мостом, свернул на обочину, загнал машину в кусты, погасил фары. Здесь я решил переночевать. Достал папиросы. В коробке оказалась единственная спичка. Она коротко вспыхнула и погасла. Я швырнул коробок вместе с папиросами за окошко, натянул на голову полушубок и, поджав ноги, скрючился на сиденье. Луна хмурилась над холодными, темными горами. Ветер в ущелье тоскливо посвистывал, раскачивал приоткрытую дверь кабины. Она тихо поскрипывала. Никогда я так остро не ощущал полного одиночества, оторванности от людей, от семьи, от товарищей по автобазе. Жить так дальше было нельзя. Я дал слово, как только вернусь на автобазу, сразу же объяснюсь с Кадичей, попрошу ее простить меня и забыть все, что было между нами. Так будет честно и правильно. Но жизнь решила по-иному. Не ожидал я, не думал, что произойдет такое. Через день, утром, вернулся на перевалочную базу. Дома никого не оказалось, дверь была открыта. Сначала я предположил, что Асель просто куда-то вышла, за водой или дровами. Огляделся по сторонам. В комнате беспорядок. Нежилым, холодным духом пахнуло на меня из нетопленной, черной плиты. Я шагнул к кроватке Самата - пусто. - Асель! - прошептал я со страхом. "Асель!" - шепотом ответили стены. Я опрометью кинулся к двери. - Асель! Никто не отозвался. Побежал к соседям, к бензоколонке, толком никто ничего не знал. Говорили, что вчера она уезжала куда-то на весь день, оставив ребенка у знакомых, а к ночи вернулась. "Ушла, узнала!" - содрогнулся я от страшной догадки. Вряд ли когда-нибудь мне приходилось гнать так машину по Тянь-Шаньским горам, как в тот несчастный для меня день. Мне все время казалось, что я догоню ее за тем вон поворотом, или вон в том ущелье, или еще где-нибудь по дороге. Как беркут, настигал я идущие впереди машины, тормозил, шел бок о бок, окидывая взглядом кабины, кузова, и вырывался вперед, в обгон под брань шоферов. Так я мчался три часа без передышки, пока не закипела вода в радиаторе. Выскочил из кабины, забросал радиатор снегом, принес воды. От радиатора шел пар, машина дышала, как загнанная лошадь. Только собрался садиться за руль, как увидел идущий навстречу автосцеп Алибека. Я обрадовался. Хоть мы с ним не разговаривали и не здоровались, но если Асель у них, то он скажет. Я выбежал на дорогу, поднял руку: - Стой, стой, Алибек! Остановись! Сменщик, сидевший за рулем, вопросительно глянул на Алибека. Тот хмуро отвернулся. Машина пронеслась мимо. Я стоял на дороге весь в снежной пыли и долго еще держал поднятую руку. Потом вытер лицо. Что ж, долг платежом красен. Но мне было не до обиды. Значит, Асель не приезжала к ним. Это было хуже. Выходит, она поехала к себе в аил, больше ей некуда деваться. Как она переступила порог родительского дома, что сказала? И как посмотрели там на ее позорное возвращение? Одна, с ребенком на руках! Надо было немедленно ехать в аил. Скорее разгрузился и, оставив машину на улице, побежал в диспетчерскую сдать документы. В проходной я столкнулся с Джантаем - ох уж эта его наглая, ненавистная усмешка! Кадича странно взглянула на меня, когда я просунулся в окошко диспетчерской и бросил на стол путевку. Что-то встревоженное, виноватое мелькнуло в ее глазах. - Принимай быстрей! - сказал я. - Что-нибудь случилось? - Нет ее дома. Ушла Асель! - Да что ты? - бледнея, привстала из-за стола Кадича и, кусая губы, проговорила: - Прости меня, прости меня, Ильяс! Это я, я... - Что я? Говори толком, рассказывай все! - бросился я к двери. - Я и сама не знаю, как все получилось. Честно говорю тебе, Ильяс. Вчера постучался в окошко вахтер из проходной, говорит, какая-то девушка хочет тебя видеть. Я сразу узнала Асель. Она молча посмотрела на меня и спросила: "Это правда?" А я, я вдруг сказала, не помня себя: "Да, правда! Все правда. Со мной он!" Она отпрянула от окошка. А я упала на стол и зарыдала, повторяя, как дура: "Мой он! Мой!" Больше я ее не видела... Прости меня! - Постой, откуда же она узнала? - Это Джантай. Это он, он и мне угрожал. Разве ты не знаешь этого подлеца! Ты езжай, Ильяс, к ней, найди ее. Я больше не буду вам мешать, уеду куда-нибудь... Машина несла меня по зимней степи. Сизая, смерзшаяся земля. Ветер завивал гривы сугробов, выносил из арыков бездомное перекати-поле и гнал его прочь. Вдали темнели обветренные дувалы и голые сады аила. К вечеру приехал в аил. Остановился возле знакомого двора, быстро закурил, чтобы унять тревогу, пригасил окурок, посигналил. Но вместо Асель вышла ее мать, накинув на плечи шубу. Я стал на подножку и негромко сказал: - Здравствуйте, апа! - А-а, так это ты явился? - грозно ответила она. - И после всего этого ты смеешь называть меня апой? Прочь отсюда, вон с моих глаз! Бродяга, проходимец! Сманил мое родное дитя, а теперь прикатил. Бесстыжие твои глаза! Испоганил нам всю жизнь... Старуха не давала мне и рта раскрыть. Она продолжала бранить и поносить меня самыми обидными словами. На ее голос стали сбегаться люди, мальчишки из соседних дворов. - Убирайся отсюда, пока не созвала народ! Будь ты проклят! Чтобы и не видеть тебя никогда! - подступала ко мне разгневанная женщина, сбросив на землю шубу. Мне ничего не оставалось, как сесть за руль. Надо было уезжать, раз Асель даже не желала меня видеть. В машину полетели камни и палки. Это мальчишки выпроваживали меня из аила... В ту ночь я долго бродил по берегу Иссык-Куля. Озеро металось, освещенное луной. О Иссык-Куль - вечно горячее озеро! Ты было холодным в ту ночь, студеным и неприветливым. Я сидел на днище опрокинутой лодки. Волны набегали на отмель злыми валами, бились о голенища сапог и уходили с тяжелым вздохом... ...Кто-то подошел ко мне, осторожно положил руку на плечо: Кадича. x x x Через несколько дней мы уехали во Фрунзе, устроились там в изыскательскую экспедицию по освоению пастбищ Анархайской степи. Я - шофером, Кадича - рабочим. Вот так началась она, новая жизнь. Далеко в глубину Анархая укатили мы с экспедицией, к самому Прибалхашью. Раз уж рвать с прошлым, то рвать навсегда. Первое время заглушал тоску работой. А дел там было немало. За три с лишним года исколесил просторы Анархая вдоль и поперек, набурили колодцев, проложили дороги, построили перевалочные базы. Одним словом, теперь это уже не прежний дикий Анархай, где среди белого дня можно заблудиться и целый месяц скитаться по холмистой, полынной степи. Сейчас это край животноводов с культурными центрами, благоустроенными домами... Хлеб сеют и даже сено заготавливают. Работы на Анархае и поныне непочатый край, тем более для нашего брата шофера. Но я вернулся обратно. Не потому, что слишком трудно было в необжитых местах, это дело временное. Мы с Кадичей трудностей не боялись и, надо сказать, жили неплохо, с уважением друг к другу. Но одно дело уважение, а другое - любовь. Если даже один любит, а другой нет - это, по-моему, ненастоящая жизнь. Или человек так устроен, или я по натуре своей таков, но мне постоянно чего-то не хватало. И не возместишь этого ни работой, ни дружбой, ни добротой и вниманием любящей женщины. Я давно уже втайне каялся, что так опрометчиво уехал, не попытавшись еще раз вернуть Асель. А за последние полгода не на шутку затосковал по ней и сыну. Ночами не спал. Чудился мне Самат - улыбается, неуверенно держится на слабых ножонках. Его нежный, детский запах я будто вдохнул в себя на всю жизнь. Потянуло меня к родным Тянь-Шаньским горам, к своему синему Иссык-Кулю, к предгорной степи, где я встретил свою первую и последнюю любовь. Кадича знала об этом, но ни в чем не винила меня. Мы поняли, наконец, что не можем жить вместе. Весна как раз выдалась на Анархае очень ранняя. Быстро осел снег, холмы обнажились, зазеленели. Оживала степь, вбирала в себя тепло и влагу. По ночам воздух стал прозрачным, небо - звездным. Мы лежали в палатке у буровой вышки. Не спалось. Вдруг донесся в степной тиши невесть откуда далекий, едва слышный гудок паровоза. Каким образом долетел он к нам, трудно сказать. До железной дороги было от нас полдня езды по степи. Или мне померещилось, не знаю. Но только встрепенулось сердце, позвало в путь. И я сказал: - Уеду я, Кадича. - Да, Ильяс. Надо нам расстаться, - ответила она. И мы расстались. Кадича уехала в Северный Казахстан на целину. Очень мне хочется, чтобы она была счастливой. Я хочу верить, что найдет она все-таки того человека, который, быть может, сам того не зная, ищет ее. Не повезло ей с первым мужем, не получилась у нее жизнь и со мной. Возможно, я остался бы с ней, если бы не знал, что значит настоящая любовь, как это любить самому и быть любимым. Ведь это дело такое, что и объяснить трудно. Я отвез Кадичу на полустанок, посадил в поезд. Бежал рядом с вагоном, пока не отстал. "Счастливого пути, Кадича, не поминай лихом!.." - прошептал я последний раз. Журавли над Анархаем летели на юг, а я уезжал на север, уезжал на Тянь-Шань... x x x Приехал и, нигде не останавливаясь, сразу же отправился в аил. Я сидел в кузове попутной машины, старался ни о чем не думать - страшно и радостно мне было. Мы ехали по предгорной степи, по той самой дороге, на которой встречались с Асель. Но это был уже не проселок, а усыпанный гравием путь с бетонными мостами и дорожными знаками. Мне даже жаль стало прежнюю степную дорогу. Не узнал я переезда через арык, где когда-то застряла моя машина, не нашел того валуна, на котором сидела Асель. Не доезжая до окраины аила, я застучал по кабине. - В чем дело? - высунулся шофер. - Останови, сойду. - В поле? Сейчас доедем. - Спасибо! Тут недалеко, - спрыгнул я на землю. - Пешком пройдусь, - сказал я, протягивая деньги. - Оставь! - говорит. - У своих не берем. - Держи, на лбу не написано. - По повадке вижу. - Ну ладно, коли так. Будь здоров! Машина ушла. А я все стоял на дороге, не мог собраться с духом. Закурил, отвернувшись от ветра. Пальцы дрожали, когда подносил к губам сигарету. Затянулся несколько раз, затоптал окурок и пошел. "Вот и прибыл!" - пробормотал я. Сердце стучало так, что в ушах звенело, по голове будто молотом били. Аил заметно изменился, разросся, появилось много новых домов с шиферными крышами. Провода протянулись вдоль улиц, радио говорило на столбе, у правления колхоза. Детвора бежала в школу. Подростки, что постарше, шли гурьбой с молодым учителем, разговаривали о чем-то. Может быть, среди них были и те, что бросали в меня камнями и палками... Идет время, идет, не останавливается. Я заторопился. Вот и двор с вербами и глиняным дувалом. Остановился, переводя дыхание. Холодея от страха и тревоги, неуверенно направился к калитке. Постучал. Выбежала девочка с портфелем в руках. Та самая, что язык мне показывала, она теперь ходит в школу. Девочка спешила на занятия. Она недоуменно посмотрела на меня и сказала: - А дома никого нет! - Никого нет? - Да. Апа уехала в гости, в лесхоз. А отец на водовозке у тракторов. - А Асель где? - робко спросил я, чувствуя, как сразу пересохло во рту. - Асель? - удивилась девочка. - Асель давно уехала... - И никогда не приезжала? - Каждый год приезжает вместе с джезде*. Апа говорит, что он очень хороший человек!.. ______________ * Джезде - муж старшей сестры. Больше я не стал ни о чем расспрашивать. Девочка побежала в школу, а я повернул назад. Эта новость так меня огорошила, что стало вдруг все равно, за кого, когда и куда она вышла замуж. Зачем знать? Почему-то мне никогда не приходило в голову, что Асель может найти другого. А ведь это должно было случиться. Не сидеть же ей все эти годы и ждать, пока я заявлюсь. Я пошел по дороге, не дожидаясь попутной машины. Да, изменилась дорога, которой я шел, - утрамбованная, посыпанная жестким гравием. Только степь оставалась прежней, с темной зябью и светлой, вылинявшей стерней. Широкими, пологими увалами убегала она от гор к горизонту, обрываясь светлой кромкой на далеких берегах Иссык-Куля. Земля лежала обнаженная, влажная после снега. Где-то уже рокотали тракторы на весновспашке. Ночью я добрался до райцентра. А утром решил: поеду на автобазу. Все было кончено, потеряно. Но надо жить и работать, а дальше - кто его знает... Тянь-Шаньский тракт, как всегда, гудел. Машины шли вереницами, но я высматривал свою, автобазовскую. Наконец я поднял руку. Машина с разгона проскочила мимо, потом резко затормозила. Я подхватил чемодан, шофер вышел из кабины. Смотрю, однополчанин Эрмек, стажировку проходил у меня в армии. Тогда он был юнцом. Эрмек молча стоял, как-то неуверенно улыбаясь. - Не узнаешь? - Сержант... Ильяс! Ильяс Алыбаев! - наконец припомнил он. - Тот самый! - усмехнулся я, а самому горько стало: значит, крепко изменился, если люди с трудом узнают. Поехали, разговаривали о том, о сем, вспоминали службу. Я все время боялся: только бы не начал он расспрашивать о моей жизни. Но Эрмек, видимо, ничего не знал. Я успокоился. - Когда вернулся домой? - Да вот уже два года как работаю. - А где Алибек Джантурин? - Не знаю. Я его не застал. Говорят, он теперь главным механиком автобазы где-то на Памире... "Молодец, Алибек! Молодец, друг мой! Крепкий ты джигит!" - порадовался я в душе. Стало быть, добился все-таки своего, он еще в армии заочно учился в автодорожном техникуме и институт собирался заочно кончить. - Начальником Аманжолов? - Нет, новый. Аманжолов на повышение пошел в министерство. - Как думаешь, возьмут меня на работу? - Почему же нет, возьмут, конечно. Первоклассный шофер, ты ведь и в армии был на хорошем счету. - Был когда-то! - пробормотал я. - А Джантая знаешь? - Нет у нас такого. Никогда и не слышал. "Да, немало изменений произошло на автобазе..." - подумал я, а потом спросил: - А как с прицепами, ходите через перевал? - Обыкновенно, - просто ответил Эрмек. - Смотря какой груз. Надо, так оборудуют - и тянешь. Машины сейчас мощные. Не знал он, чего стоили мне эти прицепы. В общем вернулся я на свою родную автобазу. Эрмек пригласил к себе домой, угостил, выпить предложил по случаю встречи. Но я отказался, давно уже не пил. На автобазе тоже неплохо встретили. Товарищам, знавшим меня, я был очень благодарен за то, что не докучали расспросами. Видят, человек помотался на стороне, вернулся, работает добросовестно, ну и хорошо. Зачем тревожить былое? Я сам старался забыть все, забыть раз и навсегда. Мимо перевалочной базы, где жил когда-то с семьей, я проносился, не глядя по сторонам и даже не заправляясь у бензоколонки. И, однако, ничто меня не спасло, не сумел я обмануть себя. Я уже работал порядочное время, пообвык, машину прощупал, мотор испробовал на всех скоростях и подъемах. Короче говоря, знал свое дело... В тот день я шел обратным рейсом из Китая. Ехал спокойно, ни о чем не думал, крутил себе баранку, смотрел по сторонам. Весна, хорошо было вокруг. Кое-где поодаль ставили юрты: скотоводы выходили на весенние пастбища. Потянулись над юртами сизые дымки. Ветер доносил беспокойное ржанье лошадей. Отары бродили близ дороги. Вспомнилось раннее детство, взгрустнулось... И вдруг на выезде к озеру вздрогнул - лебеди! Второй раз в жизни довелось мне увидеть весенних лебедей на Иссык-Куле. Над синим-синим Иссык-Кулем кружили белые птицы. Сам не знаю почему, я круто свернул с дороги и, как в тот раз, прямо по целине повел машину к озеру. Иссык-Куль, Иссык-Куль - песня моя недопетая!.. Зачем я вспомнил тот день, когда на этом же взгорье, над самой водой, мы остановились вместе с Асель? Да, все было так же: сине-белые волны, словно взявшись за руки, вереницей взбегали на желтый берег. Солнце закатывалось за горы, и дальние воды казались розовыми. Лебеди носились с ликующими тревожными криками. Взмывали вверх, падали на распластанных, будто гудящих крыльях, взбивая воду, разгоняя широкие кипящие круги. Да, все было так же. Только не было со мной Асель. Где ты теперь, тополек мой в красной косынке? Я долго стоял на берегу. Потом вернулся на автобазу и не удержался, сорвался... Опять пошел в чайную заливать разбередившуюся боль в душе. Уходил поздно. Небо было темное, в тучах. Ветер дул из ущелья, как из трубы, свирепо гнул деревья, свистел в проводах, бил в лицо крупной галькой. Ухало, стонало озеро. Я с трудом добрался до общежития и, не раздеваясь, завалился спать. Утром не мог поднять голову, ломило с похмелья. За окном моросил противный дождь вперемешку со снегом. Пролежал часа три, не хотелось выходить на работу. Первый раз случилось так - даже работа была не в радость. Но потом устыдился, выехал. Машина шла вяло, вернее, я был вялым, и погода никудышняя. На встречных машинах лежал снег; выходит, выпал на перевале. Ну и пусть, мне-то что, хоть буран разыграется, наплевать, бояться мне нечего, один конец... Уж очень скверное было настроение. Гляну в зеркальце наверху, с души воротит: небритый, лицо отекшее, измятое, как после болезни. Мне бы перекусить что-нибудь по пути, с утра ничего не ел, но есть не хотелось, тянуло выпить. Известно, дашь себе один раз волю, потом трудно удержаться. Остановился у закусочной. После первого стакана я приободрился, пришел в себя. Машина пошла веселей. Потом еще где-то по дороге забежал, выпил сто граммов, потом еще прибавил. Понеслась дорога, заходили щетки взад и вперед перед глазами. Пригнулся я, жую сигарету в зубах. Только вижу, как пролетают встречные машины, обдавая стекла брызгами из луж. Я тоже поднажал, поздно уже было. Ночь застала меня в горах, глухая, беспросветная. Вот тут-то сказалась водка. Разморило. Уставать стал. Перед глазами пошли черные пятна. В кабине было душно, мутить начало меня. Никогда еще я не был так сильно пьян. Пот заливал лицо. Чудилось мне, что еду не на машине, а качусь куда-то на двух бегущих вперед лучах, устремленных из фар. Вместе с лучами я то круто падал вниз, в глубокую освещенную падь, то выбирался вверх на дрожащих, скользящих по скалам огнях, то начинал петлять вслед за лучами по сторонам. Силы покидали меня с каждой минутой, но я не останавливался, знал, стоит только оторвать руки от баранки, и я не смогу вести машину. Где я ехал, точно не помню, где-то на перевале. Ох, Долон, Долон, тянь-шаньская махина! Ну и тяжел же ты! Особенно ночью, особенно для нетрезвого шофера! Машина с натугой выбралась на какой-то подъем и покатила вниз, под гору. Закружилась, опрокинулась ночь перед глазами. Руки уже не подчинялись мне. Все больше набирая скорость, полетела машина по дороге вниз. Потом раздался глухой удар, скрежет, фары вспыхнули, и темнота залила мне глаза. Где-то в глубине сознания кольнула мысль: "Авария!" Сколько я пролежал так, не помню. Только услышал вдруг голос, словно бы издалека, как через вату в ушах: "Ну-ка, посвети!" Чьи-то руки ощупали мою голову, плечи, грудь. "Живой, пьяный только", - сказал голос. Другой ответил: "Надо дорогу освободить". - Ну-ка, друг, попробуй немного подвинуться, отгоним машину, - руки легонько толкнули меня в плечо. Я застонал, с трудом поднял голову. Со лба стекала по лицу кровь. В груди что-то мешало выпрямиться. Человек чиркнул спичкой. Глянул на меня. Потом еще раз чиркнул и снова глянул, будто глазам не верил... - Ты что же это, друг! Как же это, а? - с огорчением проговорил он в темноте. - Машина... здорово побита? - спросил я, сплевывая кровь. - Нет, не очень. Закинуло только поперек дороги. - Ну, так я уеду сейчас, пустите! - Непослушными, дрожащими руками я попытался выключить зажигание и нажать стартер. - Погоди! - крепко обхватил меня человек. - Хватит баловаться. Вылезай. Переспишь ночь, а утром видно будет... Меня вытащили из кабины. - Отгоняй машину на обочину, Кемель, там разберемся! Он перекинул мою руку через плечо и потащил меня в темноте куда-то в сторону. Мы шли долго, пока добрались до какого-то двора. Человек помог мне войти в дом. В передней комнате горела керосиновая лампа. Человек посадил меня на табуретку, принялся стаскивать полушубок. И тогда я посмотрел на него. И вспомнил. Это был дорожный мастер Байтемир, тот самый, с которым мы буксировали когда-то машину на перевале. Стыдно стало, и все-таки я обрадовался, хотел было извиниться, поблагодарить его, но в это время грохот упавших на пол поленьев заставил меня обернуться. Я глянул и медленно, с усилием привстал с места, будто на плечи мне свалилось что-то непомерно тяжелое. В дверях возле рассыпанных дров стояла Асель. Она стояла неестественно прямая и как неживая смотрела на меня. - Что это? - тихо прошептала она. Я чуть было не крикнул "Асель!", но ее отчужденный, неподпускающий взгляд не дал проронить ни слова. Сгорая от позора, я опустил голову. В комнате на мгновение стало до жути тихо. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы не Байтемир. Он как ни в чем не бывало опять усадил меня на место. - Ничего, Асель, - спокойно сказал он. - Разбился немного шофер, отлежится... Ты бы лучше йод нам дала. - Йод? - голос ее потеплел, встревожился. - Йод соседи брали... Я сейчас! - спохватилась она и выбежала из дверей. Я сидел, не двигаясь, прикусив губу. Хмель точно вышибло из головы, протрезвел в мгновение ока. Только кровь с шумом колотилась в висках. - Обмывать надо сначала, - сказал Байтемир, разглядывая ссадины на моем лбу. Он взял ведро и вышел. Из соседней комнаты выглянул босоногий мальчик лет пяти в одной рубашонке. Он смотрел на меня большими любопытными глазами. Я сразу узнал его. Не пойму как, но узнал, сердце мое узнало. - Самат! - сдавленным голосом прошептал я и потянулся к сыну. В это время Байтемир появился в дверях, и я почему-то испугался. Он, кажется, услышал, как я назвал сына по имени. Стало очень неловко, будто поймали меня, как вора. Чтобы загладить смущение, я вдруг спросил, прикрывая рукой ссадину над глазом: - Это ваш сын? - Ну зачем мне надо было так спрашивать? До сих пор не могу простить себе. - Мой! - по-хозяйски уверенно ответил Байтемир. Поставил ведро на пол, поднял Самата на руки. - Мой, конечно, собственный, так ведь, Самат? - приговаривал он, целуя мальчонку и щекоча его шею усами. В голосе и поведении Байтемира не было ни тени фальши. - Ты почему не спишь? Ух ты, мой жеребенок, все тебе надо знать, ну-ка, беги в постель! - А мама где? - спросил Самат. - Сейчас придет. Вот она. Ты иди, сынок. Асель вбежала, молча окинула нас быстрым, настороженным взглядом, подала Байтемиру пузырек с йодом и увела сынишку спать. Байтемир намочил полотенце, вытер кровь с моего лица. - Терпи! - пошутил он, прижигая ссадины, и строго сказал: - Прижечь бы тебя за такое дело покрепче, да ладно, гость ты у нас... Ну вот и порядок, заживет. Асель, нам бы чайку. - Сейчас. Байтемир постелил на кошму ватное одеяло, положил подушку. - Пересаживайся сюда, отдохни немного, - сказал он. - Ничего, спасибо! - пробормотал я. - Садись, садись, будь как у себя дома, - настаивал Байтемир. Я делал все, как во сне. Сердце будто кто-то зажал в груди. Все во мне напряглось в тревоге и ожидании. Эх, зачем только родила меня мать на свет! Асель вышла и, стараясь не смотреть на нас, взяла самовар, унесла во двор. - Я сейчас помогу тебе, Асель, - сказал вслед Байтемир. Он пошел было за ней, но Самат снова прибежал. Он совсем не собирался спать. - Ты что, Самат? - добродушно покачал головой Байтемир. - Дядя, а ты прямо из кино вышел? - серьезно спросил меня сын, подбегая поближе. Я смекнул, в чем дело, а Байтемир расхохотался. - Ах ты, несмышленыш мой! - смеялся Байтемир, опустившись возле малыша на корточки. - Уморил... Мы ездим на рудник кино смотреть, - обернулся он ко мне. - Ну и он с нами... - Да, я из кино вышел! - поддержал я общее веселье. Но Самат нахмурился. - Неправда! - заявил он. - Почему же неправда? - А где сабля, которой ты сражался? - Оставил дома... - А ты мне покажешь? Завтра покажешь? - Покажу. Ну-ка, иди сюда. Как тебя звать, Самат, да? - Самат. А тебя как, дядя? - Меня... - я умолк. - Меня дядя Ильяс, - с трудом выдавил я. - Ты иди, Самат, ложись, поздно уж! - вмешался Байтемир. - Папа, можно я немножко побуду! - попросил Самат. - Ну ладно! - согласился Байтемир. - А мы сейчас чай принесем. Самат подошел ко мне. Я погладил его руку: он был похож на меня, очень похож. Даже руки были такие же, и смеялся он так же, как я. - Ты кем будешь, когда вырастешь? - спросил я, чтобы как-то завязать разговор с сыном. - Шофером. - Любишь ездить на машине? - Очень-очень... Только меня никто не берет, когда я поднимаю руку... - А я покатаю тебя завтра. Хочешь? - Хочу. Я тебе альчики* дам свои! - Он побежал в комнату за альчиками. ______________ * Альчики - детские игральные кости (бабки). За окном выбивались из самоварной трубы языки пламени. Асель и Байтемир о чем-то разговаривали. Самат принес альчики в мешочке из шкуры архара*. ______________ * Архар - дикий баран. - Выбирай, дядя! - рассыпал он передо мною свое разноцветное, крашеное хозяйство. Я хотел взять один альчик на память, но не посмел. Дверь распахнулась, и вошел Байтемир с кипящим самоваром в руках. Вслед за ним появилась Асель. Она принялась заваривать чай, а Байтемир поставил на кошму круглый столик на низеньких ножках, накрыл скатертью. Мы с Саматом собрали альчики, положили их обратно в мешочек. - Богатство свое показывал, ох, и хвастунишка ты! - ласково потрепал Байтемир за ухо Самата. Через минуту мы все уже сидели за самоваром. Я и Асель делали вид, будто никогда не знали друг друга. Мы старались быть спокойными и, наверно, поэтому больше молчали. Самат, примостившись на коленях Байтемира, льнул к нему, вертел головой: - У-ух, всегда у тебя усы колются, папа! - и сам же лез, подставлял под усы щеки. Нелегко мне было сидеть рядом с сыном, не смея его так назвать и слушая, как он называет отцом другого человека. Нелегко знать, что Асель, моя любимая Асель, вот тут рядом, а я не имею права прямо взглянуть ей в глаза. Как она очутилась здесь? Полюбила и вышла замуж? Что я мог узнать, если она даже не подавала вида, будто знает меня, словно я был совершенно чужим, незнакомым человеком? Неужели она так возненавидела меня? А Байтемир? Разве он не догадывается, кто я на самом деле? Разве он не заметил нашего сходства с Саматом? Почему он даже не вспомнил о встрече на перевале, когда мы буксировали машину? Или вправду забыл? Еще тяжелей стало, когда легли спать. Постелили мне тут же на кошме. Я лежал, отвернувшись к стене, лампа была чуть пригашена, Асель убирала посуду. - Асель! - тихо позвал ее Байтемир через раскрытую дверь смежной комнаты. Асель подошла. - Ты бы постирала. Она взяла мою клетчатую рубашку, которая была вся в крови, и принялась стирать. Но тут же прекратила стирку. Слышу, прошла к Байтемиру. - А воду из радиатора слили? - тихо спросила она. - Вдруг мороз прихватит... - Слили, Кемель слил! - так же тихо ответил Байтемир. - Машина почти в целости... Утром поможем... А я и забыл: не до радиаторов, не до моторов мне было. Асель достирала рубашку и, развешивая ее над плитой, тяжело вздохнула. Потушила лампу, ушла. Стало темно. Я знаю, мы все не спали. Каждый из нас остался наедине со своими мыслями. Байтемир лежал с сыном на одной кровати. Он бормотал что-то ласковое, то и дело прикрывал Самата, когда тот беспокойно ворочался во сне. Асель изредка сдержанно вздыхала. Мне казалось, я видел в темноте ее глаза, влажно поблескивающие. Они, наверно, были залиты слезами. О чем она думала, о ком она думала? Нас было теперь у нее трое... Может быть, и она перебирала в памяти так же, как я, все то прекрасное и горестное, что связывало нас. Но теперь она была недоступна, недоступны были и ее мысли. Асель изменилась за эти годы, глаза ее изменились... Это были уже не те доверчивые, сияющие чистотой и простодушием глаза. Они стали строже. И все-таки Асель оставалась для меня все той же, тем же топольком степным в красной косынке. В каждой ее черте, в каждом движении я угадывал знакомое, родное. Тем горше, тем обидней и мучительней было у меня на душе. В отчаянии, прикусив зубами угол подушки, я лежал, не сомкнув глаз до утра. За окном в набегающих тучах плыла, ныряла луна. Ранним утром, когда Асель и Байтемир вышли во двор по хозяйству, я тоже встал. Надо было уезжать. Осторожно ступая, я подошел к Самату, поцеловал его и быстро вышел из комнаты. Асель грела во дворе воду в большом котле, установленном на камнях. Байтемир колол дрова. Мы отправились с ним к машине. Шли молча, курили. Машина, оказывается, натолкнулась вчера на придорожные надолбы. Две из них лежали сбитые вместе с бетонным основанием. У машины была разбита фара, погнуто крыло и передок, заклинило колесо. Все это мы кое-как выпрямили с помощью лома и молотка. А потом началась долгая, мучительная работа. Промерз мотор, занемел. Разогревали картер горящей паклей, в две руки крутили заводную рукоятку. Наши плечи соприкасались, ладони горели на одной рукоятке, мы дышали в лицо друг другу, мы делали одно дело и, может быть, думали об одном и том же. Мотор поддавался туго. Мы начали задыхаться. Тем временем Асель принесла два ведра горячей воды. Молча поставила передо мной, отошла в сторону. Я вылил воду в радиатор. Крутанули с Байтемиром раз, еще раз, наконец мотор заработал. Я сел в кабину. Мотор работал неровно, с перебоями. Байтемир полез с молотком под капот проверить свечи. В этот момент прибежал Самат, запыхавшийся, в пальтишке нараспашку. Он забегал вокруг машины, прокатиться хотелось ему. Асель поймала сына и, не выпуская, стала у кабины. Она посмотрела на меня с укором, с такой болью и жалостью, что я готов был в ту минуту сделать все что угодно, лишь бы искупить вину, вернуть их себе. Я пригнулся к ней из раскрытой дверцы: - Асель! Бери сына, садись! Увезу, как тогда, навсегда! Садись! - взмолился я под шум мотора. Асель ничего не сказала, тихо отвела в сторону затуманенные слезами глаза, отрицательно покачала головой. - Поедем, мама! - потянул ее за руку Самат. - Покатаемся! Она шла, не оглядываясь, низко опустив голову. А Самат порывался назад, не хотел уходить. - Готово! - крикнул Байтемир, захлопнул капот, подал мне в кабину инструмент. И я поехал. Снова баранка в руках, снова дорога и горы - машина уносила меня, какое ей было дело... Так я нашел Асель с сыном на перевале, так мы встретились и расстались. Всю дорогу к границе и обратно я думал и ничего не мог придумать. Устал от безысходных дум... Теперь уже надо было уезжать, уезжать куда глаза глядят, я не должен был здесь оставаться. Это я решил твердо, с такими мыслями возвращался назад. Проезжая мимо дорожного участка, увидел Самата, он играл в стороне с мальчиком и девочкой чуть постарше себя в таш-каргон - строили из камней дворики, загоны для скота. Может быть, я и раньше замечал их у дороги... Выходит, почти каждый день проезжал неподалеку от своего сына, даже не подозревая об этом. Я остановил машину. - Самат! - крикнул я. Взглянуть захотел на него. Дети понеслись ко мне. - Дядя, ты приехал покатать нас? - подбежал Самат. - Да, чуть-чуть прокачу! - сказал я. Ребята дружно полезли в кабину. - Это наш знакомый дядя! - похвалился Самат перед друзьями. Я провез их совсем немного, но сколько счастья и радости испытал при этом, пожалуй, больше, чем сами дети. А потом высадил их. - Бегите теперь домой! Ребята побежали. Я остановил сына. - Постой, Самат, что-то скажу! - поднял его на руки, высоко вскинул над головой, долго смотрел сыну в лицо, потом прижал к груди, поцеловал и опустил на землю. - А где сабля, ты привез, дядя? - вспомнил Самат. - Ох, я и забыл, сынок, привезу в следующий раз! - пообещал я. - Теперь не забудешь, да, дядя? Мы будем играть на том же месте. - Хорошо, беги теперь быстрей! На автобазе в плотницкой мастерской я выстругал три игрушечные сабли и захватил их с собой. Дети действительно ждали меня. Я снова прокатил ребят в машине. Так началась дружба с сыном и его товарищами. Они быстро привыкли ко мне. Еще издали бежали к дороге наперегонки: - Машина, наша машина идет! Ожил я, человеком стал. Иду в рейс, и на душе светло: какое-то хорошее чувство везу с собой. Знаю, ждет меня сын у дороги. Хоть две минуты посижу рядом с ним в кабине. Теперь все мои заботы и помыслы были о том, как вовремя подоспеть к сыну. Я так рассчитывал время, чтобы проезжать перевал днем. Дни стояли теплые, весенние, дети постоянно играли на улице, так что я часто заставал их у дороги. Мне казалось, что ради этого только живу и работаю, до того я был счастлив. Но иногда сердце замирало от страха. Может быть, там, на дорожном участке, знали, что я катаю детей, может, нет, но сыну могли запретить встречаться со мной, не отпускать его к дороге. Я очень боялся, молил в душе Асель и Байтемира не делать этого, не отбирать у меня хотя бы этих коротеньких встреч. Но однажды так оно и случилось... Приближалось Первое мая. Я решил сделать сыну подарок к празднику. Купил заводную машину, грузовичок. В тот день я замешкался на автобазе, выехал позднее и очень спешил. Может быть, поэтому у меня было какое-то нехорошее предчувствие, волновался, тревожился без всякого повода. Подъезжая к дорожному участку, я достал сверток, положил с собой, представляя, как обрадуется Самат. Игрушки у него были и получше, но это особый подарок - от знакомого шофера с дороги мальчугану, мечтающему стать шофером. Однако Самата в этот раз на дороге не оказалось. Ребята подбежали без него. Я вышел из кабины. - А где Самат? - Дома, заболел он, - ответил мальчик. - Заболел? - Нет, он не заболел! - со знающим видом пояснила девочка. - Мама не пускает его сюда! - Почему? - Не знаю. Говорит, нельзя. Я помрачнел: вот и конец всему. - На, отнеси, - подал я было мальчику сверток, но тут же раздумал. - Или нет, не надо. - Взял назад, понуро пошел к машине. - А почему дядя не катает нас? - спросил мальчик у сестры. - Он болен, - хмуро ответила она. Да, угадала девочка. Хуже всякой болезни скрутило меня. Всю дорогу раздумывал я, как могло получиться, что Асель до того ожесточилась на меня. Неужели в ней не осталось ни капли хотя бы жалости, какой бы я ни был плохой? Нет, не верилось мне... Не походило это на Асель, тут что-то другое. А что? Откуда мне знать... Я старался уверить себя, что сын и правда приболел немного. Почему я не должен верить мальчику? Я так убедил себя в этом, что стало мерещиться, как мечется сын в жару и бреду. А вдруг надо помочь чем-нибудь, лекарство какое достать или повезти в больницу? Люди-то живут на перевале, а не на проспекте городском! Просто измучился, извелся. Спешил назад, не представлял, что могу сделать, как поступить, знал лишь одно: скорее увидеть сына, скорее... Я верил, что встречу его, сердце мне подсказывало. И как назло, кончилось горючее в баке, пришлось остановиться у бензоколонки на перевалочной базе... x x x Мой попутчик Ильяс замолчал. Потирая ладонью разгоряченное лицо, тяжело вздохнул, поднял до отказа окно и снова, в который раз, закурил. Время было уже далеко за полночь. Кроме нас, в поезде, наверно, все спали. Колеса выстукивали на рельсах свою бесконечную дорожную песню. За окнами бежала светлеющая летняя ночь, мелькали огоньки полустанков. Паровоз зычно гудел на бегу. - Вот тут вы подошли ко мне, агай, и я отказал вам. Теперь понятно почему? - задумчиво усмехнулся мой сосед. - Вы остались у бензоколонки, потом обогнали меня на "Победе". Это я заметил... Да, ехал, волновался страшно. Предчувствие не обмануло меня - Самат ждал у дороги. Завидев машину, побежал наперерез: - Дядя! Дядя шофер!.. Здоров мой мальчик! Ох, как я обрадовался, в охапку не вместить было моего счастья! Я остановился, выскочил из кабины, побежал навстречу сыну. - Ты что, болел? - Нет, мама не пускала. Она говорит, чтобы я не катался на твоей машине. А я плакал, - пожаловался Самат. - Ну, а как же ты пришел сейчас? - А папа сказал, что если хочется человеку катать детей, то пусть катает. - Вот как? - А я сказал, что буду шофером... - Да, ты и будешь, еще каким! А знаешь, что я привез тебе? - Я достал игрушечную машину. - Смотри, заводной грузовик, самое что ни на есть подходящее для маленьких шоферов! Мальчик заулыбался, засиял. - Я всегда-всегда буду ездить с тобой, да, дядя? - глянул он на меня просительными глазами. - Конечно, всегда! - заверил я его. - А хочешь, поедем со мной на Первое мая в город, мы машину флажками украсим, а потом я тебя привезу. Трудно сейчас объяснить, почему я так сказал, какое имел право и, главное, почему я сам вдруг поверил в это. Мало того, я пошел дальше. - А если понравится, останешься у меня насовсем! - предложил я сыну самым серьезным образом. - Мы будем жить в кабине, я тебя везде буду возить с собой и никуда не отпущу, не расстанусь. Хочешь? - Хочу! - сразу согласился Самат. Мы будем жить в машине! Поедем, дядя, поедем сейчас!.. Бывает, что и взрослый вроде ребенка становится. Мы сели в кабину. Я неуверенно включил зажигание, нажал на стартер. А Самат рад, теребит меня, ласкается, подпрыгивает на сиденье. Машина пошла. Самат обрадовался еще больше, смеется, говорит мне что-то, показывает на руль, на кнопки приборной доски. И я вместе с ним развеселился. Но опомнился, в жар кинуло. Что я делаю?! Притормозил, однако, Самат не дал мне остановиться. - Быстрей, дядя, быстрей поехали! - просил он. Как мне было отказать детским счастливым глазам? Я прибавил газу. Только разогнались, как впереди показался грейдер, подновляющий шоссе. Грейдер развернулся, пошел навстречу, а за ним в конце загона стоял Байтемир. Он перелопачивал грабаркой гудрон на развороте. Я растерялся. Хотел остановиться, но было уже поздно: далеко увез мальчишку. Я пригнулся пониже и отчаянно газанул. Байтемир ничего не заметил. Он работал, не поднимая головы: мало ли машин проходит каждую минуту. Но Самат увидел его: - А вон папа! Дядя, давай возьмем и папу, а? Останови, я позову папу! Я молчал. Остановиться теперь было невозможно, что я скажу? Самат вдруг оглянулся назад, перепугался, закричал, заплакал: - Я хочу к папе! Останови, я хочу к папе! Останови, не хочу! Ма-ма!.. Я затормозил, заводя машину за скалу на повороте. Бросился успокаивать сына: - Не плачь, Самат, ну, не надо! Я сейчас отвезу тебя обратно. Только не плачь! Но перепуганный мальчик ничего не хотел знать. - Нет, не хочу! Я к папе! Открой! - заколотил он в дверцу. - Открой, я побегу к папе! Открой! Вот ведь какая оказия приключилась. - Да ты не плачь! - умолял я. - Сейчас открою, только успокойся! Я сам отведу тебя к папе. Ну, выходи, пойдем! Самат спрыгнул на землю и с плачем побежал назад. Я задержал его: - Постой! Вытри слезы. Не надо плакать. Я прошу тебя, сынок мой родимый, не плачь! А машину свою, что ж ты, а? Смотри! - Я схватил игрушку, дрожащими руками закрутил завод. - Смотри, как она побежит к тебе, лови! - Машина покатилась по дороге, наткнулась на камень, опрокинулась и кувырком полетела в кювет. - Не хочу! - пуще прежнего залился Самат и побежал от меня без оглядки. Горячий ком подкатил к горлу. Я пустился догонять сына: - Постой, да ты не плачь, Самат! Постой, я твой... я твой... Ты знаешь!.. - но язык не повернулся сказать. Самат убегал не оглядываясь, скрылся за поворотом. Я добежал до скалы, остановился, глядя вслед сыну. Я видел, как Самат подбежал к работающему на дороге Байтемиру и бросился к нему. Байтемир присел, обнял его, прижал к себе. Мальчик тоже обнял его за шею, пугливо поглядывая в мою сторону. Потом Байтемир взял его за руку, перебросил грабарку через плечо, и они пошли по дороге - большой и маленький человек. Я долго стоял, притулившись к скале, затем повернул назад. Остановился возле игрушечной машинки. Она лежала в кювете колесами вверх. Слезы потекли по моему лицу. "Ну, вот и все!" - сказал я своей большой машине, поглаживая ее по капоту. Меня обдало тепло мотора. Что-то родное было теперь даже в машине, свидетельнице моего последнего свидания с сыном... x x x Ильяс поднялся, направился в коридор. - Подышу свежим воздухом, - сказал он в дверях. Я остался в купе. Предрассветное небо белеющей полосой качалось за окном. Смутно мелькали телеграфные столбы. Можно было погасить свет. Я лежал на полке и думал, рассказать ли Ильясу то, что мне было уже известно и чего он не знал? Но он не появлялся. Так я ему ничего и не рассказал. x x x С дорожным мастером Байтемиром мне довелось познакомиться в то время, когда Ильяс уже знал, что Асель и его сын живут на перевале. На Памир ждали делегацию дорожных работников Киргизии. В связи с этим таджикская республиканская газета поручила мне написать очерк о киргизских горных дорожниках. В числе делегатов был Байтемир Кулов, один из лучших дорожных мастеров. Я приехал на Долон, чтобы познакомиться с Байтемиром. Встретились мы неожиданно и поначалу очень удачно для меня. Где-то на самом перевале наш автобус остановил рабочий с красным флажком в руке. Оказывается, только что произошел обвал, и теперь ремонтники расчищали дорогу. Я вышел из автобуса, направился к месту обвала. Участок уже был взят в прочные опалубки. Бульдозер сбрасывал землю под откос. Там, где он не мог развернуться, орудовали рабочие с трамбовками и лопатами в руках. Человек в брезентовом плаще и кирзовых сапогах шагал вместе с бульдозером и подавал команду трактористу: - Возьми левей! Зайди еще разок! Пройдись над опалубкой! Так! Стоп! Назад!.. Дорога была почти восстановлена, проезд расчищен. Шоферы с двух сторон отчаянно сигналили, ругались, требуя открыть путь, а человек в плаще, не обращая внимания, спокойно распоряжался. Он снова и снова заставлял бульдозер прохаживаться по дороге, приминать грунт в опалубке. "Это, наверно, и есть Байтемир. Хозяин своего дела!" - решил я. И не ошибся, это оказался Байтемир Кулов. Наконец путь был открыт, машины разъехались. - А вы что же, автобус-то ушел? - сказал мне Байтемир. - А я к вам! Байтемир не показал своего удивления. Просто и с достоинством пожал мне руку: - Рад буду гостю. - У меня к вам дело, Баке, - обратился я, называя его уменьшительным именем. - Вы знаете, что наши дорожники должны поехать в Таджикистан? - Слышал. - Так вот, перед вашим отъездом на Памир я хотел поговорить. По мере того, как я объяснял цель своего приезда, Байтемир все больше хмурился, задумчиво поглаживая жесткие бурые усы. - Что вы приехали, это хорошо, - сказал он, - но на Памир я не поеду, и писать обо мне не стоит. - А почему? Дела? Или дома что? - Дела какие - дорога. Сами видите. А дома? - он примолк, доставая папиросы. - Дома... тоже, конечно, дела, как у всех, семья... Однако на Памир я не поеду. Я принялся убеждать его, разъяснять, как важно, чтобы в составе делегации был такой дорожный мастер, как он. Байтемир слушал больше из вежливости, уговорить его мне так и не удалось. Я был очень раздосадован, и прежде всего на себя. Изменило мне профессиональное чутье, не так я подошел к этому человеку. Мне предстояло уехать ни с чем, не выполнив задания редакции. - Что ж, Баке, извините, я поеду. Подойдет сейчас какая-нибудь попутная машина... Байтемир внимательно посмотрел на меня спокойными, умными глазами, улыбнулся в усы. - Городские киргизы забывают обычай. У меня есть дом, семья, дасторкон* и ночлег. Раз вы приехали ко мне, уедете завтра из дому, а не с дороги. Пойдемте, я отведу вас к жене и сыну. Не обижайтесь, мне еще обход надо сделать засветло. Я быстро вернусь. Работа такая... ______________ * Дасторкон - праздничная скатерть с угощением для гостя. - Погодите, Баке, - попросил я. - Пойду-ка и я вместе с вами в обход. Байтемир лукаво прищурился, оглядывая мой городской костюм. - Да вроде бы неудобно вам бродить со мной. Концы далекие, пути крутые. - Ничего! И мы пошли. Останавливались возле каждого моста, поворота, возле обрывов и нависающих скал. Естественно, мы разговорились. До сего времени для меня загадка, с чего, с какого слова началось, каким образом я завоевал доверие и симпатию Байтемира. Он рассказал мне всю свою историю и историю своей семьи. РАССКАЗ ДОРОЖНОГО МАСТЕРА Вы спросили, почему я не желаю ехать на Памир. Я сам памирский киргиз, а очутился здесь, на Тянь-Шане. Чуть ли не мальчишкой попал я на строительство Памирского тракта. Пошел по комсомольскому призыву. Работали мы горячо, с охотой, особенно молодежь. Еще бы, дорога шла на недоступный Памир! Вышел я в ударники, получал премии, награды. Но это так, к слову. Там, на стройке, встретил я одну девушку. Полюбил ее, крепко полюбил. Была она хороша и умна. Пришла из аила на стройку; в ту пору для киргизской девушки это была не простая задача. И сейчас не так легка девичья дорога, сами знаете, обычаи еще сковывают. Прошло около года. Строительство тракта подходило к концу. Нужны были кадры для эксплуатации дороги. Построить - полдела, это можно одолеть общими силами, а вот потом следить надо за дорогой умеючи. Был у нас один молодой инженер - Хусаинов, он и сейчас по дорожной части, крупный работник. Дружили мы с ним. Хусаинов и надоумил меня поехать на курсы. Думал я, не дождется Гульбара, увезут ее в аил, но нет, дождалась. Мы поженились и остались там, на дорожном участке. Жили хорошо, дружно. Надо сказать, для дорожников, живущих в горах, на перевалах, крепкая семья, жена особенно много значат. Позднее я испытал это на себе. И если я полюбил на всю жизнь свою работу, то немалая заслуга в этом была жены. Родилась у нас девочка, а потом вторая, и тут как раз грянула война. Памирский тракт стал как река во время ливня. Хлынул народ вниз - уходил в армию. Мне тоже пришел черед. Утром мы все вышли из дому к дороге. Маленькую дочурку я нес на руках, старшенькая шла рядом, уцепившись за меня. Гульбара моя, бедная Гульбара! Она крепилась, старалась быть спокойной, несла мой походный мешок, но я-то зная, каково ей оставаться в безлюдных горах, на дорожном участке с двумя малыми детьми. Я собирался отправить их в аил, к своим родственникам, но Гульбара не захотела. "Перебьемся, - говорит, - будем ждать тебя, да и дорогу нельзя оставить без присмотра..." Последний раз мы стояли у обочины шоссе, я смотрел на жену, на детей, прощался. Совсем-совсем молодыми были мы тогда с Гульбарой, только начинали жить... Попал я в саперный батальон. Сколько понаделали мы на военной земле дорог, переправ, мостов! Счету нет! Через Дон, через Вислу и Дунай шли. Стынешь, бывало, в ледяной воде, горишь в дыму и пламени, снаряды рвутся кругом, разносят переправу, люди гибнут, и уж сил нет никаких, убили бы, что ли, поскорей! Но как вспомнишь своих, что ждут в горах, и откуда только силы берутся. Нет, думаешь, не за тем я пришел с Памира, чтобы погибнуть здесь под мостом. Зубами крутил проволоку на разъезжающихся крепях, не сдавался... И не погиб, дошел почти до Берлина. Жена мне писала часто, благо почта мимо по тракту шла. Писала все подробно, и о дороге тоже - она осталась мастером вместо меня. Знал, тяжело ей, дорога-то не где-нибудь, а на Памире. Только весной сорок пятого перестал я вдруг получать вести. "Ну, известно, на фронте все бывает" - успокаивал себя. И вот однажды вызывают меня в штаб полка. Так и так, мол, старшина, повоевал, благодарность тебе, награды. Возвращайся домой, ты там сейчас нужнее. Я, конечно, обрадовался. Телеграмму даже послал. На радостях и не задумался над тем, почему меня отпустили домой раньше срока... Прибыл я в свои места, в военкомат не стал заезжать, успеется, никуда не денусь. Домой! Домой скорее! Встретилась попутная полуторка, и двинул я вверх по Памирскому тракту. Крылья бы мне, привык на фронтовых машинах разъезжать, кричу шоферу в кабину: - Поднажми, браток, не жалей ты свою дребезжалку! Домой еду! И вот уже близко. За поворотом мой участок. Не утерпел. Спрыгнул на ходу с машины, вещмешок за плечо - и бегом. Бегу, бегу, миновал поворот и... не узнаю ничего. Все будто на месте. И горы стоят там же и дорога та же, только нет жилья. Ни души кругом. Одни только камни лежат навалом. Двор наш был чуть на отшибе, под самой горой. Места там тесные. Как глянул я на гору - обомлел. Снежная лавина сорвалась с крутизны. Все снесло на своем пути подчистую, ничего не оставила, точно когтистой лапой сорвала землю со склона и далеко вниз по ложбине пропахала огромный овраг. Жена писала в последнем письме, что снегопады были глубокие и вдруг начались дожди. Надо было заранее взорвать лавину, спустить ее, да разве это женское дело... Вот тебе и встретился со своей семьей! Тысячу раз смотрел смерти в глаза, живой вернулся из ада, а их здесь как не было... Стою и двинуться не могу. Хочу закричать, заорать так, чтоб горы вздрогнули, - не могу. Закаменело во мне все, будто и не живой я уже. Слышу только, вещмешок сползает с плеча и падает у ног. Так я бросил его там, подарки вез дочкам, жене, обменял по пути кое-что из барахла на леденцы... Долго стоял я, все будто ждал какого-то чуда. Потом повернулся и пошел назад. Остановился раз, глянул: горы раскачиваются из стороны в сторону, сдвигаются, наваливаются на меня. Закричал я и пустился бежать. Прочь! Прочь от проклятого места! Вот тогда я и заплакал... Не помню, как и куда я шел, на третий день очутился на станции. Брожу среди народа как потерянный. Окликнул меня по имени какой-то офицер. Смотрю - Хусаинов, возвращается домой, демобилизовался. Я ему рассказал о своем несчастье. "Куда же, - говорит, - ты теперь?" А я и сам не знаю! "Нет, - говорит, - не годится так, перетерпи. Не позволю тебе слоняться одному. Поедем-ка на Тянь-Шань строить дорогу, а там видно будет..." Так я и попал сюда. Первые годы мосты строил на трассе. Время шло, надо было определяться куда-нибудь на постоянное жилье. Хусаинов в то время работал уже в министерстве. Он часто заезжал ко мне, советовал пойти на прежнюю работу дорожным мастером на участок. Я не решался. Страшно было. На стройке я не один, с народом, все легче. А там, кто его знает, пропаду с тоски. Я все не мог прийти в себя, прошлое не забывалось. Будто кончилась на том жизнь и нет ничего впереди. О женитьбе и мыслей не было. Слишком любил я свою Гульбару и детишек. Казалось, что никогда и никто не заменит мне их. А жениться так, лишь бы жить - это не дело. Лучше оставаться одному. Ну, надумал я все же пойти на участок мастером: попробую, не получится - уеду куда-нибудь. Дали мне участок здесь, на самом перевале. И ничего, постепенно прижился, привык. Может, потому, что участок хлопотливый: перевал. А мне даже лучше. Со временем приутихла боль в душе, притупилась. Иногда только снилось: стою окаменевший перед тем местом, где был двор, и чувствую, как сползает вещмешок с плеча... В такие дни с утра уходил на дорогу и не возвращался домой до позднего вечера. Так я и оставался один. Кое-где, правда, шевельнется грустная мысль: "А может, еще будет мне счастье?" И пришло оно, трудное, мучительное, когда меньше всего я этого ждал. Как-то раз года четыре назад у соседа мать заболела. Самому ему трудно вырваться из дому: работа, семья, дети, а старушке день ото дня все хуже и хуже. Я и решил показать ее врачам. Пришла как раз на участок машина из дорожного управления, привезла что-то. На ней мы и поехали в город. Врачи хотели было устроить старушку в больницу, да куда там. "Помирать, - говорит, - буду дома, не хочу оставаться. Увози меня, а то прокляну". Так и пришлось везти назад. Время было уже позднее. Миновали перевалочную базу. Вдруг шофер остановил машину. Слышу, спрашивает: - Куда вам? Женский голос ответил что-то, послышались шаги. - Садитесь! - сказал шофер. - Что же вы? - и подогнал машину. К борту подошла молоденькая женщина с ребенком на руках и с небольшим узелком. Я помог ей забраться в кузов, уступил место у кабины, чтоб ветер поменьше лютовал, сам пристроился в углу. Мы поехали. Холодина стояла страшная. Ветер дул сырой, промозглый. Ребенок расплакался. Она его укачивала, нянчила, а тот и не думал успокаиваться. Вот беда! В кабину бы ее посадить, да там старуха едва живая. Тогда я притронулся к ее плечу: - А ну, дайте мне его, может, успокоится, а сами пригнитесь ниже, все ветра меньше. Я запрятал малыша под полушубок, прижал к себе. Он утих, засопел носиком. Хорошенький такой, месяцев десяти примерно. Я держал его под левым боком. И вдруг ворохнулось мое сердце в груди, сам не знаю почему, забилось, как подбитая птица. Горестно и радостно стало мне. "Эх, неужели никогда не быть мне отцом?" - подумал я. А малыш приткнулся, и дела ему никакого. - Мальчик? - спросил я. Она кивнула головой. Вижу, замерзла, бедняжка, пальто на ней тонкое. А я и зимой плащ ношу поверх полушубка, нельзя в нашей работе без него. Придерживая малыша, я протянул ей свободный рукав: - Тяните с меня плащ. Так простыть можно. - Нет, что вы, не беспокойтесь, - отказалась она. - Тяните, тяните! - потребовал я. - Укрывайтесь от ветра. Она укуталась в плащ, я подоткнул полы ей под ноги. - Согрелись немного? - Согрелась. - А что же вы так поздно? - Так уж пришлось, - тихо ответила она. Тем временем мы пошли по ущелью. Здесь был рудничный поселок. Все уже спали, в окнах темно. Собаки с лаем бежали за машиной. И тут я спохватился: куда она едет? Я почему-то думал, что на рудник, дальше некуда: перевал, а там наш участок. - Вы, наверное, приехали? - сказал я ей и постучал в кабину. - Осталось недалеко до перевала, а дальше машина не пойдет. - А здесь что? - спросила она. - Рудник. Вам разве не сюда? - Я... я сюда ехала, - неуверенно сказала она. Но затем быстро встала, подала мне плащ, взяла на руки ребенка. Он сразу начал хныкать. Что-то тут было неладно, беда у нее. Оставить ее одну ночью, в холод? - Вам некуда ехать! - без обиняков сказал я. - Не подумайте плохое. Дайте сюда малыша! - Я почти силой взял его. - Не отказывайтесь. Переночуете у нас на участке, а там дело ваше. Все! Поехали! - крикнул я шоферу. Машина тронулась. Она сидела молча, уткнув лицо в ладони. Не знаю, может быть, плакала. - Не бойтесь! - успокоил я. - Я вам ничего худого не сделаю... Я дорожный мастер - Байтемир Кулов. Можете верить мне. Устроил их у себя. Была у нас свободная комнатушка в пристройке во дворе, улегся я там на топчане. Долго не засыпал. Раздумывал. Неспокойно мне было. Расспрашивать неудобно, я сам не люблю этого, а все же пришлось кое-что спросить: вдруг человеку помощь нужна. Отвечала она скованно, неохотно. Однако я угадывал то, что она не договаривала. Когда человек в горе, за каждым словом его - десять невысказанных. Ушла она из дому, от мужа. Гордая, должно быть. Заметно, что страдает, убивается, но не сдается. Ну что ж, каждый волен поступать, как хочет. Ей виднее. И все же жалко мне было ее, совсем молодая женщина. На девушку похожа, стройная такая. Ласковая, наверно, душевная. Как мог человек допустить, чтобы она бросила все и ушла? Ну, да это их дело. Посажу завтра на какую-нибудь попутную машину - и до свидания. Устал я в тот день, засыпаю, и кажется мне, что еду в машине, а под полушубком у меня малыш. Пригрелся, прижимается под сердцем. Поднялся я на рассвете. Пошел в обход, да что-то быстро вернулся. "Как там, - думаю, - мои гости?" Осторожно, чтобы не разбудить, затопил печку, поставил самовар. А она, оказывается, уже встала и собиралась уезжать. Благодарит меня. Без чая я их не отпустил, заставил немного подождать. Мой ночной попутчик-малыш оказался забавным мальчуганом. Большой радостью было повозиться с ним... За чаем я спросил: - Вам куда ехать? Она подумала и сказала: - В Рыбачье. - Родные там? - Нет. Родители мои в аиле, за Тосором. - О, так это вам с пересадкой придется. Неудобно. - А я и не еду туда. Нельзя нам в аил, - задумчиво сказала она сыну. - Мы сами виноваты. Я предположил, что она, наверно, вышла замуж против воли родителей. Так оно потом и оказалось. Собралась она идти на дорогу, но я уговорил повременить, посидеть пока дома, чтобы не стоять с ребенком на ветру. Машину мог и я остановить. Я шел к дороге с тяжелой душой. Не знаю отчего, грустно и тоскливо становилось при мысли, что они сейчас уедут, а мне опять оставаться одному. Сначала попутные машины не попадались. А потом я пропустил одну, не поднял руку. И сам перепугался. Зачем я это делаю? Вот тут и начались мои мучения. Машины шли, а я все откладывал. "Сейчас, - думаю, - следующую машину остановлю", и снова рука не поднималась. В жар бросило меня. Она ждет там, надеется. Противен стал сам себе, а поделать ничего с собой не могу. Шагаю по дороге взад-вперед. Какие-то оправдания, причины нахожу. То кабина холодная - стекла выбиты, то машина не та, то шофер не приглянулся - лихач, а может, подвыпивший. А когда машины шли с занятыми кабинами, радовался, как мальчишка. Только не сейчас, только бы еще немного, еще минут пять побыли бы дома. "А куда ей ехать? - подумал я. - В аил нельзя, сама сказала. В Рыбачье, где приткнется она там с ребенком? Погубит его - зима. Так пусть лучше остается здесь. Поживет немного, поразмыслит что к чему. Может, вернется назад к мужу. Или он ее разыщет..." Эх, наказанье, лучше бы я сразу привел ее к дороге и отправил! Часа три я так шагал и топтался на месте. Возненавидел себя. "Нет, - думаю, - приведу ее и при ней остановлю машину. Иначе ничего не получится". Пошел назад к дому. А она уже выходит из дверей, истомилась в ожидании. Мне стало стыдно, глянул на нее, как провинившийся мальчишка. - Заждались? - пробормотал я. - Машин нет попутных, не то что нет, неподходящие вроде. Вы извините... Не подумайте чего-нибудь... Ради бога, зайдите на минуту в дом. Очень прошу вас! Она удивленно и грустно посмотрела на меня. Молча вернулась в дом. - Вы жалеете меня? - спросила она. - Нет, не потому. Понимаете... Боюсь за вас. Трудно придется. Как жить будете? - Работать буду. Мне не привыкать. - Где? - Где-нибудь устроюсь. Но назад не вернусь и в аил не поеду. Буду работать и жить. Я замолчал. Что я мог возразить? Она сейчас ни о чем не думала. В ней говорили обида, гордость. Эти чувства гнали ее неизвестно куда. Но ведь легко сказать - буду работать и жить. Не так-то сразу это получится. А неволить человека нельзя. Мальчик потянулся ко мне. Я взял его на руки. Поцеловал, а сам думаю: "Эх, хорошенький ты мой, придется нам сейчас расстаться. Дорогим ты мне стал, как свой, родной..." - Ну что ж, пойдемте, - тихо сказал я. Мы встали. Я понес малыша, но в дверях остановился. - А работа и у нас найдется, - проговорил я. - Можете жить и работать. Квартирка есть небольшая. Правда, оставайтесь. Не спешите. Уехать всегда успеете. Подумайте... Она сначала не соглашалась. Но в конце концов я убедил ее. Так Асель с сынишкой Саматом остались у нас на дорожном участке. Комнатушка, что пристроена во дворе, была холодной, и я настоял, чтобы Асель с сыном поселилась в моем доме, а сам перебрался в пристройку. Меня это вполне устраивало. С той поры жизнь моя стала иной. Ничего будто не изменилось, я по-прежнему оставался один, но ожил во мне человек, отогрелась душа после долгого одиночества. Конечно, и раньше я был среди людей, но можно жить с ними бок о бок, работать, дружить, делать общее дело, помогать и принимать помощь, и все-таки есть такая сторона жизни, которую ничем не заменишь. Привязался я к малышу. В обход иду, укутаю его потеплей и беру с собой, ношу по дорогам. Все свободное время проводил с ним. Не представлял, как жил раньше. Соседи мои - люди хорошие, добры были и с Асель, и с Саматом. Детей кто не любит? А Асель, душевная, открытая, быстро прижилась на участке. А я прикипел к малышу еще из-за нее, Асель. Что скрывать; и от себя-то не скрыл, как ни пытался. Полюбил я ее. Полюбил сразу, на всю жизнь, всей душой. Все прожитые в одиночестве годы, вся тоска и страдание, все, что было потеряно, все слилось в этой любви. Но сказать об этом я не имел права. Ждала она его. Долго ждала, хотя и не подавала вида. Часто замечал я, когда работали мы на дороге, как встречала и провожала она ожидающими глазами каждую проходящую машину. А иногда брала сына, шла к дороге и часами просиживала там. А он не появлялся. Не знаю, кто он был и какой из себя, этого я не спрашивал, и она никогда не рассказывала. Время шло понемногу. Самат подрастал. Ох, и шустрый, славный карапуз. Не знаю, научил его кто или сам он, только стал называть меня папой. Как увидит, бросается на шею: "Ата! Ата!" Асель задумчиво улыбалась, глядела на него. А мне и радостно к больно. Рад бы ему отцом быть, да что поделаешь... В тот год летом как-то раз ремонтировали мы дорогу. Машины шли проездом. Асель вдруг крикнула одному шоферу: - Эй, Джантай, остановись! Машина проскочила с разгона и затормозила. Асель побежала к шоферу. О чем они там поговорили, не знаю, но услышал, как она вдруг крикнула: - Врешь ты! Не верю! Уезжай отсюда! Уезжай сейчас же! Машина пошла дальше, а Асель кинулась через дорогу и побежала домой. Кажется, плакала она. Работа валилась из рук. Кто он? Что сказал ей? Всякие сомнения и догадки одолевали. Не утерпел я, пошел домой, а Асель не выходит. Вечером я все же зашел к ней. - А где Самат? Соскучился я по нем! - Вот он здесь, - уныло ответила Асель. - Ата! - потянулся ко мне Самат. Я поднял его на руки, забавляю, а она сидит печальная и молчит. - Что случилось, Асель? - спросил я. Асель тяжело вздохнула. - Уеду я, Баке, - ответила она. - Не потому, что мне здесь плохо. Я вам очень благодарна, очень. Но только уеду... Куда глаза глядят, сама не знаю куда. Я вижу, действительно может уехать. Мне ничего не оставалось, как сказать правду: - Что ж, Асель, задерживать не имею права. Но и мне не жить здесь. Придется уйти. А я уже один раз покидал пустое место. Да что тут объяснять!.. Сама знаешь, Асель. Если ты уедешь, для меня это будет то же самое, как тогда на Памире. Подумай, Асель... А если вернется он и сердце позовет назад, то мешать не буду, ты всегда свободна, Асель. С этими словами я взял Самата на руки и пошел по дороге. Долго ходили мы с ним. Ничего не понимал он, малыш мой. Асель пока от нас не уезжала. Но о чем она думала, что решила? Высох я за эти дни, почернел лицом. И вот как-то в полдень вхожу во двор, смотрю, Самат по-настоящему пытается ходить. Асель поддерживает его, боится - упадет. Я остановился. - Баке, а сын твой уже ходит, смотри! - радостно улыбнулась она. Как она сказала? Сын твой! Я бросил лопату, присел на корточки и поманил к себе малыша: - Тай-тай-тай, верблюжонок мой! Ну, иди ко мне, топай ножками по земле, смелей топай! Самат раскинул руки. - Ата! - ковыляет ножками, бежит. Я подхватил его на лету, высоко вскинул над собой и крепко прижал к груди. - Асель! - сказал я ей. - Давай устроим завтра праздник "разрезания пут" для детворы. Ты приготовь веревочку из белой и черной шерсти. - Хорошо, Баке! - засмеялась она. - Да, да, обязательно из белой и черной шерсти... Я сел на лошадь, поскакал к друзьям-скотоводам, кумыс привез, свежего мяса, и на другой день мы пригласили соседей на наш маленький праздник "разрезания пут". Я поставил Самата на землю, спутал ему ноги черно-белой веревочкой, как бы стреножил. А рядом с ним положил ножницы и скомандовал детям, что стояли на другом конце двора. - Кто первый прибежит и разрежет путы, тому первый подарок, а остальным - по очереди. Пошли, ребята! - махнул я рукой. Дети с гиканьем пустились бежать, как на скачках. Когда путы были разрезаны, я сказал Самату: - Ну, сын мой, беги теперь! Берите его, ребята, с собой! Дети взяли Самата за руки, а я проговорил вслед, ни к кому не обращаясь: - Люди! Мой жеребенок побежал по земле! Пусть он будет быстроногим скакуном! Самат бежал за детьми, потом обернулся: "Ата!" - и упал. Мы с Асель разом бросились к нему. Когда я поднял с земли малыша, Асель первый раз сказала мне: - Родной ты мой! ...Вот так мы стали мужем и женой. Зимой вместе с сынишкой съездили к старикам в аил. Долго они были в обиде. Пришлось нам с Асель за все ответ держать. Я им всю правду рассказал, все, как было. И они простили Асель, ради внука простили, ради нашего будущего. Время шло незаметно. Самату сейчас пятый год. Во всем у нас с Асель согласие, и только одного мы никогда не затрагиваем, только об одном не упоминаем. Между нами как бы молчаливый договор: тот человек для нас не существует... Но в жизни не всегда бывает так, как ты хочешь! Он объявился здесь совсем недавно... Случилась авария на дороге. В ночное время. Мы с соседом, помощником моим, побежали узнать, что произошло. Прибегаем. Грузовая машина врезалась в столбы. Шофер весь побит, почти без сознания и пьяный. Узнал я его, только имя не мог вспомнить. Вызволил он нас однажды из беды, потянул на буксире машину на перевал. А это не шуточное дело - по Долону. Раньше такого здесь не бывало. А он оказался напористым, отчаянным парнем, притащил нас на усадьбу. Очень понравился он мне тогда, по душе пришелся. Вскоре после этого кто-то добрался до перевала с прицепом. Совсем немного оставалось ему, да, видно, что-то помешало. Завалил шофер прицеп в кювет, бросил и уехал. Я подумал еще тогда, не он ли, эта отчаянная голова. Пожалел, что не удалось смельчаку добиться своего. Но после машины стали с прицепом ходить через перевал. Приспособились ребята и правильно сделали. Честно скажу, в первый момент я не знал, что это был он, человек, от которого ушла Асель. Но если бы знал, сделал бы то же самое. Притащил я его домой, и сразу все стало ясно. В этот момент Асель внесла дрова. Как увидела его, так и посыпались поленья на пол. Однако никто из нас и виду не подал. Будто встретились впервые. Тем более я должен был держать себя в руках, чтобы каким-нибудь неосторожным словом или намеком не причинить им боли, не помешать заново понять друг друга. Я тут ничего не решал. Они решали: между ними было их прошлое, между ними был их сын, с которым я лежал на кровати, прижимал к себе и ласкал. В эту ночь никто из нас не спал, каждый думал о своем. И я о своем. Асель может уйти с сыном. Это их право. Пусть они поступят так, как велит им сердце и разум. А я... да что говорить, не обо мне речь, не от меня зависит, я не должен мешать... Он и сейчас здесь, ездит по нашей трассе. Где он был все эти годы, чем занимался? Но это неважно... Это их дело... x x x Мы возвращались с Байтемиром с обхода. Вечерело. Дымчатый весенний закат разливался в поднебесье над ледяными вершинами Тянь-Шаня. С ревом проносились машины по дороге. - Вот как оно получается, - задумчиво проговорил Байтемир после некоторого молчания. - Не должен я сейчас уезжать из дому. Если Асель надумает уходить, пусть совесть ее будет чиста, пусть скажет мне об этом и получит последнее напутствие сыну. Ведь он мне роднее родного. А отнять его у них не могу... Потому и не еду никуда. Тем более на Памир. Не для газеты, конечно, я рассказываю. Просто как человек человеку... ВМЕСТО ЭПИЛОГА С Ильясом мы расстались в Оше. Он поехал на Памир, а я по своим делам. - Приеду, разыщу Алибека. Начну новую жизнь! - мечтал Ильяс. - Не думайте, я не пропащий человек. Пройдет время, женюсь, будет у меня дом, семья, дети - словом, все как у людей. И друзья и товарищи найдутся. И лишь одного у меня не будет, того, что потеряно безвозвратно, навсегда... До последних дней своих, до последнего вздоха буду помнить Асель и все прекрасное, что было между нами. Ильяс задумался, опустив голову. Помолчав, добавил: - В день отъезда я пошел к озеру, на то самое обрывистое взгорье. Я прощался с Тянь-Шаньскими горами, с Иссык-Кулем. Прощай, Иссык-Куль, песня моя недопетая! Унес бы я тебя с собой, с синевой твоей и берегами желтыми, да не дано, так же как не могу я унести с собой любовь любимого человека. Прощай, Асель! Прощай, тополек мой в красной косынке! Прощай, любимая. Будь счастлива!..