-----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "На испытаниях". М., "Советский писатель", 1990.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 12 February 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Было это в конце пятидесятых годов. Я ехала в поезде в одну из  дальних
моих командировок. На душе у меня была одна большая забота, какая именно -
говорить не стоит, потому что к моему рассказу  это  не  имеет  отношения.
Из-за  этой  заботы  мне  больше  хотелось  быть  одной,  и  я  почти   не
разговаривала со своими соседями по купе. Их было двое.  Один  -  военный,
бесформенно толстый полковник с прядью волос, переброшенной поперек лысины
от одного уха до другого. В дороге он сразу распустился и надевал  китель,
только выходя на  станциях,  а  так  ехал  в  подтяжках  поверх  сиреневой
трикотажной рубашки (обычное, стандартное  мужское  белье).  Он  раздражал
меня своей манерой хлюпая пить чай, обручальным кольцом, вросшим в  пухлый
волосатый палец, и тем общим разлитым тоном превосходства, который  обычно
идет от высокого оклада в сочетании с низкой культурой.
   Другой был, наоборот, аскетически худой, сутулый,  с  коричнево-смуглым
лицом, изрубленным морщинами. Когда он говорил, огромный кадык нырял,  как
поплавок, на длинной шее. Несмотря на морщины, седые виски  и  поредевшие,
отступившие ото лба волосы, в нем было что-то неприятно-юношеское.
   С этим было сложнее, чем с тем. Иногда он почти начинал мне нравиться -
и вдруг становился неприятен. Хорош был голос - глубокий,  музыкальный,  с
неуловимо изящными интонациями воспитанного человека. Такой голос  сам  по
себе было интересно слушать. И вдруг, как ножом по стеклу, в нем  царапала
противная, лебезящая нота. Глаза - большие, голубые, блестящие, но  взгляд
непрямой, уклончивый,  а  белки  -  в  мелких  кровавых  жилках.  Особенно
раздражала его подчеркнутая, ненатуральная вежливость. Стоило мне войти  в
купе,  как  он  вскакивал,  расшаркивался  и  всеми   средствами   выражал
предупредительность. Но вот когда он молчал и задумчиво смотрел в окно,  я
не могла оторвать глаз от его резкого профиля. Кого-то он  мне  напоминал.
Кого-то очень хорошо знакомого,  с  детства.  Только  на  вторые  сутки  я
догадалась - кого. Это был Иоанн Креститель с "Явления Христа народу". Тот
же горячий, вдохновенный глаз. Та же впалая, скорбная щека. Это был  Иоанн
Креститель - постаревший, полысевший, изрубленный жизнью.
   Четвертое место в купе было не занято. И вообще в нашем  мягком  вагоне
было много свободных мест. В проходе обычно  бывало  пусто,  и  я  подолгу
стояла у окна наедине со своей большой заботой. И в тот вечер,  о  котором
идет  речь,  я  тоже  долго  стояла  и  смотрела.  Мимо  летели   суровые,
изможденные, отработавшие свое степи. Была поздняя  осень  -  начало  зимы
по-здешнему. На всех неровностях голой земли, как седина в черных волосах,
лежали белые полосы инея.  Местами  ветер  трепал  сухие,  мертвые  стебли
бурьяна, почерневшие то ли от жестокого летнего солнца, то  ли  от  мороза
ранней зимы. А над степью,  снизу  до  половины  неба,  светилась  нежная,
пронзительно розовая заря. У одной  станции,  рядом  с  водокачкой,  стоял
чеканный, черный на  розовом  верблюд.  Такое  одиночество  шло  от  этого
верблюда! А  дальше  -  снова  одни  пустые  степи.  Редко-редко  мелькали
затерянные в степях людские поселки: два-три вросших в  землю  глинобитных
домика. У одного такого домика на целую голову выше его стояла  с  платком
до самых глаз женщина в ватнике. Высокие резиновые сапоги  были  облеплены
грязью, ветер дергал тонкую  ситцевую  юбку.  Женщина  стояла  неподвижно,
только голова медленно поворачивалась за идущим  поездом.  На  самом  краю
дороги растопыренный чертополох протягивал черные, обугленные, тонкие руки
и словно взывал: "Остановитесь! Выслушайте нас! Не  проходите  мимо!"  Все
это почему-то трогало меня, становилось  в  мысли  рядом  с  моей  большой
заботой. Как здесь должно  быть  жутко  осенней  ночью,  когда  поезд  уже
прошел, и заря погасла, и так далеко отовсюду: от городов, от людей!
   А заря и вправду постепенно погасла, и за окном не стало ничего  видно.
Одна темнота: серее - сверху, чернее - внизу, а  сквозь  нее  редко  бежал
спереди назад дрожащий желтый огонек.
   Я вернулась в купе. Оба соседа были там. Мне показалось, что мой приход
оборвал какой-то разговор, важный для обоих. Худой даже не  вскочил  и  не
засуетился. Им, видно, было одинаково неловко  и  продолжать  разговор,  и
прервать его внезапно.
   - Да, - протянул военный, - сколько воды утекло! Я ведь вас  сперва  не
узнал. Смотрю - знакомое лицо. А где видел - ума не приложу.  Спасибо,  вы
напомнили.
   - Я-то вас узнал сразу, - сказал худой своим глубоким голосом. - Вы,  в
сущности, мало изменились.
   -  Да,  -  повторил  военный  и  помолчал.  -  Умерла,   значит,   Нина
Анатольевна. Жаль, жаль. Такая интересная была женщина.
   Худой  ничего  не  ответил,  только  потрогал  себя  за  шею  и   издал
неопределенный мычащий звук. Я тревожно на него покосилась. Мне показалось
- человек сейчас заплачет. Нет, я ошиблась - он заговорил совсем спокойно,
даже со своей лебезящей нотой:
   - Очень приятно было снова с вами встретиться. Очень рад. Очень рад.
   Мне стало как-то противно, к тому же я не хотела им мешать. Я  пошла  в
вагон-ресторан. Идти было далеко: почти через весь поезд. Я все шла и  шла
через тускло освещенные, жарко натопленные общие вагоны. Здесь было  тесно
и душно, пахло людьми.  С  верхних  полок  поперек  прохода  протягивались
мужские ноги в носках; нужно было нагнуться, чтобы пройти. Внизу  спали  и
бредили женщины, маленькие дети. В одном  вагоне  на  откидном  деревянном
столике с треском "забивали козла" и ругались.  В  другом  -  надрывно,  с
сипотой, плакал-убивался грудной  ребеночек  и  женский  голос  терпеливо,
заунывно тянул: "Аа-а! аа-а!" А между вагонами шатались и гремели  темные,
холодные площадки-переходы, лязгало  железо,  приплясывали  буфера.  Здесь
сразу  холодом  и  грозной  чернотой  вступала  в  свои  права   окаянная,
безлюдная, кричащая от одиночества степь.  Так  и  чередовались:  вагон  и
площадка, людское и степное бездолье.
   Вот наконец и вагон-ресторан.  Я  села  у  окна  за  столик  с  залитой
скатертью и мокрыми окурками на грязных тарелках. Другие столики  были  не
лучше. Кроме меня, в вагоне посетителей не было.  Только  в  дальнем  углу
унылый, серый пьяный,  видно  давно  уже  все  съевший  и  выпивший,  тихо
объяснял что-то сам  себе  на  матерном  языке  и  никак  не  мог  понять,
переспрашивал. За стойкой дремала пожилая  толстая  буфетчица  с  красными
руками, в белом халате поверх ватника, в кружевном, жестко  накрахмаленном
кокошнике. Ко мне никто не  подходил.  Я  подошла  к  стойке  и  разбудила
буфетчицу. Она проснулась неохотно, явно меня ненавидя, но пошла и привела
(вероятно, тоже разбудила)  официантку.  Эта  была  великолепна:  молодая,
статная,  раскрашенная  блондинка  с  ярко-лиловыми  ногтями.   Брезгливо,
медленно она убрала со стола и приняла заказ - тоже холодно  и  враждебно.
Ох эта ресторанная ненависть! Как  мы  ее  хорошо  знаем  -  мы,  одинокие
женщины, не пьющие  водки...  Народу  в  ресторане  не  было,  и  все-таки
пришлось ждать больше получаса, пока  она  принесла  скользкие  биточки  с
холодными макаронами и синеватое какао. Оставленная сверх счета мелочь  на
скатерти  выглядела  ужасно  сиротливо.  Блондинка   казалась   смертельно
оскорбленной, но деньги взяла.
   Я сидела и без охоты ковыряла вилкой свои биточки, когда вдруг услышала
голос:
   - Разрешите к вам присоединиться?
   Это был худой из моего купе. Он стоял и кланялся, как петрушка.
   Я медлила с ответом. Крутом же было много свободных столиков. А мне  не
хотелось нарушать наше одиночество - наше с большой заботой. Но он об этом
знать не мог.
   - Я понимаю, что вы думаете, - сказал  он.  -  Зачем  ему  понадобилось
садиться как раз за мой столик? Вы правы, конечно. Но  у  меня  сегодня...
одним словом, мне  сегодня  трудно  быть  одному.  А  наш  с  вами  сосед,
полковник, уже лег спать.
   - Да нет, ничего, - поспешила сказать я, - садитесь тут, пожалуйста.  -
Он вдруг напомнил мне чертополох у дороги.
   Официантка подошла, играя бедрами, и довольно оживленно приняла  заказ:
четыреста граммов и бутерброды. Удивительно, как скоро она их принесла.
   - Может быть, сделаете мне честь? - спросил худой. - Нет? Ну не надо.
   Он налил рюмку и профессионально,  даже  изящно  опрокинул  ее  в  рот.
Закусил бутербродом.
   - Тысячу раз прошу извинения, - вдруг спохватился он.  -  Я  забыл  вам
представиться. Игорь Порфирьевич Галаган.
   Он снова встал и по-петрушечьи поклонился. Снова пришлось его  усадить.
Я довольно неохотно назвала себя: имя,  отчество,  фамилию,  профессию.  В
наше время, рекомендуясь, надо назвать профессию. Чтобы сразу видно было -
кто ты. Я сказала ему об этом. Он задумчиво выслушал и не сразу улыбнулся.
   - Кто я? А этого я и сам не знаю. Знаете что? Давайте  я  вам  расскажу
свою историю.  Тогда  вы  сами  увидите,  кто  я.  Может  быть,  даже  мне
объясните.
   Это он славно как-то сказал и понравился  мне.  Я  совершенно  искренне
ответила:
   - С большим удовольствием вас послушаю.
   Он снова выпил водки и начал рассказывать.


   -  Ну,  с  чего  же  начать?  Прежде  всего  я  коренной   ленинградец.
Петербуржец даже. Все  мои  предки  жили  в  Петербурге.  Я  из  старинной
путейской семьи. Отец мой был инженер путей сообщения, и оба дяди, и  дед.
И по материнской линии тоже все путейцы. Целый клан. А из меня путейца  не
вышло. Я захотел быть художником. Отец был против, но я  стоял  на  своем.
Любил я живопись, знаете, до страсти. Просто трясся, когда о ней думал.
   Родители мои были очень хорошие  люди,  особенно  мать.  Я  ее  страшно
любил. Хотите, покажу карточку?
   Он порылся дрожащими пальцами в бумажнике и вынул старинную, на твердом
картоне,  фотографию.  С  краю  карточка  была  грубо   срезана,   наверно
ножницами, - видно, не помещалась в бумажнике. На снимке была удивительной
прелести молодая белокурая дама  в  белой  блузке  с  высоким  воротом,  с
тревожными и трогательными глазами. Прижавшись  к  ней  щекой,  такими  же
глазами смотрел хорошенький кудрявый мальчик в белой матроске.
   - Это вы? - спросила я.
   - Я, а что? Трудно узнать? Естественно. Много лет прошло, да и жизнь...
   Да, жизнь. Кому не случалось горестно вздыхать, глядя  на  ее  жестокие
труды. Но здесь было другое. Как  бы  это  объяснить?  Здесь  поражало  не
различие, а тождество. Словно в эту минуту кто-то сказал: "А  и  слаба  же
ты, жизнь! Била, била, а так и не смогла убить в  этом  лице  красоту".  И
точно, она была здесь: неизменная,  тождественная  самой  себе,  тревожная
красота тех двоих - дамы и мальчика.
   - Но я не об этом хотел рассказывать, не о детстве.  Детство  мое  было
довольно  заурядным  детством  мальчика  из  интеллигентной,  обеспеченной
семьи. С боннами, гувернантками, белыми  чулочками.  С  тремя  языками.  С
музыкой. Совсем обыкновенное в том кругу детство, если бы не мама. Я у нее
был один. Любила она меня бесконечно. И я ее. Мы все друг другу говорили и
вместо мечтали, как самые близкие друзья. Это я как-то не так рассказываю,
выходит обыкновенно, а было... Ну вот. Когда я захотел  стать  художником,
отец был против, а она всегда была за меня, больше, чем я сам.
   Отец умер вскоре после революции, в восемнадцатом году, и остались мы с
ней вдвоем. Время было трудное, голод. Я уже был лет  семнадцати.  Посещал
студию изобразительных искусств - были тогда такие, и каждая с  порывом  к
новому.  Всю  жизнь  заново  строили  -  и  искусство  тоже.  Наша  студия
помещалась в разоренном барском  особняке.  Ободранные  диваны,  позолота.
Отопление не действовало, трубы полопались. В зале, где мы работали, зимой
лед стоял на полу. Чтобы согреться, мы жгли бумагу прямо на паркете. Такие
дикарские костры! А какие ребята были! Голодные,  оборванные,  веселые,  и
все - пророки. Работали как одержимые. Писали красками, только  красок  не
было. Мы делали их сами из чего придется - из сажи, из толченого  кирпича,
из известки... Это даже было интересно - писать  такими  красками.  Каждая
картина была как задача. Вроде  как  в  геометрии  задачи  на  построение:
только циркулем и линейкой.
   Зимой руки у нас мерзли и краски тоже.  Пока  разотрешь,  разогреешь...
Мне все это было нипочем. Я  был  счастлив,  знаете.  Молодой,  способный.
Возможно, даже талантливый.
   Маме было труднее. Она хозяйничала, неумелая, варила в кафельной  печке
на лучинках кашу - ржаную, овсяную, из отрубей. Я эту кашу съедал  и  даже
не замечал, что ем. А ведь крупу надо  было  достать.  Мама  зарабатывала:
давала уроки музыки спекулянтским дочкам. А еще вещицы  разные  носила  на
базар - менять на продукты. Вещиц этих у нас очень мало  осталось,  потому
что в самом начале у нас какой-то отряд  почти  все  реквизировал.  Вернее
всего, незаконно. Помню, принесла она мне как-то раз два кусочка сахару  -
все в хлебных крошках. Я их съел и даже не очень заметил. А она  на  меня,
когда я ел, так смотрела - словно молилась. Исхудала, стала такая голубая,
прозрачная. Я не очень беспокоился. Я ведь и сам был  худой,  как  уличная
собака, но все у меня внутри горело.
   Света, конечно, не было, по вечерам темно. Мы  с  мамой  рано  ложились
спать, в валенках, в шубах, наложив на себя сверху все тряпье, какое  было
в доме, и тут начинались разговоры. Мы говорили в  темноте  без  конца.  О
чем? Об искусстве, о его перспективах, о моих замыслах.  О  моем  будущем.
Никогда не говорили о быте, о  еде,  о  трудностях.  У  нас  это  не  было
принято. В нашем доме и раньше не говорили  о  деньгах,  например.  Как-то
считалось, что приличные люди об этом не говорят.
   Так мы жили с  ней,  и  я  был  счастлив.  И  вот  однажды,  в  феврале
девятнадцатого года, двадцать пятого февраля, такой сиреневый был вечер, я
пришел домой из студии и нашел ее мертвой.
   Он остановился и снова издал тот внутренний мычащий  звук,  и  снова  я
покосилась: не плачет ли? Нет, не плачет.
   - Как я тогда выжил, выдержал - объяснить не могу. Я  был  в  отчаянии.
Виноват: увлекся искусством (черт бы его  взял,  это  искусство!),  а  ее,
знаете, убил. Но, так или иначе, я выжил и даже в люди выбился. Но это уже
потом. Сначала был на фронте, в каком-то дорожном отряде. Потом  заведовал
конюшней. Вернулся в Петроград, когда уже жизнь стала полегче. И  опять  -
искусство. В новой студии писал уже настоящими красками. А потом стукнулся
в Академию художеств. Вообразите,  приняли  -  с  моим-то  происхождением.
Впрочем, мне везло. Работал как бешеный. Еще студентом  выставлялся.  Имел
успех. Академию окончил с отличием. Но это все, конечно,  пустяки.  Вы  же
вот, например, не знаете, что был такой художник Галаган?
   - Видите ли, я не из той среды и вообще  плохо  знаю  живопись.  Только
почему вы говорите был?
   - Потому что был. Посмотрите.
   Он протянул над столом свои тонкие коричневые руки. В них  было  что-то
неестественное, не совсем человеческое. Может быть, так  казалось  потому,
что средний палец был много длинней остальных, как на орлиной лапе. И  эти
орлиные руки дрожали. Они буквально плясали над грязной  скатертью.  Чтобы
их остановить, ему пришлось уцепиться за край стола. "Так  вот  почему,  -
подумала я, - он все время за что-то держится".
   - Был, - повторил он. - Был такой художник Галаган. Знаете, мне  иногда
кажется, что это не я был. Уж очень я был счастлив. Я ужасно горевал после
смерти матери, но все-таки, вы понимаете, был  счастлив,  несмотря  ни  на
что. Словно был приговорен  к  этому  счастью.  Все  видел  свои  картины,
которые напишу, чувствовал их - до обморока, до галлюцинации.  А  главное,
знал, что могу их написать и напишу и что жизнь велика.  Трудно  поверить,
но, знаете, я даже теперь по ночам иногда  не  сплю  и  вижу  картины.  Но
теперь это очень тяжело, из-за рук.
   Так вот, о чем я сейчас рассказывал? Да. Был я художником, и жил  один,
и был счастлив. И тут я влюбился. В первый раз в жизни. Да  как  влюбился!
Она была жена одного моего приятеля, инженера. Звали ее Нина  Анатольевна.
Прекрасная женщина. Вот  именно  прекрасная.  Большая,  статная,  сильная.
Волосы светлые-светлые, почти белые. Обычно светлые волосы бывают  мягкие,
а у нее они были жесткие, густые и вьющиеся. Стояли на  голове,  как  шлем
Афины Паллады. И такого невероятного цвета! Все думали, что она  красится.
Она уже привыкла. Бывало, спросит кто-нибудь:  "Правда  ведь,  вы  красите
волосы?" А она: "Нет, но брови и ресницы  крашу".  Ресницы  были  длинные,
черные и от краски слипались лучиками.
   Веселая была женщина. Голос - силы необыкновенной. Я  в  нее  влюбился,
когда она пела. Смотрю ей в рот и вижу:  зубы,  все  до  одного,  белые  и
крепкие, как  у  собаки,  без  единой  пломбы.  А  из-за  зубов  -  голос.
Иерихонская труба. Я просто пропал. Грудь  у  нее  была  мощная,  широкая,
выпуклая. Знаете, сколько кубиков она выдувала?  Шесть  тысяч.  А  мускулы
какие! Представьте себе, потом, когда мы с ней уже были женаты,  иной  раз
она меня даже била. Вам смешно: баба бьет мужика,  но,  честное  слово,  я
очень это любил. Думал: бьет - значит, любит.
   - А за что она вас била? Простите за нескромный вопрос.
   - Ну что вы! Какая же  нескромность,  когда  я  сам  вызвался  вам  все
рассказать. Била за женщин. Знаете, мне всегда  очень  женщины  нравились.
Может быть, потому, что я с мамой вырос. Мне с ними было как-то больше  по
себе, чем с мужчинами. Мне почти все женщины нравились. Каждая  по-своему.
И я им нравился, вероятно, за то,  что  умел  их  различать.  Случалось  и
согрешить. И всегда после этого я приходил к Нине и каялся. Она никогда не
устраивала трагедий, как другие женщины: слезы  там  и  прочее.  Сердилась
она, это верно. Ругалась. Иногда даже собиралась совсем уйти. А  уж  когда
побьет, я знаю, что в душе она меня простила. Какая была женщина! Этого не
расскажешь.
   - Вы, кажется, говорили, что она была женой вашего приятеля? А потом  -
вашей? Как же это произошло?
   - Знаете, я в нее сразу же влюбился и, видимо, тем ее и взял, что очень
уж сильно любил. А она любила мужа.  Ну,  и  меня  тоже  полюбила.  Вы  не
подумайте, она вовсе не была легкомысленной  женщиной.  Только  мы  с  ней
четыре раза женились и разводились. Выйдет она за меня замуж,  и  начинает
ей казаться, что она того, Леню, больше любит. Уходит от  меня  и  выходит
замуж за Леню. Тогда с браками и разводами просто  было.  Чтобы  жениться,
надо было вдвоем прийти, а чтобы  развестись,  достаточно  было  заявления
одного из супругов. Теперь трудно даже поверить, что была  такая  свобода.
Доверяли людям. Так вот, моя Нина записывалась вдвоем - то со мной,  то  с
ним, - а разводилась одна. Не мог я с ней ходить  разводиться.  На  третий
раз (кажется, на третий) я  уж  не  захотел  даже  идти  регистрироваться,
сказал: может, просто так попробуем?  А  она  сверкнула  на  меня  глазами
(голубые были глаза, а сверкали, как черные) да как закричит: "За кого  ты
меня принимаешь? Я ведь к тебе по-серьезному  пришла,  на  всю  жизнь!"  И
пошли записались. Мне уж было неловко перед барышнями  в  загсе:  все  нас
знали и смеялись. Мелкий человек. А Нине - хоть бы что. Идет каждый раз  в
загс веселая, гордая, счастливая, а волосы так и сияют.  А  потом  пройдет
недели две-три, и начинает она задумываться. Думает о Лене.  Даже  плачет,
жалеет его. Видите ли, она так трогательно о нем говорила,  что  иногда  я
сам с ней плакал - ну не плакал буквально, а таял  от  жалости.  Один  раз
даже сам сказал ей: "Иди" - и пальто подал.
   - А как же это все кончилось?
   - Знаете, кончилось это самым неожиданным образом. Я почувствовал,  что
больше не могу, и перевез к себе тещу. Тещу свою, Аделаиду  Филипповну,  я
терпеть не мог. Должно быть, за то, что она очень была похожа на Нину,  но
в карикатуре. Нина - большая, полная, сильная, а теща -  грузная,  грубая.
Голос у Нины - громкий и яркий, как фанфара. А у тещи был голос  вышибалы.
Меня она терпеть не могла, а Леню любила. Жила  она  отдельно,  и  я  даже
редко ее видел. Когда  Нина  ушла  в  третий  раз,  я  поехал  к  Аделаиде
Филипповне  и  предложил  ей  у  меня  поселиться.  Старуха  меня   просто
ненавидела. Но тут почему-то согласилась и ко мне переехала. Ну и ругались
мы с ней! Бранилась она куда крепче меня, как грузчик. Прожили  мы  с  ней
месяца полтора-два, и тут вернулась Нина. И,  представьте  себе,  навсегда
вернулась.  Зарегистрировались  мы  в  последний  раз  и  больше  уже   не
разводились. Удачно получилось у меня с  тещей,  как  говорят  -  осенило.
Потом я ее даже полюбил, и она меня, хотя ругались по-прежнему. Умерла она
года через два, - я о ней очень жалел, вот ведь как бывает.
   С Ниной мы жили хорошо. Она, я вам уже говорил, была певица, и отличная
певица. Успех огромный. Всегда были у нас букеты, цветы  в  горшках,  даже
венки. Другие певицы поют только в концертах,  на  эстраде:  боятся  голос
надорвать. Нина была не такая. Она везде пела: в ванной так  в  ванной,  в
кухне так в кухне. Иной раз даже на улице запоет, милиционера  дразнит.  А
дома она всегда пела, а я рисовал или писал красками, и мне казалось,  что
я рисую то, что она поет. А портретов с нее я не писал, боялся.
   Дома у нас порядка большого не было. Хозяйка она была никакая. Вот тут,
поскольку я заговорил о хозяйстве, можно вам рассказать про  Татьяну.  Она
потом много для нас сделала.
   Татьяна эта была большая, толстая, сильная бабища, вроде каменной  бабы
с кургана. Лицо, впрочем, красивое - в  русском  духе.  Гладкое,  широкое,
румяное, глаза с поволокой и коса до колен. Ее раскулачили, и пришлось  ей
с семьей бежать из деревни. Муж у нее  -  этакий  незаметный  мужичонка  с
насморком. Двое детей, еще маленькие:  Нюра  и  Коля.  Приехали  они  всей
семьей в Ленинград. Конечно, без прописки - об этом  и  заикнуться  нельзя
было. Стали жить без прописки. Приткнулись в уголке за занавеской у  брата
Татьяниного - тоже пьяница,  род  занятий  неопределенный.  Татьяна  семью
кормила и брата тоже. Энергии в ней было через край. На  работу,  конечно,
поступить не  могла  -  ни  одной  справки.  Стала  она,  что  называется,
спекулировать: выстоит в магазине очередь, купит, несет на рынок,  продает
- конечно, с наценкой, с божеской, а то и без наценки, если покупатель  по
душе придется.
   По  этим  делам  она  и  к  нам  попала,  по  спекулятивным.  Нине   ее
рекомендовали: все, мол, может  достать.  И  правда.  Нина  любила  хорошо
одеться, хоть и не умела носить вещи - то запачкает, то  прожжет.  На  мой
вкус, чем проще она была одета, тем лучше. Нину не надо было украшать, она
ведь очень была красивая. Кажется, я это уже говорил. Татьяна стала к  нам
ходить сначала как спекулянтка. А потом прижилась. Стала Нине помогать  по
хозяйству, приходила каждый день. Привыкли мы к ней, а она к нам.
   Меня в этой Татьяне всегда поражало невозмутимое спокойствие,  даже,  я
бы сказал, веселость. Казалось бы, какая ее жизнь? Бьется одна с детьми  -
муж не в счет, - в чужом городе, без прописки. Ютятся в  каком-то  мерзком
подвале, за занавеской. В любую минуту  могут  дознаться,  что  она  живет
незаконно, выслать из города, а то еще хуже - арестовать за спекуляцию.  Я
все удивлялся: как она может быть такой безмятежной? Очень уж мне это было
непонятно. Знаете, наш брат, проклятый интеллигент, родится  с  любовью  к
законности. Ему  непременно  надо  быть  прописанным,  зарегистрированным,
куда-то причисленным, иначе  ему  не  жизнь.  А  Татьяна  жила  как  птица
небесная. Наш брат на ее месте загрыз бы себя страхами,  сам  бы  пошел  в
милицию - девайте меня, мол, куда хотите, только определите мое положение.
А Татьяне ее жизнь казалась естественной, как всякая другая. Улыбалась она
очень хорошо. Я ее портрет написал с косой и с улыбкой, ничего.  Он  потом
пропал, как и все. Нина к ней почти не ревновала, один раз только или  два
попало мне за Татьяну.
   - Как, вы разве с Татьяной тоже?..
   - Да. - Он сказал это просто, с доброй улыбкой. - Я  ведь  вам  сказал,
что мне женщины очень нравились. А Татьяна  была  даже  очень  красивая  в
своем роде, в своих габаритах. Главное - спокойная. Ничего лишнего не было
у нее в душе.
   Ну так вот, жили мы с Ниной хорошо, только детей у нас не было.  В  тот
первый год, когда Нина уходила от меня к Лене и обратно, она  сделала  два
аборта, а потом как-то не получалось. Жили мы так лет пять или шесть. А  в
тридцать четвертом году Нина забеременела, и мы были рады. Я  детей  очень
люблю. Ждали мы девочку Леночку. Только ничего из этого не  вышло,  потому
что скоро началось все.
   Что все? Вы понимаете, я кировского набора. Не понимаете? Да, вы же  не
ленинградка. "Кировским набором" у нас называли тех,  кого  из  Ленинграда
выслали в тридцать  пятом  году,  после  убийства  Кирова.  Сколько  тогда
выслали народу - никто в точности не знает. Только наверняка очень  много.
Многие тысячи. А нам казалось - всех. Ведь каждый из нас живет в  довольно
замкнутом мире, и ему кажется, что этот мир - все. Высылали,  конечно,  не
всех,  а  главным  образом  интеллигенцию.  А   пуще   всего   -   старую,
потомственную интеллигенцию, с крепкими ленинградскими  корнями.  Рвали  с
корнем. Всех наших друзей выслали. И нас с Ниной -  тоже.  Пришли  однажды
ночью, отобрали паспорта, приказали через два  дня  выехать  в  Казахстан.
Даже село, куда ехать, в точности обозначили. Там тогда не целина была,  а
сплошная дикость. Нина была беременна на  восьмом  месяце,  и  я  пошел  к
одному - черт его знает, кто  он  был  по  должности,  -  от  которого  мы
зависели, и очень просил, чтобы нам разрешили  остаться  до  родов.  Очень
хорошо помню, как он меня  принял.  Я  ему:  "Ведь  мы  же  ни  в  чем  не
виноваты". А он: "Вас никто ни в чем  и  не  обвиняет.  Вы  высылаетесь  в
порядке массового оздоровительного мероприятия. Ничего  для  вас  не  могу
сделать". А сам смеется особым таким  смехом,  беззвучно,  -  знаете,  как
собаки смеются: открыл рот и дрожит языком. Тут я понял, что говорить  ему
что-нибудь бесполезно. Пошел домой, и стали мы собираться.
   Татьяна нам помогала укладываться. Грустно ей было с нами расставаться,
привязалась все-таки. Вот она и говорит: "А вы не поезжайте". - "Как так?"
- "А очень просто, не поезжайте, и все тут". - "Так ведь у нас же паспорта
взяли". - "А вы живите без паспортов. Я же вот живу".
   Нет, куда там! Разве это нам было по силам?  Легальность  нас  заедала.
Собрались и поехали.
   Село это в Казахстане, куда нас выслали, было  даже  не  маленькое,  но
очень уж далеко отовсюду, глубоко в степях, от железной дороги  километров
сорок. Знаете, как может быть одиноко в  степях?  Я  всю  жизнь  прожил  в
Ленинграде и привык чувствовать рядом море. А тут - страшно даже  подумать
- на тысячи километров кругом одна сухая земля. Вначале я от  этого  очень
тосковал с непривычки.
   Нас, ссыльных, в этом селе  много  было,  человек  пятьсот,  и  все  из
Ленинграда. Нашли там  знакомых:  Головиных,  Голицыных,  Геллеров.  Потом
оказалось, что в это село  высылали  только  букву  Г.  Жить  было  негде,
работать - тоже. Кое-как устроились мы с Ниной в  избе,  вернее,  землянке
глинобитной, вместе с хозяевами, спасибо - пустили нас. Жили мы в углу, за
ситцевой занавеской, как Татьяна у брата. На  другой  день  после  приезда
начались у Нины роды, раньше срока. Больница - за тридевять земель,  да  и
везти не на чем. Верблюды  там,  но  как-то  не  решился  я  на  верблюде.
Принимала у Нины одна докторша, тоже на букву Г. Нина рожала  там  же,  за
занавеской, а я выходил на двор и сжимал кулаки так, что ногти впивались в
ладони. Роды были трудные, двое суток.  А  ребенок  -  девочка  -  родился
мертвым. Да.
   Нина долго болела. А когда встала,  начали  мы  с  ней  пытаться  жить.
Трудно было. Главное, ведь  мы  из-за  легальности  ехать  согласились,  а
легальности - никакой. Никому до нас дела не было. Живи как хочешь  и  чем
хочешь, только ходи каждую неделю отмечаться в районный центр. Полное село
учителей, инженеров, библиотекарей  -  а  работы  нет  даже  для  десятка.
Кое-как мы все-таки перебивались. Нина на  картах  гадала  за  хлеб.  А  я
пробовал рисовать. Даже один раз сделал маслом портрет местного вельможи и
получил за него баранью ногу.
   Но все это не так страшно. Самое страшное было  то,  что  среди  нашего
населения на букву Г начались уже настоящие аресты. Ночью  залают  собаки,
так и зальются. А утром выйдешь, и говорят:  того  взяли,  другого  взяли.
Очень это было страшно. Человек трус, пока уязвим,  а  у  меня  была  своя
уязвимость: Нина. Помню, выйдешь ночью во  двор,  луна  светит,  огромная,
белая.  Тень  от  плетня  черная-черная.  И  слышно,  как  по  всему  селу
перекликаются, лают собаки. Идут, значит. И чувствую, что на  этот  раз  к
нам идут. За нами. И так становится  страшно,  что  думаешь:  хоть  бы  уж
скорей приходили. А собаки лают уже дальше  -  значит,  не  к  нам.  Утром
смотришь: одного нет, другого. Шепоты. Страшнее всего  эта  неизвестность:
за что, почему, кого? Немцы, нацисты, это очень  хорошо  понимали.  У  них
такая система называлась "Nacht und Nebel" - "Ночь и туман".
   И вот однажды, в одну такую ночь с собаками, я почувствовал, что больше
не могу. Сойду с ума. На другой день я заявил Нине: "Мы  с  тобой  едем  в
Ленинград". - "Как в  Ленинград?"  -  "А  так,  очень  просто.  Возьмем  и
поедем".  Она  сразу  согласилась,  даже  повеселела.  Я   сам-то   больше
колебался, во мне крепче была легальность, но я переломил  легальность,  и
мы уехали. Добрались до станции, продали  мой  костюм  (хорошо,  Нина  его
сберегла) и купили билеты. Нина  настояла,  чтобы  в  мягком.  Кутить  так
кутить!
   Едем мы, значит, в мягком вагоне. Едем совсем как люди, и никто нас  не
знает. Все оторвано - сзади и спереди. Словно  летишь  куда-то.  Помню,  в
молодости был у меня друг, тоже художник. Он говорил, что ему хотелось  бы
существовать, но не числиться ни в одном  списке.  Так  вот,  мы  ехали  и
существовали, но нас не было ни в  одном  списке.  То  есть  там,  позади,
оставался список на букву Г, но от этого списка мы оторвались, и теперь  у
нас списка не было. Любопытное ощущение.
   Ехал с нами в купе один военный. Высокий такой,  молодой,  красивей.  Я
его сегодня с трудом узнал. Это тот самый - наш с  вами  сосед.  Изменился
он, конечно, ведь двадцать лет  прошло  с  хвостиком,  да  и  посидел,  но
все-таки узнать можно. Вспомнили мы с ним сегодня про Нину. Она тогда  ему
очень  понравилась.  Моя  Нина  ведь  была  очень  красивая,  все  в   нее
влюблялись. А тут, когда мы вырвались из списка и ехали, особенно она была
хороша - веселая, как в лучшие  времена,  и  немного  пьяная  от  свободы.
Достали они у проводницы гитару и целыми днями  пели.  У  него  голос  был
неплохой, а Нина - чего вы хотите - профессиональная певица. К нашему купе
со всего вагона сходились - слушать.
   Один раз вышел он в коридор покурить, а мы с Ниной остались в купе, и я
ей говорю: "Завидно на него смотреть. Есть же такие счастливые люди!  Едет
он и знает, куда едет, есть у него  свое  место.  Хозяин  жизни.  А  мы  с
тобой?" Нина ничего не ответила, только по щеке потрепала. А тут он вошел,
и снова начались песни.
   Вечером я лег на верхней полке, а они остались внизу.  Четвертое  место
было не занято, вот как у нас с вами. Лежу я на верхней полке и все думаю:
что будем делать в  Ленинграде?  А  они  разговаривают,  и  слышу  я  этот
разговор. Сначала смеялись, шутили, а потом  замолчали.  И  вдруг,  слышу,
говорит он - совсем другим голосом: "А знаете, Нина Анатольевна,  как  мне
приятно на вас с мужем смотреть?  Смотрю  и  думаю:  едут  двое,  молодые,
красивые - хозяева жизни. А я? Не могу даже понять, кто я  такой.  Хочется
мне все вам рассказать. Был я в отпуске и получил письмо  от  приятеля  по
работе, что на меня поступил донос и, как только я вернусь, меня сразу  же
арестуют. Разумеется, не всеми словами написано, но понятно. И я  решил  -
не возвращаться. Взял билет и поехал просто  так,  куда  глаза  глядят.  И
сейчас я рядом с вами еду, и вид у меня как у человека, а  на  самом  деле
меня вовсе нет. Вы этого не поймете". И тут,  понимаете,  он  заплакал.  Я
тоже лежу на верхней полке, прикрывшись пальто, и,  верите  ли,  плачу.  А
Нина была твердая, она не заплакала. Она только сказала ему, совсем  тихо:
"Мы такие же, как вы".
   Пока шел рассказ, мой собеседник несколько раз наливал рюмку. Он совсем
не пьянел,  только  становился  спокойнее,  и  из  голоса  совсем  пропали
неприятные, заискивающие ноты. Он сидел за столом красиво  и  просто,  как
хозяин, и нравился мне все больше. Все-таки, когда он еще раз налил, я  на
всякий случай спросил:
   - Может быть, хватит?
   - А, это вы о водке, - не сразу понял он. - А я думал, о моей  истории.
Насчет водки вы не беспокойтесь.  Я  никогда  не  бываю  пьян.  Мне,  если
хотите, чтобы стать нормальным, нужно  двести  граммов,  без  этого  я  не
человек. Так сказать, отрицательное опьянение.


   В вагоне-ресторане было совсем тихо.  Статная  официантка  с  кружевной
короной на голове несколько раз подходила узнать, не нужно ли чего еще, но
нам ничего не было нужно. Наконец поняла, что ждать больше нечего, и ушла,
окинув меня через плечо презрительным взглядом. Так умеют смотреть молодые
женщины на тех, кто постарше.  Серый  пьяный  за  дальним  столом  наконец
успокоился, уронив голову на руки. Мой собеседник через стол на  мгновение
положил свою прыгающую руку на мою - теплым, дружеским жестом.
   - Вам в самом деле не надоело еще слушать?
   - Нет, что вы, напротив, очень интересно.
   - Какая вы милая! Так я буду продолжать. Собственно, не  так  много  уж
осталось. Приехали мы в Ленинград. Под  ногами  -  родные  камни.  Хочется
целовать эти камни. Денег нет, жилья - тоже. Идти -  некуда.  Друзья  все,
как и мы, высланы. А кто и остался, того страшно подвести. И тут сразу, не
сговариваясь, решили: к Татьяне. Пошли к Татьяне.
   Брат ее, пьяница, жил все в  том  же  подвальчике,  только  спился  уже
окончательно. Еле мы его растолкали. Рассказал, что сестра больше  тут  не
живет, муж ее умер, сына взяли в армию, а дочь вышла замуж за рабочего,  и
теперь Татьяна, как путная, живет у дочери и даже прописана.  Дал  нам  ее
адрес.
   Представьте себе, встретила нас Татьяна как родных. Накормила, напоила,
вымыла. Стали мы с ней советоваться - как быть? Она говорит: дальше  будет
видно, а пока что живите у меня.  Я  даже  удивился,  что  она  так  смело
говорит: "У меня", - дом-то ведь был Нюриного мужа. Но потом  стало  ясно,
что она здесь полная хозяйка. Мальчик этот, Нюрин муж,  просто  в  рот  ей
смотрел. Да и в материальном смысле  она  по-прежнему  была  глава  семьи.
Откуда уж она деньги добывала, чтобы кормить всех, и нас в том числе, - не
знаю. Боюсь, что по-старому спекулировала.
   Я, вероятно, плохо рассказываю. Вам может показаться, что  Татьяна  эта
дурной женщиной была. Ведь спекулянтка - это,  по-вашему,  плохо.  Значит,
это я виноват перед ней, что плохо  рассказываю.  Татьяна  была  чудесный,
настоящий человек. Это про нее сказал Некрасов: "Коня на скаку  остановит,
в горящую избу войдет". Ничего она не боялась, все делала просто и весело.
Верите ли, пока мы с Ниной у нее жили, мы ни разу  не  почувствовали,  что
живем на милости, на ее счет.
   У них в квартирке - плохонькая такая  квартирка,  в  старом  деревянном
домике - был темный чулан, и она отдала его нам с Ниной. И стали мы жить у
Татьяны. Мы с Ниной тоже немного зарабатывали. Она  вышивала  салфетки,  я
рисовал коврики - русалок и лебедей, - а Татьяна наши изделия продавала на
рынке. Немного, но что-то выручала.
   Скоро я научился так рисовать,  чтобы  было  красиво.  Ведь  у  нас,  в
сущности, вкус испорчен, а  по-настоящему  красиво  это  то,  что  всякому
нравится: огромные глаза, губы сердечком, лебедь  на  фоне  зари.  Татьяна
этих ковриков больше бы продавала,  спрос  был,  но  боялась,  как  бы  не
дознались, где она их берет.
   И так мы жили, от всех спрятавшись, два года.  На  улицу  не  выходили:
заметят. Увидим, что идет к Татьяне кто-нибудь, и сразу с Ниной к  себе  в
чулан, сидим тихо-тихо. Уйдут -  мы  обратно.  Один  раз  даже  милиционер
приходил. Только не за нами, а по Татьяниным рыночным делам. Она быстро  с
ним справилась, очаровала, даже водкой угостила, ушел ручной.
   В общем, жить можно было, только  очень  скучно  без  книг  (книг-то  у
Татьяны не было, я уж календари читал по многу раз) и без воздуха. Я  иной
раз даже задумывался: а хорошо ли сделали, что  уехали?  Там  хоть  иногда
подышать удавалось.
   А Нине труднее всего было -  не  петь.  Нельзя  ей  было  петь:  соседи
услышат. Иногда забудется, запоет, а я ей: "Нина, не пой". Раз она на меня
так посмотрела, даже страшно.  Я  сразу  понял,  что  она  подумала:  тебе
хорошо, ты рисуешь, этого никто не слышит. А я уже совсем  ничего  не  мог
рисовать, кроме лебедей и русалок. Они даже по ночам мне снились.
   Прожили мы так года два, и стал я замечать, что с Ниной что-то неладно.
Прежде всего у нее изменился взгляд. Раньше был голубой такой, открытый, а
стал серый, подозрительный. Раз как-то я вошел в  чулан,  а  она  от  меня
что-то прячет. Я все-таки увидел: это была маленькая-маленькая  рубашечка,
как ее называют... распашонка. Только совсем  маленькая,  меньше,  чем  на
грудного  ребенка.  Я  было  обрадовался,  хоть  и  испугался,  но   потом
оказалось, что нет у нее никакой беременности, а это  начиналась  душевная
болезнь. И все из-за ребенка.
   Когда Леночка умерла, Нина не очень сильно горевала. Нет, вы не поймите
меня плохо,  она  плакала,  как  всякая  мать,  но  горе  ее  не  сломило.
Оставались и блеск в глазах, и голос, и осанка. А  два  года  в  чулане  -
сломили. Скоро я понял, в чем дело. Достаточно было раз увидеть,  как  она
сидела в углу и баюкала тряпичный  сверток,  называла  Леночкой...  Я  все
понял. А еще иногда она принималась хохотать. "Тише, Нина", -  я  говорил.
Она умолкала и начинала рвать на себе волосы. Я их каждый день находил  на
нашей койке в чулане - красивые такие, блестящие локоны, -  она  их  рвала
целыми прядями. Я...
   Он снова немного помычал с закрытым ртом. Я уже знала, что это  ничего,
нужно только переждать, и он заговорит спокойно. Он все не  говорил,  а  я
торопила его мысленно: "Ну же, ну..." Он заговорил:
   - Пришлось нам с Татьяной отдать Нину в  больницу.  Она  уже  мало  что
понимала. Договорились, что Татьяна отведет ее и скажет, что нашла больную
на улице. А я не пойду с ними, чтобы  себя  не  выдать.  Мне-то  было  все
равно, выдам или нет, но Татьяна заботилась о  ней,  чтобы  ей  было  куда
вернуться,  когда  поправится.  Я  согласился.  Довел   Нину   только   до
перекрестка. Первый раз я был на улице за два года. Небо такое  голубое  -
больно глазам. На углу я поцеловал Нину.  Она  на  меня  посмотрела  -  и,
честное слово, это был совсем  осмысленный  взгляд.  Я  смотрел,  как  они
уходили под солнцем, она с Татьяной, и волосы у нее  стояли  на  голове  и
светились. Я это на всю жизнь запомнил. Больше я Нину не  видел.  То  есть
видел один раз - в гробу.
   Мы посидели и помолчали. Он не говорил, я не спрашивала. Прошло  минуты
две или три. Кстати, где была моя большая забота? Кажется, ее не было.
   - Умерла моя Нина в больнице. Об этом я рассказывать не буду.  Тогда  я
совершенно отупел. Мне было все равно. Я сидел в чулане и молчал. А  когда
кончил молчать, оказалось, что руки у  меня  трясутся  и  я  даже  не  мог
рисовать лебедей.
   Татьяна меня буквально выходила. И знаете, что  она  сделала?  Она  мне
купила паспорт и новое имя, устроила меня на работу. Стал я бухгалтером  в
одной артели. Звали меня Иван Матвеевич Сидоркин. Никто  в  мою  жизнь  не
лез. А перед самой войной я даже получил работу получше, стал референтом в
научно-исследовательском институте. Устроил меня туда один  знакомый,  еще
по старой жизни. Знал, кто я, но не испугался. Не все же трусы. В науке  я
ни черта не смыслил, но  знал  три  языка  и,  в  общем,  справлялся.  Жил
по-прежнему у Татьяны, только был уже прописан и почти легален.
   Так  я  жил  до  самого  начала  войны.  А  зимой  сорок  первого  меня
арестовали. И вот что интересно:  арестовали  уже  под  новым  именем,  за
преступления  Ивана  Матвеевича  Сидоркина.  И,  представьте  себе,  когда
арестовали, я в каком-то смысле даже обрадовался. Это давало мне  какую-то
почву под ногами. Я сразу же объявил следователю свое настоящее имя. Он не
поверил, решил, что я заметаю следы. Говорю ему: "Я Галаган".  А  он:  "Не
морочьте мне  голову,  вы  Сидоркин".  Сказал,  разинул  рот  и  засмеялся
беззвучно, как собака. И тут я его узнал. Это  был  тот  самый,  с  песьим
смехом, который тогда высылал нас с Ниной. Я его узнал, а он меня  -  нет.
Ведь таких, как мы, были тысячи. И тут я  потерял  над  собой  контроль  и
сказал ему: "Ах ты сволочь, сволочь! Ты думаешь - ты хозяин жизни. А ты  -
пес жизни". И дал ему в морду. После этого меня сильно били в тюрьме.
   Приговорили меня на двадцать пять лет - значит,  пожизненно.  Обвинение
было какое-то опереточное. Будто бы была в Ленинграде тайная  организация,
которая ждала прихода немцев и заранее формировала правительство. И  будто
бы мне предназначали портфель министра торговли.  Именно  "портфель".  Мне
было все равно, и я все  подписал,  только  в  одном  пункте  заупрямился.
Признавал, что министр, а что торговли - нет. Требовал  портфель  министра
по делам искусств. Они говорят: нет такого министерства. А я им: а  у  нас
было. Ведь я же участвовал в заговоре, а не вы. Держу пари, что  некоторые
из  них  даже  поверили,  что   выдуманный   ими   заговор   действительно
существовал! Люди вообще часто верят в заведомые фантомы. А я  уже  ничего
не боялся, смеялся над ними. Думаю  -  бейте,  а  все  равно  на  министра
торговли я не согласен. Только они больше меня не били. Спать  не  давали,
это верно, будили среди ночи и подсовывали на подпись показания,  а  я  не
подписывал. И, вообразите, уговорил их. Дали они мне портфель министра  по
делам искусств. Очень это мне было приятно. Часто потом, уже в заключении,
в лагере, я вспоминал, что переломил-таки их, и чувствовал себя человеком.
   В заключении было не так  уж  плохо.  Или  мне  лагерь  такой  попался,
благополучный сравнительно. Другие - те страхи рассказывают. Лагерь был  в
Сибири, далеко от войны, и мы ее почти не чувствовали. Разве  что  кормить
стали похуже, но все-таки сносно, просуществовать можно. Холод, конечно...
Зимой было тяжело. Но вообще все это не так страшно. Страшен по-настоящему
только  страх.  Те  собачьи  ночи,  когда  я  еще  был  уязвим.  Жили  мы,
заключенные, все по пятьдесят  восьмой,  дружно,  и  начальство  не  очень
притесняло. Когда  выводили  нас  на  работу,  конвойные  удивлялись:  все
мужики, а мата нет.
   Тяжело только было с "верующими". Мы так  называли  тех,  кто  верил  в
виновных. Они-то как рассуждали: не может быть, чтобы все это было  совсем
бессмысленно. Чтобы вся страна сошла с ума. Поэтому должны быть  виновные.
Не все, далеко не все, есть и невинные (я же вот невинен!),  лес  рубят  -
щепки летят (слышали, наверно, такую пошлую фразу), да,  щепки  летят,  но
где-то должен быть и лес. А на самом деле все мы были щепки, а лесу  вовсе
не было. Я, по крайней мере,  ни  одного  случая  не  видал.  Были  такие,
которые брюзжали, критиковали, но  ни  один  не  был  по  существу  против
власти. Наоборот, все были за. И  даже  озлобленных,  таких,  чтобы  через
меру, не видел. Все-таки святая она, наша российская интеллигенция.
   Ну, что же вам дальше рассказать? В сущности, я уже кончил. В пятьдесят
четвертом меня освободили, в пятьдесят шестом - реабилитировали.  Прописку
дали в Ленинграде и даже компенсацию денежную за сколько-то времени.
   А того, с песьим смехом, я еще раз видел. Меня вызывали  давать  против
него   показания.   Я   ведь   из   всего   нашего   "совета    министров"
один-единственный жив остался.  Видел  я  его.  Облинял  он  сильно  и  не
смеялся. Не стал я его гробить, не сказал про то, что  меня  били.  И  то,
сказать по совести, я же его первый ударил.
   Вот, кажется, я вам все и рассказал. Вы меня давеча спросили: кто я?  А
я и сам не знаю. Поселился я  в  Ленинграде  у  Нюры  -  Татьянина  дочка,
помните? Татьяна сама умерла в блокаду, Нюрин  муж  на  войне  погиб,  она
сошлась с другим, а он ее бросил.  Осталась  она  с  маленьким  мальчиком,
Сашенькой зовут. Очень я этого мальчика полюбил. Нюра на работу ходит, а я
Сашеньку нянчу. Хорошенький такой мальчуган, голубоглазый. Когда  гуляю  с
ним, все его за моего принимают - кто за сына, кто за внука, так и живу  -
у Нюры в  няньках.  И  нисколько  мне  не  стыдно,  что  я  нянька.  А  вы
спрашиваете: кто я? Сказал бы вам тогда: нянька, - вы бы не поверили.
   А куда я сейчас еду? Это так, глупость одна. Деньги у меня пока есть  -
от компенсации остались, и захотелось мне съездить на  Леночкину  могилку.
Посмотреть, как она там, не срыли ли. Холмик-то был совсем маленький.


   Он кончил рассказывать и добавил:
   - Да, хозяева жизни. Не видал я, в сущности, хозяев  жизни.  Разве  что
Татьяна. Но она не в счет. Что это за хозяйка  -  спекулянтка.  А  как  вы
думаете, есть ли они где-нибудь - настоящие хозяева жизни?
   - Должны быть, - ответила я.

   1960

Популярность: 18, Last-modified: Mon, 12 Feb 2001 18:10:10 GMT