Э.Дюкас, Б.Хофман. Альберт Эйнштейн как человек --------------------------------------------------------------- Перевод с английского А.Н. Лука OCR: Айбек Бегалин --------------------------------------------------------------- Albert Einstein: the Human Side, Selected and edited by H, Dukas & B, Hoffmann, Princeton University Press, 1979) журнал "Вопросы философии" 1, 1991г., Москва, изд. "Наука" ФИЛОСОФСКИЕ БИОГРАФИИ Альберт Эйнштейн был не только крупнейшим ученым своего времени, но и самым знаменитым. Кроме того, он имел обыкновение отвечать на письма. Все это вместе взятое сделало возможным настоящую книжку. В отличие от ее предшественницы "Альберт Эйнштейн: творец и бунтарь'1, (См.: X о ф м a h Б, При участия Э, Дюкас. Альберт Эйнштейн: творец и бунтарь. Пер. с англ. М„ 1983, (прим, ред.)) эта книга -- не биография; не дает она и объяснения идей Эйнштейна. Она не разбита на главы, не имеет именного и предметного указателей, оглавления и, на первый взгляд, никакого плана. Ее основу составили отрывки из ранее не публиковавшихся писем и других записей, которые Эйнштейн делал не для печати. Нет нужды подробнее говорить о них -- они сами достаточно красноречивы. Порядок их представления читателю не совсем случаен. Он подобен воспоминаниям о богатой событиями жизни. Каждое из них вызывает неожиданный поворот памяти, перескакивающей через годы от одного воспоминания к другому, согласно своей собственной логике. В книге несколько таких последовательных цепочек, и они разделены в тексте более заметно, чем отдельные "сюжеты". Каждый сюжет представляет собою нечто законченное. Но книгу нужно читать целиком: это с виду бессистемное ознакомительное путешествие, но общее впечатление от него поможет лучше понять Эйнштейна как человека. Для тех, кому нужна схема маршрута, прилагаем в конце книги краткую хронологию основных событий жизни Эйнштейна. Книгу об Эйнштейне уместно начать с нарушения сразу трех правил. Мы расскажем о письме, которое, во-первых, осталось без ответа; во-вторых, для его пояснения понадобятся подстраничные сноски; в-третьих, это письмо уже публиковалось ранее. Летом 1952 г. Карл Зеелиг, биограф Эйнштейна, попросил его сообщить подробности о первой почетной докторской степени. В своем ответе Эйнштейн рассказал о событиях 1909 г.; в ту пору он по-прежнему зарабатывал на жизнь в Швейцарском патентном бюро в Берне, хотя еще за четыре года до этого выступил со специальной теорией относительности. Летом 1909 г. Женевский университет, основанный Кальвином, в ознаменование своего 350-летия присудил свыше ста почетных докторских степеней, Вот что написал об этом Эйнштейн: "Однажды в бернском патентном бюро мне вручили большой конверт, в который был вложен лист великолепной бумаги. На нем весьма-весьма колоритно (я подумал, что по латыни) (На самом деле -- по-французски, прописными буквами) был напечатан какой-то текст, показавшийся мне неинтересным и не имеющим ко мне отношения. Поэтому он тут же отправился в корзину для мусора. Позже я узнал, что это приглашение на кальвиновские торжества и извещение о присуждении степени почетного доктора Женевского университета (В этом выразительном документе была опечатка, которая, возможно, запечатлелась в подсознании Эйнштейна и повлияла на его реакцию: получатель ученой степени был обозначен не как "Эйнштейн", а как "Тинштейн"). Видимо, в университете правильно истолковал мое молчание и обратились к моему другу Люсьену Шавану, который был родом из Женевы, но жил в Берне. Он убедил меня поехать в Женеву, потому что это было практически неизбежно, но не посвятил в подробности. Я отправился туда в назначенный День и вечером в ресторане маленькой гостиницы, где мы остановились, встретил нескольких цюрихских профессоров... Все рассказывали, для чего прибыли сюда. Спросили и меня, и я должен был сознаться, что не имею ни малейшего представления. Однако другие знали и сообщили мне по секрету. На следующий день предстояло продефилировать в академической профессии. Но я приехал в соломенной шляпе и повседневном пиджаке. Моя просьба освободить меня от участия в процессии была решительно отвергнута, и торжества получились очень забавные -- в той мере, в какой они касались меня. Празднование закончилось самым обильным пиршеством из всех, на которых мне доводилось бывать. Я спросил одного из женевских "отцов города", с которым сидел рядом: "Знаете ли вы, что сделал бы Кальвин, будь он здесь?". Сосед полюбопытствовал -- что же именно? Тогда я ответил: "Он устроил бы пожар и сжег нас всех за грех обжорства". Мой собеседник не издал ни звука, и на этом обрываются мои воспоминания о достославном праздновании". В конце 1936 г. Бернское научное общество прислало Эйнштейну почетный диплом. 4 января 1937 г. он ответил из Принстона: "Вы не можете себе представить, как я обрадован тем, что Бернское научное общество хранит обо мне добрую память. Это было послание из моей давно минувшей молодости. Вспомнились содержательные и уютные вечерние заседания и особенно профессор-терапевт Сали с его восхитительными комментариями к лекциям. Я сразу же вставил диплом в рамку, и это единственный из подобных символов признания, который висит в моем кабинете, напоминая о Берне и старых друзьях. Прошу передать свою сердечную благодарность членам Общества и рассказать им, как высоко я ценю их доброту". Необходимое добавление. Когда прибыл этот документ, Эйнштейн воскликнул: "Его я непременно вставлю в рамку и повешу на стене -- ведь они долго насмехались надо мной и над моими идеями". Разумеется, он получал множество других отличий. Но не вставлял в рамки и не вешал на стенку. Он складывал их в дальний угол, который называл "уголком тщеславия" ("Protzenecke"). В 1915 г. в Берлине, в разгар первой мировой войны, Эйнштейн завершил свой шедевр -- общую теорию относительности. В ней было не только обобщение специальной теории относительности, но излагалась и новая теория тяготения. Среди прочих явлений, она предсказывала отклонение световых лучей в гравитационном поле, что и подтвердили английские ученые, особенно Артур Эддингтон, во время солнечного затмения 1919 г. Когда было официально объявлено о подтверждении, Эйнштейн за одну ночь стал знаменит на весь мир. Он никогда не мог этого понять. Посылая рождественскую открытку своему другу Генриху Зангеру в Цюрих, он писал: "Слава делает меня все глупее и глупее, что, впрочем, вполне обычно. Существует громадный разрыв между тем, что человек собою представляет, и тем, что другие думают о нем или, по крайней мере, говорят вслух. Но все это нужно принимать беззлобно". Слава Эйнштейна не меркла и вызвала колоссальный поток разнообразных писем. Например, школьница из Вашингтона 3 января 1943 г. жаловалась, что ей с трудом дается математика и приходится заниматься больше других, чтобы не отстать от товарищей. Ответив по-английски из Принстона 7 января 1943 г., Эйнштейн, в частности, писал: "Не огорчайтесь своими трудностями с математикой, поверьте, мои затруднения еще больше, чем ваши". Вернемся в 1895 год. После Годичного перерыва Эйнштейн стал учеником швейцарской Кантональной Школы Аргау в г. Аарау. 7 ноября 1896 г. он направил дирекции школы свою автобиографию: "Родился 14 марта 1879чг. в Ульме; в возрасте одного года переехал в Мюнхен, где оставался до зимы 1894--95 гг. Там поступил в начальную школу, а затем в луитпольдовскую гимназию. Закончил шесть классов, после чего до осени прошлого года жил в Милане и учился самостоятельно. Прошлой осенью поступил в Кантональную школу в Аарау, и теперь осмеливаюсь просить о разрешении сдавать выпускной экзамен. Предполагаю после этого изучать математику и физику на шестом отделении Федерального Политехнического института". Спустя много лет Эйнштейну, теперь уже прославленному, вновь представился случай написать автобиографию. В ней есть несколько любопытных штрихов.. В 1652 г. в г. Галле была основана Германская Академия Ученых кайзера Леопольда; в свое время ее членом был Гете. 17 марта 1932 г. на заседании по случаю столетия со дня смерти Гете общим голосованием было принято решение -- пригласить Эйнштейна в члены Академии. Эйнштейн дал согласие, и президент Академии по давней традиции направил ему анкету из девяти пунктов. Места было мало, и Эйнштейн отвечал на вопросы телеграфным стилем. Нацисты еще не пришли к власти, но антисемитская пропаганда стала уже весьма крикливой. Поэтому особый интерес представляет ответ Эйнштейна на первый вопрос: I. Родился от еврейских родителей 14 марта 1879 г. в Ульме. Мой отец, коммерсант, вскоре после моего рождения переехал в Мюнхен, а в 1893 г. в Италию, где оставался до своей смерти (1902 г.). У меня нет братьев, но есть сестра в Италии. Второй и третий пункты касались подробностей юности к образования, и Эйнштейн добросовестно представил все сведения. Четвертый вопрос был о научяой карьере. Эйнштейн ответил так: IV. С 1900 по 1902 гг. был в Швейцарии частным репетитором, время от времени меня приглашали в домашние учителя; тогда же стал швейцарским подданным. В 1902-1909 гг. работал экспертом Федерального патентного бюро, в 1909-11 гг. --ассистентом Цюрихского университета; в 1911-12 гг. был профессором теоретической физики в Пражском университете, а в 1912-14 гг. -- в Федеральном Политехническом институте в Цюрихе. В 1914 г. стал оплачиваемым членом Прусской Академии наук в Берлине и получил возможность полностью посвятить себя научно-исследовательской работе. Пятый пункт спрашивал о достижениях и публикациях. Некоторые даты, приведенные в ответе, вызывают недоумение. Например, специальная теория относительности была опубликована в 1905 г., а не в 1906 г.; общая теория относительности -- в 1915 г., а не в 1916 г. Вполне возможно, что Эйнштейн отвечал по памяти, а память его подводила. Вот что он написал: V. Почти все мои публикации представляют собою небольшие статьи по физике; большею частью они печатались в "Анналах физики" и "Трудах Прусской Академии наук". Важнейшие из них посвящены следующей тематике: броуновское движение (1905), теоретическое обоснование формулы Планка и световые кванты (1905, 1917), специальная относительность и масса энергии (1006). общая относительность (1916 и позже). Следует упомянуть еще о статьях по тепловым флуктуациям, а также о статье (1931), написанной совместно с проф. В. Майером, о единой природе тяготения и электричества. Шестой пункт спрашивал о научных путешествиях. Он ответил так: VI. Время от времени совершал лекционные турне по Франции, Японии, Аргентине, Англии и США. Поездки -- за исключением визитов в Пасадену -- не были связаны с проведением научных исследований. Седьмой пункт спрашивал о целях его работы. Он ответил: VII. Подлинная цель моих исследований всегда состояла в том, чтобы добиться упрощения теоретической физики и ее объединения в целостную систему. Я сумел удовлетворительно осуществить эту цель для макромира, но не для квантов и структуры атомов. Думаю, что, несмотря на значительные успехи, современная квантовая теория все еще далека от удовлетворительного решения последней группы проблем. Восьмой пункт касался наград и отличий. Ответ гласил: VIII. Я стал членом многих и многих научных обществ, мне присудили несколько медалей, а также нечто вроде звания "гостящего профессора" в Лейденском университете. Такие же отношения у меня с Оксфордским университетом (Колледж Крайст Черч). Необычно в этом перечислении отсутствие упоминания о Нобелевской премии 1921 г. по физике. Конечно же, это нельзя приписать только плохой памяти. Последний пункт был весьма приземленным: нужно было указать свой точный почтовый адрес. В школе г. Аарау Эйнштейн изучал французский язык. Вот более или менее точный перевод (с учетом исправлений, сделанных преподавателем) сочинения, которое Эйнштейн написал по-французски. Ему было тогда шестнадцать лет. Судя по заглавию, тема сочинения была предложена всему классу: "Мои планы на будущее Счастливый человек слишком поглощен настоящим, чтобы много размышлять о будущем. Но с другой стороны, именно молодые люди любят строить смелые планы. Кроме того, для молодого человека естественно составить по возможности точное представление о своих целях и желаниях. Если мне посчастливится успешно выдержать экзамены, я поступлю в Федеральный институт технологии в г. Цюрихе. Четыре года буду изучать там математику и физику. В мечтах вижу себя профессором этой области естественных наук, предпочитая их теоретическую часть. Вот причины, побудившие меня избрать этот план. Прежде всего, способность к абстрактному и математическому мышлению, отсутствие фантазии и практической хватки. Мои желания и склонности ведут меня к такому же решению. Это вполне естественно. Человеку всегда нравится делать то, к чему у него есть талант. К тому же профессия ученого дает человеку известную долю независимости, что очень привлекает меня." Сестра Эйнштейна Майя в коротком и неопубликованном биографическом очерке упомянула об отсутствии у Эйнштейна интереса к материальным предметам, которые высоко ценят другие люди, считая их необходимыми. Она сообщает, к примеру: "В юности он часто любил повторять: в моей столовой мне не нужно ничего, кроме соснового стола, скамьи и нескольких стульев". Вот выдержка из письма сестре в 1898 г., когда Эйнштейн был студентом в Цюрихе (он обращался к ней в письмах "Дорогая сестра", точно так же, как впоследствии к бельгийской королеве Елизавете -- "Дорогая королева"): "Больше всего меня угнетают денежные невзгоды моих родителей. Меня глубоко удручает, что я, взрослый человек, вынужден стоять в стороне сложа руки, неспособный оказать хоть какую-нибудь помощь. Я стал обузой для семьи... Лучше бы мне вовсе не родиться на свет. Порою одна лишь мысль поддерживает меня и не дает впасть в отчаяние -- я всегда делал все, что в моих маленьких силах, и ни в нынешнем, ни в минувшем году не позволял себе никаких забав и развлечений, за исключением тех, которые связаны с моими занятиями". Вскоре после этого в том же 1898 г., когда финансовое положение родителей несколько улучшилось, Эйнштейн писал сестре: "Мне приходится много работать, но все же не чересчур много. Время от времени удается выкроить .часок и побездельничать в живописных окрестностях Цюриха. Я счастлив при мысли, что худшее для моих родителей уже позади. Если бы все жили, как я, не было бы приключенческих романов... От ранних студенческих дней перейдем к первым дням в Прусской Академии наук в Берлине. В 1918 г., после того как общая теория относительности была завершена, Федеральный институт технологии в Цюрихе стал прощупывать почву -- не согласится ли Эйнштейн оставить Берлин и вернуться в Цюрих на должность профессора. Он писал сестре по этому поводу (многоточие стоит и в подлиннике письма): "Не могу заставить себя бросить все в Берлине, где люди были так добры и так помогли мне. Как счастлив был бы я 18 лет тому назад, если бы мог тогда стать скромным ассистентом в Федеральном институте! Но мне это не удалось. Мир -- сумасшедший дом. Известность означает все. В конце концов и другие люди могут читать хорошие лекции -- но..." Приведенное ниже письмо сестре Майе помечено 31 августа 1935 г. Много воды утекло после тех первых дней в Берлине. Эйнштейн теперь в Принстоне, он добивается такого обобщения теории относительности, чтобы она стала единой теорией поля. В то же время все в нем противилось событиям, развертывавшимся в квантовой теории, с которыми физики в большинстве своем соглашались. Однако погруженность в физику не заслоняла от него событий внешнего мира. Он пишет сестре: "Моя работа после многообещающего начала движется медленно и урывками. В фундаментальных исследованиях по физике мы продвигаемся наощупь, никто не доверяет попыткам других людей, вкладывающих в них свои надежды. Всю жизнь испытываешь напряженность -- до самого 'момента, когда нужно уйти навсегда. Мне остается утешение, что существенная часть моей работы вошла в признанный фундамент нашей науки. Крупные политические свершения нашего времени вызывают чувство беспросветности; в нашем поколении ощущаешь себя совершенно одиноким. Кажется, люди утратили стремление к справедливости и достоинству, перестали уважать то, что ценою огромных жертв сумели завоевать прежние, лучшие поколения... В конечном счете основой всех человеческих ценностей служит нравственность. Ясное осознание этого в примитивную эпоху свидетельствует о беспримерном величии Моисея. Какой контраст с нынешними людьми!" В 1936 г. Эйнштейн писал сестре: "Накапливается корреспонденция, на которую я не ответил, и растет количество справедливо недовольных мною людей. Но может ли быть иначе с одержимым человеком? Как и в юности, я сижу здесь бесконечно, думаю, делаю расчеты, надеясь добраться до глубоких тайн. Так называемый Большой Мир, то есть людская суета, притягивает меня меньше чем когда-либо; с каждым днем все больше превращаюсь в отшельника". Вот выдержки из письма, которое Эйнштейн отправил из Берлина своему другу Генриху Зангеру в Цюрих весной 1918 г. Общая теория относительности уже опубликована, но солнечное затмение, подтвердившее ее, и мировая слава еще впереди. Старший сын Эйнштейна в 14 лет проявил живой интерес к технике и машиностроению: "Вначале предполагалось, что и я стану инженером. Но мне была невыносима мысль использовать изобретательность ума для вещей, лишь усложняющих повседневную жизнь, -- и все ради тоскливой погони за деньгами. Мышление ради мышления, как в музыке!.. Когда мой ум не занят какой-нибудь проблемой, я люблю воспроизводить доказательства математических и физических теорем, которые знал когда-то давно. В этом нет никакой цели, а просто возможность погрузиться в приятнейшее занятие -- думать..." 20 августа 1949 г., отвечая на вопрос о научной мотивации, Эйнштейн написал по-английски: "Движущей силой моей научной работы служит непреодолимое желание понять тайны природы -- и никакие иные чувства. Моя любовь к справедливости и стремление содействовать улучшению условий человеческой жизни совершенно независимы от моих научных интересов". Вот фраза из письма, которое Эйнштейн отослал 13 февраля 1934 г. одному весьма заинтересованному неспециалисту, с которым переписывался: "Что до поисков истины, я знаю по собственному опыту мучительных исканий, с многими тупиками, как трудно сделать хотя бы один надежный шаг, каким бы маленьким он ни был, на пути понимания подлинно значимых вещей". В берлинские дни Эйнштейн часто посещал Голландию, где у него было много научных друзей. В Лейдене Эйнштейн сделал запись в памятной книге профессора Каммерлинга-Оннеса, пионера физики низких температур, получившего Нобелевскую премию по физике в 1913 г. Запись Эйнштейна датирована 11 ноября 1922 г.: "Ученому-теоретику не позавидуешь. Ведь природа, точнее эксперимент, -- неумолимый и не очень дружелюбный судья его работы. Он никогда не говорит теории "Да". В лучшем случае он говорит "Возможно", а в подавляющем большинстве случаев -- просто "Нет". Если опыт согласуется с теорией, это означает для теории "Возможно"; если не согласуется, это означает "Нет". Вероятно, каждая теория рано или поздно услышит свое "Нет", а большинство теорий слышит это сразу после рождения". 26 мая 1936 г. Эйнштейн так ответил на вопросы корреспондента из Колорадо: "Внешние события, могущие определить направление мыслей и поступков человека, вероятно, бывают в жизни каждого. Но на большинство людей такие события не влияют. Когда я был маленьким мальчиком, отец показал мне компас, и то сильнейшее впечатление, которое он произвел на меня, несомненно, сыграло роль в моей жизни. Я впервые узнал о работе Римана, когда основные принципы общей теории относительности давно уже отчетливо сложились у меня". Эйнштейн часто говорил об изумлении, которое испытал, увидев компас. Это было громадное событие в его жизни. Что до замечания о работе Римана, оно весьма характерно. Эйнштейн использовал работу Римана как математический базис общей теории относительности, и некоторые люди думали, что он опирался на нее с первых шагов, до того как физические идеи были сформулированы в их первоначальном виде. Это не единственное высказывание Эйнштейна, затрагивающее подобные вопросы. 17 февраля 1908 г. огорченный Эйнштейн в бернском патентном бюро написал открытку немецкому физику Иоганнесу Штарку, который вскоре получил Нобелевскую премию. Вот выдержка: "Я был несколько ошеломлен тем, что вы не признаете моего приоритета в установлении связи между инерционной массой и энергией". Речь шла о знаменитом теперь уравнении Эйнштейна Е = тс2. 19 февраля Штарк ответил подробным письмом; он выражал теплые дружеские чувства и восхищение и уверял Эйнштейна, эксперта патентного бюро, что где только может благоприятно отзывается о нем и что Эйнштейн глубоко заблуждается, если думает по-иному. 22 февраля 1908 г. Эйнштейн ответил: "Если бы я уже не сожалел, еще до получения вашего письма, о том, что поддался мелочным побуждениям и заговорил о приоритете, то ваше подробное письмо ясно показало бы мне, что моя обида была напрасной. Люди, которым посчастливилось сделать вклад в развитие науки, не должны позволять таким вещам омрачать радость при созерцании плодов общих усилий". К сожалению, этот дружеский обмен письмами имел недружественное продолжение. С приходом нацистов к власти Штарк, как и многие другие, превратился в злобного и догматичного критика Эйнштейна и его работ. В марте 1927 г. Эйнштейн прочитал лекцию, которую один из слушателей дословно записал и предложил Арнольду Берлинеру, редактору научного журнала "Die Naturwissenschaften"; Берлинер запросил Эйнштейна, который ответил так: "Я против публикации, потому что лекция моя недостаточно оригинальна. Нужно относиться к себе особенно придирчиво. Если хочешь, чтобы тебя продолжали читать, нельзя печатать ничего малозначительного". В феврале 1949 г. в рецензии на превосходную биографию Эйнштейна, принадлежащую перу Филиппа Франка, был мимоходом брошен упрек другому писателю -- Максу Броду; тот был взбешен, и Эйнштейн в письме от 22 февраля 1949 г. утешал его: "Ваш справедливый гнев по поводу рецензии в Литературном приложении к лондонской "Тайме" (The Times Literary Supplement) вызвал у меня добродушное удивление. Некто за ничтожную плату и после поверхностного знакомства пишет нечто, звучащее полуправдоподобно, и чего никто внимательно не читает. Как же вы можете принимать все это всерьез? Обо мне печатали целые чемоданы такой наглой лжи и такие небылицы, что я давно лежал бы в могиле, если бы обращал на них внимание. Нужно утешать себя мыслью, что Время -- это сито, через которое большинство этих важных вещей уплывает в океан забвения. А то, что остается после просеивания, тоже зачастую банально и скверно". Вот еще фраза на эту тему из письма Эйнштейна его другу Эренфесту от 21 марта 1930 г.: "Что касается меня, то малейший писк тотчас превращается в соло на трубе". Выдержка из письма Эйнштейна биографу Карлу Зеелигу от 25 октября 1953 г.: "Раньше мне никогда не приходило в голову, что любое случайно оброненное мною замечание будет подхвачено и увековечено. Если бы знал, еще глубже спрятался бы в своей раковине". Эйнштейна озадачивали некоторые черты английского характера. Элен Дюкас, секретарь Эйнштейна, живо вспоминает, как в 1930 г., во время короткой остановки в Саутхемптоне по пути в США, британский репортер спросил у нее, можно ли встретиться с Эйнштейном. Зная Эйнштейна, она ответила: "нет" -- и приготовилась к сражению. К ее удивлению, репортер принял это "нет" без возражений и ушел. Это был не единственный случай. Другие английские журналисты вели себя точно так же. Она рассказала о них Эйнштейну, и это нашло отражение в его путевом дневнике: "3 декабря 1930 г. (Саутхемптон): ...В Англии даже репортеры сдержанны! Честь тому, для кого честь -- не пустой звук. Достаточно простого "нет!". Мир может еще многому здесь поучиться -- вот только я не хочу учиться и всегда одет небрежно, Даже за священным таинством обеда". Позднее профессор Ф.А. Линдеман, будущий научный советник Уинстона Черчилля, устроил для Эйнштейна поездку в Оксфорд. Эйнштейн остановился в Крайст Черч Колледже, обычаи и обряды в котором почти ничем не отличались от обычаев и обрядов других оксфордских колледжей. Как и большинство из них, Крайст Черч Колледж предназначался только для лиц мужского пола. В комнатах было холодно. Каждый вечер преподаватели и студенты -- пятьсот человек -- в академических мантиях торжественно собирались в большом зале на обед; при этом читалась латинская молитва. Вот дневниковая запись Эйнштейна: "Оксфорд, 2/3 мая 1931 г.: тихо живу в своей келье; сильно мерзну. Вечер: торжественный обед со святой длиннополой братией". А вот запись другого рода, рассказывающая о буре на море: "10 декабря 1931 г.: никогда прежде не видал я такого шторма, как нынешней ночью... Море непередаваемо величественно, особенно когда в него погружается солнце. Чувствуешь себя так, будто растворился в природе и слился с ней. Сильнее обычного ощущаешь незначительность отдельного человека, и это делает тебя счастливым". Посылая в 1920 г. свое гравированное изображение д-ру Гансу Мюзаму, другу-медику в Берлине, Эйнштейн сделал надпись на портрете (гравюру исполнил Герман Штрук): "Если судить объективно, человек в результате своих страстных усилий может ухватить лишь бесконечно малую частицу истины. Но сами по себе эти усилия освобождают от уз, сковывающих личность, и делают нас сподвижниками лучших и величайших". В письме Эйнштейна от 15 марта 1922 г. другу Паулю Эренфесту, тоже физику-теоретику, есть такая фраза: "Как жалок и несведущ физик-теоретик перед лицом Природы -- и перед лицом своих студентов!" В начале декабря 1950 г. в Принстоне Эйнштейн получил длинное написанное от руки письмо 19-летнего студента Рутгерского университета; юноша заявил: "Моя проблема состоит вот в чем: какова цель жизни человека на Земле?" Отвергая такие ответы, как зарабатывать деньги, домогаться славы, помогать ближним, студент воскликнул: "Серьезно, сэр, я даже не знаю, зачем хожу в колледж изучать инженерное дело". Он чувствовал, что человек живет без всякой цели, и привел цитату из "Мыслей" Блеза Паскаля, удачно выражающую его собственные чувства: "Я не знаю, кто ввел меня в этот мир, ни что это за мир, ни кто я такой. Я невежествен во всем. Не знаю, что такое мое тело, мои чувства, моя душа, ни даже та часть меня, которая придумывает то, что я говорю, размышляет обо всем и о самой себе, но знает себя не лучше всего остального. Вижу пугающие просторы Вселенной вокруг себя, а я привязан к одному уголку этого широчайшего пространства и не знаю, почему нахожусь в этом месте, а не в другом. Не знаю и того, почему отпущенный мне краткий срок должен прожить именно в этот, а не в другой отрезок вечности, которая была до меня и останется после меня. Вижу бесконечности со всех сторон; они окружают меня как песчинку, как тень, которая появляется на миг и больше не возвращается. Я знаю лишь то, что должен умереть, но меньше всего знаю о смерти, которой не могу избежать". Студент писал, что Паскаль ответы на все эти вопросы находил в религии, но сам он не находит. Поговорив еще о космической незначительности человека, он тем не менее попросил Эйнштейна указать правильный путь. И добавил: "Не нужно недомолвок. Если вам кажется, что я свихнулся, скажите прямо". Отвечая на этот волнующий крик о помощи, Эйнштейн не предложил легкого утешения, и одно это должно было ободрить юношу и облегчить неразделенный груз его сомнений. Вот ответ Эйнштейна. Он был написан по-английски и отправлен из Принстона 3 декабря 1950 г., через несколько дней по получении письма. "На меня произвела впечатление искренность вашего стремления найти цель жизни человека и человечества. Но по-моему, на вопрос, поставленный таким образом, невозможно дать разумный ответ. Когда мы говорим о цели какого-нибудь поступка, мы имеем в виду простой вопрос: какое желание будет удовлетворено данным поступком или его последствиями, или какие нежелательные последствия будут предотвращены? Разумеется, мы можем осмысленно говорить о цели поступка с точки зрения общества, к которому принадлежит индивидуум. Цель поступка в таких случаях имеет отношение -- по крайней мере, косвенное -- к исполнению желаний тех лиц, которые составляют общество. Но когда вы спрашиваете о цели существования общества как целого, или индивидуума, взятого как отдельная личность, то вопрос теряет смысл. Это относится и к цели природы вообще. Ибо надуманным и неразумным выглядит предположение, будто есть кто-то, чьи желания связаны с происходящими событиями. И все же мы чувствуем разумность и важность вопроса -- как прожить свою жизнь? На мой взгляд, ответ таков: удовлетворение чаяний и нужд всех людей, насколько это достижимо, и стремление к гармонии человеческих отношений. Для этого необходимо сознательное мышление и самовоспитание. Бесспорно, просвещенные греки и древние мудрецы Востока достигли в этой важнейшей области значительно больше того, что излагается в школьных и университетских программах". 28 октября 1951 г. выпускник психологического факультета прислал Эйнштейну изящно сформулированное письмо, в котором просил совета. Студент был единственным сыном в неортодоксальной еврейской семье. Полтора года тому назад он полюбил девушку христианского вероисповедания. Зная о скрытых трудностях смешанных браков, о тех неумышленных ранах, которые наносятся необдуманными замечаниями посторонних людей, влюбленные много времени проводили в обществе друзей и знакомых и убедились, что их любовь в состоянии выдержать такого рода стрессы. Девушка по собственному почину выразила желание перейти в иудаизм, чтобы будущие дети воспитывались в более однородной семье. Она нравилась родителям студента, но они боялись смешанного брака и высказали вслух свои опасения. Молодой человек разрывался между любовью к девушке и желанием не отчуждаться от родителей и не причинять им боли. Он спрашивал, верно ли, что для человека, вступающего в самостоятельную жизнь, супруга важнее родителей. Эйнштейн на обороте письма сделал по-немецки набросок ответа. Ответ скорее всего был написан по-английски, но в архиве Эйнштейна сохранился лишь немецкий черновик. Вот его перевод: "Должен прямо сказать -- я не одобряю родителей, оказывающих давление в принятии решений, которые повлияют на будущую жизнь детей. Такие проблемы каждый должен решать сам. Но если вы хотите принять решение, с которым ваши родители не согласны, вы должны задать себе такой вопрос: достаточно ли я независим и внутренне устойчив, чтобы не потерять душевное равновесие, после того как пойду против воли родителей? Если вы в этом не уверены, то в интересах девушки вам не следует совершать планируемый вами шаг. Только от этого должно зависеть ваше решение". 8 декабря 1952 г. двадцатилетний студент, специализирующийся по философии в университете Брауна, прислал Эйнштейну длинное восторженное письмо, в котором красноречиво объяснял, как глубоко он восхищается и почитает Эйнштейна с тех пор как помнит себя и что все, связанное с Эйнштейном -- его теории, взгляды и личность -- обладает для него неотразимым обаянием. Он спрашивал -- не найдет ли Эйнштейн время, чтобы написать ему короткую записку. Студент понимал, что поскольку Эйнштейн не знает его, то записка не может быть личным посланием, но все же надеялся получить какое-нибудь высказывание. 9 декабря 1952 г. Эйнштейн ответил по-английски: "Лучшая награда для того, кто всю жизнь стремился добыть частицу истины, -- убедиться, что люди понимают его и наслаждаются его трудами. Поэтому я очень благодарен вам за теплые слова. У меня мало свободного времени, и я ограничусь лишь коротким замечанием. Постижение истины невозможно без эмпирического фундамента. Но чем глубже мы в нее проникаем и чем более широкими и всеобъемлющими становятся наши теории, тем меньше эмпирических знаний требуется для создания этих теорий". 4 октября 1931 г. Эйнштейн прочел лекцию в Берлинском планетарии. Корреспондент, который не смог присутствовать, прочитал газетный отчет о лекции и прислал Эйнштейну вырезку. Вот его рассказ об ответе Эйнштейна: "Для создания теории недостаточно просто набора фактов -- всегда требуются еще свободные конструкции мысли, проникающей в самую суть вещей. Кроме того: физик не должен удовлетворяться чисто феноменологическими соображениями об известных фактах. Он должен прибегать к умозрительному методу, чтобы выявить глубинные закономерности". У Эйнштейна был летний дом в Капуте, под Берлином, доставлявший ему много радости. Позднее он был конфискован нацистами, но уже в 1932 г. будущее выглядело безрадостно. Дочь соседа по даче в Капуте попросила сделать запись в ее альбоме. Эйнштейн исполнил просьбу: "О, юность! Знаешь ли ты, что не ты первая тянешься к прекрасной и свободной жизни? Знаешь ли ты, что все твои предки чувствовали точно так же, как и ты -- и пали жертвами тревог и ненависти? Знаешь ли ты, что твои самые страстные желания исполнятся лишь в том случае, если ты сможешь полюбить и понять людей, животных, растения, звезды, чтобы любая радость стала твоей радостью, а любая боль -- твоей болью? Раскрой свои глаза, свое сердце, свои руки и избегай отравы, которую твои предшественники так жадно впитывали в себя, изучая историю. Тогда вся земля станет твоей родиной, а твой труд и усилия принесут благо". Учитель пятых классов в Огайо обнаружил, что его ученики потрясены, узнав о биологической классификации, в которой человек отнесен к животному царству. Он уговорил их написать письма и узнать мнения великих умов и 26 ноября отослал подборку писем Эйнштейну в Принстон в надежде, что Эйнштейн найдет время для ответа. 17 января 1953 г. Эйнштейн откликнулся: "Дорогие дети! Не следует спрашивать: "Что такое животное?", а нужно спросить: "Какого рода объект мы обозначаем как животное?" Мы называем животным все, имеющее следующие свойства: питается, происходит от подобных себе родителей, растет, самостоятельно передвигается и умирает, когда приходит срок. Поэтому мы относим к животным червяка, цыпленка, собаку и обезьяну. Что же сказать о людях? Подумайте об этом с точки зрения перечисленных выше признаков и затем решите сами, правильно ли считать нас животными". 25 февраля 1952-г. члены "Общества старших классов" одной из английских школ с восторгом сообщили Эйнштейну о его единогласном избрании ректором. Это не возлагало на Эйнштейна никаких обязанностей, да и вообще по уставу общества должность ректора не была предусмотрена. Но школьники надеялись, что Эйнштейн оценит их жест как признание величия его трудов. 17 марта 1952 г. Эйнштейн ответил: "Как старый учитель, я с большой радостью и гордостью принял весть об избрании на пост ректора вашего общества. Несмотря на мою цыганскую натуру, мне, как и всем старикам, присуща тяга к респектабельности. Но признаюсь, я был ошеломлен (впрочем, не слишком сильно) тем, что меня избрали без моего согласия". Письмо Эйнштейна вставили в рамку и повесили в школьной библиотеке, где проходили собрания "Общества старших классов". Вероятно, оно все еще там. Шестиклассница из воскресной школы в Нью-Йорке с одобрения своего учителя написала Эйнштейну в Принстон 1 января 1936 г. Она спрашивала, молятся Ли ученые, и если молятся, то о чем. 24 января 1936 г. Эйнштейн ответил: "Постараюсь ответить на твой вопрос как можно проще. Научные исследования исходят из того, что все на свете подчиняется законам природы; это относится и к действиям людей. Поэтому ученый-исследователь не склонен верить, что на события может повлиять молитва, то есть пожелание, обращенное к сверхъестественному Существу. Однако нужно признать, что наши действительные знания об этих законах несовершенны и отрывочны, поэтому убежденность в существовании основных всеобъемлющих законов природы также зиждется на вере. Дело не меняется от того, что эта вера до сих пор оправдывалась успехами научных исследований. С другой стороны, каждый, кто серьезно занимался наукой, приходит к убеждению, что в законах природы проявляется дух, значительно превосходящий наш человеческий. Перед лицом этого высшего духа мы, с нашими скромными силами, должны ощущать смирение. Так занятия наукой приводят к благоговейному чувству особого рода, которое в корне отличается от наивной религиозности". Стоит упомянуть, что это письмо было написано спустя десять лет после появления принципа неопределенности Гейзенберга и вероятностной интерпретации квантовой механики с ее отрицанием строгого детерминизма. Письмо, отправленное Эйнштейном из Принстона 20 декабря 1935 г., само себя объясняет. Это весьма кстати, ибо нет никаких сведений об обстоятельствах, при которых оно было написано. Скорее всего, это ответ на устную просьбу: "Дорогие дети! Мне очень приятно представить, как вы дружно веселитесь в лучах рождественских огней. Вспомните, чему учил тот, чье рождение вы отмечаете этим праздником. Его учение так просто -- и все же за две тысячи лет оно так и не возобладало в жизни людей. Ищите свое счастье в радости и счастье ваших ближних, а не в достойных сожаления ссорах между людьми! Если в ваших сердцах найдется место для этого естественного чувства, любая жизненная ноша будет для вас легкой, во всяком случае посильной, и вы отыщете свой путь спокойно и без страха и везде будете приносить радость". В ответ на устный вопрос ребенка, переданный его матерью, Эйнштейн 19 июня 1951 г. написал такое письмо: "Земля существует уже больше миллиарда лет. Что до ее конца, то мой совет: подожди и увидишь!" В постскриптуме он приписал: "Посылаю несколько марок для твоей коллекции". Правительственный чиновник из Дрездена, воображавший себя большим политиком и психотерапевтом школы Адлера, задумал книгу, основанную на психоанализе видных людей. 17 января 1927 г. он написал Эйнштейну в Берлин и спросил, согласится ли Эйнштейн подвергнуться психоанализу. На письме рукою Эйнштейна по-немецки написан проект ответа (неизвестно, был ли ответ отправлен): "Сожалею, что не могу удовлетворить вашу просьбу. Лредпочитаю оставаться непроанализированным и темным". Сначала Эйнштейн был неблагоприятно настроен в отношении Зигмунда Фрейда, но позже переменил свое мнение. В день пятидесятилетия Фрейд, подобно многим другим, направил Эйнштейну приветствие. В своем послании он назвал Эйнштейна "счастливчиком" ("Sie Glucklicher"), и это возбудило любопытство Эйнштейна. 22 марта 1929 г. Эйнштейн ответил ему из Берлина: "Глубокочтимый маэстро, я горячо благодарен вам за то, что вы вспомнили обо мне. Но почему вы подчеркиваете мое "счастье"? Вы проникли в подноготную многих людей -- по сути, всего человечества, -- но все же не имели случая проникнуть в мою. С величайшим уважением и сердечными пожеланиями". Фрейд объяснил, что считает Эйнштейна счастливчиком, потому что не сведущие в физике люди не осмеливаются судить о его работе, в то время как о работах Фрейда судит каждый, независимо от того, знаком ли он с психологией. 20 января 1921 г. редактор одного немецкого журнала, рупора нового искусства, в письме к Эйнштейну в Берлин выразил уверенность в том, что существует тесная связь между развитием искусства и научными свершениями эпохи. Он просил Эйнштейна написать для журнала несколько абзацев на эту тему. 27 января 1921 г. Эйнштейн ответил: "Не могу сказать ничего оригинального по поднятому вами вопросу, а тем более заслуживающего публикации; все же прилагаю несколько изречений, подтверждающих мои добрые намерения. Если бы мои чернила были не столь вязкими, в ответ на ваше дружелюбное письмо я прислал бы более роскошный опус". "Изречения" были опубликованы в журнале: "Что общего в художественной и научной деятельности? Когда мир перестает быть ареной наших личных надежд и упований, когда мы свободно воспринимаем его, восхищаясь, спрашивая и наблюдая, тогда мы вступаем в царство искусства и науки. Если воспринятое выражается на языке логики, то это научная деятельность. Если оно передается в формах, связи которых не доступны сознательному уму, но интуитивно постигаются как имеющие смысл, тогда это художественная деятельность. Их роднят любовь и преданность, преодолевающие личные интересы и желания". Примечание: после прихода нацистов к власти редактор пытался бежать из Германии. Задержанный на границе, он покончил с собой. Нижеследующие афористические высказывания Эйнштейн набросал в письме Хантингтону в Нью-Йорк в 1937 г. Хотя они не были вдохновлены прежними высказываниями, но все же связаны с ними: "Тело и душа не являются двумя различными вещами, а скорее двумя разными способами восприятия одной и той же вещи. Подобно этому, физика и психология представляют собой лишь различные попытки связать воедино элементы нашего опыта С помощью систематического мышления". "Политика -- это маятник, который совершает колебания между анархией и тиранией и черпает энергию в вечно обновляемых иллюзиях". Нижеприведенный афоризм был приписан Эйнштейну жителем Южной Америки (он взял его в качестве эпиграфа к письму). Поскольку изречение вполне созвучно замечаниям, которые часто делал Эйнштейн в беседах, можно считать его подлинным: "Национализм -- детская болезнь. Это корь человечества". 17 июля 1953 г. дипломированная баптистская проповедница прислала Эйнштейну в Дринстон теплое "евангелическое" письмо. Процитировав несколько отрывков из Священного Писания, она спросила, размышлял ли Эйнштейн об отношении своей бессмертной души к Создателю и верит ли в вечную жизнь в Боге после смерти. Неизвестно, отправил ли Эйнштейн ответ; письмо это находится в его архиве и на нем почерком Эйнштейна написано по-английски: "Я не верю в бессмертие отдельного человека и полагаю, что этика касается только людей; она не должна опираться на сверхчеловеческий авторитет". В 1954 или 1955 г. Эйнштейн получил письмо, в котором цитировались его слова и противоречащее им утверждение известного эволюциониста о месте разума во Вселенной. Вот перевод немецкого черновика ответа (неизвестно, был ли он отправлен): "Недоразумение связано с неточным переводом немецкого текста, в частности, слова "мистический". Я никогда не приписывал Природе никакой цели, преднамеренного стремления или чего-нибудь еще, чему можно дать антропоморфическое истолкование. Природа -- величественное здание, которое мы в состоянии постигнуть очень неполно и которое возбуждает в душе мыслящего человека чувство скромного смирения. Это поистине благоговейное чувство ничего общего не имеет с мистицизмом". В феврале 1921 г. в Берлине Эйнштейн получил письмо от жительницы Вены, которая умоляла его сообщить, что он думает о существовании души и возможно ли ее развитие после смерти. Были там и другие вопросы такого же рода. 5 февраля Эйнштейн отправил довольно пространный ответ. Вот отрывок из него: "Мистические тенденции нашего времени, которые проявляются в бурном росте теософии и спиритуализма, для меня служат показателем слабости и смятения мысли. Поскольку наш внутренний опыт складывается из воспроизведения и комбинации сенсорных впечатлений, концепция души без тела кажется мне пустой и лишенной смысла". Служащий филиала американского издательства Мак Гроу-Хилл должен был выступить на ежегодной конференции Объединения американских библиотек. 1 апреля 1948 г. он обратился к Эйнштейну за помощью, указав, что библиотекари и издатели обеспокоены снижением интереса публики к научно-популярной литературе. Он просил Эйнштейна высказать свое мнение о причинах этого снижения и упомянул, что подобные письма отправлены и другим выдающимся ученым, а также авторам, пишущим на научные темы. У Эйнштейна давно уже выработались твердые взгляды на популяризацию науки, и он ответил без задержки, отправив 3 апреля следующее письмо, написанное по-английски: "Книги о науке, предназначенные для неспециалистов, большею частью стремятся ошеломить читателя ("трепещите и благоговейте!", "как далеко мы продвинулись!" и т.д.) вместо того, чтобы просто и ясно рассказать о целях и методах. Здравомыслящий человек, прочитав несколько таких книг, совершенно падает духом. Он приходит к выводу, что ум его слишком слаб и лучше оставить чтение. Вдобавок, все описания даются в сенсационной манере, которая претит разумному читателю. Короче говоря, не читатели виноваты, а издатели и авторы. Мое предложение сводится к следующему: ни одну научно-популярную книгу не следует издавать, пока не будет установлено, что ее в состоянии понять толковый и беспристрастный человек". Это письмо ранее не публиковалось. Здесь уместно привести начало письма Эйнштейна в редакцию журнала "Ежемесячник популярной науки" (Popular science monthly) от 28 января 1952 г. (оно было напечатано). Редактор получил полный трепета запрос читателя, интересовавшегося работой Эйнштейна, о которой тот якобы сказал, что она "раскроет тайну Вселенной". Редактор попросил Эйнштейна ответить, и Эйнштейн сделал это в самых простых и спокойных выражениях. Но не удержался от таких замечаний в начале письма: "Не моя вина, что рядовой читатель получает преувеличенное представление о значении моих усилий. В этом виноваты авторы научно-популярных книг и особенно газетные репортеры, которые все преподносят в сенсационном виде". Вот два отрывка, которые мы представляем вместе. Эйнштейн получал огромное число писем от людей, уверенных, что их идеи имеют важнейшее научное значение. Иногда его терпение иссякало. Вот один такой случай. 7 июля 1952 г. художник из Нью-Йорка написал ему письмо. 10 июля Эйнштейн отправил ответ из Принстона: "Благодарю вас за письмо от 7 июля. Вы представляете собою живое вместилище всех пустых фраз, которые вошли в моду у образованных людей этой страны. Будь я диктатором, я запретил бы повторять все эти жалкие благоглупости". 22 марта 1954 г. человек, сам пробивший себе дорогу прислал Эйнштейну четыре страницы, исписанные мелким почерком по-английски. Автор письма огорчался, что на свете слишком мало людей, имеющих мужество, как Эйнштейн, высказать вслух свои взгляды, и вопрошал, не лучше ли вернуться в животное состояние. После слов "полагаю, вам интересно будет узнать, кто я такой", он подробно рассказал, как в девятилетнем возрасте приехал из Италии в США, в зимнюю стужу, из-за которой его сестры погибли, а он едва выжил; как, проучившись всего шесть месяцев, десяти лет от роду начал трудовую жизнь; как в семнадцать лет поступил в вечернюю школу и так далее; в конце концов, стал машинистом экспериментальных установок, в свободное время занимался изобретательством и получил несколько патентов. Он отрекомендовался атеистом, объявил, что подлинное образование приобретается чтением книг, процитировал статью о религиозных взглядах Эйнштейна и выразил сомнение -- верно ли они изложены. Без всякого почтения отозвался о разных аспектах формальных религий. Говоря о миллионах людей, которые молятся Богу на разных языках, он заметил, что Богу нужен огромный штат для регистрации всех людских прегрешений. Закончил он длинным рассуждением о политических системах Италии и Соединенных Штатов -- пересказывать его слишком долго. В письмо был вложен денежный чек на благотворительные цели. 24 марта Эйнштейн ответил по-английски: "Я получаю сотни и сотни писем, но редко среди них бывают столь интересные, как Ваше. Считаю вполне разумными Ваши взгляды на современное общество. То, что Вы прочитали о моих религиозных убеждениях, было, разумеется, ложью. Эту ложь систематически повторяют. Я не верю в Бога как в личность и никогда не скрывал этого, а выражал очень ясно. Если во мне есть нечто религиозное, это, несомненно, беспредельное восхищение строением вселенной в той мере, в какой наука раскрывает его. У меня нет возможности передать присланные Вами деньги по назначению. Поэтому я возвращаю их, отдавая должное Вашему доброму сердцу и добрым намерениям. Ваше письмо показывает, что мудрость не есть результат обучения, а скорее результат неугасающего стремления обрести ее". В сентябре 1920 г. Эйнштейн приехал в Штутгарт прочесть лекцию. Его жена Эльза пригласила родственников в гости и на автомобильную прогулку; к сожалению, они не привели с собой детей, в том числе восьмилетнюю Элизабет Лей. Зная, что девочка обладает чувством юмора, Эйнштейн 30 сентября 1920 г. отправил ей добродушно-шутливую открытку. Она заботливо берегла ее, поэтому открытка доныне сохранилась: "Дорогая фрейлейн Лей, мне говорила Эльза о твоем огорчении из-за того, что ты не повидала своего дядю Эйнштейна. Позволь рассказать тебе, как он выглядит: бледное лицо, длинные волосы, небольшое начинающееся брюшко. Вдобавок неуклюжая походка, сигара во рту -- если случается достать сигару -- и перо в кармане или в руке. Но у него нет ни кривых ног, ни бородавок, и потому он вполне красив -- тем более, что руки у него не волосатые, как это часто бывает у уродливых людей. Выходит, в самом деле жаль, что ты не видела меня. Теплый привет от твоего дяди Эйнштейна". 12 апреля 1950 г. дальний родственник Эйнштейна сообщил из Парижа о своем сыне: он поступает в университет, чтобы изучать физику и химию, и очень хочет получить напутственное слово от прославленного члена семьи. 18 мая 1950 г. Эйнштейн ответил, начав письмо двустишием: "Меня смущает это положение: Ведь я не поп, чтоб слать благословение. Однако я рад был весточке от тебя и рад был узнать, что твой сын решил посвятить себя изучению физики. Не могу удержаться от предостережения: это очень трудное дело, если человек не собирается удовлетвориться поверхностными результатами. По-моему, лучше, насколько это возможно, отделять внутренние предпочтения от своей профессии. Нехорошо, если хлеб насущный связан с тем, что дается лишь милостью божией". Прошли годы, и 1 марта 1954 г. родственник вновь написал Эйнштейну, сообщая о событиях минувших лет. Сын вставил письмо Эйнштейна в рамку и повесил в своей комнате. Слова Эйнштейна, уверял родственник, явно обладали магической силой: сын был первым при сдаче дипломного экзамена. Когда отец предложил ему выбрать награду -- поездку на лыжный курорт или деньги, сын робко спросил, нельзя ли получить фотографию с дарственной надписью своего покровителя и кумира. Фотография с надписью была послана. 11 июля 1947 г. фермер из штата Айдахо сообщил в письме, что дал новорожденному сыну имя Альберт, и просил Эйнштейна написать несколько слов, которые мог бы хранить как талисман и которые вдохновили бы сына, когда он вырастет. 30 июля 1947 г. Эйнштейн написал по-английски: "Ничто истинно ценное не рождается из честолюбия и одного лишь чувства долга; оно возникает скорее из любви и преданности по отношению к людям и объективным вещам". Вложив в конверт фотоснимок маленького Альберта, обрадованный фермер ответил, что в знак благодарности посылает Эйнштейну мешок картофеля из Айдахо. Мешок оказался внушительных размеров. Удивительной дружбе Эйнштейна с королевской четой Бельгии -- королем Альбертом и королевой Елизаветой -- отчасти способствовали эпохальные научные съезды в Брюсселе, отчасти любовь к музыке, но больше всего -- взаимное расположение. Характер их дружеских отношений ярко "виден из письма Эйнштейна жене Эльзе, отправленного из Брюсселя в 1931 г. В этом письме Эйнштейн рассказывает о визите в королевский дворец: "Меня приняли с трогательной теплотой. Это люди на редкость чистосердечные и добрые. Около часа мы провели в беседе. Затем королева и я играли квартеты и трио (с английской дамой-любительницей и с преподавательницей музыки). Так промелькнули несколько приятных часов. Потом все ушли, а я остался один обедать с королями -- вегетарианский стол, без прислуги. Шпинат и после небольшой паузы -- жареный картофель с яйцом (они не знали заранее, что я останусь). Мне очень понравилось у них, и я уверен, что это чувство взаимное". Дружба с бельгийской королевской семьей продолжалась и крепла. 30 июля 1932 г. королева Елизавета вложила в свое письмо фотографии Эйнштейна, сделанные ею прежде, и с удовольствием вспоминала о беседах во время прогулок по парку; она сообщила, что помнит его четкие объяснения каузальной и вероятностной физических теорий. 19 сентября 1932 г. Эйнштейн ответил: "Мне доставило большое удовольствие поведать вам о тайнах, с которыми сталкивает нас современная физика. Человек одарен умом, достаточным для того, чтобы понять собственную ограниченность при столкновении с реальностью. Если бы все смиренно осознали это, мир человеческой деятельности стал бы привлекательнее". 9 февраля 1931 г. Эйнштейн написал королеве Елизавете из городка Сайта-Барбара в Калифорнии: "Два дня я в этом райском уголке, где неведомы ветер, жара и холод. Вчера мне показали сказочную виллу ("Блаженство"), в которой вы, как мне сообщили, не так давно провели несколько безоблачно-счастливых дней. Вот уже два месяца, как я приехал в эту страну противоречий и неожиданностей, где то восхищаешься, то с грустью качаешь головой. Начинаешь понимать, как привязан к старушке Европе, к ее проблемам и заботам, и с радостью возвращаешься". Спустя два года Эйнштейн вновь в Сайта-Барбаре. Он посылает, оттуда королеве прутик и четверостишие; вот его перевод: В монастырском саду стоит деревце Посаженное Вашей рукой. Оно посылает Вам с приветом свою веточку, Потому что не может сойти с места. Ein Baum in Klostergarten stand Der war gepflanzt von ihner Hand Ein Zweiglein sendet er zum Gruss, Weil er dort stehen bleiben muss. 15 марта 1933 г. королева ответила ему в том же тоне из дворца в Лейкене. К власти уже пришли нацисты, конфисковали имущество Эйнштейна и дико ругали и оскорбляли его. В конце своих стихов королева намекает на это, а также обыгрывает фамилию Эйнштейн: если написать ее раздельно -- "Эйн Штейн" -- она означает "один камень". Вот перевод этих стихов: Веточка принесла мне привет От деревца, которое должно остаться на месте, И от друга, который ее сорвал И доставил мне этим такое счастье! Тысячу раз кричу спасибо, Меня слышат горы, море и небо... И молюсь сейчас, когда все камни пошатнулись, Чтобы ОДИН КАМЕНЬ остался невредим. Das Zweiglein brachter mir den Gruss Von Baum der stehen bleiben muss, Auch von dem Freund der ihn gepfluckt, Und mien damit so sehr begluckt. Ich rufe Dank viel tausend Mai Ubers Meer und Berg, und Tal Und wunsch, da alle Steine wanken jetzt Ein Stein doch bleibe unverletzt. В январе 1934 г. Эйнштейны, благополучно обосновавшиеся в Принстоне, были приглашены к президенту Рузвельту и его жене в Белый Дом. Во время беседы сердечно вспоминали королеву. Эйнштейну хотелось, чтобы она узнала об этом; он написал стихотворное приветствие и послал его королеве через канцелярию Белого Дома. Вот перевод этих стихов: В гордом величии столицы, Где вершатся судьбы, Радостно борется гордый человек, Которому под силу решать проблемы. В беседе вчера вечером О Вас сердечно вспоминали, Что и довожу до Вашего сведения, И для этого посылаю привет. In der Haupstadt stolzer Pfacht . Wo das Schicksal wird gemacht Kampfet froh ein stolzer Mann Der die Losung schaffen kann. Beim Gesprache gestern Nacht Herzlich Ihrer ward gedacht Was berichtet werden muss Darum send' ich diesen Gruss. Вернувшись в Европу из Пасадены в 1933 г., вскоре после захвата власти нацистами в Германии, Эйнштейны не случайно нашли приют в маленьком Атлантическом курорте Ле Коксюрмер. Ведь Ле Кок находится в Бельгии. Король Альберт и королева Елизавета тревожились за безопасность Эйнштейна. Когда просочились слухи о том, что нацисты назначили денежное вознаграждение за голову Эйнштейна, король Альберт приказал двум телохранителям оберегать его день и ночь. Нижеследующее письмо послал Эйнштейн из Принстона Елизавете; оно приоткрывает еще одну грань их дружбы. В письме кратко упоминаются Баржанские. Друзья Эйнштейна супруги Баржанские были также приятелями бельгийской королевской четы. Баржански играл на виолончели в квартете королевы, а его жена, скульптор, давала королеве уроки. Письмо Эйнштейна было написано не без их вмешательства. Обстоятельства таковы: весной 1934 г. во время горного восхождения король Альберт разбился насмерть, а летом следующего года новая королева Астрид, невестка королевы Елизаветы, погибла в автомобильной катастрофе в возрасте тридцати лет. Двойной удар подкосил Елизавету. Она впала в оцепенение, перестала играть в своем квартете, не могла заниматься ваянием, и это сильно тревожило ее близких. Госпожа Баржански обратилась к Эйнштейну, обрисовала положение и выразила надежду, что письмо от Эйнштейна поможет Елизавете. Вот письмо Эйнштейна; оно датировано 20-м марта, и хотя год не обозначен, можно почти уверенно сказать, что это был 1936-й: "Дорогая королева, сегодня, впервые в этом году, появилось весеннее солнце, и оно пробудило меня от дремотного полузабытья, в которое впадают люди моего склада, погружаясь в научно-исследовательскую работу. Приходят мысли о прежней, более красочной жизни, и с ними -- воспоминания о чудесных часах, проведенных в Брюсселе. Г-жа Баржански написала мне, как тяжела для вас жизнь и в какую глубокую тоску ввергли вас непередаваемо жестокие удары, выпавшие на вашу долю. И все-таки мы не должны горевать о тех, кто ушел от нас в расцвете жизни после; счастливых, деятельных и плодотворных лет и кому было дано в полной мере выполнить свое жизненное предназначение. Есть одна вещь, укрепляющая и возрождающая пожилых: радость при виде энергии младшего поколения, -- радость, которая, конечно, омрачается темными предчувствиями нашего неустановившегося времени. И все же весеннее солнце, как и прежде, приносит с собой новую жизнь; и мы можем радоваться этой новой жизни и помогать ей; и Моцарт так же прекрасен и нежен, каким был всегда и пребудет вовеки. В конечном счете, существует что-то непреходящее, недосягаемое для судьбы и всех человеческих заблуждений. Старые люди ближе к этому вечному, чем молодые, колеблющиеся между страхом и надеждой. У нас есть преимущество: воспринимать красоту и истину в их самых чистых формах. Приходилось ли вам читать максимы Ларошфуко? Они кажутся горькими и терпкими, но своей объективной передачей всечеловеческой природы приносят странное чувство освобождения. Ларошфуко -- человек, сумевший освободиться, хотя ему нелегко было в течение всей жизни преодолевать тяжелый груз страстей, присущий его врожденному темпераменту. Читать его лучше в обществе людей, чей жизненный челн претерпел много бурь; например, с добрыми Баржанскими. Я охотно присоединился бы к вам, если бы мне были дозволены "дальние странствия". Счастливая судьба -- жить в Принстоне как на острове, который во многом напоминает очаровательный дворцовый сад в Лейкене. Сюда едва доносятся сумбурные голоса людских раздоров. Мне почти стыдно жить так безмятежно, когда все остальные борются и страдают. И все же лучше предаваться размышлениям о вечном, ибо только они сообщают человеку тот просветленный дух, который может вернуть мир и спокойствие всем людям. Всей душой надеясь, что весна принесет вам тихую радость и даст силы жить, шлю свои лучшие пожелания". О приведенной ниже заметке известно очень мало. Из ее содержания можно заключить, что она относится к весне 1933 г., когда Эйнштейн жил в городке Ле Кок. В ней речь идет о нелепо-смехотворных вещах, потому что Эйнштейн был не из тех людей, которые прибегают к физическому насилию: "Вас интересует мое мнение о потсдамской полиции, которая вломилась в мой летний дом в поисках спрятанного оружия. О чем еще может думать нацистский полицейский?" (Содержание записки передано более или менее верно, но последняя фраза далека от оригинала. Ее дословный перевод звучал бы так: "Это напомнило мне немецкую пословицу: каждый измеряет своими сапогами". Смысл пословицы в том, что каждый судит о других по себе, "мерит их на свой аршин".) Эйнштейн однажды заметил в беседе, что место смотрителя маяка, с его тишиной и одиночеством, было бы идеальным для философа, склонного к умозрениям, и для физика-теоретика. Для самого Эйнштейна это вполне могло быть так. Но как отнестись к его уверенности, что и другие будут преуспевать в таких аскетически-суровых условиях? Не следует ли по этому поводу вспомнить ту же немецкую пословицу? Вот две записки Эйнштейна, которые -- каждая по-своему -- отражают его настроение в мрачные дни нацистского переворота. Узнав о конфискации всего имущества Эйнштейна в Германии, голландский астроном В. де Ситтер от имени своих коллег предложил Эйнштейну финансовую помощь. 5 апреля 1933 г. Эйнштейн ответил: "В такое время человеку дано узнать своих истинных друзей. Горячо благодарен вам за вашу готовность придти на помощь. Но мои обстоятельства вполне благополучны, так что я не только обеспечиваю себя и свою семью, но даже помогаю другим "держаться на поверхности воды". Конечно, из Германии я ничего не могу спасти, потому что против меня выдвинуто обвинение в государственной измене. Физиолог Жак Леб как-то сказал мне в разговоре, что политические вожди должны непременно быть патологическими типами: нормальный человек не выдержал бы такой колоссальной ответственности при столь, слабой способности предвидеть последствия своих решений и поступков. Тогда это звучало преувеличением, но в полной мере справедливо по отношению к сегодняшней Германии. Весьма примечательная вещь -- полный крах так называемой "интеллектуальной аристократии" (в Германии)". Во время визита в Англию в 1933 г., вскоре после того, как он навсегда покинул Германию и незадолго до отъезда в США на работу в Принстонском Институте перспективных исследований, Эйнштейн получил письмо; автор письма высказал такие представления о физике, которые едва ли можно назвать здравыми. Он заявил, к примеру, что мир движется так быстро, что его можно считать неподвижным; всерьез утверждал, что благодаря тяготению человек на круглой земле порою стоит головой вверх, порою -- головой вниз, порою под прямым углом, а зачастую, как он выразился, "под косыми углами"; высказал предположение, что в положении "вниз головой" люди влюбляются и делают другие дурацкие вещи. Письмо осталось без ответа; но на обороте его Эйнштейн набросал по-немецки: "Влюбляться -- отнюдь не самое глупое занятие; а тяготение ни в чем не виновато". Вскоре после прибытия в Принстон Эйнштейна попросили написать что-нибудь для студенческой газеты "The Dink". Его обращение к студентам было напечатано в декабре 1933 г.: "Я наслаждаюсь тем, что живу среди молодых и счастливых людей. Если бывшему студенту дозволено сказать вам несколько слов, вот эти слова: не считайте свои занятия исполнением долга, ибо это -- завидная возможность познать освобождающее влияние духовной красоты, для собственной радости и для пользы общества, которому будет принадлежать ваш дальнейший труд". 24 марта 1951 студентка колледжа написала Эйнштейну в Принстон, спрашивая, помнит ли он маленькую обсерваторию в Калифорнии, которую когда-то торжественно открывал. Далее она просила совета. У нее давно уже возник глубокий интерес к астрономии, и она хотела стать профессиональным астрономом. Но двое преподавателей сказали ей, что астрономов слишком много, а она недостаточно талантлива, чтобы преуспеть в этой науке. Признавая, что ее математические способности не выдающиеся, она спрашивала Эйнштейна -- продолжать ли заниматься астрономией или искать для себя что-нибудь другое. Эйнштейн ответил по-английски: "Наука -- удивительная вещь, если только с ее помощью человек не должен зарабатывать себе на жизнь. Добывать пропитание нужно с помощью занятий, к которым человек чувствует себя вполне способным. Лишь не будучи никому подотчетны, мы получаем радость от научных трудов". Может показаться, что совет предназначен только этой студентке, о которой Эйнштейн знал очень мало; на самом же деле он считал его широко применимым и даже всеобщим. Он знал, как это тяжело, когда от тебя ждут новых идей. Приглашенный в Берлин, он сравнил себя с курицей, от которой ждут, чтобы она продолжала нести яйца. Он часто настаивал на том, что будущему ученому лучше зарабатывать на хлеб с помощью простого ремесла, вроде сапожного, и тем самым избежать давления "публиковаться или погибнуть", которое лишает творческую работу всякой радости и приводит к публикации поверхностных результатов. Ведь почитаемый им великий философ Спиноза добывал хлеб насущный шлифовкой линз, и Эйнштейн сам нередко вздыхал о тех временах, когда зарабатывал на жизнь в бернском патентном бюро и когда у него возникли многие из его величайших идей. Следующая заметка служит еще одной иллюстрацией к этой теме. 14 июля 1953 г. житель Дели (Индия) написал Эйнштейну длиннейшее письмо с повторами, взывая о помощи. Суть дела состояла в следующем. Автор письма, 32-летний холостяк, хотел провести оставшиеся годы, занимаясь исследованиями в области математики и физики, хотя, по его собственному признанию, был "ужасно слаб" в этих предметах. У него не было ни гроша, о чем свидетельствовал и тот факт, что письмо было без марки. Денежные затруднения в юные годы не дали ему получить хорошую подготовку по естественным наукам и математике, несмотря на горячий интерес к науке. Семейные обстоятельства заставили поступить на службу ради куска хлеба -- хотя это шло вразрез с его натурой. К счастью, после мелкой ссоры его уволили год тому назад и он смог отдаться своему подлинному призванию, но -- увы! -- без всяких средств для удержания души в теле. С помощью или без помощи, он твердо решил продолжать свое дело до самой смерти, но, конечно, легче было бы жить, получая денежную поддержку, н он надеется, что Эйнштейн окажет ее. 28 июля Эйнштейн ответил довольно пространным письмом, которое интересно не только своей вежливостью: "Я получил Ваше письмо, и на меня произвело впечатление Ваше страстное желание продолжать изучение физики. Однако, должен признаться, я ни в коем случае не могу согласиться с Вашей жизненной установкой. Пищу и жилье доставляет нам труд наших ближних, и мы обязаны честно возместить его не только работой, которую избрали ради внутреннего удовлетворения, но и такой, которая, по всеобщему признанию, полезна людям. В противном случае человек превращается в паразита, какими бы скромными ни были его притязания. Особенно это относится к Вашей стране, где крайне нужны образованные люди в нынешний период борьбы за экономический подъем. Это одна сторона дела. Но есть и другая, и ее тоже должны учитывать даже те, у кого достаточно средств, чтобы свободно выбрать круг занятий. В ходе научного исследования шанс достигнуть чего-то по-настоящему ценного слишком мал даже для очень одаренного человека. Так что всегда очень велика вероятность, что Вы испытаете глубокое разочарование после того, как минует возраст наивысшей продуктивности. Есть только один выход: посвятить большую часть времени практической работе учителя или другому занятию, которое отвечает Вашей природе, а остальные часы отдать научным исследованиям. Тогда Вы сможете вести нормальную и гармоничную жизнь даже без специального благословения муз". Нелюбовь Эйнштейна к академическому давлению, заставляющему непременно что-то создавать, распространялась и на "борьбу за служебное продвижение". 5 мая 1927 г., когда весь ученый мир живо интересовался тем, кто станет преемником Планка на университетской кафедре в Берлине, Эйнштейн писал своему другу Паулю Эренфесту в Голландию: "Я не вовлечен в гонку "больших умов" и, слава Богу, не нуждаюсь в этом. Участие в ней всегда казалось мне ужасным типом рабства, не менее порочным, чем страсть к наживе и власти". В центральном архиве Иерусалима было найдено послание Эйнштейна, написанное от руки. Оно датировано 3 октября 1933т. -- в этот день Эйнштейн и многие другие выдающиеся люди выступили на митинге в лондонском Альберт-холле с призывам оказать помощь ученым -- беженцам из нацистской Германии. Вскоре Эйнштейн уехал из Англии в Соединенные Штаты и больше уже никогда не возвращался в Европу. Неизвестно, кому адресовано послание. В нем высказаны соображения по поводу массового увольнения еврейских ученых: ''Ценность иудаизма -- исключительно в его духовном и этическом содержании и в соответствующих качествах евреев. Поэтому с древнейших времен и поныне наука была самым священным поприщем для тех из нас, у кого есть способности. Но это не значит, что мы всегда должны зарабатывать на жизнь умственным трудом, как это, к сожалению, часто бывает среди нас. В это страшное время мы обязаны сделать все в сфере практически необходимого, не теряя любви к духовности и интеллектуальности и продолжая культивировать науку". Автор письма от 30 марта 1935 г., направленного Эйнштейну в Принстон, привел слова, которые газета "Нью-Йорк геральд трибюн" приписала Эйнштейну: "Нет ни немецких евреев, ни русских евреев, ни американских евреев; есть просто евреи". Ему показалось, что слова Эйнштейна искажены, и он отметил, в частности, что "люди еврейской веры" сражались в рядах германской, русской и американской армий и лояльно поддерживали военные усилия своих государств. 3 апреля 1935 г. Эйнштейн ответил следующим образом: "В конечном счете каждый из людей есть человеческое существо, независимо от того, американец он или немец, еврей или христианин. Если бы можно было руководствоваться этой точкой зрения, единственно достойной, я был бы счастлив. Весьма печально, что разделение людей по национальностям и культурным традициям играет столь большую роль в современной практической жизни. Но поскольку этого положения нельзя изменить, не следует закрывать глаза на действительность. Что касается евреев и их древних традиционных общин, то история их страданий -- если взглянуть на нее глазами историка -- учит, что принадлежность к еврейству оказывалась более значимым фактом в жизни, чем принадлежность к политическому сообществу. Если, например, немецких евреев изгоняют из Германии, они перестают быть германскими подданными, меняют язык и политический статус, но они остаются евреями. Почему это так -- трудный вопрос. Думаю, что причина не столько в расовых чертах, сколько в глубоко укоренившихся культурных традициях, которые не ограничиваются одной лишь религией. Ситуация не меняется от того, что евреи, будучи гражданами тех или иных государств, отдают свои жизни в войнах между ними". В приведенных письмах нет упоминания о сионизме. Но о сионизме Эйнштейн к тому времени уже много размышлял. В начале 1919 г. -- до солнечного затмения, которое подтвердило общую теорию относительности и принесло Эйнштейну всемирную славу, -- сионистский деятель Курт Блюменфельд поднял в разговоре с Эйнштейном эту тему. Два года спустя Блюменфельду удалось убедить Эйнштейна принять приглашение Хаима Вейцмана и поехать с ним в Соединенные Штаты для сбора средств на создание Еврейского университета в Иерусалиме. Вейцман, лидер мирового сионистского движения, впоследствии первый президент государства Израиль, тоже был ученым. Он рассказывал о путешествии на корабле через Атлантический океан: "Эйнштейн каждый день объяснял мне свою теорию, и по приезде в США я твердо знал, что оц ее понимает". Вот отрывок из письма Эйнштейна его другу Генриху Зангеру, от 14 марта 1921 г.: "В субботу я уезжаю в Америку -- не для того, чтобы выступать в университетах (хотя, вероятно, придется заниматься и этим), а для того, чтобы помочь основать Еврейский университет в Иерусалиме. Чувствую настоятельную потребность сделать что-нибудь ради этой цели". А вот отрывок из письма другу-физику Паулю Эренфесту от 18 июня 1921 г.: "Сионизм являет собою поистине новый еврейский идеал и может вернуть еврейскому народу радость существования... Я счастлив, что принял предложение Вейцмана". Эйнштейн стал для евреев фигурой огромного символического значения. В 1923 г. он посетил гору Скопус, на которой предстояло воздвигнуть Еврейский университет, и его пригласили выступить "с кафедры, которая ожидала вас в течение двух тысяч лет". В письме Паулю Эренфесту от 12 апреля 1926 г. Эйнштейн писал о Еврейском университете: "Верю, что со временем это начинание выльется во что-то поистине великолепное, и, поскольку я теперь еврейский святой, сердце мое ликует". Отвечая еврею -- противнику сионизма, по всей вероятности, в январе 1946 года, Эйнштейн писал: "По-моему, осуждать сионистское движение как националистическое -- несправедливо. Подумайте о том, каким путем пришел Теодор Герцль к задаче своей жизни. Вначале он был подлинным космополитом. Но во время суда над Дрейфусом в Париже он внезапно осознал с величайшей отчетливостью, как ненадежно положение евреев в западном мире. И он имел мужество сделать вывод, что нас преследуют и убивают не потому, что мы немцы, французы или американцы "еврейского вероисповедания", а потому, что мы евреи. Таким образом, непрочность нашего положения заставляет нас держаться вместе, независимо от нашего подданства. Сионизм не защитил германское еврейство от уничтожения. Но тем, кто выжил, сионизм дал внутренние силы перенести бедствие с достоинством, не утратив здорового самоуважения. Не забывайте, что подобная участь, возможно, уготована и вашим детям". В марте 1955 г., менее чем за месяц до смерти, Эйнштейн написал Блюменфельду, который когда-то познакомил его с идеями сионизма, следующие слова: "Благодарю Вас в мой поздний час за то, что Вы помогли мне осознать мою еврейскую душу". Сэм Гронеман был разносторонним человеком: берлинский адвокат, писатель, драматург и выдающийся сионистский деятель, он уехал из Германии и поселился в Израиле. 13 марта 1949 г. к семидесятилетию Эйнштейна он отправил из Тель-Авива письмо. В письме были стихи; вот их перевод: Даже тому, кто не вполне постиг учение об относительности, И кто не утруждал себя изучением систем координат, Даже и ему ясно, Что если человеку 70 лет, А он все еще молод, То тем самым он доказывает свое учение на практике. И когда сегодня Вас осаждают толпы поздравителей, Я тоже без ложного смущения хочу поздравить нас и Вас, Потому, что для страны Израиля Вы без сомнения свой. Auch wer dej Relativitat Lehre doch nicht ganz versteht Und wem die Koordinaten Niemals was zuleide taten. Auch fur diesen doch ergibt sich Wenn man jung noch ist mit siebzig Dann beweist man damit faktisch Jene Lehre doch auch praktisch. Und vvenn heute wohl in Mengen Gratulanten Sie bedrangen, Will auch ich mich nicht genieren Uns und Ihnen gratulieren. Als Unser es gilt er ohne Fehl Dem Volk vom Lande Israel. Эйнштейн ответил; вот перевод его ответа: То, из-за чего другие часто горюют, Ты умеешь воспринимать с юмором, Потому что ты понял: Мы таковы, какими нас сотворил Бог. И напрасно нас карает тот, Кто сам создал наши слабости, С которыми мы, бедные, не в силах совладать, Будь то на вершине успеха или в нужде и несчастье. А ты, вместо того, чтобы с тупой серьезностью творить суд и расправу, Приносишь утешение своими стихами, Так что и безбожники, и праведники -- Никто не обижен. Worum andre sich oft gramen Weisst du mit Humor zu nehmen Denn du hast dir halt gedacht Dass uns Gott so hat gemacht. Der mit Unrecht sich tat rachen Er, der selber schuf die Schwachen Denen wehrlos wir erliegen Ob in Elend, ob in Siegen. Statt mit sturen Ernst zu richten Bringst Erlosung durch dein Dichten Dass die Frevler und die Frommen All auf ihre Rechnung kommen. В архиве Эйнштейна хранится письмо от банкира из Колорадо, адресованное Эйнштейну в Берлин 5 августа 1927 г. Оно начинается словами "Несколько месяцев тому назад я писал вам..."; можно предположить, что Эйнштейн еще не ответил ему. Банкир жаловался, что ученые в большинстве своем отказались от представления о Боге как о бородатом доброжелательном отце, окруженном ангелами, хотя многие честные люди верят и почитают именно такого Бога. Вопрос этот возник в ходе обсуждения в литературном кружке, и члены кружка решили попросить выдающихся людей прислать свои мнения в форме, пригодной для печати. Он добавил, что 24 нобелевских лауреата уже откликнулись, и он надеется также на отклик Эйнштейна. На обороте письма Эйнштейн написал по-немецки (неизвестно, послал ли он ответ): "Я не могу представить себе персонифицированного Бога, прямо влияющего на поступки людей и осуждающего тех, кого сам сотворил. Не могу сделать этого, несмотря на то, что современная наука ставит под сомнение -- в известных пределах -- механическую причинность. Моя религиозность состоит в смиренном восхищении безмерно величественным духом, который приоткрывается нам в том немногом, что мы, с нашей слабой и скоропреходящей способностью понимания, постигаем в окружающей действительности. Нравственность имеет громадное значение -- для нас, а не для Бога". Вот извлечение из письма, которое Эйнштейн написал Корнелиусу Ланцошу 24 января 1938 г. Оно затрагивает ту же тему: "Я начал со скептического эмпиризма, более или менее подобного эмпиризму Маха. Но проблема тяготения обратила меня в верующего рационалиста, то есть в человека, который ищет единственный надежный источник истины в математической простоте". Говоря о тяготении, Эйнштейн имеет в виду общую теорию относительности, плод десяти лет вдохновенного труда -- с 1905 по 1915. Все началось с чувства эстетической неудовлетворенности. Согласно специальной теории относительности 1905 г., равномерное движение относительно. Эйнштейна коробило то "безобразное" обстоятельство, что лишь один частный случай движения является относительным. Если равномерное движение относительно, значит, все виды движения должны быть относительны. Но повседневный опыт показывал, что неравномерное движение абсолютно. Перед лицом таких очевидных фактов человек меньшего калибра пожал бы плечами и решил, что остается лишь терпеть эстетический дискомфорт. Не таков был Эйнштейн. Движимый неотступными эстетическими побуждениями, он по-новому взглянул на повседневный опыт и убедился, к своему удивлению и радости: его можно истолковать так, что все виды движения будут относительны. Здесь не место рассказывать, как это прозрение привело его к уравнениям тяготения дивной красоты. Но это помогает понять, что имел в виду Эйнштейн в письме Ланцошу, когда сообщил о своем обращении в верующего рационалиста, искателя математической простоты, которая была для него равнозначна красоте. Слово "обращен" не должно сбивать нас с толку. Эйнштейн искал красоту во Вселенной задолго до создания общей теории относительности: это ясно уже из того, что сама теория возникла из чувства эстетической неудовлетворенности. Его благоговейная вера в простоту, красоту и величие Вселенной была источником вдохновения в его научных усилиях. Он оценивал научные теории, задавая себе вопрос: если бы я был Богом, создал бы я Вселенную, устроенную таким вот образом? Вот выдержки из двух других писем Ланцошу. 14 февраля 1938 г. Эйнштейн писал из Принстона: "Я сражаюсь с этой основной проблемой электричества уже больше двадцати лет, и совсем пал духом, хотя и не могу оставить ее. Уверен, что нужен вдохновенный подход, который совершенно по-новому высветил бы проблему; я также верю, с другой стороны, что уход в статистику нужно считать временной уловкой, позволяющей лишь обойти фундаментальные вопросы". 21 марта 1942 г. он писал: "Из известных мне людей только Ваше отношение к физике совпадает с моим: вера в постижение действительности с помощью чего-то фундаментально простого и единого... Нелегко заглянуть в карты, которые Бог держит в руках. Но я не могу ни на минуту поверить в то, что Бог играет в кости и использует "телепатические" методы (именно этого требует от него современная квантовая теория)". Как видим, Эйнштейн четко выразил свою неудовлетворенность квантовой теорией с ее отказом от детерминизма и необходимостью довольствоваться вероятностно-статистическими предсказаниями. Он сам был пионером развития квантовой теории, но оставался убежден в том, что требуется и другой способ понимания. В письме Паулю Эренфесту от 12 июля 1924 г. он живо описал глубокое разочарование, никогда не покидавшее его: "Чем больше гоняешься за квантами, тем лучше они прячутся". Чикагский священнослужитель, готовясь к лекции "Религиозные следствия теории относительности", в письме к Эйнштейну 20 декабря 1939 г. поставил ряд вопросов по этой теме. Эйнштейн ответил: "Я не верю, что основные идеи теории относительности могут претендовать на какую-то общность с религией, столь отличной от научного познания. Связующую нить я вижу в том факте, что глубинные взаимоотношения объективного мира можно постигнуть с помощью простых логических понятий. И конечно же, в теории относительности это проявилось в полной мере. Благоговейное чувство, порожденное ощущением логической постижимости глубочайших взаимосвязей, совсем другого рода, чем чувство, обычно именуемое религиозным. Это почтительное преклонение перед замыслом, который выявляет себя в строении материальной Вселенной. Оно не заставляет нас создавать божество по сврему образу и подобию --- персонаж, предъявляющий нам требования и интересующийся нами как индивидуальностями. Во всем этом нет ничьей воли и никакой цели, никакого долженствования, а лишь бытие. Поэтому люди моего склада считают мораль чисто земным делом, хотя и наиболее важным в области человеческих отношений". Приведенное ниже заявление Эйнштейна помечено сентябрем 1937 г. Кроме того факта, что оно имеет отношение к "Проповеднической миссии", ничего больше не известно об обстоятельствах его появления. Возможно, оно было написано по просьбе кого-либо из членов Принстонской богословской семинарии, но это лишь догадка. "Наше время отмечено поразительными успехами научного познания и его технических приложений. Как не радоваться этому? Но нельзя забывать: знания и мастерство сами по себе не могут привести людей к счастливой и достойной жизни. У человечества есть все основания ставить провозвестников моральных ценностей выше, чем открывателей объективных истин. То, что сделали для человечества Будда, Моисей и Иисус, значит для меня неизмеримо больше всех достижений исследовательского и творческого ума. Наследие этих благословенных людей мы должны всеми силами сохранять и поддерживать, если человечество не хочет потерять свое достоинство, безопасность существования и радость жизни". Немецкий черновик нижеследующего обращения находится среди многих бумаг, привезенных в Ле Кок из Пасадены, где Эйнштейн зимой 1932--33 гг. побывал в последний раз. На клочке бумаги не проставлена дата и нет указаний по какому поводу написано обращение. Возможно, это ответ на письмо, а может быть, просто афористическая отповедь кичливым нацистам. Эти слова вполне можно считать обращением ко всем нам: "Не гордитесь тем, что несколько великих людей родилось на вашей земле в течение столетий -- в этом нет вашей заслуги. Подумайте лучше о том, как относились к ним их современники и как вы следуете их заветам". Автор глубоко пессимистического письма от 25 февраля 1931 г., отправленного Эйнштейну в Берлин, сообщил об утрате иллюзий по поводу технических чудес эпохи. Он утверждал, что для большинства людей жизнь -- горькое разочарование, и высказал сомнение в том, что род человеческий стоит продолжать, 7 апреля 1931 г. Эйнштейн ответил: "Я не разделяю Вашего мнения. У меня всегда было ощущение, что моя жизнь интересна, и я не зря ее прожил. Твердо убежден, что вполне возможно и желательно сделать так, чтобы вообще всем людям стоило прожить свою жизнь. Для этого есть все объективные и психологические предпосылки". Конечно, Эйнштейн понимал, что горе -- неотъемлемая часть человеческой жизни. 26 апреля 1945 г. он написал соболезнующее письмо врачу и его супруге, потерявшим внука или, возможно, собственного ребенка. Этот врач активно помогал беженцам из нацистской Германии: "Я глубоко потрясен вестью о страшном ударе, который так внезапно обрушился на вас. Это самое горестное, что может случиться с пожилыми людьми. То обстоятельство, что тясячи других испытали то же самое, не может служить утешением. Я не смею успокаивать вас, но хочу сказать, как глубоко и с какой скорбью сочувствую вам, как и все те, кто знает ваше доброе сердце. Мы живем обычно с ложным чувством безопасности и с ощущением, что мы у себя дома, если находимся в знакомом и заслуживающем доверия материальном и человеческом окружении. Но когда мерный ход повседневной жизни вдруг прерывается, мы осознаем, что подобны потерпевшим кораблекрушение людям, пытающимся удержаться на утлом обломке в открытом море; они забыли, откуда пришли, и не знают, куда плывут. Но если мы вполне постигаем это, жизнь становится легче и нет больше разочарований. Надеюсь, что обломки, на которых мы плывем, вскоре вновь встретятся. Сердечно ваш". А вот фраза из письма Эйнштейна Корнелиусу Ланцошу от 9 июля 1952 г.: "Человек родился в стаде буйволов и должен быть рад, если его не растоптали прежде времени". Ботаник А.В. Фрик нашел небольшой, ранее не известный цветок кактуса в разреженной атмосфере одной из высочайших вершин Кордильер. В изящно написанном докладе он дал цветку название "эйнштейния", и копию доклада послал Эйнштейну. 9 сентября 1938 г. Эйнштейн ответил из Ле Кока: "Дорогой герр Фрик, Вы доставили мне большую радость своим вниманием. Название вполне удачно в том смысле, что цветок, как и меня, не оставляют в покое на заоблачной вершине. С благодарностью за Ваш любезный жест, остаюсь"... Вот перевод стихотворных строк, которые сочинил Эйнштейн и написал под своей фотографией, подаренной старому другу Корнелии Вульф: Куда бы я ни пошел, Где бы ни очутился, Постоянно вижу перед собой свой портрет, На письменном столе, на стене, в виде медальона на шее. И господинчики и дамочки непонятно почему Добиваются автографа: Каждому нужно иметь закорючку От столь высокоученого мужа. Иногда посреди всего этого счастья В моменты просветления я спрашиваю себя: Ты сам спятил? Или другие поглупели? Wo ich geh und wo ich steh Stets ein Bild von mir ich seeh Auf dem Schreibtisch, an der Wand Um den Hals am schwarzen Band Mannlein, Weiblein wundersam Holen sich ein Autogramm Jeder muss ein kritzel haben Von dem hochgelehrten Knaben. Manchmal frag in all dem Gluck Jch im lichten Augenblick: Bist verruckt du etwa selber Oder sind die andern Kalber? С этой фотографией связан занятный случай. Во время второй мировой войны фрау Вульф пересекла океан, чтобы добраться до Гаваны и оттуда попасть в Калифорнию. Корабль остановился в Тринидаде, где английский офицер допросил ее (у фрау Вульф был германский паспорт) и начал осмотр багажа. Ей было известно, что британские власти не разрешают пассажирам провозить фотографии и письма, но не на могла же она не взять с собой фотопортрет Эйнштейна! Когда офицер обнаружил его, он вежливо попросил разрешения взять снимок на время, чтобы сделать копию, переписать стихи и показать своим друзьям. Она сказала, что он вправе вообще отобрать у нее фотографию, но он обещал вернуть сувенир накануне отплытия корабля. Так он и сделал, притом весьма предупредительно: не было больше ни допроса, ни осмотра багажа. Эйнштейн страстно любил скрипку и никогда с ней не расставался. Он предпочитал композиторов восемнадцатого века. Любил Баха и Моцарта; Бетховеном скорее восхищался, чем любил. С более поздними композиторами у него не было духовной общности. Слава привела к тому, что люди стали проявлять настойчивый и порою утомительный интерес ко всем сторонам его жизни. Не удивительно, что когда немецкий иллюстрированный еженедельник в 1928 г. прислал Эйнштейну в Берлин анкету об отношении к Иоганну Себастьяну Баху, Эйнштейн не обратил на нее внимания. Редактор подождал немного и повторил запрос 24 марта 1928 г. В тот же день -- почту тогда доставляли быстрее -- Эйнштейн резко ответил: "Вот что я могу сказать о работе, которой Бах отдал свою жизнь: слушайте, играйте, преклоняйтесь -- и держите язык за зубами". Случилось так, что несколько позже в том же году другой журнал запросил мнение Эйнштейна о другом композиторе, и в ноябре 1928 г. Эйнштейн ответил: "О Шуберте могу сказать только одно: исполняйте его музыку, любите его -- и помалкивайте!" Спустя примерно десять лет прибыла более детальная анкета о музыкальных вкусах Эйнштейна, и на этот раз он ответил обстоятельнее. Сама анкета утеряна, но характер вопросов более или менее ясен из ответов Эйнштейна, помеченных 1939 годом. 1) Больше всего я люблю музыку Баха, Моцарта и некоторых старых итальянских и английских композиторов; Бетховена значительно меньше, и, конечно же, Шуберта. 2) Затрудняюсь сказать, кто значит для меня больше -- Бах или Моцарт. В музыке я не ищу логики. Интуитивно воспринимаю ее, не зная никаких теорий. Мне не нравится музыкальное произведение, если я не могу интуитивно ухватить его внутреннюю целостность и единство (архитектуру). 3) Всегда чувствую, что Гендель хорош, даже изыскан -- но в нем есть какая-то поверхностность. Бетховен для меня чересчур драматичен и в музыке его слишком много личного. 4) Шуберт -- один из моих любимых композиторов, обладающий несравненной способностью выразить чувство и огромную силу в прихотливой мелодии. Но в его более крупных сочинениях мне мешает незавершенность архитектоники. 5) Шуман привлекателен для меня своими малыми вещами -- в них есть оригинальность и богатство чувств. Но несовершенство формы не позволяет мне безоговорочно наслаждаться им. У Мендельсона чувствуется большой талант, но не всегда уловимое отсутствие глубины приводит его порою к банальности. 6) Считаю некоторые песни и камерные вещи Брамса несомненно значительными, также по построению. Но большинство его работ не обладает для меня внутренней убедительностью. Не понимаю, зачем нужно было писать их. 7) Восхищаюсь изобретательностью Вагнера, но отсутствие четкого архитектурного рисунка рассматриваю как декадентство. К тому же, для меня его личность как музыканта неописуемо противна, так что большей частью слушаю его с отвращением. 8) У меня такое ощущение, что Рихард Штраус одарен, но в нем нет внутренней правдивости и он озабочен внешними эффектами. Не могу утверждать, что я вообще равнодушен к современной музыке. Дебюсси изящно-красочен, но его архитектура слишком бедна. Я не могу увлечься такого рода музыкой. Как видим, сочинения композиторов-современников мало затрагивали Эйнштейна. Однако он относился с высочайшим уважением к Эрнсту Блоху и 15 ноября 1950 г., вероятно, в ответ на просьбу высказаться, написал следующее: "Мое знакомство с современной музыкой очень ограниченно. Но в одном я уверен: истинное искусство порождается непреодолимым порывом художника-творца. Я чувствую этот порыв в работах Эрнста Блоха, как и некоторых других более поздних музыкантов". Когда великий дирижер Артуро Тосканини был награжден медалью в январе 1938 года, Эйнштейн написал обращение, которое было, по-видимому, прочитано на церемонии вручения: "Истинным мастером становится лишь тот, кто отдает своему делу все силы и всю душу. Мастерство требует полной самоотдачи. Тосканини наглядно доказывает это всей своей жизнью". В октябре 1928 г. автор письма, адресованного Эйнштейну в Берлин, спросил его, влияют ли музыкальные увлечения на соьершенно иную, главную область деятельности Эйнштейна. 23 октября 1928 г. Эйнштейн ответил: "Музыка не влияет на исследовательскую работу, но их питает один источник -- страстное желание, и они дополняют друг друга тем, что снимают душевную напряженность". Друг Эйнштейна доктор Отто Юлиусбергер, знаток Спинозы и Шопенгауэра, был берлинским психиатром. Понимая все возраставшую опасность, он в 1937 г. одного за другим переправил двух своих детей в США. Почти в последний момент, перед началом постыдной эпохи газовых камер, родителям удалось воссоединиться со своими детьми. Приводим извлечения из писем Эйнштейна Юлиусбергеру и один отрывок из письма Юлиусбергера Эйнштейну. 28 сентября 1937 г. Эйнштейн радостно сообщил Юлиусбергеру из Принстона в Берлин, что его сын уже прибыл в США и что есть обнадеживающие сведения о том, что и дочь скоро получит разрешение на въезд. Поговорив о других вещах, Эйнштейн упомянул о своей научной работе -- поисках единой теории поля, которая охватывала бы гравитацию и электромагнетизм. Вот заключительные абзацы этого письма: "Я все еще бьюсь над той же проблемой, что и десять лет тому назад. Я продвинулся в мелочах, но подлинная цель остается недосягаемой, хотя порою кажется осязаемо близкой. Это тяжело и в то же время целительно, ибо отвлекает от неприятностей повседневной жизни. Я больше не в силах приспосабливаться к здешним людям и их образу жизни. Я был слишком стар для этого, когда приехал сюда, и сказать по правде -- в Берлине было то же самое, а до этого -- в Швейцарии. Я рожден для одиночества, как и Вы, и потому Вы меня поймете". Вот письмо Эйнштейна Юлиусбергеру от 2 августа 1941 г. Юлиусбергеры теперь благополучно обосновались в США: "Счастлив приветствовать Вас здесь после всех этих лет. Я хранил молчание, потому что любая записка от меня навлекла бы опасность на человека в Стране Варваров. Ваш любимый Шопенгауэр как-то сказал, что люди в несчастье не поднимаются до трагедии, а остаются на уровне трагикомедии. Как это верно, и как часто я это наблюдал. Того, кому вчера поклонялись, сегодня ненавидят и оплевывают, завтра -- забывают, а послезавтра -- провозглашают святым. Единственное спасение -- чувство юмора, и мы должны сохранить его, пока дышим". 30 сентября 1942 г. Эйнштейн написал Юлиусбергеру: "Я был глубоко тронут Вашими словами и посылаю Вам свои запоздалые поздравления. Знаю, что не заслужил таких похвал, но меня обрадовали добрые чувства, которыми проникнуты Ваши слова. Верю, что теперь появилась надежда увидеть день, когда невыразимое зло будет как-то искуплено. Но несчастья, отчаяние, бессмысленное уничтожение человеческих, жизней -- этого ничем не возместить. И все же можно полагать, что теперь даже самые тупые поймут: ложь и тирания в конечном итоге не могут восторжествовать. Вы для меня пример несокрушимой силы духа, которую приобретает человек, занятый поисками истины. Мои высшие радости тоже связаны с этими поисками. В вечном содружестве людей такого типа находишь убежище, которое спасает от ощущения безысходного одиночества и отчаяния". В письме Эйнштейну в Принстон в сентябре 1942 г. Юлиусбергер вернулся к событию 15-летней давности -- похоронам тещи Эйнштейна и напомнил слова Эйнштейна на обратном пути с кладбища: "Заключительная фраза прекрасной молитвы "Бог дал, Бог взял, да благословенно будет имя Божие" означает богатство и избыток жизни: она всегда дает и всегда отнимает -- чтобы снова дать". 11 апреля 1946 г. Эйнштейн писал Юлиусбергеру: "У Вас твердая позиция по вопросу об ответственности Гитлера. Я же никогда не верил в те тонкости, различать которые юристы поручают психиатрической экспертизе. Ведь объективно не существует свободы воли. Мне кажется, мы должны защищать себя от людей, представляющих опасность для других, независимо от того, каковы истоки их побуждений. Нужны ли критерии ответственности? Считаю первопричиной пугающего ухудшения этического поведения людей механизацию и дегуманизацию нашей жизни. Это гибельный побочный результат развития научного и технического мышления. Наша вина! Я не вижу выхода из этого бедственного положения. Человек остывает скорее планеты, на которой живет". 29 сентября 1947 г. Эйнштейн вновь пишет Юлиусбергеру: "Слышал от друзей, что на днях Вы отпраздновали -- просто не верится! -- свое восьмидесятилетие. Люди, подобные нам с Вами, -- хотя и смертны, разумеется, как и все остальные, -- не стареют, как бы долго ни жили. Мы никогда не перестанем смотреть детским удивленным взглядом на величайшую Тайну, в которой рождены. Это защищает нас от несовершенства человеческих отношений -- немалое преимущество. Когда утром меня тошнит от новостей в "Нью-Йорк Тайме", я всегда думаю: это все же лучше гитлеризма, с которым едва удалось покончить". В письме Юлиусбергеру от 29 сентября 1947 г. Эйнштейн вспоминает давний случай. Профессор Федерико Энрикес организовал научный съезд в Болонье, на который приехал Эйнштейн. Там он познакомился с дочкой профессора -- Адрианной. Вероятно, она попросила его написать ей что-нибудь на память. Просила она или нет -- но в октябре 1921 г. он написал от руки следующее послание: "Научные исследования и вообще поиски истины и красоты -- это область деятельности, в которой дозволено всю жизнь оставаться детьми. Адрианне Энрикес на память о нашем знакомстве в октябре 1921 г." От письма Эйнштейна Юлиусбергеру 11 апреля 1946 г. тянется нить к одному из приведенных ниже двух писем; в нем речь идет о смертной казни: В письме к берлинскому издателю 3 ноября 1927 г., поясняя свои прежние высказывания, Эйнштейн уточнил: "Я пришел к убеждению, что отмена смертной казни желательна по двум причинам: 1) Непоправимость в случа