---------------------------------------------------------------
     © Copyright С.Г.Кара-Мурза
     Date: 14 Aug 2003
     OCR: Сергей Парунов
---------------------------------------------------------------





     Мы  -  свидетели и  участники событий космического масштаба. На  глазах
одного поколения удалось  взорвать и, возможно, сломать Россию. Десять веков
эта  огромная цивилизация  соединяла  и  уравновешивала  два  главных  блока
человеческого мира -  Запад и Восток. После  первого удара в ХХ веке Россия,
уже в облике  СССР,  возродила свои  главные  черты,  вновь обрела свое лицо
(правда, умывшись  кровью). Но вирус остался  в ее организме, болезнь  нашла
новые уязвимые  точки, кризис оказался  гораздо тяжелее.  Зашаталась и стала
рассыпаться  одна из  опор  всего  человеческого  общежития.  В  перестройку
втягивается, с нарастающим ужасом, весь мир.
     По  всему  видно,  что  смута  надолго,  и  нас  ждут  еще  невероятные
приключения.  Слегка переделав  знаменитую  фразу  Хрущева,  можно  сказать:
"Нынешние поколения  советских  людей не соскучатся  до  самой смерти". И, в
отличие от предсказания Никиты  Сергеевича, этот  прогноз, похоже, сбудется.
Тем более, что продолжительность жизни при таком веселье быстро сокращается.
     Чтобы, сводя счеты с  жизнью, не  было  мучительно стыдно за наделанные
нами глупости, полезно  нам  порассуждать:  что же произошло? Почему  же  мы
хотели  как лучше, а  получилось не как всегда, а  как и в страшном  сне  не
приснится? Ведь  до  сих  пор вкладчики  банка  "Чара" жалуются друг  другу:
"Просыпаюсь с надеждой: все это был сон. Не мог же я, такой умный и  хитрый,
отнести и отдать все  мои сбережения жуликам. Добровольно!". Нет, все  это -
не сон. Да и "Чара" - мелочь. Вернее, не мелочь, а та капля воды, в  которой
отразилась  вся эта перестройка, реформа, демократия  и  что там  еще было у
фокусника под шляпой.
     Думаю, страсти уже немного остыли, и порассуждать  мы можем с пользой и
даже со  смехом  (иногда нервным,  но уже не истерическим) -  все  вместе. И
жертвы  нашей эпохальной аферы,  и те,  кто  в ней,  как  ему кажется, сумел
поживиться. Таких все меньше, но они есть. Да и не  любит  человек выглядеть
простофилей, вот и хорохорится - я теперь банкир, а я менеджер.
     Может быть, наши рассуждения еще успеют помочь нам самим в нашей жизни,
наверняка помогут нашим детям  - кашу  придется  расхлебывать  им. Да  и для
истории,  для  потомков  хочется  оставить свидетельства  очевидцев  хоть  с
какими-то попытками осмысления. А то мы сегодня читаем разные  версии о том,
что  произошло с русскими в  начале XVII века, а понять  трудно. Что  это за
Смута  такая? Почему поверили ворам  и жалким  проходимцам, даже  на русский
престол посадили? Почему воеводы  наперебой  спешили сдать города  ничтожным
силам удивленных авантюристов, а казаки кинулись грабить русские города?
     И потом,  люди  мы в основном неверующие (свечки  и  крестики -  это не
совсем  то),  но у большинства  свербит  тайная  мысль: придется  ведь ответ
держать перед  нашими  мертвыми.  Спросит меня отец, не  пришедший  с войны:
"Чего вы там намудрили? Объясни, мы тут  все гадаем,  понять не можем". Надо
же готовиться, нашим предкам речь  Горбачева  под нос  не сунешь:  вот, мол,
этими истинами увлеклись. У них мышление было не новое, а здравое.
     Начнем же понемногу разматывать ниточку, восстановив  в памяти  историю
так, чтобы понять:  какими чудодейственными средствами нас  убедили  сделать
все то, что мы сделали. Ведь наворочали мы дел немало, и без всякого кнута и
пряника - с энтузиазмом и даже восторгом. Сейчас, задним умом, кое-кто очень
крепок. Иные даже  хвалятся: я знал!  я предупреждал! Эти люди общей картины
не меняют.
     Во-первых,  таких   умных   было   очень  немного.  Почитайте  хотя  бы
выступления Лигачева,  нашего  консервативного буки.  Тех же щей, но  пожиже
влей.  А  иные  предупреждали вроде  бы  верно, но  в такой нарочито нелепой
форме,  что, похоже, их предупреждения  писались  в  ведомстве А.Н.Яковлева.
Вспомним хоть письмо Нины  Андреевой.  Конечно, писала она сама и  искренне,
ведомство  А.Н.Яковлева  только подбирало  такие  перлы  и  "по  оплошности"
пускало в печать.
     Наконец,  в  каждом  обществе  людей  (и  даже  в  каждом  стаде)  есть
сколько-то  прирожденных  строптивцев,  природных  диссидентов.  Они  всегда
ворчат и противоречат.  Возьмите  хоть Солженицына.  Мало  кто сумел столько
сделать для  уничтожения советского строя. Наконец, уничтожили, сделали все,
как он просил - опять недоволен. Нет, вы убейте, но так, чтобы было красиво.
Чтобы покойничек  был розовеньким и улыбался. Думаю, таких вечно недовольных
считать свидетельством устойчивости нашего национального разума нельзя.
     Так  что  примем  как  факт:  некая влиятельная и  организованная часть
человечества  (в которую  приняты  и кое-кто  из  наших  земляков)  каким-то
образом добилась,  чтобы наше общество в целом, почти 300 миллионов человек,
не считая "союзников", активно действовало по программе, приносящей огромные
выгоды  этой группе и  огромный урон нам самим.  Сегодня,  когда важный этап
этой программы завершен  и результат налицо, это можно принять действительно
как факт  и больше на нем не останавливаться. Потери и приобретения известны
и очевидны, они  подсчитаны и обнародованы в мировых  бухгалтерских  книгах,
буквально написаны на роже счастливых политиков.
     Что бы там  ни говорили крепкие задним умом скептики, если считать, что
мы - народ (то есть, единое тело с надличностным разумом), то пора признать,
что наша народная мудрость почему-то дала осечку. Мы коллективно заглатывали
одну  приманку  за  другой, пока  нас  не  подвели к крючку и не вытянули на
разделочную палубу. Правда,  и сегодня есть такие, которые, уже лежа на этой
палубе,  кричат:  "Я  этого  хотел  и не  могу  поступиться  принципами!  Да
здравствует товарищ Чубайс!". Но это - тонкие натуры, их особенно жалко.
     Так вот,  давайте разберем, что это была за приманка, как ее готовили и
с какими словами ею помахивали у  нас перед носом. Потому что то, что с нами
сделали, называется скучным термином: манипуляция общественным сознанием. По
своим  масштабам,  затратам, продолжительности и  результатам эта  программа
манипуляции не имеет аналогов в истории. В ходе ее подготовки  и  выполнения
сделано огромное количество находок и даже открытий,  накоплено новое важное
знание  о  человеке и  обществе,  об  информации и  языке,  об  экономике  и
экологии. Прежде чем  начать  решающие действия в  России,  были  поставлены
"острые" (часто исключительно кровавые)  эксперименты над многими народами и
получено ценное знание по этнографии и антропологии. Мир изменился не только
из-за краха СССР. Сама  невидимая деятельность  по  манипуляции общественным
сознанием   множества   народов  земли  изменила   облик  мира  и  затронула
практически каждого жителя планеты. И особенно культурный слой человечества,
читателя и телезрителя.
     Успех манипуляции сознанием народов СССР и прежде всего русского народа
(по  словам  Даллеса, "самого  непокорного народа") опасно  вскружил  голову
политикам-победителям  и  их экспертам. Сегодня  пресса полна торжествующими
воплями  о  принципиальной  возможности  полного  контроля  над   поведением
человека,  причем с  очень небольшими затратами. С другой стороны, множество
тех,  кто посчитал себя жертвами манипуляции,  впали в уныние и  уверовали в
какое-то  тайное  оружие,  разработанное КГБ  или  ЦРУ  (или  совместно),  в
какие-то   психотропные  средства,  с  помощью  которых   коварные  политики
"зомбируют" людей. Ясно,  что вера в мистическую  силу противника парализует
волю к  сопротивлению. Так что "создание" этой веры  (путем  слухов, статей,
"обличений"  и "признаний") - само  по себе есть важное средство манипуляции
общественным сознанием.
     Люди, независимо от их идеологии и политических пристрастий, делятся на
два типа. Одни считают, что,  в принципе, человек  - это большой  ребенок, и
манипуляция  его  сознанием   (разумеется,  ради  его  собственного   блага)
просвещенным   и   мудрым   правителем  -  не   только  допустимое,   но   и
предпочтительное, "прогрессивное"  средство. Например,  многие специалисты и
философы считают,  что  переход от  принуждения,  тем  более  с  применением
насилия, к манипуляции сознанием - огромный шаг в развитии человечества.
     Другие  считают,  что свобода воли человека,  предполагающая  обладание
незамутненным  разумом и  позволяющая  делать ответственный выбор  (пусть  и
ошибочный) - огромная ценность. Эта категория  людей  отвергает законность и
моральное оправдание манипуляции сознанием. В пределе она считает физическое
насилие  менее разрушительным  (если  и  не для  индивидуума,  то  для  рода
человеческого), чем "зомбирование", роботизация людей.
     Эти  две позиции  определяются ценностями, идеалами  человека.  Значит,
спорить о том, какая из этих позиций правильнее и лучше, бесполезно. Это все
равно что спорить, что важнее - душа или тело.  Рационально  и  даже логично
можно  рассуждать о  том, какие последствия для общества и личности повлечет
за собой превращение той или иной идеальной позиции в политическую доктрину.
Влияет ли на жизнь человека воплощение этой  доктрины в жизнь  линейно - или
это влияние  имеет критические  пороговые  уровни.  То  есть,  допустима  ли
"манипуляция в разумных пределах" или признание ее как оправданного средства
управления означает перескок в качественно иное общество.
     Поэтому в книге, которая предлагается читателю  всего лишь как  основа,
матрица  для  диалога,  мы постараемся  избежать обвинений и оценки идеалов.
Будем  говорить  о делах  - их  можно и  нужно оценивать с  позиций совести,
поскольку  они  затрагивают  жизнь  людей.  Но  и  скрывать  свои  установки
бесполезно и  даже вредно, это  же не агитпроп.  Вербовать  в  свою веру  не
нужно,  гораздо важнее создать очаг  диалога в  нашем  расколотом  обществе.
Поэтому  предпочитаю  предупредить, что книга написана  с позиций  неприятия
манипуляции и общественным, и личным сознанием. Я  уверен, что на этом пути,
который, конечно же,  обеспечивает  удобства и комфорт,  человека ждет беда.
Истощение бытия и угасание всего  рода  человеческого, включая касту жрецов,
сидящих у пульта манипулирующей машины.
     Но это - личное, об этом лучше читать у Достоевского. Мы же поговорим о
вещах  явных и осязаемых - о той  технологии манипуляции  сознанием, которая
сложилась в наше время и которая была применена против "совка", против  меня
и моих сограждан.







     Глава 1. О чем идет речь


     Когда уважающий себя человек слышит о манипуляции сознанием, он думает,
что его-то уж не провести. Он - индивидуум, свободный атом человечества. Как
на него повлиять? Атом-то атом, но и атом расщепить оказалось возможно, хотя
само слово "атом" означает неделимый.
     Ограничим предмет нашего разговора, идя от общего к частному.
     Во  всех  представлениях  о мире,  начиная  с  самых архаических мифов,
присутствует  акт Сотворения.  Боги превращают Хаос в Космос - упорядоченное
целое, все  частицы которого связаны  невидимыми  нитями, струнами. Человек,
проникнутый космическим  чувством, ощущает  единство  Бытия,  а себя считает
обитателем огромного и прекрасного дома.
     Научная революция, Коперник, Галилей и Ньютон разрушили представление о
мире как гармоничном Космосе, "открыли" пространство и "выпрямили" время. Но
идея  взаимовлияния  вещей  сохранилась  -   уже  в   виде  механистического
детерминизма. Все в  мире сцеплено,  но теперь не чудесными струнами, а  как
шестеренки в  часах  - законом  всемирного  тяготения.  Земля  программирует
поведение брошенного камня.
     "Бог не  играет  в кости!" - вот кредо механики, даже в самых последних
ее  версиях.  Эта  вера  в то, что  влияние одного тела на поведение другого
совершенно точно  и однозначно, доходила до крайности. Лаплас утверждал, что
если бы ему  сообщили координаты и  импульс (массу, направление  и  скорость
движения) всех  частиц во  Вселенной, он мог  бы рассчитать  состояние  мира
(всех  его  частиц) в любой момент в прошлом и будущем.  Сейчас мы во многом
преодолели  такой  "крутой"  детерминизм,  признаем,  что  мир сложнее,  чем
механическая машина.
     В обыденной,  спокойной  жизни мы  на  взаимовлияние  вещей в  мире  не
обращаем внимания. Нам и в голову не приходит задуматься о том, что было бы,
если бы не было, например, трения. Если бы гвоздь не мог держаться в дереве,
а  гайку  нельзя  было  бы  затянуть на  болте.  Нас  не  удивляет, что куча
гладкого,  текучего  зерна, полежав немного, схватывается  в  очень  плотное
целое. Да что зерно, даже песчинки, совершенно твердые и гладкие, сцепляются
в куче  так,  что по ней можно ходить.  Но потопчись на этом песке,  разрушь
слабое взаимодействие песчинок,  и песок становится  зыбким, как вода, в нем
можно утонуть.
     Наше внимание привлекают не состояния покоя, не торчащий в доске гвоздь
и  не  мирная  гора  песка,  а  ситуации  слома  стабильной  системы,  смены
("перестройки")  ее  структуры  -  ситуации  катастроф.  Нас  поражает,  что
маленький, даже по капельке, ручеек может  размыть огромную плотину. И этого
ручейка нельзя  допускать  ни  в  коем случае, ибо  он  "запускает"  цепной,
самоускоряющийся процесс. Сдвинув  одну  песчинку, капля  немного  расширяет
поток воды. В нашу  культуру вошла голландская притча  о маленьком мальчике,
который  увидел, как через плотину сочится вода, и заткнул дырочку  пальцем.
Изнемогая, он простоял на своем посту, пока его не нашли взрослые.
     Когда мы познакомились с атомной энергией, людей поразило  это страшное
проявление порогового  эффекта. Вот, лежит совершенно инертный  кусок урана.
Добавь  к  нему микроскопическую  частичку,  в  идеале  - один  протон  -  и
происходит   ядерный   взрыв.   Возникла   критическая   масса,   в  которой
взаимодействие частиц переступило  через порог,  за которым - цепная реакция
деления ядер. Я помню, как много людей размышляло и говорило  об этом в 1945
году,  когда  американцы  взорвали  атомные  бомбы  в  Японии  и  в  газетах
напечатали популярное объяснение физики атомного взрыва.
     Пожалуй, еще  удивительнее  пороговые эффекты  при  неядерных  взрывах,
которые  происходят в  результате химических реакций и  накопления  тепла. В
порту   Гамбурга  на  причале  взорвалась  куча  азотных  удобрений,  обычно
совершенно невзрывоопасных. Только  потому, что куча была слишком  большой -
накопление  в  ней  свободных  радикалов  превысило критическую  величину  и
начались  процессы,  которых  никто  не  ожидал.  Приступая  к  исследованию
разветвленных   цепных    реакций,    Н.Н.Семенов    проделал   удивительные
эксперименты,  в которые долго было невозможно  поверить.  Он обнаружил, что
пары  фосфора  воспламеняются  в  присутствии  кислорода  в узком  диапазоне
давления.  И  вот,  в стеклянном баллоне, содержащем  смесь паров  фосфора с
кислородом,  происходила вспышка,  когда  он открывал кран, впуская в баллон
инертный газ аргон. Газ, которым  можно  тушить пожары! И  наоборот, горение
моментально прекращалось,  когда  в баллон с  пылающим газом  вводили чистый
кислород!
     Даже  системы  неживой  природы  образуют  такие сложные  комбинации  и
обнаруживают  такое  удивительное  и  сложное  поведение, что  почти всерьез
начинаешь принимать метафоры. Кажется, что они обладают памятью и мышлением.
Вот  облака  плывут, а  то  и  несутся по небу, долгое время  сохраняя  свою
причудливую  форму - четкую,  порой точеную. Почему тот  длинный, похожий на
шею лебедя выступ не распадается, не рассасывается  даже на ветру? Ведь  это
всего-навсего туман из  мельчайших капелек воды.  Почему так устойчив баланс
их взаимного притяжения и отталкивания? Почему тонкий хобот смерча бродит по
полю, а  потом  по деревне, как будто ищет чью-то избу,  с которой  ему надо
сорвать  крышу? Ведь  он не  распадается, не разваливается  на беспорядочные
порывы ветра, даже  натолкнувшись на большое препятствие. Вот, разметал кучу
досок,  кажется,  все,  разрушился.  Нет,  смотришь,  через  десяток  метров
восстановил свое строение, закрутил с той же скоростью, побрел дальше.
     А ведь  в  этих неорганических  системах взаимодействие сводится  всего
лишь  к переносу  массы  и энергии. Воспринимать и перерабатывать информацию
они, в строгом смысле слова, не могут. Когда же мы переходим в царство живой
природы,  мы  видим   такую  изощренность  и  сложность  во   взаимодействии
"соучастников",  что  только  привычка   и  спасительная  нелюбознательность
позволяет нам жить и  заниматься своими делами. Иначе бы мы только созерцали
и размышляли. Даже знакомство с самым элементарным актом  записи, хранения и
считывания генетической информации пробуждает религиозное чувство. Как могло
это  чудо  возникнуть  из  каких-то  случайных скоплений азотистых  веществ,
какой-то слизи, методом проб  и перебора? Разве  могло  для  создания  этого
механизма через простую эволюцию хватить времени у Вселенной?
     Как   обеспечивается  невероятная   устойчивость   "поведения"   живого
организма  в выполнении  записанной в его  генах программы? Меня в молодости
поразил,  наверное, мелкий  с  точки зрения специалиста  факт. Я  работал на
Кубе, в тропиках. Время  там, как  будто, не двигается. Каждый  день - то же
солнце, та же жара, буйная растительность. И вдруг в конце сентября, чуть ли
не в один день, часть деревьев - те, чьи предки когда-то столетия назад были
завезены сюда из Европы - начали желтеть и сбрасывать листья. Почему? Зачем?
Кто и как подал им  сигнал? Ведь ничего не изменилось в окружающей их среде.
Организм  дерева  подчиняется  программе,  записанной   в  молекуле  РНК,  и
какому-то "биологическому будильнику", который с абсолютной точностью тикает
тысячи лет.
     Посмотрите,  как подсолнечник,  не имея "органов движения", с точностью
до  минуты поворачивает свою головку за солнцем. Его "органы  чувств"  точно
улавливают угол, под которым на растение падает  свет, а "органы управления"
дают очень точные команды клеткам.
     Многие, наверное, видели  учебный фильм "Лейкоциты". Задача этих "белых
кровяных  шариков"  -  бросаться  в  то  место,  где   нарушена  целостность
кровеносных  сосудов и  в организм  проникают чужеродные тела. Лейкоциты  их
атакуют,  обволакивают,  гибнут  и  своими  "телами" закрывают пробоину. Они
улавливают присутствие в  крови посторонних веществ в  совершенно  ничтожных
количествах и устремляются  по направлению возрастания  их концентрации. Так
они находят их источник. Они быстро двигаются даже против тока крови. А ведь
это - всего-навсего одна клетка, без носа, без мозга и без ног. Но в фильме,
снятом  под  сильным микроскопом, мы видим их  как  полчища странных и очень
энергичных разумных существ.  В  одной  сцене фильма сосуд с физиологическим
раствором (слабый  раствор соли) разделен фарфоровой перегородкой. Под ней в
растворе лейкоциты,  а наверх  в уголок осторожно вносят каплю с  чужеродным
белком. И вот лейкоциты внизу, "почуяв" противника, начинают метаться, потом
ориентируются, отыскивают  поры в фарфоровой  пластинке  и  начинают  в  них
протискиваться. Наверху они вылезают из этих цилиндрических пор, как человек
из канализационного  колодца, почти "опираясь  руками", и плывут уже прямо к
капле белка. Сложная и неуклонно выполняемая программа поведения.
     Вот вирус,  пограничное между жизнью и неживой природой образование. Он
показывает  возможности   нарушения  чужой  программы.  Вирус  приспособился
эксплуатировать  определенный  вид  живых   клеток,   "умеет"  их  находить,
цепляться к их оболочке. Прицепившись, он проталкивает в  клетку  всего одну
молекулу  - РНК, в которой  записаны команды по "производству"  вирусов. И в
клетке возникает тайное, теневое правительство, которое подчиняет своей воле
всю жизнедеятельность огромной системы (клетка по сравнению с вирусом -  это
целая страна). Все ресурсы  клетки направлены теперь  на выполнение  команд,
записанных во внедренной  в нее матрице.  Сложные  производственные  системы
клетки переналаживаются на выпуск сердечников вируса и на то, чтобы одеть их
в белковую оболочку, после чего истощенная клетка погибает.
     Это  - исходный,  фундаментальный  вариант  взаимодействия, при котором
один участник жизненной драмы заставляет других действовать в  его интересах
и по его программе так, что это не распознается жертвами и не вызывает у них
сопротивления.  Мы  имеем  случай  манипуляции,  проделанной  путем  подмены
документа, в котором записана вся производственная программа.
     Вообще   же   нет   числа   способам  повлиять  на   поведение   членов
экологического  сообщества, окружающих живое образование. Растение обрамляет
свои  тычинки  и  пестик  роскошной  привлекательной декорацией  -  цветком,
выделяющим  к  тому же ароматный нектар. Насекомые  устремляются на запах  и
цвет, платя за нектар работой по опылению.
     Богомол притворился сухим листиком,  не отличишь. Он создал  невинный и
скромный ложный образ, успокаивающий жертву.
     Пчела-разведчица,  найдя заросли медоносов, летит  в улей  и  исполняет
перед товарищами танец, точно  указывая направление на цель и расстояние  до
нее.
     Каракатица, став жертвой нападения страшного для нее хищника, выпускает
чернильную  жидкость, а затем вырывает и выбрасывает в темное  облачко  свои
внутренности.  Они  там  заманчиво  шевелятся,  и  простодушный  хищник рад:
попалась, голубушка! И пока он рыщет в чернильной мути, циничная каракатица,
принеся в жертву часть ради целого, уползает отращивать новые внутренности.
     Иногда  сигналы,  посылаемые  в  окружающую  среду,   "перехватываются"
хищником или  паразитом и становятся губительными для их отправителя. Грибок
стрига  наносит огромный  урон  урожаям пшеницы в Азии  и Африке. Его споры,
дремлющие в земле, оживают  лишь на четвертый день после того, как пшеничное
зерно после посева пустит корень - на свежем ростке корня паразитирует гриб.
Как  же  определяет  грибок  момент своей активизации и нападения?  Сигналом
служит одно из веществ, выделяемых корнем (его недавно выделили из засеянной
земли, очистили, изучили строение и назвали стригол). Достаточно попадания в
спору  грибка  всего  одной  молекулы стригола, чтобы  были запущены  бурные
процессы  жизнедеятельности. На беду себе семя пшеницы  "утечкой информации"
программирует поведение своего паразита.
     В других  случаях, наоборот,  паразит  своей  "химической  информацией"
(какими-то выделениями)  программирует поведение эксплуатируемых им существ.
Иногда  эффективность этого  программирования  бывает так высока, что  впору
говорить  о  гипнотическом воздействии.  Это  особенно  поражает,  когда  по
программе действуют  большие  массы  организмов,  например, у  "социальных",
живущих  большими  колониями   насекомых.   Так,   например,   устроились  в
муравейниках крошечные жучки - жуки Ломехуза.
     Своими манерами и движениями жучки Ломехуза очень напоминают муравьев и
хорошо владеют их языком жестов. Солидарные и трудолюбивые муравьи по первой
же просьбе дают корм собрату.  Муравей выражает  эту  просьбу,  определенным
образом постукивая товарища. Жучки "освоили"  эти  жесты  и легко выманивают
пищу. Но они прожорливы, и обязывают целые  отряды муравьев переключиться на
их кормежку.  На теле  у жучков есть пучки золотистых  волосков, на  которых
скапливаются выделения. Рабочие муравьи слизывают эти выделения и утрачивают
всякий здравый смысл. Они  начинают выкармливать жучков и их личинок с таким
рвением, что оставляют  без  корма и собратьев,  и даже собственные личинки.
Возлюбив пришельцев,  сами  они впадают в  полное уничижение, вплоть до того
что скармливают жучкам  муравьиные  яйца, оставаясь  без потомства.  А  если
муравейнику грозит опасность, они спасают личинок жука, бросая своих.
     Ясно,  что  своими  наркотическими выделениями жучки Ломехуза  посылают
муравьям  сигнал,  блокирующий  важную  программу  поведения,  заложенную  в
организме муравья. Ту программу, которая в норме побуждает муравья совершать
действия, направленные  на  жизнеобеспечение муравейника и продолжение рода.
И,  видимо,  переданная жучками информация не только блокирует  "нормальную"
программу, но  перекодирует ее,  активизируя те  действия муравьев,  которые
выгодны  паразиту.  Причем так,  что муравьи просто  счастливы выполнять эти
действия.
     Почему же  эпизоду  из жизни насекомых уделяет место остро политическая
газета  "Дуэль"?  Почему в  свое  время  большой  интерес  вызвало  открытие
стригола и описание взаимоотношений  стриги и  пшеничного зерна? Потому, что
мы узнаем ситуации, которые переживали в нашей,  человеческой жизни. А порой
не только переживали, но и чувствовали себя жертвой. То есть, взаимодействие
в мире низших  форм  жизни, а то и в неживой  природе, служит нам аналогией,
упрощенной моделью того, что происходит в человеческом обществе. Как отметил
К.Маркс, "намеки на высшее у низших  видов животных могут быть поняты только
в том случае, если это высшее уже известно".
     Замечая сложные  (и  даже специально усложненные)  отношения  людей, мы
отыскиваем наглядные и "прозрачные" аналогии в природе и наблюдаем за ними с
лупой или микроскопом. Так мы упрощаем, "раздеваем"  наши сложные проблемы и
в простых  аналогиях и моделях находим  для них  слова, понятия  и образы  -
инструменты мышления и объяснения. Но главный-то наш интерес - человек.
     В живой природе  человек - качественно  новое явление.  Он  - не просто
социальное   существо,  которое   может   существовать,  только   интенсивно
обмениваясь  информацией  с  себе  подобными (таков и муравей).  Он обладает
разумом, способным к абстрактному мышлению, и речью, языком. Язык и мышление
-  большие  сложные   системы,  на  которые  можно  воздействовать  с  целью
программирования  поведения  человека. Человек  обладает  сложной  психикой,
важной  частью  которой является  воображение.  Оно развито  настолько,  что
человек  живет  одновременно  в  двух  измерениях, в  двух  "реальностях"  -
действительной и  воображаемой.  Воображаемый  мир  в  большой степени (а  у
многих  и в первую очередь) определяет  поведение человека. Но  он  зыбок  и
податлив,  на него можно воздействовать извне так, что человек и не  заметит
этого воздействия.
     В  общем, человек живет не  только в объективно существующем физическом
мире,  но  и  в искусственно созданной им  так  называемой ноосфере  - мире,
созданном  сознательной деятельностью рода  человеческого. Понятие  ноосферы
независимо друг от друга ввели французский антрополог-иезуит Тейяр де Шарден
и наш  великий естествоиспытатель и  философ В.И.Вернадский.  Сужая понятие,
можно сказать, что человек живет в искусственно созданном мире культуры.
     Таким образом, все живые существа воздействуют на поведение тех,  с кем
они  сосуществуют в своей экологической нише, используя природные объекты  и
записанные природой в виде инстинктов программы. Но  человек в дополнение  к
этому  воздействует на  поведение других людей,  оказывая влияние  на  сферу
культуры.
     Разумеется, в принципе можно программировать поведение человека и путем
непосредственного внешнего  воздействия  на  его  биологические структуры  и
процессы. Например, вживив электроды в мозг и стимулируя или блокируя те или
иные управляющие поведением  центры.  При некоторой технической изощренности
можно даже не вживлять электроды, а воздействовать на высшую нервную систему
человека на расстоянии - с помощью физических полей или химических средств.
     Массовое  применение  и  в  прошлом,  и  сейчас  имеет  воздействие  на
поведение  человека с  помощью грубого хирургического  вмешательства  в  его
организм.  В  США  долгое  время  широко  использовалось  лоботомирование  -
хирургическое  удаление некоторых  центров в лобной части  головного  мозга,
после чего беспокойный  человек  утрачивает мятежный  дух и становится  всем
довольным  (кто-то  наверняка смотрел фильм М.Формана  "Пролетая над гнездом
кукушки").
     Существенная доля женщин в бедных странах (а сегодня, в момент тяжелого
культурного кризиса, и в  бывшей ГДР) добровольно подвергается стерилизации.
Это  сильно меняет и психическую  сферу, и  некоторые стороны поведения. Еще
недавно  во  многих   странах  видное  место  в  обществе  занимали  евнухи.
Кастрированные в  детстве  или молодости мужчины в некоторых важных вопросах
также вели себя вполне предсказуемо.
     В  этой  книге  мы  не  будем  обсуждать  ни  применение  электродов  в
"коррекции"  поведения,  ни  лоботомирование,  ни  воздействие психотропными
лучами  или  газами.  Все  это,  по   русским  меркам,  является  преступным
вмешательством в организм  человека  и, надо  надеяться,  в  ближайшие  годы
открыто и в  массовом  масштабе  использоваться не будет. А если  в каких-то
чрезвычайных  ситуациях  эти  средства  и  применялись, это рано или  поздно
вскроется  и  какое-то  возмездие мерзавцев  настигнет. История дает  в этом
отношении основания для оптимизма.
     Конечно, надо  держать ухо востро. Энтузиастов с тоталитарным мышлением
хватает под любым знаменем, даже самым  что ни на  есть  демократическим.  В
своей уверенности, будто им дано право искоренять пороки "отсталых" народов,
они легко  скатываются  до  планов  биологической  переделки  "человеческого
материала". Сравните эти две декларации.
     Л.Троцкий (1923 г.): "Человеческий род,  застывший хомо сапиенс,  снова
поступит  в  радикальную  переработку  и  станет  под  собственными пальцами
объектом  сложнейших  методов   искусственного   отбора   и  психофизической
тренировки".  Но Троцкий  все же  не  шел  дальше отбора и  тренировки.  Его
идейные наследники оказались покруче.
     Н.Амосов (1992 г.): "Исправление  генов зародышевых клеток в соединении
с  искусственным  оплодотворением  даст  новое  направление  старой  науке -
евгенике - улучшению человеческого  рода. Изменится настороженное  отношение
общественности  к  радикальным воздействиям  на  природу человека, включая и
принудительное (по  суду)  лечение  электродами злостных преступников...  Но
здесь мы уже попадаем в сферу утопий: какой  человек и  какое общество имеют
право жить на земле".
     Это -  речи и помыслы откровенных экстремистов. Но они отражают общее и
тайное желание элиты (хотя бы и "просвещенной") - иметь народ или население,
которые вели бы себя во всех сферах жизни именно так, как  выгодно, удобно и
приятно именно ей, элите. Выбранная мной пара "откровенных" духовных лидеров
примечательна  тем, что это -  кумиры  влиятельной  части  культурного  слоя
России,  каждый  в  свой  исторический  период. Сегодня  репутация  Троцкого
подмочена (хотя во время перестройки была попытка поднять его на пьедестал).
Но Н.Амосов, согласно опросам, совсем недавно занимал в  среде интеллигенции
третье место в списке живых духовных лидеров (после Солженицына и Лихачева).
     Но мы, повторяю, не будем говорить ни о планах "улучшения человеческого
рода" и лечении по суду электродами, ни о зомбировании психотропными лучами.
Кстати, само понятие  зомбирование стало  так часто употребляться направо  и
налево, что полезно уделить немного места и определить, что это такое.
     Среди  суеверий,   распространенных  на  Гаити,  интерес  ученых  давно
привлекала  вера  в  зомби.  Это -  оживший мертвец,  которого  злые колдуны
освобождают из могилы  и  заставляют служить им  в качестве рабов. Для  этой
веры   есть  материальные  основания:  колдуны,   используя   очень  сильный
нейротоксин   (тетродотоксин),   могут  снижать   видимую  жизнедеятельность
организма вплоть  до  полной видимости  смерти -  с  полным  параличом. Если
колдуну  удавалось точно подобрать  дозу,  этот "умерший"  человек  оживал в
гробу и  вытаскивался  колдуном из могилы. Колдун давал  своему  рабу съесть
"огурец зомби" - снадобье, содержащее сильное  психоактивное растение Datura
stramonium  L.,  от  которого  тот  впадал  в  транс. Антропологи выяснили и
социокультурное  значение зомбирования - это санкции, накладываемые  жрецами
племени  с  целью  поддерживать порядок  и подтверждать свою  власть. Вера в
зомбирование и силу зомби  разделялась всеми слоями  гаитянского общества  -
страшные  тонтон-макуты диктатора  Дювалье  считались  его  зомби, чего  он,
конечно, не отрицал.
     Но  мы  не  будем  о  зомбировании, а поговорим  о  простой  и  реально
существующей  -  здесь и сейчас  -  вещи, которая  стала неотъемлемой частью
нашей  жизни в культуре и вообще в окружающей среде. О манипуляции сознанием
и  поведением  человека  с  помощью  законных,  явных  и осязаемых  средств.
Поговорим  о  той  огромной технологии, которую  используют  согласно  своим
служебным обязанностям и за небольшую  зарплату сотни тысяч профессиональных
работников   -  независимо   от  их  личной  нравственности,   идеологии   и
художественных вкусов. Это - та технология, которая проникает в каждый дом и
от которой  человек в принципе не  может  укрыться.  Но он  может изучить ее
инструменты  и  приемы, а  значит,  создать  свои  "индивидуальные  средства
защиты".
     Если же знание об инструментах  и приемах  манипуляции сознанием станет
доступным  для достаточно  большого  числа людей, то  возможны и  совместные
акции сопротивления или, поначалу, акции защиты против манипуляции. Конечно,
манипуляторы будут  изобретать новые инструменты и  новые приемы. Но это уже
будет  нелегкая  и  дорогостоящая  борьба,  а  не  подавление безоружного  и
беззащитного населения. И  борьба ничтожного меньшинства (хотя и обладающего
деньгами   и  организацией)   против  огромной  массы  творчески   мыслящих,
изобретательных людей. Сам переход к борьбе  будет означать важный поворот в
судьбе нашего народа, а может быть, и всего человечества.
     В этой возможной борьбе России выпало особая роль  и особое  место.  На
нее вся современная технология манипуляции сознанием  обрушена революционным
способом, как обвал, с гротескными и кричащими  результатами.  Это, конечно,
вызвало  шок, но  в  то же  время создало и  важнейшее  условие для  попытки
осмысления, а  затем  сопротивления.  В  других  частях  мира  обволакивание
человека "культурой манипуляции" было  медленным, постепенным (Азия - особый
случай, у  нее есть сильные защитные средства). Там  не  было  шока  и таких
страданий, как у нас.  Там возникло привыкание без всякой надежды на резкие,
творческие попытки освобождения.  Лягушка, брошенная в кипяток, выпрыгивает,
хотя и  с  травмами.  Лягушка, погруженная  в  теплую  воду,  с наслаждением
плавает в кастрюле. Она не замечает, что кастрюлю поставили на огонь, и вода
становится все теплее. Она так и наслаждается, пока не сварится.
     Наша задача - выпрыгнуть и помочь тем, кто наслаждается.
     Знание  о  том,  как  посредством   манипуляции  сознанием   одни  люди
воздействуют  на   поведение   других,   накапливается   и  в  науке,  и   в
художественном творчестве,  и в  обыденном  опыте.  Наука,  которая  обязана
изучать  реальность  беспристрастно и  нейтрально, не давая никому моральных
оценок,  в основном  описывает  структуру  самого  процесса манипуляции,  ее
технику, ее приемы и системы приемов. Это - технологический подход.
     Литература, театр, кино  копаются  в  душе человека,  исследуют  мотивы
поступков,   истоки  доверчивости   жертв   манипуляции,  угрызения  совести
манипуляторов  -  все  это  через  призму  нравственных  норм  той  или иной
культуры.  Описывая   внутренний   мир  всех  участников   акта  манипуляции
сознанием,  художники  порой  создают сложные модели,  которые потом надолго
становятся  уже  предметом  научных  исследований. В  "Братьях  Карамазовых"
Достоевский  "расщепил" душу человека,  представив  каждую  ее часть в  виде
отдельного  участника сложного  конфликта. Есть  даже теория, что  именно  в
совокупности  всех  членов  семьи  Карамазовых Достоевский  представил  душу
русского   человека.   И   ее   свято-звериный   характер,   и   изощренный,
противоречивый  ум,  и  жажду  испытать  всю  низость  падения,  и   соблазн
предательства.
     Но  главное,  он создал провидческую модель,  почти  алгоритм, "русской
манипуляции",   которая  безукоризненно  работает  именно  при   наличии   в
общественной  среде  "всех Карамазовых".  Наши политики,  по  советам  своих
умненьких экспертов-культурологов, раз за  разом безотказно  используют этот
алгоритм. А  мы вместо  того, чтобы Достоевского внимательно прочитать,  все
ищем какие-то психотропные лучи.
     Отдельно сложился синтетический подход -  описание конкретных  случаев,
наблюдаемых или вымышленных (case studies). В них реальность "вычищается" не
слишком  сильно, так что описание убеждает  наличием жизненных деталей, но в
то же  время  модель  просвечивает  достаточно сильно. Поэтому в  завершение
рассказа  можно  сделать довольно  определенный вывод,  и логика его понятна
читателю.
     Литература  по  новейшей  истории полна  описаниями  того, как  "партия
Наполеона" во Франции приводила молодого генерала-"нацмена" к  власти - так,
чтобы влиятельные социальные силы буквально  умоляли его эту власть принять.
Недавно, почти на наших глазах, идеологи  Запада  провели блестящую кампанию
по  манипуляции общественным сознанием в  Европе, убедив свой  средний класс
поддержать Мюнхенские соглашения и "разрешить" Гитлеру поход на Восток (хотя
в тот  момент остановить  его не составляло труда  - речь шла  не о войне, а
именно  о  разрешении  или  запрещении).  Эта  кампания  также  описана  как
"модельный  случай".  После  второй  мировой войны  усиленно  изучаются  все
местные гражданские войны и  национальные конфликты, выявляя в каждом случае
технологию  манипуляции общественным  сознанием. О "бархатных  революциях" и
перестройке в СССР и говорить нечего -  здесь  для обществоведов всего  мира
лакомых кусков хватит на сотню лет. Один "август 1991 года"  уже перекрыл по
главным параметрам все самые блестящие провокации в истории.
     О   художественном   творчестве  говорить   нет  необходимости.  Талант
художника состоит  именно в том, чтобы не выпятить модель ("мораль") слишком
сильно. Чтобы  "эксперимент", который ставит писатель над своими героями, не
был надуманным,  искусственным.  Высшее  достижение  этого жанра,  видимо  -
убийство   отца   Карамазова.  Это   -   exрerimentum  crucis   (критический
эксперимент),   поставленный  и   описанный   Достоевским   с   удивительным
мастерством. Недаром  он освещается  в литературе  по истории  и методологии
науки. Но вообще произведения, посвященные тонкому воздействию на  поведение
человека, составляют очень большую часть литературы.
     В  этой  книге  мы  не  будем  следовать какому-то  одному  подходу,  а
постараемся выбрать полезные  для  нас  идеи и сведения из  запаса  готового
знания  и  применить  их  в  "разоблачении"  тех  слов  и  дел,  которые нам
приходится слышать,  видеть  и  терпеть в нашей  реальной жизни  - сегодня и
здесь, в России.





     Человек -  существо  социальное. Как  говорил Аристотель, только боги и
звери могут  жить  вне  общества.  Индивидуум  -  это  абстракция, идеальное
представление об  изолированном человеке, которое сложилось  в XVII веке при
возникновении   современного  западного   общества.  Само   латинское  слово
ин-дивидуум -  это  перевод  греческого слова а-том, что  по-русски означает
неделимый. На практике миф об индивидууме неосуществим, человек  возникает и
существует  только  во  взаимодействии с другими людьми и под  их  влиянием.
Ребенок, воспитанный дикими животными (такие случаи известны  и изучены), не
становится  красавцем  Маугли.  Он  -  не  человек  и  выжить  не может.  Не
становится человеком даже ребенок, изолированный матерью от других людей.
     Значит, заложенная в нас биологически программа поведения  недостаточна
для  того,  чтобы мы  были людьми. Она дополняется программой,  записанной в
знаках культуры.  И эта программа - коллективное произведение.  Значит, наше
поведение всегда находится под воздействием других людей, и защитить себя от
этого воздействия каким-то жестким барьером мы в принципе  не можем. Хотя  и
попадаются такие дубовые головы, которые пытаются это сделать.
     Какой   же  вид   воздействия  на   наше  поведение  мы  определим  как
манипуляцию?
     Ясно, что  само это слово имеет отрицательную окраску. Им мы обозначаем
то  воздействие,  которым недовольны,  которое  побудило нас  сделать  такие
поступки, что мы оказались  в проигрыше, а то  и в дураках. Если приятель на
ипподроме уговорил  вас  поставить  на лошадь, которая  пришла  первой,  то,
получая в кассе выигрыш, вы не скажете: "Он мной манипулировал". Нет, он дал
вам дельный совет.
     С  другой  стороны,  не  всякое  воздействие,  подчинясь  которому,  вы
оказались в убытке, вы назовете  манипуляцией.  Если  в темном переулке  вам
приставили  нож  к  животу  и шепнули: "Деньги  и  часы,  быстро",  то  ваше
поведение  очень   эффективно   программируется.  Но   обозвать   незнакомца
манипулятором  в голову  не  приходит. Какой  же  смысл мы вкладываем  в это
понятие?
     Само слово  "манипуляция"  имеет корнем латинское  слово  manus  - рука
(maniрulus - пригоршня,  горсть,  от  manus и  рle  -наполнять). В  словарях
европейских языков слово толкуется как обращение с объектами с определенными
намерениями,  целями  (например,   ручное   управление,  освидетельствование
пациента врачом  с  помощью рук  и  т.д.).  Имеется в виду,  что  для  таких
действий требуется  ловкость  и сноровка.  В  технике  те приспособления для
управления механизмами, которые как бы  являются  продолжением  рук (рычаги,
рукоятки), называются манипуляторами. А  тот,  кто  работал с радиоактивными
материалами, знаком с манипуляторами, которые  просто имитируют человеческую
руку.
     Отсюда  произошло  и современное  переносное  значение  слова  - ловкое
обращение с людьми как с  объектами, вещами. Оксфордский словарь английского
языка трактует  манипуляцию  как "акт влияния на людей  или управления ими с
ловкостью, особенно с пренебрежительным  подтекстом, как скрытое  управление
или обработка".
     Таким  образом,  термин "манипуляция"  есть метафора и употребляется  в
переносном  смысле:  ловкость  рук  в обращении с  вещами  перенесена в этой
метафоре  на  ловкое  управление  людьми  (и,  конечно,  уже  не  руками,  а
специальными "манипуляторами"). Заметим,  что  с  самого начала это  понятие
ограничивает  понимаемый  как  манипуляция  набор  способов управления -  им
обозначается только управление с ловкостью и даже скрытое управление.
     Метафора манипуляции складывалась  постепенно. Психологи  считают,  что
важным  этапом  в  ее  развитии  было  обозначение  этим  словом фокусников,
работающих  без  сложных  приспособлений,  руками  ("фокусник-манипулятор").
Искусство  этих  артистов,  следующих  девизу   "ловкость  рук  и   никакого
мошенства", основано на  свойствах человеческого восприятия и внимания  - на
знании психологии человека. Своих эффектов  фокусник-манипулятор добивается,
используя   психологические  стереотипы   зрителей,  отвлекая,  перемещая  и
концентрируя  их  внимание,  действуя  на  воображение  -  создавая  иллюзии
восприятия.  Если артист владеет мастерством, то  заметить манипуляцию очень
трудно, хотя дошлые скептики смотрят во все глаза.
     Именно когда все  эти принципы вошли в технологию управления поведением
людей,  возникла   метафора  манипуляции  в  ее  современном  смысле  -  как
программирование  мнений  и   устремлений  масс,   их   настроений  и   даже
психического состояния с целью обеспечить такое  их поведение, которое нужно
тем, кто владеет средствами манипуляции.
     Если  выписать  те  определения,  которые дают авторитетные  зарубежные
исследователи  явления  манипуляции (наши-то пока  что ходят в подмастерьях,
хотя на  практике  молодцы), то можно  выделить  главные,  родовые  признаки
манипуляции. Во-первых, это - вид духовного, психологического воздействия (а
не  физическое  насилие или  угроза насилия). Мишенью  действий манипулятора
является дух, психические структуры человеческой личности.
     Одной из первых  книг,  прямо  посвященных манипуляции сознанием,  была
книга социолога  из ФРГ Герберта Франке  "Манипулируемый человек" (1964). Он
дает такое определение: "Под манипулированием  в большинстве случаев следует
понимать   психическое   воздействие,   которое   производится   тайно,    а
следовательно,  и в ущерб тем  лицам, на  которых оно направлено. Простейшим
примером тому может служить реклама".
     Итак, во-вторых, манипуляция - это  скрытое  воздействие, факт которого
не  должен  быть  замечен объектом манипуляции. Как замечает  Г.Шиллер, "Для
достижения   успеха   манипуляция   должна   оставаться  незаметной.   Успех
манипуляции гарантирован, когда манипулируемый  верит,  что все происходящее
естественно  и неизбежно. Короче говоря, для манипуляции требуется фальшивая
действительность,  в  которой  ее  присутствие  не будет  ощущаться".  Когда
попытка манипуляции вскрывается и разоблачение становится  достаточно широко
известным, акция обычно свертывается, поскольку раскрытый факт такой попытки
наносит манипулятору  значительный  ущерб.  Еще более  тщательно  скрывается
главная цель - так, чтобы даже разоблачение самого факта попытки манипуляции
не  привело  к  выяснению  дальних  намерений. Поэтому  сокрытие,  утаивание
информации  -  обязательный  признак,  хотя  некоторые  приемы   манипуляции
включают  в  себя "предельное  самораскрытие",  игру  в  искренность,  когда
политик рвет на груди рубаху и пускает по щеке скупую мужскую слезу.
     В-третьих, манипуляция - это воздействие, которое требует значительного
мастерства  и знаний. Встречаются,  конечно, талантливые самородки с  мощной
интуицией,  способные   к   манипуляции  сознанием   окружающих  с   помощью
доморощенных средств. Но размах  их действий  невелик, ограничивается личным
воздействием -  в семье, в бригаде,  в роте или банде. Если же  речь идет об
общественном  сознании,  о  политике, хотя  бы  местного  масштаба,  то, как
правило, к разработке акции привлекаются специалисты или хотя бы специальные
знания, почерпнутые  из  литературы или  инструкций.  Поскольку  манипуляция
общественным   сознанием  стала   технологией,  появились   профессиональные
работники, владеющие этой технологией  (или  ее частями).  Возникла  система
подготовки   кадров,   научные   учреждения,  научная   и  научно-популярная
литература. Правда, Нобелевской премии в  явном виде в этой области пока что
не  учредили  (хотя  некоторые  лауреаты  Нобелевской  премии  мира  или  по
литературе  скорее должны были  бы идти по разряду выдающихся  манипуляторов
сознанием).
     Еще  важный,  хотя и  не  столь очевидный  признак: к людям,  сознанием
которых манипулируют,  относятся  не как к  личностям,  а  как  к  объектам,
особого  рода  вещам.  Манипуляция -  это  часть  технологии  власти,  а  не
воздействие на поведение друга или партнера. Влюбленная женщина может  вести
очень  тонкую игру,  чтобы  разбудить ответные  чувства  -  воздействует  на
психику  и  поведение покорившего  ее воображение мужчины.  Если  она умна и
терпелива, то до определенного момента она проводит свои маневры  скрытно, и
намерения  ее "жертва"  не  обнаруживает.  Это - ритуал любовных  отношений,
конкретный образ  которого  предписан каждой  культурой.  Если  речь идет об
искренней любви, мы не  назовем  это манипуляцией.  Иное  дело - если хитрая
бабенка решила окрутить простофилю. Беда в том, что различить эти два случая
непросто.
     Не  включаем  мы  в  понятие  манипуляции  и  этикет -  воздействие  на
поведение  окружающих  с  помощью иносказаний  и  умолчаний,  языка  знаков,
понимаемых только в данной  культуре. Если человек понимает  знак,  то смысл
обращения  ему ясен и  намерения того, кто "воздействует на  его поведение",
для  него  секрета  не  составляют.  Если  англичанин  спрашивает  знакомого
англичанина:  "How do You  do?" ("Как вы  поживаете?"), тот  отвечает тем же
вопросом, и они переходят к делу. А русский, как шутят англичане, в ответ на
этот вопрос-приветствие  начинает рассказывать, что у него  жена заболела  и
сын, паршивец, стал плохо учиться.
     Русские в  долгу не остаются и подшучивают  над  тем, как иностранцы не
понимают простых вещей.  В детстве  я слышал шутку о том, как в Америке нашу
эмигрантку из Одессы привели в суд:
     - Вы обвиняетесь в том, что украли курицу.
     - Нужна мне ваша курица.
     (Переводчик переводит судье:  "Она говорит, что курица  была  ей  очень
нужна").
     - В таком случае заплатите владельцу два доллара.
     - Здравствуйте, я ваша тетя!
     (Переводчик судье: "Она вас приветствует  и говорит, что вы приходитесь
ей племянником").
     Когда  человек  обращается  к другому с использованием  приемов этикета
повышенного  ранга  (например,  утонченно  вежливо), он, конечно,  стремится
повлиять на поведение  партнера  в  свою  пользу.  Но  это - не манипуляция,
поскольку  здесь не скрываются ни факт воздействия,  ни намерения. Напротив,
знаковый язык должен быть понятен, иначе попытка воздействия и не может быть
удачной. Без этикета и  условностей, связанных  с  обманом, жить в  обществе
невозможно. Но, применяя правила этикета, мы вовсе не обращаемся с человеком
как с вещью, мы его уважаем как личность. Этот вид "нас возвышающего обмана"
мы в понятие манипуляции не включаем.
     Да и вообще,  простой обман,  будучи одним из важных частных приемов во
всей   технологии  манипуляции,   сам   по  себе  составить   манипулятивное
воздействие  не может. Лисица, выманивая  сыр  у Вороны,  даже не может быть
названа  обманщицей. Она же  не  говорит ей: брось, мол, мне сыр,  а я  тебе
брошу   сырокопченой  колбасы.  Она  просит  ее  спеть.  Ложная  информация,
воздействуя  на поведение человека,  нисколько не  затрагивает его  дух, его
намерения и  установки.  Е.Л.Доценко в  книге "Психология  манипуляции" (М.,
1996 г.) поясняет: "Например, кто-то спрашивает у нас дорогу  на Минск, а мы
его  направляем ложно на  Пинск  - это  лишь  обман. Манипуляция будет иметь
место в том случае, если тот, другой, собирался идти в  Минск,  а мы сделали
так, чтобы он захотел пойти в Пинск".
     В  уже  упомянутой  книге "Манипулируемый человек"  подчеркивается  эта
особенность  манипуляции  как  психического   воздействия:  "Оно  не  только
побуждает человека,  находящегося  под  таким  воздействием, делать то, чего
желают другие, оно заставляет его хотеть это сделать".
     Отсюда  становится  ясной  довольно  неприятная  сторона  дела.  Всякая
манипуляция сознанием есть взаимодействие. Жертвой манипуляции человек может
стать лишь  в  том случае, если  он  выступает  как ее  соавтор, соучастник.
Только если человек под воздействием  полученных сигналов перестраивает свои
воззрения,  мнения,  настроения,  цели -  и  начинает действовать  по  новой
программе - манипуляция  состоялась.  А  если  он усомнился, уперся, защитил
свою  духовную  программу,  он жертвой не становится. Манипуляция  -  это не
насилие,  а  соблазн.  Каждому человеку дана свобода духа  и  свобода  воли.
Значит, он нагружен ответственностью - устоять, не впасть в соблазн. Один из
надежных  признаков  того, что  в  какой-то  момент  осуществляется  большая
программа  манипуляции сознанием, состоит  в  том, что люди  вдруг перестают
внимать  разумным  доводам  -  они  как  будто желают быть одураченными. Уже
А.И.Герцен  удивлялся тому,  "как мало можно взять логикой, когда человек не
хочет убедиться".
     Для  обсуждения  нашей   темы  главную  трудность  создает  та  сторона
манипуляции сознанием, которую  мы обозначили  как "скрытность", да  еще при
наличии  мастерства  и  ловкости.  Профессиональные   манипуляторы,   как  и
фокусники,  своих  секретов не раскрывают  и  в свои  творческие лаборатории
посторонних  не  допускают.  Даже  их  мемуары,  в  которых  они  хвастаются
достижениями в этой части, призваны скорее напустить  туману, чем просветить
и предупредить потомков.
     Таким образом, действительный смысл слов и дел авторов и "ответственных
исполнителей"  важных акций  по  манипуляции общественным  сознанием  всегда
тщательно скрыт,  и  требуется  специальная  работа  по  его  выявлению.  Мы
вынуждены  исследовать   интересующие  нас  случаи  и  ситуации.  Если  наше
исследование будет успешным, мы  получим знание,  представляющее  не  только
академический  интерес  и  удовлетворяющее  не только  любопытство  читателя
политических  детективов. Это знание  может помочь человеку, который хочет в
будущем по  возможности защититься  от  манипуляции  его личным сознанием  и
помочь своим товарищам.
     Выявление  реального  смысла  в   словах  и  действиях  людей,  которые
стремились этот  смысл  скрыть, есть  интерпретация,  толкование. Подходя  к
таким   высказываниям  или   фактам   как   к  объекту   исследования   (или
расследования), мы должны с самого начала принять, что предлагаемый нам явно
смысл  слов  и действий есть лишь одна из возможных версий. И на этом первом
этапе она  не  имеет  никаких преимуществ перед другими возможными версиями,
которые мы обязаны построить сами, без подсказки. То есть, к любым  словам и
делам  политиков и  их  идеологов  мы  должны  подходить,  как  следователь,
выслушивающий  первое  объяснение   подозреваемого.   В  этом  нет  никакого
нарушения презумпции  невиновности  - ни  следователь, ни  мы не отбрасываем
возможности,  что   выслушанная  версия   истинна,  не  называем  ее  автора
обманщиком или  преступником.  Но мы и не принимаем  ее сразу за  истину. Мы
хотим установить истину.
     Первое (и, вероятно,  главное) условие успешной манипуляции заключается
в том, что в подавляющем большинстве случаев подавляющее большинство граждан
не  желает тратить ни душевных и  умственных сил, ни  времени на  то,  чтобы
просто  усомниться  в  сообщениях.  Во  многом  это  происходит  потому, что
пассивно  окунуться  в  поток  информации  гораздо   легче,  чем  критически
перерабатывать каждый сигнал. На это  никаких сил не хватит, если человек не
овладел,  до   автоматизма,  некоторым  набором  контролирующих  "умственных
инструментов", которые  как бы  сами  собой, без  усилий  сознания  и  воли,
анализируют  информацию  по  одному  признаку:   есть  ли   в  ней  симптомы
манипуляции  его поведением. Так опытный шофер  может работать целый день не
уставая,  потому  что его руки  и ноги отвечают на  все  сигналы о состоянии
машины и  дороги автоматически. Он не думает: "Что я буду делать,  если  тот
малахольный  тип, что  покачивается  на  обочине, вдруг шагнет  на  проезжую
часть?". Если будет надо,  у такого  шофера и руль будет  повернут, и тормоз
приведен в действие без напряженной работы мозга.
     Так  и человек, поднаторевший  в том, чтобы искать разные смыслы слов и
действий, сразу замечает сообщения,  в которых есть симптомы наличия важного
скрытого смысла -  "уши торчат".  При этом у него развито чувство меры. Ведь
скрытый смысл есть во всех словах  и всех действиях, потому так богата ткань
человеческого общения. "Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется" -
потому, что люди выявляют в нашем слове  все новые и новые смыслы, о которых
мы сами  и не подозревали. Мы здесь говорим  о другом  -  о том, что опытный
человек "фильтрует" сообщения, выделяя те, которые превышают его порог "нюха
на манипуляцию". Выработать  правильный порог раздражения - условие победы в
маленьких  боях  на  этом  невидимом  фронте. Так глаз  умелого шофера сразу
отмечает даже в  толпе  малахольных  типов, которые  способны броситься  под
колеса.  А  всех остальных его  глаз не фиксирует,  отбрасывает - они "ниже"
порога раздражения.
     Разделим два  вопроса. Одно  дело -  засечь то сообщение,  из  которого
торчит  слишком  много "лапши",  приготовленной, чтобы навесить вам на  уши.
Другое дело - быстро выстроить  правдоподобные версии истинного замысла того
повара, что эту  лапшу готовил.  Между  этими задачами - дистанция огромного
размера.  Вторая намного  сложнее, и если уж ею  заниматься, этому  придется
посвятить много сил и  времени. Хороший интеллектуальный спорт, но  дорогой.
Для  обычной жизни этого не  требуется. Достаточно решить  первую  задачу  -
чуять подвох и просто не верить таким сообщениям,  не пытаясь  разгадать,  а
что же в действительности задумали эти мошенники. Если на вас бежит собака с
помутненными  глазами,  которая  шатается, а изо рта течет  пена, то  прежде
всего надо  посторониться.  Решить, чем она  больна  и  какие у нее в  слюне
микробы,  непросто. Это  можно оставить профессионалам  и любителям,  а  вот
посторониться важно каждому.
     Когда  пресс-секретарь Н.Степашина,  шефа  ФСБ  (или  ФСК  -  запомнить
невозможно), заявляет с окраины  захваченного боевиками Салмана Радуева села
Первомайского,   что   все  заложники  боевиками  убиты  и   можно  начинать
массированную  бомбардировку  села,  очень  непросто  понять,  что  за  этим
кроется. Каков  истинный смысл  этой легенды и этих  действий?  Но признаков
того,  что  все   это  -  часть  большого  политического  спектакля,  вполне
достаточно.  Правда,  убитые  дети  и  разрушенные  села  в  этом  спектакле
настоящие.
     Наука  создала  (как обычно бывает,  для других целей) интеллектуальные
инструменты,   полезные   для   человека,   который   строит  защиту  против
манипуляции. И даже не  просто инструменты, а целый методологический подход,
который   называется  герменевтика.  В  исходном  смысле   герменевтика  (от
греческого слова "разъясняю") - наука о толковании текстов.
     Эта  наука  возникла уже в эпоху  эллинизма  для изучения и  толкования
старых текстов (например, Гомера). Кстати, уже  тогда и в связи со  слепотой
Гомера было  сказано  о  трудности  правильно истолковать  слова,  если  нет
возможности самому увидеть, о чем  идет речь. Гераклит писал: "Обмануты люди
в  познании видимого, подобно Гомеру. А он был всех эллинов мудрее!  Именно,
провели и его мальчики, убивая вшей и приговаривая: все, что увидели и взяли
- кинули, а чего не видим и не берем - это носим". Речь идет о шутке в одном
из гимнов Гомера. Он вспоминает, как обратился к мальчикам-рыбакам с острова
Хиос:  "Рыбаки-аркадцы,  какой  улов?. А  они отвечают: "Все, что  выловили,
бросили, а то, что не выловили, уносим".
     В Средние века главным  предметом герменевтики стало Священное писание.
Европа   наполнилась  богословами,  которые  вели  нескончаемые   диспуты  и
порождали  еретические толкования.  В эпоху  Возрождения  герменевтика стала
важным  приемом  в зарождающихся "общественных науках".  Ее активно применял
Никколо Макиавелли - политик  и мыслитель, заложивший основы нового учения о
государстве.  Для  нашей темы  он  особенно  важен  потому,  что  первым  из
теоретиков государства  заявил,  что  власть  держится  на  силе и  согласии
("макиавеллевский  кентавр").   Отсюда   вытекает,  что  "Государь"   должен
непрерывно вести особую работу по завоеванию и удержанию согласия подданных.
Поэтому само  явление  манипуляции  сознанием  долго,  вплоть  до  недавнего
времени,  обозначалось   словом  макиавеллизм.  Считается,  что   в  области
политической  философии  Макиавелли  предвосхитил  деятельность якобинцев  в
Великой   французской   революции,  которые,   как   известно,   осуществили
грандиозную по своим масштабам манипуляцию массовым сознанием.
     Нынешние  исследования показали,  что  труды Макиавелли о  государстве,
которые   воспринимались  как  исключительно  оригинальные,  есть  плод  его
"герменевтических"  изысканий  старых  авторов.  Он  по-новому   "переписал"
некоторые работы Платона, Теренция, Ливия и Данте, а также свои собственные.
В  нашем  веке Антонио Грамши обдумывал большой  план  -  "переписать" книгу
Макиавелли "Государь" с высоты опыта ХХ века.
     В своих  откровениях Макиавелли  высказал вещь, важную  непосредственно
для нашей темы: слова политиков всегда нуждаются в истолковании. Он заострил
этот  вопрос  до  предела,  признавшись  в  одном  письме от 17 мая 1521 г.:
"Долгое время не говорил я того, во что верю,  никогда не верю я и в то, что
говорю, и если иногда случается так, что я и в  самом деле говорю  правду, я
окутываю ее такой ложью, что ее трудно обнаружить".
     В XIX веке герменевтика стала общефилософским методом и очень расширила
круг объектов. Она стала претендовать на  то, чтобы  научиться "вживаться" в
текст так,  чтобы  "понять его смысл лучше, чем  сам  его автор". С  помощью
герменевтики историки пытались восстановить, реконструировать дух культуры и
смысл событий прошлых эпох. Подходом  герменевтики пользовались и пользуются
крупнейшие философы нашего времени (Хайдеггер, Хабермас, Фуко).
     Более  того,  философы  предупредили  нас, что  и  гуманитарное  знание
(которое у нас по ошибке иногда называют научным) нуждается в  истолковании,
так как главное  в  нем вырастает из  недосказанного. В своей книге  о Канте
(1929 г.) Хайдеггер заявил: "Вообще говоря, то, что должно стать  решающим в
любом философском знании, содержится не в высказываемых предположениях, но в
том,  что,  хотя и  не  проговаривается как таковое,  предстает нашему взору
через эти предположения".
     Герменевтику  широко используют в "археологии знания" - поиске истинных
смыслов тех главных понятий, которые лежат в основе современной  цивилизации
Запада  (например,  дух  и тело, индивидуум, свобода, деньги,  недвижимость,
преступность и т.д.). Эта "археология" раскапывает совершенно поразительные,
неведомые  нам  смыслы  (и,  кстати,  позволяет  нам понять,  в чем  реально
заключается различие России и Запада как двух культур, двух цивилизаций).
     Особое  место  занимает  герменевтика  в  той части философии,  которая
занята  критикой  идеологии  как главного  средства  господства и социальной
власти в современном мире. Понятно, что язык идеологии, созданной как замена
религии в  атеистическом  обществе  промышленной  цивилизации,  для  того  и
служит,  чтобы  внедрять в сознание скрытые смыслы. Поэтому для герменевтики
всякий идеологический текст является  прекрасным полем приложения сил. Здесь
мы уже вплотную приближаемся к нашей проблеме.
     Сегодня   сфера  действия  герменевтики  как  научного  подхода   резко
расширилась. Слово (и текст) стали рассматривать  лишь как частное выражение
более широкого  понятия -  знака. Все мы  знаем, что передаваемая информация
может воплощаться в самых разных знаковых системах. Платье, поза, жест могут
быть   красноречивее  слов,   это  -  "невербальные   тексты".   По  оценкам
американских  психологов (Дж.Руш),  язык жестов насчитывает 700 тысяч  четко
различимых сигналов, в  то время как самые полные  словари английского языка
содержат  не  более 600  тысяч слов. Признанный мастер пропаганды  Муссолини
как-то сказал: "Вся жизнь есть жест".  А ведь помимо жестов  есть  множество
других знаковых систем.
     Поэтому в принципе мы всегда должны интерпретировать, истолковать любое
сообщение, в какой бы знаковой системе оно ни было "упаковано". Бывает, даже
при  толковании,  казалось  бы,  прозрачных  и  общепринятых  знаков  бывают
досадные  ошибки. Как  горевала  на базаре  торговка, у которой вор  вытащил
спрятанный на груди кошелек! Она, видишь ли, думала, что он полез "с добрыми
намерениями". А теперь  плачет, как русский народ после озорства  Чубайса  с
государственной собственностью. Так  что в общем случае герменевтикой  можно
считать  всякую науку, изучающую интерпретацию, то  есть "выявление скрытого
смысла в смысле очевидном".
     Наш  объект   -  особая   деятельность,  направленная  на   манипуляцию
общественным сознанием. Каковы главные знаковые системы, к  которым мы можем
приложить инструменты  герменевтики?  Самыми главными  для нашей  темы можно
считать  сообщения,  "упакованные"  в  словах,  вербальные тексты  (печатные
тексты, речи, радио- и телепередачи). Сюда же относятся не менее важные, чем
слова, элементы текста  - промежутки между словами, паузы. А в политике это,
вероятно, даже более важные сообщения, чем то, что выражено словами. Главное
у политиков, манипулирующих сознанием, заключено  в молчании, а слова -  это
отвлекающая "стрельба".
     Очень важны смыслы, скрытые в образах (картины, фотографии, кино, театр
и т.д.). Разумеется, эффективнее всего действуют комбинации знаковых систем,
и  при  наличии знания  и  искусства можно достичь огромного  синергического
(кооперативного)  эффекта  просто  за  счет  соединения  "языков", о чем  мы
поговорим ниже.
     Наконец,  истолкованию должны подвергаться также действия. Если политик
с  огромным  опытом  и  интуицией  в  важной зарубежной поездке  выходит  из
самолета и на виду у всей высокопоставленной публики,  которая встречает его
с цветами, мочится на колесо шасси - как это надо понимать? Очевидный смысл,
который  подсовывается простодушным противникам этого политика,  прост,  как
мычание. Ах он, такой-сякой, хам некультурный, напился и не мог дотерпеть до
туалета! Да разве можно такому вверять судьбу нашей многострадальной Родины!
Но этот  очевидный  смысл  на самом  деле "смысла не  имеет".  В такого рода
поездках целая  куча режиссеров и психологов продумывает каждый жест, каждое
движение.  Действие,  о  котором  мы  упомянули  -  это  целый ритуал  (надо
признать, что новаторский), который  несет в себе  несколько  слоев  скрытых
смыслов.  И  всякий  человек,  который  не  увидел здесь  холодного  и  даже
циничного  расчета,  подпал под обаяние  этого ритуала,  как  бы  он  им  ни
возмущался.
     Любой  жест,  любой  поступок имеет  кроме очевидного, видимого  смысла
множество  подтекстов,  в  которых  выражают  себя  разные ипостаси,  разные
"маски" человека. Общение людей - непрерывный театр, а иногда карнавал, этих
масок - "персон". Вспомним,  кстати, что латинское слово  персона происходит
от  названия маски  в  античном  театре и буквально означает "то, через  что
проходит  звук" (рer  - через,  sonus  - звук). У  этих  масок рот делался с
раструбом, чтобы усиливать звук.
     Вообще,  действия,  тем  более  необычные  и сложные,  можно  уподобить
текстам,  написанным  на   не  вполне  понятном   языке,  с  недомолвками  и
иносказаниями   ("поведение   также   является   иносказанием,   в   котором
используется невербальный язык"). Один из видных современных специалистов по
герменевтике  П.Рикер писал о действии как аналоге текста:  "Как  и в  сфере
письма,  здесь то  одерживает победу  возможность быть прочитанными, то верх
берет неясность и даже стремление все запутать". Эта сложность интерпретации
действий  в обыденной  жизни  приводит  и  к  непростительным ошибкам,  и  к
возможности  "сделать  вид,  что  ошибся",  наполняет нашу жизнь  нюансами и
многообразием отношений.
     Очень трудно  правильно понять  смысл  сообщений,  облеченных в слова и
действия  людей  иной культуры. Апостол  Павел в Послании  коринфянам писал:
"Говорящий на незнакомом языке, молись о даре истолкования".
     Курт Воннегут, которого мучила проблема "некоммуникабельности"  в одном
из  своих  романов-притч ("Завтрак для чемпионов"), приводит  сюжет рассказа
своего героя - сумасшедшего писателя-фантаста:
     "Существо по имени Зог прибыло на летающем  блюдце на нашу Землю, чтобы
объяснить, как предотвращать войны и лечить рак. Принес он  эту информацию с
планеты  Марго, где  язык обитателей состоит из пуканья и отбивания чечетки.
Зог  приземлился ночью в штате Коннектикут. И только он вышел на землю,  как
увидел горящий дом. Он ворвался в дом, попукивая и отбивая чечетку,  то есть
предупреждая жильцов на своем языке о страшной опасности, грозящей  им всем.
И хозяин дома клюшкой от гольфа вышиб Зогу мозги".
     Многие  исполненные  смысла  жесты  и  действия,  которые  нам  кажутся
естественными  (то есть присущими природе  человека), в  действительности  -
порождение культуры.  А значит, в иной культуре они могут быть не поняты или
поняты превратно. Возьмите такую вроде  бы простую вещь, как пощечина. Это -
жест сугубо европейский, идущий от рыцарства и укорененный в  дворянстве. Ее
не  знает  ни  древность,  ни  Восток,  ни  простонародье.  Пощечина  -  это
"сообщение"  с  огромным  объемом социальной  и личностной информации.  Даже
более простой жест - оплеуха - часто требует сложной интерпретации. В романе
"Моби  Дик"  одноногий  капитан  Ахав  в  сердцах  ударил  своего  помощника
деревянной ногой. Тот долго и мучительно рассуждал: должен ли он оскорбиться
и отомстить? В конце концов моряк пришел к выводу, что ударили его  не живой
ногой - это было  бы оскорбительно. А деревяшка - это все равно что палка, а
удар палкой оскорбления мужчине не наносит.
     Да что пощечина или оплеуха! Вот - поцелуй. Кажется, истоки этого жеста
куда как естественны,  природны. Разве не наше биологическое естество к нему
побуждает? Но нет, это тоже - феномен культуры. Японцам европейский  поцелуй
был неведом, а когда узнали, то долго был противен.  На Кубе попытки Хрущева
облобызать Фиделя Кастро вызвали  шок  и породили  массу язвительных  шуток.
Найти в незнакомой культуре важный  жест,  который был  бы правильно понят -
большое  искусство.  Миклухо-Маклай  отправился  один  в  воинственное племя
папуасов. Придя в деревню,  все жители которой  тут же  попрятались, он сел,
разулся и заснул. Этот жест убедительно выразил его миролюбивые намерения.
     Вообще,  в  приложении  к  человеку слова "естественный",  "природный",
"заложенный в генах" - в большинстве случаев не более чем  метафоры. И очень
небезобидные.   Их  часто  используют   политики,  чтобы  придать  видимость
бесспорной, вытекающей  из "законов  природы"  аргументации  своим  бредовым
утверждениям (пример:  "при  коллективизации  уничтожили кулаков,  и  потому
произошло генетическое вырождение советского народа"). На самом деле человек
- существо  исключительно  пластичное, и  усвоенные им  нормы  культуры  так
входят  в его "естество", что влияют даже  на физиологию. Они  действительно
начинают казаться чем-то  природным, биологически присущим  человеку  - и он
свои  сугубо  культурные  особенности,  отсутствующие  в  других  культурах,
начинает искренне считать  "общечеловеческими", единственно правильными. Это
прискорбно.
     Даже  в рамках  одной большой  культуры  истолкование  слов и поступков
людей иного круга, иного сословия  (другой субкультуры) -  непростая задача.
Неспособность  объясниться  с  крестьянами  была  одной из  причин  трагедии
народников - опередившей время на полтора столетия ветви русской культуры. В
целом эта неспособность, ставшая источником многих наших трагедий, принимала
самые разные  формы.  Чехов в одном  из  рассказов описывает  семью  молодых
восторженных  интеллигентов,  решивших  жить и работать в деревне,  на благо
народа. Но крестьяне их стали  сильно огорчать -  то сад обчистят, то что-то
украдут  со двора.  И молодая  жена,  встретив  как-то  старика-крестьянина,
сказала ему в сердцах:  "Мы  вас раньше любили, а теперь  будем  презирать".
Старик  в волнении прибежал  к своей старухе:  "Слышишь,  молодая-то  барыня
говорит: мы вас призирать будем! Оно бы не плохо на старости лет. Дай ей Бог
здоровья, такая добрая барыня".
     Каков  же главный  принцип  герменевтики,  на  чем  основано толкование
текстов или событий? На том, что слово или жест встраиваются в  их контекст.
Уже текст,  от  латинского  слова "ткань", "связь"  (отсюда  текстура)  есть
общность  мыслей и  слов,  сцепленная множеством  связей,  часть  из которых
скрыта,  невидима. А  контекст - гораздо более  широкая общность,  в которую
вплетен текст,  и вплетен  связями уже в основном скрытыми. И уровень нашего
понимания текста  зависит от того, как  глубоко и широко мы смогли эти связи
уловить.  А   значит,  увидеть  в  тексте  выражение   сложной  и  невидимой
действительности. Наш великий М.М.Бахтин писал: "Каждое  слово (каждый знак)
текста  выводит за его пределы.  Всякое  понимание есть соотнесение  данного
текста с другими текстами".
     Понятно, что шедевром  становится тот текст,  который поднимает главные
вопросы  бытия  и  потому  может  "встраиваться" в  самые  разные  контексты
конкретного места  и времени. Действие  трагедий Шекспира можно  без  натуги
перенести в средневековую Японию или в современную Россию - мы увязываем его
смыслы с контекстом любой  цивилизации. Гоголь сегодня читается как пророк и
заботливый учитель русского человека, а кто будет читать в  десять раз более
плодовитого  Боборыкина?  Потому  что  Боборыкин писал  вещи  "одноразового"
пользования, они  были связаны простыми и явными связями с контекстом "здесь
и сейчас".
     Но  для нас важнее вторая  сторона проблемы связи текста  (или события,
действия)  с   контекстом  -  та  работа,  которую  производит   "получатель
сообщения", читатель, наблюдатель, историк  или  современник. Как писал один
из  главных  теоретиков современной герменевтики Ханс-Георг  Гадамер,  "лишь
благодаря одному  из участников герменевтического разговора, интерпретатору,
другой участник, текст, вообще обретает голос. Лишь благодаря ему письменные
обозначения вновь превращаются в смысл".
     Интерпретация, толкование -  это восстановление неявных  или специально
скрытых связей с контекстом. Успех этого дела определяется знанием, умением,
волей  и  творческими способностями  читателя или  наблюдателя. Знания можно
приобрести, умение выработать. Мы даже на  маленькой фотографии сразу узнаем
людей и даже  представляем их  образ "как живой". А дикарь в джунглях, когда
ему показывают  фотографию  даже знакомых предметов и людей,  смотрит на нее
совершенно  равнодушно и  ничего не видит  - он  не обучен воспринимать  эти
образы.
     Но знания и умения мало.  Без работы ума,  духа и воображения ничего не
получится.  Когда  мы смотрим на  пейзаж  хорошего  художника,  мы  так живо
воспроизводим в нашем  воображении  картину,  что  кажется,  будто  художник
выписал все детали,  каждый  листочек на  дереве.  Но ведь  это  невозможно.
Листочков он выписал  очень  мало, и  они  непропорционально велики. Если бы
художник изобразил детали точно, мы бы просто  не узнали бы образа. Он, зная
законы  восприятия,  только намекнул  нам, дал знак, а  картину  мы  создали
(вместе  с ним, с его умелыми  знаками) в нашем воображении.  Мы -  соавторы
картины.
     Какую  же   цель  преследует  тот,  кто  желает   манипулировать  нашим
сознанием, когда посылает нам  сообщения в  виде текстов или поступков?  Его
цель  - дать  нам  такие  знаки, чтобы  мы, встроив  эти  знаки  в контекст,
изменили образ этого контекста в нашем восприятии. Он подсказывает нам такие
связи  своего  текста  или  поступка  с  реальностью,  навязывает  такое  их
истолкование, чтобы  наше  представление о действительности  было искажено в
желательном для манипулятора направлении. А значит, это окажет воздействие и
на  наше  поведение,  причем  мы  будем  уверены,  что  поступаем  в  полном
соответствии с нашими собственными желаниями.
     Сказать слово или совершить  действие, которые бы так  затронули струны
нашей  души,  чтобы мы вдруг  увидели действительность  в искаженном  именно
вопреки  нашим  интересам  виде  -  большое искусство.  Такое слово  и такой
поступок не могут быть ясными, светлыми, понятными, они обязательно обращены
к чему-то скрытому от разума:
     "Есть речи - значенье темно иль ничтожно,
     Но им без волненья внимать невозможно."
     Какова  задача  человека, который,  не  желая  быть  пассивной  жертвой
манипуляции,  предпринимает  маленькое  исследование в духе  герменевтики  -
пытается дать свою интерпретацию словам и поступкам? Его задача - воссоздать
в  уме,  возможно полнее,  реальный  контекст сообщения  и разными способами
встроить  в  него  услышанное или  увиденное. Разумеется,  совершенно  полно
воссоздать действительность невозможно, нужно провести отбор существенных ее
сторон. Для этого герменевтика, как  научный метод, как  раз и дает полезные
указания. Ясно, что особенно важно и трудно воссоздать специально скрываемые
стороны  действительности и  их связи  с сообщением. Например, интересы тех,
кто "организует" сообщение (недаром  еще  древние  римляне открыли важнейший
принцип социальной герменевтики - "ищи, кому выгодно").
     Поиск  скрытого смысла  - психологически  трудный  процесс.  Он требует
мужества и  свободы воли,  ведь нужно  на момент сбросить бремя  авторитета,
каким часто обладает отправитель сообщения. Власть имущие и денежные мешки -
а  в  основном именно они нуждаются  в манипуляции  общественным сознанием -
всегда  имеют возможность  нанять для  передачи сообщений  любимого артиста,
уважаемого академика, неподкупного поэта-бунтаря или секс-бомбу,  для каждой
категории  населения  свой  авторитет.  С  точки зрения  психологии,  умение
интерпретации определяется способностью личности легко переходить  от одного
контекста  к  другому,  соединяя  разные "срезы"  действительности в  единые
картины.  В экспериментальных исследованиях психологов оказалось, что  около
30  процентов  испытуемых  испытывают  в  этом сильные  затруднения. Значит,
тренироваться надо.
     Считается, что  люди  в своем  подходе к интерпретации  делятся на  два
основных типа.  Одни  начинают  с  того, что  стараются по мере  возможности
строго восстановить  логику автора сообщения, до  поры отставляя  в  сторону
свои собственные версии.  Если они  находят в этой логике изъяны, и у автора
сообщения "концы с концами не вяжутся", здесь они и начинают копать.
     Другие    не    тратят   времени   на   то,    чтобы   реконструировать
"интеллектуальные инструменты"  авторов  сообщения.  Они  принимают  готовый
вывод сообщения как  одну из  допустимых версий, но лишь одну  из нескольких
возможных, и приступают к  выработке набора своих версий. Они  "конструируют
контексты", примеряя к ним версию "подозреваемого" - автора сообщения.
     На практике оба  подхода применяются  в той  или иной комбинации. Важно
усвоить главное указание герменевтики: "Множественность интерпретаций и даже
конфликт  интерпретаций являются не недостатком или  пороком, а достоинством
понимания, образующего суть интерпретации" (П.Рикер). И дело не в том, чтобы
соглашательски составить из нескольких  версий одну "усредненную"  (так  вел
дело  Горбачев, блокируя  всякое  понимание происходящих  процессов). Только
анализируя  разные  версии,  можно  приблизиться  в  истине,  особенно когда
действующие лица заинтересованы в ее сокрытии.
     Эту  проблему  предельно  заострил  Акутагава  в повести "Расемон"  (ее
многие знают по шедшему у нас фильму Куросавы). Судья опрашивает  участников
и  свидетелей  одного события - поединка  самурая  с разбойником,  в котором
самурай  был  убит.  Показания дает  даже  дух убитого. Сходясь  в  описании
"объективных фактов", какую же разную интерпретацию дают им участники!
     К  несчастью,  очень часто  мы  испытываем  сужение  сознания:  получив
сообщение,  мы  сразу  же,  с  абсолютной  уверенностью  принимаем  для себя
одно-единственное  его  толкование.  И оно  служит  для  нас руководством  к
действию.
     Часто  это  происходит  потому,  что мы из  "экономии мышления" следуем
стереотипам  -  привычным  штампам,  понятиям, укоренившимся  предрассудкам.
Помню,  в начале  70-х годов  элитарный  журнал  американских экономистов  и
бизнесменов "Гарвард бизнес ревю" показал своим  читателям, насколько сильны
в них расовые стереотипы. На обложке журнала была дана странная  картинка, в
которую  редакция  просила  внимательно  всмотреться.  Был  нарисован  салон
автобуса, в  котором поскандалили двое -  белый и негр. У одного в руке  уже
была  наготове открытая опасная бритва. Месяца через три картинку напечатали
снова, но с одним  изменением - бритвы не было. Редакция попросила читателей
сделать над собой эксперимент: не отыскивая исходную  картинку, вспомнить, у
кого  из участников скандала  была в руке бритва. Потому  были  опубликованы
поразительные результаты: большинство читателей (почти исключительно  белые)
считали, что бритва была в руке у негра. На самом деле - у белого. Стереотип
оказался сильнее памяти.
     Из  узости   взгляда,  подчинения  хотя  бы  краткосрочному,  на  время
возникшему стереотипу вытекают тяжелые ошибки и промахи в наших практических
действиях. Неважно  даже, верим ли  мы безоговорочно  лживому сообщению  или
выстраиваем  собственную ложную  его  интерпретацию.  В обоих  случаях  наше
поведение  неадекватно реальности, и нас ждет неудача. Вот случай  из  моего
опыта. В  начале  перестройки  меня, обычного научного  работника,  зачем-то
сделали  заместителем директора Института, хотя я предупреждал, что до добра
это  не  доведет. Через короткое  время,  когда  везде началось брожение,  в
Институте вскрылись старые  нарывы,  и сплоченная  номенклатурная  клика при
директоре стала делать из меня козла отпущения. Не будучи знаком с правилами
игры, я начал брыкаться  совершенно неожиданным для них  образом, и началась
просто свистопляска.
     Директор,  умный и мрачный человек, управлял  этим  из-за кулис.  Я был
настолько  ошарашен  жестокостью  и   цинизмом  мужей  нашей   академической
интеллигенции, что утратил способность к альтернативной интерпретации слов и
поступков. Как-то я  получил от директора письмо в связи с очередным приемом
в аспирантуру (в  этом деле создали очередной очаг  конфликта). Письмо  было
наполнено прозрачными  и изощренными издевательствами и  угрозами. Настолько
неприемлемыми,  что  я  сел  и  написал резкий  и  обобщающий ответ -  решил
покончить с неопределенностью. Но все же осторожность побудила меня показать
оба письма рассудительным друзьям. В Институте мои умные друзья, наблюдавшие
всю нашу бурю в стакане воды (для нас это была буря, и многие захлебнулись),
восприняли  письмо директора совершенно так же, как  я.  Они  возмутились  и
одобрили  мой ответ. Но я  все же показал  оба текста  еще  одному приятелю,
никак не связанному с  нашими делами и незнакомого с  Институтом. Он прочел,
задал мне несколько вопросов и сказал: "Может быть, ты и прав. Но возможно и
такое  толкование письма  директора", - и он  пересказал его просто  другими
словами.  Я ахнул.  В письме не было никаких намеков и  угроз, только  самые
естественные деловые соображения. Если и были иносказания, то примирительные
или соглашательские. Но в воспаленном суженном сознании (и не одного  только
меня)  по  нескольким   неверно  истолкованным  знакам  сложился  целостный,
гармоничный и совершенно ложный образ  сообщения  и его контекста. Друг спас
меня хоть от одного греха - я порвал свой ответ и постарался извлечь урок на
будущее.
     Тот,  кто  хочет  построить  защиту   против  попыток  манипуляции  его
сознанием, должен  преодолеть закостенелость ума,  научиться  строить  в уме
варианты объяснения.  Как  бы  ни был защищен ум догматика  его "принципами,
которыми он  не может поступиться", к нему после некоторых попыток находится
ключик, ибо ход его мыслей  предсказуем и потому поддается программированию.
И  догматик,  сам  того  не  подозревая, становится  не  просто  жертвой,  а
инструментом манипуляции.  Подобно тому,  как "письмо Нины Андреевой"  стало
важной  акцией во всей перестройке  как  огромной  программе по  манипуляции
общественным сознанием в СССР.
     Франц Кафка,  который своими болезненными психологическими откровениями
очень  помог  созданию современной  технологии  манипуляции,  предупреждал в
одной притче:
     "Леопарды врывались в храм и лакали из жертвенных сосудов, осушая их до
дна. Это  повторялось раз  за  разом. В  конце концов,  это  стало возможным
предвидеть и превратилось в часть церемонии".
     Таким  образом,   спастись  от  манипуляции  с   помощью  догматизма  и
упрямства, просто "упершись",  невозможно. Можно лишь  продержаться какое-то
время, пока к тебе не подберут отмычку. Или не обойдут как не представляющее
большой опасности препятствие (как обошли наши  новые  идеологи крестьян, не
пытаясь  их  соблазнить  сказками  про демократию  и не тратя сил и денег на
разработку специальных  технологий и языка для манипуляции  сознанием именно
крестьян).
     Овладеть действительностью можно  только  изучив  доктрину,  тактику  и
оружие противника. На это и направлены  наши  опыты в  герменевтике - поиске
путей  интерпретации  тех слов  и  действий,  в  которых  воплощены  попытки
манипуляции нашим сознанием.
     Рассмотрим  сначала, в каких  условиях  социального  бытия  манипуляция
становится  важнейшим  средством  господства  и власти,  в  каких  доктринах
выражены главные принципы этого способа господства.





     Как  мы  установили,  манипуляция -  способ господства  путем духовного
воздействия  на людей  через программирование  их поведения. Это воздействие
направлено  на  психические  структуры  человека,  осуществляется  скрытно и
ставит своей задачей  изменение мнений, побуждений и целей  людей  в  нужном
власти направлении.
     Уже  из  этого   очень  краткого   определения  становится  ясно,   что
манипуляция  сознанием как средство  власти  возникает только в  гражданском
обществе,   с   установлением   политического    порядка,   основанного   на
представительной  демократии.  Это  -  "демократия западного типа",  которая
сегодня, благодаря промыванию мозгов, воспринимается просто как демократия -
антипод  множеству  видов  тоталитаризма.  На самом  деле  видов  демократии
множество (рабовладельческая, вечевая, военная, прямая,  вайнахская и т.д. и
т.п.). Но не будем уклоняться.
     В   политическом  порядке  западной  демократии  сувереном,   то   есть
обладателем всей полноты власти, объявляется  совокупность граждан (то  есть
тех жителей, кто обладает гражданскими правами). Эти граждане - индивидуумы,
теоретически наделенные  равными  частицами власти в виде  "голоса".  Данная
каждому частица власти осуществляется  во  время периодических выборов через
опускание  бюллетеня  в урну.  Равенство  в  этой  демократии  гарантируется
принципом  "один  человек  -  один  голос".  Никто,  кроме индивидуумов,  не
обладает голосом,  не "отнимает" их  частицы власти - ни коллектив, ни царь,
ни вождь, ни мудрец, ни партия.
     Но, как известно, "равенство перед Законом не  означает равенства перед
фактом". Это популярно разъяснили уже якобинцы,  отправив на гильотину  тех,
кто требовал экономического равенства на основании того, что, мол, "свобода,
равенство  и  братство",  не  так  ли?  В   имущественном  смысле  равные  в
политическом отношении граждане не равны. И даже обязательно  должны быть не
равны  -  именно  страх  перед  бедными  сплачивает  благополучную  часть  в
гражданское  общество, делает их "сознательными  и активными гражданами". На
этом держится вся конструкция демократии - "общества двух третей".
     Имущественное неравенство создает  в обществе  "разность потенциалов" -
сильное   неравновесие,  которое  может  поддерживаться  только   с  помощью
политической власти. Великий моралист  и основатель  политэкономии Адам Смит
так  и   определил  главную   роль   государства  в  гражданском   обществе:
"Приобретение   крупной   и   обширной  собственности   возможно   лишь  при
установлении  гражданского   правительства.  В  той   мере,  в   какой   оно
устанавливается    для    защиты   собственности,    оно    становится,    в
действительности,  защитой богатых против  бедных, защитой тех, кто  владеет
собственностью, против тех, кто никакой собственности не имеет".
     Речь  здесь  идет  именно  о  гражданском  правительстве,  то  есть   о
правительстве  в  условиях  гражданского общества.  До  этого,  при  "старом
режиме",   власть   не   распределялась   частицами  между   гражданами,   а
концентрировалась у  монарха, обладавшего не подвергаемым сомнению правом на
господство  (и  на  его  главный  инструмент  -  насилие).  Как  и  в  любом
государстве, власть монарха (или, скажем, генсека) нуждалась в легитимации -
приобретении  авторитета  в  массовом  сознании.  Но   она  не  нуждалась  в
манипуляции  сознанием. Отношения господства  при такой власти были основаны
на  "открытом,  без  маскировки,  императивном  воздействии  -  от  насилия,
подавления, господства до  навязывания, внушения, приказа - с использованием
грубого  простого  принуждения".  Иными  словами,  тиран  повелевает,  а  не
манипулирует.
     Этот  факт  подчеркивают  все  исследователи  манипуляции  общественным
сознанием,   отличая  способы  воздействия  на  массы  в  демократических  и
авторитарных или  тоталитарных  режимах.  Вот  суждения видных  американских
ученых:
     Специалист  по средствам массовой информации  З.Фрейре: "До пробуждения
народа  нет  манипуляции,  а  есть  тотальное  подавление.  Пока  угнетенные
полностью  задавлены  действительностью,  нет  необходимости  манипулировать
ими".
     Ведущие американские  социологи  П.Лазарсфельд  и  Р.Мертон:  "Те,  кто
контролируют  взгляды  и  убеждения в нашем  обществе,  прибегают  меньше  к
физическому  насилию и больше к массовому внушению. Радиопрограммы и реклама
заменяют запугивание и насилие".
     Известный и даже популярный специалист в области управления С.Паркинсон
дал такое определение:  "В динамичном обществе искусство управления сводится
к  умению направлять  по  нужному руслу  человеческие  желания.  Те,  кто  в
совершенстве овладели этим искусством, смогут добиться небывалых успехов".
     Хотя идеология, эта замена религии для гражданского  общества, возникла
как продукт  Научной революции и Просвещения,  в  Европе, главным создателем
концепции и технологии манипуляции массовым сознанием с самого начала  стали
США. Впрочем, они - порождение Европы (как  говорили уже в XVIII веке, США -
более  Европа, чем  сама  Европа)  Здесь,  на  пространствах,  свободных  от
традиций старых сословных культур, возник индивидуум в самом чистом и полном
виде.  У "отцов нации"  и состоятельного слоя  Соединенных Штатов  появилась
острая  потребность контролировать  огромную  толпу свободных  индивидов, не
прибегая  к  государственному  насилию  (оно  было  попросту   невозможно  и
противоречило самой идейной основе американского  индивидуализма).  В  то же
время не было возможности взывать к таким этическим нормам,  как  уважение к
авторитетам -  США  заселили  диссиденты  Европы, отрицающие авторитет.  Так
возник новый  в истории тип социального  управления, основанный на внушении.
Писатель  Гор  Видал сказал, что "американскую политическую  элиту  с самого
начала  отличало  завидное  умение  убеждать  людей  голосовать  вопреки  их
собственным интересам".
     В  целом,  один  из  ведущих  специалистов  по  американским  средствам
массовой  информации  профессор  Калифорнийского университета Г.Шиллер  дает
такое    определение:    "Соединенные   Штаты    совершенно   точно    можно
охарактеризовать  как разделенное общество,  где манипуляция служит одним из
главных  инструментов  управления, находящегося в  руках небольшой  правящей
группы корпоративных  и правительственных боссов...  С  колониальных  времен
власть  имущие  эффективно  манипулировали белым  большинством  и  подавляли
цветные меньшинства".
     Можно  сказать,  что  американцы совершили  научный и  интеллектуальный
подвиг.  Шутка  ли  -  создать  в  кратчайший  срок  новаторскую  технологию
управления обществом. То,  что  в  других обществах складывалось тысячи лет,
что в  европейской  культуре имело в  своей основе  уже огромные, обобщающие
философские труды (такие, как "Политика" Аристотеля и "Республика" Платона),
в  США  было  сконструировано  на  голом месте, по-новому,  чисто  научным и
инженерным  способом.  Герберт  Маркузе  отмечает  это  огромное  изменение:
"Сегодня  подчинение  человека  увековечивается  и  расширяется   не  только
посредством  технологии, но и  как технология, что дает еще больше оснований
для полной легитимации политической власти и  ее экспансии, охватывающей все
сферы  культуры". Подчинение не посредством  технологии,  а как  технология!
Тиран создать технологию не мог, он всего лишь подчинял  людей с ее помощью,
причем  используя   весьма  примитивные  системы  (топор  и  плаха   -   уже
технология).
     В  США  создавалась  именно технология,  и на  это  работал и  работает
большой отряд обученных, профессиональных интеллектуалов. Г.Шиллер отмечает:
"Там, где манипуляция является основным средством социального контроля, как,
например, в  Соединенных Штатах,  разработка  и  усовершенствование  методов
манипулирования  ценятся гораздо больше,  чем  другие виды  интеллектуальной
деятельности".
     Можно  сказать:  что  в  деле  манипуляции  специалисты  США   достигли
совершенства - они обращают на  службу правящим кругам  даже те общественные
течения, которые, казалось  бы,  как раз находятся в оппозиции к власти этих
кругов.  Известный американский  ученый Ноам Хомский  в  книге  "Необходимые
иллюзии:  контроль над сознанием в демократических  обществах" пишет,  что в
течение 80-х годов  правительству Рейгана  и Буша  в США удавалось проводить
крайне  правую  социальную  и   милитаристскую   политику  при  том,  что  в
общественном    мнении    происходил     сильный     сдвиг     в     сторону
социал-демократических  принципов.  При   опросах   подавляющее  большинство
поддерживало    введение   государственных   гарантий   полной    занятости,
государственное медицинское  обслуживание  и строительство  детских садов, а
соотношение сторонников и противников сокращения военных расходов  было 3:1.
Почти  половина  населения  США  была  уверена,  что  фраза "от  каждого  по
способностям, каждому по потребностям" - статья Конституции США, а вовсе  не
лозунг из Коммунистического манифеста Маркса.
     Философы  Адорно и  Хоркхаймер,  столь  уважаемые  нашими  либеральными
интеллигентами,  в  книге  "Диалектика Просвещения"  представили организацию
всей  жизни  в США как  "индустрию  культуры, являющуюся, возможно, наиболее
изощренной и злокачественной формой тоталитаризма". Так что речь, если на то
пошло, идет не о выборе  между демократией и тоталитаризмом, а между разными
типами тоталитаризма  (или разными типами демократии  - название зависит  от
вкуса).
     Если  обращаться  не  к  дешевой  пропаганде  по телевидению, а  читать
серьезные  книги,  то мы узнаем,  что  в  самой западной  философской  мысли
"демократических"  иллюзий  давно   уже  нет.   Монтескье   в  своей  теории
гражданского  общества  предложил  идею  разделения властей, считая, что это
ограничит  тиранию  исполнительной  власти.  Эти  надежды  не  сбылись,  что
наглядно  показала история Запада. В конце XIX века писатель Морис Жоли даже
написал веселую книгу "Диалог в аду между Макиавелли и Монтескье", в которой
тень Макиавелли как  теоретика циничной и жестокой  исполнительной власти  в
два  счета  объяснила  Монтескье, как легко  государь  может  манипулировать
другими "ветвями власти" просто потому,  что именно он контролирует финансы,
даже  не  прибегая к более  жестким  средствам.  А  они  тоже,  когда  надо,
применяются.
     Когда  философы  пишут  всерьез,  они  отбрасывают  ругательства  вроде
"тоталитаризма"  или "культа личности", а говорят о двух типах деспотизма  -
восточном и  западном.  Современный  французский философ  С.Московичи  видит
главное  отличие западного типа в  том, что он опирается на контроль  не над
средствами  производства, а  над  средствами информации и использует  их как
нервную   систему:  "Они  простирают  свои  ответвления  повсюду,  где  люди
собираются,  встречаются  и  работают.  Они  проникают  в  закоулки  каждого
квартала,  каждого  дома, чтобы  запереть  людей  в  клетку  заданных сверху
образов и внушить  им  общую для  всех  картину  действительности. Восточный
деспотизм   отвечает  экономической  необходимости,  ирригации  и   освоению
трудовых мощностей. Западный же деспотизм отвечает прежде всего политической
необходимости. Он предполагает захват орудий влияния или  внушения, каковыми
являются  школа, пресса, радио и т.п... Все происходит так, как если  бы шло
развитие от одного к другому: внешнее подчинение уступает место  внутреннему
подчинению   масс,   видимое   господство  подменяется   духовным,  незримым
господством, от которого невозможно защититься".
     Представление  же, будто наличие  "демократических механизмов"  само по
себе  обеспечивает свободу  человека,  а  их отсутствие  ее подавляет - плод
наивности  почти  неприличной.  В  какой-то  мере  эта  наивность  была  еще
простительна русским  в  начале  века, но и тогда  уже Бердяев  писал:  "Для
многих  русских  людей,  привыкших к  гнету  и несправедливости,  демократия
представлялась  чем-то  определенным и простым -  она должна  была  принести
великие  блага, должна  освободить личность.  Во  имя  некоторой  бесспорной
правды демократии  мы готовы были  забыть, что религия демократии,  как  она
была провозглашена Руссо  и как была осуществлена  Робеспьером, не только не
освобождает личности  и  не  утверждает ее неотъемлемых прав,  но совершенно
подавляет  личность и не хочет  знать ее  автономного бытия. Государственный
абсолютизм  в  демократиях так  же возможен, как в самых  крайних монархиях.
Такова  буржуазная   демократия  с  ее   формальным   абсолютизмом  принципа
народовластия...  Инстинкты и  навыки абсолютизма  перешли в демократию, они
господствуют во всех самых демократических революциях".
     Строго  говоря,  как   только   манипуляция  сознанием  превратилась  в
технологию  господства,  само  понятие  демократии  стало  чисто условным  и
употребляется  лишь  как  идеологический  штамп. В среде профессионалов этот
штамп  всерьез   не  принимают.  В   своей  "Энциклопедии  социальных  наук"
Г.Лассуэлл заметил: "Мы не должны уступать демократической  догме,  согласно
которой люди сами могут судить о своих собственных интересах".
     Раз  уж мы  заговорили  о  демократии  и тоталитаризме,  надо на минуту
отвлечься  и  выделить  особый  случай: что происходит,  когда в  обществе с
"тоталитарными"  представлениями  о человеке и о  власти вдруг революционным
порядком   внедряются  "демократические"   правила?  Неважно,  привозят   ли
демократию  американские  военные  пехотинцы,  как  на Гаити  или  в Панаму,
бельгийские  парашютисты,  как в  Конго, или  отечественные  идеалисты,  как
весной 1917  года в  России.  В  любом  случае  это  демократия, которая  не
вырастает из  сложившегося в культуре "ощущения  власти", а  привносится как
прекрасный   заморский  плод.   Возникает  гибрид,  который,  если  работать
тщательно   и  бережно,   может  быть   вполне   приемлемым  (как   японская
"демократия",  созданная  после  войны оккупационными  властями  США).  Но в
большинстве случаев этот гибрид ужасен, как Мобуту.
     Для  нас  этот вариант важен  потому,  что  вот уже больше  десяти  лет
проблема демократии и тоталитаризма  стала забойной темой в промывании наших
мозгов.  А  в  действительности  мы,  даже следуя логике  наших  собственных
демократов,  как раз  получаем  упомянутый гибрид:  на  наше  "тоталитарное"
прошлое,  на  наше  "тоталитарное" мышление наложили какую-то дикую мешанину
норм  и  понятий (мэры  и префекты вперемешку  с  Думой,  дьяками  и тысячью
партий).
     Итак,  Россия  никогда   не  была  "гражданским  обществом"   свободных
индивидуумов.  Говоря суконным  языком, это  было  корпоративное,  сословное
общество  (крестьяне,  дворяне,  купцы  да  духовенство  -   не  классы,  не
пролетарии  и  собственники).  Мягче,  хотя  и   с  насмешкой,   либеральные
социальные философы называют этот тип общества так: "теплое общество лицом к
лицу".  Откровенные же идеологи  рубят честно:  тоталитаризм. Как ведут себя
люди  такого  общества,  когда  им  вдруг  приходится создавать  власть  (их
обязывают быть "демократами")? Это мы видим сегодня и поражаемся, не понимая
-  народ  выбирает  людей  никчемных, желательно  нерусских,  и очень  часто
уголовников.   Между   тем  удивляться   тут   нечему.   Этот  архетип,  эта
подсознательная  тяга проявилась  уже  в  начальный момент становления Руси,
когда управлять ею пригласили грабителей-варягов.
     Этому  есть  объяснение низкое,  бытовое,  и  есть высокое,  идеальное.
Давайте   вспомним   "чистый"   случай  гибридизации   власти,  когда  после
февральской революции 1917 г. и в деревне, и в городе пришлось сразу перейти
от урядников  и  царских чиновников к  милиции,  самоуправлению и  "народным
министрам". Что произошло?
     Нам оставил скрупулезное,  день за днем, описание тех событий М.Пришвин
в своих дневниках.  Он был чуть  ли не единственный писатель, который провел
годы революции в деревне, в  сердце России, на своем хуторе в Елецком  уезде
Орловской  губернии. И не за письменным столом -  сам  пахал свои 16 десятин
(ему даже запретили  иметь  работника). Кроме  того, он действительно  был в
гуще всех событий, так как был делегатом Временного комитета Государственной
Думы  по Орловской губернии, ежедневно  заседал в  своем сельском  комитете,
объезжал уезды и волости.  Временами  бывал в  Петербурге - в министерствах,
Думе и Совете.  В  своем  отчете в Думу от 20 мая он пишет, что в комитеты и
советы  крестьяне выбирают  уголовников.  "Из  расспросов  я  убедился,  что
явление  это в  нашем краю  всеобщее",  - пишет  Пришвин.  Приехав в  начале
сентября в столицу и поглядев на министра  земледелия лидера эсеров Чернова,
Пришвин понял, что речь не о  его крае, а о  всей России.  Вот его запись  2
сентября:
     "Чернов - маленький человек, это видно и по его ужимкам, и улыбочкам, и
пространным, хитросплетенным речам без всякого содержания. "Деревня" - слово
он произносит с французским акцентом и называет себя  "селянским министром".
Видно, что у него  ничего за душой,  как, впрочем, и у большинства настоящих
"селянских министров", которых теперь деревня посылает в волость, волость  в
уезд,  уезд   в  столицу.  Эти  посланники  деревенские   выбираются   часто
крестьянами  из  уголовных,  потому  что  они  пострадали,  они  несчастные,
хозяйства  у них нет, свободные люди, и им можно потому без  всякого личного
ущерба  стоять  за  крестьян.  Они   выучивают  наскоро  необходимую  азбуку
политики, смешно  выговаривают иностранные слова,  так же, как  посланник из
интеллигенции Чернов смешно выговаривает слова деревенские с французским de.
"Селянский  министр"  и  деревенские  делегаты психологически противоположны
настоящему мужику".
     Как же реально создается эта власть и как рассуждают те,  кто желает ей
подчиниться?  Пришвин записал  ход таких  собраний.  Вот один случай, 3 июля
1917  г.  Выборы в комитет, дело важное, т.к. комитет, в отличие от  совета,
ведет хозяйственные дела. Кандидат  Мешков ("виски сжаты, лоб утюжком, глаза
блуждают. Кто он  такой? Да такой - вот он весь тут:  ни сохи, ни бороны, ни
земли"). Мешков - вор. Но ведущий собрание дьякон находит довод:
     "- Его грех, товарищи, явный, а явный грех мучит больше тайного, все мы
грешники!
     И дал слово оправдаться самому Мешкову. Он сказал:
     - Товарищи,  я  девять лет  назад был судим, а теперь  я оправдал  себя
политикой. По новому закону все прощается!
     - Верно! - сказали в толпе.
     И кто-то сказал спокойно:
     - Ежели нам не избирать Мешкова, то кого  нам  избирать. Мешков человек
весь тут: и штаны его, и рубашка, и стоптанные сапоги - все тут! Одно слово,
человек-оратор, и нет у  него  ни  лошади, ни коровы,  ни сохи, ни бороны, и
живет он из  милости  у  дяди на  загуменье, а жена побирается. Не выбирайте
высокого, у высокого много скота,  земля, хозяйство, он - буржуаз. Выбирайте
маленького. А Мешков у нас - самый маленький.
     - Благодарю вас, товарищи, -  ответил Мешков, -  теперь я посвящу  вас,
что  есть  избирательная  урна. Это  есть  секретный вопрос  и  совпадает  с
какой-нибудь тайной, эту самую тайну нужно вам нести очень тщательно и очень
вежливо и даже под строгим караулом!
     И призвал к выборам:
     - Выбирайте, однако, только социалистов-революционеров, а которого если
выберете из  партии  народной свободы, из буржуазов,  то мы  все  равно  все
смешаем и все сметем!".
     Вот  это и есть - гибрид демократии и "теплого общества". В результате,
как пишет Пришвин, после февраля всего за полгода "власть была изнасилована"
("за властью теперь просто охотятся и берут ее голыми руками"). И  охотиться
за властью, насиловать ее могут именно люди никчемные:
     "Как  в дележе  земли участвуют главным образом те, у  кого ее  нет,  и
многие из тех, кто  даже  забыл, как нужно ее  обрабатывать, так и в  дележе
власти участвуют в большинстве случаев люди голые, неспособные к  творческой
работе,  забывшие, что... власть  государственная  есть  несчастие  человека
прежде всего".
     Здесь Пришвин  уже касается "идеальной" установки, быть может, мало где
встречающейся  помимо русской  культуры.  Бремя власти  есть  несчастье  для
человека!  Власть  всегда  есть  что-то  внешнее  по  отношению  к  "теплому
обществу", и принявший  бремя власти человек  неминуемо  становится  изгоем.
Если же он поставит свои человеческие отношения выше государственного долга,
он будет плохой, неправедной властью. В таком положении очень  трудно пройти
по лезвию  ножа  и не загубить  свою душу. Понятно,  почему русский  человек
старается "послать во власть" того, кого не  жалко, а лучше  позвать чужого,
немца.  Если же  обязывают,  демократии  ради,  создать  самоуправление,  то
уклонение от выполнения властных обязанностей и коррупция почти неизбежны.
     На бытовом уровне это выглядит у Пришвина так:
     "14 июня. Скосили  сад  - своими руками.  Чай пьем в  саду, а с другого
конца  скошенное  тащут  бабы. Идем пугать  баб  собакой,  а на овсе  телята
деревенские. Позвать милиционера  нельзя  - бесполезно,  он свой деревенский
человек,  кум  и сват всей деревне и против нее идти  ему нельзя. Неудобства
самоуправления: урядник - власть отвлеченная, со стороны, а милиционер свой,
запутанный в обывательстве человек...
     И правда, самоуправляться  деревня не  может, потому что в деревне  все
свои, а власть мыслится живущей на стороне. Никто, например, в нашей деревне
не может  завести капусты и огурцов, потому что  ребятишки и телята  соседей
все потравят. Предлагал я ввести штраф за потравы, не прошло.
     - Тогда, - говорят, - дело дойдет до ножей.
     Тесно в  деревне, все свои,  власть же  родню  не  любит,  у власти нет
родственников.
     Так выбран Мешков - уголовный, скудный разумом, у которого нет ни кола,
ни двора, за  то, что он нелицеприятный и стоит за  правду  -  какую правду?
неизвестно; только то,  чем  он  живет, не от мира  сего. Власть не от  мира
сего".
     В сущности, крестьяне России (особенно в шинелях)  потому  и поддержали
большевиков, что в них единственных была  искра власти "не  от  мира сего" -
власти без родственников. Надо сказать, что  этот инстинкт государственности
проснулся в большевиках удивительно быстро, контраст с нынешними демократами
просто  разительный.  Многозначительно   явление,   о   котором  официальная
советская  идеология  умалчивала,  а  зря  -  "красный  бандитизм".  В конце
гражданской войны советская власть вела борьбу, иногда в судебном порядке, а
иногда  и с использованием вооруженной силы, с  красными, которые  самочинно
затягивали конфликт.  В  некоторых  местностях  эта  опасность для советской
власти даже считалась  главной. Под суд шли, бывало, целые парторганизации -
они для власти уже "не были родственниками".
     А  когда большевики  выродились и их  власть стала "жить и давать  жить
другим", из нее и дух вон. И сегодня добрую КПРФ не очень-то к власти зовут,
слишком она домашняя.
     Итак, мы  провели  классификацию. Есть,  условно говоря,  две  "чистые"
модели - демократия и тоталитаризм. И  самый трудный случай, наш собственный
- навязанная  гибридизация  чужеродной демократии,  наложенной  на  культуру
"теплого  общества".  В   этом  гибриде  наши   реформаторы  надеются  убить
компоненту "тоталитаризма" (вернее, делают вид,  что  надеются). Чуть  ли не
главным инструментом в их усилиях стала манипуляция сознанием.
     Ее технология,  созданная в  США, применяется сегодня в более или менее
широких пределах  в  других частях  мира (в  России - без всяких пределов) и
должна стать главным средством социального контроля в новом мировом порядке.
Разумеется, дополняясь насилием в отношении "цветных". Правда, таковыми  все
более и более считаются бедные  независимо  от  цвета кожи (например, японцы
уже не считаются цветными, а русские уже почти считаются).
     Коротко оговорим и  отложим  в сторону проблему  социального контроля в
"тоталитарных" обществах. Почему способы жесткого духовного  воздействия вне
демократии не  подпадают под  понятие  манипуляции?  Ведь  тираны не  только
головы  рубили  и  "черным вороном"  пугали. Словом,  музыкой и  образом они
действовали  ничуть  не  меньше, чем дыбой.  Почему же  литургия в храме или
беседа  политрука  в  Красной Армии, побуждающие  человека  к  определенному
поведению - не манипуляция сознанием?
     Воздействие  на  человека  религии  (не  говорим  пока  о  сектах)  или
"пропаганды"  в  так  называемых   идеократических  обществах,  каким  были,
например,  царская Россия и СССР, отличаются от манипуляции своими  главными
родовыми  признаками. Весь  их набор  мы  осветим,  когда  будем говорить  о
способах  манипуляции.  А  здесь  укажем  на   один   признак  -  скрытность
воздействия и внушение человеку желаний, заведомо противоречащих его главным
ценностям и интересам.
     Ни  религия,  ни  официальная  идеология  идеократического  общества не
только не соответствуют этому признаку - они действуют принципиально  иначе.
Их обращение  к  людям не просто не скрывается, оно громогласно. Ориентиры и
нормы  поведения,  к  которым  побуждали  эти  воздействия,  декларировались
совершенно  открыто,  и они  были жестко  и явно  связаны с декларированными
ценностями общества.
     И  отцы  церкви,  и  "отцы коммунизма"  считали, что  то  поведение,  к
которому   они   громогласно  призывали  -  в  интересах  спасения   души  и
благоденствия  их паствы.  Поэтому и не могло  стоять задачи  внушить ложные
цели  и   желания   и  скрывать   акцию   духовного   воздействия.  Конечно,
представления  о  благе и потребностях людей у элиты и  большей или  меньшей
части населения могли расходиться, вожди могли  жестоко заблуждаться. Но они
не "лезли под кожу", а дополняли власть Слова прямым подавлением. В казармах
Красной  Армии  висел плакат: "Не  можешь - поможем.  Не умеешь - научим. Не
хочешь - заставим".
     Смысл же  манипуляции  иной:  мы не будем тебя заставлять, мы  влезем к
тебе в душу, в подсознание, и сделаем так, что ты захочешь. В этом - главная
разница и принципиальная несовместимость двух миров: религии или  идеократии
(в так называемом  традиционном  обществе) и  манипуляции сознанием  (в  так
называемом демократическом обществе).
     Многих,  однако, вводит в  заблуждение сходство некоторых "технических"
приемов,   применяемых  и  в  религиозной,   и  в   пропагандистской,  и   в
манипуляционной риторике  - игра  на чувствах, обращение  к  подсознанию,  к
страхам  и предрассудкам.  Хотя в действительности эти  приемы в  религии  и
идеократической  пропаганде   -  следствие  слабости   и   незрелости,  а  в
манипуляции  сознанием  -  принципиальная  установка,  это неочевидно. Более
того,  религиозные  конфессии,  взявшие  курс  на  обновление  и озабоченные
успехом  в социальной  и политической сфере,  действительно впадают  порой в
соблазн освоить большие манипуляционные технологии. Об  этом - одно  из едва
ли  не главных  размышлений  Достоевского,  выраженное в Легенде  о  Великом
Инквизиторе. Помните, сошедшего на Землю  Христа Великий Инквизитор посылает
на костер, чтобы  он  не нарушал создаваемого  в  обществе Мирового порядка,
основанного  именно  на манипуляции сознанием (как бы мы  сегодня  сказали).
Великий Инквизитор упрекает Христа в том, что Он отказался  повести за собой
человека, воздействуя на его сознание чудом.
     В отличие от Церкви, коммунистическая идеология своего критика масштаба
Достоевского  или   Толстого   не   получила,   но  и   без  них  мы  видим:
"обновленчество" Хрущева с соблазном использовать манипуляционные технологии
сразу  нанесло ей рану, в  которой  закопошились  сожравшие  ее  Яковлевы  и
Бурбулисы.  Хрущев, как  фокусник,  начал  размахивать рукавом, из  которого
должны были  посыпаться  чудеса: догоним Америку по  мясу  и  молоку, посеем
кукурузу  в Архангельске, через двадцать  лет  будем жить при коммунизме.  С
этого начало  рушиться идеократическое  советское общество.  Говорится:  для
идеократического  общества манипуляция  сознанием  дисфункциональна ("вредна
для здоровья").
     Но, повторяю, в реальной жизни отклонения от "чистой" модели  затемняют
фундаментальные  различия,  и  поэтому остановимся  пока  что  на  очевидном
родовом   признаке:   открытость  и  даже   демонстративность,  ритуальность
установления  желаемых  норм поведения  в теократических  и  идеократических
обществах - и скрытое, достигаемое  через манипуляцию сознанием установление
таких  норм  в  демократическом (гражданском, открытом,  либеральном и т.д.)
обществе.
     Мы договорились с самого  начала - в этой  книге  постараться не давать
явлениям  своих  оценок, а описывать  явления,  раскрывать  их смысл. Оценки
вытекают из  идеалов,  а  идеалы  у читателей  различны,  и  спорить  о  них
бессмысленно. Можно лишь,  выяснив идеалы, договариваться о сосуществовании.
А для этого надо понимать, что происходит - за видимостью различать смысл.
     Поэтому вместо того, чтобы  заклеймить тот  или иной способ воздействия
на поведение  человека,  укажем на  два  подхода к их сравнению.  Первый  мы
назовем функциональным, а второй - моральным.
     Насколько   успешно   подходы,   выработанные   в   идеократическом   и
демократичском обществах, позволяют власть имущим выполнять одну  из главных
функций: обеспечить устойчивость общества, его воспроизведение, выживание?
     В общем, идеократическое, традиционное общество  и общество либеральное
устойчивы  или  уязвимы  перед  ударами  разных  типов. Первые  поразительно
жизнестойки, когда тяжелые удары наносятся  всем или большой части общества,
так что  возникает ощущение,  что "наших бьют". В  этих случаях устойчивость
такова,  что  наблюдатели  и   политики  "из  другого  общества"  не  просто
изумляются, но раз за разом попадают впросак, тяжело ошибаются.
     Сравнительно мало  опубликовано  материалов о разборе тех умозаключений
советников Наполеона и Гитлера, которые ошиблись в своих прогнозах о реакции
разных слоев русского народа на вторжение  в Россию. Видимо, этот анализ  до
сих пор на Западе засекречивается, хотя бы по наитию, самими мыслителями. Но
и то,  что  опубликовано, показывает:  в обоих огромных  "экспериментах" над
Россией   Запад   ошибся   фундаментально.    Русские    совершенно    иначе
"интерпретировали"   жесты   западных  носителей   прогресса,   нежели   они
рассчитывали.  Каждый удар извне,  который  воспринимался русскими как  удар
именно по  России, залечивал  ее внутренние трещины  и "отменял"  внутренние
противоречия.
     Так же поражает сегодня западных экспертов (и их "российских" учеников)
наша способность держать удары победителей России в холодной войне. Массовое
обеднение не только не разрушило общество, оно даже почти не озлобило людей,
не стравило их. Вопреки ожиданиям, общество  не распалось, а продолжает жить
согласно неписаным законам и культурным нормам, чуждым закону рынка и нормам
индивидуализма.
     Мы,  с нашей привычной колокольни, просто не видим того, что происходит
в  России  и  как это воспринимается глазами  "цивилизации". На Западе  спад
производства в 1 процент - уже  кризис, который чудесным образом  меняет все
поведение обывателя.  Даже если его  лично  еще  совершенно  этот  кризис не
коснулся и разорение  ему непосредственно не угрожает. А если колесо кризиса
его задело, происходят просто невероятные превращения. Приличный, культурный
и радушный  человек на  твоих глазах  превращается  в  злобного сквалыгу. Он
мучает  своих  детей,   рвет  со  всеми  друзьями  и  начинает  бешено,  как
помешанный, копить,  совершая просто  странные поступки  -  может  обсчитать
уличного торговца и обобрать своего аспиранта,  присвоив его деньги. Зрелище
исключительно тяжелое.
     О  том, как быстро в либеральном обществе утрачиваются скрепляющие  его
культурные  нормы  при обеднении  среднего класса, написана масса  печальной
литературы. Во время Великой депрессии  в США разорившиеся бизнесмены падали
из окон, как спелые груши.  Видим  ли  мы что-нибудь подобное в России? Даже
смешно  предположить. Ну, потерял состояние  -  пойду  в управдомы. Два года
назад  из-за   махинаций   руководства   прогорел  крупный   испанский  банк
"Сантандер". Акционеры потеряли  около четверти  своих  состояний. В большом
зале - их собрание, телекамеры. Я в жизни не видел такого собрания людей, на
лицах которых  написано  неподдельное, глубокое  человеческое  горе.  А  еще
говорят   о  бездуховности  Запада.   Художественно   сделанные   фотографии
акционеров  с  того  собрания,  которыми  были  заполнены  газеты,  отразили
трагедию высокого накала.
     В преддверии либерализации  цен, которая  состоялась в России  в январе
1992 года, был у меня разговор с одним испанским социологом. "Вас, - говорит
он, -  ожидают интересные  явления. Понаблюдай,  потом  мне расскажешь".  Он
предсказал,  например,  что  при  резком повышении цен Москва за одну неделю
наполнится бездомными  собаками,  и это будет  феноменально. У них социологи
используют как кустарный,  но  очень  чувствительный  показатель назревающих
экономических  трудностей  простую  сводку о  качестве  отловленных на улице
бездомных  собак.  Рост  этого  индикатора  до  всяких  изменений  инфляции,
биржевых  индексов  и  показателей  производства  говорит: будет  спад.  Нюх
среднего класса чуток и  безотказен, никакой экономической науке  за ним  не
угнаться.
     Что  же  делает  почтенная семья  буржуа, почуявшая  приближение  этого
спада?  Она едет на прогулку  за город. Все  рады, дети  возбуждены,  собака
прыгает  от счастья и пытается лизнуть хозяина в  лицо. Где-нибудь на опушке
рощицы собаку выпускают погулять.  И пока  она с лаем носится  за бабочками,
все усаживаются в свою "тойоту", хлопают дверцы  и - привет.  Действительно,
по улицам чистеньких городов бегают, с безумными глазами, породистые колли и
доберманы. Они  не могут понять,  что с  ними  произошло,  где же  их добрый
хозяин  с  его  собачьим кормом "Pedigree".  Я однажды встретил  даже такого
изумленного сенбернара. А защитники животных расклеивают жалобные  плакаты с
портретом собаки и надписью: "Он бы так с тобой не поступил".
     Сбылись ли прогнозы социолога, знатока западной души? Ни в коей мере, о
чем я имел  удовольствие ему сообщить.  После повышения цен враз  обедневшие
старушки-пенсионерки,  как  и  раньше,  выносили  на  руках  погулять  своих
дворняжек. Только к квартирам, в  которых есть  крупные собаки, соседи стали
складывать больше костей. Нет у нас еще гражданского общества.
     Зато  традиционное  общество исключительно  хрупко и  беззащитно против
таких воздействий, к каким совершенно нечувствительно  общество гражданское.
Достаточно  заронить  в массовое  сознание  сомнение  в  праведности  жизни,
организованной  в   идеократическом  обществе,   или  праведности  власти  в
государстве, все устои политического  порядка  могут  зашататься и рухнуть в
одночасье. Об  этом  -  "Борис Годунов" Пушкина.  Об  этом писали  в "Вехах"
раскаявшиеся либеральные философы после опыта революции 1905 года. Да и  вся
драма второго акта  убийства Российской  империи, уже в облике  СССР, у  нас
перед глазами.
     Идеократическое   общество    -   сложная,   иерархически   построенная
конструкция,   которая   держится   на   нескольких   священных,  незыблемых
идеях-символах и  на отношениях авторитета. Утрата уважения  к авторитетам и
символам  - гибель. Если противнику  удается встроить в эти идеи разрушающие
их вирусы, то  победа  обеспечена. Отношения  господства с  помощью  насилия
спасти не  могут,  ибо  насилие должно быть  легитимировано  теми  же самими
идеями-символами.
     Гражданское  общество,  состоящее   из   атомов-индивидуумов,   связано
бесчисленными ниточками их интересов. Это общество просто  и неразрывно, как
плесень, как  колония бактерий. Удары по  каким-то  точкам  (идеям, смыслам)
большого ущерба для  целого не производят, образуются лишь локальные дырки и
разрывы.  Зато эта ткань трудно переносит "молекулярные" удары по  интересам
каждого (например,  экономические  трудности).  Для  внутренней стабильности
нужно лишь контролировать "веер желаний"  всей колонии таким образом,  чтобы
не  возникало больших  социальных блоков  с несовместимыми, противоположными
желаниями.  С этой  задачей технология манипуляции сознанием справляется.  А
борьба  по поводу степени удовлетворения желаний вполне допустима,  она суть
общества не подрывает.
     Это  -  фактическая,   инструментальная  сторона  дела.  Здесь  спорить
особенно не  о  чем.  Иное дело - оценки идеальные, вытекающие  из этических
ценностей. Здесь взгляды диаметрально противоположны.
     Человек   либерального  образа  мыслей  (который   сегодня   вроде   бы
господствует в "культурном  слое" России) убежден, что  переход от насилия и
принуждения  к   манипуляции  сознанием  -  огромный   прогресс  в  развитии
человечества, чуть ли не "конец истории". Об идеологах говорить нечего - они
радуются этому  переходу взахлеб (парадоксальным образом они согласны, чтобы
ради такого  перехода в  России  на неопределенный период установился  режим
ничем не  ограниченного насилия). Внутри  научного сообщества  оценки обычно
более  уклончивы. В книге "Психология манипуляции"  Е.Л.Доценко свой в общем
либеральный вывод  делает с  оговорками:  "Можно вспомнить немало  жизненных
ситуаций,  в которых манипулирование оказывается благом постольку, поскольку
поднимает общение от доминирования  и насилия  к  манипуляции -  в известном
смысле более гуманному отношению".
     "В  известном смысле", "можно вспомнить  немало ситуаций" -  это лишает
принципиальную оценку смысла. Речь ведь не о ситуациях, а о моральном выборе
типа общества и типа человеческих отношений. Сразу отметим, что и на Западе,
среди ведущих специалистов, есть (хотя и немного) такие, кто прямо и открыто
ставит  манипуляцию   сознанием  в  нравственном  отношении  ниже  открытого
принуждения и насилия.
     Аргументы тех, кто приветствует переход от принуждения  к  манипуляции,
просты и понятны. Кнут - это больно, а духовный наркотик -  приятно. Если уж
все равно сильный заставит слабого  подчиниться своей воле, то пусть он  это
сделает с помощью наркотика, а не кнута. Что ж,  о вкусах не спорят. Давайте
лучше рассмотрим доводы  тех, кто считает  наркотик  хуже  кнута.  И  прежде
всего,  доводы  самих  западных  мыслителей, которые  видят проблему  именно
исходя из идеалов  и интересов  Запада, с точки зрения пути и  судьбы  своей
цивилизации. Уж к ним-то  должен прислушаться даже русский западник, который
и в России мечтает  построить хоть маленькие очаги или "микрорайоны" Запада,
хотя бы для избранной публики.
     Известно,   что  сам   себя  Запад   считает   цивилизацией   свободных
индивидуумов, собравшихся  (после распада общины) в  гражданское общество на
основе права. Закон и  гражданские права,  охраняемые государством, ввели  в
цивилизованные   рамки  извечную   "войну  всех   против  всех",  борьбу  за
существование.  Один  из главных  философов  гражданского  общества  Т.Гоббс
назвал государство, которое способно цивилизовать "войну  всех против всех",
Левиафаном  - по  имени  могучего  библейского  чудовища.  Эта  война  стала
всеобъемлющей конкуренцией,  а общественная жизнь  -  всепроникающим рынком.
Философ гражданского общества Локк  прекрасно  сознавал,  что  стремление  к
выгоде разъединяет людей, ибо "никто не может разбогатеть,  не нанося убытка
другому". Но свобода индивидуума и понимается прежде всего как разъединение,
атомизация   "теплого  общества  лицом  к  лицу"   -  через  конкуренцию.  В
политической сфере этому соответствует  демократия, понимаемая как "холодная
гражданская война", разновидность конкуренции.
     Главным   условием   поддержания   такого  порядка   является   свобода
индивидуума,  позволяющая  ему  в  каждом  акте  "войны"  делать  осознанный
рациональный выбор и заключать свободный контракт.  Неважно, идет  ли речь о
покупке  или  продаже рабочей силы, той или  иной  жевательной  резинки  или
партийной программы (на выборах).
     Это - идеал. В чистом виде он,  конечно, не достигается. Вопрос  в том,
на  каком пути развития  общество  приближается,  а  на  каком удаляется  от
идеала,  а  то  и  заходит в  тупик.  Сегодня значительная часть  мыслителей
считает, что,  сделав манипуляцию сознанием главной  технологией господства,
Запад совершил фатальную ошибку и зашел в тупик (стал мышеловкой, из которой
нет выхода,  ибо  когда из нее выходишь, она  выворачивается наизнанку  и ты
снова оказываешься внутри нее).  Причина  в том,  что манипуляция сознанием,
производимая всегда  скрытно, лишает индивидуума  свободы в гораздо  большей
степени, нежели прямое принуждение. Жертва манипуляции  полностью утрачивает
возможность  рационального  выбора, ибо ее  желания  программируются  извне.
Таким образом,  ее положение в конкуренции, в "войне всех против всех" резко
ухудшается. Фактически, это - ликвидация главных гражданских прав, а значит,
ликвидация самой принципиальной основы  западной  цивилизации.  На ее  месте
возникает  новый, худший вид  тоталитаризма, заменившего  кнут гораздо более
эффективным  и  более   антигуманным  инструментом  -  "индустрией  массовой
культуры",  превращающей  человека  в  программируемый  робот.   Как  сказал
немецкий философ Краус о нынешней правящей верхушке Запада, "у них - пресса,
у них - биржа, а теперь у них еще и наше подсознание".
     Отдельные  мысли  или   идейные  столкновения,  лежащие  в  этой  канве
рассуждений,  мы  рассмотрим   применительно  к  конкретным  сторонам  нашей
проблемы.  Заметим  только,  что  сама   эта  критическая   по  отношению  к
манипуляции  позиция почти  не  связана с  политическими  взглядами,  вопрос
гораздо глубже. Отвергают роботизацию человека как  правые, так и левые, как
либералы, так и  консерваторы. Глупо связывать эту  позицию  с  социализмом,
коммунизмом, "рукой Москвы" или происками красно-коричневых.
     Вернемся  на  родную  землю  и  вспомним,  как  оценивали  переход  "от
тоталитаризма  к  демократии"  выразители  русской  культуры.  Наши  "левые"
прошлого  века, полностью увлеченные  обличением  крепостничества и тирании,
этой  проблемы,  в общем,  не  замечали  (за  исключением  Герцена,  который
ужаснулся  тому,  что увидел на Западе). Более  проницательные  и  смотрящие
далеко вперед сразу выразили беспокойство.
     Гоголь видел  в  цивилизации, развращающей  человека "оружием сластей",
антихристианскую силу. Он страдал не только от страха за судьбу России, но и
при виде угрозы  душе европейца. А поскольку  уже было ясно,  что США  стали
наиболее  полным  выразителем  нового  духа  Запада,  о  них  он  и  сказал,
перефразируя  Пушкина:  "Что такое  Соединенные Штаты? Мертвечина; человек в
них выветрился до того, что и выеденного яйца не стоит".
     Пожалуй,  в  русской литературе  и  философии  именно тревога  за  душу
человека  была главным мотивом  в отношении к той  демократии, что  взяла на
вооружение манипуляцию сознанием. Поэтому очень многие рассуждения или прямо
исходят из христианского идеала, или  окрашены в религиозные тона, прибегают
к христианским метафорам и аллегориям.
     Это отметил Н.Бердяев, когда писал в  1923  г.:  "Демократия - не новое
начало, и не впервые входит она  в мир. Но  впервые  в нашу  эпоху вопрос  о
демократии становится  религиозно-тревожным вопросом. Он ставится уже  не  в
политической,  а  в  духовной плоскости. Не о политических формах идет речь,
когда испытывают  религиозный ужас от поступательного хода демократии,  а  о
чем-то   более   глубоком.   Царство   демократии   не   есть  новая   форма
государственности, это - особый дух".
     Обратите  внимание: русские философы-эмигранты,  считая,  что в  России
установился режим большевистской тирании, угрозу душе человека видели именно
на Западе. Именно его судьбу они  считали трагической. Они  предупреждали  о
глубоком   заблуждении   наивных   русских   либералов-западников.   Георгий
Флоровский писал: "Им не приходит  в голову, что можно и  нужно задумываться
над предельными  судьбами европейской культуры... Их мнимое преклонение пред
Европой лишь прикрывает их глубокое невнимание и неуважение к ее трагической
судьбе".
     Если   бы  русские   философы  начала  века  услыхали   наших  нынешних
"западников",  они  рвали  бы  на  себе  волосы.  Ведь  даже  о  куда  более
просвещенных  западниках  своего  времени  Бердяев  писал:  "Именно  крайнее
русское  западничество и  есть явление азиатской души. Можно  даже высказать
такой  парадокс: славянофилы... были  первыми русскими европейцами,  так как
они пытались мыслить по-европейски  самостоятельно, а не  подражать западной
мысли, как подражают  дети... А вот и обратная сторона  парадокса: западники
оставались азиатами, их сознание  было детское, они относились к европейской
культуре так, как могли относиться только люди, совершенно чуждые ей".
     Один из крупнейших  западных историков А.Тойнби  в своем главном  труде
"Постижение истории" пишет об этом замещении христианства культом Левиафана:
"В  час   победы   непримиримость  христианских   мучеников  превратилась  в
нетерпимость...   Ранняя   глава   в  истории  христианства   была  зловещим
провозвестником духовных перспектив западного общества ХХ века... В западном
мире в  конце концов последовало появление  тоталитарного  типа государства,
сочетающего  в  себе западный  гений организации и механизации с дьявольской
способностью порабощения душ, которой могли позавидовать  тираны всех времен
и народов...  В  секуляризованном  западном мире  ХХ века симптомы духовного
отставания  очевидны. Возрождение  поклонения Левиафану  стало  религией,  и
каждый житель Запада внес в этот процесс свою лепту".
     В свете  христианства видел трагедию  Запада и  Достоевский. Применение
духовного  наркотика в целях управления не просто  несовместимо со  свободой
воли,  а значит с христианством  - оно противоположно ему,  оно  есть прямое
служение дьяволу. Вспомним Легенду о Великом Инквизиторе, выбрав из нее лишь
места, прямо  относящиеся к  нашей теме (это, конечно, вольное  и обедненное
цитирование,  но  главный смысл  передает). Итак, в Севилью,  где  огромными
трудами  власти  создан  стабильный  общественный  порядок,  явился Христос.
Кардинал  великий  инквизитор сразу узнал его в толпе  и арестовал. Ночью он
явился к нему для объяснений в камеру.
     "Это ты? Зачем же ты пришел нам мешать? Ибо ты пришел  нам мешать и сам
это знаешь... Да, это дело  нам дорого стоило, но мы  докончили наконец  это
дело во имя твое.  Пятнадцать веков  мучились мы с этой свободой, но  теперь
это кончено, и кончено крепко. Ты не веришь,  что  кончено крепко?  Но зная,
что  теперь  и именно  ныне  эти  люди уверены более  чем когда-нибудь,  что
свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно
положили ее к ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль  ты желал, такой  ли
свободы?..
     И люди  обрадовались, что их вновь повели  как стадо и что с сердец  их
снят, наконец, столь страшный дар, принесший им столько муки. Правы мы были,
уча  и  делая так, скажи? Неужели мы не любили человечества,  столь смиренно
сознав его бессилие, с любовию  облегчив его  ношу  и разрешив  слабосильной
природе его хотя бы и грех, но  с нашего позволения? К чему же теперь пришел
нам мешать?..
     И я ли скрою от тебя тайну нашу? Слушай же: мы не с тобой, а с ним, вот
наша  тайна! Мы  взяли от  него Рим и  меч кесаря  и  объявили  себя  царями
земными, хотя и доныне не успели еще привести наше дело к полному окончанию.
О, дело это до сих пор лишь в начале, но оно началось.  Ибо кому  же владеть
людьми, как не тем, которые владеют их совестью и в чьих руках хлебы  их. Мы
и взяли меч кесаря, а взяв его, конечно, отвергли тебя и пошли за ним. У нас
все будут счастливы и не будут более ни бунтовать, ни истреблять друг друга,
как  в  свободе твоей,  повсеместно.  Да, мы  заставим  их  работать,  но  в
свободные  от труда часы  мы устроим им жизнь  как детскую игру,  с детскими
песнями, хором, с невинными плясками.  О, мы разрешим им и грех, они слабы и
бессильны, и  они  будут любить  нас,  как дети,  за то, что  мы им позволим
грешить.  И не будет  у них  никаких  от  нас тайн. Мы  будем позволять  или
запрещать им жить с их женами и любовницами, иметь или не  иметь детей - все
судя по их послушанию - и они будут нам покоряться с весельем и радостью.
     То, что я  говорю тебе,  сбудется, и царство  наше созиждется. Повторяю
тебе, завтра же ты увидишь это послушное стадо, которое по первому мановению
моему  бросится  подгребать горячие угли  к костру твоему, на котором  сожгу
тебя за то, что пришел нам мешать. Ибо если был, кто всех более заслужил наш
костер, то это ты. Завтра сожгу тебя. Dixi".
     Конечно, не для Запада писали  Гоголь  и Достоевский, русские философы.
Запад давно  сделал свой  выбор и  преодолеет свои болезни  только  на своем
пути.  Надо  только   поражаться,  как  точно  уловил  суть   этих  болезней
Достоевский.
     Для  Запада писал Ницше. Излагая  свое видение этого  пути,  он недаром
взял  эпиграфом  к  своей главе  строчку из  старой  трагедии:  "Скелет,  ты
дрожишь? Ты дрожал бы сильнее, если  бы знал, куда я тебя веду". А главу эту
("Мы, бесстрашные") он начинает утверждением: "Величайшее из новых событий -
что "Бог умер" и что вера в христианского Бога стала чем-то не заслуживающим
доверия - начинает уже бросать на Европу свои первые тени".
     Гоголь и Достоевский писали для России и  прежде всего для  русских. Их
страхи были пророческими,  а предупреждения были направлены как будто именно
нам,  в конец ХХ века. Выбор делать нам  самим,  на свою ответственность, но
выслушать и обдумать предупреждения мы обязаны.
     Учтем,  однако,  что  предупреждения  "от  христианства" многих оставят
безучастными. Для большинства они в действительности - пустой звук (хотя они
и спорить с  ними  не будут  - отстоят, как Шумейко, со свечкой в церкви,  и
дело с концом). Попробуем рассудить рационально, приземленно - для  русских,
но  по-западному.  Как  бы допустив, что  "Бог  умер"  и  отложив в  сторону
христианские ценности. Это неприятно и отдает цинизмом,  но  делать  нечего.
Как говорится, время такое. Зато, быть может, в чем-то возникнет ясность.
     На Западе  Ницше начал этот  тяжелый  проясняющий разговор - ликвидацию
того,  что  немецкий  теолог  и философ Романо Гвардини назвал "нечестностью
Нового  времени".   Надо  и   нам  хладнокровно  прикинуть   "достоинства  и
недостатки" кнута принуждения  и пряника  манипуляции и каждому  определить:
если уж любая власть - зло, то какое зло меньше именно для нас, русских.
     Посмотрим, повышается или понижается статус  человека при  переходе  от
прямого  принуждения  к манипуляции его сознанием. Даже в "войне всех против
всех", ведущейся  по  правилам  гражданского общества (конкуренции), объекты
воздействия делятся на три  категории: друг, партнер, соперник.  Специалисты
сходятся на том, что человек, ставший объектом манипуляции, вообще  выпадает
из этой классификации. Он - не друг, не партнер и не соперник. Он становится
вещью.
     Бахтин писал, что  в отношении  к  миру и  человеку в мысли и действиях
людей  борются  две  тенденции:  к   овеществлению  и  к  персонификации.  В
"примитивных"  культурах была сильна тяга к персонификации (для  Дерсу Узала
муравьи   -   "маленькая   люди").  Анимизм,   одухотворение  вещей   всегда
присутствует   в  культуре  даже  очень  развитых  традиционных  обществ.  В
технологии  манипуляции  сознанием мы  видим,  наоборот,  крайнее  выражение
противоположной  тенденции - к  овеществлению человека. А.Тойнби писал: "Нам
достаточно хорошо известно, и мы всегда помним так  называемое "патетическое
заблуждение",  одухотворяющее и наделяющее  жизнью  неживые объекты.  Однако
теперь  мы  скорее  становимся жертвами  противоположного -  "апатетического
заблуждения",  согласно которому  с живыми существами поступают  так, словно
они - неодушевленные предметы".
     Поскольку  это  принимает  массовый  характер,  результатом  становится
неуклонное и неосознаваемое снижение  статуса человека.  Разумеется, сначала
это  действует  на  человека, не  входящего  в  элиту  (она  -  манипулирует
плебеями). Но затем этот порядок машинизирует, овеществляет человека вообще.
     Таким образом, соглашаясь на построение в России политического порядка,
основанного на манипуляции  сознанием, каждый  должен отдавать себе  отчет в
том, что с  очень  большой вероятностью его статус  будет понижен. А значит,
все  обещаемые блага вроде гражданских свобод, ощущения себя хозяином и  пр.
превратятся  в лишенные всякого содержания побрякушки.  А тот,  кому повезет
попасть  в  манипулирующее меньшинство, станет одним  из  таких  угнетателей
своих  соплеменников,  которые  вынуждены  будут это  угнетение наращивать и
изощрять.  Тиран может подобреть  и помягчеть  -  и ему будут благодарны. Но
манипулятор этой возможности лишен - прозревающий человек приходит в ярость.
     Почему   переход   к   государственности,  основанной   на  манипуляции
сознанием,  несравненно больнее ударил бы  по  русским, чем уязвил  он Запад
(хотя и там это воспринимается как трагедия)? Потому, что по-иному сложилась
в русской культуре сама категория свободы. Иную свободу искал и ищет русский
человек. Прекрасно изложил  эту  проблему В.В.Кожинов в своей  замечательной
книге "Загадочные страницы истории ХХ века. "Черносотенцы" и революция". Для
русского народа характерно  особое сочетание  свободы духа  и свободы  быта.
Напротив, довольно  равнодушно относились русские к  столь ценимым на Западе
политическим и экономическим свободам. Надо же вспомнить Пушкина:
     "Не дорого ценю я громкие права,
     От коих не одна кружится голова.
     Я не ропщу о том, что отказали боги
     Мне в сладкой участи оспоривать налоги
     Или мешать царям друг с другом воевать;
     И мало горя мне, свободно ли печать
     Морочит олухов, иль чуткая цензура
     В журнальных замыслах стесняет балагура.
     Все это, видите ль, слова, слова, слова.
     Иные, лучшие мне дороги права!
     Иная, лучшая потребна мне свобода:
     Зависеть от царя, зависеть от народа -
     Не все ли равно? Бог с ними.
     Никому
     Отчета не давать, себе лишь самому
     Служить и угождать; для власти, для ливреи
     Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
     По прихоти своей скитаться здесь и там,
     Дивясь божественным природы красотам,
     И пред созданьями искусств и вдохновенья
     Трепеща радостно в восторгах умиленья.
     - Вот счастье! вот права..."
     Этого счастья и этих прав не могли  нас лишить ни Николай I, ни Сталин,
ни тем более Брежнев. Но укрепись режим манипуляции сознанием, их  незаметно
и приятно  лишит нас телевидение, купленное  Березовским.  Оно согнет  нам и
совесть, и помыслы. Даже скитаться  мы уже  будем не по прихоти своей,  а по
указке  рекламы  туристических  агентств,  как   с  удовольствием  скитается
западный средний класс.
     В.В.Кожинов  в  своей  книге  приводит  рассуждения "философа  свободы"
Н.Бердяева об этом  сочетании свободы духа и свободы быта:  "Россия - страна
безграничной свободы  духа...". Ее русский народ  "никогда не  уступит ни за
какие блага мира", не предпочтет "внутренней несвободе  западных народов, их
порабощенности внешним. В русском народе поистине есть свобода духа, которая
дается лишь  тому, кто не  слишком поглощен жаждой земной  прибыли и земного
благоустройства...  Россия  -  страна  бытовой  свободы,  неведомой  народам
Запада, закрепощенным мещанскими нормами. Только в России нет давящей власти
буржуазных  условностей...  Тип  странника так характерен для  России и  так
прекрасен. Странник  - самый свободный человек на земле...  Россия  - страна
бесконечной  свободы  и  духовных  далей, страна  странников,  скитальцев  и
искателей".  Это - слова философа-западника. Насколько далеки они от идеалов
А.Н.Яковлева и Егора Гайдара!
     И  глупо  думать,  что  сегодня  русские, бросившись в бизнес,  захотят
лишиться этого  типа свободы. Наоборот, для большинства "новых русских" этот
бизнес  -  новое приключение,  скитание по неведомым далям. Это - во  многом
духовные,  хотя и дорогостоящие и  даже разрушительные искания.  Но  русский
буржуа из них не вырастает.
     Посмотрите хотя бы, с каким равнодушием бросают наши новые богачи  свои
недостроенные виллы - они  уже разрушаются по всему Подмосковью.  Разве  они
поглощены  "жаждой  земного   благоустройства"?  Да  и   что  за  виллы  они
понастроили?  90  процентов их  - это огромные избы,  и все их поселки - это
продолжение деревни. Если кто и приезжает в эти  свои "загородные дома", то,
надев телогрейку, сажает не  нужную ему картошку.  А жена его, кверху задом,
целый  день собирает в баночку  колорадских жуков. Все  это -  новый вариант
русского бунта, поистине бессмысленного и беспощадного.
     Отнять силой или купить у  русских эту свободу  духа  и быта нельзя. Но
выманить обманом - технически возможно. Этим сейчас и занимается целая армия
специалистов. Думаю,  помогать им -  большое свинство.  Да  и кончится  это,
скорее  всего, плачевно.  Лишнего  горя  добавит, да  и  чинить  разрушенное
обойдется дороже.





     1. Технология манипуляции как закрытое знание

     По многим признакам манипуляция общественным сознанием напоминает войну
небольшой,  хорошо  организованной  и вооруженной  армии  чужеземцев  против
огромного мирного  населения, которое к этой войне не готово. Иногда говорят
даже, что манипуляция сознанием есть "колонизация своего народа". Постепенно
создавались  системы  оружия  в  этой особой  войне  и  постепенно,  по мере
накопления  знания  о   человеке  и  его  поведении,  складывались  доктрины
манипуляции сознанием.
     Поскольку  война  эта  тайная,  и  успех  в  ней  определяется  умением
"колонизаторов" не допустить организованного сопротивления, главные доктрины
манипуляторов  излагаются  в туманной,  завуалированной  форме,  в  связи  с
частными косвенными вопросами. Став частью буржуазных революций, манипуляция
сознанием   с   самого   начала   получила   щедрое  финансирование   класса
собственников. Когда этот класс пришел к власти и создал  свое принципиально
новое буржуазное государство, деятельность по манипуляции сознанием получила
поддержку  и защиту государства.  Если  полезно для  дела,  власти  позволят
бунтовщикам погромить мэрию или даже дворец президента, но никогда не пустят
в телецентр.
     Но главное,  что господствующее  меньшинство всячески мешает работе  по
разоблачению "гипнотизеров", старается не допустить массы к знанию доктрин и
технологий манипуляции  их сознанием.  В  основном  это  достигается  щедрым
вознаграждением  "тех, кто  с  нами" и бойкотом "тех, кто не с нами". Всегда
были  ученые  и  философы,  которым  были  противны  повадки   колонизаторов
собственного народа. Но  их было немного, и  голос  их удавалось  утопить  в
шумовом оформлении.
     Редкостное  положение возникло  в прошлом веке:  человек великого ума и
духа, Маркс, нашел друга под стать ему, который смог на всю жизнь обеспечить
скудное,  но  постоянное  содержание.  Произведя  невероятную  по  масштабам
работу, Маркс раскрыл  несколько самых базовых  мифов буржуазного общества -
миф  о  товаре и о  происхождении прибыли капиталиста.  А  в  культуре  того
времени  было  такое   неустойчивое  равновесие,  были  так  обнажены  нервы
общества,   что   полученное   Марксом   знание   стало   возможным   широко
распространить. И целое столетие трясло все здание капитализма, волны  пошли
по всему миру. Пришлось денежному  мешку, как  говорится, "отстегнуть" часть
прибыли,  чтобы  "обуржуазить" своих рабочих, перенести жесткую эксплуатацию
за пределы своего мира.
     Когда существовало советское  государство,  особенно в уже  "спокойный"
его период, с 60-х годов, вполне можно было бы  наладить  серьезное изучение
технологий манипуляции и изложить всему  миру, а прежде  всего, собственному
народу.  Однако уже  в то время начался поворот нашей элитарной гуманитарной
интеллигенции  к  будущей перестройке, и  идеологические  службы  начали,  в
общем,   работать  против   советского  государства.  Полученное  знание  не
передавалось людям для создания иммунитета, а использовалось против них, без
этого иммунитета беззащитных.  А сегодня подавляющее  большинство  тех,  кто
такое  знание  получил в  советское время (на факультетах  журналистики,  во
всяких партшколах),  с  радостью служит  новым хозяевам уже  за "нормальные"
деньги.  Если в  советское  время  ведущий на  телевидении получал приличную
среднюю зарплату, то сегодня - в 50-100 раз больше профессора.
     Так  что  готовых   учебников  и  монографий  о  доктринах  манипуляции
сознанием найти  нельзя. Но по  крупицам собрать  и откровения заправил этой
власти, и наблюдения "тех,  кто не с  ними",  мы можем.  Очистим от  "шума",
приведем в какую-то систему, существенно проясним вопрос.
     Итак,  доктрины  и  развитые  теории  манипуляции  сознанием  сложились
недавно, уже в нашем веке, но главные камни в их основание были заложены уже
теми, кто готовил буржуазные революции в Европе. Ведь фокус был в том, чтобы
сделать  эти   революции  чужими  руками  ("пролетариат  борется,  буржуазия
крадется  к власти"). Надо было  буквально  натравить  простого человека  на
"старый порядок", соблазнить его миражом той благодати,  которая  возникнет,
как только у короля отрубят голову.
     Во всех странах Запада,  где  произошли  великие  буржуазные революции,
ученые, философы  и гуманитарии  внесли свою лепту  в  это  программирование
поведения масс.  В  Англии  - Ньютон  и его  последователи, которые из новой
картины  мира   выводили  идеи   о  "естественном"   (природном)   характере
конституции, что должна ограничить власть  монарха ("ведь Солнце подчиняется
закону  гравитации"). Ученый и философ  Томас  Гоббс развил главный и поныне
для буржуазного общества миф о человеке как эгоистическом и одиноком  атоме,
ведущем "войну всех против всех" - bellum omnium contra omnes.
     Но в Англии  революция почти слилась с  протестантской Реформацией, так
что  в идейном багаже революционеров преобладают религиозные мотивы. В более
чистом  виде  манипуляция  сознанием  как  большая  организованная  кампания
сложилась  во  Франции.  Здесь  общество  было подготовлено к слому "старого
порядка"  полувековой   работой  Просвещения.   Помимо   великого  дела   по
освобождению мышления человека и освоению им нового, научного мировоззрения,
деятели   Просвещения  осуществили   глубокое   промывание  мозгов  в  чисто
политическом  плане, подготовив  поколение революционеров, с чистой совестью
затопивших Францию реками крови (а потом начавших, по сути, мировую войну).
     У той революции были вдумчивые наблюдатели, а потом исследователи. Один
из них - англичанин Э.Берк. Он  консерватор,  но независимо  от того, как мы
относимся к его идеалам, полезно учесть его наблюдения,  которые он собрал в
книге "Размышления  о  революции  во Франции". Вот что  касается прямо нашей
темы:
     "Вместе с  денежным  капиталом  вырос  новый  класс людей, с  кем  этот
капитал  очень  скоро сформировал  тесный союз,  я имею  в виду политических
писателей.   Немалый  вклад   внесли  сюда  академии   Франции,  а  затем  и
энциклопедисты, принадлежащие к обществу этих джентльменов.
     Писательские  интриги  несколько  лет  назад создали  что-то  наподобие
регулярного плана разрушения христианской религии. Они были обуреваемы духом
прозелитизма,  а значит, и  чувством легкого  успеха и манией преследования.
Что не удавалось  достигнуть на пути к их великой цели с помощью прямого или
немедленного  закона,  могло  быть  достигнуто обходным  путем  -  благодаря
общественному  мнению.  Чтобы  управлять  общественным  мнением,  необходимо
сделать первый шаг -  оказать давление на тех,  кто  руководит. Они задумали
методично и настойчиво добиваться этого всеми средствами литературной славы.
Многие из них действительно высоко  стояли  на ступенях литературы и  науки.
Мир воздал им  должное: учитывая  большие  таланты,  простил эгоистичность и
злость   их  тщеславия...  Эти  отцы  атеизма   обладали  своим  собственным
фанатизмом,  они  научились  бороться  с  монахами   их  же  методами.   Для
восполнения  недостатков  аргументации в ход пошли интриги. К  этой  системе
литературной монополии присоединилась беспрестанная индустрия очернительства
и дискредитации любыми способами всех тех, кто не вошел в их фракцию...
     Писатели,  особенно  когда   они  действуют  организованно  и  в  одном
направлении,  оказывают  на  общественное  мнение огромное влияние,  поэтому
лояльность этих писателей плюс денежный капитал были немаловажными факторами
в устранении народной зависти по отношению к тем, кто оказался приобщенным к
благосостоянию. Эти писатели претендовали  на огромный  энтузиазм  беднейших
слоев  населения,  в  то  время  как   в  своих  сатирах  они  с  ненавистью
представляли   чрезвычайно   преувеличенно   ошибки  суда,  аристократии   и
священнослужителей.   Они   стали   демагогами,   связующим   звеном   союза
отвратительного  благополучия  с  беспокойной  и   доведенной  до   отчаяния
бедностью".
     Во  Франции  денежные  тузы  привлекли  литераторов  и  ученых,  и  те,
пользуясь  своей  славой,  так  воздействовали  на общественное мнение,  что
сумели  "выключить"  естественное недоброжелательство бедных  слоев народа к
плутократам  и натравить городскую бедноту  на все  устои  старого режима. В
своем роде это  - блестящее  достижение ума и  слова.  Орудием богачей стало
именно   то,  что   им  враждебно  -   стремление  человека  к  равенству  и
справедливости.
     Поскольку  "властители  дум"  образовали  сплоченное сообщество,  в нем
довольно быстро возникло самосознание  и началась теоретическая работа.  Так
во  Франции  впервые  появилось   слово   идеология  и  создана  влиятельная
организация  - Институт, в котором заправляли идеологи. Они создавали "науку
о мыслях  людей". Как отмечает Берк,  эти  идеологи прежде  всего стремились
"оказать  давление на тех, кто руководит".  Они приняли в члены своего очень
узкого  кружка  ("Института")  поднимающегося  к  власти Наполеона.  В  свою
очередь, и он правильно  оценивал важность этого союза,  так что даже будучи
уже членом  Директории,  подписывался  "Наполеон  Бонапарт, член Института".
(Вообще,  в  духовном  плане Наполеон  был  законченным  продуктом  деятелей
Просвещения. Авторитет  Руссо  был для него  так  непререкаем, что во многих
трактатах молодого Наполеона слова Руссо просто заменяют всякую аргументацию
-  она  не нужна,  если  так  сказал  Руссо. Можно даже сказать, что молодой
Наполеон  был  продуктом  манипуляции  сознанием. Как  писал  в  1786 г. его
старший брат,  "он был  страстным поклонником  Жан-Жака  и,  что называется,
обитателем  идеального мира". Обитатель идеального мира, то есть  одержимый.
Когда  новые  богачи  отбросили ставшую  уже ненужной ширму  якобинцев  с их
"максимальными ценами", он, конечно, стал циником, но было поздно).
     К вопросу о том,  как  вырабатываются идеологии, мы еще вернемся. Здесь
отметим только, что уже первые специалисты, которые назвали себя идеологами,
совершенно  правильно определили две  главные  сферы  духовной  деятельности
человека, которые надо взять под контроль, чтобы программировать его мысли -
познание  и  общение.  В  том  "курсе  идеологии",  который  они  собирались
преподавать  правящей  элите  Франции, было три части:  естественные  науки,
языкознание ("грамматика") и собственно  идеология. Итак, основа, в  которую
надо  закладывать свои  идеи-вирусы, построена из  знаний  о  мире  (и самом
человеке), и из обмена сообщениями (информацией).
     Именно  в  ходе Французской революции  идеологи нового общества поняли,
что главным средством власти будет в  нем язык. Здесь сознательно  пошли  на
поистине  богоборческое  дело  -  планомерное, как  в  лаборатории, создание
нового языка. Первопроходцем здесь был Лавуазье,  который создал язык химии,
но  философское  значение  этого  далеко  выходило  за рамки науки  (кстати,
английских богобоязненных химиков смелость Лавуазье ужаснула).
     В то же время было осознано влияние на мысли людей количественной меры,
числа, заменяющего наполненные  тайным, неподконтрольным смыслом качества. И
одним из  первых  крупнейших дел  Французской  революции  в  создании нового
мироощущения  для  масс  была  разработка метрической  системы  мер.  В  ней
участвовали виднейшие  ученые  и идеологи. С  помощью  этой системы мер были
связаны сферы познания и  языка.  С помощью  этого  нового  "языка точности"
правящий  слой  стал   господствовать   над  мыслями   и   словами  о  самых
фундаментальных категориях  бытия  - пространстве и времени. Сегодня, пройдя
школу,  говорящую на этом "языке точности",  мы и представить себе не можем,
какое  значение  это имело для  программирования  наших  мыслей.  Между  тем
виднейший ныне  французский философ Мишель Фуко, который взялся за "раскопки
смыслов",  создавших  современный  Запад,   утверждает  определенно:   "язык
точности"  (язык  чисел) совершенно необходим  для  "господства  посредством
идеологии". Ниже мы еще  вернемся к  вопросу о том, какую роль в манипуляции
сознанием  играет слово  и  число -  "математизация  языка",  "двойной  язык
чисел".
     Тогда же  современное общество  стало создавать важнейший  для будущего
господства  класса  собственников механизм - школу  нового типа. Эта школа с
первого класса делила поток учеников  на два "коридора" - одни воспитывались
и обучались  так, чтобы  быть способными  к  манипуляции чужим сознанием,  а
другие (большинство)  -  чтобы быть готовыми легко  поддаваться манипуляции.
Учебники по  одному  и  тому  же  предмету,  написанные  одними  и  теми  же
блестящими  французскими учеными, но  для разных "коридоров"  школы,  просто
потрясают. Школа стала фабрикой, "производящей" классовое общество.
     Весь XIX век - это история того, как идеологи всех направлений (но  все
они в рамках одной общей  платформы - индустриализма, основанного  на вере в
прогресс и  законы общественного  развития) черпают  доводы из неиссякаемого
источника  -  науки.  И  превращают  их  в  идеологическое оружие с  помощью
специально создаваемого языка и числа.
     ХХ век - время  создания крупных теорий и  доктрин  и  разработки на их
основе  мощных  технологий,  способных  творить чудеса.  И,  конечно,  время
использования этих технологий в практике войны и господства. Коротко изложим
некоторые  концепции  (доктрины),  особенно   необходимые  для  разговора  о
нынешнем состоянии дел.



     Антонио  Грамши,  основатель  и теоретик  Итальянской  коммунистической
партии,  депутат  парламента, был арестован  фашистами в 1926 г., заключен в
тюрьму, освобожден совершенно больным по амнистии 1934 г. и умер в 1937 г. В
начале 1929 г. ему разрешили в тюрьме писать,  и он начал свой огромный труд
"Тюремные тетради". Опубликован он был впервые в  Италии в  1948-1951 гг., в
1975 г.  вышло четырехтомное научно-критическое издание с  комментариями.  С
тех пор переиздания на всех языках,  кроме русского, следуют одно за другим,
а исследовательская литература, посвященная этому труду, необозрима - тысячи
книг и статей. На русском языке вышла примерно четверть "Тюремных тетрадей",
а  с начала  70-х  годов,  когда на всех  парах пошла скрытая  подготовка  к
перестройке,  на имя Грамши идеологи КПСС  наложили полный запрет (хотя судя
по  косвенным признакам  можно сказать,  что  самими идеологами  перестройки
работы Грамши усиленно изучались).
     Поводом (совершенно надуманным) для  изъятия Грамши из оборота  служили
его якобы глубокие  расхождения с  Лениным. На  деле причина, видимо, в том,
что  учение Грамши  было  положено  в  основу  всей  грандиозной кампании по
манипуляции сознанием населения СССР для проведения "революции сверху".
     "Тюремные тетради"  были написаны Грамши не  для печати, а  для себя, к
тому  же под  надзором  тюремной цензуры.  Читать их  непросто, но  усилиями
большого  числа  "грамшеведов"  восстановлен  смысл почти всех материалов, и
расхождения в толковании невелики. В целом  речь идет  о важном вкладе почти
во все  разделы гуманитарного знания - философию и политологию, антропологию
(учение о человеке), культурологию и педагогику.  Этот вклад Грамши  сделал,
развивая  марксизм  и осмысляя опыт протестантской  Реформации,  Французской
революции,  русской  революции  1917 г.  - и одновременно  опыт фашизма.  Он
создавал,  таким  образом,  новую  теорию  государства  и  революции  -  для
современного общества (в развитие и, пожалуй, преодоление, ленинской теории,
созданной для условий крестьянской России). Однако  оказалось,  что, работая
ради  победы  коммунизма,  Грамши  сделал  множество  открытий  общенаучного
значения.
     Как известно, "знание  -  сила", и  этой  силой  может  воспользоваться
любой,  кто  знание  освоит  и  получит  возможность применить.  Огонь помог
человеку выйти  из  первобытного  состояния,  хотя человек, отправленный  на
костер  Инквизиции, может и помянуть  недобрым словом  Прометея, укравшего у
богов   огонь  для   людей.   Теорией,  созданной  коммунистом,   эффективно
воспользовались  враги коммунизма (а наши коммунисты ее и знать  не желают).
Грамши в этом не виноват.
     Если  сегодня открыть  крупную западную  научную базу  данных на  слово
"Грамши" (например,  огромную  американскую базу  данных  "Диссертации"), то
просто поражаешься, какой  широкий диапазон  общественных явлений  изучается
сегодня  с  помощью  теорий  Грамши.  Это  и  ход   разжигания  национальных
конфликтов,   и   тактика  церковной  верхушки  в  борьбе  против  "теологии
освобождения" в Никарагуа, и история спорта в США и его влияние на  массовое
сознание, и особенности нынешней африканской литературы, и эффективность тех
или иных видов  рекламы. Пожалуй, если 20-30 лет  тому назад  прагматическое
западное обществоведение считало обязательным использовать для  анализа всех
важных общественных процессов  методологию классического марксизма (конечно,
наряду с другими), то сегодня  считается необходимым "прокатать" проблему  в
понятиях и методологии Грамши.
     Один из ключевых  разделов труда  Грамши  -  учение о гегемонии.  Это -
часть общей теории  революции как  слома  государства и  перехода  к  новому
социально-политическому  порядку. Вот, кратко, суть учения, прямо касающаяся
нашей проблемы.
     Согласно  Грамши,  власть господствующего  класса держится не только на
насилии,  но  и  на согласии. Механизм власти -  не только принуждение, но и
убеждение.  Овладение   собственностью  как  экономическая   основа   власти
недостаточно  -   господство  собственников  тем  самым   автоматически   не
гарантируется и стабильная власть не обеспечивается.
     Таким образом, государство, какой бы класс ни был господствующим, стоит
на   двух  китах  -  силе  и  согласии.  Положение,  при  котором  достигнут
достаточный уровень  согласия,  Грамши  называет гегемонией. Гегемония -  не
застывшее, однажды достигнутое состояние, а тонкий и динамичный, непрерывный
процесс.  При  этом  "государство  является гегемонией,  облеченной  в броню
принуждения".  Иными   словами,  принуждение  -  лишь  броня  гораздо  более
значительного  содержания.  Более того,  гегемония  предполагает  не  просто
согласие,  но  благожелательное (активное)  согласие,  при котором  граждане
желают  того,  что  требуется  господствующему  классу.  Грамши  дает  такое
определение:   "Государство   -   это  вся   совокупность   практической   и
теоретической  деятельности,   посредством   которой  господствующий   класс
оправдывает  и  удерживает свое  господство, добиваясь  при  этом  активного
согласия руководимых".
     Речь   идет  не  просто  о  политике,   а  о  фундаментальном  качестве
современного  общества  Запада.  Это  видно из  того, что к  близким выводам
совсем иным путем  пришли и другие  крупные  мыслители. Американский философ
Дж.Уэйт, исследователь Хайдеггера,  пишет: "К 1936  г.  Хайдеггер  пришел  -
отчасти  ввиду  его  политического  опыта в  условиях  нацистской  Германии,
отчасти как результат чтения работ Ницше, где, как мы легко могли убедиться,
выражены фактически те  же мысли - к идее, которую Антонио Грамши  (почти  в
это же время,  но  исходя  из иного опыта  и рода чтения) называл  проблемой
"гегемонии": а именно, как править неявно, с помощью "подвижного равновесия"
временных   блоков   различных  доминирующих  социальных  групп,   используя
"ненасильственное принуждение" (включая так называемую массовую или народную
культуру), так, чтобы  манипулировать  подчиненными группами против их воли,
но с их согласия, в интересах крошечной части общества".
     Если главная сила государства и основа  власти господствующего класса -
гегемония,  то вопрос  о  стабильности  политического  порядка  и, напротив,
условия его  слома (революции) сводятся к вопросу о том, как достигается или
подрывается гегемония. Кто в этом процессе является  главным агентом? Каковы
"технологии" процесса?
     По Грамши, и установление, и подрыв гегемонии - "молекулярный" процесс.
Он  протекает  не  как столкновение  классовых  сил  (Грамши  отрицал  такие
механистические    аналогии,   которыми   полон    вульгарный   исторический
материализм),  а  как   невидимое,  малыми   порциями,  изменение  мнений  и
настроений в сознании каждого человека. Гегемония  опирается  на "культурное
ядро" общества, которое включает в себя совокупность представлений о мире  и
человеке,  о добре и зле, прекрасном  и отвратительном, множество символов и
образов, традиций и предрассудков, знаний  и  опыта  многих  веков. Пока это
ядро  стабильно,   в  обществе   имеется   "устойчивая  коллективная  воля",
направленная на сохранение  существующего порядка. Подрыв этого "культурного
ядра" и  разрушение  этой  коллективной  воли - условие революции.  Создание
этого  условия  - "молекулярная"  агрессия  в  культурное  ядро.  Это  -  не
изречение некой истины, которая совершила бы переворот в сознании,  какое-то
озарение.  Это  "огромное  количество книг,  брошюр,  журнальных  и газетных
статей,  разговоров  и споров,  которые  без  конца  повторяются и  в  своей
гигантской совокупности образуют то длительное усилие, из которого рождается
коллективная  воля определенной степени однородности,  той  степени, которая
необходима, чтобы получилось действие,  координированное и одновременное  во
времени и географическом пространстве".
     Мы  помним,   как   такое  длительное   гигантское   усилие   создавала
идеологическая машина КПСС в ходе перестройки, прежде чем в сознании "совка"
было окончательно сломано культурное ядро советского общества и установлена,
хотя  бы на короткий  срок,  гегемония "приватизаторов". Вся  эта "революция
сверху" (по  терминологии  Грамши  "пассивная  революция")  была в  точности
спроектирована в  соответствии с учением о гегемонии и молекулярной агрессии
в культурное  ядро. Советник Ельцина философ А.И.Ракитов откровенно  пишет в
академическом журнале: "Трансформация российского рынка в рынок современного
капитализма требовала новой цивилизации, новой  общественной организации,  а
следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры".
     На  что  в  культурном   ядре  надо  прежде  всего  воздействовать  для
установления (или подрыва) гегемонии? Вовсе не на теории противника, говорит
Грамши. Надо воздействовать на обыденное сознание, повседневные, "маленькие"
мысли среднего человека. И самый эффективный способ воздействия - неустанное
повторение одних  и тех  же  утверждений,  чтобы  к  ним  привыкли  и  стали
принимать  не разумом, а на веру.  "Массы  как таковые, -  пишет Грамши - не
могут усваивать  философию  иначе,  как  веру".  И  он обращал  внимание  на
церковь,   которая    поддерживает    религиозные    убеждения   посредством
непрестанного повторения молитв и обрядов.
     Сам  Грамши  прекрасно  отдавал себе  отчет, что за обыденное  сознание
должны бороться как силы,  защищающие  свою  гегемонию, так и  революционные
силы. И  те, и  другие имеют шанс  на успех, ибо культурное ядро и обыденное
сознание не только  консервативны,  но  и  изменчивы.  Та  часть  обыденного
сознания,  которую  Грамши  назвал  "здравый  смысл"  (стихийная   философия
трудящихся), открыта для восприятия коммунистических идей. Здесь -  источник
"освободительной  гегемонии".  Если  же  речь  идет о буржуазии, стремящейся
сохранить  или  установить свою  гегемонию,  то ей важно этот  здравый смысл
нейтрализовать или подавлять, внедряя в сознание фантастические мифы.
     Кто  же главное действующее лицо в установлении или подрыве  гегемонии?
Ответ Грамши однозначен: интеллигенция. И  здесь  он развивает целую главу о
сути  интеллигенции,  ее зарождении,  роли в обществе и отношении с властью.
Главная общественная функция  интеллигенции  - не профессиональная (инженер,
ученый,  священник  и т.д.).  Как  особая  социальная  группа, интеллигенция
зародилась  именно  в современном  обществе,  когда  возникла потребность  в
установлении гегемонии через идеологию.  Именно  создание  и распространение
идеологий, установление или подрыв гегемонии того или иного класса - главный
смысл существования интеллигенции.
     Самая  эффективная  гегемония  идущей к  власти буржуазии произошла  во
Франции, где быстро сложился тесный союз капитала и интеллигенции. Под  этим
союзом лежала  тесная связь -  и  буржуазии,  и интеллигенции -  с  немецкой
Реформацией,  породившей  мощные философские  течения  (как говорится, "Кант
обезглавил Бога, а  Робеспьер  короля").  Вообще,  соединение протестантской
Реформации  с политической  моделью  Французской  революции  Грамши  считает
теоретическим максимумом в эффективности установления гегемонии.
     Продавая  свой  труд,  интеллигенция  тянется  туда, где деньги. Грамши
пишет:   "Интеллигенты   служат    "приказчиками"   господствующей   группы,
используемыми  для  осуществления  функций,  подчиненных  задачам социальной
гегемонии  и  политического  управления". Правда, всегда в обществе остается
часть  интеллигенции,   которую   Грамши   называет  "традиционной"   -   та
интеллигенция, которая служила  группе, утратившей гегемонию, но  не сменила
знамя.  Обычно  новая  получившая  гегемонию группа старается  ее приручить.
Кроме того, общественные движения, созревающие для борьбы за свою гегемонию,
порождают собственную интеллигенцию, которая и становится главным агентом по
воздействию на культурное ядро и завоеванию гегемонии.
     Это -  очень  короткое и  упрощенное изложение некоторых пунктов учения
Грамши.  Думаю,  уже  из  этого  изложения  видно, насколько  плодотворной и
обширной является эта концепция. Грамши был одним из тех, кто заложил основы
нового  обществоведения,  преодолевшего  истмат  (в  его и  марксистской,  и
либеральной  версии).  Недаром его  имя  называют  в  одном  ряду с  именами
М.Бахтина в культурологии, М.Фуко и других новаторов в философии.  Грамши  -
один из первых философов, которые почувствовали новую научную картину мира и
перенесли ее главный дух в науку об обществе.
     Приведу  несколько  примеров  тех  общественных   процессов,   нынешнее
изучение которых показало, что они протекали в соответствии с учением Грамши
о  гегемонии  (в  основном  они  взяты  из  американских   диссертаций).   О
перестройке поговорим позже.
     Пожалуй, самое крупное подтверждение верности теории Грамши -  успешная
стратегия  партии   Индийский  национальный  конгресс  по  ненасильственному
освобождению Индии  от  колониальной  зависимости. Множеством "малых  дел  и
слов"  партия  завоевала  прочную культурную  гегемонию в  массе  населения.
Колониальная  администрация  и проанглийская элита были  бессильны  что-либо
противопоставить  -  они  утратили  необходимый  минимум  согласия  масс  на
поддержание прежнего порядка.
     Другая  блестящая  и  сознательно  разработанная  "операция"  -  мирный
переход Испании после смерти Франко  от тоталитарного и закрытого общества к
либеральной  рыночной   экономике,  федеративному  устройству  и  демократии
западного типа. Кризис гегемонии франкистской элиты был разрешен посредством
серии пактов с претендующей на гегемонию левой оппозицией. В результате этих
пактов  и  компромиссов левые были "приняты  в  элиту", а франкисты  сменили
одиозную  окраску  и  фразеологию,  стали  "демократами".  Левые  же  смогли
"уговорить"  массы потерпеть,  отказаться  от  своих социальных требований -
правые этого бы не смогли.
     Опираясь   на  теорию   Грамши,  культурологи   объясняют   роль   вещи
("ширпотреба")  в  установлении и поддержании гегемонии буржуазии в западном
обществе. Вещи (материальная культура) создают окружающую среду,  в  которой
живет средний человек. Они несут "сообщения", оказывающие мощное воздействие
на обыденное сознание. Если же вещи проектируются  с учетом этой  их функции
как  "знаков"  ("информационных  систем  из символов"), то  в силу  огромных
масштабов  и  разнообразия  их  потока  они  могут  стать  решающей  силой в
формировании обыденного сознания. Именно  дизайн ширпотреба (особое место  в
нем занимает автомобиль) стал  в США главным механизмом внедрения в сознание
культурных ценностей (создания и сохранения "культурного ядра"). Специалисты
особо  отмечают способность этого механизма  к эффективной "стандартизации и
сегментации" общества.
     Стандартизация и сегментация -  важное условие  гегемонии в гражданском
обществе, где требуется сохранять "атомизацию", индивидуализацию людей. Но в
то  же  время  надо   соединять   "сегменты"  связями,   не  приводящими   к
органическому   единству   -   безопасными  для   гегемонии.   Как  показали
исследования по методологии Грамши,  эффективным средством для этого стал  в
США спорт. Он порождал такие символы и образы, которые связывали мягкими, ни
к какому  социальному единству  не ведущими связями  самые  разные  сегменты
общества  - от негритянского  дна до буржуазной элиты. Спорт создавал особый
срез общей массовой культуры и обыденного сознания.
     Очень  интересны  исследования отдельных более  частных случаев,  когда
противостоящие  силы сознательно  планировали  свою  кампанию  как борьбу за
гегемонию  в  общественном  сознании  по   конкретному  вопросу.  Так  было,
например,  в  кампании  Тэтчер  по  приватизации в  1984-1985 гг. Английские
профсоюзы,  противодействующие   приватизации,  пытались  склонить  на  свою
сторону общественное  мнение,  но  проиграли соревнование  за  гегемонию.  В
общем, англичане дали согласие на приватизацию, и отшатнулись от тэтчеризма,
только когда испытали ее последствия на своей шкуре.
     Методология  Грамши  хорошо  вскрывает суть деятельности  созданной  по
инициативе   Н.Рокфеллера   "Трехсторонней    комиссии"   под   руководством
З.Бжезинского. Это  -  одна  из  самых закрытых  и  влиятельных  организаций
теневого  "мирового правительства". В нее входит около трех сотен членов  из
США,  Европы  и  Японии.  Цель  -  стабилизировать  новый  мировой  порядок,
добившись беспрепятственного  доступа  транснациональных  корпораций во  все
страны мира, особенно в финансовую сферу и энергетику. Признано, однако, что
в  действительности   Трехсторонняя  комиссия  способствовала  возникновению
нынешнего глобального финансового кризиса  и  в целом дестабилизации мира по
сравнению  с 70-ми  годами.  Но  для нас важен  другой  вывод:  эта  теневая
организация смогла мобилизовать во всех главных странах влиятельные силы для
воздействия  на общественное  мнение так, чтобы  "неприятные" последствия ее
деятельности вообще  исчезли из публичных дебатов. Эти силы (ученые, пресса,
"духовные  лидеры")  смогли  в мировом  масштабе так повлиять  на  обыденное
сознание,  что  люди  как бы перестали  видеть  очевидное.  У них  отключили
"здравый смысл".
     Наконец,  совершенно  в   логике   учения   Грамши   велся  либеральной
интеллигенцией  подрыв гегемонии социалистических сил  в  странах  Восточной
Европы.  В  США сделаны диссертации о роли  театра в  разрушении культурного
ядра этих стран - захватывающее чтение (сам Грамши в своей  теории гегемонии
также  уделял  большое  место  театру,  особенно  театру  Луиджи Пиранделло,
который немало способствовал приходу  к  власти  фашистов  в  Италии).  Так,
например,  рассмотрена  работа  известного в  ГДР  театра  Хайнера  Мюллера,
который в своих  пьесах ставил целью "подрыв  истории снизу". Это - типичный
пример явления,  названного "анти-институциональный театр",  то  есть театр,
подгрызающий   общественные   институты.   Согласно   выводам  исследования,
постановщики  сознательно "искали трещины в  монолите гегемонии и стремились
расширить эти трещины -  в  перспективе  вплоть до  конца  истории".  Концом
истории  издавна  было  названо  желаемое  крушение  противостоящего  Западу
"советского блока".
     Я  думаю,  сегодня можно говорить о трагедии Грамши. Почти  все  из его
гениальных мыслей и предупреждений, с которыми он обращался к товарищам ради
того,  чтобы  научиться  мобилизовать  здравый смысл  людей,  поднять  массы
трудящихся до уровня интеллигенции, мобилизовать их способности к завоеванию
"освободительной   гегемонии"  -  почти  все  было  изучено  и  использовано
противником в  совершенно противоположных  целях.  Для  подавления  здравого
смысла,  для принижения человека, для эффективной манипуляции его сознанием,
для усиления гегемонии господствующего меньшинства. Вершиной этой "работы по
Грамши" была, конечно, перестройка в СССР.



     Учение Грамши  рассматривает  человека  общественного,  а  не отдельную
личность и не малые  группы. Действующим лицом здесь являются массы, классы,
социальные  слои, сферы деятельности, государство. С другой стороны подходит
к вопросу  манипуляции  сознанием та  доктрина,  что сложилась постепенно  в
рамках  наук  о  психологии и  психике  (психология  личности  и  социальная
психология, психоанализ). Важной основой послужило и учение о высшей нервной
деятельности  (особенно теория условных рефлексов) физиолога  И.П.Павлова. В
этой   обширной   области   знания   при   выработке   собственно   доктрины
программирования поведения человека на первое место к 50-м годам нашего века
вышел психоанализ - не столько научная теория,  сколько учение (выходящее за
рамки  строгой  науки),  созданное  Зигмундом   Фрейдом  и  развиваемое  его
последователями.
     Уже  с конца прошлого века ряд европейских  ученых  (особенно  Ле  Бон)
акцентировали внимание  на значении внушения в общественных  процессах.  Они
выдвинули даже гипотезу о наличии у  человека "инстинкта подчинения". В 1903
г. русский  психофизиолог В.М.Бехтерев  издал книгу "Внушение и  его  роль в
общественной  жизни".  Он  описал  явление  массового внушения под  влиянием
"психического заражения",  то есть при передаче информации с помощью  разных
знаковых систем.
     У Бехтерева внушение  уже прямо связывается  с  манипуляцией сознанием,
поскольку представляет  собой "вторжение  [в сознание]  посторонней идеи без
прямого  и  непосредственного  участия в  этом  акте "Я"  субъекта". В  этом
принципиальное  отличие  внушения  от  убеждения. Производится  ли  внушение
словами  или  другими  знаками,  "везде  оно  влияет  не  путем  логического
убеждения,   а  непосредственно  воздействует   на   психическую  сферу  без
соответствующей переработки, благодаря чему происходит настоящее  прививание
идеи, чувства, эмоции или того или иного психофизического состояния".
     Убеждение предполагает активное участие субъекта, ибо ему  предлагается
ряд  доводов,  которые он осмысливает и принимает  или  отвергает.  Бехтерев
подчеркивал,   что  внушение,   напротив,  "обходит"  разум   субъекта.  Оно
эффективно,  когда удается приглушить активность сознания, усыпить часового:
"Внушение,   в  отличие  от  убеждения,  -  писал  Бехтерев  -  проникает  в
психическую  сферу помимо  личного сознания,  входя  без  особой переработки
непосредственно  в  сферу  общего  сознания и  укрепляясь  здесь, как всякий
предмет пассивного восприятия".
     В   30-40-е   годы   возобладала   иная    точка   зрения,   отрицающая
иррациональный, происходящий помимо разума, процесс внушения. Наоборот, была
принята  теория рациональности внушения. Согласно  этой теории, при внушении
человек не меняет свои убеждения и оценки, а меняет объект оценки. То  есть,
с помощью внушения в сознании производят подмену объекта суждения,  так  что
человек мысленно восклицает: "Ах, вот оно что! Вот кто виноват!" и т.п.
     Эта подмена производится  путем  умелого  создания такого контекста,  в
котором мысли человека идут  в нужном для манипулятора  направлении. На этой
теории была основана так называемая "комментированная пресса" -  сообщение о
факте  сопровождается   интерпретацией   комментатора,   который  предлагает
читателю или слушателю несколько разумных вариантов объяснения. В рамки этих
вариантов  загоняется  мысль  -  но  все  же  мысль  человека.  От  ловкости
комментатора  зависит  сделать  необходимый  манипулятору  вариант  наиболее
правдоподобным.
     Однако возможности такого  "рационального  внушения" оказались довольно
скромными. И в 50-е  годы стержнем всей доктрины стал  психоанализ  и прежде
всего, учение о подсознании. Фрейд оформил мысль, которая витала  в воздухе:
в  подсознании  таится страшная  сила.  Николай  Заболоцкий  в  поэме "Битва
слонов" (Битва слов! Значений бой!) писал:
     "Европа сознания
     в пожаре восстания.
     Невзирая на пушки врагов,
     стреляющие разбитыми буквами,
     боевые Слоны Подсознания
     вылезают и топчутся...
     Слоны Подсознания!
     Боевые животные преисподней!
     Они стоят, приветствуя веселым воем
     все, все, что добыто разбоем."
     Затронутый  советским   оптимизмом,  Заболоцкий  кончает  поэму  сценой
примирения (и  Слон, рассудком  приручаем, ест пироги  и  запивает чаем). На
деле все не так просто.
     Считается, что утверждению психоанализа как основы доктрины манипуляции
сознанием способствовали  успехи ее применения  в области  рекламы.  Но,  по
существу, на практике  идеями психоанализа (не ссылаясь, конечно, на Фрейда)
пользовались в своей очень эффективной пропаганде фашисты. Они обращались не
к рассудку, а к инстинктам. Чтобы их мобилизовать, они с помощью целого ряда
ритуалов превращали аудиторию, представляющую разные слои общества,  в толпу
- особую  временно  возникающую общность людей, охваченную  общим влечением.
Один из немногих близких к Гитлеру интеллектуалов, архитектор А.Шпеер, пишет
в своих воспоминаниях:  "И Гитлер,  и Геббельс знали, как разжигать массовые
инстинкты  на  митингах,  как  играть  на  страстях,  прячущихся за  фасадом
расхожей респектабельности. Опытные  демагоги, они умело сплавляли заводских
рабочих, мелких  буржуа  и  студентов в  однородную толпу, формируя по своей
прихоти ее суждения".
     Фашисты  исходили  из  фрейдистского сексуального образа: вождь-мужчина
должен  соблазнить женщину-массу, которой  импонирует  грубая и нежная сила.
Это  -   идея-фикс  фашизма,  она  обыгрывается  непрерывно.   Вся  механика
пропаганды  представляется  как  соблазнение  и  доведение  до   исступления
("фанатизация")  женщины. Здесь - опора  на первый главный в  учении  Фрейда
сексуальный инстинкт, Эрос (в психоанализе слово инстинкт имеет иное, нежели
в  физиологии, смысл; это  не безусловный рефлекс, а  влечение). Кстати, сам
Фрейд был,  видимо, восхищен новаторством фашистской пропаганды и в  1933 г.
подарил Муссолини свою книгу, назвав его в посвящении "Героем Культуры".
     Второй блок  приемов,  с помощью которых фашисты фанатизировали  массы,
обращаясь к подсознанию, опирается на другой главный  в психоанализе  Фрейда
инстинкт - инстинкт смерти, Танатос. Культ смерти  пронизывает  всю риторику
пропаганды фашистов. "Мы - женихи Смерти", - писали фашисты-поэты. Режиссеры
массовых митингов-спектаклей возродили древние культовые  ритуалы, связанные
со смертью и погребением.  Цель была  разжечь,  особенно  в  молодежи, самые
архаические взгляды на смерть, предложив, как способ ее "преодоления", самим
стать  служителями  Смерти   (так  удалось  создать  особый,  небывалый  тип
нечеловечески храброй армии - СС).
     В  США  основные понятия психоанализа  начал  приспосабливать для целей
рекламы ученик Фрейда Эрнст Дихтер, психолог из  Вены, который эмигрировал в
США  в 1938  г.  Начал  он с  рекламы мыла,  потом автомобилей, а  на  волне
повального увлечения американцев психоанализом сделал немыслимую карьеру. Он
создал    "Американский   институт   по   изучению   мотивации   поведения".
Принципиально отвергая теорию рационального внушения, он утверждал даже, что
главная ценность товара для покупателя  заключается не в  его функциональном
назначении,  а в удовлетворении запрятанных глубоко в подсознании желаний, о
которых сам покупатель может даже не подозревать. В большинстве  случаев это
темные  инстинкты  и  тайные  желания,  "вытесненные"  в подсознание  именно
потому, что они неприемлемы для сознания.
     По мнению Дихтера, рекламные агентства в США  стали  "самыми передовыми
лабораториями психологов". Они "манипулируют мотивацией и желаниями человека
и  создают  потребность  в товарах,  с  которыми  люди  еще  незнакомы  или,
возможно, даже не пожелали бы их купить".
     Успех института Дихтера в манипуляции  поведением покупателей (а доходы
института  уже в середине 50-х годов составляли баснословные по тем временам
суммы) привлек политиков. Так из рекламы товаров психоанализ был перенесен в
манипуляцию сознанием в политической сфере. В  принципе, задачи были  схожи.
Как пишет журнал  "Тайм", "политическая реклама приближается к коммерческой,
просто-напросто заменяя товар кандидатом". В 1960 г. Дихтер был советником в
избирательной  кампании Кеннеди.  После  выборов  стало возможным  проверить
эффективность  его  рекомендаций на огромном статистическом  материале.  Его
стали  привлекать как консультанта в избирательных кампаниях в международном
масштабе.
     В  1957  г.  принципы  использования  психоанализа  в  рекламе  обобщил
известный американский  социолог  Вэнс Пэккард в своем  бестселлере  "Тайные
искусители". Эта книга до сих  пор считается классическим трудом в рекламном
деле.  В  дальнейшем  психоанализ  стал  дополняться  методами герменевтики,
семиотики (науки  о символах), этнографии и культурологии - оставаясь  ядром
междисциплинарного подхода.
     Вслед   за   институтом  Дихтера  в  США  возникли   другие   известные
исследовательские   центры,   где    изучались   возможности   использования
психоанализа для манипуляции сознанием  - уже по более частным направлениям.
Известный  психолог Луи  Ческин,  который также  одним  из  первых  применил
психоанализ  в рекламе,  директор "Американского  института  по исследованию
цвета", вел обширные работы по воздействию на подсознание с помощью окраски.
На  этих работах строилась  реклама  таких фирм,  как  "Проктер  энд  Гэмбл"
(парфюмерия), "Филип Моррис" (сигареты), "Дженерал Фудс" (пищевые продукты).
Все это товары массового спроса, и полученный при  их продаже статистический
материал был огромен, так что Луи Ческин имел хороший  объект исследования и
получил  впечатляющие результаты.  По ним  можно было определить,  например,
какие эмоции возбуждает в подсознании цветовая  гамма избирательного плаката
в приличных  кварталах и  в  трущобах, у людей разного  возраста,  с разными
доходами и уровнем образования, разной национальности и т.д.
     В области радиовещания велись большие исследования того, как  влияет на
подсознание  пол диктора,  тональность  и тембр  голоса, темп речи. Все  эти
параметры стали подбирать в  зависимости от того, какие струны в подсознании
требовалось  затронуть  при том или  ином  сообщении. Во время избирательной
кампании  Кеннеди психоаналитики предсказывали, что  в радиодебатах он будет
проигрывать Никсону  в определенных штатах из-за слишком  высокого  голоса и
"гарвардского  акцента"  -  там  низкий и  грубоватый  голос  Никсона  будет
восприниматься как более искренний. Кеннеди советовали при любой возможности
избегать  радио  и использовать  телевидение  -  при  зрительном  восприятии
проигрывал  образ  Никсона.  После  выборов  анализ   голосования  в  разных
аудиториях подтвердил расчеты аналитиков.
     Важное направление в использовании психоанализа открыл Джеймс Вайкери -
он  изучал подсознательный фактор в семантике, то есть  воздействие слова на
подсознание.  Очевидно, что  именно в сфере  языка лежат главные возможности
манипуляции  сознанием.  Известно,  например,  что  на   подсознание  сильно
действует слово жизнь и производные от него, в том числе приставка био-. Она
к  тому же  имеет  добавочную  силу  оттого, что ассоциируется  с  наукой  и
пользуется ее  авторитетом. Поэтому в рекламе эти  знаки используются  очень
широко. Стоит  бросить  взгляд на московскую  газету,  и  сразу  бросается в
глаза: "Магазин здоровья - БиоНормалайзер", "Лавка Жизни... Молодая грудь...
Биомаска для груди за  100  руб."  и т.д. Отработанные на массовом объекте в
области  рекламы  в  торговле,  найденные  методы  и приемы  семантики  были
перенесены затем в идеологическую и политическую сферы.
     Пожалуй,   самую   широкую  известность   принесло   Вайкери   не   это
фундаментальное   направление,   а   потрясающее   открытие,  названное   им
"сублиминальной"  (т.е. подсознательной) рекламой  или сублиминальным  кино.
Известно, что  процессы  восприятия  нелинейны, они имеют  четко  выраженные
пороги. В  сознание человека  поступают  только те сигналы, которые по своей
силе  и продолжительности  превышают  некоторый  порог, а  остальные,  более
слабые и краткосрочные сигналы (шумы) отсеиваются. Но что с ними происходит?
     Вайкери договорился с владельцем кинотеатра в Нью-Джерси и провел такие
опыты. Он  поставил второй кинопроектор, который в промежутках между кадрами
кинофильма на короткое  мгновение (0,003 секунды) проецировал на экран слова
"Кока-кола"  и "Ешьте  поп-корн" (воздушная кукуруза). Эти сигналы были ниже
порога  восприятия, так как сознание  фиксирует зрительные  образы,  которые
задерживаются  не  менее  0,05-0,06   секунды.  Сигналы,  посылаемые  вторым
проектором, сознание зафиксировать не могло. Даже те, кто был  предупрежден,
не смогли заметить этих кадров. Но  глаз-то их видел, и Вайкери предположил,
что сигналы отпечатываются где-то в подсознании.
     Эти опыты продолжались несколько месяцев и давали устойчивый результат:
на тех сеансах, на которых включался второй кинопроектор с рекламой, продажа
кока-колы  в буфете  выросла  на  16,  а продажа  воздушной кукурузы  на  50
процентов.    Для   рекламы    подобных   продуктов    эффективность    была
беспрецедентной. Но главное заключалось в  сразу  же  понятой  специалистами
новой огромной  возможности  манипулировать поведением  человека  вообще.  С
помощью самых разных  сигналов, посылаемых ему с интенсивностью выше "порога
регистрации"  (глазом,   ухом,  обонянием),  но   ниже  "порога  восприятия"
(сознанием).  Это  получило название воздействия  на подсознание  на  уровне
подвосприятия (subрerceрtion).  Вскоре  после опытов Вайкери  исследования в
этом направлении почти исчезли из открытой печати.
     Использование сублиминального  воздействия запрещено в  рекламе. Однако
наличие  в  видеороликах  "25-го  кадра"  обнаруживается  только  с  помощью
аппаратуры. Примечательно, что в России ни разу не было сделано официального
заявления, что  на  телевидении существует обязательный контроль  рекламы (и
вообще передач) на  отсутствие в них знаков  подпорогового  действия.  Более
того, в  Москве  широко  рекламируются видеокурсы  иностранных языков  фирмы
"Intellect", которые, как сказано, "делают возможным запоминание за 60 часов
занятий от  2000  слов, которые остаются в памяти на  долгие годы, даже если
язык   не   используется".  Основаны  эти  курсы  якобы  на   сублиминальном
воздействии.  В  рекламе  так  и  сказано:  "25-й  кадр  из-за  сверхвысокой
эффективности был  запрещен в рекламе. Но  не в образовании. Начиная с  50-х
годов  методика  интенсивного  обучения использовалась  спецслужбами  разных
стран для  подготовки  агентов и дипломатов!".  И вот теперь - доступна  для
всех простых россиян.  За небольшую плату  в память будут  вбиты  2000 слов,
которые  застрянут там навсегда  "даже  если  язык  не используется".  Иными
словами, реклама прямо  обещает:  человек будет искалечен, ибо память  может
работать,  только  непрерывно очищаясь от того,  что  не  используется.  Без
забывания нет активной памяти. Но это лирика...
     Из психоанализа в  доктрину манипуляции сознанием перешло важнейшее для
этого  дела  понятие   "психологическая   защита".   Вначале  этим  понятием
обозначалось явление личностное, внутрипсихическое, потом  рамки расширились
и  стали говорить о "психологической защите" в  межличностных отношениях,  а
затем  и  межгрупповых.  Сейчас,  например,  в  прикладной  психологии  есть
направление,   занятое   постановкой   психологической   защиты   делегаций,
отправляющихся на переговоры.
     Поставил  проблему   защитных  механизмов  психики,  противодействующих
внедрению   извне,   сам  З.Фрейд   (в  связи  с   сопротивлением   пациента
терапевтическому    воздействию   психоаналитика).   Последователи    Фрейда
разработали  разделы проблемы - выявили  те "границы", те структуры психики,
которые  находятся  под защитой (например,  образ Я,  самооценка),  основные
классы  угроз и ущерба, признаки  "запуска"  механизма защиты (возникновение
тревоги) и главные средства этого механизма.
     Понятно, что  успех манипуляции сознанием наполовину зависит  от умения
нейтрализовать, отключить  средства психологической защиты каждой личности и
общественных групп. Поэтому весь накопленный в психоанализе интеллектуальный
багаж   был  воспринят   теми,  кто  посвятил   себя  разработке  технологии
манипуляции.   Главное,  пожалуй,  было   взято   уже  не  из  классического
психоанализа личности, а из учения о коллективном  бессознательном.  К нашей
проблеме прямо  относится развитая Карлом Густавом Юнгом в  книге "Архетип и
символ" идея о защитной роли символов.
     Родившись   как  тип  власти  вместе  с  капитализмом   и   идеологией,
манипуляция сознанием как раз и стала возможной благодаря тому, что был снят
тот защитный пояс символов, который придавал прочность сознанию христианской
Европы  Средневековья.  Протестантизм, дав этическую основу для капитализма,
одновременно   разрушил   священные   образы.   Карл   Густав   Юнг   пишет:
"Бессознательные  формы  всегда получали выражение в  защитных и целительных
образах и  тем самым выносились  в  лежащее за  пределами  души  космическое
пространство. Предпринятый Реформацией штурм образов  буквально пробил брешь
в  защитной стене  священных  символов...  История  развития  протестантизма
является  хроникой  штурма  образов.  Одна  стена  падала  за  другой.  Да и
разрушать было  не слишком  трудно после  того,  как был  подорван авторитет
церкви.  Большие и  малые,  всеобщие и единичные, образы разбивались один за
другим,  пока  наконец не  пришла царствующая ныне  ужасающая  символическая
нищета...  Протестантское  человечество вытолкнуто за пределы  охранительных
стен  и  оказалось  в положении,  которое  ужаснуло  бы  любого  естественно
живущего человека, но просвещенное сознание не желает ничего  об этом знать,
и в результате повсюду ищет то, что утратило в Европе".
     Можно считать, что Реформация (эта "великая Перестройка Европы") задала
всем будущим  манипуляторам главный принцип: перед  овладением  умами  людей
необходима подготовка -  разрушение  священных  образов ("штурм  символов").
Ниже мы рассмотрим на ряде примеров,  как проводилась эта подготовка в  годы
нашей перестройки (которую А.Н.Яковлев уподобил уже Реформации).
     Сегодня проблема психологической защиты (и ее нейтрализации) продолжает
развиваться  и  в  струе внутриличностного психоанализа.  Важной  концепцией
стало представление психики человека как арены борьбы множества составляющих
его "субличностей" - частичных Я. В этой борьбе верх может брать то одна, то
другая  ипостась  человека,  то  одна,   то  другая  сторона  его  Я.   Этот
"победитель"  и  программирует  поведение.  С  этой  точки   зрения,  задача
манипулятора  -  правильно  определить,  на  какое суб-Я ему выгоднее  всего
ставить  и   как   помочь  этому  частичному  Я  одолеть  в  человеке  своих
противников.
     Толчок  разработке  этой  концепции,  видимо,  дала  психоаналитическая
интерпретация  романа  Достоевского  "Братья   Карамазовы".   Согласно  этой
трактовке,    совокупность   всех   членов    семьи   Карамазовых,   включая
"незаконнорожденного" Смердякова, вместе и составляет человеческую личность.
В ней происходит непрерывная борьба рассудочного Ивана со  страстным Митей и
чистым душой Алешей, с похотливым стариком Карамазовым и подлым Смердяковым.
И в кульминационный момент верх берет Смердяков при тайном союзе с разумом и
моралью  Ивана. Сейчас  говорится,  впрочем, что  Достоевский  так изобразил
именно русского человека, но это уже конъюнктура, проблема глубже.
     Пожалуй, можно считать бедствием  рода человеческого тот тяжелый вывод,
к   которому  пришли  прагматики  от  психоанализа,   подрядившиеся  сначала
манипулировать сознанием в коммерческой рекламе, а потом и в политике: проще
всего манипулятору войти в союз с  низкими и  темными суб-Я  человека. Легче
возбудить и  превратить  в мощный  импульс порочные,  подавляемые  влечения,
усилить и "подкупить"  их, побудить сделать противное всей  личности в целом
дело. Пусть  эта победа союза  манипулятора с  низменной ипостасью  человека
временна и даже краткосрочна. Для целей манипуляции этого обычно достаточно,
ему важно добиться нужного поступка  - пусть потом  разум и совесть человека
раскаиваются.  Как  любят  говорить, прыгая от  радости,  все  манипуляторы,
"поезд уже ушел". Склонность именно низких черт характера к заключению союза
с   "внешним  врагом"   -  манипулятором  -  есть  общий   вывод   множества
исследований.  А бедствием человечества это стало потому, что именно на этой
основе возникла огромная индустрия активизации низменных  влечений человека,
которая непрерывно отравляет всю массовую культуру и сферу общения.
     Социальная психология имеет в качестве объекта не отдельную личность, а
группы  людей. С точки  зрения возможности манипулировать поведением групп и
даже масс,  большое  значение для  возникновения целого большого направления
социальной психологии  имели  вышедшие  в  189*  г.  книги Гюстава  Ле  Бона
"Психология  масс"  и "Душа толпы". Идеи, высказанные  Ле Боном, дополняли и
развивали  многие  психологии  и  философы  (например,  и  З.Фрейд  в  книге
"Массовая  психология  и  анализ человеческого Я"). На прошедшей в  середине
1990-х годов  в США дискуссии о  месте социальной  психологии ее  прикладная
роль   была   определена   инициатором   дискуссии   четко   -   "разработка
систематизированных техник формирования  образа мыслей  и поведения людей  в
отношении друг друга, то есть разработка поведенческих технологий". При этом
из литературы по  социальной психологии видно,  что "коррективы в поведение"
эти  технологии  предполагают  вносить  без  ведома  субъектов  человеческих
отношений.  Иными словами, речь идет именно о манипуляции, а не обучении или
свободном  выборе.  Эта  установка  выражена  и  в  президентском  обращении
Г.Оллпорта,  избранного в  1947  г. президентом созданного  тогда  Отделения
социальной  психологии Американской  психологической  ассоциации  -  никаких
сомнений в праве  психологов корректировать поведение людей  без их ведома и
согласия. Начиная с 60-х годов социальная психология перешла к массированным
экспериментальным   исследованиям,   на  базе   которых   и   вырабатывались
"поведенческие  технологии".  Конечно,  социальная  психология  к  выработке
методик манипуляции не сводится, но для нас здесь важна именно эта сторона.
     В рамках психологической  доктрины развивается  с начала века и другое,
параллельное  психоанализу  течение  -  бихевиоризм  (от  слова  behavior  -
поведение). Его основатель  Д.Уотсон еще в  1914  г. заявил, что  "предметом
психологии  является человеческое  поведение". Позже он  даже утверждал, что
любого младенца  можно  превратить  в судью или преступника. Иными  словами,
технологии   манипуляции  и   программирования  всесильны.  В   отличие   от
психоанализа,  бихевиористы   отвлекаются  от  всех   субъективных  факторов
(мышление, эмоции, влечения  и т.д.) и рассматривают поведение исключительно
как  функцию внешних  стимулов. Это -  крайне механистическое  представление
человека,  который  рассматривается как машина, управляемая извне с присущим
машине  детерминизмом  (точной  предопределенностью  реакции  в   ответ   на
управляющее воздействие).
     В 70-е годы бихевиоризм поднялся от простых механистических аналогий  к
понятиям  кибернетической   машины  (необихевиоризм,   связанный  с   именем
Фредерика  Скиннера  из  Гарвардского  университета).  Автоматизировав  свои
лабораторные устройства,  Скиннер  провел огромное  число  экспериментов  на
животных,  а потом  и  на человеке.  В  своей  популярной  книге  "Поведение
животных" виднейший специалист в этой  области Н.Тинберген уклончиво говорит
о трудах основателя необихевиоризма: "В этих книгах,  вызвавших бурю споров,
Скиннер излагает  свое убеждение, что  человечество может и должно обучиться
"приемлемым" формам поведения".
     Гораздо  определеннее   выражается  современный   авторитет  в  области
психоанализа  Э.Фромм:  "Психология  Скиннера  -  это  наука манипулирования
поведением;  ее  цель  -  обнаружение  механизмов "стимулирования",  которые
помогают обеспечивать необходимое "заказчику" поведение".
     По  мнению  Фромма,  в  США  "невероятную популярность  Скиннера  можно
объяснить   тем,  что   ему   удалось   соединить   элементы   традиционного
либерально-оптимистического  мышления с духовной и  социальной реальностью".
Иными словами, он вновь дал среднему  классу США надежду на то,  что держать
человека под контролем можно, причем даже без ядерного оружия.
     Фромм пишет:  "В  кибернетическую эру  личность  все  больше  и  больше
подвержена манипуляции. Работа, потребление, досуг человека манипулируются с
помощью рекламы  и идеологий - Скиннер называет это "положительные стимулы".
Человек утрачивает  свою активную, ответственную роль в социальном процессе;
становится  полностью  "отрегулированным"  и  обучается  тому,   что   любое
поведение,  действие,  мысль  или  чувство, которое не укладывается в  общий
план, создает ему большие неудобства; фактически  он  уже  есть  тот, кем он
должен быть.  Если  он  пытается быть  самим собой, то ставит под угрозу:  в
полицейских  государствах -  свою  свободу и  даже  жизнь; в демократических
обществах - возможность продвижения или рискует потерять  работу, и, пожалуй
самое  главное, рискует почувствовать себя в изоляции, лишенным коммуникации
с другими".
     Заметим, что виднейший антрополог и исследователь поведения К.Лоренц, с
которым  во многих пунктах расходится Фромм, также категорически не приемлет
бихевиоризма  и объясняет  популярность  в  США этого учения  склонностью  к
"техноморфному  мышлению,  усвоенному   вследствие  достижений  в  овладении
неорганическим  миром, который не требует  принимать во внимание ни  сложные
структуры,  ни  качества  систем...  Бихевиоризм  доводит   его  до  крайних
следствий. Другим мотивом является жажда власти, уверенность,  что человеком
можно манипулировать посредством дрессировки".
     К.Лоренц  видит  в  бихевиоризме реальную опасность  для  человечества:
постоянное  "воспитание"  человека  с помощью  методов  бихевиоризма  грозит
превратиться  в  мощный  фактор  искусственного  отбора, при  котором  будут
вытеснены, а потом и исчезнут именно те люди, в которых ярко выражены  самые
прекрасные высокие качества.
     Но  это,  впрочем,  нравственная оценка, а  нам сейчас важен  сам факт:
бихевиоризм  стал важной  составной частью доктрины  манипуляции  сознанием,
разрабатываемой в области психологических наук.



     Третья   доктрина   питается    знаниями,    полученными   в    большой
междисциплинарной  области,  которую   можно  обозначить  как  социодинамика
культуры.  Это  знания  о  том,  как вырабатываются, хранятся, передаются  и
воспринимаются   продукты   культуры   -   идеи,   фактическая   информация,
художественные   образы,  музыкальные  произведения  и  пр.   Это  и  теории
образования,  и  исследования  в  области  языка,  и  информационные  науки.
Конечно,  в  какой-то   степени  социодинамика   культуры   перекрывается  с
психологией и  тесно  связана  с  учением  о гегемонии, о котором говорилось
выше. Но главное, что это - представление  всего движения элементов культуры
как  большой системы, которой можно управлять. А значит, регулировать потоки
так,  чтобы  побуждать  "потребителей  культуры"   к  тому  или  иному  типу
поведения.
     Хотя  социодинамика  культуры  занимается   в  основном  количественным
анализом  структурных  закономерностей   движения  "продуктов  культуры"   в
обществе,  отвлекаясь  и  от содержания отдельного  сообщения, и от  проблем
отдельной личности, многие формальные выводы исследований имеют практическое
значение  для воздействия  на  человека. Любая попытка манипуляции сознанием
требует, как говорят,  "подстройки" к аудитории. Для  этого нужно определить
ее культурный профиль, язык,  тип мышления,  характер восприятия  сообщений.
Такие  данные  и  поставляет  социодинамика культуры.  Технологически  более
совершенные программы  манипуляции предполагают не просто "подстройку", но и
специальные усилия  по формированию культурной среды,  подготовки адресата к
восприятию  манипулирующих  сообщений,  "изготовление" мнений  и желаний, на
которых можно играть. Это - предмет исследований той же дисциплины.
     Общепризнанно, что бурное развитие исследований в области социодинамики
культуры   резко   увеличили  мощность,  эффективность  воздействия  средств
массовой  информации. С  какой целью  и  кому во благо -  второй вопрос. Как
заметил А.Эйнштейн,  "совершенные средства при  неясных целях -  характерный
признак нашего времени" (или,  как более цинично выразился Пикассо, "сначала
я   нахожу,  потом  я  ищу").  Впрочем,  "неясность  целей"  часто   вызвана
сознательно поставленной дымовой завесой.
     Первый,   наиболее   фундаментальный   (для   нашей   проблемы)   вывод
социодинамики культуры состоит в том, что буржуазное общество, в отличие  от
сословных обществ,  породило совершенно новый тип культуры - мозаичный. Если
раньше,  в эпоху гуманитарной культуры, свод знаний и идей представлял собой
упорядоченное,   иерархически   построенное  целое,   обладающее  "скелетом"
основных   предметов,  главных  тем  и  "вечных  вопросов",  то   теперь,  в
современном обществе,  культура  рассыпалась  на  мозаику  случайных,  плохо
связанных  и  структурированных  понятий.  Живущее  в потоке такой  культуры
общество иногда называют "демократия шума".
     Гуманитарная  культура передавалась  из  поколения  в  поколения  через
механизмы, генетической матрицей которых был университет. Он давал целостное
представление об универсуме - Вселенной, независимо  от того, в каком объеме
и на каком  уровне  давались  эти знания (советский букварь  был построен по
типу университета - для малыша). Скелетом такой культуры были дисциплины (от
латинского слова, которое означает и ученье, и розги).
     Напротив,    мозаичная   культура   воспринимается    человеком   почти
непроизвольно, в виде кусочков, выхватываемых  из омывающего человека потока
сообщений. В своем кратком,  но очень  хорошем изложении сущности  мозаичной
культуры  известный  специалист по средствам  массовой информации А.Моль  (в
книге  "Социодинамика  культуры") объясняет,  что  в этой  культуре  "знания
складываются из разрозненных обрывков, связанных простыми,  чисто случайными
отношениями близости по  времени усвоения,  по созвучию или ассоциации идей.
Эти обрывки не образуют структуры, но они обладают силой  сцепления, которая
не  хуже  старых логических  связей  придает  "экрану  знаний"  определенную
плотность,  компактность,  не  меньшую,  чем   у   "тканеобразного"   экрана
гуманитарного образования".
     Мозаичная  культура и  сконструированная  для  ее воспроизводства новая
школа  ("фабрика  субъектов")  произвели нового человека - "человека  массы"
(его  крайнее  состояние  -  толпа).  О  нем  с  пессимизмом  писал  философ
Ортега-и-Гассет в известном эссе "Восстание масс". Для нас главное, что этот
"человек массы"  - идеальный объект  для  манипуляции сознанием.  Он  вполне
соответствует,  даже составляет единство с породившей его (и порожденной им)
культурой  и  ее  институтами. В мозаичной  культуре, пишет  А.Моль, "знания
формируются  в  основном  не  системой  образования,  а  средствами массовой
коммуникации".
     Запад  пережил  огромный   эксперимент  -  фашизм.  Оказалось,   что  в
атомизированном обществе овладение средствами массовой  информации позволяет
осуществить  полную, тотальную манипуляцию  сознанием  и вовлечь практически
все общество  в самый  абсурдный, самоубийственный проект. Соратник  Гитлера
А.Шпеер в своем последнем слове на Нюрнбергском процессе признал: "С помощью
таких  технических  средств, как  радио и  громкоговорители,  у восьмидесяти
миллионов людей было отнято самостоятельное мышление".
     Социодинамика культуры - слишком обширная область, и мы будет прибегать
к  ее понятиям при  разговоре о конкретных  приемах или эпизодах манипуляции
сознанием. Здесь отметим только, что  из выросшей на  этом  знании  доктрине
(так же, как и из учения о гегемонии) следует принципиальное положение: если
надо "промыть мозги" целому  обществу, совершить  над ним крупную  программу
манипуляции  и  отключить  здравый  смысл  нескольких  поколений,  требуется
разрушить систему "университетского", дисциплинарного образования и заменить
гуманитарную   культуру   культурой   мозаичной.   Для  этого  манипуляторам
необходимо  овладеть школой и  средствами массовой  коммуникации.  При  этих
условиях можно добиться большего или меньшего успеха, но если эти условия не
обеспечены, успеха достичь почти невозможно.







     Глава 5. Оснащение ума: знаковые системы


     Посмотрим, на какие психические и интеллектуальные структуры в сознании
и подсознании личности, а также на какие кирпичики культурного ядра общества
прежде   всего   направляют  манипуляторы   свой   удар,   чтобы   разрушить
психологические  защиты  и "подготовить"  человека  к манипуляции. Что  надо
сделать, чтобы отключить здравый смысл?
     Здесь  нам придется немного усложнить вопрос. Подготовка  к манипуляции
состоит не только в том, чтобы разрушить какие-то представления и идеи, но и
в том, чтобы создать,  построить новые  идеи,  желания, цели. Это временные,
"служебные"  постройки, главная их задача - вызвать сумбур в мыслях, сделать
их нелогичными  и  бессвязными, заставить человека  усомниться в  устойчивых
жизненных истинах. Это и делает человека беззащитным против манипуляции.
     Мы уже говорили, что человек живет в двух мирах - в мире природы и мире
культуры.  На  этот  двойственный  характер  нашей  окружающей  среды  можно
посмотреть  и  под другим углом зрения. Человек живет в двух  мирах  -  мире
вещей и мире знаков. Вещи, созданные как природой, так  и самим  человеком -
материальный субстрат нашего  мира.  Мир знаков, обладающий гораздо  большим
разнообразием, связан  с вещами,  но сложными, текучими и часто  неуловимыми
отношениями ("не  продается вдохновенье,  но можно рукопись  продать"). Даже
такой с детства привычный особый  вид знаков,  как деньги (возникший как раз
чтобы  соединять  мир вещей  и  мир знаков),  полон  тайн. С  самого  своего
возникновения  деньги  служат  предметом  споров  среди  философов,  поэтов,
королей  и  нищих.  Деньги   как   знак  полны  тайн  и  с  древности  стали
неисчерпаемым источником трюков  и манипуляций. В целом,  весь  мир знаков -
первая мишень для манипуляторов.



     В  том  искусственном  мире   культуры,   который   окружает  человека,
выделяется особый мир слов - логосфера. Он включает в себя язык как средство
общения  и все формы  "вербального мышления", в котором  мысли  облекаются в
слова.
     Язык как система понятий, слов  (имен), в  которых человек воспринимает
мир и общество, есть самое  главное средство подчинения. "Мы - рабы слов", -
сказал  Маркс,  а потом это  буквально  повторил Ницше.  Этот вывод  доказан
множеством  исследований,  как  теорема.  В  культурный  багаж  современного
человека  вошло  представление,  будто  подчинение  начинается  с  познания,
которое служит основой убеждения. Однако в  последние годы все больше ученых
склоняется к мнению, что проблема глубже, и первоначальной функцией слова на
заре человечества  было его суггесторное воздействие -  внушение, подчинение
не  через  рассудок, а  через  чувство. Это  - догадка Б.Ф.Поршнева, которая
находит все больше подтверждений.
     Известно, что даже современный, рассудочный человек ощущает потребность
во  внушении. В моменты житейских неурядиц мы ищем  совета  у людей, которые
вовсе не являются знатоками в возникшей  у нас проблеме. Нам нужны именно их
"бессмысленные" утешения и увещевания. Во всех этих "не горюй", "возьми себя
в руки", "все образуется" и  т.д.  нет никакой  полезной для нас информации,
никакого плана действий. Но эти  слова оказывают большое целительное (иногда
чрезмерное) действие. Именно  слова,  а  не  смысл.  По  силе  суггесторного
воздействия слово может быть  сравнимо с физиологическими  факторами (я  уже
упоминал о реакции моей сокурсницы, которой сказали, что она поела конины).
     Внушаемость  посредством слова - глубинное  свойство психики, возникшее
гораздо  раньше,  нежели способность к аналитическому  мышлению. Это видно в
ходе развития ребенка.  В раннем детстве  слова и запреты взрослых оказывают
большое   суггесторное  воздействие,   и   ребенку  не   требуется   никаких
обоснований. "Мама  не  велела"  - это главное. Когда  просвещенные родители
начинают  логически  доказывать  необходимость запрета, они только  приводят
ребенка в замешательство и подрывают силу своего слова. До того, как ребенок
начинает  понимать членораздельную речь, он способен  правильно воспринимать
"предшественники  слова" - издаваемые  с  разной интонацией  звуки,  мимику,
вообще "язык тела". Этологи - исследователи поведения животных - досконально
описали этот язык и силу его воздействия на поведение, например, стаи птиц.
     Возникновение человека связано с анатомическими изменениями - развитием
третичных полей  коры головного мозга.  Они  позволили  удерживать в  памяти
впечатления от окружающего мира  и проецировать их в будущее.  И первобытный
человек  стал жить как  бы  в  двух  реальностях  - внешней  ("реальной")  и
внутрипсихической  ("воображаемой").  Считается,  что это надолго  погрузило
человека в  тяжелое  невротическое  состояние. Справиться с ним  было  очень
трудно,  потому  что воображаемая  реальность была, по-видимому,  даже  ярче
внешней и  очень подвижной, вызывала сильный эмоциональный стресс ("парадокс
нейропсихической эволюции").
     Этот  стресс  затруднял  адаптацию  людей  к  окружающей  среде.  Лучше
приспосабливались и выживали те коллективы (стаи), в которых вожаки и другие
авторитетные члены сообщества  научились издавать особые  звуки-символы.  Их
особенность была в том,  что  они воздействовали  на  психическое  состояние
сородичей   стимулирующим  и  организующим   образом  и,  согласно  догадкам
психологов, снимали  у них тягостное невротическое состояние.  Так  возникло
слово,  сила которого  заключалась  не  в  информационном  содержании,  а  в
суггесторном  воздействии.  Люди  испытывали  потребность  в  таком слове  и
подчинялись  ему  беспрекословно.  Так возник  особый  класс слов-символов -
заклинания. Во многих  коллективах они  сохранили свою  силу до  наших  дней
почти в неизменном виде (слова лекарей-знахарей, шаманов).  Они действуют  и
во вполне просвещенных коллективах - но в косвенной форме  ("харизматический
лидер").
     Суггесторное воздействие слова нисколько не уменьшилось с  появлением и
развитием цивилизации. Гитлер писал в "Mein Kamрf": "Силой, которая  привела
в  движение  большие  исторические потоки  в  политической  или  религиозной
области,   было   с   незапамятных   времен   только  волшебное   могущество
произнесенного  слова.  Большая  масса людей  всегда подчиняется  могуществу
слова".
     Гитлер писал  как  практик-манипулятор, гипнотизер. Но  примерно  то же
самое подчеркивает современный философ С.Московичи в книге "Наука о массах":
"Что во  многих отношениях удивительно и малопонятно, это всемогущество слов
в психологии толп. Могущество, которое происходит не из того, что говорится,
а из их "магии", от человека, который их говорит, и атмосферы, в которой они
рождаются.  Обращаться с ними  следует  не как  с частицами речи,  а  как  с
зародышами  образов,  как  с  зернами  воспоминаний,  почти  как  с   живыми
существами".
     Второй слой воздействия - развитое сознание и процесс познания. На заре
науки Бэкон говорил: "Знание - власть" (это более  точный перевод привычного
нам "знание -  сила"). За жаждой знания скрывается жажда власти - этот вывод
Бэкона подтвержден философами последующих поколений, от Ницше до Хайдеггера.
И вот, одним из следствий научной  революции XVI-XVII веков было  немыслимое
раньше  явление:  сознательное  создание  новых  языков,  с их  морфологией,
грамматикой  и  синтаксисом.  Лавуазье, предлагая новый язык  химии, сказал:
"Аналитический  метод  -  это  язык;   язык   -  это  аналитический   метод;
аналитический  метод  и  язык   -   синонимы".  Анализ  значит  расчленение,
разделение  (в противоположность синтезу  - соединению);  подчинять - значит
разделять.
     Язык стал аналитическим,  в то время  как  раньше он соединял  -  слова
имели  многослойный,  множественный смысл. Они  действовали во многом  через
коннотацию - порождение словом образов и чувств через ассоциации. Отбор слов
в  естественном  языке  отражает  становление национального  характера,  тип
человеческих отношений и  отношения человека к миру. Русский говорит "у меня
есть  собака" и даже "у меня есть книга"  -  на европейские  языки буквально
перевести  это невозможно. В русской языке  категория собственности заменена
категорией совместного  бытия.  Принадлежность  собаки  хозяину мы  выражаем
глаголом быть.
     В  Новое  время,  в   новом  обществе  Запада  естественный  язык  стал
заменяться  искусственным,  специально   создаваемым.   Теперь  слова  стали
рациональными, они были очищены от множества уходящих в глубь веков смыслов.
Они потеряли святость и ценность (приобретя  взамен цену). Это был разрыв во
всей истории человечества. Ведь раньше  язык,  как выразился Хайдеггер, "был
самой  священной  из  всех ценностей".  Когда вместо силы главным  средством
власти  стала  манипуляция  сознанием,  власть  имущим  понадобилась  полная
свобода слова - превращение слова в безличный, неодухотворенный инструмент.
     Превращение  языка  в орудие  господства  положило  начало  и  процессу
разрушения языка  в  современном обществе. Послушаем Хайдеггера, подводящего
после войны определенный  итог своим мыслям (в "Письме о  гуманизме"): "Язык
есть дом  бытия.  В  жилище  языка обитает человек... Повсюду и стремительно
распространяющееся опустошение  языка не только подтачивает  эстетическую  и
нравственную ответственность  во  всех  употреблениях языка. Оно коренится в
разрушении  человеческого  существа. Простая отточенность языка еще вовсе не
свидетельство  того,  что это  разрушение нам уже  не  грозит.  Сегодня она,
пожалуй, говорит  скорее  о  том, что  мы  еще не видим  опасность  и  не  в
состоянии ее увидеть, потому что еще не встали к ней лицом. Упадок  языка, о
котором в последнее время так много и порядком уже  запоздало говорят, есть,
однако,  не  причина,  а  уже  следствие  того,  что  язык  под  господством
новоевропейской метафизики субъективности почти неудержимо выпадает из своей
стихии. Язык  все еще не  выдает нам  своей сути: того, что он - дом  истины
Бытия.  Язык,  наоборот,  поддается нашей  голой воле  и активности и служит
орудием нашего господства над сущим".
     Выделим  главное  в его мысли:  язык под господством метафизики  Запада
выпадает  из  своей  стихии,   он  становится   орудием  господства.  Именно
устранение  из  языка  святости  и "превращение  ценности в  товар"  сделало
возможной  свободу  слова. Постыдное убожество мысли наших демократов и тех,
кто  за ними побрел, уже в том, что свободу слова  они  воспринимали  не как
проблему бытия, а как критерий для дешевой политической оценки: есть свобода
слова  - хорошее общество, нет свободы слова - плохое.  Если  в  наше плохое
общество внедрить свободу слова, оно станет получше.
     На деле речь  идет  о двух разных типах  общества. "Освобождение" слова
(так же, как и "освобождение",  превращение в товар,  денег, земли и  труда)
означало  прежде  всего  устранение  из   него   святости,  искры  Божьей  -
десакрализацию.  Означало и  отделение слова от  мира (от  вещи). Слово, имя
переставало  тайно выражать заключенную в вещи первопричину. Древний философ
Анаксимандр сказал  о тайной  силе  слова: "Я открою вам ужасную тайну: язык
есть  наказание.  Все  вещи  должны войти в язык, а затем вновь появиться из
него словами в соответствии со своей отмеренной виной".
     Разрыв  слова  и  вещи  был  культурной мутацией, скачком  от  общества
традиционного  к   гражданскому,  западному.   Но   к   оценке  по  критерию
"плохой-хороший"  это  никакого  отношения   не  имеет,  для   этого   важна
совокупность всех данных исторически  черт общества. И  гражданское общество
может быть  мерзким  и духовно больным и  выхолощенным, и традиционное, даже
тоталитарное, общество может быть одухотворенным и возвышающим человека.
     По своему отношению к  слову сравнение  России и Запада дает прекрасный
пример двух типов общества.  Вот Гоголь: "Обращаться со словом нужно честно.
Оно есть  высший подарок  Бога человеку... Опасно шутить писателю со словом.
Слово гнило  да  не исходит из уст ваших!". Какая  же  здесь свобода  слова!
Здесь  упор на ответственность - "нам  не дано предугадать,  как  слово наше
отзовется".
     Что же  мы видим  в  обществе  современном, гражданском?  Вот  формула,
которую дал Андре Жид  (вслед за Эрнестом Ренаном): "Чтобы иметь возможность
свободно  мыслить, надо  иметь  гарантию,  что  написанное  не  будет  иметь
последствий".  Таким  образом, вслед  за знанием слово становится  абсолютно
автономным по отношению к морали.
     На создание  и внедрение  в  сознание нового языка  буржуазное общество
истратило  несравненно больше средств, чем на  полицию,  армию,  вооружения.
Ничего  подобного  не  было  в  аграрной  цивилизации (в том числе в  старой
Европе). Говорят, новое качество общества индустриального Запада заключалось
в  нарастающем  потреблении  минерального топлива. Сейчас добавляют, что  не
менее важным было  то,  что общество стало потреблять  язык -  так  же,  как
минеральное топливо.
     С  книгопечатанием устный язык личных отношений был потеснен получением
информации через книгу. В Средние века книг было очень мало (в церкви - один
экземпляр Библии). В университетах  за чтение  книги бралась плата. Всего за
50 лет книгопечатания,  к началу XVI  века, в  Европе было издано 25-30 тыс.
названий книг тиражом около 15 млн. экземпляров. Это был переломный  момент.
На массовой книге стала строиться и новая школа.
     Главной задачей этой  школы  стало искоренение "туземного" языка  своих
народов.  Философы  используют  не  совсем приятное для  русского уха  слово
"туземный" для обозначения того  языка,  который естественно вырос за века и
корнями  уходит  в толщу  культуры  данного народа  - в  отличие  от  языка,
созданного индустриальным обществом и воспринятого идеологией. Этот туземный
язык,  которому  ребенок  обучался  в  семье,  на  улице,  на  базаре,  стал
планомерно   заменяться  "правильным",   которому  стали   обучать   платные
профессионалы - языком газеты, радио, а теперь телевидения.
     Язык  стал  товаром  и  распределяется  по  законам  рынка. Французский
философ, изучающий роль языка  в обществе, Иван  Иллич пишет: "В наше  время
слова стали на рынке  одним из самых главных товаров,  определяющих  валовой
национальный продукт. Именно  деньги определяют, что будет сказано,  кто это
скажет, и  тип  людей,  которым  это  будет  сказано. У богатых  наций  язык
превратился в подобие губки, которая впитывает невероятные суммы". В отличие
от туземного, язык,  превращенный в капитал, стал продуктом производства, со
своей технологией и научными разработками.
     Во второй половине ХХ века произошел следующий перелом. Иллич ссылается
на исследование  лингвистов,  проведенном  в  Торонто  перед  Второй мировой
войной. Тогда из  всех  слов, которые человек услышал  в первые 20 лет своей
жизни, каждое десятое слово он услышал от какого-то "центрального" источника
- в церкви, школе, в армии. А девять слов из десяти услышал от кого-то, кого
мог  потрогать и  понюхать.  Сегодня пропорция  обратилась - 9  слов  из  10
человек  узнает  из "центрального"  источника, и обычно  они  сказаны  через
микрофон.
     Основоположником  научного  направления,   посвященного  роли  слова  в
пропаганде (а затем и манипуляции сознанием) считается американский социолог
Гарольд Лассуэлл. Начав  свои исследования еще в годы первой  мировой войны,
он  обобщил  результаты  в 1927  г.  в  книге  "Техника пропаганды в мировой
войне".  Он  разработал  методы  семантического анализа текстов  -  изучения
использования   тех  или  иных  слов  для  передачи  или  искажения  смыслов
("политическая семантика  исследует ключевые термины, лозунги и доктрины под
углом  зрения  того, как их  понимают  люди").  Отсюда было рукой  подать до
методов  подбора слов.  Лассуэлл создал целую  систему,  ядром которой стали
принципы  создания  "политического мифа"  с помощью подбора  соответствующих
слов.
     Но в чем главная разница "туземного"  и "правильного" языка? "Туземный"
рождается из личного  общения  людей, которые излагают свои мысли  -  в гуще
повседневной жизни. Поэтому он напрямую связан  со  здравым  смыслом  (можно
сказать, что голос здравого смысла  "говорит на родном языке"). "Правильный"
- это язык диктора,  зачитывающего  текст,  данный  ему редактором,  который
доработал   материал  публициста  в   соответствии   с  замечаниями   совета
директоров.  Это безличная  риторика,  созданная  целым  конвейером  платных
работников.  Это односторонний  поток  слов,  направленных  на  определенную
группу  людей  с  целью убедить  ее  в  чем-либо.  Здесь  берет свое  начало
"общество  спектакля"  - этот язык "предназначен  для зрителя,  созерцающего
сцену". Язык диктора в новом, буржуазном обществе связи  со здравым  смыслом
не  имел, он нес смыслы, которые закладывали  в  него те,  кто контролировал
средства массовой информации. Люди, которые, сами того не  замечая, начинали
сами говорить на  таком  языке, отрывались от здравого смысла  и становились
легкими объектами манипуляции.
     Как создавался "правильный" язык Запада? Из  науки в идеологию, а затем
и  в обыденный язык перешли в огромном количестве слова-"амебы", прозрачные,
не связанные  с  контекстом  реальной  жизни. Они  настолько  не  связаны  с
конкретной  реальностью,  что  могут  быть  вставлены  практически  в  любой
контекст, сфера  их применимости исключительно широка  (возьмите,  например,
слово прогресс). Это слова, как бы  не имеющие корней, не связанные с вещами
(миром).  Они делятся  и  размножаются,  не  привлекая  к себе внимания -  и
пожирают старые слова.  Они кажутся никак не связанными  между собой, но это
обманчивое впечатление. Они связаны, как  поплавки рыболовной сети - связи и
сети не видно, но она ловит, запутывает наше представление о мире.
     Важный  признак  этих слов-амеб  - их  кажущаяся  "научность".  Скажешь
коммуникация вместо  старого слова  общение или  эмбарго вместо  блокада - и
твои  банальные  мысли вроде  бы  подкрепляются авторитетом науки. Начинаешь
даже думать, что  именно эти  слова  выражают самые фундаментальные  понятия
нашего мышления.  Слова-амебы - как маленькие  ступеньки  для восхождения по
общественной лестнице, и их применение дает человеку социальные выгоды.  Это
и  объясняет их  "пожирающую"  способность.  В  "приличном обществе" человек
обязан  их использовать. Это заполнение  языка словами-амебами было одной из
форм колонизации - собственных народов буржуазным обществом.
     Отрыв слова (имени) от вещи и скрытого в вещи смысла был важным шагом в
разрушении  всего  упорядоченного  Космоса, в котором жил и  прочно стоял на
ногах человек Средневековья и древности. Начав говорить "словами без корня",
человек  стал  жить  в разделенном мире,  и в мире слов ему стало не на  что
опереться.
     Создание этих  "безкорневых" слов стало  важнейшим способом  разрушения
национальных языков и средством атомизации общества. Недаром  наш языковед и
собиратель  сказок  А.Н.Афанасьев  подчеркивал   значение  корня  в   слове:
"Забвение корня в сознании народном  отнимает  у образовавшихся от него слов
их  естественную основу, лишает  их почвы, а без этого память уже  бессильна
удержать  все   обилие   словозначений;  вместе   с   тем  связь   отдельных
представлений, державшаяся на родстве корней, становится недоступной".
     Каждый крупный  общественный  сдвиг потрясает  язык. В частности, резко
усиливает словотворчество. Слом традиционного общества средневековой Европы,
как мы уже говорили, привел к созданию нового языка с "онаученным" словарем.
Интенсивным словотворчеством сопровождалась и русская революция начала века.
В  ней  были разные  течения. Более  мощное из  них  было направлено  не  на
устранение, а на мобилизацию скрытых смыслов, соединяющей силы языка. Даже у
ориентированных  на  Запад  символистов  "между словами,  как между  вещами,
обозначались  тайные соответствия".  Но наибольшее влияние  на этот  процесс
оказали  Велимир  Хлебников  и  Владимир  Маяковский.  Б.Пастернак  видел  у
Маяковского  "множество  аналогий с каноническими представлениями",  наличие
которых - важный  признак языка  традиционного  общества.  Маяковский черпал
построение своих поэм в "залежах  древнего творчества".  Он буквально строил
заслоны против языка из слов-амеб.
     У  Хлебникова эта  принципиальная установка доведена до полной ясности.
Он,  для  которого  всю  жизнь  Пушкин и Гоголь  были  любимыми  писателями,
поднимал к  жизни  пласты допушкинской  речи, искал  славянские корни слов и
своим словотворчеством вводил их  в современный язык. Даже в своем "звездном
языке",  в  заумях  он  пытался  вовлечь  в  русскую  речь  "священный  язык
язычества". Для Хлебникова революция среди прочих изменений  была  средством
возрождения  и  расцвета  нашего  "туземного"  языка ("нам  надоело быть  не
нами").  У Хлебникова  словотворчество отвечало всему строю  русского языка,
было направлено не  на разделение, а на соединение, на восстановление  связи
понятийного и просторечного языка, связи слова и вещи:
     "Ладомира соборяне
     С трудомиром на шесте"
     При этом включение фольклорных  и архаических элементов  вовсе не  было
регрессом,  языковым   фундаментализмом,   это  было   развитие.  Хлебников,
например, поставил  перед  собой сложнейшую задачу -  соединить  архаические
славянские  корни  с  диалогичностью  языка,  к  которой  пришло Возрождение
("каждое слово опирается на молчание своего противника").
     Что же мы  видим в ходе нынешней  антисоветской революции в России?  По
каким  признакам можем  судить о  ее  пафосе?  Уже  вызрело и  отложилось  в
общественной  мысли  явление, целый культурный  проект  наших  демократов  -
насильно, через социальную инженерию задушить наш туземный язык  и заполнить
сознание,   особенно   молодежи,   словами-амебами,   словами   без  корней,
разрушающими смысл  речи. Эта программа настолько мощно  и тупо проводится в
жизнь, что даже нет необходимости ее иллюстрировать - все мы свидетели.
     Когда  русский  человек  слышит  слова  "биржевой делец"  или  "наемный
убийца", они поднимают в его  сознании целые пласты смыслов, он опирается на
эти слова в своем отношении к обозначаемым ими явлениям. Но если ему сказать
"брокер" или "киллер", он воспримет лишь  очень  скудный, лишенный чувства и
не  пробуждающий  ассоциаций  смысл.  И  этот  смысл он  воспримет пассивно,
апатично. Методичная  и тщательная замена слов русского языка такими чуждыми
нам словами-амебами - никакое не "засорение" или признак бескультурья. Это -
необходимая часть манипуляции сознанием.
     Секретарь компартии  Испании Хулио  Ангита  писал в начале  90-х годов:
"Один известный политик сказал, что когда социальный класс  использует  язык
тех,  кто   его  угнетает,  он  становится  угнетен  окончательно.  Язык  не
безобиден.  Слова,  когда  их  произносят, прямо  указывают  на  то,  что мы
угнетены или  что  мы угнетатели". Далее он  разбирает  слова руководитель и
лидер и  указывает, что неслучайно пресса  настойчиво стремится  вывести  из
употребления слово руководитель.  Потому что это  слово исторически возникло
для обозначения человека, который олицетворяет коллективную волю, он  создан
этой  волей.   Слово  лидер   возникло   из   философии  конкуренции.  Лидер
персонифицирует индивидуализм  предпринимателя. Удивительно, как до  мелочей
повторяются  в  разных  точках  мира  одни  и  те  же методики.  И  в России
телевидение уже  не скажет  руководитель. Нет, лидер  Белоруссии  Лукашенко,
лидер компартии Зюганов...
     Специалисты   много   почерпнули  из  "языковой  программы"   фашистов.
Муссолини  сказал:  "Слова  имеют  огромную колдовскую  силу".  Приступая  к
"фанатизации масс",  фашисты сделали  еще один шаг  к  разрыву  связи  между
словом  и вещью. Их программу иногда  называют  "семантическим терроризмом",
который  привел в  разработке "антиязыка". В этом языке применялась  особая,
"разрушенная" конструкция фразы с монотонным повторением  не связанных между
собой  утверждений  и  заклинаний.  Этот  язык  очень  сильно  отличался  от
"нормального".
     В  большом  количестве  внедряются   в   язык   слова,   противоречащие
очевидности и здравому смыслу. Они подрывают логическое мышление и тем самым
ослабляют  защиту  против   манипуляции.  Сейчас,  например,  часто  говорят
"однополярный  мир". Это  выражение абсурдно,  поскольку  слово  "полюс"  по
смыслу неразрывно связано с числом два, с наличием второго полюса. В октябре
1993  г. в западной прессе было введено  выражение "мятежный парламент" - по
отношению  к Верховному Совету РСФСР.  Это  выражение нелепо  в приложении к
высшему  органу  законодательной  власти  (поэтому  обычно в  таких  случаях
говорят "президентский переворот"). Подобным случаям нет числа.
     Тургенев писал  о  русском  языке: "во  дни  сомнений,  в дня тягостных
раздумий  ты  один  мне  поддержка  и  опора".  Чтобы лишить  человека  этой
поддержки  и  опоры,  манипуляторам  было   совершенно  необходимо  если  не
отменить,  то хотя бы максимально  испортить, растрепать русский  язык. Зная
это,  мы можем использовать все эти языковые диверсии как надежный  признак:
осторожно, идет манипуляция сознанием.
     Характеристики слов-амеб, которыми манипуляторы заполнили язык, сегодня
хорошо изучены.  Предложено  около  20  критериев  для их различения  -  все
исключительно красноречивые, как будто авторы изучали нашу "демократическую"
прессу.  Так,  эти  слова  уничтожают  все  богатство  семейства синонимов и
сокращают огромное поле смыслов до одного общего знаменателя. Он приобретает
"размытую универсальность",  обладая  в то  же  время  очень малым,  а  то и
нулевым  содержанием. Объект, который выражается этим словом,  очень  трудно
определить  другими словами  -  взять хотя  бы  слово  "прогресс",  одно  из
важнейших в  современном  языке.  Отмечено,  что эти  слова-амебы  не  имеют
исторического измерения,  непонятно,  когда и где они  появились, у  них нет
корней. Они быстро приобретают интернациональный характер.
     Каждый может вспомнить, как у нас вводились в обиход такие слова-амебы.
Не   только   претендующие   на   фундаментальность  (как  "общечеловеческие
ценности"), но и множество помельче. Вот, в  сентябре 1992  г. в России одно
из первых мест по частоте употребления заняло слово  "ваучер". История этого
слова важна для понимания поведения реформаторов (ибо роль слова в  мышлении
признают,    как    выразился    А.Ф.Лосев,    даже   "выжившие    из    ума
интеллигенты-позитивисты").   Введя  ваучер  в  язык  реформы,   Гайдар,  по
обыкновению,  не  объяснил  ни смысл, ни  происхождение  слова.  Я  опросил,
сколько смог, "интеллигентов-позитивистов". Все  они понимали смысл туманно,
считали вполне "научным",  но точно перевести на русский язык не могли. "Это
было в Германии, в  период  реформ Эрхарда", - говорил один. "Это облигации,
которые  выдавали  в  ходе  приватизации  при  Тэтчер",  -  говорил  другой.
Некоторые искали слово  в словарях,  но не  нашли. А  ведь дело нешуточное -
речь шла о документе, с помощью которого распылялось национальное состояние.
Само обозначение его  словом,  которого  нет  в словаре, фальшивым именем  -
колоссальный  подлог.  И  вот встретил я  доку-экономиста,  имевшего словарь
американского биржевого жаргона. И  там обнаружилось это жаргонное словечко,
для которого  нет  места в нормальной литературе. А в России оно введено как
ключевое понятие в  язык  правительства, парламента и прессы. Это все равно,
что на  медицинском  конгрессе называть,  скажем,  половые органы жаргонными
словечками.
     Для того,  чтобы вскрыть изначальные, истинные смыслы даже главных слов
нового  языка,   приходится  совершать  работу,  которую  философы  называют
"археологией" - буквально докапываться. Многое вскрыто,  и когда читаешь эти
исследования, эти раскопки смыслов  трехвековой давности, оторопь берет, как
изощренно упакованы смыслы понятий, которые  мы  беспечно  включили  в  свой
туземный  язык. О создании и маскировке смысла каждого  такого понятия можно
написать детективную повесть.
     Возьмите   слово   "гуманизм".  Каков  его  подспудный  смысл?  Давайте
раскопаем  хоть  немного. Гуманизм  - не  просто нечто хорошее  и доброе,  а
определенный  изм, конкретная философское  представление о человеке, которое
оправдывает  совершенно  конкретную  политическую  практику.  Эта  философия
выросла  на  идеалах  Просвещения,  и  ее  суть   -  фетишизация  совершенно
определенной идеи Человека с  подавлением  и даже уничтожением всех тех, кто
не вписывается в эту идею.  Гуманизм тесно связан  с идеей  свободы, которая
понимается как включение всех  народов и культур в европейскую  культуру. Из
этой идеи вырастает презрение и ненависть ко  всем культурам, которые  этому
сопротивляются. В  наиболее чистом  и  полном виде концепция  гуманизма была
реализована теми радикалами-идеалистами,  которые эмигрировали  из Европы  в
США, и  самый  красноречивый результат - неизбежное уничтожение индейцев. Де
Токвиль  в  своей  книге "Демократия  в Америке" объясняет,  как  англосаксы
исключили индейцев и негров  из общества  - не потому, что усомнились в идее
всеобщих  прав  человека,  а  потому,  что данная  идея  неприменима к  этим
"неспособным к рационализму  созданиям". Де  Токвиль пишет,  что речь  шла о
массовом  уничтожении людей  с  полнейшим  и искренним уважением  к  законам
гуманизма.
     Из  идей гуманизма выросла  теория гражданского общества. Ее создатель,
философ  Локк,  развил  идею "неотчуждаемых  прав  человека".  Его  трактаты
вдохновляли целые поколения революционеров. Наш-то Багрицкий шел по жизни "с
Пастернаком в душе и наганом в руке", а европейские - с Локком и гильотиной.
Так вот, Локк был  не только активным сторонником  рабства  и помогал в этом
духе составлять конституции Южных  штатов США, но и вложил свои сбережения в
Королевскую Африканскую  компанию  -  монополиста  работорговли в  Британии.
Давайте  же, наконец,  взглянем правде  в  глаза:  работорговля  была  прямо
связана  с Просвещением. Именно за  XVIII век, Век Света, за 1701-1810 гг. в
Америку  было продано 6,2 млн. африканцев  (в трюмах по дороге, как считают,
погибло  в  десять  раз  больше).  И за  1811-1870,  когда  вся  Европа  уже
проклинала  Россию за нарушения прав человека, гуманные европейцы  завезли в
Америку и продали  еще 1,9 млн негров - хотя русские военные моряки кое-кого
из работорговцев успели поймать и повесить.
     Так  что  даже в  таком приятном слове,  как гуманизм,  глубинный смысл
обладает  разрушительной  силой  для  России.  Все  мы,  кроме  кучки "новых
русских",  в рамках гуманизма  - индейцы и негры. И если бы мы  заботились о
языке, мы бы внимательнее отнеслись  к той проблеме, которая была поставлена
даже  в   рамках  марксизма:   "очистить   гуманизм   от  гуманизма"   (т.н.
теоретический  антигуманизм). Я уж  не говорю о  нелепом  восхищении словами
ницшеанца  Сатина: "Все в человеке, все для  человека". Горький  реалистично
выразил антихристианский  (и антиприродный) смысл гуманизма, а мы этого даже
не разглядели.
     Но в целом Россию не успели лишить ее языка. Буржуазная школа не успела
сформироваться и охватить существенную часть народа. Надежным щитом  была  и
русская литература. Лев Толстой  совершил подвиг, создав для школы тексты на
нашем  природном,  "туземном"  языке.  Малые  народы и  перемешанные  с ними
русские  остались дву-  или  многоязычными, что  резко  повышало их защитные
силы. Советская  школа не  ставила  целью  оболванить  массу, и  язык не был
товаром. Каждому ребенку дома,  в школе,  по  радио  читали родные сказки  и
Пушкина. Можно ли поверить, что ребенок из  среднего класса в Испании вообще
не слышал, что существуют  испанские сказки? Я спрашивал всех своих друзей -
испанских  сказок не  было ни  в одной семье  (а у моих  детей в Москве  был
большой том  испанских  народных сказок). Кое-кто  слышал о сказках, как  бы
получивших печать Европы,  ставших  вненациональными  (их знают через фильмы
Диснея) - сказки Перро, Андерсена, братьев Гримм. Но сегодня и с ними, как с
Библией, производят модернизацию.  В Барселоне  в  1995 г.  вышел  перевод с
английского книги Фина Гарнера под названием "Политически правильные детские
сказки". Человеку из нашей "еще дикой" России это кажется театром абсурда.
     Вот  начало   исправленной  известной  сказки   (перевожу  дословно)  :
"Жила-была  малолетняя  персона  по  имени  Красная  Шапочка.  Однажды  мать
попросила ее  отнести  бабушке  корзинку фруктов  и минеральной воды,  но не
потому,  что  считала это  присущим женщине  делом, а - обратите  внимание -
потому  что это  было добрым  актом, который  послужил бы укреплению чувства
общности людей. Кроме того, бабушка вовсе не  была  больна, скорее наоборот,
она обладала прекрасным физическим и душевным здоровьем и была  полностью  в
состоянии обслуживать сама себя, будучи взрослой и зрелой личностью...". Все
довольны:  и  феминистки,  и  либералы,  и борцы  за  демократические  права
"малолетних личностей". Но даже  то  немногое "туземное", что  оставалось  в
измочаленной сказке, устранено.
     Мы "переваривали"  язык  индустриального общества, наполняли его нашими
смыслами,  но  в какой-то момент  начали  терпеть поражения.  Школа  сдавала
позиции, как  и пресса, и весь культурный слой. Нам трудно было понять,  что
происходит: замещение смыслов было в идеологии буржуазного общества тайной -
не меньшей, чем извлечение прибавочной стоимости из  рабочих.  Иллич  пишет:
"Внутренний запрет  -  страшный, как священное  табу - не позволяет человеку
индустриального  общества   признать  различия  между   капиталистическим  и
туземным  языком, который  дается  без  всякой экономически  измеримой цены.
Запрет того же рода, что не  позволяет  видеть фундаментальной разницы между
вскармливанием грудью и через  соску, между  литературой  и учебником, между
километром, что прошел пешком или проехал как пассажир".
     Вернемся на Запад. Конечно, если бы туземный язык был уничтожен амебами
полностью, общество было бы разрушено, ибо диалог стал бы невозможен. Но все
же в современном западном обществе он подавлен монополией правильного  языка
так же,  как туземные  продукты подавлены промышленными  товарами. Как пишет
Иллич, в перспективе туземный язык "должен быть принесен  в жертву идеологии
расширения рыночной  экономики, экономики-призрака; эта жертва  -  последняя
цель, которую  ставит  перед  собой  спесь homo  economicus  (экономического
человека)".
     Сегодня  мы видим, как модернизация сокрушает  последний бастион языка,
сохраняющего древние смыслы - церковь. Мало того, что священники вне службы,
даже  в  облачении,  стали  говорить  совершенно  "правильным"  языком,  как
журналисты   или  политики.  Модернизации   подвергаются  священные  тексты.
Действия в этой сфере - целая программа. Приступают к изданию новой Библии с
"современным" языком в Англии, тиражом в 10 млн экземпляров. Теологи старого
закала назвали ее "модерн, но без  Благодати" (само понятие Благодати из нее
изъято  и заменено "незаслуженными благами"). Вычищены  из Библии  и понятия
искупления и покаяния. И, наконец, ключевое  для христианства слово распятие
заменено  "прибиванием к кресту".  Наполненные  глубинным  смыслом  слова  и
фразы,  отточенные  за  две  тысячи лет христианской  мысли, заменены "более
понятными". Как сказал архидъякон Йорка, Библия  стала похожа на телесериал,
но утратила сокровенное содержание.
     Сегодня о вторжении в язык  с целью  программировать поведение известно
так  много,  что вдумчивый человек может  использовать это  знание в  личной
практике. Художественное  осмысление  дал  писатель Оруэлл со своим  образом
"новояза"  в романе-антиутопии  "1984".  Оруэлл  дал фантастическое описание
тоталитарного режима, главным средством подавления в  котором  был  новояз -
специально изобретенный язык, изменяющий смысл знакомых слов.  Мысли Оруэлла
наши  перестройщики  опошлили, прицепив к критике  коммунизма.  Как раз СССР
смог соединить свои силы для войны с фашизмом  именно вернувшись к исконному
языку, оживив  близкие нашей душе смыслы. Когда Сталин начал свой знаменитый
приказ словами  "Сим уведомляется",  то  одно это  слово сим  означало столь
важный поворот, что его никогда Сталину не простит "мировая демократия".
     Почти следуя  указанной Оруэллом дате, в России 1985-й год стал началом
поистине  тоталитарной  кампании  по  созданию  и  внедрению "новояза".  Она
проводилась всей мощью  идеологической машины КПСС, верхушка которой сменила
курс. Потому-то такая  борьба  идет за школу  - она дает  детям язык, и  его
потом  трудно  сменить.  Понятие  Оруэлла вошло  в  философию  и социологию,
создание новоязов  стало технологией реформаторов -  разве мы этого не видим
сегодня в России!



     Еще в прошлом веке Ле Бон ("Макиавелли массового общества", как назвали
его недавно) писал:  "Толпа  мыслит  образами, и  вызванный в ее воображении
образ в свою очередь вызывает другие, не имеющие никакой  логической связи с
первым... Толпа,  способная мыслить только образами,  восприимчива  только к
образам. Только образы  могут увлечь ее или породить в ней  ужас и сделаться
двигателями  ее поступков".  В  другом месте он вновь  возвращается к  связи
между  словом  и  образом:  "Могущество  слов  находится  в  тесной связи  с
вызываемыми ими образами  и  совершенно не  зависит от их реального  смысла.
Очень  часто  слова,  имеющие  самый неопределенный смысл,  оказывают  самое
большое влияние на толпу.  Таков,  например, термины: демократия, социализм,
равенство,  свобода  и  т.д.,  до такой  степени неопределенные, что даже  в
толстых томах не удается с точностью разъяснить их смысл".
     Природа манипуляции  состоит в наличии двойного воздействия - наряду  с
посылаемым открыто сообщением манипулятор посылает адресату "закодированный"
сигнал,  надеясь  на  то,  что  этот сигнал разбудит  в сознании адресата те
образы, которые  нужны  манипулятору. Это  скрытое воздействие  опирается на
"неявное знание",  которым обладает адресат,  на его способность создавать в
своем  сознании  образы,  влияющие  на  его  чувства,  мнения  и  поведение.
Искусство манипуляции  состоит в том,  чтобы пустить  процесс воображения по
нужному руслу, но так, чтобы человек не заметил скрытого воздействия.
     То  есть,  образы,  как  и слова,  обладают  суггесторным  значением  и
порождают цепную реакцию воображения. Наравне  с логосферой в культуре можно
выделить особый мир графических и  живописных форм, воспринимаемых с помощью
зрения - эйдосферу (от греческого  слова эйдос - вид,  образ). Фальсификация
языка  слов  и чисел  - общий фон,  подмостки "общества  спектакля".  ХХ век
показал немыслимые  ранее возможности знаковых  систем как  средства власти.
Особое место заняли зрительные образы.
     Как  правило, они употребляются в совокупности с текстом и числами, что
дает многократный кооперативный эффект. Он связан с тем, что соединяются два
разных типа восприятия, которые  входят в резонанс  и  взаимно "раскачивают"
друг  друга  -  восприятие семантическое и  эстетическое. Самые  эффективные
средства   информации   всегда   основаны   на   контрапункте,   гармоничном
многоголосии,  смысла и  эстетики.  Они  одновременно  захватывают  мысль  и
художественное чувство ("семантика убеждает, эстетика обольщает").
     На  этом  основана сила воздействия театра (текст, звук  голосов, цвет,
пластика  движений)  и  особенно  оперы.  Воздействуя  через  разные  каналы
восприятия,  сообщение,  "упакованное"  в   разные  типы  знаков,   способно
длительное   время   поддерживать  интерес  и   внимание  человека.  Поэтому
эффективность  его проникновения в сознание и  подсознание несравненно выше,
чем у  "одноцветного" сообщения. Соединение многих знаковых систем в  театре
создает совершенно новое качество, причем в его  создании важную роль играет
зрительный зал. В некоторых  отношениях  он образует специфическую толпу. Ле
Бон отметил важную вещь: "Часто совсем невозможно объяснить себе  при чтении
успех некоторых театральных пьес. Директора театров, когда им приносят такую
пьесу, зачастую сами бывают не уверены в  ее успехе, так как для того, чтобы
судить о ней, они должны были бы превратиться в толпу".
     Эффект  соединения  слова  и образа хорошо  виден  даже  на  простейшей
комбинации. Издавна известно,  что  добавление  к  тексту хотя бы  небольшой
порции   художественных   зрительных  знаков  резко  снижает  порог  усилий,
необходимых для восприятия сообщения. Иллюстрации делают книгу доступной для
ребенка или подростка, который не мог ее осилить в  издании  "без картинок".
Графики и  диаграммы  делают  статью  интересной (на  деле -  понятной)  для
ученого.
     Гениальным  изобретением для  передачи сообщений  людям,  не  привыкшим
читать, были комиксы - короткие  упрощенные тексты, каждый фрагмент  которых
снабжен иллюстрацией. Став важной частью массовой культуры США, комиксы в то
же  время  были,  вплоть  до  появления  телевидения,   мощным  инструментом
идеологии. Можно сказать, что вся история современной американской идеологии
неразрывно  переплетена  с историей  комиксов.  Изучавший  феномен  комиксов
культуролог  Умберто Эко  писал, что комиксы  "породили уникальное явление -
массовую культуру, в  которой  пролетариат  воспринимает  культурные  модели
буржуазии в полной уверенности, что это его независимое самовыражение".
     Мы  в России, стране с традиционной  культурой чтения,  с  трудом можем
представить себе ту роль, которую  сыграли комиксы  в формировании массового
сознания  американской  нации. Они  "вели"  среднюю  американскую  семью  из
поколения   в  поколение,   создавая   стабильную  "систему   координат"   и
идеологических  норм. В  одной из книг по истории комиксов,  изданной в 1977
г.,  приведены данные об известных сериях, которые к тому моменту издавались
без перерыва в течение 80 лет! Известной  уже и нам серии "Супермен" недавно
исполнилось 59 лет непрерывного  издания. Французский исследователь комиксов
пишет об их персонажах: "Американец проводит всю свою жизнь в компании одних
и тех же героев, может строить свои жизненные  планы исходя из их жизни. Эти
герои переплетены  с его воспоминаниями начиная с раннего детства, они - его
самые  старые друзья. Проходя вместе с ним через войны, кризисы, смены места
работы,   разводы,   персонажи   комиксов   оказываются  самыми  стабильными
элементами его существования".
     Об  идеологическом  смысле  сообщений,   закладываемых  в  комиксы,  мы
поговорим ниже. Сначала факты. Насколько необходимым "духовным хлебом" стали
для  американцев  комиксы,  говорит  такой  случай.  Незадолго перед  второй
мировой войной забастовка типографских рабочих вызвала перебои в поступлении
комиксов в киоски. Возмущение жителей было  так велико, что мэр Нью-Йорка  в
эти несколько  дней  лично  зачитывал комиксы по  радио  -  чтобы  успокоить
любимый  город.  Жители одного городка  штата Иллинойс устроили референдум и
переименовали  свой  город  в  Метрополис  - вымышленный  город,  в  котором
действовал "Супермен".
     Крупные исследования  с применением ряда независимых  методов показали,
что в середине 60-х годов в США ежедневно читали комиксы в газетах от  80 до
100 миллионов человек. Среди читателей газет 58% мужчин и  57% женщин читали
в  газете  практически только  комиксы.  Даже  во время второй мировой войны
средний читатель  газеты  сначала  прочитывал комикс,  а во вторую очередь -
военную сводку.  Наибольший  интерес  к комиксам проявляют люди  в  возрасте
30-39  лет.  Однако  все  дети   школьного  возраста  (99%)  читают  комиксы
регулярно.   Обсуждение  прочитанных  комиксов   -  главная  тема  бесед   у
школьников, что делает этот жанр  культуры важнейшим механизмом социализации
детей.
     Вымышленные   персонажи   и   даже  прототипы   искусственно  созданной
"человекообразной  расы",  как Супермен  или  Бэтмен, стали  неотъемлемой  и
необходимой частью  духовного мира  американца.  Когда автор известной серии
"Лилль  Абнер" Аль Капп ввел новый персонаж,  Лену-гиену,  "самую некрасивую
женщину в мире", он попросил читателей прислать свои предложения с описанием
черт ее лица. Он получил от читателей более миллиона писем с рисунками.
     Такой необычайно эффективный "захват" массовой аудитории комиксы смогли
обеспечить  именно  благодаря совмещению  текста  со  зрительными  образами.
Получив  такую  власть  над  читателем,  комиксы  стали выполнять  множество
идеологических  функций. Так,  они стали  главной "лабораторией",  создающей
новояз.  Авторы   комиксов  вместе  со   специалистами   по  психоанализу  и
лингвистике  разрабатывают  и  внедряют в сознание неологизмы - новые слова,
которые моментально входят  в обыденное  сознание, язык массовой культуры, а
затем и официальный язык.
     Возьмем другой пример - использование зрительных образов  в сочетании с
авторитетом науки. Речь  идет о  географических  картах.  Они  оказывают  на
человека огромное идеологическое  воздействие. Уже с начала  века (точнее, с
зарождением   геополитики    -    крайне   идеологизированного    учения   о
территориальных  отношениях  между  государствами)  карты  стали  интенсивно
использоваться для манипуляции общественным сознанием.
     В  ходе   развития   цивилизации  человек  выработал  два   в  принципе
равноправных  языка для записи, хранения  и передачи информации  -  знаковый
(цифра,  буква)   и  иконический   (визуальный  образ,  картинка).  На  пути
соединения этих  двух  языков совершенно  особое место занимает  изобретение
карты - важная веха в развитии культуры.
     Карта  как  способ  "свертывания"  и соединения разнородной  информации
обладает не просто огромной, почти  мистической эффективностью. Карта  имеет
не вполне еще  объясненное свойство - она "вступает в  диалог" с  человеком.
Карта - инструмент творчества, так  же, как картина талантливого  художника,
которую зритель "додумывает", дополняет своим знанием и  чувством, становясь
соавтором художника. Карта мобилизует пласты неявного  знания работающего  с
нею человека (а по своим запасам неявное, неформализованное знание превышает
знание осознанное,  выражаемое  в  словах  и цифрах). В  то же  время  карта
мобилизует  подсознание,  гнездящиеся  в   нем  иррациональные  установки  и
предрассудки - надо только умело подтолкнуть человека  на нужный путь работы
мысли и  чувства.  Как  мутное  и потрескавшееся  волшебное  зеркало,  карта
открывает  все  новые  и  новые  черты  образа  по  мере  того,  как  в  нее
вглядывается человек.  При этом  возможности создать  в воображении человека
именно  тот  образ,  который нужен  идеологам,  огромны.  Ведь  карта  -  не
отражение  видимой  реальности,  как,  например,  кадр  аэрофотосъемки.  Это
визуальное   выражение    представления   о   реальности,    переработанного
соответственно той или иной теории, той или иной идеологии.
     В то же время карта  воспринимается  как продукт  солидной, уважаемой и
старой науки и воздействует  на сознание человека всем авторитетом  научного
знания. Для человека,  пропущенного через  систему современного европейского
образования, этот авторитет столь  же  непререкаем, как  авторитет священных
текстов для религиозного фанатика.
     Первыми предприняли  крупномасштабное использование географических карт
для  идеологической  обработки   населения  немецкие  фашисты.  Они   быстро
установили,  что  чем  лучше и  "научнее"  выполнена  карта,  тем сильнее ее
воздействие  на  сознание  в  нужном  направлении.  И  они не  скупились  на
средства,   так   что   фальсифицированные    карты,   которые   оправдывали
геополитические    планы   нацистов,   стали   шедеврами   картографического
издательского  дела.  Эти  карты  заполнили  учебники,  журналы,  книги.  Их
изучение сегодня  стало  интересной главой в истории  географии (и в истории
идеологии).
     В   последние   годы   фабрикация   географических  карт  (особенно   в
историческом   разрезе)   стала   излюбленным   средством   для   разжигания
национального  психоза  при  подготовке этнических конфликтов. Это -  особая
"горячая"  сфера  манипуляции общественным сознанием.  Наглядная,  красивая,
"научно" сделанная  карта  былого  расселения  народа,  утраченных  исконных
земель  и т.д. воздействует на подогретые  национальные  чувства безотказно.
При  этом  человек, глядящий  на  карту, совершенно  беззащитен  против того
текста,  которым сопровождают карту идеологи. Карта  его  завораживает, хотя
он, как правило, даже не пытается в ней разобраться.
     Мы  сами  совсем  недавно были свидетелями,  как во  время  перестройки
идеологи,  помахав  картой  Прибалтики  с неразборчивой  подписью  Молотова,
сумели полностью парализовать всякую  способность к критическому анализу  не
только  у депутатов Верховного  Совета СССР, но  и у большинства нормальных,
здравомыслящих людей. А попробуйте спросить сегодня: какую же вы там ужасную
тайну увидели? Почему при виде этой  филькиной грамоты вы усомнились в самой
законности  существования СССР  и  итогов Второй  мировой  войны?  Никто  не
вспомнит. А на  той карте ничего и не  было. Просто наши манипуляторы хорошо
знали  воздействие самого вида карты  на  сознание.  Поскольку  тоталитарный
контроль над  прессой был в их  руках и  никакие призывы  к здравому  смыслу
дойти до масс не могли, успех был обеспечен.
     Новаторская  практика  фашизма вообще  сыграла  очень  большую  роль  в
привлечении  зрительных  образов к манипуляции  сознанием. Перешагнув  через
рационализм Нового времени, фашизм "вернулся" к древнему искусству соединять
людей в экстазе  через огромное  шаманское  действо -  но уже со  всей мощью
современной  технологии. При соединении  слов со зрительными образами возник
язык, с помощью которого  большой и  рассудительный  народ был превращен  на
время в огромную толпу визионеров, как в раннем Средневековье.
     Сподвижник Гитлера А.Шпеер вспоминает,  как  он  использовал зрительные
образы при декорации съезда нацистской партии в 1934 г.: "Перед оргкомитетом
съезда  я  развил  свою  идею.  За высокими  валами,  ограничивающими  поле,
предполагалось выставить тысячи знамен  всех местных  организаций  Германии,
чтобы  по  команде  они десятью  колоннами хлынули по десяти проходам  между
шпалерами из низовых секретарей;  при этом и знамена, и сверкающих орлов  на
древках полагалось так  подсветить сильными прожекторами, что уже  благодаря
этому достигалось весьма  сильное воздействие.  Но и  этого,  на мой взгляд,
было  недостаточно; как-то случайно  мне довелось видеть наши новые зенитные
прожектора, луч  которых поднимался  на высоту  в несколько километров,  и я
выпросил  у  Гитлера  130 таких  прожекторов. Эффект  превзошел  полет  моей
фантазии.  130  резко   очерченных  световых  столбов  на  расстоянии   лишь
двенадцати метров один от  другого вокруг всего поля были видны на высоте от
шести  до  восьми  километров и сливались там, наверху, в сияющий  небосвод,
отчего  возникало  впечатление  гигантского  зала,  в котором отдельные лучи
выглядели  словно огромные колонны  вдоль бесконечно  высоких наружных стен.
Порой  через  этот световой венок  проплывало  облако,  придавая и без  того
фантастическому зрелищу элемент сюрреалистически отображенного миража".
     Немцы действительно коллективно видели "явления",  от  которых очнулись
лишь в  самом конце войны. Эти их объяснения  (в  том  числе на Нюрнбергском
процессе)   принимались   за  лицемерие,  но   когда  их  читаешь  вместе  с
комментариями  культурологов, начинаешь в них верить. Например, всегда  было
непонятно, на что немцы  могли надеяться в безумной  авантюре Гитлера. А они
ни на что не надеялись, ни о каком расчете  и речи не  было,  в них возникла
коллективная воля,  в которой и вопроса такого не стояло. Немцы  оказались в
искусственной, созданной языком вселенной,  где,  как писал Геббельс, "ничто
не имеет смысла -  ни добро, ни зло, ни время и ни  пространство,  в которой
то, что другие люди зовут успехом, уже не может служить мерой".
     Фашисты  эффективно использовали  зрелища  и  кино. Они целенаправленно
создавали  огромные спектакли, в которых  реальность теряла свой объективный
характер,  а  становилась  лишь   средством,  декорацией.  Режиссером  таких
спектаклей и стал архитектор А.Шпеер,  автор труда "Теория воздействия руин"
(иногда его переводят как "Теория ценности руин").  Исходя  из  этой теории,
перед  войной  был  разрушен  центр  Берлина,  а  потом  застроен  так,  что
планировался  именно вид руин, которые потом образуются из  этих зданий. Вид
руин  составлял важную часть документальных фильмов с русского фронта, руины
стали языком фашизма с огромным воздействием на психику.
     В  1934  г. фюрер поручил  снять  фильм о  съезде партии нацистов. Были
выделены невероятные средства. И весь съезд  с его миллионом  (!) участников
готовился как  съемка  грандиозного  фильма, целью  был именно фильм:  "Суть
этого гигантского предприятия заключалась в создании искусственного космоса,
который казался  бы абсолютно реальным.  Результатом  было создание  первого
истинно  документального   фильма,  который  описывал   абсолютно  фиктивное
событие", - пишет современный исследователь того проекта.
     В 1943 г., после разгрома в Сталинграде, Гитлер для подъема духа решает
снять во фьорде  Нарвит суперфильм о реальном сражении с англичанами - прямо
на месте событий.  С фронта снимаются боевые корабли  и  сотни  самолетов  с
тысячами парашютистов. Англичане,  узнав о сценарии, решают  "участвовать" в
фильме  и  повторить  сражение, в котором три года  назад они  были разбиты.
Поистине "натурные съемки"  (даже генерал Дитль, который командовал реальной
битвой, должен был играть в фильме свою собственную роль). Реальные  военные
действия,  проводимые  как  спектакль! Вот  как  высоко ценились  зрительные
образы идеологами фашизма.
     Тогда не удалось -  началось брожение  среди  солдат, которые не хотели
умирать ради фильма. И  фюрер  приказывает начать  съемки фильма о  войне  с
Наполеоном. В условиях тотальной войны, уже при тяжелой нехватке ресурсов, с
фронта  снимается  для  съемок двести тысяч  солдат  и шесть тысяч  лошадей,
завозятся целые составы соли,  чтобы  изобразить  снег, строится целый город
под Берлином, который должен  быть разрушен "пушками Наполеона" - в то время
как  сам Берлин горит  от  бомбежек. Строится  серия  каналов,  чтобы  снять
затопление Кольберга.
     Уроки фашистов были  тщательно изучены. Соединение  слова со зрительным
образом было взято на вооружение  пропагандой Запада. Целая серия интересных
исследований показывает, как Голливуд подготовил Америку к избранию Рейгана,
"создал"  рейганизм  как  мощный сдвиг  умов среднего класса Запада  вправо.
Очень поучительна работа  историка кино из США Д.Келлнера "Кино и идеология:
Голливуд в 70-е годы".  Можно выразить уважение к специалистам: они работали
упорно,  смело,  творчески.  Операторы  искали  идеологический  эффект  угла
съемки, специалисты по свету - свой эффект.
     Сегодня  главным средством  закабаления  стал язык телевидения с особым
жанром - рекламой,  главный смысл которой - именно манипуляция сознанием. Но
телевидение заслуживает отдельной главы.



     Мы  не  можем  подробно  обсудить все  виды  знаковых  систем,  которые
становятся мишенью  для воздействий, служащих манипуляции сознанием.  Укажем
коротко лишь некоторые. Значение одной из них очевидно. Это  - язык чисел. В
числе, как и в слове, заложены множественные смыслы.  Порой кажется, что эти
-  исключительно  холодные,  рассудочные, рациональные смыслы. Это  не  так.
Изначально числа  нагружены глубоким мистическим и религиозным  содержанием.
Не будем  уж  углубляться  в "число зверя"  и вообще каббалистику.  Хотя для
манипуляции суеверного и  религиозного сознания  она используется  сегодня в
самых примитивных политических целях.
     Заметим,  что  мистический смысл числа  и счета  укоренен  не только  в
иудейской  и  христианской  культуре,  это  - общее  явление. Пастух хоть  в
Туркмении, хоть в тундре никогда не скажет, сколько у него  овец или оленей,
хотя  знает их всех  "в лицо".  В  мультфильме,  поставленном по обновленной
сказке,  зверюшки  приходят  в  ужас,  когда  заяц,  научившись  цифрам,  их
пересчитывает. Они разбегаются с воплем: "Мама, он меня сосчитал!".
     Число, как и  слово, было  изначально  связано  с  вещью. Последователи
религиозной секты Пифагора считали, что в числе  выражена  сущность, природа
вещи, при этом число не может лгать, и в  этом их преимущество перед словом.
Пифагорейцы считали даже, что числа - это те матрицы (парадигмы), по которым
создаются  вещи.  Вещи "подражают числам".  Через  число только и может быть
понят мир.
     Философ и богослов  XY  века  Николай  Кузанский, немало сделавший  для
подготовки Возрождения, поставил  вопрос  жестко: "Там,  где  терпит неудачу
язык  математики,  человеческий дух  ничего уже не сможет понять и  узнать".
Сила  "языка   чисел"   объясняется  тем,   что   он   кажется   максимально
беспристрастным,  он не может лгать (особенно если человек  вообще спрячется
за  компьютером).  Это снимает  с  тех,  кто  оперирует  числами,  множество
ограничений, дает  им такую свободу, с которой не сравнится никакая "свобода
слова".  Один  из великих  математиков  современности Кантор  так и  сказал:
"Сущность математики заключается в ее свободе".
     М.Вебер  особо  отмечает  ту  роль, которую  "дух  счета"  (calculating
sрirit)  сыграл при возникновении капитализма:  пуританизм "преобразовал эту
"расчетливость", в самом деле являющуюся  важным компонентом капитализма, из
средства  ведения  хозяйства  в  принцип всего  жизненного  поведения".  Эту
"расчетливость" Запада  укрепила  и Научная  революция, сделавшая механицизм
основой мироощущения. Со времен Декарта для Запада  характерна, как  говорят
философы,  "одержимость  пространством", которая  выражается  в склонности к
"математическому методу" мышления.
     Но свобода тех,  кто "владеет числом" означает глубокую, хотя и скрытую
зависимость тех, кто числа "потребляет". Сила убеждения  чисел огромна.  Это
предвидел  уже Лейбниц: "В тот момент, когда  будет формализован весь  язык,
прекратятся  всякие несогласия; антагонисты усядутся за столом один напротив
другого  и скажут:  подсчитаем!". Эта утопия означает  полную замену качеств
(ценностей)  их  количественным  суррогатом  (ценой).  В свою  очередь,  это
снимает  проблему выбора, занимает  ее  проблемой  подсчета. Что  и является
смыслом тоталитарной власти технократии.
     Магическая  сила  внушения,  которой  обладает число,  такова, что если
человек воспринял какое-либо  абсурдное  количественное утверждение, его уже
почти  невозможно  вытеснить не  только  логикой,  но  и  количественными же
аргументами. Число имеет свойство застревать в мозгу необратимо.
     Манипулирующая сила числа многократно возрастает, когда числа связаны в
математические формулы и  уравнения -  здравый  смысл против  них  бессилен.
Здесь возник целый большой жанр манипуляции (особенно в сфере экономики, где
одно  время  даже господствовала целая  "наука" -  эконометрия; ее репутация
рухнула в момент кризиса  1973 г., когда  все ее расчеты оказались ложными).
Изобретатель  напряженного бетона  и создатель  современного метода  расчета
конструкций  Э.Фрессне  пишет  в своих  мемуарах,  что его всегда  удивляло,
почему  инженеры и  подрядчики  всегда  требовали от него и его  сотрудников
расчета  прочности  балок, колонн  и т.д. вместо  того, чтобы  посмотреть на
простые натурные испытания прочности - несравненно более надежные и простые.
"В конце концов я понял, - пишет он - что в большинстве случаев  я имел дело
не с  простыми  идиотами, а  с лжецами и манипуляторами, которые  знали, что
признать результаты  испытания, сделанного  в их присутствии, накладывает на
них  гораздо большую ответственность, чем признать результаты  расчета.  Они
укрывались за броней уравнений, которые служили им тем надежнее, чем сложнее
они  были". Почему же  прикрытие числом и уравнением так эффективно защищало
от  ответственности? Потому, что  таково  общественное  мнение.  Инженеры  и
подрядчики на практике знали магическую силу чисел.
     Другая важная  знаковая система - акусфера, мир звуковых форм культуры.
В программировании поведения звуки, воздействующие в основном не на разум, а
на чувства,  всегда занимали  важное  место. Слово  с  его  магической силой
выросло из нечленораздельных  звуков, издаваемых вожаком стаи.  Каждый,  кто
общался  с  животными,  знает,  насколько  богаты  оттенками  и  как  сильно
действуют на слушателя  вроде бы однообразные  звуки  - мяуканье кошки,  лай
собаки, ржание лошади. Что же касается слова, то его  восприятие  в  большой
степени зависит от того,  каким  голосом оно произнесено. Те,  кто  служил в
армии,  знают,  например,  что   такое  "командирский  голос".  Замечу,  что
виднейшими  основателями   фонологии   -  раздела   лингвистики,  изучающего
взаимосвязь  между смысловой (семантической) и звуковой  компонентами языка,
стали выходцы из России Р.О.Якобсон и  Н.С.Трубецкой (последнему принадлежит
фундаментальный труд "Основы фонологии").
     Мы  говорили  о  "семантическом  терроре"  -  убийстве слов, обладающих
глубокими  множественными   смыслами,  или  подмене  смысла  слов,  создании
новоязов  и антиязыков.  Но  важна и фонетика, произношение  слова  и  фразы
вслух. "Язык есть цветение уст". Сказавший эту фразу Хайдеггер  подчеркивал:
"Чтобы раскрылось бытие во всей своей потаенной явленности, слушающий должен
свободно отдать себя власти его слышимого образа".
     Выше, в  гл.  4,  упоминались исследования  психоаналитиков  о том, как
действует на  подсознание голос политика  и как это  сказалось на восприятии
радиодебатов  между Кеннеди  и Никсоном. Сегодня мы можем наблюдать  "научно
обоснованную" обширную  программу порчи фонетической основы русского  языка.
Вот кажущееся безобидным дело - замена дикторов радиовещания и телевидения.
     За  шестьдесят   лет  русские  люди  привыкли   к  определенному   типу
"радиоголоса"  как  к  чему-то  естественному.  И   мало  кто  знал,  что  в
действительности в СССР сложилась собственная самобытная школа  радиовещания
как  особого  вида  культуры  и  даже  искусства ХХ  века.  За  пару  лет до
перестройки  был я  в  Мексике, и  подсел ко  мне  за  ужином,  узнав во мне
русского,  пожилой  человек,  профессор из Праги,  специалист в очень редкой
области - фонетике радиовещания. Он был в Мехико с курсом лекций и жил в той
же гостинице, что и я. Профессор  рассказал мне вещи, о которых я и  понятия
не имел. О том, как влияет на  восприятие сообщения тембр голоса, ритм, темп
и  множество других параметров чтения.  И сказал, что  в СССР одна из лучших
школ  в мире, что  на нашем радио один и тот же диктор, мастерски владея как
бы  несколькими "голосовыми инструментами", может в совершенстве  зачитать и
сообщение  из  области медицины,  и на  сельскохозяйственную  тему  - а  они
требуют  разной аранжировки. Ему казалось удивительным,  как в  такой  новой
области,  как  радиовещание,  удалось   воплотить  старые  традиции  русской
музыкальной и поэтической культуры.
     Что же мы слышим сегодня? Подражая "Голосу Америки", дикторы используют
чуждые  русскому   языку   тональность  и  ритм.  Интонации  совершенно   не
соответствуют  содержанию  и часто просто оскорбительны и даже кощунственны.
Дикторы проглатывают целые слова, а уж о мелких ошибках вроде несогласования
падежей и  говорить не приходится. Сообщения читаются  таким голосом,  будто
диктор  с  трудом  разбирает   чьи-то  каракули.  Все  это  -   подкрепление
"семантическому террору" со стороны фонетики.
     О воздействии музыки на сознание говорить даже не будем. Оно очевидно -
стоит вспомнить  эффект боевого или траурного марша, песни "Вставай,  страна
огромная" или выступления рок-ансамбля перед толпой фанатов. О роли музыки в
программировании   поведения  (обычно  в  совокупности  с  другими  каналами
воздействия -  словом, пластикой движений  и зрительными  образами) написано
море литературы. С этим вопрос ясен.
     Добавлю только, что не менее важной, чем звук, частью акусферы является
тишина.  На  мышление,  сознание  и  подсознание человека  действует  именно
чередования  звука и тишины - со своим ритмом,  интенсивностью. Ницше не раз
возвращался  к  глубокой   мысли:   "великие  события  случаются  в  тишине"
("приходят на  голубиных лапках"). Если  же речь идет о взаимосвязи бытия  и
политики (а именно  здесь лежит  проблема  манипуляции  сознанием), то  роль
тишины возрастает еще  больше. Хайдеггер, который  продолжил мысль  Ницше об
аристократии  сильных,   посвященных,   призванных  управлять  массой,  даже
поставил вопрос о создании сигетики - техники молчания. Это - "тихая", более
или   менее  подсознательная  коммуникация   среди  посвященных  посредством
умолчания.
     Напротив, чтобы  предотвратить возможность зарождения собственных групп
элиты (интеллигенции) в массе управляемых, ее нужно полностью лишить тишины.
Так  на современном  Западе  возникло  явление,  которое  получило  название
"демократия шума". Создано такое звуковое (и шумовое) оформление окружающего
пространства,  что   средний  человек  практически   не  имеет   достаточных
промежутков тишины, чтобы сосредоточиться и додумать до конца связную мысль.
Это - важное условие его беззащитности против  манипуляции сознанием. Элита,
напротив,  очень  высоко  ценит тишину  и  имеет  экономические  возможности
организовать свою жизнь вне "демократии шума".
     Отметим вещь еще менее явную, чем тишина - сигналы запахов. Значение их
обычно  ускользает. Тот факт, что мир  запахов  с точки  зрения  манипуляции
сознанием  и поведением недооценивается, можно  считать странным.  Известно,
что  эта знаковая система  оказывает на поведение самое  мощное воздействие.
Достаточно вспомнить о том, какую роль играют  духи  как знаки, как носители
сообщений  в  самых тонких  человеческих  отношениях.  Известно  также,  что
метафора запаха  используется в  пропаганде  очень широко.  Слова  о  запахе
действуют на особую психическую сферу - воображение, и под воздействием слов
человек как бы ощущает тот или иной запах.
     Такими  метафорами полон язык  политики, вплоть до ее  низкого жаргона.
Вспомните: "запахло жареным". Одна из  сильнейших  метафор - "запах  крови".
Запуская  ее в массовое сознание, политики нередко  действительно устраивают
небольшой кровавый спектакль, жертвуя некоторым числом жизней, чтобы вызвать
психологический шок у граждан.
     На практике  Запад  в  полной  мере  использовал  запахи  в  укреплении
культурного ядра общества и предложил людям из всех  социальных групп и всех
субкультур  богатейший   "рацион"  запахов.  Были  развиты   мощные  отрасли
промышленности - парфюмерия и косметика, табачных изделий, напитков и т.д. -
в которых запах  играл ключевую роль. Дизайнеры буквально проектируют запахи
ресторанов, отелей, аэропортов, целых  кварталов. Тот, кто приезжал на Запад
из СССР, первым делом замечал контраст именно в мире запахов.
     В  последнее  время понимание запахов как знаков,  сигналов, выходит на
новый  уровень  благодаря   изучению   поведения  животных.  У  "социальных"
насекомых  запахи  вообще  служат  главным  средством  обмена   информацией.
Насекомые  выделяют  феромоны   -  химические   соединения   с  очень  тонко
избирательной активностью.  Их запах  различают  другие особи того же  вида,
которые, получив сигнал в виде запаха, соответственным  образом реагируют на
него.  Феромоны  передают  необходимую  информацию  при  спаривании,  начале
роения, передают сигналы  тревоги,  приказы  пойти в  атаку  и  т.д.  В мире
насекомых  человек  уже  активно  пользуется  запахами  для  воздействия  на
поведение.  Множество лабораторий,  не  считаясь  с  усилиями  и  затратами,
выделяет,  изучает  и  синтезирует  феромоны,  чтобы  обманывать  насекомых,
подавая им ложные сигналы.
     Понятно,  что  манипуляция  поведением  вредных  насекомых  качественно
повышает   возможности  человека.   Во   многих  случаях  уже  не  требуется
обрабатывать инсектицидами огромные площади. Яд помещается лишь в ловушках с
феромонной приманкой.  Миллионы таких ловушек установлены, например, в лесах
Скандинавии. К ним бредут и в них погибают жуки-короеды.
     К  сожалению,  воспитанный  европейской  рациональной   школой  человек
утратил традиционное  знание  о  роли  запахов  в  поведении  людей. Здесь -
потенциально  опасный,  неприкрытый  участок  фронта  нашей  обороны  против
манипуляции сознанием. Вспоминаю красноречивый случай.
     В  1992  г.,  перед  конференцией "Рио-де-Жанейро-92",  в Бразилии была
проведена  серия подготовительных  научных симпозиумов.  На один  из  них, в
столице Амазонии городе Белен, пригласили меня. В воскресенье нас повезли на
экскурсию  - крупнейший  в Америке рынок Белена.  По  рекам  и  протокам  на
моторках, шаландах  и пирогах  туда стекаются индейцы  Амазонии. Сопровождал
нас этнограф  из  местного университета, сын немца и  англичанки,  осевших в
Бразилии. Наша ученая компания (все, как на подбор, в шортах и черных очках)
на этом рынке как-то резала глаз, и  мы с китайцем (двое "нецивилизованных")
отошли  вперед,  поодаль, чтобы  не было так неуютно.  Вдруг  сзади, в толпе
докторов наук, раздался такой взрыв хохота, что мы невольно бросились назад.
Что же случилось?
     Это были ряды,  где сидели знахари из разных  племен, со связками трав,
ракушек, каких-то  зубов. Наши коллеги стояли около древней старухи, которая
расставила и  развесила гирлянды пузырьков и баночек. По просьбе нашего гида
старуха доставала и  откупоривала ту или иную склянку, а он объяснял публике
состав и назначение  того или  иного  зелья.  И  каждый  раз  его объяснения
вызывали  какой-то  нелепый   хохот  -  вот,  мол,  какие  смешные  суеверия
сохранились   в   конце  ХХ  века.   Старуха  была   специалист  по  зельям,
воздействующим  на любовное поведение. Вот она  открыла и  подала склянку, в
ней спиртовая настойка каких-то трав, среди них кусочек неведомой  рыбы. Гид
дал нам понюхать,  потом пояснил: это духи, запах которых охлаждает любовный
пыл  и  интерес  к  сопернице. Все  нюхают - и опять хохот. Старуха  смотрит
совершенно безучастно, с каменным лицом (китаец тоже).
     И ведь все это  были образованные, культурные люди из Европы и США. Они
как будто  забыли  элементарные  вещи.  Я  завязал с одним разговор. Знаете,
говорю,  что в  Средние века в Европе  крепостные  ходили  по лесам и водили
свинью на  цепочке - искали для своих сеньоров  трюфели? Это он знал, потому
что есть очень известная гравюра, изображающая эту сцену. Почему  же  свинья
чует запах трюфелей сквозь слой  земли в полтора метра? И почему  трюфели на
ужин были таким изысканным угощением? Этого он  уже не знал. А  дело в  том,
что  из  каприза природы трюфели вырабатывают  то же  самое вещество,  что и
кожные железы хряка в  момент его любовного экстаза. Почти  неразличимый для
человека запах сводит с ума свинью.
     Недавно  ничтожные  количества  этого  вещества  выделили,  очистили  и
изучили. И оказалось, что в такой  же  ситуации оно выделяется  подмышечными
железами мужчины. Так что даже неуловимые запахи влияют на поведение людей -
хоть в компании ученых  из Гарварда, хоть в замке  феодала, угощающего  свою
даму трюфелями. Чего же хохотать над знахарями индейцев? У них на общие  для
человеческого рода безусловные рефлексы накладывается почти неизвестная  нам
культура.  Европейца  волнует запах ладана, создает у него  особый  духовный
настрой.  Этот запах  ничего  не  говорит  буддисту,  но  над ним  властвует
странный для нас запах азиатских курений.
     После  того  случая  китаец  примирительно  сказал  мне  о  докторах из
Гарварда: они  - большие дети, и к ним  нельзя  предъявлять  слишком больших
требований. Но ведь из-за этой детской наивности мы вообще не замечаем целой
сферы  знаков, которая  может  стать  объектом  манипуляции. За  ширмой этой
наивности,  возможно,  давно уже ведутся исследовательские разработки.  Надо
наблюдать.





     1. Логическое мышление

     Когда мы говорили о  словах,  числах и других знаках, с помощью которых
люди обмениваются информацией и организуют свое мышление, речь шла как бы об
атомах "оснащения  ума".  Однако  в  ходе  своей биологической  и культурной
эволюции человек выработал и сложно построенные механизмы этого "оснащения".
Один из них - рациональное, логичное мышление.
     Ницше писал:  "Величайший прогресс, которого достигли люди,  состоит  в
том,  что  они  учатся правильно  умозаключать.  Это  вовсе  не  есть  нечто
естественное,  как  предполагает  Шопенгауэр,  когда говорит:  "Умозаключать
способны все,  судить - немногие", а  лишь поздно приобретенное и еще теперь
не является господствующим".
     Действительно,  большинство  европейски  образованных людей  просто  не
задумывается над тем, насколько хрупким и  деликатным является это  недавнее
приобретение - умение мыслить логически. Дело в том, что психология возникла
как наука сугубо  европейская, и все ее понятия вначале  отражали реальность
психики  и  разума  человека  современного  западного  общества.  Начиная  с
середины  нашего века  глубокое изучение  антропологами  незападных  культур
выявило огромную несхожесть типов мышления.
     Л.Леви-Брюль   обобщил  особенности   того,  что  назвали  первобытным,
дологическим   или  пралогическим  мышлением   (кое-кто  называл  его   даже
патологическим).  Сам   Леви-Брюль  подчеркивал,  что  термин   "первобытное
мышление"  -  условность.  Речь  просто  идет  о  двух  разных  мыслительных
структурах, которые сосуществуют в одном и том же  обществе и даже в одном и
том же  индивидуальном  сознании. То есть,  в  некоторых условиях и  человек
современной  европейской  культуры может  "переключиться" и  начать  мыслить
пралогично.
     Суть  "первобытного" мышления  в том,  что оно  не  выстраивает цепочки
причинно-следственных связей и не сопоставляет свои выводы с опытом. Причины
явлений носят,  при  таком  видении  мира, мистический характер.  Леви-Брюль
писал об этом  типе мышления: "Оно не антилогично, оно также  и не алогично.
Называя  его  пралогическим,  я только хочу сказать, что  оно  не стремится,
прежде  всего, подобно нашему мышлению избегать противоречия.  Оно отнюдь не
имеет склонности без  всякого основания впадать в противоречия, однако оно и
не думает о том, чтобы избегать противоречий. Чаще всего оно относится к ним
с  безразличием. Этим и объясняется  то обстоятельство,  что нам  так трудно
проследить ход этого мышления".
     Для  нас   здесь  важно,  что   манипуляция  сознанием,  основанным  на
пралогическом  мышлении,  как  технология  невозможна  (как импровизация,  в
отдельных  конкретных   случаях  -   да).  Дело  в  том,  что  это  мышление
непредсказуемо для технолога, он не может вычислить его "алгоритм". Впрочем,
особой потребности в  манипуляции  и не бывало,  потому что носителей такого
мышления технологи Запада просто уничтожали или загоняли в болота.
     Напротив,  логическое  мышление  прозрачно,  и его  структура прекрасно
изучена.  Значит, в  него  можно  вторгнуться  и  исказить  программу, лишив
человека  возможности делать  правильные  умозаключения.  Уже  внеся хаос  в
логическую  цепочку, манипулятор достигает очень многого:  человек чувствует
свою  беспомощность и  сам  ищет  поводыря.  А  если  удается  так  исказить
логическую программу, что  человек  "сам" приходит к нужному  умозаключению,
тем лучше. С помощью этих  приемов  у значительной  части населения  удается
отключить  способность  к  структурному анализу сообщений и явлений - анализ
сразу заменяется  идеологической  оценкой.  Отсюда  -  кажущаяся  чудовищной
аморальность,  двойные стандарты. На  деле  же болезнь  опаснее: люди  стали
неспособны именно анализировать. Со стороны даже кажется, что манипулирующая
власть  специально  создает  скандально странные ситуации,  чтобы объединить
своих подданных узами абсурда ("верую, ибо абсурдно").
     Вот, из  Москвы отвезли в ФРГ на суд Хонеккера, поскольку  во время его
правления  солдат  заставляли  выполнять  Закон  о  границе.  Сомневался  ли
кто-нибудь  в  легитимности этого  закона?  Нет,  закон  вполне  нормальный.
Сомневался  ли кто-нибудь в легитимности  самого Хонеккера как  руководителя
государства?  Нет,  никто  не сомневался  - везде  его тогда  принимали  как
суверена, воздавая  во всех столицах  установленные почести. Также никто  не
сомневался,  что юноши, рискующие  жизнью  на берлинской  стене вместо того,
чтобы идти уговоренным негласно путем  через  Болгарию, Югославию и Австрию,
делали это исключительно из политических соображений.
     Судили  Хонеккера по законам  другой страны (ФРГ),  что  никто даже  не
попытался  объяснить. Приложите  это  к  любому  другому  случаю  (например,
Клинтон изменил жене в США, и его похищают спецслужбы Саудовской Аравии, где
ему на площади отрубают голову  - так там наказывается адюльтер)! Но это еще
не  самое  странное. Главное, что  говорят, будто  стрелять в людей, которые
пересекают границу в неустановленном месте без документов  - преступление. И
если  это  случается,  то  демократия обязана  захватить  руководителя  (или
экс-руководителя) такого государства, где бы  он ни находился,  и  отправить
его в тюрьму. Ах, так? И когда же поведут в тюрьму мадам Тэтчер? Во время ее
мандата  на  границе Гибралтара  застрелили сотни  человек,  которые  хотели
абсолютно того же - пересечь границу без документов. Когда  начнется суд над
г-ном Бушем? Ради соблюдения  священных законов о  границе США  каждую осень
вдоль  Рио-Гранде звучат  выстрелы и,  получив законную пулю, тонут  "мокрые
спины". Чего  желали эти  люди, кроме  как  незаконно пересечь  границу ради
чего-то  привлекательного,  что  было  за  ней?  В  чем  разница между делом
Хонеккера и делом Буша? На берлинской стене за сорок лет погибло 49 человек,
а на Рио-Гранде только за  80-е годы застрелены две тысячи мексиканцев, а за
сорок лет,  наверное, все  10  тысяч.  Структурно  -  разницы никакой,  хотя
жестокость  президентов  США  просто несопоставима с суровостью  руководства
ГДР.
     Сейчас, когда подведены итоги многих  исследований массового сознания в
годы  перестройки,   психологи   ввели   в   оборот  термин   "искусственная
шизофренизация сознания". Шизофрения (от  греческих слов  schizo расщепляю +
phren  ум,  рассудок)  -  это  расщепление  сознания.  Один  из  характерных
симптомов  шизофрении   -  утрата  способности   устанавливать  связи  между
отдельными словами и понятиями. Это разрушает связность мышления. Ясно,  что
если  удается  искусственно  "шизофренизовать"  сознание,  люди  оказываются
неспособными  увязать  в логическую  систему получаемые  ими сообщения и  не
могут  их критически  осмысливать. Им  не  остается ничего иного, как просто
верить  выводам приятного диктора, авторитетного ученого, популярного поэта.
Потому что иной выход - с порога отвергать их сообщения, огульно  "не верить
никому" - вызывает такой стресс, что выдержать его под силу немногим.
     Возможна  ли в  действительности порча логики  у  людей  с рациональным
типом мышления, и если возможна,  то как она достигается? Первое, на  первый
взгляд  странное,  утверждение состоит  в том,  что легче  всего  разрушение
логики   и  манипуляция  достигается  в   сознании,  которое  рационально  в
максимальной  степени.  Наиболее чистое логическое мышление и  беззащитно  в
наибольшей   степени.   То   мышление,   которое  "армировано"   включениями
иррациональных представлений, гораздо устойчивее.  Это можно считать опытным
фактом:  во время  перестройки  именно  интеллигенция оказалась более  всего
подвержена искусственной шизофренизации, причем с большим отрывом от  других
социальных групп. Наиболее устойчивым было мышление крестьян.
     Маленький, хорошо изученный социологами и психологами эпизод - успешная
манипуляция сознанием со стороны компании АО "МММ" (Сергей Мавроди). Это был
своего  рода  большой  эксперимент.  С  помощью  сделанной  по  классическим
западным  канонам рекламы большую  выборку граждан - 7%  москвичей - убедили
снести  свои деньги группе  дельцов  без всякой разумной надежды получить их
обратно. Снесли и сдали - и потеряли. Но даже после этого 75%  из них "верят
Сергею Мавроди" -  и его избирают депутатом парламента. Даже после полного и
окончательного краха, 29 июля 1994 г.,  тысячи людей стояли в очереди, чтобы
купить со скидкой билеты "МММ".
     Несколько групп исследователей изучали структуру мышления этих людей, и
результат  не вызывает сомнения: на  некоторое время  логика  их рассуждений
была "расщеплена". При опросах вкладчиков им был задан вопрос: "Понимаете ли
Вы,  что такая прибыль, которую обещало  "МММ", не могла  быть заработана?".
60% ответили утвердительно.  Да,  понимали,  что  невозможно  получить такие
высокие дивиденды,  но шли  и отдавали деньги. Каков же состав вкладчиков АО
"МММ"?  В  основном  это  представители  научно-технической интеллигенции  в
возрасте до 40 лет. Из них 67%  служащие, 9%  коммерсанты  (тоже в  основном
бывшие интеллектуалы) и 6% - рабочие. Остальные -  пенсионеры и безработные,
которые в отношении к типу мышления распределяются в той же пропорции. Таким
образом, соотношение интеллигентов и рабочих составляет 13:1. И это при том,
что  вся   реклама   "МММ"  как  бы  ориентировалась  на  Леню  Голубкова  -
простоватого рабочего! Конечно, расчет был и на  русский азарт, на  то,  что
русский  человек есть в большой мере homo ludens - человек играющий. Но  все
же...
     Но продолжим "раскопки смыслов". Вспомним, как произошла рационализация
мышления, когда человек Средневековья превращался  в современного европейца.
Наука, перестраивая мышление на рациональной основе (оставляя Церкви душу, а
не  ум),  разрушала  традиционную  культуру  и  традиционный  тип  сознания.
Рационализм стал  мощным средством освобождения человека от множества норм и
запретов,  зафиксированных  в  традициях,  преданиях,  табу.  Так создавался
необходимый для буржуазного общества свободный индивид. Научный метод  вышел
за стены лабораторий и стал  формировать способ мышления не только в  других
сферах деятельности,  но  и  в  обыденном  сознании.  Уже  этим  создавалось
уязвимое место,  ибо  большинство  проблем,  с которыми  оперирует обыденное
сознание,  не  укладываются в  формализуемые, а  тем  более механистические,
модели научного мышления.
     "Никогда не принимать за  истинное ничего, что я не познал бы таковым с
очевидностью... включать в свои суждения только то, что представляется моему
уму столь ясно и столь отчетливо, что не дает мне никакого повода подвергать
это сомнению,"  - писал Декарт. Это значит, что из  мышления, из  "оснащения
ума" исключается знание,  записанное на языке традиции (оно не  познается  с
очевидностью  и  не является  полностью  ясным  и  отчетливым).  Это и  есть
рационализм.  Иной  раз   философы   даже  противопоставляют   его  мышлению
(Хайдеггер  сказал:  "столетиями  прославляемый  разум,  являющийся  упрямым
противником мышления").
     О разрушении традиций под натиском рационализма К.Лоренц пишет: "В этом
же   направлении   действует   установка,   совершенно  законная  в  научном
исследовании: не верить ничему, что не может быть доказано. Поэтому молодежь
"научной формации"  не доверяет культурной традиции. Такой скептицизм опасен
для культурных традиций. Они содержат  огромный фонд  информации, которая не
может быть подтверждена научными методами".
     Чтобы сразу  предотвратить кривотолки, обращаю внимание на очень важное
уточнение  К.Лоренца:  установка рационализма совершенно  законна в  научном
исследовании. Ее  разрушительное  воздействие на  оснащение ума  сказывается
именно тогда, когда ум "выходит за стены  научной лаборатории" -  когда речь
идет  об  осмыслении  реальных, целостных  проблем жизни. Приложение к таким
проблемам чисто  научного  метода есть  не наука,  а научность  - незаконная
операция, имитация  науки. Н.А.Бердяев пишет: "Никто серьезно не сомневается
в ценности науки. Наука - неоспоримый факт, нужный человеку. Но в ценности и
нужности  научности можно сомневаться. Научность  есть перенесение критериев
науки на другие области духовной жизни, чуждые науки.  Научность покоится на
вере  в  то,  что  наука  есть  верховный  критерий  всей  жизни  духа,  что
установленному  ей  распорядку  все  должны покоряться,  что  ее  запреты  и
разрешения   имеют  решающее  значение  повсеместно...   Критерий  научности
заключает в тюрьму и освобождает из тюрьмы все, что хочет, и как хочет... Но
научность не есть наука и добыта она  не из  науки.  Никакая  наука не  дает
директив научности для чуждых ей сфер".
     Почему "островки традиции", то есть хранящегося в глубинах исторической
памяти знания, не  подвергаемого  сомнению  и логическому анализу, укрепляют
рациональное мышление? Почему они служат эффективными устройствами аварийной
сигнализации? Потому что действуют автоматически и их трудно отключить извне
манипуляторами нашего сознания.
     Взять  ту  же  аферу  "МММ". Ясно,  что  людей  соблазнили возможностью
получить  большие "легкие" деньги, пустив  свои деньги в рост через Мавроди.
Как  это  согласуется   с  русской   культурной   традицией?  Абсолютно   ей
противоречит. Если взять трехтомный труд В.Даля "Пословицы русского народа",
то  в  первом  томе  можно   найти  добрую  сотню  пословиц,  которые  прямо
предупреждают  против соблазна  легких денег  и спекуляций - добра от них не
жди  ("Лучше  хлеб  с  водою, чем  пирог с бедою", "Деньга  лежит,  а  шкура
дрожит", "Домашняя копейка лучше отхожего рубля", "Избытку убожество ближний
сосед" и т.д.). Если бы эти пословицы, как отражение "неявного знания", были
бы включены в оснащение ума, то при рассуждениях о  возможных выгодах вклада
в "МММ" они подавали бы тревожные сигналы и многих заставили бы внять голосу
здравого смысла.  Люди,  которых  профессиональное  образование  и  характер
работы   натренировали  в  рациональном  мышлении   и  в   которых  подавили
традиционные запреты, оказались  гораздо податливее к манипуляции, чем  люди
физического труда с более низким уровнем образования. Это особенно сказалось
на  людях  сравнительно  молодых  поколений,  которых  за  годы  перестройки
настроили против традиционных норм их отцов и дедов.
     К.Лоренц  с глубокой  горечью  отмечает  факт:  "Радикальный  отказ  от
отцовской культуры  -  даже если он  полностью оправдан - может  повлечь  за
собой  гибельное  последствие, сделав  презревшего  напутствие юношу жертвой
самых  бессовестных  шарлатанов.   Я   уж  не  говорю  о  том,  что   юноши,
освободившиеся  от традиций,  обычно охотно  прислушиваются  к  демагогам  и
воспринимают с  полным  доверием их  косметически  украшенные  доктринерские
формулы". Подчеркну, что К.Лоренц, этот виднейший антрополог, считает  отказ
от традиций гибельным для устойчивости сознания даже в том случае, если этот
отказ  полностью  оправдан  с точки  зрения  содержания  традиции. То  есть,
защитная  роль традиции не связана  прямо с конкретными запретами (например,
"не гонись за  легкими деньгами"). Арматура традиции в рациональном мышлении
действует как общий механизм, предотвращающий сознание от расщепления.
     К.Лоренц   в   1966   г.  в   статье   "Филогенетическая  и  культурная
ритуализация"   писал:  "Молодой   "либерал",  достаточно   поднаторевший  в
научно-критическом  мышлении,  обычно  не  имеет  никакого представления  об
органических  законах  обыденной жизни,  выработанных  в  ходе естественного
развития. Он даже  не подозревает о том, к каким разрушительным последствиям
может  повести  произвольная модификация  норм,  даже если  она  затрагивает
кажущуюся второстепенной деталь. Этому  молодому человеку не придет в голову
выбросить  какую-либо   деталь  из   технической  системы,  автомобиля   или
телевизора, только  потому,  что  он не знает ее  назначения. Но он  выносит
безапелляционный приговор  традиционным  нормам  социального  поведения  как
пережиткам   -  нормам   как  действительно  устаревшим,   так   и  жизненно
необходимым.  Покуда  возникшие  филогенетически нормы социального поведения
заложены в  нашем наследственном  аппарате и существуют, во  благо ли или во
зло,  подавление традиции может  привести к тому, что  все  культурные нормы
социального поведения могут угаснуть, как пламя свечи".
     Осознание  этого  затрудняется  кажущимся  парадоксом:  именно   крайне
рационалистический тип мышления,  давшего человеку  главный метод науки, при
выходе  за  стены  лаборатории  может послужить средством разрушения  логики
(рациональности). Крупный современный экономист Л.  фон Мизес  предупреждал:
"Склонность  к  гипостазированию,  т.е.  к приписыванию реального содержания
выстроенным в уме концепциям -  худший враг логического  мышления".  Кстати,
наши экономисты только этим и занимаются.
     Нередко  охранительную  функцию  выполняют  традиции,  которые  кажутся
просто  мракобесием  - они накладывают  запрет на точное знание. Бывает, что
только  после катастрофы  становится  понятным  скрытый  охранительный смысл
запрета.   Израильский  политолог  Яарон  Эзраи  писал:  "Любопытный  пример
политического табу в области демографической статистики представляет  Ливан,
политическая  система  которого  основана  на  деликатном  равновесии  между
христианским  и  мусульманским  населением.  Здесь   в  течение  десятилетий
откладывалось  проведение  переписи  населения,  поскольку  обнародование  с
научной  достоверностью  образа  социальной  реальности,   несовместимого  с
фикцией равновесия между религиозными сектами, могло бы иметь разрушительные
последствия  для политической системы". Буквально через год после того,  как
он  это  опубликовал,  Ливан  был  оккупирован  Израилем,   и  его   обязали
рационализировать  политическую систему.  Это  повело к  гражданской  войне,
которая тлеет двадцать лет и разрушила цветущую страну.
     Наряду  с  традицией,  заключающей  в  себе  неявное  знание  множества
поколений,  проверенное опытом и здравым  смыслом, важную охранительную роль
играют  включения мистического  мироощущения.  Прежде  всего,  конечно,  те,
которые достигают уровня религии, но не только они. Если вернуться к примеру
с соблазном "МММ", то видно: включенные в поток рационального мышления блоки
религиозного сознания при таком соблазне породили бы диалог  с ветхозаветной
заповедью: "есть  хлеб свой в поте лица своего". То есть, возник бы еще один
заслон.
     Много  сказано  о  том, что  в европейском  мышлении  именно Реформация
произвела переворот, приведший к  господству рационалистического  взгляда на
мир и человека. В то же время такие разные мыслители, как М.Вебер и Ф.Ницше,
исходя из разных оснований, подчеркивали  авангардную  роль  в этом движении
"париев   Запада",   евреев.   Это   -   одна   из   сторон   парадоксальной
противоречивости их места  в западной культуре: охраняя  в своей среде устои
традиционного общества,  евреи  были активными и  страстными модернизаторами
"внешнего" к ним общества. В частности, охраняя в своем мышлении мистическую
компоненту,  они  вне  своей  общины  стремились  к  предельной  "логизации"
мышления.
     Ницше,  сравнивая типы ученых, говорит о влиянии на них "предыстории" -
семьи,  семейных занятий  и профессиональных уклонов.  Ученые,  вышедшие  из
семьи протестантских священников и учителей, в своем мышлении не доходили до
полного рационализма: "они основательно привыкли к тому, что им верят - у их
отцов  это  было "ремеслом"!  Еврей,  напротив,  сообразно кругу  занятий  и
прошлому своего народа как раз меньше всего привык к тому, чтобы ему верили:
взгляните с этой  точки зрения  на  еврейских  ученых  -  они  все возлагают
большие надежды на логику, стало быть, на принуждение к согласию посредством
доводов;  они знают, что с нею они должны победить даже там,  где против них
налицо расовая и классовая ненависть, где им неохотно верят. Ведь нет ничего
демократичнее  логики: для нее все на  одно  лицо,  и даже  кривые  носы она
принимает за прямые".
     Сегодня,  наблюдая печальные  плоды перестройки и реформы, мы обязаны с
горечью признать,  что интеллигенция России  шаг за шагом пришла к тому, что
отошла  от "русского стиля мышления", во всяком случае  в том,  что касается
политических и социальных проблем. Этот русский стиль был особым и  заметным
явлением в  истории мировой культуры, и он как раз был всегда очень устойчив
к манипуляции.  Его особенностью  было сочетание  рационализма с включениями
традиций и мистики. На это в разных вариациях указывали многие  мыслители. А
русский поэт Вяч. Иванов сказал в начале века:
     "Своеначальный жадный ум -
     Как пламень, русский ум опасен;
     Так он неудержим, так ясен,
     Так весел он и так угрюм.
     ........................
     Он здраво мыслит о земле
     В мистической купаясь мгле."
     В конце ушедшего века мы видели, что политически активная часть русской
интеллигенции  впала в  какой-то пошлый и  наивный  рационализм,  совершенно
вычистив из  своих рассуждений  и "заветы отцов", и евангельские принципы, и
философскую   мистику  (впрочем,  заменив  ее  дешевыми  суррогатами,   даже
анти-мистикой - астрологами и Кашпировским). Желая быть "святее папы", они в
этом фактически рвут с Западом. Продолжая мысль Канта и Шопенгауэра, молодой
Витгенштейн писал: "Мы чувствуем, что даже если даны ответы на все возможные
научные  вопросы, то наши жизненные проблемы еще  даже и не затронуты. После
этого,  конечно,  больше не  остается  никаких вопросов... Правда,  остается
невыразимое в словах. Это показывает себя. Это есть мистическое".
     В своем походе против мистики наши демократы-позитивисты доходят просто
до нелепостей.  Вот что пишет, например, в  журнале "Вопросы философии" один
из их духовных лидеров Н.Амосов: "Бог - материя. Нельзя отказываться от Бога
(даже  если его  нет)... К сожалению,  "материальность"  Бога,  пусть  самая
условная,  служит основанием для  мистики, приносящей обществу  только вред.
Без издержек, видимо, не обойтись...". Эту  ахинею интеллектуалы с серьезным
видом  читают,  обдумывают,  бормочут  про  себя:  "Бог  -  материя.  Нельзя
отказываться  от  Бога,  даже  если его нет" - и  сознание их  расщепляется.
Результат печален - полная беззащитность против манипуляции сознанием.
     Третий  удар по оснащению  ума рационализм нанес, вытеснив  на  обочину
мышления "метафизику" - все качественное, неизмеримое и неизрекаемое. Успехи
точных наук породили тупую веру в их всемогущество, в возможность "онаучить"
все  знание. Н.А.Бердяев  видел в этом признаки глубокого  кризиса сознания.
"Никогда  еще не было такого  желания сделать философию  до конца научной, -
пишет он  в 1914 г. - Так создают для  науки объект по существу вненаучный и
сверхнаучный, а ценности исследуют методом, которому  они неподсудны. Научно
ценность не только нельзя исследовать, но нельзя и уловить".
     В  условиях  модернизационного  кризиса,  как  сегодня  в  России,  эта
нигилистическая догма  исповедуется со  страстью  фундаментализма.  Н.Амосов
пишет даже:  "Точные  науки  поглотят психологию и  теорию познания, этику и
социологию, а  следовательно,  не  останется места  для рассуждений  о духе,
сознании,  вселенском  Разуме  и  даже  о  добре  и   зле.  Все  измеримо  и
управляемо".  Это и предвосхитил Е.Замятин в "Мы": "Если они не поймут,  что
мы  несем им математически  безошибочное счастье, наш долг заставить их быть
счастливыми".
     Рационализм, "вычистивший" из логического мышления  этику и метафизику,
выродился  в нигилизм  - отрицание  ценностей ("Запад - цивилизация, знающая
цену всего  и  не знающая ценности ничего"). Великим философом нигилизма был
Ницше,  в нашем  веке  его  мысль  продолжил Хайдеггер. Сам Хайдеггер  прямо
указывает  на   связь  между  нигилизмом  и  присущей  западной  цивилизации
идеологии: "Для Ницше нигилизм отнюдь  не только явление  упадка - нигилизм,
как фундаментальный процесс западной истории,  вместе с  тем и прежде  всего
есть закономерность этой истории. Поэтому и в размышлениях о нигилизме Ницше
важно   не  столько  описание   того,  как  исторически  протекает   процесс
обесценения высших ценностей, что  дало бы затем возможность исчислять закат
Европы -  нет, Ницше мыслит нигилизм  как  "внутреннюю логику" исторического
совершения Запада".
     Как  преломляется нигилизм  в разных  культурах -  особая большая тема,
которую  мы не можем  развивать.  Во всяком случае, в русской культуре он не
раз приобретал взрывной характер как раз вследствие сочетания рационализма с
глубокой, даже  архаической верой. Об этом  размышлял Достоевский,  а  Ницше
даже ввел  понятие  об  особом  типе  нигилизма  - "нигилизм  петербургского
образца  (т.е.  вера в неверие, вплоть до мученичества  за нее)". Но мы пока
говорим  о западном нигилизме, который мягко,  оболочка за оболочкой, снимал
защиту разума против манипуляции.
     Ницше сказал западному обывателю: "Бог  умер!  Вы его убийцы, но дело в
том,  что вы даже не отдаете себе в этом отчета". Ницше еще верил, что после
убийства Бога  Запад  найдет выход,  породив  из  своих  недр сверхчеловека.
Такими и должны были стать фашисты. Но Хайдеггер, узнав их изнутри (он хотел
стать   философом   фюрера),   пришел  к  гораздо  более   тяжелому  выводу:
"сверхчеловек"  Ницше - это средний  западный гражданин, который голосует за
тех, за кого  "следует голосовать". Это индивидуум, который преодолел всякую
потребность в смысле и прекрасно устроился в полном обессмысливании, в самом
абсолютном   абсурде,  который  совершенно  невозмутимо  воспринимает  любое
разрушение;  который  живет  довольный  в  чудовищных  джунглях аппаратов  и
технологий и  пляшет  на  этом  кладбище машин,  всегда  находя  разумные  и
прагматические оправдания.
     Хайдеггер  усугубляет и понятие  нигилизма:  это  не  просто  константа
Запада, это активный принцип, который непрерывно атакует Запад, "падает"  на
него.  Это  - послание  Западу. Хайдеггер нигде не  дает  и намека на  совет
человеку,  не указывает путей выхода,  и  вывод  его пессимистичен:  Запад -
мышеловка, в  которой  произошла полная утрата  смысла  бытия.  И  мышеловка
такого типа,  что из нее  невозможно вырваться, она при этом  выворачивается
наизнанку, и ты вновь оказываешься внутри.
     Как все это  произошло с Западом - тайна. Философы сходятся  в том, что
убедительного   объяснения   этому  нет,   каждый   дает  существенные,   но
недостаточные причины. Здесь и утрата символов и традиций, и создание нового
языка,  и  разрыв  человеческих  связей,   что  противопоставило  культурную
сущность человека его биологическому естеству.
     Но нас здесь интересует одна сторона  дела - уязвимость "освобожденного
от  догм"   рационального  мышления  перед   манипуляцией.   Эта   опасность
(беззащитность  разума  перед происками  дьявола)  побуждала Гете  к  поиску
особого типа  научного мировоззрения, соединяющего знание  и ценности. Путь,
предложенный Гете,  оказался  тупиковым,  но важно само его  предупреждение.
Немецкий  ученый В.Гейзенберг, наблюдавший соблазн фашизма, напоминает: "Еще
и сегодня Гете может  научить нас тому, что не  следует допускать вырождения
всех других познавательных  органов за  счет  развития  одного рационального
анализа,  что  надо,  напротив, постигать действительность всеми дарованными
нам органами  и  уповать  на то,  что  в  таком  случае  и  открывшаяся  нам
действительность отобразит сущностное, единое, благое, истинное".
     В.Гейзенберг подчеркивает  важную  мысль: нигилизм, разрушая  механизмы
защиты  сознания  против  манипуляции,  может  привести и  не  к  рассыпанию
общества,  не  к беспорядочному  броуновскому  движению потерявших ориентиры
людей. Результатом может быть и соединение масс общей волей, направленной на
странные, чуть ли  не  безумные цели. Он  пишет: "Характерной чертой  любого
нигилистического  направления  является  отсутствие  твердой  общей  основы,
которая направляла бы деятельность личности. В жизни отдельного человека это
проявляется в  том, что человек  теряет инстинктивное чувство правильного  и
ложного, иллюзорного и реального. В  жизни народов это  приводит  к странным
явлениям, когда огромные  силы, собранные для  достижения определенной цели,
неожиданно  изменяют  свое  направление и  в  своем  разрушительном действии
приводят к  результатам, совершенно  противоположным поставленной цели.  При
этом  люди  бывают  настолько  ослеплены  ненавистью,  что  они  с  цинизмом
наблюдают  за  всем  этим,  равнодушно   пожимая  плечами.  Такое  изменение
воззрений людей, по-видимому, некоторым образом связано с развитием научного
мышления".
     Ясно,  насколько "раскованным" становится  мышление, с  которого  снята
цензура устойчивых этических норм. Поразительная легкость, с которой  в ходе
перестройки   людей   соблазняли   экономическими   авантюрами,   во  многом
объясняется  тем,  что  на  время  удалось  отключить  в  массовом  сознании
этические   контролирующие   механизмы  -  тот   внутренний  голос,  который
спрашивает:  "А  хорошо ли это будет?". Можно сказать, что  проблема Добра и
Зла  была  вообще  устранена  из   мыслительного  процесса,  все  свелось  к
совершенно пустым рациональным критериям - "эффективности", "рентабельности"
и  т.п.  Помню,  задолго  до  реформы  начались  разговоры  о  желательности
безработицы, но в этих разговорах считалось  просто дурным тоном рассмотреть
вопрос  в  этической  плоскости, поразмышлять  о  страданиях людей,  которых
безработица коснется. Нет, дебаты  были исключительно "рациональными". Акцию
по манипуляции сознанием в связи с безработицей мы отдельно рассмотрим ниже.
     Внеисторичность очищенного от традиции рационального  мышления приводит
к  тому,  что  человек  теряет   способность  поместить  события  в  систему
координат,  "привязанную"  к  каким-то жестким,  абсолютным стандартам.  Все
становится  относительным  и  взвешивается  с  какими-то  резиновыми  гирями
неизвестного веса. Идеологи  внушили, например,  что павшие в  1989-1990 гг.
режимы  ГДР,  Чехословакии  и Венгрии были  "тоталитарными  и  репрессивными
диктатурами". Эти понятия предполагают, что в стране задушена несогласная  с
официальной  идеологией  общественная  мысль, а угрожающие  режиму  действия
оппозиции жестоко подавляются.
     Как  же согласуется это  с  тем  очевидным фактом, что на  политической
арене этих стран  действовали  охватывающие большие группы населения и давно
оформившиеся идеологические  течения?  И какими репрессиями против оппозиции
пытались  защитить себя эти  режимы? Очевидцы  "бархатной революции" в Праге
говорят,  что  количество ударов дубинками  было таково, что на  Западе  это
вообще не считалось бы  заслуживающим  внимания инцидентом. При демонстрации
против введенного Тэтчер нового жилищного  налога в  Лондоне побитых было  в
сотни раз больше.  Но общественное сознание  чехов, воспитанное  в  условиях
"репрессивной  диктатуры", таково,  что  бывший министр внутренних  дел  был
отдан за  эти удары под суд. Получается, что если принять единое определение
"репрессивной   диктатуры",   отталкиваясь   от   реальности   Чехословакии,
респектабельные государства Запада следует называть кровавыми режимами.
     Вообще,  осмысление  событий  в  Чехословакии дает  огромный  материал.
Вторжение 1968 г. сплотило либералов всего  мира  (в  отношении  них,  можно
сказать,  реализовался  лозунг  "Пролетарии  всех   стран,  соединяйтесь!").
Фактически,  тогда и началась перестройка в  СССР. Но  вспомним, против чего
возмущались тогда либералы  московских  кухонь.  Против  того,  что  Брежнев
раздавил романтическую  попытку обновления социализма.  Если бы в тот момент
кому-то  из них  доказали,  что  целью  "пражской весны"  является вовсе  не
социализм  с  человеческим  лицом,  а   реставрация   капитализма  и  развал
социалистического  лагеря,  многие  из тогдашних  нонконформистов  пошли  бы
добровольцами  в  войска  Варшавского  договора. Но  ведь  сегодня-то  миф о
"пражской весне" рухнул.
     Улыбающийся  Дубчек  с  удовольствием  сидел   в   антикоммунистическом
парламенте    и   штамповал    законы    о   возвращении    фабрик    бывшим
владельцам-эмигрантам. Кто  же был  прав в оценке сути событий - Брежнев или
пылкий "коммунист-демократ"? (Мы не обсуждаем, правильные ли средства выбрал
Брежнев, ибо спор был  не о  средствах, а именно о трактовке всего пражского
проекта). Но ни один из  этих демократов  не сказал сегодня: да, я обманулся
относительно "обновителей  социализма", и мне сегодня стыдно моей наивности.
Или: да,  целью пражской весны  было вовсе не  обновление социализма, но и я
только  притворялся  социалистом,  и  из  КПСС  меня   вычистили,  в  общем,
правильно.  Нет,  и "обновители"  оказались  антисоциалистами, и миф остался
незамутненным.
     Создавая важный  в  перестройке  миф о чешских диссидентах,  идеалистах
"социализма  с  человеческим  лицом"  и  пр.,  наша  демократическая  пресса
замалчивала известные сведения  о  том,  что многие  из этих "идеалистов" на
деле  -  алчные  борцы за  собственность. Вот  один из старейших диссидентов
Станислав  Деваты (после  "бархатной  революции"  он  даже возглавил  новый,
демократический  КГБ) -  при  новой  власти  он  покупает  знакомый  русским
туристам крупнейший в  Праге универмаг Котва.  За 100  миллионов долларов! А
сколько раз  приходилось  слышать,  что  Вацлав Гавел, никому  не  известный
интеллектуал, поднятый наверх диссидентами - бескорыстный, чуть ли не святой
человек, истинный интеллигент. Западные газеты громко сочувствовали его горю
- смерти жены. И сам он был в горе и решил отдать все свое состояние в фонд,
учрежденный  в память покойной. Вернее, почти все  - себе, как он выразился,
он оставил очень немного, на личные нужды: киностудию "Баррандов", несколько
отелей и доходных жилых домов  в центре Праги.  За это обновление социализма
рвали на груди рубаху наши интеллигенты?
     Сегодня, когда  и социализм  демонтирован, и самой Чехословакии уже  не
существует, я с  интересом смог поговорить с некоторыми чехами, и их взгляды
можно резюмировать в  двух  моделях, одинаково далеких  от  здравого смысла.
Старый  коммунист,  который  не  изменил  своим  убеждениям и  "вычищен"  из
Академии  наук, так излагал  героическую  формулу коммунистов: "Не  все было
плохо в  Чехословакии за последние 40 лет".  Но это все  равно, что, умирая,
сказать: не все было плохо в этой жизни. Это - тривиальная философия (проще,
глупость). Ведь никто, на деле, и  не  считает,  что "все  было плохо" - это
просто  манихейская  метафора и  содержит не  больше  реального  смысла, чем
матерная ругань.  И  можно лишь  поразиться  тому,  что коммунисты,  пережив
потрясение,  не  пришли  к вопросу: "А  что  было  плохо  в Чехословакии  за
последние 40 лет?".
     Другими словами: в какой из  критических моментов  послевоенной истории
был  сделан  принципиально  неправильный  выбор  в  конкретных  исторических
условиях именно  того момента? Ведь если  окажется, что в действительности в
эти критические  моменты был  сделан  наиболее разумный  выбор, то  придется
признать, что в сущности (а не в мелочах) коммунисты провели государственный
корабль    Чехословакии    наилучшим    образом.    Теперь   руль    у    их
оппонентов-демократов, и первый итог их правления - распад страны.
     И  вот, беседуешь с молодыми  интеллектуалами-антикоммунистами, которые
утверждают, что "все  было плохо", и всякий раз получается  почти один и тот
же диалог:
     - Является  ли  реальностью,  не  зависящей  от  чехов,  что американцы
поленились (или  пожалели свою кровь) и не освободили Чехословакию от немцев
сами, а уступили ее Сталину?
     - Да, это факт.
     - Мог ли кто-то  (например, ты, такой умный), воспрепятствовать приходу
советских войск-освободителей?
     - Нет, что за абсурдная идея, их умоляли прийти быстрее.
     Так, прошли один критический момент, пойдем дальше.
     -  Мог  ли  кто-то  в  1948  г.  воспрепятствовать резкому  повороту  к
"социализму"?
     Соглашается, что нет, никто не мог -  эта  идея "овладела  массами",  а
интеллигенцией  почти  поголовно.  Но  ведь  весь  путь   до  1968   г.  был
предопределен этим выбором  всего общества, как бы мы  сегодня этот выбор ни
проклинали. Тот, кто этому выбору в тот момент сопротивлялся, был отброшен в
сторону. Таких было мало, и нынешний умник не был бы в их числе, даже он сам
таких иллюзий не строит. Значит, прошли еще один перекресток. Остается  1968
год. Спрашиваю:
     - Почему твой отец - это как бы ты в тот момент -  не  вышел на улицу с
автоматом и не стал стрелять в русских солдат, которых считал оккупантами?
     -  Да  что  ж  он, идиот, что  ли?  Ведь  нагнали  столько  войск,  что
сопротивляться означало разрушить страну.
     - Так,  значит, "коммунисты" (и прежде всего, президент Людвик Свобода)
поступили разумно, не призвав народ к войне Сопротивления?
     - Конечно правильно, это было бы  самоубийством, тем  более что Запад и
не собирался нам помочь.
     И получается, что  во  все  критические  моменты находившиеся у  власти
коммунисты выбирали из  очень  малого  набора  реально имевшихся альтернатив
именно ту,  которая  означала меньше всего травм и  страданий для  народа  и
страны.  Любой другой выбор предполагал необходимость  идти  против огромной
силы  -  СССР  (идти  на  "самоубийство"),  причем  идти  против  настроений
подавляющего большинства своего общества  и даже против рекомендаций Запада.
Да что  же это были бы за  политики?  И каков же  уровень мышления нынешнего
умника, который,  доведись  быть у руля власти ему,  все бы  сделал  иначе и
гораздо лучше? О мышлении западного интеллигента в связи  с  Чехословакией и
говорить   неудобно:  он  на   себя   вообще  никакой   ответственности   за
действительность не берет. Но и наши оказываются не более ответственными.



     В фундаментальной  "Истории идеологии" сказано, что создание  метафор -
главная задача идеологии. Поэтически выраженная мысль всегда играла огромную
роль  в  соединении  людей  и  программировании  их  поведения,  становилась
поистине материальной  силой. Метафоры, включая ассоциативное мышление, дают
огромную экономию интеллектуальных усилий. Именно здесь-то и скрыта ловушка,
которую ставят манипуляторы сознанием.
     Разумеется,  разделить  в  акте внушения или  убеждения воздействие  на
рациональное мышление, на ассоциативное мышление, на чувства или воображение
можно  лишь абстрактно.  В  действительности воздействия  на все эти  мишени
слиты в одной  "операции". Однако удельный вес и роль разных  "родов оружия"
сильно меняются в зависимости от  конкретных условий операции, прежде всего,
от типа культуры  аудитории. Общий вывод исследований социодинамики культуры
таков:
     "При современном состоянии  культуры  логическая мысль  принимает  лишь
фрагментарное   участие   в   убеждении,   выступая   в   виде   коротеньких
последовательностей, связующих  соседние понятия в поле мышления"  (А.Моль).
Чем  больше  давление мозаичной культуры,  тем меньшую  роль  играет  логика
("полиция  нравов  интеллигенции"),  тем   более   восприимчиво  сознание  к
манипуляции. Так что  нынешнее  разрушение  университетской культуры в массе
населения,  наблюдаемое сейчас в России - абсолютно необходимое условие  для
прочного господства "демократии".
     Место  рационального мышления  занимает мышление ассоциативное.  А.Моль
пишет о  человеке  западного общества: "Мозаичная  культура,  при которой мы
живем, все  чаще пользуется способами убеждения, непосредственно основанными
на приемах ассоциации идей,  применяемых творческим мышлением. Главнейшие из
этих  приемов  были  определены Уильямом  Джемсом: ассоциация  по совмещению
(изображение   на   одной  рекламе   банана  и   ребенка),   ассоциация   по
неожиданности, свойственная  сюрреализму  (разрез  печени  Венеры Милосской,
погружающейся  в  минеральную воду Виши), ассоциация  по  смежности  (текст,
состоящий из  заметок, связанных  только тем, что  они напечатаны  рядом  на
одной  странице),  ассоциации  по  звуковому  сходству,  которыми пользуются
авторы рекламных лозунгов и товарных знаков.
     На практике эти приемы играют очень важную роль при внушении получателю
доводов отправителя наряду с  эстетическим способом  убеждения,  при котором
получателя  не  столько  убеждают, сколько "обольщают",  с  тем чтобы  он  в
конечном счете принял  соблазнительное за убедительное.  Броское  оформление
книги,  агрессивный  эротизм  очаровательной  блондинки,   раздевающейся  на
обертке  туалетного  мыла, метеосводка  в форме  "песни  о  завтрашнем дне",
исполняемой  хором  девушек  -  все  это  примеры  того  систематического  и
исключительно  эффективного  смешения  категорий,  которым  широко  и  умело
пользуется  политическая  пропаганда  и  которое стало  поэтому неотъемлемой
чертой современной мозаичной культуры".
     Известно,  что человек,  чтобы действовать в своих  интересах  (а не  в
интересах  манипулятора), должен реалистично определить  три  вещи: нынешнее
состояние,  желательное  для  него  будущее  состояние,  путь  перехода   от
нынешнего состояния к будущему. Соблазн сэкономить  интеллектуальные  усилия
заставляет  человека  вместо  изучения и  осмысления  всех этих  трех  вещей
прибегать к ассоциациям и аналогиям:  называть эти  вещи какой-то метафорой,
которая отсылает  его к иным, уже изученным состояниям. Чаще всего иллюзорна
и сама уверенность в том, что те, иные состояния, через которые он объясняет
себе  нынешнее, ему  известны или  понятны. Например,  патриот говорит себе:
нынешний  режим  - как  татарское иго. Он  уверен,  что  знает,  каким  было
татарское  иго,  и  в  этом, возможно, его первая  ошибка - и первое условие
успеха манипуляции. Вторая ошибка связана с тем, что метафора татарского ига
в приложении к  режиму Чубайса  и Березовского абсолютно непригодна. Здесь -
второй источник силы манипулятора.
     Похоже,   что  Запад  в   его   социальных   учениях   усвоил  традицию
метафорического мышления больше, чем Россия. А  от Запада - и питавшаяся его
разработками   наша  либеральная  интеллигенция.  Это  проявлялось   во  все
критические  моменты. Возможно,  это  произошло  в силу  дуализма  западного
мышления, его склонности во всем видеть столкновение противоположностей, что
придает  метафоре мощность  и  четкость: "Мир хижинам,  война  дворцам!" или
"Движение  -  все,  цель -  ничто!".  Душой европейцы, наши  троцкисты  явно
побивали  своими  метафорами  Сталина,  который больше  напирал  на  русские
пословицы. "Из ста лодок не построить  одного  парохода!" - вот  поэтическое
отрицание  индустриализации  нашей  крестьянской  страны.  На  интеллигенцию
действовало.
     Историк   А.Тойнби   на  огромном   материале  показал,   что  глубокие
преобразования  начинаются  благодаря   усилиям  небольшой  части  общества,
которое он  называл  "творческим  меньшинством".  Оно  складывается вовсе не
потому, что  в нем  больше  талантов,  чем в  остальной  части  народа: "Что
отличает  творческое  меньшинство  и  привлекает  к  нему   симпатии   всего
остального населения - свободная игра творческих сил меньшинства".
     В 1985 г. не только рычагами власти, но и  умами людей овладела особая,
сложная  по составу  группа, которая  представляла  собой  целое  культурное
течение, субкультуру советского общества -  условно их называют "демократы".
За  эти  годы  сменилось, как в  хоккее,  несколько бригад  демократов,  еще
две-три бригады готовится, хотя новых кадров почти не появляется  - латают и
перекрашивают старых. Давайте  на минуту забудем  о  воровстве и поговорим о
"культуре демократов".
     В  окостенелой,  нудной и  затхлой атмосфере брежневской КПСС демократы
предстали  как группа с раскованным мышлением, полная  свежих метафор, новых
лозунгов и аллегорий. Они  вели свободную  игру, бросали искры мыслей - а мы
додумывали, строили  воздушные  замки, включались  в  эту  игру.  На поверку
ничего глубокого там не было, мы попались на пустышку, мы сами создали образ
этих демократов - в контрасте с надоевшим Сусловым.
     Придя к власти в  СССР в 1985 г., демократы  вбросили в сознание  целый
букет метафор и просто  подавили  на время способность к здравому мышлению -
всех  заворожили. "Наш общий европейский  дом",  "архитекторы  перестройки",
"нельзя быть немножко беременной",  "пропасть не перепрыгнуть в два прыжка",
"столбовая дорога цивилизации", "коней на переправе не меняют" и т.д. И хотя
все это товар  с гнильцой, плотность бомбардировки была  такой, что основная
часть общества была подавлена.  Она  не  ответила  практически ничем,  кроме
наивной ругани.  Часто блистала  газета "Завтра", но это  - не  ширпотреб, в
массы не шло.
     Три сильные метафоры, направленные против демократов, были даны, как ни
странно,  диссидентами  самих  демократов. "Великая  криминальная революция"
Говорухина, "Мы целили в коммунизм, а попали в Россию" Зиновьева и "Убийство
часового" Лимонова. Но, если  разобраться, все  они разоружают оппозицию, их
внутренняя   противоречивость  -  в   пользу  демократов.   Возьмем  афоризм
Зиновьева:  ведь он  означает, что  Россия  и коммунизм  -  две  разделенные
сущности,  так  что  можно целить в одно, а попасть  в  другое. Плохо,  мол,
прицелились,  надо бы получше - и Россия  осталась  бы цела (на деле это все
равно что сказать: целился в шинель, а попал в сердце).
     А что значит  "убийство  часового"? Кто были часовые СССР? КПСС, армия,
КГБ, Верховный Совет. Кто же из  них убит? Члены Политбюро? Председатель КГБ
Крючков? Депутаты Верховного Совета СССР? Убиты миллионы трудящихся, которые
этих  часовых  содержали  и  на  них  надеялись.  Да,  кое-кого  из  часовых
обезоружили, подкупили  или дали пинка под зад.  Но  никто их не убивал - не
было  необходимости.  Речь  идет  о сговоре,  халатности  или  беспомощности
часового. Причины этого надо понять, но метафора нас дезориентирует.
     Рассмотрим  отдельно одну  метафору,  которая  была очень популярна  на
Западе, но  в  отношении  к  СССР.  По  ее типу  ("так жить  нельзя")  потом
строилось множество идеологических мифов и внутри СССР.
     Один  из  лидеров мировой социал-демократии, человек очень  уважаемый и
влиятельный, испанский премьер Фелипе Гонсалес, сказал на заре перестройки в
СССР, что "он предпочел бы быть зарезанным в нью-йоркском метро, чем умирать
от скуки в Москве". Метафора сильная, первая ее часть  сразу воспроизводится
воображением. Она загоняет  человека  в  мыслительное пространство  аутизма,
хотя и  с "обратным  знаком" - воображение рисует два неприятных  положения,
связанных  нереалистичным соотношением.  Но  обе воображаемые  картины имеют
черты действительности, и потому метафора кажется правдоподобной и действует
на сознание.
     Афоризм  Фелипе  Гонсалеса  имел  в  среде  европейских  левых  большой
резонанс и  на  время  даже  стал  метафорой,  объясняющей суть  перестройки
западному интеллигенту. Она очень выразительна и представляет собой ключевую
схему идеологических утверждений западной интеллигенции сегодня. Суть дела в
том,  что  выдающийся  деятель использует  свой  образ  и  авторитет,  чтобы
поддержать конкретное  политическое  течение. Поскольку  общественное мнение
Запада сильно влияло и  на сознание интеллигенции в  СССР, заявление  Фелипе
Гонсалеса представляет для нас и практический интерес.
     Не будем обсуждать личные  предпочтения Ф.Гонсалеса. Как говорится,  "у
каждого свой вкус,  своя  манера - одна любит арбуз,  другая любит офицера".
Поговорим о методологической конструкции построенной им дилеммы. Она проста,
и тем хороша для нашего практикума. Пойдем по пунктам.
     1. Заданная  доном  Фелипе дилемма,  создающая два  образа,  расщепляет
сознание,  потому что составлена из несоизмеримых частей  (более разных, чем
арбуз и офицер).  Умирать от скуки, даже  в Москве - это аллегория, от скуки
не умирают. Умереть от ножа или бритвы - вещь абсолютная. Составление дилемм
из двух несоизмеримых частей является инструментом манипуляции.
     Почему  же манипуляция  сознанием в  афоризме  Гонсалеса  эффективна  и
незаметна?   Потому,  что  этот  афоризм  заставляет  человека  поверить   в
рациональное,   логическое  утверждение,  "включив"   воображение  человека,
которое рисует ему совсем  иную картину,  нежели та,  что содержится в явном
утверждении. Разберем, в чем заключается эта тонкая подмена.
     Задача Гонсалеса -  зафиксировать  в сознании  оценку  советской  жизни
("жизни в  Москве").  Эта  оценка дается  через сравнение с  самым  страшным
фактом - человека зарезают в метро Нью-Йорка.  Если бы было сказано:  по мне
жить  в  Москве  хуже,  чем  жить  в Нью-Йорке, никакого эффекта это  бы  не
произвело, это совсем не опорочило бы жизнь в Москве. Но эффект производится
тем, что сознание фиксирует страшную оценку жизни в Москве ("хуже,  чем быть
зарезанным"),   а  воображение  рисует  риск  быть  зарезанным,  а  не  факт
неминуемой смерти. То есть, просто жизнь в Нью-Йорке.
     Несоизмеримость  частей дилеммы как  средство  манипуляции  дополняется
искажением  всего ее смысла  за  счет перехода взятого за эталон  образа  из
рационального  мышления   в  воображение   -  и   эффективность  манипуляции
многократно возрастает.
     2.  Предложенная  дилемма  освобождает  человека  от  минимальной этики
рассуждений, ибо  сам  идеолог лично находится вне каждой из частей дилеммы.
Фелипе Гонсалес никогда не спустится в нью-йоркское метро и никогда не будет
скучать в Москве. Его конструкция провокационна.
     Существует  культурная норма (или  предрассудок, или даже табу) которая
запрещает предлагать как желаемую или приемлемую вещь  то, что ты не испытал
на собственном опыте.  Сказать "я предпочитаю, чтобы  в меня воткнули нож (и
советую  вам  предпочитать то же  самое)" разрешается только тому,  кто  это
испытал и может сказать, что это, действительно, не  так уж страшно. Но есть
веские основания  предполагать, что  наш  социал-демократ,  как  только  нож
войдет в  его тело  -  немного,  на полсантиметра  -  изменит свое мнение  и
выберет альтернативу поскучать в Москве.
     3. Имея  в виду под воображаемыми "жителями Москвы" советских людей (об
их положении и  идет речь), афоризм  содержит  и  другой  обман -  он задает
ложную  дилемму.  В  реальности  перед  типичным  жителем  Москвы  не  стоит
альтернатива: скучать в своем городе или ехать в  Нью-Йорк  и рисковать  там
своей шкурой в метро.  То, что в действительности предлагает дон Фелипе, это
перенести упомянутый риск в  метро Москвы. Иными  словами, разрушить скучный
порядок.
     При  этом  Запад  устами испанского премьера честно предупреждает,  что
устранение скучного советского режима неминуемо несет с собой опасность быть
зарезанным в  метро, как это нередко случается в Нью-Йорке. Но это, заявляет
эксперт Запада, которому в Москве в тот момент искренне доверяло большинство
населения, наверняка предпочтительно.  Тот, кто воспринял это  утверждение и
включил  в свое  мироощущение,  выполняет  ту  часть  дилеммы,  которая  ему
доступна, а самая доступная часть - способствовать тому,  чтобы Москва стала
как  нью-йоркское метро.  По сути, западный  идеолог заявил, что  создание в
Москве обстановки нью-йоркского метро было бы благом для всех жителей Москвы
- им стало бы не скучно. Так оно в общем и произошло, обман лишь в  том, что
это - благо в целом. Ведь за преодоление скуки чем-то пришлось заплатить,  а
об этом не было сказано.
     4.  Дилемма   отвергает  всю  предыдущую  философскую  модель  западной
социал-демократии. Тезис, изложенный  в форме  тонкой (и потому эффективной)
метафоры,  предлагает  шкалу ценностей,  которая  в  явном виде  никогда  не
утверждалась европейскими социалистами. Почему честный и культурный человек,
по  своим  качествам  соответствующий  образу  автора  дилеммы,  скучает   в
советской Москве до такой степени, что "предпочитает быть зарезанным"?
     Очевидно, речь не идет о худшем качестве конкретных благ ("хочу слушать
оперу в  Ла  Скала, а не в Большом театре  - иначе зарежьте  меня"). Значит,
дело в каких-то высших  ценностях. Посмотрим, кто реально скучает  в Москве,
ибо именно идеалы этого человека наш социал-демократ ставит на вершину шкалы
ценностей.
     Прекрасно знал Фелипе Гонсалес, что в одной Москве было больше театров,
чем во всей Испании. За ту цену, которую в мадридской забегаловке  платят за
рюмку пива (чтоб знали  наши потребители, пиво  там пьют рюмками),  в Москве
можно  было купить  пять хороших книг или долгоиграющих пластинок.  Доступ к
литературе других  стран был в Москве того времени несравненно более широким
и  быстрым, чем  в  Испании.  В  Москве  работало  около  700  тыс.  научных
работников  и конструкторов,  которым  сам тип работы  давал  возможность не
скучать (то,  что сегодня  многие из них предпочли  торговать у метро - дело
как раз личного выбора). Человек, который  высоко  ставил  именно  духовные,
культурные и интеллектуальные ценности, не имел оснований скучать в Москве.
     Большая часть  общества, которую привлекает  зрелище  спорта,  также не
имела в Москве оснований для самоубийства от скуки. По своему разнообразию и
качеству Москва как спортивная столица имела класс намного выше,  чем Мадрид
или Саламанка. Тот, кто не только кормил, но и воспитывал своих детей, также
не скучал  - он имел для этого средства и ему не приходилось оглуплять своих
бедных ребят совершенно  идиотскими видеозаписями, которыми  сынок  среднего
западного интеллигента питается с двух лет.
     На  душу  населения в Москве приходилось  несравненно больше  дружеских
застолий  с  выпивкой, смехом и  беседой,  чем в любой европейской  столице.
Говорят, что не было политических игр, которые многих очень привлекают. Тоже
неправда.  Откуда  же  взялись все  эти  плеяды демократов  и радикалов?  Их
импортировали из  Парижа? Нет, они три десятилетия  "игрались" в  Москве, да
еще наименее  скучным  способом: с таинственным  видом подпольщиков,  но под
надежной  защитой  верхушки КПСС и дружественным  похлопыванием по  плечу  в
многочисленных поездках  на Запад. А что  некоторых "репрессировали"  -  так
какое же  без этого подполье, какая героическая борьба и какой тоталитаризм?
Все должно было быть, как настоящее. Сравнивая две реальности,  я утверждаю,
что  политическая  жизнь  в  Москве,  в  которую  было  вовлечено  множество
интеллигентов, была более интенсивной, чем в Мадриде или Нью-Йорке.
     Так с  каким  же сортом  скучающих солидаризуется  наш либерал? С очень
четко определенной социальной группой. Это те, кого не привлекает ни одно из
вышеназванных   развлечений,  чьи  претензии  съежились  до  самого  жалкого
потребительства  - до  потребительства образов. Им  не хватало витрин, а  не
продуктов. Они  страдали  оттого, что вынуждены были пить пиво из бутылок, а
не  из  жестянок  (как на Западе). Страдали  потому, что  девушки  их любили
бесплатно  -  а  им  хотелось  шикарных  проституток.  Даже  в  политике  их
привлекали   скандалы   и   пощечины,   которыми   обмениваются  депутаты  в
демократических парламентах.  В Италии депутаты  размахивают мочалками - вот
это борьба с коррупцией! Вот это политика!
     Очевидно, что существовавший в Москве порядок не удовлетворял жизненных
потребностей этой социальной группы и делал их жизнь невыносимо скучной. Без
сомнения, это  большой  дефект всего  проекта т.н.  "реального  социализма".
Столь  же  очевидно,  что  разрушение этого  проекта и взрыв  преступности в
Москве  никак  не  помогут  реально  удовлетворить  указанные потребности, а
предлагают   людям   этого  типа   асоциальный  выход,  обманчивое  ощущение
удовлетворенности, получаемое за  счет  других  граждан  - и  в  этом пункте
дилемма дона Фелипе также обманывает.
     Но подчеркнем главное: в своем афоризме политик апеллирует к  интересам
и  ценностям, которые ни в одном обществе не декларируются как приоритетные.
Он  представляет носителями высших ценностей те группы людей, которые даже в
своем   радикальном   потребительстве    являются   маргинальными.   Неужели
действительно таков  реальный  смысл нынешней  философии  социал-демократии?
Нет,  конечно,   афоризм  Фелипе   Гонсалеса  -  просто   элемент  программы
манипуляции сознанием.
     5.  Предложенная дилемма, если ее  принять всерьез,  означает крах всей
антропологической модели левых  сил  Запада.  Человек в ней представлен  как
стерильный продукт манипуляции,  лишенный всякой личной свободы воли. Это  -
модель,  взятая  у  крайнего  бихевиоризма,   проникнутого  механицизмом   и
детерминизмом, представляющего человека марионеткой,  дергающей ручками  под
действием  "стимулов".  Разве человек  скучает или радуется в зависимости от
политического режима?  Даже крыса с  вживленными в мозг электродами выглядит
более сложным и свободным существом!
     Если такова, в действительности, антропология социал-демократии, то был
прав Достоевский, когда, наблюдая эволюцию западного современного  общества,
предвидел именно это - превращение человека в манипулируемое существо. Чтобы
это  существо  не  скучало,  это  общество дает  ему,  кроме  хлеба земного,
разрешение на  контролируемый  грех  (подобно тому как на Западе государство
субсидирует  продажу  презервативов)  и   веселье  детских  песенок   (вроде
голливудского популярного кино). Это именно те три вещи, ради  которых лидер
Социнтерна якобы согласен  пожертвовать  свою жизнь нью-йоркским  хулиганам.
Вернее сказать, приглашает сделать это свою духовную паству.
     6.  Наконец,  есть  еще  тонкий подлог,  который  можно  назвать грехом
обсуждаемой дилеммы. Хотя это слово изъято из языка гражданского общества, в
моменты тяжелых  кризисов, вроде того,  который надвигается  сегодня, старые
понятия приходят на ум.
     Любой  взрослый  знает,  что  начиная с  некоторого  возраста  человека
заботит не столько его собственное существование, сколько жизнь его близких,
прежде  всего  детей. Дилемма,  о  которой  идет  речь,  была  предложена  в
достаточно общей форме - ведь политики говорят не о собственной персоне, они
создают концепцию для общества. Она означает: "для меня, для тебя, для моего
сына и для твоего сына предпочтительнее быть зарезанным в метро... и т.д.".
     Это  не  имеет права  утверждать  даже  тот,  кого  уже резали в  метро
Нью-Йорка -  а лишь тот, у кого там убили сына. Вот тогда, действительно, он
может  выходить в прессу, на  телевидение и говорить на весь мир, что у него
зарезали сына, и это, оказывается, не так уж страшно ("это, черт побери, все
же лучше, чем если бы мой любимый сынок скучал в Москве!"). Если ты этого не
испытал - тяжелый грех обращаться с таким тезисом к миру, в котором с каждым
днем  погибает  все больше сыновей. Погибают и  в России,  потому что  нашей
элите, поддержанной всей западной демократией, стало скучно жить в советской
Москве.



     Метафоры   -  это  готовые  штампы   мышления,  но  штампы  эстетически
привлекательные. Это - выраженные художественно стереотипы. Одним из главных
"материалов", с которым орудует манипулятор, являются социальные стереотипы.
В  словарях  сказано:   "Социальный  стереотип   -  устойчивая  совокупность
представлений, складывающихся в сознании  как на  основе личного  жизненного
опыта,  так  и с помощью  многообразных источников информации. Сквозь призму
стереотипов    воспринимаются   реальные   предметы,   отношения,   события,
действующие лица.  Стереотипы - неотъемлемые  компоненты  индивидуального  и
массового   сознания.  Благодаря   им   происходит   необходимое  сокращение
восприятия и иных информационных и идеологических процессов  в сознании...".
Обычно  стереотипы  включают  в  себя  эмоциональное  отношение  человека  к
каким-то объектам и явлениям, так  что при их выработке  речь идет не только
об информации и мышлении, а о сложном социально-психологическом процессе.
     Ни один  человек  не может прожить без "автоматизмов"  в  восприятии  и
мышлении - обдумывать заново каждую ситуацию у него не хватит ни психических
сил,  ни  времени.  Таким  образом,  стереотипы,  как  необходимый  человеку
инструмент  восприятия  и  мышления,  обладают   устойчивостью,  могут  быть
выявлены, изучены и  использованы как  мишени для манипуляции. Поскольку  их
полезность для человека в том и заключается, чтобы воспринимать  и оценивать
быстро,  не  думая, манипулятор  может  применять  их  как "фильтры",  через
которые его жертвы видят действительность.
     Известный американский журналист  Уолтер Липпман  в книге "Общественное
мнение"   (1922)   выдвинул  целую  концепцию  стереотипизации  как   основы
пропаганды. Он писал: "Из всех средств влияния  на  человека самым  тонким и
обладающим  исключительной  силой  внушения  являются те, которые создают  и
поддерживают галерею стереотипов. Нам рассказывают о мире прежде, чем мы его
увидим.  Мы представляем  себе большинство вещей прежде, чем  познакомимся с
ними на опыте. И эти предварительные представления, если нас не насторожит в
этом наше образование, из глубины управляют всем процессом восприятия".
     На магической силе стереотипов основана коммерческая реклама и торговые
марки. Частое повторение слов и образов создает стереотипное представление о
высоком  качестве   какого-то   товара   и  загоняет  это   представление  в
подсознание. При виде торговой  марки ("мерседес",  "адидас" и т.д.) мы,  не
думая, убеждены, что перед нами хорошая  вещь. Работает  стереотип. Возникла
даже целая  "культура" имитации торговых марок - так, чтобы глаз не различал
той разницы,  которая  вносится, чтобы  не  вступать в конфликт с  патентным
правом. Один японский  фабрикант  даже фамилию  свою поменял,  стал Мичимото
Золинген  - и  выпускает  ножи  с  надписью  М.Золинген. Немцы  - в суд,  но
бесполезно.   Такая  мимикрия,   которую  мы  не   всегда  замечаем,  широко
распространена
     Если   удается   подтолкнуть   крупные  массы  людей   видеть  какое-то
общественное  явление  через  нужный манипулятору стереотип,  то несогласным
становится  очень  трудно  воззвать людей  к  здравому  смыслу,  убедить  их
остановиться, подумать, не принимать скоропалительных опасных решений. Ницше
заметил: "Так как  недостает времени для мышления и спокойствия  в мышлении,
то теперь  уже не обсуждают  несогласных  мнений, а удовлетворяются тем, что
ненавидят  их.  При  чудовищном  ускорении  жизни дух  и  взор приучаются  к
неполному  или  ложному  созерцанию  и  суждению, и  каждый человек  подобен
путешественнику, изучающему страну и народ из окна железнодорожного вагона".
     Утверждения  манипуляторов   не   обязательно   должны   совпадать   со
стереотипами. Прикрытие  манипуляции  достигается и высказываниями, абсурдно
противоречащими стереотипам - важно загнать мышление  в накатанную колею. На
исходе   перестройки   сопредседатель   движения   "Демократическая  Россия"
А.Мурашев  призывал к бойкоту  советско-американских  переговоров, т.к.  они
якобы  на  руку  "империи зла". Выступая против поездки Дж.Буша в Москву, он
выдал такой  перл  демократического  ума: "Если все же Буш  пойдет  на  нее,
демократы проведут  в Москве  манифестацию под  лозунгом:  "Буш  -  пособник
коммунистов!"".
     Задача   манипулятора   облегчается    тем,   что   стереотипов-мишеней
сравнительно  немного,  особенно  у интеллигенции, проникнутой  рациональным
мышлением  (то есть не  отягощенной традициями и религиозным видением мира).
Такое  мышление   откладывает  в  сознании  очень   небольшую   часть  всего
человеческого опыта, и эта часть  "оседает" в памяти  в виде стереотипов как
заученных  и  легко узнаваемых готовых целостных умозаключений  ("если А, то
Б").
     В  одном  английском психологическом детективном романе и преступник, и
его циничный  адвокат  на  суде  успешно манипулировали  другими участниками
драмы. Подлая женщина волею судеб оказалась  опекуном мальчика -  наследника
большого состояния. Она провоцировала  его ненависть.  Доведя  ее до  нужной
кондиции, побудила  к  отчаянному поступку. Мальчик находил утешение в своем
кролике, а  она  под  предлогом  риска  кожных  заболеваний  его  убила (при
мальчике  засунула в горячую духовку).  Потом подбросила газету  с описанием
убийства - отравления пыльцой спорыньи, подмешанной  в салат. Мальчик сделал
то  же самое, и они вместе съели миску отравленного салата  - ничего другого
честному ребенку не  оставалось. Она вышла  в уборную и очистила желудок,  а
мальчик умер. Это - сравнительно простая манипуляция на чувствах.
     Началось  следствие и суд. И следователь, и судья, и адвокат  прекрасно
все понимали, но прямых улик не было - налицо попытка нервного ребенка убить
ненавистную тварь  хотя бы  ценой своей жизни (мальчик  перед смертью даже в
этом признался). Приговор зависел от присяжных. И адвокат построил защиту на
стереотипах  мышления   присяжных.  Он  тщательно  изучил  каждого  по  всем
возможным источникам, а потом наблюдая за их поведением в суде.
     Особо  трудным  объектом был  для него  молодой  умный, образованный  и
чуткий человек. Но  адвокат выяснил, что он был  марксист, и  специально для
него часть речи построил на классовом подходе. Подсудимая -  из пролетарской
семьи, всю  жизнь работала  на  богатых  хозяев,  создавала  им  прибавочную
стоимость, была отчуждена  от образования  и культуры,  огрубела - но честно
выполняла свой долг, как умела. И вот - буржуазное общество  ей мстит и т.д.
Остальные  присяжные ничего в  этом куске речи не поняли, для каждого из них
был заготовлен свой кусок, на языке именно  его стереотипов.  Все до  одного
оправдали убийцу, причем не вызывавшую у них симпатий.
     Для успешной манипуляции общественным мнением необходимо иметь надежную
"карту  стереотипов" разных  групп  и  слоев  населения  -  весь  культурный
контекст  данного  общества.  Очень  большой объем исследований  был в  этой
области  выполнен американскими  специалистами,  работавшими  над  изучением
умонастроений влиятельных групп в зарубежных странах с целью повлиять на эти
умонастроения в желательном для США направлении ("чтобы внешняя политика США
вызывала  чувство  восхищения  или  по   крайней  мере  воспринималась   без
возмущения"). Эта сфера глобальной манипуляции сознанием стыдливо называется
в США  "публичной дипломатией". Она сформировалась как целая  особая область
социодинамики  культуры.  Наибольшие  усилия  в  США  были  предприняты  для
изучения  культурных  стереотипов  разных  групп  населения  СССР  (особенно
интеллигенции как  главной  силы,  создающей  или  разрушающей  легитимность
государства).  С  профессиональной точки  зрения дотошность и  объективность
американских советологов восхищает. Нашли струны, на которых играть.
     Особенно   важно  использование  стереотипов  в   "захвате  аудитории".
"Захват" - одна  из главных  операций  в  манипуляции  сознанием. В  ходе ее
выполнения  манипулятор привлекает, а  затем удерживает внимание аудитории и
"присоединяет" ее -  делает  сторонником  своих установок (создает  ощущение
принадлежности  к  одному  и тому  же  "мы").  На  этой  стадии  манипулятор
подстраивается под стереотипы аудитории, не  противоречит  им. Его задача  -
завоевать доверие, он как бы издает клич: "Мы с тобой одной крови - ты и я".
     Видный   социальный   психолог   Ф.Зимбардо   советует:  "Эффективность
коммуникатора  возрастает, если он  сначала выражает мнения, соответствующие
взглядам аудитории... Представляйте одну сторону аргумента, если аудитория в
общем  дружественна. Представляйте обе стороны аргумента, если аудитория уже
не   согласна   с   вами  или  есть   вероятность,   что  аудитория  услышит
противоположное суждение от  кого-нибудь еще". Главное - не заронить у людей
подозрение, что ты собираешься ими манипулировать.
     Удивительно, но даже ставшим уже ненавистными  деятелям  манипулирующей
идеологической  машины   удается  восстановить   доброжелательное  отношение
аудитории,  перейдя  на язык  близких ее сердцу  стереотипов. За 3-4  месяца
перед   выборами  антисоветское  телевидение   вдруг  начинает  использовать
советскую  фразеологию,  пускает  в  эфир  советские  фильмы  и  песни  -  и
большинство  аудитории размягчается и  вновь  начинает  доверять  вчера  еще
ненавистным дикторам ("Смотри-ка, а Миткова изменилась, пришла в разум").
     Чистый,  почти  учебный пример "захвата" показал обозреватель С.Доренко
на 1-м канале российского телевидения 5 февраля 2000  г.  Сначала  он вполне
патриотично   провел  репортаж  из  Чечни,  хорошо  поговорил   с  генералом
Казанцевым,  потом  с  солдатами,  все  в  меру,  не  раздражая  нормального
человека. Даже что-то  насчет  предательства Лебедя и Черномырдина в 1996 г.
намекнул. Даже не  по себе  стало - к чему бы это он  заговорил человеческим
голосом. И вдруг,  без всякого  перехода, увязал  все это с  "предательством
руководства ФСБ",  которое  преследует двух  своих бывших сотрудников, якобы
"отказавшихся  убить Березовского". Это -  старая склока между группировками
во власти, разобраться в ней мы все равно  не можем. Здесь речь о  том,  как
ловко  С.Доренко размягчил  сознание зрителя,  чтобы  внушить  свою  главную
политическую  идею  (кстати,  очень   разрушительную  для  государственности
вообще).
     Как   правило,  в  манипуляции  используются  стереотипы,  которые  уже
отложились  в  сознании.  Как  писал  уже  в  своей  первой книге  по теории
пропаганды Г.Лассуэлл,  "задача  пропагандиста  обычно состоит в  том, чтобы
способствовать, нежели фабриковать". Но используются готовые  стереотипы  не
прямо,  а  чаще  всего с  приемом,  который  называется канализирование  или
подмена стереотипа. Например, в антисоветской пропаганде очень сильно давили
на чувство справедливости и  уравнительный идеал советских  людей. Стереотип
неприязни к нетрудовым доходам постепенно подменили стереотипом неприязни, а
потом  и  ненависти  к  номенклатуре  как  якобы эксплуатирующему трудящихся
классу.  Неудовлетворенность людей канализировали на  работников управления,
тесно связанных с образом государства. Активно был использован  этот прием и
при  разжигании  национальных  конфликтов. Суть  его в  том,  что постепенно
меняется контекст, в который  встроен  стереотип и образ какой-то социальной
группы. И эти маленькие изменения не противоречат привычным стереотипам. Эту
мысль высказал уже Геббельс:  "Существующие воззрения аудитории  могут  быть
направлены  на  новые  объекты  с  помощью  слов,  которые  ассоциируются  с
существующими взглядами".
     Часто  для манипуляции  надо предварительно усилить  или даже построить
необходимый  стереотип - "наездить колею",  "нарезать бороздки". Речь обычно
идет об иллюзорном стереотипе - внушении ложной идеи или объяснения, так что
оно становится  привычным  и приобретает характер  очевидного ("если колхозы
разогнать, то будет изобилие  продуктов"). Если программа  манипуляции имеет
долгосрочный  характер,  как   было,  например,  в  перестройке,  то   такие
подготовительные  работы  можно  делать  загодя,  без  всякой манипулятивной
нагрузки, не вызывая подозрений.
     Если  удается создать и укоренить большой, сильный стереотип, его потом
можно долго использовать для самых разных целей. Так, в конце 40-х  и в 50-е
годы  в  США  были  затрачены  большие  усилия   на  создание  стереотипного
представления  об   СССР  как   "империи  зла",  угрожающей  интересам  всех
американцев.  Этот  стереотип  лежал  в  основе  идеологического  оправдания
холодной  войны  против СССР.  Затем начальные вложения стали давать большие
политические   дивиденды,   многие  акции  США   стало   можно   оправдывать
необходимостью борьбы против  "красной угрозы".  В 1981 г. модный сегодня на
Западе философ  Самуэль Хантингтон писал: "Иной раз  приходится представлять
[интервенцию  или другую военную акцию США]  таким  образом, чтобы создалось
ложное впечатление, будто это - военная акция  против Советского  Союза. США
поступают   так   со  времен  доктрины   Трумэна".  То   есть,  вторжение  в
Доминиканскую республику или Ливан пришлось бы как-то объяснять, а  если это
подается как действие против СССР,  то  никаких  обоснований не  требуется -
работает стереотип.
     Иногда политики скрывают  свои действия, говоря  о  них  как  о  чем-то
абсурдном и  отсылая  к аналогиям,  отложившимся в сознании  как стереотипы.
Например, США  помогали палачу  Камбоджи Пол Поту. Но ведь неудобно! Значит,
надо  опровергнуть. Как же это  опровергалось?  Н.Хомский  пишет: "В  первые
послевоенные годы  США поддерживали диверсионные группы,  созданные Гитлером
на Украине и в Восточной Европе. В этом им помогали такие люди, как Рейнхард
Гелен, начальник  военной разведки нацистов на Восточном фронте, который был
назначен  ЦРУ  руководителем  служб шпионажа  Западной  Германии.  Ему  было
поручено создать "секретную армию"  из  тысяч членов СС, которая должна была
помочь  группам,  действовавшим  внутри  Советского Союза. Это настолько  не
вяжется со здравым смыслом, что один очень хорошо информированный специалист
по международным делам из газеты "Бостон глоб", осуждая тайную поддержку США
красным кхмерам, привел как верх абсурда такую аналогию:  "Это все равно как
если бы США подмигивали бы подпольному  движению нацистов, которое  боролось
против Советов в 1945 г.". Но именно это делали США  в начале 50-х годов - и
не ограничиваясь тем, чтобы только подмигивать!". Стереотип "нельзя помогать
врагу союзника" не только защищал  ЦРУ от разоблачения в начале  50-х годов,
но даже затруднял, по аналогии, разоблачение в 70-е годы.
     Антисоветский  и  антикоммунистический (на  деле антирусский) стереотип
так силен, что он действует и через много лет после развала СССР и прихода к
власти  в  России  антикоммунистов.  Вот,  в  1996  г. в Австрии  обнаружили
массовые  захоронения  расстрелянных людей. Жадное до  трупов  телевидение с
ханжескими предупреждениями ("сцена, которую  мы покажем, слишком тяжела для
восприятия") во всех деталях показало извлечение останков, чуть ли не внутрь
черепов свои камеры  засовывали. От двух  до трех тысяч трупов в  одной яме.
Кто же расстрелял  австрийцев?  Само собой, русские.  Обозреватель испанской
газеты "Паис" пишет с сарказмом: "Русские продолжают  быть убийцами по своей
природе, такова  уж  их раса -  убивают  чеченцев и  вообще кого попало. Они
такие  плохие,  потому что  были  коммунистами? Или они  были  коммунистами,
потому что  такие плохие?". И далее сообщает, что вышел конфуз - русские  до
тех  мест  в  Австрии  не  дошли.  Значит,  эти  бедные  останки принадлежат
заключенным какого-нибудь концлагеря, которых нацисты вывезли и расстреляли,
чтобы замести следы. Вот ведь гады! Опять конфуз  - во всех черепах здоровые
крепкие зубы, следы хорошего питания. Да и остатки  тряпок явно  офицерские.
Никак не могли быть изможденными узниками. Нашелся  умный историк, объяснил:
это останки австрийских офицеров, расстрелянных Наполеоном. Но археологи над
ним посмеялись - не  тот культурный  слой, не тот возраст останков. Наконец,
промелькнуло  мало кем замеченное сообщение, что  эти массовые  расстрелы  -
дело  рук  добрых янки, и всякие  упоминания об  этом  событии  исчезли.  Не
укладывается в стереотип! Если бы советские войска были  в той зоне Австрии,
то никакой проблемы вообще бы не возникло,  никто бы ничего не расследовал и
не сомневался. Сам Горбачев и Ельцин тут же признали бы.
     Эффективная программа по созданию  стереотипа была проведена в западной
прессе и  на  телевидении во  время войны в Боснии.  Она  получила  название
"сатанизация  сербов".  Если во  времена  Рейгана  идеологи  ввели  в обиход
понятие "империя зла", то  это хотя бы  формально увязывалось с коммунизмом.
Теперь  же  "исчадием  ада"  назван  довольно большой  народ  в  целом,  как
этническая общность.
     Кампания 1993-95  гг. по  сатанизации  сербов в  западной  прессе  была
большим  экспериментом  по манипуляции сознанием  западного обывателя.  Были
опубликованы  и   важные   статьи,  посвященные   "сатанизации"  сербов  как
технологии. Главный вывод: если  непрерывно и долго помещать слово  "серб" в
отрицательный  контекст  (просто включать  в описание страшных  событий  и в
окружение неприятных эпитетов), то у телезрителей, независимо от их позиции,
возникает устойчивая  неприязнь к  сербам. Кроме того, надо,  разумеется, не
давать доступа к  телекамере никому из сербов - любая  разумная человеческая
речь (даже на постороннюю тему) снимает наваждение.
     Как  показатель того, что неприязнь к сербам была создана,  приводилось
два  события и  реакция  на них общественного мнения (хотя подобных  событий
было  немало). Первое  -  обнаружение войсками ООН  на  территории  Сербской
Краины, занятой хорватами,  массовых  захоронений  мирных сербских  жителей,
убитых боевиками в  ходе операции  "Гроза". Похожие  и  даже гораздо меньшие
преступления сербов вызывали в  то  время  на Западе бурную реакцию  и часто
бомбардировки.  В  данном  случае   реакции  не   было   никакой.  Социологи
зафиксировали наличие в общественном мнении устойчивого двойного стандарта.
     Второе  событие - обнародование  в начале 1996 г. того  факта, что  США
переправили боснийским мусульманам оружия на 300 млн. долларов, которые дала
Саудовская Аравия. В нарушение эмбарго ООН, которое именно американцы должны
были  охранять.  Эти тайные  поставки оружия начались  уже  при  Буше -  для
подготовки войны в Боснии, но  развернулись  при Клинтоне.  Поставки  велись
через  Хорватию,  которая  в  уплату за соучастие  получила половину оружия.
Иногда, при необходимости, совершались секретные ночные авиарейсы с  оружием
в Туслу, к Изетбеговичу. Если бы  вскрылся факт  нарушения  эмбарго в пользу
сербов, это повлекло бы огромный международный  скандал  и репрессии  против
сербов -  с одобрения всей западной публики. В  данном же  случае -  ничего.
Стереотип работал.
     Хорошо   разработана  технология  "создания"  политиков  с   опорой  на
стереотипы.  Жаргонное слово "раскрутка" обозначает  целую  систему  методов
продвижения на высшие уровни  политики людей независимо от их личных качеств
или уже  имеющейся популярности. Одним из сложных стереотипов является имидж
-  специально выстроенный в ходе целой программы действий стереотипный образ
политика или общественного деятеля. Как пишут в учебниках, в имидже "главное
не то, что есть  в реальности, а то, что мы хотим видеть, что нам нужно". То
есть,  имидж  должен соответствовать  активным  ожиданиям людей  -  активным
стереотипам массового сознания.
     Составитель речей Никсона в его избирательной кампании 1968  г. Р.Прайс
писал: "Нам надо изменять не человека, а  воспринимаемое  впечатление. А это
впечатление  зачастую зависит больше  от средств массовой информации, чем от
самого  кандидата".  На  самом деле  СМИ  лишь  распространяют,  внедряют  в
сознание образ,  разработанный  специалистами.  Они выбирают  главные  черты
этого образа или исходя из уже готовых и  "разогретых" стереотипов массового
сознания, или, если позволяет время и средства, предварительно видоизменяют,
достраивают и усиливают нужные стереотипы.
     Широкую известность  получили кампании по созданию Рейгана и  Тэтчер из
"материала", который, казалось бы,  никак  не позволял надеяться на успех. В
известном  смысле   эти   операции  и  последующее  эффективное   выполнение
искусственно   созданными  политиками  программы  теневых  правящих   кругов
("неолиберальная волна") стали  переломным моментом в истории. Они  с полной
очевидностью показали, что всякие демократические  иллюзии себя исчерпали. В
"демократическом"   западном   обществе   политики  создаются   и  действуют
независимо от интересов и даже настроений основной массы избирателей.
     Однако  классической  операцией,  завершившей   разработку   технологии
"раскрутки",  было  не  продвижение  Рейгана  или  Тэтчер,  а  избирательная
кампании в сенат США "самодельного миллионера" М.Шаппа в 1966 г. Для нас она
интересна тем, что была взята за основу для "создания" Ельцина.
     Шаппа  продвигал видный специалист по  политической рекламе,  президент
американской  ассоциации  политических  консультантов  и  владелец   крупной
рекламной фирмы Дж.Нейполитен. Шапп - энергичный делец, начавший в 1948 г. с
500 долларами производство телевизионных антенн и к 60-м годам разбогатевший
до 12 млн. долларов. За продвижение  его в сенат он предложил Нейполитену 35
тыс.  долларов  и  средства  на эксперименты с  рекламой. Изучив объективные
данные, манипулятор  составил неутешительный  портрет: "1.  Шапп не известен
избирателям. 2. Шапп - еврей (это не послужит поводом для поражения, но и не
поможет  на  выборах.  3.  Разведен   и   женат  вторично.  4.  Не  обладает
внушительной внешностью. Он невысок ростом, сутул и, когда улыбается, морщит
нос, как  кролик; далеко не лучший оратор. Он тянет фразу вместо того, чтобы
поставить точку  и  резко  ее  оборвать.  У  него  нет  опоры  в  какой-либо
организации".
     Нейполитен  взялся  -  не столько  ради  денег, сколько  для  отработки
технологии. Изучив обстановку, он выбрал главный лозунг  кампании - "Человек
против  Машины".   Была   разработана  легенда   о  противоборстве  Шаппа  с
"аппаратом" - боссами демократической партии, от которой шел Шапп.
     Был  сделан  получасовой   игровой,  но  имитирующий  документальность,
телефильм.  За мишень для манипуляции  было взято "общечеловеческое" чувство
недоверия  и недоброжелательства  к номенклатуре  и бюрократии. Фактически о
Шаппе   вообще   не    было   речи,   ролик   просто   эффективно   разжигал
антиноменклатурный психоз. Шапп лишь представал Человеком,  бросившим  вызов
Машине. В Пенсильвании, где избирался Шапп, за несколько дней перед выборами
фильм был  показан по  телевидению 35 раз (накануне  выборов 10  раз).  Шапп
победил  на предварительных выборах,  хотя  никто из  экспертов не  допускал
такой возможности.
     Хотя  Шапп  проиграл второй тур (как и кандидат в  президенты Х.Хэмфри,
кампанию   которого  также  вел  Нейполитен),   полученные   в   ходе  этого
эксперимента данные, особенно в отношении телевидения, расширили возможности
манипуляции.  Для нас интересно подчеркнуть, что на антиноменклатурной волне
можно продвинуть абсолютно непригодного по всем показателям человека. А если
у него есть и положительные качества (например, высок ростом) и ему помогает
сама номенклатура, то успех манипуляции гарантирован.
     Для Ельцина  был  выбран  и создан имидж  "борца с номенклатурой".  Для
этого не существовало никакого "реального" материала  - ни в биографии, ни в
личных взглядах  Ельцина.  Он сам  был  едва ли не самым  типичным продуктом
"номенклатурной  культуры".  Тем  не  менее,  за весьма  короткий  срок и  с
небольшим набором примитивных  приемов  (поездка  на метро, визит в районную
поликлинику, "Москвич" в качестве персонального автомобиля) имидж был создан
и достаточно прочно  вошел в  массовое  сознание. Даже после 1992  г., когда
Ельцин  в  быту  и  в  повадках открыто продемонстрировал крайнее  выражение
номенклатурного  барства,   в  массовом   сознании   не   возникло  ощущения
несовместимости двух образов.





     1. Эмоциональное воздействие как предпосылка манипуляции

     Столь же  важным, как мышление, объектом для манипуляции является сфера
чувств.  Возможно даже, что это - главная  или по крайней мере первая сфера,
на которую направлено  воздействие. Во всяком случае, чувства более подвижны
и податливы, а если их удается "растрепать", то и мышление оказывается более
уязвимым для манипуляции. Можно сказать, что в большой манипуляции сознанием
игра  на  чувствах  -  обязательный  этап. Основатель  учения о  манипуляции
сознанием массы Г.Ле Бон писал: "Массы никогда не впечатляются логикой речи,
но их  впечатляют  чувственные образы, которые  рождают определенные слова и
ассоциации слов".
     Чувственная  ступень  отражения  стоит   ближе  к  внешнему  миру,  чем
мышление,  и   реагирует   быстрее,  непосредственнее.   Поэтому  ее   легче
"эксплуатировать".  Дизраэли  сказал  даже: "То,  что называют  общественным
мнением, скорее заслуживает имя общественных чувств". Если же  надо в чем-то
убедить массу, то этот процесс  может быть  начат  только  с воздействия  на
эмоции  - на освоение логической аргументации масса  не пожелает тратить  ни
усилий,  ни времени. Вот общий вывод социодинамики культуры: "Толпу убеждают
не  доводами,  а  эмоциями.  Фактически  всякая  аргументация  опирается  на
латентные структуры сообщения. Эти  структуры носят логический характер лишь
в  случае  сообщений,  так  или иначе связанных с  наукой"  (А.Моль).  Ницше
выразил эту мысль  афористично: отношения ума и сердца напоминают любовь, за
их соитием следует беременность, причем сердце - мужчина, а ум - женщина.
     Кроме  того,  в  области  чувств  легче  создать   "цепную  реакцию"  -
заражение, эпидемию чувств.  Ле Бон много  писал о податливости внушению как
общем свойстве  толпы: "Первое формулированное внушение тотчас же передается
вследствие заразительности всем умам, и немедленно возникает соответствующее
настроение". Здесь издавна  известны  явления,  которых нет в индивидуальной
психике -  подражание, стихийное  распространение  массового  чувства. Уже в
средние века были  подробно описаны возникавшие стихийно  эпидемии массового
чувства,  доходившего до уровня  истерии  или  мании. Так, в 1266 г.  Италию
охватила  эпидемия  самобичевания,  по  большой   части  Европы  в  1370  г.
распространилась   "танцевальная"  эпидемия,  позже   во  Франции   -  мания
конвульсионеров,  а в Голландии  -  мания  тюльпанов (за  луковицу  хорошего
тюльпана  отдавали  богатый  дом  или  корабль).  Массовые  эпидемии  чувств
наблюдались в годы установления власти фашизма в Германии.
     Поэтому  общей   принципиальной   установкой  в   манипуляции  массовым
сознанием  является  предварительное  "раскачивание"  эмоциональной   сферы.
Главным  средством  для  этого служит  создание или  использование  кризиса,
аномальной ситуации, оказывающей сильное  воздействие на чувства. Это  может
быть   крупная   технологическая   катастрофа,   кровавое   насилие   (акция
террористов,  преступника-маньяка,  религиозный  или национальный конфликт),
резкое  обеднение больших  групп населения, крупный  политический  скандал и
т.д.
     Особенно  легко  возбудить  те  чувства,  которые  в  обыденной  морали
считаются  предосудительными:  страх,  зависть,  ненависть,  самодовольство.
Вырвавшись  из-под власти сознания,  они хуже  всего  поддаются  внутреннему
самоконтролю  и проявляются  особенно  бурно. Менее  бурно,  но  зато  более
устойчиво проявляются чувства благородные, которые опираются на традиционные
положительные ценности. В  манипуляции эффективно используется  естественное
чувство жалости  и  сочувствия  к  слабому,  беззащитному.  В  очень  многих
ситуациях пассивный  манипулятор  - тот,  кто  подчеркивает  свою  слабость,
неспособность  и  даже нежелание управлять - оказывается важнейшей фигурой в
программе  манипуляции. Такую роль  играл в годы перестройки А.Д.Сахаров  (а
также  фигуры типа  Зиновия  Гердта).  Они  не  заменяют активных  и жестких
манипуляторов, но резко ослабляют психологическую защиту людей.
     Для  манипуляции сознанием  годятся любые  чувства - если  они помогают
хоть на  время  отключить  здравый  смысл.  Но начинают  манипуляторы всегда
раскачивать   те  чувства,  которые  уже  "актуализированы"  в  общественном
сознании.  Американский социолог Г.Блумер в  работе "Коллективное поведение"
пишет: "Функционирование  пропаганды в первую очередь выражается в  игре  на
эмоциях  и  предрассудках,  которыми   люди  уже  обладают".  Вспомним,  как
"раскачивали"  в   советском  человеке  уязвленное  чувство  справедливости.
Задумаемся  над очевидным фактом:  советский  человек  стал испытывать почти
ненависть  к  номенклатуре  -  за  то,  что  она  пользовалась  "льготами  и
привилегиями". На этой  почве и произошло  сотворение Ельцина как временного
кумира. А сегодня  тот  же человек, который  громил номенклатуру, равнодушно
взирает  на  воров,  которые   его  обобрали   и  нагло  демонстрируют  свое
неправедное богатство. Не прощалась черная "Волга" секретаря райкома,  но не
колет  глаз белый  "мерседес"  директора  АО,  хотя бы  это был тот же самый
бывший секретарь райкома.
     Лишь  слегка затронем совершенно аналогичный, но очень тяжелый вопрос -
кровопролитие.  В августе 1991 г. трое юношей погибли  при  попытке  поджога
армейских  БТР.  И  хотя никто  на этих юношей или на  вождей демократии  не
нападал, их смерть всколыхнула массу людей. Это было воспринято как зверское
преступление  режима коммунистов.  В  октябре  1993  г.  режим  "демократов"
устраивает несусветное  побоище  совершенно непропорциональных масштабов,  с
множеством явных преступлений против морали и элементарных прав гражданина -
и практически никакого возмущения "среднего" человека. В чем тут дело?
     Очевидно, что  речь  не идет о рациональных расчетах. Значит, дело не в
ошибочном  выборе  и  не  в  социальных  интересах, а  в глубоко  уязвленном
чувстве. Оставим в стороне  вопрос  технологии - как удалось уязвить чувство
советского  человека вопреки его разуму. Ведь уже ясно  (хотя  люди стыдятся
это признать),  что  льготы и  привилегии, которые двадцать  лет занимали ум
кухонного  демократа - миф. Хонеккер  предстал  коррумпированным  чудовищем,
когда интеллигенция ГДР узнала, что у него на даче есть бассейн. Размером 10
метров! Сбежавшая в Испанию сотрудница балета Кубы с ужасом рассказывала  на
круглом   столе   на   телевидении   о   царящей   при   Кастро   социальной
несправедливости:  в  центральной  больнице  Гаваны больных из  номенклатуры
кладут в отдельный зал, куда не попасть простому рабочему. Все так и ахнули.
Хотя именно в этот  день газеты сообщили,  что один из директоров одного  из
сотни банков Испании не явился на разбирательство какого-то дела, т.к. отбыл
на консультацию к врачу в Нью-Йорк на собственном самолете.
     Но ведь были искренни и девчонка из балета, и  ее собеседники!  Значит,
они не следовали голосу разума.  Ведь холодная логика гласит: любое общество
должно создавать верхушке "улучшенные" материальные условия, хотя  механизмы
создания таких условий  различны. Была ли верхушка ГДР,  СССР, Кубы  так  уж
прожорлива? Нет, в  норме  общество  отпускало ей крохи  материальных  благ.
Хрущев  поохотился разок  в Крыму,  и  это вошло  в историю как преступление
века. А типичная оргия секретаря  обкома заключалась  в  том, что он мылся в
бане, а потом выпивал бутылку коньяка. Когда Молотов умер в 1986 г., все его
состояние равнялось  500  руб. - на похороны  (да еще перед этим он отправил
100 руб.  в фонд Чернобыля). Даже Брежнев, которому перестроечная пропаганда
создала ореол вселенского вора, оставил в наследство,  как  выяснилось, лишь
несколько  подержанных   иномарок  -  была  такая  слабость  у  руководителя
советской империи, любил порулить на хорошей машине.
     С точки  зрения разумного  расчета, руководители высшего звена  в  СССР
были   самой  "недооплаченной"   категорией  -  это  сообщила  даже  идеолог
перестройки  Т.И.Заславская.  Почему же маленькие блага и слабости  вызывали
ярость,  а   к   хамской   роскоши   нуворишей   или   невероятным   доходам
директоров-приватизаторов проявляется такая терпимость?
     Дело в том, что в глубине сознания, а то уже и  в подсознании множества
людей  жила  тайная  вера  в  то,   что   социализм  будет  именно  царством
справедливости и  равенства.  Той  утопией,  где  люди будут братья и равны.
Разрушение этого  идеала,  к тому  же  с огромным  преувеличением  и  грубым
растравливанием сознания, вызвало  приступ гнева,  который  невозможно  было
компенсировать доводами  рассудка (да их  и не  давали высказать). Советский
проект был изначально основан на утопии, в которую люди поверили:  секретарь
райкома  обязан  быть нам братом, а  не  наемным  менеджером. Брат,  который
тайком объедает семью, вызывает большую ненависть, чем уличный вор, ибо он -
изменник. Он судится по совсем  иным меркам. И вся перестройка была основана
как  раз на эксплуатации этой утопии  и  уязвленного чувства.  Вместо  того,
чтобы  воззвать  к здравому смыслу и сказать:  героический период в прошлом,
пусть секретарь райкома будет у нас просто управляющим  -  в людях распалили
чувства преданного брата.
     Преимущество   новой,  демократической  номенклатуры  в  том,  что  она
"перестала  врать". Более  того, телевидение специально убеждает  людей, что
новые  чиновники,  как  правило,  нечисты  на  руку.  Молоденький аппаратчик
Бревнов  забирает себе  жалованья  22  тысячи долларов  в  месяц  - как  100
профессоров  МГУ. Ясно, что это  -  почти  неприкрытое воровство. Но  особых
претензий к нему нет, потому что быть вором менее преступно, чем предателем.
Воровство священника, даже малое, потрясает человека, а воровство торговца -
нисколько.
     Кстати, такое поведение среднего человека совершенно не свидетельствует
о том,  что  он  повернулся к капитализму. Даже  напротив, глубинная  вера в
социализм оказалась укоренена в нем гораздо сильнее, чем можно было ожидать.
В этой вере было даже что-то языческое, от идолопоклонства. Да и не только в
русском  человеке.  Та красотка  из кубинского балета - лучшее свидетельство
торжества идеи социализма. Ведь она уже перешла, сама  того не сознавая,  на
совершенно иные критерии  справедливости - и готова уничтожить режим  Кастро
за то, что он этим критериям не соответствует. К  Испании она этих критериев
и не думает  применять  -  что требовать  от  капитализма!  Здесь она  будет
бороться за существование  по  закону  джунглей, согласно  местным  правилам
игры.
     Едва ли  не  главным  чувством, которое  шире всего  эксплуатируется  в
манипуляции сознанием, является  страх.  Есть даже такая формула: "общество,
подверженное  влиянию   неадекватного   страха,  утрачивает  общий   разум".
Поскольку страх - фундаментальный фактор, определяющий  поведение  человека,
он всегда используется как инструмент управления.
     Уточним понятия. Есть страх истинный, отвечающий на реальную опасность.
Этот страх есть  выражение  инстинкта  самосохранения.  Он сигнализирует  об
опасности, и  на основании  сигнала делается выбор наиболее  целесообразного
поведения  (бегство,  защита, нападение и  т.д.). Реальный  страх может быть
чрезмерным, тогда он вредит - в той мере,  в какой он искажает опасность. Но
есть страх иллюзорный, "невротический", который не сигнализирует о  реальной
опасности,  а   создается  в  воображении,  в  мире  символов,  "виртуальной
реальности". Развитие такого страха нецелесообразно, а то и губительно.
     Различение реального и невротического страха давно волновало философов.
Иллюзорный страх  даже считался  феноменом  не  человека, а Природы, и уже у
Плутарха был  назван  паническим  (Пан -  олицетворение природы). Шопенгауэр
пишет,  что "панический страх  не сознает своих причин, в крайнем  случае за
причину страха выдает сам страх". Он приводит слова Роджера Бэкона: "Природа
вложила  чувство  боязни  и страха во все живущее для сохранения жизни  и ее
сущности,  для избежания и  устранения  всего  опасного. Однако  природа  не
смогла соблюсти должной меры: к  спасительной боязни она всегда  примешивает
боязнь напрасную и излишнюю".
     Разновидностью  иллюзорного страха  является маниакальный страх,  когда
величина   опасности,   могущество   "врага"  многократно  преувеличивается,
представляется чуть ли не абсолютным, хотя в реальности ему до этого далеко.
Крайний   случаем  невротического  страха   -  страх  шизофренический.   Его
интенсивность  выходит  за  пределы  понимания нормального человека.  Это  -
всегда  страх перед  человеком,  перед  общественным  окружением,  но  столь
сильный, что  никакой  связи с действительными возможностями этого окружения
нанести ущерб он не имеет. Шизофреники, которые перенесли заключение в самых
страшных  нацистских  концлагерях,  вспоминали,  что   ужасы  этих   лагерей
переносились несравненно легче, чем приступы страха во время психоза.
     Для  манипуляции  главный  интерес  представляет  именно  неадекватный,
иллюзорный страх -  и способы его  создания, особенно в условиях расщепления
(шизофренизации)   сознания.  А  также   отключение,  подавление  истинного,
спасительного  страха  -  достижение  апатии,  равнодушия,  психологического
привыкания к реальной опасности.
     Страх  как  чувство, связанное  с  инстинктами  (то есть,  биологически
присущее  человеку), проявляется по-разному в  разных  культурах.  Например,
совершенно  различны  "профили страхов" японцев и жителей  Запада. Японцы не
боятся божьей кары, загробных мучений, у них  нет понятий смертного греха  -
основных источников страха в "культуре вины" Запада.  Зато японцы испытывают
сильные  страхи перед  "чужим",  особенно если  они роняют  перед  ним  свое
достоинство  и  заставляют  стыдиться   коллектив.  Говорят:  Япония  -  это
"культура  стыда".  Страх  позора  так  силен,  что  в  Японии  очень  часты
самоубийства  молодых  людей  из-за  неудач  на  вступительных  экзаменах  в
университеты.
     Все доктрины  манипуляции  сознанием  разрабатывались  применительно  к
западной культуре и к "западному" страху (примененные сегодня к России,  они
дают иногда  совершенно неожиданные, порой  чудовищные результаты).  Поэтому
нам надо вспомнить историю этого явления, во многом нам незнакомого -  страх
западного человека.



     Насколько  западная  "культура  страха"  необычна для нас,  видно  даже
сегодня. Сейчас, когда мы интенсивно познаем  Запад, нам открывается картина
существования  поистине несчастного.  Прямо "Вий"  Гоголя  - такие демоны  и
привидения мучают душу  западного обывателя. Не случайно тема страха с таким
успехом  обыгрывается  в искусстве.  Спрос  на  "фильмы  ужасов"  на  Западе
феноменален, и фильмы А.Хичкока выражают глубинное качество культуры.
     Есть  у меня  довольно  близкий  приятель  из ФРГ, философ.  Недавно он
рассказал  мне, как в 70-е годы был в Москве  и  обедал  в доме секретаря их
посольства.  И за  столом,  желая сказать что-то  существенное,  собеседники
обменивались записками. Вслух не говорили - боялись подслушивающих устройств
КГБ. Я не мог в это поверить и потратил целый час, добиваясь, чтобы мой друг
точно  воспроизвел   ситуацию  и  объяснил  причины  этого  страха  в  кругу
образованных, неглупых и немолодых людей. Это был  болезненный разговор, мой
друг  страшно разволновался, вообще выглядел странно. Его мучило, что  он не
мог  подыскать ответа на  простой  вопрос:  чего  вы боялись?  Ведь если  ты
боишься, то должен иметь хоть какой-то образ опасности. Оказалось, что у той
компании солидных дипломатов и философов такого образа просто не было, страх
был внутри них и не имел очертаний. У нас произошел примерно такой диалог:
     -  Скажи, Ганс,  вы боялись,  что КГБ  ворвется  в дом  и  перестреляет
собеседников прямо за столом?
     - Брось, что за чушь.
     -  Боялись,  что хозяина-дипломата  выселят  из  страны как персону нон
грата?
     - Нет, такого никто не думал.
     - Боялись, что вас куда-то вызовут и поругают?
     - Да нет, все не то. Никто ничего конкретного не предполагал.
     Когда я перебрал все мыслимые виды ущерба, вплоть до  самых невинных, к
которому  могло  бы  повести высказывание вслух застольных  мыслей (даже при
допущении, что  КГБ только  и делает, что все их  записывает на  пленку),  в
нашем разговоре  наступила тягостная пауза,  как будто  мы  затронули что-то
важное, чего понять не можем. Стало ясно, что в отношении  к СССР (КГБ - его
символ) в культурном слое Запада  возникла  патология. И  причины ее  - не в
СССР, они  с его реальностью не связаны. Причины - в мышлении и  подсознании
этих западных интеллигентов.
     Этой патологией  Запад  сумел заразить,  как  будто в ухо заразу  влил,
культурный слой СССР - интеллигенцию, которая  единственная продолжает у нас
сохранять западнические иллюзии.
     Но вернемся к истокам. Можно сказать, что современный Запад возник, идя
от  волны к волне  массового религиозного (еще  говорят: экзистенциального -
связанного с Бытием) страха, который охватывал одновременно миллионы людей в
Западной  Европе.  Подобные   явления  не  отмечены  в  культуре  Восточного
христианства (например, в русских летописях).
     Первое  описанное  в  литературе  явление массового страха - охватившее
население   Западной   Европы  убеждение  в  скором   приходе  антихриста  и
наступлении Страшного суда на исходе первого тысячелетия. Впечатляет рассказ
о том, как Папа Сильвестр и император Оттон III встретили новый 1000-й год в
Риме в  ожидании конца света.  В полночь конец света не наступил, и всеобщий
ужас  сменился  бурным  ликованием.  Но  волна  коллективного  страха  вновь
захлестнула  Европу  - все решили,  что кара Господня  состоится в 1033  г.,
через  тысячу лет после  распятия Христа. Тема Страшного суда  преобладала в
мистических учениях XI-XII веков.
     Религиозный ужас  был  настолько  сильным  и  уже  разрушительным,  что
западная  Церковь была вынуждена  пересмотреть догматы. Ее  богословы  после
долгих  дискуссий  выработали компенсирующее страх  представление о "третьем
загробном мире" -  чистилище. Его существование было официально утверждено в
1254  г. Папой Иннокентием  IV. Показательно,  что у  Православной церкви не
было никакой необходимости принимать это богословское нововведение.
     Другим   средством   ослабить   религиозный  страх   было  установление
количественной  меры  греха и искупления  посредством ведения баланса  между
проступками и числом оплаченных месс, стоимостью подарков церкви и величиной
пожертвований монастырям (уже затем был создан прейскурант индульгенций). На
этом  пути,  однако,  католическая  церковь  заронила  семя  рационализма  и
Реформации.
     Передышка была  недолгой,  и  в XIV  веке  Европу охватила  новая волна
коллективного страха. Причин для  него было много (страшная Столетняя война,
массовое обеднение людей), но главная причина - эпидемия чумы 1348-1350 гг.,
от которой  полностью вымирали целые  провинции.  Тяжелые эпидемии следовали
одна за  другой вплоть до  XVII века.  И  именно в  связи с чумой  выявилась
особенность коллективного страха: со  временем он не  забывался, а чудовищно
преображался. При первых  признаках новой эпидемии образ предыдущей оживал в
массовом сознании в фантастическом и преувеличенном виде.
     В  XV  веке "западный страх"  достигает своего апогея. Это видно уже по
тому,  что  в изобразительном искусстве  центральное место занимают смерть и
дьявол.  Представление о  них  утрачивает  связь с  реальностью и становится
особым продуктом ума и  чувства,  продуктом культуры. Историк и  культуролог
Й.Хейзинга  в своем известном  труде  "Осень  средневековья"  пишет об  этом
продукте: "содрогание, рождающееся  в  сферах сознания,  напуганного жуткими
призраками, вызывавшими внезапные  приступы липкого,  леденящего страха".  В
язык  входят связанные  со смертью  слова,  для которых даже  нет адекватных
аналогов в русском языке.
     Таково,  например, впервые появившееся в литературном французском языке
в  1376 г.  важное  слово  "macabre" (многие исследователи пытались выяснить
происхождение слова, есть целый ряд  несводимых  гипотез). Оно вошло  во все
европейские  языки,   и   в   словарях  переводится  на  русский   язык  как
погребальный,   мрачный,  жуткий   и  т.п.   Но  эти   слова   не   передают
действительного смысла слова macabre, он гораздо значительнее и  страшнее. В
искусстве  Запада создано  бесчисленное множество  картин, миниатюр и гравюр
под  названием  "La  danse  macabre"  -  "Пляска смерти". Это  - целый  жанр
(главное в нем то,  что "пляшет" не Смерть и не мертвец,  а  "мертвое  Я"  -
неразрывно связанный с живым  человеком  его мертвый двойник). Пляска смерти
стала разыгрываться актерами. В историю вошло  описание представления Пляски
смерти в 1449 г. во дворце герцога Бургундского.
     Воздействие  темы  смерти  и страданий  на  сознание  людей  в  XV веке
качественно  изменилось благодаря книгопечатанию и гравюрам. Печатный станок
сделал гравюру доступной буквально всем жителям Европы, и изображение Пляски
смерти пришло практически  в каждый дом.  Граверы  же  делали и копии картин
знаменитых  художников.  Более всего  копий делалось с картин Иеронима Босха
(1460-1516).  Эти картины - концентрированное и  гениальное выражение страха
перед  смертью  и адскими муками. Говорят,  что Босх  создал  художественную
энциклопедию зла всех видов и форм.
     На этом фоне  и произошла  Реформация - разрыв "протестантов" с Римской
католической церковью ("вавилонской блудницей"). В  гуманитарном знании есть
такая особая тема: "страх Лютера". Суть ее в том,  что Лютер  был гениальным
выразителем массовых  страхов  своего  времени.  У него страх перед дьяволом
доходил до шокового состояния, порождал видения и вел к прозрениям. Но Лютер
"сублимировал" свои страхи в  такое  эмоциональное и творческое  усилие, что
результатом его стали гениальные трактаты и обращения.
     Нам   трудно    понять   духовную   и   интеллектуальную    конструкцию
протестантства, слишком разнятся наши культурные основания, да и конструкция
эта очень сложна, в ней много  изощренной казуистики. То, что прямо касается
нашей темы, упрощенно сводится к следующему.
     Лютер  собрал  под свои  знамена  столь  большую часть  верующих Европы
потому,  что  указал  путь  для  преодоления  метафизического,  религиозного
страха. Во-первых, он "узаконил" страх, назвал его не только оправданным, но
и необходимым.  Человек,  душу которого не терзает  страх  - добыча дьявола.
Во-вторых,   Лютер  "индивидуализировал"  страх,  лишил   его  заразительной
коллективной силы.  Это произошло в результате  отхода от  идеи религиозного
братства и  коллективного спасения  души.  Отныне  каждый  должен  был  сам,
индивидуально иметь дело с Богом, причем не столько со Спасителем, сколько с
грозным  Богом-отцом. И  великим даром  Христа  была  уже  не благодать,  не
искупление греха, а истинная вера.
     Через индивидуальную веру и лежит путь к преодолению  страха  у Лютера:
"Страх  излечивается  внутренним  слышанием  Бога  в себе".  Эта  вера стала
личным, индивидуальным  убежищем от страха.  Но  произошедшая при  отказе от
коллективного спасения  паника в свою очередь беспредельно увеличила страх и
массовое озлобление, которое надолго погрузило Запад в хаос. "Страх  Лютера"
породил  такую  охоту на  ведьм, с которой  ни  в какое  сравнение  не  идут
преследования католической Инквизиции (миф  о которой  - порождение XIX века
как  часть  большой   программы  манипуляции  сознанием).  При  сравнительно
небольшом еще населении  Европы  в ходе Реформации здесь было  сожжено около
миллиона "ведьм".
     Но  и сами  "ведьмы" были  переполнены злобой, в  большинстве  случаев,
видимо,  шла речь  о женщинах с маниакальным синдромом (есть исследования по
истории психических заболеваний той эпохи, опирающиеся на  анализ протоколов
допроса "ведьм").  Ницше  пишет  о том времени: "Еретики  и  ведьмы суть два
сорта злых людей:  что  в  них  есть  общего,  так  это то,  что и сами  они
чувствуют себя злыми, но при этом  их неодолимо тянет к тому, чтобы  сорвать
свою  злобу  на всем общепринятом  (будь  то люди или мнения).  Реформация -
своего  рода удвоение средневекового духа ко времени, когда он  утратил  уже
чистую совесть - порождала их в огромном количестве".
     Реформация привела и  к Тридцатилетней  войне,  в  которой погибло  3/4
населения  Чехии  и  2/3  населения  Германии.  Это навсегда запечатлелось в
исторической  памяти  западного  человека.  Главной темой  гравюр  Дюрера  и
Гольбейна снова  становится смерть - уже как следствие  страшных религиозных
войн и массовых казней. Масштабы их не поддаются воображению.
     Идея смерти и возрождения и по сей день составляет одну из главных  тем
протестантских проповедников,  а в XIX  в. она лежала в основе особого жанра
проповедей в  США  -  Revivals.  Они превращались в массовые  спектакли,  на
которые  съезжались  люди  за  сотню миль,  в  повозках  с  запасами пищи  и
постельным бельем  на много дней.  Осталось подробное описание одного такого
сборища  в  штате Кентукки  в августе  1801  г.  На  него собралось 20  тыс.
человек. Проповедники  доводили людей до такого ужаса,  что они обращались в
паническое бегство,  а  многие падали в обморок, и  поляна походила  на поле
битвы, покрытое распростертыми телами. Поскольку успех проповеди определялся
числом "упавших",  то велся  их  точный  учет. В один из дней  число  людей,
потерявших сознание от ужаса, составило 3 тыс. человек.
     Итог становлению  "страха Лютера" подвел датский философ С.Кьеркегор  в
трилогии  "Страх  и  трепет"  (1843),  "Понятие страха" (1844)  и "Болезнь к
смерти"  (1849).   Здесь   страх   предстает  как  основополагающее  условие
возникновения индивидуума и обретения им свободы. Речь, разумеется,  идет не
о реальном страхе - "человек сам создает страх".
     Кьеркегор пишет: "Страх -  это  возможность свободы, только такой страх
абсолютно  воспитывает  силой  веры,  поскольку  он пожирает все конечное  и
обнаруживает  всю его обманчивость. Ни  один Великий инквизитор не имел  под
рукой столь ужасных пыток, какие имеет страх, и ни один шпион не умеет столь
искусно нападать на подозреваемого  как раз в то мгновение, когда тот слабее
всего,  не  умеет столь прельстительно раскладывать ловушки,  в  которые тот
должен попасться,  как это умеет  страх;  и ни  один проницательный судья не
понимает, как  нужно  допрашивать  обвиняемого  -  допрашивать его, как  это
делает страх, который никогда  не отпускает обвиняемого - ни в развлечениях,
ни в шуме повседневности, ни в труде, ни днем, ни ночью".
     Сегодня  мы  обязаны  читать  такие   вещи,  как  это  ни  трудно  нам,
вскормленным  светлым  Православием,  Пушкиным  и  русскими  сказками.  Ведь
открыто объявлена сверхзадача перестройки и  реформы  - сделать  нас хотя бы
второсортными протестантами, "вернуться в Запад". Надо же нам  знать, какими
нас бы хотели видеть новые  вожди. Где  же  идеал?  Делать жизнь с кого? Чем
воспитал себя свободный индивидуум Запада?
     И нам говорят  -  страхом:  "Страх становится  для него  прислуживающим
духом,  который даже против  собственной воли вынужден вести его туда,  куда
он,  охваченный страхом,  хочет идти. Потому, когда страх возвещает  о своем
приходе,  когда он хитроумно показывает, что  нашел  теперь некое совершенно
новое  средство  ужасать,  которое намного ужаснее  всего,  что  применялось
прежде,  он не  уклоняется  и  уж тем более  не пытается  удержать  страх на
расстоянии  шумом  и  путаницей  -  нет,  он  приветствует   приход  страха,
приветствует его празднично, так же как Сократ  радостно принял чашу с ядом,
он закрывается ото  всех  вместе  со страхом, он говорит, как  пациент перед
операцией, когда этой болезненной операции пора начаться: "Ну  что ж, теперь
я  готов".  И  страх  входит в его душу и  внимательно  осматривает  все,  и
устрашениями  выманивает из  него все конечное и  мелкое, а  затем ведет его
туда, куда он хочет идти".
     Религиозный  страх   Реформации   был  усилен  социальным   страхом  от
разрушения общины (церковной, крестьянской, ремесленной).  Протестантизм был
тесно   связан  с  возникновением   буржуазного  общества  и  присущего  ему
индивидуализма.  Н.Бердяев,  этот  философ  свободы,  писал  в книге  "Смысл
истории"   (1923   г.):  "В  средние  века  человек  жил  в  корпорациях,  в
органическом целом, в котором не чувствовал себя изолированным атомом, а был
органической частью целого, с которым он  чувствовал  связанной свою судьбу.
Все  это  прекращается в  последний  период  новой  истории.  Новый  человек
изолируется. Когда он превращается в оторванный атом, его охватывает чувство
невыразимого  ужаса,  и  он  ищет  возможности  выхода  путем  соединения  в
коллективы".  На  другие  исходы   из  страха  индивида  указывает  Э.Фромм:
"Человек,  освободившийся от  пут  средневековой  общинной  жизни, страшился
новой свободы, превратившей  его в изолированный атом. Он нашел прибежище  в
новом  идолопоклонстве  крови  и почве, к самым  очевидным  формам  которого
относятся  национализм  и  расизм". В конечном  счете,  фашизм  -  результат
параноидального, невыносимого страха западного человека.
     Следующую мощную  струю страха добавила Научная революция,  разрушившая
упорядоченный Космос  и сбросившая человека  с  вершины  мироздания.  Первой
реакцией на образ мира, данный Коперником, был страх. Даже великий мыслитель
того  времени   Паскаль  признавался:  "Вечное  безмолвие  этих  бесконечных
пространств страшит меня".
     "Страх,  создаваемый самим  человеком",  углубило Просвещение. Казалось
бы,  весь  пафос  этого  культурного   движения,  "преодолевающего"  религию
(недаром его назвали нео-язычеством), был направлен на освобождение человека
от страха посредством возвышения  разума,  рационального мышления.  Заместив
Церковь  наукой,  Просвещение  приняло на  себя миссию  построения  светской
морали,  задающей буржуазную  добродетель. Для этого было  воздвигнуто целое
здание новой педагогики и новой системы воспитания (включая школу, о которой
речь пойдет отдельно).
     Культ  рациональности  в  буржуазной  культуре  неожиданно  породил   в
человеке  его  Другое -  обострил  иррациональное  (изучавший культуру Китая
английский историк  Нидхэм  назвал  это шизофренией  европейского  мышления,
очень специфическим,  присущим лишь  Западу явлением).  Это  иррациональное,
"природное" в человеке трактовалось в буржуазной морали как нечто угрожающее
и  постыдное.  Под  воздействием  этой  морали  в  индивидууме  возник  т.н.
"внутренний страх" - страх перед его собственной "непобежденной природой".
     Во  всей  программе  Просвещения  проблема  страха   перед  природой  -
центральная. Сама наука явилась выражением  воли  к власти над  Природой,  а
страх перед нею рассматривался как беспочвенное и даже нездоровое чувство. В
донаучном,  космическом  мироощущении  страх  перед  природой  на  деле  был
направлен на то "надприродное", что  стоит за всеми явлениями и вещами,  это
был страх  перед Богом.  Находясь в центре Вселенной, человек за все отвечал
перед Богом.
     Просвещение дало совершенно  новую картину мира, в которой все  вещи  и
явления  природы  были  представлены как  следствия  простых,  познаваемых и
математически  выражаемых  причин.   Бог   исчез   из  природы,  а  человек,
освободившись от ответственности за нее перед Богом, превратился в господина
природы  (Просвещение  называют "теологией  господства  над природой").  Это
устранило иррациональный страх  перед  природой (остался, конечно,  разумный
страх перед реальными естественными опасностями, но не об этом страхе речь).
     Утрата  страха перед  внешней природой породила исторически новую форму
страха перед природой внутренней (Просвещение - эпоха, которая  "страдала от
омрачения души").  Никакой  социальный  слой в истории  так не жаловался  на
неблагополучие своего душевного состояния,  как буржуазия эпохи Просвещения.
Буржуазное  общество  стало  первым  обществом,  перенесшим  принуждение  во
внутреннюю сферу - посредством создания внутреннего страха. Будучи оборотной
стороной  "буржуазной   добродетели",  этот  страх  стал  одним  из  главных
элементов консолидации гражданского  общества. Выражением его  стали чувство
вины,  угрызения  совести,  подавленная  сексуальность  (перенесенная в  мир
подсознания, фантазий и извращений).
     Возникла   педагогика,   требующая   тотального  господства   разума  и
объявившая войну фантазиям и влечениям  как силам, разрушающим  рациональное
мышление.  Это породило в человеке  страх перед собственными  влечениями как
постыдными   нарушениями  общественной  морали  и  добродетели.  Чем  больше
"расколдовывался"  мир,   тем  сильнее   страх   загонялся   внутрь.   Этому
непредусмотренному  эффекту  от  Просвещения  посвящали  свои  труды  многие
философы  XIX  и  ХХ  веков. Уже  наши современники Т.Адорно и  М.Хоркхаймер
считают,  что  именно сформулированное  Просвещением  требование  тотального
господства разума  привело к раздвоению  и самоотчуждению человека - болезни
современного западного общества.
     В  поисках  избавления  от  страха  и  перед  Богом,  и  перед  моралью
буржуазного общества,  Ницше  пришел  к  нигилизму,  к  идее  сверхчеловека,
вставшего "по  ту сторону добра и  зла".  В этих метаниях он  зашел в тупик.
"Господствовать - и не быть больше рабом Божьим: осталось лишь это средство,
чтобы облагородить людей" - на этом  пути пришел  он к убийству Бога. "Когда
морализируют  добрые, они вызывают отвращение; когда  морализируют злые, они
вызывают страх" - отсюда выросла белокурая бестия, отрицающая мораль.
     Когда читаешь  о  случаях  массовой  паники  в странах  "рационального"
Запада  уже в наше  время, больших трудов стоит поверить  фактам - настолько
они непривычны. Имеется множество описаний коллективного страха, охватившего
США во время передачи радиопостановки по роману Г.Уэллса "Война миров".
     Дело было  в 1938 г. Радиопостановка  "Вторжение  с Марса" передавалась
как репортаж с  места событий. Население восточных штатов, на которые вещало
радио, в массе своей поверило, что речь  идет о реальном событии, и испытало
массовый приступ страха. Этот непреднамеренный случай искусственно созданной
паники  стал  предметом многих исследований  и дал  важное знание.  Один  из
выводов гласил,  что условием для такой странной и заразительной внушаемости
массы американцев была общая неустойчивость эмоциональной  сферы,  вызванная
длительным  экономическим кризисом (Великая  депрессия) и  тем возбуждением,
которое породили Мюнхенские соглашения и ожидание войны.
     Впоследствии, уже,  по сути,  в  порядке эксперимента,  радиопостановка
"Вторжение    с   Марса"    была    повторена   в   странах,    переживающих
социально-экономическую нестабильность  или кризис - с тем  же  результатом,
что  и  в США. В  ноябре  1944 г.  эта передача  вызвала массовую  панику  в
Сантьяго  де Чили. А  в феврале 1949  г.  в столице Эквадора Кито  вызванная
передачей  паника закончилась человеческими  жертвами, увечьями и  сожжением
здания радиостанции. Ю.А.Шерковин в книге "Психологические проблемы массовых
информационных   процессов"   описывает   серию   других  подобных   случаев
коллективного  страха, создаваемого  радиопередачами (по  некоторым  случаям
потом сделали сценарии остросюжетных фильмов).
     Для нас интересен вывод книги: вся история систем массовой коммуникации
в  СССР и социалистических  странах  не  имеет ни  одного  прецедента,  хоть
отдаленно напоминающего  эти случаи. И дело  не  только  в том, что политика
радио  не  была манипуляционной  -  не  было  манипулируемым  само  массовое
сознание. Паники не удалось  бы создать, даже если бы  радио этого захотело.
Сфера чувств  советского  человека  не  была  для этого  подготовлена  всеми
историческими культурными условиями.



     Новая волна иррационального страха  охватила  Запад  с началом холодной
войны. Бесполезно было взывать к рассудку и объяснять, что СССР не  желает и
не может угрожать США  войной. Кумир общественного мнения А.Эйнштейн писал в
январе  1948  года:  "Мы не  должны  забывать,  что  нет  абсолютно  никакой
вероятности  того,  что  какая  либо  страна  в обозримом будущем нападет на
Соединенные Штаты, и меньше всего  Советский Союз, разрушенный, обнищавший и
политически изолированный". Бесполезно.
     В январе 1951 года  Эйнштейн повторил: "Нынешняя  политика  Соединенных
Штатов создает гораздо более серьезные препятствия  для всеобщего мира,  чем
политика  России.  Сегодня  идет  война  в  Корее,  а  не  на Аляске. Россия
подвержена  гораздо большей  опасности, чем  Соединенные  Штаты,  и все  это
знают. Мне трудно понять, как еще имеются люди, которые верят в басню, будто
нам угрожает опасность. Я это могу  объяснить лишь отсутствием политического
опыта. Вся политика правительства направлена на превентивную войну, и  в  то
же время стараются представить Советский Союз как агрессивную державу".
     Один из разработчиков доктрины Трумэна и всей концепции холодной войны,
лучший  эксперт США по СССР,  действительно знаток России,  директор  Группы
планирования  госдепартамента США,  Дж.Кеннан  сказал в 1965 году  о  первом
этапе холодной войны: "Для всех, кто имел хоть какое-то, даже рудиментарное,
представление  о  России того времени,  было совершенно ясно,  что советские
руководители  не имели ни  малейшего намерения распространять свои идеалы  с
помощью  военных  действий своих  вооруженных  сил через внешние  границы...
[Это]  не соответствовало ни марксистской доктрине, ни жизненной потребности
русских в восстановлении разрушений, оставленных длительной и  изнурительной
войной,   ни,   насколько  было   известно,  темпераменту  самого   русского
диктатора". Таким образом, дошедший до психоза  страх  перед СССР был вызван
вполне сознательно.
     Когда  готовились  планы  холодной  войны,   американский  Институт  по
изучению  общественного мнения  начал периодические  опросы  населения  США,
обращаясь с вопросом: "Ожидаете  ли вы войну в течение ближайших 25 лет?". В
конце 1945 г. утвердительный ответ дали 32% опрошенных, в 1946 г. уже 41%, а
еще через год  - 63%. Речь шла о массовом,  охватившем большинство населения
страхе.  При  том, что,  как  показывают  опубликованные  в  последние  годы
документы, командование  вооруженных сил США конфиденциально признавало, что
никакой военной угрозы от СССР не исходило.
     Сфабрикованный  в  США  массовый  страх стал продуктом  крупнейшей  (до
перестройки)  программы по манипуляции  сознанием. Именно опираясь на страх,
американцев убедили,  что СССР угрожает им войной. Это было  началом большой
трагедии.  Известно, что в состоянии иллюзорного страха человек  (или  целое
общество)  не  способен  подойти  к  угрожающему   объекту  как  субъекту  с
собственными законными идеалами и  интересами,  понять его, представить, что
он переживает. Единственным желанием становится уничтожение объекта страха.
     6  марта  1946  г.  в Фултоне Черчилль  в  присутствии Трумэна  объявил
холодную войну СССР (Ельцин назвал эту речь самой глубокой  и умной из всех,
какие он слышал). И  сразу  началась серия выступлений, которые и сегодня-то
читаешь с содроганием. На самом деле еще до речи в Фултоне, 14  декабря 1945
г.,  Объединенный  комитет  военного планирования  США принял  директиву,  в
которой  определил 20  городов  СССР, по  которым  предполагалось произвести
атомную  бомбардировку  с  использованием всех  196 атомных  бомб,  которыми
располагали США. По мере накопления арсеналов число городов, предназначенных
для бомбардировки, возрастало.
     Но  нас  интересует не это, а  характер  того страха,  который  овладел
средним американцем, когда стало  известно, что СССР также стал  обладателем
атомной  бомбы. Это  явление  известно  как  "ядерный страх".  Он  сразу  же
приобрел  черты страха  иррационального,  так что Федерация ученых-атомщиков
США организовала  крупное  исследование  психологов с целью  найти  средства
ввести этот страх в разумные рамки.
     Директор Центра истории физики С.Р.Верт, который  в  течение пятнадцати
лет  изучал  это  явление, описывает  его в  большой книге  "Ядерный  страх:
история  образов".  С  самого   начала  психологи   поставили   своей  целью
"мобилизовать  здоровый  страх,   побуждающий   к   действию  и   реализации
эффективных  мер против  реальной  опасности войны"  - превратить иллюзорный
страх в реальный. В целом эта цель не была достигнута, и ядерный страх в США
обрел те же черты,  что и страх Х века, страх перед чумой в XIY веке, "страх
Лютера" - черты экзистенциального страха западного человека.
     С.Верт  описывает,  как  в  стране  возникла  целая  система нагнетания
страха,  которая  вошла  в  резонанс,  так  что любые  действия и  сообщения
(например,  создание системы  гражданской обороны)  вместо  снижения  уровня
страха способствовали его  росту. В результате в начале 50-х  годов эксперты
считали,  что главную опасность  для США  составляют уже не  сами  атомные и
водородные бомбы СССР как средства разрушения, а та паника, которая возникла
бы в случае  войны.  С.Верт  отмечает также, что подобного страха  в СССР не
возникло. Он объясняет это тем,  что советские средства  массовой информации
не  занимались нагнетанием  страха, а  интенсивно распространяли  знание  об
использовании атомной энергии  в мирных целях. Думаю, однако, что дело не  в
этом.
     Длительное и широкое исследование "ядерного страха" дало важное знание.
Ученые столкнулись с явлением,  затронувшим глубинные слои  психики, так что
отсутствовали  привычные   корреляции  с   социальным  положением,   уровнем
образования или осведомленностью  о  реальной  опасности.  Особенно уязвимой
оказалась психика молодежи. Здесь наиболее часто наблюдался крайний механизм
самозащиты  сознания,   который  срабатывает   в  безвыходных  положениях  -
"оцепенение". Это - подавление, отрицание всяких образов опасности, циничная
покорность.
     С.Верт пишет, что  больше всего психологов обеспокоил тот  факт,  что к
концу 60-х  годов это  "оцепенение" охватило и тех,  кто по долгу службы был
обязан сохранять реалистичное отношение к проблеме - военных  и политических
деятелей, а затем и самих исследователей "ядерного страха". Этот факт усилил
тревогу, т.к. в массовом сознании возникло сомнение в том, что власти держат
ядерную проблему  под контролем. Страх с ядерного оружия  распространился на
атомные реакторы, а затем и на все проявления ядерной энергии. В  70-х годах
положение ухудшилось, так как психологи  установили, что и персонал  атомных
станций подпал под воздействие "ядерного страха".
     Иррациональность этого  страха была видна уже из того,  что  тяжелейшие
технологические катастрофы  воспринимались несравненно более  спокойно,  чем
небольшие   инциденты   на   АЭС  (например,   катастрофа  на  принадлежащем
американской фирме химическом заводе в индийском городе Бхопала, при которой
погибло более  2 тысяч человек  и более 10 тысяч остались инвалидами). Более
или менее  серьезная  авария на АЭС  "Тримайл-Айленд" в Пенсильвании вызвала
такую вспышку страха, что пресса всерьез сравнивала ее с  Хиросимой, ядерной
войной и концом  света. На основании отчетов многих  исследовательских групп
С.Верт  пишет,  что  масштабы  той  паники  не  могли  быть  объяснены  лишь
воздействием падких  на  сенсации СМИ: "Это был  ядерный  страх  в действии,
всеохватывающий  и  ненасытный,  распространившийся  как  в   среде  рядовых
граждан, так и в высших сферах власти".
     Разумеется,  ядерный страх в США  использовался в политической рекламе,
направленной  не только на создание нужного образа "внешнего врага", но и во
внутренней  политике. Одним из самых сильных политических  роликов считается
фильм "Дейзи", выпущенный  демократами во  время выборной  кампании 1964  г.
Целью  было   дискредитировать  опасного  конкурента,  правого  консерватора
республиканца Б.Голдуотера.  В  фильме  маленькая девочка обрывает  лепестки
ромашки и  считает:  один,  два,  три... А  потом за  кадром  мужской  голос
начинает обратный  счет:  десять,  девять,  восемь. При  счете ноль  -  лицо
ребенка крупным планом, глаза полные ужаса, и из них вырастает гриб ядерного
взрыва.  Фильм  был показан  всего один раз за  два  месяца  до  выборов, но
произвел такое впечатление, что множество  людей звонило в Белый дом, требуя
"остановить  Голдуотера".  Бедного Барри  погубил  страх  американцев  перед
ядерной войной.
     Сегодня,  когда  рассекречены  многие документы  холодной войны,  мы  с
изумлением  обнаруживаем,  что  за  многими  действиями  наших  противников,
которые  выглядели  как  фанфаронство  или  цинизм,  стоял самый  настоящий,
искренний, нам совершенно  непонятный страх.  Дело доходило до курьезов. Два
года назад,  например, официальные лица  США признались, что в 50-е  годы на
территории  нейтральной Австрии без  согласования с  ее правительством  было
создано более полусотни  тайных складов  оружия и боеприпасов.  Командование
армии  США решило,  что  Советы вот-вот  оккупируют  Европу, и  романтически
подготовило  базу  для   партизанской  войны   (начитались  мемуаров  батьки
Ковпака). Скандал сегодня возник оттого, что секретные карты размещения этих
тайников  потерялись,  и  многие из  складов  не удается отыскать.  Неплохой
подарок для торговцев оружием.
     Почему же эта способность создавать в воображении  преувеличенный образ
страха стала основой  для целой стратегии манипуляции сознанием? Потому, что
иррациональный  страх  -  очень действенное  средство  "отключения" здравого
смысла и  защитных психологических механизмов. Потрясенный  страхом  человек
легко  поддается  внушению и  верит в любое  предлагаемое ему "спасительное"
средство. Массовый  (и  часто  подсознательный)  страх как  предпосылка  для
программирования  поведения  проверен психологами рекламных агентств в  ходе
крупных  кампаний.  Одной  из  них  было  создание  в  США  массового  рынка
холодильников.
     Психологи,  изучавшие скрытые страхи в период 2-й мировой войны, пришли
к выводу, что  американцы испытывают большую  потребность в  вещах, служащих
символом безопасности и стабильности, предсказуемости будущего. У многих был
обнаружен  комплекс  "желания  вернуться в  детство", символом которого была
мать, надежно  оберегавшая  свое  дитя  от  голода. Эксперты посчитали,  что
вещью, которая может взять  на  себя функции  такого символа,  мог бы  стать
холодильник: "для многих людей холодильник представляет  гарантию, что  дома
всегда будет еда, а еда в доме обозначает покой, тепло и безопасность".
     Исследования  показали  также,  что  еда  символизирует  нечто  гораздо
большее, чем просто питание. Люди, испытывающие страх перед будущим  (страх,
никак не связанный с проблемой питания), склонны  создавать дома запасы еды,
гораздо большие, чем они способны съесть. Запасы еды снимают беспокойство.
     История массового спроса на холодильники в  США тем более красноречива,
что экономическими расчетами и здравым смыслом этот спрос не подкреплялся. В
США не  было перебоев с продуктами питания.  Согласно  анализу специалистов,
стоимость  холодильника,  потребляемой  энергии  и  тех  продуктов,  которые
залеживались в холодильниках и выбрасывались на помойку, была такова,  что с
прагматической   точки   зрения   покупка   холодильника    была   абсолютно
бессмысленной. Тем  не  менее,  психологи предвидели  массовый  спрос,  было
создано массовое  производство,  реклама исходила  из  наличия  подавленного
страха, и расчеты подтвердились.
     Аналогичным   образом  впоследствии   был   предсказан   успех   другой
вещи-символа,  снимающей  скрытые страхи -  кондиционера  воздуха.  Кампания
рекламы этого товара представляла его как  средство отгородиться от внешнего
мира. С кондиционером человек мог спать при  закрытых окнах, так что  ничего
"опасного" не могло проникнуть в жилище извне. Нечего и говорить о  том, что
в политике выводы психологов  и психоаналитиков были использованы  в  полной
мере, часто даже с перебором.



     Когда  мы  окидываем  мысленным  взглядом  нашу  историю,  сравнивая  с
историей  становления  человека Запада, сразу бросается в глаза эта разница:
никогда русскому человеку не  вводился в сознание вирус мистического страха.
Этого не делало Православие, этого не  делали народные сказки про Бабу  Ягу.
Наши грехи  поддавались  искуплению через покаяние, и  даже разбойник Кудеяр
мог надеяться на спасение души.
     Выше говорилось об особом "западном" страхе смерти. Русский человек, не
утративший исторической памяти, знает, что ничего подобного на Руси не было,
несмотря на страшные  войны  и бедствия. Смерть  и  проблема  спасения  души
занимали  большое  место в  мыслях  и  чувствах православного  человека,  но
философия  смерти  была  окрашена  лирическим  чувством,  любовью  к  земле,
оставляемым  близким и к тем,  кто  ушел  раньше. В первом томе труда В.Даля
"Пословицы русского  народа" смерти посвящен самый большой раздел.  Но нет в
нем ни одной пословицы, отражающей экзистенциальный страх.
     Само событие встречи со Смертью представлено пословицами как дело давно
продуманное  и не представляющее катастрофы:  "Умирать -  не лапти ковырять:
лег под образа, да  выпучил  глаза,  и дело с концом".  В смерти человек  не
только не одинок, он особенно  чувствует поддержку  братства:  "Кабы  до нас
люди не мерли, и мы бы на тот свет дороги не нашли",  "Люди мрут, нам дорогу
трут. Передний заднему  -  мост на  погост". Даже  в прощанье видна теплота:
"Помрешь, так прощай  белый свет  - и наша  деревня!". Й.Хейзинга в главе  о
европейском  восприятии смерти в позднее Средневековье подчеркивает,  что  в
нем совершенно отсутствуют лирические мотивы и теплые нотки - лишь высокий и
чистый ужас.
     Против страха вечных  мук  грешного человека  выступили  все  виднейшие
русские  религиозные  философы  начала  нашего века. В.В.Розанов  говорил  о
всепрощении  на  небесах  рода  людского.  Близок  к  нему был  Н.А.Бердяев,
высказавший  мысль, что  ад  придуман  "утонченными садистами".  Н.Ф.Федоров
считал нелепостью, что "одни (грешники) осуждаются на вечные муки,  а другие
(праведники) - на вечное созерцание этих мук".
     Конечно,  со  строго  богословской  точки  зрения русские  православные
философы, видимо, были на грани ереси, но они выражали архетипы национальной
культуры. Н.Ф.Федоров ставил даже вопрос о принципиальной  возможности через
соборность  избежать  Страшного  суда.  Н.А.Бердяев  писал  об  этой   мысли
Н.Ф.Федорова:  "Апокалиптические  пророчества  условны,  а  не  фатальны,  и
человечество, вступив  на  путь христианского "общего дела",  может избежать
разрушения  мира, Страшного суда  и  вечного  осуждения. Н.Федоров проникнут
пафосом всеобщего спасения и  в этом стоит  много выше мстительных христиан,
видящих в этой мстительности свою ортодоксальность".
     Отсутствие   "страха    Лютера",   породившего   протестантскую   этику
капитализма,  приводило  и  к  известной  бесшабашности  русских  в  ведении
хозяйства,   что   всегда   приводило   в    отчаяние    наших   западников.
М.Е.Салтыков-Щедрин пишет,  как он, впервые поехав за границу,  был  поражен
видом  засеянных  полей:  "Под опасением  возбудить  в  читателе  недоверие,
утверждаю, что репутация производства так называемых "буйных" хлебов гораздо
с  большим  правом  может быть  применена  к  обиженному  природой прусскому
поморью, нежели к чембарским благословенным пажитям, где, как  рассказывают,
глубина  черноземного слоя достигает двух аршин... Здесь же, очевидно, ни на
какие великие  и богатые милости не рассчитывали, а, напротив, денно и нощно
только  одну думу  думали:  как бы,  среди  песков  да  болот,  с голоду  не
подохнуть. В Чембаре  говорили: а в случае ежели бог дожжичка не пошлет, так
нам,  братцы, и помирать не  в диковину! а  в  Эйдткунене говорили:  там как
будет  угодно насчет дожжичка  распорядиться, а  мы помирать не  согласны!".
Кое-кто выведет отсюда мораль о природной лени православных, а мы о другом -
страха не было.
     Научная  картина  мира пришла  в  Россию, не ошарашенную  Реформацией и
буржуазной революцией. Она, конечно, воспринималась с  трудом,  но страха не
вызвала.  Вот как излагает отношение к коперниканской картине  мира русского
человека начала нашего века философ А.Ф.Лосев:  "Не  только гимназисты, но и
все  почтенные ученые не замечают,  что  мир  их  физики  и  астрономии есть
довольно-таки  скучное,  порою  отвратительное,  порою  же  просто  безумное
марево, та самая дыра,  которую ведь тоже можно любить и почитать... Все это
как-то неуютно,  все  это  какое-то  неродное,  злое, жестокое.  То я был на
земле, под  родным небом, слушал о вселенной, "яже  не  подвижется"... А  то
вдруг ничего нет, ни земли, ни неба, ни "яже не подвижется". Куда-то выгнали
в  шею, в какую-то  пустоту, да еще  и матерщину вслед пустили. "Вот-де твоя
родина -  наплевать и  размазать!" Читая учебник астрономии,  чувствую,  что
кто-то палкой выгоняет  меня  из собственного дома и  еще  готов  плюнуть  в
физиономию". Ворчит русский человек, но не боится.
     В  России  события развивались  иначе.  Жестокие  правители,  от  Ивана
Грозного  до   Сталина,  внушали  русским   людям   страх  вполне  разумный,
реалистичный.  Страх эпохи сталинизма, о котором нам поведали в  перестройку
либеральные интеллигенты, есть, по  всем признакам, именно "западный" страх.
Недаром  многие  считали  все  эти  выступления  Ю.Афанасьева, Д.Лихачева  и
Л.Разгона  неискренними, чистой "идеологией". Видимо, простые люди ошибались
-  страх  элиты  был настоящим, но  он  был чужим  для  тех, кого  не  овеял
"западный"  дух (и большие семьи моих родителей  были затронуты репрессиями,
но я,  зная о них с детства, никакого мистического страха перед  ними у моих
родных не видел).
     Не успел возникнуть  в России и  "внутренний"  страх  перед  буржуазной
моралью  и  перед  возможной потерей буржуазного статуса, не нагнетали у нас
страха и перед ядерным  апокалипсисом. Можно даже сказать, что ядерный страх
у нас в массе людей был так  же неразвит, как у крестьян был  неразвит страх
перед  недородом,  о  котором писал Салтыков-Щедрин. Когда  после  аварии на
Чернобыльской  АЭС  из  городка  было  срочно  эвакуировано население, перед
милицией встала  немыслимая  для Запада  проблема:  жители,  тайными тропами
обходя  заслоны, повадились возвращаться в  покинутые  жилища за  вещами.  А
потом и жулики потянулись - стянуть, что плохо лежит. В зараженную зону!
     Можно  принять как общий вывод: вплоть до последнего времени в культуре
России не играл существенной роли экзистенциальный страх - страх перед самим
существованием  человека,  страх  как  важная  сторона  самой   его   жизни.
Православие и выросшая на его  почве культура делали акцент на любви.  И это
уже  само по себе не оставляло места для экзистенциального страха: "В  любви
нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх,  потому что в страхе  есть
мучение. Боящийся несовершен в любви" (Первое послание Иоанна, 4, 18).
     Однако в той  части советских  людей, которые в наибольшей степени были
проникнуты рациональным способом мышления и западническими иллюзиями, в ходе
перестройки  удалось раскачать  невротический  страх.  Речь идет  не  о  том
разумном страхе перед реальными опасностями, который необходим, чтобы жить в
меняющемся, полном неопределенностей мире. Нет, как раз эта осмотрительность
и  способность   предвидеть  хотя  бы  личный   ущерб  была   у  либеральной
интеллигенции  в ходе  перестройки  отключена.  Ведь уже в 1988-89 гг.  было
ясно,  что  тот  антисоветский  курс,   который  интеллигенция  с  восторгом
поддержала, прежде всего уничтожит сам смысл ее  собственного существования.
Об  этом  предупреждали довольно внятно  -  никому из сильных  мира  сего  в
разрушенной  России  не  будет  нужна  ни  наука,  ни  культура. Нет,  этого
разумного страха не было, и сегодня деятели  культуры и гордая Академия наук
мычат, как некормленая скотина: "Дай поесть!".
     Речь  идет   о  страхе  внушенном,  бредовом,  основания  которого  сам
трясущийся  интеллигент-либерал  не  может  объяснить.   В  него   запустили
идею-вирус, идею-матрицу,  а он уже сам вырастил  какого-то монстра, который
лишил   его   способности   соображать.   Вот,   большинство   интеллигенции
проголосовало в  1996 г. за  Ельцина (особенно красноречива  позиция научных
городков). Социологи, изучавшие мотивы этого выбора, пришли к  выводу: в нем
доминировал страх - перед Зюгановым!
     Никаких позитивных  причин  поддержать Ельцина у  интеллигенции уже  не
было.  Полностью  растоптан и отброшен  миф демократии.  Нет никаких  надежд
просочиться в "наш общий европейский дом". Всем уже  ясно, что режим Ельцина
осуществляет  демонтаж промышленности и  вообще  всех  структур  современной
цивилизации,  так  что  шансов  занять  высокий  социальный статус  (шкурные
мотивы) интеллигенция при нем не имеет.
     Если  рассуждать на  холодную голову, то овладевшая умами  образованных
людей   вера  ("Придет  Зюганов  и  начнет  всех  вешать")  не  могла   быть
подтверждена  абсолютно  никакими  разумными  доводами,  и  этих  доводов  в
разговорах получить  было  невозможно. Более  того,  когда  удавалось как-то
собеседника успокоить и настроить на рассудительность, на уважение к законам
логики,  он  соглашался,  что   никакой  видимой  связи  между   сталинскими
репрессиями  и  Зюгановым  не   только  нет,  а  более  того,  именно  среди
коммунистов  сильнее  всего иммунитет к репрессиям.  Если где-то и гнездится
соблазн репрессий, то именно среди харизматических политиков-популистов. Тем
не  менее предвыборная стратегия  Ельцина,  основанная на страхе,  оказалась
успешной.
     Если  бы этот страх лишь грыз и мучал  душу  либерального интеллигента,
его можно было бы только пожалеть. Но психоз стал политической силой, потому
что ради избавления от  своего комплекса  эта часть интеллигенции  посчитала
себя  вправе не жалеть никого. Поддержать такие изменения в стране,  которые
причиняют  несовместимые с жизнью страдания  огромному числу сограждан. Видя
воочию  эти страдания, либеральная интеллигенция, тем не менее, поддерживает
причиняющий   эти   страдания   режим,  оправдывая  это  единственно   своим
избавлением от самой же созданного страшного привидения.
     Пригласили  меня  перед  выборами  в  Думу  1995  г.  на  круглый  стол
"Культура, образование, наука" Общественной палаты при Президенте РФ. Видно,
плюрализмом  решили  тряхнуть.  Собрался  цвет   "демократов  от  культуры",
послушать  было интересно.  Начальница  Палаты,  драматург, поставила вопрос
по-шекспировски: "Если  на выборах победят коммунисты, Зюганов, то всех  нас
поставят  к стенке. Хоть это вы все понимаете?". Все закивали  головами. Да,
это  они понимают. Я чуть не вскочил: "Объясните, господа, какие вы за собой
знаете дела, за  которые кто-то жаждет поставить вас к стенке?". Ведь просто
так  подобные  мысли  в  голову  не  приходят.  Что-то, значит,  точит  этих
"драматургов". Пытался  я выяснить  -  нет,  "точит" ирреальный,  иллюзорный
страх, который невозможно перевести на язык осязаемых опасностей.
     Помимо либеральной  интеллигенции  на  время такой  страх  овладевал  и
частью    наших    "предпринимателей"   (впрочем,    сильно   связанных    с
интеллигенцией). Когда  ГКЧП устроил  свой страшный  "военный переворот", то
уже утром 19 августа жителям Москвы  стало ясно, что ни  стрелять, ни давить
танками военные никого  не будут. А после пресс-конференции "хунты" с полной
очевидностью выяснилось, что мы - зрители большого спектакля. Тогда назавтра
к  "Белому дому"  было созвано "ополчение" из демократов.  Какие же  чувства
испытывали "ополченцы"?
     "Известия"  писали:  "Многие  обратили  внимание  на то,  что  в  рядах
ополченцев  немало  предпринимателей.  Тех  самых,  чьему бизнесу обещал  не
мешать Геннадий Янаев во  время  фарсовой пресс-конференции  19 августа.  Из
коротких интервью с биржевиками, менеджерами совместных и малых предприятий,
акционерных обществ, коммерческих банков становилось понятно, что привело их
сюда,  что  заставило  взять  в  руки стальные  прутья,  палки,  кирпичи.  В
"программе"  самозванного ГКЧП они увидели не  только  конец демократическим
свободам, но и собственный конец".
     Собственный конец,  какой ужас! Это  - из пресс-конференции трясущегося
Янаева! Можно ли в это поверить? Оказывается, так и было. Пишет М.Леонтьев в
"Независимой газете": "Никогда ни в одном государстве мира военный переворот
не  означал  такой  физически  ощутимой  угрозы  жизни  для  десятков  тысяч
предпринимателей.  И  никогда  демократия  не   получала  столь  единодушной
поддержки  от бизнеса". Это написано вполне серьезно, а ведь  налицо психоз.
Тут  мы  явно  видим  отщепление  от  народа  некоторой  группы  по  важному
культурному  признаку:  она  стала  подвержена "западному"  страху.  Значит,
подвержена новым, непривычным для нас методам манипуляции поведением.
     И это уже опасно. Как писал в получившем известность "Дневнике" один из
защитников "Белого  дома" журналист С.Хабиров, "по сути мы - участники  пока
еще тихой  гражданской войны:  две группы  граждан - готовы  стрелять друг в
друга.  Во всяком случае люди, охраняющие  "Белый дом", вполне способны  это
делать...".  Военные, как  известно,  стрелять  ни  в  кого  не  собирались,
психологически  к  этому  совершенно  не  были  готовы,  да  и  приказы  это
строго-настрого  запрещали.   А  собравшиеся  демократы,  оказывается,  были
"вполне способны это делать". Ничего себе - эффект перестройки.
     В целом  культивирование  страха  было  важной  составной  частью  всей
программы перестройки и  реформы. Для этого были использованы  все возможные
темы: репрессий  1937 года,  голода,  дефицита,  технологических  катастроф,
преступности,  СПИДа,  экологических  опасностей,   межнациональных  войн  и
полицейского насилия.  При этом в каждой теме  образы страха накачивались  в
массовое сознание  с  невероятной  силой,  всеми  средствами государственной
машины  пропаганды, а  потом и  "независимого"  телевидения. Нам  непрерывно
показывали ужасные сцены  разгрома  Бендер, а потом бомбардировок  Грозного,
избиения  демонстраций  и,   наконец,  расстрела  Верховного  Совета  РСФСР,
заснятого как спектакль заранее установленными камерами.
     Конечно,  нагнетанию  страхов  в  разных   слоях  российского  общества
способствует сама  жизнь. Пока  что трудно сказать, идет ли речь о  реальных
страхах или они приняли уже невротический,  а то и шизофренический характер.
Западные эксперты используют как количественный показатель нарастания страха
рост  числа  телохранителей.  По  этому  показателю  можно  говорить  уже  о
шизофреническом страхе: в  советское время всего около трех десятков человек
в Москве имели личную охрану. Сейчас  крупные  коммерческие структуры тратят
на охрану около трети своих прибылей. Тем не менее, в конце 1996 г. примерно
половина всех бизнесменов в России  находилась в постоянной  тревоге за свою
жизнь и жизнь своих близких.
     Второй  индикатор  страха  -  общая уверенность  бизнесменов  и  высших
чиновников, что их телефон прослушивается. Этот страх  также приобретает уже
характер паранойи.  Простой обыватель, видимо, этим невротическим страхам не
подвержен.   Для  него  обычен  вполне  реальный  и  здоровый  страх   перед
расплодившимися преступниками при полной недееспособности правоохранительных
органов. Если раньше опасность нападения хулигана была локализована именно в
нем, а тыл обывателя защищала милиция, то сейчас никто  не уверен в том, что
она встанет на его сторону, если хулиган окажется членом влиятельной банды.
     Профессор Мичиганского университета В.Э.Шляпентох (специалист по России
и бывший советский социолог, работавший для "Правды") пишет:  "Страх за свою
жизнь  влияет  на  многие  решения  россиян  -  обстоятельство,  практически
неизвестное  в  1960-1980  годах...   Судьи  боятся,  и  не  без  основания,
обвиняемых,  налоговые  инспекторы  -  своих  подопечных,  а  милиционеры  -
преступников.  Водители  смертельно  боятся  даже  случайно  ударить  другой
автомобиль,  ибо "жертва"  может  потребовать компенсации, равной  стоимости
новой машины или квартиры".
     Причину невозможности эффективной борьбы с преступностью и оздоровления
обстановки В.Э.Шляпентох видит в том, что "все российские олигархи-"феодалы"
и их многочисленная челядь, как на государственной службе, так и в  бизнесе,
практически без исключения  боятся законного  расследования  их деятельности
намного больше, чем  наемных убийц... Обнародованные факты делают Мжаванадзе
или   Чурбанова,  олицетворявших  коррупцию   брежневского   времени,  почти
невинными младенцами в сравнении с нынешними деятелями".
     Эти  реальные страхи  - другая тема. Для  нас здесь  важно то,  что они
создают основу для искусственного  превращения их в  страх шизофренический с
целью создания благоприятной обстановки для манипуляции массовым сознанием -
прежде  всего  в  политических  целях. Например,  для  приведения  к  власти
"крутого" генерала, обещающего навести порядок железной рукой.



     Для России сегодня актуальным стал  давно разработанный на Западе страх
терроризма как  эффективное средство манипуляции сознанием. Понятие  террора
(terror  значит ужас)  ввел Аристотель для  обозначения особого  типа ужаса,
который овладевал зрителями трагедии  в греческом театре. Это был ужас перед
небытием,  представленным  в форме боли,  хаоса, разрушения.  Считается, что
осмысление террора посредством театра породило ритуал суда как разновидности
театра, побеждающего террор через закон. Позже, именно на волне Просвещения,
был  открыт на  Западе этот мощный  метод воздействия  на мысли и  поведение
граждан  - террор. Доктрина превращения страха (terror значит ужас) в орудие
власти принадлежит  якобинцам  и подробно изложена  в сочинениях Марата. Для
создания массового страха новое  государство шло на  разрушение собственного
образа  как  гаранта  права   -  государство  само  организовывало  "как  бы
стихийные"  погромы  тюрем с убийством  политических  заключенных.  Марат же
сформулировал важнейший  тезис:  для завоевания или удержания  власти  путем
устрашения  общества  (это  и  есть   политический  смысл  слова   "террор")
необходимо создать обстановку массовой истерии.
     Вслед  за   государством  террор  в  "войне  всех  против  всех"  стали
использовать  и  политические  силы,  борющиеся с государством  (или  с  его
противниками).  Так возник терроризм  как  средство  устрашения  общества  и
государства   в  политических  целях.  Он  также   возник  как  своего  рода
политический  театр, зрители  которого  испытывают  ужас.  Главной целью его
является не убийство конкретных личностей, а  именно  воздействие на чувства
широкого круга людей. Согласно принятому в американской политологии понятию,
терроризмом является "угроза или использование насилия в политических  целях
отдельными лицами  или  группами, которые  действуют как на  стороне,  так и
против  существующего правительства, когда такие действия направлены на  то,
чтобы оказать влияние на большее число людей,  чем непосредственные жертвы".
Таким  образом,  терроризм  -  средство  психологического  воздействия.  Его
главный объект - не те,  кто стал жертвой, а те, кто остался жив. Его цель -
не  убийство, а  устрашение  и  деморализация  живых.  Жертвы -  инструмент,
убийство -  метод.  Этим терроризм отличается от диверсионных действий, цель
которых   -  разрушить  объект   (мост,  электростанцию)  или  ликвидировать
противника. Иногда цели совпадают (например,  в  покушениях на  политических
деятелей),  но мы будем  говорить  лишь  о терроризме,  направленном  против
населения.
     Выше  говорилось,   что   есть  страх  разумный,  когда  человек  верно
определяет  источник  и  величину опасности  и принимает  меры,  которые  ее
снижают. Есть страх неадекватный (невротический), когда человек  или впадает
в апатию,  или совершает действия, вредные  или даже  губительные  для  него
самого.   Цель  террористов   -  создание  именно   невротического   страха.
Деморализованные и запуганные люди делают сами, требуют от  властей или хотя
бы одобряют  действия, которые  этим  людям  вовсе  не  выгодны.  Иногда это
действия,  которые выгодны террористам или  чаще  - заказчикам,  нанимателям
террористов.  Иногда   самый  большой  выигрыш  получают  политики,  которые
бесплатно пользуются "чужим" терактом.
     Атаки террористов могут быть  направлены  на узкую группу, к которой ты
принадлежишь (такой группой были, например, жители дома в Буйнакске).  Тогда
опасность  велика - идет прицельный огонь, стреляют именно в  тебя.  Но если
бьют  по очень широкой группе (например, по  группе "жители России" или даже
"москвичи"),  то  бояться  за себя  лично нет никакого смысла -  вероятность
стать жертвой  очень мала, можешь попасть лишь под редкую  шальную пулю.  Во
всяком  случае,  эта  опасность на три  порядка (в тысячу раз)  меньше,  чем
вероятность стать  жертвой катастрофы за  рулем автомобиля. Из  15 миллионов
водителей  в России ежегодно гибнет порядка  1 на тысячу. От терактов в 1999
году погибло порядка 1 на миллион. Но мы ведь не боимся ездить на машине.
     Почему же мы не боимся ездить на машине,  но боимся террористов? Прежде
всего  потому,  что  сильные мира  сего  не  заинтересованы в том, чтобы  мы
боялись автомобиля. Поэтому их телевидение не показывает нам с утра до  ночи
изуродованные  трупы  жертв  автокатастроф.  Если  бы показывало  с  той  же
интенсивностью, как и дело рук  террористов - то  мы боялись  бы  автомобиля
панически. Отсюда понятен вывод, давно  сделанный  учеными: терроризм возник
вместе  со СМИ  и  связан с  ними неразрывно. Современный терроризм - родной
брат  телевидения. Бомбардировки Ирака,  расстрел Дома  Советов  или взрыв в
Печатниках не имели бы смысла,  если бы телевидение не донесло их  в  каждый
дом.
     Уже газеты  в прошлом веке были абсолютно необходимы для терроризма, но
крови приходилось  лить много  -  газеты  не передают вида крови.  По данным
некоторых  историков, до  1917 г. террористы  в России убили около  17  тыс.
человек (наверное,  преувеличивают, но  в любом случае счет  шел на тысячи).
Эффект был, но намного меньше, чем сегодня от сотен жертв.  Читать и слышать
- это не то, что видеть.
     Мы не можем  жить без  газет  и телевидения, но эти средства могут быть
пособниками террористов  в  создании  неадекватного  страха,  а  могут  быть
"антитеррористами". В  СССР терроризма не было - во многом потому, что  цели
его  были  недостижимы. Советские  СМИ  не  брали  интервью  у  убийц  и  не
транслировали  ужас.  А сегодня,  например,  телевидение России - соучастник
террористов,  оно вдумчиво  и  творчески  делает  именно  то,  что требуется
террористам.  В  1996  г.  телевидение  поэтизировало   Басаева,  непрерывно
показывало  его мужественную  бороду, пускало лживую слезу ("ах,  у него при
бомбежке   погибла   вся  семья")  и  умилялось  ("ах,  он  подарил  русским
детям-сиротам в Грозном телевизор"). Но  главное,  ему предоставлялся эфир -
что абсолютно неприемлемо, если с терроризмом хотят бороться,  а не помогать
ему.
     Кстати, эфир предоставляется и сегодня, хотя и менее  нагло ("Басаев  в
Грозном заявил, что..."). И все демократическое сообщество журналистов горой
встало за репортера радио  "Свобода"  А.Бабицкого, который  вещал из  лагеря
боевиков  и  которого  арестовали в  Грозном. Дело  Бабицкого само  по  себе
замечательно, но мы  возьмем  только  его первую часть  -  его  пребывание у
боевиков, которое демократы  от Шустера до  Олбрайт  представили как право и
даже  обязанность  журналиста. Да,  иностранные  журналисты не  вылезали  из
отрядов боевиков Басаева. 5 февраля 2000 г. по российскому  телевидению даже
показывали один такой отряд, представленный  в передаче какой-то иностранной
телекомпании. Бородатый  боевик размахивал ножом и  приговаривал:  "Это  для
Путина. Я  купил на  пенсию". Очень остроумно  и демократично.  А вот у меня
вырезка  из  испанской  газеты  "Паис"  от  28  октября 1998  г. Влиятельная
Ассоциация  жертв   терроризма  заявила   послу  Великобритании  официальный
протест, который потребовала передать премьер-министру Тони Блэру, в связи с
тем,  что  в  телепередаче  Би-Би-Си   промелькнуло  заявление  двух  членов
террористической  баскской организации  ЭТА о  том,  что с  16  сентября эта
организация объявляет перемирие  и прекращает  террористические  акты. Итак,
промелькнуло миролюбивое заявление - и  официальная нота  послу  и премьеру.
Что  было  бы,  если бы корреспондент Би-Би-Си находился в банде террористов
где-нибудь в Пиренеях, и они бы размахивали ножом и обещали зарезать  короля
Испании - и это бы передавалось  по всей Европе? Чудовищное несоответствие с
тем, что происходит в России - и все эти Киселевы и Флярковские как будто не
видят. Но вернемся к самому терроризму.
     Терроризм  имеет в  качестве культурного основания нигилизм -  отказ от
общей  этики.  Он  -  продукт Запада,  который декларировал как норму  жизни
"войну всех против всех". Впервые во время Французской революции террор стал
официально утвержденным  и морально оправданным методом господства и породил
своего близнеца - терроризм как метод борьбы против власти. Затем, как ответ
на  терроризм  оппозиции,  возник государственный  терроризм. Страны  Запада
культивируют  у  себя терроризм в  контролируемых  масштабах. Это  -  важное
средство сплочения обывателей вокруг власти ("ей приходится  многое прощать,
ибо без нее нас всех убили бы  террористы"). Это -  одно  из  самых  сильных
средств  манипуляции  сознанием и  отвлечения внимания общества от махинаций
верхушки.  Это  -  эффективное  средство  собирать радикальную  молодежь  из
отверженных слоев общества и направлять ее энергию на ложные цели.
     Принципиально  новую сложную систему  терроризма  создал  Израиль.  Эта
система состоит из государственного терроризма, манипулируемого "исламского"
терроризма  и антитеррористических спецслужб. Вслед за Израилем  к поддержке
"исламских" террористов перешли США  - это оказалось слегка  болезненным, но
эффективным средством стравить мусульман друг с другом, оттолкнуть от борьбы
их здравомыслящую массу.  Виднейший арабский  историк и философ Самир Амин в
книге  "Евроцентризм: критика  идеологии" пишет о  тайном  альянсе Запада  с
исламскими  фундаменталистами:  "Как  можно  объяснить поддержку  (лицемерно
отрицаемую), которую Запад оказывает враждебному ему движению, кроме как тем
колоссальным  ослаблением арабского мира, к  которому оно ведет  разжиганием
внутренних конфликтов  (особенно конфессиональных конфликтов между сектами и
между организациями)?".
     Трагическим следствием  взрывов  жилых домов и  созданного телевидением
психоза надо считать тот  факт, что в России  и массовое сознание, и чуть ли
не  все политики соблазнились  идеей "учиться у  Запада и Израиля",  а то  и
"сотрудничать" с ними в борьбе с терроризмом в России.
     Только на первый  взгляд кажется, что речь идет о том, чтобы всего лишь
"перенять  технологию".   За  этой  технологией  стоит  неотделимое  от  нее
представление  о  Добре и  Зле.  Перенять его у Запада и Израиля в их умении
создать, а потом "приручить" терроризм - это конец России как культуры и как
многонациональной страны. Тот  факт, что это говорится всерьез и не вызывает
никакой реакции  у русских  писателей,  у военных,  у  Православной  церкви,
говорит о тяжелейшем духовном кризисе.
     Средства  Запада   не  ставят  целью  искоренить  терроризм,  поскольку
терроризм  Западу  необходим.  Цель  -  поддерживать  терроризм  в  заданных
пределах (с помощью Азефов). "Эксперты"  на телевидении восхищались: Израиль
так много платит провокаторам в среде террористов, что всегда может  пресечь
слишком опасные акции. Какому-то  террористу даже голову мобильным телефоном
оторвало.  Но если  Израиль платит, да еще  много,  значит,  он сам  создает
терроризм. Рынок есть рынок: есть спрос - есть и предложение. Чтобы получать
деньги  от  "Моссада", надо совершать  теракты.  Несчастных юношей-самоубийц
везде хватает.
     Тут  видна утрата логики. Почему изживать терроризм мы должны учиться у
Запада, где он процветает, а не у Советского  Союза, где его и в  помине  не
было? Давайте хотя  бы ясно  определим, почему  в СССР  не  было терроризма.
Какие  условия  автоматически гасили само желание кинуться в этот омут? Ведь
на страшный КГБ это не спишешь, хотя и грозящий палец КГБ был необходим.
     Почему те  же чеченцы, перешедшие на сторону Гитлера  и  имевшие в тылу
Красной армии  мощные формирования с артиллерией, прекратили сопротивление и
без боя погрузились в  теплушки  и уехали в Казахстан? Почему они  не начали
террористическую  войну - ни в конце 40-х, ни  в 50-е,  ни в  60-е годы? Они
боялись КГБ? Нет, они и во время войны ничего не боялись, начать восстание в
тылу  Красной армии означало  сжечь мосты  и идти на  большой риск. Мятежные
чеченцы  подчинились  потому, что  наказание  было  суровым,  неотвратимым и
бережным  по  отношению  к  народу. Тогда  не  стали  расстреливать  мужчин,
подрезать  корень  народа,  а выселили всех по ту сторону Каспия.  И даже не
расформировали партийные и комсомольские  организации, не прекратили прием в
партию.  Одним  этим  показали:  народ не  будет придушен. И боевой  мальчик
Дудаев будет принят в лучшую военную академию и  станет большим генералом. А
умненький мальчик Хасбулатов будет профессором.
     Жестокий советский строй не толкнул чеченцев на террористическую войну.
Но эта  война  неотвратимо пришла к нам при  режиме  Ельцина.  Должны  же мы
понять, в чем  тут дело.  Ведь это -  наглядный,  пробравший всех  до костей
урок, который нельзя было замалчивать.
     Создавая психоз, телевидение не дало людям задуматься над важной вещью,
которая стала очевидной.  Почти все  уже поняли, что ни о какой процветающей
рыночной  экономике в  России  нет и  речи. Год  за годом положение  хуже, и
перспектив нет никаких. Поняли, но еще  молчат - тягостно признать.  Большая
кровь  в  Москве  сломала препоны,  и  в такой момент можно  сказать  прямо:
благополучной рыночной экономики в России не может теперь быть уже и потому,
что возник терроризм.
     Это  значит,  что создан  заколдованный  круг. С  одной  стороны, резко
усилилась тенденция к укреплению полицейского государства, которое вынуждено
накладывать все  новые и новые ограничения на все свободы,  включая  свободу
предпринимательства.  Какой  там  рынок, если за каждым мешком  сахара бежит
ОМОН  с собакой! Если о  каждом остановившемся  грузовике пенсионеры  звонят
прямо  министру Рушайло. С другой стороны, резко возрастают производственные
издержки  предприятий,  так  что  они  становятся неконкурентоспособными  на
рынке.
     Даже небольшой терроризм  обходится  немыслимо  дорого  для  хозяйства.
Появление в Перу радикального движения "Сендеро Люминосо" ("Светлая тропа"),
которое   насчитывало  всего  2   тысячи  членов,   привело   к   увеличению
производственных  издержек  вдвое -  во столько обходилась защита  и  охрана
промышленной инфраструктуры.
     Что  же   говорить   о  России!  Вся  наша  огромная  инфраструктура  -
трубопроводы, линии  электропередач,  связи  и  т.д. -  строилась  в  СССР в
расчете на стабильное общество.  Она в  принципе не  может  быть защищена от
терроризма.  Если  мы  желаем  продолжать  рыночную  экономику  при  наличии
терроризма, то нам придется  построить всю страну заново - уже как крепость,
внутри которой мириады  маленьких крепостей. Денег на это  ни у кого никогда
не будет, и такая экономика недееспособна.
     У  нас  одна возможность -  искоренить  терроризм в  принципе. Но этого
нельзя достичь "средствами Запада" - ковровым бомбометанием, пуском крылатых
ракет "по базам", наймом  провокаторов. Искоренить терроризм  в России можно
только  одним  способом -  восстановив то  жизнеустройство,  которое  лишает
терроризм  социальной  и  культурной базы.  Жизнеустройство,  основанное  на
солидарности, а не на конкуренции.
     Утверждают, что взрывы  в Москве  и Волгодонске устроили террористы  из
Чечни.  Вероятно,  это  так,  хотя  в  акции  такого  рода  важны не столько
конкретные исполнители, сколько "заказчики" - те, кто обсуждал  и планировал
акции где-нибудь в Ницце или Малаховке. Если есть  деньги, нанять можно хоть
чеченцев,  хоть  литовцев,  хоть  самого  Евно  Фишелевича  Азефа.  Чеченцев
дешевле, потому  что именно  Чечню  превратили  в  главную  базу терроризма.
Почему   же?   Давайте   отбросим   расистские   сказки   о   "генетической"
предрасположенности горцев к разбою. Еще 15 лет  назад никому бы  и в голову
такое  не  пришло.  Тогда  генетически  те  же  самые  чеченские  юноши  под
руководством  секретаря  райкома  ВЛКСМ  Радуева готовили  Праздник  урожая,
Яндарбиев кропал свои  стишки,  а  Масхадов  гонял свою роту на  плацу. Ради
какого-то  терроризма  или ваххабизма никто  не  только  под арест  не желал
попасть,  но  и  получить  выговор  с занесением в  личное  дело.  Та  жизнь
устраивала людей.
     Для терроризма такого масштаба, какой нам  предстал сегодня, необходимы
условия. Чтобы добывать, хранить,  развозить  и взрывать тонны взрывчатки за
две тысячи  километров от дома, нужно много  надежных и умелых людей. Тысячи
должны созреть для этого - и из них отбирают сотню. Такие условия возникают,
когда происходит массовое  и  несправедливое обеднение ранее благополучных и
достаточно  образованных  людей.  Когда  для  большого  числа молодых  людей
рушится привычный  мир,  и  они  оказываются  вытесненными  из  жизни  "этим
обществом".
     Это и  произошло в  Чечне.  Массовая преступность и  насилие в  Чечне -
прежде  всего  следствие тяжелейшего обеднения,  вызванного  реформой, а  не
Хаттабом. Обеднение разрушило  рамки сознания. В 1980 г. доходы жителя Чечни
в среднем были в 2,6 раза меньше,  чем у москвича, а в  1992 г.  стали в 9,1
раза меньше. Это уже  был опасный разрыв, он перешел красную черту.  Средний
москвич  купил  в  1992 г.  товаров и продуктов на 52,3 тыс. руб.,  а житель
Чечни - на 3,3 тыс. В 17 раз меньше! Опустись жизненный уровень москвичей до
уровня  Чечни,  взрыв  преступности в нашей цивилизованной столице затмил бы
все, что мы видели. В результате войны Чечня обеднела еще сильнее (данные не
публикуются). Этот фактор  -  не причина  терроризма, а  лишь  благоприятная
среда  для него. Как  голова - не причина появления вшей, но если  голову не
мыть, то заползшая вошь размножается.
     Второе  условие  - сдвиг  в  культуре.  Терроризм  обязательно  требует
оправдания, легитимации в достаточно большой части народа. Иначе ни за какие
деньги молодежь не пойдет в ряды  боевиков.  Наемные  убийцы - совсем другой
тип. Рядовые террористы убивают и  умирают  за идеал, и  чтобы  его создать,
надо  сначала  исковеркать  их систему  ценностей.  Их надо  убедить,  что в
отношении их группы (социальной,  религиозной,  этнической и т.д.) совершена
нестерпимая несправедливость, которая может быть смыта только кровью.  Тогда
человеком движет чувство мести, которая как бы уничтожает несправедливость и
восстанавливает равновесие в мире.
     Первую работу,  чтобы  направить мысли  и  чувства  чеченцев  к  мести,
произвели  демократы  из  Москвы  -  старовойтовы  и  бурбулисы,  нуйкины  и
приставкины.   Вместо  "народа,  отбывшего  наказание"  чеченцы  вдруг  были
превращены в "репрессированный  народ".  Кто же  их "репрессировал"? Россия!
Так ведь ставили вопрос наши демократы.
     И накатившее резкое обеднение было воспринято как несправедливость - уж
оно-то прямо было  вызвано действиями Москвы. Этого мало - Москва посадила к
чеченцам Дудаева, а потом его же стала свергать разрушительной войной. Война
к тому же велась с грубейшими нарушениями и закона, и морали. Это и танковый
рейд наемников без воинской формы и знаков различия, это и отказ от введения
чрезвычайного  положения.  Обычно  мы равнодушны  к праву,  но когда  льется
кровь, неправовые действия вызывают огромный эффект. Вина на политиках, но с
помощью пропаганды  ее нетрудно переложить на  Россию в  целом, на  русских.
Этим активно занимался С.Ковалев.
     Речь не  идет  о  том,  чтобы оправдать  тех,  кто  пошел  в боевики  и
террористы - их  ответ  преступный и неадекватный, и террористов  приходится
уничтожать. Но  если не понять  их  мотивы  и видеть  только  патологическую
кровожадность или  корысть,  то  нет  никаких  шансов  на то,  чтобы  лишить
терроризм  легитимности  в  среде чеченского  народа.  А  без  этого, только
силовыми   средствами,   искоренить   терроризм   невозможно.   Дальнобойной
артиллерией и авиацией  уничтожаются открытые боевики, а терроризм создается
и укрепляется. Тут уж приходится выбирать меньшее  зло. А  "герой  Афганской
войны" Громов предлагает  даже применить  против террористов  стратегическую
авиацию.
     После  взрывов  в   Москве   и  Волгодонске  политики  и   телевидение,
принадлежащие  "олигархам",  поторопились   заявить,  что  "террористическая
война" объявлена всем нам, всей России. Мол, нация должна объединиться. Этой
войне настойчиво пытаются придать национальный и религиозный характер. Это -
дешевая  демагогия.  За  "чеченским"  следом   тянется   след   гражданской,
социальной  войны.  Взорвать богатый дом в центре Москвы не труднее, чем  на
рабочей  окраине  - офисов  и магазинов там даже побольше. И шуму было бы до
неба.   Но,   видно,   нельзя   -   там   "свои"    для   Хаттаба    и   его
покровителей-миллиардеров, да и не напугается население.
     Говорили,  что   Боровой  перезванивался  с  Дудаевым,   а  Березовский
перезванивался с Удуговым. Может, так, может, не так. Главное, что сама  эта
возможность никому не кажется  странной. У этих людей -  не как личностей, а
как  социальной  группы  - есть  общие  интересы.  Но  вызвало  бы  всеобщее
удивление сообщение, будто Удугов  тайком перезванивается с В.А.Купцовым или
голодающими учителями. Ибо Купцов и учителя  не занимаются продажей нефти  и
не имеют банки, через которые можно пропускать сомнительные деньги.
     Так  что "мы, россияне"  уже разделились на два мира, и между  ними уже
идет "молекулярная" гражданская война. И не должно нас удивлять, что мешки с
сахаром-гексогеном таскают на потных спинах малограмотные  чеченцы из низшей
касты.  И в коннице Шкуро в Воронеже отличились ингуши, и на сандинистов ЦРУ
сумело через  Ватикан натравить индейцев-мискито (которым сандинисты вернули
их земли, захваченные "Юнайтед фрут").
     Настойчиво  и  неустанно  твердит  Миткова,  что  против  России  воюют
"исламисты", "религиозные экстремисты" - что речь идет о  войне религиозной.
Она солдат  или  доброволец в  диверсионной акции,  с помощью которой России
наносится  смертельный  удар  -  стравить  русских  с  мусульманским  миром.
Неважно,  что  протест  заявили  мусульманские  духовные лица.  Неважно, что
арабские ученые  не  раз  объясняли, что  "исламизм" -  политическая  маска,
недавно и наспех состряпанная. Ничего этого нам НТВ не сообщает.
     Для  человека, который погибает  от рук  террориста, выпадает судьба по
принципу  "все - или ничего", жизнь или смерть. Иное дело для общества - ему
небезразлично,  какой силы  удар  нанесет  по нему  терроризм,  какова будет
вероятность погибнуть для каждого живого человека. Так вот, пока что нигде в
мире терроризм ни разу не объявлял тотальной войны обществу,  не переходил к
массовому мщению, не отрезал путей к соглашению. В частности,  и потому, что
война против терроризма  имеет  свои  законы и  свою  этику.  Грубо  говоря,
террорист признает  право  убить его,  но,  возможно,  он не признает  права
совершить массовые репрессии против его близких (рода, племени, народа).
     Что   такое   тротил   и   гексоген   по   сравнению   с    современным
нервно-паралитическим газом! Для чего и для кого были проведены эксперименты
в  метро Нью-Йорка  и  Токио (последний - натурный, с  учебным газом зарин)?
Диапазон  возможностей  терроризма  велик,  и   лучше  вести   с  ним  войну
основательно, по ее законам - безжалостно уничтожать  самих террористов,  но
не переходить некоторые грани.
     Когда  слушаешь политиков,  нельзя понять  - циники ли они, сознательно
дурящие людей, или сами  не соображают. Скорее, циники.  Ведь разгуливает на
свободе   Грачев,   передавший  оружие  террористам.  Вещает   гордый  собой
Черномырдин,  спасший террористов Басаева.  Все разом  аплодируют Степашину,
который специально  съездил в укрепрайон  боевиков  Хаттаба,  все осмотрел и
потом  доложил,  что  там  все в  порядке,  живут  хорошие люди,  ничего  не
замышляют  против  конституционного  строя.  Разве  это  -   не  должностное
преступление?  Как  минимум!  И  разве  не  те  же люди  составляют  сегодня
политическую верхушку?
     Все эти люди разваливали  Россию и сознательно вели к отделению Чечни -
зачем-то им было необходимо иметь внутри России криминальный анклав. В руках
этих людей,  пока они у власти, в инструмент  разрушения России превращается
любое  действие  -  даже  война  за   сохранение  России.  В  этих  людях  и
установленном ими порядке - корень терроризма.
     Поражает,  как легко и даже с радостью  принимают  многие русские самую
дешевую демагогию. Что значит  "особый порядок" в Москве? Просто беззаконие.
Как можно этому радоваться!  Воображения не хватает, чтобы представить  себе
Россию козленков и япончиков без  всяких  остатков закона? Все силы  милиции
брошены   на  выявление  тех  "лиц  кавказской  национальности",  у  которых
документы  не  в полном  порядке. И москвичи рады, они думают, что  именно у
террористов  и  не хватило денег  на хорошие документы. Печально видеть  эту
искусственно наведенную страхом массовую тупость.
     А  что  значит "санитарный  кордон"?  Вокруг  чего?  Половина  активных
чеченцев сегодня рассыпана по городам России.  Их офисы и штабы в  Москве, в
Мюнхене, в Аммане.  Те,  кто сидит в этих офисах,  ходят хорошо выбритые и в
галстуках, их не хватает ОМОН в метро. Как можно мыслить в понятиях середины
прошлого  века! Нет, скорее всего, нас просто дурят. Англия - на острове, за
тридевять  земель от своих бывших  "членов содружества",  но не в  состоянии
создать никакого  санитарного  кордона. Россия  изначально, с Киевской Руси,
вбирала в себя народы. Никакого "кордона" против  своих внутренних  болезней
она создать не может. Болезни надо лечить,  отсечь больные внутренние органы
невозможно.
     Взрывами Россия опять была поставлена в точку нестабильного равновесия.
Одна надежда, что и  военные, и чиновники, и масса простых людей поддакивают
и козыряют политикам,  а сами без шума делают свое  дело с умом и сердцем. И
этим ограничивают терроризм. А главное,  созданный было невротический  страх
быстро прошел. Культура пока что выполняет свою стабилизирующую роль.





     1. Воображение и поведение

     Помимо  мышления и  чувств,  важнейшим  объектом манипуляции  сознанием
является  воображение. Вдумаемся в  само  слово.  Во-ображение!  Превращение
какой-то  частички  реальности  в образ, создаваемый  сознанием  (фантазией)
человека.
     Ле  Бон писал в  книге  "Душа  толпы": "Могущество  победителей и  сила
государств именно-то и основываются на народном воображении. Толпу  увлекают
за собой,  действуя главным образом  на  ее  воображение... Не факты сами по
себе поражают народное воображение, а то, каким образом они распределяются и
представляются толпе. Необходимо,  чтобы, сгущаясь, если мне будет позволено
так выразиться,  эти факты представили бы такой поразительный образ,  что он
мог бы  овладеть всецело умом толпы и наполнить  всю область ее понятий. Кто
владеет  искусством  производить впечатление  на  воображение  толпы,  тот и
обладает искусством ею управлять".
     Понятно, что воображение  неразрывно связано с  восприятием,  оно  лишь
новым   образом  комбинирует  то,  что  мы  когда-то  познали  на  опыте   и
зафиксировали  это  в  памяти: нельзя  вообразить  то,  что  в  разных своих
элементах   не   присутствовало  бы  в  действительности.  Платон  сравнивал
восприятие с процессом тиснения печати на восковой пластинке, а воображение,
согласно  Платону, это оттиск, который остается после удаления печати.  Дети
до полутора лет не проявляют никаких признаков воображения - им для этого не
хватает материала.
     К воображению тесно  примыкает  предчувствие, которое также порождает в
сознании образы, построенные из элементов познанной ранее реальности. В этих
образах,  однако,  главенствует  чувственное ощущение,  из которого делаются
более или менее далеко идущие выводы.  Предчувствие  играет огромную  роль в
поведении представителей "примитивных обществ", а у цивилизованного человека
они оформляются  обычно  более рациональными понятиями, лишь  "запуская" тот
процесс, который мы и называем воображением.
     Воображение  -  способность  человека,  необходимая  для  мыслительного
постижения реальности.  В уме мы оперируем теми образами реальности, которые
нам производит наше воображение. Уже Аристотель писал, что когда ум осознает
какую-то вещь, он должен построить ее в воображении. Исходя из этих "образов
вещей" мы вырабатываем и нашу линию поведения.
     Воображение  и "внешняя"  реальность  тесно  связаны.  Карл  Густав Юнг
пишет: "Если некто вообразит, что я его смертельный враг и убьет меня, то  я
стану   жертвой  простого   воображения.  Образы,  созданные   воображением,
существуют, они могут быть столь же  реальными - и в равной степени столь же
вредоносными и опасными  -  как физические обстоятельства. Я даже думаю, что
психические опасности куда страшней эпидемий и землетрясений".
     Отсюда понятно, что для контроля за поведением людей очень важно влиять
на  оба  процесса -  выработки  образов  исходя  из  реальности  и выработки
стратегии и тактики поведения исходя из возникших в сознании образов.
     Так как  воображение  - способность творческая, оно гораздо меньше, чем
мышление,  подвержено  дисциплине  (логики, традиции). Значит, более уязвимо
для  воздействия  извне. Очень  большая  часть  людей  подвержена грезам, их
воображение скатывается к "праздношатающейся фантазии" (Белинский), уводящей
их  все  дальше и дальше от  реальности.  У  других  воображение,  наоборот,
сковано, они затрудняются в выработке собственных образов, ищут их в готовом
виде - не могут  самостоятельно освоить реальность  мысленно. И те, и другие
наименее защищены от манипуляции их сознанием (хотя для обеих категорий  она
строится по-разному).
     Преобразуя   в  нашем  сознании  полученные   когда-то   и   где-то  от
действительности впечатления,  воображение создает  образы и мыслительные, и
чувственные.    Следовательно,    через   воображение    манипулятор   может
воздействовать и  на  мышление,  и на чувства. Максимальной  подвижностью  и
уязвимостью  перед манипуляцией  обладает  сочетание  двух "гибких" миров  -
воображения  и чувств. Говорят, что эмоции - основные деятели в  психическом
мире, а образы - строительный материал для эмоций.
     На сочетании воображения  и чувств  основано, например, одно  из  самых
мощных средств воздействия на общественное сознание - терроризм, соединенный
с  телевидением.  Образ  изуродованной  взрывом  невинной  жертвы  доводится
телевидением буквально до каждой семьи, а воображение "подставляет" на место
жертвы  самого  телезрителя  или его  близких,  и это  порождает  целую бурю
чувств. Затем уже дело техники - направить эти чувства на тот образ, который
подрядились  разрушить  манипуляторы  (образ   армии,  федерального  центра,
исламских фундаменталистов,  чеченцев и  т.д.). В этой акции необходима лишь
цепочка: террористический акт - телевидение - воображение - чувства - нужное
поведение. Желательно при этом  отключить мышление  (здравый  смысл), потому
что террор  не является реальным средством  уничтожения  и  даже  не создает
значительной реальной  опасности.  Его  цель  -  устрашение,  т.е.  создание
неадекватного чувства страха.
     После взрывов в  Москве  и Волгодонске  летом  1999  г.  манипулирующие
действия телевидения перешли все границы. В Совете Федерации показали снятую
бандитами видеоленту о том, как они пытают  заложников и отрубают им головы.
После  этого один из ведущих  телевидения (кажется, Доренко), заявил: "После
этого  можно  было  ожидать,  что Совет  Федерации одобрит ядерный  удар  по
Чечне".  Сам этот комментарий преступен, но важнее признание: идеологи знают
силу  воздействия  телевизионной  стряпни  и  даже  пытаются  с  ее  помощью
разжигать  эмоции  членов  Совета Федерации.  Ведь о преступлениях  бандитов
депутатам   и  так   хорошо  известно,  но  после  показа  ленты   они,  как
предполагалось, могли  бы принять какое-то фатальное  решение  не на  основе
зрелого рассуждения,  а  под влиянием  нахлынувших чувств. Вот как действуют
провокаторы.
     В  психологии  выработана  подробная  классификация типов  воображения:
преднамеренное и непроизвольное, воспроизводящее и  творческое, конкретное и
абстрактное. У  многих  людей развивается  воображение  типа  "сны  наяву" -
способность погрузиться  в собственные фантазии, уйти от действительности. В
крайних случаях это вырабатывает (вернее, усиливает)  особый  тип мышления -
аутистическое,   когда   человек  живет  в  искусственном  внутреннем  мире,
"отключается"  от  реальности. Во  время тяжелых общественных  кризисов  это
может  стать  массовым явлением  и завидной целью манипуляторов  сознанием -
когда в интересах правящего слоя отвлечь как можно больше людей от  активной
политической позиции (например, от участия в выборах).
     В   небольших   дозах   приятные   фантазии   оказывают  стимулирующий,
побуждающий  к действию  эффект. Но  когда  человек, предаваясь  несбыточным
мечтам,  начинает в  них  всерьез  верить, создаваемые  воображением  образы
становятся для него достаточными. Они заменяют реальные достижения, занимают
место действия, и человек впадает в апатию, не желая и пальцем пошевелить не
только для достижения желанного, но уже и для своего спасения.
     Учение  об аутизме (от греческого слова  аутос  -  сам) создал в начале
века швейцарский психиатр  Э.Блейлер,  автор  учения  о шизофрении  (и автор
самого  этого термина). Аутизм - болезненное состояние психики, при  котором
человек  концентрируется  на  своей  внутренней  жизни,  активно  уходит  от
внешнего мира. В тяжелых случаях вся жизнь человека полностью сводится к его
грезам, но обычно  это  проявляется в большей или  меньшей степени,  так что
человек  остается  в общем нормальным.  Для нас  важен коллективный  аутизм,
искусственно вызванный с  помощью  манипуляции сознанием. Перестройка в СССР
была эффективной программой по мобилизации аутистического мышления у большой
части городского населения СССР.
     Вообще,  в  мышлении   человека  всегда  сочетаются   два   компонента:
реалистическое мышление и  аутистическое.  Оба они необходимы,  важно, чтобы
между  ними  поддерживалось  равновесие. Понятно,  что  воображение  будущих
желанных  состояний подготавливает к действию, будит энергию. Аутизм создает
благоприятные условия  для упражнения мыслительной способности.  У  ребенка,
например,  игра воображения развивает его комбинаторные способности так  же,
как  подвижные  игры  развивают ловкость  и  силу.  Но во  многих отношениях
реалистическое  мышление  противоположно  аутистическому.  Первое  оперирует
элементами  действительности,  как  она  есть,   со  всеми   ее  неприятными
сторонами.  Второе  комбинирует  созданные  воображением образы, от  которых
неприятная часть реальности "отщеплена" и заметена под ковер.
     Делится   воображение   и  по   типу  объектов,  по  виду  деятельности
(художественное, научное,  техническое,  религиозное и  т.д.). В  отличие от
аналитического мышления,  которое расчленяет предмет,  концентрируя внимание
на  отдельных  его  сторонах,   воображение  дает   синтетический  образ   -
впечатление от предмета в целом. Поэтому его воздействие на сознание труднее
контролировать логикой.
     Для понимания процессов массового сознания важно, что воображение тесно
связано  с имитацией - мы  "воображаем  себя  на  месте  кого-то".  При этом
имитация  часто  производится  непроизвольно  и  ускользает  от критического
самоанализа. Так, наблюдая движения танцующих, люди порой начинают повторять
эти движения,  хотя бы  покачиванием рук или  даже  мысленно  -  при этом не
отдавая себе отчета в  том, что  они вовлечены в имитацию. Так  воображение,
если   его   умело  направлять,  может  привести   к  массовому  "заражению"
настроением    и   даже    действием.   Некоторые    лидеры    и   шарлатаны
("харизматические") обладают искусством провоцировать такие состояния.
     Активное  воображение,  связанное с выработкой прогноза обстановки  или
плана действий (в отличие от  пассивных грез или воспоминаний), направлено в
будущее  и  помещает образы  в  определенные, часто весьма точные  временные
координаты.  Здесь объектом  манипуляции  могут  быть не только  создаваемые
воображением образы, но и их динамика, "мысленные часы".  Бывает, достаточно
убедить людей, что воображаемое событие произойдет позже или раньше, чем  на
самом  деле,   чтобы  достигнуть  цели  манипуляции  сознанием   -  обмануть
бдительность или, наоборот, спровоцировать на преждевременные действия.
     Игра воображения  сильно зависит от степени удовлетворения потребностей
человека. Удовлетворенные  потребности воображения  не рождают, а  вот  если
человеку  чего-то  недостает,   в  его  сознании   возникают  образы  -  как
недостающего предмета, так и путей к  обладанию им.  Искусственное изменение
состояния удовлетворенности  самых  главных  потребностей  людей  -  сильное
средство контроля  над их воображением и, таким  образом, над их поведением.
Умеренная   нехватка  какого-то  ресурса  пробуждает  активное  воображение,
заставляющее  действовать,  разрешать   проблему.  Как  правило,  это  не  в
интересах  манипуляции сознанием. Обычно  манипуляторы стремятся  как  можно
быстрее обострить неудовлетворенность людей до стадии фрустрации -  ощущения
подавленности  и  безысходности.  В  этом  состоянии  начинает  доминировать
пассивное  воображение  -  миражи,  грезы,  мечты.  Возникает  и  повышенное
стремление искусственно "улучшить настроение", например, выпивкой.
     Очень  важным  для манипулятора результатом фрустрации является сужение
сознания - почти все внимание сосредоточивается именно на  неудовлетворенной
потребности,  восприятие   действительности  резко  искажается.  Когда  жмет
ботинок, человек не  думает о том, как хорошо греет  его  пальто. Фрустрация
порождает   такое  упорство  и  упрямство,   которое   со  стороны   кажется
патологической тупостью. При  этом  неважно,  является  ли неудовлетворенная
потребность фундаментальной или второстепенной, а то и "наведенной".
     Вспомним, как  в  годы перестройки у  большой части интеллигенции  было
создано ощущение страшного горя оттого, что был затруднено оформление выезда
из СССР. Стало действительно казаться, что  это - вопрос жизни и смерти, все
остальное  почти не важно. Ради того, чтобы удовлетворить острую потребность
в свободе выезда, было не жалко лишиться  работы,  зарплаты, мирной жизни (и
даже реальной возможности поехать за границу - в научную командировку или по
туристической путевке).
     При сбалансированном  взаимодействии мышления,  воображения  и  чувства
человек  воспринимает   реальность   в  образах,   которые  выстраиваются  в
соответствии с  укорененной в сознании шкалой ценностей. Этим и определяется
поведение человека. Если же манипулятор ставит  перед собой  задачу изменить
поведение человека,  заменить его "программу", надо на время исказить  шкалу
ценностей - заставить людей "захотеть того, чего они не хотят". Такая задача
стоит,  например,  и  перед  коммерческой,  и перед  политической  рекламой.
Воображение  - один из объектов, которые "обрабатываются" в ходе манипуляции
ради решения этой задачи.
     Все мы  не  раз наблюдали,  как человек, "вообразив себе невесть  что",
ведет  себя,  на  наш взгляд,  неадекватно  реальности, часто вопреки  своим
очевидным  интересам (гораздо  реже мы замечаем  такие  странности  в  нашем
собственном поведении, но и это  бывает).  При этом и речи нет о расщеплении
сознания   (шизофрении),   каком-либо   другом   психозе   или   воздействии
психотропных препаратов,  делающих воображение слишком уж  ярким.  Нет, речь
идет о нормальном состоянии человека.
     Подбираться к пониманию этого состояния стали во второй половине нашего
века,  когда  пришли   к  выводу,  что   одной   из  фундаментальных  сторон
человеческого  бытия  является  игра. Человек  играющий - такая же важная  и
необходимая ипостась человека,  как трудящийся, борец, любящий сын и отец. В
игре человек  с помощью фантазии, воображения постигает  возможности будущих
событий. Сложность этого состояния в том, что человек находится одновременно
в двух  мирах  -  в  обычной  действительности и  в сфере  воображаемого.  И
бесполезно пытаться "поправить" его поведение, указав на его  несоответствие
реальности - мы же не знаем его "второго мира".
     Было бы  просто понять эту проблему, если бы человек, как дикарь, верил
в плод своего воображения, его можно было бы разубедить. Дело как раз в том,
что человек  с довольно раннего  возраста,  вовсе не смешивает воображение с
реальностью, но  живет  в игре,  в нереальном времени и пространстве полной,
насыщенной  жизнью и  не желает "возвращаться на землю".  Маленькая девочка,
играющая в куклу, конечно  же,  не  впадает  в  заблуждение и  не  принимает
пластмассовую куклу за живого ребенка.  Но  выведению ее из  игры она  будет
отчаянно сопротивляться.
     У взрослых это не так  заметно,  но заставить их выйти из воображаемого
мира, наверное, труднее, чем ребенка. Магия живописи основана на том, что мы
видим пейзаж, изображенный  на  картине, не  так, как  мы  увидели бы его  в
натуре.  Мы знаем,  что картина -  это всего  лишь  реальный холст,  немного
красок на нем и деревянная рама.  Это  - устройство,  которое  помогает  нам
создать  иной, воображаемый  мир,  прекраснее реального. Мир, воображаемый с
помощью картины, может быть усложненным - в  нем самом может быть и картина,
и  зеркало.  Вехой  в  формировании современной западной  цивилизации  с  ее
разделением субъекта  и  объекта  была  картина  Веласкеса  "Менины": на ней
художник, пишущий картину, отражается в зеркале.
     Особенно богат и насыщен порожденный творческим воображением мир, когда
игра носит  коллективный  характер. Умело давая пищу  воображению, дирижируя
игрой, политики-манипуляторы могут вовлечь в нее целые народы. При этом игра
может  стать страшной, разрушительной  и даже самоубийственной  -  и тем  не
менее народ может быть ею увлечен до такой степени, что бесполезно взывать к
его  рассудку. При  этом чуть  ли не каждый согласится с  разумными оценками
реальной действительности. Иными словами, дело не в обмане и не в недостатке
информации.
     Колдовской силой обладает театральная  сцена - как  окно в воображаемый
мир. Поэтому  театр по своему воздействию  на  сознание занимает  совершенно
исключительное место.  Можно сказать, что театр стоит у истоков  современной
европейской цивилизации, превращения племени  в общество. В  своем  учении о
театре  Аристотель утверждает, что  очищающее  действие трагедии  происходит
именно в воображении -  через взаимодействие  эффектов страха и сострадания.
Для  достижения этих эффектов  необходимо, чтобы создаваемый перед  зрителем
мир  был  условным,  над-реальным.  Если  бы  он  был  совершенно  похож  на
реальность,  в  пределе  - сливался бы со  сценами  страданий, которые людям
доводится  видеть в обыденной  жизни,  то  эффект  ограничивался бы обычными
чувствами конкретного страха или сострадания.
     Ле Бон уделил большое внимание воздействию театра на массовое сознание,
на толпу. Он  писал: "Театральные представления, где  образы  представляются
толпе  в  самой явственной форме, всегда  имеют  на  нее огромное влияние...
Ничто так не действует на воображение толпы всех категорий,  как театральные
представления".
     В  театре, как и  в  неподвижной  картине, воображаемый  мир может быть
усложнен.  Затягивая  сознание, особенно коллективное,  в умело  построенный
воображаемый  мир, его  можно  сделать  полностью  беззащитным  - оно  будет
подавлено  воображением.  Так  Гамлет,  манипулируя  воображением,  заставил
раскрыться  мать  и Клавдия,  попросив  актеров  сыграть пьесу, изображающую
цареубийство - а зрители  видели в  Англии XVI века этот  двойной театр. Так
эти зрители становились современными европейцами. И так мир подходил к тому,
что сегодня называется "общество спектакля".
     В  отличие от шизофреника  нормальный человек отдает себе  отчет в том,
что  образы  его  воображения  не  есть  реальность.  Именно  потому  они  и
приобретают  для  него особый глубокий смысл - они как бы выявляют  сущность
вещей и событий. Эти образы "реальнее" фактов, они - сверх-реальность. Когда
человек вживается в них, с ним может произойти озарение -  ему  кажется, что
он  проникает в суть  вещей.  Это  и  оказывает мощное  воздействие  на  его
поведение, причем окружающим, не  пережившим того же озарения, это поведение
может  казаться  странным  и  необъяснимым.  Если  же  озарение  оказывается
коллективным, возникает  сильный  массовый  порыв  или даже  действия, порой
кажущиеся всеобщим помешательством.
     По  мере усложнения  общества возрастала и роль  воображения -  уже для
того,  чтобы создавать  мыслительные  образы  других  людей  и их намерений.
Выделяясь  из  стада,  а потом  из  рода  и племени,  человек  создавал свой
автономный мир и включался  в общество как  личность. Для этого он превращал
свое лицо, обладающее исключительно подвижной мимикой,  в личину  - согласно
возникающим культурным нормам его лицо должно было принимать соответствующее
обстоятельствам  выражение.  Эта  способность "надевать личину" обеспечивала
автономность  человека,  не позволяла другому проникать в его  душу и мысли.
Так  возникла  маска  как  условие самого  существования  общества (об  этом
говорилось в главе I). Одновременно  это породило потребность вообразить то,
что скрыто за маской.
     В стабильный период  существования  общества  люди  не ощущают насущной
необходимости  составить  себе образ  "истинного  лица"  тех фигур,  которые
влияют на их жизнь. Маски этих фигур достаточно застывшие, а то и неподвижны
(какими были,  например, маски членов Политбюро ЦК КПСС в  период "застоя").
Разумеется,  люди  знали, что перед  ними -  маски, но дела важных для жизни
фигур этим маскам соответствовали и  были  предсказуемы.  Ничего больше и не
требовалось людям для того, чтобы программировать свое поведение.
     В  совершенно другом положении оказываются люди во время кризиса, когда
маски  важных  для  их жизни  фигур вдруг  срываются.  Когда главный идеолог
компартии вдруг объявляет  себя рьяным  антикоммунистом,  секретари  обкомов
КПСС  и   ВЛКСМ  начинают  захватывать  народную  собственность,  а  офицеры
армии-защитницы  нанимаются  бомбить города  своей  страны.  Эта  реальность
порождает  в  воображении  фантастические  картины, и при  общем  недостатке
информации  ими  можно  эффективно  манипулировать   -  тем,  кто   обладает
средствами манипуляции.
     Еще  больше  сознание  расщепляется,  когда  после  первого  шока  люди
начинают понимать, что под  сорванными масками - новые маски.  И  переход от
одной  маски  к  другой  происходит  скачкообразно,  без  тех  промежуточных
состояний,  которые  можно наблюдать  на лице  человека.  Так  сама маска  и
процесс ее сбрасывания  оказывает  на  общественное  сознание завораживающее
действие. Это  резко  увеличивает  возможности  для  манипуляции  сознанием.
Поэтому политики, заинтересованные в манипуляции, даже подчеркивают,  иногда
с большим перебором, что они - маски.
     Немецкий  философ и писатель Э.Канетти, наблюдавший фашизм и оставивший
огромный "труд целой жизни", трактат "Масса и власть" (1960), уделяет особое
внимание  проблеме маски - именно как  тому инструменту власти,  которым она
воздействует на сознание через воображение. Он пишет:
     "Маска   воздействует   в   основном  вовне.   Она  неприкосновенна   и
устанавливает  дистанцию. Она  может,  например,  в  танце,  приблизиться  к
зрителю.  Однако  сам  зритель  должен  оставаться  там,  где он  находится.
Застылость формы выливается в постоянство дистанции; дистанция не  меняется,
и в этом завораживающий характер маски.
     Ибо сразу за маской начинается тайна. В острых ситуациях, то есть когда
маска  воспринимается  всерьез,  человеку  не  положено  знать, что  за  ней
скрывается.  Она  многое выражает, но еще больше скрывает.  Она представляет
собой  раздел:  скрывая  за собой  опасность,  которую  не  положено  знать,
препятствуя  установлению  доверительных   отношений,  она   приближается  к
человеку вплотную, однако  именно в этой  близости  остается  резко  от него
отделенной.  Она  угрожает тайной,  сгущающейся за нею.  Поскольку ее нельзя
прочесть,  как  подвижное  человеческое  лицо,  человек  гадает  и  пугается
неизвестного...
     Никто не знает, что могло бы вырваться  из-под маски.  Напряжение между
застылостью  маски  и  тайной,  которая  за  ней  сокрыта,  может  достигать
необычайной силы. Это и есть  причина ее угрожающего воздействия... Никто не
смеет ее тронуть. Смертью  карается  срывание  маски кем-то другим. Пока она
активна,  она неприкосновенна, неуязвима, священна. Определенность маски, ее
ясность заряжена неопределенностью. Власть ее в том и заключается, что она в
точности известна, но непонятно, что она в себе таит".
     Канетти  излагает  приемы  и  побуждения  тех   "властителей",  которые
используют манипуляцию  сознанием как средство господства  с  помощью масок.
Для самого властителя такого типа надо выполнять два условия: застылость его
собственной  маски  и  непредсказуемость   действий.  В  отношении  же   его
соратников один из принципов - регулярное их разоблачение, "срывание масок".
Все это связано с важным действием в политическом театре - превращением.
     Канетти пишет о правителе-манипуляторе: "Превращения, совершаемые не им
самим, ему невыносимы. Он может возносить на высокие посты людей, бывших ему
полезными, однако эти  осуществляемые  им социальные превращения должны быть
четко  определенными,  ограниченными и  оставаться полностью  в  его власти.
Возвышая и  унижая, он дает  установление, и никто не  может  отважиться  на
превращение по  собственному  почину.  Властитель  ведет нескончаемую борьбу
против спонтанных и неконтролируемых  превращений. Разоблачение  - средство,
используемое им в этой борьбе... социальное и  религиозное  явление огромной
важности представляет собой запрет превращения".
     И  еще  о  властителе:  "Статичность  этого  типа,  которому  запрещено
собственное превращение, хотя от него  исходят бесчисленные приказы, ведущие
к превращениям  других,  вошла  в сущность  власти.  Этот образ определяет и
представления  современного  человека  о  власти. Властитель - это  тот, кто
неизменен, высоко вознесен,  находится в определенном,  четко ограниченном и
постоянном  месте.  Он не  может  спуститься "вниз",  случайно  с кем-нибудь
столкнуться,  "уронить  свое  достоинство",  но  он может  вознести  любого,
назначив  его  на тот  или иной пост. Он превращает других, возвышая  их или
унижая. То,  что  не может  случиться с  ним,  он  совершает  с другими. Он,
неизменный, изменяет других по своему произволу".
     В  ходе  перестройки  и  последующей реформы мы  наблюдали  становление
прекрасно  организованного театра  масок и  превращений.  Вознесение  людей,
обретение  ими  маски, последующее их разоблачение  и низвержение -  все это
стало захватывающим зрелищем, каждый  акт  которого  полностью парализует  и
разум, и волю миллионов людей и множество политиков разных цветов. Назначили
Чубайса  -  разоблачили  Чубайса -  простили  Чубайса -  уволили  Чубайса  -
назначили Чубайса  и т.д. Кто  такие все  эти поднятые  из  ничего  чубайсы,
немцовы, бревновы  и  шахраи? Это маски. Над  ними есть одна застылая  маска
"властителя". Когда-то и ее сорвут, и за ней тоже окажется что-то ничтожное.
И  режиссеры  в  этом  театре  тщательно  следят  за  тем,  чтобы  никто  не
превратился в нечто самостоятельное и важное, ускользающее от  их  контроля.
Подумайте:  в скрыто  бурлящей  стране  уже  десять лет не появляется  новых
заметных и неподконтрольных фигур.
     Наше сознание не  может  освободиться,  пока  мы не сбросим  наваждение
этого  театра. Пока  наш  рассудок не  поставит  под  контроль  воображение,
которое рисует нам скрывающийся за маской образ могучей и вездесущей власти.
За масками - алчные, но испуганные посредственности.



     ХХ век  был переломным  в деле  манипуляции общественным  сознанием.  С
одной  стороны,  сложилась  наука,   которая  занималась  этой  проблемой  -
социальная психология, один из краеугольных камней  которой заложил Ле Бон в
своем  учении  о  толпе.  Возникли  и  теоретические  концепции,  о  которых
говорилось в гл.  4. Параллельно развивалась новаторская и  жесткая практика
"толпообразования", превращения больших масс людей в толпу и манипуляции ею.
Возникли новые  технологические средства,  позволяющие  охватить интенсивной
пропагандой  миллионы людей одновременно. Возникли  и организации, способные
ставить  невероятные  ранее  по масштабам политические спектакли -  и в виде
массовых действ и зрелищ, и в виде кровавых провокаций.
     Особенностью политической жизни конца ХХ века стало освоение политиками
и  даже учеными уголовного  мышления  в его крайнем выражении "беспредела" -
мышления с  полным  нарушением  и  смешением всех  норм. Всего за  несколько
последних  лет  мы  видели   заговоры  и  интриги  немыслимой  конфигурации,
многослойные и "отрицающие" друг друга.
     Все это вместе означало переход в новую  эру - постмодерн, с совершенно
новыми,  непривычными  нам  этическими  и  эстетическими  нормами.  Что  это
означает   в  политической   тактике?   Прежде  всего,  постоянные   разрывы
непрерывности. Действия с огромным "перебором", которых  никак  не ожидаешь.
Человек  не  может  воспринимать их как реальность и потому не может на  них
действенно реагировать - он парализован. Так, отброшен принцип соизмеримости
"наказания и преступления". Пример - чудовищные  бомбардировки  Ирака, вовсе
не нужные для освобождения Кувейта (не говоря уж о ракетном ударе по Багдаду
в 1993 г.). Аналогичным актом был танковый расстрел Дома Советов. Ведь никто
тогда  и подумать  не  мог,  что  устроят  такую бойню в  Москве.  Следом  -
разрушение в 1995 г. Грозного, с военной точки зрения бессмысленное. Затем -
бомбежки Югославии.
     Это -  большие спектакли, слишком сильно бьющие по чувствам. Вот случаи
поменьше  и  поспокойнее.  Например,  Гаити,  где дали  под  зад  генералам,
отличникам боевой и политической подготовки академий США, которые  всю жизнь
точно выполняли то,  что  им  приказывал  дядя Сэм.  Вдруг и  к  ним  пришла
перестройка  -  морская  пехота  США  приезжает  устанавливать демократию  и
посылает ту  же рвань, что раньше забивала палками демократов Аристида, теми
же  палками забивать родню генералов. Но  буквально с трагической  нотой это
проявилось в ЮАР. В начале 90-х  годов мировой мозговой центр решил, что ЮАР
нужно передать, хотя бы номинально, чернокожей элите, т.к. с нею будет можно
договориться, а белые все равно не удержатся. Поскольку вести идеологическую
подготовку, подобную  перестройке в СССР, времени не было, "своих" подвергли
психологическому   шоку,  который  устранил  всякую  возможность  не  только
сопротивления, но даже дебатов. Вот маленький инцидент. Перед выборами белые
расисты съехались на  митинг в один бантустан. Митинг вялый и бессмысленный,
ничего противозаконного.  Полиция приказала разъехаться, и  все подчинились.
Неожиданно и без всякого  повода полицейские обстреляли одну из машин. Когда
из  нее выползли  потрясенные раненые пассажиры  - респектабельные  буржуа -
белый офицер  подошел и хладнокровно расстрелял их в упор,  хотя они умоляли
не   убивать   их.   И  почему-то  тут  же  была  масса  репортеров.  Снимки
публиковались в газетах  и  все  было показано по ТВ. Всему миру был показан
великолепный спектакль.
     Западные  философы, изучающие  современность, говорят  о  возникновении
общества спектакля. Мы, простые люди, стали как бы зрителями, затаив дыхание
наблюдающими за сложными поворотами захватывающего спектакля. А сцена - весь
мир, и невидимый режиссер и нас втягивает в массовки,  а  артисты спускаются
со сцены в зал. И мы уже теряем ощущение реальности, перестаем понимать, где
игра актеров, а где реальная жизнь. Что это  льется - кровь или  краска? Эти
женщины и дети, что упали, как подкошенные, в Бендерах, Сараево или  Ходжалы
-   прекрасно   "играют   смерть"   или   вправду  убиты?  Здесь   возникает
диалектическое взаимодействие с процессом превращения людей в толпу.  Ле Бон
сказал  о толпе,  что  "нереальное  действует  на нее  почти  так  же, как и
реальное, и она имеет явную склонность не отличать их друг от друга".
     Речь идет о важном сдвиге  в  культуре, о  сознательном стирании  грани
между жизнью и спектаклем, о придании самой жизни черт карнавала, условности
и зыбкости. Это происходило, как  показал М.Бахтин, при ломке  традиционного
общества  в средневековой Европе. Сегодня  эти  культурологические  открытия
делают социальной инженерией.  Помните, как уже 15 лет назад Ю.Любимов начал
идти  к этому "от театра"?  Он устранил рампу,  стер  грань.  У  него уже по
площади  перед театром  на Таганке шли матросы Октября, а при входе  часовой
накалывал билет на  штык. Актеры оказались в зале, а зрители - на сцене, все
перемешалось.  Сегодня  эта режиссура  перенесена  в  политику,  на улицы  и
площади, и на штык накалывают женщин и детей.
     Вот "бархатная революция"  в Праге 1989 г. Какой восторг она вызывала у
нашего  либерала.  А по  сути  - одно из самых страшных  событий. От  разных
людей,  и  у нас,  и на Западе,  я  слышал эту  историю:  осенью  1989 г. ни
демонстранты, ни полиция в Праге не желали  проявить  агрессивность - не тот
темперамент.  Единственный  улов  мирового  ТВ:   полицейский   замахивается
дубинкой  на  парня, но  так  и не бьет! И вдруг, о  ужас, убивают студента.
Разумеется,  "кровавый  диктаторский  режим"   Чехословакии  сразу  сдается.
Демократия   заплатила  молодой  жизнью   за   победу.  Но,   как   говорят,
"безжизненное  тело"  забитого  диктатурой  студента,  которое  под  стрекот
десятков телекамер запихивали в "скорую  помощь", сыграл  лейтенант чешского
КГБ. Все в университете переполошились - там оказалось два студента с именем
и  фамилией  жертвы.  Кого  из  них  убили?  Понять  было невозможно.  Позже
выяснилось, что ни одного не  было тогда на месте, один в США, другой где-то
в  провинции. Спектакль был подготовлен  квалифицированно. Но это уже никого
не волновало. Вот это и страшно, ибо, значит, все уже стали частью спектакля
и не могут стряхнуть с себя его  очарование. Не могут выпрыгнуть за рампу, в
зал. Нет  рампы.  Даже  не  столь важно, было  ли это так, как рассказывают.
Важно, что чехи считают, что  это так и было, что  это был спектакль, но его
вторжение в жизнь воспринимают как нечто законное.
     Огромную  роль в  смешении  реальности и спектакля играет  насилие. Оно
занимает важное  место в  жизни человека современного  общества -  и в то же
время  его  преувеличенный и художественно соблазнительный образ  умножается
средствами  культуры.  Американский  писатель Б.Гиффорд  сравнивает процесс,
превращающий клубок страстей, пороков и преступлений в огромный спектакль, с
тем, что видит  в жизни: "Всего  за  три дня вокруг меня произошло вот  что.
Дочь моего  друга, 15 лет,  была изнасилована и убита  выстрелом в голову  в
полдень в университетском городке. Мой сын с невестой, им по 20 лет, ожидали
вечером автобус. К  ним  подошел  парень  с ружьем,  заставил  сына  лечь на
тротуар, затолкал девушку  в  машину,  увез на пустырь, изнасиловал и избил.
Мой старый друг 72 лет выставил свою кандидатуру в муниципалитет, конкурируя
с  негритянкой.  Когда  он  пошел  к  избирателям,  на  него  напала  группа
громил-негров  и превратила его буквально в котлету". Гиффорд задает вопрос:
"Давайте различим,  где реальность, а  где  спектакль. Видите вы разницу?  Я
писатель,  и  я разницы  не  вижу".  И каждый  день  эта  разница все  более
стирается - даже мелочами. Вот, в супермаркете, куда ходит писатель, старик,
собирающий коляски на стоянке перед магазином, обнаружил в такой коляске две
отрезанные руки. Просто шутка. Неизвестно даже, было ли перед этим совершено
убийство или так, шутник где-то раздобыл "ненужные" руки.
     Структурный анализ  использования  воображения "человека  играющего"  в
целях  господства  дал  французский  философ  Ги  Дебор  в  известной  книге
"Общество  спектакля"   (1971).  Он   показал,  что  современные  технологии
манипуляции сознанием способны разрушить в атомизированном  человеке знание,
полученное  от  реального  исторического опыта,  заменить  его  искусственно
сконструированным "режиссерами"  знанием. В человеке складывается убеждение,
что  главное  в  жизни  - видимость,  да  и  сама  его общественная жизнь  -
видимость, спектакль.
     При этом историческое время превращается в совершенно новый тип времени
- время спектакля, пассивного созерцания.  И  оторваться от него нельзя, так
как перед глазами  человека проходят  образы,  гораздо  более яркие, чем  он
видит   в  своей  обычной  реальной  жизни  в  обычное  историческое  время.
"Конкретная  жизнь деградирует  до спекулятивного пространства" (спектакль и
есть нечто спекулятивное).
     Ценность этой технологии  для власти в том, что  человек, погруженный в
спектакль, утрачивает способность к критическому анализу и выходит из режима
диалога,  он  оказывается в  социальной  изоляции.  Г.Дебор  уделяет  особое
внимание  тому  особому   ощущению  "псевдоциклического"  времени,   которое
возникает у  человека, наблюдающего политический спектакль. Время спектакля,
в отличие от исторического времени, становится не общей ценностью, благодаря
которой  человек вместе с другими  людьми  осваивает мир,  а  разновидностью
товара,  который  потребляется  индивидуально в стандартных  упаковках. Один
"пакет" спектакля "стирает"  другой.  Как  неоднократно  повторяет  теоретик
современного западного  общества  К.Поппер в книге  "Открытое общество и его
враги", "история смысла не имеет!".
     Общество спектакля -  это  "вечное настоящее". Как пишет  Г.Дебор, "оно
достигается посредством нескончаемой череды сообщений, которая идет по кругу
от одной банальности  к другой, но  представленных  с  такой страстью, будто
речь идет о важнейшем событии". Вспомним: семь лет Россия живет в спектакле,
который называется "здоровье Ельцина".
     То  же  самое  происходит  с   восприятием  пространства:   созерцатель
спектакля  "потребляет"   его   стандартные   упаковки,  сам  оставаясь  вне
реальности и  вне  человеческих  контактов. Режиссеры  спектакля  становятся
абсолютными хозяевами воспоминаний человека, его устремлений и проектов.
     Г.Дебор отмечает и другое важное качество "общества спектакля" - "Обман
без ответа; результатом его повторения становится исчезновение общественного
мнения.  Сначала  оно  оказывается неспособным заставить  себя  услышать,  а
затем, очень скоро, оказывается неспособным сформироваться".
     В СССР перестройка  и стала тем этапом, когда ложь политиков по  важным
вопросам нашей жизни  перестала  вызывать какую бы  то ни  было общественную
реакцию. Когда оказалось, что общественное  мнение уже не формируется, можно
было переходить к следующему этапу: обманщиков А.Н.Яковлева и А.Г.Аганбегяна
могли сменить Е.Т.Гайдар и А.Б.Чубайс.
     К  обману  примыкает,  как  ритуал  спектакля, обстановка  секретности.
Секретность  становится  важнейшей  и  узаконенной стороной  жизни,  так что
задавать  вопросы и  требовать  ответа  становится чем-то неуместным  и даже
неприличным. Мы  давно уже не знаем,  кто,  где и почему принимает важнейшие
для нашей  жизни  решения. О  чем  говорил  Горбачев с Папой Римским?  Какое
соглашение он подписал с Бушем на Мальте?  Когда и зачем был взят  на Западе
огромный  кредит?  Кто решил принять  для  России программу МВФ? Почему на 4
месяца назначили  вместо  Черномырдина Кириенко?  О  чем  докладывал  Чубайс
Бильдербергскому  клубу  в  мае  1998 г.? Почему  сняли  Скуратова?  Никаких
объяснений не  дается, но, чудесным  образом,  никто их  и  не  просит -  ни
оппозиция, ни свободная пресса. Мы лишь можем смотреть на сцену и гадать.
     Особое  внимание  философов привлекла совершенно  невероятным сценарием
Тимишоара -  спектакль,  поставленный  для  свержения  и убийства  Чаушеску.
Убить-то  его было совершенно необходимо, т.к.  он создал  недопустимый  для
всего  "нового мирового порядка" прецедент -  выплатил  весь  внешний  долг,
освободил целую страну от удавки МВФ. Показал, что в принципе можно,  хотя и
с трудом, выскользнуть из этой петли.
     Г.Дебор покончил с  собой, когда верхушка  КПСС соединилась с правящими
кругами Запада  в постановке политических спектаклей мирового  масштаба. Он,
видимо, посчитал: что с  такой интенсивной  манипуляцией  человек  не  имеет
шансов справиться. Изучающий  "общество  спектакля" итальянский  культуролог
Дж.Агамбен так пишет о глобализации спектакля, т.е. объединении политических
элит Запада и  бывшего соцлагеря: "Тимишоара представляет кульминацию  этого
процесса, до такой степени, что ее имя следовало  бы присвоить всему  новому
курсу  мировой   политики.   Потому   что  там   некая   секретная  полиция,
организовавшая заговор против себя самой,  чтобы свергнуть  старый  режим, и
телевидение,  показавшее  без  ложного  стыда  и  фиговых  листков  реальную
политическую  функцию  СМИ,  смогли  осуществить  то,  что  нацизм  даже  не
осмеливался вообразить: совместить в одной акции чудовищный Аушвитц и поджог
Рейхстага.  Впервые в истории  человечества недавно похороненные  трупы были
спешно выкопаны,  а другие собраны  по моргам,  а  затем изуродованы,  чтобы
имитировать перед телекамерами геноцид, который должен был бы легитимировать
новый  режим.  То,  что  весь мир видел  в прямом эфире  на  телеэкранах как
истинную правду, было абсолютной неправдой. И, несмотря на то, что временами
фальсификация была  очевидной, это было узаконено  мировой системой СМИ  как
истина  - чтобы всем  стало ясно, что истинное отныне есть не более чем один
из моментов в необходимом движении ложного.  Таким образом,  правда  и  ложь
становятся  неразличимыми, и  спектакль легитимируется  исключительно  через
спектакль. В этом смысле Тимишоара  есть  Аушвитц эпохи спектакля, и так же,
как  после  Аушвитца стало  невозможно писать  и  думать,  как раньше, после
Тимишоары стало невозможно смотреть на телеэкран так же, как раньше".
     Но, несмотря на предупреждения, массы  людей смотрят  на  телеэкран так
же, как раньше. Мы не сделали усилия и  не поставили  в нашем  сознании блок
актерам и  режиссерам политического спектакля.  После  Тимишоары мы  увидели
подобные  инсценировки  в Вильнюсе  и Москве, а затем,  по нарастающей,  все
более  реалистичные  спектакли,  где  приходилось жертвовать большим  числом
статистов.
     Спектакль  -  система очень гибкая. У режиссеров  нет детальных планов,
какие бывают у строителя. Вся перестройка  и реформа  есть цепь  действий по
дестабилизации, а  для нее не нужна  ни  мощная  социальная база, ни большая
сила -  взорвать  мост в  миллион  раз  легче, чем построить. При этом точно
нельзя предвидеть, по  какому  пути пойдет процесс, есть лишь  сценарии.  Но
режиссеры  готовы  к  тому, чтобы  действовать  по любому сценарию, и быстро
определяют, какой из них реализуется.
     Прекрасный  пример - "Горбачев-путч"  в августе  1991 г. Тогда Горбачев
переиграл  свою команду - и Павлова, и Язова с Янаевым. А они, хоть и быстро
поняли, что попали в ловушку  лицедея,  уже ничего  не смогли  предпринять -
такого  сценария не  ожидали. Это - их "неполное  служебное соответствие"  в
новом обществе. Но зато Ельцин, как  считается,  переиграл Горбачева - очень
быстро и четко  среагировала его команда и победила, хотя фальсификации в ее
спектакле  были совершенно очевидны.  Но и  Горбачев, и Ельцин, чувствуется,
были актерами  одного и того  же спектакля, режиссер  которого не  выйдет на
сцену раскланяться.



     Важнейшими  мишенями, на которые необходимо оказывать  воздействие  при
манипуляции сознанием, являются память и  внимание. Задача  манипулятора - в
чем-то убедить людей. Для этого надо прежде  всего привлечь внимание людей к
его  сообщению,  в чем бы  оно  не  выражалось.  Затем  надо, чтобы  человек
запомнил  это  сообщение,   ибо   многократно  проверенный   закон   гласит:
убедительно то, что остается в памяти.
     Как говорилось,  сам  термин манипуляция был перенесен в сферу сознания
из  области  искусства фокусников.  У фокусников-манипуляторов  к  важнейшим
навыкам и умениям относится  владение приемами отвлечения  внимания зрителей
от  главного объекта. Мастер переключает внимание  на специально создаваемые
для этого явления с помощью слов, жестов, внешних эффектов (вплоть до огня и
взрыва). В принципе так же поступают и манипуляторы сознанием. Для этого они
разрабатывают сложные и даже изощренные технологии, иногда кровавые.
     Внимание,  концентрация  психических  процессов  на  каком-то  объекте,
направляет и  организует все эти  процессы  - восприятие, мышление, чувства,
воображение  и  т.д.  Сосредоточив  внимание  на  важном   объекте,  человек
отсеивает,  отстраняет  второстепенные  раздражения   и  информацию.  Это  и
позволяет человеку вести целесообразную  психическую деятельность. Даже  при
чтении  текста человек всегда выделяет в нем  несколько центров интереса, на
которых   и   концентрирует  внимание,  а   пустоты   между  ними  заполняет
"упаковочным материалом", который пробегает вполглаза.
     Понятно,  что люди  активно  используют свою  способность  к  изменению
направленности  внимания,  к  его  переключению.  Они   переводят  его,  как
прожектор,  на те  объекты, которые  в  данный  момент  они посчитали  более
значимыми.  Таким  образом, для манипулятора возникает возможность заместить
объект  -  увести важный  объект  в  тень,  в допороговую область,  подсунув
человеку   служебный  отвлекающий  объект   (имеющийся   в  реальности   или
построенный манипулятором).
     Люди  могут  менять  и сосредоточенность внимания на  объекте,  степень
углубленности в его восприятие  и  осмысление -  в жизни человеку приходится
распределять  внимание.  Таким  образом,  искусственно  рассеивая  внимание,
распределяя  его  на несколько объектов,  можно  и  без  полного  отвлечения
внимания от важного для человека объекта значительно снизить возможности его
восприятия и осмысления.  Для  успешной  манипуляции  вниманием  важно также
верно  оценить   такие   характеристики   аудитории,   как   устойчивость  и
интенсивность  внимания.  Они  зависят  от   уровня  образования,  возраста,
профессии,  тренировки  людей  и  поддаются экспериментальному  изучению. Не
менее  важна  и  технологическая  база  манипулятора.  Телевидение,  которое
оперирует   одновременно  текстом,   музыкой   и  зрительно  воспринимаемыми
движущимися   образами,    обладает   исключительно   высокой,    магической
способностью  сосредоточивать,  рассеивать и  переключать  внимание зрителя.
Эффективность телевидения связана с  тем,  что оно мобилизует периферические
системы  внимания,  что   обеспечивает  большую  избыточность  информации  в
центральной  интегрирующей  системе. Чем  больше  избыточность, тем  меньших
усилий требует восприятие сообщения.
     Аналитическое и теоретическое изучение внимания  сопряжено  с  большими
трудностями, но зато ему посвящено огромное количество опытных исследований,
так  что   технологи   манипуляции  сознанием  имеют   неограниченный  запас
"раздражителей",  позволяющих привлечь, переключить или рассеять внимание, а
также  повлиять на его  устойчивость  и  интенсивность.  Это  касается  всех
способов  подачи  зрительной  и слуховой информации,  всех характеристик  ее
содержания и  формы (вплоть  до  использования орфографических и  логических
ошибок  как  средства  привлечения   внимания).  Понятно,   что   для  целей
манипуляции  одинаково важны  приемы  привлечения  и  удержания внимания  на
убеждающем сообщении (захват аудитории), и в то же время отвлечения внимания
от  некоторых сторон реальности  или  некоторых  частей сообщения  -  всегда
предпочтительнее не лгать, а  добиться, чтобы человек не  заметил "ненужной"
правды.
     Исследование   способов  отвлечения  или  переключения   внимания   как
необходимого  условия  успешной  манипуляции  проводилось в 60-е годы в  США
исходя из представлений о  психологической  защите человека против внушения.
Довольно  быстро  было  обнаружено,  что   сообщение,  направленное   против
какого-либо мнения  или  установки, оказывается  более  эффективным,  если в
момент его передачи отвлечь  внимание получателя от содержания сообщения.  В
этом  случае затрудняется  осмысление информации получателем и выработка  им
контрдоводов - основа его сопротивления внушению.
     В одной  серии экспериментов группам студентов показывали два небольших
фильма,  в  которых  произносилась  речь,  убеждающая  зрителя  в  том,  что
студенческие братства  вредны. Один фильм изображал самого  оратора, который
произносил  эту речь. В другом фильме та же речь давалась на фоне видеоряда,
образы которого никак не были связаны с текстом. Они отвлекали  внимание  от
содержащихся в речи доводов. В тех группах зрителей, которых содержание речи
существенно не затронуло (студенты, не принадлежащие к братствам), разницы в
изменении  их  мнения после  просмотра  обоих фильмов  обнаружено  не  было.
Напротив, члены студенческих братств поддались воздействию по-разному. Более
внушаемы оказались те, кто смотрел фильм с образами, отвлекающими внимание.
     Затем методики усложнились и стали более точными.  Убеждающая словесная
информация давалась группам испытуемых  при  отвлекающем воздействии  разной
интенсивности:  им показывались слайды с изображением, отвлекающая  внимание
сила которых была различной. Оказалось,  что  убеждающая информация наиболее
эффективна  при  умеренных  уровнях   отвлечения  внимания.  Психологическое
сопротивление  внушению  сильно   при   отсутствии   отвлечения  (получатель
информации проявляет при этом  высокую степень подозрительности по отношению
к  целям оратора),  но  оно повышается и при  слишком сильном  отвлечении  -
чувство подозрения снова возрастает. Надо, впрочем, заметить, что этот вывод
не  распространяется   на   крайние   способы   отвлечения  внимания   через
психологический шок.
     Эксперименты 60-х годов повысили эффективность  манипуляции  в прессе и
на  телевидении,   дав  почти   количественные   критерии  для   определения
"оптимального"  отвлечения  читателя  или зрителя от аргументов  убеждающего
сообщения.   Газеты  стали   применять   "калейдоскопическое"   расположение
материала, разбавление важных  сообщений сплетнями, противоречивыми слухами,
сенсациями, красочными фотографиями и рекламой.  Телевидение стало по-новому
компоновать видеоряд, точно подбирая отвлекающие внимание образы.
     Исключительно сильным отвлекающим действием обладают уникальные события
- беспрецедентные и  неповторимые. По отношению к ним  у  человека возникает
"двойное внимание" - люди, как говорится, не верят своим  глазам и вынуждены
все сильнее всматриваться в объект, сосредоточивая на нем свое внимание. Под
прикрытием  такой  сенсации  политики  торопятся провернуть все темные дела.
Более рядовым  воздействием  обладают  непривычные  события  -  те,  которые
происходят редко  и к  тому же привлекают  внимание своими другими сторонами
(убийства,     катастрофы,    скандалы).     Иногда,     наоборот,    жестко
запрограммированные  важные  события  могут быть использованы для отвлечения
внимания от политической акции, которая в другое время вызвала бы повышенную
общественную активность. Так, очень умело был выведен в отставку Ельцин - 31
декабря 1999 г., когда  все люди  готовились  встретить  новый 2000-й год, а
потом пребывали в похмелье до 4 января.



     В  целях манипуляции сознанием  приходится воздействовать  на все  виды
памяти человека и  разными  способами. С  одной стороны, надо, чтобы человек
запомнил  (а то  и заучил  до автоматизма) какую-то мысль, метафору, формулу
("Да, да, нет,  да!"). С другой стороны, бывает  необходимо "отключить"  его
краткосрочную  или историческую память - они создают психологический  барьер
против внушения.
     В  пределе человек,  не  помнящий  ничего  из истории своего коллектива
(народа,  страны,   семьи),  выпадает  из  этого   коллектива  и  становится
совершенно  беззащитен  против   манипуляции.  Это  -  важное   условие  для
возможности  подлогов  и  подмен  предмета  утверждений.  Если  люди  быстро
забывают  реальность,  то  всякую  проблему  можно  представить  ложно,  вне
реального   контекста.  И  обсуждение,  даже   если   бы  оно  было,  теряет
рациональные черты - результат достигается на эмоциях.
     Интуитивно  люди  чувствуют,  что  их  связь с историей  -  огромная  и
жизненно важная ценность, хотя редко могут  обосновать это логически. Почему
такое  беспокойство  вызывает  решение  снести  какой-нибудь   старый,  всем
мешающий дом?  Потому  что  он -  реальный свидетель давних  событий,  и нам
кажется, что мы можем опереться на него  в нашей связи с историей. Еще более
необъяснимым  на  первый  взгляд  является   тот  священный  смысл,  который
придается архивам.  Зачем  они? Опубликование  документов  почти  ничего  не
изменит в  нашей  жизни.  Да  ведь  сделаны  уже и  микрофильмы,  и записаны
документы на  оптических дисках.  Если ураган уничтожит подлинные документы,
практически ничего  не  изменится  -  но  сама  эта  опасность  кажется  нам
страшной.   Подлинные  документы  -  свидетели  истории.  Как  говорят,  "их
священный характер состоит в их диахронической функции", в обуздании Хроноса
- времени, отделяющего нас  от  жизни наших  предков.  Чтобы  манипулировать
сознанием ныне живущих, надо эту связь разрывать.
     Йохан  Хейзинга (1872-1945)  говорил,  что  в  ХХ  веке  история  стала
"орудием  лжи  на  уровне  государственной  политики", и  никакая  восточная
деспотия древности  в своих фантастических  "свидетельствах"  не доходила до
такой манипуляции историей.  В 1995 г.  по Европе  с  триумфом  прошел фильм
английского режиссера Кена Лоха  (Ken Loach) "Земля и  воля",  прославляющий
дела троцкистов в  годы  гражданской  войны в Испании. На  презентации этого
чисто  идеологического   фильма   в  Мадриде   К.Лох  выразился  удивительно
откровенно:  "Важно, чтобы история писалась  нами, потому что тот, кто пишет
историю, контролирует настоящее".
     Рассмотрим  сначала  важность  запоминания.   Когда   человек  получает
какое-то сообщение,  его  взаимодействие  с  памятью  делится на  два этапа:
сначала происходит пассивное  запоминание. Затем информация перерабатывается
рассудком, и  если  она  признается мало-мальски убедительной,  эмоционально
окрашенной  и представляющей интерес, она  "внедряется" в память  и начинает
воздействовать на сознание.
     Таким    образом,   запоминаемость   и   убедительность   находятся   в
диалектическом единстве. Чтобы не быть сходу отвергнутым  пассивной памятью,
сообщение  должно  чем-то "зацепить"  сознание,  не  показаться сразу полной
чушью. Но  чтобы внедриться в  сознание, информация  должна быть упакована в
такую форму, чтобы  оно  запечатлелось  в  памяти.  Человеку всегда  кажется
убедительным то,  что он запомнил, даже если  запоминание  произошло  в ходе
чисто  механического  повторения,  как   назойливой  песенки.  Внедренное  в
сознание сообщение действует  уже независимо от его истинности или ложности.
А.Моль подчеркивает:  "На этом  принципе  и  основана  вся  пропагандистская
деятельность  и обработка  общественного  мнения  прессой". Еще раньше ту же
мысль выразил Геббельс: "Постоянное повторение  является основным  принципом
всей пропаганды".
     Исследователи пришли к печальному для простого человека выводу: то, что
в  результате частого  повторения прочно запоминается, действует на сознание
независимо от того, вызывает ли это  утверждение  возражения или  одобрение:
"Эффективность убеждения измеряется числом людей, у которых данное сообщение
вызывает    определенную    реакцию,   направленность   же   этой    реакции
несущественна". Направленность  реакции несущественна!  Тот, кто вперился  в
экран  телевизора  и  десять  раз в  день  слышит одно  и  то  же сообщение,
подвергается манипуляции, даже если каждый раз он чертыхается от возмущения.
     Этот  вывод  проверен  на  коммерческой рекламе, ценность  которой  для
ученых  - в  огромном  количестве эмпирического  материала. Мастера  рекламы
знают, что для ее  эффективности неважно, вызывает ли она положительную  или
отрицательную реакцию, важно, чтобы она застряла в памяти. Так возник особый
вид  - "раздражающая реклама", подсознательное  влияние которой  тем больше,
чем сильнее она возмущает или раздражает людей.
     Специалистами  в  области  информации  проведено  огромное   количество
исследований  с   целью  выяснить   характеристики  сообщений,   облегчающие
запоминание.   Так,  обнаружено   наличие   критической  временной  величины
("временной  объем  памяти"):  целостное  сообщение  должно  укладываться  в
промежуток  от 4 до 10 секунд,  а отдельные частицы сообщения - в промежутки
от 0,1 до 0,5 секунды.
     Чтобы  воспринять рассуждение,  которое  не  умещается  в  8-10 секунд,
человек  уже должен делать  особое  усилие, и мало кто его пожелает сделать.
Значит,  сообщение просто будет отброшено памятью. Поэтому квалифицированные
редакторы телепередач доводят текст до примитива,  выбрасывая из него всякую
логику и связный смысл, заменяя его ассоциациями образов, игрой  слов, пусть
даже глупейшими метафорами.
     Подробно  изучено влияние  эмоциональных  элементов  сообщения  на  его
запоминаемость. Во всем балансе  разных видов  памяти  (образной, словесной,
звуковой  и   т.д.)  главной  для  манипуляции  сознанием   является  именно
эмоциональная  память. Запоминается и действует прежде всего то, что вызвало
впечатление.  Само  слово  говорит  за  себя  -  то, что  впечаталось. Любая
информация, если  она  не подкреплена  "памятью  чувств",  быстро стирается,
вытесняется.
     Роль самых  разных  чувств в запоминании  тщательно "взвешена", так что
имеется целый  ряд математических моделей, позволяющих делать количественные
расчеты,  "конструируя"  передачи  и выступления  политиков. Одни  сообщения
целенаправленно внедряются  в долгосрочную память, другие в краткосрочную, а
третьи   используются   как   нейтральное   прикрытие,    создающее    общую
правдоподобность.
     Очень  важна  связь эмоциональной  памяти  и  узнавания.  В манипуляции
сознанием  узнавание  играет ключевую  роль,  потому  что  порождает  ложное
чувство   знакомства.  Это  становится  предпосылкой  согласия  аудитории  с
коммуникатором (отправителем сообщения) -  он воспринимается  аудиторией как
свой.  Для  "захвата"  аудитории  узнавание   гораздо  важнее  сознательного
согласия  с его утверждениями.  Поэтому так важно намозолить  людям  глаза с
телеэкрана.
     Все мы это  постоянно  видим в политике. В  1989 г. в народные депутаты
прошла целая  куча мальчиков с телевидения, которые  просто  вели популярные
передачи.  Они не были никакими политиками,  никакими специалистами - попки,
которые  озвучивали подготовленные редакторами идеи. И вот,  на  тебе, стали
депутатами, вершили судьбы страны. Изменилось ли это положение за десять лет
тяжелой жизни? В малой степени. В 1999 г. депутатом Госдумы выбирают молодую
А.Буратаеву - только потому, что запомнилось ее симпатичное лицо как диктора
телевидения.
     А  почему  выбрали  в  депутаты  и   даже  сделали  лидером,  например,
Н.И.Рыжкова? Его  выбирали люди, страдающие от уничтожения советского строя.
Но ведь для  разрушения всей советской системы хозяйства,  а  значит и всего
строя,  правительство  Рыжкова  сделало  несравненно  больше, чем  Гайдар  и
Черномырдин. Три закона угробили хозяйство,  финансовую и плановую  систему:
закон о  предприятии, о кооперативах и  о  создании коммерческих банков.  Но
Рыжкова помнят как  Председателя  Совета  Министров СССР,  его  честное лицо
сразу узнают - и опять мечтают видеть его у власти.
     Действуя  через  средства  массовой  информации,  манипуляторы  главную
ставку делают на  непроизвольное запоминание. Поэтому для них гораздо важнее
создать  поток сумбурных сообщений, чем изложить одну  связную идею, которую
человек обдумает и преднамеренно запомнит. Сумбурные сообщения откладываются
в  латентных,  дремлющих слоях  памяти  и  действуют  подспудно,  больше  на
подсознание. Они оживляются ассоциациями,  новыми  образами  и  сообщениями,
которые их "будят". При  этом  для  манипулятора даже неважно,  как  отнесся
человек к сообщению, которое он запомнил непроизвольно.
     При изучении  процессов памяти психологи обнаружили явление "дремлющего
эффекта": отложенная в латентных  слоях памяти точка  зрения,  которая  была
отвергнута  сознанием  в  момент  непроизвольного  запоминания,  с  течением
времени,  "отлежавшись",  превращается  сначала  в  смутное,  неопределенное
представление,  а  потом и в  согласие с  ней.  Для того, чтобы пресечь этот
процесс  превращения,  необходимо  время  от  времени  напоминать   человеку
первоначальный смысл утверждения и причины, по каким оно было отвергнуто.
     Разрушение  исторической памяти  происходит  во  всяком  обществе,  где
господство основано  на манипуляции. Эффективность  западной  идеологической
машины   просто   невероятна.   Например,  всеобщее   незнание  элементарных
исторических сведений  о Второй мировой войне  на Западе  - вовсе  не шутка.
Такие вещи у нас пока еще не укладываются в сознании.
     Помню, как  первое время меня  поражали молодые испанцы. Всего  полвека
назад в Испании произошла  жестокая гражданская война,  но ее как будто и не
было. У нас до сих пор имена Колчака  и Деникина, Чапаева и Фрунзе у всех на
слуху, но в Испании это невозможно себе представить. На  о. Тенерифе, откуда
начался мятеж  Франко, города наполнены монументами  в  честь этого события.
Там  не меняли названия улиц, не  сносили  памятников, но они уже  ничего не
говорят молодежи. Как-то я стоял у памятника основателю фашистского Движения
в  Испании  ("фаланги")   Хосе  Антонио  Примо  де  Ривера,   расстрелянному
республиканцами.  Подъехал автобус с  испанскими  туристами, все  вылезли  и
подошли к памятнику. Один спрашивает соседа:  "Кто  это?". Тот отвечает: "Не
знаю. По-моему, архитектор этого города".
     В необходимых политикам случаях "отключение"  у обывателей исторической
памяти производят в удивительно короткие сроки. В 1993 г. одна из постоянных
тем западной прессы (да  и "кухонных" дебатов их интеллигенции) была война в
Югославии.  Но, поразительным образом,  все  сводилось  к обсуждению событий
двух-трехдневной  давности,   максимум   недельной.   Абсолютно   никого  не
интересовало, как будто  на  это наложен запрет,  почему началась война, как
случилось, что  вчерашний доцент  университета, сегодня в  форме хорватского
усташа,  вырезает глаза у сербских детей. На все был готов простой ответ:  с
падением коммунизма началась демократия, высвободилась копившаяся под гнетом
этническая  ненависть  -  и,   естественно,  началась   война   на  взаимное
уничтожение. Как будто никто ничего другого и не ожидал.
     И  крайнее  раздражение  вызывало  предложение  разобраться,  каким  же
образом  пятьдесят лет  югославы уживались в мире,  масса людей  (более 30%)
переженилась смешанными  браками. Каким образом, все-таки, тоталитарный (это
в Югославии-то!) коммунистический режим  "подавлял" межэтническую ненависть?
Может,  следовало бы  чему-то  и поучиться? Куда там!  Мирного прошлого  как
будто и  не  существовало. Это  была аномалия, а аномалии западное  мышление
игнорирует.





     Миф  -  обобщенное  представление  о   действительности,  сочетающее  и
нравственные, и эстетические установки,  соединяющее  реальность с мистикой.
То есть, это  всегда представление в значительной мере иллюзорное, но в силу
своей  этической  и  художественной  привлекательности  оказывающее  большое
воздействие  на массовое  сознание.  Иногда  миф  есть  способ  заместить  в
сознании  невыносимый  достоверный образ страшной действительности  условным
образом,  с  которым  можно "ужиться". Часто  под  воздействие  такого  мифа
подпадают и профессионалы, что ведет к печальным последствиям.
     Мифы, несущие  в себе важную  иррациональную  (в принципе, религиозную)
компоненту,  становятся частью традиции  и  играют важную роль в легитимации
общественного строя  в  идеократических  государствах.  Однако миф,  как уже
говорилось,  и в  современном обществе не утратил своего значения как важной
формы  общественного  сознания и  представления действительности.  Структура
мифа  и  характер его восприятия общественным сознанием хорошо  изучены, что
позволило   создать  в   демократических   государствах   целую   индустрию,
фабрикующую  и внедряющую  мифы с целью манипуляции сознанием и  поведением.
Такие  мифы,  конечно,  редко  становятся  частью  долговременной  традиции,
входящей в ядро культуры (подобно  мифам Древней Греции или былинам об  Илье
Муромце). Однако  в текучей мозаичной  массовой культуре  они могут занимать
большое  место,  а  главное,  они  решают  конкретные  задачи по манипуляции
сознанием.
     Немецкий философ Э.Кассирер  в работе "Техника современных политических
мифов" говорит  о целенаправленном  создании  мифов как средстве манипуляции
массовым  сознанием  в политических  целях. Процитируем  большую выдержку из
этой работы:
     "Миф  всегда  трактовался как результат бессознательной  деятельности и
как  продукт   свободной   игры  воображения.  Но  здесь   миф  создается  в
соответствии  с планом. Новые политические мифы не возникают спонтанно,  они
не   являются   диким   плодом  необузданного  воображения.  Напротив,   они
представляют  собой искусственные  творения,  созданные  умелыми  и  ловкими
"мастерами".  Нашему  ХХ  веку  -  великой  эпохе технической цивилизации  -
суждено было создать и новую технику мифа, поскольку мифы могут  создаваться
точно  так же  и в соответствии с  теми же  правилами,  как  и  любое другое
современное оружие, будь то пулеметы или самолеты. Это новый момент, имеющий
принципиальное значение. Он изменит всю нашу социальную жизнь.
     Методы подавления и  принуждения всегда  использовались  в политической
жизни. Но в большинстве случаев эти методы ориентировались на "материальные"
результаты. Даже наиболее суровые деспотические режимы  удовлетворялись лишь
навязыванием  человеку определенных правил  действия. Они  не интересовались
чувствами и мыслями  людей... Современные политические мифы действуют совсем
по-другому. Они не начинают с того, что санкционируют или запрещают какие-то
действия.  Они  сначала  изменяют  людей,  чтобы  потом  иметь   возможность
регулировать и контролировать их деяния. Политические мифы действуют так же,
как змея, парализующая кролика перед тем, как атаковать его. Люди становятся
жертвами мифов без серьезного сопротивления. Они побеждены и покорены еще до
того, как оказываются способными осознать, что же на самом деле произошло.
     Обычные методы политического насилия не способны  дать подобный эффект.
Даже под самым мощным  политическим прессом люди не  перестают жить  частной
жизнью.  Всегда  остается   сфера  личной  свободы,  противостоящей   такому
давлению. Современные политические мифы разрушают подобные ценности.
     Наши современные политики  прекрасно знают, что большими  массами людей
гораздо легче управлять силой воображения, нежели грубой физической силой. И
они мастерски используют  это  знание. Политик  стал чем-то вроде публичного
предсказателя  будущего.  Пророчество  стало неотъемлемым элементом в  новой
технике социального управления.
     Философия  бессильна  разрушить  политические  мифы.  Миф сам  по  себе
неуязвим. Он нечувствителен к рациональным аргументам, его нельзя отрицать с
помощью силлогизмов. Но  философия  может оказать нам  другую важную услугу.
Она  может  помочь  нам  понять  противника. Чтобы победить врага, мы должны
знать его. В этом заключается один из принципов правильной стратегии. Понять
миф - означает не только понять его слабости и уязвимые места, но и осознать
его силу. Нам всем  было свойственно  недооценивать  ее.  Когда  мы  впервые
услышали  о политических  мифах, то  нашли их столь  абсурдными  и нелепыми,
столь фантастическими  и  смехотворными,  что  не  могли принять их всерьез.
Теперь  нам  всем стало ясно, что  это было  величайшим заблуждением.  Мы не
имеем права  повторять такую  ошибку  дважды.  Необходимо  тщательно изучать
происхождение,  структуру, технику и методы  политических мифов.  Мы обязаны
видеть лицо противника, чтобы знать, как победить его".



     Они  поддерживаются  в  общественном  сознании  (часто  в международном
масштабе)  для  того, чтобы  в нужный момент оживить  их и провести  срочную
кампанию манипуляции сознанием.
     Большие    исторические    черные    мифы    создаются    авторитетными
интеллектуалами и художниками и поддерживаются усилиями правящих  кругов для
того,  чтобы сохранять культурную гегемонию  этих  правящих кругов. Эти мифы
оправдывают  тот   разрыв   с  прошлым,  который  и  привел  к  установлению
существующего порядка. Если они поддерживаются  и  авторитетными зарубежными
умами, такие мифы приобретают  зловещий и долгосрочный  характер и порождают
дочерние или обобщающие мифы.
     Для истории  России в  Новое время и для ее отношений  с Европой  очень
важен, например, черный миф об Иване  Грозном (его очень  хорошо  разобрал в
нескольких  работах В.В.Кожинов).  Из этого мифа до сих пор и в  среде нашей
интеллигенции, и на Западе выводится якобы "генетически" присущий России тип
кровавой и  жестокой  деспотии. Вот,  советник  Ельцина  философ А.И.Ракитов
излагает   "особые   нормы   и  стандарты,   лежащие  в   основе  российской
цивилизации".  Здесь  весь набор  отрицательных качеств  увязан  с державным
характером  русского   государства:  "ложь,  клевета,  преступление  и  т.д.
оправданы  и  нравственны, если они подчинены сверхзадаче  государства, т.е.
укреплению военного могущества и расширению территории".
     Поминается Иван Грозный и подчеркивается, что его  якобы патологическая
жестокость была не аномалией, а имманентно присущим России  качеством: "Надо
говорить не  об отсутствии цивилизации,  не о бесправии,  не  об  отсутствии
правосознания,  не   о   незаконности  репрессивного  механизма  во  времена
Грозного,  Петра, Николая I или Сталина,  но  о  том,  что сами  законы были
репрессивными, что  конституции  были античеловечными, что  нормы,  эталоны,
правила и стандарты деятельности фундаментально отличались от своих аналогов
в  других  современных  европейских  цивилизациях". Здесь  высказан  главный
идеологический  тезис:   Россия   как   цивилизация  всегда   фундаментально
отличалась в  худшую сторону от  современных ей европейских государств  - по
сравнению  с Европой  Россия  Ивана  Грозного  была чуть  ли  не  людоедской
страной,  где  кровь лилась  рекой.  И это убеждение  -  символ веры, его не
поколебать никакими разумными доводами, поскольку основано оно на мифе.
     В какую же сторону реально отличались стандарты  России того времени от
Европы? За 37 лет царствования Грозного было казнено около 3-4 тысяч человек
- гораздо меньше, чем  за  одну только Варфоломеевскую ночь в  Париже тех же
лет (некоторые историки  называют  до  12 тыс.  казненных  тогда  по приказу
короля гугенотов). В  тот же  период  в Нидерландах было  казнено  около 100
тысяч  человек. Все это хорошо известно,  однако человек, который уверовал в
миф, уже  не может отказаться  от почти религиозной уверенности  в том,  что
Россия - изначальная "империя зла".
     Похожим образом соединились усилия испанских либералов, ведущих  борьбу
против  союза  монархии  и  церкви, и протестантов,  ведущих  борьбу  против
католичества,  в создании черного мифа об Инквизиции. Впоследствии этот  миф
стал важным  средством давления  на общественное  мнение  в  геополитическом
противостоянии Англии  и США против испаноязычного  мира. Сегодня в  Испании
признание  этого  мифа  является  для  интеллигента  обязательным  признаком
лояльности  по отношению к демократии и  его полного  разрыва с "реакционным
традиционализмом" (франкизмом, клерикализмом и т.д.).
     Миф об Инквизиции тесно связан с главным мифом современного  Запада - о
том, что протестантская Реформация породила неразрывно связанные между собой
капитализм и  науку. Таким образом, возникновение нового  типа  эксплуатации
(во   многих  отношениях   более   жестокого,   нежели   феодализм)  как  бы
компенсировалось  прекрасным даром рационального мышления  и  освобождающего
знания. Концепция "протестантской  науки" интенсивно разрабатывалась начиная
с 30-х годов нашего века влиятельным американским социологом Р.Мертоном.
     В дальнейшем в историю науки  вошел, как почти очевидный, тезис  о том,
что наука  расцвела на севере  Европы потому, что там не было Инквизиции. И,
напротив, Контрреформация и Инквизиция на  юге  Европы  были несовместимы  с
духом   науки.  Здесь,   согласно   официальной   англосаксонской   истории,
господствовало не  рациональное сознание, а консервативная религия, суеверия
и чувство.
     Понятно,  как  важно  было  бы  для   верного  понимания  самого   хода
становления  современного общества с рациональным  светским мышлением знать,
где, когда и как произошел  переход  от  мышления эпохи Возрождения, которое
представляло  мир  полным  ведьм,  демонов  и  магии. Где  берет начало  век
Просвещения, век Декарта?
     Удар  по идеологическому  мифу об Инквизиции нанес  перед  самой  своей
смертью американский историк-протестант Генри Чарльз Ли (1825-1909), который
сам же так  много потрудился для  создания этого мифа.  Его  книга  "История
Инквизиции  в Средние  века" (1877)  сделала его  главным авторитетом в этом
вопросе. В 1906-1907 гг. он  опубликовал в четырех томах "Историю Инквизиции
в  Испании",  в  предисловии к  которой писал,  что  стремился  показать  не
страшную  церемонию  аутодафе  с  сожжением известных персон,  а  "неслышное
воздействие, которое  оказывала ежедневная непрерывная  и  секретная  работа
этого трибунала на всю массу народа,  показать те рамки, в которые он загнал
ум  испанцев,   тупой  консерватизм,  с  которым   он   удерживал  нацию   в
средневековой  рутине и  не дал ей воспользоваться  свободами  рационального
мышления".
     И вот, уже после выхода в свет главного труда Г.Ч.Ли, в руки ему попали
документы, которые перевернули все его взгляды. Это были  протоколы процесса
1610  г.  в г.  Логроньо, на котором  молодой  инквизитор иезуит  Алонсо  де
Салазар,  получивший  юридическое  образование  в   университете  Саламанки,
убедительно  доказал, что  ведьм и  демонов  не  существует. И сделал он это
согласно строгим нормам позитивного научного метода, намного опередив в этом
свое  время.  Салазара  поддержал  архиепископ  Толедо   Великий  инквизитор
Бернардо де Сандоваль, а затем и Высший совет Инквизиции.
     Это  решение  кардинально  изменило  весь   интеллектуальный  климат  в
католических странах, а затем и состояние общества в целом - ведь "колдуны и
ведьмы"  составляли подавляющее  большинство жертв Инквизиции.  В результате
именно  в католических странах по  решению Инквизиции прекратилась "охота на
ведьм" -  на целое столетие  раньше, чем в  тех частях Европы,  где победила
Реформация.
     Новыми глазами взглянул  после этого Г.Ч.Ли на исторические  данные.  И
оказалось,  что  известные борцы  за рациональное  мышление  (как, например,
Декарт)  были на севере  Европы редкими диссидентами, а  большинство  видных
интеллектуалов даже и в XVIII веке верили в демонов и  ведьм. И  сотни тысяч
"ведьм" пошли  на костер  в век Научной революции (и сжигали их в США вплоть
до XVIII века, причем судьями были профессора Гарвардского университета).
     Г.Ч.Ли, честный  ученый, нашел в себе силы и мужество заявить буквально
накануне  смерти:  "Нет в  европейской  истории более  ужасных  страниц, чем
сумасшествие  охоты на ведьм в течение трех веков, с XV  по XVIII. В течение
целого  столетия  Испании угрожал взрыв этого заразного  помешательства. Тот
факт,  что оно  было  остановлено  и  сокращено до  относительно  безобидных
размеров, объясняется осторожностью и  твердостью  Инквизиции... Я хотел  бы
подчеркнуть контраст между тем  ужасом, который царил в  Германии, Франции и
Англии, и сравнительной терпимостью Инквизиции".
     Г.Ч.Ли начал большую работу по документальному описанию охоты на ведьм,
обратясь  в  архивы всех христианских стран.  Эту  работу  закончили уже его
ученики. Ф.Донован, современный историк, пишет:
     "Если  мы отметим на карте точкой  каждый установленный случай сожжения
ведьмы,  то  наибольшая  концентрация точек  окажется  в зоне, где  граничат
Франция,  Германия  и Швейцария.  Базель, Лион,  Женева,  Нюрнберг и ближние
города  скрылись бы  под  множеством  этих  точек.  Сплошные пятна  из точек
образовались бы  в  Швейцарии  и  от Рейна  до  Амстердама,  а также на  юге
Франции,  забрызгали  бы Англию,  Шотландию  и  Скандинавские  страны.  Надо
отметить, что, по крайней мере в течение последнего столетия охоты на ведьм,
зоны наибольшего скопления точек  были центрами  протестантизма. В полностью
католических странах - Италии,  Испании и  Ирландии -  было  бы  очень  мало
точек; в Испании практически ни одной".
     Историки,  которые  осмелились  отойти  от  установок  черного мифа  об
Инквизиции,   сразу   смогли   преодолеть   кажущееся   ранее   необъяснимым
противоречие: утверждение о  том, что  Реформация освободила мышление, никак
не вязалось  с  тем фактом,  что  именно  виднейшие  деятели  протестантизма
(Лютер,  Кальвин, Бакстер) были  фанатичными  преследователями  ведьм. Лютер
непрестанно  требовал выявлять ведьм и сжигать  их  живыми.  Как  пишет друг
Г.Ч.Ли, историк и  философ  В.Лекки, "Вера Лютера в  дьявольские козни  была
поразительна  даже  для его времени... В  Шотландии,  где влияние Реформации
было  сильно,  как  нигде   более,  пропорционально  более   жестокими  были
преследования [ведьм]". Ричард Бакстер ("самый великий из пуритан"), один из
главных авторов,  которых  цитирует  М.Вебер  в своем  труде "Протестантская
этика  и дух капитализма", представлен Р.Мертоном  как выразитель духа новой
науки.  Но   именно   он  в  1691  г.  опубликовал   книгу   "Доказательство
существования мира  духов",  в которой призывал к крестовому  походу  против
"секты Сатаны".
     Работы Г.Ч.Ли  и  его  учеников не смогли поколебать  господствующую на
Западе  идеологию, которая исходит  из  мифов англосаксонской историографии.
Даже  в  самой Испании публично поставить  под  сомнение миф  об  Инквизиции
значит  навлечь  на себя подозрение  в симпатии к  франкизму,  клерикализму,
сталинизму  и  прочим  грехам.  Сегодня  в  Испании  даже  знающий  истинное
положение  дел  историк  осмеливается говорить об этом лишь  шепотом  и лишь
наедине.  Однако в  среде  историков и философов история становления науки и
капитализма видится, конечно, уже иначе. От М.Вебера, который начал поворот,
до  М.Фуко,  который  в  книге  "Слова  и  вещи" дал  более  беспристрастную
("археологическую") трактовку, проделана большая работа по демифологизации.
     Яснее  стала   и   диалектическая  связь  между  созданием  в  процессе
Реформации обстановки страха и атомизацией общества, превращением человека в
никому не  доверяющего индивида. Но миф  настолько необходим  политикам, что
предсмертное признание Г.Ч.Ли осталось гласом вопиющего в пустыне. Ничего не
изменилось  и  после множества  работ других  ученых - даже  в  католических
странах!



     Светлые  мифы  в  совокупности   сложились   в  большую  мета-идеологию
современного  западного общества,  которую  принято  называть  евроцентризм.
Здесь Европа - понятие не географическое, а  цивилизационное (в прошлом веке
говорили,  что  ядром  Европы  стали  США).  Иногда  пытаются  ввести  слово
"западоцентризм", но оно не приживается.
     Евроцентризм  можно  назвать  мета-идеологией Запада, потому  что в его
рамках развиваются и частные конфликтующие идеологии (например, либерализм и
марксизм). Важно, что они исходят из одной и той же картины  мира  и одних и
тех же постулатов относительно исторического пути Запада.
     У нас к мифам евроцентризма особенный интерес, поскольку в общественное
сознание  в России внедрена  совершенно  мистифицированная картина  "мировой
цивилизации",  куда,  якобы,  необходимо  "вернуться".  Уникальность  нашего
положения  в  том,  что  если  в  Африке  пропагандистом  "бледных  штампов"
евроцентризма была  компрадорская  буржуазия, отказавшаяся  от  национальных
культурных  корней  ("люмпен-буржуазия"),  то  в  России  -  цвет  нации, ее
интеллигенция.  Кредо  евроцентризма  российских  реформаторов   выражено  в
книге-манифесте "Иного не  дано" Л.Баткиным: ""Запад" в  конце  ХХ  в.  - не
географическое  понятие и  даже  не понятие  капитализма (хотя  генетически,
разумеется,   связано  именно  с   ним).  Это  всеобщее   определение   того
хозяйственного,  научно-технического  и структурно-демократического  уровня,
без которого немыслимо существование любого истинно современного, очищенного
от  архаики   общества".  Евроцентризм  не   сводится   к   какой   либо  из
разновидностей этноцентризма, от  которого не свободен ни один народ. Это  -
идеология, претендующая на универсализм и утверждающая, что все народы и все
культуры проходят один и тот же путь и отличаются друг от друга лишь стадией
развития. Евроцентризм широко распространился  в  XIX веке. Но  основные его
положения  остались  неизменными  и  сегодня.  Когда  общество находится  на
распутье и определяет путь своего развития, политики, проникнутые идеологией
евроцентризма,  выбрасывают  лозунг:  "Следуй  за  Западом  - это  лучший из
миров".
     На деле построение единообразного мира - утопия,  основанная на  мифе и
питающая  идеологии Запада. Читаем у К.Леви-Стросса:  "Не может быть мировой
цивилизации  в  том  абсолютном   смысле,  который  часто   придается  этому
выражению,  поскольку  цивилизация   предполагает  сосуществование  культур,
которые  обнаруживают  огромное   разнообразие;   можно  даже  сказать,  что
цивилизация  и  заключается  в  этом сосуществовании. Мировая цивилизация не
могла бы быть ничем иным, кроме как коалицией, в мировом масштабе,  культур,
каждая из  которых сохраняла бы свою оригинальность... Священная обязанность
человечества  -   охранять   себя   от  слепого   партикуляризма,  склонного
приписывать статус человечества одной расе, культуре или обществу, и никогда
не   забывать,  что  никакая  часть  человечества  не  обладает   формулами,
приложимыми к целому, и что человечество, погруженное в  единый образ жизни,
немыслимо".
     Рассмотрим лишь несколько базовых мифов евроцентризма, из которых затем
вырабатываются вторичные идеологические концепции - о рыночной  экономике, о
западной демократии и свободе, о гражданском обществе и т.д. (их мы затронем
в других разделах).
     Запад  как  христианская цивилизация. Как  и  все крупные  цивилизации,
западноевропейская   в  процессе  своей  консолидации  активно  использовала
религиозный фактор. Евроцентризм как идеология включает в свою структуру миф
христианизма  Запада  как  той  матрицы,  которая предопределила  социальный
порядок, тип  рациональности  и культуру Запада  в целом. В  зависимости  от
исторической конъюнктуры этот миф подавался в  самых различных вариациях или
вообще  приглушался  (во  время  Французской  революции отношение  к  церкви
определялось лозунгом "Раздавить гадину!", а сегодня говорится,  что Запад -
иудео-христианская  цивилизация). Важно,  что  христианство представлено как
формообразующий   признак   западного  человека   -   в   противопоставлении
"мусульманскому  Востоку".  Для  создания  такого образа идеологам  пришлось
немало потрудиться. Да  и не только  идеологам, а  и европейским художникам,
приучающим  публику  к  мысли,  что  в  Святом  семействе  все  были  сплошь
блондинами (посмотрите хотя бы на библейские картины Рубенса).
     Для России этот миф имеет особое значение, поскольку в нем ставится под
сомнение   "законность"   восточного   христианства   -   православия.  Наши
философствующие  демократы говорят как  о  фатальной исторической  ошибке  о
принятии Русью  христианства от Византии  и,  таким образом, "выпадении"  из
христианской цивилизации.
     Нынешний      этап     евроцентризма     характеризуется     внутренней
противоречивостью трактовки христианского мифа. С одной стороны, потребность
в  консолидирующих  мифах  возросла.  В  то  же  время сам  тип  современной
цивилизации,  ее  этика   и  остальные   основополагающие   мифы  все  более
несовместимы  с постулатами христианства. Поэтому уже сорок лет назад теолог
и историк культуры Романо  Гвардини предупреждал, что паразитированию Запада
на христианских ценностях приходит конец.
     Эти трудности  стали нарастать с  самого начала революций,  приведших к
образованию    современного   общества   индустриальной   цивилизации.   Уже
колонизация и необходимый для ее оправдания расизм (которого не существовало
в  средневековой Европе)  заставили отойти от христианского представления  о
человеке. Пришлось позаимствовать идею избранного народа (культ "британского
Израиля"),  а  затем дойти до расовой теории Гобино и до поисков нордических
предков Карла Великого  и других потомков "златокудрого Менелая".  Как пишет
А.Тойнби,  "среди  англоязычных  протестантов  до сих  пор  можно  встретить
"фундаменталистов", продолжающих верить в то, что они избранники  Господни в
том,  самом буквальном смысле,  в  каком  это  слово употребляется  в Ветхом
завете".
     Отход  от  Евангелия  и обращение к  ряду  книг Ветхого  завета  в ходе
Реформации понадобились и для этического обоснования нового,  необычного для
традиционного общества отношения к наживе. Это подробно  исследует М.Вебер в
своем труде "Протестантская этика  и дух капитализма". Одно только признание
богоугодности   ростовщичества,    совершенно   необходимое   для   развития
финансового  капитала,  означало  важное   изменение  в  теологии  западного
человека. Оно  было настолько революционным,  что передовые в этом отношении
протестантские  секты называли себя "британскими израильтянами" (Вебер пишет
о  "британском гебраизме" как особом культурном явлении).  Сыгравшие  важную
роль  в становлении  современного общества культурные  течения, в  том числе
мистические  (например,  масонство),  имели  ярко выраженный  нехристианский
характер.
     Наконец,   весь   пафос   индустриальной   цивилизации,   связанный   с
технологией,  культом  огня  и  силы,   эпосом  переделки  мира,   носит  не
христианский,  а   титанический  характер.  Действительно,   образ  Прометея
пронизывает  все  европейское образование.  Если же говорить о  конце нашего
века, то титаническое начало, похоже, уступает  место  циклопическому.  Сила
становится все более разрушительной, а ее демонстрация - все более жестокой.
В них все более проглядывают неоязыческие ритуалы.
     Запад  -  продолжение  античной   цивилизации.   Другим  базовым  мифом
евроцентризма является созданная буквально "лабораторным способом" легенда о
том,  что современная  западная  цивилизация  является  плодом  непрерывного
развития  античности  (колыбели  цивилизации). Эта  легенда  соответствующим
образом  преломляется  во  всех  основных  исторических  планах.  В  области
социально-экономической  она   предстает   как  история  "правильной"  смены
формаций и непрерывного прогресса. Здесь  по  мере развития производительных
сил  первобытнообщинный  строй сменяется  рабством, которое  уступает  место
феодализму,  а после, в ходе научной и промышленной революции - капитализму.
Лишь  эта  смена формаций признается правильной.  Раз славяне  и монголы  не
знали рабства, а в Китае не было крепостного права и государственной религии
- значит, в цивилизацию  им попасть и  не удалось,  сегодня должны проходить
специальный курс обучения у Запада.
     Схема смены формаций мифологична. Древняя Греция не была частью Запада,
она была неразрывно связана с культурной системой Востока. А наследниками ее
в   равной   мере  стала   варварская  Западная   Европа   (через   Рим)   и
восточно-христианская,    православная    цивилизация    (через   Византию).
"Эллиномания"   XIX  века  связана  с  расизмом  консервативного   движения,
известного  как  "романтизм".  Вместе   с  "греческим"  мифом  создавался  и
"ориентализм" -  романтический миф Востока. Замечательно, что "античный" миф
вначале  был развит в противовес  мифу  христианскому.  Об  этом пишет Самир
Амин, ссылаясь на американского историка античности М.Бернала:
     "Предрассудок   евроцентризма  пользуется  запасом  готовых  элементов,
включая один  и отбрасывая другой в зависимости  от идеологических  запросов
момента.  Известно, например, что европейская  буржуазия  в  течение долгого
времени с недоверием и даже презрением относилась к христианству  и  поэтому
раздувала "греческий миф"...
     Согласно этому мифу,  Греция была матерью рациональной  философии, в то
время как "Восток" никогда  не смог преодолеть метафизики... Эта конструкция
совершенно мистифицирована. Мартин  Бернал показал это, описав историю того,
как, по его  выражению, "фабриковалась Древняя  Греция".  Он напоминает, что
греки прекрасно осознавали свою принадлежность к культурному ареалу древнего
Востока.  Они не  только  высоко  ценили  то,  чему  обучились  у египтян  и
финикийцев, но  и  не  считали  себя  "анти-Востоком", каковым  представляет
евроцентризм греческий мир. Напротив, греки считали своими предками египтян,
быть может, мифическими, но это не важно".
     Мифом  является  и  утверждение  о  непрерывности  процесса  культурной
эволюции и  смены  формаций. Феодализм был  принесен варварами, завоевавшими
рабовладельческую Римскую империю.  Варвары  же в своем укладе этапа рабства
не   проходили.   Какая   же  это   непрерывность?  Это  -  типичный  разрыв
непрерывности, причем в крайней форме, связанной с военным поражением.
     О культуре и  говорить нечего  - разрыв в продолжении античной традиции
составлял  более  тысячи  лет  (потому и  миф о  "темном"  Средневековье как
потерянном времени, а период после Средневековья назван Возрождением). Более
того, Запад  на время вообще утерял культурное наследие античности и получал
его по крохам от Востока  - через арабов, тщательно сохранивших и  изучивших
греческую литературу. Западная цивилизация  создавалась  сообща с арабами, и
евроцентризм, кроме всего прочего - идеология неблагодарных потомков.
     Миф о  "правильной" смене  общественных  формаций  подкрепляется важным
мифом эволюционизма.  Своими корнями  этот миф  уходит  в историю восприятия
времени в европейской культуре, в историю  перехода от циклического  времени
аграрной цивилизации к идее  бесконечного, линейного, направленное в будущее
времени  ("стрела  времени").  Новое  восприятие времени создало  почву  для
появления  идеи прогресса,  которая стала метафизической,  почти религиозной
основой идеологий индустриализма.
     Идея  эволюционизма  приобрела   статус  фундаментального   мифа  после
триумфального  успеха  дарвинизма.  Этот  триумф  биологической  теории  был
предопределен острой потребностью в научном  обосновании того, что уже вошло
в  культуру  и социальную  практику.  В  приложении  к  обществу, культуре и
цивилизации эволюционизм дал идею развития  и естественного отбора. Общества
разделились  на развитые и слаборазвитые  (или  развивающиеся),  в обыденное
сознание  прочно вошла мысль,  что отставшие  в  своем развитии общества или
погибают в ходе конкуренции, или становятся зависимыми и эксплуатируемыми, и
что это - естественный закон жизни.
     Согласно этому мифу, Западу повезло в том, что он с самого начала попал
на "столбовую дорогу" мировой цивилизации, а другие  запутались и выбираются
на эту дорогу с  опозданием - за что  вынуждены  платить  Западу  как  более
удачливому  конкуренту. Сопротивляться этому  бесполезно, ибо  это  -  закон
природы.
     Но  антропологи   знают,  что  в   приложении  к  культуре  и  обществу
эволюционизм   является  идеологической  спекуляцией  и  не  имеет  никакого
научного обоснования. К.Леви-Стросс во множестве мест пытается объяснить это
самыми разными  способами. Вот один из  самых  общедоступных: "Биологический
эволюционизм  и псевдоэволюционизм,  который  мы рассматриваем  - совершенно
разные  доктрины... Можно извлечь из земли материальные объекты и убедиться,
что,  согласно глубине  геологических  слоев, форма или  способ изготовления
определенных  объектов  изменяется.  И, тем не менее,  один топор не рождает
физически  другой  топор,  как  это происходит с  животными. Сказать в  этом
случае, что  один  топор  эволюционировал из другого,  представляет  из себя
метафорическую формулу, не обладающую научной строгостью.
     То,  что  верно  для материальных  объектов,  физическое  существование
которых  доказывается  раскопками,  еще  более  справедливо по  отношению  к
общественным  институтам,  верованиям, вкусам,  прошлое  которых нам  обычно
неизвестно. Концепция социальной и культурной эволюции дает, в  самом лучшем
случае,  лишь  соблазнительную   и  опасно  удобную  процедуру   представить
действительность".
     В  целом   Леви-Стросс  так   квалифицирует   концепцию   эволюционизма
("правильного"  развития  и "естественного  отбора" культур и народов): "Все
эти спекулятивные рассуждения сводятся фактически  к одному рецепту, который
лучше  всего можно назвать  фальшивым  эволюционизмом. В чем он заключается?
Речь идет, совершенно четко, о  стремлении устранить разнообразие  культур -
не переставая приносить заверения в глубоком уважении к этому разнообразию".
     Миф  развития   через  имитацию  Запада.   Один  из  центральных  мифов
евроцентризма  гласит,   что  Запад  вырвался  вперед  благодаря  тому,  что
капитализм создал  мощные  производительные силы. Остальные  общества просто
отстали и теперь вынуждены  догонять, но  в конце концов  на земле воцарится
либеральный  капитализм  англосаксонского образца, и настанет (уже  настает)
"конец истории".
     В  самой  западной  мысли  этот  миф, опасный для  судеб  человечества,
подвергается резкой критике исходя  из разных  оснований.  Уже в  30-е  годы
А.Тойнби  в  своем главном  труде  "Постижение  истории"  писал:  "Тезис  об
унификации  мира на  базе западной экономической  системы  как  закономерном
итоге единого и непрерывного процесса развития человеческой истории приводит
к   грубейшим  искажениям  фактов  и  поразительному  сужению  исторического
кругозора".
     Вслед   за   Тойнби   фундаментальную   критику    евроцентризма    дал
К.Леви-Стросс, изучавший контакт западной и местных культур. Он отрицал саму
механистическую идею о  существовании  одной "правильной"  цивилизации, путь
которой  должен быть  принят  за  столбовую  дорогу человечества: "...Трудно
представить  себе, как  одна цивилизация  могла бы  воспользоваться  образом
жизни другой, кроме как отказаться быть  самой собою. На деле попытки такого
переустройства могут повести  лишь к двум результатам: либо дезорганизация и
крах  одной  системы  - или оригинальный  синтез,  который  ведет, однако, к
возникновению третьей системы, не сводимой к  двум другим".  Такой синтез мы
видели   и  в  России   (СССР),  и  в  Японии,  и  сегодня  в  Китае.  Такую
дезорганизацию и крах мы видим сегодня в Российской Федерации.
     Однако миф о развитии по пути Запада эксплуатируется все интенсивнее по
мере того, как все более  наглядным и очевидным становится невозможность его
осуществления. Но сначала  о менее очевидной вещи - о том, что развивающиеся
страны, попавшие в  орбиту  Запада, вовсе  не  идут  по его пути. Самир Амин
пишет:  "Производственная система в  странах  периферии не воспроизводит то,
что  было  в центре  на предыдущем этапе развития. Эти  две производственные
системы  различаются   качественно.   Чем  далее  идет  по   пути   развития
периферийный капитализм, тем более  резким  становится это расхождение и тем
более неравным  разделение  доходов.  В  своем  развитии эта  единая система
воспроизводит дифференциацию, поляризацию центр-периферия".
     Невозможность для всего мира имитации  пути Запада была обнародована на
уникальном форуме, который рассмотрел глобальную ситуацию - мир в целом. Это
всемирная    конференция    ООН    на    высшем     уровне    по    экологии
"Рио-де-Жанейро-1992".  Ее выводы  были подвергнуты полному  и повсеместному
замалчиванию   западной  прессой.  Само  по  себе  это  замечательный  факт.
Конференция шумно рекламировалась  в  течение почти двух  лет подготовки. На
ней  присутствовало  около  5  тыс.  (!)  корреспондентов.  Однако после  ее
проведения вся  мировая пресса, подконтрольная западной верхушке, как воды в
рот набрала.
     На деле, не было и  нет развития Запада "с опорой на собственные силы",
которое "отставшие" страны могли бы взять в качестве примера и воспроизвести
на  своей   почве.  Современная   западная  "цивилизация"  с  самого  начала
представляет собой уродливое сращивание двух миров, которое исключительно из
идеологических целей представляется как "развитые" и "развивающиеся" страны.
     Развитие Запада  и  погружение в "слаборазвитость"  множества культур -
единый   конкретно-исторический  процесс,  в   котором  части   (развитие  и
слаборазвитость)    взаимообусловлены.    В    "Структурной    антропологии"
К.Леви-Стросс    пишет:    "Общества,    которые    мы   сегодня    называем
"слаборазвитыми", являются  таковыми не в силу своих собственных действий...
Сказать по правде, именно эти общества посредством их прямого или косвенного
разрушения в период между XVI и XIX вв. сделали возможным развитие западного
мира.  Между  этими  двумя  мирами  существуют  отношения  комплементарности
(дополнительности). Само  развитие с его  ненасытными  потребностями сделало
эти общества  такими, какими мы их  видим  сегодня.  Поэтому речь не идет  о
схождении двух процессов, каждый  из  которых развивался изолированно  своим
курсом".
     Самый  дотошный историк  нашего  века  Ф.Бродель,  изучавший "структуры
повседневности"  - детальное описание  потоков и использования  всех средств
жизни,  писал:  "Капитализм  является  порождением  неравенства в мире;  для
развития  ему  необходимо содействие международной экономики... Он вовсе  не
смог бы развиваться без услужливой помощи чужого  труда". По данным Броделя,
в середине XVIII в. Англия только из Индии извлекала ежегодно доход в 2 млн.
ф.  ст., в то время как все инвестиции в Англии оценивались в 6 млн.  ф. ст.
Таким образом, если учесть доход  всех обширных  колоний  Англии, то выйдет,
что за  их  счет  делались  и практически  все  инвестиции, и  поддерживался
уровень жизни англичан, включая образование, культуру, науку, спорт и т.д.
     Но  если,  как говорится, "Запад  построил себя из  материала  колоний"
(Леви-Стросс), то, следовательно, повторить этот путь для других невозможно.
Бывшие  колонии привязаны  к  "первому  миру",  и  больше  нет потенциальных
колоний, из которых они бы могли получить  материал, чтобы  "построить себя"
по  подобию  Запада. Самир Амин пишет об  этой стороне  евроцентризма:  "Эта
господствующая   идеология  не   только  предлагает   картину  мира,  но   и
политический проект  в масштабах  всего земного  шара:  гомогенизацию  путем
имитации  и преодоления  отсталости.  Но этот  проект невозможен.  Разве  не
содержится   признание  этой   невозможности  в  общепринятом   выводе,  что
распространение  способа жизни  и  потребления  Запада  на  пять  миллиардов
человеческих  существ  наталкивается на абсолютные  препятствия, в том числе
экологические?.. В  рамках  неосуществимого проекта евроцентризма  идеология
рынка  (с  предполагаемым  почти автоматически  дополнением -  демократией),
превратившаяся в настоящую теологию, переходит уже в сферу гротеска".
     Все  производные  светлые  мифы  Запада  (о  присущей  ему   свободе  и
демократии,  о быстром прогрессе и  равновесии  его  рыночной экономики,  об
"экологичности" западной  культуры и  т.д.) приобретают правдоподобие только
потому, что Запад, получив доступ к ресурсам большей части  мира, мог за  их
счет "оплачивать" все те неравновесия и кризисы, которые из-за этого ударяли
по зависимым странам с многократно увеличенной силой.
     Насколько велики масштабы компенсации кризисов за счет  чужих ресурсов,
можно видеть на простейших  примерах. Когда во Франции в 20-х годах прошлого
века возник кризис аграрного перенаселения, она колонизовала соседние страны
той   же  "средиземноморской  цивилизации"  (Магриб).  В  Алжире,  например,
французским   колонистам  была   просто   передана   половина  (!)   издавна
культивируемых  земель.  Напротив,  когда  в США при избытке  земли возникла
острая нехватка рабочей силы, в  Африке были захвачены  и обращены в рабство
миллионы  самых сильных и здоровых молодых  мужчин (их число оценивают в сто
миллионов,   из   которых  берегов  Америки  достигли  около  9  миллионов).
Современные  расчеты показывают,  что  только  невидимое  изъятие  стоимости
"первым миром" из "третьего" составляет около 400 млрд. долл. в год (сюда не
включаются "видимые" потоки: вывоз  прибылей иностранного капитала, проценты
на внешний долг и "бегство" капиталов компрадорской буржуазии).
     Непрерывно    повторяемое   приглашение    "следовать   путем   Запада"
противоречит и реальной  политике самого Запада. Достаточно  упомянуть труды
историков Индии  и Египта,  показавших, что именно  европейские колонизаторы
целенаправленно разрушали структуры капитализма, возникавшие  в этих странах
и весьма сходные с теми структурами, которые сложились в Японии в результате
реформы Мэйдзи (Япония сумел их сохранить, создав "железный занавес").
     В Египте эти структуры возникли при активном участии мамелюков  начиная
с XIV века, достигли зрелости к началу XIX века и были подорваны экспедицией
Наполеона,  а  затем  демонтированы после интервенции европейской коалиции в
1840 г. В Индии капитализм был подавлен, а затем систематически ликвидирован
английскими колонизаторами.
     Технологический  миф. Одно из утверждений евроцентризма состоит в  том,
что именно  западная цивилизация создала культуру (философию, право, науку и
технологию), которая доминирует в мире и предопределяет жизнь  человечества.
В это искренне  верит человек, сформированный  школой  и телевидением  и уже
неспособный взглянуть вокруг (ведь приручить лошадь было  не менее сложным и
творческим   делом,  чем  построить   атомную  бомбу).  Технологический  миф
оказывает очень сильное влияние на интеллигенцию, а она, как уже говорилось,
играет сегодня важнейшую роль в манипуляции общественным сознанием.
     Одним из  "завоеваний" евроцентризма  является подавление исторического
чувства  в  людях.  Время  стало  манипулируемо.  К.Леви-Стросс  пишет: "Вся
научная и промышленная революция Запада  умещается в период, равный половине
одной тысячной доли жизни, прожитой человечеством.  Это надо помнить, прежде
чем утверждать, что эта революция полностью перевернула эту жизнь".
     А дальше он ставит под сомнение сам критерий,  по которому  оценивается
культурный вклад той или иной цивилизации: "Два-три века тому назад западная
цивилизация посвятила  себя тому, чтобы снабдить человека  все более мощными
механическими  орудиями. Если принять это за критерий, то индикатором уровня
развития человеческого  общества станут затраты  энергии на душу  населения.
Западная цивилизация в ее американском воплощении будет  во главе... Если за
критерий  взять способность преодолеть экстремальные географические условия,
то, без сомнения, пальму первенства получат эскимосы и  бедуины. Лучше любой
другой цивилизации Индия сумела разработать  философско-религиозную систему,
а Китай -  стиль жизни, способные компенсировать психологические последствия
демографического стресса. Уже три  столетия назад Ислам сформулировал теорию
солидарности для всех  форм человеческой жизни - технической, экономической,
социальной  и  духовной  -  какой Запад не мог найти до недавнего времени  и
элементы которой появились лишь в некоторых аспектах марксистской  мысли и в
современной этнологии. Запад, хозяин машин, обнаруживает  очень элементарные
познания об использовании и возможностях той высшей машины, которой является
человеческое тело. Напротив, в  этой  области  и  связанной  с  ней  области
отношений между телесным и моральным, Восток и Дальний Восток обогнали Запад
на  несколько  тысячелетий -  там  созданы  такие  обширные теоретические  и
практические   системы,  как  йога  Индии,  китайские  методы  дыхания   или
гимнастика внутренних органов у древних маори...".
     В  России  сегодня миф  о  том, что  Запад  изначально  был генератором
технологий  для   всего  мира,  используется  очень  активно.  И.Фридберг  в
"Независимой  газете" напоминает,  какие  блага  получила Россия  с  Запада:
"Через  западные границы пришло  в  Россию все,  что и по  сей день является
основанием   могущества   и  национальной  гордости  России...  -  все  виды
транспорта,  одежды, большинства продуктов  питания и  сельскохозяйственного
производства - можно ли сегодня представить Россию, лишенной этого?".
     Действительно, невозможно  себе представить Россию, вдруг лишенной всех
видов одежды  - а можно ли представить себе взрослого человека, хотя бы и из
"Независимой газеты", всерьез озабоченного такой перспективой для России? Но
даже если  встать  на  уровень рассуждений Фридберга -  неужели  он  всерьез
считает, что "большинство видов  сельскохозяйственного производства" созданы
Западом?
     Из  частных производных технологического мифа упомянем очень важный для
идеологии сегодняшних  изменений  в  России миф  о земледельческом  Западе и
скотоводческом кочевом  Востоке.  Проект расчленения  России основан  прежде
всего  на противопоставлении славян ("Запада") степнякам ("Востоку"). В этом
направлении  активно работает не только  пресса, но и академические  журналы
типа  "Вопросов  философии" - одним из  часто публикуемых  в нем "экспертов"
стал  В.Кантор.  Чтобы  оценить его  невежество, полезно  прочесть  хотя  бы
А.Тойнби и Л.Н.Гумилева.
     Миф о гуманизме  и правовом сознании Запада. Этот миф играл центральную
роль во всей программе манипуляции  в годы  перестройки  в СССР. Сейчас  его
приглушили, но в сознании среднего интеллигента он уже сидит как  стереотип,
и никакими  бомбежками сербов его оттуда не  вышибло.  Попробуем потянуть за
ниточку, ведущую к истокам мифа, и говорить вещи довольно известные.
     Вся    метафизика,   идеологическая   подоснова   Запада    связана   с
кальвинистской идеей о предопределенности. Согласно этой идее, Христос пошел
на крест не за всех, а только за избранных. На этой идее потом строились все
расовые  и социальные доктрины  -  высшая  и низшая расы, раса бедных и раса
богатых, раса рабочих (потом -  рабочий класс). Расизм - как этнический, так
и социальный -  прямо вырос  из  учения о предопределенности. И  современный
Запад вырос, как цивилизация, на этом расизме.
     О распространении мироощущения евроцентризма и особенно о завоевании им
доминирующего  положения в США А.Тойнби  пишет: "Это было большим несчастьем
для  человечества,  ибо  протестантский  темперамент,  установки и поведение
относительно  других  рас,  как  и во многих  других жизненных  вопросах,  в
основном вдохновляются Ветхим заветом; а в вопросе о расе изречения древнего
сирийского пророка весьма прозрачны и крайне дики".
     В  чем  же  суть  того  огромного  подлога,  который совершили идеологи
перестройки и реформы в России? В том, что они представили нам тип отношений
на  Западе между цивильными гражданами (между "своими")  за  якобы всеобщий,
фундаментальный тип  отношений ко всем людям. Трудно принять саму мысль, что
российская интеллигенция в  большинстве поверила  этой довольно  примитивной
лжи. Но, похоже, это так и есть. И она  стала  звать народ в эту "правильную
цивилизацию Запада" так, будто отношение там к нам будет как к "своим", а не
как  к низшей  расе.  Примитивным  этот подлог я назвал потому, что  никаких
поводов рассчитывать  на это сам Запад никогда не давал. Напротив, мириадами
мелких знаков  он показывал  свое  истинное отношение  к  "низшим расам"  (в
широком, кальвинистском смысле слова) и  в  частности к русским. Гуманизм на
Западе  - понятие  условное,  как, скажем, демократия в Древней Греции.  Да,
демократия, но ведь рабы в демос не входят. Так и русские демократы - рвутся
стать   рабами,  а  потом   обижаются,  что   за   ними  не  признаются   их
демократические права.
     Искреннее убеждение, что люди иной расы (культуры, религии, идеологии и
т.д.) представляют  собой  если и не иной  биологический вид,  то по крайней
мере  иной подвид  - не  являются  ближними  -  было  совершенно  необходимо
европейцу  в  период  колонизации  для подавления,  обращения  в  рабство  и
физического уничтожения  местных  народов. Расизм настолько глубоко  вошел в
ткань англосаксонской  культуры, что даже  сегодня, когда он  торжественно и
официально отвергнут как доктрина,  когда принята декларация ЮНЕСКО о расе и
тщательно пересмотрены учебные программы, расизм лезет из всех щелей.
     Отношение  к неграм  в США  -  вещь  примитивная.  Но все  же  вспомним
реальность не  по  фильмам Голливуда, где  обязательно есть офицер полиции -
негр. Вот  вывод Вашингтонского центра политических исследований (июль  1988
г.):  "В целом  экономические перспективы для  черных граждан  мрачны: почти
половина из них начинает жизнь в бедности; в зрелые  годы они сталкиваются с
высоким уровнем безработицы;  и вероятность  того,  что  свою  старость  они
проведут в  бедности, втрое больше, чем у белых". Вот исследование  судебных
решений по делам об убийствах в штате Джорджия. Анализ 2484 решений показал:
убийцы белых граждан  приговаривались  к смерти в 4 раза  чаще,  чем  убийцы
черных. Примечательно, что главный носитель расизма - средний  класс ("опора
демократии"). Богатые не опасаются и могут идти против общественного мнения,
поддерживая контакты с черными. А бедным "нечего терять".
     В  1989 г. вышла  книга Донны Харауэй "Представление  о приматах:  пол,
раса и природа в мире современной  науки" - монументальный труд, скрупулезно
исследующий историю  приматологии  (науки о человекообразных обезьянах) в ХХ
веке.   Этот   предмет  оказался  исключительно   богатым   с  точки  зрения
культурологии,  ибо обезьяны  - "почти  люди", находятся с человеком в одном
биологическом семействе. Во всех  культурах, в  том числе европейской, образ
обезьяны наполнен глубоким философским и  даже мистическим смыслом. Понятия,
с  которыми  подходит  к  изучению  этого  объекта ученый, отражают  скрытые
мировоззренческие установки  и  являются очень красноречивыми метафорами. Не
будем   останавливаться   на  анализе  откровенно  расистских   произведений
(например, важного для США фильма "Тарзан")  и  культурных  кодах, в которых
западный человек впитывает  расизм - эту книгу  надо читать и  перечитывать.
Приведем  самые  простые,  "бытовые",  мимоходом  сделанные  Донной  Харауэй
замечания.
     Совсем  недавно,  в  80-е  годы,  телевидением   и  такими  престижными
журналами,   как   "National   Geograрhic",  создан  целый   эпос  о   белых
женщинах-ученых,  которые  многие годы  живут в  Африке,  изучая  и  охраняя
животных. Живут в одиночестве, посреди дикой природы, их ближайший контакт с
миром - в городке за сотню километров. Те помощники-африканцы (в том числе с
высшим  образованием), которые  живут и  работают  рядом с ними  - просто не
считаются людьми.  Тем более жители деревни, которые  снабжают женщин-ученых
всем  необходимым  (в одном  случае  по вечерам даже должен был приходить из
деревни  музыкант  и  исполнять целый  концерт). Африканцы бессознательно  и
искренне трактуются как часть дикой природы.
     И  уже совсем,  кажется,  мелочь  -  но  как  она  безыскусна:  бригады
приматологов  после  трудных  полевых  сезонов  в  тропических  лесах  любят
сфотографироваться, а потом поместить снимок в научном журнале,  в статье  с
отчетом об исследовании. Как  добрые товарищи, они фотографируются вместе со
всеми  участниками  работы  (и  часто даже  с обезьянами).  И в журнале  под
снимком приводятся полные имена всех белых исследователей, включая студентов
(и часто клички обезьян)  - и почти никогда имена африканцев, хотя порой они
имеют более  высокий  научный  ранг,  чем их  американские  или  европейские
коллеги. И здесь африканцы - часть природы.
     Отношение к людям иного цвета  кожи - случай простой, почти вульгарный.
Расизм -  понятие более широкое.  Это хорошо  видно по кино,  которое теперь
вполне  доступно  нашему  зрителю.  Вот  прошедший по  Москве  фильм "Ночной
экспресс", как сказано,  "отражающий реальный  случай". Американский  юноша,
исключительно симпатичный и нежный, культурно провел  каникулы в Стамбуле и,
уезжая, решил немного  подзаработать  на контрабанде  наркотиков  - гашиш  в
Турции дешев. В аэропорту попался  - суд, тюрьма. Полтора часа мы видим, как
страдает  интеллигентный  американец  (и  еще  пара  европейцев,   таких  же
контрабандистов-неудачников) в  турецкой тюрьме. Просто начинаешь ненавидеть
эти восточные страны, даже ставшие членами НАТО. Кончается фильм счастливо -
юноша удачно убивает гнусного турка-надзирателя, надевает его форму, убегает
из тюрьмы и  возвращается в любимый университет, к любящему отцу и  невесте.
Фильм сделан так, что симпатии зрителя безоговорочно на  стороне американца,
ибо как  же можно ему быть в такой  плохой тюрьме. Как же можно его  бить по
пяткам! И приходится сделать большое усилие (какого не делает 99% зрителей),
чтобы упорядочить факты так,  как они  есть, подставив на место американца в
турецкой тюрьме  -  турка в американской. Представляете: турок, схваченный с
контрабандой наркотиков,  убивает  американского  офицера и убегает. Да  вся
Америка встанет на дыбы и потребует ракетного удара по Стамбулу.
     Один из лучших фильмов Голливуда  70-х годов был посвящен трагедии отца
-  крупного американского предпринимателя, друга  сенаторов,  который  после
переворота  в Чили  поехал  туда  искать  пропавшего сына.  В  конце  концов
оказалось,  что того  убили  -  попал под горячую  руку.  Фильм  впечатляет,
зрители  выходят  потрясенными. Но  начинаешь думать, и выходит, что  эффект
достигается именно тем, что убили американца. Да как же это возможно? Да что
же  вы  наделали,  проклятые  фашисты?  И  этот  эффект   ложится  на  столь
подготовленную психологию, что  даже не удивляешься - к потрясенному отцу  в
фильме  подходят  знавшие его сына чилийцы, у многих  из них  самих такая же
трагедия  в семье, но  она для  них несущественна  по сравнению  с тем,  что
произошло с американцем.
     Скажем,  то турки, чилийцы - почти негры.  Но  вот  недавно  в Европе с
успехом  прошли   циклы  фильмов  Хичкока.  Эти   фильмы  -  интеллектуально
выраженное  мироощущение  современного  общества  Запада.  Возьмем  один  из
шедевров  ("Разорванный  занавес"). Молодой  блестящий  американский  ученый
просит  политического  убежища в ГДР.  Казалось бы, какая-никакая, а все  же
Германия.  К  нему  приставляется на  первых  порах офицер госбезопасности -
помогает ему  искать  квартиру, вводит в  курс обыденной  жизни  и т.д. Этот
офицер (разумеется, круглый дурак), помогает американцу вполне искренно и ни
в какой  из моментов не  проявляет  враждебности - так  это  представлено  в
фильме.  Он  не знает, что молодой  физик приехал, чтобы выведать  секретную
формулу расчета траектории ракет, которую открыл один  математик в Лейпциге.
В картинной галерее  в  Берлине физик ловким маневром отделывается от своего
сопровождающего,  берет  такси  и  едет  за  город,  на  ферму,  на  явку  с
подпольщиками-антикоммунистами.  Но - немцы  есть  немцы  -  офицер  "Штази"
добывает  какую-то мотоциклетку и тоже  приезжает на ту же  ферму. С  глупым
хохотом входит  на кухню, где физик беседует со своей  соратницей, и  те его
хватают  вдвоем  и  убивают  оригинальным  способом:  засовывают  головой  в
духовку, пускают газ и  держат, пока он не перестает  трепыхаться. И ни тени
сомнения. Никакого внутреннего конфликта из-за необходимости  убить человека
ради выполнения своей миссии,  какой  бы благородной она  ни была.  Никакого
намека  на  то, что,  мол, как трагичен  это мир,  как абсурдна эта холодная
война и  т.д.  Герой-ученый  выполняет свою миссию,  ликвидируя  по пути еще
сколько-то   ничего    не   подозревающих   "красных"   немцев.   О    каких
"общечеловеческих  ценностях"  можно говорить  после  показа  этого  шедевра
европейской культуры?
     Случай этот  тем более красноречив, что буквально в  то же время в СССР
был  снят  тоже  неплохой  фильм  -  "Мертвый сезон". Там  недотепу,  актера
детского   театра,   посланного    в   Германию   для    опознания   бывшего
врача-преступника, обводят вокруг пальца,  хватают  и пытают  его бывшие  же
мучители.  Советский   резидент,  раскрывая  себя,  выручает  товарища  -  и
напоследок разрешает  ему дать  всего одну зуботычину  фашисту-ученому.  Сам
сдается, не пытаясь ни защищаться, ни кого либо  убивать. И дело  не в  том,
работал ли КГБ более благородно, чем ЦРУ. Возможно, они  выполняли одинаково
грязную и жестокую работу,  оба фильма основаны  на  художественном вымысле.
Проблема в  том, что принимает и что отвергает соответствующая публика. Если
бы в фильме советский шпион убивал граждан страны, с которой мы не находимся
в  состоянии  войны,  это  вызвало  бы  возмущение  и  отвращение советского
зрителя.  Зритель  же  фильмов  Хичкока и  тени  сомнения не  выказывал  при
убийстве граждан ГДР.  А о русских  и говорить нечего  - в самых современных
фильмах (даже на историческую тему,  о Русской Калифорнии) их кладут пачками
абсолютно без всякой причины.
     Представляя  Россию  (и  царскую,  и  в  облике  СССР)  как  "азиатскую
деспотию", наши демократы внедряли в сознание светлый миф Запада буквально в
то время, когда вскрылась поучительная история массовых убийств в Аргентине.
В 1993  г. начальник генштаба Аргентины официально признал, что в 70-е  годы
армия организовала  террор против оппозиции по новой схеме: небольшие группы
офицеров  действовали  автономно,  ничего  не  докладывая  начальству  и  не
оставляя никаких документов. Человека  увозили из дома (дом часто взрывали),
пытали  и убивали.  Виднейших  деятелей  и писателей,  проживавших на  своих
виллах в  районе посольств,  избивали и увозили прямо в присутствии западных
дипломатов.  Удобным  способом  убийства  был  такой:  оглушенных  инъекцией
наркотика людей загружали в самолет,  а потом  живыми сбрасывали в  океан. И
ходят сами,  и  не сопротивляются - объясняет один из офицеров, который этим
занимался.  Считается,  что так,  без  суда,  следствия  и  даже  ареста,  в
Аргентине убили до  30 тыс. человек - на 14 млн. населения. Все эти  военные
получили полное прощение и остаются на своих постах. Все они подготовлены  в
военных  академиях  США, все они  остаются уважаемыми  членами военной элиты
Запада.
     Чем важен опыт Аргентины?  Его анализирует  в книге, которая переведена
на все  основные языки (кроме  русского) известный писатель Эдуардо Галеано.
Вывод страшен  именно в  свете  нашей  темы: если бы в 1974  г.  аргентинцев
спросили,  возможно ли  такое в  их  стране, 100 процентов ответили бы,  что
абсолютно невозможно. Аргентинцы  - это  практически европейцы,  в  основном
дети итальянцев и немцев,  иммигрантов  ХХ века. Их офицерство современно  и
интеллигентно, европейски образовано. В  стране до этого не было гражданской
войны, не было  ни фанатизма, ни накопленной ненависти. Убийства совершались
без всякой страсти, как социальная  технология.  И эта  технология - продукт
именно   современного   либерального  общества,   выработанный   военной   и
университетской элитой США.
     Каким  образом  на  фоне  всего  этого  удается  интеллигенции   России
культивировать  светлые  мифы евроцентризма и вести их пропаганду -  загадка
века.
     Видимо, причина в  том, что  мифы евроцентризма  тщательно  оберегаются
идеологами, и всякие попытки  сделать  их предметом обсуждения наталкиваются
на  глухое сопротивление. Они важнее для всей интеллектуальной базы рыночной
реформы, чем даже наши собственные, отечественные мифы. Это понятно, во всех
колонизованных культурах  огромные средства тратятся именно  на мистификацию
представления о Западе. Самир Амин отмечает: "Критика евроцентризма вызывает
самое мощное сопротивление - здесь мы вступаем в область табу. Выступающий с
такой  критикой  хочет заставить людей  слушать то, что  слушать  запрещено.
Утверждение  о евроцентризме господствующей идеологии принять  даже труднее,
чем   сомнения  в   системе   экономических  отношений.   На   деле  критика
евроцентризма ставит под вопрос положение богатых этого мира".
     В заключение надо сделать одну оговорку. Сегодня, потерпев поражение  в
холодной  войне  и  наблюдая  разрушение  нашей страны,  существенная  часть
интеллигенции  впала в  симметричное и по  структуре  схожее с перестроечным
мифотворчество.  Создается  черный  миф Запада.  Он греет  душу патриота, но
сокращает  его  возможности реалистично  воспринять и  осознать происходящие
процессы. Для манипуляторов,  которым важно увести общественное  сознание от
сути противоречий, подобные мифы не менее полезны, нежели светлый миф Запада
в 80-е годы. Не будем, однако, обсуждать черный миф Запада  здесь,  чтобы не
перегружать  сознание отрицаниями  отрицания.  Но  вскоре  такое  обсуждение
станет необходимым.







     Глава 10. Массовая культура и ее институты


     1. Толпа и ее искусственное создание


свой рассудок и получает какой-то другой".
     С  конца XIX  века одной из  главных  проблем  психологии, философии  и
культурологии стало массовое сознание.  Мы были отделены от  накопленного  в
этой  области  знания   обществоведением,  которое   исходило  из  категории
классового сознания.  Но эти две категории друг другу не  противоречат, речь
идет о  разных  вещах. Класс - часть общества,  структурированное социальное
образование, соединенное устойчивой системой идеалов и интересов, занимающее
определенное место в историческом процессе и обладающее развитой культурой и
идеологией. Масса (и ее  крайняя, временная и неустойчивая форма - толпа) не
есть часть общества, хотя и образует коллективы. В ней отсутствует структура
и устойчивые  культурные  системы,  у нее  другой  разум  и образ поведения,
нежели у класса.
     Можно также  предположить, что  феномен  массы  и  толпы не  вызывал  в
русской и советской культуре большого интереса  потому, что эта проблематика
еще не  была актуальной. Жесткая сословная система старой России  не  давала
возникать толпам - инерция культурных  стереотипов и авторитетов была  столь
велика, что даже выдавленные из общества разночинные люди (бродяги, босяки и
т.п.)  восстанавливали своеобразные  общественные  структуры с определенными
правами и обязанностями.  Обитатели ночлежки в  пьесе Горького "На дне" - не
толпа  и  не   люди  массы.  В  советском  обществе  также  довольно  быстро
возродилась  сословность,  да  и   другими   связями  общество  было  сильно
структурировано, так  что не было  пространства для "толпообразования".  Эта
проблема стала возникать уже в ходе быстрой урбанизации  в 60-е годы,  что и
повлекло возникновение массового  человека и массовой культуры и стало одной
из   предпосылок   крушения   советского   строя,  сметенного   искусственно
возбужденной толпой.
     Ле  Бон  в  своей  основополагающей книге "Психология масс" перечисляет
подмеченные им  особенности этого краткоживущего  человеческого  коллектива.
Приведем его тезисы из раздела "Душа толпы".
     В  толпе "сознательная личность  исчезает, причем  чувства  и идеи всех
отдельных  единиц,  образующих целое, принимают  одно  и то  же направление.
Образуется коллективная  душа,  имеющая, конечно,  временный характер,  но и
очень   определенные   черты...  Индивид,  пробыв  несколько  времени  среди
действующей  толпы,  под  влиянием ли токов, исходящих от  этой  толпы,  или
каких-либо  других причин - неизвестно,  приходит скоро  в такое  состояние,
которое очень напоминает состояние загипнотизированного субъекта".  Толпа  -
качественно  новая  система,  а  не конгломерат. В  ней  "нет ни  суммы,  ни
среднего  входящих  в  ее состав  элементов, но  существует  комбинация этих
элементов и образование новых свойств".
     "Индивид  в  толпе  приобретает  сознание  непреодолимой  силы,  и  это
сознание дозволяет  ему поддаваться таким  инстинктам, которым он никогда не
дает волю, когда бывает один.  В  толпе же  он менее склонен  обуздывать эти
инстинкты,  потому  что толпа анонимна и  не  несет на себе ответственности.
Чувство ответственности, сдерживающее всегда отдельных индивидов, совершенно
исчезает в толпе".
     Человек  в   толпе  обладает  удивительно  высокой  восприимчивостью  к
внушению: "В толпе всякое чувство, всякое действие заразительно, и  притом в
такой  степени,  что индивид  очень  легко  приносит  в жертву  свои  личные
интересы интересу  коллективному. Подобное  поведение,  однако, противоречит
человеческой природе, и потому человек способен на него лишь тогда, когда он
составляет частицу толпы... Прежде чем  он потеряет  всякую независимость, в
его  идеях  и  чувствах  должно  произойти  изменение,  и  притом  настолько
глубокое,  что  оно может превратить скупого в расточительного, скептика - в
верующего, честного человека - в преступника, труса - в  героя. Отречение от
всех своих  привилегий, вотированное аристократией под влиянием энтузиазма в
знаменитую ночь 4 августа  1789 года, никогда не было бы принято ни одним из
ее членов в отдельности".
     "Толпе  знакомы только простые  и  крайние чувства; всякое мнение, идею
или  верование,  внушенные  ей, толпа  принимает  или  отвергает  целиком  и
относится  к  ним  или  как к  абсолютным истинам,  или же  как  к  столь же
абсолютным   заблуждениям.   Так   всегда  бывает  с   верованиями,  которые
установились  путем внушения,  а не  путем  рассуждения... Каковы бы ни были
чувства  толпы,  хорошие  или  дурные,  характерными   их  чертами  являются
односторонность  и   преувеличение...   Сила   чувств  в  толпе  еще   более
увеличивается    отсутствием     ответственности,    особенно     в    толпе
разнокалиберной".
     "Толпа   никогда  не  стремилась  к  правде;  она   отворачивается   от
очевидности, не нравящейся ей, и  предпочитает поклоняться заблуждению, если
только заблуждение это  прельщает ее. Кто умеет вводить толпу в заблуждение,
тот легко становится ее  повелителем; кто  же стремится  образумить  ее, тот
всегда бывает ее жертвой".
     Ле  Бон  много  места  уделяет  изменчивости толпы  -  ее  удивительной
способности  моментально, "все разом" реагировать на импульсы, получаемые от
вожаков. Это показывает,  что  человек в толпе  действительно обладает новым
качеством,  становится  элементом  новой  системы.  Он  не  обдумывает  свои
действия,  а  мгновенно  подчиняется полученному  каким-то  образом сигналу.
Такое поведение можно  уподобить тому,  как  реагируют на  сигнал два разных
типа группы  -  стая  рыб и,  например,  группа водителей,  сидящих  в своих
автомобилях. Стая рыб, получив сигнал через колебания воды, поворачивает вся
разом,  одновременно.  У  каждой  особи  нет  рефлексии на  сигнал,  она  не
задерживается с  переработкой  информации.  Группа  автомобилей,  стоящая  у
светофора, теоретически могла бы при  появлении зеленого сигнала тронуться с
места вся разом, одновременно - сигнал-то виден всем. Однако каждый водитель
поступает  осторожно  и  начинает  двигаться  только тогда,  когда  с  места
тронется  стоящая  перед  ним  машина,  да   еще  с  некоторым   запасом  на
неопределенность  поведения ее водителя. И  получается, что расстояние между
машинами  увеличивается,  и задние трогаются, уже  когда  светофор закрылся.
Водители толпы не образуют.
     Дав описание толпы, Ле Бон не поднимает вопроса о том, почему не всякое
скопление  людей превращается в толпу, и не подчеркивает того факта,  что он
писал именно о  толпе западных  индивидов. Эту тему затем  вскользь затронул
Ортега-и-Гассет в книге "Восстание  масс". Индивид, склонный стать человеком
массы  и  влиться в толпу - это человек,  выращенный в  школе  определенного
типа,  обладающий  определенным  складом  мышления   и   живущий  именно   в
атомизированном гражданском обществе массовой культуры. Это человек, который
легко  сбрасывает  с себя  чувство  ответственности.  В  этом ему помогают и
политики, применяющие "толпообразование" как поведенческую технологию.
     Фашисты  пришли  к  власти, сумев на  время  превратить  рассудительный
немецкий народ  в толпу - и она ринулась в безумный поход, забыв о совести и
не  думая о последствиях.  В отношении молодежи  фашизм сознательно разрушал
традиционные  отношения. Шло  снятие естественных  для подростков культурных
норм, запретов, подчинения и уважения к старшим. Идеологи фашистов поставили
задачу: создать  особый стиль - так, чтобы "молодежи  стало  скучно в лагере
коммунистов". Была выработана целая  философия под названием  "а  мне что за
дело"  или  стиль  "бродяги  и  фанфарона"  -  говоря  попросту,   хулигана.
Наставники  молоденьких фашистов поощряли уличное  насилие, ножи и  кастеты.
Сам фюрер заявил: "Да, мы варвары, и хотим ими быть. Это почетное звание. Мы
омолодим мир". Конечно, "учиться, учиться и учиться" гораздо скучнее.
     Контрастом толпе может служить сход сельской  общины  - внешне  похожее
скопление людей,  особенно если сход  готовится  к  насильственным действиям
(например, разгрому имения  помещика). Отличие в том, что сход -  собрание в
высокой степени  структурированное системой статусов, уважения и авторитета.
Это именно собрание, налагающее на  каждого огромный  груз  ответственности.
Вот, пишет английский историк  русского крестьянства Т.Шанин  о насилии 1907
г.:  "Поджоги  часто  следовали  теперь  особому  сценарию.  Решение  о  них
принималось  на  общинном  сходе  и  затем, при  помощи  жребия,  выбирались
исполнители   из  числа  участников  схода,   в  то   время   как  остальные
присутствующие  давали  клятву  не  выдавать   поджигателей...  Крестьянские
действия  были  в  заметной  степени упорядочены,  что совсем  не похоже  на
безумный  разгул  ненависти  и  вандализма,  который ожидали  увидеть  враги
крестьян,  как  и те, кто превозносил крестьянскую  жакерию...  Крестьянские
выступления  России  оказались  непохожими  на  образ  европейской  жакерии,
оставленный нам ее палачами и хроникерами".
     Виднейший американский социолог  Р.Мертон в  книге "Социальная теория и
социальная   структура"  (1968)  указывает   на  важное  значение   "свободы
конкуренции", которая порождает несбыточные притязания, а они - склонность к
преступному  поведению. (Напротив, в России сельская община внутри себя была
прежде  всего  основой  солидарности, и  в то  же  время крестьяне, борясь с
помещиками  за  землю,  вовсе не  имели  притязаний  "жить  как  помещики").
Р.Мертон  пишет: "Наша идеология  равенства косвенно отрицает  существование
неконкурирующих  индивидов и групп  в погоне  за денежным успехом. Напротив,
все  имеют  одинаковые  символы  успеха.  Цели  не  связываются   классовыми
границами и  могут выходить за их пределы. А существующий социальный порядок
накладывает  классовые  ограничения на их доступность. Вот  почему  основная
американская добродетель,  "честолюбие", превращается в главный американский
порок  -  "отклоняющееся поведение".  Толпа, тем  более узаконенная  Линчем,
стала едва  ли  не символом Америки (вероятно, ее значение было  многократно
преувеличено Голливудом)".
     Р.Мертон  подмечает  и  другие  важные  условия,  которые  способствуют
"толпообразованию".  Это   мифологизация  общественных   отношений,  которая
маскирует причинно-следственные связи и делает мышление суеверным (а значит,
восприимчивым   к   внушению):   "Рабочий   видит  вокруг  себя  опытных   и
квалифицированных людей  без работы. Если у него  есть работа - он чувствует
себя  "удачливым",  нет  -  он  жертва  "неудачи".  Рабочий  почти  не видит
взаимосвязи  между заслугами  и вознаграждением".  Р.Мертон  отмечает  очень
важное качество массовой культуры США,  о котором нам как-то  мало известно:
"Нелюбовь к ручному труду  почти  в  равной степени присуща  всем социальным
классам  американского   общества".  Здесь  надо  вспомнить  мысль,  которую
настойчиво повторял К.Лоренц  -  именно ручной труд  служит  важным условием
сохранения в сознании и культуре традиций и способности к уважению.
     Наконец,    буржуазное    общество    создало   целую    промышленность
масс-культуры. Обладая  высокими техническими возможностями,  она выносит на
рынок  очень  соблазнительный  продукт, идеологическое  содержание  которого
целенаправленно  принижает  человека,  делает его  мышление  инфантильным  и
сильно повышает восприимчивость  к внушению. Трудно  найти более примитивные
фильмы,  чем серия  Стивена  Спилберга  "Индиана  Джонс".  Когда этот  герой
действует в  Китае или Индии, эти фильмы  кроме  того  становятся  предельно
расистскими - даже  удивительно, как могут их демонстрировать в  современном
обществе. Я  их  видел за границей в междугородных автобусах и, еще не зная,
что  Спилберг  знаменитый  режиссер,  про  себя  ругался: скупые  автобусные
компании, закупают для показа самую  дешевую  дрянь. Поэтому  я был поражен,
узнав,  что в США  два фильма из этой серии держат  рекорд выручки за первые
шесть дней  проката: "Индиана Джонс и храм Страшного суда" 42,3 млн. долл. и
"Индиана Джонс и последний  крестовый поход" 46,9  млн. долл. Хоть и слыхали
мы о непритязательности американцев, но только руками развести.
     Ле  Бон выдвигает одно важное положение, которое, видимо, опережало его
время  и,  наверное,  вызывало  у  современников  удивление.  Но  сегодня, с
развитием радио и телевидения, оно стало  очень  актуальным. Суть его в том,
что для образования толпы не является  необходимым физический  контакт между
ее  частицами.  Ле Бон пишет: "Тысячи  индивидов, отделенных друг от  друга,
могут в  известные  моменты подпадать  одновременно  под  влияние  некоторых
сильных  эмоций   или   какого-нибудь  великого   национального   события  и
приобретать,  таким  образом, все черты одухотворенной толпы... Целый  народ
под действием известных влияний иногда становится толпой, не представляя при
этом собрания в собственном смысле этого слова".
     Именно это мы и наблюдаем в последние десятилетия: население "развитых"
стран  Запада,   подверженное  постоянному   воздействию   масс-культуры   и
телевидения, превращается в огромную виртуальную толпу. Она не на площади, а
в уютных квартирах  у телевизоров, но  вся она не  структурирована и слушает
одних и тех же лидеров и пророков, не  вступая с ними в диалог. Она не бежит
сама громить Бастилию или линчевать сербов, она лишь одобряет такие действия
своих  властей.  Когда  говоришь  с  западным  обывателям  о  разрушительных
действиях, которые он поддерживает, берет жуть. Эти люди действительно могут
уничтожить Землю без всякого злого умысла, просто "не подумав".
     Арабский философ Самир Амин  пишет: "Евроцентризм заменил  рациональное
объяснение истории частными и  перекрывающимися, порой  противоречащими друг
другу  псевдотеориями,  которые,  однако,  прекрасно работают, дополняя одна
другую,  в  построении  успокаивающего  европейца мифа,  освобождающего  его
подсознание от всякого комплекса ответственности".
     Безответственность  внушается  средствами  идеологии  как  национальная
ценность! Чтобы  снять  возникающие иногда синдромы  раскаяния,  совершаются
даже  военные акции типа абсурдной агрессии в Гренаду (там бригада  спецназа
численностью  6 тыс.  человек  "подавила сопротивление"  нескольких десятков
полицейских  и получила за это  8  тыс. орденов  и  медалей США). В 1977  г.
президент  Картер сформулировал  принцип, согласно которому  "американцы  не
должны  извиняться, испытывать угрызения совести и принимать  на себя вину",
поскольку они всегда действуют исходя из благих побуждений.
     Вот  парный  случай,  который стал  важным экспериментом  над  массовым
сознанием в разных культурах.  В 1981 г. южнокорейский самолет рейса KAL-007
вошел  в воздушное пространство  СССР, углубился на 500  км и пересек его  с
севера на юг,  активизировав всю систему ПВО. В конце концов,  после  многих
предупреждений он был сбит. В СССР  это вызвало тяжелое чувство - независимо
от оценки  действий  военных.  Трагедия есть трагедия.  На Западе  это  было
поводом длительной (десять лет) антисоветской  кампании. Но главное в другом
- в 1988 г. военный корабль США "Винсенс", находившийся в Персидском заливе,
среди бела дня сбил  ракетой иранский  самолет  с  290 пассажирами на борту.
Самолет только что поднялся в воздух и находился даже еще не в международном
пространстве, а над иранскими территориальными водами.
     Когда  корабль  "Винсенс"  вернулся  на  базу  в  Калифорнии,  огромная
ликующая  толпа  встречала его  со знаменами  и  воздушными шарами,  духовой
оркестр ВМФ играл  на набережной  марши, а с  самого корабля  из  динамиков,
включенных  на полную мощность, неслась бравурная  музыка. Стоящие на  рейде
военные корабли салютовали героям артиллерийскими залпами.
     Н.Хомский, проводя структурный анализ обоих  случаев, приводит выдержки
из центральных  американских  газет,  которые буквально внушили  американцам
объяснение, начисто  снимающее  у них  чувство ответственности за  жизнь 290
пассажиров. Было достигнуто невозможное. Читаешь эти статьи, и голова кругом
идет. Самолет сбили из благих побуждений,  и пассажиры "погибли не зря", ибо
Иран, возможно, чуть-чуть одумается...
     В последние  десять лет мы  в России видим целенаправленные действия по
превращению народа в толпу - через изменение типа школы, ослабление традиций
и  осмеяние  авторитетов,  воздействие  рекламы,  телевидения   и   массовой
культуры, разжигание несбыточных притязаний и пропаганду безответственности.
Все  признаки  тех  методов  и  технологий  "толпообразования",  на  которые
обращали  внимание  изучавшие  это  явление  философы.  Дело  пока  что идет
медленно, но если люди не  осознают опасность, то стихийные механизмы защиты
не справятся с таким нажимом.



     Йохан Хейзинга (1872-1945)  говорил, что учение о  государстве, которое
манипулирует  массами  -  от Макиавелли  и Гоббса  до теоретиков  нацизма  -
"открытая  рана  на  теле нашей культуры, через которую входит  разрушение".
Автономия  государства от морали,  по  его  мнению  - величайшая  опасность,
угрожающая западной цивилизации.
     Внеморальность   политики!  Замена  всеобщей   ("тоталитарной")   этики
контролем принятых в  парламенте законов - кредо демократии западного  типа.
Эта демократия устраняет  из  политики понятие греха, а  по  сути и  совести
("свобода совести") и заменяет его исключительно понятием права.  "Разрешено
все,  что  не   запрещено  законом!".  Хейзинга  подчеркивает,  что  принцип
внеморальности  при   этом  перестает   быть   монополией   государства,  он
осваивается и  негосударственными организациями, и широкими массами. Тяга  к
аморальному насилию не убывает по мере демократизации общества.
     Кстати сказать, Хейзинга высоко оценивал марксизм за то,  что он высоко
поднял универсальные принципы - солидарность и товарищество. Хотя Хейзинга -
либерал  и считает, что классовый подход  нанес ущерб морали. Однако гораздо
больший  ущерб  морали  нанес,  по его  мнению,  фрейдизм, сводящий душевные
процессы до уровня, стоящего ниже разума и даже ниже рационального мышления.
     С  точки  зрения  нашей  темы  аморальность  "расположена"  в той части
культуры, где  ставятся  под  сомнение  или отвергаются  установленные общей
этикой  ценности, где  устраняется традиция  и "расковывается" мышление, так
что оно готовится к тому, чтобы оправдать любое действие. Ниша аморальности,
как  болезнь  в  организме,  играет, видимо,  какую-то  необходимую  роль  в
развитии.  Из  этого  очага  брожения  выходят, вместе с  социальным  гноем,
зародыши новых идей. Целые периоды  "расшатанной морали", как Возрождение  в
Европе,   бывают   предшественниками   глубоких   преобразований   общества.
Периодическому его обновлению и "малому  Возрождению" служили в традиционном
обществе карнавалы с их защищенной  масками аморальностью. Объясняя значение
этой праздничной "смеховой" аморальности,  М.М.Бахтин подчеркивал ее отличие
от аморальности Нового  времени.  Карнавал означал "дегенерацию ценностей" с
их последующей  "регенерацией" на  заключительной стадии  карнавала. Проходя
через испытание праздничной аморальности,  моральные ценности возрождались и
"освежались". Черный юмор и аморальность нового,  буржуазного  общества были
направлены исключительно на разрушение ценностей общества традиционного, без
какой бы то ни было "регенерации". Через аморальность  подрывались священные
символы и общинные человеческие связи "старых режимов".
     Через  устранение понятия греха  современное  общество "раскрыло"  ниши
порока, превратив его в морально  приемлемый  бизнес. Так,  кстати, возникла
преступность  как нормальное  социальное явление  (в  традиционном  обществе
преступление - всегда мятеж,  всегда покушение на монарха и,  таким образом,
на  Бога; эту  важную разницу  рассматривает  М.Фуко в  книге  "Надзирать  и
наказывать", а  С.Кубрик  - в  фильме "Механический  апельсин").  Массовой и
узаконенной стала в  буржуазном обществе  проституция, вплоть  до  того, что
возникают  профсоюзы  проституток, они  получают  время  на  телевидении.  В
городах США "работают" 300 тысяч малолетних проституток в возрасте от  9  до
12  лет.  Одним из важных видов туризма  стали  секс-туры  с Запада в страны
Юго-Восточной Азии  (в маленьком Пномпене  число проституток всего за год, с
1991 по 1992 г., выросло с 6 до 20 тысяч). В Германии  туристическая реклама
приглашает в Шри-Ланку как "рай педерастов".
     То же самое произошло буквально на  наших глазах с оборотом наркотиков.
Его   рынок  искусственно  создается,   в   производство  и  распространение
наркотиков вовлечены миллионы человек. Более  того, и средствами культуры, и
авторитетом науки общество готовят  к легализации этого бизнеса.  В  октябре
1994   г.   в   Испании   состоялся   Второй   международный   конгресс   по
модифицированным  состояниям  сознания,  собравший ученых из 20 стран.  Речь
идет о  галлюциногенах (наркотиках,  вызывающих  галлюцинации). Значительная
часть  сообщений носила чисто  идеологический характер. Главный докладчик из
США  пообещал, что появление  новых  наркотиков будет для  всемирной истории
более важным событием, нежели  Реформация Лютера.  Говорилось  о "праве всех
человеческих существ на использование галлюциногенов". Более того, в главной
лекции на открытии конгресса утверждалось, что христианство сможет сохранить
свою  роль  в следующем  тысячелетии,  только  если  включит как центральный
элемент  литургии   прием   галлюциногенов.  Давалась   и  новая   трактовка
христианства,  которое в  IV веке  учредило "фармакократическую инквизицию",
запретив использование наркотических веществ. Конечно, можно посчитать такие
конгрессы  экстравагантными   маргинальными  событиями,  но   таких  событий
происходит множество, и они широко представлены в прессе.
     Резкое расширение ниши аморальности и, в пределе, распространение ее на
все  общество служило тому размягчению культурного ядра, что было необходимо
для подрыва  гегемонии  "тирана"  и  установления  гегемонии  "манипулятора"
(согласно   теории   А.Грамши).  Человек   с   подорванной   моралью   легко
манипулируем! Разрушение  традиционной  морали  и перманентная  "сексуальная
революция"  -  важнейшее  условие  устранения психологических  защит  против
манипуляция сознанием.
     Как  и  вообще по отношению к  ценностям, главное в снятии защит против
манипуляция - не замена  одной системы ценностей другой, столь же целостной,
а  именно  разрушение  системы,  релятивизация ценностей.  Лишение  человека
нравственных  ориентиров,  той  системы  координат,  в  которой  он  мог  бы
различать добро и зло. Помещение человека в атмосферу аморальности отключает
его систему навигации,  это как включение генератора радиопомех, чтобы сбить
самолет с курса (потому и говорят "демократия шума").
     Для создания такого положения запускаются два взаимосвязанных процесса,
который  затем переходят в самовоспроизводящийся режим - поощряют в обществе
"спрос  на  аморальность"  и  в  то же  время искусственно, политическими  и
экономическими  средствами,  склоняют  к  аморальности   прессу  и  особенно
телевидение.  Возникает "индустрия  аморальности",  создающая и одновременно
удовлетворяющая  "спрос".  Массовое  потребление  аморальности  представляет
собой лишь особый срез  общества  потребления.  В последние  15 лет  мы  это
наглядно видели в СССР и России.
     Массовая  "аморализация"  среднего человека произошла  на Западе, когда
самодеятельность узкого круга аморальных художников стала  профессией и была
превращена в часть масс-культуры. Мозаичная культура, о которой говорилось в
4 главе, легко оставляет  место для аморальности в своих "порах", в то время
как жесткая "университетская" культура выжимает антиценности в  подполье,  в
закрытую часть, в оппозицию культуре. Возникновение мозаичной культуры тесно
связано  с  прессой  и  порожденным   ею  целым   сословием  "прогрессивных"
интеллектуалов,   которые,  будучи   на  деле   просто   поставщиками  рынка
аморальности,  оправдывали  ее свободой информации и  стремлением  разрушить
оковы угнетения нравственностью. Ф.Ницше  писал: "Ничто не вызывает большего
отвращения к так называемым интеллигентам, исповедующим "современные  идеи",
как  отсутствие у них стыда, спокойная  наглость взора и рук, с  которой они
все  трогают,  лижут  и  ощупывают; и  возможно, что в народе,  среди низших
слоев, именно  у крестьян, нынче сравнительно  гораздо больше  благородства,
вкуса и  такта, чем у читающего газеты умственного полусвета, у образованных
людей".
     Сто  лет  назад пресса и литература могла  "аморализовать" только часть
культурного  слоя   общества,  читающую  публику.  Сегодня  донести  продукт
индустрии  аморальности  до  каждого  дома  взялось  телевидение.  Очевиден,
например,  эффект  порнографии  на  телеэкране -  по  силе  воздействия  его
сравнивают   с  эффектом  от  постоянного   показа  сцен  насилия.  Особенно
эффективно  снижает  устойчивость  сознания  резкое  изменение  структуры  и
интенсивности "аморальности". Обычно оно и  производится в тот момент, когда
необходимо  провести крупные  манипулятивные воздействия  (например, отвлечь
общественное внимание  от непопулярных социальных программ типа приватизации
или конверсии промышленности). К привычным видам  аморальности (порнографии,
демонстративной проституции,  заполнению солидных газет эротической рекламой
и т.п.) общество довольно быстро адаптируется и  "не  замечает их",  так что
действенность  снижается. Однако изобретательность  творцов  аморальности не
иссякает.
     В  последние  два  десятилетия  СМИ  активно пропагандируют  новый  вид
искусства  - перформанс  (рerformance).  Это  сценическое представление  без
жесткого  сценария.  Оно соединяет визуальные искусства  с  театрализованной
импровизацией. Корнями оно уходит  в футуризм и дадаизм, иногда его называют
хэппенинг, боди-арт, концептуальное искусство.  Одной  из главных  концепций
этого искусства как раз и является разрушение этических и эстетических норм,
снятие  всяческих  табу.  Вот  пара  сообщений  о  недавних  представлениях,
вызвавших большой интерес.
     С большим успехом в ряде стран (Мексика, Испания, Италия, Словения) три
года   назад  был  представлен  перформанс  "Эпизоо".  Автора  его  называют
"современным  Франкенштейном". Суть  спектакля в  том,  что обнаженный актер
помещается  в  установленную на сцене "машину пыток". Она имеет компьютерное
программирование и гидравлические устройства, которые могут растягивать рот,
нос, уши и другие части тела художника, причиняя ему боль. Управлять машиной
могут зрители, что приносит им  большое удовольствие. Кстати, в Испании этот
спектакль был устроен  в церкви Святого Эстебана - святого, которого римляне
подвергли  пыткам. В Словении тот же автор должен  был  выставить чудовищные
человеческие головы, изготовленные из мяса.
     Зимой  1999 г.  в Доме  Америки  в  Мадриде с большим успехом  выступил
художник  из Мексики  с перформансом "Же-Латина".  На огромном столе  лежала
огромная и очень похожая на самого  автора обнаженная  человеческая  фигура,
сделанная из сладкого желе  и погруженная, как в гроб,  в кремовый  торт  (в
газетах тогда  были опубликованы прекрасные фотографии). Сам художник,  тоже
совершенно обнаженный (но в маске), большим мачете отрезал по просьбе гостей
и подавал им различные  части своего тела. Поначалу представители культурной
элиты ели нехотя ("Один вид таких вещей вызывает понос", - пожаловалась одна
дама).   Но  потом  покушали  с  большим  аппетитом.  Как  сообщают  газеты,
детородный  орган  торжественно съела  невеста художника. Оказывается,  этим
спектаклем автор хотел выразить "каннибализм современного общества".
     С  проблематикой  манипуляции сознанием  прямо  связана  принципиальная
внеморальность  "четвертой  власти"  - прессы.  В  последние годы корпорация
работников прессы сделала огромный шаг  к полному искоренению чувства стыда.
Бесстыдство само стало особой технологией, которая обезоруживает нормального
человека,  делает его еще более  беззащитным против  манипуляции. Сегодня мы
переживаем новый качественный  сдвиг - само разоблачение случаев прямой  лжи
усиливает влияние прессы.
     Каждая  очередная  ложь  разоблачается  с  глумлением  над  зрителем  и
читателем -  без слова упрека лжецам, не говоря уж о каком-то  "суде чести",
отставках  или  угрызениях  совести.  Во  время войны  в  Персидском  Заливе
ненависть к Ираку нагнетали душераздирающими кадрами:  добровольцы из  числа
"зеленых" обмывают мылом бедных птиц,  попавших  в  нефтяное пятно, разлитое
жестокими иракцами. Вскоре после этого было опубликовано сообщение,  что это
были  кадры  из  репортажа,  снятого на  Аляске,  где на  скалы сел  танкер,
разливший 70 тыс. т  нефти.  То есть, громогласно было заявлено, что ведущие
телеканалы  всего  мира  сознательно  фальсифицировали  информацию.  И  что?
Никакого эффекта.  Ни  слушаний  в  парламентах,  ни обращений  в  суды,  ни
резолюции ООН. Это был еще один эксперимент.
     В  1998  г. по 14 ведущим странам  мира с успехом  прошел и собрал кучу
премий   (восемь  только  международных)   английский  документальный  фильм
"Стыковка" - о наркодельцах  Колумбии и маршруте доставки героина  в Лондон.
Блестящая  работа смелых  журналистов.  В логово наркобаронов в джунглях  их
везли  с  завязанными  глазами,  под  дулами  автоматов.  Но  логово  это  в
действительности было оборудовано  в отеле, а на роль страшного "барона" был
нанят пенсионер, бывший банковский служащий. Одним из лучших кадров, который
"удалось" снять репортерам, была драматическая сцена, когда перед отъездом в
аэропорт  курьер  заглатывает  капсулы с 500  г. героина -  абсолютная ложь.
Фильм,  разоблачающий  "угрозу   цивилизации",  снятый   одной  из   ведущих
телекомпаний, был фальсификацией - с начала до  конца. Но разве  убавило это
влияния  "четвертой  власти"?   Нет,  обман   стал  узаконенным,  и  доверия
телезрителей  он  не  подрывает.  Авторы  фильма  даже  не  подумали вернуть
полученные  премии.  Представитель Би-Би-Си,  уличенной в похожих,  но менее
впечатляющих фальсификациях в своих "документальных" сериалах, оправдывал их
тем, что  зритель  стал  больно  привередливым и  требует  высокого качества
съемок,  а  его при честных съемках не получить. Сама  проблема правды и лжи
устранена из культуры. Среднему человеку  теперь просто сообщается,  кого он
должен считать "плохим". А картинка, которой сопровождается сигнал, является
условностью.
     Д.Каледин в газете "Завтра" (1999, No 26) описывает историю появления в
западной  прессе обошедшей  в 1992 г.  весь мир фотографии "сербского лагеря
смерти".  Эта  фотография  -  пущенный  в  эфир  кадр английских журналистов
телекомпании ITN (Indeрendent Television Network - их НТВ). Правдоподобность
придавала фотографии точность данных: изможденное лицо за колючей проволокой
принадлежит  боснийскому  мусульманину   Фикрету  Аличу,   он   беседовал  с
журналистами, протягивал им руки через колючую проволоку.
     Этот  телекадр  в 1992 г. обсуждался в Конгрессе  США и стал формальным
поводом и оправданием для США, чтобы занять открытую антисербскую позицию во
время войны в  Боснии.  В феврале  1997 г. в  одном  левом  журнале  ("Живой
марксизм")  в  Англии  вышла  статья,  в  которой  изложены   обстоятельства
получения этого  кадра. Изображен на нем  не "лагерь смерти",  а пункт сбора
беженцев, расположенный в здании школы.  Забор из  колючей проволоки отделял
школьный двор от шоссе и был установлен  до войны, чтобы дети не выбегали на
дорогу.
     Журналисты снимали "узников-мусульман" через проволоку - а могли обойти
ее и снимать просто  как отдыхающих  на свежем воздухе ("узники" обнажены по
пояс).  Вход и  выход за проволоку были свободными, и  на других кадрах,  не
пошедших в эфир, видно, как "заключенные" перелезают через забор или обходят
его. Эти кадры были добыты  сотрудниками журнала "Живой марксизм" и помещены
в  Интернет. Автор этого журнала  обвинил телекомпанию в манипуляции.  А  та
подала в суд на журнал "за клевету".
     Что для нас  особенно  важно в этой истории?  То, что тележурналисты  и
телекомпания  не  видят  за  собой  абсолютно  никакой  профессиональной   и
моральной вины.  Да, они пустили  на весь мир телекадр и фотографию, которую
политики затем использовали  в  своих целях,  а  западный  обыватель в массе
своей  поверил  интерпретации политиков. Но сами журналисты в комментариях к
кадру не употребляли слов "лагерь смерти" и не утверждали, что из-за колючей
проволоки нельзя выходить. Поэтому  журнал "Живой марксизм" привлечен к суду
за клевету.
     Этот  искренний  и  полный,  органичный  отход  от  принципов  права  и
честности в отношении  тех,  кого правящая верхушка решила  наказать - новое
явление  в  культуре.  Оно отражает  новое  состояние  интеллигенции,  более
опасное   для  простого  человека,   нежели   тоталитарное   морализаторство
интеллигентов-революционеров.  Это - политический постмодерн, к которому  мы
духовно и интеллектуально пока не готовы.
     История с видеокадром о сербском "лагере смерти" для нас важна тем, что
с  точки зрения  телекомпании  в этом кадре  на было прямой лжи, а было лишь
умолчание. Этот вид искажения  информации открывает еще большие  возможности
для манипуляции, нежели прямая ложь.



     Уже вскользь говорилось, что одной из важных операций в любой программе
по манипуляции сознанием является "захват" аудитории  - привлечение внимания
объекта  к  тому  сообщению,  которое  ему  собирается  послать манипулятор,
удержание  внимания  на этом  сообщении  и  завоевание  доверия,  устранение
психологической защиты. Известный американский специалист по психологической
войне  Р.Кроссмен  пишет:  "Задолго   до   того,  как   вы  будете  пытаться
деморализовать,  разубедить  или  переубедить, перед вами в  качестве первой
встанет задача - заставить себе поверить".
     Первый шаг -  установление  контакта  с  аудиторией  и, таким  образом,
создание канала, по которому может  пройти сообщение. Для этого используется
множество уловок и соблазнительных приманок. Сообщение сцепляется  с  чем-то
привлекательным,   так   что    эффективность   приманки    даже   поддается
количественному расчету (это видно, например, по цене телевизионного времени
для рекламы,  которая включается  в популярный  фильм или  важное спортивное
соревнование). Следующий этап - присоединение. Так обозначают такой контакт,
который в силу положительного отношения к нему аудитории имеет тенденцию сам
себя  поддерживать,  воспроизводиться  уже  без специальных  больших  усилий
манипулятора. Различают "присоединение по..." и "присоединение к...". Первое
- это контакт, который поддерживается в силу каких-то объективных  признаков
общности  (по языку,  этнической  принадлежности  и  т.д.).  Главная  задача
манипулятора  -  ""присоединение  к..."  (к  каким-то  ценностям,  лозунгам,
действиям).
     Первое правило  для успешного контакта - заявить о том, что отправитель
сообщения   входит  с  аудиторией  в  какую-то   общность  (по  социальному,
национальному,  культурному признаку и т.д.). Для этого выработан целый язык
и манера  обращения: коллеги, мужики, православные и т.д. Так что первые  же
шаги  по  установлению контакта служат кличем "Мы с вами одной крови -  ты и
я!".  Поэтому  первый  признак  манипуляции   -  уклончивость   в  изложении
собственной   позиции,   использование   туманных   слов  и  метафор.  Ясное
обнаружение идеалов и интересов, которые отстаивает "отправитель сообщения",
сразу включает психологическую защиту тех, кто не разделяет  этой позиции, а
главное, побуждает к мысленному диалогу, а он резко затрудняет манипуляцию.
     Наполеон  как-то  сказал  в  государственном  совете:   "Представившись
католиком, я мог окончить вандейскую войну; представившись мусульманином,  я
укрепился в Египте, а представившись ультрамонтаном [иезуитом], я привлек на
свою сторону итальянских патеров. Если бы мне нужно было управлять еврейским
народом, то я восстановил бы храм Соломона".
     Самое   эффективное  присоединение  аудитории,  вплоть  до  фанатичного
подчинения воле манипулятора, достигается в том случае,  когда  он, играя на
"струнах души", добирается  до  архетипов  коллективного  бессознательного и
активизирует их.  Говорят, что при  этом манипуляция подключается к огромным
скрытым  "энергетическим   ресурсам"  архетипов  и  тем   самым  приобретает
бесплатную силу, оставаясь в то же время  нераспознанной именно потому,  что
архетипы  скрыты  в  бессознательном.  Как говорил К.Юнг, архетипы проявляют
себя "захватывающе-очаровывающим  образом".  Значит,  при этом отключается и
логическое мышление, и здравый смысл, что особенно красноречиво  проявляется
в возбуждении толпы или в разжигании этнических конфликтов.
     Старый,  испытанный еще в  Великой французской  революции прием захвата
аудитории  -  представление  идеологических  сообщений  в  виде  "запретного
плода".  Именно  тогда возник  "самиздат" -  изготовление и  распространение
нелегальной и полулегальной литературы.  Расцвела эта индустрия уже  в  60-е
годы как  средство психологической войны  (к 1975 г.  ЦРУ разными  способами
участвовало  в  издании  на русском  языке  более чем 1500  книг  русских  и
советских авторов). Тогда в СССР даже ходил анекдот: старушка перепечатывает
на  машинке "Войну и мир"  Толстого. Ее спрашивают:  вы что, с  ума сошли? -
"Нет, я хочу, чтобы  внучка роман  прочитала,  а она  читает  только то, что
напечатано  на машинке". Правда, говорят, что некоторые люди не читают  даже
запрещенных книг.
     Недавно  Милослав Петрусек, декан факультета  политических наук Карлова
университета,  президент  Чешского  социологического  общества,  опубликовал
интересное  исследование  самиздата в  Чехословакии. Думаю,  если  бы такому
изучению подверглась продукция самиздата в СССР, результаты были бы схожи.
     В  1969-1989 гг. в самиздате в ЧССР выходило более 80 журналов (средний
тираж   132  экземпляра),  было  напечатано  несколько  сотен   литературных
произведений.  Изданием и распространением занималось 5% населения страны. С
властями существовал  негласный уговор.  "Тоталитарный режим"  требовал лишь
соблюдения некоторых условных формальностей, например,  писать на  титульном
листе:  "Для друзей размножил в количестве 7 экземпляров Вацлав Гавел". А за
размножение журнала Гавел уже не отвечал.
     Самиздат создавал людям политическую рекламу, что сказалось в 1989 г. -
интеллектуалы, вовлеченные в самиздат,  сразу заняли важные  государственные
посты. Самиздат послужил школой для  отбора  и  подготовки кадров.  Во время
пребывания  у  власти Горбачева, когда  началась перестройка  в  СССР,  стал
выходить  самиздатский  журнал  "Образ  друга",  публикующий  материалы   из
советской прессы.  С  самого  начала  Запад  оказывал  самиздату  финансовую
поддержку, но в те времена это скрывалось.
     Какие же установки  внедряли в сознание авторы-диссиденты?  М. Петрусек
характеризует их  так:  "Самиздат справедливо  разрушал  мифы о национальном
величии и доблести, например, мифы о масштабах антифашистского сопротивления
или  мифы  о  чешском  национальном  характере.  Самиздат касался  и  весьма
болезненных тем (высылка  немцев), и остродискуссионных вопросов (законность
и историческая обоснованность возникновения самостоятельного  чехословацкого
государства)". В общем, подрывал опоры национального самосознания.
     Какова  была культурная  ценность  изданий?  Петрусек  пишет: "В первые
месяцы   после  ноября  1989   г.  предполагалось,  что  в   государственных
издательствах   выйдет   практически   весь   обществоведческий  самиздат...
Существуют договоры с издательствами, но книги не  издаются, так  как возник
отчасти  действительный,  отчасти  условный  эффект  негативной  реакции  на
самиздат: вышла  на  поверхность  тривиальная  истина, что не все изданное в
самиздате имеет долговременную ценность, не  говоря  уже о привлекательности
для  читателя".  И  в  беллетристике  также   "действуют  приведенные   выше
закономерности - издание части самиздатовских книг показало отсутствие к ним
читательского интереса".
     Иными словами, захват и присоединение аудитории в  программе "Самиздат"
достигался не высокой ценностью самого материала,  а искусственно  созданной
приманкой - запретностью текста, так что авторы, издатели и распространители
обращались к нонконформистским, диссидентским стереотипам в сознании.
     Западные  радиостанции,  которые  вели   передачи  на  СССР  с  "белой"
пропагандой (т.е.  от своего  имени),  всегда  утверждали  о наличии  у  них
значительного   совпадения   точек   зрения   с   советской   аудиторией,  и
дискредитация  ценностей, укорененных в  сознании аудитории, нарастала очень
малыми  порциями  -  чтобы   не   допустить  утраты  контакта.  Более  того,
антисоветская пропаганда, как правило, апеллировала к  реальным общественным
потребностям  слушателей  с  позиций  господствующих  в  советском  сознании
ценностей  - социальной  справедливости,  уравнительного идеала и т.д. Точно
так же  Горбачев  начал  с лозунга "Больше  социализма!" и  с "возвращения к
Ленину".
     Начиная с 70-х  годов  западная  пропаганда  стала широко  использовать
доверительный  имидж,  при  котором  политик  обращается   к   гражданам  на
личностном  уровне,  как такой же "добрый парень", с теми  же простительными
дефектами и  недостатками, с тем  же простодушием и той  же личной историей,
что  и слушатель  или  телезритель.  Возник  особый  жанр "автобиографий"  и
телефильмов,  в  которых строился такой имидж  (мы их  понасмотрелись в 90-е
годы, например, фильм Э.Рязанова о том, как Наина Иосифовна жарит котлеты на
кухне в ожидании прихода с работы ее мужа-президента).
     Эта технология  "присоединения" зрителя была  основана на большой серии
социально-психологических  экспериментов. Так, в Англии в ходе избирательной
кампании  трем  группам  избирателей показывались три  разные  телевизионные
программы. В  одной  из них  логически  и  разумно,  с  обилием  графиков  и
диаграмм,  излагалась  программа кандидата и  те блага,  которые она  должна
принести   населению.  В  другой  давались  интервью  с  прохожими,  которые
поддерживали данного  кандидата  и  его  программу.  В  третьей был  показан
телефильм, в котором кандидат представал в  семейной обстановке,  в домашних
тапочках, помогая  жене  на кухне, а внуку -  готовить уроки  и  т.д. Замеры
эффективности влияния  каждой телепрограммы показали, что наибольшая степень
доверия к  политику возникла  в результате действия третьей  из  них.  Самым
эффективным  для установления отношений симпатии  и  доверия  был личностный
имидж.
     Присоединение  через  создание  доверительного  имиджа  с установлением
квази-личностных отношений может  опираться  на архетипы,  которые, казалось
бы,  неуместно будить в конкретной политической ситуации.  В 70-е годы в США
была  разработана  технология  под  названием  "прямая  почта".  Суть  ее  в
собирании  и  компьютерной  обработке данных  о  нужной аудитории,  а  затем
рассылка политиком личных писем  каждому адресату. Для  адресатов  с высоким
статусом применяются специальные сорта бумаги, типографские наборы, даже тип
чернил  на  подписи  (обязательно синие,  но разных оттенков), для массового
адресата -  ширпотреб.  К чему  же  взывают политики?  Что служит приманкой,
заставляющей благосклонно отнестись к  идеологической начинке письма? Как ни
странно, приманкой служит просьба помочь деньгами.
     При разработке  этой технологии было много находок. Например, психологи
нашли, что сумма присланного в ответ взноса  возрастает, если политик просит
в  письме конкретную  сумму, причем  идет от большей суммы к  меньшей, а  не
наоборот (просит  прислать  500, 250, 100 или  хоть 50  долларов). Письмо из
двух страниц оказывает большее  воздействие,  чем из одной. Рассылать письма
надо сразу же после выдвижения кандидатуры,  потом  эффект пропадает. В 1984
г., прямо в тот день, когда Рейган объявил о  выдвижении своей кандидатуры в
президенты,  его  штаб  разослал  600  тыс. компьютерных  писем,  в ответ на
которые пришло  взносов на 3 млн.  долл. В среднем затраты на прямую почту в
200 тыс. долл. приносят взносов на 2 млн. Но главное - не деньги, а огромный
пропагандистский   успех.  Пожертвование  размягчает   сердце  американского
избирателя гораздо сильнее, чем получение им таких же денег. Письма с личной
подписью политика, хотя  многие  и  подозревают в ней  имитацию,  эффективно
"присоединяют" аудиторию к нему.
     В поиске новых  приемов  присоединения  аудитории технологи манипуляции
делают  психологические  открытия  и  идут  на  оригинальные  и  рискованные
комбинации.   Интересны   недавние   исследования  идеологической  продукции
Голливуда.  Так,  например,  в  серии  фильмов о  Рэмбо  их  авторы  сделали
совершенно   неожиданный  ход:  они   поставили  контркультуру,   которая  в
реальности  была  резко  враждебна  консерватизму, на  службу консервативной
политике. Рэмбо - нонконформист, с длинной гривой волос, противопоставленный
бюрократическому государству. Все  привлекательные для диссидентских течений
атрибуты несли  под собой  крайне правую  идеологию, и эффект был достигнут.
Этот анализ сделан  на примере фильмов о  Рэмбо, но  подобных  фильмов Запад
произвел тысячи - и наводнил  ими весь мир, а теперь уже и Россию  (а Россия
им противопоставила "Ежика в тумане").
     Поскольку  присоединение  к  манипулятору  происходит  при  достаточной
длительности  контакта, то  простейшим приемом восстановить  психологическую
защиту  от  манипуляции  является сознательное  и  беспорядочное  прерывание
контактов  с источником информации, который мы  подозреваем  в  манипуляции.
Например,  достаточно  время от  времени  прекращать смотреть  телевизор  на
одну-две  недели,  как  происходит  "починка"  сознания.  После  этого  глаз
приобретает  необычную зоркость и какое-то  время ты легко замечаешь, как из
манипулирующих  передач  "торчат  уши".  На время  телевидение  теряет  свое
очарование.





     1. Школа - производство человека массы

     Формирование общества, в котором главным средством господства  является
манипуляция сознанием, в огромной степени зависит от типа школы.
     Вслед  за  великими   буржуазными  революциями  произошли  революции  в
"технологии"  создания общества, и  преобразование  школы занимает среди них
особое место. Школа - одна из самых устойчивых, консервативных  общественных
институтов,  "генетическая матрица" культуры. В соответствии с этой матрицей
воспроизводятся  последующие поколения. Поэтому  создание человека  с новыми
характеристиками,  облегчающими  манипуляцию   его   сознанием,  обязательно
предполагало перестройку принципиальных основ школьного образования.
     Добуржуазная школа,  основанная на  христианской традиции,  вышедшая из
монастыря и университета, ставила задачей "воспитание личности" -  личности,
обращенной  к  Богу (шире  -  к идеалам).  Для  нового  общества  требовался
манипулируемый  человек  массы,  сформированный в  мозаичной  культуре.  Чем
отличается  выросшая   из  богословия  "университетская"   школа  от   школы
"мозаичной культуры"?  Тем, что она  на каждом своем  уровне стремится  дать
целостный свод  принципов  бытия. Здесь видна  связь университета с античной
школой, которая  особенно сильно выразилась  в типе  классической  гимназии.
Спор  об  этом  типе  школы,  которая  ориентировалась   на  фундаментальные
дисциплины, гуманитарное знание  и языки, идет  давно. Нам много приходилось
слышать  попреков  в адрес советской школы, которая была  построена  по типу
гимназии  - за то, что она дает "бесполезное  в  реальной жизни знание". Эти
попреки  -  часть общемировой  кампании,  направленной  на  сокращение числа
детей, воспитываемых в лоне "университетской культуры".
     В  действительности  эти  попреки  -  чистая демагогия.  Задача  школы,
конечно,  не  в  том, чтобы  дать человеку навыки  и информацию  для решения
частных практических задач, а  в том, чтобы "наставить на путь". Те ученые и
философы, которые заботились о  жизнеспособности Запада, не уставали об этом
предупреждать.
     "Школа не  имеет  более важной задачи,  как обучать  строгому мышлению,
осторожности в суждениях  и  последовательности  в умозаключениях",  - писал
Ницше. Человек массы  этого,  как  правило, не  понимал,  и  Ницше  добавил:
"Значение гимназии редко видят в вещах, которым  там действительно научаются
и  которые  выносятся  оттуда  навсегда, а  в тех,  которые  преподаются, но
которые школьник усваивает лишь с  отвращением, чтобы стряхнуть  их с  себя,
как только это станет возможным".
     Через полвека эту мысль продолжает В.Гейзенберг: "Образование - это то,
что остается, когда забыли все, чему учились. Образование, если угодно - это
яркое сияние, окутывающее в нашей памяти школьные годы и озаряющее  всю нашу
последующую  жизнь. Это  не только  блеск  юности, естественно присущий  тем
временам,  но и  свет, исходящий от занятия  чем-то значительным". В  чем же
видел  Гейзенберг  роль   классической  школы?  В  том,   что  она  передает
отличительную  особенность  античной  мысли  - "способность обращать  всякую
проблему в принципиальную", то есть стремиться к упорядочению мозаики опыта.
     Гейзенберг пишет: "Кто  занимается  философией греков,  на каждом  шагу
наталкивается   на  эту  способность  ставить  принципиальные  вопросы,   и,
следовательно,  читая греков,  он  упражняется в  умении  владеть  одним  из
наиболее  мощных  интеллектуальных  орудий,  выработанных западноевропейской
мыслью".
     Новое,  буржуазное   общество  нуждалось  в   школе   для   "фабрикации
субъектов", которые  должны были  заполнить, как обезличенная  рабочая сила,
фабрики  и конторы. В этой школе  Бог был заменен наукой, а  в ум и  даже  в
организм ученика  внедрялось  новое,  нужное  для  фабрики  представление  о
времени и пространстве - разделенных  на  маленькие, точные и контролируемые
кусочки.
     На такие же контролируемые частицы  разделялась масса самих  учеников -
всем укладом  школы,  системой  оценок  и  премий,  поощряемой конкуренцией.
Школа, "фабрикующая субъектов", не давала человеку целостной системы знания,
которая  учит человека свободно и независимо мыслить.  Из  школы должен  был
выйти "добропорядочный  гражданин, работник  и потребитель".  Для выполнения
этих функций и  подбирался запас знаний,  который заранее  раскладывал людей
"по полочкам".  Таким  образом, эта школа оторвалась от  университета,  суть
которого именно в  целостности системы знания. Возникла "мозаичная культура"
(в  противовес "университетской"). Возник  и ее  носитель - "человек массы",
наполненный  сведениями,  нужными  для  выполнения контролируемых  операций.
Человек самодовольный, считающий  себя образованным, но образованным  именно
чтобы быть винтиком - "специалист".
     Испанский  философ  Ортега-и-Гассет пишет: "Специалист служит  нам  как
яркий, конкретный пример  "нового человека" и позволяет  нам разглядеть весь
радикализм его новизны... Его нельзя назвать образованным, так как он полный
невежда во всем, что не входит в его специальность; он и не невежда, так как
он  все таки "человек науки" и  знает в  совершенстве  свой крохотный уголок
вселенной. Мы  должны  были бы  назвать его  "ученым невеждой",  и это очень
серьезно, это значит, что во всех вопросах, ему неизвестных, он поведет себя
не как человек, незнакомый  с делом, но с авторитетом и  амбицией, присущими
знатоку и специалисту... Достаточно взглянуть, как неумно ведут себя сегодня
во всех жизненных вопросах - в политике, в искусстве, в религии - наши "люди
науки", а за ними врачи, инженеры, экономисты, учителя... Как убого и нелепо
они  мыслят,  судят, действуют! Непризнание  авторитетов,  отказ подчиняться
кому бы то ни было - типичные черты человека массы - достигают апогея именно
у этих довольно квалифицированных людей. Как раз  эти люди символизируют и в
значительной  степени   осуществляют   современное  господство  масс,  а  их
варварство - непосредственная причина деморализации Европы".
     Но было бы  ошибкой считать, что все буржуазное общество  формируется в
мозаичной культуре. Господство через манипуляцию сознанием предполагает, что
есть часть общества, не подверженная манипуляции или подверженная ей в малой
степени. Поэтому буржуазная школа  - система  сложная.  Здесь для подготовки
элиты, которая  должна  управлять массой разделенных индивидов, была создана
небольшая по масштабу школа,  основанная на совершенно иных принципах. В ней
давалось   фундаментальное   и  целостное,  "университетское"   образование,
воспитывались  сильные,  уважающие  себя  личности,  спаянные  корпоративным
духом. Так  возникла раздвоенная,  разделенная  социально  школьная система,
направляющая поток детей в два коридора (то, что в  коридор элиты попадала и
некоторая   часть   детей  рабочих,   не  меняет   дела).   Это   -   "школа
капиталистического общества", новое явление в цивилизации.
     Ее суть,  способ  организации, принципы  составления  учебных планов  и
программ хорошо изложена  в книге французских социологов образования К.Бодло
и Р.Эстабль. После первого издания в 1971 г. она выдержала около 20 изданий.
В книге  дан анализ французской  школы, большая статистика  и  замечательные
выдержки  из   школьных   программ,   учебников,   министерских  инструкций,
высказываний  педагогов  и  учеников. Но  из  этих  материалов следуют общие
выводы  о  разных  подходах  к образованию вообще, о том, какой тип человека
"фабрикуется"  при помощи  той  или  иной  образовательной технологии (речь,
разумеется, идет о статистических закономерностях, а не о личностях).
     Давайте  рассмотрим, с  самыми  короткими комментариями, главные выводы
французских социологов - хотя бы как первое освоение их важной книги.  Сразу
отметим  возможное  возражение:  книга написана  в 1971  г., после  этого  в
социальной   системе   современного   капитализма   произошли   существенные
изменения, изменилась  и школа. Расширился состав и функциональная структура
пролетариата,  удлинилась  подготовка  рабочей  силы.  Но,  по мнению  самих
западных  преподавателей,  с   которыми  я  имел  возможность  побеседовать,
изменения  сути,   смены  социального  и  культурного  "генотипа"  школы  не
произошло  (поэтому  книга  регулярно  переиздается  и  считается на  Западе
актуальной и сегодня).
     Сегодня  нам особенно  близки и понятны  выводы французских  социологов
потому, что в России прилагаются большие усилия по переделке советской школы
в  школу по  типу  "школы  капиталистического  общества".  Мы  видим,  какие
духовные, интеллектуальные  и социальные структуры приходится  ломать, какие
при этом возникают трудности. И поэтому сравнение конца 60-х годов позволяет
говорить о капиталистической и советской школе как двух сложившихся системах
с вполне  определенными принципиальными  установками. О них,  а  не  частных
преимуществах или дефектах, речь.
     Миф  о  единой  школе  и  ступенях  единой  школьной  пирамиды.  Будучи
продуктом Великой  французской революции, школа  создавалась  под  лозунгами
Свободы, Равенства и Братства. Якобинцы  быстро разъяснили,  что  речь шла о
равенстве  юридических  прав, а не  реальных  возможностей. Но был  создан и
тщательно сохранялся миф о единой школе как  социальном  механизме,  который
хотя бы на время выравнивает возможности детей - а дальше пусть решает рынок
рабочей силы. В действительности отклонения от этого мифического образа есть
не упущения и не пережитки  прошлого, а  неустранимая суть капиталистической
школы. Читаем французских социологов:
     "Школа едина и непрерывна лишь для тех,  кто проходит  ее от  начала до
конца: для некоторой части населения, в основном происходящей из буржуазии и
мелкобуржуазной  интеллигенции. Трехступенчатая единая школа - это школа для
буржуазии. Для подавляющего большинства  охваченного образованием  населения
школа и не является таковой.
     Более  того,  для  тех,  кто  "выбывает"  после  начальной  школы  (или
"краткого" профобразования),  не существует единой школы: есть разные  школы
без какой либо связи между ними. Нет "ступеней" (а  потому непрерывности), а
есть радикальные разрывы непрерывности. Нет даже вообще школ, а  есть разные
сети  школьного образования,  никак не  связанные между  собой...  Начальная
школа и  "краткое профобразование"  никоим образом не "впадают", как река, в
среднюю  и  высшую школу,  а  ведут на  рынок рабочей  силы  (а также  в мир
безработицы и деквалификации). С точки зрения  мифа единства и непрерывности
школы это - прерванный путь. Но ни в коей мере не  прерванный с точки зрения
рынка рабочей силы...
     Охваченное школой  население  тщательно  разделяется  на  две  неравные
массы,  которые  направляются  в два  разных  типа образования:  длительное,
предназначенное  для   меньшинства,  и   короткое  или  сокращенное   -  для
большинства. Это  разделение школьников  на  два типа  есть основополагающая
характеристика  капиталистической школьной системы:  ею  отмечена  и история
французской школьной системы, и системы остальных капиталистических стран".
     Идея  единой  школы  заключается  в  том,  что  существует общее  "тело
народа", дети которого  изначально равны как дети  одного племени. В  единой
школе они и воспитываются как говорящие  на языке  одной культуры. "Двойная"
школа   исходит  из  представления  о   двойном  обществе  -  цивилизованном
(гражданское общество  или "Республика  собственников")  и  нецивилизованном
("пролетарии"). Между  двумя частями этого общества существуют  отношения не
просто  классовой  вражды, а  отношения  расизма  - это  как  бы  два разных
племени.
     Авторы  указывают   на   факт,  признание   которого,  как  они  пишут,
"нестерпимо для идеологов": "Именно  в начальной  школе неизбежно происходит
разделение. Начальная школа не только не является "объединяющим" институтом,
ее главная функция состоит в  разделении. Она предназначена  для того, чтобы
ежедневно  разделять  массу школьников на две разные  и  противопоставленные
друг другу  части. На деле начальная  школа не является  одной и  той же для
всех,  в  чем можно  убедиться, изучая,  как  содержание начального обучения
осуществляет  дискриминацию".  Именно  необходимостью скрыть  это  объясняют
авторы непонятное  на  первый взгляд поразительно  плохое состояние школьной
статистики  на  Западе,  так что  социологу  приходится  проделывать сложную
работу,  чтобы из  странным образом смешанных  данных восстановить  реальную
структуру.
     Далее авторы показывают, какими способами производится разделение массы
школьников. Первый  механизм  социального  разделения  - возраст. 63%  детей
рабочих и  73%  детей  сельскохозяйственных  рабочих  (против  23%  детей из
"хороших  семей") на  год  или  больше отстают от "нормального" возраста для
перехода  в  школу  второй  ступени.  Это  усугубляется тем, что среди детей
рабочих  лишь  треть успевает на "отлично" и  "хорошо",  против  62% у детей
буржуа. Казалось бы, какое значение имеет в детстве разница в один-два года,
потом наверстают. В  СССР огромная масса людей прошла через вечерние школы и
рабфаки, составила важную часть  лучших  кадров. Но нет,  в  западной  школе
возраст используется  как критерий для  дискриминации: ребенка отправляют во
второй коридор школы, потому что  он "слишком стар, чтобы продолжать школу в
своем классе".
     Авторы   пишут:   "Организация    школы   по    классам   со    строгой
последовательностью возрастов -  исторически недавний факт,  неизвестный  до
развития капитализма. Это ничто иное,  как особый социальный механизм, смысл
которого   вытекает   из   результата,   а    не   из   псевдобиологических,
псевдопсихологических и псевдонаучных оправданий, которыми его сопровождают.
Это  особенность  буржуазной  школы,  развитая   специально  для  достижения
указанного эффекта".
     Эффект   -   разделение   детей   между   полной   средней   школой   и
профессиональной,   не   дающей  среднего  образования.  И   разделение  это
поразительно симметрично: среди детей рабочих  соотношение тех, кто попадает
в первый и второй "коридор", составляет 1:4,1, а среди детей буржуа - 3,9:1.
Дети  "среднего  класса" распределяются между двумя  "коридорами" совершенно
поровну, 1:1. Важно  подчеркнуть, отмечают авторы, что не существует никакой
"третьей сети". То, что называется техническим училищем, на деле разделяется
на  те  же  две  части,  принадлежащие  или  полной  средней,  или  неполной
профессиональной школе.
     Две  системы:  два  типа  школьной  практики.  "Два  коридора" школы  в
буржуазном обществе - не скрытая  от  глаз реальность, а очевидность. Авторы
пишут: "Различия бросаются в глаза. Деление  на  две сети отражено на каждом
шагу,  оно  видно даже в расположении и убранстве помещений, не говоря уж  о
распорядке жизни в учреждении".
     Классы   "полусредней  практической"  школы  "физически   отделены   от
остальных: они расположены  в пристройках, в отдельных  строениях,  в  конце
коридора, на отдельном этаже; эти классы, их ученики и учителя в большинстве
случаев  подвергаются  остракизму  со  стороны  администрации,  учителей   и
учеников "нормальных" классов. В  то время  как  "нормальные" классы ведутся
преподавателями - по одному на каждый предмет - здесь один воспитатель ведет
целый  класс  и  обеспечивает,  как  в начальной  школе,  преподавание  всех
предметов,  включая  гимнастику. Ученики  "нормальных"  классов переходят из
кабинета  в  кабинет в  соответствии с  предметом,  а  ученики  "полусредней
практической" школы сидят, как в начальной школе, в одном и том же классе...
Ее ученики  и учителя имеют отдельный дворик для перемен и  принимают пищу в
отдельном помещении, а  когда  такового  нет - в отдельную смену, специально
организованную для них".
     И  вот, на  мой взгляд, важнейшее наблюдение: "Ученики этих классов  не
имеют  книг, только тетради. Здесь  не  изучают математику или литературу, а
только счет, диктанты и словарь... Отсутствие книги,  первейшего инструмента
школьной работы,  не случайно.  В системе полной средней  школы исповедуется
настоящий  культ  книги:  действительность  здесь  познается через книгу, со
всеми отклонениями, связанными с абстракцией, неминуемой при такой практике.
В полной  средней  школе ничто не считается слишком  абстрактным.  Напротив,
"неполная" отворачивается от книги и от абстрактного мышления ради "изучения
вещей".
     Уже в  этом виден переход  от  университетской культуры к мозаичной,  о
котором  мы  говорили  в  начале.  Но еще  более он  проявляется  в  научных
предметах. Французские авторы продолжают:
     "В  то  время  как  в "полной  средней"  естественные науки  излагаются
систематически  и  абстрактно,  в  соответствии  с   научной  классификацией
минерального,  растительного  и животного  мира,  помещая  каждый  объект  в
соответствующую  нишу,  в  сети "неполной  практической"  школы естественные
науки  излагаются  с помощью  эмпирического  наблюдения  за непосредственной
окружающей   средой.   Систематизация   здесь   даже   рассматривается   как
нежелательный  и  опасный  подход.  Как сказано  в инструкции  Министерства,
"учитель должен  стараться отвлечь учащихся от  систематического наблюдения.
Вместо  статического и фрагментарного метода изучения "природы,  разделенной
на дисциплинарные срезы", предпочтителен эволюционный  метод изучения живого
существа   или  природной  среды   в  их  постоянной   изменчивости"...  Это
псевдоконкретное  преподавание  позволяет, измышляя тему, устранять барьеры,
которые  в  "полной средней" школе разделяют дисциплины. Тем  самым обучению
придается видимость  единства,  играющая крайне  негативную  роль.  В  одном
классе "полусредней практической" школы  целый  месяц  проходили  лошадь: ее
биологию,  наблюдения  в  натуре  с  посещением  конюшни, на  уроке лепки  и
рисования, воспевая ее в диктанте и сочинении".
     На  деле  эта  якобы  "приближающая  к   жизни  конкретность"  является
фиктивной.  Темы для  изучения  тщательно  выбираются  таким образом,  чтобы
углубить пропасть, отделяющую школу от реальной трудовой и социальной жизни.
Перечень   рекомендуемых  для   изучения  проблем   и   ситуаций  говорит  о
сознательном противопоставлении школы и практики: лошадь, труд ремесленника,
строительство  модели самолета или  парусного корабля. Никакой  подготовки к
реальной жизни  это  обучение не дает, лишая в  то же время  фундаментальных
"абстрактных"  знаний, которые  как раз  и  позволяют "осваивать" конкретные
жизненные ситуации.
     С точки зрения методики преподавания,  в школе  "второго коридора" (для
массы) господствует  "педагогика лени  и вседозволенности", а  в  школе  для
элиты - педагогика напряженных умственных и духовных усилий. Опросы учителей
и  администраторов школьной  системы  показали,  что, по  их мнению, главная
задача  "полусредней  практической"  школы  - "занять"  подростков  наиболее
экономным  и "приятным для  учеников" образом. Потому что "они не такие, как
другие", в  нормальных классах. Социологи даже  делают  вывод:  используемый
здесь  "активный метод"  обучения поощряет  беспорядок, крик, бесконтрольное
выражение  учениками  эмоций  и  "интереса"  -  прививает  подросткам  такой
стереотип  поведения, который  делает  совершенно невозможной  их  адаптацию
(если  бы кто-то  из  них  попытался) к системе  полной  средней  школы, уже
приучившей их сверстников к жесткой дисциплине и концентрации внимания.
     Таким  образом,  "полусредняя практическая" школа ни  в коем  случае не
является  "худшим" вариантом полной  средней, как бы ее "низшей" ступенью, с
которой можно, сделав усилие, шагнуть в  нормальную среднюю школу. Напротив,
"полусредняя практическая" школа активно формирует подростка как личность, в
принципе несовместимую  со школой для элиты. Переход в этот коридор означает
не просто усилие, а этап саморазрушения  сложившейся личности - разрушения и
воспринятой системы знания, и метода познания, и стереотипа поведения.
     При  этом  школа   действует  независимо   от  злой  или   доброй  воли
администраторов, учителей и учеников. Помимо излагаемой здесь книги, об этом
говорит множество  глубоких художественных  произведений и фильмов (вспомним
хотя  бы "Вверх  по  лестнице, ведущей вниз"). Множество  героических усилий
учителей-гуманистов разбилось  об эту  систему. Нередко в фильмах о школе мы
видим трагедию,  которую вовсе и не  хотели показать авторы, увлеченные иной
идеей.
     Школа  "второго  коридора"  как  особая  культура.  Школа  -  механизм,
сохраняющий  и  передающий от  поколения  к  поколению  культурное  наследие
данного общества.  В то же  время это идеологический  механизм, "фабрикующий
субъектов". Авторы показывают,  что с самого  возникновения  "двойной" школы
буржуазного общества школа "второго  коридора" строилась  как особый продукт
культуры.  Это  делалось сознательно  и  целенаправленно  специализированным
персоналом высочайшего класса, и средств на это  не жалели:  после революции
"Республика бесплатно раздавала миллионы книг нескольким поколениям учителей
и учеников. Эти книги стали скелетом новой системы обучения".
     Особо  отмечают  авторы усилия  государства по  созданию учебников  для
начальной  школы в 1875-1885  гг. "Эти  книги  были  подготовлены  с  особой
тщательностью в отношении идеологии бригадой блестящих, относительно молодых
ученых, абсолютных энтузиастов капиталистического реформизма. Штат элитарных
авторов подбирался в национальном масштабе, и противодействовать им не могли
ни педагоги, ни разрозненные ученые, ни религиозные деятели. Отныне знание в
начальную школу  могло  поступать только через Сорбонну  и Эколь  Нормаль...
Ясность, сжатость и  эффективность  идеологического воздействия сделали  эти
книги образцом дидактического жанра".
     Насколько глубока разница  между двумя типами школы, видно из сравнения
текстов одного и  того же автора, написанных на одну  и  ту же тему,  но для
двух  разных  контингентов учеников.  В книге  приведены отрывки  из истории
Франции  Лависса о правлении  Людовика ХIV, в  двух  вариантах.  Это  просто
потрясает.   Один  вариант  -   содержательное  и  диалектическое  описание,
заставляющее  размышлять.  Другой - примитивный штамп с дешевой моралью,  во
многих  утверждениях противоречащий первому варианту. Просто не верится, что
это писал один и тот же автор.
     Социологи   подробно  разбирают  содержание  и  методику   преподавания
словесности  (французского  языка  и литературы)  в  "двух  коридорах". Дети
буржуазии  изучают  словесность,  основанную  на  "латинской" модели  -  они
получают  классическое  образование.  Это образование не просто  не является
продолжением орфографии и грамматики  начальной  школы,  оно означает полный
разрыв с начальной  школой, представляет ее как "обучение без  продолжения",
как   особый  культурный  субпродукт.   "Латинская"   культура   интегрирует
школьников полной средней школы как доминирующий класс, дает им общий язык и
огромный запас образов, метафор, моральных штампов и риторических приемов.
     "Овладение определенным  лингвистическим наследием позволяет культурной
элите выработать способ выражения, основанный на отсылках, на аллегориях, на
морфологических  и синтаксических  намеках,  на  целом арсенале риторических
фигур, для чего и нужны  рудименты латыни и  иностранных языков. Это дает не
только  поверхностные  выгоды   пышного  эзотеризма.   Господствующий  класс
нуждается в этом  литературном  корпусе для  усиления своего идеологического
единства,  для распознавания друг  друга, чтобы  отличаться  от  подчиненных
классов и утверждать  свое господство  над ними. Быть буржуа -  определяется
знанием Расина и Малларме".
     Что изучают в полной средней школе? Те произведения великих французских
писателей, в которых ставятся вечные  проблемы человека, где бушуют страсти,
психологические и социальные  конфликты,  трагедии и противоречия  жизни. По
этим шедеврам ученики пишут  сочинения (диссертации), которые оцениваются  в
зависимости  от глубины мысли юноши,  поэтики его  субъективного восприятия,
способности  к  диалектическому  мышлению.  Здесь не  обращают  внимания  на
грамматические ошибки.
     Что же  изучают  их  сверстники в  "неполной"  школе ?  Вроде  бы ту же
литературу и  тех же писателей - но лишь те отрывки, в которых описаны сцены
сельской   природы   и  практически  отсутствует  человек,   за  исключением
стереотипной   бабушки,   присевшего   отдохнуть  путника   или   безличного
лирического  героя.  Эти  отрывки  полны   поэтических   метафор,  язык   их
аффектирован,  словарь  совершенно  оторван   от  обыденного  языка  (полный
контраст  с языком  произведений,  изучаемых в "полной  средней").  По  этим
отрывкам  ученики  пишут диктанты  и  изложения. Они оцениваются по точности
передачи  текста  и  числу  ошибок  -  и  сам  язык  становится  ловушкой  и
гарантирует массовую неуспеваемость.
     Что  же  этим  достигается?  Авторы  делают такой  вывод:  "Сеть полной
средней школы производит из каждого индивидуума,  независимо  от того места,
которое  он  займет  в  социальном  разделении труда (комиссар  полиции  или
преподаватель   университета,  инженер  или  директор  и  т.д.),   активного
выразителя  буржуазной идеологии.  Напротив,  сеть  "неполной  практической"
школы   сдвинута  к   формированию   пролетариев,   пассивно   подчиняющихся
господствующей  идеологии...  Она  готовит  их  к определенному  социальному
статусу: безответственных, неэффективных, аполитичных людей.
     В  то время  как  будущие  пролетарии подвержены жесткому  и  массовому
идеологическому воздействию, будущие буржуа  из  сети  полной  средней школы
овладевают,  невзирая  на  молодость,  умением использовать все  инструменты
господства  буржуазной идеологии.  Для  этих детей, будущих  правителей,  не
существует вопросов  или проблем слишком абстрактных или слишком неприличных
для изучения (конечно, с фильтром университетского гуманизма)".
     Советский строй сделал огромный шаг - порвал с капиталистической школой
как "фабрикой субъектов" и вернулся к доиндустриальной школе как "воспитанию
личности",  но  уже  не  с  религией  как основой обучения,  а  с наукой. Он
провозгласил   принцип  единой  общеобразовательной   школы.   Конечно,   от
провозглашения  принципа  до его полного воплощения  далеко.  Но важно, куда
идти.  Школа  "субъектов",  будь  она даже прекрасно обеспечена  деньгами  и
пособиями, будет всего лишь более эффективной фабрикой, но того же продукта.
А  в СССР и  бедная  деревенская школа  претендовала  быть  университетом  и
воспитателем души - вспомните фильм "Уроки французского" по В.Распутину.
     Одной  из задач реформы после 1989  г.  в  России  стала  трансформация
советской единой школы в школу "двух коридоров".



     Современное западное общество возникло как  единое  целое,  и одним  из
столпов, на которых оно  стояло, был новый тип знания, познания и мышления -
наука.  Можно  также  сказать,  что  наука  была  одной из  ипостасей  этого
общества, так как она "пропитывала"  все его  поры. Но  для нашей темы важна
одна   сторона  дела:  наука   заменила   церковь   как  высший   авторитет,
легитимирующий, освящающий и политический строй, и социальный порядок. Таким
образом,  наука  стала инструментом  господства,  а  господство в этом  типе
общества,  как уже говорилось, основано  на  манипуляции сознанием. Каким же
способом власть использовала и использует науку в этих целях?
     Наука  и идеология. Вместе с  наукой,  как ее  "сестра"  и  как продукт
буржуазного общества, возникла идеология. Она быстро стала паразитировать на
науке.   Как  отмечает   видный  философ  науки,  "большинство   современных
идеологий, независимо от их  происхождения, утверждают, что  основываются на
науке или даже что составляют  базу самой науки. Таким образом они стремятся
обеспечить  себе   легитимацию   "наукой".   Наука   заняла   место,   ранее
принадлежавшее божественному откровению или разуму". Вспомним слова философа
Научной революции Бэкона: "Знание - сила". Одна  из составляющих этой силы -
авторитет  тех,  кто  владеет  знанием. Ученые  обладают такой же силой, как
жрецы  в Древнем Египте. Власть,  привлекающая  к  себе  эту силу,  обретает
важное  средство  господства.  Как  отмечал  К.Ясперс,  "если  исчерпывающие
сведения  вначале  давали  людям освобождение,  то теперь  это  обратилось в
господство над людьми".
     Любая  идеология стремится объяснить  и  обосновать  тот  социальный  и
политический  порядок, который она защищает, через апелляцию к  естественным
законам. "Так  устроен мир"  и  "такова  природа  человека"  -  вот конечные
аргументы, которые безотказно действуют на обычную публику. Поэтому идеологи
тщательно создают модель человека,  используя всякий идущий в дело материал:
научные   сведения,  легенды,   верования,   даже   дичайшие   предрассудки.
Разумеется, для  современного  человека  убедительнее  всего  звучат  фразы,
напоминающие  смутно знакомые со школьной скамьи научные формулы и изречения
великих ученых. А если  под  такими фразами стоит  подпись академика, а то и
Нобелевского лауреата (не Нобелевского лауреата мира,  а просто Нобелевского
лауреата), то тем лучше.
     Понятно, что идеология сама становится фактором  формирования человека,
и  созданные  ею  мифы,  особенно если  они  внедряются  с  помощью  системы
образования и средств массовой информации, лепят человека по образу заданной
формулы. А  формулы идеологии, как и ее язык,  создаются по образцу  научных
формул  и научного языка. Чем больше идеолог и демагог похож на ученого, тем
он убедительнее.  Произошла "сантификация" науки,  одно  имя  которой  стало
достаточным, чтобы убеждать в верности чисто идеологических утверждений. Как
сказал великий  физик  Джеймс Клерк Максвелл,  "так велико уважение, которое
внушает  наука, что  самое  абсурдное  мнение может быть  принято, если  оно
изложено таким языком, который напоминает нам какую-нибудь известную научную
фразу".
     Это  уважение не просто приобрело иррациональный, религиозный характер.
Статус науки оказался  выше статуса  религии.  Обретение  этого  статуса  не
произошло само  собой:  в  викторианской Англии ученые  вместе с  политиками
боролись за  то, что наука заняла место  церкви в общественной  и культурной
жизни  (прежде  всего,  в  системе  образования). Один  из  лидеров научного
сообщества  Френсис Гальтон признавал, что,  вытеснив  церковников с  высших
статусов  социальной  иерархии, можно будет  создать  "во  всем  королевстве
разновидность научного священничества, чьими главными функциями будет охрана
здоровья и  благосостояния  нации в самом широком  смысле слова и  жалованье
которого будет соответствовать важности и разнообразию этих функций".
     Действительно,  во  всех  индустриальных  странах  "приручение"  высшей
научной элиты  является важной  задачей  властей. Блага  и почести,  которые
достаются  представителям этой  элиты, не пропорциональны  их функциональным
обязанностям  как исследователей, их роль  -  освящать политические решения.
Аналогичным  образом, диссидентское идеологическое  течение  резко усиливает
свои  позиции,  если  ему  удается   вовлечь  известных  ученых  (желательно
лауреатов Нобелевской премии). Общественный образ  Движения сторонников мира
в 50-е годы  во многом  определялся присутствием таких  ученых, как Фредерик
Жолио-Кюри и Лайнус Полинг. А насколько слабее были бы позиции диссидентов в
СССР, если бы во главе  их  не стоял  крупный физик, академик А.Д.Сахаров  -
хотя никакого отношения к ядерной физике  идеи  диссидентов не  имели! Таким
образом, для  идеологии  ценность  одобрения  со  стороны  ученого  никак не
связана  с  его   научным   изучением  вопроса.   Одобрение   ученого  носит
харизматический  характер.  В идеологии  образ  объективной, беспристрастной
науки служит именно для того, чтобы нейтрализовать, отключить воздействие на
человека  моральных  ценностей  как  чего-то неуместного в  серьезном  деле,
сделать  человека  беззащитным перед внедряемыми в его  сознание доктринами.
Когда то и дело слышишь, что научное  знание всегда есть добро, вспоминается
саркастическая  реплика Ницше: ""Где древо  познания - там всегда рай" - так
вещают и старейшие, и новейшие змеи".
     Взаимодействие  науки и  идеологии - очень большая тема, и мы  не можем
здесь    в   нее   углубляться.   Затронем   только   несколько    вопросов:
непосредственное участие ученых в манипуляции сознанием в качестве прикрытия
сильных  мира сего,  главные  элементы знания,  которые  наука предоставляет
идеологии (картина мира  и представление о человеке),  симбиоз  между СМИ  и
наукой.
     Авторитет науки и политика. В  современной политике на Западе  одной из
важных фигур  стал эксперт,  который убеждает  общество в благотворности или
опасности  того  или  иного  решения.  Часто  при  этом  возникает  конфликт
интересов  могущественных сил, за которыми стоят финансовые  и  промышленные
воротилы.  Если они не  приходят  к тайному  сговору,  обывателя и депутатов
развлекают спектаклем  "научных" дебатов  между противоборствующими группами
экспертов. "Обоснование решений ссылками на результаты исследований комиссии
ученых   приобрело  в  США  символическую  ритуальную  функцию,  сходную  со
средневековой  практикой  связывать  важные   решения   с   прецедентами   и
пророчествами Священного Писания", - пишет видный социолог науки.
     Демократией  при  этих спектаклях  и  не  пахнет  -  мнения и  опасения
непросвещенной  массы  отметаются как  невежественные  и  иррациональные.  К
непросвещенным   представителям   элиты   обращаются   с   более    вежливым
предложением:  прежде чем критиковать, изучить  техническую сторону вопроса.
Л.Виннер в книге "Автономная  технология" замечает, что "этот совет является
разновидностью легитимации власти знанием эксперта и,  согласно моему опыту,
содержит  не сколько  приглашение расширить  познания,  сколько  предложение
капитулировать".    США,    сделав   ученых-экспертов    особым    сословием
пропагандистов, манипулирующих  сознанием,  дальше других стран продвинулись
от демократии  к  такому устройству, которое получило название  "государство
принятия решений". Здесь политики, имитируя беспристрастность науки (свободу
от  этических ценностей)  заменяют  проблему выбора,  которая  касается всех
граждан, проблемой принятия решений, которая есть внутреннее  дело политиков
и экспертов. При  таком подходе  вообще исчезают вопросы: "Хорошо ли бомбить
Югославию?" или "Хорошо ли приватизировать землю?", они заменяются вопросами
"Как лучше бомбить Югославию?" и "Как лучше приватизировать землю?".
     Ни о какой научной объективности, а тем более свободе информации, среди
ученых,   выполняющих  роль  манипуляторов   сознанием,  речи  и  не   идет.
"Общеизвестно,  - пишет  социолог науки  Б.Барнес,  -  что  ученый,  который
работает   для  правительства   или  для  промышленной   фирмы,  никогда  не
высказывает публично своего мнения, если нет приказа  начальства выступить в
защиту  интересов организации.  И, разумеется,  начальство  может  заставить
выполнить это  условие, в  чем могли убедиться  на собственной  шкуре многие
ученые.  Например, как  в Великобритании,  так  и в  США эксперты  в области
ядерной  энергетики, которые публично выразили  свои  технические  сомнения,
моментально  остались без работы".  Барнес считает,  что  решения, наносящие
ущерб  обществу, принимаются не из-за недостатка информации и ошибок ученых,
а из-за  коррупции. Ошибки случаются, но он оценивает  их роль как в сотни и
тысячи раз менее значимую, нежели роль подкупа и давления. Рынок есть рынок,
есть спрос на циничного эксперта - есть и предложение.
     Но схватить за руку эксперта-лжеца невозможно. Сам научный метод таков,
что он не может  заменить  политический  выбор, сделанный  исходя  из  учета
качественных, неизмеримых сторон вопроса (этических ценностей). Как  говорил
Кант,  "есть  что-то там,  за  пределами, куда  не  проникает  наука".  Суть
научного метода  -  замена  реального  объекта его  моделью.  Чтобы  познать
какую-то  часть  реальности, ученый из  всего многообразия  явлений и связей
вычленяет то, что он считает наиболее существенным. Он превращает жизнь в ее
упрощенное описание - модель.  Отсекая все "лишнее", ученый при каждом  шаге
вносит  неопределенность.   Неопределенность   возникает   и   когда  ученый
составляет  теоретическое  описание   модели   в  виде  зависимостей   между
оставленными для рассмотрения элементами реальности. Почему мы  устранили из
рассмотрения  этот  фактор? Почему мы  придали  такой вес этому параметру  и
считаем, что  он изменяется  в  соответствии с таким-то законом? Для решения
таких   вопросов  нет  неоспоримых  оснований,   и  ученый  вынужден  делать
предположения. Обычно не только  нет возможности проверить предположения, но
дело  не  доходит даже  до  их  явной  формулировки. Даже  те первоначальные
предположения, которые эксперты изучали студентами, вообще не  вспоминаются,
а для политических решений именно они бывают очень важны.
     Историки  и  социологи  науки  подробно  описали  политические  дебаты,
происходившие в США с участием  ученых,  например, по  вопросу  фторирования
питьевой  воды,   использования  тетраэтилсвинца  для  улучшения  бензина  и
радиационной   опасности   от   атомных   электростанций.   Шаг   за   шагом
восстанавливая позиции  противоборствующих  групп  ученых,  можно  прийти  к
выводу,  что   именно  выбор   исходных  моделей   и   предположений   часто
предопределяет дальнейшие, вполне логичные расхождения. М.Малкей пишет: "Для
всех  областей  научных исследований характерны  ситуации,  в которых  наука
допускает  формулировку  нескольких разумных  альтернатив, причем невозможно
убедительно показать, что лишь какая-то одна  из них является верной. Именно
в  осуществлении выборов между подобными альтернативами, производятся ли они
на уровне  общих  определений  проблемы  или на уровне  детального  анализа,
политические установки ученых и давление со  стороны политического окружения
используются наиболее явно".
     Например,  в  основе  расхождений  по  поводу  воздействия  радиации на
здоровье  человека  лежат  две  принципиально  разные  модели:  пороговая  и
линейная. Согласно  первой,  вплоть  до  определенной величины  радиация  не
оказывает  на  здоровье  населения  заметного  воздействия.  Согласно второй
модели,   вредное   воздействие   (например,   измеряемое   числом   раковых
заболеваний) нарастает линейно, сколь бы мал ни был уровень загрязнения, так
что  нельзя  говорить  о  "безопасном" уровне.  Очевидно, что  из этих  двух
моделей  следуют  совершенно разные  политические  выводы. Как  же  выбирают
эксперты  ту или иную модель?  Исходя из политических  предпочтений  (или  в
зависимости от того, кто больше заплатит или страшнее пригрозит).
     Казалось бы, политики могли финансировать дополнительные эксперименты и
потребовать  от  ученых  надежного  выбора  из  столь  разных   моделей.  Но
оказывается, что  это в принципе невозможно. Задача  по  такой проверке была
сформулирована  максимально  простым  образом:  действительно  ли увеличение
радиации  на 150  миллирентген увеличивает число  мутаций  у  мышей на 0,5%?
(Такое увеличение  числа мутаций уже можно считать заметным  воздействием на
организм).  Математическое   исследование  этой  задачи  показало,  что  для
надежной экспериментальной  проверки требуется  8  миллиардов мышей. Другими
словами, экспериментальный выбор моделей не возможен,  и ни одно из основных
предположений  не  может  быть  отвергнуто. Таким образом, в  силу  присущих
самому научному методу ограничений  наука  не  может  заменить  политическое
решение. И власть (или оппозиция) получает возможность мистификации проблемы
под  прикрытием  авторитета  науки.  Это красноречиво  выявилось  в  связи с
катастрофой на Чернобыльской АЭС.
     От брака  науки  и искусства родились средства  массовой информации,  и
самое  энергичное  дитя - телевидение.  Исследования  процесса  формирования
общественного  мнения показали поразительное сходство со структурой научного
процесса.  СМИ  тоже превращают любую реальную проблему в  модель, но делают
это, в отличие  от науки,  не  с целью  познания, а с целью непосредственной
манипуляции сознания. Способность  упрощать сложное явление, выявлять в  нем
или  изобретать  простые  причинно-следственные  связи  в  огромной  степени
определяет  успех  идеологической акции.  Так,  мощным  средством  науки был
редукционизм  -  сведение  объекта к  максимально  простой  системе.  Так же
поступают СМИ. Идеолог  формулирует задачу ("тему"), затем  следует этап  ее
"проблематизации"  (что в науке  соответствует выдвижению гипотез),  а затем
этап  редукционизма  - превращения  проблем в простые модели и  поиск для их
выражения   максимально   доступных   штампов,   лозунгов,   афоризмов   или
изображений.  Как пишет  один  специалист  по телевидению, "эта  тенденция к
редукционизму должна рассматриваться как угроза миру и самой демократии. Она
упрощает  манипуляцию сознанием.  Политические альтернативы формулируются на
языке, заданном пропагандой".
     Научная  картина мира.  Посмотрим теперь, как используется  в идеологии
картина мироздания. В любом обществе  картина мироздания служит для человека
той  идеальной  базой,  на которой  строятся представления  о наилучшем  или
допустимом устройстве общества. "Естественный порядок вещей" во  все времена
был важнейшим  аргументом в воздействии  на  сознание. О  том, какое влияние
оказала ньютоновская  картина мира  на представления  о политическом  строе,
обществе  и   хозяйстве   во  время  буржуазных  революций,  написано   море
литературы. Из  модели мироздания Ньютона, представившей мир как находящуюся
в  равновесии  машину  со  всеми   ее  "сдержками  и  противовесами",  прямо
выводились   либеральные   концепции   свобод,  прав,   разделения  властей.
"Переводом"   этой  модели  на   язык   государственного  и   хозяйственного
строительства  были,  например, Конституция  США и политэкономическая теория
Адама Смита  (вплоть  до того, что  выражение  "невидимая рука рынка"  взято
Смитом  из   ньютонианских  текстов,  только   там   это  "невидимая   рука"
гравитации).  Таким  образом,  и   политический,  и   экономический  порядок
буржуазного общества  прямо  оправдывался законами Ньютона. Против науки  не
попрешь!
     Огромной силой  внушения  обладал вытекающий из  картины  мира  Ньютона
механицизм  -  представление  любой  реальности  как машины. Лейбниц  писал:
"Процессы  в  теле  человека и  каждого  живого существа являются такими  же
механическими,  как и процессы в часах". Когда  западного человека  убедили,
что он - машина, и в  то же время  частичка другой огромной машины, это было
важнейшим  шагом  к  тому,  чтобы  превратить его  в  манипулируемого  члена
гражданского общества. Недавние рыцари, землепашцы и бродячие монахи  Европы
стали клерками, депутатами и рабочими у конвейера. Мир, бывший  для человека
Средневековья Храмом, стал Фабрикой - системой машин.
     Ясперс,  развивая  идею демонизма техники, имел в  виду  идеологический
смысл  механистического мироощущения. Он пишет: "Вследствие уподобления всей
жизненной деятельности работе  машины общество  превращается в одну  большую
машину,  организующую всю жизнь  людей. Все, что задумано для  осуществления
какой-либо  деятельности,  должно  быть  построено по  образцу машины,  т.е.
должно  обладать  точностью, предначертанностью  действий, быть предписанным
внешними правилами...  Все,  связанное с  душевными  переживаниями  и верой,
допускается лишь при условии, что оно полезно  для  цели, поставленной перед
машиной.  Человек   сам  становится  одним   из  видов   сырья,  подлежащего
целенаправленной обработке. Поэтому тот, кто раньше был субстанцией целого и
его смыслом  - человек - теперь становится средством. Видимость человечности
допускается и даже  требуется, на словах  она даже объявляется  главным, но,
как только цель того требует,  на  нее самым  решительным образом  посягают.
Поэтому традиция в той мере, в какой  в ней коренятся абсолютные требования,
уничтожается, а люди  в своей  массе уподобляются песчинкам и, будучи лишены
корней, могут быть именно поэтому использованы наилучшим образом".
     Представление  о человеке.  Механицизм  ньютоновской  картины мира  дал
новую  жизнь  атомизму  -  учению  о  построении  материи  из   механических
неизменяемых и неделимых частиц. Но даже раньше, чем  в  естественные науки,
атомизм   вошел  в  идеологию,  оправдав   от  имени  науки  то   разделение
человеческой  общины, которое  в религиозном плане  произвела протестантская
Реформация. Идеология  буржуазного общества,  прибегая  к авторитету  науки,
создала свою  антропологическую модель,  которая  включает в  себя несколько
мифов и  которая  изменялась  по  мере появления  нового,  более  свежего  и
убедительного материала  для мифотворчества. Вначале,  в эпоху триумфального
шествия ньютоновской механической модели мира, эта  модель  базировалась  на
метафоре механического (даже  не химического)  атома, подчиняющегося законам
Ньютона.   Так  возникла  концепция  индивида,   развитая  целым  поколением
философов и философствующих ученых. Затем был длительный период биологизации
(социал-дарвинизма,   затем   генетики),    когда   человеческие    существа
представлялись  животными,  находящимися  на   разной   стадии  развития   и
борющимися  за   существование.   Механизмом   естественного   отбора   была
конкуренция.  Идолами  общества тогда  были успешные  дельцы, и их биографии
"подтверждали   видение   общества   как  дарвиновской  машины,  управляемой
принципами естественного отбора, адаптации и борьбы за существование".
     Г.Шиллер  придает  мифу об  индивидууме и производному от него  понятию
частной собственности большое значение во всей системе господства в западном
обществе: "Самым крупным успехом  манипуляции, наиболее очевидным на примере
Соединенных Штатов, является  удачное использование особых условий западного
развития для увековечения как единственно верного определения свободы языком
философии  индивидуализма... На этом фундаменте и  зиждется вся  конструкция
манипуляции".
     Теоретические модели человека, которые наука предлагала идеологам, а те
после  обработки  и  упрощения  внедряли  их  в  массовое  сознание,   самым
кардинальным образом  меняли представление человека о самом себе и тем самым
программировали  его  поведение.  Школа  и  СМИ  оказывались сильнее, нежели
традиции, проповеди в церкви и сказки бабушки. Сегодня, когда, как  говорят,
теория   становится  главенствующей  формой   общественного   сознания,  это
воздействие  еще  сильнее.  В  разных  вариантах  ряд  философов  утверждают
следующую мысль:  "Поведение  людей не  может не зависеть от теорий, которых
они сами придерживаются. Наше представление  о человеке  влияет на поведение
людей,  ибо  оно   определяет,  чего  каждый  из  нас  ждет  от   другого...
Представление способствует формированию действительности". Как же  идеология
преломила теории?
     Философы гражданского  общества (Гоббс, Кант) утверждали, что человек в
состоянии "дикости" ("естественном состоянии") - кровожадный и эгоистический
зверь,  что в таком состоянии "добро существует лишь как возможность или как
внутренний   задаток  человека",  который   реализуется  лишь   в   условиях
цивилизации,  когда человек становится  гражданином.  Перенос  биологических
понятий в  общество  людей  не  в качестве метафор,  а  в  качестве  рабочих
концепций - незаконен.  Это - типичный процесс выведения идеологии из науки.
Американский антрополог  М.Сахлинс  пишет:  "Очевидно, что гоббсово  видение
человека  в  естественном  состоянии   является  исходным  мифом   западного
капитализма.  В сравнении с  исходными мифами  всех иных обществ  миф Гоббса
обладает  совершенно  необычной структурой,  которая  воздействует  на  наше
представление  о нас самих. Насколько я  знаю, мы - единственное общество на
Земле,  которое  считает,  что  возникло   из   дикости,  ассоциирующейся  с
безжалостной  природой.  Все  остальные  общества верят,  что  произошли  от
богов... Судя по  социальной практике, это вполне  может рассматриваться как
непредвзятое признание различий, которые  существуют  между нами и остальным
человечеством".
     Из  этого мифологического  видения  человека  Локк вывел и свою  теорию
гражданского  общества  ("Республики  собственников"), которое  существует в
окружении  пролетариев  (живущих  в состоянии,  "близком  к  природному")  и
варваров (живущих в дикости).
     И  на  всех  этапах  развития буржуазной идеологии,  разными  способами
создавался  и укреплялся миф о человеке экономическом  - homo  economicus  -
который  создал   рыночную   экономику   и   счастлив   в  ней   жить.   Эта
антропологическая  модель   легитимировала  разрушение  старого  общества  и
установление нового  очень  специфического социального порядка, при  котором
становится   товаром  рабочая  сила,  и  каждый   человек   превращается   в
собственника и торговца.
     Важнейшими  основаниями естественного  права  в  рыночной экономике - в
противоположность   всем   "отставшим"    обществам    -   являются   эгоизм
людей-"атомов"  и их рационализм. Гоббс описал состояние человека как "войну
всех против всех". Эволюционная теория Дарвина представила ее  как борьбу за
существование.  Полезно вспомнить, что  большое влияние на  Дарвина  оказали
труды Мальтуса  - идеологическое  учение,  объясняющее  социальные бедствия,
порожденные  экономикой  свободного  предпринимательства.  В начале  XIX  в.
Мальтус в Англии был наиболее обсуждаемым автором и выражал "стиль мышления"
того  времени.   Представив  как  необходимый   закон  общества  борьбу   за
существование, в  которой уничтожаются  "бедные  и  неспособные" и  выживают
наиболее  приспособленные,  Мальтус дал  Дарвину  центральную  метафору  его
теории эволюции - борьбу  за  существование. Научное понятие, приложенное  к
дикой  природе,  пришло  из  идеологии,   оправдывающей  поведение  людей  в
обществе.  А  уже  из  биологии  вернулось  в идеологию, снабженное  ярлыком
научности. Вот это взаимопомощь!
     Историк   дарвинизма   Дж.Говард   пишет:  "После   Дарвина   мыслители
периодически  возвращались  к  выведению  абсолютных  этических принципов из
эволюционной теории. В английском обществе позднего викторианского периода и
особенно  в Америке  стала общепринятой особенно  зверская форма  оправдания
социального порядка -  социал-дарвинизм - под лозунгом Г.Спенсера "выживание
наиболее способных".  Закон эволюции был интерпретирован в том  смысле,  что
победа  более сильного является  необходимым условием прогресса".  Ясно, что
внедрение в  массовое сознание идей социал-дарвинизма  оказывало  сильнейшее
программирующее  воздействие. По  словам нынешнего  английского  неолиберала
Р.Скрутона,  "недовольство усмиряется не равенством,  а  приданием  законной
силы неравенству".
     Как отмечает другой историк дарвинизма, Р.Граса, социал-дарвинизм вошел
в культурный багаж западной цивилизации и "получил широкую аудиторию в конце
XIX  -  начале  ХХ в.  не только  вследствие  своей  претензии  биологически
обосновать  общественные  науки, но  прежде  всего  благодаря  своей  роли в
обосновании   экономического   либерализма   и  примитивного   промышленного
капитализма.   Самоутверждение   индивидуума   было   восславлено  и   стало
подсознательной  частью   культурного   наследия  Запада.   Напротив,   идея
взаимопомощи была забыта и отвергнута".
     Культура  России, в  которую  западный  капитализм  проникал с  большим
трудом,  отвергала  индивидуализм.   В  этом  были  едины  практически   все
социальные философы, от марксистов  до  консерваторов.  Христианский философ
Вл.Соловьев  давал  такую  трактовку:  "Каждое единичное  лицо  есть  только
средоточие  бесконечного  множества  взаимоотношений  с другим и другими,  и
отделять  его   от   этих  отношений  -  значит   отнимать   у  него  всякое
действительное содержание жизни".
     Русская  культура  замечательно  сумела  очистить  дарвинизм   от   его
идеологической  компоненты.  Главный  тезис  этой  "немальтузианской"  ветви
дарвинизма, связанной прежде всего с именем П.А.Кропоткина, сводится к тому,
что возможность  выживания живых существ возрастает в той степени, в которой
они адаптируются  в  гармоничной форме друг к другу и к окружающей среде. Не
война всех против  всех, а взаимопомощь! Эту концепцию П.А.Кропоткин изложил
в книге "Взаимная помощь: фактор эволюции",  изданной  в Лондоне в 1902 г. и
известной на Западе гораздо больше, чем в СССР.  Он так резюмирует эту идею:
"Взаимопомощь,  справедливость,  мораль  -  таковы  последовательные  этапы,
которые мы  наблюдаем при изучении  мира животных и человека. Они составляют
органическую необходимость, которая содержит в самой себе свое оправдание  и
подтверждается   всем  тем,   что  мы  видим   в  животном  мире...  Чувства
взаимопомощи,  справедливости и нравственности глубоко укоренены  в человеке
всей силой инстинктов. Первейший из этих инстинктов - инстинкт  Взаимопомощи
- является наиболее сильным".
     Во время перестройки,  напротив, можно  было  прочитать  в  "Московском
комсомольце"  (в   1988  г.)   такую   сентенцию  "советского   бизнесмена",
председателя  Ассоциации совместных предприятий Л.Вайнберга:  "Биологическая
наука дала нам  очень необычную цифру: в каждой биологической популяции есть
четыре  процента активных особей. У зайцев, у  медведей. У людей. На  западе
эти четыре  процента - предприниматели,  которые дают  работу и кормят  всех
остальных.  У нас такие  особи  тоже  всегда были,  есть  и  будут".  Трудно
поверить,  но  эта  абсурдная  "научная" аргументация  перехода  к  рыночной
экономике затем неоднократно повторялась демократами.
     Манипуляция заключается в самом переносе механических или биологических
понятий на  человека  как  социальное существо. М.Сахлинс  пишет о тенденции
"раскрывать    черты    общества    через   биологические    понятия":    "В
евро-американском обществе это соединение  осуществляется начиная с  XVII в.
Начиная с  Гоббса склонность западного  человека к конкуренции  и накоплению
прибыли  смешивалась  с  природой,  а   природа,  представленная  по  образу
человека,  в свою  очередь вновь  использовалась  для  объяснения  западного
человека.  Результатом   этой   диалектики   было  оправдание  характеристик
социальной  деятельности  человека  природой, а природных  законов -  нашими
концепциями  социальной  деятельности  человека. Адам  Смит  дает социальную
версию Гоббса; Чарльз Дарвин - натурализованную версию Адама Смита и т.д...
     С XVII  века,  похоже, мы  попали в этот заколдованный круг, поочередно
прилагая  модель  капиталистического  общества  к  животному миру,  а  затем
используя   образ   этого  "буржуазного"   животного   мира  для  объяснения
человеческого общества... Похоже, что мы не можем вырваться из этого вечного
движения   взад-вперед  между  окультуриванием   природы   и  натурализацией
культуры,  которое  подавляет нашу  способность понять  как  общество, так и
органический мир... В целом, эти колебания  отражают,  насколько современная
наука,  культура  и  жизнь  в  целом   пронизаны  господствующей  идеологией
собственнического индивидуализма".
     Авторитет  ученого:  прямое  манипулятивное  воздействие.  Впечатляющим
свидетельством  того, до  какой степени  западный человек  беззащитен  перед
авторитетом  научного  титула, стали социально-психологические эксперименты,
проведенные  в  60-е годы  в Йельском  университете (США)  - так  называемые
"эксперименты  Мильграма".   Целью  экспериментов  было   изучение   степени
подчинения среднего нормального человека власти и авторитету. Иными словами,
возможность программировать поведение людей, воздействуя на  их  сознание. В
качестве  испытуемых  была  взята представительная группа  нормальных  белых
мужчин из среднего класса, цель эксперимента им, естественно, не сообщалась.
Им было сказано,  что изучается влияние наказания на  эффективность обучения
(запоминания).
     Испытуемым  предлагалось выполнять  роль  преподавателя,  наказывающего
ученика  с целью добиться  лучшего  усвоения материала.  Ученик находился  в
соседней комнате  и  отвечал  на вопросы по  телефону.  При  ошибке  учитель
наказывал его электрическим разрядом, увеличивая напряжение  на 15 вольт при
каждой  последующей ошибке (перед  учителем было  30 выключателей - от 15 до
450  в). Разумеется, "ученик" не получал никакого  разряда и лишь имитировал
стоны  и  крики  -  изучалось  поведение   "учителя",  подчиняющегося  столь
бесчеловечным указаниям руководителя  эксперимента.  Сам учитель перед  этим
получал разряд в 60 в, чтобы знать, насколько это неприятно. При разряде уже
в 75 в учитель слышал стоны учеников, при 150 в - крики и просьбы прекратить
наказания,  при 300 в  - отказ от продолжения эксперимента. При 330  в крики
становились   нечленораздельными.   При   этом   руководитель   не   угрожал
сомневающимся  "учителям",  а  лишь говорил безразличным  тоном, что следует
продолжать эксперимент.
     Перед  опытами  по  просьбе  Мильграма   эксперты-психиатры  из  разных
университетов США дали прогноз,  согласно которому не более  20%  испытуемых
продолжат  эксперимент до половины (до 225 в) и лишь  один из  тысячи нажмет
последнюю кнопку. Результаты  оказались  поразительными. В  действительности
почти  80% испытуемых дошли  до половины шкалы  и более 60% нажали последнюю
кнопку,  приложив  почти смертельный разряд в  450 в. То есть,  вопреки всем
прогнозам,    огромное   большинство   испытуемых   подчинились    указаниям
руководившего экспериментом "ученого" и наказывали ученика электрошоком даже
после того, как тот переставал кричать и бить в стенку ногами.
     В одной серии  опытов из сорока испытуемых  ни  один не  остановился до
уровня 300 в. Пятеро отказались подчиняться лишь после этого уровня, четверо
- после 315 в., двое после 330,  один после 345, один после 360 и один после
375.  Большинство было готово замучить человека чуть не до смерти, буквально
слепо  подчиняясь   совершенно  эфемерной,  фиктивной   власти  руководителя
экспериментов.  При  этом каждый  прекрасно понимал, что он  делает. Включая
рубильник, люди приходили  в такое возбуждение, какого, по словам Мильграма,
никогда  не  приходилось  видеть в  социально-психологических экспериментах.
Дело  доходило  до  конвульсий.  После  опытов   все  испытуемые  в  сильном
эмоциональном возбуждении пытались  объяснить, что они не  садисты, и что их
истерический хохот не означал, будто им нравится пытать человека.
     Эти результаты  и сами  по  себе потрясают, но для нас  здесь важен тот
факт,  что  такое  слепое  подчинение  наблюдалось   в   том  случае,  когда
руководитель эксперимента  был представлен  испытуемым  как ученый. Когда же
руководитель  представал   без  научного  ореола,  как   рядовой  начинающий
исследователь,  число  лиц,  нажавших  последнюю  кнопку, снижалось  до 20%.
Снижалось более чем в три раза! Вот в какой степени авторитет науки подавлял
моральные нормы белого образованного человека.





     1. Цели, образ действия и место в культуре средств массовой информации

     Становление современного Запада тесно связано с  духовным освобождением
слова ("свобода слова")  и появлением технологической  возможности массового
создания  сообщений  (изобретение  книгопечатания  -  прессы).   Завоевавшая
авторитет  наука дала идеологии  убедительный метод  создания сообщений  для
прессы.  Так  возникли  средства массовой  информации. Они стали  поставлять
гражданам готовые мнения в удобной  расфасовке. Английский писатель С.Батлер
сказал: "Общественность  покупает свои мнения  так же, как покупают  молоко,
потому что  это дешевле, чем держать  собственную корову. Только тут  молоко
состоит в основном из воды".
     Свобода   слова  ("гласность"),  а   шире  -  свобода   распространения
информации, есть ключевой принцип  атомизированного гражданского общества  и
либерального порядка жизни.  Принятие  этой идеи было  культурной и духовной
мутацией колоссального  значения. Это  и  означало  переход  к  современному
западному  обществу,   к  Новому  времени  -  устранение  всех  свойственных
традиционному  обществу  запретов (табу) и единой (тоталитарной)  этики.  Мы
знаем  это  на  обыденном  уровне: полная  гласность (например,  возможность
читать мысли  друг  друга)  сделала бы  совместную жизнь людей  невозможной.
Человеческие связи  разрываются  зачастую  просто  оттого,  что  "доброхоты"
сообщают тебе то, что ты и так знаешь, но знаешь про себя.
     Можно утверждать как  общий тезис: с  точки зрения сохранения сложных и
тонких   общественных   структур  ("неатомизированного"  общества)   свобода
сообщений  неприемлема.  Наличие этических  табу, реализуемых через какую-то
разновидность   цензуры,  является  необходимым  условием  для  того,  чтобы
сдерживать  разрушительное действие информации ниже  некоторого приемлемого,
критического уровня.  Мы  не можем здесь затронуть эту большую тему, заметим
только,  что  цензура  и художественные  достоинства  произведений  культуры
вообще связаны слабо  и не  так, как утверждают демократы.  Быть может, есть
даже обратная связь - без цензуры многие писатели и режиссеры вообще  ничего
путного   создать  не  могут  (пример  -  Эльдар  Рязанов).  Отмена  цензуры
"подтачивает зубы слову". В известном смысле, установление цензуры - признак
уважения  к слову,  признания  его силы.  Пора  было бы об  этом  поговорить
отдельно.
     Следует оговориться: свобода слова в буржуазном обществе есть категория
философская  (как Свобода, Равенство  и  Братство французской  революции). В
реальной  практике эта  свобода стала  предоставляться только  в той мере, в
которой общественное мнение подчинялось манипуляции. Юридические  запреты на
свободу  сообщений были  устранены  в США только в 60-е годы  ХХ века, когда
технология  манипуляции стала  безотказной.  Н.Хомский приводит сведения  по
истории права, согласно которым до недавнего времени в США ни  по закону, ни
на практике не позволялись публичные  выступления без  разрешения местных, а
иногда  и  федеральных властей. Только после 1959 г. этим  занялся Верховный
суд, который в 1964 г. отменил Закон о мятежах 1798 г. как "несовместимый  с
Первой  поправкой  к  Конституции".  Это  решение  было  принято  в  связи с
апелляцией газеты "Нью-Йорк Таймс", которая была наказана по суду за то, что
поместила оплаченное как  рекламу письмо группы защитников гражданских прав,
которые критиковали  шефа полиции  г.  Монтгомери в штате  Алабама.  Закон о
мятежах позволял объявить преступлением любую  критику правительства. Лишь в
1964  г. Верховный  суд  постановил, что  "мятежная публикация или петиция -
критика правительства - не будет считаться преступлением в Америке".
     Но практика практикой, а важна и  философия. Сегодня политики вернули к
жизни  старый  спор,  который  вело  буржуазное  (гражданское)   общество  с
обществом христианским (средневековым)  в Европе, а  сегодня  ведет со всеми
"незападными" обществами, спор о смысле языка - слова и образов. В уродливой
форме  этот  спор  породил,  например,  конфликт  с  романом  Салмана  Рушди
"Сатанинские   стихи".   Хомейни   усмотрел   в   этом   романе   изощренное
издевательство  над  исламом  и  приговорил  писателя   к  смерти.  Приговор
символический, Иран  неоднократно заявлял,  что никто не собирается посылать
убийц к писателю,  который "прячется" на Западе. Но западные издательства не
только демонстративно  издают роман  фантастическими тиражами, но и  выбрали
Рушди президентом всемирной ассоциации писателей.
     Проблема  свободы  сообщений  совершенно по-новому встала  в  городском
обществе  в  последние  десятилетия,   когда  средства  массовой  информации
практически  полностью  вытеснили  личное  общение как  источник  сообщений,
несущих новую  информацию.  С  середины 80-х  годов в  США телевидение стало
основным источником новостей для 62% американцев, газеты - для 56, радио для
13,  журналы для 9,  а прямое  межличностное общение - только  для 1% (сумма
больше 100% потому, что  можно было называть более одного источника, что еще
больше  снижает  значение  личного  общения).  Таким  образом,  из  процесса
получения  информации исключается  диалог, который создает  важнейшую защиту
против  манипуляции  сознанием.  Получатели сообщений превращаются в толпу в
том   смысле,   что   они  могут  лишь  пассивно   воспринимать  сигналы  от
"коммуникатора-суггестора".
     Во французской монографии "Психологическая война" (1954) указывается на
это  изменение роли  прессы: "В пропаганде  речь идет  уже отнюдь не  о том,
чтобы открыто писать  в  газете  или  говорить  в радиопередаче, что именно,
согласно  желанию  пропагандиста, индивид  должен думать или чему он  должен
верить. Фактически  проблема ставится так:  заставить такого-то  и такого-то
думать  то-то  или, точнее, заставить  определенную группу людей действовать
определенным  образом.  Как   этого  достигают?  Людям  не   говорят  прямо:
"Действуйте так, а не  иначе", -  но  находят  психологический трюк, который
вызывает  соответствующую   реакцию.  Этот  психологический  трюк   называют
стимулом. Как видим, пропаганда, таким образом, уже не имеет ничего общего с
распространением идей. Речь идет теперь не о том, чтобы распространять идеи,
а  о  том,  чтобы  распространять  "стимулы",  то  есть  психологические   и
психоаналитические   трюки,    который   вызывают   определенные   действия,
определенные чувства, определенные мистические порывы".
     Средства   массовой   информации   стали   главным   инструментом   для
распространения сообщений,  воздействующих  на общественное  сознание. Хотя,
конечно, старые инструменты продолжали использоваться, но и они были усилены
участием массовой прессы. А.Моль пишет  о СМИ: "Они  фактически контролируют
всю  нашу  культуру,  пропуская  ее через свои  фильтры,  выделяют отдельные
элементы из общей массы культурных явлений и придают им особый вес, повышают
ценность одной идеи, обесценивают другую, поляризуют таким образом все  поле
культуры. То, что  не  попало в каналы  массовой  коммуникации, в наше время
почти не оказывает влияния на развитие общества". Таким образом, современный
человек  не  может  уклониться  от  воздействия  СМИ  (под культурой  А.Моль
понимает  все  стороны  организации  общественной  жизни,  которые  не  даны
природой в первозданном виде).
     Сегодня  мало  кто  верит  в   объективность   демократической  прессы,
купленной  "олигархами",  но ведь еще недавно наша интеллигенция искренне  в
это верила  -  вот что удивительно. Еще удивительнее то, что на Западе никто
особенно и не скрывает, что СМИ служат интересам  господствующей олигархии и
ни на какую  объективность не  претендуют. Американский  король прессы Г.Люс
(основатель  журналов "Тайм", "Лайф",  "Форчун" и  многих  других)  в  своем
обращении к сотрудникам журнала "Тайм" заявил (1972): "Мнимая  журналистская
объективность, то есть  утверждение,  что автор подает факты без  какой-либо
ценностной оценки, является современной  выдумкой, не  более чем  обманом. Я
это отвергаю  и осуждаю.  Мы  говорим: "К  дьяволу  объективность"." Приятно
послушать откровенного человека.
     Отметим  главные  методические  приемы,  которые повышают эффективность
прессы в манипуляции сознанием.
     Фабрикация  фактов (прямая  ложь).  И политики,  и  деятели современной
прессы часто заявляют, что пресса не использует прямой лжи - это и дорого, и
опасно. В разных  вариантах повторяется такой  афоризм: "Какой смысл  лгать,
если того же результата можно добиться,  тщательно  дозируя правду?". А.Моль
пишет,  что  искажение реальности достигается чаще через процесс  "кумуляции
мелких отклонений,  происходящих всегда  в одном и том  же направлении,  чем
решительных,  бросающихся в глаза  действий. "Honesty is the  best рolicy" -
всегда  гораздо выгоднее быть  честным,  если  речь идет о  фактах,  чем  их
сознательно замалчивать". Подчеркивается также, что малые сдвиги, приводящие
к  "поляризации"  потока сообщений, должны  быть  ниже  порога семантической
восприимчивости  среднего   получателя  (то  есть,   в   среднем  должны  не
замечаться).
     Более реалистично оценивают положение те специалисты,  которые считают,
что прямая ложь ("фабрикация  фактов")  не  применяется лишь в  тех случаях,
когда  ее легко  обнаружить.  Л.Фразер в известном руководстве  "Пропаганда"
(1957) дает такую установку:  "Не  лги, если есть  угроза  разоблачения".  А
когда  разоблачение  затруднено  недоступностью  информации  или   обходится
слишком дорого, пресса лжет без зазрения совести ("в политике слово "правда"
означает  любое  утверждение,  лживость которого не  может  быть доказана").
Особенно легко  оказывается лгать,  когда  ложь  опирается  на заложенный  в
подсознание стереотип.
     Со мной лично произошел такой случай. Летом 1991 г.  я был в Испании, и
у меня попросила интервью главная газета Арагона. Беседовал со мной редактор
международного отдела, умный и приятный молодой  человек  Карлос Р. Интервью
получилось на целый разворот, он был  доволен и  мы расстались друзьями.  19
августа в  Москве произошел "путч",  и уже  назавтра мне позвонил  Карлос  и
сказал, что немедленно вылетает в Москву и не могу ли я устроить ему встречи
с  авторитетными  людьми. Я  ему  помог, и он  смог побеседовать  с  видными
деятелями "с  обеих сторон баррикад".  В частности, все они подтвердили ему,
что в Москве не было ни одного случая насилия со стороны военных и что никто
не отдавал им приказа о насильственных действиях. Карлос уехал, а в сентябре
мне снова  пришлось быть в Испании, и он с гордостью вручил мне целый номер,
сделанный по материалам  его поездки в Москву. Смотрю -  вся первая страница
заполнена  красочной  фотографией:  Москва,  танк,  солдаты,  группа  людей,
поддерживая под  руки, ведет  изуродованного  человека, весь с ног до головы
залит кровью. И надпись: "Опять кованый сапог советской военщины... и т.д.".
Я спрашиваю в  изумлении: "Карлос! Ты же сам был в Москве! Ты же знаешь, что
ничего подобного  не было!". Он  посмотрел на  меня с искренним недоумением:
"Какая разница?  Эта  фотография  дана  во  всех  европейских газетах. Мы ее
купили. Это же газета, а не научный журнал".
     Постановщик телевизионных спектаклей в избирательной кампании Никсона в
1968 г. Р.Эйлис так  объяснял,  как  организован вошедший  тогда в  практику
"телетон" - передача, в которой кандидат в прямом эфире отвечает на вопросы,
задаваемые  по  телефону:  "Проходить  все будет  так.  Вопросы  принимаются
телефонистками, затем курьеры бегут с ними к столу постановщика, а отсюда их
доставят в сценарную комнату, где наши люди их изорвут и напишут свои. Затем
они понесут их Баду Уилкинсону  для художественного  зачтения, а выступающий
дает по заготовленной карточке ответ".
     Основные  методы  фабрикации  фактов  были отработаны  уже в  ведомстве
Геббельса.  Они  были во многом  новаторскими  и  ставили  в тупик  западных
специалистов.  Так,   фашисты  ввели  прием  подстраховки  ложных  сообщений
правдивыми,  даже  очень  для  них  неприятными.  В  такой  "упаковке"  ложь
проходила  безотказно. Большое внимание уделялось провокациям с единственной
целью снять "правдивый" пропагандистский фильм. Так, жителям оккупированного
Краснодара было  объявлено,  что  через  город  проведут  колонну  советских
пленных и что им можно  передать продукты. Собралось большое число жителей с
корзинками, полными продуктов. Вместо пленных через толпу  провезли машины с
ранеными немецкими солдатами - и сняли фильм о "встрече".
     Одно  из  важнейших  правил  манипуляции  сознанием гласит,  что  успех
зависит   от  того,   насколько  полно   удалось  изолировать   адресата  от
постороннего  влияния. Идеальной  ситуацией  для этого была  бы  тотальность
воздействия - полное отсутствие  альтернативных, неконтролируемых источников
информации  и мнения.  Манипуляция несовместима с  диалогом и  общественными
дебатами.  Поэтому перестройка в СССР стала беспрецедентной по эффективности
программой манипуляции  -  все  средства  массовой информации были  в  руках
одного  центра  и  подчинялись единой программе (тоталитарность контроля  за
прессой в годы перестройки была несравненно полнее, нежели в "годы застоя").
     Сложность выполнения этого правила прежде всего в том, чтобы создать  у
адресата  иллюзию независимости, иллюзию плюрализма каналов  информации. Для
этого создается видимость многообразия СМИ по типу организаций, политической
окраске,  жанрам  и  стилям  - при  условии,  что  реально  вся  эта система
подчиняется единым  главным установкам.  Идеальный  случай -  когда  удается
создать (точнее,  допустить  создание) радикальных  оппозиционных источников
информации,  которые,  однако,  ограничивают  свою  информационную борьбу  с
режимом вопросами, которые не затрагивают сути главных программ манипуляции.
А  по остальным проблемам  оппозиции разрешается извергать самую непотребную
хулу на власть.
     Если  по  ходу  воздействия  изоляция  адресата  нарушается  (например,
появляется неожиданный неконтролируемый источник информации),  то чаще всего
операция по манипуляции свертывается, поскольку утрата иллюзии независимости
резко  усиливает психологическую защиту аудитории. Лучше смириться с потерей
затраченных на неудачную попытку  средств, нежели  усиливать жертву - дороже
обойдется при следующих попытках.
     Любопытный  случай  разбирает  Н.Хомский.  В  80-е  годы в  США  велась
интенсивная  кампания по  обвинению СССР в расстановке противопехотных мин в
Афганистане (Н.Хомский  приводит  перечень заголовков  статей  в  крупнейших
газетах  и  официальные  заявления  США).  Выводя   войска  из  Афганистана,
советское командование передало правительству Наджибуллы карты минных полей,
а  Наджибулла предоставил их во все  районы страны, включая те, что были под
властью  его противников.  В  связи  с этим некоторые американские  политики
призывали умерить пыл газетной кампании, поскольку позиция СССР и Наджибуллы
"могла дать  им преимущества  в  пропаганде". Никаких преимуществ  не  дала,
поскольку ни одна  газета  об  этом  не  сообщила (по-моему, даже  в  СССР).
Кампания  была свернута по другой причине. В  1989 г.  группа  добровольцев,
морских пехотинцев  США, которых заела совесть,  поехала  во  Вьетнам помочь
снять мины, которые они сами ставили 20 лет  назад. Вернувшись, они  сделали
резкое заявление о  том,  что до  сих пор  во Вьетнаме  гибнет  от мин много
людей,   а   США  отказываются   предоставить  карты  минных   полей.  Через
четырнадцать лет после окончания войны! Это - пример неожиданного сообщения,
после которого надо без комментариев прекращать акцию.
     Отбор  событий  реальности  для  сообщений.  Пожалуй,  главное  условие
эффективного   программирования  мышления  -  контроль  над  "информационным
рационом"  человека.  Ясно,  что в  классовом обществе  господствующий класс
включает  в  себя  прямых  владельцев  большей  части  СМИ  и   осуществляет
экономический контроль над остатком. Для правдоподобия наличия свободы слова
оставляется  небольшой сектор рынка для оппозиционной печати, которую обычно
удается зажать  в узкие рамки. Как уже было сказано, ей разрешается ругаться
последними словами, но не выстраивать целостное, когерентное представление о
реальности.  Авторы, которые  занимаются  такой  работой,  почему-то  быстро
перестают публиковаться.
     Хорошо  построенной  системой  СМИ  является  такая,  что при  изобилии
изданий и передач,  разнообразии "позиций" и стилей она создает и использует
одни  и те же  стереотипы  и внушает один  и тот  же  набор главных желаний.
Различие   взглядов   конструируется   -  разрешается  быть   и   буржуазным
консерватором, и анархистом,  но  при условии, что структура  мышления у них
одинакова.  Разрешается  даже  по  выбору   быть   сторонником  Лужкова  или
сторонником  Березовского, но  это уже "свобода без  берегов",  она возможна
только в условиях российского "беспредела".
     Говорят, что над мнениями господствует  тот, кто  определяет  структуру
потока  информации,  кто  отбирает  "факты"  и  "проблемы", превращая  их  в
сообщения.   Кто   задал  тот  вопрос,   который  якобы   волнует  общество?
Действительно ли важен этот вопрос на фоне  других вопросов? Почему он задан
именно так, а не иначе? СМИ не оставляют места для диалога, их хозяин мог бы
заявить, как следователь: "Вопросы здесь задаю я!".
     Г.Шиллер объясняет причину такого положения:  "За исключением  довольно
небольшой  избранной части населения, которая знает, что ей нужно, и  потому
может  воспользоваться массовым потоком информации,  большинство американцев
попадают,  хотя  в основном  и  подсознательно, в  лишенную  всякого  выбора
информационную ловушку. В сообщениях из-за рубежа и о событиях внутри страны
или даже в местных новостях  практически нет  никакого разнообразия  мнений.
Это обусловливается прежде всего идентичностью материальных и идеологических
интересов, присущих  собственникам  (в данном случае  тем, кому  принадлежат
средства   массовой   информации),  а   также  монополистическим  характером
информационной  индустрии  в  целом.  Информационные  монополии ограничивают
информационный выбор во  всех сферах деятельности. Они предлагают лишь  одну
версию действительности - свою собственную".
     Изъятия  фактов  и  проблем из  реальной действительности  чудовищны по
своим масштабам. Например, в западных  СМИ практически отсутствует серьезная
информация об  Азии. Из  Китая, Индии и даже Японии поступают сообщения лишь
экзотические   (лунный   Новый   год,   каратэ,   китайская   кухня),   либо
отвратительные (секс-туризм, проказа,  мафия), либо возбуждающе-политические
(терроризм, религиозное насилие, публичные казни торговцев наркотиками).
     Г.Шиллер посвящает  целую главу своей  книги  "Манипуляторы  сознанием"
разбору  одного  из  важнейших  в  идеологическом  отношении  журналов США -
"National Geograрhic". Тот, кому  приходилось его читать, согласится,  что в
техническом  отношении  (печать, фотографии,  литературная  обработка)  этот
журнал  достиг совершенства.  Он, будучи большим  и  почти научным журналом,
завоевал массовую  аудиторию (тираж  около 5 млн. экземпляров, около 17 млн.
читателей), весь культурный слой США в какой-то период  жизни проходит через
чтение этого  журнала. Журнал  готовит и  множество популярных телевизионных
передач. В то же время это - одно из наиболее идеологизированных изданий,  в
его опекунский совет входят влиятельные  члены правящих семейств США. Как же
он  формирует американский взгляд на мир? Вот  его принцип, сформулированный
редактором,  который  был  на  этом  посту  55  лет: "Журнал  освещает  лишь
благоприятные  аспекты   жизни   какой-либо  страны  или   народа".   Только
благоприятные! И это о странах, которые были колониями, а потом стали ареной
войн  или  неоколониальных захватов. Как написал  американский историк этого
журнала,  "читатель,  полагающийся исключительно  на  "Geograрhic",  получит
такое же представление  об окружающем  мире, какое  имела Мария-Антуанетта в
своих апартаментах в Версале". Достаточно сказать, что в материалах о Китае,
опубликованных в  1948  г.,  вообще  не было упоминания о гражданской войне,
которой  была  охвачена  страна  -  а  ведь уже  в  1949  г. она закончилась
образованием КНР, эпохальным событием.
     Н.Хомский  провел  очень  большую  работу  по  количественному  анализу
отражения  важных событий и проблем в информационном потоке американских СМИ
(эти   данные  с  подробнейшими   таблицами   собраны   в  несколько  книг).
Красноречивым опытом  стало  практически  полное замалчивание  западными СМИ
массовых убийств на Восточном Тиморе, захваченном Индонезией после прихода к
власти Сухарто (по  словам  Н.Хомского,  в  пропорции к населению  это  были
наиболее крупномасштабные  убийства после  Холокоста). Захват  В.Тимора  был
произведен с  согласия и при участии США,  и замалчивание этой выдающейся по
своей жестокости акции было настолько полным,  что в мире о ней почти ничего
не знают.  Н.Хомский делает  общий вывод: "Фундаментальный  принцип, который
очень  редко  нарушается,   заключается  в   том,   что  те  факты,  которые
противоречат интересам и привилегиям власти, не существуют".
     Стремясь  достичь  научной строгости,  Н.Хомский находит количественную
зависимость между числом и величиной сообщений и политическим интересом  тех
сил, что контролируют СМИ. Для  этого он  берет  сходные случаи  (проблемы).
Так,  он  подробно   изучает  область  "политические   убийства  религиозных
деятелей"  и  сравнивает  уровень  отражения  каждого  случая в  центральных
американских  газетах и  на  телевидении. За стандарт  он берет убийство  19
октября 1984 г.  священника Д.Попелюшко в Польше (убийцы были судимы, мотивы
убийства не вполне  ясны,  но пресса США их посчитала политическими).  Этому
убийству в газете "Нью-Йорк Таймс" было посвящено  78 статей  с общей длиной
колонки 1 183 дюйма и 46 передач новостей главной  компании телевидения США.
По сравнению с  информационным  покрытием убийства  Попелюшко  самые громкие
убийства   100   религиозных  деятелей  от  рук  контролируемых  США  правых
организаций   и    спецслужб   Латинской   Америки   дают   около   половины
информационного   потока.   То   есть  "информационная  важность"   убийства
священника в Польше примерно в 140 раз выше "ценности" аналогичного случая в
зоне влияния США.
     Еще   поразительнее   этот   контраст,   если    ввести    качественные
характеристики.  В Сальвадоре были убиты сразу  4 монахини - гражданки  США!
Казалось бы,  это должно  было потрясти страну. Нет, пресса уделила им втрое
меньше  внимания, чем  убийству Попелюшко  (а по  длине статей - 17%). Более
того, в Сальвадоре был убит архиепископ Оскар Ромеро, и как убит -  прямо во
время  воскресной  службы  в  кафедральном  соборе  столицы.  Информационное
покрытие  в США составило около 1/5 от освещения  смерти Попелюшко (который,
кстати, был рядовым священником).
     Помимо замалчивания  "ненужной"  информации  и  создания  таким образом
"виртуальной"  реальности  вместо  отражения  действительности,  СМИ  широко
используют  принцип  демократии  шума   -  потопление   сообщения,  которого
невозможно  избежать,  в  хаотическом  потоке  бессмысленной,  пустопорожней
информации. Г.Шиллер пишет: "Подобно тому как реклама мешает сосредоточиться
и   лишает   весомости  прерываемую  информацию,  новая   техника  обработки
информации  позволяет  заполнить  эфир  потоками  никчемной  информации, еще
больше осложняющей для индивида и без того безнадежные поиски смысла".
     Серая и черная пропаганда. Во второй половине ХХ века возник совершенно
новый  тип   общественной  жизни   -   СМИ   стали  использовать  технологии
психологической  войны.  Первоначально,  после Первой  мировой  войны,  этим
термином обозначали  пропаганду, ведущуюся  именно во время  войны, так  что
начало  психологической  войны  даже  рассматривалось  как  один  из  важных
признаков перехода от  состояния  мира к войне. Американский военный словарь
1948  г.  дает  психологической  войне  такое определение:  "Это планомерные
пропагандистские  мероприятия,  оказывающие  влияние  на  взгляды,   эмоции,
позиции  и поведение  вражеских, нейтральных  или  дружественных иностранных
групп с целью поддержки национальной политики".
     Г.Лассуэлл в "Энциклопедии социальных наук" (1934) отметил важную черту
психологической  войны   -   она   "действует  в   направлении   разрыва  уз
традиционного социального порядка". То есть, как вид воздействия на сознание
психологическая  война  направлена  прежде  всего на разрушение  тех связей,
которые  соединяют   людей  в  данное   общество  как  сложную  иерархически
построенную систему. Атомизация людей - вот  предельная цель психологической
войны. Если мы представляли,  например, советское общество в виде системы  с
разными типами связей между  людьми, группами, общественными институтами, то
в каждой передаче  "Голоса  Америки" было бы легко видеть, какой тип  связей
является  ее мишенью. В другом руководстве (1964) говорится,  что цель такой
войны - "подрыв политической и социальной структуры  страны-объекта до такой
степени  деградации  национального сознания, что  государство  становится не
способным к сопротивлению".  Именно это  и  произошло с СССР -  и каждый про
себя может вспомнить, в какую сторону он стрелял в той войне.
     В  наставлении  армии  США  "Ведение  психологической  войны"  вводятся
определения типа операций:
     "1.  "Белая"  пропаганда  -  это пропаганда, которая распространяется и
признается источником или его официальными представителями.
     "Серая"  пропаганда  -  это   пропаганда,   которая  не  идентифицирует
специально свой источник.
     "Черная" пропаганда - это  пропаганда, которая выдается за исходящую из
иного источника, чем подлинный".
     Психологическая война против  СССР стала важной частью холодной  войны,
что, кстати, является важным  признанием того  факта, что  холодная война не
была метафорой. Французский журнал  пишет, что с конца 60-х годов "ЦРУ вышло
за рамки обычного шпионажа, где,  впрочем, не достигло  больших результатов,
для того чтобы начать действительно современную психологическую  войну".  Но
здесь для нас даже важнее тот факт, что технологии серой и черной пропаганды
вошли в обыденную практику  СМИ и внутри собственных стран.  До  этого такие
приемы  применялись   время  от  времени  и  были  как  бы   отклонением  от
профессиональной  этики.  Выдающимся  успехом  черной  пропаганды  считается
победа  на  выборах  консерваторов  в  1925 г.  в  Англии.  Тогда  несколько
миллионов избирателей за несколько дней изменили свои намерения в результате
фальшивки,  которую распространила пресса ("Письмо Коминтерна"). Последующее
разоблачение не имело эффекта -  никто ведь не докажет,  что она повлияла на
избирателей, да они и сами этого не знают.
     Шире  всего  применяются  в  СМИ,  конечно,  приемы серой пропаганды  -
"информация  из первых  рук,  высосанная  из  пальца".  Ради них  СМИ  долго
боролись и  добились законного права "не раскрывать источник информации". Не
просто обычными, но  господствующими стали  ссылки  на  "высокопоставленного
чиновника из  кругов, близких  к.... который  пожелал остаться неизвестным".
Таким образом,  источник не идентифицируется, и никакой  ответственности СМИ
за ложное сообщение не несут. В России мы  эти приемы уже испытали на себе в
полной мере.
     Большие психозы. Главная  функция  СМИ в  гражданском обществе состоит,
как ни парадоксально,  в превращении граждан в  огромную, но не собранную  в
одном месте  толпу  -  через  массовую культуру и  единый поток  информации,
которые "отливают  умы в единообразные,  стандартные  формы  и  обеспечивают
каждой  человеческой  единице соответствие  заданной  модели".  Уже А.Грамши
отметил, что "стандартизация образа мысли и действия достигает национального
или  даже  континентального размаха".  В этом он видел  кризис  гражданского
общества, выход  из которого был, по  его мнению, возможен лишь через борьбу
снизу за гегемонию здравого смысла  (при том, что это - тоже  один из  видов
конформизма).
     Средний обыватель  верит самым нелепым утверждениям, хотя здравый смысл
по меньшей мере заставил бы его усомниться. Со  стороны это видно лучше. Вот
мелкий случай. На Западе человек, работающий в университете, тем более левых
убеждений,  считает  своим  долгом  заявить,  что  он  не  верит   прессе  и
телевидению.   Сознательно  -  да,  но  нет   возможности  воспринимать  всю
информацию сознательно.  Как-то  в Испании нас с женой  на  Пасху пригласили
друзья в  деревню, к  их  родителям. Наши  жены занялись на кухне, и я слышу
краем уха разговор. Спрашивает подруга мою жену:
     - Как же вы жили в СССР без трикотажа?
     - В каком смысле?
     - Но ведь в СССР не производился трикотаж.
     - С чего ты взяла?
     Слышу в голосе подруги замешательство:
     - По телевизору всегда говорили...
     - Но ведь ты говоришь, что не веришь телевизору.
     - Да... Но трикотаж...
     Это  может показаться курьезом, но в  такой  ситуации западный  человек
находится  в  отношении  ко всем  проблемам  бытия,  и каждый (а может быть,
далеко  не каждый)  вырывается из-под этого  влияния  лишь в  какой-то очень
узкой области. Да мы  и  сами недавно были такими и мало еще изменились. Еще
недавно дамочка на  телевизионных дебатах жаловалась Г.Попову на то, что  "в
Советском Союзе не было секса".
     Континентального   (а   теперь  уже   и   межконтинентального)  размаха
"толпообразующее" действие СМИ приобретает  потому, что они образуют  единую
сеть,  которой  действительно  накрывают  всю  массу людей,  не  имеющих  ни
времени, ни навыков для критического  восприятия сообщений. А.Моль описывает
конкретный случай цепной реакции сообщений:
     "Корреспондент страсбургской газеты, прогуливаясь в районе исторической
линии Мажино, обнаруживает, что  какое-то  предприятие производит там работы
по восстановлению обрушившегося блиндажа,  и пишет об этом заметку в разделе
местных сообщений. Эта  заметка попадает  на  глаза местному  корреспонденту
парижской газеты, который перепечатывает ее по той  простой причине, что она
по  размеру  точно  дополняет  текст  составленной  им  подборки  до  полной
машинописной страницы.  Новость попадает  в  Париж, где на  нее  не обращает
внимания никто,  кроме корреспондента иностранной газеты, пересылающего ее в
свою редакцию. Затем через иностранное агентство печати сообщение попадает в
нью-йоркскую  газету,  которая  публикует его  на  второй странице. Там  его
находит и отбирает редактор парижской  газеты. Все газеты, которые следят за
этой парижской газетой и за "Нью-Йорк Таймс", воспроизводят эту новость  под
крупным   заголовком,  что  в  конечном  счете  приводит  к  соответствующим
дипломатическим объяснениям".
     А.Моль   привел  случай  спонтанного,  самопроизвольного  возникновения
маленького лавинообразного процесса. Но нередко  такие процессы  запускаются
целенаправленно, и потом стоит  многих усилий их блокировать. Пожалуй, одним
из  крупных  недавних психозов,  созданных  СМИ, является  паника в  связи с
болезнью "бешенства коров" в  Англии. Цели  операции не вполне ясны  и будут
обнародованы не скоро. Суть была в том, что вдруг во всей европейской прессе
валом пошли статьи об эпидемии болезни коров, которая заразна для людей (при
этом разрушается  ткань головного мозга). В Великобритании  от этой  болезни
умерло 10 человек,  в газетах  были  опубликованы их  биографии,  вплоть  до
описания мясных  блюд,  которые  они  ели. Под  давлением массового  психоза
руководство ЕЭС приговорило Англию к беспрецедентному наказанию - немедленно
уничтожить  всех  коров  в  возрасте  свыше  трех  лет  и  сжечь  их  трупы.
Разумеется, был наложен  запрет  на экспорт мяса  и т.д. Если бы эти санкции
были реально выполнены, результатом была бы  катастрофа английской экономики
(шутка ли - забить в  одночасье и уничтожить треть крупного рогатого скота).
Психоз расширялся, возникли фирмы по проектированию и строительству коровьих
крематориев.  В  кратчайший срок сжечь  миллионы туш - небывалая техническая
проблема.
     Миф  "бешенства   коров"  был  создан  средствами   серой   пропаганды.
Установить его истоки по выступлениям прессы и телевидения было  невозможно.
Сначала ссылались на научную статью в известном журнале "Lancet",  но ученые
тут же  открестились,  а  опубликованные в газетах  выдержки из этой  статьи
никаких  оснований  для  паники  не  давали  -  в  ней  лишь  предполагалась
возможность  связи  между болезнями коров  и людей. Но ведь  и коровы  могли
заражаться от людей,  а не наоборот. Да и вообще, 10 умерших за  все время с
момента открытия  болезни  -  величина  абсолютно ничтожная, таких  странных
болезней  множество.  Когда  паника  захлестнула Европу,  и  люди  перестали
покупать   говядину,  в   прессу  стали   просачиваться   очень   осторожные
отрезвляющие  сведения.  Оказывается,  в Испании от  этой болезни умерло  53
человека, в Швейцарии еще больше. Но, поразительным образом, никто в  ЕЭС не
пытался поставить вопрос о санкциях против Испании или Швейцарии - и в то же
время  никакие просьбы  Англии  о помиловании не действовали. Проблема  была
снята  из СМИ  какой-то новой  сенсацией,  так  что о "бешенстве коров"  все
просто забыли. Никто уже не  помнит, чем кончился этот скандал - о нем в СМИ
больше  не было ни одного сообщения. Как  сняли с Англии  санкции, на  каком
основании -  никто не  знает  и не  интересуется.  Чудесным  образом исчезли
крематории и фирмы, которые их  собирались строить.  Люди вперились в другой
спектакль.



     Манипулятивная семантика: изменение  смысла слов  и понятий. В  главе 5
уже говорилось о  создании нового языка современного  обществе,  о семантике
политического мифа как  целенаправленной технологии  изменения  смысла слов.
Разновидностью лжи в прессе является "конструирование" сообщения из обрывков
высказывания  или видеоряда. При этом  меняется контекст, и из  тех  же слов
создается  совершенно  иной смысл.  Отдельные  "крупицы" сообщения вроде  бы
ложью  не являются, но  то  целое,  что слепил из них репортер или редактор,
может  не иметь с  действительностью ничего общего.  У самих газетчиков есть
такая  шутка.  "Как  вы  относитесь  к  домам терпимости?"  - спросили  папу
римского, прибывшего в одну из стран.  "А разве они  у вас есть?" -  ответил
папа римский.  Назавтра в газетах появилось экстренное  сообщение:  "Первое,
что спросил папа, ступив на нашу землю: есть ли у нас дома терпимости?".
     Подчеркнем  еще  раз  высказанный  уже тезис  о важности терминологии в
манипуляции сознанием. Г.Шиллер предупреждает: "Всем, кто борется с системой
угнетения, важно понимать, какой силой обладают те, кто контролирует процесс
выработки  определений. Навешивание  фальшивых  ярлыков  и  искажение  целей
борьбы идеологических противников -  типичный прием пропагандистской  машины
угнетателей. Поэтому  первый  шаг в направлении  установления  контроля  над
определениями  заключается в том, чтобы попытаться не уступить крайне важной
терминологической территории".
     Огромная работа  по созданию  специального  языка  для сообщений прессы
была  проведена  в  США во время войны  во Вьетнаме. Были  составлены  целые
словари (тезаурусы) для обозначения тех или иных явлений и действий, которые
производили  на  читателя  нужное  впечатление  (в   лингвистических  трудах
перечисляются и принципы  подбора слов). Ряд исследователей считают, что был
искусственно  разработан  "субъязык", который  получил название вьетлийского
(Vietlish, Vietnam English). Так, с  1965 г. военные  действия  во  Вьетнаме
назывались в прессе  "программа умиротворения". Это слово настолько вошло  в
обиход, что в газетах можно было прочесть такое сообщение: "Одна деревня так
упорно  сопротивлялась  умиротворению,  что  в   конце  концов  ее  пришлось
разрушить".
     Создание  искусственного  языка  идет   по  двум  направлениям.  Ищется
приемлемое  по  денотации  слово.  То есть,  выбираются слова,  в  денотации
(диапазоне  смыслов  которого) имеется  и такая,  что может быть притянута к
обозначению данного явления.  Пусть даже это один  из многих смыслов  слова,
третьестепенный  и  малоупотребительный.  Но  он  существует, и не  является
прямой  ложью  его  использование.  Умиротворение и война  где-то  чуть-чуть
перекрываются,  так   вместо  слова  война  берется  умиротворение.   Второе
воздействие слова  - коннотация, то  есть те ассоциации,  которые пробуждает
произнесение  или прочтение слова. Так, важное  место в  пропаганде занимало
слово  "сдержанность".  Коннотация его  полезна  для пропаганды.  Сдержанный
человек...  Не скажешь  ведь, что США  во Вьетнаме  проявили  миролюбие  или
гуманность - это было  бы прямой ложью. Сдержанность... Ведь ядерного оружия
не применили! Так, в 1972 г. в обращении к нации президент Никсон заявил: "В
течение всей войны США  проявляли беспрецедентную в военных анналах  степень
сдержанности".   Тут   он,  впрочем,   переборщил,  что  и  вызвало   в  США
саркастические комментарии.
     Другим  ключевым  понятием  было   словосочетание  "защитная  реакция".
Защита...   Ответное   действие...  Например,   массированные  бомбардировки
Северного  Вьетнама  в феврале 1972  г. (139  налетов) назывались  "защитная
реакция".  Лингвисты пишут, что  во время вьетнамской войны были разработаны
методы  построения сложных  политических  эвфемизмов.  Это уже не  отдельные
слова  и  понятия,  а  большие  языковые  конструкции  с  точно  измеренными
эффектами воздействия на сознание.
     Из языка были исключены все слова, вызывающие отрицательные ассоциации:
война,  наступление,  оружие по  уничтожению  живой  силы.  Вместо них  были
введены  слова  нейтральные: конфликт,  операция, устройство  (antiрersonnel
device  -  буквально  "антиперсональный  прибор").  Так,  19  июля  1971  г.
руководитель "Операции Феникс" И.Колби сообщил, что суть операции состояла в
организации покушений на нежелательных общественных деятелей Южного Вьетнама
и что к тому моменту было ликвидировано 20 587 таких деятелей. Мертвые зоны,
в которых диоксинами была уничтожена растительность, назывались "санитарными
кордонами",  напалм   -  "мягким  зарядом",   самые  обычные  концлагеря   -
"стратегическими селениями" и т.д. Были наложены  и строго соблюдались  табу
на   использование   огромного   количества   нормальных   слов.   Президент
Американского лингвистического общества Д.Болинджер заявил тогда: "Америка -
это первое общество, которое добилось настоящего табу на все неприятное".
     Сегодня политики и пресса постоянно меняют смысл слов  и правила игры в
зависимости  от конъюнктуры.  Как сказал Г.Честертон,  "Прежде  "компромисс"
означал,  что полбуханки  хлеба  лучше,  чем  ничего. У  нынешних  политиков
"компромисс"  означает,  что  полбуханки лучше,  чем  целая  буханка". Когда
Саддам Хусейн в  январе 1993 г. "бросил ООН вызов", попросив, чтобы самолеты
с  экспертами пролетали  в Ирак со  стороны Иордании, а не с  Юга, виднейший
правовед из мадридского  университета объяснял радиослушателям, почему  Ирак
за  это  должен  был  быть  немедленно  подвергнут   бомбардировке.   Такого
объяснения вообще  не  понадобилось  бы,  не  будь  рядом  Израиля,  который
преспокойно  нарушает  все резолюции  ООН.  Для  профессора все  было  очень
просто.  Да, Израиль оккупирует чужие территории, сгоняет  с земли  арабских
крестьян  (и время от времени их подстреливает). Но международное сообщество
на может  оказывать на Израиль давление и сравнивать с тиранией Хусейна, так
как Израиль является  правовым государством. Согнанный  арабский крестьянин,
если  его  сосед-демократ  промахнулся,  должен обратиться  в  суд, а  суд в
Израиле цивилизованный. Это говорится с вершины кафедры, со всем авторитетом
Науки - и полностью переворачивает само понятие права. Оно теперь  заботится
не  о правах  личности,  ставшей  жертвой  вооруженного  соседа,  а о  праве
агрессора - этому можно, а этому нельзя.
     Политические эвфемизмы, маскирующие истинный смысл явлений, создаются и
с помощью  терминов.  Это специальные слова,  имеющие  точный смысл,  причем
аудитория резко разделяется  на тех, кто знает точное значение термина, и на
тех, кто не знает. Но главное, что термины обладают магическим  воздействием
на сознание, имея на  себе отпечаток  авторитета  науки.  Красивым термином,
кажется  людям,  нельзя  назвать  какую-нибудь  гадость.  К  таким  терминам
относится, например,  слово  эмбарго.  Если  средний  западный  демократ еще
испытал  некоторое  неудобство  от  разрушительных  бомбардировок   Ирака  в
качестве "наказания", то установленное в  августе  1990 г. тотальное эмбарго
на  торговлю с Ираком не вызвало абсолютно никакого возражения. А ведь это -
более  многозначительный  шаг,  нежели  бомбардировки.  Попытаюсь объяснить,
исходя из  очевидных положений.  Так, общепринято, что  в  Ираке  установлен
тоталитарный режим, диктатура. Ирак - не Дания и даже не Греция, и население
там  не имеет ни прав, ни навыков, ни механизмов, чтобы  навязать свою  волю
политикам Багдада. Но если это так, то население не несет  и ответственности
за действия  верхушки режима.  И, согласно  самой простой логике, наказывать
иракского крестьянина,  убивая  его  ребенка голодом,  означает  брать этого
крестьянина  заложником   и  наказывать   его,  чтобы  оказать  давление  на
противника (Саддама Хусейна). Такие действия по отношению к европейцу, а  во
времена моего детства и по отношению к советским гражданам,  рассматривались
как военное преступление, и те, кто отдавал приказы о таких действиях, пошли
на виселицу.  Но сегодня по отношению к иракскому крестьянину это называется
"механизмом международного права", эмбарго. Слово заложник не  употребляется
- табу.
     Замена слов  и понятий  политическими эвфемизмами  как целая технология
приводит к тяжелой болезни общества, которую  еще  Фукидид назвал коррупцией
языка.  Будучи  свидетелем  упадка Афин, он оставил описание  коррупции  как
важнейшего  признака  этого  упадка. Среди  прочих видов  коррупции он особо
выделил именно коррупцию языка - слова начали означать нечто противоположное
тому, что они всегда означали. Разные партии стали использовать одно и то же
слово в разных смыслах.
     Упрощение,  стереотипизация. Пресса  (и вообще СМИ)  сыграла  важнейшую
роль  в  процессе  "толпообразования"  в западном обществе.  Человек  массы,
продукт мозаичной  культуры, был в значительной степени создан прессой. Сами
СМИ быстро стали объектом изучения в  социодинамике культуры, и вскоре  были
обнаружены и  даже  математически выражены связи между простотой сообщения и
его восприятием.  СМИ, в отличие от  высокой культуры,  предназначены именно
для массы. Поэтому в них были установлены жесткие ограничения на сложность и
оригинальность  сообщений (даже на  длину  слов, хотя  два-три заумных слова
всегда  допускаются   в  статье  в  качестве  "приправы"  -   они   повышают
привлекательность  статьи в силу "гомеопатического" эффекта). В общем, давно
было сформулировано такое  правило:  "Сообщение всегда  должно иметь уровень
понятности, соответствующий коэффициенту  интеллектуальности  примерно на 10
пунктов  ниже  среднего  коэффициента  того  социального  слоя,  на  который
рассчитано сообщение" (А.Моль).
     Под  этим  эмпирическим   правилом  лежит  психологическое  оправдание,
согласно которому человек подсознательно тяготеет к примитивным  объяснениям
сложных проблем. Концепцию упрощения выдвинул еще в начале 20-х г. У.Липпман
(будущий "журналист  No 1" США).  Он  считал, что процесс  восприятия  - это
всего-навсего механическая подгонка  еще неизвестного явления под устойчивую
общую  формулу (стереотип). Поэтому пресса должна  произвести стандартизацию
явления, ставшего объектом сообщения.  При этом, по его  выражению, редактор
должен опираться на стереотипы и рутинные мнения и "безжалостно игнорировать
тонкости". Человек должен воспринимать сообщение без усилий и безоговорочно,
без внутренней борьбы и критического анализа. "Коммунизм упорно цепляется за
плохое. Давайте упорно  держаться  за  хорошее" (Дж. Фостер  Даллес)  -  вот
типичный  образец  упрощения.  На   этой  основе  и   сложился  редукционизм
современных  СМИ -  сведение  реальных  общественных  проблем  и  явлений  к
предельно упрощенным и легким для восприятия утверждениям.
     Мыслящие  стереотипами люди утрачивают возможность  опереться на  устои
даже своего собственного привычного порядка, к которому они привержены  - за
стереотипами   эти   устои   оказываются  неразличимыми.  В   1951  г.  одна
американская газета провела эксперимент. Ее сотрудники "составили" петицию и
обратились к  представителям  среднего класса  с  просьбой ее подписать. Она
гласила: "Если  любая  форма  государственного управления становится вредной
для достижения целей народа, то народ имеет право изменить или ликвидировать
эту форму, создать  новое правительство, основав  его на  таких принципах  и
организовав его власть в такой форме, какие ему кажутся наиболее подходящими
для обеспечения его безопасности и счастья". Из 112 человек  111  отказались
это подписать, посчитав ее "красной" петицией, за которую их тут же уволят с
работы. На деле это была часть Декларации независимости Соединенных Штатов.
     Выше мы говорили, что за операцией  упрощения  следует семантизация, то
есть  поиск наиболее подходящих слов,  в которые  следует облечь примитивную
модель. Специалисты прессы, по  выражению  одного из них, "создали целый ряд
клише, лозунгов, эпитетов, кратких, но расплывчатых фраз, при помощи которых
можно описать  любую международную новость".  Выработка  готового  сообщения
становится чисто инженерной работой.
     Утверждение  и  повторение.  Упрощение  позволяет  высказывать  главную
мысль,  которую  требуется  внушить  аудитории,  в  "краткой,  энергичной  и
впечатляющей форме" - в форме утверждения  (как  приказ гипнотизера - приказ
без возражения). Как  пишет С.Московичи, "утверждение в любой  речи означает
отказ  от  обсуждения, поскольку власть  человека  или  идеи, которая  может
подвергаться  обсуждению,  теряет  всякое правдоподобие.  Это означает также
просьбу к  аудитории,  к толпе  принять идею без обсуждения такой, какой она
есть, без взвешивания всех "за" и "против" и отвечать "да" не раздумывая".
     Опираясь  на  сложившийся в мозаичной  культуре  тип мышления  человека
массы, СМИ в  то же время стали  важнейшим фактором  укрепления  этого  типа
мышления.  Они  приучали человека мыслить стереотипами и  постепенно снижали
интеллектуальный  уровень  сообщений  так,  что  превратились  в  инструмент
оглупления.  Этому послужил главный метод  закрепления  нужных стереотипов в
сознании - повторение.
     Многократное и настойчивое повторение в СМИ одних и тех же слов, фраз и
образов сразу бросалось в глаза, когда из СССР человек попадал на Запад. Это
удивляло.  Но  это  просто технология, и мы все с  ней познакомились в  годы
перестройки и ежедневно испытываем ее действие сегодня.  С.Московичи писал в
"Учении о  массах":  "Грамматика  убеждения  основывается на  утверждении  и
повторении,  на этих двух главенствующих  правилах".  Он  приводит слова  Ле
Бона: "Повторение внедряется в конце концов в глубины подсознания, туда, где
зарождаются мотивы  наших действий". Это в полной мере было  использовано  в
коммерческой рекламе.
     Очевидно,  что  повторение  -  один  из тех  "психологических  трюков",
которые притупляют рассудок и воздействуют на бессознательные механизмы. При
злоупотреблении   этим   приемом  стереотипы   усиливаются   до   устойчивых
предрассудков,  человек  тупеет.  С.Московичи  уделяет  этому  приему  много
внимания.  Он  пишет: "Таким  образом, повторение  является  вторым условием
пропаганды.   Оно  придает  утверждениям  вес  дополнительного  убеждения  и
превращает их в навязчивые идеи. Слыша их вновь и вновь, в различных версиях
и по самому разному поводу, в конце концов  начинаешь проникаться ими. Они в
свою очередь незаметно повторяются, словно тики языка и мысли. В то же время
повторение возводит обязательный барьер  против  всякого  иного утверждения,
всякого противоположного убеждения с помощью возврата без рассуждений тех же
слов, образов  и  позиций. Повторение придает им  осязаемость и очевидность,
которые заставляют принять  их целиком, с первого до последнего, как если бы
речь  шла о  логике, в терминах которой  то, что  должно  быть доказано, уже
случилось...
     Будучи   навязчивой  идеей,  повторение   становится   барьером  против
отличающихся  или  противоположных  мнений.  Таким  образом,  оно  сводит  к
минимуму  рассуждения  и  быстро превращает мысль в  действие, на  которое у
массы уже  сформировался условный рефлекс, как у знаменитых собак Павлова...
С помощью  повторения мысль  отделяется от своего автора. Она превращается в
очевидность, не зависящую от времени, места, личности. Она не является более
выражением  человека, который говорит,  но становится выражением предмета, о
котором   он  говорит...   Повторение  имеет  также  функцию  связи  мыслей.
Ассоциируя зачастую  разрозненные утверждения и  идеи, оно создает видимость
логической цепочки". Как только появляется эта видимость, облегчается захват
аудитории из интеллигенции. Теперь интеллигент может с легким сердцем верить
любому  абсурду,  потому  что  не   протестует  логика   -  "полиция  нравов
интеллигенции".
     Дробление  и срочность.  Разделение  целостной  проблемы  на  отдельные
фрагменты - так,  чтобы читатель или  зритель не смог связать  их воедино  и
осмыслить  проблему  - одна  из  особых  и  важных сторон  упрощения.  Это -
фундаментальный  принцип  мозаичной  культуры.  Дроблению  служит  множество
технических  приемов: статьи в газете  разбиваются на части и  помещаются на
разных страницах, текст или телепередача разбиваются рекламой.
     Г.Шиллер дает описание  этой технологии:  "Возьмем,  например,  принцип
составления обычной телевизионной или радиопрограммы или  компоновки  первой
страницы  крупной  ежедневной  газеты.  Общим  для   всех   является  полная
разнородность  подаваемого  материала  и  абсолютное  отрицание  взаимосвязи
освещаемых  социальных явлений.  Дискуссионные программы,  преобладающие  на
радио и  телевидении, представляют собой  убедительные  образцы фрагментации
как  формы  подачи  материала.   Что  бы  ни  было  сказано,  все  полностью
растворяется  в   последующих  рекламных   объявлениях,  комических  трюках,
интимных сценах и сплетнях".
     П.Фрейре   считает    дробление   "характерным    приемом   культурного
подавления", который принят как специфическая форма подачи информации в США.
Из США этот прием распространился на все системы  СМИ, занятые манипуляцией.
Г.Шиллер так объясняет эффективность этого приема: "Когда целостный характер
социальной  проблемы намеренно обходится  стороной, а отрывочные сведения  о
ней предлагаются в качестве достоверной "информации", то  результаты  такого
подхода всегда  одинаковы:  непонимание, в  лучшем случае неосведомленность,
апатия  и,  как правило,  безразличие".  Разрывая  на кусочки  информацию  о
важном,   быть  может,  даже  трагическом  события,  удается  резко  снизить
отрезвляющее воздействие сообщения или вообще лишить его смысла.
     Хаотизация  потока сообщений  носит, в  действительности, лишь  видимый
характер, отбор  событий,  о  которых  решают дать информацию,  производится
определенной социальной  структурой, в  которую входят  руководящие  деятели
СМИ. А.Моль  пишет:  "Задача этой группы деятелей  заключается в том,  чтобы
выделить  из  совокупности  всего,  что только есть  нового (в самом широком
смысле   слова,   то  есть  учитывая,  что  новизна  может   носить   весьма
относительный  характер), небольшое  число таких элементов и фактов, которые
отвечали  бы   известным   четко  сформулированным  критериям...  Фактически
средства  массовой коммуникации сами и определяют "значительность" фактов...
ведь именно они  подают факты в таком свете, что в сознании  миллионов людей
весть о замужестве иранской принцессы предстает как не менее важное событие,
чем последнее крупное открытие в области атомной энергии".
     СМИ "конструируют" внешне хаотический  поток  сообщений таким  образом,
чтобы  создать  у  читателя   или  зрителя  нужный  их  владельцам  (шире  -
господствующему классу) ложный образ  реальности. Критерии  отбора сообщений
опираются на  достаточно  развитые  теории  и  математический  аппарат.  Для
каждого сообщения оценивается уровень трудности и  дистанция  до индивидуума
(при этих расчетах в СМИ  различают  4-5 слоев глубины  психики человека, на
которые  должны  воздействовать   сообщения).  Из   этих   данных  сообщению
присваивается ранг значимости, исходя  из  которого формируется  газета  или
программа  новостей. Опытные  редакторы,  конечно,  расчетов не  ведут,  они
владеют этими методами интуитивно (но главное, они точно улавливают сигналы,
идущие от "хозяев").
     Одним  из  условий успешной  и как бы оправданной фрагментации  проблем
является   срочность,  немедленность  информации,   придание   ей  характера
незамедлительности  и неотложности  сообщения.  Это - один из самых  главных
принципов  американских  СМИ. Считается,  что нагнетаемое ощущение срочности
резко  усиливает их манипулятивные возможности. Ежедневное, а то и ежечасное
обновление информации  лишает  ее какой-либо постоянной  структуры.  Человек
просто  не  имеет  времени,  чтобы  осмыслить  и  понять  сообщения   -  они
вытесняются другими, еще более новыми.
     Г.Шиллер пишет:  "Ложное чувство срочности, возникающее в силу упора на
немедленность,  создает  ощущение  необычайной важности предмета информации,
которое  так же  быстро рассеивается.  Соответственно ослабевает способность
разграничивать информацию по степени важности. Быстро чередующиеся сообщения
об  авиационных катастрофах и наступлении национально-освободительных сил во
Вьетнаме, растратах и забастовках,  сильной жаре  и т.д. мешают  составлению
оценок   и  суждений.   При  таком  положении   вещей   умственный   процесс
сортирования, который в обычных условиях способствует осмыслению информации,
не  в состоянии выполнять эту функцию. Мозг превращается в решето, в которое
ежечасно   вываливается   ворох   иногда  важных,   но  в  основном   пустых
информационных сообщений...  Полнейшая концентрация внимания на происходящих
в данную минуту событиях разрушает необходимую связь с прошлым".
     Погрузив человека  в поток "всегда срочных"  сообщений,  СМИ  разорвали
"цепь времен", создали совершенно новый тип времени  - время  спектакля  - в
котором человек лишен исторических координат (в  этом  смысле  он перестает,
например,  быть христианином). Мы не  раз говорили, насколько это важно  для
снятия психологических защит  против  манипуляции.  Французский  философ (из
греков) К.Касториадис в интервью  1994 г. сказал, отвечая  на вопрос о  том,
каким образом это "остановившееся время" способствовало устранению смысла из
всего  происходящего: "Сейчас существует воображаемое время, которое состоит
в   отрицании  реального  прошлого  и   реального  будущего  -   время   без
действительной памяти  и без действительного  проекта.  Телевидение  создает
мощный  и  очень символичный образ  этого времени: вчера сенсационной  темой
была Сомали, сегодня о Сомали вообще не  упоминают; если взорвется Россия, к
чему,  похоже, идет дело, то поговорят два дня о России, а  потом  забудут о
ней.  Сегодня ничему  не придается действительно высокого смысла, это вечное
настоящее  представляет собой суп-пюре, в котором все растерто и доведено до
одного и того же уровня важности и смысла".
     Представление западными  СМИ  странной военной  операции  США  в Сомали
("Возвращение  надежды") могло  бы послужить прекрасной  учебной задачей.  К
сожалению, ее, наверное, в  России уже подзабыли. Я наблюдал ее по западному
телевидению и тогда это  было еще в диковинку. Пока длилась  операция, людей
бомбардировали сенсационными и срочными репортажами  с места событий -  и ни
разу  не объяснили смысла всей этой затеи.  При этом показ страшного зрелища
сопровождался  такими глумливыми и  ерническими  комментариями,  что простой
обыватель, еще  не  приученный  к Новому  мировому  порядку, испытывал  шок.
Как-то  раз  морские  пехотинцы США  от скуки  разрядили свое оружие  против
группы "партизан" в Могадишо, которые сидели в какой-то мазанке. Никто  даже
не выяснял, против какой группы - какая разница. Диктор телевидения сказал с
гордостью, что "огневое  превосходство американских войск было подавляющим".
На  деле  "партизаны" не осмелились произвести  ни одного выстрела и тут  же
подняли белую тряпку - благородная акция с начала до конца давалась в прямом
эфире  и записывалась  на  пленку (позже  сомалийцы  стали камнями  забивать
телерепортеров, снимающих такие акции). И мы видим на экране, как гиганты из
морской  пехоты  ведут   плененных  противников  -  нескольких  дистрофиков,
некоторые из них на костылях. И диктор добавляет с тонкой иронией:  "Похоже,
что сомалийцам не понравилась атака американских войск, ибо  голодающие дети
стали кидать камни в грузовики, везущие им гуманитарную помощь". И следующим
кадром - дети-скелеты, из последних сил кидающие  камешки в мощные грузовики
"US Army", везущие им еду. Как  только  США перестали "возвращать  надежду",
исчезновение  самого  слова Сомали  из газет и телеэкранов  произошло в один
день  и  было  абсолютным.  Никакие  "партизаны"  и никакой  голод никого  в
западных СМИ не интересует.
     Пожалуй,  еще  более  поучительным  был поток информации  из Никарагуа.
Когда США  начали большую войну против социал-демократического правительства
сандинистов, Никарагуа стала одной из главных тем западной прессы. В 1990 г.
народ маленькой страны изнемог и буквально  со слезами на  глазах на выборах
отдал  власть  оппозиции,  которой США  обещали мир  и  помощь  в 0,5  млрд.
долларов. В этот период теме Никарагуа  отводилась в газетах целая страница.
Я следил по испанской прессе, и там это вообще была тема No 1 -  общий язык,
близкая культура, правящая партия Испании была тесно связана с сандинистами,
Умберто Ортега  и Фелипе Гонсалес были  друзьями и т.д. Сандинисты  передали
власть - и вдруг Никарагуа вообще исчезла со страниц прессы и с телеэкранов.
Полностью! Как это может быть? Испанцам ведь интересно узнать, как там пошли
дела, у  многих родственники там. Никаких известий.  Кое-что  узнавали через
иезуитов  - там у  них много  миссионеров  - кое-что  от  студентов, которые
ездили передавать собранные  для  школ  учебники и карандаши. В одной газете
проскочил  материал,  написанный  такими  посланцами.  Материал   потрясает.
Пришедшие к  власти "демократы"  приватизировали  всю собственность,  и  она
досталась нескольким семьям (раньше почти  все принадлежало диктатору Сомосе
и  было национализировано).  США,  истратившие  на войну 10 млрд.  долларов,
обещанной помощи не дали. В результате безработица в Никарагуа составила 80%
активного  населения! И произошло то, чего никто  не  мог ожидать - ветераны
гражданской войны,  сандинисты и "контрас" объединились и с оружием в  руках
разъехались по  кооперативам защищать  их  от приватизации.  Народ  живет на
продаже кофе, что выращивают эти  кооперативы  (в одном из них и работали на
уборке кофе испанские студенты,  написавшие этот репортаж). Но это  -  не те
события, что западные СМИ распространяют для широкой публики.
     Сенсационность. Обеспечивать  фрагментацию проблем и дробить информацию
так,  чтобы  человек  никогда  не  получал  полного,  завершающего   знания,
позволяет использование  сенсаций.  Это  -  сообщения  о  событиях,  которым
придается столь высокая  важность и уникальность, что на них концентрируется
и нужное  время  удерживается почти  все  внимание  публики.  Под прикрытием
сенсации можно  или умолчать о важных  событиях, которых публика  не  должна
заметить, или прекратить  скандал или психоз, который уже  пора прекратить -
но так, чтобы о нем не вспомнили.
     Сенсационность  -  это  технология.  Выработаны  критерии  подбора  тех
событий, которые  можно  превратить  в  сенсацию.  Это выражено в  известном
афоризме: "Если собака кусает человека, это не новость, если  человек кусает
собаку,   это   новость".   Рекламодатели,   в   том   числе   политические,
заинтересованы, как  уже  было сказано выше,  в  высокой  запоминаемости  их
сигнала, хотя  бы  на подсознательном  уровне. Поэтому они  требуют  от  СМИ
увязывать их рекламу  с сообщением, которое  врезалось бы  в  память. А.Моль
пишет:  "Понятно,   что   сообщение  о  рождении  двухголового  младенца   в
Чехословакии имеет много шансов сохраниться в памяти большинства читателей и
читательниц. Конкретные причины  этого могут быть  разными, но почти все они
будут  непосредственно  связаны с глубинными слоями  психики,  составляющими
область  психоаналитического  исследования".   Поэтому  передачи  насыщаются
сенсациями.
     Непрерывная  бомбардировка сознания действующими на чувства сенсациями,
особенно   "плохими  новостями",  выполняет   важную   функцию   поддержания
необходимого уровня "нервозности" (о ней писал уже  Марат). Эта нервозность,
ощущение  непрерывного  кризиса,  резко повышает внушаемость людей и снижает
способность  к  критическому  восприятию.  Нарушение  привычной,  стабильной
социальной обстановки всегда повышает ситуативную внушаемость  (в отличие от
общей внушаемости так называют особые состояния,  возникающие под  действием
аномальных  ситуаций). Это  стало  предметом  изучения в Европе 20-х  годов,
когда беззащитность  против  внушения наблюдалась  не  только  у  населения,
терпящего социальное бедствие  (как  в Веймарской республике),  но и в среде
победителей.
     Подготовка сенсации -  кропотливая и дорогая работа, которую  выполняют
профессиональные специалисты. Замечательно то, что поданная в  виде сенсации
на телевидении информация,  со всеми репортажами с места события, интервью в
прямом  эфире  и  т.д.,  как  правило,  принципиально  искажает  происшедшее
событие. Это отмечается в специальной литературе по данной теме. Но это и не
важно,  важен эффект, ради  которого запускается  сенсация. При этом зритель
очарован именно тем,  что он наблюдает "неожиданное", неотобранный жизненный
материал,  так что между  ним  и реальностью нет  никакого  посредника.  Эта
иллюзия достоверности - сильное свойство телевидения.
     Телевидение как  особый  вид СМИ  заслуживает рассмотрения  в отдельной
главе.





     1. Свобода сообщений - цензура - манипуляция сознанием

     Телевидение  -  особый  вид  СМИ, но  и оно формировалось на  Западе  в
условиях  завоеванной всеми СМИ свободы  информации. Вообще  говоря, в самой
социальной  философии либерализма  скрыт  запрет  на свободу  сообщений  для
телевидения. Однако нередко идеология вступает в противоречие  с философией.
В идеологии неолиберализма заложено как  постулат, что информация - товар, а
движение товаров должно быть свободным. Аргументация проста: принципом рынка
является свобода потребителя (покупателя  товара) заключать или не заключать
сделку  о  купле-продаже; свобода каждого потребителя ТВ  гарантируется тем,
что он в любой  момент  может нажать  кнопку и перестать "потреблять" данное
сообщение. Известный испанский специалист по  философии права,  автор  книги
"Свобода  самовыражения  в   правовом  государстве"   М.Сааведра  заявил  на
специальных  слушаниях в  Сенате,  что для  телевидения нет другого  закона,
кроме закона спроса и предложения: "Рынок  - царь, и рынок  подчиняет своему
господству информацию,  культуру, развлечения и даже достоинство личностей".
Естественно,  он подтвердил  это ссылками на свободу и демократию:  "Пультом
переключения  телепрограмм  осуществляется право  голоса". Эта  аргументация
ложна, вернее,  лжива.  Она опровергается  в рамках буржуазного либерального
права.
     Первый  довод сторонников общественного (в  том числе государственного)
контроля  за СМИ сводится к тому, что "информационная продукция" выпускается
сегодня  на  рынок крупными частными  корпорациями (суперкомпаниями). Уже  с
начала 70-х годов такие  фирмы входят  в список 500 крупнейших компаний США.
Кроме того,  с тех пор произошло сращивание этих фирм с крупнейшими банками,
которые стали  главными  держателями  акций телевизионных компаний. Г.Шиллер
объясняет эту новую ситуацию: "Конгломераты, которые господствуют  в области
производства и распространения информации  - и вообще всех видов сообщений -
нельзя  рассматривать,  как  это  практикуется  в  Соединенных  Штатах,  как
индивидуумов,  на которых распространяются конституционные гарантии  свободы
слова  и  печати...   Они   являются  прежде  всего  частными  корпорациями,
стремящимися  к   максимальной   прибыли,  чья  продукция   производится   в
соответствии   с   коммерческими  требованиями".  Таким  образом,  считается
неправомерным применять категорию  гражданских прав  к  коммерческой  фирме,
выпускающей  товар  для рынка.  Эта  фирма  должна  подвергаться  такому  же
контролю, как любой другой коммерческий товаропроизводитель.
     Вторая  группа  доводов  связана  с  правами  (свободами)  потребителя.
Принципом  рынка,  гарантирующим  свободу  воли  каждого  участника  сделки,
является  возможность   принятия  рационального  решения.  Это  значит,  что
потребитель должен иметь возможность надежно знать, к каким последствиям для
него  приведет потребление данного  продукта. Поэтому,  например, так строго
контролируется обозначение на упаковке товаров  всех  ингредиентов, особенно
тех, которые  могут оказать побочное, нежелательное воздействие или являются
источником  опасности  при  неправильном  употреблении.   Отсутствие   таких
сведений рассматривается  именно  как нарушение свободы потребителя  - и  за
достоверным их сообщением следит целая система государственной цензуры.
     Очень   жестко  контролируется  рынок  тех  продуктов,  которые  меняют
поведение  потребителя,  делая  его  "зависимым"  от продукта  - это  лишает
потребителя свободы, лишает его возможности принимать рациональные  решения.
К  таким  продуктам  относится,  например,  алкоголь,  рынок  которого нигде
(кроме,  наверное,  РФ)  не  является свободным.  Крайним  выражением  этого
свойства  некоторых продуктов  являются наркотики  - они  до  сих  пор почти
повсеместно запрещены к продаже. Почему же?  А как же  свобода, "не хочешь -
не  нюхай"?  Дело  в  том,  что  человек,  начав нюхать,  быстро  становится
зависимым от наркотика и утрачивает свободу.  Значит, продажу этого продукта
государство запрещает с помощью насилия, часто весьма грубого.
     К какой же категории  продуктов относится "товар" телевидения? Сегодня,
после двадцати лет интенсивных и всесторонних исследований, это не  вызывает
никаких сомнений. Телепродукция -  это "товар"  сродни  духовному наркотику.
Человек  современного городского  общества зависим  от телевидения. То есть,
гипнотизирующее воздействие таково,  что человек частично утрачивает свободу
воли и проводит у  экрана  гораздо  больше  времени,  чем того  требуют  его
потребности в  информации и  развлечении. Как показали замеры  середины 80-х
годов,  средняя американская семья  проводила у  телевизора более  7 часов в
сутки и ради этого жертвует многими занятиями и видами деятельности (чтение,
посещение театров,  спорт, встречи с друзьями  и  т.д.). К концу  90-х годов
привязанность американцев, особенно  детей, несколько снизилась, но остается
очень  высокой  (дети США проводят у  телевизора в среднем  21 час 38  мин в
неделю).   Многолетние  наблюдения  за   разными   категориями  телезрителей
показывают, что очень большая часть их действительно  "зависима" от экрана в
буквальном  смысле  слова.  В  1977  г.  одна  американская  газета  провела
эксперимент:  она предложила  выбранным наугад 120 семьям по 500 долларов за
то,  чтобы  они  в течение  месяца  не смотрели  телевизор. 93  семьи  (78%)
отвергли это предложение.
     Как   и  в   случае   наркотиков,   человек,   потребляя   современную,
освобожденную от контроля этики телепрограмму, не может рационально  оценить
характер ее воздействия на его психику и поведение. Более того, поскольку он
становится "зависимым" от телевидения и продолжает  потреблять его продукцию
даже в том случае, если отдает себе отчет  в ее пагубном воздействии. Отсюда
в рамках постулатов рыночной экономики и либерального общества  следует, что
продукция телевидения не может поставляться на рынок (в эфир) бесконтрольно.
Государство обязано, защищая свободу потребителя,  накладывать на этот рынок
ограничения, попросту говоря, цензуру.  Если оно этого не делает, то  оно по
какой-то причине становится соучастником одной стороны, что, по определению,
является  коррупцией.  Обычно  суть  этой  коррупции в том, что ТВ  "платит"
государству   своей   поддержкой   с  помощью   доступной   ему  манипуляции
общественным сознанием.
     Подходя к  проблеме  с точки  зрения  интересов  потребителя,  Г.Шиллер
усиливает приведенный  выше тезис:  "Можно  ли рассматривать  предприятия по
производству образов, находящиеся под контролем банковского  и промышленного
капитала,  как индивидуумов, обладающих неотъемлемыми правами? Конечно, нет.
Более того, продукция культурно-коммуникационной индустрии  нуждается  в еще
большем  общественном  контроле  и  проверке,  чем  обычные  потребительские
товары...  И горе  тому  обществу, чья социальная политика не  учитывает это
важнейшее обстоятельство."
     В целом  за  последние полвека  преобладал  процесс освобождения СМИ от
контроля   ("свобода  подавляла  ответственность").  Сегодня  показалось  бы
немыслимым заявление, сделанное  в  1948 г.  директором  Комиссии по свободе
печати США Р.Леем:  "Концепция  ответственности,  доведенная до  логического
завершения, подразумевает выделение явно  вредной категории безответственных
массовых  коммуникаций,  которая  не  должна  находиться  под  защитой самой
свободы".



     Самую  сильную  метафору,  объясняющую  роль  ТВ  в  наше время,  время
видеократии,  создал в IV веке до  н.э. Платон. В седьмой книге своего труда
"Республика"  он изложил удивительно  поэтическую  и богатую аллегорию.  Вот
она, в кратком и бедном изложении:
     В пещере, куда  не проникает свет, находятся прикованные  цепями  люди.
Они в этом плену давно,  с детства. За  спиной  у  них, на возвышении, горит
огонь. Между  ними и  огнем - каменная стена,  на которой, как  в  кукольном
театре, шарлатаны двигают сделанные из дерева и камня фигурки людей, зверей,
вещей.  Двигают  и  говорят  текст,  и  их  слова  эхом, в  искаженном  виде
разносятся  по  пещере.  Прикованные так,  что  могут смотреть только вперед
перед  собой, пленники  видят  огромные тени от фигурок на стене пещеры. Они
уже  забыли,  как  выглядит  мир, свет на воле,  и уверены,  что эти тени на
стене, это эхо и есть настоящий мир вещей и людей. Они живут в этом мире.
     И вот,  один  из  них  ухитряется  освободиться от цепей и  карабкается
наверх,  к  выходу.  Дневной  свет  ослепляет  его,  причиняет  ему  тяжелые
страдания. Затем, мало-помалу он осваивается и с удивлением всматривается  в
реальный мир, в звезды и солнце. Стремясь помочь товарищам, рассказать им об
этом мире, он спускается обратно в пещеру.
     Далее Платон рассуждает о том, как может произойти их встреча.
     Пробравшись  к  товарищам,  беглец  хочет  рассказать им о  мире, но  в
темноте он теперь ничего не видит, еле  различает мелькающие на стене  тени.
Вот, рассуждают  пленники  - этот безумец покинул пещеру  и  ослеп,  потерял
рассудок. И когда он начинает убеждать их освободиться от цепей и  подняться
на свет, они убивают его как опасного помешанного.
     Если  же, освоившись в темноте, он рассказывает им о  том, как выглядит
реальный  мир,  они  слушают его  с удивлением  и  не  верят,  ибо  его  мир
совершенно не похож  на то, что они много лет видят  своими глазами и слышат
своими ушами.  Если  же,  в  лучшем  случае,  они следуют за  ним  к выходу,
ушибаясь о камни, то клянут  его,  а взглянув на  солнце, стремятся назад, к
привычным и понятным теням, которые  им кажутся несравненно более реальными,
чем мир наверху, который они не могут разглядеть при режущем глаза свете.
     Платона мучило это свойство человеческой  натуры -  предпочитать яркому
свету истины  и сложности реального мира фантастический мир театра теней. Но
никогда  его  аллегория  не сбывалась  с  такой  точностью, как сегодня.  ТВ
создает для человека такой театр хорошо сделанных  теней, что по сравнению с
ним реальный мир кажется как раз серой тенью, причем гораздо менее истинной,
чем образы на  экране. И человек, с детства прикованный к телевизору, уже не
хочет   выходить   в  мир,  полностью   верит  именно  шарлатанам,   которые
манипулируют фигурками  и кнопками, и готов убить товарища,  убеждающего его
выйти на  свет. Как сказал устами героя фильма "Заводной  апельсин" режиссер
Стэнли Кубрик,  сегодня "краски реального  мира  человек  признает реальными
только после того, как увидит их на экране".
     В 1996 г. в Риме вышла книга "Молодежь-людоед. Антология экстремального
ужаса",  которая привлекла интерес культурологов. Это -  рассказы 10 молодых
писателей (от 23 до 35 лет). С целью преодолеть скуку современного западного
города они создают новый тип литературы ужасов с  описанием изощренных пыток
и убийств. Что же привлекло внимание специалистов (они говорят о "культурной
мутации")?  Тот  факт,  что  это  новое  поколение  писателей  принципиально
описывает  лишь мир, воспринятый через экран телевизора,  а  не через личный
опыт  или  чтение.   Виртуальная   реальность   телевидения   как   источник
художественного воображения - имитация имитации! В этой литературе возникает
и новый язык, за  основу которого берется калейдоскоп  образов телевизионной
рекламы, информационных  выпусков  и клипов. Таким образом,  телевидение как
механизм отчуждения человека от жизни создает свою "вторую производную".
     Телевидение  -  это и особая технология, и особый  социальный институт,
чуть ли не особое сословие. Характер его воздействия на зрителя определяется
этим  целым,  а  не  особенностью  техники.  Если  следовать  духу  и  букве
демократии, даже  западной (а это  вовсе не единственный ее вид), никто - ни
шарлатан, ни  гений - не  имеет  права держать  людей прикованными в пещере.
Платон не  уточняет, что  за цепи были  на людях,  из  какого материала.  Из
железа? А может быть,  цепи  наркотического  воздействия  пляшущих на  стене
теней? Если бы выяснилось,  что  ТВ каким-то образом подавляет  свободу воли
зрителя,  приковывая его  к экрану, необходимость общественного контроля над
ТВ  прямо  вытекала  бы из  самой  формулы демократии - точно  так  же,  как
вытекает  необходимость  государственного  контроля (цензуры)  за  торговлей
наркотиками.
     Сегодня,  как  говорилось,   зависимость  людей  от  телевидения  стала
всеобщей.  У  некоторых  категорий  (особенно  у  детей  и  подростков)  эта
зависимость  развивается  настолько, что  наносит  существенный  ущерб  даже
физическому  здоровью. Сначала  врачи и  педагоги, а теперь  уже  и политики
рекомендуют  родителям  за  дверями  своих  домов  забывать  о демократии  и
действовать авторитарно, заботясь прежде всего о благе детей. Можем считать,
что  наличие создаваемых  ТВ цепей, пусть  невидимых, является установленным
фактом,  и тезис  о  свободе ТВ  от  общественного  контроля  вытекает не из
требований демократии,  а  из интереса некоторых социальных групп и является
сугубо  антидемократическим.   Тем   более,  что   этот   интерес  тщательно
скрывается, следовательно, он противоречит интересам большинства. Мы пока не
говорим о том, какое содержание вкладывает в свой театр теней контролирующая
ТВ группа, какие доктрины вбивает она в головы прикованных цепями пленников.
Проблема  как  раз в том, что вредоносны  эти цепи  сами  по себе. Возникает
заколдованный  круг: наркотизирует,  приковывает человека  как  раз  то  ТВ,
которое  хочется  смотреть  и  смотреть  -  ТВ  "высокого класса".  Это  как
иностранная пища, насыщенная вкусовыми  добавками: ее хочется  жевать, но ты
всем нутром чувствуешь,  что это ядовитая дрянь. "Скучное" ТВ  (каким и было
оно  в советское время) тем и  хорошо, что человек потребляет его не больше,
чем ему действительно надо для получения информации, знаний или развлечения.
     Президент  Американского общества  газетных  редакторов Лорен  Гилионе,
выступая в  1993  г.,  сказал: "Репортажи  новостей  по  телевидению  всегда
порождали  сомнение,  реально  ли  то,  что  в  них   представлено.  Природа
визуальных  средств информации - развлекать, драматизировать,  создавать сны
наяву для массового зрителя - влияет на  содержание информации. Мир фантазии
смешивается  с миром  факта. Для многих  людей то,  что появляется на экране
телевизора, становится реальностью".
     Почему Гилионе заговорил об  этом в  своей речи  "Журналист завтрашнего
дня"? Потому, что создание фиктивной реальности прямо связано с манипуляцией
сознанием. Вот его гуманистический вывод: "Настоящие журналисты должны будут
противиться давлению манипуляторов, диктаторов, "изобретателей", стремящихся
размыть границу между действительностью и фантазией".



     Выше  говорилось  об  учении Антонио  Грамши,  создавшего  новую теорию
революции.  Он  учил,  что  надо  действовать  не в лоб,  не  штурмуя  базис
общества,  а через надстройку - силами интеллигентов, совершая "молекулярную
агрессию" в сознание и разрушая "культурное ядро"  общества. Собьешь людей с
толку,  подорвешь культурные устои - бери  всех тепленькими, перераспределяй
собственность и власть как хочешь. Важным условием успешной манипуляции, как
уже говорилось, является разрушение  психологической  защиты  человека,  тех
устоев,  на  которых  держится его  способность  к  критическому  восприятию
информации.
     В  революции  "по Грамши" телевидение  стало главным оружием, посильнее
тачанки Чапаева. Больше  того,  теория Грамши положена в основу  современной
рекламы. Ведь, в принципе, задачи схожи - убедить человека  купить абсолютно
ненужную вещь  или выбрать  в парламент Хакамаду.  А сегодня оказалось,  что
соединение  этих  двух  типов рекламы умножает силу "молекулярной агрессии".
Так небольшая профессиональная группа - творческие работники  телевидения  -
превращается  в  организацию,  в  особую  спецслужбу,  ведущую войну  против
сознания и мышления всей массы своих соотечественников.
     Надо  признать,  что Запад  сделал  большой  скачок в  интеллектуальной
технологии манипуляции. Неважно, что  в целом  мышление "среднего  человека"
там  осталось механистическим,  негибким -  кому  надо, эти новые технологии
освоил. Специалисты и  эксперты, советующие политикам, освоили новые научные
представления, на которых основана "философия нестабильности". Они научились
быстро   анализировать   состояния  неопределенности,   перехода   стабильно
действующих  структур  в  хаос  и  возникновения  нового  порядка.  Историки
отмечают  как  важный  фактор  "гибридизацию"  интеллектуальной  элиты  США,
вторжение в  нее  большого  числа еврейских  интеллигентов с  несвойственной
англосаксам гибкостью и парадоксальностью мышления.
     Политэкономический смысл  тех "цепей",  что  привязывают  к  телеэкрану
пещерных людей ХХ века, в рыночном обществе лежит на  поверхности.  Говорят,
что сейчас главным является рынок образов, даже такой товар, как автомобиль,
сегодня  есть  прежде  всего  не  средство  передвижения,  а  образ, который
представляет его владельца. Рынок образов диктует свои законы, и их продавец
(телекомпания)  стремится приковать  внимание зрителя к  своему каналу. Если
это удается, он берет плату с остальных продавцов, которые  рекламируют свои
образы через  его канал.  На  Западе реклама дает  75% дохода газет  и  100%
доходов  телевидения  (в США реклама занимает около  1/4 эфирного  времени).
Даже  немногие  оставшиеся   государственными   каналы  в   большой  степени
финансируются за счет рекламы (во Франции два государственных канала зависят
от рекламы на  66%; наиболее независимо телевидение ФРГ). В конце 80-х годов
на  американском  телевидении  плата  за  передачу 30-секундного  рекламного
ролика во время  вечернего  сериала составляла в среднем 67 тыс. долларов, а
во  время популярных  спортивных  состязаний - 345 тыс.  долларов. В 2000 г.
показ 30-секундного ролика  во  время  финального матча  чемпионата  США  по
американскому футболу будет стоить 1,5 млн. долларов.
     Соединение  телевидения   с  рекламой  придает  ему  совершенно   новое
качество. В рекламе "молекулярная" потребность предпринимателя в продвижении
своего  товара  на рынке в условиях конкуренции соединяется  с  общественной
потребностью буржуазии в консолидации общества (обеспечении своей культурной
гегемонии). Именно этот кооперативный эффект  сочетания потребностей  вызвал
взрывное  развитие рекламы  как  особой культуры  и индустрии. Мы  не  будем
углубляться в сложную и далеко еще  не выясненную природу рекламы и  отметим
лишь интересующую нас  сторону.  В современном буржуазном обществе  в  целом
идеологическая  роль  рекламы намного  важнее,  чем  информационная. Реклама
создает   виртуальный   мир,   построенный   по   "проекту   заказчика",   с
гарантированной   культурной   гегемонией   буржуазных   ценностей.   Это  -
наркотизирующий  воображаемый мир, и  мышление погруженного  в него человека
становится аутистическим. В  общем такие  люди образуют общество спектакля в
чистом виде - они знают, что живут среди вымышленных образов, но подчиняются
его законам.
     В США в течение 10 лет (начиная с 1986 г.) велось организованное Фондом
Карнеги  большое исследование подростков в  возрасте с 10 до 14 лет. Доклад,
опубликованный в октябре 1995 г. впечатляет  во многих отношениях, на  здесь
нас интересует  один вывод: "Телевидение не использует своих возможностей  в
воспитании и дает пищу самым  отрицательным моделям социального поведения...
Пассивное   созерцание   рекламы  может   ограничить  критическое   мышление
подростков и стимулировать агрессивное поведение".
     Это  действие рекламы, как уже говорилось, резко усиливается, когда она
увязывается   с,  казалось   бы,   достоверными   объективными   сообщениями
информационных   выпусков.  Возникает  синергизм  двух  типов  сообщений,  и
сознание  людей  расщепляется.  Воображаемые  образы  рекламы  по  контрасту
убеждают  зрителя  в  правдоподобности  известий,  а  теперь  уже  "заведомо
истинные"  известия  усиливают  очаровывающий  эффект  рекламы: бесстрастный
репортаж создает инерцию "доверия", которое распространяется на идущую вслед
за ним рекламу, а реклама, возбуждающая эмоции, готовит почву для восприятия
идей,  заложенных  в "бесстрастном"  репортаже..  Поэтому увязка  рекламы  и
последних  известий  на  телевидении -  вопрос большой  политики.  С  другой
стороны, реклама, разрывающая  ткань целостного художественного произведения
(например,  кинофильма),  резко  снижает  его  благотворное  воздействие  на
сознание  человека.  В  начале  90-х  годов  в  Италии  коммунисты  добились
запрещения прерывать  рекламой кинофильмы категории  "высокохудожественные".
Принятие закона сопровождалось тяжелым правительственным  кризисом, это было
одно  из самых острых за последние годы политических  столкновений. Удаление
рекламы с  экрана  всего  на  полтора часа - вопрос принципиальной важности,
существенно изменивший положение в обществе. Уже этого времени в сочетании с
оздоровляющим  воздействием неразрушенного  фильма  достаточно  для  починки
сознания.
     Реклама влияет на всю культурную  политику телевидения. Часто указывают
на  тот  очевидный  факт,  что  телевидение  в  своей  "охоте  за  зрителем"
злоупотребляет показом необычных, сенсационных  событий. Конечно,  уже  этим
телевидение искажает образ  реальности. Однако важнее другое:  самый  легкий
способ привлечь зрителя, а значит, и рекламодателя  - обратиться к  скрытым,
подавленным,  нездоровым  инстинктам  и   желаниям,   которые   гнездятся  в
подсознании.  Если  эти  желания  гнездятся  слишком  глубоко, зрителя  надо
развратить,  искусственно   обострить  нездоровый  интерес.   Один  западный
телепродюсер  сказал об  этом откровенно:  рынок  заставляет меня  искать  и
показывать мерзкие сенсации; какой мне смысл показывать священника,  который
учит людей добру  -  это банально; а  вот если где-то священник  изнасиловал
малолетнюю  девочку, а  еще лучше  мальчика,  а  еще лучше старушку, то  это
вызовет интерес,  и я ищу  такие сенсации  по всему  свету.  А свет велик, и
такого материала для ТВ хватает.
     Особо выгодным товаром оказываются для  ТВ именно  образы,  запрещенные
для созерцания культурными  запретами.  Перечень  таких  образов  все  время
расширяется, и они становятся все более разрушительными. простая порнография
и насилие уже приелись, поиском оставшихся в культуре табу и  художественных
образов,  которые бы их нарушали,  занята огромная масса  талантливых людей.
Вот, недавно телесериал "Бруксайд",  отснятый коммерческим четвертым каналом
британского ТВ, получил "замечание" Совета по контролю качества телепрограмм
(есть такой  в  демократической  Англии). Ради привлечения  зрителя режиссер
"без  всякой  необходимости" показал сцену  инцеста - полового акта  брата и
сестры. Дело усугублялось еще  и  тем, что  для этого  были приглашены очень
привлекательные актеры, играющие обычно  положительных героев (Джон Сэндфорд
и Элен Грейс). Как же оправдывался режиссер? Мы, сказал он, включили сюжет с
инцестом,  потому  что  это позволяет "атаковать последнее табу".  Лучше  не
скажешь.
     Таким    образом,   уже   рынок,    независимо   от   личных    качеств
теле-предпринимателей, заставляет их развращать человека. Если это совпадает
и  с  политическими интересами данной социальной  группы,  то ТВ  становится
мощной  разрушительной силой. Что же мы знаем о разрушении культурных устоев
с помощью  ТВ? Прежде всего, ТВ интенсивно применяет  показ  того,  что люди
видеть  не   должны,  что  им  запрещено  видеть  глубинными,  неосознанными
запретами.  Когда  человеку  это показывают (а запретный  плод  сладок),  он
приходит в возбуждение, с  мобилизацией всего низменного,  что  есть в душе.
Набор  таких объектов  велик,  обычно  упирают на  порнографию. Но  упомянем
таинство смерти. Смерть - важнейшее событие  в жизни человека  и должна быть
скрыта  от  глаз посторонних.  Культура вырабатывает сложный  ритуал  показа
покойного людям. Одно из главных обвинений ТВ - срывание покровов со смерти.
Это  сразу  пробивает брешь в духовной защите  человека, и через  эту  брешь
можно внедрить самые разные установки.
     На  частом  показе  смерти  настаивают  рекламодатели.  Специалисты  по
рекламе, следующие принципам школы фрейдизма, считают,  что зрелище  смерти,
удовлетворяющее "комплексу  Танатоса", сильнее всего  возбуждает  внимание и
интерес зрителей. А.Моль отмечает, что это мнение очень распространено среди
редакторов прессы и телевидения: "Смерть является несомненной ценностью, так
как человек с удовольствием узнает, что кто-то  умер, в  то время как он сам
продолжает жить".
     В то же время люди чувствуют, что  манипуляция образом смерти разрушает
культуру. Поэтому здесь - область важного, хотя часто скрытого общественного
конфликта.  Верх  берет то  одна,  то другая  сторона.  Знаменитый  фотограф
Запада,  который выставил высокохудожественные снимки смертной агонии своего
отца, негласно изгнан из общества. Недавно застрелился французский фотограф,
автор лучшего снимка десятилетия: маленькая девочка в Сомали бредет к пункту
питания,  а в двух шагах за  ней вприпрыжку  гриф  -  дожидается, когда  она
упадет. Во  Франции фотографа  спросили,  отнес ли  он девочку.  Нет, сказал
фотограф,  я  только гонец, приносящий  вам  вести.  Его французы,  по сути,
казнили.
     Вообще, Сомали стала важнейшим  полигоном для ТВ эпохи постмодерна. Оно
неявно,  но  эффективно внедряло в  сознание западного обывателя  мысль, что
африканские  племена хоть и напоминают  людей,  но, вы же  сами видите,  это
низший,  беспомощный   подвид.   ТВ  периодически   (видимо,  с   оптимально
вычисленной   частотой)  показывало  сомалийских   детей   в  нечеловеческих
условиях,  с  разрушенным  нехваткой белка  организмом,  умирающих и  иногда
умерших  от голода. Рядом,  как стандарт  человека, показывался  розовощекий
морской пехотинец  или  очаровательная девушка  из ООН, с  лицом  активистки
"Общества  защиты животных". И ни один гуманист не ворвался на  ТВ с криком,
что  это преступление - показывать такие образы, а потом рекламу шампуня  (а
иногда  эти  образы  даже  составляли  часть  рекламы). По литературе  можно
судить,  какова  квалификация  психологов  и  экспертов   ТВ,  и  приходится
отбросить  предположение,  что  они не понимали,  что  творят: приучая своих
зрителей к образу умирающих  африканцев, они вовсе не делают белого человека
более  солидарным.  Напротив,  в  подсознании  (что  важнее  дешевых   слов)
происходит легитимация социал-дарвинистского представления об африканцах как
низшем подвиде. Надо  заботиться о них  (как о птицах,  попавших  в нефтяное
пятно), посылать им немного сухого молока. Но думать об  этике? По отношению
к  этим тощим детям,  которые глупо улыбаются перед тем, как умереть? Что за
странная  идея.  Сама постановка  вопроса приводит  среднего интеллигента  в
недоумение.
     Но представим, что умирает ребенок у европейца. И врываются, отталкивая
отца,  деловые  юноши  с  телевидения, со  своими камерами  и  лампами,  жуя
резинку. Записывают  зрелище агонии.  А назавтра где-нибудь в баре, какой-то
толстяк  будет комментировать перед телевизором, прихлебывая  пиво:  "Гляди,
гляди,  как  откидывает  копыта, постреленок. Как у  него трясутся ручонки".
Как-то  на  Западе, участвуя  в  дебатах о  ТВ, я предложил этот  "мысленный
эксперимент".  Всех  передернуло.  Но ведь  ваше ТВ,  сказал  я, это  делает
регулярно по отношению к африканцам - и вы не видите в этом ничего плохого.
     В  самих США  ТВ  буквально гоняется  за  любой  возможностью  показать
"смерть в прямом  эфире". Вот сообщение: судья  Балтиморы  дал разрешение на
видеозапись казни в газовой камере осужденного Джона Таноса. Крупная система
платного телевидения считает, что  трансляция казни  в прямом  эфире  станет
передачей века и принесет прибыль в 600 млн. долл. Потом был суд над звездой
футбола О.Симпсоном - он  обвинялся в зверском  убийстве жены и ее приятеля.
Процесс, на  который  истрачено  3 млн. дол,  стал  национальным шоу.  Судья
разрешил  телетрансляцию,  хотя  получил 15 тыс.  писем  протеста.  Ожидался
невероятный  спрос  на  открытку с  фотографией казни. Адвокатам  не  давали
проходу на улицах и в магазинах - просили автографы. А 1 мая 1998 г. на всей
территории США была прерваны детские передачи, чтобы показать в прямом эфире
самоубийство на  улице  Лос-Анджелеса  человека,  который  узнал,  что болен
СПИДом.  Это был  великолепный спектакль: сначала он  поджег свою машину,  в
которой  запер собаку, потом вылез оттуда  в горящих брюках с ружьем,  потом
выстрелил  себе  в  голову,  залив  кровью  всю  улицу.  Все  это снимали  с
вертолетов.  По  всей стране дети вынуждены  были смотреть  эту  сцену,  что
вызвало протесты родителей. Телевизионные  компании, надо отдать им должное,
принесли родителям извинения.
     Не  вполне  объяснена цель, но надежно  установлен  факт: ТВ  западного
общества формирует "культуру насилия", делает преступное насилие  приемлемым
и  даже оправданным  типом жизни для  значительной части населения. ТВ резко
преувеличивает  роль  насилия  в  жизни,  посвящая  ему  большое  время;  ТВ
представляет насилие как эффективное средство  решения жизненных проблем; ТВ
создает мифический  образ насильника как  положительного героя. Эксперты  ТВ
говорят,  что  показывая "спектакль" насилия, они якобы отвлекают от насилия
реального: когда человек возвращается  в жизнь,  она оказывается даже лучше,
чем на экране. Мол, "создается культура насилия, которая заменяет реальность
насилия" (это так называемая  гипотеза  катарсиса). Психологи же утверждают,
что культура насилия не заменяет,  а  узаконивает реальность насилия.  Более
того, в жизни  акты насилия  изолированы, а  ТВ создает насилие как систему,
что  оказывает  на  психику  гораздо  большее  воздействие, чем  реальность.
Психолог  Э.Фромм  считает,  что показ  насилия ТВ -  попытка компенсировать
страшную   скуку,   овладевшую  лишенным  естественных  человеческих  связей
индивидуумом. Он  "испытывает пассивную  тягу  к  изображению  преступлений,
катастроф,  кровавым  и  жестоким сценам -  этому  хлебу  насущному, которым
ежедневно кормят  публику  пресса  и телевидение.  Люди жадно  поглощают эти
образы,  ибо  это самый быстрый способ вызвать  возбуждение  и тем облегчить
скуку без внутреннего усилия.  Но всего  лишь малый  шаг  отделяет пассивное
наслаждение  насилием  от  активного возбуждения  посредством  садистских  и
разрушительных  действий".  ТВ  становится  "генератором"  насилия,  которое
выходит из экрана в жизнь. Во всяком случае, для части населения это надежно
подтверждено.
     Уже ясны многие истоки этого нигилизма и тоски - платы за лишение  мира
его святости и благодати. Важная причина - духовная пища, те образы, которые
человек  получает  через ТВ. Человек  жадно глотает их, чтобы защититься  от
тоски, но ТВ  создало такой тип образов, которые легко  потребляются, но  из
которых   выхолощена   суть,  это  огромный   поток  штампов.  Они  обладают
гипнотическим действием  и  формируют  суррогат мнения, но подавляют  всякую
творческую,  духовную  активность  человека.  Это  -  вывод  специалистов, и
доказывается он сложными и тонкими наблюдениями.
     В результате, как и в  случае наркотиков, человек должен потреблять все
большее количество и все более сильных и грубых образов - пока  он не  будет
разрушен  как личность или не  перейдет к другому способу отвлечения. Десять
лет назад  средний  класс  США  нашел  такое  развлечение -  обмен женами на
уик-энд. Но сегодня  это уже  пресно. И возник новый  бизнес  под  жаргонным
названием  snuff  (что-то вроде  "понюхать"). Людей  похищают,  чтобы  затем
пытать  их  до  смерти  в  подпольных  студиях,  где  на хорошей  аппаратуре
записывают  видеофильм: пытку, агонию,  смерть.  Эти кассеты  идут по  очень
высокой  цене,  и  бизнес  цветет.  В  Англии,  по сведениям  Скотланд-Ярда,
распространением  видеофильмов  только о пытках  детей  заняты около 4  тыс.
продавцов.  Но  это  -  совершенно  логичный этап  той спирали  "фиктивного"
насилия, которую развернуло ТВ.
     Буржуазное общество сотворило нового человека и совершило богоборческое
дело - сотворило  новый язык. Язык рациональный, порвавший связь с традицией
и  множеством глубинных смыслов,  которые за века наросли  на слова. Сегодня
телевидение, как легендарный Голем, вышло из-под контроля (эта аллегория тем
более поразительна, что в иудейской легенде рабби Лев оживил Голема, написав
у него на лбу  слово Эметх - "Истина". То же самое  слово буквально написано
на  лбу  у  телевидения).  Оружие,  которым укрепилось  западное общество  и
которым  оно  разрушает  своих  соперников,  разрушает  и  "хозяина".  Запад
втягивается в то, что философы  уже окрестили как  "молекулярная гражданская
война" - множественное и внешне бессмысленное  насилие на  всех  уровнях, от
семьи и  школы  до верхушки государства. Справиться с ним невозможно, потому
что оно "молекулярное",  оно не организовано никакой партией и не преследует
никаких  определенных  целей.  Даже невозможно успокоить  его,  удовлетворив
какие-то   требования.  Их  никто  прямо   и  не  выдвигает,  и   они  столь
противоречивы,  что нельзя  найти  никакой  "золотой  середины".  Насилие  и
разрушение становятся самоцелью - это болезнь всего общества.



     В США проведено большое число исследований того, как телевидение влияет
на  человека.  Ответ  уже  не  вызывает  сомнений:  ТВ  никакой  не  "гонец,
приносящий  вести", как  плакался Е.Киселев. ТВ активно формирует  "вести" -
создает  фиктивную  реальность.  Как   выразился  известный   в  свое  время
американский  продюсер  политических программ  телевидения Д.Хьюитт,  "я  не
люблю  излагать новость -  я люблю делать ее".  Более того, само присутствие
глаза   ТВ  при  событиях  активно  влияет  на  них  -  формирует  "реальную
реальность".
     Поговорим сначала  о  создании  фиктивной реальности - того искаженного
образа  действительности, о котором говорил  еще Платон.  Поскольку  человек
действует  в  соответствии  со своим  восприятием  реальности  (то  есть  ее
образом), то телевидение, способное этот образ создать, становится средством
программирования поведения человека.
     Очень большой материал дал опыт телерепортажей о судебных процессах.  В
США  создан  канал  ТВ,  который  передает  только  из  зала суда.  Он  стал
исключительно   популярен.   Не   будем   отвлекать   внимание   спорами   о
судах-сенсациях, разжигающих грубые страсти (вроде суда над женой, которая в
отместку отрезала  обидевшему  ее мужу детородный  орган). Вспомним суд  над
звездой  футбола,  кумиром США  О.Симпсоном.  Этот суд всколыхнул  страну, а
потом ее  расколол  по расовому  признаку: большинство  негров считали,  что
Симпсон не  виновен в убийстве белой жены и ее друга, а  белые  считали, что
виновен.
     Вот  выводы ученых о том, какую роль сыграло ТВ  как важнейший  сегодня
инструмент  информации  и  культурного  воздействия  на  человека. Первый  и
поистине  поразительный  вывод: ТВ  обладает свойством устранять из  событий
правду.   Именно  глаз   телекамеры,   передающий   событие  с  максимальной
правдоподобностью,  превращает его в "псевдособытие", в спектакль. Кассеты с
записью суда  даже не  могут  считаться документом истории  -  они  искажают
реальность.  Объектив камеры действует таким образом, что меняет  акценты  и
"вес" событий и стирает границу между истиной и вымыслом. Этот эффект еще не
вполне объяснен, но он подтвержден крупным и дорогим экспериментом Би-Би-Си.
     И  вот общий вывод  о  различии  двух зрелищных искусств:  театра и ТВ.
Драма   на  сцене,  независимо   от   числа  трупов  в   финале,  производит
эмоциональное очищение зрителя - катарсис, который освобождает его от темных
импульсов и желаний.  Телесуды  (и над  Симпсоном,  и другие)  не только  не
производят  катарсиса,   но,  напротив,   оставляют  "липкий  осадок  злобы,
подозрений, цинизма  и раскола". Анализ показал, что ТВ именно "конструирует
реальность" - все участники суда над  Симпсоном "работали на  объектив".  То
впечатление, которое спектакль оказывал на страну, бумерангом действовало  и
на суд. Даже судья, когда делал заявление, поворачивался лицом к телекамере.
Присутствие ТВ оказывает такое воздействие, что экс-премьер и сенатор Италии
Андреотти согласился предстать  перед судом, если процесс будет передаваться
в  прямом  эфире.  Он уже знал об эффекте  камеры. Прецедент был в 1986 г. в
Нанте (Франция), где обвиняемые, тайно получив оружие, захватили заложниками
весь суд, но не стали скрываться, а поставили условием пригласить на процесс
ТВ.  И автоматически  превратились из  преступников  в героев захватывающего
телесериала.
     Видный юрист пишет, что объектив телекамеры, дающий крупным планом лицо
обвиняемого,  прокурора, судьи,  служит  как бы протезом  глаза телезрителя,
который приближает его  на  запретное расстояние и создает мерзкое  ощущение
мести.  Эта  способность ТВ не имеет никакого отношения  к  демократическому
праву  на  информацию,  это  -  право  глядеть  в  "замочную  скважину".  По
определению этого юриста, присутствие  телекамеры в зале суда создает особый
жанр порнографии,  и  телесуд не может  не быть неприличным спектаклем.  Зал
суда с  телекамерой  - это особый сценарий, действующий  по своим законам  и
фабрикующий свою "правду".
     Если телевидение  не  отражает, а создает реальность, значит, его никак
нельзя  сравнивать  с  безобидным  зеркалом,  на  которое  неча  пенять.  ТВ
деформирует нас  самих. Пресса полна сообщений о прямом  воздействии  ТВ  на
реальные  события,  на "создание" человеческих  трагедий.  Особенно  в  этом
отличились передачи  нового жанра - задушевных откровенных разговоров  (talk
show). Ради  сенсации ведущие  с ТВ лезут к людям  в  душу, вытягивают перед
телекамерой скрытые  грехи, семейные тайны,  похороненные  в  глубине памяти
гадости -  а после этого  у жертв наступает и раскаяние, и злоба,  случаются
даже убийства.
     Целая  серия (более 70) исследований  в США  показала, что  все большее
число людей, особенно  детей и  подростков, оказываются неспособны различить
спектакль  и реальную  жизнь. Это  - эмоционально неустойчивые дети, продукт
городского  стресса и  нездорового  досуга.  В  США  1,5  млн.  школьников -
"пограничные" дети, которые не  могут сосредоточиться на объяснении учителя.
Так  вот эти дети отвечают на сигналы ТВ, как лунатики. ТВ прямо ведет их  к
насилию, к которому они вовсе  не предрасположены ни  душевно, ни социально.
Но   и  вполне   нормальные  дети  и  подростки   не  могут  устоять  против
программирующего  действия  телевидения. Не  будем  говорить  о статистике и
крупных  социально-психологических исследованиях воздействия телевидения  на
психику  и  поведение  людей.  Давайте глянем  всего  на несколько  газетных
сообщений. Примеры диких  выходок даются  в газетах ежедневно,  и речь  идет
именно о массовом явлении.
     Барселона. Трое  подростков, посмотрев ТВ, воспроизвели восхитивший  их
трюк. Поздно вечером они натянули через улицу пластиковую ленту и наблюдали,
как она перерезала горло мотоциклисту. Он умер на месте.
     Лондон.  Два  шестилетних  мальчугана  полностью  разрушили  дом  своих
соседей, чтобы повторить телепередачу и получить  премию. В детской передаче
показан  построенный  в  телестудии  дом, который требуется разрушить  самым
оригинальным способом. Дети-победители получают ценные призы.
     Осло.  Группа  5-6-летних  детей на  лужайке  недалеко  от дома  забила
насмерть  одну  из  подружек. Она в игре  представляла  ту  черепашку-нинзя,
которую в последней передаче все били.
     Валенсия.  20-летний  юноша,  переодевшись черепашкой-нинзя, ворвался в
соседний дом и зарезал супружескую пару и их дочь.
     Нью-Йорк.   Малолетние  приятели,  посмотрев  вместе   средний  боевик,
наказали такого же малолетнего сына  хозяев квартиры за то, что он отказался
стащить для них конфеты из шкафа. Они подержали его за  руки за окном  12-го
этажа, требуя уступить. Поскольку он не отвечал (наверное, был уже  в шоке),
они разжали руки. Его маленький брат прыгал  и плакал рядом, но помочь ничем
не мог.
     Таких сообщений поступает все больше и больше. И во  всех  случаях идет
речь о  совершенно нормальных детях из среднего класса. Они просто уже живут
в  "обществе спектакля" и  не могут  отличить жизни  от  того, что  видят на
телеэкране. Они - жертвы  свободы  сообщений. При этом надо подчеркнуть, что
самый сильный удар "телевизионное насилие" наносит по детям. В середине 70-х
годов на  американском  телевидении  сцены насилия  показывались  со средней
интенсивностью 8 эпизодов  в час. Но это именно в  среднем,  а самая высокая
частота  показа  таких  сцен обнаружена  в детских  мультфильмах. Кстати,  о
"демократичности"  рынка  телевидения: опросы  Института Гэллапа  в середине
70-х  годов показали, что 2/3  американцев  выступали против "телевизионного
насилия",  но они были  бессильны  преодолеть  интересы  фирм,  производящих
телевизоры, и рекламодателей.
     Разумеется, не только дети поддаются прямому воздействию телевидения на
поведение.  В  одном исследовании  начала  80-х годов в  США  63% осужденных
заявили,  что  совершили преступление, подражая  телевизионным героям, а 22%
переняли  из  передачи  телевидения  "технику  преступления". Однако  дети и
подростки  оказались  наименее  защищенными  против воздействия  телевидения
группами. Социальному "заражению"  под  действием  телеэкрана  дети начинают
подвергаться   уже   с  дошкольного   возраста.  Этому   посвящены   большие
исследования   психологов  Стэнфордского   университета   под   руководством
А.Бандуры, которые положили начало целой научной области.
     А.Бандура  сначала изучал "заражение" при наблюдении сцен насилия  и  в
обыденной жизни - в присутствии ребенка кто-то (взрослый или другой ребенок)
ведет  себя крайне агрессивно - бьет кукол, калечит искусственных животных и
т.д.  Как   пишет  другой   известный   психолог,   профессор  Корнелльского
университета У.Бронфенбреннер,  после наблюдения таких сцен  "без всякого  к
тому  побуждения абсолютно  нормальные,  хорошо  адаптированные  дошкольники
начинают вести себя агрессивно.  Причем  они не только проделывают все,  что
увидели, но и дополняют "комплекс активности" собственной фантазией".
     Затем А.Бандура заменил  реальные сцены насилия сценами,  увиденными по
телевидению  (в  специально  сделанных  "лабораторных"  фильмах,  а  также в
художественных  или  документальных   фильмах).   Было   проведено  огромное
количество  экспериментов с  людьми разного возраста  (детьми,  подростками,
студентами и взрослыми) и сделан надежный вывод: сцены насилия на телеэкране
вызывают сильные агрессивные импульсы. При этом вид страданий жертвы насилия
лишь усиливает интенсивность агрессивной реакции телезрителя. Иными словами,
эти  эксперименты опровергли отмеченную выше "гипотезу  катарсиса", согласно
которой виртуальные сцены насилия вытесняют  агрессивные импульсы. По поводу
выводов  А.Бандуры  фирмы,  производящие  телевизоры,  сделали  коллективное
заявление  с попыткой поставить эти  выводы  под сомнение.  Но  этим  только
подлили   масла  в  огонь  и  стимулировали  много  новых  исследовательских
проектов,  которые  эти выводы  подтвердили (так,  больше  исследования были
проведены в 80-е годы в Англии).
     У.Бронфенбреннер заключает свою  главу,  подчеркивая связь  воздействия
телевидения  с  индивидуализмом  как  фактором,  повышающим  психологическую
беззащитность  подростков: "Образующийся  моральный и  эмоциональный  вакуум
вынужденно    заполняется   телеэкраном   с   его   ежедневной    проповедью
меркантильности и насилия... Стоит  отметить, что из  всех шести  стран, где
проводились исследования, лишь одна превосходит Соединенные Штаты по степени
склонности детей  к асоциальному  поведению, причем  эта страна  ближе  всех
стоит к  нам с точки зрения  традиций англосаксонского индивидуализма.  Речь
идет об Англии,  родине ансамблей "Битлз" и "Роллинг Стоунз", нашем основном
конкуренте в области бульварных сенсаций, юношеской преступности и насилия".
     Откуда у ТВ  такая сила в манипуляции сознанием? Первое важное свойство
телевидения   -   его   "убаюкивающий  эффект",  обеспечивающий  пассивность
восприятия.  Сочетание  текста,  образов,  музыки  и   домашней   обстановки
расслабляет  мозг,  чему способствует и  умелое  построение программ. Видный
американский  специалист пишет: "Телевидение не раздражает вас, не вынуждает
реагировать,   а  просто   освобождает  от   необходимости   проявлять  хоть
какую-нибудь  умственную  активность.  Ваш мозг  работает  в  ни к  чему  не
обязывающем направлении".
     Насколько человек становится зависим от такого зрелища, говорит большая
серия  скандалов  в США,  связанных  с  разоблачением махинаций в популярных
телевизионных   шоу-викторинах.  Тогда   Институт   Гэллапа   провел   опрос
телезрителей, и выяснилось,  что 92% зрителей знало об  этих  махинациях, но
при   этом  40%  "хотели   смотреть  телевикторины,   даже   зная,  что  они
фальсифицированы".
     Человек  может  контролировать,  "фильтровать"  сообщения,  которые  он
получает по одному каналу, например,  через слово и через зрительные образы.
Когда  эти  каналы  соединяются,  эффективность внедрения  в  сознание резко
возрастает  - "фильтры"  рвутся. Так получилось  с комиксами:  любой,  самый
примитивный  текст   легко   заглатывался,  если   сопровождался   столь  же
примитивными  рисунками.  Комиксы  стали  первым мощным жанром,  формирующим
сознание  "масс". ТВ  умножило  мощность  этого  принципа.  Текст,  читаемый
диктором, воспринимается как очевидная истина, если дается на фоне видеоряда
-  образов,  снятых  "на   месте  событий".   Критическое  осмысление  резко
затрудняется, даже если видеоряд не имеет никакой связи  с текстом. Неважно!
Эффект вашего присутствия "в тексте" достигается.
     Обратите  внимание  -  чуть  не  в  половине  сообщений  информационных
программ -  это какие-то обрезки видеозаписей из архива. Иногда при  монтаже
даже не убирают  дату съемки видеокадра, и  бывает, что актуальный  репортаж
"из горячей точки" сопровождается видеозаписью многолетней  давности. Вот, в
1996  г.  между США и  Китаем  возникла  напряженность в  связи с  Тайванем.
Антикитайские комментарии  ведущих западного телевидения и  кадры с  мощными
американскими    авианосцами    (защита    тайваньской   демократии)   стали
сопровождаться  кадрами,  сильно  бьющими  по  чувствам  -  зрелищем смерти.
Ведущий предупреждает: сейчас мы  покажем  сцену, которая может быть слишком
тяжелой  для  ваших нервов. Массы телезрителей приникают к экрану. Да, сцена
тяжелая  -  расстрел торговцев наркотиками в КНР. Они стоят  на  коленях, им
стреляют в  затылок. В левом углу внизу видна дата  - 1992  г. Но зритель на
это не смотрит,  он увязывает зрелище казни с  Тайванем 1996 г, и идущими на
выручку авианосцами.  А иногда, то ли для  проверки нашей тупости,  то ли из
озорства,  но  на  экране  показывают вообще  посторонний  сюжет  - какие-то
автомобили, верблюды, городские толпы.
     Множественность  каналов  информации в  телевидении  придает  ему такую
гибкость,  что  одно и  то же слово может восприниматься по-разному, так что
одному  и  тому же тексту можно придавать  разное  содержание (это,  кстати,
позволяет обходить нормы  законов о телевидении, объектом  которых  является
прежде  всего  текст).  Американский  профессор  О'Хара  в  книге  "Средства
информации  для миллионов"  пишет  об умелом  дикторе:  "Его сообщение может
выглядеть  объективным в  том  смысле, что оно  не  содержит  одобрения  или
неодобрения,  но его  вокальные  дополнение, интонация  и  многозначительные
паузы, а также  выражение лица часто имеют тот же эффект, что и редакторское
мнение".
     Технические возможности  телевидения  позволяют  лепить  образ объекта,
даже  передаваемый  в   прямом  эфире.  Французский   телекритик  пишет:  "С
телевизионным  изображением можно  сделать все, как  и со словом.  Поставьте
интервьюируемого так, чтобы камера смотрела на  него  снизу, и любой человек
сразу примет  спесивый, чванный вид. Смонтируйте кадры по своему усмотрению,
вырежьте  немного  здесь,  добавьте   кое-что  там,   дайте  соответствующий
комментарий...  и сможете доказать  миллионам людей  что угодно".  Нередки и
прямые фальсификации.
     Мы  говорили об устранение  рампы  и беззащитности человека в "обществе
спектакля". "Устранение  рампы" есть нарушение важнейшего культурного  табу,
запрещающее впускать в мир "потустороннее".  Рампа (или  рама картины) - это
та меловая черта, которая отделяет нашу земную жизнь от созданного фантазией
художника ее образа, ее  призрака. Эта черта не разрешает  ему  спускаться к
нам,  а нам - подниматься  в  этот призрачный  мир.  Всякое такое смешивание
миров,  выходы в мир  персонажей  картин и портретов,  наше  вхождение  туда
всегда представлялось в кошмаре художника встречей с сатанинским началом. Но
"Портрет"  Гоголя  или  театр  Любимова  были  лишь  прелюдией.  Беззащитным
оказался человек перед экраном телевизора.  Уже сегодня, на памяти последних
лет, с  его помощью  множество людей  и целых  народов  заставили  совершить
чудовищные по своим последствиям действия.
     "Странные"  войны  90-х  годов  приводят к  еще более  тяжелому выводу:
многие кровавые спектакли изначально  ставятся как телевизионные. Ни "Буря в
пустыне",  ни  убийство африканеров  в ЮАР,  ни  полет  ракеты  "Томагавк" к
сербскому мосту  через  Дунай  были бы не нужны, если бы они  не могли  быть
показаны  по  телевидению.  Все  эти акции  были  тщательно  подготовленными
сценами,  смысл которых -  именно их телетрансляция  в каждый дом, в  каждую
семью.  В  этом смысле  замечательна  акция  по  бомбардировке  американской
авиацией Триполи в 1986 г. ("превентивная акция против возможного  нападения
ливийских террористов").  Падение  ракет на город  было  приурочено точно  к
началу  вечерних  информационных  выпусков  телевидения США.  Таким образом,
телевидение могло сразу  сообщить об акции  и тут же соединиться  со  своими
репортерами в Триполи, чтобы  зрители  могли в прямом эфире наблюдать взрывы
американских  бомб и  ракет  в "логове врага".  Это была  первая  в  истории
бомбежка, организованная в назначенный момент как телевизионный репортаж - в
большой степени ради этого репортажа.



     Американский   исследователь   СМИ   Р.Макнейл    в    книге    "Машина
манипулирования народом" писал в  1968  г.:  "Телевидение  явилось  причиной
таких коренных изменений в  средствах политического информирования общества,
подобных которым не происходило со времени основания нашей республики. Ничто
до распространения телевидения не вносило таких чудовищных перемен в технику
убеждения масс".
     В действительности дело не только в телевидении, а в том, что оно стало
технической основой  для применения  сложных доктрин  манипуляции сознанием.
Прежде  всего,  речь   идет   о  создании  целой   индустрии   телевизионной
политической  рекламы.  Почему  телевидение в  политике оказалось  средством
внушения гораздо  более  эффективным, нежели печать и радио? Потому что была
обнаружена,  хотя  и  не  вполне  еще  объяснена,  удивительная  способность
телеэкрана  "стирать"  различие между  правдой  и ложью.  Даже  явная  ложь,
представленная через телеэкран,  не вызывает  у телезрителя  автоматического
сигнала тревоги - его психологическая защита отключена.
     Недавно   журнал   "Шпигель"   сообщил  данные  крупного   исследования
психологов, заказанного Би-Би-Си. Видный английский политический комментатор
Робин Дэй подготовил  два варианта  выступления на  одну и ту же  тему. Один
вариант  был с начала до конца ложным, другой  -  верным.  Оба варианта были
переданы  тремя видами  сообщений:  напечатаны  в газете  "Дейли  Телеграф",
переданы   по  радио  Би-Би-Си,  показаны  в  телепрограмме   "Мир  завтра".
Читателей, радиослушателей и телезрителей попросили ответить,  какой вариант
они считают правдой. Ответили 31,5 тыс. человек - для подобного исследования
это огромное число.  Различили  правду и  ложь 73,3% радиослушателей,  63,2%
читателей газеты и только 51,8% телезрителей. Вывод:  по самой своей природе
ТВ таково, что  правда и ложь в  его сообщениях практически неразличима. Как
сказал руководитель проекта, "умелый  лжец знает, что  надо  глядеть в глаза
собеседника".
     Хочу подчеркнуть, что разница между ТВ, газетой и радио гораздо больше,
чем  кажется  из цифр.  Эксперимент  был  поставлен  так,  чтобы  испытуемые
опирались исключительно на  свой разум - они не получали никакой "подсказки"
от  ведущего телепрограммы, ни мимикой, ни интонацией.  Большинство зрителей
оценивает  правдоподобность сообщения сходу, соединяя информацию, полученную
по всем каналам  восприятия - они "угадывают" правду и ложь, не рассуждая. В
предельном случае, если бы правда и ложь были  бы абсолютно  неразличимы, то
число  телезрителей,  принявших сообщение  за правду,  было  бы равно  числу
телезрителей, принявших его за ложь - 50% и 50%. В эксперименте 48,2% ( т.е.
100 - 51,8) телезрителей приняли ложь за правду. Но это значит, что такое же
число людей приняло правду за правду не потому, что разобрались в сообщении,
а случайно - как орел или решка. То есть, правду сознательно различили 3,6%.
Практически никто. Напротив, среди радиослушателей  "угадали  - не  угадали"
53,4%, а сознательно различили правду 46,6%, то есть,  практически половина.
Это большая величина (у читателей газет  она несколько меньше, 28% - но  все
же почти треть).
     Та  аномальная  сила  внушения,  которой  обладает  телевидение,  может
послужить   симптомом  для  обнаружения  более  фундаментальной  проблемы  -
изменения  типа  сознания  и  мышления  при переходе  человечества  к новому
способу получения информации, не  с  листа,  а  с экрана. Независимо от типа
культуры, все развитые общества Нового  времени  принадлежат  к  цивилизации
книги. Точнее, к цивилизации чтения текста, изданного типографским способом.
Именно  чтение  напечатанного на  бумаге  текста  задает  ритм  и  структуру
мыслительного процесса  в  культурном слое  всех стран и  соединяет  всех  в
связанную этими сходными структурами мышления цивилизацию. Этот тип чтения и
соответствующий ему тип мышления - не простой продукт биологической эволюции
мозга.  Они появились только на  заре Нового времени в  результате появления
книгопечатания и  широкого распространения  печатного  текста. Возник  новый
способ чтения - через диалог читателя и текста.
     Когда рукописную книгу читал  человек Средневековья (обычно коллективно
и вслух, нараспев), это  не было  диалогом - читатель,  как пилигрим, шел по
тексту к той истине,  которая была  в  нем скрыта. Один философ сказал:  так
монахи на  утренней молитве ожидают  зари,  которая  осветит чудесный витраж
собора. Текст был лабиринтом, почти иконой - расписан художником, без знаков
препинания. С ним нельзя было спорить, его можно было только комментировать.
Типография дала  новый тип книги, читать ее  стали  про  себя,  перечитывая,
размышляя и споря с автором. Читатель стал соавтором, чтение - творчеством.
     Сегодня главным носителем текста стал экран - ТВ или компьютера. Возник
огромный избыток информации ("шум") и огромная скорость, создавшие новый тип
чтения без  диалога,  чтения-потребления. Текст на экране построен как поток
"микрособытий", и  это привело к  кризису  "макротекста", объясняющего мир и
общество.  Быстро набирающий силу Интернет помимо  распространения  экранных
текстов восстанавливает  и  прямое  общение людей, но рано давать оценки тех
воздействий на общество,  которые  станут доминировать. Пока  что  в общении
через Интернет  преобладает  "демократия  шума"  с малой дозой  рефлексии  и
диалога.  Кроме того, вопреки ожиданиям самих разработчиков  сетей,  общение
через  Интернет  не  уменьшает,  а усиливает отчуждение людей. В  общем,  то
общество,  что  складывается  при  чтении и  вообще  получении информации  с
экрана,   называют  по-разному:  демократия   шума,  видеократия,   общество
спектакля  и т.д.  Но вернемся к  вопросу  о том, что произошло при  широком
использовании политической рекламы через телевидение.
     Глубина изменений  и  общества, и  типа власти видна  из того,  что  из
общественной жизни была устранена  сама проблема политического выбора  через
столкновение  идей.  Если раньше  политика  предполагала  наличие программы,
постановку проблем, изложение альтернатив их решения и обращение к интересам
и разуму граждан, то теперь все это заменено  конкуренцией образов,  имиджей
политиков,  причем  эти  имиджи  создаются по  законам  рекламного  бизнеса.
Формула такова:  "если ты  не принимаешь меня таким, каков я  есть на  самом
деле,  я  стану  таким,  каким  ты  хочешь меня  видеть".  Литература  полна
описаниями  того,  как   политики,  желающие  охватить  разнородные  и  даже
противостоящие группы  избирателей,  готовят несколько  рекламных  роликов с
совершенно различными, несовместимыми имиджами.
     Таким образом, телевидение на Западе устранило демократию  как таковую,
ибо  демократия  означает  осмысление  проблемы  и  разумный  выбор  в  виде
политических  идей. Американский  исследователь  К.Блюм, анализируя кампанию
Р.Рейгана 1984 г., отметил: "Тот, кто  в конце ХХ века  сохранил  убеждение,
что политика  должна  строиться  на  идеях,  наверное,  никогда  не  смотрит
телевизор".  Теперь  для политиков  важен сам факт появления  на телеэкране,
внедрение  их  образа  в  подсознание  людей.  Часто  их  выступления  перед
телекамерами  вообще  не  несут  никакого  содержания,  а не  то  что  идей.
Политики,  например,  тщательно избегают ситуаций, в которых  они  вынуждены
были  бы  обнародовать  свои  ценности  (идеалы,  принципы,  критерии выбора
решений) - они "заменяют ценности котировкой". Они продают свой образ.
     Телевидение персонифицирует  социальные  и  политические  противоречия,
представляет их не  как столкновение социальных интересов  и соответствующих
программ,  а как столкновение  лидеров ("существование заменяет  сущность").
Программная риторика вытесняется личностной, политические дебаты  становятся
театром  с хорошей  режиссурой  (например,  в  таких  дебатах  большую  роль
приобретают  не  высказывания, а  мизансцены, жесты, внешний облик). Те, кто
наблюдает  эти  дебаты  на  телеэкране, входят  в  роль зрителя и утрачивают
свободу  воли и  ответственность гражданина,  делающего  выбор. Политические
консультанты,  которые выступают  как режиссеры этих спектаклей, сами  могут
вообще  не   иметь  никаких  идеологических  пристрастий   и  выступают  как
специалисты  по маркетингу. Нередко после  одной избирательной  кампании они
получают контракт от политических противников "их" кандидата.
     Создание  телевизионного  образа  как  главная технология  политической
борьбы  имела для культуры и  в  целом  для  общества страшные  последствия.
Говорят,  что "имидж  господствует  над  речью"  - произошла  смена языка  в
политике.  Язык стал таким, что  политик может полчаса  гладко говорить,  но
после этого  невозможно кратко  повторить основное  содержание его  речи. Из
политики  устраняется сама  категория  противоречия,  конфликта. Телевидение
превратило политический язык (дискурс)  из конфликтного в  соглашательский -
политик,  создавая  свой   имидж,  всегда  обещает  "сотрудничать  со  всеми
здоровыми  силами". Таким образом, из политики устранена всякая  диалектика.
Язык  тесно связан  с системой  ценностей  и, как  считается,  возникновение
особого  телевизионного языка привело  к  глубокому кризису самой  категории
ценностей в политике. Переход от диалектического языка к  "соглашательскому"
означал  катастрофическое обеднение и упрощение  политической жизни. Сегодня
на Западе для среднего университетского профессора совершенно недоступен тот
политический язык, которым владел грамотный рабочий начала ХХ века.
     После  смерти  Франко,  в 1977  г.,  мне случайно пришлось окунуться  в
политическую жизнь  Испании. Писатель Юлиан Семенов  заведовал там советским
корпунктом и привез огромный сундук газет  и  журналов; он  попросил меня их
прочесть и помочь сделать несколько отчетов, чем  я и  занимался целое лето.
Это было замечательное чтение - выйдя из тупой диктатуры, испанское общество
наслаждалось  диалектической  мыслью,  полными юмора и  подтекста  дебатами.
Потом я попал в Испанию в 1989 г., когда политическая жизнь перешла на  язык
телевидения, но еще несла в себе старый  заряд. По инерции  телевидение  еще
стояло на "борьбе  идей". Затем в течение  десяти лет я  наблюдаю деградацию
политического языка и содержания. Самым популярным политиком в середине 90-х
годов был секретарь компартии Хулио Ангита, бывший учитель. Меня поразил тип
его  речи, который очень  ценился в Испании.  Ангита говорил, как заботливый
педагог объясняет урок детям-олигофренам. Как-то я имел  об этом разговор  с
видным интеллектуалом из социал-демократом. Он сказал мне: "Ангита  вынужден
в своем языке откатиться  на  уровень  анархо-синдикалистов конца XIX  века,
говорить  о "богатых и бедных", "добрых  и  злых". Если бы он  стал говорить
хотя бы  на уровне 30-х годов, его бы  никто в Испании  не понял".  Вот  что
сделало телевидение всего за десять лет. К этому мы стремительно катимся и в
России.
     В   международной   политике   телевидение  стало   главным   средством
проникновения США в  информационную  среду других  стран с целью  влиять  на
общественное сознание  в своих интересах. Новые технические средства и новые
принципы международного права затрудняют  создание "железных занавесов"  для
защиты  сознания  своих  граждан.  Г.Шиллер  утверждает  как  постулат: "Для
успешного проникновения держава, стремящаяся к господству, должна  захватить
средства массовой информации". Конечно, этот постулат по-разному оценивается
захватчиками и жертвами захвата. Так, премьер-министр Гайаны заявил: "Нация,
чьи средства  массовой  информации  управляются  из-за границы, не  является
нацией".
     Один  из  отцов холодной войны Джон Фостер Даллес в  свое время сказал:
"Если бы я должен был избрать только один принцип внешней политики и никакой
другой, я  провозгласил  бы  таким принципом  свободный  поток  информации".
Доктрина этого  свободного потока тщательно разрабатывалась несколько лет до
и после второй мировой войны и была в  уже готовом виде включена в концепцию
холодной войны. Впервые она была выдвинута на международном уровне в феврале
1945 г.  на  Межамериканской конференции по проблемам мира и войны в Мехико,
потом  "продавлена"  через ЮНЕСКО  и  ООН.  Она  стала  важным оружием США в
холодной  войне - прежде  всего  для консолидации лагеря  своих  союзников в
борьбе  против "Империи зла".  Параллельно расширялся "полусвободный"  поток
информации, ориентированный на интеллигенцию стран "советского блока".
     Доктрина свободного потока информации стала  обоснованием  "культурного
империализма"  США.  Она сразу  была  отвергнута  странами социалистического
лагеря, а потом и большим числом стран  "третьего мира" и неприсоединившихся
стран (так, в 1973 г. резкую  оценку этой доктрине и практике ее  применения
дал президент Финляндии Урхо Кекконен). Однако на Совещании по  безопасности
и сотрудничеству в Европе в 1975 г. Западу удалось уломать руководство СССР.
Перестройка  Горбачева  не  просто  полностью  устранила  все  препоны,  она
органично включила поток информации из США в свою программу.
     Техническое   качество   американских  телепрограмм,   большие   усилия
психологов по их "подгонке" к вкусам и комплексам конкретного зрителя делают
их ходовым товаром, так что "человек массы" всех стран мира сегодня посчитал
бы  себя  обделенным и  угнетенным, если  бы  он  был  лишен  доступа к этой
телепродукции.  Пользуясь  этим,  США  добиваются заключения  соглашений, по
которым  экспортируемая из  США телепродукция  идет  "в пакете" - без  права
отбора.  Таким  образом,  страны-импортеры  лишаются  возможности  отсеивать
сообщения с сильным манипулятивным воздействием.  О масштабах экспорта можно
судить по Латинской Америке, в  страны  которой  США  поставляют по 150 тыс.
программ  ежегодно.  Эти  программы  составляют от  40  до 90% национального
телевещания  (достаточно сказать, что объем информационных сообщений о жизни
США намного превышает объем сообщений о жизни своей страны).



     Когда  разрушительное  воздействие  на  сознание  превысило   некоторый
предел,  западное  общество стало  его  ограничивать  (способность  довольно
быстро  вырабатывать  механизмы  самозащиты  - важное  свойство гражданского
общества). Возник явный конфликт общества с его собственной идеологией.
     Действительно,  признавая метафору  Платона  о  театре  теней  в пещере
верным  отражением  сути  нынешнего  противоречия,  идеологи  неолиберализма
продолжают декларировать "свободу выражения на телевидении". Они считают всю
сложившуюся  в   пещере  ситуацию   печальным,  но  необходимым   следствием
демократии.  Мол, шарлатаны  имеют  право  показывать  свои  деформированные
фигурки и вещать загробным голосом, утверждая, что это и есть правда о мире,
а пленники имеют право сидеть прикованными, вперившись  в экран - извиняюсь,
стену пещеры. А вот тот,  кто  уговаривает, а  то  и  гонит их  взглянуть на
вольный  мир - антидемократ.  Максимум, на что  соглашаются поборники  такой
демократии, это на то, чтобы шарлатаны разожгли не один, а три-четыре огня и
сделали цепи поудобнее. Так,  чтобы пленники имели  "свободу выбора" - могли
вертеть шеей и  смотреть  чуть-чуть  разные тени  на  разных  стенах  той же
пещеры. Но  контроль  за  тем, что показывать и  кого  допускать к замкам на
цепях, к огню и свету, категорически оставляется в ведении шарлатанов.
     На  это  общество  отвечает  прежде  всего  рефлексией,  возникновением
общественного мнения о  проблеме. По данным исследования 1984 г., в США  67%
опрошенных телезрителей считали,  что телевидение оказывает на детей  скорее
отрицательное,   чем   положительное  влияние.  Сегодня   это   мнение  лишь
укрепилось. Поразительно,  что в  США, где общество бомбили сильнее всего, в
отрицательном влиянии ТВ сегодня уверены  даже дети. Социолог,  руководивший
широким опросом детей от 10 до 16 лет в 1996 г., сказал:  "Мы были поражены,
когда дети заявили, что их ценности зависят от СМИ,  когда увидели,  с какой
страстью  они требуют более высоких моральных критериев от ТВ". 82% заявили,
что ТВ должно было бы учить различать добро и зло, а 77% недовольны тем, что
ТВ часто показывает внебрачные половые связи и приучает к мысли,  что люди в
большинстве  своем нечестны.  Дети недовольны тем, как ТВ показывает семью и
школу. Более половины  считают,  что ТВ  "показывает родителей гораздо более
глупыми, чем они есть  на  деле", а в школе как  будто не учатся, а приходят
только чтобы встретиться с приятелями или  завести интрижку.  72% опрошенных
подростков обвиняют  ТВ  в том, что  оно подталкивает  их  к  слишком ранним
половым  отношениям. Насколько  американские  подростки,  казалось  бы,  уже
оболваненные   ТВ,   более   ответственны  в  своих  суждениях,   чем   наши
интеллигенты-"демократы"!
     Следом  начинаются процессы самоорганизации. Так, пять  лет назад в США
была  создана  ассоциация  "Америка,  свободная  от  телевидения"  ("TV-Free
America"),  которая пропагандирует  "катодную абстиненцию"  - воздержание от
трубки.  Она  организует  в  национальном масштабе недельный  полный  бойкот
телевидения  в  год.  Например, в 1996 г.  к нему присоединилось  4 миллиона
телезрителей, 36 000 школ, Национальная медицинская  ассоциация. Бойкот  был
поддержан  губернаторами  26 штатов. В целом за  тот год  три  самые большие
телекомпании потеряли 1,5 миллиона зрителей.
     В  ответ  телекомпании   начали  беспрецедентную  рекламную   кампанию,
соблазняя людей просто  смотреть  телевизор  - не  конкретную программу  или
передачу, а вообще.  Необычная  реклама,  выполненная большими буквами,  без
всяких  картинок,  заполнила  газеты  и  журналы:  "Жизнь   коротка,  смотри
телевизор!", "Кресло  -  твой  лучший  друг!",  "Не беспокойся,  у тебя  еще
остались миллиарды  нервных клеток!",  "Прекрасный денек сегодня - что же ты
делаешь там, на  улице?"  и  т.д.  Все это только начало, но  уже оно  очень
красноречиво.
     Когда  появляется  общественное  мнение,  происходят   изменения  и  на
политическом  рынке.  Показательно, с  чего начал  в  1996  г. свою выборную
кампанию  Клинтон -  ведь  первый шаг должен  был  точно  отвечать  желаниям
подавляющего большинства избирателей.  Он  начал с  того, что он - сторонник
цензуры  телевидения. И что важно - это  же заявил  его соперник  на выборах
Доул. Вот  первый тезис Клинтона:  "Я хочу, чтобы руководители ТВ показывали
такие  фильмы  и программы, которые они могли бы посоветовать смотреть своим
собственным детям и внукам". Дело в  том, что широкое исследование в  Европе
показало, что элита деятелей  ТВ не позволяет своим детям и внукам  смотреть
телевизор,  за исключением очень небольшого числа программ,  и именно таких,
которые  были  характерны  для  советского   ТВ  -  спокойных,  приличных  и
познавательных.  Итак,  для  своих   детей  цензура,  а  чужих  детей   надо
оболванить. Обвинение, неявно брошенное  Клинтоном верхушке ТВ,  рискованно,
но оно привлекло к нему именно массового телезрителя.
     Следующий шаг Клинтона был еще радикальнее: он призвал Конгресс быстрее
утвердить закон,  который обязывает производителей  телевизоров  вставлять в
них  "чип"  (микросхему),  позволяющую   родителям  накладывать   цензуру  -
блокировать  программы, содержащие излишек секса  и насилия.  Технология для
этого  готова,  и  закон был  поразительно быстро  проведен  через Конгресс.
Конечно, здесь есть элемент лицемерия: то, что могло бы сделать государство,
приняв на себя  громы и молнии,  возлагается на миллионы родителей,  которые
теперь вынуждены  терпеть домашние скандалы. Для нас  здесь важен сам  факт:
Клинтон   таким  шагом   признал   наличие  в   США   всеобщего   возмущения
бесконтрольной  "свободой"  ТВ,  которое  превратилось  в  антиобщественную,
разлагающую силу.
     В  Европе  процесс  быстро  принял правовые  формы  (уже  говорилось, в
частности,  о   запрете   на  включение   рекламы   в  кинофильмы   высокого
художественного  уровня). .Европарламент  принял сугубо волюнтаристское,  не
имеющее ничего  общего с  принципами рынка  решение: любой канал ТВ в Европе
обязан  не менее  51%  времени  отдавать  творческой  продукции  европейских
авторов.  В феврале  1996  г. первый канал  французского ТВ  был  оштрафован
Высшим советом телерадиовещания Франции  на 10  млн. долл. за то, что в 1995
г. недобрал 65 часов  показа европейских фильмов  - всего чуть больше часа в
неделю. В  1989  г.  почти  на  такую  же  сумму  за то  же  нарушение  была
оштрафована телекомпания Берлускони в Италии. Вот это цензура.
     Хотя и  самой обычной цензуры на Западе хоть отбавляй. Я уже упоминал о
запрещении показа фильма С.Кубрика в Англии.  А  в 1996 г., в ходе выборов в
парламент  Испании,  был  запрещен  показ  видеоролика  крупной  радикальной
баскской  партии  -  в  нем усмотрели  апологетику  террористов.  По  логике
"свободы слова"  это мог бы сделать только суд  и только  после демонстрации
ролика. Но режим,  который явно является одним из самых  демократических  на
Западе, исходит прежде всего из политической целесообразности (что, конечно,
строго запрещается всем "тоталитарным" режимам).
     Наконец, в  странах  Западной  Европы  были приняты  сходные  законы  о
телевидении и учреждены органы надзора, разного рода "Высшие Советы". Из тех
норм,  которые были  закреплены  в законодательном  порядке  и  подвергались
контролю этих Советов, можно особо выделить следующие:
     -    Обязанность   телевидения   давать    правдивую,   объективную   и
беспристрастную информацию.
     Всякий, кто знаком с работой  российского телевидения,  поймет, что вся
она в целом была бы нарушением этой нормы закона  и в первый же день вызвала
бы   поток   исков   в   суд.  Чего  стоит   обычная   на   главных  каналах
антикоммунистическая  риторика (явная пристрастность) или заявления, даже  в
информационных выпусках, о "миллионах расстрелянных" в СССР (явная ложь).
     -  Обязанность четко и  определенно  разделять  информацию  и  мнение с
точным указанием лиц или организаций, которые данное мнение высказывают.
     Дикторы  и ведущие западного телевидения,  согласно этой  норме закона,
обязаны семантически (прямым  текстом)  и интонационно разделять  сообщаемую
информацию и мнение о  каком-то  вопросе.  Например, Сорокина, рассуждая  на
свою  любимую тему  о сталинских репрессиях,  обязана  была  бы сказать: "По
официальным и неоднократно проверенным данным, за все время советской власти
к  смертной  казни было  приговорено  700 тыс.  человек,  и  далеко  не  все
приговоры были приведены в исполнение. Это, господа телезрители, объективная
информация.  Однако по  мнению  Солженицына  расстреляно  было  43  миллиона
человек. Мое мнение совпадает с мнением Солженицына".
     -  Обязанность  при  сообщениях  по проблемам, по  которым  в  обществе
имеются  разногласия,  предупреждать о различии  позиций социальных  групп и
общественных движений.
     Ведущий  телевидения  на  Западе  не  имеет  права  сказать:  "Надо нам
устроить  нормальное сельское  хозяйство и для этого приватизировать землю".
Он должен тут же сказать, что против этой точки зрения, которую поддерживает
Ельцин,  Чубайс  и Боровой, выступают  почти  все  крестьяне  и  большинство
горожан, а также такие-то и такие-то партии и движения.
     - На государственном телевидении всем парламентским  партиям и фракциям
предоставляется время для свободного изложения их  программ и  точек  зрения
пропорционально числу  мандатов,  а  также  другим  политическим  партиям  и
движениям,  профсоюзам и ассоциациям -  согласно критериям,  согласованным с
наблюдательными советами.
     Здесь важно не только выделение квоты времени для регулярного изложения
позиции, но  и тот факт,  что  эта  позиция излагается без посредника и  без
участия посторонних с их надуманными вопросами и комментариями.
     -   Право  граждан,   общественных  и  государственных  организаций  на
опровержение неверной информации на том же канале и в то же время.
     Речь  идет именно о  праве, а  не доброй  воле владельцев  телевидения.
Учитывая,   как   дорого  телевизионное   время,   реализация   этого  права
превращается в  серьезные  экономические санкции и наносит дающему  неверную
информацию каналу не только моральный, но и финансовый ущерб.
     - Учреждение права неприкосновенности личного образа.
     Это  -  важное и  сравнительно  новое право  -  шаг вперед  от права на
физическую  неприкосновенность  тела человека,  учрежденного в  Новое  время
правовым  государством. В Западной Европе  было бы совершенно немыслимым то,
что  выделывал  с  личными   образами  неугодных  людей,  например,  Доренко
(превращение лиц в черепа и т.д.).
     -   Установление  обязательной  квоты  для  демонстрации  отечественных
произведений культуры,  а  также ограничения  времени  для  показа рекламы в
течение суток и в течение одного часа.
     Разумеется, ни в каком обществе никакой закон не действует,  если он не
подкрепляется господствующей  моралью и  интересами  влиятельных  социальных
сил.  Сегодня  положение  в  западном  обществе  таково,  что  эти законы  о
телевидении начинают действовать.







     Глава 14. Успех манипуляции сознанием в годы перестройки


     1. Перестройка: главные удары по системам защиты от манипуляции


"революция  сверху".  Был  изменен  политический  и  государственный  строй,
национально-государственное устройство страны (распущен СССР). Была заменена
официальная государственная идеология  и управленческая  элита  страны. Была
приватизирована  общенародная  собственность,  и  накопленное   национальное
богатство передано ничтожному меньшинству населения.  Изменилась  социальная
система и  образ жизни  практически всего населения страны, что красноречиво
выразилось в демографических показателях (смертность и рождаемость).
     Эта революция была совершена без насилия и даже без явного столкновения
крупных  социальных сил.  Речь  идет о  революции  нового типа,  совершенной
согласно теории А.Грамши с использованием современных технологий воздействия
на общественное сознание и программирования поведения  больших  масс  людей.
Предварительной  стадией  этой  революции   (до  изменения  политического  и
социального   строя)   послужила  перестройка   как   программа   разрушения
"культурного  ядра"  советского  общества  и  подрыва  гегемонии  советского
государства. Эффективность перестройки  во  многом определялась тем,  что ее
идеологи, стоявшие у рычагов партийно-государственной власти, выступали  уже
в  союзе с противниками  СССР  в  холодной  войне и  получили от них большие
интеллектуальные, культурные  и  технологические  ресурсы.  Важным  условием
успеха  был  также  тот факт, что  в СССР  не было  гражданского  общества и
соответствующих  ему   демократических   механизмов,   так  что   противники
перестройки  и   не  могли  организовать  общественный   диалог  и  хотя  бы
минимальное   сопротивление   манипуляции   сознанием   масс.   Тоталитаризм
государственной власти в советской системе  в  большой степени способствовал
ее гибели.
     Другим   важнейшим   условием   успеха   манипуляции   были  культурные
особенности  советского  человека,  предопределенные  и  типом  общества,  и
историческим  развитием.  Достаточно  сказать  о той непонятной  для  Запада
доверчивости  советского  человека, которая вытекала  из  подспудной веры  в
святость  Слова.  В  предыдущей  истории  русский  человек не сталкивался  с
Макиавелли.  И  церковь, и царь, и КПСС, конечно, говорили неправду,  но это
была  неправда  ритуала,  своего   рода   этикет.  Она  сознание  людей   не
деформировала   и  здравого  смысла  не  лишала.  В  годы  перестройки  люди
столкнулись с незнакомой им ложью - такой, что не распознавалась  и в  то же
время разрушала ориентиры.  Это была  ложь  блуждающих  огоньков.  Научиться
противостоять такой лжи люди быстро не могли (хотя во многих фундаментальных
вопросах устояли).
     Перечислим коротко, какие задачи  смогла решить антисоветская революция
на  этапе  перестройки. Говоря в одной фразе,  перестройка  сумела  оторвать
сознание граждан СССР от  здравого смысла и житейской мудрости, заставила их
поверить в химеры, зачастую  противоречащие очевидным фактам и элементарному
знанию.  Выделим  главные направления,  по  которым  происходил  этот  сдвиг
сознания.
     1.  Советское жизнеустройство  сложилось  под  воздействием  конкретных
природных  и   исторических  обстоятельств.  Исходя  из  этих  обстоятельств
поколения,  создавшие советский строй, определили главный критерий  выбора -
сокращение страданий.  На этом пути  советский строй добился признанных всем
миром  успехов, в СССР были устранены главные источники массовых страданий и
страхов   -   бедность,   безработица,   бездомность,   голод,   преступное,
политическое и  межнациональное  насилие, а также массовая  гибель в войне с
более сильным противником. Ради этого были понесены большие жертвы, но уже с
60-х годов возникло стабильное и нарастающее благополучие.
     Альтернативным критерием был критерий увеличение наслаждений. Советское
жизнеустройство   создавали   поколения,   перенесшие   тяжелые   испытания:
ускоренную индустриализацию, войну и восстановление. Из опытом и определялся
выбор.  В ходе перестройки  ее  идеологи убедили  политически активную часть
общества изменить  выбор - пойти по пути увеличения наслаждений и пренебречь
опасностью  массовых  страданий.  Речь  идет  о  фундаментальном  изменении,
которое  не сводится к смене политического,  государственного и  социального
устройства (хотя неизбежно выражается и в них).
     Хотя  прямо   указанный   выбор  не  формулировался   (точнее,  попытки
сформулировать  его  пресекались  руководством  КПСС,  которое и  определяло
доступ к трибуне), связанные с ним утверждения были весьма прозрачными. Так,
требование произвести массивный переток средств из  тяжелой промышленности в
легкую  приобрело  характер не  хозяйственного  решения,  а  принципиального
политического выбора. Ведущий идеолог перестройки А.Н.Яковлев заявил: "Нужен
поистине тектонический сдвиг в  сторону производства предметов  потребления.
Решение этой проблемы может быть только  парадоксальным: провести масштабную
переориентацию экономики в пользу потребителя...  Мы можем это сделать, наша
экономика,  культура,  образование,   все   общество   давно  уже  вышли  на
необходимый исходный уровень".
     Оговорку,  будто "экономика  давно  уже  вышла на необходимый уровень",
никто при этом не проверял и не обсуждал, она была сразу же отброшена - речь
шла   только  о  тектоническом  сдвиге.   Сразу   же,  еще  через   механизм
планирования,  было  проведено   резкое   сокращение  инвестиций  в  тяжелую
промышленность  и энергетику  (Энергетическая  программа, выводившая СССР на
уровень  надежного  обеспечения  энергией,  была  прекращена).   Еще   более
красноречива  была  идеологическая  кампания,  направленная  на  свертывание
оборонной  промышленности,  созданной  в  СССР  именно  исходя  из  принципа
сокращения страданий.
     Это  изменение   критерия  жизнеустройства  противоречило  исторической
памяти русского народа и тем непреодолимым ограничениям, которые накладывали
географическая и геополитическая  реальность, доступность ресурсов и уровень
развития  страны. Согласиться  на  такое изменение значило отвергнуть  голос
здравого смысла.
     Шопенгауэр в  книге "Афоризмы  житейской  мудрости" свел главные советы
мудрых  людей всех  эпох. Вот  с чего  он начинает раздел  "Правила  общие":
"Первой  заповедью  житейской   мудрости  я  считаю  мимоходом   высказанное
Аристотелем в  Никомахейской Этике (XII, 12)  положение,  которое в переводе
можно формулировать следующим образом: "Мудрец должен искать не наслаждений,
а  отсутствия страданий"... Нет худшего безумия, как желать превратить мир -
эту юдоль горя - в увеселительное заведение  и  вместо свободы от  страданий
ставить  себе целью  наслаждения  и  радости;  а очень многие  так  именно и
поступают".
     2. Как пример успешного  продвижения  по  пути  увеличения  наслаждений
идеологи  перестройки  дали советским  людям  Запад,  представленный светлым
мифом.  Активная часть  населения приняла этот  пример  за  образец,  оценив
собственное жизнеустройство как недостойное ("так жить нельзя!").
     Отвращение к  своему образу  жизни, внушенное в  ходе перестройки, было
так  сильно,  что  при опросе  в 1989 г. 64% ответивших  через "Литературную
газету" (это в  основном интеллигенты) заявили, что "наша страна никому и ни
в чем не может служить примером". Никому и ни  в  чем! Действуя на чувства и
воображение  людей, идеологи растравили старые  раны  и  обиды,  воззвали  к
мщению и сведению счетов - поставили мирную уже страну на грань  гражданской
войны (а кое-где подтолкнули перейти эту грань).
     Воздействие  на массовое  сознание было столь  эффективным,  что  образ
Запада к концу 80-х  годов стал поистине вожделенным, что было немыслимо еще
пять лет назад. Такая массовая зависть к  идеализированному  образу  "чужого
дома" с самоотрицанием своего дома - признак разрыва со здравым смыслом. При
ее  внедрении в политическую практику она  неизбежно  должна была повести  к
национальной катастрофе.
     Шопенгауэр в "Афоризмах  житейской мудрости"  говорит так:  "Зависть  в
человеке естественна, и все  же она и  порок, и  несчастье. В ней мы  должны
видеть  врага нашего  счастья и всеми силами  стараться задушить ее. На этот
путь наставляет нас Сенека прекрасными словами: "будем наслаждаться тем, что
имеем, не вдаваясь в  сравнения; никогда не будет счастлив тот, кто досадует
на  более  счастливого"... Нужно  сдерживать свое воображение  во  всем, что
касается  нашего   счастья  или  несчастья...  Обуздывая  наше  воображение,
необходимо  еще  запретить  ему  восстанавливать   и  раскрашивать  когда-то
пережитые несправедливости, потери, оскорбления, унижения, обиды и т.п.".
     3.  Для  перехода   к  жизнеустройству,   направленному  на  увеличение
наслаждений, требовалось глубокое изменение в культуре. Поскольку стремление
к наслаждениям,  связанным  с  потреблением, не  имеет  предела,  то с новым
критерием жизнеустройства оказывались несовместимы два главных устоя русской
культуры - нестяжательство и солидарность. Ведь ресурсы всегда ограничены, и
за них приходится  конкурировать. Следовательно,  сильные в  таком  обществе
должны  со  спокойной  совестью  топтать  ближних. Поэтому с  самого  начала
перестройки   была   развернута   идеологическая   кампания   по   изменению
антропологической   модели,  по  внедрению   в   массовое  сознание   нового
представления о человеке и его правах.  Нового не только для СССР, но  и для
дореволюционной России, культура которой отвергла социал-дарвинизм.
     Чуть  ли не  главным принципом, который надо было сломать  в  советском
человеке,  чтобы  совершить  "перестройку", была идея равенства  людей.  Эта
идея, лежащая в  самой  основе христианства,  стала  объектом  фальсификации
задолго  до   1985  года  -   как  только  престарелого   генсека   окружила
интеллектуальная бригада "новой волны". Начиная с 1987 г. в СССР была начата
и быстро  нарастала кампания по  внедрению в  массовое  сознание жесткого  и
зачастую вульгарного социал-дарвинизма и даже мальтузианства.
     Не будем приводить выходящие за  рамки приличий выступления газет  типа
"Московского  комсомольца",   но   вот   широко   разрекламированные   мысли
Н.М.Амосова в журнале "Вопросы  философии": "Человек есть стадное животное с
развитым разумом, способным  к творчеству... За коллектив и  равенство стоит
слабое большинство людской популяции. За  личность и  свободу -  ее  сильное
меньшинство.  Но   прогресс  общества  определяют  сильные,  эксплуатирующие
слабых." В ряду духовных лидеров интеллигенции Н.М.Амосов, согласно опросам,
занимал третье место.
     Биологизация  социального, социал-дарвинизм, проникли даже  туда, куда,
казалось,  им вход  воспрещен  самим  развитием их научной области - в среду
антропологов. Вот сентенция директора Института этнологии и антропологии РАН
В.А.Тишкова,  который  в 1992  г.  был  Председателем Госкомитета  по  делам
национальностей РФ: "Общество - это часть живой природы. Как и во всей живой
природе, в человеческих  сообществах существует доминирование,  неравенство,
состязательность,  и это  есть  жизнь  общества. Социальное равенство  - это
утопия и социальная смерть общества". И  это -  после фундаментальных трудов
этнографов  в течение  четырех последних десятилетий,  которые показали, что
отношения доминирования и конкуренции есть продукт  исключительно социальных
условий, что никакой "природной" предрасположенности к  ним человеческий род
не имеет.  Постулат Тишкова  о доминировании  и  неравенстве  в человеческом
обществе как естественном законе природы - чисто идеологический вывод.
     Разрушение   "культурного   ядра"   путем   внедрения    мальтузианских
представлений  о  человеке  привело  к  расщеплению  сознания  людей.  Новая
антропологическая   модель,  воспринятая  на  уровне   идеологии,   вошла  в
противоречие  с  глубинными  уравнительными  идеалами,  которые  не  удалось
искоренить (это было показано исследованиями начиная с 1989 г.). Расщепление
сознания делает его более уязвимым к манипуляции.
     4.  Посредством  дестабилизации  сознания  и  увлечения  людей  большим
политическим  спектаклем  удалось  осуществить  "толпообразование" населения
СССР -  временное  превращение  личностей  и  организованных  коллективов  в
огромную, национального масштаба  толпу или множество толп. В этом состоянии
люди  утратили  присущее  личности  ответственное   отношение  к  изменениям
жизнеустройства, сопряженным со значительной неопределенностью и риском. Без
дебатов, без сомнений,  без  прогноза  выгод и  потерь большинство населения
согласилось   на   революцию,  когда  в  ней   не  было  никакой  социальной
необходимости - на революцию  в  благополучном обществе. Это несовместимо со
здравым смыслом.
     Эффективность  "захвата  и  присоединения"  аудитории  была такой,  что
ведущим толпу лидерам  даже не приходилось слишком скрывать масштаб грядущих
потрясений. Они  прямо  говорили  не  об  осторожных  реформах,  а  о  сломе
жизнеустройства.  Горбачев  сказал  совершенно определенно:  "Перестройка  -
многозначное,  чрезвычайно  емкое слово.  Но  если  из  многих его возможных
синонимов выбрать ключевой,  ближе всего выражающий саму его суть, то  можно
сказать так: перестройка  - это  революция...".  Популярный  тогда  Н.Шмелев
уточнил, что речь идет о революции разрушительной: "Революция  сверху отнюдь
не легче революции снизу. Успех ее,  как и всякой  революции, зависит прежде
всего  от стойкости, решительности революционных сил, их способности сломать
сопротивление отживших свое общественных настроений и структур".
     Обычные люди, не вовлеченные в толпу, обладают здоровым консерватизмом,
вытекающим из  исторического  опыта  и способности предвидеть  нежелательные
последствия изменений. Эти  свойства гнездятся  в  подсознании  и  действуют
автоматически, на уровне интуиции. Этот подсознательный контроль был в  СССР
устранен из общественного сознания в ходе перестройки.
     Шопенгауэр в "Афоризмах житейской мудрости" дает  такой  совет: "Прежде
чем  браться  за  выполнение   какого-либо  намерения,  надо  несколько  раз
хорошенько его  обдумать и  даже  после  того,  как  все  нами  уже подробно
рассмотрено,  следует  принять  в  расчет  несовершенство людского познания,
из-за  коего  всегда   возможно  наступление  обстоятельств,  исследовать  и
предвидеть которых мы не  смогли  - обстоятельств, способных  опрокинуть все
наши  расчеты.  Такое  размышление  непременно  прибавит  весу  на   сторону
отрицания и скажет  нам, что не следует, без  необходимости,  трогать ничего
важного, нарушать существующий покой".
     Удивительно, но, начиная  с  последнего  этапа  перестройки  в качестве
активных идеологов  стали выступать новые собственники ("предприниматели") -
и люди им верили! Но это противоречит даже выводам самих теоретиков рыночной
экономики. Адам Смит заканчивает первый  том своей  главной книги "Богатство
народов"   таким  предостережением:   "Всякое   предложение  нового  закона,
исходящее от этого разряда людей, должно быть встречено с крайним недоверием
и  может  быть   принято  только  после   подробного  и  самого  тщательного
исследования, произведенного не только со всевозможной добросовестностью, но
и  с самою  недоверчивою внимательностью.  Ибо предложение  это  исходит  от
класса  людей,  интерес  которых никогда  не может  совпадать  совершенно  с
интересами  всего народонаселения, и состоит  только в  том, чтобы  провести
общество и даже обременить его, что  уже неоднократно  и удавалось им делать
при каждом удобном случае".
     5.  За  время  перестройки  в  сознание  советских  людей  вошло  много
прекрасных,  но  расплывчатых  образов  -  демократия, гражданское общество,
правовое  государство и  т.д..  Никто  из политиков, которые клялись в своей
приверженности этим добрым идолам, не  излагали сути  понятия.  Принять язык
противника или даже друга - значит незаметно для себя стать  его  пленником.
Даже если ты понимаешь слова иначе, чем собеседник, ты в его руках,  т.к. не
владеешь стоящим за словом смыслом, часто многозначным и даже тайным. Это  -
заведомый проигрыш в любом споре.
     Положение советского человека оказалось еще  тяжелее -  перейдя на язык
неопределимых понятий, он утратил возможность общения  и диалога со "своими"
и  даже с  самим собой.  Логика оказалась  разорванной, и даже  сравнительно
простую проблему  человек  стал не в состоянии сформулировать  и додумать до
конца. Мышление огромных  масс людей  и представляющих их интересы политиков
стало некогерентным,  люди не могут  связать концы  с  концами и  выработать
объединяющий  их проект  -  ни проект  сопротивления,  ни проект  выхода  из
кризиса. Они не могут даже ясно выразить, чего они хотят.
     Приняв   вместо  ясно   усвоенных  житейских   понятий   понятия-идолы,
идеологические фантомы, смысл которых не был определен, добрая сотня народов
СССР оказалась  в руках политических проходимцев. Поддерживая  или  отвергая
предлагаемые им проекты, предопределяющие их собственную судьбу и  судьбу их
детей и внуков, миллионы людей следовали за блуждающими огнями фантазий.
     Шопенгауэр в "Афоризмах житейской  мудрости" пишет: "Путеводной звездой
нашей деятельности должны быть не образы фантазии, а ясно усвоенные понятия.
Обычно  бывает  обратное.  При ближайшем  исследовании  мы убеждаемся, что в
конце концов решающий голос во всех наших делах  принадлежит не понятиям, не
рассуждению,  а именно  воображению,  облекающему в красивый  образ  то, что
желали бы нам навязать".
     6.  Идеологическая  машина  перестройки  произвела  большую  работу  по
разрушению  коллективной  исторической  памяти  советского  общества.   Были
очернены,  осмеяны, перемешаны символы-вехи национальной  истории. Затем был
создан  хаос в  системе  мер,  оценок  и даже  временной  последовательности
событий,   образующих  историческую  картину.  Была   подорвана  способность
общества  вырабатывать коллективную  память даже самых недавних событий - по
прошествии всего  нескольких месяцев  они вытеснялись, стирались из  памяти.
Общество  в целом  и  каждый  человек  в  отдельности  потеряли  возможность
анализировать  прошлое и  использовать его уроки для того, чтобы  определять
свою позицию в конфликтах настоящего.
     Один из первых советов Шопенгауэра в его "Афоризмах житейской мудрости"
таков:  "Чтобы  жить  вполне  разумно  и  извлекать  из  собственного  опыта
содержащиеся  в   нем   уроки,   следует   почаще   припоминать   прошлое  и
пересматривать все,  что было прожито, сделано, познано и прочувствовано при
этом,  сравнивать свои  прежние  суждения  с  настоящими,  сопоставлять свои
задания и усилия с результатами".
     Все указанные  приемы  воздействия  на общественное  сознание, делающие
человека   беззащитным   против   манипуляции,  по   завершении  перестройки
применяются еще более жестко в ходе изъятия и перераспределения общенародной
собственности и личного достояния подавляющего большинства граждан России.



     Последние  полвека  главным  фоном  общественной  жизни   была  мировая
холодная война.  Как  и во время  всякой войны, все остальные  политические,
экономические   и   социальные   процессы   были   производными   от   этого
фундаментального  условия.  Главные   технологии  холодной  войны   лежат  в
информационно-психологической  сфере. Сам по  себе  тот факт,  что множество
людей "не замечали"  войны,  есть  результат  эффективного  психологического
воздействия  и  признак   ненормального   состояния   общества.  Еще   более
поразительно, что и сегодня,  когда совершенно открыто говорится, что Россия
- побежденная страна и выплачивает  законную контрибуцию  победителю,  чем и
обусловлены  ее  беды, множество людей этого как  бы  не  слышат и  в  своих
рассуждениях фактор длительной войны не учитывают.
     В  холодной  войне СССР  потерпел  поражение,  в  результате  чего  был
ликвидирован сложившийся вокруг СССР блок государств, затем был распущен сам
Советский  Союз. Следующим шагом  был  ликвидирован  существовавший  в  СССР
общественный   строй   и   политическая  система   и  начата   форсированная
деиндустриализация.   Фактически   идет  уничтожение   большой   страны  как
"геополитической   реальности",   причем  создаются   такие  условия   жизни
населяющих территорию  СССР народов,  чтобы сильная  независимая  страна  не
могла  возродиться.  Не  раз  была  декларирована  цель  реформы -  создание
необратимостей.
     Опубликованные  в  последние годы (по истечении 50 лет  после  принятия
документов) сведения о  доктрине холодной  войны,  выработанной в конце 40-х
годов в США,  показывают,  что эта  война с самого  начала  носила  характер
"войны  цивилизаций". Разговоры о  борьбе  с  коммунистической угрозой  были
поверхностным прикрытием.  Когда  Наполеон  готовил  поход  на  Россию,  его
называли "воскресшим Карлом"  - императором, который завоевал земли западных
славян. В 1942  г.  фашисты  пышно праздновали  1200  лет  со  дня  рождения
"Карла-европейца", а в разгар эры Аденауэра кардинал Фрингс из Кельна назвал
холодную войну "реализацией идеалов Карла Великого".  Но за годы перестройки
нас убедили, что холодная война была  порождена угрозой экспансии со стороны
СССР,  который якобы стремился  к мировому господству. Это - недавний миф, в
послевоенные годы никто из серьезных людей в него еще не верил.
     Американские авторы признают, что руководство СССР делало много попыток
предотвратить холодную  войну, в частности, через  расширение  экономических
связей с США. Так, в январе 1945 г. переговоры с послом США вел В.М.Молотов,
а в сентябре 1945 г. тот же вопрос поставил  Сталин в беседе с американскими
конгрессменами. Речь шла о большом (6 млрд. долл.)  кредите США для  покупки
американского оборудования с  оплатой золотом и нужным США сырьем. В той  же
беседе предлагались и политические уступки - скорый вывод советских войск из
Восточной Европы.  Министр финансов США Г.Моргентау  писал  Рузвельту: "Этот
кредит России стал бы важным шагом в осуществлении вашей программы  создания
60 млн. рабочих мест после войны". Как известно, США на это не пошли.
     Позже,  в беседе  с  деятелем  Республиканской партии США Г.Стассеном 9
апреля 1947 г.,  Сталин сказал: "Не следует увлекаться критикой систем  друг
друга...  Какая система лучше  -  покажет  история.  Для  сотрудничества  не
требуется, чтобы  народы имели одинаковую систему... Если обе стороны начнут
ругать  друг друга монополистами  или тоталитаристами,  то сотрудничества не
получится. Надо исходить из исторического факта  существования  двух систем,
одобренных  народом. Только на  этой основе возможно сотрудничество".  Выбор
между войной и миром был сделан именно на Западе.
     Ненависть  к России, которой  наполнены программные  документы холодной
войны,  можно сравнить с  ненавистью крестоносцев  к Византии в 1204  г. - а
ведь ту ненависть затрудняются рационально  объяснить  даже  фундаментальные
монографии  по  истории.  Вот  как  трактуется,  например,  в  одном  важном
документе   1948  г.  противник   Запада:   "Россия  -  азиатская  деспотия,
примитивная,  мерзкая  и  хищная,  воздвигнутая на  пирамиде из человеческих
костей, умелая лишь в своей наглости,  предательстве и  терроризме". Никакой
связи с  марксизмом, коммунизмом или другими идеологическими моментами здесь
нет. Это именно война, причем война тотальная, против мирного населения.
     Власть имущие  США,  тогда  монополиста  в  обладании атомным  оружием,
требовали сбрасывать на СССР атомные бомбы "без  колебания". Высший  военный
руководитель,  генерал-лейтенант  Дулитл,  в   публичной  речи  заявил,  что
американцы "должны быть физически, мысленно и морально  готовы к тому, чтобы
сбросить  атомные бомбы на промышленные центры России  при первых  признаках
агрессии. Мы должны заставить Россию понять, что мы это сделаем, и наш народ
должен отдавать себе отчет  в необходимости ответа такого рода". (Были в США
и деятели, которые предвидели, к чему поведет эта политика. Министр торговли
в  администрации  Трумэна, Уоллес,  направил  в сентябре 1946 г.  президенту
письмо с предложением отказаться от развязывания холодной войны и начавшейся
в  США  гонки вооружений  и строительства военных  баз.  Назавтра же он  был
уволен в отставку).
     Сам пафос холодной войны имел мессианский,  эсхатологический  характер.
Победа  в  этой  войне   была  названа  "концом   истории".   Но   под  этим
подразумевалась  не  просто ликвидация  многовекового  противника,  а  нечто
большее. Лео Страусс, главный политический философ неолиберализма, определил
цель  таким  образом:  "полная  победа города  над  деревней  или Запада над
Востоком".
     Насколько  абсолютен   пессимизм   этой  евроцентристской  эсхатологии,
говорит пояснение, которое дал  Л.Страусс этой формуле: "Завершение  истории
есть  начало  заката Европы,  Запада,  и  вследствие  этого,  поскольку  все
остальные  культуры были  поглощены Западом,  начало заката  человечества. У
человечества  нет  будущего".  Таким  образом,  уничтожение   "империи  зла"
виделось  как  конец этого  света  и конец  этого человечества. По сути, все
небывалые  вещи,  которые  мы сегодня  наблюдаем  - от разрушения Сербии как
миротворческой акции до взрыва  жилых  домов  в Москве  -  это действительно
разрыв непрерывности и  переход через  хаос к новому, трудно  предсказуемому
состоянию мира. Пока что мы называем это туманным словом "постмодерн".
     Холодную войну  "за умы" Запад выиграл  прежде  всего  у себя  в тылу -
левая  интеллигенция приняла социальную и политическую философию либерализма
и отказалась от социалистических установок, а затем даже и от умеренных идей
кейнсианства. Начался большой откат  (неолиберальная волна), в ходе которого
практически  стерлись  различия  между  левыми  и  правыми,  лейбористами  и
консерваторами.  Это была  большая  победа,  поскольку  по  инерции  доверия
трудящихся  "левые" у  власти  смогли  демонтировать  и реальные  социальные
завоевания, и культуру социальной справедливости в гораздо большей степени и
легче, чем  это сделали бы  правые  (нередко  говорят, что правые  у  власти
вообще не смогли бы этого сделать).
     Для   СССР  этот  поворот   имел  фундаментальное  значение,  поскольку
интеллигенция,  включая  партийную  номенклатуру,   была  воспитана  в  духе
евроцентризма, и установки западной  левой элиты  оказывали  на  нее сильное
воздействие.  Например, Горбачев  и вся его  интеллектуальная  команда прямо
следовали главным идеям еврокоммунизма  (это отметил  в  своих воспоминаниях
помощник Горбачева Загладин). Но одной из важнейших установок еврокоммунизма
было отрицание самого  права  на существование советского  строя, ибо в  нем
якобы  нарушались  все  объективные законы, открытые  Марксом.  Руководитель
итальянской компартии, знаменем которой был самый настоящий  советский флаг,
Пьетро Инграо  пишет о перестройке: "Все мы  приветствовали мирное вторжение
демократического начала, которое  нанесло удар по диктаторским режимам". Как
можно  было сказать такое  в  1994  г.,  когда  уже  были известны  страшные
последствия  разрушения СССР, в том числе для европейского левого  движения?
Инграо разъясняет: "Не  думаю,  чтобы в  моей стране имелись серьезные левые
силы,   которые  считали  бы,   что  в  СССР  делалась   попытка   построить
социалистический  строй. Думаю, что для  наиболее  продвинутых сил западного
коммунизма было ясно, что режимы Востока были очень далеки от социализма, во
всяком случае были чем-то другим".
     Довод  этот  чисто  схоластический,  социализм -  довольно  абстрактное
понятие,  ради которого  нелепо  менять политическую  траекторию партии  или
аплодировать  действиям,  ведущим  к  страданию  множества  людей.  Причина,
видимо, глубже -  западные  левые осознали,  наконец,  что главный  источник
благосостояния всего их общества заключается в эксплуатации "Юга", и сделали
свой выбор. Он  в консолидации Запада как  цитадели  "золотого миллиарда", и
холодная   война  все  больше  осознавалась  как  война  цивилизаций,  а  не
идеологий. Замечательно выступил в Москве в конце 1999 г. ультралевый в 1968
г. французский  философ Андре Глюксманн. Он признал, что сейчас не  смог  бы
подписаться под лозунгами протеста против войны США во Вьетнаме.
     Вьетнам,  как и  Китай, будучи защищенными от  идей евроцентризма своей
культурой,  устояли.  Самая  радикальная  ломка  всех  устоявшихся  структур
жизнеустройства происходит  в России. Сегодня,  имея опыт крушения, мы можем
понять то,  что было трудно даже увидеть всего десять  лет  назад. На изломе
видно то, что скрыто от  глаз в  спокойное, стабильное время. Так  в технике
аварии и катастрофы - важнейший источник принципиально нового знания.
     Почему 280 миллионов рассудительных  еще людей в СССР позволили сломать
вполне благополучную  жизнь?  Почему  рухнул  брежневский коммунизм? Ведь не
было  ни репрессий, ни  голода, ни  жутких несправедливостей. Как говорится,
"жизнь  улучшалась"  - въезжали в  новые  квартиры, имели телевизор,  ездили
отдыхать на  юг, мечтали  о  машине,  а  то и имели ее.  Почему  же  люди  с
энтузиазмом стали  ломать свой  дом? Почему молодой инженер, бросив свое КБ,
со счастливыми глазами продает у метро сигареты - то, чем на его вожделенном
Западе занимается неграмотный беспризорник? Мы должны это понять.
     Одну  важную  черту   массового   сознания  советского  человека  верно
подметили демократы  "первой  волны"  - избалованность  высокой  надежностью
социальной системы СССР.  Два поколения советских людей выросло в совершенно
новых, никогда раньше  не бывавших в истории России условиях: при отсутствии
угроз и опасностей. Вернее, при иллюзии отсутствия угроз. Причем эта иллюзия
нагнеталась в сознание всеми средствами культуры, была воспринята с радостью
и  проникла глубоко в  душу,  в  подсознание. Реально  мы даже не  верили  в
существование холодной войны - считали ее пропагандой. Нам казалось смешным,
что на Западе устраивают учебные атомные тревоги, проводят учебные эвакуации
целых городов. Нам  даже  стали казаться смешными и надуманными все реальные
страхи  и  угрозы,  в среде которых закаляется  человек  на  Западе:  угроза
безработицы, бедности, болезни при нехватке  денег на врача и лекарства.  Мы
даже из нашего воображения вычистили чужие угрозы,  чтобы  расти  совершенно
беззаботно.
     Человек привык  к  тому,  что  жизнь  может только  улучшаться,  а  все
социальные блага,  которыми он  располагает, являются  как  бы  естественной
частью окружающей природной среды и не могут исчезнуть из-за его,  человека,
политических установок  и решений.  Ортега-и-Гассет давно  сказал  важную  и
неприятную вещь: "избалованные массы настолько наивны, что  считают всю нашу
материальную  и  социальную  организацию,  предоставленную в  их пользование
наподобие воздуха, такой же естественной,  как воздух,  ведь  она  всегда на
месте и почти так же совершенна, как природа".
     Для  анализа  нашего   массового   сознания   не   годится  методология
упрощенного истмата с  его понятиями "объективных предпосылок" и "социальных
интересов". Мы уже девять  лет видим, как массы людей действуют против своих
интересов, и нередко идут на смерть, ссылаясь на абсурдные причины. Армяне в
Нагорном Карабахе  были  одной из самых  зажиточных и благополучных  местных
общин в СССР. Какие претензии выдвигали они к бакинскому руководству в  1988
г.?  У них плохо  принимаются телепрограммы из Еревана - а проклятый Баку не
дает  денег на  новый  ретранслятор!  Этот вопрос как  предмет непримиримого
конфликта был вынесен на уровень Верховного Совета СССР.  Конечно,  не в нем
дело  -  а  в  чем? Явные  и  скрытые  конфликты,  приведшие  к слому  целой
цивилизации, какой была Россия-СССР  - это неравновесная, самоорганизующаяся
система. После  того,  как пролили кровь в  Сумгаите  (а это  нетрудно  было
"организовать",  как  "организовал"  убийство  отца  Иван  Карамазов),  все,
конечно,  забыли про ретранслятор.  Мотивацией для следующих  шагов  по пути
разжигания конфликта была уже эта кровь.
     Вспомним  беловежский  сговор  о ликвидации СССР.  Есть  в  самом  акте
преступления  что-то  загадочное.  Так  люди смотрят,  вперившись,  на  руки
фокусника, и не могут  понять.  Как это?  Был голубь под шляпой и - нет его!
Убийство совершили средь  бела дня, при  всем честном  народе,  но так,  что
жертва  даже  не  охнула -  сидит,  как  сидела,  моргает, улыбается, а  уже
покойник. Тут же рядом любящие сыновья. Смотрят, как вынимают из сердца нож,
аккуратно его вытирают, прикрывают  ранку платочком  - и  ни у кого никакого
беспокойства.
     Один  из  потрясающих документов всемирной истории - стенограмма сессии
Верховного  Совета  РСФСР, что утвердила беловежское  соглашение.  Ветераны,
Герои  Отечества,  генералы  Комитета  Государственной  Безопасности  -  все
проголосовали послушно, как загипнотизированные, не задав ни одного вопроса.
Под  глумливые  присказки  Хасбулатова: "Чего тут  обсуждать! Вопрос  ясный.
Проголосовали?  Ну,  приятного аппетита".  Конечно,  надо бы  узнать, почему
шесть  человек,  проголосовавшие  против,  оказались  не подвержены гипнозу,
оказались  вне  поля  какого-то  действия,  которое  отключило ум,  совесть,
инстинкт самосохранения  и даже родительские чувства  множества людей, всего
состава  депутатов 150-миллионного народа.  Сама малость цифры  говорит, что
это - случайный сбой.
     "Технологически"  разрушение  советского  строя  было проведено в  годы
перестройки по теории Антонио Грамши  -  через подрыв  культурной  гегемонии
власти  и ее идеологического стержня. Посредством "молекулярной агрессии"  в
культурное  ядро советского общества была поставлена под сомнение, а затем и
размыта  легитимность  политической и  социальной  системы СССР. Работа  эта
велась по  меньшей мере с начала 60-х годов в  рамках широкого  (практически
обязательного в  среде интеллигенции)  инакомыслия, а начиная  с  1985 г.  -
открыто средствами всей идеологической машины КПСС.
     Для темы данной книги важно отметить  тот факт, что поражение СССР было
нанесено именно в духовной  сфере,  в общественном сознании. Прежде всего, в
сознании     правящей     и     культурной     элиты.     Строго     говоря,
партийно-государственная  элита  СССР совершила  в  своем  сознании  тот  же
поворот,  что  и  элита   левой  интеллигенции  Запада.  Там  этот  поворот,
означавший отказ от поддержки советского строя и открытый переход на сторону
противника  СССР в холодной войне, был организационно  и философски оформлен
как "еврокоммунизм". К сожалению, мы мало  знаем об  этом  течении,  которое
оказало огромное  влияние на судьбу  современного  мира,  разрушив  культуру
левого  движения,  открыв дорогу  неолиберализму  на  Западе  и  перестройке
Горбачева в СССР.
     Крах государственности  СССР при  подрыве  его  легитимности  произошел
столь же непостижимо быстро, что и падение самодержавного государства России
в  феврале   1917  г.   Это  показывает,  насколько   хрупко  и   беззащитно
идеократическое государство перед атаками  именно в  духовной сфере  -  если
найдены уязвимые точки.
     Обычные объяснения краха СССР экономическими причинами несостоятельны -
это попытка найти простое и  привычное  толкование необъяснимому. До  начала
радикальной  реформы в 1988-1989 гг. экономического кризиса  в СССР не было.
Поддерживался  ежегодный рост ВВП 3,5%,  а главное, делались не только очень
большие   капиталовложения   в   производство,    но   наблюдался   и   рост
капиталовложений. Эти данные были  подтверждены в докладе  ЦРУ США 1990 г. о
состоянии   советской  экономики   (этот  доклад  потом  часто   цитировался
американскими экономистами).  Надежным свидетельством отсутствия кризиса был
и тот надежно установленный  факт, что даже в 1989  г. более  90% граждан не
предвидели в ближайшем будущем никаких экономических затруднений.
     Очевидно,  что  поражение  в  холодной  войне  не  было   связано  и  с
отставанием  в  военной  области.  Напротив,  СССР  разбил сильнейшую  армию
Германии  и  ее сателлитов,  поддержанную  ресурсами  всей  Европы,  а потом
добился надежного  военного  паритета  с Западом, имел  сильную боеспособную
армию  и  самое  современное  вооружение.  Сама возможность  уничтожить СССР
военным путем была на Западе снята с повестки дня как стратегическая линия -
одна из  линий  холодной войны.  Это  само по себе  способствовало  идейному
разоружению.   Ницше   писал:  "Наибольшей  опасности  попасть   под  экипаж
подвергаешься, когда только что посторонился перед другим экипажем".
     Дж.Кеннан сказал в 1965 году,  что проект НАТО  был  разработан людьми,
"неспособными искать благоприятной  перспективы решения европейской проблемы
без абсолютного военного поражения Советского Союза или без фантастического,
необъяснимого  и  невероятного  переворота  в  политических  установках  его
руководителей".  Военное  поражение  СССР оказалось  невозможным, но  второй
вариант - переворот в политических установках верхушки  КПСС - осуществился,
несмотря на то, что в 1965 г. он считался невероятным.
     Надо  обратить внимание и  на странное  замалчивание еще  одного факта:
даже те,  кто смутно припоминает,  что  против  СССР велась  настоящая война
("холодная"), до  сих  пор  не верят в то, что важной частью этой войны была
война  психологическая.  Даже  если  этот термин  и применяют,  его  считают
метафорой.  Дело  в том, что ведение  психологической  войны против  СССР (а
главным в ней как раз  и была манипуляция  сознанием) замалчивают российские
СМИ   -   как  раз  те,  что  и  послужили  и  продолжают   служить  оружием
манипуляторов. Между  тем в литературе противников в  холодной войне  и сама
доктрина психологической войны,  и факт  ее ведения против  СССР обсуждаются
спокойно.  Важен сам  факт, что западные пропагандисты официально признавали
допустимость "черной" пропаганды в мирных условиях. Но "черная" пропаганда -
средство  войны. Иными  словами, психологическая  война, которая была частью
холодной  войны - не метафора.  Термин "психологическая война" даже входит в
энциклопедии. Для нашей темы  ближе всего такое ее определение: "планомерное
наступательное воздействие политическими, интеллектуальными и эмоциональными
средствами на сознание, психику, моральное состояние и поведение населения и
вооруженных  сил  противника".  Именно  такое воздействие и  оказывалось  на
население.
     Мы должны принять как  исходный  пункт для рассуждений и  тот факт, что
вслед  за верхушкой  "переворот  в установках"  совершили  и  широкие  массы
трудящихся. Этот факт  тяжело  признать старшему поколению советских  людей,
которые предпочли  бы  свести  дело  к  предательству  верхушки  и  проискам
противника  в  холодной войне. Однако предательство  и происки  не разрешают
проблемы - ведь они не вызвали активного сопротивления.  Трудящиеся пассивно
приняли главные изменения, и для  этого не потребовалось никакого насилия со
стороны "предателей" - только воздействие на их сознание.
     В массе своей трудящиеся абсолютно  равнодушно отнеслись к приватизации
промышленности.   Ни   профсоюзы,   ни   новые  рабочие  организации   (типа
Объединенного  фронта  рабочих или Союза  рабочих Москвы)  даже не  захотели
вникнуть  в  текст  законопроекта, и  их  активисты  имели о  нем совершенно
превратное  представление.  Почему  рабочие  шаг  за   шагом  отдавали  свои
предприятия  на  разграбление  и  ликвидацию?  Ведь  это  их рабочие  места,
источник хлеба для их семей. Средний рабочий до сих пор уповает  на рыночную
экономику и все еще надеется, что при капитализме ему создадут такие условия
труда, как  в  Голландии или  ФРГ. С какой стати?  Там  эти условия оплачены
трудом  филиппинских девочек,  которые собирают компьютеры, получая 1 доллар
за  день  - на батон хлеба.  Никто  русских к  эксплуатации "третьего  мира"
допустить никогда не обещал.
     Возьмем  еще более очевидное благо - жилье. Советский строй включил его
в  число  основных, предоставляемых  бесплатно  благ, сделал конституционным
правом. 90%  семей  рабочих  уже  жили в  отдельных  квартирах, и  положение
стабильно улучшалось  - СССР был одной из стран, где  больше всего строилось
жилья. И вот, это право отнято  - и хоть бы один голос протеста  раздался из
среды рабочих. Полное равнодушие. Как объяснить,  что русские рабочие просто
выплюнули  такое социальное  благо,  которое  было  недосягаемым требованием
рабочего движения  на Западе? Ведь  в  вопросе жилья и светлый  образ Запада
должен был насторожить: всем известно, что даже  в США огромная бездомность,
а свободных квартир везде полно - покупай.
     То  же самое  с  медициной.  Пусть рабочий  поверил,  что  его районная
поликлиника или заводская больница очень плохи  - в  США лучше. Но разве ему
предложили  что-то  лучшее  взамен  его  поликлиники? Нет, никто  ничего  не
обещал,  просто  сказали:  медицина  будет  платной. И  рабочий  согласился!
Почему?  Откуда следует, что у  него  будут деньги  на врача и  на  лечение?
Ниоткуда не следует. США - самая богатая страна, но там 35 миллионов человек
не имеют доступа ни к какому  медицинскому обслуживанию.  Ни  к  какому!  По
какой-то  неведомой причине в  массе рабочих  России вызрело  противоречащее
здравому смыслу убеждение, что разрушение советского строя  жизни и отказ от
солидарности будут рабочему выгодны.
     Мы  можем   сделать   единственный   вывод:   согласие   на   изменение
общественного строя в СССР было дано не  на основании рационального  расчета
или   практического  опыта.  Желание  этого  изменения  было  внушено  массе
советских людей, это был  результат воздействия  на их сознание. Мы, однако,
дальше увидим, что "согласие" на изменения достигалось небольшими порциями в
ходе  очень  сложного  процесса.   Сегодня  есть   достаточно  материалов  и
длительный  временной ряд  изменений,  чтобы вполне обоснованно  утверждать:
согласие граждан  было получено посредством манипуляции их  сознанием,  а не
благодаря свободному волеизъявлению большинства граждан.
     В манипуляции сознанием советских  людей не  было использовано  никаких
принципиально  новых  технологий.  Все  они  были   освоены   идеологическим
персоналом по учебникам, загодя переведенным с английского языка (обычно под
видом  "критики буржуазной  пропаганды"), а также с  помощью  консультантов.
Высокая эффективность программы  связана с двумя  ее особенностями. Первая в
том,  что  население  СССР,  а   потом  России,  не  было  готово  к  такому
воздействию, у  него не было  иммунитета против него.  Вторая  особенность в
том,  что программа манипуляции  была  проведена  как тотальная война против
населения, с такой мощностью и безжалостностью, какой не приходится видеть в
других  странах.  Расстрел  людей   у  здания  телевидения  -   символ  этой
психологической войны.



     Вот данные об установках многочисленной и влиятельной социальной группы
- рабочих. Эта  группа реально была наиболее привилегированной в  социальном
плане и  обгоняла  по  доходам  не  только крестьян, но и научно-техническую
интеллигенцию. Промышленное развитие  СССР было  устойчивым, и рабочие имели
гарантии  полной занятости -  недостижимое при рыночной экономике благо. Как
же менялась позиция рабочих?
     Согласно опросам 1989 г., рабочие  отрицательно относились к идее смены
общественного строя и перехода к капитализму. В этом они резко отличались от
технической   интеллигенции   ("специалистов").   В   отчете   по   большому
исследованию ВЦИОМ ("Есть мнение", 1990) читаем:  "Квалифицированные рабочие
демонстрируют  умеренно  отрицательное  отношение   ко   всем   трем   видам
предпринимательства  [частное предпринимательство, привлечение  иностранного
капитала, кооперативы] - "за"  выступают только 10,8%, 6,4  и 5,6%". Позиция
подсобных рабочих и учеников практически была такой же.
     Безработица  отвергалась  рабочими  как  нечто  абсурдное,  так  что  и
разговора  о ней в  1989  г. не могло быть,  и ВЦИОМ даже не  задавал  о ней
вопросов.  Горбачев   специально   пресек  всякие   опасения,  связанные   с
безработицей, заявив, что в СССР ее не будет никогда.
     Какое  новое знание  о  частном  предпринимательстве  и  о  безработице
получили  рабочие  с  1989  по  1991  г.? Только  отрицательное.  Первые  же
совместные  предприятия  и кооперативы  заслужили  дурную славу и  оказались
всего  лишь  инструментами для расхищения общественного  богатства  и дикого
обогащения   "собственников"   и  вороватых   бюрократов.   Иными   словами,
практический  опыт никак  не мог  содействовать изменению мнения  рабочих  в
лучшую  сторону. Но ведь  это  мнение  изменилось радикально (пусть лишь  на
время, необходимое для проведения приватизации).
     Вот   данные  опроса,  проведенного  Институтом  социально-политических
исследований АН СССР в апреле-мае 1991 г. на трех больших заводах  в Москве,
Тамбове и Шадринске.  Самая большая  группа рабочих (29%) пожелала идти  "по
пути  развитых   капиталистических  стран  Запада   к   обществу  свободного
предпринимательства"  (один из респондентов даже приписал в анкете: "Вперед,
к победе капитализма!"). За государственную и кооперативную собственность на
средства  производства высказались  3%  рабочих.  По  этим  вопросам рабочие
наконец-то  заняли  позицию,  неотличимую  от позиции "специалистов" тех  же
заводов.
     Резко  изменилось   и  отношение  рабочих  к  безработице.  Теперь  54%
согласились  с тем, что небольшая безработица полезна и  необходима, и  лишь
треть заявили,  что они категорически против безработицы  в СССР, т.к. любая
безработица вредна  и бесчеловечна. "Специалисты", как и раньше,  были почти
все поголовно за безработицу (96%).
     Заметим,   что   оговорка  "небольшая  безработица"   есть   уже  прием
манипуляции сознанием,  и  включение такого  понятия в  опрос -  на  совести
социологов.  Для  человека не существует большой или малой безработицы,  она
для него всегда тотальна,  абсолютна.  Или ты работаешь и получаешь законный
доход - или ты безработный.  Работа тайком, урывками, на  теневых контрактах
разрушает человека как социальную личность почти так же, как безработица.
     Каким же образом можно было достичь принципиального изменения установки
рабочих  по самому главному вопросу их социального положения  - при том, что
все первые  шаги  к капитализму значительно и  наглядно  ухудшали  их жизнь?
Только  путем  мощного  и   постоянного  "промывания   мозгов",  интенсивной
манипуляции   сознанием.   Рабочим   в   массе   внедрили   желания,   прямо
противоречащие их интересам.
     О том, что они стали жертвой манипуляции, говорят данные того же опроса
в   трех  городах.   Они  показывают,   что  мышление  рабочих  стало  резко
некогерентным. Выступая за переход к капитализму и зная, что это приведет  к
безработице  и  резкому  социальному расслоению, рабочие  вовсе  не  строили
иллюзий  относительно  своей  собственной  судьбы.  Лишь  25%  рабочих  были
"оптимистами"  и  надеялись  при  этом  пробиться  в  "средний  класс".  28%
"сомневались", а 49% были "пессимистами" - предвидели, что обнищают. На деле
пессимистами были обе эти категории - 77% рабочих.
     Это самоотречение уже  нельзя отнести за счет патриотизма ("пусть я сам
и   мои  близкие  пойдем  на  дно,  зато  моя  Родина  станет   процветающей
капиталистической страной"). Опрос  показал именно  утрату чувства  Родины -
36% рабочих  выразили желание  поехать на заработки  за рубеж,  и еще 12%  -
уехать  за   границу   насовсем.  Таким   образом,  поддерживать  социальные
изменения,  которые несут бедствие  тебе и  твоему  сословию, рабочие  могли
только вследствие идеологического воздействия.
     Эту  манипуляцию можно  трактовать как преступную, поскольку  в ней был
заложен явный  обман. Не только в выступлениях политиков и  в  СМИ постоянно
звучала мысль,  что  в переходный период  рабочих ждут лишь  кратковременные
трудности, но  эту же мысль социологи включали в  опрос как  гарантированное
условие.  Говорилось о "мерах  преодоления  экономического кризиса,  которые
вначале, в  течение одного-двух лет, приведут к снижению уровня жизни людей,
а затем к заметному,  устойчивому  улучшению  жизни  народа". Это -  подлог.
Никаких   оснований  обещать  респондентам  улучшение  через  один-два  года
исследователи  не имели, они здесь  выступили  как манипуляторы, выполняющие
политический заказ.
     В  этом пункте  рабочие  в основном проявили себя как  доверчивые люди.
Лишь  26% в  принципе отвергли  политику,  заранее ведущую к ухудшению жизни
народа. 60% такую политику принимали "в случае какой-то  гарантии, что жизнь
затем станет лучше".  Какой-то гарантии! Куда уж  еще больше  гарантий,  чем
Ельцин - он же пообещал лечь на рельсы.
     Но  важна   даже  не   столько  ошибочная  оценка   будущего,   сколько
заторможенная реакция на настоящее. Ведь в  ходе реформы произошло небывалое
снижение уровня оплаты труда по сравнению с советским строем. В СССР рабочий
получал 6-7 рублей в час. Для удовлетворения основных жизненных потребностей
(пища,  жилье,  транспорт)  это  было примерно столько  же,  сколько получал
рабочий  на Западе (8-10 долларов в час). По автомобилям и видеомагнитофонам
не дотягивали,  но  надо  все же брать главное. За  час  труда  на советском
заводе  человек в  70-е годы  получал в среднем цену 35 буханок хлеба или 60
литров бензина марки АИ-93 (в 80-е годы 30 литров бензина). Хлеб и энергия -
абсолютные, всеобщие  эквиваленты жизнеобеспечения.  Сегодня рабочий  в РФ в
среднем получает менее  полдоллара в час.  Это теперь 2 буханки хлеба или  2
литра бензина. И масса рабочих - не против этого строя! Новосибирск -  город
с полутора миллионами самых квалифицированных рабочих  и  инженеров - дважды
проголосовал за Ельцина.
     Смена  главных  установок  рабочих   всего   за   полтора-два   года  в
направлении,  противоположному воздействию  практики, должна  была бы  стать
объектом глубоких исследований. Это  - признак исключительной неустойчивости
общественного сознания важной социальной  группы.  Пока  что мы  можем  лишь
приблизительно  обрисовать всю систему агентов  и  технологии воздействия на
сознание  рабочих  (например,  явно  недооценивается  огромное  и постоянное
влияние на рабочих инженерно-технических работников, "специалистов", которые
постоянно  находятся рядом с ними).  Но  пока что зафиксируем  сам факт: без
общественного  диалога  и  без  предоставления  убедительных  доказательств,
вопреки  уже  получаемому практическому  опыту,  рабочих  смогли  склонить к
поддержке слома всего их жизнеустройства.



     Манипуляция   с  законом,   то   есть  такое  его   изменение,  которое
производится незаметно для общества,  без диалога и обсуждения,  относится к
разряду крупных операций. В них сочетаются обычно и сокрытие цели, и подмена
понятий, и акции по отвлечению внимания и отключению памяти.
     Предпосылкой для успешной манипуляции в этой сфере в России было особое
отношение к праву, присущее любому традиционному обществу, даже усиленное за
годы советской власти.  Традиционное  право  малоподвижно  и  находится  под
постоянным  контролем общей ("тоталитарной")  этики. Законы  в такой системе
права коротки и просты, они долгое время не меняются - они "незыблемы".  И у
людей  возникает  уверенность,  что  никакой  крючкотвор не  может незаметно
внести  в закон неблагоприятных изменений.  А  если  кто-то  и  посмеет  это
сделать,  некая  высшая  сила,  хранительница  общей  совести,   обязательно
поправит дело.
     В  годы перестройки такое  отношение  к  закону специально  усиливалось
постоянным напоминанием мифа о  том,  что "законы на  Руси  не исполняются".
Поэтому, мол, заботиться о том, что  творится в  сфере законодательства, нет
нужды. Бдительность в отношении  правовых  актов была отключена  не только у
массы  граждан, но даже и у депутатов Верховных Советов. Уникальным и до сих
пор   таинственным  случаем   немыслимой   манипуляции  сознанием  депутатов
останется в истории ратификация Верховным Советом РСФСР документа о роспуске
СССР в  декабре  1991  г. За  него  проголосовали без всяких  прений,  перед
обедом, как за совершенно ничтожный рядовой документ. Заподозрили неладное и
проголосовали "против" только 5 депутатов.
     Многие деятели из окружения Горбачева  и Ельцина активно настаивают  на
том,  что  резкое  ухудшение жизни трудящихся произошло как-то  стихийно,  в
результате  непредвиденных  трудностей  "переходного  периода".  В  качестве
меньшего зла они принимают упрек в том, что перестройка и реформа велись без
продуманной программы ("никакого проекта не было"). Это - наивная уловка.
     Свидетельством того,  что  существовала не только программа  со строгой
последовательностью шагов, но и целая  система мер по прикрытию и маскировке
важных действий, служат потрясающие случаи полной утраты  гражданами чувства
социальной опасности. В 1988-1991 гг.  целые классы и группы нашего общества
и представляющие их организации вдруг потеряли способность замечать действия
политиков, которые вели к  важнейшим  долговременным изменениям в  положении
этих  классов  и  групп. И  дело  не  только  в  том, что  были  блокированы
"сигнальные системы", которые могли бы привлечь внимание людей, предупредить
об опасности,  потребовать диалога и т.д. Представители трудящихся,  которых
вряд  ли  можно  заподозрить  в  предательстве  и  которые  имели  доступ  к
информации и  даже были  обязаны  ее  изучать  (например, депутаты),  читали
тексты - и почему-то не понимали их смысла. Их сознание было отвлечено,  как
отвлекают ребенка погремушкой.
     Рассмотрим  один  факт  -  изменение  "Закона  СССР  о  государственном
предприятии" 1987 г.  и принятие его новой редакции "О  предприятиях в СССР"
1990 г. Этот случай подробно изложен в журнале СОЦИС 1992 (1).
     Это изменение представляло собой не  только смену общественного строя в
том,  что  касалось  повседневных   производственных  отношений  рабочих  на
предприятии,  но  и отказ от тех фундаментальных идеальных  догм, на которых
стоял  советский  строй  и  на  которых  паразитировала перестройка ("больше
демократии, больше социализма").
     Как     известно,     перестройка      декларировала      отказ      от
"командно-административной  системы"  и  вовлечение работников  в управление
производством.  На  советском предприятии  трудовой коллектив и  его  органы
всегда оказывали большое и реальное воздействие на дела предприятия и на его
социальный  уклад  (зарплата,  премии,  распределение  социальных  фондов  и
материальных  благ, отдых, медицинское  обслуживание, пионерлагерь и  т.д.).
Каждый, кому довелось  работать в профкоме, это знает досконально - со всеми
подводными камнями, искривлениями и прочими деталями. Не о деталях речь.
     Закон  1987  г. закреплял это  положение  и  определили, что  отношения
коллектива и  администрацией строятся  "в  условиях  широкой гласности путем
участия  всего  коллектива  и  его   общественных  организаций  в  выработке
важнейших решений  и контроле  за их исполнением".  Общее собрание трудового
коллектива  по  закону  имело   право   рассматривать  и   утверждать  планы
экономического и социального развития предприятия, определять пути повышения
производительности  труда   и   формирования  материально-технической   базы
производства.
     В Законе 1990 г. изъяты оба главных права - участия в выработке решений
и  контроля.  Об  утверждении  планов,  а  тем  более  определении   главных
социальных   факторов  (материально-технической  базы  и  производительности
труда)  и  речи нет.  Отменены  органы  народного контроля  на предприятии и
выборность  руководителей. Отменено и  важнейшее  положение  Закона  СССР  о
трудовых  коллективах   1988  г.   ("решения  совета   трудового  коллектива
обязательны  для администрации").  Отменены даже общие собрания  коллектива!
Управленческие   полномочия   администраторов,   назначаемых   собственником
предприятия,  зафиксированы так  жестко, что  на это никогда не претендовала
пресловутая советская административно-командная система.
     Вспомним тот год - ни на каком уровне общества никто это принципиальное
изменение,  отстраняющее рабочих  от участия  в управлении предприятием,  не
заметил.
     Перейдем от сферы производства к распределению и оплате труда. Казалось
бы,  это  прямо касается уже  и не гражданских  а  личных шкурных  интересов
каждого рабочего. По Закону 1987 г. оплата труда  и распределение социальных
благ,   контроль  за  правильностью  расчетов   производится  администрацией
предприятия  "совместно  или  по  согласованию  с  профсоюзным   комитетом".
Совместно или по согласованию! Это - огромное право на участие в управлении.
Закон  1990   г.  это   право  отменяет.  Теперь  руководитель  предприятия,
назначенный  собственником, "решает  самостоятельно все вопросы деятельности
предприятия". Он  не только не должен решать социальные вопросы  совместно с
профсоюзом  или  собранием, или согласовывать  с  ними  свои решения,  но  и
советоваться  с ними  он не  обязан.  Теперь именно руководитель предприятия
"устанавливает  формы  и  размеры оплаты труда, а также другие виды  доходов
работников".
     По   сути,   этот   закон   уже  производит   ликвидацию   общенародной
собственности,  за  год  до  приватизации.  Право коллектива  участвовать  в
распоряжении доходами предприятия было одной  из форм осуществления рабочими
права частичного  собственника.  Теперь  это  право  изымалось -  и  никакой
реакции со стороны компартии, профсоюзов, самих рабочих.
     Рабочие не заметили  даже, что по новому закону они лишились даже права
на  обжалование  действие   администрации  в   собственный  профсоюз.  Закон
утвердил: "Рассмотрение и решение вопросов по  просьбам и обращениям граждан
к предприятию является исключительной  обязанностью  предприятия и  не может
возлагаться  на  самих  граждан".  Таким образом,  рабочие  просто  лишаются
особого статуса члена трудового коллектива с определенным перечнем прав, они
становятся гражданами, продавшими предприятию рабочую силу и никаких прав не
имеющими.
     Закон 1990 г. отсекает от участия  в управлении не только работающих по
найму  рабочих  ("граждан"),   но  и  рабочих,  имеющих  акции  предприятия,
формально его  совладельцев.  Делается  это невиданными  в  мировой практике
методами - введением статьи о "коммерческой тайне предприятия". Во всем мире
к  коммерческой  тайне  относятся  только  технологические  сведения,  а  по
остальным  вопросам  производства  и  экономического  положения  предприятие
обязано  давать  подробный  и  публикуемый  отчет  -  государству,  банку  и
акционерам. Вопреки этому Закон 1990 г. установил: "Под коммерческой  тайной
предприятия  понимаются не  являющиеся  государственными секретами сведения,
связанные   с   производством,  технологической  информацией,   управлением,
финансами  и другой  деятельностью  предприятия".  Лишь директор  определяет
"состав  и  объем  сведений,  составляющих  коммерческую тайну,  порядок  их
защиты".  Понятно, что, не владея информацией, рабочие и  профсоюз полностью
отстраняются  и  от участия в управлении. Под  отвлекающие крики о советской
"административно-командной  системе" был принят закон,  создающий совершенно
новый,  необычный  уклад  предприятия с тоталитарной  властью  собственника.
Закон явно писался под будущего собственника-мафиози.
     После принятия  Закона о предприятии  1990 г. утекло много воды, и не о
содержании  его  идет  речь.  Явление, над которым  мы  еще  как  следует не
задумались, состоит в том, что этот закон, который самым радикальным образом
порывал  и  с длительной традицией, и с Конституцией страны, и  с конкретным
Законом о предприятии, принятом всего два с небольшим года назад, был принят
без  дебатов  и  прошел   незамеченным.  За  него   проголосовали  депутаты,
большинство  из  которых состояли в  группе  "Союз" и  на  каждом  заседании
сотрясали  воздух  проклятиями  в  адрес  Горбачева  и  других  разрушителей
советского строя.  Почему  вместо  этих героических проклятий они  просто не
проголосовали против Закона о предприятии? Почему не собрался Пленум ЦК КПСС
и  не сообщил партии  о полном противоречии  законопроекта Программе КПСС  и
всей идеологии партии?
     Невозможно  посчитать всех тех, кто имел  возможность вчитаться в текст
законопроекта,  изменниками  или  агентами   влияния.  Просто  эти  люди   в
результате  длительного   воздействия  отупляющих  речей  Горбачева,  интриг
Лукьянова,  наукообразной  галиматьи   Заславской  впали  в  оцепенение,   в
состояние  гипноза.  Они,  вероятно, читали Закон  и  не  понимали,  что там
написано.  В  таком же  состоянии были и десятки миллионов рядовых  граждан,
жизнь которых обрушивал этот Закон.



советского человека


     1. Урбанизация и голод на образы

     Какие  же  условия  обеспечили  такой  замечательный   успех  программы
манипуляции  в  годы  перестройки? Выше  говорилось, что манипулятор  прежде
всего  использует  уже  имеющиеся  в  общественном  сознании  стереотипы.  В
психологической  войне,  то есть  в манипуляции сознанием,  направленной  на
разрушение общества, важнейшими их таких стереотипов  являются те, в которых
выражается недовольство. При этом  неважно, какого рода  это  недовольство -
оно может быть совершенно  противоположно установкам манипулятора. Например,
в   ходе  перестройки  антисоветские  идеологи  в  основном  эксплуатировали
недовольство  людей,  вызванное  уклонением  власти  от  советских  идеалов.
Внедрение новых  стереотипов (обогащения, аморальности, насилия),  с помощью
которых  можно  было   манипулировать  сознанием  подрастающего   поколения,
началось позже.
     Еще  трудно  дать  систематический  и  полный  ответ на  вопрос,  какие
источники  недовольства были использованы в  перестройке,  дав  обоснованную
оценку  "веса" каждого  из них.  Я  лишь укажу на несколько  важных,  на мой
взгляд, причин, которые обычно упускаются из виду.
     Начнем с очевидного. Главные дефекты любого социального проекта состоят
в  том,  что  он  не  удовлетворяет  какие-то   фундаментальные  потребности
значительных  частей  общества. Если обездоленных людей много и  они сильны,
проект под  их давлением изменяется или, при достижении критического уровня,
терпит  крах. Давайте  разберемся,  кто  и чем  был  обездолен  в  советском
проекте. И не будем сразу расставлять оценки: мол, эта потребность разумна и
достойна, а та - каприз, а вон та - порок. Сначала надо хладнокровно описать
реальность.
     Вспомним вторую  банальность, о  которой говорилось в  главе 2: человек
живет в двух мирах - в мире природы  и  мире культуры. На  этот двойственный
характер нашей окружающей среды можно  посмотреть и под другим углом зрения.
Человек  живет в двух  мирах - мире вещей и мире знаков. Вещи, созданные как
природой, так  и самим человеком - материальный  субстрат  нашего мира.  Мир
знаков, обладающий  гораздо  большим  разнообразием,  связан  с  вещами,  но
сложными,  текучими и часто неуловимыми отношениями (например, "не продается
вдохновенье, но можно  рукопись продать").  Даже такой  с  детства привычный
особый вид знаков, как деньги (возникший как раз чтобы соединять мир вещей и
мир  знаков),  полон  тайн. С  самого  своего  возникновения  деньги  служат
предметом споров среди философов, поэтов, королей и нищих. Деньги полны тайн
и с древности стали неисчерпаемым источником трюков и манипуляций.
     Откуда   вырос  советский  проект  и   какие   потребности  он   считал
фундаментальными? Он вырос прежде всего из мироощущения крестьянской России.
Отсюда  исходили  представления   о  том,   что   необходимо  человеку,  что
желательно,  а  что - лишнее, суета  сует. В ходе революции  и разрухи  этот
проект  стал  суровым  и  зауженным.  Носители "ненужных"  потребностей были
перебиты, уехали за рубеж или перевоспитались самой реальностью. На какое-то
время в обществе возникло "единство в потребностях".
     По мере того как жизнь входила в мирную колею и становилась все более и
более  городской, узкий набор "признанных" потребностей стал ограничивать, а
потом и  угнетать  все более и более разнообразные части общества.  Для  них
Запад стал идеальной, сказочной землей, где именно их ущемленные потребности
уважаются  и  даже ценятся. О тех потребностях, которые  хорошо удовлетворял
советский строй, в этот момент никто не думал. Когда  ногу жмет ботинок,  не
думают о том, как хорошо греет пальто.
     Чем же отличается крестьянская  жизнь  от  "городской"?  Тем,  что  она
религиозна.  А  значит,  земные потребности просты  и естественны, зато  они
дополнены интенсивным "потреблением" духовных образов. Речь идет  не столько
о церкви, сколько о космическом чувстве, способности  видеть высший смысл во
всех  проявлениях Природы  и  человеческих  отношений. Пахота,  сев,  уборка
урожая, строительство дома и принятие пищи, рождение и смерть  - все имеет у
крестьянина  литургическое  значение.  Его  жизнь  полна этим  смыслом.  Его
потребности велики, но они удовлетворяются внешне малыми средствами.
     Жизнь  в  большом городе лишает человека множества естественных средств
удовлетворения его потребностей. И в то  же  время создает постоянный стресс
из-за того,  что городская организация пространства и  времени  противоречит
его природным ритмам. Думаю, стратегической ошибкой  была принятая в  период
индустриализации  ориентация  на  промышленное  развитие в  крупных  городах
(мегаполисах).  Опора советского строя - село и малые города, их и надо было
укреплять и развивать. Видимо, на это не  хватало  средств, да и  расщеплено
было сознание наших марксистов, увлеченных идеей прогресса.
     Итак,  реальностью  жизни  большинства  граждан  в  СССР  стал  стресс,
порожденный городской средой обитания. Этот стресс давит, компенсировать его
- жизненная потребность человека.
     Вот  пример.  Транспортный стресс вызывает выделение нервных  гормонов,
порождающих  особый, не  связанный  с  голодом  аппетит. Приехав  с  работы,
человек  хочет  чего-нибудь  пожевать.  Не  нормально поесть, чтобы  утолить
голод, а именно пожевать чего-нибудь аппетитного (т.н. "синдром кафетерия").
Кажется,  мелочь,  а на деле  -  потребность,  ее удовлетворение должно быть
предусмотрено  жизнеустройством.  Если же это  считается капризом, возникает
масса реально обездоленных. Мать, которая говорит сыну, целый час пробывшему
в  городском  транспорте: "Не жуй  бутерброд,  сядь и съешь тарелку щей",  -
просто не знает, что  ему нужен именно бутерброд, красивый и без питательной
ценности.  Таких "бутербродов"  (в широком смысле слова) советский  строй не
производил, он предлагал тарелку хороших щей.
     И подобных явлений,  неведомых  крестьянину (и непонятных нашим старшим
поколениям), в  городе  множество.  Вновь  подчеркнем, что  кроме природных,
биологических  потребностей,  для  удовлетворения которых  существуют  вещи,
человек   нуждается   в  потреблении  образов.  Эти   потребности  не  менее
фундаментальны.
     Сложность проблемы  возрастает, если  вспомнить,  что мир вещей  и  мир
знаков   перекрываются,  разделить   их  трудно.   Многие  вещи,   вроде  бы
предназначенные  для какой-то "полезной" цели, на  самом деле дороги нам как
образы,  знаки,  отражающие  человеческие  отношения.  Старая  чашка, модное
платье, мотоцикл  -  все это  образы, несводимые к материальным функциям, но
они воплощены  в вещах. В  жизни крестьян потребность в  образах  в огромной
степени  удовлетворяется  как бы сама  собой  -  связью с природой и людьми,
типом  труда. В  городе эта потребность покрывается производством  огромного
количества  вещей-знаков,  "ненужных"  вещей. В советское время  престарелые
идеологи  клеймили  вдруг  вспыхнувший в нашем скромном  человеке  "вещизм".
Стоявшую за ним потребность подавляли средствами государства - и она в конце
концов вырвалась из-под гнета уже в уродливой форме.
     Как решил  (или хотя бы на время смягчил) эту проблему Запад? В  целом,
городское  общество  Запада стало  безрелигиозным,  но  наполнилось огромным
числом фетишей (вещей-образов). Отношения  людей приобрели  форму  отношений
вещей и были ими замаскированы. Поскольку речь шла прежде  всего об образах,
стало возможным наращивать  их потребление с  относительно малым увеличением
материальной основы - пойти по  пути создания "виртуальной  (несуществующей)
реальности". Важнейшей  частью жизни  стали  витрины  - вид  вещей,  которые
потреблялись  уже  только как образы,  без  покупки  их носителей. На Западе
подавляющее  большинство   посетителей  крупных  универмагов  просто  ходит,
разглядывая витрины,  не  собираясь ничего  покупать. Кстати,  пока  Запад к
этому  не  пришел, целых полтораста  лет  начальной индустриализации рабочие
массы создавали себе "виртуальную реальность" сами - беспробудно пили.
     Следующим шагом стала  современная  реклама: образ создавался  прямо  в
пространстве, в эфире.  Суть рекламы  - вовсе  не  в  информации  о реальных
товарах, которые человек должен купить. Главное - создание изобилия образов,
они и  есть "бутерброды". Только кажется, что это - отражение изобилия вещей
и  возможностей. Реклама  - иллюзия, часть  той вымышленной  ("виртуальной")
реальности, в которой живет человек Запада.
     В перспективе этот путь ведет к опустошению человека, к утрате им связи
с  миром и другим  человеком, к  нарушению  хода его естественной  эволюции.
Запад как  "пространство фетишей" породил уже особого человека. Возможно, на
этом пути Запад зашел в тупик, но временно он ответил на  новые  потребности
человека и "погасил"  их  изобилием суррогатов.  Та  культура, которая  была
создана для  производства  дешевых  и легко потребляемых образов,  "овладела
массами". Буржуазный  порядок завоевал культурную гегемонию. Огромную силу и
устойчивость буржуазному обществу придало и то, что оно нашло  универсальную
(для его  людей!)  знаковую систему  - деньги.  Деньги стали  таким  знаком,
который был способен заменить любой образ, представить любой  тип отношений.
Все - покупается! За  деньги можно  получить  любую вещь-знак, удовлетворить
любую потребность.
     Как же  ответил  на потребности нового,  городского общества  советский
проект? Большая часть потребности в образах была объявлена ненужной, а то  и
порочной.  Это  четко  проявилось  уже в  50-е  годы, в кампании  борьбы  со
"стилягами". Они возникли в самом зажиточном слое, что позволило объявить их
просто  исчадием номенклатурной касты.  А  речь  шла  о  симптоме  грядущего
массового  социального  явления.  Никак  не  ответив  на жизненные,  хотя  и
неосознанные, потребности целых поколений молодежи, родившейся и воспитанной
в  условиях  крупного  города,  советский  строй  буквально  создал   своего
могильщика - массы обездоленных.
     В 1989 г. 74% опрошенных интеллигентов сказали,  что их убедят в успехе
перестройки "прилавки, полные продуктов" (так же ответили 52%  опрошенных  в
среднем). В этом ответе выражена именно потребность в образе, в витрине. Это
ответили люди, которые в целом благополучно питались, на столе у них  было и
мясо,  и масло.  Им  нужны были  "витамины".  И сегодня  многие из них,  уже
реально недоедая, не хотят возвращаться в прошлое с его голодом на образы.
     Предпосылки для этой узости советского проекта кроются и в крестьянском
мышлении  большевиков,  и  в тяжелых  четырех десятилетиях,  когда  человека
питали духовные, почти религиозные образы - долга, Родины. Когда я пришел  в
университет,  там  даже  некоторые  преподаватели  еще  ходили  в  перешитых
гимнастерках и сатиновых шароварах. У них не было  потребности в джинсах, но
через  пять-то лет она  возникла. Выход из этого состояния провели плохо. Не
была определена сама проблема и ее критические состояния. В конце заговорили
о "проблеме досуга", но  это не совсем то, да  и  дальше  разговоров дело не
пошло.  Важной  отдушиной  был спорт,  что-то  нащупывали  интуитивно (стали
делать  первые  сериалы; уже огромный  успех  "Семнадцати  мгновений  весны"
должен был насторожить). Видимо, ошибочной была и ориентация на промышленное
развитие в  крупных городах  (мегаполисах). Опора советского строя  - село и
малые города, их и надо было укреплять и развивать.
     Важной  причиной было  и  воздействие на советскую социальную философию
материализма, из  которого  все мысли  Маркса о товарном фетишизме были,  по
сути, выкинуты. Остались только грубые выводы - об эксплуатации. Хотя,  надо
признать, Маркс  не вполне разработал тему,  понять  его сложно. Но  он хоть
видел проблему, предупреждал о ней. Беда советского строя была не в том, что
проблему  плохо  решали  -  ее  игнорировали,  а  страдающих  людей  считали
симулянтами  и  подвергали презрению. Так возникла и двойная мораль (сама-то
номенклатура образы потребляла), и озлобление.
     В проблеме голода на  образы тесно примыкает другая объективная причина
неосознанного  недовольства  жизнью в городском советском обществе начиная с
60-х    годов    -   избыточная    надежность    социального   уклада,   его
детерминированность. Порождаемая  этим  скука значительной части  населения,
особенно  молодежи  -  оборотная сторона  высокой  социальной  защищенности,
важнейшего достоинства  советского  строя. В  СССР  все хуже удовлетворялась
одна  из   основных  потребностей  не  только  человека,  но  и  животных  -
потребность в неопределенности, в приключении.
     Как  биологический вид, человек  возник и  развился  в поиске и  охоте.
Стремление к "приключению" заложено в нас биологически, как инстинкт, и было
важным  фактором  эволюции человека.  Поэтому любой  социальный  порядок, не
позволяющий  ответить  на  зов   этого  инстинкта,  будет  рано  или  поздно
отвергнут. У старших  поколений  с  этим не было проблем  -  и  смертельного
риска,  и приключений судьба  им предоставила сверх меры. А что  оставалось,
начиная  с  60-х  годов,  всей  массе  молодежи, которая на своей  шкуре  не
испытала ни  войны, ни разрухи? БАМ,  водка и преступность? Этого было мало.
Риск  и борьба  были при  трениях и  столкновениях именно с  бюрократией,  с
государством, что и создавало его образ врага.
     Нас в перестройке увели от этого вопроса, предложив внешне похожую тему
политической  свободы.  Но речь не  о ней, эта свобода - та  же кормушка. Ее
сколько угодно  на Западе - а  дети из  хороших семей  идут в  наркоманы или
кончают с собой. А стабилен режим Запада потому, что все его жизнеустройство
основано как  "война всех против всех" -  конкуренция.  Всех людей столкнули
между  собой,  как на ринге,  и государство, как полицейский, лишь следит за
соблюдением  правил  войны.  Треть  населения  ввергнута  в   бедность  и  в
буквальном смысле борется за существование - никаких иных приключений ей уже
не  надо. А  остальным  предложен рискованный  лабиринт предпринимательства.
Причем он доступен всем и поглощает страсть всех, кто в него входит, а вовсе
не  только  крупных  дельцов.  Старушка, имеющая  десяток  акций,  потеет от
возбуждения, когда узнает по телевизору о панике на бирже. Живущий в каморке
и  сдающий  свою  квартиру "домовладелец"  волнуется,  что жилец съедет,  не
заплатив  за  телефон.  Разбитые  в уличной  толчее  очки  потрясают  бюджет
среднего человека.
     На  фоне этих  драм и  постоянных побед  и поражений  жизнь  советского
человека  с  его  гарантированным  благосостоянием  (даже  если бы оно  было
велико!)  превращается  в  бесцельное  существование. Тошно жить,  если очки
стоят  три рубля. Разбили - пошел и  купил. Чтобы не  было скучно,  тебя уже
нужно  как минимум пырнуть  ножом. Но в этой игре  у нормального человека не
бывает побед,  одни поражения  - и такая  игра  проблемы не решает. Среднему
человеку жить при  развитом  советском социализме стало  скучно. И  никакого
выхода  из  этой  скуки  наш  проект  не  предлагал.  Более  того,  он прямо
утверждал, что дальше  будет еще скучнее.  И  тут  речь  идет  не об  ошибке
Суслова  или  даже  Ленина.  Тот  социализм,  что  строили  большевики,  был
эффективен  как  проект   людей,  испытавших   беду.  Это  могла  быть  беда
обездоленных и оскорбленных  социальных слоев, беда  нации, ощущающей угрозу
колонизации,  беда разрушенной войной страны.  Но проект не отвечал запросам
общества благополучного - общества, уже пережившего и забывшего беду.
     Полезно посмотреть, кто  особенно огорчался  и особенно радовался краху
социализма  (речь идет,  разумеется, о группах, а  не отдельных  личностях).
Огорчались прежде всего те,  кто  в СССР  ушел  от  скуки  надежной  жизни в
какого-то  рода  творчество  - но  творчество,  не  нарушавшее  стабильности
общества и его режима.  Таких доступных  видов творчества и связанных с  ним
переживаний и приключений -  множество.  И доступ  к  ним имело  подавляющее
большинство  граждан, но только теоретически. Ошибка советского социализма в
том,  что  он  принял как догму убеждение, будто все  люди  мечтают  сделать
творческое усилие и будут рады  просто предоставлению такой возможности. Эта
догма неверна дважды. Во-первых,  не все мечтают о творчестве, у многих  эти
мечты  подавлены  в  детстве  -  родителями,  садиком,  школой.   Во-вторых,
значительная часть тех, кто мечтал, испытали неудачу при первой попытке и не
смогли   преодолеть   психологический  барьер,   чтобы  продолжить.   Так  и
получилось,  что основная  масса людей не  воспользовалась тем,  что реально
давал социализм. Не то чтобы ее оттеснили  - ее "не  загнали" теми угрозами,
которые на Западе заставляют человека напрягаться.
     Стимулирование угрозой - не единственный  механизм, заставляющий делать
усилия. Более того, этот механизм неизбежно травмирует душу и обедняет жизнь
самого  успешного  человека.  Но  надо  признать  как  провал всего  проекта
советского социализма то,  что  он  оказался  неспособным создать  иной,  не
разъединяющий  людей механизм их вовлечения в  творчество.  А значит, сделал
неудовлетворенными  массу  людей.  Так  в получившей достаток семье с низкой
культурой молодые  люди начинают много  есть и спать до обеда  - они  теряют
радость жизни,  начинают  мрачнеть  и  озлобляться. Именно  они  и составили
широкую  "социальную базу" для разрушения СССР. Можно не  считать их  мотивы
уважительными, но ведь речь идет о страдающей части общества. Ведь советский
строй  не  дал  этой   категории   людей  хотя  бы  того  утешения,  которое
предусмотрительно  дает  Запад  -  потребительства. Как можно было  запирать
таких людей в стране, где  нет сорока сортов колбасы!  Ведь это же социально
взрывоопасный материал.
     Другой крупный контингент, который радуется крушению режима - молодежь,
и  по  вполне   естественным  причинам.  Для   нее   скука  губительна  даже
биологически.  Если  она  длится слишком долго, то  и творчество воспитывать
детей  становится недоступным  - детей  нет.  Возникает  заколдованный круг.
Парадоксально,  но  скоро   мы  будем  наблюдать  духовный  рост  и  вспышку
творческой активности  молодежи, направленную на  восстановление социализма,
то есть порожденную опять-таки крушением советского режима.
     Конечно, советский  строй мог  бы продлить  свое существование, если бы
следовал рецептам  Великого  Инквизитора  из легенды  Достоевского.  Если бы
позволил  людям в  свободное  от работы время  грешить (под  контролем  и  с
регулярной исповедью)  и  облегчил  распевание детских рок-песенок. Если  бы
наладил выпуск баночного пива с  надписью "завод им. Бадаева" не на русском,
а на английском языке, и т.д. Слава богу, что так не случилось - это было бы
поражение более фундаментальное.
     В  будущем, если мы выживем, задача резко облегчается  тем,  что старый
советский проект  - мобилизационный  социализм  - сломан. Не придется решать
сложную  проблему мягкого выхода  из него  - нас вырвали из  него  с кровью.
Значит,  придется  не  ломать,  а воссоздавать солидарное  жизнеустройство в
новом виде - зная уже о потребности людей не только в белках и углеводах, но
и в витаминах.



     Углублению культурного  кризиса в России способствовал  тот факт, что в
ходе перестройки  и реформы были опорочены важнейшие  принципы общественного
устройства  - демократия,  гражданство, свободное волеизъявление.  Отрицание
той политической практики, что прикрывалась этими понятиями, породило тягу к
архаическому  фундаментализму.  Возникло  тяжелое  противоречие: перестройка
была с энтузиазмом  поддержана  именно вследствие  осознанной  необходимости
модернизации общества,  но вызванное реформой социальное  бедствие  толкнуло
маятник массовых настроений к архаизации.
     В  заметной части оппозиции даже бытует важная политическая  концепция.
Суть  ее  в  том,  что  России  не  нужна демократия, всякие  там  выборы  и
парламенты,  а  нужна  "спасительная  и созидательная  диктатура".  Русскому
народу приписывается мечта о сословном обществе, живущем под  рукой  доброго
царя (генсека, патриарха, президента и т.п.). Псевдосословные атрибуты стали
важной частью политического спектакля.
     По контрасту с этим сословным фундаментализмом, восстанавливая в памяти
оба движения  маятника, можно сказать, что  именно возродившаяся в советском
обществе  сословность  стала одной  из причин  общего глухого  недовольства,
которое было использовано в психологической войне против СССР.
     Известно,    что   тот   "культурный   слой"    (правильнее    сказать,
модернизированная    часть    общества),    который   был    необходим   для
государственного строительства, восстановления  и  развития  хозяйства после
гражданской войны  1918-1921  гг., имел не  классовую, а сословную  природу.
Чиновничество,  офицерство, интеллигенция  и даже торговцы в  царской России
были  сословиями, сохранявшими свою довольно  закрытую  культуру.  Именно их
реставрации как замкнутых сословий (особенно бюрократии) чрезвычайно  боялся
Ленин в последние годы своей деятельности. Он искал, но не нашел противоядия
против  этого процесса,  хотя верно угадывал  его опасность  для  советского
строя.
     Необходимость  форсировать восстановление страны  вынудило  большевиков
пойти даже на искусственное  "строительство  сословий" (вплоть  до  метафоры
военно-монашеского  сословия рыцарства).  Крестьянская  анархическая  утопия
всеобщей  коммуны  под  лозунгом   "Вся  власть  Советам!",  очевидно,  была
несовместима ни с какой государственностью. Отсутствие гражданского общества
не позволяло построить государство и "снизу". Стихия Советов  была приведена
в дееспособную систему благодаря  двум гениальным открытиям. Первое из них -
"партия  нового  типа",  которая представляла  собой  постоянно  действующий
поместный  собор и  рыцарский  орден одновременно.  Второе - "номенклатура",
учрежденная в 1923 г.,  которая соединяла в масштабе страны кадры управления
в единую подчиненную центральной  власти  систему. Это были  сословия нового
типа,  но  сословия.  В героический период  они заполнялись  новыми, свежими
кадрами,  так  что  поддерживалась   высокая   социальная   мобильность,   и
замкнутость этих сословий не ощущалась. Но затем произошло то,  что  М.Вебер
называет  "институционализацией харизмы"  - героические "рыцарские" сословия
устоялись и обустроились. Таким мы и помним советское общество 80-х годов.
     После выборов 1999 г. на Украине нельзя не признать: возвращаться в это
советское общество даже  из нынешней страшной  действительности значительная
часть народа не хочет. Два, три, пять лет после  слома советского  строя еще
можно было утешать себя тем, что нас предали, обманули, соблазнили. Но когда
второй  раз выбирают  Ельцина,  а  потом еще и Кучму  - ничтожного человека,
который не вызывает на Украине ничьих симпатий - уже нельзя лукавить с самим
собой.  Кто  на Украине  не  знает  результатов  правления  Кучмы? Каждый их
испытал  на своей  шкуре. За него голосовали  единственно  потому, что он  -
препятствие к восстановлению советского строя. Никакой другой пользы от него
нет.
     Трудно  это  признать  потому,  что  непонятно.  Ведь  на  Украине  88%
населения  высоко  оценивают советский  строй. Как  же так? Как можно высоко
оценивать и не желать в  него вернуться? Если вдуматься,  противоречия здесь
нет. Вот обычная история:  разлюбил человек  жену, развелся. Он очень высоко
ее ценит, перечисляет все достоинства, но вернуться  не желает. Раньше любил
и был счастлив, а сейчас не может. Что-то в нем  изменилось, по-другому стал
смотреть на вещи. И ведь мы понимаем этого человека, хотя он порой и не смог
бы  объяснить,  что  ему  разонравилось  в жене.  Общество  легче  поддается
изучению,  чем  душа  отдельного  человека,  давайте   думать.  Дело   очень
облегчается  тем, что у нас есть  две сходных драмы, так что их сравнение  -
почти исторический эксперимент.
     Давайте именно с этой стороны посмотрим на обе наши катастрофы - в 1917
и  в  1991  г. Они  - урок на  будущее  и  помогают понять нынешний  момент.
Сравнивая ход событий, который привел  к отказу от поддержки существовавшего
общественного строя России, я  лично прихожу к выводу,  что в обоих  случаях
главным был  отказ именно от сословного  устройства общества. Перерастал его
наш  народ.  Поэтому   утрачивала  авторитет   духовная  инстанция,  которая
оправдывала такое  устройство (Церковь, а потом КПСС), а затем лишалось силы
и  государство. В феврале 1917 г. в  отрицании сословного строя  соединились
две силы, которые между  собой были более непримиримыми противниками, нежели
каждая по отдельности  с сословным строем.  Либеральная буржуазия стремилась
превратить  Россию  в  классовое  гражданское  общество  западного  типа,  а
крестьяне и рабочие - в солидарную братскую общину, Царство Божье на земле.
     В обоих случаях причина отказа от сословности, на мой взгляд, крылась в
двух  противоположно направленных ускоряющихся процессах: росте самосознания
главных  сословий  и одновременном  упадке,  духовной  деградации  правящего
сословия.  Когда это противоречие достигало критического  уровня, происходил
моментальный слом, которого никто не предвидел  в такой резкой форме. Дело в
том, что  на последнем этапе  оба  взаимосвязанных  процесса  усиливали друг
друга,  так что  вырождающаяся элита все больше ненавидела именно восходящее
сословие  и  все  больше досаждала ему.  Возникало то,  что в химии называют
автокатализ - продукты реакцию ускоряли саму реакцию, и процесс шел вразнос.
При этом "поблажки" правящего слоя народу лишь вызывали его возмущение.
     Сегодня в  среде патриотов  стало хорошим тоном идеализировать монархию
Николая II  и  вспоминать,  как она сдвигалась к правовому государству,  как
царь дал "Манифест", как этот процесс был сорван злыми революционерами.  Все
это, думаю,  неискренне. Эти  люди просто  не могут не  знать  общеизвестных
вещей.  Ведь  и  "Манифест",  и обещания  свобод не  могли  быть  восприняты
основной массой русских людей иначе как  издевательство. Вспомните: массовые
порки крестьян,  которых  никогда  не  бывало в  России в  прошлые столетия,
начались сразу  за  принятием закона, отменяющего телесные  наказания. Казни
крестьян без суда, зачастую даже без установления фамилии, так что казненных
хоронили как  "бесфамильных",  вошли в практику  как раз после  "Манифеста".
Есть архивный фонд, в котором собраны рапорты  полицейских чинов на вопиющую
жестокость  и  противозаконность  действий   карательных  экспедиций  против
крестьян. На этих рапортах пометки синим карандашом,  сделанные рукой  царя.
Под   каждой   пометкой   удостоверено   каллиграфическим   почерком:   "Его
императорским величеством собственноручно начертано" -  и подпись начальника
императорской  канцелярии. Не стоило бы сейчас поминать эти позорные надписи
и  шуточки,  недавно  похоронили останки  Романова.  Но  если  уж  его снова
втягивают в политику, то кто-то со злости опубликует.
     Народные  массы  России  в  начале  века отвергли  капитализм,  несущий
разделение народа на враждебные классы. Но и сословное деление общества, при
котором права  и  обязанности передаются по  наследству  и  трудно  человеку
изменить  свое  положение  благодаря  собственным   усилиям,  давно  претило
русским. Потому такую большую роль в  нашей жизни играли "внесословные" типы
людей - те, кто ушел  в  поры общества, вырвался из своей  клеточки. Сначала
казаки   и   странники,   потом  разночинная   интеллигенция,   студенты   и
революционеры.  По   мере  того,  как  и  казаки,  и  интеллигенты,  и  даже
революционеры "обустраивались" в сословия, симпатии к ним испарялись.
     Наследуемый  характер прав  и привилегий  развращает  высшие  сословия,
происходит  дегенерация элиты. Войны  и потрясения  замедляют этот  процесс,
взбадривают   элиту,  а   в   благополучное   время  вырождение  ускоряется.
Выродившееся  "дворянство"  вызывает  у  народа  уже  не  просто  вражду,  а
омерзение.  "Дворянство"  же  платит  народу  ненавистью  и   склоняется   к
национальной измене. В  начале века  дворянство, составлявшее  1% населения,
владело половиной  пахотной земли,  отнимало за аренду  у  крестьян половину
урожая и  прожирало эти деньги в Париже или  проигрывало в Монако. Кончилось
тем, что аристократы по  уговору с Западом  свергли царя,  а офицеры-дворяне
кинулись служить Западу в "белой армии" (полезно перечитать "Белую  гвардию"
М.Булгакова и вдуматься, кому служили нежнейшие Турбины).
     Расцвет русского народа  -  именно  те  короткие  сорок лет  советского
строя, когда  были сломаны  и даже забыты сословные перегородки,  и мы стали
народом-семьей,  народом-общиной.  Сын  приходского  священника  Василевский
становился   маршалом,   Королев  после  рабфака   -   академиком,   Главным
конструктором  ракет,   Гагарин   после   ремесленного   училища  -   первым
космонавтом. Новое "дворянство", номенклатура, честно служило  и воевало. Но
наступили  благополучные 60-е  годы, и  третье  поколение  номенклатуры  уже
сильно отличалось  от  первых. Оно в массе  своей  пришло  не  из рабфаков и
глухих деревень,  это были дети  начальства. Они обрели сословное сознание и
научились  отделять  свои  сословные   интересы  от  интересов  общества   и
государства.
     С  этого  момента, кстати,  начинается  конфликт  правящего  сословия с
официальной  идеологией  государства. Она всегда накладывает  ограничения на
аппетиты  привилегированного  сословия, напоминает о  его обязанностях.  Так
было  и  в  начале  века  -  дворянство  было  атеистическим.  Это  особенно
красноречиво проявилось в феврале 1917 г. - офицерство практически поголовно
было  антицерковным.  Однако  религия  была  весьма  терпима  к  барству,  и
открытого   конфликта  дворянства   с   церковью   не  возникло.  Иное  дело
коммунистическая  идеология, она  была несовместима  с сословными интересами
верхушки  советского общества.  Здесь  возникла именно ненависть. Уже в 60-е
годы  у  простого  человека,  случайно  попавшего  в  компанию  бюрократов и
партработников,  крайнее изумление вызывало то удовольствие,  с которым  они
смаковали  антисоветские  анекдоты.  Вслед  за  осознанием  своей  ненависти
началась  упорная  работа по разрушению коммунистической идеологии. Все, что
ей вредило, находило поддержку. Все, что ее укрепляло (в том числе  разумная
критика), душилось. Это прекрасно видно хотя  бы в кадровой политике. Вполне
объяснима и ненависть к Сталину. Он, создатель номенклатурной  системы, в то
же время применял  жестокие методы  контроля над нею и ее "взбадривания" - и
сам ее ненавидел ("каста проклятая"). После 1953 г. люди сталинского типа не
имели уже никакого шанса подняться к руководству.
     Заметим,  что  сначала  меньшевики, потом Троцкий  и еврокоммунисты,  а
затем и наши вульгарные  марксисты выводили свои антисоветские концепции  из
того, что  якобы номенклатура (бюрократия)  превратилась  в класс, владеющий
собственностью  и   потому  враждебный  трудящимся.  Это   не  соответствует
действительности.  Классы  довольно  открыты,  статус в них  не  наследуется
(сын-балбес   может   жить   на   деньги   папы-буржуя,  но   стать   умелым
предпринимателем по блату не сможет). Поэтому вырождения классовой  элиты не
происходит. Еще важнее для нас тот факт, что элита правящего класса является
одновременно  творцом  официальной  идеологии  и  государства. В отличие  от
сословия,  она в  принципе  не может быть  заинтересована  в  подрыве  своей
идеологии  и государства  и служить "пятой колонной"  в  войне  против своей
нации.  В отличие от сословия,  буржуазия не тяготеет к национальной измене.
Советская номенклатура не была классом,  она была именно  сословием, которое
под конец тяготилось своим государством.
     Разумеется,  и в дворянстве царской  России, и в советской номенклатуре
были честные люди, которые любили свою Родину и т.д.  Но в период упадка уже
не они решали дело, они  вообще действовали почти как  в подполье.  В общем,
национальная измена советской номенклатуры была потрясающе единодушной. Было
бы очень  интересно  опубликовать  список всех сотрудников аппарата  ЦК КПСС
последних лет СССР с указанием их нынешней должности и доходов (а также рода
занятий их близких родственников). Ведь даже если секретарь ЦК КПСС  О.Шенин
остается несгибаемым  коммунистом,  всплывает  его родственник Шойгу в ранге
влиятельного министра - а это и есть признак сословности.
     Омерзение,  которое   вызывает   правящее   сословие   периода  упадка,
иррационально  и даже неразумно.  Черная  "Волга" секретаря райкома вызывала
злобу,  а "мерседес" сопляка-ворюги  воспринимается  равнодушно,  а то  и  с
симпатией.  Это  именно  неразумно,  потому  что  тот  секретарь  райкома  с
прагматической  точки зрения был все равно лучше ворюги. Но люди  не следуют
прагматическим расчетам, от секретаря  райкома уже пахло изменой, а от шпаны
на иномарках  -  только перегаром.  Сейчас взгляды меняются,  но уже создано
много необратимостей.
     Конечно,  если бы не  холодная  война, то  советский  строй  пережил бы
болезнь,  и был бы  найден  близкий русской культуре тип демократии. Но СССР
уже не мог уцелеть при номенклатуре образца 80-х  годов,  заключившей союз с
Западом. Недовольство  трудящихся было глухим, но устойчивым -  на нем можно
было  паразитировать  антисоветским идеологам. Не было понято предупреждение
Ленина рабочим  - бороться с советским государством, но в то же время беречь
его,  как   зеницу  ока.   Убийственным  выражением  недовольства  был  бунт
интеллигенции   -   "бессмысленный   и   беспощадный".   Историческая   вина
интеллигенции в том, что она не сделала усилий, чтобы понять, против чего же
она бунтует.  Она легко приняла  лозунги, подсунутые  ей идеологами самой же
номенклатуры. Так интеллигенция  начала  "целиться в коммунизм, а стрелять в
Россию". И до сих пор продолжает стрелять.
     Перед  нами  стоит  проблема, которой пока что  нет  ни в  каком другом
обществе  (лет  через сто  она встанет и перед  Китаем, если он не пойдет по
пути оболванивания масс): народ  с высоким  уровнем образования  и культуры,
который не рассыпался на индивидов и не принял классового деления, перерос и
сословный тип общества. Как  его преодолеть?  В  какой-то мере эта  проблема
схожа с  теми,  что столкнулась  Россия при выходе из военного коммунизма  в
20-е годы и из "мобилизационного социализма" (сталинизма) в 60-е.
     Из  военного  коммунизма  вышли  через  НЭП  -  чрезвычайно  сложную  и
оригинальную  программу (об "отступлении" говорилось для  упрощения, это был
неизведанный путь  вперед). А.А.Богданов, взяв как  объект изучения военного
коммунизма даже не Россию,  а более чистый  случай  - Германию, показал, что
это  "ублюдочный"   хозяйственный  уклад  потребительского  коммунизма   как
чрезвычайного режима, и что социализм не  входит  в число его "родителей". И
главное  для  нас  положение: военный  коммунизм, возникнув  в  чрезвычайных
условиях, после  исчезновения  породивших  ее условий (окончания войны)  сам
собой  не  распадается.  Выход  из военного  коммунизма - особая  и  сложная
задача. В  России решить ее было особенно непросто, поскольку очень  большую
роль  играли  Советы солдатских депутатов,  проникнутые  мышлением  военного
коммунизма.   Точно  так  же,  сословное  устройство  советского   общества,
возникнув, само собой не исчезало с исчезновением породивших его причин. Его
надо было "демонтировать", и это очень непросто.
     В какое же государственное  устройство можно  "упаковать"  такой народ,
что не желает ни классов,  ни сословий? В 1917  г. наш  народ сам  задал тип
власти  - Советы, взявшие за образец прямую  демократию сельского  схода. Но
поднять промышленную страну с таким типом власти было невозможно, нужны были
"быстродействующие" централизованные механизмы (партия и номенклатура), а  с
ними возникли и привилегированные  сословия.  Какой же тип государства у нас
возможен и желателен?
     Пока что  простого и хорошего решения  этой проблемы нет,  есть  только
наметки.  Все   они  противоречивы,  их  надо   обсуждать  в   спокойном   и
рассудительном разговоре.  Сложность в  том,  что мы  не знаем, как выйти из
этого  заколдованного  круга:  реформа  провалилась,  и  наше   общество  не
раскололось на классы. Так что "правильной" буржуазной, а затем пролетарской
революции нам ждать не приходится.  Слава богу, нас не загнали в этот тупик.
Если же нам удастся  вернуться на  путь построения солидарного общества типа
советского,  то   через  какое-то  время   в  нем  начнет  восстанавливаться
сословность.  История  повторится,  хотя  благодаря  полученным урокам можно
будет смягчить  процесс. Конечно,  после  окончательного краха реформ страна
окажется в таком же положении, как после гражданской войны в 1921 г. Значит,
одно-два  поколения  нового  "дворянства" вынуждено будет работать честно  и
довольствоваться малым.
     Но мы должны думать о проекте в целом, нельзя закладывать в него старые
нарывы.  А главное,  через освоение истории защититься от  манипуляции нашим
сознанием.



     Манипуляция  возможна  только  в  том  случае,  если  в  ходе акции  не
врывается действительно альтернативное мнение или информация (если оппозиция
не выходит за рамки уговоренных нападок на власть, пусть даже самых жестких,
она  допускается  и   даже  приглашается).  И  дело  здесь  не  в  том,  что
альтернативная  информация бывает  достаточна,  чтобы  пересилить  аргументы
манипулятора  и  дать  аудитории  возможность  сделать разумный выбор  между
позициями.  Скорее,  что  этот  независимый  голос, даже очень  краткое  его
звучание, производит магический  эффект  -  он снимает  наваждение.  Рушится
построенная  манипуляторами  обстановка  внушения, когда  контролируемые  им
пропагандисты  вещают  истины,  в  которых  нельзя и  усомниться  - их  надо
впитывать. Для этого, конечно, пропагандисты должны обладать авторитетом, но
он  во  многом создается  самим  манипулятором. Если в  акцию по манипуляции
сознанием  врывается  неподконтрольный  голос,  эта акция свертывается, даже
если на  нее  затрачены  значительные  средства,  ибо  эффект от  нее  будет
обратный.
     Это  поражает, когда сталкиваешься на практике. Кажется, какая разница!
Ну, была  бы  небольшая дискуссия, но все равно твой слабый  голос не мог же
пересилить  извержение  профессиональных пропагандистов.  Думаю,  не  я один
безуспешно пытался  в конце  80-х годов  пробиться  в печать, чтобы оспорить
хотя бы самые абсурдные и  скандальные тезисы наших  поборников безработицы.
Вероятно, однако,  я был  одним из немногих,  кто  превратил эти  попытки  в
эксперимент. Я обошел почти десяток изданий (газет и журналов),  использовал
все возможные средства влияния, после чего написал письмо в Отдел пропаганды
ЦК КПСС  и сумел передать  его  руководству  Отдела вместе  со статьей.  Мне
позвонили и  попросили подробнее  рассказать, как было дело.  Я  сказал, что
основные  издания, являющиеся органами  ЦК КПСС или  ЦК ВЛКСМ, категорически
отказываются   принять  статью,   где   без   всякого  надрыва  предлагается
рассмотреть проблему безработицы в СССР  в  более  широком плане, нежели это
делают экономисты. По стилю и качеству к статье претензий  нет, отказ  везде
мотивируют тем, что  "редакция не  согласна  с  моей  точкой зрения". У меня
вопросы  к Отделу пропаганды, в ведении которого  находятся эти издания: как
эта  позиция согласуется с Конституцией СССР, утвердившей  право на труд,  с
идеологией самой КПСС  и с объявленной в стране гласностью? На это голос  из
ЦК ответил: "Мы  и сами  ума  не приложим, как  быть.  Посоветуйте  нам".  Я
вежливо попрощался и был очень рад: с Горбачевым  и  его  перестройкой стало
все ясно. Это была осень 1988 года.
     А вот  конец 1998 г.,  через десять лет.  Меня пригласили участвовать в
новой передаче на  телевидении,  которая была  задумана как дебаты по важным
вопросам - три-четыре человека с разными точками зрения. Для пробы собрались
Ф.Бурлацкий   -   один  из   "прорабов  перестройки",   умеренный   демократ
горбачевской  закваски, В.Никонов  -  молодой активный выдвиженец из команды
Ельцина, и я - от "реакционеров".
     Когда  приходится  разговаривать  с  идеологами  перестройки  и   нашей
рыночной реформы лицом к лицу, меня охватывает чувство  чего-то нереального,
как  будто  снится  какая-то  чертовщина,  какой  наяву  и  быть  не  может.
Оказалось, что мои собеседники любят поговорить, и пока мне удалось вставить
слово, они наговорили такого,  что ни о какой рассудительной,  академической
беседе  уже и  речи  не могло идти. Началось с  того, что  ведущий  спросил:
почему же это, мол, реформы  у  нас не идут - а вон  в Китае тоже реформы, а
какое  благолепие.  Бурлацкий, который, конечно же,  с Дэн Сяопином  был  на
дружеской  ноге,  тут  же дал  исчерпывающий ответ: "У нас  реформы не  идут
потому, что у нас нет китайцев". Ведущий так и ахнул. Ведь если, как говорят
демократы,  альтернативы  курсу  реформ нет, а  китайцами мы так быстро  все
стать  не сумеем, так, выходит, помирать надо? И почему же русские оказались
таким негодным материалом?
     И  вот,  два  представителя номенклатуры  -  старой и  новой  -  быстро
согласились в главном и выдали такое объяснение: "Все воруют!". Мол, русский
народ по природе своей вор, не то что китайцы. Помянули и Карамзина, который
тоже  что-то про воровство  сказал  (наверное переиначили,  но это неважно -
может, и брякнул что-то великий  историк,  но  ведь не  в связи  с реформами
Чубайса).
     Замечу,  что  утверждение,  будто  реформы  не  идут,  потому что  "все
воруют",  противоречит  элементарной   логике  и   здравому   смыслу.   Ведь
приватизацию и  оправдывали тем, что она, якобы, пробудит "чувство хозяина".
Выходит,   все   наоборот?  И   что  могут   украсть  трудящиеся   у  бедных
собственников, у Березовского с Гусинским? Что украли шахтеры, которые пошли
на  разрушающие  экономику  забастовки?  Что украли  врачи  "скорой  помощи"
Владивостока?  Что  украли  физики-ядерщики,  главный  научный  руководитель
которых покончил с собой  от стыда перед голодающими подчиненными? Это все -
лишь наиболее острые проявления  того, что "реформа  не  идет", а  по сути в
этом  выражается состояние  подавляющего  большинства семей.  При  чем здесь
"воровство всех"?
     Но логика и здравый смысл - мелочь, на  нее наши политики и внимания не
обращают.  Здесь важнее тот факт, что видные идеологические  помощники  двух
поколений  антисоветских  политиков   перед  телекамерой   четко   заявляют:
реформы-то хороши,  да народ негодный. И даже  в  выборе обвинения  себя  не
утруждают. То говорили, что  русский народ  имеет  рабскую  психологию  (это
когда  надо  было  раскачать  его  на  свержение  советской  строя).  Теперь
придумали,  что  русскому народу  в целом присущи воровские наклонности. И о
ком  это  говорится?  Ведь  не  о той тончайшей  прослойке "новых  русских",
которые, как ни  крути, не заработали, а именно украли все наше общенародное
достояние (пусть  и прикрыли это указами президента и распоряжениями Чубайса
-  сути это не меняет). Нет,  ворами названы  "все",  то  есть народ. Народ,
который  как раз и  стал жертвой невиданного в истории воровства. Его лишили
не только  национальной  собственности,  но даже  и  личной  собственности -
сбережений,  зарплаты, вкладов в банках. Казалось бы,  верх цинизма - жертву
воровства как раз и  назвать вором. Но  настолько искренне убеждены были мои
собеседники  в  том,  что  русский  народ  негоден  для хорошей  жизни,  что
удивились моему возмущению.
     Бурлацкого  еще  можно понять - он был идеологом  уже  у  Брежнева, сам
сочинял и запускал  по  всем каналам  миф  о поголовном воровстве русских. И
видимо, сам  же  первым  в этот миф и поверил. К стыду  нашему, и мы все,  в
общем-то, поверили. Потому что была у многих из нас такая нехорошая привычка
- принести что-нибудь полезное для дома с работы. То ацетону из лаборатории,
то  краски,  то  шерсти. Манипуляторам  нашим  сознанием  оставалось  только
убедить нас в  том, что масштабы этого явления столь  велики,  что подрывают
народное хозяйство. И уж, во всяком случае, они многократно  перекрывают то,
что наблюдается в "цивилизованных странах".
     Все это  было ложью.  В 1990 г.  впервые опубликовали данные  о доходах
"теневой экономики".  По уточненным оценкам Госкомстата  СССР они  составили
тогда 99,8 млрд. руб., (в том числе  от производства и продажи самогона - 35
млрд. руб.).  А хищения государственного  и  общественного  имущества (это и
есть  "все воруют")  составили всего  5,4 млрд. руб. В  масштабах  народного
хозяйства  это ничтожная  величина - а ведь в том году номенклатурные дельцы
воровали  уже по-крупному, не сравнить с доперестроечным временем. Уже виллы
строили  и картины  музейные покупали. Так что  на  долю "несунов",  которых
идеологи   КПСС,   а  теперь  идеологи  демократов  выставили  как   главных
расхитителей экономики, остается совсем ничего.
     А  что же  мы видим  на  честном  Западе? Случайно  попалась  на  глаза
выдержка  из  доклада министерства юстиции  США. За  пятилетку 1990-1994  г.
только в одной отрасли, в системе здравоохранения США, хищения составили 418
млрд. долларов.  Миллиардов  долларов! А ведь американцы,  как  нам говорят,
цивилизованнее самих китайцев. Да и без цифр первое, что бросается  в глаза,
когда приезжаешь в США  - ощущение  всеобщего воровства. Значительная  часть
мужского населения занята  охраной и  всяческими  инспекциями. Все  лавки  и
магазины  напичканы  телекамерами,  которые  неотступно  следят  за   каждым
покупателем.  На  одном  магазине  я видел такую надпись:  "Уважаемые  воры,
хозяин ночует на складе. Он вооружен".
     Конечно,  я  не  хочу  оправдывать привычку  прихватить  по  мелочи  из
государственной собственности. Но не потому, что это разрушало экономику или
тормозит сегодня рыночные реформы. А потому, что это разрушало наш характер,
создавало общую обстановку нечистой совести и  поэтому послужило  прикрытием
для номенклатурных дельцов, которые и погубили страну. Ради создания  такого
прикрытия, ради подрыва нашей гордости и  строгости эти дельцы загодя начали
поощрять мелкое воровство.  А их идеологи  и  подручные  вроде  Жванецкого и
Хазанова - накачивать  в  наше  сознание сказку  о том,  что  русский  народ
поголовно вор.
     За те короткие минуты, когда  мне удалось втиснуться в трели Бурлацкого
и Никонова, я высказал примерно то, что написал здесь. И еще успел добавить,
что реформы идут в Китае и Испании,  и не идут в России  по той причине, что
не нашлось в  Китае и Испании  влиятельного меньшинства, которое подрядилось
бы разрушить собственную страну.
     Работники телевидения сказали, что передача  получилась очень зрелищная
и были довольны. В эфир она не пошла, и вся эта  многообещающая еженедельная
программа была свернута.



     Один  из  основателей  современной социологии,  исследователь идеологий
К.Манхейм  специально отмечал, что в  моменты  глубоких кризисов  происходит
блокирование  здравого  смысла  -  способности  человека  разумно  судить  о
положении  дел  и   действовать  исходя  из  этого  суждения.  Необходимость
обдумывать и  понимать происходящее превращается  в это время в  непосильную
нагрузку, и человек старается уйти от этой необходимости, спрятаться в сфере
иррационального.  Он  начинает проявлять  повышенный интерес  к оккультизму,
изучать  гороскопы,  верить астрологам. Его  психологическая  защита  против
манипуляции сознанием резко ослабляется.
     Джон  Рид,  который  близко  наблюдал  революции  в России  и  Мексике,
заметил:  "В  период  острых кризисов  человек не всегда  правильным образом
реагирует на  происходящие  события. Люди  самых трезвых суждений, которые в
обычное  время  никогда  не  принимали  тех  или  иных  фактов,  не  получив
предварительно доказательства, верили самым  диким  слухам,  не  имевшим под
собой  никакой   почвы".  Много  исследований  посвящено  аномально  высокой
внушаемости больших масс населения Германии после поражения в Первой мировой
войне.   Массовое   обеднение  и   деморализация  привели  к  патологическим
изменениям общественного сознания и к необычному легковерию, которые сделали
его беззащитным против самой грубой манипуляции со стороны фашистов.
     Даже на благополучном Западе с целью повысить эффективность манипуляции
поведением  масс  прибегают  к  обеднению части  населения. Посмотрите,  как
отреагировала правящая элита на студенческие волнения 1968 г. Было очевидно,
что те события поставили под угрозу гегемонию буржуазной идеологии. Духовные
запросы молодежи переросли возможности западной "индустрии  образов".  Перед
элитой, грубо говоря, было два пути: или пойти навстречу возросшим запросам,
сделать общество более открытым и  справедливым - или  снизить,  "придушить"
запросы,  создав  социальные  трудности.  То  есть,  сдвинуться  "вправо"  и
преобразовать  часть  общества  в  программируемую  толпу.  И  было   решено
"придушить" запросы.
     Исследования  массового сознания  во Франции  70-х годов  показали, что
примерно  треть  французов  в  своих  ценностных  ориентациях  сдвинулась  к
циничному  прагматизму,  нацеленному на  "выживание".  Исследователи назвали
этот новый стиль жизни, овладевший молодыми горожанами и распространенный во
всех   социальных   слоях,  "лисий   реализм".   Его   характеризовали   как
"оборонительный динамизм", основанный на страхе перед кризисом и не ставящий
созидательных целей.
     Аналогично,  с начала 70-х годов в США удалось внедрить в сознание масс
принцип: "не ожидать  слишком многого  от  жизни  и удовлетворяться тем, что
есть". Чтобы снизить притязания и бунтарский дух, попросту затруднили  людям
жизнь (новый экономический курс получил  название  "рейганомика").  Один  из
студенческих лидеров США  сказал в 1977 г.: "В 60-е  годы было нетрудно быть
идеалистичным  и выступать за социальные  перемены и все такое. Я думаю, что
сегодняшние студенты до  смерти напуганы своим будущим". Показательны ответы
на вопрос о главной цели при поступлении в колледж в США. Если в 1970 г. 39%
студентов назвали "Достижение финансового благополучия" в  числе главных, то
в  1984  г.  так  ответили  71%.  В  одном  из  опросов  на   заводах  Форда
рабочий-автомобилестроитель  сформулировал  свою  позицию  так:   "Я  просто
приспособился  к  этому.  Я  думаю, что  можно  приспособиться ко всему. Все
зависит от обстоятельств. Я  женат и должен платить  за дом  по закладной. Я
просто  закрываю  глаза и  терплю.  Я думаю  о детях  и  о следующей премии,
которую  должен получить.  Так и все остальные... Что можно поделать?".  Так
что  и  на  Западе приходится  "терпеть". И  дело  не в уровне,  на  котором
приходится "терпеть",  а  в изменении сознания - высокие  помыслы 60-х годов
удалось из голов вытеснить.
     Длительный   эмоциональный  стресс,  разрушающий   защитные   механизмы
сознания,  достигается  с  помощью резкого обеднения  больших масс населения
(особенно когда  для  этого нет видимых объективных причин  вроде  войны или
стихийных  бедствий).  В  недавнем  докладе  ВЦИОМ  со  ссылками  на  многие
исследования в  разных  частях мира сказано: "Среднее падение личного дохода
на 10% влечет среди затронутого населения рост общей смертности на 1% и рост
числа самоубийств на 3,7%.  Ощущение падения уровня благосостояния  является
одним из наиболее мощных социальных стрессов, который по силе и длительности
воздействия превосходит стрессы, возникающие во время стихийных бедствий".
     В  СССР  и России с 1990 г.  стали  назревать экономические  трудности,
быстро  ухудшавшие  личное  благосостояние  людей.  В 1992  г. они приобрели
обвальный  характер, и  произошло  массовое обеднение  населения России. Оно
было, вероятно, незапланированным подарком для манипуляторов. Как и в других
подобных случаях, внушаемость  людей  резко повысилась,  их  психологическая
защита  дала  трещину  (в  дополнение   к  той,  что  была  открыта  в  годы
перестройки". На основании исследований, проведенных  в 22 регионах России в
течение 1990, 1993 и 1994 гг., директор Центра социологических  исследований
Российской  академии  государственной  службы  В.Э.Бойков  выдвигает  важный
тезис: "В настоящее время  жизненные  трудности,  обрушившиеся  на  основную
массу  населения  и   придушившие  людей,  вызывают  в  российском  обществе
социальную депрессию,  разъединяют  граждан  и  тем самым  в  какой-то  мере
предупреждают  взрыв социального недовольства". Придушившие  людей! Лучше не
скажешь.
     Одним из результатов обеднения был разрыв множества человеческих связей
(хотя параллельно шел процесс возникновения других необходимых для выживания
солидарных  связей). В общем, происходила  частичная атомизация,  хаотизация
общества.  Главный  специалист Министерства по делам национальностей пишет в
академическом  журнале:  "Новая  экономическая действительность  всколыхнула
глубинные  пласты  психики  на   личностном  и  групповом  уровнях,  сделала
необходимой смену гражданского статуса соборного, коллективного индивида  на
статус самостоятельной, автономной личности". Витиевато и туманно, но верно:
в  советское  время  человек  был  соборной  личностью,  а  группы  (народы)
соединялись в систему кооперативным  способом, сотрудничая.  "Реформа" мощно
разъединяет людей и народы и лишает их возможности для коллективных действий
и коллективной психологической защиты.
     Курс на резкое обеднение людей еще  в последние советские годы  получил
идеологическую поддержку  -  экспертов для  этого было достаточно. Экономист
Л.Пияшева  криком кричала: "Не приглашайте Василия Леонтьева в консультанты,
ибо  он советует, как рассчитать "правильные"  цены и построить "правильные"
балансы. Оставьте все  эти упражнения для филантропов  и начинайте жестко  и
твердо  переходить  к  рынку  незамедлительно,  без  всяких  предварительных
стабилизаций".
     Не раз приходилось замечать,  что читатели книг - люди, принадлежащие в
основном к  благополучной  части  населения -  психологически  защищаются от
реальности, стараясь не  думать  о страданиях той части, по которой  больнее
ударила  реформа. Это - аутизм, создание ложного благополучного  образа.  На
деле обеднение  было абсолютным,  оно привело к  резкому  ухудшению здоровья
людей,  увеличению  смертности  и  небывалому  сокращению  продолжительности
жизни.
     Что мы получили  уже через три года реформы в питании, говорит документ
режима,  а  не  оппозиции  - "Государственный  доклад о  состоянии  здоровья
населения  Российской  Федерации  в 1992 году" (это был последний  подробный
доклад  такого  рода). В нем,  в частности, сказано: "Существенное ухудшение
качества питания в 1992 г. произошло в основном за счет снижения потребления
продуктов животного происхождения.  В 1992 г.  приобретение населением  рыбы
составило 30% от уровня 1987 г., мяса и птицы, сыра, сельди, сахара - 50-53%
Отмечается вынужденная  ломка сложившегося в  прежние  годы рациона питания,
уменьшается потребление белковых продуктов и ценных углеводов, что неизбежно
сказывается  на  здоровье населения  России и  в первую  очередь беременных,
кормящих матерей и детей. В 1992 г. до 20% детей обследованных групп 10 и 15
лет получали  белка  с  пищей менее безопасного  уровня, рекомендуемого ВОЗ.
Более половины  обследованных женщин потребляли  белка менее  0,75 г  на  кг
массы тела  -  ниже безопасного уровня потребления  для взрослого населения,
принятого ВОЗ".
     Потребление  белка  ниже  безопасного уровня  воздействует  на  нервную
систему и уже  этим психологическая защита человека ослабляется. В советское
время в  среднем человек  получал  98 г белка  в  день, в  1996 г. в  России
среднее потребление городского жителя снизилось до 55 г. Но это  -  среднее.
Поскольку   обеднение  произошло  не  равномерно,  и  у  существенной  части
населения  потребление  мяса  и  рыбы   не  снизилось,  значит,  у  наиболее
обедневшей части мясо и рыба вообще исчезли из рациона и поступление белка в
организм  упало  катастрофически  у  40%  населения, которое  в  1996-97 гг.
находилось за чертой бедности, потребление белка в среднем составляло 30 г в
день на  человека.  Значит, из этих  40% значительная часть получала  меньше
абсолютного  физиологического  минимума   (29  г)  -  эти  люди  умирали  от
разрушения организма.
     Поразительно,  что   на  этом  фоне  идеологи  обращаются  к  советским
стереотипам. И.Овчинникова в "Известиях" поучает: "В обозримом  будущем, как
ни  прискорбно,  [мы]  не  сможем  удовлетворять  свои  потребности...  Hадо
перетерпеть,  утешая  себя  тем,  что отцы и  деды  терпели во  имя светлого
будущего, которое  оказалось  недостижимым,  а мы - во имя того  настоящего,
какое может наблюдать всякий, кому доводилось переезжать... из Ленинградской
области в Финляндию". Это  утверждение не просто  некогерентно  и нелогично,
оно  за  рамками этики.  Причем  здесь Финляндия,  если  мы в  Ленинградской
области имели  98 г  белка? Почему мы должны брать  пример с отцов и  дедов,
если вся  перестройка  была  основана  на постулате, что отцы  и  деды  жили
неправильно? И  кто  это  мы, которые  сегодня голодают?  Входят в их  число
ведущие авторы "Известий"? И сколько продлится это  обозримое будущее? Разве
это  говорили  "Известия"  в  1990  г.,  когда  призывали  ломать  советское
жизнеустройство?  Но этих вопросов люди  себе не задают - они просто глотают
ласковые слова любимого автора.
     Мы уже восемь лет наблюдаем  странное, противоречащее теории явление: в
России возник режим, который не обладает авторитетом и уважением ни в  какой
социальной  группе,  но  он устойчив  и  не  обнаруживает  никаких признаков
собственной гибели  -  что бы  там  ни  говорили вожди оппозиции, исходя  из
теории и здравого смысла. То, что режим, созданный группой Ельцина, не имеет
благодати  и  не  заслужил  ничьего  уважения,  факт  очевидный - достаточно
послушать  прорежимное  телевидение  и  почитать прессу. Никого  не  поразил
небывалый  в истории государства и  права  факт:  президент  был  обвинен  в
геноциде   собственного   народа.   Это  чудовищное  обвинение   обсуждалось
совершенно серьезно, за него голосовало большинство парламента, в него, если
говорить начистоту, верят практически все граждане. То, что для отрешения от
власти  не  хватило  сколько-то  депутатских голосов, есть чисто  формальный
вопрос. О реальной легитимности такого режима не может идти и речи.
     Что  же происходит? Видимо, мы входим в новый период истории. Возникают
режимы  власти,  которые  держатся  на  каких-то  еще  не  вполне  изученных
подпорках.  Они  отвергают  обычные,  вековые   нормы  права  и  приличия  и
демонстративно отказываются от  уважения граждан.  Их  силу  поэтому  нельзя
подорвать  путем  разоблачения грехов  и  преступлений режима -  он их и  не
скрывает. Он сплачивает своих сторонников не идеалами и высокими ценностями,
а круговой порукой  безобразий и пороков -  превращая общество в толпу. Есть
много признаков  того, что это - процесс мировой. Перестройка общественной и
политической морали  идет повсеместно.  Дело Клинтона-Левински,  ничтожество
Соланы  или  Кофи  Аннана задают стандарты той культурной  среды,  в которой
большинство  телезрителей  мира  без  особых эмоций  принимают бомбардировки
Сербии. Исчезает важное в прошлом явление - общественное мнение. Более того,
по  сути, исчезает само  общество,  поскольку  моральные и  логические нормы
разных   людей   становятся   настолько   несовместимыми,  что  утрачивается
возможность диалога.
     По оценкам экспертов Всемирного экономического форума в  Давосе  Россия
сегодня  -  самая  нестабильная  страна.  Почему  же  эта аномально  высокая
нестабильность не превращается в действия тех, кто отвергает этот режим? Как
он, поставив страну на грань катастрофы, ухитряется удерживать  нестабильное
равновесие?  Похоже,   только   в   состоянии  нестабильности   он  и  может
существовать. Переход в любой устойчивый порядок, выход страны из транса для
него - гибель.
     Пожалуй,  самым действенным средством парализовать  волю населения было
быстрое и резкое  обеднение подавляющего  большинства  - с таким же резким и
необоснованным обогащением меньшинства. В  результате  большинство просто не
имеет  ни душевных,  ни  физических сил,  чтобы  заниматься  чем-либо  кроме
жизнеобеспечения  своих семей. Говоря языком  самих  "реформаторов", средний
класс  -  это  как  раз политически  активный  класс  и база  демократии,  а
демократия для этого режима - смерть.
     В   отличие   от   крестьян,   городской   человек  лишен   автономного
жизнеобеспечения, и  бедность  (особенно  угроза голода) -  мощное  средство
контроля за его поведением. Эту идею развил уже Мальтус на заре капитализма,
и обеднение рабочих вошло в  политический арсенал.  Но мальтузианский  Запад
одновременно  создавал  свою  массовую  опору  -  благополучное  гражданское
общество, сплоченное страхом перед голодными.  У  нас  другое, у нас как раз
аналог   гражданского   общества   (благополучное   советское   большинство)
ликвидировано,  масса  граждан  просто  парализована  тяготами  жизни.  Сама
Т.И.Заславская признает  "снижение социальных  запросов населения вследствие
постепенного свыкания с бедностью и утраты надежд на восстановление прежнего
уровня жизни".
     Конечно,  режим  широко  и  постоянно  использует  шантаж  населения  с
периодической  демонстрацией  реальной  возможности  исполнить  угрозу.  Эта
возможность была  создана путем  быстрого  разрушения (до  нужного  предела)
главных  систем  жизнеобеспечения  страны.  Подрыв  сельского  хозяйства  со
снижением производства  ниже  безопасного уровня  позволяет  шантаж голодом.
Красноречива сама настойчивость, с которой пресса внедряет людям  мысль, что
крупные города 70%  продовольствия получают по импорту и "с колес",  так что
даже складов нет. Разрушение энергетики, так что даже при спаде производства
вдвое не  обеспечиваются  потребности  населения целых областей, сделало для
режима  легко  доступным  шантаж  холодом.  Для  чего была устроена  вся эта
свистопляска  с замораживанием Талнаха и четверти Владивостока,  отключением
от энергоснабжения Камчатки?  Главный  смысл  -  вбить  всем в  голову,  что
энергия как жизненно важное для  горожан благо полностью  в руках  режима. В
любой момент режим может ответить на  неповиновение  населения лишением  его
энергии.  Видели,  как выглядит замороженный  город? Видели, каково готовить
пищу на кострах? Выключатель - у Чубайса, кран газопровода - у Черномырдина.
Шантаж - акт не мира, а  войны, уже  не вполне холодной.  Это надо  помнить,
когда вспыхивает очередная кампания по поиску гражданского согласия.
     Вторая  большая  технология -  утомление трудящихся. Оно не  сводится к
утомлению нуждой. К нужде  добавляется  опустошенность, вызванная пошлостью,
которая нагнетается через слово, жесты, образы и действия. Человека утомляет
принижение его устремлений,  осмеяние идеалов, отвлечение  его к низменному.
Это  -  сравнительно  новый прием  власти.  Как  и  в  случае  материального
обеднения, духовное утомление  народа проводится сегодня в России с огромным
перебором.
     Все, что приходится видеть и слышать за последние годы, убеждает в том,
что указанные способы контролировать  положение используются систематически,
именно как  технологии  (даже  если они  ни  в  каких  тайных  протоколах не
описаны).  Но если так,  то вся доктрина оппозиции, которая обвиняет режим в
"некомпетентности", глубоко ошибочна.





     1. Стереотипы исторического материализма и подрыв  гегемонии советского
строя

     Мы обсуждаем  вопрос,  почему  сознание советских людей оказалось таким
беззащитным. Почему они (за исключением  сельских  жителей) под воздействием
ТВ утратили, хотя бы временно, способность к рассуждениям исходя из здравого
смысла?
     Выше уже отметили некоторые культурные особенности советского человека,
прежде  всего,  веру  в слово.  Академик  Б.В.Раушенбах  в недавнем интервью
попросту  и  очень правильно отмечает эту слабость,  рассказывая  о  простой
женщине, которая  абсолютно верила тому, что  напечатано в газете или книге:
"Такое отношение  вообще характерно для советского общества. Да и то,  врать
тогда  в  прессе  было  невозможно,  если,  конечно, это  не инспирировалось
начальством. Если газета  выступала с  каким-то критическим  материалом,  то
через  некоторое  время она писала, что факты  по этой статье подтвердились,
меры приняты.  Сейчас этого нет, можно врать что  угодно, а  люди продолжают
всему верить, потому что еще не вышли из-под влияния советского времени".
     Однако  есть  и  важная   не  культурно-историческая,   а  "наведенная"
образованием причина. Она в том, что в головы нескольких поколений  внедряли
искажающий  реальность  способ  понимать  общество  в  его  развитии  -  так
называемый  вульгарный исторический материализм. С  классиками  марксизма, а
тем более  с Лениным,  этот истмат  имеет  мало общего. Истмат  -  доктрина,
ставшая  частью  официальной советской идеологии. Доктрина быстро оторвалась
от ее творцов и стала жить  своей жизнью (потому-то Маркс и заявил, что он -
не  марксист). Реально  истмат  был  слеплен  в  партийных "лабораториях"  в
советское время и вовсе не исходя из идей  классиков, а на потребу дня  - не
для  предвидения,  а  для  оправдания  практики. Если Политбюро не  находило
другого  выхода, кроме коллективизации, то ни  на  какой  истмат  Сталин  не
смотрел, а шел напролом - потом  академик  Ойзерман докажет,  что именно это
решение и вытекало из объективных законов общественного развития.
     Первые поколения  советских  людей  "диалектику учили  не по Гегелю"  и
имели еще  ясные представления о жизни. Последующие поколения черпали истмат
из  учебников, а  вовсе  не из  Энгельса и  Плеханова. Пока государство было
стабильным, это было не страшно, хотя и  закладывало стереотипы для  будущей
манипуляции  сознанием. Истмат  своей жесткой  схемой смены  формаций неявно
подводит к мысли, что советский социализм был "ошибкой истории" - был чем-то
неправильным. И  потому-то  основная масса  профессиональных специалистов по
истмату  сегодня совершенно искренне  находится  с социал-демократами  (типа
Горбачева  и  Яковлева) или с  троцкистами  - такого явления  не бывало и не
может  быть в  науке.  Все  эти  "специалисты"  знали,  что они -  работники
идеологии. У них не было никакой измены и никаких душевных мук..
     Выделим несколько главных постулатов истмата,  которые были  интенсивно
использованы как стереотипы в подрыве гегемонии советского строя.
     Непреложность   объективных   законов   истории.  Подрыв   легитимности
советского  строя "от марксизма"  велся давно -  начиная с  меньшевиков.  Но
особенно  активные  формы он приобрел  в 60-е годы.  То, что  велся он  "под
знаменем  Ленина",  не должно  удивлять  -  для всей  программы  манипуляции
необходимо  было  провести  "захват  и  присоединение"  аудитории,  то  есть
опираться  на  ее  привычные стереотипы.  А  значит, вести пропаганду, якобы
исходя  из интересов трудящихся, выразителями  которых  в  массовом сознании
были Маркс и Ленин.
     Перестройка началась с того, что вся горбачевская рать стала твердить о
"неправильности"   советского   строя   -   "казарменного  псевдосоциализма,
опирающегося на тупиковую  мобилизационную  экономику".  Этими  мыслями  был
полон левый журнал  "Альтернативы",  в  "Правде" советский  период с позиций
истмата   клеймил   Б.Славин,   да  и   "Советская  Россия"  не   отставала:
"Неудивительно,  что  этот  гнилой   строй  рухнул.   Но  это  не  был  крах
социализма!".  Это   не  был  социализм,  потому  что   создание  советского
жизнеустройства  сопровождалось   нарушением  объективных  законов  истории,
открытых Марксом.
     Мы здесь не  говорим  о  сознательном использовании стереотипов истмата
для манипуляция.  Речь  о  том, что  эти стереотипы, укорененные в  мышлении
советского человека, послужили важной предпосылкой для успеха манипуляторов.
Лучше  всего  это видно из того,  что невольными  проводниками антисоветских
концепций, "вторичными манипуляторами"  стали многие  искренние  коммунисты,
противники Горбачева и его команды.
     Вот,  в  книге  Б.П.Курашвили  "Историческая  логика  сталинизма"  дана
трактовка  советской истории. Эта книга - прекрасно выполненное, новаторское
изложение фактов и событий. Но  я здесь хочу сказать именно о трактовке  - в
логике  истмата. Эта логика задана убеждением, что  существуют  "объективные
законы общественного развития". Согласно этой вере,  все,  что соответствует
закону, хорошо,  а  все, что не укладывается - это искривление, от этого все
беды. Революция  в крестьянской России произошла  "не вполне  по объективным
законам...  Социалистическая  революция  в   капиталистически   недостаточно
развитой стране была  отягощена  первородным грехом волюнтаризма". Но что же
это  за  закон,  если все пролетарские революции происходят не в  странах  с
развитым пролетариатом, а  в крестьянских (Россия, Китай, Вьетнам, Куба)? Не
только вся рота идет не в ногу, но даже ни одного прапорщика нет, что шел бы
в ногу.
     Военный коммунизм -  это "авторитарно-утопический социализм.  В  целом,
увы,  несостоятельный".  Как  же  так?  Это полностью  противоречит здравому
смыслу.  Ведь военный коммунизм - насильственное  изъятие  излишков  хлеба у
крестьян и  его уравнительное,  внерыночное распределение среди горожан  для
спасения  их от голодной  смерти, поскольку рыночное распределение разрушено
войной. Что здесь утопического?  И почему  же он  "увы, несостоятельный"? На
каких весах взвешен смысл спасения миллионов горожан и похлебки для армии? А
в Отечественную войну карточная система - тоже "увы, несостоятельна"?
     На втором этапе построения советской системы, по  мнению Б.П.Курашвили,
ущерб  от  первого нарушения  был как-то преодолен, но затем "в закономерное
течение революционного процесса мощно вмешался внешний фактор. Общество было
искусственно возвращено в подобие первой фазы революции, ибо других способов
форсированного развития не было видно... Сложилась теоретически  аномальная,
противоестественная,  но  исторически оказавшаяся неизбежной  модель  нового
общественного строя - авторитарно-мобилизационный социализм  с тоталитарными
извращениями".
     Здесь должна была бы броситься в глаза  острая некогерентность мышления
- первый признак того, что  все умозаключение есть плод внешней манипуляция.
Как может быть противоестественным то, что исторически оказалось неизбежным?
Почему   внешний   фактор,  тем  более  мощный  (грядущая   мировая  война),
представлен досадной  помехой  "закономерному течению"? Выходит, "правильный
закон" не учитывает внешние  факторы? Но тогда цена  ему грош.  Почему выбор
пути  индустриализации,  который  единственный  давал  возможность  спасения
("других  способов не было  видно"), назван "искусственным"? Любое  решение,
как  плод переработки информации и  выбора, есть  нечто  искусственное, а не
природное. Значит, здесь это слово несет отрицательный смысл и означает, что
Сталин своим выбором нарушил "объективный закон". Что же это за закон такой,
который предписывает России гибель? Чуть от гибели уклонился - нарушитель.
     Что   же   до  послесталинского  периода,   тут   оценка  Б.П.Курашвили
уничтожающая: "Авторитарно-бюрократический  социализм -  это незакономерное,
исторически случайное, "приблудное" дитя советского общества. Тягчайший грех
этой уродливой модели..." и т.д. Ну как же можно было не убить этого ублюдка
- вот на какую мысль наталкивает эта оценка читателя.
     Особое место  в  этой  схеме истории  занимает проблема  кровопролития.
Истмат,  с  точки  зрения Б.П.Курашвили, дает  простой  ответ:  "революция -
грандиозное  кровопускание,  которое классово-антагонистическое  общество...
учиняет над собой ради перехода на очередную ступень развития". Но  реальная
история   никак   этого  не   подтверждает,   даже  напротив.  Вспомним  все
кровопролития, связанные с  революциями. Не  будем  вдаваться в Инквизицию и
Реформацию. Они прямо относятся к  делу, но нам мало известны. Вот Кромвель:
из-за  какого классового антагонизма  его  "железнобокие"  пуритане  пускали
кровь  в  Англии  и  Ирландии?   Вот  террор   якобинцев.  Разве  он  вызван
антагонизмом между буржуазией и аристократией,  буржуазией  и крестьянством?
Ведь классы-антагонисты - буржуазия и пролетариат, но их-то конфликт никогда
не приводил  к  большой крови. А Китай? Кровь в  основном пускали друг другу
два  крыла  революции - Гоминдан  и коммунисты. Оба, разойдясь,  обеспечили,
по-разному, очень быстрое социальное и экономическое развитие (на материке и
на Тайване). Какая  здесь  "очередная ступень"?  Вся  концепция  гражданской
войны, которую дает истмат, на  мой взгляд, неверна в принципе и никогда  не
была подтверждена.
     Если   принять,  что   есть  "объективные   законы",   то  историческое
исследование  сводится  просто  к расставлению  новых  оценок при  изменении
конъюнктуры. Вот,  диктатура пролетариата 1917-1920 гг. была бы  хороша,  но
"увы, пренебрегала демократическими процедурами, правами человека". Как  это
"увы",  если  в  этом  -  суть любой  диктатуры? Нельзя  же  "губы  Никанора
Ивановича да  приставить к носу Ивана Кузьмича",  как мечтала одна  невеста.
Сам же Б.П.Курашвили признает: "Тогда  иное было практически невозможно". Но
если  так, то именно о наивных попытках соблюсти права человека следовало бы
сказать "увы".
     Вера  в какие-то "закономерные нормы" и лимиты создает иллюзию простоты
различения  объективно  необходимого  и  избыточного (последнее  объявляется
плодом  волюнтаризма,   тоталитаризма,  пороков  и  т.п.).   Вот,   бедствия
гражданской  войны Б.П.Курашвили объясняет,  в  частности, "чрезмерностью  и
неразумной разрушительностью натиска революционных сил". Даже если так,  это
вряд   ли  можно   считать  объяснением,  ибо  вопрос  в  том,  чем  вызвана
"чрезмерность и неразумность", какова их природа.
     Какие   основания   говорить  о   чрезмерности  "натиска"?   Во   время
противостояния  обе  стороны находились  на  пределе  сил,  и  ни  на  какую
чрезмерность просто не было ресурсов.  Потому-то  и  было много жертв  - сил
хватало только  на то, чтобы нажать на спусковой крючок. Когда Шкуро был под
Тулой,  красные  и белые были  как  два  дистрофика:  ни один не  имеет  сил
защититься, но противник не может и  ударить.  Так же, как немцы  стояли под
Москвой в декабре 1941-го: на некоторых направлениях между ними и Кремлем не
было  ни одного  боеспособного батальона, а сделать шаг  у них  не было сил.
Вообще, говорить о мерах  и чрезмерностях  тотальной войны из благополучного
далека - рискованное дело. Это все  равно, что на сытый желудок  рассуждать,
стал бы  ты  есть человечье мясо, доведись  до смертельного  голода.  Вопрос
некорректный и запретный.
     В том  же  ключе и  оценка всего советского социализма после НЭПа: "Да,
социализм  был  примитивным,   недемократичным,   негуманным,   общественная
собственность  приобрела  форму  государственно-бюрократической". Исходя  из
каких "объективных  нормативов" даны  эти оценки? Как мог примитивный проект
породить   Стаханова,  Королева  и   Жукова?  По  каким   меркам  определена
"негуманность"?   Ведь   нет   же   гуманности   внеисторической.   Гуманизм
христианства  на  Западе  был  "снят"  Реформацией,  гуманизм Просвещения  -
империализмом, обесценившим человеческую жизнь, гуманизм ХХ  века -  большой
войной,  а  потом Вьетнамом,  Ираком,  Сербией.  Что,  конкретно,  надо было
сделать, чтобы  советскому строю заслужить  оценку "гуманный"? Выпустить  из
тюрем всех преступников? Да и это не помогло бы.
     "Двойка  по  истмату"  поставлена советскому строю фактически  по  всем
вопросам: "Вторая  половина истории  советского  социализма  была  процессом
нарастающего маразма". Иными словами, смерть его была  закономерна: маразм -
состояние, вывести из которого медицина бессильна. Вот обоснование: "В  50-е
годы страна... ликвидировала атомную монополию и военную недосягаемость США,
обеспечила тем самым безопасность СССР  и  социалистической системы. Значит,
авторитарно-мобилизационная  модель  социализма  полностью  исчерпала  себя,
утратила историческое  оправдание. Но по  инерции  продолжала  существовать.
Необходимость  ее  глубокого   преобразования,  всесторонней  демократизации
общественной жизни упорно не осознавалась политическим руководством".
     Здесь полностью игнорируется холодная война (об этом говорилось в  1).
Как показала жизнь, безопасность СССР  вовсе еще не была обеспечена.  В этих
условиях проблема глубокой перестройки всей модели жизнеустройства настолько
сложна,  что даже сегодня  никто  не  берется сказать, как бы это  надо было
сделать. И в то же время  никак  нельзя сказать,  что  система не  менялась.
Менялась,   и   очень   быстро.   И  именно  в  сторону  "демобилизации"   и
демократизации - сравните,  скажем, 1948 г. и 1978. Проблема как раз в  том,
что  никаких  ориентиров  для  надежной  и безопасной  демократизации нашего
"мобилизационного социализма" истмат не дал и дать не мог.
     Ко многим левым идеологам я обращался с вопросом: по каким критериям вы
обнаружили кризис, а тем более крах советского социализма? Мне отвечали даже
с  возмущением: да ты что, слепой, сам не видишь? Я честно признавал, что не
вижу  и  прошу объяснить внятно,  простым и нормальным языком. Мне говорили:
"но ведь  крах  налицо, Запад нас победил". Да, но это разные вещи.  Бывает,
что красавцу-парню, здоровяку, какой-то хилый сифилитик воткнет под  лопатку
нож, и парень падает замертво. Можно ли сказать: его организм потерпел крах,
видимо, был в маразме? Сказать-то можно, но это будет глупость. Из этого еще
не следует,  что  наш строй был  здоровяком,  но  следует, что факт убийства
ничего не говорит о здоровье убитого.
     Истмат, выставив "неправильному" советскому строю плохую оценку, идейно
подготовил перестройку, оправдал  уничтожение  "приблудного дитяти". Сегодня
мы пожинаем первые плоды.
     Нарушение  закона стоимости в советском  хозяйстве. К началу 70-х годов
основная масса советской  интеллигенции внушила себе, будто  наша  экономика
безнадежно порочна, ибо не соблюдает закон  стоимости ("волюнтаризм плановой
системы"). Что  этот "закон" - абстракция, что в  жизни ничего похожего нет,
начисто забыли.
     Но давайте кратко повторим,  о чем  речь. Стоимость  - овеществленный в
товаре труд,  выявляется она на  рынке  при обмене товарами.  Обмен является
эквивалентным (обмениваются равные стоимости). Для этого необходим свободный
рынок капиталов, товаров и рабочей силы (она - один из  товаров). Отклонение
от   эквивалентности  бывает  из-за  колебаний  спроса  и   предложения,  но
происходит переток капиталов, и равновесие восстанавливается. Выполняется ли
это на практике, и если нет, то так ли малы отклонения, чтобы ими можно было
пренебречь и говорить о существовании закона?
     Взять  хотя  бы  такую  мелочь,  что  даже  в  идеальной (воображаемой)
рыночной  экономике  для  выполнения эквивалентного  обмена,  через  который
только и выражается  стоимость,  необходим свободный  рынок.  Но его  же  не
существует! Протекционизм  только рынка  труда  индустриально развитых стран
обходился в  80-е годы "третьему миру", по  данным ООН, в 500  млрд. долл. в
год, то есть масштабы искажений колоссальны и они увеличиваются.
     Как  сказано в  Докладе Всемирного экономического форума  в  Давосе,  в
развитых  капиталистических  странах  занято  350  млн  человек  со  средней
зарплатой 18  долл. в час. В то же время Китай, бывший СССР, Индия и Мексика
имеют рабочей  силы сходной квалификации 1200  млн человек  при средней цене
ниже 2 долл.  (а во многих отраслях ниже 1 долл.) в час. Открыть рынок труда
для  этой рабочей силы  в  соответствии с  "законом  стоимости"  означало бы
экономию почти 6 млрд. долл. в час! Мы видим, что  разница в  цене  одного и
того же  компонента стоимости  (рабочей  силы) огромна. Пренебречь ею  никак
нельзя. "Закон",  исходящий из  презумпции  эквивалентного обмена, просто не
отвечает реальности.  Иными словами,  экономика "первого  мира" при действии
закона  стоимости  являлась бы  абсолютно  неконкурентоспособной. И  "закон"
просто  выключен  действием  вполне  реальных,  осязаемых  механизмов  -  от
масс-культуры  до  авианосца  "Индепенденс". Выключен этот закон  уже четыре
века, и в обозримом будущем уповать на него не приходится.
     Сегодня "закон стоимости" рушится и  как  абстракция.  Кризис ресурсов,
показал,  что этот закон неверно описывает  отношения экономики  с природой.
2/3 стоимости  товара  - это сырье и  энергия, но они же не  производятся, а
извлекаются.  Их стоимость  - это  лишь труд  на извлечение (да  затраты  на
подкуп  элиты,  хоть  арабской,  хоть  российской).   Теория  стоимости,  не
учитывающая реальную ценность  ресурсов (например, нефти) для  человечества,
кое-как могла приниматься, пока казалось, что кладовые земли неисчерпаемы.
     Природные ресурсы  были  исключены  из рассмотрения  политэкономией как
некая   "бесплатная"   мировая   константа,   экономически  нейтральный  фон
хозяйственной  деятельности. Рикардо утверждал,  что "ничего  не платится за
включение природных агентов,  поскольку  они неисчерпаемы и  доступны всем".
Это  же  повторяет  Сэй:  "Природные  богатства  неисчерпаемы,  поскольку  в
противном случае мы бы не получали их даром. Поскольку они не  могут быть ни
увеличены,  ни исчерпаны, они не  представляют  собой  объекта экономической
науки". Таковы же  формулировки  Маркса, например:  "Силы  природы не  стоят
ничего;  они  входят  в  процесс  труда,  не  входя  в  процесс  образования
стоимости". Повторения  этой  мысли можно множить  и  множить  - речь идет о
совершенно определенной  и  четкой  установке,  которая  предопределяет  всю
логику трудовой теории  стоимости. Взяв у Карно идею цикла тепловой машины и
построив свою теорию циклов воспроизводства,  Маркс, как и Карно, не включил
в  свою модель топку  и трубу -  ту  часть  политэкономической "машины", где
сжигается топливо и образуется  дым и копоть.  Тогда  это не требовалось. Но
сейчас без  этой части  вся  фундаментальная модель  политэкономии абсолютно
непригодна - в  ней роль природы была просто  исключена из рассмотрения  как
пренебрежимая  величина.  Об  угле,  нефти,  газе  стали  говорить, что  они
"производятся" а не "извлекаются".
     Трудно выявить рациональные  истоки этой догмы, очевидно противоречащей
здравому  смыслу.  Какое-то  влияние  оказала  идущая  от  натурфилософии  и
алхимиков  вера в  трансмутацию элементов и в  то,  что минералы,  например,
металлы растут в  земле. Говорили,  что металлы  "рождаются Матерью-Землей",
что они "растут в шахтах", так что если истощенную шахту аккуратно закрыть и
оставить  в  покое  лет  на  15,  то в  ней снова  вырастет руда.  Алхимики,
представляя  богоборческую ветвь западной культуры,  верили, что посредством
человеческого   труда   можно   изменять   природу.  Эта  вера,  воспринятая
физиократами  и в какой-то мере еще присутствующая у А.Смита, была  изжита в
научном  мышлении,  но   чудесным  образом  сохранилась  в  политэкономии  в
очищенном от явной мистики виде.
     Как  пишет  об этой  вере  Мирча  Элиаде, "в то  время как алхимия была
вытеснена и осуждена  как научная "ересь" новой идеологией,  эта  вера  была
включена в идеологию в форме мифа  о неограниченном прогрессе.  И получилось
так, что впервые в истории все общество поверило в осуществимость того,  что
в иные времена было лишь миленаристской  мечтой алхимика. Можно сказать, что
алхимики, в  своем желании заменить  собой время, предвосхитили  самую  суть
идеологии  современного  мира. Химия  восприняла  лишь незначительные  крохи
наследия  алхимии. Основная  часть этого  наследия  сосредоточилась в другом
месте - в литературной идеологии Бальзака и Виктора Гюго, у натуралистов,  в
системах  капиталистической экономики  (и либеральной,  и  марксистской),  в
секуляризованных  теологиях   материализма  и   позитивизма,   в   идеологии
бесконечного прогресса".
     Если сложить искажения, вносимые трудовой теорией  стоимости при оценке
труда, сырья  и энергии  в совокупности, отклонения  от модели  будут  столь
велики, что надо говорить о ее полной  неадекватности. Ее можно использовать
только  как абстракцию для целей анализа, но никак нельзя называть законом и
тем более делать из нее практические политические выводы.
     Игнорирует  закон стоимости и проблему "взаимодействия  с  будущим" - с
поколениями, которые еще не  могут  участвовать  ни в рыночном  обмене, ни в
выборах, ни  в приватизации.  Рыночные механизмы  в  принципе отрицают обмен
любыми   стоимостями  с  будущими   поколениями,  поскольку  они,   не  имея
возможности присутствовать  на рынке, не обладают свойствами покупателя и не
могут гарантировать эквивалентность  обмена. Но ведь это - отказ  от понятия
"народ", подрыв важной основы России как цивилизации.
     Да и рыночный  обмен  с современниками политэкономия марксизма искажает
сегодня  в неприемлемой  степени.  Он идеализирует акт обмена, учитывая лишь
движение  потребительных   стоимостей   (товаров).  А   что   происходит   с
антистоимостями  ("антитоварами")  -  с   теми  отрицательными  стоимостями,
которые  всегда,  как тень товара,  образуются в  ходе производства? Если бы
действовал закон эквивалентного обмена стоимостями, то продавец "антитовара"
должен  был бы выплачивать "покупателю" эквивалент  его "антистоимости". Вот
тогда категории прибыли и  цены отражали бы реальность. Но  на деле-то этого
нет!  Антитовар  или  навязывается,  без  всякого  возмещения ущерба,  всему
человечеству  (например, "парниковый  эффект"),  или навязывается  слабым  -
вроде  захоронения отходов в Лесото  или России. Но политэкономия  этого  не
учитывает - и совершенно чудовищным образом завышает эффективность экономики
капитализма.
     Сегодня автомобили  являются главным источником  выбросов  в  атмосферу
газов, создающих "парниковый эффект".  Какую компенсацию мог бы  потребовать
каждый  житель  Земли,  которому навязали  этот  эффект,  этот  "антитовар",
сопровождающий  продажу  каждого автомобиля?  Реальная  его  "антистоимость"
неизвестна так же, как и  стоимость автомобиля, она  определяется через цену
на рынке, в зависимости от спроса и предложения. Уже сегодня психологический
дискомфорт,   созданный  сведениями  о  "парниковом  эффекте",  таков,   что
ежегодная  компенсация каждому жителю Земли в 10 долларов не кажется слишком
большой. А ведь  этот дискомфорт  можно довести до психоза с помощью рекламы
(вернее, "антирекламы"), как это делается и с меновыми стоимостями. Но уже и
компенсация в 10  долларов означает, что автомобилестроительные фирмы должны
были бы выплатить 60 млрд. долларов в год. Это  означало  бы такое повышение
цен,   что  производство   автомобилей  сразу  существенно  сократилось  бы.
Изменился бы весь образ жизни Запада. Но  об этом советский человек, верящий
в закон стоимости, и не думал.
     При   таком   "рынке  наполовину",  когда  антистоимости   навязываются
человечеству   или  будущим   поколениям  без   компенсации,   ни  о   какой
эквивалентности  обмена  стоимостями  и речи  быть  не может.  Ведь  товары,
которые  в  денежном выражении  искусственно  соизмеримы,  что  и  оправдано
трудовой теорией стоимости, в  действительности несоизмеримы (мы обычно даже
не знаем, какая "тень" стоит за данным товаром). Килограмм яблок несоизмерим
с книгой той же цены, ибо при производстве яблок энергетические запасы Земли
возрастают, а  при производстве книги - снижаются.  Закон стоимости - полная
мистификация реальных отношений. На  нем основана самоубийственная экономика
индустриальной цивилизации.
     Закон стоимости неадекватен и социальной реальности. А  именно взывая к
этому закону, как догме, и увлекли интеллигенцию рыночной утопией, а она уже
внедрила ее в массы. Ведь как рассуждал советский человек? Рынок - это закон
эквивалентного обмена, по стоимости, без обмана. Ну, пусть приватизируют мой
завод,  наймусь я к  капиталисту, хоть  бы  и иностранному  - так  он честно
отдаст  мне заработанное. А сейчас у меня отбирает государство, номенклатура
ненасытная. Но эквивалентный  обмен был  мифом  уже во времена Маркса!  Так,
отношения  на  рынке между  метрополией  и  колонией  уже  тогда были  резко
неэквивалентными, и с  тех пор неэквивалентность быстро растет. "Третий мир"
выдает  на-гора  все больше сырья, сельхозпродуктов, а  теперь и  удобрений,
химикатов, машин  -  а  нищает. Соотношение доходов 20% самой  богатой части
населения Земли к 20% самой бедной было 30:1 в 1960 г., 45:1 в 1980 и 59:1 в
1989.  Чехи  работают  получше  испанцев, а цену  рабочей  силы,  когда  они
"открылись" Западу, им установили почти  в 5  раз меньше.  Полякам в среднем
положили 0,85 долл. в  час, а в Тунисе, которому до Польши еще развиваться и
развиваться, 2,54 доллара. Где здесь закон стоимости?
     Часто  поминают  и  другой  "объективный закон",  которому противоречил
советский строй, и вот - законно уничтожен. Речь идет о вытекающем из закона
стоимости утверждении, будто та формация прогрессивнее, которая обеспечивает
более  высокую  производительность труда.  Казалось  бы,  ошибочность  этого
ленинского положения давно всем очевидна. Ленин высказал свой "закон", когда
мир казался неисчерпаемой кладовой ресурсов. И "выжимать" больше продукта из
живого  труда было  выгодно.  Но увеличение  производительности труда  после
некоторого предела требовало  непропорционально  больших расходов энергии. И
когда  поняли реальную стоимость  этого  невозобновляемого ресурса,  разумно
стало  искать не  наивысшую, а оптимальную производительность. Например,  по
производительности  фермеры  США вроде бы эффективны, а  по затратам энергии
(10 калорий  на  получение  одной  пищевой  калории)  недопустимо,  абсурдно
расточительны.  Следовать  их  примеру  не  только  глупо, но и  в  принципе
невозможно.
     Поскольку производительность труда в советском хозяйстве  отставала  от
западной (вернее было бы сказать, что она вообще была несоизмерима, ибо речь
шла  о совершенно разных  типах  труда), средний  интеллигент  уверовал, что
советский строй регрессивен, а значит, должен быть уничтожен.
     Механистический   детерминизм   истмата.   Видение   истории,   которое
воспринимается  человеком  из  того  или другого методологического  подхода,
сильно влияет на  его отношение к происходящим событиям и на его  поведение.
Чтобы  осмыслить  происходящее,  мы, не  отдавая  себе отчета, используем те
"инструменты мышления", которыми нас  снабдили за годы жизни. Это -  образы,
понятия, термины, логические  приемы. Истмат,  который внедрялся в  сознание
нескольких  поколений советских  людей,  придал  этому сознанию  две  важных
особенности, сыгравших фатальную роль в годы перестройки. Первая особенность
-  фатализм,  уверенность  в  том,  что  "объективные  законы  исторического
развития  пробьют себе  дорогу  через  случайности".  Вторая  особенность  -
равнодушие  к  моменту, к  его  уникальности и  необратимости, рассуждение в
понятиях исторической формации, длительных процессов.
     Вероятно, в этом отношении  истмат  нашел благоприятную почву в русском
мышлении, привыкшем  к  большим  пространствам  и  долгим  временам,  но  не
вызывает  сомнения,  что  он   эти  черты  усилил.  Фатализм,  оправдываемый
"объективными  законами",  в   годы  перестройки  и  реформы  поражал.  Одна
читательница  написала  мне: "Я верю в закон отрицания  отрицания и  поэтому
спокойна - социализм в России восстановится". И это - довольно общее мнение.
     Более  того, истмат внедрил в массовое сознание уверенность в  том, что
объективным законом  является  прогресс  общества.  Та  "революция  скифов",
которая угрожала России после 1917 г. и была остановлена большевиками (о ней
много писал  М.М.Пришвин),  совершенно не вписывалась в законы истмата, и мы
не могли ожидать ее в конце ХХ века - но она ведь произошла на наших глазах.
А  ведь был уже урок фашизма, к которому теория истмата оказалась не готова.
Недаром  один немецкий философ после опыта фашизма писал: "Благодаря работам
Маркса, Энгельса,  Ленина  было  гораздо  лучше  известно  об  экономических
условиях прогрессивного развития, чем о регрессивных силах".
     Основанием  для  такого  отношения  к  "событиям  быстротекущей  жизни"
является лежащий в  фундаменте  истмата механистический детерминизм, который
господствовал  в  мировоззрении  в  период  становления  марксизма.  Он  был
воспринят из ньютоновской картины мира. Этот взгляд господствовал до  начала
ХХ  века (до  кризиса в физике), но по инерции он влияет на наше мышление до
сих  пор.  Из  него  вышло  само  понятие "объективных  законов", сходных  с
законами Природы.
     Что   же  вытекает   из  идеи   "объективных  законов"?  Уверенность  в
стабильности,  в равновесности общественных систем. Чтобы вывести эту машину
из равновесия,  нужны  крупные  общественные  силы, "предпосылки" (классовые
интересы, назревание противоречий  и т.п.). Еще в  1991 г. никто из "простых
людей"   не  верил  в  саму  возможность   ликвидации  СССР  или  советского
общественного   строя.  Не   верил  -   и  потому   не  воспринимал  никаких
предостережений. А если уж произошло такое колоссальное крушение, как гибель
СССР, то уж, значит, "объективные противоречия" были непреодолимы. Значит, и
бороться бесполезно.
     И люди,  даже здравомыслящие, всему этому верят, хотя на каждом шагу  в
реальной  жизни  видят  отрицание  этой  веры.  Вот  здоровяка-парня  кусает
тифозная вошь, и он умирает. Какие  были для этого объективные предпосылки в
его  организме?  Только его смертная природа.  Вот деревянный дом  сгорел от
окурка.  Ищут "предпосылки" - свойство дерева гореть.  Но  это ошибка. Здесь
виноваты именно не законы, а "флуктуации" -  вошь,  окурок.  Их  легко можно
было не допустить, если занять мало-мальски активную позицию.
     Казалось бы, противоположная идее объективных законов "теория заговора"
в  конечном счете исходит  из того же  видения общества: чтобы  сломать  или
повернуть  "машину",  должна иметься  тайная  сила, захватившая  все рычаги.
Где-то  принимается  решение,  оно   по  секретным  каналам   доводится   до
исполнителей, приводятся в  движение все колеса невидимого механизма - и вот
вам  национальная  катастрофа.  При  таком  видении  общества  "тайные силы"
(масоны, евреи,  ЦРУ, КГБ  - каждый выбирает  по своему  усмотрению) внушают
страх,  ибо они  по  своим  масштабам  и мощи должны  быть  сравнимы  с  той
общественной системой, которую желают сломать.
     Манипуляторы  сознания   активно  вбивали  в  головы  обе  эти  версии,
подсовывая желательное им объяснение событий. Для  интеллигенции, чьи  мозги
промыты  истматом  - песенка об  "объективных  законах" и издевательство над
теми,  кто  верит  в "заговор". Вылезает Шахрай,  так  трактует  беловежский
сговор: "Не смешите меня! Не могут три человека развалить  великую державу".
Дескать, рухнула под грузом объективных противоречий. А для тех, кто верит в
заговор, создают  образ  всесильной "мировой закулисы". Когда такой  человек
смотрит телевизор,  видит  его всезнающих дикторов, могущественных банкиров,
Ясина да Лившица, у него опускаются руки - "все схвачено".
     Обе теории устарели и плохо объясняют реальность.  За последние полвека
наука преодолела механицизм и обратила внимание на неравновесные  состояния,
на нестабильность, на процессы слома стабильного порядка (переход из порядка
в хаос и рождение  нового  порядка). Для  осмысления таких  периодов в жизни
общества  старые  мыслительные  инструменты не  годятся  совершенно.  В  эти
периоды  возникает  много   неустойчивых   равновесий  -  это   перекрестки,
"расщепление путей" (точки бифуркации). В этот  момент решают не объективные
законы,  а  малые, но вовремя совершенные воздействия. На  тот или иной путь
развития  событий, с которого  потом  не  свернуть, может толкнуть ничтожная
личность  ничтожным усилием. В науку  даже вошла  метафора "эффект бабочки".
Бабочка,  взмахнув крылышком в нужный  момент в нужном месте,  может вызвать
ураган.
     Великими  политиками,  революционерами  становились  те  люди,  которые
интуитивно, но верно определяли эти точки "расщепления" и направляли события
по  нужному коридору  ("сегодня рано, послезавтра поздно"). Сейчас  интуиция
дополняется   научным  знанием,  планомерными  разработками.  Они   помогают
увидеть, где зреет эта "точка расщепления", на которую  надо воздействовать.
Почему в  эти  периоды  общественных кризисов  (возникновение хаоса)  теория
"объективных  законов" делает  людей  буквально слепыми, очевидно. Эти  люди
уповают  на свои  законы и  безразлично относятся  к  ходу событий, а  когда
рассерчают, беспорядочно тыкают кулаком или дубиной - не там, где надо, и не
тогда, когда надо.
     Но  и "теория заговора" делает  людей  беспомощными. Какой заговор, это
нормальная работа  сереньких, усталых, не  обладающих никакой  тайной  силой
людей. Они просто включены в организацию и владеют технологией. И не столько
важна спутниковая связь  или телевидение  (хотя и они важны), как технология
мышления.    Потому   что   средства   воздействия,   которыми   располагают
"заговорщики", действуют только на людей, не владеющих этой технологией. Так
многотысячные  армии  ацтеков склонялись перед сотней конквистадоров, потому
что те были  верхом, а  индейцы не знали лошадей. Они принимали  испанцев за
богов, кентавров,  против  которых нельзя воевать.  Уже  потом  они  провели
эксперимент  и убедились в  своей ошибке:  погрузив труп  убитого  испанца в
воду,  они  обнаружили,  что он  "нормально" гниет.  Значит,  не боги! Можно
воевать! Но было уже поздно.
     Дестабилизация всех равновесий в организме СССР проводилась терпеливо и
планомерно   в   течение   полувека   (холодная  война).  И   наш   организм
продемонстрировал  поразительную  устойчивость. Но  когда  к  власти  пришла
бригада,  перешедшая  на  сторону  противника,  она  блокировала  почти  все
противодействия,  которые  могли  бы   восстанавливать   стабильность.   Это
прекрасно видно  на всей истории разжигания  войны в Карабахе.  Но и тут  не
было  никакого  "заговора",  была нормальная, почти  открытая  работа.  Люди
просто "не видели", у них были на глазах шоры из устаревших понятий.
     Вся перестройка  была  проведена  в основном  "крылышками бабочек" -  с
помощью  ложных идей  и провокаций. Провокации, которые заставили шарахаться
"активный  слой" в  СССР,  могут показаться блестящими.  Горбачев, как  Иван
Карамазов  убийство  отца,  организовал ГКЧП.  Но успех этих  махинаций  был
прежде всего обязан  несоответствию  нашего мышления. СССР оказался особенно
хрупок и  легко скатывался в  хаос именно потому, что большую  роль  в нашей
жизни  играла  интеллигенция  с  ее  впечатлительностью. Дуновения  идейного
ветерка пробегали по всей ее  массе,  как нервный импульс. Так  стая сельдей
вся враз  поворачивает, бросаясь за  "лидером"  - она  получает сигнал через
вибрацию воды.
     Предостережения    об   опасности   всего    "проекта   Горбачева"   не
воспринимались,  потому  что  интеллигенция,  мыслящая  в  понятиях  истмата
(независимо  от  политической  позиции),  уверовала  в  "закон  соответствия
производительных сил и производственных отношений". Мол, реформа приведет их
в  соответствие,  и  будет процветание.  Но разве этот закон - очевидная или
установленная  на  опыте  вещь?  Где  наблюдается  и  как  можно  предвидеть
соответствие или  несоответствие?  Ведь  закон  имеет  ценность  лишь  когда
позволяет предвидеть,  когда  он сильнее частностей, когда  он действительно
"пробивает  себе  дорогу"  через  массу  конкретных  обстоятельств. Мы же  в
истории  на  каждом  шагу  видим сплошь  отрицание этого закона - комбинации
частностей весомее. Пришел Чубайс и уничтожил производительные силы  - вот и
весь закон.
     А посмотрите, как разоружают человека  заученные в истмате истины вроде
"бытие  определяет сознание", "базис первичен,  надстройка  вторична" и т.п.
Раз  так,  то  нечего  беспокоиться об идеях - бытие само  их  отсортирует и
направит  людей на путь истины. Но  ведь это совсем не так. Ведь и сам Маркс
предупреждал: "Идея становится материальной силой, если овладевает массами".
Значит, требуются усилия, чтобы идея "овладела массами".
     Уже говорилось, что  как  "технология"  перестройки  была  использована
теория революции  Антонио  Грамши.  Казалось  бы, сведения о  принятии ее на
вооружение антисоветизмом должны были быть восприняты с полной серьезностью.
А посмотрите, как высокомерно пишет об этом историк, специалист по ЦРУ проф.
Н.Н.Яковлев: "Для  ЦРУ Поремский [деятель НТС] сочинил "молекулярную" теорию
революции.  НТС вручил  ЦРУ наскоро перелицованное  старье  -  "молекулярную
доктрину", с которой Поремский носился еще на рубеже сороковых и пятидесятых
годов. Под крылом ЦРУ Поремский раздул ее значение до явного абсурда... Этот
вздор, адресованный Западу, конечно, поднимается на смех руководителями НТС,
которые в своем кругу язвят: "у нас завелась одна революционная молекула, да
и то пьяная".
     Н.Н.Яковлев приводит доклад об этой доктрине, сделанный в НТС в 1972 г.
и  точно отражающий  ее суть -  и издевается  над  ним.  Какая,  мол,  чушь!
Издевается  в 1985 г.,  когда "молекулярная  агрессия"  уже  разворачивалась
вовсю. А ведь эта  технология и сегодня не изменилась, но  никакого интереса
ни  у  КПРФ,  ни у  патриотической  интеллигенции  не вызывает. Их  мышление
блокировано истматом.
     К  фатализму  истмата  примешивается  фатализм  русского  православного
сознания. Никто не верит, что Россия может рухнуть - не такие виды видывали.
Да, пока что всегда удавалось вылезти  из ямы, но  ведь из этого не следует,
что  такой  исход  гарантирован. Ортега-и-Гассет  писал:  "Вера  в  то,  что
бессмертие народа в какой-то мере гарантировано - наивная иллюзия. История -
это арена,  полная жестокостей, и  многие расы, как независимые целостности,
сошли с нее.  Для истории жить не значит позволять себе жить как вздумается,
жить - значит  очень  серьезно, осознанно заниматься жизнью, как если бы это
было твоей  профессией. Поэтому  необходимо,  чтобы наше поколение  с полным
сознанием, согласованно озаботилось бы будущим нации".
     Равнодушие  к  моменту.  Сознание,  сформированное  истматом,  обращает
главное  внимание  на объективные предпосылки каких-то изменений  и действий
(прежде всего, на социальные интересы). Поскольку это сознание механистично,
оно  исходит из  представления  об  обратимости  процессов. Значит,  момент,
быстрое действие не слишком важны - все можно  поправить, против объективных
законов не попрешь. Напротив, люди с  мышлением диалектическим знают,  что в
реальной  жизни большинство  процессов необратимы. Часто важно в критический
момент лишь подтолкнуть ход событий в нужный тебе коридор - и процесс пойдет
вопреки всяким "предпосылкам". Поэтому манипуляторы (а они по  необходимости
владеют  системным  мышлением)  очень  большое  значение придают  моменту  и
тщательно конструируют "пусковые  механизмы",  которые надо быстро  ввести в
действие в критические моменты.
     Для  программирования поведения  важно  не  только  создать предпосылки
нужных действий, но и спровоцировать их, вызвать контролируемую активность в
нужный,  благоприятный  для  манипуляторов  момент.   Конечно,  манипуляторы
стараются встроить в организацию противостоящих им общественных групп  своих
провокаторов,  которые могли  бы  дать  нужную  команду.  Но  это  непросто,
внедрить  и вырастить провокатора с таким  авторитетом удается редко,  да  и
"тратят" его в самом крайнем случае. Чаще его роль сводится лишь к поддержке
тех сигналов к действию, которые манипуляторы посылают извне, безлично.
     Ложный сигнал к самоубийственному действию -  инструмент информационной
войны.  Если  он  хорошо  выполнен,  его  эффект  может  быть  огромен.  Уже
приводилась  аналогия  с  тем,  как  используются  ложные  сигналы  в  новых
поколениях средств борьбы с вредителями - сорняками, насекомыми  и др. Целый
класс таких веществ называют прекосенами (от рrecocity - преждевременность).
Смысл  их  действия  -  дать сигнал  к преждевременному переходу организма к
следующей стадии развития. Например, насекомые раньше времени превращаются в
недоразвитые (обычно бесплодные) взрослые особи.
     Крошечные черви-нематоды  наносят колоссальный ущерб урожаям картофеля.
Их яйца находятся в почве в состоянии спячки. Только когда из корня растения
выделяется  особое  вещество,  и его молекула  достигает яйца  нематоды, оно
пробуждается, и  из  него  выводится червь. Это  вещество-сигнал действует в
ничтожной концентрации 1 мг в 1000 т почвы - слой примерно 1 гектара.
     Один из самых страшных сорняков злаковых культур - Striga asiatica. Его
семя  может годами пребывать в  почве, пока  его  чрезвычайно чувствительные
рецепторы не  поймают сигнал о том, что вблизи него  проросло семя  риса или
пшеницы. Тогда семя стриги  тоже прорастает, но за 4 дня росток должен найти
корни  злака,  на которых он  паразитирует.  Около  20 лет  ученые  пытались
отыскать вещество, которое выделяется из корня злака и служит  сигналом  для
семени  сорняка. Сейчас  его  нашли, назвали стриголом и  выяснили строение.
Когда удастся наладить его производство, достаточно будет протравливать им в
ничтожных  количествах семена  злаковых  культур, чтобы стрига прорастала  и
погибала до того, как появится корень.
     События  в  нашем обществе  показали,  что, зная  систему  ценностей  и
стереотипы  активных  социальных  групп, можно  заставить их  действовать  в
нужном  направлении   через  очень   краткосрочное   воздействие  сигналами.
Красноречивый, почти модельный  пример - программирование  событий 3 октября
1993  г. Задача  режима  состояла в  том, чтобы  спровоцировать  сторонников
Верховного Совета РСФСР  на активные действия с элементами  насилия или хотя
бы "беспорядков" для того, чтобы ликвидировать  парламент вооруженным путем,
но при поддержке или хотя бы нейтралитете армии.
     Как  мишень  для  манипуляции  были  использованы  не политические  или
идеологические  установки,  а чувства.  Прежде всего,  чувство оскорбленного
достоинства.  Для  их мобилизации  режим  в течение  недели предпринимал ряд
странных,  необъяснимо подлых действий (отключал  свет и воду в здании  Дома
Советов, то разрешал, то запрещал проход к зданию, ставил громкоговорители и
оглашал окрестности похабными  песенками). Затем в течение  недели  в разных
точках Москвы шли  немотивированные, вызывающие всеобщее возмущение избиения
людей   -   даже   в  подземных   вестибюлях  метро.   По   завершении  этих
подготовительных действий было  делом  техники  вывести 3  октября  огромную
демонстрацию и "провести" ее  к Дому Советов,  а  затем  послать  на  захват
пустой мэрии, а потом и здания телецентра в Останкино, где и был подготовлен
первый акт побоища.
     В   целом,   внедренный  в   мышление   механицизм   истмата   позволил
манипуляторам  решить две  задачи:  сделать  основную массу советских  людей
невосприимчивой  к  тем  доводам  здравого  смысла,  которые   указывали  на
опасность   изменений   в  обществе;  обеспечить   пассивность  подавляющего
большинства в критические моменты  неустойчивого равновесия, когда  толкнуть
процесс в  ту или  иную сторону можно было действием очень  небольшой  силы.
Слом  советского жизнеустройства был  проведен  как  "революция  сверху",  и
условием успеха  такой революции является  даже не благосклонность  массы, а
именно  ее пассивность. Никакой  социальной базы  для такой  революции и  не
надо, пару тысяч "энтузиастов" и толпу хулиганов организовать всегда можно -
лишь бы в этот момент "народ безмолвствовал".



     Юрий  Андропов сказал (а Горбачев потом повторил)  важную вещь: "Мы  не
знаем общества, в котором живем". Это было, пожалуй, главным условием успеха
всей кампании манипуляции сознанием советских людей. Они не знали, что могут
потерять,  что  надо  защищать,  чего  нельзя  ломать.  Но  положение  и  не
изменилось,  мы так и  не знаем  общества,  в котором  живем -  манипуляторы
специально  описывают его в ложных понятиях. Но мы этого  не замечаем - ведь
общество  вокруг нас, как же мы можем его не знать! Гегель  подчеркивал, что
"знакомое еще не есть познанное". Часто именно то, что кажется нам привычным
и само собой разумеющимся, с наибольшим трудом поддается постижению в четких
понятиях.
     Фатально ли это незнание? Нет, оно не только не  фатально, оно уже даже
постыдно. Поведение России оказывается совсем не аномальным и даже нисколько
не  странным,  а  вполне  правильным,  если  глядеть на  нее  не  через очки
евроцентризма,  а применить хорошо уже разработанное в науке представление о
двух разных типах общества: современном и традиционном.
     Беда в  том, что всю историю видели мы  через очки  Запада  - и изучали
общество только западное. Мы учили  перипетии споров в Сенате Рима и схваток
между  Дантоном  и  Робеспьером,  но  почти ничего  не  знаем о цивилизациях
ацтеков,  Китая  и  Индии, не говоря уж об  Африке. И  для осмысления  нашей
истории и бытия мы применяли аппарат  евроцентризма, со всеми его понятиями,
идеалами и мифами.  Особенно когда господствовал истмат с идеей "правильной"
смены  общественных  формаций. Беда разразилась, когда  во время перестройки
евроцентризм стал официальной догмой.
     Современное   общество   возникло  в   Западной   Европе  на   обломках
традиционного  общества Средневековья. Те цивилизации,  где  такой  глубокой
ломки  не   произошло,  продолжали  развиваться  в  условиях  той  или  иной
разновидности традиционного общества. Россия - как в облике Империи, так и в
образе СССР - была классическим примером традиционного общества.
     Названия "традиционный" и  "современный"  условны  и не  вполне удачны,
смысл  их  уже  не отражается  выбранными словами. Кроме  того,  само  слово
"современный"  для  многих  звучит как положительная оценка. Но  раз  уж эти
названия  давно  вошли  в   обиход,  лучше  не  изобретать   новых.  Понятия
"современное" и  "традиционное" общество есть абстракции. В чистом  виде эти
модели нигде  не  встречаются. Любое  самое примитивное  общество в какой-то
мере модернизировано. А любое  общество Запада  (скажем,  США)  несет в себе
какие-то архаические  черты -  не только как пережитки,  но и порождает их в
своем развитии. Нарисуем два образа крупными мазками.
     Эти образы  слеплены усилиями множества ученых. Много сделали историки,
работавшие  в  ключе   не   истмата,  а  "цивилизационного  подхода"  -   не
разглядывали  жизнь  через  призму  классовой борьбы  и  смены  формаций,  а
описывали  зарождение,  развитие  и  гибель  той  или иной  цивилизации  как
организма. Крупные  философы искали метафоры и  аналогии,  чтобы  уловить  и
объяснить  разницу  двух  типов  общества. К.Поппер  назвал  их  открытое  и
закрытое общество. Он крайне отрицательно относился к обществу традиционному
(закрытому)  и  сделал  меткие  замечания.  Например,  он  писал:  "Закрытое
общество  в  его лучших образцах  можно  сравнить  с  организмом".  А  далее
объяснял,  почему  атомизированное  гражданское  общество   не   имеет  черт
организма - "поскольку ничто в организме не соответствует одной из важнейших
характеристик открытого общества - конкуренции за статус его членов".
     В 60-70-е годы ХХ века появилось много философских работ, в которых для
лучшего   понимания   сути   Запада   проводилось   сравнение   с  обществом
традиционным. Это работы о языке и цензуре, о власти, о тюрьмах и больницах,
о школе, о скуке и многом другом. Важным для нашей темы  было то направление
в анализе культуры, которое начал М.М.Бахтин.  Его анализ "культуры смеха" в
период Возрождения дает представление целого среза нашей проблемы.
     Огромный материал  накопили этнографы,  изучавшие  оставшиеся  на Земле
"примитивные общества". Поскольку  эти  работы  сделаны в  основном  учеными
Запада,  они  всегда  включали  в  себя  сравнение   Запада  с  традиционным
обществом.  После войны такой сравнительный  анализ стал большой программой.
Она  вобрала  в себя огромный  материал наблюдений.  В  ней  приняли участие
виднейшие  антропологи  (К.Леви-Стросс,  К.Лоренц,  М.Сахлинс)  и  психологи
(например, Э.Фромм).  Много  дало исследование  японского  стиля  управления
фирмами.  В  США были  иллюзии:  стоит  только разгадать  секрет,  обучиться
трем-четырем приемам,  и можно с успехом  внедрить японский стиль на  фирмах
США. Все оказалось сложнее, речь шла о глубоких различиях культур.
     Таковы основные источники научного знания о традиционном обществе.  Это
знание  материалистическое,  оно не  включает в себя мистических понятий, не
нуждается в обращении к мифам и тайнам загадочной души -  русской, китайской
и  т.д. Все  выводы  можно проверить  наблюдением и логикой, что  и является
признаком научного знания.
     Помимо  науки  над  нашей  проблемы трудилось  искусство.  Оно  создало
другой,  еще более обширный  запас  знания, "записанного"  в  художественных
образах.  Некоторые писатели приближались к  осознанному сопоставлению  двух
типов общества  (когда отражали столкновение цивилизаций, как, например, Лев
Толстой).  В  целом  два массива  знания -  научное  и  художественное -  не
противоречат  друг  другу, а дополняют.  Это подтверждает  верность  научной
концепции традиционного общества.
     Часто считают,  что в  промышленно  развитых  странах  везде  сложилось
современное общество.  Это неверно. Степень  промышленного  развития не есть
существенный признак. Япония  -  развитая  промышленная страна,  сохранившая
главные черты традиционного общества. А  плантации в Зимбабве - очаги уклада
современного  общества.  Перечислим  входящие  в ядро признаки,  позволяющие
отнести конкретное общество к тому или иному типу.
     Понятие пространства и времени. Картина мироздания служит той базой, на
которой строятся представления об устройстве общества. "Естественный порядок
вещей" - важнейший довод идеологии. В фундаменте современного общества лежит
идея  свободы.  Для  ее  становления   было  важно  новое   представление  о
пространстве, данное Ньютоном. Хотя мысль о бесконечности Вселенной была уже
у Джордано Бруно, лишь ньютоновская механика убедила человека в этой идее.
     Человек  же  традиционного  общества  видит  мироздание  как  Космос  -
упорядоченное  целое,  с каждой частицей которого человек  связан  мириадами
невидимых  нитей,  струн.  К.Э.Циолковский  говорил, что  Земля  -  колыбель
человека,  Космос - его  дом. Вот  штрих: более полувека  в мире ведется две
технически сходные программы, в которых главный объект называется совершенно
разными  терминами.  В  СССР  (теперь  России)  -  космос,  в  США  -  sрace
(пространство). У нас космонавты, там - астронавты.
     Столь же  различны и представления о времени.  У человека традиционного
общества  ощущение времени задавалось Солнцем,  Луной,  сменами времен года,
полевыми  работами - время было  циклическим и  не  разделенным на маленькие
одинаковые  отрезки. У всех народов и  племен был миф о вечном  возвращении.
Научная революция разрушила этот образ:  время стало линейным и необратимым.
Идея  устремленного  вперед времени  (и идея прогресса) не заложены  в нашем
мышлении естественным образом, это - недавние приобретения культуры.
     Конечно,  русские,  включившись  в  промышленное  развитие,  восприняли
научные  представления  о  пространстве  и  времени,  но  так,  что  прежнее
мироощущение  при   этом  не   было   сломано.  Научные  представления,  как
инструменты, сосуществуют с космическим чувством.
     Отношение  к  миру.  Космос,  в  центре  которого   находился  человек,
созданный  по  образу и  подобию  Бога, обладает  святостью  (Гегель  назвал
традиционное общество  "культурой  с  символами").  Десакрализация  (лишение
святости) мира началась  уже  в  Реформации  и  завершилась  в ходе  Научной
революции,   которая  представила  мир  как  простую  механическую   машину.
Разделение человека (субъект)  и мира (объект)  сделало отношение  к  миру в
современном обществе рациональным. В традиционном обществе  человек сохранил
"естественный религиозный орган" (способность видеть священный смысл  в том,
что современному человеку кажется обыденным, профанным, технологическим),  и
он просто кожей, босыми ногами ощущает  глубокий смысл бытия,  хотя бы он  и
был атеист.
     Святость  мира  и  включение  в него человека  порождает в традиционном
обществе единую для всех этику. Современное общество "открыто" в том смысле,
что  его не ограничивают барьеры, в которых "замкнуто" традиционное общество
- ни Бог, ни общая (тоталитарная) этика, ни озоновый слой.
     Глубоко различно отношение к земле. Недаром важнейшей проблемой реформы
в России стало снятие священного смысла  понятия  земля. Идеологи  разрушают
это понятие как символ, имеющий для народов России религиозное содержание. В
дебатах  о  собственности  на  землю  этот  священный   смысл  отбрасывается
исключительно  грубо.  Подчеркивается,  что земля  -  не  более чем средство
производства и объект экономики.
     Антропологи   специально   рассматривают   смысл   Земли   в   культуре
"незападных"  народов.  Земля  -   особое  измерение  Природы,  то  духовное
пространство,  в котором  происходит встреча  с  мертвыми. Запрет на продажу
земли  является  абсолютным, экономические  расчеты при этом  несущественны.
Например, индейцев чаще всего приходилось просто уничтожать - выкупить землю
не удавалось ни за какие деньги. В 1995 г. так были поголовно уничтожены два
племени в Южной Америке.
     Утрата  естественного  религиозного  органа  привела  Запад   к  сугубо
рациональному мышлению и замене качеств их количественными выражениями  (или
суррогатами).  Запад  "знает цену всего и не  знает  ценности  ничего"  (еще
сказано: "то, что может иметь цену, не имеет святости"). Напротив, освящение
многих  явлений,  общественных  отношений  и институтов  (например,  Родины,
Государства, Армии, Труда) - важнейшая сторона культуры российских народов.
     Огромное  значение в традиционном  обществе приобретает  авторитет,  не
подвергаемый  проверке  логикой.  В  гражданском  же   обществе  проверка  и
разрушение  авторитетов стали  не  только  нормой,  но  и  принципом  бытия,
вытекающим из понятия свободы.
     Представление о  человеке. В современном  обществе человек  - свободный
атом, индивидуум. Ин-дивид  (лат.)  = а-том  (греч.)  =  неделимый (рус.). В
России смысл понятия индивид широкой  публике даже неизвестен. Здесь человек
в  принципе  не может  быть  атомом  - он  "делим".  Он  есть  личность  как
средоточие множества человеческих связей. Он "разделен" в других  и  вбирает
их   в  себя.   Здесь   человек  всегда   включен  в   солидарные  структуры
(патриархальной семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива,
пусть даже  шайки воров). Этот взгляд очень устойчив и доминирует в России в
самых разных идеологических воплощениях, что и является важнейшим  признаком
для отнесения ее к  традиционному  обществу.  Современное  общество  требует
разрушения общинных  связей  и превращения  людей в индивидуалистов, которые
уже  затем  соединяются в  классы  и  партии,  чтобы  вести борьбу  за  свои
интересы.
     Из  понятия  человека-атома  вытекало  новое  представление  о  частной
собственности как естественном праве. Именно ощущение  неделимости индивида,
его превращения в обособленный мир породило глубинное чувство собственности,
приложенное прежде всего к  собственному телу.  Произошло отчуждение тела от
личности и его превращение в собственность.  В традиционном обществе понятие
"Я" включает  в себя и дух,  и тело как неразрывное  целое. Отсюда  - разное
отношение  к проституции, гомосексуализму, эвтаназии,  рынку рабочей  силы и
другим проблемам "распоряжения" своим телом.
     Отсюда и разное  отношение  ко многим правам, прежде всего,  к праву на
жизнь, на пищу. В традиционном обществе всегда сильна уравниловка - право на
внерыночное  получение  некоторого  минимума жизненных  благ,  принципиально
отвергаемое в современном обществе (бедные есть отверженные).
     Уравниловка  в России  заложена в подсознание,  в  корень  цивилизации.
Изменения  в идеологии не меняют этого  подспудного чувства.  Даже в  период
рыночного  энтузиазма  общественное  мнение  было  жестко  уравнительным.  В
октябре  1989  года   на  вопрос   "Считаете  ли  вы  справедливым  нынешнее
распределение доходов в  нашем обществе?" 52,8% ответили "не справедливо", а
44,7% - "не совсем справедливо". Что же  считали несправедливым 98%  жителей
СССР? Считали распределение  недостаточно уравнительным. 84,5%  считали, что
"государство  должно предоставлять больше льгот людям  с низкими доходами" и
84,2% считали, что "государство должно гарантировать  каждому доход  не ниже
прожиточного минимума". Это и есть четкая уравнительная программа.
     Тип  хозяйства. С  древности  различают  два  типа  хозяйства.  Один  -
экономия, что означает "ведение  дома" (экоса). Она не обязательно сопряжена
с  движением  денег, ценами рынка и  т.д. - это  производство и  коммерция в
целях  удовлетворения   потребностей.   Другой   -  хрематистика   (рыночная
экономика). Она нацелена на накопление богатства, накопление как высшую цель
деятельности.  В  России  хрематистика  не  смогла  занять   господствующего
положения:  породив острые  противоречия,  она в  начале ХХ  века  привела к
революции. Нет заметных  успехов в  ее  насильственном внедрении  и сегодня.
Огромный эксперимент по медленному  и  очень осторожному включению элементов
хрематистики в структуры традиционного общества происходит в Азии,  в рамках
модернизации без разрушения.
     Господство рыночной  экономики в современном  обществе  было  связано с
новым,  необычным  с  точки  зрения  традиций  отношением  к  собственности,
деньгам, труду  и  превращению вещи  в товар. Содержание  всех  этих понятий
настолько различается в современном  и  традиционном обществах, что  нередко
представители разных культур, даже из числа специалистов, просто не понимают
друг друга, хотя формально говорят об одном и том же.
     Принципиальные различия  между хозяйством современного  и традиционного
общества показал  А.В.Чаянов в своем анализе крестьянского двора в сравнении
с фермером - капиталистическим предприятием на земле. Большое значение имеет
и глубокое различие в отношении  к деньгам -  та "философия монеты", которая
складывалась в течение пяти веков на Западе в  недрах  протестантской этики.
Идея  Т.Гайдара  "внедрить  монетаризм в  России в  течение 1992 года" - или
фарс, или паранойя.
     Представление о государстве. Уже  Лютер и Кальвин произвели переворот в
идее  государства.  Раньше  оно даже обосновывалось,  приобретало  авторитет
(легитимировалось)  через божественное откровение.  В нем  был представитель
божественного  порядка - монарх, помазанник  Божий, и  все подданные были, в
каком-то  смысле,   его   детьми.  Государство  было  патерналистским  и  не
классовым,   а   сословным.   Лютер   обосновал   возникновение   классового
государства,  в  котором  представителем Бога  стал  уже  не монарх, а класс
богатых. Богатые стали носителями власти, направленной против бедных.
     Гражданское общество породило тот тип государства, который Гоббс назвал
"Левиафаном"   -   библейским  чудовищем.  Только  такой  наделенный  мощью,
бесстрастием и  авторитетом страж мог  ввести в законные рамки конкуренцию -
эту войну всех против всех. Его  легитимация производится снизу по  принципу
"один человек - один голос".
     В  традиционном  и современном  обществах складываются очень различные,
поразительно  несхожие системы  права.  Право традиционное настолько кажется
странным человеку  Запада, что  он  искренне считает  традиционное  общество
"неправовым".  Напротив,  приложение  норм  права  гражданского  общества  к
традиционному   (что  случалось   во   многих   частях   света   в   периоды
"модернизаций") наносит людям  и целым народам тяжелые травмы, которые порой
достигали  уровня  геноцида.  В праве  традиционного общества  большую  роль
играет  общая (тоталитарная) этика.  Вот маленький пример.  В 70-е  годы, во
время  очередной волны "освоения опыта развитых стран" ГАИ СССР предлагалось
ввести в  практику  скрытное  патрулирование на  автомобилях  с гражданскими
номерами, фотографирование нарушителей скрытой камерой и др. методы западной
дорожной полиции.  После  обсуждения  ГАИ  отказалась  от  этих  приемов как
неэтичных, содержащих элемент провокации. Это - этика тоталитарной культуры.
     А вот этика  манипуляции. В США в  одном штате  полиция  установила  на
главных  магистралях знак "Притормози! Впереди проверка на наркотики". Часть
водителей после этого  знака на первом же перекрестке сворачивала на местную
дорогу.  Там их и поджидала полиция. Как объяснил  деятель полиции, "всякий,
кто сворачивает на эту дорогу, имеет на то единственную причину, если только
не   живет   здесь".   Водители   "сами"   разделились  на   безупречных   и
подозрительных,  а  подозрительные  "сами"  направились  к   месту,  где  их
поджидала полиция.
     Россия в облике СССР  была  государством  традиционного  типа,  которое
легитимировалось  "сверху"   через   не  подвергаемый  логической  проверкой
авторитет идеологии. Хранителем ее ("жреческим сословием") могла быть только
негосударственная структура - КПСС.  Обе стороны  в  Конституционном суде  в
1992  г.  ("суд  над КПСС")  показали  непонимание  самого  типа  советского
государства и роли в нем партии.
     Насколько было  широким это непонимание, показывает тот факт, что общий
смех  вызывало зрелище единогласно принимаемых решений  в Верховных Советах.
Это - типичный ритуал голосования в традиционном обществе (в то время  как в
парламентах  Запада  голосование  есть  ритуал,  символизирующий  "рынок"  -
конкуренцию).  Антрополог Леви-Стросс специально подчеркивал: "Почти во всех
абсолютно обществах, называемых "примитивными", немыслима сама идея принятия
решения   большинством  голосов,  поскольку  социальное  единство  и  доброе
взаимопонимание   считаются  более  важными,  чем  любая  новация.   Поэтому
принимаются лишь единодушные решения".
     В целом,  традиционное общество  строится  в  соответствии  с метафорой
семьи, а современное - метафорой рынка. Это само по  себе не несет оценочной
нагрузки.   Приписывать  тому   или  иному   типу  общества  чудодейственные
достоинства, гарантии  благополучия  - неправомерно. Это -  чаще  всего есть
следствие  идеологической  заинтересованности  или  же  наивного  увлечения.
Исторические  обстоятельства  в  условиях  глубокого  кризиса  могут  каждое
общество толкнуть в самый страшный коридор.



     Активизация воображения во  время  перестройки  облегчалась тем,  что в
качестве  доводов идеологи почти исключительно применяли образы, которые  мы
не могли соотнести с реальностью.  Это были образы иных  стран ("Запад") или
иных  исторических  периодов  ("сталинские репрессии"). И самой неустойчивой
группой, склонной строить в воображении ложные  образы  и затем вырабатывать
из  них  самоубийственную линию  поведения, оказалась  интеллигенция,  но не
только она. Ниже мы увидим, как быстро удалось вскружить голову рабочим. Так
что  поговорим  вообще о  русском  человеке,  который, находясь  в состоянии
"совка", оказался удивительно подвержен манипуляции.
     Упрощая,  примем, что советский человек отличался от русского  человека
начала века тем,  что прошел школу (а многие и  вуз),  основанную на научной
картине  мира, был  уже человеком индустриального быта и в массе своей жил в
городе.  Таким образом, в мышлении советского  человека  уже в  значительной
степени была  ослаблена  роль  традиций и  религиозных  догм. В  то же время
старые сословные отношения были  уже разрушены, так что утратились механизмы
внутрисословного общения и утверждения  мнений.  Потеря  советским обществом
устойчивости во  многом  объяснялась и тем, что все  созданные  в  советское
время каналы социального общения (КПСС и ВЛКСМ, профсоюзы и пресса, школа  и
вузы)  находились  под  контролем  государства.  По команде сверху во  время
перестройки  все  эти  каналы  начали  передавать лишь те  сигналы,  которые
побуждали  к  разрушению  общества  и его  жизнеустройства.  То  "молчаливое
большинство",  которое  сознательно  отвергало  переворот Горбачева-Ельцина,
оказалось "без языка".
     От  среднего  человека  Запада  советский  человек  отличался  тем, что
сохранил общинное крестьянское мироощущение (отношение к человеку, обществу,
государству   и   т.д.).   Следовательно,   он   не   был   еще   достаточно
индивидуализирован, чтобы соединяться в гражданское общество с его партиями,
профсоюзами   и  другими   ассоциациями,  в  которых   бы  вырабатывалось  и
утверждалось социальное (классовое)  самосознание. То есть,  с точки  зрения
"связности"  общества советский  человек второй половины  века  находился  в
переходном состоянии  - не было  компактных сословий и классов, но и не было
ассоциаций  гражданского общества.  Новое  сословное  самосознание  возникло
раньше всего как раз в тех социальных группах,  которые заняли антисоветскую
позицию (либеральная интеллигенция, номенклатура и преступный мир).
     Общинные  качества  советского человека в определенных условиях  (когда
сила государства опиралась на согласие граждан) придавали обществу необычную
силу и устойчивость. Это очень хорошо показала война. Но в других условиях -
когда  возникали сомнения,  а  то  и  несогласие с властью  -  неспособность
противостоять манипуляции  оказывалась  почти необъяснимой. Кстати  сказать,
манипуляции не  мог противостоять не только  гражданин, но и сама  советская
власть. Потому она  и металась  - то глушила  "Голос Америки" и самиздат, то
тайком разрешала.  Брежнев почти открыто обращался в людям примерно  с такой
мольбой: "Мужики, не раскачивайте лодку. Мы худо-бедно тянем хозяйство,  все
сыты,  в тепле и безопасности, живем  все богаче. Но мы  не можем дать  воли
краснобаям, мы с ними не справимся. Они и нас, и  вас  оболтают!". Так оно и
получилось.  Городской человек  буквально поддался  очарованию краснобаев  -
Горбачева  и  Жванецкого. Вместо  тугодума Брежнева  он посадил себе на  шею
Хазанова (тогда это назвали "Жить не по лжи").
     Почему же  все-таки  советский  человек  оказался манипулируем  даже  в
большей степени,  чем можно было предположить исходя из учета всех этих сил?
Как  возникла столь неожиданно  эффективная  система  манипуляции?  Скрутить
голову одной рукой трудно, а двумя легко, даже крепкую шею. Европейцу голову
скручивают одной рукой - манипулируют его  рациональным сознанием.  Какой же
второй рукой помогали скрутить голову нашему Ивану?
     Я  думаю,  что второй,  тайной силой  манипуляторов  оказалось  русское
художественное чувство.  Непривычна эта гипотеза потому,  что это  чувство у
европейца служит  как  раз  противовесом,  противоядием  против  манипуляции
сознанием. Нас сгубила именно  чрезмерная  художественная впечатлительность,
свойство русского дорисовывать в своем воображении  целый мир,  получив даже
очень скудный,  мятый  обрывок образа.  Из-за  этой  артистичности  сознания
русские заигрываются в своем воображении,  взмывают от земли далеко ввысь, а
потом  расшибаются.  Чтобы летать в  заданном  коридоре  и  на  орбите,  нам
требовались шоры идеологии, хотя бы и тупой. Не стало ее - и воспарили.
     Наверное,  это свойство  молодого  народа  (если хотите, дикаря) -  так
вживаться в художественные образы, быть такими отзывчивыми на слова-символы.
Пожалуй, всем советским оно  было присуще,  кроме  прибалтов. Белорусы  тоже
оказались разумнее других - а посмотрите,  что натворили кавказцы или жители
Средней  Азии.  На  телевидении  один  тип  рассказывал,  посмеиваясь,   как
протекало  скоротечное  взаимоистребление  в Курган-Тюбе.  В восемь  вечера,
перекрывая  грохот  перестрелки,  зычный  голос  возвещал: "Кончай стрелять!
"Марианна" начинается!" - и огонь с обеих сторон стихал, бойцы  шли смотреть
мексиканский телесериал. Он  был для  них реальнее настоящего  огня и крови.
Есть  в этой  свежести и силе восприятия какая-то  большая  и  еще непонятая
ценность  -  и  одновременно  беззащитность. Такой  народ может жить  или  с
заботливым  и  строгим  монархом,  или  со  Сталиным.  Или мы,  люди с таким
мышлением,  друг  друга  сейчас  перебьем,  и   останутся   лишь  годные   к
цивилизации?
     Почему же  трудно  принять  такую гипотезу?  Потому,  что  легче  всего
разрушение логики и манипуляция достигается в сознании, которое  рационально
в максимальной степени, а мы должны были бы быть  устойчивы. Наиболее чистое
логическое мышление беззащитно, а мышление, которое "армировано" включениями
иррациональных  представлений  (художественных  и  религиозных,  традиций  и
табу), гораздо прочнее. Так действуют "островки иррациональности" в мышлении
европейца. У нас же получилось наоборот: художественное восприятие настолько
сильно  и ярко, что оно при умелом воздействии  отделяется  от рационального
мышления, а иногда подавляет и  здравый смысл. С этим мы столкнулись  уже  в
начале века.
     Ведь давайте вспомним горькое  предположение В.В.Розанова, которое наши
писатели  как-то  прячут.  Он  же  сказал,  что  "приказ  No1,  превративший
одиннадцатью строками одиннадцатимиллионную русскую армию в труху  и сор, не
подействовал бы на нее и даже не был бы вовсе понят ею, если бы уже 3/4 века
к  нему не  подготовляла  вся  русская  литература...  Собственно,  никакого
сомнения, что Россию убила литература".
     Это невозможно объяснить европейцу. Ну, изобразил какой-нибудь Стендаль
тупого  офицера - не придет же  из-за этого французам в голову возненавидеть
офицерство и армию.  А  русский  читатель из  условного  мира художественных
образов  выхватит Скалозуба  и переносит его на землю, замещает им реального
офицера. А уж если прочтет "После бала", то возненавидит всех полковников.
     Это  понял,  на склоне  дней,  Чехов  и  пытался  вразумить читателей и
предупредить писателей. Но тоже как-то  неохотно ему внимали. Он  писал, что
мир литературных образов условен, и его ни в коем случае нельзя использовать
как описание реальной жизни, а  тем более делать из него какие-то социальные
и политические выводы.  Образы  литературы искажают  действительность! В них
явление    или   идея,    поразившие   писателя,   даются    в    совершенно
гипертрофированном  виде.   За  верным  отражением   жизни  человек   должен
обращаться к социологии и вообще к науке, но не к художественной литературе.
     Давайте  признаем, что мы  уже более века  поступаем как  раз наоборот.
Берем из книги  художественный образ  - и из  него выводим  нашу  позицию  в
общественной  жизни. Если вдуматься,  страшное  дело.  Ведь  писатель просто
обязан  придать  именно  личной,  единичной   судьбе  ("слезинке   ребенка")
космический размер  - потрясти читателя, вызвать  у него  катарсис, очищение
трагедией. Мы же вместо очищения  потрясаемся  именно космическим  размером,
воспринимаем его буквально - и готовы из-за этой слезинки перебить множество
реальных, живых младенцев.
     Россия  стала  читающей страной, и  уже  с  середины  XIX века возникло
глубокое противоречие. Русский человек читал художественную книгу, как текст
Откровения, а писатель-то писал уже во многом как Андре Жид.  Он  уже был не
Гоголь  и не  Пушкин. Это  был кризис  модернизации, отраженный в культуре -
разные  части диалога находились  в  двух существенно  разных  цивилизациях.
Писатели могли вносить в этот неявный конфликт восприятия коррективы, но они
этого не делали.
     Как искажено литературой уже наше восприятие истории России! Прочитав в
школе  "Муму", мы  создаем в нашем  воображении страшный  образ  крепостного
права. Ну что стоило дать в том же учебнике маленькую справку! Ведь мало кто
знает, что  число крепостных  среди крестьян в  России лишь на короткий срок
достигло половины, а  уже  в 1830 г.  составляло  лишь 37%. Право  продавать
крестьян  без земли было дано помещикам лишь в 1767 г. и отменено уже в 1802
г. (были лазейки, но уже и  Чичикову пришлось непросто). Мы же в массе своей
думаем,  что  помещики  направо  и  налево  распродавали  крестьян,  да  еще
старались разделить мужа и жену. Это же были случаи исключительные!
     Понятно,  что  для писателя,  который  обращался  к  русскому читателю,
свобода  слова  должна  была быть  исключена.  В.В.Розанов упрекнул  русскую
литературу за безответственность. Но писатели XIX века еще не знали взрывной
силы  слова  в  русской  культуре. Эта  особенность русского ума была хорошо
изучена советологами лишь в  70-е  годы - и  на ней  была  построена  научно
обоснованная технология "молекулярной агрессии в  сознание". С этого момента
на безответственность уже не спишешь. Трудно представить себе, что бы сказал
В.В.Розанов, почитав Войновича.
     Война  с Россией (СССР) велась не в мире земной жизни  -  мире молока и
хлеба,  тепла и холода - а в мире  воображения, в виртуальном пространстве и
времени.  Ах, Сталин  в  1944 г. выселил чеченцев? Так взорвем сегодня  весь
Кавказ, вместе  с чеченцами, да взорвем уже не виртуально. Для этого тут как
тут Приставкин со своей повестью. Ей верят  - ведь он так видел  мир  своими
детскими  глазенками,  ведь  это правда, он  сам  видел слезинку  чеченского
ребенка! Да, это было бы правдой, если бы он писал для читателей Андре Жида,
так что "написанное не будет иметь никаких  последствий". Но он-то знал, что
последствия будут, для них он и работал, ведь  надо было взрастить  Дудаева.
Когда уже бомбили Чечню, Приставкин  хвастался в западной прессе: "Мой фильм
"Ночевала тучка золотая"  Дудаев смотрел, сидя один в зале - и  по щекам его
текли  слезы".  Долг писателя,  по мнению Приставкина  - плеснуть  бензину в
нужный момент, не дать огоньку погаснуть.
     Конечно,  Приставкин  -  солдат  холодной войны, писал  он  не  детские
воспоминания, а  создавал  из полуправды ложный образ,  который читатель еще
многократно дополнил своим воображением. Цель  была: от слезинки  ребенка  -
через слезинку Дудаева -  к кровавым слезам целых народов. Но мы сейчас не о
Приставкине, а именно о нашем читателе и зрителе. Сравним его с европейцем.
     В 1967  г. вышел сильный полудокументальный французский фильм "Битва за
Алжир"  - о войне в Алжире (1954-1962 гг.). В отличие от депортации чеченцев
полвека назад, все исполнители которой давно умерли или на пенсии, алжирскую
войну  вели  как  раз  действующие  в  1967 г.  политики  (так, Миттеран был
прокурором Алжира и толпами отправлял алжирцев на гильотину - этим  кадром и
начинается фильм). Армией французов  командовали молодые еще  военные, герои
Сопротивления (только французская компартия была против войны в Алжире). Эти
герои  совершили  геноцид  - более 1  миллиона  убитых  алжирцев  на  8 млн.
населения. Но  абсолютно никакого  впечатления на  французов  этот фильм  не
произвел. Дело-то прошлое, уже пять лет прошло! Миттеран после этого два или
три срока президентом выбирался, поучал Горбачева по поводу прав человека, и
никто ему  и слова упрека за  старое не мог сказать, в голову бы не  пришло.
Там Приставкин поджигателем бы и не был.
     Разрушительная сила литературы  резко усилилась, когда  художественными
образами  и авторитетом любимого писателя  стали  пользоваться манипуляторы,
оснащенные  СМИ.  Как  правило,  сами  эти  любимые  писатели  предотвратить
идеологическое использование их образов уже не могут. Ясно, что христианский
запрет Гоголя ("Слово гнило  да не  исходит из уст  ваших") невыполним. Наше
общество модернизируется, и  мы давно пошли вслед за Западом, разделяя этику
и эстетику и  освобождая слово  от цензуры  этики. Писатели вовлекают нас  в
духовные эксперименты, сокращая нам опыты быстротекущей жизни. Без  этого не
обойтись, и  эксперименты эти остры  и опасны. Сатанизм М.Булгакова  вошел в
наш  духовный   рацион,  его  не   выплюнуть.  Но   к  беде  ведет  не  само
художественное  возвеличение  дьявола,  а  мягкое  подталкивание читателя  к
мысли, что в этом  - истина. Не яд, выработанный больной душой изверившегося
писателя, который дается  нам как соблазн  и лекарство, а именно истина. Кто
же  подталкивает?  Заинтересованные  идеологи  и, из лучших побуждений, ныне
живущие  любимые  писатели.  Этот  хор  в  течение  двух  десятилетий  так и
представлял нам романы М.Булгакова. Результат известен: большинство читающей
публики восприняло важные  идеи этих  романов  как духовные заветы,  которым
надо следовать. Как идеи Добра.
     С  большой художественной  силой писатель узаконил  вожделения, которых
раньше стыдились. Женщина теперь  может  мечтать: встретиться бы с дьяволом,
слетать на  метле на  шабаш, поработать там для  него  вечерок  - и получить
желаемое.  А интеллектуал,  считающий себя,  конечно же,  Мастером,  мечтает
получить вечный и вполне материальный комфорт: хороший каменный дом подальше
от "этой страны",  бесплатного  слугу (который, судя по всему, не  ворует) и
любящую женщину под боком.
     Но начну с более простого случая  - изданной в 1990 г. тиражом  400 000
экземпляров в  издательстве "Советский  писатель" книги И.А.Бунина "Окаянные
дни". Потом были  и  другие  массовые  издания,  но  и  этот тираж  "накрыл"
активную часть интеллигенции. Редко кто из политиков всех цветов в последние
годы перестройки и после нее не  помянул эту книгу как выражение  мудрости и
высокого чувства русского писателя-патриота. Чуть ли не истина о революции и
первом году советской власти, урок всем патриотам.
     "Окаянные дни" - ценное свидетельство, оно бы  очень  помогло понять то
время,  если бы было  воспринято  хладнокровно. Но тот  ореол,  что  создали
вокруг книги  авторитетные деятели культуры, превратил  эту  книгу в  важное
орудие  помрачения  сознания.  Почему так получилось? Потому,  что в русских
жива еще старая вера в то, что высокое художественное Слово, дар Ученого или
любой  другой талант  обладают  святостью,  благодатью. Через них  не  может
приходить  зло. А значит,  носителям  таланта,  если они  что-то заявляют  в
поворотные  моменты  народной  судьбы,  следует  верить.  Так  и   верили  -
академикам, певцам, актерам. И особенно - писателям.
     Сами  писатели не  предупредили,  что  эта  вера ложна, в ней  много от
идолопоклонства.  Предупредить было нетрудно,  требовалась  лишь гражданская
совесть.  Достаточно  было  сказать,  что  по  одному  и  тому  же   вопросу
противоположные  позиции  занимали равно близкие нам и дорогие Бунин и  Блок
(или Бунин  и Есенин) - это видно из дневников  самого Бунина. Значит, вовсе
не связан  талант с истиной, и  никак нельзя верить  писателю только потому,
что мы очарованы  его  талантом.  Бунин изображает  "окаянные  дни" с  такой
позиции, которую просто немыслимо разделять русскому патриоту. Ведь в Бунине
говорит прежде  всего  сословная  злоба и  социальный расизм.  И  ненависть,
которую не скрывают - святая ненависть. К кому же? К народу. Он оказался  не
добрым и всепрощающим богоносцем, а восставшим хамом.
     "В  Одессе народ очень  ждал большевиков - "наши идут"... Какая  у всех
[из  круга  Бунина]  свирепая жажда  их  погибели.  Нет той  самой  страшной
библейской  казни, которой мы  не желали бы им. Если б в город ворвался хоть
сам дьявол и буквально по горло ходил в их крови, половина  Одессы рыдала бы
от восторга".
     Смотрите, как Бунин  воспринимает, чисто физически, тех,  против кого в
сознании  и подсознании его  сословия уже готовилась  гражданская  война. Он
описывает рядовую рабочую демонстрацию в Москве 25 февраля  1918 года, когда
до реальной войны было еще далеко: "Знамена, плакаты, музыка - и, кто в лес,
кто по дрова, в сотни глоток:
     - Вставай, подымайся, рабочай народ!
     Голоса  утробные,  первобытные. Лица у женщин  чувашские, мордовские, у
мужчин, все как на подбор, преступные, иные прямо сахалинские.
     Римляне ставили на лица своих каторжников клейма:  "Cave furem". На эти
лица ничего не надо ставить - и без всякого клейма все видно...
     И Азия, Азия -  солдаты, мальчишки, торг пряниками, халвой, папиросами.
Восточный  крик,  говор -  и какие мерзкие  даже и по  цвету  лица, желтые и
мышиные волосы! У  солдат  и рабочих, то  и  дело грохочущих на  грузовиках,
морды торжествующие".
     И  дальше,  уже  из  Одессы:  "А  сколько  лиц  бледных,  скуластых,  с
разительно  асимметричными  чертами среди этих красноармейцев и вообще среди
русского простонародья  -  сколько  их, этих  атавистических  особей,  круто
замешанных на монгольском атавизме! Весь, Мурома, Чудь белоглазая...".
     Здесь  - представление  всего "русского простонародья" как биологически
иного  подвида,  как  не ближнего. Это  -  извечно  необходимое  внушение  и
самовнушение,   снимающее   инстинктивный  запрет  на   убийство   ближнего,
представителя одного с тобой  биологического вида. Скажите, патриоты,  это -
не русофобия?
     Теперь  о  патриотизме,  который,  якобы, был сосредоточен  в  сословии
Бунина ("белый идеал").  В "Окаянных днях" на каждой странице мы  видим одну
страсть "  ожидание прихода  немцев с их  порядком и  виселицами.  А если не
немцев,  то хоть  каких угодно  иностранцев - лишь  бы поскорее оккупировали
Россию, загнали обратно в шахты и на барщину поднявшее голову простонародье.
     Читаем  у  Бунина: "В газетах -  о  начавшемся  наступлении немцев. Все
говорят: "Ах, если бы!"... Вчера  были  у Б. Собралось порядочно народу  - и
все  в  один  голос: немцы,  слава  Богу,  продвигаются,  взяли  Смоленск  и
Бологое... Слухи  о каких-то польских  легионах,  которые тоже будто бы идут
спасать нас... Немцы будто бы не  идут, как  обычно идут на войне, сражаясь,
завоевывая, а "просто едут по железной дороге" - занимать Петербург... После
вчерашних вечерних известий, что Петербург уже  взят  немцами,  газеты очень
разочаровали... В Петербург будто бы вошел немецкий корпус. Завтра  декрет о
денационализации  банков... Видел  В.В. Горячо поносил союзников:  входят  в
переговоры с большевиками  вместо того,  чтобы  идти оккупировать Россию"  и
т.п.
     А вот из  Одессы: "Слухи и слухи.  Петербург взят финнами... Гинденбург
идет  не то  на  Одессу,  не  то на  Москву...  Все-то  мы  ждем  помощи  от
кого-нибудь, от чуда, от природы! Вот теперь ходим ежедневно на Николаевский
бульвар: не  ушел ли,  избави Бог,  французский броненосец, который зачем-то
маячит на рейде и при  котором все-таки как будто  легче". Читаешь все это и
вспоминаешь, как наша патриотическая оппозиция, представляя белых носителями
идеала государственности, поносила  советскую власть, которая в  том феврале
лихорадочно собирала армию, чтобы дать отпор немцам.
     И  еще  одно прискорбное свойство  элиты отразил Бунин  - неспособность
признать  масштаб   революции  как  разлома  всего  народа.  Это  именно  то
низведение  фундаментального  противоречия  до частного  конфликта,  которое
создавало острую некогерентность  в мышлении интеллигенции и о котором писал
в  "Вехах"  С.Франк.  В "Окаянных днях"  обнаруживается удивительное отличие
И.Бунина от  его оппонентов из "простонародья".  Те, вступая  в разговоры  с
хозяевами прошлой жизни, предъявляют  им обвинение  не как  личностям, а как
выразителям общественного явления. Бунин же переводит на себя и возмущается:
ведь он такой гуманист:
     "Встретил  на  Поварской  мальчишку   солдата,   оборванного,   тощего,
паскудного  и  вдребезги пьяного. Ткнул  мне мордой в грудь и,  отшатнувшись
назад, плюнул на меня и сказал: "Деспот, сукин сын!".
     Оскорбившись, Бунин вспоминает, как он  в 1915 г. по-отечески отнесся к
горничной, а в  1916  г. дал рубль  бабе, которая  привезла  ему  телеграмму
(вместо положенных 70 копеек). И после этого его называют деспотом!
     Он бы лучше  вспомнил, что  писал побывавший в голодающих деревнях  Лев
Толстой: "Перед  уходом из деревни я  остановился  подле мужика, только  что
привезшего   с  поля  картофельные  ботовья...  "Откуда  это?"  "У  помещика
купляем".  "Как? Почем?" "За десятину плетей -  десятину на лето убрать". То
есть за  право собрать с десятины выкопанного  картофеля  картофельную ботву
крестьянин обязывается вспахать,  посеять, скосить, связать, свезти десятину
хлеба". [Десятина - это гектар].
     Тогда же Толстой сделал очень тяжелый вывод (видимо, преувеличенный, но
делающий  понятными слова паскудного мальчишки-солдата):  "Вольтер  говорил,
что  если  бы возможно  было, пожав  шишечку в Париже,  этим  пожатием убить
мандарина в  Китае,  то редкий парижанин  лишил бы  себя этого удовольствия.
Отчего  же  не говорить  правду?  Если  бы,  пожавши  пуговку  в Москве  или
Петербурге,  этим пожатием можно  было  бы убить  мужика в  Царевококшайском
уезде  и  никто бы не узнал  про это, я думаю, что нашлось  бы мало людей из
нашего  сословия, которые  воздержались  бы  от пожатия пуговки, если бы это
могло им  доставить  хоть  малейшее  удовольствие.  И это  не  предположение
только.  Подтверждением этого  служит  вся русская  жизнь,  все то,  что  не
переставая происходит по всей России. Разве теперь, когда люди, как говорят,
мрут  от  голода...  богачи  не сидят  с  своими запасами хлеба, ожидая  еще
больших повышений цен, разве фабриканты не сбивают цен с работы?".
     И какая ненависть к  тем, кто требовал земли  и воли.  Когда в  1906 г.
расстреливали  восставших  матросов в  Кронштадте и они  копали себе могилы,
комендант генерал Адлерберг издевался: "Копайте, ребята, копайте!  Вы хотели
земли, так вот вам земля, а волю найдете на небесах". После расстрела могилы
сравняли  с  землей, и  по  ним  парадным маршем  прошли  войска  и прогнали
арестованных. Этого не вспомнил  Бунин,  а вспомнил рубль, щедро выданный им
бабе Махотке. И записал этот рубль в книгу откровений!
     Возьмем теперь случай посложнее  - "Белую  гвардию"  (или, скорее, "Дни
Турбиных") М.Булгакова. Прекрасная вещь, такая родная и близкая. Каких милых
людей вышибла из  колеи  революция.  Как  спасителен дом  Елены  с кремовыми
занавесками, поддержка  людей своего  круга.  Многое говорит пьеса о русском
человеке, недаром Сталин тринадцать  раз ее смотрел.  Но ведь это - о той же
катастрофе  1918 года, пьеса полна  важными общественными идеями.  И вот уже
тридцать лет Турбиных  представляют  нам  как носителей  русской  офицерской
чести,  как тот  тип людей,  с  которых надо брать  пример в трудные моменты
истории. Как это возможно?
     Давайте же  называть вещи своими именами.  Перед нами "белая гвардия" -
офицеры и юнкера, стреляющие  из винтовок и пулеметов в неких "серых людей".
Кому же служат эти русские офицеры и в кого стреляют? Они служат немцам и их
марионетке-гетману. Что они защищают? Вот что: "И удары лейтенантских стеков
по  лицам,  и  шрапнельный  беглый  огонь  по  непокорным  деревням,  спины,
исполосованные  шомполами  гетманских сердюков, и расписки на клочках бумаги
почерком майоров и лейтенантов германской  армии: "Выдать  русской свинье за
купленную  у  нее  свинью 25 марок". Добродушный, презрительный  хохоток над
теми, кто приезжал с такой распискою в штаб германцев в Город".
     Кто же  те люди, в  которых стреляли (и  очень  метко) офицеры, защищая
гетмана и  немцев и мечтая о вторжении в Россию французов и сенегальцев? Эти
люди, в которых стреляли Турбины - украинские и русские крестьяне и солдаты,
доведенные господами до гражданской войны. И вот эти-то офицеры даны нам как
образец чести и патриотизма?  Это - расщепление  сознания.  Заметим еще, что
многие  реплики, смягчающие образ "белогвардейцев",  были вставлены  в пьесу
под давлением цензуры и репертуарного комитета.
     Конечно, треть  белых  офицеров  перешла  в  Красную  армию,  но  это у
Булгакова - за сценой. Не этим дороги  Турбины. Красная армия - это  уже "не
их дни".  Представляя нам "белую гвардию" как образец, на этот пункт никогда
не напирали. Считалось,  что это  -  уступка  автора.  Да и вспомним, почему
Турбин распускает дивизион,  почему тянется к  красным Мышлаевский.  Потому,
что белые генералы продажны и потому, что сил у белых мало - не справиться с
"мужичками". А если бы офицерам  выдали полушубки и  валенки, если бы немцев
было  побольше  и подошло  бы  подкрепление сенегальцев,  то и продолжали бы
Турбины стрелять  в "серых  людей", не жалея  патронов. Вчитайтесь сегодня в
текст повести!
     Пьеса  Булгакова  замечательна,  но,   думаю,  даже   он  сам  не   мог
предположить,  что  в  конце  века  из  его  белогвардейцев  станут   делать
положительных героев  в стиле  соцреализма.  А ведь требовалось  всего  лишь
объяснить читателям  и  зрителям,  что  не  следует принимать художественные
образы  за образец  и  тем  более  примыкать  к  автору в  его  общественных
симпатиях. Если текст действительно художественно глубок и талантлив, то  он
выражает сложную  драму, из  которой  часто и нельзя вывести  руководства  к
действию. Мысленно погружаясь в  эту драму,  каждый  должен  делать  выбор и
нести за него личную ответственность.  Кто-то скажет, что  это - тривиальное
правило. Но  на деле культурное давление, которое  уже  много  лет оказывали
наши  духовные авторитеты, как раз толкало читателей к тому, чтобы принимать
образ за образец.
     Как образец в массовое сознание "архитекторы перестройки" внедрили само
элитарное мышление Бунина и  Булгакова. Писатели и их лирические герои  были
даны  как эталон достоинства, растоптанного советским строем. Напротив, этот
строй воплотился в образе "серых мужичков",  атавистических особей  русского
простонародья. Эти  эталоны приняли и многие  дети  этого простонародья -  и
возненавидели дело своих отцов.
     Можно только поражаться, как сумели идеологи  встроить в нашу  культуру
разрушительную для ее этического строя аллегорию "Собачье сердце"  -  не как
шокирующий  жестокий эксперимент над  моралью, а как набор вполне приемлемых
установок. Образ Шарикова вошел как метафора  не только  в идеологию, но и в
обыденное  сознание  -  как  отображение  типичного советского  человека.  А
профессор Преображенский  стал положительным  героем, изрекающим нормативные
афоризмы.
     Но  ведь  этот  паразитирующий   на  номенклатуре  профессор  -   образ
сверхчеловека,  присвоивший право  создать из дворняги человека, не нести за
него никакой ответственности,  а затем и  уничтожить  его. Дело богомерзкое.
Бывают  такие  профессора? Конечно.  Быть  может,  Булгаков,  озлобленный на
"Шариковых", испытывал  к  своему  герою  симпатию.  Но  ведь  людей  просто
заставили, путем промывания мозгов,  полюбить этого профессора - как  раньше
заставляли  полюбить  Павку  Корчагина. Николай Островский - не  Булгаков, в
душу  влезть  и вреда  там  нанести  он  не мог.  Да и образ  Павки в  целом
соответствовал обыденной морали и никакого разрушения в ней не производил.
     Что думали генералы нашей культуры, когда без комментариев вбрасывали в
массовое сознание  антисоветские идеи  в  оболочке прекрасных художественных
образов крупных  писателей? Хотя бы сегодня можно об  этом поразмышлять. Без
осмысления собственных побуждений  никуда мы из ямы не выберемся - нельзя же
вечно  на  Чубайса сваливать.  Я  могу предположить  два  варианта  (или  их
комбинацию).  Во-первых, наши патриоты  "не знали  общества,  в  котором  мы
живем"  и думали,  что  к  русским  можно  обращаться так  же, как  А.Жид  к
французам.  Во-вторых,  они  надеялись,  что  если  "русское  простонародье"
разрушит  советский  строй,  то  возродится Россия Бунина и Турбиных.  Это -
другая  сторона  того же  незнания.  Больше никакой  уважительной причины  я
придумать  не могу. Но  и эти причины  принять тяжело. Ведь  никакой  воли к
преодолению незнания не видно.
     Сегодня  положение еще резко ухудшилось. Наш человек еще  принципиально
не  изменился,  еще  воспринимает  любое  художественное произведение  очень
эмоционально  - а поток  художественных  образов  подменен.  Это  уже  и  не
Булгаков с Буниным, а  принципиально  отрицающая  высокие ценности  массовая
культура в  ее худшем варианте. И она накачивается в  сознание  как средство
психологической войны.
     В  конце перестройки  был  свернут  выпуск отечественных художественных
фильмов, а те, что выпускались, ориентировались в основном уже не на русские
культурные  стандарты.  В  1985  г.  отечественные  фильмы  составляли   74%
репертуара  московских   кинотеатров,  а   американские   3%.   В   1993  г.
отечественные  19%,  американские  56%.  При  этом  уже  в  1989   г.  резко
сократилась доля "серьезных" фильмов (морально-этической проблематики), а  к
1991 г. они полностью исчезли из репертуара.
     В  НИИ  киноискусства в  1993 г.  был проведен контент-анализ  фильмов,
составлявших репертуар московских кинотеатров. Имеет  смысл привести главные
выводы этого исследования:
     "Большинство    героев    фильмов    текущего    репертуара    являются
представителями периферийных социальных групп и маргинальных слоев культуры.
Чаще   всего  это  заключенные,   преступники,  наемные   убийцы,  тунеядцы,
проститутки   и   др.,  т.е.  носители  ценностей  криминальной  микросреды.
Соответственно,   и  социальное  окружение  героя  чаще  всего  криминально.
(Любопытно,  что  эта особенность характерна для  фильмов  всех  стран:  [ею
отмечены] 36% отечественных фильмов, 43% европейских и 42% американских).  В
зарубежных   фильмах  часто  встречаются   авантюристы,  секретные   агенты,
содержанки,  разведчики; в  американских  также нередки  герои-инопланетяне,
роботы, "тарзаны",  "ниндзя" и проч. В целом герой-"маргинал" характерен для
каждого второго фильма...
     Если  обратиться  к  мотивам,  которыми  руководствуются   американские
киногерои  в  своих  действиях  и  поступках  (а  именно в  них  проявляется
ценностная структура личности героя), то самыми распространенными оказались:
"месть" (42% фильмов) и "сохранение жизни" (35%)...
     Американизация  репертуара российских кинотеатров осуществляется в виде
экспансии наиболее  "низких" пластов  и наиболее китчевых форм  американской
массовой культуры. В результате вместо обогащения и  расширения разнообразия
репертуара, приобщения наших зрителей  к  ценностям мирового кинематографа и
западной  цивилизации  происходит  нечто  противоположное:  распространяются
большей  частью  стереотипы  и  ценности  маргинального   слоя  американской
культуры...
     Сравнительный  анализ  показывает,  что  в  большинстве случаев  фильмы
текущего репертуара  содержат и несут  зрителю не национальные ценности  той
или  иной  культуры  -  отечественной,  европейской  или  американской  -  а
универсальные  стереотипы, имиджи, штампы "усредненной" массовой культуры...
Иными словами, происходит  формирование отечественной  самовоспроизводящейся
социокультурной системы, несущей  ценности массовой культуры  "американского
типа".





     1. Манипуляция словами и образами

     Ницше  писал: "Больные  лихорадкой видят лишь  призраки вещей, а те,  у
кого  нормальная температура -  лишь  тени  вещей;  при  этом  те  и  другие
нуждаются  в одинаковых словах".  Когда людей  готовят  к большой  программе
манипуляции, снимая их психологическую защиту и усиливая внушаемость, то тем
самым  у них "повышают  температуру". Они, услышав те же самые слова,  что и
раньше, видят  только  призраки вещей  и явлений. И призраки  эти  незаметно
создаются манипулятором. В это время спасение каждого в том, чтобы не верить
призраку и  добиться ясного смысла слов. Но ни сил,  ни  времени на  это  не
хватает.  Манипуляторы   фабрикуют  и  вбрасывают  в  общественное  сознание
огромный  поток  ложных  понятий  и  слов-амеб,  смысла  которых  установить
невозможно.
     При  этом  манипуляторы  тщательно избегают использовать  слова,  смысл
которых  устоялся  в  общественном  сознании.  Их  заменяют   эвфемизмами  -
благозвучными и  непривычными  терминами. До  сих  пор (более десяти лет!) в
официальных и  даже  пропагандистских  документах  реформы  не употребляется
слово "капитализм". Нет,  что  вы, мы строим  рыночную экономику. Беженцы из
Чечни?  Что  вы,  у  нас  нет  беженцев,  у  нас  демократия.  Это  временно
перемещенные   лица.  А  вспомним  ключевое  слово  перестройки  дефицит.  В
нормальном языке оно означает нехватка. Но с помощью промывания мозгов людей
уверили,  что  во  времена Брежнева "мы  задыхались от  дефицита", а сегодня
никакого дефицита  нет, а есть  изобилие. Но  пусть  бы объяснили, как может
образоваться  изобилие  при   катастрофическом   спаде  производства.  Много
производили  молока - это  был  дефицит; снизили  производство  вдвое -  это
изобилие. Ведь это переход к понятийному аппарату шизофреника. И маскируется
этот переход с помощью  новояза  - извращения  смысла слова. Нехватка  - это
изобилие!
     Замена русских слов, составляющих большие однокорневые гнезда и имевших
устоявшиеся  коннотации, на  иностранные  или изобретенные слова  приняла на
радио  и  телевидении  России  такой  размах, что  вполне  можно  говорить о
семантическом терроре,  который  наблюдался в 30-е годы  в  Германии. Киллер
вместо   наемного  убийцы,   спикер   вместо   председателя,  лидер   вместо
руководителя,  электорат вместо избиратели и т.д.  Часто создаются  заведомо
неприемлемые для русского языка  конструкции - лишь бы нарушить строй языка,
лишить  его  благотворной  для  сознания  силы.  Вдруг  дикторы  телевидения
начинают  называть   программу   новостей   "новостной   блок".   Новостной!
Простодушно следуют за манипуляторами люди, даже "лидеры оппозиции". Думают,
видимо,  что   так  они  выглядят  современными,  овладевают  "политическими
технологиями".  Стали,  например,  говорить  "протестный  электорат". Ломают
язык,  и в то же  время  самими  этими  словами создают отчуждение - ведь их
коннотация  оскорбительна   для  избирателей.   Когда  слышишь   "протестный
электорат", возникает образ озлобленной массы, голосующей  в пику властям, и
этой массой должны овладеть "лидеры оппозиции".
     В феврале 2000 г.,  во время переговоров по отсрочке долгов Лондонскому
клубу, все  телеканалы трещали: "советский долг, советский  долг". Прекрасно
знали  ведущие,  что при советском типе  хозяйства страна внешнего  долга не
имела,  ей дружественные  страны были  должны около  80  млрд.  долларов  (и
выплачивали их, как, например, Ирак), а золотой запас составлял 2 тыс. тонн.
Долг был сделан в ходе антисоветской реформы в хозяйстве. Так что речь шла в
действительности об антисоветском долге.
     Множество ложных слов и терминов вбросило в обиход телевидение во время
войны в  Чечне.  Например,  военных  вдруг стали называть "федералы".  Какие
ассоциации порождает это слово? Оно  лежит в совсем другой плоскости, нежели
"армия -  боевики", "милиция  -  бандиты"  или "правительственные  войска  -
мятежники". Федералы - конфедераты! Северяне и  южане... Так в США  называли
стороны  в  гражданской  войне.  В  общем,  в  Чечне  дошло до  вооруженного
столкновения  сторонников двух  типов  государственного устройства. Какое-то
время ведущие даже называли бандитов Басаева партизанами.
     Новояз перестройки и реформы - целостная система, ее можно разматывать,
потянув  за любую ниточку. Возьмем  для примера два  ключевых  слова  в  том
потоке,  что  нам  промывал мозги  - "демократия", "гражданское  общество" и
"рыночная экономика". Уже Ле Бон указывал на манипулятивную силу таких слов,
на их магическое воздействие на толпу.
     Заметим, что словом "демократ" вполне  привычно,  не  задумываясь о его
смысле,  обозначают сегодня тех,  кто  поддерживает  режим  Ельцина-Чубайса.
Следовательно,  это слово действительно  вошло в язык, стало  именем. Каково
его  реальное  "наполнение"?  Сохраняет ли оно тот  исходный смысл,  который
действует  нам на подсознание и помимо  воли влияет на  отношение к реальным
политикам  и  их  последователям?  Беспристрастно,  с  помощью  структурного
анализа, можно  показать,  что в России силой  был  установлен режим  крайне
авторитарной  президентской  республики  -  практически,  диктатуры.  Помимо
общеизвестного факта разгона и расстрела парламента имеется множество других
надежно выявляемых родовых признаков  этого типа власти. Также очевидно (и в
известных  западных  политологических  работах  признается),  что   если  бы
политический  режим России  следовал бы  нормам буржуазной  представительной
демократии,  то  курс  реформ Гайдара-Чубайса никак бы не  прошел. Созыв  за
созывом  (начиная с  созыва 1989 г.) парламент этот  курс отрицает, опрос за
опросом  показывает, что  большинство населения этой  реформы  не  приемлет.
Таким образом, введенное с  помощью прессы  в  общественный  лексикон  слово
"демократия"  является  порождением  новояза  и  средством господства  через
манипуляцию сознанием.
     Примечательно,  что  идеологи  буквально  словами  Оруэлла "философски"
обосновывают  новый смысл  ключевых  слов своего  новояза.  Вот  рассуждения
Г.Бурбулиса  (в беседе по  телевидению  с А.Карауловым  16  марта 1992  г.).
Страна, говорит Бурбулис, больна, а мы поставили диагноз и начали смертельно
опасное лечение  вопреки воле больного. Впоследствии эту  метафору буквально
повторили   некоторые  другие   идеологи.  Один   из  таких  демократических
идеологов, О.Лацис, пишет о реформе Гайдара:  "Когда больной на операционном
столе  и   в   руках  хирурга  скальпель,  было  бы  гибельно  для  больного
демократически  обсуждать  движения рук врача.  Специалист  должен принимать
решения сам. Сейчас вся наша страна в положении такого больного". В качестве
хирурга,  готового  своим скальпелем взрезать  тело "всей нашей страны", был
приглашен Джеффри Сакс. Потом он сам  открещивался от этой  реформы,  но это
мелочь. Главное,  что  у страны не спросили ни о  согласии на операцию, ни о
доверии  хирургу. В  рамках  демократического  мышления  заявление  О.Лациса
чудовищно   -  такое   стеснялись   говорить   даже   энтузиасты   концепции
"просвещенного авангарда".
     Таким образом, в  этой метафоре мы  как  бы имеем фрагмент официального
толкового словаря нашего новояза. Слово "демократ"  в его извращенном смысле
действительно  вошло  в  язык,  а  значит,  участвует  в  манипуляции  нашим
сознанием  постоянно  и автоматически. Об  этом говорит  тот  факт, что люди
искренне не замечают полного несоответствия своего поведения  взятому имени.
На  "демократическом"  митинге  в  Останкино 29  июня  1992  г. поэт-юморист
А.Иванов   сформулировал   призыв:   запретить  всяческие   коммунистические
организации и  установить жесткий авторитарный  режим  по примеру  Пиночета.
Мол,  исторический опыт  показал,  что  к  демократии  можно перейти  только
переболев  диктатурой.  В   ответ  на  этот  призыв  толпа  обычных  наивных
интеллигентов начала  скандировать:  "Даешь стадион! Даешь  стадион!".  (Для
молодых людей, вошедших в  сознательную жизнь  после 1973 г.,  поясняю: речь
идет о стадионе в Чили, на который  в момент фашистского переворота Пиночета
свозились  арестованные.  Именно  там раздробили  руки  композитору  и певцу
Виктору Харе, без суда и следствия расстреляли несколько сот человек).
     Когда   над  страной  проделывают  смертельно   опасные  (а  по   сути,
смертельные) операции не только  не  спросив согласия, но сознательно против
ее воли  - это свобода  или тоталитаризм? Караулов  в той беседе  подъехал с
другой стороны:  вот, ветераны  хотели 23 февраля возложить  венки у  могилы
Неизвестного солдата, а их "затолкали"  (хорошее нашел  слово  А.Караулов  -
затолкали... дубинками). Почему было  не дать пройти,  раз свобода? Бурбулис
мягко  объяснил: вы  не  понимаете. Был регламент,  мы  не  будем обсуждать,
почему он  был  установлен...  Зачем  было  прорываться именно в этот  день?
Пришел бы, кто хотел, тихонько, в другое время, и возложил венок.
     Итак, свобода  в том,  чтобы  не обсуждать запрет властей, даже если он
неправовой и  провокационный.  Не  требовать своего  традиционного права,  а
подчиниться нарочито унизительному распоряжению - прийти тихонько и в другой
день. При этом  23-го февраля люди требовали лишь той свободы,  которая дана
им по закону.  Мэр  не  имел  права запретить  митинг,  Бурбулис  знал,  что
Моссовет являлся в  то  время  высшим  по отношению к  мэру  органом,  и что
Моссовет митинг разрешил. Так что речь шла о произволе исполнительной власти
в ограничении свободы граждан. Итак, мы именно в антиутопии.
     Другим  прекрасным,  но   расплывчатым  призраком   было   "гражданское
общество". Никто из политиков, которые клялись в  своей приверженности этому
доброму идолу, не излагал сути понятия. Оно было ложно истолковано, пожалуй,
всеми участниками нынешней идеологической схватки в  России. Иной раз даже с
трибуны "патриотов" нас зовут возродить соборную и державную Россию, строя в
ней  гражданское  общество.  Конгресс Русских  Общин - организация,  в имени
которой  стоит  слово  "община", также  ставит  целью  построение  в  России
гражданского общества. Абсурд.
     Культурный человек думает,  что  гражданское общество - это  ассоциация
свободных граждан, которая ограничивает и контролирует действия государства,
обеспечивает  равенство  всех  граждан  перед  законом  с  помощью механизма
разделения  властей  и приоритета права.  Все это заманчиво, испытано за три
века  на  уважаемом  Западе  -  значит, "я, Вань,  такую  же хочу".  На деле
"гражданское общество" - это условное наименование такого способа совместной
жизни,  с  которым неразрывно  сцеплены  рыночная  экономика  и  демократия,
выведенный из сферы морали гомосексуализм и эвтаназия. Все  в одном  пакете,
из  формулы  цивилизации  нельзя  выщипывать приятные нам вещи, как