---------------------------------------------------------------
     © Copyright Михаил Александрович Евстафьев, 1998-2005
     Email: photoobraz@hotmail.com
     WWW: http://artofwar.ru/e/ewstafxew_mihail_aleksandrowich/
     Date: 9 Mar 2005
     Редактор: Владимир Григорьев (vova@dux.ru)
     Мнение об этом произведении можно оставить в гостевой книге сайта "ArtOfWar"
     Роман: Афганистан
---------------------------------------------------------------





     Не скоро совершается суд над худыми делами;
     от этого и не страшится сердце сынов
     человеческих делать зло.
     Екклесиаст, глава 1.

     Напрасно вкруг себя печальный взор он водит:
     Ум ищет божества, а сердце не находит...
     Во храм ли Вышнего с толпой он молча входит,
     Там умножает лишь тоску души своей...
     А.С.Пушкин "Безверие" 1817 г.








     ...Саид Мохаммад лежал на  снегу. С головой  завернувшись в  одеяло, он
трогал  закоченевшими пальцами  обмороженные  ноги и  скулил как щенок. Саид
Мохаммад не хотел так умирать.
     Прошло   несколько  дней  с  тех  пор,   как  покинул  он   разрушенный
бомбардировкой кишлак. Удивительно,  что он  до сих пор жив, что  не  замерз
прошлой ночью. Особо морозная выдалась ночь. Значит так угодно Аллаху!
     Потрескавшимися  губами  он  зашептал:  "Во  имя  Аллаха  милостивого и
милосердного!"
     Прав оказался "Панджшерский лев", мудрый Ахмад Шах Масуд, нельзя верить
шурави. Обещали  русские  уйти насовсем из Афганистана. Ахмад  Шах дорогу на
север открыл, пожалуйста, "буру бахай!"  Убирайтесь  восвояси! Моджахеды  ни
единого  выстрела не  произведут!  Ни одного  неверного  не тронут. Зачем же
тогда русские обрушили  напоследок  на  бедный Афганистан бомбы  и  снаряды?
Зачем столько людей за зря убили?
     Он  не пош?л с отрядом, а направился в родной  кишлак  проведать семью.
Уже показались огоньки керосиновых ламп. Два огонька. Один, что левее, точно
светил из окна их  дома. Второй огонек - соседский. В других семьях на лампы
и на керосин денег не тратили. И тут начался авиа нал?т.
     Без  сознания пролежал он всю ночь. И хорошо,  хорошо, что  не  очнулся
раньше. Иначе услышал бы доносящиеся из-под развалин жилищ истошные стоны, а
среди них - голосок младшей сестр?енки, придавленной глиной и камнями. Когда
он  очнулся,  в ушах шумело, будто  рядом протекала бурлящая горная река,  и
вода,  -  морозная,  горная  вода  -  хрустела,  звенела.  И людские голоса,
слабенькие совсем,  угасающие, сквозь  шум реки не  проникали.  Контуженый и
угнет?нно-чумной, пребывал он наедине с горами и текущими,  как та кажущаяся
река, облаками, не ведая о том, что произошло с кишлаком.
     К  вечеру  стоны  прекратились.  Хоронить  никого надобности  не  было.
Русские всех похоронили. Заживо. Шатаясь, обош?л Саид кишлак, превращенный в
одно большое кладбище, и  сперва вс? же  надеялся  хоть кого-нибудь отыскать
живым,  раскопать, вытащить.  Тщетно.  Он  вспоминал, где, какой  и  чей дом
стоял, и долго сидел у того места, где жила его семья, и плакал у догорающих
головешек, рядом с которыми, островками, растаял снег.
     Оставаться  в  уничтоженном  кишлаке  больше было  незачем. Саид поднял
м?рзлую  леп?шку,  откусил,  пожевал,  припрятал  на потом  и,  прихрамывая,
спустился по протоптанной в снегу тропинке  к  дороге. Обернулся.  Когда  он
уходил отсюда в первый раз, перед  домами, лесенкой  построенными на склоне,
стояли люди, а на плоских крышах -  детишки, и все тогда смотрели ему вслед,
провожая  в дальнюю дорогу,  на  войну. Теперь  его  уже  никто  никогда  не
встретит и никто не проводит.
     Саида никто  не прид?т искать и из отряда, да и кто  поверит, что после
такой  страшной  бомбежки  кто-то  в  кишлаке  мог  выжить?   Горы  и  скалы
Афганистана, -  и те не всегда выдерживают, крошатся, осыпаются, вздрагивают
от сброшенных неверными бомб! Куда уж там человеку! И никто не подумает, что
Саид  Мохаммада  удар дальней  авиации настигнет при подходе к кишлаку,  что
взрывной волной отбросит парнишку  почти на двадцать метров, и что шл?пнется
он в сугроб, миновав острые камни.
     "Калашников"  с полным  магазином, слава Аллаху, цел.  Но выстрелить  в
себя Саид не решался.
     Он надеялся повстречать моджахедов, добраться до какого-нибудь кишлака,
или, на  худой  конец,  выйти  на  шурави, и принять бой,  и расквитаться за
семью. Но где они  теперь, эти русские? Ноги совсем не слушались, Саид часто
падал, полз по снегу.
     Так и зам?рзнет  он  в горах, так и сгинет весь их род,  не отомщенный.
Что за глупая смерть? Почему не погиб он в  последнем  бою, почему  сразу не
попал в рай? Саид Мохаммад -  настоящий мусульманин, он чтит Коран,  он пять
раз в день совершает намаз,  который  год уже он  воюет против  неверных,  и
потому знает, что моджахеду нечего боятся, что  священная война  -  джихад -
прямая дорога в рай. Так всегда говорил Али, старший брат.
     Али вернулся  из Пакистана совсем другим  человеком. Не нищим,  забитым
деревенским  пареньком  в  калошах,  а  возмужавшим, в  кожаных ботинках  на
шнурках, в  новых  одеждах,  с автоматом, с  пачкой афгани,  с  лазуритовыми
ч?тками в руках. Какие это были ч?тки! Казалось,  полированный камень впитал
всю синеву и глубину афганского неба. Али отгрызал по кусочку сахар, запивал
чаем, и,  перебирая  ч?тки, рассказывал про Пакистан, про  джихад, про Ахмад
Шаха Масуда,  про кровавый режим в Кабуле, про ненавистных шурави,  решивших
поработить Афганистан.
     Со временем Али возглавил  целый отряд, его уважали, побаивались. Много
хлопот доставил неверным Али, а  прежде  чем погиб, многих русских солдат на
тот  свет отправил. Погиб Али как настоящий герой, в бою. Сначала улизнул он
от русских,  вывел отряд  из окружения, и успел ещ? вдогонку русским послать
привет от Аллаха, - отрезал отходящую группу, потрепал, как следует. Всех бы
вырезал, не  приди русским  подмога. Артиллерия  спасла  русских.  Али  стал
мучеником,  и, значит, сразу попал на небеса, душа его легко и безболезненно
оторвалась от тела  и улетела, и  теперь он там, выше  свинцового неба, там,
где всегда тепло, и никогда не  идет  снег, где изобилие фруктов, где  много
цветов,  где  все  пьют  вино  и  любят  красивых  женщин.  В  раю позволено
мусульманину вс? то, что запретно при жизни.
     И Саид Мохаммад последует за Али. Если ему не суждено дожить  до своего
пятнадцатого дня рождения, он погибнет как мученик.
     Война  -  это хорошо.  Что  была  бы за жизнь без  войны? Кроме родного
кишлака ничего  бы не  увидел он,  работал бы  целыми днями, голодал, болел.
Война принесла много горя Афганистану, и война  же сделала Саида моджахедом,
воином Аллаха!..
     Он ещ? сопляком был, когда Али взял его в отряд.

     ...Автомат сильно отдавал в плечо.  Разве удержишь его детскими руками!
Нелегко соперничать со  взрослыми. Пули не достигали  цели,  ныряли  в пыль.
Позор! Обидно! До слез обидно. Над ним можно только смеяться. Неужели он и в
этот раз никого не убь?т? Вон же они, русские солдаты, так близко! Больше не
отстреливаются. Патроны кончились. Удирают  из  кишлака. Моджахеды  стреляют
ч?тко,  с  разных  сторон. Одного уложили, второго. Третьего сейчас  убьют и
тогда  закончится  веселье. Надо  спешить!  Саид  Мохаммад наш?л  упор, взял
третьего шурави на мушку, выстрелил, и - О, слава Аллаху! - подранил в левую
ногу. Наконец-то! Да, именно его пуля догнала солдата. Сомнений нет!
     Солдат  упал, но поднялся и заковылял  дальше. По команде Али моджахеды
прекратили огонь, оставили солдата Саиду  Мохаммаду.  Твоя добыча! Далеко не
уйд?т.  Кончай его! Поднялись из укрытий моджахеды  в полный рост, визжат от
восторга, как дети. Отличное веселье - по подраненному пострелять! Неверного
убить - святое дело!
     "В спину  целься, -  посоветовал  брат. - Попал! Молодец!" Будто плетью
хлестнули убегающего по спине. Следующий  выстрел заставил солдата прижать к
телу правую руку - обожгла пуля. На вылет, видимо, прошла. Ещ? и ещ? целился
Саид Мохаммад, ещ? и ещ? раз стрелял. Живучий попался шурави, никак не хотел
умирать. Упал, поднялся, пош?л.
     Очередная пуля солдата почти сразила, казалось, кончили его, так нет  -
покорчился  и  пополз. Пригвоздил его решающий выстрел. Тут уж замер солдат.
"Пойд?м!" Саид Мохаммад засверкал счастливыми глазами, гордо повесил автомат
на плечо, послушно  последовал за братом. Солдат лежал на животе. Из ноздрей
текла кровь. Лицо и курчавые ч?рные  волосы, и смуглую кожу, и гимнастерку с
пятнами крови припорошила пыль.
     "Хорошо стрелял", -  похвалил  брат,  поднимая  автомат  убитого.  Саид
Мохаммад поймал поощрительные взгляды  других моджахедов. "Отрежь ему палец,
- брат протянул большой нож. - Твой первый шурави".
     Саид Мохаммад  обош?л  м?ртвого, присел над  головой солдата, нагнулся,
приподнял левую  руку, расправил  пальцы, выбрал указательный, удобней всего
будет резать,  приложил нож к  середине,  надавил, но  лишь  надрезал  кожу.
Острие ножа ушло в землю. Силенок не хватило. Саид Мохаммад надавил сильней,
косточка хрустнула...

     На  перевал опустился  туман, поднялась метель. Шапочку  из  верблюжьей
шерсти,  и  одеяло покрыл  снег. Снежинки лежали на  густых  ч?рных  бровях,
длинных ресницах  и едва наметившихся усиках. Через  час другой  его занесет
снегом. Он  больше не  встанет, он очень скоро совсем замерзнет, и заснет, и
перестанет думать и надеяться на спасение, он и так уже больше не вспоминает
семью, - только старшего брата. Али  всегда будет рядом, Али дождется его, и
возьм?т за руку, и повед?т в рай. Он всегда следовал за старшим братом.
     С завываниями снежной бури теперь  соперничал пугающий гул. Ужас сковал
Саид Мохаммада. Вертол?т! Неужели русские прилетели, чтобы добить  тех,  кто
остался в живых после бомбежки?  Неужто знают о н?м, что жив ещ? он? Откуда?
Почему шурави так  ненавидят афганцев? Зачем вообще пришли они в Афганистан?
За  что столько  лет убивают  и пытают  мусульман? В  плен он не сдастся, он
знает, что делают русские с пленными!

     ...Несколько  лет  назад  точно  также от  надвигающегося  вертол?тного
грохота Саид Мохаммад вдавил голову  в  плечи, сощурился, затрясся. Издалека
те  вертушки  напоминали  стаю  ч?рных   птиц  -   страшных,  беспощадных  к
моджахедам.  Он приготовился  бежать,  чтобы спастись,  скрыться,  зарыться,
исчезнуть. Али удержал  за  руку, и  они спрятались в пересохшем  арыке,  и,
украдкой поглядывали  на заполонившие небо винтокрылые  машины,  и видели  в
бинокль,  как сели  за кишлаком шурави,  и как  выбежали солдаты,  и  заняли
оборону.
     Главного  среди  шурави,  высокого,  грузного,  немолодого  генерала  в
пятнистой  форме,  походившей  на  зел?но-коричневые  узоры  на  вертол?тах,
встречали старейшины.  Они кланялись, будто  он царь и бог, и лебезили перед
ним,  и, после  переговоров,  выдали  трупы  убитых  советников,  а заодно и
повинных  в  гибели   советников  моджахедов.  Вышло  вс?  точь-в-точь,  как
предсказал Али. А что им оставалось делать? Шурави грозили нанести по району
бомбоштурмовой удар.
     "Смотри",  -  кивнул  брат,  и  произн?с  слово,  от  которого  всякого
моджахеда  передергивало:  "спецназ".  Саид впился  в бинокль.  Солдаты  как
солдаты. Ничего  необычного. Те же автоматы, те же  русые  волосы.  Отчего ж
тогда так боятся и ненавидят моджахеды этот самый "спецназ"?
     Пока  ждали  генерала, одному из  пленных  моджахедов  развязали  руки,
положили перед ним заряженный автомат.
     - Бери, сволочь!
     Они  с  братом  лежали  слишком  далеко,  чтобы  слышать,  что  говорил
спецназовец, да и не поняли бы чужую речь, даже  если и находились бы ближе.
Видели  только  перекошенный  рот офицера.  Поджарый,  в кроссовках, бежевых
брюках, и бежевой  же куртке с закатанными рукавами, открывающими наколки на
руках, он отступил назад, указывая на автомат.
     - У меня только нож.  И  тот нарисованный, -  спецназовец  напряг руку,
показывая вытатуированную финку. - Бери! - он пододвинул ногой автомат ближе
к пленнику. - Ссышь?
     Сидевший на корточках афганец не сводил глаз с "Калашникова". Последний
шанс, ему  дали шанс отыграться! Исподлобья  косился моджахед на  шурави,  и
скалил неровные ж?лтые  зубы,  и когда офицер  отвернулся, естественно  так,
будто и забыл про предложенное пленнику оружие, вроде отвл?кся на облетавший
район  вертол?т, пленник решился. Но спецназ не столь глуп,  чтобы позволить
бестолковому афганскому крестьянину перехитрить  себя! Офицер удовлетворенно
хмыкнул,  когда  стоявший  наготове  за  спиной  у  афганца  солдат  грохнул
рыпнувшегося пленного по голове прикладом.
     - Хотел  убежать,  душара? - офицер ринулся к поднимающемуся  пленнику,
нокаутировал.
     - Отставить!
     -  Попытка  к  бегству,  товарищ  майор,  -  оправдался  спецназовец  с
татуировками перед старшим по званию офицером в темных очках.
     - Вылетаем!
     Замесили  горячий  воздух лопасти, одна за другой  отрывались машины, и
потянулись  стайкой  прочь,  и  тогда,  спрятавшиеся  Саид  Мохаммад  и  Али
привстали, отряхнулись, и ,не  сговариваясь, вздрогнули,  когда от летевшего
чуть правее вертол?та вдруг  отделилась  фигурка человека, и камнем полетела
вниз...

     Совсем  рядом  с  замерзающим  Саид  Мохаммадом кружило  это  проклятое
русское  вертокрылое  чудище,  угрожающе  рядом. Он скинул  одеяло и щелкнул
предохранителем. "Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммад - его пророк!" Вот оно,
ниспосланное с небес испытание! Шанс отомстить за брата, за родных, за себя.
Гул  нарастал.  Ему  казалось, что вс? дрожит,  как при  землетрясении. Нет,
вертол?т не  знал  о  н?м,  не  мог знать.  Вертол?т явно  сбился  с  курса,
потерялся,  рыскал в сумерках, кружил. Вертол?т явно  хотел спастись, так же
как и  Саид  Мохаммад.  Вертол?т летел к нему,  где-то  над ним,  но слишком
высоко,  справа от  него, слева. Только бы он  подлетел ближе! Саид Мохаммад
молил  Аллаха направить  русский вертол?т  прямо на него!  Тогда он умр?т не
один, не  зря!  Он готов к бою! У него  есть верный  друг - "Калашников". Он
отомстит за брата! Саид Мохаммад приложил застывший, словно крючок,  палец к
курку, чуть приподнялся,  и, когда совсем близко померещилось что-то темное,
и темное пятно стало наползать на него, будто собравшееся проглотить жалкую,
умирающую на снегу жертву чудовище, и за стеклянным  колпаком  кабины смутно
вырисовалось лицо,  вздрогнул  от  автоматной  очереди,  и  закричал: "Аллах
акбар!", радуясь предсмертной победе над русскими...



     глава первая
     ДЕСАНТУРА


     Возникали  самол?ты  из  ничего.  Просто   набухали  крошечными  белыми
капельками на небе, и скользили вниз, точно слезы косого дождя по стеклу. От
того, наверно,  что спешили самол?ты  эти  к  земле,  боясь  быть  подбитыми
невидимым,  но вездесущим врагом, теряли они второпях  яркие шашки, которые,
как  бенгальские огни, вспыхивали, искрились и  вскоре сгорали, оставляя над
Кабулом недолгую память из дымных белых шлейфов.
     Солдаты - и те, что возились  с техникой  в  парке,  и те, что по  пояс
раздетые, либо в тельняшках, подставлялись раннему, но уже теплому солнышку,
пока чистили оружие, и  те, что маршировали на  плацу, - посматривали  то  и
дело вверх, ожидая  увидеть эти  грузные  транспортные самол?ты,  прозванные
"скотовозами". Несмотря  на  грубое прозвище, их ждали, как  ждут пароход  с
материка, на котором, ясное  дело, плыть не прид?тся, уж во всяком случае не
в  этот  раз,  так  хоть  увидеть издалека,  как причаливает,  да  помечтать
вдоволь. Появление  с началом дня Ил-76-х давно стало привычным делом. Почти
из  любого  советского гарнизона можно было  следить  за  полетами воздушных
посредников  между  Союзом и Афганом, и если по той  или иной  причине борта
отменялись,  делалось грустно и печально от мысли,  что, быть может, там, на
Родине,  забыли   о  направленном   когда-то  в   Афганистан   "ограниченном
контингенте".
     Старослужащие,  глядя  на  парящие  самол?ты,  предвкушали  неотвратимо
надвигавшийся "дембель"  и млели от дембельских грез.  Отслужившие  полсрока
солдатики тяжело вздыхали, им оставалось лишь надеяться на весточку из дома.
У  молодых  бойцов  свежи  были воспоминания  о  пол?те  в  брюхе  подобного
транспортника,  и  то жуткое  ощущение  катастрофы,  когда  самол?т, набитый
людьми, словно  скотом безмозглым, - людьми, уставшими после ночного подъ?ма
и  неопределенно  долгого ожидания, и таможни, и границы,  и  задремавшими в
полете, - спустя час  с  небольшим после взл?та, устремлялся с высоты семь с
лишним  тысяч  метров  вниз,  будто  уже  подбитый  неприятельской  ракетой,
каким-нибудь там "стингером". На самом же деле, отстреливая десятки тепловых
ловушек, он, как в штопоре, в несколько длиннющих витков заходил на посадку.
     Пока  самол?т рулил по  бетонке  к  месту стоянки,  рампа  открывалась,
впуская  непривычный  афганский  горный  воздух  и горный же пейзаж, чужой и
потому тревожный.
     С  этого  момента запускались  для каждого из  сходящих по рампе  часы,
которые  отстукивали  отведенный  судьбой срок  в  Афгане,  а  для некоторых
последние месяцы жизни.
     Впервые  прилетевшие  солдаты,  офицеры  и  прапорщики,  среди  которых
мелькали  и  женщины-служащие,  вели  себя  скованно,  неуверенно.  С  плохо
скрываемым   любопытством   и   одновременно   беспокойным  напряжением  они
озирались,  щурились от яркого  горного солнца; тех же,  кто  возвращался из
отпусков, командировок, после лечения отличить  было просто: они знали, куда
и зачем вернулись, в каком направлении  надлежит  им идти с  бетонной полосы
аэродрома. Они возвращались в ставшие знакомыми края домой.
     Солдатики  прибывали  на  кабульский   аэродром  одинаково  стриженные,
одинаково   растерянные,   одинаково   бесправные.  В   одинаковых   формах,
обезличенные их этой  одинаковостью: в  длинных, часто не  по росту шинелях,
тяжелых,  неудобных,  сапогах-"говнодавах",  с  однотипными   вещмешками,  -
похожие один на другого. Солдатиков привозили словно боеприпасы: ровненькие,
если не присматриваться ближе,  солдатики-патрончики,  - расходный материал,
различный по росту-калибру.
     Великая и могучая страна СССР вбрасывала в Афганистан все новые и новые
человеческие  жизни. Все вместе они были силой - "ограниченным контингентом"
неограниченных возможностей армии. Но были ли среди тех, кто  закрутил  весь
механизм  войны,  -  были  ли  те,  кто  воспринимал  жизнь каждого солдата,
прапорщика,  лейтенанта,  старшего  лейтенанта,  капитана всерьез?  Или  они
думали  шире,  масштабно: так  себе,  ерундовые  человечки,  коих  в  стране
осталось  ещ?  бесчисленное  множество?  Наштамповала их  страна,  тысячи  и
тысячи, и ещ? наштампуют.
     Солдатики и сами чувствовали себя безликими по  прилету  в Кабул, как и
тысячи  других забритых на  два года  парней, которых вырвали  из  привычной
жизни, чтобы научить страдать, терпеть и  выживать, пока  Родина не  сочт?т,
что достаточно заплачено ей  за заботу и  счастливое детство,  и не подбер?т
взамен следующих, подросших к этому времени юношей.




     - Летают, товарищ старший лейтенант. Два борта сели, - доложил дежурный
по  роте   безнадежно  затосковавшему  от  бесконечного  ожидания  заменщика
офицеру.  Одетый  по форме,  лежал  он на кровати, наблюдал,  как по потолку
полз?т муха, и недовольно произн?с в ответ:
     - Толку-то что с этого, Титов?
     - Не могу знать, товарищ старший лейтенант...
     - Я говорю: что толку, что летают?
     - Вы  же  сами просили докладывать, если  борта  будут  садиться... Я и
докладываю...
     - Что за  борзость  в  голосе? Не  понял, бля! Конь педальный! - Офицер
повернул голову. - Ты с кем разговариваешь?! Свободен, Титов! Дверь закрой!
     - Что?
     -  Дверь  закрой! Чтоб больше  меня  не тревожили! Стоять,  тело!  Меня
будить только  в  двух  случаях:  при появлении заменщика, и в случае вывода
Советских войск из ДРА! Понял?
     - Так точно!
     - Пош?л на ... !
     Здоровяк дежурный, по силе  и росту превосходящий офицера неоднократно,
тут  же  покорно изогнулся, будто  лакей, которого обругал ворчливый  барин,
попятился  из  комнаты.  Знакомый с  взрывным нравом  старшего лейтенанта, и
будучи за срок  службы, как и остальные солдаты, не единожды битый по печени
и  почкам,  когда  попадался  под  горячую  руку  или  без причин вовсе,  он
предпочел  не  выпячивать  излишнюю  преддембельскую развязность,  и  вышел,
тихонечко  прикрыв  дверь.  Распрямив  плечи,  он,  как  оборотень,  тут  же
превратился в беспощадного деда, сурового властелина казармы.
     Вымещая  злость за только  что пережитое  унижение,  за обидные  слова,
которые пронеслись по  всей казарме  и долетели до молодых бойцов из наряда,
Титов пнул ногой нерасторопного рядового Мышковского, орудовавшего шваброй:
     - Гондон штопанный! Ты когда, блядь, должен был закончить уборку?!
     Загремело опрокинутое ведро.  Мутная вода растеклась по  фанерному полу
казармы.
     - Я  тебя, Мышара, сортир  языком  заставлю вылизывать! Чмо болотное! -
громко, так чтоб все слышали, закричал он.
     - Младший сержант  Титов! -  прервал разбушевавшегося деда командирский
голос.
     - Ты что, салабон, не  понял? - продолжал, несмотря  на окрик, Титов: -
Упал,  отжался! Десять  раз!  В  темпе! В  темпе!  Предупреждаю,  Мышара,  -
придавил он голову солдата ботинком, чуть тише добавил: - Сгною!
     - Титов! - повторно послышался окрик командира.
     - Что такое ВДВ, Мышара?! - выдавливал Титов ответ ботинком.
     - ВДВ - это воздушно-десантные войска...
     - ВДВ -  это щит Родины, салага! А ты даже для заклепки на этом щите не
годишься!
     От испуга Мышковский продолжал лежать на полу. Ботинки всемогущего деда
удалялись к бытовке.
     - Младший сержант Титов  по вашему приказанию прибыл! - развязным тоном
доложил дежурный, заходя в  бытовую комнату и обращаясь  к почти уже  налысо
остриженной  голове  лейтенанта  Шарагина.  Скрестив  ноги,  он   неподвижно
восседал  на  тумбочке.  Плечи его  покрывала  простыня с  каз?нным  штампом
министерства обороны  - фиолетовой звездой.  Рядом  на  полке лежала форма с
красной повязкой ответственного по роте.
     Лейтенант  Шарагин пристально  изучал в небольшом треснувшем  с  одного
края зеркальце  свой новый облик. В зеркале  отражались  серо-голубые глаза,
выбритый  подбородок со свежим  порезом  от  бритвы,  правильной  формы нос,
густые усы, соскабливаемые опасной бритвой последние островки растительности
на голове, от чего белая кожа на  черепе, резко контрастировавшая с  красным
горным загаром лица, как бы натянулась, словно на барабане.
     Именно таким хотел видеть себя Шарагин - бритым наголо.
     Природа, работая над лицом  лейтенанта, явно малость схалтурила, придав
ему черты скупые,  стандартные, лишенные  особой  индивидуальности и  особой
красоты, эдакую русскую многотиражность.
     Не  отрываясь  от  собственного  отражения, Шарагин театрально выдержал
паузу, прежде чем спросил бойца, как бы невзначай:
     - Что там старший лейтенант Чистяков?
     Дежурный стоял  у  него  за спиной, подпирая  косяк  двери и крутил  на
пальце ключи на цепочке:
     - Товарищ старший лейтенант приказал не будить.
     - Кажись,  заканчиваем,  -  сказал сержант,  выполнявший  ответственную
функцию цирюльника.
     - Такой талант пропадает, - подсмеивался над приятелем Титов.  - Вместо
того, чтобы  полтора  года  жопу  под  пули подставлять,  лучше бы  в  полку
парикмахером работал, а Панас?
     - Ш?л  бы ты  на  хер,  Тит! Извиняюсь,  конечно, тварыш лейтенант,  за
грубость неуставную, но  с Титом только  так можно, иначе за  .б?т-замучает,
как Пол Пот Кампучию. Х-х-ха-ха-ха!...
     - Вы не отвлекайтесь, товарищ сержант, - обрезал лейтенант  Шарагин.  -
Внимательней надо быть, когда бреете командира!
     В  отличие от  младшего сержанта Титова, большого  и тупого балбеса,  в
сержанте Панасюке  находил он зачатки человечности, и даже за срок службы не
все  они перемололись  грубой армейской жизнью. Панасюк  был родом  с Алтая,
тощий,  как  белорусский  крестьянин,  длинный,  как  флагшток,  жилистый  и
выносливый. Панасюк любил хохмить, заядло курил, дохал от курения, матерился
через  слово, а когда  смеялся,  то  под глазами  и на лбу  выступали не  по
возрасту  ранние и глубокие морщины.  Говорил он обычно с каким-то протяжным
кс?ндзовским акцентом:  "Шо  вы волнуетесь, тварыш  лейтенант? Поручите  это
дело мне - вс? будет чики-чики".
     -  Ночью  продсклад  кто-то  обчистил,  - Шарагин  поймал  в  зеркальце
бегающие глаза младшего сержанта Титова. - Не дай Бог кто-то из нашей роты -
контужу на месте!
     - Ночью все дрыхли, товарищ лейтенант, - клятвенно заверил Титов.
     Сержант  Панасюк  подтвердил, что, мол, не из их  роты, вытер взводному
шею вафельным полотенцем:
     - Готово.
     Панасюка  лейтенант  Шарагин   выделял  ещ?  и  потому,  что   сержант,
заправлявший  бойцами  круто,  никогда  не   позволял  себе  измываться  над
собратьями по роте,  не превращал службу  подчиненных в  рабство,  и,  самое
главное, сдерживал в меру сил других дедов.

     ...особенно таких олухов, как Титов...

     подумал Шарагин.
     "Воспитательные" при?мы, как например "прописка", когда лупили новичков
в роте по голым жопам дерматиновыми  шл?панцами, так  что на следующий  день
они и присесть в столовой не могли, поглаживая через форму синячные ягодицы,
проводились  в строжайшей  секретности.  Входило  это в негласный солдатский
ритуал, и командиры, при всем желании, не уследили бы,  не остановили бы его
исполнение. Потому-то и Шарагин не переживал по этому поводу. Не в силах был
один   взводный   прервать  сложившуюся  за  годы  традицию  взаимоотношений
молодой-чиж-черпак-дед. Ничего не попишешь, ничего не изменишь.
     Беспричинная  импульсивная жестокость,  злость  и одновременно  детская
наивность,  сентиментальность, неожиданная доброта,  жалость,  благородство,
сострадание с легкостью  переходящее к  ненависти, впрочем, ненависти  скоро
забывающейся,  -  вс?   это  каким-то  загадочным   образом  испокон   веков
соседствовали в  офицерах и  солдатах русской армии, да и, пожалуй,  почти в
любом русском мужике.
     - Бляди! - вдруг крикнул на всю казарму старший лейтенант Чистяков.
     Этот регулярно повторяющийся в течение последних недель крик офицерской
души,  которая  хотела   домой,  был  адресован   всем  сразу:  и  армии,  и
Афганистану, и солдатам из наряда.
     Младший  сержант  Титов  предусмотрительно  покинул  бытовую комнату  и
спрятался в  каптерке. Знал  Титов,  что если Чистяков  вышел из  комнаты  в
дурном расположении духа, лучше на глаза старлею не попадаться.
     -  Побрился?  Молодец! -  выпалил  Чистяков, проведя рукой  по гладкому
черепу приятеля.
     - Ну как? - наслаждался бритым видом Шарагин.
     - Нормально,  мы  это проходили.  Пош?л  на ... отсюда!  - заорал он на
заглянувшего  в  бытовку  бойца из наряда.  - Видеть  не  могу эти  рожи! Не
завидую тебе! Дембеля у нас, конечно, у-у-у-х - орлы!  А уедут, с кем будешь
воевать?  Прав я, а, Панасюк? - старлей вдруг  обратился к сержанту,  и  без
всякой причины, просто для  профилактики, как  называл это сам, резко всадил
ему кулак в живот.
     Панасюк  согнулся пополам,  выронил опасную  бритву, широко  раскрыв от
боли рот:
     -...эт...эт...это  вы правильно  подметили  про орлов,  тварыш  старший
лейтенант, - после минутной паузы и затмения в  голове, восстановив дыхание,
с кривой улыбкой на лице ответил тронутый комплиментом сержант.
     Тишину казармы  надломила  закончившая  чистку  оружия и ворвавшаяся  с
улицы  солдатская  масса. Она  мигом  заполнила  помещение  топотом,  матом,
гоготаньем, и угрозами:
     - Куда ты ложишь автомат, мудазвон!
     - Ч? встал на пороге, проходи!
     - ...а, чаво, автомат...
     - Мой возьми, положи тоже, я умываться пош?л...
     - Сюда ложь, ка-з?л! Сколько учить вас опездалов!
     - Сыч! Ты как мою койку заправил?!
     - ...
     - Молчишь?
     - Я сейчас заново...
     - Оборзел, бача! Понюхай чем пахнет. Смертью твоей пахнет...
     - ...
     -  Рота,  смирна!  -  заорал  дневальный  на  тумбочке,  отдавая  честь
входящему в казарму ротному. - Дежурный по роте на выход!
     Солдаты, кто где стоял, выпрямились, застыли на месте.
     - Вольно,  -  прош?л  мимо  дневального долговязый  капитан Моргульцев.
Заметив своих  офицеров, шмыгнул носом, выдавил: - На улице плюс тридцать, а
я, бляха-муха, простыл!
     - Воль-на! - повторил громко слова капитана дневальный.
     - Конд?ры  во всем виноваты, товарищ  капитан! -  вставил семенивший за
Моргульцевым старший прапорщик Пашков.
     - Прич?м здесь конд?ры, старшина?! - сморкался в платок ротный.
     - От конд?ра сдохнуть можно.  Воспаление  легких  - как нечего  делать!
Чего смешного? Ничего смешного! Кондиционер все легкие выстудить может.
     - Без кондера скорее сдохнешь! - противостоял прапорщику Чистяков.
     - Господи! - Моргульцев уставился на бритую голову взводного. - Явление
Тараса Бульбы народу! Не иначе.
     - Якши Монтана! - всплеснул руками Пашков.
     Шарагин смутился, почесал в затылке, прикрыл голый череп кепкой, по
     всей строгости доложил:
     - Товарищ капитан! За время вашего отсутствия происшествий не было!
     - Засранцы! Бляха-муха!
     - Ты чего такой смурной? - решил разрядить обстановку Чистяков.
     - Раз в году, - огрызнулся ротный, и выдал одну из многочисленных своих
заготовок: - организму требуется встряска. В этот день я не пью...
     - Не обращай внимание, - Чистяков подмигнул Шарагину. - Он в штабе был.
Наверняка, Богданов на него накричал.

     Пересказывать  своими словами материал политзанятий  старший  лейтенант
Немилов  не умел. Скучно и нудно читал он подчеркнутые карандашом отрывки из
брошюр, из журнала "Коммунист вооруженных сил", и охотно отвлекался от темы,
если, скажем, замечал,  что  недостает у кого-нибудь  комсомольского значка.
Рассчитывать  на  то,  что   бойцы  что-то   запомнят   из   услышанного  на
политзанятиях было б наивно, а  потому  Немилов заставлял  отдельные строчки
писать  под диктовку.  Если нагрянет проверка, у каждого  бойца тетрадочка с
конспектами.
     - Записываем! Демократическая Республика Афганистан.
     -  Знакомое  название, - хихикнул ефрейтор Прохоров. - Где-то я его уже
слышал.
     -  Нечего  паясничать!  Истории  страны  пребывания  не  знаете.  Итак!
Официальные языки - пушту и  дари. Население - ... миллионов. Кто его знает,
какое  у  них  теперь население?!  Ничего  не  записывайте.  Теперь  немного
истории. Диктую! Попытки Англии  подчинить Афганистан  в 19 веке  окончились
провалом.  Благодаря поддержке  Советской России,  англо-афганская  война  в
мае-июне 1919 года закончилась победой Афганистана. В 1919 году...
     - В каком году?
     -  Для   глухих  тетерь   повторяю:  в  1919  году  была  провозглашена
независимость  Афганистана.  Так,  это  вам   не  обязательно...  -  Немилов
перелистнул страницу.  - Вот: СССР  и  Афганистан  на протяжении длительного
исторического   периода  связывают  дружеские  отношения.  После  Апрельской
революции  1978   года  они  стали  отношениями  братства  и   революционной
солидарности.   Основываясь   на   Договоре  о   дружбе,  добрососедстве   и
сотрудничестве, правительство ДРА неоднократно  обращалось к СССР с просьбой
о  военной  помощи.  Правительство  СССР  решило   удовлетворить  просьбу  и
направило в Афганистан "Ограниченный контингент  советских войск" для защиты
молодой  республики  от  посягательств  мирового  империализма  и внутренних
реакционных сил. Новый абзац! Истинными друзьями афганского  народа проявили
себя  советские воины, с честью  выполняющие свой интернациональный  долг на
территории ДРА.  Новый  абзац!  Апрельская  революция  -  поворотный этап  в
развитии Афганистана, результат  многовековой  борьбы  афганского  народа за
свободу и независимость,  против отсталости, нищеты,  бесправия и угнетения,
за социальную справедливость. Панасюк, почему не пишешь?
     Сержант составлял  письмо домой, но после первых двух предложений: "Как
у вас дела?" и "У меня  вс? хорошо",  мысли  закончились, и  он уставился на
цитату Ленина  на  стене  о том, что революция лишь тогда что-нибудь  стоит,
если умеет защититься. "Это  и  ежу  понятно!" - подумал  Панасюк, и  скосил
взгляд на "иконостас" с членами Политбюро.
     Ленинская комната, она  для того и существовала в каждом подразделении,
чтобы, как в церкви, на стенах почитаемые ангелы-партийцы красовались вместе
со  "святой  троицей" -  Марксом, Энгельсом и Лениным, да чтоб приходил сюда
солдат и время  свободное проводил -  в шахматы играл,  письмо домой  писал,
телепередачи смотрел, и чтоб под присмотром вождей мирового пролетариата все
это происходило.
     - Панасюк!
     - Думаю, товарищ старший лейтенант.
     -  А  я  тебя  сюда, Панасюк, не  думать посадил!  Ты должен  слушать и
записывать!
     - Так точно! - Что-то впорхнуло  в голову сержанту, он разродился двумя
строчками: "У нас очень тепло. Скоро лето".
     -  Опыт  показывает,  -  читал  Немилов.  -  Это не  записывайте!  Опыт
показывает, что афганские граждане часто  обращаются к  советским  воинам  с
просьбой рассказать о Советском Союзе, образе жизни советских людей, истории
революционной борьбы в СССР.  Сыч?в! Я  тебе, кажется, ясно сказал:  не надо
это записывать. Слушать надо!
     Рядовой Сыч?в лишь зашуганно втянул голову в плечи.
     - Меня ни разу не спрашивали, - вновь развязно подал голос Прохоров.
     - Спросят, Прохоров, спросят!
     - А откуда я узнаю, что им надо, если не понимаю по-ихнему?
     -  Поймешь!  Через  переводчика...  -  Немилов  прервался.   Нечего  на
идиотские вопросы отвечать. Время тянут. - Вы всегда должны быть  готовыми к
беседе с афганскими товарищами.
     - Их,  тавось, стрелять  надо. Духи они все! - вырвалось у  Панасюка. -
Чего с ними беседовать-то?!
     -  Отставить! Пишем дальше. Без  советской  помощи силы  империализма и
внутренней контрреволюции задушили бы Апрельскую революцию.
     В стеклянную дверь постучался младший сержант Титов:
     - Товарищ старший лейтенант, разрешите?
     - Что тебе?
     - Надо два человека на кухню.
     - Забирай, только быстро.
     -    Продолжаем...    -    Немилов    открыл    "Памятку     советскому
воину-интернационалисту".   Пишите!   По   характеру    афганцы   доверчивы,
восприимчивы  к  информации,  тонко  чувствуют добро  и  зло.  - По  комнате
прокатилась  волна  смеха.  - Отставить! Особенно  ценят афганцы  почтение к
детям,  женщинам,  старикам.  Так,  вот  это очень  важно!  Находясь  в ДРА,
соблюдай привычные  для советского  человека нравственные нормы,  порядки  и
законы, будь терпимым к нравам и обычаям афганцев! Записываем! Записываем!!!
Всегда    проявляй   доброжелательность,   гуманность,    справедливость   и
благородство по отношению к трудящимся Афганистана.
     Писали солдаты медленно, с ошибками,  пропуская целые предложения. Деды
вообще не писали, только вид делали.
     - Чириков, чтоб к утру моя тетрадка была заполнена, - ефрейтор Прохоров
расчерчивал поле для игры в морской бой.
     - Пока писать не надо. Я  скажу, когда писать! Вы все должны  умело, на
конкретных примерах пропагандировать  благородные поступки советских  воинов
по отношению к местному населению.  Кто знает такие примеры? Никто не знает!
Отлично! Газеты надо читать! Зачем в Ленинской комнате подшивки лежат? Чтобы
вы,  кретины безмозглые,  читали, а не шашки пальцами щ?лкали!  К следующему
занятию чтобы каждый знал по два примера. Буду спрашивать!

     - Кто  ест мясо, часто болеет  насморком, -  изрек, хитро прищурившись,
прапорщик  Пашков.  - Ночью  от мяса  у мужчины кое-что начинает шевелиться,
приподнимается одеяло, ноги оголяются, а конд?р на полную мощность морозит -
отсюда и насморк.
     Шарагин добродушно рассмеялся.
     Старший  лейтенант  Чистяков  сгреб  в  охапку  валявшийся  в  шкафу  в
офицерской  комнате  купол  парашюта,  запрятал  в  сумку. В  это время  дня
повадился он греться на солнце, наш?л укромное местечко за модулями.
     - Выходи строиться! - загорланил, ровно петух в деревне, дневальный.
     - Слушай  сюда, петушиная харя! - Чистяков стащил солдатика с тумбочки,
сжал рукой шею:  - Ты чего мне в ухо ор?шь?! Я на заслуженном отдыхе. Понял?
Меня  не тревожить по пустякам. Если что серь?зное, лейтенант Шарагин знает,
где найти.



     глава вторая
     ЗАРАЗА


     С наступлением жары рота села на струю. Дристали и денно и нощно.
     Дорожку,  ведущую от  казармы в отхожее место, казалось, утрамбовали до
твердости асфальта. Каждые полчаса, а то и чаще из модуля несся  боец. Чижи,
черпаки и деды уравнялись в беде, и соседствовали друг с другом на очке.
     Не  хватало  газет. Пропала  подшивка  "Красной  Звезды"  из  Ленинской
комнаты. Немилов жутко  ругался, называл похитителей  диверсантами, грозился
особым отделом,  на всякий  случай унес и спрятал подшивку "Правды". Он слыл
чистюлей, мыл  руки раз семнадцать с половиной за день, едва дотрагивался до
каких-нибудь предметов: все в этом  мире ему  казалось грязным и опасным для
его  драгоценного замполитского здоровья.  Тонкие, бледные губы  его  слегка
подрагивали  при   виде   изнемогающих   от  поноса  солдат,  лицо  выражало
брезгливость  к проникшим  в  роту  болезням. Ровный пробор,  чистые ногти и
безукоризненно белые подворотнички демонстрировали  его открытое презрение к
солдатне и отдельным не особо чистоплотным офицерам полка.
     Здоровые,  загорелые парни, пораж?нные  ам?биазом или ещ? какой местной
гадостью, быстро скисали и худели на глазах, обезвоженные болезнью.
     Подъ?м-сортир-физзарядка-сортир-завтрак-сортир-развод-сортир-политзанятия-сортир-чистка
оружия-сортир-обед-сортир-наряд-сортир-ужин-сортир-отбой-сортир  - и  так  -
сутки напрол?т. Всех или почти всех словно цепью привязали к отхожему месту,
и не отходили заболевшие дальше того  расстояния, что позволяло быстрее пули
душманской добежать до спасительного заведения.
     Солдатня  забыла  про вс? на свете, и не радовалась ничему. Деды, и  те
настолько мучались от кровавого поноса,  что плюнули на молод?жь; не в силах
были  деды  заниматься  воспитанием салаг.  Младший сержант  Титов, любивший
баловаться   гирями,    качая    дембельские   бицепсы   и    трицепсы,    и
наводчик-оператор,  ефрейтор  Прохоров  -  задира и  скандалист,  и  сержант
Панасюк  угрюмо коротали дни  в курилке, потому что  от  курилки было  ближе
бежать на очко. И вс?  же сесть  на  струю считалось лучше,  чем пожелтеть и
загреметь в госпиталь с гепатитом.
     Из  офицеров  роты зараза  миновала  Чистякова  и  Моргульцева.  Женька
Чистяков уверен был,  что Боженька бережет  его, и на боевых и от  болезней,
потому что два года носит он в кармане образок. Образок тот запрятала ему  в
чемодан перед отъездом мать.  Женька обнаружил иконку в пути, выбрасывать не
стал, припрятал получше, ближе к документам, и через таможню, через  границу
пров?з  незамечено.  Замполит  Немилов однажды  Женьку  подловил с  иконкой,
пристыдил, но докладывать куда-либо  струхнул. Один  раз,  правда, боженька,
присматривавший  за  Женькой,  маху  дал,  не   углядел:  одной   ложкой   с
земляком-особистом варенье домашнее Чистяков  поел. Сперва  особист полковой
пожелтел, у  него гепатит  уже набирал силу, а  спустя  неделю последовал  в
"заразку",  в  инфекционный  госпиталь, и Женька. На  самом  деле,  конечно,
Чистяков был тот ещ? безбожник, и господа и  маму его поносил  неоднократно.
Оставалось  лишь удивляться,  почему не завяли до сих пор  у членов  святого
семейства уши, и не обрушилась на гвардии старшего лейтенанта кара небесная.
     Ротный,  капитан Моргульцев, причислял себя к  законченным атеистам.  В
церкви отродясь не бывал, и в чудеса не верил. Спасался Моргульцев от заразы
афганской чесноком.  Перед обедом съедал  целую головку. Женька был не прочь
чесноком подстраховаться, да вот только вечерами  тогда на товаро-закупочную
базу не  пойд?шь.  А Женька таскался туда при первом  удобном  случае, чтобы
служащих  Советской Армии женского пола развлекать. Под гитару пел Чистяков.
Амуры  закрутил напоследок.  Клялся,  что  влюбился  по-настоящему и вздыхал
перед сном: "Блондинка... Не за чеки, а за настоящую любовь со мной..."
     Кто в этот раз первым зан?с в роту инфекцию, выяснить не удалось.
     - Как  венерический клубок - ... распутаешь! - капитан Моргульцев ходил
сумрачный, кричал на скисших "слонов", обзывал симулянтами.
     Руки у любого  командира опустятся  в такой  ситуации.  Разве это рота?
Разве  это десантники? Кормили  солдатню  таблетками, в госпиталь  некоторых
отправили.
     Прицепилась  странная  кликуха  "слоны"  к  солдатской  массе  давно  и
неспроста. От  занятий по химической защите пошла, ещ?  до  войны в  Афгане.
Кричал офицер:  "Газы!", и бойцы судорожно  выдергивали из перекинутых через
плечо холщ?вых сумок противогазы, цепляли на бритые и небритые головы: глаза
увеличивались  стеклом, стекла  запотевали, а от носа тянулся  к  лежащему в
сумке фильтру  длинный  шланг-хобот.  Анекдот  сразу  вдогонку появился, про
командира  N-ской  части:  малолетняя  капризная  дочка  просит,  чтобы папа
слоников показал, чтоб побегали  они  под окном, иначе спать отказывается, и
есть отказывается,  и ножками топает. Чем бы дитя  не тешилось, лишь  бы  не
плакало. И  папа отдает приказ: "Рота,  подъ?м! Газы! Бегом  марш!" И бегают
"слоники", взмыленные, задыхаясь и проклиная вс? на свете, пока не разда?тся
команда: "отбой!"
     То ли в столовке подцепили эту дрянь афганскую, то ли воды кто попил не
кипяч?ной, то ли сожрал кто-нибудь фрукт немытый  из  города.  Либо залетела
зараза из  ближайшего  кишлака, перенеслась  с  мухами  или с облаком  пыли,
которая  подолгу  висела в воздухе,  стоило хоть одной  машине  проехать  по
дороге.
     Полк  давно отгородился  от  афганцев  и всего,  что  с  ними  связано.
Отгородился  колючей  проволокой, минными  полями,  растяжками,  сигнальными
ракетами,   пулем?тными   гнездами,  окопами,  брустверами,  наблюдательными
вышками,  броней  танков,  минометными  и артиллерийскими  позициями.  Зорко
следили,  чтобы враг  или  какой афганец из  ближайшего кишлака  не  подош?л
близко, часовые. Но враг не ш?л, не нападал  на полк. Вместо врага приходили
дизентерия, гепатит, ам?биаз, брюшной тиф.
     - Иди,  возьми вер?вку  и  повесься!  - шутил  над  страдающим  поносом
старшим прапорщиком Пашковым ротный. - Хоть умр?шь, как настоящий мужчина, а
не как засранец!
     Пашков  заболел первым,  и какое-то время подозрение  ротного  пало  на
старшину как на  источник инфекции, но затем выяснилось, что  трое солдат из
последнего призыва уже несколько дней были больны. Рядовые Мышковский, Сыч?в
и Чириков молчали первые дни по глупости солдатской  и по  незнанию  местных
болезней.
     Начиная  с  Ферганы, вдалбливали в  пустые  рабоче-крестьянские  головы
элементарные истины  личной гигиены, но толку от подобных  разъяснений было,
как  правило,  мало. Только переболев  тифом, гепатитом  или ам?биазом,  мог
уяснить для себя неотесанный солдат, что руки моются с мылом, и не единожды,
что вода пь?тся кипяченая, и  что если нет таковой, надо терпеть, что ложкой
соседа  пользоваться  нельзя,  что  котелок  после при?ма  пищи мыть надо до
блеска, что если муха афганская  влетела в столовую и села на твою мизерную,
ж?лтую, растаявшую  порцию масла,  надо семьдесят четыре раза подумать,  чем
это может обернуться, прежде чем запихивать е? в пасть, что нельзя жрать все
подряд, даже если  очень-очень  голоден. А молодой боец всегда  голоден.  Он
зарится на фрукты и овощи, разложенные в афганских дуканах, он готов поднять
из  лужи  и,  обтерев  рукавом,  проглотить неспелый  помидор,  он  нажрется
дармовым арбузом, он ринется к горному ручью, если припрет жажда.
     Ефрейтор Прохоров заприметил у сортира рядового Чирикова, позвал:
     - Эй! "Бухенвальдский крепыш!" Ко мне!
     - Чего? - поникшим голосом спросил Чириков.
     - Не чаво, а доложить по форме!
     - Товарищ ефрейтор, рядовой Чириков по вашему приказанию явился.
     - Сгоняй за "Si-Si".
     - А деньги?
     -  Что,  своих нет?! Ч?  смотришь?!  Потом  рассчитаемся, - неудавшийся
ростом, но юркий от природы Прохоров  встал в стойку каратэ,  ребром  ладони
ударил Чирикова  по  шее.  Чириков ойкнул  и засеменил к  магазину.  Младший
сержант Титов прыснул со смеху:
     - Тоже мне, Брус Ли!
     - Кабы не болезнь, я б тебе показал спарринг!
     - Уже  показал,  - махнул рукой Титов. - Ты пока  ноги будешь задирать,
каратист х...в, я тебя так по чайнику двину, что мало не покажется.
     Из  сортира появились  Мышковский  и Сыч?в.  В  роте  первого  прозвали
"целина", где-то в казахских  степях зачали его родители, пока поднимали эту
самую  целину.  Надорвались, видать, от непомерных усилий. На  целине  же  и
закопали  мать,  а отец  попивать стал,  так  что  и "сиротой"  бывало звали
Мышковского, но после кличка "Мышара" прижилась.  Второго же, веснушчатого и
лопоухого, прозвали  "Одессой",  под  славным  черноморским  городом родился
Сыч?в.
     - Мышара! Одесса!  Ко  мне! Что-то вы часто  на очко бегаете,  -  очень
любил  это  дело  Прохоров -  молодых травить.  Чирикова он при?мами  каратэ
доводил, Сыч?ва  же  не трогал, от природы  крепок был  Сыч?в,  против  него
только Титову выступать, такой же детина. На словах же поиздеваться можно. -
Чего вы там делаете? Газеты читаете?
     - А что на очке делают? - заерепенился Сыч?в.
     - Дрочите?!
     - Нет, - солдатики смутились.
     -  Не  жди  по-люции в ночи! -  воинственно произн?с  Прохоров.  -  Как
дальше?
     - Дрочи, дрочи, дрочи! - в два  голоса покорно ответили деду Мышковский
и Сыч?в.
     - Свободны! -  оборвал воспитательные  уроки Прохор.  Из модуля трусцой
бежал старший прапорщик Пашков.
     Как любой прапорщик, Пашков думал, что он всех хитрей. Хитрость прапора
заключалась в  том, что  он  категорически  отказывался от  научных  методов
лечения. Набегавшись в сортир, и сообразив, что микроб, как называл он любую
инфекцию, просто так сам  по себе не  сгинет,  что зацепился  микроб этот за
стенки кишечника, либо в желудке засел, Пашков раздобыл  тр?хлитровую  банку
спирта, заперся  в  каптерке, и не  показывал носу  три  дня.  Нажираясь  до
поросячьего визга, Пашков ужасно громко храпел, присвистывая и похрюкивая.
     Старшину  не  беспокоили,  иногда  лишь стучались и  предлагали  чайку.
Правда,   солдаты  из   наряда  утверждали,   а   лейтенант  Шарагин   лично
засвидетельствовал, что  по  ночам, когда  все  спали,  старшина  выходил из
каптерки  и,  как  тень  отца  Гамлета,  блуждал  по   казарме,  прежде  чем
направиться в  сортир. Он никого не узнавал и не  замечал,  на  человеческую
речь не реагировал,  и даже  отдаленно не напоминал того настоящего старшего
прапорщика Пашкова, что держал солдатню в ежовых рукавицах.
     Все сочувствовали  старшине, кроме  командира роты. Моргульцев знал его
по службе  в  Союзе,  и  потому,  когда лейтенант  Шарагин,  сам  мучавшийся
ам?биазом, как-то заметил вслух,  что, мол, жаль  старика  Пашкова -  совсем
загибается прапор, изжив?т его со света болезнь, и что пора бы и в госпиталь
отвезти, не удержался и выпалил:
     - Окстись! Какая, на ...,  болезнь! Запой  у него!  Ровно раз в квартал
бывает у Пашкова.
     А потом, уже успокоившись, добавил:
     - Хотя, бляха-муха, у некоторых прапорщиков намного чаще случается, как
месячные у бабы...
     Моргульцев старшину  не  трогал.  Он знал,  что Пашков скоро  отойдет и
излечится  сам.  Как  зверь  раненый уходит в лес, прячется  от всех,  так и
Пашков уш?л от людей в каптерку, закрылся  и лечился, то ли от поноса, то ли
от тоски.
     На третий день в каптерке раздался  взрыв. Взрыв был не  то чтобы очень
сильный, похож он был на взрыв запала, но вся рота перепугалась, что старший
прапорщик  Пашков  от  беспробудного  пьянства  тронулся  рассудком  и решил
покончить не только  с  засевшим в  желудке микробом, не только с охватившей
его загадочную душу тоской, но и с собой тоже.
     Дверь взломали. В дыму обнаружили старшего прапорщика в состоянии белой
горячки и пустую тр?хлитровую банку.
     Пашков полулежал-полусидел на наваленных  кучей солдатских  вещмешках и
шинелях, шевелил усами  и  вращал безумными зрачками,  указывая на небольшую
трещину в  полу,  откуда, твердил  он, ползут скорпионы,  фаланги и  змеи, и
вроде как он часть этих гадов уничтожил, когда метнул туда запал от гранаты.
На всякий случай он  держал наготове пистолет  Макарова,  которым  собирался
отстреливаться от "тварей ползучих".
     - Пистолет отобрать, старшину препроводить в комнату, .издец, вылечился
прапорщик! - заключил Моргульцев.
     Диковинным образом спирт возымел успех и помог старшине избавиться и от
афганской  заразы и  от  тоски,  и  не  далее  как  через  неделю безуспешно
доказывал Пашков ротному, что вовсе не  хандрил,  что взаправду болен был, и
ещ? намекнул  с  некоторым злорадством в  голосе, что если,  не  дай-то Бог,
командира постигнет подобная напасть, и сядет он, товарищ капитан, на струю,
то пусть знает, что прапорщик Пашков не жлоб, что он поможет, подскажет, где
и поч?м достать тр?хлитровую банку  спирта.  Меньшая  доза  не убь?т микроб,
настаивал старшина как большой специалист в этом деле.
     В отличие от Пашкова, лейтенант Шарагин мучился дольше, усердствуя не в
питие спирта, а в регулярном при?ме таблеток. Будучи человеком образованным,
убежден был он, что заразу эту алкоголем не сломить, не убить до конца.
     Он поднялся среди ночи  и, потный  от болезни,  сонный, заторопился  на
улицу.
     Стараясь  дышать  через  раз,  при  тусклом  свете  маленькой  лампочки
просматривал  огрызок "Красной  Звезды", затем тщательно скомкал  его, чтобы
размягчить жесткую бумагу.
     Центральные советские  издания и  окружную газету  "Фрунзевец" читали в
полку  часто,  и не  только на очке. Читали  о событиях  в мире капитала,  в
стране победившего социализма, о партийных и комсомольских съездах, смеялись
над авторами афганских репортажей. Но скажи  кто чужой недоброе слово против
газетных историй  об Афгане, встали бы как один на защиту, и клялись бы, что
истинная  правда  написана  об  интернациональной  помощи,  и  о  том,  как,
например,  подорвался бронетранспорт?р, потому что, лейтенант пожалел урожай
афганских  дехкан,  вспомнив родной  колхоз  и родные поля,  и тяжелый  труд
крестьянский и  что сам  когда-то механизатором собирался стать, но пош?л  в
военное училище, потому что есть такая профессия - родину защищать; вспомнил
об  этом  лейтенант  и  потому  поехал  по дороге  основной,  а  душманы  е?
заминировали, конечно же...
     Да и  вообще,  если  разобраться, негоже  критиковать Советскую  армию:
любой  рассказ,  любая  галиматья  газетная,  любой подвиг,  выдуманный  или
приукрашенный, - укрепляет дух военных людей.

     ...пусть живут небылицы в газетах... пусть не забывают люди, что идет
     война...

     думал Шарагин.

     ...надо делать вид, что напридуманное в газетах - правда...
     приезжают корреспонденты в командировки, чтобы прославиться...
     как этот, например, как его там? Лобанов... писака!.. насочинил, тоже
     мне... себя прославил и нас зато, десантников, попутно...

     Ночь, наряженная в колючие  острые  звезды, высилась  над  полком. Тихо
спалось десантникам, если не считать гудящую на краю полка ДЭСку - дизельную
электростанцию, к шуму которой давно все привыкли.
     Шарагин остановился,  чтобы очистить  легкие  после тяжелого въедливого
запаха  дерьма,  закурил,  любуясь  ш?лковой  луной и  рассыпанным  звездным
бисером. Ныло внутри от болезни, весь будто ссохся он, точно выжали его, как
половую тряпку, обессилел совсем, слабость наваливалась дикая.
     Время  от времени вверх уходили трассера - кто-то из часовых баловался,
заскучав на позициях.

     ...как исстрадавшиеся души людей, которым надоела война,
     вырываются трассера и летят безмолвно ввысь, чтобы
     впиться в небо над Кабулом, в надежде убежать из
     этого города и из этой страны...

     Показалось также, будто

     ...зв?зды дал?кие - это разбросанные по вселенной осколки
     разбитых душ; мерцающие в лунном свете, освободившиеся
     от всех земных человеческих нужд и забот...

     Вернувшись в модуль, он почти час  ворочался, скрипя пружинами. А когда
дрема начала запутывать мысли о семье и уводить в сон, на улице, почти прямо
под окном раздался выстрел, и звонко рассыпались куски разбитого окна.
     Женька Чистяков  сорвался с койки  и упал на пол ещ? до того, как пуля,
пробив стекло, застряла в стене.
     Догадавшись, что стреляли свои, что больше выстрелов не  последует, как
был в сатиновых трусах, нацепив кроссовки, Женька побежал на улицу.
     - Бляди! - кричал он на ходу. - Смерти моей хотят!
     К тому времени, как  на улицу выскочили Шарагин  и другие офицеры, и на
крыльце  казармы  столпилась разбуженная  выстрелом  солдатня, Женька  успел
основательно набить морду часовому.
     Самоубийца-неудачник  не защищался  от  ударов. В  каске и бронежилете,
солдат  растерянно,  сбивчиво  доказывал отдельными словами  в  паузах между
ударами,  что как-то  само собою у него все получилось, что  не собирался он
вовсе стреляться, что споткнулся. Врал, изворачивался, оправдывался.

     ...руку, наверняка, собрался прострелить, да испугался...

     Невнятные   мысли   отражались  на  худощавом,  искаженном   армейскими
порядками лице солдата.
     - Да по  мне  лучше бы ты тавось, застрелился! - продолжал бить солдата
Чистяков. - Только по-тихому и вдали от модулей! А ты, блядь, решил под моим
окном!

     ...затравили его деды... или служить в Афгане не хочет...

     подумал Шарагин и зевнул.

     ...как бы Мышковского не довели до греха... отвечать-то мне...

     пронеслось в голове.
     Часовой  походил на  рядового  Мышковского  и  внешне, и  тем вызвал  у
Шарагина  двойное  чувство  -  жалость и раздражение.  Нескладный был  боец,
замедленный в мыслях, судя по разговору, и в движениях неуклюж.
     Каска свалилась с  головы  солдата, и  удивительно  смешно  торчали уши
бойца - как два куска расколотой пополам тарелки, которые взяли да приклеили
к голове.
     Форму молодой  боец так и не научился носить, да  и не могла она сидеть
нормально на таком несуразном туловище.

     ...злость в человеке бер?т начало от желания отомстить... чем слабее
     оказывается человек, тем сильнее задавливают его, а когда
     наступает чер?д обиженного верховодить, он вымещает вс? на
     новеньких - это замкнутый круг...

     ...надо спать идти... пусть другие разбираются... в конце концов он не
     из нашей роты...

     - Пойд?м  спать, Женька, - предложил  Шарагин,  когда  они выкурили  по
сигарете.
     - Какой теперь, к ч?ртовой матери, сон?
     Он  прекрасно понимал  Чистякова. Таким резким и вспыльчивым сделал его
Афган.

     ...неизвестно ещ?, каким я буду под конец...

     Чистяков протрубил в  Афгане двадцать  три месяца,  а сейчас, вдобавок,
восемь недель маялся в ожидании замены.
     В столовку Чистяков ходить перестал. Питался  консервами, хлебом, чаем.
Подкармливали его от случая к случаю благодарные за песни и внимание барышни
с  товаро-закупочной базы и особенно  загадочная блондинка, которую никто ни
разу не видел, но которая, по рассказам, в Женьке души не чаяла.
     - Она думала, что я жениться собрался, - делился с товарищами Чистяков.
     - Куда ж тебе? У тебя семья, - рассудил Шарагин.
     - Вот именно.  Я ей  так и сказал,  если  б не семья, увез  бы  на край
света!
     - А она что? - прислушался Пашков.
     - Она? ...вся в слезах...
     - Плохая примета, - предостерегал Моргульцев. - Скоро на боевые поедем,
а бабы на войне удачу не приносят...
     Весь  следующий день Чистяков пролежал на кровати. Он и  в город  ехать
отказался, когда подвернулась возможность, лежал и молчал.
     - Где старший лейтенант Чистяков? - обвел взглядом подчиненных ротный.
     - Их благородие отдыхают-с... - Пашков подкрутил пышные усы.
     -  Понятно,  лег  на сохранение...  - капитану  подобное состояние было
хорошо известно. В таком настроении пребывали перед заменой многие офицеры и
прапорщики. Береженого Бог бережет.  Если начинался  обстрел, самые смелые и
отважные военнослужащие,  ничуть  не  смущаясь,  торопились  в убежище. Кому
хотелось по глупости погибнуть в последние перед отъездом домой дни?
     - Блядь! Где он? - подвывал Чистяков. - Где его бога-душу-мать носит?!
     - Отпуск отгуливает, - подливал масло в огонь  Пашков. - Иль в Ташкенте
пьянствует. Пиво сосет...
     - Вот  увидите, -  твердил ротный.  -  Сейчас  Чистяков кроет заменщика
матом, а  появится  тот  в  полку  - будет  с  него пылинки  сдувать. Знаем,
проходили...
     На ужин Чистяков не пош?л.  Он шмякнул изо  всех сил об пол  консервную
банку:
     - ...чтоб микроб внутри сдох!
     Приговорив купленную у гражданских ноль-семьдесят-пять, сидел Женька за
столом,  курил,  выпуская из  ноздрей дым,  и доверительно сетовал на  жизнь
плававшим в банке килькам, и под конец, излив душу, произн?с:
     - ...стоит корова на  мосту и ссыт в реку, вот так же человек - жив?т и
умирает...
     Когда же приш?л Шарагин, пьяный Женька заметил:
     -  Слышь,  ты всякую  .уйню  любишь записывать. Парадокс русской  души:
скоммуниздить ящик водки, продать его, а деньги пропить.
     -  Отстань,  - Шарагин вытянулся  на кровати,  полежал,  подумал, решил
написать несколько строк домой. - Какое сегодня число, Женька?
     - Сорок четвертое апреля.
     - Такого в природе не бывает.
     - Бывает.
     - В  апреле, - пояснил  Шарагин, который  ни  накануне,  ни  в  течение
нынешнего дня не выпил ни капли, - тридцать дней.
     -  Я должен был  замениться  в апреле. И  пока я,  блядь, не  заменюсь,
апрель месяц не кончится!

     Хоть и  хандрил  Чистяков, и  пил горькую,  и  отлынивал от  нарядов  и
краткосрочных выездов из части, на  боевые собрался первым, и взвод настроил
соответствующим образом. Настроил на войну.
     - Всех пропоносило, теперь за дело! - подгонял он "слонов". - И чтоб я,
блядь, ни от кого больше не слышал про болезни! - крыл он направо и налево.
     Женька предвкушал войну,  риск, азарт боя, и весь светился.  На  боевых
погибнуть офицеру не страшно, страшно, а вернее обидно, по глупости пулю или
осколок заработать.
     Солдатам приходилось несладко. Дембеля жаждали домой не меньше, полтора
года  без  увольнительной,  без  отпуска  пропахали, но  лишены  были  права
выбирать,  проявлять  недовольство, как  офицеры.  Чистяков ко  всем  подряд
придирался, щупал кулаком печень у "слонов":
     - Удар по печени заменяет кружку пива!
     Загорелся Чистяков ехать на войну, ходил  чумной,  про заменщика забыл,
чистил автомат, вещи укладывал, нож точил.
     -  Ох, и  не  завидую  я духам... - качал головой  прапорщик  Пашков. -
Откуда  у него  вдруг  столько  энергии взялось?  - Старшина  проверял,  как
закрепили на башне бронемашины станковый пулем?т. - Ты что такой не веселый,
Шарагин?
     - Сон плохой приснился...



     глава третья
     ПАНАСЮК


     Служба армейская состоит из дисциплины, из самодурства, из унижений, из
нарядов, из при?ма пищи, из переваривания пищи, из сна и ожидания - ожидания
приказа, ожидания отпуска, ожидания возвращения домой, ожидания конца власти
дураков  и подлецов, ожидания  решений судьбы. А если  армия воюющая, служба
подразумевает и ожидание смерти: во имя исполнения приказа, во имя интересов
Родины, либо просто потому,  что  на этот день, на этот  час выпал  такой-то
номер,  конкретный номер,  ТВОЙ номер. Ведь на этой  войне,  как  на  всякой
войне, кто-то должен был гибнуть...
     Такой смертный выбор судьбы  живые  впоследствии  чаще  всего  называют
героизмом или "до конца выполненным долгом", а реже попросту - "непрухой". И
те, кто был рядом  со смертью,  придумывают позже оправдания такому повороту
судьбы.  Но  скрывают  друг  от  друга люди  войны,  что им  просто-напросто
повезло, что в этой лотерее смерти участь погибнуть в очередной раз миновала
их. И лишь в  пота?нной глубине военного человека всплывает временами мысль,
которую и осознать не получается - тогда возносят они хвалу той руке, что не
вычеркнула ИХ номер из списка живых...

     На  расстеленной  меж  горами  равнине укрылись  не  присягнувшие новой
власти своенравные афганские племена. Войска заняли  господствующие  высоты,
нависли  над кишлаками, над  лесистой местностью -  "зел?нкой", затаившейся,
как  хищный,  загнанный  зверь.  Войска  растянулись  на  многие  километры,
окопались, ждали  приказа на прочесывание.  Войска знали,  что одержат верх,
что "зел?нка" покорится им, как знали, что за это прид?тся заплатить.
     Те, кто задумали сражение и готовились  отдать приказ,  уже подсчитали,
во что примерно обойд?тся операция, потому что война -  это наука,  а  наука
любит точность и  расч?ты.  Война  не прощает  слабость,  войне  не  знакома
жалость,  и   потому   люди,  принимающие   решения   воевать,   никогда  не
руководствуются этими чувствами. Они  намеренно отдаляют  себя  от эпицентра
сражений, чтобы  не  видеть солдат, которых  отправляют на  бойню,  чтобы не
смотреть им в глаза, они только посылают воинам напутствия, сулят  награды и
звания.   Они   знают,  что  после  победы   количество   потерь  не  станет
определяющим,   потому  что  погибшие  автоматически  сделаются  героями,  а
искалеченных, раненых  вырвут из  сражающихся  рядов,  отделят от  живых,  и
отправят  в специально  придуманные  для этой цели  госпиталя и  медсанбаты,
чтобы  не смущали они  видом своим сослуживцев  и  вступающие в  бой  свежие
подкрепления.

     Взвод  Шарагина  скоро врос в  придорожную горку, обжил е?, превратив в
большое гнездовье. Как и вся рота, и весь батальон, и все задействованные на
эту  боевую  операцию  части,  взвод день за дн?м ждал приказ, а пока ждал -
дрых в тени растянутых откосом тентов  и под бронемашинами, мечтал о  доме и
видел  дом  в  послеобеденных и ночных  снах,  жрал сухпаи  и  гадил  вокруг
позиций.
     Как любой командир, лейтенант Шарагин боялся,  что расслабуха, затянись
она ещ? на  парочку дней, всех погубит, но мало что мог предпринять в данных
условиях и лишь надеялся на скорую команду выступать.

     ...нас обступили горы... когда солнце уходит, и темнеет, и
     горы переодеваются в фиолетово-серый цвет, и на
     дежурство заступают первые звезды, солнце некоторое
     время освещает обратную сторону гор, и от этого
     кажется, что там ещ? день, и они выглядят плоскими... как
     будто исполин какой вырезал из картона поникших воинов
     древних, и всадников усталых, и вершины и рельеф весь -
     ничто иное, как их склон?нные от усталости головы, и
     покатые плечи, и спины устроившихся на привал, и конские
     морды... он склеил все вырезанное вместе, расставил, как
     гигантские декорации, придав, тем самым, некий уют спящей
     долине... долине, которую мы скоро завоюем...

     Тоску  и  накатившееся   лирическое   настроение  дополнил   налетевший
ветер-"афганец",  сухой, горячий,  назойливый  и  густой, задувший на  целый
день.
     Освирепел "афганец", будто осерчал за что-то  на весь взвод разом, и на
все войска, что пришли в долину. Гнал и гнал он по воздуху мириады песчинок,
скр?бся по брезенту,  стегал по лицу, забрасывал пылью и песком сжавшихся за
камнями, в окопах часовых, которые мечтали о скорой смене.
     Но смена никогда не приходила в положенный час.  Безразличные к тяготам
молодых старослужащие дрыхли, черпаки,  которым следовало  заступать, тянули
время, урезая собственные смены.
     Ветер приплясывал,  хороводил  по долине, непроглядным  пыльным туманом
застилал  небо  и  горы.  Разгуливал  на   просторе  "афганец",  напористый,
свирепый,  беспощадный,  словно  чувствовал  сво?  превосходство  и   полную
безнаказанность.

     ...как же там было сказано? ох, как правильно там было
     написано!..

     Мучался  Шарагин, надеясь вспомнить кусочек  из Екклесиаста, вычитанный
когда-то:

     "Идет ветер к югу, и переходит к северу,
     кружится, кружится на ходу своем, и
     возвращается ветер на круги свои..."

     ...точь-в-точь про "афганец" писалось... вернусь домой, надо
     перечитать...

     В полку терпеть "афганец" было легче, но тоска наваливалась не меньшая,
и всегда тянуло домой, а поскольку дом был далеко, тянуло напиться.
     Поднятый "афганцем"  песок  просачивался  всюду,  во  все  щели, во все
дырки, люди сплевывали, вычищали песок  из  глаз и  носов; песок застревал в
волосах, сыпался за шиворот. Предчувствие беды таилось в ветре.
     Покуролесив вдоволь, уш?л-таки  "афганец"  где-то  под вечер.  Нет,  не
выдохся он, не от того смолк ветер. Просто, видать, наскучило ему  резвиться
в  этих краях,  и, завернув на прощанье пару смерчей,  отправился  он дальше
продолжать разгул на просторах иных и досаждать нежданностью людям новым.
     Установилось  полное  затишье,  высыпали  холодные звезды,  а  на  утро
возобновило истязания солнце. Солдаты, обычно говорливые и шумные, смолкли.
     Шарагин обош?л позиции.  Двое солдат сопели в тени тента; один из них -
Саватеев  -  во сне сгонял с лица  муху,  морщился, почесывал  щеки, а когда
поскреб  машинально  в  затылке,  потревоженные  вши  перескочили на  голову
приятелю.

     ...побрею, всех наголо побрею!..

     Видел Шарагин, как  разгуливает  в одних сатиновых трусах,  закатанных,
чтобы походили они на плавки, младший сержант Титов, почесывая рукой в паху,
а на бушлатах устроился сержант  Панасюк с красной от загара  рожей. Тут  же
рядом одетый по форме рядовой Сыч?в  давил гнойные прыщи на  спине у дедушки
Советской Армии Прохорова.

     ...мерзость...

     По особым, неписаным  законам  раздеваться  имели право только деды.  В
принципе, и они не имели  права это делать, но любой здравомыслящий командир
не замечал  подобную вольность, если она ограничивалась разумными пределами.
Деды знали, что делали, знали, что с любым  командиром  можно поцапаться,  и
если не переступать отмеренных  линий границ, если не хамить  сверх меры, не
доводить его вызывающим поведением, до конфликта дело не дойдет. Надо только
очень  ч?тко знать,  когда остановиться. Шарагин  покосился на  раздетых  до
трусов Панасюка, Титова и Прохорова, второй раз обвел взглядом, когда ш?л по
нужде,  а когда  возвращался,  те  уже  одевались.  Поняли нам?к  взводного.
Привели себя в порядок, и  пошли гонять  молодых, потому  что больше занятий
для них в этот день не нашлось.
     Панасюк  тоже гонял молодых, но больше для  порядка, "шоб дисциплина не
хромала", вовсе  не как его дружки  - лишь бы  подурачиться, да поиздеваться
над  молодняком.  Охотно перенял  Панасюк  у взводного  отдельные  манеры  и
выражения. Копируя Шарагина, обращался он к чижам и черпакам на "Вы", однако
с чувством дедовского верховодства; на боевых  погонял сослуживцев, повторяя
опять же  заимствованную у  своего  командира  фразу:  "Солдат  сначала идет
столько, сколько может,  а потом ещ? столько, сколько нужно".За  упрямство и
упорство   получил   Панасюк   соответствующее   прозвище   "горный   тормоз
коммунизма". На боевой машине десанта  стоит так называемый горный  тормоз с
защелкой, поставил -  двигатель реветь будет, а машина с места не сдвинется.
Так и  Панасюк  тоже  умел "не  двигаться с  места"  и из-за этого упрямства
потерял в первые  месяцы службы, ещ? в уч?бке,  передний  зуб - не испугался
грозных стариков, в драку полез, накостылял, кому следовало.
     От  раскаленного солнца и безделья люди на горке кисли, делались вялыми
и  глупыми.  Камни  жгли  -  ни присесть,  ни прислониться. При такой жаре у
любого  человека  мысли летят вразброс.  Кажется,  что  жара, даже  в  тени,
высасывает  из  человек вместе с потом все  соки,  бросает его  в  бредовый,
тягостный сон, от которого с трудом освобождаешься - очумевший от духоты, со
слюнями  на  губах,  с  чугунно-квадратной   головой,  задуренный   миазмами
сновидений.

     ...Во сне Шарагина шатало, и хотя мыслил он трезво, цельно, координация
полностью нарушилась:  все выбегали строиться,  а Олег мычал что-то,  пьяный
безуспешно  натягивал  носки. Носки были почему-то на  два размера  меньше и
пятка  от  этого не налезала;  он  прыгал на одной босой  ноге, не удерживал
равновесие  и заваливался назад, хорошо ещ?, что койка  стояла за спиной, не
ударился... Потом сквозь тончайшую, как  тюль на окне, пелену сна фиксировал
Олег  отдаленные  голоса  солдатни:  "сдрейфил, салабон!.. обхезался,  чадо,
когда  обстрел начался!..", "всего в  пяти метрах .бнул эрэс, и, прикинь, ни
один осколок не попал в нас...", "я  сразу троих духов положил", "лучше уж я
в чужое  дерьмо вляпаюсь, чем на тот склон  пойду, у нас  уже был один такой
мудак, в натуре, отправился  грифил?чек выдавливать в поле... жопу его нашли
метров за  двадцать, хэ-хэ-хэ...", "помнишь  прапорщика Косякевича, помнишь,
как он  корчился, это самое, ну, зажали нас тогда  духи в ущелье,  и из  ДШК
как..! Косякевич и  словил пулю в живот... санинструктор перевязывал его, но
мы-то  знали,  что  старшине кранты!",  "...смерть,  в  натуре,  она  всегда
бабахает неожиданно..." А ещ? слышал  сквозь сон Олег, как сетуют солдаты на
наряды,  на  паек  хреновый,  что  "вечно  приходится  за  свои  чеки  хавку
докупать". Проклинала  солдатня  последними  словами  и  неуемное  афганское
солнце.
     В  конце концов не  выдержал  Шарагин эту монотонную и тупую  болтовню,
мешавшую ему  спать, и коротким, понятным окриком оборвал  разговоры солдат,
выпил воды из фляги и отвернулся в надежде заснуть, чтобы скоротать время до
ужина.
     На смену одним голосам приходили другие, и отвлекали звуки  эти от сна,
да  и не хотел Шарагин  спать,  мысли  различные  пробегали  в лейтенантской
голове Шарагина.

     ...по сути своей, солдатня - это сброд, это оборванцы,
     отрыжка нашего общества, это... ч?рт, как быстро одичала,
     очумела на воле, на выезде солдатня!.. пустячные, идиотские
     мысли в голове почти каждого, от этого и чушь словесная
     высыпает из каждой пасти... но если наш боец настолько туп
     и бестолков, что же говорить о "соляре"?.. у мотострелков
     вообще одни дебилы служат!..

     -  Чистяк,  в  натуре, муха  не .блась! - как бы в подтверждение мыслей
Шарагина крикнул восторженно кто-то из солдат.
     - Шиза косит наши ряды! - завопил другой.

     ...оболтусы великовозрастные... идиоты!..

     Жизни  проходимцев, типа Прохорова, разгильдяев  и жлобов, типа Титова,
затравленных салабонов, типа Мышковского, Сыч?ва и Чирикова, хохмачей, вроде
Панасюка, и  прочих  характерных  и нехарактерных  личностей и  не личностей
последнего и промежуточных призывов, принадлежали  Шарагину. Вернее сказать,
он приписан был к этому сборищу характеров, называемому взводом, и благодаря
ему  делался взвод боеспособным,  и  обязан  был  он  ежечасно,  ежеминутно,
ежесекундно думать  о взводе, о людях, переживать и волноваться, нервничать,
принимать решения, от которых зависело, вернутся солдаты из Афгана домой или
нет.
     Можно было до  бесконечности ругать этих  призванных  с разных  уголков
страны Советов на действительную военную службу пацанов,

     ..."слонов" безмозглых...

     но Шарагин ругал их сейчас  про себя, так же, как порой ругал  и вслух,
за  провинности и за мелочи, на которые солдаты плевали, но которые запросто
приводят  человека  на  войне  к гибели, ругал, и, в то же  время  подспудно
симпатизировал  каждому в отдельности,  грустил,  когда  оттрубив два  года,
покидали  его взвод  окрепшие парни,  будь  то в Союзе или здесь,  в Афгане.
Ценил Шарагин то  необъяснимое  и  уникальное явление природы,  что  зов?тся
советский, русский солдат.

     ...откуда берутся у советского солдата порой полное равнодушие к
     смерти, храбрость безграничная, отчаянная отвага?... у афганского
     вояки совсем не так... попробуй сказать ему, что надо ехать из
     Кабула в Кандагар, он же ни за какие деньги не поедет,
     каждый из них, из афганойдов, только за собственную шкуру
     дрожит, а мы охраняем их покой, мы за них всю грязную
     работу делаем, мы пашем тут, как папа Карло... потому что
     они все трусы, а наши пацаны рвутся в бой...
     что это - романтика? да нет, насмотрелись они, и почему-то
     опять лезут... дурость? не дураки они, чтобы так просто
     жизнью разбрасываться... долг? нет, это для газет, пустые
     слова... безрассудство русское? отчасти... не понять это
     никому... также как не понять никому загадку русской души,
     не разгадать... огромная, глубокая, необъятная, как наша
     страна... неуправляемая, непредсказуемая... только в
     русской душе, столь противоречивой, уживаются
     одновременно какая-то небывалая широта, искренность,
     открытость, сентиментальность, подлость, подхалимство,
     низость, покорность рабская, самоотверженная любовь к
     ближнему и неуважение полнейшее к человеческой жизни...
     особенно для тех, кто наверху, человеческая жизнь теряет
     всякую ценность, особенно в Москве, для тех гадов, которые
     протирают штаны в штабах... они не разбирают нас по
     именам и фамилиям, а лишь по батальонам, полкам,
     дивизиям считают людей...

     ...хватит, Шарагин, философствовать, делом надо заниматься,
     войной, а не рассуждать... с чего это я начал? ах, ну да - о
     безмерной храбрости советского солдата...

     Как  бы не уводил  себя с  философского лада  Шарагин, все  возвращался
обратно в раздумья.  Перевернулся  на другой бок,  и стал разглядывать броню
БМП, облазившую  зел?ную  краску,  прилипшую, высохшую  грязь,  толстый слой
пыли, такой же в точности, как, наверное, и у него в легких.
     Люди советские в Афгане давились пылью, захлебывались, и отхаркивали е?
из себя вместе с вязкой, нездоровой, как гнойной, ж?лтой слюной.
     Неожиданно для себя он подумал, что  упоенье войной, романтика сражений
начинают накапливаться в людях с детства, когда обрушиваются на реб?нка кипы
книг  о войне, мозги едва  успевают  переваривать  героические  фильмы,  где
солдат - непременно победитель, где убивать врага - здорово.

     ...носятся с ясельного возраста по улице карапузы с
     деревянными автоматами: пах-пах, ты убит!.. нам никто,
     никогда не рассказывал, что такое настоящая война, ни в
     одной книжке никто не написал, что война по природе своей -
     вещь наигнуснейшая... Великую Отечественную войну
     идеализировали, создали из не? фетиш... да, мы победили,
     но чего нам это стоило!.. я от деда многое узнал... но об этом
     ни в книгах, ни в газетах никогда не напишут!.. и выходит, что
     жертва в десятки миллионов жизней обоснована, и вместо
     того, чтобы осуждать того, кто допустил такие чудовищные
     жертвы, осуждать людей, которым было наплевать, тридцать
     или сорок миллионов будет потеряно ради победы, мы
     занимаемся популяризацией подвигов, готовим следующее
     поколение к самопожертвованию... мо? поколение хорошо
     подготовили, поэтому мы и здесь, поэтому наш советский
     солдат и показывает в Афгане чудеса героизма...

     Пропитавшись  надуманными,  сладкими,   поверхностными  и  неправдивыми
образами  войны,  мальчишки  с деревянными  игрушечными автоматами  начинают
рваться в бой, мечтают попасть на войну, все равно на какую.

     ...и, к сожалению, большинство из них так и не расстаются с
     этими детскими иллюзиями, взрослея... стоп! отставить!
     тогда выходит, что мы не умеем жить без надрыва, без
     проявлений героизма, нам всегда нужен враг, которого
     непременно надо уничтожить... получается, что все мы, вся
     страна, только и ждала очередную войну, вроде Афгана?..

     ...Стоило солнцу приспуститься с зенита, как солдатня, затихшая было на
какое-то время, ожила, и, продирая  сонные глаза, зевая, выползла из нор,  а
вместе с ожившей солдатн?й вновь раздались смех, ругань, окрики.
     Накануне, при  выдвижении  роты  к  будущим позициям, бойцы схулиганили
малость, добыли дополнительный паек, и весь  первый день, пока окапывались и
прятались от "афганца", скрывали сей факт от командира.
     На узкой  горной  дороге  боевые машины  пехоты врезались в стадо  коз.
Пастухи, один взрослый, подозрительным показался Шарагину, крепкий,

     ...точно "душара"... в тылу у нас останется, гад...

     а второй - мальчонка, гнали  животных навстречу. Афганцы  перепугались,
что подавят шурави коз, засуетились, забегали.  Шарагин остановил бээмпэшки.
И вот  в этот самый  момент  шустрый и  наглый оператор-наводчик на головной
бронемашине,  ефрейтор  Прохоров,  открыл  сзади  десантный  люк  и  схватил
козленка.
     Шарагин в тот момент ничего и не заметил, только обернулся, услышав как
стукнул,  закрываясь, тяжелый люк,  и  подивился, что одна  коза подбежала и
начала бить рогами по броне.

     ...глупое животное... чем ей наша бээмпэ не понравилась?..

     Козленок просидел в  машине,  грызя втихаря мешок с картошкой. Половину
слопал, и  чуть было к тротиловым шашкам,  которые держали для рытья окопов,
не  подобрался. За  пожиранием дефицитной картошки  и  застукали  козленочка
Прохоров  с  Панасюком, выволокли,  матеря,  из  БМП под  восторженные вопли
бойцов.  Напуганное животное шарахалось в кольце  ног и отбрасываемых людьми
теней,  пока здоровяк Титов  не  повалил его наземь,  подмял  и не  прирезал
штык-ножом.
     На  всех,  естественно,  свежего  мяса  не  хватило.  Молодым  пришлось
довольствоваться  перловой  кашей,  но  и е? уплетали вечно  голодные чижары
резво, с чавканьем и отрыжкой, шустро уминали, вылизывая и ложки, и котелки,
торопились  набить пузо харчами,  пока  кто-нибудь из старших  товарищей  не
сдернет с места.
     С  почтительного  расстояния  наблюдали они, как смакуют  старослужащие
козлятину,  обсасывают  каждую  косточку,  картошечкой  печеной  закусывают:
ворошат е? палкой в золе, выкатывают горяченькую, сдирают обгоревшую кожицу,
а белую начинку в рот, и опять жадно мясо лопают.
     -  Сейчас бы, это  самое, портвешка, а Панас? - облизнул жирные  пальцы
ефрейтор Прохоров.
     - Не трави  душу! Вот в Союзе от вольного погудим! И портвешок и водяры
накатим!
     - Оттянемся, нафиг!
     - Вернемся  в  полк, и  больше  с койки не  встану. До  самого  дембеля
пальцем не пошевелю! - Панасюк  откусил кусочек картошки. -  Если  б  не эти
боевые, сейчас бы к отправке в Союз готовились...
     Притихли,  дожевывая  засохшие галеты, молодые бойцы,  прислушиваясь  к
дедовским фантазиям, завидуя.
     - Эй, Чирий, чего хлопаешь .блом у костра, почему чая не вижу, сыняра?!
-  закричал Прохоров. - У  нас, я тебе, это самое, уже рассказывал, прикинь,
целое общежитие женское под боком, каждый вечер - новая лялька, - лепил он с
ходу и сам верил в  собственные  выдумки. - Помню,  это самое, слышь, Панас,
помню, на танцы прид?шь, ляльку какую-нибудь снимешь, а по дороге до общаги,
ясное дело, это самое, в кустах е? где-нибудь зажм?шь, потом проводишь, а из
окна другая машет, давай, лезь ко мне. Прикинь, какая житуха была!
     - Горазд ты трындеть, Прохор! - не выдержал Титов. - Все  полтора года,
что тебя знаю, мозги этими общежитиями канифолишь, а сам, бля, поди, бля, до
армии и за сиську не держался.
     -  Сам ты не держался! - завелся с  пол-оборота Прохор, чуя, что сейчас
припрут его к стенке за явное и наглое вранье.
     - С таким свистком, как у тебя, на бабу, если и залезешь, так все равно
ничего она  не  почувствует. Как карандаш в  стакане! -  добил  озабоченного
приятеля Титов.
     - Ты откуда знаешь?! - насупился Прохор.
     - Велика военная тайна! В бане что ль не мылись?!
     - Чирий! Мать твою  ..! - заорал ефрейтор Прохоров на сидящего рядышком
солдата.  - Мы сколько будем чай ждать?! Готов? Так неси, пока  я не  встал!
Считаю до тр?х... Раз, бля,.. Два, бля,..
     Худосочный,  белобрысый  боец  Чириков схватил  голыми  руками  горячие
кружки, подбежал на сч?т три.
     - А где, бля, джем, бача? - уставился на него страшным взором Прохор.
     - ?..
     - Считаю до одного с половиной! Время пошло! Раз...
     - Стоять! - пресек гонения Панасюк.  -  Свободен Чирий! - и после того,
как  боец  отош?л,  добавил:  -  Загонял  бачу.  Он  только  сменился. Пусть
отдохнет! А то на посту фазу давить будет, заснет и привет.
     -  Пошли вы  все на ...! - обиделся Прохоров, сорвался с  кружкой  чая,
цедя на ходу: - друзья, бля, называется! Да если б я козла этого не с.издил,
вы бы щас тут все ... сосали!
     - Постой! - крикнул вдогонку Панасюк.
     - Пусть идет, - махнул рукой Титов. - Через пять минут отойдет.
     Хлюпали  чифирно-ч?рный  чай, что перекипятили на самодельном мангале -
цинковом ящике из под патрон. Обсуждали, как будут делать  праздничный  торт
из  печенья  и сгущ?нки.  Принято  так,  чтоб  на  дембель торт  самодельный
приготовить. Традиция.  Где  ж  в  Афгане  настоящий взять? Сладкие  думы  о
дембеле  отражались  на  лицах Панасюка  и  Титова,  а  Прохоров, уязвленный
друзьями, слонялся по позиции,  прихлебывал чай, обжигая губы об алюминиевую
кружку, покрикивал то тут, то там на молодых.
     Отдыхавший  после ужина с  сигаретой во рту  Шарагин  услышал одиночный
выстрел.
     -  Ну-ка,  узнайте,  кто  стрелял и доложите!  - приказал  он  рядовому
Мышковскому,  который  вздрогнул  от  выстрела,  а  ещ?  больше  от  резкого
командирского голоса.

     ...физиономия такая, будто в детстве лицом на асфальт упал... он
     терпит, который уж месяц терпит дедов... ничего, Мышковский, мы
     сделаем из тебя десантника...

     - Ефрейтор Прохоров стрелял, товарищ лейтенант, -  доложил запыхавшийся
от бега  солдат. - Чтобы духи из  кишлака нос не  высовывали.  Профилактика,
сказал.
     Прохоров  уселся  на  позиции  со  снайперской  винтовкой,  скомандовал
зашуганому бойцу:
     - Бурков, бля! Пулей к сержанту, скажи, что я зову сюда.
     - Так я на посту, мне нельзя...
     - Что-о-о? О.уел в атаке, бача! Одна нога здесь - вторая там!
     Вначале, для разминки,  баловались  -  по камням, по  кустикам  палили,
пристреливались  с высоты горки. Надоело просто так. Предложил тогда Панасюк
спор, чтоб веселей было:
     - На пять чеков, давай! Давай, Прохор, кто ишака того завалит.
     Прохоров промахнулся, расстроился, обозлился вконец.  Панасюк,  который
ишака  шл?пнул с  первого выстрела,  отвалился назад,  на  камни, вытащил из
пачки губами сигарету, а неудачник-дедушка, весь на взводе от досады, рыскал
прицелом  по  кишлаку, надеялся,  что  высунется кто-нибудь  живой, животное
какое домашнее в прицел попадет или афганец, и тогда можно будет по  новой с
Панасюком замазать, пять чеков, целых ПЯТЬ чеков! отыграть.
     Шарагин после  чая  пош?л отливать, и следил,  как возятся  с винтовкой
дедушки, как надулся, выпучил глаза и  покраснел Прохор, как полез в карман,
вытащил  и протянул  сержанту деньги. Застегивая на ходу  пуговицы  ширинки,
побрел он к стрелкам. Захотелось самому пострелять.
     -  Прохор,  гляди, старуха  выползла!  Нет, чуть  правее, - подсказывал
сержант. - Вон, поковыляла вдоль дувала.
     - На тех же условиях? - заволновался Прохор.
     - Конечно!  Война  идет  -  не  хера по улице гулять! Так ведь,  тварыш
лейтенант?
     -  Кишлак  все равно приговоренный,  -  добавил  Титов. -  Сколько  уже
долбила его артиллерия. Духовский кишлак, правильно, товарищ лейтенант?
     - Пожалуй, так...
     -  Щас, сделаем  душару! -  веселился  Прохоров. В такую  мишень,  едва
двигающуюся, разве можно не попасть?
     Солнце клонилось к закату, и женщина, скрытая под паранджой отбрасывала
длинную тень, которая тянулась следом, цепляясь за дувал, словно не пускала,
зная, что случится беда.
     - У-у-х! - улетел в кишлак 7,62.
     Женщина  застыла,  будто  задумалась  о  чем-то,  и  стекла  на  землю,
перевернулась на бок и замерла навсегда.
     - Не долго мучалась бабуся! - заржали подтянувшиеся к позиции солдаты.
     -  Может вы теперь, тварыш лейтенант?  - предложил  Панасюк.  - Я  вам,
хотите, разрывной  заряжу?.. - А сам отступил на несколько шагов за  сияющим
от успеха Прохоровым, отдал ему пять чеков. Наблюдали они  как  устраивается
на спальном мешке командир, как, широко раскинув ноги, ищет упор локтями.
     -  Вон,  вон  там,  товарищ  лейтенант, слева у  дувала,  - подсказывал
прилипший к биноклю Титов. - Дух у дувала, видите?
     - Вижу...
     Не  остановил  вошедших  в  раж дедов,  согласился  молча,  что  кишлак
духовский,  приговоренный значит к  смерти, и нечего поэтому жалеть жителей.
Согласился,  и  потому  теперь  сам  стал участником этой  "игры",  лежал  с
винтовкой, уставившись сквозь прицел на старика, который выглядывал время от
времени из-за дувала.

     ...прав Панасюк: война идет - не фига по улице гулять...
     война идет, значит либо мы их всех уничтожим, либо они нас
     прикончат... ведь эти же самые "мирные жители", и стар и
     млад, ненавидят нас, дай им шанс - кишки вилами выпустят,
     намотают на вилы и оставят всем напоказ... духам, суки,
     помогают, шляются туда-сюда, вроде на поле идут работать,
     а сами, твари, замыкатели на фугасах расставляют...

     Шарагин прицелился, и все-таки  решил  для себя,  что не станет убивать
старика,  что выстрелит над  головой, и  на  выдохе  потянул на себя  курок.
Стрелял он из винтовки лучше всех на курсе. Попасть  с  такого расстояния не
сложно - больно уж легкая добыча.

     ...живи дед...

     - Спорн?м, промахнется.. - шептались за спиной у командира бойцы.
     - ...
     - Сдрейфил?
     - Нет... Давай, на десять чеков, - голос Панасюка.
     Шарагин вновь прицелился.  Капелька пота отделилась от волос,  поползла
мимо  уха, соскользнула  на щеку  и  дальше на приклад  винтовки. Он  затаил
дыхание. Он не понимал,  отчего вдруг засомневался. Кожей пальцев чувствовал
Шарагин, как упрямится курок, не соглашался.
     - ...долго целится, точно мазан?т, - дразнил голос Прохорова.
     Грохнул выстрел. Старик оторвался от дувала,  падая впер?д  всем телом,
протянул пару шагов по инерции.
     - Ха! Загнулся! - возрадовался Панасюк.
     - Вот это класс! Точно в чайник! - поддержал Титов, впившись биноклем в
кишлак.  -  Голову  снесло,  как не  бывало! Осталась одна  челюсть  на  шее
висеть!..



     Бронемашины зажали  селение в тиски; словно ввинчиваясь внутрь, полезли
на  прочесывание  кишлака  десантники.  Солдатики  группами  растекались  по
пыльным кривым улочкам.

     ...пустой кишлак, точно пустой... и артиллерия лупила по
     нему... давно все ушли отсюда... хотя, кто их знает?..

     У  крайнего дувала лежал ишак, вздувшийся на солнцепеке от гнилых соков
и  смахивающий на бочку, к которой прикрутили для потехи  резные балясины  -
ноги. Животное источало удушливый  запах, и  пакостный,  липкий  душок  этот
расползался на десятки метров.
     Сдерживая  рвотные   порывы,  солдаты   обходили  его  стороной,  будто
опасались,  что  затвердевший, как  цементная  стяжка, набухший  до уродства
ишак, вдруг лопнет и окропит их вонючей трупной гнилью.
     Цепочки вооруженных людей втягивались в кривые улочки, где не хватило б
простора для  бронетехники -  непременно застряли бы БМП, и сделались легкой
добычей.
     Новички,   пугливо   озираясь,   крадучись  бочком,   выставив   впер?д
темно-стальные,  переливающиеся на солнце стволы,  ожидая  в  любую  секунду
нападения, стопорили движение,  подпирая спинами глухие стены  дувалов.  Без
опыта,  действуя  лишь  на  страхе  и  азарте, замешанном  на тревоге  перед
неизвестностью,    они    надеялись    только   на   реакцию,   рассчитывали
незамедлительно застрочить, и выпустить весь магазин.
     Бывалые   же  бойцы,  как   хищники,  прислушивались,  оценивая  каждое
мгновение  сво?  положение  относительно  вероятного  противника,   тут   же
прикидывая наилучшее и наиближайшее укрытие, чтоб, если уж и выстрелит  кто,
то первым делом юркнуть туда. Нутром внюхивались они в настроение кишлака, в
дыхание его, и выверенными движениями лезли глубже, чтобы закончив "чистку",
вырваться  из молчаливого,  затаившего на советских  зуб,  чужого  саманного
царства.
     Местами  шли  скоро,  но  осторожно,  опасаясь  мин и растяжек.  Щупали
глазами землю. Лабиринты дувалов уводили в самое чрево кишлака.
     Частично  поселение  развалилось  от  артобстрелов:  рухнули  некоторые
крыши, попадали серые глинобитные стены, на месте окон зияли ч?рными пятнами
дыры. Кое-где, на внешне уцелевших домах, висели маленькие китайские замочки
- верный признак, что хозяева ушли, сбежали, предвидя недоброе, но надеялись
когда-нибудь вернуться.
     - Проверить!
     Вышибли дверь.
     - Сыч?в, за мной, -  командовал Шарагин. - Титов, Мышковский! Проверить
напротив, во дворе.
     - Все чисто!
     - Спеклись духи!..

     Капитан Моргульцев снял  панаму, вытер рукавом пот со лба, развернул на
броне карту:
     -  "Чесать зел?нку"  - все  равно  что  редкой,  бляха-муха,  расч?ской
выгонять из головы  вшей... Ладно... С  этих  направлений будут  действовать
афганские части. Нам  приказано  двигаться вот здесь, - он  ткнул пальцем  в
закрашенное зел?ным цветом пятно с прожилками дорог.
     - Ну их в жопу,  "зел?ных"! - Чистяков харкнул  и сплюнул сквозь  зубы,
раздавил  плевок  ботинком.  -  Что мы  без  афганцев не  можем? Всех  духов
распугают!

     ...хочет в последний раз кровью напиться, а духов нет, некого
     убивать...

     Мелькнула догадка у Шарагина.
     - Товарищ старший лейтенант! - взвизгнул замполит. - Хватит вы?... - он
оборвал себе на полуслове,  - хватит  настроение показывать! Это наши боевые
союзники!
     Чистяков прикусил губу, исподлобья глянул на Немилова, выпалил:
     - Тебе что, больше всех надо?!
     -  Отставить,  бляха-муха! -  вмешался Моргульцев. Он  поставил каждому
взводному задачу. - По машинам!
     - Я это так не оставлю! - возмущался замполит. - Я не посмотрю, что ему
заменяться! Это что же за пример для остальных?!
     - Не трогай его, - по-дружески посоветовал Моргульцев.

     Бээмпэшка Шарагина перепрыгнула через арык, краем брони резанула дувал,
заспешила прочь от кишлака.
     Они полезли дальше  в долину, и в "зел?нку", вдыхая нездоровую,  жирную
пыль  брошенных  духами  кишлаков, распахивая гусеницами  бронемашин  бывшие
духовские владения,  вытесняя  и  преследуя духов.  Продвижением  своим  они
отбрасывали  банды  от  насиженных  мест,  выдавливали из  долины,  гнали на
подобных  себе  же  охотников,  хотя  и знали,  что,  как только  закончится
операция, и они  уйдут, те духи,  что вырвались из кольца,  и  с ними новые,
вернутся,  и  обживут  все  заново,  и   никогда  не   будет  в  этих  краях
главенствовать революционная власть.
     Неподвластные,  непокорные, замеченные в  измене  и  неверности, иногда
просто  по  ошибке,  свойственной   военному   времени,  кишлаки   методично
обрабатывались  советской  авиацией и артиллерией.  Орудийные залпы  валили,
выкорчевывали мусульманские  надгробья, трепещущие на ветру флаги. Потрошили
снарядами кладбища и жилища нехристей, очищали афганские горы, и равнины,  и
пустыни от душманов, от  скверны, расчищая  место  для строительства  новой,
светлой жизни.  Надеялись шурави когда-нибудь  окончательно стереть мятежные
селения.  Кишлаки рушились,  горели, разваливались, но почему-то не исчезали
совсем.  Как  зарубцевавшиеся  язвы  лежали  они  на  горных  склонах,  и  в
"зел?нках", и вдоль  дорог, - зловещие  и не  прощающие  того,  что  с  ними
сделали,  готовые  отомстить  за  жестокость,  с которой  в  одночасье,  без
сомнений  и колебаний, расправлялись с  ними пришедшие с  севера,  привыкшие
всегда поступать по-своему шурави.

     За длинным, местами сильно  надкусанным, словно яблоко, дувалом одиноко
торчало корявое дерево, обезглавленное во время бомбо-штурмового удара. Чуть
живое, оно пугливо выглядывало после ураганного обстрела.

     ...как тот старик из-за дувала...

     Привычное,  относительно  безопасное  течение  жизни,  сопровождавшееся
гулом солярных двигателей и  дрожью брони, вдруг оборвалось. Из-за дувала по
первой БМП шандарахнул гранатомет.

     ...будто огненный шар...

     отделился от дувала, рядом  с тем местом,  где  торчало дерево, а через
мгновение броня  под Олегом  вздрогнула. Угодили  в каток, машина разулась -
слетела гусеница.
     Тю-тю-тю... свистели  обидой  промахнувшиеся  духовские  пули.  Солдаты
сыпались вниз,  жались к  земле,  пластались в  пыли, ныряли  под  гусеницы.
Каждый хоронился как мог.
     Захлебываясь от ненависти и желания покосить побольше людей, оголенных,
раскрывшихся в прыжке с брони, колотил пулем?т.
     Сержанта  Панасюка срезало на лету. Он спружинил с машины и  рухнул тут
же вниз мешком,  брякнулся на спину; каска укатилась прочь, рука вцепилась в
автомат.
     И  вскрикнуть не  успел сержант, только едва  слышно,  как-то для  себя
одного, крякнул, прежде чем  натолкнулся  всей тяжестью  длинного костлявого
тела на твердь земли.
     В накатившейся  предсмертной  тишине  впервые  за  полтора  года  войны
расслабился  и  успокоился  сержант,  будто домой вернулся  и  завернулся  в
одеяло, укутался с головой и заснул.
     Подполз здоровяк Титов, уволок его за БМП, содрал броник и тогда только
увидел проступившее на ткани красно-ч?рное пятно.
     Бой отделил взвод от остального мира, оглушив автоматным огн?м, ослепив
разрывами; густым роем метался свинец.
     Шарагин растратил  второй рожок, заменил  его,  обернулся, не  понимая,
почему молчат пушки БМП. Башня ближайшей крутилась вправо-влево. Контуженый,
словно пьяный, Прохоров не разбирал откуда  вед?тся огонь, где засели  духи.
Наконец, наугад, залепил несколько снарядов: К-бум! к-бум! к-бум!
     К-бум!  к-бум! с  запозданием изрыгнула в  кишлак несколько  снарядов и
вторая боевая машина пехоты.

     ...так им сукам!.. вдарь ещ? разок!.. пока не очухались!..

     Легче сразу стало на душе. Теперь колошматили в ярости из всех стволов.
     Покрывшись разрывами, кишлак смолк.  Видимо  духи  отходили. Но солдаты
продолжали  поливать  местность из всех  имеющихся  в наличии видов  оружия,
будто   осатанели.   Затем  стрельба  стала  угасать,   поочер?дно  затихали
раскалившиеся стволы автоматов.
     Смерть, уже было навалившаяся из  ниоткуда,  почти  восторжествовавшая,
отступила из-за ожесточенного упрямства солдат,  успев прихватить, утянуть с
собой сержанта Панасюка.
     Он  лежал с легким выражением на лице, то ли обиды,  то  ли  досады. Он
лежал,  поджав ноги и переломившись  в  поясе,  как сухой  треснувший сучок,
такой хрупкий и ненужный для жизни, простреленный в бок, как раз в то место,
где не прикрывал бронежилет.
     Шарагин  психовал,  материл  радиста,   тот,  брызгая  слюной,  вызывал
вертол?т. Небо-то было чистое, ни облачка, а  вертушки не шли. Время бежало,
вырывалось из под контроля, и вместе со  временем, вместе  с  быстротекущими
минутами,  жидкими  циферками сменявшими друг друга  на купленных к  дембелю
часах на руке  сержанта, ч?рных, кварцевых  часах  в  толстом  пластмассовом
корпусе, вместе с теми минутами гасла всякая надежда.
     - Где же  они, гады! - метался Шарагин, и никто не мог его успокоить. -
...у меня "карандаш" загибается! - кричал он в пустоту эфира.
     Титов,  Прохоров,  другие  солдаты  всматривались  в  дал?кий  перевал,
надеясь выискать вертол?ты,  и  переводили взгляды на Панасюка, замечая, как
отчаливает  он, не  попрощавшись,  на  тот свет,  как сдается, оказавшаяся в
тупике,  не в  силах ни за что зацепиться, жизнь.  Испуганно  таращились  на
умирающего  товарища  молодые  бойцы, словно  и  не признавали  его  больше,
настолько беспомощным, безвластным над ними теперь выглядел сержант.
     Солдатня  разбрелась, курили, жевали сухпаи, приглушенно разговаривали,
и каждый про себя думал: во не повезло...
     От  бессилия  сделать что-либо, взводный  моментами впадал в  отчаяние.
Когда сержант последний в жизни раз приоткрыл глаза, Шарагин подумал:

     ...все будет хорошо... погодь, не умирай только...

     Хотя и  очевидно было, что не выкарабкается сержант. И  в ту же секунду
где-то и вовсе запрятанная  пока, нам?ком, тоненькой иголочкой уколола мысль
о  смерти  собственной. От мысли  той  он  тут же отмахнулся,  не  веря и не
соглашаясь с подобной участью, однако, на всякий случай, пожелал самому себе
конец быстрый, без мучений.
     За пятнадцать минут до прихода вертушек Панасюк умер. Лейтенант Шарагин
сидел рядом с м?ртвым бойцом. Изможд?нный и опустош?нный, он молча проклинал
впервые за  время  службы в Афгане войну, ругал  себя, мучился, будто мог он
остановить те пули,  что впивались  в человеческие тела, или разогнать туман
на другом конце  перевала, чтобы быстрей пришли вертол?ты,  и успели донести
сержанта до госпиталя.




     глава четвертая
     ЧИСТЯКОВ



     Епимахова Олег впервые  увидел,  когда вернулся в  полк после  проводки
колонны, и  усталый  тащился к модулю,  мечтая только о двух  вещах - успеть
помыться в бане и опрокинуть стакан водки...

     Новичок  в лейтенантских  погонах, одетый в "союзную"  форму, которую в
Афгане  давно не носили, заменив е? на  специальную - "эксперименталку", так
сказать для  новых  военно-полевых  условий,  следовал  за солдатом к  штабу
полка.  Солдат  нес  чемодан,  перекосившись  под  его тяжестью,  и сумку, а
лейтенант, зажав под левой рукой шинель, в новеньком кителе, ступал следом.

     ...никак заменщик Женькин прибыл... хорошо, Женька
     остановился в дукане, несколько бутылок купил...
     как чувствовал, бача, что проставлять прид?тся...


     Шарагин  отпер висевший  на двух  загнутых  вовнутрь гвоздях  китайский
замочек, купленный в дукане после того, как  они потеряли единственный  ключ
от врезного замка, и вош?л в тесный предбанник.
     Поставил у стенки автомат, опустил на пол рюкзак, дернул устало шнурки,
принялся  стягивать с ног ботинки, и, ленясь  наклониться и расшнуровать  до
конца,  цеплял носком за  задник, пока не стащил  с  одной  и  другой  ноги.
Отбросил занавеску, отделявшую предбанник, в  котором с трудом умещался один
человек, протиснулся в комнату, стены которой украшали  фотографии родных  и
картинки из журнала "Огонек". Здесь жили взводные и старшина роты.
     В  комнате  стояли стандартные железные кровати  вдоль стен, стол,  три
стула,   покосившийся  без  дверцы  шкаф  для  одежды.  Под  окном  тянулась
отопительная  труба и  тонкая,  плоская  батарея,  которая не раз протекала,
потому  как  насквозь  проржавела.  Из батареи  в нескольких  местах торчали
выструганные деревянные клинья, забитые в места, где вода вырывалась наружу.
Зимой они часто  мерзли,  кутались  в бушлаты, - не  помогали  и самодельные
нагреватели. С потолка одиноко свисала  лампочка Ильича.  Бушлаты висели  на
вбитых  в стену  гвоздях.  На  столе,  рядом  с двухкассетным  магнитофоном,
разбросаны были старые газеты,  пепельницу  заменяла  наполовину  обрезанная
жестяная банка из-под импортного лимонада "Si-Si".

     ...полотенце взял, мыло, сменное белье... порядок...

     Форсунка с боку бани молчала, остывала.

     ...опоздал...

     Обычно она громко шипела, выбрасывая пламя, нагревала парилку.
     Шарагин освободился  от  задубевшей формы, пропахшего потом  и соляркой
белья, давно не снимавшихся  носков,  с дыркой на  большом пальце,  вонючих,
прилипших, присохших к усталым от путей-дорог ногам. Выбрасывать носки он не
стал. Постирал  вместе с бельем,  повесил сушиться  в парилке. Вода текла из
соска душа чуть теплая,  без напора, и, тем не менее  он  наслаждался. Стоял
долго под  худосочной  струей,  будто  хотел  вымыться  насквозь.  Тщательно
соскребал  мочалкой с  тела  въевшуюся  грязь, словно  вместе  с ней  снимал
накопившуюся за время боевых усталость и нервозность, мылил
     голову, ощупывая отрастающие волосы.

     ...ещ? раз что ли побриться наголо? хватит...

     Стоя под холодным душем, скоблил он щеки, ругался, что плохенькое
     попалось лезвие, сразу же затупляется от жесткой многодневной
     щетины.

     ...отряд не заметил потери бойца... даже как следует расквитаться с
     духами времени не хватило... духи хитрые попались, уходили от боя
     горными тропами, подземными ходами... а Чистяков своего добился,
     пострелял напоследок... батальонная разведка в плен взяла троих...
     одного душка шл?пнули по дороге...

     Гибель Панасюка все  эти дни преследовала  Шарагина  своей  простотой и
неожиданностью,  а война, ранее наполнявшая  воображение  особым  колоритом,
целой  гаммой  восторженных  красок  и  увлекательным  разнообразием звуков,
обрела блеклый, почти однотонный окрас.
     Если  раньше  она  подразнивала  и  манила   беспорядочной   стрельбой,
попугивала  издалека  разрывами  снарядов, предупреждала о скрытой опасности
минными подрывами, которые оставляли контузии, но не калечили, и не убивали,
то теперь впервые царапнула за живое, резанула очень больно и всерьез. Война
вдруг  не на  шутку навалилась  отовсюду  -  настоящая, беспощадная.  Отныне
смерть стала подглядывать  за каждым  в отдельности, бродить  рядом, шептать
что-то, неприятно дышать холодком в шею.
     Баня  остывала.  Шарагин  плеснул  несколько ковшиков на  камни, лег на
верхней
     полке, потянулся, расслабился. И чуть было не заснул. Однажды
     подобное  уже случалось с Пашковым,  который, крепко выпив,  отправился
париться да и
     заснул на верхней полке.  Если б не приставленный  к  бане боец, Пашков
превратился бы в
     вареного рака. Прапорщик, когда его добудились, чуть шевелил усами,
     и  никак  не  мог  сообразить, где  же  он.  Потом  неделю  пил  только
минеральную воду.
     Когда Шарагин достаточно размяк до приятной свежести в теле и в мыслях,

     ...будто заново родился...

     и уже стоял в раздевалке на деревянных настилах, босой, в одних трусах,
тут-то и заломило всего внутри, скрутило. Заговорило мужское.
     Чтобы не  оконфузиться,  он пригнулся,  сел  на лавку, поскорей натянул
брюки.
     Последние месяцы он и забыл про это,  а нынче, после бани,  потянуло на
женщину. И так сильно, что зубы скрипели!

     ...двумя руками не согн?шь...

     В  полку женщин  по  пальцам пересчитать  можно,  да  и  те  давно  все
распределены. Спарились, пообжились с офицерами, не подступиться.
     На улице Шарагин закурил.

     ..."слону" легче!.. те из них, кто позастенчивей, чтоб не застигли
     врасплох, дрочат скрытно, на посту, когда ещ? солдат один
     останется? или в сортире, по соседству с говном... а мне
     что делать? за деньги я не умею... только водкой оста?тся глушить!.. у
     Женьки как-то легко получается, без разведки - в бой, и одержал
     победу над очер?дной барышней... и на следующий день забыл, а я
     так не могу...

     ...что вообще нужно мужику на войне?

     рассуждал он, возвращаясь из бани,

     "жратва, ордена, водка и бабы!" - как говорит Моргульцев...
     со жратвой более-менее, орденов на всех не хватает,
     впрочем, как и водки, и особенно баб... завезли б на
     всех, чтоб не думать об этом!.. хорошо, хоть заменщик
     объявился, нальют!..

     Дневальный на тумбочке вытянулся, доложил, что прибыл заменщик старшего
лейтенанта Чистякова, и что рота отправилась на при?м пищи.
     Шарагин развесил постиранное белье, лег на кровать, повернулся к стене,
к приколотому снимку Лены и Настюши. Серенький картон был неровно обрезан по
краям до размера ладони, потому что некоторое время он носил его  в кармане.
Жена  и  дочка застыли  в несвойственных,  скованных позах перед объективом,
чрезмерно прихорошившись перед съ?мкой.
     Безвкусный  провинциальный парикмахер сделал Лене "стильную"  прическу,
спрятав е? шикарные, распущенные длинные волосы. Она накрасила зачем-то губы
и ресницы. Широко  посаженные, всегда  ласковые глаза, открытый лоб, чистое,
трогательное  лицо в данном  случае застыли, будто заморозили Лену,  сковали
или напугали. Кроткая и  беспомощная, она смотрела  вглубь объектива, словно
старалась  заглянуть в будущее,  в  тот  день, когда он получит  фотографию,
чтобы сказать ему о своей любви и тревоге, и обо вс?м, что окружает женщину,
оставшуюся надолго без мужа, ушедшего на войну.
     Настюше же нацепили пышные банты, напоминавшие уши чебурашки.

     ...лучше бы дома снялись...

     В момент,  когда "вылетела птичка", они, конечно  же,  думали  о  папе,
служившем  в  непонятной  и дал?кой  стране, и  тревога  эта  непроизвольная
запечатлелась.
     Раньше  он  никак  понять  не  мог,  чем  так  притягивают  фотографии.
Смотришь,  бывало,  на карточку,  и  все  равно  что путешествие  во времени
происходит: на  маленьком картоне  выхвачено  мгновение  человеческой жизни,
такое крохотное, что чаще  всего  и сам  человек не заметил  его,  не придал
значения.  Смотришь  и  будто  улетаешь  в  прошлое, начинаешь  жить  в ином
измерении.
     Он  представил  парикмахерскую,  в которую они  ходили  -  на  углу,  у
вокзала, чуть ли  не единственную в городе.  Потом - как ждали в  очереди, с
квитанцией  в  руках,  и  ни   раз  подходили  прихорашиваться   к  зеркалу,
настраивались  улыбаться,  и затем, нарядные  выходили из  фотоателье и  шли
домой по грязным улицам.

     ... никак мама надоумила их фотографироваться...

     Пролежал он в покое недолго.  Одиночество в армии  -  большая  роскошь.
Дверь  заскрипела.  Вош?л  старший лейтенант Иван Зебрев, командир  третьего
взвода, и, в радостном ожидании предстоящей пьянки, сообщил:
     - Заменщик Чистякова прибыл, - и добавил любимое: - Улю-улю!
     - Знаю, видел.
     - Женька вне  себя  от счастья. Пылинки с  парня сдувает. Умора! В баню
отказался идти, взял лейт?ху под руки  и скрылся в неизвестном  направлении.
Слушай  сюда!  Значит  так.  Мои  "слоны",  грым-грым, сегодня  в  наряде по
столовой,  все заряжено,  все притарят  сюда,  честь по чести, после  отбоя.
Посидим, старик, классно,  грым-грым! Давно  чего-то мы не напивались. А? Ты
чего-то сказал? Ты что, заболел?
     - Устал. Есть что-нибудь выпить, прямо сейчас?
     - Улю-улю!  - Зебрев нырнул под кровать Чистякова. -  Сколько тебе? - в
руках у него была бутылка.
     - Грамм сто...
     Тяжело было пить технический спирт. Даже наполовину  разбавленный соком
или водой, отдавал он то ли керосином, то ли резиной, вставал попер?к горла,
а после бутылки такой гадости люди покрывались красными пятнами.
     - Хавать пойд?шь? - спросил Зебрев.
     - Нет, спасибо, Иван. Раз вечером будет закуска, не пойду.
     - Ну ладно, я пош?л мыться, и на ужин.
     - Там вода заканчивается.
     - Бывай!
     Какое-то  время Олег вновь остался наедине. Расслабившись от спирта, он
стал  перечитывать последние письма жены. Лена  никогда, ни в  жизни, ни тем
более в письмах, не жаловалась на сложности,  писала только о хорошем,  даже
если этого хорошего было с крупинку за  месяц. Писала, что любит его и ждет.
Рассказывала, как смешно говорит Настя, как быстро она меняется, как забавно
наблюдать за детским восприятием  мира,  и  непременно в  каждом  письме  не
забывала обмолвиться, что дочка очень любит папу, скучает.
     Самому  надо было бы сесть за письмо, но Олег  никак не мог настроиться
на  правильный тон разговора с женой.  На  бумаге обычно  складывались фразы
общие,  но  и  своей  общей теплотой,  достаточные  для  человека  близкого,
переживающего разлуку и беспокойство. Писал он обычно сдержанно, коротко, из
желания сберечь слова главные до возвращения.

     ...Лена пойм?т, Лена простит немногословие...

     Вместить же  в письме что-то  скрытно-сентиментальное  не решался из-за
недоверия  к  армейским  почтовым  службам.  Почта  никогда  не   отличалась
аккуратностью,  особенно в военное время. Письма из дома часто опаздывали на
неделю, а на  оборотной стороне  дважды встречался  штамп "письмо получено в
поврежденном  виде".  Это означало, что  его вскрывали,  проверяли, возможно
читали.  Иногда письма  вообще не доходили. В таком случае предполагали, что
какой-нибудь стервец-солдат на почте в поиске денег - а в конвертах часто их
пересылали - распечатал письмо и, ленясь  заклеить,  выкинул.  Грешили и  на
особистов. А он не хотел, чтобы про его любовь  читал какой-нибудь сотрудник
особого  отдела,  желая  узнать, о ч?м  это  там  думает  гвардии  лейтенант
Шарагин.
     В казарме,  стоило  ступить старшему  лейтенанту  Чистякову на крыльцо,
начался   переполох,  рапортовали  один  за   другим   бойцы  наряда.  Почти
дрессировкой приучил он их к этому, по струнке заставлял стоять.
     Женька был "под мухой", раскраснелся,

     ...где-то уже успел хряпнуть...

     вталкивал в комнату лейтенанта в союзной форме:
     - Олежка!  .бтыть!  Ты  чего лежишь?  Подъ?м! У  меня сегодня праздник!
Глянь, кого я привел - заменщика!
     - Очень  приятно, Николай  Епимахов, - проговорил новичок,  застряв  от
нерешительности в предбаннике возле собственного чемодана.
     -  Проходи,  проходи, - затаскивал  его в  комнату Чистяков.  - Садись,
скоро здесь будешь полным хозяином.
     - Куда?..
     - Да сюда, на стул. Стаканов надо побольше принести. - Суетился Женька.
Он полез под  кровать за бутылкой, удивился, что она уже почата. - От,  бля,
на полчаса отлучился!
     - Что случилось? - не понял Олег.
     - Водку кто-то скоммуниздил!
     - Это я приложился.
     - А-а...  Ну, .бтыть! Правильно, - одобрил Чистяков, и уже Епимахову: -
Ладно, чижара, пить потом будем.  Пошли  тебе "хэбэ" вс?-таки  получим. А то
разгуливаешь по полку в союзной форме!

     На проводах Чистякова  Олегу сделалось грустно.  С Женькой были связаны
первые месяцы войны, Женька научил выживать в Афгане.
     Правда,  и  новый  лейтенант Шарагину понравился, и  это обстоятельство
частично сглаживало грустный настрой.
     Было в Николае Епимахове  что-то  детское,  сразу располагающее, что-то
чистое,  наивное  -  в  том  как  он смотрел  на  всех,. Подкупала некоторая
стеснительность,  и то,  как  он намазывал  на  хлеб толстым  слоем масло, а
сверху -  привез?нное из дома варенье и сгущ?нку из дополнительных пайков, и
как запивал все это чаем, в который положил кусков шесть сахара.

     ...интересно, как он вообще попал в армию?..

     Епимахов сменил-таки союзную форму, и теперь  держался  гордо, стараясь
не помять выглаженную, но все равно местами топорщащуюся эксперименталку. По
сравнению с формами других офицеров - выцветшими от множества  стирок, почти
выбеленными, -  епимаховская выделялась зеленовато-ж?лтой  свежестью,  пахла
складской пылью.
     - Классная форма! - не мог нарадоваться лейтенант. Как маленький, играл
он с липучками на карманах. - Удобная, и карманов столько придумали...
     - Удобная, - вставил Иван  Зебрев, - только почему-то  зимой в ней зело
холодно, а летом запаришься...
     Разливал  Женька  Чистяков,  как  виновник  торжества,  он  же  и  тост
предложил:
     - За замену! Долго я ждал тебя, бача!

     ...первые семнадцать тостов пь?м быстро, остальные сорок
     девять не торопясь...

     Примерно так обычно складывалось застолье.
     В коротких промежутках между тостами расспрашивали новичка о новостях в
Союзе: где служил, с кем служил.
     Десантура  - это  одно училище в  Рязани и несколько, по  пальцам можно
пересчитать, воздушно-десантных дивизий  и десантно-штурмовых бригад на весь
Союз  нерушимый.  Десантура -  это как маленький  остров,  на который сложно
попасть и ещ? сложней вырваться, где  все друг  о  дружке  все  знают:  либо
учились вместе, либо служили, либо по рассказам. Замкнутый круг. Десантура -
это  каста, это элита вооруженных  сил,  это жуткая гордыня, это страшнейший
шовинизм по отношению к другим войскам.

     ...десантура - это как мифические существа, спускающиеся с
     небес... нет нам равных!.. "десант внезапен, как кара божья,
     непредсказуем, как страшный суд"...

     - А водку,  мужики,  где покупаете?  -  решил расспросить  новых друзей
Епимахов.
     - В дукане, - сказал Шарагин.
     - А-а? - Епимахов покосился на свой стакан. Перепроверил: - А я слышал,
что часто отравленную подсовывают...
     - Не  хочешь, не пей! - встрял Пашков. - У меня лично и-му-ни-тет, - он
нарочно подчеркнул это слово, мол, знай наших!
     - Чего стращаешь бачу! - заступился Шарагин. - Не посмеют они  в Кабуле
отравленной водкой торговать. Все же знают, где покупали, в каком дукане.
     - Если что - закидаем дукан гранатами, - пояснил Женька Чистяков.
     Заканчивалась третья бутылка, когда  вош?л командир роты Моргульцев,  и
вместе с ним капитан Осипов из разведки.
     Дверь в предбаннике резко распахнулась, кто-то закашлял. Очевидно было,
что пожаловали свои, и все продолжали разговаривать и пить, как ни  в ч?м не
бывало, кроме  лейтенанта  Епимахова,  который заерзал на  месте, и отставил
стакан, видно испугавшись, что в первый же день его застукали с водкой.
     Не в курсе пока был Епимахов, что любое появление в радиусе  пятидесяти
метров от модуля кого-либо  из  полковых  или батальонных начальников  сразу
фиксировалось натасканными, привыкшими  стоять на шухере бойцами из молодых,
и заблаговременно докладывалось офицерам роты, чтоб не  попасть впросак,  не
загреметь за пьянку из-за того, что какому-нибудь там придурку в политотделе
не спится.
     Капитан Моргульцев был чем-то озабочен и от того слегка агрессивен:
     - Бляха-муха! Что вы мне наперстки наливаете. Достали!  Ну-ка в стакан,
давай, буде-буде,  половину. Ещ? один  стакан  найдется? -  прапорщик Пашков
живо  сбегал  в  умывальник,  сполоснул  кружку,  поставил  перед  капитаном
Осиповым. - Давай, мужики, рад, что все живы-здоровы! За тебя, Чистяков!
     - Когда едешь? - хряпнув стакан, спросил Осипов.
     - Теперь можно не спешить.
     - Я думал, прямо завтра умотаешь.
     - Завтра опохмелиться надо, передать все дела...
     - Дела уже давно у прокурора! - попытался  сострить Пашков, который был
на подхвате: открывал новые консервы, убирал со стола.
     - ...выспаться,  собраться, -  не  прореагировал на шутку  Чистяков.  -
Зайти со всеми проститься...
     - А вечером опять нажраться! Ха-ха-ха!  - подколол Пашков  и заржал как
конь на весь модуль.
     - Ты,  Шарагин, кстати, своих разгильдяев  пошерсти как  следует.  Чую,
собаки, на боевых чарс надыбали. Бляха-муха! - сердито заметил Моргульцев. -
Накурятся дряни... Старшина наш, сам  знаешь, ни хера не делает, - кивнул он
в сторону Пашкова: - Только гранаты умеет в скорпионов кидать...
     Все рассмеялись, кроме Пашкова:
     -  Никак нет, товарищ капитан,  обижаете. У  нас все в  ажуре,  никаких
залетов!
     -  А вас  не спрашивают,  товарищ прапорщик!  - рявкнул  Моргульцев,  -
нечего влезать, когда офицеры разговаривают!
     - Старший прапорщик... - поправил Пашков.
     - Это одно.уйственно! - выдавил ротный.
     Пашков никогда не обижался. Он был немолод и хитер, как все прапорщики.
Моргульцев как-то заметил, что "прапорщик -  это состояние  души", что "весь
мир делится на две половины - на тех, кто может стать прапорщиком, и на тех,
кто не может". Ротный  старшего прапорщика Пашкова любил, но на людях кричал
на него, чморил, как новобранца, обвинял во всех смертных грехах.
     Пашков пил махом, не закусывая. По возрасту он был старше всех офицеров
роты,  но  алкоголь, который он потреблял в избытке, оказывал на него эффект
омоложения. Удивительно,  что  и с  утра никто  не  замечал, чтобы прапорщик
мучился с похмелья.
     "Кость, -  стучал  пальцами  по голове прапорщика Моргульцев,  - что ей
болеть!" На  физзарядку Пашков выбегал после любой пьянки. "Не в коня корм",
- обычно  подтрунивал  ротный, -  "не наливайте  вы ему, бестолку переводите
драгоценный напиток! На халяву старшина и "наливник" с водкой одолеет за три
дня запоя".
     Щеки  прапорщика после определенной "разгонной" дозы  розовели, как  на
морозе,  он  оживал  и наполнялся  энергией,  как  автомобиль, в пустой  бак
которого  залили  бензин.  И если б  приказали в  этот  момент  Пашкову,  он
поднялся б на вершину самой высокой горы в Афганистане, миномет бы втащил на
спине, и дрался бы один против десяти душар, и победил бы!
     Любимым  словом  старшины  было   "Монтана".  Оно   означало  вс?  -  и
одноименную  фирму выпускающую популярные  у советских джинсы, и  восторг, и
понимание, и согласие с  говорящим, и радость,  и счастье. Если же он был по
той  или иной причине недоволен, то говорил: "это не Монтана!" Водка сегодня
показалась ему  чрезвычайно вкусной, настоящей,  неподдельной, и он довольно
произносил, вытирая усы:
     - Монтана, настоящая Монтана!
     Пашков  намазал  на  хлеб толстым слоем  масло, положил  сверху  добрый
кусочек  ветчины, откусил.  От удовольствия скрытые  под усами  губы вылезли
наружу.
     - Якши Монтана! Дукан, бакшиш, ханум, буру! - на этом познания старшего
прапорщика в области местных наречий заканчивались.
     - Что вы сказали? - переспросил Епимахов.
     - Народная афганская пословица, - с умным видом ответил Пашков.
     -  Дословно:  "Магазин,   подарок,  женщина,  пош?л   вон!"  -  перевел
Моргульцев. - Больше ему не наливайте!
     - Это почему же?
     -  Потому, что каждый  раз, как я слышу от  тебя эту идиотскую фразу, у
тебя запой начинается!
     Иван Зебрев  от водки морщился, и потому лицо его выглядело поношенным,
усталым, и повторял:
     - Как е? проклятую, грым-грым, большевики пьют?
     На что Моргульцев, как правило, откликался:
     - Да, бляха-муха, крепка, как советская власть!
     По ночам  Зебрев  иногда, матерясь, командовал боем, отчего просыпались
Шарагин,  Чистяков и  Пашков;  и  все  они понимали, ни разу не обмолвившись
между собой, что Зебрев, если не убьют его, будет следующим командиром роты,
потому  что в этом невеликого  роста, невзрачном, сереньком на вид человечке
сидел  упрямый, добросовестный  офицер,  который умением  своим и трудом,  и
преданностью   армии   поднимется  по   должностной  лестнице  до  командира
батальона. Такие люди рождаются, чтобы со временем занять определенное место
в Вооруженных силах. Иван Зебрев родился для  того, чтобы стать комбатом,  и
по всем законам он должен был остаться комбатом и в тридцать, и в сорок лет,
и на пенсию уйд?т, а  комбат в н?м жив будет.  На  данном  же  этапе  Зебрев
мечтал о капитанских погонах, потому что, как он сам не раз подчеркивал, и в
этот вечер повторил специально для Епимахова:
     -  На   капитанских   погонах,  грым-грым,   самое  большое  количество
звездочек...
     Женька  Чистяков  всегда  запивал   водку   рассолом.  Отказавшись   от
открывалки, он локтем вдавил крышку на банке, большими пальцами  подковырнул
е?, повыдергивал вилкой огурцы,  словно  рыбу в  пруду трезубцем прокалывал,
навалил  огурцы в тарелку, а банку с рассолом поставил подле  себя, и никому
не давал.
     Замкомандира  роты  по  политической  части старший  лейтенант  Немилов
никогда не допивал до конца, оставлял на донышке. Немилова офицеры и солдаты
роты не любили, не вписался замполит в коллектив. С первого дня он никому не
понравился  из-за  маленьких,  хитрых,  вдавленных  глубоко  внутрь  черепа,
затаившихся глаз. По всему видно было, что приехал он в Афган из соображений
корыстных  и  честолюбивых,  и что  в душе наплевать ему на сослуживцев, что
презирает он всех. К тому  же, будь он совершенным трезвенником,  как  порой
следовало из  пламенных  выступлений на  собраниях,  товарищи отнеслись бы к
нему с  известной долей недоверия, но,  тем не менее, возможно,  простили б,
сочтя за блажь, а поскольку Немилов всего лишь рьяно играл в принципиального
коммуниста, следовавшего указаниям партии и нового генсека, товарища Михаила
Сергеевича  Горбачева, провозгласившего  решительную  борьбу с  пьянством  и
алкоголизмом,   и  повелевшего  даже  свадьбы   проводить  без  шампанского,
друзья-товарищи презрительно воротили от замполита нос.
     И все же, несмотря на надменность, высокомерие и показушные  цитаты, не
брезговал старший лейтенант  Немилов выпивать по  поводу  и  без, потому что
выпить в Афгане всякому хотелось,  но собственные деньги тратили на водку не
все. При этом он  чаще всего в компании молчал, что только лишние подозрения
вызывало.
     В целом отношение к политработникам было  всегда  неоднозначное,  часто
неуважительное, как к пятому колесу в  телеге. Не любили их, и отодвинуть от
себя  старались  подальше,  отгородиться.  Хотя, были и такие комиссары, что
жили  с  командирами душа в душу, и дело делали исправно, и геройствовали на
славу родине. Шарагин безусловно слышал  о подобных  людях, но  сам лично за
время службы не встречал.
     Николай  Епимахов после  каждого  тоста  долго готовился,  и,  выдохнув
воздух,  вливал  в  себя дозу с трудом,  и по  всему видно  было, что он  не
привычен  к  выпиванию  в  больших количествах,  но  старается  угнаться  за
остальными. Новичок быстро захмелел.
     Моргульцев, - у которого нижняя челюсть чуть выдавалась впер?д, от чего
и  дразнили  близкие  товарищи  его,  что вода, мол,  во  время  дождя в рот
попадает,  -  закусывал огурцами,  хрустел, и получал от  этого  неописуемое
удовольствие.  У  него был смешной лоб  бугром,  под которым  заключено было
много "крылатых фраз" и "подколов".
     - Голова дана офицеру не для того, чтобы кашу есть, а для  того,  чтобы
фуражку носить, - любил повторять ротный.
     Служил он  в  Афгане второй срок. О первых  месяцах после ввода войск в
декабре 1979 года он никогда никому не рассказывал.
     На  капитана  Осипова изначально не  рассчитывали  в  этой компании, но
легендарную  "полковую  разведку"  приняли  с  радостью,  вопреки  известной
поговорке, что непрошеный гость хуже татарина.
     - Непрошеный гость лучше татарина, - поправился Чистяков, когда  увидел
разведчика.
     Осипов глотал  водку вс? равно что обыкновенную воду, и иногда подносил
к  носу  луковицу и  занюхивал.  Недавно его  разведрота  накрыла  караван с
большим количеством оружия. И как  нельзя кстати подоспел за прошлые заслуги
орден.  Вот он  и обмывал его, который уж  день. Осипов был невысок  ростом,
коренаст,  крепкий  орешек  с  жесткими волосами, подстриженными под ежик, с
жесткими усами  и чрезвычайно колючим и  опять же жестким взглядом, взглядом
одинокого волка.  Даже  будучи  пьяным,  разведчик  сохранял эту  жесткость,
взгляд его не мутнел, а делался более колким.
     -  .бтыть,  Василий, покажи  орден, -  протянул  Женька Чистяков  руку.
Капитан  Осипов  с  некоторой  неохотой  расстался  с  наградой.  Женька  не
собирался  рассматривать "железку",  у самого был такой  же.  Чистяков хотел
приятеля испытать, и потому спросил: - Обмоем ещ? раз?
     - Чего? - не дошло до Осипова.
     - Давай  ещ?  раз, - Чистяков уложил орден  в  стакан и залил водкой до
края, не пожалел для приятеля. - Ну-ка, слабо, блядь?
     - Не слабо!
     - Мой заменщик, - похлопал Чистяков по спине Епимахова и указал пальцем
на разведчика: - Капитана Осипова не забывай, далеко пойд?т. Легенда  полка!
Что там полка, - дивизии! Легендарный, блядь, разведчик!
     - Да ладно тебе!
     -  Этот  человек  скоро Звезду  Героя получит. Я,  блядь,  сам  слышал,
командующий объявил:  "Кто, блядь, первый "стингер" у духов захватит - сразу
Героя даю!". Ты, бля, когда "стингер" захватишь, Василий?
     - Работаем над этим.
     - На, - протянул Чистяков стакан, и часть водки  плеснулась через край.
- Пей, Василий. Бог даст, и Героя получишь. Но  это уже без меня. Я, на .уй,
сваливаю отсюда... Хватит, навоевался! Всех  афганцев не перестреляешь. Они,
бляди, плодятся быстрей, чем мы успеваем их резать!
     Капитан Осипов углубился мыслями в  полный стакан водки так, как  будто
решил  прыгать с высокого моста в реку и  вдруг  задумался: снимать ботинки,
или ну их на  фиг? Наконец  собрался с духом и прыгнул... Он поперхнулся, но
продолжал глотать. Волосы, подстриженные под ежик, будто напряглись и встали
торчком.  На горле  выпирал кадык, который  двигался,  как затвор  автомата,
пропихивая  водку. Стакан наклонился,  поднялся  вверх  дном, вот уже  орден
осушился, заскользил по стенке, ухватил его довольный капитан Осипов зубами,
расплываясь в улыбке, усатый, похожий на моржа. Взял орден пальцами, убрал в
карман, откашлялся, и закусил куском ветчины, нарезанной по-мужски, толстыми
ломтями.
     - Баста, - Осипов накрыл стакан рукой.
     - Хозяин  -  барин, -  развел  руками  Женька,  начавший  разливать под
следующий тост.
     - Свой  литр я сегодня выпил...  - докончил  мысль  разведчик. -  Надо,
господа офицеры, меру знать!
     - Вот и  я  об  этом  твержу постоянно,  бляха-муха!  - продолжил  тему
Моргульцев. - Выпили норму и по койкам!
     Несколько   месяцев   назад   Моргульцев   вел   себя   иначе,   проще,
по-приятельски, и не уш?л бы, пока все не  допили. Нынче же,  когда метил на
должность  комбата,  выдерживал дистанцию, отгораживался  от подчиненных.  К
тому же, капитан считал, что прибывший в его роту лейтенант должен  начинать
службу со строгости и порядка,  а  не  с пьянства. Но запретить  праздновать
отъезд Чистякова он, при всем желании, не решился бы.
     Словно нехотя просидел Моргульцев ещ? с четверть часа, однако, выпил за
это время порядочно.  Наконец, он  поднялся из-за стола, сославшись якобы на
дела, подхватил пьяного в дымину капитана Осипова. Засобирался и Немилов.

     ...давно пора...

     На прощанье Моргульцев налил рюмку, с сильным выдохом опрокинул, рыгнул
и на ходу уже подцепил последний в тарелке огурец, хрустнул:
     - Я  пош?л,  мужики.  Чтоб здесь,  бляха-муха, порядок был! Шарагин, ты
самый трезвый. Отвечаешь головой!
     - Не беспокойся, Володь! Все будет в порядке, - пообещал Чистяков.
     - Пока, Володя! - вторя Женьке, проговорил закосевший совсем от водки и
технического спирта,  еле ворочая  языком, и  не соображая,  что  ротный ещ?
здесь, лейтенант Епимахов. - Классный  мужик наш ротный! И  вы, мужики,  все
такие классные...
     -   Встать,  товарищ  лейтенант!  -  вбежал  с  перекошенным  лицом  из
предбанника  Моргульцев.  -  Смирно!  Вы,  товарищ  лейтенант,  что  о  себе
возомнили?! Ты, лейтенант, сперва свою бабушку научи через соломинку сикать!
Ты кому это тыкаешь,  сопляк?! Я с тобой детей не крестил и на брудершафт не
пил. Вы поняли, товарищ лейтенант?!
     Лейтенант  Епимахов  стоял,  покачиваясь, собираясь что-то ответить, но
вместо этого икнул. Офицеры грохнули со смеха, разрядив обстановку.
     - Чего смешного-то? - не понял Пашков.
     После ухода ротного Епимахова передразнивали и копировали. Он сидел сам
не свой, в миг протрезвев, покраснев, как первоклассница.
     Все в комнате были пьяными.

     ...а когда напь?шься, ещ? больше хочется, замучил бы кого-
     нибудь в постели...

     Шарагин пил весь вечер по полной, налегая  на закуску, и наблюдал,  сам
почти в разговор не вступая, за Чистяковым и Епимаховым.
     Лейт?ха  давился, но продолжал  хлебать  водку  из опасения  осрамиться
перед  новыми товарищами. Он слушал рассказы  о Панджшере, то и дело теребил
пальцами  пшеничного  цвета  усы,  поправляя  их кончиком языка,  глаза его,
несмотря на хмель, искрились интересом.
     Чистяков  был ростом ниже  Епимахова,  но сложен  покрепче, накаченный.
Волосы его начали редеть, свисали на лоб короткими жидкими струйками, взгляд
то медленно блуждал по комнате, скользил мягко, плавно, то замирал, тускнел.
Когда  он упирался  этим взглядом  в собеседника,  то по его выцветшим,  как
армейская форма, глазам было совершенно не ясно, переживает  ли Чистяков то,
о ч?м рассказывает, или нет.
     Вспоминал хмельной Чистяков про ранение, как  выковыривали застрявшие в
разных местах осколки,  и указывал пальцем на глубокую ямку  в сантиметре от
глаза:
     -  ...Ещ?  бы чуть-чуть,  блядь, и в  роли великого полководца Кутузова
можно было бы сниматься.
     Историй разных  о душманах Женька знал уйму, и с удовольствием повторял
для  заменщика, дабы знал лейт?ха, что  здесь  настоящая  война идет, а не в
бирюльки играют.
     Афганцев  называл  Чистяков "обезьянами"  и неоднократно  повторял, что
вырезал бы всех поголовно, будь на то его воля.
     -  Всех-то за что? - напрягся  Епимахов. -  Крестьяне-то простые  разве
виноваты?

     ...ещ? один приехал сюда правду искать...

     -  За  что?  - взорвался  Чистяков.  - За  то! За то,  блядь, что  твои
крестьяне  наших  раненых вилами добивают! И  на  базаре  отрезанные  головы
вывешивают на обозрение! Скоты!

     ...наивный мальчишка...

     Епимахов  поерзал на стуле,  затих, а Женька поведал ему, как  пленного
духа расстрелял, и Шарагин вспомнил, при н?м это было, как всадил Чистяков в
духа весь рожок. Афганец валялся бездыханный, а пули ковыряли тело.

     ...Женька смеялся, а потом сплюнул и попал духу на лицо плевком...

     Новому  лейтенанту,  безусловно, слушать  про войну  всамделишную  было
интересно, в новость, но и странно немного, жутковато. Жутковато не от того,
что боевые  офицеры так  запросто  рассуждают о том,  как  убить человека, и
бахвалятся  этим,  и не  от натуралистичности  описаний, а из  опасения, что
нечто  страшное  произойдет  и с  ним,  как с  командиром взвода,  о котором
упомянул  Чистяков  - тот  подорвался на первом  же  выезде.  Как  у  любого
нормального  человека,  екнуло  у Епимахова  что-то  внутри  при мысли,  что
впер?ди ещ? два года войны, и может произойти  все,  что угодно, например на
первых же боевых пулю из "бура" можно получить.
     -  Старая  винтовка начала  века,  -  рассказывал  Чистяков. -  Духи из
"буров" за три  километра в голову попадают. Винтовки от англичан  остались.
Афганцы англичан в пух и прах разбили. Одну половину экспедиционного корпуса
вырезали, вторая от гепатита скончалась...
     Водка  помогала  перебарывать  плохие  предчувствия,  и  Епимахов,  как
завороженный, слушал дальше. Сильно нагрузили его - и рассказами, и спиртом.
     Для  него в этот вечер  был только один настоящий герой,  один истинный
боевой  офицер -  старший лейтенант Чистяков,  покидающий  на  днях  Афган с
боевым орденом.
     Совсем  иначе  воспринимал рассказы  друга  Шарагин.  Любил  он Женьку,
жалел,  понимал, и в то  же время иногда побаивался,  потому что с головой у
Чистякова, чтобы ни говорили, было не совсем все в порядке.  Как и у многих,
кто  пров?л  в  Афгане   весь  срок,  и  не  в  штабе  просидел,  а  воевал,
по-настоящему и много.
     Рассказывали, что Женька сильно переменился  за два года. Приехал он  в
Афган добровольно, по рапорту, так же как и его брат Андрей.

     ...приехал, наверное, таким же наивным, как лейтенант
     Епимахов...

     Веселей Чистякова  во всем батальоне, а то и в полку,  офицера было  не
сыскать. Жил он легко,  служил добросовестно,  воевал грамотно, смело, лихо,
отчаянно,  так что  на  медаль представление пошло через несколько  месяцев.
Комбат в Женьке души не чаял.
     И вот однажды  забрел Женька в гости к полковому особисту - они чуть ли
не  на одной улице  в Союзе жили,  - и  наткнулся на  специально подобранные
фотографии со "зверствами душманов". Держал их особист, главным образом, как
пособие для бойцов.  Раз  такое увидишь - навсегда  передумаешь  шастать  за
пределы части,  с афганцами  на  посту  и на выезде  торговать, и на  боевых
дальше двадцати метров от позиций не отойд?шь, за заставу шага не ступишь.
     - Гляди, этот солдат, у которого звезда на спине вырезана, - купаться с
заставы  отправился,  -  обычно  вкрадчиво начинал  особист,  уведя бойца  в
отдельную комнату, а вскоре начинал вздрючку: - И с тобой то же самое будет,
но  сначала тебя духи  всей  бандой отпедарасят, и  жопу на  фашистский знак
разорвут! Тебя никогда в жопу не трахали? Нет? Хорошо, значит не педераст. А
духи из тебя сделают педераста! А потом яйца отрежут!
     В  первую очередь особист обрабатывал новеньких солдат, которые, по его
данным,  доведенные до  отчаяния произволом  в  казарме,  колебались - то ли
бежать куда попало, то ли застрелиться или повеситься.
     Стращал, совал под нос солдатам снимки особист:
     - Этого хочешь, идиот?! Не отворачивайся! Гляди у меня!
     Если  солдат  застрелился  -  это  ещ? полбеды, это  можно при  желании
замять, списать  на  неосторожное обращение  с оружием или как-то  по  иному
объяснить.  И  вообще,  в  таком  случае,  непосредственный  командир  пусть
выворачивается.  А если солдат от отчаяния в горы подался - с особого отдела
спросят.
     В дверь постучали.
     -  Наливай  чайку. Варенье  возьми.  Домашнее. Я  на минуту, -  особист
выскользнул в коридор.
     Чистяков зачерпнул варенье  ложкой, облизал. Вкусное!  Малиновое. Прямо
как мама готовит. Положил варенье в стакан, потянулся к  полуоткрытой папке,
и, отпивая чай, равнодушно просматривал: вспоротые животы, кишки разбросаны,
глаза видимо ножом выковыривали, член отрезанный изо  рта торчит,  как кляп,
головы  отчлененные.  Ничего  особенного. В Союзе  ужаснулся бы Женька таким
картинам, здесь же привычное дело - на войне всякого повидал.
     - Э-э,  дай-ка я уберу, - забеспокоился, вернувшись в комнату, особист.
- Это для служебного пользо...
     Не успел  докончить фразу особист, остановился  посреди комнаты, потому
что земляка вдруг  передернуло,  побелел Женька. На одной  из фотографий как
будто  узнал  брата.  Присмотрелся  к снимку.  Он!  Андрюха! Вернее сказать,
голову отрезанную узнал, что лежала рядом с туловищем.
     В "спецназе" служил  Андрей Чистяков,  в засаду их группа попала, никто
не уцелел.  Женька  ездил на  похороны  брата в  Союз, но  все детали гибели
выяснить  не удалось.  Темнили. О том что вытворяли духи с ранеными,  о том,
как надругались  они  над трупами, скрыли. Духи  не церемонились с пленными.
Кожу живьем  содрали  и  на  базаре, на солнцепеке,  на  всеобщее  обозрение
вывесили. Мучительно умирали ребята.
     - И  ты, падла, знал! Знал, что это  мой брат! И бойцам фотки показывал
как учебное пособие! Ну, ты ублюдок! - заорал Женька.
     Всполошился особист, потребовал немедленно фотографию вернуть, угрожал.
     -  Ах  ты тварь!  Земляк,  тоже  мне,  блядь!  Все  вы  особисты  твари
последние!  Не  подходи! - замахнулся  Женька стулом. Он  зажал  фотографию,
потом запрятал в карман.
     Разругались вдрызг, до драки  дело  дошло,  и чуть  не покалечил Женька
особиста. Прямо взбесился:
     - Только попробуй отобрать, сволочь, застрелю!
     С тех пор, как узнал про брата всю  правду, и свихнулся  Женька слегка,
тронулся. Озверел, уш?л в себя. И  мстил, весь оставшийся срок  службы мстил
за брата, безжалостно расправлялся с духами.
     ...Родители опасались, что загремит Андрюха в тюрьму, все  по молодости
со шпаной крутился старший  брат, в драки ввязывался, забияка,  и  настоящую
зековскую  финку  носил,  мечтая  испробовать е? в деле, и наколки  на руках
сделал. Женька его боготворил.
     А вот ведь настоящий офицер вышел из Андрюхи, лихой командир, и то, что
забияка по натуре помогло.
     С  пьянками  завязал, увлекся  спортом, поступил в  Рязанское  училище.
Наш?л себя парень в военном деле.
     Минные  поля  Андрюха не  обходил, напрямик  пересекал.  Кайф от  этого
получал.
     Караваны  брал мастерски, без потерь  выходил из самых  что  ни на есть
безнадежных ситуаций. Духи, если верить слухам, за голову "командора Андрея"
обещали сто тысяч афгани, а то и больше.
     Неувязочка только вышла  однажды. Что там на самом деле произошло, дело
темное.  Факт, что  рассвирепел  один генерал,  чуть под трибунал  Андрея не
отдал.  "Подумаешь,  духа  одного  не досчитались!",  возмущался  Женька.  И
представление на досрочное звание  Андрюхе отозвали,  и долго он ещ? в опале
пребывал. Генерал  тот  оказался  злопамятным. Когда  группа Андрея в засаду
попала,  его  посмертно  на  Героя  командир выдвигал, завернули  наградной,
получил Андрей всего лишь орден Красного знамени.
     Привезли Андрея домой в цинковом  гробу без  окошечка. Как в консервной
банке. Ни  открыть, ни заглянуть во  внутрь. Стоял гроб в квартире на столе,
чужой, холодный;  мать царапала в надрыве  ногтями  крышку, умоляла открыть;
так и  не поверила, что  он м?ртв; жалобно стонала мать,  уткнувшись щекой в
единственный  портрет-фотографию  сына,  сделанный сразу  после  выпуска  из
училища.
     - Оставь, не ходи, - попросил отец. - Ей надо выплакаться.

     У Женьки,  как  у  собаки  Павлова, выработался рефлекс  на  духов.  Он
распознавал  их  сразу,  по  крайней  мере,  так ему  казалось,  и  сомнения
всяческие отвергал,  а  потом проверять было поздно и ни к чему; кончал чаще
всего на месте, сразу после боя, в плен не брал;

     ...кровожадным варварам отвечаем тем же...

     и  никто не мог его остановить, даже  Моргульцев.  Ротный просто  делал
вид, что ничего  не знает.  Попробовал  как-то  Немилов, которому кто-то  из
солдатиков донес, пригрозить прокуратурой, и после пожалел, испугался.

     ...Женька его предупредил: "ты либо с нами, либо против нас..."

     Однако,  при  всей ненависти  к афганцам,  бойцам Женька воли не давал,
руки  распускать  и издеваться над пленными  духами запрещал  категорически,
также  как  не  допускал у себя во взводе мародерства, за  любое  воровство,
пусть самое незначительное карал беспощадно.
     Он один был и судьей, и мстителем, и палачом.

     ...и не погибни брат Женьки при столь трагичных обстоятельствах, не
     изуродуй его тело духи, не превратился бы Женька в кровожадного
     мстителя... это уж точно!..

     Не пытались  остановить Чистякова, потому как знали, отчего у  него это
все пошло, и понимали, что люто мстит он афганцам за брата, и сочувствовали.

     ...а кого не изменил Афган?..

     Начиналось  чаще  всего  с  услышанного  о  жестокостях войны.  Позднее
наслаивались, нанизывались  увесистые, сочные, как  хорошее мясо на  шампур,
собственные испытания  и впечатления.  И, сам того не всегда  ведая, человек
все  дальше  и дальше отодвигался  от привычных для Союза  ценностей,  норм,
заражался здешней, временной афганской моралью, грубыми нравами;

     ...как во времена монголо-татарского ига... сила становится правом...

     то,  что считалось диким там дома,  в Афганистане незаметно становилось
естественным, повседневным,  обычным, как  смена дня  и  ночи, как  подъ?м и
отбой.
     Непомерные  страдания  и  переживания за потерянных  друзей,  трудности
полукочевого, непонятного по сути существования на чужбине, за сотни и сотни
километров   от   родных   краев,   физические   лишения,  столкновение   со
средневековым варварством и дикарством, пережитые ужасы - все это притупляло
чувства, притупляло жалость,  притупляло врожденную,  свойственную  русскому
человеку  от  природы  доброту,  и  возрождало  давно забытые,  затерянные в
глубине веков грубость, бесчеловечность, унаследованную древними предками от
двухсотлетнего ига татарщины.

     ...верн?тся Женька домой, и все изменится, забудется,
     останется позади, навсегда в прошлом... или я просто
     успокаиваю себя?..

     Чтобы прервать наступившее в  комнате  молчание,  как бы между  прочим,
заговорил  Женька Чистяков  про последний  рейд,  подчеркнув, что  прош?л он
удачно:
     -...в плане  выполнения социалистических обязательств по сбору  "ушей".
Я, бля, целый мешочек привез. Они уже подсохли...  Для  подарков собираю: на
веревочку нанизываю, как  бусы. Хочешь тебе, бача, подарю? На счастье, бача!
- искренне обратился  Чистяков, впервые за вечер улыбнувшись, к заменщику, и
полез в боковой карман "хэбэ".
     Лейтенант Епимахов  ухмыльнулся,  не  сразу  поняв  о  ч?м,  собственно
говоря, идет речь, и так  остался сидеть с улыбкой на лице, верно думая, что
это розыгрыш такой придумали новые  друзья. Когда же до него, наконец, через
пьяную голову  дошло,  что предлагалось ему  в качестве  первого  афганского
сувенира,  он  побледнел,  уставившись  на  развернутую   тряпочку  в  руках
Чистякова, где маленькой кучкой  лежали  коричнево-ч?рные,  скукоженные, как
чернослив, человеческие уши.
     - На, бача, они не кусаются, - совал уши Женька Чистяков.
     - ?..
     - Убери! -  рассердился Шарагин. - Сейчас  блеванет  и  стол загадит...
Достал ты всех этими ушами...
     Женька как будто и не обиделся даже: хмыкнул, пожал плечами, сворачивая
тряпочку, запрятал е? обратно в карман.




     Чистяков улетел в Союз. Распрощались с дембелями. Приняли пополнение. И
рота прямо-таки  обеднела,  притихла,  сделалась серой.  Понуро,  затравлено
шатались по казарме новички, наводя на Шарагина  тоску.  Он присматривался к
их сонным,  мало что выражающим рожам, не  припоминая  сразу имена, фамилии,
различая  пополнение по  курносости,  по  веснушкам,  по оттопыренным  ушам,
недовольно  косился   на  стесненные  движения,  раздражался  неуверенностью
молодых в обращении с оружием и  техникой,  но  обнаруживал, хотя и редко, у
отдельных новичков едва намечающуюся хваткость.
     Постепенно  он  составил  представление о  пополнении.  Кого-то,  между
делом, расспросил о жизни до  призыва, и о родных, о  ком-то узнал из личных
дел; много-много маленьких, казалось бы, незначительных, мало  что  значащих
деталей обнаружил, обдумал, взял на заметку. Он хотел твердо знать, и быстро
уяснил, что определяет настроение того  или иного солдатика, все ли  годны к
службе в Афгане, какая  прилетевшая  из дома весть  беспокоит выезжающего на
боевые молодого бойца.
     И все же рано было загадывать, кто и на что способен, потому что только
война  в  состоянии расставить все по полочкам. Как  говорил в таких случаях
капитан Моргульцев: "Весна покажет, кто где нагадил..."



     глава пятая
     ЕПИМАХОВ



     В первый вечер Шарагин не разглядел, что лейтенант Епимахов относился к
числу тех людей, поговорив с которыми накоротке,  наполняешься сочувствием и
отчасти  даже  жалостливой  тревогой.  Уловил Шарагин  в Епимахове,  за  его
неистребимым, ни  то  юношеским,  ни то совсем детским интересом  к войне  и
азартом, какую-то отдаленную, ещ? не разыгравшуюся трагедию.
     Новый  взводный оказался  не по-армейски  начитан и образован. Кость  -
армейская, вэдэвэшная, а сердце - мечтателя.
     Увидев  как-то  по  прошествии  нескольких  недель  Епимахова  в   роли
ответственного по роте, Шарагин усмехнулся:
     - Такой  массивный череп зажимать ремнями и портупеей  -  преступление!
Пойд?м, Николай, подышим свежим воздухом.
     -  Хорошо  учился?  -  как  бы  невзначай  поинтересовался, прикуривая,
Шарагин.
     - Да, неплохо, вроде бы, - скромничал Епимахов.
     - Все помнишь?
     - Все...
     - Ну так вот - забудь всю эту ахинею!
     Из Епимахова ученик получился послушный, внимательный и благодарный; он
впитывал советы  жадно, как промокашка, и с вопросами не стеснялся больше: а
что в такой  ситуации обычно делают? а  если так  выйдет?  Во все вникал  до
мелочей.
     Только тянуло  его больше  говорить на  другие темы.  Как мальчишка (да
мальчишкой он, по сути дела, и был - солдатам старослужащим почти ровесник!)
заглатывал  Епимахов все услышанное и тут  и там о войне, все  героическое и
трагическое; о войне, что жила совсем близко, где-то за оградой части, и все
видели е? много раз, все, кроме него.
     Не терпелось, как водится новичку, Епимахову испытать, проверить себя в
бою, под огн?м, и награды, пожалуй что, мерещились, подвиги разные.
     А в глазах, в  этих  голубых  глазах,  и  в не  пораж?нном пока  войной
взгляде, читался невысказанный Шарагину вопрос, почти по теме, но не совсем:
"А ты сам много убивал? А что при этом чувствовал?"
     Мелькал вопрос тот, да  и нырял обратно - не решался лейтенант Епимахов
вот так напрямую, в лоб спрашивать о подобных вещах, хоть и друзьями они уже
заделались.
     К тому  же, ожегся  он за первые  недели, осторожней  стал, сдержанней.
Сперва поставлен  был  на  место, когда,  обманувшись офицерским  братством,
улыбками  и  добрым  расположением,  и  будучи к  тому же  пьяным,  капитана
Моргульцева  на "ты"  назвал, затем  послан  был в  "длительное  сексуальное
путешествие",  то есть на три  буквы,  когда  влез  с рассуждениями в  чужой
рассказ.
     - Философия твоя, лейтенант, нам не интересна, - сказал один офицер.  -
Сопляк, без году неделя,  а уже рассуждать лезет! Нам твои книжные цитаты не
нужны,  мы  другие  университеты  проходили!  А  дальше  обидней: -  ...твоя
философия,  если  хочешь  знать,  начинается  с  обеда,  а  заканчивается  в
сортире...
     У Женьки Чистякова  и  спрашивать  не надо  было:  убивал  - не убивал?
Возьми пересчитай ушки, а Шарагин - другой. Умел слушать внимательно,  любил
читать,  если на  то  было время. Только  он оценил  привезенные  Епимаховым
книги.  А  остальные до сих пор смеются,  и  будут  смеяться  до  конца его,
Епимахова, службы в полку.
     -  Что это у вас  такое тяжелое,  товарищ лейтенант? - со  свойственным
прапорщикам отрепетированным уважением по отношению к  офицерским погонам, с
плохо скрываемой надеждой в голосе от предвкушения халявы, интересовался при
знакомстве  старший прапорщик Пашков, приподнимая и опуская чемодан новичка.
- Пивка, наверное захватили? Умираю, хочу пивка!
     - Не-а.
     -  Колбаса?  Сало?  -  гадал уже немного  разочаровавшийся,  но все  же
надеявшийся на чудо старшина.
     - Нет. Вещи разные, а в основном - книги, журналы.
     -  Че-во?  - не  поверил ушам  старший прапорщик  Пашков. - Книги  сюда
тащили? Ты  ч?, очумел?  -  не сдержался от неожиданного поворота Пашков,  и
переш?л на "ты". - Зачем они тебе?
     Отчасти обидно где-то было новоиспеченному лейтенанту, что в таком тоне
говорит  с  ним,  офицером, прапорщик, но возраст Пашкова  и  тот факт,  что
прослужил он здесь в Афгане дольше, не позволяли Епимахову сердиться. К тому
же они были в комнате одни.
     Епимахов постарался  представить его  просто  добрым и  глупым, почти в
двое  старше себя,  мужиком, к тому же Пашков  действительно таким  и  был в
жизни, и  с первых минут это  читалось  на лице, пусть он и напускал на себя
важность.
     -  Читать. Я  так подсчитал, что  на первый год  хватит. Есть,  кстати,
очень интересные, детектив есть один... Потом достану, покажу.
     - Дожили... На  войну книги привозить стали. Ты только никому не говори
об этом.
     - О ч?м?
     - Что книги тащил через границу. Тут, поди-ка, с полпуда  будет, и одна
бумага, -  толкнул разочарованно  Пашков  сумку  ногой. -  Большую Советскую
Энциклопедию всю притащил, что ли, или собрание сочинений Карла Маркса?
     - Почему никому не говорить? - спросил Епимахов.
     - Не поймут...
     Понять мог только Шарагин. В этом Епимахов убедился сразу. Иным он был,
не  как  остальные  офицеры. Только  с бойцами напускал строгость,  а  так -
дружелюбен, открыт, негруб, и  циничность - чисто напускная. Да и кто бы ещ?
стал с новичком разговаривать по душам:
     -  Ты думаешь, что  сразу лицом  к лицу с ними столкн?шься?  Не завидую
тебе,  если  это  будет  так,  если  в  глаза  им живые  прид?тся заглянуть.
Заглянешь - значит слишком близко подош?л. Вряд ли  потом кому пересказывать
прид?тся. Лучше уж  м?ртвых духов после  боя  рассматривать...  И  не думай,
никогда не думай, что хитрей их. Духи  за тобой весь день могут наблюдать из
укрытий, а  как найдут слабинку, самое уязвимое место - так засадят  туда. И
вот ещ?... Не стесняйся быть дотошным  и въедливым с бойцами. Не сюсюкайся -
на  шею сядут. Если не можешь строгостью держать - бей! Мордобой  на войне -
хороший  воспитательный  при?м,  профилактика  против  потерь.  Видишь,  что
оборзели "слоны" - мочи  их! Чтоб не разбаловались и  вольничать не привыкли
после Чистякова.  За этими хануриками,  знаешь,  глаз  да глаз нужен! Следи,
чтоб бензин  не сливали духам, чтоб броники не снимали на выезде. Сдохнет от
пули - сам потащишь!  Видишь,  что  не слушаются  - зап.здячь в харю! Только
силу они понимают, только силу! У Женьки они как по струнке ходили. И сбер?г
их Женька. Теперь благодарны, что мочил их каждый день, живы остались...
     - Но ты ведь не бь?шь их, как Чистяков... - подловил Епимахов.
     - Вот прослужишь здесь с  полгода, тогда  решай, либо по печени солдата
бить, либо на "Вы" называть... Я,  кстати ты меня просто не видел на боевых,
но я, если надо будет, могу похлеще Женьки двинуть. Если за дело...
     - Знаешь! - переключился Епимахов, и с выражением маленького озорника и
проказника рассказал: - Вчера после отбоя, только свет погасили,  по потолку
казармы топот. Я уж думал прямо  целое стадо мышиное  несется в другой конец
модуля пожрать. Обгоняют друг друга. Боятся опоздать к столу. Лапами скребут
по  фанере. Бойцы из наряда, знаешь, что  придумали? Они уже, оказывается, с
полсотни мышей уничтожили, мышеловки расставляют.
     - Женька особенно любил это дело.
     -  ...а вчера слышу - щелчок. Подбежали. Попалась  мышь! Честное слово,
такая радость была! Бойцы визжали, как дети.
     - Да они и есть дети...
     -  Они мышь в  ведро  пустое посадили,  а сверху бензинчиком  из  банки
брызнули, я боялся, что пожар  будет,  ничего, и спичку кинули!  У-у-й! Ты б
видел! Мышь воспламенилась, больно, наверное ей, горит вся, и носится по дну
ведра, как очумевшая! И все ржут! Такой факел прямо получился!
     - Ты,  давай-ка  загляни,  - Шарагин кивнул на модуль,  - все ли там  в
порядке, и пошли на обед. Есть хочется.
     В курилке  возле  столовой,  под  масксетью ждали обеда проголодавшиеся
офицеры и прапорщики.
     У штаба же полка, расправив плечи и выпятив  грудь, картинно вышагивал,
будто  богатыря былинного изображал,  подполковник  Богданов,  оставшийся на
время за командира в части. Все собравшиеся в курилке поглядывали на бравого
офицера с кулачищами, подобными баскетбольным мячам.
     - Говорят, он кулаком духу в чайник однажды заехал и тот сдох сразу...

     ...неприятный взгляд у подполковника... мурашки по
     коже... деды при его виде стягивают за спину отвисшие ремни...
     боятся.. уважают... строг не в меру Богданов... и редко справедлив...
     самодур... поставят на полк - сдохнем здесь... такие командиры
     только о званиях и должностях мечтают...

     -  ...сдалась тебе эта Югославия, Петрович! - громко говорил прапорщик.
- Чего ты там будешь делать?
     -  В  военторге  эти вишни югославские в  банке  продают. Как  их  там?
Юготутун на банке написано.
     - Ну.
     - Хочу поехать на завод в Югославии и посмотреть, каким образом они все
косточки из ягод вынимают.
     -  Наверняка машина у них там это делает, - предположил капитан Осипов.
- Действительно интересно, я и не задумывался никогда...
     - Или сидят вручную выковыривают.
     - Не-е-е, вручную, столько банок, не-е, тяжело.
     - А  что?!  Запросто. Ты  знаешь, сколько  взвод солдат  может картошки
начистить за час?
     - Мешков пять.
     - Какой пять?! Десять! Только .издюлей надо отвешивать чаще.
     - А за ночь - несколько тонн! - все согласились с ним, закивали.
     -  Так  что в  Югославии  у  них  тоже запросто солдат  для этого  дела
используют. А что?
     -  ?-о-о!  - головы  офицеров и прапорщиков,  как  на  строевом смотре,
синхронно повернулись в сторону полной молодой женщины. Она шла к столовой.
     - Новая официантка!
     - Во, гляди, Якимчук, какая жопа!  Сколько сала! Тебе столько за год не
сожрать! - начал кто-то словоохотливый.
     И дальше понеслось-поехало:
     - Вот это станок! На взвод за раз хватит!
     - Да, старина, секс-бомба замедленного действия.
     - Не-е, это не по мне...
     - А тебе никто и не предлагает...
     - В Афгане, брат, выбирать не приходится. Что уж достанется...
     - Рядом с такой жопой и зимовать не страшно. Всю казарму отопит.
     - Где е? только отыскали?
     - Так это вместо Люськи...
     - Какой Люськи?
     - Ну, помнишь, Люська-официантка, сисястая такая была?
     - А-а, ну, помню.
     - Она и проработала всего ничего, под Богданова легла.
     - Ну, этот до женщин горазд! Кобель!
     -  Только  он  недолго  е? попользовал.  Она генерала  из  штаба  армии
охмурила, пока Богданов на боевых был. Генерал е? и перев?л куда-то, поближе
к телу. Говорят, врут конечно, но кто знает, е? к медали генерал представил.
     - Ну-ну: "Ивану  за атаку - .уй в  сраку, а  Машке за  .изду - "Красную
Звезду..."
     - Во-во,  я  говорю,  эту тоже  скоро  подомнет под  себя  какой-нибудь
полкан.
     - Да кому она такая жирная нужна?!
     -  Не  могли  постройней  на пересылке  отыскать!  Я  неделю  назад  за
"слонами"  ездил, мать  честная!  Какие  там бабы  прилетают! Я  тебя укушу!
Загляденье! А это что такое?! Каждый день видеть толстый зад в столовой! Она
ж  между столиков не протиснется. Тьфу,  стошнит... Я больше в  столовую  не
ходок!
     - Тебя никто не гонит.
     За официанткой захлопнулись двери  столовой, когда разразился молчавший
ранее  седовласый прапорщик. Затянувшись глубоко дымом,  философски  заметил
прапор:
     -  Зря, зря вы, хлопцы,  смеетесь... На  каждую бабу  в Афгане найдется
мужик. Ни одна не останется без дела. И этот станок найдет когда-нибудь свой
рубанок...
     - Уж не ты ли, Петрович?! - засмеялись над прапорщиком все собравшиеся.
- Тогда, глядишь, вскоре весь ш?лк парашютный из полка ей на трусы пойд?т!..
     Бычки полетели в гильзу  от  снаряда,  служившую  урной, отправились на
обед курильщики.  Остались  сидеть  два  прапора  -  в  углу,  и  Шарагин  с
Епимаховым  у  выхода из  курилки.  Хотел  увести Олег  приятеля,  но тот  с
интересом слушал беседу, повернувшись спиной и делая вид, что не слышит их.
     - Вот  возьми  мою семью,  Петрович, - говорил один из прапорщиков. - У
меня жена не работает.  Двое детей.  В прошлом году  третий родился.  Что ей
да?т государство, знаешь? Тридцать пять рублей в месяц! Тридцать пять!  Это,
случись здесь что со мной...
     - Ни хера здесь с тобой не случится, в тылу-то!
     - Нет,  нет,  я  на полном серьезе. Вот случись что  со  мной,  как она
прожив?т?! Да я, бля, за тридцать пять рублей до КаПэПэ не пойду!
     -  Пойд?шь,  куда  ж  ты  на  хер  денешься! -  уверял седой  прапорщик
товарища. - Прикажут и пойд?шь!
     - Не пойду! Из принципа не пойду! Нет, ну скажи ты мне, как так жить? И
ещ? хотят, чтобы я жил и не воровал!
     - Ладно, пошли отсюда! - встал с места заскучавший от этих фраз Олег. -
Недаром  им  в  характеристике  пишут, что прапорщик  такой-то "вдумчивый" и
"выносливый"...
     - В смысле?

     ...а парень и впрямь не от мира сего...

     - Ну, это... чтоб по справедливости, не буду за всех прапоров говорить.
Наш-то, Пашков, не зря медаль получил.  А  эти  двое  -  другое  дело, крысы
складские. Эти  - не ровни Пашкову. Так  вот, "вдумчивые" и "выносливые" они
потому, что сидят у себя на складе до обеда, одним местом груши околачивают,
и думают, думают, а  после  обеда выносят.  Когда в город удастся выбраться,
сам увидишь - все дуканы забиты нашими же  банками и продуктами. Мы с тобой,
понимаешь, должны жрать нормально, а эти суки все распродают направо налево,
а нам, офицерам советским, - хер лысый оста?тся!
     -  А когда, Олег, как  ты  думаешь,  в  город удастся поехать? - уже  в
столовой спросил Епимахов.
     - Без году неделя, а уже в  город рвется, - с ноткой высокомерья сказал
Немилов.
     - Интересно ж посмотреть...
     - Чеков-то накопи сперва, - посоветовал через стол Зебрев.
     - Все в сво? время... - подмигнул Шарагин.
     Хлебая из пластиковой тарелки суп,  вспоминал Шарагин свой первый выезд
в город - нелегальный. Тогда, вместе с Иваном Зебревым, который собирался  в
отпуск, и которому, кровь из носа, надо было закупиться, отправились они  на
свой страх и риск по дуканам. Дело в том, что, на их беду, вышел приказ, и в
город  вообще никого  не  пускали,  по соображениям  безопасности. Только  с
письменного разрешения начальника штаба армии дозволяли выезд,  и  комендачи
свирепствовали - жуть! Всех гребли из дуканов прямо в комендатуру.
     Переоделись  они   "в  гражданку".  Договорились  за  литровую  бутылку
"Столичной", чтобы  вывезли их мужики на бронетранспорт?ре из полка,  а  всю
дорогу переживали, что случится какое построение, тревога, и в полку заметят
отсутствие. Замполит Немилов опять же мог настучать. Прятались от патрулей.
     Шарагин  просто обомлел,  когда  первый раз  вош?л  в  дукан,  и увидел
изобилие импортных шмоток: джинсы, материал любой на платья, обувь, складные
солнцезащитные  очки, часы кварцевые, зажигалки всякие,  и так обидно  стало
вдруг  за Лену и  Настюшу,  что сидят они там в  Союзе, и  ничего  подобного
никогда в своей жизни не увидят.

     ...а как было бы здорово, если б Лена сама выбрала, что ей нужно!..
     все чеки бы отдал ей - пусть тратит... а детских вещей! да почему же
     у нас дети такие серые и невзрачные?! почему нельзя выпускать для
     них красивую одежду?!.

     Как же потом отчитывал их Моргульцев! Словно пацанов! Чуть не лопнул от
негодования ротный, узнав, что надули его лейтенанты, кричал и кричал, минут
двадцать кричал, весь красный стал, как сваренный рак, и вынес приговор:
     - Объявляю строгий выговор, с занесением внутрь!
     Это означало,  что ротному надо  поставить пол-литра, чтобы он  нервы в
порядок привел.

     ...мы к нему, конечно же, привыкли, и не реагируем, не
     обижаемся особо, уж какой есть... дерганый, быстро заводится,
     кричит много, но почти всегда беззлобно... отходчивый он все-таки
     мужик, наш ротный... поэтому и прощаем ему вспыльчивость...
     орет и орет, обидно, а замолкнет - жалко становится, потому что
     знаешь, что не со зла он, что все-таки неравнодушен он, что
     переживает он, любит свою роту, и взводных, и "слонов"...

     -   Пошли?  -   поднялся   из-за  стола  Епимахов.   Перебил   Шарагину
воспоминания.
     - Иди-иди! Я чайку попью...
     Почти  все  пообедали.  Шарагин  сидел  в пустом зале.  Лениво смахивал
крошки хлеба со столов солдатик, у кухни  ворковали две официантки. Боец без
ремня мыл пол.  Олег макал кусочки сахара в  стакан чая, обсасывал их, держа
двумя  пальцами. Сахар, наполовину сменив цвет, разваливался, таял во рту, -
и закусывал бутербродом с маслом, пропахшим вонючим складом.
     В  тот день, когда  провернули  вылазку по  дуканам, он  был несказанно
счастлив. Вместе с Зебревым он отправлял в  Союз, домой,  первые подарки для
Лены и  Настюши, дополнив их безделушками - музыкальной открыткой и баночкой
чая...

     ...с бергамотовым маслом... не какой-нибудь там
     грузинский, и даже не индийский с тремя слонами!.. вот
     обрадуются!..

     Зебрев не поленился, заехал с посылкой к Шарагиным, посидел, рассказал,
что живут  они и служат хорошо,  успокоил Лену, что опасности почти никакой,
изредка только столкновения  происходят  на границе где-то, но  это вдали от
расположения  полка.  "Жена  у  тебя,  -   признался  Зебрев,  -  необычная,
грым-грым. Скромная бабенка, робкая. Мне б  такую. Я ей  бакшиши-то из сумки
вынул, а она  пакет  даже не  раскрывает. Отложила на  диван.  Еле  уговорил
посмотреть.  Надо  ж, говорю, убедиться, что все подошло. Сколько ж ты чеков
потратил?  Вообще,  правильно,  это  я  пожадничал тогда в дукане.  Особенно
голубое платье  ей приглянулось. Я думал пойд?т мерить, моя  сразу бы мерить
побежала, так нет, странная она у тебя какая-то, села у стола и заплакала. Я
спрашиваю, чего ж  ты,  дуреха, слезы  ль?шь,  а она говорит, что никогда  в
жизни у не? таких красивых вещей не было. Вот тебе на! Прямо неудобно стало.
Моя-то  коза фыркала,  критиковала, что не в тон пришлось кое-что.  А  твоей
платье  в  самый раз будет,  не переживай, она ж  у  тебя худенькая. Вот, и,
значит,  стала она  детскую одежду разбирать,  нарядила дочь. Опять села  на
стул и  давай  про тебя расспрашивать. А чего я ей сказать мог? Грым-грым...
Как  сейчас вижу, сидит на краешке стула, бледная, она чего, больная у  тебя
что ли? Хрупкая такая.

     ...как чашечка из китайского сервиза... Пашков себе в
     дукане такой приобр?л...

     Я ей несу лабуду всякую, а она слушает, улыбается и плачет. Вот дур?ха,
грым-грым..."
     Шарагин  прихватил  банку  кабачковой  икры, поблагодарил  куривших  за
столиком в углу официанток, и пош?л в роту.
     Моргульцев выглядел недовольным, с ходу выпалил:
     - Собирайся! Завтра на выезд.
     - Опять? Куда?
     - А хер  его знает! Из  политотдела звонили. Там  у  них какой-то то ли
продотряд, то ли музотряд, то  ли  агитотряд. Тьфу ты! Не понял я толком, не
спрашивай! Не нервируй  меня, Шарагин! Я  сегодня в плохом настроении, сразу
предупреждаю!.. Чего стоишь?
     - Жду более детальных указаний.
     - Уши прочисть, Шарагин, я сказал, завтра на выезд!
     - Так точно, куда едем-то?
     -  Откуда я  знаю?! Бляха-муха...  Значит  так,  задача простая. Нужна,
видите  ли,  рота охраны  в  сопровождение,  чтоб,  понимаешь,  по  кишлакам
кататься, духов на балалайке учить играть!
     - Серь?зно?
     -  Ну  откуда я на  хер знаю?!  Машины  разваливаются,  запчастей  нет,
списывать пора, не то, что по кишлакам с самодеятельностью разъезжать!  Я им
говорю: "Не  готова рота к  выезду!" А мне: "Приказ, бля, выполняй!" Короче!
Бляха-муха! Завтра в четыре ноль-ноль выходим...



     глава шестая
     АГИТОТРЯД


     Десантная рота с  грохотом  ползла через  ещ?  не  проснувшийся  Кабул,
словно  в отместку  за  собственный  недосып  хотела  разбудить  ненавистных
афганцев.  БМП скрежетали  по асфальту гусеницами, гудели  мощные двигатели,
рыскали фары-искатели, высвечивая в темноте каменные заборы и редких в столь
ранний час  людишек.  И  только  когда рота  пересекла  весь  город,  начали
просыпаться муллы. С минарета через репродуктор разнесся пронзительный крик:
"Аллах акбар!"
     Загадочный агитотряд дожидались больше тр?х часов на северном выезде из
города, перед последним контрольным пунктом армейской дорожной комендатуры.
     Моргульцев бранился, связывался со штабом, выяснял, куда запропастились
"артисты". Солдатня дремала.
     - Бардак! Бляха-муха!
     Рассвело.  Проснулись  ночевавшие  на  площадке  перед  КПП  комендачей
водители,   умывались,  чистили  зубы,   завтракали,  наконец,  их   колонна
грузовиков под прикрытием бронетранспорт?ров тронулась в сторону Саланга.
     Так происходила временная смена власти в Афганистане. С утра  до вечера
на дорогах  хозяйничали советские, с наступлением  сумерек -  правили духи и
любое передвижение по трассе прекращалось.
     Лейтенант  Епимахов сидел, не  расставаясь с  автоматом, на башне БМП в
шлемофоне, в новом бушлате, серьезный и сосредоточенный.

     ...пусть прокатится на экскурсию, поторчим пару дней на воздухе и в
     полк...

     наконец  прибыл агитотряд. Офицеры и  механики-водители,  те, у которых
имелись, надели очки, мотоциклетные  и  горнолыжные,  чтобы пыль не  слепила
глаза. Шарагин кивнул  приятелю. Епимахов в ответ поднял большой палец, мол,
полный ажур!
     Рота   перестраивала  боевой  порядок,  пропуская  между  бронемашинами
грузовики.
     Поднялись на пригорок. И дыхание перехватило:  развернулась  перед ними
красивейшая  долина,  разрезанная пополам  вьющейся  бетонной  дорогой,  а в
глубине  долины, затерянные в "зел?нке", и особенно  по краям, приклеенные к
горным уступам, как грибы  на пеньке,  собрались  один  к другому  афганские
домишки, образуя кишлачки.
     - Я ноль-третий,  я ноль-третий! Как слышите  меня? При?м! - раздался в
шлемофонах голос Зебрева.
     - Я ноль-первый, слышу хорошо! При?м! - ответил Моргульцев.
     -  Ниточка движется  нормально, -  переговаривался с ротным Зебрев. Его
машины шли последними - в замыкании.
     Если бы не  опасность,  занятное дело  наблюдать  как вьется по бетонке
колонна:  бронемашины  -   следом  несколько  "КамАЗов"  -  бронетранспорт?р
агитотрядовский - "Уазик" с красным крестом - БТР - бензовоз - БМП - "ЗиЛ" -
снова броня - парочка  "Уралов"  - БРДМ со звуковещательной  станцией -  ещ?
"КамАЗы" - и ещ? одна боевая машины пехоты - в замке.
     - Внимание  влево! - басил в эфире Моргульцев.  И стволы БМП развернули
влево.   Замелькал  разрушенный  артиллерией  кишлак,  что  означало:  "будь
начеку!". Навстречу двигались  афганские  пассажирские автобусы и грузовики.
Колонна  миновала выстроенные  вдоль  дороги советские и афганские  заставы,
подбитую когда-то военную технику, ржавеющую на обочинах, одинокие памятники
погибшим советским солдатам.
     Добрались до уездного центра,  постояли, пока согласовывали предстоящую
работу  с  афганцами.  Епимахов  отвечал  афганцам   доброй  улыбкой,  кивал
выклянчивающим мальчишкам.
     - Не стоит принимать звериный оскал за дружескую улыбку!  - предупредил
проходивший мимо ротный.
     - Да что вы! Это же дети!
     - Сукины дети! - уточнил Моргульцев.
     Несколько афганцев, в военной форме, но без оружия, забрались на первую
БМП - показывать дорогу к кишлаку. Селение выбрали, как нарочно, подальше от
дороги.  Тревожно было забираться  в такую даль. Переглядывались  офицеры  и
солдаты - не западня ли?
     - Надо  было сперва блоки  выставить, а  потом уж лезть  в эту  дыру! -
бубнил Моргульцев.
     В  кишлаке рота расползлась, заняв  оборонительные позиции. Прижались к
дувалам боевые машины пехоты, затаились.
     - Они  глупостями занимаются, а  мы их прикрывай! - негодовал ротный. -
Без саперов полезли по проселочной дороге!
     Одного Епимахова, не понимавшего пока всей опасности затеи с посещением
отдаленного кишлака, не нюхавшего  пороха, не  знавшего коварности афганцев,
воодушевляла   ура-пропагандистская  акция   агитотряда.  Охватила   лейт?ху
революционная  эйфория. Офицеры агитотряда,  и те озабоченно поглядывали  на
холмы, на мелькавших в толпе афганцев вооруженных людей.
     - Это кто, с автоматом и ч?тками? - наконец-то забеспокоился  Епимахов.
- Это не душман?
     Нахохлившийся,  как   воробей,  переводчик  агитотряда,  щуплый  узбек,
прищурился:
     - Ты это слово не употребляй. Это  значит враг. А этот, -  он кивнул на
афганца, - из отряда самообороны.
     - А-а...
     - Недавно приехал?
     - Ага... Николай, - Епимахов протянул переводчику-узбеку руку.
     - Тулкун, - рука у узбека была маленькая, безвольная.
     - Слушай, Тулкун, ты не мог бы  мне подсказать несколько фраз, а то так
хочется что-нибудь сказать афганцам?!
     - Какие фразы? - узбек насторожился, прищурился.
     - Ну, например: "Как дела?", "Все ли в порядке?"
     - Афганцы обычно говорят: "Джурасти, четурасти?"
     Епимахов  записал в  книжечку. Повторил вслух.  Афганец с автоматом, из
отряда самообороны, заулыбался.
     -  Джурасти, четурасти, хер расти  до  старости, прилетят вертал?тасти,
будет всем .издец! - передразнил прапорщик Пашков.
     -  Я  тебе  советую,  -  сказал  узбек,  когда  Пашков уш?л, -  выучить
несколько сур из Корана.
     - Зачем?
     - Всегда может пригодится.
     Епимахов записал под диктовку переводчика длинное предложение:
     - А что это значит?
     - Это значит, что нет  Бога, кроме Аллаха, и  Мохаммад - его  пророк. -
Переводчик  взял Епимахова за руку,  понизил голос: - Если вдруг  попад?шь в
плен,  повторяй  эту фразу, духи  тебя не убьют...  Извини, мне надо  помочь
доктору. Потом скажу.
     "В  плен?  -  опешил  Епимахов. -  Я  не  собираюсь попадать  в плен  к
бандитам! И о пощаде, как этот узбек, просить не стану!.."
     Непривычно  ощущал  себя  Шарагин от участия в благотворительной  акции
агитотряда. Сидел он на нагретой солнцем броне, курил,  наблюдал за холмами,
за бородатыми афганцами с оружием, за действиями агитотряда.

     ...правильно Моргульцев говорит: "...хороший афганец -
     м?ртвый афганец"... в Афгане все кишлачки стр?мные...
     с этими бородатыми шутки плохи... отверн?шься - нож
     в спину воткнут за милое дело...

     ... вот так вот мы и профуфукали Афган! вместо того,
     чтобы БШУ нанести, они с ними сюсюкаются, думают,
     что за мешок зерна афганцы в друзей превратятся!..
     как бы не так! разбежались!..

     Воевать привык он против афганцев,  а не  в гости по кишлакам ездить, с
бачами якшаться. А тут:

     ...доктор Айболит в белом халате их осматривает, умора!
     хорошо хоть бойца с автоматом рядом поставил охранять, от
     этих обезьян что угодно можно ожидать, говорят: кишлак
     поддерживает народную власть, да хер он вам поддерживает!..
     просто мужики все в горы ушли или в Пакистане в лагерях мины
     ставить учатся, что же им ещ? делать? работы никакой, пахать и
     сеять разучились! а вернутся мужики - так кишлак вновь
     духовским станет... дед весь в язвах каких-то к доктору Айболиту
     протискивается, к столику с лекарствами... у нас таких из
     больницы не выпускают, в лепрозорий тебя надо отправить,
     дед, а ты каждый день, конечно же, в поле ещ? вкалываешь...
     Айболит ватку в раствор бульк, по коже деду раз-раз, не
     боится заразу подцепить Айболит, иди, говорит через
     переводчика, иди, дед, следующий... дехкане, слово какое!
     вроде нашего: рабочие и крестьяне! дех-ка-не!
     потянулись труженики афганского села из домов, поверили,
     что их вот так одним мазком, одной таблеткой от всех сразу
     недугов излечат! блажен, кто верует! младший лейтенант
     переводчик только и успевает врачу с ихнего разъяснять:
     гепатит, язва, давление, понос, триппер.. вот молодец
     дедушка! говорит давно триппер, а у самого, как пить
     дать, ещ? "стоит", иначе чего тебе, дед, лечиться, может
     жену молодую решил завести, у вас тут с многоженством вс?
     в порядке... ай да доктор Айболит! на все руки мастер!
     невозмутим, всем бачам помогает, порошочек
     сунет, таблетку пополам разломит - на, бача, эта половина
     таблетки от поноса, а эта - от головы... радуются духи, что
     вылечил их советский доктор, три таблетки дал и вылечил...
     а медсестра агитотрядовская, ох! вот девка что надо! ради
     такой готов и неделю в кишлаки ездить...
     женщин афганских осматривает... под задранную
     паранджу стетоскопом нырк... там, небось, грязи-то! с
     рождения не мылась... лица не видать... страшна, наверное,
     как сто китайцев страшна... медсестра
     ей сердечко слушает: тук-тук, тук-тук, и не догадаешься
     сразу, сколько ей лет - двадцать пять или шестьдесят пять - у
     всех руки одинаково до черствости высохшие, а остальное
     под балахоном скрыто...
     эх, медсестричка, лучше бы ты мо? сердце послушала!.. а у
     грузовика дел?жка идет, мешки с зерном уходят запросто
     так, калоши дармовые расхватывают духи... у нас у самих
     страна не вся обута, без дорог который век жив?м! грязь
     везде, в любом городе, лучше б нашим, советским
     гражданам бесплатно калоши раздавали: на-те, это вам
     заместо асфальта! каждой семье советской по паре калош!..
     фиг тебе! афганцам, оказывается, нужней...
     дружественному афганскому народу!
     революции помогаем... вот так мы всю страну и
     разбазариваем... не разбрасывались бы друзьям по лагерю,
     по борьбе, давно б зажили нормально... а бабаи-то в драку
     полезли, толкаются, как их там называют? саксаулы?
     аксакалы! старейшины! как петухи дерутся, им дай волю -
     такую драку устроят! зерно выдают мешками, халява!.. кино
     запустили... на кой хрен этим папуасам кино показывать?!
     фильм-то тем более советский, художественный... "Анна
     Каренина", что ли? с переводом, правда, но разве поймут
     бачи, что там на экране делается!.. одну часть показали
     и сворачивают кино... поагитировали...

     ...а у бээрдээма, что надрывается бабайскими песнями через
     громкоговоритель, листовки разбрасывают... лучше бы книги
     печатали, вместо листовок, нормальные книги только через
     макулатурные карточки, иначе не достать, это же полное
     собрание сочинений Дюма можно было издать вместо этих
     листовок! ну зачем, зачем, скажите вы мне, этим бабаям
     листовки? да они же все подряд неграмотные! они даже
     подтираться бумагой не научились! ссут и то сидя!..

     ...лейтенант, который Айболиту помогал, теперь беседует со
     старейшинами... вы им, бля, ещ? под баян спойте, хороводом
     походите, может, тогда они нам хоть в спину стрелять не станут,
     когда будем выбираться из этого кишлака! накроют нас здесь с этим
     агитотрядом!..

     - Наконец-то, закончился балаган! - обрадовался Моргульцев.
     Поползли  обратно  на  основную  дорогу,  оттуда  -  в  уездный  центр.
Командование агитотряда с местными  афганскими активистами ушли совещаться в
одноэтажные казармы.

     ...да жрать, наверное, плов пошли... а мы - сиди и жди, вроде бедных
     родственников...

     Наглые,  назойливые  бачи, как мухи  навозные, зашныряли  возле  машин.
Отдельные  по-русски  шпарили, будь здоров, в основном - матом. Вьются бачи,
суют, суют всякую  мелочь; двое барахлом торгуют, а четверо зыркают,  что бы
спереть.

     ...проморгаешь, всю БМП по деталям за пять минут
     растащат...

     ...бача-то сам ростом ниже колеса БТРа, а готов это колесо
     на спине унести...

     -  Я  тебе  щас такой бакшиш покажу! - заорал рядовой Чириков и  затряс
гранатой.

     ...а бачи не боятся, не уходят, знают, что здесь в них никто
     стрелять не станет...

     Через  дорогу,  напротив от  машин  Шарагина, остановился  красно-белый
рейсовый  пассажирский автобус. Вскоре  он двинулся дальше,  оставив  стоять
старика-афганца, на спине которого, обхватив руками за плечи, сидела девочка
лет четырех-пяти. Медленно сгибая трясущиеся колени, старик положил девочку,
встал,   растерянно  оглядываясь.   Справа,   особняком,  сидели   за   чаем
индусы-дуканщики,  слева сошлись бородачи с автоматами, долго приветствовали
друг друга, лобызались, прикладывались щеками.

     ...то ли духи договорные, что перемирие выдерживают, то ли
     так называемые народные ополченцы, в сущности, тоже
     духи, только сегодня за кабульский режим, а завтра -
     против...

     Нерешительно,  по-холопски  пригибаясь,  съежившись,  подош?л старик  к
дуканщикам, постоял над ними, промямлил что-то,  указывая рукой на  девочку.
Дуканщики  окинули  его презрительными  взглядами, пожали плечами.  Индусы и
думать о н?м забыли, а старик не уходил,  топтался на месте, крутил головой,
наконец, остановил прохожего. И тому было некогда выслушивать.

     ...девчонка хворая совсем... или спать хочет... Настюшка, что
     там, интересно, моя Настюшка сейчас делает?..

     И он представил, как  его родимая дочурка  бегает по травке в беленьких
трусиках, порхают бабочки,  а Лена  лежит на  одеяле  с книжкой, греется  на
солнышке...
     Шарагин наблюдал за растерянно стоящим стариком, который то и дело
     исчезал из виду,  когда по дороге  проезжала машина и загораживала его.
Афганец топтался на месте,  поглядывал на девочку,  которая  как-то  странно
завалилась на бок, на дуканщиков.

     ...а что, если бы это была моя Настюша?..

     - Герасимов!
     - Я!
     -  Ну-ка,  сбегайте,  товарищ солдат,  приведите-ка мне переводчика  из
агитотряда.  Не  узбека  только, а  русский там  - младший лейтенант.  Пусть
узнает у деда... Какого? Вон, переходит  дорогу! Пусть узнает, что стряслось
с девочкой его! Все понятно? Бегом! Саватеев, Сыч?в, за мной. - И Епимахову,
который у БМП стоял:
     - Присмотри-ка за хозяйством.
     Спроси кто Шарагина,  что это  вдруг  затронули  его проблемы  дряхлого
афганца, не  ответил  бы.  Просто, видимо,  на тот конкретный момент,  ничто
другое не занимало лейтенанта, и ещ? показалось ему, что девочка плачет.
     Сбивчиво,  многочисленными жестами,  по-мужицки  бестолково  объяснялся
афганец.
     - У него внучка ранена.  Пуля  в  плечо попала. Врач нужен, - переводил
младший лейтенант.
     Солдаты перенесли девочку через дорогу, положили на траве.
     - Чириков!
     - Я!
     - Ищите врача!
     - Есть!
     Шарагин повернулся к переводчику, словно оправдывался:
     - Я-то думал, может быть, е? в автобусе укачало. Потом вижу, она на бок
завалилась...
     Посланный солдат вернулся без врача.
     - Где Айболит?! - недовольным голосом спросил Шарагин.
     -  Он  там,  товарищ  лейтенант, с афганцами обедает... Говорит,  скоро
прид?т...
     Набежали  любопытные афганцы, человек тридцать, толкались,  карабкались
на плечи друг другу.
     - Разогнать! - приказал Шарагин.
     Рядовой  Бурков  направил  на  афганцев  автомат,  передернул   затвор.
Мальчишки отскочили, но не испугались. Дразнили советского солдата.
     Девочка   сидела  и  тихо  плакала.  Явившийся   наконец  врач   поднял
разорванный рукав, осмотрел наспех перебинтованную  несвежими тряпками серую
от грязи тонкую детскую руку с запекшимися пятнами крови.
     Очевидно, пуля на излете вошла в плечо, и застряла где-то под лопаткой.
Переводчик со слов старика объяснял, что произошло:
     - Она в поле  работала,  в верхнем  кишлаке. Душманы часто обстреливают
советскую заставу, и застава  отвечает, а мирным жителям доста?тся.  Шальная
пуля. Поле посреди, получается, расположено... Часа три назад е? ранило.

     ...бедная девочка, три часа терпит боль...

     Врач  сменил  бинты,  сделал  обезболивающий  укол,  через  переводчика
объяснил  деду,  что  необходимо  срочно  везти  реб?нка в госпиталь,  а там
немедленно оперировать.
     - Скажи деду, что не исключено, задето  легкое и перебиты сосуды. Пусть
поспешит. Заражение, скажи, может начаться.
     - Не знаю, как перевести...
     - Скажи просто, что  оперировать срочно надо! Пусть в Кабул едут. Иначе
не выживет!
     - Говорит, денег нет.
     - Тьфу ты, ч?рт,  -  рассердился Айболит. - А  я тут прич?м? Я врач или
шофер такси? Может, прикажешь на дороге е? оперировать, штык-ножом?!
     - Подожди, - вмешался Шарагин. - У вас там мешки с зерном ещ? остались?
     - Наверное, - кивнул переводчик.
     - Дай ему мешок. За мешок зерна их любая машина до Кабула довез?т.
     - Это надо с командиром отряда обсудить...
     - А  что здесь обсуждать?! В кишлаке сколько мешков  духам подарили?! Я
пойду сам говорить с командиром отряда. Где он?
     - А вот он идет - капитан Ненашев.
     Командира  агитотряда  уговаривать  не  пришлось,  порядочным  оказался
капитан Ненашев, мигом все понял, отдал распоряжение бойцам сгрузить мешок.
     Пока ловили  машину, договаривались с водителем, перетаскивали зерно из
"КамАЗа",  врач спешно писал что-то на  клочке  бумаги.  Закончив,  протянул
переводчику:
     -  Скажи, пусть  в  Кабуле  идет  в советский  госпиталь,  записку  там
покажет, я все написал...




     глава седьмая
     МОРГУЛЬЦЕВ




     Утром  командир  агитотряда  решил утром  выезд по  кишлакам повторить,
чтобы "избавиться" от оставшейся в  грузовиках материальной помощи и в Кабул
вернуться с громким рапортом об успешном пропагандистском рейде.
     Десантуру  вновь  никто  не  спросил, хочет она - не  хочет по кишлакам
мотаться.    Приставили    десантуру   к   охране    агитаторов,   подчинили
политработникам, вот и томились  гвардейцы в безделье  на БМПэшках с раннего
утра.
     Лагерем встали в поле за советской заставой.
     Лейтенант Епимахов помаленьку приобщился  к  жизни  на броне,  афганцев
рассмотрел  вблизи; уверенно и  довольно грамотно  бойцам позиции определил,
часовых  на  ночь назначил.  Командирский  тон прорезался  в  н?м, ещ?  пока
наигранный  и  слишком громкий, подражательный, да и это уже  было  неплохо.
Главное, чтобы бойцы  все  время чувствовали  его  уверенность,  которая и в
самом лейтенанте постепенно укрепится. Пусть усваивают голос взводного.

     ...чтобы он им во сне слышался вперемежку с голосом матери...

     "Слоны"  - те тоже  не промах,  чуть заприметят  слабинку,  почувствуют
нерешительность,   -  пиши  пропало,   падет   авторитет   командира,  сядут
старослужащие   на  шею,   оборзеют.  Они  знают   себе  цену,   вразвалочку
передвигаются, умело отлынивают от работы, "шлангуют".
     В  начале  перемигивались,  что,  мол,  инициативу проявлять?  Подождем
распоряжений,  пусть попрыгает "щегол", попотеет, пойм?т новый взводный, что
без нас он - нуль. Зубоскалили дедушки...
     Епимахов не растерялся - шпарит приказы, на глупые вопросы и остроты не
сердится,  делает вид,  что не замечает,  выражение лица строгим  держит. По
лицу можно  подумать, что шибко недоволен взводный, но пока сдерживается, но
церемониться не  станет,  в  рыло  двинет  непонятливому  бойцу  не моргнув.
Дедушки таким увидели его впервые и решили тогда,  что  лучше на конфликт не
нарываться. Нашли соломоново  решение:  разделись  до  пояса,  и,  оттягивая
подтяжки,  с  важным  видом  громко  повторяли  приказы  командира  чижам  и
черпакам. Оголили те свои  торсы, поплевали на ладоши, и, налегая на лопаты,
углубились в землю, подышали е? разрытой свежестью. Заморышам этим и подавно
не разобраться  было сходу, что за птица новый комвзвода, да и времени нет -
лопаты в руки и впер?д! пош?л копать! до темноты б успеть!
     Первый снаряд лег в ста метрах от  лагеря. Епимахов повернулся и увидел
столб дыма. Секунд через пять второй реактивный снаряд разорвался ближе.  Он
услышал вначале свист,  и,  сам не понимая почему, решил, что следующий эрэс
попадет прямо в лагерь, и что он непременно будет убит.
     Епимахов  оторопел,  заметался,  взглядом  спешно отыскивая  безопасное
место,  закричал  солдатам:  "В  укрытие!",  хотя  большинство  и  так   уже
попрятались.
     Третий эрэс громыхнул всего-то метрах в пятидесяти. И земля вздрогнула.
И от того, что задрожала она под ногами, Епимахову стало жутко.
     Ложились снаряды вразброс, в поле за лагерем.
     Едва зародившись,  страх,  глубокий животный  страх, охватил все тело и
душу лейтенанта, спутал все мысли в голове, вырвал и решительность всякую, и
уверенность напускную. Страх пронизывал сознание, но Епимахов боролся с ним,
боролся с естественным желанием спрятаться, бежать прочь от опасности. Озноб
почувствовал он, слабость в коленях, продолжая стоять на месте, повторял про
себя:  "Ты офицер - ты  не имеешь права  бояться, ты  офицер - ты не  имеешь
права бояться".
     Всего  из-за  горки прилетело  семь снарядов. Шарагин  считал  разрывы.
Прикрываясь, на всякий случай, броней  БМП,  вместе  с  офицерами агитотряда
прикидывал он, откуда идут "пуски".
     Духи  явно  били наобум. Увидели,  небось,  откуда-нибудь с  горы,  что
советские бронегруппа и грузовики, съехав с дороги, встали лагерем, и решили
обстрелять.
     Потом взорвалось что-то на дороге, ведущей в Кабул, и, в этот раз не на
шутку встревоженные, и Шарагин, и офицеры агитотряда, как  по команде в этот
раз обернулись.  На мгновение показалось всем, что духи надвигаются с разных
направлений. На дороге  застрекотали автоматы. Успокаивало  лишь то, что там
была советская застава - надежное прикрытие хотя бы с одного фланга.
     Капитан  Моргульцев  занервничал,  закурил,  отправился связываться  со
взводом Зебрева. Скоро вернулся, подозвал Шарагина:
     - У Зебрева "коробочку" подбили...
     - Где?
     - На дороге.
     - Выезжаем?! Потери есть? - дернулся было Шарагин.
     - Спокойно, все  нормально, бляха-муха, -  приглушенно, как заговорщик,
сказал  Моргульцев.  - Потерь  нет.  Но  одну  машину  сожгли. Я  сам  поеду
разберусь.
     Когда  обстрел прекратился и стихло, Епимахов  выглянул из-за брони,  и
тут же  внутренне смутился, сообразив,  что нечего было  победу над  страхом
праздновать после того, как струсил.
     Он быстро оглянулся:  не заметил ли кто его растерянный вид? В том, что
вид у него был жалкий и растерянный,  Епимахов не сомневался. Вроде бы никто
не  смеялся.  Но от  этого  легче  не  стало. Чудовищное  презрение  обожгло
самолюбивое сердце неудавшегося героя.
     - Наши, наверняка, засекли пуски и накроют духов артиллерией, - услышал
Епимахов разговор офицеров, подходя ближе.
     -  Как же! Разбежался! -  Шарагин  прикурил от чужой сигареты, и, бегло
бросив взгляд  на  Епимахова,  догадался, отчего  не весел  лейт?ха,  но  не
выказал  догадки  ни  единым жестом,  ни  ухмылкой. -  Они  из-за  той  горы
прилетели,  - продолжал  как  ни в ч?м не  бывало  Шарагин.  - Думаешь,  там
кто-нибудь остался? Духи сразу же прыгнули в "Тойоту" и смылись. Ищи ветра в
поле!..
     Епимахов  сел рядом с Шарагиным. Замкнувшись в себе, он понуро и скучно
тыкал ложкой в рисовую кашу.

     ...нормально, что испугался парень... странно было б, если
     не испугался...боится - значит не дурак... привыкнет... ко
     всему привыкает человек, привык и Герасим к городской
     жизни....

     По наезженной колее катил к лагерю бронетранспорт?р. Майор в шлемофоне,
комбат с ближайшей заставы, с виду туркмен, спрыгнул с бэтээра:
     - Где командир роты? - завопил он разъяренно. - А, вот ты где! Ты здесь
сидишь, значит, чаи гоняешь, капитан, а там бээмпэ твоя горит!
     -  А вы что на меня орете! - поднимаясь, возмутился капитан Моргульцев.
-  Знаю про  бээмпэшку, сам  только  что  вернулся. Е?  духи из  гранатомета
подожгли. Прямо в масляный бак попали!
     -  Какой  на  .уй гранатомет!  Какие на .уй  духи!  -  кричал  командир
заставы.  -  На  моем  участке за последний месяц  духи ни одной колонны, ни
одной машины не тронули! У меня договор с главарем местной банды! Так что не
надо  мне,  капитан,  лапшу  на  уши вешать!  Я  проезжал  мимо  ваших  тр?х
бээмпэшек, сам  видел, что последняя неисправна была, е? ремонтировали... Вы
сами е? подожгли!
     - Не-на-да,  товарищ майор! Нечего на  моих офицеров покл?п наводить! -
раздраженно  выговорил  Моргульцев,  лицо его  сделалось  пунцовым.  -  Все,
бляха-муха, слышали выстрел из гранатомета!
     -  Хорошо, допустим, -  не унимался майор: - В  таком  случае, где ваши
раненые,  где  контуженые? А-а? Молчишь, капитан?!  Где же это видано такое,
даже контуженых нет!
     Словесная баталия затягивалась. И  майор, и  капитан  сражались уже  не
один на один. Майор  втягивал  в спор офицеров агитотряда,  капитан  же явно
искал поддержки у своих.
     Разгоряченный, майор стянул шлемофон, показав бритую голову.

     ...и я такой же лысый когда-то ходил...

     усмехнулся Шарагин,

     ...как залупа!..

     Командир   заставы   то   прятал,   то   доставал  из  карманов   руки,
жестикулировал, тыча то в ротного,  то в направлении горящей машины, которую
из лагеря все равно видно не было.
     -  Что ты улыбаешься, капитан?  Скажи честно, что  просто хотел списать
неисправную машину  на  боевые потери!  Не выйдет, мальчишка! Где ты  видел,
чтобы так атаковали бээмпэ?!
     -  Товарищ  майор!  - с неприязнью в  голосе  ответил Моргульцев. -  Я,
бляха-муха, уже второй срок в Афгане, самого три раз подбивали...
     -  Если списать  надо  было  машину,  -  перебил  командир  заставы,  -
обратился бы ко мне. Я б тебе  показал, на  какую мину наехать,  здесь их до
... !
     Где-то за заставой,  километра за полтора от лагеря послышались взрывы.
Начали взлетать боекомплекты сгоревшей БМП. Майор сплюнул под ноги:
     - Только вчера встречался с главарем  банды.  Договорились, что на моем
участке духи к дороге не выходят.
     - Значит вы больше верите бандиту, чем советскому офицеру?!
     - Слушай,  - шепнул Шарагин, - напусти  на него нашего замполита. Пусть
мозги прополощет.
     - Да ну его! - отмахнулся Моргульцев.
     - Я, капитан, верю  своим  глазам. - продолжал, чуть  остывая, командир
заставы.  - Сначала на  дороге  стоит поломанная бээмпэ, а потом  вдруг духи
нападают. И в результате никаких потерь! Все живы и здоровы!.. Молодец! А ты
подумал,  капитан,  что  теперь будет?  Это  же  ЧП! Что  я  скажу  главарю?
Рейнджеры,  ..  вашу  мать!  Выехали  повоевать,  пострелять,  а  после  вас
расхл?бывай! Вы завтра в Кабул смоетесь, а мне тут оставаться...
     Мало-помалу  он затухал, накричавшись. Тяжело дыша, майор  обращался  к
присутствующим офицерам, объясняя им сво? возмущение:
     - Подъезжаю,  а эти  гаврики  заняли  оборону и  строчат по кишлакам. Я
говорю: в кого стреляете? а они говорят: там за  дувалом  духи должны  быть.
Видите ли, им па-ка-за-лась, что по ним стреляли. А я в полный рост хожу без
бронежилета и унимаю этих рейнджеров! Там этот старлей, как его...
     - Старший лейтенант Зебрев, - подсказал Моргульцев.
     -  Вот  именно,  Зебрев.  Такую  пальбу устроил! А  если, капитан, твои
рейнджеры кого-то ранили или убили в кишлаках? Да завтра вся банда выйдет на
дорогу и подожжет в отместку колонну! Что тогда?!
     -  Пойд?мте, товарищ  майор, - уводил  Моргульцев командира  заставы от
лишних свидетелей. Минут пять они петляли по лагерю, спорили. Майор уп?рся:
     -   Нет,   я   доложу,   что   машина   загорелась   при   невыясненных
обстоятельствах. Пусть приезжает комиссия,  разбирается. И  охрану выставлю,
чтоб кто-нибудь из твоих рейнджеров не продырявил е? из гранатомета.
     В роте происшествие не обсуждали. Молчали глухо,

     ...как в танке...

     Всем  было  понятно,  что  приключилось с  БМПэшкой. Обычный  случай на
войне. Чего зря языком молоть?
     У одного Епимахова, по  наивности  и  незнанию реалий, тлели весь вечер
сомнения,  и,  когда опустилась на лагерь ночь, вспыхнул  в  груди  молодого
интернационалиста   протест,  захотелось   разобраться,  обсудить  случай  с
товарищем:
     - Ничего не понимаю, - вполголоса рассуждал он. - С одной стороны, если
действительно духи машину подбили, значит все герои, так? И можно  на медаль
посылать! А если правда на стороне майора, а я, да и ты тоже, мы оба видели,
когда  возвращались,  что взвод Зебрева остался  на  дороге и  с  бээмпэшкой
возится,  тогда  саботаж выходит, тюрьмой попахивает. Что ж мы сами, значит,
технику гробим, а? Это ведь какой кипешь на весь полк будет!..
     - Не все так просто, - задумчиво  ответил  Шарагин.  - Замнут это дело,
вот увидишь.

     ...кому охота на войну ехать на поломанной технике!.. нельзя
     починить, нельзя списать - в расход е?! иначе на боевых подвед?т...

     - Если  не было никаких духов, это же нечестно... несправедливо... Я не
думал, что Моргульцев способен на такое!..
     - Ты  здесь  новенький. Не суди  людей. Что справедливо - несправедливо
будешь в Союзе рассуждать... Когда война закончится...
     Не находил себе  месте и без того излишне  дерганый капитан Моргульцев,
ходил по лагерю, топтался то тут то там, курил сигарету за сигаретой.
     - Напоролся, бляха-муха! Упрямый, как ишак! Туркмен его мать! Чурка!
     Всю  жизнь так  было  у Моргульцева - то орден, то нагоняй! То  пан, то
пропал!

     ...Впервые  попал он  в  Афган  лейтенантом.  Ни у кого не  спрашивали:
хочешь - не хочешь в Афганистан? Родина за всех решила.
     Перед  самой  отправкой,  в декабре  семьдесят девятого, сидели  больше
недели на учениях в белорусских лесах. Морозы стояли лютые, каких и врагу не
пожелаешь. И немца  и француза сломили  в сво? время такие же морозы. Только
русские в состоянии были терпеть их, и все же, что ни день, солдаты выбывали
из строя - то пальцы на руках, то ноги отморозят, то уши.
     Знали  офицеры,  интуиция  подсказывала  - неспроста  устроили  учения,
готовят  к  чему-то,  и  вечера  коротали   в  долгих  беседах,  обмениваясь
соображениями. Об Афгане разговоров не было, никто и не знал толком, что там
происходит?  Подумывали  об  Иране,  именно в  этом, из  всех  граничащих  с
Советским Союзом  государств,  было  наиболее  неспокойно. Догадка  про Иран
приободрила  всех. Шутили, что, мол, вовсе неплохо  было бы  провести зиму в
южных краях.
     Время шло. Стали поговаривать о доме. Пора елку наряжать! "Даже если, в
крайнем случае, Новый год  пропустим, Двадцать Третье февраля справим дома",
- вздыхали офицеры.
     Судьба рассудила иначе.
     АН-12 набрал высоту,  взял  курс  на Урал. Лейтенант  Моргульцев  легко
определил это  по  звездам.  Пять  часов  л?ту  и приземлились в  Шадринске.
Летчиков увезли  питаться  в теплую столовую,  а десантура грызла  при минус
тридцати сухпайки. Снова взлетели и сели часа через четыре в  Андижане,  где
пробыли на полосе около полутора суток.
     За  это время  все стало ясно,  секретов больше не делали -  командирам
поставили задачи, выдали боеприпасы и карты... афганской столицы.
     Начальник   штаба  полка   сказал:  "...Вам  поручено   оказать  помощь
дружественной стране,  защитить  е? от  реакционных  сил... Обстановка очень
опасная. Банды мятежников захватили аэродром..."
     После  таких слов  летчики лететь  отказались. Не  положено  при  такой
обстановке летать, в один голос заявили они. Десантироваться - пожалуйста, а
сажать машину на полосу, захваченную мятежниками -  об  этом  и речи быть не
может! Где же это слыхано! Ни один командир такого приказа не отдаст!
     "Да нет,  ребята, - выкручивался  начштаба.  -  Это я так, чтобы солдат
постращать... Аэродром не захвачен, вс? в наших руках!"
     С рассветом сели в Кабуле. Ударная сила, готовая к молниеносной победе,
а врага нет, враг затаился. Задумал что-то враг, хитрит?
     Один  за другим заходили  на посадочную полосу  борта, выгружали личный
состав, технику.
     Нешуточная операция разворачивалась.

     Окопывались.  Первую ночь спали в бронетехнике,  накрывшись  бушлатами,
шинелями.
     Дн?м пош?л мокрый снег, совсем невесело сделалось от  промозглого ветра
и гнетущего чувства неопределенности.
     - Вот тебе и южные страны! - Моргульцев растирал закоченевшие руки.
     Поджимая замерзшие лапы, жалобно мяукая, подошла к нему кошка необычной
тр?хцветной раскраски, потерлась о вымазанные грязью сапоги.
     Он решил традиционным "кис-кис-кис" подозвать е?,  взять на руки. Кошка
испуганно отпрыгнула.
     - Что, не понимаешь по-русски? А я по-вашему не бум-бум. Вс?-таки живое
существо... Иди, покормлю!
     Он  забрал  у солдат почти  доеденную банку  тушенки. Продрогшая как  и
люди,  кошка с  голодухи  накинулась на  еду,  остервенело  вылизывая стенки
консервной банки. Она не ушла, осталась с десантниками.
     -  Первый  контакт  с  местными  аборигенами состоялся,  -  обрадовался
лейтенант, и  размечтался: -  Через  недельку-другую закончится  здесь  все,
полетим домой,  и  Мурку  афганскую  захватим!  Надо же домой хоть  какой-то
сувенир привезти!
     После завтрака его вызвали в штаб. Незнакомый генерал присутствовал при
постановке задачи. Получил лейтенант Моргульцев в помощь военного советника,
работавшего в  Кабуле, и план объекта под номером 14, который предстояло его
взводу захватить.
     Название объекта  выговаривали старшие  офицеры с трудом -  тюрьма Пули
Чархи. Прич?м здесь "пули" Моргульцев так и не понял.
     - Ваша  задача - захватить объект 14 и освободить  политзаключенных! По
нашим данным, там человек сто двадцать охраны. Товарищ Коробейников даст вам
консультации по  объекту. Он его прекрасно  знает, -  ставил задачу командир
полка.  -  Найд?шь  начальника  тюрьмы  и лично  его  расстреляешь.  Товарищ
Коробейников займется политзаключенными. Вопросы есть?
     - Никак нет!
     -  Наемник американского  империализма Амин собирался  уничтожить  всех
заключенных Пули Чархи, - с пафосом добавил начальник политотдела. -  Верные
ему части охраняют тюрьму! Они могут в любую минуту приступить к расстрелам!
Жизнь сотен и сотен людей в опасности!
     - Не выполнишь  задачу -  пойд?шь под  трибунал!  - пообещал напоследок
хмурый  генерал. Он  пристально и испытующе смотрел на Моргульцева, будто не
доверял ему, будто сомневался в лейтенанте.
     Переодевшись в  белые  халаты, Моргульцев с  советником отправились  на
разведку  на санитарной машине. Проехав недалеко  от тюрьмы, они внимательно
осмотрели  местность  и  вернулись на  аэродром. Дядя  Федя  -  так прозвали
солдаты  курносого советника, лицо  которого можно было циркулем  обвести, -
развернул  детальный  план  тюрьмы.  Прикинули,  что  к  чему,  обмозговали.
Появилась некоторая ясность. Да и  с воздуха  ведь видел  тюрьму Моргульцев,
когда  заходил их борт на посадку  в Кабул.  Точно-точно, напоминала  она  с
высоты оторвавшееся  от  телеги  и закатившееся ч?рти  знает куда  громадное
колесо. Именно так и подумал - "колесо какое-то валяется".
     Грелись   у  костра,   обсуждали  план  операции.   Солдатам  приказали
внимательно слушать и запоминать.
     -  Можете палить сколько  угодно, - дядя Федя  помолчал, оглядел  всех,
давая понять, что здесь не учения. - Никаких, бляха-муха, ограничений! Любые
неповиновения,  любые  сомнения  - стрелять на  месте.  Разбираться  некогда
будет!
     "Сто двадцать человек охраны! - прикидывал Моргульцев.  - Это не шутка.
А нас всего взвод. Но мы ведь ВДВ, мы на боевых машинах и очень наглые!"
     Выехали  в полной темноте. Путь  преградил выносной пост  с самодельным
шлагбаумом,  выставленный  у ближайшего от Пули Чархи кишлака. Боевые машины
десанта  остановились. С головной  направили прожектор,  осветили афганского
солдата, который наставил на колонну штык-нож и дико закричал: "Дры-ы-ы-ш!"
     -  Этот  откуда, бляха-муха, взялся?! - задвигал желваками дядя Федя. -
Гаси свет! Не стреляй. Ножом его...
     - Чего он кричит, как поросенок резаный?
     - "Стой" кричит. Давай, лейтенант, действуй!
     Моргульцев спустился с брони, приветливо протянул руку афганцу:
     - Да мы свои,  земляк!  Как  дела, губошл?п?  Ну, чего  вылупился? - Он
похлопал афганца по плечу: - Пойд?м-ка со  мной!  Сюда, сюда, чего на дороге
стоять?
     Моргульцев выкрутил солдату руку, забрал нож, и приставил к горлу:
     - Брат, иди-ка ты на ... отсюда. Не хочу брать грех на душу, понимаешь?
Дуй!
     Парень упал  на  колени, раскрыл от  ужаса  рот,  поднялся,  попятился,
споткнулся, побежал.
     У Пули Чархи дорогу перегородил афганский БРДМ. Его быстро  приструнили
-  пулем?тами  шины  пробили.  Ответного  огня не  последовало. Возможно,  у
афганцев и боеприпасов-то не было.
     -  Гаси  фонари на вышках! -  приказал дядя Федя, и  солдаты автоматным
огн?м "погасили" освещение.
     - Всем под броню!
     Накануне  Моргульцев выпросил у командира полка самоходную установку  -
СУ-85. С е? помощью рассчитывал с ходу вышибить массивные ворота тюрьмы. "Не
на БМД же это делать! Фанерный щит родины! БМД такие ворота не проломит!"
     И  надо  же  было  такому  приключиться!  Лейтенант  на  СУшке  попался
придурошный: съехал с дороги,  растерялся и открыл болванками огонь  по Пули
Чархи. Без приказа бабахнула "Сушка" по сторожевым вышкам.
     - Прекратить! - крикнул по рации Моргульцев.
     - Вас понял! -  ответил лейтенант,  однако через полминуты вновь открыл
огонь.
     - Идиот!  - разозлился  Моргульцев и, не теряя  времени,  отдал  приказ
механику-водителю: - Вали ворота!
     Выдержала БМД! Не подвела! Вот тебе  и фанерный щит родины! Ворвались в
тюрьму.
     - Теперь назад подавай! Быстрей! - командовал Моргульцев.
     Они с дядей Федей все рассчитали заранее: наехали задним
     ходом и раздавили деревянный дом, где, по их представлениям, находилось
караульное помещение.
     - Впер?д! Полный впер?д!
     У  корпуса  для  политзаключенных  пришлось  таранить   вторые  ворота.
Стрельба,  полный  хаос. Хорошо хоть  рассвело,  через  триплекс  Моргульцев
разглядел  копошащихся людей с автоматами.  Пули  барабанили  по броне,  как
дождь по крыше при сильном ливне.
     - Заводи карусель!
     БМД закрутилась на месте, поливая из всех стволов.
     - Пора! - тронул Моргульцева за плечо дядя Федя.
     Они открыли люк, выпрыгнули из БМД.
     - Впер?д!
     Солдатня колебалась. Выстрелы не утихали, но где, кто  и в кого стрелял
было не разобрать. Дядя Федя подгонял:
     -  Время  теряем!  Вылезай!  - и побежал, перепрыгивая  через  трупы, к
дверям корпуса.
     - Два человека остаются здесь!
     В  глубине коридора слышалась незнакомая речь. Они прижались к стене, а
когда шаги приблизились, дядя Федя пустил от пояса, веером, длинную очередь.
В темноте кто-то вскрикнул, кто-то, видимо, упал.
     - Бросай гранату!
     Чуть  рассеялся дым, побежали в конец коридора.  Справа и  слева висели
одеяла, прикрывавшие проем за отсутствием дверей.  Одно из них колыхнулось и
Моргульцев нажал на спуск. Вывалился окровавленный старик с ч?тками в руке.
     - Пошли!  Пошли! - звал дядя  Федя.  Но сам  замедлил,  сменил рожок. -
Прикрывай!
     Афганцам, поди, было страшнее. Кто  из них мог знать, сколько советских
ворвалось в  тюрьму,  и  сколько ещ?  снаружи,  какими силами осуществляется
операция захвата Пули Чархи, и вообще, что  происходит в Кабуле? Оттого-то и
сопротивлялись  они недолго.  В  общей сложности насчитали человек  двести с
лишним охраны. Небольшую часть десантура постреляла, остальные с готовностью
сдались. На смерть стоять афганцы и не думали.
     Через тюремные решетки торчали сотни и сотни рук,  кто-то махал длинной
тряпкой  - распущенной  чалмой,  кто-то сумел дотянуться до  окна и высунуть
голову.
     Он   должен  был   чувствовать   себя   победителем,   вернее   сказать
освободителем,  человеком,  спасшим  тысячи  жизней.  Но  ничего   подобного
Моргульцев не испытывал.  Напротив,  его охватил страх: незнакомые бородатые
люди наблюдали сквозь решетки за советским офицером. Моргульцев вздрогнул.
     Освободили! Спасли! А кого? Что там  за люди? Против кого бунтовали? За
что поплатились? Не уголовники ли? Как тут, бляха-муха,  разобраться! Язык -
чужой, лица - подозрительные. Спасли, освободили, а что теперь? Не брататься
же с ними! Какие они, к ч?рту, друзья! Пусть  до поры до  времени посидят по
камерам!  Так  спокойней! Так  - верней! Пусть те, кто  знает,  что  к чему,
разбираются, решают, кого выпускать, а кого  - нет!  Мо? дело  малое. Задачу
выполнили. Коли у нас бы такое произошло, если  б, к примеру, революционеров
освободить из тюрем... Тогда понятно. Это святое дело! А здесь...
     - Никого из камер  не  выпускать!  - предупредил  он солдат.  - Раненые
есть?
     - В нашем отделении нет, товарищ лейтенант.
     - А где третье отделение?
     - Не знаю, товарищ лейтенант, - пожал плечами боец.
     Третье отделение на боевой  машине десанта провалилось в яму с дерьмом.
Ворвавшись  на территорию тюрьмы, вторая  БМД взяла влево, и, не разглядев в
суматохе, куда  рулить, плюхнулась  в темную  жижу. Выхлопные  газы  пошли в
кабину,  солдатня начала  задыхаться. Нашли их  совершенно случайно и  очень
вовремя. Заметили торчащую из вонючей ямы башню.
     -  Засранцы!  -  негодовал  Моргульцев.  - Не  десантники,  а форменные
засранцы!
     Захват  Пули Чархи  продолжался меньше  часа,  пятьдесят четыре минуты.
Моргульцев засек по своим "командирским" часам.
     Доложил по рации: "Объект номер14 взят!"
     Дядя Федя уехал  в Кабул, вскоре вернулся с  афганскими  "товарищами" и
занялся сортировкой заключенных.
     Взводу  Моргульцева по рации из штаба приказали:  "Оставаться на охране
объекта. Продовольствие и боеприпасы вам подвезут".
     Выставили посты, заняли под казарму  самое  т?плое помещение с  печкой,
работавшей на солярке, занавесили одеялами выбитые стрельбой окна.
     Моргульцев грелся на  солнышке,  первый раз  увидел  он  здесь  солнце,
курил.
     -  Товарищ  лейтенант. Там  журналисты  приехали, говорят  с советского
телевидения. Пустить?
     - Валяй, пусть сюда идут.
     - Там ещ? афганцев много.
     - Каких афганцев?
     - Человек триста, может, набер?тся.
     - Т-а-к, - растянул Моргульцев, и повторил любимое выражение дяди Феди:
- Бляха-муха! Что им, интересно, здесь надо?
     Впускать  кого-либо в тюрьму  Моргульцев наотрез отказался, связался со
штабом, долго ждал разъяснений. Береженого Бог бережет!
     -  Я на  себя  ответственность  не возьму! Присылайте представителя  из
штаба! Тогда пущу!
     -  Телевидение должно заснять  взятие  тюрьмы Пули Чархи,  -  разъяснил
приехавший полковник.
     - Это мы запросто, сейчас свистну своих гавриков.
     - Вы  не  понимаете,  товарищ  лейтенант. Тюрьму захватывали  афганские
военнослужащие,  из частей,  которые  подняли мятеж против  кровавого режима
предателя Амина!
     - Не понял, товарищ полковник?!
     - Я, кажется, достаточно ясно объяснил, лейтенант!
     Со  сторожевой  вышки,  куда он  было  взобрался,  чтобы  наблюдать  за
киносъ?мкой, Моргульцева согнали - не должен был советский офицер попадать в
кадр. Тогда  он  приказал  солдатам  вынести из кабинета  начальника  тюрьмы
кресло, устроился зрителем в первом ряду.
     -  Так никто  и  не  узнает,  что  это  мы  Пули  Чархи  захватывали, -
расстроился кто-то из солдат. - Никто не поверит!..
     - Это точно, бляха-муха! - обиженно подтвердил Моргульцев.
     С дядей  Федей свидеться  больше не  пришлось, говорили, погиб он через
несколько месяцев.  Где? При каких  обстоятельствах? Никто  толком не  знал.
"Может врут, что  погиб,  а может и  впрямь убили. Он же  комитетчик. У  них
никогда правду не узнаешь..." - решил Моргульцев.
     В первые годы войны  вообще  страшно  было задавать  вопросы, опасались
люди всего. Однажды после ранения Моргульцев в госпитале лежал, спирт  пил с
одним  капитаном. Черноволосый, загорелый, то ли  татарин, то ли таджик. Нос
запомнил - длинный, переломанный в нескольких местах.
     Крепко  тяпнули.  Разоткровенничались по пьяни, кто да  где был, кто да
что делал в Афгане.  Оказывается, обоих судьба забросила в Кабул  в  декабре
1979 года. Походили вокруг да около, да, не сговариваясь, решили не темнить.
     - Я тюрьму брал, - признался Моргульцев. - Пули Чархи. А ты?
     - А я - дворец...
     -  Дворец  Амина?! - Моргульцев даже поперхнулся. Глянул на капитана, а
тот опустил голову, смотрит куда-то себе под ноги. После паузы подтвердил:
     - Так точно.
     Про  дворец  Амина ходили  разные слухи.  И  девятая рота из  Витебской
дивизии  вроде  как  участвовала  в  штурме,  и  КГБэшники  якобы  присылали
спецгруппу.
     Разлили  остатки   спирта,  чокнулись:  "ну,  будем",  выдохнули  почти
одновременно, запрокинув головы, влили в себя, занюхали ч?рным хлебом.
     -  Я  в  "мусульманском  батальоне"  служил,  -  продолжил  после паузы
капитан. - Слышал такое название?
     -  Слышал,  -  соврал Моргульцев. Решил  не расспрашивать,  что  это за
странное название. Какая-то спецчасть, наверняка. - И самого Амина видел?
     - Видел... только м?ртвым...
     - ?..
     Собеседник замолчал, взвешивая все за и против.
     - Он лежал на полу в  майке, в одних трусах,  на груди в  районе сердца
было  большое  красное пятно. Надо было убедиться, что он м?ртв. Потянули за
левую руку, а она оторвалась...
     Моргульцева пот прошиб. "Зачем он мне это рассказывает? Зачем я ему про
тюрьму брякнул? Молчать надо было, молчать!"
     А капитан из "мусульманского батальона" продолжал:
     - Страшно было.  И во  время штурма тоже. Мы ведь прямо как на ладони у
них были,  стреляй  - не хочу. Чудом прорвались. А ещ? страшнее стало потом,
когда  поняли,  что  произошло.  Как-никак,  главу   государства  устранили!
Посадили  нас в самол?т, думали, не долетим. Кто  из знает?.. Казалось,  что
теперь свои  же могут отравить. Зачем оставлять  свидетелей?  Расформировали
нас, разослали по разным частям...
     За завтраком трещала голова. Моргульцев поздоровался с капитаном, а тот
отвернулся, сделал  вид,  что незнаком.  "Наболтал  лишнего!" Пообещал тогда
себе  Моргульцев, что  молчать  отныне  будет. Нечего  гордиться, нечего про
тюрьму бахвалиться!
     За  Пули  Чархи представили  Моргульцева  к  ордену "Красного знамени".
Старшего лейтенанта получил досрочно. Сыну  третий год  ш?л. И как будто кто
сглазил!   Повалилось   все  из   рук,   рассыпаться  стала   доселе   ровно
складывавшаяся жизнь, словно поднялся он на горку и  не удержался, под откос
покатился.  Сперва  жена ушла. Появился  у не?  кто-то, пока в Афгане служил
Моргульцев. Не из части, гражданский субъект. Ув?з е? из Витебска.
     Моргульцев запил,  зачастили  нарекания  от комбата, служба радости  не
приносила, политотдел  на психику  давил, воспитывал. Он по молодости резким
был,  вспыльчивым,  все  больше  посылал  на три  буквы,  по  морде  заехать
торопился, не  успев подумать, кого посылал  и  кому  кулаком нос  разбивал.
Вскоре ЧП на его голову приключилось: дедушки до полусмерти новичка забили.
     Несколько лет ушло на то, чтобы все выправить. Женился второй раз, дочь
родилась. Снова в Афган попросился.
     Про семейные  передряги ротный сослуживцам не рассказывал, но они и так
знали. Кто развелся, кто вновь женился, у  кого где дети остались -  в армии
ничего не скроешь.
     В комнате Моргульцева висел рисунок сына от первого брака. Раз  в месяц
он писал ему короткие записки, отправлявшихся в отпуск офицеров просил зайти
в  Союзе  на  почту,  отправить  небольшую  посылку  с  подарками. Мальчишка
нарисовал самол?ты-птицы, сбрасывающие бомбы-сосульки, горящие танки-букашки
со  свастикой на броне,  на  которые  наступали танки  с красными  звездами,
бегущих между  взрывами  бомб  человечков  с автоматами. В правом  углу  сын
написал печатными  буквами:  "Это я сам  рисовал папа  пришли  мне пажалуста
жвачку"...




     Дни  летели  незаметно,  скапливались в недели, месяцы. Рейды,  боевые,
ранения и  смерть офицеров и солдат -  он  подстраивался под афганский ритм,
превращавший каждую  оборвавшуюся  судьбу в нечто  прозаичное. Смерть бывала
нелепой, трагичной, героической, но более не ужасала Шарагина, как раньше, в
первые  месяцы;  смерть стала  делом обыденным, воспринималась  как одно  из
неизбежных условий войны.
     Шарагин выловил  в стакане  водки две новые  звездочки,  когда  обмывал
очередное звание  -  старший лейтенант. Оформили наградной. Подписал  бумагу
Моргульцев, взглянул лукаво и как-то между прочим, поинтересовался:
     - Любишь потных женщин и теплую водку?
     - Сме?шься?!
     - Значит в отпуск пойд?шь зимой!
     - Как зимой? - расстроился Шарагин. - Да ты что!
     - Надо же кого-то отправлять.
     - Но меня-то за что?!
     -  Зебрев уже  был.  Епимахову - рано. Пусть  втягивается. Значит, тебе
ехать.
     - Давай, может, потом, а? Ближе к весне?!
     -  Потом  будет  суп  с котом, бляха-муха! Свободны, та-ва-рищ  старший
лейтенант!
     - Тогда я завтра в город выбираюсь!

     ...как же без бакшышей-то домой? с пустыми руками?..

     - Я об этом ничего не знаю, - перестраховался Моргульцев.

     Собраться в отпуск офицеру - на то много времени не требуется. Бумаги в
штабе  подписать, вещи в  сумку побросать,  да  выяснить  есть  ли завтра на
Ташкент борт.  Проблематичней с подарками родным.  Да  и себе обновки нужны.
Тут уж время надо. Тут  уж как повез?т.  Чтоб  вылазку в город организовать.
Шарагину повезло. И в лапы патрулей  не попался, и в части  не спохватились,
что полдня отсутствовал старлей.
     Только  приземлились  в Ташкенте,  он сразу помчался  за билетами,  и у
воинской кассы,  разговорился с молодым офицером в джинсовом  костюме. Сразу
признал в н?м афганца.

     ...такие "варенки" только в Афгане продаются... и по роже
     видно - военный человек...

     Как  братья-близнецы  смотрелись  они  с  Шарагиным  со стороны. Первые
джинсы в своей жизни заимел Олег.
     Офицер на тот же московский рейс надеялся место достать.

     ...от Москвы уже поездом...

     Потолкались,  подождали,  выцарапали  билеты. Пока  маялись у касс, дал
офицер Шарагину дельный совета.

     ...а почему бы и нет? сниму с книжки деньги и рван?м к морю...

     Им с Леной предстояло столько наверстывать, все недосказанные в письмах
чувства, волнения, нежность вдвоем заново пережить.

     ...так лучше у моря, чем в родительской квартире... а после моря
     можно и с родителями недельку-другую пожить...

     ...полтора почти месяца - на вс? хватит время!..

     - Квартиру всегда  найд?те. В крайнем случае - комнату. Были б бабки! -
обнад?жил попутчик в джинсах, пока пили пиво в аэропорту.

     Разрывали  Шарагина  волнения.  Не думал он так  скоро родных  увидеть.
Никто не  ждал  его  в  отпуск  раньше, чем через  полгода, только  недавно,
казалось,  в  Афган проводили.  Обрадовались, конечно, но и они - и  Лена  и
родители  -  по-своему рассчитывали  месяцы и  приготовились ждать. А тут на
тебе - позвонил, что уже в Ташкенте, вылетает через два часа.
     Такой сюрприз  обрушил на  родных! Да ещ?  грандиозные планы поездки на
море! А сколько подарков невиданных прив?з!
     Рассказывайте, как вы тут без меня обходились? Справляемся, все хорошо,
сынок, ни о ч?м не волнуйся, милый. Батя только хорош, молчал бы, кто его за
язык тянул, так нет, ляпнул как-то, оставшись один на один с Олегом:
     - Ты с ней поговори.
     - С кем?
     - С Леной.
     - О ч?м?
     - О том, что за хмырь к ней тут клеился...
     Как в лицо плюнул. Мерзко  стало. Не такой он человек, чтоб не доверять
Лене, но  и спросить напрямую  не решился,  вдруг обидится. Не поверил  Олег
словам отца, но внутри червячок поселился,  два дня точился, покусывал. Пока
с  мамой  не  переговорил. Мама все просто и по-женски разъяснила.  Вовсе не
роман никакой, нечего  переживать, ни в ч?м Лена не виновата. Действительно,
был тут какой-то лейтенантик, не здешний, заезжий, из ракетных войск. Увидел
он Лену, влюбился  с первого взгляда. Потом  вернулся спустя какое-то время,
цветы  дарил. Она  только  жалела  его. Что ты с него  возьм?шь?  Сидят  они
месяцами  в  шахте на боевом дежурстве, думать-то больше не о чем, и  чтоб с
ума  не  сойти,  лейтенантик  выдумал  себе  любовь.  Лена  с  ним  серь?зно
поговорила, с тех пор он больше не появлялся...

     ...вс?, проехали... забыли...

     Лена никогда не видела море. Да и он сам тоже. Настюха в своей жизни та
вообще только на речку в деревне ходила.
     - Море - это как сотни рек, - пытался объяснить Олег.
     - Как две или как тли лечки?
     - Больше, очень много речек. И другого берега никогда не видно.
     Деньги летели и летели. Переплатил за билеты. Не  сезон, никто на юг не
летит, а билетов все равно нет!

     ...это только у нас такое возможно!..

     В аэропорт на такси, из аэропорта на такси - благо набежали  денежки за
месяцы в Афгане. Двойной оклад все же. Раньше о таком и не мечтал!

     ...чего их жалеть, деньги-то? ещ? заработаю!..

     Первый раз в жизни независимым человеком себя почувствовал.

     ...потому-то в Союзе много и не заработаешь... если у человека
     много денег, так он же от общего порядка тут же отобь?тся...

     Совсем недавно подневольным и бесправным ощущал себя Олег.

     ..."я другой такой страны не знаю, - напевал однажды пьяный капитан
     Моргульцев, - где так вольно... смирно и равняйсь!"

     Деньги предоставляли мнимую свободу,  пусть  временную, но  возможность
выбирать, пусть временно, но вселяли уверенность.
     В  гостиницу, правда, их  не поселили,  сказали, мол, бронировать  надо
было заранее. Предложил  тогда  Шарагин  взятку, и  это  не помогло. Неловко
получилось у него,  грубовато, никогда раньше  не приходилось взятки давать,
да,   к  тому  же,  уж   больно   принципиальная  попалась  администраторша,
расфыркалась. Лена и Настя стояли  у входа, робко  заглядывали  в вестибюль,
дальше их не пускал швейцар.
     - Ты же ведь самую шикарную гостиницу выбрал, конечно у них мест нет, -
попробовала найти оправдание Лена. - Здесь только интуристы живут.
     - Плевать,  поехали в частный сектор! - Шарагин  махнул рукой, подзывая
такси. - Вдоль моря прокатимся, шеф, покажи нам побережье. Плачу по двойному
сч?тчику!  Будет хороший ресторан по дороге, остановимся на обед.  И комнату
нам надо будет по ходу дела найти, чтоб обязательно с видом на море.
     - Сделаем, командир!
     Прокатил  с  ветерком,  и  ресторан  самый  дорогой  выбрали,  и  когда
расплачивались, Лена только ахнула, сколько денег растратили зря, ради чего?
А Олег светился весь, с гордостью отсчитал сумму и сверху добавил.
     Лена даже не удержалась:
     - Зачем ему ещ?-то было давать?  Он и так с нас содрал втридорога, - не
приучена она была сорить деньгами.  Когда они только  поженились, от получки
до получки едва денег хватало, иногда по  десяточке занимать  приходилось, а
тут такое барство.
     -  На   чай,   -  важно   сказал   Олег,  но  заметил,  что  переживает
бессмысленное, неоправданное растранжиривание Лена,  обнял е?: - Котенок, не
думай о деньгах, заработаем! Вс? у нас будет!
     Настюша  проснулась раньше  всех, разбудила обнимавшихся во сне  папу и
маму,  -  всю  ночь, как заснули, прижимал к  себе Лену Олег, -  старательно
выговаривая, сказала: "Папуська, пад?м на леечку". Море  пенилось, штормило,
дул прохладный ветер, тучи прятали солнце, о купании речи не шло - не сезон.
Гуляли по набережной, и редкие  прохожие с удивлением смотрели на загорелого
мужчину и бледную, белокожую женщину с реб?нком.
     И вспомнилось раннее детство:
     На плечах у отца переплыл он реку! Ничего, не  страшно, когда тебя папа
вез?т! О, если  б только он всегда  таким был! Бодрым, вес?лым.  Если б чаще
шутил, смеялся!  Но бодрым  и вес?лым  папа  был  только тогда, когда крепко
выпивал. И  тогда  выпили  они с друзьями хорошенько.  Разлеглись  на травке
возле нарезанных овощей, колбасы, бутылок, кто с ж?нами, кто - сам  по себе.
Отдыхают офицеры.  А Олег срезал удилище, привязал леску,  крючок, поплавок,
груз -  рыбачил.  Повеселились,  отдохнули и пора  закругляться,  настаивала
мама, замечая что переусердствовали мужики, пошатываются, языки заплетаются.
И  пуще  заволновалась   мама,  когда   мужчины  собрались   купаться:  вода
прохладная,  застудитесь,  и  мальчишку  незачем  с  собой  тянуть!  Ничего.
Будущему  офицеру  полезно  такое  закаливание! Разделись,  как по  команде,
вбежали в  воду, брызгаются.  Кто-то  нырнул поглубже. "Пош?л  икру метать!"
Смех. Пьяному  действительно море  по колено! И вовсе  не  такая уж холодная
вода, мама! Олежка, запрыгивай! Отец присел. Садись удобней. И кто-то запел:
"Но от тайги до британских морей, Красная армия всех сильней!" Папа разрезал
воду, как торпедный катер. Переплыв?м, сын?! Не боишься?! Нет! Тогда айда на
другой  берег! Но плыть  с  сыном на  плечах  тяжело. По дну пош?л отец.  На
цыпочках, вода - до подбородка. Течение сносит вправо.  Олежка весь светится
от счастья.  Напрасно  мама волнуется!  Помахал ей рукой! У нас вс? отлично!
Другие искупались, обсыхают,  трусы  в кустах  выжимают, на одной ноге голые
прыгают, никак  другой ногой  в  трусы не попадут, разогреваются,  чтобы  не
замерзнуть,  руками, как  мельницы,  крутят, курят, по стопочке  опрокинули.
Папа же упрямо ид?т дальше... На том бережку песчаный пляж. Не долго уже. Но
пошатнулся папа, стал погружаться под воду! И Олежка окунулся, сполз с плеч,
под воду  нырнул,  забарахтался,  не умея  толком  плакать.  Мама на  берегу
вскрикнула. Кто-то прыгнул в воду, поплыл спасать.

     ...только бы не утонуть!..

     А  папа.  Где  папа?  Снесло  Олежку  течением  в  сторону.  Папа  тоже
захл?бывается. Не плыв?т. Лицо искривилось. Как щенок  бултыхается  Олежка в
воде.  Держится на плаву из последних сил. Захл?бывается. Наглотался воды. В
л?гкие  вода  попала!  Закашлялся.  А  спасение  близко!  Доплыли  до  него,
ухватили, к берегу тащат! И папа кое-как выплыл...
     Обошлось! Спасли  мальчишку! Не надо сл?з! И ругаться не надо! Никто не
виноват. Бывает. Ногу свело. И кто  же знал, что там такая яма будет, что по
дну  не перейти? Как  в пропасть провалился... Налей лучше штрафную и пацана
растереть как следует...

     ...Настюшку научить плавать! в следующий же отпуск!..

     Как  назло  начал  накрапывать дождь. Они  пообедали в кафе,  на  рынке
фруктов  накупили.  Снова,  как  показалось  Лене,  забылся  Олег:  даже  не
торговался, будто  стыдно ему было торговаться  из-за одного рубля, сорил  и
сорил деньгами. А из таких рублей какая сумма набегает! Торгаши чувствуют, у
кого  деньги  есть,  цены сразу  взвинчивают.  Смолчала  Лена,  поняла,  что
шикует-то  он ради них, приятно ему побаловать их свежими фруктами. Не стала
упрекать  его в  том,  что  деньги тратит зря,  и  не экономит вовсе.  Зачем
настроение  ему портить?  Сам  потом пойм?т,  остановится, перестанет сорить
деньгами, сообразит, что на обратную дорогу оставить надо.

     Через  неделю  на  море  Настюша  зашмыгала,  зачихала,  скоро  насморк
перебрался к Лене, и последним заболел Олег.

     ...тоже мне отпуск!..

     - Забыли  бросить в море  монетку, -  спохватилась  Лена.  Вернулись на
берег.  Поставили  чемоданы, подошли  к  воде. Под фиолетово-синими облаками
кричали чайки.
     -  Чтоб вернуться,  -  пояснил  Олег. Вложил  в маленькую  руку  дочери
двадцать копеек. - Кидай. Примета такая есть.
     Монета зазвенела о гальку...

     Первый отпуск с  войны всегда проносится незамечено. Слишком колеблется
в  первый отпуск офицерская  душа  -  между семьей и  службой,  слишком мало
сбывшихся  побед и слишком много ожиданий впереди.  Разрывался Шарагин. Да и
не планировал  он так быстро родных увидеть, мать с отцом, когда забирал  он
Лену и то удивились, никто не ждал его в отпуск раньше,  чем через год, а то
и больше после отъезда в Афган.  Обрадовались, конечно, но  и они - и Лена и
родители - по-своему рассчитали месяцы и приготовились ждать. А  тут на тебе
- позвонил, что уже в Ташкенте, вылетает через два часа.



     Вся эта  история  произошла  без  него,  пока  Шарагин был  в  отпуске.
Появился в  роте "сын  полка". Дело  в  том, что  щенка  приютил  на  выезде
Епимахов. Боксер - ни  боксер,  овчарка - ни овчарка. И не пойм?шь сразу. Из
комендантской бригады  подарочек. Визгливый, наивный, забавный,  доверчивый,
добродушный. Доброта так и хлещет наружу. Кто ни подойд?т, кто ни погладит -
хвост  пропеллером запустит, оближет. Бойцы его "сыном  полка"  прозвали или
просто "Сын". На боевой машине пехоте ехал щ?н, как настоящий  десантник.  И
на афганцев  мигом тявкать научился. Куда его только девать?  Погода зимняя.
Пропадет. В роте не оставишь.  Не на заставе ведь рота стоит - в полку. Иные
порядки.  Одно  дело у  саперов собаки обученные,  породистые, другое дело -
"сын  полка", беспризорник, дворняга.  Прознает  Богданов  -  вздрючит  всех
подряд.
     Привезли все-таки Сына в полк. А что дальше?  В казарму его не возьм?шь
и возле казармы будку не поставишь. В парке боевой техники, в самом укромном
местечке  домик устроили  из ящика.  Старый бушлат  подложили,  чтоб  теплее
спалось,  и  носили еду  -  объедки  из столовки.  Чаще других  наведывались
Мышковский с Епимаховым.
     Моргульцев, ясное  дело, как ему и положено, нахмурился, ворчал. Однако
сам был замечен в тайном подкармливании щенка. Боец рассказал Епимахову, что
ротный  втихаря  прин?с  Сыну  кашу с туш?нкой,  командам "сидеть", "лежать"
обучал,  да только щенок  пока  совсем несмышленый,  обслюнявил  от  счастья
ротному всю форму, грязными лапами попачкал - до лица все достать хотел, нос
ротному облизнуть.
     Рассудил  Епимахов как:  перекантуется, откормится  малость щ?н,  а  на
выезде пристроим, если уж никак нельзя будет оставить, на заставу определим.
     Так и  сложилось бы  все, не  попадись Сын  под  ноги Богданову.  Тогда
Мышковский его кормил и, узрев начальство, успел  нырнуть за  БМП.  А Сын не
привык  на  своей  территории  прятаться.  Свою  территорию  надо  охранять.
Неудачно получилось. Сын ведь не  научился  в  званиях разбираться. Ему  что
рядовой, что лейтенант,  что подполковник - все  одинаково. И генерала бы он
не сумел отличить от капитана.
     Выскочил  щ?н  из-под  БМП,  охраняя  вверенную  боевую  технику  роты,
тявкнул. Не  со  злобы, не по-настоящему. Не  как на афганца,  -  в  запахах
разбираться научился щенок, - предупредительно тявкнул, мол, осторожно, меня
здесь  как бы на пост  охранять поставили. И  не убежал, не спрятался, а под
ногами и остался стоять. Хвостом  виляет, мол, жду приказаний! А Богданов  с
кем-то разговаривал, от неожиданности попятился и отдавил Сыну лапу.
     Визгу было! Мышковский высунулся из-за брони, а выйти побоялся, шмыгнул
обратно. Обиделся на Богданова Сын, затаил недоброе чувство. Уж очень больно
наступили ему на лапу ботинком. И за что?
     Богданов чертыхался, приказал выяснить, кто собаку в полк  приволок.  И
Моргульцеву всыпал  за то,  что в  зверинец  парк боевой техники превращает.
Приказано было очистить территорию от бездомных собак. В срочном порядке.
     Моргульцев  вызвал  Епимахова,  накричал  и велел от  Сына  избавиться.
Епимахов умолял хоть несколько деньков подождать, пока  он  с кем-нибудь  не
договориться, пока куда-нибудь не удастся Сына пристроить.
     А через два дня Сына нашли в парке. Из пистолета пристрелили щенка.
     Говорить на эту тему в полку не  говорили,  каждый отдельно  переживал,
молча, уединенно, и Епимахов  и Мышковский поклялись выяснить, кто застрелил
Сына. Все указывало  на Богданова. Только как  докажешь? А если  и докажешь,
что это  изменит? Речь ведь не о  человеке. Солдат или офицер погибнет, и то
не всегда докопаешься до всех обстоятельств смерти, а тут - дворняга.
     Часовой  признался  Мышковскому,  что действительно  приходил  Богданов
лично в парк, проверял, там собака или нет.  "А выстрел слышал?" Нет, ничего
не слышал  часовой,  ничего  больше не сказал.  Подумаешь,  щенка  потеряли!
Скажешь,  что  слышал, а  Мышковский  пойд?т и застрелит подполковника.  Вот
тогда будет история! Всех затаскают, и особый отдел, и прокуратура...




     Ничего  не изменилось  за полтора  месяца  в  полку. Уезжал  в  отпуск,
беспокоился Шарагин: а что если боевые? Воевал-воевал, и на тебе - пропустил
операцию важную. Как же так, все поедут, без него?!

     ...не годится... обидно...

     По большому сч?ту, однако, ничего он не пропустил. Так, пару выездов.

     ...будто и не было отпуска... будто никуда не уезжал...

     Епимахова разве что опалила война: несколько раз под обстрел попадал, у
самого уха пули свистели,. И ничего. Гордый ходил теперь лейт?ха.

     ...точно с женщиной первый раз в жизни переспал...

     Как и любого по-хорошему честолюбивого и  тщеславного молодого офицера,
Епимахова необходимо  было какое-то  время удерживать  за воротник, чтобы он
сам  определил  разницу между  романтикой  побед  и  настоящим  боем; кто-то
непременно  должен был  охлаждать  пыл новичка, рвущегося под пули,  дабы не
постигла его участь многих новоиспеченных лейтенантиков, прибывших в Афган и
не  дослуживших  и до  первого отпуска.  В  данном  случае, никто,  по  всей
видимости, этим не занимался. Просто везло Епимахову.
     - Мне нагадали, что от пули я заговорен, - заявил он возвратившемуся из
отпуска другу.
     - Это кто тебе такую ерунду сказал?
     - Цыганка.
     - Сплюнь. Вот так-то лучше. И по дереву постучи...
     Втягивался  новичок  в  военно-полевой  быт.  Учился  убивать,  хлестко
ругаться матом,  не  удивляться  смерти.  Прибарахлился:  поднакопил  чеков,
поторговался в  дуканах, в военторге потратился, отоварился  по мелочи  -  и
джинсы,  и  сувениры, и безделушки, - в общем, стандартный  набор советского
офицера в Афганистане.
     Появился у него надежный друг  - водяра, проверенное  веками российское
лекарство от многих  бед и сомнений,  от печали и тоски  душевной.  Епимахов
утратил свою восторженность, сделался немножко циничным, потому как на смену
уверенности  в  спасительную  роль  Советской  Армии  в  Афганистане  пришло
разочарование.
     Чувства  свои он никому не обнаруживал, только  Шарагину приоткрывался,
иногда,  если, бывало, курили  вдвоем на улице,  особенно после водки, когда
мысли и язык раскрепощались.
     Рассуждали о стране, в которой родились, выросли и служили.
     Рассуждали  о войне, что  свела таких  разных людей вместе. Переживали,
терзались, что так глупо порой, непродуманно, впустую

     ...расходуется русская силушка...

     бросаются батальонами, полками, не берегут людей, не берегут армию.
     Воздерживались обсуждать только одну тему - возвращение домой.
     Нельзя  на  войне,  где  ты  временно переда?шь  жизнь в руки  судьбы и
случая, где  ситуация может запросто потребовать от тебя  вынужденной жертвы
ради  друга, ради цели,  ради  принципа,  - нельзя  на  войне  планировать и
расписывать дал?кое, оставленное в ином мире, с иными ценностями будущее, по
крайней   мере  во  всеуслышанье  не  стоит  это   делать.  Запросто   можно
просчитаться.



     глава восьмая
     ГЕНЕРАЛ



     40-я общевойсковая армия или "Ограниченный контингент советских войск в
Афганистане" была очередным незаконнорожденным реб?нком  великой империи под
названием  СССР.  Родители  -  ЦК  КПСС  и Министерство  обороны  - всячески
скрывали  свой  грех, и  поэтому, наверное,  народу советскому не  позволяли
упоминать о реб?нке, как если  бы он  совершил нечто крамольное, преступное,
порочащее весь род.
     Мало  знала многомиллионная  страна о той войне, мало интересовалась, и
потому не очень-то и переживала за то, что почти десять лет на южных рубежах
тянулись  боевые действия. Только те,  чьи мужья  и сыновья  уезжали в Афган
молча тревожились за их судьбу. Те же, кому довелось служить в "Ограниченном
контингенте", особенно  в первые годы  после ввода войск, не  смели  и самым
близким людям довериться и поделиться испытаниями и переживаниями, выпавшими
на их долю, обсуждать афганскую войну опасались.
     К  другим  незаконнорожденным  детям, что  хозяйничали в странах  более
преуспевающих  и  неохваченных  войной,  -  в  Венгрии,  Польше,  Германской
Демократической  Республике,  Монголии,  Чехословакии,  родители  относились
более благосклонно.
     Послали 40-ю  армию  в конце 1979 года на чужбину, послали по  вздорной
прихоти, и она усердно, на протяжении многих лет, пыталась  заслужить любовь
и  расположение стареющих,  и слегка выживших из  ума родителей.  Заслали  в
чужие края, чтобы покой она охраняла, значимость и силу империи преумножала,
чтобы   содействовала  расширению   и  процветанию  владений,   и  без  того
бескрайних,  неохватных.  Но  поскольку  империя была не совсем  обычной,  и
последней, по сути, империей ХХ века, выходило в ней вечно все наоборот.
     Вместо  того, чтобы  получать прибыль от  подвластных земель,  отдавала
сво? кровное, делилась последним куском, и могущество е? таяло.
     Подданные великой  империи не  ведали, отчего  живут  они плохо, почему
никак  не  наступит  обещанное   давным-давно,  на  заре  Советской  власти,
процветание и  изобилие;  они искренне  верили в  богов, которые выдумали  и
создали  новую империю; подданные  были  романтиками,  людьми наивными,  они
любили слушать  обещания, верили  в чудеса,  и в мыслях  допускали, что чудо
запросто  может  произойти в любой  момент, как в русской сказке,  в которой
выплывает вдруг золотая рыбка и исполняет все желания.
     Впрочем, особого выбора  у них не было. Сравнивать свою империю было не
с  чем. А  их  историческую  память  давно  укоротили  всяческими  "краткими
курсами".

     ..."если вы никогда не видели японского телевизора, советский
     телевизор - самый лучший в мире", - как-то, после поездки по дуканам,
     с горечью сказал капитан Моргульцев...

     ...ещ? он любил повторять, что "советские часы - самые
     быстрые в мире, а советский паралич - самый
     прогрессивный"...

     Разные слухи ходили в среде военных об истинных причинах ввода войск.

     ...армия, в конце концов, на то и армия, чтобы воевать, а коли войны
     все нет и нет, надо е? выдумать...

     Армия  великой  империи,   по  сути  дела,  более  тридцати   пяти  лет
воздерживавшаяся  от  крупных  боевых  операций,  вдруг решила  поразмяться,
поупражняться  в реальных  условиях, проверить, все  ли оружие, созданное  в
последние годы, действует должным образом, испытать технику новую, проверить
в деле командиров и тактические разработки, которые они усваивали в училищах
и  академиях; Армии Советской нужен был  враг, а  поскольку враг не нападал,
решили,  что  пора самим что-нибудь придумать,  какой-нибудь  дальний  поход
организовать,  благо  идеологи  к   этому  времени  закончили  работать  над
очер?дной главой из сказки о мировой революции. Глава называлась Афганистан.
В  ней, как  всегда  просто  и убедительно,  доказывалось,  что  возможен, в
отдельных случаях, переход  страны сразу  из феодализма в  социализм,  минуя
промежуточную, капиталистическую стадию.

     ...мышцы при долгой езде на броне затекают, - вот также и
     армия и идеология устали сидеть без дела, на привязи, притомились
     от ожидания...

     Извиниться и  уйти гордость не  позволяла, ошибки признавать империя не
умела.  Да  и  были  ли такие  примеры в  истории,  чтобы  империя  искренне
раскаялась в содеянном и смиренно ретировалась с захваченных земель?
     И  с   первых   дней  своего  существования   жизнь  40-й  армии  пошла
наперекосяк.

     ...как там вс? на самом деле решалось с Афганом? поди разузнай! а
     коли промах дали - обидно... за дурачков нас держать не надо!
     повоевали несколько лет, понятно стало, что не клеится, надо тактику
     менять, надо хитрить... или уж прекращать церемониться
     и крушить их всей мощью...

     ...геополитику и мы понимаем, даже на уровне взводного, не
     маленькие... на то и вооруженные силы, на то и десантные войска,
     чтобы страну оградить от внешней опасности, чтобы первым удар
     нанести, так сказать, привинтивно, чтобы разгадать задуманное
     противником и пресечь! и слабоумному понятно: в маленьком
     Афганистане две идеологии столкнулись, уп?рлись рогами, и будут
     биться до конца... нашла коса на камень!.. с кремлевской колокольни-
     то им, поди, видней... больше обозреть удается, дальше, впер?д
     заглянуть... тут не все так просто... не все нам известно... много
     подводных камушков... так что, опять же, лучше и не спорить... лучше
     не противиться, не заниматься мазохизмом... коли сам не все до
     конца знаешь... есть приказ - впер?д... на старости лет, в отставке
     анализировать будем... к тому времени все и разъяснится...
     надеюсь... а сегодня задача простая - не споры вести о мировой
     революции, а духов давить...

     ...никто не спорит, мы гильзочки от мелкашки по сравнению с теми,
     кто верховодит в политике - с тяжелой артиллерией... для меня
     рамками полка все определяется, я и дивизию, при всем желании, не
     увижу, а им вон какой широкий охват нужен - вся страна, все военные
     округа, вся промышленность, и за бугром, что твориться, вынюхать,
     разведать, чтоб опередить америкашек, чтоб не пасть лицом в
     грязь... видят ли? должны! все ли учли? не могли не учесть! тогда и
     вопросов быть не должно! надо - так надо! обрисуйте картину - мы
     поймем! и победим! не отступим! только потом на своем стойте,
     потом не переиначивайте мнения и точки зрения, чтоб уж до конца
     вместе! интернациональный долг, так интернациональный долг!
     самое опасное - половинчатость! самое обидное - когда кто-то назад
     пятится! и грош цена тогда подвигам и орденам русского солдата...
     не чувствуешь, что выдержишь до конца, так нечего и вызываться в
     драку!..

     Вечером утомительная  жара отпускала.  Свежело. Особенно на сбереженных
аллеях на территории штаба армии. Суета у бывшего дворца Амина, тр?хэтажного
каменного  массива  с  колоннами на  высоком  холме,  находящимся  почти  за
городом, да и в самом дворце,  где располагалось  командование  40-й  армии,
затихала  до  восхода солнца.  Люди становились свободнее в  настроениях и в
формах одежды.
     В декабре  1979  года дворец сильно пострадал, когда империя  приказала
ликвидировать  тогдашнего  лидера Афганистана  Хафизуллу  Амина.  По  иронии
судьбы,  Амин,  настоятельно  призывавший  Советский  Союз  ввести в  страну
войска, первым от удара этих войск и погиб.
     С  годами  на прилегающей  к  дворцу территории  выросли многочисленные
военные  части.  На небольшой, размером  в  несколько квадратных  километров
территории,  усердно  охраняемой от самих  афганцев,  построили  городок,  и
установили, как  заведено, советскую власть  в  одном отдельно взятом районе
Кабула.
     За домом  офицеров  в  открытом кинотеатре,  прямо  как в  черноморском
санатории, крутили  художественный  фильм, и реплики из картины  повисали  в
воздухе над прохаживающимися вдоль аллей редкими парочками.
     Промчался к выезду в город на красных  "Жигулях" кто-то из гостивших  в
штабе армии советников.
     Из  полумрака  вынырнули  четверо  солдат  в  бронежилетах,  касках,  с
автоматами за  плечами.  Их  вел  сержант,  сменявший посты. Один  из солдат
прятал в кулаке сигарету, и так, чтобы никто со  стороны не приметил,  время
от  времени  затягивался, выпуская дым  вниз, под  подбородок. Они подошли к
магазину  военторга, остановились,  постояли  с полминуты,  один за  другим,
повернув  головы вправо, и  через стекло  высматривали в  освещ?нном, пустом
зале  заграничные  товары: обувь, спортивные костюмы,  японские магнитофоны,
недоступные по ценам для солдатни.
     В дневное время попасть сюда солдату вряд ли бы удалось, не  солдатское
это дело ходить по магазинам, никто не отпустит его из части, да и денег  на
то  у  солдата  нет;  оставалось  вскользь,  урывками наслаждаться импортным
изобилием. Мечтать о лучшей жизни никому не запрещено, даже солдату.
     - Фирма!
     - Кто носит фирму Адидас, тому любая баба даст!
     - Топай, валенок сибирский! - приказал сержант.
     После  ужина в кругу таких  же как и он сам генеральских чинов и партии
на  бильярде  в гостинице  Военного  совета, выстроенной у подножия  дворца,
Сорокина потянуло  на свежий  воздух. Накормили очень вкусно,  по-домашнему.
Для  генералитета  всегда готовили  отдельно,  продукты выделяли  особые.  И
официанток отбирали в гостиницу  Военного совета милых, приятных, с хорошими
внешними данными.
     Сорокин высвободился от различных приглашений в гости,  решил отдохнуть
от застолий, проветриться  перед сном,  лечь пораньше спать,  чтобы утром  с
ясной  головой  лететь  на боевую  операцию.  Переодевшись  в  тренировочный
костюм, он покурил  на  улице  и  отправился на прогулку по  городку,  чтобы
переключиться от дневных забот.
     Его  никто не узнавал в  лицо, не брал под козырек, не приветствовал, и
это   нравилось  генералу.  Это   означало,  что  он   здесь  временно,  без
определенной  штатной  должности,  не обремененный повседневными  вопросами,
связанными с боевым  управлением и личным  составом.  В то же  время, он был
наделен  большими полномочиями, и факт  этот  придавал генералу  неописуемую
гордость..   Полномочия   предполагали   его  ответственность   в   вопросах
партийно-политической работы, а значит, касалась всех и каждого.
     В  армии   всегда  существовало  деление  на   генералов  популярных  и
непопулярных, известных  и  неизвестных, значимых  и незначимых. Различались
генералы  по  должностям,  которые  занимали,  по норову,  и по тому,  каким
образом получили свои звания и должности.
     Сорокин был из числа тех, кому  погоны достались благодаря Афганистану.
Он на собственной шкуре познал, что такое война, заслужил полковничий чин не
за письменным столом в Главном Военно-Политическом Управлении,  а под огн?м,
и  следующее звание  пришло за участие в войне, потому,  что в восьмидесятые
годы офицеры-"афганцы" составляли движущую силу Советской Армии, им отдавали
предпочтение, на них делался основной упор.
     Прогуливаясь   по   территории  штаба,   Сорокин   замечал,   насколько
основательно  построен городок штаба армии, припоминал вычитанные недавно  в
справке цифры  - в какие-то  там  сотни  миллионов  рублей  оценивалась  вся
армейская недвижимость в Афгане - и сравнивал с палаточным бытом  первых лет
войны.
     Целый батальон однажды завшивел. Наведался он как-то туда из дивизии, а
там, мать честная, солдаты грязные, немытые, чумазые, чешутся не переставая.
Определил тогда Сорокин всему батальону банный день, а форму приказал сжечь,
и  палатки все перетряхнуть,  и  белье  постельное простирать,  прокипятить.
Солдатне-то   что,  солдатне   баня  праздник.   А   командиры   в   панике,
сквернословят,  как быть,  как ослушаться дивизионное  начальство, тем  паче
начальника  политотдела?  Кому  пожаловаться  на политработника?  Никому  не
пожалуешься. Сорокин звонит  в дивизию, докладывает, что,  мол,  так и  так,
мол, докатились, в грязи, как последние свиньи живут,  и требует:  выдавайте
новое  обмундирование, часть не боеспособна. Ему  комдив  кричит, что сдурел
он, что саботаж это, что под трибунал его  отдаст. Не струхнул Сорокин, да и
обратного пути не осталось, дымились  гимнастерки  и  брюки.  На  всю  армию
разразился скандал.  Добился  все  же своего,  привезли  с  вещсклада  новое
обмундирование. А  куда  б они  делись?! Так-то он о  людях  заботился  в те
нелегкие  годы,  за  правду   бился,  сво?  мнение   отстаивал.   Не  всякий
политработник на подобное решится!
     Теперь  все   изменилось.  За  нынешних   военнослужащих,  обеспеченных
добротными   модулями,  кондиционерами,  банями,  магазинами,  кинотеатрами,
прачечными   комбинатами,   пекарнями,   кафе,    парикмахерской,   Сорокин,
разумеется, радовался, и все же жалел тех, кто мерз под шинелями в ту первую
после  ввода войск зиму. Тех неустроенных солдат и  офицеров, что подняли по
приказу и отправили "за речку"  оказывать интернациональную помощь. Жалел он
и  самого себя,  того, что  мерз и  терпел  вместе  со всеми первый  военный
афганский год.
     Он  гордился,  что был в числе первопроходцев. Ему даже  представлялось
перед командировкой в Кабул, что подобный опыт придаст ему большее уважение,
но,  к своему разочарованию, обнаружил Сорокин,  что  никто из  офицеров, по
сути,  и не  интересуется,  каково  было им  служить  в  восьмидесятом.  Для
полковников  и  генералов,  с  которыми  ему  пришлось  общаться  в  Кабуле,
Афганистан  существовал, в  основном, в  настоящем времени, но  никак  не  в
прошедшем. Заглядывали иногда  в будущее,  поскольку люди все же  задавались
вопросом,  а  как же  дальше, что  будет потом, и  не  собираются  ли там, в
Москве, выводить ограниченный контингент.
     Сорокин  прош?л  Дом  офицеров,  перед  которым торчала  на  постаменте
одинокая нелепая фигурка Ленина, остались позади выделяющиеся среди фанерных
модулей  каменные  здания с квартирами  командного состава  армии. Навстречу
потянулись зрители с киноплощадки.
     Была и ещ? одна,  тайная причина для вечерней прогулки, о которой  знал
только он  сам.  Где-то  внутри  он  надеялся, что -  чем  ч?рт не  шутит  -
познакомится с  какой-нибудь интересной особой, коих на  территории  городка
водилось предостаточно.
     Весь прошедший день заглаживал Сорокин один инцидент. Группа  спецназа,
совершавшая  обл?т  окрестностей   города  в  поисках  духовских  караванов,
остановила  автобус.  С вертол?та дали  предупредительную  очередь, сели для
досмотра, а  когда бойцы высадились  на дорогу, автобус неожиданно тронулся.
Спецназ запрыгнул в вертушку,  пустился в погоню, и открыв  огонь, превратил
автобус  в  решето.  Из  двери  кровь  текла  ручьем,  а  внутри  обнаружили
четырнадцать трупов мирных, вроде бы, жителей. Оставшихся в живых пассажиров
командир  группы ув?л  за  сопку и  пристрелил  из  пистолета  с глушителем.
Водителя  только  не добили. Челюсть  у него отвисла, решили, что готов. То,
что его лишь ранили, выяснилось слишком поздно, когда он оказался свидетелем
в этом деле. Иначе бы списали все на духов.
     Сорокин был доволен тем, как он повел себя в этой  щекотливой ситуации.
Он  постарался  замять  все дело,  применив  ряд  дипломатических  ходов при
встрече  с членами  афганского ЦК  и  их  советниками, свалив все  на район,
который считается ненадежным, духовским, и сообщив, что по данным  афганской
же  разведки  в  этот  день  ожидали  караван  с  реактивными  снарядами.  В
довершение всего, Сорокин  заметил,  что, пожалуй,  вообще  стоит прекратить
обл?ты спецназа. Собеседник-афганец испугался  брать на себя ответственность
за такое решение и  заявил, что,  конечно  же,  это печальное недоразумение,
что, мол, все понимают необходимость разведки и спецназа.
     Конечно же, он сожалел о  случившемся,  но на войне случалось и худшее.
Бывало,  что  целый  кишлак  по  ошибке  громила  артиллерия,  бывало,   что
корректировщик давал поправку и собственные части накрывали огн?м. Ничего не
попишешь. Война есть война.
     Когда  он  вернулся с прогулки  в гостиницу, в  холле перед телевизором
сидела  новая  дежурная -  молодая, эффектная  брюнетка. Советские программы
телевидения в Кабуле ловились хорошо.
     - Спокойной  ночи, - выпрямив спину  и втянув и почти незаметный живот,
пожелал Сорокин.
     - И вам спокойной  ночи, - помахала накрашенными  ресницами дежурная, и
уставилась  в  телевизор.  Девушка  держала  расстояние,  не  полагалось  ей
заигрывать с проживающими генералами.
     В  своем  номере  Сорокин  долго  трепался   по  ЗАСу  -  засекреченной
автоматической  связи - со знакомым в Главном Военно-Политическом Управлении
в  Москве, от которого  надеялся  узнать последние  новости, расспрашивал  о
погоде в столице. Знакомого же интересовали вопросы вполне прагматичные:
     - Собираюсь  в  твои  края,  - голос  в  ЗАСе звучал  сдавленно,  будто
человека на  другом  конце  линии  зажали  в  тиски  и выдавливают  из  него
искаженные болью слова. - Хочу видеомагнитофон... И костюм. Мне сказали, что
костюмы "Адидас" завозят.
     -  Есть.  По  талонам.  В  штабе  армии  один  полковник,  председатель
парткомиссии  занимается  распределением.  Нам  на  опергруппу выдали  всем.
Видеомагнитофонов мало, а за костюм не переживай, сделаем.
     -  Ты, Алексей,  договорись, чтобы на мою долю оставили  "видик".  Я на
следующей неделе прилетаю, - гнусавил в трубку знакомый из Москвы.
     -  Постараюсь. А я тебя вот о  ч?м  попрошу.  Завтра на боевые вылетаю.
Позвони моим, передай привет. Скажи, у меня вс? нормально.
     Как правило, высокие чины в армии,  прежде всего политработники,  и дня
не  могли прожить без  длинных  разговоров с дальними  штабами,  округами  и
ставками. Иногда человеку,  не посвященному  в премудрости  высшего военного
образа жизни, могло показаться, что ЗАС изобрели специально  для  генералов,
чтобы они могли в любую минуту связаться с друзьями, знакомыми и  выведать у
них последние новости, обменяться слухами, предположениями, узнать о погоде,
рыбалке в том или ином военном округе необъятной страны Советов.
     Поутру, пока Сорокин  завтракал,  к гостинице Военного совета подъехала
его  белая  "Волга" с  афганскими  номерными  знаками  и зашторенными  сзади
окнами, встала  меж  двумя  "УАЗиками".  Шофер  генерала,  тихий,  улыбчивый
солдатик Сашка  пребывал в хорошем настроении. Он наконец-то привел машину в
полный порядок. Прежний водила перед дембелем чуть не  угробил е?, наплевать
ему было,  пачкаться  не  хотел. Пришлось  всю  коробку передач  перебирать,
клапана  регулировать,  прокладку  менять,  подвеску  проверять,  и  на  все
запчасти  выцыганивать, выкручиваться.  Просто так никто ничего не даст.  Не
одна его "Волга"  генеральская, другие  машины есть,  и подавать  их надо не
менее важным начальникам.  Провозился Сашка долго, ночами в гараже трудился.
В дневное  ведь  время  машину  на  выезд требуют, и  если только  совсем не
развалилась, не поломалась, будь добр, подавай.
     Сашка  слушал  музыку,  что звонко  и пискляво лилась  из  портативного
магнитофона,  лежавшего  между сиденьями. Он  не знал,  кто  поет  и  о ч?м,
поскольку певица пела по-английски, но  ему нравилась заводная мелодия и вс?
время повторяющийся припев про какую-то Марию Магдалину. Сашка слушал музыку
и мечтал  в своей простой  и  искренней солдатской  голове, как верн?тся  он
после  службы в Афгане в родной пос?лок в Архангельской области, и как будет
ходить в джинсах "Монтана" - пока, правда,  не купленных,  - самых  крутых и
очень не деш?вых для  солдатни джинсах  из кабульского дукана. И ещ? будет у
него ручка  с кварцевыми часами. Вот ручку Сашка уже купил. Кореша помрут от
зависти!
     Мечты  о  гражданке  оборвались,  когда  к  гостинице  подкатила ч?рная
"Волга".  Из не? вылез водитель и небрежно, одним  пальцем  поманил-приказал
Сашке подойти. Сашка выключил  магнитофон. Он ненавидел этого  коротконогого
молдаванина, который готовился к дембелю, и потому считал, что вправе тащить
на  продажу из  гаража все,  что под руку попадает.  Вместе  с  дружками они
мастерски избавлялись от ворованного.
     Положение  Сашки  было   незавидное,  солдатское,  дал?кое  от  дембеля
положение, а  значит, деду  надо  было  подчиняться.  Молдаванин похлопал по
плечу:
     - Куда сегодня твой собирается?
     - На аэродром поедем, - Сашка заволновался, ожидая подвох.
     - Я тебе в багажник положил кое-что.
     - Зачем? Я же сказал... я же не могу... - взмолился Сашка.
     - Можешь,  -  пригрозил  молдаван.  -  У меня, блядь, дембель  на носу,
закупаться  пора. А  разве  дедушке  можно  рисковать? А  на тебя  никто  не
подумает. Ты у нас честный. Не продашь - вечером лучше не возвращайся! Лучше
к духам уходи!
     Не  умел Сашка воровать,  не  умел врать,  и  не  хотел  участвовать  в
махинациях. Раньше, до того  как его посадили на машину, проблем не было. Он
видел,  знал, что  старослужащие, да  и из  его  призыва,  те, кто посмелей,
попроворней, растаскивают и вывозят  в город  запчасти. Ребята говорили, что
неделю назад  утащили  в  городке три кондиционера.  А вдруг молдаван именно
конд?р запихнул в багажник "Волги"? А вдруг автомат краденый или боеприпасы?
     - Поедешь к Китабуле, знаешь, где его мастерская, отдашь ему товар.
     - ?..
     - Я с тобой, деревня, спорить не собираюсь. Мудило архангельское!
     -  Меня  же  на  КПП остановят...  -  начал было  Сашка,  но  не  успел
договорить - молдаванин резко двинул ему кулаком в ухо, да так сильно, что у
Сашки на секунду искры посыпались из глаз.
     - С генералом  не  остановят, - молдаванин направился к своей машине: -
Вон твой появился.
     Сорокин, входивший в малочисленную всесильную группу советских военных,
заправлявших в Афганистане, заметно выделялся среди  подобных ему  по званию
дивизионных и  штабных офицеров.  Выделялся  независимой  манерой поведения,
поскольку знал, что выше  него только несколько человек.  С ними он вел себя
либо почти на равных, либо подчеркнуто преданно и уважительно,  когда звание
подбиралось к маршальским  звездам. Обращал  также на себя внимание  генерал
из-за щегольского камуфляжного обмундирования, формы, хотя и полевой, чем-то
смахивающей  на ту,  что  носил  летный состав,  но  иного, более добротного
покроя,  с золотыми  погонами  на плечах, с узенькими красными полосками  по
бокам.
     Сорокин постоял недолго на  крыльце гостиницы, что-то  обсуждая с двумя
генералами,  после чего  все  трое  распрощались, разошлись  каждый к  своей
машине, разъехались на службу.
     Пальцы  у  Сашки  дрожали,  и  он обхватил крепко  руль. Надо  же  было
вляпаться в  такую историю! И сделать он ничего не в силах. Идти на конфликт
с дедами  в  гараже  - дело  гиблое.  А  если  он все  сделает,  как  сказал
молдаванин,  назавтра  вновь нагрузят  его ворованным  товаром. И  не  будет
покоя, пока не вляпается в какую-нибудь историю. Зачем его  посадили  на эту
машину!
     - Саша, привет,  - поздоровался Сорокин, устраиваясь на заднем сиденье.
В поездку он собрал небольшую сумку. У него давно вошло в  привычку называть
водителей по имени, а не по фамилии. - Сначала в штаб заедем.
     - Доброе утро, товарищ генерал, - сказал Сашка, держась за ухо.
     - Чего с ухом-то?
     - Укусила какая-то мошка...
     - А-а... ну поехали!



     Возле  кабинета начальника Политотдела армии, являвшегося  одновременно
членом  Военного   совета,  дежурил   чахлый  с  виду,   худой  капитан.  Он
просматривал  последние донесения  в журнале.  Привлекло  внимание  капитана
сообщение из  кандагарской  бригады, о  том, что  некий  командир посадил  в
наказание солдата в пустую  бочку из-под горючего,  посадил  на полдня,  при
температуре на улице  плюс  пятьдесят,  и  затем о солдате  в  подразделении
забыли. Спустя  сутки солдат  помер.  В  другой части,  повесился  солдат  в
каптерке,   указывалась  фамилия  и  имя,   год  рождения,  дата,  время,  и
говорилось,   что  неуставных  взаимоотношений  по  факту   самоубийства  не
выявлено, что в  коллективе солдат уважением не пользовался,  приведены были
имена родителей, домашний адрес.
     Капитан читал донесения, чтобы быть в курсе дел в других частях,  и для
собственного  сведения, для развлечения, чтобы потом, после дежурства, можно
было при случае пересказать занятные случаи товарищам. Особенно про солдата,
которого посадили в бочку. Ничего себе сауна! Надо  же, угораздило командира
забыть про бойца!
     Он раскрыл газету, зевнул от скуки, и тут увидел, что по коридору  идет
блекло одетая, немолодая, полная женщина:
     - Вы, извиняюсь, кто будете, женщина? - флегматично спросил дежурный, и
хрустнул суставами пальцев.
     - Мне, понимаете, чавээса надо б увидеть...
     - Член Военного совета сейчас занят. А вы по какому вопросу, собственно
говоря?
     - Я - доярка.
     - Я  понимаю, что вы с "Доярки", - ехидно хмыкнул капитан, имея в  виду
позывные штаба гарнизона  в Пули-Хумри на севере Афганистана. - Но по какому
вы вопросу?
     -  Я - доярка, - повторила женщина, покорно  и немного виновато стоящая
перед столом, за которым восседал дежурный.
     -  Да,  я  понимаю,  я  сам  только  что  разговаривал  с  дежурным  по
политотделу "Доярки".  Добирались наверное долго. Колонны-то долго  идут  до
Кабула, - с каким-то ехидством в голосе сочувствовал капитан.
     -  Какая  колонна? Что  вы, я пешком  пришла. Мне тут  пройти-то совсем
ничего. Из резиденции я, - прояснила все  женщина. -  Из резиденции генерала
армии, доярка.
     Капитан совсем растерялся. Из резиденции? Доярка?
     -  Коровка  у нас там,  ага,  молочко  свежее для Федора  Константиныча
да?ет,  любит он очень вс?  свежее, знаете,  диета у него строгая. Ага, врач
его говорит, вс? только самле свежее  Федору Константинычу кушать надо, мясо
там   отварное,   молочко.   Так  вот  я,   понимаете,  обещала   и   вашему
генералу-чавээсу молочко приносить, ага, и понимаете...
     Капитан рассмеялся.
     - Доярка! А я-то думал, откуда ты такая взялась на мою голову?!
     - Ага, доярка я.
     В  это  время открылась дверь  и  из кабинета  вышли сам  член Военного
совета, Сорокин и мужчина в форме афганского советника.
     Капитан моментом оказался на ногах.
     - Ну,  Алексей Глебович, - обратился ЧВС к генералу  Сорокину. - Удачно
слетать. Я и сам на  днях полечу на боевые, увидимся. Счастливо. И вам всего
доброго, -  пожал руку советнику в  афганской  форме.  -  Вы к  командующему
сейчас? Вот  и  хорошо. Ну, заезжайте, звоните, в  любое  время  я  к  вашим
услугам... А вы ко мне?
     - Насч?т молочка пришла договориться...
     - А-а-а, замечательно!

     - Чертовски устал, - сказал Сорокину советник, когда  они спускались по
круговой лестнице.
     Не совсем  ясно  было  генералу, что  это вдруг  советник  жалуется  на
усталость. Спиртным от него попахивало. Это в такую-то рань.
     - В отпуск пора, - продолжал советник. - Вот одно утешение сюда заехать
-  к армейским друзьям, в бассейне  поплавать,  в  баньке  попариться,  и  с
женским полом здесь вс? в порядке. Вез?т же вам военным. Райская жизнь тут у
вас!
     -  Да уж, со стороны  всегда  так кажется...  Работы много. Бани-то они
банями, а отдыхать некогда, - покривил душой Сорокин. - Я с самого приезда в
баню один раз ходил. Так, знаете, наскоро душ примешь перед сном.
     - Тогда давайте сегодня, прямо сейчас.
     - Сожалею, но вы же слышали, я улетаю на боевые, - с излишней важностью
заявил Сорокин.
     -  В следующий раз тогда... Я  к командующему хотел зайти. Вы знакомы с
командующим?
     - Прекрасно знаком. Мы в восьмидесятом вместе воевали.
     - Конечно же, вы мне в прошлый раз говорили. Тогда зайдем вместе? Визит
вежливости, - подмигнул советник.
     Кто на каком уровне служит,  тот на таком  уровне и повелителя имеет. И
вовсе не министр обороны, как принято считать, хозяин в Вооруженных силах. В
армии хозяин  - командир. Для солдата  -  это командир взвода  и  роты,  для
взводного  и  ротного - командир батальона,  для комбата прямой начальник  -
командир полка, для  комполка - командир дивизии. А выше этого - командующий
армии.
     Командующие 40-й менялись каждые год-два. От того и неправильно было бы
выделять только одного из  них.  Один вводил  войска, второй выводил, третий
строил, воевал и так далее. У каждого были свои плюсы и минусы, но, чтобы не
говорили,  любой командующий был наместником в отдаленном крае, ставленником
великой    метрополии,   хозяином   вотчины,    на    которую,   безусловно,
распространялись   приказы   и   законы   советские.   В   помощь  ему  дали
партийно-политические  структуры,  которые  зорко   следили  за  тем,  чтобы
военнослужащие молились одному богу - КПСС, чтобы в головы к ним не залетали
сомнения в правильности выбранного дедами пути.
     Для некоторых  военнослужащих горизонт заканчивается рамками батальона,
для  других -  рамками полка,  иные  мыслят в границах дивизии, и  уж совсем
немногим  выпадает  участь  служить  в  штабе  армии  и   думать  масштабами
стотысячного  войска.  Для людей,  приближенных к штабу  армии,  командующий
всегда был простым смертным.
     Низшим армейским чинам некогда было задумываться и обсуждать, где жив?т
тот или иной генерал, с кем жив?т, на какой машине  ездит на службу, что ест
на  обед  и  в  какую  баню  ходит  мыться.  Для  них  уровень  командующего
недосягаем.
     Знали  люди, стоящие у подножья и  удерживающие собой армейскую махину,
что нельзя критиковать командующих, - история сама над ними надсмеется, если
они  ничтожны  и  глупы. Людей этих, на  вершине  айсберга, должно холить  и
лелеять, и гордиться  ими  должно,  ибо их фамилии громкие скорей  войдут  в
историческую  летопись,  нежели фамилии сослуживцев  по  батальону.  И через
пять,  десять   лет   приятно  будет  упомянуть,  что  служил  при  таком-то
командующем, и  непременно  подчеркнуть, что, мол, в  наш  полк он  приезжал
неоднократно, и что знали  мы его, видели не единожды на боевых, и что, мол,
мужик-то он что надо, толковый мужик!
     Командующий  вернулся  из  центра  боевого  управления,  где   выслушал
утренние  доклады, и  теперь был  занят  неотложными  делами,  связанными  с
готовящейся крупной операцией. Он заканчивал разговор по телефону  и  жестом
пригласил советника и генерала заходить и садиться.
     Сорокин  отметил про  себя, как и при встрече, бывшей неделю назад, что
командующий вновь держится не совсем по-приятельски, пусть даже и разговор у
них ш?л на "ты". Вдобавок, командующий во второй раз за последние дни назвал
генерала  Сорокина не Алешей, как когда-то называл, а Алексеем  Глебовичем -
на  "ты",  но  по  имени  отчеству,  тем  самым,  дав  понять,  что  особого
панибратства ожидать не следует. Слишком высоким оказался его, командующего,
взл?т за последние годы, слишком оторвался он от старых сослуживцев. Сорокин
надеялся, что как-нибудь за  время пребывания  в Кабуле  удастся им посидеть
вдво?м за бутылочкой, и предаться ностальгическим воспоминаниям о тех первых
годах, и тогда вс? изменится.
     - Вот  сюда, пожалуйста,  - позвал  командующий,  торопясь  выпроводить
гостей. - Виктор Константинович, и ты, Алексей Глебович, иди, взгляни.
     Он подвел их к окну, отдернул белые  тюлевые занавески, открывая вид на
беседку с  остроконечной  крышей.  Прямо за  беседкой  находился  окруженный
деревьями  и стеной из  маскировочной сети бассейн с  небесно голубой водой.
Слева  за соснами  стояло несколько самодельных деревянных  лежаков.  Полный
мужчина  в полосатых  плавках грелся  на  солнце,  второй  мужчина  плавал в
бассейне, сильно отталкиваясь от стенок. На небольшом столике стояли  разные
бутылки.
     - Виктор Константинович, вы не теряйте время, спускайтесь к бассейну, я
дам  указание адъютанту, он  вас проводит туда. А мне, извините  уж, сегодня
никак не выбраться. Работы - невпроворот.
     Попрощавшись и  с  командующим, и  с  советником, Сорокин наш?л кабинет
председателя парткомиссии.
     -  Алексей   Глебович!   Садитесь,  пожалуйста!  Афганские  песни  хочу
переписать. Хотите, и на вашу долю перепишу?
     - Почему бы и нет?!
     Упитанный  полковник, выдававший талоны  на импортную технику и костюмы
"Адидас", распечатал  купленный в  дукане блок кассет "Sony", и наклеивал на
каждую кассету  маленькие липучие бумажки, которые обозначали стороны А и В,
и на которых можно было затем писать названия.
     - Вс?, будет сделано!
     Отказать генералу в талонах,  тем более  генералу из оперативной группы
министерства обороны, было нельзя, но председатель парткомиссии, хитрый лис,
построил  весь разговор таким образом, что  в  результате Сорокин оказался в
роли выпрашивающего.
     - Заходите, товарищ генерал. Всегда рад  помочь,  - сказал на  прощание
полковник.
     Попросил о пустячке,  а сам  теперь обязан остался, ругал себя Сорокин.
Этот проходимец непременно об ответной любезности попросит.

     - Молодая поросль  идет, - заметил товарищу дежурный офицер в вестибюле
у  главного входа,  провожая взглядом генерала Сорокина. - Пижон! Красуется,
доволен собой. - Он подождал, пока генерал  сел в машину: - Раньше,  что  ни
генерал  - так уж  пенсионер почти  что. А  теперь  -  совсем  другое  дело.
Полковничьи  погоны не успел примерить - генеральские выписывают. Это, брат,
вс? Афган! Кабы не  война,  откуда в  армии  свежая кровь взялась  бы? Здесь
думать надо,  рисковать, эти  старп?ры там  наверху не потянут, это им  не в
кабинете сидеть,  да  бумажки перекладывать, да  на  дачке  расслабляться  с
внучатами. Вот помяни  мои слова, Юра, и  кремлевских старцев скоро подожмут
новые силы, уже поджимают  -  перестройками, ускорениями. Да разве они могут
ускоряться?

     В город из штаба  армии можно  было  выехать  по двум  дорогам.  Первая
предназначалась  для  высоких чинов,  служила своего рода  парадным входом в
штаб 40-й. Она начиналась  под дворцом, вела  мимо резиденции,  где работала
оперативная   группа  министерства  обороны,  и  где   проживал   сам  Федор
Константинович,  личный  представитель   министра  обороны,   для   которого
специальным бортом привезли корову из Советского Союза, а  вместе с коровой,
как полагается, доярку, чтоб молочко к столу свежее подавать.
     Дорога   выходила   на  асфальтированный  квадрат   вокруг   афганского
министерства обороны.  Сюда же, на  этот квадрат, выходила  и вторая дорога,
почти неведомая для генералитета,  потому что генералы, как  господа в былые
времена, не  любили  ездить  по пыльным,  неровным дорогам,  не  заглядывали
господа на ч?рный ход, который предназначался для  людей  мелких, ничтожных,
из прислуги.
     Однако, генерал решил ехать именно по второй дороге, которая начиналась
между домом  офицеров,  магазином  военторга  и  кафе  и  прерывалась  двумя
контрольно-пропускными пунктами.
     Они  проехали первое из двух  КПП,  тощие трубы котелен,  торчащие  как
спички  над  одноэтажно-плоскими  модулями,  спортивную  площадку,  миновали
второй КПП, поехали  под горку,  оставляя  слева за каменным забором  убогий
музей  афганских  Вооруженных сил,  с устаревшей, разваливающейся  советской
военной техникой, покрытой толстым слоем зел?ной краски. За музеем находился
так называемый "крестик", своего рода перекресток. Налево от него начиналась
дорога к двум полкам -  десантному и мотострелковому -  и товарно-закупочной
базе с огромными ангарами-хранилищами. Ранним утром проползли здесь  длинным
хвостом боевые  машины. Теперь  же из-за дувала тянулись, укутанные  в пыль,
многочисленные "КамАЗы".
     Свора  босоногих  пацанов "атаковала" их. Наиболее ловкие цеплялись  за
борт,  откидывали  брезент,  принимались  выкидывать  на  дорогу   вс?,  что
попадалось  под  руку.  Бегущие  за  грузовиком  мальчишки   мигом   хватали
сброшенные из кузова вещи и, сверкая пятками, неслись в проулки.
     - О дают! Что делают, мерзавцы! - ругался Сорокин. - Вот наглецы!..
     Происходили эти пиратские набеги  на советские колонны грузовиков часто
и  так  молниеносно,  что  никто  из  водителей,  как  правило,  не  успевал
среагировать.
     Сашке  было  ни до чего, хотя  он и поддакивал  на  замечания генерала.
Сашка думал свою солдатскую думу о спрятанном  в багажнике товаре,  и поймал
себя на мысли, что  пацаны, видать, большие бабки делают, и мелькнула мысль,
что надо бы,  раз он уж ввязался в это дело,  хоть  долю какую-то запросить,
пусть даже мизерную, не за спасибо же головой  рисковать! Спасибо на хлеб не
намаж?шь.
     В районе "крестика"  в  контейнерах сосредоточились  дуканы  - скромные
магазинчики  с  традиционным набором платков, "вареных"  джинсовых костюмов,
ручками на любой  вкус, солнечными  очками  и "ногтегрызками" -  маникюрными
щипчиками, которые почему-то  в Союзе оказывались лучшим сувенирчиком; можно
было  и бутылку  водки  найти  на  "крестике"  в любое время  суток.  Дуканы
украшали  безграмотные  надписи  на русском  языке,  типа "Мища-лавк-дукан",
плакаты  с  индийскими   чернобровыми,   черноокими  красавицами  и  героями
американских боевиков, типа Рембо, с горо-подобными  бицепсами и  накаченным
торсом, с пулем?тными лентами крест-накрест.
     За заводом "Кока-колы", во дворе которого стояли сотни ящиков с пустыми
бутылками,  втиснулись  несколько  контейнеров-дуканов. Дорога в  этом месте
была разбитой, "Волгу" с генералом трясло,  трясло и грузовики. Они сбавляли
ход, чтобы не  разбить  подвеску  и  проследовать  на  малой  скорости  мимо
спрятавшегося  за  дуканом  патруля  военной  автоинспекции.  И  тогда  пыль
нагоняла водителей грузовиков, пробравшись вовнутрь, повисала в кабине.
     Время от времени  владельцы  дуканов выходили  с лопатами побросать  на
проезжую часть дороги воду из луж, чтобы прибить ж?лтую ядовитую пыль.
     "Волга" генерала выехала к  афганскому министерству обороны, и, обогнув
здание по  периметру,  помчалась по обсаженному  деревьями  Дар-уль-Аману  -
длиннющей асфальтовой нитке, ведущей к центру Кабула.
     С обеих сторон располагались различные министерства и ведомства, школы,
лавки, хлебопекарни, частные виллы.
     Сашка наблюдал  урывками  в зеркало за  генералом. Сорокину было на вид
лет сорок.  Он был  подтянутым,  но  рано состарившимся, с седыми волосами и
красными сосудиками возле носа и на самом носу.
     Генерал  затягивался сигаретой  и  чуть  хрипловатым  голосом  говорил,
больше себе самому, нежели шоферу:
     -  Слева,  параллельно  этой  дороге  идет  другая,  поуже, прямиком  к
Политехническому институту выходит... Никогда не ездил по ней?
     - Знаю, конечно,  товарищ  генерал, - отозвался Сашка. - Е?  "духовкой"
называют. Нам запрещено по ней ездить.
     - ... "духовка", м-да...нас на  ней в восьмидесятом чуть было не сожгли
заживо...
     Они проехали  развилку, где  солдаты  из Царандоя,  афганской  милиции,
останавливали  и  досматривали машины. Один  солдат  хотел  было  тормознуть
"Волгу", но заметил за рул?м советского водителя в форме.
     Потянулись    виллы,   миновали   советское    посольство,   обнесенное
двухметровой стеной. Невдалеке, на пустыре  около посольства, одиноко торчал
допотопный броневик с открытым кузовом - афганские солдаты несли дежурство.
     Слева  от  посольства  находились  дуканы,  и  Сашка на  секунду-другую
покосился на развешанные перед входом джинсы.
     Под   мостом  осталась   речка   Кабул,  которая   мутным,   жиденьким,
ж?лто-коричневым ручейком пересекала весь город. На берегу почти пересохшего
русла афганцы полоскали одежду, купали детей, мыли посуду, машины, и если бы
они  не  оправлялись ещ?  в  этот грязный  сток, речушка  бы наверное  давно
пересохла.
     В конце улицы, там, где  она упиралась в площадь, на самом видном месте
красовался  огромный  плакат-портрет афганского  короля начала века Амануллы
Хана с роскошными усами, во френче, портупее, с красными петлицами.
     Обычно советские  военные  и гражданские  лица,  работающие  в  Кабуле,
начинали  спорить, кто это на самом деле - герой  гражданской войны Блюхер -
или же  Берия, и  дивились,  отчего  так  афганцы  почтительно  относятся  к
советским деятелям сталинской эпохи. И, обычно, под  конец спора приходили к
выводу, что афганцы, также как и советские люди, почитают сильные личности и
сильную руку, и тоскуют по тем временам, когда был порядок.
     Весь  путь  до аэродрома  Сорокин  курил, уйдя в воспоминания  о  вводе
войск,  о  подполковничей  своей  бытности.  Пропихивали они  тогда  дивизию
зимними  дорогами  через  тоннель  на  Саланге,  задыхаясь  от  солярных   и
бензиновых выхлопов.  Серпантин был  сужен  сугробами,  машины  скользили по
заледенелой  дороге.  Колонна  с  танками  и  бронетранспорт?рами  застряла.
Скинули в пропасть застрявший грузовик.
     Вспоминал он, как  ехал  по  незнакомому Кабулу  и  страшно  захотелось
мандаринов.  На  каждом  углу он  видел сработанные  из  дерева двухколесные
повозки с наполненными  мандаринами лотками. Приказал тогда водителю бэтээра
остановиться, спрыгнул вниз. В кармане были только советские рубли. Протянул
продавцу  пятерку.  Продавец повертел в руках незнакомую синенькую  бумажку,
отдал назад. Тогда Сорокин достал десятку. И десятка не произвела на афганца
никакого впечатления. Ну, ч?рт с тобой, решил он, и вынул из глубины кармана
купюру в двадцать пять рублей. Продавец отрицательно покачал головой.
     А  как-то раз  на новеньком "Уазике" отправился он в город  из части, и
около  кабульского  Университета  остановила  его  толпа  девушек-студенток,
несколько сот человек, выволокли из  машины, испачкали какой-то краской, его
и водителя, забросали помидорами и тухлыми яйцами!
     На словах  вс? было  просто  и  ясно: интернациональная  помощь, защита
южных рубежей. Партия говорила одно,  а на деле вс? иначе представало, и все
вынуждены были приспосабливаться к этой двойственностью.
     Чуть  было  не  сожгли  заживо...  В  феврале  это  было, накануне  Дня
Советской   Армии.  Совещание  проводил  тогдашний   член  Военного  совета.
Возвращались в дивизию поздно, стемнело уже и решили, чтобы не терять время,
рвануть  напрямую, по "духовке", как назвал  е?  Сашка-шофер, так быстрее: к
Политехническому институту,  там налево, к элеватору, и вниз, по краю Кабула
прямо в дивизию, в район "Теплого стана" - как окрестили его советские.
     "Духовка"  была  совершенно свободна, ни  одной встречной машины. Улицы
опустели,  дуканы закрылись, хотя обычно в это время магазинчики работали, и
керосиновые лампы бросали свет в темноту улиц.
     Сорокин сидел  на  броне, свесив ноги  в командирский  люк, жмурился от
холодного встречного  ветра.  БТР вписался  в крутой поворот  и  вдруг начал
тормозить - прямо по ходу движения, метрах в ста, перегородив улицу, выросла
толпа афганцев.
     - Праздник  у них какой,  что  ли? -  подумал Сорокин,  и крикнул вниз,
лейтенанту, который сидел на командирском месте  внутри бронетранспорт?ра: -
Давай на малой скорости, потихоньку. Расступятся!
     Толпа проглотила  БТР и дальше не пускала. Дурацкая ситуация!  В первые
минуты Сорокин растерялся. Он  пытался приветливо улыбаться  афганцам, махал
рукой, в ответ получал откровенно враждебные возгласы. Народ вдруг забурлил,
как море во время шторма, заклокотал от ненависти к советским военным.
     "Аллах  Акбар! Аллах  Акбар!"  -  пронеслось  по  толпе.  Сорокин  снял
висевший  на  открытом  люке  автомат,  щелкнул предохранителем,  передернул
затвор, выстрелил вверх. Что-то ударило  его сзади  по голове,  палка вроде,
хорошо,  что  он был в меховой  шапке, она смягчила удар. Полетели камни. Он
пострелял несколько раз в воздух, одиночными.  Толпа  продолжала напирать на
бронетранспорт?р. Пришлось спешно и потому  неуклюже, -  Сорокин даже в один
момент почувствовал,  что  застрял в  люке,  занервничал,  -  спускаться под
броню, спасаясь от камней, наглухо закрыть все люки.
     Впившись в  триплекс, ждали. Гулко отдавались  удары по броне: камнями,
лопатами,  мотыгами. Кто-то запрыгнул на бронетранспорт?р,  стучал  ногой  в
люк. Однородная, яростная  толпа с искаженными лицами сжимала машину со всех
сторон.
     Прошло минут пять. Лейтенант прервал молчание:
     - С факелами идут!
     Кто-то  из афганцев швырнул в бронетранспорт?р бутылку  с керосином или
бензином, потом  факел, броня вспыхнула  сверху,  огонь побежал вдогонку  за
разлившейся жидкостью. Афганцы отпрянули от машины.
     В кабине запахло дымом. Лейтенант ждал приказа. По  щекам подполковника
катились капли пота.
     - Сгорим, товарищ подполковник, - выдавил, наконец, из себя лейтенант.
     - Ну, сынок, выбирай, - сказал Сорокин механику-водителю. -  Или сгорим
заживо или...
     В кабине появился дым. Лейтенант закашлял.
     Зарычали  моторы, БТР стронулся с места. Раздался крик, второй, третий.
Машина  набирала скорость, разгонялась,  подпрыгивая на человеческих  телах,
как на кочках прос?лочной дороги.
     Метров  через   двести  они  вырвались  из   толпы   и  понеслись,  как
сумасшедшие, опрокидывая встречные машины, по темному городу.
     На территории  дивизии солдат вылез из бэтээра  и направился к казарме,
оставив  работающим двигатель.  Сорокину показалось, что  парень  весь седой
вдруг стал...

     На  одной из  центральных улиц  "Волга" остановилась,  пропуская справа
"Тойоту"  с открытым кузовом.  Кузов с  верхом  был завален  разрубленным на
части  верблюдом. На кровавых  мясных  кусках  лежал  хазареец  лет  девяти,
чумазый, в штопаной-перештопаной голубой нейлоновой куртке. Видимо, мясо ещ?
отдавало теплом, и согревало парнишку - он смеялся, махал всем рукой, что-то
лепетал.
     Над аэродромом барражировали  вертол?ты, прикрывая  собой  заходящий на
посадку Ил-76-ой. Самол?т спускался по спирали, малюя в небе, словно  мелом,
ч?рточки  с  закорючками  -  следы отстреливаемых  тепловых  шашек,  похожие
ловушки отлетали и от вертушек.
     Часовые  на воротах вопросительно  уставились на  "Волгу" с  афганскими
номерными  знаками.  Один из десантников остался  стоять  за  приваренной  к
воротам красной звездой, второй с ленцой вышел к машине, заглянул в кабину.
     -  Что  вы  как  мухи сонные возитесь!  - прикрикнул  на часового шофер
Сашка.
     - Откуда машина?
     - Машина генерала Сорокина, из штаба армии, давай, открывай ворота...
     - С афганскими номерами пропустить не могу.
     -  А вот  этот пропуск не видишь?! - ткнул в  лицо  часовому  картонный
прямоугольник Сашка.
     - Для аэродрома другой нужен.
     - Не тяни резину!
     - Подождите, я сначала доложу...
     -   Идиотов   поставят  на   пост...-   пробурчал  привыкший   к  более
уважительному отношению со стороны часовых Сашка.
     -  Я  извиняюсь,  товарищ генерал, -  вернулся десантник,  - но  машину
пропустить не могу.
     - Ладно, - Сорокин хлопнул дверцей. - Я сообщу, когда приехать за мной,
думаю, что дня три-четыре там пробуду. Счастливо! Поезжай осторожней!
     -  Не  волнуйтесь,  товарищ  генерал,  Алексей  Глебович,  вс?  будет в
порядке. Я сейчас прямиком обратно в штаб армии поеду. Последнюю фразу Сашка
проговорил не глядя на генерала. Неудобно ему было прямо в глаза врать.
     А что если меня заметут, переживал Сашка, поеду сейчас в дукан, а рядом
окажется патруль,  или  афганцы  донесут?  Что  я потом  скажу  генералу? Он
доверяет  мне.  Ладно,  решил  после  долгих  колебаний  Сашка, в  первый  и
последний раз. Этот  товар отвезу. Но если они снова меня  заставят вывозить
из штаба краденое... Нет, пусть снимают с машины, пусть  бьют,  но во второй
раз не повезу. И денег никаких не надо!
     Сорокин направился к  одноэтажному  деревянному домику  перед  литерной
площадкой.
     - Товарищ генерал, вылет через двадцать минут.
     - Хорошо.
     Пока  он  ждал,  с  неба  спустились  ещ?  два  Ил-76-ых,  подрулили  и
запарковались на бетонке, выпуская привезенных людей.
     Подъехали  два "Уазика"  со  старшими  офицерами,  которые  уважительно
козырнули генералу, подошли поздороваться. Встали рядышком, закурили.
     -  Мы как-то  из  Джелалабада возвращались, - сказал один полковник.  -
Обезьяну везли комдиву. В подарок, на день  рождения. В сумку посадил, а она
возьми  да  вылези.  Я  думаю, никуда  не  денется, дверь закрыта. Взлетели.
Обезьяна, дура, вырвалась. Пробралась к экипажу. Повисла у них  над головой,
и  давай с  приборами  баловаться, тумблеры  включать-выключать.  Представь,
летишь, а тут макака какая-то тебе движки выключает. Командир не растерялся,
схватил е? за лапы и выкинул на .уй в окно...
     Подогнали к литерной площадке две вертушки.
     -  Здравия   желаю,  товарищ  генерал,  -  козырнул  командир  экипажа,
представился: - Майор Митрофанов.
     Сорокин кивнул. Он опустился в мягкое кресло у иллюминатора.
     -  Парашют  оденьте,  пожалуйста,  товарищ генерал,  - сказал  командир
экипажа.
     - Я без парашютов летаю. Если собьют, он уже не понадобится.
     - Извиняюсь, конечно, но иначе не полетим.
     - Хорошо, - Сорокин запутался в ремнях, - показывай, как одевать!

     Вертушки прошли над прилипшими к окраине  Кабула кишлаками, перемахнули
через  холмы.  Впереди  летело  прикрытие  -  пара   Ми-24-х,  пятнистые  от
маскировочной зел?но-коричнево-серой  краски  "крокодилы".  Вскоре  настигли
колонну, помчались над бетонкой.
     Прильнув   к   иллюминатору,   разглядывал   генерал   железную   змею,
пересекавшую  долину  дольками  машин.  Вс?  напоминало  ему  первые  годы в
Афганистане, и одновременно вс?  представлялось как-то иначе, пожалуй, более
упорядоченно и продуманно.
     Хорошая армия, думал генерал, только  надо  всегда правильно в ней  вс?
организовать. Нам  было во сто крат сложней, мы пришли на  пустое место. Да,
нынешняя  40-я совсем другая. Крепкая, опытная, с хорошими  тылами. Операции
вон нынче как обставляют, вс? знают,  разведка  отличная, спецназ  работает,
взаимодействие  с  афганскими  спецструктурами, -  вс?  учитывается. Многому
научились!  Плохо  только  то,  что  политическая  обстановка  к лучшему  не
изменилась, только усугубилась. И мятежники  за эти годы окрепли. Не помогай
им  Запад  оружием,  деньгами,  военными  советниками,  мы  б   эту  ч?ртову
контрреволюцию  давно уже раздавили, с нашей-то мощью! А  то получается, что
победа вроде бы где-то и близко,  а конца войне вс? не видно. Сколько же это
будет продолжаться? Воевать  на равных, в горах  даже,  мы  научились, а вот
сможем ли победить окончательно? Ну пусть год, два, три пройд?т. А дальше? А
дальше афганцы  должны  сами  научиться защищать свою  революцию! Поможем им
создать крепкую армию! А нам, видимо, вс? ж прид?тся уходить. Не можем же мы
здесь находиться вечно! Это же не Германия тебе, и не Польша с Венгрией
     А  потом  думал  генерал о недостатках.  Именно недостатках. Проблем  в
Советской  Армии  быть  не  могло.  Это Сорокин  уяснил  сразу, как  получил
полковника. Если у тебя есть проблемы, значит  ты никудышный  политработник.
Проблемы  были  в ротах, батальонах,  полках.  Теперь можно было  рассуждать
только о недоработках.
     Почему-то у нас, рассуждал  генерал,  чаще беспокоятся о внешнем облике
солдата, о чистоте дорожек в части, о  ярких плакатах с портретами Ленина  и
цитатами из материалов партийных съездов, нежели о сущности дела.
     Однако,  замечая  армейские  изъяны,  критикуя  иногда и начальство,  и
порядки,  конечно же,  про  себя  критикуя, либо меж  очень близких  друзей,
генерал   не  собирался,  и  не  скрывал  это,  что-либо  предпринимать  для
исправления  ошибок,  глупостей  всяких  и   показушничества.  Не  для  того
дослужился он до генеральских погон, чтобы открытым недовольством смести всю
свою карьеру коту под хвост.
     Он критиковал в  мыслях, подмечал упущения многочисленные, и  гордился,
что,  в  отличие от стареющего генералитета, понимает, что не вс? в  родимой
Советской армии идеально,  и тешил  себя  надеждами, что, мол, прид?т время,
поднимется он выше по иерархической лестнице,  и вот тогда уж  возьм?тся  за
дело. И все недоделки эти припомнит, и начн?т исправлять.
     Хотя, если задуматься, перечил тут же собственным рассуждениям генерал,
разве  когда-нибудь было у нас ВС?  идеально? Разве можно  ВС? исправить? На
это  много времени надо,  и  сил.  Вот  если бы я  был,  скажем, начальником
ГлавПУра, тогда  бы можно  было  б взяться и исправить  ВС?,  или по крайней
мере, хотя  бы  большую  часть! А с другой стороны, не  так уж ВС?  плохо  и
сейчас.

     Под масксетью офицеры  командного  пункта  превращались  в  причудливых
пятнистых  существ,  раскрашенных  солнечными кружочками  с  головы до  ног.
Сорокину  доложили,  что  колонны  из  Кабула  двигаются  по  плану,  больше
двенадцати  машин сломались  по  дороге, а  двое солдат погибло в результате
несчастного случая - их машина упала в пропасть, - что майора одного чуть не
раздавили   бронетранспорт?ры,   майор  между   ними  стоял,  курил,  его  в
критическом состоянии доставили в госпиталь; доложили, что  к вечеру ожидают
прибытие основных сил.
     До  начала операции  оставалось  несколько  дней:  надо  было подтянуть
войска,  сконцентрировать  их  в нужных  районах, согласно  разработанным  и
утвержденным планам, перегруппировать при необходимости, получить и обдумать
разведданные, провести политическую  обработку района,  и  когда критическая
масса будет набрана, когда закончена будет расстановка  "фигур" на шахматной
доске, тогда можно будет начинать партию.



     глава девятая
     ОПЕРАЦИЯ


     "Крокодилы" всплыли  из-за сопок,  кромсая  лопастями  серовато-голубой
утренний  воздух. Они снизились и  подтянулись ближе  к  бетонке, по которой
стальным  ручейком  извивалась  военная  техника,  а  километра  через  три,
отвалили  влево,  и  почти  на  бреющем  заглянули   в  разрушенный  кишлак,
подпиравший дорогу, словно обнюхивая его, как разложившуюся  на жаре падаль,
и хищно заскользили вглубь долины.
     Старший  лейтенант  Шарагин  заприметил их ещ? вдали,  когда обернулся,
чтобы  взять у бойцов спички. И пока чиркал несколько раз на ветру, и прятал
ладонями огонь, и  делал  первые затяжки, две вертушки, явно обнаглевшие под
прикрытием врывшихся параллельно дороге "блоков" - нацеленных  в сторону гор
бээмпэшек  и окопавшихся:  брюхом  вверх, на  боку, на  животе солдатиков, -
обпетляли м?ртвый  кишлак  и ушли впер?д.  Шарагин, ранее посматривавший  по
привычке на  дувалы и  островки  деревьев,  теперь, после  обл?та вертушками
кишлака,  расслабился  и смотрел  прямо, поверх колонны,  туда, где в  конце
долины она растворялась в предгорьях.

     ...вражеская земля, территория войны...

     Знал он, что не посмеют духи тронуть армию на марше;  отдельную колонну
-  да, цепочку  "наливников" -  бензовозов, перевозящих топливо в отдаленные
гарнизоны, или застрявшую в ущелье роту - накроют запросто, но армия - не по
зубам духам. Однако списывать опасность вовсе было б неверно и преступно, да
и  разная она  бывала,  опасность, на  этой войне. Случись что с  одним даже
бойцом, для  армии - соринка,  палочка в дневной сводке потерь, для Олега  -
живой человек.
     На  любом марше гибли и калечились пачками, и отнюдь не из-за обстрелов
и засад, а по собственной же дурости и разгильдяйству.
     За  двумя  "крокодилами",  как  бы запаздывая  и  нагоняя, летели более
пухлые вертушки, с иллюминаторами - Ми-8-ые, похожие на головастиков.
     -  Небось,  командование полетело,  а,  товарищ  старший  лейтенант?  -
сказал,  чтобы что-то  сказать рядовой  Сыч?в,  провожая  вертушки взглядом.
Вернее  не  сказал,  а  прокричал,  чтобы командир сквозь шум  двигателей  и
шлемофон услышал и заметил  его. Он ссутулился на башне БМП, пропустив между
ног ствол пушки, отчего выглядел этаким половым гигантом. - Может, и  комдив
там летит?
     -  Ну, тогда  встаньте по стойке смирно, Сыч?в, и  отдайте ему честь! -
иронично заметил  Шарагин. - И  стойте так, пока не  приедем. Может, награду
заработаете.
     -  Ага,  орден  святого  Ебукентия, с закруткой  на спине!  - захохотал
сидевший тут же младший сержант Мышковский.

     ...задрота! год назад молокососами были ещ?...
     когда-то я весь их призыв так называл, а нынче
     они - деды: Мышак, Сыч, Чирий... вышли в масть,
     расправили плечи, возмужали олухи, теперь они - костяк
     моего войска... солдат на войне зашоренный только до
     первого боя, потом начинает думать, как выжить,
     начинает крутить головой, серое вещество заставляет
     работать...

     Ожидалось, что командир дивизии лично пожалует наблюдать, как батальоны
десантуры  трогаются  из  Кабула.  Потому-то  на  боевые этим утром выезжали
десантники,   как  на  показушный   парад.   Все  чистились,   отряхивались,
поправлялись до  последней минуты.  Первый  километр ехали  в  напряжении  -
комдива ждали, хотя, стоило основной армейской колонне  вытянуться на дорогу
из  "отстойника" -  большого  поля, с  пылью по щиколотку, расположенного за
советским инфекционным  госпиталем, как опрятность  скрылась  в гари и пыли,
окутавшими броню,  осевших  на  выстиранные  формы,  свежие подворотнички  и
выглядывающие тельняшки.
     Оседлало  бронемашины  советское  войско, двинулось  в путь  верхом  на
броне.  Мотострелки  и  десантура,  артиллерия  и связь,  саперы  и  медики;
разнообразно  оделись  на войну: мелькали  выцветшие  "хэбэ",  горные формы,
"песочек", рваные  маскхалаты, с уставными ботинками  соперничали то тут, то
там рыжие,  мягкие трофейные духовские  ботинки, и немногочисленные "Кимры",
лучшие   из  худших  кроссовок,   созданные   к   концу  века  отечественной
промышленностью.
     Двигатели  взревели, колонна тронулась, задул в  лицо ветер.  Людей  на
броне и в грузовиках с перекинутыми через окна  бронежилетами, ждала дальняя
дорога, предстояло  им весь  день глотать  густые, жирные солярные выхлопы и
поднятую  с дороги  пыль,  которая  после первых же машин  пропитала воздух,
припудрила людей, полезла за пазуху, залепила глаза.
     А  чуть  раньше,  вспоминал  Шарагин,  лихорадочно,  впустую  суетилось
полковое  начальство,  беспокоясь,  что комдив нагрянет с  проверкой в часть
накануне боевых. Вся  подготовка к операции от  этого  шла  нервно, дергано,
указания,  приказы, замечания  сопровождались  криками  и  кулаком,  который
призван  был поучать  нерасторопный  молодняк,  закалять и  дисциплинировать
нерадивых бойцов.  Оказывался кулак то дедовским  - безжалостным, крушащим и
оглушительным, то командирским - жестким, резким, чаще всего своевременным и
справедливым.
     Сборы на  операцию начались загодя. Приказ поступил за неделю, но и так
было ясно,  что вскоре предстоит воевать,  что армейская операция  готовится
против душар. Все в полку от командира до официанток говорили об этом.  Даже
кабульские дуканщики,  разогревая на примусах еду,  расспрашивали забежавших
за  покупками  офицеров,  надолго  ли  те  уходят   в  горы,  напутствовали,
высказывая сочувствие.
     Уже техника стояла  в меру исправная, подлатанная, оружие вычищено было
раз  шестнадцать,   боекомплекты  загружены,   политзанятия  проведены;  уже
очухались после похмелья офицеры, традиционно обмывавшие предстоящие боевые;
уже солдаты закупили на выезд в  полковом военторге: печенье,  соки, джемы и
потырили  с  кухни, с продсклада -  у кого  где земляки  имелись  - повидло,
буханки хлеба;  уже  подготовили втихаря мешки  с  картошкой, чтоб  печь  на
костре  на  свежем  воздухе;  уже  запрятали в потайные  места  списанные  и
сворованные  запчасти, и вс?, что когда-либо плохо лежало в части - на обмен
и продажу афганцам - нехитрый солдатский приработок.
     Перед  боевыми  выспаться  бы  слегка, отдохнуть  беззаботно, так  нет,
взамен гоняют без пощады личный состав командиры. Темень на улице, звезды на
небе раствориться не успевали, а полк по тревоге поднимают.
     Несутся солдаты в полном обмундировании, лезут по машинам, и сидят, как
идиоты. Час сидят, второй. Дн?м  солнце асфальт на плацу плавит, но строевые
комполка  решил  обязательно  провести:  "...ша-ом  -арш!  Ле-вой!   Ле-вой!
На-пра-о! Песню за-пе-вай!"
     Кому впервой на войну отправляться  - рядовым и лейт?хам новеньким - не
въезжают, на  кой ч?рт муштра  эта  сдалась бессмысленная?! Загоняли  людей,
будто  не  в Афгане служат, а в  образцово-показательном гарнизоне в  Союзе,
будто не  в бой  через  день-другой идти  и  со смертью тягаться,  а Красную
площадь "коробками" проходить.
     Ни  для  кого не  секрет, что какой  попадется командир  полка, такой и
служба  у  всех   будет.  Дурень  попадется  -  дурь  его  и  на  весь  полк
распространяться будет,  пока не снимут,  пока не  убьют, что  маловероятно,
пока не переведут наверх. Холерика назначат - покоя не жди, идиота пришлют -
пиши пропало, своего в доску - значит повезло, значит хвала им и слава  -  и
"кэпу" мудрому, и тому, кто послал его, и судьбе,  которая  направила тебя в
этот полк.
     Командир полка  - он как  отец родной, или как отчим. Захочет он  ночью
построить полк по тревоге - построят  за считанные  минуты, ему  не спится -
так на фига и  остальным дрыхнуть! Он решит, что командир дивизии нагрянет -
до смерти загоняет личный состав, каждый час будет тревогу трубить, заставит
маршировать на плацу,  двадцать четыре  часа в сутки,  лишь бы  не прозевать
приезд  начальства.  Потому  в ВДВ  заслужить  похвалу  ой,  как  сложно,  а
проштрафиться  можно  на  каждом  шагу,  и  тогда  уж не  жди пощады, мир-то
узенький, маленький, замкнутый, все друг дружку знают...
     Старики  -  те  вопросы  типа  "почему?"  и "зачем?"  давно не  задают,
втянулись в  уклад  здешний,  в  армейскую осмысленную дурь, и действуют  на
уровне рефлекса. Они-то понимают, что супротив армейской дури не попр?шь, не
восстанешь,  поэтому и настроение никто  им задавить не в  силах. Мысли их в
завтрашнем дне:  боевые предстоят,  а это каникулы  своего  рода,  праздник,
смертельно  опасный, естественно,  и  вс?  же  отдых от нарядов бесконечных,
политзанятий  муторных.  Да и  засиделись,  затомились в  части, давно  пора
порезвиться,  повольничать,   пострелять,  больше   месяца   за   ворота  не
высовывались,  серьезных  дел  не было. Скоро уже приказ,  дембельскую форму
готовить пора, а мало кто железками  похвастаться может: те, что с ранениями
в госпиталь  попали, наверняка к наградам  представлены, наверняка медалькой
или  орденом  китель  украсят.  А  другим  постараться  надо,  успеть  надо,
повоевать  ещ?,  глядишь  -   наградной  оформят,  не  только  посмертно  же
представлять, да  и к рукам  на  боевых  всегда  что-нибудь прилипнет,  если
душков потряс?шь.
     Чем  дальше  удалялась  от  Кабула  колонна, тем хаотичней  становилось
движение.  Как растянутая  пружина  силилась вновь  собраться воедино боевая
техника.
     Навстречу взводу  Шарагина вс? чаще попадались поломки: "Урал" закипел,
словно дымовую завесу задумали, пар поднялся из-под капота грузовика, как из
чайника,  пехота  гусеницу  у  БМП  натягивает,  впереди,  на тросе,  пыхтя,
надрываясь, тащит в горку один бронетранспорт?р другой.
     -    Пош?л,   Дегтяренко,    обходи    их!   -   скомандовал    Шарагин
механику-водителю.  Несколько раз высовывался Дегтяренко влево, и каждый раз
не решался пойти на обгон. - Давай! Давай!
     -   Зассало-забулькало!    Бурбухайку    испугался!    -    недовольный
нерешительными действиями водилы комментировал младший сержант Мышковский.
     Поравнялись  с БТРом на  тросе, до  второго дотянули, вровень  поехали,
сгоняя на обочину, расписные как шкатулки,

     ...афганский Палех...

     встречные  грузовики.  В  кювет   один  афганский  грузовичок   угодил,
перевернулся,  а  десантура,  как  короли, двигалась  по  встречной  полосе,
оставляя справа "КамАЗы" с пузырящимися рваными брезентами, с глазами-фарами
на выкате.
     Догнали первый взвод, сели на хвост.
     Солнце раздобрилось, нагрело  броню, припекало людей, облепивших боевые
машины, как пчелы улей. День только зачинался, а войско, поднятое ни свет ни
заря,  клонилось  то тут, то там  в  сон:  разморило  солдат.  Кто поудобней
устроился - на матраце, на бушлате - кемарил.

     ...в армии всегда так было: подъ?м - в два, завтрак - в
     четыре, готовность - в шесть, выезд - в восемь... и ничего
     тут не изменишь...

     Горный перевал замедлил прыть колонны. Начались крутые подъ?мы. Техника
поползла  тяжело,  завывая движками,  будто  ворчала, жаловалась на  тяжесть
ноши, но не сдавалась.
     На повороте, у края дороги,  где начинался обрыв,  у  стоящего трайлера
растерянно   застыли  с  автоматами  в  повисших   руках   два  черноволосых
солдата-среднеазиата,  скорее   всего  таджики.   С  высоты  брони   Шарагин
определил, в  ч?м дело: самоходная установка "Акация" сорвалась и улетела  в
пропасть.
     Развеселилась чужой беде солдатня, приподнялись от оживленных возгласов
на  секунду  и  старослужащие, задремавшие  было  в  привычном  убаюкивающем
громыхании.
     - Соляра! - презрительно выдавил Мышковский.
     - Вояки .уевы! - отозвался прикорнувший рядом Сыч?в.
     На  перевале взвод Шарагина, словно стараясь обхитрить солнце, прятался
урывками в тени скал.  Бронемашины  то ускользали в галереи, то обнаруживали
себя опять, выныривая обратно на дорогу.
     Не сразу, но  заполз-таки взвод на перевал, и, обернувшись назад, видел
Олег  внизу  на витках серпантина, там, где  скалы  не заслоняли дорогу, как
лезут и лезут вверх грузовики, боевые машины пехоты, бронетранспорт?ры. И не
было  конца всей собравшейся на войну техники, Затерялось замыкание где-то в
предгорьях, а быть может, и только от Кабула ещ? отъезжали последние части.
     Ближе  к  полудню, когда  дорога  заметно  испортилась, стала рябой  от
частых  выбоин,  и приходилось объезжать скатившиеся с косогора и неубранные
валуны, Шарагин заметил, что механик-водитель клюет носом.
     БМП  потянуло вправо, на  крутой  склон,  нос задрался,  машина  начала
крениться.

     ...заснул водила... сейчас перевернемся!..

     Малость ещ?,  и  запросто  опрокинулась бы навзничь, как  жук навозник,
пятнадцатитонная махина, и угробила б хребтом своим  всех, кто разнежился на
броне в  пассажирах.  Шарагин,  которого  потянуло  назад  и  куда-то  вбок,
уравновесился с трудом, и впечатал ботинок в голову механика-водителя, будто
педаль тормоза вдавил  в пол. Водила шарахнулся мордой о край люка,  привкус
крови во рту и боль вывели его из состояния  сна, и, видимо, плохо соображая
в первые  секунды  кто он, где  он,  на какой планете, и  кто он, взял резко
влево,  разворачивая  машину  попер?к  дороги, а  вдобавок  ко  всему  резко
затормозил, от чего Шарагин прикусил язык.

     ...идиот! теперь до вечера язык не пройд?т...

     Шарагин прыгнул на нос БМП и два раза треснул солдату в грязную от пыли
харю:
     - Контужу на месте!
     Глаза водилы, блуждавшие  в тумане усталости,  прояснились. Он  даже не
наш?лся,  что  сказать, а  может  знал,  что  лучше молчать - иначе ещ?  раз
врежут.
     - Поехали! Поехали!
     Руками,  покрытыми  цыпками,  с  потрескавшейся   кожей,  в  заусенцах,
грязными от  масла,  солдат пытался вытереть  лицо, но лишь  размазал жирную
зеленовато-серую пыль.

     ...вот подфартило!.. как с такими придурками воевать?..
     каждый третий в роте необстрелянный молокосос!.. ничего,
     теперь не заснет...

     Но "для профилактики" засадил с размаха водиле по шлемофону кулаком:
     - Только попробуйте у меня заснуть, Дегтяренко!
     Чтобы  отвлечься  и  успокоиться,  Шарагин,  мусоля  во  рту  сигарету,
осматривал местность.
     Монолит скал,  треснувший когда-то,  и  уступивший место аквамариновому
горному  потоку  и  серпантину  перевала, сменился  долиной. После уныния  и
подавленности   каменного   желоба  открывшийся   простор  ободрил  русского
человека, привыкшего к земле ровной, гладкой, несущейся вдаль. Камыши увидел
он, заливные луга, почудилось на мгновение что-то знакомое в этом пейзаже;

     ...сейчас бы увидеть привычный горизонт, окаймленный
     лесом...

     он уставился на вырвавшуюся из тисков  гор  и от того  замедлившую  бег
речку,  стал выискивать ту  самую  заветную  полоску  леса, но споткнулся  о
саманные домики, и иллюзии оборвались - Россия была далеко отсюда.

     ...кишлачок у подошвы горы - духовский... в прошлом году
     разведка напоролась там... вс? заминировано... а вот там,
     кажись, мы сами однажды "проч?сывали"...

     ...горы, одни горы... мы окольцованы горами...

     Величественно  и надменно,  как если бы высказывая  презрение к суете и
мирским  заботам,  возвышались   снежные  вершины-недотроги,   а   меж  ними
растворились речушки, поля,  рассыпались  тут и  там кишлаки.  И  маленькими
букашками казались  на фоне гор спешащие на встречу с победой или со смертью
иноземные полчища.
     Над  массивом  гор застряли  наплывшие  чуть  раньше облака,  не  менее
громоздкие, но парящие  с легкостью необыкновенной.  И казалось, что горы, с
их тысячелетней  тяжестью, завидуют этой легкости облаков, этой  способности
полететь дальше, не задумываясь, и не жалея ни о ч?м. Снежные пики  тянулись
в бесконечность, будто мечтая о воле, мечтая вырваться из этого  мира, устав
от его  глупости,  жестокости,  словно  задыхаясь  от воздуха,  пропитанного
ненавистью, несправедливостью, кровью и страданиями.

     ...горы в Афгане всегда рядом с тобой... то за спиной,
     словно человек какой стоит и стоит, засыпаешь - стоит,
     просыпаешься - стоит... стоит и не двигается, не уходит... то
     спереди горы, как забор высоченный, чтоб не сбежал отсюда
     никто... не зря вовсе выдумала их природа... не будь на
     свете гор, кто бы разъединил ненавистные друг другу
     народы, упрятал бы от смерти, от погони, от мести...
     поубивали б они себе подобных существ на открытой
     местности, столкнулись бы все разом и сгинули б очень
     скоро, ибо не научились ещ? мы жить вместе без брани,
     зависти и насилия... для этого и придуманы горы, и леса
     дремучие, и пустыни, и моря... долгие годы спасали эти горы
     Афганистан...

     ...нас, русских, как народ значимый в истории
     человечества, видимо, наделил кто-то исключительными
     полномочиями... нас разбросала история на огромных
     территориях, и от того, быть может, мы представили, что нам
     позволено воздействовать на судьбы остальных
     народов, малочисленных, по сравнению с нами, и,
     соответственно, не столь сильных... народы, которым по
     невезению выпало проживать рядышком, по соседству с
     Россией... мы никогда не брали в расч?т их планы,
     мы распоряжались, мы пьянели от своего могущества,
     наслаждались властью и силой...

     ...мы потворствовали злу, дьяволу, участвовали в его коварных
     замыслах... полигон дьявола здесь, в Афгане... мистика?..

     ...у нас в крови выработалась тяга к власти... какой-то ген у нас,
     русских, как, наверное, и у американцев, отравлен ложным
     сознанием всемогущества... будто от нас зависит
     судьба всего человечества... а, впрочем, частично это
     верно... захотим - уничтожим весь мир в борьбе с
     капитализмом... однако, друг мой, это уже идеология...
     идеология - вещь временная...

     ...а вот русская душа - понятие вечное... кто и за что нас наделил
     этой загадочной душой?.. от не? и покоя никогда не будет...
     хватит об этом, не ко времени...

     ...надо следить за колонной, за водилой следить надо и за
     духами... они-то, небось, давно за нами следят...

     Чувство  опасности никогда не  подводило  Шарагина. И  если уж мысль  о
духах  завладела  им, то неспроста.  Значит,  действительно затаились где-то
духи, наблюдают. И вс? же вперемежку с мыслями  о  духах  явились  откуда-то
совсем иного порядка мысли.

     ...правильно говорят: не стоит, так не мучай бабу!.. не можем
     и не умеем воевать, какой-то Афганистан задрипанный за
     столько лет не смогли на колени поставить... так и надо
     сказать прямо: не сумели одолеть, надорвались, пупок
     развязался... вс? воображаем, будто мы самая сильная в
     мире армия... да, вэдэвэ - свою задачу выполнили, а что вы
     ещ? хотите от десантуры? мы должны с парашютом прыгать,
     мы - небесные существа, а нас загнали в пыль, нас сажают в
     колонну и везут, как соляру на край света, по заставам, по
     блокам разбросали, это же не наша работа, пусть соляра
     этим занимается!..

     Шарагин  повернулся и  взглянул на  своих  бойцов.  Их запыленные  лица
ничего не выражали.

     ...дурни неот?санные... но самый лучший в мире солдат - наш солдат,
     советский солдат!.. он не дюже грамотный, не избалованный, он вс?
     выдюжит, вс? стерпит, вс? вынесет, он сдохнет, он сгинет, но
     не сдастся! это вам не избалованные американские мальчишки во
     Вьетнаме, которым пиво спецрейсами доставляли!

     ...наш солдат лучше всех! он надорв?тся, выстоит и дойд?т, куда
     будет приказано... и офицеры у нас - нижние чины особенно, до
     майора, ну, иногда включительно, - жилистые, вс? вынесут, не люди,
     сверхчеловеки... а дальше что? что потом? вс? время на одном
     героизме выезжаем, нельзя же... .

     ...э-э-х! горы кругом, красота! не будь этой войны, не будь этих
     афганцев, как здорово бы здесь было!..

     Природа  Афганистана  таила  неведомые  северному  человеку  красоты, и
одновременно отпугивала не успевших ещ? освоиться непривычным рельефом.
     Просто любоваться  захватывающими видами нужно  было уметь. Не всегда и
далеко не каждому удавалось отделить природу от человека - снежные вершины и
медно-бархатные  горные  склоны,  тонущие  в  зелени  виноградников равнины,
покрытые ядовито-красными маками,  будто ковром изысканной работы, от образа
коварного моджахеда, злодея из восточных сказок, разбойника с ножом.
     Образ моджахеда рождал чувство опасности; чувство опасности перерастало
в  страх, а  страх  вызывал ненависть и  нелюбовь к горам.  Любоваться чужой
природой можно было только пересилив в себе этот страх.
     Долгие  годы ушли на то, чтобы  зацепиться,  вписаться,  понять природу
здешнюю, полюбить е?, научиться е? не бояться.

     ...туманность Андромеды, Млечный путь, Солярис... мы - пришельцы
     из другой галактики, космонавты хреновы... как мы сюда попали?..
     свалили в кучу бронетехнику... разворотили афганский муравейник...

     И если  природа  вс? же  поддавалась,  раскрывалась,  делалась понятной
русскому  человеку,  -  пусть нехотя и медленно ш?л этот  процесс,  то  сами
афганцы остались навсегда загадкой.

     ...зачем мы здесь? что у нас может быть общего с дикой, отсталой
     страной? какое панибратство? какие, к ч?ртовой матери, друзья?!
     здесь надо было сделать заповедник... здесь - каменный век...

     Афганцев  следовало  держать  на  безопасном  расстоянии, это  и дураку
понятно. Зав?рнутая в  чуждую молитву, жизнь афганцев текла своим чередом, в
дал?ком четырнадцатом веке по мусульманскому календарю, за глухими дувалами,
по  перенятому  от  отцов  и  дедов  распорядку.  Дистанция  между шурави  и
афганцами изначально  измерялась  долгими  столетиями.  Иногда  бывало,  что
расстояние  сужалось  до  прилавка дукана.  Но и в этом  случае не дано было
сблизиться    им    до    полного    понимания.    Съедаемые     недоверием,
предосторожностями,  советские  скорей-скорей ретировались, подкупив на бегу
нехитрые  обновки. Чаще  же  всего расстояние  меж  афганцами  и  советскими
отмерялось автоматной очередью.
     И от того, что угадывали подспудно недолговечность и никч?мность войны,
не спешили  полюбить  страну  эту и народ  е?.  И  потому, наверное,  всякий
афганец,  моджахед  или  крестьянин в  поле, расплывшийся в  улыбке водитель
автобуса или босоногий немытый бача на улице, или только-только призванный в
национальную  армию  солдатик в  мешковидной  форме  -  сорбоз,  или  лидеры
Апрельской   революции,  власть  которых  танками   подпирал   "ограниченный
контингент", - все они выходили "духами". Душманами. Врагами. Верить на этой
войне  нужно  было  только себе самому, надеяться  - только на себя,  да  на
такого же, как ты сам. А чувство покоя, безопасности, опускалось на человека
только   в  гарнизоне,   охваченным   по   периметру   колючей   проволокой,
ощетинившимся   танковыми  пушками  и  пулем?тами.   Островками  в   океане,
одинокими, оторванными от материка, разбросала судьба по  всему  Афганистану
советские части.

     ..."горы, пыль и гепатит - бесплатное приложение к
     интернациональному долгу" - ворчал по обыкновению своему
     капитан Моргульцев... а те лысые горы вроде бы
     притихли, ожидают добычу... нас... а нам ещ? ползти и
     ползти к подошве тех гор... мы едем, а они стоят, мы будем
     воевать, мы все сдохнем здесь, а горы будут продолжать так
     же  вот непоколебимо и  невозмутимо  стоять, не  замечая  наши мучения,
наших радостей, мы чуждые им,
     наши страдания, наши последние секунды жизни...
     что мы все по сравнению с ними?... мелкие ничтожные
     насекомые...

     Вдоль дороги, метрах в десяти от обочины, лежал мусор войны  - подбитая
духами  в  разное  время  советская  техника. Шарагин, пока  они ехали мимо,
больше километра, думал  о доме, о жене и дочери, и  одновременно о тех, кто
когда-то принял здесь последний бой:

     ...катки разбросаны повсюду, разворочены борта, сорваны
     башни, дыбятся остовы грузовиков, коричнево-ч?рный от
     ржавчины и пламени сгоревший танк с опущенной, как у
     импотента, покривленной пушкой... зияют дюжины пробоин,
     мелкими, от пуль, и рваными, покрупней, от гранатомета,
     бока наливников, пустая кабина "КамАЗа" с разбитыми
     лобовым и боковыми стеклами... огромная свалка, отходы
     сражений неравных... здесь они над нами взяли верх...
     грузовичок наш?л свою мину, и она раскурочила ему весь
     передок, и походит он теперь на побитого в пьяной драке
     чудака с разбитыми губами, сломанным носом и
     свороченной челюстью...

     Сожж?нный  бронетранспорт?р   напомнил  гигантскую   черепаху.  Шарагин
никогда   не  видел  наяву  гигантских  черепах,  только  маленьких,   но  в
представлении  его  эти  здоровенные  обитатели  морского  царства  выходили
грузными, хорошо защищенными непробиваемым  панцирем,  за  которым пряталась
мудрая сморщенная голова.
     Будто  повинуясь  неведомому  инстинкту,  выползли  из  морских  глубин
черепахи-БМП и черепахи-БТРы, словно  полчища глубоководных  морских жителей
направлялись на войну.

     Как-то в  детстве  Олег остановил мальчишку, который  бежал, размахивая
топором, словно индеец. В руке он сжимал черепаху.
     - Куда нес?шься? - Олег был старше пацан?нка, года на три.
     - Разобью панцирь и вытащу оттуда эту тварь!
     - Отдай сюда!
     - Не отдам! - мальчишка нахмурился.
     - Кому сказал, отдай!
     Он  отобрал черепаху,  ун?с  к  реке, отпустил  на волю.  Оказавшись на
свободе, черепаха высунула голову, поползла по траве.
     На следующий день он опять повстречал того сорванца.
     - Чего ты лыбишься? - насторожился Олег.
     Парнишка высунул язык, подразнил его и пустился наут?к.

     ...мальчишка выследил меня...прикончил черепаху...

     Сгоревший бронетранспорт?р походил на черепаху, которую долго  колотили
по панцирю топором, с ожесточением, с криками, пока он не треснул.
     Ближе  к  кишлаку,  отброшенная  фугасным  подрывом,  прогнувшись,  как
человек в  столбняке, валялась танковая  башня, и  двое  афганских ребятишек
устроились на ней, и глазами - ч?рными  точками - провожали  катящуюся  мимо
советскую военную мощь.
     Навстречу  попался почти коричневый, порезанный  глубокими морщинами, с
реденькой, будто выщипанной местами, бородкой афганец. Он тянул навьюченного
мешками  ишака  и  покосившись на колонну, наткнулся  на мгновение на взгляд
светловолосого, усатого советского офицера. Афганец что-то пробормотал, чуть
шевеля губами, показывая зел?ные от насвара зубы. Лицо у старика не выразило
ни радости, ни неприязни. В  тот  ли момент, когда поймал он на  себе взгляд
старика, или чуть позже, понял Шарагин, что видит эту картину не первый раз.

     ...вс? уже было, где только? когда?..

     Ответ всплыл в памяти как-то сам собой:

     ...один из фильмов про Отечественную войну... из детства...
     едет наш мужик на телеге с сеном, а мимо, обгоняя его, ползут
     немецкие танки, и загорелые парни (рукава гимнастерок закатаны по
     локоть) курят и разглядывают русского крестьянина, смеются,
     кривляются, кричат что-то на своем немецком... мужик поворачивает
     голову, и кинокамера выхватывает затаившийся, закравшийся в
     глазах этих фашистов испуг, страх перед русским, который
     безоружен пока, безопасен, в принципе, в данный момент,
     который не проронил ни слова, лишь молча смотрит на
     немецкую технику, следующую через поле в направлении
     деревни... любой советский зритель, пожалуй, чувствовал
     уже после этого кадра, что фашисты, пусть и лыбятся они,
     веселятся, а побаиваются наших, особенно партизан... и
     страх, наверное, где-то засел глубоко в душе у фашистов,
     ибо чем больше смертей, и горя, и разрушений несут они
     нашей Родине, тем жутче врывается в сердца их страх,
     потому что не может не знать он, фашист, что прид?тся
     платить за вторжение...

     Мысли и сравнения эти оказывались скорыми, случайными. И он не позволял
им  перерастать  в нечто большее, занимать  место  в  н?м, а  потому  быстро
расставался с ними, задвигая их подальше, на потом.

     ...мы же не захватчики... мы выполняем приказ... мы пришли,
     чтобы помочь афганцам, другое дело, что не все из них хотят
     нашей помощи...

     От  Шарагина  требовалось  одно  -  исполнять приказы,  следить,  чтобы
вверенное  подразделение  -  крошечная  частица  гигантского  механизма  под
названием  Армия,  -  работало  ровно,  без  сбоя. И  он,  человек  искренне
преданный Армии, честно старался выполнять свой долг взводного, открещиваясь
от грызущих сердце сомнений, которые, особенно к концу  службы а Афгане, вс?
чаще скребли внутри, настойчиво требуя ответов и выводов.
     Порой он даже завидовал  тем товарищам, которые лишены были способности
рассуждать, и были от этого спокойны,

     ...лица их никогда не были обезображены мыслью... и
     засыпают они быстро...

     ...как говорил капитан Моргульцев: "Не должен офицер
     рассуждать, зачем и почему получает он тот или иной приказ
     от Родины, тем более какой-то там Ванька-взводный!"... мы
     получаем деньги не за должности и звания, а за преданность
     Родине, которая в какой-то момент вправе потребовать от
     офицера, присягнувшего ей, жизнь...

     По дороге на  операцию  Шарагин ни раз  возвращался  мысленно  к первым
месяцам службы в  Афгане, и первым резко-очерченным впечатлениям от  войны и
людях,  увязшим  в этой  войне.  Часть тех людей и сегодня  служила  в роте,
тряслась  рядом с ним  на бээмпэшках, другая часть давно убыла  по домам,  а
некоторые,  не  дожившие  до замены,  навечно  остались  в  горах, песках  и
"зел?нках" Афганистана.

     ...где-нибудь в пыльных бурях, унес?нные "афганцем",
     летают души людей, что были рядом и погибли... все
     мужики наши где-то рядом... одной ногой здесь, одной ногой
     дома...

     Так  обычно  говорил  себе  старший  лейтенант, замечая памятники  - из
камней, из гильз, из покрышек - с фамилией, именем и годами жизни - узеньким
отрывком времени в девятнадцать, двадцать лет.

     Головные машины остановились, и вышло что-то  вроде  короткого  отдыха;
надо было дать возможность подтянуться отставшим, а людям пора было пожевать
что-нибудь наскоро, справить нужду, размять ноги.
     Водители,  воспользовавшись нечаянным отдыхом,  паузой в  движении,  не
сговариваясь, лазали  под капоты, заглядывали в движки бронемашин. Спешилось
ненадолго  войско,  но не  вс?,  лишь  передовые  ряды.  Остальные  же давно
выбились  из общего темпа марша,  как  хвост огромной ящерицы,  задержались,
поломались,  застряли,  оторвались от  туловища,  и  жили как бы независимо,
нагоняя упущенные километры где-то позади.
     Взвод Шарагина, следуя в общей "ниточке" роты, встал  метрах в двухстах
от  афганской  заставы,  приземистой  глинобитной  крепости,  выдававшейся в
сторону от  дороги, обрамленной редкими деревьями,  с  гордо торчащим  вверх
огрызком зел?ного флага.
     У бронетехники уже сновала детвора из ближайшего кишлака.
     -  Никому от машин  не отходить! -  предупредил Шарагин. - Я к капитану
Зебреву.
     -  А  если по-большому?!  Товарищ  старший лейтенант!  -  с  наигранной
мольбой застонал, хватаясь за живот, Мышковский.
     - Ничего, Мышковский, поср?те в руки товарищу!

     ...никогда бы не подумал, что из этого заморыша получится
     десантник...

     -  Эй,  командор! Как  дела?  - бежал навстречу  Шарагину  запыхавшийся
босоногий афганский паренек.
     Он тащил  в  рваном  бумажном  пакете мандарины,  жвачку  и открытки  с
актерами индийского кино.
     - Буру, бача! Буру! - шикнул на вьющегося под ногами продавца Шарагин.
     - Эй, друг! Как дела?  - обратился  паренек к солдату на носу  БМП, что
хохмил насч?т приступа живота, и готовился спрыгнуть на дорогу, поразмяться.
- Товар аст? Что прода?шь?
     Младший  сержант Мышковский  потянулся, вздохнул  печально,  щурясь  от
солнца:
     - Ничего нет, бача. Не заработали пока.
     - Пока! - многозначительно поднял вверх указательный палец Сыч?в.
     Маленький  афганец,  почувствовав   некоторую  заинтересованность,   не
отступал, предлагал мандарины, развернул веером открытки.
     - А ну-ка, дай гляну, - попросил Сыч?в. - Шурави контрол, бача!
     Паренек протянул открытки.
     - На! Бери обратно. Вот если б они без купальников были...
     Афганец не уходил.
     - Бабок нет, понимаешь?  Пайсы  нет. Нист пайса, бача! Хочешь обмен?  -
Мышковский  протянул  пачку "Донских",  самых дрянных сигарет  без  фильтра,
которые выдавали солдатам.  - А ты  мне несколько мандаринов.  - Бача понял,
согласился. - Только  имей  ввиду,  бача, не сдохни от  сигарет! Год за  три
называются!
     Солдаты рассмеялись.
     Мышковский спустился на дорогу, принялся сдирать кожуру с мандаринов, и
съел бы спокойно, и дальше бы поехал,  освежив рот дольками, только подкатил
на его беду подобный колобку подполковник. Щеки - как у хомяка, брови - один
в один Леонид Ильич Брежнев.
     Подполковник крайне нелепо выглядел в каске, потому что никто никогда в
пути каску  не  одевал,  а уж  тем более во время  привала. На груди офицера
болтался автомат со спаренными рожками, подсумок выпирал на боку, как печень
с похмелья, из нагрудного кармана бронежилета выглядывали запалы от гранат -
вид такой, будто собрался один от целой банды душманов отстреливаться.
     С налета вцепился  подполковник в Мышковского, стал наседать на  бойца,
визжать, словно пес с цепи сорвался.
     Возмутило офицера то, что солдат, видите ли, устроил обмен с афганцами,
сигареты на мандарины махнул.
     - А что в этом такого? - спокойно прореагировал на упреки Мышковский.
     Сам-то он не новичок в Афгане, не смутился. А вот подполковник, судя по
грозной  экипировке,  -  недавно  прибыл  на   войну,  к  тому  же,  небось,
необстрелянный политрук, решил Мышковский, хоть и тельняшку нацепил.
     - Мои сигареты, мы обменялись...
     -  Да какое ты  имеешь право?! - надрывался офицер. - Как  фамилия? Где
командир? Какой полк?..
     Не дослушав до конца ответы,  подполковник зав?лся ещ? пуще, узрев, что
боец и одет-то не по форме: вместо ботинок разгуливает в "Кимрах", в обычных
кроссовках!
     Так и есть - политработник, решил Мышковский, крыса штабная!
     Неведома была этому упитанному офицеру, отправившемуся на боевые как на
прогулку  в надежде  заработать лишнюю  галочку, которую позднее  учтут  при
представлении  к ордену, - неведома  простая солдатская хитрость: в горах, в
тяжелых одеревенелых уставных ботинках далеко не уйд?шь, немногим лучше они,
чем родимые "говнодавы". Да и какая, к ч?рту,  разница, в ч?м ты там воюешь,
и в ч?м укокошат тебя!
     Стояли они друг напротив друга. Подполковник видел перед собой  наглое,
поганое  солдатское  существо,  которое  жрет на  марше  мандарины,  которое
дорвалось  до воли, которое распустил командир, и  которое  надо  непременно
вздрючить, потому что  стоит он на дороге без автомата, без броника, в одних
кроссовках.
     А   солдат  думал,  что  все  офицеры,  в  сущности,  скоты,  животные,
кровопийцы,  и этот подполковник  - животное, ему вс?,  в конечном счете, по
фигу, кроме собственной шкуры и карьеры...
     Находившиеся  рядом,   и  подошедшие   ближе   на  крики  подполковника
военнослужащие - и  солдатня и младшие офицеры,  - как заведено в  армии, не
вмешивались.
     Привычные к не всегда разумным проявлениям эмоций, барства и хамства со
стороны старших офицеров, они молча взирали  на  этот  начальственный  бред.
Никто из  них  не  имел  права перечить старшему офицеру. Все  понимали, что
подполковник - идиот, что он таким родился и останется, что горбатого могила
исправит,  и видели,  потому  что это  всегда  бросается в глаза. Не  было в
подполковнике   подлинной  командирской  свирепости,   была  лишь  временная
прихоть,  дал?кая от принципиальности  и  дисциплины  армейской  дурь.  Дурь
человека, который может быть вообще никогда не командовал, и поэтому  долгое
время негде ему было вот так оторваться, показать себя.
     В армии ведь как: накричишь  - сразу душу облегчишь. А тот, на кого  ты
накричал -  накричит или обидит  нижестоящего.  Нельзя же, в конце концов, в
себе ежедневно накапливать всю обиду, нервы-то не железные.
     Вот  и  получается,  что  ежедневно  Вооруженные  силы  великого  Союза
сотрясаются криками, сверху тянется цепочка обид до самого низа, до рядовых,
а там тоже свои разборки...
     Незаслуженные,  обидные  слова  вылетали  из  подполковника стру?й, как
понос  при ам?биазе. Болезнь  ту Мышковский  хорошо  запомнил:  набегался  в
сортир.
     У пухлого офицера уже капли пота сыпались из-под козырька кепки, поверх
которой был одет шлем, но  он продолжал долбить бойца обидными словами,  как
отбойным  молотком. Вором назвал, мародером,  грабителем. Кричал,  что такие
ублюдки позорят образ советского воина-интернационалиста.
     Точно - политрук, решил Мышковский.
     А подполковника несло и несло:
     -...здесь,  в  Афганистане люди служат с  чистой  совестью!  Умирают за
революцию!..-  будто  лекцию  читал  колхозникам   тупым,   и  вс?   норовил
подполковник прижать Мышковского грудью к броне, хотя боец и рослый был.
     Напирал  офицер на  него, глядя чуть вверх, наступал пыльными ботинками
на кроссовки.
     Шарагин  с Зебревым пили тем временем чай из термоса,  консервную банку
открыли,  подтрунивали над Пашковым. Старшина закончил перекур, спрятал руки
в карманы брюк.
     - Чего руки в карманах  держишь, - подколол старшего прапорщика Зебрев,
- бильярдные шары катаешь?
     - Старшина, ты что собрался в Афгане на пенсию выходить?
     - Да ладно... - Пашков оттянул  тельняшку, протер солнцезащитные  очки,
дыхнул на стекла, снова протер.
     - В мусульманина превратишься, старшина!
     - Скажи мне, старшина, "Зубровка" - это Монтана или нет?
     - "Зубровка"? Конечно!
     - А "Перцовка?"
     - И "Перцовка" - Монтана!
     - А сало?
     Огибая  по обочине  вставшую на передых  технику, проползли  инженерные
машины  разграждения и  разминирования,  с  длинными  лапами  и  несуразными
ковшами,  с  кабинами,  защищенными  освинцованной   броней,  непробиваемыми
стеклами;  за ними  - танк  без  пушки  с  крутящимися на  железном  каркасе
здоровенными  "яйцами"  -  минным тралом; следом  саперы на  бэтээре в  тени
растянутого на щупах навеса, с ними рядом на броне две овчарки  с высунутыми
длинными пересохшими языками.
     - А что ты первым делом сделал бы в Союзе?
     - Ну, хватит вам, товарищ капитан! Пойду-ка до ветру!
     - Помнишь, Олег, как они под ручку "до ветру" ходили?
     ...Роман  старшины  с  толстой  официанткой обсуждал весь  полк.  После
появления в части этой женщины необъятных размеров, на Пашкова что-то нашло,
с неделю ходил сам не свой.
     Уж кто-кто,  а  чтобы Пашков  запал  на  официантку  -  такого никто из
офицеров  роты предвидеть  не мог. Поэтому, когда  Шарагин  и Зебрев впервые
увидели гуляющих вместе по дорожке части старшину своего и официантку, то не
поверили глазам.
     Сначала  думали, что Пашкову просто бабу захотелось, но потом прапорщик
заявил, что это серь?зно.
     - Настоящая Монтана!
     Тогда  Моргульцев под общий хохот офицеров  рассказал анекдот про козу,
которую завели вместо женщины  на  одном корабле. По  распоряжению капитана,
моряки  бросали в копилку  по  рублю каждый раз, когда  "пользовали"  бедное
животное, чтобы возместить затраты на покупку козы. Однако со временем стали
замечать, что кто-то не платит по установленному тарифу.  Капитан определил,
что злостным неплательщикам является боцман.
     - И когда припер того к  стенке, боцман сказал точно, как ты, старшина.
Сказал:  "Не могу, мол,  товарищ капитан, за деньги,  у нас это серь?зно..."
Бляха-муха!
     Пашков неделю дулся на Моргульцева, но это  не  мешало ему каждое  утро
выбривать  щеки  до синевы, насвистывая что-то  веселое, и обильно  поливать
себя одеколоном, приговаривая:  "Одеколон  - это  интеллигентно! А  кефир  -
полезно!"
     Парочка    была    настолько    несуразной   -   жилистый    Пашков   и
толстуха-официантка  на  коротких ногах - что  весь полк увлеченно следил за
развитием истории любви. Особенно  комично  выглядели двое влюбленных, когда
по дорожке, взявшись за  руки,  следовали в  направлении  отхожего  места  -
длинного контейнера, разделенного пополам  на женскую и мужскую половину.  У
самого туалета  они расставались, официантка шла налево, Пашков  направо,  а
через какие-то  считанные минуты они  воссоединялись и  продолжали  гуляние,
либо шли в модуль, где жили полковые женщины.
     Роман длился больше месяца. Потом что-то произошло между ними, и Пашков
стал лечиться от несчастной любви тр?хлитровой банкой спирта...
     - Чего-то там у твоих стряслось, - вдруг сказал Зебрев.
     - Так точно, - подтвердил Пашков. - Чего-то не поделили. Не Монтана!
     -  Ни на минуту  не  оставишь!  -  расстроился  Шарагин,  обернувшись и
заметив необычное скопление солдат.
     Краешек верхней  губы у Мышковского  подергивался  в  нервном  тике. Он
стерпел  обиды,  сдержался, промолчал  в ответ, правда,  пару  раз  мысленно
выстрелил подполковнику в лоб.
     Выдохшись, офицер обратил внимание, что у  десантника на руке магнитный
браслет;  закричал  пуще  прежнего, с  новым приливом  сил,  будто  краденое
обнаружил:
     - Ага! У него ещ? и браслет  на руке! Я, офицер, не могу себе позволить
такой!
     Шакал! думал Мышковский, знаем, как вы по дуканам шляетесь каждый день.
"Не могу позволить!.." Сука! Да ты в тридцать раз больше меня зарабатываешь!
Я,  кроме  этого браслета, на то, что  платят мне, кейс куплю,  да  платочек
матери. И домой вернусь без копейки. А  ты, тварь, отсюда "тачку" привез?шь,
техникой японской всю  квартиру  завалишь!..  И жопу свою  под  пули никогда
подставлять не станешь...
     -  Воруешь, гад!  - кричал подполковник.  - В  кроссовках, с браслетом!
Автомат уже продал? Где автомат, где бронежилет?
     Это уже было слишком!  Переборщил подполковник.  Он и  сам это понимал,
но,  воспитанный  на  лозунгах и агитационной  мишуре,  оказываясь на людях,
которые вынуждены были его слушать, терял над собой  контроль, расходился, и
гнул,  гнул сво?. И хлестал  "врага" или  провинившегося со  всей  партийной
строгостью. И выпячивал "правду", такой, какой она представлялась ему, какой
обрисовали в  его  скудной  на собственные  размышления  голове люди с более
значимыми звездами на  погонах.  Давно усвоил подполковник: в нашем обществе
при помощи цитат и лозунгов можно кого угодно одолеть.
     Мышковский   стянул  с  руки   магнитный  браслет,   бросил   под  ноги
подполковнику, после чего развернулся и пош?л прочь.
     - Живи, сука, - процедил он сквозь зубы.
     Подполковник,  явно  в замешательстве  от  подобной наглости,  дернулся
было, чтобы схватить бойца за плечо, на браслет глянул  бегло,  будто жалея,
что слишком много свидетелей рядом и  поднять он его,  взять себе не сможет,
но в это время с БТРа, откуда он пять минут назад спрыгнул, позвали:
     - Поехали, Боря! Поехали! Колонна трогается!
     Подполковник выругался, как бы на всех стоящих рядом солдат, заспешил к
бэтээру, тяжелый  от  излишнего собственного  веса  и  ненужного вооружения,
зацепился  за  протянутую  с  брони  руку,  повис  на  секунду,  неуклюжий и
распухший  от бронежилета, в съехавшей на бок каске, вскарабкался  с  трудом
наверх.
     - Что стряслось, Мышковский? - допытывался Шарагин.
     - Вс? нормально, товарищ старший лейтенант, к кроссовкам придрался.
     - По машинам!
     Армия  двинулась  дальше,  обозначив  свой  недолгий  привал  масляными
пятнами, разбросанными  всюду  консервными банками, коробками  от сухпайков,
лужами мочи и бычками от сигарет.
     Покатилась  и   рота,  в  которой  служил  старший  лейтенант  Шарагин,
удерживая разумные интервалы, отпуская переднюю машину метров  на пятьдесят,
чтоб прицепившийся за гусеницы пыльный хвост успевал рассеяться,  сдвинуться
в сторону, хоть малость.
     Мышковский  отвернулся от остальных, курил, скрывая  набившиеся в глаза
слезы. Подполковник ч?тко  дал ему понять, что  он - вошь, что он совершенно
бесправен в точь так же,  как больше  года  назад, в первые  месяцы службы в
роте,  когда гоняли его деды, когда измывался над ним и дн?м и в ночные часы
младший сержант Титов. Тогда  Мышковский  вс? стерпел, ни разу не размяк, не
пожалел себя, не пожаловался, не заплакал от боли и обиды. А в этой ситуации
раскис;  благо  никто не  видел  эти  слезы  беззащитного  перед  офицерской
дуростью, бесчеловечностью, тупостью и подлостью бойца.
     По застывшей, сутулой спине  Мышковского было  не разобрать, что именно
на самом деле стряслось, и сильно ли  он переживает. Он,  солдат, никогда не
сознался бы, чем и кто обидел его. Не принято в армии, чтобы солдат  изливал
офицеру душу, наболевшим делился.

     ...такая уж у нас, подмастерьев армейских, участь - терпеть...
     у кого на погонах больше звезд - тот и прав всегда...

     Словно  прорвав  узкую брешь  в плотине, выливалась  бронетехника между
двумя  холмами-крепышами  в долину,  заполняя попавшееся  на  пути большущее
поле,  загромождая пространство,  смешивая,  как  на  палитре, песчано-карие
краски  земли с  защитно-зел?ными. Жирной змеей  свивались на поле армейские
подразделения, пока не  образовали гигантские  выпуклые  пятна. Устраивалась
поудобней  в  конце  дневного  марша ударная  группировка,  чтобы  переждать
накатывающуюся ночь.
     Посреди  громадного  поля,  как  кочевники,   осело   войско:  палатки,
бронемашины,  грузовики,  запутала небо  паутина  связи; вс?  новые  и новые
постепенно подъезжали подразделения.
     Собрали  на  эту  операцию  с  каждой части  по кусочку,  по  роте,  по
батальону, по полку. Сгребли в кучу,  в  один большой армейский котел, как в
солянку,   пехоту,   десантников,  артиллеристов,   разведчиков,   летчиков,
связистов, медиков, чтоб  вывалить их разом на  противника, задавить махиной
такой, и уничтожить.
     Пахло  соляркой, кострами, мочой и дерьмом. Запахи  эти примешивались к
походным  безвкусным  рационам.  И  только  хлеб, выпеченный в Кабуле  хлеб,
почерствевший в пути, не впитал в себя запахи гигантской армии.
     На фоне заходящего  за  хребты рыже-красного  диска рисовались  контуры
задранных вверх стволов, как мачты на кладбище погибших  кораблей; горбились
грузовики;  на  самом краю всей армады присели,  свесив  с  макушек  лопасти
винтов,  вертол?ты; темнело  быстро,  готовилось ко сну  выдохшееся  в  пути
войско.
     Где-то  среди всего этого  нагромождения техники  и  людей  военных,  в
разных местах сидели и курили перед сном генерал Сорокин и старший лейтенант
Шарагин.
     В полутьме очерчивались силуэты бронемашин роты.

     ...вс? повторяется... тогда тоже была операция, горы, духи...

     Рваные мысли  звали вернуться  назад.  Пестрые, колючие,  болезненные и
совершенно не ко времени выплывшие воспоминания досаждали, пока он курил.
     ...Бензозаправщик   отъехал   от  последней  вертушки,  прогромыхав  по
аэродромному  железу. По команде,  отдыхавшие на поле  за взл?тно-посадочной
полосой  десантники,   цепочками,  навьюченные  и  горбатые  от  поклажи,  с
автоматами и  пулем?тами наперевес направились к вертол?там. Один  за другим
исчезали в чреве, устраивались внутри, глазели в иллюминаторы.
     Погрузились. Ми-8-ые  вырулили  на взл?тную  полосу,  попрыгали,  щупая
воздух, ровно боксеры перед боем, разогревая мускулы, покатились по бетонке,
набирая   скорость,   будто   и  взлетать  не   собирались,   и,  хорошенько
разбежавшись, оторвались, запорхали, взяли влево.

     ...замелькали поля под вертол?тами, как клетки шахматной доски,
     которые зачем-то сдвинули с мест, нарушив, таким образом, ч?ткий
     порядок, лоскутки зазеленели, тень вертушки прыгает по земле,
     скачет, то увеличиваясь в размерах, то уменьшаясь, кишлак,
     виноградники, речка, вертушка потянула вверх, набирает высоту,
     забираясь в предгорья...

     ...и "восьмерка", как большой головастик... только секунду
     назад летевшая параллельным курсом, такая грозная,
     изготовившаяся к бою, рухнула вниз...

     ...срезали налету, точно утку на зорьке поджидали...

     ...факел! раздался взрыв и вспыхнул факел!..

     Обуглившиеся трупы, разбросанные в дымящихся остатках вертол?та.

     ...сладкий запах человеческого мяса...

     Заживо сгорели. Никто не спасся.

     ...и после этих боевых не досчитаются многих... и кто-нибудь
     подвед?т черту: столько-то убитых, столько-то раненых... и ничего не
     изменится на свете... и какой-нибудь глупый лейтенант, подойд?т к
     костру и будет расспрашивать про потери...

     Он   подсел  к   костру,  лейтенант  из  мотострелков,  и  защебетал  о
героических похождениях Баграмской дивизии, потом спросил:
     - У вас какие потери?
     - Пятерых сегодня потеряли в полку.
     - Это  что! - гордо сказал лейтенант. - У нас  уже семнадцать погибших!
На фугасе сразу шесть человек подорвались вчера!
     Непонятно было, на что он рассчитывал. Возможно, ожидал, что все решат,
что  однополчане его действительно умеют  воевать,  и что брошены они были в
самое что ни на есть пекло.
     Никто не ответил лейтенанту.
     В Кабуле расжился Шарагин водкой, часа три парились в бане, усталость и
мысли недобрые с потом выгоняли.
     -  Штаны  последние продай, а  после  бани  выпей, - хлестал Зебрев  по
раскрасневшейся спине  Шарагина.  -  Улю-улю!  Кто так говорил? Петр  Первый
говорил!
     А когда пили традиционный  третий  тост,  поймал себя Шарагин на мысли,
что "галерея" портретов погибших  приумножилась. Первым в "галерее" значился
сержант  Панасюк,  на койке которого  после  той  злосчастной операции долго
стояла увеличенная с военного билета и от того немного  размытая фотография,
последним... Последним был...

     ...Коля Епимахов... как же так получилось?.. почему именно он?..

     И сам себе ответил Шарагин:

     ...выпал его жребий...

     Как наяву представлял он лица погибших -  солдатиков, которые  так и не
стали  мужчинами,  лица  лейтенантов,  тоже  отчасти мальчишек,  лица хмурых
капитанов - лица людей, составлявших низовье, опору армии.
     За сч?т солдат,  лейтенантов  и капитанов  армия жила ещ?, и  побеждала
иногда. Именно они держали на плечах весь груз армейский.
     Не будь этих изношенных от беспокойной и надрывной армейской службы,  и
от  водки, и  от войны капитанов,  не  будь лейтенантов, и простых парней из
российской глубинки,

     ...неотесанных недоучек, без царя в голове, простых, как
     паровозный гудок...

     давно бы кончилась Советская Армия...
     Шарагин наступил на окурок, отправился укладываться. Уже не  видно было
не зги.

     ...вс? в прошлом... не вовремя вспомнилось...

     Он залез  в спальный  мешок,  и  скоро заснул,  несмотря на  солдатские
копошения в пот?мках. Шум, ругань и крики,  которые словно вдыхали в  лагерь
жизнь, создавали иллюзию большого города и тем убаюкивали.
     Сорокин стоял с сигаретой у  штабной  машины.  Он  связался  с Кабулом,
доложился. Его угостили за ужином армянским коньячком.
     Генерал  совсем не устал за день,  и  беспокоился, что долго  не сможет
заснуть.  И потому, видимо,  тянул он время,  по-отцовски  мягко и заботливо
расспрашивал бойца, что был приставлен к командно-штабной машине, откуда тот
родом, будто  это  так важно было  генералу знать на самом  деле,  и сколько
служить осталось, и часто ли на боевые выезжает? А солдат смотрел под ноги и
делал  вид,  что  тронут  вниманием  генерала,  хотя  опыт подсказывал,  что
генералы часто  бывают  в  таком настроении, возможно от того, что чувствуют
свою вину перед солдатом, возможно от того,  что хотят показаться лучше, чем
они есть на самом деле.
     Боец знал,  что  генералы не  помнят  солдат в  лицо  и ждать от  этого
заезжего генерала нечего. И не стоит в армии  губы раскатывать, если  кто-то
заговорил с тобой человеческим языком, особенно перед генералами, да и перед
любыми  офицерами. И отвечать лучше всего  просто и ясно, и  вообще, лучше с
ними   со  всеми  быть  начеку,  не  расслабляться,   потому  как,  практика
показывает, что сегодня вечером  он, генерал или  полковник,  разговорчив, а
завтра "вздрючит так, что мало не покажется".





     глава десятая
     ЗАСАДА


     В долине стало тесно. Нашпигованная людьми и оружием, она тяжело дышала
в  преддверии  битвы.  Не  все, быть  может,  проснулись нынче в  настроении
воевать.  Закрадывались сомнения у некоторых - вывезет, не вывезет судьба, а
ничего не поделаешь.  Принято решение там наверху, отдан приказ,  побежал он
стремительно  по паутине  связи,  Разлетелись, как  склевавшие  корку  хлеба
воробьи, команды по бригадам, полкам, ротам, взводам.
     И нет обратного хода. Кто-то всемогущий замыслил сражение, и люди войны
вышли  навстречу неизвестности, как выходили  тысячи  лет  назад гладиаторы,
чтобы порадовать, повеселить собравшуюся избранную публику.
     Отшумела авиация.  Облегчились  от тяжелой ноши штурмовики, ухнув  вниз
десятки  бомб, ушли на базу, уступили  место артиллерии.  Заговорили стволы,
педантично заработали по квадратам, будто картошку окучивают: рыхлят, рыхлят
землю.
     Офицерам командно-наблюдательного пункта, среди которых  был  и генерал
Сорокин, в бинокль открывалось  зрелище занятное: пике - разрыв, ещ? заход -
ещ? разрыв; столбы пыли и  гари  вырываются  вверх.  И  предположить  жутко,
каково  там  находиться  под обстрелом врагу;  сравнимо,  наверное, только с
адом; дробится, размельчается вс? живое и неживое, оказавшееся окольцованным
на оперативных картах, приговоренным синими карандашами штабных работников.
     Тщательно  утюжат склоны, и кишлаки, и  "зел?нку" артиллеристы, чтоб ни
клочка не  упустить,  чтоб наверняка  раскрошить,  умертвить, чтоб никто  не
уцелел, чтоб оголилась долина и хребты сплющились, выгладились, выровнялись,
чтоб  вконец  сломленные,  впустили  без сопротивления  иноземную  пехоту  и
покорились новой власти.
     "Пока авиация  и  артиллерия всех их не уничтожит, - врезались в голове
Сорокина недавние  слова командующего, - войска с места  не сдвинутся... Мне
лишние потери не нужны!"
     Все  так говорят,  пока сверху не начинают нажимать, вздохнул  Сорокин.
Особенно туго приходится, если кто из  московских тузов приезжает. Им всегда
скорый результат подавай.  Отчитаться перед Москвой спешат. А  уж когда  сам
министр обороны  приезжает, потери  возрастают в несколько  раз. Так было  в
Панджшере, так было в Кандагаре. В данном случае пока вез?т, "папа" грамотно
руководит, на командующего не давит, согласовали вс? заранее, и действуют по
плану.
     К сожалению, думал он, осматривая район боевых действий в бинокль, всех
их уничтожить никогда не удается. Душманы - как кроты, зароются в пещерах, в
кяризах, и пересидят  артподготовку, даже вакуумными бомбами их не выкурить.
Потери будут, непременно будут. На войне без потерь не бывает...
     Стронулись с позиций войска, двинулись на врага. Как осетры в  нересте,
расползались по местности  вертушки,  выбрасывая то  тут  то  там  пригоршни
людей.  Махина армейская заскрипела, закрутилась. Ползли в бой на укрепрайон
духов все новые части.
     Так  всегда было на  войне, испокон веков: кто-то приезжал командовать,
кто-то  в  обозе  ждал  исход  битвы, кто-то  наблюдал  со  стороны,  кто-то
находился в самом  пекле и там дрался и погибал. В списках воюющих  значился
старший лейтенант  Шарагин - роту должны были под покровом темноты забросить
в горы,  шли последние приготовления, среди наблюдателей - генерал Сорокин и
кучка  штабных политработников,  которые  поголовно  скучали, впрочем, умело
маскируя собственное безделье и делая вид важный, серьезный, нужный.
     Особенно  это здорово получалось у толстенького подполковника с густыми
бровями.   Он  листал  тетрадку,  записывал  что-то,  и  временами,  пытаясь
произвести  впечатление  на  генерала  Сорокина,  обращался  к  сослуживцам,
зачитывая выдержки из какой-то книжонки о быте и  нравах  пуштунских племен,
против которых и выдумали всю эту боевую операцию.
     -  Шухер!  - прибежал  запыхавшийся  поджарый подполковник,  и  тут  же
смутился: -  Извиняюсь, товарищ генерал, к  нам  сюда член Военного совета с
телевидением направляется...
     Многие  генералы  любят,  когда  в  их  присутствии,  стоит  только  им
обозначится на  горизонте,  подчиненные начинают суетиться, отдавать громкие
приказы,  - иначе не улавливают они должного почтения  к званию и положению.
Член Военного совета относился  именно к этой категории  генералов. Сорокина
же, казалось, подобная суета не сильно трогала.
     Пока  телевизионщики  записывали  интервью  с  ЧВСом,  Сорокин  обратил
внимание на  то,  как  тяжело  дышит журналист. На  экране, в  телевизионных
репортажах  программы  "Время",  это  всегда выглядело  крайне  убедительно,
напряжение  вносило,  будто  корреспондент только что вместе с разведротой в
гору  поднимался,  из   боя   вышел  вместе  с  доблестными  военнослужащими
ограниченного контингента.
     А ведь  мне  тоже  хочется быть  в кадре,  мелькнула  у Сорокина мысль.
Другие офицеры наверняка попали в объектив - суетятся на заднем плане, карты
разворачивают, карандашами по ним водят, биноклем шарят по местности. На всю
страну покажут.
     - Закончили?  -  ЧВС пробежался пальцами по волосам. Прич?ску  во время
интервью ветер не растрепал. - Нормально получилось?
     - Прекрасно рассказали, - заверил журналист.
     - Теперь, что ещ??
     - Я  бы  хотел заснять десантную  роту,  помните,  мы обсуждали с вами?
Последние часы перед боем. Что-нибудь в этом роде.
     - Так, - ЧВС выбирал, кому бы  поручить. Подполковник с густыми бровями
выразил  на лице готовность и старался  верным, преданным  взглядом  поймать
взгляд  ЧВСа.  Это у него  получилось.  - Борис  Александрович, свяжись-ка с
десантниками. Кто у них там за главного?
     - Я только что разговаривал с Богдановым.
     - У него вс? готово?
     - Так точно.
     -  Борис Александрович  вас проводит.  Закончите,  будем обедать. И вас
ждем, Алексей Глебович, - пригласил ЧВС.
     - Да, конечно же, - забасил корреспондент.
     - Благодарю, - признательно кивнул Сорокин.
     Сборище  политработников  вернулось  к  обсуждению  военно-политической
обстановки  в провинции, и  с  серьезным  видом,  выкидывая  спектакль перед
генералом, вслух анализировали ситуацию.
     Пуштуны,  таджики,  хазарейцы,  узбеки,  парчамисты,  халькисты,  Амин,
Тараки, Бабрак  Кармаль, Ахмад  шах Масуд, Гульбеддин, - кого  здесь  только
нет,  удивлялся Сорокин,  сам  ч?рт  ногу сломит!  Так вс? запутано. Сколько
справок понаписали - начитался вдоволь, - что в Москве, что в резиденции, да
только разве вс? упомнишь?
     Да и  пустое это  занятие:  сидеть и обсуждать нравы и обычаи полудиких
плем?н, на которые только что сбрасывали бомбы.
     В проеме техники увидел направлявшийся отдохнуть и умыться генерал, как
под тентом,  по пояс  голые,  с повисшими на ремнях кругленькими  животиками
играют в  нарды прапорщики медицинской службы. За ними, на носилках валялись
выведенные из  строя тепловыми ударами солдаты.  Генерал  не заглянул в этот
импровизированный лазарет, иначе стал бы  он  свидетелем того, как, закончив
партию в  нарды,  один из прапорщиков, подойдя к  носилкам,  поливал  жидкой
струйкой из котелка головы и лица пребывавших без сознания молодых бойцов, и
тут же спешил, обуреваемый азартом, обратно, отыгрываться.

     ...Андерсен прилетел, сказочник ты наш... хоть бы раз правду сказал!
     в Союзе смотрят его репортажи, и каждому слову верят... басни, чушь
     собачья! Ганс Христиан Андерсен позавидовал бы твоей фантазии!..

     Офицер сделал  серьезный вид, как и  полагается  настоящему  командиру,
крепко пожал руку корреспонденту, такому же грузному, как и он сам:
     - Подполковник Богданов.
     -  Привет,  -  журналист  остановил  свой  бычий  взгляд  на  маленьких
парашютах,  что   вдавились  в  петлицы  эксперименталки,  словно  проверяя,
действительно   ли  из   десантных   войск   подсунули   офицера,   похлопал
подполковника по  спине: - Показывай сво? хозяйство.  - Если с генералами он
ещ?  церемонился,  на "Вы"  обращался, то полковников  и  подполковников  за
равных не считал. - Где твои орлы?

     ...надо сматываться... не хватало, чтобы меня глупости разные
     заставили говорить на всю страну... засмеют...

     - Товарищ старший лейтенант! - крикнул Богданов.
     Шарагин проклял вс? на свете.
     - Нет, у этого  рожа слишком славянская, - отрицательно покачал головой
корреспондент. - Потом, он - офицер. Мне бы хотелось, чтоб солдатиков разных
национальностей собрали, чтоб показать, так сказать, дружбу народов. Скажем,
армянина  с  азербайджанцем,  прибалта  какого-нибудь, из республик  Средней
Азии.
     - Старший лейтенант Шарагин по вашему приказанию прибыл!
     - Иди-иди, - отмахнулся Богданов. - Где ж мы столько разных лиц найдем?
-  задумался он. - Армянин у  нас  один есть. Есть у нас армянин? И  литовец
есть. Или латыш?
     - Так точно, товарищ полковник, латыш!
     -  А  что,  если  в  соседних  частях  поискать?  Или  вам  обязательно
десантники нужны? - вмешался сопровождавший подполковник с густыми бровями.
     - Давай, конечно, действуй! - согласился корреспондент. - Ты посередине
сядешь со своими десантниками, - он показал Богданову рукой, мол, здесь вот,
- тельняшки чтоб видны были! А тут - чучмеки...

     ...пронесло...

     выдохнул Шарагин.

     ...плохая примета перед боем фотографироваться... а тем более в
     в кино сниматься... хотя Лене, конечно, приятно было б меня
     увидеть... а потом бы переживала...

     Сорокин   сытно   поел,   распили   бутылку   водки,   полюбезничал   с
корреспондентом  телевидения  и отправился в  кунг  отдохнуть  часок-другой.
Послеобеденная  лень неумолима. В  начале он как-то ненароком припомнил, что
пару раз камера оператора вроде бы запечатлела и его, после чего представил,
как приятно будет домочадцем увидеть его в вечерних новостях,  даже мельком.
С  этими  мыслями  Сорокин  и задремал.  А  проснувшись,  лежал и  сравнивал
начавшуюся операцию с теми, что проводились в начале афганской эпопеи.
     Отчего-то эта  нынешняя  командировка в  Афган  то  и  дело  возвращала
Сорокина  обратно  к вводу войск.  И  задавался  он  вопросом:  расскажут ли
когда-нибудь  об   истории  40-ой  или  останется  вс?  навечно  под  грифом
"секретно"?  Обидно ведь. Смогут ли  восстановить все  события, истинный ход
боевых действий. Потому что в бумагах, которые пишутся и отсылаются в Кабул,
в Москву заведомо  много выдумок.  Ради  интереса,  почитаю  все доклады  по
возвращению в Кабул и сравню  с тем, что видел здесь сам. Наверняка найдутся
разночтения.
     В  дивизии,  где  он  служил  в  восьмидесятом  году,  разве  такие  уж
достоверные отч?ты  шли наверх командованию? Искажение  начиналось на уровне
роты-батальона.    Донесения    так   часто   не   совпадали    с   реальной
действительностью! А дальше -  больше. В сводке,  которая  шла из  дивизии в
штаб армии  говорилось,  например, что во время боевых уничтожили столько-то
мятежников,  столько-то  крупнокалиберных  пулем?тов,  столько-то автоматов,
безоткатную пушку,  а предъявили  в  качестве трофеев  всего  каких-то  пять
ржавых  стволов,  которые  подозрительно  походили  на те,  что  захватывали
несколько месяцев  назад. Обман? Получается, что  да. Да что там за примером
далеко ходить,  когда он,  Сорокин,  самолично был свидетелем  явного фарса.
Вчера один шустрый подполковник, некто Богданов, имитировал нападение и бой.
Докладывал,  и другие  голоса,  подчиненных, вперемежку  с  матом  звучали в
эфире:  "По  нам работают!",  и  Богданов заслужил  даже  похвалу комдива  и
командующего, потому что незамедлительно приказал открыть ответный огонь, и,
по его же утверждению, подавил огневые точки мятежников. Вышли якобы  хлопцы
его  без единой потери из духовской засады,  и к установленному  часу заняли
нужные высоты,  а сегодня услышал краем уха Сорокин рассказ очевидца  из той
колонны. Ничего подобного, оказывается, там не было. Никаких духов, никакого
обстрела... Так что об этой  войне правду никто никогда не  напишет.  И если
кто-нибудь позднее начн?т разбираться в этой  операции, выяснится,  что  был
такой вот эпизод, которого на самом деле и не было.
     Спустя несколько дней  после начала операции Сорокина вызвали обратно в
Кабул.  Генерал уже сидел в подготовленном к вылету вертол?те,  когда приш?л
приказ  ЧВСа   вылет  задержать.  Взлетели  позже  намеченного,  что  крайне
рассердило  генерала.  Гостеприимный  ЧВС  вс?  это  время  кормил  и   поил
напоследок журналиста, ради которого вертол?т прождал под парами лишний час.
     Два человека с трудом втащили в вертушку "Андерсена". От него разило за
версту. Он ничего не соображал и никого не в состоянии был узнать.
     - Привет доблестным  офицерам! Трогай!  -  махнул  рукой  "Андерсен"  и
захрапел у иллюминатора.

     Лезли глубже и глубже в афганскую мясорубку шурави;

     ...нас тьмы, и тьмы, и тьмы...

     она  проворачивала  их,  раздавливала,  умерщвляла;  ненасытная  смерть
требовала новых жертв;  люди  сопротивлялись ей, да не всегда это выходило у
них.

     После  изнурительных боев, захвата  высот  и преследования разрозненных
духовских  групп,  батальон вытягивался к основному лагерю, к бронегруппе. В
замке двигался взвод старшего лейтенанта Шарагина.

     ...только наш солдат может непонятно за какую идею и за десять
     чеков в месяц карабкаться в горы, навьюченный оружием и
     припасами, драться, как ч?рт, и умирать с чувством "выполненного
     долга" в этом гр?банном Афгане!.. что это за взвод?.. кот наплакал!..
     что это за взвод, мать его?!. двенадцать человек... склоны тех холмов,
     как подбородок небритый, усеяны кустами... и я щетиной порос...

     Шарагин снял с плеча автомат, понес в руке. Теперь  и его короткая тень
тоже вооружилась на всякий случай.

     ...двенадцать человек во взводе... ну и что?... бывало и хуже... так
     точно, бывало лезли, усиленно матерясь, в горы, и хохотал от
     счастья, что хоть десять человек... а здесь - две-над-цать!.. мы ещ?
     повоюем!.. часок ещ?, наверное, и выйдем отсюда... достали эти
     горы! домой тебе пора, Шарагин...

     Он вытер грязным рукавом лоб и брови. Панама пропиталась  потом, успела
размякнуть и  засохнуть, соль  проступила  на  ней белыми разводами.  Панама
задерживала пот,  но некоторые струйки стекали со лба по  красному от солнца
лицу, текли по шее.

     ...тяжело идти, дыхалка ни к ч?рту, и войско мо? устало, как воблы
     вяленые... во рту пересохло, дер?т глотку от сушняка... нельзя
     останавливаться, надо выходить отсюда... стр?мно здесь, не
     нравится мне этот гребень...

     Обернулся  - тянутся  бойцы цепочкой,  не  совсем пока кв?лые, есть ещ?
порох в пороховницах.

     ...Саватеев устал пулем?т тащить... он также вот товарища раненого
     тащил в сво? время... Бурков ковыляет, ноги, небось,
     ст?р до залупы.. Герасимов, это тебе не боевые листки для
     замполита писать... Мышковский всех подгоняет... хм, не
     заминировано ли здесь? поздно, однако, ты об этом задумался...
     раньше надо было думать... теперь уж как выйдет... да нет, здесь ещ?
     не ступала нога человека... надеюсь...

     Впереди двое. Затылки и спины. Соль проступила на хэбэ. Ну и пусть, ему
не обязательно видеть  их  лица. Он  и по  спинам  знает своих гавриков,  по
затылкам.

     ...у Сыч?ва щеки видны из-за затылка, наел харю, толстопузым будет
     лет через десять... у Чирикова штаны болтаются, сутулый, спина
     колесом... "ты не смотри, что у меня грудь впалая, у меня спина
     колесом"...

     ...душ, хороший душ, вот что мне надо, стакан водки после бани... не
     нравится мне это ущелье... буду стоять под душем целый час... чистая
     одежда... где-то должен быть блок прикрытия, вот на том гребне, по-
     моему... нечего переживать, нет здесь никаких духов! не может быть,
     не должно быть, откуда здесь взяться духам?.. они все позади
     остались... мы же добили всех духов... спустимся к руслу реки, а там
     уж близко... курить хочется...

     ...солнце печ?т... терпи, казак!.. так, сзади у меня порядок, спереди
     тоже... все устали, и я тоже устал... колючие нервные лица...
     скисли, смякли... замена, скоро замена... не думай об этом!.. голый
     гребень слева, не нравится мне этот гребень... где же обещанный
     блок прикрытия?.. тихо как-то... где же наши?.. двухкассетник бы
     купить, как у Зебрева... хорошо, что девчонкам моим почти вс?
     купил... надо будет в город выбраться после операции... чего он там
     говорит, какой привал!..

     - Не останавливаться! Двигаемся! Живей!

     ...солнце, ч?ртово солнце, лучше бы холод и снег, чем жара,
     а ночью, когда спишь в горах, замерзаешь до костей, наоборот
     думаешь, мечтаешь, чтоб было тепло, мечтаешь, чтоб солнце
     встало...

     ...быстрей отсюда, от беды подальше, гиблое место, и наших блоков
     не видать, скорей бы отсюда выйти... туча налетела... солнце
     скрылось, накрыла туча ущелье своей тенью...

     С  блока прикрытия, разбитого больше чем в двух километрах  от  гребня,
под  которым двигался взвод Шарагина, командир роты капитан Зебрев  увидел в
бинокль маленьких  человечков с косматыми, смолянистыми бородами.  Вс? равно
что игрушечные выглядели на таком расстоянии люди. Быстроногие люди в чалмах
и  пуштунских  шапочках   перевалили  через  гребень,  рассосались   в  двух
направлениях,   затаились  за  валунами,  заняв  господствующее   положение,
выжидая, когда появится  замыкание  взвода; и видел  Зебрев, как втягивается
растянувшаяся цепочка взвода в засаду, но сделать ничего не успел.
     Застрекотали автоматы, десантники попадали, словно оловянные солдатики,
которых мальчишка, играя в войну, один за другим завалил: "Пах-пах, ты убит!
Лежи, не двигайся! А ты - ранен!"
     Шарагин  рухнул  после  первого же  выстрела и первого взрыва.  Вдохнул
взрывную горечь, оглох, но сумел быстро  очухаться от глухоты,  заглотил  ту
горечь, и, как будто вынырнув на  поверхность после глубокого погружения под
воду, жадно ухватился за глоток свежего воздуха, "отрезвел".
     Вспышка,  сверкнувшая  сперва  рядышком,  а  после залетевшая в  глаза,
проникшая в мозг, ворвавшаяся в сознание, больно  уколола,  и тут же позорно
бежала прочь.
     Он  думал,  что  сам прыгнул,  прячась от  схожего с проливным  дождем,
хлещущего  с гребня огня, и отчасти  это так и было, но, ударившись тяжело о
песок, обнаружил, что мокрый от крови.
     И  наверняка сказать,  сколько прошло времени с  того момента, когда он
услышал выстрелы и  взрыв  до нынешнего  своего ранения  Шарагин  был  не  в
состоянии.  Когда  он оказался  ранен  и  как  сбросил со спины  эрдэ (ранец
десантника) со спальником? Он пытался целиться по  гребню, и чувствовал, что
кровь теч?т с  него  ручьем. Засада эта  будто  столкнула его  с выверенного
курса,  раздробила  внутри отлаженный механизм,  и время сбилось  с обычного
хода, начало загадочно сжиматься и растягиваться одновременно.
     ...Кто-то всемогущий выбросил жребий, и выпал ЕГО, Шарагина,  номер, но
он же, этот всемогущий, засомневался в последний момент, а может быть  кости
встали  на ребро,  и какое-то время балансировали, пока  не упали плашмя  на
стол, и из-за этого к жизни  прибавились дополнительные мгновения, ничтожные
по времени в сравнении с вечностью...
     Он сразу  оценил ситуацию: зажали грамотно, весь взвод у духов,  как на
ладони. Прикидывал Шарагин, как долго смогут они продержаться, где батальон,
смогут ли они быстро связаться по рации, и вновь и вновь недоумевал, куда же
вс?-таки подевался обещанный на гребне блок прикрытия.
     Первым заметил, что командира  подстрелили, младший сержант Мышковский.
Он  побежал  к  нему,  и  Шарагин  видел, как  поднимаются  под ногами бойца
фонтанчики пыли, и не узнал  собственный же  голос, как будто бы  со стороны
кто кричал, а не он сам надеялся пробиться сквозь шквал боя:
     - Назад!..
     И Мышковский неожиданно  остановился,  словно услышал  крик  командира,
дернулся,  развернулся на месте и застыл на мгновение, как-то неестественно,
и, похоже было, что собрался он бежать вниз, прочь от засады, но затем вроде
как передумал и свалился.
     Упал он лицом на торчащие камни, от  чего один глаз его лопнул и вытек.
А  со  стороны  любой бы подумал, что  это должно быть невыносимо  больно  -
упасть лицом  на камни, и  лишиться  таким  вот образом глаза.  Он,  однако,
ничего  не почувствовал, так как был м?ртв  ещ?  стоя  в  полный рост, когда
несколько пуль  аккуратненько  прошили его, точно  на  швейной  машинке  шов
прострочили, сквозь правое легкое и сердце.
     Откатилась и  осталась  лежать  в  пыли панама  со  значком  -  красной
звездой, с серпом и молотом.
     Обращенное к  командиру  м?ртвое уже  лицо выражало и  како-то детское,
наивное  удивление, и,  в  то  же  время,  будто ждало  последнего  приказа,
поскольку  ведь  позвал  его  командир, крикнул  что-то  мгновение назад.  В
единственном глазе Мышковского застыло отражение смерти.

     ...смерть выбрала его, я - следующий...

     Случилось  то, чего  он  ожидал  давно,  но во что  отказывался верить.
Шарагин лежал на боку, зажав левой рукой шею, из которой, пульсируя, затекая
за воротник, вырывалась кровь, и смотрел на м?ртвого Мышковского. Они лежали
почти  вместе, рядом  - командир и солдат - всего-то  в  паре метрах друг от
друга.

     ...как же так? почему в меня попали?..

     Стоило Шарагину  отнять руку  от шеи, как  струя алой крови толщиной  в
палец  вырвалась из  него,  смешалась  с пылью, окрасила  мелкие камушки. Он
облизнул  ладонь,  как  будто решил  удостовериться, что  это  действительно
кровь, и ощутил  во  рту е? тепло-сол?ный  вкус.  Сплюнул.  Перемогая  боль,
клином застрявшую в шее, обжигающую, схоронился Шарагин от духов за камнем.

     ...скорее перевязаться...

     Он  разорвал  индивидуальный  перевязочный  пакет,  но  понял, что  сам
перевязаться не сможет, перевернулся на другой бок, позвал:
     - Сыч?в! Сыч?в...
     Сыч?в хрип взводного не слышал.

     ...ботинки мокрые... почему мокрые ботинки?.. полные ботинки крови,
     двигаю пальцами ног, а там вс? хлюпает... тельник весь мокрый,
     липкий... надо срочно затыкать рану!..

     - Сыч?в!..
     Солдат перезаряжался в это время  и заметил,  наконец-то,  что командир
ранен,  подполз, по-крабьи, бочком, не отрывая осоловевших  глаз от  гребня,
увидел лежащего за взводным друга.
     - Мышара!..
     - ...м?ртв он, - Шарагин понимал, что нельзя терять время на эмоции.
     - Суки!  - завопил Сыч?в.  Он схватился за автомат, но  Шарагин удержал
его.
     - Ща, товарищ старший лейтенант, ща перевяжу...
     Он зубами разорвал  резиновую оболочку  пакета, усердно наматывал бинты
на шею взводного. Бинты тут же, как  губка, пропитывались кровью, слипались,
пропуская красные струйки.
     - Жопа нам здесь! - занервничал солдат, когда рядом взорвалась граната,
но взгляд взводного подействовал отрезвляюще.
     Он собрался что-то сказать, но небо  над ним вдруг дрогнуло, повалилось
на бок, опрокинулось...

     ...если сонная артерия перебита - крышка, через минуту сдохну...

     - Не останавливается кровь!  - прячась от пуль,  кричал в растерянности
солдат, прямо в ухо кричал: - Не останавливается!..
     - Оберткой!  давай оберткой резиновой  от ипэпэ  затыкай...-  догадался
Шарагин.
     Вышел толстенный  комок на шее. Кровотечение остановилось. Он  повернул
голову, и кровь опять нашла лазейку.
     Сыч?в  вслушивался в  хрипенье  командира  и передавал дальше  приказы.
Слышали ли их разметавшиеся на склоне солдаты?
     - Не  расходовать патроны!  -  кричал  Сыч?в.  -  Окучивать  гребень из
подствольников!..  Прикрывай  левый  фланг!..  Одиночными!.. Не  расходовать
патроны!..
     Шарагин перевернулся  на  живот.  Он  отч?тливо  видел спускавшегося  с
гребня духа.

     ...ровесник мне...

     Он  удерживал  его  на  мушке,  позволяя  приблизится.  Он  так  хорошо
прицелился,  что  выстрели кто-то первым,  обязательно расстроился бы  из-за
того, что упустил "добычу".

     ...пора...

     Пули  попали в цель. Дух упал, но Шарагин не отпускал курок, потому что
справа  и слева тоже  высовывались  из-за камней головы духов. Он расстрелял
почти весь рожок, прежде чем автомат заклинило.  И почти тут же потемнело  в
глазах.

     ...начинается... живым не возьмут, подожду пока стихнет и подорвусь,
     когда духи подойдут ближе подорву е?...

     Он вытащил из "лифчика" гранату, сжал е?, ребристую, в руке, как что-то
родное, как что-то, что принесет в один  миг избавление от мучений  и ужасов
плена.
     Зрение  вернулось.  Вначале видел Шарагин  какую-то  муть вокруг, затем
ч?тче сделалось. И вот уже он смог разглядеть Сыч?ва. Непонятно было только,
почему перестали стрелять. Неужели отбили духов?

     ...слух пропал! не может бой кончится просто так... так не бывает...

     И  действительно, бой  продолжался, только  старшему  лейтенанту словно
ватой заткнули уши. Он видел, как кривится рот  Сыч?ва, как дергается затвор
его автомата, и сыпятся в пыль гильзы, но ни голоса, ни выстрелов не слышал.
     Мягкие усики  на гранате распрямились.  Шарагин  прижал гранату  правой
рукой к сердцу.

     ...боль, я не сразу заметил е?...

     Боль. Она робко притиралась,

     ...как попутчик в автобусной толкотне...

     жалась, осторожничала, вроде бы  ластилась; лишь позднее, окрепнув, она
перенарядилась  в нечто более яркое, волнительное -  в  алое, в цвет  крови,
которая  исходила  из  раны;  углублялась  боль,  утверждалась,  становилась
невыносимой, и стирала,

     ...как стирают со школьной доски отслужившие слова...

     цвета  яркие  и мысли,  и переживания, ныряя в бесконечность,  наполняя
каждое мгновение ослепительно жгучим светом...
     -  Связь  нужна! -  приказывал  Шарагин.  - ...Артиллерию... вызывай!..
Огонь на себя!..
     Первый  снаряд положили точно  по гребню. Шарагин  не услышал  разрыв -
ощутил  всем  телом,  как  содрогнулась  земля.  Он  выглянул  из-за  своего
камня-укрытия, чтобы проверить, куда попали. Один к одному ложились снаряды,
будто кто-то корректировал огонь.

     ...везуха!.. вызывали огонь на себя, а они, как всегда, мазанули...
     но как они успели так быстро выйти на связь и передать координаты?
     должно быть, я в отключке был... сознание потерял?..

     Не знал Шарагин, что весь бой ротный наблюдал в бинокль. Выставили-таки
блок, но только в другом месте, два километра с лишним разделяло их. Так что
координаты  выдал  Зебрев,  он  же  корректировал  огонь.  Видел,  что  духи
спускаются  по  левому  склону.  Обошли  бы  очень  скоро  взвод  с фланга и
расстреляли бы в упор.
     Последние  разрывы на гребне, и  жиденькие  автоматные  очереди Шарагин
слышал уже  отч?тливо: слух  вернулся так же неожиданно, как и исчез. Словно
волна прибоя накатилась на него, возвращая в мир привычных звуков.
     Пока бойцы  возились с ранеными и  убитыми, Шарагин запрятал гранату  в
лифчик и занялся автоматом, который так не вовремя подв?л  его. Он увлекся и
злился,  будто важнее сейчас дела  не было, чем  чинить заклинивший автомат,
будто и ранения не было, и боли, которая то налетала, то исчезала.
     - Товарищ старший лейтенант, Мышковский и Чириков убиты... пять человек
ранено, Саватеев и Бурков серь?зно, - докладывал кто-то из солдат взводному.

     ...да-да... что ж ты, сука, подв?л меня!..

     - Товарищ старший лейтенант...
     Шарагин дергал затвор  автомата. При каждом рывке сбивалась  повязка на
шее  и начиналось кровотечение. Он схватил камень и  что есть силы ударил по
затвору.  Заработал  затвор. И кровь хлынула  сильней. Он почувствовал,  как
теплая струйка побежала вниз под тельняшку.
     - Товарищ старший лейтенант...
     Шарагин захлебнулся кашлем, искры засорили глаза.
     - Олег! - звал Зебрев. - Ты слышишь меня?

     ...вот и вс?, я ухожу...

     Он,  видимо, давно уже  лежал  без движений. Из ушей  и из  носа  текла
кровь. Почти закрыв небо, обступили его напряженным кругом солдаты.
     И он понял, что м?ртв, что и они это знают, и прощаются с командиром.
     Глубокое небо утягивало,  неслось навстречу,  советовало  расстаться  с
земными заботами, и  лететь в бесконечность небесную, чтобы раствориться там
навсегда.
     И последнее,  что довелось  наблюдать ему перед тем, как  умереть,  был
плывущий  самол?т,  и  он  обрадовался,  что  это  летит  Ил-76-й,  который,
возможно, уносит из Афгана переживших войну людей,

     ...кому-то повезло...

     а,   возможно,   возвращается  из   Ташкента,   набитый   новичками   и
отпускниками. Но в последний момент он засомневался, и стал более пристально
всматривался в небо, пока не разглядел, что это "Ч?рный тюльпан".

     ...как же прозаично закончилось!..

     Однако что-то, возможно, удержало дыхание жизни, вернуло назад, к  тому
мгновению,  когда подоспел  Зебрев. Или просто почудилось  Шарагину, что  он
остался жив?

     ...с того света люди не возвращаются... наваждение... сколько
     времени прошло?..

     - Подожди, не двигайся! - говорил Зебрев. - Мы тебя перенесем!
     - Не надо, я своим ходом! Помоги встать!
     - Выдвигаемся!  -  командовал ротный, и солдаты  из  подоспевшего с ним
взвода подняли и понесли раненых и убитых.
     Шарагин утвердился на ногах, оттолкнул бойцов:
     - Я сам!

     ...надо идти, а сил нет... как полудохлый таракан...ноги
     трясутся... кашель...

     Только теперь почувствовал Шарагин, что пуля

     ...или осколок...

     в горле застряла.

     ...прямо комок инородный внутри, маленький свинцовый комок...

     - Товарищ старший лейтенант, давайте промедол вколю, - предложил Сыч?в.
     - Отставить!

     ...вколют - поплыву...

     - Раненым колите.
     Кое-как держась на  ногах, покачиваясь,  опираясь  на автомат,  Шарагин
спускался к  речке. Ниже  по  руслу была  пригодная  площадка,  там  ожидали
вертушку.
     Он был предпоследним в цепочке, видел как бойцы  тащили в плащ-палатках
два трупа и стонущего Буркова.
     Несколько раз  он  останавливался,  просил наполнить  флягу,  жадно пил
ледяную воду горной  речки.  Будто е?  из  святого источника  черпали - силы
прибавлялись, и вода,  как наркоз, замораживала,  притупляла на время боль в
шее.
     В одном месте  Шарагина повело. Он удержал равновесие, остановился. Ему
захотелось прыгнуть в воду, чтобы унесла река в неизвестность, чтобы сбежать
от свершившейся трагедии.

     ...только бы стерпеть, не отключиться, не потерять сознание, не
     скиснуть от жалости к самому себе... буду идти до конца... надо
     вывести взвод!..

     - Если буду падать -  держи, - сказал  он поравнявшемуся с ним солдату.
Лицо солдата он не разглядел, мутило в глазах.
     Колючая пыль, гонимая лопастями вертушки, разлеталась прочь, царапала и
кусала Шарагину лицо, и без того обветренное после недели в горах. Сгоревшую
на солнце кожу можно было бы, наверное, при желании стянуть, как чулок.
     Понесли Мышковского с одним оставшимся целым глазом.

     ...пустой м?ртвый взгляд на холодном застывшем лице...
     когда рыба лежит на дне лодки и беспомощно хлопает хвостом, е?
     засыпающий глаз видит небо, и принимает голубой свет его за
     море... целый день рыбачишь себе, поглядываешь на улов... и ни
     капли жалости, сострадания... что же это со мной делается?.. солнце
     припекает чешую, рыба твердеет, становится будто деревянная...

     - В хвост заноси!
     За  Мышковским  последовал  Чириков.   Пока  тянули  солдата  за  ноги,
запихивая труп в вертол?т, брезент распахнулся,  обнажив белобрысую шевелюру
и залитое запекшейся кровью лицо. Шарагин накинул сверху брезент.
     - Теперь раненые!
     - Всех  погрузили! - крикнул  Зебрев  и  помог  забраться  Шарагину.  -
Держись, Олег! Возьми, - на ладони лежали лазуритовые ч?тки, - у духа одного
выпали. Они ему больше не нужны.
     Измученный, полу оглохший, Шарагин устроился на полу,  откинулся спиной
к стенке фюзеляжа. Боль распухла  до  размеров ревущего  вертол?та, и  даже,
пожалуй, больше, заполнила пространство, зримое и незримое.
     Лопасти потащили вертол?т вверх.
     Из кабины высунулся пилот:
     - Мужики! Кто-нибудь,  сядьте  за пулем?т! Здесь район проклятый!.. Дай
Бог выбраться!..

     ...где мой автомат? как я буду отстреливаться?..

     - Перетяните жгут, товарищ стар... - попросил-простонал рядовой Бурков.
     Шарагин  опомнился,  встал  на   колени,   чтобы  перетянуть  перебитую
пулем?тным  огн?м ногу, и тут  же почувствовал сильное удушье. Видимо, из-за
высоты не хватало кислорода. И обмотки на  горле сдавили шею.  Он  рухнул на
бойца.
     Наступившая вдруг  темень не испугала. Он легко поддался ей, зная,  что
сопротивляться не сможет. Сил на поединок не осталось.

     ...а дальше тишина.... откуда это?.. Шекспир?.. не помню сейчас... и
     рад бы в рай, да грехи не пускают...

     Он  очень  хотел  разобраться,  что  же  происходит,  что  случилось  с
сознанием, но  ухватить  хоть  одну  точку  опоры, зацепиться  за что-нибудь
твердое, чтобы затормозить падение в бездну, не получалось; исчезло прошлое,
разом, а настоящее заполнилось тишиной. Ни шороха, ни звука, никакого нам?ка
на жизнь.
     Но после миллиона лет тишины, что-то оживилось, и он мог бы поклясться,
что в темноте теперь угадывалось  чье-то присутствие, по всей видимости,  то
была  смерть, шарившая руками, искавшая истекающего  кровью,  доведенного до
безумия  болью, забившегося  в сырой  угол,  спрятавшегося, не готового,  не
желающего умирать человека.

     ...вот и вс?... конец...

     Из нахлынувшей  на него пустоты  выросла  гора шума, вселенная  жуткого
шума; проваливался он в ту ч?рную пустоту глубже и  глубже,  повис, застрял,
не  разбирая,  не выделяя  отдельные  звуки:  монотонный сверлящий  черепную
коробку гул и только. Не понимал  Шарагин, ослеп ли он или же жизнь покинула
его, подтолкнув сюда - в ч?рную пустоту, в предбанник смерти.



     глава одиннадцатая
     ГОСПИТАЛЬ



     Газ шестьдесят шестой с крестом  на крытом кузове, с включ?нными фарами
медленно  въехал  на  территорию  госпиталя,  затормозил  рядом  с  при?мным
отделением, где  уже  выгружали  раненых  из  других машин.  К  задней двери
грузовика подошли солдаты-санитары с носилками, открыли е?. Первым выпрыгнул
из кузова  худой  офицер с  синяками под глазами, в  защитном  маскхалате  и
кроссовках, с автоматом.  Следом вылез солдат-узбек с забинтованной головой.
Его взяли  под  руки, повели  в при?мное отделение. Далее  показался  усатый
лейтенант  с  нездоровым  возбуждением  во   взгляде.  Тонкие  бледные  ноги
лейтенанта были в крови.
     В при?мном отделении набилось больше двадцати раненых.
     Подстриженного под ?жика солдатика раздели до трусов. Он был в шоке. На
подбородке виднелись  глубокие порезы. Парень хотел  что-то сказать, но речь
была невнятная. Медсестра  спросила фамилию.  "Б-бы-к-ков".  Она положила на
его загоревшую грудь клочок бумаги, нацарапала карандашом  фамилию, оттянула
резинку синих сатиновых трусов,  засунула под не? бумажку с фамилией. Парень
заворочался:  "С-спи-на, у меня б-болит спина, во-вот зд-зд-зд-есь"  - а сам
пытался   дотянуться  отяжелевшей  от  обезболивающих  наркотиков  рукой  до
подбородка. Медсестра подложила под правую руку подушечку, перетянула жгутом
руку выше локтя, поставила капельницу, позвала врача:
     - Рубен Григорьевич!
     - Готовьте к операции!
     Лейтенанта  с  голыми ногами  покатили  по коридору. Врач,  только  что
осматривавший его, устало сказал:
     - Прид?тся ампутировать ногу.
     Действия  медперсонала  были сосредоточенными  и обстоятельными, словно
жили они в  ином  мире, где  не  было  места для  суеты.  Говорили громко  и
совершенно без эмоций, как будто не живыми людьми занимались, не  с ранеными
имели дело, а мясные туши разгружали и сортировали, развозили по холодильным
камерам для последующей обработки.
     Шарагина внесли раньше остальных, но  с помощью  к  нему никто  пока не
спешил, так как выглядел он в общем-то вполне живым, - в сознании пребывал и
не  кричал,  как некоторые  от  боли, не  бредил;  только шея  у  него  была
перевязана,  и  лицо  излишне  бледное  было; лежал он на носилках  в  углу,
терпеливо ожидал свой чер?д.

     ...вот так же после смерти, видимо, сортируют людей... здесь - на
     живых и м?ртвых, там - кому в ад, кому в рай... неужели и там тоже
     будет очередь?.. неужто и там тоже прид?тся ждать?..

     - Эй! Есть сигареты?
     Солдат-санитар  сунул  руку  под халат,  вынул  из  брюк помятую  пачку
"Донских". Шарагин  разминал пальцами  сыровато-мягкую сигарету без фильтра,
крошки  табака  вылезали  из-под  бумаги,  слушал  офицера  в  маскхалате  с
обгоревшим и облупившимся носом, и выгоревшими под горным солнцем волосами:
     - ...на мине подорвались. Бэтр долбануло так, что всех разметало метров
на двадцать...  Я так п.зданулся, что имя не мог собственное вспомнить... до
сих  пор голова гудит... Брякнулся в пыль, лежу, и  вижу: летит с неба прямо
на меня колесо бэтра... сейчас, думаю, раздавит к чертям собачьим. И, слышь,
представляешь,  двинуться  не могу, спина прилипла  к  земле. А колесо рядом
плюхнулось,  подскочило, сука,  и укатилось.  Потом встал каким-то  образом.
Бойцов  собирал, как горох рассыпавшийся. Водила погиб. Ротному совсем плохо
было,  парализовало, ноги, наверное потеряет. Его увезли раньше.  Сестричка,
не посмотришь, капитана Уральцева, в какое отделение его определили?
     - Дай присмолить! - Шарагин прикурил у санитара, и с первой же затяжкой
продрало  его внутри, до мозга костей. Стал мотать головой, кровь засочилась
через  бинты.  Он  сполз  на  кафельный пол. Не  хватало воздуха, задыхался,
сознание ускользало.
     - Рубен Григорьевич, подойдите сюда!
     - Что у вас за ранение? Пулевое, осколочное?

     ...вот и до меня дело дошло...

     Шарагин перестал кашлять, посмотрел на врача:
     -  В  шее,  - он показал, чтобы тот поверил,  пальцем, где именно сидит
свинцовый комочек.
     - Срочно на рентген! И сигарету выбросите немедленно!
     Шарагина бил озноб, руки и ноги  немели. Его куда-то катили, раздевали,
укладывали на стол, записывали имя, фамилию, звание, часть.
     Тревогу  и едва различимое отчаяние  рождал в  н?м  госпиталь, особенно
неприятный  лекарственный  запах,  который  перебивал   любой  другой,  даже
исходивший в при?мном  отделении от вонючих носков и грязного белья раненых.
Запах больничный подтверждал, что приключилась беда.
     Он больше не принадлежал самому себе,  другие люди, совсем посторонние,
отныне распоряжались его судьбой, от него теперь мало что зависело.
     Перед тем  как  увидеть  над собой  лицо  медсестры, он услышал тонкий,
манящий женский запах,  выбивающийся среди медикаментов и  бинтов. Запах был
давно забытый,  свежий, чистый, пьянящий после гари,  пота,  пороха, смерти,
крови.  И так захотелось, чтобы запах  женщины, запах уюта,  заботы,  покоя,
остался рядом навсегда, и чтобы задушевная, мягкая женская речь не умолкала.
     Поставили капельницы, нашатырь кто-то поднес.
     Когда стягивали брюки, он попросил санитара:
     -  Земеля,  достань  из кармана ч?тки,  -  сжал  в  кулаке  -  холодный
полированный камень, с пушистой кисточкой на конце, протянул медсестре:
     - На, сестричка. Возьми! Лазуритовые! На память...
     Судя по  едва  уловимой неловкости  и неуверенности, по выражению лица,
которое  как бы сочувственно извинялось перед Шарагиным за причиняемую боль,
медсестра  приехала  в Афган  недавно.  Сестричка  попалась  ему  с  ещ?  не
притупившимся восприятием человеческих страданий и боли.

     ...угораздило тебя попасть на эту войну... зачем тебе это,
     сестричка?.. романтика?..

     После рентгена  Шарагина оставили на каталке в коридоре. Жутко хотелось
пить, а медсестра на мольбу его тихо отвечала:
     -  Потерпи, нельзя  тебе пить,  скоро на стол  пойд?шь, -  и  проводила
влажной ваткой по потрескавшимся губам.

     ...милая ты моя, зачем же тебе вс? это видеть? зачем ты здесь?..

     Сухой язык  еле-еле ворочался,  обветренные губы  кровоточили. Он хотел
сказать  ей  что-то  ласковое, поблагодарить за нежность, от  которой  давно
отвык, но не смог, испугался, что растрогается.
     Выбежал врач со снимками, крикнул санитарам:
     - Давай в операционную!
     - Погодь. В туалет  хочу, умираю. Не дай  опозориться офицеру! Я быстро
схожу, - и привстал.
     Закружилась голова.
     - Куда вы! - вскрикнула и подхватила его медсестра. - Возьмите утку.
     Она  отвернулась,  чтобы  не стеснять непривыкшего  к здешним  порядкам
офицера. Лучше в такой ситуации уступить. Времени торговаться нет.
     -  А теперь  можете  меня  пилить, кромсать,  - хрипел Шарагин пока его
катили в операционную.
     Сестричка  приготовила  помазок с  торчащей, как у дикобраза,  щетиной,
кусок мыла, лезвие "Нева".
     - Ой,  держите  меня,  - застонал  Шарагин.  -  Милая,  ты когда-нибудь
пробовала "Невой"  человека  брить?  Ей  же  только  поросенка  скоблить  да
карандаши  точить.  Сжалься.  Пойди  в  мужской  модуль,  попроси  у мужиков
нормальное лезвие,  а то, - он  сделал вид, что готовится встать. - А то сам
пойду.
     Анестезиолог закатился от смеха. Девушка смутилась, но продолжала  сво?
дело. Шарагин держался на  одном гоноре, знал, что стоит только замолчать  -
тут же потеряет сознание. Поэтому перед тем, как его распяли на капельницах,

     ...как Христа...

     и ввели катетер  под  ключицу, и накрыли маской наркоза,  он кадрился с
медсестрой, рыженькой,  немного  застенчивой  девушкой,  выспрашивал  как е?
зовут.
     - Да Галей ме-ня  зо-вут,  Га-ля,  ус-по-кой-с-я...-  расплылась она  в
улыбке.

     ...Галя, Галя, Га-ля, Г-а-л-я...

     - Сейчас будет немного больно, терпи, - предупредил хирург.

     ...боль - это не самое страшное, боль я стерплю... вы делайте сво?
     дело... чтобы поставить меня на ноги, чтобы я смог вернуться в
     строй... ноги заледенели... вот она, матушка-смерть... тьма...
     тишина... и я лечу вниз... неведомо куда, в дал?кое глубоко, что-то
     мягкое, как пуховая перина, и т?плое... мгла согреет меня...

     - Пульса нет!



     глава двенадцатая
     ЦИРК


     Голоса и  иные  звуки,  что-то наподобие  хлюпанья и шипенья, заполняли
пространство. Чей-то голос - это не  был голос  медсестры, это был  вовсе не
женский  голос, но и не анестезиолога - чей-то незнакомый голос  говорил про
ледяную воду из горной речки, что она  как наркоз. Он не понимал, откуда они
это знают. А эти люди знали о н?м вс?: вот уже удивлялся голос, что привезли
офицера живым, потому что с таким ранением не живут.
     Чужие глаза поверх повязок наблюдали за ним.

     ...это не они смотрят на меня, лежащего, это я смотрю на
     них сверху вниз, они подо мной... вот я и покидаю вас...

     Странным  образом  боль,  ухватившая   его  за  шею  и  горло,  готовая
перекусить  горло и отделить тем самым голову от туловища, оставила в покое,
осталась  лежать  на  операционном столе, вытекла из-под  скальпеля,  тонкой
струйкой крови и застыла, словно сбежавшая с листа ватмана змейка акварели.
     Он закрыл глаза, и тогда до него стали  доноситься совсем уж незнакомые
голоса, будто беседовал кто-то в соседней комнате, а он подслушивал, хотя на
самом деле вс? было наоборот: с ним происходили всякие странности, а те люди
подслушивали. Он видел перед собой друзей, с которыми воевал почти два года,
видел  бой  и залпы орудий,  и разрывы бомб, видел  лавой стекавших с хребта
духов, видел солдат, обступивших погибшего командира, видел жену и дочь: они
стояли на  берегу,  любовались, как садится в море "колобок", Настя играла с
ракушкой, бросала в море монету, а монета падала на гальку. Он видел события
прошедших  недель,  месяцев; и почти уверен  он был,  что  те  люди, которым
принадлежали голоса, обсуждают, как украсть его воспоминания, а ещ? - это он
вообще и в мыслях держать побаивался - ещ? подозревал он, что люди те пришли
украсть его  душу. Они, очевидно, услышали  его  мысли,  догадались,  что он
вычислил,  кто они на  самом  деле и зачем  здесь -  вот отчего голоса стали
громче, и нервозней, и ж?стче, и вот уже кричали, и перемещались  с места на
место. То одним, то другим ухом фиксировал он, как скачут голоса.

     ...они хотят меня догнать... меня они не догонят... я
     выскользнул из их рук... я свободен!..

     Будто кто обвязал его веревкой в этом страшном пространстве и опускал в
жутко глубокий кяриз, на темном  дне которого обязательно встретятся духи, а
он  -  совершенно  безоружен, и только мысль отчаяния бь?тся:  почему  же не
кинули сперва вниз гранату?! Он то погружается глубже и глубже в колодец, то
поднимается наверх, - пространство было  и  однообразно серым, и заполненным
бесконечной темнотой, а потом превратилось  пространство в водную стихию,  и
он поплыл  на  спине,  понесло  его  куда-то,  покачивая  на  волнах;  через
некоторое время волны  пропали, и остались  только  капли росы  на  руках  и
ногах,  и из  этих капель выросли страшные  лица, но сперва мутные, слепящие
глаза, круги.
     Боль вцепилась в глаза, лоб, затылок, шею, поглотила целиком.

     ...я почти освободился, но они не пускают меня...

     Он видел свой дом,  который  на самом деле не был его домом,  но  в эту
минуту  он считал, что именно это и есть его  дом - один-единственный. Порыв
свежего  ветра приподнял  занавески, с  улицы прибежали шаловливые солнечные
зайчики, на тумбочке под абажуром заиграла родительская радиола в деревянном
ящике, театральная радиопостановка сменялась классической  музыкой. С  улицы
кричала ребятня, мальчишки звали играть в футбол. Он сбежал вниз по лестнице
и не  узнал двор.  Двор не походил  ни на  один из  дворов  детства. Посреди
двора,  спиной к  Олегу стояли  мужчины  в ч?рных  пиджаках,  которые  вдруг
развернулись, подбежали и  повалили его.  Стало тяжело дышать, голову зажали
железной скобой. Он  закричал и крик  растянулся  на бесчисленное количество
часов.
     Боль  спугнул бой  часов.  Они стояли в комнате родителей. Часы пробили
девять раз. Он уже не спал, лежал под одеялом и вспоминал вчерашний день.
     ...Разве  могла ребятня  удержаться от соблазна проникнуть  в  Шапито?!
Прокатившись по улицам города, вагончики цирка устроились в небольшом парке.
И вот  уже перед любопытной детворой возникла железная конструкция, а сверху
полосатый  тент натягивали.  Подбираясь  ближе  и ближе, следила детвора  за
цирковым  городком. Накануне  всю ватагу ребят прогнали  рабочие  прочь,  уж
больно  надоели мальчишки, путались  под ногами, шалили, лезли всюду. В этот
раз Олег хитрей оказался.  Один  пош?л.  Одного не поймаешь, не засеч?шь так
просто. Пролез под вагончиками, затаился мышонком под колесами. Так хотелось
подольше  побыть рядом с  настоящим цирком! А то, известное дело, выступят и
укатят вдаль, и жди следующий год.  Праздник цирковой так  краткосрочен, так
призрачен!  А  кому  не  хочется  зверей  разглядеть,  артистов   разодетых,
репетиции  посмотреть?! Не заприметили  б только, не  выгнали, не заругали б
циркачи!
     Незамеченный на первых  порах, пробирался Олег  дальше, как разведчик в
кинофильмах. Выглянул  из-под  прицепа  - слоны.  Сперва он ноги их увидел -
массивные такие, как  колонны. И хобот;  длинный,  мокрый на  конце, теплый,
дышащий, хобот потянулся под прицеп, к Олегу. Слон здоровался с ним! А может
быть, обнюхивал? А  может,  просил что-нибудь сладкое? Или звал играть?! Вот
бы выйти и погладить слона, а, если повез?т, забраться и посидеть верхом,  а
если очень  повез?т,  прокатиться по  цирковому  городку,  по улице! Вот  уж
позавидуют приятели! Им  такое  и не снилось! Хобот исчез. Раздетый по пояс,
мускулистый, в кожаных сапогах мужчина ударил слона по толстым складкам кожи
железным  прутом.  Несчастное  животное  дернулось,  грустно  посмотрело  на
мальчишку под прицепом.
     Где  же  другие артисты?! Скорей  сюда!  Неужели  никто  не видит,  как
избивают слона?! Сделайте что-нибудь! Быстрей же! Ему  же больно! За что его
так? Гад! Фашист!  Вон же рабочие и артисты! Никто не обращает внимания, что
бьют  слона!.. Чувство  отчаяния, и жалость к слону, и  нестерпимое  желание
отомстить  за  бедное  животное,  вдруг  подменила  тревога:  он,  по  сути,
единственный  свидетель,  и  если  сейчас этот  страшный мускулистый мужчина
увидит  его,  сжавшегося  тут  же  рядом,  всего  в  нескольких  метрах,  то
непременно изобь?т его, потому что  не должны здесь  быть посторонние.  Ведь
раз  он  подсмотрел,  то может рассказать  другим о  том,  что на самом деле
творится в цирке!
     Нет,  мужчина  не  видел  его,  мужчина  продолжал бить слона;  он  так
зав?лся, что  готов был захлебнуться от ненависти. Почудилось,  будто кто-то
третий стоит совсем рядом и наблюдает за ним. Но кто?
     Из-за  высокого ящика из  досок выглядывал глаз, и  одно ухо торчало, и
вздыбившийся рыжий  парик, и одна рука, и  короткая штанина,  а из штанины -
нога  в  длинном,  плоском  ботинке   с   отваливающейся  подошвой.  За  ним
наблюдал... клоун!
     Олег д?рнулся и  больно ударился головой о днище вагончика, под которым
сидел, набив шишку, после чего выбежал из укрытия и пустился наут?к.
     Навстречу  попался  мальчик  в костюме и в  галстуке. Олег  сразу решил
призвать парнишку на помощь - вдво?м легче! Вдво?м не так страшно! Но тут он
заметил,  что  лицо у мальчика старое,  морщинистое,  и  что  вовсе  это  не
реб?нок,  а  один из лилипутов,  один из  тех уродливых человечков,  которых
выпускают обычно на манеж потешить публику.
     Но никто не собирался догонять Олега.
     Дрессировщик и клоун в легком гриме присели и задымили сигаретами.

     До вечера  пролежал Олег на кровати,  никуда не  выходил, читал забывая
родителей, школу  и  цирковой кошмар  -  читал  о загадочных,  таинственных,
наполненных захватывающими  приключениями мирах.  Порой вовсе не обязательно
было даже читать, он и так давно  уже знал и Майн Рида, и Фенимора Купера, и
Конан Дойля, и Дюма, и Вальтера Скота, и иногда, перед сном, просто мысленно
возвращался к любимым героям. Корешки книг на полке всегда звали мальчика  к
себе.  Он втайне  дружил  и  многому-многому  научился  у  отважного  рыцаря
Айвенго, у мушкетеров, у Следопыта. Перед ужином  Олег успокоился, забыл про
цирк.
     Серебряные  оловянные  солдатики шли  в  атаку  на  врага в полный рост
Несмотря на  шквальный огонь наступали они на  золотых оловянных солдатиков;
всего десять человек их  было, почти взвод, и командир - матрос в бескозырке
и тельняшке. Солдатиков прив?з год назад из Москвы дед Алексей, из "Детского
мира", а матроса Олег выменял у одноклассника.
     Матроса  Олег любил больше  всех остальных. Именно за тельняшку,  как у
десантников. Золотые  оловянные  солдатики оборонялись ожесточенно, защищали
свой штаб. Им было легче. Обороняться всегда легче. Золотые солдатики заняли
господствующие  высоты - на  коробке из-под обуви,  на шерстяном свитере, за
разноцветными пластмассовыми кубиками.
     Взвод матроса поредел, сразу пятерых серебряных солдатиков подстрелили.
Олег  повалил  их на  пол пальцами,  оставшихся в живых придвинул к позициям
врага. Они вступили в рукопашный бой.
     Мама  вошла в комнату, когда  в живых остался один матрос. Его окружили
сразу трое золотых солдатиков. Он должен был во что бы то ни стало выполнить
приказ,  захватить  вражеский  штаб!  Раненый,   безоружный,  схватил  он  в
последний момент чей-то автомат, чтобы добить последнего противника, но мама
помешала, мама отвлекла  внимание, и золотой  оловянный солдатик, истекавший
кровью, выстрелил первым и смертельно ранил матроса.
     - Олежка, а я билеты  в цирк достала, - мама сказала это таким голосом,
будто кусочек торта на третье предложила. Вот что помешало матросу выполнить
приказ! И стоило ему жизни! - Ты рад?
     -  Не  нужен  мне  никакой  цирк!  -  Олег щ?елкнул пальцем,  и  матрос
повалился на пол.
     - Как? - мама растерялась. - Ты же так хотел пойти на представление...
     - А теперь  не хочу, - Олег встал с пола, забрался на кровать, надулся,
нахмурился.
     -  Ничего не  понимаю.  Поговори  ты  с  ним.  Как же  так? Я с  работы
специально отпрашивалась,  места  хорошие взяла... - Олежа,  иди  сюда, отец
хочет тебе что-то сказать.
     Олег вздрогнул. Папу он любил, гордился, что папа офицер, и  боялся,  с
раннего детства, с того первого раза, когда  папа ударил его, совсем малыша.
Завтракали без мамы. Олегу нездоровилось,  он заболевал гриппом, ел кое-как.
Отец же решил, что сынишка  капризничает, раздраженно велел доедать яичницу,
нервно подвинул  чашку  и чай выплеснулся через край  на стол.  Вместо того,
чтобы вытереть, он вставил в рот сигарету и сердито повторил:
     - Доешь, тогда пойд?шь!
     - Я не хочу больше... - сказал в ответ Олег.
     - Не будешь?
     - Папа, я правда не хочу...
     Отец плеснул горячий чай в лицо, да вдобавок подзатыльник залепил. Олег
сорвался  было с  места,  чтобы  спрятаться,  забиться  в угол,  залезть под
кровать и плакать до вечера, чтобы скрыться, чтобы навсегда убежать из дома,
но отец схватил его за шиворот и начал лупить.
     Что-то  происходило  с  отцом  иногда.  Он будто превращался  в  чужого
человека,  недоброго, беспощадного, не  умел сдерживать резкие порывы гнева,
он вдруг начинал ненавидеть самых  близких людей, и его, и маму, и чуть что,
распускал  руки.  Благо,  долго  в  родительском  доме  Олег  не задержался,
определили его в суворовское  училище.  Там тоже разное  бывало.  Бывало что
драться  приходилось,  и битым быть приходилось,  но на то  и училище, чтобы
учиться постоять за себя.
     Отец выпил и  пребывал в  скверном расположении  духа, и Олег  понимал,
что, в принципе, лучше не связываться, не перечить, выслушать, согласиться и
уйти.  Отец  лежал  на диване,  задрав ноги,  смотрел футбол.  Один  тапочек
свалился, второй висел на кончике большого пальца ноги.
     -  Отойди,  не  стеклянный,  -  пробурчал  отец.  -  Чего  встал  перед
телевизором?  Ты  слышал,  что  мать  сказала?  Пойд?шь в  цирк,  и  никаких
разговоров!
     -  Я  не  люблю  цирк...  - вполголоса  вымолвил  Олег.  Он  знал,  что
нарывается на скандал, но с упрямством совладать не смог.
     - А тебя никто не спрашивает! Понял?
     - Понял...
     - Громче!
     - Понял.
     - Так-то.
     Олег буркнул под нос:
     - Все равно никуда не пойду...
     - Что?! Ах ты, блядь  такая, сосунок! - отец поднялся  с  дивана, одним
прыжком настиг сына, схватил за  волосы. На какое-то мгновение Олег  повис в
воздухе, затем полетел на диван. Возможно, что отец и угомонился бы, если бы
Олег от дикой обиды не зашипел:
     - Фашист!
     - Что? Сволочь! - оттолкнув  маму, которая пыталась вступиться за сына,
отец  возил его за волосы по  полу: -  Подлец!  Советского  офицера  назвать
фашистом! Блядь такая! Где  ремень?! Что  ты стоишь,  дура,  принеси ремень!
Быстро!
     Мама пришла к Олегу, когда отец захрапел. Она присела на кровать, долго
гладила сыну волосы:
     - Олежа, милый... Прости его...
     Олег отвернулся к стене, ничего не отвечал.
     Тогда  мама  сказала,  что  в  цирк сходить  вс? же  надо,  потому  что
переведут, вероятно, отца  в другой округ, к новому месту службы,  потому-то
он нынче и недовольный такой. С командиром поцапался, так что неизвестно как
теперь  поверн?тся. Вполне возможно,  жить  они будут  не  в  таком  большом
городе. А в маленький городок разве приедет цирк?.. И заплакала.
     Родился Олег в глухомани Хабаровского края, в  нескольких часах езды от
Тихого океана, но  самого океана  так ни  разу и не увидел. Он помнил больше
Сибирь, куда отца перевели после Дальнего Востока. Помнил ослепительно-яркий
под  лучами  солнца снег,  раскачивающееся  на  ветру, задубевшее  на морозе
бель?, тесную  комнату с  драными обоями, печку, которую мама растапливала с
раннего  утра,  мошкару,  грибы  и пельмени, и  ещ? отпечаталось  в сознании
словосочетание Сибирский  военный округ, или  СибВО, как его иногда называли
взрослые  дяди-офицеры.  ДальВО, СибВО... Уральский военный округ. Олег  был
убежден, что вся страна поделена  не на области  и республики, а  на военные
округа,  и если  вдруг попадался какой-нибудь  мальчишка  во дворе,  который
начинал спорить, настаивая, что, мол, живут они в  такой-то области, Олег не
уступал, стоял на своем, в Уральском военном округе живут они  и точка. Дело
часто доходило до драки.
     ...Боязливо наблюдал за  цирковыми номерами Олег. Он надеялся, что  они
будут сидеть где-нибудь на  самом верху,  далеко  от  манежа.  Пятый ряд так
близко, так приметно! А  что если  заметит клоун? Выглядывают же из-за кулис
люди, поди разбери, кто там стоит!
     Особенно трясся он в первые минуты, когда погас свет и заиграл оркестр.
Неожиданно как-то погас свет, мгновенно. Раз, и темнота! Глаз выколи! Только
мамина  рука рядом.  Начались номера. Нет, никто  его не  тронет!  Кому  он,
собственно  говоря,  нужен?  Подумаешь, запрятался  среди  вагончиков! Да  в
каждом городе, поди, мальчишки лазают по цирковому городку и ничего!
     Когда  рабочие  меняли  на манеже  реквизит,  появился  рыжий  клоун  с
чемоданчиком. Он споткнулся,  шл?пнулся и перевернулся через  голову, задрал
вверх ноги  в длинных ботинках, чем вызвал легкое  оживление, редкий  смех в
зале, и  мама засмеялась, так мил  и неуклюж был этот клоун.  Когда он снова
упал и ударился, у него струйками брызнули сл?зы.
     На теплый при?м клоун ответил большой притворной улыбкой, пов?л головой
и  как будто узрел прижавшегося  к маме мальчонку  в  пятом ряду.  Олег весь
съежился, задрожал,  и стал медленно съезжать с  сиденья вниз на  деревянный
пол, в надежде спрятаться.
     В антракте  Олег ни на шаг не отходил от мамы. Сомнений  не было: клоун
узнал его!  не  простил,  запомнил, и значит надо быть начеку -  что если он
вынырнет из толпы и утащит с собой?!
     Ничто не могло отвлечь от страшных предчувствий: ни забавные обезьянки,
ни силач  с  гирями,  ни  воздушные акробаты, которые  летали  под  куполом,
срывались,  падали  в  натянутую   над  манежом   сетку,   ни   канатоходец,
отважившийся идти по туго натянутой проволоке,  балансируя шестом, покачивая
им, и тем попугивая слабонервных зрителей, ни тем более слоны. Ведь он знал,
как грустно жив?тся слонам, как несчастны должны быть они, потому что только
на манеже мускулистый  артист  хлопает животных по бокам, и сует им в  хобот
сахар, а на  самом деле бь?т  каждый день!  Артист ненавидит слонов! Но  как
объяснить это остальным людям?! Как  рассказать  об этом маме?! Как доказать
им, что ничего вес?лого в цирке нет, что это - выдумка  для глупых зрителей!
Изображаемое  артистами  веселье - ложное, весь этот  цирк  -  одно сплошное
притворство!
     Нет,  никто  не поверил  бы ему!  Потому  что  никто не  бывал там,  за
кулисами! А там вс? иначе! А может быть, вдруг осенило Олега, может, зрители
знают, но делают вид, что не знают?!

     ...опять он выходит на манеж!..

     Клоун,  который хочет отомстить за то, что маленький мальчик ВС? видел,
и ВС? понял, и ВС? узнал о цирке.

     ...цирк - это что-то злое! я теперь это понимаю, в детстве я ничего не
     понял... зло тянуло в балаган, чтобы мы смеялись, и
     становились соучастниками трагедии тех людей, которые живут в
     цирке, которые выходят на манеж, на этот дьявольский круг, чтобы
     показывать нам искусство притворной радости... цирк - значит
     круг, замкнутый круг, из которого нельзя вырваться... цирк - это от
     дьявола, артисты служат дьяволу! балаганы и скоморохов гнали во
     все века от себя люди... я столкнулся с цирком в раннем детстве, вот,
     оказывается, когда захватил меня этот круг!..

     Он вцепился в маму и сопротивлялся. А мама,

     ...ой, мамочка! как же ты не понимаешь?!.

     уговаривала пойти с клоуном.  И  клоун шептал размалеванным ртом: "чего
ты, парень, не бойся!"
     Дети с завистью разглядывали мальчика,  которого  веселый  добрый клоун
выбрал,  и  тянет  на  манеж,  и  непонятно было  детям  и зрителям,  почему
упирается, брыкается мальчишка с пятого ряда.

     ...увидел! я же говорил, что он заметил меня! я пропал!
     мама поверила клоуну! почему она сме?тся? он всех
     загипнотизировал! остался бы он на манеже! Другие
     ведь артисты не выходят из манежа! только он выходит!
     Одному ему позволено! что-то страшное в н?м! я никогда
     больше не вернусь! зачем он тащит меня на манеж?!
     оставь меня, пожалуйста! возьми кого-нибудь другого!..

     - Н-е х-а-а-а-ч-у-у!!!
     Они стояли посреди манежа,  клоун  крепко держал  мальчика  за руку. Их
окружили кольца - манежа, зрительских рядов и света.
     Он не знал,  как  вырваться от этого  мерзкого  клоуна, который играл с
детишками, но на самом деле ненавидел детей, и это теперь стало ясно, потому
что  клоун делал ему  очень  больно.  Избавиться  от  любопытства сотен глаз
зрителей  хотел Олег, вырваться из красного магического, дьявольского круга.
Он чувствовал, как  сгибается,  ломается его маленькая, но упрямая воля, как
вс? более беспомощным становится он...
     Стало нестерпимо страшно  от  склонившихся  над ним  глаз  за марлевыми
повязками,  и слепящего  света,  и непонятных  разговоров,  отрывистых фраз,
которыми обменивались эти незнакомые  люди в  белых  халатах  со спрятанными
лицами. Он увидел, что на лбу у каждого висят капельки пота, и одна капелька
отделилась и полетела вниз.

     ...значит я ошибся, это они глядят на меня сверху -
     вниз... а я, следовательно, лежу...

     Капелька летела, вс? увеличиваясь в размерах, здоровенная уже подлетала
к нему, и упала на потрескавшиеся губы.

     ...сол?ная...

     Видимо, смерть снова проиграла. Все  эти дни в горах она никак не могла
выбрать жертву из взвода Шарагина. Подходила близко, на расстояние вытянутой
руки, но затем  отступала  в сомнениях, и забирала не обязательно того, кого
хотела,  забирала  человека из  другой роты, из  другого  батальона. Смерть,
намаявшаяся в  погоне  за ротой, обозленная  за  что-то на  самого Шарагина,
наконец-то, ударила; она отдохнула перед засадой в ущелье, приготовилась как
следует;  она радовалась гортанным  возгласам моджахедов, и произносимым ими
во  славу своего  Аллаха  молитвам,  и той злости, что вселилась в них.  Она
подгоняла их, торопила: не упустите, в  этот раз они попадутся в  ловушку, в
этот раз им не  уйти;  она вс? рассчитала. Смерть пришла к взводу Шарагина с
рассветом, с утренней  тишиной; она уже караулила их, когда взвод ещ? только
продирал глаза,  и когда умывался  и жевал  сухпайки  на завтрак, и во время
передыха  на горке она  следовала по пятам. И перед  тем,  как  спускаться в
ущелье,  Шарагин  чуял  е?  присутствие  - свербило что-то  внутри, мелькала
мысль, - что рано расслабились, что не конец боевым,  что смерть ещ? в силах
замахнутся  на взвод. Почти  два  года  смерть  гонялась  за  Шарагиным,  и,
наконец, настигла его в ущелье...
     А когда обрадовался старший лейтенант Олег Шарагин, что обыграл смерть,
и доверительно  посмотрел  на врачей,  веки  вдруг стали  закрываться. Врачи
растворились в темноте.
     Он тут же  вновь  приоткрыл  глаза,  и  сквозь  щелочки  последний  раз
взглянул  на  покидаемый мир. Он по-прежнему лежал  в  ущелье, его обступили
солдаты...  И  страх  перед  смертью  отступил,  и боль отпустила,  навсегда
отпустила.

     ...твоя взяла...

     - Отмучился, - сказал совсем рядом чей-то голос.




     глава тринадцатая
     НАДЕЖДА


     - Браток...
     Бесконечно долгая  ночь, в которой  он совершенно заблудился и  потерял
себя,  теперь  медленно  отступала.  Он  почувствовал   сильное  волнение  и
непонятный страх,  но  тут же радостно подумал, что  так  заговорила  в  н?м
жизнь. И  тут же появилась готовность терпеть,  желание выжить. Во что бы то
ни стало - выжить!
     Долетали до него отдельные звуки, мутными разливами проникал в сознание
свет.
     - Браток...

     ...кто-то говорит со мной...

     - Слышь, земеля...

     ...может, он принимает меня за солдата... но ведь я не солдат...
     я старший лейтенант... правильно? кажется, правильно... и у меня
     есть имя... меня зовут Олег...

     - Спишь, что ли?

     ...фамилия моя - Шарагин... я - командир взвода... а где мой взвод?
     почему я один?.. разобраться надо, что же случилось... и
     где я нахожусь...

     Он больше не  падал вниз, он начинал контролировать себя, парил теперь,
как  альбатрос в тишине небесной, в необъятном  просторе вечности: бесшумно,
значимо.

     ...благодать...

     Он понимал, что вырвался из адской темноты, что спасется, что отныне он
вечно будет парить в небе, но голос упорно звал его вернуться обратно.
     - Да очнись же!

     ...где-то совсем рядом... кто это и что ему надо от меня?..

     - Я же слышу, что ты не спишь...

     ...а надо ли в самом деле возвращаться в тот мир? зачем мне
     возвращаться туда, где меня ждут страдания и боль?..

     - Очнись, прошу тебя!

     ...что ему в конце концов надо? что пристал ко мне?.. как же больно
     поворачиваться! дикая боль! зачем же вы меня вернули оттуда? там
     не было боли... там было только небо, бескрайнее высокое доброе
     небо и покой...

     ...если жизнь - это сплошная боль, то лучше находиться вдали от не?,
     за е? пределами... вот, теперь я вижу его - рядом лежит... я только не
     вижу его глаз, они забинтованы...

     - Что тебе?
     - Как звать, братишка?
     - Олегом...
     - А я - Уральцев, Иваном меня зовут. Сильно тебя, Олег?
     - Не знаю, шея не двигается. Боль жуткая.
     - А где случилось-то?
     - Не помню. Память отшибло.
     - Ты встать-то можешь?
     - Не знаю...
     - Ноги чувствуешь?
     - Да...
     - Значит поднимешься... Тогда у меня к тебе дело есть...
     - Какое дело?
     - Помоги, братишка!
     - Сестру позвать? Я кричать не могу. Горло болит.
     - Не надо сестру... Ты мне нужен.
     - А что я?
     - Обещай, что поможешь!
     - Постараюсь.
     - Нет, обещай. Дай слово!
     - Да что тебе надо-то?
     - Помоги мне, Олег. Не жилец я. Помоги кончить вс? скорей...
     - Ты что?!
     - Ты меня видишь?
     - Да.
     - А я  тебя не  вижу. Ослеп. И ходить никогда не буду!.. Мы  на  фугасе
подорвались.  Привезли  меня сюда  без  сознания... Ноги  отпилили.  Разве б
позволил им такое сделать! Позвоночник  заклинило.  Как самовар я... Знаешь,
что такое самовар?
     - Не-а.
     - После войны людей много осталось - без рук, без  ног - туловище одно.
Вот такие обрубки и называют самоварами или  чайниками. Нашлись гуманисты  -
оставили мучаться. Многие до сих пор живы. В Союзе, я  слышал, есть какой-то
остров на севере для этих самых чайников. Не хочу туда! Убей меня!
     - Иван...
     - Ты обязан мне  помочь, Олег!  Меня могут завтра отправить в Союз... и
тогда будет поздно.

     ...у меня руки двигаются, я хоть застрелиться смогу...

     -  ...тебе,  Олег,  легче,  ты  сам  себе  хозяин,  надоест  терпеть  -
застрелишься.  А я? Дома жена, двое детей.  Подумай о  них. Пусть  они лучше
вспоминают, что отец на войне погиб, чем увидят меня в таком виде.
     Молчишь?  То-то.  И ты  б на моем месте  умолял кого-нибудь. Как офицер
офицера прошу.
     - Не смогу я, Иван.
     - Сможешь! Я хочу умереть! Я имею право умереть!
     - Нет...
     - Слизняк! Ты в каком звании?
     - Старлей.
     - Где служишь?
     - В сто третьей.
     - Давно в Афгане?
     - Скоро замена.
     - Вот и ладушки. Значит, сможешь!..
     Шарагин заснул, а когда проснулся, Уральцев говорил:
     - Раньше, особенно когда был совсем маленький, да и потом тоже, я часто
летал во сне...

     ...и я, Иван, летал...

     - Это ни с чем несравнимо!  Я прямо парил, высоко так, расправлял руки,
как крылья

     ...и я точно так же летел, пока ты не пробудил меня...

     и  летел;  я  так  надеюсь хоть раз  испытать  это  ещ?,  потому что  в
последние месяцы сны больше не радуют, или вообще не вижу снов, или,  знаешь
Олег,  серые  они какие-то,  унылые,  натянутые,  болезненные.  Даже  кровь,
представь себе, даже кровь, иногда я вижу  кровь на м?ртвых, на раненых,  на
живых людях, на руках, на собственном  лице  - и кровь  всегда серая, вернее
сказать, не просто серая, не только кровь серая, вс? серое, вместо цветного,
раньше  сны  всегда  были  цветные.  И,  знаешь, лица людей - серые, и  так,
знаешь, холодно, неуютно  как-то себя чувствую. Часто  пещера  снится,  вода
капает сверху, монотонно вс?  так и  уныло,  ч?рные струйки. Сырость, такая,
знаешь ли, сырость, что возможна только при одиночестве, повеситься хочется.
Потом небо вижу, только не голубое, а тоже серое, облака плывут  на север, я
точно  знаю,  что там север, потому  что там, в том  направлении должна быть
Россия, чувствую, что за спиной дух, поворачиваюсь, а автомат не стреляет, и
тогда, прежде чем  он выстрелит, бросаюсь  на  него,  мы падаем, боремся, он
лежит  на лопатках, я  хватаю  булыжник и проламываю духу  череп, и вижу что
готов он, а ещ? и ещ? раз опускаю на раздавленное лицо булыжник, знаешь, как
яйцо лопается череп, и вытекает вс? наружу, и мозги его, кровь его прилипают
к  рукам,  противно,  жутко.  Я  беру  духовский  автомат,  китайский,  семь
шестьдесят две,  и стреляю в другого  духа, он  пляшет  под огн?м, дергается
весь, будто издевается, будто дразнит меня.

     ...и я что-то подобное, нет хуже, намного хуже, видел...

     - Так ты сделаешь  это? Если б у меня были  колени, я бы  встал  сейчас
перед тобой на колени. Нет у меня коленей, Олег!
     - ?..
     - Ты сделаешь это?!
     - ...не могу, Иван, не проси. Не возьму я такой грех на душу...
     - Грех -  когда  сам жизнь прерываешь! Не проститься такое, самоубийцам
дорога в рай закрыта.
     - ...
     -  Сегодня, Олег, когда  сестричка заснет,  она  обязательно заснет,  я
которую ночь не сплю, я знаю. Придушишь меня подушкой. Никто не услышит...

     ...мне тебя очень жаль...

     - Ты, Олег, крещ?ный?
     - Нет, то есть, вроде бы крещ?ный, я точно не знаю...

     ...какое ему до этого дело?..

     мать говорила,  бабушка была набожной, наверняка, крестила, тайком... А
что, это важно?
     - Не знаю, просто спросил. Знаешь, мы ведь все почти некрещ?ные...
     - Ты к чему это?
     -  Сам  не  знаю...  Почему-то   вдруг  подумалось,  что  будь  у  меня
ангел-хранитель,  и  будь у меня настоящая вера во что-то, может  жил  бы  я
иначе, и воздержался бы от многого, и зла бы от меня увидел мир чуть меньше,
и тогда  по-иному  сложилась бы  моя  судьба...  И ещ?, знаешь, хотелось  бы
исповедаться...

     ...кто-то сказал однажды, что если человек отказался от надежды - он
     вош?л во врата ада... и оставил позади вс? человеческое... я не
     отказался от надежды, я буду бороться до конца, я скоро вернусь в
     строй...

     - Не отказывайся от надежды, Иван. Ещ? не вс? потеряно.
     - Перестань, старлей. Мы ведь договорились...




     глава четырнадцатая
     МЕДСЕСТРА



     Тяжелые  веки  поднимались  долго,  как бархатный  занавес в театре,  и
медленно приоткрывалась пустая гладь потолка, залитого ж?лто-голубым светом.
Шея  почти не  двигалась, но он ухитрился чуть приподнять  голову.  Отовсюду
торчали какие-то трубки.

     ... даже в рот засунули одну...

     Что же произошло? Откуда - госпиталь?

     ...была засада, нас крепко тряханули... потери были...
     слева сидит медсестра, не та, которой я подарил ч?тки, и
     не та, что была в операционной... пишет что-то за столом, вторая
     медсестра рядом сидит, читает... а ведь я выжил!.. как бы
     отхаркнуться... чудак какой-то лежит... под аппаратом искусственного
     сердца, что ли?.. медсестра встала, заговорила с офицером у окна,
     ампутантом... ничего себе! чудаку ногу по бедро оттяпали, а он
     смеется, шутит... аппараты жужжат и булькают, я своим шипеньем
     никого не дозовусь... сестричка слишком увлеклась офицером
     безногим... ну же, сестренка! взгляни в мою сторону! мочи нет
     терпеть, накопилась гадость во рту, отхаркнуться бы!.. ну, наконец-
     то! милая ты моя, заметила!..

     -  Приш?л в себя? Вот и слава Богу! Тяжелая была  операция. Сам главный
хирург оперировал, больше  тр?х часов. Скажи спасибо  ему  -  вернул  с того
света!

     ...да что мне твои рассказы, милая, мне сплюнуть надо, отхаркнуться
     как следует... подавлюсь сейчас этой гадостью...

     - Плюй сюда.  Вот, хорошо. Теперь  легче будет.  Слышишь меня?!  Что  с
тобой?! Позови врача!..

     ...куда я вс? время проваливаюсь? где я, жив ли я?.. тьма, одна
     тьма... я ничего не различаю... просто пустота... кто это
     разговаривает?.. Галя?.. кому она рассказывает? мне? зачем она мне
     это рассказывает? зачем мне знать о е? жизни?.. нет, не мне
     рассказывает...

     - И к тебе приставал?
     - А куда ты от мужиков денешься?! Мы здесь, как на подводной лодке!
     - Что же мне делать?!
     -  Уступить...  Рано или поздно  прид?тся. Иначе врага нажив?шь  в лице
начальства. Ищи постоянного мужика, тогда отстанут. Ты здесь уже три месяца,
неужели никого до сих пор не нашла?
     - Есть один советник...
     - Ишь ты какая.
     - Да нет, не знаю, не то, что ты думаешь...
     - Капитана-майора мало, сразу генерала или советника подавай! А кто он?
Давай-давай,  я никому не скажу. Тот, что на "Жигулях"  приезжал  на прошлой
неделе?
     - Нет. Он в госпитале лежит, ногу сломал.
     - С гипсом?
     - Да.
     - Губа не дура! Холеный. Москвич?
     - Да.
     - Женат?
     - Не спрашивала.
     - Ой, подруга, это не для тебя!
     - ...
     - У вас что-нибудь было?
     - Нет.
     - Дурашка, ты ж ему только для этого и нужна, а выпишется - поминай как
звали!

     ...зачем они так громко говорят? выходит, что я вроде бы
     подслушиваю их... как это подло! но что я могу сделать?..

     - Я тебе говорила, я  в течение двух лет надеялась уехать. Афганистан -
это случайно, поначалу я и не думала, что окажусь здесь. Подруга одна из ГДР
вернулась. Так на не? было приятно посмотреть! Мы-то  в нашей дыре свыклись.
Дальше местного универмага не дотянешься. А она, понимаешь, вернулась, как с
другой планеты:  приоделась, ухоженная,  не  чета нам, деньги появились! Два
чемодана тряпок  привезла!  И  самое  главное, вернулась  не  одна, капитана
нашла, такой мужик! В отпуске расписалась, и упорхнула опять. Потом перевели
капитана  обратно в Союз. Где-то  в Прибалтике служит, тоже, считай, как  за
границей. Письмо вот недавно прислала. Говорит, квартиру получили.
     - Ну, а ты-то чего?
     -  Ой, не знаю. Я всегда считала себя неудачницей. Вс? думала:  у людей
семьи нормальные, квартиры, дети,  машины. А у меня ну  никак не ладилось. В
девятнадцать замуж выскочила. Парень знакомый со школы. Жил через дом. После
армии на завод  устроился. Ал?нка  родилась. Думала:  счастья сколько будет!
Измучилась я  с  ней. Он совсем  не помогал, поиграет и уйд?т  куда-нибудь с
мужиками.  Столько болезней детских, и сразу в первый год!  Ал?нка  хворая с
рождения  самого  была,  не доносила я  е?. Дома тяжко было.  Крутилась, как
угорелая,  вечно до получки  занимала, не то,  чтобы отложить на  что-нибудь
там. Да  и  квартиры у нас своей не было.  С родителями моими жили. У нас на
троих восемь метров, у стариков комната - чуть больше, вот и вся жилплощадь.
     - Можешь не рассказывать, я сама в коммуналке росла.
     -  Старики,  конечно, помогали.  С  внучкой  посидят,  денег  подбросят
малость,  но вс? это не то,  понимаешь. Хотелось вырваться, изменить что-то,
свежего  воздуха  хотелось.  Свою  квартиру,   чтоб  хозяйкой  быть.  Вот  у
некоторых, знаешь, как-то складно выходит. Что-то меняется к лучшему. А мы -
на одном месте. Помню, Светка, одноклассница моя, так они с мужем каждый год
что-то  покупали.  Оба  в торговле  работали.  Сначала  на цветной телевизор
скопили, затем стенку импортную достали, диван, холодильник поменяли.
     - Вот я и говорю, не от хорошей жизни бабоньки наши сюда едут.
     -  Потом запил. Ал?нке всего год  исполнился. А вскоре загулял. А когда
Ал?нке  четыре было, он совсем  уш?л. Женился.  Она старше на восемь лет,  с
реб?нком.  Что  он  в  ней  наш?л?..  У  той  квартира,  правда,  отдельная,
однокомнатная.

     ...замолчала... почему она замолчала?.. может быть, я снова
     оглох?..

     ...плачет...

     - Ну-ну, перестань...
     - Понимаешь... До сих пор, как вспомню... Не хотела ведь рассказывать.
     - Успокойся.
     -  Думала,  забыто.  Нет.  Как  сейчас   помню...  Вернулся  пьяный,  в
двенадцатом  часу,  не позвонил,  ногой  долбил в  дверь. Родители легли.  Я
открыла, а  он  стоит  заросший  щетиной, пиджак  надет  на  майку,  ботинки
грязные,  без  носок, рваные тренировочные штаны. Ал?нка проснулась, вышла в
прихожую. Хотела папу увидеть. Три дня  его  не было.  А он  даже не заметил
реб?нка, сразу  прямиком на  кухню, к  холодильнику. Вытащил  остатки водки,
выпил  из горла, и в туалет направился. А там на пол свалился. Туалет у  нас
настолько маленький,  что я никак  не могла  даже  войти,  чтобы помочь  ему
встать. Пришлось его за  ногу тащить в коридор. А потом он  немного приш?л в
себя, и  начал  ругаться. Говорил, что я  виновата, жизнь ему всю испортила.
Что не надо было никакого реб?нка заводить. А  Ал?нка  тут же  рядом стоит и
плачет,  папочка  говорит,  папочка,  а  он будто  и  не  видит  е?.  Хотела
выпроводить, а он меня бить начал. Искалечил бы, если б отец не вмешался.
     - Мерзавец!
     -  Развелись.   Пять  лет  прожили.  Вычеркнутые  годы...   Работала  в
поликлинике   тогда.  Восемьдесят  рублей   зарплата.   Как  хочешь,  так  и
выкручивайся.
     - На алименты подала?
     - Какие там алименты! Он почти никогда на работу не ходил. И женщина та
его выгнала. Даже одно время жалко его было...
     - Поделом ему!
     - Первый раз  подумала о загранице  месяцев через шесть  после развода.
Так,  подумала  и забыла.  А  когда  приехала подружка  из ГДР,  наслушалась
рассказов, и  засосало под сердцем. Заснуть не могла, думала,  мечтала. Одна
бы и не раздумывала. А Аленку  куда девать? Как я металась! Чувствовала, что
если сейчас не вырвусь, погибну в этой дыре.  Пошла  в военкомат.  Там сходу
заявили, что надо  оформлять опекунство над реб?нком.  При  живой-то  матери
передавать реб?нка!
     - Так все делают.
     -  Это я  сейчас  понимаю,  но  тогда... И родители пожилые. Я  поздний
реб?нок у них. Как они справятся? Мать сразу сказала, что против. Отец,  как
обычно, промолчал. Значит:  делай как знаешь, не маленькая. После замужества
он считал, что воспитание окончено. А как-то вечером, мать в гости к подруге
ушла,  опрокинул отец пару стопок, заглянул  ко  мне  в комнату,  Ал?нка уже
спала, и  говорит: "Завтра ид?м  в  райисполком оформлять  опекунство.  Будь
готова. С  матерью  я переговорил". Я, помню, оцепенела  от неожиданности! И
радостно  было  услышать это,  и страшно.  Раз отец  сказал, я знала, он  не
отступит  никогда.  Он у  меня  упрямый,  батя  мой. До  замужества  столько
натерпелась! Воспитывал! Стоило  вечером из  гостей задержаться  на полчаса,
ремнем порол. До сих пор не понимаю, что случилось с ним. Мать действительно
уговорил. Не знаю, как  это  у  него  получилось, но  уговорил. Я по дурости
решила, что вопрос решится в считанные дни, собирала чемоданы. Наивная была,
не представляла, сколько волокиты предстоит...
     - Ну, а дальше?
     - Дальше? Райисполком опекунство не утвердил...  Ни в первый раз, ни во
второй. Вы  - мать, вы и  воспитывайте, сказали на комиссии. А то знаем вас!
Особенно  там одна старая дева выступала! Найдете,  сказала,  кого-нибудь, и
про реб?нка позабудете.
     - А ты?
     -  Вначале  держалась,  надеялась  на  что-то.   Мать   твердила:  пора
успокоиться, ничего у тебя  не получится,  что тебя, говорила, тянет  в  эту
заграницу, вон сколько молодых парней!

     ...снова замолчали... нет, какой-то шум, пошла к больному,
     действительно, кто-то стонал...

     - Так как же ты?
     -  Прош?л год,  подожди...  да, почти год.  И вот  однажды после работы
забирала Аленку из сада, и увидела на улице председателя райисполкома. Чудно
как-то было глядеть  на него: в руках  авоська с хлебом, кефиром. Помню, так
поразило это: большой человек, персональная машина, кабинет,  вопросы решает
масштабные, и вдруг в  магазин  за  кефиром ходит. А  сама  думаю:  что если
поговорить  с ним по-человечески, с глазу на глаз?  Объяснить вс?, как есть?
Вдруг поможет? Неделю ходила  с этой идеей, обдумывала, что говорить буду. И
решилась. Записалась  на  при?м. Ему  было  лет  пятьдесят. Интересный, надо
сказать, мужчина, добрый с  виду, немного только толстоват. Жена его, я даже
позавидовала  ей,  наверняка,  как за  каменной стеной  себя  чувствует. Раз
десять  репетировала, что скажу. У зеркала  репетировала,  поверишь?  Что-то
подсказывало,  что надо  сказать  прямо и  коротко.  Он  внимательно слушал,
кивал. У него в глазах, у него такой взгляд был...
     - Какой?
     -  Не то, что ты подумала... Взгляд настоящего мужика, порядочного,  не
кобеля. Знаешь,  какой-то  и оценивающий  с одной стороны,  но  не похабный,
жалеющий,  что  ли?  Я  бы  сказала  даже  почти  отцовский.  Выслушал  меня
внимательно,  набрал  номер телефона  и говорит: "Покажите  мне, пожалуйста,
личное дело Макеевой". И через минут  пять, пока я досказывала свою историю,
появился мужчина с папкой. Валентин  Павлович, так его звали, раскрыл папку,
пробежался взглядом по документам  и сказал: "Вот, смотрите, я подписываю. И
члены комиссии тоже подпишут. Удачи вам..."
     - Ничего себе!
     - За пятнадцать  минут  вопрос  решился. Целый год билась, а тут раз, и
оформили  опекунство. Хотела сразу  побежать  в военкомат, но подумала,  что
сперва  надо обнять,  поцеловать Валентина Павловича,  сказать ему какой  он
хороший,  добрый. А  он  протянул  руку  и  сухо  так  немного  сказал:  "До
свидания".  Но  затем заметил мо?  разочарование,  и  радость,  и  слезы,  и
улыбнулся. Родителям ничего не говорила, сглазить боялась. Мать обрадовалась
было, но  сразу потом  скисла. Видимо, свыклась с тем, что я никуда не уеду.
Плакала, вплоть  до отъезда  плакала. Как  тут заснуть?! Вставала, открывала
форточку, курила, подходила к кровати Аленки, укрывала е?, хотя она девчонка
спокойная у меня, обычно не ворочается во сне.  Мне  казалось, что я предала
е?.  Так  жалко стало. Курила одну за другой  в форточку  и  плакала.  Даже,
честно сказать,  подумывала  бросить всю эту затею. А  как пошла  на работу,
ветер  дул  пронизывающий,  стояла  на  остановке,  мерзла,  ждала  автобус,
автобус, как всегда опаздывал,  стояла  и  смотрела  на  усталых  женщин,  и
решила: если сейчас не вырвусь, никогда уже не соберусь.
     - Да-а-а.
     - Так  вот, слушай дальше. В военкомате  оказалось не  вс?  так просто.
Начальник отделения был майор один. Мерзкий тип, перхоть у него на плечах  и
спине, он  рукой е? стряхивал. Сейчас вспоминаю,  прямо тошнит. Именно майор
занимался  оформлением служащих.  И этот  гад  сразу дал  понять,  что я ему
понравилась. Говорит: "Вы знаете, сколько у меня лежит заявлений!" Тихо так,
а сам, сволочь, глазами облапал всю.  Если,  говорит, вы оставите заявление,
оно может пролежать  и полгода и  год, а может и  дольше.  У  нас,  говорит,
столько  желающих, что  оформление  займ?т месяцы.  Я рассердилась, и говорю
ему: "Вы же в прошлый раз сказали, что главное  - опекунство оформить!" А он
говорит: "Видите ли, в прошлый раз  я не хотел обсуждать с вами подробности,
тогда ещ?  не  решен  был вопрос с опекунством..."  Я на  стуле сидела, а он
подош?л  вплотную  почти,  рукой  своей  погладил  меня по  голове. В другой
ситуации я бы не растерялась.
     - Мразь!
     -  Врезала б пощ?чину! Но ведь от него вс? зависело. Захочет, заявление
похоронит.  Не забуду  эту  морду!  Говорит: "Вы  заявление оставьте, а сами
подумайте,  и приходите через недельку,  мы поговорим". Так откровенно  меня
никогда  не  покупали.  Я  уже встала  уходить, чувствую рука  его по  спине
скользит. Вечером звоню подруге, посоветоваться.  Она  рассмеялась, говорит:
"Что ты  дура,  что  ли, что тут  такого?  Переспишь с майором,  зато будешь
уверена,  что  через  месяц  документы  оформят! А там кто  узнает?"  Честно
говоря,  я тогда и на Валентина Павловича подумала, грешным делом, что, будь
другая ситуация, он бы так же, наверное, пов?л себя.
     - Все они, мужики, одинаковые! Ничего, вс? позади. Ты уж прости меня.
     - За что?
     -  Ну,  что  так  резко тогда  сказала.  Что  от начальства  никуда  не
денешься, что на подводной лодке, мол.
     - Да ну что ты! Ты ведь права, в принципе.
     - Эх, что бы там ни говорили,  бабы приезжают сюда в надежде найти сво?
счастье...

     ...счастье... что такое счастье на войне?.. это то, что осталось дома,
     та жизнь, которая не с нами, вымышленная, это время в конце
     войны, когда кажется, что впереди будет только любовь, это надежда,
     которая жив?т в каждом из нас, это когда тебя не заносят в списки
     убитых, когда после боевых рота приезжает без потерь...



     глава пятнадцатая
     СОВЕТНИК



     В  палате находилось  человек  тридцать.  Все они  лежали.  Некоторые -
накрывшись простыней с головой. Выделялись те, что на вытяжках. Одна  нога у
таких раненых была подвешена, либо покоилась на наклонной плоскости.
     Шарагин  направился  в дальний  конец  комнаты,  где  после  нескольких
двухъярусных  кроватей,  отделенная  от  основной,  находилась  комната  для
офицеров.
     Стену  перед  офицерской  комнатой расписали яркими  красками. Какой-то
художник-самоучка изобразил русский пейзаж: березки, речка, избушка.

     ...капельницы, торчащие на длинных палках прямо под потолком... как
     надоели мне капельницы, синяки одни на руках, живого места не
     оставили, изверги...

     И он  приподнял рукав больничной  пижамы,  сначала  на левой, затем  на
правой  руке,  осматривая  ж?лто-синие  пятна.  Длинные   голубоватые  вены,
напоминавшие  притоки  Волги, или Амазонки, или  Нила  безжалостно  искололи
толстой иглой.

     ...белое кругом, белое и синее... и все одеты в одну форму...
     пацаны лежат плечо к плечу почти что, точно не госпиталь это, а в
     строю они продолжают стоять... и у каждого сво? неразделенное
     горе...

     Он  пытался  вспомнить и  не мог. Что привело его в  эту палату?  Какая
такая необходимость была кого-то искать среди этих лиц, зачем ему нужна была
травматология?  И правильно  ли  вообще  приш?л в это  отделение?  Он  искал
кого-то, но кого именно он не знал, снова подводила память, забыл, надеялся,
что узнает, если увидит.

     ...третий слева - парень с забинтованной головой, рука в гипсе,
     пальцы испачканы зел?нкой... знакомое лицо... похож на...
     нет, я не знаю его... солдатики похожи один на другого...

     Парень  был накрыт простыней. На месте правой ноги простыня прижималась
к кровати.
     - Дневальный! Принеси утку! Оглох что ли?!

     ...из дальнего правого угла кричит ещ? один ампутант...

     ...и кровати целой не надо - половины кровати достаточно...

     На крик спешил дневальный, затюканный боец, из молодых, в пижаме,  тоже
на излечении,  только явно идущий на  поправку. Дневальный порхал по комнате
бабочкой.

     ...голый торс, хорошо развитая мускулатура...белобрысый мальчишка,
     чем-то на Сыча похож... смотрит на меня, будто я виноват... я тоже
     ранен и контужен... что это я оправдываюсь?..

     Дневальный  помог парню  подняться  с  кровати,  поднес сосуд. Солдатик
откинул простыню. Обе ноги у него были  ампутированы почти у самых бедер. Он
облокачивался  одной рукой  о  кровать,  другой держал стеклянную  баночку -
"утку".
     И  чего   это  офицер  с  замотанной  бинтами   шеей   так   уставился?
Разволновался, и

     ...ж?лтая моча...

     потекла мимо "утки", по рукам и на простыню.
     Шарагин  отвернулся.   В  растерянности,  стоял   он  посреди  комнаты,
рассматривал остальных ребят. Но взгляд непроизвольно вновь вернулся к парню
с ампутированными ногами.

     ...как он будет передвигаться? он же будет всем по пояс... кто
     заметит его, такого маленького, точно распиленного пополам?..

     Вошла медсестра с подносом, на котором  стояли стаканы  и  малюсенькие,
грамм  по сто, баночки с яблочным соком. Дневальный отнес  "утку", присел за
стол, а рядом устроился, прислонив костыли к стене, второй раненый солдатик,
и оба они стали ковырять банки консервным ножом, проделывая отверстия.

     ...ведь тысячи таких вот "огрызков" оставит Афган! и всем будет
     наплевать, за что они воевали, где, когда... хорошо, что меня пощадила
     судьба!..

     Пришла ещ?  одна медсестра, низенькая,  с распущенными волосами. Из под
белого халата виднелось легкое хлопковое синее платьице в белый горошек. Она
несла "хэбэ" и солдатский ремень.

     ...все в белых и синих тонах...

     Она тронула за руку солдата, который спал на животе и сопел.
     - Одевайся, борт приходит, через полчаса отправляем тебя в Ленинград, -
сказала медсестра тихо, но настойчиво.

     ...как сказала бы мама, если бы хотела быть строгой...

     Худенький  паренек понял,  закивал головой,  сел на кровати. Одна  нога
была ампутирована по колено.
     Медсестра помогла надеть майку.
     - Извини,  на  складе была  форма  только  пятидесятого размера, -  она
подвернула  штанину на отрезанной ноге, заколола английской булавкой. Солдат
с  соседней койки встал,  похлопал  по плечу отъезжающего приятеля, вынул из
тумбочки лист бумаги, стал записывать адрес.
     Шарагин по-прежнему стоял посреди комнаты, в проходе между кроватями.
     - Вы кого-то ищите? - спросила медсестра, разносившая сок.
     - Я?

     ...кого-то я ищу... медсестру, как же е? звали? Галя... нет, кого-то
     ещ?...

     - Вам плохо?
     - Мне?
     - Вы из какого отделения?
     - Не помню...
     - А фамилия ваша как?
     - Шарагин, старший лейтенант Шарагин...
     - Пойд?мте со мной.
     В коридоре, около перевязочной, он остановился:
     - Понимаете, я ищу друга. Нет, не так. Не совсем он друг - знакомый. Мы
лежали вместе в реанимации.
     - Как фамилия?
     - Шарагин...
     - Нет же, приятеля вашего.
     -  Не знаю,  не помню. У него верхняя часть  лица забинтована была,  но
губы я помню, и подбородок... усы, усы у него были...
     -  Как  же  вы хотите его без фамилии найти?.. Ну хорошо, звание,  имя,
ранение какое?
     -  Стойте,  Иван, точно,  Иваном  его звали. Звание?  Не помню. У него,
понимаете, две ноги ампутированы были, и ещ? - слепым он был.
     - Вот что, подождите меня здесь в коридоре, никуда не отходите, я скоро
вернусь. Постараюсь что-нибудь узнать.
     - Постарайся, сестричка.
     - Вы сами-то как себя чувствуете?
     - У меня вс? в порядке. Мне бы, вот, Ивана найти...
     Два санитара тащили на носилках  парнишку.  В ногах лежал "дипломат", и
стояли новые, не разношенные, прямо со  склада, солдатские  ботинки. Глаза у
солдатика были закрыты, и Шарагин подумал, что он умер.

     ...нет же, если б это был труп, его б накрыли с головой и несли
     впер?д ногами... должно быть спит... а я бы выдержал, если бы
     вернулся калекой, если бы комиссовали меня из Вооруженных сил?..

     - Узнала, капитан Уральцев, Иван Николаевич. Вы его искали?

     ...точно!..

     -  Наверное.  Да,  конечно  же  -  капитан Уральцев.  Где  он?  В  Союз
отправили? Он говорил, что его в Союз должны отправить.
     - Он ваш близкий друг?
     - Да нет вроде, сестричка, говорю же, лежали мы  вместе в реанимации, а
затем потерял его, меня перевели. Так где же он теперь?
     - Умер капитан...
     - ?..
     - Умер, больше недели назад... Вы куда? Постойте!..



     - Подонки!  Где врачи?! - рычал на  санитаров покрытый пылью после езды
на броне офицер в панаме. - Офицер умирает, а вы, как мухи сонные ползаете!
     - Он м?ртв, - сказал санитар.
     - Молчать! Несите его в госпиталь! Врача сюда!
     - Убери автомат! Нечего здесь воевать! - осадил его с крыльца при?много
отделения врач.

     ...Рубен Григорьевич...

     - Сделайте что-нибудь! - взмолился офицер.
     Врач  взял  лежащего на  носилках  за запястье.  Отпустил.  Кисть  руки
осталась беспомощно,  безжизненно висеть. Затем он дотронулся до лица, будто
хотел  погладить  его, а на самом  деле закрыл устремл?нные в кроны деревьев
застывшие глаза.
     - Он давно м?ртв.
     Офицер опустился на колени, осторожно приподнял руку погибшего товарища
и положил обратно на носилки.

     ...ещ? одного снимут с довольствия... и меня могли бы не довести до
     госпиталя... лежал бы на спине, утонув в глубоком небе, и взял бы
     меня точно также за руку врач... или ангел... и пов?л бы за собой...

     В  халате, накинутом на белую майку, с седыми, чуть вьющимися волосами,
карими, полными многовековой  армянской  печалью  глазами,  напоминал  Рубен
Григорьевич персонажа из библейских рассказов.
     - Шарагин!
     - Добрый день, Рубен Григорьевич.

     ...не до тебя мне сейчас... не хочу тебя слушать...

     - Будете курить?
     - Спасибо, у меня свои.

     ..."Ахтамар", откуда он их бер?т?..

     - Я, Шарагин,  мечтал  играть на фортепиано.  Пальцы  подвели. Пианисту
нужны длинные тонкие пальцы. А у меня совершенно немузыкальные, смотри, - он
вытянул руки, - короткие, пухлые.
     Шарагин и слушал, и не слушал. Волновала его другая проблема:

     ...что же вс?-таки произошло той ночью после разговора с капитаном
     Уральцевым?.. "вот и ладушки, значит сможешь"... я ничего не
     помню... почему он спросил, крещ?ный я или нет? почему он сказал,
     что невелик грех человеку помочь, что мне зачт?тся это?..

     -  Кстати,  о пальцах.  Видишь того  солдатика?  Вывезли  проветриться.
Бахтияром зовут. Он пока не ходит, лежачий.

     ...сдался мне твой Бахтияр!..

     - Интересная судьба. Шесть пуль в него духи всадили. В бедро, в руку, в
ногу, и  три - в спину. Выжил. До сих пор не понимаю как.  Вот тебе -  жажда
жизни. Два товарища его погибли. Они в кишлак пошли за водой.
     - Самовольно.
     - Этого я  не уточнял. Отстреливались, пока  патроны  не  кончились. Он
притворился м?ртвым. И представь, когда ему палец отрезали... да-да, что  ты
так на  меня смотришь?.. не пискнул, лежал, как убитый. Боялся одного - чтоб
голову не отрезали. Он ведь понимал, что духи говорят. Таджик.
     Шарагин присмотрелся к солдатику, сказал:
     - Живчик.
     - Когда духи ушли, он перетянул раны на руке и ноге подтяжками, и ждал.
Наши кишлак  долбили из минометов, чудом его в  клочья не разнесли. Вертушка
над ним  летала. Он курткой махал.  Не заметили. Часов пять спустя нашли,  -
Рубен Григорьевич, явно, искренне проникся к солдатику,  -  собака с заставы
почуяла. Умный пес. Своих прив?л.
     - Зачем вы мне это рассказываете?
     - Я не из тех  людей, Шарагин, что переживают, когда в Африке умирают с
голода дети. Это  очень далеко. Меня это совершенно не трогает. Тысячи, там,
десятки тысяч  людей.  Вот  мои больные,  в  этом конкретном госпитале. И  о
каждом из вас я беспокоюсь и переживаю.

     ...господь Бог местного значения...

     Я  тебя, Шарагин,  поставлю на  ноги! Главное - чтоб ты сам верил. Если
веришь - вс? будет хорошо. Постарайся побольше говорить о том, что беспокоит
тебя. С кем? С  кем  угодно! Приходи ко мне. Я не  психиатр, но я  знаю, что
происходит в  голове, в душе человека. Душа  человека -  механизм посложней,
чем  все органы  вместе взятые. Органы  разные  можно  удалить,  пересадить,
прожив?т без  них  человек, а  душу лечить  очень  сложно, это такой  тонкий
инструмент!

     ...скрипка Страдивари...

     - При ч?м здесь душа? Меня комиссовать могут,  если не поправлюсь! А вы
мне про душу рассказываете!
     -  Есть  такой  термин  -  "эмоциональная вентиляция". Усмехаешься?! Ты
сейчас от боли мучаешься, а когда раны заживут,  вот тогда-то настоящие боли
и  начнутся... Война, прежде всего,  калечит душу... Я, Шарагин, хочу помочь
тебе освободиться от  собственных страхов, - от зла,  что жив?т в тебе. Пока
не поздно. Иначе никто и ничто не поможет. Не надейся.

     ...Боженька поможет...

     С ехидством подумал Шарагин.
     - А если окажется, что нет никакого Бога, и дьявола нет, что тогда?

     ...прямо мысли мои читает...

     - Тогда...
     - Тогда вот что, Олег. Есть у человека душа и совесть. Внутри нас живут
и Бог и  дьявол.  Внутри  они и борются за правду и неправду. Разгадку всему
надо искать, прежде всего, внутри себя. Человек сам себе судья...

     ...сейчас, конечно, я начну исповедаться... кого убивал и зачем...
     раскаюсь... жди!.. мне мальчики кровавые не снятся!..

     А вслух сказал:
     - Хорошо, Рубен Григорьевич. Приду.
     - Ты хотя бы понимаешь, о ч?м я говорю?
     - Конечно.

     ...хороший дедушка, но, честное слово, если зациклится на своей
     любимой теме, сушите в?сла! до отбоя будет голову морочить! ты
     меня лечи скорей, Рубен Григорьевич, а не мораль читай!.. уш?л,
     обиделся, что ли? я ж ничего ему не сказал...

     Из   проходной  выбежал  солдат,  распахнул  ворота,  и  на  территорию
госпиталя вкатила "Волга" с афганскими номерами.
     Дежурный офицер  и замполит  госпиталя синхронно козырнули  приехавшему
генералу  в  камуфляжной  форме.  Замполит  собрался   докладываться  важной
персоне, но генерал протянул лодочкой руку:
     - Я одного советника ищу.
     - Сюда, товарищ  генерал, -  замполит проводил генерала к корпусу,  где
обычно лечились высокие армейские чины.
     - Как  сыр  в масле катаются, - пробурчал безногий офицер. -  Напьются.
Сердце прихватит, его в госпиталь сразу кладут на восстановление.
     Госпиталь Сорокину понравился. Устроились основательно, подумал он, как
будто  собираемся  находиться в Кабуле вечно. И правильно. Э-х, нам бы такие
условия в восьмидесятом! Тогда об этом и не мечтали. Тогда...

     ...Дн?м внутри наспех  развернутого палаточного дивизионного  госпиталя
можно  было  сдохнуть  от  духоты. Под брезентом было  хуже, чем  в парилке.
Поэтому с раннего утра, пока  солнце  не  раскочегарилось,  раненых, человек
пятнадцать,  выносили  проветриться  на  улицу,  и  хромой  солдат-узбек  на
костылях  перемещался  между  носилками,  давая  затянуться  одной  на  всех
сигаретой.  А тем, кто  не мог  взять сам, узбек  вкладывал сигарету  в рот,
ждал,  пока солдат как следует вдохн?т дым; у некоторых сигарета без фильтра
прилипала  к  сухим губам,  и приходилось е?  отдирать,  отчего нижняя  губа
оттягивалась...

     -  ...Вы  никогда  не  задумывались,  какая у  нас  огромная  власть  в
Афганистане? Нет? Мы здесь полубоги. Хотим - казним, хотим  -  милуем.  Дома
никогда  человеческая  жизнь у  нас  не ценилась, а  в Афганистане тем более
никто  не  считается.  Подумаешь, какие-то там  афганцы,  миллионом  больше,
миллионом  меньше...  -  рассуждал  советник  пока  они  с генералом  шли  к
скамейке.  Советник  с  загипсованной  ногой  был одет  в синюю госпитальную
пижаму,  передвигался  на костылях.  - Хотите, я вам скажу  прямо? Путного в
Афганистане никогда ничего не выйдет! У себя дома не сумели за семьдесят лет
построить  ничего  путного.  А  в  Афганистане  и  подавно не сможем  ничего
изменить к лучшему! Здесь - прорва, ч?рная дыра... Мы уйд?м, а она останется
навечно.

     ...это уж точно...

     -  Зачем же  так  категорично,  Виктор  Константинович? -  встрепенулся
Сорокин, будто стал  соучастником страшного заговора, будто  испугался,  что
кто-то может подслушать.  Пов?л головой. Но никого, кроме одиноко сидящего в
каком-то  трансе  офицера с  забинтованной  шеей поблизости  не  было.  Явно
контуженый. Однако, для перестраховки генерал сказал: - Давайте не будем так
громко.
     Рассуждать  на  тему  "будущего  Афганистана" Сорокину  было интересно,
особенно со знающим человеком. Говорить же  о том,  что  касается Советского
Союза,  тем более в  таком  резком ключе, генерал  опасался.  Непростительно
такое поведение для политработника.
     - Вы, извиняюсь, сколько в Кабуле, Алексей Глебович?
     Сорокин почувствовал, что  от советника попахивает коньяком.  Значит, и
от меня будет пахнуть. Зря я согласился с ним выпить.  Он-то уже  полбутылки
одолел  в  одиночку.  Эстет!  Вс?, как  положено: лимончик  нарезал, шоколад
наломал в фольге.
     - В  этот  приезд -  несколько недель,  но вы не забывайте, -  обиделся
немного  генерал,  -  я входил сюда  в  семьдесят девятом,  и почти  полтора
года...  Я,  кстати,  неплохо знаком  с  традициями  и  обычаями  афганского
народа...
     - Алексей Глебович, - перебил советник, - дорогой вы мой. Я не хотел ни
в  коем случае вас  обидеть. Но военные никогда не  понимали Афганистан.  Вы
жив?те  за  колючей  проволокой,  смотрите  советское  телевидение,  читаете
советские газеты.  Армия давно  забыла  про афганцев. Армия  думает, как  ей
самой уцелеть. Разве не так?
     -  Нет, конечно! Армия  пришла сюда,  чтобы  помогать  афганцам строить
новую жизнь, защищать революцию! - с легкостью парировал Сорокин.

     ...слово в слово, как Немилов говорил... лапшу на уши солдатам
     вешал...

     - И мы бы давно навели порядок, если б Армию не ограничивали. Поставили
бы вдоль границы с Пакистаном и Ираном  несколько  дивизий, перекрыли бы все
караванные  пути, и  со всей мощью  обрушились бы на  бандформирования. Смею
заверить: за несколько месяцев навели бы порядок!
     - Вьетнам  американцы напалмом выжигали. И проиграли... Против партизан
любая армия бессильна.
     - Вы хотите сказать, что мы заранее проиграли эту войну?
     - Я хочу сказать только одно. Армия, дорогой мой Алексей Глебович, бь?т
по площадям, по большим площадям. Она бомбит сразу целое ущелье. Целый район
обстреливает.  Одно  дело сражаться против регулярных войск,  а  другое дело
против  партизанского движения.  Армия столько бед  натворила!  Сотни  тысяч
афганцев уничтожила! Нет, в Афганистане, повторяю, ничего путного никогда не
выйдет. - Советник замолчал, пошевелил пальцами на загипсованной  ноге. - Мы
привыкли вс? подгонять под собственные мерки. Пытались  добиться в афганской
армии дисциплины, схожей с  нашей,  боеспособности.  Что я  вам рассказываю?
Сами знаете. Наглядную агитацию,  которая всегда была малоэффективна и у нас
дома, использовали для афганцев. А толку то?
     - Не согласен.
     -  Да бросьте, Алексей Глебович!  Мы не  на партсобрании,  умоляю  вас!
Давайте называть вещи своими  именами, кстати, нас к этому партия призывает,
открыто обсуждать проблемы.  Что,  скажите, меняется  от того,  что у  вас в
Москве  на  соседнем  доме  весит  лозунг  из  пятиметровых  букв:  "Решения
такого-то  съезда  выполним  и  перевыполним"? Ничего, конечно.  Мы  помогли
афганцам скопировать  наше  худшее.  Бездумно навязали  то, что у нас  самих
никогда  не  работало. Да что там  говорить, - махнул он  рукой. -  А теперь
удивляемся, отчего  же это толку  нет?! Им эти наши  нововведения как собаке
пятая нога. И все наши ошибки повторяют. Один в один. А некоторые, так прямо
революционеры-террористы. У меня есть один такой коллега - Мухиб. Да не один
он  такой.  Радикальный  халькист,  правда,  думает, что  никто  об этом  не
догадывается. Начальника  своего - парчамиста - люто ненавидит. Раскол у них
в партии похлеще...  нет, хотел сказать похлеще, чем у нас был. И у нас друг
друга уничтожали, столько расколов было, столько процессов, просто мы забыли
о том...  И ничего, работают. Мухиб  только со мной  откровенничает. Бывало,
пригласит домой на плов, выпьем водч?нки, и начн?т  душу изливать. А потом с
грозными заявлениями! Прямо-таки второй Троцкий.  Всех  врагов  -  в тюрьмы,
красный террор,  трудовые армии, мечом и огн?м! И, знаете, его  абсолютно не
волнует, если в ходе революции погибнут тысячи или миллионы. Он считает, что
главное -  это лучшее  будущее новых  поколений. Мы уже это  проходили... По
приказу  таких  людей  враги,  а все кто  не  согласен  -  враг,  - исчезают
навсегда. Между тем, он хороший семьянин, жена русская. У  него, знаете,  на
столе в кабинете  портрет  Ленина,  и  очень  просил меня привезти значок  с
Горбачевым  и  Сталиным,  прямо  бредит Советским  Союзом...  Вы  скажите  -
истинный партиец,  настоящий революционер. А  мне иногда  страшно. У  нас  в
стране террор  больше  невозможен.  Для  нас  -  это  пережиток  прошлого. А
здесь...  история повторяется... Парчамистов-то кто у власти  поставил?  Мы!
Помните, наверное, как Бабрака  Кармаля  наши  войска на бронетранспорт?ре в
Афган привезли?.. Вечно угодные  нам, "братские" режимы  на советских штыках
держатся,  на наши  деньги живут...  Амина  ликвидировали, решили  что  пора
революционных халькистов на более умеренных лидеров из парчама поменять. Две
стороны одной медали... Теперь халькисты выжидают своего часа. Затаились. Мы
уйд?м - они друг другу глотки перегрызут
     -  Мне,  однако,  кажется,  Виктор   Константинович,  что  ситуация  не
настолько  плачевна, как  вы  рисуете.  И  определенные  подвижки безусловно
наблюдаются. - "Подвижки", это слово Сорокин позаимствовал у "папы". Хорошее
слово, очень  русское и ?мкое, считал генерал.  - Москва не сразу строилась.
Вспомните,  у  нас  после  революции  тоже  много проблем  было.  Апрельская
революция...
     -  Революция? Алексей Глебович, спуститесь  на  землю! В Афганистане не
революция произошла, а дворцовый переворот. С самого начала мы по  сути дела
защищали  небольшую группу  людей,  которые спекулировали  на  революционных
идеях,  пробивались  к  власти по  трупам  товарищей. Поверьте  мне, Алексей
Глебович, я  знаю лично всех людей в ЦК, которые  составляли  идеологические
разработки и  обоснования  по  Афганистану.  На  самом  верху  рассуждали  о
расширении  социальной  базы  революции,   о  рабочем  классе   и  передовом
крестьянстве.   Какой  здесь,   к  ч?рту,   рабочий  класс!   -   возмущенно
зажестикулировал  советник.  - Откуда ему  взяться?  Поедите  из  госпиталя,
обратите  лишний  раз  внимание  на  местных жителей,  посмотрите,  куда  мы
вляпались. Они живут при феодализме. В четырнадцатом веке живут! Большинство
из них не то, чтобы не поняли, но и  не в состоянии знать,  что  "революция"
произошла. Нельзя было войска вводить!
     - Не по  собственной прихоти армия здесь!  - генерал, принимавший лично
участие в вводе войск, восстал против  обвинений  в  просч?те.  Эти товарищи
всегда  на  армию  вс?  сваливают.   Армия   просчиталась!  А  КГБ  что,  не
просчитался?  А Министерство  иностранных дел?  Как  отвечать, так армии!  А
остальные  -  в кусты. -  Афганское  руководство  неоднократно обращалось за
военной помощью.
     -  Для  афганцев  с нашим  приходом  началась  священная  война  против
неверных,  джихад. Вот уж  поистине,  Алексей  Глебович,  всегда у  нас  так
бывает: сначала себе искусственно трудности придумываем,  а потом героически
их  преодолеваем.  Это  ведь  надо  было  быть полными  идиотами,  чтобы  не
додуматься,  что именно так и  получится  в  Афганистане!  Сколько служебных
записок писали! Нет, не послушали...  - советник закурил. - Схватив манатки,
афганцы  пустились  наутек  в Пакистан,  в  Иран.  Пять миллионов человек не
поняли  "революцию"?!  Для  кого  же   тогда,  извиняюсь,  е?  делали,  вашу
революцию?
     -  Правильно,  потому  что   надо  сразу  было  вдоль   границы  войска
вытягивать.
     - В западню  попали! Заманили нас в  Афганистан! Не зря считается,  что
Амин  на американцев  работал.  Он  же  учился  в  США, там, видимо,  его  и
завербовали...  Американцы,  пропади  они  пропадом,  давно  гадали, как  бы
отомстить за Вьетнам. Долго думали, что бы такое придумать, чтоб у нас пупок
развязался.  Элементарно  вс?  просто придумали...  Афганистан  и  "зв?здные
войны"...
     - ..."зв?здные войны"? - удивился генерал. - Каким это боком?
     - А таким, что мы поверили в эти сказки! Они же смеются над нами!
     -  Стратегическая оборонная  инициатива, СОИ  - вещь серьезная, - решил
показать  свои познания  Сорокин. - Но  мы  что-нибудь придумаем  в ответ. Я
уверен.


     ...СОИ - это солдат одноразового использования...

     подумал Шарагин.

     сапер, то бишь... вот что такое СОИ... не в космосе воюем...

     -  Вот   видите,  как  вы  рассуждаете,  и  наверху  такое  же  мнение.
Американцам  только  и надо,  чтобы мы  новыми  дорогостоящими  разработками
занялись. Экономика не потянет!.. Клюнули на голый крючок... Удивительно! Я,
кстати, не утомил вас, Алексей Глебович?
     - Что вы! Я слушаю с интересом, - из приличия сказал генерал.
     У  него вдруг совершенно  отпало желание, сидя на скамейке в госпитале,
рассуждать о том, надо было вводить  войска в Афганистан или не надо,  да  и
"звездные войны" совершенно тут не прич?м! Вот если бы Виктор Константинович
просветил  насч?т  настроений   в  Москве  и  возможного  вывода  войск.  Уж
кому-кому, а ему должно быть многое известно!
     - С  кем из наших ни поговори, все уверены, что знают афганцев как свои
пять пальцев, - сменил тему советник. - Подумаешь, несколько раз с ними плов
поели, в гости сходили. А ведь ни черта они не знают! Для того, чтобы понять
афганца, любого,  будь то крестьянин или  миллионер, надо пожить  в кишлаке.
Про язык я уже не говорю. У всех наших, я заметил, иллюзия полного понимания
афганцев после разговора  с ними, особенно  с теми,  кто  в Советском  Союзе
учился.  Да,  конечно,  они  образованы,  у  них  есть  цветные  телевизоры,
телефоны,  машины, они  одеваются по-европейски. Но это,  на самом деле,  не
естественно для них. Для афганца естественно  ходить в национальной одежде -
в шальвар камис, - знаете, свободная такая рубаха, и брюки обвисшие, да  вон
на улице все подряд  так  ходят. Афганцы завязаны  на родоплеменных  связях.
Афганец  будет  слушать,  утвердительно  кивать  головой,  но никогда  вы не
узнаете, что он  на самом деле думает, какие выводы сделает, и как поступит.
Позвольте у вас ещ? одну сигарету попросить, Алексей Глебович.
     - Пожалуйста.
     - Вообще, мы с вами, Алексей Глебович, в интересное время жив?м... - Он
на какое-то мгновение задумался. Могло показаться, что  он  обдумывает очень
важное  решение,   взвешивает:  открывать   или  не   открывать   информацию
собеседнику. Сорокин приготовился к откровению, но вместо  этого  услышал: -
Как насч?т ещ? по рюмочке?  У меня сегодня вс?-таки такое событие! У дочери,
я уже говорил вам, сын родился. Значит дедушка теперь.
     - Хорошо, по полрюмочки.

     ...сладкая жизнь, господа генералы...

     Много пить до обеда генералу Сорокину было не в охотку. Он привык ближе
к ужину принимать крепкие напитки, перед сном можно пить не мерея,  а сейчас
по кабульской-то жаре запросто развез?т. А что, если к начальству вызовут? И
пить  не  хотелось, и  отказывать советнику  было неудобно.  Кто знает,  как
поверн?тся?  Сегодня он советник  в Кабуле, а  завтра  пойд?т на повышение в
Москве.  После  Афганистана многие пошли  в гору. Хорошо иметь  влиятельных,
высокопоставленных  знакомых, особенно в таком  ведомстве.  В  Кабуле многое
упрощается, доступней делается. В  Москве  Сорокин никогда бы не  повстречал
такого  количества  нужных людей,  и  выпивать с ними вот так запросто его б
никогда  не  пригласили.  В  командировке же  всегда  люди  делаются  проще,
демократичней.
     - ...сейчас, только мысль закончу... Так вот. О ч?м я говорил?
     - Что мы в интересное время жив?м, - подсказал Сорокин.
     - Да... Действительно интересное.  Во-первых,  мы с  вами  участвуем  в
последней  войне Европы против Азии. По крайней мере в этом веке уж точно. А
во-вторых, грядут большие перемены дома.
     - Перемены? Вы имеете в виду перестройку?
     -  И  да, и  нет.  Когда  смотришь  на  события со стороны -  лучше вс?
разбираешь. Многое ещ? у  нас в  стране  изменится. И эта  война сыграет  не
последнюю роль. Я не знаю, не могу сейчас сказать, что и как будет, но война
разрушит многое, если не вс?, что возводили десятилетиями. Не верите? Я вижу
по вашему лицу,  Алексей  Глебович,  что вы  не верите. Правильно. Лучше  не
верить. Иначе тяжело будет жить дальше.
     - А что о выводе говорят? - не удержался Сорокин.
     - Я думаю, что не так долго осталось ждать...
     - Год, два, три? - Сорокину не терпелось узнать.
     -  Не  завтра,  конечно  же,  но  скоро.  А  пока,  к сожалению,  будем
продолжать терять людей... Вы же, кажется, летали на боевые?
     - Да,  - гордо сказал генерал.  - Операция  идет успешно. Я утром читал
последние сводки. Скоро захватим базовый район бандформирований.
     -  Представляю,  какой   ценой!  Каждый  день  вижу  эти  успехи.  Коек
больничных не хватает. В коридорах раненые лежат.

     ...какой ценой? нашей кровью горы вымазаны!..

     -  М-да,  за ошибки надо платить... -  грустно отметил советник.  - Это
называется большая политика... Вы знаете, наверху, на уровне Политбюро,  уже
признали, что Афганистан - ошибка. Так что  теперь, я думаю, вывод -  вопрос
полутора-двух лет. Я надеюсь это останется между нами.
     - Разумеется.

     ...в Москве давно считают Афганистан ошибкой... столько лет воевали
     впустую... сколько ребят потеряли... жертвы напрасны... зря воюем...
     зря ввели войска, зряшные жертвы!..

     Разве  мог  он   забыть  лицо  сержанта  Панасюка,  с  уже  послабевшей
краснотой,  размягчившейся  в  загар,  и чуть  подрагивающие  ресницы, и  не
остановившиеся, продолжающие мерно отсчитывать секунды, несмотря  на  смерть
хозяина,  часы на руке сержанта?! А вытекший глаз Мышковского?  А падающую с
небес горящую вертушку?
     - Выходит, что как только укрепится новая власть, так и уйд?м?
     - Опять вы за сво?, Алексей  Глебович, - советник покачал головой. - Не
укрепится эта власть! Как только мы выведем танки, рухнет она.
     Разговор  заш?л слишком далеко, и напугал генерала прямолинейностью; он
вообще  не планировал обсуждать с  этим  выпившим советником  подобные темы.
Пусть  и  встречались они  на различных  совещаниях,  и  выпивали пару раз в
Кабуле, сильно  выпивали, но близкими  друзьями не стали. А такие щекотливые
вопросы,  касающиеся  политических  ошибок,  критики социалистических  идей,
такие  серьезные  разговоры можно вести  только  с очень  близкими друзьями,
которые не продадут. Он даже испугался,  не подвох  ли  это, не хотят ли его
проверить на лояльность? Или подставить задумали, скомпрометировать? Главное
-  ни  с чем не  соглашаться,  выслушаю его  и  уеду,  думал  генерал. Лучше
перестраховаться, кто его знает, с какой целью он мне вс? это рассказывает?
     Сорокин верил партии, почти во всем, и служил ей, и карьеру себе сделал
на партийном поприще, и никогда не  был он любителем пускаться в пространные
беседы о  просч?тах  партии и правительства. Если  не  задаваться  вопросами
"отчего"? и "почему"? будет легче жить, считал он.
     Генералы  от  политики  редко  пускались  в  дискуссии  о  правильности
выбранного пути,  не  до этого  им  было,  и  потому, пожалуй,  любовь  их и
преданность  партии  и социалистической  Родине  никогда не была  надрывной,
пламенной, до конца искренней - напоминала она скорее брак по расч?ту.
     Почему  вс?-таки он так откровенен  со  мной? -  недоумевал генерал,  и
нервничал, понимая,  что его провоцируют на откровенность,  а он из-за своих
однобоких, стандартных ответов и возражений выглядит глупо.
     Политработники, считал  советник,  и  наблюдение  это  находило  теперь
подтверждение  и  в  лице  Сорокина,  знают  вс?  или почти  вс?, но  крайне
поверхностно, часто  понаслышке; они всегда готовы к  любым спорам, и всегда
умеют  защититься, но  они редко видят дальше завтрашнего дня. Правда, этого
от  них и не  требуется.  Они  должны помнить то,  что сказали  им  вчера, и
многократно повторять  это  сегодня  и завтра, как пластинку проигрывать,  а
когда сменить пластинку, им вовремя подскажет вышестоящее начальство.
     Сорокин  соглашается со мной,  ещ? бы он не соглашался! Он боится меня!
Нет, он,  конечно же, не фанатично  преданный партии человек, он лукавит, он
лицемерит.  Что  они  будут  делать,  когда  наступит   эпоха  коллективного
прозрения? А ведь ещ? самую малость ослабят вожжи, и народ прорв?т. Народ не
удержать.  Народ распустится.  И  никто  и  ничто  не  в силах  будет  тогда
управлять  нашим  любимым  Советским  Союзом.  Такие,  как  Сорокин,  быстро
переквалифицируются,  иную  веру  исповедовать  будут.  У  них  нет  никаких
принципов...  А  жаль.  Мне  при  первых   встречах   он   показался  весьма
неординарным человеком. Чуть лучше остальных, но из той же породы. Поставили
"реформаторов"  у власти,  а они  не  знают,  куда идти.  Ни рыба  ни  мясо.
Бесхребетные... Лучше бы не начинали этих перестроек вовсе! Жесткость нужна,
а е?-то как раз и нет. Погубят страну реформаторы!
     - Я,  Виктор  Константинович, с вашими  пессимистические прогнозами  не
согласен, - сказал генерал. - Мне кажется, постепенно  наладятся у  афганцев
дела.  Я на  прошлой  неделе  был в  ЦК НДПА,  имел долгую  беседу с главным
партийным советником, с Поляковым...
     - И  что? Интересно, что вы там узнали от Полякова? Что там наши друзья
в ЦК НДПА придумали? - с некоторой иронией спросил советник.
     - Зря  вы  так! У  них  много  интересных  разработок!  Вы слышали, что
собираются  объявить так  называемое  национальное примирение? Сесть за стол
переговоров с оппозицией. Там, знаете, много моментов серьезных.
     -  Эх,  -  выдохнул   советник.  -  Бросьте,  Алексей  Глебович!  Какие
разработки! Вы хоть сами в это верите? Это как м?ртвому припарки!
     - Инициативы серьезные. В Москве, в ЦК прорабатывали...
     -  Хотите  знать,  кто  вс? здесь развалил?  Всю работу, если  уж на то
пошло?
     - Интересно.
     - Советники. Первым  делом  партийные советники!  А товарища  Полякова,
между нами говоря, - да  это  всем  в Кабуле известно!  -  называют "главным
могильщиком Апрельской революции". А  если серь?зно, я  уже говорил вам, что
изначально  вс? было неправильно.  Миссия у  нас,  русских,  наверное, такая
историческая.  Всех освобождать.  Цыгана от табора освободили, и посадили  в
избу,  посередине  которой  он  тут  же  разв?л  костер.  Узбека  от  ислама
освободили,  и  предложили  взамен  водку. Теперь  за афганцев взялись...  А
знаете, - советник потрогал гипс  на ноге. - Большинство людей  шли  сюда  с
чистыми помыслами,  хотели  помочь  другому  народу. Достаточно было бросить
несколько  сентиментальных  фраз,  как  тысячи  честных  русских, спрыгнув с
теплой печки, устремились в погоню за очередной призрачной идеей. Афганистан
- это последний вздох идеи о мировой революции.
     - Виктор Константинович, как же вы продолжаете работать здесь?
     - Я, Алексей Глебович, реалист. Прагматик. В Кабуле на многое начинаешь
смотреть иначе. Я себе  пообещал, что  обязательно приеду  сюда, когда война
будет заканчиваться. Я имею ввиду вывод войск. После  и поговорим... О, пора
обедать. Присоединяйтесь, Алексей Глебович! Здесь отменно кормят!
     - Нет, мне пора. Важная встреча через час.
     - А по рюмочке?
     - Давайте в другой раз.
     - Ладно.
     - Да, кстати, с ногой-то у вас что приключилось?
     - Пустяки!  Сломал.  У командующего в бассейне  плавал. Да мы же вместе
тогда с вами  к нему заходили.  А  потом я  купаться отправился.  С  бортика
прыгнуть хотел, поскользнулся.



     глава шестнадцатая
     САШКА


     Генерала    армии   Вампилова,    возглавлявшего   оперативную   группу
Министерства  обороны СССР, окружение  называло  между собой "папой". Группа
разместилась в особняке за высоким забором у подножия дворца Амина. Охраняла
"папу" отдельная  рота десантников,  которым,  немало хлопот  доставляли  не
духи, духов на пушечный выстрел к штабу армии и резиденции не подпустили бы,
а бегающие по территории резиденции ч?рные  и белые кролики. Развели на свою
голову! Резвящиеся животные постоянно срывали сигнальные растяжки.
     Прикомандированные офицеры и генералы опергруппы писали отч?ты, справки
и донесения, анализировали  обстановку,  клеили  карты  и  разукрашивали  их
цветными карандашами,  мечтали о  досрочных званиях  и наградах, мотались по
дуканам,   парились  в  банях,  резались  в   шахматы.   Однажды,  устав  от
однообразной жизни,  притащили они в резиденцию теннисный стол. Но "папе" не
понравилось турниры в пинг-понг и мерное постукивание шариков  в резиденции,
и он распорядился передать стол в роту охраны. Злые языки  называли офицеров
опергруппы  "колобками"  за их  маслянистые, овальные,  румяные лица, а саму
группу - "райской".
     И  если  к офицерам  относились скептически  и с завистью, то  "папу" в
войсках любили. Не кабинетный генерал, боевой. В  Отечественную сражался под
Сталинградом, войну закончил  в Берлине, в параде  Победы на Красной площади
участвовал. Одним словом,  герой. И  такой опыт колоссальный  -  от простого
взводного  по всем  ступеничкам служебной лестницы  до личного представителя
министра.
     "Колобки", помыв руки, ждали, пока спустится со второго этажа "папа".
     Вампилов пригласил подчиненных к столу, заметил и Сорокина:
     - А я думал вы уже улетели.
     - Через два часа рейс, товарищ генерал армии. Перенесли.
     - А-а-а, - протянул "папа", - тогда прошу к столу.
     Стол накрыли на  десять  человек, но пришло  только  семь.  В  углу  на
тумбочке  стоял  телевизор.  Дн?м  его  не  включали.   Тихо  играло  радио.
Полненькая,  румяная  официантка  в  переднике  поставила  перед  Вампиловым
тарелку супа. "Папа"  положил  на колени салфетку, отломил кусочек хлеба. Ел
он без всякого аппетита, как-то механически.
     - Картошка  у вас  сегодня искусственная. Резиновая, - сказал "папа". -
Когда будет настоящая картошка?
     - Скоро будем собирать, - поспешил успокоить начальник охраны.
     -  Ты  уже  здесь  три месяца,  а  до сих  пор ничего  не  вырастил,  -
констатировал Вампилов.
     -  Здесь, товарищ генерал, холодновато.  Вот, к примеру, в  Джелалабаде
уже давно бы выросла картошка.
     -  В  Джелалабаде картошку не выращивают,  -  заметил личный переводчик
Вампилова, молоденький майор.
     "Папа"  брезгливо  выловил  ложкой  из супа  кусочки  теста, отложил на
тарелочку.
     Подали второе - парные котлеты с пюре.
     -  Вкусные сегодня котлеты, - похвалил официантку  Вампилов  и поправил
спавшую на лоб челку.
     - Да, Людочка, - вторили ему подчиненные. - Котлеты отменные. И пюре.
     -  Совсем  другое  дело,  когда на  свежем  молоке,  - сказала  в ответ
Людочка.
     Сорокин по опыту знал, что с обедом надо торопиться, "папа"  дожидаться
никого  не будет. Поест и встанет,  и ты  должен к  тому  времени  закончить
трапезничать.
     "Папа"  дожевал котлетку,  потянулся  к сухарикам, захрустел, предложил
соседу-полковнику:
     - Хотите? Особенно хорошо с чаем, - офицер осторожно отсыпал на блюдце,
два сухарика послал себе в рот.
     - А что вы компот не пьете? - "папа" заговорил с полковником слева.
     -  Мне нельзя, товарищ генерал,  - диабет. Но если вы приказываете... -
он поднес  к губам  стакан, отхлебнул немного и  поставил  на стол:  - Очень
вкусный.
     -  А вы знаете,  Людочка, - посмотрел "папа"  на официантку,  - кто это
поет?
     - Нет, не представляю, - официантка стояла спиной и разливала чай.
     - Вы погромче сделайте. Ну? Не узнаете?
     - Это Лемешев, - подсказал Сорокин. Сказал и застыл в ожидании. А вдруг
ошибся?  Но ведь это точно Лемешев! Такой голос не спутаешь.  А если генерал
сейчас назов?т другую фамилию?..
     - Да, - подтвердил Вампилов, и у Сорокина отлегло от сердца, - Лемешев.
Какой сильный голос! А вам, Людочка, надо бы знать наши лучшие голоса.
     - Откуда ж мне знать? - кокетливо отреагировала официантка.
     - Что-то Людочка у нас  сегодня не в настроении. Спасибо. Но картошка у
вас вс?-таки искусственная, - Вампилов вытер накрахмаленной салфеткой губы и
седые  усы,  поднялся  из-за  стола.  Заблаговременно   закончившие  обедать
подчиненные последовали за ним к выходу. "Папа" собрался было к себе наверх,
как  вдруг  вспомнил,  что  не  попрощался  с Сорокиным, обернулся,  выделил
взглядом, и Сорокин тут же поспешил подойти ближе.
     - Ещ? раз благодарю, уверен, мы с вами вновь встретимся.
     -  Для меня  была очень  познавательная командировка,  товарищ  генерал
армии...  -  Сорокин   давно   научился   обходительности   с   начальством,
немаловажная деталь для карьерного роста.
     Однако,  продолжить  лестные изливания Вампилов  не  позволил, протянул
руку:
     - До скорой встречи.

     Сорокин сиял  - напросился на похвалу, прич?м при других офицерах: если
"папа"  отметил, вс? равно  что  благословил! Он поспешил к выходу, и Сашка,
рассматривавший  пулем?тные позиции на  стене  перед  резиденцией, выехал со
стоянки.
     - В гостиницу, я переоденусь, - велел Сорокин.



     На  аэродроме  попался ему один капитан. Знакомая  физиономия.  Мелькал
где-то. Сорокин  припомнил. Конечно же, в политотделе армии! Неприятный тип,
на гиену смахивающий, вечно заискивающий, увивающийся.
     Капитан  развлекал  разговорчиками   ярко  накрашенную,   с   намеренно
расстегнутой на лишнюю пуговицу блузкой, женщину, на которую засматривались,
сглатывая слюни, охранявшие  въезд на аэродром и пересылку  часовые. Завидев
генерала Сорокина, капитан подбежал помогать  вытаскивать из "Волги" коробки
с импортной техникой и чемоданы.  Даже Сашка  удивился,  что капитан вежливо
отнесся к нему, солдату, и взял  у  него коробку,  чтобы донести до литерной
площадки.
     -  Нельзя  ли  будет  потом,  товарищ  генерал,  воспользоваться  вашей
машиной, -  попросил капитан, - доехать до штаба? Я бы один-то запросто и на
броне доехал, но тут, понимаете, такое дело. Вот, - он подозвал жестом, - из
отпуска вернулась сотрудница штаба тыла, а машина куда-то подевалась. Больше
часа ждем.
     -  Очень приятно,  товарищ  генерал, - напустив застенчивость,  сказала
женщина, назвалась: - Люся.
     При виде столь пышной особы,  глаза  Сорокина заблестели. Он незаметно,
отвернувшись  к подруливающему  самол?ту, облизнул  сухие  губы, чтобы легче
было их развести в улыбку, представился:
     - Алексей  Глебович, - и, к собственному стыду, заметил, что смотрит на
пышную грудь женщины. Он смутился и дал добро капитану.
     Надо же, подумал генерала,  а ведь я на  не?  уставился как голодный на
хлеб. А она заметила это, и лукаво улыбнулась. В следующую командировку я е?
разыщу, дал себе слово генерал.

     Кадровые военные носить обычную одежду не  умеют, и чувствуют себя даже
в  хорошо  скроенном костюме  непривычно,  неуютно,  скованно.  Особенно  же
несуразно  выглядят  без  формы  и  погон  генералы, потому как они редко  в
состоянии  забыть  о  собственной  значимости,  и  не  умеют  оторваться  от
армейского мира, который  вырастил их. Пожалуй что, им не хватает подспорья,
той форы, которую да?т генеральский мундир.
     На аэродроме Сорокина  никто не провожал, и никто  в лицо не знал, и на
какой-то  миг  он  даже  растерялся  и  забеспокоился,  что  примут  его  за
обыкновенного  работника  какой-нибудь  второсортной  службы,   технического
специалиста или советника захудалого, например, и позволят себе какой-нибудь
невежливый  выпад по  отношению к нему. Потом прид?тся делать строгий вид, и
повышать голос, и объяснять, что он генерал  такой-то, из оперативной группы
министерства   обороны.  Это   всегда  крайне  неприятно  -   генералу,   да
оправдываться. Надо было лететь в форме, ругал он себя.
     На его счастье приехал  ЧВС.  Он  в первый  момент не узнал Сорокина  в
штатском, но затем почтительно приветствовал, проводил  к  спецрейсу в Союз.
Как  сообразил Сорокин позднее,  уже  в самол?те,  ЧВС  приехал на  аэродром
неслучайно.  Дальновидным  был   начальник  Политотдела.   Не   успел  особо
подружиться с Сорокиным, так хоть проводить прибыл. Чины, звания и должности
в  Советской  Армии - дело темное, дело деликатное,  и кто окажется наверху,
редко известно заранее.
     -  Домашний мой  телефон тоже на всякий случай  запишите,  -  предложил
Сорокин.
     -  Добро,   -  ЧВС  гордо   продемонстрировал  на   запястье   японские
часы-записную  книжку.  Кончиком  ногтя  нажал на малюсенькие кнопочки, часы
запипикали. - Записываю.
     - Дорогие? - маскируя интерес и нахлынувшую зависть, спросил Сорокин.
     - Не  дешево,  -  ЧВС задумался.  -  Какой же  тогда  курс афгани  был?
Чеков... Нет, не стану врать. Не помню точно. А хотите я вам закажу? Передам
в Москву с кем-нибудь.
     - Я подумаю.

     Вот и закончилась командировка в Кабул. Подводить итоги было рано. Люди
военные  подводят итоги, когда  результаты налицо  - когда  очередное звание
присвоено, когда  приказ  о  назначении на  новую  должность  приш?л,  когда
награда находит  героя. Однако, Сорокин не сомневался,  что поездка  в Кабул
прошла  на  пятерочку  с  плюсом. Начальство  осталось  довольным.  Успешная
командировка на войну  - дело  архиважное. А он не просто проторчал в штабе,
он решал сложные  политические  вопросы,  ездил на боевые, докладные записки
писал, и  потому улетал в Москву с сознанием, как сам он для себя определил,
выполненного долга.
     Он   заручился  расположением  влиятельных,   видных  руководителей:  в
посольстве, в советническом аппарате,  заимел  дружелюбную поддержку "папы".
Непременно вспомнит, позов?т  вновь,  не забудет.  Честно  и открыто  всегда
держался   с   "папой"   Сорокин.  Не  выскакивал,  не  лез   с   суетливыми
предложениями,  а  показывал  во  всем  взвешенность,  рассудительность,  и,
конечно,  отменную  исполнительность.  Он умело оценивал  сложные вопросы  и
грамотно выкручивался из сложных, запутанных ситуаций. Заслужил похвалу. Ещ?
раз вспомнив, как проводил его "папа", загордился.
     Много  чего почерпнул  он  за  командировку у офицеров и  генералов  из
окружения   "папы",  подметил,  скопировал,  подстроился,   приноровился   к
аппаратным законам.
     И это - так важно для дальнейшей карьеры. Попасть в правильный поток, и
чтобы он  подхватил  тебя,  приподнял  и пон?с  впер?д,  наверх,  к вершинам
армейской  пирамиды. Удастся  -  не удастся  на самый  верх вскарабкаться, -
неизвестно.  Но и сюда,  в окружение высшего генералитета страны забраться -
значит, карьера удалась.
     -  Вы  у нас,  Алексей  Глебович,  дважды  интернационалист,  -  сказал
Сорокину на прощание ЧВС. - Привет Москве.
     - Обязательно. До встречи.

     Сашка  остановился  посередине торгового  ряда,  таким  образом,  чтобы
советский военный  патруль, который  стоял  в  начале улицы,  у самых первых
дуканов, не успел подойти.  Патруль и так сразу  не  обратил  бы внимание на
"Волгу" с  афганскими номерами, но предосторожность была необходима, так как
у Люськи и капитана разрешения на посещение дуканов не было.
     Сашка нервничал и злился,  что вообще  повстречался им этот  капитан на
аэродроме. Ведь если  б они выехали чуть раньше, как изначально планировали,
и не заезжали  бы прощаться на разные виллы, то, возможно, не столкнулись бы
с этим противным капитаном, и не стал бы тогда  Алексей Глебович кавалера из
себя  изображать  и машину предлагать  этой смазливой бабе, и не пришлось бы
вести капитана с его любовницей по дуканам, а поехал бы Сашка один, прямиком
в штаб. Что он, извозчик что ли, капитанов  всяких с бабами  на генеральской
"Волге" по магазинам возить?!
     Но капитану ведь так прямо не скажешь!  Как  было  отказаться? Конечно,
сказал Сашка, не положено ему заезжать в район  дуканов. А ему-то, капитану,
что  с этого?! Приказал  капитан Сашке ехать, и пойди Сашка на конфликт, кто
заступится за него, за солдата? Генерал Сорокин? Он уже взлетает, его больше
нет, вон набирает высоту самол?т...
     Капитан и Люся появились  из  дукана, и тут же шмыгнули в  следующий. А
сказал, на одну только минуту зайдет! переживал Сашка.  Куда же они?! Сейчас
нас патруль сцапает! Где же они?! Я ведь потом никому не докажу, что генерал
разрешил довести капитана до штаба армии! Меня же с машины снимут!
     На пороге каждого  магазинчика стоят дуканщики или мальчишки-помощники,
зазывалы. И в комендатуру попадать ни к чему,  и  глаза разбегаются, столько
всего  иностранного  в витрине  выставлено.  Когда  ещ?  представится  такая
возможность? Пять шагов  всего.  Разрывался Сашка. Ведь есть с собой чеки! В
кармане,  вместе  с военным  билетом  и  водительским  удостоверением лежат.
Накопил  кое-как. Должно хватить.  А  прямо  на  двери дукана джинсы  висят.
Монтана!  Точно  то,  о ч?м  он мечтает. Подойти, что  ли,  спросить сколько
стоят? Афганцы зовут. Рискнуть, что ли?  Что ему стоит, пока никто не видит,
выйти из машины, переступить через сточную канаву, и забежать на минутку, на
тридцать секунд,  в  дукан!  Нет, вон комендачи на  улице  появились. Где же
капитан? Что он там так долго делает?
     Тут афганец, студент с виду,  аккуратно  выбритый, худощавый, с впалыми
щеками, в двубортном ч?рном пиджаке кивнул Сашке, на чисто русском сказал:
     - Привет, солдат! Как дела?
     - Вс? нормально, - ответил через спущенное стекло Сашка.
     - Слушай, - афганец положил  руки на  дверцу машины. Холодные глаза его
блестели, будто он наркотиками накололся. - Помоги. Машина сломалась.
     - Не-е, не могу, командора жду...
     - Вот машина, рядом.
     В случае  чего,  смекнул Сашка,  можно  будет сказать, что остановились
помочь афганским друзьям машину завести.
     - Ладно, показывай.
     Сашка  ступил на тротуар, озирался, колебался, брать не  брать автомат,
но решил, что раз соседняя машина, можно не брать.
     - Посмотри, посмотри, - уводил афганец, - "Фольксваген", видишь?
     -  Ты  же  сказал рядом... нет, я  не пойду, я не могу,  - Сашка крутил
головой -  не  заметил ли его,  в  советской военной  форме выделяющегося на
улице, патруль.
     Возник  второй афганец, тоже  похожий  на  студента,  тоже  щупленький,
только одетый не в костюм, а в  джинсы и белую рубашку в голубую  полоску, с
сумкой на плече. Он  вынул из сумки  пистолет,  сказал  что-то  на  сво?м, и
дважды  выстрелил. Падая,  Сашка схватился руками за  живот, будто прикрывал
его, опасаясь,  что вывалится или  вытечет  из него что-то очень  ценное. На
лице выразилось, нет, не испуг, и не злость, а недоумение:
     - За что? - только и успел проговорить он.
     Немногочисленные прохожие поспешили спрятаться в ближайшие дуканы.
     Афганцы  дернулись  было  к  машине,  чтобы  прихватить  лежащий  между
сиденьями автомат,  но на выстрелы,  с другого конца  улицы уже бежал офицер
комендатуры  в портупее, и  двое патрульных солдат в бронежилетах и  касках.
Патрульные скинули на ходу с плеч автоматы и передернули затворы.
     Афганский солдат, что дежурил на противоположной стороне улицы, охраняя
посольство  Пакистана,  после  выстрелов  перепугался,  привстал  со  стула,
схватил автомат.
     "Студенты" пересекли улицу, помчались в направлении парка.
     Капитан  выстрелов  не  слышал,  он  торговался.  И  Люся  торговалась.
Совершенно не стесняясь индуса-дуканщика, она достала из бюстгальтера тайком
провезенные через  границу сторублевые купюры, но расплачиваться не спешила.
И капитан и Люся знали,  что если  выбрать  сразу много товаров и нажать  на
дуканщика  как следует, то он всегда сбросит в цене, а если поупрямей быть и
сделать  вид,  что  уходишь,  потому  что,  мол,  в  другом  дукане  дешевле
предлагали, скидка и того больше получится, и останется аж  на целую бутылку
водки.
     Выйдя из дукана, радостный и счастливый, что удачно отоварился, капитан
с первого мгновения не мог разобрать, что же такое стряслось, и почему лежит
в  крови  водитель "Волги". Он  совершенно растерялся и  вместо того,  чтобы
побежать к Сашке, остолбенел. Патруль чуть не сбил его с ног. Капитан уронил
покупки, нащупывал трясущейся рукой пистолет в кобуре.
     "Студенты" бежали быстро. Какая-нибудь минута ещ? и скрылись бы  они за
углом,  а  там дальше  - парк, и если  пересечь его, можно сесть  в машину и
спастись от преследования.
     Наперерез афганцам появился второй патруль. Парень в полосатой  рубашке
и  джинсах  выстрелил  на  бегу,   промахнулся.  Добежавший  офицер   ударил
"студента" в голову прикладом автомата. Хлипкий афганец отлетел на несколько
метров,   ударился  спиной  о  стоявшую  на  обочине  машину.  Напарник   не
сопротивлялся,  он  остановился  и пытался отдышаться.  Офицер со  всей силы
заехал ему кулаком  в лицо, отчего у парня хрустнул горбатый нос  и брызнула
кровь, а сам он полетел на тротуар.
     Капитан сидел на корточках около "Волги". Он  не  знал, как ему быть  и
что делать дальше.




     глава семнадцатая
     ДНЕВНИК



     ...в Афгане госпиталь, теперь вот в Союзе лечиться...
     Бог знает сколько!.. осточертела эта госпитальная канитель!
     что ж теперь никогда не встану с больничной койки?..
     пора уже в строй!.. вот только пройд?т боль...

     Лекарства  не помогали, лишь  притупляли боль. Соседи  по  палате,  два
лейтенанта, не потерявшие  жизнерадостный  настрой несмотря  на перенесенные
тяжелые ранения, также скептически,  как и  Шарагин, относившиеся к людям  в
белых халатах и длительным  курсам лечения, придумали собственное,  домашнее
средство  от приступов: обвязали голову приятеля мокрым полотенцем и крутили
его,  вс? равно  что  тисками зажимали. Помогало  слегка,  хотя в  последний
момент Шарагин пугался, что закрутят полотенце сильней, и треснет черепушка,
как грецкий орех.
     Как раз во  время  этой  самодеятельной "процедуры"  в палате  оказался
майор, которого подселили утром. Он выходил курить.
     - Что ж вы, ироды, делаете!
     Лейтенанты послушно отпустили полотенце. Шарагин завалился на  кровать,
стиснув зубы, терпел.
     Майор обхватил  его  голову жилистыми руками, стал массировать какие-то
точки, и боль, удивительным образом, притупилась.

     ...старые майоры, как ангелы, вс? знают...

     Сам Шарагин  тоже позднее пытался нажимать на подсказанные точки, когда
становилось нестерпимо  больно, однако ничего не  выходило.  Будто и в самом
деле особым даром лечить обладал майор.
     Майор этот, несмотря на явное старшинство - и в звании, и в возрасте, -
легко и  быстро был принят в  их лейтенантский коллектив. Он  прост и открыт
был в общении и сразу всех к себе расположил.

     ...ему надо было не в командное, а в педагогическое училище
     записываться... такой учитель пропал...

     Не за отца,  скорее  за старшего, мудрого брата негласно приняли майора
лейтенантики.
     Когда  заходили в палате разговоры об Афгане,  и каждый  вспоминал свои
"истории" - смешные и трагичные, - майор вс? больше рассказывал о пустыне, и
о боевых действиях в пустынной  местности, что для Шарагина было  совершенно
непривычно.

     ...как так, в Афгане и без гор?..

     И  остальные, находящиеся на  излечении  офицерики -  один лейтенант  в
Баграме служил, второй - в Джелалабаде  -  не  представляли себе этой страны
без  горных  вершин, чтоб прямо совсем почти плоская,  и один песок,  и  без
главенствующих  высоток,   без  снежных  пиков.  Странно.  Вообразить-то,  в
принципе, можно: как движется вдали по пустыне, по афганской степи,  колонна
бронемашин  или  духовский  караван  на "Тойотах",  и  как клубится  пыль на
горизонте, но воевать в таких условиях, после гор, ещ? привычка нужна.

     Под  вечер  за  окном  палаты  начинался  базар:   слетались   со  всех
окрестностей на ночевку вороны. Сотни и сотни птиц чистили  перья, порхали и
вновь  садились на ветки,  ссорились. Час, а то и больше продолжался  жуткий
галд?ж.
     Птицы  облюбовали  тихий  безветренный  госпитальный  дворик.  Дн?м  по
дорожкам бродили, отдыхали и курили на выставленных каре скамейках под худой
еловой  троицей  больные.  А  после  темноты  полными  хозяевами становились
пернатые.
     Птицы галдели перед сном, и просыпались с восходом, как будто армейские
распорядки распространялись и на них.
     Вороны   копошились  на  ветках,  шумели,  как   солдатня   в  казарме,
оставленная без офицерского присмотра, и беспризорность подобная нервировала
некоторых командиров. Хаос длился с  полчаса,  после чего вороны разлетались
по всему городу: улицам и помойкам.
     В  палате не любил пернатых только майор. Когда начинался утром вороний
переполох,  майор  высовывал  из под  одеяла  руку,  вытаскивал из  тумбочки
электробритву,  втыкал в розетку, и, л?жа  с закрытыми глазами, долго жужжал
ею, водя по лицу, и в завершении, уже встав с  кровати, обливася одеколоном,
отчего палата почти до обеда пахла так, словно третьесортная парикмахерская.
     Шарагин считал, что у каждой птицы,  безусловно, в пределах города своя
зона ответственности, как у каждого полка, у каждой дивизии.
     Когда пернатые друзья утром улетали, на деревьях обязательно оставалась
как минимум одна ворона.
     - И пернатые живут по уставу. Дневального оставили, - сказал Шарагин.
     Никто  из офицеров  не разделял его восторга. Откликнулся только майор,
лежавший у стены:
     - Ошибаешься,  - майор недовольно покосился на окно и резко,  будто и в
самом деле речь шла  о нерадивом  солдате ответил: - Сачкует  она или хворая
какая.
     - Понаблюдайте за птицами, - не сдавался Шарагин. - У них вс? продумано
до мелочей. Мне  кажется,  даже звания и  должности  существуют.  Посмотрите
внимательней вечером,  когда орава на ночлег слетится. У них и генералы свои
есть. Сидят  на  ветке,  ни  хера  не  делают, а суетятся  те, что  пониже в
званиях.
     - ...дай поспать, - проворчал, отворачиваясь к стене, майор.
     - Неважно чувствуете?
     - Спал плохо.

     ...интересный человек Геннадий Семенович, мой "ангел-
     спаситель" от боли, полночи колобродит, курит, читает, с
     медсестрами шушукается, а утром жалуется, что спать ему
     не дают... чего это женщины только находят в н?м? худой,
     плешивый...

     Майор  не пел песни  под гитару,  не собирался покорять  женские сердца
внешним  обликом -  никто  бы и  не  позарился  на  морщинистого, невысокого
мужчину, когда  столько молоденьких,  ясноглазых, симпатичных офицериков  на
излечении.  Не рассказывал майор  и душещипательные истории,  но использовал
при?м  попроще  - гадал  на картах. Действовало безотказно. Не все, но почти
все медсестры госпиталя в палату хоть раз да заглядывали, майора спрашивали,
в коридор вызывали.
     - Где  вы  гадать  научились,  Геннадий  Семенович? -  полюбопытствовал
Шарагин.
     - Как-то само собой пришло.
     - Научите как-нибудь? - Шарагин достал из тумбочки колоду.
     -  Отстань,  - рявкнул майор, но рявкнул не  сердито, а по-приятельски,
так что Шарагин не  обиделся. - У меня никогда не получалось выспаться.  Вс?
время заботы одолевали, пока не ранили.
     - Скоро на завтрак.
     - Скоро - это через сколько?
     - Через полчаса.
     - Значит, через двадцать пять минут разбудишь.
     По идее старший лейтенант Шарагин давно имел право перейти с майором на
"ты",

     ...медсестры и то его Геночкой зовут... а я вс? по имени-
     отчеству...

     однако воздерживался  из уважения. Майор вс?  же был на десять с лишним
лет старше.
     Шарагин сразу  угадал в майоре неординарного человека, майор же получил
в Шарагине  благодарного,  понимающего слушателя,  с "не закостенелым умом",
как он сам выражался.
     Другие лейт?хи шли на поправку, готовились скоро  выписываться. Считали
оставшиеся дни.
     Геннадий Семенович не воспитывал лейтенантов, не читал  мораль, тонко и
незаметно  поучал,  наводил на  размышления, как  бы подсмеиваясь над  самим
собой, учил жизни, приводя примеры из собственной биографии.

     ...выдумщик! а они вс? за чистую монету принимают...

     Откуда он сам,  и что  за  смешение  крови  придало его лицу кавказское
напыление,  как  он приш?л в армию, где  семья, есть  ли  дети?  -  от таких
вопросов Геннадий Семенович  Чертков уклонялся, как мог. Пробормотал  что-то
невнятно ещ? в  первый  день,  отвечая  и вроде бы  и не  отвечая  одному из
лейтенантиков, что  жена и сын в Ташкенте, что не видел  давно. И по  поводу
семейной жизни выдал  наставление, когда лейтенантики медперсонал обсуждали.
Слишком торопились  они,  судя по всему, влюбиться,  обзавестись  невестами,
некогда им было выбирать. Вновь на войну скоро, а ждать некому...
     -  Жениться  не  спешите.  Жену  надо выбирать  не  просто  красивую  и
покладистую, но и, прежде всего, здоровую, - советовал майор.
     - В смысле?
     - В смысле того, что это мать твоих будущих детей.
     - А-а-а, - растянул лейтенантик из Джелалабада и глупо заулыбался.
     - Плохая жена - это как старый чемодан.
     - Почему чемодан? - переспросил лейтенант из Баграма.
     - И с собой таскать тяжело, и бросить жалко.

     Иногда  на  улице,  на  скамейке  под елями,  иногда  в  палате,  когда
лейтенанты выходили  в коридор, к  телевизору,  а то  и просто на лестничном
пролете во время перекура делился майор с Шарагиным разными мыслями.

     ...лучше футболом интересоваться... отец всегда любил футбол и
     любил выпить, и никогда не переживал из-за политики, а уж тем
     более не философствовал, служил себе и служил...

     У  телевизора,  бывало,  и  Шарагин с майором  задерживались -  новости
посмотреть, и,  если не упомянали  в выпуске об Афганистане,  разочарованные
уходили. А программа "Время" вспоминала про Афганистан не часто.

     ...замалчивают...

     Или же перевирали вс?.

     ...когда Андерсен с экрана вещал...

     -  Афган - очень глубокая насечка на теле России.  Как ты думаешь,  эта
война действительно необходима? - однажды спросил майор.

     ...прощупывает меня, что ли? хитрит?..

     Обиделся Шарагин. И зачем-то заосторожничал:
     - Разве офицер имеет право рассуждать на такие темы?
     - Ты  же ведь  умный  парень,  Олег,  ты  же  и так  наверняка  ни  раз
задумывался: что, да как, да почему?
     - Задумывался.
     - И?
     - Ни конца, ни края войны не видно.
     - И вс??
     - Много сил она у нас отнимает, а результатов - никаких.
     - А то, что страна наша из-за этой войны меняется, заметил?
     - В смысле?
     - Что мы с  тобой, да и сотни тысяч отслуживших Афган задаются одними и
теми же вопросами: что это  за война? что это за страна, в которой мы жив?м?
куда мы идем?
     - Задаемся.
     - Брожение началось. Недовольство в людях растет. По-старому жить никто
не хочет. И вс? меньше скрывают это.
     - Да?
     - Началось, поверь мне. Мы перестали бояться.
     - Бояться? Чего бояться?
     -  Всего! И это хорошо!  В тебе, прежде всего, и во мне это уже глубоко
сидит. Значит, власть в стране больше не держится на страхе, как раньше.
     - Дальше Камчатки не пошлют!
     - Народ  стал умней.  Думать  начал. Ему и сверху  помогают - гласность
провозгласили. Все карты - в руки.
     - Времена меняются.
     - Меняются. А знаешь,  ведь  судьба России, вполне возможно, выбрала бы
совсем иное русло, не открой кто-то шлюз в Афганистан. У нас в стране именно
с войны в Афгане, по сути, начались перемены.  Не сразу, не с  первого  года
войны, постепенно начал Афган влиять на вс?.
     -  Какие  перемены?  Ускорение,  перестройка? А при ч?м тут  война? Это
новая политика партии.
     -  Подожди, основные перемены - ещ? не  пришли. Они придут, когда война
закончится.

     ...советник в госпитале, с загипсованной ногой, то же самое
     говорил...

     - Если вс?  сложить вместе  - Афган, новую политику  партии и нежелание
масс жить по-старому, то...
     - Прямо как по Ленину, революционная ситуация!
     - Вот  именно! Что ни  война - перемены  для России, ломка, крушение, -
заключил майор.
     - Разве?
     - А  как  же?! Смотри:1812 год породил  декабристов, Крымская  кампания
подвела  к освобождению  крестьянства, война с Японией сотрясла всю  страну,
вс?  общество, подтолкнув Россию к первой революции, с Первой мировой войной
связан крах самодержавия, полный разлом  страны, от которого, - он оглянулся
- одни ли они? - никто до сих пор не оправился. Теперь - Афганистан.
     Шарагин  согласно  закивал. И правда. Он  никогда  не обобщал вот таким
образом войны, не связывал их с историческими изменениями в России.
     - Хорошо, а Отечественная, Вторая мировая война? Что, в  таком  случае,
она принесла России, какие перемены? - подметил Шарагин.
     - Пожалуй, только Отечественная не привела к  резким переменам. Почему?
Во-первых, вся страна сплотилась ради победы, во-вторых, Сталин был.
     - Сталин, - повторил Олег.
     - Сравнения напрашиваются  у человека,  вернувшегося  из чужой  страны.
Размышления отнимают покой.

     ...что верно - то верно...

     - Порядок бы навести! Выправить недоделки, зажить лучше, чтоб вс? было,
и чтоб вс? правильно делалось, с умом.
     - Точно.
     -  Реформы напрашиваются. Назревшие - не  назревшие.  И если власть  не
укрепилась   войной,   если  не   в  состоянии  справиться  с   нахлынувшими
настроениями,   если   не   решается  силой   утихомирить   усомнившихся   и
разочарованных, то  волна сносит и саму  власть. Яркий  пример тебе - Первая
мировая война.  Сталин же предвидел вс? это. И  принял меры. Потому-то после
Отечественной, единственный раз, Россия не треснула.

     ...всю страну превратили в ГУЛАГ, застращали...

     - Застращали... Но в наше время этот номер не пройд?т.
     - Правильно.  В  принципе,  и после  Отечественной назревали  перемены.
После  смерти  Сталина  ведь  развенчали  культ личности!  Потом  хрущевская
оттепель наступила.
     - И снова заглохло. Испугались?
     -  Испугались   не  внизу,   а  наверху.  Испугались  потерять  власть.
Почувствовали,  как   запросто  она  ускользнет,   позволь   только   народу
расслабиться. Настало время обкомовских  секретарей.  Один кукурузой бредил,
ботинком размахивал...
     - Как ботинком размахивал? - усмехнулся Шарагин.
     - Ну, в ООН. Снял ботинок и стал им размахивать. Я вам, говорит, покажу
Кузькину мать!
     - Серь?зно? Я не знал.
     - Было-было... Другой звездочки себе на  грудь вешал.  Всего  достигли!
Успокоились!   Развитой  социализм  построили!  И  не  заметили,  как  стали
буксовать.
     - Вас послушать, нами одни дураки управляли.
     - А что, не так что ли?
     - Как же мы тогда столько всего добились?
     - Чего добились?
     - Сверхдержавой  стали! Промышленность  какую создали! Первый спутник -
наш, первый человека в космосе - советский! Да много чего!
     - "Волга"  -  не автомобиль, колбаса  - не  еда, - майор прикурил новую
сигарету,  сгоревшую   спичку   убрал  обратно   в   коробок.  -  Спутник...
космонавт... Это  вс?  исключение из  правил.  Я  про другое сейчас. Вот  ты
знаешь, куда ид?т наша страна?
     - В каком смысле?
     - В прямом.
     - Впер?д идем.
     - Я не шучу.
     - Геннадий  Семенович,  но ведь  наша страна  столько  пережила!  -  не
сдавался Шарагин.
     Перечил  он  майору, потому  что, наверное,  угадывал -  кто-то  должен
отстаивать  страну,   кто-то   должен   заступаться   за   державу,   нельзя
переч?ркивать вс? только потому, что перегибы были.

     ...а перегиб по-русски - это не просто перегиб, это - надлом...

     И нынче, видел он ясно, если так рассуждать,

     ...прид?м к надлому...

     - Ошибки  были, естественно. Но  каждый  раз  мы выправлялись, находили
правильный путь.  Да, при Брежневе  затормозились. Но не надолго... Я верю в
Горбачева, - признался Шарагин.
     -  И  я  верю.  Он  руководитель  новой  формации.  Понимает,  что   мы
засиделись,  закисли,  что  нужен новый  импульс,  чтобы  встряхнуть страну!
Сдвинуть с места! Растолкать, обновить...
     - Точно.
     - Точно-то точно, но пока ещ? перестраивать и перестраивать! До полного
обновления ой как далеко! Разве  при третьем человеке мы б с  тобой на такие
темы говорили?
     -  Слава  Богу,  сталинская  эпоха  закончилась.   Горбачев  такого  не
допустит.
     - Откуда ты знаешь? - испытующе посмотрел на Шарагина майор.
     - В наши дни сталинский террор невозможен.
     - Соображаешь. И  вс?-таки  особые отделы  никто  не  отменял...  Но  и
Горбачева,  между  прочим,  идеализировать  не  надо. Кто  его  знает,  куда
поверн?т!  Вдруг тоже спохватятся и  гайки  начнут закручивать.  Тогда сразу
конец перестройке. Горбачев, тоже мне, у власти без  году неделя, а дров уже
успел наломать. Начал не с того. Во-первых, нельзя одновременно ускоряться и
перестраиваться. Чепуха  получается. Во-вторых, сколько  виноградников из-за
него повырубили?! Ч?рт его дернул этот сухой закон вводить. В России - сухой
закон?!  Даже  когда  христианство  принимали, и то выясняли,  какая религия
разрешает,  а какая не  разрешает  вино пить. А он сразу  раз -  и  запретил
русскому человеку гулять и веселиться.
     - Согласен. Глупо.
     - Глупо, - повторил майор. - Не самое лучшее начало.
     - С кем не бывает? На ошибках учатся.
     - Эпоха великих  вождей  закончилось, Олег. Великие правители рождаются
один раз  в столетие. И вряд ли в этом веке, если и народился такой человек,
прид?т  он к власти  в России. Потому-то я  и  говорю,  что  афганская война
сыграет  важную  роль в  перерождении  Советского  Союза.  Никто  не  сможет
остановить то, что  надвигается. Горбачев, судя по всему, мягкий человек. Он
начал реформы, но они могут его же и потопить.
     - Каким образом?
     - Сегодня мы ругаем брежневскую  эпоху,  потому  что  нам разрешили  е?
ругать, потому что он больше не у власти.
     - Это у нас всегда так было.
     -  А  завтра  начнем   над  Горбачевым   смеяться.   Только   что   вон
подсмеивались, что он сухой закон пытался навязать. И  если не пресекут это,
то значит у власти нет больше власти, значит, рычаги не действует, команд не
слушаются. Если  мы всех руководителей будем  считать недостойными, и ничего
не будем бояться, и уступим природному бунтарскому духу, наступит анархия...
Вс? может измениться,  Олег. Страна  может так измениться,  что ты  е?  и не
узнаешь через несколько лет. Вот только хорошо это или плохо?
     - Я что-то не пойму,  Геннадий Семенович, вы за перестройку или против?
Вы оптимист или пессимист?
     - Пессимист - это хорошо информированный оптимист.
     - Здорово сказано, - хмыкнул Олег.
     -  Как любой русский человек,  я долго верил в сказки. Коммунизм  - это
полная утопия. И не больше того...

     Что-то  недоговаривал  майор  Чертков.  Или давал Шарагину  возможность
додуматься самому? Какой-то  вовсе не офицерский проглядывал в майоре охват,
шире,   круче  брал  он,  чем  любой   иной  встречавшийся  ранее   Шарагину
образованный   человек.   И  поражало  при  этом  спокойствие,   с   которым
произносилось вс?, будто  перекипело  в  н?м самом, либо  отговорил  себя он
расстраиваться.

     ...ведь не в книжках он вс? это вычитал... не продают у нас таких
     книжек... сам докопался... .

     ... но что же тогда получается, товарищ майор? выходит, что на
     деле самые священные понятия, с которыми мы выросли -
     революция, Советский Союз - ценности мнимые? что это всего лишь
     выдуманные кем-то громкие слова, деревянные, ничего незначащие
     божки, и мы покорно поклоняемся им, как темные язычники?..

     ...нельзя же так! великая страна, а мы ругаем е?! смешиваем с
     грязью... в который уж раз вс? повторяется! во что же верить, если
     мы вс? время торопимся отречься?!!

     Мучительно-болезненный процесс происходил в сознании Шарагина.  Видимо,
до обещанных перемен в Союзе что-то сначала должно было переломиться  в душе
человеческой, в сердце. Рушилось. Постепенно, но рушилось.
     Если  честно,  ведь  и  у самого  Шарагина уже  ни раз теснились мысли,
схожие  с  высказываемыми  майором суждениями (или  ему только  так казалось
теперь?),  но  официальная пропаганда твердила  обратное, и  спорить  с  ней
открыто Шарагин никогда бы не додумался; не бунтарем он был по натуре своей,
потому как  на  первом  плане  для  него  стояли  с  детских  лет  усвоенные
незыблемые  ценности  социалистической  родины,  и  вести  под  ними  подкоп
означало бы в очень скором времени потерять их вовсе.
     Он легко  различал и положительные и  отрицательные моменты такой веры,
но он принял однажды присягу, как отец, как дед, как прапрадед, присягнул на
верность и слово  сво? нарушать не намеревался, а уж тем более низвергать те
понятия, на которых выстроен был весь привычный мир.
     Однако, некоторые слова и рассуждения Геннадия Семеновича имели сильное
воздействие,  и Шарагин,  лежа ночью в постели, поглядывал в сторону спящего
майора, и переживал, терзался:

     ...без свобод мы начинаем задыхаться, но и слишком много свобод
     для России - не смертельная ли угроза? разве я, разве мы
     способны, научены жить без ограничений?..

     ...солдат ведь надо держать в ежовых рукавицах, иначе забалуют... и
     мы привыкли жить при твердой власти, привыкли к жесткости...
     привыкли, что над нами стоит царь, монарх, диктатор, генеральный
     секретарь, привыкли жить ради великой идеи, не ради себя, ради
     России, кто как это понимает... значит, пришло время поменять и
     это? каждый будет жить, как захочет... но тогда не будет никакого
     порядка... никогда не будет России!.. разве в армии такое возможно?
     нет! а у России получится?.. без строгости и порядка?..

     ...дай людям возможность выбирать, отними единоначалие - так тут
     же пойд?т деление на наших и не наших! а ещ? и междоусобица
     начн?тся! как в гражданскую... и снова брат на брата пойд?т?! дай
     только волю - вс? переверн?т лавина чувств и эмоций, без меры, без
     головы всегда действуем, рубим с плеча, не умеем вовремя
     затормозить...

     ...однако, если мы уже допустили перемены в мыслях, через это
     наступит разочарование и соблазн в очередной раз перестроить
     жизнь... а надо ли?..

     ...плохо вс?... да, плохо... а вс? ли на самом-то деле так плохо?..

     ...да какая, по большому сч?ту, разница, самодержавие у нас, или
     диктатура пролетариата, или культ личности, или развитой
     социализм? главное, чтоб страна оставалась мощной державой, чтоб
     уважали е?, за силу и дух, чтоб побаивались враги!..

     Долго не выходило случая продолжить тему. Процедуры, обследования, да и
подходящего настроения у майора  Черткова не было, -  он увлеченно обхаживал
сестричек.
     Шарагин терпеливо ждал.
     - Что мы вечно рв?мся за пределы собственных границ? - досадовал майор.
-  На запад,  Европу  завоевывать?  Что  у  нас  - миссия  какая-то  тайная?
Возносимся, зазна?мся?  От имперских амбиций - к перманентным  революциям. О
собственной душе думать давно пора. Хватит разбазаривать русские силы. Вс? о
других печ?мся, правдоискательством  увлекаемся. С  обрыва,  с  головой да в
омут, лишь бы за правду  пострадать! Ведь  никто никогда спасибо  не скажет!
Навязанная  дружба  вс?  равно рано или поздно в тупик  зайд?т.  Навечно под
нашим присмотром не  останутся  соседи.  Вырвутся... Венгрия,  Чехословакия,
Польша...  А  сколько земель  собрали вокруг себя за прошедшие века! Средняя
Азия,  Прибалтика, Кавказ!  И хватит. А за  спиной  у  нас - целый  материк.
Сибирь!  Нераспаханная,  непокоренная,  нескончаемая!  Ты бывал  в Сибири? -
Шарагин кивнул.  - Совсем  забыли  о ней.  Лежит  себе и  лежит. Наша же! Не
отнять! И воевать не надо. Строить, осваивать.
     Он вс? понимал, и, казалось, предвидел многое. Догадывался, что ожидает
Россию, и лучшего желал стране.  Надеялся, что здравый смысл восторжетсвует,
верил в скорые перемены, и при вс?м при этом, удивительно, но как-то вновь и
вновь  проскальзывало у  Геннадия  Семеновича в  разговоре, что, несмотря на
выверты  российской истории, несмотря на все  перегибы,  на  всю тупиковость
ситуации,

     ... так и сказал: "тупиковая ветвь человечества"... вслух и не
     произнес?шь во второй раз...

     ..."и в Афгане зашли в тупик, и вся страна зашла в тупик..."

     мы ни в коем случае не должны вновь, как в семнадцатом, вс? разрушать.
     - Не  пойд?т это  на благо отечества.  Только постепенно перестраивать.
Обновлять. Весь  мир пойд?т нам навстречу. И  мы  пойд?м навстречу, - мечтал
майор. - Медленно, но  верно. У России  всегда был свой путь. Надо его снова
нащупать. И где-то посередине встретимся. Перемены сами собой придут. Уже не
за горами. Главное - знать, чего хочешь достичь.
     Видать, накипело у майора, видать, не с кем ему было раньше делиться.
     -  Мы,  видите  ли,  решили,  что  умней  всех!  -  переживал  Геннадий
Семенович. - Мы  решили, что возьм?м, да и построим  райскую  жизнь. Взяли и
запросто отрезали от  мира одну шестую часть, и долго удивлялись, почему эта
часть  самостоятельно не  выживает.  Сколько  ж  лет прошло,  сколько  крови
пролили, прежде чем осознали, что невозможно построить рай на грешной земле.
Написано ведь в Библии, что рай создан для праведников, для людей блаженных,
что рай жд?т людей праведных после, а не  во время жизни.  А мы, как всегда,
замахнулись  на невозможное, мы решили, что  сумеем  надуть  Боженьку. Но не
тут-то было! Он  вс? видит, Он не простил нам эту затею! - Выпалил, и тут же
Афганистан  притянул:  - И  как  же  мы допускаем,  что  вольны чужую судьбу
определять, коли собственную выправить не можем?
     Взгрустнулось после всего сказанного и услышанного.
     - А вы крещ?ный, Геннадий Семенович?
     - Крещ?ный.
     - И в Бога веруете?
     Не понравился майору вопрос. Поморщился, покривился.
     Вероятно, не  следовало, влезать в частности,  в  личное, допытываться,
кто во  что верит. Одно дело политика, другое - вера.  Сообразил Шарагин, да
поздно.
     А майор, помолчав, вновь заговорил о России, только уже совсем древней,
он явно искал новый пример, чтобы рассуждения свои сделать доказательней, и,
зачерпнув  из  прошлого, хотел провести  аналогию с  современными событиями,
показать, что история повторяется, и, несмотря на это:
     - ... всегда люди ведут себя одинаково, выводов не делают. Помнишь, кто
Русь крестил?
     - Владимир.
     - А как он долго решался! Колебался!
     Говорил  майор  долго,  и удивлялся Шарагин его складной, почти книжной
речи...

     ...Нел?гкий выбор предстоял князю. И кто б мог  предположить, насколько
судьбоносный! Что вдохн?т своим решением Владимир в Россию душу... Казалось,
что тут сложного? Ведь прежде наметила путь княгиня Ольга.

     ...бабка раньше покрестилась...и первой в царство
     небесное от Руси взошла...

     Уже растекались по Руси идеи христианства, уже церкви первые стояли, но
никак не принимал  народ богооткровенную  религию, ибо  сильна  была  власть
язычников.  Заставляли  самоуверенные  жрецы  кланяться  деревянным  идолам,
оскверняли землю подношениями праотеческим бесам.
     Ждала  Русь  своего крестителя.  И  вот он  явился. Заговорил  в сердце
Владимира Христос.
     ...тяготили грехи совесть язычника...

     ...широкая русская натура - типичный русский темперамент...

     ...кидаться от одной крайности в другую...

     ...то неистовый знаменосец язычества - то смиренный христианин...

     Но требовалось вс? взвесить! Русь - как невеста на выданье. Главное, не
просчитаться! Ведь на всю жизнь, навечно!

     ...ставил кумиры вдоль Днепра и Волги, чтоб облегчить
     душу, да только не доставляло это покоя - душа тянулась
     к свету и миру...

     Разные  послы  приходили  к Владимиру,  в ноги  кланялись,  предлагали:
"Прими наш закон". Немцы приходили,  болгары магометанской веры. И хазарские
евреи приходили, иудейскую веру  пытались  навязать князю. Выслушал  и таких
Владимир, да спросил под  конец, где, мол, их отечество. Отвечали ему, что в
Иерусалиме,  правда,  добавили,  что  Бог   в  гневе  на  них,  и  за  грехи
многочисленные  рассеял по всему свету... Вспылил  тут  Владимир,  да быстро
остыл, и уже с усмешкой заключил: "И  вы, наказываемые Богом, дерзаете учить
других?" "Мы не хотим, подобно вам, лишиться своего отечества...."
     А после остальных пришли греки, и бранили другие законы,  и только свой
восхваляли.  Мудро  рассуждали  греки, заслушаешься!  Рассказывали о  другом
свете. Если кто, говорили греки, перейд?т в нашу веру, то после смерти вновь
восстанет и не  умр?т  уже вовеки. Если же иную веру исповедуешь,  то гореть
тебе вечно на том свете в огне.

     ...эта версия - для сказочных преданий...

     ...для себя он уже давно решил...

     Что выбрать? Ведь каждый заманить пытается, выгоды разные сулит!

     ... обратился он к вере не по подсказке посольств и
     рассказов собственных мужей, а по внутреннему побуждению...

     Пош?л тогда князь за советом к  старцам да к купцам знатным, повидавшим
разные края.
     Своего  никто никогда  не бранит,  лишь  нахваливает, отвечали  ему.  А
посему вели верным людям пойти в дал?кие страны да разузнать подробно, какая
у кого служба и кто как служит Богу.

     ...да дружину он свою хотел убедить!..
     самых близких удержать при себе...

     ...после всех злодейств, после безмерно жестокого
     братоубийства и блуда, после всех поганых дел,
     воспламенел князь любовью Христовой и разум
     в него вселился...

     ..."я - убежден, теперь вы пойдите и убедитесь"...

     Поручил тогда  князь  к  болгарам  идти,  про ислам  узнать. И,  придя,
увидели,  что  вино  они не пьют, и свинину не едят, что совершают никому не
нужное надругательство над собой - обрезание, и что стоят в храме в поклоне,
а главное - нет в них  веселья, ни капельки, и радости в глазах никакой нет,
только  печаль  на лицах. Да  ещ?  поди  разбери их арабские загагуленки!  И
терпят они вс? ради того, чтобы по смерти вознаграждение получить. Беднякам,
якобы, богатства обещаны по смерти,  и  всем творить блуд с женами разрешено
будет. Не приглянулись такие условия князю.

     ...неполной жизнь будет в такой вере...
     слишком много запретов...

     Послал тогда людей своих Владимир к немцам. Побывали и у немцев, но  не
пришлась  по душе служба  их  церковная, и про прегрешения папские прознали,
невольно отверн?шься.
     И отправились тогда к грекам. В Царьграде для  послов русских сотворили
праздничную  службу,  кадила  зажгли,  хор  запел.  Поражены  остались  люди
Владимира  красотой  храма,  очарованы  литургией,  восхищались  благолепием
богослужения и сладостным пением. Радость небывалая объяла послов русских, и
разобрать  не могли, на  земле ли они,  или на небесах. По душе  им пришлось
увиденное, полюбилось такое служение Богу.
     И когда возвратились, рассказали при всей дружине,

     ..."при дружине"! вот оно! чтоб войско против
     командующего не взбунтовалось!..

     что в разных краях побывали,  и  разные службы повидали,  но красоты не
увидели. Но когда  пришли к грекам, повели  их  туда, где служат Богу своему
греки, почувствовали  они,  что  будто на  небе вдруг оказались.  Потому что
пребывает в тех храмах Бог вместе с людьми!
     Главное же,  передали князю свидетельства о том, как страдал Спаситель,
и как восстал из м?ртвых, и возвестил свет народам.

     ...уразумел суету идольского заблуждения...

     ...религиозный переворот совершил!..

     ...и кто? бывший неистовый фанатик!...

     ...защитник национальных божков!...

     ...и вдруг кинулся искать истинную веру...

     ...к Христу обратился...

     Наставляли  князя  старцы  умные:   пора  и  нам  прекратить  приносить
напрасные жертвы истуканам, да обратиться от богов деревянных

     ...ложных... бездушных...

     к Богу  Живому,  Истинному, дабы очистила  вера новая сердца людей. Ибо
Бог,  сотворивший  земли  и небеса, повелевает  людям  покаяться в содеянных
грехах,  и  уже  назначен тот  день, когда  будут  все  Им судимы,  и  будет
воскресение из м?ртвых.

     ...сколько боролся с христианами! кровь христианскую
     пролил...

     ...заблуждался?..

     ...прозрел?...

     ...подобно тому, как чудесным образом
     превратился Савл в Павла?...

     Истинно  говорено!  Ведь  явился  Господь апостолу  Павлу,  открыл  ему
замысел, и  напутствовал идти к язычникам, дабы  обратились  они  от  тьмы к
свету.  "Итак, да будет вам известно, что  спасение Божие послано язычникам:
они и услышат".
     Значит,  судьба!  Решено!  И  станет   когда-нибудь   Русь   такой   же
могущественной, как Византия! С Божьей помощью! Права была княгиня Ольга.
     Крестил сперва Владимир сыновей.

     ...выходит, сам уже крещ?н был...

     Пример показать!  Хватит  возвеличивать  Перуна, нечего  угождать  богу
войны!  Настрадались  через  него! И  жрецов-волхвов, что  вечно науськивали
против христиан, припугнул, чтоб не  смущали народ.  Народ пойм?т, поддержит
князя!  Непременно!  Доколе  будем  жертвы  приносить  ничтожным  деревянным
истуканам?! Отныне с нами - Христос!

     ...и возлюбил невидимое и устремился к небесному...

     ...другие властители видели, как святые мужи возвращали
     здравие больным, как мертвые воскресали - и не веровали,
     а он - уверовал...

     ...воссиял в его сердце разум и возжелал он сердцем
     христианином стать и землю свою обратить в христианство...

     И велел Владимир избавиться от выставленных на видных  местах в  городе
языческих   идолов,  дабы   показать   народу   их  ничтожество,   и  изжить
идолослужение на Руси.

     ...после того, как сам же наставил кумиров
     на холмах вдоль Волги и Днепра...

     И поспешили  преданные люди  уничтожать  идолов:  рубили их  на  части,
насмехались над тем, во что  сами  недавно ещ? верили, и  во  что  предки их
верили, кололи идолов острыми мечами, жгли.

     ...как легко мы отрекаемся от прошлого!..
     сегодня - любо, а завтра - прошла любовь,
     остыли, прозрели и отреклись, и готовы нещадно
     бичевать то, во что, казалось бы, свято верили...

     Самого же главного, громовержца Перуна, серебряно-голового, златоусого,
привязали  к хвосту  лошади  и потащили с горы,  и при  этом колотили  идола
палками.
     А кое-где  уже  и  других  божков избивали  палками: Волосу  досталось,
Дажьбог пострадал, и Стрибог, и Хорс - всем попало.
     И делали это вовсе не потому, что дерево могло что-то чувствовать, а на
поругание бесу, который этими идолами прельщал людей.

     ...и так запросто низвергли громыхавшего на огненной колеснице
     Перуна... сколько лет приносили ему жертвы...

     Поволокли Перуна  к Днепру, и  собравшийся простой люд плакал, глядя на
это зрелище.

     ...к слабому да униженному русское сердце тянется...

     Когда  же Перуна спустили в воду, и он поплыл  по течению, долго бежали
по  берегу  верные слуги и  следили, чтобы  не пристал деревянный  истукан к
берегу, чтобы миновал пороги, а  если случалось, что застревал он, так ногой
его пихали, палкой толкали к середине реки.

     ...а ведь мы до сих пор наполовину язычники... скифы...
     разжигаем костры и приносим жертвы деревянным богам...
     и так легко преда?м их потом...

     Одни  не  торопились  креститься, будучи  упорно  привязанными к старой
вере,  другим же просто  необходимо  было время, чтобы  свыкнуться  с  верой
новой, чтобы пойти  на  крещение искренно  и в  радости, а не в сомнениях  и
печали. Были и такие, что вовсе  заупрямились, отшатнулись от князя, попер?к
воли его мыслить задумали.
     Повелел тогда князь всем некрещ?ным у реки собираться, и пригрозил, что
кто не  явится  будет считаться  противником. И отправились люди  к  реке. И
рассуждали они так: "Не приняли  бы князь  и бояре новую  веру, не  будь она
хороша..."  Но  не все пошли за  князем  по  доброй воле.  Собрались у  реки
некоторые  и  по  принуждению. И лишь немногие,  самые преданные  деревянным
идолам, не явились на крещение вовсе, либо  заперлись в домах и не открывали
посланным собирать людей  дружинникам, либо, опасаясь  немилости  княжеской,
бежали в леса и степи.

     ...так кто же вс?-таки прав? тот, кто сбежал или тот,
     кто крестился?.. кто позднее страдал за веру и сохранил
     старый обряд или тот, кто отр?кся и принял новые порядки?
     кто мечтал освободить народ от самодержавия и построить
     новое общество или тот, кто сражался против революции
     и верил в царя? кто недоволен Советским Союзом и думает
     о том, как разрушить его или кто видит в н?м великую державу?..

     Пришедшие же на крещение зашли в воду, и стояли. Одни по шею, другие по
грудь. И взрослые держали  на руках младенцев. А священники на берегу читали
молитвы...
     И воздвигли на высоком берегу  Днепра крест. Приняла  Русь Православие.
На веки вечные!..

     Пока слушал рассказ майора, возникла у Шарагина мысль,

     ...совершенно и безусловно нелепая и бредовая...

     что совсем не к нему обращается майор, и, в отдельные минуты разговора,
даже казалось, что вообще в природе нет и не было никакого майора Черткова.

     ...и вовсе я не в Союзе, а по-прежнему в Кабуле...

     Показалось  Шарагину, что сидит он сам по себе отрешенно на скамейке, а
до него доносится чей-то откровенный разговор.

     ...или даже, что и госпиталя нет, и ранения никакого
     не было... это мы с Епимаховым говорим, спорим...

     -  Мало быть  крещ?ным, - тем временем  рассуждал Геннадий Семенович. -
Надо  ещ?  и жить соответственно. Лет пятьсот ушло, пока  научили  мужика  в
церковь  ходить,   а  не   идолам  поклоняться,  да  христианской   сущности
придерживаться.  Крестили Русь, кого - насильно,  кого -  по доброй  воле, а
грешить-то люди не перестали, не испугались Бога обманывать. Бог милостивый,
Он вс? простит! Видишь  ли, Олег, я считаю  так: по причине того, что решили
Боженьку мы  надуть, и наказаны мы. И ещ? многие  годы будем наказаны! Грехи
не  так-то  просто замаливать. Мы виноваты  уже  хотя бы потому,  что решили
возвыситься  над  Богом, что  поверили в  сладкие речи. Целый народ, великий
народ попутал бес и зав?л в тупик.

     ...когда только это произошло? когда мы оступились?..

     ...видимо, наша страна никогда не увидит счастья, потому что она
     расположена где-то на задворках рая...

     - ...мы верим в  возможность лучшей жизни,  тянемся к ней, мечтаем, что
дети наши доживут до светлых дней... Только светлые дни никогда не придут, а
если случится чудо, и они наступят, жить в этой лучшей жизни мы не сможем...
Разве уместится  русская  душа, мятежная и  неустроенная, в  рамках  любви и
согласия?

     ...безнадега какая-то...

     Под конец разговора  майор Чертков  явно  устал, почти  охладел к теме.
Иные мысли теперь занимали его. Он  посматривал на госпитальный корпус, ждал
кого-то.

     ...понятно, кого...

     И вот по дорожке уже направлялась к ним пухленькая, с короткой стрижкой
медсестра.  Она  иногда  заходила на их  этаж, и  Геннадий Семенович  с  ней
шептался, а сестричка кокетливо хихикала.

     ...милашка, только ногти грыз?т...

     Майор тут же словно воспрял духом:
     -  Однако, друг  мой, жизнь была бы пресной и  малопривлекательной,  не
будь  в  ней  Бога  и  дьявола, добра и  зла, рая и  ада,  не  будь любви  и
ненависти. Тогда бы и русские люди на свет Божий не  рождались! Ну, бывай, в
следующий раз договорим...




     И вот госпиталя, где его резали, штопали, обследовали, где он ждал, что
сжив?тся, сраст?тся рана, где колдовали над ним медики, позади.

     ...столько мучений, столько встреч, дум, а пролетело, как один день,
     как одна минута... словно и не было ничего, а привиделось во сне...

     Он неторопливо двигался по улицам большого незнакомого города.

     ...госпиталь - опасная штука, слишком долго лежишь на
     кровати, и слишком много мыслей приходит в голову...
     вообще, для военного человека любое безделье смерти
     подобно... солдата надо от подъ?ма и до отбоя гонять, чтобы
     не распускался, офицера тоже нельзя оставлять без дела -
     либо сопьется, одичает без внимания и приказов, либо, как у
     меня, борзость во взглядах и суждениях появится...

     То, что давалось раньше, в мирной жизни, так просто, что не раздражало,
нынче выпирало и  напрягало. Усматривал теперь  Шарагин  мельчайшие  изъяны,
словно кусались они, словно тыкали в него чем-то острым.
     Забытые, некогда  естественные,  привычные реалии вновь  окружали  его:
билеты в автобусе, запруды машин, много-много легковых автомобилей,

     ...и никакой боевой техники...

     толкотня,  длинные   очереди   всюду,   люди   -   замкнутые,   хмурые,
неприветливые.

     ...и все без оружия ходят...

     ...ни порядка, ни дисциплины, как солдатня, потерявшая армейский
     вид...

     ...хамство везде и всюду...

     -  Гражданин!  - схватил  он за  рукав расталкивающего всех в  автобусе
мужчину. - Куда вы лезете? Позвольте женщинам сначала пройти.
     - Да пош?л ты... !

     ...быдло, скоты!.. всем наплевать друг на друга... сами себе такое
     существование придумали...

     Он взял билет на поезд, перекусил  в привокзальной забегаловке, заш?л в
гастроном. На входе, в уголочке, сбил прилипший снег с ботинок,  потоптался,
разглядывая  прилавки через головы прущей, как лавина,  отоварившейся толпы.
Встал  в кассу, чтобы  выбить чек  в  хлебный отдел. Покупатели  метались от
одного отдела к другому, ругались с продавщицами, выстаивали очереди.

     ...мы всю жизнь проводим в очередях... когда кто-то привозит колбасу
     из большого города - праздник... это чем я занимаюсь сейчас... в
     нашем городе такого хлеба и такой колбасы не будет, а сыра вообще
     нет... правильно говорил Геннадий Семенович: нас научили гордиться
     рекордными надоями и большими урожаями, радоваться
     купленной по случаю туалетной бумаге или импортной обуви на
     размер больше собственного... в сраном Афгане шмоток и продуктов
     в дуканах было больше, чем в наших магазинах!.. нас научили
     прибедняться, и радоваться тому, что жив?м мы хоть чуть лучше, чем
     наши родители в голодные послевоенные годы, и нам об этом
     неустанно напоминают... сорок лет все трудности и проблемы на
     войну списывают... сколько можно?.. в наших людях совершенно нет
     чувства собственного достоинства... мы ругаем мир, в котором
     жив?м, все ругают, каждый человек в этой очереди, но ни один из них
     никогда ничего не сделает, чтобы изменить жизнь к лучшему... и я не
     знаю, как это сделать... прав майор, мы - народ, который совершенно
     не уважает сам себя... тогда кто же мы такие и куда идем?!! уж во
     всяком случае, не к светлому будущему человечества, не к
     коммунизму...

     Вспоминались то и дело слова майора Черткова: "Неправильно жив?м. Плохо
жив?м. Пора вс? менять..."

     ...смиряемся с любыми трудностями, терпим и выносим любые
     унижения, мы - рабы! в нас воспитали рабскую покорность...
     и я - раб системы, я буду служить этой стране до конца дней
     своих, и никуда не денусь... из этого круга не вырваться!..

     Стоявший перед ним мужчина  в  сером заношенном пальтишке в  одной руке
держал сетку с продуктами, в другой - меховую шапку.

     ...лысеющие жидкие волосы, и остатки загара, или просто кожа
     смугловатая... как у того духа...

     ...я хорошо помню его со спины, духа, которого допрашивали
     разведчики, и Женька Чистяков помогал, подпалил ему зажигалкой
     бородку, она вспыхнула...

     ...ответный разбросанный пулем?тный огонь состриг верхнюю
     часть дувала... куда ему было бежать? окружили... попалась, сволочь!
     дух знал, что его прикончат... и механик-водитель, которому оторвало
     ноги, и изувеченная фугасом бронетехника - его рук дело... или его
     смывшихся дружков...

     ...под рубашкой - следы от отдачи и ремня автомата... никаких
     сомнений!..

     ...а он вс? дурочку ломал, вертел головой туда-сюда, и
     Женька сказал: "тьфу, блядь, ещ? один бестолковый
     обезьян"... Женька дал ему поджопник и дух проломил
     двухстворчатую дверь головой... и потом на четвереньках
     ползал... с окровавленной плешью...

     ...крестьянином прикинулся! тоже мне крестьянин! а кто же
     тогда из-за дувала стрелял? автомат запрятал, сука...
     Женьке сказали: теперь он твой, и Женька ув?л духа за дувал и
     прикончил...

     ...гены предков... дохристианская Русь... мужество в бою,
     воинская доблесть, красота подвига, и вдруг - коварство и
     беспощадность, жестокость нечеловеческая... отреклись
     от православия, и язычество тут же восторжествовало в нас...

     ..."за братана!" - сказал Женька, и выпустил вес рожок... и уши
     срезал... я не стал смотреть, уш?л...

     ...как у этого мужичка уши у душка были... духу тому сколько
     лет-то было? как этому - где-то под полтинник... дух взрослый был,
     не ровня нам, двадцатипятилетним, в отцы бы сгодился... если бы не
     был духом...

     ...а ты, мужичок, не дух ли?.. нет, запах не тот... душары
     всегда одинаково пахнут, пахнут саманом, ружейным
     маслом, насваром и пылью "афганца", бедностью и
     болезнями, и не перепутаешь, запах у духов особенный, не
     выветривается... наши собаки их чуяли за версту...

     - Что ты меня нюхаешь? - заговорил мужчина.
     Шарагин уничтожающе, сверху вниз глядел на человека из очереди, будто и
впрямь вычислил душка. Глядел не то, чтобы  с  ненавистью, глядел так, будто
хотел ни с того ни с сего долбануть чем-то тяжелым по макушке, а в последний
момент передумал.
     - Чего ты так на меня смотришь? - съежился мужчина, попятился.
     Руки его дрожали, когда он забирал сдачу.

     ...прямо, как у того душка перед смертью...

     - Батоны кончились! Надь! - оглушила зал продавщица из хлебного отдела.
- Больше не пробивай!
     Кассирша зевала,  не прикрывая рот  рукой, задирая верхнюю губу, оголяя
прокуренные ж?лтые зубы и десны.

     ...точно собака, когда рычит и скалится...

     - Три  батона белого, пожалуйста, - Шарагин высыпал мелочь на тарелочку
рядом со сч?тами.
     - Вы же слышали! Кончились батоны! - закончила зевать кассирша.
     - Как же нет, я только что видел, как разгружали на улице?!
     -  Вот когда  разгрузят,  -  кассирша залезла  торчащим  из  обрезанных
шерстяных перчаток крючковатым пальцем в ноздрю, почесалась, - тогда и начну
пробивать.  Следующий!..  Гражданин!  Что стоите?  Сказано  русским  языком!
Забирайте свои деньги! Очередь ждет!
     - Мне батон ч?рного, - оттеснила Шарагина от кассы женщина с бородавкой
на  носу. Одета она  была в  тренировочные штаны  и старые лыжные ботинки. -
Дайте  же  заплатить!  Чего вылупился?  Чего  непонятного?  Ой! Ну не давите
сзади! Ну, ч? ты встал, дай заплатить! Хам!
     - Я буду ждать, пока мне не пробьют за батоны, - заупрямился Шарагин.
     - Хулиган! - завопила кассирша. - Не мешай работать!
     - Ишь какой выискался! Думаешь,  на тебя управы не найдется?! Граждане!
Помогите! - призывала гражданка с бородавкой, отталкивая Шарагина.
     Он  сжал  от гнева кулаки; верхняя губа  начала подергиваться, на виске
пульсировала жилка.  Ещ? немного, и сделал бы  он что-нибудь с этими людьми.
Нет, поднять руку на женщину он не смог бы, а вот полезь  на него кто-нибудь
из мужиков, убил бы!
     Кассирша  и гражданка продолжали кричать, покупатели заняли их сторону,
возмущались задержкой.
     Тогда  он  схватил   и  швырнул  на  пол  тарелку  с  мелочью.  Тарелка
разлетелась вдребезги, зазвенели монеты.
     - Хулиган!
     - Милицию сюда!
     Бросило в жар,  он  вспотел, начал задыхаться, закружилась голова. Олег
обмяк, потерял координацию  движений, рухнул  на пол.  Ему  казалось, что он
лежит на снегу после драки в суворовском училище. Не побоялся,  один  против
двух  пацанов  сразу  вызвался  драться,  за дело,  вступился за  обиженного
товарища. Вдвоем на одного, и пусть! Он бился не то что  до первой крови, он
бился на смерть. И упал только, когда  ударили  его головой  в грудь. Сперло
дыхание.  Вот он воздух, его  сколько хочешь, а не вдохнуть, ни вот столечко
не  заглотнуть,  ни носом,  ни  ртом.  Жалко,  самого  себя стало  жалко. И,
поднявшись  в  рост,  придя в  себя, не  побежал он вдогонку  за обидчиками,
уставился на залитый кровью снег.
     Пот покрывал  кожу на лбу, градом катился по лицу. Теперь он видел, что
ошибся,  что он не падал, что  он не в  суворовском училище, а в магазине, и
что   на   том   месте,   где,  как   ему   показалось,  свернулся   побитый
мальчишка-курсант, на самом деле лежит пожилая женщина.
     Щекой  она  уткнулась  в  месиво, образовавшееся от нанесенных с  улицы
покупателями   мокрого  снега  и  грязи.   Из  хозяйственной  сумки  торчала
завернутая  в бумагу мясная  кость. Кто-то  стоял  в  растерянности,  кто-то
убежал   "скорую"  вызывать,   большинство   же  людей,  бегло  взглянув  из
любопытства, обходили женщину.
     - Где же "скорая"? - возмущался кто-то в толпе.
     - Вечно у нас так, целый час могут ехать!
     - Безобразие!

     ...и все хотят побыстрее избавиться от м?ртвого тела, и
     забыть, что есть такое понятие, как смерть... и от меня будут
     так же вот избавляться, от тела моего, отвезут и бросят на
     холодный пол в морге... а после смерти? после - ничего? совсем?
     вс?? конец? сырая земля?..

     Из  прошлого донеслось  воспоминание,  сохранившаяся картинка: бабушку,
вернее гроб с бабушкой, опускают в могилу, закапывают; он, совсем маленький,
ид?т с родителями и оборачивается на одинокий холмик, под который только что
положили

     ...пусть и умершего...

     человека, родного - любимую бабушку.

     ...засыпав земл?й... бабушка не боялась смерти... она говорила, что
     приш?л е? час... и забирает е? Господь... она верила... в Бога...