-----------------------------------------------------------------------
   В кн. "Сергей Диковский. Патриоты. Рассказы". М., "Правда", 1987.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 19 December 2000
   -----------------------------------------------------------------------


   Это была на редкость  упрямая  шхуна.  Прежде  чем  заглушить  мотор  и
вывесить кранцы, "Кобе-Мару" предложила игру в прятки,  встав  в  тени  за
скалой. Когда этот фокус сорвался, она  стала  метаться  по  бухте,  точно
треска на крючке... Затеяла глупую гонку вокруг двух  островков,  пыталась
навести "Смелый" на камни, ударить форштевнем, подставить корму -  словом,
повторила  все  мелкие  подлости,  без  которых  эти  господа  никогда  не
обходятся.
   Оберегая корпус "Смелого" от рискованных встреч, Колосков  долго  водил
катер параллельными курсами.
   Мы были мокры, злы и от всего сердца желали шхуне напороться на  камни.
Боцман Гуторов, уже полчаса стоявший на баке с отпорным  крюком,  высказал
это резонное желание вслух и немедля получил замечание от командира.
   - А допрашивать эпроновцы будут? - ворчливо  спросил  Колосков.  -  Эк,
жмет! Чует кошка...
   Увлеченный погоней, он не  пытался  даже  вытирать  усеянное  брызгами,
свежее от холода и ветра  лицо.  Он  стоял  на  ходовом  мостике,  щурясь,
посапывая, не отрывая глаз от  низкой  кормы,  на  которой,  точно  крабы,
выделялись два больших иероглифа.
   Наконец, ему удалось подойти к японцу впритирку, и  двое  бойцов  разом
вскочили на палубу шхуны.
   - Конници-ва! Добру день! - сказал присмиревший синдо.
   Он стоял на баке возле лебедки и кланялся, точно заведенный.
   Сети были пусты. В  трюмах  блестела  чешуя  давних  уловов.  Зато  вся
команда была, как по  форме,  одета  в  свежую,  еще  не  обмятую  работой
спецовку. Высокие  резиновые  сапоги  (без  единой  заплатки),  подтянутые
шнурками к поясам, придавали ловцам бравый, даже воинственный вид.
   В пристройке рядом со шкиперской мы отыскали радиста - маленького злого
упрямца в полосатой фуфайке. Он заперся на ключ и сыпал морзянкой с  такой
быстротой, точно "Кобе-Мару" погружалась на дно.
   Уговаривать радиста взялся Широких. Он быстро снял  дверь  с  петель  и
вынес упрямца на палубу, рассудительно приговаривая:
   - Отойди... Постучал - и довольно. Я ж вам объясняю по-русски.
   После этого мы выстроили  японцев  вдоль  борта  и  подивились  славной
выправке "рыбаков". Судя по развороту плеч и строевой точности жестов, они
были знакомы с "арисаки" не хуже, чем с кавасаки.
   Мы обыскали кубрик, трюм, машину, но, кроме соленой рыбы, риса и  бочки
с квашеной редькой, ничего  не  нашли.  Тогда  Колосков  приказал  поднять
линолеум в каюте синдо, а сам взял  циркуль,  чтобы  промерить  расстояние
шхуны от берега.
   Вскрывая вместе с Широких линолеум, я видел, как юлит  пройдоха  синдо.
Едва Колосков доказал, что шхуна задержана в наших  водах,  шкипер  уткнул
нос в словарь и вовсе перестал понимать командира.
   - Ровно миля, - сказал Колосков. - Что вы тут делали, господин рыболов?
   - Благодару, - ответил синдо. - Мое здоровье есть хорошо.
   - Не интересуюсь.
   Синдо наугад ткнул пальцем в страницу.
   - Хоцице немного русска воцка? Вы, наверно, зазябли?
   Колосков отвернулся и стал терпеливо разглядывать картинки  над  койкой
синдо. Трюк со словарем был стар, как сама шхуна.
   Между тем синдо продолжал бормотать:
   - Вчера шел  дождик...  Морская  погода,  как  сердце  красавицы,  есть
холодна и обманчива... Пятница - опасный день моряков...
   - Кончили? - спросил Колосков.
   - Не понимау... Чито?
   Тут командир взял из рук синдо словарик и, захлопнув,  сказал  прямо  в
лицо:
   - Ну, довольно шуток, я намерен поговорить серьезно.
   Нужно было видеть, как повело шкипера при этих словах.  Он  выпрямился,
задрал нос и заскрипел, точно сухое дерево на ветру.
   - Хорсо... Я отказываюсь говорить младшим лейтенантом.
   - Понятно, - сказал Колосков, пряча карту. - Понятно, господин  старший
рыболов.
   В это время командира позвали  на  палубу,  и  тут  открылась  занятная
картина.
   Возле шлюпки лежал аварийный дубовый  анкерок  ведер  на  пять  пресной
воды. Боцман шхуны  вздумал  походя  накинуть  на  бочку  брезент,  а  эту
запоздалую заботу подметил Широких. Любопытства ради он  выбил  втулку  из
бочки и сильно удивился, почему вода плещется, а не льется на палубу.
   Багровый от волнения, он стоял на коленях  возле  анкерка  и,  запустив
руку по локоть, что-то нащупывал.
   Увидев Колоскова, он застеснялся и сказал:
   - Что-то плещет, товарищ лейтенант, а шо - неизвестно.
   Он пошарил заботливо, как рыбак в вентере, и прибавил:
   - Будто щука.
   И вытащил новенький маузер.
   Потом он воскликнул:
   - Лещ, товарищ лейтенант! Окунь, карась!
   И на палубу  рядом  с  маузером  легли  фотоаппарат,  индуктор,  связка
бикфордова  шнура,  коробочка  капсюлей  и  еще  кое-что  из   "рыбацкого"
ширпотреба.
   Последней была вынута калька со схемами, нанесенными бегло, но искусной
и твердой рукой.
   Идти в отряд своим ходом японцы  наотрез  отказались.  К  тому  же  они
успели забить в нескольких местах топливную магистраль  кусками  пробки  и
войлока. Тогда мы загнали команду в кубрик и, закрепив буксирный конец,  с
трудом вытащили шхуну из бухты.
   ...Заметно свежело. Волны  стали  острее  и  выше.  Всюду  осыпались  и
дымились на  ветру  белые  гребни.  Временами  волна,  разбитая  "Смелым",
пролетала над ходовым мостиком, осыпая нас шумными, злыми осколками.
   Багровое небо обещало тяжелый поход. Дул лобовой  шквалистый  ветер,  и
трос, слишком короткий для буксировки, вибрировал за кормой.
   На полдороге к отряду "Смелый" стал зарываться в волну. Вода  кипела  и
металась по палубе, не успевая уйти за борт.
   Колосков все чаще и чаще поглядывал назад, на  смутно  белевшую  шхуну.
Потеряв самостоятельность, на жесткой буксирной  узде,  шхуна  плелась  за
нами, раскачиваясь, спотыкаясь о гребни. Вероятно,  "Кобе-Мару"  было  еще
труднее, чем нам, потому что трос не давал ей свободно взбегать на волну.
   Вскоре стал заметен только бурун, волочившийся у нас на буксире. Берег,
черневший по правому борту, исчез. Низкий  рев  моря,  шипение  бескрайней
воды глушили перестуки мотора. Шквал навалился на катер с такой силой, что
разорвал на мостике парусиновый козырек и сорвал со шлюпки чехол.
   "Смелый" шел шажком в темноте, вздрагивая и кряхтя от  крепких  ударов.
Ни звезды, ни огня! Командир приказал включить прожектор, а сам отправился
на корму, чтобы осмотреть буксировочный трос.
   Я стоял на руле и слышал, как, вернувшись на мостик, Колосков отдувался
и убеждал себя самого:
   - Черт! Не размокнет... Ну, ясно...
   Мы думали об одном. Позади нас, на пустынной палубе шхуны,  были  двое:
боцман Гуторов и ученик моториста Косицын. Гуторов был надежен. Подвижной,
грубоватый, смекалистый, он был родом из Керби, славного поселка рыбаков и
охотников, и держался на палубе прочнее, чем кнехт. Но Косицын...  Сколько
раз мы вытаскивали его из  машины  на  палубу  -  зеленого,  мутноглазого,
вялого. На земле он был весел, по-крестьянски деловит и упрям,  а  в  море
размокал, как галета в горячем чае. Что сделаешь, если  степная  кровь  не
терпит ни качки, ни сырости!
   Чтобы успокоить командира, я сказал:
   - Устоит... На воздухе все-таки легче.
   - Да? Я тоже так думаю, - ответил  Колосков  и  тут  же  возмутился:  -
Разговорчики! Да вы что? На компасе или в пивной?
   Был виден уже маяк Угловой, когда краснофлотец,  следивший  за  тросом,
резко вскрикнул...
   Я сразу почувствовал, что катер пошел подозрительно ходко, обернулся  и
увидел, как позади нас быстро гаснет  бурун.  Из  темноты  долетал  смятый
шквалом голос Косицына:
   - ...варищ командир ...аварищ ...анди-ир!
   Что он кричал еще, разобрать было нельзя,  да  мы  и  не  вслушивались.
Круто развернувшись, "Смелый" пошел на выручку шхуны.
   Прожектор быстро нашел "Кобе-Мару" (среди черной воды она блестела, как
моль), обшарил шхуну с обоих бортов,  лег  на  волну...  И  тут  Колосков,
сигнальщик и я разом закричали:
   - Полундра!
   В штормовой ошалелой воде барахтались  двое.  Они  дрались.  Оглушенные
ударами гребней, они подминали, душили, топили друг  друга,  разевая  рты,
чтобы забрать воздух, и задыхались, и  слепли  в  прожекторном  свете,  не
выпуская, однако, горла противника. То и дело пловцы взлетали  высоко  над
нами, над всем глухо стонущим морем и  рушились  вниз  вместе  с  гребнями
волн.
   Их разбило. Они  снова  кинулись  навстречу  друг  другу.  А  когда  мы
приблизились к месту схватки и  бросили  линь,  за  конец  схватился  один
только пловец...
   То был Гуторов.
   Окровавленный, ослабевший, он лег ничком, бормоча:
   - Там на шхуне... Косицын... один.
   - Самый полный! - скомандовал Колосков.
   - Есть... амы... полны! - ответили из машины. "Смелый" вздрогнул  и  не
двинулся с места.
   - В машине!
   Сачков ответил  что-то  невнятное.  Вода  за  кормой  побелела,  корпус
затрясся, заскрипел от рывков, и мы поползли со скоростью плавучего крана.
   Колосков приказал осмотреть винт. Нас держал трос. Огромный,  разбухший
ком ворочался за кормой "Смелого", отнимая  у  нас  ход  и  маневренность.
Вероятно, с палубы шхуны смыло целую бухту  манильского  троса,  и  катер,
налетев с размаху на снасть,  перепутал  и  намотал  на  винт  метров  сто
крепчайшего волокна.
   Застопорив машину, мы полезли в воду  рубить  и  распутывать  петли,  а
боцман тем временем, клацая зубами, рапортовал командиру, что случилось на
шхуне.
   ...Косицын был на руле. Гуторов  осматривал  трос.  В  это  время  вода
разбила стекло штурманской рубки. Услышав звон, японцы стали  ломиться  на
палубу. Гуторов подбежал к кубрику и укрепил дверцу веслом (задвижка  была
слабовата). И тут из какой-то щели, возможно  из  канатного  ящика,  вылез
"рыбак". Он успел рубануть буксирный конец ножом  и  кинулся  боцману  под
ноги, а шхуну как раз положило на борт...
   Что было с Косицыным, Гуторов  не  знал.  Он  выпил  стакан  спирта  и,
обвязавшись канатом, снова влез в воду.
   Скучное дело! Мы очистили винт, но продолжали болтаться на  месте:  вал
был согнут, муфта разболтана, мотор дышал, как затравленный, и "Смелый" не
мог даже выгрести против ветра.
   Мы превратились в буек, а шхуну уносило все дальше и дальше.  Прожектор
резал только мачты по клотик. Они  долго  кланялись  морю  на  все  четыре
стороны, - маленькие, светлые травинки среди гневной воды  -  и,  наконец,
пропали из глаз.
   Как мы провели ночь - вспоминать скучно. Скажу только, что, несмотря на
десятибалльный ветер, на палубе было довольно  жарко,  а  в  трюме,  кроме
моторной помпы, беспрерывно работали четыре ручные донки.
   Море разворотило фальшборт  от  мостика  до  шпиля,  смыло  тузик  и  в
довершение всего выдавило стекло у прожектора,  сильно  порезав  осколками
сигнальщика Сажина.
   Когда рассвело, мы увидели изуродованный катер и  злобную  тускло-серую
воду.
   Захлебываясь сиреной, к нам подходил  ледокол  "Трувор".  Колосков  был
мрачнее моря. (Если бы  только  можно  было  дохромать  до  порта  самим!)
Отвернувшись от "Трувора", он велел готовить буксир.
   На рассвете  был  поднят  на  ноги  весь  отряд.  Не  дожидаясь  нашего
возвращения в порт, комбриг выслал в море шесть катеров.  Пешие  и  конные
дозоры направились вслед за шхуной на юг, осматривая каждую бухту.
   В тот день, сменив гребной вал и винт, мы снова  вышли  в  море.  Шторм
утих, горизонт был чист. Никто из рыбаков на сто миль к югу от  Соболиного
мыса не видел огней гибнущей шхуны.
   Только на четвертые сутки стало известно о судьбе  "Кобе-Мару".  И  вот
что случилось с Косицыным.


   - Товарищ командир! - крикнул Косицын.
   Никто не ответил. Корпус шхуны гудел от ударов. На палубе,  сливаясь  с
морем, шипела вода.
   Он сложил руки рупором и крикнул еще раз в темноту, где  вспыхивали  на
ветру гребни волн:
   - Товарищ команди-ир!
   Он был один на мокрой палубе, освещенной только белизной пены.  Желание
услышать товарищей, увидеть хотя  бы  издали  силуэт  пограничного  катера
охватило его с удвоенной силой. Косицын продолжал кричать, поворачиваясь в
разные стороны, так как потерял всякую ориентировку.  Временами  он  делал
паузы, чтобы перевести дыхание и прислушаться, но бесконечный, низкий  рев
моря глушил посторонние звуки.
   Внезапная вспышка света заставила Косицына обернуться. Справа  по  носу
шхуны прыгал с волны на  волну  прожекторный  луч.  Свет  был  на  излете.
Далекий, ослабленный водяной пылью, носившейся  в  воздухе,  он  терпеливо
нащупывал шхуну. И Косицыну, несмотря на  холод  и  мокрый  бушлат,  сразу
стало веселей и теплей. Широко море, а не пропадешь!
   Он вернулся к штурвалу и попытался поставить шхуну носом к  волне.  Это
не удалось. Лишенная хода,  "Кобе-Мару"  рыскала  из  стороны  в  сторону,
подставляя ударам борта.
   Между тем расстояние увеличивалось. Гребни стали  беспокойней,  острей.
Прожектор захватывал только концы мачт. Видимо, "Смелый"  не  мог  осилить
волну. Сузив глаза, озябший Косицын силился разобрать сигнальные  вспышки,
мигавшие на клотике "Смелого". Они были отрывочны, почти бессвязны.
   "...Исправим... пойдем вами... зажгите  бортовые...  кливер...  крайнем
случае... берег".
   - Есть так держать! - ответил по привычке Косицын, и снова в море стало
темно.
   Шхуна мчалась,  не  слушая  руля,  без  бортовых  огней,  вздрагивая  и
раскачиваясь, точно пьяная.
   Она неслась мимо мыса Шипунского, окаймленного  полосой  бурунов,  мимо
отвесной скалы с маяком, бросавшим в море короткие вспышки, мимо  ворот  в
бухту, где находился отряд, - все дальше и дальше на юг.
   Косицын снял бортовые фонари и попытался зажечь их, прикрывая бушлатом.
Вода барабанила по спине, спички гасли от ветра и брызг.  В  конце  концов
ему удалось зажечь фитилек, но  волна  неожиданно  ударила  сбоку,  залила
масленку и выбила коробок. С тяжелым сердцем он повесил  на  место  темные
фонари.
   Приближался рассвет.  Волны  продолжала  толпиться  вокруг  беспомощной
шхуны.
   Косицын то и дело бегал к борту. Он никак не мог привыкнуть  к  морским
ухабам  и  каждый  раз,  возвращаясь  к  штурвалу  с   бледным   лицом   и
затуманенными глазами, твердил про себя: "Довольно! Черт!  Ну,  хватит,  я
говорю!"
   И снова, держась за леер, склонялся над морем. Когда рассвело, он  взял
ведерко и смыл с дубовой решетки следы своей слабости. К  счастью,  палуба
была пуста.
   Вместе со светом к Косицыну постепенно возвращалась решительность. Надо
было как-то действовать, распоряжаться беспомощной шхуной.
   Он  расстегнул  кобуру,  осторожно  поднял  подпорку-весло  и   жестами
пригласил на палубу шкипера. Из осторожности он сразу захлопнул и  укрепил
дверцу в кубрик.
   - Аната! - сказал он как можно тверже. - Надо мотор  запустить,  слышь,
аната!
   - Кому надо? Нам не надо.
   Шкипер даже  не  глядел  на  бойца.  Стоял  почесываясь  и  зевая.  Это
возмутило Косицына.
   - Пререкания? Я приказываю!
   - Осен приятно... Я отказываю.
   Машина  была  испорчена  мотористом  еще  вчера.  Косицын  взглянул  на
фок-мачту, на темный жгут скатанной парусины, подумал и вынул наган.
   - Чито? - спросил быстро синдо. - Чито вы хотите?
   - Это дело мое. А ну, ставь кливер.
   Они посмотрели друг другу в глаза, потом синдо повернулся  и  не  спеша
пошел к мачте. Косицын спрятал наган.
   По правому борту, сливаясь с горизонтом, тянулась низкая полоса тумана.
Изредка долетали дальние пушечные  залпы  прибоя.  Как  всегда  на  мелких
местах, накат был огромен.
   - "Разобьет, - определил Косицын. - Обязательно разобьет!" Однако,  как
только кливер вырвался вправо и "Кобе-Мару" стала послушной рулю,  Косицын
решительно направил шхуну в туман.
   Он так озяб, истосковался по твердой земле, что рад был сесть на камни,
на мель, черту на спину, лишь бы спина эта  была  твердой.  К  тому  же  с
рассветом увеличился риск встретить какую-нибудь японскую шхуну.
   Шкипер отвел шкот к корме и сел на фальшборт напротив Косицына. Он  был
сильно встревожен: вертел шеей, прислушивался к  шуму  прибоя,  даже  снял
платок, прикрывавший уши от ветра. Наконец, он не выдержал и заметил:
   - Наверно, это опасно.
   Косицын не ответил. Туман  разорвало.  Стали  видны  высокий  накат,  и
берег, и темная зелень сопок. Сильно  накренившись,  шхуна  шла  прямо  на
камни.
   - Благорозуйность - оружие храбрых, - сказал шкипер  отрывисто.  -  Как
это? Худой мир лучше до-брого сора? Вы есть  храбры...  Мы  тоже  довольно
сильны... - Он помедлил. - Хоцице имец... как это... магарыч?
   - Магарыч? Не понимаю... Я по-японски не обучен...
   - Кажется, я говору вам по-росскэ?
   - А мне не кажется. Слова русские, смысл японский.
   - Мы спустим шлюпку, - сказал быстро синдо. - Хорсо? В иенах береце?
   Косицын глядел поверх шляпы синдо на сопку, думая о своем.  Земля  была
близко, а саженные буруны на камнях еще ближе. Жалко, мал ход. Развернет к
берегу лагом, обязательно развернет.  "Ну,  держись!"  -  сказал  он  себе
самому.
   Всем сердцем он почуял близкий конец  и,  как  часто  бывает  с  людьми
простодушными и отважными, разом захмелел от опасности, от сознания  своей
дерзкой, отчаянной силы.
   - Давай! - крикнул он шкиперу. - Давай золото, давай все!
   Ответа он не расслышал - набежала и оглушила волна,  -  но  понял,  что
шкипер спросил: "Сколько?"
   - Мильон! - крикнул Косицын, навалясь на штурвал. - Все будет наше!
   Шкипер глянул в молодое, ожесточенное лицо  рулевого  и  разом  ослабил
шкот.
   - Ну-у?! - спросил грозно Косицын, и кливер снова рванулся вперед.
   - Не надо, Иван! - крикнул синдо.
   - Знаю! Отстань!
   Шкипер подбежал к дверце, выбил весло. Из кубрика хлынули на  палубу  и
загалдели японцы.  "Кобе-Мару"  несло  прямо  на  сопку  -  темно-зеленую,
курчавую, точно барашек.
   Бросили якорь, но шхуну уже развернуло к берегу лагом и било  днищем  о
камни. Через борт, ревя галькой, смывая людей, шла вода...


   То был Птичий остров - невысокая груда  песку  и  камней  среди  хмурой
воды. Косицын понял это, едва солнце разогнало туман и за проливом  встали
пестрые горы материка.
   С вершины сопки было  видно  все:  берег,  отороченный  шумной  волной,
полоса гальки и водорослей, шесты с мокрым бельем,  даже  ракушки  на  дне
перевернутой "Кобе-Мару". Широко и вольно дышало море,  облизывая  мертвую
шхуну, а на пологих валах еще  сверкали  жирные  пятна  нефти  и  качались
циновки.
   Внизу дымился костер. Семь полуголых японцев  сидели  возле  котла,  по
очереди поддевая лапшу, и косились на сопку.
   Косицын снял все, кроме трусов и нагана. Здесь он чувствовал себя  куда
крепче, чем в море, хотя царапины на плече еще сильно саднило,  а  во  рту
было горько от соли. Все-таки земля. Горячая, твердая! Обдуваемый  ветром,
он спокойно поглядывал то на пленников, то на море.
   Остров был свой, знакомый по прежним походам.  Здесь  иногда  проводили
стрельбы, рвали черемшу, собирали в бескозырки яйца чаек. Пусть шушукаются
у котла! Шхуна разбита, на шлюпке далеко не уйдешь.
   Стойкий запах травы и теплый воздух, струившийся над камнями,  вызывали
сонливость. Чтобы не задремать, Косицын ущипнул себя за руку и, надев  еще
сыроватый бушлат, решил обойти весь остров по берегу.
   Плохая затея! Едва ноги его коснулись песка, как  все  мускулы  заныли,
ослабли,  запросили  пощады.  Утомленный   качкой,   Косицын   готов   был
растянуться у подножия сопки. Как? Лечь? Он наградил себя жестоким  щипком
и, с трудом вытаскивая ноги, направился дальше.
   То был остров без ручьев, без деревьев,  без  тени,  заросший  жесткой,
курчавой  травой.  И  жили  здесь  только  птицы.  Черные  жирные  топорки
отрывались от воды и, с трудом пролетев сотню метров, ныряли прямо в дыры,
пробитые в склоне горы. Зато чайки носились высоко, покачиваясь на упругих
крыльях, смело дрались в воздухе и  только  изредка  опускались  на  самые
высокие скалы.
   Весь восточный берег был завален влажным мусором.  Косицын  разглядывал
его с любопытством, по-крестьянски жалея неприкаянное морское добро.  Были
тут измятые ржавые бочки, стеклянные шары наплавов  в  веревочных  сетках,
бутыли, бамбук, обрывки сетей, циновки, багровые клешни крабов,  водоросли
с темными луковицами на конце каждой плети, куски  весел,  канаты,  ветхие
позвонки и ребра китов, пемза, доски с названиями кораблей и еще никого не
спасшие пояса, шершавые звезды, медузы,  тающие  среди  водорослей,  точно
куски позднего льда, истлевшая парусина чехлов  -  все  мертвое,  влажное,
покрытое кристаллами соли.
   Выше этого кладбища  белели  просторные  залежи  сухого  плавника.  Это
навело Косицына на мысль о костре, высоком, дымном сигнале-костре, который
был бы виден с моря и ночью и днем.  Но  когда  он  подошел  к  японцам  и
потребовал перенести сучья с берега на гребень горы, никто не  шелохнулся.
Шкипер не захотел даже поделиться спичками.
   - Скоси мо вакаримасен, - сказал он смеясь.
   Семь рыбаков с присвистом и чмоканьем глотали лапшу. Они  успели  снять
со шхуны и припрятать под водорослями два мешка  риса,  ящик  с  лапшой  и
целую  бочку  с  квашеной  редькой  и  теперь  иронически  поглядывали  на
голодного краснофлотца.
   - Не понимау, - перевел любезно синдо.
   Косицын помрачнел. Он мог сидеть без воды, без хлеба,  потому  что  это
касалось лично его. Но спички... Костер должен гореть. И он спросил, сузив
глаза, очень тихо:
   - Опять р-разговорчики? Ну?
   Только тогда улыбки погасли, и шкипер кинул бойцу жестяной коробок.
   Что делать с "рыбаками" дальше, Косицын не представлял. Он прожил всего
двадцать два года, знал мотор, разбирался в компасе, но  еще  ни  разу  не
попадал на остров вместе с японцами.
   Впрочем, он задумался ненадолго. Природная крестьянская обстоятельность
и смекалка подсказали ему верную мысль -  сразу  взять  быка  за  рога.  В
чистой форменке и бушлате, застегнутом на все пуговицы, он чувствовал себя
единственным хозяином земли, на которой бесцеремонно расселись  и  чавкали
подозрительные "рыбаки". Надо было с первого  раза  поставить  японцев  на
место. Тем более что большая земля лежала всего в двух милях от острова.
   Поставить... Но как? Он вспомнил неторопливую  речь  и  манеру  боцмана
выступать на собраниях  (одна  рука  позади,  другая  за  бортом  кителя),
приосанился и сурово сказал:
   - Эй, старшой! Разъясните команде мою установку. Вы теперь на положении
острова. Это во-первых... Земли тут немного, да вся наша,  советская.  Это
во-вторых. Значит, и порядки будут такие  же.  Самовольно  не  отлучаться,
озорства не устраивать, во всем соблюдать сознательность,  ну  и  порядок,
Ежели что - буду карать по всей строгости на правах коменданта...  Вопросы
будут?
   -  Будут,  -  сказал  быстро  синдо.  -  Вы  комендант?  Хорсо.   Тогда
распорядитесь  кормиць  нас  продовольствием.  Во-первых,  рисовая   кася,
во-вторых, риба, в-третьих, компот. А?
   Он торжествующе взглянул на Косицына и  вслед  за  ним,  не  переставая
жевать, на краснофлотца уставилась вся команда.
   Комендант долго думал, подбирая ответ.
   - Рисовой каши не обещаю, - сказал он  серьезно,  -  с  рыбой  придется
обождать... А вот компот вам будет. Обязательно будет. И в двойной порции!
Понятно?
   Никто не ответил. Боцман, толстяк в панаме и синей шанхайской спецовке,
облизывал пальцы, с любопытством поглядывая на коменданта.
   - А теперь учтем личный состав.
   Тут комендант вынул карандашик и книжку и  спросил  боцмана,  сидевшего
крайним:
   - Ваша фамилия?
   Он спросил очень  вежливо,  но  боцман  только  хихикнул.  За  толстяка
неожиданно ответил синдо:
   - Пожариста... Это господин икс.
   - Ваша?
   - Пожариста... Господин игрек.
   Раздались смешки. Игра понравилась всем, кроме коменданта.
   - Отставить! - сказал Косицын спокойно. - Эта азбука нам известна.
   Он подумал и, старательно оглядев "рыбаков",  стал  отмечать  в  книжке
приметы: "Икс - вроде борова,  фуфайка  в  полоску...  Игрек  -  в  шляпе,
конопатый, косой..." На шкипера  примет  не  хватило,  и  Косицын  записал
коротко: "Жаба".
   ...Плавник пришлось собирать самому. Девять раз  Косицын  спускался  на
берег и девять раз приносил на вершину сопки охапки вымытых морем,  голых,
как рога, сучьев.
   Он тотчас разжег костер, но плавник был  тонкий,  сухой.  Пламя  быстро
обгладывало ветки, почти не давая дыма. Тогда он принес с берега несколько
охапок мокрых водорослей, и вскоре над островом заклубился бурый дым.
   В каменной выемке на вершине горы Косицын нашел лужу с дождевой  теплой
водой, напился и даже вымыл чехол  бескозырки.  Затем  он  стал  шарить  в
карманах, надеясь найти что-либо съедобное. Закуска оказалась жестковатой:
перочинный нож... пуговица...  ружейная  гильза  Все  это  было  облеплено
клочками бумаги и липкой красновато-коричневой массой.  Косицын  вспомнил,
что накануне положил в бушлат два ломтя хлеба с кетовой  икрой  (известно,
что с полным трюмом легче выдержать качку).
   Он извлек несколько пригоршней соленого месива и медленно съел, запивая
водой из лужи. Поблизости от  костра  комендант  отыскал  гнезда  чаек.  В
каждом из них лежало по три голубоватых теплых  яйца.  Он  выпил  десяток.
Чайки носились вокруг, норовя клюнуть в бескозырку Косицына.
   После завтрака к нему вернулась сонливость. Солнце светило  так  ровно,
так мягко, что веки смыкались  сами  собой.  Комендант  стал  разглядывать
горизонт. Но море, отдыхая после шторма,  сияло  голубизной,  переливаясь,
мерцало, ослепляя глаза. Тогда, чтобы  не  поддаться  соблазну,  он  решил
привести в порядок "командную точку". Очистив площадку от крупных  камней,
он уложил их полукруглым барьером, сделал что-то вроде скамьи и  протоптал
на восточном склоне дорожку к залежам плавника.
   Вечером комендант спустился к японцам. На этот раз "рыбаки" были заняты
странной игрой. Обступив бесстрастного шкипера, они  поочередно  тянули  у
него  из  кулака  соломинки.  Самая  длинная  досталась  боцману.   Увидев
Косицына, он отошел в сторону и стал чистить щеточкой ногти.
   - Мы выбрали повара, - пояснил шкипер любезно. -  Этот  человек  сварит
кашу сегодня.
   Косицын  оглядел  жеребьевщиков.  Крепкие  парни   стояли   полукругом,
бормотали и кланялись с подчеркнутым дружелюбием.  Маленький  радист  даже
козырнул коменданту. Боцман спохватился, отвел глаза и  медленно  растянул
щучий рот.
   - Невеселый какой повар, - заметил Косицын. - Наверно, обжечься боится.
   Было  ясно  -  готовят  какую-то  пакость.  Какую  -  Косицын  не   мог
догадаться. В раздумье он обошел лагерь японцев.  Циновки,  котел,  бочка,
резиновые сапоги - все было как утром. Только  шлюпка  лежала  значительно
ближе к  воде.  Прибой?  А  к  чему  обмотано  бечевой  треснувшее  весло?
Комендант знал десятка два слов,  но,  вслушиваясь  в  легкое  стрекотанье
японцев, похожее на скороговорку, мог уловить только знакомое "со-дес". Уж
не собрались ли?..
   Подумав, он выдернул из песка оба весла, на которых сушилось  белье,  и
пошел с ними в гору.
   Повар забежал вперед и тревожно спросил:
   - Эй, Иван, зачем брал?
   - Укоротить надо. Велика больно ложка, - ответил сурово Косицын, положа
руку на кобуру...


   Наступила ночь, просторная, звездная.  Костер  на  вершине  сопки  стал
гаснуть, и шкипер отдал приказ выступать.
   Как удалось выяснить позже, "рыбаки"  утаили  при  обыске  два  ножа  и
плоский штык, который боцман умудрился спрятать в  брюхе  трески.  Сначала
было решено оружие в ход не пускать, ждать  полицейскую  шхуну,  принявшую
вчера сигналы "Кобе-Мару". Потом двое "рыбаков"  (больше  тузик  не  брал)
взялись  добраться  до  ближайшего  острова  Курильской  гряды  и  вызвать
подмогу. Но весла были на сопке у коменданта. Оставалось ждать,  когда  на
помощь оружию придет сон.
   И сон пришел. Было видно, как бледнеет, никнет в траву голодный  огонь.
Вскоре перестал шевелиться и комендант.
   Чтобы не шуметь, японцы оставили на  песке  гета  и  резиновые  сапоги.
Верные постоянной тактике охвата, они разбились на две группы и  осторожно
поднялись на сопку. Боцман,  вытянувший  накануне  соломинку,  должен  был
кинуться первым.
   Костер погас. Комендант спал. На фоне звездного  неба  чернела  сутулая
спина коменданта. Бескозырка съехала на нос, и голова клонилась к коленям.
   Боцман кинулся к спящему и, торопясь, ударил в спину ножом.  Раз!  Два!
Он опрокинул Косицына в траву, а набежавшие из темноты  "рыбаки"  стали  в
ярости топтать коменданта.
   Шкипер опомнился первым.
   - Са-а! - крикнул он.
   Вслед за ним вскочили другие.
   И тогда "рыбаки" услышали знакомый сипловатый голос Косицына.
   - Ну чего "а-а"? - спросил он неторопливо. - Убили сонного... Рады?
   Он вышел из-за кустов и, сорвав бушлат  с  чучела,  кинул  болванку  на
угли. Вспыхнул ком водорослей, и разом стали видны невеселые лица японцев.
   - Дай сюда нож, - сказал Косицын убийце. - Тоже кашевар навязался.
   Он хотел сказать еще что-нибудь похлеще про  самурайскую  подлость,  но
сразу не мог подобрать нужное слово, а когда подобрал, по склону, вслед за
японцами, уже сыпались камни.
   Комендант расправил  бушлат  и  вздохнул.  Сукно  было  совсем  свежее,
первого года носки. Тем страшнее зияли на фоне огня две дыры.
   - Какой бушлат загубил! - сказал  с  сердцем  Косицын.  -  Чертов  икс,
насекомое вредное!
   Ругаться он совсем не умел.
   ...Всю ночь Косицын провел в мокрой траве,  изредка  поднимаясь,  чтобы
подбросить в огонь плавника.  И  это  было  мукой  -  чувствовать  теплоту
пламени, слышать прибой, мерный, как дыхание спящего, и не заснуть самому.
   К утру рука коменданта посинела от крепких щипков. Он обтерся до  пояса
ледяной водой и снова принялся за работу. У  него  хватило  сил  запастись
хворостом, вымыть тельняшку и  даже  почистить  кусочком  пемзы  пряжку  и
потемневшие пуговицы. Он был комендантом,  хозяином  Птичьего  острова,  и
каждый раз, проходя мимо молчаливой, враждебной кучки японцев,  с  усилием
поднимал веки и старался ставить ногу твердо на каблук.
   А песок был ласков, горяч. Сухие  пружинистые  водоросли  цеплялись  за
ноги, звали лечь. И так  настойчив  был  этот  призыв,  что  Косицын  стал
обходить стороной опасное место, выбирая нарочно большие неровные камни.
   В обед он снова отправился за яйцами На этот раз все гнезда были пусты.
Зато на песке возле "рыбаков" лежала целая груда яиц.
   Такое нахальство возмутило Косицына. Он направился к соседям с  твердым
намерением устроить дележку. Но  едва  поравнялся  с  циновками,  как  два
"рыбака" прыгнули прямо в кучу яиц. Охваченные мстительной  радостью,  они
принялись отплясывать нелепый воинственный танец среди скорлупы.
   Отогнать? Пугнуть для порядка? Как ни  голоден  был  комендант,  он  не
хотел пускать в ход наган.
   Косицын просто не заметил двух плясунов. Он развернул  плечи  и  прошел
мимо неторопливой походкой только что пообедавшего человека. При  этом  он
даже отдувался и ковырял спичкой в зубах.
   Вероятно, хитрость голодного человека была очень  заметна,  потому  что
синдо усмехнулся. Это  рассердило  Косицына.  Он  замедлил  шаг  и  сказал
шкиперу по-хозяйски увесисто:
   - Повар ваш по  чужим  кастрюлям  горазд...  Боюсь,  свинцовым  горохом
подавится.
   ...Голод снова привел его на птичий базар. Скинув бушлат, Косицын  стал
шарить в норах,  выбитых  птицами  в  песчаном  откосе.  У  топорков  были
железные клювы. Они  защищались  отчаянно.  Косицын  свернул  головы  двум
топоркам и зажарил птиц на углях. Темное мясо горчило и пахло рыбой.
   Что было дальше, он помнил плохо. С раскрытыми глазами комендант  сидел
у костра. Он ничего не видел, кроме огня и японцев, шевелившихся на песке.
Скалы плыли, двоились, волны почему-то набегали на траву,  солнце  гудело,
точно большая паяльная лампа. Чайки монотонно кричали "зря... зря..."


   Был славный штилевой вечер,  когда  Косицын  спустился  с  горы  и  сел
напротив  японцев.  Утомленный  непрерывной  тревогой,   комендант   хотел
смотреть врагам прямо в глаза.
   - Ложись спать, аната, - сказал он устало.  -  Ложись  спать,  слышишь,
чайки играют отбой.
   Странное дело, никто из  "рыбаков"  не  пытался  возражать  коменданту,
точно вся команда молчаливо признала сопротивление бесполезным. Спать  так
спать!
   Солнце погрузилось в тихую  светлую  воду.  Утка  спрятала  голову  под
крыло. Дым над островом стоял на тонкой ноге, упираясь  кроной  в  зеленое
небо. В тишине было слышно, как гулькают волны, выбегая на отлогий песок.
   Семь "рыбаков" ложились на циновки, потягивались, вкусно зевая.  Стоило
одному из них открыть  рот,  как  зевота,  обежав  всю  команду,  поражала
Косицына.  Вскоре  это  было  замечено,  и  японцы  принялись   откровенно
поддразнивать коменданта. То один, то другой кривил спазмой рот, изображая
крайнюю степень усталости.  Со  всех  сторон  неслись  глубокие  блаженные
вздохи, похрустывание расправляемых связок,  чмоканье,  кряхтенье,  сонное
бормотанье - темная музыка сна, способная свалить даже свежего человека.
   Чтобы стряхнуть дремоту, Косицын спустился к берегу и, став на  колени,
погрузил лицо в темную воду.
   Стало немного легче. Он  смочил  бескозырку  и  нахлобучил  на  голову.
Только бы просидеть до утра. А там... Должен же "Смелый" заметить огонь.
   Он снова вернулся к японцам. Кажется, они теперь  спали  по-настоящему,
без нарочитого храпа и вздохов. Косицын еще раз пересчитал "рыбаков". Семь
японцев лежали полукругом - головами к сопке, ногами к костру. Огонь и тот
задремал: угли уже подернуло сединой.
   Холодная вода стекала с лент бескозырки за шиворот. Комендант  даже  не
шевелился. Пусть, так лучше. Рука от  щипков  онемела,  а  капли  все-таки
гнали сон.
   Вскрикнула птица. Повис, нудно заныл  над  ухом  комар.  Ниже,  ниже...
Звенит, переливается, тянет... Скорее бы рассвет, ветер, птичий базар.  На
свету как-то меньше слипаются  веки.  Он  отмахнулся  от  комара.  Медлит,
сверлит... Хоть бы ужалил... Нудьга! Не комар - провод в  степи...  Откуда
степь? Ерунда... Ветер? Нет, песня... Странная песня.
   Он смотрел на угли, стараясь понять, человек то поет или  просто  гудит
усталая голова. А сквозь сонный плеск моря заметно пробивалась  песенка  -
грустная и простая.
   То была песня-петля, песня-удавка. Прозрачная, безобидная, цепкая,  она
незаметно обволакивала тело и усталую волю бойца.
   Он вскочил, отошел в сторону. Песня догнала его, пошла рядом, обняла за
шею прозрачной рукой.
   Душит, гнет, качает, баюкает... Что за черт! Кружатся звезды,  качается
берег, точно палуба. Ерунда! А быть может, почудилось?
   Зябко стало коменданту. Он пошел быстрее, почти побежал. Песня смолкла,
отстала...
   Из темноты навстречу взметнулась  скала.  С  разбегу  привалился  он  к
мокрому камню. Кровь сильно токала в царапину на плече. Промыть бы соленой
водой... Завтра лекпом наложит повязку по форме...
   Снова Косицын почувствовал вкрадчивое прикосновение песни. Она выползла
откуда-то из темноты, из сырых водорослей, из  камней,  обняла  и  закрыла
ладонью глаза.
   Опускаясь на корточки, он твердил сквозь зубы себе самому:
   - Я не хочу спать... Я не хочу спать... Не хочу.
   Но песня была сильнее. Она сомкнула  веки  бойца,  пригнула  к  коленям
горячую голову. Спать! Спать! Все равно...
   Он выпрямился, глянул с отчаянием в темноту. Коменданту почудилось, что
на камне, напротив скалы, сидит шкипер. Руки синдо  -  локтями  в  колени,
подбородок - в ладони. Лицо неподвижно, а под ресницами настороженно тлеют
глаза. Вот оно что - песня сочится сквозь зубы.
   И вдруг комендант понял: вяжут сонного! Еще минута -  и  песня  шаг  за
шагом уведет его в темноту... Сволочи! Как быка!
   Он рванулся, крикнул что было сил:
   - Врешь! Не выйдет... Молчи!
   И песня оборвалась. Стал слышен ленивый плеск моря.
   - Хорсо, - сказал шкипер. - Я буду не петь. - Он оплел руками колени  и
добавил, мечтательно сузив глаза: - Извинице... я думал делать приятность.
Сибираки любят красивые песни.
   - Не сибиряк я... Молчи.
   - Извинице, а кто?..
   Косицын, пошатываясь, отошел от опасного места. Теперь он хоть видел  в
лицо  врага.  Темный   страх,   вызванный   песней,   сменился   привычным
ожесточением усталого и голодного человека.
   - Спрашивать буду я, - сказал мрачно  Косицын.  -  Не  в  своем  болоте
расквакались...
   Они помолчали.
   - Я думаю, вы наверно,  волжаник?  -  продолжал  мечтательно  синдо.  -
Волжанские песни тоже довольно приятны. Как это?  Вы  есть  жив  еще,  моя
старушек. Жив на привец тебе,  привец...  Наверно,  так?  Очень  хорсо!  -
Шкипер подумал и сказал почти шепотом: -  Признаюсь  между  нами,  я  тоже
уважаю... свой добру старушек. Интересно, что думает счас моя  стару,  моя
добру матерка?
   Комендант пригорюнился, подпер кулаком небритую щеку.
   - Думает... Известно, что думает.
   - Да? Очень интересно. Скажите, пожариста.
   - "Эх, и какую хитрую шельму я родила!"
   - Ах, так, - сказал шкипер  отрывисто.  -  Хорсо.  Вы  знаете  правило:
смеется, кто сильный?
   - Вот я и смеюсь.
   - Кто вы? Командир? Нет. Хозяин? Нет. Просто солдат. Мы  все  одинаково
робинзоны.
   - А я полагаю, робинзонов тут нет, - сказал в раздумье Косицын, -  одни
жулики, а я при вас комендант. Понятно?
   Он с трудом поднял голову и добавил, зевнув:
   - Волжские песни не пойте. Боюсь... рыбы подохнут.


   Дружный крик японцев вывел коменданта из дремы.  Возбужденные  "рыбаки"
толпились на песке возле  самой  воды,  громко  приветствуя  белую  шхуну.
Радист, оравший громче других,  сорвал  желтую  куртку  и  размахивал  над
головой, хотя на шхуне и без того заметили группу, - до  корабля  было  не
больше десяти кабельтовых.
   Шхуна шла прямо  к  острову,  и  японцы  наперебой  объясняли  Косицыну
невеселую картину близкой расправы. Больше всех старался боцман, самолюбие
которого было сильно уязвлено комендантом.  Встав  на  цыпочки,  он  обвел
рукой вокруг коротенькой шеи и высунул  язык:  "Что,  дождался  пенькового
галстука?" Шкипер тут же любезно пояснил:
   - Это нас... Это императорски корабр. Скоро вы можете  совсем  отдыхац,
господин... комендант.
   - Вижу, - сказал Косицын невесело.
   Он молча вынул наган, пересчитал пальцем японцев и, заглянув в барабан,
заметил в тревожном раздумье:
   - Семь на семь... как раз.
   С этими словами он еще раз взглянул на корабль и отвернулся от моря.
   Комендант не нуждался  в  бинокле.  То  была  знаменитая  "Кайри-Мару",
голубовато-белая, очень длинная шхуна с надстройками на самой  корме,  что
делало  ее  похожей  на  рефрижератор.   Официально   шхуна   принадлежала
министерству земли и леса, но выполняла  различные  деликатные  поручения,
оценить  которые  можно  только  с  помощью  уголовного  кодекса.   Стоило
задержать в  наших  водах  краболова  или  парочку  хищных  шхун,  как  на
почтительном расстоянии  от  катера  появлялась  "Кайри-Мару"  и  затевала
длинный разговор, полный намеков и прозрачных угроз. Не раз  мы  встречали
ее по соседству с гидропортом, новыми верфями или  возле  лежбищ  морского
бобра, и Сачков, сердясь, обещал отдать один глаз,  чтобы  увидеть  другим
"бычка на веревочке". Он горячился напрасно. Оба  глаза  нашего  моториста
были в полной сохранности, а нахальная  "Кайри-Мару"  третий  год  бродила
вдоль побережья Камчатки, перемигиваясь по ночам с заводами арендаторов.
   Все было кончено. Косицын повернулся и  пошел  вдоль  берега,  стараясь
определить место, к которому подойдет шлюпка с десантом.
   На что он надеялся, трудно сказать. Да и сам он не мог ответить на этот
вопрос. Тяжелая кобура с дружеской неловкостью похлопывала его  по  бедру,
точно желая в последний раз ободрить бойца.
   Следом за Косицыным шли "рыбаки". Им  надоело  ждать,  когда  комендант
свалится сам. А вид "Кайри-Мару" и шипение шкипера  подогревали  решимость
покончить с Косицыным прежде, чем шхуна выбросит на берег десант.
   Если бы на месте коменданта был Сачков или Гуторов, развязка  наступила
бы гораздо скорее: трудно сохранить патроны (и свою голову),  когда  палец
так и тянется к спусковому крючку.  Но  Косицын  был  слишком  нетороплив,
чтобы ускорять события.
   Он прибавил шаг, но и "рыбаки" зашагали напористей. Упрямые, легкие  на
ногу, они не произносили ни слова. Был слышен только быстрый скрип  гальки
да крики чаек, провожавших людей.
   В молчании пересекли они  ломкий  плавниковый  навал,  перелезли  через
грядку камней и, спустившись вслед за Косицыным к морю, пошли  по  мокрой,
твердой кромке песка.
   Он обернулся и устало сказал:
   - Эй, аната! Мне провожатых не надо.
   Шкипер со свистом вобрал воздух, ответил учтиво:
   - Прощальная прогулка, господин комендант!
   Они пошли дальше. Это была  странная  прогулка.  Впереди  рослый,  чуть
сутулый краснофлотец с угрюмым и сонным лицом, за  ним  семь  нахрапистых,
обозленных "рыбаков" в костюмах из синей дабы и  пестрых  фуфайках.  Когда
шел комендант - шли "рыбаки",  когда  комендант  останавливался  -  делали
стойку японцы.
   Так они обогнули остров и вышли на северо-западный берег -  единственно
удобное для высадки место. Маленькая бухта, которую пограничники окрестили
впоследствии бухтой Косицына, изгибается здесь в  виде  подковы  с  высоко
поднятыми краями, которые отлично защищают воду от ветра.
   Тут Косицын заметил впереди себя две длинные  тени.  Радист  и  боцман,
забежав вперед, стали на пути коменданта. Остальные зашли с левого фланга,
и все вместе образовали мешок, открытый в сторону моря.
   "Рыбаки" наступали  полукругом.  Позади  них,  на  голой  вершине,  еще
шевелился огонь. Дым стоял точно дерево с толстым стволом, и  его  широкая
крона бросала тень на песок.
   Шкипер крикнул что-то по-своему, коротко. И на этот раз  Косицын  сразу
понял: смерть будет трудной. В руках  радиста  был  гаечный  ключ,  боцман
размахивал румпелем, остальные держали наготове сучья и голыши.
   Стрелять на близкой дистанции было неловко. Комендант попятился в  воду
и  поднял  наган.  Странное   дело,   Косицын   почувствовал   облегчение.
Настороженность, тревога, не покидавшие его трое суток,  исчезли.  Пропала
даже сонливость...
   Он стоял твердо, видел ясно: злость и страх боролись в японцах.  Боцман
шел сбычившись, глядя в воду. Шкипер закрыл глаза. Радист двигался  боком.
Все они трусили, потому  что  право  выбора  принадлежало  коменданту.  До
первого выстрела он был сильней каждого, сильней всех...  и  все-таки  они
двигались...
   Семь на семь. Ну что ж!
   - Чего жмешься! - крикнул он боцману. - Гляди прямо. Гляди на меня!
   Он стал тверже на скользких камнях и выстрелил в крайнего. Боцман упал.
Остальные рванулись вперед. Два голыша разом ударили коменданта в локоть и
в грудь, сбив верный прицел.
   - А ну! Кто еще?
   Целясь в синдо, он ждал удара, прыжка. Но "рыбаки" неожиданно  замерли.
Один шкипер, серый от злости и страха, весь  сжавшись,  зажмурившись,  еще
подвигался вперед.
   В море выла сирена...
   Вытянув шеи, "рыбаки" смотрели через голову коменданта на шхуну, и лица
их скучнели с каждой секундой. Кто-то швырнул в  воду  камень.  "Са-а",  -
сказал оторопело радист. Синдо  осторожно  открыл  один  глаз,  зашипел  и
разжал кулаки.
   Косицын не мог обернуться: "рыбаки" были  в  двух  шагах  от  него.  Он
смотрел на японцев, силясь угадать, что случилось на шхуне, и понял только
одно: терять время нельзя.
   Он поправил бескозырку, опустил наган и пошел из воды на противника.
   Радист попятился первым, за ним остальные. "Рыбаки"  отходили  от  моря
все быстрей и быстрей. Потом побежали.
   На  берегу  комендант   обернулся.   "Кайри-Мару"   шла   под   конвоем
пограничного катера, закрытого  прежде  высоким  бортом,  -  теперь  шхуна
медленно разворачивалась, открывая маленький серый катер, и зеленый  флаг,
и краснофлотцев, уже прыгавших в шлюпку.
   ...Как "Смелый" встретил "Кайри-Мару", рассказывать долго. Мы задержали
ее в шести милях от Птичьего  острова  и  сразу  пошли  на  дымный  сигнал
(Сачков клялся, что на острове проснулся вулкан).
   ...Выскочив на берег, мы кинулись навстречу Косицыну. Но комендант, как
всегда, не спешил. Славный увалень! Он хотел встретить нас по  всей  форме
на правах коменданта Птичьего острова.
   Мы видели, как он растопырил руки, приглашая японцев  построиться,  как
переставил маленького шкипера на левый фланг  и  велел  подобрать  животы.
После этого он отошел  на  три  шага,  критически  осмотрел  "рыбаков"  и,
скомандовав "смирно", направился к шлюпке.
   Застегнув бушлат на все пуговицы,  он  степенно  шел  нам  навстречу  -
отощавший, заросший медной щетиной.
   Глаза коменданта были закрыты. Он спал на ходу.

   1938

Популярность: 13, Last-modified: Tue, 19 Dec 2000 22:12:07 GMT