  толпа  в
оранжевых  спасжилетах начинала  оплакивать свои драгоценности и  лекарства.
Люди крестились.

     Фертилити и я раз, два три; вальс, два три, по мраморной галерее.

     По ее словам, Фертилити и Тревор вальсировали по наклоняющемуся паркету
из красного  дерева, по Версальскому танцевальному  залу, наклоняющемуся  по
мере того, как корма затоплялась, а нос вздымался в вечерний  воздух. Стайка
позолоченных стульев  пролетела  мимо них, вниз,  к статуе греческой  лунной
богини  Дианы.  Золотые  парчовые шторы на всех окнах изогнулись.  Они  были
последними пассажирами на борту морского корабля Океанская экскурсия.

     От воды поднимался пар, потому что  розовые  люстры -  "Обычные розовые
люстры, - говорит Фертилити, - но  на океанском  лайнере они были  подвешены
жестко,  как  сосульки"  -  люстры  в  Версальском танцзале  еще  горели,  а
стереосистема  все еще наполняла корабль потрескивающей  музыкой. Вальсы шли
один  за  другим  и  растворялись  друг  в  друге, в то время как  Тревор  и
Фертилити кружили, кружили, кружили.

     Так  же как  Фертилити  и  я  кружимся, кружимся,  затем шаг на  месте,
скользим носок к носку по полу мавзолея.

     В трюме вОды Карибского моря заполнили Столовую Трианона, поднимая края
сотни льняных скатертей.

     Корабль дрейфовал с выключенными двигателями.

     Теплая   голубая   вода  простиралась  до  самого  горизонта   во  всех
направлениях.

     Даже под небольшим  слоем воды клетчатый  пол  с паркетом из красного и
орехового дерева казался  далеким и недосягаемым.  Один последний взгляд  на
Атлантиду, и соленая вода обволакивает статуи и мраморные  колонны, а Тревор
и Фертилити вальсируют мимо легенды о погибшей цивилизации, золоченых резных
орнаментов и  резных французских дворцовых столов. Кромка воды поднялась под
углом к  парадным  портретам королев  в коронах,  корабль кренился, и из ваз
высыпались  цветы:  розы,  орхидеи и ветки имбиря падали в воду, где плавали
бутылки с шампанским, а Тревор и Фертилити вальсировали мимо них.

     Металлический скелет  корабля,  переборки  под деревянной облицовкой  и
гобеленами, дрожали и стонали.

     Я спросил, собиралась ли она утопиться.

     "Не говори глупостей, - отвечает Фертилити, а ее голова лежит у меня на
груди, вдыхая мой  ядовитый запах. - Тревор никогда не ошибался.  В этом вся
его беда".

     Не ошибался насчет чего?

     Тревор  Холлис  видел сны,  сказала  она  мне.  Он мог увидеть самолет,
собирающийся разбиться. Тревор сообщал авиакомпании, но никто  ему не верил.
Затем самолет разбивался, и ФБР забирала его для  допроса. Всегда было легче
поверить, что он террорист, а не экстрасенс. Сны продолжались, поэтому он не
мог спать. Он не  решался  открыть газету или включить телевизор, потому что
мог увидеть репортаж  о том, как две сотни людей погибли в авиакатастрофе, о
которой он знал, но не мог остановить.

     Он не мог никого спасти.

     "Наша мама убила себя,  потому что у  нее  были такие же сны, - говорит
Фертилити. - Самоубийство - это наша старая семейная традиция".

     Все еще танцуем, говорю я себе. По крайней мере, у нас есть хоть что-то
общее.

     "Он знал, что корабль затонет только наполовину. Должен  был прорваться
какой-то клапан, и вода должна была заполнить машинное отделение и несколько
залов  на  нижних палубах, - говорит Фертилити. - Из своих снов он знал, что
корабль на  много  часов  окажется в нашем распоряжении. У нас будет вся эта
пища и вино. Затем кто-нибудь прибудет, чтобы нас спасти".

     Продолжая танцевать, я спрашиваю: Так вот почему он убил себя?

     В ответ - лишь музыка.

     "Ты  просто  представить себе  не  можешь,  как красиво все  это  было.
Затопленные танцзалы с  роялями  под водой. Вокруг плавает  резная мебель, -
говорит Фертилити у меня на груди. - Это мое самое приятное воспоминание, за
всю жизнь".

     Мы танцуем мимо статуй чьей-то другой религии. Для меня  они всего лишь
высеченные из камня возвеличенные ничтожества.

     "Вода Атлантики была такой чистой. Она стекала по парадной  лестнице, -
говорит она. - Мы сняли обувь и продолжали танцевать".

     Танцуя  и  считая от одного до трех, я спрашиваю, видит ли она такие же
сны.

     "Немножко,  -  отвечает она. -  Не слишком много. Но с каждым  днем все
больше и больше. Больше, чем я хотела бы".

     Я спрашиваю, собирается ли она убить себя, так же, как и ее брат.

     "Нет," - отвечает Фертилити. Она поднимает голову и улыбается мне.

     Мы танцуем, раз, два, три.

     Она говорит:  "Я  ни  за что не буду  в себя стрелять.  Может, таблеток
наглотаюсь".

     Дома  у меня куча бесплатных антидепрессантов, снотворного, улучшителей
настроения, успокающего и МАО-ингибиторов в блюде для сладостей за рыбкой на
холодильнике.

     Мы танцуем, раз, два, три.

     Она говорит: "Шучу".

     Мы танцуем.

     Она  снова кладет голову мне на  грудь и говорит: "Все зависит от того,
насколько ужасными станут мои сны".


     37


     Той  ночью  я  снова  начал  отвечать  на  звонки.  После того,  как  я
сексуально возбуждаюсь, я должен пойти в центр города  и украсть что-нибудь.
Не столько ради  денег, сколько ради  того, чтобы оторваться. Это нормально.
Соц.работница  говорит, что это  нормально.  Это выход  сексуальной энергии,
говорит она  мне. Это совершенно естественно. Ты находишь то, что хочешь. Ты
подкрадываешься к нему. Ты хватаешь его и делаешь своим собственным. А потом
выбрасываешь.

     Вообще-то это соц.работница подтолкнула меня к воровству.

     Соц.работница  называла  меня  классическим  образцом  клептомана.  Она
перечисляла научные труды.  Мое воровство, сказала она, было для того, чтобы
никто  не  украл  мой  член (Фенишель,  1945). Я  воровал из-за  внутреннего
импульса, который  не мог контролировать  (Гольдман, 1991). Я  воровал из-за
постоянной  депрессии (МакЭлрой  и  др.,  1991).  Не  имеет  значения,  что:
ботинки, изоленту или теннисную ракетку.

     Меня волнует лишь  то, что  теперь  воровство не приносит мне  прежнего
чувства восторга.

     Может, это из-за того, что я встретил Фертилити.

     Или, может быть,  я  встретил  Фертилити, потому что мне  наскучила моя
сексуально-преступная жизнь.

     Кроме того, я не занимаюсь воровством в классическом, формальном смысле
этого слова. Вместо кражи товаров с прилавка, я брожу по центру до  тех пор,
пока не найду чек, который кто-то обронил.

     Ты приносишь чек в магазин, где он  был выдан. Ты обследуешь магазин до
тех пор, пока не находишь вешь, указанную в чеке. Ты носишь вещь по магазину
какое-то  время, а  затем используешь чек,  чтобы вернуть  вещь  и  получить
деньги. Разумеется,  это лучше всего срабатывает  в больших магазинах. Лучше
всего,  если  на  чеке указано  наименование  товара. Не  используй старые и
грязные чеки. Не используй один и  тот же чек дважды. Старайся не обманывать
один и тот же магазин дважды.

     Это так же  похоже  на настоящую кражу из магазинов, как мастурбация на
секс.

     Ну и конечно, в магазинах знают об этих уловках.

     Другой вид жульничества - шоппинг с большим стаканом содовой, в который
можно  бросать  маленькие  вещи.  Или  еще способ:  купить  дешевую  банку с
краской, приподнять крышку  и  бросить внутрь что-нибудь дорогое. Металл  не
позволяет службе охраны просветить банку при помощи рентгеновских лучей.

     Сегодня днем,  вместо того, чтобы искать чек,  я просто брожу и пытаюсь
продумать следующую часть моего плана, как захватить Фертилити  и сделать ее
своей.  Обладать  ей. Может быть,  выбросить  ее. Мне нужно  сыграть  на  ее
ужасных снах. Для этого можно использовать наши танцы.

     Фертилити  и я танцевали почти до  вечера.  Когда  музыка менялась, она
учила меня основам  Ча-Ча,  перекрестному шагу Ча-Ча и женскому повороту под
рукой Ча-Ча. Она показала мне основы Фокстрота.

     Она сказала, что то, чем она зарабатывает на  жизнь, отвратительно. Это
хуже, чем что-либо, что я могу себе представить.

     А когда я спросил, Что?

     Она засмеялась.

     Бродя по центру, я нашел товарный чек на цветной телевизор. Должно было
быть ощущение выигрыша в лотерею, но я бросил чек в помойку.

     Возможно, в танцах мне больше всего нравились  правила. В мире, где все
возможно, наконец-то есть твердые непоколебимые правила. Фокстрот - это  два
медленных  шага и два быстрых.  Ча-Ча  -  это  два  медленных и три быстрых.
Хореография, дисциплина, не предмет для обсуждений.

     Это хорошие старомодные правила. Шаг коробочка не будет меняться каждую
неделю.

     Для соц.работницы, когда мы  начали общаться десять лет назад, я не был
клептоманом.  Сперва у  меня была маниакальная  одержимость. Она только  что
получила  диплом и все еще искала ответы в учебниках. Маниакально одержимые,
сказала она мне, либо постоянно проверяют, в порядке ли их вещи, либо чистят
их (Рахман & Годсон, 1980). По ее словам, я относился ко второму типу.

     На  самом  деле,  мне  нравилось  чистить,  но  всю  жизнь  меня  учили
повиноваться. И  я  лишь  пытался  сделать так,  чтобы  ее  вшивые  диагнозы
выглядели правильными. Соц.работница называла мне симптомы, а я прилагал все
усилия, чтобы проявить эти симптомы и позволить ей вылечить меня.

     После маниакальной одержимости у меня был посттравматический стресс.

     Затем агорафобия.

     Затем панический страх.

     Я иду по тротуару, делая один медленный и два быстрых  вальсовых  шага.
Считаю про себя раз,  два, три.  Куда бы  ты не посмотрел, среди  голубей на
тротуаре всегда валяются товарные чеки. Бродя по центру,  я  поднимаю другой
чек. Он на товар стоимостью сто семьдесят три доллара. Я выбрасываю его.

     Примерно через  три  месяца, после того как  я впервые  познакомился  с
соц.работницей,  она обнаружила у меня раздвоение личности, потому что я  не
хотел рассказывать ей о своем детстве.

     Затем у меня было шизотипическое расстройство личности, потому что я не
хотел ходить в ее еженедельную лечебную группу.

     Затем,  поскольку она посчитала, что из этого  может получиться хорошее
исследование, у меня  был Синдром Коро - это когда ты убежден, что твой член
становится  все  меньше  и  меньше,  и когда он исчезнет, ты умрешь (Фабиан,
1991; Ценг и др., 1992).

     Затем она переключила меня на Синдром  Дхат, при  котором  ты сходишь с
ума  из-за  веры, что  потеряешь  всю  свою сперму во  время влажных  снов и
мочеиспускания  (Чадда &  Ахуджа, 1990).  Этот  страх основан на  старом
индуистском веровании, что требуется сорок капель крови, чтобы создать каплю
костного мозга,  и сорок капель костного  мозга,  чтобы создать каплю спермы
(Ахтар, 1988).  Она сказала:  не  удивительно,  что я был таким уставшим все
время.

     Сперма  заставляет  меня  думать  о  сексе  заставляет  меня  думать  о
наказании заставляет меня думать о смерти заставляет меня думать о Фертилити
Холлис. У нас был, как бы сказала соц.работница, Свободный Союз.

     На каждой нашей встрече у нее появлялось подозрение  на  новую болезнь,
которая у  меня просто обязана была  быть, и давала мне книжку,  чтобы я мог
выучить симптомы. Через неделю эта проблема у меня уже была.

     Одну  неделю - страсть  к  поджигательству.  Одну  неделю  -  нарушение
половой самоидентификации.

     Она сказала мне,  что я эксгибиционист, поэтому через неделю я охотился
за ней при свете луны.

     Она  сказала, что у  меня  расстройство внимания,  поэтому  я постоянно
менял  тему  разговора. Я  страдал  клаустрофобией, поэтому  нам приходилось
встречаться во внутреннем дворике.

     Я брожу по  центру, и мои ноги делают  два медленных, три  быстрых, два
медленных шага Ча-Ча. У меня в голове те же десять песен, которые мы слушали
пол-дня. Я  пропускаю еще один чек, можно сказать,  пяти-долларовую банкноту
на тротуаре, прохожу мимо нее шагом Ча-Ча.

     Книга, которую  соц.работница давала мне, называлась Диагностическое  и
Статистическое  Пособие  по Расстройствам Психики. Мы  называли  его ДСП для
краткости. Она давала мне читать много своих старых учебников, и внутри были
цветные  фотографии   моделей,   которым   платили,   чтобы   они  выглядели
счастливыми, держа над головой голых младенцев  или  гуляя по пляжу  в лучах
заката,  взявшись за руки. Для сцен страдания моделям платили за  то,  чтобы
они вкалывали себе в руку запрещенные препараты или падали в одиночестве  на
стол, заваленный бутылками. В итоге  соц.работница стала бросать ДСП на пол,
и  на какой странице он раскроется,  такую болезнь я и попытаюсь  изобразить
через неделю.

     И  мы  были вполне  счастливы,  занимаясь  этим.  Какое-то  время.  Она
чувствовала,  что  делает успехи  с каждой  неделей.  У меня  был  сценарий,
говоривший, как мне играть.  Это не было скучно.  К тому же, она придумывала
мне  так много  фальшивых  проблем,  что  у меня  не  оставалось времени  на
беспокойство о проблемах настоящих. Каждый вторник соц.работница ставила мне
диагноз, и это было моим новым заданием.

     В  первый год нашего  знакомства у меня не было времени, чтобы думать о
самоубийстве.

     Мы  проходили  тест  Стэнфорд-Байнет, чтобы вычислить  степень старения
моего  мозга. Тест Векстера. Миннесотский Многофазный Вопросник. Многоосевой
Клинический Вопросник Миллона. Вопросник Бека по Депрессиям.

     Соц.работница выяснила обо мне все, кроме правды.

     Я просто не хотел, чтобы меня вылечили.

     В чем бы ни состояли мои настоящие проблемы, я не хотел, чтобы они были
излечены.  Ни один из моих маленьких секретов не хотел, чтобы его обнаружили
и  объяснили.  Мифами.  Моим  детством.  Обменом  веществ. Я  думал:  а  что
останется? Поэтому никакие из моих реальных недовольств и страхов никогда не
появлялись  на  свет  дня. Я  не хотел  избавляться ни от какой  тоски. Я бы
никогда  не  стал говорить  о своей мертвой семье. Изливать свою печаль, как
сказала бы она. Объяснять ее. Оставлять ее позади.

     Соц.работница  вылечила  меня  от  сотни синдромов, из  них  ни  одного
настоящего, после чего  объявила меня нормальным. Она была так рада и горда.
Она  выпустила  меня на свет дня, вылеченным.  Ты  исцелен. Иди вперед. Иди.
Чудо современной психологии.

     Восстань.

     Доктор Франкенштейн и ее монстр.

     Это было достаточно опрометчиво для ее двадцати пяти лет.

     Единственным побочным действием оказалась моя  склонность  к воровству.
Чувствовать себя  клептоманом было очень приятно, поэтому я не мог от  этого
отказаться. До сегодняшнего дня.

     Гуляя по центру сегодня, десять  лет спустя, я поднимаю еще один чек. Я
выбрасываю его. После  десяти лет  скрывания  своих проблем от соцработницы,
мне всего-то надо было станцевать  Ча-Ча с какой-нибудь девушкой, и даже моя
патологическая склонность к  воровству  исчезла. Мой  единственный настоящий
психоз, в котором я так и не признался соц.работнице, вылечен незнакомкой.

     А  мы всего лишь танцевали. Фертилити  говорила о своем брате и  о том,
как ФБР прослушивала его телефон, так что всякий раз, когда она  говорила  с
ним, она слышала щелк... щелк...  щелк... магнитофона  на заднем плане. Даже
перед  тем, как Тревор убил себя. Она знала, что  он это сделает; это было в
первом ее сне  о будущем.  Фертилити и я потанцевали  еще  немного. Затем ей
надо было уходить. Затем она пообещала, что на следующей неделе, в следующую
среду, в то же время, на том же месте, она будет там.

     Сегодня,  от  фонаря к фонарю,  я иду  шагом фокстрот. В  мозгу  у меня
звучит вальс. Память о Фертилити  Холлис  осталась у меня в руках и лежит на
моей груди. Так я возвращаюсь домой. Наверху телефон уже трезвонит  изо всех
сил. Возможно, это шизики, параноики, педофилы.

     Был там, хочу сказать я им. Делал это.

     Может, это Фертилити Холлис хочет  поговорить о том, как она  танцевала
со мной сегодня. Готова рассказать мне второе впечатление обо мне.

     Может,  она  расскажет  мне  по  секрету,  чем  же  таким  ужасным  она
зарабатывает деньги.

     Весь путь от двери лифта я бегу, чтобы ответить на звонок.

     АлЈ.

     Дверь  квартиры все еще  открыта за  моей спиной. Рыбку надо покормить.
Шторы  до сих  пор  открыты, а снаружи уже  почти  темно.  Кто угодно  может
видеть, что у меня тут.

     Мужчина  на другом  конце линии  говорит: "Посвяти  служению  всю  свою
жизнь".

     Я  автоматически отвечаю:  Возблагодарим  и  восславим Господа  за день
трудов наших.

     Он говорит: "Пусть наши усилия помогут всем окружающим попасть в Рай".

     Я спрашиваю: Кто это?

     А он говорит: "Умри только тогда, когда закончишь всю свою работу".

     И вешает трубку.


     36


     Полировать  хром  можно при помощи  газировки. Чтобы отчистить рукоятки
столовых  приборов,  сделанные  из  слоновой  кости, протри  их  подсоленным
лимонным соком. Чтобы убрать блеск  с костюма, смочи ткань слабым  раствором
аммиака, а затем прогладь через мокрую тряпку.

     Секрет   приготовления   превосходного  тушеного   мяса   по-бургундски
заключается в добавлении небольшого количества апельсиновой кожуры.

     Чтобы удалить пятна от вишни, смочи их зрелым помидором, а затем смывай
как обычно.

     Главное - не паниковать.

     Чтобы  на брюках  держалась  стрелка, выверни их  наизнанку  и  проведи
куском мыла  по внутренней стороне  стрелки.  Затем выверни обратно и гладь,
как обычно.

     Фокус в том, чтобы не сидеть без дела.

     Несмотря на то, что звонил убийца, я делаю все, как обычно.

     Секрет в том, чтобы не позволять воображению свести тебя с ума.

     Всю ночь я чищу, я не могу заснуть. Чтобы вычистить духовку, я нагреваю
в  ней кастрюлю с  аммиаком.  Другой  способ  сделать долговечную стрелку на
брюках  - смочить тряпку, через которую их гладишь, разбавленным  уксусом. Я
вычищаю сегодняшнюю грязь из-под каждого ногтя. Если бы  я не открыл окно, я
бы задохнулся от запаха нагретого аммиака.

     Так что мне приходится сплевывать.

     Соц.работница  куда-то   пропала.   Каждые   десять   минут   я   звоню
соц.работнице в офис, но  слышу  лишь ее сообщение. Впервые за десять  лет я
звоню ей,  и это  все,  что я слышу.  "Пожалуйста, оставьте сообщение  после
сигнала".

     Я говорю, что сумасшедший психопат, о котором она мне говорила, вот, он
звонил.

     Всю ночь я названиваю ей в офис каждые десять минут.

     Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала.

     Она должна предоставить мне какую-нибудь защиту.

     И ее автоответчик продолжает отключать меня. Поэтому я звоню снова.

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Мне нужна вооруженная круглосуточная полицейская охрана.

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Кто-то может быть в коридоре, когда мне потребуется сходить в туалет.

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Убийца, о котором она мне говорила, знает, кто я. Он звонил.  Он знает,
где я живу. У него мой телефонный номер.

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Позвони мне. Позвони мне. Позвони мне.

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Если утром обнаружится,  что я  совершил  самоубийство, знай,  что  это
убийство.

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Если я погибну от  рук какого-то убийцы, который запихнет  мою голову в
духовку, то это будет лишь потому, что она  никогда  не  прослушивает записи
автоответчика.

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Слушай, говорю я  аппарату.  Это серьезно. Это  не параноидальный бред.
Она ведь уже вылечила меня от него, так?

     Пожалуйста, оставьте сообщение.

     Это не шизоидные фантазии. У меня нет галлюцинаций. Поверь мне.

     Пожалуйста,   оставьте  сообщение.  Затем  ее   кассета  для  сообщений
заканчивается.

     Всю ночь я  не сплю и слушаю,  придвинув холодильник  ко входной двери.
Мне нужно в туалет, но не так  сильно, чтобы рисковать жизнью. Люди проходят
по коридору,  но никто  не останавливается. Никто  не  касается моей дверной
ручки всю ночь. Телефон  просто звонит  и звонит, и я отвечаю в надежде, что
это  соц.работница, но  это  все  не она.  Это  обычный парад  человеческого
ничтожества.   Беременные   незамужние.   Хронические   страдальцы.   Жертвы
обстоятельств.  Им приходится  быстро выкладывать свои признания, пока я  не
повесил трубку. Мне нужно, чтобы линия оставалась свободной.

     Каждый телефонный звонок  наполняет меня  радостью  и ужасом, поскольку
это может быть соц.работница или убийца.

     Нападение или спасение.

     Положительная и отрицательная мотивация для ответа на звонок.

     Посреди моей паники, Фертилити звонит, чтобы сказать: "Привет, снова я.
Я думала о тебе всю неделю. Я хотела спросить: это что, против правил, чтобы
мы встречались? Я действительно хочу встретиться с тобой".

     Все еще прислушиваясь к  шагам, ожидая, что тень накроет  полоску света
под входной дверью, я  поднимаю  штору,  чтобы посмотреть,  нет  ли кого  на
пожарной  лестнице.  Я спрашиваю: что насчет ее  друга? Разве она  не должна
была с ним снова встретиться сегодня?

     "А, он, - говорит Фертилити. - Да, я видела его сегодня".

     И?

     "Он пахнет женскими духами и лаком для волос, - говорит Фертилити. - Не
понимаю, что мой брат нашел в нем".

     Духи и лак  для волос были для опрыскивания роз, но я не мог сказать ей
об этом.

     "И еще у него ногти были выкрашены красным лаком".

     Это красная краска, которой я подновляю розы.

     "И он ужасный танцор".

     В этот момент я позабыл о своем возможном убийстве.

     "А его зубы отвратительные - не гнилые, но изогнутые и маленькие".

     Ты мог бы вонзить мне нож в сердце, и все равно бы опоздал.

     "И у него эти грубые маленькие обезьяньи руки".

     В этот момент убийство было бы дыханием весны.

     "Это должно означать, что член у него маленький, как сосиска".

     Если Фертилити продолжит  говорить,  у  моей соц.работницы завтра утром
будет одним клиентом меньше.

     "И хоть он и не страдает ожирением, - говорит Фертилити, - хоть он и не
кит, но он слишком толстый для меня".

     На случай, если снаружи притаился  снайпер, я открываю  шторы  и  встаю
своим грубым  жирным телом возле окна. Пожалуйста, кто-нибудь с винтовкой  с
оптическим прицелом. Застрелите меня прямо здесь. Прямо в мое большое жирное
сердце. Прямо в мою маленькую сосиску.

     "Он совсем не похож на тебя," - говорит Фертилити.

     О, я думаю, она будет удивлена, насколько мы похожи.

     "Ты такой загадочный".

     Я спрашиваю,  если бы  она  могла  изменить одну вещь  в том  парне  из
мавзолея, что бы это было?

     "Только  чтобы  он перестал  приставать ко мне, - говорит  она,  - я бы
убила его".

     Что ж,  она не  одинока  в этом. Давай же.  Возьми номерок  и  встань в
очередь.

     "Забудь о нем, - говорит она, и ее голос  становится глубже. - Я звоню,
потому что хочу, чтобы ты оторвался.  Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала.
Заставь меня сделать что-то ужасное".

     Вот он шанс.

     Это следующая часть моего большого плана.

     За это я  обязательно  отправлюсь в Ад, но  все  равно  говорю ей.  Тот
парень, который тебе не понравился. Я хочу, чтобы ты оттрахала его до потери
пульса, а затем рассказала мне, на что это похоже.

     Она говорит: "Ни за что. Никогда".

     Тогда я кладу трубку.

     Она говорит: "Подожди. Что если я позвоню тебе и совру?  Я могу  просто
все выдумать. Ты и не узнаешь".

     Нет, говорю я, я узнаю. Я мог сказать.

     "Я ни за что не хочу спать с этим выродком".

     А что если она просто поцелует его?

     Фертилити говорит: "Нет".

     А что если она выберется с ним куда-нибудь, пригласит его на  свидание?
Они могли бы  куда-нибудь  поехать на  выходные. Уведи его из  мавзолея,  и,
возможно, он будет выглядеть лучше. Съездите на пикник. Повеселитесь.

     Фертилити говорит: "Тогда ты встретишься со мной?"

     Определенно.


     35


     Солнце будит меня, скрючившегося возле плиты с ножом для мяса в руке. В
моем состоянии мысль  о  том, чтобы быть убитым, выглядит не  так  уж плохо.
Спина болит. Кажется, будто глаза не раскрыты, а взрезаны при помощи бритвы.
Я одеваюсь и иду на работу.

     Я сижу на заднем сидении автобуса, чтобы никто не мог сесть позади меня
с ножом, отравленным дротиком или удавкой из фортепианнной струны.

     Возле дома, где я работаю, на подъездной  дорожке  стоит обычная машина
соц.работницы.  На  лужайке  какие-то  простые красноватые  птицы  бродят по
траве. Небо синее, как и следовало ожидать. Ничего не выглядит необычным.

     Соц.работница,  стоя  на  четвереньках, так  упорно  отчищает плитку на
кухне при помощи хлорной извести и аммиака, что воздух вокруг нее переполнен
токсинами, и у меня выступают слезы.

     "Я надеюсь, ты не будешь возражать, - говорит она, продолжая чистить. -
Это было в твоем ежедневнике, а я приехала слишком рано".

     Хлорная известь плюс аммиак равно смертельному хлоргазу.

     Слезы  стекают у  меня  по  щекам,  я спрашиваю,  получила  ли она  мои
сообщения.

     Соц.работница дышит  в основном  через сигарету. Должно  быть,  пары  -
ничто для нее.

     "Нет,  я  взяла  больничный,  - говорит  она.  -  Вся  эта  чистка  так
захватывает. И  еще  я  приготовила  кофе и испекла булочки. Почему  бы тебе
просто не отдохнуть?"

     Я спрашиваю,  разве она  не  хочет  услышать обо  всех  моих проблемах?
Сделать заметки?  Убийца  звонил  мне прошлой ночью.  Я не спал всю ночь. Он
выбрал меня  следующей жертвой. Ради бога, пусть она перестанет тереть  пол,
встанет и позвонит в полицию ради моего блага.

     "Не волнуйся, - говорит она. Она опускает щетку в ведро с водой. - Темп
самоубийств вчера сделал большой  скачок.  Вот  почему сама  мысль  о работе
показалась мне сегодня отвратительной".

     Если  она будет чистить пол так, он никогда уже не станет чистым.  Если
ты  хоть  раз  счистишь глянцевое  покрытие с  винилового  пола  при  помощи
окислителя вроде хлорной  извести, тебе  хана. Если сделать это, пол  станет
пористым,  и  все будет  оставлять на  нем пятна.  Не  дай  Бог я  попытаюсь
объяснить ей все это. Она думает, что отлично справляется.

     Я спрашиваю: Ну и как же высокий темп самоубийств спасет меня?

     "Не понимаешь? Мы потеряли еще одиннадцать клиентов за  прошедшую ночь.
Девять предыдущей  ночью.  Двенадцать  ночью раньше.  Это какой-то обвал," -
говорит она.

     Ну и?

     "При таких  цифрах каждую ночь убийце, если он существует, уже не нужно
никого убивать".

     Она начинает петь. Может, начинает действовать смертельный хлоргаз. Она
даже чистит  в такт песне.  Она говорит: "В подобной ситуации это не  совсем
уместно, но поздравляю".

     Я последний Правоверец.

     "Ты почти последний уцелевший".

     Я спрашиваю, сколько их еще.

     "В этом городе - один, - говорит она. - По стране - всего пять".

     Давай  поиграем, как  в  старые  добрые времена,  говорю  я  ей.  Давай
достанем  старое  Диагностическое и Статистическое  Пособие по Расстройствам
Психики  и найдем,  как бы мне  еще  сойти  с ума. Ну давай же.  В память  о
прошлом. Доставай книжку.

     Соц.работница вздыхает и смотрит на  мое  отражение  с лицом, мокрым от
слез, в ее луже грязной воды на полу.  "Слушай, - говорит она. - Я тут делом
занята. Кроме того, ДСП потерялось. Я не видела его пару дней".

     Она водит щеткой туда-сюда и говорит: "Но я о нем не жалею".

     Окей, это были непростые десять лет. Почти всех ее клиентов больше нет.
Она перенервничала. Перегорела. Нет, сгорела. Кремирована. Она  считает себя
неудачницей.

     Она  страдает  от того,  что  называется  Приобретенной  Неспособностью
Помочь.

     "Кроме того, - говорит она, упорно отчищая последние участки, где винил
все  еще не поврежден,  - я  не  могу  всегда держать  тебя за руку. Если ты
собираешься  убить себя,  я не  смогу  тебя остановить, и  это не моя  вина.
Согласно  моим  записям,  ты  очень  счастлив  и  уравновешен.  У  нас  есть
результаты твоего  тестирования. Эмпирическое  свидетельство, чтобы доказать
это".

     Из-за этих паров я втягиваю свои слезы носом.

     Она говорит: "Убьешь ты себя или не  убьешь, но прекрати мучить меня. Я
пытаюсь разобраться в своей собственной жизни".

     Она говорит: "Ежедневно в Америке люди совершают самоубийства. Ситуация
не становится хуже из-за того, что ты знаешь большинство из них".

     Она говорит: "Ты не считаешь, что  пора выпорхнуть из-под родительского
крыла?"


     34


     Ходили слухи, что  тебе надо будет ладонью сжать лягушку до смерти. Что
надо будет  съесть живого дождевого  червя.  Чтобы доказать,  что  ты можешь
повиноваться так же,  как Авраам, когда он пытался убить своего  сына, чтобы
обрадовать Бога, ты должен будешь отрубить себе мизинец топором.

     Такие вот были слухи.

     Еще говорили, что ты должен будешь отрубить мизинец кому-то другому.

     Ты никогда  не  видел  никого после крещения, поэтому ты не  мог знать,
есть  ли у них мизинцы. Ты не мог спросить у них, приходилось ли  им сжимать
лягушку.

     Сразу после крещения тебя  сажали в  грузовик и увозили из  округа.  Ты
никогда больше  не видел округ. Грузовик направлялся в порочный внешний мир,
где тебя уже ждало первое назначение на работу. Большой внешний мир со всеми
его  восхитительными  новыми грехами,  и чем лучше  ты прошел испытания, тем
лучшую работу тебе давали.

     Ты мог вычислить, какими будут некоторые испытания.

     Церковные старейшины  говорили  тебе  прямо в лицо, если ты был слишком
тощим  или слишком  жирным  для  своего роста.  Перед крещением они выделяли
целый  год,  чтобы ты успел  сделать себя  совершенным.  Ты освобождался  от
работы по дому, чтобы проводить на специальных  занятиях весь  день. Этикет,
забота  о  тканях,  остальное вы знаете. Если ты был жирным, то  садился  на
диету, а если слишком тощим, то ты просто ел.

     Целый  год  перед крещением  каждое  дерево,  каждый друг, всЈ,  что ты
видел, имело вокруг себя ореол, говоривший, что  ты больше никогда  этого не
увидишь.

     Из  того, чему  тебя  учили,  ты знал  о  том, какими будут большинство
испытаний.

     Кроме того, ходили слухи, что случится много того, о чем мы не знаем.

     Мы  знали  по  слухам,  что  в  какой-то  момент  крещения  нам  скажут
раздеться.  Кто-то из  церковных старейшин  положит  на тебя руку  и  скажет
кашлянуть. Другой введет палец в твой анус.

     Третий  старейшина будет  следить  за тобой  и записывать  в  карточку,
насколько успешно ты справился.

     Ты не знал, как надо себя готовить к обследованию простаты.

     Все мы знали, что крещение проходит в подвале молитвенного дома. Дочери
проходят  крещение  весной,  в присутствии только церковных женщин.  Сыновья
проходят его  осенью,  и присутствуют  только  мужчины,  чтобы сказать  тебе
встать на весы голым и взвеситься, или чтобы попросить тебя вспомнить  главу
и стих из Библии.

     Иов, Глава Четырнадцатая, Стих Пятый:

     "Если дни ему определены, и число месяцев  его у Тебя; если Ты  положил
ему предел, которого он не перейдет".

     И ты должен был произнести это вслух голым.

     Псалом 101, Псалмы Давида, Стих Второй:

     "Буду размышлять о пути непорочном ... буду ходить в непорочности моего
сердца посреди дома моего".

     Ты должен был знать, как изготовить лучшие тряпки от пыли (пропитать их
раствором скипидара, а затем повесить сушиться). Ты должен был вычислить, на
какую  глубину  нужно  закапывать  двухметровый столб,  чтобы  он выдерживал
створку ворот шириной в полтора метра. Другой церковный старейшина завязывал
тебе глаза и давал пощупать образцы  тканей, и ты должен был  сказать, какая
из них хлопок, или шерсть, или смесь хлопка с полиэстром.

     Ты  должен был опознавать домашние растения.  Пятна. Насекомых.  Чинить
мелкую бытовую аппаратуру. Писать приглашения изящным почерком.

     Мы узнавали о содержании испытаний из того, чему нас учили в школе. Еще
кое-что  мы  узнавали от  сыновей, которые  не слишком хорошо себя показали.
Иногда отец мог  сообщить тебе закрытую информацию, чтобы  ты  мог  получить
оценку немножко повыше и  получить лучшее назначение на работу,  вместо того
чтобы всю жизнь  пребывать  в  нищете. Твои друзья  скажут друг  другу, ну а
затем все будут знать.

     Никто  не хотел позорить  свою семью.  И никто не хотел  всю свою жизнь
удалять асбест.

     Церковные  старейшины  говорили тебе встать в одном месте,  и ты должен
был прочесть схему, висевшую в дальнем углу молитвенного зала.

     Церковные старейшины могли  дать тебе иголку с ниткой и засечь, сколько
времени тебе потребуется, чтобы пришить пуговицу.

     К какому виду работ в порочном внешнем мире нас готовят, мы узнавали из
страшилок  и  вдохновляющих  речей церковных  старейшин.  Чтобы  мы работали
упорнее, они рассказывали нам о замечательной  работе в садах,  больших, чем
мы  можем  себе  представить.  Некоторые  рабочие  места  были  во  дворцах,
настолько  огромных,  что  можно  забыть о  том,  что ты  в здании. Эти сады
назывались парками развлечений. Дворцы - гостиницами.

     А чтобы мы  учились упорнее, они говорили нам о  работах, где надо было
годами  чистить  выгребные  ямы, сжигать  отбросы,  распылять  яды.  Удалять
асбест.  Эти  работы  были настолько ужасны, что, как нам говорили,  мы бы с
радостью побежали навстречу смерти, чтобы встретить ее на полпути.

     Существовали   работы,   настолько   скучные,   что   ты  бы   совершил
членовредительство, только чтобы не работать.

     Так  что  ты запоминал каждую минуту из  последнего  года  пребывания в
церковном семейном округе.

     Екклесиаст, Глава Десятая, Стих Восемнадцатый:

     "От лености обвиснет потолок; и когда опустятся руки, то протечет дом".

     Плач Иеремии, Глава Пятая, Стих Пятый:

     "Нас погоняют в шею, мы работаем - и не имеем отдыха".

     Чтобы  бекон не  сворачивался, подержи его несколько минут в морозилке,
перед тем как жарить.

     Протри поверхность буженины кубиком льда, и  она  не  даст  трещин  при
запекании.

     Чтобы  кружева  оставались жесткими, погладь  их между  листами вощеной
бумаги.

     Мы были постоянно заняты обучением. Надо было запомнить миллион фактов.
Мы держали в памяти половину Ветхого Завета.

     Мы думали, что все это обучение делает нас умными.

     Но единственная его цель была сделать нас глупыми.

     Мы  изучали  все эти  мелочи,  и  у нас  никогда не было времени, чтобы
думать. Никто из нас никогда не задумывался, что значит всю жизнь убирать за
каким-то  незнакомцем. Весь день мыть посуду.  Кормить чьих-то детей. Стричь
газон. Весь день. Красить дома. Год за годом. Гладить простыни.

     Во веки веков.

     Работать без конца.

     Все мы были так озабочены испытаниями, что никогда не думали, что будет
после ночи крещения.

     Все  мы  беспокоились  о  наших худших страхах -  сдавливании  лягушек,
поедании  червей, ядах, асбесте,  - и мы никогда не  предполагали, насколько
скучной будет жизнь, если нам удастся получить хорошую работу.

     Мыть посуду, вечно.

     Полировать серебро, вечно.

     Стричь газон.

     Повтор.

     В ночь перед  крещением мой  брат  Адам отвел  меня  на  заднее крыльцо
нашего дома  и  постриг  меня.  В любой  другой семье  церковного  семейного
округа, где был семнадцатилетний сын, ему делали точно такую же стрижку.

     В порочном внешнем мире это называют стандартизацией.

     Брат сказал мне не улыбаться, стоять  прямо и отвечать на любые вопросы
отчетливо.

     Во внешнем мире это называется маркетингом.

     Моя мать собирала в сумку вещи, которые я должен был взять  с собой.  В
ту ночь мы все лишь притворялись, что спали.

     В порочном внешнем  мире, сказал мне брат, было столько разных  грехов,
что церковь не обо всех знала. Я не мог ждать.

     Следующей ночью было  наше крещение, и мы делали все, чего и ожидали. И
ничего больше.  Как раз тогда, когда  ты уже  готов  отрубить свой мизинец и
мизинец  своего  соседа,  ничего   не  происходило.  После  того,  как  тебя
осматривали, ощупывали, взвешивали  и экзаменовали по Библии  и домоводству,
тебе говорили одеваться.

     Ты  брал сумку с вещами и шел от молитвенного дома в грузовик,  который
ждал снаружи.

     Грузовик уезжал в порочный внешний мир,  в ночь, и никто, кого ты знал,
больше тебя не увидит.

     Ты никогда не знал, насколько высоко тебя оценили.

     Даже  если бы ты знал, что отлично справился, эта радость не продлилась
бы долго.

     Тебя ждало назначение на работу.

     И не дай Бог тебе когда-нибудь станет скучно и ты захочешь большего.

     В соответствии  с церковной  доктриной, всю оставшуюся жизнь ты  будешь
делать одну и ту же работу. Сплошное одиночество. Ничто не меняется. Изо дня
в день. Это был успех. Вот какая была награда.

     Стричь газон.

     И стричь газон.

     И стричь газон.

     Повтор.


     33


     Мы  с  Фертилити  едем  в  автобусе на  наше  третье свидание, а  сзади
какой-то парень рассказывает шутку.

     Температура - около тридцати градусов, слишком жарко для июня где бы то
ни было,  окна  автобуса открыты,  и  от  выхлопных  газов я  чувствую  себя
немножко  дурно.  Виниловые  сиденья такие горячие, как в Аду. Это Фертилити
предложила  поехать  в  центр на автобусе. На свидание, сказала  она  мне. В
центр. Сейчас полдень, поэтому только безработные, и те, кто работает ночью,
и сумасшедшие с Синдромом Туретта едут куда-либо. [[прим.8]]

     Ей пришлось пригласить меня на свидание - раз уж она не будет спать  со
мной, и даже не поцелует меня, ни за что, никогда.

     Кто сидит сзади нас, я не могу  даже представить. Непримечательный вид,
просто парень в рубашке. Светлые волосы. Если бы  вы надавили на меня, то  я
сказал бы: урод. Я не  помню. Автобус ходит мимо  мавзолея каждые пятнадцать
минут, и мы только что сели. Мы встретились возле Склепа 678, как и всегда.

     Я  помню эту  шутку.  Это старая шутка.  За окнами  автобуса проносятся
городские дома, машины, припаркованные  вдоль тротуара, заборы, обозначающие
границы  владений,  и шутник просовывает  голову  между  мной и Фертилити  и
шепчет. "Что труднее, чем провести верблюда через игольное ушко?"

     Все  эти  шутки очень  старые.  И хотя  они не  смешные, их по-прежнему
рассказывают.

     Ни Фертилити, ни я ничего не отвечаем.

     А шутник шепчет: "Застраховать жизнь члена Правоверческой церкви".

     Правда в том, что никто не смеялся над этими  шутками, кроме меня,  а я
смеялся  лишь для  того, чтобы выглядеть правдоподобно. Я смеялся, чтобы  не
выглядеть  неправдоподобно.  Главное,  о  чем я беспокоюсь,  когда выхожу на
улицу - это чтобы люди не подумали, что я уцелевший. От церковного костюма я
избавился много лет  назад. Не дай  Бог я буду выглядеть так же, как один из
тех сумасшедших  идиотов  на Среднем Западе, которые убили себя,  потому что
решили, что их Бог позвал их домой.

     Моя мать,  мой отец, мой брат Адам, мои сестры, другие мои братья,  все
они мертвы и закопаны в землю, про  них ходят анекдоты,  а я жив. Я  все еще
должен жить в этом мире и как-то ладить с людьми.

     Поэтому я смеюсь.

     Я смеюсь, потому что я должен делать что-то,  производить какой-то шум,
кричать, вопить, плакать, ругаться, стонать. Это всЈ способы сбросить пар.

     Сегодня  утром эти шутки повсюду, и приходится делать что-то,  чтобы не
начать плакать. Никто не смеется громче меня.

     Шутник шепчет: "Почему Правоверец перешел через дорогу?"

     Может, он даже говорит не с Фертилити и не со мной.

     "Потому что не нашлось ни одной машины, которая бы сшибла его".

     Позади всех нас - рев автобуса, толкаемого вперед по дороге двигателем,
расположенным сзади и выпускающим дым вонючего цвета.

     Все  эти  шутки сегодня из-за газеты. Оттуда, где я сижу, я могу видеть
заголовок внизу титульного листа газет у пяти людей, закрывшихся сегодняшним
утренним номером. Он гласит:

     "Уцелевших Членов Культа Все Меньше"

     В статье говорится  о последних выживших членах Правоверческой  церкви,
культа, который  базировался в центральной  Небраске  и  предпочел совершить
массовое  самоубийство,  нежели попасть  под  расследование ФБР  и  всеобщее
внимание. Короче, газета сообщает,  что известно лишь  шесть  все  еще живых
членов церкви.  Имена  не называются, но  я  должен быть одним из оставшейся
полудюжины.

     Продолжение  статьи должно быть на странице  А9, но суть  понятна. Если
читать между строк, то там говорится: Скатертью дорожка.

     Они  не  написали  ничего  о  подозрительных  смертях,  смахивающих  на
убийства. Там нет  ничего об  убийце,  который, вероятно, охотится за  этими
шестью оставшимися уцелевшими.

     У меня за спиной шутник шепчет: "Как ты назовешь Правоверца со светлыми
волосами?"

     Про себя я отвечаю ему: Мертвец. Я слышал все эти шутки.

     "Как ты назовешь Правоверца с рыжими волосами?"

     Мертвец.

     "С каштановыми волосами?"

     Мертвец.

     Парень шепчет: "В чем разница между Правоверцем и трупом?"

     Пара часов, и не будет никакой разницы.

     Парень шепчет: "Что кричит Правоверец, когда мимо проезжает катафалк?"

     Такси!

     Парень  шепчет:  "Как   можно  вычислить  Правоверца  в   переполненном
автобусе?"

     Кто-то тянет за шнур звонка, чтобы сойти на следующей остановке.

     Фертилити  поворачивается  назад  и  говорит:  "Заткнись".  Она говорит
достаточно громко, чтобы люди оторвались от своих газет:  "Ты шутишь  насчет
самоубийств, о мертвых людях, которых тоже кто-то любил. Просто заткнись".

     Она сказала  это действительно громко. Ее серые, но отливающие серебром
глаза горели так, что  я уже подумал, а не из  Правоверцев ли Фертилити. Или
она все еще раздражена из-за смерти брата. Ее реакция была чрезмерной.

     Автобус  подъезжает  к тротуару, шутник встает  и  идет по проходу.  Мы
сидим  на скамейках, между  которыми есть  проход  - так  же,  как в церкви.
Парень  ждет у двери, чтобы  сойти. У  него мешковатые  брюки  из коричневой
шерсти, которые в такую жару носят  только уцелевшие. Подтяжки от церковного
костюма  образуют на его спине крест. Коричневый шерстяной пиджак  перекинут
через  руку.   Он  шаркает  по   проходу  автобуса,  останавливается,  чтобы
пропустить других  людей,  поворачивается и прикасается  к  полю  соломенной
фермерской шляпы.  В нем что-то знакомое, но это было так давно. Его запах -
это пот, и шерсть, и солома с фермы.

     Откуда я его знаю, я не помню. Его голос я помню. Его голос, только его
голос, у меня за спиной, в телефонной трубке.

     Умри только тогда, когда закончишь всю свою работу

     Его лицо - это лицо, которое я вижу в зеркале.

     Не размышляя, я громко произношу его имя.

     Адам. Адам Брэнсон.

     Шутник говорит: "Мы раньше встречались?"

     Но я говорю: Нет.

     Очередь продвигается  на  пару  шагов вперед, унося  его  от нас,  и он
говорит: "Разве мы не росли вместе?"

     И я говорю: Нет.

     Стоя возле двери автобуса, он кричит: "Разве ты не мой брат?"

     И я кричу: Нет.

     И он уходит.

     Лука, Глава Двадцать Вторая, Стих Тридцать Четвертый:

     "... ты трижды отречешься, что не знаешь Меня".

     Автобус возвращается в поток машин.

     Единственное,  что можно  сказать о том  парне  - урод. Отвратительный.
Жирный, как бочка. Неудачник. Образец жалкого человека.  Жертва.  Мой  брат,
старше меня на три минуты. Правоверец.

     Согласно языку  тела, если верить учебникам  по  психологии,  Фертилити
разозлилась на  меня из-за этого  смеха.  Она  закинула  ногу за ногу  и еще
скрестила  ноги  у  лодыжек. Она  смотрит в  окно,  будто  там  что-то более
интересное.

     Согласно  ежедневнику, в  этот момент я должен  натирать  воском  пол в
столовой. Надо почистить водосток. Надо смыть  пятно на подъездной дорожке к
дому. Я должен чистить белую спаржу для сегодняшнего обеда.

     Мне не следует  ходить на  свидания с прекрасной  и  сердитой Фертилити
Холлис, даже если я убил ее брата и  даже если она воспылала тайной страстью
к моему голосу по телефону ночью, но не выносит меня живьем.

     Но не  важно, что  я  должен  сейчас делать. Что  должен  делать  любой
уцелевший.  Согласно  вере,  в  которой  мы  выросли,  мы  порочные, злые  и
нечестивые.

     Горячий и плотный воздух в автобусе смешался с ярким солнечным светом и
выхлопами бензина. Мимо проносятся цветы, торчащие из земли, розы - красные,
желтые,  оранжевые,  все  время  раскрытые,   но  их  запах  все   равно  не
почувствуешь. Шесть рядов машин движутся без остановки, как на конвейере.

     Что бы мы ни делали, это будет неправильно, потому что мы все еще живы.

     Ощущение  такое,  что  ты  бессилен.  Ощущение  такое,  что  происходит
отправка.

     Это не похоже на путешествие. Нас взяли в  обработку. Это больше похоже
на простое ожидание. Это лишь вопрос времени.

     Я  не могу  ничего  сделать правильно, а мой брат  пришел,  чтобы убить
меня.

     Городские  постройки  начинают громоздиться  вдоль  тротуара.  Движение
замедляется. Подняв  руку,  Фертилити  дергает за  шнур,  дзынь,  и  автобус
останавливается, чтобы выпустить нас возле универмага. Искусственные мужчины
и  женщины выставлены в витринах и демонстрируют одежду. Улыбаются. Смеются.
Изображают, что хорошо проводят время. Мне знакомо это чувство.

     На  мне  одеты  только  брюки  и клетчатая рубашка, но они  принадлежат
человеку, на которого я работаю.  Все утро я провел наверху, примеряя одежду
в  разных  сочетаниях  и  спускаясь  вниз, чтобы спросить  у  соц.работницы,
пылесосящей абажуры, что она думает.

     Над  дверями универмага  большие  часы,  и Фертилити смотрит вверх. Она
говорит мне: "Поспеши. Мы должны быть там к двум часам".

     Она берет мою  руку в свою удивительно холодную руку,  холодную и сухую
даже   в  эту  жару,   мы   толкаем  дверь  и  заходим  на  первый   этаж  с
кондиционированным  воздухом,  где  товары  разложены  на   прилавках   и  в
стеклянных запертых шкафах.

     "Мы должны  подняться на  пятый  этаж,"  -  говорит  Фертилити, ее рука
обхватывает меня и тянет. Мы поднимаемся на эскалаторах. Второй этаж, Товары
для мужчин. Третий  этаж, для детей. Четвертый этаж,  для  юных  леди. Пятый
этаж, для женщин.

     Какая-то музыкальная запись звучит из отдушин в потолке. Это Ча-Ча. Два
медленных шага и  три быстрых.  Скрещенный шаг и поворот женщины под  рукой.
Фертилити учила меня.

     Это совсем не то, что я ожидал от свидания. Одежда висит на стойках, на
вешалках. Хорошо  одетые  продавцы  расхаживают и  спрашивают,  не могут  ли
чем-то помочь. Все это я уже видел раньше.

     Я спрашиваю, она что, хочет танцевать здесь?

     "Подожди минуту, - говорит Фертилити. - Просто подожди".

     Сначала мы чувствуем запах дыма.

     "Отойдем сюда," - говорит Фертилити и тянет меня в лес длинных платьев,
выставленных на продажу.

     Потом   происходит   вот  что:  сигнализация  начинает   звонить,  люди
спускаются  по эскалаторам так  же, как по  обычным  лестницам,  потому  что
эскалаторы  остановились. Люди  идут  вниз  по  эскалатору,  работавшему  на
подъем,  и  это  выглядит так же предосудительно,  как  и  нарушение закона.
Продавщица вываливает всю наличность из кассы в сумку на молнии и смотрит  в
другой конец  этажа, где какие-то  люди стоят возле лифтов, смотрят на цифры
над  дверями  и  держат  большие  блестящие  сумки  с  ручками,  наполненные
покупками.

     Сигнализация все еще звонит. Дым настолько густой, что мы видим, как он
клубится возле ламп на потолке.

     "Не ждите лифт, - кричит продавщица.  - Когда пожар, лифты не работают.
Вам придется спуститься по лестнице".

     Она  мчится  к  ним  через лабиринт одежды на стойках, сумка на  молнии
зажата в  руке,  как мяч у полузащитника, и  она ведет это  стадо к двери  с
надписью ВЫХОД.

     Остались только Фертилити и я. Моргнув на прощание, лампы вырубаются.

     В  темноте, дыме,  мы  окружены  со  всех сторон сатином, натыкаемся на
резанный бархат, ощущаем  холод шелка, гладкость элегантного хлопка,  звонит
сигнализация, все эти платья, шероховатость шерсти, холод  руки Фертилити на
моей руке, и она говорит: "Не волнуйся".

     Маленькие зеленые таблички светят нам сквозь мрак, говоря ВЫХОД.

     Сигнализация звонит.

     "Только не волнуйся," - говорит Фертилити.

     Сигнализация звонит.

     "Вот-вот произойдет," - говорит Фертилити.

     Яркие оранжевые вспышки в темноте в другом конце этажа окрашивают все в
странные  оттенки оранжевого  на  черном. Платья  и брюки  между нами  и тем
местом - это висящие черные призраки людей, у которых вспыхнули руки и ноги.

     Призраки  тысяч  людей сгорают  и падают на  наших глазах. Сигнализация
звонит так громко, что  ты кожей чувствуешь этот звон, и  лишь холодная рука
Фертилити удерживает меня здесь.

     "Теперь в любую секунду," - говорит она.

     Жар  приближается  достаточно  близко,  чтобы  почувствовать  его.  Дым
достаточно плотный, чтобы ощутить на вкус. В каких-то шести метрах одежда на
вешалках,  больше  похожая на  пугала,  начинает  тлеть  и  падать  на  пол.
Становится тяжело дышать, и я не могу держать глаза открытыми.

     А сигнализация звонит.

     Мне кажется, будто одежду на мне высушили и выгладили.

     Так близко подошел огонь.

     Фертилити говорит: "Разве это не здорово? Разве тебе это не нравится?"

     Я показываю  жестом, что все  классно, но при таком освещении  моя рука
больше похожа на тень.

     Вот самый лучший способ определить вид ткани. Выдерните несколько нитей
из одежды и подержите их над огнем. Если  они не горят, это шерсть. Если они
горят медленно, то  это хлопок.  Если  они пылают  так же, как брюки рядом с
нами, то ткань синтетическая. Полиэстер. Искусственный шелк. Нейлон.

     Фертилити говорит: "Вот оно, сейчас". Затем наступает холод, прежде чем
я успеваю что-либо понять.  Оно  мокрое.  Вода льется с  потолка.  Оранжевые
легкие вспышки, слабее, слабее, всЈ. Дым вымывается из воздуха.

     Один   за  другим  включаются  прожекторы,  чтобы  показать,  что   все
оставшееся - это белые и черные тени. Запись музыки Ча-Ча снова включается.

     "Я видела,  как все  это произойдет, во сне, -  говорит Фертилити. - Ни
секунды мы не были в опасности".

     Это то же  самое, как их с Тревором океанский  лайнер, затонувший  лишь
наполовину.

     "На следующей неделе, - говорит Фертилити, - взорвется частная пекарня.
Хочешь пойти посмотреть? Я видела, что погибнут как  минимум  три или четыре
человека".

     Мои волосы, ее волосы, моя одежда, ее одежда, на нас нет и следа огня.

     Даниил, Глава Третья, Стих Двадцать Седьмой:

     " ... огонь не имел силы, и волосы на голове не опалены, и одежды их не
изменились, и даже запаха огня не было от них".

     Был там, думаю я. Сделал это.

     "Поспешим, -  говорит она.  - Пожарные поднимутся  сюда через несколько
минут". Она берет мою руку  в свою и говорит: "Пусть это Ча-Ча не  пропадает
даром".

     Раз, два, ча, ча, ча. Мы танцуем, три, четыре, ча, ча, ча.

     Разруха, спаленные рукава  и брючины от одежды валяются на  полу вокруг
нас, потолок провис, вода  все еще льется, все вымокло, мы танцуем раз, два,
ча, ча, ча.

     Вот такими нас и находят.


     32


     На  следующей   неделе  должна  взорваться  бензоколонка.  А   еще   из
зоомагазина  улетят все канарейки,  сотни канареек. Фертилити предвидела все
это  в  одном  сне  за другим. В каком-то отеле в этот момент  течет  труба.
Неделями вода  стекала  внутри  стен, размывая штукатурку,  вызывая  гниение
дерева  и  ржавение  металла,  и  в 15:04  в  следующий  вторник  гигантская
хрустальная люстра в центре вестибюля упадет.

     В  ее  сне был  скрежет свинцовых  не  помню  уже  чего,  затем  брызги
штукатурки. Какая-то  скоба  оторвет головку  проржавевшего  болта.  Во  сне
Фертилити головка  болта приземляется, шлепается на ковер рядом со стариком,
несущим багаж. Он поднимает  ее и вертит в  ладони,  глядя на ржавчину  и на
блестящую сталь в месте разлома.

     Женщина, везущая чемодан на колесиках, останавливается рядом с мужчиной
и спрашивает, ждет ли он очереди.

     Старик отвечает: "Нет".

     Женщина говорит: "Спасибо".

     Портье  за  стойкой  звенит  в  колокольчик  и  объявляет:  "Следующий,
пожалуйста!"

     Коридорный делает шаг вперед.

     В этот момент люстра падает.

     Вот  так все происходит в снах у  Фертилити,  и в каждом  сне она видит
новые детали. На женщине красный костюм, пиджак и юбка с золотым ремешком от
Кристиан  Диор. У старика синие глаза. На его руке, держащей головку  болта,
золотое обручальное кольцо.  У коридорного проколото ухо, но он  свою серьгу
снял.

     За стойкой портье, говорит Фертилити, стоят массивные французские  часы
эпохи  барокко  в вычурном корпусе  из позолоченного  свинца  с  ракушками и
дельфинами, поддерживающими циферблат. Время 15:04.

     Фертилити рассказывает мне все  это с закрытыми глазами. Вспоминает или
выдумывает, я не знаю.

     Первое к Фессалоникийцам, Глава Пятая, Стих Двадцатый:

     "Пророчества не унижайте".

     Люстра потухнет в момент падения, поэтому  все, кто будет стоять внизу,
посмотрят  вверх.  Что  будет   после  этого,  она  не  знает.  Она   всегда
просыпается.  Сны всегда  заканчиваются  тогда, в  тот момент,  когда люстра
падает или  самолет  разбивается.  Или  поезд  сходит  с  рельс.  Или молния
ударяет. Или земля трясется.

     Она начала вести  календарь предстоящих  катастроф. Она  показывает его
мне.  Я  показываю  ей  ежедневник, который заполняют мои  работодатели.  На
следующей  неделе  будут взрыв  пекарни,  канарейки,  пожар на бензоколонке,
люстра в гостинице. Фертили оставляет выбор за мной. Мы возьмем с  собой еду
и отлично проведем время, наблюдая за всем этим.

     На  следующей неделе у меня стрижка газонов,  дважды. Полировка медного
каминного  набора. Проверка дат на продуктах в холодильнике. Переворачивание
консервированных продуктов в кладовой. Покупка  людям, на которых я работаю,
подарков с годовщиной свадьбы друг для друга.

     Я говорю: Конечно. ВсЈ, что она пожелает.

     Это было сразу после того, как пожарные обнаружили нас танцующими Ча-Ча
по полу  выгоревшего пятого этажа,  и на нас  ни единого  следа огня.  После
того, как они записали  наши  показания и заставили нас подписать страховку,
избавляющую их от ответственности, они вывели нас на  улицу. Когда  мы вышли
наружу, я спросил у Фертилити: Почему?

     Почему она не позвонила никому, чтобы предупредить о пожаре?

     "Потому  что никто не  любит плохие новости,  -  говорит она и пожимает
плечами. - Тревор сообщал людям обо всех своих  снах,  и это  лишь создавало
ему проблемы".

     Никто  не хотел  верить  в его потрясающий  талант,  сказала  она.  Они
обвиняли Тревора в том, что он террорист или поджигатель.

     Пироманьяк, согласно Статистическому Пособию по Расстройствам Психики.

     В прошлые века его обвинили бы в колдовстве.

     Поэтому Тревор убил себя.

     Не без помощи вашего покорного слуги.

     "Вот почему я больше никогда ни о чем не  сообщаю, - говорит Фертилити.
- Может, если  бы приют для  сирот должен был сгореть, я бы сообщила, но эти
люди убили моего брата, поэтому зачем я буду оказывать им такую честь?"

     Чтобы спасти человеческие жизни, я  могу рассказать Фертилити правду, я
убил  ее брата,  но я этого не делаю. Мы  сидим на автобусной остановке и не
разговариваем до тех пор,  пока  вдали не показывается ее автобус. Она пишет
мне свой  номер телефона на  товарном чеке, который она  подобрала с  земли.
Отличный чек на  триста с лишним долларов, если я  пойду  с ним  в магазин и
сжульничаю  по  обычному  сценарию.  Фертилити  говорит,   чтобы   я  выбрал
катастрофу и позвонил ей. Автобус увозит ее куда-то  - на  работу,  на обед,
спать.

     Согласно  ежедневнику, я чищу плинтусы. Прямо сейчас я подстригаю живую
изгородь. Я стригу газон. Я чиню автомобили. Я должен был гладить, но  знаю,
что соц.работница уже делает это за меня.

     Согласно Статистическому  Пособию  по Расстройствам  Психики,  я должен
пойти  в  магазин  и  украсть  что-то.   Я  должен  выплеснуть  накопившуюся
сексуальную энергию.

     Согласно указаниям Фертилити,  я должен упаковать обед, чтобы мы  могли
поесть,  наблюдая, как какие-то люди  погибнут. Я могу  представить,  как мы
сидим  на бархатном двухместном диване в вестибюле гостиницы,  попиваем  чай
днем во вторник и наблюдаем за всем из первого ряда.

     Согласно Библии, я должен... не знаю, что.

     Согласно доктрине Правоверческой церкви, я должен быть мертв.

     Ничто из вышеперечисленного  не прельщает меня, поэтому  я просто брожу
по центру. Возле частной пекарни витает  запах хлеба, а через пять дней,  по
словам  Фертилити, бабах.  В глубине зоомагазина  сотни канареек порхают  из
конца в конец  воняющей переполненной  клетки.  Через  неделю  все они будут
свободны.  Что потом?  Я хочу сказать  им: оставайтесь  в клетке. Есть  вещи
лучше, чем  свобода.  И есть вещи хуже, чем прожить длинную скучную жизнь  в
чьем-то доме, а затем умереть и отправиться в канареечный рай.

     На  заправке, которая, по словам Фертилити, взорвется,  служащие качают
бензин, вполне счастливые, не  несчастные, молодые,  не  подозревающие,  что
через  неделю они будут мертвы  или потеряют  работу, в зависимости от того,
чья будет смена.

     Довольно быстро темнеет.

     Стоя возле гостиницы, я смотрю через большие  стеклянные окна вестибюля
на люстру, которая унесет  много жизней. Женщина с мопсом на поводке. Семья:
мать, отец, три маленьких ребенка. Часы за стойкой  показывают, что до 15:04
следующего  вторника еще очень  много  времени. Там  будет  безопасно стоять
днями напролет, но только не в ту секунду.

     Ты мог бы пройти мимо швейцаров в золотых ливреях и сообщить менеджеру,
что его люстра собирается упасть.

     Все, кого он любит, умрут.

     Даже он умрет, когда-нибудь.

     Бог вернется, чтобы судить нас.

     Все его грехи не будут давать ему покоя в Аду.

     Ты  можешь  рассказать людям правду, но они ни за что не  поверят тебе,
пока  событие  не  случится. Пока  не станет  слишком поздно. Тем  временем,
правда их разозлит и принесет тебе массу неприятностей.

     Поэтому ты просто идешь домой.

     Пора начинать готовить обед. Надо выгладить рубашку  к завтрашнему дню.
Почистить ботинки. Ты должен вымыть посуду. Освоить новые рецепты.

     Есть такая штука, Свадебный Суп, на приготовление  которого  уйдет  два
килограмма костного мозга.  В этом году органическая  пища очень  популярна.
Люди, на которых я работаю, хотят питаться по последней моде. Почки. Печень.
Раздутые свиные мочевые пузыри. Промежуточный  желудок коровы, фаршированный
водяным крессом  и фенхелем, похожим  на  коровью  жвачку.  Они хотят, чтобы
животные  были  нашпигованы  другими  самыми  невероятными  животными,  куры
фаршированы кроликом. Карп фарширован ветчиной. Гусь фарширован лососем.

     Так  много вещей, ради  доведения  которых  до  совершенства  я  должен
вернуться домой.

     При  жарке  бифштекса  ты покрываешь его  полосками жира  какого-нибудь
другого животного, чтобы защитить  от пригорания.  Именно  этим я занимался,
когда телефон зазвонил.

     Конечно же это Фертилити.

     "Ты был прав насчет того урода," - говорит она.

     Я спрашиваю: Ты о чем?

     "Тот  парень,  бойфренд  Тревора, -  говорит  она.  - Он  действительно
нуждается в том, чтобы кто-то приглашал его на свидания, как ты и говорил, а
один  из   тех  сектантов   был  в   автобусе  с  нами.  Они,  должно  быть,
братья-близнецы. Они настолько похожи".

     Я  говорю, может, она  ошибается.  Большинство из тех сектантов мертвы.
Они были сумасшедшими, глупыми, и почти все они мертвы. Я  читал  в  газете.
Все, во что они верили, оказалось неправдой.

     "Парень в автобусе  спросил,  родственники  ли  они, и бойфренд Тревора
сказал, что нет".

     Ну, значит, они не знакомы, говорю я. Ты бы узнала  своего собственного
брата.

     Фертилити говорит: "В том-то и проблема. Он  узнал того  парня. Он даже
назвал имя - Брэд, или Тим, или что-то в этом роде".

     Адам.

     Я говорю: Ну и что же в этом грустного?

     "Потому что это было таким наигранным,  жалким  отречением,  -  говорит
она. - Очевидно, что он  пытается изображать из себя нормального счастливого
человека. Он был таким грустным, что  я даже дала ему свой телефонный номер.
Я так  ему сочувствую. Я имею в виду, что хочу помочь ему смириться со своим
прошлым. Кроме того,  -  говорит Фертилити, - у меня есть  чувство,  что  он
ввяжется в какое-то ужасное дерьмо".

     В какое, например, спрашиваю я. Что она имеет в виду под дерьмом?

     "Страдания,  -  говорит  она.  -   Все  еще  достаточно  неопределенно.
Несчастья. Боль. Массовые убийства. Не спрашивай, откуда я знаю. Это длинная
история".

     Ее сны. Бензоколонка, канарейки, люстра в гостинице, и вот теперь я.

     "Слушай,  - говорит она.  - Нам все же нужно договориться о встрече, но
не прямо сейчас".

     Почему?

     "Я сейчас по  самое  горло увязла в  своей дьявольской  работе, поэтому
если кто-нибудь по имени Доктор Амброуз позвонит  и спросит, не знаешь ли ты
Гвен,  скажи,  что  не знаешь меня.  Скажи, что мы  никогда не  встречались,
окей?"

     Гвен?

     Я спрашиваю: Кто такой Доктор Амброуз?

     "Это просто его  имя,  -  говорит  Фертилити.  Говорит  Гвен. -  Он  не
настоящий доктор, я  так не думаю. Он скорее мой антрепренЈр. Это не то, чем
я хотела бы заниматься, но у меня с ним контракт".

     Я спрашиваю, чем же она таким занимается по контракту?

     "Здесь ничего незаконного. У меня всЈ под контролем. Более или менее".

     Что?

     И она рассказывает мне, и начинают орать сигнализации и сирены.

     Я чувствую, что становлюсь все меньше и меньше.

     Сигнализации, мигалки и сирены окружают меня.

     Я чувствую, что становлюсь все меньше и меньше.


     Здесь, в  кабине  Рейса 2039, первый из четырех двигателей  только  что
заглох. Там, где мы сейчас, это начало конца.


     31


     Часть  работы  по предотвращению моего самоубийства состоит в  том, что
соц.работница смешивает мне  еще один джин-тоник. Это в  тот момент, когда я
говорю по межгороду.  Продюсер Шоу Дона Уильямса ждет  на второй линии.  Все
линии мигают. Кто-то от Барбары  Уолтерс ждет на линии три. Сейчас для  меня
главное  найти  кого-нибудь, кто отвечал бы  на звонки.  Посуда,  оставшаяся
после завтрака, свалена в раковину и сама себя не вымоет.

     Самое главное - связаться с хорошим агентом.

     Постели на втором этаже все еще не заправлены.

     Сад надо перекрашивать.

     По  телефону один из  лучших  агентов  беспокоится: а  что  если  я  не
единственный уцелевший. Должно быть именно так, как  я говорю. Соц.работница
не  заехала бы на утренний джин-тоник, если бы прошедшей ночью не  случилось
еще одно самоубийство. Прямо здесь, на кухонном столе, передо мной лежат все
остальные папки регистрации происшествий.

     Короче,    вся   государственная    Программа   Удерживания   Уцелевших
провалилась.   Теперь   надо   предотвращать   самоубийство   соц.работницы,
смешивающей мне джин-тоник.

     Просто чтобы убедиться,  что я все еще на месте,  соц.работница сверлит
меня взглядом. Просто чтобы она не крутилась под ногами, я прошу ее порезать
лимон. Сбегать за сигаретами. Смешай мне напиток, говорю я, или я убью себя.
Я клянусь. Я пойду в ванную и вскрою себе все вены бритвой.

     Соц.работница  приносит  еще один  джин-тоник  туда,  где  мы сидим  за
кухонным  столом, и спрашивает, не хочу ли я помочь опознать несколько  тел.
Это должно помочь мне покончить с прошлым. Несмотря ни на что, говорит  она,
это мои люди, моя плоть и кровь. Родные и родственники.

     Она  раскладывает  на  столе  веером  всЈ  те  же  казенные  фотографии
десятилетней давности. На  меня взирают сотни мертвых людей, лежащих рядами,
плечом  к плечу, на земле. Их  кожа покрыта черными пятнами от  цианида. Они
распухли так, что темная самодельная  одежда  на них смотрится обтягивающей.
Прах  к праху. Пыль  к пыли.  Полный процесс  распада должен быть  быстрым и
простым,  но  это  не так. Тела лежат  там,  окоченевшие  и  зловонные.  Так
соц.работница  пытается  вызвать у  меня взрыв эмоций.  Она говорит,  что  я
подавляю свою печаль.

     Не хочу ли я взяться за работу и, как говорится, идентифицировать  этих
мертвых людей?

     А  если  где-то  бродит убийца,  говорит она, я  могу помочь обнаружить
человека, который должен быть изображен здесь, но которого здесь нет.

     Спасибо, говорю  я. Не надо. Безо всякого разглядывания я знаю,  что не
увижу мертвого Адама Брэнсона ни на одной из ее фотографий.

     Когда соц.работница хочет сесть, я прошу ее закрыть шторы.  Там снаружи
фургон местного отделения телесети, передающий все  отснятое через  кухонное
окно на  спутник.  Грязная  посуда в раковине, оставшаяся с  завтрака, мы  с
соц.работницей,  сидящие за  кухонным  столом  с телефоном, все  ее бумажные
папки,  разложенные на  желто-белой клетчатой скатерти, джин-тоники у нас  в
руках в 10 часов утра.

     Голос  диктора за  кадром будет  говорить, что последний уцелевший член
последнего  по времени  американского культа смерти, Правоверцев,  находится
под   наблюдением   специалистов,  установленным  после   трагической   цепи
самоубийств, когда один за другим уходили из жизни уцелевшие члены культа.

     Затем перерыв на рекламу.

     Соц.работница просматривает  папки  своих  последних клиентов.  Брэннон
умер. Уокер умер. Филлипс умер. Все умерли. Все, кроме меня.

     Та   девушка  прошлой   ночью,   вторая  уцелевшая  из  Правоверческого
церковного  округа,  она  наелась  земли. Для этого  даже  есть  специальное
название. Это  называется  геофагия. Это было  популярно  среди  африканцев,
привезенных  в  Америку  в  качестве  рабов.  Хотя  "популярно"   не  совсем
подходящее слово.

     Она встала на колени на заднем дворе  дома, где проработала одиннадцать
лет,  и  стала  есть  ложкой  землю из кадки  с  розой.  Все  это  в  отчете
соц.работницы. Затем произошло то, что  называется разрывом  пищевода, затем
перитонит, и к восходу она умерла.

     Умершая перед этим девушка сунула  голову  в духовку. Парень  перед ней
перерезал себе  глотку.  Все  в  точности так, как  учила  церковь.  Однажды
греховность королей мира сего уничтожит  нас, какая жалость,  и  армии  мира
поднимутся  против  нас,  рыдая,  и  преданнейшие  дети Божьи  должны  будут
отправить себя к Господу самостоятельно.

     Отправка.

     Да, и  еще  все, кто  не отправится к  Господу  в первых  рядах, должны
сделать это как можно скорей.

     Поэтому  последние  десять  лет,  один  за другим,  мужчины и  женщины,
служанки,  садовники  и  рабочие  со  всех концов  страны  кончали с  собой.
Несмотря на Программу Удерживания Уцелевших.

     Кроме меня.

     Я спрашиваю соц.работницу, не хочет ли она заправить кровати? Если  мне
еще  раз придется поправлять уголки, как в больнице, я  клянусь, что  засуну
голову в  кухонный комбайн. Если она согласна, то я обещаю быть живым, когда
она вернется.

     Она идет наверх. Я говорю: Спасибо.

     Когда  соц.работница  рассказала  мне,  что  в  Правоверческом семейном
округе все умерли, и всЈ кончено, первым делом я начал курить. Самое мудрое,
что  я когда-либо  сделал,  это то, что я начал  курить. Когда соц.работница
заехала, чтобы сказать "Проснись  и пой.  Последняя из уцелевших Правоверцев
отправилась к праотцам  этой ночью",  я усадил себя на кухне и начал глушить
свое стремление к самоубийству при помощи крепких напитков.

     Церковная доктрина говорит, что я должен убить себя. Но она не говорит,
что это должна быть суетливая быстрая смерть.

     Газета все еще лежит перед входом. Посуда не вымыта. Люди, на которых я
работаю, сбежали, чтобы не попадаться на глаза телекамерам.  Это после того,
как я годами  перематывал  их  порнушку  из  проката  и выводил их пятна. Он
банкир. Она банкир. У них есть машины.  У них  есть этот миленький  домик. У
них есть  я,  чтобы заправить кровати  и подстричь газон. По  правде говоря,
они, вероятно, уехали, чтобы не вернуться  однажды домой и не обнаружить мое
тело на кухонном полу.

     Четыре телефонных линии  все еще  мигают.  Шоу Дона  Вильямса.  Барбара
Уолтерс.  Агент   говорит,  чтобы  я  завел  себе   карманное  зеркальце   и
практиковался в изображении искренности и невинности.

     На одной из ее бумажных  папок написано  мое имя. Самый верхний  лист в
папке  -   основные  сведения  об   известных  лицах,   переживших  трагедию
Правоверческой колонии.

     Агент говорит: товары с моим именем.

     Агент говорит: моя собственная религиозная программа.

     В папке  задокументировано, что  более  чем  две сотни  лет  американцы
считали Правоверцев  самыми  набожными, самыми  трудолюбивыми,  скромными  и
здравомыслящими людьми на Земле.

     Агент говорит: Аванс в миллион долларов за историю моей жизни в твердом
переплете.

     Еще  один лист говорит, что  десять лет назад местный  шериф  приехал к
старейшинам  Правоверческого  церковного  округа  с  ордером  на  обыск.  По
обвинению  в  жестоком  обращении  с  детьми. Поступило  чье-то  сумасшедшее
анонимное сообщение, что семьи церковного округа рожали детей и рожали детей
и  рожали  детей.  И  никто  из  этих  детей   не  был  зарегистрирован:  ни
свидетельств о рождении, ни номеров социального страхования, ничего. Все эти
дети рождались в церковном округе. Все эти дети заканчивали школы церковного
округа.  Никому из этих  детей  никогда  не  дозволялось жениться или  иметь
детей. Когда они  достигали семнадцати лет,  всех  их крестили, как взрослых
членов церкви, и затем отправляли за пределы округа.

     Все это стало, как говорится, достоянием общественности.

     Агент говорит: моя собственная видеокассета с упражнениями.

     Агент говорит: эксклюзивное фото для обложки журнала Люди.

     Кто-то передал эти сумасшедшие  слухи в какую-то организацию  по защите
детей, и в результате  шериф и два грузовика с помощниками были отправлены в
Правоверческий  церковный  округ   в  графстве   Больстер,  Небраска,  чтобы
пересчитать  головы  и  убедиться, что  все соответствует документам. Именно
шериф вызвал ФБР.

     Агент говорит по телефону: ток-шоу по всей стране.

     ФБР  выяснило, что дети,  посылаемые Правоверцами  за  пределы  округа,
становились трудовыми миссионерами.  В  правительственном расследовании  это
было названо белым рабством.  Люди с  телевидения назвали это Сектой Детских
Рабовладельцев.

     Эти дети,  по  достижении  семнадцати  лет, посылались  Правоверческими
надзирателями  во внешний мир  и определялись на работу в качестве подсобных
рабочих  или  домашних  слуг,  а  оплата  производилась наличными. Временная
работа, которая могла тянуться годами.

     В газетах это было названо Церковью Рабского Труда.

     Церковный  округ  прикарманивал  выручку, а  внешний мир  получал армию
чистых и  честных маленьких христианских горничных,  садовников, посудомоек,
маляров, которые выросли в вере, что единственный  путь заработать себе душу
- это работа до самой смерти только за комнату и койку.

     Агент говорит мне: колонки сразу в нескольких газетах.

     Когда агенты ФБР приехали, чтобы произвести аресты, они обнаружили, что
все население семейного округа заперлось  в молитвенном доме. Вероятно,  тот
же   человек,  который  рассказал  сумасшедшую  историю  о  детях-рабах  как
источнике   дохода,   вероятно,  он  же   и  сообщил  жителям  округа,   что
правительство  собирается  нападать.   Все  фермы  графства   Больстер  были
опустошены.  Позже выяснилось, что каждая корова, каждая  свинья,  цыпленок,
голубь, кошка и  собака  были убиты. Даже  рыбок  в аквариумах отравили. Все
Правоверческие маленькие идеальные фермы с белыми домами и красными  сараями
были тихими, когда прибыла Национальная Гвардия. Все картофельные поля  были
тихими и опустошенными под синим, почти безоблачным небом.

     Агент говорит: моя собственная рождественская передача.

     Согласно тому  отчету из  глубины бумажной  папки, лежащей на  кухонном
столе, в то время как соц.работница  заправляет кровати на втором этаже, а я
чувствую  жар  зажигалки,  закуривая  вторую   сигарету,  практика  отправки
трудовых   миссионеров  продолжалась   более  чем   сотню  лет.   Правоверцы
становились  богаче, покупали больше земли и рожали больше  детей. С  каждым
годом  все  больше детей  исчезали  из  долины.  Девочек  увозили  весной, а
мальчиков - осенью.

     Агент говорит: духи с моим именем.

     Агент говорит: целый тираж Библий с моим автографом.

     Миссионеры были незаметны  во внешнем  мире. Церковь не беспокоилась об
уплате   налогов.  В  соответствии  с  церковной  доктриной,  чтобы  достичь
наибольшего величия, от тебя требовалось делать свою работу и надеяться, что
проживешь  достаточно  долго  и принесешь  округу огромную  прибыль. Остаток
твоей жизни должен был быть  тяжкой ношей.  Заправлять кровати  чужих людей.
Заботиться о чужих детях. Готовить пищу для чужих людей.

     На веки вечные.

     Работа без конца.

     План состоял в  том, чтобы шаг за  шагом приближаться к Правоверческому
раю, скупая весь мир по кусочку.

     Так  было,  пока фургоны ФБР  не  остановились в  установленных законом
девяноста метрах от молитвенного дома церковного округа. В воздухе, согласно
официальному  расследованию,  витал  запах  бойни.  Ни   единого  звука   не
доносилось из церкви.

     Агент говорит: воодушевляющие аудиокассеты.

     Агент говорит: номер люкс в Ceasars Palace.

     А затем все в мире  начали  называть Правоверцев Ветхозаветным  Культом
Смерти.

     Сигаретный дым  проходит рубеж, где  мое  горло  в состоянии остановить
его,   и   оседает  толстым  слоем  у  меня  в  груди.  Папки  соц.работницы
документируют   жизнь  отставших.  Удерживаемый   Уцелевший   Клиент   Номер
Шестьдесят  Три, Бидди Петерсон,  примерно двадцати  девяти лет, убила себя,
выпив растворитель через три дня после инцидента в семейном округе.

     Удерживаемый Уцелевший Клиент Тендер Смитсон, возраст  сорок  пять лет,
убил себя, выпрыгнув из окна здания, где он работал уборщиком.

     Агент говорит: моя собственная 1-976 горячая линия о спасении.

     Дым внутри  меня горячий и плотный, и я  чувствую себя так, как будто у
меня есть душа.

     Агент говорит: мой собственный рекламный фильм.

     Люди,  ушедшие  из  жизни, черные  и  раздувшиеся. Длинные ряды мертвых
людей, которых ФБР  выносила из молитвенного дома, они  лежат там, черные от
цианида, принятого на последнем  причастии.  Не  важно, как они представляли
себе  дальнейшую  жизнь.  Эти люди предпочли умереть, но не выяснять, что их
ждет в будущем.

     Они  умерли  вместе, всем скопом, держа друг  друга за руки так крепко,
что ФБР пришлось ломать их мертвые пальцы, чтобы расцепить их.

     Агент говорит: Знаменитость Суперзвезда.

     Согласно  церковной доктрине, прямо сейчас, когда соц.работница ушла, я
должен  взять нож из  раковины и перерезать трахею. Я  должен вывалить  свои
кишки на кухонный пол.

     Агент  говорит, что он разберется со звонками  от  Шоу  Дона Вильямса и
Барбары Уолтерс.

     Среди умерших - бумажная папка с надписанным моим именем. Я пишу в ней:

     Удерживаемый Уцелевший Клиент  Номер Восемьдесят  Четыре  потерял всех,
кого он когда-либо любил и всЈ,  что придавало его жизни смысл. Он  устал  и
спит большую часть времени. Он  начал пить и курить. У него нет аппетита. Он
редко моется и уже несколько недель не брился.

     Десять лет назад он  был трудолюбивой солью земли.  Он хотел всего лишь
отправиться в Рай. Сегодня  он  сидит здесь,  а всЈ  в мире,  ради  чего  он
работал, исчезло. Все его внутренние правила и самоконтроль исчезли.

     Нет никакого Ада. Нет никакого Рая.

     И его осеняет мысль, что теперь всЈ возможно.

     Теперь он хочет всЈ.

     Я закрываю папку и кладу ее назад в кучу.

     Просто между нами, спрашивает агент, есть ли  какой-то шанс, что я убью
себя в ближайшем будущем?

     Взирающие на меня сквозь джин-тоник впалые  лица людей из прошлого. Все
они мертвы на казенных фотографиях под моим  бокалом. После  моментов  вроде
этого, вся твоя жизнь превращается в халяву.

     Я снова наполняю бокал.

     Я зажигаю еще одну сигарету.

     Действительно, моя жизнь потеряла всякий смысл. Я свободен. И к тому же
я должен унаследовать двадцать тысяч акров в центральной Небраске.

     Ощущение  такое же, как  десять  лет  назад, когда я ехал  в  центр  на
полицейской  машине.  И я опять слаб. И, минута за минутой, я удаляюсь прочь
от спасения в сторону будущего.

     Убить себя?

     Спасибо, говорю я. Не надо.

     Давайте не будем с этим спешить.


     30


     Я  уже  запарился  говорить полиции, что оставил  соц.работницу  живой,
когда она оттирала кирпичи вокруг камина в рабочем кабинете. Проблема в том,
что дымоход  не открывается, как надо, и дым идет внутрь помещения. Люди, на
которых я работаю,  жгут сырую древесину.  Все утро я говорю полиции, что  я
невиновен.

     Я никого не убивал.

     Согласно ежедневнику, это я вчера должен был вычистить кирпичи.

     Вот так и прошел весь этот день.

     Сначала   полиция   достала  меня   вопросами,  почему   я   убил  свою
соц.работницу.   Затем  позвонил  агент,  чтобы  пообещать   мне  весь  мир.
Фертилити, Фертилити, Фертилити в этой картине нет места. Скажем прямо, я не
в  восторге от того, как она зарабатывает на жизнь. Плюс, я не  хочу знать о
страданиях, которые ожидают меня в будущем.

     Поэтому я запираюсь в  ванной и пытаюсь понять,  что вообще происходит.
Это зеленая ванная на первом этаже.

     Как  следует   из   показаний,   данных   мною  полиции,   я  обнаружил
соц.работницу  мертвой,  лежащей вниз  лицом  на  кирпичах  перед камином  в
рабочем  кабинете,  на  ней  все  еще были  черные брюки-капри,  собравшиеся
гармошкой  на  заднице, когда она падала.  Ее белая рубашка была выпущена, а
рукава закатаны  до локтя. В комнате  было  не продохнуть из-за смертельного
хлоргаза, а губка была все еще зажата в ее белой, словно дохлая рыба, руке.

     Перед  этим  я  вылез  через  подвальное  окно,  которое  мы  оставляли
открытым, чтобы я мог  приходить и  уходить  незаметно для  телевизионщиков,
гоняющихся  за   мной   с   камерами,  бумажными  стаканчиками   с  кофе   и
профессиональным сочувствием, как будто им платят достаточно для того, чтобы
они по-настоящему заботились.  Как будто  они  не  освещают подобные истории
каждые два дня.

     Поэтому я заперся  в  ванной,  а ко  мне  уже стучится  полиция,  чтобы
узнать, не кончаю  ли я с  собой,  и сказать,  что  человек, на  которого  я
работаю, орет на них по спикерфону, требуя объяснить, как есть салат.

     Полиция спрашивает: мы с соц.работницей ссорились?

     Посмотрите в моем  ежедневнике  вчерашний  день,  говорю я им. У нас не
было на это времени.

     От начала работы и до  восьми часов утра я должен  был конопатить окна.
Ежедневник лежит раскрытым на кухонном столе рядом со  спикерфоном. Я должен
был красить архитрав.

     С  восьми  до  десяти я  должен  был счищать  пятна  масла с подъездной
дорожки. С десяти и до обеда - подстригать живую изгородь. С обеда и до трех
-  подметать крыльцо.  С трех  до  пяти  -  менять  воду  у  всех  цветочных
композиций. С пяти до семи - чистить каминные кирпичи.

     Каждая минута моей жизни была расписана заранее,  и  я смертельно устал
от этого.

     Ощущение такое, что я всего лишь очередное задание в ежедневнике  Бога:
итальянский Ренессанс вписан туда сразу после Темных Веков.

     Всему свое время.

     Для любой тенденции, причуды, стадии. Листаем, листаем, листаем.

     Екклесиаст, Глава Третья, Стихи с какого-то по какой-то.

     Информационный Век запланирован  сразу после  Индустриальной Революции.
Затем - Эра  Постмодернизма, затем - Четыре  Всадника  Апокалипсиса.  Голод.
Сделано.  Мор.  Сделано. Война.  Сделано. Смерть. Сделано.  И  все это среди
больших событий, землетрясений, чередования приливов и  отливов. Бог выделил
мне эпизодическую роль. Затем,  может через тридцать лет, а может через год,
в ежедневнике Бога запланирован мой конец.

     Через   дверь  ванной  полицейские  спрашивают  меня,   бил  ли  я  ее?
Соц.работницу. Крал ли я когда-нибудь ее  папки  регистрации происшествий  и
ДСП? Все ее папки исчезли.

     Она пила - вот  что я говорю  им. Она принимала психотропные препараты.
Она  мешала  хлорную   известь  с  аммиаком  в   закрытых   непроветриваемых
помещениях. Я не знаю, как она проводила свободное время, но она говорила  о
свиданиях с самыми разнообразными подонками.

     И эти папки у нее вчера были с собой.

     Последнее, что  я  ей сказал, было то,  что невозможно вычистить кирпич
без  пескоструйного аппарата,  но  она была абсолютно уверена,  что  соляная
кислота с этим справится. Один из ее бойфрендов клялся ей в этом.

     Когда я влез через подвальное окно сегодня утром, она лежала мертвой на
полу,  чувствовался  запах хлоргаза,  а  соляная  кислота  была на  половине
кирпичной  стены,  и все  осталось  таким же  грязным,  как и всегда, только
теперь соц.работница стала частью этого беспорядка.

     Под  черными   брюками-капри,  маленькими  белыми  носками  и  красными
парусиновыми туфлями, ее икры гладкие и белые. Все, что было  у ней красным,
стало синим: губы, кожица у основания ногтей, края глаз.

     Правда в том, что я не убивал соц.работницу, но я  рад, что кто-то  это
сделал.

     Она была единственным,  что связывало меня с прошедшими десятью годами.
Она была последней вещью, удерживающей меня в прошлом.

     Правда в том, что ты можешь становиться сиротой снова и снова и снова.

     Правда в том, что так и происходит.

     А  секрет в  том,  что  с  каждым разом ты  будешь чувствовать боль все
меньше  и  меньше,  до  тех  пор,  пока  не потеряешь  способность  что-либо
чувствовать.

     Поверь мне.

     Когда  я увидел,  что  она лежит  там мертвая, после  десяти  лет наших
еженедельных задушевных разговоров, моя первая  мысль  была такая:  вот  еще
одна вещь, которую надо убрать.

     Полиция  спрашивает  через  дверь  ванной, почему я  сделал  клубничный
дайкири, прежде чем позвонил им?

     Потому что у нас кончилась малина.

     Потому что, разве не понятно,  для  меня это не имело значения. Время к
делу не относится.

     Думай об этом как о важном обучении без отрыва от работы. Думай о своей
жизни, как о глупой шутке.

     Как ты назовешь соц.работницу, которая ненавидит свою работу и потеряла
всех клиентов?

     Мертвячка.

     Как  ты назовешь  полицейского, упаковывающего  ее  в большой резиновый
мешок?

     Мертвец.

     Как ты назовешь тележурналиста перед камерой во дворе?

     Мертвец.

     Это не имеет значения. Шутка  в том, что  у  нас у всех один  и тот  же
конец.

     Агент ждет на первой линии, чтобы  предложить  то,  что  только кажется
полностью новым будущим.

     Человек,  на  которого  я работаю, кричит  по  спикерфону,  что  он  на
бизнес-ланче в каком-то  ресторане и что он звонит из туалета по мобильнику,
потому что не знает, как  есть сердечки из  пальмового салата. Как будто это
действительно важно.

     Эй, кричу я в ответ. Я тоже.

     Скрываюсь в туалете, я имею в виду.

     Возникает  ужасная темная  радость, когда единственный человек, который
знал  все  твои  секреты, наконец-то мертв. Твои  родители. Твой  врач. Твой
психотерапевт.  Твоя социальная работница. За окном  ванной  светит  солнце,
пытаясь показать, какие мы все глупые. Всего-то надо посмотреть по сторонам.

     В  церковном  семейном  округе  нас  учили  не желать ничего. Сохранять
умеренность и  спокойствие.  Вести скромный образ жизни  и быть  скромным  в
поведении. Говорить простым и тихим голосом.

     И посмотрите, чем обернулась их философия.

     Они мертвы. Я жив. Соц.работница мертва. Все мертвы.

     Дело закрыто.

     У меня здесь в ванной есть  лезвия для  бритвы. Есть йод, который можно
выпить.  Есть таблетки снотворного, которые можно проглотить.  У  тебя  есть
выбор. Жить или умереть.

     Каждый вдох - это выбор.

     Каждая минута - это выбор.

     Быть или не быть.

     Каждый раз,  когда  ты  не  кидаешься  вниз с лестницы, это твой выбор.
Каждый раз,  когда ты  не  разбиваешь  свою машину,  ты  подтверждаешь  свое
желание жить дальше.

     Если  я  позволю агенту  сделать меня знаменитым,  это ведь не  изменит
ничего важного.

     Как ты назовешь Правоверца, который получает свое собственное ток-шоу?

     Мертвец.

     Как ты назовешь Правоверца, который ездит в лимузине и ест бифштекс?

     Мертвец.

     В каком бы направлении я ни пошел, мне действительно нечего терять.

     В  соответствии  с ежедневником, я должен жечь  цинк  в  камине,  чтобы
прочистить дымоход от сажи.

     За окном ванной солнце глядит за тем, как  полицейские  везут каталку с
соц.работницей,  упакованной  в резиновый  мешок,  по  подъездной  дорожке к
машине скорой помощи, которая стоит с выключенными мигалками.

     После  того, как я обнаружил ее, я еще долго  стоял  над ее телом,  пил
клубничный  дайкири и просто  смотрел на нее,  синюю, лежащую вниз лицом. Не
надо быть  Фертилити Холлис,  чтобы предсказать это задолго до того, как оно
случилось.  Ее  черные волосы вылезли из-под красной  банданы, повязанной на
голове.  Кирпичи  обкапаны слюной из уголка  ее мертвого рта.  Все  ее  тело
кажется покрытым мертвой кожей.

     С  самого   начала  можно  было  предсказать,   чем   все   закончится.
Когда-нибудь это случится с каждым из нас.

     Я не собирался больше работать и вел себя соответственно. Настало время
создавать неприятности.

     Поэтому я смешал еще один блендер дайкири, позвонил в полицию и сказал,
чтобы они не спешили, никто отсюда никуда не денется.

     Затем  я  позвонил агенту. Правда  в  том,  что  всегда был кто-то, кто
говорил,  что  мне  надо  делать.  Церковь.  Люди,  на  которых  я  работал.
Соц.работница. И  я не могу смириться  с  одиночеством. Для меня  невыносима
мысль о свободе.

     Агент сказал  мне держаться  и дать показания  полиции. В  ту  секунду,
когда я смогу уехать, он пришлет машину. Лимузин.

     Мои черно-белые объявления по всему городу все еще говорят людям.

     Дай Себе, Своей  Жизни, Еще Один Шанс.  Позвони, И Мы  Поможем. Далее -
мой номер телефона.

     Что ж, все эти отчаявшиеся люди должны теперь полагаться на себя.

     Лимузин отвезет меня в аэропорт, сказал агент. Я отправлюсь самолетом в
Нью-Йорк. Команда людей, которых я никогда  не встречал, люди  из Нью-Йорка,
которые ничего обо мне не знают, уже пишут  мою автобиографию. Агент сказал,
что первые шесть глав он перешлет мне по факсу в лимузин, чтобы я запечатлел
свое детство в памяти, прежде чем давать интервью.

     Я сказал агенту, что уже знаю свое детство.

     Он мне ответил по телефону: "Эта версия лучше".

     Версия?

     "У  нас  есть еще более убойный вариант  для фильма". Агент спрашивает:
"Как ты считаешь, кто должен быть тобой?"

     Я сам хочу быть собой.

     "Я имею в виду, играть тебя в фильме".

     Я прошу его подождать. Известность превращалась в ограничение свободы и
еще большую предопределенность жизни: задание, следующее задание,  следующее
задание. Ощущение не очень приятное, но оно мне знакомо.

     Затем  полицейские  подъехали ко  входной  двери, зашли  в кабинет, где
лежала мертвая соц.работница, сделали  снимки под разными углами и попросили
оторваться от напитка, чтобы они могли задать вопросы о прошедшей ночи.

     А после этого я заперся в ванной, испытывая, как сказали бы учебники по
психологии, непродолжительный экзистенциальный кризис.

     Человек, на  которого  я  работаю, звонит  из  ресторанного туалета  по
поводу сердечек в пальмовом салате, и кажется, что мой день завершен.

     Жить или умереть?

     Я выхожу  из ванной, прохожу мимо  полиции  и иду прямо  к телефону.  Я
говорю  человеку, на  которого  работаю,  чтобы он взял  вилку  для салатов.
Подцепил сердечко.  Зубцы вниз.  Поднял сердечко ко рту и высосал сок. Затем
положил его в нагрудный  карман своего двубортного Брукс-Бразерского пиджака
в тонкую полоску.

     Он сказал: "Понял". И моя работа в этом доме закончена.

     Одной рукой я держу телефон, а другой показываю  полицейским, чтобы они
налили побольше рома в следующую порцию дайкири.

     Агент говорит, чтобы я не заботился о багаже. В Нью-Йорке есть стилист,
который   уже  готовит   гардероб   годных  для  продажи,  хлопчатобумажных,
стилизованных  под мешковину  религиозных спортивных костюмов,  которые  они
хотят, чтобы я рекламировал.

     Багаж напоминает  мне о гостиницах напоминает мне о люстрах  напоминает
мне о  происшествиях напоминает мне о  Фертилити Холлис. Она - единственная,
кого я  теряю. Только Фертилити  знает обо  мне кое-что,  хотя  не так  уж и
много. Может, она знает мое будущее, но она не  знает моего прошлого. Теперь
никто не знает моего прошлого.

     Кроме, может быть, Адама.

     Вдвоем они знают о моей жизни больше, чем я сам.

     Согласно  моему плану маршрута,  говорит агент,  машина  прибудет через
пять минут.

     Время продолжать жить.

     Время подтверждать свое желание жить дальше.

     В  лимузине  должны  быть черные  очки. Должно  быть  очевидно,  что  я
путешествую инкогнито. Мне нужны сидения из черной  кожи и затемненные окна,
говорю я агенту.  Мне нужны толпы  в аэропорту, скандирующие  мое  имя.  Мне
нужно  больше алкогольных коктейлей. Мне нужен личный фитнесс-тренер. Я хочу
сбросить пять килограммов. Я хочу, чтобы мои волосы были гуще. Я хочу, чтобы
мой  нос выглядел  меньше. Идеальные  зубы. Подбородок  с  ямочкой.  Высокие
скулы. Мне нужен маникюр, и мне нужен загар.

     Я пытаюсь вспомнить все, что Фертилити не нравилось в моей внешности.


     29


     Где-то над Небраской я вспоминаю, что забыл свою рыбку.

     И она должна быть голодна.

     Такова правоверческая традиция,  что даже у трудовых миссионеров должен
быть  кто-то:  кошка,  собака,  рыбка,  чтобы  было  о  ком   заботиться.  В
большинстве случаев  это  была  рыбка. Просто кто-то,  кому  нужно, чтобы ты
проводил ночи дома. Кто-то, кто спасает тебя от одиночества.

     Рыбка  -  это  что-то,  что  заставляет жить  на одном  месте. Согласно
доктрине церковной  колонии, именно поэтому мужчина берет в жены женщину,  а
женщина рожает детей. Это что-то, вокруг чего должна вращаться твоя жизнь.

     Это сумасшествие, но ты отдаешь все  свои эмоции этой крошечной золотой
рыбке, даже после шестисот сорока  золотых рыбок, и ты не  можешь просто так
позволить этой малявке умереть голодной смертью.

     Я говорю  стюардессе, что  мне надо вернуться, а она отбивается от моей
руки, держащей ее за локоть.

     В самолете так много рядов людей, сидящих и летящих в одном направлении
высоко над землей. Полет в Нью-Йорк во многом похож на то, как я представлял
полет в Рай.

     Слишком  поздно, говорит стюардесса. Сэр.  Самолет  нельзя  остановить.
Сэр.  Может,  когда  мы приземлимся,  говорит  она,  может, я  смогу кому-то
позвонить. Сэр.

     Но там нет никого.

     Никто не поймет.

     Ни домовладелец.

     Ни полиция.

     Стюардесса  вырывает свой локоть. Она бросает на меня взгляд и движется
дальше по проходу.

     Все, кому я мог бы позвонить, мертвы.

     Поэтому я  звоню единственному  человеку, который может  мне помочь.  Я
звоню  последнему человеку, с  которым хочу поговорить,  и  она берет трубку
после первого гудка.

     Оператор спрашивает, возьмет ли она на себя расходы, и  где-то в сотнях
миль позади меня Фертилити говорит да.

     Я сказал привет, и  она сказала привет.  В ее  голосе не  было ни капли
удивления.

     Она спросила: "Почему  ты  не  пришел сегодня к  склепу Тревора? У  нас
должно было быть свидание".

     Я забыл, говорю я.  Вся моя жизнь - это сплошная забывчивость.  Это мое
самое ценное профессиональное умение.

     Моя рыбка, говорю я. Она  умрет,  если никто ее не покормит. Может, она
посчитает, что это неважно, но эта рыбка для меня - весь мир. Сейчас рыбка -
единственная,  о  ком  я забочусь, и Фертилити должна пойти туда и покормить
ее, или, еще лучше, взять ее к себе домой.

     "Да, - говорит она. - Конечно. Твоя рыбка".

     Да.  И  ее нужно  кормить каждый день.  Пища,  которую она больше всего
любит, находится за аквариумом на холодильнике, и я даю ей адрес.

     Она  говорит:  "Наслаждайся  превращением  в   большого  международного
духовного лидера".

     Мы разговариваем,  а самолет уносит меня все дальше и дальше на восток.
Примерные  главы  моей автобиографии  лежат на  сидении рядом со мной, и это
сплошной шок.

     Я спрашиваю: откуда она узнала?

     Она говорит: "Я знаю значительно больше, чем ты хочешь признать".

     Что, например? Я спрашиваю, что еще она знает?

     Фертилити говорит: "Чего ты боишься, чтобы я узнала?"

     Стюардесса  заходит  за занавеску и говорит: "Он беспокоится  о золотой
рыбке". Какие-то женщины за  занавеской  смеются,  и  одна говорит: "Он что,
умственно отсталый?"

     Как для экипажа самолета, так и для Фертилити, я говорю: Так случилось,
что я последний  уцелевший  из  почти  полностью  исчезнувшего  религиозного
культа.

     Фертилити говорит: "Ну и отлично".

     Я говорю: И я больше никогда ее не увижу.

     "Да, да, да".

     Я говорю: Люди  ждут  меня  в  Нью-Йорке  завтра. Они  планируют что-то
грандиозное.

     А Фертилити говорит: "Ну конечно планируют".

     Я говорю: Мне жаль, что я не смогу больше с ней танцевать.

     А Фертилити говорит: "Сможешь".

     Ну, раз она знает так много, спрашиваю я у нее, как зовут мою рыбку?

     "Номер шестьсот сорок один".

     Это чудо из чудес, она права.

     "Даже не пытайся держать что-то в секрете, - говорит она. - После того,
что я вижу в снах каждую ночь, меня очень трудно удивить".


     28


     После  первых пятидесяти пролетов  лестницы  я дышу быстро-быстро.  Мои
ступни  мелькают за спиной. Сердце стучит  по ребрам изнутри грудной клетки.
Ротовая полость и язык распухли и склеились высохшей слюной.

     Сейчас  я на одном  из  тех  лестничных  тренажеров,  которые установил
агент.   Ты   поднимаешься,  поднимаешься  до  бесконечности  и  никогда  не
отрываешься от земли. Ты заперт в гостиничном номере. Это потный мистический
опыт нашего  времени, единственная разновидность индийских духовных исканий,
которую мы можем запланировать в ежедневнике.

     Наша СуперЛестница в Рай.

     Около  шестидесятого  этажа футболка  от пота  растягивается  до  самых
коленей. Такое  чувство, что мои  легкие - это  нейлоновые чулки,  в которые
пихают лестницу: натяжение,  выступ,  разрыв.  В моих  легких. Разрыв.  Шина
перед взрывом,  вот какое ощущение в  моих легких.  Запах такой же,  как  от
электрообогревателя или фена, сжигающего слой пыли, вот такие у  меня сейчас
горячие уши.

     Я занимаюсь этим, потому что агент  говорит,  что во мне  лишних десять
килограммов, и с ними он не сможет сделать меня знаменитым.

     Если тело - это храм, то ты можешь довести его до аварийного состояния.
Если тело - это храм, то мой требовал капитального ремонта.

     Так или иначе, я должен был это предвидеть.

     Поскольку  каждое  поколение заново  открывает  для  себя Христа, агент
создает  мне  соответствующий  образ.  Агент  говорит, что  никто не  станет
поклоняться человеку с отвислым брюшком. В наши дни люди не станут заполнять
стадионы, чтобы слушать проповеди некрасивого человека.

     Поэтому я иду в никуда со скоростью семьсот калорий в час.

     На  восьмидесятом  этаже  мой  мочевой  пузырь ощущается  где-то  между
ногами.  Когда ты снимаешь  пластиковую  обертку с  чего-то,  разогретого  в
микроволновке,  пар  тут же  обжигает тебе  пальцы - сейчас у меня такое  же
горячее дыхание.

     Ты идешь вверх  и  вверх  и вверх  и  не  приходишь никуда. Это иллюзия
прогресса. Хочется думать о своем спасении.

     Люди забывают о том, что путь в никуда тоже начинается с первого шага.

     Это не похоже на приход духа великого  койота, но на восемьдесят первом
этаже эти  случайные  мысли из воздуха  просто  возникают у  тебя  в голове.
Глупости,  которые  агент говорил  мне,  теперь они обретают  смысл. Чувство
такое, как будто ты чистишь что-то парами аммиака, как будто счищаешь кожицу
цыпленка, пригоревшую к грилю, и все глупости  этого мира, кофе без кофеина,
безалкогольное  пиво,  СуперЛестница,  производят  хорошее  впечатление,  не
потому, что ты  становишься умнее, а потому что думающая часть твоего  мозга
ушла в отпуск. Это разновидность ложной мудрости. Разновидность просветления
от  китайской еды, когда ты знаешь, что через  десять минут после  того, как
твоя голова очистится, ты забудешь все это.

     Те  пластиковые  пакетики  в самолете  с  одной порцией медовых орешков
вместо настоящей  еды  -  такими  маленькими мне сейчас кажутся  мои легкие.
После восьмидесяти  пяти  этажей воздух кажется таким разреженным. Твои руки
болтаются от усталости, твои ноги с каждым шагом ступают все тяжелее. В этот
момент все твои мысли очень глубоки.

     Как пузыри  в  кастрюле, перед тем как  вода  начнет  кипеть, эти новые
озарения просто возникают.

     На девяностом этаже каждая мысль - это прозрение.

     Парадигмы разлетаются направо и налево.

     ВсЈ обыденное превращается в мощные метафоры.

     Глубинное значение всего написано у тебя на лице.

     И всЈ это так многозначительно.

     Все это так глубоко.

     Так реально.

     Все, что агент говорил мне,  обретает совершенный смысл. Например, если
бы Иисус Христос умер в  тюрьме, и никто  бы его не видел, не оплакивал и не
пытал, были бы мы спасены?

     Со всем должным уважением.

     По словам агента, освещение в прессе - вот что делает тебя святым.

     На  сотом  этаже  все  становится ясно, вся вселенная,  и это не просто
действие  эндорфинов.  А  после  сотого  этажа  ты  впадаешь  в  мистическое
состояние.

     Так же,  как дерево,  падающее  в лесу, когда никто не слышит этого. Ты
понимаешь, что если бы никто не засвидетельствовал агонию Христа, разве были
бы мы спасены?

     Ключ  к спасению  в  том,  как  много внимания  ты  к себе привлекаешь.
Насколько   высоко  ты  котируешься.  Твоя  доля   зрителей.  Внимание  СМИ.
Узнаваемость твоего имени. Твоя свита из журналистов.

     Звонок.

     К  сотому  этажу  твои  волосы  полностью  намокают  от  пота. Нехитрая
механика  твоего тела теперь абсолютно ясна:  твои легкие засасывают воздух,
чтобы  наполнить  им  кровь,  твое   сердце  качает  кровь  к  мышцам,  твои
подколенные  сухожилия  укорачиваются, чтобы  тянуть  ноги  за  тобой,  твои
квадрицепсы сжимаются, чтобы поднимать  колени перед тобой. Кровь доставляет
воздух и пищу для сожжения внутри  мито-чего-то в центре каждой клетки твоих
мышц.

     Скелет -  это  всего  лишь приспособление,  удерживающее твои ткани над
полом. Твой пот - это всего лишь способ охлаждения.

     Откровения приходят к тебе со всех сторон.

     К  сто пятому этажу ты не можешь поверить, что ты раб этого тела, этого
большого  ребенка.  Ты  должен  держать  его накормленным,  и  укладывать  в
кровать, и вести его  в ванную. Ты не  можешь  поверить, что мы  не изобрели
ничего лучше. Что-нибудь не такое убогое. Не отнимающее так много времени.

     Ты осознаешь, что люди принимают наркотики, потому что это единственное
настоящее  личное приключение,  оставленное  им их  ограниченным-по-времени,
законно-упорядоченным, имущественно-разделенным миром.

     Только наркотики и смерть позволяют увидеть что-то новое, причем смерть
обходится слишком дорого.

     Ты осознаешь, что нет смысла делать что-то, если никто не смотрит.

     Тебе  интересно:  если бы никто не пришел  посмотреть на  распятие, его
перенесли бы на другой день?

     Ты осознаешь, что агент был прав.  Ты  никогда не  видел распятия,  где
Иисус не был бы почти полностью голым. Ты никогда не  видел толстого Иисуса.
Или Иисуса с  волосатым  телом.  Иисус  с любого  из  распятий,  которые  ты
когда-либо видел, вполне мог бы рекламировать джинсы от известного дизайнера
или мужской одеколон.

     Жизнь  идет  так, как  сказал агент. Ты  осознаешь, что  если  никто не
смотрит, то незачем из дома выходить. Дрочи себе и смотри телевизор.

     Где-то  на  сто  десятом этаже  ты  осознаешь,  что  если  тебя нет  на
видеокассете,  или,  еще  лучше, в прямом  эфире  по  спутниковому каналу на
глазах у всего мира, то ты не существуешь.

     Ты то самое дерево, падающее в лесу, которое всем похую.

     Не важно,  делаешь ли  ты что-то. Если  никто не  замечает,  твоя жизнь
равна одному большому нулю. Nada. Ничто.

     Хочешь верь, хочешь  не верь, но  это те самые большие истины,  которые
роятся внутри тебя.

     Ты  осознаешь, что из-за  неуверенности  в  будущем  сложно  порвать  с
прошлым. Мы не можем порвать с нашим представлением о том,  кто мы есть. Все
те взрослые,  играющие в археологов на дворовых  распродажах,  разыскивающих
артефакты   детства,  настольные   игры,  Мир  Сладостей,  Головоломка,  они
напуганы. Мусор становится священными  реликвиями. День Чудес,  Хула-Хуп. Мы
тоскуем  о  том,  что   просто  выкинули  на   помойку,  потому  что  боимся
развиваться.  Вырастать,  меняться,  терять  вес,  открывать   себя  заново.
Приспосабливаться.

     Это как раз  то, что агент говорил мне, когда я шел по ЧудоЛестнице. Он
кричал на меня: "Приспосабливайся!"

     Все ускоряется, кроме  меня и моего  потного тела с его испражнениями и
волосами. Мои родинки и желтые ногти на ногах. И я  осознаю, что увяз в этом
теле, а  оно уже начало разрушаться.  Мой позвоночник кажется  выкованным из
раскаленного железа. Мои тонкие и мокрые руки болтаются с двух сторон.

     Поскольку  изменения  происходят постоянно, тебе интересно,  жаждут  ли
люди  смерти - ведь это единственный способ довести что-нибудь по-настоящему
до конца.

     Агент кричит: не важно, как здорово ты выглядишь, твое тело - это всего
лишь костюм, который ты надеваешь, чтобы получить Оскар.

     Твоя рука нужна лишь чтобы держать Нобелевскую Премию.

     Твои губы  нужны лишь для того, чтобы ты мог посылать воздушные поцелуи
ведущему своих ток-шоу.

     И поэтому ты должен отлично выглядеть.

     Где-то  на  сто двадцатом этаже  тебя  распирает  смех.  Ты  все  равно
собираешься от него избавиться. От своего тела. Ты уже от него избавляешься.
Время поставить на кон всЈ.

     Поэтому, когда агент приносит тебе анаболические стероиды,  ты говоришь
да. Ты  говоришь  да сеансам  загорания. Электроэпиляция? Да. Протезирование
зубов?  Да. Абразивная очистка кожи?  Да.  Химическое отшелушивание?  Да. По
словам агента, чтобы стать знаменитым, нужно все время отвечать да.


     27


     Пока машина едет  из аэропорта, агент  показывает мне свое лекарство от
рака. Оно называется ХимиоСолв. Оно должно рассасывать опухоль, говорит он и
открывает  свой  дипломат,  чтобы достать коричневую  аптечную  бутылочку  с
темными капсулами внутри.

     Мы  перепрыгнем  немного назад  во времени,  от  того  момента, когда я
познакомился  с  лестничным тренажером, к моменту, когда  я  впервые лицом к
лицу встретился с агентом, в  ту ночь, когда он встретил  меня  в  аэропорту
Нью-Йорка. Это  было до того, как он  сказал мне, что я еще слишком толстый,
чтобы  быть  знаменитым.  До  того,  как  я  стал  изделием,  запущенным   в
производство. Когда мой самолет приземлился в Нью-Йорке, снаружи было темно.
Ничего  особенно  захватывающего. Ночь  с такой же луной, какая  была  у нас
дома,  а агент -  обычный человек, стоящий  у трапа в очках и  с каштановыми
волосами с косым пробором.

     Мы пожимаем друг другу  руки. Машина подъезжает к бордюру, и мы садимся
сзади.  Он берется  за складку  каждой брючины, чтобы приподнять  ее,  когда
заходит в машину. Он выглядит так, будто сделан по спецзаказу.

     Он выглядит  бессмертным и несокрушимым.  При встрече с ним  я чувствую
такую же вину, как при покупке чего-то, что невозможно переработать.

     "А вот еще одно  лекарство от  рака,  которое называется Онкологик,"  -
говорит он  и передает  мне, сидящему рядом с ним на заднем  сидении, другую
коричневую  бутылочку.  Это  отличная машина, изнутри она  вся  обита черной
кожей. Сидеть мягче, чем в самолете.

     Во второй бутылочке еще больше  темных капсул, а снаружи наклеена самая
обычная аптечная этикетка. Агент достает еще одну бутылочку.

     "Это  одно  из  наших  лекарств  против  СПИДа,  -  говорит он. - Самое
популярное из наших лекарств". Он достает бутылочку за бутылочкой.  "А вот и
наше  лучшее средство  от туберкулеза,  устойчивого к  антибиотикам.  Это от
цирроза печени. Это от Альцгеймера.  Комплексное  от неврита. Комплексное от
миеломы.  Комплексное от склероза. Риновирус," - говорит он и трясет каждую,
чтобы таблетки внутри погремели, а затем передает их мне.

     ВиралСепт, написано на одной бутылочке.

     МалигНон, написано на другой.

     ЦеребралСпас.

     Колеркаин.

     Глупые слова.

     Все  это  коричневые  пластиковые бутылочки  одного  размера  с  белыми
крышечками и этикетками из одной и той же аптеки.

     Агент приехал, упакованный в серый шертяной костюм средней тяжести, и в
руках у него был только дипломат. Два карих глаза  смотрят сквозь очки. Рот.
Чистые ногти. Ничего примечательного, кроме того, что он мне говорит.

     "Назови любую болезнь, - говорит он. - У нас уже есть готовое лекарство
против нее". Он берет еще две пригоршни коричневых  бутылочек из дипломата и
трясет их. "Я взял с собой это, чтобы кое-что тебе объяснить".

     Каждую секунду машина, в которой мы сидим, скользит все дальше и дальше
сквозь  темноту в направлении Нью-Йорка. От нас не отстают другие машины. От
нас  не отстает Луна.  Я говорю,  что удивлен, как все  эти  болезни все еще
могут существовать в мире.

     "Как жаль,  - говорит агент,  -  что  медицинские технологии  настолько
отстают от  маркетинга. Я имею в виду, что программа  продвижения товаров на
рынке у нас готова на годы вперед, всякие акции для врачей, раздача кофейных
кружек, реклама в журналах,  короче, всЈ что надо, но у них всЈ та же песня.
НИОКР  отстает  от нас на  годы. Подопытные обезьяны по-прежнему дохнут, как
мухи".

     Два ряда идеальных зубов кажутся вставленными в его рот ювелиром.

     Таблетки от СПИДа  выглядят так же, как таблетки от рака, и так же, как
таблетки  от  диабета. Я  спрашиваю:  Что,  все  эти  вещи на самом  деле не
изобретены?

     "Давай не будем употреблять это слово, "изобретены", - говорит агент. -
Все это звучит как-то натянуто".

     Но они реальны?

     "Конечно же реальны, - говорит  он и забирает  первые две  бутылочки из
моих рук. -  Они защищены копирайтом. Мы владеем правами на пятнадцать тысяч
зарегистрированных  наименований  продукции,  которые  находятся  в   стадии
разработки. И ты в их числе".

     Он говорит: "Это я и хотел тебе объяснить".

     Он разрабатывает лекарство от рака?

     "Наша   организация   занимается   общим   концептуальным   агрессивным
маркетингом и пиаром, - говорит он. -  Наша  работа - создать концепцию.  Ты
патентуешь лекарство. Ты защищаешь имя копирайтом. Как только кто-то создаст
продукт, он приходит к нам, иногда по своей воле, иногда нет".

     Я спрашиваю: Почему иногда нет?

     "Фокус  в  том,  что мы  регистрируем  все  мыслимые комбинации слов  -
греческих слов, латинских, английских,  каких  угодно.  Мы получаем законное
право  на  все  мыслимые  слова,  которые  фармацевтическая  компания  может
использовать,  чтобы дать название новому продукту. Для одного диабета у нас
зарегистрировано  сто сорок названий," - говорит  он.  Он дает мне несколько
скрепленных степлером листов из своего дипломата.

     ГлюкоМед, читаю я.

     Инсулиниз.

     ПанкреЭйд.  Гемазин. Глюкодан.  Грауденаз.  Я  переворачиваю  страницу,
бутылочки  соскальзывают  с  моих коленей  и  катятся  по полу машины, гремя
таблетками.

     "Если  производитель лекарств, победивший  диабет, захочет использовать
комбинацию  слов, хотя бы отдаленно напоминающую нашу, ему придется выкупать
у нас право на нее".

     Значит, все эти таблетки, говорю я, обычный  сахар. Я  открываю одну из
бутылочек, вытряхиваю себе на ладонь таблетку, темно-красную и блестящую.  Я
лижу ее, и это оказывается шоколад, покрытый глазурью. В других бутылочках -
желатиновые капсулы с сахарной пудрой.

     "Имитация, - говорит он. - Прототипы".

     Он говорит: "Я пытаюсь до тебя  донести, что каждый шаг в твоей карьере
уже расписан и утвержден нами. Мы предсказывали твое появление вот уже более
пятнадцати лет".

     Он говорит: "Я говорю тебе все это, чтобы ты мог расслабиться".

     Но  ведь трагедия в  Правоверческом церковном  округе  случилась  всего
десять лет назад.

     И я кладу таблетку, оранжевый Гериамазон, себе в рот.

     "Мы вели  тебя, - говорит он. - Как только число  уцелевших правоверцев
стало  меньше  сотни,  мы  начали  раскручивать кампанию. Весь этот обратный
отсчет в прессе за последние шесть  месяцев - это наша работа. Потребовалась
тонкая настройка. Поначалу в этом не было ничего особенного, работа состояла
в том чтобы найти-и-заменить, занести данные в форму, короче, все течет, все
изменяется, но все это теперь в мусорной корзине. Нам было нужно только лишь
живое тело и имя уцелевшего. Вот тут-то и появляешься ты".

     Из  другой бутылочки  я вытряхиваю две  дюжины Иназанов и держу их  под
языком, пока не растает черная глазурь. Шоколад растворяется.

     Агент достает еще какие-то распечатки и дает их мне.

     Качество Форда, читаю я.

     Ртутный Экстаз.

     Виньетка Доджа.

     Он  говорит: "Мы владеем копирайтом на названия машин,  которые еще  не
спроектированы, программ, которые  еще не написаны, чудодейственных лекарств
от эпидемий,  которые  еще не  разразились, любого  продукта, который  можно
только себе представить".

     Мои  коренные  зубы  хрустят   сладкими   синими  Доннадонами,   и  это
передозировка.

     Агент смотрит на меня и вздыхает. "Достаточно лишних калорий, - говорит
он. - Наша  первая большая  задача - переделать  тебя так, чтобы ты подходил
для кампании". Он спрашивает: "Это твой естественный цвет волос?"

     Я растворяю миллион миллиграмов Джозадона у себя во рту.

     "Скажем  прямо,  - говорит  агент,  -  ты весишь на  десять килограммов
больше, чем нам требуется".

     Фальшивые  таблетки я еще могу понять. Но я не  понимаю, как можно было
спланировать кампанию до того, как  все случилось. Не мог же он спланировать
все это до Отправки.

     Агент снимает очки и складывает их. Он кладет их в дипломат, забирает у
меня  списки  будущих  чудо-продуктов,  лекарств и  машин,  и  кладет  их  в
дипломат.  Он  вырывает  у  меня  таблеточные бутылочки, и все  они тихие  и
пустые.

     "Правда  в  том, - говорит  он,  -  что  никогда не  происходит  ничего
нового".

     Он говорит: "Все это мы уже проходили".

     Он говорит: "Слушай".

     В  1653  году,  говорит  он,  Русская  православная  церковь   изменила
несколько старых ритуалов. Просто несколько изменений в литургии. Всего лишь
слова.   Формулировки.  По-русски,  черт   побери.  Некий   епископ   Никон,
проводивший   эти  реформы,  был  сторонником   западных   обычаев,  которые
становились  популярны  при русском дворе того времени. И этот епископ начал
отлучать от церкви всех, кто восставал против изменений.

     Шаря  рукой  в  темноте  возле  моих  ступней,  он  собирает  остальные
бутылочки из-под таблеток.

     По словам агента,  монахи, которые не  хотели изменять порядок  службы,
убегали в  отдаленные монастыри. Российские  власти преследовали их.  К 1665
году   небольшие  группы  монахов   начали   сжигать   себя.  Эти  групповые
самоубийства в северной  Европе и  западной Сибири  продолжались  все  1670е
годы. В 1687 году около двух тысяч семисот монахов,  окруженных в монастыре,
заперлись  и сожгли себя. В 1688 году еще полторы тысячи "староверов" сожгли
себя живьем  в  запертом  монастыре.  К  концу  семнадцатого  века  примерно
двадцать  тысяч  монахов  совершили  самоубийство,  но так и  не подчинились
властям.

     Он захлопывает дипломат и ставит его перед собой.

     "Эти русские монахи продолжали убивать себя до 1897 года, - говорит он.
- Тебе это ничего не напоминает?"

     Самсон  из  Ветхого Завета, говорит агент.  Еврейские солдаты,  которые
убили себя в Масаде. Сеппуку у японцев.  Сати у индусов. Эндура у  катаров в
двенадцатом веке на юге Франции. Он  загибал  пальцы, называя каждую группу.
Были  стоики.  Были  эпикурейцы. Были  племена  гвианских  индейцев, которые
убивали себя, чтобы потом родиться белыми людьми.

     "Ближе к нашему времени: массовое самоубийство членов Народного Храма в
1978 году, тогда умерли девятьсот двенадцать человек".

     Трагедия Сынов Давида в 1993 году, умерли семьдесят шесть.

     Массовое самоубийство и убийство  членов Ордена Солнечного Храма в 1994
году унесло жизни пятидесяти трех человек.

     Самоубийство Врат Рая в 1997 году, тридцать один умерший.

     "Случай  с  Правоверческой  церковью - это  было  всего лишь  небольшое
волнение в  нашей  культуре,  - говорит он. - Это было всего  лишь очередное
предсказуемое  массовое   самоубийство  в  мире,  наполненном  обособленными
группами,  которые живут  себе  и живут до тех  пор, пока  не сталкиваются с
каким-то препятствием. Может, их  лидер окажется при смерти, как это было  с
группой  Врата Рая, или им бросит  вызов правительство,  как это случилось с
русскими монахами,  или  с Народным  Храмом, или с Правоверческим  церковным
округом".

     Он говорит: "Вообще-то, все это ужасно скучно. Предсказание будущего на
основании прошлого. Мы могли бы с тем же успехом быть страховой компанией, и
все  же наша работа  -  делать  так,  чтобы  каждый раз массовые религиозные
самоубийства выглядели свежими и захватывающими".

     После того, как я узнал Фертилити, мне  стало казаться, что я последний
в мире  человек,  которого  можно чем-то удивить.  Фертилити  с  ее  снами о
катастрофах и этот гладко выбритый парень с его историческими циклами, - они
горошины из одного скучного стручка.

     "Реальность говорит, что  ты  живешь  до тех пор,  пока  не  умрешь,  -
говорит агент. - На самом деле, реальность никому не нужна".

     Агент закрывает глаза и прикладывает раскрытую ладонь ко лбу. "Правда в
том, что в Правоверческой  церкви не было ничего особенного, - говорит он. -
Она  была основана группой, отколовшейся от Миллеритов в 1860 году во  время
Великого   Пробуждения.  В   период,  когда   Калифорния  была   независима,
отколовшиеся  от  религий  течения  основали  более  пятидесяти  утопистских
сообществ".

     Он открывает один  глаз и показывает  на  меня  пальцем:  "У  тебя есть
кто-то - зверюшка, птичка или рыбка".

     Я спрашиваю, как он узнал об этом, о моей рыбке.

     "Не  уверен,  что  это  правда,  хотя похоже  на  то,  - говорит  он. -
Правоверцы  даровали  своим трудовым  миссионерам так  называемую Привилегию
Талисмана, право владеть животным,  в  1939  году. В тот год  Правоверческая
бидди украла младенца из  семьи,  где она работала. Владение животным должно
было сублимировать потребность заботиться об иждивенце".

     Бидди украла чьего-то ребенка.

     "В Бирмингеме,  Алабама, -  говорит  он.  -  Конечно же, она  совершила
самоубийство в ту же минуту, когда ее обнаружили".

     Я спрашиваю, что еще он знает.

     "У тебя проблемы с мастурбацией".

     Это  просто,  говорю  я.  Он  прочел  это  в моей  папке из Удерживания
Уцелевших.

     "Нет, - говорит он. - К  счастью для  нас,  все записи о клиентах твоей
соц.работницы утеряны. Все, что мы скажем о тебе, будет неоспоримо.  И, пока
я не забыл, мы урезали тебе шесть лет  жизни. Если кто-нибудь спросит,  тебе
двадцать семь".

     Ну и как же он узнал так много о моей, короче, обо мне?

     "О твоей мастурбации?"

     Моих преступлениях Онана.

     "Похоже,  что  у  всех  ваших  трудовых  миссионеров  были  проблемы  с
мастурбацией".

     Если  бы он только  знал. Где-то в моей папке регистрации  происшествий
все  записи  о  том,  как я был  эксгибиционистом,  обладателем  биполярного
синдрома, мизофобом,  магазинным вором  и  т.п.  Где-то  в  ночи позади  нас
соц.работница  уносит  мои секреты в могилу. Где-то в  этом  полушарии Земли
бродит мой брат.

     Поскольку он такой эксперт, я спрашиваю агента, совершались ли убийства
людей, которые должны были покончить  с собой, но не  сделали этого. В  этих
других религиях кто-нибудь когда-нибудь разыскивал и убивал уцелевших?

     "В  Народном Храме было  несколько  нераскрытых  убийств  уцелевших,  -
говорит он. - И в Ордене Солнечного Храма. Проблемы канадского правительства
с  Солнечным  Храмом  подтолкнули  наше  правительство  к созданию Программы
Удерживания Уцелевших.  В Солнечном  Храме маленькие группки  французских  и
канадских последователей продолжали убивать  себя и  друг друга годами после
первой трагедии. Они называли убийства "Уходом".

     Он говорит: "Члены Храма Солнца сжигали  себя живьем при помощи взрывов
бензина и пропана, чтобы взрывной волной их унесло к вечной жизни  на звезду
Сириус, - и он показывает в ночное небо. - По сравнению с этим, неприятности
с Правоверцами были абсолютно безвредными.

     Я спрашиваю,  предвидел  ли он что-то  насчет выжившего  члена  церкви,
который выслеживает и убивает всех оставшихся Правоверцев?

     "Еще один член церкви, кроме тебя?" - спрашивает агент.

     Да.

     "Говоришь, убивает людей?"

     Да.

     Глядя  из машины на  проносящиеся мимо  огни Нью-Йорка, агент  говорит:
"Правоверец-убийца? О небо, я надеюсь, что это не так".

     Глядя  на  одинаковые огни за  затемненным стеклом,  на звезду  Сириус,
глядя на свое собственное изображение с шоколадом, размазанным вокруг рта, я
говорю, да. Я тоже.

     "Вся  наша кампания построена на  факте, что ты последний уцелевший,  -
говорит он. - Если на Земле есть хоть один другой Правоверец, ты тратишь мое
время.  Вся  кампания покатится  к чертям.  Если  ты  не единственный  живой
Правоверец, то ты для нас бесполезен".

     Он  чуть приподнимает  крышку  дипломата и  достает  оттуда  коричневую
бутылочку.  "Вот,  -  говорит он, - возьми парочку  Серенадонов. Это  лучшее
успокаивающее средство из всех когда-либо изобретенных".

     Но они же еще не существуют.

     "Просто  притворись,  - говорит  он,  -  ради эффекта  плацебо".  И  он
вытряхивает две таблетки в мою руку.


     26


     Люди будут говорить, что это стероиды свели меня с ума.

     Дюратестон 250.

     Таблетки для абортов Мифепристон из Франции.

     Пленастрил из Швейцарии.

     Мастерон из Португалии.

     Это  настоящие стероиды,  не  просто  зарегистрированные  имена будущих
лекарств. Это инъекции, таблетки, пластыри.

     Люди  будут абсолютно уверены, что  стероиды  превратили  меня  в этого
сумасшедшего угонщика самолета, который будет летать вокруг  Земли,  пока не
погибнет.  Как  будто  люди  знают  хоть  что-то  о  том,  что  значит  быть
прославляемым  известным  знаменитым духовным  лидером.  Как будто каждый из
этих людей  не смотрит по сторонам в поисках нового гуру, который разобрался
бы  в их  скучной, не рисковой жизни, в то время  как они смотрят новости по
телевизору и судят меня. Все люди ищут ее, руку, за которую можно держаться.
Перестраховка.  Обещание, что все будет в порядке. Вот что все они хотели от
меня. Раздавленного, отчаянного, прославляемого  меня. Раскрепощенного меня.
Никто  из  этих людей  не знает  главного о  том, что  значит быть  большим,
очаровательным, большим, харизматическим, большим образцом для подражания.

     Когда поднимаешься по лестнице на этаж номер сто тридцать, ты приходишь
в исступление, начинаешь произносить громкие слова, ораторствовать.

     Никто   из  людей,   кроме,   возможно,  Фертилити,   не  знает,  каких
каждодневных усилий мне стоило поддерживать себя в такой форме.

     Представь,  как  бы  ты  себя  чувствовал,  если   бы  вся  твоя  жизнь
превратилась в работу, которую ты терпеть не можешь.

     Нет, все думают, что  вся их жизнь  должна быть  как  минимум такой  же
развлекухой, как мастурбация.

     Я  бы  хотел увидеть, как эти люди попытаются скитаться по  гостиничным
номерам,  искать в гостиницах обезжиренную пищу  и в  промежутках заниматься
убедительным  фальсифицированием  глубокого внутреннего мира  и  гармонии  с
Богом.

     Когда ты становишься известным, обед - больше не  пища; это 570 граммов
белков,  280 граммов углеводов, без соли,  без сахара, обезжиренное топливо.
Питание каждые два часа, шесть  раз  в  день.  Еда - это больше не  еда. Это
усвоение белков.

     Крем - для  омоложения кожи. Мытье - очистка кожи.  То, что раньше было
дыханием, теперь - усвоение кислорода.

     Я  буду   первым,  кто   поздравит  человека,  который   сможет   лучше
фальсифицировать  безупречную  красоту  и  изрекать  туманные  вдохновляющие
фразы:

     Расслабьтесь.  Все дышите глубже. Жизнь прекрасна. Будьте справедливы и
добры. Дарите любовь.

     Что-то в этом роде.

     На  большинстве мероприятий  эти  глубокомысленные духовные изречения и
мнения попадали  ко мне от команды авторов в последние тридцать секунд перед
тем, как я поднимался на сцену. Вот для чего была нужна молчаливая молитва в
начале. Она давала  мне минутку,  чтобы посмотреть на кафедру и прочесть мой
текст.

     Проходят пять минут. Десять минут.  400 миллиграммов Дека-Дюраболина  и
сжигателя  тестостерона,  которые ты вколол только что за  сценой,  все  еще
маленькая  круглая  пуговка  на коже твоей  жопы. Пятнадцать тысяч  доходных
верующих стоят на  коленях там, перед тобой,  склонив головы. Также, как вой
скорой  помощи  разносится  вдаль  на  тихой улице,  ты  чувствуешь, как эти
химикаты разносятся по тебе потоками крови.

     Литургические одеяния я начал  носить  на сцене  из-за того, что,  если
тебе вкололи дозу Эквипойза, у тебя стояк.

     Пятнадцать минут проходят, а все эти люди на коленях.

     Когда ты готов, ты просто говоришь его, волшебное слово.

     Аминь.

     И шоу начинается.

     "Вы  - дети  мира  во вселенной вечной жизни  и безграничного  изобилия
любви и благодати, бла, бла, бла. Идите с миром".

     Откуда команда авторов выкопала все это, я не знаю.

     Давайте  не будем  вспоминать  о  тех  чудесах,  которые  я  творил  по
общенациональному  телевидению.  Моем маленьком чуде в перерыве Супер Кубка.
Всех тех катастрофах, которые я предсказал, жизнях, которые я спас.

     Вы знаете старую пословицу: Это не то, что вы знаете.

     Это тот, кого вы знаете.

     Люди думают,  что  очень  легко быть  мной, и  выходить перед людьми на
стадионе,  и  направлять  их  молитвы,  и  затем  быть  пристегнутым  ремнем
безопасности в реактивном самолете, который долетит до следующего стадиона в
течение часа, все  время сохраняя энергичный, здоровый  облик. Нет, эти люди
будут по-прежнему  называть  тебя  сумасшедшим  угонщиком  самолета. Люди не
имеют понятия об энергичной динамичной здоровой энергичности.

     Пусть они попытаются отыскать достаточное количество меня для аутопсии.
Мои проблемы  с  печенью  - не их  собачье  дело.  Равно  как и то, что  мои
селезенка и желчный пузырь  увеличились  под действием  гормонов роста.  Как
будто они сами не вкололи бы себе что-то извлеченное из гипофиза трупа, если
бы  считали,  что  смогут  выглядеть  так  же  хорошо,  как  я  выглядел  на
телевидении.

     Когда ты известен, ты  рискуешь,  принимая  левотироксин  натрия, чтобы
оставаться  худым. Да,  ты должен беспокоиться  о своей центральной  нервной
системе. У  тебя бессонница. Твой  метаболизм резко возрастает.  Твое сердце
стучит. Ты потеешь. Ты нервничаешь все время, но выглядишь потрясающе.

     Помни, что  твое  сердце бьется  только ради того,  чтобы  ты мог  быть
гостем на ужине в Белом Доме.

     Твоя  центральная  нервная  система  нужна  для   того,  чтобы  ты  мог
обратиться к Генеральной Ассамблее ООН.

     Амфетамины - это самый американский наркотик. Ты делаешь так много.  Ты
выглядишь потрясающе, и твое второе имя - Достижение.

     "Твое тело, - кричит агент, - это лишь манекен  для показа дизайнерской
линии спортивной одежды!"

     Твоя щитовидная железа прекращает производить натуральный тироксин.

     Но ты все еще  выглядишь  потрясающе. И ты, ты Американская Мечта. Ты -
источник постоянно растущих доходов.

     По  словам агента,  людям, которые ищут лидера, нужна  энергичность. Им
нужна  массовость.  Им  нужна  динамичность.   Никому  не  нужен   маленький
щупленький бог.  Им нужен перепад в  76  сантиметров  между размерами  твоей
грудной клетки и  талии. Большая грудная клетка.  Длинные ноги. Подбородок с
ямочкой. Большие икры.

     Им нужен больше, чем человек.

     Им нужны размеры больше, чем в жизни.

     Никого уже не интересует анатомическая правильность.

     Людям   нужно   анатомическое   усовершенствование.   С   хирургическим
вмешательством.  Новое  и  улучшенное.   С   силиконовыми  имплантантами.  С
инъекциями коллагена.

     К слову,  после первых  трех месяцев приема Дека-Дюраболина  я  не  мог
нагнуться  достаточно  низко,  чтобы  завязать  себе  шнурки;  такие у  меня
накачанные  руки.  Не  проблема,  говорит  агент  и  нанимает  кого-то,  кто
завязывал бы мне шнурки.

     После приема  в течение семнадцати недель какого-то сделанного в России
Метахапоктехосича, все мои волосы выпали, и агент купил мне парик.

     "Мы должны пойти  на взаимные уступки, - говорит мне  агент. - Никто не
захочет поклоняться Богу, который сам завязывает себе шнурки".

     Никто не  захочет поклоняться, если  у тебя такие же проблемы, такой же
запах  изо  рта и грязные волосы и  заусеницы, как  у обычного человека.  Ты
должен быть всем, чем обычные люди не являются. Там, где они терпят неудачу,
ты должен пройти весь путь. Будь тем, чем люди очень боятся быть. Стань тем,
кем они восхищаются.

     Людям, разыскивающим мессию, нужно качество. Никто не захочет следовать
за   неудачником.  А  когда  дело  доходит   до  выбора  спасителя,  они  не
удовлетворятся простым человеком.

     "Для  тебя  парик  лучше,  -  сказал  агент.  -  Это  новый  уровень  в
последовательном  совершенствовании, которому  мы можем доверять.  Выход  из
вертолета,  воздушные  потоки  от пропеллера, каждую минуту на  людях ты  не
можешь контролировать, как выглядят твои настоящие волосы".

     Как агент  объяснил мне  свой план, мы  не нацеливаемся на самых  умных
людей, только на большинство.

     Он сказал: "С этого момента думай, что ты - диетическая кола".

     Он  сказал: "Думай  о  тех  молодых людях в  мире,  которые  борются  с
устаревшими  религиями  или  вообще без  религий, думай о них,  как о  своей
целевой аудитории".

     Люди ищут,  как  свести всЈ  воедино.  Им  нужна  единая  теория  поля,
объединяющая   очарование   и  святость,  моду  и  духовность.  Людям  нужно
устаренение противоречий между "быть хорошим" и "хорошо выглядеть".

     День за днем никакой твердой пищи, ограниченный  сон, подъем по тысячам
лестниц, и  агент, выкрикивающий мне свои  идеи  снова  и  снова, -  все это
начинает обретать смысл.

     Команда  композиторов занималась написанием гимнов еще до  того,  как я
подписал  контракт.  Команда  авторов  трудилась  над  моей  автобиографией.
Команда  по  работе  с  прессой  организовывала  пресс-релизы,  лицензионные
соглашения,  шоу  Трагедия  Правоверческой  Смерти   На  Льду,   спутниковые
соединения,  сеансы   загорания.  Команда  имиджмейкеров  отвечала  за   мою
внешность. Команда авторов контролировала  каждое слово, выходящее  из моего
рта.

     Чтобы скрыть прыщи, которые  я получил  от приема Лаураболина,  я начал
носить грим.  Чтобы убрать  прыщи, кто-то из  команды обеспечения достал мне
рецепт на Ретин-А.

     После потери волос команда поддержки стала вкалывать мне Рогаин.

     Все,  что мы  делали  для  исправления  меня,  имело  побочные эффекты,
которые также  надо  было исправлять.  Эти  исправления тоже имели  побочные
эффекты, которые надо было исправлять, и так далее, и так далее.

     Представь сказку о  Золушке, где герой  смотрит в зеркало и видит в нем
полностью  незнакомого  человека.  Каждое  слово,  которое   он  произносит,
написано для  него командой профессионалов. Все, что  он  носит, выбрано или
создано командой дизайнеров.

     Каждая минута каждого дня распланирована его агентом по рекламе.

     Может, теперь до вас начнет доходить.

     К тому же, ваш герой колет себе лекарства, которые можно достать только
в Швеции или в Мексике, и  в итоге он  не может  посмотреть вниз из-за своей
выступающей  грудной клетки. Он  в  парике,  загорелый, выбритый, и живет по
графику, потому что люди в Таксоне, люди в  Сиэттле, в  Чикаго или  в Бэйтон
Руж не хотят божества с волосатой спиной.

     К двухсотому этажу ты проникаешься высшими тайнами.

     Ты  становишься  анаэробом,  ты сжигаешь мускулы вместо  жира, но  твой
разум кристально чист.

     Правда  в том,  что все это  было лишь  частью  процесса  самоубийства.
Потому что загорание и стероиды являются проблемой только если ты планируешь
жить долго.

     Потому что на самом  деле единственная  разница  между  самоубийством и
мученичеством состоит в том, как это освещается прессой.

     Если дерево падает в лесу, и нет  никого, кто бы это услышал, разве оно
не будет просто лежать там и гнить?

     А если бы Христос умер от передозировки барбитуратов,  один,  на полу в
ванной, разве попал бы Он в Рай?

     Вопрос  так  не стоял: собираюсь я убить себя или нет. Это, эти усилия,
эти деньги  и это время, команда авторов, лекарства, диета, агент, взбегание
по лестнице, идущей в никуда, все это было для того, чтобы я мог покончить с
собой на глазах у всех.


     25


     Как-то раз агент спросил меня, кем я вижу себя через пять лет.

     Трупом,  сказал я.  Я  вижу себя гниющим  трупом. Или  пеплом;  я  могу
представить, что меня сожгут.

     У меня был заряженный  пистолет  в кармане,  я помню. Мы  стояли вдвоем
перед входом в переполненную  темную  аудиторию. Я помню, что  это был вечер
моего первого большого появления на публике.

     Я вижу себя мертвым и в Аду, сказал я.

     Я помню, что собирался убить себя в тот вечер.

     Я сказал агенту, что планирую провести первую тысячу лет на каком-то из
низших уровней Ада,  но  затем  я  хочу  продвинуться  в  руководство.  Быть
настоящим  командным  игроком.  Рыночная  доля  Ада  невероятно  вырастет  в
следующем тысячелетии. Я хочу оказаться на вершине.

     Агент сказал, что это звучит очень реалистично.

     Мы курили сигареты,  я  помню.  На  сцене  какой-то местный проповедник
открывал   представление.  Во  время  разогрева  нужно  вызвать  у   публики
гипервентиляцию легких.  Громкое  пение тут  вполне подойдет.  Так же  как и
монотонное  пение.  По  словам   агента,  когда  люди  так   орут  или  поют
"Изумительную  Благодать"  на пределе своих легких, они очень  часто  дышат.
Людская кровь - это  кислота. При гипервентиляции уровень  диоксида углерода
падает, и их кровь становится щелочной.

     "Респираторный алкалоз," - говорит он.

     У людей  кружится голова. Они падают на пол  от звона в ушах, пальцы на
руках и ногах немеют,  у них появляются  боли  в  груди и потоотделение. Это
должно  восприниматься  как  исступление.  Люди  мечутся  по полу,  их  руки
превращаются в застывшие клешни.

     Это сойдет за экстаз.

     "Люди  в религиозном бизнесе называют это "промывкой мозгов", - говорит
агент. - Они называют это ораторством".

     Повторяющиеся  движения  усиливают эффект,  и  представление  на  сцене
продолжается по обычному  сценарию.  Зрители дружно  хлопают.  Длинные  ряды
людей поднимают руки и раскачивают ими в бреду. Волнующееся поле рук.

     Кто  бы не изобрел эту процедуру, говорит мне  агент, они, должно быть,
не последние люди в Аду.

     Я  помню, что  нашим спонсором был  Старый  Добрый  Летний  Растворимый
Лимонад.

     Мой выход тогда, когда проповедник вызовет меня на сцену.  Моя работа -
заворожить каждого.

     "Настоящее состояние транса," - говорит агент.

     Агент  достает коричневую бутылочку  из  кармана  своего  блейзера.  Он
говорит: "Съешь парочку Эндорфинолов, если почувствуешь прилив эмоций".

     Я говорю, чтобы он дал мне горсть.

     Чтобы  подготовить сегодняшний  вечер, наши работники ходили по местным
домам и раздавали людям бесплатные  билеты на шоу. Агент говорит мне все это
уже в сотый  раз. Во время этих визитов они просились в туалет  и записывали
всЈ,  что находили  в  аптечке. По словам агента, так делал Преподобный Джим
Джонс, и это творило чудеса для его Народного Храма.

     Хотя "чудеса", возможно, не совсем подходящее слово.

     У  меня на кафедре  список людей, которых я никогда  не  встречал, и их
смертельные болячки.

     Миссис Стивен Брэндон, должен выкрикнуть я. Подойдите сюда, и пусть Бог
прикоснется к вашим больным почкам.

     Мистер Уильям  Докси, подойдите и  вручите  свое болящее сердце  в руки
Божьи.

     Часть  моего  обучения  состояла в  том, как  прижать  пальцы к чьим-то
глазам так резко и быстро, чтобы зрительный нерв воспринял это, как  вспышку
белого света.

     "Божественного света," - говорит агент.

     Часть моего обучения состояла  в  том, как зажать руками чьи-то уши так
сильно, чтобы человек услышал гудение, которое, как я ему  потом  говорил, и
есть вечный Ом.

     "Пошел," - говорит агент.

     Я прозевал свой выход.

     На  сцене  открывающий проповедник кричит  в  микрофон: Тендер Брэнсон.
Единственный, неповторимый, последний уцелевший, великий Тендер Брэнсон.

     Агент  говорит мне: "Подожди". Он выдергивает сигарету из моего  рта  и
выталкивает меня в проход. "Теперь иди," - говорит он.

     Все руки тянутся к проходу, чтобы  прикоснуться ко мне.  Передо мной на
сцене яркие прожектора. В темноте  вокруг меня улыбки тысячи безумных людей,
которые  думают,  что  любят меня.  Все, что  мне нужно - это встать в лучах
прожекторов.

     Это умирание с неконтролируемым исходом.

     Пистолет тяжелый, и он бьет меня по бедру в кармане брюк.

     Это  семья без семейственности.  Отношения с людьми, которые не имеют к
тебе никакого отношения.

     На сцене тепло от прожекторов.

     Это когда тебя любят, и не обязательно любить кого-то в ответ.

     Я помню, что это был отличный момент для смерти.

     Это не был Рай, но ближе к нему мне уже не подобраться.

     Я поднял руки, и люди захлопали. Я опустил руки, и люди  затихли. Текст
лежал на кафедре, чтобы я мог  его  прочесть. Машинописная страница говорила
мне, кто в этой темноте от чего страдал.

     У  всех была  щелочная  кровь.  Все сердца  были  распахнуты. Такое  же
ощущение,  как  от  воровства  в  магазинах.  Такое  же   ощущение,  как  от
прослушивания исповедей по моему телефону доверия. Такое же ощущение, как от
секса, как я его себе представлял.

     С Фертилити в мыслях, я начал читать текст.

     Все мы божественные создания Творца.

     Все мы частицы, из которых складывается целостная и прекрасная картина.

     Каждый раз, когда я делал паузу, люди задерживали дыхание.

     Дар жизни, читаю я текст, бесценен.

     Я кладу руку на заряженный пистолет, лежащий в кармане.

     Драгоценный дар  жизни должен быть  сохранен, независимо от того, каким
болезненным  и бессмысленным это может показаться. Покой, говорю  я им,  это
настолько совершенный  дар, что лишь Бог может даровать его. Я говорю людям:
лишь самые эгоистичные дети  Божьи способны украсть самый  великий дар Бога.
Более великий дар, чем жизнь. Дар смерти.

     Это урок  для  убийцы, говорю я. Для самоубийцы. Для творителя абортов.
Для страждущих и больных.

     Только Бог имеет право даровать Своим детям смерть.

     Я не  соображаю, что говорю,  а затем уже слишком поздно.  И может  это
было совпадение, или агент знал, что у меня на уме, когда я попросил  у него
пистолет и патроны, но случилось так, что текст  поломал весь мой план. Было
невозможно прочесть  этот текст, а затем  убить себя. Я бы выглядел попросту
глупо.

     Поэтому я так никогда и не убил себя.

     Остаток вечера прошел по плану. Люди разошлись  по домам, чувствуя себя
спасенными, а я сказал  себе, что убью  себя как-нибудь в другой  раз. Время
еще не пришло. Я медлил, и выбор времени стал для меня всем.

     Кроме того.

     Загробная жизнь начала мне казаться вечностью.

     Все эти толпы улыбчивых людей, улыбающихся мне из темноты, мне, который
потратил  жизнь на чистку  ванн  и стрижку  газонов. Я  говорю  себе:  зачем
спешить?

     Я  отступался   раньше,  отступлюсь   и  сейчас.  Практика  приводит  к
совершенству.

     Если можно это так назвать.

     Я решил, что еще несколько грехов удачно дополнят мое резюме.

     Это преимущество того, кто уже навечно проклят.

     Я решил: Ад может подождать.


     24


     Перед  тем,  как этот самолет  упадет,  перед тем, как пленка бортового
самописца  закончится, одна  из вещей, за  которые  я  хочу извиниться - это
книга Молитвы На Все Случаи Жизни.

     Люди должны знать, что Молитвы На Все Случаи Жизни не были  моей идеей.
Да, было продано двести миллионов экземпляров по всему миру. Так было. Да, я
позволил  им разместить мое имя на обложке, но книга была детищем агента.  А
перед этим  она  была  идеей  у  кого-то из  команды  авторов.  У  какого-то
составителя рекламных проспектов, который пытался  выбиться в люди, я уже не
помню.

     Самое главное, что книга была не моей идеей.

     Случилось  так,  что  однажды  агент  подошел  ко  мне  с этим пляшущим
огоньком  в  карих  глазах,  который  означает  дело. По словам  рекламщицы,
заказов  на меня  масса. Это было  после того, как  мы изготовили тот  тираж
Библий, которые я подписывал в книжных магазинах. У нас был миллион с лишним
гарантированных книгомест в магазинах, а я отправился в турне.

     "Не жди от книжного турне какой-то развлекухи," - говорит мне агент.

     С подписыванием книг  штука такая, - говорит агент. - Это  абсолютно то
же  самое,  как последний день в школе,  когда  все хотят, чтобы ты  написал
что-то в  их альбомы,  только книжный  тур может  длиться весь остаток твоей
жизни.

     Согласно  моему  плану  маршрута,  я  в  большом  денверском  магазине,
подписываю книги, а агент объясняет мне свою идею насчет крошечной  книжечки
размышлений,  которые  люди могли бы использовать в повседневной  жизни. Ему
она  видится как  книжка в  бумажной  обложке с маленькими стихами  в прозе.
Пятьдесят  страниц,  не   более.  Понемногу  об  окружающей  среде,   детях,
безопасности.   Матерях.  Пандах.   Темы,  которые  не   затрагивают  ничьих
интересов. Повседневные проблемы. На корешке поставим мое имя, скажем, что я
написал это, и все пойдет, как по маслу.

     Еще  люди  должны  знать, что я ни разу не видел  эту  книгу до выпуска
второго  тиража,  до   того,  как  было   продано   более  пятидесяти  тысяч
экземпляров. К тому времени люди были достаточно разъярены, но вся эта суета
только увеличивала продажи.

     Случилось так, что однажды я  ждал в гримерке, когда придет время вести
на пару какое-то дневное ток-шоу. Это  случилось,  перемотаем вперед,  сразу
после книжного  тура, где  я  подписывал Библии.  Вся штука  в том, что если
после моего прихода увеличится  аудитория, у меня появится собственное  шоу.
Поэтому я в гримерке, делюсь секретами ухода за ногтями с кем-то, с актрисой
Уэнди Дэниэлс или еще  с кем-то, и она просит меня подписать книжку. Молитвы
На Все Случаи Жизни. Тогда я впервые увидел эту книжку, клянусь.  Клянусь на
всей куче подписанных мной Библий.

     По словам Уэнди  Дэниэлс, я  могу разгладить  припухлости под  глазами,
втирая крем от геморроя.

     Затем  она  подает мне  их,  Молитвы  На Все  Случаи  Жизни, и мое  имя
действительно там на корешке. Я, я, я. Там я.

     Внутри - молитвы, которые, как считают люди, написал я:

     Молитва, чтобы Продлить Оргазм

     Молитва, чтобы Похудеть

     Ощущение такое  же, как у  лабораторных  подопытных  животных, когда их
перемалывают, чтобы сделать хот-доги, вот так болезненно я это воспринял.

     Молитва, чтобы Бросить Курить


     Наш Святейший Отец,

     Избавь меня от свободы воли, которую Ты даровал.

     Возьми под контроль мои желания и привычки.

     Вырви у меня власть над моим собственным поведением.

     Пусть это будут Твои решения, как мне поступать.

     Пусть каждая моя неудача будет делом Твоих рук.

     Если после этого я продолжу курить, то я буду знать,  что мое курение -
это

     Твоя воля.

     Аминь.


     Молитва, чтобы Удалить Следы Плесени

     Молитва, чтобы Предотвратить Потерю Волос


     Бог абсолютной власти,

     Пастух стад твоих,

     Так же, как Ты снял бы остаток Твоих обвинений,

     Так же, как Ты спас бы большинство заблудших агнцев Твоих,

     Восстанови в полной мере мою славу.

     Сохрани мне остаток моей юности.

     ВсЈ в Твоей власти, чтобы помочь.

     ВсЈ в Твоей власти, чтобы отказать.

     Бог безграничной щедрости,

     Услышь мои страдания.

     Аминь.


     Молитва, чтобы Стимулировать Эрекцию

     Молитва, чтобы Сохранить Эрекцию

     Молитва, чтобы Замолкли Лающие Собаки

     Молитва, чтобы Замолкли Автомобильные Сигнализации

     Из-за этого состояния я ужасно выглядел по ящику. Мое доходное телешоу,
что ж,  я должен был с ним навеки  распрощаться. Через  минуту после эфира я
уже названивал агенту в Нью-Йорк. Моя трубка раскалилась от бешенства.

     Все, о чем он заботился, это деньги.

     "Что такое  молитва?  - спрашивает он. - Это заклинание, - говорит он и
орет  мне в трубку. - Это способ для фокусировки людьми своей энергии вокруг
отдельной потребности. Людям надо прояснить свое намерение и выполнить его".

     Молитва, чтобы Не Платить За Парковку

     Молитва, чтобы Остановить Протечки Труб

     "Люди молятся о том, чтобы решить проблемы,  и, слава Богу,  есть такие
проблемы, о которых они беспокоятся," - агент все еще кричит на меня.

     Молитва для Увеличения Влагалищной Чувствительности

     "Молитва - это смазка для скрипящего колеса," - говорит он.

     "Ты молишься, чтобы сделать свои потебности известными".

     Молитва Против Шума Поезда

     Молитва, чтобы На Парковке Нашлось Место


     О, наш благий и милостивый Бог,

     Не будет предела моему обожанию

     Тебя, если Ты дашь мне сегодня место для парковки.

     Ты наш кормилец.

     И Ты первопричина всего.

     От Тебя исходит все добро.

     Все сущее в тебе.

     Твоими заботами пусть я получу передышку. С Твоим

     руководством, пусть я обрету мир.

     Остановлюсь, отдохну, найду свободное место, припаркуюсь.

     Вот что Ты должен дать мне. Вот что я прошу.

     Аминь.


     Понимая, что я здесь собираюсь умереть, люди должны знать, что всю свою
жизнь я хотел служить во славу Божью. Более или  менее. Не то чтобы вы могли
найти  это среди  моих высказываний, но это мой наиглавнейший общий план.  Я
хочу  хотя  бы сделать усилие.  А эта  новая  книжка  выглядела ну совсем не
набожной. Ни капельки.

     Молитва Против Чрезмерной Потливости Подмышек

     Молитва для Повторного Собеседования

     Молитва, чтобы Обнаружить Пропавшие Контактные Линзы

     Впрочем, даже  Фертилити говорила, что это безбашенная книга. Фертилити
хотела второй том.

     Фертилити сказала, что когда я стою посреди  стадиона  и славлю Бога, я
похож  на актера, наряженного Микки  Маусом  или  банкой Кока-Колы. Я имею в
виду, что всЈ очень просто. Тебе не нужно работать над образом. Ты не можешь
ошибиться. Фертилити  говорит, что славить Бога  - очень безопасное занятие.
Тебе даже думать ни о чем не надо.

     "Плодитесь и  размножайтесь, - говорит мне Фертилити. -  Славьте  бога.
Здесь нет настоящего риска. Это наши базовые установки".

     Спасло Молитвы  На  Все Случаи Жизни то,  что люди использовали  каждую
молитву. Часть  людей была разозлена, все эти  религиозные люди  возмущались
появлением  конкуренции, но с этого момента поток денег начал иссякать. Наши
общие доходы неуклонно  снижались. Это  перенасыщение рынка.  Люди запомнили
эти  молитвы. Люди  стояли в пробках, повторяя Молитву,  чтобы Автомобильные
Пробки Рассосались. Мужчины повторяли Молитву, чтобы  Продлить Оргазм, и это
действовало не хуже, чем таблица умножения. В моем положении оставалось лишь
держать язык за зубами и улыбаться.

     Кроме  того,  количество посетителей на моих персональных  выступлениях
снизилось,  и  это  казалось началом конца. Со  времени  моего  появления на
обложке журнала Люди прошло уже три месяца.

     И   не   существует   такой   вещи,   как   Трудоустройство   Уволенных
Знаменитостей.

     Ты  не  увидишь,   как  вышедшие  в  тираж  кинозвезды  и  иже  с  ними
возвращаются  в  муниципальный  колледж   для  переподготовки.  Единственным
выходом для меня оставалось собственное игровое шоу, но я не настолько умен.

     Я достиг  потолка, и  вот  оно то время, вот еще одно отличное окно для
самоубийства, и я уже почти сделал  это. Пилюли  были у меня в руке. Вот как
близко я подошел. Я собирался устроить передозняк мета-тестостерона.

     Затем позвонил агент, кричал, действительно кричал, так же, как миллион
орущих христиан орут твое  имя в Канзас-Сити, вот какое возбуждение  было  в
его голосе.

     Сидя  у себя в  гостиничном номере, я  слушаю, как агент говорит мне по
телефону  о лучшем ангажементе за  всю мою карьеру. Это на следующей неделе.
Это тридцатисекундный промежуток между рекламой теннисных туфель и ресторана
национальной кухни  тахо. Прайм-тайм на  протяжении всей рейтинговой недели.
[[прим.9]]

     Теперь мне  странно даже думать, что пилюли чуть не оказались у меня во
рту.

     ВсЈ, теперь никакой скуки.

     Кабельное   телевидение,  миллионы  и  миллионы  зрителей,   это  будет
подходящий  момент, мой  последний  шанс взять  пистолет и  застрелиться  на
глазах у большой аудитории.

     Вот это уж точно будет воспринято как мученичество.

     "Одна  загвоздка,"  -  говорит   мне  агент  по  телефону.  Он  кричит:
"Загвоздка в том, что я пообещал им, что ты сотворишь чудо".

     Чудо.

     "Ничего  грандиозного. Тебе не придется  делать так, чтобы расступились
воды Красного моря, или что-то в этом роде, - говорит он. - Превращения воды
в вино будет достаточно, но помни, что без чуда ты не попадешь в эфир".


     23


     Фертилити Холлис  вновь появилась в моей жизни  в Спокэйне,  Вашингтон,
когда  я  ел  пирог с кофе, инкогнито,  в  ресторане  Шана. Она  вошла через
входную  дверь и направилась прямо к моему столику. Назвать Фертилити Холлис
доброй  феей  язык не  повернется, но  места,  где она появляется, вас точно
удивили бы.

     Но в большинстве случаев вы не удивляетесь.

     Фертилити с ее  старомодными серыми глазами, такими же тоскливыми,  как
океан.

     Фертилити со всеми ее измученными вздохами.

     Она - пресыщенный эпицентр урагана, каковым является мир вокруг нее.

     Фертилити с ее безвольными руками и лицом, как  у какого-то утомленного
уцелевшего, какого-то  бессмертного,  Египетского вампира после миллиона лет
просмотра   телевизионных  повторов,   которые  мы  называем  историей,  она
плюхается  на  стул напротив меня, и я  рад, поскольку она нужна  мне, чтобы
раздобыть какое-нибудь чудо.

     Это было тогда, когда я все еще мог ускользнуть  от своего окружения. Я
еще не стал никем, но это был переломный момент. Благодаря спаду  активности
в прессе. Депрессивности рекламной кампании.

     То  как Фертилити сутулится, ставит  локти на стол  и подпирает  голову
руками, как ее скучные  рыжие  волосы  безвольно висят  у нее перед глазами,
заставляет вас думать,  что она только  что прибыла с какой-то планеты,  где
притяжение  меньше, чем на  Земле. И после появления  здесь, несмотря на то,
что она тощая, она весит двести пятьдесят килограммов.

     Ее одежда - это просто не сочетающиеся друг с другом вещи: штаны и топ,
туфли, в руках  -  большая  хозяйственная  сумка.  Кондиционер  работает,  и
чувствуется запах смягчителя ткани, сладкий и фальшивый.

     Она выглядит размытой.

     Она выглядит исчезающей.

     Она выглядит стертой.

     "Не волнуйся, - говорит она.  - Это  я, только без косметики. Я  тут по
работе".

     Ее работа.

     "Правильно, - говорит она. - Моя дьявольская работа".

     Я спрашиваю: Как там моя рыбка?

     Она отвечает: "Хорошо".

     Ни в коем случае  встреча с ней  не может быть  случайностью. Вероятно,
она следовала за мной.

     "Ты  забыл,  что  я  знаю  всЈ," - говорит  Фертилити.  Она спрашивает:
"Сколько времени?"

     Я говорю ей: Тринадцать пятьдесят три.

     "Через  одиннадцать  минут  официантка принесет  тебе  еще  один  кусок
пирога. На этот  раз,  с лимонными мерингами. Позже, всего  шестьдесят людей
посмотрят  тебя  по  телевизору  сегодня. Затем,  завтра  утром, что-то, что
называется Мостом Реки Уокер, обрушится в Шривпорте. Где бы это ни было".

     Я сказал, что она угадала.

     "И,  - говорит она и ухмыляется, - тебе  нужно чудо.  Тебе нужно  чудо,
позарез".

     Может быть, говорю я. В наши дни кому не нужно  чудо?  И откуда она так
много знает?

     "Оттуда же, откуда знаю, - говорит она и кивает в сторону другого конца
столовой,  - что у той официантки рак.  Я знаю,  что пирог, который ты  ешь,
вызовет у тебя несварение. Какой-то кинотеатр в Китае сгорит  за пару минут,
прибавь или убавь время, чтобы узнать, сколько сейчас в Азии. Прямо сейчас в
Финляндии лыжник вызывает лавину, которая похоронит дюжину людей".

     Фертилити подает знак, и официантка с раком подходит к нам.

     Фертилити наклоняется поперек стола  и говорит: "Я знаю всЈ это, потому
что я знаю всЈ".

     Официантка молодая, у нее есть волосы, зубы, всЈ,  то есть  ничего, что
говорило бы о ее дефективности или болезни, и Фертилити заказывает цыпленка,
поджаренного  с  овощами и  кунжутными  семечками.  "А  можно  с  рисом?"  -
спрашивает она.

     Спокэйн все еще за окнами. Здания. Река Спокэйн. Солнце, которое у  нас
одно на всех. Автостоянка. Окурки сигарет.

     Я спрашиваю, почему она не предупредила официантку?

     "А как  бы  ты реагировал, если  бы незнакомец  сообщил  тебе  подобные
новости? Это только разрушило бы ее день,  - говорит Фертилити. - И из-за ее
личной драмы я еще не скоро смогу поесть".

     Вишневый пирог, который я ем, вызовет у меня расстройство желудка. Сила
внушения.

     "Все, что тебе надо делать - это обращать внимание на закономерности, -
говорит  Фертилити.  -  Как только ты  увидишь  закономерности,  ты  сможешь
экстраполировать будущее".

     По словам Фертилити, нет никакого хаоса.

     Есть лишь  закономерности,  закономерности,  правящие закономерностями,
закономерности,   влияющие   на   другие   закономерности.   Закономерности,
скрываемые закономерностями. Закономерности внутри закономерностей.

     Если ты присмотришься поближе, история лишь повторяет сама себя.

     То, что мы  называем хаосом - это всего лишь закономерности, которые мы
не сумели распознать. То,  что  мы называем случайностями -  это всего  лишь
закономерности, которые мы не в состоянии  расшифровать. То, что мы не можем
понять,  мы называем бредом. То,  что  мы  не  можем  прочесть,  мы называем
тарабарщиной.

     Нет никакой свободы воли.

     Нет никаких переменных.

     "Есть  только неизбежность, -  говорит  Фертилити. - Есть  только  одно
будущее. У тебя нет выбора".

     Плохие новости: у нас нет никакой власти.

     Хорошие новости: ты не можешь совершить ни одной ошибки.

     Официантка  в  другом  конце  зала  выглядит  молодой,  симпатичной   и
обреченной.

     "Я обращаю внимание на закономерности," - говорит Фертилити.

     Она говорит, что не может не обращать на них внимания.

     "В  моих  снах  с каждой ночью их всЈ больше и больше, - говорит она. -
ВсЈ. Это всЈ равно что читать учебник истории будущего, каждую ночь".

     Поэтому она знает всЈ.

     "Поэтому  я  знаю,  что   тебе  нужно  чудо,  чтобы  тебя  показали  по
телевизору".

     То, что мне нужно - это хорошее предсказание.

     "Поэтому я здесь, -  говорит она и достает толстый ежедневник из  своей
большой  хозяйственной сумки.  - Назови мне временной промежуток. Назови мне
дату своего предсказания".

     Я говорю: В любое время в неделю после следующей.

     "Как насчет большой автомобильной аварии?" - спрашивает она, заглядывая
в ежедневник.

     Я спрашиваю: Сколько машин?

     "Шестнадцать машин, - говорит она. - Десять погибших. Восемь раненых".

     А нет у нее чего-нибудь помощнее?

     "Как насчет  пожара в казино  в Лас-Вегасе, - говорит она. - Девушки из
шоу, топлес, в больших головных уборах из перьев в огне, ну и все такое".

     Погибшие?

     "Нет. Небольшие ожоги. Хотя многие пострадают от дыма".

     Что-нибудь большее.

     "Взрыв в солярии".

     Что-то яркое.

     "Бешенство в национальном парке".

     Скука.

     "Столкновение поездов в метро".

     Она собирается меня усыпить.

     "Защитник животных, обвязавший себя бомбами в Париже".

     Проехали.

     "Разлив нефтяного танкера".

     Кому это надо?

     "Выкидыш у кинозвезды".

     Здорово, говорю я. Моя аудитория решит, что я настоящее чудовище, когда
все окажется правдой.

     Фертилити листает ежедневник.

     "Очнись, сейчас лето,  - говорит она. -  У  нас не такой большой  выбор
катастроф".

     Я говорю, чтобы она продолжала искать.

     "На  следующей неделе у Хо-Хо, большой  панды в  Национальном Зоопарке,
случка, и она подцепит венерическое заболевание от привезенного самца".

     Я никогда не произнесу такое по телевизору.

     "Как насчет вспышки туберкулеза?"

     Скучища.

     "Снайпер на автостраде?"

     Скучища.

     "Нападение акулы?"

     Должно быть, она соскребает это со дна бочки.

     "Сломанная нога у скаковой лошади?"

     "Порезанная картина в Лувре?"

     "Грыжа у премьер-министра?"

     "Упавший метеорит?"

     "Зараженные замороженные индейки?"

     "Лесной пожар?"

     Нет, говорю я ей.

     Слишком грустно.

     Слишком вычурно.

     Слишком политизированно.

     Слишком эзотерично.

     Слишком грубо.

     Ничего притягательного.

     "Извержение вулкана?" - спрашивает Фертилити.

     Слишком  медленно.   Нет  настоящей  драмы.   В   основном  повреждение
имущества.

     Проблема  в  том,  что после фильмов о катастрофах  все ждут от природы
слишком многого.

     Официантка приносит жареного цыпленка  и мой лимонный пирог с меренгами
и наполняет наши кофейные чашки. Затем она улыбается и уходит умирать.

     Фертилити листает страницы ежедневника туда-сюда.

     В  моих кишках  вишневый  пирог начинает сражение. Спокэйн  за  окнами.
Кондиционер внутри. Ничто даже близко не выглядит как закономерность.

     Фертилити Холлис говорит: "Как насчет пчел-убийц?"

     Я спрашиваю: Где?

     "Они прилетят в Даллас, Техас".

     Когда?

     "Утром следующего воскресенья, в восемь десять".

     Несколько? Рой? Сколько?

     "Тучи".

     Я говорю ей: Отлично. Фертилити испускает вздох и начинает ковыряться в
своем жареном  цыпленке.  "Дерьмо, - говорит она. - Я с самого начала знала,
что ты выберешь именно это".


     22


     Итак,  тучи пчел-убийц прибыли в Даллас, Техас, в десять минут девятого
в  воскресенье  утром, точно по  графику.  И  это  несмотря на  то,  что мое
выступление видели только пятнадцать процентов телезрителей.

     Через  неделю  сеть  выделила  мне  целую  минуту, и  какие-то  крупные
воротилы,   фармацевтические  компании,   автозаводы,  нефтяные  и  табачные
компании  выстроились в  очередь вероятных спонсоров,  ожидая, что я сотворю
еще большее чудо.

     По  своим  грязным  причинам  мной  очень   заинтересовались  страховые
компании.

     Между  этой передачей и следующей я путешествую по  Флориде,  устраивая
вечера. Турне Джексонвиль-Тампа-Орландо-Майами. Это Чудесный Крестовый Поход
Тендера Брэнсона. Каждый вечер по одному городу.

     Моя  Минута Чуда, так  захотели это назвать  агент и телесеть, в общем,
она не требует почти никаких усилий по созданию. Кто-то направляет камеру на
твои  причесанные волосы  и галстук  на твоей  шее, и ты  выглядишь мрачно и
говоришь прямо в камеру:

     Маяк на мысе Ипсвич рухнет завтра.

     Через неделю  -  ледник  Мэннингтон  на Аляске  обрушится  и  опрокинет
туристический корабль, который подплывет слишком близко.

     Еще через неделю - мыши, разносящие смертоносный вирус в Чикаго, Такоме
и Грин Бэй.

     Это  все равно  что сообщать новости по телевизору, только до того, как
они произошли.

     Я  вижу этот процесс  так: я скажу, чтобы Фертилити дала мне сразу пару
дюжин предсказаний,  и я просто запишу  Минуты  Чуда на сезон вперед. Имея в
запасе год, я смогу свободно делать выходы на публику, рекламировать товары,
подписывать   книги.   Возможно,   немного   заниматься   консультированием.
Эпизодически появляться в кино и на телевидении.

     Не спрашивайте меня, когда, потому что я не помню, но на какое-то время
я забыл о том, что хотел совершить самоубийство.

     Если бы рекламщица поставила самоубийство в мой график, я был бы мертв.
Семь вечера, четверг, выпей жидкость для прочистки труб. Никаких проблем. Но
из-за  всех этих пчел-убийц и спроса  на мое время я  постоянно беспокоюсь о
том,  что будет, если я больше не  смогу найти Фертилити.  Это, а  также мое
окружение, постоянно со  мной. Команда постоянно меня достает  - рекламщица,
составители графика, личный фитнесс-тренер, ортодонт, дерматолог, диетолог.

     Пчелы-убийцы дали меньший эффект, чем можно было ожидать. Они никого не
убили, но приковали к  себе  много внимания. Теперь  мне был нужен вызов  на
бис.

     Крушение стадиона.

     Обвал в шахте.

     Сход поезда с рельс.

     Один я остаюсь лишь тогда, когда сижу в туалете, да и там я окружен.

     Фертилити нет нигде.

     Почти  во  всех  общественных  мужских  туалетах  в  стене между  одной
кабинкой  и  другой  проделана дырка.  Эти дырки проделаны в  твердом дереве
толщиной сантиметра три всего лишь чьими-то ногтями. В  каждом случае работа
шла днями  или месяцами. Ты видишь,  как эти дырки  проходят  через  мрамор,
через  сталь. Как  будто  кто-то  пытался  сбежать  из тюрьмы.  Дырка  такой
величины, чтобы смотреть  через нее или общаться.  Или просунуть туда палец,
или язык, или член и выбраться оттуда хотя бы этой небольшой частью тела.

     Люди называют эти отверстия "дырками славы".

     Все равно что ты нашел бы золотую жилу.

     Где ты еще найдешь славу.

     Я в туалете в аэропорту Майами, и прямо возле моего локтя дырка в стене
кабинки, а вокруг дырки надписи, оставленные мужчинами, которые сидели здесь
до меня.

     Джон М был здесь 14.03.64

     Карл Б был здесь 8 янв. 1976 г.

     Эпитафии.

     Некоторые  из них нацарапаны  здесь  недавно.  Некоторые  закрашены, но
процарапаны столь глубоко,  что они все  еще читабельны  под десятками слоев
краски.

     Здесь   тени,  оставленные   тысячами   мгновений,  тысячами  капризов,
потребностей, запечатленных на стене людьми, которые ушли. Это записи о том,
что  они были здесь. Их визит. Проездом. Здесь то, что соц.работница назвала
бы документальным первоисточником.

     История неприемлемости.

     Будь  здесь  сегодня  вечером для бесплатного  отсоса. Суббота, 18 июня
1973 г.

     Все это нацарапано на стене.

     Здесь  слова без  картинок. Секс  без  имен. Картинки  без слов.  Здесь
нацарапана голая женщина  с  широко разведенными  длинными ногами, круглыми,
бросающимися в глаза грудями, длинными вьющимися волосами и без лица.

     Роняющий огромные слезы  к ее волосатому влагалищу мощный член размером
с человека.

     Рай,  гласят слова,  это блюдо,  на котором столько кисок,  сколько  ты
можешь съесть.

     Рай - это траханье в жопу.

     Отправляйся в Ад, пидор.

     Был там.

     Иди жрать дерьмо.

     Делал это.

     Вокруг меня  эти  несколько  голосов,  когда настоящий  голос,  женский
голос, шепчет: "Тебе нужна еще одна катастрофа, не так ли?"

     Голос  доносится  через  дырку,  но  когда  я  смотрю,  то   вижу  лишь
накрашенные губы. Красные губы, белые зубы,  вспышка влажного языка говорит:
"Я знала, что ты будешь здесь. Я знаю всЈ".

     Фертилити.

     Теперь в дырке простой серый глаз, увеличенный при помощи синих теней и
карандаша,  и мигающие ресницы, тяжелые от  туши.  Зрачок расширяется, затем
сужается. Затем появляется  рот, чтобы  сказать: "Не  волнуйся. Твой самолет
задержат еще на пару часов".

     На стене рядом со ртом написано: Я сосу и глотаю.

     Рядом с этим написано: Я лишь хочу любить ее, если она даст мне шанс.

     Там стих, который начинается так:  Теплое в тебе  - любовь ...  Остаток
стиха смыт со стены и стерт спермой.

     Рот говорит: "Я здесь по работе".

     Должно быть, это ее дьявольская работа.

     "Это моя дьявольская работа, - говорит она. - Это жар".

     Это то, о чем мы не говорили.

     Она говорит: "Я просто не хочу об этом говорить".

     Поздравляю, шепчу я. В смысле, насчет пчел-убийц.

     На стене нацарапано: Как ты  назовешь Правоверческую девушку, которая у
тебя отсасывает?

     Мертвячка.

     Как ты назовешь Правоверца-шестерку, который дает трахнуть себя в зад?

     Рот говорит: "Тебе нужна еще одна катастрофа, не так ли?"

     Лучше штук пятнадцать или двадцать, шепчу я.

     "Нет," - говорит рот. "Ты оказался таким же, как все  парни,  которым я
когда-либо доверяла, - говорит она. - Ты жадный".

     Я просто хочу спасти людей.

     "Ты жадная свинья".

     Я хочу спасти людей от катастроф.

     "Ты просто собачка, делающая трюки".

     Только так я могу убить себя.

     "Я не хочу, чтобы ты умер".

     Почему?

     "Что почему?"

     Почему она хочет, чтобы я жил? Это потому что я ей нравлюсь?

     "Нет, - говорит рот. - Я тебя не ненавижу, и ты мне нужен".

     Но разве я ей не нравлюсь?

     Рот говорит: "Ты хоть представляешь,  как скучно быть мной? Знать  всЈ?
Видеть приход всего за миллион миль до этого? Это становится непереносимо. И
это не только я".

     Рот говорит: "Все мы скучаем".

     На стене написано: Я трахнул Сэнди Мур.

     Вокруг этого десять других надписей: Я тоже.

     Еще кто-то нацарапал: А есть здесь кто-нибудь, кто не трахал Сэнди Мур?

     Рядом с этим нацарапано: Я.

     Рядом с этим нацарапано: Пидор.

     "Мы все смотрим одни и те  же телепрограммы, -  говорит  рот.  - Все мы
слышим  одни и те же вещи по радио, мы все повторяем одни и те  же разговоры
друг  с  другом. Не осталось  никаких  неожиданностей.  ВсЈ одно  и  то  же.
Повторы".

     Красные губы в  дырке  говорят:  "Все мы выросли  на  одних  и  тех  же
телешоу.  Все  равно  что нам  всем имплантировали  одинаковую искусственную
память. Мы не помним почти ничего из нашего настоящего детства, но мы помним
всЈ, что  случилось с семьями из  сериалов. У  нас одинаковые  цели. У нас у
всех одни и те же страхи".

     Губы говорят: "Будущее не безоблачно".

     "Очень  скоро у нас будут одинаковые  мысли в  одно  и то же время.  Мы
будет жить в унисон.  Синхронизированно.  В единстве.  Одинаково. Точно. Так
же, как муравьи. Насекомые. Овцы".

     ВсЈ такое производное.

     Ссылка на ссылку на ссылку.

     "Большой вопрос, который задают люди,  это не "В чем природа бытия?", -
говорит рот. - Большой вопрос, который задают люди, "Откуда это?"

     Я слушал  через дырку так же,  как я слушал людей, исповедовавшихся мне
по телефону, также, как я прослушивал  склепы  в поисках признаков жизни.  Я
спросил: ну и зачем я ей нужен?

     "Затем, что ты вырос в другом мире," - говорит рот.

     "Потому  что  если  кто-то и сможет удивить меня, то  только ты.  Ты не
часть  массовой  культуры,  пока  нет. Ты моя  единственная  надежда увидеть
что-то новое. Ты волшебный  принц, который может  разрушить заклятие  скуки.
Транс  от  похожести  одного дня  на  другой.  Был  там.  Делал  это.  Ты  -
контрольная группа из одного человека".

     Нет, шепчу я, я не настолько другой.

     "Нет,  это  так, - говорит  рот.  - И пока ты  остаешься другим, во мне
живет надежда".

     Тогда дай мне несколько предсказаний.

     "Нет".

     Почему нет?

     "Потому что я тебя никогда больше не увижу. Мир людей проглотит тебя, и
я тебя  потеряю. С этого момента я буду давать тебе  по  одному предсказанию
каждую неделю".

     Как?

     "А  вот так, - говорит рот. - Так же, как и  сейчас. И не беспокойся. Я
тебя найду".


     21


     Согласно моему  плану маршрута, я  в  темной  телестудии на  коричневом
диване, ощущение  как  от 60/40 смеси полиэстера и шерсти, ткань изготовлена
на широком ткацком станке,  устойчива к пятнам и не бликует при свете дюжины
прожекторов. Стиль моих волос от компании... Моя одежда создана компанией...
Мои украшения предоставлены компанией...

     В  моей  автобиографии  говорится,  что  я  никогда  не  был  настолько
радостным  и  удовлетворенным, как теперь, радуясь  каждому прожитому  дню и
стремясь  к  совершенству.  Пресс-релизы  говорят,  что  я  записываю  новую
телепрограмму, полчаса поздно ночью, в которой я  отвечаю  на  звонки людей,
которым нужна помощь. Я буду предлагать им  новый взгляд на  жизнь. Согласно
пресс-релизам,  время  от  времени   будут   даваться  новые   предсказания.
Катастрофа,  землетрясение,  потоп, тучи саранчи могут направляться  к тебе,
поэтому ты лучше включи канал, просто на всякий случай.

     Это  что-то вроде вечерних  новостей, но только до события. Пресс-релиз
называет новое шоу Душевное спокойствие.

     Если это можно так назвать.

     Это Фертилити сказала, что  однажды я стану известным. Она сказала, что
я буду говорить всему миру о ней, поэтому лучше, если я всЈ пойму правильно.

     Фертилити сказала, чтобы после того, как я стану известным, я назвал ее
глаза  кошачьими.  Ее волосы, сказала  она,  были  спутаны  штормом.  Это  в
точности ее слова. Да, а ее губы были искусаны пчелами.

     Она сказала, что ее руки такие же гладкие, как куриные грудки без кожи.

     По словам Фертилити, ее походку можно было назвать жизнерадостной.

     "Когда ты станешь известным,  -  сказала она  мне,  - не изображай меня
чудовищем, жертвой или кем-то еще". Фертилити сказала:  "Ты предашь всю свою
религию и всЈ, во что ты веришь, только не лги про меня. Окей? Пожалуйста".

     Итак,  часть  моей  известности  состоит  в   том,  что  я  делаю   эту
еженедельную сидячую программу,  где известная тележурналистка  представляет
меня. Она объявляет рекламные паузы.  Она скармливает  мне людей, звонящих с
вопросами. ТелеСуфлер скармливает  мне  ответы.  Люди звонят  по  бесплатной
междугородней линии. Помоги мне. Исцели меня. Накорми меня. Услышь меня. Это
то же, что я делал в своей квартире-конуре по ночам, но только транслируемое
на всю страну.

     Мессия. Спаситель. Избавь нас. Спаси нас.

     Исповеди в квартире,  исповеди по национальному  телевидению, они точно
такие же, как этот мой рассказ для бортового самописца в кабине пилотов. Моя
исповедь.

     У тех лекарств, которые я принимал в  тот момент своей карьеры,  вам не
следует читать  инструкции, если  вы  хотите  заснуть ночью. Такие  побочные
эффекты, что с ними нечего делать на национальном телевидении.

     Рвота,  скопление газов, диарея. Побочные эффекты такие: головные боли,
лихорадка, головокружение, сыпь, потение.

     Я мог бы помечать их галочками.

     Диспепсия.

     Запоры.

     Тревожность.

     Сонливость.

     Изменение вкуса.

     По словам моего личного  тренера, это из-за Примаболина у меня  гудит в
голове. Мои руки трясутся. Пот  выступает на задней стороне  шеи. Это  может
быть взаимодействием препаратов.

     По словам моего личного тренера, это хорошая вещь. Просто сидя здесь, я
теряю вес.

     По словам моего личного тренера, лучший  способ  раздобыть  запрещенные
стероиды - это найти кошку, больную лейкемией,  и  отнести ее к ветеринарам,
которые пропишут  заряженные шприцы с  животными стероидами,  эквивалентными
лучшим  стероидам  для людского  употребления. Он  сказал,  что  если  кошка
проживет достаточно долго, ты сможешь сделать запас на год вперед.

     Когда я спросил у него, что будет с кошкой, он ответил: какая разница?

     Журналистка  сидит  сбоку от  меня.  Ее  ноги,  применительно  к  телу,
смотрятся не такими уж длинными. Ее уши выглядывают чуть-чуть - только чтобы
были видны  сережки.  Все ее проблемы скрыты  внутри. Все  ее  недостатки  -
тайна. Единственный запах, который от нее исходит, даже при дыхании, это лак
для волос. Как она сложилась  в своем  кресле, как  ее ноги  скрещены  возле
коленей, как ее руки сложены на коленях - это скорее даже не поза, а оригами
из плоти и крови.

     Согласно сценарию, я  на диване, на островке горячего света, окруженный
телевизионными камерами и  кабелями и молчаливыми  техниками, делающими свою
работу вокруг меня в темноте. Агент  там, в тени, руки сложены, и он смотрит
на часы. Агент  поворачивается туда,  где несколько авторов вносят последние
правки в текст, прежде чем он появится на ТелеСуфлере.

     На маленьком столике возле дивана стоит стакан  воды со льдом, и если я
подниму  его, моя рука начнет трястись так, что кубики льда будут звенеть до
тех пор, пока агент не повернется ко мне и не сделает ртом молчаливое нет.

     Мы в эфире.

     По  словам  журналистки,   она  чувствует  мою  боль.  Она  прочла  мою
автобиографию. Она знает  все о моем  унижении. Она прочла все  об унижающих
испытаниях,  которые  надо  было  пройти голым,  а затем  быть  проданным  в
качестве раба, голым. Мне  было всего семнадцать или восемнадцать лет, а все
эти люди, все члены культа, были там и смотрели на меня, голого. Голый  раб,
говорит она, в рабстве. Голый.

     Агент перед  моими  глазами,  прямо за  плечом  журналистки,  а  авторы
столпились вокруг него в темноте, одетые.

     Рядом  с  агентом  экран  ТелеСуфлера  говорит мне:  Я  ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ
ОСКОРБЛЕННЫМ, КОГДА МЕНЯ ПРОДАВАЛИ С АУКЦИОНА ГОЛЫМ КАК РАБА.

     Согласно ТелеСуфлеру: Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ГЛУБОКО УНИЖЕННЫМ.

     Согласно ТелеСуфлеру:  Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ  ИСПОЛЬЗОВАННЫМ И ОСКВЕРНЕННЫМ
... РАСТЛЕННЫМ.

     Команда  авторов  кучкуется  вокруг   ТелеСуфлера  и  произносит  слова
беззвучно, а я читаю их громко.

     Пока я  читаю  все это  громко,  а камеры смотрят на  меня, журналистка
смотрит  в темноту на режиссера и прикасается к запястью. Режиссер поднимает
два пальца, затем восемь пальцев. Техник заходит в  лучи  света и поправляет
завиток обратно за ухо журналистки.

     ТелеСуфлер  говорит  мне:  МЕНЯ НАСИЛОВАЛИ. ИЗНАСИЛОВАНИЯ  БЫЛИ ОБЫЧНЫМ
ДЕЛОМ  СРЕДИ  ЧЛЕНОВ  ПРАВОВЕРЧЕСКОГО КУЛЬТА. ИНЦЕСТ БЫЛ КАЖДОДНЕВНОЙ ЧАСТЬЮ
СЕМЕЙНОЙ  ЖИЗНИ. ТАК  ЖЕ КАК  И  СЕКС  СО ВСЕМИ ВИДАМИ  ЖИВОТНЫХ. ПОКЛОНЕНИЕ
САТАНЕ БЫЛО ПОПУЛЯРНО. ПРАВОВЕРЦЫ ВСЕГДА ПРИНОСИЛИ ДЕТЕЙ В ЖЕРТВУ САТАНЕ, НО
ЛИШЬ  ПОСЛЕ ТОГО,  КАК  ИЗНАСИЛУЮТ  ИХ  ВДОЛЬ  И  ПОПЕРЕК. ЗАТЕМ  СТАРЕЙШИНЫ
ПРАВОВЕРЧЕСКОЙ ЦЕРКВИ УБИВАЛИ ИХ. ПИЛИ ИХ КРОВЬ. ЭТО БЫЛИ ДЕТИ, С КОТОРЫМИ Я
СИДЕЛ В  ШКОЛЕ ЗА ОДНОЙ  ПАРТОЙ КАЖДЫЙ ДЕНЬ.  ЦЕРКОВНЫЕ  СТАРЕЙШИНЫ ЕЛИ  ИХ.
КОГДА НАСТУПАЛО ПОЛНОЛУНИЕ,  ЦЕРКОВНЫЕ СТАРЕЙШИНЫ ТАНЦЕВАЛИ ГОЛЫМИ, ОДЕВАЯСЬ
В КОЖУ МЕРТВЫХ ПРАВОВЕРЧЕСКИХ ДЕТЕЙ.

     Да, говорю я, это вызывало очень, очень сильный стресс.

     ТелеСуфлер говорит:  ВЫ  МОЖЕТЕ НАЙТИ ВСЕ ЯРКИЕ ОПИСАНИЯ ПРАВОВЕРЧЕСКИХ
СЕКСУАЛЬНЫХ ПРЕСТУПЛЕНИЙ В МОЕЙ КНИГЕ.  ОНА НАЗЫВАЕТСЯ СПАСЕННЫЙ ОТ СПАСЕНИЯ
И ОНА ЕСТЬ ВО ВСЕХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ.

     В  тени  агент  и  авторы  дают друг другу пять.  Агент  показывает мне
поднятый вверх большой палец.

     Мои  руки цепенеют.  Я  не чувствую своего  лица. Мой  язык принадлежит
кому-то еще. Мои губы мертвы из-за околоротовой парестезии.

     Побочные эффекты.

     Периферийная парестезия убивает любое ощущение  в ступнях. Все мое тело
кажется  отдаленным  и  отделенным, как  картинка  меня  в  черном  костюме,
сидящего на коричневом диване, выведенная на студийный монитор, и я чувствую
то  же,  что должна чувствовать душа, поднимающаяся на Небеса и наблюдающая,
как то, что от тебя осталось, твоя плоть и кровь, умирает.

     Режиссер показывает мне пальцы: два  пальца  на одной руке и  четыре на
другой. Что он пытается мне сказать, я не знаю.

     Большинство  из   того,   что  выдает  ТелеСуфлер,  написано   в   моей
автобиографии, которую я не писал. Ужасное детство, которого у меня не было.
Согласно ТелеСуфлеру, все Правоверцы горят в Аду.

     ТелеСуфлер говорит мне: Я НИКОГДА НЕ ИЗБАВЛЮСЬ ОТ БОЛЕЗНЕННОЙ УНИЖАЮЩЕЙ
БОЛИ,   И  НЕ   ВАЖНО,  НАСКОЛЬКО  БОГАТ  Я  БУДУ,   КОГДА  УНАСЛЕДУЮ  ЗЕМЛЮ
ПРАВОВЕРЧЕСКОГО СЕМЕЙНОГО ОКРУГА.

     По  словам  ТелеСуфлера: МОЯ НОВАЯ КНИГА, МОЛИТВЫ НА ВСЕ СЛУЧАИ  ЖИЗНИ,
ЭТО   ВАЖНЕЙШИЙ  ИНСТРУМЕНТ  ДЛЯ  ИЗБАВЛЕНИЯ  ОТ  СТРЕССОВ,  С  КОТОРЫМИ  МЫ
СТАЛКИВАЕМСЯ. ОНА НАЗЫВАЕТСЯ МОЛИТВЫ НА ВСЕ СЛУЧАИ ЖИЗНИ, И ОНА ЕСТЬ ВО ВСЕХ
КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ.

     По словам журналистки, которая  глядит  на режиссера, который глядит на
агента, который глядит на меня, который глядит в ТелеСуфлер, так  вот, по ее
словам,  я  очень  счастлив  и  удовлетворен,  что  теперь  я  свободен   от
Правоверческого  Культа Смерти. Когда мы вернемся,  говорит она камерам,  мы
послушаем звонки от зрителей.

     Журналистка объявляет перерыв на рекламу.

     Пока идет реклама, она спрашивает,  действительно  ли  мое детство было
настолько ужасным. Агент подходит и говорит: да. Оно было. Оно было ужасным.
Техник, тянущий провода, висящие у него на ремне и вокруг головы, подходит и
спрашивает, нужно ли мне воды. Агент говорит: нет. Режиссер спрашивает, хочу
ли я в туалет, и агент говорит, что я в  порядке. Он говорит, что я не люблю
общаться  с  толпой  незнакомцев,  задающих мне вопросы.  Я выше  физических
потребностей.  Тогда  операторы закатывают глаза,  а  режиссер и журналистка
переглядываются и пожимают плечами, как будто я послал их.

     Затем режиссер говорит, что мы  в эфире, и журналистка говорит,  что мы
слушаем первый звонок.

     "Я в переполненном  ресторане,  -  голос звонящей  женщины доносится из
студийных динамиков, - это очень  дорогой ресторан, и  кто-то, кто ест рядом
со мной, выпускает газы, и не один раз, а снова и снова, это  ужасно, что  я
должна делать?"

     Журналистка закрывает лицо рукой. Режиссер поворачивается спиной. Агент
смотрит на авторов, пишущих мой ответ для ТелеСуфлера.

     Чтобы потянуть время, журналистка спрашивает, что ела звонившая.

     "Что-то со свининой,  - говорит женщина,  -  не важно. Запах  был столь
ужасен, что я вообще перестала чувствовать вкус".

     ТелеСуфлер говорит: ГОСПОДЬ БОГ ДАЛ НАМ МНОГО ЧУВСТВ.

     ТелеСуфлер тоже тянет время.

     СРЕДИ НИХ ЕСТЬ ОБОНЯНИЕ И ВКУСОВЫЕ ОЩУЩЕНИЯ.

     Как только строчка текста появляется на ТелеСуфлере, я громко зачитываю
ее.

     НО ТОЛЬКО ЧЕЛОВЕК СУДИТ, КАКИЕ  ИЗ ЭТИХ ДАРОВ  ХОРОШИЕ, А КАКИЕ ПЛОХИЕ.
ДЛЯ БОГА ЗАПАХ ОТБРОСОВ  НЕ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ  ЗАПАХА ПРЕВОСХОДНОЙ  СВИНИНЫ  ИЛИ
ВИНА.

     Я понятия не имею, к чему они клонят.

     НЕ СТРАДАЙТЕ И НЕ РАДУЙТЕСЬ. НЕ БУДЬТЕ ВОСХИЩЕНЫ ИЛИ ОСКОРБЛЕНЫ  ТАКИМИ
ДАРАМИ. НЕ СУДИТЕ, И НЕ СУДИМЫ БУДЕТЕ.

     Режиссер произносит  слова Бирма Шейв. [[прим.10]] Журналистка говорит:
второй дозвонившийся, вы в эфире.

     Второй дозвонившийся спрашивает, что я думаю о купальниках-веревочках.

     ТелеСуфлер говорит: ОТВРАТИТЕЛЬНО.

     Я говорю: После долгих лет стирки для богатых людей, я думаю, что люди,
которые делают  купальники-веревочки,  должны для начала  сделать их черного
цвета.

     Журналистка говорит: третий дозвонившийся, вы в эфире.

     "Есть один парень, но он избегает меня".

     Это Фертилити, это ее голос, из динамиков, говорит со мной, говорит обо
мне на всю Северную Америку.  Она что, собирается вызвать скандал  здесь, на
телевидении?  Мои мысли превращаются в блок-схему, состоящую из лжи, которую
я произносил, и возможных ответов на то, с чего она может начать.

     Она что, собирается разоблачить меня и мои предсказания катастроф?

     Может, она смекнула, что к чему,  и поняла, что я подтолкнул ее брата к
самоубийству?  Или  она  знала это  всегда?  А если она знает, что я убил ее
брата, то что тогда?

     "Этот парень, который мне не звонит, я рассказала ему, чем я занимаюсь,
-  говорит она. - Моя работа. И он это не одобрил, но  делает  вид,  что всЈ
окей".

     Журналистка спрашивает, какая у Фертилити работа.

     ТелеСуфлер пуст.

     Теперь вся Америка  должна узнать большой секрет:  или о Фертилити, или
обо  мне. Ее дьявольская  работа. Моя убийственная горячая линия.  Ее  сны о
катастрофах. Мои заимствованные предсказания.

     "У меня есть агент по имени Доктор Амброуз, - говорит Фертилити, - хотя
он не настоящий доктор".

     Фертилити  как-то раз  сказала  мне, что когда-нибудь все в мире,  даже
сборщики мусора и посудомойки, будут иметь  своих агентов. Ее Доктор Амброуз
находил  богатые  пары,  ищущие кого-то,  кто мог  бы выносить  их  ребенка.
Суррогатную  мать.  Доктор Амброуз  называет это процедурой. Она  проводится
внутриутробно отцом ребенка и Фертилити в  кровати, в то время как жена ждет
за дверью.

     "Жена ждет в коридоре, вяжет или листает список детских имен, - говорит
Фертилити.  - А ее муж аккуратно опустошает свое мизерное  содержимое  яичек
внутрь меня".

     Когда  она впервые рассказала мне о своей работе, еще в то время, когда
я был никем  и  занимался дома  вмешательством  в  кризисы, она сказала, что
Фертилити Холлис - это ее псевдоним. Она сказала, что на самом деле ее зовут
Гвен, но она ненавидит это имя.

     "Мое  совокупление с отцом ребенка  -  это  скорее натуропатия, говорит
Доктор Амброуз. Так он говорит отчаявшимся  парам. Это не прелюбодеяние. Это
целостность".

     Это не мошенничество и не проституция, сказала она мне.

     "Это есть в Библии," - говорит Фертилити.

     Это стоит пять тысяч долларов.

     "Вы знаете: Бытие, Глава Тридцатая, Рахиль и Валла, Лия и Зелфа".

     Валла не пользовалась контрацептивами, говорю  я ей. Зелфа  не получала
пять штук черным налом. Они были настоящими рабынями. Они  не ездили по всей
стране, почкуясь с несостоявшимися отцами, жаждущими наследника.

     Фертилити  жила  с парой до  целой  недели, но каждый  раз,  когда  они
повторяли процедуру, это стоило пять штук. Для каких-то мужчин это  означало
пятнадцать штук за ночь. Плюс пара должна была оплатить авиаперелет.

     "Доктор Амброуз - это всего лишь голос в телефонной трубке, который обо
всем  договаривается,  -  говорит  Фертилити. -  Как  будто  его  вообще  не
существует. Пары платят ему, а он отсылает мне  половину денег наличкой. Там
никогда нет обратного адреса. Он такой трус".

     Я знаю это чувство.

     ТелеСуфлер говорит: ПОТАСКУХА.

     "ВсЈ,  что  от меня требуется,  это не  забеременеть,  и я имею большой
успех".

     Это ее профессия, сказала она. Быть бесплодной.

     ТелеСуфлер говорит: ПРОСТИТУТКА.

     Из динамиков доносится: "Я бесплодна".

     ТелеСуфлер говорит: ШЛЮХА.

     Это единственное ее умение, пользующееся спросом. Это ее призвание.

     Это та работа, для которой она была рождена.

     Она   не   платит  налогов.  Она  любит  путешествовать.  По  пути  она
останавливается  в богатых домах, график работы гибкий. Она  рассказала мне,
что в некоторые  ночи она засыпает во  время процедуры.  С некоторыми отцами
детей она видит сны о поджогах, о падающих мостах и об оползнях.

     "Я  не  думаю,  что делаю что-то не так,  - говорит она. - Я думаю, что
если есть лимон, надо сделать из него лимонад".

     ТелеСуфлер  говорит:  ГОРИ  В  ВЕЧНОМ  АДСКОМ  ПЛАМЕНИ,  ТЫ,  ЯЗЫЧЕСКАЯ
ДЬЯВОЛЬСКАЯ ШЛЮХА.

     Фертилити говорит: "Ну и что ты думаешь?"

     Журналистка таращится на меня  так  напряженно,  что не  замечает,  как
часть волос сползает ей на лоб. Режиссер таращится на меня. Агент таращится.
Журналистка нервно сглатывает. Авторы скармливают текст ТелеСуфлеру.

     МОЛИСЬ О СМЕРТИ, ПРЕЛЮБОДЕЙСКАЯ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ШЛЮХА.

     Вся Америка смотрит на нас.

     НЕТ ТЕБЕ ПРОЩЕНИЯ, ПОРОЧНАЯ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ДЕВУШКА.

     Агент вертит головой: нет.

     ТелеСуфлер на мгновение пустеет. Авторы пишут. Текст снова появляется.

     НЕТ ТЕБЕ ПРОЩЕНИЯ, ПОРОЧНАЯ ДЬЯВОЛЬСКАЯ ЖЕНЩИНА.

     Голос Фертилити: "Ну и что ты думаешь?"

     ПРОСТИТУТКА

     Агент показывает на меня, на экран ТелеСуфлера, на меня, снова и снова,
быстро.

     ШЛЮХА

     "Разве ты не собираешься осудить меня?"

     ИЕЗАВЕЛЬ

     Лишь мертвое молчание транслируется  на спутник.  Кто-то  должен что-то
сказать.

     Оцепеневшим ртом я читаю  слова с ТелеСуфлера. Не  ощущая своих губ,  я
просто говорю то, что мне приказывают сказать.

     Журналистка спрашивает: "Третья дозвонившаяся! Вы всЈ ещЈ там?"

     Режиссер показывает нам пять пальцев, четыре, три,  два, один. Затем он
проводит указательным пальцем по горлу.


     20


     Еще одна вещь, которую я должен рассказать людям перед тем, как самолет
разобьется, это то, что не я придумал ПорноМогильник.

     Агент всегда подсовывает мне бумаги и говорит: подпиши это.

     Он говорит мне: подпиши здесь.

     И здесь.

     Здесь.

     И здесь.

     Агент говорит мне просто ставить подпись рядом  с каждым параграфом. Он
говорит  мне: не  утруждай себя  чтением этого  куска, все  равно  ничего не
поймешь.

     Вот так и возник ПорноМогильник.

     Это  была  не  моя идея, чтобы  взять  все  двести  тысяч  акров  земли
Правоверческого семейного округа  и превратить их в могильник для устаревшей
порнографии  со   всей  страны.   Журналов.   Игральных  карт.  Видеокассет.
Компакт-дисков.  Изношенных   фаллоимитаторов.  Проколотых  надувных  кукол.
Искусственных влагалищ.  Бульдозеры трудятся  двадцать четыре часа  в сутки,
разгребая     горы    всего    этого.    Это    двадцать     тысяч    акров.
Два-ноль-ноль-ноль-ноль   акров.  Каждый  квадратный   метр   Правоверческой
собственности. Дикая природа уничтожена. Подземные воды загрязнены.

     Это сравнивают с Каналом Любви, и это не моя вина.

     Перед тем,  как  закончится  пленка  бортового самописца,  люди  должны
знать,  кого  винить.  Это  агент.  Книга  Молитвы  На   Все  Случаи  Жизни.
Телевизионное   шоу    Душевное    спокойствие.    Корпорация   Американский
ПорноМогильник. Кампания  Бытие.  Статуэтки  Тендера Брэнсона для  приборной
панели.  Даже мой халтурный выход в перерыве Супер  Кубка,  это всЈ бредовые
идеи агента.

     И они приносили тонны денег.

     Но что важно, ни одна из идей не была моей.

     Что касается ПорноМогильника, то  агент как-то раз подбросил мне идею в
Далласе или в Мемфисе. Вся моя жизнь в тот момент проходила на стадионах и в
гостиничных номерах, разделяемых  временем, проводимым  в  самолетах, вместо
настоящего расстояния. Весь мир был лишь  узорчатым ковром,  пролетающим под
моими ногами. Цветы  из нейлоновой  смеси с  низким  содержанием шерсти  или
эмблемы  компаний  на  темно-синем  или  сером  поле,  на котором  не  видно
сигаретных прожогов или грязи.

     Весь  мир состоял лишь из общественных туалетов, где Фертилити сидела в
соседней кабинке и шептала:

     "Завтра ночью туристический лайнер столкнется с айсбергом".

     Шептала: "В два часа дня по восточному стандартному времени в следующую
среду боливийская серая пантера исчезнет с лица Земли".

     Агент  говорит,   что  главная  проблема  большинства   американцев   -
избавление  от  порнографических материалов безопасным,  тайным способом. По
всей Америке, говорит  он, есть обширные  собрания журналов Плэйбой и  Трах,
которые больше  никого  не возбуждают. Склады и полки набиты записанными  на
видео  ничтожествами с  длинными бакенбардами или  синими  тенями  для  век,
трахающимися под плохую пиратскую музыку. Что нужно Америке, говорит он, так
это  место,  куда  можно  отправить  эту устаревшую  грязь,  чтобы  она  там
разлагалась вдали от взглядов детей и блюстителей нравов.

     Эту   идею   агент  сообщает   мне   после   того,   как   уже   провел
технико-экономические   исследования  по   захоронению   бумаги,   пластика,
прорезиненной   ткани,   латекса,    резины,   кожи,   стальных    застежек,
застежек-молний, хромированных  колец,  липучек,  винила, нефтяных и водяных
смазок, и нейлона.

     Его идея состоит  в  том, чтобы создать  пункты  сбора, куда люди могут
сдавать  порно,  безо  всяких вопросов.  Оттуда  местные  перевозчики  будут
отправлять  порно  в   таких  же  специальных  защитных  контейнерах,  какие
используются  для  иголок  и  одежды, загрязненных инфекционными  болезнями.
Порно будет буксироваться в бывший Правоверческий церковный семейный округ в
центральной Небраске и там сортироваться. Должны быть три категории:

     Мягкое порно.

     Жесткое порно.

     И детское.

     Первой  категории  будет позволено  гнить на  поверхности земли. Вторая
категория  будет  закопана  в  землю.  Третья  будет  обрабатываться  только
незаинтересованными  людьми,  одетыми  в  закрывающие  все  тело одноразовые
защитные комбинезоны с ботинками и резиновыми перчатками толщиной  в полтора
миллиметра, дышащими через противогазы. Они будут запечатывать детское порно
в подземных хранилищах,  где оно  может ожидать  своего полураспада миллионы
лет.

     По  словам  агента,  мы  должны  заставить  людей паниковать по  поводу
воздействия порнографии.

     Мы   собираемся  пробить  правительственное  решение,  которое  сделает
обязательным  избавление  от  порнухи  безопасным,  чистым  способом.  Нашим
способом.  Так же, как  использованное машинное масло  или асбест: если люди
хотят избавиться от него, они должны заплатить.

     Мы  покажем  людям, как  выброшенное порно  заполняет улицы,  разрушает
детские умы и провоцирует сексуальные преступления.

     Мы будем  получать доход с  каждой  тонны  принимаемого груза.  Местные
сборщики будут перекладывать эти расходы на  своих клиентов,  плюс надбавка,
чтобы получить прибыль. Мы делаем деньги. Местные  сборщики  делают  деньги.
Рядовой американец  может свободно  покупать свежее  порно.  Порно-индустрия
богатеет.

     Окей, говорит мне агент. Становится еще богаче.

     По словам агента, все  это должно было  стать  выигрышной,  выигрышной,
выигрышной, выигрышной ситуацией.

     Но оно не стало.

     Агент  уже  составлял  проект   федерального   закона,  который  теперь
устанавливает  плату  за  утилизацию  порнографических   материалов.  Деньги
возвращаются  правительству,  чтобы  оплатить  захоронение  порнографических
материалов, выброшенных на улицу. Деньги  из специального порно-налога  были
предназначены для порнографического суперфонда, чтобы вычистить  нелегальные
свалки. Некоторая часть  налоговых  долларов  направлялась  на  реабилитацию
сексуально озабоченных, но не слишком много.

     Прежде  чем  я  впервые  услышал   хотя  бы  слово  о  ПорноМогильнике,
заключение экологической экспертизы было уже подделано.

     Результаты фильтрационных исследований сфальсифицированы.

     Рекламщица   рассылала   факсы  религиозным   группам   круглые  сутки,
прощупывая почву. Лоббисты осторожно проталкивали проект.

     Было  двадцать тысяч  акров Правоверческого церковного округа со  всеми
его призраками,  которые никто  не хотел  покупать.  И были  миллионы личных
коллекций  порнографии, которые  никому не  были нужны.  Все видели  в  этом
смысл, кроме меня.

     Это было не мое решение. Я исследовал некоторые альтернативы. Я  прочел
Молитву, чтобы Создать Дополнительные  Складские Площади.  Я  проглотил 4000
миллиграмов  шоколадных прототипов  Гамасиза.  Я думал, что это может решить
американскую проблему.  Я прочел  Молитву для Переработки Накопленных Газет,
но это было не то же самое.  Я  прочел Молитву для  Откладывания Решения, но
агент не отставал от меня.

     Согласно  газете, пришедшей  однажды утром, Законопроект о  Захоронении
Деликатных  Материалов  прошел  Палату и Сенат, и президент подписывал  его,
делая законом.

     Агент просто продолжал говорить мне: подпиши это.

     Поставь подпись здесь. И здесь. И здесь.

     Я  прочел Молитву  для  Подписывания  Важных Документов  Которые Ты  Не
Читал.

     По  словам Фертилити, именно  ПорноМогильник заставил моего брата Адама
выйти из тени.

     Вся моя  роль  в этом проекте состояла в  том, что  я подписал какие-то
бумаги.

     С тех пор  все  в  Америке  думают,  что  это  я виноват в том, что  им
приходится платить лишние два доллара, когда они покупают порножурнал.

     После  этого Адам Брэнсон  вышел из тени и приставил к скучающей голове
Фертилити пистолет, чтобы заставить ее выследить меня.

     Как будто Фертилити не могла этого предвидеть.

     Фертилити знала всЈ.

     Фертилити просила меня сказать, что угрозы моего  брата  убить  ее были
сделаны из лучших побуждений.

     Позже, когда настала  моя  очередь приставить тот же самый  пистолет  к
голове пилота этого самолета, я понял, как быстро подобные вещи случаются.

     Я до сих пор тот, кого люди ненавидят.

     Меня,  я   тот  самый  чувак  с  Национального  Санитарного  Могильника
Деликатных Материалов имени Тендера Брэнсона. Он назван в честь меня.

     В  последний  раз,  когда  Фертилити  увидела  нового  отполированного,
выросшего,  загорелого  и побритого  меня  вживую,  она  сказала,  что  меня
улучшили до неузнаваемости. Она сказала: "Тебе нужна катастрофа?"

     Она сказала: "Посмотри в зеркало".

     Адам  все  еще  охотился  за  мной  ради спорта.  Адама,  моего  брата,
Фертилити сказала мне описать как "святого".


     19


     Перед  тем,  как  этот  самолет  начнет  падать,  или  перед  тем,  как
закончится  пленка  бортового  самописца,  я  хочу  очиститься от  некоторых
ошибок, в том числе:

     Телевизионное шоу Душевное спокойствие

     Статуэтки Тендера Брэнсона для приборной панели

     Настольная  игра Тривиальная  Библия.  Как  будто что-то из  слов  Бога
тривиально.

     Секрет,  который рассказал мне агент, состоит в  том,  чтобы  выпустить
много вещей в  серии.  Таким образом, если одна провалится, то у тебя всегда
останется надежда.

     Итак, там были:

     Библейская диета

     Книга Библейские Секреты По Добыванию Денег

     Книга Библейские Сексуальные Секреты

     Библейская Книга о Переделке Кухонь и Ванных

     Там был Освежитель Воздуха Тендера Брэнсона.

     Там была Кампания Бытие.

     Там  были  Молитвы На  Все Случаи  Жизни, Том  II,  но  молитвы  начали
становиться немного колдовскими:

     Например, Молитва, чтобы Заставить Кого-то Полюбить Вас.

     Или Молитва, чтобы Ослепить Вашего Врага.

     Все это создали добрые  люди из Компании  Тендера  Брэнсона. Ни одно из
них не было моей идеей.

     Кампания Бытие была самой не  моей идеей. Я отбивался от Кампании Бытие
руками и  ногами. Проблема была  в том,  что были  люди, которые спрашивали,
девственник ли я. Интеллигентные люди спрашивали, все ли  у меня в порядке с
головой, если я всЈ ещЈ девственник в таком возрасте.

     Люди спрашивали, какие у меня были проблемы с сексом?

     Что было со мной не так?

     Кампания Бытие была, по словам агента, быстрым исправлением. Постепенно
всЈ  в моей жизни стало исправлением  для  ранее  сделанного исправления для
ранее сделанного исправления до тех пор, пока  я не  забывал, в чем состояла
первоначальная  проблема.  Проблема в этом  случае состояла в  том,  что  ты
просто  не можешь быть девственником средних лет  в Америке, если у тебя нет
какого-то недуга. Люди не могут понять чужую  добродетель, которой нет в них
самих.  Вместо  того,  чтобы  поверить,  что ты сильнее,  им  гораздо  легче
представить, что ты слабее. Ты увлечен самоуничижением. Ты лжец. Люди всегда
готовы поверить в противоположность того, что ты им говоришь.

     Это не просто самообладание.

     Тебя кастрировали в младенческом возрасте.

     Кампания Бытие была непредвиденным событием для прессы.

     Быстрое исправление состояло в том, что агент решил меня женить.

     Агент сказал мне об этом, когда мы однажды ехали в лимузине.

     Ехавший с  нами  личный  тренер говорит  мне, что крошечные инсулиновые
шприцы  лучше,  потому  что  не   повреждают  внутреннюю  поверхность  вены.
Рекламщица  тоже  там,  она и агент смотрят в  затемненные окна, пока тренер
затачивает  иглу  о  слой  серы  на  спичечном коробке  и  вкалывает мне  50
миллиграмов Лаураболина.

     Это не причиняет боли, инсулиновые инъекции.

     Секс это такая штука,  говорит мне  агент, что  как бы сильно ты его не
хотел, ты можешь о нем забыть. Когда агент был тинэйджером, у него развилась
аллергия на  молоко. Он любил молоко, но не мог его пить. Годы  спустя  было
создано молоко без лактозы, которое он мог пить, но теперь он ненавидит вкус
молока.

     Когда он перестал  употреблять алкоголь из-за  проблемы с  почками,  он
думал, что сойдет с ума. Теперь он никогда не думает о том, чтобы выпить.

     Чтобы защитить кожу  моего лица от морщин, дерматолог из команды сделал
инъекции  Ботокса почти во все мышцы  вокруг рта  и глаз.  Токсин ботулизма,
чтобы парализовать эти мышцы на следующие шесть месяцев.

     Из-за периферийной  парестезии, побочного эффекта  взаимодействия  всех
лекарств,  я слабо  чувствую  свои руки  и ноги. После инъекций  Ботокса я с
трудом  могу менять  выражение  лица. Я могу говорить  и улыбаться, но очень
ограниченно.

     Это происходит в лимузине, направляющемся к самолету, направляющемуся к
следующему стадиону, Бог знает куда.  По словам  агента,  Сэттл - всего лишь
базовая географическая область вокруг Королевского Крытого Стадиона. Детройт
- люди, живущие вокруг Серебряного Крытого Стадиона. Мы  никогда  не  едем в
Хьюстон,  мы едем на АстроСтадион, СуперСтадион. Стадион  Майл-Хай.  Стадион
RFK. Стадион Джека  Мерфи.  Поле Джейкобса.  Стадион Ши. Поле  Ригли. У всех
этих мест есть города, но это не имеет значения.

     Координатор  мероприятий тоже едет  с нами, и он дает  мне  список имен
претенденток, женщин,  которые хотят  выйти за меня замуж,  а агент дает мне
список вопросов, чтобы я их вызубрил. Наверху страницы первый вопрос:

     "Какую женщину в Ветхом Завете Бог превратил в приправу?"

     Координатор  мероприятий  планирует  большую романтическую  свадьбу  на
50-ярдовой  линии  во  время перерыва Супер  Кубка.  Свадебные  цвета  будут
зависеть  от  того,  какие команды  будут играть. Религия будет зависеть  от
исхода ценовой  войны, тихой-тихой  ценовой войны за то,  чтобы сделать меня
католиком,  или иудеем, или протестантом, потому что Правоверческая  церковь
сдохла.

     Второй вопрос в списке такой:

     "Какая женщина в Ветхом Завете была съедена собаками?"

     Вторая  возможность,   которую  рассматривает  агент,  -  обойтись  без
посредников  и  основать  нашу  собственную  главную  религию.  Создать  наш
собственный брэнд. Торговать напрямую с потребителем.

     Третий вопрос в списке такой:

     "Могло ли вечное счастье в  Саду Эдема  стать  настолько  скучным,  что
поедание яблока стало бы оправданным?"

     В лимузине нас шестеро  или семеро, мы сидим лицом друг к другу на двух
сиденьях, а наши колени перемешаны внизу.

     По словам  рекламщицы, свадьба  подготовлена.  Попечитель уже  подобрал
хорошую несектантскую невесту, так что мои  вопросы будут  липой. Попечитель
тоже с нами в лимузине. Люди смешивают напитки в минибаре и передают их друг
другу. Невестой  будет  женщина, только что принятая  на должность помощника
координатора  мероприятий. Она  с  нами  в  лимузине, сбоку от  меня,  и она
наклоняется вперед.

     Привет, говорит она. И она уверена, что мы будем счастливы вместе.

     Агент говорит, нам нужно большое чудо, чтобы сотворить его на свадьбе.

     Рекламщица говорит: самое большое.

     Агент  говорит,  что мне  нужно  сотворить самое  большое чудо  в  моей
карьере.

     Фертилити  разозлилась  на  меня,  мой  брат  по-прежнему  на  свободе,
Лаураболин впрыснут в мою  кровь, утвержден календарный план игры  по выбору
второй  половины, Проект Бытие, какая-то незнакомка здесь,  чтобы  выйти  за
меня замуж  и лишить  девственности,  и  не  известно, что  из этого  больше
толкает меня к самоубийству.

     Заместитель  координатора  по  связям  с прессой  говорит,  что  у  нас
кончилась  водка.  Он  тоже  с нами в лимузине. И еще у нас  кончилось белое
вино. У нас полно тоника.

     Все смотрят на меня.

     Не важно,  как  много я  делаю, они  по-прежнему  хотят  больше, лучше,
быстрее, разнообразнее, новее, грандиознее. Фертилити была права.

     И теперь агент  говорит, что  я должен совершить самое  большое чудо  в
моей карьере. Он говорит: "Ты должен достичь в этом совершенства".

     Неужели, говорю я ему.

     Аминь.


     18


     Люди всегда спрашивают меня, знаю ли я, как обращаться с тостером.

     Знаю ли я, как работает газонокосилка?

     Знаю ли я, для чего нужен бальзам для волос?

     Люди не  хотят, чтобы я действовал как мирской человек. Они ищут во мне
какую-то Эдемскую,  дояблочную невинность.  Наивность  младенца-Иисуса. Люди
спрашивают, знаю ли я, как работает телевизор?

     Нет, не знаю, но и большинство людей не знают.

     Правда в том,  что  я с самого начала не  был  семи пядей во  лбу,  и с
каждым днем я сдаю позиции. Я не глуп,  но  дело идет к  тому.  Ты не можешь
прожить во  внешнем мире  всю свою  сознательную жизнь и  не  приобрести ряд
навыков. Я знаю, как обращаться с открывалкой для консервов.

     Самое  тяжелое  в  моей  жизни  известного  прославленного  знаменитого
религиозного лидера - соответствовать людским ожиданиям.

     Люди спрашивают, знаю ли я, для чего нужен фен?

     По словам агента, чтобы оставаться на вершине, надо быть не угрожающим.
Быть  ничем.  Быть чистым  листом, который  люди могут сами заполнить.  Быть
зеркалом. Я - религиозная версия победителя лотереи. Америка полна  богатыми
и известными людьми, но  я должен быть той редкой комбинацией: прославленный
и глупый, известный и скромный,  невинный и богатый.  Ты просто живешь своей
скромной жизнью,  думают люди, своей повседневной жизнью Жанны Д'Арк, жизнью
Девы Марии, моешь посуду, и однажды выпадает твой счастливый номер.

     Люди спрашивают, знаю ли я, что такое хиропрактик?

     Люди думают, что  святость -  это что-то, что с  тобой  случилось. Весь
процесс  должен быть  очень легким. Как  будто  ты можешь быть Ланой ТЈрнер,
когда тебя только обнаружили в  аптеке Шваба. Может, в  семнадцатом  веке ты
мог  быть  таким  пассивным.  В  наши  дни  существует лазерная  терапия для
удаления всех этих милых линий вокруг твоего рта, перед тем как  ты запишешь
свою   рождественскую   телепрограмму.  Теперь   у   нас   есть   химическое
отшелушивание. Абразивная очистка кожи. Жанна Д'Арк еще легко отделалась.

     В наши дни люди спрашивают, знаю ли я, как проверить счЈт.

     Люди всЈ  время спрашивают, почему я не  женат. Есть ли у меня нечистые
мысли? Верю ли я в Бога? Щупаю ли я себя?

     Знаю ли я, для чего нужен уничтожитель бумаг?

     Я  не  знаю.  Я не  знаю.  Я  сомневаюсь.  Я вам  не  скажу.  А  насчЈт
уничтожителя бумаг мне расскажет агент.

     К этому моменту в моей истории  книга Диагностическое и  Статистическое
Пособие по Расстройствам Психики  появляется  у меня в почте. Какой-то клерк
из службы приема почты направил ее ассистенту директора по связям с прессой,
который  отдал  ее младшему  рекламщику,  который  отправил  ее  составителю
графика, который  бросил ее  на мой гостиничный поднос с завтраком.  Рядом с
моими  утренними 430  граммами комплекса  углеводов и  600  граммами яичного
белка пропавший ДСП мертвой соц.работницы.

     Каждый раз  приходит  по десять мешков почты. У  меня свой  собственный
почтовый индекс.

     Помогите  мне.  Исцелите  меня.  Спасите меня. Накормите меня,  говорят
письма.

     Мессия. Спаситель. Пастырь, называют они меня.

     Еретик. Богохульник. Антихрист. Дьявол, называют они меня.

     Итак, я  сижу в кровати,  поднос с завтраком возле  коленки, и  я читаю
пособие.  На упаковке,  в  которой оно  пришло,  нет обратного адреса, но на
обложке подпись соц.работницы. Странно: имя переживает человека, подписанное
живет дольше  подписавшего, символ  - дольше  символизируемого. Так  же, как
имена, высеченные  в камне на каждом из склепов  Колумбийского Мемориального
Мавзолея, от соц.работницы осталось только имя.

     Мы чувствуем превосходство по отношению к мертвым.

     Например: если Микеланджело был такой, бля, умный, почему он умер?

     Читая  ДСП, я, возможно, чувствую себя жирным глупым чайником, но я всЈ
ещЈ жив.

     Соц.работница всЈ  ещЈ мертва, и  вот доказательство, что всЈ,  что она
учила и всЈ, во что верила всю жизнь уже неправда. В конце этого издания ДСП
исправления к предыдущему изданию. Правила уже изменились.

     Появились новые определения того, что приемлимо, что нормально,  что не
является сумасшествием.

     Заторможенный Мужской Оргазм теперь Мужское Расстройство Оргазма.

     То, что было Психогенной Амнезией, теперь Диссоциативная Амнезия.

     Тревожное Расстройство Сна теперь Кошмарные Ночные Видения.

     От издания  к  изданию симптомы  меняются. Нормальные  люди  становятся
сумасшедшими по  новому  стандарту.  Люди,  которых  называли  сумасшедшими,
теперь образцы душевного здоровья.

     Безо всякого  стука агент входит с утренними газетами  и застает меня в
кровати,  читающим. Я  говорю  ему:  Посмотри,  что  пришло с почтой;  и  он
вырывает  книгу из  моих  рук и  спрашивает, знаю ли я, что такое  уличающие
доказательства. Агент читает имя соц.работницы  на обложке и спрашивает: "Ты
знаешь, что такое предумышленное убийство?" Агент держит книгу одной рукой и
хлопает по ней другой. " Ты знаешь,  каково это - усесться на  электрический
стул?"

     Хлопок.

     "Ты понимаешь, как обвинение в убийстве отразится на продаже билетов на
твои предстоящие мероприятия?"

     Хлопок.

     "Ты когда-нибудь слышал фразу улика номер один?"

     Я не понимаю, о чЈм это он.

     Звук пылесосов в коридоре делает меня  ленивым. Уже почти полдень,  а я
все еще в кровати.

     "Я  говорю  об этом," - говорит  агент и  пихает книгу,  зажатую  двумя
руками, мне в  лицо. "Эта книга,  - говорит он,  -  то, что полиция  назовЈт
сувениром на память об убийстве".

     Агент говорит, что полицейские детективы ежедневно просят поговорить со
мной о том, как соц.работница была найдена мЈртвой. ФБР ежедневно спрашивает
агента, что случилось с  ДСП, которое  пропало вместе  с папками регистрации
происшествий за неделю до того, как она задохнулась парами  хлоргаза. Власти
недовольны, что я вышел из их  поля зрения. Агент  спрашивает меня: "Знаешь,
как близко ты от ордера на арест?"

     Знаю ли я, что такое главный подозреваемый в убийстве?

     Знаю ли я, что будет, если у меня обнаружат эту книгу?

     Я всЈ ещЈ сижу в кровати и ем  тост без масла и овсянку без коричневого
сахара. Я потягиваюсь  и  говорю: Забудь об этом. Расслабься. Книга пришла с
почтой.

     Агент  спрашивает,   не  кажется  ли  мне,  что   это  слишком  удобное
совпадение.

     Он считает, что я мог послать книгу сам себе. ДСП - хорошее напоминание
о моей прежней жизни. То паршивое ощущение, которое было бы у любого на моем
месте из-за лекарств и графика  и нулевой личной целостности, все  же лучше,
чем чистка  туалетов  снова и снова. И не то чтобы  я никогда не крал ничего
раньше. Другой хороший способ воровства в  магазинах - найти вещь  и срезать
ценник.  Это  лучше  всего  срабатывает  в  больших  магазинах с  множеством
отделов, где  ни один служащий не знает всего. Найди шляпу или  перчатки или
зонтик,  срежь ценник и отнеси вещь в  бюро  находок. Тебе даже не  придется
выходить с вещью из магазина.

     Если магазин выяснит, что вещь  продается у них, то она просто вернется
в торговый зал.

     В  большинстве случаев в бюро находок вещь просто  кладут в корзину или
на полку, и если никто за ней не явится в течение тридцати дней, она твоя.

     А поскольку никто не терял ее, никто за ней не явится.

     В бюро находок гении не работают.

     Агент спрашивает: "Ты знаешь, что такое отмывание денег?"

     Это  может быть  таким же  жульничеством.  Я мог  убить соц.работницу и
затем отправить  книгу самому  себе. Отмыть еЈ, так сказать. Я мог отправить
еЈ  себе, а теперь изображать из себя  невинность,  сидя  здесь, обложившись
подушками из  египетского  хлопка, злорадствуя  по поводу убийства  и поедая
завтрак до полудня.

     Идея  об отмывании чего-то вызывает у меня тоску по родине и напоминает
о звуках, с которыми одежда с молниями крутится в сушилке.

     Здесь,  в  моЈм гостиничном  люксе, не  придется  очень уж долго искать
мотив. В записях  соц.работницы были все записи  о том, как она лечила меня,
меня эксгибициониста, меня педофила, меня магазинного вора.

     Агент спрашивает, знаю ли я, что такое допрос в ФБР?

     Он  спрашивает, действительно  ли я  думаю,  что  полицейские настолько
глупы?

     "Предположим, что ты не  убийца, -  говорит  агент.  -  Ты знаешь,  кто
послал эту книгу? Кто мог попытаться тебя так подставить?"

     Может быть. Возможно, да, я знаю.

     У агента  мысль, что это  кто-то из враждебной религии  - католический,
баптистский, даосистский, иудейский, англиканский ревнивый конкурент.

     Это  мой  брат,  говорю  я  ему.  У меня  есть старший  брат,  который,
возможно, ещЈ  жив,  и  легко  представить  себе  Адама Брэнсона, убивающего
уцелевших  так,   чтобы  полиция   подумала,  что  произошло   самоубийство.
Соц.работница делала  за меня  мою  работу. Легко  представить себе, как она
попала  в  смертельную ловушку, предназначенную для меня.  Бутылка со смесью
аммиака  и хлорной  извести  ждала  меня  под  раковиной, чтобы  я  открутил
крышечку и упал мертвым от запаха.

     Книга выпадает  из руки агента  и, раскрывшись, приземляется на  ковер.
Другую  руку агент запускает в свои волосы. "Матерь Божья," - говорит он. Он
говорит: "Лучше бы ты не рассказывал мне, что твой брат всЈ ещЈ жив".

     Может быть, говорю я. Возможно, может быть, да, это было. Я видел его в
автобусе   один  раз.  Это  случилось  примерно  за  две  недели  до  смерти
соц.работницы.

     Агент сверлит глазами меня, сидящего на кровати и покрытого крошками от
тостов. Он говорит: "Нет, этого не было. Ты никогда никого не видел".

     Его зовут Адам Брэнсон.

     Агент трясЈт головой: "Нет, это не так".

     Адам звонил мне домой и угрожал убить меня.

     Агент говорит: "Никто не угрожал тебя убить".

     Нет, он это сделал. Адам  Брэнсон колесит по стране, убивает уцелевших,
чтобы  отправить  нас  всех  в Рай, или  чтобы  показать миру Правоверческое
единение,  или  чтобы  отомстить  тем, кто  донЈс  о  трудовом миссионерском
движении, я не знаю.

     Агент спрашивает: "Ты понимаешь фразу возмущение общественности?"

     Агент спрашивает: "Ты знаешь, чего будет стоить твоя карьера, если люди
узнают,  что   ты  не   единственный  уцелевший   легендарного  дьявольского
Правоверческого Культа Смерти?"

     Агент  спрашивает:  "Что  если твоего брата  арестуют,  и он  расскажет
правду о культе? Он подорвЈт всЈ, что  команда авторов говорила миру о твоЈм
жизненном пути".

     Агент спрашивает: "И что потом?"

     Я не знаю.

     "Потом ты ничто," - говорит он.

     "Потом ты всего лишь еще один известный лжец," - говорит он.

     "Весь мир будет тебя ненавидеть," - говорит он.

     Он кричит:  "Ты  знаешь, к каким  срокам  заключения  приговаривают  за
массовое надувательство? За искажение? За ложную рекламу? За клевету?"

     Он подходит вполтную, чтобы прошептать: "Должен ли я тебе говорить, что
в сравнении с тюрьмой Содом и Гоморра будут напоминать Миннеаполис или собор
Святого Павла?"

     Он  скажет мне,  что я знаю, говорит агент. Он поднимает ДСП с  пола  и
заворачивает его в сегодняшнюю газету. Он говорит, что у меня нет  брата. Он
говорит, что я никогда не видел  ДСП. Я  никогда не видел никакого брата.  Я
сожалею  о смерти  соц.работницы.  Я скорблю по всей моей  мертвой семье.  Я
глубоко   любил   соц.работницу.  Я   ей  навеки  признателен  за  помощь  и
руководство, и  я  каждую минуту  молюсь о том, чтобы моя  умершая семья  не
горела в Аду. Он  говорит, что я возмущен полицией,  которая слишком ленива,
чтобы найти настоящего убийцу соц.работницы, и вместо этого пристает ко мне.
Он говорит,  что  я  просто хочу забыть  обо всех этих  трагических грустных
смертельных вещах. Он говорит, что я просто хочу продолжать жить.

     Он  говорит, что я доверяю моему замечательному  агенту  и очень дорожу
его каждодневным руководством. Он говорит мне, что я глубоко признателен.

     Прямо перед тем,  как  вошла горничная, чтобы убраться в комнате, агент
говорит, что он отправит ДСП прямиком в машину для уничтожения бумаг.

     Он говорит: "Теперь подними  зад с постели, ты, ленивый мешок  говна, и
помни всЈ, что  я тебе сейчас сказал, потому что когда-нибудь,  очень скоро,
тебе придется говорить это полиции".


     17


     Из туалетных кабинок по обе стороны от меня  доносятся стоны и дыхание.
Трахаются  там  или испражняются, мне все равно. В  стенках  кабинки по  обе
стороны от меня имеются дырки, но я не могу в них смотреть.

     Пришла ли сюда Фертилити, я не знаю.

     Если Фертилити здесь и  сидит рядом со мной, храня молчание, пока мы не
останемся одни, я попрошу ее о самом большом чуде.

     Рядом с дыркой справа от меня  написано: Я сидел  здесь,  ждал  упорно,
хотел срать, но только пЈрнул.

     Рядом с этим написано: История моей жизни.

     Рядом с дыркой слева от меня написано: Дрочи упорнее.

     Рядом с этим написано: Поцелуй меня в зад.

     Рядом с этим написано: С удовольствием.

     Это  в  аэропорте  Нового  Орлеана,   самом  близком  к   СуперСтадиону
аэропорте, где завтра состоится матч СуперКубка, где в перерыве я поженюсь.

     А время уходит.

     Снаружи в коридоре моя свита и моя новая невеста ждут  меня больше двух
часов,  а я сижу здесь, и мои внутренности готовы  вывалиться через задницу.
Мои брюки сложились гармошкой у лодыжек. Бумажная  подкладка  для туалетного
сидения  пропиталась водой из унитаза и увлажнила мою голую кожу. Я чувствую
густой запах человеческих испражнений с каждым вдохом.

     Кабинка  за кабинкой пустеют, но каждый  раз,  когда  последний человек
уходит, появляется другой.

     На стене нацарапано: Ты  знаешь, чем заканчиваются жизнь и порнофильмы.
Единственная разница между ними в том, что жизнь начинается с оргазма.

     Рядом  с этим  нацарапано:  Все  идЈт  к  концу, который  и  есть самая
волнующая часть.

     Рядом с этим нацарапано: Какая тантрическая мысль.

     Рядом с этим нацарапано: Здесь пахнет говном.

     Последняя кабинка пустеет. Последний  человек моет руки. Последние шаги
к выходу.

     В дырку слева я шепчу: Фертилити? Ты там?

     В дырку справа я шепчу: Фертилити? Это ты?

     Я  боюсь, что  еще  один  человек зайдЈт почитать газету  и  разразится
захватывающим поносом на шесть блюд.

     Из дырки  справа доносится: "Я ненавижу тебя за то, что ты  назвал меня
проституткой по телевидению".

     Я шепчу в ответ: Прости. Я всего лишь читал текст, который мне дали.

     "Я знаю".

     Я знаю, что она знает.

     Красный  рот  в дырке говорит: "Я звонила, зная, что  ты  предашь меня.
Здесь свободой воли и не  пахнет. Это то же самое, что у Иисуса с Иудой. Ты,
в общем-то, всего лишь пешка в моих руках".

     Спасибо, говорю я.

     Шаги, кто-то входит в мужской туалет, и  кто бы это ни был, он занимает
кабинку слева от меня.

     Я шепчу в дырку справа: Мы не можем говорить сейчас. Кто-то вошЈл.

     "ВсЈ окей, - говорит красный рот. - Это всего лишь старший брат".

     Старший брат?

     Рот говорит: "Твой брат, Адам Брэнсон".

     И в дырке слева показывается дуло пистолета".

     И голос, мужской голос говорит: "Привет, братишка".

     Пистолет, просунутый в дырку, вращается вслепую,  целясь в  мои ступни,
целясь в мою грудь, мою голову, дверь кабинки, унитаз.

     Рядом с дулом пистолета нацарапано: Отсоси его.

     "Не дЈргайся,  - говорит Фертилити. - Он не  собирается тебя убивать. Я
это знаю".

     "Я тебя не вижу, - говорит Адам, - но у меня шесть пуль, и  одна из них
обязательно найдет тебя ".

     "Ты  никого не  убьешь," -  говорит  красный рот черному пистолету. Они
переговариваются через мои  голые белые колени. "Он  провел у меня  в номере
всю прошлую  ночь, приставив  пистолет  к моей голове, и всЈ, что он сделал,
это испортил мне прическу ".

     "Заткнись," - говорит пистолет.

     Рот говорит: "У него нет ни одной пули".

     Пистолет говорит: "Заткнись!"

     Рот говорит: "Прошлой ночью я  видела  еще один сон о тебе. Я знаю, что
они  сделали  с  тобой, когда ты  был ребенком. Я  знаю,  то,  что  с  тобой
случилось, было ужасно. Я понимаю, почему секс тебя пугает".

     Я шепчу: Со мной ничего не случилось.

     Пистолет  говорит: "Я пытался  остановить это, но сама идея  о том, что
старейшины делали с вами, парни, привела меня в ужас".

     Я шепчу: Все было не так уж плохо.

     "В  моем сне, - говорит  рот,  - ты плакал. Ты был всего лишь маленьким
мальчиком, и ты не понимал, что должно было произойти".

     Я  шепчу: Я  оставил  всЈ  это  в  прошлом. Я  известная  прославленная
религиозная знаменитость.

     Пистолет говорил: "Нет, ты не оставил".

     Нет, оставил.

     "Тогда почему ты всЈ ещЈ девственник?" - говорит рот.

     Завтра я женюсь.

     Рот говорит: "Но ты ведь не будешь заниматься с ней сексом".

     Я говорю: она очень милая и очаровательная девушка.

     Рот говорит: "Но ты ведь  не будешь  заниматься с ней сексом. Ты же  не
исполнишь свою супружескую обязанность".

     Пистолет  говорит рту: "Церковь обрабатывала всех тендеров и бидди так,
что они никогда не хотели заниматься сексом во внешнем мире".

     Рот  говорит  пистолету:  "Что  ж,   вся  эта  практика  была  попросту
садистской".

     Кстати,  насчет свадьбы, говорю я. Мне  бы  не  помешало  самое большое
чудо, что у тебя есть.

     "Тебе нужно больше,  чем  это,  - говорит рот.  -  Завтра утром,  когда
состоится твоя  свадьба, твой агент умрет. Тебе  понадобится хорошее  чудо и
хороший адвокат".

     Смерть моего агента - не такая уж плохая вещь.

     "Полиция, - говорит рот, - обвинит тебя".

     Но почему?

     "Там будет  бутылка твоего нового одеколона.  Запах  Истины, -  говорит
рот. - И он задохнется, вдыхая его".

     "На самом деле это хлорная известь с аммиаком," - говорит пистолет.

     Я спрашиваю: Так же, как у соц.работницы?

     "Вот почему полиция схватит тебя," - говорит рот.

     Но соц.работницу убил мой брат.

     "Так точно, -  говорит пистолет. -  И еще  я  украл  ДСП  и твои  папки
регистрации происшествий".

     Рот говорит: "И он тот, кто подстроит смерть твоего агента от удушья".

     "Расскажи ему лучшую часть," - говорит пистолет рту.

     "ВсЈ чаще и чаще  в  моих снах, говорит рот,  - полиция обвиняет тебя в
убийстве всех уцелевших Правоверцев, чьи самоубийства выглядели фальшивыми".

     Всех этих Правоверцев убил Адам.

     "Да, именно их," - говорит пистолет.

     Рот  говорит:  "Полиция  думает, что,  возможно,  ты  совершил  все эти
убийства, чтобы  стать  знаменитым. Ни  с  того  ни  с сего  ты  из  жирного
уродливого уборщика  превратился в религиозного лидера, а завтра  ты станешь
самым удачливым серийным убийцей страны".

     Пистолет говорит: "Удачливым, вероятно, не совсем подходящее слово".

     Я говорю: Я был не таким уж жирным.

     "И сколько ты весил? - говорит рот. - Будь честным".

     На стене написано: Сегодня Худший День Всей Твоей Оставшейся Жизни.

     Рот говорит: "Ты был жирным. Ты и сейчас жирный".

     Я спрашиваю: Так почему бы тебе просто не убить меня? Почему бы тебе не
вставить пули в пистолет и не застрелить меня?

     "Пули  у  меня  заряжены,"  -  говорит  пистолет,  и  дуло вертится  по
сторонам, указывая на мое лицо, мои колени, мои ступни. Рот Фертилити.

     Рот говорит: "Нет, у тебя нет пуль".

     "Есть," - говорит пистолет.

     "Тогда  докажи  это,  -  говорит  рот.  -  Застрели его. Прямо  сейчас.
Застрели его. Застрели".

     Я говорю: Не стреляй в меня.

     Пистолет говорит: "Я не хочу этого делать".

     Рот говорит: "Лжец".

     "Вообще-то, я хотел застрелить его уже давно, - говорит пистолет, -  но
чем  известнее он становится,  тем лучше.  Вот почему я убил соц.работницу и
уничтожил записи о его душевном здоровье. Вот  почему я приготовил фальшивую
бутылку с хлоргазом, чтобы агент ее понюхал".

     С соцработницей я всего лишь  притворялся  безумным извращенцем, говорю
я.

     На стене нацарапано: Сри или проваливай.

     "Не  важно, кто  убьет агента, -  говорит рот. -  Полиция будет ждать у
штрафной линии,  чтобы арестовать тебя за массовые убийства,  сразу, как  ты
уйдешь от камер".

     "Но  не  беспокойся, - говорит пистолет. - Мы будем  там, чтобы  спасти
тебя".

     Спасти меня?

     "Просто  дай им чудо, - говорит рот,  - и у тебя будет несколько  минут
хаоса, чтобы ты мог выбраться со стадиона".

     Я спрашиваю: Хаоса?

     Пистолет говорит: "Ищи нас в машине".

     Рот говорит: "В красной машине".

     Пистолет говорит: "Откуда ты знаешь? Мы же ее еще не угнали".

     "Я  знаю  всЈ,   -  говорит  рот.  -   Мы  украдем   красную  машину  с
автоматической коробкой передач, потому что я не умею пользоваться рычагом".

     "Окей, - говорит пистолет. - В красной машине".

     "Окей," - говорит рот.

     Я был перевозбужден. Я говорю: Просто дай мне чудо.

     И Фертилити дает мне чудо. Величайшее чудо в моей карьере.

     И она права.

     И там будет хаос.

     Там будет настоящее столпотворение.


     16


     Одиннадцать часов следующего утра, агент всЈ ещЈ жив.

     Агент жив в одиннадцать десять и в одиннадцать пятнадцать.

     Агент жив в одиннадцать тридцать и в одиннадцать сорок пять.

     В  одиннадцать  пятьдесят  координатор  мероприятий  доставляет меня от
гостиницы до стадиона.

     Все постоянно вокруг нас, координаторы и представители и менеджеры, и я
не могу  спросить агента, принес ли он  бутылочку  Запаха Истины и когда  он
собирается понюхать ее. Я не могу ему просто  так сказать, чтобы он не нюхал
никаких одеколонов сегодня. Что там яд. Что брат, которого у меня никогда не
было и которого я ни разу не видел, залез в багаж агента и подложил ловушку.
Каждый раз, когда я вижу агента, каждый раз, когда он исчезает в ванной, или
когда я должен отвернуться на минуту, это может быть последний раз,  когда я
его вижу.

     Не  то  чтобы я очень уж любил агента. Я могу легко представить себя на
его похоронах: во  что я буду одет, что  я скажу в прощальной речи. Хихикаю.
Затем я вижу, как мы с Фертилити танцуем Аргентинское Танго на его могиле.

     Я не хочу проходить по делу о массовом убийстве.

     Это то, что соц.работница назвала бы ситуацией приближения/избегания.

     Что бы я ни  сказал насчет одеколона,  свита повторит это полиции, если
он задохнется.

     В четыре  тридцать мы  на задворках стадиона  со  складными  столиками,
ресторанной  едой и  взятой  напрокат одеждой, смокинги и  свадебное  платье
висят  на  вешалках, и  агент всЈ ещЈ жив и  спрашивает меня, что я планирую
объявить своим большим чудом этого перерыва.

     Я не рассказываю.

     "Но оно большое?" - интересуется агент.

     Оно большое.

     Оно достаточно большое, чтобы все на стадионе захотели дать  мне  пинка
под зад.

     Агент смотрит на меня, подняв одну бровь, хмурится.

     Мое чудо такое большое, что потребуются  все  полицейские этого города,
чтобы удержать толпу от расправы надо мной. Я не говорю агенту об этом. Я не
говорю, что  в этом  вся задумка.  Полиция  будет  очень занята, спсася  мою
жизнь, и она не сможет арестовать меня за  убийство. Я не рассказываю агенту
эту часть.

     В пять часов агент  всЈ ещЈ жив, и  меня заковывают в  белый смокинг  с
белым галстуком-бабочкой. Мировой судья  подходит и говорит мне, что всЈ под
контролем. И всЈ, что я должен делать, это вдыхать и выдыхать.

     Невеста прибывает в своем  свадебном платье, втирая вазелин в палец для
кольца, и говорит: "Меня зовут Лора".

     Это не та девушка, которая была в лимузине вчера.

     "Это была Триша," - говорит невеста. Триша заболела, поэтому Лора будет
ее  дублершей.  ВсЈ окей. Я всЈ ещЈ женюсь на Трише, несмотря на то,  что ее
здесь нет. Триша - та, кто по-прежнему нужен агенту.

     Лора говорит: "Камеры ничего не узнают". У нее вуаль.

     Люди едят пищу,  доставленную разносчиком. Рядом со стальными  дверями,
ведущими на боковые линии, люди из цветочной лавки,  готовые выкатить алтарь
на футбольное поле. Подсвечники. Беседки, покрытые белыми шелковыми цветами.
Розы и пеоны и белый сладкий горох и левкой, все они ломкие и липкие от лака
для волос, чтобы держали форму. Охапка шелкового букета невесты, который она
понесет, - это шелковые гладиолусы и белые георгины  из искусственного шелка
и тюльпаны, тянущие за собой ярды белой шелковой жимолости.

     И  всЈ  это  смотрится  красиво  и  реально,  если  ты  на  достаточном
расстоянии.

     На поле яркий свет, говорит гримерша и делает мне большой красный рот.

     В  шесть  часов  Супер  Кубок начинается.  Это футбол. [[прим.11]]  Это
Кардиналы против Кольтов.

     Пять минут первой четверти, шесть очков у Кольтов. У Кардиналов ноль, и
агент всЈ ещЈ жив.

     Рядом со  стальными дверями, ведущими на стадион,  алтарные мальчики  и
подружки невесты, одетые как ангелы, флиртуют и курят сигареты.

     Когда  Кольты  на  40-ярдовой  линии, это их  второй  мяч  вне  игры, и
составитель  графика кратко излагает мне, как я проведу свой медовый месяц в
туре по семнадцати городам для раскрутки книг, игр и статуэток для приборной
панели.  Основание моей собственной  мировой религии по-прежнему на повестке
дня. Сейчас идет  подготовка к мировому  турне, раз  уж  надоедливый  вопрос
насчет  моих  занятий  сексом  закрыт. План  включает  визиты доброй  воли в
Европу, Японию, Австралию, Сингапур, Южную Африку,  Арегентину, Новую Гвинею
и на Британские Виргинские острова, а затем возвращение в Соединенные Штаты,
как раз вовремя, чтобы успеть на рождение моего первенца.

     Чтобы  я  не   терялся  в  догадках,  координатор  говорит,  что  агент
предпринял определенные меры, чтобы моя жена родила нашего первого ребенка в
конце моего девятимесячного турне.

     Долгосрочное планирование говорит, что у моей жены должно  быть  шесть,
возможно семь детей, образцовая Правоверческая семья.

     Координатор  мероприятий  говорит,  что  мне не  придется  даже пальцем
пошевелить.

     Если в это вовлечен я, то зачатие должно быть непорочным.

     Свет на поле слишком яркий, говорит гримерша и мажет мои щеки красным.

     В конце первой четверти агент  приносит мне какие-то бумаги на подпись.
Документы о разделе прибыли, говорит агент. Сторона по имени Тендер Брэнсон,
именуемая в дальнейшем ЖЕРТВА, дарует стороне, именуемой в дальнейшем АГЕНТ,
право  получать  и  распоряжаться  всеми  денежными   суммами,   получаемыми
Телевизионным  и  Торговым  Синдикатом  Тендера  Брэнсона,  включая,  но  не
ограничиваясь доходами от  продажи книг, создания телепрограмм, произведений
искусства, живых представлений, косметики, именного мужского одеколона.

     "Подпиши здесь," - говорит агент.

     И здесь.

     Здесь.

     И здесь.

     Кто-то вставляет  белую розу в мою петлицу. Кто-то  на коленях начищает
мои ботинки. Гримерша по-прежнему не унимается.

     Теперь агенту принадлежит копирайт на мой образ. И мое имя.

     В конце первой четверти счет семь-семь, и агент всЈ ещЈ жив.

     Личный фитнесс-тренер вкалывает мне 10 кубиков адреналина, чтобы у меня
зажглись глаза.

     Старший координатор мероприятий говорит, что всЈ, что я должен сделать,
это пройти к 50-ярдовой линии, к центру стадиона,  туда,  где  будет  стоять
свадебная  процессия.  Невеста  пойдет  с  противоположной  стороны. Мы  все
встанем на платформу из  деревянных ящиков  с  пятью тысячами белых голубей,
спрятанных внутри.  Звуки церемонии заранее записаны  в студии, и именно это
будет  слышать  публика.  Я  не  должен буду  говорить  ни  слова  до  моего
предсказания.

     Когда я наступлю  на  кнопку, скрытую под  моей ногой,  голуби вылетят.
ИдЈшь. Говоришь. Голуби. Раз плюнуть.

     Костюмер сообщает, что  нам придется использовать  корсет для  создания
нужной  фигуры,  и  говорит, чтобы  я  скорее  раздевался на глазах у  всех.
Ангелы, команда, еда, люди  с цветами.  Агент.  Сейчас.  ВсЈ, кроме трусов и
носков.  Сейчас.  Костюмер  стоит   с  резиново-проволочным  орудием  пыток,
называемым  корсет, в  которое  я  должен  влезть,  и говорит,  что это  мой
последний шанс отлить в ближайшие три часа.

     "Тебе бы не пришлось одевать этого монстра, - говорит  агент, - если бы
ты продолжал сбрасывать вес".

     Сейчас  четыре  минуты  второй  четверти,  и  никто  не   может   найти
обручальное кольцо.

     Агент обвиняет координатора мероприятий,  который  обвиняет  костюмера,
который  обвиняет  управляющего собственностью,  который  обвиняет  ювелира,
который  должен был предоставить  кольцо в  обмен  на  рекламу его  имени на
дирижабле,   летающем  вокруг  поля.   Снаружи  дирижабль  кружит  по  небу,
демонстрируя имя ювелира. Внутри агент грозится  предъявить иск за нарушение
контракта и пытается связаться с дирижаблем.

     Координатор мероприятий говорит мне: "Сымитируй кольцо".

     Камеры  будут снимать  только  наши с  невестой головы и плечи.  Просто
изобрази, что ты надеваешь кольцо на палец Триши.

     Невеста говорит, что она не Триша.

     "И помни, -  говорит  координатор, - произноси слова только губами, всЈ
заранее записано".

     Девять  минут  второй четверти,  и агент всЈ ещЈ жив  и кричит  в  свой
телефон.

     "Прострелите его, - кричит он. - Потяните курок. Дайте мне  пистолет, и
я сделаю это сам. Просто уберите этот чертов дирижабль с моих глаз".

     "Этого нельзя делать," - говорит координатор мероприятий. В тот момент,
когда свадебная процессия появится  на  стадионе,  люди из дирижабля сбросят
четыре с лишним тонны риса на автостоянку.

     "Пошли со мной," - говорит старший составитель графика. Время  занимать
места.

     Кольты и Кардиналы уходят с поля, пыхтя. Счет двадцать-семнадцать.

     Толпа требует продолжения матча.

     Ангелы и  команда  выкатывают  алтарь  с  шелковыми  цветами, зажженные
подсвечники и платформу, заполненную голубями.

     Корсет  сжимает все мои  внутренние  органы так,  что они поднимаются в
глотку.

     Приближается время второй половины, а  агент всЈ ещЈ жив. Я могу делать
только маленькие полу-вдохи.

     Личный фитнесс-тренер подходит  ко мне  и  говорит:  "Вот, это  придаст
цвета твоим щекам".

     Он подносит маленькую бутылочку к моему носу и говорит, чтобы я глубоко
вдохнул.

     Толпа в нетерпении, часы тикают, счет почти равный, и я вдыхаю.

     "Теперь другой ноздрей," - говорит тренер.

     И я вдыхаю.

     И всЈ  исчезает. Кроме  гула крови, несущейся  по  венам  моих ушей,  и
сердца, сдавленного корсетом, я в стороне от всего.

     Ни черта не чувствую. Ни черта не вижу. Ни черта не боюсь.

     В отдалении  координатор показывает мне рукой в  сторону искусственного
газона. Он показывает на линию, прочерченную  на  поле,  и на группу  людей,
стоящих на свадебной платформе, покрытой белыми цветами, в центре поля.

     Гул  моей  крови постепенно  исчезает, и  я слышу музыку.  Я  иду  мимо
координатора на стадион с тысячами  кричащих на своих  местах людей.  Музыка
доносится изниоткуда. Сверху кружит дирижабль с надписью:

     Поздравления от семьи товаров Мэни Файн и семьи товаров Филип Моррис.

     Невеста, Лора, Триша, кто угодно, появляется с противоположной стороны.

     Не открывая рта, мировой судья говорит:

     БЕРЕШЬ  ЛИ  ТЫ,  ТЕНДЕР  БРЭНСОН,  ТРИШУ КОННЕРС,  ЧТОБЫ  БЫТЬ  ВМЕСТЕ,
ПЛОДИТЬСЯ И РАЗМНОЖАТЬСЯ ТАК  ЧАСТО, КАК ВЫ СМОЖЕТЕ, ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ
ВАС?

     Ты чувствуешь эхо сотен динамиков.

     Не открывая рта, я говорю:

     ДА.

     Не открывая рта, мировой судья говорит:

     БУДЕШЬ ЛИ ТЫ, ТРИША КОННЕРС, ВМЕСТЕ С ТЕНДЕРОМ  БРЭНСОНОМ, ПОКА  СМЕРТЬ
НЕ РАЗЛУЧИТ ВАС?

     И Лора шевелит губами:

     ДА.

     Телевизионные камеры дают крупный план, и мы имитируем кольца.

     Мы имитируем поцелуй.

     Вуаль по-прежнему на  своем месте.  Лора по-прежнему Триша.  Со стороны
всЈ выглядит идеально.

     За  кадром  полиция  высыпает  на  поле.  Агент,  должно  быть,  мертв.
Одеколон. Хлоргаз.

     Полиция на 10-ярдовой линии.

     Я  беру  у  мирового   судьи  микрофон,  чтобы   сделать  мое   большое
предсказание, мое чудо.

     Полиция на 20-ярдовой линии.

     Я беру микрофон, но он не включен.

     Полиция на 25-ярдовой линии.

     Я говорю: Проверка, проверка, раз, два, три.

     Проверка, раз, два, три.

     Полиция  на 30-ярдовой линии, наручники  раскрыты и готовы защелкнуться
на мне.

     Микрофон оживает, и мой голос ревет из аудиосистемы.

     Полиция на 40-ярдовой линии, говорит: Вы имеете право хранить молчание.

     Если вы  решите отказаться от этого права,  всЈ,  что вы скажете, может
быть и будет использовано против вас ...

     И я отказываюсь от своего права.

     Я делаю мое предсказание.

     Полиция на 45-ярдовой линии.

     Мой голос орет над стадионом, я говорю:

     СЕГОДНЯШНЯЯ  ИГРА  ЗАКОНЧИТСЯ  СО  СЧЕТОМ:  КОЛЬТЫ  -  ДВАДЦАТЬ   СЕМЬ,
КАРДИНАЛЫ - ДВАДЦАТЬ  ЧЕТЫРЕ.  КОЛЬТЫ ПОБЕДЯТ  В СЕГОДНЯШНЕМ  СУПЕР КУБКЕ  С
РАЗНИЦЕЙ В ТРИ ОЧКА.

     И открываются врата Ада.


     Хуже  этого может быть  лишь  то, что двигатель  номер  два только  что
заглох.  Я  здесь один  на борту  Рейса  2039,  у меня  осталось  всего  два
двигателя.


     15


     Чтобы сделать  работу правильно, ты берешь один лист золоченой бумаги и
оборачиваешь  его  вокруг  листа  белой  бумаги.  Вкладываешь  купон   между
свернутыми листами. Держишь марки возле свернутых листов. Затем сворачиваешь
лист фирменного бланка вокруг всего этого и кладешь это в конверт.

     Приклеиваешь этикетку с адресом на конверт, и ты заработал три цента.

     Делаешь это тридцать три раза, и ты уже заработал доллар.

     Место, где мы проводим эту ночь, - идея Адама Брэнсона.

     Письмо, которое я сворачиваю, гласит:

     Вода, поступающая в дом ВИЛЬСОНОВ, несет в себе опасных паразитов?

     Там, где мы находимся, должно быть безопасно.

     Золоченая  бумага  вокруг белой,  внутри  купон,  лист марок, фирменный
бланк, все это идет в конверт, и я на три цента ближе к побегу.

     Вода, поступающая в дом КЭМЕРОНОВ, несет в себе опасных паразитов?

     Мы втроем сидим вокруг обеденного стола, Адам, Фертилити и я, наполняем
эти конверты. В десять часов мать семейства запирает входную дверь дома и на
обратном  пути на  кухню останавливается, чтобы спросить, чувствует  ли наша
дочь себя лучше. Доктора смогли помочь ей? Она будет жить?

     Фертилити, до сих пор с рисом в  волосах,  говорит: "Опасность всЈ  ещЈ
существует, пока что".

     Конечно, у нас нет дочери.

     Сказать, что у нас есть дочь, было идеей Адама Брэнсона.

     Вокруг  нас   собрались   три  или  четыре   семьи,  дети  и  родители,
разговаривающие   о   раке  и  химиотерапии,  ожогах  и  пересадке  кожи.  О
стафилококке. Мать семейства спрашивает, как зовут нашу маленькую девочку.

     Адам,  Фертилити и я смотрим друг на друга,  у  Фертилити высунут язык,
чтобы  лизнуть  конверт.  Смотреть  на  Адама  -  все  равно что смотреть на
фотографию того, кем я был.

     Мы одновременно называем три разных имени.

     Фертилити говорит: "Аманда".

     Адам говорит: "Пэтти".

     Я говорю: Лора. Только все эти три имени накладываются друг на друга.

     Наша дочь.

     Мать семейства смотрит на меня в обожженных остатках белого  смокинга и
спрашивает, почему нашу дочь положили в больницу?

     Мы одновременно называем три разные болезни.

     Фертилити говорит: "Сколиоз".

     Адам говорит: "Полио".

     Я говорю: Туберкулез.

     Мать  семейства  смотрит,  как  мы  сворачиваем, желтое поверх  белого,
купон,   марки,  фирменный  бланк,  ее  взгляд  возвращается  к  наручникам,
защелкнутым на одном из моих запястий.

     Вода, поступающая в дом ДИКСОНОВ, несет в себе опасных паразитов?

     Это  Адам  привел  нас  сюда.  Всего  на  одну  ночь,  сказал он. Здесь
безопасно.  Теперь, поскольку  я  серийный убийца,  Адам знает, как мы можем
отправиться на  север утром, на север до самой Канады,  но  на эту ночь  нам
нужно было  место, где  можно спрятаться. Мы хотели  есть.  Нам  нужно  было
заработать немного наличности, поэтому он привел нас сюда.

     Это после стадиона и после толп, пытающихся прорвать линию полицейского
оцепления. Это  сразу после моей фальшивой свадьбы, когда агент был мертв, и
полиция сражалась  за  то, чтобы я остался в живых, чтобы они  могли казнить
меня за убийство. Толпа  со всего крытого  СуперСтадиона  высыпала на поле в
тот момент, когда я  объявил,  что Кольты выиграют.  Один браслет наручников
уже защелкнулся  на моей  руке, полиция не  могла  ничего сделать с  бегущей
пьяной лавиной, катившейся на нас от боковых линий.

     Где-то оркестр играл государственный гимн.

     Со  всех направлений люди  падали  на поле через бортики. Сжав  кулаки,
люди бежали к нам по траве. Там были Аризонские Кардиналы в своей форме. Там
были Индианаполисские Кольты, по-прежнему на своей скамейке,  шлепающие друг
друга по задницам и дающие друг другу пять.

     В тот  момент,  когда  полиция добралась до края свадебной платформы, я
пнул ногой  кнопку, и пять  тысяч белых  голубей взмыли вверх, окружив  меня
плотной стеной.

     Голуби  отогнали  полицейских  достаточно  далеко  назад,  чтобы  стадо
болельщиков успело достичь центра поля.

     Полиция отбивалась от стада, а я схватил букет невесты.

     Сидя здесь и наполняя конверты, я хочу рассказать всем, как  я совершил
мой великий  побег. Как  баллоны со  слезоточивым газом  для усмирения толпы
летали над головой,  оставляя  за  собой  дымный след. Как  рев  толпы  эхом
отдавался от купола. Как я схватил шелковую белую  охапку шелковых цветов  у
невесты,  как слезы струились у  нее по лицу. Как я поднес политый лаком для
волос  букет  к  горящей  свече  и  получил  факел,  чтобы  сдержать  любого
нападавшего.

     Держа   факел  из  гладиолусов   и  резко  схватив  горячую   проволоку
искусственной жимолости, я  спрыгнул со свадебной  платформы  и  пробил себе
дорогу  через футбольное поле. 50-ярдовая линия. 40-ярдовая линия. Тридцать.
Я, в  белом смокинге,  делал обманные  движения  и  прокладывал  себе  путь,
совершал  рывки и  повороты.  20-ярдовая линия. Чтобы  меня  не схватили,  я
хлестал  горящими георгинами  из стороны в сторону  перед  собой. 10-ярдовая
линия.

     Десять тысяч полузащитников вышли, чтобы вырубить меня.

     Некоторые из них пьяны, некоторые из них профессионалы, никто из них не
колет себе такие качественные химикаты, как у меня.

     Руки хватают мои белые фалды.

     Мужчины ныряют мне под ноги.

     Стероиды спасли мне жизнь.

     Затем - гол.

     Я прохожу под стойкой ворот, по-прежнему направляясь к стальным дверям,
через которые я выберусь с поля.

     Мой факел  сгорел,  от него остались лишь  несколько крошечных шелковых
триллиумов, и я бросаю его назад через плечо. Я протискиваюсь через стальные
двойные двери и задвигаю внутри массивный засов.

     Толпа молотит в закрытые двери, но я здесь в  безопасности на несколько
минут,  один,  с  ресторанной  пищей  и  гримершей. Труп  агента  под  белой
простыней на каталке рядом с буфетом. В буфете, главным образом,  сэндвичи с
индейкой  и вода в  бутылках, свежие фрукты. Салат с  макаронами.  Свадебный
торт.

     Гримерша ест сэндвич.  Она  показывает головой  на  мертвого  агента  и
говорит: "Хорошая работа". Она говорит, что тоже ненавидела его.

     На ней массивный золотой Ролекс агента.

     Гримерша говорит: "Хочешь сэндвич?"

     Я спрашиваю: Здесь только с индейкой или есть какие-то другие?

     Гримерша  дает мне  бутылку  с  минеральной водой  и  говорит,  что мой
смокинг горит сзади.

     Я спрашиваю: Как отсюда выбраться?

     Вон там дверь, говорит гримерша.

     Стальные двери за моей спиной прогибаются внутрь.

     Иди по длинному коридору, говорит гримерша.

     Поверни направо в конце.

     Выйди через дверь с надписью "Выход".

     Я говорю спасибо.

     Она говорит, что остался еще сэндвич с бужениной, если я хочу.

     Сэндвич у меня в руке, я выхожу через дверь, которую она мне  показала,
иду по коридору, выхожу через выход.

     Снаружи на  стоянке  красная  машина, красная  машина  с автоматической
коробкой передач, Фертилити за рулем, и Адам рядом с ней.

     Я забираюсь на  заднее  сиденье и  закрываю  дверцу. Фертилити, сидящей
спереди, я говорю закрыть окно. Фертилити играет с ручками радиоприемника.

     Толпа высыпает за мной через выходы и бежит, чтобы окружить нас.

     Их лица приближаются ко мне настолько близко, что я чувствую их плевки.

     Затем с небес приходит самое большое чудо.

     Начинается дождь.

     Белый дождь.

     Манна небесная. Я клянусь.

     Дождь такой скользкий и тяжелый, что  стадо  падает, подскальзывается и
падает, падает и  растягивается. Белые частички дождя падают в  окна машины,
на коврик, в наши волосы.

     Адам с удивлением заглядывается на чудо этого белого дождя, помогающего
нам убраться.

     Адам говорит: "Это чудо".

     Задние колеса пробуксовывают,  их  заносит в сторону, а затем оставляют
черный след, когда мы уезжаем.

     "Нет, - говорит Фертилити и давит на газ, - это рис".

     На   дирижабле,  кружащем  над  стадионом,   написано   ПОЗДРАВЛЯЕМ   и
СЧАСТЛИВОГО МЕДОВОГО МЕСЯЦА.

     "Лучше бы они этого  не делали, - говорит Фертилити. - Этот рис убивает
птиц".

     Я говорю ей, что этот рис, убивающий птиц, спас наши жизни.

     Мы выехали на улицу. Затем поехали по шоссе.

     Адам  поворачивается  на  переднем  сидении, чтобы  спросить меня:  "Ты
собираешься съесть весь этот сэндвич?"

     Я говорю: Он с бужениной.

     Нам нужна  попутка  в северном направлении, сказал  Адам.  Он  знал  об
одной, но та покидала Новый Орлеан лишь на следующее утро.  Он больше десяти
лет делал это, тайно путешествуя взад-вперед по стране без денег.

     Убивая людей, говорю я.

     "Отправляя их к Богу," - говорит он.

     Фертилити говорит: "Заткнитесь".

     Нам нужно  немного наличности, говорит нам Адам.  Нам  нужно выспаться.
Поесть. И он знает, где мы можем все  это найти. Он знает место, где у людей
гораздо большие проблемы, чем у нас.

     Нам только надо немножко соврать.

     "С этого момента, - говорит нам Адам, - у вас двоих есть ребенок".

     У нас его нет.

     "Ваш ребенок смертельно болен," - говорит Адам.

     Наш ребенок не болен.

     "Вы  прибыли в Новый Орлеан, чтобы  ваш ребенок мог лечь в  больницу, -
говорит Адам. - Вот всЈ, что вам нужно сказать".

     Адам говорит,  что  дальше он покажет дорогу.  Адам  говорит Фертилити:
"Поверни здесь".

     Он говорит: "Теперь поверни вот здесь".

     Он говорит: "Проедь еще два квартала и поверни налево".

     Там, куда он  показывает дорогу,  мы можем остаться  на ночь бесплатно.
Нас  могут обеспечить пищей.  Мы  займемся  какой-нибудь  сдельной  работой,
сверкой документов  или  наполнением  конвертов,  чтобы  заработать  немного
наличности. Мы можем принять душ. Посмотреть по телевизору, как мы совершаем
побег, в вечерних новостях. По словам Адама, я настолько ужасно выгляжу, что
во мне никто не признает сбежавшего массового убийцу, который испортил Супер
Кубок. Там,  куда мы едем, у  людей свои  большие  проблемы,  о  которых они
должны беспокоиться.

     Фертилити говорит: "Кстати, сколько  людей нужно убить,  чтобы стать из
серийного убийцы массовым?"

     Адам  говорит  нам:  "Сидите в машине тихо,  а я  пойду  внутрь,  чтобы
умаслить хозяев. Просто помните: ваш ребенок очень болен".

     Затем он говорит: "Мы на месте".

     Фертилити смотрит на дом, на Адама и говорит: "Это ты очень болен".

     Адам говорит: "Я крестный отец вашего бедного ребенка".

     Табличка перед домом гласит: Дом Рональда МакДональда.


     14


     Представь, что  живешь в доме, который каждый день оказывается в другом
городе.

     Адам знал три  пути из Нового Орлеана. Адам привел Фертилити и меня  на
остановку  грузовиков  на  границе  города  и  сказал,  чтобы  мы  выбирали.
Аэропорты  просматриваются.  На   железнодорожных  станциях  и  автовокзалах
ведется наблюдение. Мы не  можем  все  втроем  путешествовать  автостопом, а
Фертилити отказывается вести машину всю дорогу до Канады.

     "Я абсолютно не люблю водить машину, - говорит Фертилити. - Кроме того,
способ путешествий твоего брата гораздо веселее".

     На следующий  день после Дома  Рональда  МакДональда мы втроем стоим на
бесконечной гравийной парковке рядом с кафе для дальнобойщиков. Адам достает
нож для линолеума из заднего кармана и выдвигает лезвие.

     "Ну, люди, и каково же наше решение?" - говорит он.

     Ничто здесь  не идет  строго  на север. [[прим.12]] Адам был  внутри  и
поговорил  со всеми  водителями грузовиков.  Мы должны выбрать вот из  чего,
говорит Адам, загибая пальцы.

     Есть Поместье Уэстбери, следующее на запад по Шоссе 10 в Хьюстон.

     Есть Плантаторский Дом, направляющийся по Шоссе 55 в Джексон.

     Есть  Замок Спрингхилл, следующий  на  северо-запад в  Боссиер  Сити по
Шоссе 49 с остановками в Александрии и Пайнвилле,  а затем направляющийся на
запад по Шоссе 20 в Даллас.

     Возле  нас  на песке припаркованы полуфабрикаты домов, дома  заводского
изготовления,  дома-прицепы. Они  разбиты на половины  и трети  и прицеплены
сзади  полу-грузовиков.   Открытая  часть  каждого  куска-модуля  запечатана
прозрачным  пластиком,  и внутри  видны темные  контуры  диванов,  кроватей,
ковров, свернутых в рулон. Основные приборы. Готовые кухни. Мягкие кресла.

     Пока  Адам   болтал  с  водителями,   выясняя,  куда   каждый   из  них
направляется, Фертилити в  местном  туалете  красила  мои  светлые волосы  в
черный цвет в раковине и смывала косметику, имитирующую загар, с моего  лица
и рук. Мы наполнили достаточно конвертов, чтобы купить мне поношенную одежду
и бумажный  пакет с жареной курицей, бумажными салфетками и салатом из сырых
овощей.

     Мы  втроем стоим  на  автостоянке, Адам крутит нож  в  руке и  говорит:
"Выбирайте. Люди, которые доставляют эти прекрасные  дома, не будут  ужинать
весь вечер".

     Большинство водителей-дальнобойщиков ездят по ночам,  говорит нам Адам.
В это  время прохладнее.  И движение меньше. Во время жаркого,  напряженного
дня водители сворачивают с  трассы и спят  в спальных  ящиках, прикрепленных
сзади к кабине каждого грузовика.

     Фертилити спрашивает: "В чем разница между этими вариантами?"

     "Разница, - говорит Адам, - в уровне вашего комфорта".

     Вот так Адам ездил по стране вдоль и поперек последние десять лет.

     В Поместье Уэстбери есть банкетный зал и встроенный камин в гостиной.

     В  Плантаторском доме  есть  раздельные  санузлы и  укромный уголок для
завтрака.

     В Замке Спрингхилл имеется ванна с  водоворотом в очаровательной ванной
комнате.  В  очаровательной  ванной  комнате   есть  также  две  раковины  и
зеркальная  стена.  Гостиная и хозяйская спальня со стеклянными потолками. В
обеденном  укромном  уголке  встроенный  шкаф  для  фарфора  с  дверцами  из
флинтгласа.

     ВсЈ зависит от того, в какую половину ты попадешь. Повторяю:  это всего
лишь части домов. Разрезанные дома.

     Дома, выведенные из строя.

     В той половине, куда ты попал, могут быть все спальни, или только кухня
и  гостиная без спален. Там может быть три ванных комнаты и больше ничего, а
может и вообще не быть ванной.

     Свет нигде не включается. Вся водопроводная система сухая.

     Не  важно,  сколько  роскошеств ты получишь, все равно чего-то будет не
хватать. Не  важно,  как  внимательно  ты выбираешь,  ты никогда  не  будешь
абсолютно счастлив.

     Мы  выбрали Замок Спрингхилл, и Адам делает ножом надрез в нижней части
пластиковой  обертки  с  открытой  стороны. Адам делает надрез  примерно  60
сантиметров, столько, сколько нужно, чтобы его голова  и плечи проскользнули
внутрь.

     Спертый воздух выходит изнутри дома через разрез, горячий и сухой.

     Когда  Адам проскользнул  внутрь  до  пояса, а его зад и  ноги  все еще
снаружи рядом  с нами, Адам говорит: "В этом  - васильково-синий  интерьер".
Его голос доносится  через стену прозрачного пластика, он  говорит: "Здесь у
нас   первоклассный  комплект  мебели.  Модульный  гарнитур  для   гостиных.
Встроенная микроволновка на кухне. Плексигласовая люстра в столовой".

     Адам  целиком  протискивается  внутрь,  затем  его  блондинистая голова
вылезает из пластика  и усмехается нам. "Калифорнийские королевские кровати.
Столешницы под  дерево.  Скромный комод в  европейском стиле  и вертикальные
жалюзи, - говорит он. - Вы сделали превосходный выбор своего первого дома.

     Сначала Фертилити, а затем я, пролезаем через пластик.

     Так  же, как  внутренность  дома,  цвета  и  контуры мебели,  выглядела
стертой и  неопределенной  снаружи,  так  же  и  внешний мир,  реальный  мир
выглядит  нечетким и нереальным с внутренней стороны пластика. Неоновые огни
стоянки грузовиков  тусклые и смазанные. Шум трассы изнутри кажется мягким и
приглушенным.

     Адам  встает на колени, берет  моток  прозрачного скотча и запечатывает
изнутри разрез, который он сделал. "Он нам больше не понадобится,  - говорит
он. - Когда мы будем сходить там,  куда направляемся, мы выйдем через заднюю
дверь, как все нормальные люди".

     Ковер  от-стены-до-стены стоит  свернутым возле одной из  стен, ожидая,
когда соберут  дом. Мебель  и матрасы стоят вокруг, покрытые защищающими  от
грязи тонкими пластиковыми чехлами. Кухонные шкафы все залеплены скотчем.

     Фертилити  щелкает выключателем люстры в гостиной  комнате.  Ничего  не
происходит.

     "И еще не ходите в туалет,  - говорит  Адам, -  а то  мы будем  жить со
всеми вашими делами до самого конца пути".

     Неон  со  стоянки   грузовиков  и  фары  с   шоссе  просвечивают  через
остекленные  двери,  а мы сидим  вокруг стола  из  кленового шпона и поедаем
жареную курицу.

     В  нашем  куске разрезанного дома есть  одна спальня,  гостиная, кухня,
столовая и половина ванной.

     Если мы  доедем до  Далласа, говорит нам Адам, мы сможем  перебраться в
дом, направляющийся  по 35-му Межрегиональному в  Оклахому.  Затем мы  можем
перехватить дома на 35-м Межрегиональном, следующие в Канзас. Затем на север
По 135-му  Межрегиональному в Канзас и на запад по  70-му Межрегиональному в
Денвер.  В Колорадо  мы  поймаем дом,  следующий на  северо-восток по  76-му
Межрегиональному  и  поедем  в  нем  до поворота  на 80-е Межрегиональное  в
Небраску.

     Небраска?

     Адам смотрит на меня и  говорит: "Да. Наши старые добрые земли, твои  и
мои", - говорит он со ртом, полным пережеванной жареной курицей.

     Почему Небраска?

     "Чтобы  попасть  в Канаду,  - Адам  говорит это и смотрит на Фертилити,
которая смотрит  на свою еду. -  Мы поедем по 80-му Межрегиональному и 29-му
Межрегиональному через штат  к границе Айовы.  Затем мы просто проследуем на
север по 29-му через Южную Дакоту и Северную Дакоту, все время в Канаду".

     "Прямиком в  Канаду," - говорит Фертилити и улыбается мне, что выглядит
фальшиво, потому что Фертилити никогда не улыбается.

     Когда мы пожелали друг другу  спокойной ночи, Фертилити взяла матрас из
спальни. Адам заснул на одном из крыльев  секционной диванной группы, обитой
синим вельветом.

     Среди синих вельветовых подушек он смотрится как мертвец в гробу.

     Долгое  время я не мог заснуть, лежа на другом крыле диванной группы  и
вспоминая людей, которых я пережил.  Брат  Фертилити, Тревор. Соц.работница.
Агент. Вся моя мертвая семья. Почти вся мертвая.

     Адам храпит, а рядом дизельный двигатель возвращается к жизни.

     Мне интересно,  как  там в  Канаде, и  сможет ли побег всЈ решить. Лежа
здесь, в васильково-синей темноте, мне  кажется, что побег - это  всего лишь
еще  одно   исправление  исправления  исправления  исправления   исправления
какой-то проблемы, которую я не могу вспомнить.

     Весь дом дрожит. Люстра  качается. Листья  шелковых  папоротников в  их
плетеных корзинах вибрируют. Жалюзи колеблются. Тишина.

     Снаружи пластика мир начинает двигаться,  скользя быстрее  и быстрее, а
затем вообще стирается.

     И я засыпаю.


     13


     Наш второй день в  дороге, мои  зубы  стали тупыми  и желтыми. Снизился
тонус  мышц. Я не могу  прожить  жизнь  брюнетом. Мне нужно немного времени,
всего минуту, всего тридцать секунд побыть в лучах прожекторов.

     Не  важно,  сколько  я  усилий  прилагаю, чтобы скрыть это. Кусочек  за
кусочком, я начинаю разрушаться.

     Мы  в  Далласе,  Техас, рассматриваем  половину Виллы  Уилмингтонов  со
столешницами,  выложенными кафелем,  и  биде  в  хозяйской ванной. Хозяйской
спальни в ней нет, но есть  прачечная с разъемами для подключения стиральной
машины  и  сушилки.  Конечно  же, там  нет  ни  воды,  ни электричества,  ни
телефона.  Там есть кухонные  приборы цвета  миндаля. Там  нет  камина, но в
столовой висят шторы до пола.

     Это после того, как мы увидели больше домов, чем я могу запомнить. Дома
с газовыми  каминами.  Дома  с Французской  Провинциальной мебелью, большими
стеклянными столами для кофе и направленным освещением.

     Это на фоне  красно-золотого заката на горизонте  техасской равнины, на
стоянке  грузовиков  на границе Далласа. Я  хотел ехать в  доме,  у которого
отдельные  спальни  для  каждого из  нас, но нет кухни.  Адам  хотел дом,  в
котором только две спальни, кухня, но нет ванной.

     Наше время почти вышло. Солнце почти село, и водители собирались начать
свой ночной путь.

     Моя  кожа чувствовала холод и  покрывалась потом. Весь  я, даже светлые
корни моих  волос,  болели. Прямо там, на гравии, посреди  стоянки,  я начал
делать  отжимания.  Я лег на  спину и  начал качать пресс  с  интенсивностью
конвульсий.

     Подкожный жир уже нарастал. Мои брюшные мускулы  исчезали. Мои  грудные
мускулы  начали оседать.  Мне была  нужна косметика, имитирующая загар.  Мне
нужно было поваляться немного под искусственным солнцем.

     Всего  пять минут,  молю  я Адама и Фертилити.  Перед тем, как мы снова
тронемся в путь, просто дайте мне полежать десять минут в солярии Вульфа.

     "Нельзя, братишка,  -  говорит  Адам.  - ФБР  будет  следить за  каждым
спортзалом  и каждым  салоном загара и магазином  здоровой пищи  на  Среднем
Западе".

     Всего через два дня я был болен от дерьмовой пережаренной пищи, которую
готовили на стоянках  грузовиков. Я хотел  сельдерей. Я  хотел фасоль маш. Я
хотел клетчатку и овсяные отруби и неочищенный рис и диуретики.

     "Что я  тебе  говорила,  - говорит Фертилити,  гладя  на  Адама, -  оно
началось.  Нам  надо  было  запереть  его  где-нибудь,  связанным.   У  него
начинается ломка от недостатка внимания ".

     Они  вдвоем  затащили  меня  в Дом  Элегантности,  когда  водитель  уже
приводил грузовик  в движение. Они втолкнули меня в заднюю спальню, где были
лишь голый  матрас и огромный Средиземноморский туалетный  столик с  большим
зеркалом над ним.  За  дверью  спальни  я мог  слышать, как они нагромождали
Средиземноморскую  мебель,  диваны-кровати  и  журнальные   столики,  лампы,
сделанные  под старые винные бутылки, развлекательные центры и барные стулья
вокруг двери спальни.

     Техас  быстро  проносится  за  окном  спальни.  В  сумерках  мимо  окна
пролетает  надпись:  Оклахома  Сити,  250  миль.  Вся комната дрожит.  Стены
оклеены маленькими желтыми цветочками, вибрирующими так  быстро, что  у меня
появляется морская болезнь. Куда бы я  ни пошел в этой спальне, я  все время
вижу себя в зеркале.

     Без ультрафиолета моя кожа становится обычного белого цвета. Может, это
всего лишь  мое воображение, но одна из моих коронок шатается. Я пытаюсь  не
паниковать.

     Я срываю рубашку и исследую себя на предмет повреждений. Я стою боком и
втягиваю  живот. Мне  действительно нужен  заряженный  шприц  с Дюратестоном
прямо сейчас.  Или  с Анваром. Или с  Дека-Дюраболином.  Из-за  нового цвета
волос я выгляжу размытым.  Моя последняя  операция на веке не  состоялась, и
уже  показываются мешки под  глазами.  Пересаженные  волосы  еле держатся. Я
начинаю рассматривать в зеркале, не выросли ли у меня волосы на спине.

     Знак пролетает в окне, сообщая: Осторожно, оползни.

     Остаток косметики, имитирующей  загар,  запекся в уголках моих глаз и в
морщинах вокруг рта и поперек лба.

     Мне удается задремать. Я разрываю покрытие матраса ногтями.

     Знак пролетает в окне, сообщая: Снизить Скорость Держаться Справа

     Стук в дверь.

     "У меня  есть чизбургер, если  ты хочешь,"  - говорит  Фертилити  через
дверь и через всю нагроможденную мебель.

     Мне не нужен сальный ебаный жирный ебаный чизбургер, кричу я в ответ.

     "Чтобы вернуться к норме, тебе нужно есть сахар и жир и соль, - говорит
Фертилити. - Это для твоего же блага".

     Мне  нужна восковая эпиляция всего тела, кричу я.  Мне  нужен  мусс для
волос.

     Я молочу в дверь.

     Мне нужны два часа в хорошей качалке. Мне нужно пройти три сотни этажей
на лестничном тренажере.

     Фертилити говорит: "Тебе нужно постороннее вмешательство. С тобой будет
все в порядке".

     Она убивает меня.

     "Мы спасаем твою жизнь".

     Я становлюсь отечным. Я теряю твердость в плечах. Мои мешки под глазами
нуждаются в подтяжке.  На  моих  зубах налет.  Мне  нужно  привести нервы  в
порядок. Мне нужен диетолог.  Позвоните моему ортодонту. Мои икры сдуваются.
Я дам вам все, что вы захотите. Я дам вам денег.

     Фертилити говорит: "У тебя нет денег".

     Я знаменит.

     "Тебя разыскивают за массовое убийство".

     Она и Адам должны достать мне какие-нибудь диуретики.

     "На следующей остановке, - говорит Фертилити,  - я принесу тебе двойной
кофе с обезжиренным молоком".

     Этого не достаточно.

     "Это больше, чем тебе дадут в тюрьме".

     Давай подумаем  хорошенько, говорю  я. В тюрьме  у меня будет штанга. Я
смогу  проводить  время на солнце.  У них там  должны быть доски для седов в
тюрьме.  Вероятно,  я  смог  бы  подпольно достать Вистрол. Я говорю: Просто
выпусти меня. Просто разблокируй эту дверь.

     "Не открою, пока к тебе не вернется рассудок".

     Я ХОЧУ В ТЮРЬМУ!

     "В тюрьме есть электрический стул".

     Я рискну.

     "Но они могут убить тебя".

     Отлично. Мне нужно всего  лишь побыть в центре всеобщего внимания. Хотя
бы еще один раз.

     "Да, ты пойдешь в тюрьму и будешь в центре всеобщего внимания".

     Мне нужен увлажняющий крем. Мне нужно, чтобы меня фотографировали. Я не
как обычные  люди. Чтобы выжить, мне  нужно,  чтобы  у меня  постоянно брали
интервью.  Мне  нужно  находиться  в моей естественной  среде  обитания,  на
телевидении. Мне нужно жить свободно, подписывая книги.

     "Я оставлю  тебя одного ненадолго, - говорит Фертилити  через дверь.  -
Тебе нужен перерыв".

     Я ненавижу быть смертным.

     "Думай, что  это Моя Прекрасная Леди или Пигмалион,  только  в обратном
порядке".


     12


     В следующий  раз, когда я проснулся, я был в бреду, а Фертилити  сидела
на краю моей кровати и втирала дешевый нефтяной увлажняющий крем в мою грудь
и руки.

     "С  возвращением,  -   говорит   она.  -  Мы   уж  думали,  что  ты  не
выкарабкаешься".

     Где я?

     Фертилити  глядит  по  сторонам.  "Ты  в  Шато  Мэйплвуд с  дешевенькой
мебелью, - говорит она. - Бесшовный линолеум  на кухне, виниловый не вощеный
пол в  двух ванных. Здесь есть легкоочищаемые  узорчатые виниловые  стеновые
панели вместо шпатлевки, и дом декорирован в сине-зеленой морской гамме".

     Нет, шепчу я, в какой мы точке планеты?

     Фертилити говорит: "Я поняла, что ты имеешь в виду это".

     Знак пролетает в окне, сообщая: Впереди Объезд.

     Комната, в которой мы сейчас, не такая, какую я помню. Обойный бордюр с
пляшущими слониками окаймляет стену под самым потолком. Кровать, в которой я
лежу, имеет навес и белые, машинной работы,  кружевные шторы, висящие по его
краю  и  скрепленные розовыми  сатиновыми ленточками. Белые жалюзи  по бокам
окна.  Наше с Фертилити отражение в большом зеркале в форме сердца,  висящем
на стене.

     Я спрашиваю: Что случилось с тем домом?

     "Это было два дома назад, - говорит Фертилити. - Сейчас мы в Канзасе. В
половине Шато  Мэйплвуд с четырьмя спальнями. Это высшее достижение  в серии
заводских домов".

     Значит, он действительно хороший?

     "Адам  говорит,  что  лучший,  -  говорит  она,  укрывая  меня.  -   Он
поставляется с подобранным по цвету постельным бельем, и здесь есть посуда в
столовой, гармонирующая с  сиреневыми  вельветовыми  диванчиками  и любовным
диванчиком  в  гостиной. Здесь  даже есть  подобранные  по  цвету  сиреневые
полотенца  в  ванной.  Здесь,  правда, нет кухни,  по  крайней  мере в  этой
половине. Но я уверена, что где бы кухня ни была, она сиреневая".

     Я спрашиваю: Где Адам?

     "Спит".

     Он не беспокоился обо мне?

     "Я  рассказала ему, как все сложится, - говорит Фертилити. - Короче, он
очень счастлив".

     Шторы кровати танцуют и крутятся вместе с движениями дома.

     Знак пролетает в окне, сообщая: Осторожно.

     Я ненавижу то, что Фертилити знает всЈ.

     Фертилити говорит: "Я знаю, что ты ненавидишь, что я знаю всЈ".

     Я спрашиваю, знает ли она, что я убил ее брата.

     Вот так вот просто правда вышла наружу. Моя исповедь на смертном одре.

     "Я знаю, что  ты  разговаривал  с ним в ночь, когда он умер,  - говорит
она, - но Тревор убил себя сам".

     И я не был его гомосексуальным любовником.

     "Я тоже это знала".

     И я был тем голосом в той кризисной горячей линии, с которым она грязно
разговаривала.

     "Я знаю".

     Она растирает крем  между своими  ладонями, а  затем втирает его в  мои
плечи. "Тревор  позвонил  тебе, потому что искал сюрприз.  Я вожусь  с тобой
ради того же".

     С закрытыми глазами я спрашиваю, знает ли она, чем всЈ это закончится.

     "В долгосрочной перспективе или в краткосрочной?" - спрашивает она.

     И то, и другое.

     "В  долгосрочной перспективе, - говорит она, - все мы умрем. Затем наши
тела сгниют. Здесь  нет ничего  удивительного. В краткосрочной  -  мы  будем
жить, поживать и добра наживать ".

     Правда?

     "Правда, - говорит она. - Поэтому не бойся".

     Я гляжу в зеркало в форме сердца на то, как я старею.

     Знак пролетает в окне, сообщая: Водите Осторожнее.

     Знак пролетает в окне, сообщая: Скорость Измеряется При Помощи Радара.

     Знак пролетает в окне, сообщая: Включите Фары Для Безопасности.

     Фертилити  говорит:  "Ты  можешь  просто расслабиться  и дать случиться
тому, что должно?"

     Я спрашиваю:  она  имеет  в виду катастрофы,  боль,  нищету? Могу  ли я
позволить  всему   этому  случаться?  "И  радость,  -  говорит  она,   -   и
Безмятежность,  и Счастье, и  Удовлетворенность".  Она  называет  все крылья
Колумбийского Мемориального Мавзолея. "Тебе не нужно контролировать  всЈ,  -
говорит она. - Ты не можешь контролировать всЈ".

     Но ты можешь быть готорым к катастрофе.

     Знак пролетает мимо, сообщая: Пристегнитесь.

     "Если всЈ время думать о  катастрофах,  то они начнут  происходить,"  -
говорит Фертилити.

     Знак пролетает мимо, сообщая: Осторожно, Камнепад.

     Знак пролетает мимо, сообщая: Впереди Опасные Повороты.

     Знак пролетает мимо, сообщая: Скользко В Сырую Погоду.

     За окном Небраска приближается с каждой минутой.

     Весь мир - это катастрофа, которая ждет своего часа, чтобы случиться.

     "Я  хочу, чтобы  ты  знал,  что  я не  всегда  буду  здесь,  -  говорит
Фертилити, - но я всегда тебя найду".

     Знак пролетает в окне, сообщая: Оклахома 40 км.

     "Не важно, что случается, - говорит Фертилити, - не  важно, что делаешь
ты или твой брат, всЈ идЈт как надо".

     Она говорит: "Ты должен доверять мне".

     Я спрашиваю: А ты можешь мне достать Гигиеническую Помаду. Для губ. Они
растрескались.

     Знак пролетает мимо, сообщая: Оползни.

     "Окей, - говорит  она. - Я простила твои грехи. Если  это поможет  тебе
расслабиться, думаю, что я смогу достать тебе Гигиеническую Помаду".


     11


     Конечно  же, мы потеряли Фертилити  на  стоянке  грузовиков за границей
Денвера, Колорадо. Даже я мог предвидеть это. Она выскользнула, чтобы купить
мне  Гигиеническую Помаду, когда водитель грузовика  пошел  отлить. Адам и я
спали до тех пор, пока не услышали ее крики.

     И конечно же, она все именно так и планировала.

     В темноте, при свете луны, проходящем через  окна, я иду,  натыкаясь на
мебель, туда, где Адам распахнул две входных двери.

     Мы уезжаем  со стоянки  грузовиков, набирая скорость, а Фертилити бежит
за  нами.  Одна  ее  рука  вытянута  вперед  и  держит  маленький  цилиндрик
Гигиенической  Помады.  Ее  рыжие волосы развеваются  позади  нее. Ее  туфли
хлюпают по тротуару.

     Адам протягивает руку,  чтобы спасти  ее. Другой  рукой он держится  за
дверной косяк.

     Из-за  тряски  дома  маленький  мраморный  журнальный столик  падает  и
катится  к Адаму, стоящему в дверях.  Фертилити  уворачивается, когда столик
падает на землю.

     Адам говорит: "Возьми мою руку. Ты можешь до нее дотянуться".

     Стул из  столовой вытряхивается на дорогу и  разбивается, чуть не задев
Фертилити, и она говорит: "Нет".

     Ее слова  почти теряются в рЈве мотора грузовика, она говорит:  "Возьми
Гигиеническую Помаду".

     Адам говорит:  "Нет.  Если  я до  тебя не  дотянусь, то мы  прыгаем. Мы
должны оставаться вместе".

     "Нет,  -  говорит  Фертилити. -  Возьми Гигиеническую  Помаду, она  ему
нужна".

     Адам говорит: "Ты ему нужна больше".

     Воздушный  поток врывается через  открытые  окна  и несется ко  входным
дверям.  Вышитые  декоративные подушки сдуваются с  дивана и  вылетают через
передние двери вокруг  Адама. Они летят  на Фертилити, ударяя  ее по лицу  и
почти  сбивая  с   ног.  Декоративное  искусство   в  рамочках,  в  основном
ботанические репродукции и сделанные со вкусом фотографии  скаковых лошадей,
шлепаются со стен и уплывают на дорогу, чтобы разлететься на осколки стекла,
деревянные щепки и предметы искусства.

     Я чувствую, что  хочу  помочь,  но  я  слаб.  Я  потерял слишком  много
внимания за  последние несколько  дней.  Я  едва держусь на  ногах.  Уровень
сахара в моей крови запредельный. Я могу лишь видеть, как Фертилити отстает,
а Адам рискует высовываться все дальше и дальше.

     Композиции из шелковых цветов падают, и красные шелковые  розы, красные
шелковые герани и  синий ирис уплывают через дверь и порхают мимо Фертилити.
Символы забвения, маки,  приземляются на дорогу,  и она бежит  по ним. Ветер
разбрасывает  поддельные  апельсины  и  сладкий  горох,  белый  и   розовый,
гипсофилы и орхидеи, белые и фиолетовые, к ногам Фертилити.

     "Не прыгайте," - говорит Фертилити.

     Она говорит: "Я вас найду. Я знаю, куда вы едете".

     На одно мгновение она  почти настигает нас. Фертилити  почти достает до
руки Адама, но когда он пытается затащить ее внутрь, их руки размыкаются.

     Почти расстаются. Адам открывает  руку, и в ней цилиндрик Гигиенической
Помады.

     А Фертилити пропала в темноте и осталась позади нас.

     Фертилити исчезла.  Должно быть, мы едем со скоростью 100 километров  в
час, и  Адам поворачивается  и  бросает  мне  помаду с такой силой,  что она
рикошетится от  двух стен.  Адам  рычит:  "Надеюсь, что  ты теперь счастлив.
Надеюсь, что твои губы восстановятся".

     Шкаф для фарфора в столовой раскрывается, и блюда, тарелки для салатов,
супницы, обеденные  тарелки,  бокалы  и  чашки  выпрыгивают и катятся  через
входные  двери. Все  это  разбивается о  дорогу.  Все  это  остается широким
шлейфом позади нас, искрясь в лунном свете.

     Никто не бежит за нами, и Адам тащит цветной телевизор со стерео-звуком
и  почти  цифровой картинкой к  двери.  С криком он пихает  его  с переднего
крыльца. Затем он сталкивает  с  крыльца  вельветовый двухместный  диванчик.
Затем спинетовое пианино. Все разбивается при падении на дорогу.

     Затем он смотрит на меня.

     Глупого,  слабого,  отчаявшегося  меня, ползающего  по  полу  в поисках
Гигиенической Помады.

     Он скалит зубы, его волосы падают на лицо, Адам говорит: "Мне следовало
бы выбросить тебя через эту дверь".

     Затем мимо проносится указатель, сообщающий: Небраска, 160 км.

     И  улыбка, медленная и жуткая, рассекает лицо  Адама. Он высовывается в
открытую входную дверь и сквозь ночной ветер, воющий вокруг него, кричит.

     "Фертилити Холлис!" - кричит он.

     "Спасибо!" - кричит он.

     В темноте позади нас,  во всей этой  темноте с ее отбросами, стеклом  и
обломками позади нас, раздается крик Адама: "Я  не забуду, что всЈ, о чем ты
мне говорила, должно сбыться!"


     10


     В  ночь  перед  нашим возвращением  домой я рассказываю своему старшему
брату всЈ, что могу вспомнить о Правоверческом церковном округе.

     В церковном округе мы сами выращивали всЈ, что ели. Пшеницу и  цыплят и
овец и рогатый скот.  Я помню, как мы  ухаживали за  великолепными садами  и
ловили искрящуюся радужную форель в реке.

     Мы на заднем крыльце Замка Кастиль, едущего со скоростью 100 километров
в час сквозь ночь Небраски по 80-му Межрегиональному.  У Замка  Кастиль есть
резные стеклянные подсвечники на каждой стене и золоченые краны в ванной, но
никакого  электричества  или  воды.  ВсЈ  красиво,  но  ничего из  этого  не
работает.

     "Электричества  нет,  вода  не  течет,  -  говорит  Адам.  - ВсЈ как  в
детстве".

     Мы сидим  на заднем  крыльце, свесив  ноги с  края, к пролетающей внизу
дороге. Дизельная вонь вихрем проносится мимо нас.

     В правоверческом  церковном округе, говорю я Адаму, люди жили простой и
насыщенной  жизнью. Мы были  стойкими и  гордыми людьми. Наши воздух  и вода
были чисты. Наши дни  проходили с пользой. Наши ночи были абсолютны. Вот что
я помню.

     Вот почему я не хочу возвращаться назад.

     Там   не  будет  ничего,  кроме  Национального  Санитарного  Могильника
Деликатных  Материалов имени  Тендера Брэнсона. Как это  будет  выглядеть  -
сваленные в кучу годы порнографии со всей страны, присланные туда сгнивать -
я не хочу видеть вживую. Агент объяснил мне методику. Тонны грязи, самосвалы
и заполненные бункеры,  мусоровозы  и  крытые товарные вагоны, полные грязи,
прибывают туда каждый  месяц, и там бульдозеры зарывают все это  на метровую
глубину на площади в двадцать тысяч акров.

     Я не хочу видеть это. Я не хочу, чтобы Адам видел это,  но  у Адама всЈ
ещЈ есть пистолет, и рядом со мной нет Фертилити,  чтобы сказать, заряжен он
или нет. Кроме того, я уже привык получать распоряжения насчет того, что мне
делать. Куда идти. Как действовать.

     Моя новая работа - слушаться Адама.

     Поэтому мы возвращаемся в церковный округ. В Большом Острове мы украдем
машину, говорит Адам. Мы прибудем в долину как раз к рассвету, предсказывает
Адам. Всего лишь через несколько часов. Мы приедем домой воскресным утром.

     Мы  оба смотрим в  темноту  позади  нас, и всЈ, что  мы  потеряли,  так
далеко. Адам говорит: "Что еще ты помнишь?"

     ВсЈ в церковном округе всегда было чистым. Дороги всегда были в хорошем
состоянии. Лето было долгим  и умеренным, а дождь  шел каждые десять дней. Я
помню, что  зимы  были спокойные и безмятежные. Я помню, как мы  сортировали
семена ноготков и подсолнечника. Я помню, как мы рубили лес.

     Адам спрашивает: "Ты помнишь мою жену?"

     Вообще-то нет.

     "В ней  и  нечего вспоминать," -  говорит Адам. Пистолет  в его  руках,
лежащих на коленях, а то я не сидел  бы здесь.  "Это  была  Бидди Глисон. Мы
должны были быть счастливы вместе".

     До  тех  пор,  пока  кто-то  не  позвонил  в  полицию  и не  дал  старт
расследованию.

     "Мы должны были родить дюжину детей и делать  на  них барыши," - сказал
Адам.

     До тех пор, пока шериф графства не пришел туда и не  попросил документы
на каждого ребенка.

     "Мы должны были состариться на  той ферме, проводя каждый следующий год
так же, как и предыдущий".

     До тех пор, пока ФБР не начало расследование.

     "Мы оба  должны  были  стать  церковными  старейшинами когда-нибудь," -
говорит Адам.

     До Отправки.

     "До Отправки".

     Я  помню, что жизнь в окружной долине была спокойной и мирной. Коровы и
куры гуляли свободно.  Белье вывешивалось на улице на просушку. Запах сена в
сарае. Яблочный пирог, охлаждающийся на каждом подоконнике. Я помню, что это
был идеальный образ жизни.

     Адам смотрит на меня и вертит головой.

     Он говорит: "Вот насколько ты глуп".

     Как Адам смотрится в  темноте - это то, как я бы выглядел,  если бы  со
мной  не случился  весь этот  хаос. Адам - тот,  кого  Фертилити назвала  бы
образцом для меня. Если бы меня никогда не крестили и не отсылали во внешний
мир,  если бы  я  никогда  не  становился  известным,  и  мои  пропорции  не
изменялись  бы,  тогда  это  был  бы я с простыми голубыми  глазами Адама  и
чистыми светлыми волосами. Мои плечи были бы  квадратные и обычного размера.
Мои  наманикюренные руки с прозрачным лаком  на ногтях  были бы его сильными
руками.  Мои  растрескавшиеся  губы были бы как у  него. Моя  спина была  бы
прямая. Мое сердце было бы его сердцем.

     Адам смотрит в темноту и говорит: "Я уничтожил их".

     Уцелевших правоверцев.

     "Нет, - говорит Адам. - Всех их. Весь семейный округ. Я вызвал полицию.
Однажды ночью я ушел из долины и шел до тех пор, пока не нашел телефон".

     На каждом правоверческом дереве были птицы, я помню. И мы ловили речных
раков,  привязывая  глыбу жира к  леске и забрасывая его  в ручей.  Когда мы
вытягивали его назад, жир был облеплен раками.

     "Должно быть, я нажал ноль на телефоне, - говорит Адам, - но я попросил
шерифа.  Я  сказал  кому-то,  кто  ответил,  что  только  один  из  двадцати
Правоверческих  детей  имеет свидетельство о рождении гос.образца, я  сказал
ему, что Правоверцы скрывали своих детей от властей".

     Лошади,  я помню. У  нас были  стада лошадей,  чтобы  пахать  и  тянуть
повозки. И мы называли их по мастям, потому что грешно было давать  животным
имена.

     "Я  сказал  им, что Правоверцы плохо обращались  со  своими детьми и не
платили налогов  с основной части своих доходов, - говорит  Адам. - Я сказал
им,  что  Правоверцы   ленивые   и  беспомощные.  Я  сказал   им,   что  для
Правоверческих родителей их дети были их доходом. Их дети были рабами".

     Сосульки, висящие на зданиях, я помню. Тыквы. Урожайные костры.

     "Я дал старт расследованию," - говорит Адам.

     Пение в церкви, я помню. СтЈганые одеяла. Строительство сарая.

     "Я ушел из округа той ночью и никогда не возвращался  назад," - говорит
Адам.

     Нас лелеяли и о нас заботились, я помню.

     "У  нас не  было никаких  лошадей.  Пара цыплят и свиньи  -  вот  и всЈ
хозяйство, - говорит Адам. - Ты был все время в школе. Ты просто вспоминаешь
то, что тебе говорили о жизни Правоверцев сто лет назад. Черт, сто лет назад
у всех были лошади".

     Счастье и чувство принадлежности, я помню.

     Адам говорит:  "Не было черных  Правоверцев. Правоверческие  старейшины
были кучкой женофобов, расистов, белых рабовладельцев".

     Я помню чувство безопасности.

     Адам говорит: "ВсЈ, что ты помнишь, неправда".

     Мы были ценимы и любимы, я помню.

     "Ты помнишь ложь, - говорит Адам. - Тебя выкормили, обучили и продали".

     А его нет.

     Нет, Адам  Брэнсон был  первым  сыном. Три минуты, в них все  дело. Ему
должно было принадлежать всЈ. Сараи и цыплята и ягнята. Мир  и безопасность.
Он бы унаследовал будущее, а я был  бы трудовым миссионером, стригущим газон
и стригущим газон, работа без конца.

     Темная жаркая ночь Небраски, быстро  пролетающая дорога.  Одним хорошим
толчком, говорю  я себе,  я мог бы  выкинуть  Адама Брэнсона  из  моей жизни
навсегда.

     "  Среди того, что мы ели,  почти  все  было куплено во внешнем мире, -
говорит Адам. - Я должен был  унаследовать  ферму для  выращивания и продажи
детей".

     Адам говорит: "Мы даже утилизацией отходов не занимались".

     Так вот почему он вызвал шерифа?

     "Я  не  жду, что ты поймешь, -  говорит Адам. - Ты всЈ ещЈ восьмилетний
мальчик, сидящий  в школе,  сидящий  в  церкви,  верящий во  всЈ,  что  тебе
говорят. Ты помнишь  картинки из книжек. Они спланировали всю твою жизнь. Ты
до сих пор не проснулся".

     А Адам Брэнсон проснулся?

     "Я проснулся в  ту ночь, когда сделал  телефонный  звонок. В  ту  ночь,
когда я сделал что-то, что уже нельзя изменить," - говорит Адам.

     И теперь все мертвы.

     "Все, кроме тебя и меня".

     И мне осталось лишь убить себя.

     "Это как раз то,  чему тебя  научили, - говорит Адам.  - Это  будет  уж
точно абсолютно рабский поступок".

     Так что же еще я могу сделать, чтобы изменить свою жизнь?

     "Ты  можешь найти свою собственную индивидуальность только одним путем,
сделав  одну вещь,  которую Правоверческие старейшины больше всего запрещали
тебе делать, -  говорит Адам. - Соверши самое большое преступление. Смертный
грех. Повернись спиной к церковной доктрине," - говорит Адам.

     "Даже  сад Едем  был всего лишь  большой золоченой  клеткой, -  говорит
Адам. - Ты будешь рабом всю жизнь до тех пор, пока не укусишь яблоко".

     Я  съел  уже всЈ яблоко. Я сделал всЈ. Я был на  телевидении и  обличал
церковь. Я богохульствовал перед миллионами людей. Я лгал, крал из магазинов
и убивал, если считать Тревора Холлиса. Я осквернил свое тело лекарствами. Я
разрушил   долину  Правоверческого  церковного  округа.  Я   работал  каждое
воскресенье последние десять лет.

     Адам говорит: "Ты до сих пор девственник".

     Один хороший прыжок, говорю я себе, и я мог бы решить все свои проблемы
навечно.

     "Ты знаешь,  перепихнуться.  Вставить.  Настучать  по  рубцу.  Заняться
постельным кун-фу.  Спустить.  Сложить  зверя  о  двух  спинах.  Впендюрить.
Загнать арапа.  Вздрючить.  Натянуть  на болт.  Поиграть  в буЈк," - говорит
Адам.

     "Перестань исправлять свою жизнь.  Разберись  со  своей  одной  большой
проблемой," - говорит Адам.

     "Братишка, - говорит Адам, - ты просто обязан трахнуться".


     9


     Правоверческий округ - это  двадцать тысяч, пять сотен и еще шестьдесят
акров, почти вся долина в верховьях реки Флемминг, на  запад-северо-запад от
Большого Острова, Небраска. От Большого Острова  на машине туда ехать четыре
часа. А на юг от Сиу Фолз - девять часов.

     ВсЈ то, что я знаю, правда.

     Я до сих пор размышляю над всем, что  рассказал Адам. Адам сказал,  что
первым  шагом,  который делают большинство культур, чтобы превратить  тебя в
раба, -  это  кастрация. Евнухи, так это называется. Кроме  того,  некоторые
культуры делают  так, чтобы ты  не  наслаждался сексом  в  полной  мере. Они
отрезают части. Части клитора, как Адам это назвал. Или  крайнюю  плоть. Это
твои чувствительные части, части,  которые приносили  больше  наслаждения, и
без них ты чувствуешь себя всЈ меньше и меньше.

     Так задумано, - говорит Адам.

     Мы  едем на запад весь  остаток ночи, прочь от того места, где восходит
солнце, пытаясь убежать от него,  пытаясь не увидеть,  что оно  покажет нам,
когда мы вернемся домой.

     На  приборной  панели машины  приклеена 15-сантиметровая  пластмассовая
статуэтка человека в  Правоверческом церковном  костюме, мешковатых  брюках,
шерстяном пальто и шляпе. Его глаза - светящийся в темноте пластик. Его руки
сведены  вместе  в  молитве и подняты  так  высоко,  что кажется,  будто  он
собирается нырнуть с приборной панели под ноги пассажирам.

     Фертилити  сказала  Адаму  искать  зеленый  Чеви [[прим.13]]  последней
модели  в двух  кварталах  от стоянки для грузовиков  за  границей  Большого
Острова. Она сказала, что ключи будут оставлены внутри, а бак будет заполнен
бензином. После того, как мы покинули Замок Кастиль, нам потребовалось около
пяти минут, чтобы найти машину.

     Глядя на  статуэтку перед своим  лицом, Адам сказал: "Что, чЈрт возьми,
это может быть?"

     Предполагается, что это я.

     "Это совсем на тебя не похоже".

     Считается, что это выглядит набожно.

     "Он напоминает дьявола," - говорит Адам.

     Я веду машину.

     Адам говорит.

     Адам  говорит, что  культуры, которые  не  кастрируют твое тело,  чтобы
сделать из тебя раба,  кастрируют твой разум. Они делают секс таким грязным,
злым  и  опасным,  что  какими  бы  чудесными тебе не  казались  сексуальные
отношения, у тебя их не будет.

     Так делают  большинство  религий во  внешнем  мире, говорит  Адам.  Так
делали и Правоверцы.

     Это не то, что я хочу  слушать, но когда  я  включаю радио,  все кнопки
настроены   на  религиозные   радиостанции.   Хоровое  пение.   Евангельские
проповедники  говорят  мне, что  я плохой  и неправильный. Одна станция  мне
знакома,   Голос   Пастыря   Тендера    Брэнсона.   Это   одно   из   тысячи
законсервированных радиошоу, которые я записал в студии не помню где.

     Злоупотребления  Правоверческих старейшин  были отвратительны, говорю я
по радио.

     Адам говорит: "Ты помнишь, что они сделали с тобой?"

     По радио я говорю: Злоупотребления никогда не прекращались.

     "Когда ты был ребенком, я имею в виду," - говорит Адам.

     Снаружи начинался восход солнца, и из полной темноты начали  проступать
контуры. По радио я говорю: Весь ход наших мыслей находился под контролем, и
у нас  никогда не было шанса. Никто из нас  во внешнем мире никогда не хотел
заниматься сексом. Мы никогда не  предали бы церковь. Мы бы провели всю нашу
жизнь в работе.

     "И если у тебя  никогда не было секса, - говорит Адам, - у тебя никогда
не было ощущения власти. Ты никогда не  получал права голоса и не становился
личностью. Секс  -  это действие,  которое отделяет нас от наших  родителей.
Детей от взрослых. Секс - это первый мятеж подростков".

     И если у тебя никогда не  было секса, говорит мне  Адам,  ты никогда не
вырастешь выше того, чему тебя учили  родители. Если ты никогда  не нарушишь
запрет на секс, то ты никогда не нарушишь ни один запрет.

     По радио я говорю: Всем, кто живет во внешнем мире, трудно представить,
насколько всеобъемлющим было наше обучение.

     "Не Вьетнамская война вызвала беспорядки  1960-х, - говорит Адам.  - Не
наркотики  ее вызвали. Ну,  это был  всего один  наркотик. Противозачаточная
таблетка. Впервые в истории все смогли заниматься сексом, сколько хотят. Все
смогли обладать этим видом власти".

     На  протяжении  истории все самые  сильные  правители были сексуальными
маньяками. И  он спрашивает: их сексуальный аппетит проистекал из их власти,
или же их стремление к власти проистекало из сексуального аппетита?

     "И если  ты не  жаждешь секса,  -  говорит  он,  - будешь ли ты жаждать
власти?"

     Нет, говорит он.

     "И   вместо  избирания  приличных,   скучных,  сексуально   подавленных
должностных лиц, -  говорит он, - может, нам следует искать самых сексуально
озабоченных кандидатов, и, возможно, они отлично справятся с работой".

     Мимо  пролетает  знак,  сообщающий:  Национальный Санитарный  Могильник
Деликатных Материалов имени Тендера Брэнсона, 16 км.

     Адам говорит: "Понимаешь, к чему я клоню?"

     Дом всего в десяти минутах от нас.

     Адам говорит: "Ты должен вспомнить, что случилось".

     Ничего не случилось.

     По радио я говорю: Невозможно описать, насколько ужасным было насилие.

     Все чаще  и чаще  по краям  дороги  валяются обрывки грязных  журналов,
унесенные  ветром из  непокрытых  грузовиков. Выцветшие снимки  голых женщин
крупным планом, облепившие все стволы деревьев. Промоченные дождем мужчины с
длинными  лиловыми эрекциями,  безвольно висят  на ветвях. Черные  коробки с
видеофильмами лежат на гравии вдоль дороги. Проколотая женщина, сделанная из
розового винила, лежит  среди сорняков, а ветер развевает ее  волосы и руки,
когда мы проезжаем мимо.

     "Секс - это вещь не опасная и не отвратительная," - говорит Адам.

     По  радио  я говорю: Лучше,  если я  оставлю прошлое позади  и продолжу
жить.

     Впереди  точка, где  лес, идущий вдоль дороги, заканчивается,  и дальше
ничего нет. Солнце наверху и  жарит нас,  а до самого горизонта нет  ничего,
лишь пустырь.

     Мимо  пролетает  знак,  сообщающий:  Добро  Пожаловать  в  Национальный
Санитарный Могильник Деликатных Материалов имени Тендера Брэнсона.

     Вот мы и дома.

     За знаком долина простирается до самого горизонта,  голая, замусоренная
и серая, за исключением нескольких ярко-желтых бульдозеров, припаркованных и
тихих, потому что сегодня воскресенье.

     Там нет ни одного дерева.

     Там нет ни одной птицы.

     Единственный  ориентир расположен  в центре  долины,  высокий  бетонный
столб, всего лишь квадратная серая колонна  из бетона, поставленная в точке,
где стоял  Правоверческий молитвенный  дом с мертвецами  внутри. Десять  лет
назад.  На  земле вокруг нас разбросаны снимки мужчин с  женщинами, женщин с
женщинами,  мужчин с  мужчинами,  мужчин и  женщин  с  животными и  бытовыми
приборами.

     Адам не говорит ни слова.

     По радио я говорю: Теперь моя жизнь полна счастья и радости.

     По радио я говорю:  Я собираюсь жениться на женщине, выбранной для меня
в рамках Проекта Бытие.

     По  радио  я   говорю:  С  помощью  моих  последователей   я  остановлю
сексуальную жажду, которая взяла власть над миром.

     Дорога длинная и изрытая колеями  от границы долины до бетонного столба
в центре. По обеим сторонам от нас искусственные члены и журналы и латексные
влагалища и презервативы с  усиками, сваленные вместе в  тлеющие кучи, и дым
от этих куч висит белым удушливым туманом по всей дороге.

     Столб  перед  нами всЈ больше и больше, иногда он теряется  в  дыму  от
горящей порнографии, но всегда возникает вновь, угрожая.

     По радио я  говорю: Вся моя жизнь продается  в ближайшем от вас книжном
магазине.

     По радио я  говорю: С  Божьей помощью, я отвращу мир от всякого желания
секса.

     Адам выключает радио.

     Адам говорит: "Я ушел из  долины в ночь, когда выяснил, что  старейшины
сделали с вами - тендерами и бидди".

     Дым зависает над дорогой. Он проникает в машину и в наши  легкие, режет
и жжет наши глаза.

     Со слезами, текущими по обеим щекам, я говорю: Они ничего не сделали.

     Адам кашляет: "Лучше признай это".

     Столб снова возникает, ближе.

     Здесь нечего признавать.

     Дым заволакивает всЈ.

     Затем Адам говорит это. Адам говорит: "Они заставили вас смотреть".

     Я ничего не вижу, но просто продолжаю вести машину.

     "В  ночь,  когда моя  жена рожала  первенца,  - говорит Адам,  и  слезы
оставляют светлые полоски на его черном лице, -  старейшины собрали тендеров
и  бидди со  всего округа и  заставили их смотреть. Моя жена кричала  именно
так, как они ей  говорили. Она кричала, и старейшины орали проповеди о  том,
что плата за  секс - это смерть. Она кричала, и они сделали рождение ребенка
настолько  болезненным,  насколько могли. Она  кричала, и ребенок умер.  Наш
ребенок. Она кричала, а затем она умерла".

     Первые две жертвы Отправки.

     В  ту  же ночь Адам  ушел из Правоверческого церковного округа и сделал
телефонный звонок.

     "Старейшины заставляли вас смотреть, как  рождается каждый  из  детей в
округе," - говорит Адам.

     Мы едем со скоростью всего  лишь  тридцать  или  пятьдесят километров в
час,  но  где-то  в дыму перед  нами  затерялся  гигантский  бетонный  столб
церковного мемориала.

     Я не могу ничего сказать, и я просто продолжаю дышать.

     "Поэтому,  конечно же, ты никогда  не хотел секса. Ты никогда  не хотел
секса, потому что  каждый раз, когда у нашей матери появлялся новый ребенок,
- говорит Адам, - они заставляли тебя сидеть там и смотреть. Потому что секс
для  тебя -  это  всего лишь боль и  грех  и  твоя  мать,  растянутая там  и
кричащая".

     А затем он сказал это.

     Дым настолько плотный, что я не могу видеть даже Адама.

     Он говорит: "Секс, наверное, кажется тебе сплошной пыткой".

     Он просто выплевывает эти слова.

     Запах Истины.

     И в этот момент дым рассеивается.

     И мы врезаемся прямо в бетонную стену.


     8


     Вначале  нет ничего,  кроме пыли. Мелкий белый порошок  талька заполнил
машину, перемешавшись с дымом.

     Пыль и дым циркулируют в воздухе.

     Единственный звук  -  это звук  чего-то  капающего  из  мотора машины -
масла, антифриза, бензина.

     До тех пор, пока Адам не начинает кричать.

     Пыль   вырвалась   из   воздушных  подушек,  защитивших  нас  в  момент
столкновения. Воздушные подушки прорвались, спустились и теперь лежат пустые
на приборной  панели,  и  как  только  пыль оседает, Адам начинает кричать и
закрывает лицо руками. Кровь течет между его  пальцев, черная на фоне белого
талька,  покрывающего  всЈ. Одной рукой  он закрывает лицо, а другой дергает
ручку пассажирской двери, и вываливается наружу.

     Затем  он исчезает в дыму, окружающем нас, переступает через обнаженные
тела,  слои  людей, заснятых в момент  прелюбодеяния навеки, и я кричу ему в
след.

     Я кричу его имя.

     В какой он стороне, я не могу сказать.

     Я кричу его имя.

     Куда бы я  ни  наступил, журналы  предлагают Возбужденных Девочек Вашей
Мечты.

     Любительниц Больших Членов.

     Губы, Груди и Гигантские Клиторы.

     Рыдание доносится со всех сторон.

     Я кричу: Адам Брэнсон.

     Но всЈ, что я вижу, это Мужские Анальные Приключения.

     И Девочки, Которые Любят Девочек.

     И Бисексуальные Любовные Вечеринки.

     А позади меня наша разбитая машина взрывается.

     Бетонный  столб, серый  и  возвышающийся над нами, весь в  огне с одной
стороны,  и в  свете  этого  костра  я вижу  Адама,  стоящего  на коленях  в
нескольких  ярдах  от  меня,  его  руки  закрывают  лицо,  он  раскачивается
взад-вперед и рыдает.

     Кровь бежит вниз по его рукам, по его лицу, по белой от пыли рубашке, и
когда я пытаюсь оторвать его руки от лица, он кричит: "Не надо!"

     Адам кричит: "Это мое наказание!"

     Его крики переходят в смех, и Адам убирает руки, чтобы показать мне.

     Маленькие  пластиковые   ноги  статуэтки  Тендера  Брэнсона  торчат  из
кровавого месива на том месте, где должен был быть его левый глаз.

     Адам полу-смеется, полу-плачет: "Это мое наказание!"

     Остаток статуэтки ушел вглубь, я не знаю, насколько глубоко.

     Штука в том, говорю я, чтобы не паниковать.

     Чтобы решить эту проблему, нам нужен врач.

     Черный дым  от нашей сгоревшей  машины  обволакивает  нас. Без  машины,
двадцать тысяч акров вокруг нас пустые и бескрайние.

     Адам  заваливается  на бок, затем переворачивается на  спину,  глядя  в
небо, один глаз  ослеплен  статуэткой, а другой  залит кровью. Адам говорит:
"Ты не можешь оставить меня здесь".

     Я говорю: Я не собираюсь никуда уходить.

     Адам  говорит: "Ты не  можешь позволить им  арестовать меня за массовое
убийство".

     Я говорю: Я не тот, кто отправлял людей в Рай.

     Дыша тяжело и быстро, Адам говорит: "Ты должен отправить меня".

     Я пойду за помощью.

     "Ты должен отправить меня!"

     Я найду ему врача, говорю я. Я найду ему хорошего адвоката. Мы сошлемся
на его безумие. Его  обучали  в церкви столько же, сколько и меня. Он  делал
лишь то, что он был обучен делать всю свою жизнь.

     "Ты знаешь,  - говорит Адам и  сглатывает,  -  ты знаешь, что делают  с
людьми  в тюрьме?  Ты  знаешь, что там  происходит. Ты  не  позволишь  этому
случиться со мной".

     В журнале рядом написано: Групповуха Через Задний Проход.

     Я не собираюсь отправлять его в Рай.

     "Тогда уничтожь то, как я выгляжу, - говорит Адам.  - Сделай меня таким
безобразным, чтобы никто никогда не захотел меня".

     В журнале написано: Анальная Фиксация.

     И я спрашиваю: Как?

     "Найди камень, - говорит Адам. - Под всем этим мусором найди что-нибудь
тяжелое. Камень. Копай".

     По-прежнему  лежа  на спине, обеими своими руками  Адам  тянет  за ноги
статуэтки, его дыхание сбивается, когда он крутит и тянет.

     Обеими своими руками  я  копаю. Сквозь людей, сошедшихся промежностью к
промежности, лицом к лицу, промежностью к лицу, промежностью к жопе, жопой к
лицу, я докапываюсь до дна.

     Я вырыл  яму размером с могилу, прежде чем добрался до  почвы, до земли
Правоверческого храма,  освященной  земли, и поднял камень  размером  с  мой
кулак.

     В одной  руке Адам держит  статуэтку, обагренную  кровью,  теперь более
дьявольскую, чем когда-либо.

     Другой  рукой Адам хватает открытый  журнал  на земле рядом  с собой  и
кладет на свое обезображенное лицо. В журнале снимок совокупляющихся мужчины
и женщины, и из-под него Адам говорит: "Когда найдешь камень. Ударь меня  им
по лицу, когда я скажу тебе".

     Я не могу.

     "Я не позволю тебе убить себя," - говорит Адам.

     Я не верю ему.

     "Ты дашь  мне лучшую жизнь. Это в твоей власти, -  говорит Адам  из-под
журнала. - Если ты хочешь спасти мою жизнь, сначала сделай для меня это".

     Адам говорит: "Если ты  не сделаешь, в ту минуту,  когда ты  пойдешь за
помощью, я уползу далеко и спрячусь, и умру прямо здесь".

     Я прикидываю вес камня у меня в руке.

     Я спрашиваю: он скажет мне, когда остановиться?

     "Я скажу тебе, когда будет достаточно".

     Он обещает?

     "Я обещаю".

     Я  поднимаю камень  так,  что его  тень падает  на людей,  занимающихся
сексом на лице Адама.

     Я наношу им удар.

     Камень уходит глубоко.

     "Снова! - говорит Адам. - Сильнее".

     И я бью камнем.

     Камень уходит еще глубже.

     "Снова!"

     И я бью.

     "Снова!"

     И я бью камнем.

     Кровь  проступает  через  страницы,  перекрашивая  трахающуюся  пару  в
красный, а затем в фиолетовый.

     "Снова!" - говорит Адам, его  речь искажается, его рот и нос уже не той
формы.

     И я бью камнем по рукам пары и их ногам и лицам.

     "Снова".

     И я наношу удары до тех пор, пока камень не становится липко-красным от
крови, до тех пор, пока журнал не проваливается внутрь. До тех пор, пока мои
руки не становятся липко-красными.

     Затем я останавливаюсь.

     Я спрашиваю: Адам?

     Я хочу поднять журнал, но он рвется. Он сильно намок.

     Рука  Адама, держащая  статуэтку,  слабеет,  и окровавленная  статуэтка
катится в могилу, которую я выкопал, чтобы найти что-нибудь твердое.

     Я спрашиваю: Адам?

     Ветер разносит дым над нами двоими.

     Массивная  тень ползет  в нашу сторону от основания столба. Одну минуту
она всего лишь касается Адама. В следующую минуту тень накрывает его.


     Дамы и господа, здесь, на борту Рейса 2039, наш третий двигатель только
что заглох. У нас остался всего один двигатель до начала нашего падения.


     7


     Холодная тень  Правоверческого церковного  монумента падает на меня всЈ
утро, пока я хороню Адама Брэнсона. Под слоями непристойности, под Голодными
Задницами, под Обаятельными Транссексуалами, я копаю  руками грязь храмового
двора.  Большие  камни с вырезанными  на  них ивами  и черепами,  захоронены
вокруг меня. Эпитафии на них примерно такие, как вы можете себе представить.

     Ушел, Но Не Забыт.

     Пусть они живут в Раю, несмотря на их ошибки.

     Любимый Отец.

     Дорогая Мать.

     Запутавшаяся Семья.

     С каким бы Богом они ни встретились, пусть он дарует им прощение и мир.

     Неудачливая Соц.работница.

     Отвратительный Агент.

     Заблуждавшийся Брат.

     Может,  это  инъекция  Ботокса, токсина  ботулизма,  или взаимодействие
лекарств, или недостаток сна, или долгосрочные эффекты Синдрома Исчезновения
Внимания,  но  я  ничего  не чувствую.  Во  рту вкус горечи.  Я  нажимаю  на
лимфатические узлы на своей шее, но чувствую только презрение.

     Может, после  того,  как все  вокруг  меня умерли,  у  меня только  что
возникло умение терять людей. Природный талант. Благословение.

     Так же,  как бесплодие  Фертилити  - отличное  качество  для  ее работы
суррогатной матерью, возможно, у меня возникла полезная бесчувственность.

     Так же, как ты смотрел бы на свою  отрезанную от колена ногу и поначалу
ничего не чувствовал, может, это всего лишь шок.

     Но я, надеюсь, что нет.

     Я не хочу, чтобы это прошло.

     Я молюсь о том, чтобы больше никогда ничего не чувствовать.

     Потому что если это  пройдет, я буду очень сильно  страдать.  Это будет
страдание на весь отстаток жизни.

     Тебе не расскажут этого ни на одних курсах, но чтобы собаки не копали в
том месте,  где  ты  что-то  похоронил,  побрызгай  могилу  аммиаком.  Чтобы
отпугнуть муравьев, побрызгай бурОй.

     Против тараканов используй квасцы.

     Мятное масло отпугнет крыс.

     Чтобы удалить следы крови из-под своих ногтей, опусти кончики пальцев в
половину лимона и пошевели ими. Затем вымой их теплой водой.

     Врезавшийся автомобиль  сгорел, остались  лишь  тлеющие сиденья. Только
эта  лента черного  дыма дрожит над долиной.  Когда я собирался поднять тело
Адама,  пистолет  выпал из  кармана  его пиджака.  Единственный звук  издают
несколько мух,  жужжащих вокруг камня, всЈ ещЈ хранящего  кровавый отпечаток
моей руки.

     То, что осталось  от лица  Адама,  по-прежнему  скрыто  липким  красным
журналом,  и как только  я  опускаю сначала  его ноги, затем плечи в вырытую
мной яму, на  горизонте показывается желтое такси. Оно  трясется и ползет ко
мне.

     Размеры  ямы позволяют положить туда  Адама согнутым и на боку, и, стоя
на коленях на краю, я начинаю засыпать ее грязью.

     Когда чистая грязь заканчивается, я сыплю туда  устаревшую парнографию,
непристойные  книги со сломанными переплетами, Трэйси  Лордз  и  Джон Холмс,
Кэйла  Кливадж и  Дик Рамбоун,  вибраторы с  севшими батарейками,  игральные
карты с загнутыми уголками, презервативы  с истекшим сроком годности, ломкие
и хрупкие, но не использованные.

     Мне знакомо это чувство.

     Ребристые презервативы для экстрачувствительности.

     Меньше всего мне нужна чувствительность.

     Здесь   есть   презервативы,    смазанные   местным   анестетиком   для
продолжительного  акта. Какой парадокс. Ты ничего не  чувствуешь, но  можешь
трахаться часами.

     Кажется, что смысл совсем теряется.

     Я хочу, чтобы вся моя жизнь была смазана местным анестетиком.

     Желтое такси прыгает по колдобинам, приближаясь. Один человек за рулем.
Один человек на заднем сидении.

     Кто это, я не знаю, но могу себе представить.

     Я поднимаю пистолет и пытаюсь засунуть его в карман моего пиджака. Дуло
рвет подкладку кармана, но затем  вся  вещь исчезает внутри. Есть ли  внутри
пули, я не знаю.

     Такси резко тормозит и останавливается на расстоянии крика.

     Фертилити выходит и машет рукой. Она наклоняется к водительскому окну и
бриз доносит мне ее слова: "Пожалуйста, подождите. Это займет всего минуту".

     Затем она идет ко мне с руками, разведенными в стороны, чтобы сохранять
баланс, и она  смотрит  вниз, делая каждый шаг по скользким глянцевым  слоям
использованных журналов. Оргии Мальчиков. Глоталы.

     "Мне кажется, тебе сейчас не помешает компания," - кричит она мне.

     Я оглядываюсь  вокруг  в поисках тряпки или трусиков с прорезями, чтобы
стереть кровь с рук.

     Глядя вверх, Фертилити говорит: "Круто.  Тень Правоверческого монумента
смерти падает на могилу Адама - это так символично".

     Три часа, которые  я  хоронил Адама, это самый большой отрезок времени,
когда я был без работы.  Теперь Фертилити Холлис пришла, чтобы говорить мне,
что делать. Моя новая работа - слушаться ее.

     Фертилити поворачивается,  пристально смотрит  на  горизонт и  говорит:
"Здесь настоящая Долина Теней Смерти".  Она говорит: "Подходящее же место ты
нашел,  чтобы  размозжить  череп  братцу. Это  так похоже на Каина  и Авеля,
просто невыносимо".

     Я убил своего брата.

     Я убил ее брата.

     Адам Брэнсон.

     Тревор Холлис.

     Мне  нельзя доверять  чьего-нибудь брата, если у меня есть  телефон или
камень.

     Фертилити запускает руку  в сумку, висящую на плече, и говорит: "Хочешь
лакричных конфет Красные Веревки?"

     Я показываю свои руки, покрытые запекшейся кровью.

     Она говорит: "Думаю, что нет".

     Она смотрит назад через плечо  на простаивающее такси и машет рукой. Из
окна водителя высовывается рука и машет в ответ.

     Мне   она  говорит:  "Давай  я   кое-что  разъясню.  Адам  и  Тревор  в
значительной степени сами убили себя".

     Она  говорит  мне, что  Тревор убил  себя,  потому что в  его  жизни не
осталось сюрпризов, не осталось  приключений.  Он был  неизлечимо  болен. Он
подыхал от скуки. Для него осталась всего одна тайна - смерть.

     Адам  хотел умереть, потому  что он знал,  что при  его  воспитании  он
никогда  не   станет   никем,  кроме  Правоверца.  Адам  поубивал  уцелевших
Правоверцев, потому что он знал, что старая культура рабов не может основать
новую культуру  свободных  людей.  Как  Моисей  водивший племена Израиля  по
пустыне в  течение  целого поколения, Адам хотел, чтобы  выжил я, но  не мое
рабское сознание.

     Фертилити говорит: "Ты не убивал моего брата".

     Фертилити говорит:  "И  ты  не  убивал своего брата тоже.  То,  что  ты
сделал, было больше похоже на помощь при самоубийстве".

     Из своей заплечной  сумки она достает цветы, настоящие цветы, маленький
букетик свежих роз и гвоздик.  Красные розы и белые гвоздики собраны вместе.
"Погляди," - говорит она и приседает, чтобы положить их на журналы, где Адам
похоронен.

     "Вот еще  один большой символ, - говорит она, сидя на корточках и глядя
вверх на  меня. - Это цветы сгниют  через пару  часов. Птицы наложат на них.
Этот дым сделает их вонючими, а завтра  бульдозер, вероятно, проедет по ним,
но сейчас они такие красивые".

     Она такая заботливая и очаровательная.

     "Да, - говорит она. - Я знаю".

     Фертилити встает на ноги, хватает меня за чистую  часть руки, часть без
корки запекшейся крови, и начинает тащить меня к машине.

     "Мы будем пресыщены и бессердечны позже,  когда это не будет стоить мне
так много денег," - говорит она.

     На  пути назад к такси, она говорит, что вся  страна шумит насчет того,
как  я испортил Супер  Кубок. Мы нигде  не  сможем сесть на самолет  или  на
автобус. Газеты называют меня  Антихристом. Правоверческим массовым убийцей.
Цены на продукцию торговой компании Тендера Брэнсона взлетели выше крыши, но
по неправильным причинам. Все  главные мировые  религии, Католики и  Иудеи и
Баптисты и все остальные, говорят: Мы вас предупреждали.

     Перед тем, как  мы  сели  в такси, я  спрятал свои окровавленные руки в
карманы. Пистолет приклеивается к моему указательному пальцу.

     Фертилити открывает заднюю дверь такси  и  запускает  меня  внутрь. Она
обходит вокруг и садится с другой стороны.

     Она улыбается водителю  через зеркало  заднего вида и говорит: "Назад в
Большой Остров, я полагаю".

     Таксометр говорит: семьсот восемьдесят долларов.

     Водитель  смотрит  на меня  в зеркало  и говорит: "Что, мамаша выкинула
твой любимый  дрочильный журнал?" Он говорит: "Это  место  просто  огромное.
Если ты потерял что-то, то здесь уж точно не найдешь".

     Фертилити шепчет: "Не дай ему достать тебя".

     Водитель   -   хронический   алкоголик,   шепчет  она.  Она  собирается
расплатиться кредитной карточкой,  потому что он  погибнет через два  дня  в
аварии. У него никогда не будет шанса предъявить счет.

     По  мере   того,  как  приближается  полдень,  тень  бетонного   столба
становится меньше с каждой минутой.

     Я спрашиваю: Как там моя рыбка?

     "О, черт, - говорит она. - Твоя рыбка".

     Такси прыгает и катится назад во внешний мир.

     Теперь ничего не должно причинить мне боль, но я не хочу услышать это.

     "Твоя рыбка, мне очень жаль, - говорит Фертилити. - Она просто умерла".

     Рыбка номер шестьсот сорок один.

     Я спрашиваю: Она испытывала боль?

     Фертилити говорит: "Я так не думаю".

     Я спрашиваю: Ты забыла покормить ее?

     "Нет".

     Я спрашиваю: Тогда что случилось?

     Фертилити говорит: "Я не знаю. Однажды я нашла ее мертвой".

     Без всякой причины.

     Это ничего не значит.

     Это не было какой-то большой политической акцией.

     Она просто умерла.

     Это был просто чертова долбаная рыбка, но это всЈ, что у меня было.

     Любимая рыбка.

     И после всего, что произошло, узнать эту новость  должно было быть  так
легко.

     Дорогая рыбка.

     Но, сидя здесь, на заднем сидении такси, с пистолетом в  руке, с руками
в карманах, я начинаю плакать.


     6


     В Большом Острове у нас был маленький сын, страдающий от волчанки, и мы
смогли остановиться на пару дней в местном Доме Рональда МакДональда.

     После  этого   мы  поймали  попутку  с   половиной  Особняка   Парквуд,
направлявшуюся  на  запад. Там  не было  ничего, кроме четырех спален, и  мы
спали по отдельности, между нами были две свободных спальни.

     В Денвере  у  нас была маленькая  девочка  с полио,  поэтому мы  смогли
остановиться в  другом Доме Рональда  МакДональда и поесть и не чувствовать,
как мир  пролетает под нами, пока мы спим ночью. В Доме Рональда МакДональда
нам пришлось делить комнату, но в ней было две кровати.

     При  выезде из  Денвера  мы поймали Поместье  от фирмы Топсель  Эстейт,
направлявшееся  в  Чейэнн. Мы всего лишь плыли по течению. Это не стоило нам
никаких денег.

     Мы  поймали половину  Городского  Дома  Саттон  Плэйс,  направлявшегося
неизвестно куда, и мы сошли в Биллингсе, Монтана.

     Мы начали играть в домовую рулетку.

     Мы  не ходили по столовым на  остановках  грузовиков  и  не спрашивали,
какой  дом  едет  куда.  Фертилити  и  я,  мы просто прорезали  себе  вход и
запечатывали его изнутри.

     Мы ехали три дня и три ночи запечатанными в  половине Домика Фламинго и
проснулись лишь тогда, когда  его начали устанавливать на  новый фундамент в
Гамильтоне, Монтана.  Мы вышли через заднюю дверь, такие же счастливые,  как
семья, которая купила этот дом и входила через переднюю дверь.

     ВсЈ,  что у  нас  было,  это большая  хозяйственная сумка  Фертилити  и
пистолет Адама.

     Мы затерялись в пустыне.

     На выезде из Миссулы, Монтана, мы поймали  треть Поместья  Крафтсманов,
едущую на запад по 90-му межрегиональному.

     Мимо пролетел знак, сообщающий: Спокэйн, 480 км.

     После Спокэйна был знак, сообщающий: Сиэттл, 320 км.

     В Сиэттле у нас был маленький мальчик с дыркой в сердце.

     В Такоме у  нас была маленькая  девочка,  не чувствовавшая  своих рук и
ног.

     Мы сказали людям, что доктора не знают, в чем тут дело.

     Люди говорили нам ждать чуда.

     Люди с их настоящими мертвыми или  умирающими от рака  детьми  говорили
нам, что Бог хороший и добрый.

     Мы жили вместе, как  будто мы женаты, но почти никогда не разговаривали
друг с другом.

     Направляясь на юг по 5-му Межрегиональному через Портланд,  Орегон,  мы
ехали в половине Поместья Голливудские Холмы.

     Не успев  подготовиться к этому, мы вернулись домой, назад в город, где
мы встретились.  Мы стояли  на тротуаре, а  наш последний  дом уезжал, и  мы
позволили ему уехать.

     Я до сих пор  не сказал Фертилити, что последним  желанием Адама  было,
чтобы мы занялись с ней сексом.

     Как будто она этого не знает.

     Она  знает. Все  те ночи, когда  я был в отключке, Адам разговаривал  с
Фертилити именно  об этом. Она и  я должны заняться сексом. Чтобы освободить
меня  и  дать  мне  силу. Чтобы доказать Фертилити,  что  секс  - это  нечто
большее,  чем  попытка  удачливого  консультанта по  маркетингу  средних лет
спустить в нее свою ДНК.

     Но  сейчас здесь нет  места, где жил бы  кто-нибудь из  нас, теперь уже
нет. Ее квартира и моя  квартира были  сданы другим людям.  Фертилити  знает
это.

     "У меня есть место, где  мы  можем остановиться на эту ночь,  - говорит
она, - но сначала я должна позвонить".

     В таксофонной будке одно из моих объявлений столетней давности.

     Дай Себе, Своей Жизни, Еще Один  Шанс. Позвони,  И Мы Поможем. Далее  -
мой старый номер телефона.

     Я звоню, и записанный голос сообщает мне, что мой номер отключен.

     В ответ на это я говорю: Не шутите так.

     Фертилити звонит туда,  куда, как она думает, мы  можем завалиться. Она
говорит в телефонную трубку: "Меня зовут Фертилити Холлис, мне дал ваш адрес
Доктор Вебстер Амброуз".

     Это ее дьявольская работа.

     Это закрытый этап моей  жизни, связанный с агентом. Для  Фертилити быть
всезнайкой кажется очень простым делом. Никогда не происходит ничего нового.

     "Да,  у меня есть адрес, -  говорит она. - Я извиняюсь за то, что звоню
без предупреждения, но у меня только  сейчас появилось свободное время. Нет,
- говорит  она, - это не  облагается налогами. Нет, - говорит она,  - это на
всю ночь, но оплата раздельная  за каждую попытку. Нет, - говорит она, - при
наличной оплате скидок не бывает".

     Она говорит: "Мы можем обговорить детали при встрече".

     Она говорит в телефонную трубку: "Нет, чаевые не обязательны".

     Она щелкает  пальцами  и произносит губами слово "ручка". Затем на моем
объявлении о кризисной горячей линии  она пишет адрес, повторяя номер дома и
название улицы в трубку.

     "Отлично, - говорит она. - Значит, в семь часов. До свидания".

     В небе над головой  то же самое  солнце  смотрит,  как мы  делаем те же
самые ошибки снова  и снова. В таком же синем небе, каким оно  было до того,
как мы через всЈ это прошли. Ничего нового. Никаких сюрпризов.

     Место, куда она ведет  меня, это  дом,  в  котором  я  убирался.  Пара,
которой она будет помогать размножаться сегодня ночью, это мои спикерфоновые
работодатели.


     5


     Путь к  кровати  Фертилити пролегает мимо полосатых окон и облупившейся
краски. Заплесневелых плиток  и пятен ржавчины. На пути  повсюду  засоренные
водостоки и протертые  ковры. Провисшие занавески и порванная обивка. Полный
набор.

     Это после того, как мужчина и женщина, на которых я работал, уединились
наверху с Фертилити, чтобы делать Бог знает что.

     Это после того, как я пролез через подвальное окно, о котором Фертилити
знала,  что  оно  будет не заперто. Это после  того, как  я  спрятался среди
искусственных цветов на заднем  дворе, все  они  украдены  с могил, и  после
того, как Фертилити позвонила в дверь точно в семь.

     Пыль  покрывает  всЈ  на  кухне.  Раковина  полна  фарфора  со  следами
полуготовых  ужинов  из микроволновки.  Сама  микроволновка изнутри  покрыта
коркой от взорвавшейся пищи.

     Вскормленный и обученный и проданный маленький раб, каковым я  являюсь,
сразу  принимается  за уборку.  Просто спроси  меня,  как удалить запекшееся
дерьмо из микроволновки.

     Нет, правда, давай.

     Спроси меня.

     Секрет в том, чтобы поставить в  микроволновку чашку  с водой и дать ей
покипеть несколько минут. Это размягчит дерьмо, и ты сможешь стереть его.

     Спроси меня, как удалить пятна крови с рук.

     Штука  в  том,  чтобы  забыть,  как быстро  подобные  вещи  происходят.
Самоубийства. Несчастные случаи. Преступления в состоянии аффекта.

     Фертилити наверху делает свою работу.

     Просто сконцентрируйся  на пятне до тех пор, пока твоя память полностью
не сотрется. Практика приводит к совершенству. Если это можно так назвать.

     Не обращай внимания на ощущение, что единственный твой настоящий талант
- это  сокрытие правды. У  тебя есть Богом  данная  ловкость  на  совершение
ужасного греха. Ты имеешь естественное право не соглашаться. Счастливый дар.

     Если это можно так назвать.

     Весь вечер я чищу, но все еще чувствую грязь.

     Фертилити  сказала  мне,  что  процедура закончится  до  полуночи.  Они
оставят  ее в зеленой спальне с ногами, задранными на  подушки.  После того,
как  пара заснет в своей  комнате, мне  можно  будет  безопасно  прокрасться
наверх.

     Часы микроволновки показывают одиннадцать тридцать.

     Я  решаю  рискнуть,  и путь к кровати Фертилити пролегает мимо поникших
домашних растений и заляпанных дверных  ручек, мушиных пятнышек и отпечатков
пальцев,  испачканных  типографской  краской.  Круглых   следов   бутылок  и
сигаретных прожогов, испортивших всю мебель. Паутины в каждом углу.

     В зеленой спальне  темно, и  Фертилити  говорит  из тени: "Разве нам не
пора заняться сексом?"

     Я говорю: Полагаю, что да.

     Она говорит: "Я надеюсь, ты не против бэушного материала".

     Нет. Я имею в виду, что это то, чего хотел Адам.

     Она говорит: "У тебя есть резинка?"

     Я говорю, что думал, что она бесплодна.

     "Конечно, я стерильна, - говорит она, - но у меня был незащищенный секс
с  миллионом  парней.  У  меня может быть какая-нибудь  ужасная  смертельная
болезнь".

     Я  говорю, что  это было  бы  проблемой только если я хотел бы  прожить
намного дольше.

     Фертилити  говорит:  "То же самое  я думаю  о своем огромном  долге  по
кредитной карточке".

     И мы занялись сексом.

     Если это можно так назвать.

     После ожидания длиною в жизнь, я вошел в нее всего на пол-дюйма, и  всЈ
заканчивается.

     "Что ж, -  говорит  Фертилити, отталкивая меня, -  я надеюсь,  что  это
действительно придало тебе сил".

     Она не дала мне вторую попытку заняться любовью.

     Если это можно так назвать.

     Долгое  время после  того, как она заснула,  я смотрел на  нее и думал,
какие сны она видит, есть ли в этих снах какое-нибудь новое ужасное убийство
или самоубийство или катастрофа. И есть ли в этих снах я.


     4


     На   следующее   утро  Фертилити  шепчется  с  кем-то  по  телефону.  Я
просыпаюсь, а она уже встала и оделась  и спрашивает:  "У вас  есть рейс  на
Сидней в восемь часов утра?"

     Она  говорит: "В один конец, пожалуйста. Место у окна, если у вас есть.
Вы принимаете Визу?"

     К тому времени,  когда  она замечает, что  я  смотрю  на  нее, она  уже
повесила трубку и надевает туфли. Она собирается положить свой  ежедневник в
большую хозяйственную сумку, но затем кладет его на комод.

     Я спрашиваю, куда это она собралась.

     "В Сидней".

     Но почему?

     "Просто так".

     Я говорю: Скажи мне.

     Сейчас она тащит  большую хозяйственную сумку к двери спальни.  "Потому
что я получила  свой  сюрприз, - говорит  она.  - Я получила чертов сюрприз,
который хотела, и, черт побери, я не хочу его. Я не хочу это!"

     Что?

     "Я беременна".

     Но откуда она знает?

     "Я знаю всЈ! - кричит она мне.  -  Точнее, я знала всЈ. Я  не  знала об
этом. Я не знала, что мне предстоит принести ребенка в этот жалкий, скучный,
ужасный  мир. Ребенка, который  унаследует  мой  дар  предвидеть  будущее  и
проведет жизнь,  сражаясь с  невыносимой скукой. Ребенка, который никогда не
будет удивляться. Я не смогла предвидеть это".

     Ну и что теперь?

     "Теперь я отправляюсь в Сидней, в Австралию".

     Но почему?

     "Моя мать убила себя. Мой брат убил себя. Дальше продолжи сам".

     Но почему Австралия?

     Сейчас она  вышла  из  спальни  и тащит большую хозяйственную  сумку  к
лестнице. Я бы пошел за ней, но я голый.

     "Думай об этом, -  кричит она мне  в ответ, - как о радикальном способе
совершения аборта".

     Мужчина выходит из хозяйской спальни в коридор, одетый в  синий костюм,
который  я гладил  тысячу раз. Голосом,  который я  слышал по  спикерфону во
время тысячи звонков, он спрашивает меня: "Вы Доктор Амброуз?"

     Пока я  впрыгнул в свою  одежду, Фертилити уже спустилась по лестнице и
вышла из дома. Через окно спальни я вижу, как она идет по газону к такси.

     Возвращаюсь в коридор, где женщина, одетая в шелковую блузу, которую  я
стирал вручную тысячу раз, подходит к мужчине в синем костюме. Они застывают
в дверях хозяйской спальни. Женщина, на которую я работал,  кричит: "Это он!
Помнишь? Он работал на нас! Это Антихрист!"

     Я сую ежедневник Фертилити под мышку и удираю с ним.  Продолжаю бежать,
через входную дверь, по улице к автобусной остановке, мне требуется еще одна
минута, чтобы найти сегодняшний день в тетрадке, и вот он ответ.

     В  1:25  сегодня днем Рейс  2039, беспосадочный рейс отсюда  в  Сидней,
будет захвачен маньяком и разобьется где-то на австралийской равнине.


     Дамы и  господа, как последний человек на борту Рейса 2039,  здесь, над
огромной  австралийской равниной, я должен  вас проинформировать  о том, что
наш последний двигатель только  что  заглох.  Пожалуйста,  пристегните  свои
ремни, и мы начнем наше финальное падение в забытьЈ.


     3


     Аэропорт  полон  агентами  ФБР,  ищущими  Тендера  Брэнсона,  Массового
Убийцу.  Тендера Брэнсона, Лжепророка. Тендера Брэнсона,  Осквернителя Супер
Кубка. Тендера Брэнсона, который бросил свою прекрасную невесту у алтаря.

     Тендера Брэнсона, Антихриста.

     Я нагоняю Фертилити у стойки продажи авиабилетов.

     Она говорит: "Один, пожалуйста. Я бронировала".

     Черную  краску мы  использовали  недели  назад, и показываются  светлые
корни  моих волос. Жирная  дорожная пища снова сделала меня толстым.  Теперь
дело за каким-нибудь охранником, который посмотрит на меня и вытащит пушку.

     Карман моего пиджака пуст, когда я проверяю его. Пистолет Адама исчез.

     "Если ты  ищешь  пистолет  своего  брата,  то  он  у  меня,  -  говорит
Фертилити,  наклонив ко мне голову. - Этот самолет будет захвачен, даже если
мне придется сделать это самой".

     Нет пуль, говорю я. Она это знает.

     "Нет,   они  есть,  -  говорит  она.  -  Я  лгала  тебе,  чтобы  ты  не
беспокоился".

     Значит, Адам мог застрелить меня в любой момент.

     Из  своей  большой  хозяйственной  сумки  Фертилити  достает  блестящую
погребальную урну.  Билетному агенту Фертилити говорит:  "Я возьму с собой в
полет прах моего брата. Возникнут ли с этим проблемы?"

     Билетный  агент  говорит:  нет,  никаких  проблем.   Охрана  не  сможет
просветить урну рентгеновскими лучами, но они возьмут ее на борт.

     Фертилити платит  за  билеты,  и  мы  идем  к выходу.  Она  отдает  мне
хозяйственную  сумку  и  говорит:  "Я таскала ее последние пол-часа.  Сделай
что-нибудь полезное".

     Охрана так озабочена урной, что не  удосуживается посмотреть на меня во
второй раз. Это металл, и никто не  хочет  открывать  ее, а тем более совать
туда руку.

     Здесь и вдоль  всего  пути охранники, похоже, стоят парами, смотрят  на
нас и говорят по рациям. Урна бьет по  моей ноге через хозяйственную  сумку.
Фертилити смотрит на билет и на номера выходов, мимо которых мы проходим.

     "Здесь, - говорит она и мы идем к выходу. - Дай мне мою сумку и исчезни
отсюда". Вокруг нас люди строятся в очередь, потому что авиакомпания сделала
первое объявление о посадке.

     Пассажиров с билетами от  пятидесятого до семьдесят пятого  ряда просим
пройти на посадку.

     Кто из этих людей сумасшедший террорист-угонщик, я не знаю.

     Внизу  перед нами на  конкорсе пары  охранников  собрались по-четверо и
по-шестеро.

     "Дай мне сумку," - говорит Фертилити. Она  хватается  за ручки рядом  с
моей рукой и тянет из всей силы.

     То, что она берет Тревора с собой, не имеет никакого смысла.

     "Мне нужна моя сумка".

     Пассажиров  с  билетами  от тридцатого до сорок  девятого  ряда  просим
пройти на посадку.

     Охранники  окружают нас, семеня по конкорсу,  встают  на  нашем  пути с
расстегнутыми кобурами и держат руки на пистолетах.

     И тут до меня доходит. Где находится пистолет Адама.

     Он в урне, говорю я и пытаюсь выкрутить сумку из рук Фертилити.

     Пассажиров с  билетами  от  десятого до двадцать  девятого  ряда просим
пройти на посадку.

     Одна ручка хозяйственной сумки отрывается,  и урна  глухо  ударяется  о
покрытый ковром пол, а Фертилити и я бросаемся за ней.

     Фертилити планирует угнать самолет.

     "Кто-то ведь должен, - говорит она. - Это судьба".

     Урна в руках у нас обоих.

     Люди,  имеющие билеты с номером  ряда с первого  по девятый, просим вас
занять свои места.

     Я говорю: Здесь никто не должен умереть.

     Последнее приглашение на посадку на Рейс 2039.

     "Этот самолет должен разбиться  в Австралии,  -  говорит Фертилити. - Я
никогда не ошибаюсь".

     Охранник кричит: "Не с места".

     Повторяем, заканчивается посадка на Рейс 2039 в Сидней.

     Когда урна раскрылась, охрана уже окружила нас. Останки Тревора Холлиса
летят во  все стороны. Прах  к  праху. В  глаза  каждого. Пыль к  пыли. В их
легкие. Прах  Тревора зависает облаком вокруг нас. Пистолет  Адама с  глухим
стуком выпадает на пол.

     Раньше Фертилити,  раньше службы  безопасности,  до  того,  как самолет
отъедет от  рукава, я  хватаю пистолет.  Окей,  окей, окей, окей, мы сделаем
так, как хочет она, говорю я, приставив пистолет к ее голове.

     Я веду нас назад к выходу.

     Я кричу: Никому не двигаться.

     Я останавливаюсь, чтобы дать билетному агенту оторвать ее  билет, затем
я киваю на открытую урну и на останки Тревора по всему ковру.

     Пусть кто-нибудь соберет все это назад при  помощи совка  и отдаст этой
женщине здесь, говорю я. Это ее брат.

     Вся служба охраны приседает с пистолетами, нацеленными на мой лоб, в то
время как билетный агент собирает почти всего Тревора назад в  урну и отдает
его Фертилити.

     "Спасибо,   -  говорит   Фертилити.  -  Извините,  что   пришлось   вас
побеспокоить".

     Мы садимся в этот самолет, говорю я, и мы взлетаем.

     Я веду нас по рукаву, думая о том, кто в этом самолете  может оказаться
настоящим сумасшедшим угонщиком.

     Когда я спрашиваю у Фертилити, она смеется.

     Когда я спрашиваю, почему, она говорит: "Это слишком иронично. Ты очень
скоро поймешь, кто угонщик".

     Я говорю: Скажи мне.

     Люди  в  самолете столпились  в  задней половине,  съежившись и опустив
головы. Рыдая. В проходе возле кабины - куча из их бумажников и персональных
ноутбуков,  мобильных  телефонов,  диктофонов с микрокассетами, плееров  для
компакт-дисков, и обручальных колец.

     Люди действительно подготовлены.

     Как будто это имеет хоть какое-то отношение к ним.

     Как будто это имеет хоть какое-то отношение к деньгам.

     Я говорю команде пилотов закрыть входные двери. Как будто я не летал на
разных самолетах от  стадиона к стадиону. Я  говорю:  Приготовьте самолет ко
взлету.

     На  самых   близких   к   нам   сидениях  толстый  пакистано-выглядящий
бизнесс-костюмный  парень.   Пара   белых   студенчески-выглядящих   парней.
Китайско-выглядящий парень.

     Я спрашиваю у Фертилити: Который из них? Кто настоящий угонщик?

     Она становится на  колени рядом с грудой подношений и просматривает ее,
прикарманивая хорошие женские часы и жемчужное ожерелье.  "Вычисли это  сам,
Шерлок," - говорит она.

     Она говорит:  "Я  здесь  всего  лишь  невинная жертва". И она  надевает
бриллиантовый теннисный браслет на свое запястье.

     Я кричу:  Люди, пожалуйста, сохраняйте спокойствие, но вы должны узнать
о том,  что опасный террорист-убийца находится на борту и собирается разбить
самолет.

     Кто-то вскрикивает.

     Я говорю: Заткнитесь. Пожалуйста.

     Я говорю всем: Пока я не выясню, кто этот террорист, всем оставаться на
своих местах.

     Фертилити берет  кольцо с бриллиантом из подношений и надевает его себе
на палец.

     Я  говорю:  Один  из вас  угонщик.  Я  не знаю, кто именно,  но  кто-то
планирует разбить этот самолет.

     Фертилити просто продолжает хихикать.

     У меня ужасное чувство, что я прозевал какую-то огромную шутку.

     Я говорю: Прошу всех расслабиться.

     Я  говорю стюарду,  чтобы  он  пошел вперед  и поговорил  с  командиром
экипажа.  Я  не  хочу  никому  причинить боль,  но  мне действительно  нужно
выбраться из  этой  страны.  Нам  надо  взлететь,  а  затем  приземлиться  в
каком-нибудь  безопасном месте, где-нибудь между этим  местом  и Австралией.
Затем все будут высажены.

     Фертилити, смеющейся рядом со мной, я говорю, что и ее высадят.

     Мы должны  завершить  это путешествие, говорю я,  но  только я  и  один
пилот.  Как  только  мы взлетим  во  второй раз, говорю  я, я позволю пилоту
выпрыгнуть с парашютом.

     Я спрашиваю: Вам ясно?

     И стюард под дулом пистолета, направленным ему в лицо, говорит: Да.

     Самолет  разобьется  в  Австралии,  говорю  я,  и ни  один  человек  не
погибнет.

     И до меня начинает доходить.

     Может, здесь нет другого, настоящего угонщика.

     Может, это я угонщик.

     Вокруг нас люди начинают шептаться. Они узнали меня. Я массовый  убийца
с телевидения. Я Антихрист.

     Я угонщик.

     И я начинаю смеяться.

     Я спрашиваю Фертилити: Ты все это подстроила, не так ли?"

     И, продолжая смеяться, она говорит: "Отчасти".

     И, продолжая смеяться, я спрашиваю, действительно ли она беременна.

     И, продолжая смеяться, она говорит: "Боюсь, что это так, но, ради всего
святого, я не предвидела этого. Это до сих пор стопроцентное чудо".

     Двери самолета  захлопываются, и самолет  начинает ползти в  сторону от
терминала.

     "Вот, - говорит она. -  Всю жизнь  ты нуждался в том, чтобы другие люди
говорили  тебе,  что делать:  твоя  семья,  твоя  церковь, твои  боссы, твоя
соц.работница, агент, твой брат..."

     Она говорит: "Ну а в этой ситуации никто не сможет тебе помочь".

     Она говорит: "ВсЈ, что я знаю, это что ты придумаешь,  как выбраться из
этого бардака. Ты найдешь, как оставить  свою  полностью  провальную историю
жизни позади. Ты будешь мертв для всего мира".

     Реактивные  двигатели  начинают  выть,  а  Фертилити  дает  мне мужское
золотое обручальное кольцо.

     "И после того, как ты расскажешь свою  историю жизни и уйдешь из нее, -
говорит Фертилити, - после этого мы сможем  начать новую жизнь вместе и жить
долго и счастливо".


     2


     Где-то на пути к Порту Вила на Новых Гебридах я в последний раз подавал
обед, так, как всегда мечтал.

     Каждый,  кого  я  застану  намазывающим  масло  на  целый кусок  хлеба,
клянусь, я застрелю его.

     Каждый,  кто  выпьет  свой  напиток,  не  проглотив  еду,  также  будет
застрелен.

     Каждый,  кто  будет  черпать   ложкой  по  направлению  к  себе,  будет
застрелен.

     Каждый, кто будет пойман без салфетки на коленях -

     Каждый, кто будет двигать еду пальцами -

     Каждый, кто начнет есть, прежде чем все будут обслужены -

     Каждый, кто будет дуть на пищу, чтобы остудить ее -

     Каждый, кто будет говорить с набитым ртом -

     Каждый, кто  будет пить белое вино, держа бокал за  основание, или  кто
будет пить красное вино, держа бокал за ножку -

     Каждый из вас получит пулю в голову.

     Мы на высоте 9100 метров над  землей, летим со скоростью 730 километров
в час. Мы в самом совершенном транспортном средстве,  созданном человеком, и
мы съедим этот обед как цивилизованные люди.


     1


     Итак, вот моя исповедь.

     Проверка, проверка, раз, два, три.

     Если верить Фертилити, я мог бы выбраться отсюда. Понять бы только, как
это сделать. Я  мог бы избежать  аварии. Я  мог  бы перестать  быть Тендером
Брэнсоном. Я мог бы избежать  встречи с  полицией. Я мог бы, таким  образом,
избавиться  от своего  прошлого, от  моей  запутанной,  нестерпимой, жалкой,
беспорядочной истории жизни.

     Фертилити сказала, что весь трюк в том,  чтобы рассказать  людям, как я
докатился до такого, и я пойму, как отсюда выбраться.

     Если бы я мог просто уйти и оставить старую историю моей жизни позади.

     Если я выживу, сказала она, мы могли бы заняться более хорошим сексом.

     Мы могли бы сотворить нашу новую жизнь вместе.

     Мы могли бы брать уроки танцев.

     Она  сказала,  чтобы  я  закончил рассказ именно  в тот  момент,  когда
самолет врежется в  землю. Тогда  весь мир  будет  думать, что  я мертв. Она
сказала начать с конца.

     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     Проверка, проверка. Раз, два, три.

     Возможно, эта штука работает. Я не знаю. Слышите ли вы меня, я не знаю.

     Но если  вы слышите меня  - слушайте. И если вы прослушаете эту запись,
то узнаете  историю  о том, как все пошло  неправильно.  Перед вами бортовой
самописец рейса 2039. Черный ящик. Его так называют, несмотря на то,  что он
оранжевый. Внутри  -  моток  проволоки,  постоянная  запись  обо  всЈм,  что
осталось позади. Вы обнаружили рассказ о том, как все произошло.

     Продолжайте слушать.

     Вы можете  нагреть эту  проволоку  до белого  каления,  и она все равно
поведает вам ту же самую историю.

     Проверка, проверка, раз, два, три.

     И если вы слушаете, то  наверняка  сами уже знаете,  что пассажиры были
высажены  из самолета  в  Порте  Вила,  в Республике  Вануату,  в  обмен  на
пол-дюжины парашютов и много крошечных бутылочек с джином.

     И когда мы вернулись в воздух и взяли курс на Австралию, пилот спрыгнул
с парашютом к свободе.

     Я продолжаю говорить это, и это правда: я не убийца.

     Я здесь один, на этой высоте.

     Все  четыре  двигателя  заглохли,  и  начинается  контролируемый спуск,
крутое пикирование в  направлении земли. Это конечная фаза моего спуска, и я
приближаюсь  к  Австралии  со  скоростью  9,8 метра в секунду, моя  конечная
скорость.

     Проверка, проверка, раз, два, три.

     Еще раз повторю: вы слушаете запись бортового самописца Рейса 2039.

     И  на этой высоте,  слушайте, на этой  скорости, в пустом самолете, вот
мой рассказ. И мой рассказ не разлетится на миллионы кровавых кусочков, и не
сгорит вместе с сотнями тонн обломков. Когда самолет разобьется, люди отыщут
бортовой самописец. И мой рассказ уцелеет.

     И я буду жить вечно.

     И если бы я понял, что Фертилити имела в виду,  я мог бы спастись, но я
не могу. Я глуп.

     Проверка, проверка, раз, два, три.

     Так что вот моя исповедь.

     Вот моя молитва.

     Мой рассказ. Мое заклинание.

     Слушайте меня. Смотрите на меня. Помните меня.

     Любимый Подонок.

     Облажавшийся Мессия.

     Несостоявшийся Любовник. Отправился к Богу.

     Я  пойман  здесь,  в  этом  пике, в  моей  жизни, в кабине  реактивного
самолета, а желтая австралийская равнина быстро приближается.

     Есть так много вещей, которые я хочу изменить, но не могу.

     Все сделано. Теперь все это лишь история.

     Здесь жизнь и смерть Тендера  Брэнсона, и я могу  просто уйти  от всего
этого.

     А небо синее и чистое во всех направлениях.

     Солнце всеобъемлющее, обжигающее, и этот день прекрасен.

     Проверка, проверка, раз, два -



     Примечания:


     1) В США "преступлениями без жертвы" называются наркомания, алкоголизм,
азартные игры.

     2) сквоб - откормленный голубь

     3) День поминовения - день памяти погибших в войнах, 30 мая

     4) Нумерацию библейских стихов  Паланик  дает  по английскому  варианту
перевода Библии. Она не всегда совпадает с русским Синодальным переводом.

     5) Fertility в переводе с английского означает "плодородие, изобилие".

     6) передаточная надпись  -  надпись  на ценной бумаге, говорящая о том,
что права на нее  переходят  от  одного  владельца  к  другому. В  случае  с
тендерами:  журналисты  предполагали,   что   фамилия   с   самого  рождения
определяла, куда  именно тот или иной тендер будет направлен  на  работу. То
есть, к  примеру,  все  тендеры  с  фамилией Брэнсон передавались в  рабство
какой-то одной, строго определенной компании или семье.

     7) английское слово tender означает "слуга"

     8) Синдром Туретта - невралгическое заболевание,  которое проявляется в
виде множественных лицевых тиков.

     9)  Рейтинговая   неделя  -  неделя,  во  время  которой   американские
телеканалы  пытаются   поставить  в  эфир  наиболее  интересные   программы.
Подсчитывается доля зрителей,  смотрящих тот или  иной канал, и на основании
этих цифр определяется стоимость рекламного времени.

     10) Бирма Шейв (Burma Shave) - торговая  марка компании American Safety
Razor  Company,  производившей  крем  для бритья.  На  ее  рекламных  щитах,
установленных  вдоль  автострад, рекламный  лозунг был  разбит  на части. На
каждом  щите -  по  небольшому  куску фразы. Водитель, проезжая мимо  щитов,
последовательно, кусок за куском, читал этот лозунг. На съемке телепрограммы
такие слова режиссера могли означать, что  текст надо подавать на телесуфлер
не бегущей  строкой, а  отдельными словами, последовательно возникающими  на
экране. Или режиссер просто сказал, что пора переключаться на второй звонок.

     11) американский футбол, разумеется

     12) Соврал  Адам,  соврал.  Шоссе 55 идет  строго на  север, в  сторону
Канады. См. карту ниже.

     13) Шевроле


     Еще кое-какие пояснения к переводу:


     14)  Было  всего  два  варианта   перевода  названия  -   "Выживший"  и
"Уцелевший". Я выбрал второй.

     15)  Palahniuk  произносится все же  как Паланик  (или  Поланик)  -  на
нескольких  англоязычных ресурсах я встречал  именно такую транскрипцию. Вот
они, американцы - испортили красивую украинскую фамилию...

     16)  "Уцелевший" - третий роман  Паланика,  после  "Незримых тварей"  и
"Бойцовского клуба". Написан где-то в промежутке между появлением книги "FC"
и фильма по ней. Вышел сразу после фильма, в 1999 году.

     17)  Все американские меры  длины,  веса,  скорости и т.д. переведены в
нормальные международные единицы  - метры,  килограммы и т.п. Не думаю,  что
кто-то из  читающих этот текст  по-русски сможет сходу  понять,  чему  равно
расстояние в  32 фута или вес в 450000 фунтов. (А на академический перевод я
и не претендую).

     18)  Цитаты из Библии  взяты  из  Синодального  перевода  (РПЦ),  хотя,
вероятно,  для  достоверности  следовало  бы взять  какой-нибудь сектантский
перевод. В некоторых местах  нумерация глав и стихов не совпадает, и я давал
именно такую нумерацию, какая присутствует в английском тексте.

     19)  Хотя в  русском  языке  с недавних  пор  сосуществуют два термина,
обозначающих одно  и  то же  - "омар" и "лобстер"  - я все же  перевел слово
"lobster" как "омар". Но в принципе - какая разница.

     20)  Наименование  секты  "the  Creedish"  на  русский  язык  вообще не
переводится. "Creed"  - это "кредо", либо  "символ веры",  одна из  основных
христианских  молитв.  То  есть  "creedish"  значит  что-то  типа  "наиболее
соответствующий  символу веры". Назвать  заморских  сектантов "символистами"
невозможно,  т.к.  это  слово  уже  забито.  Назвать  их  "кредоистами"  или
"кредистами" - и смысл названия теряется, и по-русски как-то не звучит, и на
"фрейдистов" очень похоже. Поэтому  я назвал их  "правоверцами". (Просьба не
расценивать это как намек на какие-либо из настоящих конфессий.)

     21) Название поселения "church  district colony", которое,  в принципе,
могло  бы быть  переведено  как "колония  церковного  округа"  или "окружная
церковная колония", я перевел как "церковный  семейный округ", т.к. "colony"
имеет еще  и  значение  "семья". Окружной  колонией  назвать  все  это  было
невозможно, т.к. сразу напрашивается необходимость существования  областных,
районных и прочих колоний, а она там всего одна. Да и вообще в данном случае
перевод "семья" гораздо ближе по смыслу, чем "колония".


     Пояснение по поводу того, где путешествовали герои с 14 по 10 главу:


     Новый  Орлеан находится в штате Луизиана,  на  побережье  Мексиканского
залива - это юго-восток США. У Фертилити, Тендера и Адама было три возможных
пути:

     (1) 10-е шоссе в Хьюстон - это передвижение строго на запад.

     (2) 55-е  шоссе  в  Джексон  -  это передвижение строго на север. (Адам
солгал, сказав, что на север никто не едет.)

     (3) 49-е шоссе в Александрию. Это передвижение на северо-запад.

     Итак, выбрали 49-е шоссе. Адам Брэнсон планирует дальнейший маршрут: по
49 и 20 шоссе в Даллас, затем  по 35 шоссе через Оклахому в Канзас, затем по
70 шоссе  в  Денвер, затем  выехать  на  80 шоссе, идущее с запада на восток
через всю Небраску к городу Омаха,  после  чего свернуть на 29-е  шоссе и по
нему ехать на север до самой Канады.

     Если  посмотреть на карту, то сразу станет  ясно,  что никакой Канады у
Адама  в  планах  не  было.  Он  запланировал  гигантский  крюк:  около  900
километров  из  Салины в  Денвер, и  870 км  из Денвера  в Омаху,  тогда как
напрямую из  Салины в Омаху не более 200 км. Ясно, что с самого начала ехали
именно в Небраску, т.к. без этого крюка в нее не попадешь.



Популярность: 78, Last-modified: Sun, 30 Nov 2003 22:06:42 GMT