---------------------------------------------------------------
 Изд: Даниил Гранин,Соб.с.,Л.,"Художественная литература",1980.
 OCR: Сергей Мингалеев (smino@nonlin.bitp.kiev.ua):  25/09/00
---------------------------------------------------------------


    "На этот раз я родился в двадцатом веке..."
     Так бы хотелось начать биографию героя новой книги. В этом
есть что-то из личных ощущений.  Когда-то  ты  уже жил, поэтому
удивляешься тому, как ныне все  сложилось.  Сколько  надо  было
случайностей в судьбах родителей, а потом и в моей собственной,
чтобы добраться до нынешнего дня.
     Тогда они  очень любили друг друга,  отец мой и  мать. Она
была совсем молоденькой, она пела, у нее был хороший голос, все
детство прошло под ее песни.  Много  было  романсов,  городских
романсов двадцатых  годов,  иногда  у  меня  выплывают какие-то
строки-куплеты -  "И  разошлись,  как  в  море корабли...", "Мы
только знакомы, как странно...". Не  было  у  нас  инструмента;
учить ее тоже никто не учил, она просто пела, до последних лет.
Стрекот  швейной машинки  и  ее пение. Отец  был  старше ее  на
двадцать с лишним лет.
     ...1919  год,  год  моего  рождения  -  в  тех  местах еще
догорала  гражданская  война, свирепствовали  банды, вспыхивали
мятежи.  Они  жили вдвоем  в  разных  лесничествах  где-то  под
Кингисеппом. Были снежные зимы, стрельба, пожары, разливы рек -
первые воспоминания мешаются со слышанными от матери рассказами
о тех  годах. Детство, оно  было лесное, позже - городское; обе
эти струи,  не смешиваясь, долго текли и так  и остались в душе
раздельными существованиями.  Лесное  -  это  баня  со  снежным
сугробом, куда  прыгал  распаренный  отец  с  мужиками,  зимние
лесные дороги, широкие самодельные лыжи  (а  лыжи  городские  -
узкие, на которых  мы  ходили по  Неве  до самого залива.  Нева
тогда  замерзала  ровно, и на ней далеко блестели  великолепные
лыжни).
     Лучше всего  помнятся  горы  пахучих  желтых опилок вблизи
пилорам, бревна,  проходы  лесобиржи,  смолокурни,  и  сани,  и
волки, уют керосиновой лампы, вагонетки на лежневых дорогах...
     Родина  писателя  - детство. Это не мое  выражение,  но  я
часто ощущаю его справедливость. О  детстве  хочется  писать  с
подробностями,  потому  что  они  помнятся, краски тех  лет  не
тускнеют, некоторые картинки все так же свежи и подробны.
     Матери-горожанке, моднице, молодой,  красивой, не сиделось
в деревне. Это я понимаю теперь, задним числом, разбираясь в их
ночных шепотных спорах. А тогда  все  принималось  как благо: и
переезд  в  Ленинград,   и   городская  школа,  наезды  отца  с
корзинками  брусники,  с  лепешками,  с  деревенским   топленым
маслом.  А  все  лето - у него в лесу, в леспромхозе, зимою - в
городе. Как старшего ребенка, первого, особо сильно тянули меня
каждый к  себе. Это не  была размолвка, а было разное понимание
счастья. Потом  все разрешилось другими обстоятельствами - отца
послали в Сибирь,  куда-то  под  Бийск, а мы с  тех  пор  стали
ленинградцами. Мать  работала  портнихой.  И дома прирабатывала
тем  же.   Появлялись   дамы   -   приходили   выбирать  фасон,
примеривать.  Мать  любила  и  не  любила  эту работу -  любила
потому, что  могла  проявить  свой  вкус,  художественную  свою
натуру, не  любила оттого, что  жили мы бедно, сама одеться она
не могла, молодость ее уходила на чужие на-ряды.
     Школа  моя  пошла  всерьез  примерно с шестого  класса.  В
школе,  на  Моховой, оставалось  еще  несколько  преподавателей
бывшего здесь  до  революции  Тенишевского  училища  - одной из
лучших русских  гимназий.  В  кабинете  физики  мы пользовались
приборами времен Сименса-Гальске на толстых эбонитовых  панелях
с  массивными   латунными   контактами.  Каждый  урок  был  как
представление.  Преподавал  профессор   Знаменский,  потом  его
ученица - Ксения Николаевна. Длинный преподавательский стол был
как сцена,  где  разыгрывалась  феерия  с  участием луча света,
разложенного  призмами,   электростатических  машин,  разрядов,
вакуумных насосов.
     У  учительницы  литературы  не  было  никаких   аппаратов,
ничего, кроме стихов  и  убежденности, что литература - главный
для  нас  предмет. Ее  звали  Аида  Львовна.  Она  организовала
литературный кружок,  и  большая  часть  класса  стала сочинять
стихи. Один  из  лучших  наших  школьных  поэтов стал известным
геологом,  другой  -  математиком,  третий  -  специалистом  по
русскому  языку.  Никто  не  остался  поэтом.  Мне же стихи  не
давались. С тех  пор у меня появилось благоговейное отношение к
поэзии,  как  к высшему искусству. В порядке самоутверждения  я
тоже написал в школьный журнал, написал  о  том,  что  поразило
меня тогда -  о смерти С.  М. Кирова: Таврический  дворец,  где
стоял гроб, прощание, траурная процессия...
     Несмотря  на  интерес к литературе и истории, на  семейном
совете  было  признано,  что  инженерная  специальность   более
надежная.   Я  подчинился,   поступил   на   электротехнический
факультет  и  кончил  Политехнический  институт  перед  войной.
Энергетика, автоматика,  строительство гидростанций были  тогда
профессиями,  исполненными  романтики,  как  позже  атомная   и
ядерная физика.  Наши  профессора  участвовали  еще  в создании
плана  ГОЭЛРО.  О  них  ходили  легенды.  Они  были  зачинатели
отечественной электротехники. Они  были своенравны, чудаковаты,
отдельны, каждый позволял себе быть личностью, иметь свой язык,
сообщать свои взгляды, они спорили друг  с  другом,  спорили  с
принятыми теориями, с пятилетним планом. Мы  ездили на практику
на  станции  Свири,  Кавказа,  на  Днепрогэс.  Мы  работали  на
монтаже, на ремонте, мы дежурили на пультах. На  пятом курсе, в
разгар дипломной  работы,  я  вдруг  стал  писать  историческую
повесть о Ярославе Домбровском. Ни с того ни с сего. Писал не о
том, что знал, чем занимался, а  о том, чего не знал, не видел.
Тут было и польское  восстание  1863 года, и Парижская коммуна.
Вместо  технических   своих   книг   я  выписывал  в  Публичной
библиотеке альбомы с видами  Парижа.  О моем увлечении никто не
знал. Писательства я стыдился. Написанное казалось безобразным,
жалким, но остановиться я не мог.
     После  окончания  института меня  направили  на  Кировский
завод, там я начал конструировать  прибор  для  отыскания  мест
повреждения в кабелях. С Кировского  завода  я  ушел в Народное
ополчение,  на   войну.   Не  пускали.  Надо  было  добиваться,
хлопотать,  чтобы  сняли  броню.  Война  прошла  для  меня,  не
отпуская ни на день. В 1942 году на фронте я вступил в партию.
     Воевал я  на Ленинградском фронте, потом на Прибалтийском,
воевал в пехоте, в  танковых  войсках и кончил войну командиром
роты тяжелых танков  в  Восточной Пруссии. Рассказывать о своей
войне я  не умею,  да и писать о пей  долго пе решался. Тяжелая
она была, слишком  много смерти было вокруг. Если пометить, как
на  мишени,  все просвистевшие вокруг пули, осколки, все  мины,
бомбы,   снаряды,   то   с   какой   заколдованной    четкостью
вырисовывалась бы  в  пробитом  воздухе  моя  уцелевшая фигура.
Существование  свое  долго  еще  после войны считал я  чудом  и
доставшуюся послевоенную  жизнь  бесценным подарком. На войне я
научился ненавидеть,  убивать,  мстить,  быть  жестоким  и  еще
многому  другому,  чего  не  нужно человеку. Но война  учила  и
братству, и  любви. Тот парень, каким  я пошел на  войну, после
этих  четырех  лет  казался  мне  мальчиком,  с которым у  меня
осталось мало общего. Впрочем, и тот, который вернулся с войны,
сегодня тоже мне бы не понравился. Так же, как и я ему.
     Когда пишешь  автобиографию,  пишешь  на  самом  деле пе о
себе, а о нескольких разных людях, из них есть даже чужие тебе.
Меня было три,  а  может, и  больше.  Довольно трудно прийти  к
выводу насчет себя  и оценить, что  это за человек  жил-был  на
свете, такой он разный, несовместимый.
     Мне повезло:  первыми  моими  товарищами в Союзе писателей
стали  поэты-фронтовики  - Анатолий  Чивилихин,  Сергей  Орлов,
Михаил  Дудин,  -  они  приняли  меня  в свое громкое,  веселое
содружество. А  кроме  того,  был  Дмитрий  Остров,  интересный
прозаик, с которым я познакомился на  фронте,  в  августе  1941
года, когда по  дороге  из штаба полка мы  с  ним заночевали на
сеновале, а проснулись - кругом немцы... Диме Острову я принес,
уже  где-то  в сорок  восьмом  году,  свою  первую  законченную
повесть, ту самую  - о Ярославе Домбровском, Подозреваю, что он
так и не  прочел  ее, жалея меня, но  тем  не менее убедительно
доказал  мне,  что если уж я  хочу  писать, то надо писать  про
инженерную свою работу, про  то, что я знаю, чем живу. Я  и сам
это  ныне   советую   молодым,   позабыв,  какими  унылыми  мне
показались подобные нравоучения.
     То  были  прекрасные   годы.   Я  не  думал  стать  только
писателем, литература  была  для меня всего лишь удовольствием,
отдыхом, радостью, как прогулка в горы или луга. Кроме нее была
работа, главная работа - в  Лен-энерго,  в  кабельной сети, где
надо было восстанавливать разрушенное в блокаду энергохозяйство
города. Ремонтировать кабели, прокладывать  новые,  приводить в
порядок  подстанции,  трансформаторное  хозяйство.  То  и  дело
происходили аварии,  не  хватало энергии, не хватало мощностей.
Меня поднимали с постели,  ночью  - авария! Надо было откуда-то
перекидывать   свет,   добывать  энергию   погасшим  больницам,
водопроводу, школам.  Переключать, ремонтировать... В те годы -
1945-1948 - мы, кабельщики, энергетики, чувствовали себя самыми
нужными  и  влиятельными  людьми  в  городе.  По мере того  как
энергохозяйство восстанавливалось, налаживалось,  входило,  как
говорится, в  русло,  у  меня  таял  интерес к эксплуатационной
работе. Нормальный, безаварийный режим, которого мы добивались,
вызывал удовлетворение и скуку. В  это  время  в кабельной сети
начались опыты по так называемым замкнутым  сетям - проверялись
расчеты  новых   типов   электросетей.   Я   принял  участие  в
эксперименте, и ожил давний мой интерес к электротехнике.
     И  вдруг  я написал рассказ. Про аспирантов.  Было  это  в
конце 1948 года. Назывался он "Вариант второй". Я  принес его в
журнал  "Звезда".  Меня  встретил  там  Юрий  Павлович  Герман,
который ведал в  журнале  прозой. Его приветливость, простота и
какая-то пленительная легкость отношения  к  литературе помогли
мне тогда чрезвычайно.  Рассказ  был напечатан сразу, почти без
поправок. Легкость Ю. П. Германа была  свойством особым, редким
в  нашей  литературной  жизни.  Заключалось  оно   в  том,  что
литература понималась  им  как  дело  веселое,  счастливое, при
самом чистом, даже святом, отношении к нему. Мне повезло, потом
уже  ни  у  кого  я  не   встречал  такого  празднично-озорного
отношения,  такого наслаждения,  удовольствия  от  литературной
работы.
     Рассказ "Вариант  второй"  был  опубликован  в  1949 году,
замечен  критикой,  расхвален,  и  я  решил,  что отныне так  и
пойдет,  так  и  положено:  я  буду  писать,  меня  сразу будут
печатать,  хвалить,  славить и т. п. К  счастью,  следующая  же
повесть "Спор через океан", напечатанная  в  той  же  "Звезде",
была    жестоко   раскритикована.    Не    за    художественное
несовершенство, что  было  бы  справедливо,  а  за "преклонение
перед   Западом",   которого  в  ней  как  раз   и   не   было.
Несправедливость   эта   удивила,   возмутила   меня,   но   не
обескуражила.  Надо   заметить,   что   инженерная  моя  работа
создавала прекрасное  чувство  независимости.  Кроме того, меня
поддерживала честная взыскательность старших  писателей  - Веры
Казимировны   Кетлинской,   Михаила  Леонидовича   Слонимского,
Леонида Николаевича Рахманова. В Ленинграде в  те  годы  я  еще
застал замечательную  литературную  среду  -  были живы Евгений
Львович  Шварц,  Борис Михайлович  Эйхенбаум,  Ольга  Федоровна
Берггольц,  Анна  Андреевна Ахматова,  Вера  Федоровна  Панова,
Сергей  Львович   Цимбал,   Александр   Ильич   Гитович,  -  то
разнообразие талантов  п  личностей,  которое  так необходимо в
молодости.  Но,  может,  более  всего  помогал  мне  участливый
интерес  ко  всему, что я делал, Таи  Григорьевны  Лишиной,  ее
басовитая беспощадность  и  абсолютный  вкус...  Она работала в
Бюро пропаганды Союза писателей. Многие писатели  обязаны ей. У
нее в  комнатке  постоянно  читались  новые  стихи, обсуждались
рассказы, книги, журналы...
     Вскоре я поступил в аспирантуру Политехнического института
и одновременно засел  за роман "Искатели". Вышла к тому времени
многострадальная моя книга "Ярослав Домбровский". Параллельно и
в электротехнике  тоже  чего-то  завязалось и стало получаться.
Напечатал несколько  статей,  от  замкнутой  сетки  я перешел к
проблемам  электрической  дуги,  тут много было  таинственного,
интересного, это  требовало  времени и полной погруженности. По
молодости, когда сил много, а времени еще больше, казалось, что
можно совместить науку и литературу. И  хотелось их совместить.
Но не  тут-то было.  Каждая из них тянула к  себе все с большей
силой и ревностью.  Каждая была прекрасна. Пришел день, когда я
обнаружил в  своей душе опасную трещину.  Но в том-то  и штука,
что душа - это не сердце,  и разрыва души быть не может. Просто
надо было выбирать. Либо - либо.  Вышел  роман  "Искатели",  он
имел успех. Появились деньги, можно было перестать держаться за
свою аспирантскую  стипендию.  Но  я  долго  еще тянул, чего-то
ждал,  читал  лекции, работал  на  полставки,  никак  не  хотел
отрываться от науки. Боялся, не верил в себя...  В конце концов
это, конечно,  произошло. Нет, не  уход в литературу, а уход из
института. Впоследствии я иногда жалел, что  сделал это слишком
поздно,  поздно  стал  писать  всерьез,  профессионально,   но,
бывало,  жалел,  что бросил  науку.  Я  знаю,  что  "величайшая
роскошь, которую только может себе позволить  человек, - всегда
поступать так, как ему хочется". Это слова Александра Бенуа, но
лишь теперь я постигаю непростой их смысл.
     Я  писал  об  инженерах,  научных  работниках,  ученых,  о
научном  творчестве,  это  была  моя  тема,   мои  друзья,  мое
окружение.  Мне  не  надо  было  изучать   материал,  ездить  в
творческие командировки. Я любил этих людей - моих героев, хотя
жизнь их  была  небогата  событиями.  Изобразить  ее внутреннее
напряжение было нелегко. Еще труднее  было  ввести  читателя  в
курс их  работы, чтобы читатель  понял суть их страстей и чтобы
не прикладывать к роману схемы и формулы.
     Решающим рубежом  был  для  меня  двадцатый  съезд партии.
Подействовал  он  разительно на  меня,  на  все  мое  поколение
фронтовиков,  заставил  по-иному  увидеть  и войну, и  себя,  и
прошлое. По-иному -  это  значило увидеть ошибки войны, оценить
выше мужество народа, солдат, себя самих...
     В шестидесятые  годы  мне  казалось,  что  успехи науки, и
прежде  всего  физики,  преобразят  мир,  судьбы  человечества.
Ученые-физики казались  мне  главными героями нашего времени. К
семидесятым тот период кончился, и  в  знак  прощания я написал
повесть  "Однофамилец",  где  как-то попробовал осмыслить  свое
новое  или,  вернее, иное отношение к прежним моим  увлечениям.
Это не разочарование. Это избавление от излишних надежд.
     Пережил я и  другое  увлечение - путешествиями. Впервые мы
поехали  в  1956  году  в  круиз  вокруг  Европы  па  теплоходе
"Россия".  Мы-это  группа   писателей,   в  том  числе:  К.  Г.
Паустовский, Л. Н.  Рахманов, Расул Гамзатов, Сергей Орлов и я.
Для  каждого  то  был первый выезд  за  границу.  Да  не в одну
страну, а  в  шесть  странБолгария,  Греция,  Турция,  Франция,
Италия, Швеция -  это  было открытие Европы. С  тех  пор я стал
много ездить, ездил далеко,  через  океаны - в Австралию, Кубу,
Японию, США. Это была жажда увидеть, понять, сравнить. Конечно,
современное  путешествие,  во  всяком случае, мои  путешествия,
обходились без плена, стрельбы и тому  подобных приключений. Но
все  же  я  спускался  на  барже  по  Миссисипи,  я  бродил  но
австралийскому бушу, жил  у сельского врача в Луизиане, я сидел
в английских  кабачках,  жил  на  острове  Кюрасао... Я посетил
множество музеев,  галерей,  храмов,  бывал  в  разных семьях -
испанских,  шведских,   итальянских.  Кое  о  чем  мне  удалось
написать. Путевые записки - жанр  привычный  и  опасно  легкий.
Надо  было  потратить много сил, чтобы уйти  от  известных  мне
шаблонов. Лучшим  способом был юмор. И собственные впечатления.
И в  том, и в другом нет опасности  кого-то повторить. С юмором
было, конечно,  не  просто,  поскольку  вещь  это дефицитная, а
научиться  шутить  невозможно.  Чему  угодно  научиться  можно,
научиться  юмору  - нельзя. Пришлось заниматься этим как  умею.
Собственные   же   впечатления  хороши  тем,  что  в  них   все
достоверно.  Но  надо  их  иметь,  эти  впечатления,  получать,
вынашивать. Именно собственные, не услышанные, не навязанные...
     Автобиография - что  может  быть проще - она начинается...
она  кончается...  она содержит...  состоит...  Но  как  ее  ни
раскрашивай,  она  напялена  на   манекен   бесчисленных  своих
предшественников,   написанных   в   приложение  к  еще   более
бесчисленным анкетам.
     Как  бы  ее ни писать, свою биографию,  в  ней  неистребим
пыльный запах канцелярских папок, тяжелых шкафов и печатей...
     Что это за автобиография, где нет места любви, увлечениям,
где нет  жены, нет дочери, нет  того, что составляло  счастье и
беду, когда ловишь каждое слово, когда  от  ссоры  и  размолвки
теряешь себя на  месяцы, когда от улыбки ребенка можешь больше,
становишься лучше и ничего не страшно. Именно там  решалось - и
замыслы,  и  стойкость,  и  слабости, и поступки. Там,  в  этих
наплывах любви и горечи, они созревали.
     Мы поженились  в дни войны: только зарегистрировались, как
объявили тревогу, и  мы просидели, уже мужем и женой, несколько
часов в бомбоубежище.  Так началась наша семейная жизнь. Этим и
кончилась надолго, потому что я тут же уехал обратно, на фронт.
     Кто  знает,  из  чего  образуется "Я". Думаю,  что  многое
зависит  от  того,  где  человек  живет. Если  бы  я  жил  не в
Ленинграде,  если  бы в  детстве  жил не  у  Спасской церкви  с
пушками, если бы потом не на  Петроградской  стороне,  если  бы
перед глазами моими не  была  набережная, в гранит одетая Нева,
проспекты, то  "Я", о котором  тут идет речь, было бы несколько
иное.
     Автобиографии знакомых  людей  читать  интересно - видишь,
как  автор представляет  себя  и свою жизнь,  а  ты знаешь  его
другим. Этой разницей можно мерить нравственность человека.
     Постепенно  жизнь моя  сосредоточивалась  на  литературной
работе. Романы, повести, сценарии, рецензии, очерки.  Писатель,
наверное,   должен   уметь   делать   все.   В   этом   состоит
профессионализм. Я  пытался  освоить  разные  жанры,  вплоть до
фантастики. Единственное, что никак у меня не получалось, - это
драматургия. И, конечно, стихи. Но стихи - это вообще искусство
особое, ни  на что не похожее, как музыка.  А вот драматургия -
это  моя  мечта. Мне перед всякой повестью  кажется,  что  надо
писать пьесу,  но  когда  сажусь  писать,  почему-то получается
проза...
     Говорят, что биография писателя - его книги. Но почему-то,
когда я сижу за столом,  работаю,  меня  мучает чувство утраты,
мне кажется,  что  биография  моя  прерывается,  что  настоящая
жизнь,  с   солнцем,  морем,  природой,  встречами,  эта  жизнь
проходит мимо, она слышна за окнами смехом детей и шумом машин.
А когда я не пишу, а гуляю с друзьями, куда-то еду, я корю себя
за то, что не работаю,  трачу  время впустую и т. п.  Наверное,
такое противоречие  неизбежно,  но  оно доставляет немало горя,
оно портит жизнь. Не хочется работать за счет  жизни, лучше все
же жить за счет работы, потому что жизнь - она выше, она дороже.
Ну еще  одна книга  - говорю я себе, -  что от этого изменится?
Доказываю себе, что ничего, - и тем не менее сажусь писать.

          1980 год.


Популярность: 15, Last-modified: Mon, 06 Nov 2000 19:08:26 GMT