---------------------------------------------------------------
     © Copyright Владимир Осипович Богомолов
     OCR и вычитка: Alex Belousenko (belousenko@yahoo.com)
---------------------------------------------------------------

     Он  приезжает  с  некоторым  опозданием,  когда  гости  уже в  сборе  и
виновница торжества, его  двоюродная  племянница,  то и  дело поглядывает на
часы.
     Моложавый, с крупной серебристой  головой и  выразительным,  энергичным
лицом,   он,   войдя  в  комнату  и  радушно  улыбаясь,  здоровается   общим
полупоклоном, представительный, почтенный и привычный к вниманию окружающих.
     Для хозяев он  - дядя Сережа  или просто Сережа, а для гостей  - Сергей
Васильевич, и все уже знают, что он писатель, человек известный и уважаемый.
     И подарок  привезен  им особенный: чашка с блюдцем  из сервиза, которым
многие годы лично пользовался и незадолго до смерти передал ему сам Горький.
Эту,  можно  сказать,  музейную ценность сразу же  устанавливают  на верхней
полке серванта за толстым стеклом, на видном, почетном месте.
     Сажают  Сергея  Васильевича  рядом  с  именинницей  во  главе  стола  и
ухаживают,  угощают  наперебой;  впрочем, он  почти от  всего  отказывается.
Наверно,  только  из  вежливости потыкал  вилкой в  горстку салата  на своей
тарелке  да  еще  за  вечер -  с большими  перерывами -  выпивает  рюмки три
коньяку, закусывая лимончиком.
     Он,  должно быть, тяготится этой вынужденной ролью свадебного генерала,
но виду не  подает. Зная себе цену, держится с достоинством, однако просто и
мило: улыбается, охотно поддерживает разговор и даже пошучивает.
     А на другом конце стола  не сводит с него глаз будущий филолог, студент
первого  курса,  застенчивый   белобрысый   паренек  из  глухой  вологодской
деревушки.
     В Москве он лишь  второй месяц и, охваченный жаждой познания, ненасытно
вбирает столичные впечатления, способный без устали  целыми  днями слушать и
наблюдать. Попал  он на именины  случайно, и, увидев впервые в  своей  жизни
живого писателя, забыв о роскошном столе, о вине и закусках, забыв обо всем,
ловит каждое его слово, и  улыбку, и жест, смотрит с напряженным  вниманием,
восхищением и любовью.
     По  просьбе  молодежи  Сергей   Васильевич   негромко   и   неторопливо
рассказывает о  встречах  с Горьким, о столь памятных сокровенных чаепитиях,
под конец замечая с болью в голосе:
     - Плох был уже тогда Алексей Максимович, совсем плох..
     И  печально глядит поверх  голов  на полку серванта,  где  покоится  за
стеклом горьковская  чашка, и задумывается  отрешенно, словно  смотрит в  те
далекие, уже  ставшие  историей  годы, вспоминает и  воочию  видит  великого
коллегу.
     Окружающие   сочувственно   молчат,   и   в   тишине  совсем  некстати,
поперхнувшись от волнения, сдавленно кашляет будущий филолог.
     Когда  начинают  танцевать,  он  после  некоторых  колебаний,  поправив
короткий поношенный пиджачок и порядком робея, подходит к Сергею Васильевичу
и,  достав  новенький  блокнот,  окая  сильнее обычного  и  чуть  запинаясь,
неуверенно просит автограф.
     Вынув толстую с  золотым пером ручку, тот привычно выводит свою фамилию
- легко, разборчиво и красиво - на листке, где  уже имеется редкий автограф:
экзотическая, непонятно  замысловатая роспись Тони,  африканского  царька, а
ныне - студента-первогодка в университете Лумумбы.
     Уезжает  Сергей Васильевич раньше  всех. Его  было уговаривают остаться
еще хоть немного, но он не может ("Делу - время, потехе - час... Да и шоферу
пора  на отдых..."),  и, услышав  это  с  огорчением, более  не  настаивают.
Прощаясь,  он  дружески  треплет  вологодского  паренька  по  плечу,  целует
именинницу  и  ее  мать,   остальным  же,  устало  улыбаясь,  делает  мягкий
приветственный жест поднятой вверх рукой.
     Он уходит, и сразу становится как-то обыденно.
     А в  конце вечера будущий филолог,  находясь  всецело под  впечатлением
этой необычной и радостной для него встречи,  стоит у серванта,  зачарованно
уставясь  на горьковскую чашку. Толстое стекло сдвинуто,  и  она,  доступная
сейчас не только глазам,  манит  его  как ребенка  - страшно хочется хотя бы
дотронуться.  Наконец,  не  в  силах  более удерживаться,  он  с  волнением,
осторожно, как реликвию,  обеими  руками  приподнимает  ее.  С благоговением
рассматривая, машинально переворачивает  и на тыльной  стороне донышка видит
бледно-голубоватую фабричную марку:

     Дулево
     --------------------
     2с. - 51 г.

     "Дулево...  Второй  сорт... 51-й  год..."  - мысленно  повторяет он,  в
растерянности  соображает,  что  Горький  умер  на пятнадцать лет раньше,  и
вдруг, пораженный  в  самое  сердце, весь заливается краской и, расстроенный
буквально до слез, тихо, беспомощно всхлипывает и готов от стыда провалиться
сквозь землю - будто и сам в чем-то виноват.
     ...Дурная  это   привычка  -  заглядывать  куда  не  просят.  Дурная  и
никчемная...

     1963 г.


Популярность: 31, Last-modified: Mon, 29 Dec 2003 07:25:32 GMT