Ветер  гнал  над степью  запахи  трав.  В  воздухе  словно
метались разноцветные знамена,  даже  в глазах рябило. Я сказал
об этом Игорю, но тот лишь усмехнулся:

     -- Чтобы унюхать  то, что ты чуешь, надо собакой родиться.
По-моему, воняет гарью.

     Гарь  я   тоже   чуял.   От  посадочной  капсулы  стлалось
грязно-черное,  медленно  оседающее  полотнище. Там, где  опоры
впились в  почву,  ленивыми  багровыми  гейзерами вспухал запах
сгоревшей земли.  Наверное,  того,  кто  видел  бы это впервые,
зрелище могло захватить. Я начал дышать ртом, и цветные пятна в
воздухе дрогнули, исчезая. Так гораздо лучше, только рот быстро
пересыхает. Но я  привык. Не советую, правда, медикам из Центра
Совершенствования подходить  ко мне с предложением об активации
генов моим детям. Могу и не сдержаться. А в общем, я привык.

     Игорь неторопливо поправлял одежду. Особо аккуратным видом
он  никогда  не отличался,  а  сейчас  был  встрепан  донельзя.
Порванная  на   спине  (для  вентиляции)  рубашка  выбилась  из
обрезанных чуть ниже колен брюк. Сами  брюки представляли собой
шедевр роддэрской моды  --  правая половина из джинсовой ткани,
левая -- из металлизированного вельвета.  На  груди  на  тонкой
серебряной цепочке покачивался амулет  --  настоящий автоматный
патрон второй половины двадцатого века. Зато  волосы были очень
тщательно разделены на семь  прядей  и выкрашены в семь цветов.
Игоря можно было с ходу снимать для передачи  "Роддэры -- новые
грани старой проблемы". Впрочем, кажется, он  пару  раз  в  ней
снимался...  Игорь  поймал мой взгляд, подмигнул, но ничего  не
сказал. Скосил глаза на  нашего  нового спутника -- тот неловко
выбирался из люка капсулы.

     -- Эй, как тебя... Рыжик!

     "Рыжик"  повернулся.  Быть  ему  теперь  Рыжиком  на  веки
вечные. Если Игорь  дает прозвище, оно прилипает намертво. Да в
новеньком и  действительно  было  все  необходимое  для  такого
прозвища:  солнечно-рыжие  волосы,   быстрый,  чуть  хитроватый
взгляд и такая же, немного лукавая, улыбка.

     -- Меня зовут Дэйв. А вас?

     Ха! Имя у  него тоже было рыжее, солнечное. По-русски Дэйв
говорил неплохо, только немного нажимал на гласные.

     -- Не, -- дурачась,  протянул  Игорь. -- Тебя зовут Рыжик.
Его -- Чингачгук  --  можно Миша,  --  докончил он, увидев  мой
выразительный жест. -- А я -- Игорь.

     -- Просто Игорь?

     Да, новенькому  палец в рот  не клади. Он смотрел на Игоря
так, словно придумывал ему кличку.

     -- Просто Игорь. Тебе сколько?

     Дэйв смущенно пожал плечами, словно не знал, что ответить.
Замершее  в  зените  солнце  сверкнуло  на  золотистом  кружке,
приколотом к его травянисто-золотой рубашке.

     -- Одиннадцать.

     -- Ясно. Знак давно получил?

     Рыжик скосил глаза на кружок.

     -- Недавно. Утром.

     -- Во дает! --  Даже  Игоря такое сообщение лишило иронии.
-- Получил и сразу слинял? А родители? Сцен не устраивали?

     -- Нет. Они, кажется, даже обрадовались.

     Игорь замолчал.  Потом  заговорил  снова,  и  я обалдел --
таким неожиданно мягким, дружеским стал его голос.

     -- Ты держись  пока  с нами,  Рыжик.  Мы с Мишкой  роддэры
старые, опытные. По три года по дорогам болтаемся.

     -- А вам сколько лет?

     Игорь засмеялся:

     -- Учти, Рыжик, мой вопрос о  возрасте был провокационный.
Роддэры на такие  вопросы не отвечают, в лучшем случае говорят,
как давно  получили самостоятельность. Но ради знакомства скажу
-- тринадцать. И еще. Спрячь свой знак. Роддэры  это напоказ не
носят.

     Я усмехнулся,  глядя,  как  торопливо  снимает  Рыжик свой
золотой   кружок.   Знак  действительно   делают   из   золота,
запрессовывая внутрь идентификатор и выдавливая на  поверхности
слова:  "Достиг  возраста   персональной  ответственности".  На
обороте -- имя.

     Игорь повернулся ко мне:

     -- Ну что, Чингачгук, пойдем в горы?

     Горы  неровной  гребенкой  тянулись к горизонту.  Покрытые
синеватым  снегом  вершины заманчиво  поблескивали  над  темной
каймой  деревьев.  Там, в горах, сосны по  двадцать  метров.  И
никаких запахов, кроме снега и хвои...

     --  Далековато,  --  небрежно  произнес я, уже  зная,  что
пойдем. -- Километров сто с гаком...

     -- Куда нам торопиться-то, роддэрам...

     Мы с Игорем понимающе смотрели друг на друга. Игорь знает,
каково мне. Иначе бы мы не проводили половину года в горах...

     -- Да, --  повернулся  я  к Дэйву. -- Мы  же  забыли  тебя
поблагодарить, Рыжик...

     Назвав его так, я невольно смутился. Не люблю кличек...

     Но Рыжик, похоже, уже привык к своему новому имени.

     -- Точно, -- подхватил Игорь. -- Ты нас спас. А то сели бы
мы в лужу.

     Он был прав.



     В  пассажирском   салоне  гиперзвукового  самолета   могла
поместиться  великолепная   лужа,  в  которую  уселись  бы  два
самонадеянных  роддэра. Салон  тянулся  широченной  стометровой
трубой, залитой мягким оранжевым светом. В четырех рядах кресел
дремали, слушали  музыку  и  смотрели телешоу редкие пассажиры.
Самолет летел полупустым, как и положено  рейсу  из  Флориды  в
самом начале курортного сезона.

     Мы  с   Игорем   сидели   рядом   со  стеклянной  кабинкой
диспетчера, установленной посередине салона. Наверное, близость
к ней и навела Игоря на мысль покинуть самолет. Когда бархатный
голосок стюардессы  зазвучал  из  спинки  кресел, объявляя, что
через пятнадцать  минут  лайнер пролетит над Скалистыми Горами,
Игорь  легонько  толкнул меня в бок. Я  замычал,  не  раскрывая
глаз. Хотелось подремать -- всю ночь мы шли  по обочине дороги,
добираясь из города  в  аэропорт. Проходящие мимо машины иногда
тормозили, сигналили, но мы упорно шли дальше. Настоящий роддэр
не садится в автомобиль без  крайней  необходимости.  Из  одной
машины,  сигналившей  особенно  настойчиво, нас даже  беззлобно
обругали...  Теперь  я хотел спать, а Игорь неумолимо  тормошил
меня:

     -- Чинга! Большой Змей! Ну, Мишка!

     Я вопросительно посмотрел на него.

     -- Давай возьмем капсулу и смотаемся.

     -- Зачем?

     -- Просто так.

     Вся прелесть поступков "просто так" в том, что  их не надо
объяснять даже себе.

     -- Давай...

     Мы  поднялись  с  кресел.  Как всегда после  резкой  смены
положения, запахи ударили по мне с новой силой. Прежде всего --
запах самолета. Трущийся металл, гнущаяся пластмасса,  искрящие
контакты,    подгорелые    изоляторы,     подтекшая     смазка,
свежевыкрашенные панели и еще тысячи  знакомых  и  не  знакомых
запахов сливались, к счастью для меня, в единый, воспринимаемый
как шершавое скрипящее фиолетовое пятно  над  головой.  К  нему
можно было легко привыкнуть и перестать замечать. Но вот аромат
резких французских духов,  плывущий  от женщины в конце салона,
оказался неизбежным и неуничтожимым. Он бил прямо в подсознание
жаркой багряной  волной,  и  стоило  большого  труда  вынырнуть
из-под нее, вновь думать спокойно и без усилий.

     --  Прошу  выделить нам капсулу для посадки в  пролетаемом
районе, -- вежливо сказал Игорь  диспетчеру.  Тот  оглядел  нас
и...  Я  почувствовал,   как  темнеет  его  запах  --  в  кровь
выплеснулись стрессовые гормоны, на  коже  проступил незаметный
для глаз пот.

     -- На каком основании?

     Будь на нашем месте взрослые, диспетчер и спрашивать бы не
стал. Что ему, капсулы жалко, что ли?.. Но к роддэрам  у многих
отношение было малодоброжелательное. Игорь  вздохнул  и вытащил
из кармана свой  знак  самостоятельности. Я -- свой. Пассажиры,
сидевшие поблизости,  уже  посматривали  на нас с любопытством.
Еще бы.  Двое  мерзких  грязных  скандальных  роддэров требуют,
чтобы  им,   как   порядочным   гражданам,   дали  капсулу  для
индивидуальной посадки.

     -- Как мне  кажется, серьезных оснований для высадки у вас
нет?

     Я понимал диспетчера. Перед ним стояли два пацана. Один --
в  диком   костюме,   с  разноцветными  волосами,  загорелый  и
исцарапанный.  Другой  поаккуратнее  (не   люблю   выкрутасы  в
одежде), со светлыми  волосами  (меня тошнит от запаха краски),
светлокожий  (ко  мне загар плохо липнет)... но  все  равно  --
роддэр. И эти роддэры из пустой  прихоти  передумали  лететь  в
Токио и решили высадиться у подножия Скалистых Гор...

     -- Увы. Капсула дается лишь при наличии веских причин. Или
если ее попросят не менее трех пассажиров...

     Поединок кончался не  в  нашу пользу. Роддэров оскорбили и
публично    продемонстрировали    остальным    пассажирам    их
беспомощность. Теперь речь шла уже  о  том,  чтобы спасти лицо.
Игорь  с  надеждой посмотрел в салон. Но  никого,  похожего  на
роддэра, не  увидел. Лишь рядах  в пяти от нас сидел мальчишка.
Но уж  слишком ухоженный, домашний  был у него вид... На всякий
случай я кивнул ему. Мальчишка кивнул в ответ и встал. Пошел по
проходу, касаясь рукой знака  на  груди, словно боялся, что тот
может исчезнуть. Я успел  лишь  заметить, что мальчишка рыжий и
совсем маленький, не больше одиннадцати лет.

     -- Я тоже желаю сойти с самолета здесь.



     Проголодались мы лишь к вечеру: как  раз  перед  тем,  как
Игорю  пришла  в голову идея о капсуле,  в  самолете  разносили
обед.  Весь  день мы бодро шли по  степи,  временами  устраивая
привалы, болтая, рассказывая разные смешные истории. Говорили в
основном мы с Игорем. Рыжик  слушал  и  нерешительно  улыбался.
Наконец он осмелел  и  рассказал историю про девчонку, решившую
обмануть    тест-компьютер    и    пораньше    получить    знак
самостоятельности. История была  с  бородой, но мы сделали вид,
что не  слышали ее раньше.  Рыжику было сейчас тоскливо, это мы
понимали.

     Солнце уже коснулось горизонта, когда Рыжик взмолился:

     -- Ребята, давайте зайдем куда-нибудь, перекусим...

     Игорь засмеялся:

     -- Куда?

     Вокруг нас простиралось бесконечное  степное  море. Трава,
мелкие синие  цветочки,  редкие  чахлые  кустики.  Воздух  тихо
звенел --  какие-то насекомые устроили вечерний концерт. Из-под
ног  иногда  вспархивали  птицы.  Здесь был настоящий  рай  для
энтомологов  или  орнитологов,  желающих  изучить  степь  в  ее
первозданном виде. Но кафе или бутербродной никто поблизости не
предусмотрел...

     -- А куда же мы тогда идем? Здесь что, нет ни одного дома?

     Игорь взглянул  на  меня.  Я  --  на нежно-розовые облака,
дрейфующие в потемневшем закатном небе. Откуда-то справа тянуло
домом  --   теплым,   недавно   испеченным  хлебом,  жарящимися
котлетами, гидролем -- горючим для флаера. Но идти  туда мне не
хотелось. Какое-то шестое чувство предостерегало от этого.

     -- Не знаю, -- самым беззаботным тоном ответил я.

     С сомнением хмыкнув, Игорь достал из кармана две маленькие
плитки  шоколада.  С  одной  хитро  смотрел  утенок  Дональд  с
шоколадкой в клюве. На другой обертке был изображен Микки-Маус.
У  него  шоколад выглядывал из плотно сжатого  кулачка.  Вид  у
мышонка  был   воинственный,   отдавать  сладости  он  явно  не
собирался.

     -- Питайтесь,  --  тоном заботливого воспитателя в детском
саду сказал Игорь.

     Мы  с  Рыжиком  одновременно разорвали обертки  шоколадок.
Микки на моей обертке зашевелился, разжал ладошку. Глаза у него
засверкали, тоненький, знакомый по тысячам мультфильмов голосок
произнес:

     -- И я,  и  все мои друзья любим  шоколад  с орехами фирмы
"Байлейс"!

     Запись  кончилась.  Микки-Маус на  картинке  опять  замер.
Шоколадку  мышонок  протягивал  вперед.  Даже  на  рисунке  она
выглядела аппетитно.

     -- А у  меня  молчит... --  обиженно  начал Рыжик. Но  его
прервал пронзительный возглас Дональда:

     --  Микки  прав,  но  шоколад  "Медовый"  фирма  "Байлейс"
поставляет даже астронавтам Дальней Разведки!

     Игорь задумчиво произнес:

     -- А  ведь они упрятали в эти обертки  не только динамик и
синтезатор речи, но еще и блок сопряжения! Будь  у нас побольше
шоколадок,  рисунки  переругались бы,  выясняя,  какой  шоколад
вкуснее!

     Рыжик  рассмеялся: наверное,  представил  себе  ругающиеся
обертки. Игорь же продолжал:

     --  Чтобы  придумать  и  начать  производить  эту  ерунду,
десятки  людей  годами  возились  с  микросхемами,   изобретали
рисунки, движущиеся на обычной бумаге...

     -- Это  жидкокристаллический рисунок, -- вставил Рыжик. --
Я читал...

     --  Я  тоже.  Ты бы хотел  два  или  три  года просидеть в
лаборатории, уча Дональда раскрывать нарисованный клюв и ронять
нарисованный шоколад?

     -- Нет.

     -- И я не хочу. И  Мишка. Потому мы здесь, в степи. Потому
мы  роддэры,  люди  дороги,  бродяги и путешественники!  Мы  не
занимаемся бесцельной работой,  не  делаем вид, что нужны этому
миру. Мы просто живем!

     Игорь завелся, я это почувствовал. Сумрак, легкий ветерок,
треплющий его семицветные волосы, новый, ошеломленно  внимающий
слушатель...

     -- Потому люди  снова и снова  бросают дома и  выходят  на
дорогу. А  все дороги сливаются в  одну, имя которой  -- жизнь.
Потому...

     -- Потому мы будем ночевать под открытым небом, -- вставил
я. Игорь обиженно замолчал.

     -- И, кажется, под дождем, -- уточнил Рыжик.



     Обычно  мы  берем  с  собой  палатку  и еще что-нибудь  из
туристского  снаряжения.  Но  на  этот раз оказались  в  дороге
слишком неожиданно.  Я  глядел,  как  Игорь  пытается соорудить
шалаш  из ни  в  чем не повинных  кустиков.  Потом взглянул  на
Рыжика. Разрекламированный Дональдом шоколад его не утешил. А с
севера  и  впрямь наступали тучи. Где-то далеко, километров  за
пятьдесят от нас, дождь уже шел.

     Я вздохнул.

     -- Игорь, в получасе ходьбы от нас чей-то дом.

     -- А?

     -- Там сейчас ужинают.

     Игорь пнул  ногой свое сооружение, и сплетенные верхушками
кустики распрямились.

     -- Так  чего валял дурака? Большой  Змей... Змея ты,  а не
Чингачгук. Еще мой шоколад лопал...

     Оправдываться я не  стал. Даже сейчас мне не хотелось идти
в этот дом.

     К ужину  мы  опоздали. Окруженный маленьким садом каменный
двухэтажный дом  возникал  в  степи  как  мираж. Среди деревьев
тускло  светилась  короткая сигара  флаера.  Несущие  плоскости
подрагивали, на  бортах  мигали  сигнальные  огни,  но в кабине
никого  не  было. Наверное,  компьютер  проводил  тест-проверку
машины.

     На лужайке перед  домом сгребал в кучу сухие листья рослый
загорелый мужчина в закатанных до колен джинсах. Игорь опасливо
посмотрел на  меня,  и  я  успокоенно  улыбнулся: запах горящих
листьев меня не раздражал. Мужчина повернулся в нашу сторону, и
на его лице  появилось нечто вроде удовлетворения. Он оперся на
длинные пластиковые грабли и молча ждал, пока мы приблизимся.

     -- Здравствуйте, -- вежливо произнес  Игорь.  --  У вас не
найдется старой палатки и пары банок консервов?

     Мужчина улыбнулся.

     -- Нам можно  говорить  по-русски? -- чуть смутился Игорь.
-- Или...

     -- Почему  же нет, можно и  по-русски, -- очень  чисто, но
явно  не  на  родном  языке,  выговорил  мужчина. -- Палатки  и
консервов нет, но найдутся три пустые  кровати  и  не  успевший
остыть ужин.

     -- Что ж, спасибо и  на  этом, -- вздохнул Игорь. --  Хотя
дырявая палатка... -- он  взглянул  на хмурящееся небо, -- этой
ночью была бы романтичнее.

     Мужчина продолжал улыбаться:

     -- Я рад, что вы все-таки зашли ко мне. Тимми!

     Из окна на втором этаже появилась мальчишеская голова. Еще
через две секунды  Тим скатился по лестнице и остановился перед
нами. Вид  у него был самый  обычный: растрепанный, в  шортах и
футболке, не старше нас с Игорем. Но что-то непонятное кольнуло
меня. Я посмотрел на Игоря -- глаза у него сузились,  словно он
целился в кого-то... Черт, что он опять задумал?

     -- Тим, проводи ребят в  столовую,  --  обыденным  голосом
сказал мужчина. Можно подумать, что  к  ним  ежедневно  заходят
роддэры!

     -- Пойдемте, -- мотнул  головой  Тим. -- Что вначале: ужин
или душ?

     -- Ужин, -- усмехнулся Игорь. -- Веди нас, Кожаный Чулок.

     -- Тогда уж лучше Следопыт.

     Мы с Игорем удивленно  посмотрели  друг на друга. Мало кто
сейчас помнит  героев Купера. А  Тимми уже вел нас по широкому,
застланному мохнатым синтетическим ковром коридору. Внутри  дом
казался гораздо больше,  чем  снаружи. Мне нравятся такие дома,
немножко  под  старину, ничем  не  напоминающие  "экологические
дома" -- эти  уродливые  полурастительные монстры, или не менее
мерзкие "модульные дома" --  нелепые  нагромождения пластиковых
пузырей.

     Тим  открыл  тяжелую  деревянную  дверь.  Именно   открыл,
потянув  за  массивную  бронзовую  ручку, а не  надавил  кнопку
встроенного в стену мотора.  Похоже,  этой кнопки вообще тут не
было.

     Нас окатило волной запахов. Даже Игорь  с Рыжиком потянули
носами. А я на секунду отключился.

     Ваниль, сдобное тесто, шоколадный крем, цукаты...  Жареная
индейка,  фаршированная  яблоками. Лимонное  желе, апельсиновый
мусс  и  мороженое  с  орехами...  Старые  фильтры  в  кухонном
кондиционере,  впитавшие   в  себя  аромат  пищи  за  несколько
последних месяцев...

     -- Что с тобой, Миша?  --  Игорь схватил меня за плечи.  Я
покачал головой.

     -- Все... Все хорошо, даже слишком.

     -- Чинга... Все правда в порядке?

     -- Да.

     Тим  с  недоумением смотрел на меня. Разглядывая кухню,  я
ощущал на себе его растерянный взгляд.

     Это была именно кухня -- а я-то был уверен, что  нас ведут
в  столовую,  где  уже  суетятся роботостюарды, а  из  стенного
подъемника лифт выплевывает подносы с пищей. Неяркий свет лился
из   притушенных   светильников,  потемневшие   окна  закрывали
оранжевые шторы.  Темно-коричневые  панели,  такие  же  шкафы и
столики. Один стол побольше, возле  него  три  стула с высокими
спинками.  Лишь  электронная  плита  сияла  своей  подчеркнутой
белизной.  Перед  ней стояла молодая женщина в длинном  платье.
"Сестра", -- автоматически отметил я.

     -- Мам, ты нас накормишь? Это те самые роддэры!

     "Мам..." Ладно. Но почему те самые?

     -- Тимми, не  роддэры,  а роуддэры. -- Женщина улыбнулась.
-- Ведь так, ребята?

     -- Ваше обращение "ребята" мы  принимаем  по  отношению  к
своему биовозрасту,  --  с  достоинством ответил Игорь. Женщина
снова  заулыбалась.   --   Правильнее   называть  нас  все-таки
роддэрами -- это название сложилось исторически  в начале века.
Похоже, вы нас ждали?

     --   Нас   вызвал  по  фону  пилот  стратолайнера,  --   с
готовностью ответил Тим.  --  Сказал, что трое упрямых роддэров
решили высадиться в пустынном районе, где ближайший дом -- наш.

     Тим выпалил это с явным  восторгом.  Даже  наше  упрямство
прозвучало  у  него как неслыханное достоинство. У Игоря  опять
недобро блеснули глаза.

     --  Тимми,  принеси себе стул, -- скомандовала женщина.  И
снова обратилась  к нам: --  Вы можете звать меня миссис Эванс.
Или, как это по-русски... тетя Ли. Меня зовут Линда.

     -- Вы очень  хорошо  говорите по-русски, -- быстро вставил
я, увидев, что  Игорь  уже собирается  съязвить.  -- Вы жили  в
России?

     --  О  нет. Я большая домоседка. Это... как  произнести...
увлечение  моего  мужа.  Он  лингвист,  работает  по  программе
"конвергенция". Немножко учит нас...

     --  Папа  знает  восемнадцать  языков, -- заявил  Тим.  Он
притащил еще один стул, держа его обеими руками перед собой. --
А я -- шесть.

     Игорь усмехнулся. Для роддэра шесть языков -- не повод для
хвастовства.

     --  Вы   начнете   с   пирога   или  подогреть  что-нибудь
посущественнее? -- осведомилась миссис Эванс.

     -- Сладкое мы сегодня уже ели, -- садясь  за стол, ответил
Игорь.



     Я  проснулся   резко,   словно  от  толчка.  Обычно  такое
случалось со мной в минуты  опасности.  Сейчас  опасностью и не
пахло. Я  улыбнулся  понятному  лишь  мне  каламбуру,  стараясь
по-настоящему вслушаться в запах этого дома. Он не был ни злым,
ни жестоким, в нем не чувствовалось ни скрытой враждебности, ни
затаенной тревоги. Почему же я ощущаю  какой-то холодок? Почему
со вчерашнего дня меня не оставляет беспокойство?

     Повернувшись,  я  посмотрел  на   соседнюю   кровать,  где
безмятежно спал Тимми.  Хороший мальчишка. Хоть и не роддэр, но
явно   не   дурак,  похоже,  ему  немного  осталось  до   знака
самостоятельности...   А    у   меня   не   проходит   к   нему
настороженность.

     Вчера вечером, когда родители Тимми  уже  легли,  а мы еще
досматривали развлекательную  программу по молодежному  каналу,
Игорь поинтересовался:

     -- А где мы будем спать?

     Не отрываясь от экрана, где герой в сверкающем белом плаще
крошил неизменным лазерным мечом исполинских тараканов, напевая
при этом о цветах для своей любимой, Тимми сказал:

     -- Кто-нибудь со мной, а двое -- в соседней комнате.

     Я поймал его взгляд.

     -- Отлично, -- бодро воскликнул Игорь.  -- Поболтаем перед
сном.

     Я поймал  его взгляд и  сжал губы. Моему другу явно попала
вожжа под хвост.

     -- Да,  -- подчеркивая каждое  слово, произнес я. -- Ты же
собирался рассказать Дэви про роддэрские обычаи...

     Мы с Игорем  напряженно посмотрели друг на друга. Это было
ничем не хуже разговора.

     "Ты против, Чинга?"

     "Конечно. Нечего дурить мальчишке голову".

     "Ерунда. Он будет наш".

     Обычно, если Игорь решал обратить кого-нибудь в нашу веру,
это не занимало много времени.

     -- Тимми, покажи, куда идти. Спать хочется... -- Я зевнул.

     -- Тогда я тоже  ложусь,  -- выбираясь из кресла, произнес
Тим.

     А Игорь усмехнулся и слышимым лишь мне шепотом сказал:

     -- Он станет роддэром.

     Не знаю, почему я восстал против этого. Никогда раньше мне
в голову не  приходило  мешать Игорю вербовать новеньких. Может
быть, опять вмешалось ощущение непонятной опасности?

     -- Тимми... -- тихонько позвал я.

     Откуда-то  из  глубины  набросанных  на  соседнюю  кровать
пледов  (кондиционер  работал  на  полную  мощность)  вынырнула
тонкая рука. Затем темноволосая голова.

     -- Я ждал, пока ты  проснешься,  --  с готовностью объявил
Тим. -- Вы же вчера здорово устали.

     Я усмехнулся. Спросил:

     -- Что, подъем?

     Тимми поморщился.

     --  Холодно...   Кто   только   придумал  эту  гадость  --
кондиционеры.

     -- Кто только включает их в дождь... -- в тон  ему ответил
я.

     Тимми заерзал в постели.

     -- Знать бы, что на завтрак. Решили бы, стоит ли вставать.

     Я втянул в себя прохладный, профильтрованный кондиционером
воздух.  Еще,  еще... Мокрая трава и веточки  мяты  под  окном,
комочек клубничной жвачки на тумбочке Тима... Подтекшие и плохо
замытые следы вишневого варенья  на  подоконнике... Сластена...
Да куда этому  малышу  в роддэры?!  Еще  один вдох... И  слабая
разноцветная струйка запахов из дверной щели.

     -- Оладьи. С  апельсиновым  джемом, -- задумчиво сказал я.
-- И горячий шоколад. Вставать будем?

     Тимми взглянул на меня веселыми и удивленными глазами.

     -- Ты откуда знаешь?

     --  Запах,  --  откровенно  ответил я. -- У  меня  хорошее
обоняние, не зря прозвали Чингачгуком.

     Спорить  Тим не  стал.  Вряд ли он  подумал  о том,  какое
обоняние способно различить запах  пищи  через два этажа и пять
плотно закрытых дверей, в вылизанной кондиционером комнате.

     --  А  может, ты еще знаешь, сколько  сейчас  времени?  --
протянул  он.  Я неопределенно  кивнул  головой  на  стол,  где
поблескивали экранчиком мои часы.

     Вставать Тимми явно не хотелось.  Он  покосился  на  стол,
потом медленно вытянул к нему руку...

     Часы с шуршанием  поползли по стеклу. На секунду замерли у
края, словно  набираясь сил, крутанулись и тускло-серой молнией
прыгнули в Тиммину ладошку.

     --  Полдевятого.  Точно,  пора  вставать,  --  со  вздохом
признал Тим.

     Через секунду, сбросив одеяла, я уже стоял у его постели.

     -- Тимми! Ты... психокинетик?

     Он кивнул, похоже, даже смущенный произведенным  эффектом.
А впрочем, стоит ли  мне  так удивляться? Да, психокинетиков во
всем мире не более двухсот. Но я, например, вообще единственный
в своем роде.

     -- Пошли лопать оладьи, чудотворец.  --  Я  со смехом взял
его за руку. И быстро глянул на ладошку.

     Все верно,  психокинетик.  Трюк исключался начисто -- кожу
покрывала мелкая, уже исчезающая ярко-алая сыпь. Даже несильное
телекинетическое   воздействие   не   проходит   для   человека
бесследно.

     -- Только при родителях не проговорись, -- попросил Тимми,
натягивая шорты  и футболку. -- Ага? А то  они не понимают, что
мне нужна тренировка, и ругаются...

     Дверь  беззвучно   открылась,   и   мы  увидели  Игоря.  С
ослепительной улыбкой,  с  торчащими  во  все  стороны  прядями
волос. И со словами:

     -- Привет, роддэры, старые и молодые!



     За завтраком  миссис  Эванс  все пыталась нас развеселить.
Подтрунивала над  Тимми,  который  совсем  не  обижался на это,
тормошила грустного и задумчивого Дэйва. Мы  с Игорем понимали,
почему  Рыжик  старается даже  не  смотреть  на  миссис  Эванс,
особенно, когда та обнимает  Тимми,  и злились. Но миссис Эванс
не прекратила  беспечного  разговора  и  после  того, как Рыжик
торопливо,  давясь  словами, сказал:  "А  у  моей  мамы  оладьи
никогда  не   получались..."   И   Дэйв,  к  нашему  удивлению,
постепенно повеселел. В конце концов они с Тимми и миссис Эванс
отправились в сад -- посмотреть пруд и, может быть, искупаться.
Мы остались -- Игорь  заявил,  что нам нужно заказать кое-какие
вещи и еду по линии снабжения.

     Разговор  я  начал, едва закрылась дверь, а Игорь  ленивой
походочкой подошел к дисплею.

     -- Командир, пора сматываться.

     --   Что    за    новый    чин?   --   удивленно-наигранно
поинтересовался Игорь. -- И в чем причина спешки?

     -- Я  не знаю, --  честно ответил  я. -- Но  не стоит  тут
оставаться.

     -- Чинга, -- уже серьезно продолжил Игорь. -- Как только я
пойму, что Тимми решил уйти в роддэры, мы отсюда слиняем.

     -- Что он тебе так сдался? Захочет и сам уйдет.

     --  Я  его  не  пойму, Чинга. Обычно сразу  видно,  станет
человек  роддэром  или  нет.  А  Тима  я  не  пойму.  Интересно
побороться.

     Мне вдруг стало все равно.

     -- Как знаешь, Игорь. Я тебя предупредил.

     Игорь сосредоточенно  сопел,  нажимая  кнопки на терминале
доставки.

     -- Хочешь икру?  -- неожиданно спросил он. -- Закажем пару
коробок.

     -- Не люблю  синтетику, -- резко ответил я. Игорь, похоже,
пытался помириться.

     -- Какая  синтетика? Это дом полноправных членов общества,
их снабжение не лимитировано.

     -- Нечестно, -- упрямо возразил я.

     --   Тогда   пошли   искать   хозяина.   Поблагодарим   за
гостеприимство.

     На  какое-то  мгновение  я  поверил,  что  Игорь  все-таки
согласился со мной и хочет уйти.

     -- Пошли.



     Свою   ошибку   я  понял,  едва  мы  ступили  в   кабинет.
Великолепный  кабинет  -- кучи книг в шкафах, груды  распечаток
возле   информационного  терминала,   заваленный   бумагами   и
дискетами стол.  Красота!  Сразу видно, что здесь по-настоящему
работают.  Не  потому,  конечно,  что  вокруг  был  беспорядок.
Пустите  нас  с Игорем  в  любой приличный  дом,  мы за  полдня
устроим то же самое. А вот атмосфера работы у нас не получится.
Никогда...

     -- Вот  как  трудятся  полноценные  люди, -- торжествующим
шепотом произнес Игорь. Я схватил его за руку, потянул к двери.
Но Тиммин папа, сидевший к нам спиной, уже обернулся.

     -- А, роддэры... Идите сюда.

     Игорь  с   радостной  улыбкой  двинулся  вперед.  За  ним,
поневоле, я.

     -- Спасибо, -- усаживаясь в свободное кресло и стараясь не
слишком уж привставать  на цыпочки, ответил Игорь. Ну и кресла!
Словно  специально  для  издевательства над роддэрами.  Пытаясь
утвердиться на  необъятном  кожаном  сидении,  я особенно остро
осознал, что росту во мне метр сорок девять, а веса  не хватает
и для этих сантиметров.

     --  Мы  вас на минутку оторвем  от  дел, если вы не  очень
заняты, --  самым вежливым из  своих голосов сказал Игорь. -- У
нас  вышел   маленький  спор  с  Мишей.  Помогите  разобраться,
пожалуйста.

     Мистер Эванс  кивнул, выключая мерцающий на столе дисплей.
Давал понять, что временем не ограничен.

     -- Один из нас,  --  продолжал Игорь, -- считает неэтичным
пользоваться за  ваш  счет  предметами  роскоши. Ну, заказывать
килограммами икру, приобретать персональные гравитаторы, делать
заказ  на  строительство  такого  же  дома,  как ваш. А  другой
говорит, что вы такой же бездельник, как и любой роддэр. Только
прикрываетесь видимостью работы.

     Меня передернуло.  Да,  эпатаж  --  это  непременная черта
любого  роддэра.  Но  зачем  Игорь  так   построил  фразу,  что
непосвященному  в  роддэрский  сленг  человеку  покажусь  хамом
именно я.

     -- Как я понял, бездельником меня считаешь ты.

     С добродушной улыбкой мистер Эванс разглядывал Игоря.

     -- Резонируешь, -- одобрительно кивнул Игорь.

     -- По  пяти  плоскостям,  --  немедленно  отозвался мистер
Эванс.

     Этого я уже не понял. Сленг меня мало интересует. Но Игорь
уважительно развел руками.

     -- Я восхищен. Серьезно, вы отличный знаток. Но зачем ваши
знания, а? Кому они нужны, когда  достаточно выучить три-четыре
языка и общаться с любым, любым человеком в мире?

     --  Можно  неплохо  прожить,  зная  лишь   один  язык,  --
подтвердил Эванс.

     --  Тогда  зачем  нужны  вы?  Кому   поможет  ваше  знание
арабского  или,  скажем, диалекта  гамбургских  мафиози  начала
двадцать первого века?

     -- Не знаю. Скорее всего -- никому.

     Игорь вздохнул.

     -- Значит, прав...  Мы живем --  или доживаем? --  в  мире
машин и компьютеров. Они вытесняют людей  отовсюду,  и  с  этим
ничего не  поделаешь,  это  прогресс.  Настоящей работой занято
меньше двадцати  процентов  населения.  Остальные либо уходят в
роддэры, либо... -- Игорь сделал  паузу,  --  имитируют  бурную
деятельность. В  тех  областях,  конечно,  где  это возможно --
литературе, живописи,  истории, археологии, филологии...  Можно
размалевать синей  краской  полсотни  фанерок,  развесить их по
стенам  специально  выстроенной  картинной галереи и  считаться
самобытным художником. Общество позволит, оно богатое.  Роддэры
для общества опаснее, но, в сущности, и они терпимы...

     Мистер Эванс слушал его вполне серьезно. И внимательно.

     --  Ты  молодец,  дружок,  -- тихо сказал он.  --  Мыслишь
вполне здраво. Одна беда -- с позиции одиночки.

     --  Это  как? -- заинтересовался Игорь. -- Ваше  обращение
"дружок" я принимаю...

     --  По  поводу биовозраста, -- без улыбки закончил  мистер
Эванс.  --  Ты  прав,  мы  живем   в   трудное   время.   Время
беззаботности.  Мир  всегда  двигали вперед считанные  проценты
людей. Из звериных  пещер к далеким звездам мир вытащили гении.
Те,  кто  придумали колесо и тормоз для  колеса.  Пенициллин  и
многоступенчатые ракеты. Генную инженерию и компьютеры...

     Меня словно  холодной  водой  облили.  Не  надо про генную
инженерию!  Дискеты  компьютера  ударили  мне  в  лицо  жесткой
коричневой лентой  запаха.  Пузырек  с  лекарством  на столе --
удушливым искрящимся облаком. Не надо!

     А Тиммин  отец,  не  замечая  болезненной  гримасы на моей
физиономии, продолжал:

     -- Раньше находилось  занятие для всех. Но сейчас не нужны
тысячи людей,  чтобы построить придуманный гением ракетоплан. И
не  нужны  еще сотни, чтобы прокормить гения  и  строителей.  И
десятки тех, кто  лечил, развлекал сотни  и тысячи --  тоже  не
слишком-то нужны...

     -- Киберюмористов  пока  не  существует, -- возразил вдруг
Игорь.

     -- Да,  но это мелочи. Так что в  посылках ты прав. Выводы
получились неверные.

     Мистер Эванс больше не смотрел на Игоря. Он вертел в руках
авторучку и негромко, словно самому себе, говорил:

     -- Таланты могут найтись у каждого, только пока  это у нас
не очень-то  получается.  Но  есть  и  другой выход. Заниматься
своим делом, даже  если таланта в  тебе -- миллионная  доля,  а
остальное --  просто  труд  и  терпение.  Заниматься, зная, что
никогда не сотворишь чуда, что на всю жизнь останешься одним из
миллиона бесталанных, которые пользы-то  принесут  как один-два
настоящих гения.

     -- Вы имеете в виду себя? -- жестко, не колеблясь, спросил
Игорь.

     -- Да.

     Мистер  Эванс  отложил  в  сторону  несчастную  авторучку,
выгнувшуюся в его пальцах затейливым вензелем.

     --  Я  занимаюсь  программой "Конвергенция". Это  создание
единого  языка,  основанного не  на  смеси  самых  известных  и
простых языков, как эсперанто, а на принципе логэм.

     -- Логэм?

     --  Да.   Логэма   --   это   логическая   единица   речи,
звукосочетание, которое на любом мировом языке имеет одинаковый
смысл.

     Игорь рассмеялся.

     -- Чушь. Этого не может быть.

     -- Может. Выделено уже шестьдесят три  логэмы. Они понятны
без перевода любому человеку в мире. И каждая из этих  логэм --
на счету  лингвистов-гениев,  лингвистов  от  природы, от бога.
Возможно, даже  наверняка, что в их  труде есть доля  таких же,
как  я,  есть и  мой  вклад.  Но  вычислить  его  невозможно --
настолько он мал.

     Мистер  Эванс  кивнул  на  книжные  шкафы,  на  дискеты  с
записями.

     -- Я  изучаю  эволюцию  имен  собственных  и местоимений в
латышском языке двадцатого века. Чем  и  как  это поможет Шарлю
Дежуа или Чери Сайн, я не знаю. Но, возможно, поможет.

     -- Шарль Дежуа --  это  тот, кто расшифровал сигналы Маяка
Пилигримов? --  задумчиво  спросил  Игорь. Не дожидаясь ответа,
попросил: -- А вы не можете произнести хоть одну логэму?

     -- Могу.

     Мы  с  Игорем  замерли.  А  отец  Тимми  скорчил  какую-то
гримасу, словно  разминая  щеки,  набрал  воздуха и произнес...
что-то короткое, отрывистое, почти не запоминаемое. И абсолютно
бессмысленное...

     -- Конечно,  непонятно,  --  засмеялся  Игорь.  -- Вот так
логэма! На роддэров не действует.

     -- Нет,  не понял, --  с некоторым сожалением ответил я. И
тут  до   меня  дошло,  что  я  отвечаю  на   словно  бы  и  не
произносившийся вопрос. Через мгновение это понял и Игорь.

     --  Вот  так,  --  улыбнулся мистер Эванс. --  Я  произнес
вопросительную   логэму    понимания.   Она   показалась    вам
бессмысленной, но содержащийся в ней вопрос вы уловили.

     -- Хорошо, -- после некоторой  паузы  признал  Игорь. -- Я
беру назад свои  слова  про бездельника. Но ведь  и  это не для
всех.  Многие,  очень  многие  не  смогут   работать,  не  видя
результатов  труда.  Им-то что делать? Их будет  все  больше  и
больше...

     --  А  им  надо  держаться.  Жить.   Хоть  роддэром,  хоть
художником-абстракционистом. До тех пор, пока человек не сможет
управлять самой сложной на свете машиной.

     -- Какой это машиной?

     -- Самим собой. Пока обруганная и приевшаяся всем наука не
даст каждому возможность преобразиться.

     --    Телепаты-телекины...    Люди-молнии,    бессмертные,
ясновидящие... Так, что ли?

     -- Так. У человечества переходный возраст. А для него тоже
есть свои болезни: роддэрство, нелюбимый тобой авангардизм...

     -- Это  мной-то?  -- Игорь рассмеялся, тряхнув семицветной
гривой.

     Они смотрели теперь друг на друга почти мирно. Но меня это
не радовало. Во мне клокотала ярость.

     -- Значит,  преобразимся?  --  спросил  я.  --  Расширение
возможностей   человека   --   как   лекарство   от    болезней
человечества? А вы  не слыхали, что есть лекарства опаснее, чем
сама болезнь?!

     Мистер Эванс удивленно повернулся ко мне.

     -- Конечно, без  случайностей  не обходится... Ты имеешь в
виду что-то конкретное?

     -- Я имею в виду вашего сына.

     У Игоря  глаза полезли на лоб.  Он-то ничего про  Тимми не
знал... У мистера Эванса исказилось лицо.

     --  Да,  Тим  --  психокинетик.  И  разрешение  на  генную
операцию  давал  я. Но ничего плохого ему  эта  способность  не
принесла.

     -- Вы видели взрослых психокинетиков? -- тихо спросил я.

     Он покачал головой.

     -- А я  знал одного. Почти  полная потеря зрения,  руки  в
язвах до  самых локтей. Ему  было двадцать семь, он выглядел на
пятьдесят.

     Мистер  Эванс  прикрыл глаза.  Сейчас  и  он  выглядел  на
пятьдесят, не меньше.

     --  Я  знаю.  Слышал...  Да меня и предупредили  врачи  из
Центра. Это  бывает,  если очень сильно перегружаться. Очень...
Но что я могу поделать?  Вы  же теперь все взрослые... Не  надо
дожидаться пятнадцати... или сколько там было раньше, лет. Сдал
экзамен  --  и можешь  распоряжаться  собой.  Если  вы  сможете
уговорить Тимми  -- я буду  только рад. Пусть оперирует хотя бы
два... Ну, три раза в неделю.

     --  Оперирует?  --  Игорь  вскочил  с  кресла.  Непонятная
реакция.  Всем  известно,  что   психокинетики   становятся,  в
основном, хирургами.  Только  они способны выдрать, вытащить из
человеческого тела запущенный рак со всеми  его метастазами или
вылечить  порок  сердца  у  еще не родившегося  ребенка.  Игорь
повторил: -- Оперирует? Но ведь  для  этого  необходима  вторая
ступень. Право на коллективную ответственность...

     В полной тишине мы смотрели на то, как  отец Тимми достает
из ящика  стола знак самостоятельности. Такой  же, как у  нас с
Игорем.  Только   слова   на   нем   другие:  "Достиг  возраста
коллективной ответственности".

     -- Он его не любит. Отдал мне на сохранение.

     -- Ну я дурак... -- отчетливо прошептал Игорь. -- Дурак.

     Он  поднес  знак к глазам, словно не  веря.  Потом  быстро
вышел из комнаты.

     -- Если бы их было больше... -- как-то безнадежно произнес
мистер Эванс.  Ухода Игоря он,  похоже, не заметил. -- Тим ведь
понимает  -- если  он  не поможет человеку,  тот  умрет. Вот  и
делает по три операции в день...

     "А  в  редкие  выходные  развлекает  своими  способностями
любопытствующих роддэров", -- подумал я.

     --  Это  ведь оказалось не очень и  сложно  --  телекинез.
Синтезировали  какое-то  вещество,  оно позволяет любому  стать
психокинетиком. Но выпуск его наладить  не  могут,  приборы  не
позволяют добиться  чистоты  раствора.  Кажется, оно называется
псикиноверрином...

     -- Псикиноферрином,  --  автоматически  поправил я. -- Там
молекула гема в цепи. ПКФ встраивается в эритроциты.

     ...Боль.    Дикая,    запредельная,   невыносимая    боль.
Выворачивающие все  тело  судороги. Фиолетовый туман, в котором
плавают раскаленные добела шарики. Вот  такой  он  -- запах ПКФ
для  моего  "суперобоняния".  Длинный  коридор.  Белые   стены.
Режущий  глаза  свет.  Я  ползу  по  гладкому  холодному  полу.
Навстречу уже  бегут  --  проклятые,  ненавистные белые халаты,
такие же холодные и чужие, как эти стены. Меня тошнит, вместе с
блевотиной выплескиваются  сгустки темной крови прямо на чистые
халаты,  в   сочувственные,  встревоженные  лица.  И  я  кричу,
выгибаясь в  поднимающих  меня  руках:  "Забирайте свое дерьмо!
Забирайте! Я доварил вашу похлебку, пробуйте! И это, это жрите!
Жрите..."

     В  Веллесбергском   Центре  Совершенствования  я   работал
полгода. Уходя, сказал, что не хочу  делать  других  такими  же
несчастными, как я сам. Соврал... Меня погнала в роддэры боль.

     Дверь  распахнулась,  едва мистер  Эванс  собрался  начать
расспросы.  Откуда   это   роддэру   известно  точное  название
препарата? Но в кабинет ввалились Дэйв с Тимми,  и мистер Эванс
мгновенно переменился.

     -- Пап, пошли купаться, -- выпалил Тимми. -- Покажешь нам,
как плавать на спине.

     Оба они  -- и Дэйв, и  Тимми, были мокрые,  взъерошенные и
абсолютно счастливые. Похоже, мистер Эванс это понял. Он быстро
встал.

     -- Пошли. В тридцать третий раз буду тебя учить.

     Тут  Тимми   заметил   меня.   Неуверенно  кивнул,  видимо
раздумывая,  интересно  ли  настоящему  роддэру  бултыхаться  в
десятиметровом  пруду.  Я  усмехнулся  и  с  беззаботным  видом
поднялся с кресла. Пообещал:

     -- Сейчас я найду Игоря, и мы покажем вам настоящий класс.



     После устроенной беготни  я  спал, как убитый. И проснулся
лишь когда моя кровать начала ездить по полу.

     Возле дверей  я  оказался,  наверное,  в  один прыжок. Мне
доводилось видеть разрушенные землетрясением дома... Но  вокруг
все было спокойно. Лишь дергалась, как  в конвульсиях, кровать.
Потом лежащая на столе книга поднялась  в  воздух  и  зашуршала
перелистываемыми страницами. Я еще ничего не  понимал. И только
когда Тим глухо застонал во сне, до меня дошло...

     В полутьме  не было видно его  лица. Я присел  на кровать,
взял Тимми за руку. Ладонь была горячей и напружиненной, словно
он держался за что-то, мне не видимое.

     --  А  ну,  кончай,  --  тихо  сказал я.  --  Все  хорошо.
Заканчивай.

     Затрещала разрываемая книжная обложка. Я легонько похлопал
Тима по щеке.

     -- Тимми, все хорошо... Просыпайся. Или смотри другой сон.
Тимми, успокойся...

     Я  уговаривал  его минут пять. Наверное, надо было  просто
разбудить пацана. Но мне не хотелось этого делать...

     Когда книжка тяжело  осела на пол, а Тимми задышал ровнее,
я тихо, не включая света, нашел  свою  одежду.  Быстро  оделся.
Посмотрел еще раз на Тимми -- теперь он спал вполне безмятежно.
И вышел.

     В  кабинете  горел  свет.  Я  чуть  поколебался  и  сказал
вполголоса:

     -- Мистер Эванс, до свидания.

     Я был почти уверен, что  он  меня не услышит -- за  дверью
слабо жужжало  печатающее устройство компьютера. Но звук исчез,
а еще  через  мгновение  мистер  Эванс  недоуменно посмотрел на
меня.

     -- Вы уходите?

     Я кивнул.

     -- Жаль... -- Он беспомощно улыбнулся. -- Честно говоря...
Тимми вчера так здорово развеселился, когда играл с Дэйвом.

     -- Пусть и дальше играют.

     Он  понял.  И  кивнул   --   не  соглашаясь,  а  скорее  с
благодарностью. Потом вдруг шагнул ко мне и взял за руку.

     -- Скажи, если, конечно, тебя не задевает мое любопытство.
Ты тот самый мальчишка,  который  однажды довел до конца синтез
ПКФ?

     -- Я  принимаю ваше обращение применительно к биовозрасту.
-- Я попытался улыбнуться. -- Да, тот самый.

     Он кивнул, ничего больше не спрашивая.

     --  Это  очень  трудно,  -- тихо сказал я.  --  Понимаете,
человеческий мозг не рассчитан на то, что со  мной сделали. Ему
не хватает  каналов  восприятия.  Ну,  он  и выкручивается, как
может, превращая запахи в свет,  звук...  Иногда  и боль. Очень
больно, честное слово. А если просто лишить меня  обоняния -- я
ослепну и оглохну. Все слишком тесно связано...

     -- Я верю.

     Он ни о чем не просил. И от этого было еще тяжелей.

     -- Я вернусь  в  Веллесбергский Центр, -- торопливо сказал
я.  Мне  показалось,  что он уже  готов  уйти.  --  Я тогда был
младше, чем  Тимми.  А  сейчас,  наверное,  выдержу... Ведь все
равно, что бы я ни делал, моя дорога туда. И с нее не свернуть,
я понимаю.

     -- Тебе очень трудно?

     Я молча кивнул и спросил сам:

     -- Тимми выдержит год?

     -- Да. А почему год?

     --  Не знаю.  Просто  думаю, что за  год  успею. Игорь  не
сможет, никогда не сможет работать так, как вы  -- в миллионную
долю. Только не обижайтесь.

     -- Я не обижаюсь.

     -- У  него характер такой. Ему  надо быть или  первым, или
хотя бы в первом  ряду. Если он не найдет своей дороги,  то так
всю  жизнь  и  останется  роддэром. Лучшим роддэром в  мире.  И
многим задурит головы,  не  со зла, а так...  Но  это не нужно,
роддэры ведь не форма протеста  и  не поиск нового пути. Мы  --
боль. Форма боли в  середине  двадцать первого века. Такие, как
я, у которых  боль  внутри, и  такие,  как Игорь. Середина,  не
желающая ей оставаться. А я все верю, что помогу ему найти свое
место.

     Мистер Эванс посмотрел мне в глаза. И сказал:

     -- Теперь я знаю, что ты вернешься в Центр.

     Я улыбнулся и сделал шаг к спальне. Попросил:

     -- Потушите на пять минут свет. Пусть Игорь думает, что мы
уходим, как настоящие роддэры -- не прощаясь, тайком.

     Мистер Эванс  улыбнулся.  У  него  была  красивая  улыбка,
сильная и  добрая. Знаю, что про улыбки так  не говорят, но мне
она виделась именно такой.

     -- Ветра в лицо, роддэр, -- сказал он.

     Я кивнул. И подумал, что иногда не нужно даже логэм, чтобы
понять друг друга.



     Мы  шли  на  восток,  и солнце медленно  выкатывалось  нам
навстречу.  Игорь   насвистывал   какую-то   мелодию.  Сумка  с
продуктами и всякой полезной мелочью болталась у него на плече.

     -- Не обижаешься,  что я решил оставить Рыжика? -- спросил
он меня, когда дом скрылся из глаз.

     Я покачал  головой.  И  вдруг  почувствовал, как невидимые
пальцы крепко сжали мою ладонь.  Там,  в  маленькой комнатке на
втором этаже, проснулся Тимми.

     Я улыбнулся. И пожал протянутую через холодное утро руку.

Популярность: 43, Last-modified: Sun, 11 Aug 1996 16:35:26 GMT