Книгу можно купить в : Biblion.Ru 31р.







     История в некотором  смысле  есть  священная  книга  народов:  главная,
необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и  правил;
завет предков  к  потомству;  дополнение,  изъяснение  настоящего  и  пример
будущего.
     Правители, Законодатели действуют по указаниям Истории и смотрят на  ее
листы, как мореплаватели на чертежи морей. Мудрость человеческая имеет нужду
в опытах, а жизнь кратковременна. Должно знать, как искони мятежные  страсти
волновали гражданское общество и какими способами  благотворная  власть  ума
обуздывала их бурное стремление, чтобы учредить  порядок,  согласить  выгоды
людей и даровать им возможное на земле счастие.
     Но  и  простой  гражданин  должен  читать  Историю.  Она  мирит  его  с
несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во  всех
веках; утешает в государственных бедствиях,  свидетельствуя,  что  и  прежде
бывали подобные, бывали еще ужаснейшие, и Государство  не  разрушалось;  она
питает нравственное чувство и  праведным  судом  своим  располагает  душу  к
справедливости, которая утверждает наше благо и согласие общества.
     Вот польза: сколько же удовольствий для сердца  и  разума!  Любопытство
сродно человеку, и просвещенному и  дикому.  На  славных  играх  Олимпийских
умолкал шум, и толпы безмолвствовали  вокруг  Геродота,  читающего  предания
веков. Еще не зная употребления  букв,  народы  уже  любят  Историю:  старец
указывает юноше на высокую могилу и повествует о делах лежащего в ней Героя.
Первые опыты наших  предков  в  искусстве  грамоты  были  посвящены  Вере  и
Дееписанию; омраченный густой сению невежества,  народ  с  жадностию  внимал
сказаниям Летописцев. И вымыслы нравятся; но для полного удовольствия должно
обманывать себя и думать, что они истина.
     История, отверзая гробы, поднимая мертвых, влагая им жизнь в  сердце  и
слово в уста, из тления вновь созидая Царства и представляя воображению  ряд
веков с их отличными страстями, нравами, деяниями, расширяет пределы  нашего
собственного бытия; ее творческою силою мы живем с людьми всех времен, видим
и слышим их, любим и ненавидим; еще не  думая  о  пользе,  уже  наслаждаемся
созерцанием многообразных случаев и  характеров,  которые  занимают  ум  или
питают чувствительность.
     Если всякая История, даже и неискусно  писанная,  бывает  приятна,  как
говорит Плиний: тем более отечественная. Истинный Космополит  есть  существо
метафизическое или столь необыкновенное явление, что нет нужды  говорить  об
нем, ни хвалить, ни осуждать его. Мы все граждане, в Европе  и  в  Индии,  в
Мексике и в Абиссинии; личность каждого тесно связана  с  отечеством:  любим
его,  ибо  любим  себя.  Пусть  Греки,  Римляне  пленяют  воображение:   они
принадлежат  к  семейству  рода  человеческого  и  нам  не  чужие  по  своим
добродетелям и слабостям, славе и бедствиям; но имя Русское  имеет  для  нас
особенную прелесть: сердце мое еще сильнее бьется за Пожарского,  нежели  за
Фемистокла или Сципиона. Всемирная История великими воспоминаниями  украшает
мир для ума, а Российская украшает отечество, где живем и  чувствуем.  Сколь
привлекательны берега Волхова, Днепра, Дона, когда  знаем,  что  в  глубокой
древности на них происходило! Не  только  Новгород,  Киев,  Владимир,  но  и
хижины Ельца, Козельска, Галича делаются  любопытными  памятниками  и  немые
предметы - красноречивыми. Тени минувших столетий везде рисуют картины перед
нами.
     Кроме особенного достоинства для нас, сынов России, ее  летописи  имеют
общее.
     Взглянем на пространство  сей  единственной  Державы:  мысль  цепенеет;
никогда Рим в своем величии не мог равняться с нею, господствуя от Тибра  до
Кавказа,  Эльбы  и  песков  Африканских.  Не  удивительно  ли,  как   земли,
разделенные вечными преградами естества,  неизмеримыми  пустынями  и  лесами
непроходимыми, хладными и жаркими  климатами,  как  Астрахань  и  Лапландия,
Сибирь и Бессарабия, могли  составить  одну  Державу  с  Москвою?  Менее  ли
чудесна и смесь ее жителей, разноплеменных, разновидных  и  столь  удаленных
друг от друга в степенях образования? Подобно  Америке  Россия  имеет  своих
Диких; подобно другим странам Европы являет плоды долговременной гражданской
жизни. Не надобно быть Русским: надобно только мыслить, чтобы с любопытством
читать предания народа, который смелостию и мужеством снискал господство над
девятою частию мира, открыл страны, никому дотоле неизвестные,  внеся  их  в
общую систему  Географии,  Истории,  и  просветил  Божественною  Верою,  без
насилия, без злодейств, употребленных  другими  ревнителями  Христианства  в
Европе и в Америке, но единственно примером лучшего.
     Согласимся, что деяния, описанные  Геродотом,  Фукидидом,  Ливием,  для
всякого не Русского вообще занимательнее, представляя более душевной силы  и
живейшую игру  страстей:  ибо  Греция  и  Рим  были  народными  Державами  и
просвещеннее России; однако ж смело можем  сказать,  что  некоторые  случаи,
картины, характеры нашей Истории любопытны не  менее  древних.  Таковы  суть
подвиги Святослава, гроза Батыева, восстание Россиян  при  Донском,  падение
Новагорода,  взятие  Казани,  торжество  народных  добродетелей   во   время
Междоцарствия. Великаны сумрака, Олег и сын Игорев; простосердечный  витязь,
слепец Василько; друг отечества, благолюбивый  Мономах;  Мстиславы  Храбрые,
ужасные в битвах и пример незлобия в мире; Михаил Тверский, столь знаменитый
великодушною смертию, злополучный, истинно мужественный, Александр  Невский;
Герой юноша, победитель Мамаев, в самом легком начертании  сильно  действуют
на воображение и  сердце.  Одно  государствование  Иоанна  III  есть  редкое
богатство для истории: по крайней мере не знаю Монарха достойнейшего жить  и
сиять в ее святилище. Лучи его славы падают на колыбель Петра - и между сими
двумя Самодержцами удивительный Иоанн IV, Годунов, достойный своего  счастия
и несчастия, странный Лжедимитрий, и за сонмом доблественных Патриотов, Бояр
и граждан,  наставник  трона,  Первосвятитель  Филарет  с  Державным  сыном,
светоносцем во тьме наших государственных бедствий, и Царь  Алексий,  мудрый
отец Императора, коего назвала Великим Европа. Или вся Новая История  должна
безмолвствовать, или Российская иметь право на внимание.
     Знаю, что битвы нашего Удельного междоусобия,  гремящие  без  умолку  в
пространстве пяти веков, маловажны для разума; что сей предмет не  богат  ни
мыслями для Прагматика, ни красотами для живописца; но История не  роман,  и
мир не сад, где все должно быть приятно: она изображает действительный  мир.
Видим на земле величественные горы и водопады, цветущие луга  и  долины;  но
сколько песков бесплодных и  степей  унылых!  Однако  ж  путешествие  вообще
любезно  человеку  с  живым  чувством  и  воображением;  в  самых   пустынях
встречаются виды прелестные.
     Не будем суеверны в нашем высоком понятии о Дееписаниях Древности. Если
исключить  из  бессмертного  творения  Фукидидова  вымышленные   речи,   что
останется?
     Голый рассказ о  междоусобии  Греческих  городов:  толпы  злодействуют,
режутся за честь Афин или Спарты, как у нас за честь Мономахова или  Олегова
дома. Не много разности, если забудем, что сии полу-тигры изъяснялись языком
Гомера,  имели  Софокловы  Трагедии  и  статуи  Фидиасовы.  Глубокомысленный
живописец Тацит всегда ли представляет нам великое, разительное? С умилением
смотрим на Агриппину, несущую пепел Германика; с жалостию  на  рассеянные  в
лесу кости и доспехи Легиона Варова; с  ужасом  на  кровавый  пир  неистовых
Римлян, освещаемых пламенем Капитолия; с омерзением на  чудовище  тиранства,
пожирающее остатки Республиканских добродетелей в столице мира:  но  скучные
тяжбы городов о праве иметь жреца в том или другом храме  и  сухой  Некролог
Римских чиновников занимают много листов в Таците. Он завидовал Титу Ливию в
богатстве предмета; а Ливий,  плавный,  красноречивый,  иногда  целые  книги
наполняет известиями о сшибках и разбоях, которые едва ли важнее  Половецких
набегов. - Одним словом, чтение всех Историй  требует  некоторого  терпения,
более или менее награждаемого удовольствием.
     Историк России мог бы, конечно, сказав несколько слов  о  происхождении
ее   главного   народа,   о   составе   Государства,   представить   важные,
достопамятнейшие черты древности в искусной картине и  начать  обстоятельное
повествование с Иоаннова времени или с XV века, когда  совершилось  одно  из
величайших государственных творений в мире: он написал бы легко 200 или  300
красноречивых, приятных страниц, вместо многих  книг,  трудных  для  Автора,
утомительных для  Читателя.  Но  сии  обозрения,  сии  картины  не  заменяют
летописей, и кто читал единственно Робертсоново Введение в Историю Карла  V,
тот еще не имеет основательного, истинного понятия о Европе средних  времен.
Мало, что умный человек, окинув глазами памятники  веков,  скажет  нам  свои
примечания: мы должны сами видеть  действия  и  действующих  -  тогда  знаем
Историю. Хвастливость Авторского красноречия и нега Читателей осудят  ли  на
вечное забвение  дела  и  судьбу  наших  предков?  Они  страдали,  и  своими
бедствиями изготовили наше величие, а мы не захотим  и  слушать  о  том,  ни
знать, кого они любили, кого обвиняли в  своих  несчастиях?  Иноземцы  могут
пропустить скучное для них в нашей древней Истории; но  добрые  Россияне  не
обязаны  ли   иметь   более   терпения,   следуя   правилу   государственной
нравственности, которая ставит уважение к предкам в  достоинство  гражданину
образованному?.. Так  я  мыслил,  и  писал  об  Игорях,  о  Всеволодах,  как
современник, смотря на них в тусклое зеркало древней Летописи  с  неутомимым
вниманием, с искренним  почтением;  и  если,  вместо  живых,  целых  образов
представлял единственно тени, в отрывках, то не моя вина: я не мог дополнять
Летописи!
     Есть три рода Истории: первая современная,  например,  Фукидидова,  где
очевидный  свидетель  говорит  о  происшествиях;   вторая,   как   Тацитова,
основывается на свежих словесных преданиях в близкое к описываемым действиям
время; третья извлекается только из памятников, как  наша  до  самого  XVIII
века. (Только с Петра Великого начинаются для  нас  словесные  предания:  мы
слыхали от своих отцев и дедов об  нем,  о  Екатерине  I,  Петре  II,  Анне,
Елисавете многое, чего нет в книгах. (Здесь и далее помечены  примечания  Н.
М. Карамзина.)) В первой и  второй  блистает  ум,  воображение  Дееписателя,
который избирает любопытнейшее, цветит, украшает, иногда  творит,  не  боясь
обличения; скажет: я так видел, так слышал - и безмолвная Критика не  мешает
Читателю наслаждаться прекрасными описаниями.
     Третий род есть самый ограниченный для  таланта:  нельзя  прибавить  ни
одной черты к известному; нельзя вопрошать мертвых; говорим, что предали нам
современники; молчим, если они умолчали - или справедливая Критика  заградит
уста легкомысленному Историку, обязанному представлять единственно  то,  что
сохранилось от веков в Летописях, в Архивах. Древние имели  право  вымышлять
речи согласно с характером людей, с обстоятельствами: право, неоцененное для
истинных дарований, и Ливий, пользуясь им, обогатил свои  книги  силою  ума,
красноречия, мудрых наставлений. Но мы,  вопреки  мнению  Аббата  Мабли,  не
можем ныне витийствовать в Истории. Новые успехи разума  дали  нам  яснейшее
понятие о свойстве и цели ее; здравый вкус уставил  неизмененные  правила  и
навсегда отлучил Дееписание от Поэмы, от цветников  красноречия,  оставив  в
удел  первому  быть  верным  зерцалом  минувшего,   верным   отзывом   слов,
действительно сказанных Героями  веков.  Самая  прекрасная  выдуманная  речь
безобразит Историю, посвященную не славе Писателя, не удовольствию Читателей
и даже не мудрости нравоучительной, но только истине, которая уже сама собою
делается источником удовольствия и пользы.
     Как  Естественная,  так  и  Гражданская  История  не  терпит  вымыслов,
изображая, что есть или было, а не что  быть  могло.  Но  История,  говорят,
наполнена ложью: скажем лучше, что в ней, как в  деле  человеческом,  бывает
примес лжи, однако ж характер истины всегда более или менее  сохраняется;  и
сего довольно для нас, чтобы составить себе общее понятие о людях и деяниях.
Тем взыскательнее и строже Критика; тем непозволительнее Историку, для выгод
его дарования, обманывать добросовестных Читателей, мыслить  и  говорить  за
Героев, которые уже давно безмолвствуют  в  могилах.  Что  ж  остается  ему,
прикованному, так сказать, к  сухим  хартиям  древности?  порядок,  ясность,
сила, живопись. Он творит из данного вещества: не произведет золота из меди,
но должен очистить и медь; должен знать всего  цену  и  свойство;  открывать
великое, где оно таится, и малому не  давать  прав  великого.  Нет  предмета
столь бедного, чтобы Искусство уже не могло в нем ознаменовать себя приятным
для ума образом.
     Доселе Древние служат нам образцами. Никто не превзошел Ливия в красоте
повествования, Тацита в силе:  вот  главное!  Знание  всех  Прав  на  свете,
ученость Немецкая, остроумие Вольтерово, ни самое глубокомыслие  Макиавелево
в Историке не заменяют таланта изображать действия. Англичане славятся Юмом,
Немцы Иоанном Мюллером, и справедливо (Говорю  единственно  о  тех,  которые
писали целую Историю народов. Феррерас, Даниель, Масков,  Далин,  Маллет  не
равняются с сими  двумя  Историками;  но  усердно  хваля  Мюллера  (Историка
Швейцарии),  знатоки  не  хвалят  его  Вступления,  которое  можно   назвать
Геологическою  Поэмою):  оба  суть  достойные  совместники  Древних,  -   не
подражатели: ибо каждый век, каждый народ дает  особенные  краски  искусному
Бытописателю. "Не подражай Тациту, но пиши, как писал бы он на твоем месте!"
есть правило Гения. Хотел ли Мюллер, часто вставляя в  рассказ  нравственные
апоффегмы, уподобиться Тациту? Не знаю; но сие желание  блистать  умом,  или
казаться глубокомысленным, едва ли  не  противно  истинному  вкусу.  Историк
рассуждает только в объяснение дел, там, где  мысли  его  как  бы  дополняют
описание. Заметим, что сии  апоффегмы  бывают  для  основательных  умов  или
полу-истинами, или весьма обыкновенными истинами, которые не  имеют  большой
цены в Истории, где ищем действий и характеров. Искусное повествование  есть
долг бытописателя, а хорошая отдельная мысль - дар: читатель требует первого
и благодарит за второе, когда уже требование его исполнено. Не так ли  думал
и благоразумный Юм, иногда весьма плодовитый  в  изъяснении  причин,  но  до
скупости  умеренный  в  размышлениях?   Историк,   коего   мы   назвали   бы
совершеннейшим из Новых, если бы он не излишно чуждался Англии,  не  излишно
хвалился беспристрастием и  тем  не  охладил  своего  изящного  творения!  В
Фукидиде видим всегда Афинского Грека, в Ливии всегда Римлянина, и пленяемся
ими, и верим им. Чувство: мы, наше оживляет повествование  -  и  как  грубое
пристрастие, следствие ума слабого или души слабой, несносно в Историке, так
любовь к отечеству даст его кисти жар, силу, прелесть.
     Где нет любви, нет и души.
     Обращаюсь к труду моему. Не дозволяя себе никакого изобретения, я искал
выражений в уме своем, а мыслей единственно в памятниках: искал духа и жизни
в тлеющих хартиях; желал преданное нам веками  соединить  в  систему,  ясную
стройным сближением частей; изображал не только бедствия и славу войны, но и
все, что входит в состав гражданского бытия людей: успехи разума, искусства,
обычаи, законы, промышленность; не боялся с важностию говорить  о  том,  что
уважалось предками; хотел, не изменяя своему веку, без гордости  и  насмешек
описывать  веки  душевного  младенчества,  легковерия,  баснословия;   хотел
представить и характер времени и характер Летописцев: ибо одно казалось  мне
нужным для другого. Чем менее  находил  я  известий,  тем  более  дорожил  и
пользовался  находимыми;  тем  менее  выбирал:  ибо  не  бедные,  а  богатые
избирают. Надлежало или не сказать ничего, или сказать все о таком-то Князе,
дабы  он  жил  в  нашей  памяти  не  одним  сухим  именем,  но  с  некоторою
нравственною физиогномиею. Прилежно истощая материалы древнейшей  Российской
Истории, я ободрял себя мыслию, что в повествовании  о  временах  отдаленных
есть какая-то неизъяснимая прелесть для нашего  воображения:  там  источники
Поэзии! Взор наш,  в  созерцании  великого  пространства,  не  стремится  ли
обыкновенно - мимо всего близкого, ясного - к концу горизонта, где  густеют,
меркнут тени и начинается непроницаемость?
     Читатель заметит, что описываю деяния не врознь, по годам  и  дням,  но
совокупляю их для удобнейшего впечатления в памяти.  Историк  не  Летописец:
последний смотрит единственно на время, а первый на свойство и связь деяний:
может ошибиться в распределении мест, но должен всему указать свое место.
     Множество сделанных мною примечаний и выписок  устрашает  меня  самого.
Счастливы Древние: они не ведали  сего  мелочного  труда,  в  коем  теряется
половина  времени,  скучает  ум,  вянет   воображение:   тягостная   жертва,
приносимая достоверности, однако ж необходимая! Если бы все материалы были у
нас собраны, изданы, очищены Критикою,  то  мне  оставалось  бы  единственно
ссылаться; но когда большая часть их в рукописях, в темноте; когда  едва  ли
что обработано, изъяснено, соглашено - надобно вооружиться терпением. В воле
Читателя  заглядывать  в  сию   пеструю   смесь,   которая   служит   иногда
свидетельством, иногда объяснением или дополнением. Для охотников все бывает
любопытно:  старое  имя,  слово;  малейшая  черта  древности  дает  повод  к
соображениям. С XV  века  уже  менее  выписываю:  источники  размножаются  и
делаются яснее.
     Муж ученый и славный, Шлецер,  сказал,  что  наша  История  имеет  пять
главных периодов; что Россия от 862 года до Святополка должна  быть  названа
рождающеюся (Nascens), от Ярослава до Моголов разделенною (Divisa), от Батыя
до Иоанна угнетенною (Oppressa), от Иоанна до  Петра  Великого  победоносною
(Victrix), от Петра до Екатерины II  процветающею.  Сия  мысль  кажется  мне
более остроумною, нежели основательною. 1) Век Св. Владимира был  уже  веком
могущества и славы, а не рождения. 2) Государство  делилось  и  прежде  1015
года. 3) Если по внутреннему состоянию и внешним  действиям  России  надобно
означать периоды, то можно ли смешать в один время Великого  Князя  Димитрия
Александровича и Донского, безмолвное рабство с победою  и  славою?  4)  Век
Самозванцев ознаменован более злосчастием, нежели  победою.  Гораздо  лучше,
истиннее, скромнее история наша делится на древнейшую от  Рюрика  до  Иоанна
III, на среднюю от Иоанна до Петра, и новую от Петра до Александра.  Система
Уделов была  характером  первой  эпохи,  единовластие  -  второй,  изменение
гражданских обычаев - третьей. Впрочем, нет нужды  ставить  грани  там,  где
места служат живым урочищем.
     С охотою и ревностию посвятив  двенадцать  лет,  и  лучшее  время  моей
жизни, на сочинение сих осьми или девяти  Томов,  могу  по  слабости  желать
хвалы и бояться осуждения; но смею сказать, что это  для  меня  не  главное.
Одно славолюбие не могло бы дать мне твердости  постоянной,  долговременной,
необходимой в таком деле, если бы не  находил  я  истинного  удовольствия  в
самом труде и не имел надежды быть полезным,  то  есть,  сделать  Российскую
Историю известнее для многих, даже и для строгих моих судей.
     Благодаря всех, и живых и мертвых, коих ум, знания, таланты,  искусство
служили мне руководством, поручаю себя снисходительности  добрых  сограждан.
Мы одно любим, одного желаем: любим отечество; желаем ему благоденствия  еще
более, нежели славы; желаем,  да  не  изменится  никогда  твердое  основание
нашего величия; да правила мудрого Самодержавия и Святой Веры более и  более
укрепляют союз частей; да цветет Россия... по  крайней  мере  долго,  долго,
если на земле нет ничего бессмертного, кроме души человеческой!

     Декабря 7, 1815.



                            СИИ ИСТОЧНИКИ СУТЬ:


     I. Летописи. Нестор, инок Монастыря Киевопечерского,  прозванный  отцом
Российской Истории, жил в XI веке:  одаренный  умом  любопытным,  слушал  со
вниманием изустные предания древности, народные исторические  сказки;  видел
памятники,  могилы  Князей;  беседовал  с  Вельможами,  старцами  Киевскими,
путешественниками, жителями иных  областей  Российских;  читал  Византийские
Хроники, записки церковные и сделался первым  летописцем  нашего  отечества.
Второй, именем  Василий,  жил  также  в  конце  XI  столетия:  употребленный
Владимирским Князем Давидом в переговорах с несчастным Васильком, описал нам
великодушие последнею и другие современные деяния юго-западной  России.  Все
иные летописцы остались для нас безыменными; можно только угадывать,  где  и
когда они жили: например, один в Новегороде,  Иерей,  посвященный  Епископом
Нифонтом в 1144 году; другой в Владимире на Клязьме при  Всеволоде  Великом;
третий в Киеве, современник Рюрика II; четвертый в Волынии около 1290  года;
пятый тогда же во Пскове. К сожалению, они не сказывали  всего,  что  бывает
любопытно для потомства; но, к счастию, не вымышляли,  и  достовернейшие  из
Летописцев иноземных согласны с ними. Сия почти непрерывная цепь Хроник идет
до государствования Алексея Михайловича. Некоторые доныне еще не изданы  или
напечатаны весьма неисправно.  Я  искал  древнейших  списков:  самые  лучшие
Нестора и продолжателей его суть харатейные, Пушкинский и Троицкий, XIV и XV
века. Достойны также замечания Ипатьевский,  Хлебниковский,  Кенигсбергский,
Ростовский, Воскресенский, Львовский, Архивский. В каждом из них есть  нечто
особенное и  действительно  историческое,  внесенное,  как  надобно  думать,
современниками или по их запискам. Никоновский более всех искажен  вставками
бессмысленных переписчиков, но в XIV веке сообщает вероятные  дополнительные
известия о Тверском Княжении, далее уже сходствует  с  другими,  уступая  им
однако ж в исправности, - например, Архивскому.
     II. Степенная книга, сочиненная в царствование Иоанна Грозного по мысли
и наставлению Митрополита Макария. Она есть выбор из летописей с  некоторыми
прибавлениями, более или менее достоверными, и названа сим именем для  того,
что в ней означены степени, или поколения государей.
     III. Так называемые Хронографы, или Всеобщая  История  по  Византийским
Летописям, со внесением и нашей, весьма краткой. Они любопытны с XVII  века:
тут уже много подробных современных известий, которых нет в летописях.
     IV. Жития святых,  в  патерике,  в  прологах,  в  минеях,  в  особенных
рукописях.
     Многие из сих Биографий сочинены в новейшие времена; некоторые,  однако
ж, например, Св. Владимира, Бориса и Глеба, Феодосия, находятся в харатейных
Прологах; а Патерик сочинен в XIII веке.
     V. Особенные  дееписания:  например,  сказание  о  Довмонте  Псковском,
Александре Невском; современные записки Курбского  и  Палицына;  известия  о
Псковской осаде в 1581 году, о Митрополите Филиппе, и проч.
     VI. Разряды, или распределение Воевод и полков:  начинаются  со  времен
Иоанна III.
     Сии рукописные книги не редки.
     VII.  Родословная  книга:  есть  печатная;  исправнейшая  и  полнейшая,
писанная в 1660 году, хранится в Синодальной библиотеке.
     VIII. Письменные Каталоги митрополитов и епископов. - Сии два источника
не весьма достоверны; надобно их сверять с летописями.
     IX. Послания cвятителей к князьям, духовенству и мирянам; важнейшее  из
оных есть Послание к Шемяке; но и в других находится много достопамятного.
     X. Древние монеты, медали, надписи, сказки, песни, пословицы:  источник
скудный, однако ж не совсем бесполезный.
     XI. Грамоты. Древнейшая из подлинных писана около 1125 года.  Архивские
Новогородские грамоты и Душевные записи князей начинаются с XIII  века;  сей
источник уже богат, но еще гораздо богатейший есть.
     XII. Собрание так называемых Статейных списков, или Посольских  дел,  и
грамот в Архиве Иностранной Коллегии с  XV  века,  когда  и  происшествия  и
способы  для  их  описания  дают  Читателю  право  требовать   уже   большей
удовлетворительности   от   Историка.   -   К   сей   нашей    собственности
присовокупляются.
     XIII. Иностранные современные  летописи:  Византийские,  Скандинавские,
Немецкие, Венгерские, Польские, вместе с известиями путешественников.
     XIV.  Государственные   бумаги   иностранных   Архивов:   всего   более
пользовался я выписками из Кенигсбергского.

     Вот материалы Истории и предмет Исторической Критики!



                                  Глава I



     Древние сведения греков  о  России.  Путешествие  Аргонавтов.  Тавры  и
киммериане. Гипербореи. Поселенцы греческие. Ольвия, Пантикапея,  Фанагория,
Танаис, Херсон. Скифы и другие народы.  Темный  слух  о  землях  полунощных.
Описание Скифии. Реки, известные грекам. Нравы Скифов: их падение. Митридат,
геты, сарматы, алане, готфы, венеды, гунны, анты, угры и  болгары.  Славяне:
их  подвиги.  Авары,  турки,  огоры.  Расселение  славян.  Падение   аваров.
Болгария. Дальнейшая судьба народов славянских.


     Cия великая часть Европы и Азии, именуемая ныне Россиею, в умеренных ее
климатах была искони обитаема, но дикими, во глубину невежества погруженными
народами,  которые  не  ознаменовали  бытия  своего  никакими   собственными
историческими  памятниками.  Только  в  повествованиях   греков   и   римлян
сохранились известия о нашем древнем отечестве. Первые весьма  рано  открыли
путь чрез Геллеспонт и Воспор Фракийский в Черное море, если верить славному
путешествию  Аргонавтов  в  Колхиду,  воспетому  будто  бы   самим   Орфеем,
участником оного, веков за XII  до  Рождества  Христова.  В  сем  любопытном
стихотворении, основанном, по крайней мере,  на  древнем  предании,  названы
Кавказ (славный баснословными муками несчастного Прометея), река Фазис (ныне
Рион), Меотисское или Азовское  море,  Воспор,  народ  каспийский,  тавры  и
киммериане, обитатели южной России. Певец Одиссеи также  именует  последних.
"Есть народ Киммерийский (говорит он) и город Киммерион, покрытый облаками и
туманом: ибо солнце  не  озаряет  сей  печальной  страны,  где  беспрестанно
царствует глубокая  ночь".  Столь  ложное  понятие  еще  имели  современники
Гомеровы о странах юго-восточной Европы;  но  басня  о  мраках  Киммерийских
обратилась в пословицу веков, и Черное море, как вероятно,  получило  оттого
свое название. Цветущее воображение греков, любя  приятные  мечты,  изобрело
гипербореев, людей совершенно добродетельных,  живущих  далее  на  Север  от
Понта Эвксинского, за горами Рифейскими, в счастливом спокойствии, в странах
мирных и веселых, где бури и страсти неизвестны; где смертные питаются соком
цветов и росою, блаженствуют несколько веков и, насытясь жизнию, бросаются в
волны морские.
     Наконец,  сие  приятное  баснословие  уступило   место   действительным
историческим познаниям. Веков за пять или более до Рождества Христова  греки
завели селения на берегах  Черноморских.  Ольвия,  в  40  верстах  от  устья
днепровского, построена выходцами Милетскими еще в славные времена Мидийской
Империи, называлась счастливою от своего богатства и существовала до падения
Рима; в благословенный век Траянов образованные граждане  ее  любили  читать
Платона и, зная наизусть Илиаду, пели в битвах стихи Гомеровы. Пантикапея  и
Фанагория  были  столицами  знаменитого  царства  Воспорского,   основанного
азиатскими греками в окрестностях Киммерийского Пролива. Город  Танаис,  где
ныне Азов, принадлежал к сему царству; но Херсон Таврический  (коего  начало
неизвестно) хранил вольность свою до  времен  Митридатовых.  Сии  пришельцы,
имея торговлю и тесную связь  с  своими  единоземцами,  сообщили  им  верные
географические сведения о России южной, и Геродот, писавший за  445  лет  до
Рождества Христова, предал нам оные в своем любопытном творении.
     Киммериане,  древнейшие  обитатели  нынешних  губерний   Херсонской   и
Екатеринославской - вероятно, единоплеменные с Германскими Цимбрами, за  100
лет  до  времен  Кировых  были  изгнаны  из  своего  отечества  скифами  или
сколотами, которые жили прежде в восточных  окрестностях  моря  Каспийского,
но, вытесненные оттуда Массагетами, перешли за Волгу, разорили после великую
часть южной Азии и, наконец, утвердились между Истром и Танаисом  (Дунаем  и
Доном), где сильный царь персидский, Дарий, напрасно хотел  отмстить  им  за
опустошение Мидии и где, гоняясь за ними в степях обширных, едва не  погибло
все его многочисленное войско. Скифы, называясь разными именами, вели  жизнь
кочевую, подобно киргизам или калмыкам; более всего любили свободу; не знали
никаких искусств, кроме одного: "везде настигать неприятелей и везде от  них
скрываться";  однако  ж  терпели  греческих  поселенцев  в   стране   своей,
заимствовали от них первые начала гражданского образования, и царь  скифский
построил себе  в  Ольвии  огромный  дом,  украшенный  резными  изображениями
сфинксов и грифов. - Каллипиды, смесь  диких  скифов  и  греков,  жили  близ
Ольвии к Западу; алазоны в окрестностях Гипаниса, или Буга;  так  называемые
скифы-земледельцы далее к Северу, на обоих берегах Днепра.
     Сии три народа уже сеяли хлеб и торговали им. На левой стороне  Днепра,
в  14   днях   пути   от   его   устья   (вероятно,   близ   Киева),   между
скифами-земледельцами и кочующими было их Царское  кладбище,  священное  для
народа и неприступное для врагов. Главная Орда, или Царственная, кочевала на
восток до самого Азовского моря, Дона и Крыма, где жили  тавры,  может  быть
единоплеменники древних киммериан: убивая иностранцев, они  приносили  их  в
жертву своей богине-девице, и мыс Севастопольский, где существовал храм  ее,
долго назывался  ?????.  Геродот  пишет  еще  о  многих  других  народах  не
скифского племени: агафирсах  в  Седмиградской  области  или  Трансильвании,
неврах в  Польше,  андрофагах  и  меланхленах  в  России:  жилища  последних
находились в 4000 стадиях, или в 800 верстах, от Черного моря  к  Северу,  в
ближнем соседстве с андрофагами; те и другие  питались  человеческим  мясом.
Меланхлены назывались так от черной одежды своей. Невры "обращались ежегодно
на несколько месяцев в волков": то есть зимою покрывались волчьими кожами. -
За Доном, на степях Астраханских, обитали  сарматы,  или  савроматы;  далее,
среди густых лесов, будины, гелоны (народ греческого происхождения,  имевший
деревянную крепость), - ирки, фиссагеты (славные звероловством), а на восток
от них - скифские беглецы орды Царской.
     Тут, по сказанию Геродота, начинались  каменистые  горы  (Уральские)  и
страна агриппеев, людей  плосконосых  (вероятно,  калмыков).  Доселе  ходили
обыкновенно торговые караваны из городов  черноморских:  следственно,  места
были известны, также и народы, которые говорили  семью  разными  языками.  О
дальнейших полунощных  землях  носился  единственно  темный  слух.  Агриппеи
уверяли, что за ними обитают люди, которые спят в году шесть  месяцев:  чему
не верил Геродот, но  что  для  нас  понятно:  долговременные  ночи  хладных
климатов, озаряемые в течение нескольких месяцев одними северными  сияниями,
служили основанием сей молвы. - На восток от агриппеев (в  Великой  Татарии)
жили исседоны, которые сказывали, что недалеко от них грифы стрегут  золото,
сии баснословные грифы кажутся отчасти  историческою  истиною  и  заставляют
думать, что драгоценные рудники южной Сибири  были  издревле  знаемы.  Север
вообще славился тогда своим богатством или множеством золота.
     Упомянув о разных ордах, кочевавших  на  восток  от  моря  Каспийского,
Геродот  пишет  о  главном  народе  нынешних  киргизских   степей,   сильных
массагетах, победивших Кира, и  сказывает,  что  они,  сходствуя  одеждою  и
нравами с  племенами  скифскими,  украшали  золотом  шлемы,  поясы,  конские
приборы и, не зная железа, ни серебра, делали палицы и копья из меди.
     Что касается собственно до Скифии российской, то сия земля, по известию
Геродота, была необозримою  равниною,  гладкою  и  безлесною;  только  между
Тавридою и днепровским устьем находились леса. Он за  чудо  сказывает  своим
единоземцам, что зима продолжается там 8 месяцев, и воздух в сие  время,  по
словам Скифов, бывает наполнен летающими перьями, то есть снегом;  что  море
Азовское замерзает, жители ездят на санях чрез неподвижную  глубину  его,  и
даже конные сражаются на воде, густеющей от холода; что гром гремит и молния
блистает у них единственно летом. - Кроме Днепра, Буга и  Дона,  вытекающего
из озера, сей Историк именует еще реку Днестр (при устье коего  жили  греки,
называемые тиритами), Прут,  Серет,  и  говорит,  что  Скифия  вообще  может
славиться  большими  судоходными  реками;  что  Днепр,   изобильный   рыбою,
окруженный прекрасными лугами, уступает в величине одному Нилу и Дунаю;  что
вода его отменно чиста, приятна для вкуса и здорова; что источник  сей  реки
скрывается в отдалении и неизвестен скифам. Таким  образом  Север  восточной
Европы,  огражденный  пустынями  и  свирепостию  варваров,  которые  на  них
скитались,  оставался  еще  землею  таинственною  для  истории.  Хотя  скифы
занимали  единственно  южные  страны  нашего  отечества;   хотя   андрофаги,
меланхлены и прочие народы северные, как  пишет  сам  Геродот,  были  совсем
иного племени: но греки назвали всю нынешнюю азиатскую и европейскую Россию,
или все полунощные земли, Скифиею, так же  как  они  без  разбора  именовали
полуденную  часть  мира  Эфиопиею,  западную  Кельтикою,  восточную  Индиею,
ссылаясь на Историка Эфора, жившего за 350 лет до Рождества Христова.
     Несмотря на долговременное сообщение с образованными греками, скифы еще
гордились дикими нравами своих предков, и  славный  единоземец  их,  Философ
Анахарсис, ученик Солонов, напрасно  хотев  дать  им  законы  афинские,  был
жертвою  сего  несчастного  опыта.   В   надежде   на   свою   храбрость   и
многочисленность,  они  не  боялись  никакого  врага;  пили   кровь   убитых
неприятелей, выделанную кожу их употребляли вместо одежды, а  черепы  вместо
сосудов, и в образе меча поклонялись богу войны,  как  главе  других  мнимых
богов.
     Могущество скифов начало ослабевать  со  времен  Филиппа  Македонского,
который, по словам одного древнего историка, одержал  над  ними  решительную
победу не превосходством мужества, а хитростию воинскою, и не нашел в  стане
у врагов своих ни серебра, ни  золота,  но  только  жен,  детей  и  старцев.
Митридат Эвпатор, господствуя на  южных  берегах  Черного  моря  и  завладев
Воспорским Царством, утеснил и скифов: последние их  силы  были  истощены  в
жестоких его войнах с  Римом,  коего  орлы  приближались  тогда  к  нынешним
кавказским странам России. Геты, народ фракийский,  побежденный  Александром
Великим на Дунае, но страшный для  Рима  во  время  Царя  своего,  Беребиста
Храброго, за несколько лет до Рождества Христова отнял у  скифов  всю  землю
между Истром и Борисфеном, т. е. Дунаем и Днепром.
     Наконец сарматы, обитавшие в Азии близ Дона, вступили в  Скифию  и,  по
известию Диодора Сицилийского,  истребили  ее  жителей  или  присоединили  к
своему народу, так что особенное бытие скифов исчезло для истории;  осталось
только их славное имя, коим несведущие греки и римляне  долго  еще  называли
все народы мало известные и живущие в странах отдаленных.
     Сарматы  (или  савроматы  Геродотовы)  делаются  знамениты   в   начале
христианского летосчисления, когда римляне, заняв Фракию и страны  Дунайские
своими легионами, приобрели для себя несчастное соседство варваров.  С  того
времени  историки  римские  беспрестанно  говорят  о  сем  народе,   который
господствовал от Азовского моря до берегов Дуная и состоял из  двух  главных
племен, роксолан и язигов; но географы, весьма некстати назвав Сарматиею всю
обширную страну Азии и Европы, от Черного моря и Каспийского с одной стороны
до Германии, а с другой до  самой  глубины  севера,  обратили  имя  сарматов
(подобно как прежде скифское) в общее для всех народов полунощных. Роксолане
утвердились в окрестностях Азовского и Черного моря, а язиги скоро перешли в
Дакию, на берега Тисы и Дуная. Дерзнув первые тревожить римские  владения  с
сей стороны, они начали ту ужасную и долговременную войну дикого  варварства
с гражданским просвещением, которая заключилась наконец гибелию  последнего.
Роксолане одержали верх над когортами римскими  в  Дакии;  язиги  опустошали
Мизию. Еще военное искусство, следствие непрестанных побед в  течение  осьми
веков,  обуздывало  варваров  и  часто  наказывало  их  дерзость;  но   Рим,
изнеженный роскошию,  вместе  с  гражданскою  свободою  утратив  и  гордость
великодушную, не стыдился золотом покупать дружбу  сарматов.  Тацит  именует
язигов союзниками своего  народа,  и  сенат,  решив  прежде  судьбу  великих
государей и мира, с уважением встречал послов народа кочующего. -Хотя  война
Маркоманнская, в коей сарматы присоединились к германцам,  имела  несчастные
для них следствия; хотя, побежденные Марком Аврелием, они утратили силу свою
и не могли уже быть завоевателями: однако ж,  кочуя  в  южной  России  и  на
берегах Тибиска, или Тисы, долго еще беспокоили набегами римские владения.
     Почти в одно время с  язигами  и  роксоланами  узнаем  мы  и  других  -
вероятно, единоплеменных с ними -  обитателей  юго-восточной  России,  алан,
которые, по известию Аммиана Марцеллина, были древние массагеты и жили тогда
между Каспийским и Черным морем.  Они,  равно  как  и  все  азиатские  дикие
народы, не обрабатывали земли,  не  имели  домов,  возили  жен  и  детей  на
колесницах, скитались по степям Азии даже до самой Индии  северной,  грабили
Армению, Мидию, а в Европе берега Азовского и Черного моря;  отважно  искали
смерти  в  битвах  и  славились   отменною   храбростию.   К   сему   народу
многочисленному принадлежали, вероятно, аорсы и сираки, о коих в первом веке
Христианского летосчисления упоминают разные историки и  кои,  обитая  между
Кавказом и Доном, были  и  врагами  и  союзниками  римлян.  Алане,  вытеснив
сарматов из юго-восточной России, отчасти заняли и Тавриду.
     В третьем веке приближились от  Балтийского  к  Черному  морю  готфы  и
другие народы германские, овладели  Дакиею,  римскою  провинциею  со  времен
Траяновых, и сделались самыми опасными врагами империи. Переплыв на судах  в
Азию, готфы обратили в пепел многие  города  цветущие  в  Вифинии,  Галатии,
Каппадокии и славный храм Дианы в  Ефесе,  а  в  Европе  опустошили  Фракию,
Македонию и Грецию до Мореи. Они хотели, взяв  Афины,  истребить  огнем  все
книги греческие, там найденные; но приняли совет одного  умного  единоземца,
который сказал им: "Оставьте грекам книги, чтобы  они,  читая  их,  забывали
военное искусство и тем легче были побеждаемы нами". Ужасные  свирепостию  и
мужеством, готфы основали сильную Империю, которая разделялась на  восточную
и западную, и в IV столетии, при Царе их Эрманарихе,  заключала  в  себе  не
малую часть России европейской, простираясь от Тавриды  и  Черного  моря  до
Балтийского.
     Готфский историк VI века Иорнанд пишет, что Эрманарих  в  числе  многих
иных народов победил и венедов, которые,  обитая  в  соседстве  с  эстами  и
герулами,   жителями   берегов    Балтийских,    славились    более    своею
многочисленностию,  нежели  искусством  воинским.  Сие  известие   для   нас
любопытно и важно, ибо венеды, по сказанию  Иорнанда,  были  единоплеменники
славян, предков народа российского. Еще в самой глубокой древности,  лет  за
450 до Рождества Христова, было известно в Греции, что  янтарь  находится  в
отдаленных странах Европы, где река Эридан впадает в Северный  океан  и  где
живут венеды. Вероятно, что финикияне,  смелые  мореходцы,  которые  открыли
Европу для образованных  народов  древности,  не  имевших  о  ней  сведения,
доплывали до самых берегов нынешней Пруссии, богатых янтарем, и там покупали
его у Венедов. Во время Плиния и Тацита, или в первом столетии, венеды  жили
близ Вислы и граничили к югу с Дакиею. Птолемей, астроном и географ  второго
столетия, полагает их на восточных берегах моря Балтийского,  сказывая,  что
оно издревле называлось  Венедским.  Следственно;  ежели  славяне  и  венеды
составляли один народ, то предки наши были известны и  грекам,  и  римлянам,
обитая на юге от моря Балтийского. Из Азии ли они  пришли  туда  и  в  какое
время, не знаем. Мнение, что сию часть мира должно признавать колыбелию всех
народов, кажется вероятным, ибо, согласно с  преданиями  священными,  и  все
языки европейские,  несмотря  на  их  разные  изменения,  сохраняют  в  себе
некоторое сходство с древними азиатскими; однако ж мы не можем утвердить сей
вероятности никакими действительно историческими свидетельствами  и  считаем
венедов европейцами, когда история находит  их  в  Европе.  Сверх  того  они
самыми обыкновениями и нравами отличались  от  азиатских  народов,  которые,
приходя в нашу часть мира, не знали домов, жили в шатрах  или  колесницах  и
только  на  конях  сражались:  Тацитовы  же  венеды   имели   домы,   любили
ратоборствовать пешие и славились быстротою своего бега.
     Конец четвертого  века  ознаменовался  важными  происшествиями.  Гунны,
народ кочующий, от полунощных областей Китая доходят чрез неизмеримые  степи
до юго-восточной России, нападают -  около  377  года  -  на  алан,  готфов,
владения римские; истребляя все  огнем  и  мечем.  Современные  историки  не
находят слов для описания лютой свирепости и самого безобразия гуннов.  Ужас
был их предтечею, и столетний герой Эрманарих не  дерзнул  даже  вступить  с
ними в сражение, но  произвольною  смертию  спешил  избавиться  от  рабства.
Восточные готфы должны были покориться, а западные искали убежища во Фракии,
где римляне,  к  несчастию  своему,  дозволили  им  поселиться:  ибо  готфы,
соединясь с другими мужественными германцами, скоро овладели большею  частию
империи.
     История сего времени упоминает об антах, которые, по известию  Иорнанда
и  византийских  летописцев,  принадлежали  вместе  с  венедами   к   народу
славянскому.
     Винитар, наследник Эрманариха, Царя Готфского, был уже данником гуннов,
но хотел еще повелевать другими народами:  завоевал  страну  антов,  которые
обитали на север от Черного моря (следственно, в России), и жестоким образом
умертвил их князя, именем Бокса, с семьюдесятью  знатнейшими  боярами.  Царь
гуннский, Баламбер, вступился за утесненных и, победив  Винитара,  освободил
их от ига готфов. - Нет сомнения, что анты и  венеды  признавали  над  собою
власть гуннов: ибо сии  завоеватели  во  время  Аттилы,  грозного  царя  их,
повелевали всеми странами от  Волги  до  Рейна,  от  Македонии  до  островов
Балтийского моря. Истребив бесчисленное множество людей, разрушив  города  и
крепости дунайские, предав огню селения, окружив себя  пустынями  обширными,
Аттила царствовал в Дакии под наметом шатра, брал дань с Константинополя, но
славился презрением золота и роскоши, ужасал  мир  и  гордился  именем  бича
Небесного. - С жизнью сего варвара, но великого  человека,  умершего  в  454
году, прекратилось  и  владычество  гуннов.  Народы,  порабощенные  Аттилою,
свергнули с себя иго несогласных сыновей его. Изгнанные немцами-гепидами  из
Паннонии или Венгрии, гунны держались еще несколько времени между Днестром и
Дунаем, где страна их называлась Гунниваром; другие рассеялись по  дунайским
областям империи - и скоро изгладились следы ужасного бытия гуннов.
     Таким  образом  сии  варвары  отдаленной   Азии   явились   в   Европе,
свирепствовали и, как грозное привидение, исчезли!
     В то время  южная  Россия  могла  представлять  обширную  пустыню,  где
скитались одни  бедные  остатки  народов.  Восточные  готфы  большею  частию
удалились в Паннонию; о роксоланах не находим  уже  ни  слова  в  летописях:
вероятно, что они смешались с гуннами или,  под  общим  названием  сарматов,
вместе с язигами были расселены императором Маркианом в Иллирике и в  других
римских провинциях, где, составив один народ с готфами, утратили  имя  свое:
ибо в конце V века история уже молчит о сарматах. Множество алан,  соединясь
с немецкими вандалами и свевами, перешло за Рейн,  за  горы  Пиренейские,  в
Испанию и Португалию.  -  Но  скоро  угры  и  болгары,  по  сказанию  греков
единоплеменные с гуннами и до того времени неизвестные, оставив древние свои
жилища близ Волги и гор Уральских,  завладели  берегами  Азовского,  Черного
моря  и  Тавридою  (где  еще  обитали  некоторые   готфы,   принявшие   Веру
Христианскую) и в 474 году начали опустошать Мизию, Фракию, даже  предместия
константинопольские.
     С другой стороны выходят на феатр  истории  славяне,  под  сим  именем,
достойным людей воинственных и храбрых, ибо его можно производить от  славы,
- и народ, коего бытие мы едва знали,  с  VI  века  занимает  великую  часть
Европы, от моря Балтийского до реки Эльбы, Тисы и  Черного  моря.  Вероятно,
что некоторые из славян, подвластных  Эрманариху  и  Аттиле,  служили  в  их
войске;  вероятно,  что  они,  испытав  под  начальством  сих   завоевателей
храбрость свою и приятность добычи в богатых областях империи,  возбудили  в
соотечественниках желание приближиться к Греции и вообще  распространить  их
владение. Обстоятельства времени им благоприятствовали.  Германия  опустела;
ее народы воинственные удалились к югу и западу искать счастия.  На  берегах
Черноморских, между устьями Днепра и Дуная, кочевали, может быть, одни дикие
малолюдные орды, которые сопутствовали гуннам в Европу и рассеялись после их
гибели. От Дуная и Алуты до реки Моравы жили немцы лонгобарды и  гепиды;  от
Днепра к морю Каспийскому угры  и  болгары;  за  ними,  к  северу  от  Понта
Эвксинского и Дуная, явились анты и славяне; другие же племена их вступили в
Моравию,  Богемию,  Саксонию,  а  некоторые   остались   на   берегах   моря
Балтийского. Тогда начинают говорить об них историки византийские,  описывая
свойства, образ жизни и войны,  обыкновения  и  нравы  славян,  отличные  от
характера немецких и сарматских племен: доказательство, что  сей  народ  был
прежде мало известен  грекам,  обитая  во  глубине  России,  Польши,  Литвы,
Пруссии, в странах отдаленных и как бы непроницаемых для их любопытства.
     Уже в конце пятого века летописи  Византийские  упоминают  о  славянах,
которые в 495 году дружелюбно пропустили  чрез  свои  земли  немцев-герулов,
разбитых лонгобардами в нынешней Венгрии и бежавших к морю  Балтийскому;  но
только со времен Юстиниановых, с  527  года,  утвердясь  в  Северной  Дакии,
начинают они действовать против империи,  вместе  с  угорскими  племенами  и
братьями своими антами, которые в  окрестностях  Черного  моря  граничили  с
болгарами. Ни сарматы, ни готфы, ни самые гунны не были для империи  ужаснее
славян. Иллирия, Фракия, Греция, Херсонес - все страны от залива Ионического
до Константинополя были их жертвою; только Хильвуд, смелый Вождь Юстинианов,
мог еще с успехом им противоборствовать; но славяне, убив его в сражении  за
Дунаем, возобновили свои лютые нападения на греческие области, и  всякое  из
оных стоило жизни или  свободы  бесчисленному  множеству  людей,  так  южные
берега  Дунайские,  облитые  кровию  несчастных  жителей,  осыпанные  пеплом
городов и  сел,  совершенно  опустели.  Ни  легионы  римские,  почти  всегда
обращаемые в бегство, ни великая стена Анастасиева, сооруженная  для  защиты
Царяграда от варваров, не  могли  удерживать  славян,  храбрых  и  жестоких.
Империя с трепетом и стыдом видела  знамя  Константиново  в  руках  их.  Сам
Юстиниан, совет верховный и знатнейшие вельможи должны были с оружием стоять
на последней ограде столицы, стене Феодосиевой,  с  ужасом  ожидая  приступа
славян и болгаров ко вратам  ее.  Один  Велисарий,  поседевший  в  доблести,
осмелился выйти к ним  навстречу,  но  более  казною  императорскою,  нежели
победою,  отвратил  сию  грозную  тучу  от  Константинополя.  Они   спокойно
жительствовали в империи, как бы в  собственной  земле  своей,  уверенные  в
безопасной переправе  чрез  Дунай:  ибо  гепиды,  владевшие  большею  частию
северных берегов его, всегда имели для них  суда  в  готовности.  Между  тем
Юстиниан с гордостию величал себя Антическим, или Славянским, хотя  сие  имя
напоминало более стыд, нежели славу его оружия против наших  диких  предков,
которые беспрестанно опустошали империю или, заключая иногда дружественные с
нею союзы, нанимались служить в ее войсках и способствовали их победам.  Так
во второе лето славной войны Готфской (в 536 году) Валериан привел в  Италию
1600 конных  славян,  и  римский  полководец  Туллиан  вверил  антам  защиту
Лукании, где они в 547 году разбили готфского короля Тотилу.
     Уже лет 30 славяне свирепствовали в Европе, когда новый азиатский народ
победами и завоеваниями открыл себе путь к Черному морю. Весь известный  мир
был тогда феатром чудесного волнения народов и непостоянства в  их  величии.
Авары славились могуществом в степях Татарии,  но  в  VI  веке,  побежденные
турками,  ушли  из  земли  своей.  Сии  турки,  по  свидетельству  историков
китайских, были  остатками  гуннов,  древних  полунощных  соседей  Китайской
империи; в течение времени соединились с другими  Ордами  единоплеменными  и
завоевали всю южную Сибирь. Хан  их,  называемый  в  византийских  летописях
Дизавулом, как новый Аттила покорив многие народы, жил среди гор Алтайских в
шатре, украшенном коврами шелковыми и многими  золотыми  сосудами;  сидя  на
богатом троне, принимал византийских послов и дары от Юстиниана; заключал  с
ним союзы и счастливо воевал с персами. Известно, что  россияне,  овладев  в
новейшие времена полуденною  частию  Сибири,  находили  в  тамошних  могилах
великое количество вещей драгоценных: вероятно,  что  они  принадлежали  сим
алтайским  туркам,  уже  не  дикому,  но   отчасти   образованному   народу,
торговавшему с Китаем, Персиею и греками.
     Вместе с другими ордами зависели от Дизавула киргизы и гунны-Огоры. Быв
прежде данниками  аваров  и  тогда  угнетаемые  турками,  огоры  перешли  на
западные  берега   Волги,   назвались   славным   именем   аваров,   некогда
могущественных, и предложили союз императору византийскому. Народ  греческий
с любопытством и с ужасом смотрел на их послов: одежда сих людей  напоминала
ему страшных гуннов Аттилы, от коих мнимые авары отличались единственно тем,
что не брили головы и заплетали волосы в длинные косы,  украшенные  лентами.
Главный посол сказал Юстиниану, что авары, мужественные и непобедимые, хотят
его дружбы, требуя даров, жалованья и выгодных мест для поселения. Император
не дерзнул ни в чем  отказать  сему  народу,  который,  бежав  из  Азии,  со
вступлением в Европу приобрел  силу  и  храбрость.  Угры,  болгары  признали
власть его. Анты не могли ему  противиться.  Хан  аварский,  свирепый  Баян,
разбил их войско, умертвил посла, знаменитого князя Мезамира; ограбил землю,
пленил жителей; скоро завоевал Моравию, Богемию, где обитали чехи  и  другие
славяне; победил Сигеберта, короля франков,  и  возвратился  на  Дунай,  где
Лонгобарды вели кровопролитную войну с гепидами. Баян соединился с  первыми,
разрушил державу гепидов, овладел большею частию Дакии, а скоро и Паннониею,
или Венгриею, которую лонгобарды  уступили  ему  добровольно,  желая  искать
завоеваний в Италии. Область аваров в 568  году  простиралась  от  Волги  до
Эльбы. В начале седьмого века завладели они и  Далмациею,  кроме  приморских
городов ее. Хотя турки, господствуя на  берегах  Иртыша,  Урала,  -  тревожа
набегами Китай и Персию - около 580 года распространили было свои завоевания
до самой Тавриды - взяли Воспор, осаждали Херсон; но скоро исчезли в Европе,
оставив земли черноморские в подданстве аваров.
     Уже анты, богемские  чехи,  моравы  служили  хану;  но  собственно  так
называемые дунайские славяне хранили свою независимость, и еще  в  581  году
многочисленное войско их снова опустошило Фракию и другие владения имперские
до  самой  Эллады,  или  Греции.  Тиверий  царствовал   в   Константинополе:
озабоченный войною Персидскою, он не мог  отразить  славян  и  склонил  хана
отмстить им впадением в страну их. Баян назывался  другом  Тиверия  и  хотел
даже быть римским патрицием: он исполнил желание императора тем охотнее, что
давно уже ненавидел славян за их гордость.
     Сию  причину  злобы  его  описывают  византийские  историки   следующим
образом. Смирив антов, хан требовал от  славян  подданства;  но  Лавритас  и
другие вожди их ответствовали: "Кто может лишить нас вольности? Мы  привыкли
отнимать земли, а не свои уступать врагам. Так будет и впредь,  доколе  есть
война и мечи в свете".
     Посол ханский раздражил их своими надменными речами и  заплатил  за  то
жизнию.
     Баян  помнил  сие  жестокое  оскорбление  и  надеялся  собрать  великое
богатство в земле славян, которые, более пятидесяти лет громив  империю,  не
были еще никем тревожимы в стране своей. Он вступил в  нее  с  шестьюдесятью
тысячами  отборных  конных  латников,  начал  грабить  селения,  жечь  поля,
истреблять жителей, которые только  в  бегстве  и  в  густоте  лесов  искали
спасения.  -  С  того   времени   ослабело   могущество   славян,   и   хотя
Константинополь еще  долго  ужасался  их  набегов,  но  скоро  хан  аварский
совершенно овладел Дакиею. Обязанные давать ему войско, они лили кровь  свою
и чуждую для пользы их тирана; долженствовали первые  гибнуть  в  битвах,  и
когда хан, нарушив мир с Грециею, в 626 году осадил Константинополь, славяне
были жертвою сего дерзкого предприятия. Они взяли бы столицу  империи,  если
бы измена не открыла их тайного намерения  грекам:  окруженные  неприятелем,
бились отчаянно; немногие спаслися  и  в  знак  благодарности  были  казнены
ханом.
     Между тем не все народы славянские повиновались сему хану: обитавшие за
Вислою и далее к северу спаслись от  рабства.  Так,  в  исходе  VI  века  на
берегах моря Балтийского жили мирные и счастливые славяне, коих он  напрасно
хотел вооружить против греков и которые отказались помогать ему войском. Сей
случай,  описанный   византийскими   историками,   достоин   любопытства   и
примечания. "Греки (повествуют они) взяли в плен трех  чужеземцев,  имевших,
вместо оружия, кифары, или гусли.
     Император спросил, кто они? Мы - славяне,  ответствовали  чужеземцы,  и
живем на  отдаленнейшем  конце  Западного  океана  (моря  Балтийского).  Хан
аварский,  прислав  дары  к  нашим  старейшинам,  требовал   войска,   чтобы
действовать против греков.
     Старейшины взяли дары, но отправили нас к хану  с  извинением,  что  не
могут за великою отдаленностию дать ему помощи. Мы сами были  15  месяцев  в
дороге. Хан, невзирая на святость посольского  звания,  не  отпускал  нас  в
отечество. Слыша о богатстве и дружелюбии греков, мы воспользовались случаем
уйти во Фракию. С оружием обходиться не умеем и только играем на гуслях. Нет
железа в стране нашей: не зная войны и любя музыку, мы ведем жизнь мирную  и
спокойную. - Император дивился тихому нраву  сих  людей,  великому  росту  и
крепости их: угостил послов и доставил им способ возвратиться в  отечество".
Такое миролюбивое свойство балтийских славян, во времена ужасов  варварства,
представляет мыслям картину счастия, которого мы обыкли искать единственно в
воображении. Согласие византийских историков в  описании  сего  происшествия
доказывает,  кажется,  его  истину,   утверждаемую   и   самыми   тогдашними
обстоятельствами севера,  где  славяне  могли  наслаждаться  тишиною,  когда
германские народы удалились к югу и когда разрушилось владычество гуннов.
     Наконец богемские славяне, возбужденные  отчаянием,  дерзнули  обнажить
меч, смирили  гордость  аваров  и  возвратили  древнюю  свою  независимость.
Летописцы повествуют, что некто, именем Само, был тогда  смелым  Вождем  их:
благодарные и вольные славяне избрали его в цари. Он сражался с  Дагобертом,
королем франков, и разбил его многочисленное войско.
     Скоро владения славян умножились новыми приобретениями: еще в VI  веке,
как вероятно, многие из них  поселились  в  Венгрии;  другие  в  начале  VII
столетия, заключив союз с Константинополем, вошли в Иллирию, изгнали  оттуда
аваров и основали новые  области,  под  именем  Кроации,  Славонии,  Сербии,
Боснии и Далмации.
     Императоры охотно дозволяли им селиться в греческих владениях, надеясь,
что они, по известной храбрости своей,  могли  быть  лучшею  их  защитою  от
нападения других варваров, - и в VII веке находим славян на реке Стримоне во
Фракии, в окрестностях Фессалоники и в Мизии, или в нынешней Болгарии.  Даже
весь Пелопоннес был несколько  времени  в  их  власти:  они  воспользовались
ужасами моровой язвы, которая свирепствовала в Греции, и  завоевали  древнее
отечество наук и славы. -  Многие  их  них  поселились  в  Вифинии,  Фригии,
Дардании, Сирии.
     Но между тем, когда чехи и другие славяне пользовались уже  совершенною
вольностию отчасти в прежних, отчасти в  новых  своих  владениях,  дунайские
находились  еще,  кажется,   под   игом   аваров,   хотя   могущество   сего
достопамятного  азиатского  народа  ослабело  в  VII  веке.  Куврат,   князь
болгарский, данник хана, в 635 году свергнул с  себя  иго  аваров.  Разделив
силы свои на девять  обширных  укрепленных  станов,  они  еще  долгое  время
властвовали в Дакии  и  в  Паннонии,  вели  жестокие  войны  с  баварцами  и
славянами в Каринтии, в Богемии; наконец  утратили  в  летописях  имя  свое.
Куврат, союзник и друг римлян, господствовал в окрестностях Азовского  моря;
но сыновья его, в противность мудрому совету умирающего  отца,  разделились:
старший, именем Ватвай, остался на берегах Дона; второй сын, Котраг, перешел
на другую сторону сей реки; четвертый в Паннонию,  или  Венгрию,  к  Аварам,
пятый в Италию; а  третий,  Аспарух,  утвердился  сперва  между  Днестром  и
Дунаем, но в 679 году, завоевав  и  всю  Мизию,  где  жили  многие  Славяне,
основал там сильное государство Болгарское.
     Представив читателю расселение народов славянских от  моря  Балтийского
до Адриатического, от Эльбы до Мореи и Азии, скажем, что они, сильные числом
и мужеством, могли бы тогда, соединясь,  овладеть  Европою;  но,  слабые  от
развлечения сил и несогласия, почти везде утратили независимость,  и  только
один из них, искушенный бедствиями,  удивляет  ныне  мир  величием.  Другие,
сохранив бытие свое в Германии,  в  древней  Иллирии,  в  Мизии,  повинуются
Властителям чужеземным; а некоторые забыли и самый язык отечественный.
     Теперь обратимся  к  истории  государства  Российского,  основанной  на
преданиях нашего собственного, древнейшего летописца.



                                 Глава II



     Происхождение Славян Российских. Поляне. Радимичи и  Вятичи.  Древляне.
Дулебы и Бужане. Лутичи и Тивирцы. Хорваты,  Северяне,  Дреговичи,  Кривичи,
Полочане, Славяне Новогородские. Киев.  Изборск,  Полоцк,  Смоленск,  Любеч,
Чернигов. Финские или Чудские народы в России. Латышские народы. Междоусобия
Славян Российских. Господство и гибель Обров. Козары. Варяги. Русь.


     Нестор пишет, что Славяне  издревле  обитали  в  странах  Дунайских  и,
вытесненные из Мизии Болгарами, а из Паннонии Волохами  (доныне  живущими  в
Венгрии), перешли в  Россию,  в  Польшу  и  другие  земли.  Сие  известие  о
первобытном жилище наших предков взято, кажется, из Византийских Летописцев,
которые в VI веке узнали их на берегах Дуная; однако ж Нестор в другом месте
говорит, что Св.  Апостол  Андрей  -  проповедуя  в  Скифии  имя  Спасителя,
поставив крест на горах Киевских, еще не населенных,  и  предсказав  будущую
славу нашей древней столицы  -  доходил  до  Ильменя  и  нашел  там  Славян:
следственно, они, по собственному Несторову сказанию, жили в  России  уже  в
первом столетии и гораздо прежде, нежели Болгары  утвердились  в  Мизии.  Но
вероятно, что Славяне, угнетенные ими, отчасти действительно возвратились из
Мизии к своим северным единоземцам;  вероятно  и  то,  что  Волохи,  потомки
древних Гетов и Римских всельников Траянова времени  в  Дакии,  уступив  сию
землю Готфам, Гуннам и другим  народам,  искали  убежища  в  горах  и,  видя
наконец слабость Аваров,  овладели  Трансильваниею  и  частью  Венгрии,  где
Славяне долженствовали им покориться.
     Может быть, еще за несколько веков до  Рождества  Христова  под  именем
венедов известные на восточных берегах моря Балтийского,  Славяне  в  то  же
время обитали и внутри  России;  может  быть  Андрофаги,  Меланхлены,  Невры
Геродотовы принадлежали к их племенам многочисленным. Самые  древние  жители
Дакии, Геты, покоренные Траяном, могли быть нашими предками: сие мнение  тем
вероятнее, что в Русских  сказках  XII  столетия  упоминается  о  счастливых
воинах Траяновых в Дакии, и что Славяне Российские начинали,  кажется,  свое
летосчисление от времени сего мужественного Императора. Заметим еще какое-то
древнее предание народов Славянских, что праотцы их имели дело с Александром
Великим, победителем Гетов.
     Но Историк не должен предлагать вероятностей  за  истину,  доказываемую
только   ясными   свидетельствами   современников.   Итак,   оставляя    без
утвердительного решения вопрос: "Откуда и когда Славяне пришли  в  Россию?",
опишем, как они жили в ней задолго до того времени, в  которое  образовалось
наше Государство.
     Многие Славяне, единоплеменные с Ляхами, обитавшими на  берегах  Вислы,
поселились на Днепре в Киевской губернии  и  назвались  Полянами  от  чистых
полей своих. Имя сие исчезло в древней России,  но  сделалось  общим  именем
Ляхов, основателей Государства Польского. От сего же племени Славян были два
брата, Радим и Вятко, главами Радимичей и Вятичей: первый избрал себе жилище
на берегах Сожа, в Могилевской Губернии,  а  второй  на  Оке,  в  Калужской,
Тульской или Орловской.
     Древляне, названные так от лесной  земли  своей,  обитали  в  Волынской
Губернии; Дулебы и Бужане по реке Бугу, впадающему в Вислу; Лутичи и Тивирцы
по Днестру до самого моря и Дуная, уже имея  города  в  земле  своей;  Белые
Хорваты в окрестностях гор Карпатских; Северяне, соседи  Полян,  на  берегах
Десны, Семи и Сулы, в  Черниговской  и  Полтавской  Губернии;  в  Минской  и
Витебской,  между  Припятью  и  Двиною  Западною,  Дреговичи;  в  Витебской,
Псковской, Тверской  и  Смоленской,  в  верховьях  Двины,  Днепра  и  Волги,
Кривичи; а на Двине, где впадает в нее река Полота,  единоплеменные  с  ними
Полочане; на берегах же озера Ильменя  собственно  так  называемые  Славяне,
которые после Рождества Христова основали Новгород.
     К тому  же  времени  Летописец  относит  и  начало  Киева,  рассказывая
следующие обстоятельства: "Братья Кий, Щек и Хорив, с сестрою Лыбедью,  жили
между Полянами на трех горах, из коих  две  слывут  по  имени  двух  меньших
братьев, Щековицею и Хоривицею; а старший жил там,  где  ныне  (в  Несторово
время) Зборичев взвоз. Они были мужи знающие и  разумные;  ловили  зверей  в
тогдашних густых лесах Днепровских, построили город и  назвали  оный  именем
старшего брата, т. е. Киевом.
     Некоторые считают Кия перевозчиком, ибо в  старину  был  на  сем  месте
перевоз и назывался Киевым; но Кий начальствовал в роде  своем:  ходил,  как
сказывают, в Константинополь и приял великую честь от  Царя  Греческого;  на
возвратном пути, увидев берега Дуная, полюбил их,  срубил  городок  и  хотел
обитать в нем; но жители Дунайские не дали ему  там  утвердиться,  и  доныне
именуют сие место городищем Киевцом. Он скончался в Киеве,  вместе  с  двумя
братьями и сестрою". Нестор в повествовании своем  основывается  единственно
на  изустных  сказаниях:  отдаленный  многими  веками  от   случаев,   здесь
описанных, мог ли он ручаться за истину предания, всегда обманчивого, всегда
неверного в подробностях Может быть, что Кий и братья его  никогда  в  самом
деле  не  существовали  и  что  вымысел  народный  обратил  названия   мест,
неизвестно от чего происшедшие, в названия людей. Имя Киева, горы Щековицы -
ныне Скавицы - Хоривицы, уже забытой, и  речки  Лыбеди,  впадающей  в  Днепр
недалеко от новой Киевской крепости, могли подать мысль к сочинению басни  о
трех братьях и сестре их: чему находим многие примеры в Греческих и Северных
повествователях, которые, желая  питать  народное  любопытство,  во  времена
невежества и легковерия, из географических названий составляли целые Истории
и Биографии. Но  два  обстоятельства  в  сем  Несторовом  известии  достойны
особенного замечания: первое, что Славяне Киевские издревле имели  сообщение
с Царемградом, и второе, что они построили  городок  на  берегах  Дуная  еще
задолго до походов Россиян в Грецию. Дулебы, Поляне  Днепровские,  Лутичи  и
Тивирцы могли участвовать в описанных нами войнах  Славян  Дунайских,  столь
ужасных для Империи, и заимствовать там  разные  благодетельные  изобретения
для жизни гражданской.
     Летописец не объявляет  времени,  когда  построены  другие  Славянские,
также весьма древние города в  России:  Изборск,  Полоцк,  Смоленск,  Любеч,
Чернигов; знаем только, что первые три основаны Кривичами и были  уже  в  IX
веке, а последние в самом начале X; но  они  могли  существовать  и  гораздо
прежде. Чернигов и Любеч принадлежали к области Северян.
     Кроме народов Славянских, по сказанию Нестора, жили тогда  в  России  и
многие  иноплеменные:  Меря  вокруг  Ростова  и  на   озере   Клещине,   или
Переславском; Мурома на Оке, где сия река впадает в Волгу; Черемиса, Мещера,
Мордва на юго-восток от Мери; Ливь в Ливонии; Чудь в Эстонии и на  восток  к
Ладожскому озеру; Нарова там, где Нарва; Ямь или Емь в  Финляндии;  Весь  на
Белеозере; Пермь в Губернии сего имени; Югра или нынешние Березовские Остяки
на Оби и Сосве; Печора на реке Печоре. Некоторые из сих народов уже  исчезли
в новейшие времена или  смешались  с  Россиянами;  но  другие  существуют  и
говорят языками столь между собой  сходственными,  что  можем  несомнительно
признать их, равно как и Лапландцев, Зырян, Остяков Обских, Чуваш,  Вотяков,
народами единоплеменными и назвать  вообще  Финскими.  Уже  Тацит  в  первом
столетии говорит о соседственных с Венедами Финнах, которые жили издревле  в
полунощной Европе. Лейбниц и новейшие Шведские Историки согласно думают, что
Норвегия и Швеция были некогда населены ими - даже самая  Дания,  по  мнению
Греция. От моря Балтийского до Ледовитого, от глубины Европейского Севера на
Восток до Сибири,  до  Урала  и  Волги,  рассеялись  многочисленные  племена
Финнов. Не знаем, когда они в России поселились; но не знаем также и  никого
старобытнее их в северных и восточных ее  климатах.  Сей  народ,  древний  и
многочисленный, занимавший и занимающий такое великое пространство в  Европе
и в Азии, не имел Историка, ибо никогда не  славился  победами,  не  отнимал
чуждых земель, но всегда уступал свои: в  Швеции  и  Норвегии  Готфам,  а  в
России, может быть, Славянам, и в одной нищете искал для себя  безопасности:
"не имея (по словам Тацита) ни домов, ни коней, ни оружия; питаясь  травами,
одеваясь кожами звериными, укрываясь от непогод под сплетенными ветвями".  В
Тацитовом описании древних Финнов мы узнаем отчасти и нынешних, особенно  же
Лапландцев, которые от предков своих наследовали и бедность, и грубые нравы,
и мирную беспечность невежества. "Не боясь ни хищности людей, ни гнева богов
(пишет сей красноречивый Историк), они приобрели самое редкое в мире  благо:
счастливую от судьбы независимость!"
     Но Финны Российские, по сказанию нашего Летописца, уже не  были  такими
грубыми, дикими людьми, какими описывает их Римский Историк: имели не только
постоянные жилища, но и города: Весь - Белоозеро, Меря -  Ростов,  Мурома  -
Муром. Летописец, упоминая о сих городах в известиях IX века, не знал, когда
они построены. - Древняя История  Скандинавов  (Датчан,  Норвежцев,  Шведов)
часто говорит о двух  особенных  странах  Финских,  вольных  и  независимых:
Кириаландии и Биармии. Первая от  Финского  залива  простиралась  до  самого
Белого  моря,  вмещала  в  себе  нынешнюю  Финляндскую,  Олонецкую  и  часть
Архангельской губернии; граничила на Восток с Биармиею, а на Северо-запад  -
с Квенландиею или Каяниею. Жители ее беспокоили набегами земли соседственные
и славились  мнимым  волшебством  еще  более,  нежели  храбростию.  Биармиею
называли Скандинавы всю обширную страну от Северной Двины и Белого  моря  до
реки Печоры, за которой они воображали Иотунгейм, отчизну ужасов  природы  и
злого чародейства. Имя нашей Перми  есть  одно  с  именем  древней  Биармии,
которую составляли Архангельская, Вологодская, Вятская и Пермская Губернии.
     Исландские повести наполнены сказаниями о сей великой Финской  области,
но баснословие  их  может  быть  любопытно  для  одних  легковерных.  Первое
действительно историческое свидетельство о  Биармии  находим  в  путешествии
Норвежского мореходца  Отера,  который  в  девятом  веке  окружил  Норд-Кап,
доплывал до самого устья Северной Двины, слышал от жителей многое  о  стране
их и землях соседственных, но сказывает единственно то, что народ  Биармский
многочислен и говорит почти одним языком с Финнами.
     Между  сими  иноплеменными  народами,  жителями  или  соседями  древней
России,  Нестор  именует  еще  Летголу  (Ливонских  Латышей),   Зимголу   (в
Семигалии), Корсь (в Курляндии) и Литву, которые не принадлежат к Финнам, но
вместе с древними Пруссами составляют народ Латышский. В языке его находится
множество Славянских, довольно Готфских и Финских слов: из чего основательно
заключают  Историки,  что  Латыши  происходят  от  сих  народов.  С  великою
вероятностию можно определить даже и начало бытия их. Когда Готфы  удалились
к пределам Империи, тогда Венеды и Финны заняли  юго-восточные  берега  моря
Балтийского; смешались там с остатками первобытных жителей, т. е. с Готфами;
начали  истреблять  леса  для  хлебопашества  и  прозвались  Латышами,   или
обитателями земель  расчищенных,  ибо  лата  знаменует  на  языке  Литовском
расчищение. Их, кажется, называет Иорнанд Видивариями,  которые  в  половине
шестого века жили около Данцига и состояли из разных народов: с чем согласно
и древнее предание  Латышей,  уверяющих,  что  их  первый  Государь,  именем
Видвут, Царствовал на берегах Вислы и  там  образовал  народ  свой,  который
населил Литву, Пруссию, Курляндию и Летландню, где он и доныне  находится  и
где, до самого введения Христианской Веры, управлял им северный  Далай-Лама,
главный судия и Священник Криве, живший в Прусском местечке Ромове.
     Многие из сих Финских и Латышских  народов,  по  словам  Нестора,  были
данниками Россиян: должно  разуметь,  что  Летописец  говорит  уже  о  своем
времени, то есть о XI веке, когда предки наши овладели почти  всею  нынешнею
Россиею Европейскою. До времен Рюрика и Олега они  не  могли  быть  великими
завоевателями, ибо жили особенно, по коленам; не думали  соединять  народных
сил в общем правлении и даже изнуряли их войнами междоусобными. Так,  Нестор
упоминает о нападении Древлян, лесных обитателей, и прочих окрестных  Славян
на тихих Полян Киевских, которые более их  наслаждались  выгодами  состояния
гражданского и могли быть предметом зависти. Люди грубые, полудикие не знают
духа народного и хотят лучше вдруг отнять, нежели  медленно  присвоить  себе
такие выгоды мирным трудолюбием. Сие междоусобие предавало Славян Российских
в жертву внешним неприятелям. Обры или Авары в VI и VII веке  господствуя  в
Дакии,  повелевали  и  Дулебами,  обитавшими  на  Буге;   нагло   оскорбляли
целомудрие жен Славянских и впрягали  их,  вместо  волов  и  коней,  в  свои
колесницы; но сии варвары, великие  телом  и  гордые  умом  (пишет  Нестор),
исчезли в нашем отечестве от моровой язвы, и гибель их долго была пословицею
в земле Русской. - Скоро явились другие завоеватели: на юге - Козары, Варяги
на Севере.
     Козары или  Хазары,  единоплеменные  с  Турками,  издревле  обитали  на
западной  стороне  Каспийского  моря,  называемого  Хазарским  в  Географиях
Восточных. Еще с третьего столетия  они  известны  по  Арменским  летописям:
Европа же узнала их в IV веке вместе с Гуннами, между  Каспийским  и  Черным
морем, на степях Астраханских.
     Аттила властвовал над ними: Болгары также, в исходе V века; но  Козары,
все еще сильные, опустошали между тем южную Азию, и Хозрой, Царь Персидский,
должен был  заградить  от  них  свои  области  огромною  стеною,  славною  в
летописях  под  именем  Кавказской  и  доныне  еще  удивительною   в   своих
развалинах. В VII веке они являются в Истории Византийской с великим блеском
и могуществом, дают многочисленное войско в помощь  Императору  (который  из
благодарности надел диадему Царскую на их  Кагана  или  Хакана,  именуя  его
сыном своим); два раза входят с ним в Персию, нападают на  Угров,  Болгаров,
ослабленных разделом сыновей Кувратовых, и покоряют всю землю от устья Волги
до морей Азовского и Черного, Фанагорию, Воспор  и  большую  часть  Тавриды,
называемой потом несколько веков Козариею. Слабая Греция не  смела  отражать
новых завоевателей: ее Цари искали убежища в их станах, дружбы и  родства  с
Каганами; в знак своего к ним  почтения  украшались  в  некоторые  торжества
одеждою Козарскою и стражу свою составили из сих храбрых Азиатцев.
     Империя в самом деле могла хвалиться их дружбою; но, оставляя  в  покое
Константинополь,  они  свирепствовали  в  Армении,   Иверии,   Мидии;   вели
кровопролитные войны с Аравитянами, тогда уже могущественными,  и  несколько
раз побеждали их знаменитых Калифов.
     Рассеянные племена Славянские не могли противиться  такому  неприятелю,
когда он силу оружия своего в исходе VII века, или уже  в  VIII,  обратил  к
берегам Днепра и самой Оки. Жители Киевские,  Северяне,  Радимичи  и  Вятичи
признали над собой власть Каганову. "Киевляне, - пишет Нестор, - дали  своим
завоевателям  по  мечу  с  дыма  и  мудрые  старцы  Козарские  в   горестном
предчувствии сказали: Мы будем данниками сих людей:  ибо  мечи  их  остры  с
обеих сторон, а наши сабли имеют одно лезвие".  Басня,  изобретенная  уже  в
счастливые времена оружия Российского, в Х или  XI  веке!  По  крайней  мере
завоеватели не удовольствовались мечами, но обложили  Славян  иною  данию  и
брали,  как  говорит  сам  Летописец,  "по  белке  с  дома":  налог   весьма
естественный в землях Северных, где теплая одежда бывает  одною  из  главных
потребностей человека  и  где  промышленность  людей  ограничивалась  только
необходимым для жизни. Славяне, долго грабив за Дунаем  владения  Греческие,
знали цену золота  и  серебра;  но  сии  металлы  еще  не  были  в  народном
употреблении между ими. Козары искали золота в Азии и получали его в дар  от
Императоров; в России же, богатой единственно дикими произведениями  натуры,
довольствовались подданством жителей и добычею их звериной  ловли.  Иго  сих
завоевателей, кажется, не угнетало Славян: по крайней  мере  Летописец  наш,
изобразив бедствия, претерпенные народом его от жестокости Обров, не говорит
ничего подобного о  Козарах.  Все  доказывает,  что  они  имели  уже  обычаи
гражданские. Ханы их  жили  издавна  в  Балангиаре,  или  Ателе  (богатой  и
многолюдной  столице,  основанной  близ  Волжского  устья   Хозроем,   Царем
Персидским), а после  в  знаменитой  купечеством  Тавриде.  Гунны  и  другие
Азиатские варвары  любили  только  разрушать  города:  но  Козары  требовали
искусных зодчих от Греческого Императора Феофила и построили на берегу Дона,
в нынешней земле Козаков, крепость  Саркел  для  защиты  владений  своих  от
набега кочующих народов; вероятно, что Каганово  городище  близ  Харькова  и
другие, называемые  Козарскими,  близ  Воронежа,  суть  также  памятники  их
древних, хотя и неизвестных нам городов. Быв сперва идолопоклонники,  они  в
осьмом столетии приняли Веру  Иудейскую,  а  в  858  [году]  Христианскую...
Ужасая  Монархов  Персидских,  самых  грозных  Калифов  и   покровительствуя
Императоров Греческих, Козары не могли предвидеть, что Славяне, порабощенные
ими без всякого кровопролития, испровергнут их сильную Державу.
     Но могущество наших  предков  на  Юге  долженствовало  быть  следствием
подданства  их  на  Севере.  Козары  не  властвовали  в  России  далее  Оки:
Новогородцы, Кривичи были свободны до 850 года. Тогда - заметим  сие  первое
хронологическое показание в Несторе - какие-то смелые и храбрые завоеватели,
именуемые в наших  летописях  Варягами,  пришли  из-за  Балтийского  моря  и
наложили дань на Чудь, Славян Ильменских, Кривичей, Мерю, и хотя  были  чрез
два года изгнаны ими, но Славяне, утомленные внутренними  раздорами,  в  862
году снова призвали к себе трех  братьев  Варяжских,  от  племени  Русского,
которые сделались первыми  Властителями  в  нашем  древнем  отечестве  и  по
которым оно стало именоваться Русью. -  Сие  происшествие  важное,  служащее
основанием Истории и величия России, требует от нас  особенного  внимания  и
рассмотрения всех обстоятельств.
     Прежде всего решим вопрос: кого именует Нестор Варягами? Мы знаем,  что
Балтийское море издревле называлось в России Варяжским: кто же в сие время -
то есть в IX веке - господствовал на водах его? Скандинавы, или жители  трех
Королевств: Дании, Норвегии и Швеции, единоплеменные  с  Готфами.  Они,  под
общим именем Норманов или Северных людей, громили тогда  Европу.  Еще  Тацит
упоминает о мореходстве Свеонов  или  Шведов;  еще  в  шестом  веке  Датчане
приплывали к берегам Галлии: в конце осьмого слава их уже везде  гремела,  и
флаги  Скандинавские,  развеваясь  пред  глазами  Карла  Великого,   смиряли
гордость сего Монарха, который с досадою видел, что Норманы презирают власть
и  силу  его.  В  девятом  веке  они  грабили  Шотландию,  Англию,  Францию,
Андалузию, Италию; утвердились в Ирландии и построили  там  города,  которые
доныне  существуют;  в  911  году  овладели  Нормандиею;  наконец,  основали
Королевство Неаполитанское и под начальством храброго Вильгельма в 1066 году
покорили Англию. Мы уже говорили о древнем их плавании вокруг Норд-Капа, или
Северного мыса: нет, кажется, сомнения,  что  они  за  500  лет  до  Колумба
открыли полунощную Америку и торговали с  ее  жителями.  Предпринимая  такие
отдаленные путешествия и завоевания,  могли  ли  Норманы  оставить  в  покое
страны ближайшие: Эстонию,  Финляндию  и  Россию?  Нельзя,  конечно,  верить
Датскому Историку Саксону Грамматику, именующему Государей, которые будто бы
царствовали в  нашем  отечестве  прежде  Рождества  Христова  и  вступали  в
родственные союзы с Королями Скандинавскими:  ибо  Саксон  не  имел  никаких
исторических памятников для описания сей глубокой древности и  заменял  оные
вымыслами своего воображения; нельзя также верить и баснословным  Исландским
повестям, сочиненным, как мы уже заметили,  в  новейшие  времена  и  нередко
упоминающим  о  древней  России,  которая  называется  в  них   Острагардом,
Гардарикиею, Гольмгардом и Грециею: но Рунические камни, находимые в Швеции,
Норвегии, Дании и гораздо древнейшие Христианства, введенного в  Скандинавии
около десятого века, доказывают своими надписями (в коих  именуется  Girkia,
Grikia или Россия), что Норманы давно имели с нею  сообщение.  А  как  в  то
время, когда, по известию  Несторовой  летописи,  Варяги  овладели  странами
Чуди, Славян, Кривичей и Мери, не  было  на  Севере  другого  народа,  кроме
Скандинавов, столь отважного и сильного, чтобы завоевать всю обширную  землю
от  Балтийского  моря  до  Ростова  (жилища  Мери),  то  мы  уже  с  великою
вероятностию заключить можем, что  Летописец  наш  разумеет  их  под  именем
Варягов.
     Но  сия  вероятность  обращается  в  совершенное  удостоверение,  когда
прибавим к ней следующие обстоятельства:
     1. Имена трех Князей Варяжских - Рюрика, Синеуса, Трувора -  призванных
Славянами и Чудью, суть неоспоримо Норманские: так,  в  летописях  Франкских
около 850 года - что достойно за- мечания - упоминается о трех Рориках: один
назван  Вождем  Датчан,  другой  Королем  (Rex)  Норманским,  третий  просто
Норманом; они воевали берега Фландрии, Эльбы и Рейна. В Саксоне  Грамматике,
в Стурлезоне и  в  Исландских  повестях,  между  именами  Князей  и  Витязей
Скандинавских, находим Рурика, Рерика, Трувара, Трувра, Снио, Синия.  -  II.
Русские Славяне, будучи под владением Князей Варяжских, назывались в  Европе
Норманами, что утверждено свидетельством Лиутпранда,  Кремонского  Епископа,
бывшего в десятом веке два раза Послом в Константинополе.  "Руссов,  говорит
он, именуем и Норманами". - III. Цари Греческие имели в первом-надесять веке
особенных      телохранителей,      которые       назывались       Варягами,
Βαραγγοι, а  по-своему  Waringar,  и
состояли большею частию из Норманов. Слово Vaere, Vara есть древнее Готфское
и значит союз: толпы Скандинавских витязей, отправляясь в Россию и в  Грецию
искать счастия,  могли  именовать  себя  Варягами  в  смысле  союзников  или
товарищей. Сие нарицательное имя обратилось в собственное, - IV.  Константин
Багрянородный, царствовавший в Х веке,  описывая  соседственные  с  Империею
земли, говорит о порогах Днепровских и сообщает имена  их  на  Славянском  и
Русском языке. Русские имена кажутся  Скандинавскими:  по  крайней  мере  не
могут быть изъяснены иначе. - V. Законы, данные Варяжскими  Князьями  нашему
Государству, весьма сходны с Норманскими.
     Слова Тиун, Вира и прочие, которые находятся  в  Русской  Правде,  суть
древние Скандинавские или Немецкие (о чем будем говорить в своем  месте).  -
VI. Сам Нестор повествует, что Варяги живут на море Балтийском к  западу,  и
что  они  разных  народов:  Урмяне,  Свис,  Англяне,  Готы.  Первое  имя   в
особенности означает  Норвежцев,  второе  -  Шведов,  а  под  Готами  Нестор
разумеет жителей Шведской Готии.
     Англяне же причислены им к Варягам для того, что они вместе с Норманами
составляли  Варяжскую  дружину  в  Константинополе.  Итак,  сказание  нашего
собственного Летописца подтверждает истину, что Варяги его были Скандинавы.
     Но сие общее имя Датчан, Норвежцев, Шведов не удовлетворяет любопытству
Историка: мы желаем знать, какой народ, в особенности называясь  Русью,  дал
отечеству нашему и первых Государей и само имя, уже в  конце  девятого  века
страшное для Империи Греческой? Напрасно в древних  летописях  Скандинавских
будем искать объяснения: там нет ни слова о Рюрике и братьях его, призванных
властвовать над Славянами; однако ж Историки находят  основательные  причины
думать, что Несторовы Варяги-Русь обитали в Королевстве Шведском,  где  одна
приморская область издавна именуется Росскою, Ros-lagen. Жители ее  могли  в
VII, VIII или IX веке быть известны в  землях  соседственных  под  особенным
названием так же, как и Готландцы, коих Нестор всегда  отличает  от  Шведов.
Финны, имея некогда с Рос-лагеном более сношения, нежели с прочими  странами
Швеции, доныне именуют всех ее жителей Россами,  Ротсами,  Руотсами.  -  Сие
мнение основывается еще на любопытном свидетельстве историческом.
     В Бертинских Летописях,  изданных  Дюшеном,  между  случаями  839  года
описывается следующее  происшествие:  "Греческий  Император  Феофил  прислал
Послов к Императору Франков, Людовику Благонравному, и с ними людей, которые
называли себя Россами (Rhos), а  Короля  своего  Хаканом  (или  Гаканом),  и
приезжали в Константинополь для заключения дружественного союза с  Империею.
Феофил в грамоте своей просил Людовика, чтобы он  дал  им  способ  безопасно
возвратиться в их отечество: ибо они  ехали  в  Константинополь  чрез  земли
многих диких, варварских и свирепых народов:
     для чего  Феофил  не  хотел  снова  подвергнуть  их  таким  опасностям.
Людовик, расспрашивая  сих  людей,  узнал,  что  они  принадлежат  к  народу
Шведскому". - Гакан был, конечно, одним из  Владетелей  Швеции,  разделенной
тогда на маленькие области, и, сведав о славе Императора Греческого, вздумал
отправить к нему Послов.
     Сообщим и другое мнение с его доказательствами. В Степенной  Книге  XVI
века и в некоторых новейших летописях сказано, что Рюрик с братьями вышел из
Пруссии, где издавна назывались Курский залив Русною, северный рукав Немана,
или  Мемеля,  Руссою,  окрестности  же  их   Порусьем.   Варяги-Русь   могли
переселиться туда из Скандинавии, из Швеции, из самого Рослагена, согласно с
известиям древнейших  Летописцев  Пруссии,  уверяющих,  что  ее  первобытные
жители, Ульмиганы или Ульмигеры, были  в  гражданском  состоянии  образованы
Скандинавскими выходцами, которые умели читать и писать. Долго обитав  между
Латышами, они могли разуметь язык Славянский и  тем  удобнее  примениться  к
обычаям Славян Новогородских. Сим удовлетворительно  изъясняется,  отчего  в
древнем Новегороде одна из многолюднейших улиц называлась Прусскою.  Заметим
также свидетельство Географа Равенского: он жил в VII  веке,  и  пишет,  что
близ моря, где впадает в него река Висла, есть отечество  Роксолан,  думают,
наших Россов, коих владение могло простираться от Курского залива  до  устья
Вислы. - Вероятность остается  вероятностию:  по  крайней  мере  знаем,  что
какой-то народ Шведский в 839 году, следственно, еще  до  пришествия  Князей
Варяжских в землю Новогородскую и Чудскую, именовался в Константинополе и  в
Германии Россами.
     Предложив ответ на вопросы: кто были  Варяги  вообще  и  Варяги-Русь  в
особенности?
     - скажем мнение свое о Несторовой хронологии.  Не  скоро  Варяги  могли
овладеть всею обширною страною от Балтийского моря до  Ростова,  где  обитал
народ Меря; не скоро могли в  ней  утвердиться,  так,  чтобы  обложить  всех
жителей данию; не вдруг  могли  Чудь  и  Славяне  соединиться  для  изгнания
завоевателей, и всего труднее  вообразить,  чтобы  они,  освободив  себя  от
рабства,  немедленно  захотели  снова  отдаться  во  власть  чужеземцев:  но
Летописец объявляет, что Варяги пришли от Балтийского моря в 859 году и  что
в 862 [году] Варяг Рюрик и братья его уже  княжили  в  России  полунощной!..
Междоусобие и  внутренние  беспорядки  открыли  Славянам  опасность  и  вред
народного правления; но не знав иного в течение  многих  столетий,  ужели  в
несколько месяцев они возненавидели его  и  единодушно  уверились  в  пользе
Самодержавия? Для сего надлежало бы, кажется, перемениться обычаям и нравам;
надлежало бы иметь опытность долговременную в несчастиях: но обычаи и  нравы
не могли перемениться в два года Варяжского правления, до которого  они,  по
словам Нестора, умели довольствоваться древними законами  отцев  своих.  Что
вооружило их против Норманских завоевателей?  Любовь  к  независимости  -  и
вдруг сей народ требует уже властителей?.. Историк должен  по  крайней  мере
изъявить  сомнение  и  признать  вероятною  мысль  некоторых  ученых  мужей,
полагающих, что Норманы ранее 859 года брали  дань  с  Чуди  и  Славян.  Как
Нестор мог знать годы происшествий за 200 и более  лет  до  своего  времени?
Славяне, по  его  же  известию,  тогда  еще  не  ведали  употребления  букв:
следственно, он не имел никаких  письменных  памятников  для  нашей  древней
Истории и счисляет годы со времен Императора Михаила, как сам  говорит,  для
того,  что  Греческие  Летописцы  относят  первое   нашествие   Россиян   на
Константинополь  к  Михаилову  Царствованию.  Из  сего  едва  ли  не  должно
заключить, что Нестор по одной догадке, по одному вероятному  соображению  с
известиями Византийскими, хронологически расположил начальные происшествия в
своей летописи. Самая краткость его в описании времен Рюриковых и  следующих
заставляет думать, что он говорит о том единственно по  изустным  преданиям,
всегда  немногословным.  Тем  достовернее  сказание   нашего   Летописца   в
рассуждении главных случаев: ибо сия краткость доказывает, что он  не  хотел
прибегать к вымыслам; но  летосчисление  делается  сомнительным.  При  Дворе
Великих Князей, в их  дружине  отборной  и  в  самом  народе  долженствовала
храниться  память  Варяжского  завоевания  и  первых  Государей  России:  но
вероятно ли, чтобы старцы и Бояре Княжеские, коих  рассказы  служили,  может
быть, основанием нашей древнейшей летописи, умели с точностию определить год
каждого случая? Положим, что языческие Славяне, замечая  лета  какими-нибудь
знаками, имели верную хронологию:
     одно ее соображение с хронологиею Византийскою, принятою ими  вместе  с
Христианством, не могло ли ввести  нашего  первого  Летописца  в  ошибку?  -
Впрочем, мы не можем заменить летосчисление Несторова другим  вернейшим;  не
можем ни решительно опровергнуть; ни исправить его, и для того, следуя оному
во всех случаях, начинаем Историю Государства Российского с 862 года.
     Но прежде  всего  должно  иметь  понятие  о  древнем  характере  народа
Славянского вообще, чтобы История Славян Российских была для нас и  яснее  и
любопытнее.
     Воспользуемся известиями современных Византийских и  других,  не  менее
достоверных Летописцев, прибавив к ним сказания Несторовы о  нравах  предков
наших в особенности.



                                 Глава III



     Их природное сложение  и  свойства:  храбрость,  хищность,  жестокость,
добродушие, гостеприимство. Брачное целомудрие. Жены и  дети.  Нравы  Славян
Российских в особенности. Жилища. Скотоводство и земледелие.  Пища,  одежда.
Торговля. Искусства:  зодчество,  музыка,  пляска,  игры.  Счисление.  Имена
месяцев. Правление. Вера. Язык и грамота.


     Не только в степенях гражданского образования, в обычаях  и  нравах,  в
душевных силах и способности ума, но и  в  самых  телесных  свойствах  видим
такое различие  между  народами,  что  остроумнейший  Писатель  XVIII  века,
Вольтер, не хотел верить  их  общему  происхождению  от  единого  корня  или
племени. Другие, конечно, справедливее  и  сообразнее  с  нашими  священными
преданиями,  изъясняют  сие   несходство   действием   разных   климатов   и
естественных, невольных привычек, которые от оного рождаются в  людях.  Если
два народа, обитающие под влиянием одного  неба,  представляют  нам  великое
различие в своей  наружности  и  в  физических  свойствах,  то  можем  смело
заключить, что они не всегда жили сопредельно. Климат умеренный, не  жаркий,
даже   холодный,   способствует    долголетию,    как    замечают    Медики,
благоприятствует и крепости  состава  и  действию  сил  телесных.  Обитатель
южного Пояса, томимый зноем, отдыхает более, нежели трудится,  -  слабеет  в
неге и в праздности. Но житель полунощных земель любит движение, согревая им
кровь свою; любит деятельность; привыкает сносить частые перемены воздуха  и
терпением укрепляется. Таковы были древние Славяне по  описанию  современных
Историков, которые согласно изображают их  бодрыми,  сильными,  неутомимыми.
Презирая непогоды, свойственные  климату  северному,  они  сносили  голод  и
всякую нужду; питались самою грубою,  сырою  пищею;  удивляли  Греков  своею
быстротою; с чрезвычайною  легкостию  всходили  на  крутизны,  спускались  в
расселины; смело бросались в опасные болота и в глубокие  реки.  Думая,  без
сомнения, что главная красота мужа есть крепость в  теле,  сила  в  руках  и
легкость в движениях, Славяне мало пеклися о своей наружности:  в  грязи,  в
пыли, без всякой опрятности в одежде  являлись  во  многочисленном  собрании
людей. Греки, осуждая сию нечистоту, хвалят их стройность,  высокий  рост  и
мужественную приятность лица. Загорая от жарких лучей солнца,  они  казались
смуглыми  и  все  без  исключения  были  русые,  подобно   другим   коренным
Европейцам. - Сие изображение  Славян  и  Антов  основано  на  свидетельстве
Прокопия и Маврикия, которые знали их в VI веке.
     Известие Иорнанда о Венедах, без великого труда покоренных  в  IV  веке
Готфским Царем Эрманарихом, показывает,  что  они  еще  не  славились  тогда
воинским искусством. Послы отдаленных Славян Бальтийских, ушедших из Баянова
стана во Фракию, также описывали народ свой тихим и миролюбивым; но  Славяне
Дунайские, оставив свое древнее отечество на  Севере,  в  VI  веке  доказали
Греции, что храбрость  была  их  природным  свойством  и  что  она  с  малою
опытностию торжествует над искусством долголетным. Несколько времени Славяне
убегали сражений в открытых полях и боялись крепостей; но  узнав,  как  ряды
Легионов Римских могут быть разрываемы  нападением  быстрым  и  смелым,  уже
нигде не отказывались от битвы и скоро научились  брать  места  укрепленные.
Греческие летописи не упоминают ни об одном  главном  или  общем  Полководце
Славян; они имели Вождей только частных;  сражались  не  стеною,  не  рядами
сомкнутыми, но толпами рассеянными и всегда пешие, следуя не общему велению,
не единой мысли начальника, а внушению своей особенной,  личной  смелости  и
мужества; не зная благоразумной осторожности, которая предвидит опасность  и
бережет людей, но бросаясь прямо в средину врагов.
     Чрезвычайная отважность Славян была столь известна,  что  Хан  Аварский
всегда  ставил  их  впереди  своего  многочисленного  войска,  и  сии   люди
неустрашимые, видя  иногда  измену  хитрых  Аваров,  гибли  с  отчаянием.  -
Византийские Историки пишут, что Славяне  сверх  их  обыкновенной  храбрости
имели особенное искусство биться в ущельях,  скрываться  в  траве,  изумлять
неприятелей мгновенным  нападением  и  брать  их  в  плен.  Так,  знаменитый
Велисарий при осаде Авксима избрал в войске своем Славянина, чтобы  схватить
и представить ему одного Готфа живого. Они умели еще долгое время таиться  в
реках и дышать свободно посредством сквозных тростей, выставляя конец их  на
поверхность воды. - Древнее оружие Славянское состояло  в  мечах,  дротиках,
стрелах, намазанных ядом, и в больших, весьма тяжелых щитах.
     Храбрость  всегда  знаменитое  свойство  народное,  может  ли  в  людях
полудиких  основываться  на  одном  славолюбии,  сродном   только   человеку
образованному? Скажем смело, что она была в мире злодейством прежде,  нежели
обратилась  в  добродетель,  которая  утверждает  благоденствие  Государств:
хищность родила  ее,  корыстолюбие  питало.  Славяне,  ободренные  воинскими
успехами, чрез  некоторое  время  долженствовали  открыть  в  себе  гордость
народную, благородный источник дел славных: ответ  Лавритаса  послу  Баянову
доказывает уже сию великодушную гордость; но что могло сначала вооружить  их
против Римлян? Не желание славы,  а  желание  добычи,  которою  пользовались
Готфы, Гунны и другие народы; ей жертвовали Славяне своею жизнию, и  никаким
другим варварам не уступали в хищности. Поселяне Римские, слыша  о  переходе
войска их за Дунай, оставляли домы и спасались бегством в Константинополь со
всем имением; туда же спешили и Священники с драгоценною утварию  церковною.
Иногда, гонимые сильнейшими Легионами  Империи  и  не  имея  надежды  спасти
добычу, Славяне бросали ее в пламя и врагам своим  оставляли  на  пути  одни
кучи пепла. Многие из них,  не  боясь  поиска  Римлян,  жили  на  полуденных
берегах  Дуная  в  пустых  замках  или  пещерах,  грабили  селения,  ужасали
земледельцев и  путешественников.  -  Летописи  VI  века  изображают  самыми
черными красками жестокость Славян в рассуждении Греков; но сия  жестокость,
свойственная, впрочем, народу необразованному и воинственному, была также  и
действием мести. Греки,  озлобленные  их  частыми  нападениями,  безжалостно
терзали Славян, которые попадались  им  в  руки  и  которые  сносили  всякое
истязание с удивительною твердостию, без вопля и стона; умирали в муках и не
ответствовали ни слова на расспросы врага о числе и замыслах  войска  их.  -
Таким образом Славяне свирепствовали в Империи и не щадили собственной крови
для приобретения драгоценностей, им ненужных: ибо они - вместо  того,  чтобы
пользоваться ими, - обыкновенно зарывали их в землю.
     Сии  люди,  на  войне  жестокие,   оставляя   в   Греческих   владениях
долговременную память ужасов ее, возвращались домой с одним своим  природным
добродушием.
     Современный Историк говорит, что они не знали ни лукавства, ни  злости;
хранили древнюю простоту нравов, не известную тогдашним Грекам; обходились с
пленными дружелюбно и назначали всегда срок для их рабства,  отдавая  им  на
волю или выкупить себя и возвратиться в отечество, или жить с ними в свободе
и братстве.
     Столь же  единогласно  хвалят  летописи  общее  гостеприимство  Славян,
редкое в других землях и доныне весьма обыкновенное во всех Славянских:  так
следы древних обычаев сохраняются в течение многих веков, и самое отдаленное
потомство наследует нравы своих предков. Всякий путешественник был  для  них
как бы священным: встречали его с ласкою, угощали с  радостию,  провожали  с
благословением и сдавали друг другу на руки. Хозяин ответствовал  народу  за
безопасность  чужеземца,  и  кто  не  умел  сберечь  гостя   от   беды   или
неприятности, тому мстили соседи за  сие  оскорбление  как  за  собственное.
Славянин, выходя из дому, оставлял  дверь  отворенную  и  пищу  готовую  для
странника. Купцы, ремесленники охотно посещали  Славян,  между  которыми  не
было для них ни воров, ни разбойников;  но  бедному  человеку,  не  имевшему
способа хорошо угостить иностранца, позволялось украсть все нужное для  того
у  соседа  богатого:  важный  долг   гостеприимства   оправдывал   и   самое
преступление. Нельзя видеть без удивления сию кроткую  добродетель  -  можно
сказать - обожаемую людьми столь грубыми и хищными,  каковы  были  Дунайские
Славяне. Но если и  добродетели  и  пороки  народные  всегда  происходят  от
некоторых особенных обстоятельств и случаев, то не можно ли  заключить,  что
Славяне были некогда облаготворены иностранцами; что признательность вселила
в них любовь к гостеприимству, а время обратило его в  обыкновение  и  закон
священный?.. Здесь представляются мыслям нашим славные Финикияне, которые за
несколько  веков  до  Рождества  Христова  могли  торговать  с  Бальтийскими
Венедами и быть их наставниками в счастливых изобретениях ума гражданского.
     Древние  писатели  хвалят  целомудрие  не  только  жен,  но   и   мужей
Славянских. Требуя от невест доказательства их девственной непорочности, они
считали за святую для себя обязанность быть верными  супругам.  Славянки  не
хотели переживать мужей и добровольно сожигались на  костре  с  их  трупами.
Вдова живая бесчестила семейство.
     Думают,   что   сие   варварское   обыкновение,   истребленное   только
благодетельным учением Христианской Веры, введено было Славянами (равно  как
и в Индии) для отвращения тайных мужеубийств: осторожность ужасная не  менее
самого злодеяния, которое предупреждалось ею! Они считали  жен  совершенными
рабами, во всяком случае безответными;  не  дозволяли  им  ни  противоречить
себе, ни  жаловаться;  обременяли  их  трудами,  заботами  хозяйственными  и
воображали, что супруга, умирая вместе с мужем, должна служить ему и на  том
свете. Сие рабство жен происходило, кажется, оттого, что  мужья  обыкновенно
покупали  их:  обычай,  доныне  соблюдаемый  в  Иллирии.  Удаленные  от  дел
народных, Славянки ходили иногда на войну с отцами  и  супругами,  не  боясь
смерти: так, при осаде Константинополя в 626 году Греки нашли между  убитыми
Славянами многие женские трупы. Мать, воспитывая  детей,  готовила  их  быть
воинами и непримиримыми врагами тех людей, которые оскорбили ее ближних: ибо
Славяне, подобно другим народам языческим, стыдились забывать  обиду.  Страх
неумолимой мести отвращал иногда злодеяния: в случае убийства не только  сам
преступник, но и весь род его беспрестанно  ожидал  своей  гибели  от  детей
убитого, которые требовали крови за кровь.
     Говоря о жестоких обычаях Славян языческих, скажем еще, что всякая мать
имела у них право умертвить новорожденную дочь,  когда  семейство  было  уже
слишком многочисленно, но обязывалась хранить жизнь сына, рожденного служить
отечеству.
     Сему  обыкновению  не  уступало  в  жестокости  другое:   право   детей
умерщвлять родителей, обремененных  старостию  и  болезнями,  тягостных  для
семейства и бесполезных  согражданам.  Так  народы  самые  добродушные,  без
правил ума образованного и Веры истинной, с спокойною совестию могут ужасать
природу своими делами и превосходить зверей  в  лютости!  Сии  дети,  следуя
общему примеру,  как  закону  древнему,  не  считали  себя  извергами:  они,
напротив того, славились почтением  к  родителям  и  всегда  пеклись  об  их
благосостоянии.
     К описанию  общего  характера  Славян  прибавим,  что  Нестор  особенно
говорит о нравах Славян Российских. Поляне были образованнее других,  кротки
и тихи обычаем; стыдливость украшала их жен; брак издревле  считался  святою
обязанностию между ними;  мир  и  целомудрие  господствовали  в  семействах.
Древляне же имели обычаи дикие, подобно зверям, с коими они жили среди лесов
темных, питаясь всякою нечистотою; в распрях и ссорах убивали друг друга: не
знали браков, основанных на  взаимном  согласии  родителей  и  супругов,  но
уводили или похищали девиц.  -  Северяне,  Радимичи  и  Вятичи  уподоблялись
нравами Древлянам; также не ведали ни  целомудрия,  ни  союзов  брачных;  но
молодые люди  обоего  пола  сходились  на  игрища  между  селениями:  женихи
выбирали невест и  без  всяких  обрядов  соглашались  жить  с  ними  вместе;
многоженство было у них в обыкновении.
     Сии три народа, подобно Древлянам, обитали во  глубине  лесов,  которые
были их защитою от неприятелей и  представляли  им  удобность  для  звериной
ловли. То же самое говорит История VI века о Славянах Дунайских. Они строили
бедные свои хижины в местах диких, уединенных, среди болот непроходимых, так
что иностранец не мог путешествовать в их земле без  вожатого.  Беспрестанно
ожидая врага, Славяне брали еще и другую предосторожность: делали в  жилищах
своих разные выходы, чтоб им  можно  было  в  случае  нападения  тем  скорее
спастися бегством, и скрывали в глубоких  ямах  не  только  все  драгоценные
вещи, но и самый хлеб.
     Ослепленные безрассудным корыстолюбием, они искали  мнимых  сокровищ  в
Греции, имея в стране своей, в Дакии и в окрестностях ее, истинное богатство
людей:
     тучные луга для скотоводства и земли плодоносные для  хлебопашества,  в
коем они издревле упражнялись и которое вывело  их  -  может  быть,  еще  за
несколько веков до Рождества Христова - из дикого, кочевого  состояния:  ибо
сие благодетельное искусство  было  везде  первым  шагом  человека  к  жизни
гражданской, вселило в него привязанность  к  одному  месту  и  к  домашнему
крову, дружество к соседу и, наконец, самую любовь к  отечеству.  -  Думают,
что Славяне узнали скотоводство только  в  Дакии:  ибо  слово  пастырь  есть
Латинское, следственно, заимствованное ими от жителей сей  земли,  где  язык
Римлян был в употреблении; но сия мысль кажется  неосновательною.  Будучи  в
северном своем отечестве соседями народов Германских, Скифских и Сарматских,
богатых скотоводством, Венеды, или Славяне, долженствовали  издревле  ведать
сие  важное  изобретение  человеческого  хозяйства,   едва   ли   не   везде
предупредившее науку земледелия. - Пользуясь уже тем и другим, они имели все
нужное для человека; не боялись ни голода, ни свирепостей зимы:
     поля и животные давали им пищу и одежду. В  VI  веке  Славяне  питались
просом, гречихою и молоком; а после выучились готовить разные вкусные яства,
не жалея ничего для веселого угощения друзей и доказывая в таком случае свое
радушие изобильною трапезою: обыкновение, еще и ныне наблюдаемое  потомством
Славянским.
     Мед был их любимым питьем: вероятно, что они сначала делали его из меду
лесных, диких пчел; а наконец и сами разводили их.  -  Венеды,  по  известию
Тацитову, не отличались одеждою  от  Германских  народов,  т.  е.  закрывали
наготу свою. Славяне в VI веке сражались без кафтанов,  некоторые  даже  без
рубах, в одних портах. Кожи  зверей,  лесных  и  домашних,  согревали  их  в
холодное  время.  Женщины  носили  длинное  платье,  украшаясь   бисером   и
металлами, добытыми на войне или вымененными у купцев иностранных.
     Сии купцы, пользуясь совершенною  безопасностию  в  землях  Славянских,
привозили им товары и меняли их  на  скот,  полотно,  кожи,  хлеб  и  разную
воинскую добычу. - В VIII веке Славяне сами ездили для  купли  и  продажи  в
чужие земли. Карл  Великий  поручил  торговлю  с  ними  в  Немецких  городах
особенному надзиранию своих чиновников. В средних веках цвели уже  некоторые
торговые города Славянские:
     Виннета, или Юлин, при устье Одера, Аркона на  острове  Рюгене,  Демин,
Волгаст в Померании и другие. Первую описывает Гельмольд следующим  образом:
"Там, где река Одер впадает в море Бальтийское, славилась  некогда  Виннета,
лучшая пристань для народов соседственных. О сем городе  рассказывают  много
удивительного;  уверяют,  что  он  превосходил  величием  все  иные   города
Европейские...  Саксонцы  могли  обитать  в  нем,  но  долженствовали  таить
Христианскую Веру свою:  ибо  граждане  Виннеты  усердно  следовали  обрядам
язычества; впрочем не уступали никакому народу в  честности,  добронравии  и
ласковом  гостеприимстве.  Обогащенная  товарами  разных   земель,   Виннета
изобиловала  всем  приятным  и  редким.  Повествуют,  что  Король   Датский,
пришедший с флотом сильным, разрушил ее до основания; но и ныне, т. е.
     в XII веке, существуют остатки сего древнего города". Впрочем, торговля
Славян до введения Христианства в их землях состояла только в обмене  вещей:
они не употребляли денег и брали  золото  от  чужестранцев  единственно  как
товар.
     Быв в Империи и видев собственными глазами изящные  творения  Греческих
художеств,  наконец  строя  города  и  занимаясь  торговлею,  Славяне  имели
некоторое понятие об  искусствах,  соединенных  с  первыми  успехами  разума
гражданского. Они вырезывали на  дереве  образы  человека,  птиц,  зверей  и
красили их разными цветами, которые не изменялись от солнечного  жара  и  не
смывались дождем. В древних могилах Вендских нашлись многие  глиняные  урны,
весьма хорошо сделанные, с изображением львов, медведей,  орлов  и  покрытые
лаком; также копья, ножи, мечи, кинжалы, искусно выработанные, с  серебряною
оправою и насечкою. Чехи задолго до времен  Карла  Великого  занимались  уже
рудокопанием и в Герцогстве Мекленбургском, на  южной  стороне  Толлензского
озера, в Прильвице, найдены в XVII веке медные  истуканы  богов  Славянских,
работы их собственных художников,  которые,  впрочем,  не  имели  понятия  о
красоте металлических изображений, отливая голову,  стан  и  ноги  в  разные
формы и весьма грубо. Так было и в Греции, где во времена Гомеровы художники
уже славились ваянием, но еще долго не умели отливать статуй в  одну  форму.
Памятником каменосечного искусства древних Славян остались  большие,  гладко
обделанные плиты, на которых выдолблены изображения рук, пят, копыт и проч.
     Любя  воинскую  деятельность  и  подвергая  жизнь  свою   беспрестанным
опасностям, предки  наши  мало  успевали  в  зодчестве,  требующем  времени,
досуга, терпения, и не хотели строить себе домов прочных: не только в шестом
веке, но и гораздо после обитали в шалашах,  которые  едва  укрывали  их  от
непогод и дождя. Самые города Славянские были  не  что  иное,  как  собрание
хижин, окруженных забором или земляным валом. Там возвышались храмы  идолов,
не такие великолепные здания, какими гордились  Египет,  Греция  и  Рим,  но
большие деревянные кровы. Венеды  называли  их  Гонтинами,  от  слова  гонт,
доныне означающего на Русском языке особенный род тесниц, употребляемых  для
кровли домов.
     Не зная выгод роскоши, которая сооружает палаты и выдумывает  блестящие
наружные  украшения,  древние  Славяне  в   низких   хижинах   своих   умели
наслаждаться действием так называемых искусств изящных. Первая  нужда  людей
есть пища и кров, вторая - удовольствие, и самые дикие  народы  ищут  его  в
согласии звуков, веселящих душу посредством слуха. Северные Венеды в  шестом
веке сказывали Греческому Императору, что главное услаждение жизни  их  есть
музыка и что они берут обыкновенно в путь с собою не оружие,  а  кифары  или
гусли, ими выдуманные.
     Волынка, гудок и дудка были  также  известны  предкам  нашим:  ибо  все
народы Славянские доныне любят их. Не только в мирное время и в отчизне,  но
и в набегах своих, в виду многочисленных врагов, Славяне веселились, пели  и
забывали опасность. Так, Прокопий, описывая  в  592  году  ночное  нападение
Греческого Вождя на их войско, говорит, что они усыпили себя  песнями  и  не
взяли никаких  мер  осторожности.  Некоторые  народные  песни  Славянские  в
Лаузице, в Люнебурге, в Далмации кажутся древними: также и старинные припевы
Русских, в коих величаются имена богов языческих  и  реки  Дуная,  любезного
нашим предкам, ибо на берегах его искусились они некогда в воинском счастии.
Вероятно, что сии песни, мирные в  первобытном  отечестве  Венедов,  еще  не
знавших славы и победы, обратились в воинские, когда народ их приближился  к
Империи и вступил в Дакию;  вероятно,  что  они  воспламеняли  сердца  огнем
мужества, представляли уму живые картины  битв  и  кровопролития,  сохраняли
память дел  великодушия  и  были  в  некотором  смысле  древнейшею  Историею
Славянскою. Так везде рождалось стихотворство, изображая главные  склонности
народные; так песни самых нынешних Кроатов более  всего  славят  мужество  и
память великих предков; но другие,  любимые  Немецкими  Вендами,  возбуждают
только к веселью и к счастливому забвению житейских горестей; иные же совсем
не имеют смысла, подобно некоторым Русским; нравятся одним согласием  звуков
и мягких слов, действуя только на слух и не представляя ничего разуму.
     Сердечное  удовольствие,   производимое   музыкою,   заставляет   людей
изъявлять оное разными  телодвижениями:  рождается  пляска,  любимая  забава
самых диких народов. По нынешней Русской, Богемской, Далматской можем судить
о  древней  пляске  Славян,  которою  они  торжествовали  священные   обряды
язычества и всякие приятные случаи:
     она состоит в том, чтобы в сильном напряжении мышц  взмахивать  руками,
вертеться  на  одном  месте,  приседать,  топать  ногами,  и   соответствует
характеру людей крепких, деятельных, неутомимых. - Народные игры  и  потехи,
доныне единообразные в землях  Славянских:  борьба,  кулачный  бой,  беганье
взапуски - остались также памятником их древних  забав,  представляющих  нам
образ войны и силы.
     В дополнение к сим известиям заметим, что Славяне, еще не зная грамоты,
имели некоторые сведения в Арифметике,  в  Хронологии.  Домоводство,  война,
торговля приучили их ко многосложному счислению; имя тма, знаменующее 10000,
есть древнее Славянское.  Наблюдая  течение  года,  они,  подобно  Римлянам,
делили его на 12  месяцев,  и  каждому  из  них  дали  название  согласно  с
временными явлениями или действиями природы: Генварю Просинец (вероятно,  от
синеты неба), Февралю Сечень, Марту Сухий, Апрелю Березозол (думаю, от  золы
березовой), Маию Травный, Июню Изок (так называлась у Славян какая-то певчая
птица), Июлю Червен (не от красных ли плодов или ягод?), Августу  Зарев  (от
зари или зарницы), Сентябрю Рюен (или Ревун, как толкуют: от  рева  зверей),
Октябрю Листопад, Ноябрю Груден (от груд снега или мерзлой грязи?),  Декабрю
Студеный.  Столетие  называлось  веком,  то  есть  жизнию  человеческою,  во
свидетельство, сколь предки  наши  обыкновенно  долгоденствовали,  одаренные
крепким сложением и здравые физическою деятельностию.
     Сей народ, подобно всем иным, в начале  гражданского  бытия  своего  не
знал выгод правления благоустроенного, не терпел ни властелинов, ни рабов  в
земле своей и думал, что свобода дикая, неограниченная  есть  главное  добро
человека. Хозяин господствовал в доме: отец над детьми, муж над женою,  брат
над сестрами; всякий строил себе хижину особенную, в некотором отдалении  от
прочих, чтобы жить спокойнее и безопаснее. Лес, ручей, поле  составляли  его
область, в которую страшились зайти слабые и невооруженные. Каждое семейство
было маленькою, независимою Республикою; но  общие  древние  обычаи  служили
между ними некоторою гражданскою связию.  В  случаях  важных  единоплеменные
сходились вместе советоваться о благе народном, уважая приговор старцев, сих
живых книг  опытности  и  благоразумия  для  народов  диких;  вместе  также,
предпринимая воинские походы, избирали Вождей,  хотя,  любя  своевольство  и
боясь  всякого  принуждения,  весьма  ограничивали  власть  их  и  часто  не
повиновались им в самых битвах. Совершив  общее  дело  и  возвратясь  домой,
всякий опять считал себя большим и главою в своей хижине.
     В течение времен сия дикая  простота  нравов  должна  была  измениться.
Славяне, грабя Империю, где Царствовала роскошь, узнали новые удовольствия и
потребности, которые, ограничив их независимость, укрепили между  ими  связь
гражданскую. Они почувствовали более нужды друг в друге, сблизились жилищами
и завели селения; другие, видя в чужих  землях  грады  великолепные  и  веси
цветущие, разлюбили мрачные леса свои,  некогда  украшаемые  для  них  одною
свободою;  перешли  в  Греческие  владения   и   согласились   зависеть   от
Императоров. Жребий войны  и  могущество  Карла  Великого  подчинили  ему  и
наследникам его большую часть Славян Немецких; но  своевольство  неукротимое
было всегда их характером: как скоро обстоятельства  им  благоприятствовали,
они свергали с себя иго и жестоко  мстили  чужеземному  Властелину  за  свое
временное порабощение, так, что одна Вера Христианская могла наконец смирить
их.
     Многочисленные области Славянские всегда имели сообщение одна с другою,
и кто говорил их языком, тот во всякой находил друзей и сограждан. Баян, Хан
Аваров, зная сей тесный союз племен Славянских и покорив  многие  из  них  в
Дакии, в Паннонии, в Богемии, думал, что и самые отдаленные  должны  служить
ему, и для того в 590 году требовал войска от Славян Бальтийских.  Некоторые
знаменитые храмы еще более утверждали связь между ими в средних  веках:  там
сходились они из разных земель вопрошать богов, и  жрец,  ответствуя  устами
идола, нередко убеждал их действовать согласно с общею или особенною пользою
своего народа; там оскорбленные чужеземцами Славяне  приносили  свои  жалобы
единоплеменным, заклиная  их  быть  мстителями  отечества  и  Веры;  там,  в
определенное время, собирались чиновники и старейшины  для  Сейма,  на  коем
благоразумие и справедливость часто уступали дерзости и насилию. Храм города
Ретры в Мекленбурге, на реке Толлензе, славился  более  всех  других  такими
собраниями.
     Народное  правление  Славян   чрез   несколько   веков   обратилось   в
Аристократическое.
     Вожди, избираемые общею доверенностию, отличные искусством и мужеством,
были  первыми  властелинами  в  своем  отечестве.   Дела   славы   требовали
благодарности от народа; к тому же,  будучи  ослеплен  счастием  Героев,  он
искал  в  них  и  разума  отменного.  Богемцы,  еще  не  имея   ни   законов
общественных, ни судей избранных, в личных распрях своих отдавались  на  суд
знаменитым  гражданам;  а  сия  знаменитость  основывалась   на   изведанной
храбрости в битвах и на богатстве, ее награде, ибо оно  приобреталось  тогда
войною. Наконец обыкновение сделалось для одних правом начальствовать, а для
иных обязанностию повиноваться. Если сын Героя, славного  и  богатого,  имел
великие свойства отца, то он еще более утверждал власть своего рода.
     Сия власть означалась у Славян именами Боярина, Воеводы,  Князя,  Пана,
Жупана, Короля или Краля и другими. Первое без сомнения происходит от боя  и
в  начале  своем  могло  знаменовать  воина  отличной  храбрости,  а   после
обратилось  в  народное  достоинство.  Византийские  летописи  в  764   году
упоминают о Боярах, Вельможах, или главных чиновниках Славян  Болгарских.  -
Воеводами назывались прежде одни воинские начальники; но как они и в  мирное
время  умели  присвоить  себе  господство  над  согражданами,  то  сие   имя
знаменовало уже вообще повелителя и  властелина  у  Богемских  и  Саксонских
Вендов, в Крайне Государя, в Польше не только воинского предводителя,  но  и
судию. - Слово Князь родилось  едва  ли  не  от  коня,  хотя  многие  ученые
производят его от Восточного имени Каган и  Немецкого  Konig.  В  Славянских
землях кони были драгоценнейшею собственностию: у Поморян в средних веках 30
лошадей составляли великое богатство, и всякий хозяин коня назывался Князем,
nobilis capitaneus et Princeps. В Кроации и Сервии  именовались  так  братья
Королей;  в  Далмации  главный  судья  имел  титло  Великого  Князя.  -  Пан
Славянский, по известию Константина Багрянородного, управлял в Кроации тремя
большими округами и председательствовал на Сеймах, когда народ  собирался  в
поле для совета. Имя Панов, долго могущественных в Венгрии, до  самого  XIII
века означало в Богемии владельцев богатых,  а  на  Польском  языке  и  ныне
значит Господина. - Округи в Славянских  землях  назывались  Жупанствами,  а
Правители  их  Жупанами,  или  Старейшинами,   по   толкованию   Константина
Багрянородного; древнее слово Жупа означало селение. Главною должностию  сих
чиновников было правосудие:  в  Верхней  Саксонии  и  в  Австрии  Славянские
поселяне доныне называют так судей своих; но  в  средних  веках  достоинство
Жупанов уважалось более Княжеского.  В  разборе  тяжебных  дел  помогали  им
Суддавы, или частные судьи. Странное  обыкновение  сохранилось  в  некоторых
Славянских деревнях Лаузица и Бранденбурга: земледельцы тайно избирают между
собою Короля и платят ему дань, какую они во время своей  вольности  платили
Жупанам. -  Наконец,  в  Сервии,  в  Далмации,  в  Богемии  Владетели  стали
именоваться Кралями или Королями, то есть, по мнению некоторых, наказателями
преступников, от слова кара или наказание.
     Итак,  первая  власть,  которая  родилась  в  отечестве  наших   диких,
независимых предков, была воинская.  Сражения  требуют  одного  намерения  и
согласного действия частных сил: для того избрали Полководцев.  В  теснейших
связях  общежития  Славяне  узнали  необходимость  другой  власти,   которая
примиряла бы распри гражданского корыстолюбия: для того назначили судей,  но
первые из  них  были  знаменитейшие  Герои.  Одни  люди  пользовались  общею
доверенностию в делах войны и мира. - История Славян  подобна  Истории  всех
народов, выходящих из дикого состояния.
     Только мудрая, долговременная опытность научает  людей  благодетельному
разделению властей воинских и гражданских.
     Но древнейшие Бояре, Воеводы,  Князья,  Паны,  Жупаны  и  самые  Короли
Славянские во многих  отношениях  зависели  от  произвола  граждан,  которые
нередко, единодушно избрав начальника, вдруг лишали его своей  доверенности,
иногда  без  всякой  вины,  единственно  по  легкомыслию,  клевете   или   в
несчастиях: ибо народ всегда склонен обвинять Правителей, если они не  умеют
отвратить  бедствий  от  Государства.  Сих  примеров  довольно   в   Истории
языческих, даже и Христианских Славян. Они вообще не  любили  наследственной
власти и более принужденно,  нежели  добровольно  повиновались  иногда  сыну
умершего  Воеводы  или  Князя.  -  Избрание  Герцога,  то  есть  Воеводы,  в
Славянской Каринтии соединено было с обрядом весьма любопытным.
     Избираемый в самой бедной одежде являлся среди народного собрания,  где
земледелец сидел на престоле или на большом диком  камне.  Новый  Властитель
клялся быть защитником Веры, сирот, вдов, справедливости:  тогда  земледелец
уступал ему камень, и все граждане присягали в верности. Между тем два  рода
знаменитейшие имели право везде косить хлеб и  жечь  селения,  в  знак  и  в
память того, что древние Славяне выбрали первого Властелина для защиты их от
насилия и злодейства.
     Однако ж многие Князья, владея счастливо и долгое время, умели сообщать
право наследственности детям. В западной Сервии был пример, что  жена  Князя
Доброслава по смерти его правила землею. -  Государи  Славянские,  достигнув
самовластия, подобно другим ослабляли  свое  могущество  Уделами:  то  есть,
всякому сыну давали особенную  область;  но  сии  примеры  бывали  редки  во
времена язычества: Князья, по большей части избираемые, думали, что не имеют
права располагать судьбою людей, которые только им поддалися.
     Главный начальник или Правитель судил  народные  дела  торжественно,  в
собрании старейшин, и часто во мраке леса: ибо Славяне воображали,  что  бог
суда, Прове, живет в тени древних, густых дубов. Сии места и домы  Княжеские
были священны:
     никто не дерзал войти в них с оружием, и самые  преступники  могли  там
безопасно укрываться. Князь, Воевода,  Король  был  главою  ратных  сил,  но
жрецы, устами идолов, и воля народная предписывали ему войну  или  мир  (при
заключении коего Славяне бросали камень в море,  клали  оружие  и  золото  к
ногам идола или, простирая десницу к бывшим  неприятелям,  вручали  им  клок
волос своих вместе с горстию травы). Народ платил властителям дань, однако ж
произвольную.
     Так Славяне в разные века и в  разных  землях  управлялись  гражданскою
властию. О Славянах Российских Нестор пишет, что они, как и другие, не знали
единовластия, наблюдая закон отцов своих, древние обычаи и предания, о  коих
еще в VI веке упоминает Греческий Историк  и  которые  имели  для  них  силу
законов писаных: ибо гражданские общества не могут образоваться без  уставов
и договоров, основанных  на  справедливости.  Но  как  сии  условия  требуют
блюстителей и  власти  наказывать  преступника,  то  и  самые  дикие  народы
избирают посредников между людьми и законом. Хотя Летописец наш не говорит о
том,  но  Российские  Славяне,  конечно,  имели   Властителей   с   правами,
ограниченными  народною  пользою  и  древними  обыкновениями  вольности.   В
договоре Олега с Греками, в 911  году,  упоминается  уже  о  Великих  Боярах
Русских: сие достоинство, знак воинской славы,  конечно,  не  Варягами  было
введено в России, ибо оно есть древнее Славянское. Самое имя  Князя,  данное
нашими предками Рюрику, не могло  быть  новым,  но  без  сомнения  и  прежде
означало у них знаменитый сан гражданский или воинский.
     Общежитие, пробуждая или ускоряя действие разума сонного, медленного  в
людях диких, рассеянных, по большей  части  уединенных,  рождает  не  только
законы и правление, но и самую Веру, столь естественную для человека,  столь
необходимую для гражданских обществ, что мы ни  в  мире,  ни  в  Истории  не
находим народа, совершенно лишенного понятий  о  Божестве.  Люди  и  народы,
чувствуя зависимость или слабость свою, укрепляются, так сказать,  мыслию  о
Силе Вышней, которая может спасти их от ударов рока, не  отвратимых  никакою
мудростию человеческою, - хранить добрых  и  наказывать  тайные  злодейства.
Сверх того Вера производит  еще  теснейшую  связь  между  согражданами.  Чтя
одного Бога и служа Ему единообразно, они сближаются сердцами и  духом.  Сия
выгода так явна и  велика  для  гражданского  общества,  что  она  не  могла
укрыться от внимания самых первых его основателей, или отцев семейства.
     Славяне  в  VI  веке  поклонялись  Творцу   молнии,   Богу   вселенныя.
Величественное зрелище грозы, когда небо пылает и  невидимая  рука  бросает,
кажется, с его свода быстрые огни на землю, долженствовало  сильно  поразить
ум человека естественного, живо представить ему  образ  Существа  вышнего  и
вселить в его сердце благоговение или ужас священный,  который  был  главным
чувством Вер языческих. - Анты и Славяне, как замечает Прокопий,  не  верили
Судьбе, но думали, что все случаи зависят от Мироправителя: на поле  ратном,
в опасностях, в болезни, старались Его умилостивить обетами, приносили Ему в
жертву волов и других животных, надеясь спасти тем жизнь свою;  обожали  еще
реки,  Нимф,  Демонов  и  гадали  будущее.  -  В  новейшие  времена  Славяне
поклонялись разным идолам, думая, что  многочисленность  кумиров  утверждает
безопасность смертного и что мудрость человеческая состоит в знании  имен  и
свойства сих мнимых покровителей. Истуканы считались не  образом,  но  телом
богов, ими одушевляемым, и народ падал ниц пред куском  дерева  или  слитком
руды, ожидая от них спасения и благоденствия.
     Однако ж Славяне в самом безрассудном суеверии имели еще понятие о Боге
единственном и вышнем,  Коему,  по  их  мнению,  горние  небеса,  украшенные
светилами лучезарными, служат достойным храмом и Который  печется  только  о
небесном, избрав других, нижних богов, чад Своих, управлять землею.  Его-то,
кажется, именовали они преимущественно Белым Богом и не строили Ему  храмов,
воображая, что смертные не могут иметь с Ним сообщения и должны относиться в
нуждах своих к богам второстепенным, помогающим всякому, кто добр в  мире  и
мужествен на войне, с удовольствием  отворяет  хижину  для  странников  и  с
радушием питает гладных.
     Не умея согласить несчастий, болезней и  других  житейских  горестей  с
благостию сих Мироправителей, Славяне Бальтийские приписывали  зло  существу
особенному, всегдашнему врагу людей;  именовали  его  Чернобогом,  старались
умилостивить жертвами и в собраниях народных пили из чаши, посвященной ему и
добрым богам. Он изображался в виде льва, и для того некоторые  думают,  что
Славяне заимствовали мысль о Чернобоге  от  Христиан,  уподоблявших  Диавола
также сему зверю; но вероятно,  что  ненависть  к  Саксонцам,  которые  были
самыми опасными врагами северных Вендов и  на  знаменах  своих  представляли
льва, подала им  мысль  к  такому  изображению  существа  злобного.  Славяне
думали, что оно ужасает людей грозными привидениями или  страшилами,  и  что
гнев его могут укротить волхвы или кудесники, хотя  ненавистные  народу,  но
уважаемые за их мнимую науку. Сии волхвы, о коих и Нестор  говорит  в  своей
летописи,  подобно  Сибирским  Шаманам  старались  музыкою  действовать   на
воображение  легковерных,  играли  на  гуслях,  а  для  того  именовались  в
некоторых землях Славянских Гуслярами.
     Между богами добрыми славился более прочих Святовид, которого храм  был
в городе Арконе, на острове Рюгене, и которому не только все  другие  Венды,
но и Короли Датские, исповедуя уже Христианскую  Веру,  присылали  дары.  Он
предсказывал будущее и помогал на войне.  Кумир  его  величиною  превосходил
рост человека, украшался одеждою короткою, сделанною из разного дерева; имел
четыре головы, две груди, искусно счесанные  бороды  и  волосы  остриженные;
ногами стоял в земле, и в одной руке держал рог с вином,  а  в  другой  лук;
подле идола висела узда, седло, меч его с серебряными ножнами и рукояткою. -
Гельмольд рассказывает, что  жители  острова  Рюгена  обожали  в  сем  идоле
Христианского  Святого,  именем  Вита,  слышав  о  великих  чудесах  его  от
Корбейских Монахов, которые хотели некогда  обратить  их  в  истинную  Веру.
Достойно замечания, что Иллирические Славяне доныне празднуют день Св.  Вита
с разными языческими обрядами. Впрочем, Гельмольдово предание,  утверждаемое
и Саксоном Грамматиком, не есть ли  одна  догадка,  основанная  на  сходстве
имен? Для того, по известию Мавро-Урбина,  один  из  Христианских  Князей  в
Богемии выписал мощи Св. Вита, желая обратить к ним усердие  народа  своего,
который не преставал обожать Святовида. Привязанность не только Бальтийских,
но и других Славян  к  сему  идолослужению  доказывает,  кажется,  древность
оного.
     Народ Рюгенский поклонялся еще трем идолам:  первому  -  Рюгевиту,  или
Ругевичу,  богу  войны,  изображаемому  с  семью  лицами,  с  семью  мечами,
висевшими в ножнах на бедре, и с осьмым обнаженным в руке (дубовый кумир его
был весь загажен ласточками, которые вили на нем  свои  гнезда);  второму  -
Поревиту, коего значение неизвестно и который изображался с пятью  головами,
но без всякого оружия; третьему - Поренуту о четырех лицах и с  пятым  лицем
на груди: он держал его правою рукою за бороду, а левою за лоб,  и  считался
богом четырех времен года.
     Главный идол в городе Ретре назывался Радегаст,  бог  странноприимства,
как некоторые думают: ибо Славяне были всегда рады гостям. Но сие толкование
кажется несправедливым: он изображался более страшным, нежели дружелюбным: с
головою львиною, на которой сидел гусь, и еще с головою  буйвола  на  груди;
иногда одетый, иногда  нагой,  и  держал  в  руке  большую  секиру.  Надписи
Ретрского истукана его доказывают, что сей бог хотя и  принадлежал  к  числу
добрых, однако ж в некоторых случаях мог и вредить человеку. Адам Бременский
пишет о золотом кумире и пурпуровом ложе Радегаста; но мы должны сомневаться
в истине его сказания: в другом месте сей  Историк  уверяет  нас,  что  храм
Упсальский весь был сделан из золота.
     Сива - может быть, Жива - считалась богинею жизни и доброю  советницею.
Главный храм ее находился в Рацебурге. Она представлялась одетою; держала на
голове нагого мальчика, а  в  руке  виноградную  кисть.  Далматские  Славяне
поклонялись доброй Фрихии, богине Германских народов; но  как  в  Исландских
древностях Фрихия или прекрасная Фрея называется Ванадис или  Венедскою,  то
вероятно, что Готфы заимствовали от Славян понятие о сей богине и что она же
именовалась Сивою.
     Между  Ретрскими  истуканами  нашлись  Германские,  Прусские,   т.   е.
Латышские, и даже Греческие идолы. Бальтийские Славяне  поклонялись  Водану,
или Скандинавскому Одину, узнав об нем от Германских народов, с которыми они
жили в Дакии и которые были еще издревле их соседями.  Венды  Мекленбургские
доныне сохранили некоторые обряды  веры  Одиновой.  -  Прусские  надписи  на
истуканах Перкуна, бога молнии, и Парстуков или Берстуков,  доказывают,  что
они были Латышские идолы; но Славяне молились им в Ретрском  храме,  так  же
как и Греческим статуям Любви, брачного Гения и Осени, без сомнения  отнятым
или купленным ими в Греции. - Кроме сих богов  чужеземных,  там  стояли  еще
кумиры Числобога, Ипабога, Зибога или Зембога, и Немизы. Первый  изображался
в виде женщины с луною и знаменовал, кажется, месяц, на котором основывалось
исчисление  времени.  Имя  второго  непонятно;   но   ему   надлежало   быть
покровителем звериной ловли, которая представлялась на его одежде.  Третьего
обожали в Богемии  как  сильного  Духа  земли.  Немиза  повелевал  ветром  и
воздухом: голова его увенчана лучами и крылом, а на теле изображена  летящая
птица.
     Писатели, собственными глазами видевшие языческих Вендов, сохранили нам
известие еще о некоторых других идолах. В  Юлине,  или  в  Виннете,  главный
именовался Триглав. Кумир его был деревянный, непомерной величины, а  другой
маленький, вылитый из золота, о трех головах, покрытых одною  шапкою.  Более
ничего  не  знаем  о  сем  идоле.  Второй,  Припекала,   означал,   кажется,
любострастие: ибо Христианские Писатели сравнивали его с Приапом;  а  третий
Геровит или Яровид, бог войны, коего храм был в  Гавельберге  и  Волгасте  и
подле которого висел на стене золотой щит. - Жители  Вагрии  особенно  чтили
Прова, бога правосудия, и Падагу, бога звероловства. Первому служили  храмом
самые древнейшие дубы, окруженные деревянною оградою с двумя вратами. В  сей
заповедной  дубраве  и  в  ее  святилище  жил  Великий   жрец,   совершались
торжественные жертвоприношения, судился народ, и люди,  угрожаемые  смертию,
находили безопасное убежище. Он изображался старцем,  в  одежде  со  многими
складками, с цепями  на  груди,  и  держал  в  руке  нож.  Второй  считается
покровителем звероловства, для того, что на одежде  и  жертвенной  чаше  его
кумира о двух лицах, найденного в числе  Ретрских  древностей,  представлены
стрелок, олень и кабан; в руках  своих  он  держит  также  какого-то  зверя.
Другие признают в нем бога ясных дней, который у Сербов  назывался  Погодою:
ибо заднее лицо его окружено лучами, и слова, вырезанные  на  сем  истукане,
значат  ясность  и  ведро.  -  Мерзебургские  Венды  обожали  идола  Гениля,
покровителя их собственности, и в некоторое время года пастухи разносили  по
домам символ его: кулак с перстнем, укрепленный на шесте.
     О Вере Славян Иллирических не имеем никаких известий; но как Морлахи на
свадебных пиршествах своих доныне славят Давора, Дамора, Добрую Фрихию,  Яра
и Пика, то с вероятностию заключить можно, что языческие боги их  назывались
сими именами. - Сказание Польских Историков  о  древнем  богослужении  в  их
отечестве основывается единственно на предании и догадках. В  Гнезне,  пишут
они, был  знаменитый  храм  Нии,  Славянского  Плутона,  которого  молили  о
счастливом успокоении мертвых; обожали еще Марзану  или  Цереру,  обрекая  в
жертву ей десятую часть плодов земных;  Ясса  или  Ясна,  Римского  Юпитера;
Ладона или Ляда, Марса; Дзидзилию, богиню любви и деторождения, Зивонию  или
Зиванну, Диану;  Зиваго  или  бога  жизни;  Леля  и  Полеля,  или  Греческих
близнецов Кастора и Поллукса; Погоду и Похвиста, бога ясных дней и  сильного
ветра. "Слыша вой бури (пишет Стриковский),  сии  язычники  с  благоговением
преклоняли колена".
     В России, до введения Христианской Веры, первую степень  между  идолами
занимали Перун, бог молнии, которому Славяне  еще  в  VI  веке  поклонялись,
обожая в нем верховного Мироправителя. Кумир его стоял в Киеве на холме, вне
двора Владимирова, и в Новегороде над  рекою  Волховом:  был  деревянный,  с
серебряною головою и с золотыми устами. Летописец именует еще идолов  Хорса,
Дажебога, Стрибога,  Самаргла  и  Мокоша,  не  объявляя,  какие  свойства  и
действия  приписывались  им  в  язычестве.  В  договоре  Олега   с   Греками
упоминается еще о Волосе, которого именем и  Перуновым  клялись  Россияне  в
верности, имев к нему  особенное  уважение:  ибо  он  считался  покровителем
скота, главного их богатства.  -  Сии  известия  Несторовы  можем  дополнить
новейшими, напечатанными в Киевском Синопсисе. Хотя они выбраны  отчасти  из
Польских ненадежных Историков, но, будучи согласны с древними  обыкновениями
народа Русского, кажутся вероятными, по крайней мере достойными замечания.
     Бог веселия, любви, согласия и всякого благополучия именовался в России
Ладо:
     ему жертвовали вступающие в союз брачный, с усердием воспевая имя  его,
которое слышим и ныне в старинных припевах. Стриковский называет  сего  бога
Латышским: в Литве и Самогитии народ праздновал ему от 25 Маия до  25  Июня,
отцы и мужья в гостиницах, а жены и дочери на улицах и на лугах; взявшись за
руки, они плясали и пели: Ладо, Ладо, дидис  Ладо,  то  есть  великий  Ладо.
Такое же обыкновение доныне существует в  деревнях  наших:  молодые  женщины
весной собираются играть и петь в  хороводах:  "Лада,  диди  Лада".  Мы  уже
заметили, что  Славяне  охотно  умножали  число  идолов  своих  и  принимали
чужеземных. Русские язычники, как пишет Адам Бременский, ездили в  Курляндию
и в Самогитию для поклонения  кумирам;  следственно,  имели  одних  богов  с
Латышами, ежели не все, то хотя некоторые  Славянские  племена  в  России  -
вероятно,  Кривичи:  ибо  название  их  свидетельствует,  кажется,  что  они
признавали Латышского Первосвященника Криве Главою Веры своей. Впрочем, Ладо
мог быть и  древним  Славянским  божеством:  жители  Молдавии  и  Валахии  в
некоторых суеверных обрядах доныне твердят имя Лада.
     Купалу, богу земных плодов, жертвовали пред собиранием хлеба, 23  Июня,
в день Св. Агриппины,  которая  для  того  прозвана  в  народе  Купальницею.
Молодые люди украшались венками, раскладывали ввечеру огонь,  плясали  около
его и воспевали Купала. Память сего идолослужения  сохранилась  в  некоторых
странах России, где ночные игры деревенских жителей и пляски вокруг  огня  с
невинным намерением совершаются в честь идолу  языческому.  В  Архангельской
Губернии  многие  поселяне  23  Июня  топят  бани,  настилают  в  них  траву
купальницу (лютик, ranunculus acris) и после купаются в реке. Сербы накануне
или в самое Рождество Иоанна Предтечи, сплетая Ивановские венки,  вешают  их
на кровли домов и на хлевах, чтобы удалить злых духов от своего жилища.
     24 Декабря язычники Русские славили Коляду, бога торжеств и мира. Еще и
в наше время, накануне  Рождества  Христова,  дети  земледельцев  собираются
колядовать под окнами богатых крестьян, величают хозяина в  песнях,  твердят
имя Коляды и просят денег. Святошные игрища и гадание кажутся остатком  сего
языческого праздника.
     В суеверных преданиях народа Русского открываем также  некоторые  следы
древнего Славянского богопочитания: доныне простые  люди  говорят  у  нас  о
Леших, которые видом подобны  Сатирам,  живут  будто  бы  в  темноте  лесов,
равняются с деревьями и с травой, ужасают странников, обходят  их  кругом  и
сбивают с пути; о Русалках, или Нимфах дубрав (где они бегают с распущенными
волосами, особенно перед Троицыным днем), о благодетельных и злых Домовых, о
ночных Кикимрах и проч.
     Таким образом грубый ум  людей  непросвященных  заблуждается  во  мраке
идолопоклонства и творит богов на  всяком  шагу,  чтобы  изъяснять  действия
Природы и в  неизвестностях  рока  успокаивать  сердце  надеждою  на  вышнюю
помощь! - Желая выразить могущество и грозность богов, Славяне  представляли
их великанами,  с  ужасными  лицами,  со  многими  головами.  Греки  хотели,
кажется,  любить  своих  идолов  (изображая  в  них   примеры   человеческой
стройности), а Славяне только бояться; первые обожали красоту и  приятность,
а вторые одну силу; и  еще  не  довольствуясь  собственным  противным  видом
истуканов, окружали их гнусными изображениями ядовитых животных: змей,  жаб,
ящериц и проч. Кроме идолов, Немецкие Славяне,  подобно  Дунайским,  обожали
еще реки, озера, источники, леса и приносили  жертвы  невидимым  их  Гениям,
которые, по мнению суеверных, иногда говорили, и в важных  случаях  являлись
людям. Так, Гений Ретрского озера, когда великие опасности  угрожали  народу
Славянскому, принимал на себя образ кабана, выплывал на берег, ревел ужасным
голосом и скрывался в волнах. Мы знаем, что и Российские Славяне приписывали
озерам и рекам некоторую божественность и святость. В  глазной  болезни  они
умывались водою мнимо-целебных источников и бросали в них серебряные монеты.
Народное обыкновение купать или обливать водою людей, проспавших Заутреню  в
день Пасхи, будто бы для омовения их от греха, происходит,  может  быть,  от
такого же языческого суеверия. - У многих народов Славянских были заповедные
рощи, где никогда стук секиры не раздавался и где  самые  злейшие  враги  не
дерзали вступить в бой между собою. Лес города Ретры считался священным.
     Жители Штетинские поклонялись  ореховому  дереву,  при  коем  находился
особенный жрец, и дубу, а Юлинские - богу, обитавшему в дереве обсеченном, и
весною плясали вокруг него с некоторыми торжественными обрядами.  Славяне  в
России также молились деревам, особенно же дупловатым,  обвязывая  их  ветви
убрусами или платами. Константин Багрянородный пишет, что они, путешествуя в
Царьград, на острове Св. Григория приносили жертву большому  дубу,  окружали
его стрелами и гадали, заколоть ли обреченных ему живых птиц или пустить  на
волю. Празднование Семика и народный обычай завивать  в  сей  день  венки  в
рощах суть также остаток  древнего  суеверия,  коего  обряды  наблюдались  в
Богемии и по введении Христианства, так что Герцог  Брячислав  в  1093  году
решился предать огню все мнимо-святые дубравы своего народа.
     Славяне обожали еще знамена и думали, что в военное  время  они  святее
всех идолов. Знамя Бальтийских Вендов  было  отменной  величины  и  пестрое,
стояло обыкновенно в Святовидовом храме и считалось сильною богинею, которая
воинам, идущим с ней, давала  право  не  только  нарушать  законы,  но  даже
оскорблять и самых идолов. Датский Король Вальдемар сжег его в Арконе,  взяв
сей город. - В числе Ретрских любопытных памятников нашлось также  священное
знамя: медный дракон, украшенный изображением женских  голов  и  вооруженных
рук. В Дитмаровой летописи упоминается о двух Славянских  знаменах,  которые
считались богинями. Хитрость Полководцев  ввела,  без  сомнения,  сию  веру,
чтобы воспламенять дух храбрости в воинах или  обуздывать  их  неповиновение
святостию знамен своих.
     Древние Славяне в Германии еще не имели  храмов,  но  приносили  жертву
Богу небесному  на  камнях,  окружая  их  в  некотором  расстоянии  другими,
служившими вместо ограды священной. Чтобы  изобразить  величие  Бога,  жрецы
начали употреблять для сооружения олтарей камни в несколько  саженей  мерою.
Сии каменные здания равнялись с высокими  скалами,  невредимо  стояли  целые
века и могли казаться народу творением рук божественных. В самом деле трудно
понять, каким образом Славяне,  не  зная  изобретенных  механикою  способов,
воздвигали такие громады.
     Жрецы в присутствии и в глазах народа  совершали  обряды  Веры  на  сих
величественных олтарях; но в течение времен, желая еще  сильней  действовать
на  воображение  людей,  вздумали,  подобно  Друидам,  удалиться   во   тьму
заповедных лесов и соорудили там жертвенники.  По  введении  идолопоклонства
надлежало укрыть обожаемые кумиры от дождя и снега: защитили их  кровлею,  и
сие простое здание было первым храмом. Мысль сделать его  достойным  жилищем
богов требовала величия, но Славяне не умели подражать Грекам и  Римлянам  в
гордой  высоте  зданий  и  старались  заменить  оную   резьбою,   пестротою,
богатством украшений. Современные Историки описали некоторые из сих храмов с
любопытною подробностию. Сочинитель Жизни Св. Оттона  говорит  о  Штетинском
следующее: "Там  было  четыре  храма,  и  главный  из  них  отличался  своим
художеством, украшенный внутри и снаружи выпуклым изображением людей,  птиц,
зверей, так сходных с Природою,  что  они  казались  живыми;  краски  же  на
внешности храма не смывались дождем, не  бледнели  и  не  тускли.  -  Следуя
древнему обычаю предков, Штетинцы отдавали в  храм  десятую  часть  воинской
своей добычи и  всякое  оружие  побежденных  неприятелей.  В  его  святилище
хранились серебряные и золотые чаши (из коих при торжественных случаях  люди
знатнейшие пили и ели),  также  рога  буйволовы,  оправленные  золотом:  они
служили и стаканами и трубами. Ножи и прочие драгоценности,  там  собранные,
удивляли своим художеством и богатством. В трех иных гонтинах,  или  храмах,
не столь украшенных и менее священных,  представлялись  глазам  одни  лавки,
сделанные амфитеатром, и столы для народных сходбищ: ибо Славяне в некоторые
часы и дни веселились, пили и важными  делами  отечества  занимались  в  сих
гонтинах". - Деревянный храм Арконский был срублен весьма  искусно,  украшен
резьбою и живописью; одни врата служили для  входа  в  его  ограду;  внешний
двор,  обнесенный  стеною,  отделялся  от  внутреннего  только   пурпуровыми
коврами, развешанными между четырьмя столбами, и находился под одною  с  ним
кровлею. В святилище стоял идол, а  конь  его  -  в  особенном  здании,  где
хранилась казна и все драгоценности.  -  Храм  в  Ретре,  также  деревянный,
славился изображениями богов и богинь, вырезанных  на  внешних  его  стенах;
внутри стояли кумиры, в шлемах и латах;  а  в  мирное  время  хранились  там
знамена.  Дремучий  лес  окружал   сие   место:   сквозь   просеку,   вдали,
представлялось  глазам  море  в  виде  грозном  и  величественном.  Достойно
примечания, что Славяне Бальтийские вообще имели великое уважение к  святыне
храмов и в самой неприятельской земле боялись осквернить их.
     О капищах Славян Российских не имеем никакого сведения: Нестор  говорит
только об идолах и жертвенниках; но удобность  приносить  жертвы  во  всякое
время и почтение к святыне кумиров требовали защиты и крова, особенно  же  в
странах северных, где холод и ненастье столь обыкновенны  и  продолжительны.
Нет сомнения, что на холме киевском и на берегу Волхова,  где  стоял  Перун,
были храмы, конечно не огромные и не великолепные, но сообразные с простотою
тогдашних нравов и с малым сведением людей в искусстве зодческом.
     Нестор также не упоминает о жрецах в России; но  всякая  народная  Вера
предполагает обряды, коих совершение поручается некоторым  избранным  людям,
уважаемым за их  добродетель  и  мудрость,  действительную  или  мнимую.  По
крайней мере, все другие народы Славянские имели жрецов,  блюстителей  Веры,
посредников между совестию людей и богами. Не только в  капищах,  но  и  при
всяком священном дереве, при всяком обожаемом источнике находились особенные
хранители, которые жили подле оных в маленьких хижинах и  питались  жертвою,
приносимою их божествам.
     Они  пользовались  народным  уважением,  имели   исключительное   право
отпускать себе длинную бороду, сидеть во время жертвоприношений и входить во
внутренность святилища. Воин, совершив какое-нибудь счастливое предприятие и
желая изъявить благодарность идолам, разделял свою добычу с их  служителями.
Правители народа без сомнения утверждали его в почтении  к  жрецам,  которые
именем богов могли обуздывать своевольство людей грубых, новых в гражданской
связи и еще не  смиренных  действием  власти  постоянной.  Некоторые  жрецы,
обязанные своим могуществом или собственной хитрости, или отменной славе  их
капищ, употребляли его во зло и присвоивали себе  гражданскую  власть.  Так,
Первосвященник Рюгенский, уважаемый  более  самого  Короля,  правил  многими
Славянскими племенами, которые без его согласия не дерзали  ни  воевать,  ни
мириться; налагал подати на граждан и купцев чужеземных, содержал 300 конных
воинов и рассылал их всюду для  грабежа,  чтобы  умножать  сокровища  храма,
более ему, нежели идолу принадлежавшие. Сей главный жрец отличался  от  всех
людей длинными волосами, бородою, одеждою.
     Священники именем народа приносили жертвы и  предсказывали  будущее.  В
древнейшие времена Славяне закалали, в честь Богу невидимому, одних волов  и
других животных; но после, омраченные  суеверием  идолопоклонства,  обагряли
свои требища кровию Христиан, выбранных по жребию из пленников или купленных
у морских разбойников.  Жрецы  думали,  что  идол  увеселяется  Христианскою
кровию, и к довершению ужаса  пили  ее,  воображая,  что  она  сообщает  дух
пророчества. - В России также приносили людей в жертву, по крайней  мере  во
времена Владимировы.
     Бальтийские  Славяне   дарили   идолам   головы   убиенных   опаснейших
неприятелей.
     Жрецы гадали будущее  посредством  коней.  В  Арконском  храме  держали
белого, и суеверные думали, что Святовид ездит на нем всякую ночь. В  случае
важного намерения водили его чрез копья: если он шагал сперва  не  левою,  а
правою ногою, то народ  ожидал  славы  и  богатства.  В  Штетине  сей  конь,
порученный одному из четырех  священников  главного  храма,  был  вороной  и
предвещал успех, когда совсем не касался ногами до копий. В  Ретре  гадатели
садились на землю,  шептали  некоторые  слова,  рылись  в  ее  недрах  и  по
веществам, в ней находимым, судили о будущем.  Сверх  того,  в  Арконе  и  в
Штетине жрецы бросали на землю три маленькие дощечки, у  коих  одна  сторона
была черная, а другая белая: если  они  ложились  вверх  белою,  то  обещали
хорошее;  черная  означала  бедствие.  Самые  женщины  Рюгенские   славились
гаданием; они, сидя близ разложенного огня, проводили многие черты на пепле,
которых равное число знаменовало успех дела.
     Любя народные торжества,  языческие  Славяне  уставили  в  году  разные
праздники.
     Главный из них был по  собрании  хлеба  и  совершался  в  Арконе  таким
образом:
     Первосвященник накануне должен был вымести святилище, неприступное  для
всех, кроме его; в день торжества, взяв  из  руки  Святовида  рог,  смотрел,
наполнен ли он вином, и по тому угадывал будущий урожай; выпив  вино,  снова
наполнял им сосуд и вручал Святовиду; приносил  богу  своему  медовый  пирог
длиною в рост человеческий; спрашивал у народа, видит ли его? и желал, чтобы
в следующий год сей пирог был уже съеден идолом, в знак счастия для острова;
наконец объявлял  всем  благословение  Святовида,  обещая  воинам  победу  и
добычу. Другие Славяне, торжествуя собрание хлеба,  обрекали  петуха  в  дар
богам и пивом, освященным на жертвеннике, обливали скот, чтобы  предохранить
его от болезней. В Богемии  славился  Майский  праздник  источников.  -  Дни
народного суда в Вагрии, когда старейшины, осененные  священными  дубами,  в
мнимом присутствии своего бога Прова решали судьбу граждан, были также днями
общего веселия. Мы упоминали, единственно по догадке, о языческих торжествах
Славян Российских, которых потомки доныне празднуют  весну,  любовь  и  бога
Лада в сельских хороводах, веселыми и шумными толпами ходят завивать венки в
рощах, ночью посвящают огни Купалу и зимою воспевают имя Коляды. - Во многих
землях Славянских сохранились также  следы  праздника  в  честь  мертвых:  в
Саксонии, в Лаузице, Богемии, Силезии и Польше народ 1  Марта  ходил  в  час
рассвета с факелами на кладбище и приносил жертвы  усопшим.  -  В  сей  день
немецкие  Славяне  выносят  из  деревни  соломенную  чучелу,  образ  смерти;
сожигают ее или бросают в реку и славят лето песнями. -  В  Богемии  строили
еще какие-то феатры на распутиях для успокоения душ и представляли на них, в
личинах, тени мертвых, сими играми торжествуя память их.
     Такие обыкновения не доказывают ли, что Славяне имели некоторое понятие
о бессмертии души, хотя  Дитмар,  Историк  XI  века,  утверждает  противное,
говоря,  будто  бы  они  временную  смерть,  или  разрушение  тела,  считали
совершенным концом бытия человеческого?
     Погребение мертвых было  также  действием  священным  между  языческими
Славянами.
     Историки Немецкие - более догадкою, основанною  на  древних  обычаях  и
преданиях,  нежели  по  известиям  современных  Авторов  -  описывают   оное
следующим образом:
     старейшина деревни объявлял жителям смерть одного  из  них  посредством
черного жезла, носимого со двора на двор. Все они провожали труп  с  ужасным
воем, и некоторые женщины в белой одежде  лили  слезы  в  маленькие  сосуды,
называемые плачевными. Разводили огонь на кладбище и сожигали мертвого с его
женою,  конем,  оружием;  собирали  пепел  в  урны,  глиняные,  медные   или
стеклянные, и  зарывали  вместе  с  плачевными  сосудами.  Иногда  сооружали
памятники:  обкладывали  могилу  дикими  камнями  или  ограждали   столпами.
Печальные обряды заключались веселым торжеством, которое именовалось Стравою
и было еще в VI веке  причиною  великого  бедствия  для  Славян:  ибо  Греки
воспользовались временем сего пиршества в честь мертвых и наголову побили их
войско.
     Славяне Российские - Кривичи, Северяне, Вятичи, Радимичи - творили  над
умершими тризну: показывали силу свою в разных играх воинских, сожигали труп
на большом костре  и,  заключив  пепел  в  урну,  ставили  ее  на  столпе  в
окрестности дорог. Сей обряд, сохраненный Вятичами  и  Кривичами  до  времен
Нестора, изъявляет воинственный дух народа, который праздновал смерть, чтобы
не страшиться ее  в  битвах,  и  печальными  урнами  окружал  дороги,  чтобы
приучить глаза и мысли свои к сим знакам человеческой тленности. Но  Славяне
Киевские и Волынские издревле погребали мертвых; некоторые имели обыкновение
вместе с трупом зарывать в землю  сплетенные  из  ремней  лестницы,  ближние
умершего язвили лица свои и закапали на могиле любимого коня его.
     Все народы любят Веру отцев  своих,  и  самые  грубые,  самые  жестокие
обыкновения, на ней основанные и веками утвержденные, кажутся  им  святынею.
Так и Славяне языческие, закоренелые в идолопоклонстве, с великою упорностию
в течение многих столетий отвергали благодать Христову. Св. Колумбан, в  613
году обратив многих Немецких язычников в Веру истинную, хотел  проповедовать
ее святое учение и в землях Славян; но, устрашенный их дикостию, возвратился
без успеха, объявляя, что время спасения еще не наступило для  сего  народа.
Видя, сколь Христианство противно заблуждениям язычества и как оно в средних
веках более и более распространялось по Европе, Славяне  отлично  ненавидели
его и, принимая всякого  иноплеменного  в  сограждане,  отворяя  Бальтийские
гавани свои для всех мореходцев, исключали одних Христиан, брали их  корабли
в добычу, а Священников приносили в  жертву  идолам.  Немецкие  завоеватели,
покорив Вендов в Германии, долго терпели их суеверие; но озлобленные наконец
упорством сих язычников в идолопоклонстве и  в  древних  обычаях  вольности,
разрушили их храмы, сожгли заповедные рощи и  самых  жрецов  истребили,  что
случилось уже гораздо после того  времени,  как  Владимир  просветил  Россию
учением Христианским.
     Собрав исторические достопамятности  Славян  древних,  скажем  нечто  о
языке их.
     Греки в шестом веке находили его весьма грубым. Выражая первые мысли  и
потребности людей необразованных, рожденных в климате суровом, он должен был
казаться диким в сравнении с  языком  Греческим,  смягченным  долговременною
жизнию в порядке гражданском, удовольствиями роскоши и нежным слухом  людей,
искони  любивших  искусства  приятные.  Не  имея  никаких  памятников   сего
первобытного языка Славянского, можем судить о нем только  по  новейшим,  из
коих самыми  древними  считаются  наша  Библия  и  другие  церковные  книги,
переведенные в IX веке Св.
     Кириллом, Мефодием и помощниками их. Но  Славяне,  приняв  Христианскую
Веру, заимствовали с нею новые мысли, изобрели  новые  слова,  выражения,  и
язык их в средних веках без сомнения так же отличался от древнего,  как  уже
отличается от нашего. Рассеянные по Европе, окруженные  другими  народами  и
нередко ими покоряемые, Славянские племена  утратили  единство  языка,  и  в
течение времен произошли разные его наречия, из коих главные суть:
     1)  Русское,  более  всех  других  образованное  и  менее  всех  других
смешанное   с   чужеземными   словами.   Победы,   завоевания   и    величие
государственное, возвысив дух народа Российского, имели счастливое  действие
и на самый язык его, который, будучи управляем дарованием и вкусом  Писателя
умного, может равняться ныне в силе, красоте и приятности с лучшими  языками
древности  и  наших  времен.  Будущая   судьба   его   зависит   от   судьбы
Государства...
     2) Польское, смешанное со многими Латинскими и  Немецкими  словами:  им
говорят не только в бывшем Королевстве Польском, но  и  в  некоторых  местах
Пруссии, Дворяне в Литве и народ в Силезии, по сю сторону Одера.
     3) Чешское, в Богемии, в Моравии и Венгрии,  по  утверждению  Иорданову
ближайшее к нашему древнему переводу Библии, а по  мнению  других  Богемских
ученых среднее между Кроатским  и  Польским.  Венгерское  наречие  именуется
Славакским, но разнится от Чешского большею частию только в  выговоре,  хотя
Авторы Многоязычного Словаря  признают  его  особенным.  Впрочем,  и  другие
Славянские наречия употребляются в Венгрии.
     4) Иллирическое, то есть Болгарское, самое грубое из всех Славянских  -
Боснийское, Сербское - самое приятнейшее для слуха, как  многие  находят,  -
Славонское и Далматское.
     5) Кроатское, сходное с Виндским в Стирии, Каринтии,  Крайне,  также  с
Лаузицским, Котбузским, Кашубским  и  Люховским.  В  Мейсене,  Бранденбурге,
Померании, Мекленбурге и почти во всем  Люнебурге,  где  некогда  Славянский
язык был народным, он уже заменен Немецким.
     Однако ж сии перемены не могли совершенно истребить в языке нашем  его,
так сказать, первобытного образа, и любопытство Историков хотело  открыть  в
нем следы малоизвестного происхождения Славян. Некоторые утверждали, что  он
весьма  близок  к  древним  языкам  Азиатским;  но  вернейшее   исследование
доказало, что сие мнимое сходство ограничивается весьма  немногими  словами,
Еврейскими или Халдейскими,  Сирскими,  Арабскими,  которые  находятся  и  в
других языках Европейских, свидетельствуя  единственно  их  общее  Азиатское
происхождение; и что  Славянский  имеет  с  Греческим,  Латинским,  Немецким
гораздо более связи, нежели с Еврейским и с другими Восточными. Сие великое,
явное сходство встречается не только в  словах  единозвучных  с  действиями,
которые означаются ими - ибо названия грома, журчания вод, крика птиц,  рева
зверей могут на всех языках сходствовать между собою от подражания  Естеству
- но и в выражении самых первых мыслей  человека,  в  ознаменовании  главных
нужд жизни домашней, в именах и глаголах совершенно произвольных. Мы  знаем,
что Венеды издревле жили в соседстве с Немцами и долгое время в  Дакии  (где
язык Латинский со времен Траяновых был в общем употреблении)
     воевали  в  Империи   и   служили   Императорам   Греческим;   но   сии
обстоятельства могли бы ввести в язык Славянский только некоторые  особенные
Немецкие, Латинские или  Греческие  слова,  и  не  принудили  бы  их  забыть
собственные, коренные, необходимые в самом  древнейшем  обществе  людей,  то
есть в семейственном. Из чего вероятным образом заключают,  что  предки  сих
народов говорили некогда одним языком: каким?
     неизвестно, но без сомнения древнейшим в Европе,  где  история  находит
их, ибо Греция, а после и  часть  Италии,  населена  Пеласгами,  Фракийскими
жителями,  которые  прежде  Эллинов  утвердились  в  Морее  и   могли   быть
единоплеменны с Германцами и Славянами. В течение времен удаленные  друг  от
друга, они приобретали новые гражданские понятия, выдумывали новые слова или
присваивали чужие и долженствовали чрез несколько веков говорить уже  языком
различным.  Самые  общие,  коренные   слова   легко   могли   измениться   в
произношении, когда люди еще не знали букв  и  письма,  верно  определяющего
выговор.
     Сие  важное  искусство  -  немногими  чертами   изображать   для   глаз
бесчисленные звуки - сведала Европа, как надобно думать,  уже  в  позднейшие
времена и без сомнения от Финикиян, или непосредственно, или через  Пеласгов
и Эллинов. Нельзя вообразить, что древние  обитатели  Пелопоннеса,  Лациума,
Испании, едва вышедши из дикого состояния,  могли  сами  выдумать  письмена,
требующие удивительного разума и столь непонятного для  обыкновенных  людей,
что они везде приписывали богам изобретение оных: в Египте Фойту,  в  Греции
Меркурию, в Италии богине Карменте; а некоторые  из  Христианских  Философов
считали десять Моисеевых заповедей, рукою  Всевышнего  начертанных  на  горе
Синайской, первым письмом в мире. К тому же все буквы  народов  Европейских:
Греческие, Мальтийские, так  называемые  Пеласгские  в  Италии,  Этрурийские
(доныне видимые  на  монументах  сего  народа),  Гальские,  изображенные  на
памятнике мученика Гордиана, Улфиловы или Готфские, Кельтиберские,  Бетские,
Турдетанские в  Испании,  Руны  Скандинавов  и  Германцев  более  или  менее
сходствуют с Финикийскими и доказывают, что  все  они  произошли  от  одного
корня. Пеласги и Аркадцы принесли их  с  собою  в  Италию,  а  наконец  и  в
Марселию к тамошним Галлам.
     Испанцы могли научиться письму от самих Финикиян, основавших Тартесс  и
Гадес за 1100 лет до Рождества Христова. Турдетане во время Страбоново имели
письменные законы, историю и стихотворения. Каким образом Европейский  Север
получил буквы, мы не знаем: от Финикийских  ли  мореплавателей,  торговавших
оловом Британским и янтарем Прусским или от  народов  Южной  Европы?  Второе
кажется вероятнее: ибо Руническое и Готфское письмо сходнее  с  Греческим  и
Латинским, нежели с Финикийским. Оно могло в течение веков чрез Германию или
Паннонию дойти от Средиземного моря до Бальтийского с некоторыми  переменами
знаков.
     Как бы то ни было, но Венеды или Славяне языческие, обитавшие в странах
Бальтийских, знали употребление  букв.  Дитмар  говорит  о  надписях  идолов
Славянских: Ретрские кумиры, найденные  близ  Толлензского  озера,  доказали
справедливость его известия; надписи  их  состоят  в  Рунах,  заимствованных
Венедами  от  Готфских  народов.  Сии  Руны,  числом  16,  подобно   древним
Финикийским, весьма недостаточны для языка Славянского,  не  выражают  самых
обыкновенных звуков его, и были известны едва ли не  одним  жрецам,  которые
посредством их  означали  имена  обожаемых  идолов.  Славяне  же  Богемские,
Иллирические и Российские не имели никакой азбуки до 863 года, когда Философ
Константин, названный в монашестве Кириллом, и  Мефодий,  брат  его,  жители
Фессалоники, будучи отправлены Греческим Императором Михаилом  в  Моравию  к
тамошним Христианским Князьям Ростиславу, Святополку и Коцелу  для  перевода
церковных книг с Греческого языка, изобрели  Славянский  особенный  алфавит,
образованный по греческому, с прибавлением новых букв: Б. Ж. Ц. Ш. Щ. Ъ.  Ы.
Ѣ.  Ю.  Я.  Ѫ.  Сия  азбука,  называемая  Кирилловскою,   доныне
употребляется с некоторыми переменами в России, Валахии, Молдавии, Болгарии,
Сервии и  проч.  Славяне  Далматские  имеют  другую,  известную  под  именем
Глагольской, или Буквицы, которая считается изобретением  Св.  Иеронима,  но
ложно, ибо в IV и в V веке, когда жил Иероним, еще не было Славян в  Римских
владениях.
     Самый древнейший ее памятник, нам известный, есть  харатейная  Псалтирь
XIII века; но мы имеем церковные Кирилловские рукописи  1056  года;  надпись
Десятинной церкви в Киеве принадлежит еще ко  временам  Св.  Владимира.  Сия
Глагольская азбука явно составлена по нашей, отличается кудрявостию знаков и
весьма неудобна для употребления. Моравские Христиане,  пристав  к  Римскому
исповеданию, вместе с Поляками начали писать Латинскими  буквами,  отвергнув
Кирилловы, торжественно запрещенные Папою Иоанном XIII. Епископы Салонские в
XI веке объявили даже Мефодия еретиком, а письмена Славянские - изобретением
Арианских Готфов.
     Вероятно, что сие  самое  гонение  побудило  какого-нибудь  Далматского
Монаха выдумать новые, то есть Глагольские буквы и защитить их от  нападения
Римских суеверов именем Св. Иеронима. - Ныне в  Богемии,  Моравии,  Силезии,
Лаузице, Кассубии употребляются  Немецкие;  в  Иллирии,  Крайне,  Венгрии  и
Польше Латинские.
     Славяне, которые с VIII века утвердились  в  Пелопоннесе,  приняли  там
Греческую азбуку.
     Итак, предки наши были обязаны Христианству не только лучшим понятием о
Творце мира, лучшими правилами жизни, лучшею без  сомнения  нравственностию,
но и пользою самого благодетельного,  самого  чудесного  изобретения  людей:
мудрой живописи мыслей - изобретения,  которое,  подобно  утренней  заре,  в
веках мрачных предвестило уже Науки и просвещение.



                                 Глава IV



     Призвание Князей Варяжских в Россию. Основание Монархии. Аскольд и Дир.
Первое нападение Россиян на Империю. Начало  Христианства  в  Киеве.  Смерть
Рюрика.


     Начало Российской Истории представляет нам удивительный и  едва  ли  не
беспримерный в летописях случай. Славяне добровольно уничтожают свое древнее
правление и требуют Государей от  Варягов,  которые  были  их  неприятелями.
Везде меч сильных или хитрость честолюбивых вводили Самовластие (ибо  народы
хотели законов, но боялись  неволи):  в  России  оно  утвердилось  с  общего
согласия граждан:
     так повествует наш Летописец - и рассеянные племена Славянские основали
Государство, которое граничит ныне с древнею Дакиею  и  с  землями  Северной
Америки, с Швециею и с Китаем, соединяя в пределах  своих  три  части  мира.
Великие народы, подобно великим мужам, имеют свое младенчество и  не  должны
его стыдиться: отечество наше, слабое, разделенное на малые области  до  862
года, по летосчислению Нестора, обязано величием своим счастливому  введению
Монархической власти.
     Желая некоторым образом изъяснить сие важное происшествие,  мы  думаем,
что Варяги, овладевшие странами Чуди и  Славян  за  несколько  лет  до  того
времени, правили ими без угнетения и насилия, брали дань легкую и  наблюдали
справедливость. Господствуя на морях, имея в  IX  веке  сношение  с  Югом  и
Западом  Европы,  где  на  развалинах  колосса  Римского  основались   новые
Государства и где кровавые  следы  варварства,  обузданного  человеколюбивым
духом  Христианства,  уже  отчасти  изгладились  счастливыми  трудами  жизни
гражданской - варяги или Норманы долженствовали быть образованнее  Славян  и
Финнов, заключенных в диких пределах Севера;  могли  сообщить  им  некоторые
выгоды новой промышленности и торговли,  благодетельные  для  народа.  Бояре
Славянские,  недовольные  властию  завоевателей,   которая   уничтожала   их
собственную, возмутили, может быть, сей народ легкомысленный, обольстили его
именем прежней независимости, вооружили против Норманов  и  выгнали  их;  но
распрями личными обратили свободу в несчастие, не умели восстановить древних
законов и ввергнули отечество  в  бездну  зол  междоусобия.  Тогда  граждане
вспомнили, может быть, о выгодном и спокойном правлении Норманском: нужда  в
благоустройстве  и  тишине  велела  забыть  народную  гордость,  и  Славяне,
убежденные -  так  говорит  предание  -  советом  Новогородского  старейшины
Гостомысла,  потребовали  Властителей  от  Варягов.  Древняя   летопись   не
упоминает о сем благоразумном  советнике,  но  ежели  предание  истинно,  то
Гостомысл достоин бессмертия и славы в нашей Истории.
     Новгородцы и Кривичи были тогда, кажется,  союзниками  Финских  племен,
вместе с ними плативших дань  Варягам:  имев  несколько  лет  одну  долю,  и
повинуясь  законам  одного  народа,   они   тем   скорее   могли   утвердить
дружественную связь между собою.
     Нестор пишет, что Славяне Новогородские, Кривичи, Весь и Чудь отправили
Посольство за море, к Варягам-Руси, сказать им: Земля наша велика и обильна,
а порядка в ней нет: идите княжить и владеть нами. Слова простые, краткие  и
сильные! Братья, именем Рюрик, Синеус и Трувор,  знаменитые  или  родом  или
делами, согласились принять власть над людьми, которые,  умев  сражаться  за
вольность, не умели ею пользоваться. Окруженные многочисленною Скандинавскою
дружиною,  готовою  утвердить   мечем   права   избранных   Государей,   сии
честолюбивые братья навсегда оставили отечество. Рюрик  прибыл  в  Новгород,
Синеус на Белоозеро в область Финского народа  Веси,  а  Трувор  в  Изборск,
город  Кривичей.  Смоленск,  населенный  также  Кривичами,  и  самый  Полоцк
оставались  еще  независимыми  и  не  имели  участия  в  призвании  Варягов.
Следственно, держава трех владетелей, соединенных узами родства  и  взаимной
пользы, от Белаозера простиралась только до Эстонии и Ключей Славянских, где
видим остатки древнего Изборска. Сия часть нынешней С.
     Петербургской, Эстляндской, Новогородской  и  Псковской  Губерний  была
названа тогда Русью, но имени Князей Варяго-Русских. Более не знаем  никаких
достоверных подробностей; не знаем,  благословил  ли  народ  перемену  своих
гражданских уставов?
     Насладился ли счастливою тишиною, редко известною в обществах народных?
Или пожалел ли о древней вольности? Хотя  новейшие  Летописцы  говорят,  что
Славяне скоро вознегодовали на рабство и какой-то Вадим, именуемый  Храбрым,
пал от руки сильного Рюрика вместе со многими из  своих  единомышленников  в
Новегороде - случай  вероятный:  люди,  привыкшие  к  вольности,  от  ужасов
безначалия могли пожелать Властителей, но могли и раскаяться, ежели  Варяги,
единоземцы и друзья Рюриковы, утесняли их - однако ж сие известие, не будучи
основано на древних сказаниях Нестора, кажется одною догадкою и вымыслом.
     Чрез два года [в 864 г.], по кончине Синеуса и Трувора,  старший  брат,
присоединив области их к своему Княжеству, основал Монархию Российскую.  Уже
пределы ее достигали на  Восток  до  нынешней  Ярославской  и  Нижегородской
Губернии, а на Юг до Западной Двины; уже Меря, Мурома и Полочане зависели от
Рюрика:  ибо  он,  приняв  единовластие,  отдал  в   управление   знаменитым
единоземцам своим, кроме Белаозера, Полоцк, Ростов и Муром, им или  братьями
его завоеванные, как надобно  думать.  Таким  образом,  вместе  с  верховною
Княжескою властию утвердилась  в  России,  кажется,  и  система  Феодальная,
Поместная, или Удельная,  бывшая  основанием  новых  гражданских  обществ  в
Скандинавии и во всей Европе, где господствовали народы Германские.  Монархи
обыкновенно  целыми  областями  награждали  Вельмож  и   любимцев,   которые
оставались их подданными,  но  властвовали  как  Государи  в  своих  Уделах:
система, сообразная с обстоятельствами и духом времени, когда еще не было ни
удобного сношения  между  владениями  одной  державы,  ни  уставов  общих  и
твердых, ни  порядка  в  гражданских  степенях,  и  люди,  упорные  в  своей
независимости, слушались единственно того, кто держал меч над их головою.
     Признательность Государей к верности Вельмож участвовала  также  в  сем
обыкновении, и завоеватель делился областями с товарищами храбрыми,  которые
помогали ему приобретать оные.
     К сему времени Летописец относит следующее важное происшествие. Двое из
единоземцев Рюриковых, именем Аскольд и Дир,  может  быть,  недовольные  сим
Князем, отправились с товарищами  из  Новагорода  в  Константинополь  искать
счастия; увидели на высоком берегу Днепра маленький городок и спросили: "Чей
он?" Им ответствовали, что строители его, три брата, давно скончались и  что
миролюбивые жители платят дань Козарам. Сей городок был Киев: Аскольд и  Дир
завладели им; присоединили к себе многих Варягов из Новагорода,  начали  под
именем Россиян властвовать как Государи в  Киеве  и  помышлять  о  важнейшем
предприятии,   достойном   Норманской   смелости.   Прежде   шли    они    в
Константинополь,  вероятно,  для  того,  чтобы  служить  Императору:   тогда
ободренные своим успехом и многочисленностию войска, дерзнули объявить  себя
врагами Греции. Судоходный Днепр благоприятствовал  их  намерению:  вооружив
200 судов, сии витязи Севера, издревле опытные  в  кораблеплавании,  открыли
себе путь в Черное море и в самый  Воспор  Фракийский,  опустошили  огнем  и
мечем берега его и скоро осадили Константинополь с моря.
     Столица Восточной Империи в первый раз увидела сих грозных неприятелей;
в первый раз с ужасом  произнесла  имя  Россиян,  Ρως.  Молва
народная возвестила  их  Скифами,  жителями  баснословной  горы  Тавра,  уже
победителями многих народов окрестных.
     Михаил III, Нерон своего времени, царствовал тогда  в  Константинополе,
но был в отсутствии, воюя на берегах  Черной  реки  с  Агарянами.  Узнав  от
Эпарха, или  Наместника  Цареградского  о  новом  неприятеле,  он  спешил  в
столицу, с великою опасностию пробрался сквозь суда Российские  и,  не  смея
отразить их силою, ожидал спасение от чуда.  Оно  совершилось,  по  сказанию
Византийских  Летописцев.  В   славной   церкви   Влахернской,   построенной
Императором Маркианом на берегу залива, между нынешнею Перою и  Царемградом,
хранилась так называемая риза Богоматери, к которой прибегал народ в  случае
бедствий. Патриарх Фотий с торжественными  обрядами  вынес  ее  на  берег  и
погрузил  в  море,  тихое  и  спокойное.  Вдруг  сделалась  буря;  рассеяла,
истребила флот неприятельский, и только слабые остатки  его  возвратились  в
Киев.
     Нестор согласно с Византийскими Историками  описывает  сей  случай,  но
некоторые из них прибавляют, что язычники Российские,  устрашенные  Небесным
гневом, немедленно отправили Послов в Константинополь  и  требовали  святого
крещения. Окружная грамота Патриарха Фотия, писанная в  исходе  866  года  к
Восточным Епископам, служит достоверным подтверждением сего любопытного  для
нас известия. "Россы, говорит он, славные  жестокостию,  победители  народов
соседственных и в гордости своей дерзнувшие воевать с Империею Римскою,  уже
оставили суеверие, исповедуют Христа и суть друзья  наши,  быв  еще  недавно
злейшими врагами. Они уже приняли от нас Епископа и Священника,  имея  живое
усердие к богослужению Христианскому".
     Константин Багрянородный и другие Греческие Историки пишут,  что  Россы
крестились во время царя Василия Македонского и Патриарха Игнатия,  то  есть
не ранее 867 года. "Император (говорят они), не  имея  возможности  победить
Россов, склонил их к миру богатыми дарами, состоявшими в золоте,  серебре  и
шелковых одеждах. Он прислал к ним Епископа, посвященного Игнатием,  который
обратил их в Христианство". - Сии два известия не противоречат одно другому.
Фотий в 866 году мог отправить церковных учителей в Киев: Игнатий также; они
насадили  там  первые  семена  Веры   истинной:   ибо   Несторова   летопись
свидетельствует, что в Игорево  время  было  уже  много  Христиан  в  Киеве.
Вероятно, что проповедники, для лучшего успеха в деле своем, тогда же  ввели
в употребление между Киевскими  Христианами  и  новые  письмена  Славянские,
изобретенные  Кириллом  в  Моравии  за  несколько  лет  до   того   времени.
Обстоятельства благоприятствовали сему  успеху:  Славяне  исповедовали  одну
Веру, а Варяги другую; впоследствии увидим, что  древние  Государи  Киевские
наблюдали священные обряды  первой,  следуя  внушению  весьма  естественного
благоразумия;  но  усердие  их  к  чужеземным  идолам,  коих   обожали   они
единственно в угождение главному своему народу, не могло быть  искренним,  и
самая государственная польза заставляла  Князей  не  препятствовать  успехам
новой Веры, соединявшей их подданных, Славян, и надежных товарищей, Варягов,
узами духовного братства. Но еще не наступило время  совершенного  торжества
ее.
     Таким образом, Варяги основали  две  Самодержавные  области  в  России:
Рюрик на Севере, Аскольд и Дир на Юге.  Невероятно,  чтобы  Козары,  бравшие
дань с Киева, добровольно уступили его  Варягам,  хотя  Летописец  молчит  о
воинских делах Аскольда и Дира в странах Днепровских:  оружие  без  сомнения
решило, кому  начальствовать  над  миролюбивыми  Полянами;  и  ежели  Варяги
действительно,   претерпев   урон   на   Черном   море,   возвратились    от
Константинополя с неудачею, то им надлежало быть счастливее на  сухом  пути,
ибо они удержали за собою Киев.
     Нестор молчит также о дальнейших предприятиях Рюрика в  Новегороде,  за
недостатком современных известий, а не для того, чтобы сей  Князь  отважный,
пожертвовав отечеством властолюбию, провел остаток жизни в бездействии:
     действовать  же  значило  тогда  воевать,  и  Государи   Скандинавские,
единоземцы Рюриковы, принимая власть от народа, обыкновенно  клялися  именем
Одиновым    быть    завоевателями.    Спокойствие    Государства,     мудрое
законодательство и правосудие составляют ныне славу Царей; но Князья Русские
в IX и Х веке еще не довольствовались сею благотворною славою. Окруженный  к
Западу, Северу и Востоку народами Финскими, Рюрик мог ли  оставить  в  покое
своих ближних соседей, когда и самые отдаленные  берега  Оки  долженствовали
ему покориться? Вероятно, что окрестности Чудского и Ладожского  озера  были
также свидетелями мужественных дел его, неописанных и забвенных. - Он княжил
единовластно, по смерти Синеуса и Трувора, 15 лет в Новегороде и скончался в
879 году, вручив правление и малолетнего сына,  Игоря,  родственнику  своему
Олегу.
     Память Рюрика, как первого Самодержца Российского, осталась бессмертною
в нашей Истории и главным действием его княжения было твердое  присоединение
некоторых Финских племен к народу Славянскому в России, так что Весь,  Меря,
Мурома наконец обратились в Славян, приняв их обычаи, язык и Веру.



                                  Глава V




     Завоевания Олеговы. Нашествие Угров. Супружество Игоря. Россияне служат
в Греции. Олег идет на Царьград. Мир с Греками. Договор с Империею.  Кончина
Олега.


     Рюрик, по словам летописи, вручил Олегу правление за малолетством сына.
Сей опекун Игорев скоро прославился  великою  своею  отважностию,  победами,
благоразумием, любовию подданных.
     Весть о счастливом успехе Рюрика и братьев его, желание  участвовать  в
их завоеваниях и надежда обогатиться, без сомнения, привлекли многих Варягов
в Россию. Князья рады были соотечественникам, которые усиливали  их  верную,
смелую дружину. Олег, пылая  славолюбием  Героев,  не  удовольствовался  сим
войском, но присоединил к нему великое число Новогородцев,  Кривичей,  Веси,
Чуди, Мери и в 882 году пошел к странам Днепровским. Смоленск, город вольных
Кривичей, сдался ему, кажется, без сопротивления, чему могли  способствовать
единоплеменники их,  служившие  Олегу.  Первая  удача  была  залогом  новых:
храбрый Князь, поручив Смоленск своему Боярину, вступил в область Северян  и
взял Любеч, древний город  на  Днепре.  Но  желания  завоевателя  стремились
далее:  слух  о  независимой  Державе,   основанной   Аскольдом   и   Диром,
благословенный  климат  и  другие  естественные   выгоды   Малороссии,   еще
украшенные, может быть, рассказами, влекли Олега к Киеву.
     Вероятность, что Аскольд и Дир, имея сильную дружину,  не  захотят  ему
добровольно поддаться, и неприятная мысль сражаться  с  единоземцами,  равно
искусными в деле воинском, принудили его употребить хитрость. Оставив назади
войско, он с юным Игорем и с немногими  людьми  приплыл  к  высоким  берегам
Днепра, где стоял древний Киев; скрыл вооруженных ратников в ладиях и  велел
объявить  Государям  Киевским,  что  Варяжские  купцы,  отправленные  Князем
Новогородским в Грецию, хотят видеть  их  как  друзей  и  соотечественников.
Аскольд и Дир, не подозревая обмана, спешили на берег: воины Олеговы в  одно
мгновение окружили их. Правитель сказал: Вы не Князья и не знаменитого роду,
но я Князь, - и показав Игоря, примолвил: -  Вот  сын  Рюриков!  Сим  словом
осужденные на казнь Аскольд и Дир под мечами  убийц  пали  мертвые  к  ногам
Олеговым... Простота, свойственная нравам IX  века,  дозволяет  верить,  что
мнимые купцы могли призвать к себе таким  образом  Владетелей  Киевских;  но
самое  общее  варварство  сих  времен  не  извиняет  убийства  жестокого   и
коварного. - Тела несчастных Князей были погребены на горе, где в  Несторово
время находился Ольмин двор; кости Дировы покоились за храмом Св. Ирины; над
могилою Аскольда стояла  церковь  Св.  Николая,  и  жители  Киевские  доныне
указывают сие место на крутом берегу Днепра, ниже  монастыря  Николаевского,
где врастает в землю малая, ветхая церковь.
     Олег, обагренный кровию невинных Князей, знаменитых  храбростию,  вошел
как победитель в город их, и жители,  устрашенные  самым  его  злодеянием  и
сильным  войском,  признали  в  нем  своего  законного   государя.   Веселое
местоположение, судоходный Днепр, удобность иметь  сообщение,  торговлю  или
войну с разными богатыми  странами  -  с  Греческим  Херсоном,  с  Козарскою
Тавридою, с Болгариею, с Константинополем  -  пленили  Олега,  и  сей  Князь
сказал:  Да  будет  Киев  материю  городов   Российских!   Монархи   народов
образованных желают иметь столицу среди Государства,  во-первых,  для  того,
чтобы лучше надзирать над общим его правлением, а  во-вторых,  и  для  своей
безопасности: Олег, всего более думая о завоеваниях, хотел жить на  границе,
чтобы тем скорее нападать на чуждые земли;  мыслил  ужасать  соседей,  а  не
бояться их. - Он поручил дальние области Вельможам; велел строить города или
неподвижные  станы  для  войска,  коему  надлежало  быть  грозою  и  внешних
неприятелей и внутренних мятежников; уставил также  налоги  общие.  Славяне,
Кривичи и другие народы  должны  были  платить  дань  Варягам,  служившим  в
России: Новгород давал им ежегодно  300  гривен  тогдашнею  ходячею  монетою
Российскою: что представляло цену ста пятидесяти фунтов  серебра.  Сию  дань
получали Варяги, как говорит Нестор, до кончины Ярославовой: с того  времени
летописи наши действительно уже молчат о службе их в России.
     Обширные владения Российские еще не  имели  твердой  связи.  Ильменские
Славяне граничили с Весью, Весь с Мерею, Меря с Муромою и  с  Кривичами;  но
сильные, от Россиян независимые народы обитали между Новымгородом и  Киевом.
Храбрый Князь, дав отдохнуть войску, спешил к  берегам  реки  Припяти:  там,
среди лесов мрачных Древляне свирепые наслаждались  вольностию  и  встретили
его с оружием, но победа увенчала  Олега,  и  сей  народ,  богатый  зверями,
обязался ему платить дань черными  куницами.  В  следующие  два  года  Князь
Российский  овладел  землею  Днепровских  Северян  и  соседственных  с  ними
Радимичей. Он победил первых, освободил их от власти Козаров,  и  сказав:  я
враг им, а не вам! -  удовольствовался  самым  легким  налогом:  верность  и
доброе расположение Северян были ему всего нужнее для безопасного  сообщения
южных областей Российских с северными.  Радимичи,  жители  берегов  Сожских,
добровольно согласились давать Россиянам то же, что Козарам:  по  щлягу  или
мелкой монете с каждой сохи. Таким образом, соединив цепию завоеваний Киев с
Новымгородом, Олег  уничтожил  господство  Хана  Козарского  в  Витебской  и
Черниговской Губернии. Сей Хан  дремал,  кажется,  в  приятностях  Восточной
роскоши и неги: изобилие Тавриды, долговременная связь с цветущим Херсоном и
Константинополем, торговля и мирные искусства Греции усыпили воинский дух  в
Козарах, и могущество их уже клонилось к падению.
     Покорив Север, Князь Российский обратил счастливое оружие свое к Югу. В
левую сторону от Днепра, на берегах Сулы, жили еще независимые от Российской
Державы Славяне, единоплеменные с Черниговцами: он завоевал страну их, также
Подольскую и Волынскую Губернию, часть Херсонской и,  может  быть,  Галицию,
ибо Летописец в числе его подданных именует Дулебов,  Тивирцев  и  Хорватов,
там обитавших.
     Но между тем,  как  победоносные  знамена  сего  Героя  развевались  на
берегах Днестра и Буга,  новая  столица  его  увидела  пред  стенами  своими
многочисленные вежи, или шатры, Угров  (Маджаров  или  нынешних  Венгерцев),
которые обитали некогда близ Урала, а в IX веке на Восток от Киева, в стране
Лебедии, может быть в Харьковской Губернии, где город Лебедин напоминает сие
имя. Вытесненные Печенегами, они искали тогда жилищ новых; некоторые перешли
за Дон, на границу Персии; другие же устремились на Запад:  место,  где  они
стояли под Киевом, называлось еще в Несторово время Угорским. Олег пропустил
ли их дружелюбно или отразил силою, неизвестно.  Сии  беглецы  переправились
через Днепр и завладели Молдавиею, Бессарабиею, землею Волошскою.
     Далее не находим никаких известий о предприятиях деятельного  Олега  до
самого 906 года; знаем только, что он правил еще Государством и в то  время,
когда уже питомец его возмужал летами. Приученный из детства к  повиновению,
Игорь не дерзал  требовать  своего  наследия  от  Правителя  властолюбивого,
окруженного блеском побед, славою завоеваний и храбрыми товарищами,  которые
считали его власть законною, ибо он умел ею возвеличить Государство.  В  903
году Олег избрал для Игоря супругу, сию в наших летописях бессмертную Ольгу,
славную тогда еще одними прелестями женскими и благонравием. Ее  привезли  в
Киев из Плескова, или нынешнего Пскова: так пишет Нестор. Но в особенном  ее
житии и в других  новейших  исторических  книгах  сказано,  что  Ольга  была
Варяжского простого роду и жила в веси, именуемой  Выбутскою,  близ  Пскова;
что юный Игорь, приехав из Киева, увеселялся там  некогда  звериною  ловлею;
увидел Ольгу, говорил с нею, узнал ее  разум,  скромность  и  предпочел  сию
любезную сельскую девицу всем другим невестам.
     Обыкновения и нравы тогдашних времен, конечно, дозволяли  Князю  искать
для себя супругу в самом низком состоянии людей, ибо красота уважалась более
знаменитого рода; но мы не можем ручаться за истину  предания,  неизвестного
нашему древнему Летописцу,  иначе  он  не  пропустил  бы  столь  любопытного
обстоятельства в житии Св.
     Ольги. Имя свое приняла она, кажется, от имени Олега, в знак дружбы его
к сей достойной Княгине или в знак Игоревой к нему любви.
     Вероятно, что сношение между Константинополем и Киевом  не  прерывалось
со времен  Аскольда  и  Дира;  вероятно,  что  Цари  и  Патриархи  Греческие
старались умножать число Христиан в Киеве и вывести  самого  Князя  из  тьмы
идолопоклонства; но Олег, принимая, может быть, Священников  и  Патриарха  и
дары от Императора, верил более всего мечу  своему,  довольствовался  мирным
союзом с Греками  и  терпимостию  Христианства.  Мы  знаем  по  Византийским
известиям,  что   около   сего   времени   Россия   считалась   шестидесятым
Архиепископством в списке Епархий, зависевших от Главы  Константинопольского
Духовенства; знаем также, что в 902 году 700  Россов  или  Киевских  Варягов
служили во флоте Греческом и что  им  платили  из  казны  100  литр  золота.
Спокойствие, которым  Россия,  покорив  окрестные  народы,  могла  несколько
времени наслаждаться, давало свободу витязям Олеговым искать деятельности  в
службе  Императоров:  Греки  уже  издавна  осыпали  золотом  так  называемых
варваров, чтобы они дикою храбростию своею  ужасали  не  Константинополь,  а
врагов его. Но Олег, наскучив тишиною, опасною для воинственной Державы, или
завидуя богатству Царяграда и желая доказать, что казна  робких  принадлежит
смелому,  решился  воевать  с  Империею.  Все   народы,   ему   подвластные:
Новогородцы, Финские жители Белаозера, Ростовская Меря,  Кривичи,  Северяне,
Поляне Киевские, Радимичи, Дулебы, Хорваты и Тивирцы соединились с  Варягами
под его знаменами. Днепр покрылся двумя тысячами  легких  судов:  на  всяком
было сорок воинов; конница шла берегом. Игорь остался в Киеве: Правитель  не
хотел разделить с ним ни опасностей, ни славы. Надлежало победить не  только
врагов, но и  природу,  такими  чрезвычайными  усилиями,  которые  могли  бы
устрашить самую дерзкую  предприимчивость  нашего  времени  и  кажутся  едва
вероятными. Днепровские пороги и ныне мешают  судоходству,  хотя  стремление
воды в течение столетний, наконец, искусство людей  разрушили  некоторые  из
сих преград каменных: в IX и Х  веке  они  долженствовали  быть  несравненно
опаснее. Первые Варяги Киевские осмелились пройти сквозь их острые  скалы  и
кипящие волны с двумястами судов: Олег со флотом в  десять  раз  сильнейшим.
Константин Багрянородный описал нам, как Россияне в сем плавании обыкновенно
преодолевали трудности: бросались в воду, искали гладкого  дна  и  проводили
суда между камнями; но в некоторых местах вытаскивали свои  лодки  из  реки,
влекли берегом или несли на плечах,  будучи  в  то  же  самое  время  готовы
отражать неприятеля. Доплыв благополучно до лимана,  они  исправляли  мачты,
паруса, рули; входили в море и,  держась  западных  берегов  его,  достигали
Греции.
     Но Олег вел с собою еще сухопутное конное войско: жители  Бессарабии  и
сильные Болгары дружелюбно ли пропустили его? Летописец не говорит о том. Но
мужественный Олег приближился наконец к  Греческой  столице,  где  суеверный
Император Леон, прозванный Философом,  думал  о  вычетах  Астрологии  более,
нежели о безопасности Государства. Он велел только заградить цепию гавань  и
дал волю Олегу разорять  Византийские  окрестности,  жечь  селения,  церкви,
увеселительные дома, Вельмож  Греческих.  Нестор,  в  доказательство  своего
беспристрастия, изображает самыми черными красками жестокость и бесчеловечие
Россиян. Они плавали в крови несчастных, терзали пленников, бросали живых  и
мертвых в море.
     Так некогда поступали Гунны и народы  Германские  в  областях  Империи;
так, в сие же самое время, Норманы,  единоземцы  Олеговы,  свирепствовали  в
Западной Европе.
     Война дает ныне право убивать неприятелей вооруженных: тогда  была  она
правом злодействовать в земле  их  и  хвалиться  злодеяниями...  Сии  Греки,
которые все еще именовались согражданами Сципионов и Брутов, сидели в стенах
Константинополя и смотрели на ужасы опустошения  вокруг  столицы;  но  Князь
Российский привел в трепет и самый  город.  В  летописи  сказано,  что  Олег
поставил суда свои на колеса и силою одного ветра, на  распущенных  парусах,
сухим путем шел со флотом к Константинополю. Может быть, он хотел сделать то
же, что сделал после Магомет II: велел воинам тащить суда берегом в  гавань,
чтобы приступить  к  стенам  городским;  а  баснословие,  вымыслив  действие
парусов на сухом пути, обратило трудное, но  возможное  дело  в  чудесное  и
невероятное. Греки, устрашенные сим намерением, спешили предложить Олегу мир
и дань. Они выслали войску его съестные припасы и вино: Князь отвергнул то и
другое,  боясь  отравы,  ибо  храбрый  считает  малодушного  коварным.  Если
подозрение Олегво, как говорит Нестор, было справедливо: то  не  Россиян,  а
Греков должно назвать истинными варварами Х века.
     Победитель требовал 12 гривен на каждого человека  во  флоте  своем,  и
Греки  согласились  с  тем  условием,  чтобы  он,  прекратив  неприятельские
действия, мирно возвратился в отечество. Войско Российское  отступило  далее
от  города,  и  Князь  отправил  Послов  к  Императору.  Летопись  сохранила
Норманские имена сих вельмож:
     Карла,  Фарлафа,   Веремида,   Рулава,   Стемида.   Они   заключили   с
Константинополем следующий договор [в 907 г.]:
     1. "Греки дают по 12 гривен на человека, сверх того  уклады  на  города
Киев, Чернигов, Переяславль, Полтеск, Ростов, Любеч и другие, где  властвуют
Князья, Олеговы подданные". Война была в  сии  времена  народным  промыслом:
Олег, соблюдая обычай Скандинавов и всех народов  Германских,  долженствовал
разделить свою добычу с воинами и Полководцами, не забывая  и  тех,  которые
оставались в России.
     II. "Послы, отправляемые Князем Русским  в  Царьград,  будут  там  всем
довольствованы из казны Императорской. Русским гостям  или  торговым  людям,
которые приедут в Грецию, Император обязан на шесть  месяцев  давать  хлеба,
вина, мяса, рыбы и плодов; они имеют также свободный вход в народные бани  и
получают на возвратный путь съестные припасы, якоря, снасти,  паруса  и  все
нужное".
     Греки с своей стороны предложили такие условия: "1.  Россияне,  которые
будут в Константинополе не для торговли, не имеют права требовать  месячного
содержания.
     - II. Да запретит Князь Послам своим делать жителям обиду в областях  и
в селах Греческих. - III. Россияне могут жить только у Св.  Мамы,  и  должны
уведомлять о своем прибытии городское начальство, которое запишет их имена и
выдаст им  месячное  содержание:  Киевским,  Черниговским,  Переяславским  и
другим гражданам.
     Они будут входить  только  в  одни  ворота  городские  с  Императорским
приставом, безоружные и не более пятидесяти человек вдруг;  могут  торговать
свободно в Константинополе и не платя никакой пошлины".
     Сей мир, выгодный для Россиян, был утвержден священными обрядами  Веры:
Император  клялся  Евангелием,  Олег  с  воинами  оружием  и  богами  народа
Славянского, Перуном и Волосом. В знак победы  Герой  повесил  щит  свой  на
вратах Константинополя и возвратился  в  Киев,  где  народ,  удивленный  его
славою  и  богатствами,   им   привезенными:   золотом,   тканями,   разными
драгоценностями искусства  и  естественными  произведениями  благословенного
климата Греции, единогласно назвал Олега вещим, то есть мудрым или волхвом.
     Так Нестор описывает счастливый и славный поход, коим Олег увенчал свои
дела воинские. Греческие Историки молчат  о  сем  важном  случае;  но  когда
Летописец наш не  позволял  действовать  своему  воображению  и  в  описании
древних, отдаленных времен: то  мог  ли  он,  живучи  в  XI  веке,  выдумать
происшествие десятого столетия, еще свежего в  народной  памяти?  Мог  ли  с
дерзостию уверять современников в истине оного, если бы  общее  предание  не
служило ей порукою? Согласимся,  что  некоторые  обстоятельства  могут  быть
баснословны: товарищи Олеговы,  хваляся  своими  подвигами,  украшали  их  в
рассказах, которые с новыми прибавлениями, чрез несколько времени обратились
в народную сказку, повторенную Нестором без  критического  исследования;  но
главное обстоятельство, что Олег ходил к Царьграду и возвратился с  успехом,
кажется достоверным.
     Доселе одни словесные предания могли руководствовать Нестора; но  желая
утвердить мир с Греками, Олег вздумал отправить в Царьград  Послов,  которые
заключили с Империею договор письменный, драгоценный и  древнейший  памятник
Истории Российской, сохраненный в нашей летописи.  Мы  изъясним  единственно
смысл темных речений, оставляя в целости, где  можно,  любопытную  древность
слога.
     ДОГОВОР РУССКИХ С ГРЕКАМИ "Мы от роду Русского, Карл, Ингелот,  Фарлов,
Веремид, Рулав, Гуды, Руальд,  Карн,  Флелав,  Рюар,  Актутруян,  Лидулфост,
Стемид, посланные Олегом, Великим Князем Русским и всеми  сущими  под  рукою
его Светлыми Боярами к вам, Льву, Александру и Константину"  (брату  и  сыну
первого) "Великим Царям Греческим, на удержание и на извещение от многих лет
бывшие любви между Христианами и Русью, по воле наших Князей  и  всех  сущих
под рукою  Олега,  следующими  главами  уже  не  словесно,  как  прежде,  но
письменно утвердили сию любовь и клялися в  том  по  закону  Русскому  своим
оружием.
     1. Первым словом да умиримся с вами, Греки! Да любим друг друга от всей
души и не дадим никому из сущих под рукою наших Светлых Князей обижать  вас;
но потщимся, сколь можем, всегда и непреложно соблюдать сию дружбу! Так же и
вы, Греки, да храните всегда любовь  неподвижную  к  нашим  Светлым  Князьям
Русским и всем сущим под рукою Светлого Олега. В случае  же  преступления  и
вины да поступаем тако:
     II. Вина доказывается свидетельствами; а когда нет  свидетелей,  то  не
истец, но ответчик присягает - и каждый да клянется по Вере своей". Взаимные
обиды и ссоры Греков с Россиянами в Константинополе заставили,  как  надобно
думать, Императоров и Князя Олега включить статьи уголовных законов в мирный
государственный договор.
     III. "Русин ли убиет Христианина или Христианин  Русина,  да  умрет  на
месте злодеяния. Когда убийца домовит  и  скроется,  то  его  имение  отдать
ближнему родственнику убитого; но жена убийцы  не  лишается  своей  законной
части. Когда же преступник уйдет, не оставив имения, то считается под судом,
доколе найдут его и казнят смертию.
     IV. Кто ударит другого мечем или каким сосудом, да заплатит  пять  литр
серебра по закону Русскому; неимовитый же да заплатит, что может; да  снимет
с себя и самую одежду, в которой ходит, и да клянется по Вере своей, что  ни
ближние, ни друзья не хотят его  выкупить  из  вины:  тогда  увольняется  от
дальнейшего взыскания.
     V. Когда Русин украдет что-либо у Христианина или Христианин у  Русина,
и пойманный на воровстве захочет сопротивляться, то хозяин  украденной  вещи
может убить его, не подвергаясь взысканию, и возьмет свое обратно; но должен
только связать вора, который без сопротивления отдается  ему  в  руки.  Если
Русин или Христианин, под видом обыска, войдет в чей дом и силою возьмет там
чужое вместо своего, да заплатит втрое.
     VI. Когда ветром выкинет Греческую ладию на землю чуждую, где  случимся
мы, Русь, то будем охранять оную  вместе  с  ее  грузом,  отправим  в  землю
Греческую и проводим сквозь всякое страшное место до бесстрашного. Когда  же
ей нельзя возвратиться в отечество за бурею или  другими  препятствиями,  то
поможем гребцам и доведем ладию до ближней пристани Русской. Товары, и  все,
что будет в спасенной нами ладии, да продается свободно; и  когда  пойдут  в
Грецию наши Послы к Царю или гости для купли, они  с  честию  приведут  туда
ладию и в целости отдадут, что выручено за ее товары. Если же кто из Русских
убьет человека на сей ладии, или что-нибудь  украдет,  да  приимет  виновный
казнь вышеозначенную.
     VII. Ежели найдутся в Греции между купленными невольниками Россияне или
в Руси Греки, то их освободить и взять за них, чего они купцам  стоили,  или
настоящую, известную цену невольников: пленные также да будут  возвращены  в
отечество, и за каждого да внесется  окупу  20  златых.  Но  Русские  воины,
которые из чести придут служить Царю, могут, буде захотят сами,  остаться  в
земле Греческой.
     VIII. Ежели невольник Русский уйдет, будет украден, или отнят под видом
купли, то хозяин может вeздe искать и взять его; а  кто  противится  обыску,
считается виновным.
     IX. Когда Русин,  служащий  Царю  Христианскому,  умрет  в  Греции,  не
распорядив своего наследства, и родных с  ним  не  будет:  то  прислать  его
имение в Русь к милым ближним;  а  когда  сделает  распоряжение,  то  отдать
имение наследнику, означенному в духовной.
     X. Ежели между  купцами  и  другими  людьми  Русскими  в  Греции  будут
виновные  и  ежели  потребуют  их  в  отечество  для  наказания,   то   Царь
Христианский должен отправить сих преступников в Русь,  хотя  бы  они  и  не
хотели туда возвратиться.
     Да поступают так и Русские в отношении к Грекам!
     Для верного исполнения сих условий между нами, Русью и Греками,  велели
мы написать оные киноварью на двух хартиях. Царь Греческий скрепил их  своею
рукою, клялся святым  крестом,  Нераздельною  Животворящею  Троицею  единого
Бога, и дал хартию нашей Светлости; а мы, Послы Русские, дали ему  другую  и
клялися по закону своему, за себя и за всех Русских, исполнять  утвержденные
главы мира и любви между нами, Русью и Греками. Сентября во 2 неделю,  в  15
лето (то есть Индикта)
     от создания мира... [2 сентября 911 г.]"
     Договор мог быть писан на Греческом  и  Славянском  языке.  Уже  Варяги
около пятидесяти лет господствовали в Киеве: сверстники Игоревы, подобно ему
рожденные между Славянами, без сомнения, говорили языком  их  лучше,  нежели
Скандинавским.
     Дети Варягов, принявших Христианство во время Аскольда  и  Дира,  имели
способ выучиться и Славянской грамоте, изобретенной Кириллом  в  Моравии.  С
другой стороны, при Дворе и в войске  Греческом  находились  издавна  многие
Славяне,  обитавшие  во  Фракии,  в  Пелопоннесе  и   в   других   владениях
Императорских. В осьмом  веке  один  из  них  управлял,  в  сане  Патриарха,
Церковию; и в самое то время, когда Император  Александр  подписывал  мир  с
Олегом, первыми любимцами  его  были  два  Славянина,  именем  Гаврилопул  и
Василич: последнего хотел он сделать даже своим наследником. Условия  мирные
надлежало разуметь и Грекам и Варягам: первые не знали  языка  Норманов,  но
Славянский был известен и тем и другим.
     Сей договор представляет  нам  Россиян  уже  не  дикими  варварами,  но
людьми, которые знают святость чести и народных торжественных условий; имеют
свои  законы,  утверждающие  безопасность   личную,   собственность,   право
наследия, силу завещаний; имеют торговлю внутреннюю  и  внешнюю.  Седьмая  и
осьмая  статья  его  доказывают  -  и   Константин   Багрянородный   то   же
свидетельствует,  -  что  купцы  Российские  торговали   невольниками:   или
пленными, взятыми на войне, или рабами, купленными у народов  соседственных,
или  собственными  преступниками,  законным  образом  лишенными  свободы.  -
Надобно  также  приметить,   что   между   именами   четырнадцати   Вельмож,
употребленных Великим Князем для заключения мирных условий с Греками, нет ни
одного Славянского. Только Варяги, кажется, окружали наших первых  Государей
и пользовались их доверенностию, участвуя в делах правления.
     Император, одарив Послов  золотом,  драгоценными  одеждами  и  тканями,
велел показать им красоту и богатство  храмов  (которые  сильнее  умственных
доказательств  могли  представить  воображению  грубых  людей  величие  Бога
Христианского) и с честию отпустил их в Киев, где они  дали  отчет  Князю  в
успехе посольства.
     Сей Герой, смиренный летами, хотел уже тишины  и  наслаждался  всеобщим
миром.
     Никто из соседей не дерзал прервать его спокойствия. Окруженный знаками
побед и славы, Государь народов многочисленных, повелитель  войска  храброго
мог казаться грозным и в самом усыплении старости. Он совершил на земле дело
свое - и смерть его казалась потомству  чудесною.  "Волхвы,  -  так  говорит
Летописец, - предсказали Князю, что ему суждено  умереть  от  любимого  коня
своего. С того времени он не хотел ездить на  нем.  Прошло  четыре  года:  в
осень пятого вспомнил Олег о предсказании, и слыша,  что  конь  давно  умер,
посмеялся над волхвами; захотел видеть его кости;  стал  ногою  на  череп  и
сказал: его ли мне бояться? Но в черепе таилась змея: она ужалила  Князя,  и
Герой скончался"... Уважение к памяти великих мужей и любопытство знать все,
что  до  них  касается,  благоприятствуют  таким  вымыслам  и  сообщают   их
отдаленным потомкам. Можем верить и не верить, что Олег  в  самом  деле  был
ужален змеею на могиле любимого коня его, но мнимое пророчество волхвов  или
кудесников  есть  явная  народная  басня,  достойная  замечания   по   своей
древности.
     Гораздо важнее и достовернее то, что Летописец повествует о  следствиях
кончины Олеговой: народ стенал и проливал слезы. Что можно сказать сильнее и
разительнее в похвалу Государя умершего? Итак, Олег не только ужасал врагов,
он был еще любим своими подданными. Воины могли оплакивать  в  нем  смелого,
искусного предводителя, а народ защитника. -  Присоединив  к  Державе  своей
лучшие,  богатейшие  страны  нынешней  России,  сей   Князь   был   истинным
основателем ее величия. Рюрик владел от Эстонии, Славянских Ключей и Волхова
до Белаозера, устья Оки и города Ростова: Олег завоевал все от Смоленска  до
реки Сулы, Днестра и, кажется, самых  гор  Карпатских.  Мудростию  Правителя
цветут Государства образованные; но только  сильная  рука  Героя  основывает
великие Империи и служит им надежною опорою в их  опасной  новости.  Древняя
Россия славится не одним героем: никто из них не мог сравняться с  Олегом  в
завоеваниях, которые утвердили ее бытие могущественное. История признает  ли
его незаконным Властелином с того времени, как возмужал  наследник  Рюриков?
Великие дела и польза государственная не извиняют ли властолюбия Олегова?  И
права наследственные, еще не утвержденные в России  обыкновением,  могли  ли
ему казаться священными?.. Но кровь Аскольда  и  Дира  осталась  пятном  его
славы.
     Олег, княжив 33 года, умер в глубокой старости, ежели  он  хотя  юношею
пришел в Новгород с Рюриком. Тело его погребено на горе Щековице,  и  жители
Киевские, современники Нестора, звали сие место Ольговою могилою.



                                 Глава VI



     Бунт Древлян. Явление Печенегов. Нападение Игоря на Грецию.  Договор  с
Греками. Убиение Игоря.


     Игорь в зрелом возрасте мужа приял власть опасную: ибо  современники  и
потомство требуют величия от наследников  Государя  великого  или  презирают
недостойных.
     [914 г.] Смерть победителя ободрила побежденных, и Древляне  отложились
от Киева.
     Игорь спешил доказать, что в его руке меч Олегов; смирил их  и  наказал
прибавлением  дани.  -  Но  скоро  новые  враги,  сильные  числом,  страшные
дерзостию и грабительством,  явились  в  пределах  России.  Они  под  именем
Печенегов так славны в летописях наших, Византийских и Венгерских  от  Х  до
XII века, что мы  должны,  при  вступлении  их  на  феатр  Истории,  сказать
несколько слов о свойстве и древнем отечестве сего народа.
     Восточная страна нынешней Российской Монархии, где  текут  реки  Иртыш,
Тобол, Урал, Волга, в продолжение многих  столетий  ужасала  Европу  грозным
явлением народов, которые один за другим выходили  из  ее  степей  обширных,
различные, может быть,  языком,  но  сходные  характером,  образом  жизни  и
свирепостию. Все  были  кочующие;  все  питались  скотоводством  и  звериною
ловлею: Гунны, Угры, Болгары, Авары, Турки - и все  они  исчезли  в  Европе,
кроме  Угров  и  Турков.  К  сим  народам  принадлежали  Узы   и   Печенеги,
единоплеменники Туркоманов: первые, обитая между Волгою и Доном в  соседстве
с Печенегами, вытеснили их из степей Саратовских:
     изгнанники устремились к западу; овладели Лебедиею; чрез несколько  лет
опустошили  Бессарабию,  Молдавию,  Валахию;  принудили  Угров  переселиться
оттуда в Паннонию и начали господствовать  от  реки  Дона  до  самой  Алуты,
составив 8 разных областей, из коих  4  были  на  Восток  от  Днепра,  между
Россиянами и Козарами; а другие -  на  западной  стороне  его,  в  Молдавии,
Трансильвании, на Буге и близ Галиции, в соседстве с  народами  Славянскими,
подвластными Киевским  Государям.  Не  зная  земледелия,  обитая  в  шатрах,
кибитках, или вежах, Печенеги искали  единственно  тучных  лугов  для  стад;
искали также богатых соседей для грабительства;  славились  быстротою  коней
своих; вооруженные копьями, луком, стрелами, мгновенно окружали неприятеля и
мгновенно скрывались от глаз его; бросались на лошадях в самые глубокие реки
или вместо лодок употребляли большие кожи. Они носили персидскую  одежду,  и
лица их изображали свирепость.
     Печенеги думали, может быть,  ограбить  Киев;  но  встреченные  сильным
войском, не захотели отведать счастия в битве и мирно удалились в Бессарабию
или Молдавию, где уже господствовали тогда  их  единоземцы.  Там  народ  сей
сделался ужасом и бичом соседей; служил орудием взаимной их ненависти  и  за
деньги помогал им  истреблять  друг  друга.  Греки  давали  ему  золото  для
обуздания Угров и Болгаров, особенно же Россиян, которые также искали дружбы
его, чтобы иметь безопасную торговлю  с  Константинополем:  ибо  Днепровские
пороги и Дунайское устье  были  заняты  Печенегами.  Сверх  того  они  могли
всегда, с правой и левой стороны Днепра, опустошать  Россию,  жечь  селения,
увозить жен и детей, или, в случае  союза,  подкреплять  Государей  Киевских
наемным войском своим. Сия несчастная Политика дозволяла  разбойникам  более
двух веков свободно отправлять их гибельное ремесло.

     Печенеги, заключив союз с Игорем, пять  лет  не  тревожили  России:  по
крайней мере Нестор говорит о первой действительной войне с ними уже  в  920
году. Предание не сообщило ему известия об  ее  следствиях.  Княжение  Игоря
вообще не ознаменовалось в памяти народной никаким великим происшествием  до
самого  941  года,  когда  Нестор,  согласно  с  Византийскими   Историками,
описывает войну Игореву с Греками.
     Сей Князь, подобно Олегу, хотел прославить ею  старость  свою,  жив  до
того времени дружелюбно с Империею: ибо в  935  году  корабли  и  воины  его
ходили с Греческим флотом в Италию. Если верить Летописцам, то Игорь с 10000
судов вошел в Черное море. Болгары, тогда союзники Императора, уведомили его
о сем неприятеле; но Игорь успел, пристав к  берегу,  опустошить  Воспорские
окрестности. Здесь Нестор, следуя Византийским  Историкам,  с  новым  ужасом
говорит о свирепости Россиян: о храмах, монастырях  и  селениях,  обращенных
ими в пепел; о пленниках, бесчеловечно убиенных, и проч. Роман Лакапин, воин
знаменитый, но Государь слабый, выслал наконец флот под начальством  Феофана
Протовестиария. Корабли Игоревы  стояли  на  якорях  близ  Фара  или  маяка,
готовые к сражению. Игорь столь был уверен в победе, что велел воинам  своим
щадить неприятелей и брать их живых в плен; но успех не  соответствовал  его
чаянию. Россияне, приведенные в  ужас  и  беспорядок  так  называемым  огнем
Греческим, которым Феофан зажег  многие  суда  их  и  который  показался  им
небесною молниею в руках озлобленного врага, удалились к берегам Малой Азии.
Там Патрикий Варда с отборною пехотою, конницею, и Доместик  Иоанн,  славный
победами, одержанными им в Сирии, с  опытным  Азиатским  войском  напали  на
толпы Россиян, грабивших цветущую Вифинию, и принудили их бежать на суда.
     Угрожаемые  вместе  и  войском  Греческим,  и  победоносным  флотом,  и
голодом, они снялись с якорей, ночью отплыли к берегам Фракийским, сразились
еще с Греками на море и  с  великим  уроном  возвратились  в  отечество.  Но
бедствия, претерпенные от них Империею  в  течение  трех  месяцев,  остались
надолго незабвенными в ее Азиатских и Европейских областях.
     О сем несчастном Игоревом походе говорят не только Византийские,  но  и
другие Историки: Арабский Эльмакин и Кремонский Епископ Лиутпранд; последний
рассказывает слышанное  им  от  своего  отчима,  который,  будучи  Послом  в
Цареграде, собственными глазами видел казнь многих Игоревых  воинов,  взятых
тогда в  плен  Греками:  варварство  ужасное!  Греки,  изнеженные  роскошию,
боялись опасностей, а не злодейства.
     Игорь не уныл, но хотел отмстить Грекам; собрал  другое  многочисленное
войско, призвал Варягов из-за моря,  нанял  Печенегов  -  которые  дали  ему
аманатов в доказательство верности своей - и чрез два  года  снова  пошел  в
Грецию со флотом и с  конницею.  Херсонцы  и  Болгары  вторично  дали  знать
Императору, что море покрылось кораблями Российскими. Лакапин, не  уверенный
в победе и желая спасти Империю от новых бедствий войны со врагом отчаянным,
немедленно отправил послов к Игорю. Встретив его близ Дунайского устья,  они
предложили ему дань, какую некогда взял храбрый Олег  с  Греции;  обещали  и
более, ежели Князь благоразумно согласится на мир; старались также  богатыми
дарами обезоружить корыстолюбивых Печенегов.  Игорь  остановился  и,  созвав
дружину свою, объявил ей желание Греков.
     "Когда Царь, - ответствовали верные товарищи Князя Российского,  -  без
войны дает нам серебро и золото, то чего более можем требовать? Известно ли,
кто одолеет?
     мы ли? они ли? и с морем кто советен? Под  нами  не  земля,  а  глубина
морская: в ней общая смерть людям". Игорь  принял  их  совет,  взял  дары  у
Греков на всех воинов своих, велел наемным Печенегам разорять  соседственную
Болгарию и возвратился в Киев.
     В следующий год [944 г.]  Лакапин  отправил  Пслов  к  Игорю,  а  Князь
Российский в Царьград, где заключен  был  ими  торжественный  мир  на  таких
условиях:
     I. Начало, подобное Олегову договору: "Мы от  рода  Русского,  Послы  и
гости Игоревы", и проч. Следует около пятидесяти Норманских имен, кроме двух
или  трех  Славянских.  Но  достойно  замечания,  что  здесь  в  особенности
говорится о Послах и чиновниках Игоря, жены его Ольги, сына Святослава, двух
нетиев Игоревых, то есть племянников или детей сестриных,  Улеба,  Акуна,  и
супруги Улебовой, Передславы.
     Далее: "Мы, посланные от Игоря, Великого  Князя  Русского,  от  всякого
княжения, от всех людей Русския земли, обновить ветхий мир с Великими Царями
Греческими, Романом, Константином, Стефаном, со всем Боярством  и  со  всеми
людьми Греческими, вопреки Диаволу, ненавистнику добра и враждолюбцу, на все
лета, доколе сияет солнце и стоит мир. Да не  дерзают  Русские,  крещеные  и
некрещеные, нарушать союза с Греками, или первых да осудит Бог  Вседержитель
на гибель вечную и временную, а вторые да не имут помощи от Бога Перуна;  да
не защитятся своими щитами; да падут от собственных мечей, стрел  и  другого
оружия; да будут рабами в сей век и будущий!
     II. Великий Князь Русский и Бояре его да отправляют свободно  в  Грецию
корабли с гостьми и  Послами.  Гости,  как  было  уставлено,  носили  печати
серебряные, а Послы золотые: отныне же  да  приходят  с  грамотою  от  Князя
Русского, в которой будет засвидетельствовано  их  мирное  намерение,  также
число людей  и  кораблей  отправленных.  Если  же  придут  без  грамоты,  да
содержатся под стражею, доколе известим о них Князя  Русского.  Если  станут
противиться, да лишатся жизни, и смерть их да не взыщется от Князя Русского.
Если уйдут в Русь, то мы, Греки, уведомим Князя об их бегстве,  да  поступит
он с ними, как ему угодно".
     III. Начало статьи есть  повторение  условий,  заключенных  Олегом  под
стенами Константинополя, о том, как вести себя Послам  и  гостям  Русским  в
Греции, где жить, чего требовать и  проч.  -  Далее:  "Гости  Русские  будут
охраняемы Царским чиновником, который разбирает ссоры их с  Греками.  Всякая
ткань, купленная Русскими, ценою выше 50 золотников (или червонцев),  должна
быть ему показана, чтобы он приложил  к  ней  печать  свою.  Отправляясь  из
Царяграда, да берут они съестные припасы и все нужное для кораблей, согласно
с договором. Да не имеют права зимовать у  Св.  Мамы  и  да  возвращаются  с
охранением.
     IV. Когда уйдет невольник из Руси в Грецию, или от  гостей,  живущих  у
Св. Мамы, Русские да ищут и  возьмут  его.  Если  он  не  будет  сыскан,  да
клянутся в бегстве его по Вере своей,  Христиане  и  язычники.  Тогда  Греки
дадут им, как прежде  уставлено,  по  две  ткани  за  невольника.  Если  раб
Греческий бежит к Россиянам с покражею,  то  они  должны  возвратить  его  и
снесенное им в целости: за что получают в награждение два золотника.
     V. Ежели Русин украдет что-нибудь у Грека или Грек у Русина,  да  будет
строго наказан по закону Русскому и Греческому; да возвратит украденную вещь
и заплатит цену ее вдвое.
     VI. Когда Русские приведут в Царьград пленников  Греческих,  то  им  за
каждого брать по десяти золотников, если будет юноша или девица  добрая,  за
середовича восемь, за старца и младенца пять. Когда же  Русские  найдутся  в
неволе у Греков, то за всякого пленного давать выкупа десять  золотников,  а
за купленного цену его, которую хозяин объявит под крестом (или присягою).
     VII. Князь Русский да не присвоивает себе власти над страною Херсонскою
и городами ее. Когда же он, воюя в тамошних местах, потребует войска от нас,
Греков: мы дадим ему, сколько будет надобно.
     VIII. Ежели Русские найдут у берега ладию Греческую, да не обидят ее; а
кто возьмет что-нибудь из ладии, или убиет, или поработит находящихся в  ней
людей, да будет наказан по закону Русскому и Греческому.
     IX. Русские да не творят никакого зла Херсонцам, ловящим рыбу  в  устье
Днепра; да не зимуют там,  ни  в  Белобережье,  ни  у  Св.  Еферия,  но  при
наступлении осени да идут в домы свои, в Русскую землю.
     X. Князь Русский  да  не  пускает  Черных  Болгаров  воевать  в  стране
Херсонской". - Черною называлась Болгария Дунайская, в отношении к  древнему
отечеству Болгаров.

     XI. "Ежели Греки, находясь в земле Русской, окажутся преступниками,  да
не имеет Князь власти наказывать их; но да приимут они сию казнь  в  Царстве
Греческом.
     XII. Когда Христианин умертвит Русина или  Русин  Христианина,  ближние
убиенного, задержав убийцу, да умертвят его". -  Далее  то  же,  что  в  III
статье прежнего договора.
     XIII. Сия статья о побоях есть повторение IV статьи Олегова условия.
     XIV. "Ежели Цари Греческие  потребуют  войска  от  Русского  Князя,  да
исполнит Князь их требование, и да увидят чрез то все иные страны,  в  какой
любви живут Греки с Русью.
     Сии условия написаны на двух хартиях: одна  будет  у  Царей  Греческих;
другую, ими подписанную, доставят Великому Князю Русскому Игорю и людям его,
которые, приняв оную, да клянутся хранить истину союза: Христиане в Соборной
церкви Св. Илии предлежащим честным крестом  и  сею  хартиею,  а  некрещеные
полагая на землю щиты свои, обручи и мечи обнаженные".
     Историк  должен  в  целости  сохранить  сии  дипломатические  памятники
России,  в  коих  изображается  ум  предков  наших  и   самые   их   обычаи.
Государственные договоры Х века, столь подробные, весьма редки в  летописях:
они любопытны не только для ученого Дипломатика, но и для всех  внимательных
читателей  истории,  которые  желают  иметь  ясное   понятие   о   тогдашнем
гражданском состоянии народов. Хотя Византийские Летописцы  не  упоминают  о
сем договоре, ни о прежнем, заключенном в Олегово время, но содержание  оных
так верно представляет нам взаимные отношения Греков и Россиян Х  века,  так
сообразно с обстоятельствами времени,  что  мы  не  можем  усомниться  в  их
истине...
     Клятвенно утвердив союз, Император отправил новых Послов в Киев,  чтобы
вручить Князю Русскому хартию мира. Игорь  в  присутствии  их  на  священном
холме, где стоял Перун, торжественно обязался  хранить  дружбу  с  Империею;
воины его также, в знак клятвы полагая к ногам идола оружие, щиты и  золото.
Обряд достопамятный: оружие и золото было всего  святее  и  драгоценнее  для
Русских язычников. Христиане Варяжские присягали в Соборной церкви Св. Илии,
может быть, древнейшей в Киеве.
     Летописец именно говорит, что многие Варяги были тогда уже Христианами.
     Игорь,  одарив  Послов  Греческих   мехами   драгоценными,   воском   и
пленниками,  отпустил  их  к  Императору  с  дружественными  уверениями.  Он
действительно хотел мира для своей  старости;  но  корыстолюбие  собственной
дружины его не позволило ему наслаждаться спокойствием. "Мы босы и  наги,  -
говорили воины Игорю,  -  а  Свенельдовы  Отроки  богаты  оружием  и  всякою
одеждою. Поди в дань с нами, да и  мы,  вместе  с  тобою,  будем  довольны".
Ходить в дань значило тогда объезжать  Россию  и  собирать  налоги.  Древние
Государи наши, по известию Константина Багрянородного, всякий год  в  Ноябре
месяце  отправлялись  с  войском  из  Киева  для  объезда  городов  своих  и
возвращались  в  столицу  не  прежде  Апреля.  Целию  сих  путешествий,  как
вероятно, было и то,  чтобы  укреплять  общую  государственную  связь  между
разными областями или содержать народ и чиновников в зависимости от  Великих
Князей.
     Игорь, отдыхая в старости, вместо  себя  посылал,  кажется,  Вельмож  и
Бояр,   особенно   Свенельда,   знаменитого   Воеводу,   который,    собирая
государственную дань, мог и сам обогащаться вместе с  Отроками  своими,  или
отборными молодыми воинами, его окружавшими. Им завидовала дружина  Игорева,
и Князь, при наступлении осени, исполнил  ее  желание;  отправился  в  землю
Древлян и, забыв, что умеренность  есть  добродетель  власти,  обременил  их
тягостным налогом. Дружина его -  пользуясь,  может  быть,  слабостию  Князя
престарелого  -  тоже  хотела  богатства  и  грабила  несчастных   данников,
усмиренных только победоносным оружием. Уже Игорь вышел из  области  их;  но
судьба определила ему погибнуть от своего  неблагоразумия.  Еще  недовольный
взятою им данию, он вздумал отпустить войско в Киев и с частию своей дружины
возвратиться к Древлянам, чтобы требовать новой дани. Послы их встретили его
на пути и сказали ему: "Князь! Мы все заплатили  тебе:  для  чего  же  опять
идешь к нам?" Ослепленный корыстолюбием, Игорь шел  далее.  Тогда  отчаянные
Древляне, видя - по словам Летописца - что надобно умертвить хищного  волка,
или все стадо будет его жертвою, вооружились под начальством  Князя  своего,
именем Мала; вышли из Коростена, убили Игоря со  всею  дружиною  и  погребли
недалеко оттуда. Византийский Историк повествует,  что  они,  привязав  сего
несчастного Князя к двум деревам, разорвали надвое.
     Игорь в войне с Греками не имел успехов  Олега;  не  имел,  кажется,  и
великих свойств его: но  сохранил  целость  Российской  Державы,  устроенной
Олегом; сохранил честь и выгоды ее в договорах с Империею; был язычником, но
позволял новообращенным Россиянам славить торжественно Бога Христианского  и
вместе с Олегом оставил наследникам своим пример  благоразумной  терпимости,
достойный самых просвещенных времен. Два случая остались укоризною  для  его
памяти: он дал опасным Печенегам утвердиться в соседстве  с  Россиею  и,  не
довольствуясь  справедливой,   то   есть   умеренною   данию   народа,   ему
подвластного, обирал его, как хищный завоеватель. Игорь мстил  Древлянам  за
прежний их мятеж; но Государь унижается местию долговременною: он наказывает
преступника только однажды. - Историк, за  недостатком  преданий,  не  может
сказать ничего более в похвалу или в обвинение Игоря, княжившего 32 года.
     К сему княжению относится любопытное  известие  современного  Арабского
Историка  Массуди.  Он  пишет,  что  Россияне  идолопоклонники,   вместе   с
Славянами, обитали тогда в Козарской столице Ателе и служили Кагану;  что  с
его дозволения, около 912 года, войско их, приплыв  на  судах  в  Каспийское
море, разорило Дагестан, Ширван, но было  наконец  истреблено  Магометанами.
Другой Арабский Повествователь, Абульфеда, сказывает,  что  Россияне  в  944
году взяли Барду, столицу Арранскую  (верстах  в  семидесяти  от  Ганджи)  и
возвратились в свою землю рекою Куром и  морем  Каспийским.  Третий  Историк
Восточный, Абульфарач, приписывает сие нападение Аланам, Лезгам и  Славянам,
бывшим  Кагановым  данникам  в  южных  странах  нашего  древнего  отечества.
Россияне могли прийти в Ширван  Днепром,  морями  Черным,  Азовским,  реками
Доном, Волгою (чрез малую переволоку в нынешней Качалинской Станице) - путем
дальним, многотрудным; но прелесть добычи давала  им  смелость,  мужество  и
терпение, которые в самом начале государственного бытия России ославили  имя
ее в Европе и в Азии.



                                 Глава VII



     Правление Ольги. Хитрая месть. Мудрость Ольгина. Крещение.  Россияне  в
Сицилии. Характер  и  подвиги  Святослава.  Взятие  Белой  Вежи.  Завоевание
Болгарии. Нашествие Печенегов. Кончина Ольги. Посольство в Германию.  Первые
Уделы в России. Вторичное завоевание Болгарии. Война с Цимискием. Договор  с
Греками. Наружность Святославова. Кончина его.


     Святослав, сын Игорев, первый Князь Славянского имени, был еще отроком.
     Бедственный конец родителя, новость Державы, только мечем основанной  и
хранимой; бунт Древлян; беспокойный дух войска, приученного к  деятельности,
завоеваниям и грабежу; честолюбие Полководцев Варяжских,  смелых  и  гордых;
уважавших одну власть счастливой храбрости: все угрожало Святославу и России
опасностями. Но Провидение сохранило и целость Державы  и  власть  Государя,
одарив его мать свойствами души необыкновенной.
     Юный Князь воспитывался Боярином Асмудом: Свенельд  повелевал  войском.
Ольга - вероятно, с помощию сих двух знаменитых мужей  -  овладела  кормилом
Государства и мудрым правлением  доказала,  что  слабая  жена  может  иногда
равняться с великими мужами.
     Прежде всего Ольга наказала убийц Игоревых.  Здесь  Летописец  сообщает
нам многие подробности, отчасти не согласные ни с вероятностями рассудка, ни
с важностию истории и взятые, без всякого сомнения, из народной  сказки,  но
как истинное происшествие должно быть их основанием, и самые  басни  древние
любопытны для ума внимательного, изображая  обычаи  и  дух  времени:  то  мы
повторим Несторовы простые сказания о мести и хитростях Ольгиных.
     "Гордясь убийством  как  победою  и  презирая  малолетство  Святослава,
Древляне вздумали присвоить себе власть над Киевом и хотели, чтобы их  Князь
Мал женился на вдове Игоря, ибо они, платя дань  Государям  Киевским,  имели
еще Князей собственных. Двадцать знаменитых Послов  Древлянских  приплыли  в
ладии к Киеву и сказали Ольге: Мы  убили  твоего  мужа  за  его  хищность  и
грабительство; но Князья Древлянские добры и великодушны: их земля цветет  и
благоденствует.  Будь  супругою  нашего   Князя   Мала.   Ольга   с   ласкою
ответствовала: Мне приятна речь ваша. Уже не могу воскресить супруга! Завтра
окажу вам всю должную честь. Теперь возвратитесь в ладию свою, и когда  люди
мои придут за вами, велите им нести себя на руках...
     Между тем Ольга приказала на дворе теремном ископать глубокую яму и  на
другой день звать Послов. Исполняя волю ее, они сказали: Не хотим  ни  идти,
ни ехать:
     несите нас в ладии! Киевляне ответствовали: Что делать! Мы  невольники;
Игоря нет, а Княгиня наша хочет быть супругою вашего Князя - и  понесли  их.
Ольга сидела в своем тереме и смотрела, как Древляне гордились и величались,
не предвидя своей гибели: ибо Ольгины люди бросили их, вместе  с  ладиею,  в
яму.
     Мстительная Княгиня  спросила  у  них,  довольны  ли  они  сею  честию?
Несчастные изъявили воплем раскаяние  в  убиении  Игоря,  но  поздно:  Ольга
велела их засыпать живых землею и чрез гонца  объявила  Древлянам,  что  они
должны прислать за нею еще более знаменитых мужей:  ибо  народ  Киевский  нс
отпустит ее без их торжественного и многочисленного Посольства.  Легковерные
немедленно отправили в Киев лучших граждан и начальников земли  своей.  Там,
по древнему обычаю Славянскому, для гостей изготовили баню и  в  ней  сожгли
их. Тогда Ольга велела сказать Древлянам, чтобы они варили мед в  Коростене;
что она уже едет к ним, желая прежде  второго  брака  совершить  тризну  над
могилою первого супруга. Ольга  действительно  пришла  к  городу  Коростену,
оросила слезами прах Игорев, насыпала высокий бугор над его могилою - доныне
видимый, как уверяют, близ сего места - и  в  честь  ему  совершила  тризну.
Началось веселое пиршество. Отроки Княгинины угощали знаменитейших  Древлян,
которые вздумали наконец  спросить  о  своих  Послах;  но  удовольствовались
ответом, что они будут вместе с Игоревою дружиною. - Скоро действие крепкого
меду омрачило головы неосторожных: Ольга удалилась, подав знак воинам  своим
- и 5000 Древлян, ими убитых, легло вокруг Игоревой могилы.
     [946 г.] Ольга, возвратясь в  Киев,  собрала  многочисленное  войско  и
выступила с  ним  против  Древлян,  уже  наказанных  хитростию,  но  еще  не
покоренных силою. Оно встретилось с  ними,  и  младый  Святослав  сам  начал
сражение. Копие, брошенное в неприятеля слабою рукою отрока, упало  к  ногам
его коня; но Полководцы, Асмуд и Свенельд, ободрили  воинов  примером  юного
Героя и с восклицанием: Друзья! Станем за  Князя!  -  устремились  в  битву.
Древляне бежали с поля и затворились в городах своих.  Чувствуя  себя  более
других виновными, жители Коростена целое лето оборонялись с  отчаянием.  Тут
Ольга прибегнула к новой  выдумке.  Для  чего  вы  упорствуете?  велела  она
сказать Древлянам: Все иные города ваши  сдались  мне,  и  жители  их  мирно
обрабатывают нивы свои: а вы хотите умереть голодом! Не бойтесь мщения:  оно
уже совершилось в Киеве и на могиле супруга моего. Древляне предложили ей  в
дань мед и кожи зверей; но Княгиня, будто бы из  великодушия,  отреклась  от
сей дани и желала иметь единственно с каждого двора по три воробья и голубя!
Они с радостию исполнили ее требование и ждали с нетерпением,  чтобы  войско
киевское удалилось. Но вдруг, при наступлении темного вечера,  пламя  объяло
все домы их... Хитрая Ольга велела  привязать  зажженный  трут  с  серою  ко
взятым ею птицам и пустить их на волю: они возвратились  с  огнем  в  гнезда
свои и произвели общий пожар в городе. Устрашенные  жители  хотели  спастися
бегством  и  попались  в  руки  Ольгиным  воинам.  Великая  Княгиня,  осудив
некоторых старейшин на смерть, других на  рабство,  обложила  прочих  тяжкою
данию".
     Так рассказывает Летописец... Не удивляемся жестокости Ольгиной: Вера и
самые гражданские законы язычников оправдывали месть неумолимую; а мы должны
судить о Героях Истории по обычаям и  нравам  их  времени.  Но  вероятна  ли
оплошность Древлян? Вероятно ли,  чтобы  Ольга  взяла  Коростен  посредством
воробьев и голубей, хотя сия выдумка могла делать честь народному  остроумию
Русских в Х веке?
     Истинное  происшествие,  отделенное  от   баснословных   обстоятельств,
состоит, кажется, единственно в том, что  Ольга  умертвила  в  Киеве  Послов
Древлянских, которые  думали,  может  быть,  оправдаться  в  убиении  Игоря;
оружием снова покорила сей народ, наказала виновных граждан Коростена, и там
воинскими играми, по обряду язычества, торжествовала память сына Рюрикова.
     Великая  Княгиня,  провождаемая  воинскою  дружиною,  вместе   с   юным
Святославом объехала всю Древлянскую область, уставляя налоги в пользу казны
государственной; но жители Коростена долженствовали третью часть дани  своей
посылать к самой Ольге в ее собственный Удел, в Вышегород, основанный, может
быть, героем Олегом и данный ей в вено, как  невесте  или  супруге  Великого
Князя:
     чему увидим и другие  примеры  в  нашей  древней  Истории.  Сей  город,
известный Константину Багрянородному  и  знаменитый  в  Х  веке,  уже  давно
обратился в село, которое находится в 7 верстах от Киева, на высоком  берегу
Днепра, и замечательно красотою своего  местоположения.  -  Ольга,  кажется,
утешила Древлян благодеяниями мудрого правления;  по  крайней  мере  все  ее
памятники - ночлеги и места, где она, следуя обыкновению  тогдашних  Героев,
забавлялась ловлею зверей - долгое время  были  для  сего  народа  предметом
какого-то особенного уважения и любопытства.
     В следующий год, оставив Святослава в Киеве,  она  поехала  в  северную
Россию, в область Новогородскую; учредила по  Луге  и  Мсте  государственные
дани; разделила землю на погосты, или  волости;  сделала  без  сомнения  все
нужнейшее для государственного блага по  тогдашнему  гражданскому  состоянию
России и везде оставила знаки своей попечительной мудрости.  Через  150  лет
народ с признательностию воспоминал о сем благодетельном путешествии  Ольги,
и в Несторово время жители Пскова хранили еще сани ее, как вещь драгоценную.
     Вероятно,  что  сия  Княгиня,  рожденная   во   Пскове,   какими-нибудь
особенными выгодами, данными его гражданам,  способствовала  тому  цветущему
состоянию и даже силе, которою он после, вместе с Новымгородом,  славился  в
России, затмив  соседственный,  древнейший  Изборск  и  сделавшись  столицею
области знаменитой.
     Утвердив внутренний порядок Государства,  Ольга  возвратилась  к  юному
Святославу,  в  Киев,  и  жила  там  несколько  лет  в  мирном  спокойствии,
наслаждаясь любовию своего признательного сына  и  не  менее  признательного
народа. - Здесь, по сказанию Нестора, оканчиваются дела ее  государственного
правления; но здесь начинается эпоха славы ее в нашей Церковной Истории.
     Ольга достигла  уже  тех  лет,  когда  смертный,  удовлетворив  главным
побуждениям земной деятельности,  видит  близкий  конец  ее  перед  собою  и
чувствует суетность земного  величия.  Тогда  истинная  Вера,  более  нежели
когда-нибудь, служит ему опорой или утешением  в  печальных  размышлениях  о
тленности человека. Ольга  была  язычница,  но  имя  Бога  Вседержителя  уже
славилось в Киеве. Она могла видеть  торжественность  обрядов  Христианства;
могла из любопытства беседовать с Церковными  Пастырями  и,  будучи  одарена
умом необыкновенным, увериться в святости их учения.  Плененная  лучом  сего
нового света, Ольга захотела быть Христианкою и сама отправилась  в  столицу
Империи и Веры Греческой,  чтобы  почерпнуть  его  в  самом  источнике.  Там
Патриарх был ее наставником и  крестителем,  а  Константин  Багрянородный  -
восприемником от  купели.  Император  старался  достойным  образом  угостить
Княгиню  народа  знаменитого  и  сам   описал   для   нас   все   любопытные
обстоятельства ее представления. Когда Ольга прибыла во. дворец, за нею  шли
особы Княжеские, ее свойственницы, многие знатные госпожи, Послы  Российские
и  купцы,  обыкновенно  жившие  в  Царьграде.  Константин  и  супруга   его,
окруженные придворными и Вельможами, встретили Ольгу: после  чего  Император
на свободе беседовал с нею в тех комнатах, где жила  Царица.  В  сей  первый
день, 9 Сентября [955 г.], был великолепный обед в огромной  так  называемой
храмине  Юстиниановой,  где  Императрица  сидела  на  троне  и  где  Княгиня
Российская, в знак почтения к супруге великого Царя, стояла до  самого  того
времени, как ей указали место за одним столом с придворными госпожами. В час
обеда играла музыка, певцы славили величие Царского Дому и плясуны оказывали
свое искусство в приятных  телодвижениях.  Послы  Российские,  знатные  люди
Ольгины и купцы обедали в другой  комнате;  потом  дарили  гостей  деньгами:
племяннику Княгини дали 30 милиаризий - или 2 1/2  червонца,  -  каждому  из
осьми ее приближенных 20, каждому из двадцати Послов 12, каждому  из  сорока
трех купцев то же, Священнику или Духовнику Ольгину именем Григорий 8,  двум
переводчикам  24,  Святославовым  людям  5  на   человека,   посольским   3,
собственному переводчику Княгини 15 милиаризий. На особенном золотом столике
были  поставлены  закуски:  Ольга  села  за  него  вместе  с   Императорским
семейством.  Тогда  на  золотой,  осыпанной  драгоценными  камнями   тарелке
поднесли ей в дар  500  милиаризий,  шести  ее  родственницам  каждой  20  и
осьмнадцати служительницам каждой 8. 18 Октября Княгиня вторично обедала  во
дворце и сидела за одним столом  с  Императрицею,  ее  невесткою,  Романовой
супругою, и с детьми его; сам  Император  обедал  в  другой  зале  со  всеми
Россиянами. Угощение заключилось также  дарами,  еще  умереннейшими  первых:
Ольга получила  200  милиаризий,  а  другие  менее  по  соразмерности.  Хотя
тогдашние Государи Российские не могли  еще  быть  весьма  богаты  металлами
драгоценными; но одна учтивость, без  сомнения,  заставила  Великую  Княгиню
принять в дар шестнадцать червонцев.
     К сим достоверным известиям о бытии Ольгином в Константинополе народное
баснословие прибавило, в нашей древней  летописи,  невероятную  сказку,  что
Император, плененный ее разумом и красотою, предлагал ей руку свою и корону;
но что Ольга  -  нареченная  в  святом  крещении  Еленою  -  отвергнула  его
предложение, напомнив восприемнику своему о духовном союзе с  нею,  который,
по закону Христианскому, служил препятствием для союза брачного  между  ими.
Во-первых, Константин имел супругу; во-вторых, Ольге было тогда уже не менее
шестидесяти лет. Она могла пленить его умом своим, а не красотою.
     Наставленная в святых правилах  Христианства  самим  Патриархом,  Ольга
возвратилась в Киев. Император, по словам Летописца, отпустил ее с  богатыми
дарами и с именем дочери; но кажется, что она  вообще  была  недовольна  его
приемом: следующее  служит  тому  доказательством.  Скоро  приехали  в  Киев
Греческие Послы требовать, чтобы Великая Княгиня исполнила свое  обещание  и
прислала в Грецию войско вспомогательное; хотели также  даров:  невольников,
мехов драгоценных и воску.
     Ольга сказала им: "Когда Царь ваш постоит у меня на Почайне столько  же
времени, сколько я стояла у него в Суде (гавани Константинопольской):  тогда
пришлю ему дары и войско" - с чем Послы и возвратились к Императору. Из сего
ответа должно заключить, что подозрительные Греки не скоро впустили Ольгу  в
город и что обыкновенная  надменность  Двора  Византийского  оставила  в  ее
сердце неприятные впечатления.
     Однако ж Россияне, во все царствование Константина Багрянородного, сына
его и Никифора Фоки, соблюдали мир и дружбу с  Грециею:  служили  при  Дворе
Императоров, в их флоте, войсках,  и  в  964  году,  по  сказанию  Арабского
Историка Новайри, сражались в Сицилии, как наемники Греков, с  Аль-Гассаном,
Вождем Сарацинским.
     Константин нередко посылал так называемые златые буллы, или  грамоты  с
золотою  печатию,  к  Великому  Князю,  надписывая:  Грамота   Христолюбивых
Императоров Греческих, Константина и Романа, к Российскому Государю.
     Ольга, воспаленная усердием к новой Вере своей,  спешила  открыть  сыну
заблуждение язычества;  но  юный,  гордый  Святослав  не  хотел  внимать  ее
наставлениям. Напрасно сия  добродетельная  мать  говорила  о  счастии  быть
Христианином, о мире, коим наслаждалась душа ее  с  того  времени,  как  она
познала Бога истинного. Святослав ответствовал ей:  "Могу  ли  один  принять
новый Закон,  чтобы  дружина  моя  посмеялась  надо  мною?"  Напрасно  Ольга
представляла ему, что его пример склонил бы весь народ к Христианству. Юноша
был непоколебим в своем мнении и следовал  обрядам  язычества;  не  запрещал
никому креститься, но изъявлял презрение к Христианам и с  досадою  отвергал
все убеждения матери, которая, не преставая любить его  нежно,  должна  была
наконец умолкнуть и поручить Богу судьбу народа Российского и сына.
     [964-966  г.]  Сей  Князь,  возмужав,  думал  единственно  о   подвигах
великодушной храбрости, пылал ревностию отличить себя делами  и  возобновить
славу  оружия  Российского,  столь  счастливого  при  Олеге;  собрал  войско
многочисленное и с нетерпением юного Героя летел в поле. Там суровою  жизнию
он укрепил себя для трудов воинских, не имел ни станов,  ни  обоза;  питался
кониною, мясом диких зверей и сам  жарил  его  на  углях;  презирал  хлад  и
ненастье северного климата; не знал шатра и спал  под  сводом  неба:  войлок
подседельный служил ему вместо мягкого ложа,  седло  изголовьем.  Каков  был
Военачальник, таковы и воины. - Древняя летопись сохранила для потомства еще
прекрасную черту характера его: он не хотел пользоваться выгодами нечаянного
нападения, но всегда заранее объявлял войну народам, повелевая  сказать  им:
иду на вас! В  сии  времена  общего  варварства  гордый  Святослав  соблюдал
правила истинно Рыцарской чести.
     Берега Оки, Дона и Волги были первым феатром его  воинских,  счастливых
действий.
     Он покорил Вятичей, которые все  еще  признавали  себя  данниками  Хана
Козарского,  и  грозное  свое  оружие  обратил  против  сего  некогда  столь
могущественного Владетеля.
     Жестокая   битва   решила    судьбу    двух    народов.    Сам    Каган
предводительствовал войском: Святослав победил и взял Козарскую Белую  Вежу,
или Саркел, как именуют ее Византийские  Историки,  город  на  берегу  Дона,
укрепленный Греческим искусством. Летописец не  сообщает  нам  о  сей  войне
никаких дальнейших известий, сказывая только, что Святослав победил еще Ясов
и Касогов: первые - вероятно, нынешние Оссы или Оссетинцы - будучи Аланского
племени, обитали среди гор Кавказских, в  Дагестане,  и  близ  устья  Волги;
вторые суть Черкесы, коих страна в Х веке именовалась Касахиею: Оссетинцы  и
теперь называют их Касахами. -  Тогда  же,  как  надобно  думать,  завоевали
Россияне город  Таматарху,  или  Фанагорию,  и  все  владения  Козарские  на
восточных  берегах  Азовского  моря:  ибо   сия   часть   древнего   Царства
Воспорского,  названная  потом  Княжеством  Тмутороканским,  была  уже   при
Владимире, как мы увидим, собственностию России. Завоевание столь отдаленное
кажется удивительным; но  бурный  дух  Святослава  веселился  опасностями  и
трудами.
     От реки Дона проложив себе путь к Воспору Киммерийскому, сей Герой  мог
утвердить сообщение  между  областию  Тмутороканскою  и  Киевом  посредством
Черного  моря  и  Днепра.  В  Тавриде  оставалась  уже  одна  тень  древнего
могущества Каганов.
     [967 г.] Неудовольствие Императора Никифора Фоки  на  Болгарского  Царя
Петра служило для Святослава поводом к новому и еще  важнейшему  завоеванию.
Император, желая отмстить Болгарам за то, что они не  хотели  препятствовать
Венграм в их частых впадениях в  Грецию,  велел  Калокиру,  сыну  начальника
Херсонского, ехать Послом в Киев, с обещанием  великих  даров  мужественному
Князю Российскому, ежели он  пойдет  воевать  Болгарию.  Святослав  исполнил
желание Никифора, взяв с Греков на вооружение  несколько  пуд  золота,  и  с
60000 воинов явился в ладиях на Дунае.
     Тщетно Болгары хотели отразить их: Россияне, обнажив мечи и  закрываясь
щитами, устремились на берег и смяли неприятелей. Города сдалися победителю.
Царь Болгарский умер от горести. Удовлетворив мести Греков, богатый добычею,
гордый славою, Князь Российский начал властвовать  в  древней  Мизии;  хотел
еще, в знак благодарности, даров от Императора и  жил  весело  в  Болгарском
Переяславце, не думая о том, что в самое сие время отечественная столица его
была в опасности.
     [968 г.] Печенеги напали на Россию, зная отсутствие храброго  Князя,  и
приступили к самому Киеву, где затворилась Ольга  с  детьми  Святослава.  На
другой  стороне  Днепра  стоял  Воевода   Российский,   именем   Претич,   с
малочисленною дружиною, и не мог иметь  с  осажденными  никакого  сообщения.
Изнемогая от голода и жажды, Киевляне были в  отчаянии.  Один  смелый  отрок
вызвался уведомить Претича о бедственном их  состоянии;  вышел  с  уздою  из
города прямо в толпу неприятелей и, говоря  языком  Печенежским,  спрашивал,
кто видел его коня? Печенеги, воображая, что он их воин,  дали  ему  дорогу.
Отрок спешил к Днепру, сбросил с себя одежду и поплыл. Тут неприятели, узнав
свою ошибку, начали стрелять в него; а Россияне  с  другого  берега  выехали
навстречу и взяли отрока в лодку. Слыша от сего посланного,  что  изнуренные
Киевляне хотят на другой день сдаться, и боясь гнева  Святославова,  Воевода
решился спасти хотя семейство Княжеское - и  Печенеги  на  рассвете  увидели
лодки Российские,  плывущие  к  их  берегу  с  трубным  звуком,  на  который
обрадованные жители Киевские ответствовали громкими восклицаниями.
     Думая,  что  сам  грозный  Святослав  идет  на  помощь  к   осажденным,
неприятели рассеялись в ужасе, и Великая  Княгиня  Ольга  могла,  вместе  со
внуками, безопасно встретить своих  избавителей  за  стенами  города.  Князь
Печенежский увидел их малое число, но все еще не  смел  сразиться:  требовал
дружелюбного свидания с предводителем Российским и спросил у него, Князь  ли
он? Хитрый Воевода объявил себя начальником передовой дружины Святославовой,
уверяя, что сей Герой со многочисленным войском идет вслед за ним. Обманутый
Печенег предложил  мир:  они  подали  руку  один  другому  и  в  знак  союза
обменялись оружием. Князь дал Воеводе саблю, стрелы и  коня:  Воевода  Князю
щит, броню и меч. Тогда Печенеги немедленно удалились от города.
     Освобожденные Киевляне отправили гонца к Святославу сказать ему, что он
для завоевания чуждых земель жертвует собственною; что свирепые  враги  едва
не взяли столицы и семейства его; что отсутствие Государя и защитника  может
снова подвергнуть их той же опасности, и чтобы  он  сжалился  над  бедствием
отечества, престарелой матери и юных детей своих. Тронутый Князь  с  великою
поспешностию возвратился в Киев.  Шум  воинский,  любезный  его  сердцу,  не
заглушил в нем нежной чувствительности сына и  родителя:  летопись  говорит,
что он с горячностию лобызал мать и детей, радуясь их спасению.  -  Дерзость
Печенегов требовала мести:
     Святослав отразил их от  пределов  России  и  сею  победою  восстановил
безопасность и тишину в отечестве.
     [969 г.] Но мирное  пребывание  в  Киеве  скоро  наскучило  деятельному
Князю. Страна завоеванная всегда  кажется  приятною  завоевателю,  и  сердце
Героя стремилось к берегам Дунайским. Собрав Бояр, он  в  присутствии  Ольги
сказал им, что ему веселее жить  в  Переяславце,  нежели  в  Киеве:  "ибо  в
столице Болгарской, как в средоточии, стекаются все драгоценности  Искусства
и Природы: Греки шлют туда золото, ткани, вино и  плоды;  Богемцы  и  Венгры
серебро и коней; Россияне меха, воск, мед и  невольников".  Огорченная  мать
ответствовала ему, что старость и болезнь не замедлят прекратить  ее  жизни.
"Погреби меня, - сказала она,  -  и  тогда  иди,  куда  хочешь".  Сии  слова
оказались пророчеством: Ольга на четвертый день скончалась. - Она  запретила
отправлять  по  себе  языческую  тризну  и   была   погребена   Христианским
Священником на месте, ею самою для того избранном. Сын, внуки и  благодарный
народ оплакали ее кончину.
     Предание нарекло Ольгу Хитрою, Церковь Святою, История Мудрою.  Отмстив
Древлянам, она умела соблюсти тишину в стране  своей  и  мир  с  чуждыми  до
совершенного возраста Святославова; с деятельностию великого мужа  учреждала
порядок в Государстве обширном и новом; не писала, может быть,  законов,  но
давала  уставы,  самые  простые  и  самые  нужнейшие  для  людей  в   юности
гражданских обществ. Великие Князья до времен Ольгиных воевали, она  правила
Государством.
     Уверенный в ее мудрости, Святослав и в мужеских  летах  своих  оставлял
ей, кажется, внутреннее правление, беспрестанно занимаясь  войнами,  которые
удаляли его от столицы. -  При  Ольге  Россия  стала  известной  и  в  самых
отдаленных странах Европы. Летописцы Немецкие  говорят  о  Посольстве  ее  в
Германию к Императору Оттону I. Может  быть,  Княгиня  Российская,  узнав  о
славе и победах Оттоновых, хотела, чтобы он также сведал о  знаменитости  ее
народа, и предлагала ему дружественный союз чрез Послов  своих.  -  Наконец,
сделавшись ревностною Христианкою, Ольга - по выражению Нестора,  денница  и
луна спасения - служила убедительным примером для Владимира и  предуготовила
торжество истинной Веры в нашем отечестве.
     По  кончине  матери  Святослав  мог   уже   свободно   исполнить   свое
безрассудное намерение: то есть  перенести  столицу  Государства  на  берега
Дунайские. Кроме самолюбивых мечтаний  завоевателя,  Болгария  действительно
могла нравиться ему своим теплым климатом,  изобилием  плодов  и  богатством
деятельной, удобной торговли с Константинополем;  вероятно  также,  что  сие
Государство, сопредельное с Империею, превосходило Россию  и  в  гражданском
образовании: но для таких выгод долженствовал  ли  он  удалиться  от  своего
отечества, где был, так сказать, корень его силы и  могущества?  По  крайней
мере Святославу  надлежало  бы  овладеть  прежде  Бессарабиею,  Молдавиею  и
Валахиею,  то  есть  выгнать  оттуда  Печенегов,  чтобы  непрерывною   цепию
завоеваний соединить Болгарию с Российскими владениями. Но сей Князь излишно
надеялся на счастие оружия и на грозное имя победителя Козаров.
     [970 г.] Он поручил Киев сыну своему Ярополку, а другому  сыну,  Олегу,
Древлянскую землю, где прежде властвовали ее собственные  Князья.  В  то  же
время Новогородцы, недовольные, может быть, властию  Княжеских  Наместников,
прислали сказать Святославу, чтобы он дал им  сына  своего  в  Правители,  и
грозились в случае отказа избрать для себя особенного Князя: Ярополк и  Олег
не захотели принять власти над ними; но у Святослава  был  еще  третий  сын,
Владимир, от ключницы Ольгиной,  именем  Малуши,  дочери  Любчанина  Малька:
Новогородцы, по совету Добрыни, Малушина брата, избрали в Князья сего юношу,
которому судьба назначила преобразить Россию. - Итак, Святослав первый  ввел
обыкновение давать сыновьям особенные Уделы: пример несчастный, бывший виною
всех бедствий России.
     Святослав,  отпустив  Владимира  с  Добрынею  в  Новгород,   немедленно
отправился в Болгарию, которую он считал уже своею областию,  но  где  народ
встретил его как неприятеля. Многочисленное войско собралось в Переяславце и
напало на Россиян.
     Долговременное кровопролитное сражение клонилось уже в пользу Болгаров;
но воины Святославовы, ободренные его речью: Братья  и  дружина!  Умрем,  но
умрем с твердостию и мужеством! -  напрягли  силы  свои,  и  ввечеру  победа
увенчала их храбрость. Святослав взял  приступом  город  Переяславец,  снова
овладел царством Болгарским и хотел там навсегда остаться. В  сем  намерении
еще более утвердил его знатный Грек, именем Калокир, самый тот,  который  от
Императора Никифора был послом  у  Святослава.  Калокир  с  помощию  Россиян
надеялся  свергнуть   Государя   своего   с   престола   и   царствовать   в
Константинополе: за что обещал им уступить  Болгарию  в  вечное  владение  и
присылать дары. - Между тем Святослав, довольствуясь властию над сею землею,
позволял сыну умершего ее Царя, именем Борису, украшаться  знаками  Царского
достоинства.
     Греки, призвавшие Россиян на берега  Дунайские,  увидели  свою  ошибку.
Святослав, отважный и воинственный, казался им в ближнем  соседстве  гораздо
опаснее Болгаров. Иоанн Цимиский, тогдашний Император, предлагая сему  Князю
исполнить договор, заключенный с  ним  в  царствование  Никифора,  требовал,
чтобы Россияне вышли из Болгарии; но Святослав не хотел слушать Послов  и  с
гордостию ответствовал, что скоро будет  сам  в  Константинополе  и  выгонит
Греков в Азию.
     Цимиский, напомнив ему о бедственной  участи  ненасытного  Игоря,  стал
вооружаться, а Святослав спешил предупредить его.
     В описании сей кровопролитной войны Нестор и Византийские  Историки  не
согласны:
     первый отдает честь и славу победы Князю Российскому, вторые Императору
- и, кажется, справедливее: ибо война кончилась тем, что Болгария осталась в
руках у Греков, а Святослав принужден был, с горстию воинов,  идти  назад  в
Россию:
     следствия, весьма несообразные с счастливым успехом его оружия! К  тому
же Греческие Историки описывают все обстоятельства подробнее, яснее, - и мы,
предпочитая  истину  народному  самохвальству,  не  должны   отвергнуть   их
любопытного сказания.
     Великий Князь (говорят они), к русской  дружине  присоединив  Болгаров,
новых своих подданных  -  Венгров  и  Печенегов,  тогдашних  его  союзников,
вступил во Фракию и до самого Адрианополя опустошил ее селения. Варда Склир,
Полководец Империи, видя  многочисленность  неприятелей,  заключился  в  сем
городе и долго не мог отважиться на битву.  Наконец  удалось  ему  хитростию
разбить Печенегов: тогда  Греки,  ободренные  успехом,  сразились  с  Князем
Святославом. Россияне изъявляли пылкое мужество; но Варда Склир и брат  его,
Константин  Патрикий,  принудили  их  отступить,  умертвив  в   единоборстве
каких-то двух знаменитых богатырей Скифских.
     Нестор  описывает  сию  битву  таким   образом:   "Император   встретил
Святослава мирными предложениями и хотел знать число его витязей, обещая  на
каждого из них заплатить ему  дань.  Великий  Князь  объявил  у  себя  20000
человек, едва имея и половину. Греки, искусные в коварстве,  воспользовались
временем и собрали 100000 воинов, которые со всех сторон  окружили  Россиян.
Великодушный Святослав, покойно осмотрев грозные  ряды  неприятелей,  сказал
дружине: Бегство не спасет нас; волею и  неволею  должны  мы  сразиться.  Не
посрамим отечества, но ляжем здесь костями:
     мертвым не стыдно! Станем крепко. Иду пред вами, и  когда  положу  свою
голову, тогда делайте, что хотите! Воины его, приученные не бояться смерти и
любить Вождя смелого, единодушно ответствовали: Наши головы лягут  вместе  с
твоею!
     Вступили в кровопролитный бой и доказали, что не множество, а храбрость
побеждает. Греки не устояли: обратили тыл, рассеялись - и  Святослав  шел  к
Константинополю, означая свой  путь  всеми  ужасами  опустошения..."  Доселе
можем  не  сомневаться  в  истине  Несторова  сказания;  но  дальнейшее  его
повествование гораздо менее вероятно.  "Цимиский  (пишет  он)  в  страхе,  в
недоумении призвал Вельмож на совет и решился  искусить  неприятеля  дарами,
золотом и паволоками драгоценными; отправил их с человеком  хитрым  и  велел
ему наблюдать все движения Святославовы.
     Но сей Князь не хотел взглянуть на золото, положенное к  его  ногам,  и
равнодушно сказал Отрокам своим: возмите. Тогда Император послал  к  нему  в
дар  оружие:  Герой  схватил  оное  с   живейшим   удовольствием,   изъявляя
благодарность, и Цимиский, не  смея  ратоборствовать  с  таким  неприятелем,
заплатил ему дань; каждый воин взял часть свою; доля убиенных была назначена
для их родственников. Гордый Святослав с торжеством возвратился в Болгарию".
Греки не имели нужды искушать Великого Князя, когда он с малыми  силами  уже
разбил  их  многочисленное  войско;  но  сия  сказка   достойна   замечания,
свидетельствуя мнение потомства о характере Святослава.
     В следующий год, по известиям Византийским, сам  Цимиский  выступил  из
Константинополя с войском, отправив наперед сильный флот к Дунайскому устью,
без сомнения для того, чтобы пресечь сообщение Россиян водою с  Киевом.  Сей
Император открыл себе путь ко трону злодейством, умертвив Царя Никифора,  но
правил Государством благоразумно и был Героем. Избирая Полководцев искусных,
щедро награждая заслуги самых  рядовых  воинов,  строго  наказывая  малейшее
неповиновение, он умел вселить в первых древнее Римское славолюбие, а вторых
приучить к древней подчиненности. Собственное его мужество было примером для
тех и других. - На  пути  встретили  Императора  Послы  Российские,  которые
хотели единственно узнать силу Греков. Иоанн, не входя с ними в  переговоры,
велел им осмотреть  стан  Греческий  и  возвратиться  к  своему  Князю.  Сей
поступок уже доказывал Святославу, что он имеет дело с неприятелем опасным.
     Оставив главное войско  назади,  Император  с  отборными  ратниками,  с
Легионом так называемых Бессмертных, с 13000 конницы, с 10500 пехоты, явился
нечаянно под стенами Переяславца и напал на 8000 Россиян,  которые  спокойно
занимались там воинским ученьем. Они изумились, но храбро вступили в  бой  с
Греками. Большая часть их легла на месте, и вылазка, сделанная из  города  в
помощь им, не имела успеха; однако ж победа весьма дорого стоила  Грекам,  и
Цимиский с нетерпением  ожидал  своего  остального  войска.  Как  скоро  оно
пришло, Греки со всех сторон окружили город,  где  начальствовал  Российский
Полководец Сфенкал. Сам Князь с 60000 воинов стоял в  укрепленном  стане  на
берегу Дуная.
     Калокир, виновник сей войны, по словам Греческих Летописцев,  бежал  из
Переяславца уведомить его, что столица Болгарская осаждена. Но  Цимиский  не
дал Святославу времени освободить ее: тщетно предлагав Россиянам сдаться, он
взял город приступом. Борис, только именем Царь Болгарский, достался  Грекам
в плен, со многими его знаменитыми единоземцами: Император обошелся  с  ними
благосклонно, уверяя - как бывает  в  таких  случаях  -  что  он  вооружился
единственно для освобождения их от неволи  и  что  признает  врагами  своими
одних Россиян.
     Между тем 8000 воинов Святославовых  заперлись  в  Царском  дворце,  не
хотели сдаться и мужественно отражали многочисленных  неприятелей.  Напрасно
Император ободрял Греков: он сам с оруженосцами своими пошел  на  приступ  и
должен был уступить отчаянной храбрости  осажденных.  Тогда  Цимиский  велел
зажечь дворец, и Россияне погибли в пламени.
     Святослав, сведав о взятии Болгарской столицы, не показал воинам  своим
ни страха, ни огорчения и спешил только встретить Цимиския, который со всеми
силами приближался к Доростолу, или нынешней Силистрии. В  12  милях  оттуда
сошлись оба воинства. Цимиский и Святослав - два  Героя,  достойные  спорить
друг с другом о славе и победе, - каждый ободрив своих, дали знак  битвы,  и
при звуке труб  началось  кровопролитие.  От  первого  стремительного  удара
Греков  поколебались  ряды  Святославовы;  но,  вновь   устроенные   Князем,
сомкнулись твердою стеною и разили неприятелей.  До  самого  вечера  счастие
ласкало ту и другую сторону;  двенадцать  раз  то  и  другое  войско  думало
торжествовать победу. Цимиский велел распустить священное знамя Империи; был
везде, где была опасность; махом копия своего удерживал бегущих и  показывал
им путь в средину врагов. Наконец судьба жестокой битвы решилась:  Святослав
отступил к Доростолу и вошел в сей город.
     Император осадил его. В то же самое время подоспел  и  флот  Греческий,
который  пресек  свободное   плавание   Россиян   по   Дунаю.   Великодушная
Святославова бодрость возрастала с опасностями. Он заключил в  оковы  многих
Болгаров,  которые  хотели  изменить  ему;  окопал  стены   глубоким   рвом,
беспрестанными вылазками тревожил стан Греков. Россияне (пишут  Византийские
Историки) оказывали чудесное остервенение и, думая, что  убитый  неприятелем
должен служить ему рабом в аде, вонзали себе мечи в  сердце,  когда  уже  не
могли спастися: ибо хотели тем сохранить вольность  свою  в  будущей  жизни.
Самые  жены  их  ополчались  и,  как  древние   Амазонки,   мужествовали   в
кровопролитных  сечах.  Малейший  успех  давал  им  новую  силу.  Однажды  в
счастливой вылазке, приняв Магистра  Иоанна,  свойственника  Цимискиева,  за
самого Императора, они с радостными кликами изрубили сего знатного сановника
и с великим торжеством выставили голову его на башне.  Нередко,  побеждаемые
силою  превосходною,  обращали  тыл  без  стыда:  шли  назад  в  крепость  с
гордостию, медленно, закинув за плеча огромные щиты свои. Ночью,  при  свете
луны, выходили  жечь  тела  друзей  и  братьев,  лежащих  в  поле;  закалали
пленников над ними и с какими-то священными обрядами погружали  младенцев  в
струи Дуная. Пример Святослава одушевлял воинов.
     Но число их уменьшалось. Главные Полководцы, Сфенкал, Икмор (не  родом,
по сказанию Византийцев, а доблестию Вельможа) пали в рядах  неприятельских.
Сверх того Россияне, стесненные в Доростоле и лишенные всякого  сообщения  с
его плодоносными окрестностями, терпели голод. Святослав хотел преодолеть  и
сие бедствие: в темную, бурную ночь, когда лил  сильный  дождь  с  градом  и
гремел ужасный гром, он с 2000 воинов сел на лодки, при блеске молнии обошел
Греческий флот и собрал в деревнях запас пшена и хлеба. На возвратном  пути,
видя рассеянные по берегу толпы неприятелей, которые поили лошадей и  рубили
дрова, отважные Россияне вышли из лодок, напали из лесу на Греков, множество
их убили и благополучно достигли пристани. - Но сия  удача  была  последнею.
Император взял меры, чтобы в другой раз  ни  одна  лодка  Русская  не  могла
выплыть из Доростола.
     Уже более двух месяцев  продолжалась  осада;  счастие  совсем  оставило
Россиян. Они не могли ждать никакой  помощи.  Отечество  было  далеко  -  и,
вероятно, не знало их бедствия. Народы соседственные волею и неволею держали
сторону Греков, ибо страшились Цимиския. Воины  Святославовы  изнемогали  от
ран и голода. Напротив того, Греки имели во всем изобилие, и  новые  Легионы
приходили к ним из Константинополя.
     В сих трудных обстоятельствах Святослав собрал на совет  дружину  свою.
Одни предлагали спастися бегством в ночное время; другие советовали  просить
мира у Греков, не видя иного способа возвратиться в отечество; наконец,  все
думали, что войско Российское уже не в  силах  бороться  с  неприятелем.  Но
Великий Князь не согласился с ними и  хотел  еще  испытать  счастие  оружия.
"Погибнет, - сказал он с тяжким вздохом, - погибнет слава Россиян, если ныне
устрашимся смерти! Приятна ли жизнь для тех, которые спасли ее  бегством?  И
не впадем ли в презрение у народов соседственных,  доселе  ужасаемых  именем
Русским? Наследием  предков  своих  мужественные,  непобедимые,  завоеватели
многих стран и племен, или победим Греков, или падем с честию, совершив дела
великие!"  Тронутые  сею   речью,   достойные   его   сподвижники   громкими
восклицаниями изъязвили решительность геройства  -  и  на  другой  день  все
войско Российское с бодрым духом выступило в поле за Святославом.  Он  велел
запереть городские ворота, чтобы никто не мог думать о бегстве и возвращении
в Доростол. Сражение началося утром: в полдень  Греки,  утомленные  зноем  и
жаждою, а более всего упорством неприятеля,  начали  отступать,  и  Цимиский
должен был  дать  им  время  на  отдохновение.  Скоро  битва  возобновилась.
Император,  видя,  что  тесные  места  вокруг   Доростола   благоприятствуют
малочисленным Россиянам, велел Полководцам своим  заманить  их  на  обширное
поле притворным бегством; но сия хитрость не  имела  успеха:  глубокая  ночь
развела воинства без всякого решительного следствия.
     Цимиский,   изумленный   отчаянным   мужеством   неприятелей,   вздумал
прекратить утомительную войну единоборством с  Князем  Святославом  и  велел
сказать ему, что лучше погибнуть одному человеку, нежели губить многих людей
в напрасных битвах.
     Святослав ответствовал: "Я лучше врага своего  знаю,  что  мне  делать.
Если жизнь ему наскучила, то много способов от нее избавиться:  Цимиский  да
избирает любой!"
     За сим последовало новое сражение,  равно  упорное  и  жестокое.  Греки
всего более хотели смерти Героя  Святослава.  Один  из  их  витязей,  именем
Анемас, открыл себе путь сквозь ряды неприятелей, увидел  великого  Князя  и
сильным ударом в голову сшиб его с  коня;  но  шлем  защитил  Святослава,  и
смелый Грек пал от мечей дружины Княжеской.  Долгое  время  победа  казалась
сомнительною. Наконец самая природа ополчилась на Святослава: страшный  ветр
поднялся с юга и, дуя прямо в лицо Россиянам, ослепил  их  густыми  облаками
пыли, так что они долженствовали прекратить битву, оставив  на  месте  15500
мертвых  и  20000  щитов.  Греки  назвали  себя  победителями.  Их  суеверие
приписало сию удачу сверхъестественному действию:
     они рассказывали друг другу,  будто  бы  Св.  Феодор  Стратилат  явился
впереди их войска и, разъезжая на белом  коне,  приводил  в  смятение  полки
Российские.
     Святослав, видя  малое  число  своих  храбрых  воинов,  большею  частию
раненных, и  сам  уязвленный,  решился  наконец  требовать  мира.  Цимиский,
обрадованный его предложением, отправил к нему в стан богатые дары. "Возьмем
их, - сказал Великий Князь  дружине  своей:  -  когда  же  будем  недовольны
Греками, то, собрав войско многочисленное, снова найдем путь  к  Царюграду".
Так повествует наш Летописец,  не  сказав  ни  слова  о  счастливых  успехах
Греческого оружия. Византийские Историки  говорят,  что  Цимиский,  дозволяя
Святославу свободно выйти  из  Болгарии  и  купцам  Российским  торговать  в
Константинополе, примолвил  с  великодушною  гордостию:  "Мы,  Греки,  любим
побеждать своих неприятелей  не  столько  оружием,  сколько  благодеяниями".
Императорский Вельможа Феофан Синкел и Российский  Воевода  Свенельд  именем
Государей своих заключили следующий договор, который находится в  Несторовой
летописи и так же ясно доказывает, что успех войны был  на  стороне  Греков:
ибо Святослав, торжественно обязываясь  на  все  полезное  для  Империи,  не
требует в нем никаких выгод для Россиян.
     "Месяца Июля, Индикта XIV, в лето 6479 [971 г.],  я,  Святослав,  Князь
Русской, по данной мною клятве, хочу  иметь  до  конца  века  мир  и  любовь
совершенную с Цимискием, Великим Царем Греческим, с Василием и Константином,
Боговдохновенными Царями, и со всеми людьми  вашими,  обещаясь  именем  всех
сущих подо мною Россиян, Бояр и прочих  никогда  не  помышлять  на  вас,  не
собирать  моего  войска  и  не  приводить  чужеземного  на  Грецию,  область
Херсонскую и Болгарию. Когда же иные враги помыслят на Грецию,  да  буду  их
врагом и да борюся с ними. Если же я или сущие подо  мною  не  сохранят  сих
правых условий, да имеем клятву от Бога, в коего веруем:  Перуна  и  Волоса,
бога скотов.  Да  будем  желты  как  золото,  и  собственным  нашим  оружием
иссечены. В удостоверение чего написали мы договор на сей  хартии  и  своими
печатями запечатали". Утвердив  мир,  Император  снабдил  Россиян  съестными
припасами; а Князь Российский желал свидания с  Цимискием.  Сии  два  Героя,
знакомые  только  по  славным  делам  своим,  имели,  может   быть,   равное
любопытство  узнать  друг  друга  лично.  Они  виделись  на  берегу   Дуная.
Император, окруженный златоносными всадниками, в блестящих латах, приехал на
коне: Святослав в ладии, в простой белой одежде и сам  гребя  веслом.  Греки
смотрели на него с удивлением.
     По их сказанию, он был среднего роста и довольно строен,  но  мрачен  и
дик видом; имел грудь широкую, шею толстую, голубые глаза, брови густые, нос
плоский, длинные усы, бороду редкую и на голове один клок волос, в знак  его
благородства; в ухе висела золотая серьга, украшенная  двумя  жемчужинами  и
рубином. Император сошел с коня: Святослав сидел  на  скамье  в  ладии.  Они
говорили - и расстались друзьями.
     Но  сия  дружба  могла  ли  быть   искреннею?   Святослав   с   воинами
малочисленными, утружденными, предприял обратный путь в отечество на ладиях,
Дунаем и Черным морем; а Цимиский в то же время отправил к Печенегам Послов,
которые должны были, заключив с ними союз, требовать, чтобы они не ходили за
Дунай, не опустошали Болгарии и свободно пропустили Россиян чрез свою землю.
Печенеги согласились на все, кроме последнего, досадуя на Россиян за то, что
они примирились с Греками. Так пишут Византийские  Историки;  но  с  большею
вероятностию можно думать совсем противное. Тогдашняя  политика  Императоров
не знала великодушия: предвидя, что Святослав не оставит их надолго в покое,
едва  ли  не  сами  Греки  наставили  Печенегов  воспользоваться   слабостию
Российского войска. Нестор приписывает сие  коварство  жителям  Переяславца:
они, по его словам, дали знать Печенегам, что Святослав возвращается в  Киев
с великим богатством и с малочисленною дружиною.
     [972  г.]  Печенеги  обступили  Днепровские  пороги  и  ждали  Россиян.
Святослав  знал  о  сей  опасности.  Свенельд,  знаменитый  Воевода  Игорев,
советовал ему оставить ладии и сухим путем обойти пороги:  Князь  не  принял
его совета и решился зимовать в Белобережье, при устье Днепра, где  Россияне
должны были терпеть во всем недостаток и самый голод,  так  что  они  давали
полгривны за лошадиную голову.
     Может быть, Святослав ожидал там помощи из  России,  но  тщетно.  Весна
снова открыла  ему  опасный  путь  в  отечество.  Несмотря  на  малое  число
изнуренных воинов, надлежало сразиться  с  Печенегами,  и  Святослав  пал  в
битве. Князь их, Куря, отрубив ему голову, из ее черепа сделал чашу.  Только
немногие Россияне спаслись с Воеводою Свенельдом и принесли в Киев горестную
весть о погибели Святослава.
     Таким образом  скончал  жизнь  сей  Александр  нашей  древней  Истории,
который столь мужественно боролся с  врагами  и  с  бедствиями;  был  иногда
побеждаем, но в  самом  несчастии  изумлял  победителя  своим  великодушием;
равнялся суровою воинскою  жизнию  с  Героями  Песнопевца  Гомера  и,  снося
терпеливо свирепость непогод, труды изнурительные и все  ужасное  для  неги,
показал Русским воинам, чем могут они во все времена одолевать  неприятелей.
Но Святослав, образец великих Полководцев, не есть пример Государя великого:
ибо он славу побед уважал более государственного блага и,  характером  своим
пленяя воображение Стихотворца, заслуживает укоризну Историка.
     Если Святослав в 946 году - как пишет Нестор - был еще слабым  отроком,
то он скончал дни свои в самых цветущих летах мужества, и сильная  рука  его
могла бы еще долго ужасать народы соседственные.


                                Глава VIII



     Междоусобие  Князей.  Первые  деяния  Владимировы.   Брак   Владимиров.
Братоубийство. Послы Российские в Германии.


     По смерти Святослава Ярополк княжил в Киеве, Олег в Древлянской  земле,
Владимир в Новегороде. Единодержавие пресеклось в Государстве:  ибо  Ярополк
не имел, кажется, власти над Уделами своих братьев. Скоро открылись пагубные
следствия такого раздела, и брат восстал на брата. Виновником сей вражды был
славный Воевода Свенельд, знаменитый сподвижник  Игорев  и  Святославов.  Он
ненавидел Олега, который умертвил сына его, именем Люта, встретясь с ним  на
ловле в своем владении: причина достаточная, по тогдашним грубым нравам, для
поединка или самого злодейского  убийства.  Свенельд,  желая  отмстить  ему,
убедил Ярополка идти войною на Древлянского Князя и соединить область его  с
Киевскою.
     Олег, узнав о намерении своего брата, также [в 977 г.] собрал войско  и
вышел к нему навстречу; но,  побежденный  Ярополком,  должен  был  спасаться
бегством  в  Древлянский  город  Овруч:  воины  его,  гонимые   неприятелем,
теснились на мосту у городских ворот и столкнули  своего  Князя  в  глубокий
ров. Ярополк вступил в город  и  хотел  видеть  брата:  сей  несчастный  был
раздавлен множеством людей  и  лошадьми,  которые  упали  за  ним  с  моста.
Победитель, видя бездушный, окровавленный труп Олегов, лежащий на ковре пред
его глазами, забыл свое торжество, слезами изъявил раскаяние и,  с  горестию
указывая на мертвого, сказал Свенельду: Того ли  хотелось  тебе?  ..  Могила
Олегова в Несторово время была видима близ Овруча,  где  и  ныне  показывают
оную любопытным путешественникам. Поле служило тогда кладбищем и  для  самых
Князей Владетельных, а высокий бугор над могилою единственным Мавзолеем.
     Искренняя  печаль  Ярополкова  о  смерти  Олеговой  была  предчувствием
собственной его судьбы несчастной. - Владимир, Князь Новогородский, сведав о
кончине  брата  и  завоевании  Древлянской  области,  устрашился  Ярополкова
властолюбия и бежал за море к Варягам. Ярополк воспользовался  сим  случаем:
отправил в Новгород своих  Наместников,  или  Посадников,  и  таким  образом
сделался Государем Единодержавным в России.
     Но Владимир искал  между  тем  способа  возвратиться  с  могуществом  и
славою. Два года пробыл он  в  древнем  отечестве  своих  предков,  в  земле
Варяжской; участвовал, может быть, в смелых предприятиях  Норманов,  которых
флаги развевались на всех морях Европейских и храбрость ужасала  все  страны
от Германии до Италии; наконец  собрал  многих  Варягов  под  свои  знамена;
прибыл [в 980 г.] с сей надежною  дружиною  в  Новгород,  сменил  Посадников
Ярополковых и сказал им с гордостию:
     "Идите к брату моему: да знает он, что я против него вооружаюсь,  и  да
готовится отразить меня!"
     В  области  Полоцкой,  в  земле  Кривичей,  господствовал  тогда  Варяг
Рогволод, который пришел из-за  моря,  вероятно,  для  того,  чтобы  служить
Великому Князю Российскому, и получил от него в удел сию  область.  Он  имел
прелестную дочь Рогнеду, сговоренную за Ярополка. Владимир, готовясь  отнять
Державу у брата, хотел лишить его и невесты и чрез Послов требовал ее  руки;
но Рогнеда, верная Ярополку, ответствовала, что не может соединиться  браком
с сыном рабы: ибо мать Владимира, как нам уже известно, была  ключницею  при
Ольге. Раздраженный Владимир взял Полоцк, умертвил Рогволода,  двух  сыновей
его и женился на дочери. Совершив сию  ужасную  месть,  он  пошел  к  Киеву.
Войско его состояло из  дружины  Варяжской,  Славян  Новогородских,  Чуди  и
Кривичей: сии три народа северо-западной России уже повиновались ему, как их
Государю. Ярополк не дерзнул на битву и затворился в  городе.  Окружив  стан
свой окопами, Владимир хотел взять Киев не храбрым приступом, но  злодейским
коварством. Зная великую доверенность Ярополкову к  одному  Воеводе,  именем
Блуду, он вошел с ним в тайные переговоры.  "Желаю  твоей  помощи,  -  велел
сказать ему Владимир:  -  ты  будешь  мне  вторым  отцем,  когда  не  станет
Ярополка. Он сам  начал  братоубийства:  я  вооружился  для  спасения  жизни
своей".  Гнусный  любимец  не  усомнился  предать  Государя  и  благодетеля;
советовал Владимиру обступить город, а Ярополку удаляться от битвы. Страшася
верности добрых Киевлян, он уверил Князя, будто они  хотят  изменить  ему  и
тайно зовут Владимира. Слабый Ярополк, думая спастись от  мнимого  заговора,
ушел в Родню: сей город стоял на  том  месте,  где  Рось  впадает  в  Днепр.
Киевляне, оставленные Государем, должны были покориться  Владимиру,  который
спешил осадить брата  в  последнем  его  убежище.  Ярополк  с  ужасом  видел
многочисленных врагов за стенами, а в крепости изнеможение воинов  своих  от
голода, коего память долго хранилась в древней пословице: беда аки в  Родне.
Изменник Блуд склонял сего Князя к миру, представляя невозможность  отразить
неприятеля, и горестный Ярополк ответствовал наконец: "Да  будет  по  твоему
совету! Возьму, что уступит мне брат". Тогда злодей уведомил Владимира,  что
желание его исполнится и что Ярополк  отдается  ему  в  руки.  Если  во  все
времена, варварские и просвещенные, Государи бывали жертвою  изменников:  то
во все же времена имели они верных добрых  слуг,  усердных  к  ним  в  самой
крайности бедствия. Из числа сих был у Ярополка некто прозванием Варяжко (да
сохранит История память его!), который говорил ему: "Не  ходи,  Государь,  к
брату: ты погибнешь.  Оставь  Россию  на  время  и  собери  войско  в  земле
Печенегов".
     Но Ярополк слушал только изверга Блуда и с ним отправился в  Киев,  где
Владимир  ожидал  его  в  теремном   дворце   Святослава.   Предатель   ввел
легковерного Государя своего в жилище брата, как  в  вертеп  разбойников,  и
запер дверь, чтобы дружина  Княжеская  не  могла  войти  за  ними:  там  два
наемника, племени Варяжского, пронзили  мечами  грудь  Ярополкову...  Верный
слуга, который предсказал гибель  сему  несчастному,  ушел  к  Печенегам,  и
Владимир едва мог возвратить его в отечество, дав клятву не  мстить  ему  за
любовь к Ярополку.
     Таким образом, старший сын знаменитого Святослава, быв 4 года  Киевским
Владетелем и 3 года Главою всей России,  оставил  для  Истории  одну  память
добродушного,  но  слабого   человека.   Слезы   его   о   смерти   Олеговой
свидетельствуют, что он не хотел братоубийства, и желание снова присоединить
к Киеву область Древлянскую казалось согласным  с  государственною  пользою.
Самая доверенность Ярополкова к чести Владимировой изъявляет доброе,  всегда
неподозрительное сердце;  но  Государь,  который  действует  единственно  по
внушению любимцев, не умея ни защитить  своего  трона,  ни  умереть  Героем,
достоин сожаления, а не власти.
     Ярополк оставил  беременную  супругу,  прекрасную  Монахиню  Греческую,
пленницу Святославову. Он был женат еще  при  отце  своем,  но  сватался  за
Рогнеду:
     следственно, многоженство и прежде Владимира не считалось беззаконием в
России языческой.
     В княжение Ярополка, в  973  году,  по  известию  Летописца  Немецкого,
находились в Кведлинбурге, при Дворе Императора Оттона, Послы Российские, за
каким делом?
     Неизвестно; сказано только, что они вручили Императору богатые дары.



                                 Глава IX



     Хитрость Владимира. Усердие к  идолопоклонству.  Женолюбие.  Завоевание
Галиции. Первые Христианские  мученики  в  Киеве.  Бунт  Радимичей.  Камская
Болгария.  Торки.  Отчаяние  Гориславы.  Супружество  Владимира  и  крещение
России. Разделение  Государства.  Строение  городов.  Война  с  Хорватами  и
Печенегами.  Церковь  Десятинная.   Набег   Печенегов.   Пиры   Владимировы.
Милосердие. Осада Белагорода. Бунт Ярослава. Кончина  Владимирова.  Свойства
его. Сказки народные. Богатыри.


     Владимир с помощью злодеяния и храбрых Варягов овладел Государством; но
скоро доказал, что он родился быть Государем великим.
     Сии гордые Варяги считали себя завоевателями Киева и требовали в дань с
каждого жителя по две гривны: Владимир не хотел вдруг отказать им,  а  манил
их обещаниями до самого того времени, как  они,  по  взятым  с  его  стороны
мерам, уже не могли быть страшны для столицы. Варяги увидели обман; но  видя
также,  что  войско  Российское  в  Киеве  было  их  сильнее,  не   дерзнули
взбунтоваться и смиренно просились в Грецию. Владимир, с  радостию  отпустив
сих опасных людей, удержал в России достойнейших из них и роздал  им  многие
города в управление. Между тем послы его предуведомили Императора, чтобы  он
не оставлял мятежных Варягов в столице, но разослал по городам и ни в  каком
случае не дозволял бы им возвратиться в Россию, сильную собственным войском.
     Владимир, утвердив  власть  свою,  изъявил  отменное  усердие  к  богам
языческим:
     соорудил новый истукан Перуна с серебряною головою и поставил его  близ
теремного двора, на священном холме, вместе с иными кумирами.  Там,  говорит
Летописец, стекался народ ослепленный и  земля  осквернялась  кровию  жертв.
Может быть, совесть беспокоила Владимира; может быть, хотел  он  сею  кровию
примириться с богами, раздраженными его братоубийством:  ибо  и  самая  Вера
языческая  не  терпела  таких  злодеяний...  Добрыня,  посланный  от  своего
племянника управлять Новымгородом, также поставил на берегу Волхова  богатый
кумир Перунов.
     Но  сия  Владимирова  набожность  не  препятствовала  ему   утопать   в
наслаждениях чувственных. Первою его супругою была Рогнеда,  мать  Изяслава,
Мстислава, Ярослава, Всеволода и двух дочерей; умертвив  брата,  он  взял  в
наложницы свою беременную невестку, родившую Святополка; от другой  законной
супруги, Чехини или Богемки, имел сына Вышеслава; от  третьей  Святослава  и
Мстислава; от четвертой, родом из Болгарии,  Бориса  и  Глеба.  Сверх  того,
ежели верить летописи, было у него 300 наложниц в Вышегороде, 300 в нынешней
Белогородке (близ Киева), и 200 в селе Берестове. Всякая прелестная  жена  и
девица страшилась его любострастного взора:  он  презирал  святость  брачных
союзов и невинности. Одним словом, Летописец называет его вторым Соломоном в
женолюбии.
     Владимир, вместе со многими Героями древних и новых  времен  любя  жен,
любил и войну. Польские Славяне, Ляхи, наскучив бурною  вольностию,  подобно
Славянам Российским, еще  ранее  их  прибегнули  к  Единовластию.  Мечислав,
Государь знаменитый в Истории введением Христианства в земле  своей,  правил
тогда народом Польским: Владимир объявил ему войну, с  намерением,  кажется,
возвратить то, что было еще Олегом завоевано  в  Галиции,  но  после,  может
быть, при слабом Ярополке отошло к Государству  Польскому.  Он  взял  города
Червен (близ Хелма), Перемышль и другие,  которые,  с  сего  времени  будучи
собственностию России, назывались Червенскими. В следующие два года  храбрый
Князь смирил бунт Вятичей, не  хотевших  платить  дани,  и  завоевал  страну
Ятвягов, дикого, но мужественного  народа  Латышского,  обитавшего  в  лесах
между Литвою и Польшею. Далее к Северо-Западу он распространил свои владения
до самого Бальтийского  моря:  ибо  Ливония,  по  свидетельству  Стурлезона,
Летописца  Исландского,  принадлежала  Владимиру,  коего  чиновники   ездили
собирать дань со всех жителей между Курляндиею и Финским заливом.
     Увенчанный победою и  славою,  Владимир  хотел  принести  благодарность
идолам и кровию человеческой обагрить олтари. Исполняя совет Бояр и старцев,
он велел  бросить  жребий,  кому  из  отроков  и  девиц  Киевских  надлежало
погибнуть в удовольствие мнимых богов  -  и  жребий  пал  на  юного  Варяга,
прекрасного лицом и душою, коего отец был Христианином. Посланные от старцев
объявили родителю о сем несчастии: вдохновенный любовию к сыну и  ненавистию
к такому ужасному суеверию, он начал говорить им о заблуждении язычников,  о
безумии кланяться тленному дереву вместо живого Бога, истинного Творца неба,
земли и человека. Киевляне терпели Христианство;  но  торжественное  хуление
Веры их произвело всеобщий мятеж в городе. Народ вооружился,  разметал  двор
Варяжского Христианина и требовал  жертвы.  Отец,  держа  сына  за  руку,  с
твердостию сказал: "Ежели идолы ваши действительно боги, то пусть  они  сами
извлекут его из моих объятий". Народ, в исступлении ярости, умертвил отца  и
сына,  которые  были  таким  образом   первыми   и   последними   мучениками
Христианства в языческом Киеве. Церковь наша  чтит  их  Святыми  под  именем
Феодора и Иоанна.
     Владимир скоро имел случай новыми победами  доказать  свое  мужество  и
счастие.
     Радимичи, спокойные данники Великих Князей со времен Олеговых, вздумали
объявить себя независимыми: он спешил  наказать  их.  Храбрый  Воевода  его,
прозванием Волчий Хвост, начальник передовой дружины Княжеской, встретился с
ними на берегах реки Пищаны и наголову побил мятежников; они смирились, и  с
того времени (пишет Нестор) вошло  на  Руси  в  пословицу:  Радимичи  волчья
хвоста бегают.
     [985 г.] На берегах Волги и Камы издревле обитали Болгары,  или,  может
быть, переселились туда с берегов Дона в VII  веке,  не  хотев  повиноваться
Хану Козарскому. В течение  времени  они  сделались  народом  гражданским  и
торговым; имели сообщение, посредством судоходных рек, с Севером  России,  а
чрез море Каспийское с  Персиею  и  другими  богатыми  Азиатскими  странами.
Владимир, желая завладеть Камскою Болгариею, отправился  на  судах  вниз  по
Волге вместе с Новогородцами  и  знаменитым  Добрынею;  берегом  шли  конные
Торки, союзники или наемники Россиян. Здесь в первый раз упоминается  о  сем
народе, единоплеменном с Туркоманами и Печенегами: он кочевал  в  степях  на
юго-восточных границах России,  там  же,  где  скитались  Орды  Печенежские.
Великий Князь победил Болгаров; но мудрый Добрыня,  по  известию  Летописца,
осмотрев пленников и видя их в сапогах, сказал Владимиру:  "Они  не  захотят
быть нашими данниками: пойдем лучше искать лапотников". Добрыня мыслил,  что
люди избыточные имеют более причин и средств обороняться.  Владимир,  уважив
его мнение, заключил мир с Болгарами, которые  торжественно  обещались  жить
дружелюбно с Россиянами, утвердив клятву сими простыми словами: "Разве тогда
нарушим договор свой, когда камень станет плавать, а хмель тонуть на  воде".
- Ежели не с данию, то по крайней мере с честию и  с  дарами  Великий  Князь
возвратился в столицу.
     К сему времени надлежит, кажется,  отнести  любопытный  и  трогательный
случай, описанный в продолжении Несторовой летописи. Рогнеда,  названная  по
ее горестям Гориславою, простила супругу убийство  отца  и  братьев,  но  не
могла простить измены в любви: ибо Великий Князь уже предпочитал  ей  других
жен и выслал несчастную из дворца  своего.  В  один  день,  когда  Владимир,
посетив ее жилище уединенное на берегу Лыбеди - близ Киева, где в  Несторово
время было село Предславино, - заснул там крепким  сном,  она  хотела  ножом
умертвить его. Князь проснулся  и  отвел  удар.  Напомнив  жестокому  смерть
ближних своих и проливая слезы, отчаянная Рогнеда  жаловалась,  что  он  уже
давно не любит  ни  ее,  ни  бедного  младенца  Изяслава.  Владимир  решился
собственною рукою казнить преступницу; велел ей украситься  брачною  одеждою
и, сидя на богатом ложе в светлой храмине, ждать смерти. Уже гневный  супруг
и судия вступил в сию храмину... Тогда  юный  Изяслав,  наученный  Рогнедою,
подал ему меч обнаженный и сказал: "Ты не один, о родитель  мой!  Сын  будет
свидетелем". Владимир, бросив меч на землю, ответствовал: "Кто знал, что  ты
здесь!"... удалился, собрал Бояр и требовал их совета. "Государь! -  сказали
они: - прости виновную для сего младенца, и дай им  в  Удел  бывшую  область
отца ее". Владимир согласился: построил новый  город  в  нынешней  Витебской
Губернии и, назвав его Изяславлем, отправил туда мать и сына.
     Теперь приступаем к описанию важнейшего дела Владимирова, которое всего
более прославило его в истории... Исполнилось желание благочестивой Ольги, и
Россия, где уже более ста лет мало-помалу укоренялось Христианство,  наконец
вся и торжественно признала святость оного, почти в  одно  время  с  землями
соседственными:  Венгриею,  Польшею,  Швециею,  Норвегиею  и  Даниею.  Самое
разделение Церквей, Восточной  и  Западной,  имело  полезное  следствие  для
истинной Веры: ибо главы их старались  превзойти  друг  друга  в  деятельной
ревности к обращению язычников.
     Древний  Летописец  наш  повествует,   что   не   только   Христианские
проповедники,  но  и  Магометане,  вместе  с  Иудеями,  обитавшими  в  земле
Козарской или  в  Тавриде,  присылали  в  Киев  мудрых  законников  склонять
Владимира к принятию Веры своей и что Великий  Князь  охотно  выслушивал  их
учение. Случай вероятный: народы соседственные могли желать, чтобы Государь,
уже славный победами в Европе и в Азии, исповедовал одного Бога  с  ними,  и
Владимир  мог  также  -  увидев  наконец,  подобно  великой   бабке   своей,
заблуждение язычества - искать истины в разных Верах.
     Первые Послы были от Волжских или  Камских  Болгаров.  На  восточных  и
южных берегах Каспийского моря уже давно господствовала Вера  Магометанская,
утвержденная там счастливым оружием Аравитян: Болгары приняли оную и  хотели
сообщить Владимиру.
     Описание  Магометова  рая  и   цветущих   гурий   пленило   воображение
сластолюбивого Князя;  но  обрезание  казалось  ему  ненавистным  обрядом  и
запрещение пить вино - уставом безрассудным. Вино, сказал он,  есть  веселие
для Русских; не можем быть без него. - Послы Немецких Католиков говорили ему
о величии невидимого Вседержителя и ничтожности идолов.  Князь  ответствовал
им: Идите обратно; отцы наши не принимали Веры от Папы. Выслушав Иудеев,  он
спросил, где их отечество?
     "В Иерусалиме, - ответствовали проповедники: - но Бог  во  гневе  своем
расточил нас по землям чуждым". И вы,  наказываемые  Богом,  дерзаете  учить
других?  сказал  Владимир:  мы  не  хотим,  подобно  вам,  лишиться   своего
отечества. - Наконец, безымянный Философ, присланный Греками, опровергнув  в
немногих словах другие Веры,  рассказал  Владимиру  все  содержание  Библии,
Ветхого и Нового Завета:
     Историю творения, рая, греха, первых людей, потопа, народа  избранного,
искупления, Христианства, семи Соборов, и в заключение показал  ему  картину
Страшного Суда с изображением праведных, идущих в рай, и грешных, осужденных
на вечную муку. Пораженный сим зрелищем, Владимир вздохнул и сказал:  "Благо
добродетельным и горе злым!" Крестися, - ответствовал Философ, - и будешь  в
раю с первыми.
     Летописец наш угадывал, каким образом проповедники  Вер  долженствовали
говорить с Владимиром; но ежели Греческий Философ действительно  имел  право
на сие имя, то ему не трудно  было  уверить  язычника  разумного  в  великом
превосходстве  Закона  Христианского.  Вера   Славян   ужасала   воображение
могуществом разных богов, часто  между  собою  несогласных,  которые  играли
жребием людей, и нередко увеселялись  их  кровию.  Хотя  Славяне  признавали
также и бытие единого  Существа  высочайшего,  но  праздного,  беспечного  в
рассуждении судьбы мира, подобно божеству Эпикурову и Лукрециеву. О жизни за
пределами гроба, столь любезной  человеку,  Вера  не  сообщала  им  никакого
ясного  понятия:  одно  земное  было  ее  предметом.   Освящая   добродетель
храбрости, великодушия, честности, гостеприимства, она способствовала  благу
гражданских обществ  в  их  новости,  но  не  могла  удовольствовать  сердца
чувствительного и разума  глубокомысленного.  Напротив  того,  Христианство,
представляя в едином невидимом Боге создателя и правителя вселенной, нежного
отца людей, снисходительного к их слабостям и награждающего добрых  -  здесь
миром и покоем совести, а там, за тьмою временной смерти, блаженством вечной
жизни, - удовлетворяет всем главным потребностям души человеческой.
     [987 г.] Владимир, отпустив Философа  с  дарами  и  с  великою  честию,
собрал Бояр и градских старцев, объявил им  предложения  Магометан,  Иудеев,
Католиков, Греков и требовал их совета. "Государь! - сказали Бояре и старцы:
- Всякий человек хвалит Веру свою: ежели хочешь  избрать  лучшую,  то  пошли
умных людей в разные земли испытать,  который  народ  достойнее  поклоняется
Божеству" - и Великий Князь отправил десять  благоразумных  мужей  для  сего
испытания. Послы видели в стране Болгаров  храмы  скудные,  моление  унылое,
лица печальные; в земле Немецких Католиков богослужение с обрядами,  но,  по
словам  летописи,  без  всякого  величия  и  красоты,  наконец   прибыли   в
Константинополь. Да созерцают они славу Бога нашего!
     сказал Император и,  зная,  что  грубый  ум  пленяется  более  наружным
блеском, нежели истинами отвлеченными, приказал  вести  Послов  в  Софийскую
церковь,  где  сам  Патриарх,  облаченный  в  Святительские  ризы,  совершал
Литургию.  Великолепие  храма,  присутствие  всего  знаменитого  Духовенства
Греческого, богатые одежды служебные, убранство олтарей,  красота  живописи,
благоухание фимиама, сладостное пение Клироса, безмолвие  народа,  священная
важность и таинственность обрядов изумили  Россиян;  им  казалось,  что  сам
Всевышний обитает в сем храме  и  непосредственно  с  людьми  соединяется...
Возвратясь  в  Киев,  Послы  говорили  Князю  с  презрением  о  богослужении
Магометан, с неуважением  о  Католическом  и  с  восторгом  о  Византийском,
заключив словами: "Всякий человек, вкусив сладкое, имеет уже  отвращение  от
горького; так и мы, узнав Веру Греков, не хотим иной".  Владимир  желал  еще
слышать мнение Бояр и старцев. "Когда бы Закон Греческий, - сказали  они,  -
не был лучше других, то бабка твоя, Ольга, мудрейшая всех людей, не вздумала
бы принять его". Великий Князь решился быть Христианином.
     Так повествует наш  Летописец,  который  мог  еще  знать  современников
Владимира, и потому достоверный в  описании  важных  случаев  его  княжения.
Истина сего Российского Посольства в страну  Католиков  и  в  Царьград,  для
испытания  Закона  Христианского,  утверждается   также   известиями   одной
Греческой древней рукописи,  хранимой  в  Парижской  библиотеке:  несогласие
состоит  единственно  в  прилагательном  имени  Василия,   тогдашнего   Царя
Византийского, названного в ней Македонским вместо Багрянородного.  Владимир
мог бы креститься и в собственной столице своей, где  уже  давно  находились
церкви и Священники Христианские; но Князь пышный хотел блеска и величия при
сем важном действии: одни Цари Греческие и Патриарх казались ему  достойными
сообщить целому его народу уставы нового богослужения.
     Гордость могущества и славы не позволяла также Владимиру  унизиться,  в
рассуждении Греков,  искренним  признанием  своих  языческих  заблуждений  и
смиренно  просить  крещения:  он  вздумал,  так  сказать,   завоевать   Веру
Христианскую и принять ее святыню рукою победителя.
     [988 г.] Собрав многочисленное войско, Великий Князь пошел на  судах  к
Греческому  Херсону,  которого  развалины  доныне  видимы  в  Тавриде,  близ
Севастополя. Сей торговый город,  построенный  в  самой  глубокой  древности
выходцами Гераклейскими, сохранял еще в Х веке бытие и славу свою,  несмотря
на великие опустошения, сделанные дикими  народами  в  окрестностях  Черного
моря, со времен Геродотовых скифов до Козаров и Печенегов. Он признавал  над
собою верховную власть Императоров Греческих, но не платил им дани;  избирал
своих начальников и повиновался собственным законам Республиканским.  Жители
его, торгуя во  всех  пристанях,  Черноморских,  наслаждались  изобилием.  -
Владимир, остановясь в гавани,  или  заливе  Херсонском,  высадил  на  берег
войско и со всех сторон окружил город.  Издревле  привязанные  к  вольности,
Херсонцы оборонялись мужественно.
     Великий Князь грозил им стоять три года под их стенами,  ежели  они  не
сдадутся:
     но граждане отвергали его предложения, в  надежде,  может  быть,  иметь
скорую помощь от Греков;  старались  уничтожать  все  работы  осаждающих  и,
сделав тайный подкоп, как говорит Летописец, ночью уносили в город ту землю,
которую Россияне  сыпали  перед  стенами,  чтобы  окружить  оную  валом,  по
древнему  обыкновению  военного  искусства.  К  счастию,  нашелся  в  городе
доброжелатель Владимиру, именем Анастас:  сей  человек  пустил  к  Россиянам
стрелу с надписью: За вами,  к  Востоку,  находятся  колодези,  дающие  воду
Херсонцам чрез подземельные трубы; вы можете отнять ее. Великий Князь спешил
воспользоваться советом и велел перекопать водоводы (коих следы еще  заметны
близ нынешних  развалин  Херсонских).  Тогда  граждане,  изнуряемые  жаждою,
сдались Россиянам.
     Завоевав славный и богатый город, который в течение многих  веков  умел
отражать приступы народов варварских, Российский Князь еще более возгордился
своим величием и чрез Послов объявил Императорам, Василию и Константину, что
он желает быть супругом сестры их, юной Царевны Анны, или, в случае  отказа,
возьмет Константинополь. Родственный союз с  Греческими  знаменитыми  Царями
казался лестным для его честолюбия. Империя, по смерти Героя Цимиския,  была
жертвою  мятежей  и  беспорядка:  Военачальники  Склир  и  Фока  не   хотели
повиноваться  законным  Государям  и  спорили  с   ними   о   Державе.   Сии
обстоятельства принудили Императоров забыть обыкновенную надменность  Греков
и презрение к язычникам. Василий  и  Константин,  надеясь  помощию  сильного
Князя Российского спасти трон  и  венец,  ответствовали  ему,  что  от  него
зависит быть их зятем; что, приняв Веру  Христианскую,  он  получит  и  руку
Царевны и Царство небесное. Владимир, уже готовый к тому, с радостию изъявил
согласие креститься, но хотел прежде, чтобы Императоры, в залог доверенности
и дружбы, прислали к нему сестру свою. Анна ужаснулась: супружество с Князем
народа, по мнению Греков, дикого и свирепого, казалось ей жестоким пленом  и
ненавистнее смерти. Но Политика требовала сей жертвы, и ревность к обращению
идолопоклонников служила ей оправданием  или  предлогом.  Горестная  Царевна
отправилась в Херсон на  корабле,  сопровождаемая  знаменитыми  духовными  и
гражданскими чиновниками: там народ встретил ее как свою избавительницу,  со
всеми знаками усердия и радости. В летописи сказано, что Великий Князь тогда
разболелся глазами и не мог ничего видеть; что Анна убедила  его  немедленно
креститься и что он прозрел в самую ту минуту, когда Святитель  возложил  на
него руку. Бояре Российские, удивленные чудом, вместе  с  Государем  приняли
истинную Веру (в церкви Св. Василия, которая стояла  на  городской  площади,
между двумя палатами, где жили Великий  Князь  и  невеста  его).  Херсонский
Митрополит и Византийские Пресвитеры совершили сей обряд  торжественный,  за
коим следовало обручение и самый брак Царевны с  Владимиром,  благословенный
для России во многих отношениях и весьма счастливый для Константинополя: ибо
Великий Князь, как верный союзник Императоров,  немедленно  отправил  к  ним
часть мужественной дружины своей, которая помогла Василию разбить  мятежника
Фоку и восстановить тишину в Империи.
     Сего не довольно: Владимир отказался от своего завоевания и, соорудив в
Херсоне церковь - на том  возвышении,  куда  граждане  сносили  из-под  стен
землю, возвратил сей город Царям Греческим  в  изъявление  благодарности  за
руку сестры их. Вместо пленников он вывел из Херсона  одних  Иереев  и  того
Анастаса, который помог ему овладеть городом;  вместо  дани  взял  церковные
сосуды, мощи Св. Климента и Фива, ученика его, также два истукана и  четырех
коней медных, в знак любви своей к художествам  (сии,  может  быть,  изящные
произведения древнего искусства стояли в Несторово время на площади  старого
Киева,  близ  нынешней  Андреевской  и  Десятинной   церкви).   Наставленный
Херсонским  Митрополитом  в  тайнах  и  нравственном  учении   Христианства,
Владимир спешил в столицу свою озарить народ светом крещения.
     Истребление кумиров служило приуготовлением к сему торжеству: одни были
изрублены, другие сожжены. Перуна,  главного  из  них,  привязали  к  хвосту
конскому, били тростями и свергнули с горы в Днепр. Чтобы усердные  язычники
не извлекли идола из реки, воины Княжеские  отталкивали  его  от  берегов  и
проводили до самых порогов, за коими он был извержен волнами на берег (и сие
место долго называлось Перуновым). Изумленный народ не смел  защитить  своих
мнимых богов, но проливал слезы, бывшие для них  последнею  данию  суеверия:
ибо Владимир на другой день велел объявить в городе, чтобы все люди Русские,
Вельможи и рабы, бедные и богатые шли креститься -  и  народ,  уже  лишенный
предметов древнего обожания, устремился толпами на берег Днепра,  рассуждая,
что новая Вера должна быть мудрою и святою,  когда  Великий  Князь  и  Бояре
предпочли ее старой Вере отцев  своих.  Там  явился  Владимир,  провождаемый
собором Греческих Священников, и по  данному  знаку  бесчисленное  множество
людей вступило в реку: большие стояли в воде по грудь и шею; отцы  и  матери
держали младенцев на руках; Иереи  читали  молитвы  крещения  и  пели  славу
Вседержителя. Когда же обряд торжественный совершился; когда Священный Собор
нарек всех  граждан  Киевских  Христианами:  тогда  Владимир,  в  радости  и
восторге сердца устремив взор на небо, громко произнес молитву:
     "Творец земли и неба! Благослови сих новых чад Твоих;  дай  им  познать
Тебя, Бога истинного,  утверди  в  них  Веру  правую.  Будь  мне  помощию  в
искушениях зла, да восхвалю достойно святое  имя  Твое!"...  В  сей  великий
день, говорит Летописец, земля и небо ликовали.
     Скоро знамения  Веры  Христианской,  принятой  Государем,  детьми  его,
Вельможами и народом, явились на развалинах мрачного язычества в  России,  и
жертвенники Бога истинного заступили место идольских требищ.  Великий  Князь
соорудил в Киеве деревянную церковь Св. Василия  на  том  месте,  где  стоял
Перун, и призвал из  Константинополя  искусных  зодчих  для  строения  храма
каменного во  имя  Богоматери,  там,  где  в  983  году  пострадал  за  Веру
благочестивый Варяг и сын  его.  Между  тем  ревностные  служители  олтарей,
Священники, проповедовали Христа в разных областях Государства. Многие  люди
крестились, рассуждая без сомнения так же, как и граждане Киевские;  другие,
привязанные к Закону древнему, отвергали новый: ибо язычество господствовало
в некоторых странах России до самого XII века. Владимир не  хотел,  кажется,
принуждать  совести;  но  взял  лучшие,  надежнейшие  меры  для  истребления
языческих заблуждений: он старался просветить Россиян. Чтобы утвердить  Веру
на знании книг Божественных, еще в IX веке переведенных на  Славянский  язык
Кириллом и Мефодием и без сомнения уже давно известных Киевским  Христианам,
Великий Князь завел для отроков училища, бывшие первым основанием  народного
просвещения в России. Сие благодеяние казалось тогда  страшною  новостию,  и
жены знаменитые, у коих неволей брали  детей  в  науку,  оплакивали  их  как
мертвых, ибо считали грамоту опасным чародейством.
     Владимир имел 12 сыновей, еще юных отроков. Мы уже наименовали  из  них
9:
     Станислав, Позвизд, Судислав родились, кажется, после. Думая, что  дети
могут быть надежнейшими слугами отца или, лучше сказать, следуя  несчастному
обыкновению сих времен, Владимир разделил Государство на  области  и  дал  в
Удел Вышеславу Новгород, Изяславу Полоцк,  Ярославу  Ростов:  по  смерти  же
Вышеслава Новгород, а Ростов Борису;  Глебу  Муром,  Святославу  Древлянскую
землю, Всеволоду Владимир Волынский, Мстиславу  Тмуторокань,  или  Греческую
Таматарху, завоеванную, как вероятно, мужественным дедом его; а  Святополку,
усыновленному  племяннику,  Туров,  который  доныне  существует  в   Минской
Губернии и назван так  от  имени  Варяга  Тура,  повелевавшего  некогда  сею
областию. Владимир отправил малолетних  Князей  в  назначенный  для  каждого
Удел, поручив их до совершенного возраста благоразумным  пестунам.  Он,  без
сомнения, не думал раздробить Государства и дал сыновьям  одни  права  своих
Наместников; но ему надлежало бы предвидеть следствия,  необходимые  по  его
смерти. Удельный Князь, повинуясь отцу, самовластному Государю всей  России,
мог ли столь же естественно повиноваться и наследнику, то есть брату своему?
Междоусобие детей Святославовых  уже  доказало  противное;  но  Владимир  не
воспользовался сим опытом: ибо  самые  великие  люди  действуют  согласно  с
образом мыслей и правилами своего века.
     Желая удобнее образовать народ и защитить южную Россию от грабительства
Печенегов, Великий Князь  основал  новые  города  по  рекам  Десне,  Остеру,
Трубежу, Суле, Стугне и  населил  их  Новогородскими  Славянами,  Кривичами,
Чудью, Вятичами.
     Укрепив Киевский Белгород стеною, он перевел  туда  многих  жителей  из
других городов: ибо отменно любил его и часто живал в оном.
     Война с Хорватами, обитавшими (как думаем)  на  границах  Седмиградской
области  и  Галиции,  отвлекла  Владимира  от   внутренних   государственных
распоряжений. Едва окончив  ее,  миром  или  победою,  он  сведал  о  набеге
Печенегов, которые пришли из-за Сулы и разоряли  область  Киевскую.  Великий
Князь встретился с ними на берегах Трубежа:  причем  Летописец  рассказывает
следующую повесть:
     "Войско Печенегов стояло за рекою: Князь их вызвал Владимира на берег и
предложил ему решить дело поединком между двумя, с обеих  сторон  избранными
богатырями. Ежели Русской убьет Печенега, сказал он, то обязываемся три года
не воевать с вами, а ежели наш победит, то мы  вольны  три  года  опустошать
твою землю. Владимир согласился и велел Бирючам или Герольдам в стане  своем
кликнуть охотников для поединка: не сыскалось ни одного, и Князь  Российский
был в горести. Тогда приходит к нему старец и говорит:  Я  вышел  в  поле  с
четырьмя сынами, а меньший остался дома.  С  самого  детства  никто  не  мог
одолеть его.
     Однажды, в сердце на меня, он разорвал на-двое  толстую  воловью  кожу.
Государь!
     Вели ему бороться с Печенегом. Владимир немедленно  послал  за  юношею,
который для опыта  в  силе  своей  требовал  быка  дикого;  и  когда  зверь,
раздраженный прикосновением горячего железа, бежал мимо юноши, сей  богатырь
одной рукою вырвал у него из боку кусок мяса. На другой день явился Печенег,
великан страшный, и, видя своего малорослого противника, засмеялся.  Выбрали
место:
     единоборцы  схватились.  Россиянин  крепкими  мышцами   своими   давнул
Печенега и мертвого ударил об землю.  Тогда  дружина  Княжеская,  воскликнув
победу, бросилась  на  устрашенное  войско  Печенегов,  которое  едва  могло
спастися бегством. Радостный Владимир в память сему случаю заложил на берегу
Трубежа город и назвал его Переяславлем: ибо юноша Русской переял  у  врагов
славу. Великий Князь, наградив витязя и старца, отца  его,  саном  Боярским,
возвратился с торжеством в Киев".
     Поединок может быть истиною; но обстоятельство,  что  Владимир  основал
Переяславль, кажется сомнительным:  ибо  о  сем  городе  упоминается  еще  в
Олеговом договоре с Греками в 906 году.
     [994-996 гг.] Россия года  два  или  три  наслаждалась  потом  тишиною.
Владимир, к великому своему удовольствию, видел наконец совершение каменного
храма в Киеве, посвященного Богоматери  и  художеством  Греков  украшенного.
Там, исполненный Веры святой и  любви  к  народу,  он  сказал  пред  олтарем
Всевышнего: "Господи! В сем храме,  мною  сооруженном,  да  внимаешь  всегда
молитвам храбрых Россиян!" - и в знак сердечной радости  угостил  во  дворце
Княжеском  Бояр  и  градских  старцев;  не  забыл  и  людей  бедных,   щедро
удовлетворив их нуждам. - Владимир отдал в новую  церковь  иконы,  кресты  и
сосуды, взятые в Херсоне; велел служить в ней Херсонским Иереям; поручил  ее
любимцу своему Анастасу; уставил брать  ему  десятую  часть  из  собственных
доходов  Княжеских  и,  клятвенною  грамотою  обязав  своих  наследников  не
преступать сего закона, положил  оную  в  храме.  Следственно,  Анастас  был
Священного сана и, вероятно,  знаменитого,  когда  главная  церковь  столицы
(доныне  именуемая  Десятинною)  находилась  под  его  особенным   ведением.
Новейшие Летописцы утвердительно повествуют  о  Киевских  Митрополитах  сего
времени, но, именуя их, противоречат друг другу. Нестор совсем не  упоминает
о  Митрополии  до  княжения  Ярославова,  говоря  единственно  о  Епископах,
уважаемых Владимиром, без сомнения Греках или Славянах  Греческих,  которые,
разумея язык наш, тем удобнее могли учить Россиян.
     Случай, опасный для Владимировой жизни, еще более утвердил сего Князя в
чувствах набожности. Печенеги, снова напав на области Российские, приступили
к Василеву, городу, построенному им на реке Стугне. Он вышел в поле с  малою
дружиною, не мог устоять против их  множества  и  должен  был  скрыться  под
мостом. Окруженный со всех  сторон  врагами  свирепыми,  Владимир  обещался,
ежели Небо спасет его, соорудить в Василеве храм празднику того дня, Святому
Преображению. Неприятели удалились, и Великий  Князь,  исполнив  обет  свой,
созвал к себе на пир Вельмож, Посадников, старейшин из других городов. Желая
изобразить его роскошь, Летописец говорит,  что  Владимир  приказал  сварить
триста варь меду и восемь дней  праздновал  с  Боярами  в  Василеве.  Убогие
получили 300 гривен из казны государственной.
     Возвратясь в Киев, он дал новый пир не только  Вельможам,  но  и  всему
народу, который искренно радовался спасению доброго и любимого  Государя.  С
того времени сей Князь всякую неделю  угощал  в  Гриднице,  или  в  прихожей
дворца своего, Бояр,  Гридней  (меченосцев  Княжеских),  воинских  Сотников,
Десятских и всех людей именитых или нарочитых. Даже и в те дни,когда его  не
было в Киеве, они собирались во дворце и находили  столы,  покрытые  мясами,
дичиною и  всеми  роскошными  яствами  тогдашнего  времени.  Однажды  -  как
рассказывает летописец - гости Владимировы, упоенные крепким медом, вздумали
жаловаться, что у знаменитого Государя Русского подают им к обеду деревянные
ложки. Великий Князь, узнав о том, велел сделать для них серебряные,  говоря
благоразумно: Серебром и золотом не добудешь верной дружины; а с нею  добуду
много и серебра и золота, подобно отиу моему и  деду.  Владимир,  по  словам
летописи, отменно любил свою дружину и советовался с сими людьми, не  только
храбрыми, но и разумными, как о воинских, так и гражданских делах.
     Будучи другом усердных Бояр и чиновников, он был истинным отцем бедных,
которые всегда могли приходить на двор Княжеский, утолять там голод  свой  и
брать из казны деньги. Сего мало: больные,  говорил  Владимир,  не  в  силах
дойти до палат моих - и велел развозить по улицам хлебы, мясо, рыбу,  овощи,
мед и квас в бочках. "Где нищие, недужные?" - спрашивали  люди  Княжеские  и
наделяли их всем потребным. Сию добродетель Владимирову  приписывает  Нестор
действию Христианского учения. Слова Евангельские:  блажени  милостиви,  яко
тии помиловани будут, и Соломоновы: дая нищему, Богу в заим даете, вселили в
душу Великого Князя редкую любовь к благотворению и вообще такое милосердие,
которое выходило даже из пределов государственной  пользы.  Он  щадил  жизнь
самых  убийц  и  наказывал  их  только  Вирою,  или  денежною  пенею:  число
преступников умножалось, и дерзость их ужасала  добрых,  спокойных  граждан.
Наконец духовные Пастыри Церкви вывели набожного Князя из заблуждения.  "Для
чего  не  караешь  злодейства?"  -  спросили  они.  Боюсь  гнева  Небесного,
ответствовал Владимир. "Нет, - сказали Епископы: -  ты  поставлен  Богом  на
казнь злым, а добрым на милование. Должно карать преступника,  но  только  с
рассмотрением". Великий Князь, приняв их совет, отменил Виру  и  снова  ввел
смертную казнь, бывшую при Игоре и Святославе.
     Сим  благоразумным  советникам  надлежало  еще  пробудить  в  нем,  для
государственного  блага,  и  прежний  дух  воинский,   усыпленный   тем   же
человеколюбием.  Владимир  уже  не  искал  славы  Героев  и  жил  в  мире  с
соседственными Государями:  Польским,  Венгерским  и  Богемским;  но  хищные
Печенеги, употребляя в свою пользу миролюбие  его,  беспрестанно  опустошали
Россию. Мудрые Епископы и  старцы  доказали  Великому  Князю,  что  Государь
должен быть ужасом не только  преступников  государственных,  но  и  внешних
врагов, - и глас воинских труб снова раздался в нашем древнем отечестве.
     [997 г.] Владимир, желая собрать воинство многочисленное для  отражения
Печенегов, сам отправился в Новгород; но сии  неутомимые  враги,  узнав  его
отсутствие, приближились к столице, окружили Белгород и  пресекли  сообщение
жителей с местами окрестными. Чрез несколько времени сделался там  голод,  и
народ, собравшись на Вече, или совет, изъявил желание сдаться неприятелям.
     "Князь  далеко,  -  говорил  он:  -  Печенеги  могут  умертвить  только
некоторых из нас; а от голода мы все погибнем". Но хитрость  умного  старца,
впрочем не совсем вероятная, спасла граждан. Он велел ископать два колодезя,
поставить в них  одну  кадь  с  сытою,  другую  с  тестом  и  звать  старшин
неприятельских будто бы для переговоров. Видя сии  колодези,  они  поверили,
что земля сама собою производит там вкусную для людей пищу, и возвратились к
своим Князьям с вестию, что город  не  может  иметь  недостатка  в  съестных
припасах! Печенеги сняли осаду. Вероятно, что  Владимир  счастливым  оружием
унял наконец сих варваров: по крайней мере Летописец не упоминает более о их
нападениях на Россию до самого  1015  года.  Но  здесь  предания  оставляют,
кажется, Нестора и в течение семнадцати лет он сказывает нам только,  что  в
1000 году умерли Мальфрида - одна из бывших Владимировых  жен,  как  надобно
думать - и знаменитая несчастием Рогнеда, в 1001 Изяслав, а в 1003  младенец
Всеслав, сын Изяславов; что в 1007  году  привезли  иконы  в  Киевский  храм
Богоматери из Херсона или из Греции,  а  в  1011  скончалась  Анна,  супруга
Владимирова, достопамятная для потомства:  ибо  она  была  орудием  Небесной
благодати, извлекшей Россию из тьмы идолопоклонства.
     В сии годы, скудные происшествиями по Несторовой летописи, Владимир мог
иметь ту войну с Норвежским Принцем Эриком,  о  коей  повествует  Исландский
Летописец Стурлезон. Гонимый  судьбою,  малолетний  Принц  Норвежский  Олоф,
племянник Сигурда, одного из Вельмож Владимировых, с  материю,  вдовствующею
Королевою Астридою, нашел убежище в  России;  учился  при  Дворе,  осыпаемый
милостями Великой Княгини, и ревностно  служил  Государю;  но,  оклеветанный
завистливыми Боярами, должен был оставить его службу. Чрез несколько  лет  -
может быть, с помощью России - он сделался Королем Норвежским, отняв престол
у Эрика, который бежал в Швецию, собрал  войско,  напал  на  северо-западные
Владимировы области, осадил и взял приступом город Российский  Альдейгабург,
или, как  вероятно,  нынешнюю  Старую  Ладогу,  где  обыкновенно  приставали
мореплаватели Скандинавские и где, по народному преданию, Рюрик имел  дворец
свой. Храбрый Норвежский Принц четыре года  воевал  с  Владимиром;  наконец,
уступив превосходству сил его, вышел из России.
     Судьба  не  пощадила  Владимира  в  старости:  пред  концом  своим  ему
надлежало увидеть с горестию, что  властолюбие  вооружает  не  только  брата
против брата, но и сына против отца.
     Наместники Новогородские ежегодно платили две  тысячи  гривен  Великому
Князю и тысячу раздавали Гридням,  или  телохранителям  Княжеским.  Ярослав,
тогдашний Правитель Новагорода, дерзнул объявить себя независимым и не хотел
платить дани.
     Раздраженный Владимир велел готовиться  войску  к  походу  в  Новгород,
чтобы наказать ослушника; а сын,  ослепленный  властолюбием,  призвал  из-за
моря Варягов на помощь, думая, вопреки законам Божественным и  человеческим,
поднять меч на отца и Государя.  Небо,  отвратив  сию  войну  богопротивную,
спасло Ярослава от злодеяния редкого. [1015 г.].  Владимир,  может  быть  от
горести, занемог тяжкою болезнию, и в то же самое время Печенеги ворвались в
Россию; надлежало отразить их: не имея сил предводительствовать войском,  он
поручил его любимому сыну Борису, Князю Ростовскому, бывшему тогда в  Киеве,
и чрез несколько дней скончался в Берестове, загородном  дворце,  не  избрав
наследника и оставив кормило Государства на волю рока...
     Святополк, усыновленный  племянник  Владимиров,  находился  в  столице:
боясь его властолюбия, придворные  хотели  утаить  кончину  Великого  Князя,
вероятно для того, чтобы дать время сыну его, Борису, возвратиться  в  Киев;
ночью выломали пол в  сенях,  завернули  тело  в  ковер,  спустили  вниз  по
веревкам и отвезли в храм Богоматери. Но скоро печальная весть  разгласилась
в городе: Вельможи, народ, воины, бросились в церковь; увидели труп Государя
и стенанием изъявили свое отчаяние. Бедные оплакивали благотворителя,  Бояре
отца отечества... Тело Владимирово заключили в мраморную  раку  и  поставили
оную  торжественно  рядом  с  гробницею  супруги  его,  Анны,  среди   храма
Богоматери, им сооруженного.
     Сей Князь, названный церковию Равноапостольным, заслужил  и  в  истории
имя  Великого.  Истинное  ли  уверение  в  святыне  Христианства,  или,  как
повествует знаменитый Арабский Историк XIII века, одно честолюбие и  желание
быть в родственном союзе с Государями Византийскими решило  его  креститься?
Известно Богу, а не людям. Довольно, что Владимир,  приняв  Веру  Спасителя,
освятился Ею в сердце своем и стал иным человеком. Быв в язычестве мстителем
свирепым, гнусным сластолюбцем, воином кровожадным и - что всего  ужаснее  -
братоубийцею,   Владимир,   наставленный    в    человеколюбивых    правилах
Христианства, боялся уже проливать кровь самых злодеев и  врагов  отечества.
Главное право  его  на  вечную  славу  и  благодарность  потомства  состоит,
конечно, в том, что он поставил  Россиян  на  путь  истинной  Веры;  но  имя
Великого принадлежит ему и  за  дела  государственные.  Сей  Князь,  похитив
Единовластие, благоразумным и счастливым для народа правлением загладил вину
свою; выслав мятежных Варягов из  России,  употребил  лучших  из  них  в  ее
пользу; смирил бунты своих данников, отражал набеги хищных соседей,  победил
сильного Мечислава и славный храбростию народ  Ятвяжский;  расширил  пределы
Государства на Западе; мужеством дружины  своей  утвердил  венец  на  слабой
главе Восточных Императоров; старался просветить  Россию:  населил  пустыни,
основал новые города;  любил  советоваться  с  мудрыми  Боярами  о  полезных
уставах земских; завел училища и призывал из Греции не только Иереев,  но  и
художников; наконец, был нежным отцом  народа  бедного.  Горестию  последних
минут своих он заплатил за важную ошибку в Политике, за назначение особенных
Уделов для сыновей.
     Слава  его  правления   раздалась   в   трех   частях   мира:   древние
Скандинавские, Немецкие, Византийские,  Арабские  летописи  говорят  о  нем.
Кроме преданий церкви и  нашего  первого  Летописца  о  делах  Владимировых,
память сего Великого Князя хранилась и  в  сказках  народных  о  великолепии
пиров его,  о  могучих  богатырях  его  времени:  о  Добрыне  Новогородском,
Александре с золотою гривною, Илье Муромце, сильном Рахдае (который будто бы
один ходил на 300 воинов), Яне Усмошвеце, грозе Печенегов, и прочих, о  коих
упоминается в новейших, отчасти баснословных летописях. Сказки  не  история;
но сие сходство в народных  понятиях  о  временах  Карла  Великого  и  Князя
Владимира достойно замечания: тот и другой, заслужив бессмертие в  летописях
своими победами, усердием к Христианству, любовию к Наукам, живут доныне и в
сказках богатырских.
     Владимир, несмотря на слабое от природы здоровье,  дожил  до  старости:
ибо в 970 году  уже  господствовал  в  Новегороде,  под  руководством  дяди,
Боярина Добрыни.
     Прежде нежели будем  говорить  о  наследниках  сего  великого  Монарха,
дополним Историю описанных нами времен всеми известиями, которые находятся в
Несторе  и  в  чужестранных,  современных  Летописцах,   о   гражданском   и
нравственном  состоянии  тогдашней   России:   чтобы   не   прерывать   нити
исторического повествования, сообщаем оные в статье особенной.



                                  Глава Х



     Пределы. Правление.  Законы  гражданские.  Воинское  искусство.  Флоты.
Чиноначалие и внутреннее образование войска. Торговля. Пышность  и  роскошь.
Состояние  городов.  Деньги.  Успехи  разума.   Механические   и   свободные
художества. Нравы.


     В самый первый век бытия своего Россия превосходила обширностию едва ли
не все тогдашние Государства Европейские. Завоевания Олеговы,  Святославовы,
Владимировы распространили ее владения от Новагорода и  Киева  к  Западу  до
моря Бальтийского, Двины,  Буга  и  гор  Карпатских,  а  к  Югу  до  порогов
Днепровских и Киммерийского Воспора; к Северу  и  Востоку  граничила  она  с
Финляндиею  и   с   Чудскими   народами,   обитателями   нынешних   Губерний
Архангельской,  Вологодской,  Вятской,  также  с  Мордвою  и  с   Казанскими
Болгарами, за коими, к морю  Каспийскому,  жили  Хвалисы,  их  единоверцы  и
единоплеменники  (почему  сие  море   называлось   тогда   Хвалынским,   или
Хвалисским).
     Слова Новогородцев и союзных с ними народов, преданные нам  Летописцем:
"хотим Князя, да владеет и правит нами по закону", были  основанием  первого
устава государственного в России, то есть Монархического.
     Но Князья привели с собою многих независимых Варягов,  которые  считали
их более своими товарищами, нежели Государями, и шли в Россию властвовать, а
не повиноваться. Сии Варяги были первыми чиновниками, знаменитейшими воинами
и гражданами; составляли отборную Дружину и верховный Совет, с коим Государь
делился властию. Мы видели, что Послы Российские заключали договор с Грециею
от имени Князя и  Бояр  его;  что  Игорь  не  мог  один  утвердить  союза  с
Императором и что вся дружина Княжеская должна была вместе с  ним  присягать
на священном холме.

     Самый народ Славянский, хотя и покорился Князьям, но сохранил некоторые
обыкновения вольности и в делах  важных  или  в  опасностях  государственных
сходился на общий совет. Белогородцы,  теснимые  Печенегами,  рассуждали  на
Вече, что им делать. - Сии народные собрания  были  древним  обыкновением  в
городах Российских, доказывали участие граждан в правлении и могли давать им
смелость, неизвестную в Державах строгого, неограниченного Единовластия. Так
Новогородцы объявили Святославу, что они требуют от него сына  в  Правители,
или, в случае отказа, изберут себе особенного Князя.
     На войне права Государя были ограничены корыстолюбием  воинов:  он  мог
брать себе только часть добычи, уступая им прочее.  Так  Олег,  Игорь  взяли
дань с Греков на каждого из своих ратников; самые родственники убитых  имели
в ней долю. Желая один воспользоваться грабежом в земле  Древлянской,  Игорь
удалил от себя войско:
     следственно, не только добычею счастливой битвы, но и данию, собираемою
с народов, уже подвластных России, Князья делились с воинами.
     Впрочем, вся земля Русская была, так сказать,  законною  собственностию
Великих Князей: они могли, кому хотели,  раздавать  города  и  волости.  Так
многие  Варяги  получили  Уделы  от  Рюрика.  Так  супруга  Игорева  владела
Вышегородом, а Рогволод, по словам летописи, княжил в Полоцке.
     Варяги, на условиях поместной системы владевшие городами,  имели  титло
Князей: о сих-то многих Князьях Российских упоминается в Олеговом договоре с
Греческим Императором. Дети их, заслужив милость Государя, могли получать те
же Уделы:
     Бояре  Владимировы  назвали  Полоцк,  где  княжил  отец  Рогнедин,   ее
наследственным достоянием,  или  отчиною.  Но  Великий  Князь  как  Государь
располагал сими частными Княжествами: Владимир  отдал  детям  своим  Ростов,
Муром  и  другие  области,  бывшие  со  времен  Рюриковых  Уделами   Вельмож
Норманских. Другие города и волости  непосредственно  зависели  от  Великого
Князя: он управлял ими чрез своих Посадников, или  Наместников.  Образ  сего
внутреннего правления ответствовал простоте тогдашних нравов. Одни люди были
чиновниками воинскими и гражданскими:
     Государь советовался о земских  учреждениях  с  храброю  дружиною.  Ему
принадлежала верховная законодательная и судебная власть: Владимир  по  воле
своей отменил и снова уставил смертную  казнь.  -  Нестор  упоминает  еще  о
градских  старейшинах,   которые   летами,   разумом   и   честию   заслужив
доверенность, могли быть судиями в делах народных.
     Во времена независимости Российских Славян гражданское правосудие имело
основанием совесть и древние обычаи каждого племени в особенности; но Варяги
принесли с собою  общие  гражданские  законы  в  Россию,  известные  нам  по
договорам Великих Князей с Греками и во всем согласные с  древними  законами
Скандинавскими.
     Например: и в тех и других было уставлено,  что  родственник  убиенного
имел право лишить жизни убийцу; что гражданин мог умертвить вора, который не
захотел бы добровольно отдаться ему в руки; что за каждый удар мечем, копием
или другим орудием надлежало платить денежную пеню. Сии первые законы нашего
отечества,  еще  древнейшие  Ярославовых,  делают  честь  веку  и  народному
характеру, будучи основаны на доверенности к клятвам, следственно, к совести
людей, и на справедливости:
     так виновный был увольняем от пени, ежели он утверждал  клятвенно,  что
не имеет способа заплатить ее; так хищник наказывался соразмерно с  виною  и
платил вдвое и втрое за всякое похищение;  так  гражданин,  мирными  трудами
нажив богатство, мог при кончине располагать им в пользу  ближних  и  друзей
своих. - Трудно вообразить, чтобы одно словесное предание хранило сии уставы
в народной памяти. Ежели не Славяне, то по крайней  мере  Варяги  Российские
могли иметь в IX и Х веке законы писанные: ибо в  древнем  отечестве  их,  в
Скандинавии,  употребление  Рунических  письмен  было  известно  до   времен
Христианства.
     Мы имеем  еще  древний  так  называемый  Владимиров  устав,  по  коему,
сообразно с Греческими Номоканонами, отчуждены от мирского ведомства  Монахи
и церковники, богадельни, гостиницы, дома  странноприимства,  лекари  и  все
люди увечные. Дела их были подсудны одним Епископам:  также  весы  и  мерила
городские, распри  и  неверность  супругов,  браки  незаконные,  волшебство,
отравы, идолопоклонство, непристойная брань, злодейства детей в отношении  к
отцу и матери, тяжбы родных, осквернение храмов,  церковная  татьба,  снятие
одежды с мертвеца и проч. и проч.
     Нет сомнения, что Духовенство Российское в первые времена  Христианства
решало не только церковные, но и многие гражданские дела, которые относилися
к совести и нравственным правилам новой Веры (так было во всей Европе);  нет
сомнения, что означенные здесь суды могли  принадлежать  ему  (некоторые  из
оных и ныне остаются его правом): но  сей  устав  есть  подложный  -  и  вот
доказательство: там Владимир пишет,  что  Патриарх  Фотий  дал  ему  первого
Митрополита Леона; а Фотий умер за 90 лет до сего Великого Князя.
     Варяги, законодатели наших предков, были их наставниками и в  искусстве
войны.
     Россияне,  предводимые  своими  Князьями,  сражались  уже  не   толпами
беспорядочными, как Славяне древние, но  строем,  вокруг  знамен  своих  или
стягов,  в  сомкнутых  рядах,  при  звуке  труб  воинских;  имели   конницу,
собственную и наемную, и сторожевые отряды, за коими целое войско оставалось
в безопасности. Готовясь к битвам, они выходили на открытое поле  заниматься
воинскими  играми:  учились  быстрому,  дружному   нападению   и   согласным
движениям, дающим победу; носили для  защиты  своей  тяжелые  латы,  обручи,
высокие шлемы. Мечи, с обеих сторон острые, копья и стрелы были их  оружием.
Укрепляя города свои стенами, хотя деревянными, но неприступными для народов
варварских, тогдашних соседей России, предки наши умели брать города  чуждые
и знали искусство осадных земляных работ; окружали глубокими рвами не только
крепости, но и полевые станы свои для безопасности.
     Подобно другим Славянам  мужественные  на  суше,  они  заимствовали  от
Варягов искусство мореплавания, и только один страшный огонь  Греческий  мог
спасти Царьград от флота Игорева: для  того  Великие  Князья  всегда  желали
узнать тайный состав сего огня;  но  хитрые  Греки  уверяли  их,  что  Ангел
Небесный вручил оный Императору Константину и что одни  Христиане  могут  им
пользоваться. Тогдашние военные корабли Российские были  не  что  иное,  как
гребные, с помощию больших парусов весьма ходкие суда, на  которые  садилось
от 40 до 60 человек.
     О древнем чиноначалии и  внутреннем  образовании  войска  известно  нам
следующее:
     Князь был его главою на воде и суше; под  ним  начальствовали  Воеводы,
Тысячские, Сотники, Десятские. Дружину первого составляли опытные  витязи  и
Бояре, которые хранили его жизнь и служили примером мужества для прочих.  Мы
знаем, сколь Владимир уважал и любил их. Дружина Игорева и по  смерти  Князя
носила на себе его имя. Под сим общим названием разумелись иногда и  молодые
отборные воины, Отроки, Гридни, которые служили при Князе: первые  считались
знаменитее вторых. Главные Воеводы имели также своих Отроков, как  Свенельд,
Воевода Игорев. - Варяги до самых времен Ярославовых были в России особенным
войском: они и  Гридни,  или  Мечники,  брали  из  казны  жалованье;  другие
участвовали только в добыче.
     Народы, из коих составилось Государство  Российское,  и  до  пришествия
Варягов имели уже некоторую степень образования: ибо самые  грубые  Древляне
жили отчасти в  городах;  самые  Вятичи  и  Радимичи,  варвары  по  описанию
Несторову,   издревле   занимались   хлебопашеством.   Вероятно,   что   они
пользовались и выгодами торговли, как внутренней, так и внешней;  но  мы  не
имеем никакого исторического  об  ней  сведения.  Первые  известия  о  нашем
древнем купечестве относятся уже ко временам Варяжских Князей: договоры их с
Греками свидетельствуют, что в Х веке жило множество  Россиян  в  Цареграде,
которые продавали там невольников и покупали всякие ткани. Звериная ловля  и
пчеловодство доставляли  им  множество  воску,  меду  и  драгоценных  мехов,
бывших, вместе с невольниками, главным  предметом  их  торговли.  Константин
Багрянородный пишет, что в Хазарию и в Россию шли тогда из Царяграда пурпур,
богатые одежды, сукна, сафьян, перец: к сим товарам,  по  известию  Нестора,
можно прибавить вино и плоды.  Ежегодное  путешествие  Российских  купцев  в
Грецию описывает Константин следующим образом: "Суда их приходят в  Царьград
из Новагорода, Смоленска, Любеча, Чернигова и Вышегорода; подвластные Россам
Славяне, кривичи, лучане и другие зимою рубят лес на горах  своих  и  строят
лодки, называемые μονοξυλα  ибо  оне
делаются из одного дерева. По вскрытии Днепра Славяне приплывают  в  Киев  и
продают оные Россиянам, которые делают уключины и весла из старых  лодок.  В
Апреле месяце собирается весь Российский флот  в  городке  Витичеве,  откуда
идет уже к порогам.  Дошедши  до  четвертого  и  самого  опасного,  то  есть
Неясытя, купцы выгружают товары и ведут  скованных  невольников  около  6000
шагов берегом.  Печенеги  ожидают  их  обыкновенно  за  порогами,  близ  так
называемого Крарийского  перевоза  (где  Херсонцы,  возвращаясь  из  России,
переправляются чрез Днепр): отразив сих разбойников и доплыв до острова  Св.
Григория, Россияне приносят богам своим жертву благодарности и до самой реки
Селины, которая есть рукав Дуная, не встречают  уже  никакой  опасности;  но
там, ежели ветром прибьет суда их к берегу, они  снова  должны  сражаться  с
Печенегами и, наконец, миновав Конопу, Константию,  также  устье  Болгарских
рек, Варны и Дицины, достигают Месимврии, первого  Греческого  города".  Сия
торговля, без сомнения, весьма обогащала Россиян, когда  они  для  ее  выгод
отваживались на столько опасностей и  трудов  и  когда  она  была  предметом
всякого их мирного договора с Империею. - Они ходили на судах  не  только  в
Болгарию, в Грецию, Хазарию или Тавриду, но, если верить  Константину,  и  в
самую  отдаленную  Сирию:  Черное  море,   покрытое   их   кораблями,   или,
справедливее сказать, лодками, было названо Русским. Но  Цареградские  купцы
едва ли ездили чрез пороги Днепровские; одни, кажется, Херсонцы торговали  в
Киеве. Печенеги, всегдашние грабители нашего древнего отечества, имели с ним
также и мирные  торговые  связи.  Будучи  народом  кочующим  и  скотоводным,
подобно нынешним Киргизам и  Калмыкам,  они  продавали  Россиянам  множество
Азиатских коней, овец и быков; но  Константин  к  сему  известию  прибавляет
явную ложь, сказывая, что в России не  было  прежде  ни  лошадей,  ни  скота
рогатого. - Волжские Болгары, по сказанию Эбн-Гаукаля, Арабского Географа  Х
века, доставали от нас шкуры черных куниц или Скифских соболей; но  сами  не
ездили в Россию, будто бы для того, что в ней убивали всех иноземцев.
     О торговле древних Россиян с народами северными  находим  любопытные  и
достоверные известия в Скандинавских и Немецких Летописцах.  Средоточием  ее
был Новгород, где со времен Рюриковых поселились многие Варяги, деятельные в
морском грабеже и купечестве. Там  Скандинавы  покупали  драгоценные  ткани,
домовые приборы, Царские одежды, шитые золотом, и мягкую рухлядь. Первые  не
могли быть собственным рукоделием наших предков: вероятно, что они  покупали
сии богатые одежды и ткани в Цареграде, куда, по сказанию Несторову,  езжали
Новогородцы еще в Олеговы времена. В славной Виннете  и  других  Бальтийских
городах находились купцы Российские.  Мы  знаем,  что  Ливония  зависела  от
Владимира:  там  ежегодно  бывали  многолюдные  ярмонки,  собирались  весною
Норвежские и другие купцы,  покупали  невольников,  меха  и  возвращались  в
отечество не прежде осени. Торговля наша столь уже славилась  богатством  на
Севере, что Летописцы сего  времени  обыкновенно  называют  Россию  страною,
изобильною всеми благами, omnibus bonis aiffluentem.
     Вероятно, что Великие Князья, следуя примеру Скандинавских  Владетелей,
сами участвовали в выгодах народной торговли для умножения своих доходов.
     Государственная подать в IХ и Х веке состояла  у  нас  более  в  вещах,
нежели в деньгах. Из разных областей России ходили в столицу обозы с медом и
шкурами, или с оброком Княжеским, что называлось: возить повоз. Следственно,
казна изобиловала товарами и могла отпускать их в чужие земли.
     Россияне, подобно Норманам, соединяли торговлю  с  грабежом.  Известно,
что они славились морскими разбоями в окрестностях Меларского  озера  и  что
железные цепи при Стокзунде (где ныне Стокгольм)  не  могли  их  удерживать.
Требование Греков в  договоре  с  Игорем,  чтобы  все  мореходцы  Российские
предъявляли от своего Князя письменное свидетельство о мирном их  намерении,
имело, без сомнения, важную причину: ту, кажется, что некоторые Россияне под
видом купечества выезжали грабить на Черное море, а после вместе  с  другими
приходили свободно торговать в  Царьград.  Надобно  было  отличить  истинных
купцев от разбойников.
     Счастливые войны  и  торговля  Россиян,  служив  к  обогащению  народа,
долженствовали, в течение ста лет и  более,  произвести  некоторую  роскошь,
прежде неизвестную.
     Узнав  пышность  Двора  Константинопольского,  Великие  Князья   хотели
подражать ему:
     не только сами они, но и супруги их,  дети,  родственники  имели  своих
особенных придворных чиновников. Нередко Послы  Российские  именем  Государя
требовали в дар от Греков Царской одежды и венцев:  чего  Императоры,  желая
отличаться от варваров хотя украшениями драгоценными, не любили  давать  им,
уверяя, что сии порфиры и короны сделаны руками Ангелов и должны быть всегда
хранимы в Софийской церкви.
     Друзья Владимира, обедая у Князя, ели серебряными ложками. Мед, древнее
любимое питие всех народов Славянских, был еще душою славных пиров  его;  но
Киевляне в Олеговы времена уже имели вина Греческие и вкусные  плоды  теплых
климатов. Перец  Индейский  служил  приправою  для  их  трапезы  изобильной.
Богатые  люди  носили  одежду  шелковую  и  пурпуровую,  драгоценные  пояса,
сафьянные сапоги и проч.
     Города сего времени ответствовали  уже  состоянию  народа  избыточного.
Немецкий Летописец Дитмар, современник Владимиров,  уверяет,  что  в  Киеве,
великом  граде,   находилось   тогда   400   церквей,   созданных   усердием
новообращенных Христиан, и восемь больших торговых площадей. Адам Бременский
именует оный главным украшением России и даже вторым  Константинополем.  Сей
город до XI века стоял весь на высоком берегу Днепровском:  место  нынешнего
Подола было в Ольгино время еще  залито  водою.  Смоленск,  Чернигов,  Любеч
имели сообщение  с  Грециею.  Император  Константин,  несправедливо  называя
Новгород столицею Великого Князя Святослава, дает по крайней мере знать, что
сей город был уже знаменит в Х веке.
     Народ торговый не может обойтися без денег, или знаков,  представляющих
цену вещей. Но деньги не всегда бывают металлом:  доныне  вместо  их  жители
Мальдивских островов употребляют раковины. Так и Славяне  Российские  ценили
сперва вещи не монетами, а  шкурами  зверей,  куниц,  и  белок:  слово  куны
означало деньги. Скоро неудобность носить с  собою  целые  шкуры  для  купли
подала мысль заменить оные мордками и другими лоскутками, куньими и бельими.
Надобно думать,  что  Правительство  клеймило  их  и  что  граждане  сначала
обменивали в казне сии лоскутки на целые кожи. Однако ж, зная цену серебра и
золота, предки наши издревле добывали их  посредством  внешней  торговли.  В
Олеговых условиях с Империею сказано, что Грек, ударив мечем Россиянина, или
Россиянин Грека, обязывался платить за вину 5 литр серебра.  Россияне  брали
также в Цареграде за каждого невольника  Греческого  20  золотников,  т.  е.
Византийских червонцев, номисм или  солидов.  Нет  сомнения,  что  и  внутри
Государства ходило серебро в монетах:
     Радимичи вносили в казну щляги, или шиллинги, без  сомнения  полученные
ими от Козаров. Однако ж мордки или  куны  долгое  время  оставались  еще  в
употреблении:
     ибо малое количество золота и  серебра  не  было  достаточно  для  всех
торговых оборотов и платежей народных. Именем  гривны  означалось  известное
число кун, некогда равное ценою с полуфунтом серебра; но  сии  лоскутки,  не
имея никакого существенного достоинства, в течение  времени  более  и  более
унижались в отношении к  металлам,  так  что  в  XIII  веке  гривна  серебра
содержала в себе уже семь гривен Новогородскими кунами.
     Успехи разума и способностей его,  необходимое  следствие  гражданского
состояния людей, были ускорены в России Христианскою Верою. Волхвы славились
при Олеге гаданием будущего: вот древнейшие мудрецы нашего отечества!  Наука
их состояла  или  в  обманах,  или  в  заблуждениях.  Народ,  погруженный  в
невежество, считал действием сверхъестественного знания всякую догадку  ума,
всякое  отменно  счастливое  предприятие  и  назвал  Олега  вещим,  ибо  сей
великодушный, смелый Князь возвратился  с  сокровищами  из  Константинополя.
Любопытство, сродное человеку, питалось историческими сказками и преданиями,
украшенными  вымыслом.  В  сказке  о  хитростях  Ольгиных  видим   некоторое
остроумие. Пословицы народные: Погибоша аки  Обри  -  беда  аки  в  Родне  -
Пищанцы волчья хвоста бегают и,  конечно,  многие  другие,  хранили  так  же
память важных случаев. В государственных договорах  Великих  Князей  находим
выражения,  которые  дают  нам  понятие  о  тогдашнем  красноречии  Россиян;
например: Дондеже солнце сияет и мир стоит - да не защитятся щиты  своими  -
да будем золоти аки золото и проч. Краткая сильная  речь  Святославова  есть
достойный памятник сего Героя. Но времена Владимировы были началом истинного
народного просвещения в России.
     Скандинавы в IX веке знали употребление Рунических букв; однако ж мы не
имеем  никаких  основательных  причин  думать,  чтобы  они  сообщили  его  и
Россиянам. Руны, как мы выше заметили,  недостаточны  для  выражения  многих
звуков языка Славянского. Хотя Кирилловские письмена могли быть  известны  в
России еще до времен Владимировых (ибо самые первые Христиане Киевские имели
нужду в книгах для церковного служения),  но  число  грамотных  людей  было,
конечно, не велико:
     Владимир умножил  оное  заведением  народных  училищ,  чтобы  доставить
церкви Пастырей и Священников, разумеющих книжное писание, и  таким  образом
открыл Россиянам путь к науке и сведениям, которые  посредством  грамоты  из
века в век сообщаются...
     Здесь должно ответствовать на вопрос любопытный: какие Священные  книги
были тогда употребляемы Христианами Российскими? Те ли самые,  коими  доныне
пользуется наша Церковь, или иного, древнейшего перевода? Сличив  рукописные
харатейные Евангелия  XII  века  и  разные  места  Св.  Писания,  приводимые
Нестором в летописи, с печатною  Московскою  или  Киевскою  Библиею,  всякий
уверится, что Россияне XI и XII столетия имели тот же перевод ее. Мы  знаем,
что она несколько раз была исправляема при Константине, Волынском  Князе,  в
XVI веке; при Царе Алексии Михайловиче, Петре Великом и Елисавете  Петровне;
однако ж, несмотря на  многократное  исправление,  состоящее  единственно  в
отмене некоторых слов, сей перевод сохранил, так  сказать,  свой  начальный,
особенный характер, и  люди  ученые  справедливо  признают  оный  древнейшим
памятником языка Славянского. Библия  Чешская  или  Богемская  переведена  с
Латинской Иеронимовой в XII и XIV веке; Польская, Краинская, Лаузицская  еще
гораздо новее. Следует другой вопрос: когда же и где переведена наша Библия?
При Великом  ли  Князе  Владимире,  как  сказано  в  любопытном  предисловии
Острожской печатной, или она есть бессмертный плод трудов Кирилла и Мефодия?
Второе гораздо вероятнее: ибо Нестор, почти современник Владимиров, ко славе
отечества не умолчал бы о новом Российском переводе ее; но  сказав:  сим  бо
первая преложены книги  (т.  е.  Библия)  в  Мораве,  яже  прозвася  грамота
Словенская, еже грамота есть в Руси, он  ясно  дает  знать,  что  Российские
Христиане пользовались трудом Кирилла и Мефодия. Сии два брата  и  помощники
их основали правила книжного  языка  Славянского  на  Греческой  грамматике,
обогатили его новыми выражениями и словами, держась  наречия  своей  родины,
Фессалоники, то есть Иллирического, или Сербского, в  коем  и  теперь  видим
сходство с нашим церковным. Впрочем, все  тогдашние  наречия  долженствовали
менее нынешнего разниться между собою, будучи гораздо ближе к своему  общему
источнику, и предки наши тем удобнее могли присвоить себе Моравскую  Библию.
Слог ее сделался образцом для  новейших  книг  Христианских,  и  сам  Нестор
подражал ему; но Русское особенное наречие сохранилось в употреблении,  и  с
того  времени  мы  имели  два  языка,  книжный  и  народный.  Таким  образом
изъясняется разность в языке Славянской Библии и  Русской  Правды  (изданной
скоро после Владимира), Несторовой летописи и Слова о полку Игореве, о  коем
будем говорить в примечаниях на Российскую словесность XII века.
     Нужнейшие Искусства механические, равно как и Свободные, были  известны
древним Россиянам. И ныне селянин Русский делает собственными  руками  почти
все необходимое для его хозяйства: в старину, когда  люди  менее  сообщались
друг с  другом,  они  имели  еще  более  нужды  в  сей  промышленности.  Муж
обрабатывал землю, плотничал, строил; жена  пряла,  ткала,  шила,  и  всякое
семейство представляло в кругу своем действие многих ремесел.  Но  основание
городов, торговля, роскошь мало-помалу образовали людей особенно искусных  в
некоторых художествах: богатые требовали вещей, сделанных  удобнее  и  лучше
обыкновенного. Все Немецкие Славяне торговали  полотнами:  Русские  издревле
ткали холсты и сукна;  умели  также  выделывать  кожи,  и  сии  ремесленники
назывались  усмарями.  Народ,  составленный   из   воинов,   хлебопашцев   и
звероловов,  без  сомнения,  пользовался  искусством  ковать   железо:   что
утверждается  самою  Несторовою  сказкою  о  мечах,  будто  бы  предложенных
Киевлянами в дань Козарам. -  Христианская  Вера  способствовала  дальнейшим
успехам зодчества в России. Владимир начал  строить  великолепные  церкви  и
призвал художников Греческих; однако  ж  и  в  языческие  времена  были  уже
каменные здания в столице: например, Ольгин терем. Стены и башни служили для
городов не только защитою, но и самым украшением. Вероятно, что и  тогдашние
деревенские избы были подобны нынешним; а  горожане  имели  высокие  дома  и
занимали обыкновенно верхнее жилье, оставляя низ, может быть, для  погребов,
кладовых и проч.  Клети,  или  горницы,  с  обеих  сторон  дома  разделялись
помостом или сенями; спальни назывались одринами. На дворах строились  вышки
для голубей: ибо Россияне искони  любили  сих  птиц.  -  Несторово  описание
Перунова истукана свидетельствует о  резном  и  плавильном  искусстве  наших
предков. Вероятно, что они знали и живопись, хотя грубую.  Владимир  украсил
Греческими образами одну Десятинную церковь: иконы других храмов  были,  как
надобно думать, писаны в Киеве. Греческие художники могли выучить Русских. -
Трубы воинские, коих звук ободрял  Героев  Святославовых  в  жарких  битвах,
доказывают древнюю любовь Россиян к искусству мусикийскому.
     Что касается собственно до нравов сего времени, то они представляют нам
смесь варварства с добродушием, свойственную векам невежества. Россияне IX и
Х века  славились  на  войне  корыстолюбием  и  свирепостию;  но  Императоры
Византийские верили им как честным людям в мирных договорах, позволяя  себе,
кажется, обманывать их при всяком удобном случае: ибо Нестор называет Греков
коварными.
     Мы видели грабеж, убийства и злодеяния внутри  Государства:  еще  более
увидим их; но чем же иным  богата  история  Европы  в  средних  веках?  Одно
просвещение  долговременное  смягчает  сердца  людей:  купель  Христианская,
освятив душу Владимира, не могла вдруг очистить народных нравов. Он  боялся,
по человеколюбию, казнить злодеев, и злодейства  умножились...  Государство,
основанное на завоеваниях, уже доказывает необыкновенную  храбрость  народа:
она была добродетелию наших предков, и слово любимого Вождя: станем  крепко,
не посрамим земли  Русской  -  вселяло  в  них  решительность  победить  или
умереть. Самые жены их не робели смерти в битвах. - Дома и  в  мирное  время
они любили веселиться:
     Владимир, желая казаться другом народа своего, давал ему пиры и  сказал
Магометанским Болгарам: Руси есть веселие пити. Между достопамятными чертами
древних Русских нравов заметим также отменное уважение к  старцам:  Владимир
слушался их совета; в гражданских Вечах они имели первенство.  Наконец,  сей
народ, еще грубый,  необразованный,  умел  любить  своих  добрых  Государей:
плакал над телом великого Олега, мудрой Ольги,  Св.  Владимира  и  потомству
своему оставил пример благодарности, который делает честь имени Русскому.



Популярность: 116, Last-modified: Mon, 02 Jul 2001 20:49:17 GMT