--------------------------------------------------------------------
     Перевод Р. Померанцевой.
     С.соч. в 12 томах. Т.12. Изд. "Художественная литература", М., 1980.
     OCR Бычков М.Н.
--------------------------------------------------------------------

              Домашний спектакль, разыгранный М. А. Титмаршем


        Пролог

     Случилось так, что автор провел прошлое Рождество за границей, в  чужом
городе, где собралось много английских детей.
     В этом городе не достать было даже волшебного  фонаря,  чтобы  устроить
детям праздник, и, уж конечно, негде было  купить  смешных  бумажных  кукол,
которыми у нас дети так любят играть на Рождество, - короля, королеву,  даму
с кавалером, щеголя, воина и других героев карнавала.
     Моя приятельница, мисс Банч, гувернантка  в  большой  семье,  жившей  в
бельэтаже того  же  дома,  что  и  я  с  моими  питомцами  (это  был  дворец
Понятовского в  Риме,  в  нижнем  этаже  которого  помещалась  лавка  господ
Спиллмен - лучших в мире кондитеров), так  вот,  мисс  Банч  попросила  меня
нарисовать эти фигурки, чтобы порадовать нашу детвору.
     Мисс Банч всегда умеет выдумать что-нибудь смешное, и мы с пей сочинили
по моим рисункам целую историю и вечерами читали ее в лицах детям,  так  что
для них это был настоящий спектакль.
     Наших маленьких друзей очень потешали приключения  Перекориля,  Обалду,
Розальбы и Анжелики. Не стану скрывать,  что  появление  живого  привратника
вызвало бурю восторга, а бессильная ярость графини Спускунет была  встречена
общим ликованием.
     И тогда я подумал: если эта история так понравилась одним детям, почему
бы ей не порадовать и других? Через  несколько  дней  школьники  вернутся  в
колледжи, где займутся делом и под  надзором  своих  заботливых  наставников
будут обучаться всякой премудрости. Но пока что у нас каникулы - так давайте
же посмеемся, повеселимся вволю. А  вам,  старшие,  тоже  не  грех  немножко
пошутить,  поплясать,  подурачиться.  Засим  автор  желает  вам   счастливых
праздников и приглашает на представление.

                                                               М. А. Титмарш
Декабрь 1854 года.




     в которой королевская семья усаживается завтракать

                                                 Завтрак царственных господ.
                                                 Всех злодеев кара ждет!

     Вот перед вами повелитель Пафлагонии Храбус XXIV;  он  сидит  со  своей
супругой и единственным своим чадом за королевским завтраком и читает только
что полученное письмо, а в письме говорится о скором приезде принца  Обалду,
сына и наследника короля Заграбастала, ныне правящего  Понтпей.  Посмотрите,
каким  удовольствием  светится  монаршее  лицо!  Он  так   увлечен   письмом
понтийского владыки, что не дотронулся до августейших  булочек,  а  поданные
ему на завтрак яйца успели уже совсем остыть.
     - Что я слышу?! Тот самый Обалду, несравненный повеса  и  смельчак?!  -
вскричала принцесса Анжелика. - Он так хорош собой,  учен  и  остроумен!  Он
побил сто тысяч великанов и победил в сражении при Тиримбумбуме!
     - А кто тебе о нем рассказал, душечка? - осведомился король.
     - Птичка начирикала, - ответила Анжелика.
     - Бедный Перекориль! - вздохнула ее маменька и налила себе чаю.
     - Да ну его! - воскликнула Анжелика и встряхнула головкой, зашуршав при
этом целой тучей папильоток.
     - Лучше б ему... - заворчал король.
     - А ему и впрямь лучше, мой  друг,  -  заметила  королева.  -  Так  мне
сообщила служанка Анжелики Бетсинда, когда утром подавала мне чай.
     - Все чаи распиваете, - мрачно промолвил монарх.
     - Уж лучше пить чай, чем портвейн или бренди  с  содовой,  -  возразила
королева.
     - Я ведь только хотел сказать, что  вы  большая  чаевница,  душечка,  -
сказал  повелитель  Пафлагонии,  силясь  побороть  раздражение.  -  Надеюсь,
Анжелика, у тебя нет нужды в  новых  нарядах?  Счета  твоих  портних  весьма
внушительны. А вам, дражайшая  королева,  надо  позаботиться  о  предстоящих
торжествах. Я бы предпочел обеды,  но  вы,  конечно,  потребуете,  чтобы  мы
давали балы. Я уже видеть не могу это ваше голубое бархатное платье -  сносу
ему нету! А еще, душа моя, мне бы хотелось, чтобы на вас  было  какое-нибудь
повое ожерелье. Закажите себе! Только не дороже ста, ну ста пятидесяти тысяч
фунтов.
     - А как же Перекориль, мой друг? - спросила королева.
     - Пусть он идет...
     -  Это  о  родном-то  племяннике,  сэр!  Единственном  сыне   покойного
монарха?!
     - Пусть он идет к портному и заказывает,  что  нужно,  а  счета  отдаст
Разворолю - тот их оплатит. Чтоб ему ни дна ни покрышки, то бишь всех  благ!
Он не должен ни в чем знать  нужды.  Выдайте  ему  две  гинеи  на  карманные
расходы, душечка, а себе заодно с ожерельем закажите еще и браслеты.
     Ее величество, или сударыня-королева, как шутливо величал свою  супругу
монарх (ведь короли тоже не прочь пошутить с близкими, а эта  семья  жила  в
большой дружбе), обняла мужа и, обвив рукой стан дочери, вышла вместе с  нею
из столовой, чтобы все приготовить для приема высокого гостя.
     Едва они удалились, как улыбка, сиявшая  на  лице  отца  и  повелителя,
исчезла, а с ней вместе и вся  его  королевская  важность,  и  остался  лишь
человек наедине с самим собою. Обладай я даром  Д.-П.-Р.  Джеймса,  я  бы  в
красках описал душевные терзания Храбуса, его  сверкающий  взор  и  раздутые
ноздри, а также его халат, носовой платок и туфли. Но поскольку я не обладаю
таким талантом, скажу лишь, что Храбус остался наедине с собою.
     Он  схватил  одну  из   многочисленных   яичных   рюмочек,   украшавших
королевский стол, кинулся к буфету, вытащил бутылку бренди, налил себе и раз
и два, потом поставил на место рюмку, хрипло захохотал и воскликнул:
     - Теперь, Храбус, ты опять человек! Увы! - продолжал он  (к  сожалению,
снова прикладываясь к рюмке). - Пока я не стал королем,  не  тянуло  меня  к
этой отраве. Я не пил ничего, кроме ключевой воды, а подогретого бренди и  в
рот не брал. Быстрее горного ручейка бегал я с мушкетом по лесу, стряхивая с
веток росу, и стрелял куропаток, бекасов или рогатых оленей.  Воистину  прав
английский драматург, сказавший: "Да, нелегко нам  преклонить  главу,  когда
она увенчана короной!" И зачем только я  отнял  ее  у  племянника,  у  юного
Перекориля! Что я сказал? Отнял?  Нет,  нет!  Не  отнял,  нет!  Исчезни  это
мерзостное слово! Я просто на главу  свою  достойную  надел  венец  монарший
Пафлагона. И ныне я держу в одной руке наследный  скипетр.  А  другой  рукою
державу Пафлагонскую сжимаю! Ну мог бы  разве  бедный  сей  малыш,  сопливый
хныкалка, что был вчера при няньке и грудь просил и клянчил леденца, ну  мог
ли он короны тяжесть снесть? И мог ли, препоясавшись  мечом  монарших  наших
предков, выйти в поле, чтоб биться с этим мерзким супостатом?!
     Так его величество продолжал убеждать  себя  (хотя,  разумеется,  белый
стих еще не довод), что владеть присвоенным - прямой его  долг  и  что  если
раньше он хотел вознаградить пострадавшую  сторону  и  даже  знал,  как  это
сделать, то ныне, когда представился случай заключить столь желанный брачный
союз и тем самым объединить две страны и два  народа,  которые  доселе  вели
кровопролитные и разорительные войны, а именно: пафлагонцев и  понтийцев,  -
он должен отказаться от мысли вернуть Перекорилю корону. Будь жив его  брат,
король Сейвио, он сам ради этого отобрал бы ее у родного сына.
     Вот как легко нам себя обмануть! Как легко принять желаемое за должное!
     Король воспрянул духом, прочел газеты, доел яйца и булочки и позвонил в
колокольчик, чтобы явился первый министр. А  королева,  поразмыслив  о  том,
идти ей к больному Перекорилю или нет, сказала себе:
     - Это не к спеху. Делу время, а потехе час. Перекориля я  навещу  после
обеда. А сейчас займусь делом - поеду к ювелиру, закажу ожерелье и браслеты.
     Принцесса же поднялась к себе и велела своей служанке Бетсинде вытащить
из сундуков все наряды.
     А о Перекориле они и думать забыли,  как  я  про  обед,  съеденный  год
назад.




     рассказывающая о том, как Храбус получил корону, а Перекориль ее
     потерял

                                                  А наш Храбус, как на грех,
                                                  Вел себя не лучше всех!

     Тысячелетий десять или двенадцать тому назад  в  Пафлагонии,  как  и  в
некоторых  иных  государствах,  еще   не   было,   по-видимому,   закона   о
престолонаследии. Во всяком случае, когда  скончался  венценосный  Сейвио  и
оставил брата опекуном своего осиротевшего сына и регентом,  сей  вероломный
родственник и не подумал исполнить волю покойного монарха. Он  объявил  себя
королем Храбусом XXIV, устроил пышную  коронацию  и  повелел  отечественному
дворянству присягнуть себе на верность. И пока Храбус  устраивал  придворные
балы, раздавал деньги и хлебные должности, пафлагонское дворянство не  очень
беспокоилось о том, кто сидит на престоле; что же до простого люда, то он  в
те времена отличался подобным же равнодушием.
     Когда скончался венценосный Сейвио,  его  сын  Перекориль  был  еще  юн
годами, а посему не очень огорчился утратой короны и  власти.  У  него  было
вдоволь сластей и игрушек, он бездельничал  пять  дней  в  неделю,  а  когда
немного подрос, мог  ездить  верхом  на  охоту,  а  главное  -  наслаждаться
обществом  милой  кузины,  единственной  дочери  короля,  -  и  бедняга  был
рад-радешенек; он  ничуть  не  завидовал  дядиной  мантии  и  скипетру,  его
большому, неудобному, жесткому трону и тяжелой короне, которую тот  носил  с
утра до ночи.
     Взгляните  на  дошедший  до  нас  портрет  Храбуса,  и  вы,   наверное,
согласитесь со мной, что подчас он, должно быть, порядком уставал  от  своих
бархатных одежд, горностая, бриллиантов и прочего великолепия. Нет, не хотел
бы я париться в этой жаркой мантии с такой вот штукой на голове!
     Вот сидит наш Храбус слева, А напротив - королева.
     Что касается королевы, то в юности она,  наверно,  была  миловидна,  и,
хотя с  годами  несколько  располнела,  черты  ее,  как  легко  заметить  на
портрете, сохранили некоторую приятность. А если она  и  была  охотницей  до
сплетен, карт, нарядов и лести, то будем к ней  снисходительны:  ведь  мы  и
сами немало этим грешим. Она была добра к  племяннику;  и  если  чувствовала
порой укоры совести из-за того, что муж ее отнял корону у юного  принца,  то
утешалась  мыслью,  что  пусть  его  величество  и  захватчик,  но   человек
приличный, и после его смерти Перекориль воссядет на престол вместе со своей
нежно любимой кузиной.
     Первым министром был старый сановник  Развороль;  он  с  горячей  душой
присягнул Храбусу на верность, и монарх  доверил  ему  все  заботы  о  делах
государства. Ведь Храбус только того и хотел, что  тратить  побольше  денег,
слушать льстивые речи, охотиться день-деньской и иметь поменьше хлопот. Было
бы вдоволь утехи, а как  расплачивался  за  это  народ,  монарха  ничуть  не
заботило. Он затеял войну кое с  кем  из  соседей,  и  пафлагонские  газеты,
разумеется, возвестили о его славных победах; он  повелел  воздвигнуть  свои
статуи по всему королевству, и, конечно, во всех книжных лавках  продавались
его портреты. Его  величали  Храбусом  Великодушным,  Храбусом  Непобедимым,
Храбусом Великим и тому подобное, ибо уже в те давние времена царедворцы  да
и простой люд знали толк в лести.

                                                    Как он правил много лет,
                                                    Кто такая Спускунет...

     У  этой  королевской  четы  было  одно-единственное  дитя  -  принцесса
Анжелика, которая, разумеется, казалась настоящим чудом и своим родителям, и
придворным, и самой себе. Все говорили, что у нее  самые  длинные  на  свете
волосы, самые большие глаза, самый тонкий стан, самая маленькая ножка и  что
румянцем она превосходит всех знатных девиц Пафлагонии. Но красота  ее,  как
утверждала молва, бледнела перед ее ученостью, и гувернантки, желая устыдить
ленивых питомцев, перечисляли им, что знает и умеет принцесса Анжелика.  Она
играла  с  листа  труднейшие  пиесы.  Умела   ответить   на   любой   вопрос
экзаменационного вопросника. Помнила все даты из истории Пафлагонии и других
стран. Знала  французский,  английский,  немецкий,  итальянский,  испанский,
древнееврейский,   греческий,   латынь,   каппадокийский,    самофракийский,
эгейский, а также понтийский. Словом, была на редкость образованной девицей,
а фрейлиной и наставницей при ней состояла строгая графиня Спускунет.
     Спускунет - ужасно родовитая дама. Она так горделива, что я  принял  бы
ее, ну, по меньшей мере, за княгиню, чей род  восходит  ко  дням  всемирного
потопа. Но особа эта была ничуть не лучшей крови, чем многие другие спесивые
дамы, и все здравомыслящие люди смеялись над ее глупой кичливостью.
     Она была всего-навсего горничной королевы в бытность ее  принцессой,  а
муж этой графини служил в семье принцессы старшим лакеем. Однако  после  его
смерти, вернее,  исчезновения,  про  которое  вы  скоро  узнаете,  Спускунет
принялась так обхаживать свою августейшую хозяйку, так подлещивалась к ней и
угождала  ей,  что  стала  любимицей  королевы,  и  та  (от  природы  весьма
добродушная) даровала ей титул и назначила наставницей дочери.
     А теперь я расскажу вам о  занятиях  принцессы  и  о  ее  прославленных
талантах. Умом ее бог не обидел, а вот прилежания не дал. По правде  говоря,
играть с листа она совсем не умела; просто разучила две-три пиески и  всякий
раз притворялась, будто видит их впервые. Она отвечала на полдюжины вопросов
из  книги  мисс  Менелл,  только  надо  было  заранее  договориться,  о  чем
спрашивать. А что до языков, то учили ее многим, но,  боюсь,  она  знала  по
две-три фразы на каждом и лишь пускала  пыль  в  глаза.  Вот  рисунки  ее  и
вышивки были и впрямь хороши, только она ли их делала?
     Все это заставляет меня  открыть  вам  правду,  а  посему  обратимся  к
прошлому, и я поведаю вам историю Черной Палочки.




     из которой вы узнаете, кто такая Черная Палочка и еще многие другие
     влиятельные особы

                                                      И волшебный дар подчас
                                                      Хуже пагубы для нас.

     На границе Пафлагонии и Понтии обитала в те времена таинственная особа,
которую жители обоих королевств звали Черной Палочкой, потому что она всегда
носила с собой длинный жезл из черного дерева, а может, просто клюку;  и  на
ней она летала на Луну и в  другие  места  по  делам  или  просто  так,  для
прогулки, и творила с ее помощью разные чудеса.
     Когда она была молода и только-только  научилась  волшебству  у  своего
отца-чародея, она колдовала без устали, носилась на своей черной палочке  из
королевства в королевство и одаривала сказочными подарками то одного принца,
то другого. У нее были десятки  царственных  крестников,  и  она  превратила
несметное множество злых людей в зверей,  птиц,  мельничные  жернова,  часы,
брандспойты, сапожные рожки, зонты и просто во что попало; словом, она  была
одной из самых деятельных и назойливых особ во всем колдовском цехе.
     Впрочем, порезвившись тысячелетия эдак два  или  три,  Черная  Палочка,
по-видимому, наскучила этими забавами. А может, она сказала себе:
     - Что проку, что  я  на  сто  лет  усыпила  эту  принцессу,  прирастила
кровяную колбасу к носу  того  олуха  и  приказала,  чтоб  у  одной  девочки
сыпались изо рта жемчуга и бриллианты, а у другой - жабы и  гадюки?  Сдается
мне, что ото всех моих чудес столько же вреда, сколько пользы. Оставлю-ка  я
лучше при себе свои заклинания, и пусть все идет своим чередом! Были у  меня
две  юные  крестницы  -  жена  венценосного  Сейвио   и   жена   светлейшего
Заграбастала. Одной я подарила волшебное кольцо,  другой  -  чудесную  розу.
Подарки эти должны были придать им прелести в глазах мужа и сохранить им  до
гроба мужнину любовь. Но разве дары  мои  пошли  им  на  пользу?  Ничуть  не
бывало! Мужья потакали им во всем, и они стали капризными, злыми,  ленивыми,
тщеславными, хитрыми, жеманными и считали себя краше  всех  на  свете,  даже
когда превратились в смешных, безобразных старух. Они чванились передо мной,
когда я приходила их навестить, - передо мной, феей, которая знает все тайны
волшебства и может одним мановением руки обратить их в  обезьян,  а  все  их
бриллианты - в ожерелья из луковиц.
     И  вот  Черная  Палочка  заперла  свои  книги  в  шкаф,  отказалась  от
колдовства и впредь пользовалась своим жезлом только для прогулки.

                                                    Царедворцу ты не верь!
                                                    Что там в Понтии теперь?

     Когда же супруга герцога Заграбастала родила сынишку (его светлость был
в ту  пору  первым  понтийским  вельможей),  Черная  Палочка  не  пришла  на
крестины, хотя ее звали, а только послала поздравление и серебряную  мисочку
для малютки, не стоившую, наверно, и двух гиней.
     Тут же вскорости и королева Пафлагонии подарила его  величеству  Сейвио
сына и наследника. По случаю рождения маленького принца в столице палили  из
пущек, освещали улицы плошками и устраивали пир за пиром. Все  ожидали,  что
фея, приглашенная в крестные, подарит мальчику в знак своей милости, ну,  по
меньшей  мере,  шапку-невидимку,  крылатого  коня,  Фортунатов  кошелек  или
какое-нибудь иное ценное свидетельство  ее  расположения,  но  вместо  этого
Черная Палочка подошла к колыбели маленького Перекориля,  когда  все  кругом
восхищались им и поздравляли августейших родителей, и сказала:
     - Бедное дитя! Лучшим подарком тебе будет капелька  невзгод.  -  Больше
она не сказала ни слова, к возмущению родителей, каковые вскорости умерли, а
трон захватил принцев дядя, Храбус, о чем рассказывалось в первой главе.
     И  на  крестинах  Розальбы,  единственной  дочери  понтийского   короля
Кавальфора, Черная Палочка, которую туда тоже пригласили, повела себя ничуть
не лучше. В то время как все превозносили красоту  новорожденной  и  славили
родителей, Черная Палочка глянула с грустью на мать и дитя и промолвила:
     - Знай, милая, - (фея держалась без церемоний, ей было все равно -  что
королева, что прачка), - эти люди, которые сейчас тебе  повинуются,  первыми
тебя предадут, а что до принцессы,  то  и  ей  лучшим  моим  подарком  будет
капелька невзгод.
     Она коснулась Розальбы  своей  черной  палочкой,  строго  поглядела  на
придворных, помахала на прощание королеве и медленно выплыла в окошко.
     Когда она исчезла, придворные, испуганно молчавшие  в  ее  присутствии,
зашумели.
     - Что за гнусная фея! - говорили они. - Одно название, что  волшебница!
Явилась на крестины пафлагонского наследника и прикинулась,  будто  души  не
чает в королевской семье. А что потом вышло? Принца, ее  крестника,  дядюшка
скинул с престола. Мы вот ни за что  бы  не  дали  какому-нибудь  разбойнику
посягнуть на права нашей малюточки! Никогда, никогда, никогда! - И  все  они
хором закричали: - Никогда, никогда, никогда!
     А теперь послушайте, как доказали свою верность эти достойные  господа.
Один из  вассалов  Кавальфора,  упомянутый  выше  Заграбастал,  взбунтовался
против своего монарха, и тот отправился подавлять мятежника.
     - Нет, вы подумайте, кто-то посмел пойти супротив нашего  возлюбленного
государя! - вопили придворные. -  Вот  своевольник!  Наш  монарх  непобедим,
неодолим! Он вернется домой с пленным Заграбасталом, привяжет его  к  хвосту
осла, протащит по городу, чтобы все знали, как великий Кавальфор поступает с
бунтовщиками.
     Венценосный Кавальфор отправился усмирять мятежника, а бедная королева,
которая была от природы существом боязливым и робким, заболела от страха  и,
как  мне  ни  грустно  о  том  поведать,  умерла,  наказав  своим  фрейлинам
заботиться о маленькой Розальбе.  Те,  конечно,  пообещали.  Поклялись,  что
скорее расстанутся с жизнью, чем позволят кому-нибудь обидеть принцессу.
     Поначалу "Понтийский дворцовый вестник"  сообщал,  что  его  величество
одерживает славные победы над дерзким мятежником; потом объявил, что  войска
бесчестного  Заграбастала  бегут;  потом  пообещал,  что  королевская  армия
вот-вот нагонит врага, а потом... потом пришла весть, что  король  Кавальфор
побежден и убит его величеством Заграбасталом I!
     При сем известии одни придворные  побежали  свидетельствовать  почтенье
победителю, другие - кинулись растаскивать казну, а  потом  разбежались  кто
куда,  и  бедная  Розальба  осталась  одна-одинешенька.   Она   шла   своими
неуверенными шажками из комнаты в комнату и звала:
     "Герцогиня! Графиня! - (Выговаривала же она это так: "Гиня!  Финя!")  -
Где моя баранья котлетка? Ваша принцесса хочет кушать! Гиня! Финя!"
     Так она попала с жилой половины в тронную  залу,  но  там  было  пусто;
оттуда в бальную залу - и там никого; оттуда в комнату,  где  обычно  сидели
пажи, - опять никого; спустилась по парадной лестнице в прихожую - ни  души;
дверь была растворена, и малютка вышла во двор, потом  в  сад,  потом  через
заросли в лес, полный диких зверей, и больше о ней никто не слыхал...
     Клочок ее разодранной мантии и туфельку нашли в лесу:  их  терзали  два
львенка, которых застрелила охота венценосного Заграбастала, - ведь он  стал
королем и правил теперь всей Понтией.
     - Значит, бедная малютка погибла, - сказал он. - Что ж, раз так, тут уж
ничем не поможешь. Пойдемте завтракать, господа!
     Но один из придворных подобрал туфельку и спрятал в карман. Вот  вам  и
вся история маленькой Розальбы.




     про то, как Черную Палочку не позвали на крестины принцессы
     Анжелики

                                                   Все нахальные лакеи
                                                   Помнят пусть про эту фею.

     Когда появилась на свет принцесса  Анжелика,  ее  родители  не  позвали
Черную Палочку на крестины и даже велели привратнику не пускать ее на порог,
коли сама вдруг пожалует. Имя этого привратника было Спускунет, и светлейшие
хозяева назначили его на эту должность за высокий рост и свирепость; он умел
так рявкнуть "Дома нет!.." - какому-нибудь коробейнику или незваному  гостю,
что те кидались бежать без оглядки. Он был  мужем  той  самой  графини,  чей
портрет вы недавно видели, и пока они жили вместе, они ругались  с  утра  до
ночи. Оказавшись  в  привратниках,  этот  малый,  как  вы  скоро  убедитесь,
порядком разнахалился. И когда Черная Палочка  пришла  навестить  светлейших
особ, которые сидели в это время у распахнутого окна гостиной, Спускунет  не
только объявил ей, будто их нет дома, но еще позволил себе показать ей  нос,
после чего собирался захлопнуть перед него дверь.
     - Убирайся прочь со своей клюкой! - рявкнул он. - Для тебя  хозяев  нет
дома, и весь сказ! - И он, как вы слышали, собрался захлопнуть дверь.
     Но фея придержала дверь палочкой;  разъяренный  Спускунет  выскочил  за
порог, ругаясь на чем свет стоит, и спросил фею, уж не думает ли она, что он
так и будет торчать здесь, у дверей, весь день?
     - Да, будешь торчать у дверей весь день и всю ночь, и не год и не  два,
- величаво объявила она.
     Тогда Спускунет шагнул вперед, широко расставил ноги с толстыми  икрами
и захохотал во все горло:
     - Ха-ха-ха! Ну и потеха! Ха-ха!.. Что это?! Отпустите!.. Ой-ой! Ох!.. -
И смолк.

                                                   Стал привратник молотком.
                                                   Ну и что же - поделом!

     Дело в том, что фея взмахнула над ним палочкой, и он почувствовал,  как
его приподняло над землей и пришлепнуло к двери; живот его  пронзила  острая
боль, словно его проткнули винтом и прикрутили к доске; руки его  вскинулись
над головой, а ноги скрючились в судороге  и  поджались,  и  весь  он  вдруг
оцепенел и застыл, будто превратился в металл.
     - Ой-ой! Ох!.. - только и вырвалось у него, и он онемел.
     Он и в  самом  деле  превратился  в  металл.  В  медь.  Он  был  теперь
всего-навсего дверным молотком. Отныне он  всегда  оставался  на  двери,  он
висел  здесь  жаркими  летними  днями  и  накалялся  почти  докрасна,  висел
студеными зимними ночами, и его медный нос  обрастал  сосульками.  Почтальон
приходил и стучал им об дверь, а какой-нибудь паршивый  мальчишка-рассыльный
швырял его что было силы.
     В тот вечер его господа (они  были  тогда  еще  принцем  и  принцессой)
возвратились с прогулки домой, и его высочество сказал жене:
     - Вот так так, душечка, вы велели прибить у нас новый дверной  молоток?
Ей-богу, он чем-то напоминает нашего  привратника!  А  что  сталось  с  этим
лоботрясом и пьяницей?
     Служанка приходила и натирала ему нос наждачной бумагой; а  однажды,  в
ту ночь, когда родилась маленькая сестричка принцессы Анжелики, его обмотали
старой лайковой перчаткой. В другой раз, тоже ночью, какой-то юный проказник
попробовал свинтить его отверткой  и  причинил  ему  адские  муки.  А  потом
хозяйке взбрело в голову перекрасить дверь,  и  когда  его  красили  в  цвет
зеленого горошка, маляры замазали ему рот и глаза, так что он чуть  было  не
задохся. Можете мне поверить, у него теперь было достаточно времени пожалеть
о том, что он был груб с Черной Палочкой!
     Что до его половины, та о нем не скучала; и поскольку раньше  он  вечно
пьянствовал по кабакам и, как все знали,  не  ладил  с  женой  да  и  купцам
задолжал немало, пошли слухи, будто он сбежал куда-то подальше, в  Австралию
или Америку. А когда принц с  принцессой  соизволили  стать  монархами,  они
покинули старый дом и забыли думать о пропавшем привратнике.




     из которой Вы узнаете, как у прицессы Анжелики появилась маленькая
     служанка

     Однажды, еще совсем крошкой, принцесса Анжелика гуляла в дворцовом саду
со своей гувернанткой миссис Спускунет, которая несла над ней зонтик,  чтобы
уберечь ее нежные щечки от веснушек, а у самой малютки была в руках  сдобная
булочка, и шли они кормить лебедей и уток в дворцовом пруду.
     Не успели они дойти до пруда, как вдруг, глядь,  навстречу  им  семенит
пресмешная девчушка. Ее круглое личико овивали пышные кудри, и по всему было
видно, что ее давно уже не умывали и не причесывали. На плечах  ее  болтался
обрывок плаща, и только одна ножка была обута в туфельку.

                                                    Вот принцесса раз гуляла
                                                    И бродяжку повстречала.

     - Кто тебя сюда впустил, негодница? - спросила Спускунет.
     - Дай булку,  -  проговорила  девочка.  -  Я  голодная.
     -  Что  значит  "голодная"?  -  спросила принцесса, но отдала пришелице
булку.
     -  Ну  до  чего  вы  добры  и  великодушны,  принцесса!  -  воскликнула
Спускунет.  -  Сущий  ангел!  Глядите,  ваши  величества, - обратилась она к
королевской  чете, как раз вышедшей в сад в сопровождении своего племянника,
принца  Перекориля, - до чего же добра наша принцессочка! Повстречала в саду
эту  замарашку - в толк не возьму, откуда она взялась и отчего караульные не
застрелили  ее  у ворот! - и отдала ей, наша распрекрасная душечка, всю свою
булочку.
     - А я ее не хотела, - отозвалась Анжелика.
     - Все равно вы наш маленький ангелочек! - пела гувернантка.
     - Я знаю, - отвечала Анжелика. - А как по-твоему,  замарашка,  я  очень
хорошенькая? - Она и впрямь была очень мила  в  своем  нарядном  платьице  и
шляпке, из-под которой спускались тщательно завитые локоны.
     - Очень хорошенькая!.. Очень! - сказала малютка; она прыгала, смеялась,
плясала и тем делом уплетала булочку.
     Та плясать до ночи рада. Все смеются до упаду.
     Не успев покончить с булкой, она запела: - Что за  вкусная  еда!  Будет
пусть она всегда!.. Тут король с королевой, принц и принцесса покатились  со
смеху - так смешно она пела и выговаривала слова.
     - Я пляшу и распеваю, много фокусов я знаю!.. - объявила крошка.
     И она  подбежала  к  клумбе,  сорвала  несколько  нарциссов  и  веточек
рододендрона, сплела из них и других цветов себе венок и  пустилась  плясать
перед королем и королевой, да так мило и потешно, что все пришли в восторг.
     - Кто была твоя мама  и  из  какой  ты  семьи,  детка?  -  осведомилась
королева.
     Девочка ответила:
     - Братик львенок, львица мать, раз, два, три, четыре,  пять!  -  И  она
принялась скакать на одной ножке, чем очень всех позабавила.
     Тут Анжелика сказала матери:
     - Мой попугайчик  вчера  упорхнул  из  клетки,  а  другие  игрушки  мне
надоели. Эта смешная замарашка меня позабавит. Я возьму ее домой и наряжу  в
какое-нибудь свое старое платье.
     - Ну до чего же щедра!.. - вскричала Спускунет.
     - В то, которое я столько носила, что оно мне опротивело, -  продолжала
Анжелика. - Она будет моей служанкой. Пойдешь к нам жить, замарашка?
     Девочка захлопала в ладоши и вскричала:
     - О, конечно! В вашем доме буду жить, сладко  есть  и  сладко  пить,  в
новом платьице ходить!..
     И все опять рассмеялись и взяли девочку во дворец; и  когда  ее  умыли,
причесали и нарядили в одно из подаренных принцессой платьиц, она  сделалась
почти такой же хорошенькой, как сама Анжелика. Разумеется, Анжелике это и  в
голову не приходило, - принцесса была уверена, что никто на свете  не  может
сравниться с ней умом, красотой и благородством души. А чтобы  пришелица  не
возгордилась, не зазналась, миссис Спускунет подобрала ее изодранный  плащик
и туфельку и спрятала в стеклянный  ларец  вместе  с  запиской,  на  которой
стояло: "В этом рубище была найдена малютка Бетсинда, когда  ее  высочество,
принцесса Анжелика, в своей великой доброте и редком благородстве  подобрала
эту нищенку". На записке она поставила число и все заперла в ларец.

                                                   Кто прилежней, угадай-ка:
                                                   Камеристка иль хозяйка?

     Какое-то время Бетсинда была любимицей принцессы, плясала  и  пела  для
своей госпожи и сочиняла ей на забаву  всякие  стишки.  Но  скоро  принцессе
подарили обезьянку, потом щенка, потом куклу, и она забыла про  Бетсинду,  и
та стала очень грустна и печальна и не пела больше  своих  смешных  песенок,
ибо некому было их слушать. А когда она  подросла,  ее  сделали  камеристкой
принцессы; и хотя ей не платили жалованья, она шила и чинила, закручивала  в
папильотки Анжеликины волосы, не роптала, когда ее бранили, всегда старалась
угодить хозяйке, вставала с петухами, а укладывалась за  полночь,  прибегала
по первому зову, - словом, была образцовой служанкой.
     Когда обе девочки подросли и принцесса начала выезжать, Бетсинда часами
наряжала ее и причесывала, не жалуясь на усталость; она подновляла ее платья
не хуже заправской портнихи и исполняла сотни  других  дел.  Пока  принцессу
обучали наукам, Бетсинда обычно сидела тут же и узнавала много полезного: уж
она-то, не в пример хозяйке, слушала со  вниманием  и  ловила  каждое  слово
ученых наставников, тогда как Анжелика все только зевала и думала про  балы.
Когда приходил учитель танцев, Бетсинда  была  госпоже  за  партнера;  когда
приходил учитель музыки, наблюдала за  каждым  его  движением  и  разучивала
заданные принцессе пиесы, пока та веселилась в гостях  или  на  балу;  когда
приходил учитель рисования, служанка жадно ловила его советы; то же было и с
французским, итальянским и прочими языками, - она научилась  им  у  учителя,
что приходил давать уроки ее госпоже.  Если  принцесса  вечером  куда-нибудь
уезжала, она обычно говорила:
     - Еще, милая Бетсинда, можешь доделать мой рисунок.
     - Слушаюсь, ваше высочество, - отвечала служанка и  охотно  бралась  за
карандаш, только,  разумеется,  не  "доделывала"  рисунок,  а  рисовала  его
заново. Принцесса ставила под рисунком свою подпись, и весь двор,  король  с
королевой, а всех паче бедный Перекориль, непомерно восхищались картинкой  и
говорили: "Что за редкий талант у нашей Анжелики!"
     Не лучше, признаться, обстояло дело с ее вышиванием  и  иными  уроками;
принцесса в самом деле поверила, что делала все это сама, и выслушивала  как
должное похвалы придворных. И вот она стала думать,  что  нет  ей  на  свете
равной и ни один юноша ей не пара. А Бетсинда не  слыхала  этих  похвал,  не
исполнялась  самомненья  и,   будучи   от   природы   существом   добрым   и
признательным,  только  и  желала  всячески  угодить  госпоже.   Теперь   вы
догадываетесь, что не все в Анжелике заслуживало похвалы  и  она  отнюдь  не
была таким совершенством, как ее расписывали.




     о том, что поделывал принц Перекориль

                                             Принц-то наш всегда ленился,
                                             Впрочем, кто ж из них трудился?

     А  теперь  обратимся  к   Перекорилю,   племяннику   нынешнего   короля
Пафлагонии. Пока этот юноша, как говорилось на  странице  девяносто  шестой,
мог наряжаться в красивые камзолы, скакать на горячем  коне,  позвякивать  в
кармане деньгами, а главное - их тратить (и все больше  на  других),  он  не
очень горевал о потере трона, ибо от природы был беззаботен и не  чувствовал
особого интереса ни к политике, ни  к  наукам.  Так  что  наставник  его  не
изнывал от трудов. Перекориль не учил математику и  древние  языки,  и  лицо
лорд-канцлера Пафлагонии Пропедантуса вытягивалось все больше и больше из-за
того, что никак было его высочество не засадить  за  пафлагонские  законы  и
конституцию! Зато  королевские  егери  и  лесничие  находили  принца  весьма
способным  учеником;  танцмейстер  расхваливал  его  за  редкое  усердие   и
изящество; лорд-попечитель бильярдной пел  дифирамбы  его  ловкости,  и  ему
вторил  главный  смотритель  теннисного   корта;   а   учитель   фехтования,
гвардейский капитан, доблестный служака граф Атаккуй, утверждал, что  с  той
поры, как он пропорол понтийского полководца,  грозного  Пузырьюса,  никогда
еще не встречал он человека, столь искусно владеющего шпагой, как наш принц.
     Надеюсь, вы не осудите  принца  и  принцессу  за  то,  что  они  вместе
прогуливались по дворцовому саду и Перекориль, как истинный кавалер, целовал
ручку Анжелике. Во-первых, они были родственники; во-вторых,  тут  же  рядом
гуляла королева (вам ее не видно, она за деревом), а королева всегда желала,
чтобы Перекориль с Анжеликой поженились; того же хотел и Перекориль да порой
и сама Анжелика: она считала кузена смелым, красивым и добрым, но  она,  как
вы знаете, была на редкость умна и учена, а наш Перекориль - неуч неучем  да
и не больно речист.

                                                    Как принцесса все забыла
                                                    И кузена разлюбила.

     Если они смотрели на звезды, разве мог Перекориль рассказать что-нибудь
о небесных телах? А однажды теплым вечером, когда  молодые  люди  стояли  на
балконе, Анжелика объявила:
     - А вон Медведица!
     - Где?! - вскричал Перекориль. - Не  пугайтесь,  Анжелика!  Будь  здесь
хоть дюжина медведей, я перебью их, они вас не тронут!
     - Ах, что за глупое создание! - проговорила Анжелика. - Право, вы очень
добры, только вот умны не очень.
     Если они любовались цветами, юноша выказывал полное незнание  ботаники,
а про Линнея он даже слыхом не слыхивал. Если пролетали бабочки, принцу было
нечего сказать о них: в энтомологии он смыслил не больше, чем я  в  алгебре.
Так что, видите, как ни нравился Перекориль принцессе, она презирала его  за
невежество. Сдается мне, что она немало переоценивала свою ученость,  однако
самомнение свойственно людям всех возрастов и обоих  полов.  Впрочем,  когда
рядом не было никого другого, кузен вполне устраивал Анжелику.
     Король Храбус был слаб здоровьем и вдобавок охотник  до  яств,  которые
готовил его французский повар Акулинер, так что ему  не  сулили  долгих  лет
жизни. Но одна мысль о  возможной  кончине  Храбуса  повергала  в  ужас  его
хитрого первого министра и коварную старую фрейлину. "Когда принц Перекориль
женится на кузине и сядет на престол, -  думали  Развороль  и  Спускунет,  -
хорошенькая участь нас ждет - ведь он нас не  очень-то  любит,  мы  его  так
обижали. Мы в два  счета  лишимся  места".  Спускунет  придется  отдать  все
драгоценности, кружева, кольца,  табакерки  и  часы,  принадлежавшие  матери
Перекориля, а Развороль вынужден будет вернуть двести семнадцать  миллионов,
и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч  фунтов,  и  еще  четыреста  тридцать
девять фунтов тринадцать шиллингов  и  шесть  с  половиной  пенсов,  которые
завещал принцу его возлюбленный покойный родитель.
     Итак, эта сиятельная дама и премьер-министр  ненавидели  Перекориля  за
причиненное ему зло, и оба лжеца измышляли  про  бедняжку  разные  небылицы,
чтобы восстановить против него короля, королеву и их дочь: будто принц такой
неуч, что не может написать без ошибки самое простое  слово  (даже  "Храбус"
пишет через "з", а "Анжелика" - через два "л");  за  обедом  выпивает  бочку
вина; день-деньской  торчит  с  грумами  на  конюшне;  задолжал  кучу  денег
галантерейщику и пирожнику; постоянно засыпает в церкви и  готов  без  конца
играть в карты с пажами. Королева тоже любила  перекинуться  в  картишки,  а
король засыпал в церкви и не знал меры в еде и питье; и если  Перекориль  не
доплатил где-нибудь за сласти, так ведь и  ему  кое-кто  был  должен  двести
семнадцать миллионов, и еще девятьсот восемьдесят семь тысяч фунтов,  и  еще
четыреста тридцать девять фунтов тринадцать шиллингов и  шесть  с  половиной
пенсов. Лучше бы эти клеветники и сплетники поглядели на  себя;  таково,  по
крайней мере, мое скромное мнение.

                                                  Если на сердце кручина,
                                                  Знай - бессильна медицина!

     Все эти поклепы и наветы не пропали даром для принцессы  Анжелики;  она
стала холодно поглядывать на кузена, потом  принялась  смеяться  над  ним  и
вышучивать его глупость, а потом издеваться над его вульгарными знакомствами
и так безжалостно третировать его на придворных балах, пиршествах  и  других
праздниках, что бедняга Перекориль совсем захворал, слег в постель и  послал
за доктором.
     У его величества короля Храбуса были, как вы знаете,  свои  причины  не
любить племянника; и если кто из читателей  по  наивности  этого  не  понял,
пусть прочтет (конечно, с разрешения заботливых родителей)  пьесу  Шекспира,
где рассказано, отчего  король  Джон  недолюбливал  принца  Артура.  Что  до
венценосной, но забывчивой  тетки  Перекориля,  то  ее  родственные  чувства
определялись поговоркой: с глаз долой - из  сердца  вон.  Покуда  она  могла
играть в карты и принимать гостей, ее больше ничего не занимало.
     Наверно, эти клеветники (не будем называть их имен) были бы рады,  если
бы доктор Плати-Глотай, королевский лекарь, извел Перекориля, но сколько тот
ни пичкал его снадобьями, сколько ни пускал ему кровь,  кончилось  все  лишь
тем, что юноша пролежал в постели несколько месяцев и стал тощим как щепка.
     Пока он лежал больной, к пафлагонскому двору прибыл знаменитый художник
по имени Томазо Лоренцо, придворный живописец соседнего короля -  повелителя
Понтии. Томазо Лоренцо рисовал всех придворных,  и  все  были  довольны  его
портретами;  ведь  даже  графиня  Спускунет  выглядела  у  него  молодой,  а
Развороль - добродушным.

                                                  Живописец льстил безмерно,
                                                  Сам в душе смеялся, верно!

     - Художник изрядно льстит заказчику, - говорили иные.
     - Совсем нет!  -  возражала  принцесса  Анжелика.  -  Ну  кто  в  силах
польстить мне? По-моему, он даже не передал всей моей  красоты.  Терпеть  не
могу, когда люди не ценят талант, и надеюсь, что мой милый папенька наградит
Лоренцо рыцарским Орденом Огурца.
     И хотя придворные  утверждали,  что  смешно  ее  высочеству  у  кого-то
учиться живописи, - так прекрасно она рисует, - все  же  принцесса  Анжелика
решила взять урок-другой у Лоренцо,  и,  пока  она  у  него  занималась,  ее
рисунки  были  чудо  как  хороши.  Часть  их  была  напечатана  в   "Дамском
календаре", остальные проданы по высокой цене на  благотворительном  базаре.
Разумеется, на каждом рисунке стояла ее подпись, тем не  менее  я,  кажется,
догадываюсь, из чьих рук они  вышли:  того  самого  хитреца  живописца,  что
явился в Пафлагонию не только затем, чтобы обучать Анжелику рисованию.
     Однажды Лоренцо показал принцессе портрет белокурого юноши в  доспехах,
чьи прекрасные синие глаза глядели и печально и загадочно.
     - Кто это, любезный синьор Лоренцо? - осведомилась принцесса.
     -  В  жизни  не  видывала  подобного  красавца!  -  подхватила  графиня
Спускунет (вот ведь лиса!).
     -  Это  портрет  нашего  юного  монарха,  ваше  высочество,  -  отвечал
живописец, -  его  высочества  Обалду,  наследного  принца  Понтии,  герцога
Необозримии и маркиза Дремурии, кавалера Большого  Креста  почетного  Ордена
Тыквы. Этот орден, - он блестит на его благородной груди, -  его  высочество
получил от августейшего родителя, его величества  Заграбастала  Первого,  за
отвагу,  проявленную  им  в  битве  при  Тиримбумбуме,  где  его  высочество
собственноручно сразил повелителя Дылдии и еще двести одиннадцать  великанов
из двухсот восемнадцати, составлявших лейб-гвардию  этого  князя.  Остальных
рассеяло бесстрашное понтийское войско после отчаянной  схватки,  в  которой
наши понесли большой урон.
     "Ах, что за принц! - думала Анжелика. - Как  храбр,  невозмутим  и  как
молод, - настоящий герой!"
     - Его ученость не уступает доблести, - продолжал придворный  живописец.
- Он в совершенстве знает все языки,  восхитительно  поет,  играет  на  всех
инструментах, сочиняет оперы, которые тысячу раз подряд идут на сцене нашего
королевского  театра;  однажды  он  даже  танцевал  в  балете  перед  своими
августейшими родителями и был до того хорош, что от любви к нему умерла  его
кузина, прелестная дочь повелителя Керсии.

                                                    Все принцессы и графини,
                                                    Право, лучше на картине.

     - Но отчего же он не женился на этой бедной  принцессе?  -  со  вздохом
спросила Анжелика.
     - Они состояли в очень близком  родстве,  ваше  высочество,  а  церковь
запрещает подобные браки, - сказал живописец. - К тому же августейшее сердце
нашего молодого принца уже занято.
     - Кем же? - не отставала Анжелика.
     - Я не вправе назвать имя этой принцессы, - отвечал живописец.
     - Тогда хоть  скажите,  с  какой  буквы  оно  начинается,  -  попросила
Анжелика, и сердце ее учащенно забилось.
     - Угадайте сами, ваше высочество, - предложил Лоренцо.
     - С "Я"? - спросила Анжелика.
     Художник ответил, что нет; тогда она назвала "Ю", потом "Э", потом  "Ш"
и так перебрала почти весь алфавит.
     Когда она дошла до "Г" и все не  могла  угадать,  ею  овладело  сильное
волнение; когда назвала "В" и тоже услышала "нет", взволновалась еще пуще, а
когда назвала "Б", и "Б" тоже оказалось не той буквой, она воскликнула:
     - Спускунет, милая, дайте мне свой флакон с нюхательной солью!
     А потом, уткнув личико в плечо ее сиятельства, еле слышно прошептала: -
Неужели с "А", синьор?
     - Угадали. И хотя, повинуясь приказу своего юного повелителя, я не смею
назвать вашему  высочеству  имя  той  принцессы,  которую  он  любит  нежно,
страстно, преданно, восторженно, я могу показать вам ее  портрет!  возгласил
лукавец.
     И он подвел принцессу к золоченой  раме  и  отдернул  висевший  на  ней
занавес.
     Подумать только - перед ней было зеркало!  И  Анжелика  увидела  в  нем
себя.




     в которой Перекориль ссорится с Анжеликой

     Придворный живописец его величества короля Понтии вернулся во  владения
своего монарха и привез с собою множество набросков, сделанных им в  столице
Пафлагонии (вы, конечно, знаете, мои милые, что зовется  она  Бломбодингой);
но самым прелестным из всех его рисунков  был  портрет  принцессы  Анжелики,
посмотреть на который сбежалось все понтийское дворянство.  Король  был  так
восхищен этой работой, что наградил художника Орденом Тыквы шестого  класса,
и отныне живописец стал сэром Томазо Лоренцо, кавалером Ордена Тыквы.
     В свою очередь, король  Храбус  прислал  сэру  Томазо  рыцарский  Орден
Огурца, а также чек  на  крупную  сумму  в  награду  за  то,  что  во  время
пребывания в Бломбодинге тот писал короля, королеву и цвет общества и  очень
вошел там в моду, к великой ярости всех пафлагонских живописцев, ибо  теперь
его величество частенько говаривал, указывая на портрет Обалду,  оставленный
сэром Томазо:
     - Ну кто из вас так рисует?!
     Портрет этот висел в королевской гостиной над  королевским  буфетом,  и
Анжелика, разливая чай, всегда могла любоваться им. С каждым днем он казался
ей все краше и краше, и принцесса до того  приохотилась  им  любоваться  что
нередко проливала чай на скатерть, а  родители  при  этом  подмигивали  друг
другу и, покачивая головой, говорили:
     - Дело ясное!..

                                                     Молодые - все кокетки,
                                                     И принцессы и субретки.

     Между тем бедный Перекориль по-прежнему лежал больной наверху, у себя в
спальне, хотя и глотал все противные микстуры, прописанные ему лекарем,  как
то подобает послушному мальчику, - надеюсь, и вы, мои милые, ведете себя так
же, когда заболеете и маменька зовет к вам доктора. Единственно, кто навещал
принца (помимо  его  друга  гвардейского  капитана,  который  постоянно  был
чем-нибудь занят или маршировал на плацу), - это маленькая Бетсинда, которая
прибирала его спальню и гостиную приносила  ему  овсяную  кашу  и  согревала
грелкой постель.
     Обычно  служанка  приходила  к  нему  утром  и  вечером  и   Перекориль
непременно спрашивал:
     - Бетсинда, Бетсинда, как поживает принцесса Анжелика?
     И тогда Бетсинда отвечала:
     - Спасибо, ваша милость, прекрасно.
     Перекориль вздыхал и думал, что, если б болела Анжелика, он  бы  навряд
ли чувствовал себя прекрасно. Потом Перекориль спрашивал:
     - А скажи, Бетсинда, не справлялась ли нынче обо мне принцесса?
     И Бетсинда ему отвечала:
     - Сегодня нет, ваша милость. - Или: - Когда я ее видела она была занята
игрой на рояле. - Или: -  Она  писала  приглашения  на  бал  и  со  мной  не
разговаривала.
     Или еще как-нибудь ее оправдывала, не слишком придерживаясь истины, ибо
Бетсинда была  существом  добрым,  всячески  желала  уберечь  Перекориля  от
огорчения и даже принесла ему  с  кухни  жареного  цыпленка  и  желе  (когда
больной стал поправляться и доктор разрешил ему  эти  кушанья)  и  при  этом
сказала, что желе и хлебный  соус  собственноручно  приготовила  для  кузена
принцесса.
     Услышав это, Перекориль воспрянул духом и мгновенно почувствовал прилив
сил; он проглотил без остатка все желе, обглодал цыпленка -  грудку,  ножки,
крылышки, спинку, гузку  и  все  остальное,  -  мысленно  благодаря  душечку
Анжелику. А на другой день он почувствовал себя до того хорошо, что оделся и
сошел вниз; и тут встретил - кого бы вы думали? - Анжелику, которая как  раз
входила в гостиную. Все чехлы  со  стульев  были  сняты,  шелковые  занавеси
отдернуты, с канделябров убраны  покрышки,  со  стола  унесено  рукоделье  и
разные мелочи и вместо них разложены красивые альбомы. Голова Анжелики  была
в папильотках, - словом, по всему было видно, что ожидаются гости.
     - Боже правый! - вскричала Анжелика. - Вы здесь и в таком  платье!  Что
за вид!
     - Да,  я  сошел  вниз,  душечка  Анжелика,  и  сегодня  прекрасно  себя
чувствую, а все благодаря цыпленку и желе.
     - Какое мне дело до вашего  цыпленка  и  желе!  Ну  что  за  неуместный
разговор! - возмутилась Анжелика.
     - Так разве не вы... не  вы  их  прислали  мне,  Анжелика,  душечка?  -
проговорил Перекориль.
     - И  не  думала!  "Анжелика,  душечка"!  Нет,  Перекориль,  душечка,  -
передразнила она его,  -  я  была  занята,  я  готовила  дом  к  приему  его
высочества принца Понтии, который спешит пожаловать с визитом ко двору моего
батюшки.
     - Принца Понтии?! - ужаснулся Перекориль. - Да, да,  принца  Понтии!  -
опять передразнила его Анжелика. - Ручаюсь, вы и слыхом не слыхали  об  этой
стране. Ну сознайтесь, что не слыхали!  Даже,  верно,  не  знаете,  где  она
расположена, эта Понтия, на Красном море или на Черном.
     - Нет, знаю, на  Красном,  -  ответил  Перекориль,  и  тогда  принцесса
расхохоталась ему в лицо и сказала:
     - Вот дурачок-то! Ну как вас  пускать  в  приличное  общество?  Вы  так
невежественны! У вас только и разговору, что о собаках  да  лошадях,  вот  и
обедали бы лучше с драгунами моего отца. Ну что вы на меня  так  уставились,
сэр? Ступайте оденьтесь в  лучшее  платье,  чтобы  встретить  принца,  и  не
мешайте мне прибирать в гостиной.
     Мало кто умеет жить, Своим счастьем дорожить.
     - Ах, Анжелика, Анжелика, - промолвил Перекориль. - Не ждал  я  такого!
Вы говорили со мной иначе, когда в саду дали мне это кольцо,  а  я  дал  вам
свое, и вы подарили мне по...
     Что он хотел сказать, мы так и не  узнаем,  ибо  Анжелика  закричала  в
ярости:
     - Прочь, дерзкий  нахал!  И  вы  еще  смеете  напоминать  мне  о  своей
наглости! А что до вашего грошового колечка, так вот оно, сэр, ловите!  -  И
она вышвырнула его в окошко.
     - Но это же обручальное кольцо моей матери! - вскричал Перекориль.
     - Мне все равно, чье оно! - не унималась Анжелика. - Женитесь  на  той,
что подберет его, а я за вас не пойду! И верните мне мое.  Терпеть  не  могу
людей, которые подарят что-нибудь и хвалятся! Есть один человек тот  подарил
бы мне кое-что  получше  всех  ваших  подарков,  вместе  взятых.  Подумаешь,
колечко, да оно не стоит и пяти шиллингов!
     Ведь Анжелика не догадывалась, что  подаренное  ей  кузеном  колечко  -
волшебное, что если его носит мужчина, в него влюбляются все женщины, а если
женщина  все  мужчины.  Ее  величество,  мать  Перекориля,  отнюдь  не  была
красавицей и все же, пока носила это кольцо, вызывала у всех  восхищение;  а
супруг ее, тот был прямо как безумный во время  ее  болезни!  Когда  же  она
призвала к себе сына и  надела  кольцо  ему  на  палец,  венценосный  Сейвио
заметно охладел к жене и перенес  всю  свою  любовь  на  маленького  принца.
Остальные тоже любили его, пока он носил материнское кольцо; но  когда,  еще
совсем ребенком, он отдал его Анжелике, люди воспылали нежностью  к  ней,  а
его перестали замечать.
     - Да, - твердила Анжелика в своей глупой неблагодарности, - я знаю, кто
подарит мне кое-что получше вашего никчемного грошового колечка!
     - И  прекрасно,  сударыня!  Забирайте  и  вы  свое  кольцо!  -  крикнул
Перекориль и метнул на нее яростный взгляд, а потом вдруг словно  прозрел  и
воскликнул: - Вот так так?! Неужели это вас я любил всю  жизнь?!  Неужели  я
был так глуп, что растрачивал на вас свои  чувства?!  Ведь,  ей-богу,  вы...
чуточку горбаты!
     - Негодяй! - завопила Анжелика.
     - И еще, признаться, немного косите.
     - Ах! - только и вырвалось у Анжелики.
     - Волосы у вас рыжие, лицо в оспинах, а еще... еще у вас  три  вставных
зуба и одна нога короче другой.
     - Ах вы, скотина! - завизжала Анжелика и свободной  рукой  (другой  она
вырвала у него кольцо) отвесила
     Перекорилю три пощечины и, наверно, выдрала бы ему все волосы, если  бы
он не прокричал со смехом:
     - Анжелика, не рвите мне волосы - это же больно? Ваши-то, я  вижу,  нет
нужды стричь или выдирать: их можно снять с  головы,  как  шапку.  Хо-хо-хо!
Ха-ха-ха, хихи-хи!
     Он задыхался от  смеха,  а  она  от  ярости;  и  тут  в  комнату  вошел
разнаряженный граф Шаркуньель,  первый  королевский  флигель-адъютант,  и  с
низким поклоном возгласил:
     - Ваше высочество! Их  величества  просили  вас  пожаловать  в  Розовую
тронную, где они ожидают прибытия принца Понтии.




     повествующая о том, как Спускунет подобрала волшебное колечко, а во
     дворец пожаловал принц Обалду

                                                       Барабаны бьют в саду:
                                                       К нам явился Обалду!

     Приезд принца Обалду взбудоражил  весь  двор;  придворным  было  ведено
одеться по-праздничному; лакеи облачились в  парадные  ливреи;  лорд-канцлер
надел новый парик, гвардейцы -  новехонькие  мундиры.  Конечно,  и  старушка
Спускунет не упустила случая расфрантиться. Она шла во дворец исполнять свою
службу при августейшей чете, как вдруг увидела что-то блестящее на  каменных
плитах дворцового  двора  и  приказала  пажу,  несшему  ее  шлейф,  пойти  и
подобрать эту вещицу. Пажом у нее служил  безобразный  коротышка,  одетый  в
старую, подкороченную куртку, которая перешла к нему от  покойного  грума  и
была заметно тесна; и, однако, когда он поднял  с  земли  волшебное  колечко
(это было оно!) и понес его госпоже, он показался ей чуть ли  не  купидоном.
Он отдал ей колечко; оно было простенькое и маленькое, такое маленькое,  что
не лезло ни на один из подагрических пальцев графини, и она спрятала  его  в
карман.
     - Ах, сударыня! - вскричал паж, не сводя с нее глаз.  -  Как  вы  нынче
прекрасны!
     "И ты тоже, Джеки", - чуть было не сказала она,  да  взглянула  вниз  и
увидела, что никакой перед ней  не  красавец,  а  всего-навсего  рыжеволосый
коротышка Джеки, такой же, как давеча утром.

                                                 Если б нас короны ждали,
                                                 Нас бы с музыкой встречали.

     Как бы там ни было, а похвала всегда приятна даме, даже из  уст  самого
что ни на есть уродливого мужчины или мальчика, и Спускунет  приказала  пажу
подхватить ее шлейф и двинулась дальше в отличном расположении духа.  Стража
приветствовала ее с особым рвением. А когда она проходила через  караульную,
капитан Атаккуй сказал ей:
     - Вы сегодня ангельски хороши, дражайшая сударыня!
     Так, не скупясь на кивки и улыбки, Спускунет вошла  в  тронную  залу  и
заняла место позади своих августейших господ,  ожидавших  наследного  принца
Понтии.  У  ног  родителей  сидела  принцесса  Анжелика,  а  за  троном  его
величества стоял глядевший зверем Перекориль.
     Но  вот  появился  наследный   принц   Понтии   в   сопутствии   своего
лорд-камергера, барона Фокус-Покус; за ними следовал паж-арапчонок,  он  нес
на подушке невиданной красоты венец. Принц был в дорожном платье,  и  волосы
его были несколько неприбраны.
     - Я проделал с утра триста миль, - объявил он, - так мне  не  терпелось
узреть ее... то бишь монаршую семью и двор Пафлагонии. Я не хотел терять  ни
минуты и сразу явился пред ваши светлые очи.
     Стоявший за  троном  Перекориль  разразился  презрительным  смехом,  но
августейшие особы были так взволнованы происходящим, что  не  заметили  этой
выходки.
     - Вы милы нам в любом платье, ваше  высочество,  -  отвечал  монарх.  -
Развороль, стул его высочеству!
     - У вас в любом платье царственный вид, ваше высочество, -  с  любезной
улыбкой вставила Анжелика.

                                                     Гостя принц наш осмеял:
                                                     Он кузину ревновал.

     - Вы не видели других моих платьев! - отозвался принц. - Я бы их надел,
да этот олух форейтор забыл их захватить. Это кто  там  смеется?  А  смеялся
Перекориль.
     - Я, - отвечал он. - Вы же только что сказали, будто не  хотели  терять
времени на переодевание  -  так  вы  спешили  увидеть  принцессу.  А  теперь
оказывается, вы пришли в этом платье просто потому, что при вас нет Другого.
     - Да кто вы такой? - спросил принц Обалду вне себя от гнева.
     - Мой отец был повелителем этой страны, а я принц  и  его  единственный
наследник! - надменно отвечал Перекориль.
     - Хм! - пробурчали король и первый министр, явно встревоженные.
     Впрочем, его величество овладел собой и произнес:
     - Любезный принц Обалду, я забыл представить вашему  высочеству  своего
любезного племянника, его  высочество  принца  Перекориля!  Будьте  знакомы!
Обнимите друг друга! Подай его высочеству руку, Перекориль!
     Племянник исполнил его приказание и так стиснул  руку  бедному  Обалду,
что у того на глазах выступили слезы.
     Тем временем Развороль принес для высокого гостя кресло и водрузил  его
на  возвышении,  где  разместились  король,  королева  и  принц.  Но  кресло
поставили у самого края, и едва Обалду сел в него, как опрокинулся вместе  с
ним и кубарем покатился по полу, оглашая зал бычьим  ревом.  Но  еще  громче
звенел голос Перекориля: он хохотал во все горло; когда же Обалду  встал  на
ноги, смеялся уже весь двор; и хотя при его появлении никто не заметил в нем
ничего смешного, сейчас, когда он поднялся с пола, он казался таким глупым и
некрасивым, что люди не в силах были удержаться от смеха. В комнату, как все
помнили, он вошел с розой в руке, а падая, обронил ее.
     - Где моя роза?! Роза! - вопил Обалду.
     Камергер кинулся поднимать цветок и подал его принцу,  который  засунул
его за вырез жилета. Тут  всех  охватило  сомнение:  чему  они,  собственно,
смеялись? Ничего-то в нем нет смешного! Чуточку толстоват, приземист, рыж, а
в общем, для принца не так уж плох.
     И вот все уселись и повели беседу: августейшие  особы  друг  с  другом,
приезжие сановники - с местными; Перекориль же за троном увлеченно болтал со
Спускунет. Он так нежно на нее поглядывал, что сердце ее затрепетало.
     - Ах, милый  принц,  -  сказала  она,  -  как  могли  вы  столь  дерзко
разговаривать в присутствии их величеств! Право, я едва не упала в обморок!
     - Я бы поймал вас  в  объятья,  -  заявил  Перекориль,  бросая  на  нее
восхищенный взгляд.
     - Отчего вы так  жестоки  с  нашим  гостем,  милый  принц?  -  спросила
Спускунет.
     - Я его ненавижу, - отвечал Перекориль.
     - Вы ревнуете, вы ведь все еще любите бедную  Анжелику!  -  воскликнула
Спускунет, поднося к глазам носовой платок.
     - Любил, но больше не люблю! - вскричал принц. - Я  ее  презираю!  Будь
она наследницей двадцати тысяч тронов, я бы все равно презирал ее и  смеялся
над ней. Но к чему говорить о тронах! Я  своего  лишился.  Я  слишком  слаб,
чтобы воевать за него, я одинок, у меня нет друзей.
     - Ах, не говорите этого, ваше высочество! - сказала Спускунет.
     - К тому же, - продолжал он, - мне так хорошо здесь за троном, что я не
променял бы своего места ни на какой трон на свете!
     - О чем это вы там болтаете? - осведомилась королева, женщина не  злая,
хотя и  не  слишком  обремененная  мудростью.  -  Пора  одеваться  к  обеду.
Перекориль, проводи  принца  Обалду  в  отведенную  ему  комнату.  Если  ваш
гардероб еще не прибыл, ваше высочество, мы будем счастливы видеть вас  и  в
этом платье.

                                                        Все сидели за столом
                                                        И поссорились потом.

     Но когда принц Обалду поднялся к себе в спальню, его багаж  был  там  и
уже распакован; а затем явился парикмахер и,  к  полному  его  удовольствию,
подстриг  его  и  завил;  когда  же  колокольчик  пригласил  всех  к  столу,
августейшим хозяевам  пришлось  дожидаться  гостя  всего  лишь  каких-нибудь
полчаса, и тем временем король, не любивший никого ждать, стал мрачнее тучи.
     Что же касается Перекориля, то  он  пока  что  не  отходил  от  графини
Спускунет, стоял рядом с ней в оконной нише и говорил ей разные комплименты.
     Наконец дворецкий возвестил появление наследника Понтии, и все  высокое
общество направилось в обеденную залу. То  было  весьма  избранное  общество
только король с королевой, принцесса (ее вел к столу  Обалду),  два  принца,
графиня Спускунет,  первый  министр  Развороль  и  камергер  его  высочества
Фокус-Покус, Разумеется, обед им подали такой  -  прямо  пальчики  оближешь!
Пусть мои милые маленькие читатели вспомнят каждый свое  любимое  кушанье  и
представят себе его на королевском столе {Здесь можно затеять веселую  игру,
ко время которой каждый из детей назовет свое любимое кушанье.}.
     Принцесса весь обед без умолку болтала с понтийским принцем, а  тот  ел
без меры и удержу и лишь однажды оторвался  от  тарелки,  когда  Перекориль,
разрезавший гуся, пустил ему в лицо густую струю начинки с  луковым  соусом.
Виновник только рассмеялся при виде того, как Обалду вытирает лицо и манишку
надушенным носовым платком. Он и не  подумал  перед  ним  извиниться.  Когда
гость взглядывал на него, он отворачивался. А когда тот  сказал:  "Позвольте
мне выпить с вами, принц!" - Перекориль не удостоил его ответом. Его слух  и
зрение  приковала  к  себе  графиня  Спускунет,  которая,  разумеется,  была
польщена вниманием Перекориля, - вот ведь тщеславная старуха! Когда принц не
говорил ей комплиментов,  он  издевался  над  Обалду,  да  так  громко,  что
Спускунет всякий раз ударяла его веером и говорила:
     - Ах вы, насмешник! Ведь он услышит!
     - Ну и пусть, - отвечал Перекориль еще громче.
     По счастью, король с королевой ничего не  слыхали,  ибо  королева  была
туга на ухо, а супруг ее с такой жадностью накидывался на каждое  кушанье  и
при этом  так  чавкал,  что  уже  ничего  другого  не  слышал.  Откушав,  их
величества отправились подремать в кресле.
     Тут-то Перекориль и начал шутить шутки над принцем Обалду: он  потчевал
его портвейном, хересом, мадерой, шампанским, марсалой, вишневкой и пивом, и
все это Обалду пил стаканами. Однако, угощая гостя, Перекориль вынужден  был
и сам прикладываться к бутылке и, как ни грустно признаться, хватил лишнего,
так что, когда молодые люди  вернулись  к  дамам,  они  вели  себя  шумно  и
неучтиво и мололи всякий вздор; сейчас вы узнаете, мои милые, как дорого  им
стоила их опрометчивость!
     Обалду вошел в комнату, уселся у фортепьяно, на котором аккомпанировала
себе Анжелика, и стал фальшиво подпевать ей; он опрокинул кофе,  принесенный
лакеем,  не  к  месту  смеялся,  говорил  глупости  и,  наконец,   уснул   и
оглушительно захрапел. Ну что за свинья! Однако и теперь, когда  он  валялся
на   розовом   атласном   диване,   он    по-прежнему    казался    Анжелике
восхитительнейшим из смертных. Разумеется, это волшебная роза принца  Обалду
поразила Анжелику слепотой; впрочем, Анжелика не  первая  на  свете  приняла
дурня за божество!
     Перекориль, конечно, сел  рядом  со  Спускунет,  чье  морщинистое  лицо
пленяло  его  все  сильней  и  сильней.  Он  осыпал  ее  самыми   неистовыми
комплиментами. Подобный ангел еще не ступал по земле!.. Что?  Старше  его?..
А, пустяки!.. Он бы охотно на ней женился... Да-да,  на  ней  и  ни  на  ком
другом...

                                                  То привычка, брат, плохая:
                                                  Ставить подпись, не читая.

     Выйти за наследного принца! То-то ведь удача! И хитрая  бестия  тут  же
достала лист бумаги и написала на нем:
     "Сим подтверждаю, что я, Перекориль, единственный сын короля Пафлагонии
Сейвио, обязуюсь взять в жены прелестную и добродетельную Барбару Гризельду,
графиню Спускунет, вдову усопшего Дженкинса Спускунета, эсквайра".
     - Что вы там пишете, прелестная Спусси? -  осведомился  Перекориль;  он
сидел развалясь на софе возле письменного стола.
     - Всего лишь приказ вам на подпись, милый принц, о выдаче одеял и  угля
для бедняков - на дворе-то мороз! Видите, их величества уже спят, но  вашего
милостивого распоряжения будет достаточно.
     И вот Перекориль, который, как прекрасно знала Спускунет, был добрейшей
души человек, мигом подписал эту бумагу; а  когда  она  попала  в  карман  к
графине, вы и представить себе не в силах,  до  чего  та  возгордилась.  Она
сейчас не уступила бы дорогу даже королеве, - ведь она  будет  женой  самого
что ни на  есть  законного  властителя  Пафлагонии!  Она  теперь  не  станет
разговаривать с Разворолем, - экая скотина, отнял корону у ее милого жениха!
А когда подали свечи  и  графиня  Спускунет  помогла  раздеться  королеве  и
принцессе, она удалилась к себе, взяла лист бумаги и,  в  предвкушении  того
дня, когда станет королевой, принялась выводить:  "Гризельда  Пафлагонская",
"Барбара Regina", "Гризельда Барбара Паф. Reg." и бог  ее  знает  какие  еще
подписи.




     в которой Бетсинда подает грелку

                                                     А Бетсинда наша где?
                                                     Чует сердце: быть беде!

     Когда маленькая Бетсинда вошла к Спускунет, чтобы закрутить ей волосы в
папильотки, та была в столь добром расположении духа, что, как  ни  странно,
принялась ее хвалить.
     - Ты мило причесала меня нынче, Бетсинда, - сказала она. - Я, помнится,
обещала тебе  что-нибудь  подарить.  Вот  тебе  пять  ши...  нет,  вот  тебе
хорошенькое колечко, я его нашла... я его когда-то носила. -  И  она  отдала
Бетсинде найденное ею во дворе кольцо. Девушке оно пришлось как раз впору.
     - Ну в точности то, что носила принцесса, - сказала она.
     - Какой вздор! - ответила графиня. - Оно у меня  сто  лет.  Подоткни-ка
мне получше одеяло. А теперь, поскольку ночь  очень  холодная  (за  окном  и
впрямь валил снег), можешь пойти к милому Перекорилю и, как положено  доброй
служанке, согреть грелкой его постель. Потом можешь  распороть  мое  зеленое
шелковое платье, подновить к утру мой чепец, заштопать дыру на моем шелковом
чулке и тогда уже идти спать, Бетсинда. Да смотри не  забудь  подать  мне  в
пять утра чашку чая!
     - Пожалуй, сударыня, надо бы согреть грелкой постели обоих  принцев,  -
заметила Бетсинда. Но в ответ она только услышала:
     - Хр-р... пуф-пуф! Рр-р... брр... паф! - Спускунет спала мертвым сном.
     Надо вам сказать, что опочивальня ее  сиятельства  находилась  рядом  с
королевской, а по соседству от родителей  спала  принцесса.  И  вот  душечка
Бетсинда пошла за углем на кухню и набила им королевскую грелку.
     Она  и  всегда-то  была  доброй,  веселой,  обходительной  и  пригожей,
девицей, а в тот вечер была в ней, должно быть,  особая  прелесть,  ибо  все
женщины в людской принялись всячески бранить ее и шпынять. Ключница  назвала
ее спесивой нахалкой; старшая служанка спросила, как ей не стыдно  ходить  в
бантах да локонах - срам, и только! А кухарка (во дворце держали и повара  и
кухарку) сказала своей помощнице, что никак она в толк не возьмет - ну  чего
в ней особого, в этой кукле! Зато мужчины, все  до  одного  -  кучер,  лакей
Джон, паж Побегуль и Мусью, камердинер понтийского принца, - как увидели ее,
так вскочили с места и закричали:

     - Лопни мои глаза!                |   Что за
     - О, господи!                     |   красотка
     - О, небеса!                      |   эта
     - О, ciel! {О, небо! (франц.).}   |   Бетсинда!

     - Руки прочь! Ваши дерзости неуместны, сброд вы  этакий!  -  восклицает
Бетсинда и уходит прочь со своей грелкой.
     Поднимаясь  по  лестнице,  она  слышала,  как  принцы  гоняют  шары   в
бильярдной, и сперва согрела  постель  Перекориля,  а  потом  направилась  в
спальню гостя.
     Едва она покончила со своим делом, как в комнату  вошел  Обалду  и  при
виде ее завопил:
     - О! А! У! Ах,  какая  красо-о-у-тка!  Ангел!  Розанчик!  Бутончик!  Ну
позволь мне быть твоим обал... душечкой!.. Убежим, убежим в пустыню! В жизни
я не видел газели, чьи темно-синие очи так радовали бы мой  взор.  О  богиня
красоты, не отринь мое чистое сердце! Оно преданней того, что бьется в груди
солдата!  Будь  моей  подругой,  повелительницей  Понтии!  Мой   король-отец
согласится на наш брак. А что до этой рыжеволосой Анжелики, так мне  на  нее
теперь наплевать!

                                                   Если час лихой придет,
                                                   Жарче угля ревность жжет.

     - Отойдите, ваше высочество, и, прошу вас, ложитесь спать!  -  говорила
Бетсинда, не выпуская из рук грелки.
     Но Обалду не унимался.
     - Нет, никогда! - кричал он.  -  До  той  поры,  пока  не  стану  мужем
прелестной скромницы, что во дворце здесь служит! Глаза твои сражают наповал
- понтийский принц к ногам твоим упал.
     И он продолжал в том же духе и был так нелеп и  смешон,  что  Бетсинда,
большая шутница, не удержалась и ткнула его грелкой, отчего он,  разумеется,
завопил уже совсем другим голосом: " О-о-о!!!"
     Он поднял такой шум, что его услыхал Перекориль и выскочил из  соседней
комнаты узнать, в чем дело. Едва он увидел,  что  происходит,  как  в  гневе
кинулся на Обалду и с такой силой подбросил его ногой, что  тот  подлетел  к
потолку; он проделывал это до тех пор, пока  у  гостя  не  растрепались  все
кудри.
     Бедняжка Бетсинда не знала, плакать ей или  смеяться.  Гостю,  наверно,
приходилось туго, и все же на него нельзя было  смотреть  без  смеха.  Когда
Перекориль перестал его подбрасывать и он отошел в угол, потирая бока,  что,
по-вашему, сделал его противник? Упал на колени перед служанкой, схватил  ее
за руку и стал просить ее не отвергать его чувств и немедля  выйти  за  него
замуж. Представляете, каково было Бетсинде, которая боготворила Перекориля с
тех самых пор, как впервые малюткой увидала его в дворцовом саду!
     - О божественная Бетсинда! - говорит принц. - Как мог я пятнадцать  лет
жить с тобой бок о бок и не замечать  твоей  красоты!  Ну  какая  женщина  в
Европе, в Азии, в Африке, в Америке и даже в Австралии, если б она была  уже
открыта, посмеет с тобой сравниться? Анжелика? Фи! Спускунет? Фу!  Королева?
Ха-ха! Ты моя королева, моя Анжелика, ведь ты и есть настоящий ангел.
     - Что вы, принц, я всего лишь бедная служанка, - отвечает  девушка,  но
лицо ее сияет от счастья.
     - Разве не ты  ходила  за  мной,  когда  я  был  болен  и  лежал  всеми
покинутый? - продолжает Перекориль. - Разве не эта  нежная  ручка  оправляла
мои подушки, приносила мне жареного цыпленка и желе?
     - Что правда, то правда, милый принц, - соглашается Бетсинда. - А  еще,
ваше высочество, коли уж на то пошло, я пришила вашему  высочеству  пуговицы
на сорочке, - сообщает бесхитростная девушка.

                                                    Не спастись от Купидона
                                                    Даже тем, на ком корона.

     Когда бедный Обалду, до  смерти  влюбленный  в  служанку,  услышал  это
признание и увидел, сколь недвусмысленные взгляды бросает она на Перекориля,
он зарыдал навзрыд, стал рвать на себе волосы и рвал их до  тех  пор,  пока,
точно паклей, не усыпал ими всю комнату.
     Бетсинда давно уже бросила грелку на пол, а когда  увидела,  что  между
принцами вот-вот вспыхнет новая, еще  более  ожесточенная  ссора,  почла  за
лучшее убежать из комнаты.
     - Ну чего ты ревешь, губошлеп несчастный, и дерешь на себе патлы там, в
углу! Ты мне еще ответишь за то, что обидел Бетсинду. Да как ты  смел  стать
на колени перед пафлагонской принцессой и целовать ей руку!
     - Никакая она не пафлагонская принцесса! - вопит Обалду.  -  Она  будет
понтийской принцессой! Ни на ком другом я не женюсь!
     - Ты жених моей кузины! - рычит Перекориль.
     - Опостылела мне твоя кузина, - заявляет Обалду.
     - Ты мне ответишь за эту обиду! - выкрикивает в бешенстве Перекориль.
     - Я тебя укокошу!
     - Я проткну тебя насквозь!
     - Перережу тебе глотку!
     - Вышибу тебе мозги!
     - Оторву башку!
     - Пришлю на заре секундантов!
     - Пристрелю тебя пополудни!
     - Мы еще встретимся! - кричит Перекориль и трясет кулаком  перед  носом
Обалду; схватив грелку, он  облобызал  ее,  -  ведь  она  побывала  в  руках
Бетсинды, - и кинулся вниз по лестнице. И что же предстало  его  глазам?  На
нижней площадке  стоял  король  и  говорил  Бетсинде  разные  нежности.  Его
величество уверял, что услышал шум и почувствовал запах  гари  и  вот  вышел
посмотреть, что случилось.
     - Верно, принцы курят табак, сэр, - говорит Бетсинда.
     - О, прелестная служаночка, - заводит король ту же песню, -  выкинь  из
головы всех принцев! Обрати взор  свой  на  почтенного  самодержца,  который
некогда был недурен собою.
     - Ах, сэр, что скажет ее величество! - восклицает Бетсинда.
     - Ее величество!.. - Король разражается смехом. - Да  мы  ее  вздернем.
Или я не властитель Пафлагонии? Разве нет у меня веревок, топоров, палачей и
плах? Разве под стенами замка не бежит речка? Пли у нас  недостанет  мешков,
чтобы зашивать в них жен? Скажи мне  только:  "Я  твоя",  -  в  мешок  зашью
супругу я, - тебя достойна роль сия!
     Когда Перекориль услышал эти злодейские речи, он  забыл  о  почтении  к
королю, поднял грелку и приплюснул ею дядюшку к полу, как оладью; затем юный
принц со всех ног кинулся прочь, за ним с воплями побежала Бетсинда,  и  тут
выскочили из своих спален принцесса,  королева  и  Спускунет.  Представляете
себе, что с ними сталось, когда они увидели на полу самого Храбуса  -  мужа,
отца и повелителя!




     повествующая о том, как Храбус не на шутку разгневался

     Едва угли стали припекать, король очнулся и вскочил на ноги.
     - Позвать ко мне капитана гвардии! - завопил он, топая в  ярости  своей
королевской ногой.
     О, злосчастное зрелище! Нос его величества был совсем на сторону -  так
угостил его Перекориль. От ярости король скрежетал зубами.

                                                       Храбус злобою кипит.
                                                       У графини хитрый вид!

     - Капитан, - сказал он и вынул из кармана шлафрока приказ  о  казни,  -
добрейший Атаккуй, схватите принца! Он сейчас  в  своей  спальне  на  втором
этаже. Две минуты назад он кощунственной рукой стукнул по священному ночному
колпаку своего монарха и ударом  грелки  поверг  меня  на  пол.  Спешите  же
казнить злодея, иначе вас не пожалею! - И он  подобрал  полы  шлафрока  и  в
сопутствии жены и дочери удалился в свои покои.
     Капитан Атаккуй был в отчаянии: он очень любил Перекориля.
     - Бедный, бедный Перекориль! -  сказал  он,  и  слезы  потекли  по  его
мужественному лицу и закапали на усы. - О мой благородный повелитель,  ужели
эта рука должна повести тебя на плаху?!

                                                 Критик знай хулит нас всех:
                                                 Мышкам слезы - кошке смех.

     - Что за вздор, Атаккуй!  -  произнес  рядом  женский  голос.  То  была
Спускунет, которая, накинув пеньюар, тоже вышла на шум. - Король  велел  вам
повесить принца. Ну и вешайте на здоровье!
     - Я что-то не пойму вас, - говорит ей Атаккуй: он не отличался  большим
умом.
     - Ах, простота! Он же не сказал, какого из двух, - поясняет Спускунет.
     - И точно, не сказал, - отозвался капитан.  -  Так  хватайте  Обалду  и
казните! Услышав  это,  Атаккуй  заплясал  от  радости.  -  Долг  солдата  -
повиноваться! - сказал он. - А голова принца Обалду меня вполне  устраивает;
и, когда настало  утро,  он  первым  делом  пошел  арестовывать  принца.  Он
постучал к нему в дверь.
     - Кто там? - спрашивает  Обалду.  -  А,  капитан  Атаккуй!  Пожалуйста,
входите, милейший. Рад вас видеть. Я вас ждал.
     - Неужели? - удивляется капитан. - В этом деле меня будет  представлять
мой лорд-камергер Фокус-Покус, - сообщает ему принц.
     - Прошу прощения, ваше высочество, только уж тут вас никто не  заменит,
поэтому незачем зря будить барона.
     Казалось, и тут принц Обалду ни капельки не встревожился.
     - Вы,  разумеется,  явились  по  делу  принца  Перекориля,  капитан,  -
замечает он.
     - Так точно, - ответствует Атаккуй, - по делу нашего принца.
     - И что же выбрали - пистолеты  или  шпаги,  капитан?  -  осведомляется
Обалду. - Я прекрасно владею и тем и другим и достойно  встречу  Перекориля,
или я не наследник Понтии Обалду!
     - Вы заблуждаетесь, ваше высочество, - говорит капитан.  -  У  нас  для
этого пользуются топором.
     - Ах, вот как? То-то  будет  жаркая  схватка!  -  восклицает  принц.  -
Позвать сюда нашего лорд-камергера: он будет моим секундантом; и я льщу себя
надеждой, что не  пройдет  и  десяти  минут,  как  голова  юного  Перекориля
расстанется с его дерзким телом. Я жажду его крови! Крови!.. - вскричал  он,
уподобившись дикарю-людоеду.

                                              Бедный гость наш, сколько бед!
                                              И ловка же Спускунет!

     - Прошу прощения, сэр, по согласно этому приказу  я  должен  арестовать
вас и передать... э... э... в руки палача.
     - Ты что, рехнулся, приятель?! Остановитесь, говорю вам!..  А!  О!..  -
только и успел выкрикнуть несчастный принц, ибо гвардейцы  Атаккуя  схватили
его, завязали ему рот носовым платком и потащили на место казни.
     Как раз в это время король беседовал с Разворолем и, увидев, что стража
кого-то ведет, захватил понюшку табака и сказал:
     - С Перекорилем покончено. Идемте завтракать. Капитан  гвардии  передал
пленника шерифу вместе со смертным приговором, гласившим:
     "Препровожденного - обезглавить.
                       Храбус XXIV".
     - Это ошибка! - вопит Обалду, который, очевидно, все никак  не  поймет,
что с ним происходит.
     - Да чего уж там, - говорит шериф. - Эй, Джек Кетч, берись-ка за дело!
     И бедного Обалду поволокли  на  эшафот,  где  у  плахи  стоял  палач  с
огромным топором в руках - он был всегда наготове.
     А теперь нам пора возвратиться к Перекорилю и Бетсинде.




     как Спускунет разлучила Бетсинду и Перекориля

     Спускунет, которая была свидетельницей королевских злоключений и знала,
что принцу грозит беда, поднялась ни свет ни заря и стала думать о  спасении
своего милого суженого, как эта глупая  старуха  теперь  называла  его.  Она
нашла Перекориля в саду; он  бродил  по  дорожкам,  сочиняя  стихи  в  честь
Бетсинды (правда, дальше "пень" и "весь день" дело не шло), и совсем позабыл
про вчерашнее - знал только, что краше Бетсинды никого нет на свете.
     - Ну, милый Перекориль, - говорит Спускунет.  -  Ну,  милая  Спусси,  -
говорит принц, только сегодня уже в шутку.
     - Я все ломаю себе  голову,  дорогой,  как  тебе  выпутаться  из  беды.
Придется тебе на время бежать в чужие края.
     - Про какую беду, про какое бегство вы толкуете? Никуда я не поеду  без
своей ненаглядной, ваше сиятельство, - возражает Перекориль.
     - Она  отправится  с  тобой,  милый  принц,  -  говорит  Спускунет  еще
вкрадчивей. - Но сперва мы  должны  взять  драгоценности  наших  августейших
родителей и нынешних короля с королевой. Вот тебе ключ, дружочек; это все по
праву твое, понимаешь, ведь ты законный монарх Пафлагонии,  а  твоя  будущая
жена - ее законная владычица.

                                          Собралася Спусси замуж,
                                          "Принца, - молвит, - не отдам уж!"

     - Быть ли ей королевой? - сомневается юноша.
     -  Быть!  Забрав драгоценности, иди в спальню Развороля; там у него под
кроватью  ты  найдешь  мешки,  а в них - деньги: двести семнадцать миллионов
девятьсот восемьдесят семь тысяч четыреста тридцать девять фунтов тринадцать
шиллингов  и шесть с половиной пенсов, и все это - твое, он украл эти деньги
у твоего венценосного родителя в час его смерти. И тогда мы сбежим.
     - Кто это "мы"? - переспрашивает Перекориль.
     -  Ты и твоя нареченная - твоя возлюбленная Спусси! - сообщает графиня,
бросая на него томный взгляд.
     - Как, ты - моя невеста?! - изумляется  Перекориль.  -  Да  ведь  ты  -
старая карга!
     -  Ах,  негодяй!  -  визжит  графиня.  -  Ведь  ты  же  дал  письменное
обязательство жениться на мне!
     - Прочь от меня, старая гусыня! Я люблю Бетсинду и никого больше!  -  И
он кинулся от нее со всех ног - такой страх его обуял.
     - Ха-ха-ха! - знай заливается графиня. - Обещанного не воротишь,  -  на
то в Пафлагонии и законы! А что до этой супостатки, бесовки, гарпии, ведьмы,
гордячки, ехидны, змеи подколодной Бетсинды, так принц-милатешка не скоро ее
сыщет. Он все глаза проглядит, прежде чем найдет ее, будь я не я.  Ведь  ему
невдомек, что его Бетсинда...

     Так что же Бетсинда?.. А вот послушайте. Бедняжка встала  в  то  зимнее
утро в пять часов, чтобы подать чай своей привередливой госпоже,  однако  та
на сей раз встретила ее не улыбкой, а бранью. С  полдюжины  оплеух  отвесила
Спускунет служанке,  пока  одевалась;  но  бедная  малютка  так  привыкла  к
подобному обращению, что ничего худого не заподозрила.
     - А теперь, когда государыня  дважды  позвонит  в  колокольчик,  ступай
побыстрее к ней! - говорит графиня.

                                                     Коли женщина озлится,
                                                     То лютует, как тигрица.

     И вот, когда в покоях королевы дважды прозвонил  колокольчик,  Бетсинда
явилась к ее величеству и присела перед ней в милом реверансе.  Все  три  ее
госпожи были уже здесь: королева, принцесса и графиня Спускунет. Едва они ее
увидели, как начали:
     - Мерзавка! - кричит королева.
     - Змея! - подхватывает принцесса.
     - Тварь! - выкрикивает Спускунет.
     - С глаз моих долой! - вопит королева.
     - Убирайся прочь! - кричит принцесса.
     - Вон отсюда! - заключает Спускунет.
     Ах,  сколько  бед  обрушилось в то утро на голову Бетсинды, и все из-за
прошлой   ночи,   когда  она  пришла  с  этой  злосчастной  грелкой!  Король
предложил  ей руку и сердце, и, конечно, его августейшая супруга воспылала к
пей  ревностью; в нее влюбился Обалду, и, конечно, Анжелика пришла в ярость;
ее полюбил Перекориль, и Спускунет готова была ее растерзать!

     - Отдай          | что          | кричали
     чепец,           | я            | все три
     платье,          | тебе         | в один
     нижнюю юбку,     | подарила!    | голос.

     И они стали рвать с бедняжки одежду.

     - Как ты посмела     | короля!             | кричали
     заманивать           | принца Обалду!      | королева,
     в свои сети          | принца Перекориля!  | принцесса,
                          |                     | графиня.

     - Отдайте ей рубище, в котором  она  пришла  к  нам,  и  вытолкайте  ее
взашей! - кричит королева.
     - Нет, не уйдет она в туфлях, которые я великодушно дала ей поносить! -
вторит принцесса.
     Что правда, то  правда:  туфли  ее  высочества  были  непомерно  велики
Бетсинде.
     - Иди,  чего  стоишь,  мерзкая  девчонка!  -  И  разъяренная  Спускунет
схватила кочергу своей государыни и погнала Бетсинду к себе в спальню.
     Графиня подошла к стеклянному ларцу, в котором  все  эти  годы  хранила
ветхую накидку и башмачок Бетсинды и сказала:
     - Забирай свое тряпье,  прощелыжка!  Сними  все,  что  ты  получила  от
честных людей, и вон со двора! - И она  сорвала  с  бедняжки  почти  всю  ее
одежду и велела ей  убираться.  Бетсинда  набросила  на  плечи  накидку,  на
которой еще виднелась полустертая вышивка ПРИН...  РОЗАЛ...  а  дальше  была
огромная дыра.
     Вся ее обувь теперь состояла из одного  крохотного  детского  башмачка;
она только и могла, что повесить его на шею; благо уцелел один шнурок.
     - Дайте мне, пожалуйста, хоть какие-нибудь  туфли,  сударыня,  ведь  на
дворе снег! - взмолилась девушка.
     - Ничего ты не получишь, негодная! - ответила Спускунет  и  погнала  ее
кочергой вон из комнаты прямо на холодную лестницу, оттуда -  в  нетопленную
прихожую и вытолкала за дверь на мороз. Даже дверной молоток и тот запла.кал
от жалости к бедняжке!
     Но  добрая  фея  устроила  так,  что  мягкий  снег грел ножки маленькой
Бетсинды, и она поплотнее закуталась в обрывки своей мантии и ушла.

                                                    Гость взошел на эшафот,
                                                    А король все ест и пьет.

     - А теперь можно подумать  о  завтраке,  -  говорит  королева,  большая
любительница поесть,
     - Какое платье мне надеть, маменька, розовое или салатное? - спрашивает
Анжелика. - Какое, по-вашему, больше понравится нашему милому гостю?
     - Сударыня королева! - кричит из своей гардеробной король. -  Прикажите
подать на завтрак сосиски! Не забудьте, что у нас гостит принц Обалду! И все
стали готовиться к завтраку.
     Пробило девять, и семья собралась в столовой, только принц Обалду  пока
что отсутствовал. Чайник напевал свою песенку; булочки дымились (целая  гора
булочек!); яйца были сварены; еще на столе стояла банка с малиновым вареньем
и кофе, а на маленьком столике - язык и аппетитнейшего вида цыпленок.  Повар
Акулинер внес в столовую сосиски. Как они благоухали!
     - А где же Обалду? - осведомился король. - Джон, где его высочество?
     Джон отвечал, что он носил их великородию воду  для  бритья,  платье  и
всякое там прочее, только в комнате их не было: видно, вышли пройтись.
     - Это натощак-то да по снегу?!  Вздор!  -  возмущается  король;  втыкая
вилку в сосиску.  -  Скушайте  одну,  дорогая.  А  ты  не  хочешь  колбаски,
Анжелика?
     Принцесса взяла одну колбаску - она была до них большая охотница,  и  в
эту минуту в комнату вошел Развороль, а с ним капитан Атаккуй; у  обоих  был
ужасно встревоженный вид.
     - Ваше величество!.. - возглашает Развороль, - Боюсь, что...
     - Доложишь после завтрака, Бори, - прерывает его  король.  -  На  тощий
живот дела не идут. Еще сахарку, сударыня королева!
     - Боюсь, что после завтрака будет поздно, ваше величество, - настаивает
Развороль. - Его... его... в половине десятого казнят.
     - Да перестаньте вы говорить про казнь, бездушное животное, вы  портите
мне аппетит! - восклицает принцесса. - Подай мне горчицы, Джон. А  кого  это
казнят?
     - Казнят принца, ваше величество, - шепчет королю Развороль.
     - Сказано тебе: о делах  после  завтрака!  -  произносит  Храбус,  став
мрачнее тучи.
     - Но ведь нам тогда уж никак не  избежать  войны,  ваше  величество,  -
настаивает министр. - Его отец, венценосный Заграбастал...
     - Какой еще Заграбастал?!  -  удивляется  король.  -  Когда  это  отцом
Перекориля был Заграбастал? Его отцом был мой брат, царственный Сейвио.
     -  Но  ведь  казнят  принца  Обалду,  ваше  величество,  а  совсем   не
Перекориля, - продолжает первый министр,
     - Вы велели казнить принца, я и взял этого... балду, - доложил Атаккуй.
- Мог ли  я  подумать,  что  ваше  величество  хочет  погубить  собственного
племянника.
     Вместо ответа король запустил в голову Атаккуя тарелкой с сосисками.
     - Ай-ай-ай! - завизжала принцесса и без чувств рухнула на пол.
     -  Полейте  на  ее  высочество  из  чайника,  -  приказал   король;   и
действительно, кипяток скоро привел  Анжелику  в  сознание.  Его  величество
посмотрел на часы, сверил их с теми,  что  стояли  в  гостиной,  а  также  с
церковными, что на площади, перед окнами; затем подкрутил завод  и  вторично
на них взглянул.
     - Весь вопрос в том, - сказал он, - спешат мои часы или  отстают.  Если
отстают, мы меняем продолжать завтракать. А  если  спешат,  тогда  есть  еще
надежда спасти принца Обалду. Вот ведь история! Право, Атаккуй, меня  так  и
подмывает казнить и тебя заодно.
     - Я только выполнял свой долг,  ваше  величество.  Солдат  знает  одно:
приказ. Не ждал я, что в награду за сорок семь лет  верной  службы  государь
вздумает казнить меня, как какого-нибудь разбойника!
     - Да пропади вы все пропадом!.. Вам что, невдомек,  что,  пока  вы  тут
препираетесь, палач казнит моего Обалду! - завопила принцесса.
     - А девочка, ей-богу, права, как всегда. И до чего же я  забывчив!..  -
говорит король, опять взглядывая на часы. - Ага! Слышите, бьют  в  барабаны!
Вот ведь история!
     - Вы осел, папенька! Пишите скорее приказ о помиловании, и я  побегу  с
ним туда! - кричит принцесса,  и  она  достала  бумагу,  перо  и  чернила  и
положила все это перед королем.
     - Очков нет! Что за оказия! - воскликнул монарх. - Поднимись ко  мне  в
спальню, Анжелика, и поищи под подушкой, только под моей - не  под  маминой.
Там лежат ключи. Ты принеси их...  Да  погоди!..  Ну  что  за  торопыги  эти
девчонки!
     Анжелики уже не было в комнате, и пока его величество  доедал  булочку,
она единым духом взлетела по лестнице, схватила ключи и вернулась назад.
     - А теперь, душенька, - говорит ее родитель, - ступай-ка опять наверх и
достань очки из моей конторки. Если бы ты меня дослушала... Тьфу, ты!  Опять
убежала. Анжелика! ВЕРНИСЬ!
     Когда король  повысил  голос,  она  поняла,  что  надо  послушаться,  и
вернулась.
     - Сколько раз я тебе говорил, милочка, чтобы  ты,  выходя  из  комнаты,
затворяла за собой дверь. Вот так, молодец! Теперь иди.
     Наконец конторка была отперта,  очки  принесены,  король  очинил  перо,
подписал приказ о помиловании, и Анжелика схватила его и метнулась к двери.
     - Лучше бы ты осталась и докушала булочки, детка. Что толку бежать? Все
равно  не  поспеешь.  Передайте-ка  мне,  пожалуйста,  малиновое  варенье, -
говорил монарх. - Вот: бом, бом! Бьет половину. Так я и знал.

                                                     Спасся принц от палача,
                                                     От секиры, от меча.

     Тем временем Анжелика бежала, бежала, бежала и бежала. Она бежала вверх
по Фор-стрит и вниз по Хайстрит, через рыночную площадь, вниз налево и через
мост, попала в тупик и кинулась обратно,  в  обход  замка,  оставила  справа
мелочную лавку, что напротив фонарного столба, обогнула  площадь  и  наконец
очутилась у Лобного места, где, к великому  ее  ужасу,  Обалду  уже  положил
голову на плаху! Палач занес топор, но в этот миг появилась задыхающаяся  от
бега принцесса и возвестила о помиловании.
     - Жизнь! - закричала принцесса.
     - Жизнь! - завопили все кругом.
     С легкостью фонарщика она взлетела по лесенке на эшафот, бросилась  без
стеснения на шею Обалду и воскликнула:
     - О мой принц! Мой суженый!  Моя  любовь!  Мой  Обалду!  Твоя  Анжелика
поспела вовремя и спасла твою бесценную жизнь, мой цветочек, - не дала  тебе
истечь кровью! Если бы с тобой случилась беда,  Анжелика  тоже  ушла  бы  из
этого мира и приняла смерть, как избавление от разлуки.
     - Ну,  кому  что  нравится,  -  промолвил  Обалду;  у  него  был  такой
несчастный и растерянный вид, что принцесса с нежной заботливостью  спросила
о причине его беспокойства.
     - Видишь ли, Анжелика, - отвечал он, - я здесь сутки, и такая тут у вас
кутерьма  да  свистопляска  -   все   бранятся,   дерутся,   рубят   головы,
светопреставление, да и только, - вот и потянуло меня домой, в Понтию.
     - Сперва женись на мне, мой дружочек. Впрочем, когда ты со  мной,  я  и
здесь точно в Понтии, мой отважный прекрасный Обалду!
     - Что ж, пожалуй, нам надо пожениться, - говорит Обалду. -  Послушайте,
святой отец, раз уж вы все равно  пришли,  так,  может,  вместо  того  чтобы
читать отходную, вы  нас  обвенчаете?  Чему  быть,  того  не  миновать.  Это
доставит  удовольствие  Анжелике,  а  чтоб  дальше  была  тишь   да   гладь,
вернемся-ка и докончим наш завтрак.
     Дожидаясь смерти, Обалду не выпускал изо рта розы.  То  была  волшебная
роза, и матушка велела ему никогда с нею не расставаться. Вот он и держал ее
в зубах, даже положивши голову на плаху, и все не переставал надеяться,  что
вдруг откуда-нибудь придет счастливое избавление. Но когда  он  заговорил  с
Анжеликой, то забыл про  цветок  и,  конечно,  обронил  его.  Чувствительная
принцесса мгновенно нагнулась и схватила его.

                                                      Обалду теперь женат,
                                                      Так вернемся же назад.

     - Что за душистая роза! - вскричала она. - Эта роза  расцвела  в  устах
моего Обалду, и теперь я с ней не расстанусь! - И она спрятала ее на груди.
     Не мог же принц забрать у  нее  назад  свою  розу.  И  они  отправились
завтракать; а пока они шли, Анжелика казалась ему все краше и краше.
     Он горел желанием назвать ее своей женой, но теперь,  как  ни  странно.
-Анжелика была совершенно равнодушна к нему. Он стоял на коленях, целовал ее
руку, просил и умолял, плакал от любви, а она все твердила, что со свадьбой,
право же, некуда спешить. Он больше не казался ей красивым, ну ни  капельки,
даже наоборот; и умным тоже - дурак, да и только; и воспитан не так  хорошо,
как ее кузен, да чего там - просто мужлан!..
     Но уж лучше я прикушу язык, ибо  тут  король  Храбус  завопил  страшным
голосом:
     - Вздор!.. Хватит с нас этой канители! Зовите архиепископа, и пусть  он
их тут же обвенчает! Они поженились и, надо надеяться, будут счастливы.




     о том, что было дальше с Бетсиндой

     А Бетсинда все шла и шла; миновала  городские  ворота  и  двинулась  по
столбовой дороге, что вела в Понтию, в  ту  же  сторону,  куда  держал  путь
Перекориль.
     - Ах!.. - вырвалось у нее, когда мимо проехал дилижанс и  она  услышала
милые звуки рожка. - Если  б  мне  ехать  в  этой  карете!  -  Но  звеневшие
бубенцами лошади тут же умчали дилижанс. Девушка и  ведать  не  ведала,  кто
сидел в этой карете, а между тем как раз о нем, без  сомнения,  она  думала,
днем и ночью.
     Тут ее догнала ехавшая с  рынка  пустая  повозка;  возница  был  парень
добрый и, увидев, что по дорого устало бредет  босоногая  красотка,  радушно
предложил подвезти ее. Он сказал, что живет на опушке леса, где  старик  его
лесником, и что если ей в ту же сторону, он ее подвезет. Маленькой  Бетсинде
было все равно, в какую сторону ехать, и она с благодарностью согласилась.
     Парень накрыл ей ноги холстиной, дал хлеба с салом к разговаривал с ней
участливо. Но она оставалась печальной и никак не могла согреться.  Так  они
ехали и ехали; уже завечерело, черные ветви сосен отяжелели от снега, и  тут
наконец им приветно засветили окна сторожки: и вот они подкатили к крыльцу и
вошли. Лесник был стар, и у него была куча детей,  -  они  как  раз  ужинали
горячим молоком с накрошенным хлебом, когда приехал их старший брат.  Малыши
пустились скакать и хлопать в ладоши: брат привез им из города игрушки  (они
ведь были послушные дети). А когда они увидели хорошенькую  незнакомку,  они
подбежали к ней, усадили ее у очага, растерли ее усталые ноги и угостили  ее
молоком с хлебом.

                                                     В лес Бетсинда забрела,
                                                     Друга старого нашла.

     - Поглядите, отец, на эту бедняжку, - говорили они леснику. -  Какие  у
нее холодные ножки!  И.  белые,  как  молоко!  А  накидка-то  какая  чудная,
поглядите, в точности, как тот бархатный лоскут, что висит у  нас  в  шкафу:
помните, вы нашли его в лесу в  тот  день,  когда  король  Заграбастал  убил
маленьких львят. Ой, глядите, а на шее у нее  -  синий  бархатный  башмачок,
совсем такой, как вы подобрали в  лесу,  -  вы  ведь  столько  раз  нам  его
показывали.
     - Что вы там болтаете про башмачки и накидку? - удивился старый лесник.
     Тут Бетсинда рассказала, что ее  малюткой  бросили,  с  городе  в  этой
накидке и  одном  башмачке.  Что  люди,  которые  потом  взяли  се  к  себе,
беспричинно, как она надеется, прогневались на нее. Они выгнали ее из дому в
старой одежде, вот так она и очутилась здесь. Кажется, она когда-то  жила  в
лесу, в львиной пещере, впрочем, может быть, это ей  только  приснилось:  уж
очень  все  это  чудно  и  диковинно;   а   еще   до   того   она   жила   в
красивом-прекрасивом доме, ничуть не хуже королевского дворца в столице.
     Когда  лесник  все  это  услышал, он прямо рот разинул от изумления. Он
открыл  шкаф  и  вынул из чулка пятишиллинговую монету с портретом покойного
Кавальфора;  старик  клялся, что девушка - точная его копия. Потом он достал
башмачок и старый бархатный лоскут и сравнил их с вещами Бетсинды. Внутри ее
башмачка  стояло  "Хопкипс, поставщик двора"; та же надпись была и на втором
башмачке.  На плаще пришелицы с изнанки было вышито: "Прин... Розаль..."; на
лоскуте  виднелось;  "цесса... ба... Артикул 246". Так что, приложивши куски
друг к другу, можно было прочесть: "ПРИНЦЕССА РОЗАЛЬБА АРТИКУЛ 246".
     Увидав все это, добрый старик упал на колени и воскликнул:
     - О принцесса! О моя милостивая госпожа! Законная  владычица  Понтии...
Приветствую тебя и присягаю тебе на верность!  -  В  знак  этого  он  трижды
потерся об пол своим почтенным носом и поставил ее ножку себе на голову.
     - О мой добрый лесник, - сказала она, - видно, ты  был  сановником  при
дворе моего родителя!
     Дело в том, что в бытность свою жалкой изгнанницей Бетсиндой,  законная
повелительница Понтии Розальба прочла много книг о придворных обычаях разных
стран и народов.
     - Ах, моя милостивая госпожа, так ведь я же бедный лорд Шпинат, который
вот уже пятнадцать лет, как живет здесь простым лесником. С  той  поры,  как
тиран Заграбастал  (чтоб  ему  околеть,  архиплуту!)  лишил  меня  должности
первого камергера.

                                                  Все, кто смелы и честны,
                                                  За Розальбу встать должны!

     -  Вас  -  Главного  хранителя  королевской  зубочистки  и   Попечителя
высочайшей табакерки, - как же, я знаю!  Эти  посты  вы  занимали  при  моем
августейшем батюшке. Возвращаю вам их, лорд  Шпинат!  Еще  жалую  вам  Орден
Тыквы второй степени, -  (первой  награждали  только  царственных  особ).  -
Встаньте же, маркиз де Шпинат!" И королева за неимением меча  с  неописуемой
величавостью взмахнула оловянной ложкой (той самой,  которой  ела  молоко  с
хлебом) над лысиной старого придворного, из  чьих  глаз  уже  натекло  целое
озерцо слез и чьи милые дети пошли в тот день спать  маркизами:  теперь  они
звались Бартоломео, Убальдо, Катарина и Октавия де Шпинат.
     Королева проявила просто удивительное  знание  национальной  истории  и
отечественного дворянства.
     - Семейство де Спаржи, наверное, за нас, - рассуждала она. - Их  всегда
привечали при отцовском дворе. А вот Артишоки, те  всегда  поворачиваются  к
восходящему солнцу! Весь род  Кислокапустиц,  конечно,  нам  предан:  король
Кавальфор очень их жаловал.
     Так Розальба перебрала все дворянство  и  знать  Понтии,  -  вот  сколь
полезными оказались сведения, приобретенные ею в изгнании!
     Старый маркиз де Шпинат объявил, что  готов  за  них  всех  поручиться:
страна изнывает под  властью  Заграбастала  и  жаждет  возвращения  законной
династии; и хотя был уже поздний час, маркиз послал своих детей,  знавших  в
лесу все тропинки, позвать кое-кого из дворян; когда же в дом воротился  его
старший сын, - он чистил лошадь и  задавал  ей  корм,  -  маркиз  велел  ему
натянуть сапоги, сесть в седло и скакать  туда-то  и  туда-то,  к  тем-то  и
тем-то.
     Когда юноша узнал, кого он привез в своей  повозке,  он  тоже  укал  на
колени, поставил себе на голову  ножку  со  величества  и  тоже  оросил  пол
слезами. Он влюбился в нее без памяти, как всякий, кто теперь  ее  видел,  -
например, юные лорды Бартоломео и Убальдо, которые то  и  дело  из  ревности
принимались лупить друг друга по макушке; а также все понтийские  пэры,  что
сохранили верность Кавальфорам и по сигналу маркиза  де  Шпинат  уже  начали
стекаться с запада и с востока. Это были все больше такие старички,  что  ее
величеству не пришло в голову заподозрить их  в  глупой  страсти,  и  она  и
ведать не ведала, как жестоко их ранит ее красота, пока  один  слепой  лорд.
тоже ей преданный, не открыл ей всей правды; с той поры она носила  на  лице
вуаль, чтобы ненароком не вскружить кому-нибудь голову. Она тайно разъезжала
по замкам своих приверженцев, а те, в свою  очередь,  навещали  друг  друга,
сходились на сходки, сочиняли  воззвания  и  протесты,  делили  между  собой
лучшие должности в государстве и решали,  кого  из  противников  надо  будет
казнить, когда королева возвратит себе отцовский престол. Так  что  примерно
через год они были готовы двинуться на врага.

                                                  У людей такой уж нрав:
                                                  С кем победа - тот и прав.

     Сказать по правде, партия Верных состояла почти  из  одних  стариков  и
инвалидов; они разгуливали по стране, размахивая флагами и ржавыми мечами  и
выкрикивали: "Боже, храни королеву!"; и,  поскольку  Заграбастал  был  в  то
время в  каком-то  набеге,  им  сначала  никто  не  мешал.  Народ,  конечно,
восторженно приветствовал королеву при встрече, однако в иное время был куда
хладнокровней, ибо многие еще помнили,  что  налогов  при  Кавальфоре  брали
ничуть не меньше, чем сейчас.




     в которой королева Розальба попадает в замок графа Окаяна Удалого

     Ее величество королева  Розальба  щедро  раздавала  своим  приверженцам
титулы маркизов, графов, баронов и награждала их Орденом Тыквы  -  больше-то
ей давать было нечего. Они составили  ее  придворный  круг,  нарядили  ее  в
платье из бумажного бархата, на голову ей надели корону из золотой бумаги, а
сами все спорили о должностях в государстве, о чинах, титулах и  правах,  ну
так спорили - прямо страх! Еще и месяца не прошло, а  бедная  королева  была
уже по горло сыта своей властью и порою, быть может, сожалела даже, что  она
больше не служанка. Впрочем, как говорится, положение обязывает, и  королеве
пришлось исполнять свой долг.
     Вам уже известно, как случилось, что  войска  узурпатора  не  выступили
против  армии  Верных.  Двигалась  эта  армия  с  быстротой,  доступной   ее
подагрическим командирам, и на каждого солдата  в  ней  приходилось  по  два
офицера. Так наконец она достигла  земель  одного  могущественного  феодала,
который пока еще не примкнул к королеве, но Верные надеялись  на  пего,  так
как он всегда был не в ладах с Заграбасталом.

                                                        Именитый Окаян
                                                        Был ужасный грубиян!

     Когда они подошли к воротам его парка, он послал сказать, что просит ее
величество быть его гостьей. Он был очень силен в  ратном  деле,  звали  его
граф Окаян, и шлем у него был до того тяжелый, что его  носили  за  ним  два
крепких арапчонка.
     Он преклонил колена перед королевой и сказал:
     - Сударыня и госпожа! У понтийской знати в обычае выказывать все  знаки
почтения коронованным особам, кто бы они ни были. В лучах вашей славы  и  мы
ярче светим. А посему Окаян Удалой преклоняет колена перед  первой  дамой  в
государстве.
     На это Розальба ответила:
     - Вы бесконечно добры, граф Окаян Удалой. - Но  в  сердце  ее  закрался
страх: так хмуро глядел на нее этот коленопреклоненный человек  с  торчащими
усами.
     - Первый князь империи, сударыня, приветствует свою  повелительницу,  -
продолжал он. - Мой род, право, не хуже  вашего.  Я  свободен,  сударыня,  я
предлагаю вам руку, и сердце, я мой рыцарский меч! Три  мои  жены  спят  под
сводами фамильного склепа. Последняя угасла  лишь  год  назад,  и  душа  моя
жаждет новой подруги! Удостойте меня согласием, и  я  клятвенно  обещаю  вам
принести на свадебный пир голову короля Заграбастала, глаза и нос  его  сына
принца Обалду, уши и правую руку узурпатора Пафлагонии; и тогда обеими этими
странами будете править вы,  то  есть  МЫ!  Соглашайтесь!  Окаян  не  привык
слышать "нет". Да я и не жду  подобного  ответа:  последствия  его  были  бы
страшны! Ужасающие убийства, разорение  всей  страны,  беспощадная  тирания,
невиданные пытки, бедствия, подати для  всего  населения  -  вот  что  может
породить гнев Окаяна! Но я читаю согласие в ясных  очах  моей  королевы,  их
блеск наполняет мою душу восторгом!
     - О, сэр!.. - пролепетала Розальба, в страхе вырывая у него свою  руку.
- Вы очень добры, ваше сиятельство, но сердце мое, к сожалению,  уже  отдано
юноше по имени принц... Перекориль, и только ему буду я женой.

                                             Столько бедствий - страх берет!
                                             Кто бедняжечку спасет?

     Тут Окаян впал в неописуемую ярость. Он вскочил  на  ноги,  заскрежетал
зубами, так что из уст его вырвалось пламя,  а  вместе  с  ним  поток  столь
громких, сильных и недостойных выражений, что я не решаюсь их повторить.
     - Р-р-р-раз так!.. Сто чертей! Окаян Удалой услыхал "нет"! О, месть моя
будет беспримерна! Вы первая зальетесь слезами, сударыня! -  И,  как  мячики
подкидывая ногами арапчат, оп ринулся вон, а впереди него летели усы.
     Тайный совет ее величества пришел в ужас, и, как позже  выяснилось,  не
зря, когда увидел, что  из  дому  выскочил  разъяренный  Окаян,  подбрасывая
ногами бедных арапчат. Упавшие духом бунтари двинулись прочь от ворот парка,
но спустя полчаса этот предерзкий беззаконник с  кучкой  своих  приспешников
настиг их и  принялся  крушить  направо  и  налево,  -  их  били,  колотили,
дубасили, громили, наконец самою королеву взяли в  полон,  остальных  же  ее
Верных отогнали бог весть куда.
     Бедняжка Розальба! Ее победитель Окаян даже  не  пожелал  взглянуть  на
нее.
     - Пригоните фургон, - приказал  он  конюхам,  -  засадите  в  него  эту
чертовку  и  свезите  его  величеству  королю  Заграбасталу,   да   смотрите
поклонитесь ему от меня.
     Вместе с прекрасной пленницей Окаян послал Заграбасталу письмо,  полное
раболепных клятв и притворной лести, из которого тому надлежало понять,  что
этот подлый обманщик денно и нощно молит бога о здравии монарха и  всей  его
августейшей семьи. Дальше Окаян обещал верой и  правдой  послужить  трону  и
просил всегда помнить, что он - его надежный и преданный защитник.
     Но король Заграбастал  был  стреляный  воробей,  такого  на  мякине  не
проведешь, и мы еще услышим, как этот деспот обошелся  со  своим  строптивым
вассалом. Где же слыхано, чтобы такие пройдохи хоть  сколько-нибудь  допряли
друг другу!

                                                Вот еще жених сыскался!
                                                Где наш принц? Куда давался?

     А нашу бедную королеву, как Марджори Доу, бросили на  солому  в  темном
фургоне и повезли в  дальний  путь  до  самого  замка  короля  Заграбастала,
который вернутся уже восвояси, разбив всех своих недругов, - большинство  из
них поубивал, а иных, побогаче, захватил в плен, надеясь  пыткой  вырвать  у
них признание, где спрятаны их деньги.
     Их вопли и стенания доносились до темницы, в которую заточили Розальбу.
О, это была ужасная темница: она кишела мышами, простыми и летучими, жабами,
крысами, лягушками, клопами, блохами, москитами, змеями и  прочими  мерзкими
тварями. В ней царил полный мрак, иначе  тюремщики  увидели  бы  Розальбу  и
влюбились в нее, что, кстати, и случилось с совой, жившей под кровлей башни,
и еще с кошкой, - ведь кошки, как известно, видят в темноте, - эта  глаз  не
сводила с Розальбы и не шла к своей  хозяйке,  жене  тюремного  надзирателя.
Обитавшие в темнице жабы приползли  и  целовали  ножки  Розальбы,  а  гадюки
обвились вокруг ее шеи и рук и вообще не думали  ее  жалить,  так  прелестна
была бедняжка даже в несчастье.
     Наконец, по прошествии многих часов, дверь темницы отворилась, и  вошел
гроза своих подданных - король награбастал.
     Но что он сказал и как поступил, вы узнаете позже, а  сейчас  нам  пора
вернуться к принцу Перекорилю.




     о том, что было с Перекорилем

     Мысль о женитьбе на старой карге Спускунет до того ужаснула Перекориля,
что он бросился к себе в комнату, уложил сундучок, вызвал двух носильщиков и
в мгновение ока был на почтовой станции.
     Его счастье, что он не мешкал со сборами, вмиг уложил вещи  и  уехал  с
первой каретой; ибо, как только обнаружилось, что Обалду схватили по ошибке,
этот аспид Развороль послал к  Перекорилю  двух  полицейских,  которым  было
ведено отвести его в Ньюгетскую тюрьму и еще до полудня  обезглавить.  Через
час с небольшим карета покинула  земли  Пафлагонии,  а  те,  кого  послал  и
вдогон, наверно, не слишком спешили, - в стране многие сочувствовали принцу,
сыну прежнего монарха: ведь тот, при всех своих слабостях,  был  куда  лучше
брата,  нынешнего  короля  Пафлагонии  -  человека  ленивого,  деспотичного,
вздорного,  нерадивого  и  алчного.  Храбус   сейчас   был   весь   поглощен
торжествами,  балами,  маскарадами,  охотами  и  другими  забавами,  которые
полагал нужным устраивать в честь свадьбы своей дочери с принцем Обалду,  и,
будем надеяться, не очень жалел в душе, что племянник его избег казни.

                                                Принцу - кто того не знает -
                                                Быть учтивым подобает.

     Погода стояла холодная, землю покрыл  снег,  и  наш  беглец,  звавшийся
теперь попросту мистер  Кориль,  был  рад-радешенек,  что  покойно  сидит  в
почтовой карете между кондуктором и  еще  одним  пассажиром.  На  первой  же
станции,  где  они  остановились  сменить  лошадей,  к   дилижансу   подошла
неказистая простолюдинка с кошелкой на руке и спросила, не  найдется  ли  ей
местечка. Внутри все было занято, и женщине сказали, что, если ей  к  спеху,
пусть едет наверху,  а  пассажир,  сидевший  рядом  с  Перекорилем  (видимо,
изрядный наглец), высунулся из окошка и прокричал ей:
     - Самая погодка прокатиться на империале! С ветерком, голубушка!
     Бедная женщина сильно кашляла, и Перекориль ее пожалел.
     - Я уступлю ей свое место, - сказал он. - Не ехать же ей на холоде  при
таком кашле.
     На что сидевший с ним рядом грубиян заметил:
     - А ты и рад ее пригреть! Только больно ты ей нужен, шляпа!
     В ответ на это Перекориль схватил грубияна за нос, дал  ему  оплеуху  и
наградил фонарем - пусть в другой раз попробует назвать его шляпой!
     Потом он весело вскочил на империал и уютно устроился в  сене.  Грубиян
сошел на следующей остановке, и тогда  Перекориль  опять  занял  свое  место
внутри  и  вступил  в  разговор  с   соседкой.   Она   оказалась   приятной,
осведомленной и начитанной собеседницей. Они ехали вместе весь день,  и  она
угощала нашего путника всякой всячиной, припасенной в кошелке, - не кошелка,
а прямо целая кладовая! Захотел он пить - и  на  свет  появилась  бутылка  в
полкварты Бассова легкого пива и серебряная  кружечка.  Проголодался  -  она
достала холодную курицу, несколько ломтиков ветчины,  хлеба,  соли  и  кусок
холодного пудинга с изюмом - прямо пальчики оближешь, -  а  потом  дала  ему
запить все это стаканчиком бренди.
     Пока они ехали вместе, странная простолюдинка беседовала с  Перекорилем
о том, о сем, и бедный принц выказал при этом столько же невежества, сколько
она - познаний. Покраснев до корней волос, он признался соседке, что  совсем
не учен, на что та ответила:
     - Милый мой Пере... Добрейший мой мистер Кориль, вы еще молоды,  у  вас
вся жизнь впереди. Вам только учиться да учиться!  Как  знать,  быть  может,
настанет день, когда вам понадобится вся эта премудрость. Скажем, когда  вас
призовут обратно, - ведь бывало же такое с другими.
     - Помилуй бог, да разве вы меня знаете, сударыня?! - восклицает принц.
     - Я много чего знаю, - говорит она. - Я была кой у кого на крестинах, и
однажды меня выставили за дверь. Я  знавала  людей,  испорченных  удачей,  и
таких, кто, надеюсь, стал лучше в беде. Вот вам мой совет: поселитесь в  том
городе, где карета остановится на ночь. Живите там, учитесь и  не  забывайте
старого друга, к которому были добры.
     - Кто же этот мой друг? - спрашивает Перекориль. - Если вам будет в чем
нужда, - продолжает его собеседница, - загляните в эту сумку - я дарю ее вам
- и будьте благодарны...
     - Но кому же, кому, сударыня? - настаивает принц.
     - Черной Палочке, - ответила его спутница и вылетела в окно.
     Перекориль спросил кондуктора, не знает ли он, куда девалась та дама.
     - Это вы про кого? - удивился тот. - Вроде только  и  была  здесь  одна
старушка, да она сошла на прошлой остановке.

                                                     Чудо-сумка! Вот житье!
                                                     Где бы только взять ее?

     И Перекориль решил, что все это ему приснилось.  Однако  на  коленях  у
него лежала кошелка - подарок Черной Палочки; и вот,  когда  они  прибыли  в
город, он прихватил ее с собой и двинулся в гостиницу.
     Принца поместили в какой-то жалкой каморке, но, проснувшись поутру,  он
сперва подумал, что все еще дома, во дворце, и принялся кричать:
     - Джон, Чарльз, Томас! Мой шоколад, шлафрок, шлепанцы!..
     Но никто не явился. Колокольчика не было, и вот он вышел на площадку  и
стал звать слугу. Снизу поднялась хозяйка.
     - Чего это вы орете на весь дом, молодой человек? - спрашивает она.
     - Ни теплой воды, ни слуг, даже обувь не чищена!..
     - Ха-ха-ха! А ты возьми да почисть, - говорит хозяйка. - Уж больно  ваш
брат студент нос дерет. Но до такого бесстыдства еще никто не доходил!
     - Я немедленно покину ваш дом! - заявляет принц.
     - Скатертью дорожка, молодой человек! Плати по счету и убирайся. У  нас
тут благородные селятся, не тебе чета!
     - Вам бы медвежатник держать, - сказал Перекориль, - а  вместо  вывески
портрет свой повесить!
     Хозяйка "медвежатника" с рычанием удалилась. Перекориль вернулся к себе
в комнату, и первое, что он увидел, была волшебная сумка, и ему  показалось,
что, когда он вошел, она чуточку подпрыгнула на столе.
     "Может, там сыщется что-нибудь на  завтрак,  -  подумал  Перекориль.  -
Денег-то у меня кот наплакал". Он раскрыл кошелку, и знаете, что  там  было?
Щетка для обуви и банка ваксы Уоррена, на которой стояли такие стишки:

                       Чисти обувь, бедняк, не тужи
                       И обратно меня положи.

     Перекориль рассмеялся, вычистил башмаки и убрал на место банку и щетку.
     Когда он оделся, сумка опять подпрыгнула, и он подошел и вынул из нее:
     1. Скатерть и салфетку.
     2. Сахарницу, полную лучшего колотого сахара.
     3, 4, 6, 8, 10. Две вилки,  две  чайные  ложечки,  два  ножа,  сахарные
щипчики и ножик для масла - все с меткой "П".
     11, 12, 13. Чайную чашку с блюдцем и полоскательницу.
     14. Кувшинчик сладких сливок.
     15. Чайницу с черным и зеленым чаем.
     16. Большущий чайник, полный кипятка.
     17. Кастрюлечку, а в ней три яйца, сваренных как раз, как он любил.
     18. Четверть фунта наилучшего Эппингова масла.
     19. Ржаной хлеб.
     Ну чем  не  сытный  завтрак,  и  кто  едал  лучший?  Покончив  с  едой,
Перекориль побросал все оставшееся в кошелку и отправился на поиски жилья. Я
забыл сказать вам, что город  этот  назывался  Босфор  и  был  славен  своим
университетом.

                                                Ешь всегда пирог с паштетом,
                                                Он полезен, знай об этом.

     Он  снял  скромную  квартиру  напротив  университета,  оплатил  счет  в
гостинице и немедленно перебрался в новое жилье, захватив  свой  сундучок  и
саквояж; не забыл он, конечно, и волшебную сумку.
     Когда он открыл сундучок,  куда,  помнится,  сложил  при  отъезде  свое
лучшее платье, он обнаружил в нем одни лишь книги; и в  первой,  которую  он
открыл, говорилось:

                     Наряд тешит взоры, а чтение - ум
                     И пищу дает для полезнейших дум.

     В кошелке, куда Перекориль не преминул заглянуть, лежали  корпорантская
шапочка и мантия, чистая тетрадь, перья, чернильница и  Джонсонов  лексикон,
каковой был принцу  особенно  нужен,  поскольку  его  грамотность  оставляла
желать лучшего.
     И вот наш мистер Кориль сел за книги и трудился без устали целый год  и
скоро стал примером для всего босфорского студенчества. Он не участвовал  нк
в каких студенческих беспорядках. Наставники его хвалили, товарищи тоже  его
любили; и когда на экзаменах он получил награды по всем  предметам,  как-то:
по грамматике, чистописанию, истории, катехизису, арифметике, французскому и
латыни, а также за отменное поведение, - все его однокантики крикнули:
     - Ура! Ура! Кориль, наш гонец, всем молодец! Слава, слава, слава!  -  И
он приволок домой целую кучу венков, медалей) книг и почетных знаков.

                                                       Ну и новости, друзья,
                                                       Прочитал в газетах я!

     Через день после экзаменов, когда он с  двумя  приятелями  веселился  в
кофейне (сказал ли я вам, что каждую субботу  вечером  он  находил  в  сумке
достаточно денег, чтобы заплатить  по  счетам,  и  еще  гинею  на  карманные
расходы, - сказал или позабыл, а ведь это  так  же  неоспоримо,  как  дважды
двадцать-сорок пять), он вдруг ненароком заглянул в "Босфорские  новости"  и
без труда прочитал (он теперь читал и писал даже самые  длинные  слова)  вот
что:



     Небывалые события произошли по соседству с нами, в Понтии, и повергли в
волнение всю эту страну.
     Напомним, что когда ныне здравствующий и  почитаемый  государь  Понтии,
его величество Заграбастал, разбил в кровопролитной битве при Бабахе  короля
Кавальфора  и  воссел  на  престол,  единственная  дочь  покойного  монарха,
принцесса Розальба, исчезла из дворца, захваченного победителями, и, судя по
слухам, заблудилась в лесу,  где  была  растерзана  свирепыми  львами  (двух
последних из них недавно поймали и засадили в Тауэр, но к тому  времени  они
уже съели множество людей).
     Его  величество  Заграбастал,  человек   редкостной   доброты,   весьма
сокрушался о гибели невинной малютки: сей милосердный  монарх,  конечно,  не
оставил бы ее без присмотра. Однако ее смерть не вызывала  сомнений.  Клочья
ее плаща и  башмачок  были  найдены  в  лесу  на  охоте,  во  время  которой
бесстрашный повелитель Понтии собственноручно сразил двух львят.  Оставшиеся
от малютки вещи подобрал и сберег барон де  Шпинат,  некогда  служивший  при
короле Кавальфоре. Барон попал в немилость из-за своей приверженности старой
династии и несколько лет прожил в лесу в скромной роли  дровосека  на  самой
окраине Понтии.
     В прошлый вторник кучка джентльменов, верных прежнему дому, в том числе
и барон Шпинат, вышла во всеоружии с криками: "Боже, храни Розальбу,  первую
понтийскую королеву!" - а в середине шла  дама,  как  сообщают,  необычайной
красоты. И если подлинность этой  истории  внушает  некоторые  сомнения,  то
романтичность ее бесспорна.
     Особа, величающая себя  Розальбой,  утверждает,  будто  пятнадцать  лет
назад ее вывезла из лесу женщина в  колеснице,  запряженной  драконами  (эта
часть рассказа, разумеется, не соответствует  действительности);  она  якобы
оставила малютку в  дворцовом  саду  Бломбодинги,  где  ее  нашла  принцесса
Анжелика, ныне супруга наследника Понтии его высочества, принца Обалду, и  с
бесподобным  милосердием,  всегда  отличавшим  дочь  пафлагонского  монарха,
предоставила сироте кров и убежище. Пришелица без роду и племени и почти без
одежды осталась во дворце, жила там в служанках под именем Бетсинды  и  была
даже обучена наукам.
     За какую-то провинность ее уволили, и она ушла, не преминув захватить с
собой башмачок и обрывок плаща, что были на  пей  в  день  ее  появления  во
дворце. По ее словам, она покинула Бломбодингу с год назад и все  это  время
жила у Шпипатов. В то же  утро,  когда  она  ушла  из  столицы,  королевский
племянник принц Перекориль, юноша, прямо  скажем,  не  слишком  примерный  и
даровитый, тоже покинул Бломбодингу, и с тех пор о нем ни слуху ни духу".

     - Ну и история! - вскричали вместе студенты Смит  и  Джонс,  закадычные
друзья Перекориля.
     - Слушайте дальше! - И Перекориль прочел:



     Нам стало известно, что отряд, предводительствусмый  бароном  Шпинатом,
окружен и разбит сиятельным генералом Окаяном, а самозванная принцесса взята
в плен и отправлена в столицу".



     Вчера  в  университете  студент  Кориль,  юноша  редких   способностей,
выступил с речью  на  латыни  и  был  удостоен  деревянной  ложки  -  высшей
университетской  награды,  -  которую  вручил  ему  ректор  Босфора   доктор
Остолоп".
     - Ну, это мелочи! - сказал Перекориль, чем-то  очень  встревоженный.  -
Пойдемте ко мне, друзья мои. Отважный Смит,  бесстрашный  Джонс,  сотоварищи
моих школьных дней, моих трудных учений, я открою вам тайну, которая  изумит
вас.
     - Говори, не  тяни,  друг!  -  вскричал  Смит  Горячка.  ~  Выкладывай,
старина, - сказал Весельчак Джонс. Перекориль с царственным величием  пресек
эту понятную, но теперь неуместную фамильярность.
     - Друзья мои, Смит и Джонс, - сказал принц, - к чему  доле  скрываться?
Итак, я не скромный студент Кориль, я - потомок королей.
     - Atavis edite regibus! {Рожденный царскими предками (лат.).}  Каков!..
- вскричал Джонс; он чуть было не сказал "каков пострел!", но в испуге умолк
на полуслове - так сверкнули на него королевские очи.
     - Друзья, - продолжал принц, - я и  есть  Перекориль  Пафлагонский.  Не
преклоняй колена, Смит, и ты, мой верный Джонс, - на людях мы! Когда  я  был
еще младенцем, бесчестный  дядя  мой  похитил  у  меня  отцовскую  корону  и
взрастил меня в незнанье прав  моих,  как  это  было  с  Гамлетом  когда-то,
злосчастным принцем, жившим в Эльсиноре. И если начинал  я  сомневаться,  то
дядя говорил, что все уладит скоро. Я браком сочетаться  должен  был  с  его
наследницею Анжеликой; тогда б мы с ней воссели на престол.  То  ложь  была,
фальшивые слова - фальшивые, как сердце Анжелики, ее власы,  румянец,  зубы!
Она хоть и косила, но узрела младого Обалду, наследного глупца, и  предпочла
понтийца мне. Тогда и я свой взор к Бетсинде обратил, она же вдруг Розальбой
обернулась. Тут понял я, какое совершенство эта дева, богиня юности,  лесная
нимфа, - такую лишь во сне узреть возможно... - И дальше в  таком  роде.  (Я
привожу лишь часть этой речи, весьма изысканной, но длинноватой; и поскольку
Смит и Джонс впервые слышали  о  событиях,  уже  известных  моему  любезному
читателю, я опускаю подробности и продолжаю свой рассказ.)
     Друзья поспешили вместе с принцем в его  жилище,  сильно  взволнованные
этой новостью, а  также,  без  сомнения,  тем,  в  каком  возвышенном  стиле
повествовал обо всем этом наш высокородный рассказчик; и вот они поднялись в
комнату, где он столько дней и ночей провел над книгами.
     На письменном  столе  лежала  его  заветная,  сумка,  которая  до  того
вытянулась в длину, что принцу сразу бросилось это в  глаза.  Он  подошел  к
ней,  раскрыл  ее,  и  знаете,  что  он   обнаружил?   Длинный,   блестящий,
остроконечный меч с золотой рукоятью, в алых  бархатных  ножнах,  а  по  ним
вышивка: "Розальба навеки!"

                                                Как же тут сидеть на месте?
                                                Принц спешит помочь невесте!

     Он выхватил меч из ножен, - от блеска его в комнате стало светло,  -  и
прокричал:
     - Розальба навеки!
     Его восклицание подхватили Смит и Джонс, на  сей  раз,  правда,  вполне
почтительно и уж после его высочества.
     Тут внезапно со звоном открылся его сундучок, и  наружу  выглянули  три
страусовых пера: они  торчали  из  золотой  короны,  что  венчала  блестящий
стальной шлем; под шлемом лежали кираса и пара шпор, - словом, все рыцарское
снаряжение.
     С полок исчезли все книги. Там, где раньше громоздились словари, друзья
Перекориля  нашли  две  пары  ботфортов,  как  раз  им по ноге, и на одной -
ярлычок  с  надписью:  "Лейтенант Смит", а на другой - "Джонс, эсквайр". Еще
тут  были  мечи, латы, шлемы и прочее и прочее - все как в романах у мистера
Д.-П.-Р.  Джеймса; и в тот же вечер можно было увидеть, как из ворот Босфора
выехали три всадника, в которых пи привратники, ни наставники, ни кто другой
ни за что не признали бы молодого принца и его друзей.
     Они наняли на извозчичьем дворе коней и не слезали  с  седла,  пока  не
доскакали до города, что на самой границе с Понтией. Здесь они остановились,
поскольку кони изрядно устали, а сами они проголодались, и решили подкрепить
свои силы в гостинице. Конечно, я мог бы, подобно иным писателям, сделать из
этого отдельную главу, но я, как вы успели заметить, люблю,  чтобы  страницы
моих книг были до отказа заполнены событиями, и за ваши деньги выдаю вам  их
не скупясь; одним словом, герои мои принялись за хлеб  с  сыром  и  пиво  на
балконе гостиницы. Не успели они покончить с  едой,  как  послышались  звуки
барабанов и труб - они быстро приближались, и  скоро  всю  рыночную  площадь
заполнили солдаты; и тут его высочество различил звуки  пафлагонского  гимна
и, приглядевшись повнимательней, узнал знамена своей родины.

                                                  Не до книжек нынче тут:
                                                  В бой скорей - враги идут!

     Войско сразу осадило трактир, и, когда солдаты столпились под балконом,
принц узнал их командира и воскликнул:
     - Кого я вижу?! Нет, не может быть! Да, это он! Не верится, ей-богу! О,
конечно! Мой друг, отважный, верный Атаккуй!  Служака,  здравствуй!  Иль  не
узнаешь ты принца? Ведь я Порекориль! Сдается, мы  когда-то  друзьями  были,
милый мой капрал. Да-да, я помню, как часто мы на палках фехтовали.
     - Что правда, то правда, мой добрый  господин,  не  раз  и  не  два,  -
согласился Атаккуй.
     - С чего при полной амуниции  вы  нынче?  -  продолжал  с  балкона  его
высочество. - Куда же держат путь солдаты-пафлагонцы?
     Атаккуй поник головой.
     - Мой господин, - произнес он, - мы идем на  подмогу  нашему  союзнику,
великому Заграбасталу, повелителю Понтии.
     - Как, вору этому, мой честный Атаккуй? Зверюге, лиходею, супостату?! -
вскричал принц с нескрываемым презрением.
     - Солдату, ваше высочество, надлежит повиноваться  приказу,  а  у  меня
приказ - идти на помощь его величеству Заграбасталу. И еще, как ни тяжко мне
в том признаться, схватить, если я ненароком где повстречаю...
     - Ох, не делил бы шкуру неубитого медведя! - засмеялся принц.
     -...некоего Перекориля, в прошлом  пафлагонского  принца,  -  продолжал
Атаккуй, чуть  не  плача.  -  Отдайте  меч  ваше  высочество,  сопротивление
бесполезно. Глядите, нас тридцать тысяч против вас одного!
     - В уме ли ты?! Чтоб принц отдал свой меч?! - воскликнул его высочество
и, подойдя к перилам, достославный  юноша  без  всякой  подготовки  произнес
блистательную речь, которую не передать простыми словами. Он  говорил  белым
стихом (теперь он иначе не изъяснялся, ведь он был не  какой-нибудь  простой
смертный!). Она длилась три дня и три ночи, и никто не устал его  слушать  и
не замечал, как на смену  солнцу  появлялись  звезды.  Правда,  по  временам
солдаты разражались громким "ура", что случалось каждые девять часов,  когда
принц на минуту смолкал, чтобы освежиться апельсином, который Джонс  вынимал
из сумки. Он сообщил им в выражениях,  которые,  повторяю,  мы  не  в  силах
передать, все обстоятельства своей прежней жизни, а также выразил  решимость
не только сохранить свой меч, по и возвратить  себе  отцовскую  корону;  под
конец этой необыкновенной речи, потребовавшей поистине титанических  усилий,
Атаккуй подбросил в воздух свой шлем и закричал:
     - Славься! Славься! Да здравствует его величество Перекориль!

                                                     Мешкать будете в пути -
                                                     Вам Розальбу не спасти!

     Вот что значит с пользой провести время в университете!
     Когда возбуждение улеглось, всем солдатам поднесли пива, и  принц  тоже
не пожелал остаться в стороне. Тут Атаккуй не без тревоги сообщил  ему,  что
это  лишь  авангард  пафлагонского  войска,  спешащего  на   помощь   королю
Заграбасталу, - главные силы находятся на расстоянии дневного марша, и ведет
их его высочество Обалду.
     И тогда принц произнес:
     - Врага мы здесь дождемся и разгромим вконец, и пусть скорбит и  плачет
его король-отец.




     в которой мы снова возвращаемся к Розальбе

     Король Заграбастал сделал Розальбе предложение, подобное тем,  которые,
как мы знаем) она уже слышала от других влюбленных в нее монарших особ.  Его
величество был вдов и высказал готовность немедля вступить в брак  со  своей
прекрасной пленницей, но та со  свойственной  ей  учтивостью  отклонила  его
искания, заверяя, что любит Перекориля и только ему будет  женой.  Когда  не
помогли ни мольбы, ни  слезы,  король  дал  волю  природной  злобе  и  начал
стращать ее пытками; однако принцесса объявила, что лучше  пойдет  на  муку,
чем вступит в брак с убийцей родителя, - и он ушел, извергая проклятья, а ей
повелел готовиться к смерти.
     Всю ночь напролет король держал  совет,  как  лучше  умертвить  упрямую
девчонку. Отрубить голову - никакой муки; а вешали в  этой  стране  до  того
часто, что это уже не доставляло его величеству никакого  удовольствия;  тут
он вспомнил про двух свирепых львов, которых недавно получил  в  подарок,  и
решил: пусть эти  хищники  растерзают  Розальбу.  Возле  замка  Львиный  Зев
находился цирк, где Обалду  забавлялся  травлей  быков,  охотой  на  крыс  и
другими жестокими потехами. Упомянутых львов держали в клетке под ареной; их
рычание разносилось по всему городу, обитатели которого,  сколь  ни  грустно
мне признаться в этом, наутро сошлись целыми толпами  поглядеть,  как  звери
сожрут бедняжку Розальбу.
     Король восседал в королевской ложе, окруженный толпой телохранителей, а
рядом сидел граф Окаян, с коего государь не спускал  грозных  очей;  дело  в
том, что соглядатаи  донесли  его  величеству  о  поступках  Окаяна,  о  его
намерении  жениться  на  Розальбе  и  отвоевать  ей  корону.  Зверем  глядел
Заграбастал на кичливого вассала, пока они вместе сидели в  ложе,  дожидаясь
начала трагедии, в которой бедняжке Розальбе предстояло играть главную роль.

                                                     Львы - ужасны!.. Но они
                                                     Оказались ей сродни.

     Но вот на арену вывели принцессу в ночной сорочке,  с  распущенными  по
плечам волосами и до того прекрасную, что, увидев ее, заплакали навзрыд даже
лейб-гвардейцы и сторожа из зверинца. Она вошла босиком (хорошо еще, что пол
был посыпан опилками) и стала, прислонясь к большому камню, в  самом  центре
арены, вокруг которой, за прутьями решеток, сидели  придворные  и  горожане:
они  ведь  боялись  угодить  в  черные  пасти   этих   огромных,   свирепых,
красногривых,  длиннохвостых,  громко  рычащих  хищников.  Тут  распахнулись
ворота, и два огромных, тощих  и  голодных  льва  с  яростным  "p-p-p!.."  -
вырвались из клетки, где их три недели держали на хлебе и воде, и ринулись к
камню, у которого застыла в ожидании бедная Розальба. Помолитесь же  о  ней,
добрые души, ибо настал ее смертный час!
     По цирку прошел стон, даже в сердце изверга  Заграбастала  шевельнулась
жалость. Лишь сидевший возле короля  Окаян  прокричал:  "А  ну-ка,  ату  ее,
ату!.." Вельможа этот не мог простить Розальбе, что она его отвергла.
     Но странное дело! Чудо, да и только!  То-то  ведь  счастливое  стечение
обстоятельств, - вы, наверно, и помыслить не могли о таком! Львы добежали до
Розальбы, но, вместо того чтоб вонзить в нее зубы, стали  к  ней  ластиться.
Они лизали ее босые ножки, зарывались носом в  ее  колени  и  урчали,  точно
желали сказать: "Здравствуй, милая сестрица,  неужто  ты  не  узнаешь  своих
лесных братьев?" А она обхватила своими белыми ручками их желто-бурые шеи  и
принялась их целовать.

                                                   Впрочем, есть они хотели,
                                                   Окаяна мигом съели.

     Король  Заграбастал  прямо  остолбенел.  Граф  Окаян  был   преисполнен
отвращения.
     - Фу, мерзость! - воскликнул он. - Какой  обман  учинили!  -  продолжал
кричать его сиятельство. - Львы-то ручные! От Уомбуэлла или Астли. Ишь  ведь
как морочат публику - стыд и срам! Бьюсь об заклад,  что  это  завернутые  в
половики мальчишки, а никакие не львы.
     - Что?! - взревел король. - Это кто же  учинил  обман?  Уж  не  ваш  ли
монарх, а? И львы, значит,  тоже  не  львы?  Эй,  гвардейцы,  телохранители!
Схватить графа Окаяна и бросить на арену! Дайте ему щит и меч, пусть наденет
доспехи, и мы посмотрим, справится ли он с этими львами.
     Кичливый Окаян отложил бинокль и окинул сердитым взглядом короля и  его
приспешников.
     - Прочь от меня, собаки, - сказал  он,  -  не  то,  клянусь  святителем
Николаем, я проткну вас насквозь! Вы что же  думаете,  Окаян  струсит,  ваше
величество? Да я не побоюсь и ста тысяч львов! Попробуйте-ка сами спуститься
за мной на арену и побиться с одним из этих зверей. Ага, Заграбастал боится!
Ничего, я осилю обоих!
     И ОН ОТКИНУЛ РЕШЕТКУ и легко спрыгнул вниз.
     И В ТУ ЖЕ СЕКУНДУ
     "Р-Р-РЫ!!!"
     ЛЬВЫ СЪЕЛИ ГРАФА ОКАЯНА
     ДО ПОСЛЕДНЕЙ КОСТОЧКИ,
     ВМЕСТЕ С САПОГАМИ
     И ВСЕМ ПРОЧИМ.
     И ЕГО НЕ СТАЛО.
     Увидев это, король произнес:
     - И поделом окаянному мятежнику! А теперь, раз львы не едят девчонку...
     - Отпустите ее на свободу! - закричала толпа.
     - НЕТ! - прорычал король.  -  Пусть  гвардейцы  спустятся  на  арену  и
изрубят ее на куски.  А  если  львы  вздумают  ее  защищать,  их  пристрелят
лучинки. Девчонка умрет в муках!
     - У-у-у!.. - заулюлюкала толпа. - Стыд! Позор!
     - Кто смеет кричать "позор"?!  -  завопил  разъяренный  монарх  (тираны
плохо владеют собой). - Пусть  только  кто  еще  пикнет,  и  его  бросят  на
съедение львам!
     И, конечно,  воцарилась  мертвая  тишина,  которую  прервало  внезапное
"туру-ту-ту-ту!"; и на дальний конец арены въехал рыцарь с герольдом. Рыцарь
был в боевом снаряжении, но с поднятым  забралом,  а  на  копчике  копья  он
держал письмо.
     - Что я вижу?! - вскричал король. - Слон и башня! Это же герольд  моего
пафлагонского брата, а, рыцарь, коли  мне  память  не  изменяет,  -  храбрый
капитан Атаккуй. Какие вести из Пафлагонии, храбрый Атаккуй? А ты,  герольд,
так трубил, что, наверно, пропадаешь от жажды, черт  возьми!  Чего  бы  тебе
хотелось выпить, мой честный трубач?
     - Перво-наперво,  обещайте  нам  неприкосновенность,  ваша  милость,  -
сказал Атаккуй, - и, прежде чем мы  возьмем  в  руки  бокал,  дозвольте  нам
огласить послание нашего повелителя.

                                                   Заграбастал все хлопочет,
                                                   Погубить Розальбу хочет.

     - "Ваша милость", вы сказали? - переспросил  владыка  Понтии  и  грозно
нахмурился. - Не очень-то уместное  обращение  к  помазаннику  божьему!  Ну,
читайте, что там у вас!
     Ловко подскакав на своем скакуне к королевской ложе, Атаккуй  обернулся
к герольду и подал ему знак начинать.
     Глашатай повесил на плечо трубу, достал  из  шляпы  свиток  и  принялся
читать:
     - "Всем! Всем! Всем! Настоящим объявляем, что  мы,  Перекориль,  король
Пафлагонии, Великий герцог Каппадокийский, Державный властелин Индюшачьих  и
Колбасных островов, вернули себе трон  и  корону  отцов,  некогда  вероломно
захваченную нашим дядей, который долго величался королем Пафлагонии..."
     - Что-о-о?! - взревел Заграбастал.
     - "А посему требуем, чтобы лжец и предатель Заграбастал, именующий себя
повелителем Понтии..."
     Король разразился страшными проклятьями.
     - Читай дальше, герольд! - приказал бесстрашный Атаккуй.
     -  "...отпустил  из  подлой  неволи  свою  августейшую   повелительницу
Розальбу,  законную  государыню  Понтии,  и  вернул  ей  отцовский  трон;  в
противном случае я, Перекориль, объявляю упомянутого Заграбастала  подлецом,
мошенником, трусом, изменником и вором. Я вызываю его сразиться со  мною  на
кулачках, палках, секирах, мечах, пистолетах и мушкетонах, в  одиночном  бою
или с целым войском, пешим или на коне; и  я  докажу  свою  правоту  на  его
мерзопакостном теле!" - Боже, храни короля! -  заключил  капитан  Атаккуй  и
сделал на лошади полуповорот, два шага вправо, два шага влево и три круговых
поворота на месте.
     - Все?  -  спросил  Заграбастал  с  мрачным  спокойствием,  за  которым
клокотала ярость.
     - Все,  ваша  милость.  Вот  вам  письмо,  собственноручно  начертанное
августейшей рукой нашего государя; а вот его перчатка, и если кому из дворян
Понтии не по вкусу письмо его величества., я, гвардии капитан Атаккуй, к его
услугам! - И, потрясая копьем, он оглядел все собрание.
     - А что думает обо всем этом вздоре мой достойный пафлагонский  братец,
тесть моего разлюбезного сына? - осведомился король.
     - Королевский дядя низложен, он обманом присвоил корону, -  внушительно
произнес Атаккуй. - Он и его бывший министр Развороль -  в  темнице  и  ждут
приговора моего августейшего господина. После битвы при Бомбардоне...
     - При чем, при чем?.. - удивленно переспросил Заграбастал.
     - ...при Бомбардоне, где мой господин, ныне правящий монарх, выказал бы
редкое геройство, не перейди на нашу  сторону  вся  армия  его  дяди,  кроме
принца Обалду.
     - А! Значит,  мой  сын,  мой  дорогой  Обалду  не  стал  предателем!  -
воскликнул Заграбастал.
     - Принц Обалду не  пожелал  примкнуть  к  нам  и  хотел  сбежать,  ваша
милость, но я его изловил. Он  сидит  у  нас  в  плену,  и,  если  с  головы
принцессы Розальбы упадет хоть один волос, его ждут страшные муки.
     - Ах, вот как?! - вскричал взбешенный Заграбастал, багровея от  ярости,
- Так вот, значит, как?! Тем хуже для Обалду. Их двадцать у меня,  красавцев
сыновей. Но только Обалду - надежда и оплот. Что ж, стегайте Обалду, порите,
хлещите, морите голодом, крушите  и  терзайте.  Можете  переломать  ему  все
кости, содрать с него кожу, вырвать по одному все его крепкие зубы, изжарить
его живьем? Ибо как ни мил мне Обалду, -  свет  очей  моих,  сокровище  души
моей! - но месть -  ха-ха-ха!  -  мне  дороже.  Эй,  палачи,  заплечных  дел
мастера,  разводите  костры,  раскаляйте  щипцы,  плавьте   свинец!   Ведите
Розальбу!




     повествующая о том, как Атаккуй вернулся и ставку своего государя

                                                       Обалду попал в полон,
                                                       И теперь заложник он.

     Услышав эти лютые речи Заграбастала, капитан  Атаккуй  поскакал  прочь:
ведь он выполнил свой долг и передал  послание,  доверенное  ему  государем.
Конечно, ему было очень жаль Розальбу, но чем он мог ей помочь?
     Итак, он вернулся  к  своим  и  застал  молодого  короля  в  превеликом
расстройстве: тот сидел в своей  ставке  и  курил  сигары.  На  душе  у  его
величества не стало спокойней, когда он выслушал своего посланца.
     - О, изверг рода королевского, злодей! -  вскричал  Перекориль.  Как  у
английского поэта говорится: "Разбойник тот - кто женщину обидит..." Не  так
ли, верный Атаккуй?
     - Ну в точности про него, государь, - заметил служака.
     - И видел ты, как бросили ее в котел с кипящим  маслом?  Но  масло  то,
мягчитель всех болей, наверное, кипеть не пожелало, чтоб девы сей не портить
красоту, не так ли, друг?
     - Ах, мой добрый государь, мочи моей не было глядеть,  как  они  станут
варить раскрасавицу-принцессу.  Я  доставил  Заграбасталу  ваше  августейшее
послание и вам  привез  от  него  ответ.  Я  сообщил  ему,  что  мы  за  все
расквитаемся с его сыном. Но он только ответил, что их у него целых двадцать
и каждый не хуже Обалду, и тут же кликнул заплечных дел мастеров.
     - Дракон, отец! Бедняга сын! - вскричал король. - Позвать ко мне скорее
Обалду!
     Привели Обалду; он  был  в  цепях  и  выглядел  очень  сконфуженным.  В
темнице, вообще-то говоря, ему было неплохо: борьба закончилась, тревожиться
было не о чем, и, когда его потребовал король, он спокойно играл в мраморные
шарики со стражей.
     - Несчастный Обалду, - сказал Перекориль, с бесконечной жалостью взирая
на пленника, - уж ты, наверно, слышал (король, как видите, повел речь весьма
осторожно), что зверь, родитель твой,  решил...  казнить  Розальбу,  так-то,
Обалду!..
     - Что?! Погубить Бетсинду!..  У-ху-ху-у!..  -  заплакал  Обалду.  -  О,
Бетсинда! Прекрасная, милая Бетсинда! Восхитительнейшая малютка! Я люблю  ее
в двадцать тысяч раз больше, чем самою  Анжелику.  -  И  он  предался  такой
безутешной скорби, что глубоко растрогал короля,  и  тот,  пожав  ему  руку,
высказал сожаление, что плохо знал его раньше.
     Тут Обалду, без всякой задней мысли и  движимый  лучшими  побужденьями,
предложил посидеть с его величеством, выкурить с ним  по  сигаре  и  утешить
его. Король милостиво угостил Обалду сигарой, принц, оказывается, не курил с
того самого дня, как попал в плен.
     А теперь подумайте о том, как, наверно, тяжело было этому  гуманнейшему
из монархов сообщить своему пленнику, что в отместку  за  подлую  жестокость
короля Заграбастала придется, не откладывая в долгий ящик, казнить его  сына
Обалду! Благородный Перекориль  не  мог  сдержать  слез,  и  гренадеры  тоже
плакали, и офицеры, и сам Обалду тоже, когда ему разъяснили, в чем  дело,  и
он уразумел наконец, что для  монарха  слово  -  закон  и  уж  придется  ему
подчиниться. И вот увели его, беднягу; Атаккуй попробовал утешить  его  тем,
что, мол, выиграй он битву при Бомбардоне, он  тоже  непременно  повесил  бы
Перекориля.
     - Разумеется? Только сейчас мне от этого не легче, - ответил бедняга  и
был, без сомнения, прав.

                                                  Обалду, крепись, мой друг!
                                                  Я б не вынес этих мук!

     Ему объявили, что казнь состоится на следующее утро, в восемь, и отвели
обратно  в  темницу,  где  ему  было  оказано  всевозможное  внимание.  Жена
тюремщика прислала ему чаю, а дочь надзирателя попросила  расписаться  в  ее
альбоме: там стояли автографы многих  господ,  находившихся  в  подобных  же
обстоятельствах.
     - Да отстаньте вы с вашим альбомом! - закричал Обалду.
     Пришел гробовщик и сиял мерку для самого  распрекрасного  гроба,  какой
только можно достать за деньги, - даже это не утешило Обалду.  Повар  принес
ему кушанья, до которых он был особый охотник, но он к ним  не  притронулся;
он уселся писать прощальное письмо Анжелике, а часы все тикали и  тикали,  и
стрелки двигались навстречу  утру.  Вечером  пришел  цирюльник  и  предложил
выбрить его перед казнью. Обалду пинком  вышвырнул  сто  за  дверь  и  опять
взялся за письмо Анжелике, а часы все тикали и  тикали,  и  стрелки  мчались
навстречу утру. Он взгромоздил на стол кровать, на кровать стул, на  стул  -
картонку из-под шляпы, на картонку влез сам и  выглянул  нарубку  в  надежде
выбраться из темницы; а часы тем временем все тикали  и  тикали,  и  стрелки
продвигались вперед и вперед.
     Но одно дело - выглянуть в окошко, а другое -  из  него  выпрыгнуть;  к
тому же городские часы уже пробили семь. И  вот  Обалду  улегся  в  постель,
чтобы немножко соснуть, но тут вошел тюремщик и разбудил его словами:
     - Вставайте, ваше благородие, оно уже, с вашего позволения, без  десяти
минут восемь.

                                                    Уж его казнят вот-вот,
                                                    Но Розальба всех спасет.

     И вот бедный Обалду поднялся с постели - он улегся в одежде  (вот  ведь
лентяй!), -  стряхнул  с  себя  сон  и  сказал,  что  он  ни  одеваться,  ни
завтракать, спасибо, не будет; и тут он заметил пришедших за ним  солдат.  -
Ведите! - скомандовал он, и они повели его, растроганные до глубины души.  И
они вышли во двор, а оттуда на площадь,  куда  пожаловал  проститься  с  ним
король Перекориль; его величество сердечно пожал бедняге руку,  и  печальное
шествие двинулось дальше, как вдруг - что это?
     "Р-Р-РРРР!.."
     То рычали какие-то дикие  звери.  А  следом,  к  великому  страху  всех
мальчишек и даже полисмена и церковного сторожа, в город на львах въехала  -
кто бы вы думали? - Р_о_з_а_л_ь_б_а.
     Дело в том, что когда капитан Атаккуй прибыл  в  замок  Львиный  Зев  и
вступил в беседу с  королем  Заграбасталом,  львы  выскочили  в  распахнутые
ворота, съели в один присест шесть гвардейцев и умчали Розальбу,  -  она  по
очереди ехала то на одном, то на другом,  -  и  так  они  скакали,  пока  не
достигли города, где стояла лагерем армия Перекориля.

                                              Смех, веселье, клятвы, ласки -
                                              Все счастливые, как в сказке!

     Когда король услышал о прибытии королевы, он, разумеется, оставил  свой
завтрак и выбежал из столовой, чтобы помочь ее величеству  спешиться.  Львы,
сожрав Окаяна и всех этих гвардейцев, стали круглыми, как боровы,  и  такими
ручными, что всякий мог их погладить.
     Едва Перекориль - с величайшей грацией - преклонил  колена  и  протянул
принцессе руку, как подбежал Обалду и осыпал поцелуями льва, на котором  она
ехала. Он обвил руками шею царя зверей, обнимал его,  смеялся  и  плакал  от
радости, приговаривая:
     - Ах ты, мой милый зверь, как же я рад тебя  видеть  и  нашу  дражайшую
Бет... то есть Розальбу.
     - О, это вы, бедный Обалду? - промолвила королева. - Я рада вас видеть.
- И она протянула ему руку для поцелуя.
     Король Перекориль дружески похлопал его по спине и сказал:
     -  Я  очень  доволен,  Обалду,   голубчик,   что   королева   вернулась
жива-здорова.
     - И я тоже, - откликнулся Обалду, - сами знаете почему.
     Тут приблизился капитан  Атаккуй.  -  Половина  девятого,  государь,  -
сказал он. - Не пора ли приступить к казни?
     - Вы что, рехнулись?! - возмутился Обалду.
     - Солдат знает одно: приказ, - отвечал Атаккуй и протянул  ему  бумагу,
на что его величество Перекориль с улыбкой заметил:
     - На сей  раз  принц  Обалду  прощен,  -  и  с  превеликой  любезностью
пригласил пленника завтракать.




     в которой описывается жестокая битва и сообщается, кто  одержал  в  ней
победу

     Когда его величество Заграбастал узнал о событии, нам уже известном,  а
именно о том, что его жертва, прекрасная Розальба, ускользнула из  его  рук,
он пришел в такое неистовство,  что  пошвырял  в  котел  с  кипящим  маслом,
приготовленный для принцессы, лорд-камергера, лорд-канцлера  и  всех  прочих
попавшихся ему на глаза сановников. Потом он двинул  на  врага  свою  армию,
пешую и  конную,  с  пушками  и  бомбардами,  а  впереди  несметного  войска
поставил,  ну,  но  меньше  чем  двадцать  тысяч  трубачей,  барабанщиков  и
флейтистов.
     Разумеется,  передовые  части  Перекориля  донесли  своему  государю  о
действиях врага, но он ничуточки не встревожился. Он был настоящий рыцарь  и
не желал  волновать  свою  прекрасную  гостью  болтовней  о  грозящих  боях.
Напротив, он делал все, чтобы развлечь ее и потешить: дал пышный  завтрак  и
торжественный обед, а вечером устроил для нее бал, на котором танцевал с нею
все тапще подряд.
     Бедный Обалду опять попал в милость и теперь разгуливал на свободе. Ему
заказали новый гардероб, король величал его "любезным братом", и все  вокруг
воздавали ему почет. Однако нетрудно было  заметить,  что  на  душе  у  него
скребут кошки... А причина была в том, что бедняга вновь до смерти  влюбился
в Бетсинду,  которая  казалась  еще  прекрасней  в  своем  новом  изысканном
туалете. Он и думать забыл про Анжелику, свою законную  супругу,  оставшуюся
дома и тоже, как вы знаете, не питавшую к нему большой нежности.

                                                  Праздник тот недолог был -
                                                  Враг их скоро осадил!

     Когда король танцевал с Розальбой двадцать пятую по  счету  польку,  он
вдруг с удивлением заметил на ее пальце свое кольцо; и  тут  она  рассказала
ему, что получила его от Спускунет:  наверно,  фрейлина  подобрала  колечко,
когда Анжелика вышвырнула его в окошко.
     - Да, - промолвила тут Черная Палочка (она  явилась  взглянуть  на  эту
пару, относительно которой у нее, как видно, были свои планы), - я  подарила
это колечко матери Перекорпля; она (не при вас  будь  сказано)  не  блистала
умом. Колечко - волшебное:  кто  его  носит,  тот  кажется  всему  свету  на
редкость красивым. А бедному принцу Обалду я подарила на крестинах  чудесную
розу: пока она при нем - он мил и пригож. Только он отдал ее Анжелике, и  та
опять мигом стала красавицей, а Обалду-чучелом, каким был от роду.
     - Право, Розальбе нет в  нем  нужды,  -  сказал  Перекориль,  отвешивая
низкий поклон. - Для меня она всегда красавица, к чему ей волшебные чары!  -
О сударь!.. - прошептала Розальба. - Сними же колечко, не бойся, -  приказал
король и решительным движением сдернул кольцо с ее пальца; и она после этого
ничуть не показалась ему хуже.
     Король уже решил было закинуть его куда-нибудь, - ведь оттого, что  все
сходили по Розальбе с ума, на нее только сыпались несчастья,  -  но,  будучи
монархом веселым и добродушным, он,  заметна  бедного  Обалду,  ходившего  с
убитым видом, промолвил:
     - Любезный кузен, подойдите-ка сюда и примерьте это  колечко.  Королева
Розальба дарит его вам.
     Колечко было до того чудодейственное, что стоило Обалду надеть его, как
он тут же всем показался вполне представительным и пригожим молодым принцем,
- щеки румяные, волосы белокурые, правда, чуточку толстоват и еще  кривоног,
но такие на нем красивые сапоги желтого сафьяна, что про ноги никто и думать
не думал. Обалду посмотрел в зеркало, и на душе  у  него  сразу  стало  куда
веселей; он теперь мило  шутил  с  королем  и  королевой,  напротив  которых
танцевал с одной из самых хорошеньких фрейлин, а когда  пристально  взглянул
на ее величество, у него вырвалось:
     - Вот странно! Она, конечно, хорошенькая, но ничего особенного.
     - Совсем ничего! - подхватила его партнерша. Королева  услышала  это  и
сказала жениху: - Не беда, лишь бы я нравилась вам, мой друг. Его величество
ответил на это нежное признание таким взглядом, какой не передать ни  одному
художнику.
     А Черная Палочка сказала:
     - Да благословит вас бог, дети мои! Вы нашли друг  друга  и  счастливы.
Теперь вам понятно, отчего я когда-то сказала, что обоим  вам  будет  только
полезно узнать, почем фунт лиха. Ты бы, Перекориль,  если  бы  рос  в  холе,
верно, и читал бы лишь по складам - все блажил бы да ленился и никогда бы не
стал таким хорошим королем, каким будешь теперь.  А  тебе,  Розальба,  лесть
вскружила бы голову, как Анжелике, которая возомнила,  будто  Перекориль  ее
недостоин.
     - Разве  кто-нибудь  может  быть  достойным  Перекориля?!  -  вскричала
Розальба.
     - Ты - моя радость! - ответил Перекориль.
     Так оно и было; и только он протянул руки, чтобы  обнять  ее  при  всей
честной компании, как вдруг в залу вбежал гонец с криком:
     - Государь, враги!
     - К оружию! - восклицает король.
     - Господи помилуй!.. - лепечет Розальба и, конечно, падает в обморок.
     Принц поцеловал ее в уста и поспешил на поле брани.

                                               Топот, гомон, скрежет, крики;
                                               Кони ржут, сверкают пики...

     Фея снабдила царственного Перекориля такими доспехами, которые были  не
только снизу доверху разубраны драгоценными каменьями, - прямо глазам больно
смотреть! - но еще вдобавок непромокаемы и не пробиваемы ни мечом, ни пулей;
так что в самом жарком бою молодой король разъезжал себе преспокойно, словно
он был какойнибудь британский  гренадер  на  Альме.  Если  бы  мне  пришлось
защищать родину, я бы хотел иметь такую броню, как у Перекориля; впрочем, он
ведь сказочный принц, а у них чего только не бывает!
     Кроме волшебных доспехов, у принца  был  еще  волшебный  конь,  который
бегал любым аллюром, и еще меч, что рос на  глазах  и  мог  проткнуть  одним
махом все вражеское войско. Пожалуй, с таким оружием Перекорилю  не  к  чему
было выводить на, поле боя своих солдат; тем не менее они выступили  все  до
единого в великолепных новых мундирах; Атаккуй и оба королевских друга  вели
каждый по дивизиону, а впереди всех скакал молодой король.
     Если бы я умел описывать баталии, подобно сэру Арчибальду Элисову, я бы
потешил вас, друзья мои, рассказом о  небывалой  битве.  Ведь  там  сыпались
удары, зияли раны; небо почернело от стрел; ядра косили целые полки; конница
летела на пехоту, пехота теснила конницу; трубили трубы,  гремели  барабаны,
ржали лошади, пели флейты; солдаты орали, ругались,  вопили  "ура",  офицеры
выкрикивали: "Вперед, ребята!", "За мной, молодцы!", "А ну,  наподдай  им!",
"За правое дело и нашего Перекориля!",  "Заграбастал  навеки!".  Как  бы  я,
повторяю, желал нарисовать все это яркими красками! Но мне не хватает уменья
описывать ратные подвиги. Одним словом, войска  Заграбастала,  были  разбиты
столь решительным образом, что, даже будь на их месте русские, вы и тогда не
могли бы пожелать им большего поражения.
     Что же касается короля-узурпатора, то он выказан куда больше  доблести,
чем можно было ожидать от коронованного захватчика  и  бандита,  который  не
ведал справедливости и не щадил женщин, -  словом,  повторяю,  что  касается
короля Заграбастала, то, когда его войско бежало, он  тоже  кинулся  наутек,
сбросил с коня своего главнокомандующего, принца Помордаси, и умчался на его
лошади (под ним самим пало в тот день двадцать пять, а то и  двадцать  шесть
скакунов). Тут подлетел Атаккуй и, увидав Помордаси на  земле,  взял  и  без
лишних слов разделался с ним, о чем вам самим нетрудно догадаться.
     Между тем этот беглец Заграбастал гнал свою лошадь во весь опор. Но как
он ни спешил, знайте - кто-то другой несся: еще быстрее; и этот кто-то,  как
вы, конечно, уже догадались, был августейший Перекориль, кричавший на скаку:
     - Останолвись, предатель! Вернись же, супостат, и защищайся! Ну  погоди
же, деспот, трус, разбойник и венценосный гад, твою снесу я мерзкую башку  с
поганых: этих плеч! - И своим волшебным мечом, который вытягивался на  целую
милю, король стал тыкать и, колоть Заграбастала в спину, покуда этот  злодей
не завопил от боли.
     Когда Заграбастал увидел, что ему не уйти, он  обернулся  и  с  размаху
обругал на голову противника свой боевой топор - страшное оружие, которым  в
нынешнем бою он изрубил несметное множество врагов. Удар пришелся  прямо  по
шлему его величества, но, слава богу, причинил ему не больше вреда, чем если
бы его шлепнули кружком масла; топор согнулся в  руке  Заграбастала,  и  при
виде   жалких   потуг   коронованного   разбойника   Перекориль   разразился
презрительным смехом.
     Эта неудача сокрушила боевой дух повелителя Понтии.
     - Если у вас и конь и доспехи заколдованные, - говорит он Перекорилю. -
чего ради я буду с вами драться?! Лучше я сразу сдамся. Лежачего не бьют,  -
надеюсь, ваше величество не преступит этого честного правила.
     Справедливые слова Заграбастала охладили гнев его великодушного врага.
     - Сдаешься, Заграбастал? - спрашивает он.
     - А что мне еще остается? - отвечает Заграбастал.
     - Ты признаешь Розальбу своей государыней? Обещаешь  вернуть  корону  и
все сокровища казны законной госпоже?
     - Проиграл -  плати.  -  -  произносит  мрачно  Заграбастал,  которому,
разумеется, не с чего было веселиться.

                                                    Сдался враг, и мой герой
                                                    Возвращается домой.

     Как раз в эту минуту к его величеству Перекорилю подскакал адъютант,  и
его величество приказал  связать  пленника.  Заграбасталу  связали  руки  за
спиной, посадили на лошадь задом наперед и скрутили ему ноги  под  лошадиным
брюхом; так его доставили на главную квартиру его врага и бросили в ту самую
темницу, где перед тем сидел молодой Обалду.
     Заграбастал  (который  в  несчастье  ничуть  не  походил  на   прежнего
надменного властителя  Понтии)  с  сердечным  волнением  просил,  чтобы  ему
позволили свидеться с сыном - его милым первенцем, дорогим  Обалду;  и  сей,
добродушный юноша ни  словом  не  попрекнул  своего  спесивого  родителя  за
недавнюю жестокость, когда тот без сожаления отдал его на смерть,  а  пришел
повидаться с отцом, побеседовал с ним через решетку в двери (в камеру его не
пустили) и принес ему несколько бутербродов с  королевского  ужина,  который
давали наверху в честь только что одержанной блестящей победы.
     - Я должен вас покинуть, сударь, - объявил разодетый  для  бала  принц,
вручив отцу  гостинец.  -  Я  танцую  следующую  кадриль  с  ее  величеством
Розальбой, а наверху, кажется, уже настраивают скрипки.
     И  Обалду  вернулся  в  залу,  а  несчастный  Заграбастал  принялся   в
одиночестве за ужин, орошая его безмолвными слезами...
     В лагере Перекориля  теперь  день  и  ночь  шло  веселье.  Игры,  балы,
пиршества, фейерверки и разные другие потехи  сменяли  друг  друга.  Жителям
деревень, через которые проезжал королевский кортеж, было  ведено  по  ночам
освещать дома плошками, а в дневное  время  -  усыпать  дорогу  цветами.  Им
предложили снабжать армию вином и провизией, и, конечно, никто не отказался.
К тому же казна Перекориля пополнилась за счет богатой добычи,  найденной  в
лагере Заграбастала и отнятой у его солдат; последним (когда они все отдали)
было позволено побрататься с победителями; и вот объединенные силы не  спеша
двинулись обратно в престольный град нового монарха,  а  впереди  несли  два
государственных флага:  один  -  Перекориля,  другой  -  Розальбы.  Капитана
Атаккуя произвели в герцоги и фельдмаршалы. Смиту и Джонсу даровали графский
титул; их величества не скупясь раздавали своим защитникам высшие  ордена  -
Понтийскую Тыкву и Пафлагонский  Огурец.  Королева  Розальба  носила  поверх
амазонки орденскую ленту Огурца, а  король  Перекориль  не  снимал  парадную
ленту Тыквы. А как их приветствовал парод, когда они рядышком ехали  верхом!
Все говорили, что краше их никого нет на свете, и это, конечно,  была  сущая
правда; но даже не будь  они  столь  пригожи,  они  все  равно  казались  бы
прекрасными: ведь они были так счастливы!
     Королевские особы не разлучались весь день  -  они  вместе  завтракали,
обедали,  ужинали,  ездили  рядышком  на  верховую  прогулку,   без   устали
наслаждались приятной  беседой  и  говорили  друг  другу  разные  изысканные
любезности. Вечером приходили статс-дамы королевы (едва пал Заграбастал) как
у Розальбы появилась целая свита) и провожали ее в отведенные  ей  покои,  а
король  Перекориль  и  его  приближенные  устраивались  лагерем   где-нибудь
поблизости. Было решено, что по прибытии в столицу они сразу обвенчаются,  и
архиепископ Бломбодингский уже получил  предписание  быть  готовым  к  тому,
чтобы исполнить сей приятный обряд. Депешу отвез светлейший Атаккуй вместе с
приказом заново выкрасить королевский дворец и богато его обставить.  Герцог
Атаккуй схватил бывшего премьер-министра Развороля и заставил его возвратить
все деньги, которые этот старый прохиндей выкрал из казны  своего  покойного
монарха. Еще он запер в темницу Храбуса  (который,  между  прочим,  довольно
давно  был  низложен),  и,  когда  свергнутый  властелин   попробовал   было
возражать, герцог объявил:
     - Солдат, сударь, знает одно: приказ; а у меня приказ  -  посадить  вас
под замок вместе с бывшим королем Заграбасталом, коего я доставил  сюда  под
стражей.

                                                Полюбуйтесь, вот два вора.
                                                Возгордился принц наш скоро!

     Итак, обоих свергнутых монархов на год поместили в смирительный дом,  а
потом принудили постричься в Бичеватели - самый суровый из  всех  монашеских
орденов, - там они проводили дни в постах, бдении и  бичевании  (а  бичевали
они друг друга смиренно, но истово) и, разумеется, всячески выказывали,  что
каятся в содеянном зле и беззаконии и иных преступлениях против  общества  и
отдельных лиц.
     Что же касается Развороля, то этого архиплута отправили  на  галеры,  а
там попробуй-ка что-нибудь укради!




     в которой все прибывают в Бломбодингу

     Черная Палочка, которая,  разумеется,  немало  содействовала  воцарению
наших героев, - каждого в своей стране, - частенько появлялась рядом с  ними
во время их торжественного шествия в Бломбодингу; превращала свою палочку  в
пони, трусила рядышком и давала  им  добрые  советы.  Боюсь,  что  монаршему
Перекорилю немножко надоела фея с ее  наставлениями:  ведь  он  считал,  что
победил Заграбастала и сел  на  престол  благодаря  собственным  заслугам  и
доблести; боюсь, что он даже стал задирать нос перед своей  благодетельницей
и лучшим другом. А она увещевала его помнить о справедливости,  не  облагать
подданных высокими налогами, давши слово, держать его и во  всех  отношениях
быть образцовым королем.
     - Не беспокойтесь, фея-голубушка!  -  успокаивала  09  Розальба.  -  Ну
конечно же, он будет хорошим королем. И слово  свое  будет  держать  крепко.
Мыслимое ли дело, чтобы мой Перекориль поступил недостойно? Это так на  него
не похоже! Нет, нет, никогда!  -  И  она  с  нежностью  глянула  на  жениха,
которого считала воплощенным совершенством.
     - И что это Черная Палочка все пристает ко мне с  советами,  объясняет,
как мне править страной, напоминает, что  нужно  держать  слово?  Может,  ей
кажется, что мне не хватает благородства и здравомыслия? - строптиво говорил
Перекориль. - По-моему, она позволяет себе лишнее.
     - Тише, мой милый, - просила Розальба, - ты же знаешь, как была  к  нам
добра Черная Палочка, нам негоже ее обижать.
     Но Черная Палочка, наверно, не слышала строптивых речей Перекориля: она
отъехала назад и сейчас трусила на  своем  пони  рядом  с  ехавшим  на  осле
Обалду;  вся  армия  теперь  любила  его  за  добрый  и   веселый   нрав   и
обходительность. Ему ужасно не терпелось увидеть  свою  милую  Анжелику.  Он
снова считал ее краше всех. Черная Палочка не стала  объяснять  Обалду,  что
Анжелика так нравится ему из-за подаренной ей волшебной розы. Фея  приносила
ему самые  отрадные  вести  о  его  женушке,  на  которую  беды  и  унижения
подействовали весьма  благотворно;  волшебница,  как  вы  знаете,  могла  во
мгновение ока проделать на своей палочке сотню миль в оба  конца,  доставить
Анжелике весточку от Обалду и вернуться с любезным ответом  и  тем  скрасить
юноше тяготы путешествия.
     На  последнем  привале  перед  столицей  королевский  кортеж  поджидала
карета, и кто бы, вы думали,  в  ней  сидел?  Принцесса  Анжелика  со  своей
фрейлиной. Принцесса едва присела пред новыми монархами и кинулась в объятия
мужа. Она никого не видела, кроме  Обалду,  который  казался  ей  несказанно
хорош: ведь  на  пальце  у  него  было  волшебное  кольцо;  а  тем  временем
восхищенный Обалду тоже не мог оторвать глаз от Анжелики, потому что  шляпку
ее украшала чудодейственная роза.
     В столице прибывших государей ждал праздничный завтрак, в котором также
приняли участие архиепископ, канцлер, герцог Атаккуй,  графиня  Спускунет  и
все прочие наши знакомцы. Черная Палочка сидела  по  левую  руку  от  короля
Перекориля рядом с Обалду и Анжеликой. Снаружи доносился радостный  перезвон
колоколов и ружейная пальба: это горожане палили в честь их величеств.

                                                     Обалду счастливей нет.
                                                     Козни строит Спускунет!

     - Отчего так странно вырядилась эта старая  карга  Спускунет?  Ты  что,
просила ее быть подружкой у нас на свадьбе, душечка? - спрашивает Перекориль
свою невесту. - Нет, ты только взгляни на Спусси, она уморительна!
     Спусси сидела как раз напротив  их  величеств,  между  архиепископом  и
лорд-канцлером, и была в самом деле  уморительна:  на  ней  было  отделанное
кружевом белое шелковое платье с большим декольте; на  голове  -  венчик  из
белых роз и великолепная кружевная фата, а морщинистая желтая шея была увита
нитями бриллиантов. Она так умильно взирала на короля, что  тот  давился  от
смеха.
     - Одиннадцать! - вскричал  Перекориль,  когда  часы  на  бломбодингском
соборе пробили одиннадцать раз. - Дамы и господа, нам пора! По-моему, вашему
преподобию надо быть в церкви еще до полудня.
     - Нам  надо  быть  в  церкви  еще  до  полудня!..  -  томно  прошептала
Спускунет, прикрывая веером свою сморщенную физиономию.
     -  И  я  стану  счастливейшим  из  смертных,  -  продолжал  Перекориль,
отвешивая изящный поклон зардевшейся как маков цвет Розальбе.
     О мой Перекориль! Мой королевич!.. -  закудахтала  Спускунет.  -  Ужель
наконец наступил долгожданный час?..
     - Наступил, - подтвердил король.
     - ...И я скоро стану счастливой супругой моего обожаемого Перекориля! -
не унималась Спускунет. - Кто-нибудь, нюхательной соли!.. А то я от  радости
лишусь чувств.
     - Что такое, вы - моей супругой?! - вскричал Перекориль.
     - Супругой моего принца?! - воскликнула бедная Розальба.
     - Что за вздор! Она рехнулась! - возмутился король.  А  на  лицах  всех
придворных читалось недоверие, изумление, насмешка и полное замешательство.
     - Кто же, как не  я,  здесь  выходит  замуж,  хотела  бы  я:  знать?  -
завизжала Спускунет. - И еще я хочу знать,  господин  ли  своему  слову  его
величество  Перекориль  и  чтут  ли  в   Пафлагонии   справедливость!   Ваше
преосвященство, и вы,  лорд-канцлер!..  Неужто,  господа,  вы  будете  молча
смотреть,  как  обманывают  бедное,  доверчивое,  чувствительное  и  любящее
создание! Или, может быть, августейший, Перекориль  не  обещал  жениться  на
своей милой Барбаре? Или это не его собственноручная подпись?  И  разве  эта
бумага не подтверждает, что он мой и только мой?!
     С этими словами она вручила его преосвященству документ, который  принц
подписал в тот вечер, когда у нее на пальце было волшебное кольцо и он выпил
лишнего. И тут старый архиепископ надел очки и прочитал:
     -  "Сим  подтверждаю,  что  я,  Перекориль,  единственный  сын   короля
Пафлагонии Сейвио, обязуюсь взять в жены прелестную и добродетельную Барбару
Гризельду,  графиню  Спускунет,   вдову   усопшего   Дженкинса   Спускунета,
эсквайра".
     - Хм, - пробурчал архиепископ, -  документ  есть  документ,  ничего  не
попишешь.
     - Но его величество подписывается иначе, - заметил лорд-канцлер.
     И в самом деле, поучившись в Босфоре, Перекориль весьма  продвинулся  в
каллиграфии.
     - Твоя подпись, Перекориль? - громко спросила Черная Палочка, и лицо ее
обрело устрашающую суровость.
     - Д...д...да... - еле слышно пролепетал бедный король. - Я совсем забыл
об этой проклятой бумаге. Неужели старуха предъявит на  меня  права?!  Проси
чего хочешь, старая ведьма, только отпусти меня на свободу. Да  помогите  же
кто-нибудь королеве, ей дурно!..

                                                     Дрожь от этакого клада,
                                                     А жениться все же надо!

     - Отрубите голову старой ведьме! | кричали хором
     - Придушите ее!                  | вспыльчивый
     - Утопите в речке!               | Атаккуй,
                                      | Смит Горячка
                                      | и верный Джонс.

     Но Спускунет уцепилась за шею архиепископа и так громко и  пронзительно
выла: "Лорд-канцлер, я требую правосудия!.." - что все замерли на месте. Что
до Розальбы, то статс-дамы вынесли ее вон без чувств; и если  бы  вы  знали,
сколько скорби было в глазах Перекориля, когда унесли его милую,  свет  очей
его, его радость, любовь и надежду, а  рядом  с  ним  появилась  эта  мегера
Спускунет и снова завопила: "Правосудия! Правосудия!"
     - Заберите все деньги, что украл Развороль, - предложил ей  Перекориль.
- Двести восемнадцать миллионов или около того. Немалая сумма.
     - Я и так получу их, когда выйду за тебя! - отвечала Спускунет.
     - Я дам в придачу все бриллианты короны, - еле выговорил король.
     - Я и так их надену, когда стану королевой! - отвечала Спускунет.
     - Ну возьми половину, три четверти, пять шестых, девятнадцать двадцатых
моего королевства, - умолял дрожащий монарх.
     - Предлагай всю Европу - без тебя не возьму, мой милый!  -  воскликнула
Спускунет и осыпала поцелуями его руку.
     - Но я не хочу, не могу, не в силах!.. Я лучше откажусь от престола!  -
кричит Перекориль, пытаясь вырвать у нее свою руку; но  Спусси  держала  ее,
как в клещах.
     - Я ведь успела кое-что прикопить, дружок, - говорит она, -  и  вообще,
нам с тобой будет рай и в шалаше. Король почти обезумел от ярости.
     - Не женюсь я на ней! - выкрикивает он. - Фея, добрая  фея,  посоветуй,
как мне быть!.. - И он стал в растерянности оглядываться по сторонам  и  тут
увидел строгое лицо Черной Палочки.
     - "И что эта Черная Палочка все пристает ко мне с советами, напоминает,
что  нужно  держать  слово?  Может,  ей  кажется,   что   мне   не   хватает
благородства?.." - повторила фея кичливые речи Перекориля.
     Он не выдержал ее пристального взгляда; он понял: никуда ему не уйти от
этой пытки.
     - Что ж, ваше преосвященство, - сказал он  таким  убитым  голосом,  что
святой отец вздрогнул, - коли фея привела меня на вершину блаженства  только
затем, чтобы низринуть в бездну отчаяния, коли мне судьба потерять Розальбу,
я, по крайней мере, сберегу свою честь.  Встаньте,  графиня,  и  пускай  нас
обвенчают; я сдержу свое слово, только мне после этого не жить.
     - Перекориль, миленький! - закричала Спускунет, вскакивая с места. -  Я
знала, знала, что твое слово крепко, знала,  что  мой  королевич  -  образец
благородства. Скорее рассаживайтесь по каретам, дамы и  господа,  и  едем  в
церковь! А умирать не  надо,  дружочек,  ни-ни.  Ты  позабудешь  эту  жалкую
камеристку и заживешь  под  крылышком  своей  Барбары!  Она  не  хочет  быть
вдовствующей королевой, разлюбезный мой  повелитель!  -  Тут  старая  ведьма
повисла на руке бедного Перекориля и, поглядывая  на  него  с  тошнотворными
ужимками, засеменила рядышком в своих белых атласных туфельках и впрыгнула в
ту самую карету, которая должна была везти в церковь его и Розальбу. И опять
загремели пушки, затрезвонили все  колокола,  люди  вышли  на  улицу,  чтобы
кидать цветы под ноги жениху и невесте, а из окна  раззолоченной  кареты  им
кивала и улыбалась Спусси. Вот ведь мерзкая старуха!




     в которой разыгрывается последние действие нашего спектакля

                                                     Рано, Спусси, ты поешь,
                                                     Не всегда поможет ложь.

     Бесчисленные превратности судьбы, выпавшие на долю Розальбы, необычайно
укрепили ее дух, и скоро эта благородная юная  особа  пришла  в  себя,  чему
немало  способствовала  замечательная  эссенция,  которую  всегда  носила  в
кармане Черная Палочка.
     Вместо того чтобы рвать на себе волосы, тужить и плакать и вновь падать
в обморок, как поступила бы на ее месте другая девица,  Розальба  вспомнила,
что должна явить подданным пример мужества; и, хотя она больше жизни  любила
Перекориля, она решила не вставать между ним  и  законом  и  не  мешать  ему
выполнить обещание, о чем и поведала фее.
     - Пусть я не стану его женой, но я буду любить его до гроба, -  сказала
она Черной Палочке. - Я пойду на их венчание, распишусь в книге  и  от  души
пожелаю молодым счастья. А потом я вернусь к себе  и  поищу,  что  бы  такое
получше подарить новой  королеве.  Наши  фамильные  драгоценности  чудо  как
хороши, а мне они уже не понадобятся. Я  умру  безмужней,  подобно  королеве
Елизавете, и перед смертью завещаю свою корону Перекорилю. А сейчас  пойдем,
взглянем на эту чету, милая фея; я хочу  сказать  его  величеству  последнее
"прости", а потом, с твоего позволения, возвращусь в свои владения.
     Тут фея с особой нежностью поцеловала Розальбу и мигом превратила  свою
волшебную палочку в поместительную карету четверней со степенным  кучером  и
двумя почтенными лакеями на запятках;  уселась  вместе  с  Розальбой  в  эту
карету, а следом за ними туда влезли и Обалду с Анжеликой.
     Что касается нашего честного Обалду, то он плакал  навзрыд,  совершенно
убитый горем Розальбы. Сочувствие доброго принца очень растрогало  королеву,
и она пообещала вернуть ему конфискованное поместье  его  отца,  светлейшего
Заграбастала, и тут же в карете пожаловала его  высочайшим  званием  первого
князя Понтии.
     Карета продолжала свой путь, и так как она  была  волшебная,  то  скоро
догнала свадебный кортеж.
     В Пафлагонии, как и в других странах, существовал обычай,  по  которому
до венчания жениху  с  невестой  надлежало  подписать  брачный  контракт,  и
засвидетельствовать его должны были канцлер,  министр,  лорд-мэр  и  главные
сановники государства.
     Так вот, поскольку королевский дворец в  это  время  красили  и  заново
меблировали и он  был  еще  не  готов  к  приему  новобрачных,  те  надумали
поселиться поначалу во дворце принца - том самом, где жил Храбус до  захвата
престола и где появилась на свет Анжелика.
     Свадьба подкатила ко дворцу; сановники вышли  из  экипажей  и  стали  в
сторонке; бедная Розальба высадилась из кареты, опираясь на руку  Обалду,  и
почти в беспамятстве прислонилась к ограде, чтобы в последний раз посмотреть
на своего милого Перекориля. Что же касается  Черной  Палочки,  то  она,  по
обыкновению, выпорхнула каким-то чудом в  окно  кареты  и  сейчас  стояла  у
порога дворца.
     Король поднимался по дворцовым ступеням об руку со своей ягой  до  того
бледный, словно всходил на эшафот. Он только взглянул исподлобья  на  Черную
Палочку: он был зол на нее и думал, что она пришла посмеяться его беде.

                                                   Плутни все тебе не впрок:
                                                   Жив твой первый муженек!

     - Прочь с дороги, - надменно бросает Спускунет.  -  И  чего  вы  всегда
суетесь в чужие дела, понять не могу!
     - Значит, ты решила сделать несчастным этого  юношу?  -  спрашивает  ее
Черная Палочка.
     - Я решила стать его женой, вот так!  Вам-то  какая  печаль?  И  потом,
слыханное ли дело, сударыня, чтобы королеве  говорили  "ты"?  -  возмущается
графиня.
     - И ты не возьмешь денег, которые он тебе предлагал?
     - Не возьму.
     - Не вернешь ему расписку? Ты же  знаешь,  что  обманом  заставила  его
подписать эту бумагу.
     - Что  за  дерзость!  Полисмены,  уберите  эту  женщину!  -  восклицает
Спускунет.
     Полисмены кинулись было вперед, но фея взмахнула своей палочкой, и  они
застыли на месте, точно мраморные изваяния.
     - Так ты ничего не примешь в обмен на  расписку,  Спускунет?  -  грозно
произносит Черная Палочка. - В последний раз тебя спрашиваю.
     - Н И-Ч Е-Г О! - вопит графиня, топая  ногой.  -  Подавайте  мне  мужа,
мужа, мужа!
     - Ты его получишь! - объявила  Черная  Палочка  и,  поднявшись  еще  на
ступеньку, приложила палец к носу дверного молотка.
     И бронзовый нос в ту же  секунду  как-то  вытянулся  рот  открылся  еще
больше и издал такое рычание, что все шарахнулись в  сторону.  Глаза  начали
бешено  вращаться  скрюченные  руки  и  ноги  распрямились,  задвигались  и,
казалось, с каждым движением все удлинялись  и  удлинялись;  и  вот  дверной
молоток превратился в мужчину шести футов росту, одетого  в  желтую  ливрею;
винты отскочили, и на пороге вырос Дженкинс Спускунет, - двадцать  с  лишним
лет провисел он дверным молотком над эти порогом!
     - Хозяина нет дома, - проговорил  Дженкинс  своим  прежним  голосом;  а
супруга его, пронзительно взвизгнув, плюхнулась в обморок, но никто  на  нее
даже не посмотрел.
     Со всех сторон неслось:
     - Ура! Ура! Гип-гип ура!
     - Да здравствуют король с королевой!
     - Вот ведь чудо!
     - Рассказать - не поверят!
     - Слава Черной Палочке!

                                                   Вот и кончен мой рассказ.
                                                   Скоро праздники у нас!

     Колокола  запели  на  все  голоса,  оглушительно   захлопали   ружейные
выстрелы.
     Обалду обнимал всех вокруг;  лорд-канцлер  подбрасывал  в  воздух  свой
парик и вопил как безумный; Атаккуй обхватил  за  талию  архиепископа  и  от
радости пустился отплясывать с ним жигу; что же до короля, то вы, наверно, и
без меня догадались, как он повел себя, и если он два-три раза или  двадцать
тысяч раз поцеловал Розальбу, то, по-моему, поступил правильно.
     Тут Дженкинс Спускунет с низким поклоном распахнул  двери,  в  точности
как делал это раньше, и все вошли внутрь и расписались в  книге  регистрации
браков, а потом поехали в  церковь,  где  молодых  обвенчали,  а  потом  фея
улетела на своей палочке, и больше о ней никто не слыхал.

                На этом и кончается наш домашний спектакль.




                               Кольцо и роза
                           (The Rose and the Ring)

     Эта сатирическая сказка была написана в Италии, где Теккерей  вместе  с
двумя дочерьми провел зиму 1854 года. К рождеству им были нарисованы смешные
фигурки и сценки, по которым затем  и  создавалась  сказка.  Сам  текст  был
рассчитан на то, что читатель будет видеть перед собой  эти  рисунки.  Книга
вышла в издательстве "Смит, Элдер и Кь" в 1855 году. Над  разворотом  каждой
страницы шло рифмованное двустишье (в наст.  изд.  они  включены  в  текст).
Рождественская сказка Теккерея имела большой успех и в том же году выдержала
еще два издания.
     "Кольцо и роза" - необычная сказка. Это забавное смешение  чудесного  и
реального,  быта  и  мечты,  морали  и  насмешки.  Упоминание  о  газетах  и
дилижансах,  о  Тауэре,  о  Ньюгетской  тюрьме,  о  ваксе  Уоррена   создает
впечатление, что  перед  нами  не  сказочные  герои,  а  простые  английские
обыватели, современники Теккерея, которые вздумали, импровизируя,  разыграть
сказочную пьеску, "нечаянно" привнося в нее свой привычный  быт,  выражая  в
ней свой характер и свои взгляды. Элемент игры, подчеркнутая театральность и
двуплановость заставляют вспомнить сказки Гоцци, Шварца.
     На русском языке "Кольцо и роза" впервые была издана в 1970  году  (М,,
Детгиз,  перевод   Р.   Померанцевой)   с   иллюстрациями   Теккерея   и   с
воспроизведением особенностей первого английского  издания.  Для  настоящего
Собрания сочинений перевод существенно переработан.

     "Да, нелегко нам преклонить  главу,  когда  она  увенчана  короной!"  -
Шекспир. Генрих IV (ч. 2, III, 1).

     ...из книги мисс Менелл... - Владелица частной школы для девочек Ричмел
Менелл (1760-1820) была автором некогда популярного в Англии вопросника  для
проверки знаний учащихся в самых разных областях.

     Фортунатов кошелек - кошелек, в котором никогда не переводятся  деньги.
Выражение  взято  из  немецкой  народной  легенды,  записанной  в  XV  в.  и
рассказывающей о нищем Фортунате, которому богиня судьбы подарила  волшебный
кошелек.

     Линней  Карл  (1707-1778)  -  шведский  естествоиспытатель,   создатель
системы классификации растительного и животного мира.

     ...пьесу Шекспира, где  рассказано,  отчего  король  Джон  недолюбливал
принца Артура. - Имеется в виду трагедия "Король  Джон"  (1596),  в  которой
повествуется, как король Джон захватил престол, который по закону должен был
перейти к его племяннику, принцу Артуру, и подослал к нему убийц.

     ...живописец  стал  сэром  Томазо  Лоренцо...-  Теккерей  намекает   на
английского художника сэра Томаса Лоуренса (17691830), возведенного  в  1815
г. в рыцарское  достоинство  и  получившего  право,  согласно  традиции,  на
прибавление к своему имени слова "сэр". Ему принадлежат портреты Георга  III
и королевы Шарлотты.

     Джек Кетч - в  Англии  нарицательное  обозначение  палача  -  по  имени
лондонского палача XVII в.

     И королева за неимением меча...- Речь идет  о  сохранившемся  до  наших
дней английском обряде  посвящения  в  рыцари  и  награждения  титулом,  при
совершении которого королева касается мечом плеча награждаемого.

     Марджори Доу -  имя  девушки  из  популярной  английской  прибаутки,  в
которой говорится, что Марджори Доу "постель продала и лежит на соломе".

     Босфор - в этом названии угадывается английский  университетский  город
Оксфорд.

     ...засадили  в  Тауэр...  -  В  одной  из  частей  Тауэра,   старинного
лондонского замка, долгое время служившего местом заточения  государственных
преступников, в XIII в. был устроен королевский  зверинец,  впоследствии  он
был расширен и открыт для  публики.  В  1834  г.  звери  были  переведены  в
специальное место в Риджентс-парке, что положило начало лондонскому зоосаду.

     ...был удостоен деревянной ломки - высшей университетской награды...  -
Награждение  деревянной  ложкой  -  не  выдумка   писателя,   такой   обычай
существовал в  Кембридже;  правда,  отмечали  этой  наградой  того,  кто  на
специальных экзаменах для получения отличия оказывался последним.

     Рожденный царскими предками! - Гораций. Оды (1, 1).

     От Уомбуэлла или Астли. - Джордж Уомбуэлл (1778-1850) был создателем  и
владельцем крупнейшего в Англии зверинца. Цирк Астли - популярный лондонский
цирк, где давались представления с участием  животных;  основан  в  1770  г.
наездником Филипом Астли (1724-1814).

     "Разбойник тот - кто женщину обидит..." - Слегка измененная  цитата  из
пьесы английского драматурга Джона Тобина (1770-1804) "Медовый  месяц"  (II,
1).

     ...словно... британский гренадер на Альме. - В сентябре 1854 г. у  реки
Альмы в  Крыму  англо-французская  армия  разбила  почти  вдвое  меньшее  по
численности русское войско.

     Арчибальд Элисон  (1792-1867)  -  английский  историк  и  юрист,  автор
"Истории Европы в период Французской революции".

     ...даже будь на их месте русские, вы и тогда не могли  бы  пожелать  им
большего поражения. - В 1855 г., когда Теккерей писал  свою  сказку,  Англия
находилась в состоянии войны с Россией (Крымская война 1854-1855 гг.).

Популярность: 55, Last-modified: Wed, 01 Nov 2000 09:06:59 GMT