OCR: Ихтик (г. Уфа)
ihtik.lib.ru
УДК 850
ББК 84(4Ит)
М 15
Макиавелли Н. Государь: Сочинения. - М.: ЗАО Изд-во ЭКСМО-Пресс;
Харьков: Изд-во "Фолио", 2001. - 656 с. (Серия "Антология мысли").
ISBN 966-03-0283-5 (Фолио)
ISBN 5-04-000468-0 (ЭКСМО-Пресс)
Разработка серийного оформления художника Е. Клодта
Серия основана в 1997 году
Текст печатается по изданиям:
Макиавелли Н. Избранные произведения: Пер. с ит. М.: Худож. лит., 1982;
Макиавелли Н. История Флоренции / Пер. с ит. Н. Я. Рыковой. - 2-е изд.
- М.: Наука, 1987;
Де Сарктис Ф. История итальянской литературы: В 2-х тт.: Пер. с ит. -
М.: Иностр. лит., 1964. - Т.2
Перевод с итальянского
СОДЕРЖАНИЕ
Блюменкранц М. Макиавелли: уроки истории...................3
О ТОМ, КАК НАДЛЕЖИТ ПОСТУПАТЬ С ВОССТАВШИМИ ЖИТЕЛЯМИ ВАЛЬДИКЬЯНЫ.
Перевод под редакцией Дживелегова А. .........................5
ОПИСАНИЕ ТОГО, КАК ИЗБАВИЛСЯ ГЕРЦОГ ВАЛЕНТИНО ОТ ВИТЕЛЛОЦЦО ВИТЕЛЛИ,
ОЛИВЕРЕТТО ДА ФЕРМО, СИНЬОРА ПАОЛО И ГЕРЦОГА ГРАВИНА ОРСИНИ.
Перевод под редакцией Дживелегова А......................... 11
ЖИЗНЬ КАСТРУЧЧО КАСТРАКАНИ ИЗ ЛУККИ.
Перевод под редакцией Дживелегова А. ........................ 19
ГОСУДАРЬ. Перевод Муравьевой Г........................... 47
РАССУЖДЕНИЯ О ПЕРВОЙ ДЕКАДЕ ТИТА ЛИВИЯ.
Перевод Хлодовского Р. ................................... 123
ИСТОРИЯ ФЛОРЕНЦИИ. Перевод Рыковой Н. ............... 197
Приложение
Де Санктис Ф. МАКИАВЕЛЛИ. Перевод Добровольской Ю. ...... 624
МАКИАВЕЛЛИ: УРОКИ ИСТОРИИ
Политические тексты Макиавелли, написанные около пяти веков назад, наш
современник прочтет сегодня по-своему.
Автономность политики от других сфер человеческого существования,
прежде всего - от нравственности, примат государственных интересов над
интересами личности и крайне низкая оценка человеческой природы как таковой
- вот отправные точки политической философии Макиавелли.
Безусловно, итальянский философ осмысливал негативный опыт своего
времени: политическое бессилие разрозненной и потерявшей самостоятельность
Италии, глубокий кризис средневекового религиозного сознания, проявившийся
прежде всего в вырождении института папства и потере метаисторических
ориентиров в осмыслении человеческого существования. В этой ситуации
основным приоритетом становится романтизация волевого императива, жизненной
мощи, способной вернуть этому распадающемуся на части миру утраченное
единство.
Дух возрожденческого титанизма, породивший тип сильной личности,
самоутверждающейся за счет индивидов более слабых, воплощается для
Макиавелли в фигуре идеального правителя: целеустремленного,
хладнокровно-расчетливого, жестокого, с несгибаемой волей, наделенного
хитростью и коварством.
Технология власти мудрого государя не слишком сложна, на современном
языке это выглядит как известный метод кнута и пряника: "...людей следует
либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а
за большое - не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо
рассчитать так, чтобы не бояться мести" [1].
1 Макиавелли Н. Избранные сочинения. М.: Худож. лит., 1982. С. 306.
История нашего времени - это история реализовавшихся утопий. При всем
различии архитектурных замыслов этих проектов земного переустройства - от
"Государства" Платона до "Государя" Н. Макиавелли, "Утопии" Т. Мора и
"Города Солнца" Т. Кампа-неллы - их объединяет одно: человеческая личность
безоговорочно приносится на алтарь государственного молоха как неизбежная
жертва, конечно же, во имя ее же собственного блага.
3
Одни при этом исходят из идеализации человеческой природы, упрощая и
схематизируя ее, другие же абсолютизируют худшие проявления этой природы.
Впрочем, историческая практика причудливо синтезировала крайности этих
подходов и один из зодчих светлого будущего Иосиф Виссарионович успешно
сочетал оба, черпая опыт государственной мудрости и смелых политических
свершений в книге, ставшей для него настольной, - в "Государе" Макиавелли.
Как оказалось, все эти проекты необходимого мироустройства прекрасно
дополняют друг друга в святом деле полного порабощения человека аппаратом
государства. В результате санкционированная Макиавелли "разумная жестокость"
правителя, поставленная на конвейер охранительных органов, запускает такую
машину террора, по сравнению с которой современные пережитки первобытного
каннибализма выглядят как пример рациональной диеты у носителей высоких
гуманистических идеалов.
Некоторые исследователи творчества Макиавелли видят его заслугу в том,
что он дал точную и реалистическую картину нравов и мотивов поведения
деятелей своей эпохи, представил политическую жизнь Италии без лицемерия,
свойственного политикам во все времена, назвал вещи своими именами. При этом
стыдливо упускается из виду то, что там, где власти обычно прибегают к
лицемерию для того, чтобы сокрыть порочную суть тех или иных политических
действий, Макиавелли их откровенно обнажает только затем, дабы представить
эти пороки как скрытые добродетели. Он вводит в общественный обиход новую
систему ценностей, в которой политическая власть, направленная на укрепление
государства, становится высшим благом. Так кесарю отдается Божье.
И хотя Макиавелли признает необходимость религии, однако религия, с его
точки зрения, должна быть подчинена государству и стать послушным
инструментом для укрепления последнего. В известном смысле Макиавелли можно
считать провозвестником поворота от религиозного мышления к идеологическому.
Реакцией Макиавелли на духовный кризис средневековой Европы стал
безоговорочный поворот навстречу новому времени, к секуляризации жизненных
ценностей, к грядущей борьбе за выживание личности, отстаивающей свою
независимость и человеческое достоинство в жестоком единоборстве с холодными
и цепкими устоями государственной власти.
М. Блюменкранц
О том, как надлежит поступать с восставшими жителями Вальдикьяны
Когда Луций Фурий Камилл вернулся в Рим после победы над жителями
Лациума, много раз восстававшими против римлян, он пришел в Сенат и сказал
речь, в которой рассуждал, как поступить с землями и городами латинян. Вот
как передает Ливии его слова и решение Сената: "Отцы сенаторы, то, что
должно было свершить в Лациуме войной и мечом, милостью богов и доблестью
воинов наших ныне окончено. Воинство врагов полегло у Педа и Астуры, земли и
города латинян и Анциум, город вольсков, взяты силой или сдались вам на
известных условиях. Мы знаем, однако, что племена эти часто восстают,
подвергая отечество опасности, и теперь нам остается подумать, как
обеспечить себя на будущее время: воздать ли им жестокостью или великодушно
их простить. Боги дали вам полную власть решить, должен ли Лациум остаться
независимым или вы подчините его на вечные времена. Итак, подумайте, хотите
ли вы сурово проучить тех, кто вам покорился, хотите ли вы разорить дотла
весь Лациум и превратить в пустыню край, откуда не раз приводили вы в
опасное время на помощь себе войска, или вы хотите, по примеру предков
ваших, расширить республику Римскую, переселив в Рим тех, кого еще они
победили, и этим дается вам случай со славой расширить пределы города. Я же
хочу сказать лишь следующее: то государство стоит несокрушимо, которое
обладает подданными верными и привязанными к своему властителю; однако дело,
которое надо решить, должно быть решено быстро, ибо перед вами множество
людей, трепещущих между надеждой и страхом, которых надо вывести из этой
неизвестности и обратить их умы к мыслям о каре или о награждении. Долгом
моим было действовать так, чтобы и то и другое было в вашей власти; это
исполнено. Вам же теперь предстоит принять решение на благо и пользу
республики".
7
Сенаторы хвалили речь консула, но сказали, что дела в восставших
городах и землях обстоят различно, так что они не могут говорить обо всех, а
лишь о каждом отдельно, и, когда консул доложил о делах каждой земли,
сенаторы решили, что ланувийцы должны быть гражданами римскими и получить
обратно священные предметы, отнятые у них во время войны; точно так же дали
они гражданство римское арицинам, номентанам и педанам, сохранили
преимущества тускуланцев, а вину за их восстание возложили на немногих,
наиболее подозрительных. Зато велитерны были наказаны жестоко, потому что,
будучи уже давно римскими гражданами, они много раз восставали; город их был
разрушен, и всех его граждан переселили в Рим. В Анциум, дабы прочно
укрепить его за собой, поселили новых жителей, отняли все корабли и
запретили строить новые. Можно видеть по этому приговору, как решили римляне
судьбу восставших земель; они думали, что надо или приобрести их верность
благодеяниями, или поступить с ними так, чтобы впредь никогда не приходилось
их бояться; всякий средний путь казался им вредным. Когда надо было решать,
римляне прибегали то к одному, то к другому средству, милуя тех, с кем можно
было надеяться на мир; с другими же, на кого надеяться не приходилось, они
поступали так, что те уже никак и никогда не могли им навредить. Чтобы
достигнуть этой последней цели, у римлян было два средства: одно - это
разрушить город и переселить жителей в Рим, другое - изгнать из города его
старых жителей и прислать сюда новых или, оставив в городе старых жителей,
поселить туда так много новых, чтобы старые уже никогда не могли злоумышлять
и затевать что-либо против Сената. К этим двум средствам и прибегли римляне,
когда разрушили Велитернум и заселили новыми жителями Анциум. Говорят, что
история - наставница наших поступков, а более всего поступков князей, что
мир всегда населен был людьми, подвластными одним и тем же страстям, что
всегда были слуги и повелители, а среди слуг такие, кто служит поневоле и
кто служит охотно, кто восстает на господина и терпит за это кару. Кто этому
не верит, пусть посмотрит на Ареццо и на всю Вальдикьяну, где в прошлом году
тво-
8
рились дела, очень схожие с историей латинских племен. Как там, так и
здесь было восстание, впоследствии подавленное, и хотя в средствах восстания
и подавления есть довольно заметная разница, но самое восстание и подавление
его схожи. Поэтому, если верно, что история - наставница наших поступков, не
мешает тем, кто будет карать и судить Вальдикьяну, брать пример и подражать
народу, который стал владыкой мира, особенно в деле, где вам точно показано,
как надо управлять, ибо как римляне осудили различно, смотря по разности
вины, так должны поступить и вы, усмотрев различие вины и среди ваших
мятежников. Если вы скажете: мы это сделаем, я отвечу, что не сделано
главное и лучшее. Я считаю хорошим решение, что вы оставили правящие органы
в Кортоне, Кастильоне, Борго, Фойано, обошлись с ними ласково и сумели
благодеяниями вернуть их приязнь, ибо нахожу в них сходство с ланувийцами,
арицинами, номентанами и тускуланцами, насчет которых римляне решили почти
так же. Но я не одобряю, что аретинцы, похожие на велитернов и анциан, не
подверглись такой же участи, как и те. И если решение римлян заслуживает
хвалы, то ваше в той же мере заслуживает осуждения. Римляне находили, что
надо либо облагодетельствовать восставшие народы, либо вовсе их истребить, и
что всякий иной путь грозит величайшими опасностями. Как мне кажется, вы не
сделали с аретинцами ни того, ни другого: вы переселили их во Флоренцию,
лишили их почестей, продали их имения, открыто их срамили, держали их солдат
в плену - все это нельзя назвать благодеянием. Точно так же нельзя сказать,
что вы себя обезопасили, ибо оставили в целости городские стены, позволили
пяти шестым жителей остаться по-прежнему в городе, не смешали их с новыми
жителями, которые держали бы их в узде, и вообще не сумели так поставить
дело, чтобы при новых затруднениях и войнах нам не пришлось тратить больше
сил на Ареццо, чем на врага, который вздумает на нас напасть. Вспомните опыт
1498 года, когда еще не было ни восстания, ни жестокого усмирения этого
города; все же, когда венецианцы подошли к Биббиене, вам пришлось, чтобы
отстоять Ареццо, отдать его войскам герцога Миланского, и если бы не ваши
колебания, то граф Рануччо со своим отрядом мог бы воевать против врагов в
Казентино и не понадобилось бы отзывать из-
9
под Пизы Паоло Вителли, чтобы послать его в Казентино. Однако
ненадежность аретинцев заставила вас на это решиться, и вам пришлось
встретиться с очень большими опасностями, помимо огромных расходов, которых
вы бы избежали, если бы аретинцы остались верными. Сближая, таким образом,
то, что было тогда, с тем, что мы видели позже, и с условиями, в которых вы
находитесь, можно заключить наверняка, что если на вас, упаси Боже,
кто-нибудь нападет, то Ареццо восстанет или вам будет так трудно удержать
его в повиновении, что расходы окажутся для города непосильными. Не хочу
обойти молчанием и вопрос, можете ли вы подвергнуться нападению или нет и
есть ли человек, который рассчитывает на аретинцев.
Не будем говорить о том, насколько вам могут быть страшны иноземные
государи, а побеседуем об опасности гораздо более близкой. Кто наблюдал
Чезаре Борджа, которого называют герцогом Валентино, тот знает, что,
оберегая свои владения, он никогда не думал опираться на своих итальянских
друзей, так как венецианцев он ценил низко, а вас еще ниже. Поэтому он,
конечно, должен думать о том, чтобы создать себе в Италии такую власть,
которая дала бы ему безопасность и заставила бы всякого другого правителя
желать его дружбы. Что таково его намерение, что он стремится захватить
Тоскану, страну, близко лежащую и пригодную, чтобы образовать вместе с
другими его владениями единое королевство, - это вытекает необходимо из
причин, о которых сказано выше, из властолюбия герцога и даже из того, что
он заставлял вас терять время на переговоры и никогда не хотел заключить с
вами договор. Дело теперь только в том, удобное ли сейчас время для его
замыслов. Я вспоминаю, как кардинал Содерини говорил, что у папы и у
герцога, помимо других качеств, за которые можно было назвать их великими
людьми, было еще следующее: оба они большие мастера выбирать удобный случай
и, как никто, умеют им пользоваться. Мнение это подтверждено опытом дел,
проведенных ими с успехом. Если бы спор шел о том, настала ли сейчас удобная
минута, чтобы вас прижать, я бы ответил, что нет, но знайте, что герцог не
может выжидать, кто победит, ибо, при краткости жизни папы, времени у него
останется мало; ему необходимо воспользоваться первым представившимся
случаем и положиться во многом на счастье.
Описание того, как избавился герцог Валентино от Вителлоццо Вителли,
Оливеретто Да Фермо,синьора Паоло и герцога Гравина Орсини
Герцог Валентино только что вернулся из Ломбардии, куда он ездил, чтобы
оправдаться перед Людовиком, королем Франции, от клевет, взведенных на него
флорентийцами из-за мятежа в Ареццо и в других местностях Вальдикьяны; он
находился в Имоле, оттуда намеревался выступить со своими отрядами против
Джованни Бентивольо, тирана Болоньи, так как хотел подчинить себе этот город
и сделать его столицей своего герцогства Романьи. Когда весть об этом дошла
до Вителли, Орсини и других их сторонников, они решили, что герцог
становится слишком могуч и теперь надо бояться за себя, ибо, завладев
Болоньей, он, конечно, постарается их истребить, дабы вооруженным в Италии
остался один только он. Они собрались в Маджоне около Перуджии и пригласили
туда кардинала, Паоло и герцога Гравина Орсини, Вителлоццо Вителли,
Оливеротто да Фермо, Джанпаоло Бальони, тирана Перуджии, и мессера Антонио
да Венафро, посланного Пандольфо Петруччи, властителем Сиены; на собрании
речь шла о мощи герцога, о его замыслах, о том, что его необходимо обуздать,
иначе всем им грозит гибель. Кроме того, решили не покидать Бентивольо,
постараться привлечь на свою сторону флорентийцев и в оба города послать
своих людей, обещая помощь первому и убеждая второй объединиться против
общего врага. Об этом съезде стало тотчас же известно во всей Италии, и у
всех недовольных властью герцога, между прочим, у жителей Урбино, появилась
надежда на перемены. Умы волновались, и несколько жителей Урбино решили
захватить дружественный герцогу замок Сан-Лео. Владелец замка в это время
его укреплял, и туда свозили лес для построек; заговорщики дождались, пока
бревна, доставлявшиеся в замок,
13
были уже на мосту и загромоздили его настолько, что защитники замка не
могли на него взойти, вскочили на мост и оттуда ворвались в замок. Как
только об этом захвате стало известно, взбунтовалось все государство и
потребовало обратно своего старого герцога, понадеявшись не столько даже на
захват крепости, сколько на съезд в Маджоне и на его поддержку. Участники
съезда, узнав о бунте в Урбино, решили, что упускать этот случай нельзя,
собрали своих людей и двинулись на завоевание всех земель, которые в этом
государстве оставались еще в руках герцога, причем снова отправили во
Флоренцию послов, поручив им убедить республику соединиться с ними, чтобы
потушить страшный для всех пожар, указывая, что враг разбит и другого такого
случая уже не дождаться. Однако флорентийцы, ненавидевшие по разным причинам
Вителли и Орсини, не только к ним не присоединились, но послали к герцогу
своего секретаря, Никколо Макиавелли, предлагая ему убежище и помощь против
его новых врагов; герцог же находился в Имоле в великом страхе, потому что
солдаты его совсем для него неожиданно стали его врагами, война была близка,
а он оказывался безоружным. Однако, получив предложения флорентийцев, он
воспрянул духом и решил тянуть войну с небольшими отрядами, какие у него
оставались, заключать с кем можно соглашения и искать помощи, которую
готовил двояко: он просил помощи у короля Франции, а со своей стороны
нанимал где мог солдат и всяких конных людей, всем раздавая деньги. Враги
его все же, продвигаясь вперед, подошли к Фоссомброне, где стояли некоторые
отряды герцога, которые и были разбиты Вителли и Орсини. После этого герцог
все свои помыслы сосредоточил на одном: попробовать, нельзя ли остановить
беду, заключив с врагами сделку; будучи величайшим мастером в притворстве,
он не упустил ничего, чтобы втолковать им, что они подняли оружие против
человека, который хотел все свои приобретения отдать им, что с него довольно
одного титула князя, а самое княжество он хотел им уступить. Герцог так их в
этом убедил, что они отправили к нему синьора Паоло для переговоров и
прекратили войну. Герцог же своих приготовлений не прекратил и всячески
старался набрать как можно больше всадников и пехотинцев; а чтобы
приготовления его не обнаружились, он рассылал своих людей отдельными
отрядами по всей Ро-
14
манье. Тем временем к нему прибыли пятьсот французских копейщиков, и
хотя он был уже настолько силен, что мог отмстить врагам оружием, он все же
решил, что вернее и полезнее их обмануть и не прекращать переговоров. Он так
усердно вел дело, что заключил с ними мир, которым подтвердил свои прежние
договоры с ними о командовании, подарил им четыре тысячи дукатов, обещал не
притеснять Бентивольо, даже породнился с Джованни; все это было тем труднее,
что он не мог заставить врагов лично к себе явиться. С другой стороны,
Орсини и Вителли обязались вернуть ему герцогство Урбино и другие занятые
владения, служить ему во всех его походах, без разрешения его ни с кем не
вести войны и не заключать союза. После этой сделки Гвидо Убальдо, герцог
Урбино, снова бежал в Венецию, разрушив сперва все крепости государства,
ибо, доверяя народу и не веря, что он сможет эти крепости защитить, он не
хотел отдать их врагу, который, владея замками, держал бы в руках его
друзей. Сам герцог Валентино, заключив этот мир и разослав своих людей по
всей Романье вместе с французскими солдатами, уехал в конце ноября из Имолы
и направился в Чезену, где провел немало времени в переговорах с Вителли и
Орсини, находившимися со своими людьми в герцогстве Урбино, завоевание
которого приходилось вести с начала; так как дело не двигалось, они послали
к герцогу Оливеротто да Фермо, чтобы предложить ему свои услуги, если герцог
захочет идти на Тоскану. В противном случае они двинутся на Синигалию.
Герцог ответил, что не желает поднимать войну в Тоскане, так как флорентийцы
- его друзья, но будет очень рад, если Орсини и Вителли отправятся в
Синигалию. Вскоре пришло известие, что город им покорился, но замок сдаться
не хочет, так как владелец хотел передать его только самому герцогу и никому
иному, а потому герцога просят прибыть скорее. Случай показался герцогу
удобным и не возбуждающим подозрения, так как не он собирался ехать в
Синигалию, а сами Орсини его туда вызвали. Чтобы вернее усыпить противников,
герцог отпустил всех французских солдат, которые вернулись в Ломбардию, и
оставил при себе только сто копейщиков под командой своего родственника
монсе-ньора ди Кандалес; в середине декабря он выехал из Чезены и отправился
в Фано; там он со всем коварством и ловкостью, на какую только был способен,
убедил Вител-
15
ли и Орсини подождать его в Синигалии, доказав им, что при такой
грубости владельца замка мир их не может быть ни прочным, ни
продолжительным, а он такой человек, который хочет опереться на оружие и
совет своих друзей. Правда, Вителлоццо держался очень осторожно, так как
смерть брата научила его, что нельзя сперва оскорбить князя, а потом ему
доверяться, но, поддавшись убеждениям Паоло Орсини, соблазненного подарками
и обещаниями герцога, он согласился его подождать. Перед отъездом из Фано
(это было 30 декабря 1502 года) герцог сообщил свои замыслы восьми самым
верным своим приближенным, между прочими дону Микеле и монсеньору д'Эуна,
который впоследствии был кардиналом, и приказал им, как только они встретят
Вителлоццо, Паоло Орсини, герцога Гравина и Оливеротто, сейчас же поставить
около каждого из них двух своих, поручить каждого точно известным людям и
двигаться в таком порядке до Синигалии, никого не отпуская, пока не доведут
их до дома герцога и не схватят. Затем герцог распорядился, чтобы все его
воины, конные и пешие (а их было больше двух тысяч всадников и десять тысяч
пехотинцев), находились с раннего утра на берегу реки Метавра, в пяти милях
от Фано, и там его дожидались. Когда все это войско в последний день декабря
собралось на берегу Метавра, он выслал вперед около двухсот всадников, затем
послал пехоту и, наконец, выступил сам с остальными солдатами. Фано и
Синигалия - это два города в Анконской Марке, лежащие на берегу
Адриатического моря и в пятнадцати милях друг от друга; если идти по
направлению к Синигалии, то с правой стороны будут горы, подножие которых
иногда так приближается к морю, что между горами и водой остается только
очень узкое пространство, и даже там, где горы расступаются, оно не
достигает двух миль. Расстояние от подножия этих гор до Синигалии немного
больше выстрела из лука, а от Синигалии до моря оно меньше мили. Недалеко
протекает небольшая речка, омывающая часть стен, которые выходят на дорогу и
обращены к городу Фано. Таким образом, если направляться в Синигалию из
окрестностей, то большую часть пути надо идти вдоль гор, у самой реки,
пересекающей Синигалию, дорога отклоняется влево и, на расстоянии выстрела
из лука, идет берегом, а затем поворачивает на мост, перекинутый через реку,
и почти подходит к воротам Синигалии, но не
16
прямо, а сбоку. Перед воротами лежит предместье из нескольких домов и
площади, которая одной стороной выходит на речную плотину. Вителли и Орсини,
приказав дожидаться герцога и желая сами торжественно его встретить,
разместили своих людей в замке в шести милях от Синигалии и оставили в
Синигалии только Оливеротто с его отрядом в тысячу пехотинцев и сто
пятьдесят всадников, расположившихся в предместье, о котором сказано выше.
Отдав, таким образом, необходимые распоряжения, герцог Валентино
направился к Синигалии, и, когда головной отряд всадников подъехал к мосту,
он не перешел его, а остановился и затем повернул частью к реке, частью в
поле, оставив в середине проход, через который, не останавливаясь, прошли
пехотинцы. Навстречу герцогу выехали на мулах Вителлоццо, Паоло Орсини и
герцог Гравина, сопровождаемые всего несколькими всадниками. Вителлоццо,
безоружный, в зеленой шапочке, был в глубокой печали, точно сознавая свою
близкую смерть (храбрость этого человека и его прошлое были хорошо
известны), и на него смотрели с любопытством. Говорили, что, уезжая от своих
солдат, чтобы отправиться навстречу герцогу в Синигалию, он прощался с ними
как бы в последний раз. Дом и имущество он поручил начальникам отряда, а
племянников своих увещевал помнить не о богатстве их дома, а о доблести
отцов. Когда все трое подъехали к герцогу и сердечно его приветствовали, он
их принял любезно, и они тотчас же были окружены людьми герцога, которым
приказано было за ними следить. Увидав, что не хватает Оливеротто, который
остался со своим отрядом в Синигалии и, дожидаясь у места своей стоянки,
выше реки, держал своих людей в строю и обучал их, герцог показал глазами
дону Микеле, которому поручен был Оливеротто, чтобы тот не допустил
Оливеротто ускользнуть. Тогда дон Микеле поскакал вперед и, подъехав к
Оливеротто, сказал ему, что нельзя уводить солдат из помещений, так как люди
герцога их отнимут; поэтому он предложил ему их разместить и вместе ехать
навстречу герцогу. Оливеротто исполнил это распоряжение, и в это время
неожиданно подъехал герцог, который, увидев Оливеротто, позвал его, а
Оливеротто, поклонившись, присоединился к остальным. Они въехали в
Синигалию, спешились у дома герцога и, как только вошли с ним в по-
17
тайную комнату, были схвачены людьми герцога который сейчас же вскочил
на коня и велел окружить солдат Оливеротто и Орсини. Люди Оливеротто были
истреблены, так как были ближе, но отряды Орсини и Вителли которые стояли
дальше и почуяли гибель своих господ, успели соединиться и, вспомнив
доблесть и дисциплину Орсини и Вителли, пробились вместе и спаслись,
несмотря на усилия местных жителей и врагов. Однако солдаты герцога, не
довольствуясь тем, что ограбили людей Оливеротто, начали грабить Синигалию,
и если бы герцог не обуздал их, приказав перебить многих, они разграбили бы
весь город. Когда подошла ночь и кончилось волнение герцог решил, что
настало удобное время убить Вителлоц-цо и Оливеротто, приказал отвести их
обоих в указанное место и велел их удавить. При этом не обратили никакого
внимания на их слова, достойные их прежней жизни: Вителлоццо просил
дозволить ему вымолить у папы полное отпущение грехов, а Оливеротто, с
плачем, сваливал на Вителлоццо вину за все козни против герцога. Паоло и
герцог Гравина Орсини были оставлены в живых пока герцог не узнал, что папа
в Риме захватил кардинала Орсини, архиепископа Флорентийского, и мессера
Джакомо ди Санта Кроче. Когда известие об этом пришло они были таким же
образом удавлены в Кастель дель Пиэве восемнадцатого января 1502 года.
Жизнь Каструччо Кастракани из Лукки
Покажется, дорогие Дзаноби и Луиджи, удивительным для всякого, кто над
этим задумается, что все или большая часть тех, кто свершил в этом мире
деяния величайшие и между всеми своими современниками достиг положения
высокого, имели происхождение и рождение низкое и темное или же терпели от
судьбы всевозможные удары. Ибо все они либо были подкинуты зверям, либо
имели отцом столь ничтожного человека, что, стыдясь его, объявляли себя
детьми Юпитера или иного бога. Кто были такие люди, всякому в достаточной
мере известно; повторять это было бы скучно и мало приятно для читателя;
опустим это как совершенно лишнее. Думаю, что указанное происходит от того,
что природа, желая доказать, что великими делает людей она, а не
благоразумие, начинает показывать свои силы в такой момент, когда
благоразумие не может играть никакой роли, и становится ясно, что люди всем
обязаны именно ей.
Одним из таких людей был Каструччо Кастракани из Лукки. Принимая во
внимание время, когда он жил, и город, где он родился, свершил он дела
величайшие. И происхождение его не было ни более счастливым, ни более
славным, чем у других знаменитых людей, как выяснится из описания его жизни.
Мне казалось полезным восстановить ее в памяти людей, так как в ней,
думается мне, я нашел много такого, что может послужить замечательнейшим
примером способностей и счастья. И решил я посвятить это описание вам, так
как из всех людей, кого я знаю, вам больше всего доставляют удовольствие
славные деяния.
21
Итак, скажу, что семья Кастракани принадлежит к знатным семьям города
Лукки, хотя судьбе было угодно устроить так, что в наше время она уже не
существует. К ней принадлежал некий Антонио, который вступил в духовное
звание, сделался каноником церкви Сан-Микеле в Лукке и в знак почета звался
мессер Антонио. Близких у него не было никого, кроме одной сестры, которую
он выдал замуж за Буонаккорсо Ченнами. Когда Буонаккорсо умер и жена его
осталась вдовою, она решила поселиться у брата и не вступать больше в брак.
У мессера Антонио за домом, где он жил, был виноградник, в который было
очень нетрудно проникнуть с разных сторон, так как он соприкасался со
многими садами.
Случилось однажды, что мадонна Дианора (так звали сестру мессера
Антонио) рано утром, вскоре после восхода солнца, пошла в виноградник
погулять и собрать, как это делают женщины, кое-каких трав для приправы к
кушаньям. И показалось ей, что под одной лозою между листьями что-то
шевелится, а когда она присмотрелась, ей послышался плач. Она пошла по
направлению этих звуков и увидела ручки и лицо ребенка, который, запутавшись
в листьях, казалось, просил помощи. Удивленная и вместе с тем испуганная,
охваченная состраданьем и ошеломленная, она подняла ребенка, понесла его в
дом, выкупала, завернула, как полагается, в белые ткани и, когда пришел
мессер Антонио, показала ему. Он, выслушав ее рассказ и увидев младенца, был
удивлен и разжалоблен не меньше, чем сестра. Посоветовавшись между собой о
том, что делать с младенцем, они решили, так как он был священником,
воспитать его. Они взяли в дом кормилицу и стали растить ребенка с такой
любовью, как если бы он был их собственным сыном.
Они его окрестили и назвали именем своего отца - Каструччо.
С годами Каструччо становился все более и более привлекательным и
обнаруживал во всем ум и благоразумие. Вскоре он стал учиться тому, что
мессер Антонио, принимая во внимание его возраст, ему преподавал. Ибо он
решил, что сделает его священником и со временем откажется в его пользу от
канониката и от других своих бенефиций. И учил его, имея в виду эту цель. Но
он нашел в своем ученике такие наклонности, которые совершенно не подходили
к священническому званию. Ибо, не достигши еще и четырнадцатилетнего
возраста, он начал
22
проявлять дух самостоятельности перед мессером Антонио, а мадонны
Дианоры совсем перестал бояться и, оставив церковные книги, начал учиться
владеть оружием. Теперь только и доставляло ему удовольствие, что
фехтованье, бег взапуски с товарищами, прыганье, борьба и другие подобные
упражнения. В них он обнаружил замечательные способности, как душевные, так
и телесные, и далеко превзошел всех своих сверстников. А если он и читал
иногда что-нибудь, то увлекали его лишь такие книги, в которых говорилось о
войнах и о подвигах великих людей. Все это причиняло мессеру Антонио
несказанное огорчение и очень его печалило.
Был в городе Лукке дворянин из рода Гуиниджи, по имени мессер
Франческо, который богатством, любезностью и доблестью далеко оставлял за
собою всех других жителей Лукки. Его промыслом была война, и он долго воевал
под начальством Висконти Миланского. Он был гибеллином и из всех других
сторонников этой партии пользовался наибольшим уважением в Лукке. Проживая в
Лукке и сходясь с другими гражданами вечером и утром в лоджии подесты,
которая находится в начале площади Сан-Микеле, первой из городских площадей,
он много раз видел, как Каструччо с другими мальчиками с ближайших улиц
занимались упражнениями, о которых я говорил выше. И так как мессеру
Франческо показалось, что Каструччо не только превосходит всех других, а еще
пользуется над ними царственным влиянием и что они любят и почитают его в
высокой степени, - ему очень захотелось узнать, кто этот мальчик. Окружающие
рассказали ему все, и он загорелся еще более сильным желанием взять его к
себе. И однажды, подозвав его, он спросил, где бы он стал жить более охотно:
в доме дворянина, который бы его учил ездить верхом и обращаться с оружием,
или в доме священника, где он только и слышит, что службы и обедни. Мессер
Франческо увидел, как обрадовался Каструччо, услышав о лошадях и об оружии.
Но он немного стеснялся, и мессеру Франческо пришлось подбодрить его, чтобы
он заговорил. Тогда он сказал, что если позволит его учитель, то для него не
будет большей радости, как оставить духовное ученье и приступить к воинским
занятиям. Мессеру Франческо очень понравился ответ Каструччо, и через
несколько дней он добился того, что мессер Антонио уступил ему мальчика.
Побудило каноника к этому больше всего то, что, зная натуру своего питомца,
он понимал, что не сможет долго вести его в том направлении, в каком вел.
23
Таким образом, Каструччо перешел из дома каноника мессера Антонио
Кастракани в дом кондотьера мессера Франческо Гуиниджи. И нужно удивляться,
в какое необыкновенно короткое время он преисполнился всех достоинств и
усвоил все манеры, какие требуются от настоящего дворянина. Прежде всего он
сделался великолепным наездником. С величайшей ловкостью управлял он любой
самой горячей лошадью, а в воинских играх и турнирах, хотя был молод,
отличался больше всех и не встречал себе в состязаниях соперника ни по силе,
ни по ловкости. И был он к тому же замечательного нрава, отличался
несказанной скромностью, так что никто не знал за ним поступка и не слышал
от него слова, которые могли бы вызвать осуждение. Он был почтителен со
старшими, скромен с равными, любезен с низшими. Все это заставляло любить
его не только всю семью Гуиниджи, но и весь город Лукку.
Случилось в это время - Каструччо уже минуло восемнадцать лет, - что в
Павии гибеллины были изгнаны гвельфами. На помощь им Висконти Миланским был
послан Франческо Гуиниджи. С ним вместе отправился и Каструччо, которому был
вверен отряд на полную его ответственность. В этом походе Каструччо дал
такие доказательства благоразумия и мужества, что никто из участников
кампании не приобрел большего расположения у кого бы то ни было, чем он. И
не только в Павии, но во всей Ломбардии он заслужил большое и почетное имя.
Вернулся в Лукку Каструччо окруженный гораздо большим уважением, чем до
отъезда, и делал все, что было возможно, чтобы приобрести себе друзей, не
упуская ни одного способа, какие необходимы для привлечения людей. Мессер
Франческо тем временем умер, и так как у него был тринадцатилетний сын по
имени Паголо, то попечителем его и управляющим своими имениями он назначил
Каструччо. Перед смертью он призвал его к себе и просил, чтобы он постарался
воспитать его сына с такими же добрыми чувствами, с какими был им воспитан
он сам, и чтобы ту признательность, которую он не успел воздать отцу, он
воздал сыну. Когда мессер Франческо
24
умер, Каструччо остался воспитателем и попечителем Паголо. Его слава и
его могущество выросли настолько, что расположение, которым он пользовался в
Лукке, частью перешло в зависть и многие осыпали его клеветами, как человека
подозрительного и скрывающего тиранические планы. Первым между его недругов
был мессер Джорджо дельи Опици, глава гвельфской партии. Он надеялся после
смерти мессера Франческо сделаться синьором Лукки, и ему казалось, что
Каструччо, оставшийся в правящих кругах благодаря расположению, завоеванному
его достоинствами, отнял у него всякую к этому возможность, поэтому
распускал о нем всякие слухи, чтобы лишить его популярности. Сначала
Каструччо относился к этому с пренебрежением. Но потом стал беспокоиться,
как бы происки Джорджо не вызвали к нему немилости у викария короля Роберта
Неаполитанского и не побудили его изгнать его из Лукки.
В это время синьором Пизы был Угуччоне делла Фаджола из Ареццо, который
сначала был выбран пизанцами капитаном, потом захватил власть над городом. У
Угуччоне нашли приют некоторые гибеллины, изгнанные из Лукки. Каструччо
поддерживал с ними сношения, желая с помощью Угуччоне дать им возможность
вернуться. Эти свои планы он сообщил в Лукке нескольким друзьям, которые не
хотели больше терпеть власть семьи Опици. Дав им указания, как действовать,
он тайно укрепил башню Онести, снабдил ее военными припасами и
продовольствием так, что в случае необходимости в ней можно было
продержаться в течение нескольких дней. И, сговорившись с Угуччоне, когда
настала ночь, дал ему сигналы. Угуччоне с многочисленным войском спустился в
равнину между горами и Луккой и, увидев сигнал, подступил к воротам
Сан-Пьеро и поджег передовые укрепления. Каструччо с другой стороны поднял
тревогу, призывая народ к оружию, и овладел воротами изнутри. Угуччоне и его
люди ворвались в город, рассыпались по всем улицам и умертвили мессера
Джорджо вместе со всей семьей, многих его друзей и сторонников. Губернатор
был изгнан. Конституция Лукки была изменена так, как это было угодно
Угуччоне, к великому ущербу города, ибо более ста семейств были из него
изгнаны. Бежавшие отправились частью во Флоренцию, частью в Пистойю, где
власть принадлежала гвельфам. Следствием этого было то, что оба города
сделались враждебны Угуччоне и лукканцам.
25
Так как флорентийцам и другим гвельфам стало казаться, что гибеллинская
партия приобрела чересчур большую силу в Тоскане, они сговорились между
собою вернуть на родину изгнанников. И, собрав большое войско, пришли в
Вальдиньеволе и заняли Монтекатини, а оттуда двинулись в Монте-Карло и
обложили его, чтобы иметь свободный путь к Лукке. Но Угуччоне, сосредоточив
крупные силы, пизанские и лукканские, а также значительный конный отряд из
немцев, который был ему прислан из Ломбардии, пошел навстречу флорентийцам.
Они же, как только узнали о его приближении, сняли осаду Монте-Карло и
расположились между Монтекатини и Пешией. Угуччоне занял позицию в двух
милях от них, под Монте-Карло. В течение нескольких дней между враждебными
войсками происходили лишь кавалерийские стычки, ибо вследствие болезни
Угуччоне пизанцы и лукканцы избегали решительного сражения.
Но так как Угуччоне становилось все хуже, он отправился для лечения в
Монте-Карло, вверив команду Каструччо, что сделалось причиною поражения
гвельфов. Решив, что неприятельское войско останется без вождя, они
воспрянули духом, а Каструччо, узнавши об этом, чтобы укрепить их в этом
убеждении, прождал еще несколько дней, делая вид, что боится, и не позволял
никаким вооруженным силам выходить из лагеря. Гвельфы же, видя, как трусит
противник, становились все более дерзкими и каждый день, построившись для
битвы, выходили навстречу Каструччо. Когда последний познакомился с их
боевым порядком и ему стало казаться, что гвельфы осмелели достаточно, он
решил принять сражение. Прежде всего он обратился к своим солдатам со
словами ободрения, доказывая им, что победа будет обеспечена, если они будут
исполнять его приказания.
Каструччо видел, что неприятель поставил лучшие свои силы в центре, а
более слабые - на флангах. Сам он поступил наоборот: сильнейшие свои части
расположил на обоих крыльях, а те, на которые рассчитывал меньше, - в
центре. В таком построении он выступил из лагеря, как только увидел
появление противника, который, согласно своему обыкновению, вышел к нему
навстречу. Центру
26
своему он приказал двигаться медленно, а флангам скомандовал наступать
со всей стремительностью. Поэтому, когда войска сошлись, на обоих флангах
сейчас же завязался бой, а центры бездействовали, ибо центр Каструччо отстал
настолько, что гвельфы не могли прийти с ним в соприкосновение. Таким
образом, лучшие части Каструччо бились со слабейшими силами неприятеля, а
лучшие силы неприятеля стояли без пользы, не будучи в состоянии ни ударить
на тех, кто был перед ними, ни оказать помощь своим. Оба крыла гвельфов
вследствие этого сопротивлялись недолго и повернули в тыл, а центр, видя,
что фланги его обнажены, лишенный возможности показать свою доблесть, тоже
обратился в бегство. Поражение было полное и потери гвельфов огромны. Убитых
насчитывалось больше 10 000 человек, в числе которых было много вождей и
именитых рыцарей гвельфской партии со всей Тосканы, а кроме того, несколько
влиятельных особ, пришедших к гвельфам на помощь; среди них - Пьеро, брат
короля Роберта, Карло, его племянник, и Филиппо, синьор города Тарента.
Каструччо потерял не больше 300 человек, в их числе был Франческо, сын
Угуччоне, безрассудно смелый юноша, павший при первом столкновении.
Поражение гвельфов создало великую славу имени Каструччо настолько, что
Угуччоне проникся такой завистью к нему и стал так опасаться за свою власть,
что только и думал о том, как его погубить: ему казалось, что эта победа
отняла у него синьорию, а не укрепила ее. Обдумывая положение, он ожидал
подходящего случая для выполнения своих планов. В это время случилось, что
был убит Пьер Аньоло Микели из Лукки, человек почтенный и очень уважаемый;
убийца его нашел приют в доме Каструччо, который прогнал стражу, явившуюся
арестовать его, и вдобавок помог ему бежать. Когда Угуччоне, находившийся в
это время в Пизе, узнал об этом, он решил, что у него справедливый повод для
наказания Каструччо. Он призвал сына своего Нери, которого он назначил перед
тем синьором Лукки, и поручил ему, пригласив под каким-нибудь предлогом
Каструччо, схватить его и предать смерти. И когда Каструччо отправился
однажды запросто во дворец, не подозревая о готовящейся ловушке, Нери
сначала удержал его у себя к обеду, а потом арестовал. Но он не решился
умертвить Каструччо без всякой
27
судебной процедуры, боясь народного волнения, и потому держал его в
заключении, ожидая от отца подробных распоряжений, как ему поступить.
Угуччоне выразил сыну свое недовольство его медлительностью и
нерешительностью и, чтобы кончить с этим делом, сам отправился из Пизы в
Лукку во главе четырехсотенного конного отряда. Но еще прежде, чем он доехал
до Баньи, пизанцы восстали с оружием в руках, убили его заместителя и членов
его семьи, остававшихся в Пизе, и провозгласили синьором графа Гаддо делла
Герардеска. Угуччоне узнал о происшествиях в Пизе еще до прибытия в Лукку и
решил не возвращаться обратно, чтобы и лукканцы, по примеру Пизы, не закрыли
перед ним ворот. Но несмотря на то, что он вступил в Лукку, жители города,
как бы желая добиться освобождения Каструччо, начали прежде всего собираться
на площадях и высказывать свои мнения, не считаясь ни с чем, потом стали
волноваться и, наконец, взялись за оружие, требуя Каструччо. Дело приняло
такой оборот, что Угуччоне, опасаясь худшего, выпустил его из заключения. А
он, едва получив свободу, собрав друзей и поддерживаемый народом, выступил
против Угуччоне. Тому не оставалось ничего другого - ибо помощи ему ждать
было неоткуда, - как вместе со своими сторонниками бежать из города. Он
отправился в Ломбардию к синьорам делла Скала. Там он и умер в бедности.
Каструччо, став из пленника как бы синьором Лукки, стал действовать с
помощью друзей и использовал внезапно вспыхнувшие симпатии народа так
искусно, что был избран начальником вооруженных сил города сроком на один
год. Добившись этого, он решил, чтобы создать себе боевую славу, вернуть
Лукке многие города, взбунтовавшиеся после бегства Угуччоне. Сговорившись с
пизанцами, которые прислали ему подмогу, он двинулся к Сарцане, которую
обложил. Чтобы взять ее, он построил на господствующей высоте бастион -
флорентийцы потом обвели его стеною и назвали Сарцаннелою - и через два
месяца вынудил ее к сдаче. Непрерывно увеличивая свою славу, он взял вслед
за тем Массу, Каррару и Лавенцу и в короткое время завладел всей Луниджаной,
а чтобы закрыть проход, который вел в Луниджану из Ломбардии, захватил
Понтремоло, изгнав оттуда мессера Анастаджо Паллавизини, который был
синьором города. Вернувшись в Лукку после этого победоносного похода, он был
встре-
28
чен всем народом. Решив после этого не медлить с подчинением себе
города, он подкупил Паццино дель Поджо, Пуччинелло дель Портико, Франческо
Боккансакки и Чекко Гуиниджи, пользовавшихся большим влиянием, и с их
помощью захватил власть. Народ в торжественном собрании провозгласил его
государем.
В это время в Италию прибыл король римский Фридрих Баварский, чтобы
быть увенчанным императорской короною. Каструччо добился его дружбы и
отправился навстречу к нему во главе пятисот конных воинов, оставив своим
заместителем в Лукке Паголо Гуиниджи, которого в память об его отце он любил
так, как если бы он был его собственным сыном. Фридрих встретил Каструччо с
почетом, осыпал его милостями и сделал своим викарием в Тоскане. А так как
пизанцы изгнали Гаддо делла Герардеска и из страха перед ним обратились к
Фридриху за помощью, король сделал Каструччо синьором Пизы, а пизанцы, боясь
гвельфов, особенно флорентийцев, приняли его.
После отбытия в Германию Фридриха, оставившего в Риме своего
губернатора, все тосканские и ломбардские гибеллины, бывшие сторонниками
императора, стали обращаться к Каструччо, предлагая ему каждый синьорию над
своим городом, если он поможет им вернуться. Среди них были Маттео Гвиди,
Нардо Сколари, Лапо Уберти, Джероццо Нарди и Пьеро Бонаккорси - все
гибеллины и флорентийские изгнанники. Рассчитывая при их помощи и с силами,
которыми он располагал, сделаться синьором всей Тосканы, Каструччо, чтобы
нагнать на противников еще больше страха, заключил соглашение с Маттео
Висконти, государем миланским, и начал вооружать весь город и всю свою
территорию. Так как в Лукке было пять ворот, он разделил территорию на пять
частей, каждую вооружил и каждой дал начальников и знамена. Таким образом,
он сразу сосредоточил в своих руках двадцатипятитысячную армию, не считая
той помощи, которую могла послать ему Пиза. В то время как он был окружен
своими войсками и своими друзьями, Маттео Висконти подвергся нападению
пьячентинских гвельфов, которые только что изгнали своих гибеллинов и
получили помощь людьми от флорентийцев и короля Роберта. И мессер
29
Маттео просил Каструччо, чтобы он атаковал флорентийцев и вынудил их
отозвать свои войска из Ломбардии для защиты собственных очагов. Поэтому
Каструччо с большими силами вступил в Вальдарно, занял Фучеккио и
Сан-Миниато и причинил большое разорение стране. Флорентийцы действительно
вынуждены были, подчиняясь необходимости, отозвать свои войска. Едва они
добрались до Тосканы, как другая необходимость заставила Каструччо вернуться
в Лукку.
Была в этом городе семья Поджо, пользовавшаяся большим влиянием по той
причине, что члены ее содействовали не только возвышению Каструччо, но и
провозглашению его государем Лукки. Так как им казалось, что они не получили
за свои заслуги достаточного воздаяния, то они сговорились с другими семьями
в Лукке взбунтовать город и изгнать Каструччо. И, воспользовавшись однажды
утром каким-то случаем, они с оружием в руках напали на заместителя
Каструччо, которому он поручил ведение судебных дел, и убили его. Они
собирались продолжать свое дело и призвать народ к восстанию, когда
навстречу им вышел Стефано ди Поджо, старый и миролюбивый человек, не
участвовавший в заговоре, и благодаря своему авторитету заставил своих
родичей положить оружие, предлагая им стать посредником между ними и
Каструччо и получить от него все, чего они желают. Слагая оружие, они
проявили не больше благоразумия, чем поднимая его. Ибо Каструччо, едва узнав
о волнениях в Лукке, не теряя времени, с частью своих сил поспешил в город,
оставив командование армией Паголо Гуиниджи. И, найдя, вопреки своему
ожиданию, волнения прекратившимися и усмотрев новую возможность укрепить
свое положение, он занял наиболее важные пункты в городе своими вооруженными
сторонниками. Стефано ди Поджо, уверенный, что Каструччо должен быть ему
признателен, отправился к нему. Он просил не за себя, ибо не думал, что он в
этом нуждается, а за своих родичей. Он умолял Каструччо принять во внимание
их молодость, старую дружбу его со своей семьей и то, чем он был ей обязан.
Каструччо отвечал благосклонно, убеждал его не опасаться ничего, говоря, что
ему более приятно видеть, что волнения улеглись, чем было неприятно узнать,
что они
30
вспыхнули. И просил Стефано привести всех к себе, говоря, что
благодарит Бога за то, что он дает ему возможность доказать свое милосердие
и великодушие. Поверив Стефано и Каструччо, все пришли и были все вместе -
Стефано в том числе - заключены в тюрьму и преданы смерти.
За это время флорентийцы взяли обратно Сан-Миниато, и Каструччо решил
прекратить эту войну, ибо боялся удалиться из Лукки, пока его положение там
не упрочится. Когда он предложил флорентийцам мир, они сейчас же
согласились, так как и они были утомлены и хотели положить конец расходам.
Мир был заключен на два года, и стороны остались при тех владениях, которые
были у каждой из них.
Разделавшись с войною, Каструччо, чтобы не подвергаться больше такой
опасности, какой подвергался только что, под разными предлогами и разными
способами истребил в Лукке всех, кто мог из честолюбия стремиться к власти.
Он не щадил никого, подвергал изгнанию, отнимал имущество, а кого мог
захватить - лишал жизни, говоря, что узнал на опыте, что никто из них не
может быть ему верен. И для большей своей безопасности он воздвиг в Лукке
крепость, на постройку которой пошли камни от башен, принадлежавших
изгнанным и казненным.
Пока продолжался мир с флорентийцами и Каструччо укреплял свое
положение в Лукке, он не упускал случая увеличить свои владения, не прибегая
к открытой войне. У него было большое желание завладеть Пистойей, так как он
был уверен, что если она будет принадлежать ему, то он одной ногою уже будет
стоять во Флоренции. И всеми способами он старался создать себе друзей
повсюду в горах. А с партиями в самой Пистойе он вел себя так ловко, что
каждая ему доверяла. В это время, как, впрочем, и всегда, этот город был
разделен на две партии: Белых и Черных. Вождем Белых был Бастиано ди
Поссенте, Черных - Якопо да Джа, Оба они находились в теснейших сношениях с
Каструччо, и каждый желал изгнать из города другого. Взаимные подозрения
между ними все увеличивались, и наконец дело дошло до оружия. Якопо
укрепился у флорентийских ворот, Бастиано - у лукканских. И так как каждый
больше возлагал надежд на Каструччо, чем на флорентийцев, и считал его более
по-
31
движным и скорым на военные действия, то оба тайно просили его о
помощи, и он обещал ее обоим. Якопо он велел передать, что придет сам, а
Бастиано - что пришлет Паголо Гуиниджи, своего воспитанника. И, назначив
точное время, он послал Паголо к Пистойе через Пешию, а сам двинулся прямо.
Ровно в полночь, как было уговорено, Каструччо и Паголо подошли к Пистойе и
оба были приняты как друзья. Когда они вошли в город и Каструччо решил, что
можно действовать, он дал знак Паголо, и немедленно один заколол Якопо да
Джа, другой - Бастиано ди Поссенте. Все их сторонники частью были захвачены,
частью перебиты. Вслед за тем город был занят без дальнейшего сопротивления.
Синьория была выгнана из дворца, и Каструччо принудил народ подчиниться ему,
объявив о сложении старых долгов и пообещав много другого. Так же действовал
он и по отношению к области, жители которой сошлись в большом количестве
посмотреть нового государя. И все успокоились, полные надежд и больше всего
уповая на его доблести.
В это время случилось, что народ римский начал волноваться вследствие
дороговизны, причиною которой считал отсутствие папы, находившегося в
Авиньоне. Против немецкого губернатора поднимался ропот. Ежедневно
происходили убийства и другие беспорядки, а Генрих, губернатор, ничем этому
не мог помочь. И начал он бояться, как бы римляне не призвали короля Роберта
Неаполитанского, не прогнали его и не вернулись под власть папы. Не имея
друга, к которому он мог прибегнуть, более близкого, чем Каструччо, он
отправил ему просьбу не просто прислать ему подмогу, а прибыть в Рим самому.
Каструччо решил, что откладывать не приходится, как ради того, чтобы оказать
услугу императору, так и из того соображения, что пока в Риме не будет
императора, дела там не поправятся, если не прибудет туда он. Поэтому,
оставив в Лукке Паголо Гуиниджи, он выступил в Рим во главе шестисот
конников и был принят Генрихом с величайшим почетом. И в самое короткое
время его присутствие так укрепило положение императорской партии, что без
насилий и кровопролития улеглись все волнения. Ибо Каструччо приказал
доставить морем из Пизы большое количество хлеба, чем была устранена главная
причина ропота, а вожаков города, частью уговорами, частью нака-
32
заниями, заставил вновь признать власть Генриха. За это римский народ
провозгласил Каструччо сенатором Рима и оказал ему многие другие почести.
Новую свою должность Каструччо принял в очень торжественной обстановке. Он
был облачен в бархатную тогу с надписями - спереди: "Он стал тем, что хотел
Бог", а сзади: "Он будет тем, чем захочет Бог".
Между тем флорентийцы, негодовавшие на Каструччо за то, что он завладел
Пистойей, нарушив мир, думали о том, каким образом можно взбунтовать город
против него. Им казалось, что в его отсутствие сделать это будет нетрудно.
Среди пистолезских изгнанников во Флоренции находились Бальдо Чекки и Якопо
Бальдини, оба с большим влиянием и готовые на всякое рискованное
предприятие. Они сговорились с друзьями, находившимися в городе, и с помощью
флорентийцев однажды ночью ворвались в Пистойю, выгнали оттуда сторонников
Каструччо и поставленные им власти, часть которых была перебита, и вернули
городу свободу. Известие об этом очень огорчило и разгневало Каструччо.
Расставшись с Генрихом, он усиленными маршами прибыл в Лукку. Флорентийцы
же, узнав о его возвращении и думая, что он не будет медлить, решили
опередить его и занять своими войсками Вальдиньеволе раньше него. Они были
уверены, что если они овладеют этой долиною, они отрежут ему путь к Пистойе.
Поэтому, собрав большие силы из всех сторонников гвельфской партии, они
двинулись в область Пистойи. Каструччо же со своими людьми подошел к
Монте-Карло и, узнав, где находятся флорентийцы, решил не идти навстречу к
ним в равнину Пистойи и не ждать их в равнине Пешии, а постараться
загородить им дорогу в ущелье Серравалле. Он рассчитывал, в случае удачи
этого плана, одержать победу наверняка. У флорентийцев было в общей
сложности 30 000 человек, а у него только 12 000, но отборных. И хотя он был
уверен в своих способностях и в их доблести, он все-таки боялся, что в
открытом поле будет окружен превосходящими силами неприятеля.
Серравалле - замок между Пешией и Пистойей. Он стоит на возвышенности,
замыкающей Вальдиньеволе, не на самом перевале, а над ним в двух полетах
стрелы. Проход очень узкий, но не крутой: с обеих сторон подъем от-
33
логий, но настолько тесный, особенно на седле, где водораздел, что его
могут занять двадцать человек, поставленные в ряд. Каструччо решил встретить
неприятеля как раз в этом месте: во-первых, чтобы его малые силы оказались в
наиболее благоприятных условиях, а во-вторых, чтобы они обнаружили
противника не раньше, чем завяжется бой, ибо боялся, чтоб его войско, увидя
огромную их массу, не заколебалось. Серравалле находился во власти немецкого
рыцаря Манфреда, которому был поручен еще до того, как Каструччо сделался
синьором Пистойи, лукканцами и пистолезцами, ибо замок принадлежал им
совместно. С тех пор он владел замком, не обеспокоенный никем, ибо он всем
обещал быть нейтральным и не поддерживать преимущественно ни одну, ни другую
сторону. По этой причине, а также потому, что замок был крепкий, Манфред
продолжал в нем держаться. Но когда обстоятельства сложились так, как
описано, Каструччо решил занять это укрепление. И так как в замке находился
один из его близких друзей, он сговорился с ним, что накануне сражения тот
впустит в Серравалле четыреста человек его солдат и умертвит его синьора.
Подготовив таким образом все, он продолжал стоять с войском у
Монте-Карло, чтобы поощрить флорентийцев двигаться вперед смелее. А они,
желая перевести военные действия подальше от Пистойи и сосредоточить их в
Вальдиньеволе, разбили лагерь ниже Серравалле, с тем чтобы на другой день
переправиться через перевал. Но Каструччо ночью без шума овладел замком и,
покинув в полночь Монте-Карло, в полной тишине подошел к подножию
Серравалле. Поутру он и флорентийцы, каждый со своей стороны, одновременно
начали подниматься к седловине перевала. Пехоту свою Каструччо повел обычным
путем, а конный отряд в 400 человек послал в обход замка слева. У
флорентийцев впереди двигались 400 человек легкой кавалерии, следом за ними
шла их пехота, а замыкала строй тяжелая конница. Они не ожидали встретить
Каструччо на перевале и не подозревали, что он успел овладеть замком.
Поэтому флорентийские всадники, поднявшись к седловине, неожиданно увидели
пехоту Каструччо, которая оказалась так близко от них, что они едва успели
надеть шлемы. И, не ожидая нападения, они
34
были атакованы противником, готовым к их встрече и построенным именно
для такого боя; поэтому атака велась с величайшей настойчивостью, а
сопротивление было вялое. Некоторая часть все-таки билась хорошо, но когда
шум сражения стал доноситься до остальной флорентийской армии, в ней
началось смятение. Конницу теснила пехота, пехоту - конница и телеги; вожди
вследствие узости прохода не могли пройти ни вперед, ни назад, и никто не
знал в суматохе, что нужно делать и что можно. Конница, которая билась с
пехотой Каструччо, была разбита и уничтожена, не будучи в состоянии
защищаться, скорее из-за неудобства местности, чем из доблести, ибо, имея с
боков горы, сзади - своих, а впереди - неприятеля, они были лишены
возможности бежать.
Каструччо, видя, что его сил не хватает для того, чтобы обратить в
бегство флорентийцев, послал 1000 пехотинцев в обход через замок. Они
спустились вниз вместе с 400 кавалеристов, которые проникли туда раньше, и с
такой яростью ударили во фланг неприятелю, что флорентийцы, не будучи в
состоянии выдержать их натиск, побежденные больше местностью, чем
противником, начали отступать. Первыми обратились в бегство те, которые были
в задних рядах, ближе к Пистойе. Они рассыпались по равнине, и каждый
старался спастись как только мог лучше. Поражение было великое и
кровопролитное. В плен попали многие из вождей, в том числе Бандино деи
Росси, Франческо Брунеллеско и Джованни делла Тоза - все флорентийские
дворяне, а с ними и другие, тосканцы и неаполитанцы: последние были посланы
королем Робертом в помощь гвельфам и сражались вместе с флорентийцами.
Пистолезцы, узнав о поражении, немедленно выгнали партию, дружественную
гвельфам, и сдались Каструччо. Он, не удовлетворившись этим, занял Прато и
все укрепленные замки на равнине, как по ту, так и по эту сторону Арно, и
расположился с войском у Перетолы, в двух милях от Флоренции. Там он
простоял много дней, деля добычу и празднуя победу, чеканя монету, чтобы
показать пренебрежение к флорентийцам, и устраивая бега лошадей, женщин
легкого поведения и мужчин. Пытался он также подкупить кое-кого из
флорентийских дворян, чтобы ему ночью были открыты городские ворота. Но
заговор был обнаружен, схвачены и обезглавлены Томмазо Лупаччи и Ламбертуччо
Фрескобальди.
35
В отчаянии от поражения, флорентийцы не находили способа спасти свою
свободу. Чтобы обеспечить себе помощь, они отправили послов к Роберту,
королю неаполитанскому, с предложением отдать ему город и власть над ним.
Предложение королем было принято не потому, что он ценил честь, оказанную
ему флорентийцами, а потому, что знал, насколько важно для него самого,
чтобы гвельфская партия удержала власть в Тоскане. Он сговорился с
флорентийцами, что они будут платить ему ежегодно 200 000 флоринов, и
отправил во Флоренцию сына своего Карла с 4000 всадников.
Между тем флорентийцы несколько освободились от людей Каструччо, так
как ему пришлось покинуть их территорию и спешить в Пизу, чтобы справиться с
заговором против него, устроенным Бенедетто Ланфранки, одним из первых
граждан города. Последний, не будучи в состоянии снести, что его родина
подпала под иго лукканца, сговорился с другими занять городскую цитадель,
прогнать ее охрану и перебить сторонников Каструччо. Но так как в этих делах
малое число способствует сохранению тайны, но недостаточно для действия, он
стал набирать побольше людей в помощь себе, и нашел такого, который раскрыл
все Каструччо. Не обошлось без предательства со стороны Бонифаччо Черки и
Джованни Гвиди, флорентийских изгнанников, находившихся в Пизе. Каструччо,
захватив Ланфранки, умертвил его, остальных членов семьи отправил в ссылку и
многим знатным гражданам приказал отрубить головы. А так как ему казалось,
что Пистойя и Прато не очень ему верны, он старался ловкостью и силой
укрепить в обоих городах свою власть. Все это дало возможность флорентийцам
собраться с силами и спокойно ожидать прихода Карла. Когда же он явился,
было решено не терять времени. Собрано было много людей, ибо на помощь
Флоренции пришли почти все гвельфы Италии. Составилось огромнейшее войско,
больше чем в 30 000 пехоты и 10 000 конницы. Посоветовавшись, куда прежде
всего направить удар - на Пистойю или на Пизу, решили, что лучше атаковать
Пизу, ибо это было легче осуществить вследствие недавнего заговора в городе
и потому еще, что в случае захвата Пизы Пистойя не могла не сдаться сама.
36
Выступив с этим войском в начале мая 1328 года, флорентийцы сразу
заняли Ластру, Синью, Монтелупо и Эм-поли и подошли со всеми силами к
Сан-Миниато. Со своей стороны, Каструччо, узнав, какую огромную армию
выставили против него флорентийцы, нисколько не испугался, а, наоборот,
решил, что настал момент, когда фортуна должна отдать во власть его всю
Тоскану. Ибо он был убежден, что неприятель обнаружит не больше доблести,
чем при Серравалле, а собраться с силами, как тогда, после нового поражения
он не сможет, и, сосредоточив 20 000 пехоты и 4000 конницы, занял позицию у
Фучеккио, а Паголо Гуиниджи отправил с 5000 пехоты в Пизу.
Фучеккио занимает самую крепкую позицию из всех замков Пизанской
области. Он стоит на небольшом возвышении в равнине между Гушианой и Арно.
Находясь там, можно было беспрепятственно получать провиант из Лукки или из
Пизы, ибо, чтобы этому помешать, неприятелю пришлось бы разделить свои силы.
И лишь с великой невыгодой он мог атаковать эту позицию или двигаться на
Пизу, так как в первом случае он должен был оказаться в клещах между
Каструччо и пизанским отрядом, а во втором, вынужденный переправляться через
Арно, он должен был оставить противника в тылу и, следовательно,
подвергнуться большой опасности. Каструччо хотелось, чтобы флорентийцы
решились переправиться через реку, поэтому он не занял берега Арно своими
людьми, а стал под самыми стенами Фучеккио, оставив большое пространство
между собою и рекой.
Флорентийцы, овладев Сан-Миниато, стали совещаться, что им делать:
двигаться на Пизу или атаковать Каструччо, и, взвесив трудности того и
другого, решили в конце концов повести наступление на него. Вода в Арно
стояла так низко, что можно было перейти реку вброд, хотя все-таки
приходилось окунаться пехотинцам по плечи, а лошадям - до седла. Утром 10
июня флорентийцы в боевом порядке начали переправлять часть своей кавалерии
и пехотный отряд в 10 000 человек. Каструччо, который стоял готовый к бою и
имея четкий план в голо-
37
ве, ударил на них с 5000 пехоты и 3000 конницы. Он завязал бой, не дав
всем им выбраться из воды, а одновременно послал по тысячному отряду легкой
пехоты вверх и вниз по берегу. Пехота флорентийская была отягчена водою и
вооружением и не вся выкарабкалась на берег. Первые лошади, которые прошли
по броду, истоптали дно Арно и сделали переправу для других более тяжелой.
Лошади теряли дно, и одни поднимались на дыбы, другие увязали в грязи
настолько, что не могли вытянуть из нее ноги. Вожди флорентийские, видя, что
переправа в этом месте трудная, попробовали передвинуть ее выше по реке,
чтобы найти грунт неиспорченный, а противоположный берег более легкий. Но
здесь их встретил тот пехотный отряд, который был послан Каструччо вверх по
реке. Он был вооружен очень легко - круглыми щитами и длинными галерными
копьями. Бойцы с громкими криками кололи лошадей в голову и в грудь, так что
те, испуганные и криком, и ранами, не хотели идти вперед и опрокидывались
одна на другую. Бой между людьми Каструччо и теми, которые успели
переправиться, был упорный и страшный. Потери с обеих сторон были огромные:
каждый пытался изо всех сил одолеть другого. Воины Каструччо стремились
столкнуть флорентийцев в реку, а те - оттеснить противника, чтобы освободить
место и дать возможность товарищам, выходившим из воды, принять участие в
сражении. Упорство бойцов еще увеличивалось вследствие увещеваний вождей.
Каструччо говорил своим, что перед ними те самые противники, которых они не
так давно разбили под Серравалле; флорентийцы стыдили солдат тем, что они
дают одолеть себя столь малочисленному неприятелю. Однако Каструччо, видя,
что сражение затягивается, что и его, и флорентийские воины уже устали, что
с обеих сторон много убитых и раненых, двинул вперед другой пехотный отряд,
в 5000 человек. Когда те подошли вплотную к линии боя, он приказал своим
раздаться в обе стороны, как если бы они собирались обратиться в бегство, и
выйти из сражения, рассыпавшись частью вправо, частью влево. Этот маневр дал
возможность флорентийцам несколько подвинуться вперед. Но когда они,
утомленные, сошлись со свежими силами Каструччо, то не выдержали натиска и
были сброшены в реку.
38
Кавалерия билась без какого-либо перевеса на той или на другой стороне,
ибо Каструччо, зная, что противник сильнее, приказал своим кондотьерам лишь
сдерживать натиск флорентийцев; он надеялся разбить их пехоту и после ее
разгрома без большого труда победить конницу. Случилось так, как он
рассчитывал. Увидев, что пехота неприятельская оттеснена в реку, он двинул
всю пехоту, какая у него оставалась, в тыл флорентийской коннице, и она
стала поражать ее копьями и дротиками. Одновременно кавалерия Каструччо с
удвоенной яростью нападала на конницу спереди, пока не обратила ее в
бегство. Вожди флорентийцев, видя, как трудно их коннице перейти через реку,
пытались переправить пехоту ниже по течению, чтобы ударить во фланг людям
Каструччо. Но так как берег был высокий и, кроме того, занят его воинами,
попытка не удалась и здесь. Таким образом, обратилась в бегство вся
гвельфская армия, к великой славе и чести Каструччо, и из такого огромного
войска спаслась едва треть. Многие из вождей попали в плен. Карл, сын короля
Роберта, вместе с Микеланджело Фалькони и Таддео дельи Альбицци, комиссарами
флорентийскими, бежал в Эмполи. Добыча была большая и потери людьми
огромнейшие, как и можно было ожидать при таком ожесточенном сражении. У
флорентийцев было убито 20 231 человек, у Каструччо - 1570.
Но фортуна, противница его славы, отняла у него жизнь тогда, когда как
раз нужно было даровать ее ему, и прервала выполнение тех планов, которые за
много времени до того он решил осуществить. Только одна смерть и могла
помешать ему в этом. Каструччо нес боевые труды в течение целого дня, и
когда сражение кончилось, он, утомленный и потный, стал у ворот Фучеккио,
чтобы ожидать свои войска, возвращавшиеся после победы, лично их встречать и
благодарить и быть к тому же готовым принять меры, если бы неприятель,
сопротивляясь еще кое-где, дал повод для тревоги. Он держался того мнения,
что долг хорошего полководца - первым садиться на коня и последним с него
сходить.
Так стоял он на ветру, который очень часто среди дня подымается с Арно
и почти всегда несет с собою заразу. Он весь продрог, но не обратил на это
никакого внима-
39
ния, потому что был привычен к неприятностям такого рода, а между тем
эта простуда стала причиною его смерти. В следующую ночь он стал жертвой
жесточайшей лихорадки, которая непрерывно усиливалась. Врачи единогласно
признали болезнь смертельной. Когда сам он в этом убедился, он призвал к
себе Паголо Гуиниджи и сказал ему следующее: "Если бы я думал, сын мой, что
фортуна хотела оборвать посередине мой путь к той славе, которую я обещал
себе при столь счастливых моих успехах, я бы трудился меньше, а тебе оставил
бы менее обширное государство, но зато и меньше врагов и завистников. Я
довольствовался бы властью над Пизой и Луккой, не подчинил бы себе
пистолезцев и не раздражал бы флорентийцев бесконечными оскорблениями.
Наоборот, тех и других я бы сделал своими друзьями и прожил бы жизнь если и
не более долгую, то во всяком случае более спокойную, а тебе оставил бы
государство, меньшее размерами, но несомненно более надежное и более
крепкое. Но фортуна, которая хочет быть вершительницей всего людского, не
дала мне ни настолько ясного суждения, чтобы я мог ее разгадать, ни
достаточного времени, чтобы я мог ее одолеть. Ты знаешь - об этом многие
тебе говорили, и я никогда не отрицал, - как я попал в дом твоего отца
совсем юным и чуждым еще тех надежд, которые должны одушевлять всякую
благородную натуру; как он воспитал меня и как полюбил больше, чем если бы я
был кровным его детищем. Благодаря ему, им руководимый, стал я доблестным и
достойным того удела, который ты видел и продолжаешь видеть. И так как перед
смертью он вверил мне тебя и все свое имущество, я воспитал тебя с такой
любовью, а достояние его умножил с такой добросовестностью, с какой был
обязан и обязан еще и сейчас. А для того, чтобы тебе досталось не только то,
что оставил тебе отец, а еще и то, что было приобретено моим счастьем и моей
доблестью, я не хотел жениться, так как любовь к детям могла в какой-то мере
помешать мне выявить к крови твоего отца ту признательность, какую я считал
должной. Итак, я оставляю тебе большое государство, и этим я очень доволен.
Но я оставляю его тебе слабым и шатким, что повергает меня в великое горе.
Тебе достается город Лукка, который никогда не будет очень доволен, что ты
им владеешь. Достается тебе Пиза, где имеют-
ся люди по природе своей изменчивые и полные вероломства; она, хотя и
привыкла в разное время находиться в порабощении, всегда будет переносить с
негодованием господство лукканского синьора. И еще достается тебе Пистойя,
недостаточно верная, ибо в ней идет борьба партий и она раздражена против
нашей породы из-за недавних обид. Соседями у тебя - флорентийцы,
оскорбленные, претерпевшие от нас тысячи поношений и не истребленные; им
известие о моей смерти доставит такую радость, какой не доставило бы
завоевание всей Тосканы. На государей миланских и на императора полагаться
тебе нельзя: те нерешительны, этот далек, и помощь их никогда не поспеет к
тебе вовремя. Вот почему тебе нельзя надеяться ни на что, кроме как на
собственное искусство, на память о моей доблести и на славу, которую
снискала тебе последняя победа; она, если ты сумеешь умно ее использовать,
поможет заключить соглашение с флорентийцами: они пали духом вследствие
своего поражения и охотно пойдут на мир. Их я хотел иметь врагами и думал,
что их вражда доставит мне могущество и славу. Ты же всеми силами должен
стараться, чтобы они стали тебе друзьями, ибо их дружба принесет тебе
безопасность и выгоду. Самое важное в этом мире - познать самого себя и
уметь взвешивать силы своего духа и своего государства. Кто сознает, что он
не создан для войны, должен стараться править мирными средствами. Именно к
этому, думается мне, должны быть направлены твои усилия, только этим
способом пойдут тебе на пользу мои усилия и опасности, которым я
подвергался. Этого ты добьешься легко, если признаешь верными мои заветы. И
будешь обязан мне вдвойне: во-первых, тем, что я оставил тебе это
государство, а во-вторых, тем, что научил тебя, как его удержать".
После этого Каструччо приказал ввести граждан из Лукки, Пизы и Пистойи,
которые сражались вместе с ним; он рекомендовал им Паголо Гуиниджи и
заставил их поклясться в покорности ему. И умер, оставив всем, кто слышал о
нем, счастливую память о себе, а друзьям своим - такое огорчение, какое
никогда не вызывал государь, когда-либо умиравший. Погребение его было
совершено с величайшим торжеством, и был он похоронен в церкви Сан-Франческо
в Лукке.
Но доблесть и фортуна не были так благосклонны к Паголо Гуиниджи, как к
Каструччо. Ибо в непродолжительном времени он потерял Пистойю, а потом Пизу
и с трудом удержал господство над Луккою, которое сохранилось в его роду
вплоть до Паголо, его правнука.
Таким образом, из того, что изложено, видно, что Каструччо был не
только человеком выдающимся в свое время, но и в прежние времена такие, как
он, появлялись не часто. Ростом он был выше среднего и сложен чрезвычайно
соразмерно. И столько было изящества в его осанке, и так ласково принимал он
людей, что никто, поговорив с ним, не уходил недовольным. Волосы его были с
рыжеватым оттенком, и носил он их обстриженными выше ушей. И всегда, во
всякую погоду, в дождь и снег, ходил с непокрытой головой.
С друзьями он был ласков, с врагами - беспощаден, с подданными -
справедлив, с чужими - вероломен. И если мог одержать победу хитростью,
никогда не старался одержать ее силою, говоря, что славу дает победа, а не
способ, каким она далась.
Никто не бросался в опасность с большей смелостью, чем он, и никто не
выходил из опасности с большей осмотрительностью. Он часто говорил, что люди
должны отваживаться на все и ни перед чем не падать духом, что бог любит
храбрых, ибо нетрудно видеть, что он слабых наказывает руками сильных.
Его замечания и остроты бывали и язвительны и любезны. И так как он сам
не спускал никому, то не обижался, когда и ему доставалось от других.
Сохранилось много острот, которые были им сказаны или терпеливо выслушаны.
Однажды он велел купить куропатку за дукат, и один из друзей стал его
за это упрекать. Каструччо спросил: "Ты бы не дал за нее больше сольдо?" Тот
отвечал, что он не ошибается. "Так для меня дукат - гораздо меньше сольдо",
- сказал Каструччо.
Около него вертелся один льстец, и он, чтобы показать ему свое
презрение, плюнул на него. Льстец сказал: "Рыбаки, чтобы поймать маленькую
рыбку, дают морю омыть себя с ног до головы. Я охотно позволю омыть себя
плевком, чтобы поймать кита". Каструччо не только выслушал эти слова без
раздражения, но еще и наградил говорившего.
42
Кто-то упрекал его за то, что он живет слишком роскошно. Каструччо
сказал: "Если бы в этом было что-нибудь дурное, не устраивались бы такие
роскошные пиры в праздники наших святых".
Проходя по улице, он увидел некоего юношу, выходящего из дома
куртизанки. Заметив, что Каструччо его узнал, юноша густо покраснел.
"Стыдись не когда выходишь, а когда входишь", - сказал ему Каструччо.
Один из друзей предложил ему развязать узел, хитро запутанный. "Глупый,
- сказал Каструччо, - неужели ты думаешь, что я стану распутывать вещь,
которая и в запутанном виде так выводит меня из себя".
Говорил Каструччо некоему гражданину, который занимался философией: "Вы
- как собаки: бежите за тем, кто вас лучше кормит". Тот ответил: "Скорее мы
- как врачи: ходим к тем, кто в нас больше нуждается".
Как-то, когда он ехал морем из Пизы в Ливорно и поднялась свирепая
буря, Каструччо сильно смутился. Один из сопровождавших упрекнул его в
малодушии и прибавил, что сам он ничего не боится. Каструччо ответил, что
его это не удивляет, ибо каждый ценит душу свою, как она того стоит.
У него спросили однажды, как он добился такого уважения к себе. Он
ответил: "Когда ты идешь на пир, сделай так, чтобы на дереве не сидело
другое дерево".
Кто-то хвалился, что много читал. Каструччо сказал: "Лучше бы ты
хвалился, что много запомнил".
Другой хвастал, что он может пить сколько угодно, не пьянея. Каструччо
заметил: "И бык способен на это".
Каструччо был близок с одной девушкой. Один из друзей упрекал его за
то, что он позволил женщине овладеть собою. "Не она мною овладела, а я ею",
- сказал Каструччо.
Другому не нравилось, что ему подают чересчур изысканные кушанья.
Каструччо спросил его: "Так ты не стал бы тратить на еду столько, сколько
я?" Тот ответил, что, конечно, нет. "Значит, - сказал Каструччо, - ты более
скуп, чем я обжорлив".
43
Пригласил его однажды к ужину Таддео Бернарди, лукканец, очень богатый
и живший роскошно. Когда Каструччо пришел, хозяин показал ему комнату,
которая вся была убрана тканями, а пол был выложен разноцветными дорогими
каменьями, изображавшими цветы, листья и другие орнаменты. Каструччо набрал
побольше слюны и плюнул прямо в лицо Таддео, а когда тот стал возмущаться,
сказал: "Я не знал, куда мне плюнуть, чтобы ты обиделся меньше".
У него спросили, как умер Цезарь. "Дай Бог, чтобы и я умер так же", -
сказал он.
Однажды ночью, когда он, будучи у одного из своих дворян на пирушке,
где присутствовало много женщин, танцевал и дурачился больше, чем подобало
его положению, кто-то из друзей стал его упрекать за это. "Кого днем считают
мудрым, не будут считать глупым ночью", - сказал Каструччо.
Кто-то пришел просить его о милости, и так как Каструччо сделал вид,
что не слышит его, тот опустился на колени. Каструччо начал выговаривать ему
за это. "Твоя вина, - ответил тот, - у тебя уши на ногах". За это Каструччо
сделал ему вдвое против того, что он просил.
Он часто говорил, что путь в ад легкий, так как нужно идти вниз и с
закрытыми глазами.
Кто-то, обращаясь к нему с просьбой, говорил очень много слов, совсем
ненужных. "Когда тебе понадобится от меня еще что-нибудь, - сказал ему
Каструччо, - пришли другого".
Другой такой же надоел ему длинной речью и под конец спросил: "Может
быть, я утомил вас, проговорил слишком долго?" - "Нет, - отвечал Каструччо,
- потому что я не слышал ничего из сказанного тобою".
Про кого-то, кто был красивым мальчиком, а потом стал красивым
мужчиной, он говорил, что это очень вредный человек, ибо сначала отнимал
мужей у жен, а потом стал отнимать жен у мужей.
Одного завистника, который смеялся, Каструччо спросил: "Почему ты
смеешься: потому ли, что тебе хорошо, или потому, что другому плохо?"
Когда он был еще на попечении у Франческо Гуиниджи, один из его
сверстников сказал ему: "Что ты хочешь, чтобы я тебе подарил за то, чтобы
дать тебе пощечину?" - "Шлем", - сказал Каструччо.
44
Он послал однажды на смерть некоего лукканского гражданина, который
когда-то помог ему возвыситься. Ему стали говорить, что он поступает дурно,
убивая одного из старых друзей. Он ответил, что они ошибаются и что убит не
старый друг, а новый враг.
Он очень хвалил людей, которые собираются жениться и не женятся, а
также тех, которые собираются пуститься в море и никогда не садятся на
корабль.
Он говорил, что дивится людям, которые, покупая сосуд, глиняный или
стеклянный, пробуют его на звук, чтобы узнать, хорош ли он, а выбирая жену,
довольствуются тем, что только смотрят на нее.
Когда он был близок к смерти, кто-то спросил, как он хочет быть
погребенным. "Лицом вниз, - сказал Каструччо, - ибо я знаю, что, когда я
умру, все в этом государстве пойдет вверх дном".
Его спросили, не было ли у него когда-либо мысли сделаться для спасения
души монахом. Он ответил, что нет, ибо ему казалось странным, что фра
Ладзаро пойдет в рай, а Угуччоне делла Фаджола - в ад.
Его спросили, когда лучше всего есть, чтобы быть здоровым. Он ответил:
"Богатому - когда хочет, бедному - когда может".
Он увидел однажды, что кто-то из его дворян заставил своего слугу
зашнуровывать себя. "Дай Бог, - сказал Каструччо, - чтобы тебе пришлось
заставить кого-нибудь класть себе куски в рот".
Ему как-то бросилась в глаза латинская надпись на доме некоего
гражданина: "Да избавит бог этот дом от дурных людей". Каструччо сказал: "В
таком случае он не должен ходить туда сам".
Проходя по улице, он увидел маленький дом с огромной дверью. "Дом
убежит через эту дверь", - сказал он.
Ему сказали, что один чужестранец соблазнил мальчика. "Должно быть, это
перуджинец", - сказал Каструччо.
Он спросил, какой город славится больше всего обманщиками и
мошенниками. Ему ответили: "Лукка". Ибо по природе своей все ее жители были
таковы, за исключением Буонтуро.
45
Каструччо спорил однажды с послом неаполитанского короля по вопросам,
касавшимся имущества изгнанииков, и стал говорить очень возбужденно. Тогда
посол спросил, неужели он не боится короля. "А ваш король хороший или
дурной?" - спросил Каструччо. Когда тот ответил, что хороший, Каструччо
спросил снова: "Почему же ты хочешь, чтобы я боялся хороших людей?"
Можно было бы рассказать многое другое о его изречениях, и во всех них
можно было бы видеть ум и серьезность. Но мне кажется, что и эти достаточно
свидетельствуют о его великих достоинствах.
Он жил 44 года и был велик в счастье и несчастье. И так как о счастье
его существует достаточно памятников, то он хотел, чтобы сохранились также
памятники его несчастья. Поэтому кандалы, которыми он был скован в темнице,
можно видеть до сих пор в башне его дворца где они повешены по его
приказанию, как свидетели его бедствий. И так как при жизни он не был ниже
ни Филиппа Македонского, отца Александра, ни Сципиона Римского то он умер в
том же возрасте, что и они. И несомненно' он превзошел бы и того и другого,
если бы родиной его была не Лукка, а Македония или Рим.
Государь
Никколо Макиавелли - его светлости Лоренцо деи Медичи
Обыкновенно, желая снискать милость правителя, люди посылают ему в дар
то, что имеют самого дорогого или чем надеются доставить ему наибольшее
удовольствие, а именно: коней, оружие, парчу, драгоценные камни и прочие
украшения, достойные величия государей. Я же, вознамерившись
засвидетельствовать мою преданность Вашей светлости, не нашел среди того,
чем владею, ничего более дорогого и более ценного, нежели познания мои в
том, что касается деяний великих людей, приобретенные мною многолетним
опытом в делах настоящих и непрестанным изучением дел минувших. Положив
много времени и усердия на обдумывание того, что я успел узнать, я заключил
свои размышления в небольшом труде, который посылаю в дар Вашей светлости. И
хотя я полагаю, что сочинение это недостойно предстать перед вами, однако же
верю, что по своей снисходительности вы удостоите принять его, зная, что не
в моих силах преподнести вам дар больший, нежели средство в кратчайшее время
постигнуть то, что сам я узнавал ценой многих опасностей и тревог. Я не
заботился здесь ни о красоте слога, ни о пышности и звучности слов, ни о
каких внешних украшениях и затеях, которыми многие любят расцвечивать и
уснащать свои сочинения, ибо желал, чтобы мой труд либо остался в
безвестности, либо получил признание единственно за необычность и важность
предмета. Я желал бы также, чтобы не сочли дерзостью то, что человек низкого
и ничтожного звания берется обсуждать и направлять действия государей. Как
художнику, когда он рисует пейзаж, надо спуститься в долину, чтобы охватить
взглядом холмы и горы, и подняться на гору, чтобы охватить взгля-
49
дом долину, так и здесь: чтобы постигнуть сущность народа, надо быть
государем, а чтобы постигнуть природу государей, надо принадлежать к народу.
Пусть же Ваша светлость примет сей скромный дар с тем чувством, какое
движет мною; если вы соизволите внимательно прочитать и обдумать мой труд,
вы ощутите, сколь безгранично я желаю Вашей светлости достичь того величия,
которое сулят вам судьба и ваши достоинства. И если с той вершины, куда
вознесена Ваша светлость, взор ваш когда-либо обратится на ту низменность,
где я обретаюсь, вы увидите, сколь незаслуженно терплю я великие и
постоянные удары судьбы.
Глава I
СКОЛЬКИХ ВИДОВ БЫВАЮТ ГОСУДАРСТВА И КАК ОНИ ПРИОБРЕТАЮТСЯ
Все государства, все державы, обладавшие или обладающие властью над
людьми, были и суть либо республики, либо государства, управляемые
единовластно. Последние могут быть либо унаследованными - если род государя
правил долгое время, либо новыми. Новым может быть либо государство в целом
- таков Милан для Франческо Сфорца; либо его часть, присоединенная к
унаследованному государству вследствие завоевания - таково Неаполитанское
королевство для короля Испании. Новые государства разделяются на те, где
подданные привыкли повиноваться государям, и те, где они искони жили
свободно; государства приобретаются либо своим, либо чужим оружием, либо
милостью судьбы, либо доблестью.
Глава II
О НАСЛЕДСТВЕННОМ ЕДИНОВЛАСТИИ
Я не стану касаться республик, ибо подробно говорю о них в другом
месте. Здесь я перейду прямо к единовластному правлению и, держась
намеченного выше порядка, разберу, какими способами государи могут управлять
государствами и удерживать над ними власть.
Начну с того, что наследному государю, чьи подданные успели сжиться с
правящим домом, гораздо легче удержать власть, нежели новому, ибо для этого
ему достаточно не преступать обычая предков и впоследствии без поспешности
применяться к новым обстоятельствам. При таком образе действий даже
посредственный правитель не утратит власти, если только не будет свергнут
особо могущественной и грозной силой, но и в этом случае он отвоюет власть
при первой же неудаче завоевателя.
У нас в Италии примером тому может служить герцог Феррарский, который
удержался у власти после поражения, нанесенного ему венецианцами в 1484 году
и папой Юлием в 1510-м, только потому, что род его исстари правил в Ферраре.
Ибо у государя, унаследовавшего власть, меньше причин и меньше необходимости
притеснять подданных, почему они и платят ему большей любовью, и если он не
обнаруживает чрезмерных пороков, вызывающих ненависть, то закономерно
пользуется благорасположением граждан. Давнее и преемственное правление
заставляет забыть о бывших некогда переворотах и вызвавших их причинах,
тогда как всякая перемена прокладывает путь другим переменам.
Глава III
О СМЕШАННЫХ ГОСУДАРСТВАХ
Трудно удержать власть новому государю. И даже наследному государю,
присоединившему новое владение - так что государство становится как бы
смешанным, - трудно удержать над ним власть прежде всего вследствие той же
естественной причины, какая вызывает перевороты во всех новых государствах.
А именно: люди, веря, что новый правитель окажется лучше, охотно восстают
против старого, но вскоре они на опыте убеждаются, что обманулись, ибо новый
правитель всегда оказывается хуже старого. Что опять-таки естественно и
закономерно, так как завоеватель притесняет новых подданных, налагает на них
разного рода повинности и обременяет их постоями войска, как это неизбежно
бывает при завоевании. И таким образом наживает врагов в тех, кого
притеснил, и теряет дружбу тех, кто способствовал завоеванию, ибо не может
вознаградить их в той степени, в какой они ожида-
51
ли, но не может и применить к ним крутые меры, будучи им обязан - ведь
без их помощи он не мог бы войти в страну, как бы ни было сильно его войско.
Именно по этим причинам Людовик XII, король Франции, быстро занял Милан и
так же быстро его лишился. И герцогу Лодовико потому же удалось в тот раз
отбить Милан собственными силами. Ибо народ, который сам растворил перед
королем ворота, скоро понял, что обманулся в своих упованиях и расчетах, и
отказался терпеть гнет нового государя.
Правда, если мятежная страна завоевана повторно, то государю легче
утвердить в ней свою власть, так как мятеж дает ему повод с меньшей оглядкой
карать виновных, уличать подозреваемых, принимать защитные меры в наиболее
уязвимых местах. Так в первый раз Франция сдала Милан, едва герцог Лодовико
пошумел на его границах, но во второй раз Франция удерживала Милан до тех
пор, пока на нее не ополчились все итальянские государства и не рассеяли и
не изгнали ее войска из пределов Италии, что произошло по причинам,
названным выше. Тем не менее Франция оба раза потеряла Милан. Причину первой
неудачи короля, общую для всех подобных случаев, я назвал; остается выяснить
причину второй и разобраться в том, какие средства были у Людовика - и у
всякого на его месте, - чтобы упрочить завоевание верней, чем то сделала
Франция.
Начну с того, что завоеванное и унаследованное владения могут
принадлежать либо к одной стране и иметь один язык, либо к разным странам и
иметь разные языки. В первом случае удержать завоеванное нетрудно, в
особенности если новые подданные и раньше не знали свободы. Чтобы упрочить
над ними власть, достаточно искоренить род прежнего государя, ибо при
общности обычаев и сохранении старых порядков ни от чего другого не может
произойти беспокойства. Так, мы знаем, обстояло дело в Бретани, Бургундии,
Нормандии и Гаскони, которые давно вошли в состав Франции; правда, языки их
несколько различаются, но благодаря сходству обычаев они мирно уживаются
друг с другом. В подобных случаях завоевателю следует принять лишь две меры
предосторожности: во-первых, проследить за тем, чтобы род прежнего государя
был искоренен, во-вторых, сохранить прежние законы и подати - тогда
завоеванные земли в кратчайшее время сольются в одно целое с исконным
государством завоевателя.
52
Но если завоеванная страна отличается от унаследованной по языку,
обычаям и порядкам, то тут удержать власть поистине трудно, тут требуется и
большая удача, и большое искусство. И одно из самых верных и прямых средств
для этого - переселиться туда на жительство. Такая мера упрочит и обезопасит
завоевание - именно так поступил с Грецией турецкий султан, который, как бы
ни старался, не удержал бы Грецию в своей власти, если бы не перенес туда
свою столицу. Ибо только живя в стране, можно заметить начинающуюся смуту и
своевременно ее пресечь, иначе узнаешь о ней тогда, когда она зайдет так
далеко, что поздно будет принимать меры. Обосновавшись в завоеванной стране,
государь, кроме того, избавит ее от грабежа чиновников, ибо подданные
получат возможность прямо взывать к суду государя - что даст послушным
больше поводов любить его, а непослушным - бояться. И если бы кто-нибудь из
соседей замышлял нападение, то теперь он проявит большую осторожность, так
что государь едва ли лишится завоеванной страны, если переселится туда на
жительство.
Другое отличное средство - учредить в одном-двух местах колонии,
связующие новые земли с государством завоевателя. Кроме этой есть лишь одна
возможность - разместить в стране значительное количество кавалерии и
пехоты. Колонии не требуют больших издержек, устройство и содержание их
почти ничего не стоят государю, и разоряют они лишь тех жителей, чьи поля и
жилища отходят новым поселенцам, то есть горстку людей, которые, обеднев и
рассеявшись по стране, никак не смогут повредить государю; все же прочие
останутся в стороне и поэтому скоро успокоятся, да, кроме того, побоятся,
оказав непослушание, разделить участь разоренных соседей. Так что колонии
дешево обходятся государю, верно ему служат и разоряют лишь немногих
жителей, которые, оказавшись в бедности и рассеянии, не смогут повредить
государю. По каковому поводу уместно заметить, что людей следует либо
ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за
большое - не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо
рассчитать так, чтобы не бояться мести. Если же вместо колоний поставить в
стране войско, то содержание его обойдется
53
гораздо дороже и поглотит все доходы от нового государства, вследствие
чего приобретение обернется убытком; к тому же от этого пострадает гораздо
больше людей, так как постои войска обременяют все население, отчего каждый,
испытывая тяготы, становится врагом государю, а такие враги могут ему
повредить, ибо хотя они и побеждены, но остаются у себя дома. Итак, с какой
стороны ни взгляни, содержание подобного гарнизона вредно, тогда как
учреждение колоний полезно.
В чужой по обычаям и языку стране завоевателю следует также сделаться
главой и защитником более слабых соседей и постараться ослабить сильных, а
кроме того, следить за тем, чтобы в страну как-нибудь не проник, чужеземный
правитель, не уступающий ему силой. Таких всегда призывают недовольные
внутри страны по избытку честолюбия или из страха, - так некогда римлян в
Грецию призвали этолийцы, да и во все другие страны их тоже призывали
местные жители. Порядок же вещей таков, что, когда могущественный государь
входит в страну, менее сильные государства сразу примыкают к нему - обычно
из зависти к тем, кто превосходит их силой, - так что ему нет надобности
склонять их в свою пользу, ибо они сами охотно присоединятся к созданному им
государству. Надо только не допускать, чтобы они расширялись и крепли, и
тогда, своими силами и при их поддержке, нетрудно будет обуздать более
крупных правителей и стать полновластным хозяином в данной стране. Если же
государь обо всем этом не позаботится, он скоро лишится завоеванного, но до
того претерпит бесчисленное множество трудностей и невзгод.
Римляне, завоевывая страну, соблюдали все названные правила: учреждали
колонии, покровительствовали слабым, не давая им, однако, войти в силу;
обуздывали сильных и принимали меры к тому, чтобы в страну не проникло
влияние могущественных чужеземцев. Ограничусь примером Греции. Римляне
привлекли на свою сторону ахейцев и этолийцев; унизили македонское царство;
изгнали оттуда Антиоха. Но, невзирая ни на какие заслуги, не позволили
ахейцам и этолийцам расширить свои владения, не поддались на лесть Филиппа и
не заключили с ним союза, пока не сломили его могущества, и не уступили
напору Антиоха, домогавшегося владений в Греции. Римляне поступали так, как
надлежит поступать всем
54
мудрым правителям, то есть думали не только о сегодняшнем дне, но и о
завтрашнем, и старались всеми силами предотвратить возможные беды, что
нетрудно сделать, если вовремя принять необходимые меры, но если дожидаться,
пока беда грянет, то никакие меры не помогут, ибо недуг станет неизлечимым.
Здесь происходит то же самое, что с чахоткой: врачи говорят, что в
начале эту болезнь трудно распознать, но легко излечить; если же она
запущена, то ее легко распознать, но излечить трудно. Так же и в делах
государства: если своевременно обнаружить зарождающийся недуг, что дано лишь
мудрым правителям, то избавиться от него нетрудно, но если он запущен так,
что всякому виден, то никакое снадобье уже не поможет.
Римляне, предвидя беду заранее, тотчас принимали меры, а не
бездействовали из опасения вызвать войну, ибо знали, что войны нельзя
избежать, можно лишь оттянуть ее - к выгоде противника. Поэтому они решились
на войну с Филиппом и Антиохом на территории Греции - чтобы потом не
пришлось воевать с ними в Италии. В то время еще была возможность избежать
войны как с тем, так и с другим, но они этого не пожелали. Римлянам не по
душе была поговорка, которая не сходит с уст теперешних мудрецов:
полагайтесь на благодетельное время, - они считали благодетельным лишь
собственную доблесть и дальновидность. Промедление же может обернуться чем
угодно, ибо время приносит с собой как зло, так и добро, как добро, так и
зло.
Но вернемся к Франции и посмотрим, выполнила ли она хоть одно из
названных мною условий. Я буду говорить не о Карле, а о Людовике - он дольше
удерживался в Италии, поэтому его образ действия для нас нагляднее, - и вы
убедитесь, что он поступал прямо противоположно тому, как должен поступать
государь, чтобы удержать власть над чужой по обычаям и языку страной.
Король Людовик вошел в Италию благодаря венецианцам, которые, желая
расширить свои владения, потребовали за помощь половину Ломбардии. Я не виню
короля за эту сделку: желая ступить в Италию хоть одной ногой и не имея в
ней союзников, в особенности после того, как по милости Карла перед Францией
захлопнулись все двери, он вынужден был заключать союзы, не выбирая. И он
мог бы рассчитывать на успех, если бы не
55
допустил ошибок впоследствии. Завоевав Ломбардию, он сразу вернул
Франции престиж, утраченный ею при Карле: Генуя покорилась, флорентийцы
предложили союз; маркиз Мантуанский, герцог Феррарский, дом Бентивольи,
графиня Форли, властители Фаэнцы, Пезаро, Римини, Камерино, Пьомбино; Лукка,
Пиза, Сиена - все устремились к Людовику с изъявлениями дружбы. Тут-то
венецианцам и пришлось убедиться в опрометчивости своего шага: ради двух
городов в Ломбардии они отдали под власть короля две трети Италии.
Рассудите теперь, как легко было королю закрепить свое преимущество:
для этого надо было лишь следовать названным правилам и обеспечить
безопасность союзникам; многочисленные, но слабые, в страхе кто перед
Церковью, кто перед венецианцами, они вынуждены были искать его
покровительства; он же мог бы через них обезопасить себя от тех, кто еще
оставался в силе. И, однако, не успел он войти в Милан, как предпринял
обратное: помог папе Александру захватить Романью. И не заметил, что этим
самым подрывает свое могущество, отталкивает союзников и тех, кто вверился
его покровительству, и к тому же значительно укрепляет светскую власть
папства, которое и без того крепко властью духовной. Совершив первую ошибку,
он вынужден был дальше идти тем же путем, так что ему пришлось самому
явиться в Италию, чтобы обуздать честолюбие Александра и не дать ему
завладеть Тосканой. Но Людовику как будто мало было того, что он усилил
Церковь и оттолкнул союзников: домогаясь Неаполитанского королевства, он
разделил его с королем Испании, то есть призвал в Италию, где сам был
властелином, равного по силе соперника, - как видно, затем, чтобы
недовольным и честолюбцам было у кого искать прибежища. Изгнав короля,
который мог стать его данником, он призвал в королевство государя, который
мог изгнать его самого.
Поистине страсть к завоеваниям- дело естественное и обычное; и тех, кто
учитывает при этом свои возможности, все одобрят или же никто не осудит; но
достойную осуждения ошибку совершает тот, кто не учитывает своих
возможностей и стремится к завоеваниям какой угодно ценой. Франции стоило бы
попытаться овладеть Неаполем, если бы она могла сделать это своими силами,
но она не должна была добиваться его ценою раздела. Если раз-
56
дел Ломбардии с венецианцами еще можно оправдать тем, что он позволил
королю утвердиться в Италии, то этот второй раздел достоин лишь осуждения,
ибо не может быть оправдан подобной необходимостью.
Итак, Людовик совершил общим счетом пять ошибок: изгнал мелких
правителей, помог усилению сильного государя внутри Италии, призвал в нее
чужеземца, равного себе могуществом, не переселился в Италию, не учредил там
колоний.
Эти пять ошибок могли бы оказаться не столь уж пагубными при его жизни,
если бы он не совершил шестой: не посягнул на венецианские владения. Венеции
следовало дать острастку до того, как он помог усилению Церкви и призвал
испанцев, но, совершив обе эти ошибки, нельзя было допускать разгрома
Венеции. Оставаясь могущественной, она удерживала бы других от захвата
Ломбардии как потому, что сама имела на нее виды, так и потому, что никто не
захотел бы вступать в войну с Францией за то, чтобы Ломбардия досталась
Венеции, а воевать с Францией и Венецией одновременно ни у кого не хватило
бы духу. Если же мне возразят, что Людовик уступил Романью Александру, а
Неаполь - испанскому королю, дабы избежать войны, я отвечу прежними
доводами, а именно: что нельзя попустительствовать беспорядку ради того,
чтобы избежать войны, ибо войны не избежишь, а преимущество в войне
утратишь. Если же мне заметят, что король был связан обещанием папе: в обмен
на расторжение королевского брака и кардинальскую шапку архиепископу
Руанскому помочь захватить Романью, - то я отвечу на это в той главе, где
речь пойдет об обещаниях государей и о том, каким образом следует их
исполнять.
Итак, король Людовик потерял Ломбардию только потому, что отступил от
тех правил, которые соблюдались государями, желавшими удержать завоеванную
страну. И в этом нет ничего чудесного, напротив, все весьма обычно и
закономерно. Я говорил об этом в Нанте с кардиналом Руанским, когда
Валентино - так в просторечии звали Чезаре Борджа, сына папы Александра -
покорял Романью; кардинал заметил мне, что итальянцы мало смыслят в военном
деле, я отвечал ему, что французы мало смыслят в политике, иначе они не
допустили бы такого усиления Церкви. Как показал опыт, Церковь и Ис-
57
пания благодаря Франции расширили свои владения в Италии, а Франция
благодаря им потеряла там все. Отсюда можно извлечь вывод, многократно
подтверждавшийся: горе тому, кто умножает чужое могущество, ибо оно
добывается умением или силой, а оба эти достоинства не вызывают доверия у
того, кому могущество достается.
Глава IV
ПОЧЕМУ ЦАРСТВО ДАРИЯ, ЗАВОЕВАННОЕ АЛЕКСАНДРОМ, НЕ ВОССТАЛО ПРОТИВ
ПРЕЕМНИКОВ АЛЕКСАНДРА ПОСЛЕ ЕГО СМЕРТИ
Рассмотрев, какого труда стоит удержать власть над завоеванным
государством, можно лишь подивиться, почему вся держава Александра Великого
- после того, как он в несколько лет покорил Азию и вскоре умер, - против
ожидания не только не распалась, но мирно перешла к его преемникам, которые
в управлении ею не знали других забот, кроме тех, что навлекали на себя
собственным честолюбием. В объяснение этого надо сказать, что все
единовластно управляемые государства, сколько их было на памяти людей,
разделяются на те, где государь правит в окружении слуг, которые милостью и
соизволением его поставлены на высшие должности и помогают ему управлять
государством, и те, где государь правит в окружении баронов, властвующих не
милостью государя, но в силу древности рода. Бароны эти имеют наследные
государства и подданных, каковые признают над собой их власть и питают к ним
естественную привязанность. Там, где государь правит посредством слуг, он
обладает большей властью, так как по всей стране подданные знают лишь одного
властелина; если же повинуются его слугам, то лишь как чиновникам и
должностным лицам, не питая к ним никакой особой привязанности.
Примеры разного образа правления являют в наше время турецкий султан и
французский король. Турецкая монархия повинуется одному властелину; все
прочие в государстве - его слуги; страна поделена на округи - санджаки, куда
султан назначает наместников, которых меняет и переставляет, как ему
вздумается. Король Франции, напротив, окружен многочисленной родовой знатью,
признанной и любимой своими подданными и, сверх того, наделенной
привилегиями, на которые король не может безнаказанно посягнуть.
58
Если мы сравним эти государства, то увидим, что монархию султана трудно
завоевать, но по завоевании легко удержать; и напротив, такое государство,
как Франция, в известном смысле проще завоевать, но зато удержать куда
сложнее. Державой султана нелегко овладеть потому, что завоеватель не может
рассчитывать на то, что его призовет какой-либо местный властитель, или на
то, что мятеж среди приближенных султана облегчит ему захват власти. Как
сказано выше, приближенные султана - его рабы, и так как они всем обязаны
его милостям, то подкупить их труднее, но и от подкупленных от них было бы
мало толку, ибо по указанной причине они не могут увлечь за собой народ.
Следовательно, тот, кто нападает на султана, должен быть готов к тому, что
встретит единодушный отпор, и рассчитывать более на свои силы, чем на чужие
раздоры. Но если победа над султаном одержана и войско его наголову разбито
в открытом бою, завоевателю некого более опасаться, кроме разве кровной
родни султана. Если же и эта истреблена, то можно никого не бояться, так как
никто другой не может увлечь за собой подданных; и как до победы не
следовало надеяться на поддержку народа, так после победы не следует его
опасаться.
Иначе обстоит дело в государствах, подобных Франции: туда нетрудно
проникнуть, вступив в сговор с кем-нибудь из баронов, среди которых всегда
найдутся недовольные и охотники до перемен. По указанным причинам они могут
открыть завоевателю доступ в страну и облегчить победу. Но удержать такую
страну трудно, ибо опасность угрожает как со стороны тех, кто тебе помог,
так и со стороны тех, кого ты покорил силой. И тут уж недостаточно
искоренить род государя, ибо всегда останутся бароны, готовые возглавить
новую смуту; а так как ни удовлетворить их притязания, ни истребить их самих
ты не сможешь, то они при первой же возможности лишат тебя власти.
Если мы теперь обратимся к государству Дария, то увидим, что оно сродни
державе султана, почему Александр и должен был сокрушить его одним ударом,
наголову разбив войско Дария в открытом бою. Но после такой победы и гибели
Дария он, по указанной причине, мог не опасаться за прочность своей власти.
И преемники его
59
могли бы править, не зная забот, если бы жили во взаимном согласии:
никогда в их государстве не возникало других смут, кроме тех, что сеяли они
сами.
Тогда как в государствах, устроенных наподобие Франции, государь не
может править столь беззаботно. В Испании, Франции, Греции, где было много
мелких властителей, то и дело вспыхивали восстания против римлян. И пока
живо помнилось прежнее устройство, власть Рима оставалась непрочной; но по
мере того, как оно забывалось, римляне, благодаря своей мощи и
продолжительности господства, все прочнее утверждали свою власть в этих
странах. Так что позднее, когда римляне воевали между собой, каждый из
соперников вовлекал в борьбу те провинции, где был более прочно укоренен. И
местные жители, чьи исконные властители были истреблены, не признавали над
собой других правителей, кроме римлян. Если мы примем все это во внимание,
то сообразим, почему Александр с легкостью удержал азиатскую державу, тогда
как Пирру и многим другим стоило огромного труда удержать завоеванные ими
страны. Причина тут не в большей или меньшей доблести победителя, а в
различном устройстве завоеванных государств.
Глава V
КАК УПРАВЛЯТЬ ГОРОДАМИ ИЛИ ГОСУДАРСТВАМИ, КОТОРЫЕ, ДО ТОГО КАК БЫЛИ
ЗАВОЕВАНЫ, ЖИЛИ ПО СВОИМ ЗАКОНАМ
Если, как сказано, завоеванное государство с незапамятных времен живет
свободно и имеет свои законы, то есть три способа его удержать. Первый -
разрушить; второй - переселиться туда на жительство; третий - предоставить
гражданам право жить по своим законам, при этом обложив их данью и вверив
правление небольшому числу лиц, которые ручались бы за дружественность
города государю. Эти доверенные лица будут всячески поддерживать государя,
зная, что им поставлены у власти и сильны только его дружбой и мощью. Кроме
того, если не хочешь подвергать разрушению город, привыкший жить свободно,
то легче всего удержать его при посредстве его же граждан, чем каким-либо
другим способом.
60
Обратимся к примеру Спарты и Рима. Спартанцы удерживали Афины и Фивы,
создав там олигархию, однако впоследствии потеряли оба города. Римляне,
чтобы удержать Капую, Карфаген и Нуманцию, разрушили их и сохранили их в
своей власти. Грецию они попытались удержать почти тем же способом, что
спартанцы, то есть установили там олигархию и не отняли свободу и право жить
по своим законам, однако же потерпели неудачу и, чтобы не потерять всю
Грецию, вынуждены были разрушить в ней многие города.
Ибо в действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как
подвергнув его разрушению. Кто захватит город, с давних пор пользующийся
свободой, и пощадит его, того город не пощадит. Там всегда отыщется повод
для мятежа во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть ни
время, ни благодеяния новой власти. Что ни делай, как ни старайся, но если
не разъединить и не рассеять жителей города, они никогда не забудут ни
прежней свободы, ни прежних порядков и при первом удобном случае попытаются
их возродить, как сделала Пиза через сто лет после того, как подпала под
владычество флорентийцев.
Но если город или страна привыкли состоять под властью государя, а род
его истреблен, то жители города не так-то легко возьмутся за оружие, ибо, с
одной стороны, привыкнув повиноваться, с другой - не имея старого государя,
они не сумеют ни договориться об избрании нового, ни жить свободно. Так что
у завоевателя будет достаточно времени, чтобы расположить их к себе и тем
обеспечить себе безопасность. Тогда как в республиках больше жизни, больше
ненависти, больше жажды мести; в них никогда не умирает и не может умереть
память о былой свободе. Поэтому самое верное средство удержать их в своей
власти - разрушить их или же в них поселиться.
Глава VI
О НОВЫХ ГОСУДАРСТВАХ, ПРИОБРЕТАЕМЫХ СОБСТВЕННЫМ ОРУЖИЕМ ИЛИ ДОБЛЕСТЬЮ
Нет ничего удивительного в том, что, говоря о завоевании власти, о
государе и государстве, я буду ссылаться на примеры величайших мужей. Люди
обычно идут путя-
61
ми, проложенными другими, и действуют, подражая какому-либо образцу, но
так как невозможно ни неуклонно следовать этими путями, ни сравняться в
доблести с теми, кого мы избираем за образец, то человеку разумному надлежит
избирать пути, проложенные величайшими людьми, и подражать наидостойнейшим,
чтобы если не сравняться с ними в доблести, то хотя бы исполниться ее духа.
Надо уподобиться опытным стрелкам, которые, если видят, что мишень слишком
удалена, берут гораздо выше, но не для того, чтобы стрела ушла вверх, а для
того, чтобы, зная силу лука, с помощью высокого прицела, попасть в
отдаленную цель.
Итак, в новых государствах удержать власть бывает легче или труднее в
зависимости от того, сколь велика доблесть нового государя. Может
показаться, что если частного человека приводит к власти либо доблесть, либо
милость судьбы, то они же в равной мере помогут ему преодолеть многие
трудности впоследствии. Однако в действительности кто меньше полагался на
милость судьбы, тот дольше удерживался у власти. Еще облегчается дело и
благодаря тому, что новый государь, за неимением других владений, вынужден
поселиться в завоеванном.
Но переходя к тем, кто приобрел власть не милостью судьбы, а личной
доблестью, как наидостойнейших я назову Моисея, Кира, Тезея и им подобных. И
хотя о Моисее нет надобности рассуждать, ибо он был лишь исполнителем воли
всевышнего, однако следует преклониться перед той благодатью, которая
сделала его достойным собеседовать с Богом. Но обратимся к Киру и прочим
завоевателям и основателям царства: их величию нельзя не дивиться, и, как мы
видим, дела их и установления не уступают тем, что были внушены Моисею
свыше. Обдумывая жизнь и подвиги этих мужей, мы убеждаемся в том, что судьба
послала им только случай, то есть снабдила материалом, которому можно было
придать любую форму: не явись такой случай, доблесть их угасла бы, не найдя
применения; не обладай они доблестью, тщетно явился бы случай.
Моисей не убедил бы народ Израиля следовать за собой, дабы выйти из
неволи, если бы не застал его в Египте в рабстве и угнетении у египтян.
Ромул не стал бы царем Рима и основателем государства, если бы не был по
рождении брошен на произвол судьбы и если бы Альба не
оказалась для него слишком тесной. Кир не достиг бы такого величия,
если бы к тому времени персы не были озлоблены господством мидян, а мидяне -
расслаблены и изнежены от долгого мира. Тезей не мог бы проявить свою
доблесть, если бы не застал афинян живущими обособленно друг от друга. Итак,
каждому из этих людей выпал счастливый случай, но только их выдающаяся
доблесть позволила им раскрыть смысл случая, благодаря чему отечества их
прославились и обрели счастье.
Кто, подобно этим людям, следует путем доблести, тому трудно завоевать
власть, но легко ее удержать; трудность же состоит прежде всего в том, что
им приходится вводить новые установления и порядки, без чего нельзя основать
государство и обеспечить себе безопасность. А надо знать, что нет дела,
коего устройство было бы труднее, ведение опаснее, а успех сомнительнее,
нежели замена старых порядков новыми. Кто бы ни выступал с подобным
начинанием, его ожидает враждебность тех, кому выгодны старые порядки, и
холодность тех, кому выгодны новые. Холодность же эта объясняется отчасти
страхом перед противником, на чьей стороне - законы; отчасти недоверчивостью
людей, которые на самом деле не верят в новое, пока оно не закреплено
продолжительным опытом. Когда приверженцы старого видят возможность
действовать, они нападают с ожесточением, тогда как сторонники нового
обороняются вяло, почему, опираясь на них, подвергаешь себя опасности.
Чтобы основательнее разобраться в этом деле, надо начать с того,
самодостаточны ли такие преобразователи или они зависят от поддержки со
стороны; иначе говоря, должны ли они для успеха своего начинания упрашивать
или могут применить силу. В первом случае они обречены, во втором, то есть
если они могут применить силу, им редко грозит неудача. Вот почему все
вооруженные пророки побеждали, а все безоружные гибли. Ибо, в добавление к
сказанному, надо иметь в виду, что нрав людей непостоянен и если обратить их
в свою веру легко, то удержать в ней трудно. Поэтому надо быть готовым к
тому, чтобы, когда вера в народе иссякнет, заставить его поверить силой.
Моисей, Кир, Ромул и Тезей, будь они безоружны, не могли бы добиться
длительного соблюдения данных ими законов. Как оно и случилось в наши дни с
фра Джироламо Савонаролой: введенные им поряд-
63
ки рухнули, как только толпа перестала в них верить, у него же не было
средств утвердить в вере тех, кто еще верил ему, и принудить к ней тех, кто
уже не верил.
На пути людей, подобных тем, что я здесь перечислил, встает множество
трудностей и множество опасностей, для преодоления которых требуется великая
доблесть. Но если цель достигнута, если государь заслужил признание
подданных и устранил завистников, то он на долгое время обретает могущество,
покой, почести и счастье.
К столь высоким примерам я хотел бы присовокупить пример более
скромный, однако же сопоставимый, и думаю, что его здесь достаточно. Я
говорю о Гиероне Сиракузском: из частного лица он стал царем Сиракуз, хотя
судьба не подарила его ничем, кроме благоприятного случая: угнетаемые жители
Сиракуз избрали его своим военачальником, он же, благодаря своим заслугам,
сделался их государем. Еще до возвышения он отличался такой доблестью, что,
по словам древнего автора, "nihil illi deerat ad regnandum praeter regnum"
[1]. Он упразднил старое ополчение и набрал новое, расторг старые союзы и
заключил новые. А на таком фундаменте, как собственное войско и собственные
союзники, он мог воздвигнуть любое здание. Так что ему великих трудов стоило
завоевать власть и малых - ее удержать.
1 Для царствования ему недоставало лишь царства (лат.).
Глава VII
О НОВЫХ ГОСУДАРСТВАХ, ПРИОБРЕТАЕМЫХ ЧУЖИМ ОРУЖИЕМ ИЛИ МИЛОСТЬЮ СУДЬБЫ
Тем, кто становится государем милостью судьбы, а не благодаря доблести,
легко приобрести власть, но удержать ее трудно. Как бы перелетев весь путь к
цели, они сталкиваются с множеством трудностей впоследствии. Я говорю о тех
гражданах, которым власть досталась за деньги или была пожалована в знак
милости. Такое нередко случалось в Греции в городах Ионии и Геллеспонта,
куда Дарий назначал правителей ради своей славы и безопасности; так нередко
бывало и в Риме, где частные лица добивались провозглашения себя
императорами, подкупая солдат.
64
В этих случаях государи всецело зависят от воли и фортуны тех, кому
обязаны властью, то есть от двух сил, крайне непостоянных и прихотливых;
удержаться же у власти они не могут и не умеют. Не умеют оттого, что
че-ловеку без особых дарований и доблести, прожившему всю жизнь в скромном
звании, негде научиться повелевать; не могут оттого, что не имеют союзников
и надежной опоры. Эти невесть откуда взявшиеся властители, как все в
природе, что нарождается и растет слишком скоро, не успевают пустить ни
корней, ни ответвлений, почему и гибнут от первой же непогоды. Только тот,
кто обладает истинной доблестью, при внезапном возвышении сумеет не упустить
того, что фортуна сама вложила ему в руки, то есть сумеет, став государем,
заложить те основания, которые другие закладывали до того, как достигнуть
власти.
Обе эти возможности возвыситься - благодаря доблести или милости судьбы
- я покажу на двух примерах, равно нам памятных: я имею в виду Франческо
Сфорца и Чезаре Борджа. Франческо стал Миланским герцогом должным образом,
выказав великую доблесть, и без труда удержал власть, доставшуюся ему ценой
многих усилий. Чезаре Борджа, простонародьем называемый герцог Валентино,
приобрел власть благодаря фортуне, высоко вознесшей его отца; но лишившись
отца, он лишился и власти, несмотря на то, что, как человек умный и
доблестный, приложил все усилия и все старания, какие были возможны, к тому,
чтобы пустить прочные корни в государствах, добытых для него чужим оружием и
чужой фортуной. Ибо, как я уже говорил, если основания не заложены заранее,
то при великой доблести это можно сделать и впоследствии, хотя бы ценой
многих усилий зодчего и с опасностью для всего здания.
Рассмотрев образ действий герцога, нетрудно убедиться в том, что он
подвел прочное основание под будущее могущество, и я считаю не лишним это
обсудить, ибо не мыслю лучшего наставления новому государю. И если все же
распорядительность герцога не спасла его от крушения, то в этом повинен не
он, а поистине необычайное коварство фортуны.
Александр VI желал возвысить герцога, своего сына, но предвидел тому
немало препятствий и в настоящем, и в будущем. Прежде всего, он знал, что
располагает лишь теми владениями, которые подвластны Церкви, но всякой
65
попытке отдать одно из них герцогу воспротивились бы как герцог
Миланский, так и венецианцы, которые уже взяли под свое покровительство
Фаэнцу и Римини. Кроме того, войска в Италии, особенно те, к чьим услугам
можно было прибегнуть, сосредоточились в руках людей, опасавшихся усиления
папы, то есть Орсини, Колонна и их приспешников. Таким образом, прежде всего
надлежало расстроить сложившийся порядок и посеять смуту среди государств,
дабы беспрепятственно овладеть некоторыми из них. Сделать это оказалось
легко благодаря тому, что венецианцы, в собственных интересах, призвали в
Италию французов, чему папа не только не помешал, но даже содействовал,
расторгнув прежний брак короля Людовика.
Итак, король вступил в Италию с помощью венецианцев и с согласия
Александра и, едва достигнув Милана, тотчас выслал папе отряд, с помощью
которого тот захватил Романью, что сошло ему с рук только потому, что за ним
стоял король. Таким образом Романья оказалась под властью герцога, а партии
Колонна было нанесено поражение, но пока что герцог не мог следовать дальше,
ибо оставалось два препятствия: во-первых, войско, казавшееся ему
ненадежным, во-вторых, намерения Франции. Иначе говоря, он опасался, что
войско Орсини, которое он взял на службу, выбьет у него почву из-под ног, то
есть либо покинет его, либо, того хуже, отнимет завоеванное; и что точно так
же поступит король. В солдатах Орсини он усомнился после того, как, взяв
Фаэнцу, двинул их на Болонью и заметил, что они вяло наступают; что же
касается короля, то он понял его намерения, когда после взятия Урбино
двинулся к Тоскане, и тот вынудил его отступить. Поэтому герцог решил более
не рассчитывать ни на чужое оружие, ни на чье-либо покровительство.
Первым делом он ослабил партии Орсини и Колонна в Риме: всех нобилей,
державших их сторону, переманил к себе на службу, определив им высокие
жалованья, и, сообразно достоинствам, раздал места в войске и управлении,
так что в несколько месяцев они отстали от своих партий и обратились в
приверженцев герцога. После этого он стал выжидать возможности разделаться с
главарями партии Орсини, еще раньше покончив с Колонна. Случай представился
хороший, а воспользовался он им и того лучше. Орсини, спохватившиеся, что
усиление Цер-
66
кви грозит им гибелью, собрались на совет в Маджоне, близ Перуджи. Этот
совет имел множество грозных последствий для герцога, - прежде всего, бунт в
Урбино и возмущение в Романье, с которыми он, однако, справился благодаря
помощи французов.
Восстановив прежнее влияние, герцог решил не доверять более ни Франции,
ни другой внешней силе, чтобы впредь не подвергать себя опасности, и прибег
к обману. Он так отвел глаза Орсини, что те сначала примирились с ним через
посредство синьора Паоло - которого герцог принял со всевозможными
изъявлениями учтивости и одарил одеждой, лошадьми и деньгами, - а потом в
Синигалии сами простодушно отдались ему в руки. Так, разделавшись с
главарями партий и переманив к себе их приверженцев, герцог заложил весьма
прочное основание своего могущества: под его властью находилась вся Романья
с герцогством Урбино и, что особенно важно, он был уверен в приязни к нему
народа, испытавшего благодетельность его правления.
Эта часть действий герцога достойна внимания и подражания, почему я
желал бы остановиться на ней особо. До завоевания Романья находилась под
властью ничтожных правителей, которые не столько пеклись о своих подданных,
сколько обирали их и направляли не к согласию, а к раздорам, так что весь
край изнемогал от грабежей, усобиц и беззаконий. Завоевав Романью, герцог
решил отдать ее в надежные руки, дабы умиротворить и подчинить верховной
власти, и с тем вручил всю полноту власти мессеру Рамиро де Орко, человеку
нрава резкого и крутого. Тот в короткое время умиротворил Романью, пресек
распри и навел трепет на всю округу. Тогда герцог рассудил, что чрезмерное
сосредоточение власти больше не нужно, ибо может озлобить подданных, и
учредил, под председательством почтенного лица, гражданский суд, в котором
каждый город был представлен защитником. Но зная, что минувшие строгости
все-таки настроили против него народ, он решил обелить себя и расположить к
себе подданных, показав им, что если и были жестокости, то в них повинен не
он, а его суровый наместник. И вот однажды утром на площади в Чезене по его
приказу положили разрубленное пополам тело мессера Рамиро де Орко рядом с
колодой и окровавленным мечом. Свирепость этого зрелища одновременно
удовлетворила и ошеломила народ.
67
Но вернемся к тому, от чего мы отклонились. Итак, герцог обрел
собственных солдат и разгромил добрую часть тех войск, которые в силу
соседства представляли для него угрозу, чем утвердил свое могущество и
отчасти обеспечил себе безопасность; теперь на его пути стоял только король
Франции: с опозданием заметив свою оплошность, король не потерпел бы
дальнейших завоеваний. Поэтому герцог стал высматривать новых союзников и
уклончиво вести себя по отношению к Франции - как раз тогда, когда французы
предприняли поход на Неаполь против испанцев, осаждавших Гаету. Он задумывал
развязаться с Францией, и ему бы это весьма скоро удалось, если бы дольше
прожил папа Александр.
Таковы были действия герцога, касавшиеся настоящего. Что же до
будущего, то главную угрозу для него представлял возможный преемник
Александра, который мог бы не только проявить недружественность, но и отнять
все то, что герцогу дал Александр. Во избежание этого он задумал четыре меры
предосторожности: во-первых, истребить разоренных им правителей вместе с
семействами, чтобы не дать новому папе повода выступить в их защиту;
во-вторых, расположить к себе римских нобилей, чтобы с их помощью держать в
узде будущего преемника Александра; в-третьих, иметь в Коллегии кардиналов
как можно больше своих людей; в-четвертых, успеть до смерти папы Александра
расширить свои владения настолько, чтобы самостоятельно выдержать первый
натиск извне. Когда Александр умер, у герцога было исполнено три части
замысла, а четвертая была близка к исполнению. Из разоренных им правителей
он умертвил всех, до кого мог добраться, и лишь немногим удалось спастись;
римских нобилей он склонил в свою пользу; в Коллегии заручился поддержкой
большей части кардиналов. Что же до расширения владений, то, задумав стать
властителем Тосканы, он успел захватить Перуджу и Пьомбино и взять под свое
покровительство Пизу. К этому времени он мог уже не опасаться Франции -
после того, как испанцы окончательно вытеснили французов из Неаполитанского
королевства, тем и другим приходилось покупать дружбу герцога, так что еще
шаг - и он завладел бы Пизой. После чего тут же сдались бы Сиена и Лукка,
отчасти из страха,
отчасти назло флорентийцам; и сами флорентийцы оказались бы в
безвыходном положении. И все это могло бы произойти еще до конца того года,
в который умер папа Александр, и если бы произошло, то герцог обрел бы такое
могущество и влияние, что не нуждался бы ни в чьем покровительстве и не
зависел бы ни от чужого оружия, ни от чужой фортуны, но всецело от
собственной доблести и силы. Однако герцог впервые обнажил меч всего за пять
лет до смерти отца. И успел упрочить власть лишь над одним государством -
Романьей, оставшись на полпути к обладанию другими, зажатый между двумя
грозными неприятельскими армиями и смертельно больной.
Но столько было в герцоге яростной отваги и доблести, так хорошо умел
он привлекать и устранять людей, так прочны были основания его власти,
заложенные им в столь краткое время, что он превозмог бы любые трудности -
если бы его не теснили с двух сторон враждебные армии или не донимала
болезнь. Что власть его покоилась на прочном фундаменте, в этом мы
убедились: Романья дожидалась его больше месяца; в Риме, находясь при
смерти, он, однако, пребывал в безопасности: Бальони, Орсини и Вителли,
явившиеся туда, так никого и не увлекли за собой; ему удалось добиться того,
чтобы папой избрали если не именно того, кого он желал, то по крайней мере
не того, кого он не желал. Не окажись герцог при смерти тогда же, когда умер
папа Александр, он с легкостью одолел бы любое препятствие. В дни избрания
Юлия II он говорил мне, что все предусмотрел на случай смерти отца, для
всякого положения нашел выход, одного лишь не угадал - что в это время и сам
окажется близок к смерти.
Обозревая действия герцога, я не нахожу, в чем можно было бы его
упрекнуть; более того, мне представляется, что он может послужить образцом
всем тем, кому доставляет власть милость судьбы или чужое оружие. Ибо, имея
великий замысел и высокую цель, он не мог действовать иначе: лишь
преждевременная смерть Александра и собственная его болезнь помешали ему
осуществить намерение. Таким образом, тем, кому необходимо в новом
государстве обезопасить себя от врагов, приобрести друзей, побеждать силой
или хитростью, внушать страх и любовь народу, а солдатам - послушание и
уважение, иметь пре-
69
данное и надежное войско, устранять людей, которые могут или должны
навредить; обновлять старые порядки, избавляться от ненадежного войска и
создавать свое, являть суровость и милость, великодушие и щедрость и,
наконец, вести дружбу с правителями и королями, так чтобы они либо с
учтивостью оказывали услуги, либо воздерживались от нападений, - всем им не
найти для себя примера более наглядного, нежели деяния герцога.
В одном лишь можно его обвинить - в избрании Юлия главой Церкви. Тут он
ошибся в расчете, ибо если он не мог провести угодного ему человека, он мог,
как уже говорилось, отвести неугодного, а раз так, то ни в коем случае не
следовало допускать к папской власти тех кардиналов, которые были им обижены
в прошлом или, в случае избрания, могли бы бояться его в будущем. Ибо люди
мстят либо из страха, либо из ненависти. Среди обиженных им были Сан-Пьетро
ин Винкула, Колонна, Сан-Джорджо, Асканио; все остальные, взойдя на престол,
имели бы причины его бояться. Исключение составляли испанцы и кардинал
Руанский, те - в силу родственных уз и обязательств, этот - благодаря
могуществу стоявшего за ним французского королевства. Поэтому в первую
очередь надо было позаботиться об избрании кого-нибудь из испанцев, а в
случае невозможности - кардинала Руанского, но уж никак не Сан-Пьетро ин
Винкула. Заблуждается тот, кто думает, что новые благодеяния могут заставить
великих мира сего позабыть о старых обидах. Так что герцог совершил
оплошность, которая в конце концов и привела его к гибели.
Глава VIII
О ТЕХ, КТО ПРИОБРЕТАЕТ ВЛАСТЬ ЗЛОДЕЯНИЯМИ
Но есть еще два способа сделаться государем - не сводимые ни к милости
судьбы, ни к доблести; и опускать их, как я полагаю, не стоит, хотя об одном
из них уместнее рассуждать там, где речь идет о республиках. Я разумею
случаи, когда частный человек достигает верховной власти путем преступлений
либо в силу благоволения к нему сограждан. Говоря о первом способе, я
сошлюсь на два случая - один из древности, другой из современной жизни - и
тем ограничусь, ибо полагаю, что и этих двух достаточно для тех, кто ищет
примера.
70
Сицилиец Агафокл стал царем Сиракуз, хотя вышел не только из простого,
но из низкого и презренного звания. Он родился в семье горшечника и вел
жизнь бесчестную, но смолоду отличался такой силой духа и телесной
доблестью, что, вступив в войско, постепенно выслужился до претора Сиракуз.
Утвердясь в этой должности, он задумал сделаться властителем Сиракуз и таким
образом присвоить себе то, что было ему вверено по доброй воле. Посвятив в
этот замысел Гамилькара Карфагенского, находившегося в то время в Сицилии,
он созвал однажды утром народ и сенат Сиракуз, якобы для решения дел,
касающихся республики; и когда все собрались, то солдаты его по условленному
знаку перебили всех сенаторов и богатейших людей из народа. После такой
расправы Агафокл стал властвовать, не встречая ни малейшего сопротивления со
стороны граждан. И хотя он был дважды разбит карфагенянами и даже осажден их
войском, он не только не сдал город, но, оставив часть людей защищать его, с
другой - вторгся в Африку; в короткое время освободил Сиракузы от осады и
довел карфагенян до крайности, так что они вынуждены были заключить с ним
договор, по которому ограничивались владениями в Африке и уступали Агафоклу
Сицилию.
Вдумавшись, мы не найдем в жизни и делах Агафокла ничего или почти
ничего, что бы досталось ему милостью судьбы, ибо, как уже говорилось, он
достиг власти не чьим-либо покровительством, но службой в войске,
сопряженной с множеством опасностей и невзгод, и удержал власть смелыми
действиями, проявив решительность и отвагу. Однако же нельзя назвать и
доблестью убийство сограждан, предательство, вероломство, жестокость и
нечестивость: всем этим можно стяжать власть, но не славу. Так что, если
судить о нем по той доблести, с какой он шел навстречу опасности, по той
силе духа, с какой он переносил невзгоды, то едва ли он уступит любому
прославленному военачальнику, но, памятуя его жестокость и бесчеловечность и
все совершенные им преступления, мы не можем приравнять его к величайшим
людям. Следовательно, нельзя приписать ни милости судьбы, ни доблести то,
что было добыто без того и другого.
71
Уже в наше время, при папе Александре, произошел другой случай.
Оливеротто из Фермо, в младенчестве осиротевший, вырос в доме дяди с
материнской стороны по имени Джованни Фольяни; еще в юных летах он вступил в
военную службу под начало Паоло Вителли с тем, чтобы, освоившись с военной
наукой, занять почетное место в войске. По смерти Паоло он перешел под
начало брата его Вителлоццо и весьма скоро, как человек сообразительный,
сильный и храбрый, стал первым лицом в войске. Однако, полагая унизительным
подчиняться другим, он задумал овладеть Фермо - с благословения Вителли и
при пособничестве нескольких сограждан, которым рабство отечества было милее
его свободы. В письме к Джованни Фольяни он объявил, что желал бы после
многолетнего отсутствия навестить дядю и родные места, а заодно определить
размеры наследства; что в трудах своих он не помышляет ни о чем, кроме
славы, и, желая доказать согражданам, что не впустую растратил время,
испрашивает позволения въехать с почетом - со свитой из ста всадников, его
друзей и слуг, - пусть, мол, жители Фермо тоже не откажут ему в почетном
приеме, что было бы лестно не только ему, но и дяде его, заменившему ему
отца. Джованни Фольяни исполнил все, как просил племянник, и позаботился о
том, чтобы горожане встретили его с почестями. Тот, поселившись в
собственном доме, выждал несколько дней, пока закончатся приготовления к
задуманному злодейству, и устроил торжественный пир, на который пригласил
Джованни Фольяни и всех именитых людей Фермо. После того как покончили с
угощениями и с принятыми в таких случаях увеселениями, Оливеротто с умыслом
повел опасные речи о предприятиях и величии папы Александра и сына его
Чезаре. Но когда Джованни и другие стали ему отвечать, он вдруг поднялся и,
заявив, что подобные разговоры лучше продолжить в укромном месте, удалился
внутрь покоев, куда за ним последовал дядя и другие именитые гости. Не
успели они, однако, сесть, как из засады выскочили солдаты и перебили всех,
кто там находился. После этой резни Оливеротто верхом промчался через город
и осадил во дворце высший магистрат; тот из страха повиновался и учредил
новое правление, а Оливеротто провозгласил властителем города.
72
Истребив тех, кто по недовольству мог ему повредить, Оливеротто укрепил
свою власть новым военным и гражданским устройством и с той поры не только
пребывал в безопасности внутри Фермо, но и стал грозой всех соседей. Выбить
его из города было бы так же трудно, как Агафокла, если бы его не перехитрил
Чезаре Борджа, который в Синигалии, как уже рассказывалось, заманил в
ловушку главарей Орсини и Вителли; Оливеротто приехал туда вместе с
Вителлоццо, своим наставником в доблести и в злодействах, и там вместе с ним
был удушен, что произошло через год после описанного отцеубийства.
Кого-то могло бы озадачить, почему Агафоклу и ему подобным удавалось,
проложив себе путь жестокостью и предательством, долго и благополучно жить в
своем отечестве, защищать себя от внешних врагов и не стать жертвой заговора
со стороны сограждан, тогда как многим другим не удавалось сохранить власть
жестокостью даже в мирное, а не то что в смутное военное время. Думаю, дело
в том, что жестокость жестокости рознь. Жестокость применена хорошо в тех
случаях - если позволительно дурное называть хорошим, - когда ее проявляют
сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности
обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу
расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже.
Действуя первым способом, можно, подобно Агафоклу, с божьей и людской
помощью удержать власть; действуя вторым - невозможно.
Отсюда следует, что тот, кто овладевает государством, должен
предусмотреть все обиды, чтобы покончить с ними разом, а не возобновлять изо
дня в день; тогда люди понемногу успокоятся, и государь сможет, делая им
добро, постепенно завоевать их расположение. Кто поступит иначе, из робости
или по дурному умыслу, тот никогда уже не вложит меч в ножны и никогда не
сможет опереться на своих подданных, не знающих покоя от новых и
непрестанных обид. Так что обиды нужно наносить разом: чем меньше их
распробуют, тем меньше от них вреда; благодеяния же полезно оказывать
мало-помалу, чтобы их распробовали как можно лучше. Самое же главное для
государя - вести себя с подданными так, чтобы никакое событие - ни дурное,
ни хорошее - не заставляло его изменить своего обращения с ними, так как,
случись тяжелое время, зло делать поздно, а добро бесполезно, ибо его сочтут
вынужденным и не воздадут за него благодарностью.
73
Глава IX
О ГРАЖДАНСКОМ ЕДИНОВЛАСТИИ
Перейду теперь к тем случаям, когда человек делается государем своего
отечества не путем злодеяний и беззаконий, но в силу благоволения сограждан
- для чего требуется не собственно доблесть или удача, но скорее удачливая
хитрость. Надобно сказать, что такого рода единовластие - его можно назвать
гражданским - учреждается по требованию либо знати, либо народа. Ибо нет
города, где не обособились бы два этих начала: знать желает подчинять и
угнетать народ, народ не желает находиться в подчинении и угнетении;
столкновение же этих начал разрешается трояко: либо единовластием, либо
безначалием, либо свободой.
Единовластие учреждается либо знатью, либо народом, в зависимости от
того, кому первому представится удобный случай. Знать, видя, что она не
может противостоять народу, возвышает кого-нибудь из своих и провозглашает
его государем, чтобы за его спиной утолить свои вожделения. Так же и народ,
видя, что не может сопротивляться знати, возвышает кого-либо одного, чтобы в
его власти обрести для себя защиту. Тому, кто приходит к власти с помощью
знати, труднее удержать власть, чем тому, кого привел к власти народ, так
как если государь окружен знатью, которая почитает себя ему равной, он не
может ни приказывать, ни иметь независимый образ действий. Тогда как тот,
кого привел к власти народ, правит один и вокруг него нет никого или почти
никого, кто не желал бы ему повиноваться. Кроме того, нельзя честно, не
ущемляя других, удовлетворить притязания знати, но можно - требования
народа, так как у народа более честная цель, чем у знати: знать желает
угнетать народ, а народ не желает быть угнетенным. Сверх того, с враждебным
народом ничего нельзя поделать, ибо он многочислен, а со знатью - можно, ибо
она малочисленна. Народ,
74
на худой конец, отвернется от государя, тогда как от враждебной знати
можно ждать не только того, что она отвернется от государя, но даже пойдет
против него, ибо она дальновидней, хитрее, загодя ищет путей к спасению и
заискивает перед тем, кто сильнее. И еще добавлю, что государь не волен
выбирать народ, но волен выбирать знать, ибо его право карать и миловать,
приближать или подвергать опале.
Эту последнюю часть разъясню подробней. С людьми знатными надлежит
поступать так, как поступают они. С их же стороны возможны два образа
действий: либо они показывают, что готовы разделить судьбу государя, либо
нет. Первых, если они не корыстны, надо почитать и ласкать, что до вторых,
то здесь следует различать два рода побуждений. Если эти люди ведут себя
таким образом по малодушию и природному отсутствию решимости, ими следует
воспользоваться, в особенности теми, кто сведущ в каком-либо деле. Если же
они ведут себя так умышленно, из честолюбия, то это означает, что они думают
о себе больше, нежели о государе. И тогда их надо остерегаться и бояться не
меньше, чем явных противников, ибо в трудное время они всегда помогут
погубить государя.
Так что если государь пришел к власти с помощью народа, он должен
стараться удержать его дружбу, что совсем не трудно, ибо народ требует
только, чтобы его не угнетали. Но если государя привела к власти знать
наперекор народу, то первый его долг - заручиться дружбой народа, что
опять-таки нетрудно сделать, если взять народ под свою защиту. Люди же
таковы, что, видя добро со стороны тех, от кого ждали зла, особенно
привязываются к благодетелям, поэтому народ еще больше расположится к
государю, чем если бы сам привел его к власти. Заручиться же поддержкой
народа можно разными способами, которых я обсуждать не стану, так как они
меняются от случая к случаю и не могут быть подведены под какое-либо
определенное правило.
Скажу лишь в заключение, что государю надлежит быть в дружбе с народом,
иначе в трудное время он будет свергнут. Набид, правитель Спарты, выдержал
осаду со стороны всей Греции и победоносного римского войска и отстоял
власть и отечество; между тем с приближением
75
опасности ему пришлось устранить всего нескольких лиц, тогда как если
бы он враждовал со всем народом, он не мог бы ограничиться столь малым. И
пусть мне не возражают на это расхожей поговоркой, что, мол, на народ
надеяться - что на песке строить. Поговорка верна, когда речь идет о простом
гражданине, который, опираясь на народ, тешит себя надеждой, что народ его
вызволит, если он попадет в руки врагов или магистрата. Тут и в самом деле
можно обмануться, как обманулись Гракхи в Риме или мессер Джорджо Скали во
Флоренции. Но если в народе ищет опоры государь, который не просит, а
приказывает, к тому же бесстрашен, не падает духом в несчастье, не упускает
нужных приготовлений для обороны и умеет распоряжениями своими и мужеством
вселить бодрость в тех, кто его окружает, он никогда не обманется в народе и
убедится в прочности подобной опоры.
Обычно в таких случаях власть государя оказывается под угрозой при
переходе от гражданского строя к абсолютному - так как государи правят либо
посредством магистрата, либо единолично. В первом случае положение государя
слабее и уязвимее, ибо он всецело зависит от воли граждан, из которых
состоит магистрат, они же могут лишить его власти в любое, а тем более в
трудное, время, то есть могут либо выступить против него, либо уклониться от
выполнения его распоряжений. И тут, перед лицом опасности, поздно
присваивать себе абсолютную власть, так как граждане и подданные, привыкнув
исполнять распоряжения магистрата, не станут в трудных обстоятельствах
подчиняться приказаниям государя. Оттого-то в тяжелое время у государя
всегда будет недостаток в надежных людях, ибо нельзя верить тому, что видишь
в спокойное время, когда граждане нуждаются в государстве: тут каждый спешит
с посулами, каждый, благо смерть далеко, изъявляет готовность пожертвовать
жизнью за государя, но когда государство в трудное время испытывает нужду в
своих гражданах, их объявляется немного. И подобная проверка тем опасней,
что она бывает всего однажды. Поэтому мудрому государю надлежит принять меры
к тому, чтобы граждане всегда и при любых обстоятельствах имели потребность
в государе и в государстве, - только тогда он сможет положиться на их
верность.
76
Глава X
КАК СЛЕДУЕТ ИЗМЕРЯТЬ СИЛЫ ВСЕХ ГОСУДАРСТВ
Изучая свойства государств, следует принять в соображение и такую
сторону дела: может ли государь в случае надобности отстоять себя
собственными силами или он нуждается в защите со стороны. Поясню, что
способными отстоять себя я называю тех государей, которые, имея в достатке
людей или денег, могут собрать требуемых размеров войско и выдержать
сражение с любым неприятелем; нуждающимися в помощи я называю тех, кто не
может выйти против неприятеля в поле и вынужден обороняться под прикрытием
городских стен. Что делать в первом случае - о том речь впереди, хотя
кое-что уже сказано выше. Что же до второго случая, то тут ничего не
скажешь, кроме того, что государю надлежит укреплять и снаряжать всем
необходимым город, не принимая в расчет прилегающую округу. Если государь
хорошо укрепит город и будет обращаться с подданными так, как описано выше и
будет добавлено ниже, то соседи остерегутся на него нападать. Ибо люди -
враги всяких затруднительных предприятий, а кому же покажется легким
нападение на государя, чей город хорошо укреплен, а народ не озлоблен.
Города Германии, одни из самых свободных, имеют небольшие округи,
повинуются императору, когда сами того желают, и не боятся ни его, ни
кого-либо другого из сильных соседей, так как достаточно укреплены для того,
чтобы захват их всякому показался трудным и изнурительным делом. Они
обведены добротными стенами и рвами, имеют артиллерии сколько нужно и на
общественных складах держат годовой запас продовольствия, питья и топлива;
кроме того, чтобы прокормить простой народ, не истощая казны, они
заготовляют на год работы в тех отраслях, которыми живет город, и в тех
ремеслах, которыми кормится простонародье. Военное искусство у них в чести,
и они поощряют его разными мерами.
Таким образом, государь, чей город хорошо укреплен, а народ не
озлоблен, не может подвергнуться нападению. Но если это и случится,
неприятель принужден будет с позором ретироваться, ибо все в мире меняется с
такой быстротой, что едва ли кто-нибудь сможет год продержать
77
войско в праздности, осаждая город. Мне возразят, что если народ
увидит, как за городом горят его поля и жилища, он не выдержит долгой осады,
ибо собственные заботы возьмут верх над верностью государю. На это я отвечу,
что государь сильный и смелый одолеет все трудности, то внушая подданным
надежду на скорое окончание бедствий, то напоминая им о том, что враг
беспощаден, то осаживая излишне строптивых. Кроме того, неприятель обычно
сжигает и опустошает поля при подходе к городу, когда люди еще разгорячены и
полны решимости не сдаваться; когда же через несколько дней пыл поостынет,
то урон уже будет нанесен и зло содеяно. А тогда людям ничего не останется,
как держаться своего государя, и сами они будут ожидать от него
благодарности за то, что, защищая его, позволили сжечь свои дома и
разграбить имущество. Люди же по натуре своей таковы, что не меньше
привязываются к тем, кому сделали добро сами, чем к тем, кто сделал добро
им. Так, по рассмотрении всех обстоятельств, скажу, что разумный государь
без труда найдет способы укрепить дух горожан во все время осады, при
условии, что у него хватит чем прокормить и оборонить город.
Глава XI
О ЦЕРКОВНЫХ ГОСУДАРСТВАХ
Нам остается рассмотреть церковные государства, о которых можно
сказать, что овладеть ими трудно, ибо для этого требуется доблесть или
милость судьбы, а удержать легко, ибо для этого не требуется ни того, ни
другого. Государства эти опираются на освященные религией устои, столь
мощные, что они поддерживают государей у власти, независимо от того, как те
живут и поступают. Только там государи имеют власть, но ее не отстаивают,
имеют подданных, но ими не управляют; и однако же, на власть их никто не
покушается, а подданные их не тяготятся своим положением и не хотят, да и не
могут от них отпасть. Так что лишь эти государи неизменно пребывают в
благополучии и счастье.
Но так как государства эти направляемы причинами высшего порядка, до
которых ум человеческий не досягает, то говорить о них я не буду; лишь
самонадеянный
78
и дерзкий человек мог бы взяться рассуждать о том, что возвеличено и
хранимо Богом. Однако же меня могут спросить, каким образом Церковь достигла
такого могущества, что ее боится король Франции, что ей удалось изгнать его
из Италии и разгромить венецианцев, тогда как раньше с ее светской властью
не считались даже мелкие владетели и бароны, не говоря уж о крупных
государствах Италии. Если меня спросят об этом, то, хотя все эти события
хорошо известны, я сочту нелишним напомнить, как было дело.
Перед тем как Карл, французский король, вторгся в Италию, господство
над ней было поделено между папой, венецианцами, королем Неаполитанским,
герцогом Миланским и флорентийцами. У этих властителей было две главных
заботы: во-первых, не допустить вторжения в Италию чужеземцев, во-вторых,
удержать друг друга в прежних границах. Наибольшие подозрения внушали
венецианцы и папа. Против венецианцев прочие образовали союз, как это было
при защите Феррары; против папы использовались римские бароны. Разделенные
на две партии - Колонна и Орсини, - бароны постоянно затевали свары и,
потрясая оружием на виду у главы Церкви, способствовали слабости и
неустойчивости папства. Хотя кое-кто из пап обладал мужеством, как,
например, Сикст, никому из них при всей опытности и благоприятных
обстоятельствах не удавалось избавиться от этой напасти. Виной тому -
краткость их правления, ибо за те десять лет, что в среднем проходили от
избрания папы до его смерти, ему насилу удавалось разгромить лишь одну из
враждующих партий. И если папа успевал, скажем, почти разгромить
приверженцев Колонна, то преемник его, будучи сам врагом Орсини, давал
возродиться партии Колонна и уже не имел времени разгромить Орсини. По этой
самой причине в Италии невысоко ставили светскую власть папы.
Но когда на папский престол взошел Александр VI, он куда более всех
своих предшественников сумел показать, чего может добиться глава Церкви,
действуя деньгами и силой. Воспользовавшись приходом французов, он совершил
посредством герцога Валентино все то, о чем я рассказывал выше - там, где
речь шла о герцоге. Правда, труды его были направлены на возвеличение не
Церкви, а герцога, однако же они обернулись величием Церкви, ко-
79
торая унаследовала плоды его трудов после смерти Александра и
устранения герцога. Папа Юлий застал по восшествии могучую Церковь: она
владела Романьей, смирила римских баронов, чьи партии распались под ударами
Александра, и, сверх того, открыла новый источник пополнения казны, которым
не пользовался никто до Александра.
Все это Юлий не только продолжил, но и придал делу больший размах. Он
задумал присоединить Болонью, сокрушить Венецию и прогнать французов и
осуществил этот замысел, к тем большей своей славе, что радел о величии
Церкви, а не частных лиц. Кроме того, он удержал партии Орсини и Колонна в
тех пределах, в каких застал их; и хотя кое-кто из главарей готов был
посеять смуту, но их удерживало, во-первых, могущество Церкви, а во-вторых -
отсутствие в их рядах кардиналов, всегда бывавших зачинщиками раздоров.
Никогда между этими партиями не будет мира, если у них будут свои кардиналы:
разжигая в Риме и вне его вражду партий, кардиналы втягивают в нее баронов,
и так из властолюбия прелатов рождаются распри и усобицы среди баронов.
Его святейшество папа Лев воспринял, таким образом, могучую Церковь; и
если его предшественники возвеличили папство силой оружия, то нынешний глава
Церкви внушает нам надежду на то, что возвеличит и прославит его еще больше
своей добротой, доблестью и многообразными талантами.
Глава XII
О ТОМ, СКОЛЬКО БЫВАЕТ ВИДОВ ВОЙСК, И О НАЕМНЫХ СОЛДАТАХ
Выше мы подробно обсудили разновидности государств, названные мною в
начале; отчасти рассмотрели причины благоденствия и крушения государей;
выяснили, какими способами действовали те, кто желал завоевать и удержать
власть. Теперь рассмотрим, какими средствами нападения и защиты располагает
любое из государств, перечисленных выше. Ранее уже говорилось о том, что
власть государя должна покоиться на крепкой основе, иначе она рухнет.
Основой же власти во всех государствах - как унаследованных, так смешанных и
новых -
80
служат хорошие законы и хорошее войско. Но хороших законов не бывает
там, где нет хорошего войска, и наоборот, где есть хорошее войско, там
хороши и законы, поэтому, минуя законы, я перехожу прямо к войску.
Начну с того, что войско, которым государь защищает свою страну, бывает
либо собственным, либо союзническим, либо наемным, либо смешанным. Наемные и
союзнические войска бесполезны и опасны, никогда не будет ни прочной, ни
долговечной та власть, которая опирается на наемное войско, ибо наемники
честолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристы с друзьями и трусливы
с врагом, вероломны и нечестивы; поражение их отсрочено лишь настолько,
насколько отсрочен решительный приступ; в мирное же время они разорят тебя
не хуже, чем в военное - неприятель. Объясняется это тем, что не страсть и
не какое-либо другое побуждение удерживает их в бою, а только скудное
жалованье, что, конечно, недостаточно для того, чтобы им захотелось
пожертвовать за тебя жизнью. Им весьма по душе служить тебе в мирное время,
но стоит начаться войне, как они показывают тыл и бегут.
Надо ли доказывать то, что и так ясно: чем иным вызвано крушение
Италии, как не тем, что она долгие годы довольствовалась наемным оружием?
Кое для кого наемники действовали с успехом и не раз красовались отвагой
друг перед другом, но когда вторгся чужеземный враг, мы увидели, чего они
стоят на деле. Так что Карлу, королю Франции, и впрямь удалось захватить
Италию с помощью куска мела. А кто говорил, что мы терпим за грехи наши,
сказал правду, только это не те грехи, какие он думал, а те, которые я
перечислил. И так как это были грехи государей, то и расплачиваться пришлось
им же.
Я хотел бы объяснить подробнее, в чем беда наемного войска. Кондотьеры
по-разному владеют своим ремеслом: одни - превосходно, другие -
посредственно. Первым нельзя довериться потому, что они будут сами
домогаться власти и ради нее свергнут либо тебя, их хозяина, либо другого,
но не справившись о твоих намерениях. Вторым нельзя довериться потому, что
они проиграют сражение. Мне скажут, что того же можно ждать от всякого, у
кого в руках оружие, наемник он или нет. На это я отвечу: войско состоит в
ведении либо государя, либо республики; в первом случае государь должен
лично возглавить
81
войско, приняв на себя обязанности военачальника; во втором случае
республика должна поставить во главе войска одного из граждан; и если он
окажется плох - сместить его, в противном случае - ограничить законами, дабы
не преступал меры. Мы знаем по опыту, что только государи-полководцы и
вооруженные республики добивались величайших успехов, тогда как наемники
приносили один вред.
Рим и Спарта много веков простояли вооруженные и свободные. Швейцарцы
лучше всех вооружены и более всех свободны. В древности наемников призывал
Карфаген, каковой чуть не был ими захвачен после окончания первой войны с
Римом, хотя карфагеняне поставили во главе войска своих же граждан. После
смерти Эпаминонда фиванцы пригласили Филиппа Македонского возглавить их
войско, и тот, вернувшись победителем, отнял у Фив свободу. Миланцы по
смерти герцога Филиппа призвали на службу Франческо Сфорца, и тот, разбив
венецианцев при Караваджо, соединился с неприятелем против миланцев, своих
хозяев. Сфорца, его отец, состоя на службе у Джованны, королевы
Неаполитанской, внезапно оставил ее безоружной, так что, спасая королевство,
она бросилась искать заступничества у короля Арагонского.
Мне скажут, что венецианцы и флорентийцы не раз утверждали свое
владычество, пользуясь наемным войском, и, однако, кондотьеры их не стали
государями и честно защищали хозяев. На это я отвечу, что флорентийцам
попросту везло: из тех доблестных кондотьеров, которых стоило бы опасаться,
одним не пришлось одержать победу, другие имели соперников, третьи
домогались власти, но в другом месте. Как мы можем судить о верности
Джованни Аукута, если за ним не числится ни одной победы, но всякий
согласится, что, вернись он с победой, флорентийцы оказались бы в полной его
власти. Сфорца и Браччо как соперники не спускали друг с друга глаз, поэтому
Франческо перенес свои домогательства в Ломбардию, а Браччо - в папские
владения и в Неаполитанское королевство. А как обстояло дело недавно?
Флорентийцы пригласили на службу Паоло Вителли, человека умнейшего и
пользовавшегося огромным влиянием еще в частной жизни. Если бы он взял Пизу,
разве не очевидно, что флорентийцам бы от него не отделаться?
82
Ибо, перейди он на службу к неприятелю, им пришлось бы сдаться;
останься он у них, им пришлось бы ему подчиниться.
Что же касается венецианцев, то блестящие и прочные победы они
одерживали лишь до тех пор, пока воевали своими силами, то есть до того, как
приступили к завоеваниям на материке. Аристократия и вооруженное
простонародье Венеции не раз являли образцы воинской доблести, воюя на море,
но стоило им перейти на сушу, как они переняли военный обычай всей Италии.
Когда их завоевания на суше были невелики и держава их стояла твердо, у них
не было поводов опасаться своих кондотьеров, но когда владения их разрослись
- а было это при Карманьоле, - то они осознали свою оплошность. Карманьола
был известен им как доблестный полководец - под его началом они разбили
Миланского герцога, - но, видя, что он тянет время, а не воюет, они
рассудили, что победы он не одержит, ибо к ней не стремится, уволить же они
сами его не посмеют, ибо побоятся утратить то, что завоевали; вынужденные
обезопасить себя каким-либо способом, они его умертвили. Позднее они
нанимали Бартоломео да Бергамо, Роберто да Сан-Северино, графа ди Питильяно
и им подобных, которые внушали опасение не тем, что выиграют, а тем, что
проиграют сражение. Как оно и случилось при Вайла, где венецианцы за один
день потеряли все то, что с таким трудом собирали восемь столетий. Ибо
наемники славятся тем, что медлительно и вяло наступают, зато с
замечательной быстротой отступают. И раз уж я обратился за примером к
Италии, где долгие годы хозяйничают наемные войска, то для пользы дела хотел
бы вернуться вспять, чтобы выяснить, откуда они пошли и каким образом
набрали такую силу.
Надо знать, что в недавнее время, когда империя ослабла, а светская
власть папы окрепла, Италия распалась на несколько государств. Многие
крупные города восстали против угнетавших их нобилей, которым
покровительствовал император, тогда как городам покровительствовала Церковь
в интересах своей светской власти; во многих других городах их собственные
граждане возвысились до положения государей. Так, Италия почти целиком
оказалась под властью папы и нескольких республик. Однако вставшие у власти
прелаты и граждане не привыкли иметь дело с оружием, поэтому они стали
приглашать на службу
83
наемников. Альбериго да Конио, уроженец Романьи, первым создал славу
наемному оружию. Его выученики Браччо и Сфорца в свое время держали в руках
всю Италию. За ними пошли все те, под чьим началом наемные войска состоят по
сей день. Доблесть их привела к тому, что Италию из конца в конец прошел
Карл, разорил Людовик, попрал Фердинанд и предали поруганию швейцарцы.
Начали они с того, что, возвышая себя, повсеместно унизили пехоту. Это
нужно было им затем, что, живя ремеслом и не имея владений, они не могли бы
прокормить большого пешего войска, а малое не создало бы им славы. Тогда
как, ограничившись кавалерией, они при небольшой численности обеспечили себе
и сытость, и почет. Дошло до того, что в двадцатитысячном войске не
насчитывалось и двух тысяч пехоты. В дальнейшем они проявили необычайную
изворотливость для того, чтобы избавить себя и солдат от опасностей и тягот
военной жизни: в стычках они не убивают друг друга, а берут в плен и не
требуют выкупа, при осаде ночью не идут на приступ; обороняя город, не
делают вылазок к палаткам; не окружают лагерь частоколом и рвом, не ведут
кампаний в зимнее время. И все это дозволяется их военным уставом и
придумано ими нарочно для того, чтобы, как сказано, избежать опасностей и
тягот военной жизни: так они довели Италию до позора и рабства.
Глава XIII
О ВОЙСКАХ СОЮЗНИЧЕСКИХ, СМЕШАННЫХ И СОБСТВЕННЫХ
Союзнические войска - еще одна разновидность бесполезных войск - это
войска сильного государя, которые призываются для помощи и защиты. Такими
войсками воспользовался недавно папа Юлий: в военных действиях против
Феррары он увидел, чего стоят его наемники, и сговорился с Фердинандом,
королем Испанским, что тот окажет ему помощь кавалерией и пехотой. Сами по
себе такие войска могут отлично и с пользой послужить своему государю, но
для того, кто их призывает на помощь, они почти всегда опасны, ибо поражение
их грозит государю гибелью, а победа - зависимостью.
84
Несмотря на то, что исторические сочинения содержат множество подобных
примеров, я хотел бы сослаться на тот же пример папы Юлия. С его стороны это
был крайне опрометчивый шаг - довериться чужеземному государю ради того,
чтобы захватить Феррару. И он был бы наказан за свою опрометчивость, если
бы, на его счастье, судьба не рассудила иначе: союзническое войско его было
разбито при Равенне, но благодаря тому, что внезапно появились швейцарцы и
неожиданно для всех прогнали победителей, папа не попал в зависимость ни к
неприятелю, ибо тот бежал, ни к союзникам, ибо победа была добыта не их
оружием. Флорентийцы, не имея войска, двинули против Пизы десять тысяч
французов - что едва не обернулось для них худшим бедствием, чем все, какие
случались с ними в прошлом. Император Константинополя, воюя с соседями,
призвал в Грецию десять тысяч турок, каковые по окончании войны не пожелали
уйти, с чего и началось порабощение Греции неверными.
Итак, пусть союзническое войско призывает тот, кто не дорожит победой,
ибо оно куда опасней наемного. Союзническое войско - это верная погибель
тому, кто его призывает: оно действует как один человек и безраздельно
повинуется своему государю; наемному же войску после победы нужно и больше
времени, и более удобные обстоятельства, чтобы тебе повредить; в нем меньше
единства, оно собрано и оплачиваемо тобой, и тот, кого ты поставил во главе
его, не может сразу войти в такую силу, чтобы стать для тебя опасным
соперником. Короче говоря, в наемном войске опаснее нерадивость, в
союзническом - доблесть.
Поэтому мудрые государи всегда предпочитали иметь дело с собственным
войском. Лучше, полагали они, проиграть со своими, чем выиграть с чужими,
ибо не истинна та победа, которая добыта чужим оружием. Без колебаний
сошлюсь опять на пример Чезаре Борджа. Поначалу, когда герцог только вступил
в Романью, у него была французская конница, с помощью которой он захватил
Имолу и Форли. Позже он понял ненадежность союзнического войска и, сочтя,
что наемники менее для него опасны, воспользовался услугами Орсини и
Вителли. Но, увидев, что те в деле нестойки и могут ему изменить, он
избавился от них и набрал собственное войско. Какова разница между всеми
этими видами войск, нетрудно понять, если
85
посмотреть, как изменялось отношение к герцогу, когда у него были
только французы, потом - наемное войско Орсини и Вителли и, наконец -
собственное войско. Мы заметим, что, хотя уважение к герцогу постоянно
росло, в полной мере с ним стали считаться только после того, как все
увидели, что он располагает собственными солдатами.
Я намеревался не отступать от тех событий, которые происходили в Италии
в недавнее время, но сошлюсь еще на пример Гиерона Сиракузского, так как
упоминал о нем выше. Став, как сказано, волею сограждан военачальником
Сиракуз, он скоро понял, что от наемного войска мало толку, ибо тогдашние
кондотьеры были сродни теперешним. И так как он заключил, что их нельзя ни
прогнать, ни оставить, то приказал их изрубить и с тех пор опирался только
на свое, а не на чужое войско. Приходит на память и рассказ из Ветхого
Завета, весьма тут уместный. Когда Давид вызвал на бой Голиафа, единоборца
из стана филистимлян, то Саул, дабы поддержать дух в Давиде, облачил его в
свои доспехи, но тот отверг их, сказав, что ему не по себе в чужом
вооружении и что лучше он пойдет на врага с собственной пращой и ножом. Так
всегда и бывает, что чужие доспехи либо широки, либо тесны, либо слишком
громоздки.
Карл VII, отец короля Людовика XI, благодаря фортуне и доблести
освободив Францию от англичан, понял, как необходимо быть вооруженным своим
оружием, и приказал образовать постоянную конницу и пехоту. Позже король
Людовик, его сын, распустил пехоту и стал брать на службу швейцарцев; эту
ошибку еще усугубили его преемники, и теперь она дорого обходится
французскому королевству. Ибо, предпочтя швейцарцев, Франция подорвала дух
своего войска; после упразднения пехоты кавалерия, приданная наемному
войску, уже не надеется выиграть сражение своими силами. Так и получается,
что воевать против швейцарцев французы не могут, а без швейцарцев против
других - не смеют. Войско Франции, стало быть, смешанное: частью
собственное, частью наемное, и в таком виде намного превосходит целиком
союзническое или целиком наемное войско, но намного уступает войску, целиком
составленному из своих солдат. Ограничусь уже известным примером: Франция
была бы непобедима, если бы усовершенствовала или хотя бы сохранила
устройство войска, введенное Карлом.
86
Но неразумие людей таково, что они часто не замечают яда внутри того,
что хорошо с виду, как я уже говорил выше по поводу чахоточной лихорадки.
Поэтому государь, который проглядел зарождающийся недуг, не обладает
истинной мудростью, - но вовремя распознать его дано немногим. И если мы
задумаемся об упадке Римской империи, то увидим, что он начался с того, что
римляне стали брать на службу наемников - готов. От этого и пошло истощение
сил империи, причем сколько силы отнималось у римлян, столько прибавлялось
готам. В заключение же повторяю, что без собственного войска государство
непрочно - более того, оно всецело зависит от прихотей фортуны, ибо доблесть
не служит ему верной защитой в трудное время. По мнению и приговору мудрых
людей: "Quod nihil sit tam infirmum aut instabile, quam fama potentiae non
sua vi nixa" [1]. Собственные войска суть те, которые составляются из
подданных, граждан или преданных тебе людей, всякие же другие относятся либо
к союзническим, либо к наемным. А какое им дать устройство, нетрудно
заключить, если обдумать действия четырех названных мною лиц и рассмотреть,
как устраивали и вооружали свои армии Филипп, отец Александра Македонского,
и многие другие республики и государи, чьему примеру я всецело вверяюсь.
1 "Нет ничего более шаткого и преходящего, чем обаяние не опирающегося
на собственную силу могущества" (Тацит. Анналы. ХIII, 19. Т. 1. Л., 1970. С.
232. Перевод А. С Бобовича).
Глава XIV
КАК ГОСУДАРЬ ДОЛЖЕН ПОСТУПАТЬ КАСАТЕЛЬНО ВОЕННОГО ДЕЛА
Таким образом, государь не должен иметь ни других помыслов, ни других
забот, ни другого дела, кроме войны, военных установлений и военной науки,
ибо война есть единственная обязанность, которую правитель не может
возложить на другого. Военное искусство наделено такой силой, что позволяет
не только удержать власть тому, кто рожден государем, но и достичь власти
тому, кто родился простым смертным. И наоборот, когда государи помышляли
больше об удовольствиях, чем о военных упражнениях, они теряли и ту власть,
что имели.
87
Небрежение этим искусством является главной причиной утраты власти, как
владение им является главной причиной обретения власти.
Франческо Сфорца, умея воевать, из частного лица стал Миланским
герцогом, дети его, уклоняясь от тягот войны, из герцогов стали частными
лицами. Тот, кто не владеет военным ремеслом, навлекает на себя много бед,
и, в частности, презрение окружающих, а этого надо всемерно остерегаться,
как о том будет сказано ниже. Ибо вооруженный несопоставим с безоружным и
никогда вооруженный не подчинится безоружному по доброй воле, а безоружный
никогда не почувствует себя в безопасности среди вооруженных слуг. Как могут
двое поладить, если один подозревает другого, а тот, в свою очередь, его
презирает? Так и государь, не сведущий в военном деле, терпит много бед, и
одна из них та, что он не пользуется уважением войска и, в свою очередь, не
может на него положиться.
Поэтому государь должен даже в мыслях не оставлять военных упражнений и
в мирное время предаваться им еще больше, чем в военное. Заключаются же они,
во-первых, в делах, во-вторых - в размышлениях. Что касается дел, то
государю следует не только следить за порядком и учениями в войске, но и
самому почаще выезжать на охоту, чтобы закалить тело и одновременно изучить
местность, а именно: где и какие есть возвышенности, куда выходят долины,
насколько простираются равнины, каковы особенности рек и болот. Такое
изучение вдвойне полезно. Прежде всего, благодаря ему лучше узнаешь
собственную страну и можешь вернее определить способы ее защиты; кроме того,
зная в подробностях устройство одной местности, легко понимаешь особенности
другой, попадая туда впервые, ибо склоны, долины, равнины, болота и реки,
предположим, в Тоскане имеют определенное сходство с тем, что мы видим в
других краях, отчего тот, кто изучил одну местность, быстро осваивается и во
всех прочих. Если государь не выработал в себе этих навыков, то он лишен
первого качества военачальника, ибо именно они позволяют сохранять
преимущество, определяя местоположение неприятеля, располагаясь лагерем, идя
на сближение с противником, вступая в бой и осаждая крепости.
88
Филопемену, главе ахейского союза, античные авторы расточают множество
похвал, и, в частности, за то, что он и в мирное время ни о чем не помышлял,
кроме военного дела. Когда он прогуливался с друзьями за городом, то часто
останавливался и спрашивал: если неприятель займет тот холм, а наше войско
будет стоять здесь, на чьей стороне будет преимущество? как наступать в этих
условиях, сохраняя боевые порядки? как отступать, если нас вынудят к
отступлению? как преследовать противника, если тот обратится в бегство? И
так, продвигаясь вперед, предлагал все новые и новые обстоятельства из тех,
какие случаются на войне; и после того как выслушивал мнения друзей,
высказывал свое и приводил доводы в его пользу. Так постоянными
размышлениями он добился того, что во время войны никакая случайность не
могла бы застигнуть его врасплох.
Что же до умственных упражнений, то государь должен читать исторические
труды, при этом особо изучать действия выдающихся полководцев, разбирать,
какими способами они вели войну, что определяло их победы и что - поражения,
с тем, чтобы одерживать первые и избегать последних. Самое же главное -
уподобившись многим великим людям прошлого, принять за образец кого-либо из
прославленных и чтимых людей древности и постоянно держать в памяти его
подвиги и деяния. Так, по рассказам, Александр Великий подражал Ахиллу,
Цезарь - Александру, Сципион - Киру. Всякий, кто прочтет жизнеописание Кира,
составленное Ксенофонтом, согласится, что, уподобляясь Киру, Сципион весьма
способствовал своей славе и что в целомудрии, обходительности, человечности
и щедрости Сципион следовал Киру, как тот описан нам Ксенофонтом. Мудрый
государь должен соблюдать все описанные правила, никогда не предаваться в
мирное время праздности, ибо все его труды окупятся, когда настанут тяжелые
времена, и тогда, если судьба захочет его сокрушить, он сумеет выстоять под
ее напором.
89
Глава XV
О ТОМ, ЗА ЧТО ЛЮДЕЙ, В ОСОБЕННОСТИ ГОСУДАРЕЙ, ВОСХВАЛЯЮТ ИЛИ ПОРИЦАЮТ
Теперь остается рассмотреть, как государь должен вести себя по
отношению к подданным и союзникам.
Зная, что об этом писали многие, я опасаюсь, как бы меня не сочли
самонадеянным за то, что, избрав тот же предмет, в толковании его я более
всего расхожусь с другими. Но, имея намерение написать нечто полезное для
людей понимающих, я предпочел следовать правде не воображаемой, а
действительной - в отличие от тех многих, кто изобразил республики и
государства, каких в действительности не знавал и не видывал. Ибо расстояние
между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто
отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе,
нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он
неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру. Из чего
следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести
умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности.
Если же говорить не о вымышленных, а об истинных свойствах государей,
то надо сказать, что во всех людях, а особенно в государях, стоящих выше
прочих людей, замечают те или иные качества, заслуживающие похвалы или
порицания. А именно: говорят, что один щедр, другой скуп - если взять
тосканское слово, ибо жадный на нашем наречии - это еще и тот, кто хочет
отнять чужое, а скупым мы называем того, кто слишком держится за свое - один
расточителен, другой алчен; один жесток, другой сострадателен; один честен,
другой вероломен; один изнежен и малодушен, другой тверд духом и смел; этот
снисходителен, тот надменен; этот распутен, тот целомудрен; этот лукав, тот
прямодушен; этот упрям, тот покладист; этот легкомыслен, тот степенен; этот
набожен, тот нечестив и так далее. Что может быть похвальнее для государя,
нежели соединять в себе все лучшие из перечисленных качеств? Но раз в силу
своей природы человек не может ни иметь одни добродетели, ни неуклонно им
следовать, то благоразумному государю следует избегать тех пороков, которые
могут лишить его государства, от остальных же - воздерживаться по мере сил,
но не более. И даже пусть государи не боятся навлечь на себя обвинения в тех
пороках, без которых трудно удержаться у власти, ибо, вдумавшись, мы найдем
немало такого, что на первый взгляд кажется добродетелью, а в
действительности пагубно для государя, и наоборот: выглядит как порок, а на
деле доставляет государю благополучие и безопасность.
90
Глава XVI
О ЩЕДРОСТИ И БЕРЕЖЛИВОСТИ
Начну с первого из упомянутых качеств и скажу, что хорошо иметь славу
щедрого государя. Тем не менее тот, кто проявляет щедрость, чтобы слыть
щедрым, вредит самому себе. Ибо если проявлять ее разумно и должным образом,
о ней не узнают, а тебя все равно обвинят в скупости, поэтому, чтобы
распространить среди людей славу о своей щедрости, ты должен будешь
изощряться в великолепных затеях, но, поступая таким образом, ты истощишь
казну, после чего, не желая расставаться со славой щедрого правителя,
вынужден будешь сверх меры обременить народ податями и прибегнуть к
неблаговидным способам изыскания денег. Всем этим ты постепенно возбудишь
ненависть подданных, а со временем, когда обеднеешь, - то и презрение. И
после того как многих разоришь своей щедростью и немногих
облагодетельствуешь, первое же затруднение обернется для тебя бедствием,
первая же опасность - крушением. Но если ты вовремя одумаешься и захочешь
поправить дело, тебя тотчас же обвинят в скупости.
Итак, раз государь не может без ущерба для себя проявлять щедрость так,
чтобы ее признали, то не будет ли для него благоразумнее примириться со
славой скупого правителя? Ибо со временем, когда люди увидят, что благодаря
бережливости он удовлетворяется своими доходами и ведет военные кампании, не
обременяя народ дополнительными налогами, за ним утвердится слава щедрого
правителя. И он действительно окажется щедрым по отношению ко всем тем, у
кого ничего не отнял, а таких большая часть, и скупым по отношению ко всем
тем, кого мог бы обогатить, а таких единицы. В наши дни лишь те совершили
великие дела, кто прослыл скупым, остальные сошли неприметно. Папа Юлий
желал слыть щедрым лишь до тех пор, пока не достиг папской власти, после
чего, готовясь к войне, думать забыл о щедрости. Нынешний король Франции
провел несколько войн без введения
91
чрезвычайных налогов только потому, что, предвидя дополнительные
расходы, проявлял упорную бережливость. Нынешний король Испании не
предпринял бы и не выиграл стольких кампаний, если бы дорожил славой щедрого
государя.
Итак, ради того чтобы не обирать подданных, иметь средства для обороны,
не обеднеть, не вызвать презрения и не стать поневоле алчным, государь
должен пренебречь славой скупого правителя, ибо скупость - это один из тех
пороков, которые позволяют ему править. Если мне скажут, что Цезарь проложил
себе путь щедростью и что многие другие, благодаря тому, что были и слыли
щедрыми, достигали самых высоких степеней, я отвечу: либо ты достиг власти,
либо ты еще на пути к ней. В первом случае щедрость вредна, во втором -
необходима. Цезарь был на пути к абсолютной власти над Римом, поэтому
щедрость не могла ему повредить, но владычеству его пришел бы конец, если бы
он, достигнув власти, прожил дольше и не умерил расходов. А если мне
возразят, что многие уже были государями и совершали во главе войска великие
дела, однако же слыли щедрейшими, я отвечу, что тратить можно либо свое,
либо чужое. В первом случае полезна бережливость, во втором - как можно
большая щедрость.
Если ты ведешь войско, которое кормится добычей, грабежом, поборами и
чужим добром, тебе необходимо быть щедрым, иначе за тобой не пойдут солдаты.
И всегда имущество, которое не принадлежит тебе или твоим подданным, можешь
раздаривать щедрой рукой, как это делали Кир, Цезарь и Александр, ибо,
расточая чужое, ты прибавляешь себе славы, тогда как расточая свое - ты
только себе вредишь. Ничто другое не истощает себя так, как щедрость:
выказывая ее, одновременно теряешь самую возможность ее выказывать и либо
впадаешь в бедность, возбуждающую презрение, либо, желая избежать бедности,
разоряешь других, чем навлекаешь на себя ненависть. Между тем презрение и
ненависть подданных - это то самое, чего государь должен более всего
опасаться, щедрость же ведет к тому и другому. Поэтому больше мудрости в
том, чтобы, слывя скупым, стяжать худую славу без ненависти, чем в том,
чтобы, желая прослыть щедрым и оттого поневоле разоряя других, стяжать худую
славу и ненависть разом.
92
Глава XVII
О ЖЕСТОКОСТИ И МИЛОСЕРДИИ И О ТОМ, ЧТО ЛУЧШЕ: ВНУШАТЬ ЛЮБОВЬ ИЛИ СТРАХ
Переходя к другим из упомянутых выше свойств, скажу, что каждый
государь желал бы прослыть милосердным, а не жестоким, однако следует
остерегаться злоупотребить милосердием. Чезаре Борджа многие называли
жестоким, но жестокостью этой он навел порядок в Романье, объединил ее,
умиротворил и привел к повиновению. И, если вдуматься, проявил тем самым
больше милосердия, чем флорентийский народ, который, боясь обвинений в
жестокости, позволил разрушить Пистойю. Поэтому государь, если он желает
удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в
жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те,
кто по избытку его потворствуют беспорядку. Ибо от беспорядка, который
порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар,
налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица. Новый государь еще
меньше, чем всякий другой, может избежать упрека в жестокости, ибо новой
власти угрожает множество опасностей. Виргилий говорит устами Дидоны:
Res dura, et regni novitas me talia cogunt Moliri, et late fines
custode tueri. [1]
1 Молодо царство у нас, велика опасность; лишь это
Бдительно так рубежи охранять меня заставляет.
(Вергилий. Энеида. Кн. I, 563-564. М.: Худ. лит., 1971. Перевод С. А.
Ошерова).
Однако новый государь не должен быть легковерен, мнителен и скор на
расправу, во всех своих действиях он должен быть сдержан, осмотрителен и
милостив, так чтобы излишняя доверчивость не обернулась неосторожностью, а
излишняя недоверчивость не озлобила подданных.
По этому поводу может возникнуть спор, что лучше: чтобы государя любили
или чтобы его боялись. Говорят, что лучше всего, когда боятся и любят
одновременно; однако любовь плохо уживается со страхом, поэтому если уж
приходится выбирать, то надежнее выбрать страх. Ибо
93
о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны,
склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива:
пока ты делаешь им добро, они твои всей душой, обещают ничего для тебя не
щадить: ни крови, ни жизни, ни детей, ни имущества, но когда у тебя явится в
них нужда, они тотчас от тебя отвернутся. И худо придется тому государю,
который, доверяясь их посулам, не примет никаких мер на случай опасности.
Ибо дружбу, которая дается за деньги, а не приобретается величием и
благородством души, можно купить, но нельзя удержать, чтобы воспользоваться
ею в трудное время. Кроме того, люди меньше остерегаются обидеть того, кто
внушает им любовь, нежели того, кто внушает им страх, ибо любовь
поддерживается благодарностью, которой люди, будучи дурны, могут пренебречь
ради своей выгоды, тогда как страх поддерживается угрозой наказания, которой
пренебречь невозможно.
Однако государь должен внушать страх таким образом, чтобы, если не
приобрести любви, то хотя бы избежать ненависти, ибо вполне возможно внушать
страх без ненависти. Чтобы избежать ненависти, государю необходимо
воздерживаться от посягательств на имущество граждан и подданных и на их
женщин. Даже когда государь считает нужным лишить кого-либо жизни, он может
сделать это, если налицо подходящее обоснование и очевидная причина, но он
должен остерегаться посягать на чужое добро, ибо люди скорее простят смерть
отца, чем потерю имущества. Тем более что причин для изъятия имущества
всегда достаточно и если начать жить хищничеством, то всегда найдется повод
присвоить чужое, тогда как оснований для лишения кого-либо жизни гораздо
меньше и повод для этого приискать труднее.
Но когда государь ведет многотысячное войско, он тем более должен
пренебречь тем, что может прослыть жестоким, ибо, не прослыв жестоким,
нельзя поддержать единства и боеспособности войска. Среди удивительных
деяний Ганнибала упоминают и следующее: отправившись воевать в чужие земли,
он удержал от мятежа и распрей огромное и разноплеменное войско как в дни
побед, так и в дни поражений. Что можно объяснить только его нечеловеческой
жестокостью, которая вкупе с доблестью и талантами внушала войску
благоговение и ужас; не будь в нем жестокости, другие его качества не
возымели бы такого действия. Между тем авторы исторических трудов, с одной
стороны, превозносят сам подвиг, с другой - необдуманно порицают главную его
причину.
94
Насколько верно утверждение, что полководцу мало обладать доблестью и
талантом, показывает пример Сципиона - человека необычайного не только среди
его современников, но и среди всех людей. Его войска взбунтовались в Испании
вследствие того, что по своему чрезмерному мягкосердечию он предоставил
солдатам большую свободу, чем это дозволяется воинской дисциплиной. Что и
вменил ему в вину Фабий Максим, назвавший его перед Сенатом развратителем
римского воинства. По тому же недостатку твердости Сципион не вступился за
локров, узнав, что их разоряет один из его легатов, и не покарал легата за
дерзость. Недаром кто-то в Сенате, желая его оправдать, сказал, что он
относится к той породе людей, которым легче избегать ошибок самим, чем
наказывать за ошибки других. Со временем от этой черты Сципиона пострадало
бы и его доброе имя, и слава - если бы он распоряжался единолично; но он
состоял под властью Сената, и потому это свойство его характера не только не
имело вредных последствий, но и послужило к вящей его славе.
Итак, возвращаясь к спору о том, что лучше: чтобы государя любили или
чтобы его боялись, скажу, что любят государей по собственному усмотрению, а
боятся - по усмотрению государей, поэтому мудрому правителю лучше
рассчитывать на то, что зависит от него, а не от кого-то другого; важно лишь
ни в коем случае не навлекать на себя ненависти подданных, как о том сказано
выше.
Глава XVIII
О ТОМ, КАК ГОСУДАРИ ДОЛЖНЫ ДЕРЖАТЬ СЛОВО
Излишне говорить, сколь похвальна в государе верность данному слову,
прямодушие и неуклонная честность. Однако мы знаем по опыту, что в наше
время великие дела удавались лишь тем, кто не старался сдержать данное слово
и умел, кого нужно, обвести вокруг пальца; такие государи в конечном счете
преуспели куда больше, чем те, кто ставил на честность.
95
Надо знать, что с врагом можно бороться двумя способами: во-первых,
законами, во-вторых, силой. Первый способ присущ человеку, второй - зверю;
но так как первого часто недостаточно, то приходится прибегать и ко второму.
Отсюда следует, что государь должен усвоить то, что заключено в природе и
человека, и зверя. Не это ли иносказательно внушают нам античные авторы,
повествуя о том, как Ахилла и прочих героев древности отдавали на воспитание
кентавру Хирону, дабы они приобщились к его мудрости? Какой иной смысл имеет
выбор в наставники получеловека-полузверя, как не тот, что государь должен
совместить в себе обе эти природы, ибо одна без другой не имеет достаточной
силы?
Итак, из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев
боится капканов, а лиса - волков, следовательно, надо быть подобным лисе,
чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда
подобен льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный
правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это
вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание.
Такой совет был бы недостойным, если бы люди честно держали слово, но люди,
будучи дурны, слова не держат, поэтому и ты должен поступать с ними так же.
А благовидный предлог нарушить обещание всегда найдется. Примеров тому
множество: сколько мирных договоров, сколько соглашений не вступило в силу
или пошло прахом из-за того, что государи нарушали свое слово, и всегда в
выигрыше оказывался тот, кто имел лисью натуру. Однако натуру эту надо еще
уметь прикрыть, надо быть изрядным обманщиком и лицемером, люди же так
простодушны и так поглощены ближайшими нуждами, что обманывающий всегда
найдет того, кто даст себя одурачить.
Из близких по времени примеров не могу умолчать об одном. Александр VI
всю жизнь изощрялся в обманах, но каждый раз находились люди, готовые ему
верить. Во всем свете не было человека, который бы так клятвенно уверял, так
убедительно обещал и так мало заботился об исполнении своих обещаний. Тем не
менее обманы всегда удавались ему, как он желал, ибо он знал толк в этом
96
деле. Отсюда следует, что государю нет необходимости обладать всеми
названными добродетелями, но есть прямая необходимость выглядеть обладающим
ими. Дерзну прибавить, что обладать этими добродетелями и неуклонно им
следовать вредно, тогда как выглядеть обладающим ими - полезно. Иначе
говоря, надо являться в глазах людей сострадательным, верным слову,
милостивым, искренним, благочестивым - и быть таковым в самом деле, но
внутренне надо сохранять готовность проявить и противоположные качества,
если это окажется необходимо. Следует понимать, что государь, особенно
новый, не может исполнять все то, за что людей почитают хорошими, так как
ради сохранения государства он часто бывает вынужден идти против своего
слова, против милосердия, доброты и благочестия. Поэтому в душе он всегда
должен быть готов к тому, чтобы переменить направление, если события примут
другой оборот или в другую сторону задует ветер фортуны, то есть, как было
сказано, по возможности не удаляться от добра, но при надобности не чураться
и зла.
Итак, государь должен бдительно следить за тем, чтобы с языка его не
сорвалось слова, не исполненного пяти названных добродетелей. Пусть тем, кто
видит его и слышит, он предстанет как само милосердие, верность, прямодушие,
человечность и благочестие, особенно благочестие. Ибо люди большей частью
судят по виду, так как увидеть дано всем, а потрогать руками - немногим.
Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле, и
эти последние не посмеют оспорить мнение большинства, за спиной которого
стоит государство. О действиях всех людей, а особенно государей, с которых в
суде не спросишь, заключают по результату, поэтому пусть государи стараются
сохранить власть и одержать победу. Какие бы средства для этого ни
употребить, их всегда сочтут достойными и одобрят, ибо чернь прельщается
видимостью и успехом, в мире же нет ничего, кроме черни, и меньшинству в нем
не остается места, когда за большинством стоит государство. Один из нынешних
государей, которого воздержусь называть, только И делает, что проповедует
мир и верность, на деле же тому И другому злейший враг; но если бы он
последовал тому, что проповедует, то давно лишился бы либо могущества, либо
государства.
97
Глава XIX
О ТОМ, КАКИМ ОБРАЗОМ ИЗБЕГАТЬ НЕНАВИСТИ И ПРЕЗРЕНИЯ
Наиважнейшие из упомянутых качеств мы рассмотрели; что же касается
прочих, то о них я скажу кратко, предварив рассуждение одним общим правилом.
Государь, как отчасти сказано выше, должен следить за тем, чтобы не
совершить ничего, что могло бы вызвать ненависть или презрение подданных.
Если в этом он преуспеет, то свое дело он сделал, и прочие его пороки не
представят для него никакой опасности. Ненависть государи возбуждают
хищничеством и посягательством на добро и женщин своих подданных. Ибо
большая часть людей довольна жизнью, пока не задеты их честь или имущество;
так что недовольным может оказаться лишь небольшое число честолюбцев, на
которых нетрудно найти управу. Презрение государи возбуждают непостоянством,
легкомыслием, изнеженностью, малодушием и нерешительностью. Этих качеств
надо остерегаться как огня, стараясь, напротив, в каждом действии являть
великодушие, бесстрашие, основательность и твердость. Решения государя
касательно частных дел подданных должны быть бесповоротными, и мнение о нем
должно быть таково, чтобы никому не могло прийти в голову, что можно
обмануть или перехитрить государя. К правителю, внушившему о себе такое
понятие, будут относиться с почтением; а если известно, что государь имеет
выдающиеся достоинства и почитаем своими подданными, врагам труднее будет
напасть на него или составить против него заговор. Ибо государя подстерегают
две опасности - одна изнутри, со стороны подданных, другая извне - со
стороны сильных соседей. С внешней опасностью можно справиться при помощи
хорошего войска и хороших союзников; причем тот, кто имеет хорошее войско,
найдет и хороших союзников. А если опасность извне будет устранена, то и
внутри сохранится мир, при условии, что его не нарушат тайные заговоры. Но и
в случае нападения извне государь не должен терять присутствия духа, ибо,
если образ его действий был таков, как я говорю, он устоит перед любым
неприятелем, как устоял Набид Спартанский, о чем сказано выше.
98
Что же касается подданных, то когда снаружи мир, то единственное, чего
следует опасаться, - это тайные заговоры. Главное средство против них - не
навлекать на" себя ненависти и презрения подданных и быть угодным народу,
чего добиться необходимо, как о том подробно сказано выше. Из всех способов
предотвратить заговор самый верный - не быть ненавистным народу. Ведь
заговорщик всегда рассчитывает на то, что убийством государя угодит народу;
если же он знает, что возмутит народ, у него не хватит духа пойти на такое
дело, ибо трудностям, с которыми сопряжен всякий заговор, нет числа. Как
показывает опыт, заговоры возникали часто, но удавались редко. Объясняется
же это тем, что заговорщик не может действовать в одиночку и не может
сговориться ни с кем, кроме тех, кого полагает недовольными властью. Но
открывшись недовольному, ты тотчас даешь ему возможность стать одним из
довольных, так как, выдав тебя, он может обеспечить себе всяческие блага.
Таким образом, когда с одной стороны выгода явная, а с другой -
сомнительная, и к тому же множество опасностей, то не выдаст тебя только
такой сообщник, который является преданнейшим твоим другом или злейшим
врагом государя.
Короче говоря, на стороне заговорщика - страх, подозрение, боязнь
расплаты; на стороне государя - величие власти, законы, друзья и вся мощь
государства; так что если к этому присоединяется народное благоволение, то
едва ли кто-нибудь осмелится составить заговор. Ибо заговорщику есть чего
опасаться и прежде совершения злого дела, но в этом случае, когда против
него народ, ему есть чего опасаться и после, ибо ему не у кого будет искать
убежища.
По этому поводу я мог бы привести немало примеров, но ограничусь одним,
который еще памятен нашим отцам. Мессер Аннибале Бентивольи, правитель
Болоньи, дед нынешнего мессера Аннибале, был убит заговорщиками Каннески, и
после него не осталось других наследников, кроме мессера Джованни, который
был еще в колыбели. Тотчас после убийства разгневанный народ перебил всех
Каннески, ибо дом Бентивольи пользовался в то время народной любовью. И так
она была сильна, что когда в Болонье не осталось никого из Бентивольи, кто
мог бы управлять государством, горожане, прослышав о некоем человеке крови
Бентивольи, считавшемся ранее сыном кузнеца, явились к нему во Флоренцию и
вверили ему власть, так что он управлял городом до тех самых пор, пока
мессер Джованни не вошел в подобающий правителю возраст.
99
В заключение повторю, что государь может не опасаться заговоров, если
пользуется благоволением народа, и наоборот, должен бояться всех и каждого,
если народ питает к нему вражду и ненависть. Благоустроенные государства и
мудрые государи принимали все меры к тому, чтобы не ожесточать знать и быть
угодными народу, ибо это принадлежит к числу важнейших забот тех, кто
правит.
В наши дни хорошо устроенным и хорошо управляемым государством является
Франция. В ней имеется множество полезных учреждений, обеспечивающих свободу
и безопасность короля, из которых первейшее - парламент с его полномочиями.
Устроитель этой монархии, зная властолюбие и наглость знати, считал, что ее
необходимо держать в узде; с другой стороны, зная ненависть народа к знати,
основанную на страхе, желал оградить знать. Однако он не стал вменять это в
обязанность королю, чтобы знать не могла обвинить его в потворстве народу, а
народ - в покровительстве знати, и создал третейское учреждение, которое, не
вмешивая короля, обуздывает сильных и поощряет слабых. Трудно вообразить
лучший и более разумный порядок, как и более верный залог безопасности
короля и королевства. Отсюда можно извлечь еще одно полезное правило, а
именно: что дела, неугодные подданным, государи должны возлагать на других,
а угодные - исполнять сами. В заключение же повторю, что государю надлежит
выказывать почтение к знати, но не вызывать ненависти в народе.
Многие, пожалуй, скажут, что пример жизни и смерти некоторых римских
императоров противоречит высказанному здесь мнению. Я имею в виду тех
императоров, которые, прожив достойную жизнь и явив доблесть духа, либо
лишились власти, либо были убиты вследствие заговора. Желая оспорить
подобные возражения, я разберу качества нескольких императоров и докажу, что
их привели к крушению как раз те причины, на которые я указал выше. Заодно я
хотел бы выделить и все то наиболее поучительное, что содержится в
жизнеописании императоров - преемников Марка-философа, вплоть до Максимина,
то есть Марка, сына его Коммода, Пертинакса, Юлиана, Севера, сына его
Антонина Каракаллы, Макрина, Гелиогабала, Александра и Максимина.
100
Прежде всего надо сказать, что если обыкновенно государям приходится
сдерживать честолюбие знати и необузданность народа, то римским императорам
приходилось сдерживать еще жестокость и алчность войска. Многих эта
тягостная необходимость привела к гибели, ибо трудно было угодить
одновременно и народу, и войску. Народ желал мира и спокойствия, поэтому
предпочитал кротких государей, тогда как солдаты предпочитали государей
воинственных, неистовых, жестоких и хищных - но только при условии, что эти
качества будут проявляться по отношению к народу, так чтобы самим получать
двойное жалованье и утолять свою жестокость и алчность.
Все это неизбежно приводило к гибели тех императоров, которым не было
дано - врожденными свойствами или старанием - внушить к себе такое почтение,
чтобы удержать в повиновении и народ, и войско. Большая часть императоров -
в особенности те, кто возвысился до императорской власти, а не получил ее по
наследству, - оказавшись меж двух огней, предпочли угождать войску, не
считаясь с народом. Но другого выхода у них и не было, ибо если государь не
может избежать ненависти кого-либо из подданных, то он должен сначала
попытаться не вызвать всеобщей ненависти. Если же это окажется невозможным,
он должен приложить все старания к тому, чтобы не вызвать ненависти у тех,
кто сильнее. Вот почему новые государи, особенно нуждаясь в поддержке,
охотнее принимали сторону солдат, нежели народа. Но к в этом случае терпели
неудачу, если не умели внушить к себе надлежащего почтения.
По указанной причине из трех императоров - Марка, Пертинакса и
Александра, - склонных к умеренности, любящих справедливость, врагов
жестокости, мягких и милосердных, двоих постигла печальная участь. Только
Марк жил и умер в величайшем почете, ибо наследовал императорскую власть
iure hereditario [1] и не нуждался в признании ее ни народом, ни войском.
Сверх того, он внушил подданным почтение своими многообразными
добродетелями, поэтому сумел удержать в должных пределах и народ, и войско и
не был ими ни ненавидим, ни
101
презираем. В отличие от него Пертинакс стал императором против воли
солдат, которые, привыкнув к распущенности при Коммоде, не могли вынести
честной жизни, к которой он принуждал их, и возненавидели его, а так как к
тому же они презирали его за старость, то он и был убит в самом начале
своего правления.
1 По праву наследства (лат.).
Здесь уместно заметить, что добрыми делами можно навлечь на себя
ненависть точно так же, как и дурными, поэтому государь, как я уже говорил,
нередко вынужден отступать от добра ради того, чтобы сохранить государство,
ибо если та часть подданных, чьего расположения ищет государь, - будь то
народ, знать или войско, - развращена, то и государю, чтобы ей угодить,
приходится действовать соответственно, и в этом случае добрые дела могут ему
повредить. Но перейдем к Александру: кротость его, как рассказывают ему в
похвалу, была такова, что за четырнадцать лет его правления не был казнен
без суда ни один человек. И все же он возбудил презрение, слывя чересчур
изнеженным и послушным матери, и был убит вследствие заговора в войске.
В противоположность этим троим Коммод, Север, Антонин Каракалла и
Максимин отличались крайней алчностью и жестокостью. Угождая войску, они как
могли разоряли и притесняли народ, и всех их, за исключением Севера,
постигла печальная участь. Север же прославился такой доблестью, что не
утратил расположения солдат до конца жизни и счастливо правил, несмотря на
то что разорял народ. Доблесть его представлялась необычайной и народу, и
войску: народ она пугала и ошеломляла, а войску внушала благоговение, и так
как все совершенное им в качестве нового государя замечательно и достойно
внимания, то я хотел бы, не вдаваясь в частности, показать, как он умел
уподобляться то льву, то лисе, каковым, как я уже говорил, должны подражать
государи.
Узнав о нерадивости императора Юлиана, Север убедил солдат,
находившихся под его началом в Славонии, что их долг идти в Рим отомстить за
смерть императора Пертинакса, убитого преторианцами. Под этим предлогом он
двинул войско на Рим, никому не открывая своего намерения добиться
императорской власти, и прибыл в Италию прежде, чем туда донесся слух о его
выступлении. Когда он достиг Рима, Сенат, испугавшись, провозгласил его
императором и приказал убить Юлиана. Однако на
102
пути Севера стояло еще два препятствия: в Азии Песценний Нигер, глава
азийского войска, провозгласил себя императором, на западе соперником его
стал Альбин. Выступить в открытую против обоих было опасно, поэтому Север
решил на Нигера напасть открыто, а Альбина устранить хитростью. Последнему
он написал, что, будучи возведен Сенатом в императорское достоинство, желает
разделить с ним эту честь, просит его принять титул Цезаря и по решению
Сената объявляет его соправителем. Тот все это принял за правду. Но после
того, как войско Нигера было разбито, сам он умерщвлен, а дела на востоке
улажены, Север вернулся в Рим и подал в Сенат жалобу: будто бы Альбин, забыв
об оказанных ему Севером благодеяниях, покушался на его жизнь, почему он
вынужден выступить из Рима, чтобы покарать Альбина за неблагодарность. После
чего он настиг Альбина во Франции и лишил его власти и жизни.
Вдумавшись в действия Севера, мы убедимся в том, что он вел себя то как
свирепейший лев, то как хитрейшая лиса; что он всем внушил страх и почтение
и не возбудил ненависти войска. Поэтому мы не станем удивляться, каким
образом ему, новому государю, удалось так упрочить свое владычество: разоряя
подданных, он не возбудил их ненависти, ибо был защищен от нее своей славой.
Сын его Антонин также был личностью замечательной и, сумев поразить
воображение народа, был угоден солдатам. Он был истинный воин, сносивший
любые тяготы, презиравший изысканную пищу, чуждый изнеженности, и за это
пользовался любовью войска. Но, проявив неслыханную свирепость и жестокость
- им было совершено множество убийств и истреблены все жители Александрии и
половина жителей Рима, - он стал ненавистен всем подданным и даже внушил
страх своим приближенным, так что был убит на глазах своего войска одним из
центурионов.
Здесь уместно заметить, что всякий, кому не дорога жизнь, может
совершить покушение на государя, так что нет верного способа избежать гибели
от руки человека одержимого. Но этого не следует так уж бояться, ибо
подобные покушения случаются крайне редко. Важно лишь не подвергать
оскорблению окружающих тебя должностных лиц и людей, находящихся у тебя в
услужении, то есть не поступать как Антонин, который предал позорной
103
смерти брата того центуриона, каждый день грозил смертью ему самому,
однако же продолжал держать его у себя телохранителем. Это было безрассудно
и не могло не кончиться гибелью Антонина, что, как мы знаем, и случилось.
Обратимся теперь к Коммоду. Будучи сыном Марка, он мог без труда
удержать власть, полученную им по наследству. Если бы он шел по стопам отца,
то этим всего лучше угодил бы и народу, и войску, но, как человек жестокий и
низкий, он стал заискивать у войска и поощрять в нем распущенность, чтобы с
его помощью обирать народ. Однако он возбудил презрение войска тем, что
унижал свое императорское достоинство, сходясь с гладиаторами на арене, и
совершал много других мерзостей, недостойных императорского величия.
Ненавидимый одними и презираемый другими, он был убит вследствие заговора
среди его приближенных.
Остается рассказать о качествах Максимина. Это был человек на редкость
воинственный, и после того как Александр вызвал раздражение войска своей
изнеженностью, оно провозгласило императором Максимина. Но править ему
пришлось недолго, ибо он возбудил ненависть и презрение войска тем, что,
во-первых, пас когда-то овец во Фракии - это обстоятельство, о котором все
знали, являлось позором в глазах его подданных; во-вторых, провозглашенный
императором, он отложил выступление в Рим, где должен был принять знаки
императорского достоинства, и прославил себя жестокостью, произведя через
своих префектов жесточайшие расправы в Риме и повсеместно. После этого
презрение к нему за его низкое происхождение усугубилось ненавистью,
внушенной страхом перед его свирепостью, так что против него восстала
сначала Африка, потом Сенат и весь римский народ, и, наконец, в заговор
оказалась вовлеченной вся Италия. К заговору примкнули его собственные
солдаты, осаждавшие Аквилею, которые были раздражены его жестокостью и
трудностями осады: видя, что у него много врагов, они осмелели и убили
императора.
Я не буду касаться Гелиогабала, Макрина и Юлиана как совершенно
ничтожных и неприметно сошедших правителей, но перейду к заключению. В наше
время государям нет такой уж надобности угождать войску. Правда, войско и
сейчас требует попечения; однако эта трудность легко разрешима, ибо в наши
дни государь не имеет дела
104
с солдатами, которые тесно связаны с правителями и властями отдельных
провинций, как это было в Римской империи. Поэтому если в то время
приходилось больше угождать солдатам, ибо войско представляло большую силу,
то в наше время всем государям, кроме султанов, турецкого и египетского,
важнее угодить народу, ибо народ представляет большую силу.
Турецкий султан отличается от других государей тем, что он окружен
двенадцатитысячным пешим войском и пятнадцатитысячной конницей, от которых
зависят крепость и безопасность его державы. Такой государь поневоле должен,
отложив прочие заботы, стараться быть в дружбе с войском. Подобным же
образом султану египетскому, зависящему от солдат, необходимо, хотя бы в
ущерб народу, ладить со своим войском. Заметьте, что государство султана
египетского устроено не так, как все прочие государства, и сопоставимо лишь
с папством в христианском мире. Его нельзя назвать наследственным, ибо
наследниками султана являются не его дети, а тот, кто избран в преемники
особо на то уполномоченными лицами. Но его нельзя назвать и новым, ибо
порядок этот заведен давно, и перед султаном не встает ни одна из тех
трудностей, с которыми имеют дело новые государи. Таким образом, несмотря на
то, что султан в государстве - новый, учреждения в нем - старые, и они
обеспечивают преемственность власти, как при обычном ее наследовании.
Но вернемся к обсуждаемому предмету. Рассмотрев сказанное выше, мы
увидим, что главной причиной гибели императоров была либо ненависть к ним,
либо презрение, и поймем, почему из тех, кто действовал противоположными
способами, только двоим выпал счастливый, а остальным несчастный конец. Дело
в том, что Пертинак-су и Александру, как новым государям, было бесполезно и
даже вредно подражать Марку, ставшему императором по праву наследства, а
Коммоду и Максимину пагубно было подражать Северу, ибо они не обладали той
доблестью, которая позволяла бы им следовать его примеру. Соответственно,
новый государь в новом государстве не должен ни подражать Марку, ни
уподобляться Северу, но должен у Севера позаимствовать то, без чего нельзя
основать новое государство, а у Марка - то наилучшее и наиболее достойное,
что нужно для сохранения государства, уже обретшего и устойчивость, и
прочность.
105
Глава XX
О ТОМ, ПОЛЕЗНЫ ЛИ КРЕПОСТИ, И МНОГОЕ ДРУГОЕ, ЧТО ПОСТОЯННО ПРИМЕНЯЮТ
ГОСУДАРИ
Одни государи, чтобы упрочить свою власть, разоружали подданных, другие
поддерживали раскол среди граждан в завоеванных городах; одни намеренно
создавали себе врагов, другие предпочли добиваться расположения тех, в ком
сомневались, придя к власти; одни воздвигали крепости, другие - разоряли их
и разрушали до основания. Которому из этих способов следует отдать
предпочтение, сказать трудно, не зная, каковы были обстоятельства в тех
государствах, где принималось то или иное решение; однако же я попытаюсь
высказаться о них, отвлекаясь от частностей настолько, насколько это
дозволяется самим предметом.
Итак, никогда не бывало, чтобы новые государи разоружали подданных, -
напротив, они всегда вооружали их, если те оказывались невооруженными, ибо,
вооружая подданных, обретаешь собственное войско, завоевываешь преданность
одних, укрепляешь преданность в других и таким образом обращаешь подданных в
своих приверженцев. Всех подданных невозможно вооружить, но если отличить
хотя бы часть их, то это позволит с большей уверенностью полагаться и на
всех прочих. Первые, видя, что им оказано предпочтение, будут благодарны
тебе, вторые простят тебя, рассудив, что тех и следует отличать, кто несет
больше обязанностей и подвергается большим опасностям. Но, разоружив
подданных, ты оскорбишь их недоверием и проявишь тем самым трусость или
подозрительность, а оба эти качества не прощаются государям. И так как ты не
сможешь обойтись без войска, то поневоле обратишься к наемникам, а чего
стоит наемное войско - о том уже шла речь выше; но, будь они даже отличными
солдатами, их сил недостаточно для того, чтобы защитить тебя от
могущественных врагов и неверных подданных.
106
Впрочем, как я уже говорил, новые государи в новых государствах всегда
создавали собственное войско, что подтверждается множеством исторических
примеров. Но если государь присоединяет новое владение к старому
государству, то новых подданных следует разоружить, исключая тех, кто
содействовал завоеванию, но этим последним надо дать изнежиться и
расслабиться, ведя дело к тому, чтобы в конечном счете во всем войске
остались только коренные подданные, живущие близ государя.
Наши предки, те, кого почитали мудрыми, говаривали, что Пистойю надо
удерживать раздорами, а Пизу - крепостями, почему для укрепления своего
владычества поощряли распри в некоторых подвластных им городах. В те дни,
когда Италия находилась в относительном равновесии, такой образ действий мог
отвечать цели. Но едва ли подобное наставление пригодно в наше время, ибо
сомневаюсь, чтобы расколы когда-либо кончались добром; более того, если
подойдет неприятель, поражение неминуемо, так как более слабая партия
примкнет к нападающим, а сильная - не сможет отстоять город.
Венецианцы поощряли вражду гвельфов и гибеллинов в подвластных им
городах - вероятно, по тем самым причинам, какие я называю. Не доводя дело
до кровопролития, они стравливали тех и других, затем, чтобы граждане,
занятые распрей, не объединили против них свои силы. Но, как мы видим, это
не принесло им пользы: после разгрома при Вайла сначала часть городов, а
затем и все они, осмелев, отпали от венецианцев. Подобные приемы изобличают,
таким образом, слабость правителя, ибо крепкая и решительная власть никогда
не допустит раскола; и если в мирное время они полезны государю, так как
помогают ему держать в руках подданных, то в военное время пагубность их
выходит наружу.
Без сомнения государи обретают величие, когда одолевают препятствия и
сокрушают недругов, почему фортуна, - в особенности если она желает
возвеличить нового государя, которому признание нужней, чем наследному, -
сама насылает ему врагов и принуждает вступить с ними в схватку для того,
чтобы, одолев их, он по подставленной ими лестнице поднялся как можно выше.
Однако многие полагают, что мудрый государь и сам должен, когда позволяют
обстоятельства, искусно создавать себе врагов, чтобы, одержав над ними верх,
явиться в еще большем величии.
107
Нередко государи, особенно новые, со временем убеждаются в том, что
более преданные и полезные для них люди - это те, кому они поначалу не
доверяли. Пандольфо Петруччи, властитель Сиены, правил своим государством,
опираясь более на тех, в ком раньше сомневался, нежели на всех прочих. Но
тут нельзя говорить отвлеченно, ибо все меняется в зависимости от
обстоятельств. Скажу лишь, что расположением тех, кто поначалу был врагом
государя, ничего не стоит заручиться в том случае, если им для сохранения
своего положения требуется его покровительство. И они тем ревностнее будут
служить государю, что захотят делами доказать превратность прежнего о них
мнения. Таким образом они всегда окажутся полезнее для государя, нежели те,
кто, будучи уверен в его благоволении, чрезмерно печется о собственном
благе.
И так как этого требует обсуждаемый предмет, то я желал бы напомнить
государям, пришедшим к власти с помощью части граждан, что следует
вдумываться в побуждения тех, кто тебе помогал, и если окажется, что дело не
в личной приверженности, а в недовольстве прежним правлением, то удержать их
дружбу будет крайне трудно, ибо удовлетворить таких людей невозможно. Если
на примерах из древности и современной жизни мы попытаемся понять причину
этого, то увидим, что всегда гораздо легче приобрести дружбу тех, кто был
доволен прежней властью и потому враждебно встретил нового государя, нежели
сохранить дружбу тех, кто был недоволен прежней властью и потому
содействовал перевороту.
Издавна государи ради упрочения своей власти возводят крепости, дабы
ими, точно уздою и поводьями, сдерживать тех, кто замышляет крамолу, а также
дабы располагать надежным убежищем на случай внезапного нападения врага.
Могу похвалить этот ведущийся издавна обычай. Однако на нашей памяти мессер
Никколо Вителли приказал срыть две крепости в Читта ди Кастелло, чтобы
удержать в своих руках город. Гвидо Убальдо, вернувшись в свои владения,
откуда его изгнал Чезаре Борджа, разрушил до основания все крепости этого
края, рассудив, что так ему будет легче удержать государство. Семей-
108
ство Бентивольи, вернувшись в Болонью, поступило подобным же образом.
Из чего следует, что полезны крепости или нет - зависит от обстоятельств, и
если в одном случае они во благо, то в другом случае они во вред. Разъясню
подробнее: тем государям, которые больше боятся народа, нежели внешних
врагов, крепости полезны; а тем из них, кто больше боится внешних врагов,
чем народа, крепости не нужны. Так, семейству Сфорца замок в Милане,
построенный герцогом Франческо Сфорца, нанес больший урон, нежели все
беспорядки, случившиеся в их государстве. Поэтому лучшая из всех крепостей -
не быть ненавистным народу: какие крепости ни строй, они не спасут, если ты
ненавистен народу, ибо, когда народ берется за оружие, на подмогу ему всегда
явятся чужеземцы. В наши дни от крепостей никому не было пользы, кроме разве
графини Форли, после смерти ее супруга, графа Джироламо; благодаря замку ей
удалось укрыться от восставшего народа, дождаться помощи из Милана и
возвратиться к власти; время же было такое, что никто со стороны не мог
оказать поддержку народу; но впоследствии и ей не помогли крепости, когда ее
замок осадил Чезаре Борджа и враждебный ей народ примкнул к чужеземцам. Так
что для нее было бы куда надежнее, и тогда и раньше, не возводить крепости,
а постараться не возбудить ненависти народа.
Итак, по рассмотрении всего сказанного выше, я одобрю и тех, кто строит
крепости, и тех, кто их не строит, но осужу всякого, кто, полагаясь на
крепости, не озабочен тем, что ненавистен народу.
Глава XXI
КАК НАДЛЕЖИТ ПОСТУПАТЬ ГОСУДАРЮ, ЧТОБЫ ЕГО ПОЧИТАЛИ
Ничто не может внушить к государю такого почтения, как военные
предприятия и необычайные поступки. Из нынешних правителей сошлюсь на
Фердинанда Арагонского, короля Испании. Его можно было бы назвать новым
государем, ибо, слабый вначале, он сделался по славе и блеску первым королем
христианского мира; и все его действия исполнены величия, а некоторые
поражают воображение. Основанием его могущества послужила
109
война за Гренаду, предпринятая вскоре после вступления на престол.
Прежде всего, он начал войну, когда внутри страны было тихо, не опасаясь,
что ему помешают, и увлек ею кастильских баронов так, что они, занявшись
войной, забыли о смутах; он же тем временем, незаметно для них, сосредоточил
в своих руках всю власть и подчинил их своему влиянию. Деньги на содержание
войска он получил от Церкви и народа и, пока длилась война, построил армию,
которая впоследствии создала ему славу. После этого, замыслив еще более
значительные предприятия, он, действуя опять-таки как защитник религии,
сотворил благочестивую жестокость: изгнал марранов и очистил от них
королевство, - трудно представить себе более безжалостный и в то же время
более необычайный поступок. Под тем же предлогом он захватил земли в Африке,
провел кампанию в Италии и, наконец, вступил в войну с Францией. Так он
обдумывал и осуществлял великие замыслы, держа в постоянном восхищении и
напряжении подданных, поглощенно следивших за ходом событий. И все эти
предприятия так вытекали одно из другого, что некогда было замыслить
что-либо против самого государя.
Величию государя способствуют также необычайные распоряжения внутри
государства, подобные тем, которые приписываются мессеру Бернабо да Милано,
иначе говоря, когда кто-либо совершает что-либо значительное в гражданской
жизни, дурное или хорошее, то его полезно награждать или карать таким
образом, чтобы это помнилось как можно дольше. Но самое главное для государя
- постараться всеми своими поступками создать себе славу великого человека,
наделенного умом выдающимся.
Государя уважают также, когда он открыто заявляет себя врагом или
другом, то есть когда он без колебаний выступает за одного против другого -
это всегда лучше, чем стоять в стороне. Ибо когда двое сильных правителей
вступают в схватку, то они могут быть таковы, что возможный победитель либо
опасен для тебя, либо нет. В обоих случаях выгоднее открыто и решительно
вступить в войну. Ибо в первом случае, не вступив в войну, ты станешь
добычей победителя к радости и удовлетворению побежденного, сам же ни у кого
не сможешь получить защиты: победитель отвергнет союзника, бросившего его в
несчастье, а побежденный не захочет принять к себе того,
110
кто не пожелал с оружием в руках разделить его участь. Антиох, которого
этолийцы призвали в Грецию, чтобы прогнать римлян, послал своих ораторов к
ахейцам, союзникам римлян, желая склонить ахейцев к невмешательству.
Римляне, напротив, убеждали ахейцев вступить в войну. Тогда, чтобы решить
дело, ахейцы созвали совет, легат Антиоха призывал их не браться за оружие,
римский легат говорил так: "Quod autern isti dicunt non interponendi vos
bello, nihil magis alienum rebus vestris est; sine gratia, sine dig-nitate,
praemium victoris eritis" [1].
1 "Что до решения, которое предлагается вам как наилучшее и
наивыгоднейшее для вашего государства, а именно: не вмешиваться в войну, то
нет для вас ничего худшего, ибо, приняв это решение, без награды и без чести
станете добычей победителя" (лат.).
И всегда недруг призывает отойти в сторону, тогда как друг зовет
открыто выступить за него с оружием в руках. Нерешительные государи, как
правило, выбирают невмешательство, чтобы избежать ближайшей опасности, и,
как правило, это приводит их к крушению.
Зато если ты бесстрашно примешь сторону одного из воюющих и твой
союзник одержит победу, то, как бы ни был он могуществен и как бы ты от него
ни зависел, он обязан тебе - люди же не настолько бесчестны, чтобы нанести
удар союзнику, выказав столь явную неблагодарность. Кроме того, победа
никогда не бывает полной в такой степени, чтобы победитель мог ни с чем не
считаться и в особенности - мог попрать справедливость. Если же тот, чью
сторону ты принял, проиграет войну, он примет тебя к себе и, пока сможет,
будет тебе помогать, так что ты станешь собратом по несчастью тому, чье
счастье, возможно, еще возродится.
Во втором случае, когда ни одного из воюющих не приходится опасаться,
примкнуть к тому или к другому еще более благоразумно. Ибо с помощью одного
ты разгромишь другого, хотя тому, будь он умнее, следовало бы спасать, а не
губить противника; а после победы ты подчинишь союзника своей власти, он же
благодаря твоей поддержке неминуемо одержит победу.
Здесь уместно заметить, что лучше избегать союза с теми, кто сильнее
тебя, если к этому не понуждает необходимость, как о том сказано выше. Ибо в
случае победы сильного союзника ты у него в руках, государи же должны
остерегаться попадать в зависимость к другим го-
111
сударям. Венецианцы, к примеру, вступили в союз с Францией против
Миланского герцога, когда могли этого избежать, следствием чего и явилось их
крушение. Но если нет возможности уклониться от союза, как обстояло дело у
флорентийцев, когда папа и Испания двинули войска на Ломбардию, то государь
должен вступить в войну, чему причины я указал выше. Не стоит лишь надеяться
на то, что можно принять безошибочное решение, наоборот, следует заранее
примириться с тем, что всякое решение сомнительно, ибо это в порядке вещей,
что, избегнув одной неприятности, попадаешь в другую. Однако в том и состоит
мудрость, чтобы, взвесив все возможные неприятности, наименьшее зло почесть
за благо.
Государь должен также выказывать себя покровителем дарований, привечать
одаренных людей, оказывать почет тем, кто отличился в каком-либо ремесле или
искусстве. Он должен побуждать граждан спокойно предаваться торговле,
земледелию и ремеслам, чтобы одни благоустраивали свои владения, не боясь,
что эти владения у них отнимут, другие - открывали торговлю, не опасаясь,
что их разорят налогами; более того, он должен располагать наградами для
тех, кто заботится об украшении города или государства. Он должен также
занимать народ празднествами и зрелищами в подходящее для этого время года.
Уважая цехи, или трибы, на которые разделен всякий город, государь должен
участвовать иногда в их собраниях и являть собой пример щедрости и
великодушия, но при этом твердо блюсти свое достоинство и величие, каковые
должны присутствовать в каждом его поступке.
Глава XXII
О СОВЕТНИКАХ ГОСУДАРЕЙ
Немалую важность имеет для государя выбор советников, а каковы они
будут, хороши или плохи, - зависит от благоразумия государей. Об уме
правителя первым делом судят по тому, каких людей он к себе приближает; если
это люди преданные и способные, то можно всегда быть уверенным в его
мудрости, ибо он умел распознать их способности и удержать их преданность.
Если же они не таковы, то и о государе заключат соответственно, ибо первую
оплошность он уже совершил, выбрав плохих по-
112
мощников. Из тех, кто знал мессера Антонио да Венафро, помощника
Пандольфо Петруччо, правителя Сиены, никто не усомнился бы в достоинствах и
самого Пандольфо, выбравшего себе такого помощника.
Ибо умы бывают трех родов: один все постигает сам; другой может понять
то, что постиг первый; третий - сам ничего не постигает и постигнутого
другим понять не может. Первый ум - выдающийся, второй - значительный,
третий - негодный. Из сказанного неопровержимо следует, что ум Пандольфо был
если не первого, то второго рода. Ибо когда человек способен распознать
добро и зло в делах и в речах людей, то, не будучи сам особо
изобретательным, он сумеет отличить дурное от доброго в советах своих
помощников и за доброе вознаградит, а за дурное - взыщет; да и помощники его
не понадеются обмануть государя и будут добросовестно ему служить.
Есть один безошибочный способ узнать, чего стоит помощник. Если он
больше заботится о себе, чем о государе, и во всяком деле ищет своей выгоды,
он никогда не будет хорошим слугой государю, и тот никогда не сможет на него
положиться. Ибо министр, в чьих руках дела государства, обязан думать не о
себе, а о государе, и не являться к нему ни с чем, что не относится до
государя. Но и государь со своей стороны должен стараться удержать
преданность своего министра, воздавая ему по заслугам, умножая его
состояние, привязывая его к себе узами благодарности, разделяя с ним
обязанности и почести, чтобы тот видел, что государь не может без него
обходиться, и чтобы, имея достаточно богатств и почестей, не возжелал новых
богатств и почестей, а также чтобы, занимая разнообразные должности, убоялся
переворотов. Когда государь и его министр обоюдно ведут себя таким образом,
они могут быть друг в друге уверены, когда же они ведут себя иначе, это
плохо кончается либо для одного, либо для другого.
113
Глава XXIII
КАК ИЗБЕЖАТЬ ЛЬСТЕЦОВ
Я хочу коснуться еще одного важного обстоятельства, а именно одной
слабости, от которой трудно уберечься правителям, если их не отличает особая
мудрость и знание людей. Я имею в виду лесть и льстецов, которых во
множестве приходится видеть при дворах государей, ибо люди так тщеславны и
так обольщаются на свой счет, что с трудом могут уберечься от этой напасти.
Но беда еще и в том, что когда государь пытается искоренить лесть, он
рискует навлечь на себя презрение. Ибо нет другого способа оградить себя от
лести, как внушив людям, что, если они выскажут тебе всю правду, ты не
будешь на них в обиде, но когда каждый сможет говорить тебе правду, тебе
перестанут оказывать должное почтение.
Поэтому благоразумный государь должен избрать третий путь, а именно:
отличив нескольких мудрых людей, им одним предоставить право высказывать
все, что они думают, но только о том, что ты сам спрашиваешь, и ни о чем
больше; однако спрашивать надо обо всем и выслушивать ответы, решение же
принимать самому и по своему усмотрению. На советах с каждым из советников
надо вести себя так, чтобы все знали, что чем безбоязненнее они выскажутся,
тем более угодят государю; но вне их никого не слушать, а прямо идти к
намеченной цели и твердо держаться принятого решения. Кто действует иначе,
тот либо поддается лести, либо, выслушивая разноречивые советы, часто меняет
свое мнение, чем вызывает неуважение подданных.
Сошлюсь на один современный пример. Отец Лука, доверенное лицо
императора Максимилиана, говоря о его величестве, заметил, что тот ни у кого
совета не просит, но по-своему тоже не поступает именно оттого, что его
образ действий противоположен описанному выше. Ибо император - человек
скрытный, намерений своих никому не поверяет, совета на их счет не
спрашивает. Но когда по мере осуществления они выходят наружу, то те, кто
его окружают, начинают их оспаривать, и государь, как человек слабый, от них
отступается. Поэтому начатое сегодня назавтра отменяется, и никогда нельзя
понять, чего желает и что намерен предпринять император, и нельзя положиться
на его решение.
Таким образом, государь всегда должен советоваться с другими, но только
когда он того желает, а не когда того желают другие; и он должен осаживать
всякого, кто вздумает, непрошеный, подавать ему советы. Однако сам он должен
широко обо всем спрашивать, о спрошенном терпеливо выслушивать правдивые
ответы и, более того, про-
114
являть беспокойство, замечая, что кто-либо почему-либо опасается
говорить ему правду. Многие полагают, что кое-кто из государей, слывущих
мудрыми, славой своей обязаны не себе самим, а добрым советам своих
приближенных, но мнение это ошибочно. Ибо правило, не знающее исключений,
гласит: государю, который сам не обладает мудростью, бесполезно давать
благие советы, если только такой государь случайно не доверится мудрому
советнику, который будет принимать за него все решения. Но хотя подобное
положение и возможно, ему скоро пришел бы конец, ибо советник сам сделался
бы государем. Когда же у государя не один советник, то, не обладая
мудростью, он не сможет примирить разноречивые мнения; кроме того, каждый из
советников будет думать лишь о собственном благе, а государь этого не
разглядит и не примет меры. Других же советников не бывает, ибо люди всегда
дурны, пока их не принудит к добру необходимость. Отсюда можно заключить,
что добрые советы, кто бы их ни давал, родятся из мудрости государей, а не
мудрость государей родится из добрых советов.
Глава XXIV
ПОЧЕМУ ГОСУДАРИ ИТАЛИИ ЛИШИЛИСЬ СВОИХ ГОСУДАРСТВ
Если новый государь разумно следует названным правилам, он скоро
утвердится в государстве и почувствует себя в нем прочнее и увереннее, чем
если бы получил власть по наследству. Ибо новый государь вызывает большее
любопытство, чем наследный правитель, и если действия его исполнены
доблести, они куда больше захватывают и привлекают людей, чем древность
рода. Ведь люди гораздо больше заняты сегодняшним днем, чем вчерашним, и
если в настоящем обретают благо, то довольствуются им и не ищут другого;
более того, они горой станут за нового государя, если сам он будет
действовать надлежащим образом. И двойную славу стяжает тот, кто создаст
государство и укрепит его хорошими законами, хорошими союзниками, хорошим
войском и добрыми примерами; так же как двойным позором покроет себя тот,
кто, будучи рожден государем, по неразумию лишится власти.
115
Если мы обратимся к тем государям Италии, которые утратили власть,
таким, как король Неаполитанский, герцог Миланский и другие, то мы увидим,
что наиболее уязвимым их местом было войско, чему причины подробно изложены
выше. Кроме того, некоторые из них либо враждовали с народом, либо,
расположив к себе народ, не умели обезопасить себя со стороны знати. Ибо
там, где нет подобных изъянов, государь не может утратить власть, если имеет
достаточно сил, чтобы выставить войско. Филипп Македонский, не отец
Александра Великого, а тот, что был разбит Титом Квинцием, имел небольшое
государство по сравнению с теми великими, что на него напали, - Римом и
Грецией, но, будучи воином, а также умея расположить к себе народ и
обезопасить себя от знати, он выдержал многолетнюю войну против римлян и
греков и хотя потерял под конец несколько городов, зато сохранил за собой
царство.
Так что пусть те из наших государей, кто, властвуя много лет, лишился
своих государств, пеняют не на судьбу, а на собственную нерадивость. В
спокойное время они не предусмотрели возможных бед - по общему всем людям
недостатку в затишье не думать о буре, - когда же настали тяжелые времена,
они предпочли бежать, а не обороняться, понадеявшись на то, что подданные,
раздраженные бесчинством победителей, призовут их обратно. Если нет другого
выхода, хорош и такой, плохо лишь отказываться ради него от всех прочих,
точно так же как не стоит падать, полагаясь на то, что тебя поднимут. Даже
если тебя и выручат из беды, это небезопасно для тебя, так как ты окажешься
в положении зависимом и унизительном. А только те способы защиты хороши,
основательны и надежны, которые зависят от тебя самого и от твоей доблести.
Глава XXV
КАКОВА ВЛАСТЬ СУДЬБЫ НАД ДЕЛАМИ ЛЮДЕЙ И КАК МОЖНО ЕЙ ПРОТИВОСТОЯТЬ
Я знаю, сколь часто утверждалось раньше и утверждается ныне, что всем в
мире правят судьба и Бог, люди же с их разумением ничего не определяют и
даже ничему не могут противостоять; отсюда делается вывод, что незачем
116
утруждать себя заботами, а лучше примириться со своим жребием. Особенно
многие уверовали в это за последние годы, когда на наших глазах происходят
перемены столь внезапные, что всякое человеческое предвидение оказывается
перед ними бессильно. Иной раз и я склоняюсь к общему мнению, задумываясь о
происходящем.
И однако, ради того, чтобы не утратить свободу воли, я предположу, что,
может быть, судьба распоряжается лишь половиной всех наших дел, другую же
половину, или около того, она предоставляет самим людям. Я уподобил бы
судьбу бурной реке, которая, разбушевавшись, затопляет берега, валит
деревья, крушит жилища, вымывает и намывает землю: все бегут от нее прочь,
все отступают перед ее напором, бессильные его сдержать. Но хотя бы и так, -
разве это мешает людям принять меры предосторожности в спокойное время, то
есть возвести заграждения и плотины так, чтобы, выйдя из берегов, река либо
устремилась в каналы, либо остановила свой безудержный и опасный бег?
То же и судьба: она являет свое всесилие там, где препятствием ей не
служит доблесть, и устремляет свой напор туда, где не встречает возведенных
против нее заграждений. Взгляните на Италию, захлестнутую ею же вызванным
бурным разливом событий, и вы увидите, что она подобна ровной местности, где
нет ни плотин, ни заграждений. А ведь если бы она была защищена доблестью,
как Германия, Испания и Франция, этот разлив мог бы не наступить или, по
крайней мере, не причинить столь значительных разрушений. Этим, я полагаю,
сказано достаточно о противостоянии судьбе вообще.
Что же касается, в частности, государей, то нам приходится видеть, как
некоторые из них, еще вчера благоденствовавшие, сегодня лишаются власти,
хотя, как кажется, не изменился ни весь склад их характера, ни какое-либо
отдельное свойство. Объясняется это, я полагаю, теми причинами, которые были
подробно разобраны выше, а именно тем, что если государь всецело полагается
на судьбу, он не может выстоять против ее ударов. Я думаю также, что
сохраняют благополучие те, чей образ действий отвечает особенностям времени,
и утрачивают благополучие те, чей образ действий не отвечает своему времени.
Ибо мы видим, что люди действуют по-разному, пытаясь достичь цели,
которую каждый ставит перед собой, то
117
есть богатства и славы: один действует осторожностью, другой -
натиском; один - силой, другой - искусством; один - терпением, другой -
противоположным способом, и каждого его способ может привести к цели. Но
иной раз мы видим, что хотя оба действовали одинаково, например,
осторожностью, только один из двоих добился успеха, и наоборот, хотя каждый
действовал по-своему: один осторожностью, другой натиском, - оба в равной
мере добились успеха. Зависит же это именно от того, что один образ действий
совпадает с особенностями времени, а другой - не совпадает. Поэтому бывает
так, что двое, действуя по-разному, одинаково добиваются успеха, а бывает
так, что двое действуют одинаково, но только один из них достигает цели.
От того же зависят и превратности благополучия: пока для того, кто
действует осторожностью и терпением, время и обстоятельства складываются
благоприятно, он процветает, но стоит времени и обстоятельствам
перемениться, как процветанию его приходит конец, ибо он не переменил своего
образа действий. И нет людей, которые умели бы к этому приспособиться, как
бы они ни были благоразумны. Во-первых, берут верх природные склонности,
во-вторых, человек не может заставить себя свернуть с пути, на котором он до
того времени неизменно преуспевал. Вот почему осторожный государь, когда
настает время применить натиск, не умеет этого сделать и оттого гибнет, а
если бы его характер менялся в лад с временем и обстоятельствами,
благополучие его было бы постоянно.
Папа Юлий всегда шел напролом, время же и обстоятельства
благоприятствовали такому образу действий, и потому он каждый раз добивался
успеха. Вспомните его первое предприятие - захват Болоньи, еще при жизни
мессера Джованни Бентивольи. Венецианцы были против, король Испании тоже, с
Францией еще велись об этом переговоры, но папа сам выступил в поход, с
обычной для него неукротимостью и напором. И никто этому не
воспрепятствовал, венецианцы - от страха, Испания - надеясь воссоединить под
своей властью Неаполитанское королевство; уступил и французский король, так
как, видя, что папа уже в походе, и желая союза с ним против венецианцев, он
решил, что не может без явного оскорбления отказать ему в помощи войсками.
118
Этим натиском и внезапностью папа Юлий достиг того, чего не достиг бы
со всем доступным человеку благоразумием никакой другой глава Церкви; ибо,
останься он в Риме, выжидая, пока все уладится и образуется, как сделал бы
всякий на его месте, король Франции нашел бы тысячу отговорок, а все другие
- тысячу доводов против захвата. Я не буду говорить о прочих его
предприятиях, все они были того же рода, и все ему удавались; из-за
краткости правления он так и не испытал неудачи, но, проживи он дольше и
наступи такие времена, когда требуется осторожность, его благополучию пришел
бы конец, ибо он никогда не уклонился бы с того пути, на который его
увлекала натура.
Итак, в заключение скажу, что фортуна непостоянна, а человек упорствует
в своем образе действий, поэтому, пока между ними согласие, человек
пребывает в благополучии, когда же наступает разлад, благополучию его
приходит конец. И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность,
ибо фортуна - женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и
пинать, - таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело.
Поэтому она, как женщина, - подруга молодых, ибо они не так осмотрительны,
более отважны и с большей дерзостью ее укрощают.
Глава XXVI
ПРИЗЫВ ОВЛАДЕТЬ ИТАЛИЕЙ И ОСВОБОДИТЬ ЕЕ ИЗ РУК ВАРВАРОВ
Обдумывая все сказанное и размышляя наедине с собой, настало ли для
Италии время чествовать нового государя и есть ли в ней материал, которым
мог бы воспользоваться мудрый и доблестный человек, чтобы придать ему форму
- во славу себе и на благо отечества, - я заключаю, что столь многое
благоприятствует появлению нового государя, что едва ли какое-либо другое
время подошло бы для этого больше, чем наше. Как некогда народу Израиля
надлежало пребывать в рабстве у египтян, дабы Моисей явил свою доблесть,
персам - в угнетении у мидийцев, дабы Кир обнаружил величие своего духа,
афинянам - в разобщении, дабы Тезей совершил свой подвиг, так и теперь дабы
обнаружила себя доблесть ита-
119
лийского духа, Италии надлежало дойти до нынешнего ее позора: до
большего рабства, чем евреи; до большего унижения, чем персы, до большего
разобщения, чем афиняне: нет в ней ни главы, ни порядка, она разгромлена,
разорена, истерзана, растоптана, повержена в прах.
Были мгновения, когда казалось, что перед нами тот, кого Бог назначил
стать избавителем Италии, но немилость судьбы настигала его на подступах к
цели. Италия же, теряя последние силы, ожидает того, кто исцелит ей раны,
спасет от разграбления Ломбардию, от поборов - Неаполитанское королевство и
Тоскану, кто уврачует ее гноящиеся язвы. Как молит она Бога о ниспослании ей
того, кто избавит ее от жестокости и насилия варваров! Как полна она рвения
и готовности стать под общее знамя, если бы только нашлось, кому его
понести!
И самые большие надежды возлагает она ныне на ваш славный дом, каковой,
благодаря доблести и милости судьбы, покровительству Бога и Церкви, глава
коей принадлежит к вашему дому, мог бы принять на себя дело освобождения
Италии. Оно окажется не столь уж трудным, если вы примете за образец жизнь и
деяния названных выше мужей. Как бы ни были редки и достойны удивления
подобные люди, все же они - люди, и каждому из них выпал случай не столь
благоприятный, как этот. Ибо дело их не было более правым, или более
простым, или более угодным Богу. Здесь дело поистине правое, - "lustum enim
est bellum quibus necessarium, et pia arma ibi nulla nisi in armis spes est"
[1]. Здесь условия поистине благоприятны, а где благоприятны условия, там
трудности отступают, особенно если следовать примеру тех мужей, которые
названы мною выше. Нам явлены необычайные, беспримерные знамения Божии: море
расступилось, скала источала воду, манна небесная выпала на землю: все
совпало, пророча величие вашему дому. Остальное надлежит сделать вам. Бог не
все исполняет сам, дабы не лишить нас свободной воли и причитающейся нам
части славы.
1 "Ибо та война справедлива, которая необходима, и то оружие священно,
на которое единственная надежда" (лат.).
Не удивительно, что ни один из названных выше итальянцев не достиг
цели, которой, как можно надеяться, достигнет ваш прославленный дом, и что
при множестве переворотов и военных действий в Италии боевая доблесть в ней
как будто угасла. Объясняется это тем, что
120
старые ее порядки нехороши, а лучших никто не сумел ввести. Между тем
ничто так не прославляет государя, как введение новых законов и
установлений. Когда они прочно утверждены и отмечены величием, государю
воздают за них почестями и славой; в Италии же достаточно материала,
которому можно придать любую форму. Велика доблесть в каждом из ее сынов,
но, увы, мало ее в предводителях. Взгляните на поединки и небольшие схватки:
как выделяются итальянцы ловкостью, находчивостью, силой. Но в сражениях они
как будто теряют все эти качества. Виной же всему слабость военачальников:
если кто и знает дело, то его не слушают, и хотя знающим объявляет себя
каждый, до сих пор не нашлось никого, кто бы так отличился доблестью и
удачей, чтобы перед ним склонились все остальные. Поэтому за прошедшие
двадцать лет во всех войнах, какие были за это время, войска, составленные
из одних итальянцев, всегда терпели неудачу, чему свидетели прежде всего
Таро, затем Алессандрия, Капуя, Генуя, Вайла, Болонья и Местри.
Если ваш славный дом пожелает следовать по стопам величайших мужей,
ставших избавителями отечества, то первым делом он должен создать
собственное войско, без которого всякое предприятие лишено настоящей основы,
ибо он не будет иметь ни более верных, ни более храбрых, ни лучших солдат.
Но как бы ни был хорош каждый из них в отдельности, вместе они окажутся еще
лучше, если во главе войска увидят своего государя, который чтит их и
отличает. Такое войско поистине необходимо, для того чтобы италийская
доблесть могла отразить вторжение иноземцев. Правда, испанская и швейцарская
пехота считается грозной, однако же в той и другой имеются недостатки, так
что иначе устроенное войско могло бы не только выстоять против них, но даже
их превзойти. Ибо испанцы отступают перед конницей, а швейцарцев может
устрашить пехота, если окажется не менее упорной в бою. Мы уже не раз
убеждались и еще убедимся в том, что испанцы отступали перед французской
кавалерией, а швейцарцы терпели поражение от испанской пехоты. Последнего
нам еще не приходилось наблюдать в полной мере, но дело шло к тому в
сражении при Равенне - когда испанская пехота встретилась с немецкими
отрядами, устроенными наподобие швейцарских. Ловким испанцам удалось
пробраться, прикрываясь маленькими щитами,
121
под копья и, находясь в безопасности, разить неприятеля так, что тот
ничего не мог с ними поделать, и если бы на испанцев не налетела конница,
они добили бы неприятельскую пехоту. Таким образом, изучив недостатки того и
другого войска, нужно построить новое, которое могло бы устоять перед
конницей и не боялось бы чужой пехоты, что достигается как новым родом
оружия, так и новым устройством войска. И все это относится к таким
нововведениям, которые более всего доставляют славу и величие новому
государю.
Итак, нельзя упустить этот случай: пусть после стольких лет ожидания
Италия увидит наконец своего избавителя. Не могу выразить словами, с какой
любовью приняли бы его жители, пострадавшие от иноземных вторжений, с какой
жаждой мщения, с какой неколебимой верой, с какими слезами! Какие двери
закрылись бы перед ним? Кто отказал бы ему в повиновении? Чья зависть
преградила бы ему путь? Какой итальянец не воздал бы ему почестей? Каждый
ощущает, как смердит господство варваров. Так пусть же ваш славный дом
примет на себя этот долг с тем мужеством и той надеждой, с какой вершатся
правые дела, дабы под сенью его знамени возвеличилось наше отечество и под
его водительством сбылось сказанное Петраркой:
Доблесть ополчится на неистовство,
И краток будет бой,
Ибо не умерла еще доблесть
В итальянском сердце.
Рассуждения о первой декаде Тита Ливия
КНИГА ПЕРВАЯ
ВСТУПЛЕНИЕ
Хотя по причине завистливой природы человеческой открытие новых
политических обычаев и порядков всегда было не менее опасно, чем поиски
неведомых земель и морей, ибо люди склонны скорее хулить, нежели хвалить
поступки других, я, тем не менее, побуждаемый естественным и всегда мне
присущим стремлением делать, невзирая на последствия, то, что, по моему
убеждению, способствует общему благу, твердо решил идти непроторенной
дорогой, каковая, доставя мне докуки и трудности, принесет мне также и
награду от тех, кто благосклонно следил за этими моими трудами. И если из-за
скудости ума, недостаточной искушенности в событиях нынешних и слабого
знания событий древних попытка моя окажется безуспешной и не слишком
полезной, она все-таки откроет путь кому-нибудь другому, кто, обладая
большею силою духа, большим разумом и рассудком, доведет до конца этот мой
замысел; поэтому если я и не удостоюсь за труд мой похвал, то и
подвергнуться за него порицанию не должен.
Когда я вспоминаю о том, какие почести воздаются древности и сколь
часто, - оставляя сейчас в стороне многие другие примеры, - обломок
какой-нибудь античной статуи покупается за огромные деньги, чтобы держать
его подле себя, украшать им свой дом и выставлять его в качестве образца для
подражания всем тем, кто занимается таким же искусством, и как эти последние
затем изо всех сил стараются воспроизвести его во всех своих произведениях;
и когда я, с другой стороны, вижу, что доблестнейшие деяния, о которых нам
повествует история, совершенные в древних царствах и республиках царями,
полководцами, гражданами, законодателями и дру-
125
гими людьми, трудившимися на благо отчизны, в наши дни вызывают скорее
восхищение, чем подражание, более того, что всякий их до того сторонится,
что от прославленной древней доблести не осталось у нас и следа, - я не могу
всему этому не изумляться и вместе с тем не печалиться. Мое изумление и
печаль только еще больше возрастают оттого, что я вижу, как при несогласиях,
возникающих у людей в гражданской жизни, или при постигающих их болезнях они
постоянно обращаются к тем самым решениям и средствам, которые выносились и
предписывались древними. Ведь наши гражданские законы являются не чем иным,
как судебными решениями, вынесенными древними юристами. Будучи
упорядоченными, решения эти служат теперь руководством для наших юристов в
их судебной практике. Точно так же и медицина является не чем иным, как
опытом древних врачей, на котором основываются нынешние врачи, прописывая
свои лекарства. Однако, как только дело доходит до учреждения республик,
сохранения государств, управления королевствами, создания армии, ведения
войны, осуществления правосудия по отношению к подданным, укрепления власти,
то никогда не находится ни государя, ни республики, которые обратились бы к
примеру древних. Я убежден, что проистекает это не столько от слабости, до
которой довела мир нынешняя религия, или же от того зла, которое причинила
многим христианским городам и странам тщеславная праздность, сколько от
недостатка подлинного понимания истории, помогающего при чтении сочинений
историков получать удовольствие и вместе с тем извлекать из них тот смысл,
который они в себе содержат. Именно от этого проистекает то, что весьма
многие читающие исторические сочинения с интересом воспринимают разнообразие
описываемых в них происшествий, но нимало не помышляют о подражании им,
полагая таковое подражание делом не только трудным, но вовсе невозможным,
словно бы небо, солнце, стихии, люди изменили со времен античности свое
движение, порядок и силу. Поэтому, желая избавить людей от подобного
заблуждения, я счел необходимым написать о всех тех книгах Тита Ливия,
которые не разорвала злокозненность времени, все то, что покажется мне
необходимым для наилучшего понимания древних и современных событий, дабы те,
кто прочтут сии мои разъяснения, смогли
126
бы извлечь из них ту самую пользу, ради которой должно стремиться к
познанию истории. Дело это, конечно, не легкое; тем не менее с помощью тех,
кто побудил меня взять его на себя, я надеюсь продвинуться в нем так далеко,
что преемнику моему останется уже немного дойти до положенной цели.
Глава II
СКОЛЬКИХ РОДОВ БЫВАЮТ РЕСПУБЛИКИ И КАКОВА БЫЛА РЕСПУБЛИКА РИМСКАЯ
Я хочу не касаться в своих рассуждениях тех городов, которые с самого
начала не были независимыми, и стану говорить лишь о таких, которые у
истоков своих были далеки от рабского подчинения иноземцам и которые сразу
же управлялись своей волей либо как республики, либо как самодержавные
княжества. Такого рода города имели различные основы, разные законы и строй.
Некоторые из них еще при своем основании или же вскоре после него получали
законы от одного человека, и притом сразу. Так, от Ликурга получили законы
спартанцы. Другие, как Рим, получали их от случая к случаю, постепенно, в
зависимости от обстоятельств. Подлинно счастливой можно назвать ту
республику, где появляется человек столь мудрый, что даваемые им законы
обладают такой упорядоченностью, что, подчиняясь им, республика может, не
испытывая необходимости в их изменении, жить спокойно и безопасно. Известно,
что Спарта свыше восьмисот лет соблюдала свои законы, не извращая их и не
переживая гибельных смут. Несколько менее счастлив город, который, не обретя
умного и проницательного устроителя, вынужден устраиваться сам собой. И уже
совсем несчастен город, который еще дальше ушел от прочного строя, а дальше
всего отстоит от него тот город, который во всех своих порядках совершенно
сбился с правильного пути, способного привести его к истинной цели и
совершенству. Почти невероятно, чтобы подобный город могли бы выправить
какие-нибудь обстоятельства. Те же города, которые - пусть даже они и не
обладают совершенным политическим строем - имеют добрую основу, способную к
улучшениям, могут при благоприятном стечении обстоятельств достичь
совершенства. Правда, однако, переустройства всегда
127
связаны с опасностью, ибо значительная часть людей никогда не
соглашается на новый закон, устанавливающий в городе новый порядок, если
только необходимость не докажет им, что без этого не обойтись. А так как
такая необходимость никогда не возникает без опасности, то может легко
случиться, что республика падет еще до того, как будет приведена к
совершенному строю. Это превосходно доказывает пример республики во
Флоренции, которую во втором году события под Ареццо вновь восстановили, а в
двенадцатом события в Прато вынудили опять распасться.
Итак, желая рассмотреть, каков был политический строй города Рима и
какие события привели его к совершенству, я отмечу, что некоторые авторы,
писавшие о республиках, утверждали, будто существует три вида
государственного устройства, именуемые ими: Самодержавие, Аристократия и
Народное правление, и что устанавливающие новый строй в городе должны
обращаться к тому из этих трех видов, который покажется им более подходящим.
Другие же авторы, и, по мнению многих, более мудрые, считают, что имеется
шесть форм правления - три очень скверных и три сами по себе хороших, но
легко искажаемых и становящихся вследствие этого пагубными. Хорошие формы
правления - суть три вышеназванных; дурные же - три остальных, от трех
первых зависящие и настолько с ними родственные, что они легко переходят
друг в друга: Самодержавие легко становится тираническим, Аристократии с
легкостью делаются олигархиями, Народное правление без труда обращается в
разнузданность. Таким образом, если учредитель республики учреждает в городе
одну из трех перечисленных форм правления, он учреждает ее ненадолго, ибо
нет средства помешать ей скатиться в собственную противоположность,
поскольку схожесть между пороком и добродетелью в данном случае слишком
невелика.
Эти различные виды правления возникли у людей случайно. Вначале, когда
обитателей на земле было немного, люди какое-то время жили разобщенно,
наподобие диких зверей. Затем, когда род человеческий размножился, люди
начали объединяться и, чтобы лучше оберечь себя, стали выбирать из своей
среды самых сильных и храбрых, делать их своими вожаками и подчиняться им.
Из этого родилось понимание хорошего и доброго в отличие от
128
дурного и злого. Вид человека, вредящего своему благодетелю, вызывал у
людей гнев и сострадание. Они ругали неблагодарных и хвалили тех, кто
оказывался благодарным. Потом, сообразив, что сами могут подвергнуться таким
же обидам, и дабы избегнуть подобного зла, они пришли к созданию законов и
установлению наказаний для их нарушителей. Так возникло понимание
справедливости. Вследствие этого, выбирая теперь государя, люди отдавали
предпочтение уже не самому отважному, а наиболее рассудительному и
справедливому. Но так как со временем государственная власть из выборной
превратилась в наследственную, то новые, наследственные государи изрядно
выродились по сравнению с прежними. Не помышляя о доблестных деяниях, они
заботились только о том, как бы им превзойти всех остальных в роскоши,
сладострастии и всякого рода разврате. Поэтому государь становился
ненавистным; всеобщая ненависть вызывала в нем страх; страх же толкал его на
насилия, и все это вскоре порождало тиранию. Этим клалось начало крушению
единовластия: возникали тайные общества и заговоры против государей.
Устраивали их люди не робкие и слабые, но те, кто возвышались над прочими
своим благородством, великодушием, богатством и знатностью и не могли
сносить гнусной жизни государя. Массы, повинуясь авторитету сих
могущественных граждан, ополчались на государя и, уничтожив его, подчинялись
им, как своим освободителям. Последние, ненавидя имя самодержца, создавали
из самих себя правительство. Поначалу, памятуя о прошлой тирании, они
правили в соответствии с установленными ими законами, жертвуя личными
интересами ради общего блага и со вниманием относясь как к частным, так и к
общественным делам. Однако через некоторое время управление переходило к их
сыновьям, которые, не познав превратностей судьбы, не испытав зла и не желая
довольствоваться гражданским равенством, становились алчными, честолюбивыми,
охотниками до чужих жен, превращая таким образом правление Оптиматов в
правление немногих, совершенно не считающееся с нормами общественной жизни.
Поэтому сыновей Оптиматов вскоре постигла судьба тирана. Раздраженные их
правлением, народные массы с готовностью шли за всяким, кто только не
пожелал бы выступить против подобных правителей; такой человек немедленно
находился и уничтожал
129
их с помощью масс. Однако память о государе и творимых им бесчинствах
была еще слишком свежа; поэтому, уничтожив власть немногих и не желая
восстанавливать единовластие государя, люди обращались к народному правлению
и устраивали его так, чтобы ни отдельные могущественные граждане, ни
государи не могли бы иметь в нем никакого влияния. Так как любой
государственный строй на первых порах внушает к себе некоторое почтение, то
народное правление какое-то время сохранялось, правда, недолго - пока не
умирало создавшее его поколение, ибо сразу же вслед за этим в городе
воцарялась разнузданность, при которой никто уже не боялся ни частных лиц,
ни общественных; всякий жил как хотел, и каждодневно учинялось множество
всяких несправедливостей. Тогда, вынуждаемые к тому необходимостью, или по
наущению какого-нибудь доброго человека, или же из желания покончить с
разнузданностью, люди опять возвращались к самодержавию, а затем мало-помалу
снова доходили до разнузданности - тем же путем и по тем же причинам.
Таков круг, вращаясь в котором, республики управлялись и управляются. И
если они редко возвращаются к исходным формам правления, то единственно
потому, что почти ни у одной республики не хватает сил пройти через все
вышесказанные изменения и устоять. Чаще всего случается, что в пору
мучительных перемен, когда республика всегда бывает ослаблена и лишена
мудрого совета, она становится добычей какого-нибудь соседнего государства,
обладающего лучшим политическим строем. Но если бы этого не происходило,
республика могла бы бесконечно вращаться в смене одних и тех же форм
правления.
Итак, я утверждаю, что все названные формы губительны: три хороших по
причине их кратковременности, а три дурных - из-за их злокачественности.
Поэтому, зная об этом их недостатке, мудрые законодатели избегали каждой из
них в отдельности и избирали такую, в которой они оказывались бы
перемешанными, считая подобную форму правления более прочной и устойчивой,
ибо, сосуществуя одновременно в одном и том же городе, Самодержавие,
Оптиматы и Народное правление оглядываются друг на друга.
130
Из создателей такого рода конституций более всех достоин славы Ликург.
Давая Спарте законы, он отвел соответствующую роль Царям, Аристократам и
Народу и создал государственный строй, просуществовавший свыше восьмисот лет
и принесший этому городу великую славу и благоденствие. Совсем иное
случилось с Солоном, давшим законы Афинам. Установив там одно лишь Народное
правление, он дал ему столь краткую жизнь, что еще до своей смерти успел
увидеть в Афинах тиранию Пи-систрата. И хотя через сорок лет наследники
Писистрата были изгнаны и в Афинах возродилась свобода, ибо там было
восстановлено Народное правление в соответствии с законами Солона, правление
это просуществовало не дольше ста лет, несмотря на то что для поддержания
его принимались различные, не предусмотренные самим Солоном постановления,
направленные на обуздание наглости дворян и всеобщей разнузданности. Как бы
то ни было, так как Солон не соединил Народное правление с сильными
сторонами Самодержавия и Аристократии, Афины, по сравнению со Спартой,
прожили очень недолгую жизнь.
Обратимся, однако, к Риму. Несмотря на то что в Риме не было своего
Ликурга, который бы с самого начала устроил его так, чтобы он мог долгое
время жить свободным, в нем создалось множество благоприятных обстоятельств,
возникших благодаря разногласиям между Плебсом и Сенатом, и то, чего не
совершил законодатель, сделал случай. Поэтому если Риму не повезло вначале,
то ему повезло потом. Первые учреждения его были плохи, но не настолько,
чтобы свернуть его с правильного пути, могущего привести к совершенству.
Ромул и другие цари создали много хороших законов, отвечающих, между прочим,
и требованиям свободы, но так как целью их было основание царства, а не
республики, то, когда Рим стал свободным, оказалось, что в нем недостает
многого, что надо было бы учредить ради свободы и о чем цари не
позаботились.
После того как римские цари лишились власти вследствие обсуждавшихся
нами причин и рассмотренным выше образом, изгнавшие их сразу же учредили
должность двух Консулов, занявших место Царя, так что из Рима была изгнана
не сама царская власть, а лишь ее имя. Таким образом, поскольку в римской
республике имелись Консулы и Сенат, она представляла собой соединение двух
из трех вышеописанных начал, а именно Самодержа-
131
вия и Аристократии. Оставалось только дать место Народному правлению.
Поэтому, когда римская знать по причинам, о которых будет говорено дальше,
совсем обнаглела, против нее восстал Народ, и, чтобы не потерять всего, ей
пришлось поступиться и предоставить Народу его долю в управлении
государством. С другой стороны, у Консулов и Сената сохранилось достаточно
власти, чтобы они могли удерживать в республике свое прежнее положение. Так
возник институт плебейских Трибунов. После его возникновения состояние
римской республики упрочилось, ибо в ней получили место все три
правительственных начала. Судьба была столь благосклонна к Риму, что, хотя
он переходил от правления Царей и Оптиматов к правлению Народа, проходя
через вышеописанные ступени и повинуясь аналогичным причинам, тем не менее
царская власть в нем никогда не была полностью уничтожена для передачи ее
Оптиматам, а власть Оптиматов не была уменьшена для передачи ее Народу.
Смешавшись друг с другом, они сделали республику совершенной. К такому
совершенству Рим пришел благодаря раздорам между Плебсом и Сенатом, как это
будет подробно показано в двух следующих главах.
Глава III
КАКИЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ПРИВЕЛИ К СОЗДАНИЮ В РИМЕ ПЛЕБЕЙСКИХ ТРИБУНОВ,
КАКОВОЕ СДЕЛАЛО РЕСПУБЛИКУ БОЛЕЕ СОВЕРШЕННОЙ
Как доказывают все, рассуждающие об общественной жизни, и как то
подтверждается множеством примеров из истории, учредителю республики и
создателю ее законов необходимо заведомо считать всех людей злыми и
предполагать, что они всегда проявят злобность своей души, едва лишь им
представится к тому удобный случай. Если же чья-нибудь злобность некоторое
время не обнаруживается, то происходит это вследствие каких-то неясных
причин, пониманию которых мешает отсутствие опыта; однако ее все равно
обнаружит время, называемое отцом всякой истины.
132
Казалось, что после изгнания Тарквиниев в Риме установилось величайшее
согласие между Плебсом и Сенатом; что Знать отказалась от своего высокомерия
и настолько прониклась народным духом, что стала выносимой даже для человека
из самых низов. Это ее лицемерие не было обнаружено и причины его не были
ясны, пока были живы Тарквинии. Боясь их и опасаясь, как бы притесняемый
Плебс не примкнул к ним, Знать обращалась с плебеями по-человечески; но едва
лишь Тарквинии умерли и у Знати исчез страх перед ними, как она стала
извергать на Плебс яд, скопившийся у нее в груди, и угнетать его всеми
возможными способами. Это подтверждает сказанное мной выше: люди поступают
хорошо лишь по необходимости; когда же у них имеется большая свобода выбора
и появляется возможность вести себя как им заблагорассудится, то сразу же
возникают величайшие смуты и беспорядки. Вот почему говорят, что голод и
нужда делают людей изобретательными, а законы - добрыми. Там, где что-либо
совершается хорошо само собой, без закона, в законе нет надобности; но когда
добрый обычай исчезает, закон сразу же делается необходимым. Поэтому, когда
умерли Тарквинии, страх перед которыми обуздывал Знать, пришлось подумать о
каком-нибудь новом порядке, который оказывал бы такое же действие, что и
Тарквинии, пока они были живы. Поэтому после многих смут, волнений и
рискованных столкновений между Плебсом и Знатью для безопасности Плебса были
учреждены Трибуны. Им были предоставлены большие полномочия, и они
пользовались таким уважением, что могли всегда играть роль посредников между
Плебсом и Сенатом и противостоять наглости Знати.
Глава IV
О ТОМ, ЧТО РАЗДОРЫ МЕЖДУ ПЛЕБСОМ И СЕНАТОМ СДЕЛАЛИ РИМСКУЮ РЕСПУБЛИКУ
СВОБОДНОЙ И МОГУЩЕСТВЕННОЙ
Я не хочу оставить без рассмотрения смуты, происходившие в Риме после
смерти Тарквиниев и до учреждения Трибунов, и намерен кое-что возразить тем,
кто утверждает, будто Рим был республикой настолько подверженной смутам и до
того беспорядочной, что, не исправь судьба и военная доблесть его
недостатков, он оказался бы ничтожнее всякого другого государства. Я не могу
от-
133
рицать того, что счастливая судьба и армия были причинами римского
владычества; но в данном случае мне представляется неизбежным само
возникновение названных причин, ибо хорошая армия имеется там, где
существует хороший политический строй, и хорошей армии редко не сопутствует
счастье.
Но перейдем к другим примечательным особенностям этого города. Я
утверждаю, что осуждающие столкновения между Знатью и Плебсом порицают,
по-моему, то самое, что было главной причиной сохранения в Риме свободы; что
они обращают больше внимания на ропот и крики, порождавшиеся такими
столкновениями, чем на вытекавшие из них благие последствия; и что, наконец,
они не учитывают того, что в каждой республике имеются два различных
умонастроения - народное и дворянское, и что все законы, принимавшиеся во
имя свободы, порождались разногласиями между народом и грандами. В этом
легко убедиться на примере истории Рима. От Тарквиниев до Гракхов - а их
разделяет более трехсот лет - смуты в Риме очень редко приводили к изгнаниям
и еще реже - к кровопролитию. Никак нельзя называть подобные смуты
губительными. Никак нельзя утверждать, что в республике, которая при всех
возникавших в ней раздорах за такой долгий срок отправила в изгнание не
более восьми - десяти граждан, почти никого не казнила и очень немногих
приговорила к денежному штрафу, отсутствовало внутреннее единство. И уж
вовсе безосновательно объявлять неупорядоченной республику, давшую столько
примеров доблести, ибо добрые примеры порождаются хорошим воспитанием,
хорошее воспитание - хорошими законами, а хорошие законы - теми самыми
смутами, которые многими необдуманно осуждаются. В самом деле, всякий, кто
тщательно исследует исход римских смут, обнаружит, что из них проистекали не
изгнания или насилия, наносящие урон общему благу, а законы и постановления,
укрепляющие общественную свободу.
Возможно, кто-нибудь мне возразит: "Что за странные, чуть ли не
зверские нравы: народ скопом орет на Сенат, Сенат - на народ, граждане
суматошно бегают по улицам, запирают лавки, все плебеи разом покидают Рим -
обо всем этом страшно даже читать". На это я отвечу: всякий город должен
обладать обычаями, предоставляющими народу возможность давать выход его
честолюбивым
134
стремлениям, а особливо такой город, где во всех важных делах
приходится считаться с народом. Для Рима было обычным, что когда народ хотел
добиться нужного ему закона, он либо прибегал к какому-нибудь из
вышеназванных действий, либо отказывался идти на войну, и тогда, чтобы
успокоить его, приходилось в какой-то мере удовлетворять его желание. Но
стремления свободного народа редко бывают губительными для свободы, ибо они
порождаются либо притеснениями, либо опасениями народа, что его хотят
притеснять. Если опасения эти необоснованны, надежным средством против них
является сходка, на которой какой-нибудь уважаемый человек произносит речь и
доказывает в ней народу, что тот заблуждается. Несмотря на то, что народ, по
словам Туллия, невежествен, он способен воспринять истину и легко уступает,
когда человек, заслуживающий доверия, говорит ему правду.
Итак, следует более осмотрительно порицать римскую форму правления и
помнить о том, что многие хорошие следствия, имевшие место в римской
республике, должны были быть обусловлены превосходными причинами. И раз
смуты были причиной учреждения Трибунов, они заслуживают высшей похвалы.
Учреждение Трибунов не только предоставило народу его долю в управлении
государством, но и имело своей целью защиту свободы, как то будет показано в
следующей главе.
Глава V
КТО ЛУЧШЕ ОХРАНЯЕТ СВОБОДЫ - НАРОД ИЛИ ДВОРЯНЕ, И У КОГО БОЛЬШЕ ПРИЧИН
ДЛЯ ВОЗБУЖДЕНИЯ СМУТ - У ТЕХ, КТО ХОЧЕТ ПРИОБРЕСТИ, ИЛИ ЖЕ У ТЕХ, КТО ХОЧЕТ
СОХРАНИТЬ ПРИОБРЕТЕННОЕ
Те, кто мудро создавали республику, одним из самых необходимых дел
почитали организацию охраны свободы. В зависимости от того, кому она
вверялась, дольше или меньше сохранялась свободная жизнь. А так как в каждой
республике имеются люди знатные и народ, то возникает вопрос, кому лучше
поручить названную охрану. У лакедемонян, а во времена более к нам близкие -
у венецианцев, охрана свободы была отдана в руки Нобилей; но У римлян она
была поручена Плебсу.
135
Необходимо поэтому рассмотреть, какая из этих республик сделала лучший
выбор. Если вникать в причины, то можно будет много сказать в пользу каждой
из них. Если же взглянуть на результаты, то придется, наверное, отдать
предпочтение Нобилям, ибо свобода в Спарте и Венеции просуществовала дольше,
чем в Риме.
Обращаясь к рассмотрению причин, я скажу, имея в виду сперва римлян,
что охрану какой-нибудь вещи надлежит поручать тому, кто бы менее жаждал
завладеть ей. А если мы посмотрим на цели людей благородных и людей
худородных, то, несомненно, обнаружим, что благородные изо всех сил
стремятся к господству, а худородные желают лишь не быть порабощенными и,
следовательно, гораздо больше, чем гранды, любят свободную жизнь, имея
меньше надежд, чем они, узурпировать общественную свободу. Поэтому
естественно, что когда охрана свободы вверена народу, он печется о ней
больше и, не имея возможности сам узурпировать свободу, не позволяет этого и
другим.
Но с другой стороны, защитники спартанского и венецианского строя
говорят, что при вручении охраны свободы людям могущественным и знатным
сразу достигаются две важные цели: во-первых, благодаря этому знать
удовлетворяет свое честолюбие и, занимая господствующее положение в
республике, держа в своих руках дубину власти, имеет все основания
чувствовать себя вполне довольной; а во-вторых, этим сильно ослабляется
мятежный дух черни, являющийся причиной бесконечных раздоров и беспорядков в
республике и способный довести Знать до такого отчаяния, которое со временем
принесет дурные плоды. В качестве примера они ссылаются на тот же Рим, где
после установления должности плебейских Трибунов чернь, получив в свои руки
власть, не довольствовалась одним плебейским Консулом, но пожелала, чтобы
оба Консула были плебейскими. Потом она потребовала себе Цензуру, Претуру и
все другие высшие правительственные должности в государстве. Но и это ее не
удовлетворило; поэтому, увлекаемая все тем же неистовством, она начала
обожать людей, которых считала способными сокрушить знать. Это породило
могущество Мария и погубило Рим.
136
Поистине, тому, кто должным образом взвесит одну и другую возможность,
не легко будет решить, кому следует поручить охрану свободы, не уяснив
предварительно, какая из человеческих склонностей пагубнее для республики -
та ли, что побуждает сохранять приобретенные почести, или же та, что толкает
на их приобретение.
Всякий, кто тщательно исследует этот вопрос со всех сторон, придет в
конце концов к следующему выводу: ты рассуждаешь либо о республике, желающей
создать империю, подобную Риму, либо о той, которой достаточно просто
уцелеть. В первом случае надо делать все, как делалось в Риме; во втором -
можно подражать Венеции и Спарте по причинам, о которых будет сказано в
следующей главе.
Но, возвращаясь к рассмотрению того, какие люди опаснее для республики
- те ли, что жаждут приобретать, или же те, кто боится утратить
приобретенное, - укажу, что когда для раскрытия заговора, возникшего в Капуе
против Рима, Марк Менений был сделан диктатором, а Марк Фульвий -
начальником конницы (оба были плебеями), они получили от народа также и
полномочия установить, кто в самом Риме с помощью подкупа и вообще
незаконными путями затевает получить консульство и другие должности. Знать
сочла, что таковые полномочия, данные диктатору, были направлены против нее,
и распустила по Риму слухи, будто почетных должностей подкупом и незаконным
способом ищут не знатные люди, а худородные, которые, не имея возможности
полагаться на происхождение и собственные доблести, пытаются достичь
высокого положения незаконным путем. Особенно в этом обвиняли самого
диктатора. Обвинения эти были настолько серьезны, что Менений, созвав сходку
и жалуясь на клевету, возведенную на него знатью, сложил с себя диктатуру и
отдался на суд народа. Дело его разбиралось, и он был оправдан. На суде
много спорили о том, кто честолюбивее - тот ли, кто хочет сохранить
приобретенную власть, или же тот, кто стремится к ее приобретению, ибо и то
и другое желание легко может стать причиной величайших смут. Чаще всего,
однако, таковые смуты вызываются людьми имущими, потому страх потерять
богатство порождает у них те же страсти, которые свойственны неимущим, ибо
никто не считает, что он надежно владеет тем, что у него есть, не приобретая
большего. Не говоря уж о том, что более богатые люди имеют большие
возможности и средства для учинения пагубных перемен.
137
Кроме того, нередко случается, что их наглое и заносчивое поведение
зажигает в сердцах людей неимущих желание обладать властью либо для того,
чтобы отомстить обидчикам, разорив их, либо для того, чтобы самим получить
богатство и почести, которыми те злоупотребляют.
Глава VI
ВОЗМОЖНО ЛИ БЫЛО УСТАНОВИТЬ В РИМЕ ТАКОЙ СТРОЙ, КОТОРЫЙ УНИЧТОЖИЛ БЫ
ВРАЖДУ МЕЖДУ НАРОДОМ И СЕНАТОМ
Выше мы рассуждали о последствиях, которые имели раздоры между Народом
и Сенатом. Однако, проследив их до времени Гракхов, когда они сделались
причиной крушения свободной жизни, вероятно, найдется кто-нибудь, кто
пожелает, чтобы Рим достиг великих результатов без того, чтобы в нем
существовала вышеназванная вражда. Поэтому мне кажется делом, достойным
внимания, посмотреть, можно ли было установить в Риме такой строй, который
уничтожил бы упомянутые раздоры. А желая исследовать это, необходимо
обратиться к тем республикам, которые долгое время просуществовали
свободными без подобной вражды и смут, и посмотреть, каков был у них строй и
можно ли было ввести его в Риме. В качестве примера у древних возьмем
Спарту, а у наших современников Венецию - государства, о которых я уже
говорил.
В Спарте был царь и небольшой Сенат, который ею управлял. Венеция же не
имеет различных наименований для членов правительства; все, кто могут
принимать участие в управлении, называются там одним общим именем - Дворяне.
Такой обычай возник в Венеции больше благодаря случаю, нежели мудрости ее
законодателей. Дело обстояло вот как: на небольших клочках суши, где
расположен теперь город, в силу причин, о которых уже говорилось, скопилось
много людей. Когда число их возросло настолько, что для продолжения
совместной жизни им потребовались законы, они установили определенную форму
правления; часто собираясь вместе на советы, на которых решались вопросы,
касающиеся города, они в конце концов постановили, что их вполне достаточно
для нормаль-
138
ной политической жизни, и закрыли возможность для участия в правлении
всем тем, кто поселился бы там позднее. А так как со временем в Венеции
оказалось довольно много жителей, не имеющих доступа к правлению, то, дабы
почтить тех, кто правил, их стали именовать Дворянами, всех же прочих -
Пополанами.
Подобный порядок смог возникнуть и сохраниться без смут, потому что,
когда он родился, любой из тогдашних обитателей Венеции входил в
правительство, так что жаловаться было некому; те же, кто поселился в ней
позднее, найдя государство прочным и окончательно сложившимся, не имели ни
причин, ни возможностей для смут. Причин у них не было потому, что никто их
ничего не лишил; возможностей же у них не было оттого, что правители держали
их прочно в узде и не использовали там, где они могли бы приобрести
авторитет. Кроме того, тех, кто поселился в Венеции позднее, не было слишком
много, так что не существовало диспропорции между теми, кто правил, и теми,
кем управляли: число Дворян либо равнялось числу Пополанов, либо
превосходило его. Вот причины того, почему Венеция смогла учредить у себя
такой строй и сохранить его в целостности.
Спарта, как я уже говорил, управлялась Царем и небольшим Сенатом. Она
смогла просуществовать столь долгое время, потому что в Спарте было мало
жителей и потому что в нее был закрыт доступ для чужестранцев, желавших там
поселиться, а также потому, что, почитая законы Ликурга (их соблюдение
уничтожало все причины для смут), спартанцы смогли долго сохранять
внутреннее единство. Ликург своими законами установил в Спарте имущественное
равенство и неравенство общественных положений; там все были равно бедны;
плебеи не обладали там честолюбием, ибо высокие общественные должности в
городе распространялись на немногих граждан и Плебс не подпускался к ним
даже близко; аристократы же своим дурным обращением никогда не вызывали у
плебеев желания завладеть этими должностями. Такое положение было создано
спартанскими Царями, которые, обладая самодержавной властью и будучи
окруженными со всех сторон Знатью, не имели более верного средства для
поддержания своего достоинства, нежели предоставление
139
Плебсу защиты от всякого рода обид. Благодаря этому Плебс не испытывал
страха и не стремился к государственной власти; а так как у него не было
государственной власти и он не испытывал страха, то тем самым не возникло
соперничества между ним и Знатью, отпала причина для смут, и Плебс и Знать
могли долгое время сохранять единство. Два важных обстоятельства
обусловливали это единство: во-первых, в Спарте было мало жителей, и поэтому
они могли управляться немногими; во-вторых, не допуская в свою республику
иноземцев, спартанцы не имели случая ни развратиться, ни до такой степени
увеличиться численно, чтобы для них стало невыносимым управляющее ими
меньшинство.
Таким образом, приняв все это во внимание, ясно, что законодателям
Рима, дабы в Риме установилось такое же спокойствие, как в вышеназванных
республиках, необходимо было сделать одно из двух: либо, подобно
венецианцам, не использовать плебеев на войне, либо, подобно спартанцам, не
допускать к себе чужеземцев. Вместо этого они делали и то и другое, что
придало Плебсу силу, увеличило его численно и предоставило ему множество
поводов для учинения смут. Однако если бы римское государство было более
спокойным, это повлекло бы за собой следующее неудобство: оно оказалось бы
также более слабым, ибо отрезало бы себе путь к тому величию, которого оно
достигло. Таким образом, пожелай Рим уничтожить причины смут, он уничтожил
бы и причины, расширившие его границы.
Если вглядеться получше, то увидишь, что так бывает во всех делах
человеческих: никогда невозможно избавиться от одного неудобства, чтобы
вместо него не возникло другое. Поэтому, если ты хочешь сделать народ
настолько многочисленным и хорошо вооруженным, чтобы создать великую
державу, тебе придется наделить его такими качествами, что ты потом уже не
сможешь управлять им по своему усмотрению. Если же ты сохранишь народ
малочисленным или безоружным, дабы иметь возможность делать с ним все, что
угодно, то когда ты придешь к власти, ты либо не сможешь удержать ее, либо
народ твой станет настолько труслив, что ты сделаешься жертвой первого же,
кто на тебя нападет. При каждом решении надо смотреть, какой выбор
представляет меньше неудобств, и именно его считать наилучшим, ибо никогда
не бывает так, чтобы все шло без сучка без задоринки.
140
Рим, таким образом, мог по образу Спарты установить у себя пожизненную
власть государя и учредить небольшой Сенат, но, желая создать великую
державу, он не мог, подобно Спарте, не увеличивать число своих граждан; по
этой причине пожизненный Царь и малочисленный Сенат мало способствовали бы
его единству.
Вот почему, если кто пожелает заново учредить республику, ему надо
будет прежде всего поразмыслить над тем, желает ли он, чтобы она расширила,
подобно Риму, свои границы и могущество или же чтобы она осталась в узких
пределах. В первом случае необходимо устроить ее, как Рим, и дать самый
широкий простор для смут и общественных несогласий, ибо без большого числа и
притом хорошо вооруженных граждан республика никогда не сможет вырасти или,
если она вырастет, сохраниться. Во втором случае ее можно устроить наподобие
Спарты и Венеции; но так как территориальное расширение - яд для подобных
республик, надо, чтобы ее учредитель всеми возможными средствами запретил ей
завоевания, ибо завоевания, опирающиеся на слабую республику, приводят к ее
крушению. Так было со Спартой и с Венецией. Первая из них, подчинив себе
почти всю Грецию, обнаружила при ничтожной неудаче непрочность своих основ:
восстания в греческих городах, последовавшие за восстанием в Фивах, поднятым
Пелонидом, полностью сокрушили эту республику. То же самое случилось и с
Венецией: захватив значительную часть Италии - в большинстве случаев не
посредством войн, а благодаря деньгам и хитрости, - она, как только ей
пришлось доказать свою силу, в один день утратила все.
Я готов поверить, что можно создать долговечную республику, придав ей
такой же внутренний строй, какой был в Спарте или в Венеции; чтобы
помещалась она в укрепленном месте и обладала такой силой, что никто не
считал бы возможным тут же ее уничтожить; а с другой стороны, чтобы она не
была настолько могущественна, дабы внушать страх своим соседям. В этом
случае она могла бы долго наслаждаться своим строем. Ведь война против того
или иного государства ведется по двум при-
141
чинам: во-первых, для того чтобы стать его господином, во-вторых, из
боязни, как бы оно на тебя не напало. Обе эти причины почти полностью
устраняются вышесказанным способом. Если республику, хорошо подготовленную к
обороне, трудно будет одолеть, то, как я полагаю, вряд ли случится, чтобы
кто-нибудь задумал ее завоевывать. В то же время, если она не будет выходить
из своих пределов и опыт докажет, что она лишена честолюбия, никто из страха
за себя не начнет против нее войну, особливо если конституция или
специальный закон будут запрещать ей захват чужих территорий.
Я твердо верю, что, имейся возможность сохранить состояние подобного
равновесия, в городе установилась бы истинная политическая жизнь и полное
спокойствие. Однако поскольку все дела человеческие находятся в движении,
то, не будучи в состоянии оставаться на месте, они идут либо вверх, либо
вниз, и необходимость вынуждает тебя к тому, что отвергает твой разум. Так
что, когда республику, не приспособленную к территориальным расширениям,
необходимость заставляет расшириться, она теряет свои основы и гибнет еще
быстрее. Но, с другой стороны, если бы Небо оказалось к ней столь
благосклонным, что ей не пришлось бы вести войну, праздность сделала бы ее
либо изнеженной, либо раздробленной. То и другое вместе или порознь стало бы
причиной ее падения. Потому, так как невозможно, по-моему, ни добиться
названного равновесия, ни избрать средний путь, надо при учреждении
республики думать о более почетной для нее роли и устраивать республику так,
чтобы, когда необходимость вынудит ее к территориальным расширениям, она
сумела бы сохранить свои завоевания. Возвращаясь к началу своих рассуждений,
скажу, что считаю нужным следовать римскому строю, а не строю всех прочих
республик, ибо не думаю, что можно отыскать промежуточную форму правления, и
полагаю, что следует примириться с враждой, возникающей между Народом и
Сенатом, приняв ее как неизбежное неудобство для достижения римского
величия. Помимо всех прочих доводов, которыми доказывается необходимость
трибунской власти для охраны свободы, нетрудно заметить благотворность для
республики правомочия обвинять, которым, наряду с другими правами, были
наделены Трибуны [...]
142
Глава IX
О ТОМ, ЧТО НЕОБХОДИМО БЫТЬ ОДНОМУ, ЕСЛИ ЖЕЛАЕШЬ ЗАНОВО ОСНОВАТЬ
РЕСПУБЛИКУ ИЛИ ЖЕ ПРЕОБРАЗОВАТЬ ЕЕ, ПОЛНОСТЬЮ ИСКОРЕНИВ В НЕЙ СТАРЫЕ ПОРЯДКИ
Возможно, кому-нибудь покажется, что я слишком углубился в римскую
историю, не сказав, однако, ничего ни об основателях римской республики, ни
об ее учреждениях, имеющих касательство к религии и армии. Потому, не желая
испытывать дольше терпение тех, кто хотел бы узнать кое-что об этом
предмете, скажу: многие почтут, пожалуй, дурным примером тот факт, что
основатель гражданского образа жизни, каковым был Ромул, сперва убил своего
брата, а затем дал согласие на убийство Тита Тация Сабина, избранного ему в
сотоварищи по царству. Полагающие так считают, что подданные подобного
государя смогут, опираясь на его авторитет, из честолюбия или жажды власти
притеснять тех, кто стал бы восставать против их собственного авторитета.
Такое мнение было бы справедливым, если бы не учитывалась цель, подвигнувшая
Ромула на убийство.
Следует принять за общее правило следующее: никогда или почти никогда
не случалось, чтобы республика или царство с самого начала получали хороший
строй или же преобразовывались бы заново, отбрасывая старые порядки, если
они не учреждались одним человеком. Напротив, совершенно необходимо, чтобы
один-единственный человек создавал облик нового строя и чтобы его разумом
порождались все новые учреждения. Вот почему мудрый учредитель республики,
всей душой стремящийся не к собственному, но к общему благу, заботящийся не
о своих наследниках, но об общей родине, должен всячески стараться завладеть
единовластием. И никогда ни один благоразумный человек не упрекнет его, если
ради упорядочения царства или создания республики он прибегнет к
каким-нибудь чрезвычайным мерам. Ничего не поделаешь: обвинять его будет
содеянное - оправдывать результат; и когда результат, как у Ромула, окажется
добрым, он будет всегда оправдан. Ибо порицать надо того, кто жесток для
того, чтобы портить, а не того, кто бывает таковым, желая исправлять. Ему
надлежит быть очень рассу-
143
дительным и весьма доблестным, дабы захваченная им власть не была
унаследована другим, ибо, поскольку люди склонны скорее ко злу, нежели к
добру, легко может случиться, что его наследник станет тщеславно
пользоваться тем, чем сам он пользовался доблестно. Кроме того, хотя один
человек способен создать определенный порядок, порядок этот окажется
недолговечным, если будет опираться на плечи одного-единственного человека.
Гораздо лучше, если он будет опираться на заботу многих граждан и если
многим гражданам будет вверено его поддержание. Ибо народ не способен
создать определенный порядок, не имея возможности познать его благо по
причине царяших в народе разногласий, но когда благо сего порядка народом
познано, он не согласится с ним расстаться. А что Ромул заслуживает
извинения за убийство брата и товарища и что содеянное им было совершено во
имя общего блага, а не ради удовлетворения личного тщеславия, доказывает,
что сразу же вслед за этим он учредил Сенат, с которым советовался и в
зависимости от мнения которого принимал свои решения. Всякий, кто посмотрит
как следует, какую власть сохранил за собой Ромул, увидит, что она
ограничивалась правом командовать войском, когда объявлялась война, и
собирать Сенат. Это выявилось позднее, когда в результате изгнания
Тарквиниев Рим стал свободным. Тогда римлянами не было обновлено ни одно из
древних учреждений, только вместо одного несменяемого Царя появилось два
избираемых ежегодно Консула; это доказывает, что все порядки, существовавшие
в Риме прежде, более соответствовали гражданскому и свободному строю, нежели
строю абсолютистскому и тираническому.
В подтверждение вышесказанного можно было бы привести множество
примеров - Моисея, Ликурга, Солона и других основателей царств и республик,
которые, благодаря тому что они присвоили себе власть, смогли издать законы,
направленные на общее благо, - но я не стану касаться всех этих примеров,
считая их широко известными. Укажу лишь на один из них, не очень знаменитый,
но достойный внимания тех, кому хотелось бы стать хорошим законодателем.
144
Агид, царь Спарты, хотел снова ввести спартанцев в те пределы, которые
установили для них законы Ликурга, ибо полагал, что, выйдя из них, его город
в значительной мере утратил свою древнюю доблесть, а вместе с ней также и
свою силу и военное могущество; он был сразу же убит спартанскими Эфорами,
как человек, якобы стремящийся к установлению тирании. После него царствовал
Клеомен; у него возникло то же самое желание под влиянием найденных им
сочинений и воспоминаний об Агиде, из которых он узнал, каковы были у того
намерения и помыслы. Но Клеомен понял, что не сможет добиться блага родины,
не став единовластным правителем. Он считал, что людское честолюбие помешает
ему принести пользу многим вопреки желанию немногих, и приказал убить всех
Эфоров, а также некоторых других граждан, могущих оказать ему сопротивление,
после чего полностью восстановил законы Ликурга. Такое решение могло
возродить Спарту и принести Клеомену не меньшую славу, чем та, какой
пользовался Ликург, не будь тогда могучей Македония, а остальные греческие
государства - слишком слабыми. Ибо после установления в Спарте новых
порядков Клеомен подвергся нападению македонян; оказавшись слабее них и не
имея к кому обратиться за помощью, он был побежден, а его замысел,
справедливый и достойный всяческих похвал, так и остался незавершенным.
Приняв все это во внимание, я прихожу к заключению, что для основания
республики надо быть одному. Ромул же за убийство Рема и Тита Тация
заслуживает извинения, а не порицания.
Глава X
СКОЛЬ ДОСТОЙНЫ ВСЯЧЕСКИХ ПОХВАЛ ОСНОВАТЕЛИ РЕСПУБЛИКИ ИЛИ ЦАРСТВА,
СТОЛЬ ЖЕ УЧРЕДИТЕЛИ ТИРАНИИ ГНУСНЫ И ПРЕЗРЕННЫ
Из всех прославляемых людей более всего прославляемы главы и учредители
религий. Почти сразу же за ними следуют основатели республик или царств.
Несколько ниже на лестнице славы стоят те, кто, возглавляя войска,
раздвинули пределы собственного царства или же своей родины. Потом идут
писатели. А так как пишут они о разных вещах, то каждый из писателей бывает
знаменит в соответствии с важностью своего предмета. Всем прочим
145
людям, число которых безмерно, воздается та доля похвал, которую
приносит им их искусство и сноровка. Наоборот, гнусны и омерзительны
искоренители религий, разрушители республик и царств, враги доблести,
литературы и всех прочих искусств, приносящих пользу и честь роду
человеческому, иными словами - люди нечестивые, насильники, невежды,
недотепы, лентяи и трусы.
Нет никого, кто окажется так глуп или же так мудр, так подл или так
добродетелен, что, представься ему выбор, он не станет хвалить людей,
достойных похвал, и порицать достойных порицания. Тем не менее почти все,
обманутые видимостью мнимого блага и ложной славы, вольно или невольно
скатываются в число именно тех людей, которые заслуживают скорее порицаний,
нежели похвал. Имея возможность заслужить огромный почет созданием
республики или царства, они обращаются к тирании и не замечают, какой доброй
репутации, какой славы, какой чести, какой безопасности и какого душевного
спокойствия, вместе с внутренним удовлетворением, они при этом лишаются, на
какое бесславие, позор, опасность, тревоги они себя обрекают.
Невозможно, чтобы люди, как живущие частной жизнью в какой-либо
республике, так и те, кто благодаря судьбе и собственной доблести сделались
в ней государями, если бы только они читали сочинения историков и извлекали
драгоценные уроки из воспоминаний о событиях древности, не пожелали - те,
что живут частной жизнью у себя на родине, быть скорее Сципионами, чем
Цезарями, те же, кто стал там государями, оказаться скорее Агесилаями,
Тимолеонтами, Дионами, нежели Набидами, Фаларисами, Дионисиями, ибо они
увидели бы, что последние страшным образом поносятся, а первые превозносятся
до небес. Кроме того, они узнали бы, что Ти-молеонт и другие пользовались у
себя на родине ничуть не меньшим авторитетом, чем Дионисий и Фаларис, но
жили в несравненно большей безопасности.
И пусть никого не обманывает слава Цезаря, как бы сильно ни прославляли
его писатели, ибо хваливших Цезаря либо соблазнила его счастливая судьба,
либо устрашила продолжительность существования императорской власти,
которая, сохраняя его имя, не допускала, чтобы писатели свободно о нем
говорили. Однако если кому-нибудь захочется представить, что сказали бы о
Цезаре
146
неутесненные писатели, пусть почитает он, что пишут они о Катилине.
Цезарь заслужил даже большего порицания; ведь больше надобно порицать того,
кто причинил, а не того, кто хотел причинить зло. Пусть почитает он также,
какие хвалы воздаются историками Бруту; поскольку могущество Цезаря не
позволило им ругать его открыто, они прославляли его врага.
Пусть тот, кто сделался государем в республике, посмотрит, насколько
больше похвал воздавалось в Риме, после того как Рим стал Империей,
императорам, жившим согласно законам и как добрые государи, по сравнению с
теми из них, которые вели прямо противоположный образ жизни. Он увидит, что
Тит, Нерва, Траян, Антонин и Марк не нуждались для своей защиты ни в
преторианской гвардии, ни во множестве легионов, ибо защитой им служили их
собственные нравы, расположение народа и любовь Сената. Он увидит также, что
всех западных и восточных армий не хватило для того, чтобы уберечь Калигулу,
Нерона, Вителлин и многих других преступных императоров от врагов, которых
порождали их пороки и злодейская жизнь. Если бы история римских императоров
была как следует рассмотрена, она могла бы послужить хорошим руководством
для какого-нибудь государя и показать ему пути славы и позора, безопасности
и вечных опасений за собственную жизнь. Ведь из двадцати шести императоров
от Цезаря до Максимилиана шестнадцать были убиты и лишь десять умерли своей
смертью. Если в числе убитых оказалось несколько хороших императоров, вроде
Гальбы и Пертинакса, то причиной тому было разложение, до которого довели
солдат их предшественники. А если среди императоров, умерших естественной
смертью, оказался злодей вроде Севера, то объясняется это единственно его
величайшим счастьем и доблестью, двумя обстоятельствами, сопутствующими
жизни очень немногих людей. Кроме того, прочтя историю римских императоров,
государь увидит, как можно образовать хорошую монархию, ибо все императоры,
получившие власть по наследству, за исключением Тита, были плохими; те же из
них, кто получил власть в силу усыновления, оказались хорошими; пример тому
- пять императоров от Нервы до Марка; когда императорская власть стала
наследственной, она пришла в упадок.
147
Так вот, пусть государь взглянет на время от Нервы до Марка и
сопоставит его с временем, бывшим до них и после них; а затем пусть
выбирает, в какое время он хотел бы родиться и какому времени - положить
начало. Во времена, когда у власти стояли добрые мужи, он увидит ничего не
страшащегося государя, окруженного ничего не опасающимися гражданами, жизнь,
преисполненную мира и справедливости; он увидит Сенат со всеми его
правомочиями, магистратов во всей их славе, богатых граждан, радующихся
своему богатству, благородство и доблесть, повсеместно почитаемые; он
увидит, что повсюду воцарилось спокойствие и благо; и вместе с тем - что
всюду исчезли обиды, разнузданность, разврат и тщеславие; он увидит золотой
век, когда всякому человеку предоставлена возможность отстаивать и защищать
любое мнение. И, наконец, он увидит торжество мира: государя, почитаемого и
прославляемого, народ, преисполненный любви и верности. Если же затем он
получше всмотрится во времена иных императоров, то увидит времена те
ужасными из-за войн, мятежными из-за пороков, жестокими и в дни войны, и в
дни мира; он увидит множество государей, гибнущих от меча, неисчислимые
гражданские и внешние войны, Италию, удрученную неслыханными несчастиями,
города, разрушенные и разграбленные. Он увидит пылающий Рим, Капитолий,
разрушенный собственными гражданами, древние храмы оскверненные, поруганные
обряды, города, наполненные прелюбодеями; он увидит море, покрытое
ссыльными, скалы, залитые кровью. Он увидит, как в Риме совершаются
бесчисленные жестокости, как благородство, богатство, прошлые заслуги, а
больше всего доблесть вменяются в тягчайшие преступления, караемые смертью.
Он увидит, как награждают клеветников, как слуг подкупают доносить на
господ, вольноотпущенников - на их хозяев и как те, у кого не нашлось
врагов, угнетаются своими друзьями. Вот тогда-то он очень хорошо поймет, чем
обязаны Цезарю - Рим, Италия, весь мир.
Нет сомнения в том, что если только государь этот рожден человеком, он
с ужасом отвратится от подражания дурным временам и воспылает страстным
желанием следовать примеру времен добрых. Поистине государь, ищущий мирской
славы, должен желать завладеть городом развращенным - не для того, чтобы его
окончательно ис-
148
портить, как это сделал Цезарь, но дабы, подобно Ромулу, полностью
преобразовать его. И воистину, ни небеса не способны дать людям большей
возможности для славы, ни люди не могут жаждать большего. И если государь,
желавший дать городу хороший строй, но не давший его из боязни потерять
самодержавную власть, заслуживает некоторого извинения, то нет никакого
оправдания тому государю, который не преобразовал город, имея возможность
сохранить единодержавие. Вообще пусть помнят те, кому небеса предоставляют
такую возможность, что перед ними открываются две дороги: одна приведет их к
жизни в безопасности и прославит их после смерти, другая - обречет их на
непрестанные тревоги и после смерти покроет их вечным позором.
Глава XI
О РЕЛИГИИ РИМЛЯН
Случилось так, что первым своим устроителем Рим имел Ромула и от него,
как если бы он был ему сыном, получил жизнь и воспитание. Однако, решив, что
порядки, учрежденные Ромулом, не достаточны для столь великой державы,
небеса внушили римскому Сенату решение избрать преемником Ромула Нуму
Помпилия, дабы он упорядочил все то, что Ромул оставил после себя
недоделанным.
Найдя римский народ до крайности диким и желая заставить его
подчиняться нормам общественной жизни посредством мирных средств, Нума
обратился к религии как к вещи совершенно необходимой для поддержания
цивилизованности и так укоренил ее в народе, что потом в течение многих
веков не было республики, в которой наблюдалось бы большее благочестие;
оно-то и облегчило как римскому Сенату, так и отдельным великим римлянам
осуществление всех задумываемых ими предприятий. Всякий, кто рассмотрит
бесчисленные действия всего народа Рима в целом, а также отдельных римлян,
увидит, что римские граждане гораздо больше страшились нарушить клятву,
нежели закон, как те, кто почитают могущество бога превыше могущества людей.
Это ясно видно на примере Сципиона и Манлия Торквата.
149
После разгрома, учиненного римлянам при Каннах Ганнибалом, многие
римские граждане собрались вместе и, отчаявшись в спасении родины, решили
покинуть Италию и уехать в Сицилию. Прослышав про то, Сципион разыскал их и,
обнажив меч, заставил их поклясться не покидать родину.
Луций Манлий, отец Тита Манлия, прозванного впоследствии Торкватом, был
как-то обвинен плебейским Трибуном Марком Помпонием; однако, прежде чем
настал день суда, Тит явился к Марку и, грозя убить его, если только он не
поклянется снять с отца обвинение, заставил его дать в том клятву, и тот,
поклявшись из страха, отказался потом от обвинения.
Так вот, те самые граждане, которых не могли удержать в Италии ни
любовь к родине, ни отеческие законы, были удержаны насильно данною клятвой.
А упомянутый Трибун пренебрег ненавистью, обидой, нанесенной ему сыном Луция
Манлия, собственной честью, чтобы только никак не нарушить данной им клятвы.
Порождалось же это не чем иным, как тою религией, которую Нума насадил в
Риме.
Кто хорошо изучит римскую историю, увидит, насколько религия помогала
командовать войсками, воодушевлять Плебс, сдерживать людей добродетельных и
посрамлять порочных. Так что, если бы зашел спор о том, какому государю Рим
обязан больше - Ромулу или же Нуме, то, как мне кажется, предпочтение
следовало бы отдать Нуме, ибо там, где существует религия, легко создать
армию, там же, где имеется армия, но нет религии, насадить последнюю
чрезвычайно сложно. Известно, что для основания Сената и для установления
других гражданских и военных учреждений Ромулу не понадобилось авторитета
бога. Однако авторитет сей весьма пригодился Нуме; он делал вид, будто завел
дружбу с Нимфой и что именно она советовала ему все то, что он потом
рекомендовал народу. Проистекало это из того, что Нума хотел ввести новые,
невиданные дотоле порядки и не был уверен, хватит ли для этого его
собственного авторитета.
В самом деле, ни у одного народа не было никогда учредителя
чрезвычайных законов, который не прибегал бы к Богу, ибо в противном случае
законы их не были бы приняты; ибо много есть благ, познанных человеком
рассудительным, которые сами по себе не столь очевидны,
150
чтобы и все прочие люди могли сразу же оценить их достоинства. Вот
почему мудрецы, желая устранить подобную трудность, прибегают к богам. Так
поступал Солон, и так же поступали многие другие законодатели,
преследовавшие те же самые цели, что были у Ликурга и у Солона.
Так вот, восхищаясь добротой и мудростью Нумы, римский Народ подчинялся
всем его решениям. Правда, времена тогда были весьма религиозные, а люди,
над которыми ему приходилось трудиться, были совсем неотесанные. Это сильно
облегчало Нуме исполнение его замыслов, ибо он мог лепить из таких людей
все, что хотел. Кто захотел бы в наши дни создать республику, нашел бы для
нее более подходящий материал среди горцев, которых еще не коснулась
культура, а не среди людей, привыкших жить в городах, где культура пришла в
упадок. Так скульптору легче извлечь прекрасную статую из неотесанного куска
мрамора, нежели из плохо обработанного кем-нибудь другим.
Итак, рассмотрев все сказанное, я прихожу к выводу, что введенная Нумой
религия была одной из первейших причин счастия Рима, ибо религия эта
обусловила добрые порядки, добрые же порядки породили удачу, а удача
приводила к счастливому завершению всякое предприятие. Подобно тому как
соблюдение культа божества является причиной величия государств, точно так
же пренебрежение этим культом является причиною их гибели. Ибо там, где
отсутствует страх перед Богом, неизбежно случается, что царство либо
погибает, либо страх перед государем восполняет в нем недостаток религии. Но
поскольку жизнь государей коротка, то и случается, что такое царство
существует лишь до тех пор, пока существует доблесть его царя. Вот почему
царства, зависящие только от доблести одного человека, недолговечны, ибо
доблесть эта исчезает с его смертью и весьма не часто воскресает в его
наследниках, как о том мудро говорит Данте:
Не часто доблесть, данная владыкам,
Нисходит в ветви; тот ее дарит,
Кто может все в могуществе великом.
Поэтому благо республики или царства состоит вовсе не в том, чтобы
обладать государем, который бы мудро правил ими в течение всей жизни, а в
том, чтобы иметь такого государя, который установил бы в них такие по-
151
рядки, чтобы названное благо не исчезло с его смертью. И хотя грубых
людей легче убедить принять какой-либо новый порядок или согласиться с
каким-нибудь новым мнением, из этого никак не следует, будто вовсе
невозможно убедить в том же самом граждан цивилизованных и почитающих себя
людьми отнюдь не неотесанными. Народ Флоренции не кажется ведь ни
невежественным, ни грубым; тем не менее брат Джироламо Савонарола убедил его
в том, что он беседовал с Богом. Я не хочу разбирать, правда ли то или нет,
ибо о такого рода людях надлежит говорить с почтением. Я говорю лишь, что
весьма многие ему верили, без того чтобы какое-либо из ряда вон выходящее
знаменье вынудило их к этому; для того, чтобы вызвать к его словам доверие,
достаточно было его образа жизни, его учения, предмета, о котором он
толковал. Поэтому пусть никто не опасается, что ему не удастся достичь того
же, что прежде удавалось достигнуть другим; ведь люди, как было говорено в
нашем предисловии, рождаются, живут и умирают, всегда следуя одному и тому
же порядку вещей.
Глава XII
О ТОМ, СКОЛЬ ВАЖНО СЧИТАТЬСЯ С РЕЛИГИЕЙ И КАК, ПРЕНЕБРЕГАЯ ЭТИМ, ПО
ВИНЕ РИМСКОЙ ЦЕРКВИ ИТАЛИЯ ПРИШЛА В ПОЛНЫЙ УПАДОК
Государи или республики, желающие остаться неразвращенными, должны
прежде всего уберечь от порчи обряды своей религии и непрестанно
поддерживать к ним благоговение, ибо не может быть более очевидного признака
гибели страны, нежели явное пренебрежение божественным культом. Это легко
уразуметь, зная, на чем основана религия, рождающаяся вместе с людьми; ведь
жизнь всякой религии поддерживается каким-нибудь ее главным принципом. Жизнь
языческой религии держалась на ответах оракулов и на секте прорицателей и
гаруспиков: из этого проистекали все прочие церемонии язычников, их
жертвоприношения и их обряды. Ведь нетрудно поверить тому, что бог, который
способен предсказать тебе твое грядущее благо или же твое грядущее зло,
может также и даровать тебе оные. Отсюда рождались храмы, от-
152
сюда - жертвоприношения, отсюда - молитвы и весь прочий ритуал
богопочитания. Вот почему оракул Делоса, храм Юпитера Амона и другие
прославленные оракулы преисполняли мир восхищением и благоговением. Когда же
впоследствии они начали вещать угодное власть имущим и весь этот обман стал
явен народу, люди сделались неверующими и готовыми нарушить любой добрый
порядок. Поэтому главам республики или царства надобно сохранять основы
поддерживающей их религии. Поступая так, им будет легко сохранить
государство свое религиозным, а следовательно, добрым и единым. Им надлежит
поощрять и умножать все, что возникает на благо религии, даже если сами они
считают явления эти обманом и ложью. И им следует поступать так тем
ревностнее, чем более рассудительными людьми они являются и чем более они
сильны в познании природы. Именно поэтому, что подобного образа действий
придерживались мудрецы, возникла вера в чудеса, которые почитаются всеми
религиями, даже ложными. Ведь люди знающие раздувают их, какими бы причинами
чудеса сии ни порождались. В Древнем Риме такого рода чудес было
предостаточно. Вот одно из них. В то время, как римские солдаты предавали
разграблению город вейентов, некоторые из них вошли в храм Юноны и,
приблизившись к статуе богини, спросили у нее: "Vis venire Romam?" После
этого какому-то из солдат показалось, будто статуя кивнула, другому же, -
что она ответила: "Да". Ведь будучи людьми глубоко религиозными (согласно
Титу Ливию, они вступили в храм чинно, преисполненные почтения и
благочестия), солдаты сочли, будто услышали тот самый ответ, каковой, как им
представлялось, предполагал их вопрос. Мнение это и суеверие солдат было
полностью одобрено и поддержано Камиллом и прочими начальниками города.
Если бы князья христианской республики сохраняли религию в соответствии
с предписаниями, установленными ее основателем, то христианские государства
и республики были бы гораздо целостнее и намного счастливее, чем они
оказались в наше время. Невозможно представить большего свидетельства упадка
религии, нежели указание на то, что народ, находящийся ближе всех к римской
Церкви, являющейся главой нашей религии, наименее религиозен. Тот, кто
рассмотрит основы нашей религии и посмотрит, насколько отличны ее нынешние
обычаи от стародавних, первоначальных, придет к выводу, что она, несомненно,
близка либо к своей гибели, либо к мучительным испытаниям.
153
Так как многие придерживаются мнения, будто благо городов Италии
проистекает от римской Церкви, я хочу выдвинуть против этого мнения ряд
необходимых для меня доводов. Приведу два из них, чрезвычайно сильных и, как
мне представляется, неотразимых. Первый: дурные примеры папской курии лишили
нашу страну всякого благочестия и всякой религии, что повлекло за собой
бесчисленные неудобства и бесконечные беспорядки, ибо там, где существует
религия, предполагается всякое благо, там же, где ее нет, надо ждать
обратного. Так вот, мы, итальянцы, обязаны Церкви и священникам прежде всего
тем, что остались без религии и погрязли во зле.
Но мы обязаны им еще и гораздо большим, и сие - вторая причина нашей
погибели. Церковь держала и держит нашу страну раздробленной. В самом деле,
ни одна страна никогда не бывала единой и счастливой, если она не
подчинялась какой-нибудь одной республике или же какому-нибудь одному
государю, как то случилось во Франции и в Испании. Причина, почему Италия не
достигла того же самого, почему в ней нет ни республики, ни государя,
которые бы ею управляли, - одна лишь Церковь. Укоренившись в Италии и
присвоив себе светскую власть, римская Церковь не оказалась ни столь
сильной, ни столь доблестной, чтобы суметь установить собственную тиранию
надо всей Италией и сделаться ее государем; с другой стороны, она не была
настолько слаба, чтобы, боясь утратить светскую власть над своими
владениями, не быть в состоянии призывать себе на подмогу могущественных
союзников, которые защищали бы ее против всякого народа и государства,
становящегося в Италии чрезмерно сильным. В давние времена тому бывало
немало примеров. Так, при помощи Карла Великого Церковь прогнала
лангобардов, бывших чуть ли не королями всей Италии. В наше время она
подорвала мощь венецианцев с помощью французов, а потом прогнала французов с
помощью швейцарцев. Таким образом, не будучи в силах овладеть всей Италией и
не позволяя, чтобы ею овладел кто-нибудь другой, Церковь была виновницей
того, что Италия не смогла оказаться под властью одного владыки, но
находилась под игом множества
154
господ и государей. Это породило столь великую ее раздробленность и
такую ее слабость, что она делалась добычей не только могущественных
варваров, но всякого, кто только ни желал на нее напасть. Всем этим мы,
итальянцы, обязаны Церкви, и никому иному. А если кто пожелал бы на опыте
проверить истинность вышесказанного, ему следовало бы обладать такой силой,
чтобы иметь возможность переселить папскую курию, со всей тою властью, какой
она располагает в Италии, на земли швейцарцев, каковые ныне являются
единственным народом, живущим на манер древних, касается ли это их религии
или же порядков в их армии; он увидел бы, что порочные нравы означенной
курии за короткое время внесли бы больший разлад в эту страну, нежели любое
другое несчастие, которое могло бы когда-либо выпасть на ее долю.
Глава XVI
НАРОД, ПРИВЫКШИЙ ЖИТЬ ПОД ВЛАСТЬЮ ГОСУДАРЯ И БЛАГОДАРЯ СЛУЧАЮ СТАВШИЙ
СВОБОДНЫМ, С ТРУДОМ СОХРАНЯЕТ СВОБОДУ
Насколько трудно народу, привыкшему жить под властью государя,
сохранить затем свободу, если он благодаря какому-нибудь случаю ее обретет,
как обрел ее Рим после изгнания Тарквиниев, показывают многочисленные
примеры, содержащиеся в сочинениях древних историков. Трудности эти понятны,
ибо подобный народ является не чем иным, как грубым животным, которое мало
того что по природе своей свирепо и дико, но вдобавок вскармливалось всегда
в загоне и в неволе; будучи случайно выпущенным на вольный луг и не
научившись еще ни питаться, ни находить места для укрытия, оно делается
добычей первого встречного, который пожелает снова надеть на него ярмо.
То же самое происходит с народом, который, привыкнув жить под властью
других, не умея взвешивать ни того, что полезно обществу, ни того, что идет
ему во вред, не понимая государей и не будучи понятым ими, вскоре снова
склоняет выю под иго, зачастую оказывающееся еще более тяжким, нежели то,
которое он только что сбросил. С подобного рода трудностями сталкивается
155
народ, не подвергшийся нравственной порче. Ибо народ, полностью
развращенный, не то что малое время, но вообще ни минуты не может жить
свободным, как об этом и будет сказано несколько дальше. Теперь мы станем
рассуждать о народе, в который развращенность не проникла еще достаточно
глубоко и который более добр, чем испорчен.
К вышеназванным трудностям следует добавить еще одну. Она заключается
вот в чем: государство, ставшее свободным, создает партию своих врагов, а не
партию друзей. Партию его врагов образуют все те, кто извлекал для себя
выгоду из тиранического строя, кормясь от щедрот государя. Когда у них
отнимается возможность для злоупотреблений, они теряют покой и оказываются
вынужденными пытаться восстановить тиранию, дабы вернуть себе власть и
влияние. Освободившееся государство не приобретает, как я уже говорил,
партии друзей, ибо свободная жизнь предполагает, что почести и награды
воздаются за определенные и честные поступки, а просто так никто не получает
ни почестей, ни наград; когда же кто-нибудь обладает теми почестями и
привилегиями, которые, как ему представляется, он заслужил, он никогда не
считает, что чем-то обязан людям, которые его вознаградили.
Кроме того, те общие выгоды, которые проистекают из свободной жизни,
никем не сознаются, пока они не отняты; заключаются же они в возможности
свободно пользоваться собственным добром, не опасаться за честь жены и
детей, не страшиться за свою судьбу; но ведь никто никогда не сочтет себя
обязанным тому, кто его не обижает.
Итак, как было выше сказано, свободное, заново созданное государство
приобретает партию врагов и не приобретает партии друзей. И если кто
пожелает избавиться от такого рода неудобства и устранить неурядицы, которые
несут с собой вышеозначенные трудности, то для него нет более действенного,
более надежного, более верного, более необходимого средства, нежели убить
сыновей Брута. Они, как свидетельствует история, были вместе с другими
римскими юношами подвигнуты на заговор против родины только тем, что не
могли пользоваться при консульской власти исключительными привилегиями,
доступными им при власти царей. Таким образом, свобода
156
всего римского народа обернулась для них, как им казалось, рабством.
Кто берется направлять народные массы по пути свободы или по пути
единодержавия и вместе с тем не предпринимает всего необходимого, чтобы
обезопасить себя от врагов нового строя, создает недолговечное государство.
Вот почему я почитаю несчастными тех государей, которые, дабы обезопасить
свой строй, прибегают к крайним мерам, имея врагом своим народные массы; ибо
имеющий своими врагами немногих может обезопасить себя легко и без большого
скандала, имеющий же врагом весь народ не обезопасит себя никогда; чем к
большим жестокостям будет он прибегать, тем слабее станет его самодержавный
строй. Таким образом, лучшее средство для него - попытаться сделать народ
своим другом.
И хотя рассуждение это отступает от темы нашего рассуждения, ибо в нем
я говорил о республике, теперь же говорю о государе, тем не менее, дабы не
возвращаться больше к этому вопросу, я хочу сказать о нем несколько слов.
Так вот, желая приобрести расположение народа, государь - я имею в виду
государей, сделавшихся тиранами своей родины, - должен прежде всего
выяснить, к чему больше всего стремится народ. Он обнаружит, что народ
всегда стремится к двум вещам: во-первых, отомстить тем, кто оказался
причиной его рабства, во-вторых, вновь обрести утраченную свободу. Первое из
этих стремлений государь может удовлетворить полностью, второе - отчасти.
Относительно первого имеется хороший пример. Клеарх, тиран Гераклеи,
находился в изгнании. Случилось, что в ходе распрей, возникших между народом
и Оптиматами Гераклеи, Оптиматы, чувствуя себя слабее, склонились на сторону
Клеарха, составили заговор и послали за ним против воли народа Гераклеи, а
затем отняли у народа свободу. Клеарх, очутившись между наглостью Оптиматов,
коих он никаким образом не мог ни удовлетворить, ни обуздать, и яростью
Пополанов, не способных снести потери свободы, решил одним махом избавиться
от бремени грандов и приобрести расположение народа. Воспользовавшись
представившимся ему удобным случаем, Клеарх полностью истребил всех
Оптиматов к великому удовольствию Пополанов. Таким образом он удовлетворил
одно из народных чаяний - желание отомстить.
157
Что же касается другого стремления народа - вновь обрести утраченную
свободу, то, не имея возможности его удовлетворить, государь должен
выяснить, какие причины побуждают народ стремиться к свободе. Он обнаружит,
что небольшая часть народа желает быть свободной, дабы властвовать; все же
остальные, а их подавляющее большинство, стремятся к свободе ради своей
безопасности. Так как во всех республиках, как бы они ни были организованы,
командных постов достигает не больше сорока-пятидесяти граждан и так как
число это не столь уж велико, то дело вовсе не сложное обезопасить себя от
этих людей, либо устранив их, либо воздав им такие почести, какие, сообразно
занимаемому ими положению, могли бы их в значительной мере удовлетворить.
Что же касается всех прочих, которым достаточно жить в безопасности, то
удовлетворить их легко, создав порядки и законы, при которых власть государя
предполагает общественную безопасность. Когда государь сделает это и когда
народ увидит, что никто ни при каких обстоятельствах не нарушает данных ему
законов, он очень скоро начнет жить жизнью спокойной и довольной. Пример
тому - королевство Франции. Оно живет спокойно прежде всего потому, что его
короли связаны бесчисленными законами, в которых заключено спокойствие и
безопасность всего народа. Учредитель его строя пожелал, чтобы французские
короли войском и казной распоряжались по своему усмотрению, а всем остальным
распоряжались бы лишь в той мере, в какой это допускают законы.
Итак, государю или республике, не обеспечившим собственной безопасности
при возникновении своего строя, надлежит обезопасить себя при первом же
удобном случае, как то сделали древние римляне. Упустивший подобный случай
впоследствии пожалеет о том, что не сделал того, что ему следовало бы
сделать.
Поскольку римский народ не был еще испорчен, когда он приобрел свободу,
то он сумел сохранить ее после казни сыновей Брута и смерти Тарквиниев с
помощью тех действий и порядков, о коих мы рассуждали в другом месте. Однако
если бы народ этот был развращен, то ни в Риме, ни в какой другой стране не
нашлось бы надежных средств для сохранения свободы. Это мы и покажем в
следующей главе.
158
Глава XVII
РАЗВРАЩЕННОМУ НАРОДУ, ОБРЕТШЕМУ СВОБОДУ, КРАЙНЕ ТРУДНО ОСТАТЬСЯ
СВОБОДНЫМ
Я вижу необходимость того, что власти царей в Риме пришел конец: в
противном случае Рим очень скоро сделался бы слабым и ничтожным. Ибо римские
цари дошли до такой развращенности, что если бы царям этим наследовало еще
два-три подобных им преемника и заложенная в них порча начала
распространяться по всем членам, вследствие чего члены эти оказались бы
прогнившими, то восстановить Рим стало бы уже окончательно невозможно. Но,
потеряв главу, когда тело было еще неповрежденным, римляне смогли легко
обратиться к жизни свободной и упорядоченной. Следует принять за непреложную
истину, что развращенный город, живущий под властью государя, даже если
государь его гибнет вместе со всем своим родом, никогда не может обратиться
к свободе. Наоборот, надобно, чтобы одного государя губил в нем другой
государь. Без появления какого-нибудь нового правителя город этот никогда не
выстоит, если только добродетель и доблесть названного правителя не
поддержат в нем свободы. Однако свобода города просуществует лишь столько,
сколько продлится жизнь нового государя. Так было в Сиракузах при Дионе и
Тимолеонте: их доблесть, пока они были живы, сохраняла этот город свободным,
когда же они умерли, город вернулся к давней тирании.
Однако нет более убедительного примера этому, чем тот, что дает Рим:
после изгнания Тарквиниев он сумел сразу же обрести и удержать свободу, но
после смерти Цезаря, после смерти Гая Калигулы, после смерти Нерона и гибели
всего Цезарева рода Рим никогда не мог не только сохранить свободу, но даже
хотя бы попытаться положить ей начало. Такое различие в ходе событий,
имевших место в одном и том же городе, порождено не чем иным, как тем
обстоятельством, что во времена Тарквиниев римский народ не был еще
развращенным, а в более поздние времена он был развращен до крайности. Ведь
тогда, для того чтобы поддержать в народе твердость и решимость прогнать
царей, достаточно было заставить его поклясться, что он никогда не допустит,
чтобы кто-нибудь царствовал в Риме; впоследствии же ни авторитета, ни
суровости
159
Брута со всеми его восточными легионами не оказалось достаточным для
того, чтобы побудить римский народ пожелать сохранить ту самую свободу,
которую он вернул ему, наподобие Брута первого. Произошло это от
развращенности, которую внесла в народ партия марианцев. Сделавшись ее
главой, Цезарь сумел настолько ослепить народные массы, что они не признали
ярма, которое сами себе надели на шею.
И хотя этот пример из истории Рима можно было бы предпочесть всякому
другому примеру, я все-таки хочу по данному поводу сослаться также на опыт
современных нам народов. Я утверждаю, что никакие события, сколь бы
решительны и насильственны они ни были, не смогли бы сделать Милан или
Неаполь свободными, ибо все члены их прогнили. Это обнаружилось после смерти
Филиппо Висконти: те, кто тогда пожелали вернуть Милану свободу, не смогли и
не сумели ее сохранить. Поэтому для Рима было великим счастьем то, что его
цари быстро развратились; вследствие этого они были изгнаны еще до того, как
их растленность перекинулась на чрево города. Неразвращенность Рима была
причиной тому, что бесчисленные смуты не только не вредили, а, наоборот, шли
на пользу Республике, ибо граждане ее преследовали благие цели.
Итак, можно сделать следующий вывод: там, где материал не испорчен,
смуты и другие раздоры не приносят никакого вреда, там же, где он испорчен,
не помогут даже хорошо упорядоченные законы, если только они не
предписываются человеком, который с такой огромной энергией заставляет их
соблюдать, что испорченный материал становится хорошим. Однако я не знаю,
случалось ли это когда-либо и вообще возможно ли, чтобы это случилось. Ибо
очевидно, как я уже говорил несколько выше, что город, пришедший в упадок
из-за испорченности материала, если когда и поднимается, то только благодаря
доблести одного человека, в то время живущего, а не благодаря доблести всего
общества, поддерживающего в народе добрые порядки. Едва лишь человек этот
умирает, как город тут же возвращается к своему извечному состоянию. Так
было с Фивами, которые благодаря доблести Эпаминонда, пока он был жив, могли
сохранять форму республики и обладать империей; однако как только он умер,
Фивы вернулись к своим прежним неурядицам.
160
Причина этому та, что не существует столь долговечного человека, чтобы
ему хватило времени хорошо образовать город, бывший долгое время плохо
образованным, и если чрезвычайно долголетний правитель или же два поколения
доблестных его наследников не подготовят город к свободной жизни, то, как
уже было сказано выше, он неминуемо погибнет, если только его не заставят
возродиться великие опасности и великая кровь. Ибо указанная развращенность
и малая привычка к свободной жизни порождаются неравенством, царящим в этом
городе, и желающий создать в нем равенство неизбежно должен был бы
прибегнуть к самым крайним, чрезвычайным мерам, каковыми немногие сумеют или
захотят воспользоваться. Подробно об этом будет сказано в другом месте.
Глава XVIII
КАКИМ ОБРАЗОМ В РАЗВРАЩЕННЫХ ГОРОДАХ МОЖНО СОХРАНИТЬ СВОБОДНЫЙ СТРОЙ,
ЕСЛИ ОН В НИХ СУЩЕСТВУЕТ, ИЛИ СОЗДАТЬ ЕГО, ЕСЛИ ОНИ ИМ НЕ ОБЛАДАЮТ
Я полагаю, не будет ни неуместным, ни идущим вразрез с вышеприведенным
рассуждением рассмотреть, возможно ли в развращенном городе сохранить
свободный строй, буде он в нем существует, или же, когда его в нем не
существует, можно ли его создать. Я утверждаю, что и то, и другое сделать
крайне трудно. И хотя дать здесь правило - вещь почти немыслимая, ибо
пришлось бы пройти по всем ступеням развращенности, я все-таки, поскольку
обсудить надо все, не хочу обойти этот вопрос молчанием.
Возьмем город совершенно развращенный, дабы увидеть наибольшее
нагромождение рассматриваемых трудностей: в нем не существует ни законов, ни
порядков, способных обуздать всеобщую испорченность. Ибо как добрые нравы,
для того чтобы сохраниться, нуждаются в законах, точно так же и законы, для
того чтобы они соблюдались, нуждаются в добрых нравах. Кроме того, порядки и
законы, установленные в республике в пору ее возникновения, когда люди были
добрыми, оказываются неуместными впоследствии, когда люди делаются
порочными. Но если законы в городе меняются в зависимости от обстоятельств,
то порядки его не меняются никогда или меняются крайне редко. Вследствие
сего одних новых законов еще недостаточно, ибо их ослабляют нерушимые
порядки.
161
Дабы все это стало понятнее, скажу, что в Риме существовал порядок
правления или, вернее, государственного строя, а кроме того - законы,
которые при посредстве магистратов обуздывали граждан. Порядок
государственного строя составляли: власть Народа, Сената, Трибунов,
Консулов, способы выдвижения и выборов магистратов, форма принятия законов.
Эти порядки мало или вовсе не менялись в зависимости от внешних
обстоятельств. Менялись законы, обуздывающие граждан, - закон о
прелюбодеянии, закон против роскоши, закон против злоупотреблений и многие
другие; они возникали постепенно, по мере того как граждане становились
испорченными. Однако поскольку оставались нерушимыми порядки
государственного строя, которые при общественной испорченности перестали
быть добрыми, то одного изменения законов не оказалось достаточным для того,
чтобы сохранить добрыми людей. Изменения эти сослужили бы хорошую службу,
если бы вместе с введением новых законов менялись бы также и порядки.
Справедливость того, что названные порядки в развращенном городе
переставали быть добрыми, обнаруживается на примере двух главных проявлений
политической жизни - избрания магистратов и принятия законов. Римский народ
предоставлял консулат и другие важные государственные должности только тем
лицам, кто их домогался. Такой порядок был вначале хорош, ибо сих должностей
домогались только такие граждане, которые почитали себя их достойными:
получить отказ считалось в то время позором; так что для того, чтобы быть
признанным достойным занять государственную должность, каждый старался вести
себя хорошо. Потом же, в развращенном городе, этот обычай стал чрезвычайно
вредным, ибо магистратур в нем домогались люди не самые добродетельные, а
самые могущественные; не обладающие же силой граждане, даже если они бывали
людьми доблестными, из страха воздерживались от того, чтобы требовать себе
должностей. Зло это укоренилось не вдруг, а постепенно, как всегда
укореняется зло.
162
Покорив Африку и Азию, подчинив себе почти всю Грецию, римляне почитали
свободу свою обеспеченной и не думали, что у них есть враги, которых им
следовало бы опасаться. Эта уверенность народа в обеспеченности своей
свободы, а также слабость внешних врагов привели к тому, что, предоставляя
консулат, римский народ обращал внимание уже не на доблесть, а на
обходительность, и выбирал на эту должность тех, кто умел лучше умасливать
сограждан, а не тех, кто умел лучше побеждать врагов. Затем от людей
наиболее обходительных римский народ опустился до людей наиболее
могущественных и стал делать их консулами. Таким образом, из-за недостатка
одного из порядков государственного строя добрые граждане оказались
полностью отстраненными от государственных должностей.
Некогда Трибун, да и вообще любой гражданин мог предлагать Народу
закон; за этот закон или против него мог высказываться всякий гражданин,
пока относительно предложенного закона не принималось определенное решение.
И такой порядок был добр, пока добрыми были граждане, ибо всегда хорошо,
когда любой человек, имеющий в виду общественное благо, обладает
возможностью выносить на обсуждение свои предложения; и хорошо, когда всякий
может высказывать о них свое мнение, дабы народ, выслушав всех, мог
остановиться на лучшем. Однако когда граждане сделались дурными, таковой
порядок оказался чрезвычайно плох, ибо законы предлагали теперь только
могущественные граждане, и не во имя общей свободы, а ради собственного
могущества: из страха перед ними никто не мог возражать против предлагаемых
ими законов. Таким образом, народу приходилось - либо потому, что он бывал
обманут, либо же потому, что его вынуждали к этому, - выносить решения,
ведущие к его гибели.
Следовательно, для того чтобы Рим и в развращенности сохранял свободу,
необходимо было, чтобы, создавая в ходе своей жизни новые законы, он
создавал бы вместе с ними и новые порядки; ибо надлежит учреждать различные
порядки и образ жизни для существа дурного и доброго: не может быть сходной
формы там, где материя во всем различна. Однако, поскольку таковые порядки
надо обновлять либо все сразу, когда очевидно, что они перестали быть
пригодными, либо мало-помалу, по мере того
163
как познается непригодность каждого из них, то я скажу, что и то и
другое - вещь почти невозможная. Ибо для постепенного обновления
государственного строя необходимо, чтобы они осуществлялись проницательным
человеком, который бы загодя видел недостаток той или иной из сторон
государственного строя, когда недостаток этот только еще зародился. Весьма
вероятно, что такого человека в городе никогда не найдется; а если он даже и
найдется, ему все равно ни за что не удастся убедить других в том, что для
него самого совершенно ясно, ибо люди, привыкнув к определенному укладу
жизни, не любят его менять, особенно когда они не сталкиваются со злом лицом
к лицу, и поэтому им приходится говорить о нем, основываясь на
предположениях. Что же касается внезапного обновления названных порядков,
когда уже всякому ясна их непригодность, то я скажу, что ту самую их порчу,
которую нетрудно понять, трудно исправить; ибо для этого недостаточно
использования обычных путей, так как обычные формы стали дурными - здесь
необходимо будет обратиться к чрезвычайным мерам, к насилию и к оружию, и
сделаться прежде всего государем этого города, чтобы иметь возможность
распоряжаться в нем по своему усмотрению. Поскольку же восстановление в
городе политической жизни предполагает доброго человека, а насильственный
захват власти государя в республике предполагает человека дурного, то
поэтому крайне редко бывает, чтобы добрый человек пожелал, даже преследуя
благие цели, встать на путь зла и сделаться государем. Столь же редко
случается, чтобы злодей, став государем, пожелал творить добро и чтобы ему
когда-либо пришло на ум использовать во благо ту самую власть, которую он
приобрел дурными средствами.
Из всего вышесказанного следует, что в развращенных городах сохранить
республику или же создать ее - дело трудное, а то и совсем невозможное. А
ежели все-таки ее в них пришлось бы создавать или поддерживать, то тогда
необходимо было бы ввести в ней режим скорее монархический, нежели
демократический, с тем чтобы те самые люди, которые по причине их наглости
не могут быть исправлены законами, в какой-то мере обуздывались властью как
бы царской. Стремиться сделать их добрыми иными путями было бы делом крайне
жестоким или же вовсе невозможным, как я уже говорил раньше, ссылаясь
164
на опыт Клеомена. Он, дабы одному обладать властью, убил Эфоров. По той
же причине Ромул убил брата и Тита Тация Сабина. И хотя и Ромул, и Клеомен
впоследствии хорошо использовали свою власть, я тем не менее не могу не
отметить, что оба они не имели дела с материалом, испорченным той
развращенностью, о которой мы рассуждали в этой главе. Поэтому они смогли
проявить волю и, пожелав, довести до конца свои замыслы.
Глава XXV
КТО ХОЧЕТ ПРЕОБРАЗОВАТЬ СТАРЫЙ СТРОЙ В СВОБОДНОЕ ГОСУДАРСТВО, ПУСТЬ
СОХРАНИТ В НЕМ ХОТЯ БЫ ТЕНЬ ДАВНИХ ОБЫЧАЕВ
Тому, кто стремится или хочет преобразовать государственный строй
какого-нибудь города и желает, чтобы строй этот был принят и поддерживался
всеми с удовольствием, необходимо сохранить хотя бы тень давних обычаев,
дабы народ не заметил перемены порядка, несмотря на то что в
действительности новые порядки будут совершенно не похожи на прежние. Ибо
люди вообще тешат себя видимым, а не тем, что существует на самом деле. Вот
почему римляне, познав необходимость этого в самом начале своей свободной
жизни, заменив одного царя двумя выборными Консулами, не захотели, чтобы у
Консулов было более двенадцати ликторов, дабы число этих последних не
превышало числа прислуживавших царям. Кроме того, так как в Риме совершалось
ежегодное жертвоприношение, которое могло совершаться только лично самим
царем, римляне, не желая, чтобы из-за отсутствия царя народ пожалел бы о
старом времени, избрали главу указанного жертвоприношения, назвав его
Царь-жертвоприноситель, и подчинили его верховному Жрецу. Таким образом,
народ получил для себя вышеупомянутое жертвоприношение и не имел никакой
причины из-за отсутствия его желать возвращения царя. Этого должны
придерживаться все те, кто хотят уничтожить в городе старый строй и
установить в нем новую, свободную жизнь. Поэтому, хотя новые порядки и
изменяют сознание людей, надлежит стараться, чтобы в своих изменениях
порядки сохраняли как можно больше от старого. Если меняется число,
полномочия и сроки магистратур, надо,
165
чтобы у них сохранялось от старых их наименование. Всему этому, как я
уже сказал, должен следовать тот, кто желает установить политическую жизнь
посредством создания республики или монархии, но тому, кому угодно учредить
абсолютную власть, именуемую писателями тиранией, надобно переделать все,
как о том будет сказано в следующей главе.
Глава XXVI
НОВЫЙ ГОСУДАРЬ В ЗАХВАЧЕННОМ ИМ ГОРОДЕ ИЛИ СТРАНЕ ДОЛЖЕН ВСЕ ПЕРЕДЕЛАТЬ
ПО-НОВОМУ
Когда кто-нибудь становится государем какой-нибудь страны или города,
особенно не имея там прочной опоры, и не склоняется ни к монархическому, ни
к республиканскому гражданскому строю, то для него самое надежное средство
удержать власть - это, поскольку он является новым государем, переделать в
этом государстве все по-новому: создать в городах новые правительства под
новыми наименованиями, с новыми полномочиями и новыми людьми; сделать
богатых бедными, а бедных - богатыми, как поступил Давид, став царем:
алчущих исполнил благ, а богатящихся отпустил ни с чем, а кроме того -
построить новые города и разрушить построенные, переселить жителей из одного
места в другое, - словом, не оставить в этой стране ничего нетронутым. Так,
чтобы в ней не осталось ни звания, ни учреждения, ни состояния, ни
богатства, которое не было бы обязано ему своим существованием. Он должен
взять себе за образец Филиппа Македонского, отца Александра, который именно
таким образом из незначительного царя стал государем всей Греции. Писавший о
нем автор говорит, что он перегонял жителей из страны в страну подобно тому,
как пастухи перегоняют свои стада.
Меры эти до крайности жестоки и враждебны всякому образу жизни, не
только что христианскому, но и вообще человеческому. Их должно избегать
всякому: лучше жить частной жизнью, нежели сделаться монархом ценой гибели
множества людей. Тем не менее тому, кто не желает избрать вышеозначенный
путь добра, надобно погрязнуть во зле.
166
Но люди избирают некие средние пути, являющиеся самыми губительными;
ибо они не умеют быть ни совсем дурными, ни совсем хорошими, как то и будет
показано на примере в следующей главе.
Глава XXVII
ЛЮДИ ЛИШЬ В РЕДЧАЙШИХ СЛУЧАЯХ УМЕЮТ БЫТЬ СОВСЕМ ДУРНЫМИ ИЛИ СОВСЕМ
ХОРОШИМИ
В 1505 году папа Юлий II пошел походом на Болонью, дабы выгнать оттуда
род де Бентивольи, владевший этим городом около ста лет. Ополчившись против
всех тиранов, занимавших церковные земли, он решил также выкинуть
Джовампаголо Бальони из Перуджи, тираном которой тот был. Подойдя к Перудже,
папа Юлий II с его хорошо всем известной смелостью и решительностью не стал
дожидаться войска, которое должно было подоспеть ему на помощь, но вошел в
город безоружным, несмотря на то что Джовампаголо собрал в нем довольно
много людей для своей защиты. Увлекаемый тем яростным пылом, благодаря
которому он подчинял себе все обстоятельства, Юлий II, сопровождаемый только
свитой, отдался в руки своего врага, которого затем увел с собой, оставив в
Перудже собственного губернатора, установившего в ней власть Церкви.
Людьми рассудительными, находившимися тогда подле папы, была отмечена
дерзновенная отвага папы и жалкая трусость Джовампаголо; они не могли
уразуметь, как получилось, что человек с репутацией Джовампаголо разом не
подмял под себя врага и не завладел богатой добычей, видя, что папу
сопровождают все его кардиналы со всеми их драгоценностями. Люди эти не
могли поверить, что его остановила доброта или что в нем заговорила совесть;
ведь в груди негодяя, который сожительствовал с сестрой и ради власти убил
двоюродных братьев и племянников, не могло пробудиться какое-либо
благочестивое чувство. Вот почему и приходится сделать вывод, что люди не
167
умеют быть ни достойно преступными, ни совершенно хорошими: злодейство
обладает известным величием или является в какой-то мере проявлением широты
души, до которой они не в состоянии подняться.
Так вот, Джовампаголо, не ставивший ни во что ни кровосмешение, ни
публичную резню родственников, не сумел, когда ему представился к тому
удобный случай, или, лучше сказать, не осмелился совершить деяние, которое
заставило бы всех дивиться его мужеству и оставило бы по себе вечную память,
ибо он оказался бы первым, кто показал прелатам, сколь мало надо почитать
всех тех, кто живет и правит подобно им, и тем самым совершил бы дело,
величие которого намного превысило бы всякий позор и связанную с ним,
возможно, опасность.
Глава XXXIV
ДИКТАТОРСКАЯ ВЛАСТЬ ПРИЧИНИЛА РИМСКОЙ РЕСПУБЛИКЕ БЛАГО, А НЕ ВРЕД:
ГУБИТЕЛЬНОЙ ДЛЯ ГРАЖДАНСКОЙ ЖИЗНИ ОКАЗЫВАЕТСЯ ТА ВЛАСТЬ, КОТОРУЮ ГРАЖДАНЕ
ПРИСВАИВАЮТ, А НЕ ТА, ЧТО ПРЕДОСТАВЛЯЕТСЯ ИМ НА ОСНОВЕ СВОБОДНЫХ ВЫБОРОВ
Некоторые писатели осуждают Римлян за то, что те ввели в Риме обычай
избрания Диктатора: обстоятельство это оказалось-де со временем причиной
тирании в Риме. Названные писатели ссылаются на то, что первый тиран, бывший
в сем городе, распоряжался в нем, прикрываясь диктаторским званием. Они
говорят, что, не будь его, Цезарь не смог бы приукрасить свою тиранию
никаким общественным саном. Все это придерживающимися подобного мнения
писателями не было должным образом рассмотрено и находится вне доводов
разума. Ибо не сан и не звание Диктатора поработили Рим, а полномочия,
присваивавшиеся гражданами вследствие длительности военной власти. И если бы
в Риме отсутствовало звание Диктатора, граждане Рима воспользовались бы
каким-нибудь другим. Ведь это сила легко получает наименования, а не
наименования силу. Не трудно увидеть, что Диктату-
168
ра, пока она давалась согласно установленным общественным порядкам, а
не вследствие личного авторитета, всегда приносила пользу городу. Ибо губят
республики те магистратуры и власть, которые создаются и даются незаконным,
экстраординарным путем, а не те, что получаются путем обычным. Пример тому -
Рим: за много времени ни один Диктатор не причинил Республике ничего, кроме
блага.
Почему это так - совершенно ясно. Во-первых, для того, чтобы какой-либо
гражданин мог угнетать других и захватить чрезвычайную власть, ему надобно
обладать многими качествами, которыми в неразвращенной республике обладать
он не в состоянии: ему надо быть очень богатым и иметь достаточное
количество приспешников и сторонников, которых у него не может появиться
там, где соблюдаются законы; когда же они у него появляются, люди эти
наводят такой страх, что оказывается невозможно провести свободные выборы.
Кроме того, Диктатор назначался на определенный срок, а не навечно, и только
для предупреждения той самой опасности, по причине которой он бывал
избираем. Его полномочия давали ему право единолично принимать решения
относительно средств, направленных на пресечение названной смертельной
опасности, действовать во всем, не советуясь с Народом и другими
магистратами, и наказывать любого гражданина без права последнего на
апелляцию. Но он не мог сделать ничего в ущерб государственному строю: он не
мог бы, например, лишить Сенат и Народ их полномочий, уничтожить в городе
старые порядки и создать новые. Так что при кратковременности его диктатуры
и ограниченности предоставленных ему полномочий, а также при тогдашней
неразвращенности римского народа ему было бы невозможно преступить
положенные для него пределы и повредить городу. Опыт показывает, что
Диктатура всегда оказывалась полезна.
И действительно, среди прочих римских учреждений Диктатура заслуживает
того, чтобы ее рассмотрели и причислили к тем из них, которые были причиной
величия столь огромной державы. Ибо без подобного учреждения города с трудом
справились бы с чрезвычайными обстоя-
169
тельствами. Ведь обычные учреждения действуют в республиках медленно
(так как и советы, и магистраты не имеют возможности во всем поступать
самостоятельно, но нуждаясь друг в друге для решения многих вопросов, а
также потому, что для вынесения совместных решений потребно время) и
предлагаемые ими меры оказываются крайне опасными, когда им приходится
лечить болезнь, требующую незамедлительного вмешательства. Вот почему
республики должны иметь среди своих учреждений нечто подобное Диктатуре.
Именно поэтому Венецианская республика, каковая среди нынешних республик
является самой замечательной, предоставила полномочия нескольким немногим
гражданам в случаях крайней необходимости принимать совместное решение
помимо Большого совета. Ибо, когда в республике отсутствует такого рода
институт, неизбежно приходится либо гибнуть, соблюдая установленные порядки,
либо ломать их, дабы не погибнуть. Но в республике всегда нежелательно
возникновение обстоятельств, для совладания с которыми приходится обращаться
к чрезвычайным мерам. Ибо хотя чрезвычайные меры в определенный момент
оказывались полезными, сам пример их бывал вреден. Ведь едва лишь
устанавливается обыкновение ломать установленные порядки во имя блага, как
тут же, прикрываясь благими намерениями, их начинают ломать во имя зла. Так
что республика никогда не будет совершенной, если ее законы не будут
предусматривать всего и если против каждого неожиданного обстоятельства у
нее не найдется средства и способа с этим обстоятельством совладать. Поэтому
в заключение я скажу, что те республики, которые в минуту крайней опасности
не прибегают к Диктатуре или к подобной ей власти, оказавшись в тяжелых
обстоятельствах, неминуемо погибнут.
Следует также отметить в этом институте обычай его избрания, мудро
предусмотренный Римлянами. Так как назначение Диктатора было сопряжено с
некоторым позором для Консулов, которые из глав государства становились
такими же подчиненными Диктатору гражданами, как и все остальные, и
предполагая, что из-за этого может возникнуть у граждан возмущение, Римляне
решили, что полномочия избирать Диктатора будут предоставляться
170
Консулам. Римляне считали, что когда случится так, что Риму понадобится
подобного рода царская власть, Консулы создадут ее таким способом охотнее, а
создав ее сами, будут менее страдать от нее. Ибо человек от ран и прочих
бед, которые он нанес себе сам, по собственной воле и выбору, страдает
гораздо меньше, чем от тех, что ему наносят другие. Однако в дальнейшем, в
последние годы Республики, у Римлян вошло в обыкновение вместо Диктатора
предоставлять подобного рода полномочия Консулу, пользуясь такими словами:
"Videat Consul, ne Respubica quid detrimenti capiat" [1].
Дабы вернуться к нашей теме, замечу, что соседи Рима, пытаясь раздавить
его, заставили Рим создать порядки, не только способные защитить его от них,
но и давшие ему возможность самому нападать на соседей с большею силой, с
большей мудростью и с большим авторитетом.
1 "Пусть позаботится Консул, чтобы Республика не понесла какого-нибудь
урона" (лат.).
Глава XXXVII
О ТОМ, КАКИЕ РАЗДОРЫ ПОРОДИЛ В РИМЕ АГРАРНЫЙ ЗАКОН, А ТАКЖЕ О ТОМ, ЧТО
ПРИНИМАТЬ В РЕСПУБЛИКЕ ЗАКОН, ИМЕЮЩИЙ БОЛЬШУЮ ОБРАТНУЮ СИЛУ И ПРОТИВОРЕЧАЩИЙ
ДАВНИМ ОБЫЧАЯМ ГОРОДА, - ДЕЛО, ЧРЕВАТОЕ МНОГИМИ РАЗДОРАМИ
Мнение древних писателей таково, что люди обычно печалятся в беде и не
радуются в счастье и что обе эти склонности порождают одни и те же
последствия. Ибо едва лишь люди перестают бороться, вынуждаемые к борьбе
необходимостью, как они тут же начинают бороться, побуждаемые к тому
честолюбием. Последнее столь сильно укоренилось в человеческом сердце, что
никогда не оставляет человека, как бы высоко он ни поднялся. Причина этому
та, что природа создала людей таким образом, что люди могут желать всего, но
не могут всего достигнуть. А так как желание приобретать всегда больше
171
соответственной возможности, то следствием сего оказывается их
неудовлетворенность тем, чем они владеют, и недовольство собственным
состоянием. Этим порождаются перемены в человеческих судьбах, ибо по причине
того, что одна часть граждан жаждет иметь еще больше, а другая боится
утратить приобретенное, люди доходят до вражды и войны, каковая одну страну
губит, а другую возвеличивает.
Я привел это рассуждение потому, что римскому Плебсу мало было
обезопасить себя от патрициев посредством выборов Трибунов, добиваться
которых плебеев вынуждала необходимость: добившись этого, Плебс начал
бороться из честолюбия и пожелал делить со Знатью почести и богатство, ибо
то и другое почитается людьми превыше всего. Это породило беду хуже чумы,
вызвавшую распри вокруг аграрного закона, которые стали в конце концов
причиной крушения Республики.
В хорошо устроенных республиках все общество - богато, а отдельные
граждане - бедны. В Риме случилось так, что названный закон не соблюдался.
Он либо с самого начала был сформулирован таким образом, что его каждодневно
приходилось перетолковывать, либо настолько изменился в процессе применения,
что обращение к его первоначальной форме оказалось чреватым многими
раздорами, либо же, будучи хорошо сформулированным вначале, исказился затем
от употребления. Как бы то ни было, в Риме никогда не заговаривали об
аграрном законе без того, чтобы город не переворачивался вверх дном.
Названный закон имел две главных статьи. Одна из них указывала, что
никто из граждан не может владеть больше, чем определенным количеством
югеров земли; другая предписывала, чтобы поля, отнятые у врагов, делились
между всем римским народом. Отсюда проистекало для Знати двоякое утеснение:
тем из нобилей, которые имели больше земель, чем допускал закон (а среди
Знати таковых было большинство), приходилось их лишаться; распределение же
среди плебеев отнятых у врагов благ закрывало нобилям путь к дальнейшему
обогащению. Поэтому, так как утеснения эти были направлены против сильных
мира сего и так как, сопротивляясь им, последние уверяли, будто они
отстаивают общее благо, нередко случалось, что весь город, как уже
говорилось, переворачивался вверх дном.
172
Знать терпеливо и хитро оттягивала применение аграрного закона, либо
затевая войну вне пределов Рима, либо противопоставляя Трибуну,
предлагающему аграрный закон, другого Трибуна, либо, сделав частичные
уступки, выводя колонию в то самое место, которое подлежало разделу. Так
случилось с землями Антия. Когда в связи с ними возникла тяжба об аграрном
законе, в Антий были посланы из Рима колонисты, которым предоставлялись
названные земли. Говоря, что в Риме с трудом отыскались люди, согласившиеся
отправиться в упомянутую колонию, Тит Ливии употребляет примечательное
выражение: оказалось, что имеется множество плебеев, которые предпочитают
желать благ в Риме, нежели владеть ими в Антии.
Лихорадочная жажда аграрного закона некогда столь сильно мучила город,
что Римляне стали вести войны на отдаленных землях Италии или же вообще за
ее границами. После этого лихорадка сия на некоторое время, по видимости,
прекратилась. Произошло это потому, что земли, которыми владели враги Рима,
не находясь под носом у плебеев и располагаясь в местах, где их трудно было
возделывать, оказались для плебеев менее желанными. Поэтому же и Римляне
стали по отношению к своим врагам менее жестокими, и когда они все же
отрезали земли от их владений, то отдавали эти земли под колонии. Так что, в
силу названных причин, аграрный закон находился под спудом вплоть до времени
Гракхов. Именно Гракхи снова извлекли его на свет и тем погубили римскую
свободу. Ибо к тому времени сила противников аграрного закона удвоилась.
Поэтому он разжег между Плебсом и Сенатом столь сильную ненависть, что она
вылилась в потоки крови и вооруженные столкновения, выходившие за рамки
нравов и обычаев цивилизованного общества. Так как должностные лица не могли
с ними справиться и так как на магистратов не надеялась больше ни одна из
группировок, враждующие партии стали прибегать к собственным средствам и
каждая из них обзавелась главарем, который бы ее защищал.
173
Зачинщиками этой смуты и беспорядков были плебеи. Они возвеличили
Мария, притом настолько, что четырежды делали его Консулом. Они возобновляли
его консулат через столь малые промежутки времени, что затем он уже сам смог
сделаться Консулом еще три раза. Против подобной беды у Знати не было иного
средства, как начать поддерживать Суллу. Сделав его главой своей партии,
Знать развязала гражданскую войну и, пролив много крови, испытав различные
превратности судьбы, одержала в ней верх.
Те же самые распри возникли во времена Цезаря и Помпея: Цезарь сделался
главой партии Мария, а Помпей - Суллы. В схватке между ними верх одержал
Цезарь. Он был первым тираном в Риме. После него город этот никогда уже не
был свободным.
Вот какое начало и вот какой конец имел аграрный закон.
В другом месте мы доказывали, что вражда между Сенатом и Плебсом
поддерживала в Риме свободу, ибо из вражды сей рождались законы,
благоприятные свободе. И хотя, как кажется, результаты аграрного закона
противоречат подобному выводу, я все-таки заявляю, что не намерен из-за
этого отказываться от своего мнения. Ведь жадность и надменное честолюбие
грандов столь велико, что, если город не обуздает их любыми путями и
способами, они быстро доведут этот город до погибели. Распрям вокруг
аграрного закона понадобилось триста лет для того, чтобы сделать Рим
рабским, но Рим был бы порабощен много скорее, если бы плебеи с помощью
аграрного закона и других своих требований постоянно не сдерживали жадность
и честолюбие нобилей. Ибо римская Знать всегда без большого шума уступала
плебеям почести, но как только дело дошло до имущества, она бросилась
защищать его с таким упорством, что плебеям, дабы удовлетворить собственные
аппетиты, пришлось прибегнуть к вышерассмотренным чрезвычайным мерам.
Зачинщиками этих беспорядков были Гракхи, каковых следует хвалить
скорее за их намеренья, нежели за их рассудительность. Ведь желать
уничтожить возникшие в городе непорядки и принимать ради этого закон,
имеющий
174
большую обратную силу, - дело весьма неблагоразумное. Поступить так -
об этом много уже говорилось выше - значит только ускорить то самое зло, к
которому ведут названные непорядки. Если же повременить и выждать, зло либо
придет позднее, либо, со временем, исчезнет само собой.
Глава LV
О ТОМ, КАК ЛЕГКО ВЕДУТСЯ ДЕЛА В ГОРОДЕ, ГДЕ МАССЫ НЕ РАЗВРАЩЕНЫ, А
ТАКЖЕ О ТОМ, ЧТО ТАМ, ГДЕ СУЩЕСТВУЕТ РАВЕНСТВО, НЕВОЗМОЖНО СОЗДАТЬ
САМОДЕРЖАВИЕ, ТАМ ЖЕ, ГДЕ ЕГО НЕТ, НЕВОЗМОЖНО УЧРЕДИТЬ РЕСПУБЛИКУ
Несмотря на то что выше мы довольно подробно рассуждали о том, чего
надобно опасаться городам развращенным и на что им можно надеяться, мне все
же представляется нелишним рассмотреть решение Сената относительно обета
Камилла отдать Аполлону десятую часть добычи, захваченной у вейентов. Добыча
эта попала в руки римского Плебса и, так как не было никакой возможности ее
сосчитать, Сенат издал постановление о том, чтобы каждый выложил в общий
котел десятую часть того, что им было награблено. И хотя решение это не было
проведено в жизнь, ибо Сенат впоследствии нашел средство по-другому ублажить
Аполлона, не чиня обиды Плебсу, оно все-таки показывает, насколько Сенат
верил в добродетель плебеев, полагая, что не найдется ни одного из них, кто
не представил бы ровно столько добычи, сколько предписывалось названным
сенатским решением. С другой стороны, Плебс не подумал как-либо обойти
постановление Сената, отдав меньше, чем следовало, но решил освободиться от
него, открыто обнаружив недовольство.
Пример этот, так же как и многие другие, о которых говорилось выше,
показывает, сколь добродетелен и благочестив был римский народ и сколь много
хорошего можно было от него ожидать. И действительно, где нет подобной
добродетели, невозможно ожидать чего-либо хорошего, как нечего ждать от
стран, которые в последнее
175
время совершенно развратились, - прежде всего от Италии. Даже Франции и
Испании коснулась та же самая развращенность. Если в них не видно таких же
раздоров, каковые каждодневно возникают в Италии, то проистекает это не
столько от добродетели их народов, каковая у названных народов по большей
части отсутствует, сколько потому, что во Франции и Испании имеется король,
поддерживающий их внутреннее единство не только благодаря собственной
доблести, но главным образом благодаря политическому строю этих королевств,
не подвергшемуся еще порче.
Добродетель и благочестие народа очень хорошо видны в Германии, где они
все еще очень велики. Именно добродетель и благочестие народа делают
возможным существование в Германии многих свободных республик, которые так
строго соблюдают свои законы, что никто ни извне, ни изнутри не дерзает
посягнуть на их независимость. В подтверждение истинности того, что в тех
краях сохранилась добрая часть античной добродетели, я хочу привести пример,
похожий на приведенный выше пример с римским Сенатом и Плебсом. В германских
республиках существует обычай: когда надо получить и израсходовать из
общественных средств определенное количество денег, магистраты и советы,
обладающие в сказанных республиках полномочиями власти, облагают всех
жителей города податью, равною одному-двум процентам от состояния каждого. И
как только принимается подобное постановление, каждый, согласно порядкам
своей земли, является к сборщикам подати; дав клятву уплатить должную сумму,
он бросает в предназначенный для этого ящик столько денег, сколько велит ему
совесть: свидетелем уплаты выступает только сам плательщик. Из этого можно
заключить, как много добродетели и как много благочестия сохранилось еще у
этих людей. Мы вынуждены предположить, что каждый из них честно уплачивает
подобающую ему сумму, ибо если бы он ее не уплачивал, подать не достигала бы
тех размеров, которые устанавливались для нее давними обычаями
налогообложения, а если бы она их не достигала, обман был бы обнаружен и,
будучи обнаруженным, заставил бы изменить способ сбора податей.
176
Подобная добродетель в наши дни тем более удивительна, что встречается
она до крайности редко: по-видимому, сохранилась она теперь только в
Германии.
Порождается это двумя причинами. Во-первых, германцы не имеют широких
сношений с соседними народами. Ни соседи не наведываются к ним в гости, ни
они сами не наведываются к соседям, ибо довольствуются теми благами, теми
продуктами питания и теми шерстяными одеждами, которые изготовляются в их
стране. Тем самым устраняется причина для внешних сношений и начало
всяческой развращенности: германцы не усвоили нравов ни французов, ни
испанцев, ни итальянцев, каковые нации вкупе являются развратителем мира.
Во-вторых, германские республики, сохранившие у себя свободную и
неиспорченную политическую жизнь, не допускают, чтобы кто-либо из их граждан
был дворянином или же жил на дворянский лад. Больше того, они поддерживают у
себя полнейшее равенство и являются злейшими врагами господ и дворян,
живущих в тамошней стране; если те случайно попадают к ним в руки, то они
уничтожают их как источник разложения и причину смут.
Дабы стало совершенно ясно, кого обозначает слово "дворянин", скажу,
что дворянами именуются те, кто праздно живут на доходы со своих огромных
поместий, нимало не заботясь ни об обработке земли, ни о том, чтобы
необходимым трудом заработать себе на жизнь. Подобные люди вредны во всякой
республике и в каждой стране. Однако самыми вредными из них являются те,
которые помимо указанных поместий владеют замками и имеют повинующихся им
подданных. И теми и другими переполнены Неаполитанское королевство, Римская
область, Романья и Ломбардия. Именно из-за них в этих странах никогда не
возникало республики и никогда не существовало какой-либо политической
жизни: подобная порода людей - решительный враг всякой гражданственности. В
устроенных наподобие им странах при всем желании невозможно учредить
республику. Если же кому придет охота навести в них порядок, то единственным
возможным для него путем окажется установление там монархического строя.
Причина этому такова: там, где
177
развращенность всех достигла такой степени, что ее не в состоянии
обуздать одни лишь законы, необходимо установление вместе с законами
превосходящей их силы; таковой силой является царская рука, абсолютная и
чрезвычайная власть которой способна обуздывать чрезмерную жадность,
честолюбие и развращенность сильных мира сего.
Правильность такого рода рассуждений подтверждает пример Тосканы: там
на небольшом расстоянии друг от друга долгое время существовало три
республики - Флоренция, Сиена и Лукка; остальные же города этой страны, хотя
и были в какой-то мере порабощены, всем духом и строем своим обнаруживали,
что они сохранили или хотели бы сохранить свою свободу. Произошло сие
потому, что в Тоскане не было ни одного владельца замка и имелось очень мало
дворян. Там существовало такое равенство, что мудрому человеку, знающему
гражданские порядки древних, было бы очень просто устроить там свободную
гражданскую жизнь. Однако несчастие Тосканы столь велико, что по сей день в
ней не нашлось ни одного человека, который сумел бы или же знал бы, как это
сделать.
Так вот, из всего вышеприведенного рассуждения вытекает следующий
вывод: желающий создать республику там, где имеется большое количество
дворян, не сумеет осуществить свой замысел, не уничтожив предварительно всех
их до единого; желающий же создать монархию или самодержавное княжество там,
где существует большое равенство, не сможет этого сделать, пока не выведет
из сказанного равенства значительное количество людей честолюбивых и
беспокойных и не сделает их дворянами по существу, то есть пока он не
наделит их замками и имениями, не даст им много денег и крепостных, с тем
чтобы, окружив себя дворянами, он мог бы, опираясь на них, сохранить свою
власть, а они, с его помощью, могли бы удовлетворять свою жадность и свое
честолюбие, в этом случае все прочие граждане оказались бы вынуждены
безропотно нести то самое иго, заставить переносить которое способно одно
лишь насилие. Именно таким образом устанавливается равновесие между
обращающимися к насилию и теми, на кого насилие это направлено, и каждый
человек прочно прикрепляется к своему сословию. Превращение страны,
приноровленной к монархи-
178
ческому строю, в республику и установление монархии в стране,
приспособленной к республиканскому строю, - дело, требующее человека
редкостного ума и воли. Поэтому, хотя брались за него весьма многие, лишь
очень немногим удавалось довести его до конца. Огромность встающей перед
ними задачи отчасти устрашает людей, отчасти сковывает их - в результате они
на первых же шагах спотыкаются и терпят неудачу.
Возможно, высказанное мною мнение о том, что невозможно создать
республику там, где имеются дворяне, покажется противоречащим опыту
Венецианской республики, где одни лишь дворяне допускаются на общественные и
государственные должности. Но на это я возражу, что пример Венеции моему
мнению отнюдь не противоречит, ибо в республике сей дворяне являются
дворянами больше по имени, чем по существу: они не получают там больших
доходов с поместий, так как источник их богатства - торговля и движимость;
кроме того, никто из них не владеет замками и не обладает никакой вотчинной
властью над крестьянами; слово "дворянин" является в Венеции почетным
званием, никак не связанным с тем, что в других городах делает человека
дворянином. Подобно тому как в других республиках жители делятся на
различные группы, по-разному именуемые, жители Венеции делятся на дворян и
на народ. Дворяне там обладают или могут обладать всеми почестями; народ же
к ним совершенно не допускается. Благодаря этому, в силу причин, о которых
уже говорилось, в Венеции не возникает смут.
Итак, пусть устанавливается республика там, где существует или создано
полное равенство. И наоборот, пусть учреждается самодержавие там, где
существует полнейшее неравенство. В противном случае будет создано нечто
несоразмерное и недолговечное.
179
Глава LVII
ПЛЕБЕИ В МАССЕ СВОЕЙ КРЕПКИ И СИЛЬНЫ, А ПО ОТДЕЛЬНОСТИ СЛАБЫ
Многие римляне, после того как нашествие французов опустошило их
родину, переселились в Вейи, вопреки постановлению и предписанию Сената.
Дабы исправить такой непорядок, Сенат специальными общественными эдиктами
повелел всем к известному сроку и под страхом определенного наказания
вернуться в Рим. Те, против кого были направлены указанные эдикты, сперва
потешались над ними, но потом, когда настал срок повиноваться, подчинились.
Тит Ливий говорит по этому поводу: "Ех ferocibus universis singuli metu suo
obidientes fuere" [1].
1 "Будучи все вместе храбрыми, они стали покорными, ибо каждый боялся
сам за себя" (лат.).
И действительно, нельзя лучше показать природу народных масс, чем
показано в приведенном тексте. Массы дерзко и многократно оспаривают решения
своего государя, но затем, оказавшись непосредственно перед угрозой
наказания, не доверяют друг другу и покорно им повинуются. Таким образом,
можно считать непреложным, что тому, что народ говорит о своих добрых или
дурных настроениях, не стоит придавать слишком большого значения; ведь ты в
состоянии поддержать его, если народ настроен хорошо; если же он настроен
дурно, ты можешь заранее помешать ему причинить тебе вред.
Говоря здесь о дурных настроениях народа, я имею в виду все его
недовольства, помимо тех, которые вызываются потерей свободы или утратой
любимого государя, все еще находящегося в живых: недовольства, порожденные
такого рода причинами - вещь очень страшная, и для обуздания их требуются
крайние меры. Все же прочие народные недовольства легко устранимы - в тех
случаях, когда у народа нет вождей. Ибо не существует ничего более ужасного,
чем разнузданные, лишенные вождя массы, и вместе с тем - нет ничего более
беспомощного: даже если народные массы вооружены, их несложно будет
успокоить при условии, что тебе удастся уклониться от их первого натиска;
ведь когда горячие головы малость поостынут и все разойдутся по домам,
каждый начнет сомневаться в своих силах и позаботится о собственной
безопасности, либо обратившись в бегство, либо пойдя на попятный.
Вот почему взбунтовавшимся массам, если они только желают избегнуть
подобной опасности, надобно сразу же избрать из своей среды вождя, который
бы направлял их, поддерживал их внутреннее единство и заботился об их
180
защите. Именно так поступили римские плебеи, когда после смерти
Виргинии они покинули Рим и ради своего спасения избрали из своей среды
двадцать Трибунов. В тех же случаях, когда они этого не делали, с ними
всегда случалось то, о чем говорит Тит Ливий в вышеприведенной фразе. Все
вместе они бывают храбрыми, когда же каждый из них начинает думать о
грозящей лично ему опасности, они становятся слабыми и трусливыми.
Глава LVIII
НАРОДНЫЕ МАССЫ МУДРЕЕ И ПОСТОЯННЕЕ ГОСУДАРЯ
Нет ничего суетнее и непостояннее народных масс - так утверждает наш
Тит Ливий, подобно всем прочим историкам. В повествованиях их о людских
деяниях часто приходится видеть, как народные массы сперва осуждают
кого-нибудь на смерть, а затем его же оплакивают и весьма о нем сожалеют.
Пример тому - отношение римского народа к Манлию Капитолийскому, коего он
сперва приговорил к смерти, а потом горько о нем пожалел. Историк так
говорит об этом: "Populum brevi, posteaquam ab eo periculum nullum erat,
desiderium eius tenuit" [1]. В другом месте, показывая события,
развернувшиеся в Сиракузах после смерти Гиеронима, внука Гиерона, он
говорит: "Насе па-tura multitudinis est: aut humiliter servit, aut superbe
dominatur" [2].
1 "Вскоре народ, которому не угрожало уже ни малейшей опасности, горько
о нем пожалел" (лат).
2 "Такова натура толпы: она или рабски прислуживает, или надменно
властвует" (лат).
He знаю, может быть, я взваливаю на себя тяжелое и трудно исполнимое
дело, от которого мне либо придется с позором отказаться, либо вести его под
бременем порицаний, но я хочу защищать положение, отвергаемое, как мною
только что говорилось, всеми историками. Впрочем, как бы там ни было, я
никогда не считал и никогда не буду считать пороком готовность отстаивать
любое мнение, опираясь на разум и не прибегая к помощи авторитета и силы.
181
Так вот, я утверждаю, что тем самым пороком, которым историки попрекают
народные массы, можно попрекнуть всех людей вообще и больше всего государей.
Всякий человек, не управляемый законами, совершил бы те же самые ошибки,
которые допускают разнузданные массы. В этом легко убедиться: немало есть и
было разных государей, но добрые и мудрые государи - наперечет. Я говорю о
государях, сумевших разорвать сдерживающую их узду; в этот разряд не входят
ни государи, существовавшие в Египте и в пору самой древней древности
управлявшие этой страной с помощью законов, ни государи, существовавшие в
Спарте, ни государи, ныне существующие во Франции. Монархическая власть
сдерживается во Франции законами более, чем в каком-либо из известных нам
нынешних царств. Цари эти, правившие согласно конституционным законам, не
входят в названный разряд, поскольку нам хотелось бы рассмотреть природу
всякого человека, взятого самого по себе, и посмотреть, сходна ли она с
природой народных масс. В противовес же названным царям можно было бы
поставить массы, так же как и цари, управляемые законами: в этом случае мы
обнаружили бы у народных масс те же самые добродетели, что и у царей, и
увидели бы, что массы и не властвуют надменно, и не прислуживают рабски.
Именно таким был римский народ, который, пока Республика сохранялась
неразвращенной, никогда рабски не прислуживал и никогда надменно не
властвовал, но с помощью своих учреждений и магистратов честно и с
достоинством играл отведенную ему общественную роль. Когда необходимо было
выступать против одного из сильных мира сего, он делал это - пример тому
Манлий, Децимвиры и другие, пытавшиеся угнетать народ; когда же необходимо
было во имя общественного блага повиноваться Диктаторам и Консулам, он
повиновался. И если римский народ горько сожалел о смерти Манлия
Капитолийского, то особенно удивляться тут нечему: он сожалел об его
доблести, которая была столь велика, что воспоминания о ней вызывали у
каждого слезы. Точно так же поступил бы любой государь, ведь все историки
уверяют, что следует прославлять всякую доблесть и восхищаться ею даже у
наших врагов. Тем не менее если бы среди про-
182
ливаемых по нему слез Манлий вдруг воскрес, народ Рима вынес бы ему тот
же самый приговор; он точно так же освободил бы его из тюрьмы, а некоторое
время спустя осудил бы его на смерть. В противоположность этому можно
видеть, как государи, почитаемые мудрыми, сперва убивали какого-нибудь
человека, а потом крайне о том сожалели. Так поступил Александр с Клитом и
другими своими друзьями, а Ирод - с Мариамной.
Но то, что говорит нам историк о природе народных масс, он говорит не о
массах, упорядоченных законами, вроде римского народа, а о разнузданной
толпе, каковой была сиракузская чернь. Эта последняя совершает ошибки,
совершаемые людьми вспыльчивыми и необузданными, вроде Александра Великого и
Ирода. Поэтому не следует порицать природу масс больше, нежели натуру
государей, ибо и массы, и государи в равной степени заблуждаются, когда
ничто не удерживает их от заблуждений. В подтверждение этого, помимо
приведенных мною примеров, можно сослаться на пример римских императоров и
на других тиранов и государей; у них мы увидим такое непостоянство и такую
переменчивость, каких не найти ни у одного народа.
Итак, я прихожу к выводу, противоречащему общему мнению, полагающему,
будто народ, когда он находится у власти, непостоянен, переменчив и
неблагодарен. Я утверждаю, что народ грешит названными пороками ничуть не
больше, нежели любой государь. Тот, кто предъявит обвинение в указанных
пороках в равной мере и народу, и государям, окажется прав; избавляющий же
от них государей допустит ошибку. Ибо властвующий и благоустроенный народ
будет столь же, а то и более постоянен, благоразумен и щедр, что и государь,
притом государь, почитаемый мудрым. С другой стороны, государь, сбросивший
узду закона, окажется неблагодарнее, переменчивее и безрассуднее всякого
народа. Различие в их действиях порождается не различием их природы - ибо
природа У всех одинакова, а если у кого здесь имеется преимущество, то как
раз у народа, - но большим или меньшим уважением законов, в рамках которых
они живут. Всякий, кто посмотрит на римский народ, увидит, что в продолжение
четырехсот лет народ этот был врагом царского звания,
183
страстным почитателем славы своей родины и поборником ее общественного
блага, - он увидит множество примеров и тому, и другому. А если кто сошлется
на неблагодарность, проявленную римским народом по отношению к Сципиону, то
в ответ я приведу тот же самый довод, который подробно рассматривался мною
прежде, когда показывалось, что народ менее неблагодарен, нежели государь.
Что же до рассудительности и постоянства, то уверяю вас, что народ
постояннее и много рассудительнее всякого государя. Не без причин голос
народа сравнивается с гласом Божьим: в своих предсказаниях общественное
мнение достигает таких поразительных результатов, что кажется, будто
благодаря какой-то тайной способности народ ясно предвидит, что окажется для
него добром, а что - злом. Лишь в самых редких случаях, выслушав речи двух
ораторов, равно убедительные, но тянущие в разные стороны, народ не выносит
наилучшего суждения и не способен понять того, о чем ему говорят. А если он,
как отмечалось, допускает ошибки, принимая решения излишне смелые, хотя и
кажущиеся ему самому полезными, то ведь еще большие ошибки допускает
государь, движимый своими страстями, каковые по силе много превосходят
страсти народа. При избрании магистратов, например, народ делает несравнимо
лучший выбор, нежели государь; народ ни за что не уговоришь, что было бы
хорошо удостоить общественным почетом человека недостойного и распутного
поведения, а государя уговорить в том можно без всякого труда.
Коли уж что-то внушило ужас народу, то мнение его по этому поводу не
изменяется веками. Совсем не то мы видим у государей. Для подтверждения
правильности обоих вышеизложенных положений мне было бы достаточно сослаться
на римский народ. На протяжении сотен лет, много раз избирая Консулов и
Трибунов, он и четырежды не раскаялся в своем выборе.
Народ Рима, как я уже говорил, настолько ненавидел титул царя, что
никакие заслуги гражданина, домогавшегося этого титула, не могли спасти его
от заслуженного наказания.
184
Помимо всего прочего, города, в которых у власти стоит народ, за
короткое время сильно расширяют свою территорию, много больше, чем те,
которые всегда находились под властью одного государя. Так было с Римом
после изгнания из него царей; так было с Афинами после освобождения их от
Писистрата. Причина тому может быть только одна: народное правление лучше
правления самодержавного.
Я не хочу, чтобы этому моему мнению противопоставлялось все то, о чем
говорит нам историк в вышеупомянутой фразе или в каком-нибудь другом месте,
ибо если мы сопоставим все беспорядки, произведенные народом, со всеми
беспорядками, учиненными государями, и все славные деяния народа со всеми
славными деяниями государей, то мы увидим, что народ много превосходит
государей и в добродетели, и в славе. А если государи превосходят народ в
умении давать законы, образовывать гражданскую жизнь, устанавливать новый
строй и новые учреждения, то народ столь же превосходит их в умении
сохранять учрежденный строй. Тем самым он приобщается к славе его
учредителей.
Одним словом, дабы заключить мои рассуждения о сем предмете, скажу, что
много было долговечных монархий и много было долговечных республик; тем и
другим потребно было подчинение законам, ибо государь, который способен
делать все, что ему заблагорассудится, - безумен, народ же, который способен
делать все, что ему угодно, - не мудр. Однако если мы сопоставим государя,
уважающего закон, с подчиняющимся законам народом, то убедимся, что у народа
доблести больше, чем у государя. Если же мы сопоставим необузданного
государя с тоже необузданным народом, то увидим, что и в этом случае народ
допускает менее серьезные ошибки, для исправления которых необходимы более
легкие средства. Ведь достаточно доброму человеку поговорить с разнузданным
и мятежным народом, и тот тут же опять встанет на правый путь. А с дурным
государем поговорить некому - для избавления от него потребно железо. По
этому можно судить о степени серьезности заболевания. Раз для излечения
болезни народа довольно слов, а для излечения болезни государя необходимо
хирургическое вмешательство, то не найдется никого, кто не признал бы, что
там, где лечение труднее, допущены и более серьезные ошибки.
185
Когда народ совершенно сбрасывает с себя всякую узду, опасаться надо не
безумств, которые он творит, и не нынешнего зла страшиться, - бояться надо
того, что из этого может произойти, ибо общественные беспорядки легко
порождают тирана. С дурными государями происходит как раз обратное: тут
страшатся теперешнего зла и все надежды возлагают на будущее; люди
успокаивают себя тем, что сама дурная жизнь государя может возродить
свободу. Итак, вот к чему сводится различие между народом и государем: это
отличие существующего от того, что будет существовать.
Жестокость народных масс направлена против тех, кто, как опасается
народ, может посягнуть на общее благо; жестокость государя направлена против
тех, кто, как он опасается, может посягнуть на его собственное, личное
благо.
Неблагоприятные народу мнения о нем порождены тем, что о народе всякий
говорит плохое свободно и безбоязненно даже тогда, когда народ стоит у
власти; о государях же всегда говорят с большим страхом и с тысячью
предосторожностей [...]
КНИГА ВТОРАЯ
ВСТУПЛЕНИЕ
Люди всегда хвалят - но не всегда с должными основаниями - старое
время, а нынешнее порицают. При этом они до того привержены прошлому, что
восхваляют не только те давние эпохи, которые известны им по свидетельствам,
оставленным историками, но также и те времена, которые они сами видели в
своей молодости и о которых вспоминают, будучи уже стариками. В большинстве
случаев таковое их мнение оказывается ошибочным. Мне это ясно, потому что
мне понятны причины, вызывающие у них подобного рода заблуждение.
Прежде всего, заблуждение это порождается, по-моему, тем, что о делах
далекого прошлого мы не знаем всей правды: то, что могло бы очернить те
времена, чаще всего скрывается, то же, что могло бы принести им добрую
славу, возвеличивается и раздувается. Большинство историков до того
ослеплено счастьем победителей, что, дабы прославить их победы, не только
преувеличивает все то, что названными победителями было доблестно совершено,
но также и действия их врагов разукрашивает таким образом, что всякий, кто
потом родится в любой из двух стран, победившей или побежденной, будет иметь
причины восхищаться тогдашними людьми и тогдашним временем и будет принужден
в высшей степени прославлять их и почитать. Кроме того, поскольку люди
ненавидят что-либо по причине либо страха, либо зависти, то, сталкиваясь с
делами далекого прошлого, они теряют две важнейшие причины, из-за которых
они могли бы их ненавидеть, ибо прошлое не может тебя обижать и у тебя нет
причин ему завидовать. Иное дело события, в которых
187
мы участвуем и которые находятся у нас перед глазами: познание
открывает тебе их со всех сторон; и, познавая в них вместе с хорошим много
такого, что тебе не по нутру, ты оказываешься вынужденным оценивать их много
ниже событий древности даже тогда, когда, по справедливости, современность
заслуживает гораздо больше славы и доброй репутации, нежели античность. Я
говорю это не о произведениях искусства, которые столь ясно свидетельствуют
сами за себя, что время мало может убавить или прибавить к той славе, коей
они заслуживают, - я говорю это о том, что имеет касательство к жизни и
нравам людей и чему нет столь же неоспоримых свидетелей.
Итак, повторяю: невозможно не признать, что у людей имеется обыкновение
хвалить прошлое и порицать настоящее. Однако нельзя утверждать, что,
поступая так, люди всегда заблуждаются. Сама необходимость требует, чтобы в
каких-то случаях они судили верно. Ведь, находясь в вечном движении, дела
человеческие идут либо вверх, либо вниз. Бывает, что город или страна
упорядочивается для гражданской жизни каким-нибудь выдающимся человеком и в
известное время, благодаря его личной доблести, дела в них развиваются к
лучшему. Кто, родившись в ту пору, при тогдашнем строе станет хвалить
древность больше, чем современность, допустит ошибку, и причиной его ошибки
будут выше рассмотренные обстоятельства. Но родившиеся после него в том же
городе или стране, когда этот город или страна вступят в полосу упадка, судя
так же, как он, будут судить правильно.
Размышляя о ходе дел человеческих, я прихожу к выводу, что мир всегда
остается одинаковым, что в мире этом столько же дурного, сколько и хорошего,
но что зло и добро перекочевывают из страны в страну. Это подтверждают
имеющиеся у нас сведения о древних царствах, которые сменяли друг друга
вследствие изменения нравов, а мир при этом оставался одним и тем же.
Разница состояла лишь в том, что та самая доблесть, которая прежде
помещалась в Ассирии, переместилась в Мидию, затем в Персию, а из нее
перешла в Италию и Рим. И хотя за Римской Империей не последовало империи,
которая просуществовала бы длительное время и в которой мир сохранил бы всю
свою доблесть целостной, мы все-таки
188
видим ее рассеянной среди многих наций, живущих доблестной жизнью.
Пример тому дают королевство Франции, царство турок и царство султана, а
ныне - народы Германии и прежде всего секта сарацинов, которая совершила
многие великие подвиги и захватила значительную часть мира после того, как
она сокрушила Восточную Римскую империю. Так вот, во всех этих странах,
после падения римлян, и во всех этих сектах сохранялась названная доблесть,
и в некоторых из них до сих пор имеется то, к чему надобно стремиться и что
следует по-настоящему восхвалять. Всякий, кто, родившись в тех краях,
примется хвалить прошлые времена больше, нежели нынешние, допустит ошибку.
Но тот, кто родился в Италии и в Греции и не стал в Италии французом или
германцем, а в Греции - турком, имеет все основания хулить свое время и
хвалить прошлое. Ибо некогда там было чем восхищаться; ныне же ничто не
может искупить крайней нищеты, гнусности и позора: в странах сих не
почитается религия, не соблюдаются законы и отсутствует армия; теперь они
замараны всякого рода мерзостью. И пороки их тем более отвратительны, что
больше всего они гнездятся в тех, кто восседает pro tribunali, кто командует
другими и кто желает быть боготворимым.
Но вернемся к нашему рассуждению. Если, как утверждаю я, люди
ошибаются, определяя, какой век лучше, нынешний или древний, ибо не знают
древности столь же хорошо, как свое время, то, казалось бы, старикам не
должно заблуждаться в оценках поры собственной юности и старости - ведь и
то, и другое время известно им в равной мере хорошо, так как они видели его
собственными глазами. Это было бы справедливо, если бы люди во все возрасты
жизни имели одни и те же суждения и желания; но поскольку люди меняются
скорее, чем времена, последние не могут казаться им одинаковыми, ибо в
старости у людей совсем не такие желания, пристрастия и мысли, какие были у
них в юности. Когда люди стареют, у них убывает сила и прибавляется ума и
благоразумия. Поэтому неизбежно, что все то, что в юности казалось им
сносным или даже хорошим, в старости кажется дурным и невыносимым. Однако
вместо того, чтобы винить свой рассудок, они обвиняют время.
189
Кроме того, так как желания человеческие ненасытны и так как природа
наделила человека способностью все мочь и ко всему стремиться, а фортуна
позволяет ему достигать лишь немногого, то следствием сего оказывается
постоянная духовная неудовлетворенность и пресыщенность людей тем, чем они
владеют. Именно это заставляет их хулить современность, хвалить прошлое и
жадно стремиться к будущему даже тогда, когда у них нет для этого
сколько-нибудь разумного основания.
Не знаю, возможно, и я заслужил того, чтобы быть причисленным к
заблуждающимся, ибо в этих моих рассуждениях я слишком хвалю времена древних
римлян и ругаю наше время. Действительно, не будь царившая тогда доблесть и
царствующий ныне порок яснее солнца, я вел бы себя более сдержанно, опасаясь
впасть в ту самую ошибку, в которой я обвиняю других. Но так как все это
очевидно для каждого, то я стану говорить смело и без обиняков все, что
думаю о той и о нашей эпохе, дабы молодежь, которая прочтет сии мои писания,
могла бежать от нашего времени и быть готовой подражать античности, как
только фортуна предоставит ей такую возможность. Ведь обязанность
порядочного человека - учить других, как сделать все то хорошее, чего сам он
не сумел совершить из-за зловредности времени и фортуны. Когда окажется
много людей, способных к добру, некоторые из них - те, что будут более всех
любезны Небу, - смогут претворить это добро в жизнь.
Поскольку в рассуждениях предыдущей книги говорилось о решениях,
принимавшихся римлянами по вопросам, касавшимся внутренних дел города, то в
этой книге мы поговорим уже о том, что предпринял римский народ для
расширения своей державы.
Глава II
С КАКИМИ НАРОДАМИ РИМЛЯНАМ ПРИХОДИЛОСЬ ВЕСТИ ВОЙНУ И КАК НАЗВАННЫЕ
НАРОДЫ ОТСТАИВАЛИ СВОЮ СВОБОДУ
Ничто так не затрудняло римлянам покорение народов соседних стран, не
говоря уж о далеких землях, как любовь, которую в те времена многие народы
питали к своей
190
свободе. Они защищали ее столь упорно, что никогда не были бы
порабощены, если бы не исключительная доблесть их завоевателей. Многие
примеры свидетельствуют о том, каким опасностям подвергали себя тогдашние
народы, дабы сохранить или вернуть утраченную свободу, как мстили они тем,
кто лишал их независимости.
Уроки истории учат также, какой вред наносит народам и городам рабство.
Там, где теперь имеется всего лишь одна страна, о которой можно сказать, что
она обладает свободными городами, в древности во всех странах жило множество
совершенно свободных народов.
В те далекие времена, о которых мы сейчас говорим, в Италии, начиная от
Альп, отделяющих ныне Тоскану от Ломбардии, и до ее оконечности на юге, жило
много свободных народов. Это были тосканцы, римляне, самниты и многие другие
народы, населявшие остальную Италию. Нет никаких указаний на то, что в
Италии тогда имелись какие-либо цари за исключением тех, что правили в Риме,
да еще Порсены, царя Тосканы, род которого угас, но как и когда - история о
том умалчивает. Тем не менее совершенно очевидно, что в пору, когда римляне
осаждали Вейи, Тоскана была уже свободной и так радовалась свободе, до такой
степени ненавидела само имя государя, что когда вейенты для своей защиты
избрали в Вейях царя, а затем обратились к тосканцам за помощью против
римлян, тосканцы после долгих совещаний решили не помогать вейентам, пока те
будут жить под властью царя, полагая, что нехорошо защищать родину тех, кто
уже подчинил ее чужой воле.
Нетрудно понять, почему у народа возникает такая любовь к свободной
жизни. Ведь опыт показывает, что города увеличивают свои владения и умножают
богатства, только будучи свободными. В самом деле, диву даешься, когда
подумаешь, какого величия достигли Афины в течение ста лет, после того как
они освободились от тирании Писистрата. Еще больше поражает величие,
достигнутое Римом, освободившимся от царей. Причину сего уразуметь несложно:
великими города делает забота не о личном, а об общем благе. А общее благо
принимается в расчет, бесспорно, только в республиках. Ибо все то, что имеет
его своей целью, в республиках проводится в жизнь,
191
даже если это наносит урон тому или иному частному лицу; граждане, ради
которых делается сказанное благо, столь многочисленны, что общего блага
можно достигнуть там вопреки немногим, интересы которых при этом ущемляются.
Обратное происходит в землях, где власть принадлежит государю. Там в
большинстве случаев то, что делается для государя, наносит урон городу, а
то, что делается для города, ущемляет государя. Так что когда свободную
жизнь сменяет тирания, наименьшим злом, какое проистекает от этого для
городов, оказывается то, что они не могут больше ни развиваться, ни умножать
свою мощь и богатство. Чаще же всего и даже почти всегда они поворачивают
вспять. Если по воле случая к власти и приходит доблестный тиран, который,
обладая мужеством и располагая силой оружия, расширяет границы своей
территории, то это идет на пользу не всей республике, а только ему одному.
Тиран не может почтить ни одного из достойных и добрых граждан, над которыми
он тиранствует, без того, чтобы тот тут же не попал у него под подозрение.
Он не может также ни подчинять другие города тому городу, тираном которого
он является, ни превращать их в его данников, ибо не в его интересах делать
свой город сильным: ему выгодно держать государство раздробленным, так чтобы
каждая земля и каждая область признавала лишь его своим господином. Вот
почему из всех его завоеваний выгоду извлекает один только он, а никак не
его родина. Кто пожелает подкрепить это мнение многими другими доводами,
пусть прочтет, что пишет Ксенофонт в трактате "О тирании". Не удивительно
поэтому, что древние народы с неумолимой ненавистью преследовали тиранов и
так любили свободную жизнь, что само имя свободы пользовалось у них большим
почетом. Вот пример того: когда в Сиракузах погиб Гиероним, внук Гиерона
Сиракузского, и весть о его смерти дошла до его войска, стоявшего неподалеку
от Сиракуз, войско поначалу принялось волноваться и ополчилось против убийц
Гиерони-ма, но, услышав, что в Сиракузах провозглашена свобода, отложило
гнев против тираноубийц и принялось думать, как бы в означенном городе
устроить свободную жизнь.
192
Не удивительно также, что народ жестоко мстит тем, кто отнимает у него
свободу. Примеров тому достаточно, я хочу указать лишь на события, имевшие
место в Керкире, греческом городе, во время Пелопоннесской войны. Тогда вся
Греция разделилась на две партии, одна из которых была на стороне афинян,
другая - спартанцев; следствием сего было то, что из многих городов,
разделенных на партии, одни стремились к дружбе со Спартой, а другие - с
Афинами. Случилось так, что когда в упомянутом городе верх одержали нобили и
отняли у народа свободу, народная партия с помощью афинян собралась с
силами, захватила всю знать и заперла нобилей в тюрьму, способную вместить
их всех. Затем их начали выводить оттуда по восемь-десять человек зараз под
предлогом отправки в изгнание и убивать, проявляя при этом большую
жестокость. Проведав про то, оставшиеся в тюрьме решили по возможности
избежать столь позорной смерти и, вооружившись чем попало, принялись
защищать дверь в тюрьму, отбиваясь от тех, кто хотел в нее ворваться.
Сбежавшийся на шум народ сломал крышу тюрьмы и похоронил заключенных в ней
нобилей под ее обломками.
Потом в Греции было много других не менее ужасных и примечательных
событий. Из всего этого явствует, что за похищенную свободу люди мстят более
энергично, чем за ту, которую у них еще только собираются отнять.
Размышляя над тем, почему могло получиться так, что в те стародавние
времена народ больше любил свободу, чем теперь, я прихожу к выводу, что
произошло это по той же самой причине, из-за которой люди сейчас менее
сильны, а причина этого кроется, как мне кажется, в отличии нашего
воспитания от воспитания древних, и в основе ее лежит отличие нашей религии
от религии античной. Наша религия, открывая истину и указуя нам истинный
путь, заставляет нас мало ценить мирскую славу. Язычники же ставили ее
весьма высоко, видя именно в ней высшее благо. Поэтому в своих действиях они
оказывались более жестокими. Об этом можно судить по многим установлениям и
обычаям, начиная от великолепия языческих жертвоприношений и кончая
скромностью наших религиозных обрядов, в которых имеется не-
193
которая пышность, скорее излишняя, чем величавая, однако не содержится
ничего жестокого или мужественного. В обрядах древних не было недостатка ни
в пышности, ни в величавости, но они к тому же сопровождались кровавыми и
жестокими жертвоприношениями, при которых убивалось множество животных. Это
были страшные зрелища, и они делали людей столь же страшными. Кроме того,
античная религия причисляла к лику блаженных только людей, преисполненных
мирской славы - полководцев и правителей республик. Наша же религия
прославляет людей скорее смиренных и созерцательных, нежели деятельных. Она
почитает высшее благо в смирении, в самоуничижении и в презрении к делам
человеческим; тогда как религия античная почитала высшее благо в величии
духа, в силе тела и во всем том, что делает людей чрезвычайно сильными. А
если наша религия и требует от нас силы, то лишь для того, чтобы мы были в
состоянии терпеть, а не для того, чтобы мы совершали мужественные деяния.
Такой образ жизни сделал, по-моему, мир слабым и отдал его во власть
негодяям: они могут безбоязненно распоряжаться в нем как угодно, видя, что
все люди, желая попасть в рай, больше помышляют о том, как бы стерпеть
побои, нежели о том, как бы за них расплатиться. И если теперь кажется, что
весь мир обабился, а небо разоружилось, то причина этому, несомненно, подлая
трусость тех, кто истолковывал нашу религию, имея в виду праздность, а не
доблесть. Если бы они приняли во внимание то, что религия наша допускает
прославление и защиту отечества, то увидели бы, что она требует от нас,
чтобы мы любили и почитали родину и готовили себя к тому, чтобы быть
способными встать на ее защиту. Именно из-за такого рода воспитания и столь
ложного истолкования нашей религии на свете не осталось такого же количества
республик, какое было в древности, и следствием сего является то, что в
народе не заметно теперь такой же любви к свободе, какая была в то время. Я
полагаю также, что в огромной мере причиной тому было также и то, что
Римская Империя, опираясь на свои войска и могущество, задушила все
республики и всякую свободную общественную жизнь. И хотя Империя эта
распалась, города, находящиеся на ее территории, за очень редким
исключением, так и не сумели ни вместе встать на ноги, ни опять наладить у
себя гражданский общественный строй.
194
Как бы там ни было, римляне в каждой, даже самой отдаленной части света
встречали вооруженное сопротивление со стороны отдельных республик, которые,
объединившись вместе, яростно отстаивали свою свободу. Если бы римский народ
не обладал редкой и исключительной доблестью, ему никогда не удалось бы их
покорить. В качестве примера достаточно, по-моему, сослаться на самнитов.
Они были поразительным народом, и Тит Ливий это признает. Они были столь
могущественны и обладали такой хорошей армией, что могли оказывать
сопротивление римлянам вплоть до консульства Папирия Курсора, сына первого
Папирия (иными словами, на протяжении сорока шести лет), и это после многих
поражений, после того, как их земли не раз опустошались, а страна отдавалась
на поток и разграбление. Теперь эта страна, где некогда было множество
городов и жило много народа, являет вид чуть ли не пустыни; тогда же она
была столь благоустроена и столь сильна, что ее не одолел бы никто, если бы
не обрушившаяся на нее римская доблесть. Нетрудно уразуметь, откуда
проистекала ее тогдашняя благоустроенность и что породило ее нынешнюю
неблагоустроенность: тогда все в ней имело своим началом свободную жизнь,
теперь же - жизнь рабскую. А все земли и страны, которые полностью свободны,
как о том уже было говорено, весьма и весьма преуспевают. Население в них
многочисленнее, ибо браки в них свободнее и поэтому заключаются более
охотно; ведь всякий человек охотнее рождает детей, зная, что сумеет их
прокормить, и не опасаясь того, что наследство у них будет отнято, а также
если он уверен не только в том, что дети его вырастут свободными людьми, а
не рабами, но и в том, что благодаря своей доблести они смогут сделаться
когда-нибудь первыми людьми в государстве. В таких странах богатства все
время увеличиваются - и те, источником которых является земледелие, и те,
которые создаются ремеслами. Ибо каждый человек в этих странах не
задумываясь приумножает и приобретает блага, которыми рассчитывает
195
затем свободно пользоваться. Следствием этого оказывается то, что все
граждане, соревнуясь друг с другом, заботятся как о частных, так и об
общественных интересах и что общее их благосостояние на диво растет.
Прямо противоположное происходит в странах, живущих в рабстве. Там тем
меньше самых скромных благ, чем больше и тягостнее рабство. Из всех же видов
рабства самым тягостным является то, в которое тебя обращает республика.
Во-первых, потому, что оно самое продолжительное и не дает тебе надежды на
освобождение. Во-вторых, потому, что ради собственного усиления республика
стремится всех других измотать и обессилить. Никакой государь не сможет
подчинить тебя себе в такой же мере, если только он не является государем -
варваром, разорителем стран и разрушителем человеческих цивилизаций,
наподобие восточных деспотов. Однако если государь человечен и не обладает
противоестественными пороками, то в большинстве случаев он любит, как свои
собственные, покорившиеся ему города и сохраняет в них все цехи и почти все
старые порядки. Так что, если города эти и не могут расти и развиваться так
же хорошо, как свободные, то по крайней мере они не гибнут, подобно городам,
обращенным в рабство. Говоря здесь о рабстве, я имею в виду города,
порабощенные чужеземцем, ибо о городах, порабощенных своим собственным
гражданином, мною было говорено выше.
Так вот, кто примет во внимание все вышесказанное, не станет удивляться
тому могуществу, каким обладали самниты, будучи свободными, и их слабости в
ту пору, когда они были уже порабощены. Тит Ливий свидетельствует об этом во
многих местах, особенно повествуя о войне с Ганнибалом. Там он рассказывает,
как притесняемые стоявшим в Ноле легионом самниты отправили к Ганнибалу
послов просить его о помощи. В своей речи послы сказали, что самниты около
ста лет сражались с римлянами силою собственных солдат и собственных
полководцев, что некогда они не однажды давали отпор сразу двум консульским
армиям и двум Консулам, но что теперь они впали в такое ничтожество, что
лишь с огромным трудом могут защитить себя от маленького римского легиона,
находящегося в Ноле.
История Флоренции
[Посвящение]
СВЯТЕЙШЕМУ И БЛАЖЕННЕЙШЕМУ ОТЦУ, ГОСПОДИНУ НАШЕМУ КЛИМЕНТУ VII
Покорнейший слуга Никколо Макьявелли
Поскольку, блаженнейший и святейший отец, еще до достижения нынешнего
своего исключительного положения Ваше святейшество поручили мне изложить
деяния флорентийского народа, я со всем прилежанием и уменьем, коими
наделили меня природа и жизненный опыт, постарался удовлетворить Ваше
желание. В писаниях своих дошел я до времени, когда со смертью Лоренцо
Медичи Великолепного самый лик Италии изменился, и так как последовавшие
затем события по величию своему и знаменательности требуют и изложения в
духе возвышенном, рассудил, что правильно будет все мною до этого времени
написанное объединить в одну книгу и поднести Вашему святейшему блаженству,
дабы могли вы начать пользоваться плодами моего труда, плодами, полученными
от вами посеянного зерна. Читая эту книгу, вы, Ваше святейшее блаженство,
прежде всего увидите, сколь многими бедствиями и под властью сколь многих
государей сопровождались после упадка Римской империи на Западе изменения в
судьбах итальянских государств; увидите, как римский первосвященник,
венецианцы, королевство Неаполитанское и герцогство Миланское первыми
достигли державности и могущества в нашей стране; увидите, как отечество
ваше, именно благодаря разделению своему избавившись от императорской
власти, оставалось разделенным до той поры, когда наконец обрело управление
под сенью вашего дома.
Ваше святейшее блаженство особо повелели мне излагать великие деяния
ваших предков таким образом, чтобы видно было, насколько я далек от какой бы
то ни было лести. Ибо если вам любо слышать из уст людских иск-
199
реннюю похвалу, то хваления лживые и искательные никогда не могут быть
вам угодными. Но это-то и внушает мне опасение, как бы я, говоря о
добросердечии Джованни, мудрости Козимо, гуманности Пьеро, великолепии и
предусмотрительности Лоренцо, не заслужил от Вашего святейшества упрека в
несоблюдении ваших указаний. Однако здесь я имею возможность оправдаться как
перед вами, так и перед всеми, кому повествование мое не понравилось бы, как
не соответствующее действительности. Ибо, обнаружив, что воспоминания тех,
кто в разное время писал о ваших предках, полны всяческих похвал, я должен
был либо показать их такими, какими увидел, либо замолчать их заслуги, как
поступают завистники. Если же за их высокими делами скрывалось честолюбие,
враждебное по мнению некоторых людей общему благу, то я, не усмотрев его, не
обязан и упоминать о нем. Ибо на протяжении всего моего повествования
никогда не было у меня стремления ни прикрыть бесчестное дело благовидной
личиной, ни навести тень на похвальное деяние под тем предлогом, будто оно
преследовало неблаговидную цель. Насколько далек я от лести, свидетельствуют
все разделы моего повествования, особенно же публичные речи или частные
суждения как в прямой, так и в косвенной форме, где в выражениях и во всей
повадке говорящего самым определенным образом проявляется его натура. Чего я
избегаю - так это бранных слов, ибо достоинство и истинность рассказа от них
ничего не выиграют. Всякий, кто без предубеждения отнесется к моим писаниям,
может убедиться в моей нелицеприятности, прежде всего отметив, как немного
говорю я об отце Вашего святейшества. Причина тому - краткость его жизни,
из-за чего он не мог приобрести известности, а я лишен был возможности
прославить его. Однако пошли от него дела великие и славные, ибо он стал
родителем Вашего святейшества. Заслуга эта перевешивает деяния его предков и
принесет ему больше веков славы, чем злосчастная судьба отняла у него годов
жизни.
Я во всяком случае, святейший и блаженнейший отец, старался в этом
своем повествовании, не приукрашивая истины, угодить всем, но, может быть,
не угодил никому. Если это так, то не удивляюсь, ибо думаю, что излагая со-
200
бытия своего времени, невозможно не задеть весьма многих. Тем не менее
я бодро выступаю в поход в надежде, что, неизменно поддерживаемый и
обласканный благодеяниями Вашего блаженства, обрету также помощь и защиту в
мощном воинстве вашего святейшего разумения. И потому, вооружившись
мужеством и уверенностью, не изменявшими мне доселе в моих писаниях, буду я
продолжать свое дело, если только не утрачу жизнь или покровительство Вашего
святейшества.
ПРЕДИСЛОВИЕ
Вознамерившись изложить деяния флорентийского народа, совершенные им в
своих пределах и вне их, я спервоначалу хотел было начать повествование с
1434 года по христианскому летосчислению, - со времени, когда дом Медичи
благодаря заслугам Козимо и его родителя Джованни достиг во Флоренции
большего влияния, чем какой-либо другой. Ибо я полагал тогда, что мессер
Леонардо Аретино и мессер Поджо, два выдающихся историка, обстоятельно
описали все, что произошло до этого времени. Но затем я внимательно вчитался
в их произведения, желая изучить их способ и порядок изложения событий и
последовать ему, чтобы заслужить одобрение читателей. И вот обнаружилось,
что в изложении войн, которые вела Флоренция с чужеземными государями и
народами, они действительно проявили должную обстоятельность, но в отношении
гражданских раздоров и внутренних несогласий и последствий того и другого
они многое вовсе замолчали, а прочего лишь поверхностно коснулись, так что
из этой части их произведений читатели не извлекут ни пользы, ни
удовольствия. Думаю, что так они поступили либо потому, что события эти
показались им маловажными и не заслуживающими сохранения в памяти поколений,
либо потому, что опасались нанести обиду потомкам тех, кого по ходу
повествования им пришлось бы осудить. Таковые причины, - да не прогневаются
на меня эти историки, - представляются мне совершенно недостойными великих
людей. Ибо если в истории что-либо может понравиться или оказаться
поучительным, так это подробное изложение событий, а если какой-либо урок
полезен гражданам, управляющим республикой, так это познание обстоятельств,
порождающих внутренние раздоры и вражду, дабы граждане эти, умуд-
202
ренные пагубным опытом других, научились сохранять единство. И если
примеры того, что происходит в любом государстве, могут нас волновать, то
примеры нашей собственной республики задевают нас еще больше и являются еще
более назидательными. И если в какой-либо республике имели место
примечательные раздоры, то самыми примечательными были флорентийские. Ибо
большая часть других государств довольствовалась обычно одним каким-либо
несогласием, которое в зависимости от обстоятельств или содействовало его
развитию, или приводило его к гибели; Флоренция же, не довольствуясь одним,
породила их множество. Общеизвестно, что в Риме после изгнания царей
возникли раздоры между нобилями и плебсом, и не утихали они до самой гибели
Римского государства. Так было и в Афинах, и во всех других процветавших в
те времена государствах. Но во Флоренции раздоры возникали сперва среди
нобилей, затем между нобилями и пополанами и, наконец, между пополанами и
плебсом. И вдобавок очень часто случалось, что даже среди победивших
происходил раскол. Раздоры же эти приводили к таким убийствам, изгнаниям,
гибели целых семейств, каких не знавал ни один известный в истории город. На
мой взгляд, ничто не свидетельствует о величии нашего города так явно, как
раздиравшие его распри, - ведь их было вполне достаточно, чтобы привести к
гибели даже самое великое и могущественное государство. А между тем наша
Флоренция от них словно только росла и росла. Так велика была доблесть ее
граждан, с такой силой духа старались они возвеличить себя и свое отечество,
что даже те, кто выживал после всех бедствий, этой своей доблестью больше
содействовали славе своей родины, чем сами распри и раздоры могли ей
повредить. И нет сомнения, что если бы Флоренции после освобождения от гнета
императорской власти выпало счастье обрести такой образ правления, при
котором она сохраняла бы единство, - я даже не знаю, какое государство,
современное или древнее, могло бы считаться выше ее: столько бы достигла она
в военном деле и в мирных трудах. Ведь известно, что не успела она изгнать
своих гибеллинов в таком количестве, что они заполнили всю Тоскану и
Ломбардию, как во время войны с Ареццо и за год до Кампальдино гвельфы в
полном согласии с неподвергшимися изгнанию могли набрать во Флоренции тысячу
двести тяжеловооруженных воинов и двенадцать тысяч пехотинцев. А позже, в
войне против Филиппо Висконти, герцога Миланского, когда флорентийцам в те-
203
чение пяти лет пришлось действовать не оружием (которого у них тогда не
было), а расходовать средства, они истратили три с половиной миллиона
флоринов; по окончании же войны, недовольные условиями мира и желая показать
мощь своего города, они еще принялись осаждать Лукку.
Вот поэтому я и не понимаю, почему эти внутренние раздоры не достойны
быть изложенными подробно. Если же упоминавшихся славных писателей
удерживало опасение нанести ущерб памяти тех, о ком им пришлось бы говорить,
то они в этом ошибались и только показали, как мало знают они людское
честолюбие, неизменное стремление людей к тому, чтобы имена их предков и их
собственные не исчезали из памяти потомства. Не пожелали они и вспомнить,
что многие, кому не довелось прославиться каким-либо достойным деянием,
старались добиться известности делами бесчестными. Не рассудили они также,
что деяния, сами по себе имеющие некое величие, - как, скажем, все дела
государственные и политические, - как бы их ни вели, к какому бы исходу они
ни приводили, всегда, по-видимому, приносят совершающим их больше чести, чем
поношения.
Поразмыслив обо всем этом, я переменил мнение и решил начать свою
историю от начала нашего города. Но отнюдь не имея намерения вторгаться в
чужую область, я буду обстоятельно описывать лишь внутренние дела нашего
города вплоть до 1434 года, о внешних же событиях буду упоминать лишь
постольку, поскольку это окажется необходимым для разумения внутренних. В
описании же последующих после 1434 года лет начну подробно излагать и то, и
другое. А для того чтобы в этой истории были понятнее все эпохи, которых она
касается, я, прежде чем говорить о Флоренции, расскажу о том, каким образом
Италия попала под власть тех, кто ею тогда правил.
Все эти первоначальные сведения как об Италии вообще, так и о Флоренции
займут первые четыре книги. В первой будут кратко изложены все события,
происходившие в Италии после падения Римской империи и до 1434 года. Вторая
охватит время от начала Флоренции до войны с папой после изгнания герцога
Афинского. Третья завершится 1414 годом - смертью короля Неаполитанского
Владислава. В четвертой мы дойдем до 1434 года и начиная с этого времени
будем подробно описывать все, что происходило во Флоренции и за ее пределами
вплоть до наших дней.
КНИГА ПЕРВАЯ
I
Народы, живущие севернее Рейна и Дуная, в областях плодородных и со
здоровым климатом, зачастую размножаются так быстро, что избыточному
населению приходится покидать родные места и искать себе новые обиталища.
Когда какая-нибудь такая область хочет избавиться от чрезмерного количества
людей, все ее жители разделяются на три группы так, чтобы каждая состояла из
равного числа знатных и незнатных, имущих и неимущих. Затем группа, на
которую падет жребий, отправляется искать счастливой доли в иных местах, а
две другие, избавившись от избыточного населения, продолжают пользоваться
наследием своих предков. Именно эти племена и разрушили Римскую империю, что
было облегчено им самими же императорами, которые покинули Рим, свою древнюю
столицу, и перебрались в Константинополь, тем самым ослабив западную часть
империи: теперь они уделяли ей меньше внимания и тем самым предоставили ее
на разграбление как своим подчиненным, так и своим врагам. И поистине, для
того, чтобы разрушить такую великую империю, основанную на крови столь
доблестных людей, потребна была немалая низость правителей, немалое
вероломство подчиненных, немалые сила и упорство внешних захватчиков; таким
образом, погубил ее не один какой-либо народ, но объединенные силы
нескольких народов.
Первыми выступившими из этих северных стран против империи после
кимвров, побежденных Марием, римским гражданином, были вестготы - имя это и
на их языке, и на нашем означает "готы западные". После ряда стычек вдоль
границ империи они с разрешения императоров на длительное время обосновались
на Дунае и хотя
205
по разным причинам и в разное время совершали набеги на римские
провинции, их все же постоянно сдерживала мощь императорской власти.
Последним, одержавшим над ними славную победу, был Феодосий: он настолько
подчинил их себе, что они не стали выбирать себе короля, но, вполне
удовлетворенные сделанными им пожалованьями, жили под его властью и
сражались под его знаменами. Со смертью же Феодосия его сыновья Аркадий и
Гонорий унаследовали государство отца, не унаследовав, однако, его доблестей
и счастливой судьбы, а с переменой государя переменилось и время. Феодосии
поставил во главе каждой из трех частей империи трех управителей - на
Востоке Руфина, на Западе Стилихона, а в Африке Гильдона. После кончины
государя все трое задумали не просто управлять своими областями, а добиться
в них полной самостоятельности. Гильдон и Руфин погибли, едва начав
осуществлять свой замысел, а Стилихон сумел скрыть свои намерения: с одной
стороны, он старался завоевать доверие новых императоров, а с другой -
внести такую смуту в управление государством, чтобы ему затем стало легче
завладеть им. Для того чтобы восстановить вестготов против императоров, он
посоветовал прекратить выплату им условленного жалованья. А так как этих
врагов ему показалось недостаточно для того, чтобы вызвать в империи смуту,
он стал побуждать бургундов, франков, вандалов и аланов (также северные
народы, двинувшиеся на завоевание новых земель) к нападению на римские
провинции. Лишившись положенной дани и стремясь покрепче отомстить за обиду,
вестготы избрали своим королем Алариха, напали на империю и после целого
ряда событий вторглись в Италию, где захватили и разграбили Рим. Одержав эту
победу, Аларих умер, а наследник его Атаульф взял себе в жены Плацидию,
сестру императоров, и, вступив с ними в родство, согласился прийти на помощь
Галлии и Испании, которые по вышесказанной причине подверглись нападению со
стороны вандалов, бургундов, аланов и франков.
В конце концов вандалы, занявшие ту часть Испании, что звалась Бетикой,
будучи не в состоянии отразить удары вестготов, были призваны правителем
Африки Бонифацием занять эту провинцию, охотно согласились на это, а
Бонифаций был доволен этой поддержкой, ибо, восстав против императора, он
опасался расплаты за свое преступление. Так под водительством своего короля
Гензериха вандалы обосновались в Африке.
206
К тому времени императором стал сын Аркадия Феодосий. Он так мало
заботился о делах Запада, что все эти зарейнские народы вознамерились прочно
утвердиться на захваченных землях.
II
Таким образом, вандалы стали хозяйничать в Африке, аланы и вестготы в
Испании, а франки и бургунды не только захватили Галлию, но дали и свое имя
занятым ими областям, которые стали называться Францией и Бургундией. Все
эти успехи побудили другие народы принять участие в разделе империи. Гунны,
тоже кочевая народность, захватили Паннонию, провинцию по ту сторону Дуная,
которая, приняв теперь имя этих гуннов, получила название Хунгарии. К бедам
этим добавилась еще одна: император, теснимый с разных сторон, пытался
уменьшить количество своих врагов и стал заключать соглашения то с франками,
то с вандалами, а это лишь усиливало власть и влияние варваров и ослабляло
империю.
Остров Британия, что ныне именуется Англией, тоже не избежал этих
бедствий. Напуганные варварами, занявшими Францию, не видя никакой возможной
защиты со стороны императора, бритты призвали на помощь англов, одно из
германских племен. Англы, предводительствуемые своим королем Вортигерном,
охотно откликнулись и сперва защищали бриттов, а потом изгнали их с острова,
утвердились там, и стал он по имени их называться Англией. Но первоначальные
жители этой страны, лишившись родины, сами вынуждены оказались разбойничать
и хоть и не сумели защитить свою собственную страну, решили завладеть чужой.
Со своими семьями переплыли они через море, заняли прилегавшие к нему земли
и по своему имени назвали их Бретанью.
III
Гунны, захватившие, как мы уже говорили, Паннонию, соединились с
другими народами - гепидами, герулами, турингами и остготами (так именуются
на их языке готы восточные) и двинулись на поиски новых земель. Захватить
Францию им не удалось, так как ее обороняли другие варвары, поэтому они
вторглись в Италию под водительством своего короля Аттилы, который незадолго
до
207
того умертвил своего брата Бледу, чтобы не делить с ним власти. Это
сделало его всемогущим, а Андарих, король гепидов, и Веламир, король
остготов, превратились в его данников. Вторгшись в Италию, Аттила принялся
осаждать Аквилею. Хотя ничто другое ему не препятствовало, осада заняла два
года, и в течение этого времени он опустошил всю прилегавшую местность и
рассеял всех ее жителей. Отсюда, как мы еще будем говорить, пошло начало
Венеции. После взятия и разрушения Аквилеи и многих других городов он
устремился на Рим, но от разгрома его воздержался, вняв мольбам папы, к
которому он возымел такое почтение, что даже ушел из Италии в Австрию, где и
скончался. После его смерти Веламир, король остготов, и вожди прочих народов
подняли восстание против его сыновей, Генриха и Уриха, и одного убили, а
другого принудили убраться вместе с его гуннами за Дунай и возвратиться к
себе на родину. Остготы и гепиды обосновались в Паннонии, а герулы и туринги
- на противоположном берегу Дуная.
Когда Аттила удалился из Италии, западный император Валентиниан решил
восстановить страну, а дабы легче ему было оборонять ее от варваров, он
перенес столицу из Рима в Равенну.
Бедствия, обрушившиеся на Западную империю, явились причиной того, что
император, пребывавший в Константинополе, часто передавал власть на Западе
другим лицам, считая ее делом дорогостоящим и опасным. Часто также безо
всякого его соизволения римляне, видя себя брошенными на произвол судьбы,
сами выбирали себе императора, а то и какой-нибудь узурпатор захватывал
власть в империи. Так, например, после смерти Валентиниана престол занимал
некоторое время Максим, римлянин, заставивший Евдокию, супругу покойного
императора, стать теперь его женой. Та происходила из императорского рода и
брак с простым гражданином считала для себя позором. В жажде мести за
поругание она тайно призвала в Италию Гензериха, короля вандалов и правителя
Африки, расписав ему, как легко и как выгодно будет ему завладеть Римом.
Вандал, соблазненный добычей, явился, нашел Рим оставленным на произвол
судьбы, разграбил его и оставался там две недели. Затем он захватил и
разграбил еще другие итальянские земли, после чего он и войско его,
отягощенные огромной добычей, отправились обратно в Африку. Вследствие
кончины Максима римля-
208
не, возвратившись в свой город, провозгласили императором римского
гражданина Авита. Затем последовало еще очень много различных событий,
сменилось много императоров и наконец константинопольский престол достался
Зенону, а римский - Оресту и сыну его Августулу, захватившим власть
благодаря хитрости. Пока они намеревались силой удерживать ее, герулы и
туринги, обосновавшиеся, как я сказал, после смерти Аттилы на берегу Дуная,
объединились под руководством своего полководца Одоакра и вторглись в
Италию.
Покинутые ими места были тотчас же заняты лангобардами, тоже северным
народом, под водительством их короля Кодога, каковые, о чем будет сказано в
свое время, явились последним бичом Италии. Одоакр, вторгшись в Италию,
победил и умертвил Ореста недалеко от Павии, а Августул бежал. После победы
Одоакр принял титул не императора, а короля Римского, дабы в Риме
переменилась не только власть, а и само название ее. Он был первым из вождей
народов, кочевавших тогда по римскому миру, который решил прочно
обосноваться в Италии. Ибо все другие, то ли из страха, что им не удержаться
в Риме, так как восточный император легко мог оказать Одоакру помощь, то ли
по какой другой тайной причине, всегда только предавали его разграблению, а
селились в какой-нибудь иной стране.
IV
В то время прежняя Римская империя подчинялась следующим государям:
Зенон, царствовавший в Константинополе, повелевал всей Восточной империей;
остготы владели Мезией и Паннонией; вестготы, свевы и аланы - Гасконью и
Испанией; вандалы - Африкой; франки и бургунды - Францией; герулы и туринги
- Италией. Королем остготов стал к тому времени Теодорих, племянник
Веламира. Будучи связан дружбой с Зеноном, императором Востока, он написал
ему, что его остготы, превосходящие воинской доблестью все другие народы,
владеют гораздо меньшим достоянием и считают это несправедливым; что ему уже
невозможно удерживать их в пределах Паннонии, и, таким образом, видя, что
придется разрешить им взяться за оружие и искать новых земель, он решил
сообщить об этом императору, чтобы тот предупредил их намерения, уступив им
какие-либо земли, где существование для них было бы и более почетным, и
более легким.
209
И вот Зенон, отчасти из страха перед остготами, отчасти желая изгнать
Одоакра из Италии, предоставил Теодо-риху право выступить против Одоакра и
завладеть Италией. Тот немедленно выступил из Паннонии, оставив там
дружественных ему гепидов, явился в Италию, умертвил Одоакра и его сына,
принял по его примеру титул короля Италии и местопребыванием своим избрал
Равенну, по причинам, которые побудили еще Валентиниана сделать то же самое.
И в военных и в мирных делах Теодорих показал себя человеком
незауряднейшим: в боевых столкновениях он неизменно одерживал победу, в
мирное время осыпал благодеяниями свои города и народы. Он расселил остготов
на завоеванных землях, оставив им их вождей, чтобы те предводительствовали
ими в походах и управляли в мирной жизни. Он расширил пределы Равенны,
восстановил разрушенное в Риме и вернул римлянам все их привилегии за
исключением военных. Всех варварских королей, поделивших между собою
владения Римской империи, он держал в их границах, - одной силой своего
авторитета, не прибегая к оружию. Между северным берегом Адриатики и Альпами
он настроил земляных укреплений и замков, дабы легче было препятствовать
вторжениям в Италию новых варварских орд. И если бы столь многочисленные
заслуги не были к концу его жизни омрачены проявлениями жестокости в
отношении тех, кого он подозревал в заговорах против своей власти, как
например умерщвлением Симмаха и Боэция, людей святой жизни, память его во
всех отношениях достойна была бы величайшего почета. Ибо храбрость его и
великодушие не только Рим и Италию, но и другие области Западной Римской
империи избавили от непрерывных ударов, наносимых постоянными нашествиями,
подняли их, вернули им достаточно сносное существование.
V
И действительно, если на Италию и другие провинции, ставшие жертвой
разбушевавшихся варваров, обрушились жестокие беды, то произошло это
преимущественно за время от Аркадия и Гонория до Теодориха. Если
поразмыслить о том, сколько ущерба наносит любой рес-
250
публике или королевству перемена государя или основ управления, даже
когда они вызваны не внешними потрясениями, а хотя бы только гражданскими
раздорами, если иметь в виду, что такие пусть и незначительные перемены
могут погубить даже самую могущественную республику или королевство, - легко
можно представить себе, какие страдания выпали на долю Италии и других
римских провинций, где менялись не только государи или правительства, но
законы, обычаи, самый образ жизни, религия, язык, одежда, имена. Ведь даже
не всех этих бедствий, а каждого в отдельности достаточно, чтобы ужаснуть
воображение самого сильного духом человека. Что же происходит, когда
приходится видеть их и переживать! Все это приводило и к разрушению, и к
возникновению и росту многих городов. Разрушены были Аквилея, Луни, Кьюзи,
Пополония, Фьезоле и многие другие. Заново возникли Венеция, Сиена, Феррара,
Аквила и прочие поселения и замки, которые я ради краткости изложения
перечислять не стану. Из небольших превратились в крупные Флоренция, Генуя,
Пиза, Милан, Неаполь и Болонья. К этому надо добавить разрушение и
восстановление Рима и других то разрушавшихся, то возрождавшихся городов.
Из всех этих разрушений, из пришествия новых народов возникают новые
языки, как показывают те, на которых стали говорить во Франции, Испании,
Италии: смешение родных языков варварских племен с языками Древнего Рима
породило новые способы изъясняться. Кроме того, изменились наименования не
только областей, но также озер, рек, морей и людей. Ибо Франция, Италия,
Испания полны теперь новых имен, весьма отличающихся от прежних: так,
например, По, Гарда, острова Архипелага, чтобы не упоминать многих других,
носят теперь новые названия, представляющие собой сильнейшие искажения
старых. Людей теперь именуют не Цезарь или Помпей, а Пьетро, Джованни и
Маттео. Но из всех этих перемен самой важной была перемена религии, ибо
чудесам новой веры противостояла привычка к старой и от их столкновения
возникали среди людей смута и пагубный раздор. Если бы религия христианская
являла собой единство, то и неустройства оказалось бы меньше; но вражда
между церквами греческой, римской, равеннской, а также между еретическими
сектами и католиками многоразличным образом удручала мир. Свидетельство
этому - Африка, пострадавшая гораздо больше от приверженности ван-
211
далов к арианской ереси, чем от их врожденной жадности и свирепости.
Люди, живя среди стольких бедствий, во взоре своем отражали смертную тоску
своих душ, ибо, помимо всех горестей, которые им приходилось переносить,
очень и очень многие не имели возможности прибегнуть к помощи Божией,
надеждой на которую живут все несчастные: ведь по большей части они не знали
толком, к какому Богу обращаться, и потому безо всякой защиты и надежды
жалостно погибали.
VI
Вот почему Теодорих справедливо заслуживает похвалы - ведь он первый
положил предел столь многим несчастиям. За тридцать восемь лет своего
царствования в Италии он так возвеличил ее, что исчезли даже следы войн и
смут. Но по смерти Теодориха власть перешла к Аталариху, сыну его дочери
Амаласунты, и в скором времени неутоленная еще злая судьба вновь погрузила
страну в те же бедствия. Ибо Аталарих скончался вскоре после своего деда,
престол перешел к его матери, а с ней изменнически поступил Теодат, которого
она приблизила к себе, чтобы иметь в нем помощника по управлению
государством. Он умертвил ее, завладел королевским троном, но остготы
возненавидели его за это преступление. Тогда император Юстиниан возгорелся
надеждой на изгнание их из Италии. Во главе этого предприятия поставил он
Велизария, только что изгнавшего вандалов из Африки и вернувшего эту
провинцию империи. Велизарий завладел Сицилией и, перебравшись оттуда в
Италию, занял Неаполь и Рим. Тогда готы предали смерти своего короля
Теодата, считая его ответственным за бедствие, и избрали на его место
Витигеса, который после нескольких незначительных стычек был осажден
Велизарием в Равенне и взят в плен. Но не успел Велизарий завершить победу,
как Юстиниан отозвал его, а вместо него назначил Иоанна и Виталия, ни в
малейшей мере не обладавших его доблестью и благородством. Готы ободрились и
королем избрали Гильдобальда, правителя Вероны, однако тот был вскоре убит,
и королевская власть досталась Тотиле, который разбил войска императора,
занял Тоскану и Неаполь, так что за императорскими полководцами осталась
лишь последняя из областей, отвоеванных Велизарием. Тогда император почел
необходимым вернуть Велизария в Италию; однако, явившись туда с
недостаточными вооруженными силами, этот полководец не только не достиг
новой славы, но утратил и ту, что выпала ему за первоначальные его деяния.
212
Действительно, пока Велизарий со своим войском находился еще в Остии,
Тотила на глазах у него захватил Рим и, видя, что ему не удастся ни удержать
город, ни безопасно отступить, в значительной части разрушил его, изгнал
всех жителей, забрал с собой сенаторов и, не раздумывая о противнике, повел
свое войско в Калабрию, навстречу тем вооруженным силам, которые прибывали
из Греции в помощь Велизарию. Последний, видя Рим брошенным на произвол
судьбы, задумал дело весьма достойное: он занял развалины Рима, восстановил
со всей возможной поспешностью его стены и вновь созвал под их защиту
прежних обитателей. Однако в благородном этом начинании ему не повезло.
Юстиниана в то время теснили парфяне, он опять отозвал Велизария, который,
повинуясь приказу своего повелителя, оставил Италию на милость Тотилы, вновь
занявшего Рим. На этот раз Тотила, однако, не обошелся с ним так жестоко,
как прежде: напротив, склоняясь на мольбы святого Бенедикта, весьма тогда
почитавшегося всеми за свою святость, он даже решил восстановить вечный
город.
Тем временем Юстиниан заключил с парфянами мир и уже задумал было
послать новые войска на освобождение Италии, как ему воспрепятствовали в
этом славяне, новые пришедшие с севера племена, которые переправились через
Дунай и напали на Иллирию и Фракию, так что Тотиле удалось завладеть почти
всей Италией. Под конец Юстиниан одолел славян и послал в Италию войско под
командованием евнуха Нарсеса, полководца весьма одаренного, который,
высадившись в Италии, разбил и умертвил Тотилу. Остатки готов, рассеявшихся
после этого разгрома, заперлись в Павии и провозгласили королем Тейю. Нарсес
же, одержав победу, взял Рим и под конец, в битве при Ночере, разбил Тейю и
умертвил его. После этой победы в Италии уже не слыхали имени готов,
господствовавших в ней семьдесят лет от Теодориха до Тейи.
VII
Но не успела Италия избавиться от власти готов, как Юстиниан скончался,
а его сын и преемник Юстин по наущению супруги своей Софии отозвал Нарсеса и
вмес-
213
то него послал в Италию Лонгина. Тот последовал примеру своих
предшественников и местопребыванием своим избрал Равенну, а кроме того,
установил в Италии новый порядок управления: не назначая, как это делали
готы, правителей целых областей, он каждому городу, каждой более или менее
значительной местности дал отдельных начальников, названных герцогами. При
этом порядке Рим не получил никакого преимущества. До этого времени
оставались хотя бы названия консулов и сената, теперь они были упразднены, и
Римом управлял герцог, ежегодно назначавшийся из Равенны, и Рим стал просто
Римским герцогством. Равеннский же наместник императора, управлявший всей
Италией, получил название экзарха. Такое разделение ускорило и окончательную
гибель Италии, и ее захват лангобардами.
VIII
Нарсес был до крайности возмущен тем, что император отнял у него
управление провинцией, освобожденной его доблестью и кровью. К тому же и
София не удовольствовалась одним оскорблением - лишением власти, - а
добавила к этому издевательские слова: она, мол, заставит его прясть, как
других евнухов. И вот вконец разъяренный Нарсес подбил Альбоина, короля
лангобардов, правившего тогда в Паннонии, на захват Италии.
Как было уже сказано, лангобарды заняли области вдоль Дуная,
оставленные герулами и турингами, когда тех повел на Италию их король
Одоакр. Там они и оставались, пока королем у них стал Альбоин, человек
свирепый и дерзновенный. Под его водительством они перешли Дунай, напали на
Гунимунда, короля гепидов, владевшего Паннонией, и победили его. Среди
захваченных ими пленных была дочь короля Розамунда. Альбоин взял ее в жены и
стал владыкой Паннонии. И такова была присущая ему свирепость, что он велел
сделать из черепа Гунимунда чашу, и пил из нее в память о своей победе.
Призванный в Италию Нарсесом, с которым у него завелась дружба со
времен готской войны, он предоставил Паннонию гуннам, возвратившимся, как мы
уже говорили, после смерти Аттилы к себе на родину. Затем он проник в
Италию, убедился, что она раздроблена на мелкие части, и одним ударом
завладел Павией, Миланом, Вероной, всей Тосканой, а также большей частью
Фламинии,
214
называемой ныне Романьей. Столь многочисленные и быстрые успехи,
казалось, предвещали ему захват всей Италии. На радостях он устроил в Вероне
пир и, не без воздействия винных паров, приказал наполнить вином череп
Гунимунда и поднести его Розамунде, которая принимала участие в пиршестве,
сидя напротив него. При этом он сказал нарочито громко, так, чтобы королева
слышала, что пускай-де на радостях она выпьет вместе со своим отцом. Слова
эти были ей как острый нож в сердце, и Розамунда вознамерилась отомстить.
Она знала, что некий благородный лангобард по имени Алмахильд, юноша до
ярости храбрый, влюблен в одну из ее женщин, и сговорилась с этой женщиной
устроить так, чтобы он провел ночь с ней, королевой, вместо своей
возлюбленной. Та указала ему, куда он должен прийти на свидание, и он улегся
в темном покое с Розамундой, думая, что имеет дело с ее прислужницей. После
того как все совершилось. Розамунда открылась ему и поставила его перед
выбором: либо он умертвит Альбоина и завладеет навсегда и престолом, и ею,
либо будет казнен Альбоином, как осквернитель королевского ложа. Алмахильд
согласился убить Альбоина, но, содеяв это убийство, они увидели, что троном
им не завладеть, и к тому же стали опасаться, как бы с ними не расправились
лангобарды, которые Альбоина любили. Поэтому, захватив с собой все
королевские сокровища, они бежали в Равенну к Лонгину, где и были с честью
приняты им.
Пока происходили все эти события, император Юстин скончался, и
преемником его стал Тиберий, который до того завяз в войне с парфянами, что
не в состоянии был оказать какую-либо помощь Италии. Тут Лонгин решил, что
наступило для него удобное время сделаться с помощью Розамунды и ее золота
королем лангобардов и всей Италии. Он поделился этим замыслом с Розамундой и
уговорил ее умертвить Алмахильда, а его, Лонгина, взять в мужья. Она
согласилась, и вот, когда Алмахильд после бани захотел пить, она поднесла
ему заранее приготовленный кубок с отравленным вином. Выпив едва половину
кубка, он внезапно ощутил, что ему разрывает внутренности, понял, в чем
дело, и принудил Розамунду проглотить остаток яда. Так, вскорости, оба они
умерли, и Лонгин потерял надежду стать королем.
215
Между тем лангобарды собрались в Павии, которая стала столицей их
королевства, и провозгласили королем Клефа. Он отстроил заново Имолу,
разрушенную Нарсесом, захватил Римини и почти всю страну до самого Рима, но
в разгар этих побед скончался. Этот Клеф проявлял не только к чужакам, но и
к своим лангобардам такую жестокость, что они возымели отвращение к
королевской власти и решили не ставить над собой королей, а избрать тридцать
герцогов и вручить им управление страной. Такое решение явилось причиной
того, что лангобарды так никогда и не заняли всей Италии: их владычество
простиралось не далее Беневента, а Рим, Равенна, Кремона, Мантуя, Падуя,
Монселиче, Парма, Болонья, Фаенца, Форли, Чезена частью смогли долгое время
обороняться от них, частью же так никогда и не были ими заняты. Ибо
отсутствие королевской власти ослабило готовность лангобардов к войне, когда
же они опять стали выбирать королей, то, раз отведав свободы, стали уже не
столь послушны и более склонны к внутренним раздорам. Из-за этого сперва
замедлились их успехи, а затем они вообще потеряли Италию. Благодаря тому
что лангобарды оказались в таком положении, римляне и Лонгин смогли прийти с
ними к соглашению, по которому военные действия прекращались и за каждой из
сторон сохранялось то, чем она владела.
IX
К тому времени политическая власть римских пап стала значительно
сильнее, чем ранее. Первые преемники святого Петра за святость своей жизни и
творимые ими чудеса были столь почитаемы людьми и так распространилось
христианство благодаря их примеру, что и государи вынуждены были примыкать к
нему, дабы прекратить смуту, царившую в мире. Вследствие того что император,
приняв христианскую веру, перенес престол свой в Константинополь, империя
римская гораздо скорее пришла в упадок, но зато римская церковь значительно
усилилась. Однако же до вторжения лангобардов вся Италия находилась в
подчинении императоров или королей и папы не обладали тогда иной властью,
чем та, которую приносило им всеобщее уважение к их жизни и учению. Во всем
прочем они сами подчинялись императорам и королям, которые порой предавали
их смерти, а порой поручали им управление государством. Но больше всего
содействовал усилению их влияния на итальянские дела король готов
216
Теодорих, когда он перенес свою столицу в Равенну. Рим остался без
государя, а римляне ради безопасности своей вынуждены были все в большей
степени идти под защиту папы. Все же власть эта тогда еще не слишком
увеличилась: римская церковь добилась лишь одного - за ней, а не за
равеннской осталось первое место. Но приход лангобардов и раздробление
Италии сделали папу более смелым: он оказался как бы главой Рима,
константинопольский император и лангобарды проявляли к нему уважение, и
таким образом через его посредство римляне могли вступать в переговоры и с
лангобардами и с Лонгином не как подданные, а как равные. Так папы
оставались друзьями то византийцев, то лангобардов, и их значение от этого
лишь увеличивалось.
Именно в это время, в правление императора Ираклия, начался упадок
Восточной империи. Славянские племена, о которых мы уже упоминали, снова
напали на Иллирию и, захватив ее, дали ей и свое имя - Словения. Другие же
области этой империи подверглись нападению сперва персов, затем арабов,
вышедших из пределов Аравии под водительством Мухаммеда, и, наконец, турок.
Империя потеряла Сирию, Африку, Египет, и, видя ее бессилие, папа уже не мог
обращаться к ней за помощью. С другой стороны, мощь лангобардов все
нарастала, папе надо было искать новых союзников, и он прибег к помощи
франков и их королей. Таким образом все войны, которые в то время варвары
вели в Италии, были в значительной мере вызваны римскими первосвященниками,
и все варвары, нашествиям коих она подвергалась, бывали почти всегда ими же
и призваны. Так же ведут себя они и поныне, и именно из-за этого Италия
остается раздробленной и бессильной. Вот почему, повествуя о событиях,
происходивших с того времени и до наших дней, мы уже станем говорить не об
упадке империи, окончательно поверженной, а об усилении власти римских
первосвященников и прочих государей, которые управляли Италией до вторжения
Карла VIII. Мы увидим, как папы, сперва прибегая лишь к силе церковных
отлучений, затем к отлучениям и оружию одновременно, в сочетании с
индульгенциями, стали грозными и благоговейно чтимыми, а затем из-за дурного
использования и того, и другого оружия силу первого свели на нет, а в
отношении второго оказались на милости тех, к кому обращались за помощью.
217
Однако пора вернуться к нашему повествованию. Когда на папский престол
вступил Григорий III, а налангобардский - король Айстульф, последний в
нарушение заключенных договоров занял Равенну и повел войну против папы. По
названным уже причинам Григорий, не полагаясь на константинопольского
императора из-за его слабости и не доверяя слову лангобардов, столь часто
ими нарушавшемуся, стал искать помощи во Франкском королевстве у Пипина II,
который из герцога Австразии и Брабанта превратился во франкского короля
благодаря не столько своим достоинствам, сколько заслугам своего отца Карла
Мартелла и своего деда Пипина. Это отец его Карл Мартелл, будучи правителем
королевства, разгромил арабов в памятной битве при Туре на берегу реки
Луары, уложив там не менее двухсот тысяч врагов. Так сын Мартелла Пипин и
стал по заслугам отца правителем этого королевства. Папа Григорий, как мы
уже сказали, послал к нему за помощью против лангобардов. Пипин обещал эту
помощь, но сообщил папе, что сперва хотел бы лично свидеться с ним и оказать
ему должные почести. Григорий отправился в королевство франков и проехал
через владения своих врагов лангобардов, и при этом никто не чинил ему
никаких препятствий из-за уважения к религии. В королевстве франков король
осыпал Григория всевозможными почестями и направил в Италию свои войска,
которые осадили лангобардов в Павии. Айстульф вынужден был просить мира, и
франки пошли на переговоры с ним по просьбе папы, который не домогался
смерти своего врага, - он хотел, чтобы тот жил, приняв, однако, крещение. По
заключенному с франками договору Айстульф обязывался вернуть папе все
захваченные у него земли, но как только франкские войска вернулись на
родину, он нарушил договор. Папа вновь обратился за помощью к Пипину,
который вторично послал в Италию войско, разбил лангобардов, взял Равенну и
вопреки воле византийского императора отдал ее папе вместе со всеми
владениями, подчиненными экзархату, добавив к этому еще Урбино и Марку.
Во время передачи этих земель Аистульф умер, и лангобард Дезидерий,
который был правителем Тосканы, взялся за оружие с целью завладеть троном и
стал просить поддержки у папы, обещая ему свою дружбу. Папа внял
218
его просьбе и тем самым вынудил других государей уступить. Поначалу
Дезидерий оставался верен своему слову и продолжал передавать папе города,
уступленные по договоренности с Пипином. В Равенну больше не являлись
константинопольские экзархи, она управлялась по воле римского
первосвященника.
XI
Вскоре скончался Пипин, и королем стал сын его Карл, тот самый, который
по величию деяний своих получил прозвание Великого. На папский же престол
вступил Феодор I, который рассорился с Дезидерием, вследствие чего тот
принялся осаждать Рим. Тогда папа обратился за помощью к Карлу, который
перешел через Альпы, осадил в свою очередь Дезидерия в Павии, взял его с
сыновьями в плен и отослал их во франкское королевство. Затем он отправился
в Рим посетить папу и там объявил, что римский первосвященник, как наместник
Божий на земле, не может быть судим судом человеческим; папа же и римский
народ провозгласили Карла императором. Таким образом, Рим снова получил
императора на Западе, но теперь уже не папа нуждался, как раньше, в помощи
императоров, а императору требовалась поддержка папы в избрании. По мере
того как императорская власть утрачивала свои прерогативы, они переходили к
церкви, и благодаря этому с каждым днем усиливалась ее власть над светскими
государями.
Лангобарды находились в Италии уже двести тридцать два года и от
коренного населения отличались только именем. В понтификат Льва III Карл
решил навести в Италии полный порядок и дал свое согласие на то, чтобы они
поселились в области, где водворились с самого начала, и чтобы область эта
по имени их называлась Ломбардией. Для того же, чтобы они чтили римское имя,
он повелел, чтобы пограничная с ними часть равеннского экзархата стала
называться Романьей. Кроме того, сына своего Пипина он провозгласил королем
Италии, с тем чтобы подвластны ему были все области до Беневента; прочие же
принадлежали византийскому императору, с которым Карл пришел к соглашению.
Между тем на папский престол вступил Пасхалий I, и вот приходские
священники римских церквей, чтобы приблизиться к папе и принимать участие в
избрании его,
219
порешили украсить свою власть громким титулом и стали называться
кардиналами. Они присвоили себе такие права, что теперь уже весьма редко
первосвященник избирался не из их среды, в особенности с тех пор, как им
удалось отстранить римский народ от выборов главы церкви. Так, после кончины
Пасхалия они избрали папой Евгения II из прихода Санта Сабина.
В Италии, когда она перешла под власть франков, частично изменились
форма и порядок управления, и потому что папская власть возобладала над
светской, и вследствие того, что франки установили в ней звания графов и
маркграфов, как до того равеннский экзарх Лонгин установил звание герцога.
Когда затем папой стал римлянин Оспорко, он счел необходимым изменить столь
неблагозвучное имя и переменил его на Сергия; с той поры и пошел в ход
обычай, по которому папы после избрания стали менять имя.
XII
Между тем император Карл скончался, оставив престол сыну своему
Людовику. После же смерти последнего среди сыновей его возникли такие
раздоры, что ко времени внуков франкский дом лишился империи, которая
перешла к германским правителям: первым германским императором стал Арнольф.
Из-за раздоров своих Каролинги потеряли не только империю, но и
Итальянское королевство; лангобарды вновь усилились и стали притеснять папу
и римлян. Не зная уж, к какому государю обращаться за помощью, папа вынужден
был провозгласить королем Италии Беренгария, герцога Фриульского.
События эти придали смелости гуннам, осевшим в Пан-нонии, напасть на
Италию, но, разбитые Беренгарием, они возвратились в Паннонию, или, вернее,
в Венгрию, как они теперь называли эту область. В Византии императором к
тому времени стал Роман, отнявший власть у Константина, которому сперва
служил как начальник его войска. Воспользовавшись сменой власти, Апулия и
Калабрия, входившие, как мы упоминали, в состав Восточной империи, восстали
против власти Романа, и, раздраженный этим, он разрешил сарацинам проникнуть
в эти области, которые и были ими заняты, после чего сарацины попытались
одним ударом захватить Рим. Однако римля-
220
не, видя, что Беренгарий занят обороной от гуннов, военачальником своим
сделали Альбериха, герцога Тосканского, и благодаря доблести его спасли Рим
от арабов, каковые, снявши осаду, поставили на горе Гаргано мощную крепость,
откуда господствовали над Апулией и Калабрией и совершали набеги на прочие
области Италии. Таким образом, Италия оказалась в плачевнейшем состоянии: со
стороны Альп ей угрожали гунны, со стороны Неаполя - сарацины, и горестное
это положение не улучшалось в течение царствования трех Беренгариев,
наследовавших один другому. Папа же и вся церковь переживали всевозможные
потрясения, не зная к кому обращаться за помощью, ибо государи западные
враждовали между собою, а восточные были совершенно бессильны. Сарацины
опустошили город Геную и все его побережье, но эти же бедствия возвысили
Пизу, куда стекались люди, изгнанные из своих родных мест. События эти
происходили около 931 года по христианскому летосчислению. Но когда на
императорский престол вступил герцог саксонский Отгон, сын Генриха и
Матильды, государь, славившийся своим разумением, папа Агапий обратился к
нему с призывом явиться в Италию и избавить ее от тирании Беренгариев.
XIII
В то время Италия разделена была следующим образом: Ломбардия
повиновалась Беренгарию III и сыну его Альберту; Тосканой и Романьей
управлял наместник западного императора; Апулия и Калабрия подчинялись
частью византийскому императору, частью сарацинам; в Риме знать ежегодно
выбирала двух консулов, которые и правили там по древнему обычаю, и при них
состоял еще префект в качестве судьи народа и, кроме того, совет из
двенадцати членов, которые ежегодно же назначали правителей в зависящие от
Рима города. Папы и в Риме, и во всей Италии имели большее или меньшее
влияние в зависимости от того, насколько сами пользовались благосклонностью
императоров или тех, кто в данное время был в этой стране сильнее всего.
Император Отгон явился в Италию, отнял королевство у Беренгариев,
властвовавших пятьдесят пять лет, возвратил римскому первосвященнику его
прежние полномочия. У государя этого были сын и внук, носившие, подобно ему,
имя Отгон, каковые
221
и царствовали после него один за другим. В царствование Отгона III
римляне изгнали из города папу Григория V, император тотчас же оказал ему
помощь и снова водворил в Рим; а папа, желая покарать римлян, отнял у них
право участия в венчании императора и передал право выбора его шести
германским властителям: трем духовным - епископам Майнцскому, Трирскому и
Кельнскому - и трем светским - герцогам Бранденбургскому, Пфальцскому и
Саксонскому. Все это произошло в 1002 году. После смерти Отгона III
германские князья избрали императором Генриха II, герцога Баварского,
который, процарствовав двенадцать лет, был в конце концов коронован папой
Стефаном VIII. Генрих и супруга его Симеонда прославились святостью своей
жизни, чему свидетельство - множество храмов Божиих, получивших от них
богатые даяния или даже ими воздвигнутых, как, например, церковь Сан Миньято
недалеко от Флоренции. Генрих II умер в 1024 году, ему наследовал Конрад
Швабский, а тому - Генрих III. Последний явился в Рим, где в церковных делах
царила смута, ибо избраны были сразу трое соперничавших между собой пап. Он
низложил всех троих и поддержал избрание на их место Климента II, каковой и
венчал его императорской короной.
XIV
Италией правили тогда частью сами магистраты, избранные населением
городов, частью государи, частью уполномоченные императора, главный из коих,
начальствовавший над всеми прочими, именовался канцлером. Из государей
наиболее могущественным был Готфрид, женатый на графине Матильде, дочери
Беатрисы, сестры Генриха II. Супруги эти владели Луккой, Пармой, Реджо,
Мантуей и всем тем, что ныне зовется Патримонием святого Петра.
Первосвященникам же римским приходилось вести беспрерывную борьбу с
честолюбивыми притязаниями римского народа, ибо народ, сперва использовав
папскую власть для того, чтобы избавиться от господства императоров,
установить свое господство в городе и распорядиться им согласно своей воле,
затем стал самым ярым врагом первосвященника, который терпел от народа
римского больше обид, чем от любого христианского государя. В то самое
время, когда угроза папского отлучения от церкви держала в страхе весь
христианский Запад,
222
народ римский упорствовал в неподчинении папе, и оба эти соперника
только и старались, чтобы урвать друг у друга власть и почет.
Тем временем на папском престоле оказался Николай II, и как Григорий V
отнял у римлян право участвовать в венчании императора, так Николай II лишил
их возможности участвовать в избрании папы, постановив, что отныне это будет
делом кардиналов. Этим он не удовольствовался, но, сговорившись с
государями, правившими теперь Калабрией и Апулией в силу обстоятельств, о
которых речь впереди, принудил всех должностных лиц, посланных римлянами
всюду, куда распространялась власть города Рима, присягнуть папскому
престолу, а кое-кого из них даже отрешил от должности.
XV
После смерти Николая II в церкви произошел раскол, ибо ломбардское
духовенство не пожелало подчиниться Александру II, избранному в Риме, и
сделало Кадала Пармского антипапой. Генрих же IV, которому ненавистно было
усиление папской власти, пытался убедить папу Александра отказаться от
тиары, а кардиналов - собраться в Германии для избрания нового
первосвященника. Так этот государь и оказался первым, которому пришлось
испытать на себе всю тяжесть духовной кары, ибо папа созвал в Риме собор и
на нем лишил Генриха императорского и королевского достоинства. Некоторые
народы Италии приняли сторону папы, другие сторону Генриха, - отсюда и пошло
разделение на гвельфов и гибеллинов, словно Италии суждено было, избавившись
от варварских вторжений, оставаться раздираемой внутренними смутами. Генрих,
отлученный от церкви, вынужден был по требованию своих подданных явиться в
Италию, чтобы разутым и коленопреклоненным молить папу о прощении, что и
произошло в 1080 году. Однако вскоре после того между папой и Генрихом опять
возникли раздоры. Генрих был снова отлучен от церкви и послал на Рим с
войском своего сына, тоже Генриха, который с помощью римлян, ненавидевших
папу, осадил его в римской цитадели. Однако Робер Гвискар двинулся из Апулии
на помощь папе, и Генрих, не дожидаясь его, удалился в Германию. Одни лишь
римляне упорствовали в сопротивлении, так что Робер разгромил город, снова
превратив Рим в развали-
223
ны, из коих его прежде подняли несколько пап. Поскольку от этого Робера
пошло начало королевства Неаполитанского, мне представляется нелишним
рассказать о его происхождении и деяниях.
XVI
Как уже было сказано выше, между наследниками Карла Великого возникли
раздоры, каковые и дали возможность новым северным народам, именуемым
норманнами, напасть на Францию и захватить в ней целую область, с тех пор и
названную по их имени Нормандией. Часть норманнов явилась в Италию ко
времени, когда в ней бесчинствовали Беренгарии, сарацины и гунны, и заняла
некоторые земли в Романье, доблестно выстояв среди всех этих войн. У одного
из норманнских государей Танкреда родилось несколько сыновей, из коих особо
выделялись Вильгельм по прозванию Железная Рука и Робер, называемый
Гвискаром. Когда власть перешла к Вильгельму, в Италии стало уже
поспокойнее, однако же сарацины еще занимали Сицилию и каждодневно совершали
набеги на итальянское побережье. Тогда Вильгельм сговорился с правителями
Капуи и Салерно, а также с Мелорхом, наместником византийского императора в
Апулии и Калабрии, напасть на Сицилию и по достижении победы разделить
захваченную добычу и земли между собой на четыре равные части. Предприятие
это увенчалось успехом, но Мелорх тайно вызвал из Византии войска и завладел
всем островом от имени императора, разделив только добычу. Вильгельм этим
был весьма недоволен, но, отложив мщение до более благоприятного времени,
покинул Сицилию вместе с правителями Салерно и Капуи. Едва они отделились от
него, возвратившись в свои владения, как он, вместо того чтобы вернуться в
Романью, устремился со своим войском в Апулию, внезапно завладел Мельфи и,
несмотря на противодействие императорских войск, вскоре подчинил себе почти
всю Апулию и Калабрию, где ко времени папы Николая II правил брат его Робер
Гвискар. Будучи не в состоянии договориться со своими племянниками о разделе
наследства, Робер затем обратился к посредничеству папы, на каковое папа с
охотою согласился, ибо рассчитывал найти в Робере опору как против
германских императоров, так и против дерзновенности римского народа. Расчеты
эти, как мы уже виде-
224
ли, оправдались, когда по просьбе Григория VII Робер отогнал Генриха от
Рима и усмирил римский народ. Роберу наследовали его сыновья, Рожер и
Вильгельм, присоединившие к владениям своим еще Неаполь и все земли между
Неаполем и Римом, а затем и Сицилию, властителем коей объявил себя Рожер.
Когда Вильгельм отправился в Константинополь свататься к дочери императора,
Рожер напал на брата и захватил все его владения. Возгордившись от всех этих
захватов, он сперва объявил себя королем Италии, но затем,
удовольствовавшись титулом короля Апулии и Сицилии, стал первым, давшим имя
и порядок этому королевству, которое до наших дней существует в прежних
своих границах, хотя род и племя властителей его менялись не однажды, ибо
когда угасла норманнская династия, власть перешла к немецкой, затем к
французской, после французской - к арагонской, а теперь Сицилией владеют
фламандцы.
XVII
Урбан II, вступив на папский престол, навлек на себя ненависть римлян.
Не считая себя в безопасности среди всех несогласий, раздиравших Италию, он
задумал некое весьма смелое предприятие. Он отправился в сопровождении
своего клира во Францию, собрал в Оверни массу народа и принялся
проповедовать против неверных. Он так воодушевил всех собравшихся, что они
постановили отправиться в Азию в поход на арабов, каковой вместе со всеми
последующими такими же походами стал именоваться крестовым, ибо все, кто в
него отправлялся, отмечались красным крестом на одежде своей и на оружии.
Вождями этого предприятия были Готфрид, Евстахий и Болдуин Бульонские, графы
Булони, и некий Петр Пустынник, пользовавшийся за мудрость свою и святость
великим уважением; многие народы и короли содействовали этому делу своей
казной, а значительное количество частных лиц шли в поход за свой счет безо
всякого вознаграждения. Такова была тогда сила религиозности в душах людей,
движимых примером своих начальников. Сперва предприятие это увенчалось
славным успехом: вся Азия, Сирия и часть Египта оказались во власти
христиан. Тогда и возник орден иерусалимских рыцарей, существующий и поныне
и владеющий островом Родосом, единственной твердыней против мусульман.
Основался также
225
орден храмовников, который через малое время весьма плохо кончил из-за
развращенности своих членов. Так в разное время совершилось множество разных
событий, прославивших и многие народы, и отдельных лиц. В крестовых походах
участвовали короли Франции, Англии, а из народов венецианцы, пизанцы и
генуэзцы заслужили в них немалую славу. Итак, эта борьба велась с переменным
успехом до времен мусульманского правителя Саладина. Его доблесть, а также
раздоры среди христиан лишили их в конце концов славы, приобретенной
вначале, и через девяносто лет были они изгнаны из всех тех мест, которые
так счастливо и с такой честью отвоевали.
XVIII
После смерти Урбана папой стал Пасхалий II, а императорский престол
получил Генрих IV, каковой явился в Рим, притворяясь другом папы, но затем
заключил папу со всем его клиром в темницу и согласился вернуть им свободу
лишь при условии, что он будет распоряжаться германской церковью по своему
усмотрению. В это время скончалась графиня Матильда, все свои владения
оставившая в наследство церкви. После же смерти Пасхалия II и Генриха IV
сменился ряд пап и императоров, пока папский престол не перешел к Александру
III, а императорский к Фридриху Швабскому, прозванному Барбароссой. И до
этого времени у пап были весьма трудные отношения и с римским народом, и с
императором, - при Барбароссе трудности еще увеличились. Фридрих был весьма
искусный полководец, но его преисполняла такая гордыня, что он даже думать
не хотел о возможности уступить папе. Однако после избрания своего он прибыл
в Рим для коронования, а затем мирно возвратился в Германию. Но недолго
находился он в подобном расположении духа, ибо вскоре вернулся в Италию,
чтобы подавить мятеж в некоторых областях Ломбардии. В это время случилось,
что кардинал Сан Клементе, по происхождению римлянин, поссорился с
Александром и был некоторыми из кардиналов избран папой. Александр
пожаловался на антипапу императору Фридриху, стоявшему лагерем у Кремы, и
император ответил: пускай и тот, и другой явятся к нему, а он уж рассудит -
кому быть папой. Такой ответ Александру не понравился, он видел, что
император склоняется на сторону антипапы, поэтому отлучил Барба-
226
россу от церкви, а сам бежал к Филиппу, королю Франции. Между тем
Фридрих, продолжая военные действия в Ломбардии, взял и разграбил Милан,
вследствие чего Верона, Падуя и Виченца объединились против общего врага. В
это время умер антипапа, и Фридрих поставил на его место Гвидо Кремонского.
Римляне же, приободрившись от отсутствия папы и затруднений, которые Фридрих
испытывал в Ломбардии, понемногу стали хозяйничать у себя в Риме и приводить
к покорности те области, которые обычно от них зависели. Жители Тускула не
пожелали подчиниться, и римский народ всем скопом двинулся на них. Однако им
оказал помощь Фридрих и совместно с ним тускуланцы так основательно
разгромили римское войско, что с тех пор Рим и перестал быть богатым
многонаселенным городом. Между тем папа Александр возвратился в Рим,
полагая, что может чувствовать себя в безопасности из-за ненависти римлян к
Фридриху и множества врагов, которые у императора имелись в Ломбардии.
Фридрих же, невзирая ни на что, начал осаду Рима, хотя Александр, не
дожидаясь его, бежал к Вильгельму, королю Апулии, оставшемуся единственным
наследником этого королевства после смерти Рожера. Фридриху пришлось из-за
чумы снять осаду и возвратиться в Германию.
Тогда объединившиеся против него ломбардцы, дабы иметь возможность
угрожать Павии и Тортоне, где находились императорские войска, построили
крепость, которая могла стать главной позицией в этой войне, и назвали ее
Алессандрией в честь папы и в поношение Фридриху. Умер также антипапа Гвидо,
а на его место избрали Иоанна из Фермо, который пребывал в Монтефьясконе под
защитой императорских войск.
XIX
Пока совершались эти события, папа Александр отправился в Тускул,
призванный населением этого города в надежде, что он защитит их от римлян.
Туда к нему явились посланцы короля английского Генриха, которым поручено
было заявить, что король никак не повинен в убиении блаженного Фомы,
епископа Кентерберийского (в чем его громко обвиняла молва), по каковой
причине папа послал в Англию двух кардиналов разобраться в этом деле. Хотя
они не смогли установить, что король был явно замешан в этом убийстве,
возмущенные гнусностью этого
227
преступления и тем, что король недостаточно почтил убитого, они
наложили на него эпитимью: король должен был собрать всех баронов
королевства и публично поклясться перед ними в своей непричастности; кроме
того, послать незамедлительно двести вооруженных людей в Иерусалим и
содержать их там в течение года, а также дать обет, что не позже как через
три года он сам отправится туда во главе самого сильного войска, которое
только сможет собрать: и, наконец, еще - отменить все то, что могло быть
предпринято в его правление для ограничения вольностей духовенства, и
позволить любому из своих подданных, кто бы он ни был, жаловаться на него в
Рим. На все это Генрих согласился: так могущественнейший государь подчинился
требованию, которое в наши дни сочло бы позорным признать любое частное
лицо.
А между тем, хотя папе покорствовали, таким образом, государи самых
отдаленных стран, он не мог заставить слушаться себя римлян настолько, что
они не соглашались, чтобы он пребывал в Риме, хотя он и обещал не
вмешиваться ни во что, кроме церковных дел. Так перед многими вещами
трепещешь в отдалении гораздо больше, чем вблизи!
Тем временем Фридрих возвратился в Италию. Пока он готовился к новой
войне с папой, все его прелаты и бароны заявили ему, что отрекутся от него,
если он не примирится с церковью. Так что он вынужден был преклонить перед
папой колени в Венеции, где между ними и был заключен мир. По договору папа
лишал императора какой бы то ни было власти над Римом, а своим союзником
объявил Вильгельма, короля Сицилии и Апулии. Фридрих же никак не мог
обойтись без войны, и потому он устремился в Азию, чтобы в борьбе с
Магометом насытить свое честолюбие, которое никак не могло найти
удовлетворения в борьбе с наместником Христовым. Но очутившись на берегах
реки, он так восхитился прозрачностью ее струй, что задумал в ней
искупаться, каковое легкомыслие стоило ему жизни. Так речные воды принесли
мусульманам больше пользы, чем папские отлучения христианам: те только
разжигали неистовство Фридриха, эти же с ним покончили.
228
XX
Со смертью Фридриха папе оставалось только одолеть упорную
несговорчивость римлян. После весьма длительных препирательств насчет
избрания консулов стороны согласились на том, что избирать консулов будет по
обычаю народ, но консулы смогут вступать в должность лишь после того, как
дадут клятву послушания церкви. Этот договор принудил антипапу Иоанна бежать
в Монте Альбано, где он вскоре и скончался.
К тому времени умер также Вильгельм, король Апулии, и папа вознамерился
завладеть этим королевством, благо единственным наследником Вильгельма
остался его побочный сын Танкред. Однако бароны не пожелали признать папу и
потребовали, чтобы Танкред стал королем. Папский престол занимал тогда
Целестин III. Желая вырвать королевство из рук Танкреда, он устроил так, что
императором стал Генрих, сын Фридриха, и при этом обещал ему королевство
Неаполитанское, с тем чтобы церкви были возвращены принадлежавшие ей
владения. Дабы облегчить дело, он извлек из монастыря уже немолодую дочь
Вильгельма Констанцию и выдал ее замуж за Генриха. Так основанное норманнами
королевство Неаполитанское перешло от них к немцам. Император Генрих,
приведя сперва в порядок дела в Германии, явился в Италию со своей супругой
Констанцией и четырехлетним сыном Фридрихом и без особого труда завладел
престолом, ибо Танкреда уже не было в живых, а после него оставался только
грудной младенец по имени Рожер. Спустя некоторое время Генрих умер в
Сицилии, и Неаполитанское королевство унаследовал Фридрих, а императором
благодаря содействию папы Иннокентия III избран был Оттон, герцог
Саксонский. Однако не успел Оттон венчаться императорской короной, как ко
всеобщему удивлению он объявился врагом папы, занял своими войсками Романью
и решил напасть на Неаполитанское королевство. За это папа отлучил его от
церкви, так что все от него отшатнулись, и императором избрали Фридриха,
короля Неаполитанского. Фридрих явился в Рим принять корону, однако папа
отказался короновать его, опасаясь его могущества и надеясь изгнать его из
Италии, как перед тем Оттона. Возмущенный Фридрих двинулся в Германию и,
успешно воюя против Оттона, победил его. Пока все это совершалось,
Иннокентий скончался. Он прославился многими блистательными делами и, кроме
всего прочего, учредил в Риме госпиталь Святого духа.
Преемником его стал Гонорий III, при коем основан был орден святого
Доминика, а также в 1218 году орден
229
святого Франциска. Этот папа короновал Фридриха, которому Иоанн,
потомок Балдуина, короля Иерусалимского, еще пребывавший в Азии с остатками
христиан, дал в жены одну из своих дочерей. В числе приданого оказался титул
короля Иерусалимского. Вот почему все короли неаполитанские именуются с тех
пор также иерусалимскими.
XXI
В Италии положение было такое: римляне перестали назначать консулов, а
вместо них соответственные полномочия передавали то одному, то нескольким
сенаторам; существовала по-прежнему Лига, которую составили против Фридриха
Барбароссы ломбардские города - Милан, Бреша, Мантуя, Виченца, Падуя и
Тревизо. За императора стояли Кремона, Бергамо, Парма, Реджо, Модена и
Тренто. Прочие города и замки Ломбардии, Романьи и Тревизской марки
склонялись то на одну, то на другую сторону в зависимости от обстоятельств.
Во времена Оттона III явился в Италию некий Эццелино и здесь у него родился
сын, от которого произошел другой Эццелино. Этот последний, будучи весьма
богатым и могущественным, сблизился с Фридрихом II, который, как уже сказано
было, стал врагом папы. С помощью и при содействии Эццелино Фридрих явился в
Италию, взял Верону и Мантую, разгромил Виченцу, занял Падую и разбил войско
союзных городов, а затем направился в Тоскану. Эццелино тем временем
подчинил всю Тревизскую марку. Однако он не смог взять Феррары, которую
обороняли Аццоне д'Эсте и папские войска в Ломбардии. Как только снята была
осада с Феррары, папа объявил ее ленным владением и отдал Аццоне д'Эсте, от
которого пошли государи, и поныне ею правящие.
Фридрих, стремясь поскорее завладеть Тосканой, остановился в Пизе и так
старался выяснить, кто за него, кто против, что посеял величайшую смуту,
которая оказалась гибельной для Италии, ибо повсюду стали распространяться
гвельфы и гибеллины: гвельфами называли себя сторонники церкви, гибеллинами
- сторонники императора. Названия эти впервые прозвучали в Пистойе. Оставив
Пизу, Фридрих стал нападать со всех сторон на владения церкви и опустошать
их. Папа, не видя иного выхода, объявил против него крестовый поход, как его
230
предшественники объявляли против неверных. Фридрих, чтобы не оказаться
оставленным сразу всеми своими сторонниками, как это произошло с Фридрихом
Барбароссой и другими его предками, принял на службу немалое количество
сарацин. Дабы покрепче привлечь их на свою сторону и вдобавок иметь в Италии
поддержку, не страшащуюся папских отлучений, он отдал им город Ночеру,
полагая, что они станут лучше и уверенней служить ему, имея здесь свое
прибежище.
XXII
На папский престол вступил Иннокентий IV. Страх его перед Фридрихом был
так велик, что он отправился в Геную, а затем во Францию, и в Лионе устроил
собор, на котором решил присутствовать и Фридрих. Помешало ему в этом
восстание в Парме. Пав духом от неуспешности своих действий, он отправился в
Тоскану, а оттуда в Сицилию, где и скончался. В Швабии у него остался сын
Конрад, а в Апулии незаконный отпрыск по имени Манфред, коего он сделал
герцогом Беневентским. Конрад явился в Неаполь принять власть, но там
скончался, а после него остался наследником малютка Конрадин, находившийся в
Германии. Манфред завладел королевством сперва как опекун Конрадина, а
затем, распустив слухи о его смерти, объявил себя королем против воли папы и
неаполитанцев, которых заставил признать себя силой.
Покуда в королевстве творились все эти дела, в Ломбардии происходили
смуты между гвельфами и гибеллинами. За первыми стоял папский легат, за
вторыми Эццелино, завладевший уже почти всей Ломбардией по ту сторону По.
Пока шли военные действия, против него восстала Падуя, и он истребил
двенадцать тысяч падуанцев, но и сам умер еще до окончания войны
восьмидесяти лет от роду, а после его смерти все находившиеся в его владении
города обрели свободу. Манфред, король Неаполитанский, питал по примеру
своих предков великую вражду к церкви и постоянно держал тогдашнего папу,
Урбана IV, в жесточайшем страхе. Дошло до того, что папа объявил против него
крестовый поход и отправился в Перуджу дожидаться войск. Видя, что отрядов
подходит мало, что они слабы и являются с большим запозданием, он решил, что
для победы над Манфредом потребна более действенная помощь. Он обратил свои
взоры к Франции,
231
отдал королевство Сицилии и Неаполя Карлу Анжуйскому, брату короля
Французского Людовика, и вызвал его в Италию принять власть в королевстве.
Но еще до прибытия Карла в Рим папа умер, а место его занял Климент IV, при
котором Карл и явился в Остию с флотом из тридцати галер, повелев прочим
своим войскам двинуться в Италию пешим порядком. Пока он пребывал в Риме,
римляне, дабы почтить его, дали ему звание сенатора, а папа предоставил ему
инвеституру на королевский престол, взяв с него обязательство ежегодно
выплачивать церкви пятьдесят тысяч дукатов и, кроме того, издав указ, по
которому ни Карл, ни любой другой король Неаполя не могут одновременно быть
избранными императором. Карл выступил против Манфреда, разбил его и умертвил
у Беневента, завладев Сицилией и королевским троном. Но Конрадин, которому
отец завещал это владение, собрав в Германии немалое войско, явился в Италию
сразиться с Карлом, что и произошло при Тальякоццо. Однако он потерпел
поражение, а затем, неопознанный, бежал, но был захвачен и убит.
XXIII
В Италии царил мир, покуда на папский престол не вступил Адриан V. Карл
продолжал пребывать в Риме и управлял им в качестве сенатора. Не желая
терпеть эту его власть, папа удалился на жительство в Витербо и стал
призывать императора Рудольфа в Италию против Карла. Так папы то из ревности
к религии, то из личного честолюбия беспрерывно призывали в Италию
чужеземцев и затевали новые войны. Не успевали они возвысить какого-нибудь
государя, как тотчас же раскаивались в этом и искали его погибели, так
невыносимо было для них, чтобы в этой стране, для владычества над которой у
них самих не хватало сил, властвовал кто-либо другой. Государей все это тоже
порядком страшило, ибо уклонялись ли папы от военных действий или воевали,
но всегда они выходили победителями, если не удавалось обойти их с помощью
какой-нибудь хитрости, как было с Бонифацием VIII и некоторыми другими,
которых императоры, прикинувшись добрыми друзьями, сумели заманить в плен.
Рудольф в Италию, однако, не явился, ибо в этом ему помешала война, которую
он вел против короля Чешского. Адриан скончался, а место его занял Николай
III
232
из дома Орсини, человек весьма смелый и честолюбивый, который сразу же
решил во что бы то ни стало ослабить власть Карла. Он побудил императора
Рудольфа жаловаться на то, что Карл держал в Тоскане своего наместника для
содействия гвельфам, которых он после смерти Манфреда восстановил там в
правах. Карл уступил императору, отозвал своих наместников, и папа послал в
Тоскану одного из своих племянников, кардинала, чтобы тот управлял этой
областью от имени императора. Император же в благодарность за этот знак
уважения возвратил церкви Романью, отнятую у нее в свое время одним из его
предшественников, и папа сделал Бертольдо Орсини герцогом Романьи. Сочтя
себя достаточно сильным, чтобы потягаться с Карлом, Николай III лишил его
сенаторского звания и издал указ, по которому ни один отпрыск какого-либо
королевского дома не мог отныне быть римским сенатором. Был у него также
замысел отобрать у Карла Сицилию, и с этой целью он вступил в тайный сговор
с королем Педро Арагонским, но предприятие это увенчалось успехом лишь при
его преемнике. Хотелось ему, кроме того, возвести на королевские престолы
еще двух своих родичей, - одного на Ломбардский, другого на Тосканский, дабы
они служили защитой церкви от немцев, которые пожелали бы проникнуть в
Италию, и против французов, хозяйничавших в Неаполитанском королевстве.
Однако он скончался, не осуществив этих помыслов. Это был первый папа,
открыто проявлявший честолюбивые вожделения и старавшийся под предлогом
величия церкви осыпать своих родичей богатствами и почестями. В течение
всего времени, о котором мы вели повествование, не приходилось говорить о
племянниках и вообще родичах пап, зато теперь история будет полна ими
настолько, что нам придется даже говорить о папских сыновьях. И если до
нашего времени папы старались делать их владетельными государями, то теперь
им остается только еще передавать папский престол своим потомкам по
наследству. Впрочем, по правде говоря, основанные ими государства до
последнего времени имели весьма мимолетное существование. Папы по большей
части жили недолго, и вследствие этого их насаждения не могли пустить
корней; если это и удавалось, то ростки пускали слабые корни, и, лишившись
поддержки, они при первом же сильном ветре погибали.
233
XXIV
Преемником Николая III стал Мартин IV. Француз по рождению, он держал
сторону Карла, каковой в благодарность за это послал свои войска на
усмирение Романьи, восставшей против папы. Когда они осаждали Форли,
астролог Гвидо Бонатто посоветовал народу напасть на них в неком указанном
им месте, так что все французы были захвачены в плен или перебиты. В то же
самое время осуществился заговор, устроенный Николаем Ш и королем Педро
Арагонским, и сицилийцы умертвили всех французов, находившихся на острове;
им тотчас же завладел Педро, заявивший, что Сицилия принадлежит ему через
супругу его Констанцию, дочь Манфреда. Готовясь к войне за восстановление на
острове своего владычества, Карл скончался, а наследник его Карл II
находился в это время в плену в Сицилии. Свободу он получил, дав честное
слово возвратиться в плен, если в течение трех лет он не добьется от папы
согласия на передачу королевства Сицилийского арагонскому дому.
XXV
Император Рудольф, вместо того чтобы явиться в Италию и поддержать в
ней славу империи, отправил туда своего посла с поручением заключить
соглашение с городами, которые пожелали бы выкупить у императора свободу.
Многие итальянские города воспользовались этим и, получив свободу,
существенно изменили свой образ жизни. На императорский престол вступил
Адольф Нассауский, а на папский - Пьетро дель Мурроне под именем Целестина,
который, будучи монахом-отшельником весьма святой жизни, через полгода
отрекся от папской власти, и тогда папой был избран Бонифаций VIII. Небо,
знавшее, что наступит день, когда Италия избавится от французов и немцев и
будет достоянием одних итальянцев, не пожелало, однако, чтобы папы, даже
когда им уже не будут препятствовать живущие за Альпами чужестранцы,
укрепили свою власть и благополучно пользовались ею. Поэтому оно допустило,
чтобы в Риме возвысились два могущественных дома - Колонна и Орсини, которые
благодаря своему влиянию и семейным связям могли постоянно ослаблять папскую
власть. Бонифаций, уразумевший все это, решил покончить с домом Колонна и
для
234
этого не только отлучил их от церкви, но объявил против них крестовый
поход. Хотя это и нанесло им некоторый ущерб, но еще более пагубным
оказалось для церкви, ибо оружие отлучения, столь действенное, когда оно
применялось для защиты веры, притупилось, когда честолюбие обратило его
против христиан. Так и вышло, что чрезмерное стремление пап насытить свою
алчность постепенно выбивало оружие из их рук. Вдобавок папа лишил двух
кардиналов из дома Колонна их кардинальского достоинства. Шьярра, глава дома
Колонна, тайно бежал из Рима, был схвачен в море каталонскими пиратами и
сослан на галеру. Но в Марселе его узнали и отправили к французскому королю
Филиппу, которого Бонифаций отлучил от церкви и лишил королевского сана.
Рассудив, что открытая война против наместника Христова приводит всегда либо
к поражению, либо к великим опасностям, Филипп решил прибегнуть к хитрости.
Сделав вид, что желает примириться с Бонифацием, он тайком послал Шьярру в
Италию, а тот, прибыв в Ананьи, где находился папа, собрал ночью своих
сторонников и захватил его в плен. И хотя жители Ананьи вскоре освободили
папу, это оскорбление явилось для главы церкви столь тяжелым ударом, что он
помешался и умер.
XXVI
В 1300 г. Бонифаций принял решение о праздновании юбилея, повелев,
чтобы и впредь он отмечался каждые сто лет.
В то время раздоры между гвельфами и гибеллинами разгорелись с
особенной силой. Так как императоры предоставили Италию ее участи, многие
итальянские города обрели свободу, но многие же стали добычей тиранов. Папа
Бенедикт вернул прелатам из дома Колонна кардинальскую шапку и вновь принял
Филиппа, короля Франции, в лоно церкви. После его кончины папой стал Климент
V, каковой, будучи французом, перенес папскую резиденцию во Францию, в год
1305.
Между тем скончался Карл II, король Неаполитанский, и престол
унаследовал сын его Роберт, а императорскую корону получил Генрих
Люксембургский, который явился в Рим короноваться, хотя папы там не было.
Прибытие его вызвало в Ломбардии великое смятение, ибо он вернул в Италию
всех изгнанников, гвельфы они были
235
или гибеллины. Однако же обе партии продолжали так враждовать между
собой, что область эта раздиралась беспрерывной войной, которую император
был бессилен прекратить, как ни старался. Он удалился из Ломбардии и
направился по генуэзской дороге в Пизу, где пытался вырвать Тоскану из рук
короля Роберта. Это ему не удалось, и он отправился в Рим, где оставался
лишь несколько дней, ибо Орсини, которым покровительствовал Роберт, изгнали
его оттуда, и он возвратился в Пизу. Дабы более успешно вести войну с
Тосканой и отнять ее у Роберта, он побудил напасть на нее Федериго, короля
Сицилийского, но в тот момент, когда уже рассчитывал занять Тоскану и отнять
у Роберта власть, он скончался, а преемником его на императорском престоле
стал Людовик Баварский. К тому времени папский престол перешел к Иоанну
XXII, в его понтификат император не переставал преследовать гвельфов и
церковь, защитниками которых выступали по преимуществу король Роберт и
флорентийцы. Так начались те войны, которые Висконти вели в Ломбардии против
гвельфов, а Каструччо из Лукки в Тоскане против флорентийцев. Но поскольку
дом Висконти положил начало герцогству Миланскому, одному из пяти
государств, на которые с тех пор разделилась Италия, мне представляется, что
следует обстоятельно рассказать о его происхождении.
XXVII
Когда в Ломбардии образовался уже упоминавшийся нами союз городов для
защиты от Фридриха Барбароссы, Милан, возродившийся из своих развалин и
решивший мстить за учиненные ему обиды, примкнул к этому союзу, который дал
отпор Барбароссе и на некоторое время оживил в Ломбардии деятельность
церковной партии. Пока велись эти войны, в Милане особенно возвысилось
семейство Делла Торре, и слава его все возрастала, в то время как императоры
в этой области пользовались совсем незначительной властью. Но когда Фридрих
II явился в Италию, а гибеллинская партия благодаря стараниям Эццелино
усилилась, во всех городах начали проявлять себя сторонники гибеллинов. В
Милане на их стороне оказались Висконти, каковым и удалось изгнать из города
Делла Торре. Впрочем, в изгнании те находились недолго: между императором и
папой заключено было соглашение,
236
и благодаря этому они вернулись на родину. Когда же папа со всем своим
двором удалился во Францию, а Генрих Люксембургский явился в Италию, чтобы
короноваться в Риме, в Милане его приняли Маттео Висконти и Гвидо Делла
Торре, бывшие тогда главами этих домов. Тут Маттео и задумал использовать
присутствие в Милане императора, чтобы изгнать Гвидо. Он полагал, что
добьется своего без труда, ведь Гвидо принадлежал к враждебной императору
партии. Подходящим поводом ему показались враждебные чувства народа к немцам
из-за творившихся ими насилий: он потихоньку принялся укреплять мужество
сограждан и подговаривал их взяться за оружие и сбросить с себя наконец иго
этих варваров. Когда по его мнению все было уже достаточно хорошо
подготовлено, он поручил одному из верных людей вызвать бунт, и вот внезапно
миланский народ поднял оружие против всего, что носило немецкое имя. Едва
началась свара, как Маттео со своими сыновьями и вооруженными сторонниками
поспешил к Генриху и заявил ему, что мятеж подняли Делла Торре, которые, не
довольствуясь жизнью в Милане в качестве частных граждан, решили
воспользоваться случаем нанести ему ущерб, чтобы выслужиться перед
итальянскими гвельфами и захватить власть в городе, но что он может не
тревожиться: зайди только речь о его защите, - их, Висконти, и их
сторонников будет вполне достаточно для обеспечения его безопасности. Генрих
легко поверил всему, что говорил Маттео, соединил свои силы с силами
Висконти, и вместе они напали на сторонников Делла Торре, старавшихся в
разных концах города справиться с мятежом, умертвили из них всех, кого
могли, а других изгнали из города, конфисковав их имущество. Так Маттео
оказался властителем Милана. Ему наследовали Галеаццо и Аццо, а им Лукино и
Джованни. Последний стал в Милане архиепископом, Лукино же умер раньше его,
и наследниками были Бернабо и Галеаццо. Вскоре после этого скончался и
Галеаццо, оставив единственного сына Джан Галеаццо, прозванного графом
Вирту, каковой после кончины архиепископа предательски умертвил своего дядю
Бернабо и остался в Милане единственным владыкой. Он первый и принял титул
герцога. Сыновья его были Филиппо и Джованни Мариа Анджело, вскоре убитый
миланским народом. Он оставил государство Филипло, который не имел, однако,
мужского потомства, вследствие
237
чего управление государством от дома Висконти перешло к дому Сфорца, а
каким образом и почему это случилось, мы скажем в своем месте.
XXVIII
Вернемся, однако же, к тому, от чего я отклонился. Император Людовик,
чтобы поднять значение своей партии да заодно и короноваться, явился в
Италию. Находясь в Милане, он под предлогом стремления вернуть миланцам
свободу, но на самом деле желая выжать из них деньги, посадил всех Висконти
в темницу, но, впрочем, вскоре освободил их по настояниям Каструччо
Луккского. Затем он прибыл в Рим и, дабы усилить в Италии смуту, поставил
антипапой Пьетро делла Корбара, рассчитывая с помощью его влияния и
вооруженных сил Висконти существенно ослабить враждебную ему партию в
Тоскане и в Ломбардии. Однако Каструччо умер, и для императора это было
началом поражения, ибо Пиза и Лукка восстали и пизанцы отправили антипапу во
Францию к папе в качестве пленника, так что император, отчаявшись добиться
чего-нибудь в Италии, возвратился в Германию.
Не успел он отправиться восвояси, как Иоанн, король Чехии, явился в
Италию по зову гибеллинов Бреши и захватил этот город, а также Бергамо.
Поскольку нашествие это произошло с согласия папы, хоть он и делал вид, что
негодует, легат Болоньи поддерживал его, полагая, что это хорошее средство
помешать возвращению императора в Италию. Из-за этого положение дел в Италии
совершенно изменилось. Флорентийцы и король Роберт, видя, что легат
поддерживает действия гибеллинов, стали врагами всех, кого считали друзьями
легат и чешский король. Теперь, уже не обращая внимания на гвельфские или
ги-беллинские симпатии, многие государи, среди которых были Висконти, делла
Скала, мантуанский Филиппо Гонзага, властители Каррары и Эсте, заключили
между собой союз. Папа их всех отлучил от церкви. Король Иоанн в страхе
перед этим союзом вернулся к себе домой собрать войско посильнее, и хотя он
снова явился в Италию с более многочисленной армией, ему пришлось
столкнуться с весьма значительными трудностями. Смущенный столь сильным
сопротивлением, он возвратился домой к величайшему неудовольствию легата,
оставив свои гарни-
238
зоны лишь в Реджо и в Модене и препоручив Парму Мар-силио и Пьеро деи
Росси, которые были тогда здесь весьма могущественны. После его отбытия
Болонья вступила в этот союз, и все его члены разделили между собой четыре
города, еще державших сторону церкви: Парма досталась делла Скала, Реджо -
Гонзага, Модена - дому д'Эсте, Лукка - флорентийцам. Но захват этих городов
вызвал немалые военные столкновения, которые прекратились большей частью
благодаря посредничеству Венеции.
Может показаться странным, что, повествуя о столь многих событиях,
совершавшихся в Италии, мы до сих пор не упоминали о венецианцах - ведь их
республика по значению своему и могуществу заслуживает быть прославленной
больше всех прочих итальянских государств. Дабы покончить с этой
странностью, объяснив ее причины, придется мне вернуться далеко назад с тем,
чтобы каждому стали известны и начало Венеции и обстоятельства,
препятствовавшие ей в течение долгого времени вмешиваться в дела Италии.
XXIX
Когда Аттила, король гуннов, осаждал Аквилею, жители ее долгое время
оказывали ему сопротивление, но под конец, отчаявшись, оставили город и, кто
как мог, со всем скарбом, который сумели унести, обосновались на скалистых
пустынных островах северного побережья Адриатики. Падуанцы, со своей
стороны, видя, что к ним приближается пожар войны, убоялись, что Аттила,
захватив Аквилею, нападет и на них. Поэтому они собрали все свое самое
ценное имущество и отослали его в одно место У того же побережья, называемое
Риво-Альто, куда отправили также женщин, детей и стариков, оставив в Падуе
только молодежь для обороны города. В тех же самых местах обосновались
жители Монселиче и других прилегающих холмов, также охваченные страхом перед
полчищем гуннов. Когда же Аквилея была взята и Аттила опустошил Падую,
Монселиче, Виченцу и Верону, падуанцы и наиболее состоятельные переселенцы
из других городов остались жить в лагунах у Риво-Альто, где к ним
присоединилось гонимое теми же бедствиями население прилегающей области,
называвшейся в старину Венецией. Так, вынужденные обстоятельствами, покинули
они места
239
счастливые и плодоносные и стали жить в местности бесплодной, дикой и
лишенной каких бы то ни было жизненных удобств. Все же соединение в одном
месте такого количества людей сделало его в самом скором времени не только
вполне пригодным, но и приятным для обитания. Они установили у себя
законность, порядок и оказались в безопасности среди бедствий и разрушений,
обрушившихся на Италию, благодаря чему могущество их вскоре увеличилось и
стало широко известным. К этим первым переселенцам присоединились и многие
жители городов Ломбардии, бежавшие большей частью от жестокости Клефа,
короля лангобардов, что еще более способствовало росту нового города. Так
что во времена Пипина, короля франков, когда он по просьбе папы явился
изгнать из Италии лангобардов, при заключении договора между ним и
византийским императором установлено было, что герцоги Беневентские и
венецианцы не будут в подданстве ни у того, ни у другого, а смогут
пользоваться полной независимостью.
Нужда, заставившая всех этих людей жить среди вод, принудила их
подумать и о том, как, не имея плодородной земли, создать себе
благосостояние на море. Их корабли стали плавать по всему свету, а город
наполнялся самыми разнообразными товарами, в которых нуждались жители других
стран, каковые и начали посещать и обогащать Венецию. Долгие годы венецианцы
не помышляли об иных завоеваниях, кроме тех, которые могли бы облегчить их
торговую деятельность: с этой целью приобрели они несколько гаваней в Греции
и в Сирии, а за услуги, оказанные французам по перевозке их войск в Азию,
получили во владение остров Кандию. Пока они вели такое существование, имя
их было грозным на морях и чтимым по всей Италии, так что их часто избирали
третейскими судьями в различных спорах. Вот почему и случилось, что когда
между союзниками возникли разногласия по вопросу о разделе завоеванных
областей, они обратились к Венеции, и она присудила Бергамо и Брешу дому
Висконти. Однако с течением времени сами венецианцы захватили Падую, Виченцу
и Тревизо, а затем Верону, Бергамо и Брешу, а также многие города в
королевстве и в Романье и, движимые жаждой все большего могущества, стали
внушать страх не только итальянским государям, но и чужеземным. Под конец
все объединились против них,
240
и в один день потеряли они владения, которые приобрели в течение
стольких лет с затратою огромных средств. И хотя за последнее время они
вернули себе кое-что из утраченного, однако былого могущества и славы им
завоевать не удалось, и существуют они, как и прочие итальянские
государства, лишь по милости других.
XXX
Когда папой стал Бенедикт XII, он увидел, что потерял почти все свои
земли в Италии. Опасаясь, как бы их не захватил император Людовик, он решил
приобрести дружбу всех, кто захватил владения, ранее принадлежавшие империи,
дабы они помогли ему в защите Италии от посягательств императора. Вот он и
издал указ, по которому все тираны, захватившие в Ломбардии города,
объявлялись законными государями, но очень скоро после того умер, и папский
престол перешел к Клименту VI. Император, видя, с какой щедростью папа
распоряжается имуществом империи, не пожелал уступить ему в тароватости и
тотчас же объявил всех узурпаторов церковных земель их законными
владельцами, властвующими в своих городах с согласия и разрешения
императора. По этой-то причине Галеотто Малатеста с братьями стали
государями Римини, Пезаро и Фано, Антонио да Монтефельтро - Марки и Урбино,
Джентиле да Варано - Камерино, Гвидо да Полента - Равенны, Синибальдо
Орделаффи - Форли и Чезены, Джованни Манфреди - Фаенцы, Лодовико Алидози -
Имолы, и еще многие другие - множества прочих городов, так что во владениях
Папского государства почти не осталось земли без государя. Вследствие этого
Папское государство оказалось ослабленным вплоть до понтификата Александра
VI, который уже в наши дни, после разгрома потомков узурпаторов, восстановил
его власть.
Когда император издавал свой дарственный указ, он находился в Тренто, и
похоже было, что он намеревается вступить в Италию. Это вызвало в Ломбардии
ряд военных столкновений, во время которых Висконти захватили Парму. Тогда
же скончался Роберт, король Неаполитанский, оставив в качестве наследниц
только двух внучек, дочерей своего сына Карла, умершего уже задолго до того.
Перед смертью он распорядился, что престол унаследует старшая внучка,
Джованна, с тем чтобы она вышла замуж
241
за его племянника, венгерского короля Андрея. С этим своим супругом
Джованна прожила недолго, ибо вскоре умертвила его и вышла за другого своего
родича, князя Тарантского Людовика. Однако король Венгрии Людовик, брат
Андрея, стремясь отомстить за смерть Андрея, поспешил с войском в Италию и
изгнал из королевства Джованну и ее мужа.
XXXI
В то же самое время в Риме произошло событие крайне знаменательное.
Некий Никколо, сын Лоренцо, канцлер Капитолия, изгнал из Рима сенаторов и,
приняв звание трибуна, стал главой Римской республики. Он, используя древние
обычаи, установил такое уважение к законам и гражданской доблести, что
послов к нему слали не только соседние города, - вся Италия, и древние
римские области, видя, что Рим встает из праха, подняли голову и, движимые
одни страхом, а другие упованиями, воздали ему почести. Однако Никколо,
несмотря на свою добрую славу, сам отказался от этих начинаний; изнемогая
под свалившимся на него бременем, он, никем не изгнанный, тайно бежал из
Рима к королю чешскому Карлу, который указом папы, в обход Людовика
Баварского, объявлен был императором. Карл, дабы засвидетельствовать свою
благодарность папе, отправил к нему Никколо в качестве пленника. Вскоре
после того некий Франческо Барончелли, последовав примеру Никколо, захватил
пост трибуна и изгнал из Рима сенаторов. Стремясь как можно скорее покончить
с этим мятежником и не видя иного способа, папа извлек Никколо из
заключения, вернул его в Рим и облек званием трибуна. Никколо снова принял
бразды правления и предал Франческо смерти. Но, возбудив против себя
враждебность дома Колонна, он сам был в скором времени умерщвлен, и у власти
снова стали сенаторы.
XXXII
Между тем король Венгерский, согнав с неаполитанского престола
Джованну, двинулся обратно в свои земли. Но папа, который предпочитал
соседству этого короля Джованну, предпринял ряд шагов, и в конце концов ей
242
вернули неаполитанский престол с тем, чтобы супруг ее Людовик не
принимал титула короля, а довольствовался своим положением князя
Тарантского.
Наступил год 1350, и у папы появилась мысль, что юбилей, который по
решению Бонифация VIII должен был праздноваться каждые сто лет, можно было
бы справлять каждое пятидесятилетие, и он издал соответственный указ.
Благодарные за такое благодеяние, римляне согласились с тем, чтобы он
прислал в Рим четырех кардиналов с целью упорядочить в городе управление и
назначить угодных папе сенаторов. Кроме того, папа даровал Людовику, князю
Тарантскому, титул короля Неаполитанского, а в благодарность за это королева
Джованна подарила церкви принадлежавший ей по праву наследования город
Авиньон.
К тому времени скончался Лукино Висконти, и единодержавным властителем
Милана оказался архиепископ Джованни, который многократно воевал с Тосканой
и своими соседями и весьма увеличил свою мощь. Наследниками после его смерти
остались два племянника Берна-бо и Галеаццо, но Галеаццо вскоре умер,
оставив после себя сына Джан Галеаццо, который и разделил власть в
государстве со своим дядей Бернабо.
Императором в то время был король Чешский Карл, а папой Иннокентий VI,
каковой послал в Италию кардинала Эгидия, родом испанца, действовавшего так
умело, что ему удалось вернуть папству уважение к его власти не только в
Романье и в городе Риме, но и во всей Италии. Он вновь овладел Болоньей,
занятой было архиепископом Миланским, заставил римлян принять в число
сенаторов одного иностранца, которого папа должен был ежегодно назначать в
Рим, заключил почетное соглашение с домом Висконти, разбил и захватил в плен
англичанина Джона Хоквуда, который во главе четырехтысячного английского
отряда воевал в Тоскане на стороне гибеллинов. Святой престол перешел к
Урбану V, и он в связи с такими успехами решил посетить Италию и Рим, куда
явился также император Карл. Папа пробыл в Италии несколько месяцев, затем
вернулся в Авиньон, а Карл вернулся в свое королевство. После кончины Урбана
папой стал Григорий XI, но так как умер также и кардинал Эгидий, в Италии
возобновились прежние раздоры, без конца возбуждаемые городами,
объединяющимися против дома
243
Висконти. Папа прислал в Италию нового легата во главе шести тысяч
бретонцев, затем и сам он явился в Италию уже со своим двором и окончательно
остался в Риме. Это произошло в 1376 году. Папский престол находился во
Франции семьдесят один год. Вскоре после того Григорий XI умер, и на его
место избран был Урбан VI. Однако десять кардиналов сочли это избрание
совершенным незаконно, собрались в Фонди и поставили папой Климента VII. В
это же время генуэзцы, в течение ряда лет подчинявшиеся дому Висконти,
восстали; и между ними и венецианцами из-за острова Тенедоса завязались
кровопролитные войны, в которых на той или другой стороне приняла участие
вся Италия. Тогда же была впервые применена артиллерия - новое, изобретенное
немцами оружие. Хотя поначалу успех был на стороне генуэзцев, которые
несколько месяцев держали Венецию в осаде, в конце войны верх одержали
венецианцы, и при посредничестве папы в 1381 году был заключен мир.
XXXIII
В церкви, как мы уже сказали, произошел раскол. Королева Джованна
склонялась на сторону папы-раскольника, вследствие чего Урбан призвал Карла,
герцога Дураццо, потомка неаполитанских королей, заявить свои права на
Неаполь; Карл и захватил там власть, а королева принуждена была спасаться
бегством во Францию. Возмущенный этим, французский король послал в Италию
Людовика Анжуйского, чтобы тот возвратил королеве власть в Неаполе, изгнал
Урбана из Рима и водворил там антипапу. Однако еще в начале этого
предприятия Людовик умер, войско его распалось и возвратилось во Францию.
Папа тогда явился в Неаполь и заключил там в тюрьму девять кардиналов,
державших сторону Франции и антипапы. Затем он озлобился на короля,
отказавшегося назначить одного из его племянников правителем Капуи, но
сделал вид, что не придает этому отказу большого значения, и попросил короля
отдать ему для жительства город Ночеру. Там он возвел укрепления и начал
готовиться к военным действиям с целью отнять у короля его королевство, но
король осадил его в Ночере, и папе пришлось бежать в Геную, где он и предал
смерти заключенных им кардиналов. Оттуда он возвратился в Рим, где назначил
244
двадцать новых кардиналов, дабы увеличить блеск своего двора. В то же
самое время король Неаполитанский Карл отправился в Венгрию, где его избрали
королем; немного времени спустя он там скончался, оставив в Неаполе свою
супругу с двумя детьми Владиславом и Джованной.
Тогда же Джан Галеаццо Висконти, умертвив дядю своего Бернабо, стал в
Милане единодержавным правителем, и мало ему было всей Ломбардии - он хотел
присоединить к ней Тоскану, однако же умер как раз тогда, когда уже готов
был завладеть ею и короноваться итальянским королем.
Урбана VI сменил Бонифаций IX. Антипапа Климент тоже умер в Авиньоне, и
папой избрали Бенедикта XIII.
XXXIV
В то время в Италии было полно воинских наемных отрядов - английских,
немецких, бретонских, из коих некоторые приводили туда чужеземные государи,
являвшиеся в Италию, некоторые посылали папы, когда они пребывали в
Авиньоне. Этими воинскими отрядами пользовались затем все итальянские
владетели, воевавшие между собой, пока не объявился Лодовико да Кунео,
житель Романьи, который набрал сильный отряд итальянских наемников,
принявший имя святого Георгия. Мужество и дисциплина этого отрада затмили
славу чужеземных войск и вернули ее итальянским воинам. С тех пор
итальянские государи, ведя между собой войны, стали пользоваться только
итальянскими наемниками. Так как между папой и римлянами возникли раздоры,
папа удалился в Ассизи и оставался там до юбилея 1400 года. Римлянам же было
выгодно, чтобы в юбилейный год папа находился в Риме, поэтому они снова
согласились принять назначаемого папой сенатора-иностранца и допустили,
чтобы папа укрепил замок Святого Ангела. Возвратившись на этих условиях в
Рим, он, дабы увеличить церковные доходы, повелел, чтобы годовой доход с
каждого вакантного бенефиция поступал в папскую казну.
Хотя после смерти Джан Галеаццо, герцога Миланского, осталось два сына
- Джованни Мариа Анджело и Филиппо, государство это распалось. В начавшихся
смутах Джованни Мариа Анджело погиб, а Филиппо на некоторое время был
заключен в Павийскую крепость, где ему
245
удалось сохранить жизнь благодаря верности и ловкости коменданта. Среди
тех, кто завладел городами, принадлежавшими их отцу, был Гульельмо делла
Скала. Он вынужден был бежать под защиту Франческо да Каррара, владетеля
Падуи, помогшего ему снова водвориться в Вероне, однако не надолго, ибо по
приказу означенного Франческо его отравили, и тот сам завладел городом. Но
тогда жители Винченцы, мирно существовавшие до того времени под властью дома
Висконти, стали опасаться усиления Падуи и передались венецианцам, которые
объявили Франческо войну и сперва отобрали у него Верону, а затем и Падую.
XXXV
К этому времени скончался папа Бонифаций и избран был Иннокентий VII.
Народ обратился к нему с просьбой вернуть крепости, а также восстановить
народные вольности, на что папа ответил отказом, народ же призвал на помощь
короля Неаполитанского Владислава. Впрочем, вскоре они замирились, и папа,
бежавший из страха перед народом в Витербо, вернулся в Рим, где сделал
своего племянника Лодовико графом Марки. Затем он скончался, и папой избрали
Григория XII, с условием, что он откажется от папского престола, если и
антипапа откажется от своих притязаний. Дабы удовлетворить желание
кардиналов и попытаться прекратить раскол в церкви, антипапа Бенедикт прибыл
в Портовенере, а Григорий в Лукку, где начались переговоры. Они, однако, ни
к чему не привели, так что кардиналы и того и другого претендента от них
отвернулись, и Бенедикт отправился в Испанию, а Григорий в Римини.
Что же до кардиналов, то они при поддержке Балтасара Коссы, кардинала и
легата Болоньи, собрали в Пизе церковный собор, на котором избрали папой
Александра V. Новый папа тотчас же отлучил от церкви короля Владислава, а
его королевство передал Людовику Анжуйскому, после чего они оба в союзе с
флорентийцами, генуэзцами и венецианцами и болонским легатом Валтасаром
Коссой напали на Владислава и отняли у него Рим. Но в самом разгаре этой
войны Александр скончался, а на его место избрали Валтасара Коссу,
принявшего имя Иоанна ХХШ. Тот немедленно покинул Болонью, где совер-
246
шилось его избрание, и отправился в Рим, соединившись там с Людовиком
Анжуйским, явившимся с войском из Прованса. Они вступили в сражение с
Владиславом и разбили его, однако по вине кондотьеров не смогли завершить
победу, так что король в скором времени вновь собрался с силами и опять
занял Рим, принудив папу бежать в Болонью, а Людовика в Прованс. Папа
принялся обдумывать, как ему ослабить Владислава, и с этой целью постарался
устроить так, чтобы императором избрали Си-гизмунда, короля Венгерского. Он
убедил его явиться в Италию, встретиться с ним в Мантуе, и там они решили
созвать вселенский собор для прекращения раскола в церкви, каковая,
объединившись, успешно могла бы противостоять своим врагам.