-----------------------------------------------------------------------
   Авт.сб. "Хвост павлина". Изд. "Карпаты", Ужгород, 1988.
   OCR & spellcheck by HarryFan, 16 January 2001
   -----------------------------------------------------------------------



   Изобретатель Вечности умер в 1943 году, в маленьком  курортном  городке
на берегу Средиземного моря. Незадолго перед тем в этом море пошел ко  дну
представитель  оккупационного  командования,   пожелавший   освежиться   в
оккупированных водах и оставшийся там дольше желаемого.
   В это время в воде находились: ПРОФЕССОР ЭНТОМОЛОГИИ, пятидесяти восьми
лет, тридцать пять из которых были отданы не собственной  жизни,  а  жизни
различных  насекомых;  КОММЕРЧЕСКИЙ  АГЕНТ  небольшой  торговой   конторы,
выглядевший старше своих тридцати двух лет; ПОЧТАЛЬОН, выглядевший  моложе
своих шестнадцати  лет;  СТУДЕНТКА  МЕДИЦИНЫ  двадцати  лет  с  небольшим;
ПАРИКМАХЕРША  дамского  зала,  тридцати  лет  с  небольшим;   БАКАЛЕЙЩИЦА,
владелица  бакалейной  лавки,  некоторых  лет   с   небольшим;   а   также
СТАРУХА-МАНЕКЕНЩИЦА, возраст  которой  уже  ни  для  кого  не  представлял
интереса.
   Все эти лица были обнаружены в воде после того,  как  от  представителя
оккупационных властей перестали поступать какие-либо известия.  Коммерсант
и Парикмахерша оживленно беседовали в воде (не заходя,  впрочем,  глубоко,
чтобы быть на виду у  собеседника),  Старуха  у  самого  берега  принимала
морские ванны, остальные плескались каждый сам по  себе,  поскольку  в  то
время были еще незнакомы.
   Все они были доставлены на берег  и  взяты  в  качестве  заложников,  с
угрозой, что через месяц будут расстреляны, если  не  объявится  настоящий
преступник. Их поместили не в тюрьму, чтоб они не утратили вкус  к  жизни,
а, напротив, предоставили им комфортабельный особняк, снаружи зарешеченный
и тщательно охраняемый, но внутри довольно уютный.
   Это был своего рода эксперимент.
   Первый  день  тянулся  долго,  и  Профессор  объяснил   это   причинами
субъективными.  Время,  сказал  он,   в   значительной   степени   явление
психологическое, зависящее от процессов, которые  происходят  внутри  нас.
Радость убыстряет время, горе замедляет его; а ожидание смерти  заставляет
ползти совсем медленно, потому что жизнь сопротивляется смерти.
   Старуха-манекенщица охотно поддержала разговор о смерти.  Разговоры  об
общей участи отвлекали ее от мыслей о собственном неизбежном конце.  В  то
время, когда Старуха-манекенщица была манекенщицей, а не старухой, мысли о
бренности жизни не посещали ее, тогда она видела в жизни  другие  стороны.
Но коловращение жизни повернуло ее  к  Старухе  бренной  стороной,  и  уже
ничего не было видно, кроме бренности. Морские ванны должны  были  Старухе
помочь, но они, напротив,  погубили  ее  окончательно.  Такое  беспокойное
время: кто-то кого-то топит, а  больного  человека  вытаскивают  из  воды,
прерывают курс лечения...
   - Не нужно  говорить  о  смерти,  -  сказала  Бакалейщица.  -  Пока  мы
молоды... - она осеклась, поймав на себе критический взгляд Парикмахерши.
   Профессор считал, что она  права,  что  для  того,  чтобы  жить,  нужно
сосредоточить себя на жизни.  Есть  насекомые,  жизнь  которых  составляет
всего несколько часов, но это отнюдь не приводит их в  отчаянье.  За  свои
несколько часов они проживают не меньше, чем крокодилы за триста лет.
   - Неужели за триста? - у Старухи заблестели  глаза,  и  ее  собственный
возраст показался ей младенческим.
   - Ненавижу насекомых, - сказала Парикмахерша. - И крокодилов  тоже,  не
понимаю, зачем им так долго жить.
   Коммерсант предложил Студентке прогуляться по  коридору,  но  Студентка
уткнулась в конспект и не слышала его приглашения. Тогда Коммерсант послал
Почтальона за газетами, - может  быть,  в  доме  сохранились  какие-нибудь
газеты, - а Старухе предложил выгладить ему брюки, - если,  разумеется,  в
доме найдется утюг.
   Старуха кивнула, думая о  крокодилах.  Неужели  они  так  долго  живут?
Триста лет! А тут - какой-нибудь месяц. Что можно успеть за месяц?  Только
не пожить. Пожить не успеешь и за всю жизнь, не то  что  за  какой-то  там
месяц. Насекомые - другое дело, у  них  потребности  крошечные.  И  вообще
неизвестно, зачем они живут. А крокодилы  зачем  живут?  Непонятно  зачем,
правильно сказала Парикмахерша. Триста лет живут - и непонятно зачем.


   - Все относительно, - сказал Коммерсант. Он был относительно  небольшой
коммерсант, и это заставило его исповедовать теорию  относительности...  -
Каждый город - маленькое государство, каждый дом - маленький город...
   - Какой  у  нас  миленький  город,  -  сказала  Парикмахерша,  окидывая
взглядом городские стены и потолок.
   Коммерсант предложил ей прогуляться по коридору, но она отказалась. Она
была дамской парикмахершей, и сердце ее замирало при виде мужчин,  которые
стриглись в соседнем зале. Их бороды и усы были для нее  полной  загадкой,
и, придя с работы домой, она подолгу стояла перед  зеркалом  с  бритвой  в
руке, воображая, что бреет клиента. Но в дамском зале, а тем  более  в  ее
одинокой комнатке, брить было некого, и рука ее повисала  в  воздухе,  как
птица на бреющем полете...
   Почтальон принес газету. Он обнаружил в  кладовке  целую  пачку  старых
газет, но принес только одну, чтобы обеспечить ежедневную доставку  почты.
Он распределил газеты по датам, и хоть все они были  пятилетней  давности,
но каждая, по сравнению с более старой, сообщала новости посвежей,  и  это
обеспечивало регулярный приток информации.
   Коммерсант развернул газету и прочитал  о  сформировании  правительства
Даладье, три  года  назад  ушедшего  в  отставку.  Весть  о  сформировании
правительства Даладье, в  свое  время  не  оправдавшего  ничьих  ожиданий,
теперь была воспринята с радостью, поскольку обозначала  уход  в  отставку
оккупационных властей. Было, правда, опасение, что  правительство  Даладье
уступит место правительству Поля Рейно, которое в самые трудные дни сбежит
из Парижа, уступив страну Маршалу Петену, который уступит ее  все  тем  же
оккупационным властям. Круговорот  истории,  связанный  с  чтением  старых
газет. И хоть говорят, что новое - это хорошо забытое  старое,  но  иногда
старое возвращается так скоро, что о нем даже не успеваешь забыть.
   - Все относительно, - сказал Коммерсант, углубляясь в газету.
   Да, конечно, все  относительно.  В  сущности,  человек  уже  при  своем
рождении приговорен к смерти, разница лишь в  том,  когда  будет  исполнен
приговор - через день, через месяц или через столетие. Эту мысль  высказал
Профессор, знаток биологических систем, имеющих разную  продолжительность,
но одинаковую завершенность.
   Еще там, на пляже, Парикмахершу привлекла роскошная борода  Профессора,
и здесь ее продолжала смущать его борода. Пальцы ее сжимали  отсутствующую
бритву, и рука ее взлетала, как птица в свой бреющий полет.
   - С точки зрения бабочки-поденки тридцать дней, которые  нам  отведены,
это не такой уж малый срок, - сказал Профессор энтомологии.
   - Для этой бабочки час - как год, - кивнул Коммерсант. -  У  нее  время
идет по повышенному курсу. Мы, люди, живем в условиях временного изобилия,
поэтому мы не ценим времени. А если б у нас на счету был каждый  день,  мы
пустили бы его по повышенному курсу.
   - И получили б те же прибыли? - усомнилась Бакалейщица.
   - Конечно. Произвожу элементарный подсчет:  предположим,  час  идет  по
курсу месяца.  Значит,  сутки  у  нас  составляют  два  года,  а  месяц  -
шестьдесят лет.
   - Это заманчиво, - улыбнулся Профессор и подмигнул Старухе-манекенщице.
- Мы еще проживем шестьдесят лет.
   - Не с моими болезнями, - не приняла его оптимизма Старуха.
   Бакалейщица вздохнула:
   - Мы - бабочки, которых посадили в общую коробку и позволили прожить  в
ней тридцать дней...
   - Шестьдесят лет, -  поправил  ее  Почтальон.  -  Привыкайте  к  новому
летосчислению.


   Все привыкали к новому летосчислению. Первые несколько месяцев прошли в
устройстве на новом месте.
   Профессору отвели отдельный кабинет, чтобы он  мог  заниматься  научной
работой. Кроме того, ему предстояло вести работу преподавательскую: читать
Студентке курс лекций, проводить с ней семинарские занятия, а впоследствии
принять у нее экзамен.
   Старуха-манекенщица  молодела  у  всех  на   глазах.   Ведь   молодость
измеряется не тем, сколько прожито, а тем, сколько еще предстоит  прожить.
Теперь Старухе предстояло прожить столько же, сколько молодой Студентке  и
юному Почтальону, и если б не ее болезни, она бы чувствовала себя такой же
молодой, как они.
   Все стали ровесниками, и сорокалетняя (скажем так) Бакалейщица обратила
внимание на тридцатилетнего Коммерсанта.  Она  сразу  выделила  его  среди
прочих   своих    ровесников    -    шестидесятилетнего    Профессора    и
шестнадцатилетнего Почтальона. Этому способствовало и  то,  что,  в  своей
семейно-бакалейной  жизни  отягощенная  многочисленной  семьей  и  толпами
покупателей, она впервые  оказалась  в  столь  малолюдном  окружении,  что
смогла разглядеть каждого отдельного человека.
   Через два  года  после  знакомства  (сутки  по  старому  летосчислению)
Почтальон доставил Бакалейщице первое письмо, в котором ей было  назначено
первое свидание в коридоре. А еще  через  три  месяца  Коммерсант  получил
ответ. Расстояния были короткие, и почта работала  вовсю,  но  письма  шли
очень долго - по новому летосчислению.


   Почувствовав прилив молодых сил, Старуха-манекенщица принялась наводить
в доме порядок, о котором в своем собственном доме  уже  не  думала  много
лет. Теперь у нее было будущее - пусть не слишком большое, но не  меньшее,
чем у других, а главное - здесь ей было для кого  стараться.  Едва  открыв
глаза, она лихорадочно соображала: нужно прибрать у Профессора в кабинете,
а еще до того подготовить рабочее место для Парикмахерши, а еще  раньше  -
разбудить Почтальона и собрать  его  в  путь,  чтобы  он  успел  доставить
утренние газеты.
   Она будила Почтальона, наскоро кормила его и  провожала  до  дверей  из
столовой в гостиную. Затем протирала зеркало Парикмахерши,  ставила  перед
ним кресло и аккуратно раскладывала  орудия  парикмахерской  деятельности:
расчески, ножнички, щипчики, бигуди... Она сама удивлялась своей  энергии.
Она могла три месяца подряд  тереть  пол,  чтоб  довести  его  до  полного
блеска, провести неделю у какого-нибудь серванта, сообщая ему приличный  и
эстетический вид. У каждой двери она положила половичок и строго  следила,
чтоб ноги вытирались при переходе из комнаты в комнату и обратно. Домашняя
работа не имеет начала и конца, и это  в  какой-то  мере  приобщает  ее  к
вечности. Может быть, потому молодые  ее  любят  меньше,  чем  старики,  а
старики обретают в ней спасительное ощущение, что всему этому  никогда  не
будет конца...  Старуха-манекенщица,  казалось,  демонстрирует  эти  чужие
комнаты, как демонстрировала когда-то чужие одежды.  Ну-ка  поглядите,  не
согласитесь ли здесь пожить? Только в этих комнатах можно жить в  нынешнем
сезоне! Только в этих - и только в этом сезоне!.. Потому что жизнь бабочки
- только один сезон.


   Так проходили годы, и, как это обычно бывает с годами,  они  пролетали,
как один день. В свободные от лекций часы Профессор  писал  монументальный
труд: "Жизнь бабочек в условиях закрытых помещений".
   В том большом мире, где  время  измерялось  полновесными  годами,  была
война, но здесь об этом никто не думал,  потому  что  здесь  люди  жили  в
другом измерении. Они и прежде не мыслили слишком широко, и  там,  где  их
никто не ограничивал, ограничивали себя сами: жизнь в маленьком мире имела
те  преимущества,  что  избавляла  человека  от  больших  бурь.  Профессор
ограничивал  себя  энтомологией,  Бакалейщица   -   бакалеей   и   семьей,
Парикмахерша - дамским залом, за которым начинался неведомый  ей  мужской,
полный тревог и опасностей, как всякий мир, которым правят мужчины.
   - Посидим под плафоном,  -  предлагал  Бакалейщице  Коммерсант,  и  они
усаживались под плафоном, который лил на них лунный свет.
   Это сидение под искусственной луной возвращало Бакалейщицу в те далекие
годы, когда и луна была другая, и Бакалейщица была другая, да  и  человек,
сидящий с нею рядом, был  совершенно  другой.  Тот  человек,  впоследствии
Бакалейщик, впоследствии супруг и отец пятерых детей, тогда еще был никем,
но именно тогда он был ей особенно дорог. Лунный свет... Возможно, во всем
виноват лунный свет, делающий близким постороннего человека. Потом,  когда
он рассеется, станет ясно, что человек чужой, но это  придется  скрыть  от
него, от себя и от всех, потому что будут общие дети, общая семья и  общая
бакалея... А больше  -  ничего  общего,  а  особенно  того,  что  когда-то
привиделось в лунном свете...
   Едва зародившись, отношения между Бакалейщицей и Коммерсантом встретили
горячую поддержку со  стороны  остального  населения  этого  ограниченного
мирка. Почтальон целиком посвятил себя их  переписке,  тратя  на  доставку
корреспонденции не более одного дня. Студентка  восстанавливала  в  памяти
забытые  стихи  и,  как  листовки,   разбрасывала   их   по   комнате.   А
Старуха-манекенщица, глядя дальше других, тайком шила пеленки.  Хотя,  для
того, чтоб понадобились пеленки, нужно было не шестьдесят, а  чуть  ли  не
шестьсот лет  по  новому  летосчислению,  но  истинная  любовь  не  боится
подобных препятствий, и Старуха шила пеленки, веря в истинную любовь.
   Между тем виновники всех этих предприятий  сидели  в  центре  внимания,
совершенно его не замечая. Таков эгоизм любви:  она  ничего  не  замечает,
когда сидит вот так, под плафоном.
   - Взгляните туда, - говорила  Бакалейщица,  поднимая  кверху  глаза,  а
вместе с ними - мечты и надежды. И там, под сводами вечернего потолка,  ее
мечты встречались с его мечтами, а ночь уже подступала, окружая их плотной
стеной, говоря точнее - четырьмя плотными стенами...


   Так пролетело тридцать лет, и Старуха  забеспокоилась,  что  не  успеет
дошить пеленок. Здесь, в этом замкнутом мире, годы летели особенно быстро,
и она почувствовала, что опять  начинает  стареть.  Давали  о  себе  знать
болезни, оставшиеся еще от той, прежней старости, и порой она месяцами  не
вставала с постели, а однажды провела в постели целый год.
   Она вспоминала  полновесные  годы  своей  молодости...  Хотя  молодость
подвижней, чем старость, но движется она медленней. А старость летит,  как
на крыльях, - пусть на старых, немощных крыльях, - но она  так  пролетает,
что за ней не поспеть.
   Особенно сейчас это чувствуешь. Только поселились, начали жить, - и уже
тридцать лет прошло. И осталось всего тридцать лет. Бабочкино время.
   Это было грустно, тем более,  что  Старуха  всегда  оставалась  в  душе
манекенщицей, храня верность  ушедшей  юности  и  красоте.  Это  трудно  -
хранить верность юности и красоте,  которые  сами  не  способны  сохранить
верность.
   И вот в этот безнадежный момент, когда спасения, казалось,  ждать  было
неоткуда, Почтальон принес Старухе письмо:

   "Учитывая катастрофическое вздорожание времени, предлагаем считать  час
не месяцем, а годом.  Таким  образом,  в  нашем  распоряжении  еще  триста
шестьдесят лет".

   В письме не было ни подписи, ни обратного адреса, но категорический его
тон убеждал. Особенно убеждало то, что в любом  случае  триста  шестьдесят
лет  предпочтительней   тридцати   лет,   или   пятнадцати   дней   -   по
первоначальному летосчислению.
   Старуха почувствовала прилив новой молодости. Триста шестьдесят  лет  -
это минимум четыре жизни, и она начала жить за четверых, как  жила  тогда,
когда была не старухой,  а  манекенщицей.  Правда,  тогда  она  не  знала,
сколько у нее впереди, а теперь научилась считать оставшиеся годы,  потому
что молодость  определяется  не  тем,  сколько  прожито,  а  тем,  сколько
предстоит прожить.
   - Господи, какие  мы  еще  молодые!  -  воскликнула  Старуха,  предавая
гласности полученное письмо. - Нам еще жить и жить... Жить и жить...
   И пока она это говорила, прошло три дня. Но что такое  три  дня,  -  по
новейшему летосчислению!


   У Бакалейщицы и Коммерсанта длиннее стали свидания, но зато  длинней  и
разлуки.
   - Опять нам не видеться несколько лет, - сокрушались они, расходясь  по
своим комнатам, а встречаясь, восклицали: - Все эти годы! Все  эти  долгие
годы!
   Что может быть длиннее годов разлуки? На Плутоне год составляет  двести
пятьдесят земных лет, но даже его год короче года  разлуки.  Даже  такого,
который пролетает всего лишь за один час.
   Поэтому дольше всех живут те, кто живет в разлуке. Для них каждый  день
- как год, а каждый год - как полтора года на Плутоне. А что такое полтора
года на Плутоне? Это триста семьдесят пять земных лет в  условиях  вечного
холода и вечного мрака,  на  расстоянии  шести  миллиардов  километров  от
Земли.
   Вот что такое годы разлуки.
   Ежедневные  газеты  Почтальона  стали  сначала  ежегодными,   а   потом
доставлялись раз в двадцать четыре года.  Но  и  при  такой  периодичности
газеты не успевали читать. До газет ли тут, когда год просидишь в кресле у
Парикмахерши, чуть ли не год  конспектируешь  одну  лекцию,  а  на  уборку
тратишь не меньше трех лет?
   А Профессор сидел над своей монографией, и на обдумывание каждой  фразы
у него уходило два, а то и  три  месяца.  Ничего  удивительного:  это  был
серьезный научный труд, на который не жаль  потратить  и  целую  жизнь,  -
"Жизнь бабочек в условиях закрытых помещений".


   Жил-был Психиатр. Он лечил людей отложных представлений (если  исходить
из того, что истина известна нормальному человечеству), в том числе  и  от
мании величия, то есть чрезмерного преувеличения  собственных  достоинств.
Допустим, зяблик  возомнил  бы  себя  орлом  -  это  мания  величия  в  ее
классической форме. А вот если бы орел возомнил себя зябликом - это уже не
мания величия, а скорее комплекс неполноценности у  орла.  А  если  зяблик
возомнит себя воробьем или орел возомнит себя соколом - это уже не мания и
не комплекс, а вообще неизвестно  что.  То  есть  оно  неизвестно  нам,  а
Психиатру оно было известно.
   Однажды, подводя итог своей многолетней деятельности, Психиатр  обратил
внимание на любопытный факт: за последние десять лет никто из его  больных
не возомнил себя Наполеоном.  Наполеон  -  стандартная  форма  величия,  а
поскольку для неполноценных умов понятнее и доступнее  форма,  то  первое,
что приходит в голову такому уму, -  это  возомнить  себя  Наполеоном.  Не
встречалось за последние десять лет Жанны д'Арк и Джордано Бруно,  Ньютона
и Шекспира. Максимальными вершинами, до которых  поднималось  маниакальное
воображение  душевнобольных,  были  их  ближайшие  начальники:  директора,
заведующие, управляющие делами. У лейтенанта была мания, что он капитан, у
капитана - что он майор, у майора - что он  подполковник.  Такое  снижение
маниакального  потолка  было  тоже  своего  рода   патологией,   снижением
потенциальных возможностей личности в результате утраты  веры  в  себя.  И
Психиатр решил поднять этот потолок, привить своим больным манию истинного
величия.
   Он рассказывал им о подвигах, совершенных до них  на  земле,  о  путях,
приводивших людей к  величию.  Он  говорил  о  неисчерпаемых  возможностях
человека, о том, что разница между большими, средними и маленькими  людьми
- лишь в различной  степени  использования  этих  возможностей.  Маленькая
крестьянская   девушка   спасла   огромную   страну,   совершила   подвиг,
незабываемый для истории. Каждая девушка имеет такую возможность.
   - Что касается бабочек, то они, конечно, лишены  этих  возможностей,  -
закончил Профессор свой рассказ, которым иллюстрировал лекцию, прочитанную
студентке. - Потому что жизнь бабочки ограничена физиологией,  бабочка  не
может выйти за пределы физиологии,  а  человек  -  может.  Разорвать  этот
ограниченный круг, выйти за  пределы  физиологии  -  это,  в  сущности,  и
означает  стать  человеком.  Человек  становится  тем   выше,   чем   выше
поднимается он над физиологией. Над бабочкиной физиологией.  Над  звериной
физиологией. Над человеческой физиологией. Над физиологией всех,  кто  жил
до него на земле.


   Почта была доставлена с  опозданием  на  целый  год:  Почтальон  слушал
лекцию Профессора. Прежде  он  не  слушал  его  лекций:  все  они  были  о
насекомых, то есть, в сущности, о мелочах, - но  теперь,  когда  Профессор
заговорил о людях, причем о выдающихся людях,  Почтальон  не  смог  пройти
мимо и прослушал лекцию до конца.
   Чем отличается человеческая жизнь от бабочкиной?  Не  только  тем,  что
бабочкина короче. У человека есть  возможности,  которых  у  бабочки  нет.
Бабочка  могла  бы  облететь  вокруг  земли,  если  б  у  нее  была  такая
возможность. Но у нее нет такой возможности. А у человека есть.
   Взять, к примеру, братьев  Монгольфье,  которые  первыми  поднялись  на
воздушном шаре. До них люди  не  умели  летать.  У  них  была  возможность
летать,  но  они  не  умели  летать,  потому  что  не   использовали   эту
возможность. А братья Монгольфье использовали - и полетели. Они  вышли  за
пределы своей физиологии - и полетели. И теперь никто не скажет, что  люди
не умеют летать...
   Почтальон с детства мечтал стать летчиком, и, если бы не война,  он  бы
непременно стал летчиком, потому что у него была такая возможность.  Война
временно лишила его такой возможности, но когда война кончится...
   Хорошо мечтать о будущем, когда впереди почти четыреста лет. О том, как
станешь летчиком, окончишь университет, научишься стричь бороды  так,  как
их стригут в мужском зале... Или о том, как посвятишь  все  четыреста  лет
личной жизни, как  завершишь  работу  над  монографией  и  будешь  нянчить
младенцев... Боже, какие головокружительные открываются  перед  каждым  из
нас перспективы! Если б мир, который нас окружает, был построен  заново  и
при этом строился из одних  перспектив,  он  был  бы  удивительным  миром.
Только бы перспективы не сталкивались, не перечеркивали  ДРУГ  Друга,  как
перечеркивает  перспектива   нянчить   младенца   перспективу   завершения
монографии.
   Мир  тесен,  и  любая  перспектива,  продолженная   до   бесконечности,
непременно пересечет бесконечное число перспектив и, в свою очередь, будет
пересечена ими. И это не просто закон геометрии, который нельзя затвердить
со школьной скамьи, - это закон жизни, который нельзя заучить, потому  что
он всякий раз создается заново.
   Мы живем на пересечении перспектив, и мир, в котором они  пересекаются,
- тесен. Да, мир тесен, особенно если его заключить в четыре  стены...  Но
разве стены -  преграда  для  перспектив?  Окружите  нас  десятками  стен,
упрячьте в каменные мешки, - и оттуда, в бесконечность, к далеким звездным
мирам помчатся наши освобожденные, раскрепощенные перспективы...
   И прошло еще двести лет, и Старуха опять почувствовала, что стареет.  В
ней уже не было той легкости, какая была двести лет назад, и она годами не
вставала  с  постели.  Жизнь  уходила  из  нее,  как  уходит  публика   из
демонстрационного зала, когда все моды исчерпаны, все  модели  показаны  и
пора закрываться... Пройдет немного времени - и пора закрываться. Осталось
каких-нибудь полторы сотни лет...
   И тогда Почтальон принес ей письмо:

   "В соответствии с новой реформой времени, считать отныне годом не  час,
а минуту. Впереди у нас 9600 лет".

   Почти десять тысяч лет... Практически это означает вечность. Никому  из
земных жителей не  удавалось  прожить  столько  лет.  Библейский  Мафусаил
прожил 969 лет - смешно  сказать,  меньше  тысячи!  Да,  Мафусаил  был  не
жилец...
   До сих пор Старуха прожила по разным летосчислениям около трехсот  лет,
а впереди у нее - почти десять тысяч...  Старуха  соскочила  с  постели  и
заняла очередь  за  Бакалейщицей,  которой  Парикмахерша  делала  укладку.
Парикмахерша работала быстро, и не прошло и сорока лет, как она,  покончив
с Бакалейщицей, принялась за Старуху. Хотя  -  почему  за  Старуху?  Разве
можно назвать старухой женщину, которая прожила каких-нибудь  триста  лет?
Крокодил живет триста лет, но умирает он стариком. А для нас в триста  лет
жизнь только начинается.


   Часы тикали, отмеряя не часы и минуты,  а  годы  и  века.  Полный  круг
часовой стрелки - почти тысяча лет. Еще круг -  еще  тысяча...  И  в  одно
прекрасное тысячелетие Почтальон обнаружил, что на  него  начинает  давить
потолок.
   Дело было не в росте. Ростом Почтальон был ниже всех остальных,  но  на
длинного Коммерсанта потолок не давил, а давил на малорослого  Почтальона.
Не потому ли, что он с детства мечтал стать  летчиком?  Или  под  влиянием
лекции Профессора о потенциальных возможностях человека? Да, все дело было
в потенциальных  возможностях.  Почтальону  казалось,  что  потолок  давит
именно  на  эту  его  потенциальную  часть  и  мешает  ей  воплотиться   в
действительность.
   Почтальон спросил Профессора о Психиатре - удалось ли ему привить своим
больным манию истинного  величия  и  стали  ли  они  нормальными  великими
людьми? Профессор ответил, что, к сожалению, пока еще величие не  является
нормой. Больше того: приобщаясь к величию, человек зачастую нарушает нормы
- социальные, научные, эстетические или просто психические, если речь идет
о чистой психиатрии. И наоборот: становясь абсолютно  нормальным,  человек
зачастую утрачивает свое величие  -  не  только  патологическое,  но  даже
истинное, которое должно бы являться нормой. История помнит юношу, который
встречал на  берегу  корабли,  радуясь  их  благополучному  возвращению  и
глубоко страдая, когда с ними случалась беда. Это были не его  корабли,  и
везли они чужие  грузы,  и  никому  не  были  нужны  ни  радости  его,  ни
страдания, но он не уходил с берега, продолжая  встречать  корабли.  Потом
его вылечили, и он стал  нормальным  человеком.  Его  перестали  волновать
чужие беды и радости, он четко отличал свои беды и радости от чужих...  От
чего его излечили?  От  патологического  или  от  истинного  величия?  Это
случилось в древности, когда медицина еще не была настолько сильна,  чтобы
поставить правильный диагноз.


   Вечность пролетала быстро: не успели оглянуться - и нет семи тысяч лет.
И осталось всего три тысячи лет, пятьдесят лет по прежнему  летосчислению.
А по первоначальному - пятьдесят часов.
   Время вокруг сжималось, тесней и тесней, и нельзя было  распрямиться  и
шагу ступить в этом времени. Обычно его не видишь, не знаешь, сколько  его
впереди, и от этого легче дышится. А когда оно все на виду, и  все  меньше
его и меньше, и уже так тесно, что только сидеть на  корточках  да  ничком
лежать на полу, тогда хочется и самому сжаться, стать бабочкой,  чтоб  еще
хоть немного полетать, попорхать.
   Но человек  не  может  быть  бабочкой,  ему  нужен  настоящий  простор,
необозримый простор во времени и пространстве. И он умирает, когда у  него
не остается времени жить. Когда больше нет времени,  чтобы  жить,  человек
умирает.
   Студентка  перестала  вести  конспект:  она  больше  не  поспевала   за
Профессором. А  Профессор  спешил  дочитать  курс  до  конца:  приближался
экзамен.
   - На каждого человека Земли приходится до тридцати миллионов насекомых,
а по весу насекомые чуть ли не в десять раз превосходят все  человечество.
Человечество в подавляющем меньшинстве, поэтому так почетно принадлежать к
человечеству...
   Тикают часы, отмеряя минуты, дни и века. Минутная стрелка скачет не  по
минутам, а по годам, и весь ее путь -  сплошной  новогодний  праздник.  От
нового года  -  к  новому  году,  и  нет  никаких  старых  лет,  все  годы
молоденькие,  не  старше  минуты.  Поэтому  им  так   весело,   они,   как
дошкольники, стали в круг, и по кругу этому  скачет  минутная  стрелка.  С
Новым годом! С Новым годом!  Только  и  успевай  поздравлять,  потому  что
больше ничего сказать не успеешь...
   Тикают часы... Тикают часы... Почему они тикают так громко?
   Оглушительные удары, от которых  сотрясается  дом.  Как  будто  остатки
времени колотятся в дверь, требуют,  чтоб  их  выпустили  отсюда...  Время
чувствует, что здесь, в этом доме, ему скоро придет конец,  и  оно  рвется
прочь, чтобы слиться со своей вечностью... Но  ведь  вечность  здесь,  она
изобретена здесь. Десять тысяч лет, если считать  годом  минуту.  Шестьсот
тысяч лет, если считать годом  секунду.  Шестьдесят  миллионов  лет,  если
считать секунду столетием. И так далее, без конца.  Именно  -  без  конца,
ведь без конца - это и есть вечность...
   Почему же вечность боится, что ей наступит конец? Почему она  колотится
в дверь, требуя, чтоб ее выпустили из дома? Вечность, куда  же  ты?  Дверь
заперта, и за дверью стоит часовой. Он стоит на часах, на страже  запертой
вечности.
   Тикают минуты, стучат часы, гремят столетия, и грохочет вечность.
   И вдруг грохот смолкает. Внизу скрипнула дверь. И в наступившей  тишине
- тот же голос, который  говорил:  "Вам  письмо.  Вам  газета",  -  теперь
говорит:
   - Это я прикончил вашего офицера.
   Удаляющиеся шаги. И опять тишина. Присмиревшие часы тикают еле слышно.


   Это были не его корабли, зачем же ему было ради них жертвовать  жизнью?
Лететь, как бабочка на огонь,  не  дождавшись  дня...  Разве  не  разумней
дождаться дня, а не лететь на огонь среди ночи?
   - Бедный мальчик, - сказала Бакалейщица, - не понимаю, как ему  удалось
утопить взрослого офицера.
   - В таком возрасте все ищут подвигов, - спокойно объяснил Коммерсант.
   Эти мужчины совсем как дети, подумала Парикмахерша. Утопить человека  у
них называется подвигом.
   - Возраст такой, - сказал Коммерсант. К ним опять возвращалось  забытое
понятие возраста, воздвигая между ними возрастные барьеры.
   - А ведь молчал, - затрясла головой Старуха. - Обо всем рассказывал,  а
об этом молчал...
   - У меня такие дети, - сказала Бакалейщица. - Что-нибудь  сделают  -  и
молчат. Хоть ты дух из них вон - не скажут ни слова.
   - Мог бы признаться раньше, - сказала Парикмахерша.
   - Это не так просто, - возразила Студентка. - Нужно собраться с  духом,
ведь идешь на верную смерть. Он мог бы и вовсе не признаваться, его бы  не
заподозрили, но он поступил как мужественный человек. Он  дважды  поступил
как мужественный человек: и когда признался, и когда утопил этого офицера.
   - Ну, знаете, если это называть мужеством... - Парикмахерша не  кончила
фразы, заметив, как дрогнула профессорская борода.
   - Утопил офицера! - воскликнул Профессор. -  Кто  вам  сказал,  что  он
утопил офицера?
   Коммерсант отвернулся к окну:
   - По-моему, он сам в этом признался.
   - Он солгал. Я был все время возле него, он барахтался у самого берега,
учился плавать.
   - Он не умел плавать? - удивилась Парикмахерша. - Как же он мог кого-то
утопить, если он сам не умел плавать?
   - Теперь его убьют, - сказала Старуха. И заплакала.
   - Его бы все равно убили, - резонно заметил Коммерсант. - Что же лучше:
чтоб убили одного или семерых? Простая арифметика.
   - Не такая простая, если приходится умирать самому, - сказал Профессор.
   - Это субъективный взгляд, - сказал Коммерсант. -  А  в  данном  случае
нужно рассуждать объективно.
   Старуха спросила, почему же он. Коммерсант, в  интересах  объективности
не взял вину на себя? Ведь и тогда была бы та же арифметика:  один  вместо
семерых.
   Коммерсант ответил с ледяным спокойствием:
   - Почему именно я должен был рассуждать  объективно?  Здесь  есть  люди
постарше... - при этом он посмотрел на  Старуху,  затем  на  Профессора  и
наконец остановил взгляд на Бакалейщице. Он и прежде любил  остановить  на
ней взгляд, но теперь в этом было что-то новое и обидное.
   Старуха вышла на лестницу,  словно  для  того  чтобы  посмотреть  вслед
Почтальону, как не раз смотрела вслед уходившим от нее сыновьям.
   - Дверь открыта, - сказала она, возвращаясь.
   - Они сняли охрану, - сказал Профессор, выглянув в окно.
   - Значит, мы свободны? - уточнила Парикмахерша.
   Все были свободны, но все оставались на  местах.  Корабли  благополучно
причалили к берегу, но никто не спешил сойти на берег.
   - Зачем он взял вину да  себя?  -  недоумевала  Парикмахерша.  -  Чтобы
спасти вас? Но ведь мы были так мало знакомы...
   - Это вы не были с ним знакомы, а я любила его, как  сына.  Как  внука.
Всякий раз, когда мне было  плохо,  он  приносил  мне  письмо.  -  Старуха
беспомощно огляделась по сторонам, ища письмо, потому что сейчас  ей  было
особенно плохо.
   - Мы тоже были ему не чужие, - сказала Бакалейщица. -  Я  относилась  к
нему с большой симпатией.
   Студентка усмехнулась:
   - И этого достаточно, чтобы отдать за вас жизнь?
   - Почему за меня? Скорее за вас, вы ближе ему по возрасту.
   Парикмахерше Почтальон тоже нравился, хотя, к сожалению, они были  мало
знакомы. Газет она не читала, а писем ей никто не писал. И она никогда  не
могла подумать, что он, для кого она не была даже адресатом...
   - Почты сегодня не будет, - сказал  Коммерсант.  И  увидел  в  руках  у
Старухи письмо.
   Все-таки она получила письмо. С опозданием, но получила. Как  она  была
благодарна этому мальчику, что в такую минуту он не оставил ее без письма!
Она  подошла  к  серванту,  чтобы  поправить  салфетку,  и  под  салфеткой
обнаружила письмо. И это было - как возвращенная молодость.
   - Что же нам пишут? - осведомился Коммерсант. - На конверте нет адреса,
это значит, что письмо адресовано воем. Дайте-ка я прочитаю.
   - Нет, - сказала Старуха, - только не вы.
   Она читала медленно, как читала когда-то в начальной школе, потому  что
что-то вдруг случилось у нее со зрением и с голосом тоже:

   "Живите долго. Когда  почувствуете,  что  осталось  впереди  мало  лет,
считайте годом день или час, и опять впереди у вас  будет  вечность.  Так,
вероятно, поступают бабочки, которые живут один день. Каждый,  кто  живет,
проживает  вечность,  только  измеряется  она  по-разному.  Моя   вечность
подходит к концу, а ваша пусть подольше не  кончается.  Извините,  что  не
смог доставить вам это письмо, как положено почтальону".

   - Тот же почерк, - сказала Старуха-манекенщица. - Значит, это он  писал
письма, которые продлевали мне жизнь.
   - Продлевали нам жизнь, - сказала Студентка.
   - И теперь он снова продлил нам жизнь, - сказала Бакалейщица.
   Коммерсант посмотрел на часы, которые опять показывали часы, а не  годы
и столетия.
   - Изобретатель вечности, - сказал Коммерсант.
   Теперь стало  ясно  всем,  что  это  он,  Почтальон,  изобрел  для  них
вечность. Профессор считал это поистине великим изобретением. В  ответ  на
замечание Коммерсанта, что вечность существует объективно и независимо  от
нас, Профессор возразил, что  иногда  ее  стоит  заново  изобрести,  чтобы
сделать доступной человеку.


   - Жизнью пользуйся живущий, - сказал Коммерсант.
   - Это правда, -  вздохнула  Бакалейщица.  Это  была  нелегкая  для  нее
правда. Ей было искренне жаль этого мальчика, этого  Почтальона,  но  ведь
они, в сущности, только начали жить.  Они  с  Коммерсантом  только  начали
жить.
   Она придвинулась к Коммерсанту, но он отодвинулся от нее:  разница  лет
встала между ними, как стена, и было не преодолеть возрастного барьера.  И
не только возрастного. У него была своя семья, у  нее  своя.  У  нее  своя
бакалея, у  него  своя  коммерция.  Все,  что  их  еще  недавно  сближало,
выпорхнуло, как бабочка, в открытую  дверь,  за  которой  простирались  их
разные жизненные дороги... У каждого своя дорога. Своя ли? Жизнь,  которая
ждала их за дверью, стала для них чужой за этот месяц  -  за  эти  века  и
тысячелетия. Все, что они здесь обрели,  все,  что  дала  им  вечность,  -
теперь было безвозвратно утрачено. Профессор не допишет своей монографии о
жизни бабочек в условиях закрытых  помещений,  Старуха  вернется  к  своей
старости, а Парикмахерша - в  дамский  зал,  отделенный,  отгороженный  от
мужского. Стихи, переписанные Студенткой, будут напрасно взывать о  любви,
и стопка пеленок не дождется своего хозяина... Бакалейщица  это  поняла  и
отодвинулась от Коммерсанта.
   Все стали друг другу чужими, словно они не прожили вечность  под  одной
крышей, и близок им был только тот, ушедший, создавший  и  разрушивший  их
маленький бабочкин мир. Он был им близок, хотя он-то ушел особенно  далеко
- так далеко, что не хватит и вечности, чтобы вернуться.
   Студентка встала.
   - Хватит с меня вашей энтомологии? Он  там  сейчас  умирает,  чтобы  мы
могли еще немножко поползать, попорхать!
   Она отбросила  свой  аккуратный  конспект  -  почему-то  не  в  сторону
Профессора,  имевшего  прямое  отношение  к  энтомологии,  а   в   сторону
Коммерсанта, который никакого отношения к этой науке не имел.
   - Счастливо оставаться. Приятной вам вечности. Я не хочу, чтоб за  меня
умирали другие.
   - Как будто только за вас, - сказала Парикмахерша, а Коммерсант выразил
эту мысль более четко и доказательно:
   - Человек умирает  за  коллектив.  Это  нормально.  Ненормально,  когда
коллектив гибнет ради одного человека.
   Старуха чуть не бросилась на него с кулаками:
   - Он считает это нормальным! За него умирает человек, а он считает  это
нормальным!
   - Не за  меня,  -  терпеливо  объяснил  Коммерсант.  -  Он  умирает  за
коллектив, а каждый из нас - всего лишь частичка коллектива.
   - Я не частичка, - сказала Студентка, -  я  человек.  И  я  имею  право
умереть сама за себя, как положено человеку.
   Парикмахерша возразила:
   - Что значит - за себя? Ведь не вы же...
   - Именно я. Мне стыдно, что я не сказала об этом раньше, но  это  я,  я
утопила этого боша.
   Она была похожа на Старуху в молодости: такая же непреклонность,  такая
же решимость идти до конца, не думая о последствиях. А Старуха  давно  уже
привыкла думать о последствиях,  и  в  данном  случае  она  их  ясно  себе
представляла. И когда Студентка поднялась, чтоб уйти, Старухе  показалось,
что это уходит ее молодость, уходит, чтобы больше не возвращаться.
   - Этого не может быть, - сказала  Парикмахерша.  -  Я  видела,  как  вы
плескались в воде - осторожно, чтобы не замочить прическу.
   - И тем не менее я это сделала.
   Профессор покачал головой:
   - Не думаю, чтоб вы были способны убить человека.
   - Вы меня плохо знаете.
   Профессор улыбнулся. Как он может плохо ее знать, если она прослушала у
него курс лекций? Манера слушать у  каждого  своя,  поэтому,  если  хочешь
человека узнать, посади его слушать лекцию.
   Заговорил Коммерсант, пытаясь внести здравый смысл в эту  эмоциональную
неразбериху.
   - Вероятно, у вас был повод его утопить?  Он,  наверно,  вас  оскорбил,
унизил ваше достоинство?
   Он, как преподаватель на экзамене, подсказывал ей ответы.  Несмотря  на
ее враждебность, он все-таки хотел ей помочь.
   Студентка подтвердила, что офицер унизил ее достоинство. Нет, лично  ей
он ничего не сделал, он даже  ее  не  заметил.  И  все  же  он  унизил  ее
достоинство.
   Здравый смысл  исчез,  опять  началась  какая-то  путаница.  Как  можно
унизить  достоинство  девушки,  не  видя  ее  и   не   подозревая   о   ее
существовании?  Профессор  сказал,  что   сам   факт   оккупации   унижает
достоинство каждого человека. Но, конечно, не до такой степени...
   - Так вы из политических соображений? -  догадалась  Парикмахерша.  Она
была далека от этих соображений, да и вообще от оккупационных властей: все
они стриглись не у нее, а в соседнем зале.
   - Как бы ни было, я одна буду за это отвечать. -  Студентка  шагнула  к
выходу, но Старуха оказалась там раньше.
   - Это не вы утопили офицера.
   - Откуда вам это известно?
   Старуха улыбнулась своей возвращенной молодости:
   - Мне известно. Потому что его утопила я.
   - Вы? Пожалуйста, не  смешите!  С  вашим  ревматизмом,  радикулитом,  с
вашими спазмами... - Бакалейщица перечисляла болезни, на  которые  Старуха
жаловалась не раз, и каждая была  весомым  аргументом  и  наповал  сражала
болящую, как сражают только болезни.
   - Ну и что, что радикулит? - отбивалась Старуха. - Стоит мне  собраться
с силами...
   - В вашем возрасте это не так просто.
   Он был молод, Коммерсант,  и  не  выбирал  выражений,  говоря  о  чужом
возрасте. Но Старуха больше не  стеснялась  своего  возраста:  ее  возраст
давал ей право выйти первой, удержать эту молодость, отдав вместо нее свою
старость. Отдать старость  взамен  молодости  -  это  значит  снова  стать
молодой...
   Студентка обняла Старуху за плечи:
   - Ну пожалуйста... Они вам все равно  не  поверят.  А  мне  поверят,  я
скажу, что он меня оскорбил, унизил мое достоинство...
   Как будто  Старуха  этого  не  может  сказать.  Как  будто  у  нее  нет
достоинства, которое можно унизить.
   - Женщины! - воскликнул Профессор. - Почему вы берете на себя неженские
дела? Разве там не было мужчины? Разве некому было утопить офицера?
   - Кого вы имеете в виду? - сухо спросил Коммерсант.
   Возникло молчание, которое сначала  было  неловким  и  беспомощным,  но
потом, крепчая, становилось все более выразительным, уверенным и  могучим.
И, нарушая это торжественное молчание, Профессор сказал:
   - Я имею в виду себя.


   В минуту опасности медляк-вещатель  становится  на  голову  и  начинает
вещать. Другие жуки  разлетаются,  а  он  медлит,  потому  что  ему  нужно
оповестить... всех, кому грозит опасность, оповестить...
   - Что, не похоже? Кабинетный  ученый,  книжный  червь,  и  вдруг  такая
партизанщина. А между тем... - Профессор говорил быстро, не  так,  как  на
лекциях, как будто боялся, что сейчас прозвенит  звонок.  -  Я  его  сразу
заметил. Когда он разделся и вошел  в  воду,  я  последовал  за  ним...  В
молодости я был неплохим пловцом, да и сейчас...  В  общем,  я  решил  его
утопить...
   - Из политических соображений? - поинтересовалась Парикмахерша.
   -  Из  политических.  Из  государственных.  Из  каких   хотите.   Решил
использовать  неиспользованные  возможности,  как  говорил  приятель   мой
Психиатр, прививая своим пациентам истинное величие. Я  хоть  и  занимаюсь
насекомыми, но в человеке этого не люблю... - Он говорил вдохновенно, и  в
глазах его появился отблеск того огня,  на  который  он  в  данную  минуту
летел, как ночная бабочка. Но бабочка не видит, куда летит, а он видел.
   Он говорил о каком-то партизанском отряде, с которым был  связан  и  от
имени которого действовал, он признался, что  получил  задание  уничтожить
представителя оккупационных  властей,  и  не  только  этого  представителя
оккупационных властей, но в всех  остальных  представителей  оккупационных
властей...
   - Неужели всех? - ахнула Парикмахерша.
   - Ну, не всех, возможно. Я ведь тоже там не один... у нас целый  отряд,
если хотите, целая армия...
   Он спешил. Он боялся, что, если он остановится, вся эта история лопнет,
как мыльный пузырь, и он торопливо надувал этот  пузырь,  расцвечивая  его
всеми красками спектра.
   -  Настоящий  мужчина!  -  сказала  Бакалейщица,  тем   самым   отделив
Профессора от Коммерсанта, давая тому понять, что из  них,  двоих  мужчин,
именно он, Коммерсант, - не настоящий.
   Это его задело. Даже внимание женщины, безразличной нам, нам, мужчинам,
вовсе не безразлично. И хотя Коммерсант не собирался пожинать  лавры,  так
щедро посеянные Профессором, но и созерцать их на чужой голове  тоже  было
не очень приятно.
   - Чепуха! - сказал Коммерсант. - Я один знаю, как было  дело.  Все  это
случилось на моих глазах.
   Да, все произошло на его глазах, потому что он был ближе всех  к  этому
офицеру.  Офицера  просто  схватила  судорога.   Коммерсант   видел,   как
исказилось от боли его лицо, как он открыл рот, чтобы крикнуть  о  помощи,
но не успел крикнуть: его захлестнула волна. После этого он еще  несколько
раз появлялся на поверхности, тараща на Коммерсанта  умоляющие  глаза,  но
Коммерсант предпочел остаться в стороне, чтобы не быть замешанным в гибели
офицера.
   - Почему же вы им не сказали, что он сам утонул?
   Профессор - наивный человек. Если бы  Коммерсант  это  сказал,  ему  бы
пришлось отвечать за то, что он не спас  оккупационного  офицера.  Офицер,
таким образом, стал жертвой  подозрительности  и  недоверия  оккупантов  к
населению оккупированной ими страны.
   - Вы просто негодяй, - сказала Бакалейщица. - Боже, и  я  любила  этого
негодяя!
   Так всегда бывает, когда здравый смысл  приносится  в  жертву  эмоциям.
Поступок Коммерсанта был безукоризнен с точки зрения логики,  а  если  нас
нельзя  упрекнуть  с  точки  зрения  логики,  то  все   остальные   упреки
беспочвенны и нелепы.
   - Я пойду, - сказала Старуха. - Вы не бойтесь, я вас не выдам, я скажу,
что сама видела, как он тонул.
   Может, еще удастся спасти Почтальона,  этого  мальчика...  Ее  старость
никому не нужна, а его юность многим еще пригодится.
   - Я пойду с вами, - сказал Профессор. - Два свидетеля лучше, чем один.
   - И я пойду, - сказала Студентка.
   Парикмахерша колебалась. Она бы тоже  пошла,  но  ведь  она  ничего  не
видела... Ее могут привлечь за лжесвидетельство...
   - Все равно вам никто не  поверит,  -  сказал  Коммерсант.  -  Воинская
доблесть требует, чтоб офицер погибал от  руки  врага,  а  не  тонул,  как
мокрая курица. Я это тоже взвесил, поэтому я молчал.
   - Какой же вы негодяй!
   Коммерсант оставил без ответа замечание Бакалейщицы.
   - Давайте рассуждать логично: мальчишка хочет умереть как герой,  а  вы
хотите, чтоб он умер просто как лживый мальчишка. Живым его не выпустят  -
хотя бы за то, что он обманул оккупационные власти. Зачем  же  отнимать  у
него  единственный  подвиг,  пусть  даже  он  его  не   совершил?   Будьте
снисходительны к мальчику, дайте ему умереть героем!


   Еще недавно они жили в этом доме,  надежно  запертые,  отгороженные  от
всех проблем, от необходимости принимать решения. И потолок над их головой
был хоть и ниже, но надежнее неба, и весь их  маленький  мир  был  хоть  и
меньше, чем тот, большой, но гораздо надежней и  благоустроенней.  Теснота
пространства и времени - это  еще  не  обида.  Пусть  вокруг  необъятность
вселенной, безграничность времени, но есть у нас своя  точка,  своя  малая
величина, которая помогает нам видеть  себя  большими.  Во  вселенной  это
трудно -  для  этого  нужна  теснота:  теснота  Земли,  теснота  города  и
квартиры. Мы все великие, разница лишь в степени  тесноты:  один  велик  в
пределах Земли, другой - в пределах  своей  квартиры.  И  у  каждого  своя
вечность - большая или маленькая...
   Они стояли на пороге своей маленькой вечности и смотрели в ту  огромную
вечность,  которую  нельзя  ни  подчинить,  ни  присвоить,  которая,   как
свободная стихия, любит  отважных  пловцов,  уходящих  в  ее  глубину,  не
цепляясь за часы и минуты. Мы привыкли к часам, и минутам, и к месяцам,  и
к годам, но мы должны их покидать, потому что каждый из  нас  -  пловец  в
океане Вечности. И мы не просто пловцы, брошенные как попало в пучину,  мы
сами выбираем свой путь, и  из  наших  коротких  часов  и  лет  созидается
Вечность...
   В эту Вечность ушел Почтальон, изобретатель Вечности,  и  теперь  стало
ясно, что _изобрел он эту, большую вечность_, а не ту, бабочкину. Хоть она
и до него существовала, но  он  ее  изобрел  наново,  потому  что  Большую
Вечность нужно снова и  снова  изобретать,  чтоб  она  не  превратилась  в
пустую,  бессмысленную  стихию.  Совсем  нетрудно  превратить  Вечность  в
бессмысленную стихию: для этого нужно только цепляться за собственные часы
и минуты...
   Профессор   шагнул   навстречу   распахнутой    Вечности,    Коммерсант
остановился,  пропуская  женщин  вперед:  все-таки  он   был   воспитанным
человеком.

   1976

Популярность: 20, Last-modified: Wed, 17 Jan 2001 14:47:28 GMT