---------------------------------------------------------------
     © Copyright Ирина Полянская
     Email: antic(a)comail.ru
     Date: 24 Dec 2003
---------------------------------------------------------------



     В  Теплом  Стане в  однокомнатной  квартире  живет с  матерью странная,
невероятная  девочка,  пожалуй,  красивая,  красивая  даже  сейчас,  в  свои
тринадцать лет, в том самом возрасте, когда в сумрачном, угловатом подростке
начинает  брезжить девушка,  и это ощущение, мы знаем, для некоторых девочек
тяжелее   той  живой,  мягкой,   настойчивой  тяжести,  которую   испытывают
беременные  на последнем месяце;  ребенок,  в  сущности,  еще не  разродился
женщиной,  но  ему уже тесно в своем жалобном  ребяческом  теле,  теснит его
изнутри  тьма другой,  не  по  росту и уму, жизни, будто  ломает хрупкую, но
упорную  кость,  сминает сны,  и  все  это надо претерпеть в  одиночестве, в
сокрытии, тайно приглядываясь к ровесницам в поисках тех же примет смятения.
Вероятно, все  это происходило с Катей,  и происходило куда болезненней, чем
сказано,  чем  было  у ее  немногочисленных приятельниц,  которым по-разному
удалось  сублимировать  это  наваждение:  кто  в  видеоклубе  топтался,  кто
приобретал  спортивные  навыки,  кто  рьяно  исполнял положенную учебу, кого
спасали  родительские  скандалы.  С Катериной все  было сложней, потому  что
девочка была затаенная, угрюмая, физически крепкая. Ближе к тринадцати годам
она  стала  слышать  стук  собственного  сердца,  как  слышит  бомбист часы,
отсчитывающие последние  секунды до взрыва, будто стучало оно  не в теле,  а
повсюду  и  все могли его услышать, если  хорошо  прислушаться.  Нарастающий
страх  и отчаяние  одинокого существа, которое, как  ни силилось,  не  могло
заинтересоваться  предложенным  набором  подружкиных интересов, должны были,
казалось,  в  клочья   разнести  ее   такое  прочное  существо,  но  природа
своеобразно  позаботилась  о  Кате...  В  переполненной  впечатлениями  душе
открылся  некий  клапан,  по которому  ринулась  прочь  от  жизни мысль: так
преступник,  страшась  возмездия, бежит не в  распахнутые настежь  ворота  и
открытые двери, а  устремляет  свой  бег  к высокому забору, просачивается в
щель, которую  раздвигают для него  отчаяние и надежда, а преследователи, не
имеющие таких надежды и отчаяния, застревают в щели.
     Никто не  замечал, что  глаза ее  часто делались неподвижными, будто  у
слепой, что взгляд ее,  до того  буквально взывающий о  помощи, притупился и
закрылся, уйдя вовнутрь, как лезвие  складного  ножа, что зрение ее покинуло
мир и увело  душу во тьму, где  она и нашла себе  источник  света,  а почему
нашла - непонятно.
     Может быть, Нина, ее мать, уборщица, в пору беременности, надо сказать,
в скверную для нее пору, ибо человек, который  должен был стать Кате  отцом,
покинул ее так же  стремительно  и деловито, как и появился на  горизонте ее
жизни, может, в ту горькую пору мать Нина, не зная куда притулиться со своим
горюшком,  распирающим  простое  сатиновое  платье,  зашла  в  кинотеатр  на
двухсерийный фильм и в какую-то странную секунду образ главного героя проник
в дремлющее сознание ее будущего ребенка, высек в нем  искру?... Мы  никогда
не знаем, что и когда пробудило нашу  память  ото  сна,  что  и когда  стало
причиной того  или иного поступка, а то и целой судьбы, какое  из летящих по
ветру  семян  примется в  нашем существе.  Но  мы  знаем странное  и щемящее
чувство  совмещения  двух временных пластов,  чувство п о в о р о т а, почти
запредельное  чувство, знакомое  каждому, -  может  быть,  в эту  загадочную
минуту  человек  оказывается  на  пороге  раскрытия  какой-то важной  тайны,
разгадка  которой равняется разгадке самой  жизни? Такое чувство появилось у
Катеньки, когда она читала о Петре I; она чувствовала, что в его личности, в
текстах  о  нем  скрыт ребус, решив который,  она  все узнает.  Никакой  ему
пра-пра и так  далее  внучкой она  быть  не могла,  не  было  между  ними  и
духовного  родства, потому  что  у  Кати  предполагаемо-огромная энергия  ее
существа  ушла  вовнутрь,  скрылась  в  атом, а  не вылилась,  как  у  того,
просторно  и вольно во  всю горизонталь родины.  Возможно, если бы  Катерину
отрочество застигло не в такие сонные времена, не в таком подводном царстве,
где  все было видно  сквозь какую-то уродливую, чадящую  дымку, может, она б
уже с маузером ходила  при продотряде? Скакала бы на  сивке по долинам и  по
взгорьям? Но кони ее, стреноженные, мирно паслись, а товарищ маузер на корню
превратился в кочерыжку в скучных  устах  литераторши. Мать  же родная  была
далеко именно потому, что существовала в этой же комнате, и не с чего было о
ней  мечтать,  держась  детской  мечты,  как  перил,  сходить  потихоньку  в
незнакомую  пучину.  Мать  и  сама стеснялась  Кати,  стеснялась  того,  что
уборщица, что собирает в подсобку всякую дрянь и  тащит ее домой - бывало, с
Катериной  случалась  истерика,   когда  мать  принималась   уговаривать  ее
примерить какой-то  выцветший плащ, совсем целый. Стеснялась,  но  что  было
делать - на  ней  самой был пиджак с барских плеч, а уборщица, между прочим,
она была прекрасная, последняя могиканша,  скоро  уже таких не станет и  мир
окончательно зальет грязью. А Катенька уже чувствовала себя с  головы до ног
завернутой в пурпурный плащ т  о г о человека, и  она бежала с ним  из этого
мира...
     И все  же  - почему с  ним?  Может,  потому, что  "в моей пятке щекочет
Людовик XIV" (А.Вознесенский).  Почему она стала читать про него, сделавшись
исследователем его жизни? Может, это не она выбрала себе героя,  а он выбрал
ее, последнюю в числе своих бесчисленных жертв, откликнувшуюся своей детской
кровью на кровь, пролитую  три века тому назад. Он ее выбрал,  а не она его,
ведь если бы право выбора было дано  Кате, а не какому-то року, то Катерина,
как обычная все же девочка, выбрала б себе в герои рок-звезду или очкастого,
забитого  одноклассника  - как  все  же  необычная.  Ожила  в  ней  какая-то
старинная баллада:  как вурдалак полюбил молодую девушку и стал приходить  к
ней, пить ее кровь. Крепкая и сильная Катенька не похудела и не изменилась в
лице, так же яростен был румянец на смуглом лице, так же густы черные волосы
и  размашиста  походка.  Соседи  иногда  слышали  крики,  доносящиеся  из ее
квартиры, но не  придавали им особого значения. Дело было  в том, что этажом
ниже звучали  такие же вопли:  там уже второй год готовилась к поступлению в
театральное училище еще одна красавица, разучивала в лицах  басни Крылова. А
мамы в это время не было дома, она посыпала  дустом ковш  мусоропровода и не
могла  видеть,  какая дрожь  сотрясает в эту минуту тело ее дочери, когда та
импровизирует вслух под впечатлением одной ей видимых картин, когда  кричит,
обратясь к стене, точно это не стена, а зала слушателей:
     -  ...Прибежал   Аркашка  Чуднов,  хранитель  казны  потешного  войска,
которого  Петр  окрестил  именем  князя  Ромадановского, он  принес в сапоге
требуемых  жаб...  Твари  клокотали,  чавкали, как  вода  в сапогах гиганта,
идущего  вслепую   по  болоту,  твари  грызли   друг  друга,  карабкаясь  по
голенищу... Петр принял от великого князя  сапог, принюхался и высоко поднял
его,  как  кубок  с пенящимся  вином,  и одна жаба, издав клич освобождения,
прыгнула в воздух и грянула оземь. Петр накрыл сапог огромной своею ладонью.
"Фельдмаршала ко мне!" -  гаркнул  он.  Крик подхватили, понесли от редута к
редуту, и не успел он дозвучать в последних  рядах  воинства Петрова, как от
массы  пеших  отделилась  черная точка,  стремительно  покатилась  по  полю,
постепенно превращаясь во  всадника, летящего на коне... Меньшиков доскакал,
соскочил с коня.
     - Не выиграешь сей битвы, пожалую тебя тварями  за пазуху,  - прохрипел
Петр. Он  схватил  верхнюю  тварь в кулак  и с  выдавленными  внутренностями
поднес ее к  самому  носу Алексашки. Тот заморгал,  побелел,  сжал  зубы.  -
Раздавлю, как сию  жабу, -  прошептал Петр. - Вон  с  очей моих. - Алексашка
кивнул,  зло  глядя  на государя,  вскочил  на  коня  и полетел прочь.  Петр
наклонился, вытер  руку о  траву и потряс сапог.  Твари, цепляясь  лапами за
ботфорт, посыпались в траву. Петр разогнулся.  Бросил молниеносный взгляд на
толпу  военачальников,  окружавших   его.  Стало  совсем  тихо.   Вдруг   он
расхохотался.   Толпа,   издав   смешок,  закашлялась  и   тоже  разразилась
настороженным смехом. Драли глотки усердно, до  слез, до  задыхания...  Смех
как подрезанный исчез с лица Петра, и вояки  захлопнули рты. Петр вскочил на
коня.
     - Голуби мои! Час настал! Бог смотрит на вас!..

     Откричав,  Катенька  отдыхает,  пристально  глядя  на стекло  серванта,
словно за ее собственным блеклым отражением должен появиться еще один лик, а
в  это  время  эстафету  крика  принимает  другая  девочка..."Ты сер,  а  я,
приятель, сед!" - горланит она, гримасничая перед  зеркалом, пытаясь придать
своей уже заматеревшей в глянцевитой прелести физиономии выражение сарказма.
Так они обе кричат,  то  одна,  то  другая,  выражая свой  посильный протест
против  куцей,  бесцветно   и  мелко  задуманной  жизни,   за  которой  едва
угадывается другая - цветущая, породистая, с неизменными величинами.
     Пока Катя  кричит  во все  горло и во всю  ширь  своих  легких, терпкий
осенний ветер, срикошетив от каменных гирлянд, висящих в тумане, поднимается
по   спирали  вверх,   набирая  силу,  раздувая  багровые  облака,   и  тучи
заволакивают  небо надолго.  Как ни  выглянешь  в окно  - туманными  грядами
накатывают друг на друга тучи - в октябре, декабре,  апреле... Иногда  вдруг
раскроется синева, и тогда  начнешь опять думать о том, что нечего надеяться
на  вечную жизнь, потому  что вот он перед тобой, этот вечный  холст.  Синяя
ткань  нигде  не  морщит,  не  прогибается от тайной тяжести того  света,  в
котором, если верить старым книгам,  с удесятеренной силой отражается этот и
в котором,  если им верить, гуляет в райских кущах - с  одной точки зрения -
или в кипящей смоле - с другой - мучается герой Катенькиных  дум... Но  если
вдуматься, если  уйти с головой  в  бескорыстную мысль, если встать на такой
глубине, где  ее  как бы  не существует,  видишь, как  все  эти точки зрения
плавно  сужаются журавлиным клином, летят, летят и летят на солнечный диск и
растворяются в нем, поэтому  оставим Катю ее первой любви,  не делая никаких
далеко идущих выводов, тем более что не так уж далеко они идут.

     1


     4





Популярность: 17, Last-modified: Wed, 24 Dec 2003 09:12:56 GMT