---------------------------------------------------------------
     © Copyright Карл Ганс Штробль
     © Copyright Перевод с немецкого Татьяны и Екатерины Кудриных
     From: maldoror(а)ua.fm
     Date: 07 Jul 2005
---------------------------------------------------------------

     21 ноября 1759 года, во время битвы при Максене, когда сопротивление пруссаков
уже начало ослабевать, и австрийское командование ожидало капитуляции генерала
Финка, одно из последних прусских ядер оторвало правую ногу австрийскому
полковнику Мартину Иоганну Лашу, барону фон Литтровски. Когда полковник
очнулся в полевом лазарете, хирург показал ему его ногу, на которой еще сидел
ботфорт; тогда же он узнал, что генерал Финк сдался в плен вместе со своими
частями, и с глубоким вздохом откинулся назад на матрас, с которого было
приподнялся, позабыв на мгновение о ране.
     По выздоровлении барон был произведен в генералы. Однако он отправился в Вену
и, добившись аудиенции у императрицы, вернул ей генеральский патент. "Ваше
Величество, - сказал он, - на войне нужны здоровые люди, а я теперь всего лишь
половина человека и не могу надлежащим образом служить моей государыне. Но
если бы Вы подыскали мне должность на гражданской службе, уверен, это пришлось
бы мне по силам".
     Императрица улыбнулась и обещала барону посмотреть, не найдется ли чего-нибудь
подходящего, а некоторое время спустя он был назначен имперским судьей в
главный город одной из провинций. Когда-то это был весьма ответственный пост,
но теперь значительная часть функций перешла к другим чиновникам, и в ведении
судьи оставался лишь надзор за отдельными областями управления да отправлением
правосудия, так что у него хватало досуга. А надо сказать, что барону всегда
была по душе работа на земле. Ему доставляло огромную радость смотреть на все,
что на ней росло и созревало, и часто, проезжая со своим полком мимо покрытого
всходами поля, он сдерживал коня и в конце концов совсем останавливался,
погрузившись в созерцание этой формирующейся благодати. Теперь, после ранения,
барон приобрел обширный, но запущенный сад в окрестностях города и все
свободное время посвящал тому, что сделать из этого неухоженного куска земли
маленький рай. Ему удалось с большим вкусом сочетать здесь французский стиль с
английским, идеально воплощая компромисс между величавым достоинством и
приятной легкостью.
     Свои холостяцкие вечера барон коротал обычно в дружественном семействе графа
Циротина. Хозяйка дома была превосходной шахматисткой и, таким образом,
отвечала другому увлечению полковника, чье пристрастие к этой игре было почти
столь же сильным, как его склонность к занятию садоводством. Там же он
познакомился с благородной, но бедной девушкой, которая нашла приют в семье
графа - отчасти из жалости к ее сиротству, отчасти как воспитательница детей.
Когда графине препятствовали другие обязанности, фройляйн София занимала ее
место за шахматной доской, и полковник не уставал заверять, что она искусна в
этой игре почти так же, как ее покровительница. Однако девушка совершенно
покорила сердце барона, когда при посещении графской семьей его сада выказала
неподдельное восхищение чудесами этого маленького царства. В немногих, но
искренних и любезных словах она отметила все заслуживающее внимания, выразив
одобрение вкусу его создателя, и была при этом так хороша, что полковник взял
ее руку в свои и спросил, не желает ли она сделаться хозяйкой этого сада.
Две недели спустя город узнал о помолвке имперского судьи с юной фройляйн, и
все были немало удивлены, ибо барону пошел уже шестой десяток да и держался он
как закоренелый холостяк, Софии же едва исполнилось восемнадцать, и люди
качали головами при виде столь неподходящей пары. Нашлось довольно таких, кто
не сулил ничего хорошего этому союзу, но пророки, должно быть, ошиблись,
поскольку после свадьбы жизнь супругов протекала вполне мирно. Барон, как и
прежде, предпочитал уединение, а его молодая жена не проявляла никакой
склонности появляться в большом обществе. Летом они проводили свое время в
заботах о саде, зимой же, коротали вечера, играя в шахматы.
Когда со дня их свадьбы минул год, барон решил устроить в саду прелестное
убежище для молодой женщины, которая казалась ему немного грустной. Увенчанный
затейливой крышей, павильон был обращен фасадом к саду, центральная его часть
плавным изгибом выдавалась вперед, а оба крыла сначала отступали назад, а
затем снова вытягивались в широком размахе, так что сооружение в целом
производило впечатление легкого изящества и веселой грациозности. Выступы над
окнами венчали каменные гирлянды, с которых свисали гроздья плодов, а над
дверями помещался родовой герб баронов фон Литтровски. Павильон состоял из
нескольких изящно обставленных комнат, однако самой примечательной была
средняя. Она имела так много углов, что казалась почти круглой, а стены, от
пола до потолка, украшали экзотические пейзажи. Передний план занимали
роскошные пальмы, их широкие листья образовывали вверху сплошной свод, и свет,
вливавшийся сквозь зеленые стекла, казался настоящими сумерками тропического
леса. Между чешуйчатыми стволами можно было увидеть самые диковинные картины.
Там был сфинкс из Гизе и пирамиды, вид на Иерусалим с Масличной горы,
бескрайние пампасы, где на горизонте в голубой дымке вздымались Анды, и,
наконец, Сахара с бредущей по пескам вереницей верблюдов, над их головами
зыбкое марево миража, а на переднем плане - выбеленные солнцем кости людей и
животных.
     Эта комната вскоре сделалась любимым уголком молодой женщины, но и теперь ее
супруг не добился желаемого результата - София по-прежнему казалась грустной.
Однажды имперский судья отправился с обычным визитом в тюрьму: проверить, все
ли здесь в порядке, насколько надежна охрана и содержатся ли заключенные
надлежащим образом. И вот, когда он уже закончил свой обход, и тюремное
начальство почтительно провожало его к воротам, к профосу доставили нового
узника.
     - Подождите! - кратко бросил профос, предпочитавший приступать к исполнению
служебных обязанностей после того, как удалится представитель власти. Однако
имперский судья настоял, чтобы новоприбывшего приняли в его присутствии.
Доставленный арестант оказался темноволосым молодым человеком с веселыми
глазами; прямой нос и волевой рот гармонично довершали его лицо, а в манере
держаться и говорить читались гордость и достоинство. Не будучи дерзким, он
сохранял полную независимость и, казалось, внутренне чувствовал себя выше всех
этих людей, во власти которых в данное мгновение находился. Звался он Антон
Кюнель и зарабатывал себе на жизнь, показывая представления театра теней.
     - Театр теней? - переспросил удивленный судья. - Что же это за ремесло? Где
твоя сцена и актеры?
     - Вот они, - отвечал арестованный и поднял свои руки, красивые и сильные, с
изящными, гибкими пальцами. Он сразу угадал в говорившем с ним человеке
чиновника более высокого ранга и инстинктом вольной птицы почуял, что может
завоевать его благосклонность. - А сценой может быть любая белая стена.
     - Так значит, ты показываешь теневые фигурки? Должно быть, это занятное
зрелище, когда актер умелый. А почему ты здесь? - барон взял у профоса бумаги
заключенного и узнал, что парню предстоит отсидеть три дня за бродяжничество.
Между тем внимание судьи внушило Кюнелю надежду, что веское слово лица,
облеченного властью, могло бы избавить его от наказания, и он рискнул
обратиться к барону с просьбой:
     - Если бы Ваша Милость были так добры...
     - Нет, дружок, три дня тебе придется отсидеть - тут уж ничего не попишешь. Но
когда ты рассчитаешься с законом, приходи ко мне - и можешь показать свое
искусство. - И, распорядившись, чтобы профос доставил молодого человека после
отбытия наказания к нему в садовый павильон, имперский судья покинул тюрьму,
довольный тем, что случай свел его с актером театра теней. Он уже давно искал
какого-нибудь развлечения для Софии и решил позаботиться, чтобы представления
юноши были веселыми, разнообразными и богатыми на выдумки. Когда спустя три
дня профос лично доставил Антона Кюнеля к судье, тот сразу же проводил его к
жене.
     - Дорогая, - сказал барон, - вот человек, который может представить все, что
произошло со времени сотворения мира. Надеюсь, ты не забыл своих актеров? -
добавил он, посмеиваясь.
     Молодой человек поднял руки, и когда София глянула на него, глаза их
встретились. Этот визит молодая женщина восприняла без особого интереса,
скорее подчиняясь причуде мужа, как подчинялась до сих пор всем его желаниям и
решениям. Выхваченная взглядом постороннего мужчины из плена своего привычного
равнодушия, она испытала мучительную беспомощность - словно сильная рука
вырвала ее, будто растение из почвы, и она не знала, когда и где снова обретет
спокойствие и уверенность. В глазах незнакомца София прочла восхищение и
одновременно неприкрытое желание, которое обожгло ее, точно пламя.
Между тем барон уже распорядился подготовить для представления театра теней
комнату в левом крыле садового павильона. Перед самой большой по площади
стеной была убрана вся мебель, и Антон Кюнель остался доволен этой
импровизированной "сценой", но попросил, чтобы ему позволили сделать еще
некоторые приготовления - и тогда, после наступления темноты, он надеется
доставить почтенной публике удовольствие своим искусством.
Посмеиваясь над высокопарным слогом молодого человека, барон покинул его,
отдав слугам приказ исполнять все, что тот пожелает. В комнате с пальмами на
стуле лежало вышивание, однако самой Софии не было, и барон вышел поискать ее
в сад. Он нашел молодую женщину между двумя стенами высоких тисов, во
французской части парка, перед мраморной группой, изображавшей Амура и Психею.
     - Ну, как вам понравился наш гость? - спросил барон, коснувшись ее руки.
София вздрогнула и обернулась.
     - Вы же знаете, что я довольна в нашем уединении. Разве я когда-нибудь
требовала иных развлечений, кроме тех, что доставляет нам сад и игра в
шахматы? А вы привели в наш дом этого ярмарочного паяца! Подумайте, среди
какого сброда он шатался, в обществе каких негодяев провел последние три дня!
Барон удивленно взглянул на жену. Он не ожидал от нее подобной вспышки и даже
не подозревал, что ее сословная гордость может быть так сильна.
     - Я думал позабавить вас представлением, дорогая, - сказал он извиняющимся
тоном и добавил: - Если хотите, мы можем тотчас его отослать. Я дам ему
немного денег и велю отправляться на все четыре стороны. Коль скоро он вас
раздражает...
     Но София возразила неожиданно горячо:
     - Нет, нет, так не годится! Раз человека пригласили в дом, нельзя так просто
взять его и прогнать... У бедняги тоже есть самолюбие, как у всякого артиста.
Пусть уж остается.
     - Тогда отошлем его сразу по окончании представления.
На этот раз София ничего не ответила. Они шли по дорожке, пересекавшей
красивый газон в английской части парка. С наступлением сумерек поднялся
туман, который делался все гуще, клочьями повисая на сучьях деревьев, белой
пеленой накрыл газон и окутал Софию: молодая женщина начала зябнуть и плотнее
запахнула свою кашемировую шаль. Барон обнял жену за плечи, как бы желая
защитить от вечерней прохлады, но это усилило его хромоту, и София в первый
раз с неприятной отчетливостью осознала, что супруг ее - калека. На главной
аллее парка ожидал слуга, сообщивший, что Кюнель готов начать представление.
В отведенной для импровизированного спектакля комнате актер приветствовал
своих покровителей глубоким поклоном и подвел к поставленным для них креслам.
На столе горело множество свечей, свет которых, с помощью расположенного
позади отражателя, собирался в мощный пучок. Поперек комнаты, перед источником
света, было натянуто полотно, делившее на две части завешенную ковром стену.
Усадив барона и его супругу спиной к полотну и свечам, Антон Кюнель еще раз
поклонился - сначала Софии, затем имперскому судье. "Вот моя сцена, - пояснил
он, указывая на освещенную часть стены, после чего нырнул под натянутую ткань
     - и представление началось.
     - Сотворение мира! - провозгласил артист. Нечто чудовищное и лишенное формы
вознеслось через край тени к свету, точно дымная оболочка, скрывающая какую-то
фигуру, некоторое время оно двигалось в освещенном пространстве, потом
остановилось и начало вращаться вокруг своей оси. Затем над сценой простерлась
гигантская рука и сделала повелительный жест.
Тотчас земля под ногами фигуры ожила: казалось, отдельные комья сбиваются
вместе, растут, громоздятся выше и выше и, раскрываясь, выпускают из своих
недр всевозможных животных. Все больше живых творений являла свету плодородная
тень, пока внезапно фигура не исчезла, и сцена вновь была пуста.
     - Что ж, весьма изрядно! - похвалил барон и взглянул на лицо своей молодой
супруги, желая узнать, какое впечатление произвело на нее искусство бродячего
актера. Но София казалась совершенно безучастной и смотрела прямо перед собой.
Между тем Антон Кюнель объявил следующую картину: "Адам и Ева". Это была
история сотворения первого человека, жизни в раю, грехопадения и изгнания,
представленная с помощью двух искусных рук, причем декорациями служили только
силуэты нескольких деревьев и животных, наспех вырезанные Кюнелем из бумаги.
Теневые образы были предельно просты и в то же время отражали самую суть;
казалось, руки молодого человека действительно способны творить чудеса, и чем
дольше барон смотрел на их игру, тем больше дивился умению актера. Однако
София, в противоположность супругу, который не мог сдержать восхищенной
похвалы, сидела, сохраняя безучастную неподвижность, и продолжала смотреть на
стену, словно в ожидании следующей картины.
     Антон Кюнель представил еще потоп и Ноев ковчег, сцены из жизни Иакова и его
братьев, потом Даниила во львином рву и, наконец, перешел к изображению
собственно истории. Зрители увидели борьбу между Ромулом и Ремом, Нуму
Помпилия и нимфу Эгерию, убийство Цезаря Брутом; из греческой мифологии
явилось прощание Гектора с Андромахой, затем Персей, спасающий Андромеду, а
также странствия в поисках золотого руна и умерщвление детей Медеи.
Представление шло без перерыва уже добрых два часа, когда Кюнель объявил, что
теперь покажет трагическую историю Геро и Леандра. И вот на сцене появились
тени двух влюбленных. Выйдя на берег из моря, Леандр направился к девушке, а
Геро, оставив свою башню, заторопилась ему навстречу. Они слились в поцелуе,
их тела прильнули друг к другу и словно растворились одно в другом. Казалось,
эти тени наделены реальной жизнью, движимые могучими страстями и увлекаемые
неодолимым вихрем. Так, с помощью самых нехитрых средств, перед зрителем
предстала картина, удивительная по силе, как будто сама жизнь, во всей своей
мощи, направляла маленькие черные фигурки.
     - Да это просто превосходно! - воскликнул барон. - Поразительно, как ему такое
удается!
     Внезапно София поднялась и, не сказав ни слова, вышла.
Барон еще какое-то время сидел на месте, застыв от удивления, после чего
повернулся к Кюнелю. Тот как раз появился из-за своей импровизированной сцены
и стоял у стола со свечами, устремив взгляд на дверь, за которой исчезла
женщина.
     - Черт возьми! - пробормотал наконец барон, с трудом поднялся и, хромая,
вышел. Он нашел свою жену в комнате с пальмами, она сидела в темноте, опустив
на колени руки с зажатым в них вышиваньем, словно не замечала окружающего
мрака.
     - Что с вами, дорогая? - спросил барон встревоженно.
     - Ничего, ровным счетом ничего, - эти слова прозвучали с трудом, как будто им
было тяжко проталкиваться сквозь тьму.
     - Однако я чувствую, с вами что-то происходит. Вам нехорошо? Говорите же,
прошу вас! Вам не понравились истории этого человека? Он вас раздражает? Я
немедленно отошлю его прочь.
     Барон хотел выпрямиться, но София неожиданно схватила его за руку и удержала.
     - Нет, - воскликнула она, - этот бедняга здесь ни при чем. Знаете, внезапная
слабость, недомогание... однако теперь все уже прошло. Не стоит беспокоиться.
А он и вправду мастер в своем деле.
     - Да, - согласился барон, - он может, не стыдясь, показывать свое искусство
даже перед господами, занимающими самое высокое положение.
В это мгновение судья почувствовал, как рука Софии мягко коснулась его руки и
скользнула по ней с необычайной лаской. Это так растрогало его и умилило, что
барону захотелось сделать жене что-нибудь приятное, отблагодарить ее за
проявленную нежность. И он не придумал ничего лучше, чем спросить:
     - Так, может быть, сказать парню, пусть задержится еще на несколько дней?
София промолчала, и барон погладил ее по волосам, как бы поощряя к ответу.
     - Да, - промолвила молодая женщина, и при этом дыхание ее невольно участилось,
     - велите, чтобы он остался.
     Кюнель все еще стоял у стола посреди комнаты, устремив взгляд на дверь, так,
как оставил его барон. Несколько свечей уже успели догореть до подставок, и
беспокойные язычки пламени жадно искали новой пищи, а один потянулся к рукаву
артиста, но тот, казалось, не видел опасности, грозившей его единственному
платью.
     - Послушай, приятель, - сказал барон, - почему бы тебе не остаться здесь еще
на пару недель? Это лучше, чем возвращаться к прежней бродячей жизни.
Молодой человек вскинул на него глаза и при этом сделал непроизвольный жест,
оказавшись слишком близко от пламени, так что в следующее мгновение отдернул
тлеющий рукав.
     - А высокородной госпоже вашей супруге тоже понравилось, как я употребил свои
слабые силы, чтобы угодить Вашей Милости?
     - Моя жена совершенно со мной согласна, и тебе не о чем беспокоиться. - При
этих словах выражение лица Кюнеля настолько изменилось, что невольно поразило
барона. Словно откуда-то из глубин с неодолимой силой вырвалась внезапно
вспыхнувшая гордость, тайное и жестокое ликование, дерзкая уверенность и
грубая радость. Однако все это тотчас исчезло, и актер промолвил с
почтительным поклоном:
     - В таком случае я прошу Вашу Милость вместе с моей благодарностью принять
заверения в том, что я сумею по достоинству оценить эту великую честь.
Так получилось, что Антон Кюнель остался в доме барона.
Фантазия его казалась неистощимой, он всегда умел предложить что-нибудь новое,
интересное. Его одаренность проявилась также в рисовании и умении вырезать
силуэты. Почти каждый вечер искусник давал представления перед бароном и его
женой и вскоре сделался своим человеком у них в доме. Теперь он сопровождал
выступления комментариями, настолько остроумными и талантливыми, что зрители
то смеялись от души, то чувствовали себя растроганными до слез. Впрочем,
старый солдат никогда не был силен в изящных искусствах, его призванием была
война, садоводство и шахматы, так что для Кюнеля не составило особого труда
добиться его восхищения. Поначалу барон неосознанно противился обаянию,
которое внушал молодой человек, но когда подошли к концу отмеренные им две
недели, задумчиво сказал Софии:
     - Не знаю, что и делать. Признаюсь, я почти полюбил этого парня и мне будет
нелегко без него обходиться. Есть в нем что-то покоряющее... и он умный
человек.
     София, более сведущая в искусствах, нежели ее супруг, и к тому же имеющая обо
всем собственное суждение, согласилась, что Кюнель - человек умный и
образованный. Это обрадовало барона даже больше, чем он себе в том
признавался, и он предложил продлить пребывание актера театра теней на
неопределенное время.
     - Его присутствие оживляет дом. И во время моих отлучек вам будет с кем
коротать время. Кстати, он мог бы давать вам уроки рисования - ведь ваше
давнишнее желание совершенствоваться в этом искусстве.
Антон Кюнель с благодарностью принял предложение барона и охотно согласился на
все его условия. Выяснилось, что в прошлом он был студентом, однако бросил
университетскую науку, ибо неудержимое стремление к свободе манило его бродить
по свету. И барон благодарил судьбу, позволившую ему изловить столь редкостную
птицу. Его благосклонность простерлась до того, что он сделал Кюнеля своим
личным секретарем, на должность которого уже давно подыскивал человека, кому
мог бы вполне доверять. Неожиданное везение не вскружило головы артисту, он
по-прежнему держал себя почтительно и скромно, так что у барона все больше
крепло чувство, что в этом юноше он обрел не только надежного слугу, но и
преданного друга.
     - Да, друга, - говорил он, прохаживаясь по комнате с пальмами. - Кто сказал,
что господина и слугу не могут связывать дружеские узы? Разве для этого
необходимо равенство состояния? Нет, дружба - высшая сила, которая, подобно
любви, возникает, не спрашивая о должности и ранге.
София, которая сидела у окна со своим вышиванием, при последних словах мужа
еще ниже склонилась над рукодельем.
     - А вы, - продолжал между тем барон, - разве не более веселы в эти недели? Мне
кажется, вы даже заметно окрепли и стали здоровее. Этот молодой человек
обладает способностью поднимать окружающим настроение. К тому же он с глубоким
пониманием относится к вопросам земледелия и садоводства, а в шахматах показал
себя как искусный и азартный игрок. Думаю, из него мог бы выйти недурной
полководец: не успеешь ты сообразить, куда он метит - как, глядишь, окружен и
побежден. Да вы и сами должны были это заметить.
София немного замешкалась с ответом.
     - Конечно, - промолвила она наконец, поворачивая голову и глядя на садовую
террасу, по которой как раз поднимался Антон Кюнель с большим букетом
кроваво-красных роз, срезанных в цветнике для хозяйки дома.
Барон был прав. Молодая женщина, которая прежде, казалось, чахла, одолеваемая
какой-то мрачной силой, снова расцвела, улыбалась и принимала во всем живое
участие, что укрепило и без того сердечную привязанность ее супруга к Антону
Кюнелю. Уроки рисования доставляли Софии чрезвычайное удовольствие и, сверх
того, молодой человек поставил свое искусство на службу ее рукоделиям, а барон
на все лады расхваливал эскизы художника, по которым она вышивала
разноцветными шелками затейливые узоры. Теперь он испытывал еще меньшую
потребность бывать в свете, уступая лишь в тех случаях, когда этого требовала
его должность, и вполне соглашался с Софией, что куда лучше проводить время в
тесном домашнем кругу. Так что уходя с какого-нибудь празднества, которое они
вынуждены были посетить, или провожая редких гостей, супруги вздыхали с
облегчением.
     Но свет, которым, как считал барон, он может пренебречь, уделял ему и его
жизни гораздо больше внимания, чем предполагал последний. Сначала за его
спиной просто шушукались, потом стали появляться ухмылки и, наконец,
откровенный смех. Нашлось все же несколько знакомых, которые решили открыть
барону глаза на то, что, по мнению людей, происходило в его доме. Однако,
будучи человеком прямым и бесхитростным, он попросту не понял их намеков и
оставался нечувствительным к мелким жалящим уколам, высказаться же с большей
отчетливостью не отважились даже ближайшие знакомцы, ибо обычно добродушный
имперский судья способен был прийти в страшный гнев, если кто-нибудь
вмешивался в его дела с непрошенным советом. Таким образом барон пребывал в
неведении относительно распространяемых вокруг его имени слухов, свет же мстил
за то, что не может нарушить его покой, утверждая, будто судье все прекрасно
известно, однако он молча терпит наносимое оскорбление.
Так прошло более двух лет, и вот, однажды, барон решил взять Антона Кюнеля с
собой на охоту. Дело было осенью, день выдался хмурый, ненастный, и Софию,
которая смотрела вслед выезжавшим со двора всадникам, охватило недоброе
предчувствие. Уже в воротах Кюнель обернулся и приветствовал стоявшую на
ступенях крыльца хозяйку, приподняв шляпу, а потом кавалькаду поглотил густой
туман.
     Несколько часов спустя в ворота усадьбы въехала крестьянская повозка. На
окровавленной соломе лежало бездыханное тело молодого человека с зияющей в
груди раной. София увидела это из окна и, без вскрика, рухнула на пол.
Там и нашел ее барон. Он кликнул слуг и с их помощью перенес все еще
бесчувственную женщину в будуар, где заботливо уложил на широкую софу. Сам он
был настолько потрясен случившимся, что, казалось, разом состарился на два
десятка лет. В течение получаса барон напрасно хлопотал подле своей супруги.
Наконец она пришла в себя, медленно открыла глаза и приподнялась на софе,
устремив на мужа взгляд, исполненный такой муки, что тот испугался.
     - Да, - выговорил он, - это правда. Он мертв, и тут ничего не изменишь.
Врач, осматривавший баронессу, подтвердил его слова. Антон Кюнель был мертв -
случайный выстрел сразил его наповал. Затем доктор прописал молодой женщине
успокоительное питье, посоветовал не принимать случившееся слишком близко к
сердцу, поцеловал ей на прощанье руку и удалился.
     - Такой молодой! - воскликнул между тем барон. - Другое дело, если б это
случилось со стариком... но когда гибнет такой юноша! И самое ужасное, что я
не знаю, не моя ли пуля...
     Со слабым стоном София соскользнула на пол и снова лишилась сознания.
Отныне глубокая скорбь сделалась полновластной хозяйкой в доме барона. Только
теперь, утратив своего друга, он вполне осознал, как много значил для него
этот человек, и целыми часами мог говорить о погибшем. София, напротив,
никогда не упоминала о Кюнеле, и если барону случалось за обедом произнести
его имя, поднималась из-за стола и выходила из комнаты. Вся ее прежняя
веселость исчезла, красота поблекла, она была печальна и молчалива, словно
узница.
     Однажды на торжественном приеме, посвященном открытию ландтага, когда барон в
беседе с графом Циротином упомянул своего погибшего друга, граф пробормотал
после небольшой паузы, уставив взгляд в бокал зеленого мускателя:
     - В конце концов, это была наилучшая развязка...
     - Лучшая развязка? Что ты говоришь?! Мы были так счастливы, а теперь будто
сама жизнь ушла из нашего дома.
     - Но... эта дружба, Мартин! Надеюсь, ты простишь мне, своему старому боевому
товарищу... Ты говоришь о дружбе между имперским судьей, командиром полка и
каким-то недоучкой, бродягой и ярмарочным комедиантом. Это несовместимо с
твоим положением! И потом, есть еще другое... Я-то знаю, что злые языки готовы
болтать почем зря, и здесь нет ни слова правды... однако... при наличии злой
воли... можно было бы усмотреть...
     Напрасно граф полагался на их давнее боевое товарищество. С окаменевшим лицом
барон поднялся с места и пригласил Циротина пройти с ним в смежную комнату,
где потребовал объяснений. И здесь граф, выведенный из себя непонятливостью
барона, выложил ему все начистоту.
     - Ну, уж я им отвечу! - взорвался судья и распорядился подать свою карету.
На следующее утро барон вошел в спальню жены, которая лежала на подушках,
слабая и бледная после бессонной ночи. Тщательно подбирая слова, он пересказал
ей то, что услышал накануне от графа, однако, несмотря на все его старания
быть деликатным, молодая женщина разразилась судорожными рыданиями.
Разъяренный барон метался по комнате, не зная, как успокоить Софию, и сыпал
проклятия на головы злоязыких сплетников.
     - Я им покажу! Пусть эти мерзавцы видят, что их гнусные измышления не достигли
цели, мы выше всякого шушуканья и болтовни!
     И, по некотором размышлении, барон придумал выход. Он собрал самые красивые
силуэты, вырезанные Кюнелем, оправил его рисунки в дорогие рамы и украсил ими
комнату с пальмами, превратив ее в своеобразный музей. В английской части
сада, на холме под раскидистой липой, где Кюнель и София провели немало часов,
занятые болтовней и рисованием, теперь было решено воздвигнуть памятник
умершему. Среди оставшихся у барона набросков нашелся силуэт художника,
который София нарисовала под руководством своего учителя. Рисунок отличался
поразительным сходством: характерный прямой нос, высокий, ясный лоб, упрямо
сжатые губы и волевой подбородок. Барон распорядился перенести его на доску из
ценного дерева и установить этот маленький памятник на холме под липой. Голова
Кюнеля была повернута к садовому домику и, казалось, будто его глаза, как при
жизни, дерзко и чуть насмешливо следят за тем, что творится вокруг.
В этих заботах прошла зима, и когда долгожданное тепло позволило проводить
вечера на открытом воздухе, барон созвал всех знакомых на большой праздник в
саду. Тогда изумленные гости увидели музей, устроенный в комнате с пальмами, и
памятник под липой, а барон говорил, как он безутешен и страдает, утратив
столь верного друга. В этот вечер обязанности хозяина лежали на нем одном,
поскольку болезнь не позволила Софии выйти к гостям; вообще молодая женщина
слабела день ото дня и вот уже две недели почти не вставала с постели. Все
комнаты садового домика были открыты, за исключением той, где Антон Кюнель
давал когда-то свои представления - после его смерти она была заперта по
желанию баронессы. Все здесь было так, как оставил Кюнель в последний вечер:
натянутое полотно и свечи на столе... только занавеси опущены, а высокие,
белые с позолотой двери заперты наглухо, так что комната казалась немой и
мертвой.
     Теперь барон стоял у ее порога, устремив невидящий взгляд сквозь анфиладу
комнат. Вокруг бесшумно, как тени, сновали слуги, лишь изредка из маленькой
столовой доносился мелодичный звон фарфора и чистое позвякиванье серебра.
Когда гости наконец разъехались, барон ощутил усталость, которой до тех пор
противился. Часы напряжения тела и духа, когда все время нужно было держаться
настороже, чтобы парировать колкое слово или едкое замечание, отняли у него
почти все силы, а он так и не знал, сумел ли одержать победу. А ну как они
смеются над ним сейчас, по дороге домой? И что еще хуже - нет ли у них
оснований над ним смеяться? Вдруг он и в самом деле был доверчивым глупцом,
вдвойне достойным осмеяния за нелепые старания доказать, что не сомневается в
своей жене и друге? Он стыдился этих мыслей и чувствовал, что не может дольше
оставаться один - иначе смутные подозрения заговорят еще громче. Барон уже
повернулся, собираясь уйти, как вдруг ему почудилось, будто за дверью раздался
какой-то шорох. Сперва прошелестели чьи-то шаги, а затем послышался звук
отодвигаемой мебели - точь в точь, как когда Кюнель перед началом
представления переставлял стол на нужное место. Барон машинально взялся за
ручку двери - заперто. Комната пуста, никто не мог туда проникнуть, должно
быть, ему послышалось. Но едва барон пришел к такому выводу и, подсмеиваясь
над своим разыгравшимся воображением, снова собрался уходить, как на него
обрушился приступ леденящего страха. Это был слепой, инстинктивный ужас,
противоречащий логике и здравому смыслу, словно кто-то разом отнял у него все
силы, схватил за горло и душит.
     Усилием воли барон стряхнул это жуткое наваждение и кликнул слугу. Он провел
беспокойную ночь, полную мучительных кошмаров.
Утром супруга позвала его к себе в спальню. София не утаила, что тоже плохо
спала в эту ночь.
     - А как праздник? - спросила она. - Что сказали гости?
     - Сказали? Они и рта не посмели раскрыть. Но я не знаю, что они подумали. -
При этих словах барон устремил пристальный взгляд на лицо молодой женщины. В
чем причина таинственной болезни, неумолимо подтачивавшей ее силы? Какой
цветущей и свежей она была, покуда здесь жил Антон Кюнель! И странно, что
грызущий недуг последовал непосредственно за его смертью. Неожиданно,
выпрямившись на постели, София прервала течение его мыслей.
     - Мой друг, - сказала она, - у меня есть просьба. Мне здесь нехорошо, я
чувствую себя совершенно больной. Сейчас стоят такие погожие дни... Я могла бы
любоваться зеленью. Позвольте мне перебраться в садовый домик.
     - Даже не просите! Вы еще не окрепли, и это может вам повредить, - барона
снова охватило неприятное чувство, овладевшее им накануне, и он утратил
обычную рассудительность.
     - Прошу вас, не противьтесь моему желанию. Здесь я обречена тосковать по
нашему саду и никогда не поправлюсь. А там мне сразу станет легче.
Тут барон заметил слезы в глазах молодой женщины, и все былые сомнения
показались ему недостойными и низкими. Стремясь загладить несправедливость, он
сжал руку Софии своими и нежно ее поцеловал. Он был счастлив увидеть, как она
обрадовалась, и тешил себя надеждой, что, вопреки прогнозам врачей, ее
здоровая натура сумеет одолеть недуг.
     Однако в состоянии Софии не произошло никаких изменений. Она, правда,
несколько оживилась, но в то же время как будто отказывалась противиться
неотвратимой судьбе. Несмотря на всю любовь и заботу, барону было непереносимо
подолгу оставаться с женой: он не мог видеть этой улыбающейся покорности,
безмятежного взгляда голубых глаз, совсем огромных на истаявшем лице. И было
еще что-то, гнавшее его прочь из дома. С тех пор как он превратил садовый
павильон в своеобразный памятник актеру театра теней, его не покидало странное
ощущение, будто какой-то чуждый, язвительный и злобный дух завладел некогда
столь уютными комнатами. Это чувство отравляло ему даже те редкие дни, когда
слабость оставляла Софию, и они могли, как прежде, сыграть партию в шахматы.
Уже одна тень от ее исхудавшей руки, скользившая над шахматной доской или
покрывалом, рождала в нем смутный страх. Барон долго не желал в этом
признаваться, но в конце концов не мог больше себя обманывать: он начал
бояться теней. Когда лунными вечерами он бродил по аллеям сада, и на повороте
какой-нибудь куст отбрасывал ему под ноги свою тень, он вздрагивал и невольно
оборачивался. Даже собственная тень внушала ему неприязнь, и он предпочитал
вернуться в темноту. Барон старался себя превозмочь: выходил в сад
исключительно в лунные ночи и, задержавшись у памятника другу, погружался в
воспоминания; заставлял себя подолгу оставаться в комнате с пальмами,
рассматривая отдельные наброски и силуэты, однако, несмотря на все усилия,
бывал вдвойне рад, покидая садовый домик.
     - Вы пренебрегаете мною, друг мой, - с упреком заметила однажды вечером София.
И добавила с улыбкой: - Что ж, для вас я плохой товарищ.
Барон как раз отдернул полог, собираясь сесть у постели жены, и в это
мгновение ему почудилось, будто от стула отделилась длинная, тощая,
полупрозрачная тень. Барон невольно отшатнулся, но тотчас овладел собой.
Нельзя, чтобы бедняжка заметила его проклятую впечатлительность. Что за
чертовщина, в самом деле, ведь он же солдат!
С оправданиями и жалобами на большое количество работы, он придвинулся к
постели. С минуту София слушала молча, потом взяла его за руку и промолвила:
     - Хотите доставить мне радость?
     - Охотно, дорогая!
     - Сегодня я чувствую себя немного лучше и мне хотелось бы посидеть в комнате с
пальмами.
     - Но вам нельзя вставать, вы еще так слабы! Да и ночной воздух не пойдет вам
на пользу.
     - О нет! Мы закроем окна. Доставьте же мне радость!
После некоторых уговоров Софии удалось убедить мужа, чтобы он проводил ее в
комнату с пальмами. Барон помог ей накинуть теплую шаль и, прихрамывая, пошел
рядом, заботливо обняв за плечи. Он постарался устроить молодую женщину как
можно удобнее, придвинув обтянутое расшитой цветами дамасской тканью кресло к
широкой стеклянной двери. София сидела и молча смотрела в сад, пока муж
пытался ее развлечь, пересказывая события минувшего дня. Время было уже
довольно позднее, и слуги, отпросившись у господ, отправились спать.
Барон добрый час старался разговорить свою супругу, как вдруг осекся и умолк
на полуслове. Ему почудилось, будто рядом, в запертой комнате, раздался
какой-то шорох. Совсем, как тогда... Вот шаги и звук отодвигаемого стола...
Его рука, точно парализованная, упала на спинку кресла. Опять эта чертовщина!
Тут взгляд барона обратился к лицу жены. Она сидела, чуть наклонив голову, как
будто прислушивалась, и в глазах ее застыло выражение такого блаженства,
какого он в жизни не видел.
     - Вы слышали? - спросил он шепотом, коснувшись плеча жены.
Молодая женщина медленно повернулась к нему.
     - Слышала... что?
     София покачала головой, и лицо ее снова омрачилось. Она позволила мужу
закутать себя в шаль и отвести обратно в спальню. Уложив ее в постель, барон
покинул садовый домик и остаток ночи провел в клубе, где местные аристократы
имели обыкновение коротать время за игрой и питьем.
В течение следующих дней он лишь ненадолго заглядывал в павильон, справлялся о
самочувствии супруги и после двух-трех фраз на нейтральную тему покидал
комнату больной. В городе немало дивились тому, что имперский судья именно
теперь, когда занемогла его жена, находит время и желание бывать в обществе,
которое прежде посещал столь неохотно. Но куда более странной была суетливая
веселость, отличавшая его поведение. Вскоре распространилось известие, что
состояние баронессы значительно ухудшилось, и все стали выражать самое горячее
сочувствие судье, который, по общему мнению, лишь пытался заглушить свое
отчаяние.
     Примерно через неделю после вечера в комнате с пальмами на пороге спальни
Софии барона встретила сиделка, бодрствовавшая у постели больной. Она
приложила палец к губам, призывая его соблюдать тишину, так как молодая
женщина скверно провела ночь, но теперь, как будто, уснула.
Барон осторожно приблизился к спящей и только хотел отдернуть полог - как
вдруг ему почудилось, что занавеси раздвинулись прежде, чем их успела
коснуться его рука, оттуда выступила какая-то тень и проскользнула мимо. В
этот раз она была менее прозрачная и зыбкая. Тень проплыла мимо барона и
исчезла во мраке. В первое мгновение он инстинктивно протянул к ней руку, но
потом замер, пораженный, вглядываясь в темноту, которую не мог рассеять
колеблющийся свет ночника. Прошло какое-то время прежде, чем барон отважился
откинуть полог. София лежала со счастливой улыбкой на лице, глаза ее были
закрыты, и она казалась спящей. Барон медленно опустил занавеси и тихо вышел
из комнаты. Эту ночь он провел со всяким сбродом, который наводнил город по
случаю ярмарки, и щедрыми подачками подстрекал его к самому дикому и
разнузданному веселью.
     Когда настало утро, один из собутыльников, фокусник-шпагоглотатель, посетовал,
что пирушке приходит конец. Но барон стукнул кулаком по столу и воскликнул:
"Это еще почему? Каждый прожитый день подталкивает нас к могиле, и нам уже не
бывать такими, как мы были. Так давайте пировать, пока солнце снова не
закатится!" Ярмарочный люд встретил это заявление ликующим ревом и принялся на
все лады восхвалять своего благодетеля, а барон сидел среди них пил и буянил,
пока не решил, что ему наконец удалось одолеть мертвящий ужас.
Был уже поздний вечер, когда он встал, пошатываясь, и начал прощаться со
своими собратьями по веселью. Среди гуляк, которые на протяжении дня уже
несколько раз принимались пить и снова трезвели, послышался ропот сожаления.
     - А вы хотели бы еще остаться со мной? - неожиданно спросил барон.
     - Да! Да! - закричали со всех сторон.
     - Тогда вперед!
Тут поднялся невообразимый шум, двое цирковых силачей подхватили барона на
руки и стали носить по кругу под ликующие вопли прочих. Затем вся ватага
двинулась в путь, предводительствуемая бароном, которого сопровождали хозяин
кукольного театра и женщина-змея. Редкие прохожие, которые встречались им на
улицах, с немалым удивлением смотрели на имперского судью, шагавшего во главе
гурьбы цирковых артистов.
     Сначала, с хохотом и песнями, процессия быстро двигалась вперед, однако, чем
ближе подходил барон к своему дому, тем тяжелее делался его шаг. Прохладный
ночной воздух подействовал на него отрезвляюще, и он начал размышлять, как
быть дальше, а чтобы выиграть время, решил не идти прямо, но дать крюк. Не
могло быть и речи о том, чтобы привести с собой все это горланящее стадо -
значит, следовало под каким-нибудь благовидным предлогом отделаться от ставших
нежеланными спутников. И вот, когда они достигли стены, которой был обнесен
его сад, барон повернулся и крикнул, обращаясь к недавним собутыльникам:
     - Увы, приятели, дальше хода нет! Жена моя больна, и не годится приводить к
ней в дом такое шумное общество. Но завтра...
Однако об этом и слышать никто не хотел. Сперва заставили тащиться через весь
город, а теперь велят возвращаться несолоно хлебавши! И когда барон снова
повторил, чтобы они расходились, толпа начала угрожающе ворчать. Охваченный
яростью, он отступил к стене и поднял зажатый в кулаке костыль.
     - Эй, вы, убирайтесь! Не то всем головы размозжу!
Присмиревшие гуляки не рискнули двинуться дальше и с недовольным видом побрели
прочь. Однако стоило барону остаться одному, как его тотчас охватило знакомое
неприятное чувство. У него даже мелькнула мысль, не лучше ли провести и эту
ночь в городе, но тут он вспомнил о своем долге: нужно хотя бы справиться о
здоровье супруги, а тогда можно снова покинуть садовый домик. Он повернулся и
заковылял вдоль ограды ко входу.
     От привратника барон узнал, что София большую часть дня пролежала без
сознания. Подавленный, он тихонько вошел в комнату с пальмами и хотел
направиться к больной, как вдруг услышал легкие, торопливые шаги. Барон
инстинктивно отпрянул назад - и в это мгновение мимо проскользнул человек. Он
был подобен тени и в то же время обладал вполне четкими формами, и когда
ошеломленный барон взглянул на странного гостя, ему почудилось, будто он
узнает черты и осанку Антона Кюнеля. Человек бесшумно пересек комнату,
приблизился к закрытой двери, отворил ее и вошел. Барон рванулся следом и
дернул за ручку - комната была заперта. Сомнений нет - он сошел с ума!
Преследуемый этой мыслью, барон захромал прочь из дома, он почти бежал по
саду, пока не очутился перед памятником погибшему другу. Луна взошла уже так
высоко, что маленький холмик и доска были полностью освещены, но что это...
барон замер, словно сам обратился в камень, и почувствовал, как волосы
зашевелились у него на голове: доска была пуста. Силуэт Кюнеля исчез.
Стиснув зубы, барон повернулся и заковылял к павильону. Навстречу, между
деревьями, пробивался какой-то свет, хотя прежде дом стоял темным и немым.
Подойдя ближе, барон обнаружил, что замеченный им свет просачивается из
запертой комнаты. Он подкрался по террасе к освещенным окнам. Занавеси были
опущены, как всегда, но внутри оказалось достаточно светло, чтобы различить
причудливую игру теней. Увеличенные до гигантских размеров, так что заняли
весь оконный проем, они прижимались друг к другу, охваченные всепоглощающей
страстью, влюбленные слились в поцелуе. И барон узнал их: то были его жена и
актер театра теней.
     Не помня себя, судья обрушился на запертую дверь. Она распахнулась под
ударами. София была одна. Она стояла посреди комнаты, в том самом наряде, в
котором лежала в постели, мертвенно бледная, неподвижная, глаза закрыты. На
столе Кюнеля горели все свечи. Барон бросился к жене и тряхнул ее за плечо.
     - Так ты меня обманула! - закричал он. - Обманула!
София ничего не ответила. В следующее мгновение она приоткрыла глаза и тяжело
упала ему на грудь. В отчаянии барон подхватил бесчувственную женщину и
наполовину отнес, наполовину перетащил в ее комнату. Сиделка дремала в своем
кресле. Барон кое-как уложил жену в постель, бросил последний взгляд на ее
лицо - истаявшее, утратившее краски, но озаренное счастливой улыбкой - и, не
говоря ни слова, вышел.
     Он направился в одну из комнат, где все стены были увешаны оружием, снял
кавалерийский пистолет и зарядил его, медленно и старательно. Барон не знал,
зачем это сделал и почему вышел в сад: что-то вело его, помимо воли. Он стоял
перед памятником Антону Кюнелю - силуэт снова был на месте, и барону
почудилось, будто губы его раздвинула злая, насмешливая улыбка. Твердой рукой
он поднял пистолет и прицелился в грудь силуэта.
     - Все, приятель, - прошептал он, - больше ты отсюда не уйдешь!
Грянул выстрел, и барон подошел к памятнику, как подходил на стрельбище к
мишени. Он не промахнулся: пуля вошла точно в то место, где у живого
находилось сердце.
     Когда барон вернулся в комнату больной, сиделка стояла, наклонившись над
постелью Софии. При его появлении она выпрямилась и воскликнула: "Госпожа
скончалась!"
     После смерти жены барон продал свой дом, отказался от должности судьи и
удалился в загородное поместье. Но занятия сельским хозяйством уже не
приносили ему никакой радости и шахматы он тоже забросил.
В саду барона, который приобрело местное сословное собрание, пытались
впоследствии разводить пчел, но пчелы не хотели роиться...

Перевод с немецкого Татьяны и Екатерины Кудриных.


Популярность: 29, Last-modified: Thu, 07 Jul 2005 04:36:22 GMT