юся рыбу. Я вижу, как в дрожащий луч костра входит темная тень -- это таймень. Растопырив плавники, он послушно всплывает на поверхность. Рыбак нагибается через борт лодки, чтобы удобнее подхватить рыбу. Но вдруг удар хвоста, столб брызг, и Василий Николаевич, мелькнув в воздухе голыми ногами, исчезает в черной глубине заводи вместе с тайменем. Я толкаю лодку вперед, ловлю в темноте его руку, помогаю добраться до берега. Следом за ним плывет длинная тень тайменя. Добыча оказалась достойной наших усилий. Наутро мы уже снова в пути. Звонкие удары шестов да скрип долбленки нарушают покой нежащейся на солнце тайги. Опять оправа чередуются скалы, а слева стеной поднялся береговой лес, упираясь макушками в теплое небо. Дует попутная низовка. Что-то шепчет растревоженный тальник. Я смотрю вокруг и удивляюсь изменениям: утром скалы были мертвенно-серые, а к полдню зардели, словно кто облил их цветной живительной водою. А что творится в береговой чаше! Тут с каждым часом появляются новые и новые краски и, кажется, на глазах расцветает весь этот скучный край. И над ним плывет сладкий дух цветущей черемухи. Вскоре небо залохматилось дымчато-белыми тучами. Теперь ветер дует нам в лицо. Миновав ближайший мыс, мы -- почти одновременно -- замечаем свежие затесы на деревьях. Это сворот на пункт, где работают астрономы. Заводим лодку в небольшую бухточку, выходим на берег. Осматриваемся. Под темным сводом густых высокоствольных елей плещется по скользким камням ручеек. На толстой лиственнице, склонившейся к реке, метровый протес и надпись на нем, заплывшая прозрачной серой: СВОРОТ НА ПУНКТ ГОЛЫЙ. ИДТИ НА ВОСТОК ПО ЗАТЕСАМ ШЕСТЬ КИЛОМЕТРОВ. Рядом с лиственницей небольшой лабаз, спрятавшийся в тени деревьев. На нем, под брезентом, хранятся продукты, какие-то свертки и всякая мелочь. К одному столбу пришита деревянными гвоздиками береста с лаконичной надписью: "Вернемся десятого. Новопольцев". Под лабазом лежит лодка вверх дном. На земле опорожненные консервные банки, рыбьи кости. У затухшего костра дотлевающие головешки; сочится тоненькими струйками дымок, расплываясь по воздуху прозрачной, паутиной. -- Совсем недавно ушли. Это тот... Гаврюшка с женой. Их лодка, -- говорит Василий Николаевич. -- Уже четвертый час. Что будем делать? -- Я не прочь идти ночевать на сопку, к астрономам. Ты не устал? -- С чего бы?.. Кстати, и рыбки унесем им, там на гольце уха в охотку будет. Быстро разгружаем лодку, вытаскиваем ее на берег. Свой груз складываем под лабаз. С собою берем только плащи и телогрейки -- взамен спальных мешков -- да небольшие котомки. Из-под скал несет предупреждающим холодом. На западе, куда бегут отяжелевшие тучи, в полоске света колышется радужный дождь. Он надвигается на нас. На заречных марях уже копится серый липкий туман, и на свежие ольховые листики легла пылью влага. Но мы пойдем. Стоит ли обращать внимание на погоду? И что из того, если вымокнем?! На то в тайге и костер. Бойке и Кучуму не терпится: бросаются то в одну, то в другую сторону и убежали бы вперед, но не могут разгадать, в каком именно направлении мы двинемся. Через несколько минут мы уже пробираемся по чаще старого заглохшего леса. Впереди, показывая нам путь, бегут хорошо заметные на темных стволах деревьев затески. Рядом с нами тропка, промятая копытами оленей да ногами человека. Ее проложил рекогносцировщик, намечая на отроге пункт. Он же сделал и затесы. После него прошли строители, астрономы, пройдут еще наблюдатели, топографы. Дико и глухо в старой тайге. Сюда не заглядывает солнце, не забегают живительные ветры юга. Сырой, тяжелый мрак окутывает чащу. Черная от бесплодия земля пахнет прелью сгнивших стволов да вечно не просыхающими лишайниками. Даже камни тут постоянно скользкие от сырости. А молодые деревья чахнут на корню, не дотянувшись до света. Путь преграждают корявые иссохшие сучья отмерших елей да полосы топей, замаскированных густым зеленым мхом. Скоро лес впереди поредел, проглянула свободная даль. Но вершины отрога не видно. Кажется, тучи спустились ниже, и. мы чувствуем их влажное дыхание, видим их все более замедляющийся бег. Лес обрывается. Тропа, перескакивая россыпи, вьется по крутому склону лощины. С нами взбираются на отрог одинокие лиственницы, да по бледно-желтому ягелю пышным ковром, прикрывшим мерзлую землю, стелются полосы низкорослых стлаников. А у ручья, будто провожая нас, отовсюду собрались белые березки. Всего лишь несколько дней, как появились на них молоденькие пахучие листики. Деревья стоят величаво, спокойно, не шелохнется ни одна веточка, как бы боясь растерять только что народившуюся красоту. Постепенно растительность уступает место россыпям. Тропа отходит влево и набирает крутизну. Вдруг впереди залаял Кучум. Мы остановились. Через несколько минут к нам вернулись собаки. -- Люди на тропе, -- сказал Василий Николаевич и прибавил шагу. Метров через двести мы вышли на прогалину, заваленную крупной россыпью, и действительно увидели двух человек. Один из них, мужчина, сидел, развалившись на камне. Рядом стояла маленькая женщина с тяжелым заплечным грузом, устало склонившись на посох. При нашем появлении ненужная улыбка скользнула по ее загорелому лицу. Это были Гаврюшка с женою, они тоже шли на голец к астрономам. -- Вот и догнали вас. Продукты несете? -- спросил я, здороваясь. -- Всяко-разно: мука, консервы, лементы... -- Ты что-то, Гаврюшка, жену нагрузил, а сам налегке идешь, -- сказал сдержанно Василий Николаевич. -- Спину, паря, сломал, шибко болит, носить не могу. -- А мне показалось, ты все думаешь, как надо жить? -- не выдержав, засмеялся мой спутник. -- А кто же за меня думать будет -- жене некогда, -- и он затяжно вздохнул. -- У тебя крепкий табак? -- вдруг спросил он. Василий Николаевич молча достал кисет, оторвал бумажку, закурил и передал табак Гаврюшке. Тот постучал о камень трубкой, выскреб из нее концом ножа нагар и тоже закурил. -- Вы садитесь, отдохните, еще времени много, -- предложил я женщине. Она, не снимая котомки, присела на камень и долго рассматривала нас осторожным взглядом. Сколько покорности у женщин этого народа, и какое трудолюбие унаследовали они от своих матерей, вынесших на своих плечах всю тяжесть трудной жизни кочевников. Через несколько минут мы снова готовы продолжать свой путь. Женщина настораживается. Гаврюшка отворачивает голову, не встает. В глазах фальшивая боль. -- А ты кисет-то отдай, -- говорит ему Василий Николаевич. -- Брать да отдавать -- никогда не разбогатеешь, -- пошутил тот, доставая из чужого кисета добрую горсть махорки и пересыпая ее в свой. -- Хорош табачок, а у меня -- что трава: дым да горечь. -- Чужой всегда лучше, а разберись -- из одной пачки, -- ответил Василий Николаевич, запихивая глубоко в карман кисет, и вдруг повернулся к женщине. -- Снимайте котомку, показывайте, что в ней, -- сказал он приглушенным голосом. Женщина, не понимая русского языка, удивленно посмотрела на него и перевела вопросительный взгляд на мужа. Тот что-то сказал ей по-эвенкийски, и она, развязав на груди ремешок, сбросила ношу. Увидев, что мы перекладываем из ее котомки в рюкзак банки, мешочки, Гаврюшка вдруг забеспокоился, тоже развязал свою котомку, показывая, как на базаре, содержимое. Но Василий Николаевич сделал вид, будто не замечает его. -- Отдыхать будете или пойдете? -- спрашиваю я, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. -- Маленько посидим, потом догоним вас, -- ответил Гаврюшка, передавая свою трубку жене, а по лицу его тучей расплывается обида: видно, не понравилось, что мы не разгрузили его котомку. Тропа выводит нас в левую разложину. Собаки бегут впереди. Неожиданно перед нами появляются из ольховой чащи два оленя-быка. -- Где-то близко лагерь каюров, -- бросает Василий Николаевич. Олени вертят головами, нюхают воздух, понять не могут, откуда донесся звук. Животные поворачиваются к нам... два-три прыжка в сторону -- и они стремглав скачут по низкорослому ернику. -- Да ведь это сокжой! -- кричит Василий Николаевич, хватая меня за руку. А звери уже перемахнули разложину, торопятся на верх отрога. Какая легкость в их пугливых прыжках! Как осторожно они несут на могучих шеях болезненно пухлые рога! Но любуемся недолго. Вот они выскакивают наверх, на секунду задерживаются, повернувшись к нам, и исчезают. За ними бросаются собаки, но -- куда там... Шумит ветер. Сыплется мелкий дождь. Тропа вьется змейкой в гору. Впереди темно-зеленые стланики обрываются под выступами скал. Дальше голые курумы, потоками сбегающие навстречу растительности. Мы собираем сушник, укладываем его поверх котомок и берем последний подъем. Под ногами неустойчивая россыпь угловатых камней. Поднимаемся тяжело. Одежда мокнет от дождя. Кажется, уже близка и вершина. Но увы!.. За первым изломом ее не видно. Терпеливо поднимаемся выше, но и тут нас поджидает разочарование: главная вершина гольца, где стоит пункт, еще далеко, за глубокой седловиной. Мы видим на ней пирамиду, две палатки и струйку дыма. Это подбадривает нас. Неохотно спускаемся на седловину, жаль терять высоту. Бойка и Кучум мчатся впереди. Мы видим, как они выскочили на вершину, как там, на краю скалы, появились три человека и, заметив нас, машут руками. Затем двое из них спускаются навстречу. -- Нина! -- кричит Василий Николаевич женщине, оставшейся на скале. -- Клянитесь, что угостите оладьями, иначе повернем обратно-о! -- Поднимайтесь, не пожалеете! -- доносится оттуда. Нас встречает Новопольцев с рабочим, отбирают котомки, и мы карабкаемся по выступам скалы. На этой скучной вершине, одиноко поднимающейся над ближними горами, вот уже с неделю работают наши астрономы Новопольцев и Нина Бизяева. С ними рабочий Степа -- шустрый и разговорчивый парень. Пока он поднимался рядом, неся мою котомку, успел рассказать всю свою несложную биографию и даже личные секреты. Астрономам, видимо, уже надоело слушать его бесконечные повторы, и он обрадовался гостям, обрушился на нас. Еще не вышли на вершину, а мы уже знали, что у него от брусники бывает расстройство желудка, что он страстный рыбак, но забыл взять с собой крючки, что в прошлом году ему доктора вырезали слепую кишку... На пике все обжито. Стоят палатки, низкие, как черепахи. Рядом с астрономическим столбом растянут на длинных оттяжках брезент, под ним инструменты, дрова и всякая походная мелочь. И здесь консервные банки, бумага. Посуда намеренно выставлена на дождь: воду, как и дрова, жители гольца приносят из лощины, далеко, поэтому здесь каждая капля для них -- драгоценность. На веревке между палатками висят штаны и рубашки, тоже выброшенные на дождь с надеждой, что он их простирает. Василий Николаевич останавливается у пирамиды, роется в боковом кармане гимнастерки, а в глазах озорство, -- Письмо вам, Нина. По почерку догадываюсь -- с хорошими вестями. Та встрепенулась, бежит к нему, а в глазах и радость, и тревога. -- Доставайте же поскорее! -- торопит она. -- А как насчет оладий? -- Будут, честное слово! -- С маслом или с вареньем? -- И с тем, и с другим!.. Да не терзайте же меня, дядя Вася! -- Ладно, берите, -- смягчается Василий Николаевич. Начинаются расспросы. Не часто бывают здесь гости. Хмурится долгий вечер. Дождевые тучи ложатся на горы. В высоте гудит ветер, точно старый лес, когда по его вершинам проносится буря. Здесь, в поднебесье, на суровых вершинах, среди скал и безжизненных курумов, особенно неприятно ненастье. Все кругом цепенеет в непробудном молчании. Сырость сковывает ваши мысли, давит на сознание, и кажется, даже камни пропитываются ею. Дождь загоняет всех в палатку. Не осталось вокруг ни провалов, ни скал, ни отрогов, все бесследно утонуло в сером неприглядном тумане. Кажется, с нами на всей земле только палатки, пирамиды и затухший костер. Да где-то внизу мокнут под дождем Гаврюшка с женою. Его даже непогода не смогла заставить поторопиться. В палатке сумрак. Пока рассаживались, Нина зажгла свечу и, не в силах сдержать волнения, вскрыла конверт. На пухлых губах дрожит улыбка, а по щекам бегут обильные слезы, падая на письмо и расплываясь по нему чернильными пятнами. -- Кажется, промазал, -- сказал с сожалением Василий Николаевич. -- Надо бы спирту выговорить за такое письмо. -- Уж не беспокойтесь, сама догадаюсь. -- А что хорошего пишут? -- полюбопытствовал тот. -- От мамы письмо... Пишет -- дома все хорошо... Старенькая она у меня и больная, долго не было вестей, вот и изболелась душа. Что же это я расселась, -- вдруг спохватилась Нина. -- Значит -- оладьи? Новопольцев, тонкий, длинный, с трудом выталкивает свои непослушные ноги из палатки и вылезает на дождь. Пока он рубит под навесом дрова, разжигает железную печку, с которой астрономы не расстаются и летом, Нина занимается тестом. Хотя она работает проворно, но руки не всегда делают что нужно. Вероятно, мысли о доме уносят ее с вершины гольца далеко-далеко, к родному очагу, к старушке матери. -- Фу ты, господи, кажется, вместо соды опять соли положила, -- возмущается она, отрываясь от дум. А за ней из дальнего угла наблюдает Василий Николаевич. Сидит он как на иголках, все не по его делается: и мало Нина завела теста, и очень круто. Долго крепится, но не выдерживает: -- Дайте-ка я помогу вам размешать тесто, у меня оно сразу заиграет, -- и он решительным жестом отбирает у нее кастрюлю. -- А что же мне делать? -- Накрывайте на стол. Тут я сам управлюсь. Через пять минут Василий Николаевич, забыв, что он всего лишь гость, уже работал сковородой возле раскаленной печки, складывая горкой пахучие оладьи. А хозяева удивленно следили, как в его умелых руках спорилось дело. Дождь мелкий, надоедливый, все идет и идет. Волнистые дали, тайга, стрелы серебристых рек и Гаврюшка с женой -- остаются где-то в непроницаемом мраке ночи... Василий Николаевич стелет у входа плащ, бросает в изголовье котомку, прикрывается телогрейкой и на этом заканчивает свой большой трудовой день. Я тоже забрался в постель. Новопольцев и Нина сидят рядышком у свечи. Они привыкли ночью бодрствовать. Она перебирает бруснику, собранную днем в лощине, вероятно для варенья, а он делает из бересты туесок. По их загорелым лицам скользят дрожащие блики огня. В их спокойном молчании, в ленивых движениях рук и глаз уже что-то сроднившееся. И я, засыпая, думаю: "Быть осенью и второй свадьбе..." Утро серое и очень холодное. По-прежнему всюду туман, густой, тяжелый, да затяжной дождь продолжает барабанить по палатке. Дыхание Охотского моря несет с собою на материк ненастье. Где же спасаются от дождя Гаврюшка с женой? Встаем, и сразу начинается чаепитие. У астрономов осталось работы всего на два-три часа, но им нужны звезды! А звезд можно прождать неделю. В палатке невыносимо тесно, скучно. Всех нас гнетет безделье. К вечеру туман слегка приподнялся и неясными очертаниями прорезались ближние горы. Но что это? С мутного неба падают белые хлопья. Не чудо ли, снег?! Ну разве усидишь в палатке?! Я надеваю плащ и выползаю наружу. Как стало свежо, как тихо! На лицо ложатся невесомые пушинки. Я чувствую жало их холодного прикосновения. Все вокруг оцепенело, замерло. Неужели так страшны эти невесомые пушинки? Взгляните на них через лупу: какой симметричный узор, какая нежная конструкция из тончайших линий, как все в них совершенно! Бесшумно, медленно, густо сыплет с неба неумолимая белизна. Пушинки уже не тают на охлажденной земле, они копятся, сглаживая шероховатую поверхность. Под их покровом исчезают щели, бугры, россыпи, зелень. На глазах неузнаваемо перекраивается пейзаж. Перекраивается и исчезает. Черным, тяжелым пологом ночь прикрывает одинокую вершину гольца и все вокруг. Заунывно поет под навесом чайник, да звонко хлопает брезент, отбиваясь от наседающей непогоды. Новопольцев и Нина дежурят. Они надеются, что набежавший ветер разгонит черноту нависших туч, появятся звезды и им удастся закончить наблюдения. Лежу. Мне не спится. Беспомощно мигает пламя свечи. В печке шалит огонь. Звенят палаточные оттяжки, с трудом выдерживая напор ветра. ...Перед утром меня разбудили голоса. Прислушиваюсь. Это работают астрономы. Быстро одеваюсь, разжигаю печь и выползаю из палатки. Какая красота! Ветер угнал непогоду к Становому. Все успокоилось. Под звездным небом поредел мрак ночи. Снег серебром украсил вершины гор, сбегая широкими потоками на дно долин. А дальше, в глубине провалов, над седеющим лесом, дотаивают клочья тумана. Новопольцев стоит у "универсала", установленного на столбе. Он наводит ломаную трубу на звезды, делает отсчеты по микроскопам, снова повторяет прием. Нина, в полушубке, в валенках, низко склонилась над журналом, освещенным трехвольтовой лампочкой. Из-под карандаша по строчкам быстро бегут цифры, она их складывает, делит, интерполирует, выводит итог. Я молча наблюдаю за работой. Ворон простудным криком встречает утро. Из палатки высовывается лицо Степы, изуродованное затяжным зевком. Заспанными глазами он смотрит на преобразившийся мир, на звездное небо, на заваленный снегом лагерь, а губы шепчут что-то невнятное. Откуда-то снизу доносится легкий шорох. Вдруг вскакивают собаки, бросаются из палатки, и оттуда ко мне под ноги выкатывается серый комочек. Мгновение -- и он у Нины на спине. Крик, писк, смятенье. Собаки сгоряча налетают на Нину, валят ее. Кучум уже открыл страшную пасть, хочет схватить добычу, но вдруг тормозит всеми четырьмя ногами и носом зарывается в снег у самого края скалы. А комочек успевает прошмыгнуть в щель, два-три прыжка по карнизам, и мы видим, как он катится от скал вниз по мягкой снежной белизне. Бойка и Кучум заметались в поисках спуска. -- Это еще что за баловство! -- слышится строгий окрик Василия Николаевича, и собаки, вдруг поджав хвосты, присмирели, неохотно возвращаются к нагретым местам. -- Кого это они? -- Белку. Тут их дорога через хребет... Ой, как же я напугалась, дядя Вася! -- говорит Нина, поднимаясь и стряхивая с полушубка снег. Степа босиком перебежал по снегу в палатку к Василию Николаевичу и сразу начал что-то рассказывать. Тут уж действительно не зевай, пользуйся случаем, не жди, когда тебя попросят высказаться, тем более, что Степа не любит слушать, предпочитает всему свои рассказы. Наконец-то астрономы закончили работу и занялись вычислениями. Нам с Василием Николаевичем можно бы и покинуть уже голец, но я решил дождаться результатов вычислений. Из-за ближайшей вершины выплеснулась шафрановая зорька и золотистым глянцем разлилась по откосам гор. Свежо, как в апреле. Воздух прозрачен, и на душе легко-легко! Вот и солнце. Сколько света, блеска, торжества!.. Но что сталось с цветами, боже мой! Только что пробились из-под снега бледно-розовые лютики, единственные на всей вершине. На смерзшихся лепестках, обращенных к солнцу, копятся прозрачные крупинки слез. Кажется, цветы плачут, а лучи небесного светила утешают их. Какая удивительная картина -- цветы в снегу! Но почему-то веришь, что они будут жить и будут украшать мрачную вершину гольца. Кто это поднимается к нам по склону? Так и есть: Гаврюшка! Солнце растревожило даже такого ленивца. Он шагает медленно, важно, опираясь на посох. Даже не оглянется, чтобы проверить, идет ли следом жена. Уверен, что иначе быть не может. И действительно, та еле плетется за мужем, горбя спину под котомкой. -- Долго же ты шел, Гаврюшка, ждали еще позавчера, никак... заблудился? -- встречает их искренне обрадованный Степа. -- Паря, спину сломал, скоро ходить не могу. -- Больно часто ты ее ломаешь, поди, и живого места не осталось. Где ночевали? -- У каюров. Они медведишко убили, свежего мяса вам принес, -- сказал Гаврюшка, показывая посохом на котомку, что висела за плечами у жены. Степа пригласил гостей к себе в палатку. Угощал табаком, чаем и, пользуясь их терпением, без конца что-то рассказывал. -- "Хороший он парень, с душой, и что это за "болезнь" прилипла к нему..." -- говорил о нем Василий Николаевич. Позже я посоветовал Новопольцеву как-то повлиять на Гаврюшку и раскрепостить эту щупленькую безропотную женщину. До завтрака закончили вычисление. Теперь можно и снимать лагерь. Дальнейший путь астрономов -- к озеру Токо. Прощаемся надолго. Вряд ли еще раз сойдутся наши тропы с астрономами в этом огромном и безлюдном крае. Степа идет с нами до соседнего распадка, где живут каюры, и вернется на голец с оленями. Мы с Василием Николаевичем торопимся к Зее. В результате большого похолодания уровень воды в реке упал до летнего. Присмирела Зея, оскалились мелкие перекаты, заплясали по ним беляки. Подниматься по реке при таком уровне легче, поэтому мы не стали задерживаться: как только попали на берег, загрузили свое легкое суденышко, и оно, подталкиваемое шестами, поползло против течения. Реку постепенно сжимают отроги. Долина заметно сужается, и там, где бурный Оконон сливается с Зеей, она переходит в узкое ущелье. Береговой лес здесь заметно мельчает, редеет, лепится лоскутами по склонам гор и, убегая ввысь, обрывается у границы серых курумов. Каким титаническим трудом реке удалось пробить себе путь среди нависших над нею отрогов! Правда, еще и сейчас в этом ущелье не все устроено. И мечется Зея, разбивая текучие бугры о груди скал и валунов, непрерывно чередующихся то справа, то слева, и от этого весь день в ушах стоит пугающий рев. Наш путь однообразен, идет сплошными шиверами. Изредка под утесами встретится заводь, только там и отдохнешь. В ущелье становится все более тесно, сыро, глухо. Эта каменистая щель со скудной береговой растительностью вызывает холодное чувство отчуждения. Нигде ни признака живого существа. Звери обходят это место где-то стороною, птицы предпочитают селиться в более светлых и просторных долинах, даже кулички, чье существование неразрывно связано с водою, и те, видимо, считают невозможным жить в этом нескончаемом реве. Не заходят сюда и люди. Если бы мы увидели здесь, на берегу, остатки костра или остов брошенного чума, удивились бы и вряд ли догадались, что могло привести человека в это дикое ущелье. Единственная тропа пастухов связывает окружающие нас пустыри с жилыми местами. Она идет сюда от устья Купури правобережной стороной, далеко от Зеи, вьется по отрогам, преодолевая крутые перевалы. Да и эта единственная тропа теперь посещается эвенками все реже и реже. Левобережная же сторона Зеи недоступна ни для каравана, ни для пешехода. Мы, видимо, первые рискнули на долбленке пробраться в верховья реки. Чего только не пережили за эти дни! Сколько раз купались в холодной воде! Частые неудачи озлобили Василия Николаевича. Вылилось наружу копившееся в нем упорство, и кто бы мог поверить, что этот человек, скромный, тихий, выйдет победителем в таком неравном поединке со стихией. Выше устья Оконона, примерно километров через пятнадцать, ущелье распахнулось, стало просторнее, светлее. Мы еще поднялись километра три и там на низком берегу решили дождаться своих. Дальше вообще на лодке идти трудно, уж очень крутой спад у реки, много каменистых шивер. При мысли, что путь на долбленке окончен, на душе вдруг становится легко. Причаливаем к берегу, разгружаем лодку. Выбираем место для стоянки. Высоко в небе тянется столбом дым костра, выдавая присутствие человека. Отдыхая, мы сидим на гальке. И тогда, вспомнив до мелочи свой путь по беспокойной реке, я с сожалением подумал: "Почему наша молодежь не увлекается состязаниями на долбленках с шестом в руках по быстрым горным рекам? Сколько в этом соревновании с бурным потоком переживает каждый незабываемых минут. В схватке с шиверами можно воспитать в себе и волю и презрение к опасности, так необходимые каждому человеку в жизни". Снова мы видим шустрых куличков, слышим, как воркуют в чаще дикие голуби, видим коршунов, с высоты высматривающих добычу. Собаки, должно быть, догадались, что здесь будет длительная остановка, убежали в тайгу. У Бойки и Кучума забота: надо узнать, кто поблизости живет и нет ли тут косолапого? С ним у них давнишние счеты. Нас первыми заметили комары и буквально через несколько минут орды этих кровопийц уже кружились над нами, липли к лицу, к рукам, заполняя воздух своим отвратительным гудением. А ведь всего несколько дней назад их было совсем мало! Пришлось сразу надевать сетки и ставить пологи, ибо в палатке от комара не спастись. II. Где же найти паука-крестовика? У трясогузок горе. Пашкины закоулки. Самолету негде приземлиться. Сокжоя жалят пауты. Неожиданная встреча. Ночная гроза. Спасите, братцы!.. На севере по вершинам заснеженных гор пылает отсвет заката, а над головою клубятся легкие облачка, пронизанные последними лучами солнца. Меркнет свет долгого летнего вечера. Мир кажется необыкновенно ласковым, довольным. И твои мысли спокойно плывут в тишине, как парусник, гонимый легким ветерком по морской бегучей зыби. По реке мимо плывет мелкий наносник. У скалы его встречает шумная компания куличков, наших береговых соседей. Они поодиночке или парами усаживаются на влекомый водой плавник, делают вид, будто отправляются в далекое путешествие, и что-то выкрикивают скороговоркой, вроде: "Тили-ти-ти, тили-ти-ти..." -- вероятно -- прощайте, прощайте! Течение проносит их мимо, за поворот. Иногда на плавнике я вижу трясогузок. Ну, а эти куда, длиннохвостые домоседы? Скорее всего, они плывут в разведку -- разгадать странное для них явление: сколько бы куличков ни отправлялось по реке вниз, число их на берегу не уменьшается. А ларчик просто открывался: из-за поворота не был виден куличкам родной уголок, и у них пропадало желание к путешествию. Молча перелетев на противоположный берег, они тайком возвращались к скале и этим сбивали с толку доверчивых трясогузок. Сегодня первый день, когда суточное колебание уровня воды в Зее незначительно. Вода заметно посветлела, открывая любопытному глазу свои тайны. Вижу, у самого берега, изгибаясь между камнями, тянется живая темная полоска. Даже незначительная волна, набегающая на гальку, разрывает ее на несколько частей, и тогда сотни серебристых искр на мгновение вспыхивают в воде. Но не успеет волна откачнуться от берега, как темная полоска снова сомкнется и непрерывной тетивой тянется вверх против течения. Я встаю, подхожу к берегу. Это мальки -- потомство тайменей, ленков, хариусов, сигов. Сколько же их, боже мой! Миллионы? Нет, гораздо больше! Вот уже много суток идут они при мне, может быть, будут идти весь июнь и июль. В их движениях заметна поспешность. Они, кажется, не кормятся, не отдыхают, какая-то скрытая сила гонит их вперед. Но куда и зачем? Всю эту массу мальков объединяет возраст. Позже, достигнув зрелости, они разбредутся по закоулкам речного дна и станут непримиримыми врагами. Но сейчас держатся сообща, так им легче обнаружить опасность -- два глаза того не увидят, что сотни. А опасность подстерегает их всюду: за камнями, в складках песка, в мутной глубине -- вот и жмутся они к самому берегу, ищут мель, там меньше врагов. И как странно устроила природа: врагами этих маленьких существ являются чаще всего сами рыбы, родившие их. Тут уж не доверяй родственному чувству!.. Мне захотелось посмотреть, как мальки будут пересекать струю безымянного притока при его слиянии с Зеей. Иду по-над берегом. Вдруг рядом всплеск, мелькнула тень, и брызги серебра рассыпались по поверхности -- это мальки, спасаясь от страшной пасти ленка, выскочили из воды, а некоторые даже попали "а сухой берег и запрыгали, словно на раскаленной сковороде. Я их вернул обратно в воду. Темная полоска, разорванная внезапным нападением хищника, снова сомкнулась и поползла вверх. Вот и приток. Он стремительно пробегает последний перекат, сливается с Зеей. Мальки тугой полоской подходят к устью, еще больше жмутся к мелководному берегу, как бы понимая, что здесь, под перекатом, их как раз и поджидают те, с кем опасно встречаться. Но сила инстинкта гонит их дальше. Что я заметил? Многие мальки откалываются от общей полоски и устремляются вверх по притоку. Быстрое течение отбрасывает их назад, бьет о камни, будто пытаясь заставить повернуть обратно, но не может. В этих крошечных существах живет упрямое желание попасть именно в приток, а не в какую-то другую речку, пусть она будет во много раз спокойнее. Вот и бьются мальки со струею, лезут все выше и выше. За перекатом тиховодина, там передышка и снова перекат. И так до места... Невольно хочется узнать: а где же их конечная цель? Они спешат к местам, где родились и откуда были снесены водою совсем крошечными, еще не умевшими сопротивляться течению. И в этом их неудержимом движении к родным местам есть неразгаданная тайна. Непонятно, как эти маленькие существа, впервые поднимаясь вдоль однообразного берега Зеи, мимо множества притоков, безошибочно находят русла своих рек, угадывают свои места? А, скажем, с кетой происходят еще более загадочные явления. Ее малявкой сносит река в море, жизнь она проводит в далеком океане и через несколько лет возвращается к родным местам в вершины рек, проделав сложный и очень длительный путь в несколько тысяч километров. И все-таки ее ничто не может сбить с правильного пути, она безошибочно находит свою реку, мечет в ней икру и погибает там, где родилась. Вот и эти мальки, что идут сейчас вверх по Зее, разбредутся по своим притокам и там, у родных заводей, проведут короткое лето. К зиме они спустятся в ямы и будут служить пищей взрослым рыбам, а весною уцелевшие снова повторят свой путь к родным местам. Позже я выяснил, что такая же масса молоди поднимается и вдоль противоположного берега; это жители правобережных притоков. Я уже собрался покинуть берег, как издалека донесся крик филина. -- Это Улукиткан! -- обрадовался Василий Николаевич. Крик филина повторился ближе, яснее. Видим, на косу из тайги выходит караван. Там уже наши собаки. Шумно становится на одинокой стоянке. Разгорается костер. Людской говор повисает над уснувшей долиной. Отпущенные олени бегут в лес, туда же уплывает и мелодичный звон бубенцов. -- Орон (*Орон -- олень) совсем дурной, постоянно торопится, бежит, будто грибы собирает, -- бросает им вслед ласково Улукиткан. Мне кажется, что только с завтрашнего дня по-настоящему начнется наше путешествие. -- Какие вести, Геннадий? -- не терпится мне. -- Неприятность. У Макаровой инструмент вышел из строя. Дело неотложное, а Хетагуров вот уже дней пять в эфире не появляется, ждут ваших указаний. И еще есть новость. Трофим вернулся из бухты, не хочет идти в отпуск, просится в тайгу... Взглянув на часы, Геннадий забеспокоился: -- Двадцать минут остается до работы! Общими усилиями ставим палатку, натягиваем антенну. Геннадий устраивается в дальнем углу и оттуда кричит в микрофон: -- Алло, алло, даю настройку: один, два, три, четыре... Как слышите меня? Отвечайте. Прием. Я достаю папки с перепиской и разыскиваю радиограмму Трофима! "Прибыл в штаб. Здоров, чувствую себя хорошо. Личные дела откладываю до осени. Разрешите вернуться в тайгу. Жду указаний. Королев". "Почему он не поехал к Нине? -- думаю я. -- Неужели в их отношениях снова образовалась трещина? Мы ведь давно смирились с мыслью, что в это лето Трофима не будет с нами, и вдруг... Правильно ли он поступает?" -- Алло, алло, передаю трубку. -- И, обращаясь ко мне, Геннадий добавляет: -- У микрофона начальник партии Сипотенко. -- Здравствуйте, Владимир Афанасьевич! Что у вас случилось? Где находитесь? -- Позавчера приехал к Макаровой на голец восточнее озера Токо. Неприятность -- видимо, от сырости в большом теодолите провисли паутиновые нити, работа стала. Запасной паутины нет. Третий день бригада охотится за пауком, всю тайгу обшарили -- ни одного не нашли. Да у меня и нет уверенности, что он даст нам нужную по толщине нить, ведь мы для инструмента берем паутину только из кокона паука-крестовика. -- Попробуйте подогреть электролампочкой провисшие нити в инструменте. Если они не натянутся, тогда организуйте более энергичные поиски кокона. Используйте проводников. Сменить инструмент сейчас невозможно, вы же знаете, что в вашем районе нет посадочной площадки для самолета. -- Беда в том, -- отвечает Сипотенко, -- что никто из нас не знает, где зимуют крестовики, ищем наобум. А проводники у нас молодежь, неопытные. Сейчас попробуем подогреть нити, может быть, натянутся. Вдруг в трубку врывается возбужденный женский голос: -- Значит, вы отказываетесь помочь нашей бригаде? Ведь сейчас кокона не найти, да, может быть, эти пауки и вовсе не живут в таком холоде. Что же делать? -- Здравствуйте, Евдокия Ивановна! Я понимаю вашу тревогу. Но если в штабе даже и найдется кокон, не попутным же ветром доставить его вам? -- Значит, ничего не обещаете? А мы надеялись, что выручите. Неужели обречете нас на длительный простой? -- Все возможное сделаю. Я сейчас соберу своих таежников, поговорим. Не сегодня-завтра появится в эфире Хетагуров, поручу ему заняться паутиной. Но как доставить ее вам, не представляю. Через час явитесь на связь. Геннадий работает с другими нашими станциями, принимает радиограммы, а мы садимся ужинать. -- Чудно как получается: из-за паутины остановилась работа, -- говорит Василий, вопросительно посматривая на меня. -- Неужели без нее нельзя? -- Ты когда-нибудь смотрел в трубу обычного теодолита? Видел в нем перпендикулярно пересекающиеся нити? -- спрашиваю я. -- Видел. -- Так вот, в обычном теодолите эти линии нарезаются на стекле, а в высокоточном, скажем, в двухсекунднике, как у Макаровой, с большим оптическим увеличением, нарезать линии нельзя. Их заменяют паутиной, натянутой на специальную рамку. Всего-то для инструмента ее надо несколько сантиметров. Но где их сейчас возьмешь? -- А разве шелковая нитка не годится? -- Нет, она лохматится и не дает четкой линии. Улукиткан смотрит на меня с недоумением. Он не все понимает из наших разговоров о теодолитах, но для него ясно, что из-за какого-то паука у инженера остановилась работа. -- Какой такой паук, его спина две черных зарубка есть? -- спрашивает он. -- Есть. -- Эко сильный паук, человека задержал, -- рассуждает старик. -- Бывает, бывает. Вода вон какой мягкий, а камень ломает... Это время паука надо искать в сосновом лесу, в сухом дупле старого дерева и под корой, где мокра нет. Здесь, однако, не найти. -- Если мы вызовем к микрофону проводников Макаровой, ты сможешь им рассказать, где нужно искать пауков? -- Это как, чтобы я в трубку говорил? -- Да. -- Уй, что ты, не умею, все путаю... -- Ничего хитрого нет. Садись ко мне поближе, -- говорит Геннадий. Он надевает на голову старика наушники, посылает в эфир позывные и, установив связь, просит вызвать к микрофону проводников. Улукиткан торжественно продувает нос, откашливается, скидывает, как перед жаркой работой, с плеч телогрейку. -- Кто там? -- пищит он не своим голосом в микрофон и пугливо смотрит на нас. -- Ты не бойся, говори громче и яснее, -- подбадривает его Геннадий. -- Ты кто там? -- снова робко повторяет старик и замирает, испугавшись разрядов, внезапно прорвавшихся в наушники. Но вот его лицо расширяется от улыбки, становится еще более плоским. Услышав родную речь, старик смелеет и начинает что-то рассказывать, энергично жестикулируя руками, как будто собеседник его стоит прямо перед ним. Затем он терпеливо выслушивает длинные ответы, кивает удовлетворенно головою в знак согласия. Можно подумать, что не он инструктирует проводников, где нужно искать кокон, а они. -- Кончил? -- спрашиваю я Улукиткана, когда он снял наушники. -- Все говорил. Еще много новости есть. Нынче промысел там за хребтом хороший был, охотники белки дивно добыли, сохатых, сокжоев... -- а о пауке ты рассказал? -- У-ю-ю... Забыл! Геннадий, зови его обратно, говорить буду. Старая голова все равно что бэвун (*Бэвун -- решето), ничего не держит. Давнишний привычка остался. Человека встретишь в тайге, надо послушать, какой новости он несет издалека, и свои ему рассказать. Так раньше эвенки узнавали друг о друге, о жизни людей, кто куда кочевал, кто умер, какое несчастье пережил народ. Человек с большими новостями -- почетный гость. Ему лучшая кость за обедом и самый крепкий чай. На хорошего гостя, говорят, даже собаки не лают. -- Тебя, Улукиткан, слушают. Бери микрофон, -- перебивает его Геннадий. Старик усаживается к трубке и долго говорит на своем языке. Полночь. Все спят. В палатке горит свеча. Я просматриваю радиограммы, накопившиеся за время моего отсутствия, пишу ответы, распоряжения. В подразделениях экспедиции обстановка за эти дни мало изменилась. Работы разворачиваются медленно, мешают дожди, половодья. Есть и неприятности. В топографической партии на южном участке одно подразделение, пробираясь по реке Удыхину, провалилось с нартами под лед. Оленей спасли, а имущество и инструменты погибли. Нужно же было людям пройти длительный, тяжелый путь по горам, почти добраться до места работы и попасть в ловушку! Потерпевших подобрали геодезисты, случайно ехавшие по их следу. В первый же день летной погоды этому подразделению сбросят с самолета снаряжение, продовольствие и одежду. -- Сколько времени? -- спрашивает, пробуждаясь, Василий Николаевич и, не дожидаясь ответа, вылезает из спального мешка. -- Куда думаете направить Трофима? -- вдруг задает он беспокоивший его даже и ночью вопрос. -- В отпуск. Здоровье у него вообще неважное, после воспаления легких в тайге долго ли простудиться. Да и Нина будет, наверное, обижена его отказом приехать. -- Не поедет он туда, зря хлопочете, -- возражает Василий Николаевич. -- Это почему же? -- Знаю, истосковался он по тайге, а вы ему навязываете отпуск. Нина подождет. Не к спеху! -- Не было бы, Василий, хуже -- он ведь слаб, долго ли простудиться. Боюсь за него, мне все кажется, будто он еще мальчишка. -- Ну, уж выдумали тоже, мальчишка! Смешно даже... У Трофима голова -- дай бог каждому. К тому же он ведь что наметит -- жилы порвет, не отступится. Характер имеет, -- убежденно говорит Василий Николаевич. Я достал радиограмму, адресованную Королеву, с предложением ехать в отпуск и разорвал ее, но новой не написал, отложил до утра. Мы решили задержаться, пока не будет решен вопрос с паутиной. В подразделении Макаровой -- без перемен. Старые нити и после нагрева их электрической лампочкой не натянулись. Кокона не нашли. Неожиданно вспомнился Пашка, верткий, пронырливый, маленький таежник с ястребиными глазами. Уж кому-кому, а Пашке, конечно, известны близ Зеи все сосновые боры, лесные закоулки, старые дупла. Мне живо представилось, как он бежит опрометью к зимовью, чтобы сообщить дедушке Гурьянычу, какое важное дело доверила ему экспедиция, и как они вместе тотчас займутся поисками пауков и кокона... Вызываю по рации Плоткина. Поручаю организовать поиски кокона в городе: на чердаках, в сараях, кладовых и в случае успеха подумать вместе с летчиками о доставке кокона Макаровой. С Пашкой же решил говорить сам. Плоткин обещал вызвать его вечером на рацию. Сегодня, после полуторамесячного перерыва, я снова услышал голос Трофима. Мы долго беседовали с ним по радио. По тому, как раздраженно он отвечал на предложение ехать в отпуск, я понял, что уговорить его невозможно, прав был Василий. Оказывается, Трофим уже договорился с Ниной. Она приедет осенью на Зею. -- Куда ты хочешь ехать? Только не на побережье, -- Возьмите меня с собою радистом. -- На это надо согласие Геннадия. -- Мы договорились, он уступает мне свое место, переедет в партию Лемеша. -- Если так -- я согласен. Геннадий кивает мне утвердительно головою. Кажется, все устраивается как нельзя лучше, но неясная тревога не покидала меня, когда я подписывал распоряжение об откомандировании Трофима в поле. -- Когда же ты успел договориться с Трофимом? -- спрашиваю я радиста. -- Вчера. -- Надоело? -- Ему с вами будет легче, а на постройке пунктов он сразу сорвется. Мне же к осени в институт, далеко нельзя забираться. На этом мы и закончили свой скучный день. Вечером в эфире появился Пашка. -- Здравствуйте, дядя Я пришел. Вы вызывали меня насчет арифметики? -- пищит он ломким голосом, явно лукавя. -- Здравствуй, Пашка! С арифметикой ты наверняка справился! Или нет? -- Нет. Дедушку научил, он за меня решает. -- Ну, и хитрец! Беда, Пашка, случилась в эспедиции. У инженера вышел из строя инструмент, работа приостановилась. Нужна твоя помощь. Найди в тайге или в зимовье кокон паука-крестовика, в крайнем случае -- самого паука в живом виде. Выручай! Здесь в тайге такой паук не живет. -- А какой это кокон и где его искать? -- Его плетет самка паука из тонкой паутины и откладывает в нем свои яйца. В августе паучки выводятся и разбегаются, а кокон остается на месте. Величиною он с воробьиное яйцо, ищи в сухих дуплах, под корою деревьев, под крышей бань, на чердаках. Расспроси дедушку, он подскажет тебе, где скорее найти. Если тебе нужно будет на день отлучиться, Плоткин договорится со школой. Понял? -- Понял. А если я паука не найду, тогда совсем приостановится работа? -- вдруг спросил он. Я догадываюсь, почему он об этом спрашивает: в случае удачи его волей-неволей признают в штабе своим человеком, он будет знать все экспедиционные новости. И тогда его авторитет среди мальчишек, конечно, поднимется. -- Да, работы остановятся, -- ответил я. -- Так уж ты не подведи меня, постарайся... Что тебе для этого нужно? Но вместо Пашкиного писка в трубке послышался знакомый голос штабного радиста. -- Пашка уже удрал. Передаю радиограмму: "Если будет найден кокон, его доставит Шувалов. Летчика смущает высота Станового, возможно, У-2 ее не преодолеет. Что посоветуете?" Я предложил обойти приподнятую часть хребта Майской седловиной, по пути сбросить нам почту, это ненамного удлинит путь. Теперь дело за коконом и погодой. Утром, после завтрака, каждый занялся своим делом. Я беру дневник, иду на берег притока. Против меня галечный остров, отгороженный от большой воды наносником у изголовья. Его середина занята переселенцами: березками да тальничком, выбросившими раньше других нежную зелень листвы. А на краю, что ближе ко мне, лежит мокрым пятном лед -- остаток зимней наледи. При моем появлении с острова поднялись две желтые трясогузки. Покружились в воздухе, попищали и снова уселись на колоде, рядом со льдом. Казалось, ничего удивительного нет в том, что две трясогузки кормились на острове или проводили "а нем свой досуг. Сколько птиц за день увидишь, вспугнешь! Но тут я имел случай наблюдать интересное явление. Часа два я сидел на берегу, склонившись над дневником. А взгляд нет-нет да и задержится на колоде, где сидели трясогузки. "Почему они так безразличны к окружающему миру?" -- думал я, все больше заинтересовываясь. Всем птицам весна принесла массу хлопот. Кажется, и минуты у них нет свободной: надо поправить гнезда, натаскать подстилки, разведать места кормежки. А сколько времени отнимают любовные игры, да и песни -- без "их тоже нельзя. Вот и видишь, птицы весь день в суете. Но эта пара, сидящая на колоде, словно не замечает весны, будто не собирается обзаводиться потомством. Не перелетные ли это трясогузки? Тогда их хлопоты где-то далеко впереди. Но ведь перелет уже закончился. Может быть, это странствующие бездомники, -- тогда что их приковывает к этому островку? Я стал присматриваться. Пролетит ли близко шмель, вспорхнет ли бабочка, пробежит ли по колоде букашка, кажется, ничего этого они не замечают. Только изредка какая-нибудь из трясогузок качнет своим длинным хвостом, и все. Вижу, к ним подсели две другие трясогузки. И сейчас же стали быстро-быстро бегать по колоде, хватали насекомых на лету, на камнях, на мелком наноснике и беспрерывно перекликались между собою тоненькими голосами. Сколько поспешности в их движениях! Несомненно, у трясогузок, сидящих на колоде, какое-то горе. Но какое? Я уже не мог оставаться просто наблюдателем пришлось снять сапоги, засучить штаны и перебраться на остров. Какая холодная вода! Тысячи острых иголок глубоко вонзились в тело. Не помню, как перемахнул протоку. Вспугнутые моим появлением, трясогузки исчезли. Но стоило мне подойти к колоде, как они появились снова и, усевшись поблизости на камне, с заметным беспокойством принялись наблюдать за мною. Разгадка пришла сразу, с первого взгляда: из-подо льда, источенного солнцем, неровным контуром вытаял верхний край старенького гнездышка, устроенного под тальниковым кустом. Вот и ждут трясогузки, когда оно вытает все, чтобы поселиться в нем. Сколько в этом и загадочного, и трогательного! Трясогузки как-то по-птичьему, вероятно, догадывались, что окружающий их мир уже живет полной весенней жизнью, что у соседей уже свиты гнезда и они серьезно заняты будущим потомством. И, кажется, во всей округе только у этих двух птиц еще не начиналась любовная пора. Чего они ждут? Сколько вокруг прекрасных мест и в тени, и на солнышке, под старыми пнями, куда лучше и безопаснее острова. Свили бы себе новое гнездышко и зажили, как все. Но нет, не хотят. Они ждут терпеливо и, Может быть, мучительно, когда вытает свое, хотя и старенькое, но родное жилище. Я разбросал ногами остаток льда и освободил из него гнездо. Оно было очень ветхое, сырое и требовало капитального ремонта Не верилось, чтобы трясогузки поселились в нем. Ну, а если они в нем родились и первый раз в жизни, открыв глаза, увидели эту крупную гальку, из которой сложен остров, тальниковый куст, наносник и голубое просторное небо над ним, -- как, должно быть, дорого для них все это! Косые лучи солнца скользили в просветах по-весеннему потемневшего леса. Жаркий, издалека прилетевший ветерок еле шевелил кроны, и где-то внизу, по реке, за поворотом, бранились кулики. Я возвращался на стоянку, находясь во власти воспоминаний о родном крае, о далеком Кавказе. ...Стан. Лиханов. сгорбив спину, чинит седла, смачивая слюной нитки из оленьих жил. Василий Николаевич, навалившись грудью на Кучума, выбирает самодельной гребенкой из его лохматой шубы пух. Увидев меня, собака вдруг завозилась, стала вырываться, визжать, явно пытаясь изобразить дело так, будто человек издевается над ней. -- Перестань ерзать, дурень! Тебе же лучше делаю, жара наступает, изопреешь, -- говорит Василий Николаевич, посматривая на морду Кучума через плечо. -- Ну и добра же на нем, посмотрите! -- подает он мне пригоршню пепельного, совершенно невесомого пуха. -- А что ты хочешь с ним делать? У Василия Николаевича по лицу расплывается лукавая улыбка. Прищуренными глазами он скользнул по Лиханову и, будто выдавая свою заветную тайну, шепчет: -- На шаль собираю. -- Кому? -- Нине, конечно. Осенью свадьбу справлять будем, вот мы и накроем невесту пуховым платком из тайги. Уж лучшего подарка и не придумать. -- Это здорово, Василий! По-настоящему хорошо получится. -- Беда вот, никак не уговорю этого дьявола, -- и он кивнул головою на Кучума. -- Силен бес, того и гляди уволочет в чащу. -- А ты сострунь его... -- Не за что, -- и лицо Василия Николаевича размякло от жалости. -- Разве провинится, ну уж тогда походит по "ему ремень. Как думаешь, Кучум? Пес прижал уши, глаза прищурил, явно готовится взять реванш. Я молча подаю ему знак, дескать, пробуй. И действительно, стоило Василию Николаевичу повернуться, как Кучум, словно налим, выскользнул из-под него, перемахнул через груз, "а крытый брезентом, и поминай как звали. Василий Николаевич вскочил, кинулся было догонять, но, споткнувшись о колоду, остановился. -- Никуда не денешься, придешь. А шаль Нине будет на славу. Уже полдень. Неподвижен воздух, густо настоенный хвоей. После долгой зимней стужи, после холодных туманов земля распахнула отогретую солнцем грудь, чтобы вскормить жизнь. -- Ну как с паутиной? -- спрашиваю я Геннадия, забираясь к нему в палатку. -- Пока все по-прежнему. Макарова утром натягивала нити искусственного шелка, но они оказались толстыми. -- Из штаба есть что? -- Официально ничего. Радист говорит, не могут найти кокой. Весь город обшарили, два пионерских отряда работают, с ног сбились. Премию установили двести рублей за кокон. А Пашка как ушел в тайгу, так до сих пор ничего о нем не известно. -- Тогда нам тут надо искать кокон и везти Макаровой. Неужто ей дожидаться лета? С ума сойдет девка без работы, -- вмешался в разговор Василий Николаевич. -- Сколько километров до нее Отсюда? -- спросил он, обращаясь ко мне. -- Для пешехода побольше трехсот. -- Можно рискнуть пешком с котомкой, -- и он вопросительно взглянул на Улукиткана. -- Так, пожалуй, надежнее будет. Как думаешь? -- Советоваться надо. Один голова -- голова, два голова -- еще лучше. Человек должен друг другу в беде помогать. До темноты все мы были заняты поисками паука-крестовика и, конечно, безуспешно. Тем сильнее росло беспокойство за судьбу подразделения Макаровой. Да и вечером ничего утешительного не принесло радио. Так и уснули без надежды на успех. Утром меня разбудил Геннадий. -- Пашка-то ваш отличился, дьяволенок, читайте, -- сказал он, подавая мне журнал. -- "Молния... Час назад Пашка доставил из тайги паутину. Самолет готов. При наличии в вашем районе благоприятных условий может вылететь. Обяжите начальников северных партий давать через каждый час погоду. Разрешите отправить Королева ваше распоряжение. Плоткин". У всех повеселели лица. Василий Николаевич выглядывает из палатки, вертит по сторонам головой. -- Горы в облаках. Как думаешь, Улукиткан, без ветра не прояснит? -- спрашивает он. Тот тоже выглянул, пощупал теплыми руками землю, насторожил слух. -- Однако, сам бог не знает, что будет в такой день. Может дождь упасть, может появиться солнце -- примет никаких нет. -- Соедини меня со штабом по микрофону, -- прошу я Геннадия. Через пять минут я говорил с Плоткиным. -- Здравствуйте, Рафаил Маркович! Расскажите, что за паутину привез Пашка, сколько? Хорошо бы поподробнее. -- Паутину привезли всем семейством: дед Гурьяныч, бабушка, Пашка. Всего три кокона. "Куда это вы столько? -- говорю им. -- Ведь нам нужно паутины всего лишь с четверть метра, а тут на тысячу инструментов хватит". -- "Это еще не все" -- и дед с Пашкой стали вытаскивать из карманов спичечные коробки с пауками. Дед показывал мне пауков, пойманных в заброшенном зимовье, в дупле старой сосны. Есть даже зимовавшие под стогом сена. Гурьяныч боялся, что не все они одинаковую паутину прядут, вот и рассадил их по коробкам. А все это дела Пашки. Старик доволен им, прыткий, говорит, он у нас, на все руки! Ружьишком бы ему пора обзавестись, да никак деньжонок не накопим. Что же делать с пауками? Их одиннадцать, все крестовики. -- Один кокон отправьте Макаровой, остальные оставьте в штабе, -- отвечаю я. -- Пауков отпустите на волю, но Пашке скажите, что всех отослали в тайгу. Не следует разочаровывать парнишку. Выдайте ему триста рублей через дедушку, в приказе объявите благодарность. От всех нас передайте Пашке спасибо, молодец, выручил! Сейчас запросим соседние станции о состоянии погоды, сообщим вам. У нас низкая облачность, горы закрыты. Связываемся с партиями Сипотенко и Лемеша. На участке Макаровой лежит плотный туман, моросит дождь. Все идет не так, как надо: то беспокоились, что не найдем паутины, а теперь нет уверенности, что дождемся летной погоды. -- Вот и получается: хвост вытащишь -- нос завязнет; нос вытащишь -- хвост завязнет, а дело ни с места! -- грустно говорит Василий Николаевич. Я радировал Плоткину: "Погоды нет. Машину держите в полной готовности. Северные радиостанции дежурят весь день. Вам держать с нами связь через каждые тридцать минут. Если полет состоится, вышлите газеты, письма нам и подразделению Пугачева, летчик сбросит их на обратном пути, если хватит у него бензина. Наш лагерь недалеко от маршрута самолета и будет обозначен большим дымным костром". Лемешу радировал обеспечить посадку самолета, подвезти к площадке бензин. В два часа пошел дождь. Затух костер. Крепко уснули собаки. Погода окончательно испортилась, пришлось отпустить радистов и отложить полет до утра. К вечеру потянул холодный низовик. Всполошилась чутко дремавшая тайга. -- Хуже всего ожидать или догонять, -- говорит Василий Николаевич. -- К ночи ветер хорошо; в лесу много шума -- тоже не плохо, -- говорит Улукиткан. -- К погоде, что ли? -- спросил я, посмотрев в даль-кий уголь палатки, где сидит старик за починкой олочей. Он приподнял маленькую голову, помигал глазами от света и почесал бок. -- Когда ухо слышит шаги зверя, по ним можно догадаться, кто идет: сохатый или медведь. Если глаза смотрят на тучу, они должны знать, что не из каждой падает дождь. В двадцать два часа Плоткин вызвал меня к микрофону. -- Синоптик обещает на завтра летный день, -- сказал он. -- С севера на запад идет антициклон. Прошу дать сводку погоды к шести утра. -- С Пашкой рассчитались? -- Еще утром. Обрадовался, ведь это его первый заработок. Деньги получила сама бабушка. Приятная старушка и, как видно, строгих правил. Старику дала три рубля, Пашке несколько монет и уехала сама в зимовье. А дедушка Гурьяныч с Пашкой вышли на улицу, уселись на скамеечке и, как сиротки, долго сидели молча. Видно, старушка расстроила их планы, не так распределила заработок. Вечером дедушка зашел ко мне на квартиру, говорит, что они с внуком были за ружье, а старушка как оглохла, повернула деньги на одежину. Конечно, тоже нужно. Спрашивал, нет ли у нас старенького дробовика, хотя бы ствол. Говорит, парнишка пристрастился к охоте, а стрелять не из чего. -- Если на складе найдете что-нибудь подходящее из старых одностволок, выдайте ему, -- сказал я. -- Только, прошу вас, не балуйте Пашку, чтобы он не бросил школу, да и дедушка пусть будет с ним построже. В полночь к нам в ущелье заглянула луна. Небо украсили редкие звезды. Тучи ушли к горизонту. Замер, не шелохнется старый лес. Но в эту пору весеннего обновления невольно ощущаешь его дыхание, чувствуешь, как он свежеет весь и пробуждается от долгого зимнего сна. Хорошо сейчас в тайге! В десять часов самолет поднялся в воздух. Пилот Шувалов вел его к Становому, затем стал обходить высокую часть хребта с востока. На борту находился необыкновенный груз -- паутиновый кокон весом менее грамма. Мы все дежурили у костра. Столб дыма, поднявшись над ущельем, должен быть виден далеко. Небо, всполоснутое дождем, ярко голубело. Гольцы с одной стороны политы ярким светом солнца, с другой -- покрыты тенью, и от этого заметнее выделяются и изломы и линии отрогов. Но вот у дальнего горизонта появляется точка не то коршун, не то самолет -- не различишь. До слуха долетает гул мотора. Машина обходит нас далеко стороною, поворачивает на восток и исчезает в далекой синеве неба. Мы с Геннадием усаживаемся за аппарат. -- Рулф... Рулф... Я Пост... Я Пост... -- вызывает радист Макарову. -- Как слышите меня, отвечайте! -- Я Рулф... Я Рулф... Слышу хорошо, что есть у вас, давайте. Прием. -- Кедровка пролетела хребет, идет к вам. Больше дыма, иначе не найдет... Расставьте по гольцу людей как можно шире для приема груза. -- Понятно, все сделано, ждем. Проходит более часа. Мы дежурим у микрофона. -- Видим кедровку, -- вдруг врывается в трубку знакомый голос радиста. -- Разворачивается над нами. Выбросила полотнище черной материи, вероятно, с паутиной. Уходит обратно. -- Передавайте кедровке спасибо, выручила, -- доносится звучный голос Макаровой. -- Кажется, все, -- сказал облегченно Геннадий, снимая наушники и выпрямляя спину, словно после тяжелой ноши. -- Братцы, за топоры, надо же действительно поблагодарить Шувалова, -- кричит Василий Николаевич, выскакивая из палатки и увлекая всех за собою. А вокруг теплынь. Ликует жизнь. Высоко над нами дует медленный ветер. Океанским прибоем шумят вершины старых деревьев. Много солнца и света. Небо после ненастья кажется прохладным. Самолет вынырнул из-за ближнего гольца и внезапно оказался над нами. Люди бросают вверх шапки, кричат, но гул мотора глушит их голоса. На галечной косе, рядом с палатками, Василий Николаевич с товарищами сделали крупную надпись из еловых веток: "От всех спасибо! Слава комсомолу!" Летчик сбрасывает пакет с письмами, газетами, качает крылом, и машина уходит на юг. Геннадий снова у аппарата. -- Кедровка прошла нас, обеспечьте посадку, -- кричит он в микрофон радисту Лемеша и тут же начинает принимать радиограмму. По его лицу догадываюсь: что-то случилось страшное. Наклоняюсь к журналу. "С боковых гор неожиданно пришла большая вода, затопила косу, -- сообщает Лемеш. -- Посадка еще возможна только у кромки леса. Рубим подход. Мобилизован весь состав, но раньше чем через два часа посадку обеспечить не сможем". -- Кедровка имеет горючего максимум на час, -- отвечаю я в микрофон. -- Любой ценою обеспечьте посадку. Срочно осмотрите ниже вас косу. В случае безвыходного положения сигнализируйте кедровке -- пусть действует по своему усмотрению. Вы отвечаете за ее жизнь. События нарастали быстро. Судя по отрывочным сообщениям, к моменту появления самолета над лагерем Лемеша площадка еще не была готова. Лес медленно отступал под ударами топоров. Люди выбивались из сил. Вода заливала край косы, на которой должна была сесть машина. Катастрофа казалась неизбежной. Мотор уже заглатывал последние капли бензина. У летчика уже не оставалось времени для размышления, и он решился на отчаянный шаг... Развернув самолет, Шувалов нырнул в просвет между высоких лиственниц, "прополз" брюхом по стланику и, сбив скорость, хлюпнулся на край косы. Мотор заглох, но машина уже бежала на колесах по гальке, все глубже зарываясь в воду. "Это было сделано со спокойствием человека, умеющего владеть собой и держать штурвальное колесо в такие минуты, -- рассказывал вечером Лемеш. -- Когда мы помогли Шувалову выбраться из кабины, он был бледный, растерянный, но улыбался. Этот человек только что смотрел в глаза смерти. Машину выкатили из воды, привязали к дереву. После осмотра она оказалась исправной, пострадал только хвостовой костыль, сейчас чиним его. У нас похолодало. К утру вода должна спасть, и машина будет отправлена со старой площадки". Так закончился этот напряженный день, принесший всем нам столько тревог. Теперь можно было подумать и о своем пути. Решаем завтра выступать. Наутро, когда были сняты палатки и сложены вьюки, я вспомнил, что в моем дневнике остались незаконченными записи позавчерашних наблюдений за трясогузками. Изменилось ли их "настроение", когда они увидели освобожденное из-под снега гнездо? Я вышел на берег Джегормы. Остров пустовал: ни трясогузок, ни куликов. Пришлось перебрести протоку -- иначе я унес бы с собою неразгаданный вопрос. Гнездо оказалось "отремонтированным", и б нем, на скудной подстилке, уже лежало крошечное яйцо. Хозяева, видимо, улетели кормиться или проводят утро в любовных играх. Девятого июня самолет доставил из Зеи Трофима на ближайшую косу. Наша встреча была трогательной. Мы радовались, что он здоров и разделит с нами трудности походной жизни. Геннадий с этой машиной улетел в штаб. На следующий день в десять часов мы тронулись в далекий путь к невидимому Становому. Пробираемся с караваном вдоль Зеи. Тут сухо. Но чаща пропускает нас вперед только под ударом топора. Это не нравится Улукиткану. Хочется ему попасть к подножью гор, которые справа от нас. -- Может, там звериный тропа есть, пойдем, -- говорит он, сворачивая из зарослей. Но за краем берегового леса нас встречает топкая марь, захватившая почти все ложе долины. Только изредка видны на ней узкие полоски перелесков Олени грязнут, тянутся на поводке, заваливаются. Слышится крик, понукание, угрозы. Все же добираемся до середины мари, а дальше -- болота, затянувшие марь зеркальной гладью. На подступах к ним вырос густой непролазный троелист. Улукиткан опускает палку в воду, но дна не достает. Покачав головой, прищуренными глазами осмотрев местность и не увидев конца болотам, молча поворачивает обратно к реке. На берегу передохнули, и караван тронулся дальше. Теперь нас сопровождает отвратительный гул паутов. На оленей нельзя смотреть без сожаления. Бедняжки, связанные ремнями друг с другом, да еще тяжело навьюченные, они не имеют возможности защищать себя. А пауты наглеют, садятся на голые спины, на грудь, к нежной коже под глазами. В муках животные быстро теряют силы. Падают уши, из открытых ртов красными лоскутами свисают языки. Улукиткана не покидала мысль перевести караван через марь к подножию гор. В поисках прохода он вел нас стланиковой чащей вдоль высокоствольного берегового леса. Солнце дышало зноем. Все затаилось, молчало. Только гул реки сотрясал воздух. Старик неожиданно остановил караван и, низко пригибаясь к земле, стал что-то рассматривать. Вдруг он схватил повод и повернул оленя обратно в лес. -- Все уходи отсюда, скоро уходи! -- кричал он, поторапливая животных и оглядывая равнину с заметным беспокойством. Но там ничего подозрительного не было заметно. Лишь кое-где на мари неподвижно торчали засохшие лиственницы, да видны были горбы земли, выпученные вечной мерзлотою. Однако беспокойство старика заразило нас, и мы, слепо следуя за ним, скрылись в лесу. На первой прогалине караван приткнулся к толстой лиственнице. Кажется, со всей тайги слетались пауты. Никогда они не были такими свирепыми, как в этот знойный полдень. Олени безвольно попадали на землю и уже не сопротивлялись. Пока мы с Улукитканом сбрасывали вьюки с оленей, остальные таскали валежник и мох. Дым костра отпугнул от стоянки паутов. Но животные продолжали лежать в полном изнеможении. -- Что испугало тебя, Улукиткан? -- спросил я. -- Ты разве ничего не видел? Там новую тропу сокжой топтал -- совсем свежий, сегодняшний. -- Надо было ею и идти через марь. -- Обязательно пойдем, зверь лучше нас знает, как болото обойти. -- Зачем же вернулся? Тот удивленно посмотрел на меня. -- Может, ты на охоту пойдешь? Сокжой сейчас на гору побежал, скоро к речке вернется, потом опять на гору побежит, и так весь день, туда-сюда... Минута не стоит. Шибко худой время для зверя! Иди с ружьем на Зею. Был полдень. Жара спадет не раньше как часам к пяти, тогда успокоится и паут. Раньше нечего и думать трогаться в путь. Я решил воспользоваться предложением Улукиткана, посмотреть, как ведет себя дикий олень в эти жаркие июньские дни. Натягиваю на голову накомарник, беру карабин и тороплюсь к реке. -- Не забывай, в такую жару зверь немного слепой, немного глухой, только нос правильно работает, -- напутствует меня старик. Крадучись выхожу на береговую гальку и осматриваюсь. Зея, стремительная, гневная, проносится мимо, разбивая текучий хрусталь о груди черных валунов. Тонкие, стройные лиственницы столпились на берегу и смотрят, как весело пляшут буруны на перекатах, как убегает в неведомую даль шумливая река. Ниже меня небольшая заводь, прикрытая желтоватой пеной. А еще ниже, у поворота, заершился наносник из толстых деревьев, принесенных сюда в половодье. Стоит он прочно на струе, расчесывая космы бурного потока. А за рекой, на противоположной стороне, поднялись отроги, и по ним высоко побежал непролазной стеной лес. Там, в высоте, на дикой, каменистой земле, он хиреет, сохнет, пропадает. На берегу реки в тихий солнечный день нет прохлады. Пауты наглеют, жалят сквозь рубашку и, кажется, сотнями иголок, тупых и ржавых, сверлят тело. Я не успеваю отбиваться, а укрыться негде. В тени они еще злее. Вдруг впереди, за ельником, загремела галька. Глаза мои останавливаются на узенькой полоске береговой косы. Я не успеваю скрыться, как к реке выскакивает огромный олень, уже вылинявший, рыжий. Пришлось так и замереть горбатым пнем возле ольхового куста, на виду у него. Левая нога отстала и осталась висеть, руки застыли на полувзмахе. Вижу, сокжой бежит по косе, наплывает на меня. Ноги вразмет, гребет ими широко, во всю звериную прыть. Но корпус уже отяжелел от долгого бега, из широко раскрытого рта свисает длинный язык. Вот он уже рядом. "Неужели не видит?" -- проносится в голове. Но зверь вдруг, глубоко засадив ноги в гальку, замирает в пятнадцати шагах. Какой редкий случай рассмотреть друг друга! Каюсь, не взял фотоаппарата, хотя снять зверя невозможно в этом молчаливом поединке: малейшее движение -- и он разгадает, что перед ним опасность. Я не дышу. Даже боюсь полностью раскрыть глаза. А два проклятых паута, один на носу, другой над бровью, больно, до слез, жалят тупыми жалами. Но нужно терпеть, иначе не рассмотришь зверя. А он стоит предо мною, позолоченный жарким солнцем, огромный, настороженный, красивый, и тоже, кажется, не дышит. В его застывшей позе страх перед неразгаданным. В другое бы время ему достаточно одного короткого взгляда, теперь же он зря пялит на меня свои большие глаза, торчмя ставит уши: все в нем парализовано бешеным натиском паутов. Хотя эта сцена длится всего несколько секунд, но мне их достаточно, чтобы на всю жизнь запомнилась поза настороженного зверя. Какое счастье для натуралиста увидеть в естественной обстановке, так близко, оленя именно в том возрасте, когда от него так и разит силой, дикой вольностью! А ведь, черт возьми, если бы не пауты, разве представилось бы мне это редчайшее зрелище? Испытывая муки от их укусов, я в то же время благодарил проклятых насекомых. Внешние черты этого самца как-то особенно резко выражены: в упругих мышцах, в откинутой голове, в раздутых докрасна ноздрях живет что-то властное, непримиримое. А сам он весь кажется вылитым из красной меди. Будто великий мастер выточил его пропорциональное тело, изящные ноги. Только почему-то не отделал до конца ступни, так и остались они несоразмерно широкими, тупыми, очень плоскими. Что-то незаконченное есть и в голове сокжоя. Мастер, кажется, нарочно оставил ее слегка утолщенной, чтобы не спутать с заостренной головой его собрата -- благородного оленя. Но какие рога! Хотя они еще не достигли предельного размера, их отростки еще мягкие, нежные, обтянуты белесоватой кожей, но и в таком, далеко не законченном, виде они кажутся могучими и, может быть, даже чрезмерно большими по сравнению с его длинной, слегка приземистой фигурой. Из всех видов оленей сокжой носит самые большие и самые ветвистые рога. Зверь, словно опомнившись, трясет в воздухе разъеденными до крови рогами и с отчаянием, перед которым отступает даже страх, проносится мимо меня, так, видимо, и не разгадав, что за чудо стоит у ольхового куста! Я вижу, как он в беге широко разбрасывает задние ноги, как из-под плоских копыт летят камни. И, кажется, уже ничего не различая впереди, зверь со всего разбега валится в заводь. Столб искристых брызг поднимается высоко, и на гальку летят клочья бледно-желтой пены. Теперь только я успеваю укрыться за кустом. Мне никогда не приходилось видеть, как купаются в реке звери. Сокжоя почти не видно за пылью взбитой воды, мелькают только рога да слышится глухой, протяжный стон, не то от облегчения, не то от бессильной попытки стряхнуть с себя физическую боль. Но вот звуки оборвались, успокоилась заводь. Вижу, сокжой стоит по брюхо в воде, устало пьет и беспрерывно трясет то своей усыпанной блестящей пылью шубой, то могучими рогами. Даже в реке его не оставляют пауты. Он начинает злиться, бить по воде передними ногами и неуклюже подпрыгивать, словно исполняя какой-то дикий танец. Но всему, кажется, есть предел. Зверь вдруг выскакивает на берег, опять ищет спасение в беге. Я мгновенно поворачиваюсь к нему, ложе карабина прилипает к плечу. Грохочет выстрел. В знойной тишине копотко огрызается в ответ правобережная скала. Пуля, обгоняя сокжоя, взвихривает пыль впереди него. Это мне и нужно! Зверь круто поворачивает назад и, охваченный страхом, несется на меня. Глаза тревожно шарят кругом, ноги готовы вмиг отбросить в сторону тяжелый корпус. Теперь все подозрительное вызывает в нем страх Увидев меня, он бросается в реку, огромными прыжками скачет через заводь и теряется в бурном потоке Зеи. А над косой носятся обманутые пауты, не понимая, куда девалась их жертва. Сокжой, благополучно миновав наносник, выбирается на крутой противоположный берег и исчезает в зеленой чаще леса. Пора возвращаться. Солнце сушит позеленевшую землю. В полуденной истоме млеет тайга. Ни птиц, ни звуков, даже комары присмирели. Стрекозы бесшумно шныряют в горячем воздухе. В лагере тоже покой. Стадо отдыхает, плотно прижавшись к дымокурам. Люди под пологами пьют крепкий чай. В четыре часа по долине вдруг пробежал ветерок, встревожился лес, повеяло прохладой. Олени, разминая натруженные спины, разбрелись по лесу. Через два часа наш караван уже пробирался по чаще и болотам. Предположение Улукиткана оправдалось: тропа, проложенная сокжоем, помогла нам благополучно перейти марь, выйти к подножью левобережных гор, образующих долину Зеи. Как только под ногами оказалась сухая земля, проводники повеселели. Николай запел, растягивая однотонные звуки. А Улукиткан взобрался на своего оленя и, покачиваясь в седле, покрикивал ободряющим голосом на животных. ...Мы продолжаем продвигаться на север. Долина остается просторной. Зея на всем своем протяжении течет ее правой стороной, стачивая спадающие к ней крутые отроги гор. На второй день в полдень мы поднялись на небольшую возвышенность. Наконец-то видим Становой! Его скалистые гряды протянулись перпендикулярно направлению долины, как бы преграждая нам путь. Хребет, когда на него смотришь с юга, кажется грандиозным и недоступным. По небу бродят, как хмельные, облака. Это опять к непогоде. Улукиткан торопится. Непременно хочет сегодня добраться до устья Лючи и успеть до дождя переправиться на правый берег этой быстрой речки. Когда нет солнца, когда тучи давят на горы и шальной ветер рыщет по тайге, неприветливо бывает в этом пустынном крае. Нет здесь цветистых полян, красочных лужаек. Даже летом ваш взгляд не порадуют заросли маков, огоньков, колокольчиков. Открытые места хотя мы и называем их полянами, не то, что обычно понимается под этим словом. Их глинистая почва почти никогда не прогревается солнцем, тут вечная мерзлота, поэтому и растительный покров на ней очень беден. Ерник, кочки, обросшие черноголовником, да зеленый мох -- вот и все. И всюду вода. Она образует или сплошные болота, затянутые троелистом, или сети мелких озеринок. Сама же тайга, покрывающая три четверти долины, редкая, захламленная, деревья низкие, комелистые, корявые. Все это: и кочки, и мох, и стылые озера, и горбатые скелеты лиственниц, склонившихся в последнем поклоне, делают картину суровой. Только стланики здесь благодушествуют! Наши голоса, крик Майки, треск сучьев под ногами оленей непривычно отдаются в застойной тишине. Мы выходим на широкую прогалину и слева у реки видим дымок. Вот уж этого никак не ожидали! -- Какой люди тут живут? Однако, ваши. Эвенк зачем сюда придет? -- в раздумье говорит Улукиткан. -- Здесь где-то должно быть подразделение реконгносцировщика Глухова. Может быть, он? -- Ваши или наши -- нужно заехать, -- вмешивается в разговор Трофим, и мы направляемся к реке через кочковатую марь. Собаки прорываются вперед, но быстро возвращаются, значит, там чужие. Кто же это может быть? С трудом выбираемся к реке. На берегу, под толстой лиственницей, дымится костерок, рядом с ним, подпирая спиной ствол дерева, сидит молодой парень. Он что-то достает из тощей котомки, кладет в рот и лениво жует. Во взгляде, которым он встретил нас, полное равнодушие. Он даже не встал, будто ему было лень пошевелить длинными ногами. Кучум подошел к нему, бесцеремонно обнюхал, посмотрел нахально в глаза и, решив, что человек свой, лег рядом. Это был рабочий из нашей экспедиции. Мы его сразу узнали. -- Здорово! Откуда идешь? -- спросил его Василий Николаевич. -- Откуда бы ни шел -- там меня уже нет. -- Ишь ты, ершистый какой, и здороваться не хочешь? Звать-то тебя как? -- Ну, Глеб... -- Имя подходящее. Что же ты тут делаешь? -- Вчерашний день ищу. -- Да ты, парень, опупел, что ли, делом спрашиваю -- куда идешь? -- повторяет сдержанно Василий Николаевич. -- В жилуху... -- бурчит недовольно тот. -- Видать, широко шагаешь, штаны порваны да и подметок не осталось, -- говорит ему Василий Николаевич и оборачивается ко мне. -- Останавливаться придется, чего-то неладное с парнем. Да и время уже обедать. Мы быстро развьючиваем оленей, но животные не идут кормиться, так и остаются возле дымокуров. Меня очень встревожила эта неожиданная встреча. В поведении Глеба какая-то странность. Не случилось ли чего в подразделении? Разные мысли полезли в голову. -- Ты у Глухова работал? -- спрашиваю я. -- У него. -- Где же он сейчас? -- По речке Лючи двинулся вверх. -- Разве на Окононе закончили работу? -- Кончили, иначе не поехал бы на Лючи. -- А ты почему не пошел с отрядом? -- Ну чего пристали? Не пошел, и весь сказ. Что я, пленный, что ли? Глеб молча встал, расшевелил ногою костер и, не поднимая головы, уперся взглядом в огонь. В позе упрямство. Длинные руки кажутся ненужными, он не знает, куда их деть. Ноги тонкие, слабые. Лицо до крови изъедено комарами. Достаточно взглянуть на носки развалившихся сапог, перевязанных веревочкой, на разорванную штанину, чтобы увидеть беспомощность этого человека. -- Как же это ты, собравшись в такую дальнюю дорогу, не запасся шилом, дратвой и иголкой для починки, ведь через пять километров будешь голый и босый?! -- спрашивает Василий Николаевич. -- И неужели ты думаешь, что отсюда можно человеку, не знающему местности, выбраться? -- На плоту уплыву... -- упрямится тот. -- На плоту? А знаешь ты, как вяжется плот и можно ли по Зее плыть? За первым поворотом пропадешь, -- Э-э, какой люди! -- возмущается Улукиткан. -- Куда идет -- не знает, что слепой. Тут дурной тайга, кричи, зови, никто не придет... -- Зачем ты ушел от Глухова? Что, произошло у вас? -- Говорю -- ничего, ушел и все! -- Чего вы к парню пристали? -- улыбается Трофим. -- Сейчас пообедаем, настроение у него исправится, он и сам все расскажет. Пока готовили обед, я заглянул в его рюкзак и поразился, с каким мизерным запасом продовольствия этот человек решил пересечь огромное пространство, отделяющее его от населенных мест! Пригоршни три хлебных крошек, две банки мясных консервов, узелок соли и три кусочка сахару не первой свежести -- вот и все. Ни топора у него нет, ни котелка, ни ложки, ни лоскута для заплаток. Только безумец мог решиться на такой шаг. Или какие-то особые обстоятельства заставили его внезапно бежать из лагеря, прихватив что попалось под руку. -- Как же ты, Глеб, хотел сделать плот? -- спрашиваю я. -- Ведь у тебя и топора нет! -- Натаскал бы валежника... -- Из валежника плоты не вяжут, сразу на дно пойдешь. Нужен сухостой, а его без топора не возьмешь. Глеб молчит, но взгляд его отмяк. -- Может, закурить дадите? -- говорит он просящим, извиняющимся тоном. -- Давно бы так, а то лезешь поперек. Садись рядом. С хорошим человеком приятно посидеть, -- приглашает Василий Николаевич. -- Вот тебе кисет, закуривай. Бумажка есть? -- Ничего у меня нет... -- Ну и путешественник! Сколько тебе лет? -- Восемнадцать. -- Внуки есть? От неожиданности Глеб смеется, широко раскрывая зубастый рот. -- Да ты ведь веселый парень, чего притворяешься! -- и Василий Николаевич протягивает ему сложенную узкой лентой газету. Все стали сворачивать цигарки. Не курил Глеб, видимо, долго. Глотает дым жадно и рассматривает нас помутневшими глазами. Нам ничего не оставалось, как взять его с собою, независимо от того, хочет он этого или нет. Хорошо, что все так удачно сложилось, иначе он погиб бы, не пройдя и одной трети намеченного расстояния, -- развязка настала бы куда раньше: тайга безжалостна к беспомощным! После обеда мы сразу стали готовиться в путь. Животные так и не покормились. В лесу предгрозовая духота и комариный гул. Я предложил Глебу привязать свою котомку на вьюк оленя, еще не зная, как он будет реагировать на наше решение взять его с собою. Парень повиновался. По молчаливому сговору он стал нашим спутником. Трудно поверить, чтобы здравомыслящий человек мог рискнуть отправиться отсюда один, не зная пути, без продуктов. Вечером я дам распоряжение Лемешу срочно посетить подразделение Глухова и выяснить обстоятельства, при которых ушел от него Глеб. Было пять часов, когда караван добрался до отрогов и взял направление на Становой. Глеб отставал, и нам часто приходилось останавливаться, дожидаться его. Какое-то удивительное равнодушие жило в этом парне. -- Ты пошевеливай ногами, всех задерживаешь, -- кричит ему Василий Николаевич. Но ему хоть бы что! Тучи несли на могучих плечах дождь, воздух холодел. Далеко над хребтом сверкала молния. Улукиткан с опаской поглядывал на небо, поторапливал уставших животных. -- Ему непременно хотелось дотащиться до устья реки Лючи, там и место затишнее, и хороший корм для оленей. Вот караван вынырнул из высокоствольной береговой тайги, прошел краем горы и уперся в отрог, обрывающийся небольшой скалой у реки. Это и было устье Лючи. Старик соскочил с оленя, стал что-то рассматривать под ногами. Мы подошли к нему. -- Два-три дня назад тут люди ходи с оленями. -- Это наш отряд... Мы тут ночевали на острове... -- пояснил Глеб. Поскольку нам все еще оставались неизвестными обстоятельства, заставившие Глеба сбежать из подразделения, я попросил Улукиткана проехать верхом следом Глухова и узнать, действительно ли он ушел вверх по Лючи. А сами мы с караваном остановились на берегу реки, как раз против устья, где она сливается с широким шумным потоком Зеи. Междуречье у слияния рассекается рукавами этих рек на несколько островов, заросших вековою тайгой, с высокими наносными берегами. Посоветовавшись, мы решили перебрести Лючи и на одном из островов приютиться на ночь. В этом была своя прелесть: на острове всегда меньше гнуса и больше прохлады, да и сон здоровее. О большем мы и не мечтали. Черная туча прикрыла солнце. Низовой ветер взрыл Зею, наделал беляков, бросая на остров холодную речную пыль, гнул податливый тальник и трепал зубчатые вершины старых лиственниц. На острове мы наткнулись на стоянку Глухова, с небольшим балаганом из коры, под которым у него до этого хранился груз. Быстро развьючили оленей и стали ставить палатки. Работы хватало всем. С гор уже спускалась мутная завеса непогоды. -- Ты что же, Глеб, под балаган залез, уже разулся! Бери топор, руби колышки и помоги Трофиму палатку натянуть, да поторопись, видишь небо-то... -- Скоро собаки блох ловят, -- огрызнулся Глеб, но топор взял и пошел к тальнику, нехотя переставляя босые ноги. -- Молодой, а лентяй. Для себя сделать не хочет, -- бросил ему вслед Трофим. Когда палатки (без помощи Глеба) были поставлены и груз накрыт брезентом, из-за реки донесся крик. Мы выскочили на берег. Это Улукиткан. Он кричал, угрожающе махал нам палкой и гнал рысью оленя, усердно подбадривая его ногами. "Неужели он что-то страшное обнаружил на следу Глухова?" -- мелькнула у меня мысль. Я взглянул на Глеба, но лицо его выражало полное спокойствие. Старик с ходу перемахнул реку и, не слезая с оленя, стал что-то доказывать Николаю на своем языке тыкая палкой в небо. -- Вы какой люди, слепой совсем, смотри, дождь в горах, вода большой придет, зачем остров остановился, пропадай хочешь? Разве другой места нет? -- кричал старик, тараща на меня гневные глаза. -- Да что ты, Улукиткан, этот остров стоит сотни лет, посмотри, какие толстые лиственницы выросли на нем? Неужели ты думаешь, вода так высоко может подняться? -- Человеку дана голова, думай надо, что, почему. Ты смотри хорошо, эта протока новый, теперь вода большой придет, остров будет драть! Надо скорей назад ходи... Когда старик раздражался, он выговаривал русские слова с трудом, терял окончания, но мы понимали его. Николай с Трофимом бросились собирать оленей, мы свернули палатки и, побросав на спины животных груз, бежали с острова на материк. -- А ты, Глеб, почему не обуваешься? Вставай, надо уходить, -- предложил я ему. -- Успею, а не то и тут переночую, балаган хороший. -- Без разговоров! Обувайся и догоняй! Мы перебрели Лючи и сразу же на берегу остановились под защитой толстых лиственниц. Отяжелевшие тучи нависли грозной стеной. Надо было как можно скорее ставить палатки. Застучали топоры, забегали люди. Ветер с высоты уже хлестал полотнищем холодного дождя, слепил глаза, вырывал из рук палатку. Больших усилий стоило нам организовать ночевку. Глеб так и не пришел. Мы возмущались, не зная, чем объяснить его поведение. Улукиткан не выдержал, поймал своего оленя, погнал его через реку на остров. Он лучше нас понимал, что сулят после жаркого дня черные тучи и что станет с рекою, когда с гор хлынет дождевая вода. Мы, мокрые, замерзшие, уже сидели в палатке, когда распахнулась черная бездна и оттуда брызнул пугающий свет молнии, на миг озарив угрюмые лица людей стволы лиственниц и грозные овалы туч. Могучие разряды грома, потрясая долину, гулко прокатились по лесу, и тучи опустили к земле дождевые хвосты. Улукиткан вернулся один. С его одежды ручьем стекала вода, он посинел от холода и еле ворочал языком. -- Какой худой люди: я ему шибко хорошо говорил -- уходи надо, он, как глухой, не понимай. -- А ты бы балаган разломал, он бы и пошел, -- сказал Василий Николаевич с досадой. -- Э-э, если голова худой -- сила не помогает, -- ответил тот, сбрасывая с плеч мокрую телогрейку и закутываясь в дошку. -- С черта вырос, а ума не нажил!.. -- буркнул Трофим. За палаточной стеною, по черной притихшей тайге, по скалистым ущельям хлестал косой ливень. Ветер с диким посвистом налетал на лес, расчесывая непослушные космы лиственниц, в клочья рвал воду в реке, завывал в дуплах старый тополей. А по горам гуляли чудовищные раскаты грома. -- Вот он -- приветственный салют Станового! Ночь навалилась густой чернотой. В палатке тихо, никто не спит, притаились, словно ожидая чего-то, еще более ужасного. Сколько силы несет в себе стихия! С трудом верилось, что после этой страшной бури останется жизнь в горах, да и сами горы. Кто-то чиркнул спичкой, закурил. Далеким огоньком засветилась в темноте цигарка. Люди словно онемели, -- у каждого свои думы. Я перелез через чьи-то ноги, через ворох мокрой одежды, сваленной у входа, и выглянул из палатки. Ни неба, ни земли, куда ни посмотри -- всюду тяжелая свинцовая тьма да бешеный ветер бьется с лесом, пугая все живое жутким воем. И вдруг блеснула молния, отбросив тьму и осветив на миг потрепанные лиственницы, вспухшую реку и, за дождевой завесой, остров. Но все исчезло так же мгновенно, как и появилось, только в душе осталась щемящая боль за Глеба. "Прилепится же к человеку такое!" Гроза отходила на север, сталкивая туда тучи. Послабел и дождь, но страшная тьма не редела, и ветер еще больше свирепел. Его разноголосый вой мешался в черноте с непрекращающимся треском падающих на землю великанов; со смертным стоном они ложились, до конца не выстояв свой век. И странно, даже когда ветер наконец стих, тайга по-прежнему шумела тревожно. С черного неба падали остатки дождя. Только теперь мы вспомнили об усталости. Кажется, можно уснуть. Бедный Глеб! Как он там один на острове? Сумеет ли разжечь костер? При свете спички находим свои постели, устраиваемся, кто где может. В палатке тесно, а во второй сложен груз. Но "до утра недалеко, как-нибудь прокоротаем остаток ночи. Я забираюсь в спальный мешок. Василий Николаевич рядом что-то тихо жует. Мне есть не хочется, тороплюсь уснуть. Лиханов уже похрапывает... Засыпая, тщетно стараюсь припомнить картину налетевшего урагана, не совсем ясно схваченные детали, нужные для записи, но мысли плывут стороной, а слух улавливает отдаленный, еще неясный гул. В полусне пытаюсь уяснить, что это? Хочу проснуться, но не могу поднять головы, пошевелиться. Все во мне отяжелело... А гул доносится яснее, наплывает новой неотразимой бедой. Наконец я вырываюсь из полузабытья. Все та же темная ночь. Вернулся ветер, снова бродит в вышине. Шумит исхлестанный лес. Все спит. "Как хорошо, что это был сон", -- думаю я, поворачиваясь на другой бок. Вдруг справа, подобно взрыву, гигантская волна ударяет о каменистый берег. Все просыпаются, вскакивают. Что-то явно творится на реке. Какое-то чудовище, ворча, скребет огромными когтями no дну реки, сглаживая вековые перекаты, руша берега и сталкивая в темноту выкорчеванные деревья. Все это где-то рядом, давит на нас, шипит по-змеиному. Я не могу найти свои сапоги. Трофим напрасно чиркает отсыревшими спичками. Улукиткан что-то бормочет на своем языке. Василий Николаевич уже на берегу и оттуда кричит неистовым голосом: -- Вода! Вода! Поднимайтесь! Вода прет валом! Мы все выскакиваем разом, кто в чем есть. Хотя бы звездочка блеснула! Почему так долго тянется эта ужасная ночь? Глаза с трудом различают во мраке белесую ленту Лючи и бегущие по ней уродливые тени. Это смытые водою деревья уплывают от своих берегов. Зея и Лючи, сплетаясь мутными волнами в один беснующийся, клокочущий водяной клубок, уносят в темень богатую добычу. Наше внимание приковывает остров. Его не видно в темноте, но там творится что-то невообразимое. Треск, стон падающих деревьев потрясает долину. Что-то с Глебом? Боль сжимает сердце. Нас разделяет густой предутренний мрак и недоступная река. Мы бессильны что-либо предпринять. Трудно даже представить, какой ужас должен охватить человека, оказавшегося в такую ночь на размываемом острове! -- У-гу-гу! -- кричит натужно Василий Николаевич, но его голос глушит река и долетающий с острова грохот. Что же делать? Неужели парень должен погибнуть, заплатив дорогой ценой за свою страшную беспечность! И все это должно совершиться почти на наших глазах! Даже если бы и была с нами лодка, никто бы не рискнул добраться до острова. Где-то, в глубине сознания, все еще живет надежда: авось, не весь остров сметет вода. Река пухнет на виду, лезет на наш берег. Уже стучат топоры -- между трех старых лиственниц лепится лабаз. Надо как можно скорее убрать с земли груз и самим бежать к скале; вот-вот вода отрежет нам путь отступления. Нужно немедленно делать плот. Как только река немного угомонится и перестанет нести лес, рискнем пробраться на остров. В небе прорезалась звезда, -- как мы обрадовались ей! А вот на востоке резкой чертою отделилось от горы небо Светает! Чувствуется, что еще немного -- и природа торопливо начнет приводить себя в порядок после этой ночи. Но неуемная река продолжает раздвигать берега, грязными ручейками просачивается в глубь равнины. Лабаз уже загружен, накрыт брезентом. Улукиткан ищет оленей, чтобы прогнать их в более безопасное место. Мы подбрасываем на плечи рюкзаки, берем топоры, ружья, бежим к скале. Вдруг из предрассветной мути до нас долетает неясный звук: не то прокричал филин, не то взревел зверь. Мы задерживаемся. В лесу тихо, только под ногами неприятно шуршит вода, смывая хлам. Звук повторился ближе, такой же непонятный, внушающий тревогу. -- Однако, люди кричи, -- говорит Лиханов, настораживаясь. Я напрягаю слух и чувствую, как во мне все леденеет от страшной догадки. Неужели остров... смыт? -- Спаси-и-ите... бра-атцы-ы-ы-и! -- совершенно ясно долетает с реки. Глеб! Это он взывает о помощи. Мы бросаемся на крик. Берег далеко и уже под водою. А крик... вот он... вон... проплывает мимо, уходит все дальше и дальше. -- Помоги-и... бра-а-а... -- еле слышится из-за кривуна последняя мольба о спасении. Василий Николаевич и Трофим молча снимают шапки. На их сосредоточенных лицах чувство вины. Я не могу прийти в себя от всего случившегося, не знаю, что делать. Напрасно всматриваюсь в побелевшее пространство, прислушиваюсь к всплеску волн разгулявшейся реки. Там уже ничто не напоминает о существовании Глеба... Издалека кричит Улукиткан, заставляет немедля вернуться. Мы бросаемся к скале. Вода уже перехватила нам путь, хлещет мутью по ярам, заливает колоды, тащит мусор. Нам ничего не остается, как идти напрямик -- теперь дорога каждая минута. Напрягаем все силы, бредем по пояс в холодной воде, словно бегущей с ледников. Под ногами невидимый валежник. Лиханов боится воды, побледнел, его ведет за руку Василий Николаевич. Усталые, мокрые, мы добрались до края россыпи. Когда оглянулись, увидели, что где-то у скалы вода прорвалась и кисельной гущей хлынула по лесу, затопляя низину. Но нас она не захватила. Мы уже сидели на камнях вне опасности. -- Недолго гостил у нас Глеб... От одной беды увели, в другую попал. Судьба, что ли, его тут, на Зее, -- сказал Василий Николаевич, выкручивая штаны, а на лице еще не пережитая тревога. -- Парень он был как парень и, видно, неплохой, да дури где-то нахватался, всему перечит, работать за него должен дядя... Вот таким когда-то был и я, -- сказал Трофим, вспоминая свои далекие годы беспризорничества. -- У меня так уж сначала жизнь кувырком пошла, не в ту сторону, да и время было другое, трудное. А он с чего кособочится, на глаза слепоту наводит? Надо было на острове спустить с него штаны и дать ума-разума... Улукиткан разжег костер. В лице его, в глубине маленьких глаз, таилось невысказанное. Все молчали. Над лесом висел туман. Сквозь его просветы не столько виделось, сколько чувствовалось голубое небо, яркое, чистое, какое бывает только в июне после дождя. Откуда-то выскочил горностай. По реке, в высоте, просвистела пара гоголей. Кричали коршуны, выискивая добычу. Мы снова ощутили биение жизни. О Глебе вспоминали с горьким сожалением, сознавая, что в его гибели повинны и мы. Теперь нам предстояло заняться розыском трупа. Пока сушим одежду, завтракаем, созревает план: Трофим установит рацию, передаст в штаб сообщение о гибели Глеба и мое распоряжение начальнику партии Лемешу -- немедленно организовать поиски утопленника по Зее от Джегормы до Лючи, использовав и самолет Мы с Василием Николаевичем, как только вода перестанет прибывать, отправимся на плоту до Малых Мутюков. должна же где-то река выбросить свою жертву. Остальные дождутся нас здесь. Сухой еловый лес для плота нашелся за скалою в долине Лючи, близко от воды. Но прежде чем взяться за топоры, нам нужно было восстановить свои силы А это может сделать только сон, пусть он будет коротким, с беспокойными видениями, но он лучший врач. Наваливаем в костер побольше дров. Все ложатся поближе к огню. Удивительно, что нет комаров. Неужели их не осталось на земле после урагана? Какое это было бы блаженство! Я подстилаю под бок стланиковые ветки, но уснуть не могу, желание взглянуть на реку заставляет забыть про отдых -- иначе ведь не запечатлеется полная картина этого страшного наводнения. Выхожу на скалу. Глаза не узнают знакомого речного пейзажа, напрасно ищут, на чем задержаться. От острова, от столетних лиственниц, украшавших его, не осталось и следа, да и места не могу определить, где был остров, -- всюду стального цвета вода, густо крапленная плывущим коряжником. Снова спасла нас прозорливая мудрость Улукиткана!.. Расплескалась река по широкой пойме долины. Ни кос, ни берегов, ни границ. Русло реки различимо только по стремительному течению. На крутых поворотах вода вздымает высоко схлестнувшиеся валы и, отбрасывая зеленые хвосты, бешеными скачками выпрыгивает снова на стремнину. Плывут мусор, кусты, деревья. По дну с шипением сползает песок, мелкая галька, гулко стучат камни. Лес, строгой чертой оберегавший границу реки, выщербился, поредел, местами отступил к отрогам. Жуткое впечатление производит разрушительная сила воды! Вот из-за поворота выплывает огромная лиственница, окруженная стаей мелкорослых елок. Она цепляется за дно реки толстыми корнями, словно пытается во что бы то ни стало задержаться. Ее догоняют и обгоняют легко плывущие два погибших тополя. Обнявшись кронами, они проносятся мимо, напоминая корабль с обломанными мачтами. Вот он... Но что это? Течение нацеливает его на скалу... Ближе... Ближе... Трр-ра-хт!!! Оглушительный взрыв раздается в долине... Река постепенно устает. Вода уже не прибывает... Слабеет напор. Золотистым кантом из прошлогодней хвои и листьев легла на землю последняя отметка подъема воды. В природе все будто онемело -- ни торжества, ни песен. Молчит старуха тайга. Боже, что сталось с нею! Деревья стоят словно изжеванные, "пол" завален буреломом, всюду неразбериха. До этого никогда мне не приходилось наблюдать столь печальную картину истерзанного ураганом леса. И после еще долгое время ветры, налетавшие на наш одинокий лагерь в горах, напоминали о пережитом. У птиц -- непоправимое горе. Все, у кого были гнезда на берегах реки, на марях, по низинам, -- остались без потомства. Вода не пощадила их. Вот под скалою на камне сидит пара куличков, самец и самочка. Их не тревожит набегающая волна, ненужным стал корм, они будто забыли свои песни. Родное гнездо? Где оно?.. Солнце щедрым светом заливает до отказа напоенную дождем землю, пытаясь скорее вернуть ей жизнь. За реку на кормежку летят разрозненные стайки кедровок. Где-то внизу шумит река на перекате. Мои спутники не спят, сидят у костра. Трагическая судьба Глеба сломала наши планы. Я присаживаюсь к огню и достаю из кармана записную книжку, пишу в штаб и Лемешу распоряжение о поисках утопленника. Трофим с Василием Николаевичем идут на берег и делают метровый затес на старой лиственнице. Через час мы уже были за скалой. От стука топора пробудилась, заворчала еловая тайга. Плот сделали десятиметровый из восьми легких еловых бревен. Два весла -- переднее и заднее -- помогут нам держаться нужного направления. Запаслись и шестами на тот случай, если течение набросит плот на скалу или на залом, ими легче отбиться. В половодье плыть на плоту менее опасно, даже по бурным рекам; перекаты и шиверы бывают глубоко скрыты под водой, сглаживаются и крутые повороты. Течение хотя и стремительное, но река широкая, полноводная. С собою берем Бойку и Кучума, винтовку, топор, рюкзаки с недельным запасом продовольствия, котелок. Дня четыре мы с Василием Николаевичем проведем на реке, обшарим берега, протоки, наносники, а три дня нам понадобится на обратный путь к устью Лючи, где нас будут ждать свои. Последний раз выслушиваем серьезное предупреждение Улукиткана. -- Если вода начнет спадать, покажутся камни, не холей плот, бросай его, иди пешком. В протоку, упаси бог, не лезьте, заломит -- и конец. Постоянно слушай, где ворон или кукша кричать будет, там ищи Глеба. Сам тоже кричи, может, он живой. И у худого человека бывает счастье. Как только мы оттолкнулись от берега, плот подхватывает течение. Со стремительной быстротою наплывают на нас берега, затопленный лес. Река еще пенится, бугрится и предупреждающе все время ревет где-то впереди. Мы с Василием Николаевичем изо всех сил машем шестами -- надо держаться средины реки. За поворотом промелькнула наша ночевка, а на том месте, где был остров, -- пустота. Но река отхватила от правого берега большой ломоть земли вместе с лесом и образовала -- будто в компенсацию -- новый остров, а у изголовья наметала высокий нанос. Он-то и расклинивает пополам стремнину потока. Течение несет нас дальше. Вот и тот кривун, где заглох последний крик утопающего. Зрение настораживается, но при той быстроте, с какой мы несемся по реке, ничего рассмотреть нельзя. Приходится "сойти" со струи и плыть вблизи леса, где течение слабее. -- У-гу-гу-гу! -- кричит зычным голосом Василий Николаевич и, вскинув ружье, выпускает холостой заряд. Звук нависает над речной тишиной, расползается по закоулкам леса, бьется о скалы. Плывем в кустах. Вода широко расплескалась по левобережной низине, и кажется, нет ей края. Где же спрятала она свою добычу? Вынесла ли Глеба на марь, замыла ли песком на дне глубокой ямы, или угнала в низовье? Кто скажет? Течение медленно проносит нас по-над кромкой леса. Тайга безжизненная: ни птиц, ни обычной дневной суеты. Как в пустыне. Только встречный ветерок и живет над всем этим уснувшим морем. На поворотах всюду закурчавились наносники. Толстенные бревна велением какой-то дьявольской силы цепко сплетены между собою. Одни деревья стоят как бы на голове, подняв высоко оголенные корневища, другие уперлись в дно, залегли поперек течения, подставляя сучковатые горбы стремнине, третьи, перегнувшись через соседние стволы, секут воду вершинами, и столбы радужных брызг поднимаются высоко над всем завалом. Глухой рокот воды слышится далеко, как ночной прибой у высоких голосистых скал. Вот впереди показывается наносник, мы настораживаемся, беремся за весла, начинаем биться с течением. Плот послушно обходит кривун, и мы видим: что-то черное вдруг вынырнуло из воды в середине наносника, отряхнулось, кажется, и снова окунулось в воду. -- Глеб! -- вырывается у меня, и мы молча, без сговора, налегаем на весла, пытаясь прибиться к левобережной стене леса, хватаемся за кусты, пока не останавливаем плот. С большим трудом нам удается подобраться к наноснику снизу. Он весь дрожит. Пробираемся по скрюченным стволам к переднему краю, но здесь нас поджидает разочарование -- мы находим только фуфайку, навитую на поторчину. Значит, трагедия разыгралась где-то выше по реке, там его и раздела вода. Мы садимся на бревно. Василий Николаевич закуривает, сдвинув в раздумье тугие брови После небольшой передышки возвращаемся на плот. Вода быстро идет на убыль. Пунктирами уже обозначились берега, вот-вот оскалятся каменистые перекаты. Ветерок все тот же, встречный, несет с далеких низовий сухой пахучий воздух, опаленный зноем равнины. Собаки на плоту вдруг всполошились, торчмя подняли уши -- так бывает с ними, когда они слышат подозрительный звук. Но вот они подняли настороженные морды и замерли, хватая воздух широко раскрытыми ноздрями. Затем Бойка перевела вопросительный взгляд на Василия Николае