---------------------------------------------------------------
     © Copyright Сергей Павлович Лукницкий, 2001
     Email: SLuknitsky(a)freemail.ru
     Изд. "Русский Двор", Москва, 2005
---------------------------------------------------------------

     Дом  был  почти таким  же славным, каким я  знал его много лет. Я  знал
когда-то  и всех обитателей его. Три семьи,  главы  которых низменно служили
литературе, -  для  непосвященных  объясню - были писателями, как это  часто
бывает  на свете - уходили из жизни, или из  литературы. По мере их умирания
дом переходил к следующим.
     Четвертый его хозяин был иностранец.
     Мода  на  импортное  население  докатилась и  до  Литературного  фонда,
поэтому новоиспеченный  бизнесмен  Битце  Бейстоаа стал жить  в писательском
городке Переделкино,  немало не заботясь  о  том, что к литературе  он  имел
только то отношение, что в его доме не было ни одной книги.
     Я посещал этот  перестроенный переделкинский особнячок довольно  часто.
Посещал  потому, что кроме  отсутствия  книг, наличия красного  носа и синих
глаз хозяина,  соломенных его волос и  ручищ, которыми он намеревался слегка
придушить кооперативную  республику Россию, у финского жулика Битце Бейстоаа
была  восхитительная дочь, которая  папу жуликом не  считала и брала  у него
уроки бизнеса.
     Сейчас ее дома  не было,  и Битце  Бейстоаа,  полный уверенности, что я
сижу  в  его  глубоком   кресле  в  каминной  зале  исключительно  ради  его
любопытной, загадочной долларовой  личности,  взялся учить меня  по-отечески
уму-разуму,  словно  уже   бесспорно   предчувствуя   (но  предчувствия  его
обманывали), что я соглашусь  на  предложение,  сделанное  недавно  мне  его
дочерью.  Я же, представив себе, сколько  хлопот  мне доставит  ее  фамилия,
тянул и на предложение, как капризная девчонка, не отвечал.
     Поэтому  слушал я  рыжерукого  папашу  невнимательно,  предавался своим
мыслям, а невнимательно главным образом потому, что хоть он и много говорил,
но говорил  с  таким же пронзительным  акцентом, каким разговаривает с  вами
дверь летнего сортира на неухоженной даче.
     Господин Бейстоаа любил свою дочь.
     Только ради нее, я видел это по его сжимающимся в тугие кулаки при виде
меня  рукам, только  ради нее одной и ради ее счастья он терпел в своем доме
русского  писателя.  А  за  это терпение  считал  обязательным его  поучать,
рассказывая одну из своих бизнесменских  историй, параллельно делая довольно
странную работу.
     Он  брал со столика,  что стоял тут же,  в  каминной зале, тугие  пачки
долларов и совершенно  равнодушно,  как будто  это были шишки, бросал  их  в
камин.
     Я поклялся  себе сдерживаться  и  не удивляться. Потому что удивиться -
значит проиграть.
     - В вашей стране  очень трудно делать бизнес, - заявил мне хозяин дома.
- Но,  во-первых, у  меня есть хорошая  помощница - ваша  будущая жена, - он
нехитро подмигнул, - а во-вторых, я все-таки провернул недавно одно  дельце,
которое даст вам с ней возможность первое, по крайней  мере, время ничего не
делать,  потому  что   вы,  писатели,  слишком  заняты   собой,  и  работать
по-настоящему, головой, не хотите.
     Я  не   был   расположен  обсуждать   с  этим   сомнительным  в   своей
потенциальности тестем ни свое будущее,  ни проблемы русской литературы, ни,
тем более приданое его дочери, но господин Бейстоаа слушал только себя.
     - Я только что вернулся из Хуукхонмякки, где удачно продал одну вещицу,
о которой сейчас и расскажу.
     Господин Бейстоаа бросил еще одну  пачку с долларами в камин, аккуратно
помешал в  страшной  каминной пасти огромными чугунными щипцами  и вновь, не
находя во мне ни сочувствия, ни удивления, продолжал:
     -  Одна ваша  соотечественница  взялась  быть  посредницей между мной и
всеми другими  вашими соотечественниками,  у которых  я могу  что-то выгодно
купить. И вот однажды она звонит мне сюда, на дачу (слово "дача" он произнес
в  пять  слогов) и сообщает о том, что где-то  в  Баку какой-то коллекционер
продает  скрипку Амати. Я, конечно,  ни секунды не верил, что это  правда, а
был,  наоборот,  уверен, что  это вранье  - в  лучшем  случае  подделка,  но
все-таки позволил  ей, как говорят у нас, сделать шутку.  И вот коллекционер
оказался  в  Москве.  И  усевшись  вот здесь,  где  сидите  теперь вы,  стал
распаковывать сверток, который он только что привез с собой.
     Когда он открыл  его, я,  -  тут господин Бейстоаа  швырнул в сердцах в
огонь  еще две  пачки долларов, - увидел  действительно  скрипку  Амати.  Я,
конечно, не специалист,  но  там  было написано, что  это Амати, к  тому  же
скрипка была старинной, и в этом, уж  извините, не  было никакого  сомнения.
Ну, путь не Амати, а  Страдивари, наконец. Я вообще, если честно,  ничего не
понимаю ни  в  каких  скрипках, но  мне пришлось сыграть  роль  эксперта, мы
торговались и пили шампанское. Моя дочь, та самая, которую вы очень любите и
которая любит вас,  в  коротенькой  юбочке,  тоже  изображала роль,  но  уже
эксперта, и довела  коллекционера до того,  что  он сбил  цену с несуразного
миллиона до почти приемлемых семидесяти тысяч долларов. Долларов, конечно, -
повторил он, - других денег я не знаю, а за миллион ведь я  ее и сам продам,
и продал.
     Господин  Битце Бейстоаа взял со стола еще одну пачку долларов, на этот
раз он ее распотрошил и  веером  пустил в огонь, потом  повернулся ко мне  и
сказал:
     - Без  всяких экспертов  я и так  понимал, что скрипка очень дорога.  Я
немедленно  уплатил.  И  вот  с семьюдесятью  тысячами долларов коллекционер
отправился в свою республику  и думал, что все в порядке. Он, наверное,  пил
там свой коньяк "Апшерон" и поэтому думал, что на этом сделка закончена.
     -  Вот он, его  "Апшерон", - тут господин бизнесмен достал откуда-то из
угла  бутылку  коньяка  и, не  разглядев  как следует, с размаху бросил ее в
камин.
     Бутылка стукнулась о каминную решетку  и разбилась. Коньяк  разлился, и
камин зашипел.
     - И таким коньяком он хотел обмануть меня, - гордо сказал хозяин дома и
полил  угасший было  огонь из бутылки итальянской "Граппы". Огонь возобновил
свое действие, и удовлетворенный финн подбросил ему еще долларов.
     - Вы даже не представляете себе, молодой человек, что было дальше.
     Я был очень  доволен,  что меня назвали  молодым  человеком,  и  не без
напряжения снова стал прислушиваться к дребезжанию финна.
     - А дальше  я нанял азербайджанца за небольшой процент  и  четыре блока
"Мальборо лайтс", который вслед за нашим коллекционером  тотчас же полетел в
Баку,  где представился ему Президентом турецкого общества любителей старины
и  стал убеждать  нашего коллекционера, что  тот бесконечно и непростительно
продешевил.
     Господин  Битце Бейстоаа раскрыл очередную пачку долларов и бросил ее в
камин, и я не могу поручиться, что эта сцена меня не взволновала на этот раз
настолько, что я  чуть было не вышел  из рамок приличия,  и поэтому,  подняв
отлетевшую за камин купюру... все-таки раздумал и бросил ее в огонь.
     - В этой  же зале, -  сказал  не свои слова хозяин, -  где ваш Лавренев
читал "Сорок  первого", Серебрякова  изгалялась  над  биографией  Маркса,  а
влюбленные Лавровы  сочиняли "Знатоков", уже  через неделю стоял на  коленях
маленький, тихий коллекционер из Азербайджана и просил добавить на бедность,
но я не соглашался. Я ждал, пока он произнесет слова: "Верните мне скрипку".
Церемониально тогда,  достав из огромного  стенного,  и  притом несгораемого
шкафа драгоценность, я пролил слезу по поводу предстоящей утраты и дрожащими
руками  возвратил  скрипку владельцу. Надо  вам  сказать,  что тотчас же  он
достал  и отдал  мне  мои деньги. Я еще  не  знал тогда, почему у  нас обоих
хорошее настроение,  но почему оно хорошее у меня, я уже знал.  Мой помощник
из Ихола позвонил  мне и сказал: "Триста тысяч тебе за нее дадут", - поэтому
я торжественно  вручил своему  дорогому  азербайджанскому  гостю, как я  уже
сказал,   сверток,   вынутый  из  сейфа,  он   долго  разворачивал  его,   и
удостоверившись, что я не  обманул его,  положил скрипку  осторожно  в  свой
кофр,  с которым  и прибыл на эту нашу  вторую встречу, словно понимая,  что
сделка будет расстроена.
     - У меня хорошие отношения со знаменитым, но тайным концерном,  который
быстро изготовил мне скрипку,  очень похожую на ту, которую привез ко мне  в
первый раз наш азербайджанский  друг. Как  говорил мне нанятый за  "Мальборо
лайтс"  актер, коллекционер был настолько взволнован, что, даже дозваниваясь
ко  мне в Москву,  вместо телефона набирал почтовый  индекс. И вы знаете,  я
ничуть не побеспокоился, когда  ваш Внешэкономбанк напрочь не принял  у меня
привезенные  коллекционером  купюры,  объявив  их  самой  грубой  подделкой,
поэтому я не советую  вам особенно  удивляться тому, что мы греемся у такого
странного огня.
     -  Вам  писателям, - продолжал  он, -  этого никогда  не понять. Вам не
понять,  как трудно  делать большой  бизнес,  потому  что все в этом бизнесе
всегда каким-то  чудом уравновешивается. И, казалось бы, мы все остались при
своем.

     Это были золотые слова. И чтобы как-то помочь этому бедному человеку, я
взял  со стола все оставшиеся  доллары  и с  любовью бросил  их в огонь.  Мы
подождали еще некоторое время, пока зеленоватые бумажки превратятся в пепел,
и тогда нувориш Битце Бейстоаа  заговорил снова. Слова его дорожали с каждой
минутой.
     -  Я  нашел одного японского  музыканта, которому  продал эту бесспорно
старинную скрипку за Амати. Он не стал делать  экспертизу, он просто выложил
триста тысяч.  И  сейчас,  глядя на эти бессмысленные  бумажки,  порожденные
единственным  желанием обмануть  меня,  человека  с Запада, я  думаю о своей
дочери и  о вас, господин  писатель, думаю потому, что на этом свете  просто
так  сидеть и смотреть в камин слишком грустно и одиноко. А на вырученные от
продажи  скрипки  деньги я смогу купить полпоселка, и  моя дочь, непослушная
моя  девочка (ведь не станете же вы отрицать, что счастливые -  непослушны),
будет любить вас,  и  мне будет очень  приятно,  что  в  какой-то  степени я
нарушил  устоявшуюся гармонию  русской культуры,  ибо русский писатель будет
мужем дочери бизнесмена.

     Господин  Битце  Бейстоаа  еще долго бы разглагольствовал,  если  бы  в
дверях  каминной  не  появилась  та,  ради  которой  мы с  моим  косноязыким
собеседником оба предали свои призвания. Я на мгновенье - писательское, а он
навсегда - призвание хозяйственного финского крестьянина.
     Она стояла в проеме двери, высокая, беловолосая, хорошенькая.
     Мы, не  отрываясь,  глядели  на нее.  Он по-отцовски восторженно,  а я,
признаюсь, исключительно по-плотски.
     - Я готова,  папа,  - сказала она, едва кивнув  мне, - Президент  фирмы
"Эсфирь-Ифрит" сообщил, что он ждет нас, договор о намерениях подписан, и он
просил захватить с собой наличные, это те, папа, что лежали на этом столике.
     И, обнаружив наше торжественное молчание, добавила:
     -  Не  беспокойся,  которые оказались  фальшивые,  я убрала,  чтобы  не
путались,  а эти, чтобы были под  рукой, положила сюда.  Мне с  таким трудом
удалось получить их сегодня из Японии через Микки-Маус банк. Президент этого
банка Эрнст Мрочко даже попросил меня быть на эти дни его женой.

     Всему бывает предел, и вот тут уж я попытался удивиться, но  теперь уже
мне это не удалось,  потому что  ко  мне  подошла  вдруг хозяйская  собака и
вместо того, чтобы лизнуть, как обычно, сказала: "Доброе Утро".
     Я вспомнил, что это ее имя.


















Популярность: 11, Last-modified: Sun, 05 Feb 2006 20:53:05 GMT