---------------------------------------------------------------
     © Copyright Дина Рубина
     Email: web(a)dinarubina.com
     WWW:  http://www.dinarubina.com
     Date: 04 Apr 2004
     По изд.: Дина Рубина. Когда  выпадет   снег:  Рассказы.  Повести.   -
     Екатеринбург: У-Фактория, 2001.
     OCR: Лариса Петрик
---------------------------------------------------------------


     Когда-нибудь я обязательно опишу его.
     Раскрою толстую тетрадь в клетку, чуть-чуть отступлю от края и подумаю,
с чего бы начать...
     Да, когда-нибудь я обязательно опишу его. И, безусловно, начну с глаз.
     "Глаза у него были, - напишу я, - как у выжившего из ума декабриста". И
это будет  началом его портрета. А потом  мне надоест писать,  я отвернусь к
окну, за которым будет  надлежащее время года -  зима или осень, а еще лучше
лето, - и вспомню  наш последний разговор (хотя разговором его вряд ли можно
назвать, да мы, пожалуй, и вообще никогда не беседовали с ним как нормальные
люди...).
     ...Это была пустая аудитория,  та самая, с пианино  у окна. Я  сидела и
переписывала вопросы к семинару. И вот тут заглянул мой обожаемый Алтухов.
     Он был  ужасный урод, самый настоящий обаятельный урод.  Глаза  у  него
были настолько  широко поставлены,  что находились ближе  к  вискам,  чем  к
переносице.   И   казалось,   природа   предусматривала   наличие   третьего
циклопического  глаза,  но  потом  забыла  его   ввинтить,  и  место  теперь
пустовало. Глаза были круглые, черные, как  у встревоженного цыпленка. Ходил
он   ссутулившись,  не   спеша  и   слегка  враскачку,  отчего   создавалось
впечатление,  что этому  неприкаянному  человеку абсолютно нечего  делать  и
некуда деть себя...
     - Здравствуй, Диночка!  - сказал  он и вошел.  - Как дела?  Давно  мы с
тобой не говорили...
     - Да? А разве мы когда-нибудь вообще о  чем-нибудь говорили? - спокойно
спросила я.
     -  Слушай,  слушай, я расскажу сейчас  что-то интересное.  - Он сел  за
пианино.
     Я подошла и стала рядом. А он сидел, повернув  голову  к окну, и, легко
аккомпанируя себе короткими аккордами, насвистывал какую-то  песенку.  Долго
насвистывал.
     -  Ну? - наконец спросила я.  -  Внемлю. Ты, кажется, собирался  что-то
поведать мне.
     - А? Чего?  - рассеянно спросил он, перестав играть и недоуменно смотря
на меня. Я молча улыбнулась.
     - А, ну да! Вот послушай песенку... - И он, опять засвистев, отвернулся
к окну, думая о чем-то своем.
     Я обошла пианино  и заглянула  в  глаза уроду Алтухову. И  опять он мне
напомнил сумасшедшего декабриста, который день и ночь стонал: "Погибла идея!
Погибло дело!"
     - Вот  так тебя доконало это восстание на Сенатской  площади, - сказала
я.
     Он кивнул,  продолжая осторожно подбирать какие-то гармонии.  Он всегда
кивал, когда не слушал. Я думаю, это для того, чтобы ему не мешали думать...
     Он был талантливый и смешной. На мой взгляд - редкое и милое сочетание.
Я  не могу  сказать определенно, в чем выражался его  талант.  Он был  очень
музыкален, он был, как  говорится  среди  музыкантов, "слухачом".  Но не это
главное.  Он принадлежал к  той  породе  людей,  которые  способны мгновенно
воплощать в слова  и  жесты  все  удачное  и прекрасное,  что мелькает  в их
воображении,  воплощать метко и образно, не  тратя  времени  на режиссуру. У
него  получалось  все  так  легко и  свободно,  словно он долго репетировал.
Алтухов изумительно владел своим  телом, интонациями своего голоса,  мышцами
своего лица и  мог моментально воспроизвести любой увиденный где-то жест или
движение,  любой  услышанный  разговор.  Он  изображал   так,   что  мы  все
обалдевали. Он чертовски  захватывающе рассказывал всякие небылицы  из своей
жизни.  И  мы  верили.  И  мы хохотали. И  глядели  на  него  восторженными,
влюбленными глазами.
     И  вдруг он уходил. Он поднимал воротник своего синего плаща,  брал под
мышку  футляр  со  скрипкой   и   уходил  по  узенькому  тротуару  прочь  от
консерватории, не появляясь в ней неделями.

     О существовании Юрки я узнала в тот день, когда у нас пропала лекция по
"Анализу  музыкальных  форм".  Бог   знает  из-за  чего  пропала  -   то  ли
преподаватель заболел, то ли очередное мероприятие на кафедре проводилось, -
мы толком и не узнали. Алтухов  как-то сразу заморочил мне голову,  и мы  от
нечего делать пошли мотаться по магазинам.
     Это  было  очень  увлекательное  путешествие.  "Пойдем   знакомиться  с
манекенами!  - сказал Алтухов. - Заведем себе парочку  друзей. Они прелесть,
эти манекены, знаешь? Вежливые, милые, без претензий на духовное богатство".
Я засмеялась.
     В витрине  магазина музыкальных инструментов стояла девушка-манекен  со
скрипкой.  Шейка скрипки  покоилась  на  ее  раскрытой  гипсовой ладошке,  а
удивленно-приветливые гипсовые  глаза  созерцали  пульт,  на  котором  стоял
перевернутый  вверх  ногами  "Самоучитель  игры на баяне".  Манекен  не  был
приспособлен  для  демонстрации  музыкального  инструмента и  был  похож  на
девушку, играющую  в "стоп-замри!".  Правая рука  с  нечеловечески  длинными
пальцами указывала  на  левую, и девушка как бы предлагала  нам взглянуть  и
подивиться, что это за штуковину вставили ей между шеей и кистью левой руки.
     - Слушай,  слушай! - вдруг воскликнул Алтухов и остановился.  - Как мне
грустно от  этой девушки! Почему? Наверное, потому, что мы  с ней похожи.  А
знаешь чем? - Он засмеялся.
     - Тем,  что одинаково разбираетесь в скрипичном репертуаре! -  съязвила
я.
     - Тем,  что она успела сделать в жизни  примерно  столько же, сколько и
я... - не обращая внимания да  мой выпад, серьезно сказал он.  - А ведь  она
существует гораздо  меньше, а? - И задумался, поеживаясь  от  ветра и  пряча
подбородок в ворсистый коричневый шарф.
     Мы обошли еще  несколько магазинов, и вот тут я заметила, что его тянет
в отдел игрушек. А меня туда почему-то не тянуло. Я с  трудом затащила его в
отдел  верхней  одежды и  заставляла держать вешалки,  пока примеряла всякие
пальто...
     Рядом  со  мной  какая-то  маленькая  толстая женщина  крутилась  возле
зеркала, пытаясь увидеть в  нем свою спину,  вернее,  хлястик  на  спине. Ее
светлые волосы были скручены желтой  резинкой  на затылке в пучочек, а  зубы
почему-то  росли здорово  вперед. Очень вперед. Признаться,  я  еще в  жизни
своей  не видала женщину с  такими короткими толстыми ногами  и чтобы зубы у
нее настолько росли вперед, что казались самым важным органом осязания.
     Я аккуратно  повесила  пальто  на вешалку, которую  Алтухов держал, как
робот, беспомощно оглядываясь в толпе женщин, и тихо сказала:
     - Алтухович,  знаешь, если бы у меня была  такая внешность, я бы уже не
покупала себе пальто. Я бы уже ничего не покупала.
     - Ей холодно зимой, понимаешь... - ответил он.
     - Но если  ты когда-нибудь заметишь, что у меня стали такие ноги,  убей
меня, пожалуйста.
     - Отстань, - сказал он и все-таки пробился в отдел игрушек.
     Я  бы  могла спросить, для  кого  это он  старается.  Может  быть,  для
племянника  или  какого-нибудь  соседа.  Но  мы  с  ним  вообще  никогда  не
разговаривали   нормально,  поэтому  я  только  кивнула  в  сторону  пестрых
коньков-качалок и сказала:
     - Может быть, лошадку купишь?
     - Да ну... - отозвался он, рассеянно оглядывая прилавок. - У Юрки и без
этого столько лошадей, что он вполне может сколотить конармию.
     На полпути к трамвайной остановке мы нашли на асфальте живую тепленькую
летучую мышь. Алтухов держал ее на ладони, приподнимая то  одно перепончатое
крылышко, то другое, и  что-то долго объяснял мне, - наверное, объяснял, как
можно летать при помощи таких штук. А я все время смотрела на него и думала,
что если бы старик Алтухов закрыл минут на пять один глаз,  а другой оставил
открытым, то он бы стал похож на слепого рапсода со звездой во лбу. То  есть
она сначала вроде бы сияла во лбу, а потом скатилась на висок под бровь.
     Мы решили положить мышь  в  водосточную  трубу. Наверное, ей  там будет
уютней, ведь, надо полагать, у летучих мышей  несколько иные взгляды на уют,
чем  у нас. Впрочем, потом, на остановке, Алтухов  вспомнил о  ней и сказал:
"Зря  мы  ее  в  трубу  положили, там темно.  Она  еще  подумает,  что  ночь
наступила, вылетит и расстроится..." Он провел ладонью по лицу сверху  вниз,
как  актер, надевающий  маску  расстроенной летучей  мыши, и  я  засмеялась,
потому  что  вместо  великого комика  и  трагика  Алтухова  на меня круглыми
испуганными глазами смотрела расстроенная летучая мышь... Так мы ничего Юрке
в тот день и не выбрали.
     А самого Юрку  я увидела  на  ноябрьской демонстрации. Нам было  ведено
собраться  ровно  в восемь  возле  консерватории, а я  почему-то явилась  на
полчаса раньше, стояла и злилась  на себя.  И тут подходит Алтухов и за руку
держит мальчишку,  который  время  от времени  от радостного ожидания  очень
высоко подпрыгивает.
     - Это Динка, - сказал ему про меня Алтухов. -  Вы, дети,  постойте, а я
на минутку в киоск. За сигаретами.
     - Хорошо твоему  Алтухову! - сказала я  мальчику. - Он думает, если ему
целых двадцать  семь лет и  он где только по свету  не мотался,  так уж всех
людей можно детьми обзывать...
     - А оркестр  будет?  - радостно спросил парнишка  и подпрыгнул. Здорово
высоко он прыгал.  И выговаривал букву "р". А я очень уважаю детей, которые,
вопреки шаблону, выговаривают букву "р".
     - Ну, это зависит от того, как тебя зовут, - ответила я.
     -  Юр-р-р-ка!  -  заорал  он.  Он  безумно  хотел,  чтобы  заиграл  наш
студенческий оркестр, наверное, Алтухов обещал.
     - Будет, будет. Сейчас выйдут наши  молодцы и начнут дуть в свои трубы.
Морды у них станут красными, а трубить  они будут так фальшиво, что даже  ты
услышишь. Но тебе, я понимаю, все равно...
     У  меня  создавалось  впечатление, что прыжки  в  высоту  были  главным
занятием  в  его  жизни.  Он  сосредоточивался,  вытягивал  руки по  швам  и
подпрыгивал вверх солдатиком.
     - Ты опять?! - грозно крикнул Алтухов. В зубах у него торчала сигарета,
и глаза были  круглые и веселые. - Я предупреждал тебя, ты ударишься головой
о звезды, и тогда я ни за что не отвечаю!
     -  Где же звезды? -  тихо и испуганно  спросил  Юрка, прикрыв  ладошкой
затылок.
     - Ну, тогда собьешь с ног Динку-пианистку. А ей, как летчику, без ног -
никуда. На педали-то как нажимать?
     - Она на велике ездит? На гончем?!
     - На легавом,  - ответил этот великий воспитатель Алтухов. - На легавом
с отвислыми ушами.
     Он взглянул на  меня  своими  дурацкими  круглыми  глазами. На этот раз
взгляд был насмешливым и ласковым. И это было особенно оскорбительно. Потому
что  я знала: это его дар  -  сказать  что-нибудь настолько образно и метко,
чтобы  слушатель сразу  увидел сказанное  в  действии. И я знала, что сейчас
представляюсь Юрке верхом на смешном легавом велосипеде  с  отвислыми ушами.
Уж  не  знаю,  каким  он  казался  Юрке,  этот  велосипед, но лично  мне  он
представлялся довольно ясно...
     -  Слушай, знаешь что! -  разозлившись и от растерянности не зная,  что
ему ответить, выпалила я. - Вынь, наконец, свои руки  из карманов плаща! Это
неприлично!
     -  А,  вздор...  - не  вынимая рук  из карманов, лениво  ответил  он. -
Предрассудок с тех времен, когда какой-нибудь ковбой  носил в  кармане плаща
огнестрельное оружие. Тогда было просто страшно, если навстречу шел человек,
засунув руки в карманы.
     Оказывается,  у  них сегодня была разработана целая программа действий.
После  демонстрации  - просмотр какого-то нового  цветного  художественного,
потом -  катание на самой большой карусели в мире, той, что в парке культуры
и отдыха (сколько помню себя, карусель запускал один и тот же пьяный дядька,
понятия не имеющий  о времени, в результате  чего одна группа детей каталась
полчаса,  другая  -  десять  минут),  и  в  заключение,  как  мощный  аккорд
"Богатырской симфонии" - сто граммов крем-брюле в кафе "Снежинка"!
     - Если вы не пригласите меня с собой, - пригрозила я, - вы будете иметь
дикий скандал!
     И они  испугались.  И  пригласили меня с  собой. Мы  сидели под красным
пластиковым  тентом и  копались  ложечками в  тонконогих розетках. Солнечные
лучи, проникая сквозь  тент,  полыхали на  юркиной и алтуховской физиономиях
алым пламенем.
     - А ведь ты сегодня еще ничего не наврал, - заметила я. - Ну-ка, давай,
начинай, рассказывай.
     - А что? Как я тонул этим летом, рассказать? Только держитесь  покрепче
за ложки,  а то упадете со стульев.  Этим летом я отдыхал в... - и замолчал.
Как будто задумался. Это он всегда нам так нервы трепал.
     Я подождала немного и нетерпеливо спросила:
     - Так где ты отдыхал этим летом, старый черт?
     -  В  горах,  - сказал  он и посмотрел  на нас своими  круглыми черными
глазами,  расставленными  настолько  широко,  что они  были  похожи  на  два
удаленных друг от друга маяка  в штормующем море. - Понимаете, дети, - тихим
и  красивым голосом  сказал  он,  -  представляете, дети... Снег  - и  белые
березы!
     Это  в  горах-то  белые  березы!..  А  впрочем,  не  берусь  утверждать
обратное. Он так  красиво рассказывает,  вернее, он так  красиво показывает,
этот врун Алтухов!
     -  Речка там -  чокнутая. В  ней не то  что купаться  - умываться  было
невозможно. Того и гляди, наклонишься,  а голову оторвет течением и понесет,
как божье яблоко, - только глазами вращай. Ну, и играли как-то мы с ребятами
на берегу в волейбол. И вдруг мяч ветром на воду снесло. Я наклонился, чтобы
рукой достать, оступился и - шарах! - в воду.
     Он  замолчал. Но живой же он был, этот Алтухов, сидел же сейчас рядом с
нами!
     - Метра  два по инерции, ничего не понимая, плыл за мячом, а  потом так
скрутило, завертело,  что не  до мяча стало... Меня на камни несет, я за них
цепляюсь, а они  скользкие, холодные, острые,  только руки  все поранил. Тут
меня  опять  подняло, вынырнул  и ослеп  - солнце вверху тяжелое,  охристое,
падает на  голову,  как кулак. "Нет!  - думаю, - сволочь! - думаю. -  Ах ты,
сволочь!" Не помню, что дальше. Кажется,  швырнуло меня на камни у берега, я
мертвой  хваткой во что-то вцепился, выполз. Выполз - труп.  Упал в какие-то
кусты  и сижу, как кусок студня. Сижу и все... Подбегают ребята, говорят: "А
здорово ты за этим мячом  плыл, мы по берегу бежали, спорили: поймает или не
поймает.  Ну на кой  тебе этот  мяч сдался?" А я сижу на колючках,  обхватил
голову порезанными окровавленными руками, плачу и смеюсь...
     Я  смотрела на Юрку.  Он  спокойно слушал, он  совсем  не волновался за
Алтухова, он,  наверное,  думал,  что  с  его  Алтуховым никогда  ничего  не
случится.
     На следующий день Алтухов явился в консерваторию позже обычного. Он был
в очень линялой зеленой рубашке.
     - Я ее постирал так тихонько, ласково... - объяснил он. - А она взяла и
слиняла. Вот дура, а? - и смеется.
     Я отозвала его в сторону.
     - Признайся, злостный  алиментщик Алтухов, это  твой ребенок? -  грозно
спросила я.
     - Это  не  мой ребенок, - ответил он. - Но  это  - мой  сын.  Я понятно
объясняю?
     - Ну, конечно! - сказала я. - Ты украл его, когда кочевал с пушкинскими
цыганами.  Разве не так? "Цыганы шумною толпой  по Бессарабии кочуют..." Или
Юрка - сын несчастной падшей женщины, которую ты наставил  на путь истинный,
а потом великодушно взял в жены с ребенком?
     -  Не дай бог  на ней жениться, -  вдруг серьезно  и  как-то  брезгливо
сказал он.  - Это - ужасная женщина,  а что касается Юрки, ты почти права: я
собираюсь его отнять  и  воспитывать...  А  ты  - клопик. - Он легко  провел
указательным пальцем по моему носу, от переносицы до кончика. - Она когда-то
была моей любовницей, ясно?
     - Алтухов, я маленькая  первокурсница, - сказала я. -  Любовница -  это
непонятное слово.
     - Добро, - коротко ответил он и забрал у меня конспект по истории.
     Забрал конспект и  пропал на неделю.  Нет и  нет  его... Сначала  я все
выглядывала в окно на узенький тротуар - не появится ли  его  синий плащ, но
он не появлялся. А мне ужасно  был нужен конспект по истории! Впрочем,  чего
врать! Какому студенту  нужен  конспект  в  середине семестра... Я узнала  в
деканате  его  адрес  -  Алтухов  снимал  комнату в старом городе -  и после
занятий поехала к нему.
     В  этот день лил сумасшедший  скачущий  дождь.  Он прыгал по тротуарам,
сбегал у обочин  в  кофейные  реки  и  мчался  дальше,  барабаня  по листьям
деревьев.
     Я стояла на  остановке автобуса и  наблюдала  за  хромой  пегой псиной,
которая обнюхивала мокрые  скамейки  и заискивала перед  прохожими, особенно
перед  какой-то  молодящейся старухой с  цветным зонтиком. Старуха  время от
времени  отпихивала собачонку  левой ногой в черном резиновом  сапоге,  и  с
собачонки от толчков лились потоки воды.
     - Кто  не любит собак,  тот не  достоин звания  человека! -  сказала  я
старухе. - Так говорил Сент-Экзюпери.
     Сент-Экзюпери этого не говорил. Это сказала я.  Но моего авторитета для
нее было  явно недостаточно. Поэтому  я метнула в  старуху своей  цитатой  и
пригвоздила ее  именем Сент-Экзюпери. А я не знаю, может быть, Сент-Экзюпери
сказал что-нибудь такое... Ну почему одна  и та  же мысль не могла прийти  в
голову мне и писателю Сент-Экзюпери!
     Потом  я купила  в магазине  бублик  и минут  десять  гонялась  за этой
собакой,  пытаясь  накормить ее.  А  она не  брала.  Она  смотрела  на  меня
тоскливыми рыжими глазами и,  наверное, думала: "Слушай, ну отстань! Слушай,
ну чего ты прицепилась?"
     Алтуховскую  калитку  я  долго  не  могла найти, потом  меня  завели  в
какой-то тупик и показали длинный одноэтажный дом. В нем жило много семей, и
Алтухов снимал угловую комнату.
     Он увидел меня и испугался.
     - О господи! - сказал он. - У тебя крылья промокли!
     Он снял с меня плащ и повесил его на  вешалку в общем коридоре. Давно я
таких вешалок не видала - черные оленьи рога, похожие на худые двупалые руки
калеки. Они тянулись со стены вперед, будто просили подаяние...
     - Умер Леня Вайнер, - просто сказал Алтухов.
     - Леня Вайнер? - растерянно переспросила я.
     - Да, от менингита... Глупо, что умер Леня Вайнер...
     Я молчала и боялась  спросить его, кто такой Леня Вайнер. Наверное, это
был кто-то из его старых друзей. Он думал, этот чудной Алтухов, что все люди
должны знать и понимать  друг друга и очень горевать, когда с кем-то  из них
случается беда... Если бы я подошла к Алтухову  и сказала, что какому-нибудь
Пете Сидорову  позарез нужен синий алтуховский плащ, то он, я думаю, даже не
спросил бы,  кто  такой  Петя Сидоров  и  на  черта  ему дался  личный  плащ
Алтухова. Он бы просто спросил: "На каком транспорте к нему добираться?"
     На старом  алтуховском  диване спал Юрка. Его большая голова на подушке
была, как золотистый стриженый шар, а одна тонкая рука лежала поверх одеяла.
     -  А тут  еще Юрка, дьявол, простудился... -  шепотом сказал Алтухов. -
Температура три  дня  держалась, а  сегодня вот упала... Разбудить его? А то
узнает, что  ты  приходила,  и  будет  обижаться. Знаешь, как часто он  тебя
вспоминает!
     - Ты  думаешь,  я на  полминуты зашла?  - сказала  я. - Я сто лет здесь
сидеть буду, он еще успеет проснуться.
     Я подошла  к  столу  и придвинула  к  себе  листок,  записанный нелепым
алтуховским почерком.
     "Вот  так  да! - подумала я.  -  Вот так новости!" Он пробовал сочинять
акростих на мое  имя. И так  странно было смотреть на эти буквы,  написанные
его рукой  и  складывающиеся в  удивительно знакомое звукосочетание, которым
называлась на этом свете я:

     Д  -  давай  подумаем,  нужна ли  нам  зима?  И  -  и  снег  на  крышах
мертвенно-холодный, Н - ненужный в отношениях туман...

     Строчка на букву А не получалась.

     - А - Алтух, поэт ты никуда не годный! - подытожила я.
     - Ну и не вмещается в ритм.  Мы сидели с ним на одном стуле, потому что
больше сидеть было не на чем.
     Сидели, опираясь друг о друга спинами, и шепотом разговаривали. То есть
мы не разговаривали, а переругивались. Я его ругала, а он молчал или говорил
в ответ какую-нибудь глупость. Вот не мог он мне как-то достойно дать отпор!
Всем мог, а мне нет, и это удивляло.
     Я вспоминаю, как  однажды все  мы сидели в  тридцать шестой аудитории и
Сашка  Белоконь,  взгромоздившись на стол, рассказывал про свои знакомства с
известными людьми.  Как  он с кем-то из  них рубал в ресторане  яичницу. Нам
всем  было противно... И  вот тогда  уставший  Алтухов, неторопливо протирая
носовым платком струны на скрипке, сказал ему вдруг негромко и ласково:
     - Эх, Белоконь... - как будто с сожалением сказал он. - Ну, какой же ты
Белоконь? Ты просто серая лошадка.
     И  мы все вокруг  застонали от восторга и от обожания. А Алтухов бросил
протирать струны,  положил скрипку в футляр и вышел из аудитории. Он  всегда
умел  уходить  так,  что всем  хотелось  вскочить и  побежать за ним следом,
вернуть его. А это, я считаю, дар божий - уметь уйти так вовремя, чтобы всем
захотелось тебя вернуть.
     Мы сидели  спиной друг  к  другу,  я  чувствовала его горячее  плечо  и
думала,  что  вот он, Алтухов,  старый и одинокий человек.  Ему уже двадцать
семь лет, а, кроме Юрки, у него в этом городе ну никогошеньки.
     - Когда я ушел из института живописи... - начал он шепотом.
     - Ты,  должно быть,  врешь,  Алтухов, - перебила  я,  -  наверное, тебя
оттуда просто выгнали за то, что ты не умел рисовать.
     - Рисовать?  - переспросил  он  и  улыбнулся.  -  Я был на скульптурном
отделении... Ну, впрочем,  да, и рисовать... Там есть такой предмет. Один из
основных... - Он замолчал.
     - Ты хотел что-то рассказать...
     -  А?  Да  нет, я просто вспомнил...  Нам  в институте позировала  одна
пожилая  женщина.  По  профессии  она  была  учительницей  биологии.  Спиной
позировала... Спина у нее была худая, и под  левой лопаткой какой-то шрам...
Жаловалась,  что  живет  в  коммунальной  квартире,  что  соседи  пьяницы  и
скандалисты,  и  она мечтает  подработать  и сделать  в  своей комнате толще
стенки. Поэтому  и позирует. "Вот так я докатилась до вашего института..." -
говорит.  Чудаки, почти  все  они  считали  позирование  чем-то  зазорным...
Нервная, издерганная женщина... Чуть что - плачет. А город менять  не хочет.
"Как выйду на Неву..." - говорит,  и опять  в  слезы... Единственная мечта в
жизни - подработать и сделать толще стенки. В этом что-то есть, а?
     -  Ничего  в  этом нет, -  решительно  сказала  я.  -  Больная, нервная
женщина, вот и все.
     Я знала, что он учился в институте живописи  и скульптуры, но не видела
ни  одной его скульптуры, ни проволочного каркаса, ни засохшего куска глины,
ни  одного  карандашного наброска...  Как будто  он  начисто  смел  все, что
связывало его с институтом.  Однажды он рассказывал  мне  о  своем товарище,
вообще-то хорошем скульпторе, который  покончил жизнь самоубийством, оставив
коротенькую  записку: "Не обнаружил в себе гениальности".  Записка лежала на
снимке со скульптуры Родена "Амур и Психея".
     В том, что эта дурацкая история была сочинена от начала до  конца, я не
сомневалась.  Но  вероятно  и  то,  что  Алтухов вложил  в нее  долю  своего
отношения к этой проблеме.
     Я  смотрела  на  спящего  Юрку,  на ребенка,  которого  страстно  любил
Алтухов, и мне  хотелось  сделать  им  обоим  не  просто  что-то хорошее,  а
непременно  что-то такое  важное  и  громадное, от  чего бы  жизнь их  сразу
изменилась. Я просто ощущала такую  жгучую потребность. Чтобы к ним не нужно
было   ехать   полтора  часа  на  старых,  замызганных  автобусах,   которые
сохранились только в старом  городе, чтобы не надо было искать по тупикам их
калитку,  и  чтобы  в  коридоре не  висели  эти страшные вопрошающие рога, и
вообще чтобы Юрка не спал больше на старом алтуховском диване...
     Я слушала,  как  Алтухов продолжал  шепотом рассказывать что-то,  и мне
показалось, шепот его  - нечто  осязаемое, нечто  мягкое и теплое, как живой
воробей.
     - Алтухов!  - опять перебила я его, и он покорно замолчал. - Алтухов, я
так люблю  твои бредни, что, когда  ты говоришь, мне хочется поцеловать звук
твоего голоса... Что бы это значило?
     Он поправил спавший с ноги шлепанец и сказал:
     - Это значит,  что  ты  проголодалась. Я  сварил  суп из курицы с двумя
шейками.  То  есть  у  моей  была одна и  еще  одну  подарила  соседка  Нина
Дмитревна, потому что ее девчонка шейку не любит. Сейчас я согрею...
     Пока  он возился  на кухне, Юрка проснулся и  сел на диване, по-турецки
скрестив ноги. Юрка пялил на меня сонные глаза и никак  не мог поверить, что
я пришла.

     - Как ты вырос, Юрка! - сказала я. - Ты как-то подлиннел.
     - Я скоро стану  совсем большим! - похвастался он. - Таким большим, как
Алтухов. Даже еще больше. Я скоро буду ходить руками по потолку, а ногами по
полу... А еще я вчера набил себе синяк.  Вот. - Он показал локоть. - Сначала
он был красняк, теперь синяк. Потом будет зеленяк, а потом - желтяк.
     - Это ужасно, когда человек сам себе что-нибудь набивает! - согласилась
я. - Однажды я сама  себе  наступила  на ногу и страшно злилась,  потому что
некому было сказать: "Хамка вы!"
     -  А еще... а еще...  -  Он  повертел колючей  головой,  придумывая или
вспоминая, какую бы еще новость  мне выложить.  - А еще, я теперь у Алтухова
живу,  видишь? -  радостно сообщил он. - И буду до-о-лго  жить, если мама не
спохватится.
     - Ладно,  молчи! -  быстро  перебила я.  Еще не  хватало, чтобы он  тут
выболтал мне алтуховскую тайну!
     - Почему?  - простодушно удивился Юрка. - Она не услышит, не бойся, она
далеко! У меня мама - артистка. Только ее никогда  на сцене не видно, потому
что, как раз когда она выходит, много всяких людей  вместе с ней танцуют или
говорят. Алтухов  сказал  -  это  называется  "массовка"... А правда,  слово
"массовка"  похоже  на  слово  "винтовка"?  Я  так  думаю,  что  мама  и  не
спохватится.  Она ведь  и  так  забывала  в садик за мной заходить.  Алтухов
говорит - очень я ей нужен!
     -  Юрка! - закричала я, чтобы он наконец перестал рассказывать. -  Если
бы ты  знал.  Юрка, кого я  сегодня  на улице  видела! Зеленого!  С  ушами и
хвостом!
     - Крокодила! - озабоченно крикнул он. - Но у него нет ушей!
     - Чего вы разорались? - спросил Алтухов, занося кастрюлю с супом. - Как
голодные птенцы.
     - Вот... - Он разливал суп по тарелкам. - Юрке шейку... и тебе шейку!
     - Это суп из Змей-Горыныча? - спросил Юрка
     - Из царского двуглавого орла, - сказал Алтухов.
     Потом он отвозил меня домой. Мы  ехали  в такси  по  ночному  городу  и
смотрели  на спящие троллейбусы, носами  уткнувшиеся друг в друга.  Они были
похожи на  причесанных  людей. Это из-за опущенных дуг.  А  кстати, почему -
дуг,  когда это  вроде  бы прямые  палки?  У меня  с  детства  слово  "дуга"
ассоциируется  с  широкой трехцветной радугой... Какие-то полузабытые стишки
из детской книжки: "Ах ты, радуга-дуга!"
     -  Если  бы  ты знала, какая морковная  луна  всплывает над Ленинградом
после белых ночей! - сказал мне Алтухов.
     Он  постоянно  тосковал  по  Ленинграду, и иногда это чувствовалось так
ясно, что мне становилось невыносимо жаль его.
     - Знаешь, как скрипят входные двери в институте живописи, - говорил он,
- когда сторож закрывает их на ночь?..
     - Почему ты  уехал оттуда? - как-то  спросила я,  глядя в  его  круглые
печальные глаза.
     - Видишь ли, весной там не хватает витаминов, - ответил он и улыбнулся.
- А я не могу без них.
     И  я  его  не стала  больше спрашивать об этом;  с ним невозможно  было
разговаривать; все не как у людей.
     Даже последний наш разговор не получился  человеческим. Потому что мы с
самого начала, с того момента, когда он заглянул в аудиторию, не поняли друг
друга. Я  не поняла,  что он пришел прощаться, а он не  понял,  что я решила
наконец влюбиться в него,  урода. Поэтому, когда я обошла пианино, заглянула
ему  в глаза  и  сказала, что  здорово его  доконало  восстание на Сенатской
площади, он кивнул, отвернулся к окну и вдруг сказал:
     - Мы с Юркой уезжаем... - Аудитория была пустая и гулкая
     - Ты сегодня плохо  побрил левую сторону шеи, - сказала я. - Поэтому по
тебе, как по замшелому дереву, можно узнавать, где север и где юг.
     - Мы уезжаем завтра, знаешь...
     - У тебя  бритва плохая.  Или ты невнимательно брился,  - сказала  я. И
заплакала. Беззвучно заплакала, чтобы он не слышал. А он и так не слышал, он
сидел, отвернувшись к окну.
     - Значит, план  такой: я  меняю Юрке фамилию, чтобы эта мадам не сумела
найти его,  отвожу парня к моей тете в Пермь, а сам еду в институт живописи.
Я не могу без Питера.
     Я  проглотила застрявшие  в  горле  соленые  всхлипы и  сказала  ровным
голосом:
     - Это жестоко - отнимать у женщины ребенка.
     - Замолчи! -  закричал он. - Что ты понимаешь, клоп! Господи, ну что ты
понимаешь в  жизни!  Что ты знаешь об этой женщине? Это истеричное, дрянное,
мелочное существо! Это  опустившийся человек, у которого чувство материнства
сведено к нулю. Юрка издерган, ему пять лет, а он  уже знает, что такое мама
в подпитии! Да что там! - Он замолчал.
     - А ты  в институт? - спросила я. - Опять в институт? Но ведь  тебе уже
двадцать  семь,  магистр,  уже  почти тридцать!  Ты  всю  жизнь  собираешься
провести замечательным Никем? Талантливым, обаятельным Никем?
     -  Ты знаешь...  - сказал он. - Когда-то я наткнулся на  одну старинную
гравюру  - "Похороны  Александра  Македона".  И  никогда  не  забуду: воины,
понурив  головы, несут тело  и с носилок  свесилась его мертвая рука. Рука -
пустая... Владел половиной мира, а туда с собой ничего не взял. Сколько буду
жить,  буду  помнить:  пустая  беззащитная  ладонь  великого человека.  Жест
нищего, просящего подаяние...
     Он медленно играл  одним указательным  пальцем  хроматическую гамму  от
ноты си бемоль вниз. И я отчетливо представила себе длинное черное шествие с
телом Александра Македонского и увидела,  что у воина, несущего факел  перед
носилками,  было  лицо  Алтухова.   А   факел  освещал  безжизненную   руку,
свесившуюся с носилок, и  тяжелые  круглые  глаза воина,  спрятавшие в  себя
скорбь.
     И я подумала, что, наверное, за то мы и любили Алтухова, что он рисовал
себе  захватывающие,  чарующие картины,  а  потом  дарил  их нам,  насовсем,
выбрасывал, как выбрасывает большой волшебник всякие мелкие чудеса на потеху
обыкновенным  людям. Забавлял  нас - и  сам забавлялся этим  от скуки. Потом
покидал  нас  и  мучился,  что не делает  ничего значительного, и шлялся  по
городам, и объявлялся снова, сумасшедший, непонятный Алтухов...
     А  может  быть, он  тем  и отличался  от нас, что, не обнаружив в  себе
гениальности, был потрясен  до глубины  души, это стало несчастьем  всей его
жизни.  А  мы как-то не замечали, не хотели  замечать  своей обыкновенности,
своей будничности...  Проще говоря,  мы здраво смотрели  на эти вещи,  как и
должно смотреть на них взрослым людям.
     - ...Ты напишешь мне хотя бы, проклятый Алтухов?
     -  Не плачь, - сказал он. - Ты плачешь,  как пьяный Сашка Белоконь. А я
не люблю его...
     - А кого ты любишь?!! - заорала я.
     - Тебя, - просто ответил он.
     Потом  неловко залез в рукава своего плаща, взял  скрипку  под  мышку и
вышел. Я  стояла  у  окна,  смотрела,  как  по узенькому тротуару  прочь  от
консерватории  удаляется  сутуловатая  фигура  в  синем  плаще  с   поднятым
воротником, и представляла, как через  недельку  какой-нибудь Сашка Белоконь
сбегает в деканат, а потом, вернувшись, объявит: "Собратья, Алтухов пропал!"
     -  Не пропал, а исчез... - машинально поправлю я его и подумаю: как это
мы тогда не поняли друг друга! Я не поняла, что он пришел прощаться, а он не
понял, что я наконец-то решила влюбиться в него, урода...

          1974

Популярность: 37, Last-modified: Sun, 04 Apr 2004 05:24:17 GMT