---------------------------------------------------------------
     © Copyright Павел Николаевич Лукницкий
     Email: SLuknitsky(a)freemail.ru
     Date: 10 Jun 2003
---------------------------------------------------------------







     "Acumiana"




     Твоею жизнью ныне причащен,
     ........................................
     Я летопись твоих часов веду.

     


     Эпистолярное наследие  Анны Ахматовой незначительно по количеству - она
страдала аграфией - и по существу: редкие ее письма написаны невыразительно.
Зато  Ахматова  была  исключительной  собеседницей,  и не  удивительно, что,
несмотря на жестокость эпохи, она нашла Эккерманов,  с пиететом записывавших
ее слова.
     Классическими уже  стали два  тома  "Записок  об Анне  Ахматовой" Лидии
Чуковской, запечатлевших тринадцать лет общения: с 1939 по 1941 г., затем  с
1952 по 1962 г.
     Но  первым  по  времени   Эккерманом  Ахматовой  был  Павел  Николаевич
Лукницкий (1902  -  1973),  встречавшийся с ней почти  ежедневно  во  второй
половине  20-х  годов. Прирожденный  летописец (он вел дневник с  11 лет  до
самой смерти), он  тщательно записывал обстоятельства и разговоры своих 2000
встреч  с  Акумой,  как  звали  Ахматову  в  семье   Пуниных:  так  родилась
"Acumiana",   свод  пятилетних  записей   и   собрание   писем,  документов,
фотографий, к ней относящихся.
     23-летний студент и начинающий стихотворец (из дворянской, до революции
состоятельной петербургской семьи)  задумал писать биографию своего любимого
поэта, Николая Гумилева, и обратился за  сведениями  и  помощью к Ахматовой.
Первая встреча состоялась  в  декабре  1924  г.  Ахматова  приняла  молодого
исследователя,  к  тому  же  ее поклонника, более  чем  благосклонно.  Павел
Лукницкий  стал вскоре у  нее  завсегдатаем,  секретарем и  близким  другом.
Сотрудничество  и дружба  продлились без малого  пять  лет.  Но  наступившие
грозные  события охладили исследовательский пыл Лукницкого и отдалили его от
Ахматовой.  Он понял,  что  увлечение  поэтами  серебряного  века,  особенно
акмеистами, ставшими мишенью партийной критики, будущего не  сулит и к добру
не  приведет.  "Суровая эпоха", по выражению Ахматовой, больше применимому к
ее молодому другу, чем к ней самой,  ему "подменила жизнь": она  потекла  по
другому руслу.
     Лукницкий принял безоговорочно  и бесповоротно сторону социалистической
революции, и  с головой ушел "в великую переделку страны". С конца  1929  г.
для  него  началась   жизнь  путешественника,   естественника,   сухопутного
"Открывателя  новых  земель" (Памир,  Заполярье, Лена...).  Он  вел  дневник
экспедиций,  писал  о  них  книги,  пользовавшиеся немалым  успехом  и  даже
переведенные на  иностранные языки. Ни ужасающее состояние страны, увиденное
им  в Сибири, ни гибель брата в ГУЛаге не остановили сознательной  и упорной
ломки  мировоззрения.  На  подмогу пришла  отечественная  война, которую  П.
Лукницкий  проделал  военным корреспондентом,  от осажденного Ленинграда  до
партизанщины  в  Югославии   и  "освобождения"  Венгрии  и  Чехии...  Из  40
дневниковых тетрадей военного времени родилось еще несколько книг.
     В 1962 г., после 30-летнего почти полного разобщения*, Анна Ахматова, в
поисках своего прошлого, сама пришла к Лукницкому, когда тот жил и работал в
Комарове.  Но это  была "встреча  на  мгновенье",  продолжения  не  имевшая:
слишком в разных руслах протекала их  жизнь. И тем не  менее, умирая, в 1973
г.,  П.  Лукницкий,  в  последней записи,  описывал свое  состояние  словами
Ахматовой: "Жизнь, кажется,  висит на волоске" и досадовал:  "А если так, то
вот  и  конец моим  неосуществленным  мечтам. Книга  об  отце  и его пути...
Гумилев... Ахматова..." Перед  смертью П.  Лукницкий хоть  и  аттестует себя
"настоящим коммунистом", но  смутно чувствует, что не сибирские экспедиции и
не литература о войне - главное в жизни, а те первые годы, когда он оказался
причастен или, как он сам сказал, "причащен судьбе" одного из великих поэтов
ХХ столетия.
     П. Лукницкий  вел  свои  записи  ежедневно,  фотографически,  не всегда
выделяя   главное,  передавая  бумаге  иной   раз  мелкие  слова  и  штрихи,
подлежащие, быть  может,  забвению. Он  был тогда  слишком  молод для вполне
равного   общения,   тем  более  для  критического  подхода   к  ахматовским
изречениям. Но именно благодаря непосредственности самого  процесса  записи,
Ахматова встает перед нами "как живая",  без прикрас, одновременно в величии
и в  повседневности. Для  Ахматовой  то  были трудные годы, и  в личном, и в
общественном,  и в творческом  плане. Со  своим вторым мужем  В. Шилейко она
разошлась, с Н. Н. Пуниным отношения налаживались нелегко. На верхах, в 1925
г., было  принято  решение "Ахматову  не печатать".  Но и  у самой Ахматовой
наступил долгий творческий кризис...
     П. Лукницкий не скрывал от Ахматовой, что записывает встречи, некоторые
странички  ей  даже читал,  она их вполне  одобрила, понимая и  радуясь, что
заодно с биографией Гумилева полагается основание и ее собственным "трудам и
дням". Хотя и отброшенная, на время, историей, хоть  и покинутая,  на время,
музами, Ахматова  уже тогда знала,  что в  историю  вошла.  И своему первому
летописцу была и осталась до конца благодарна.
     За  последние годы,  в извлечениях  записи  П. Лукницкого печатались не
раз*, но полное их  издание в трех  томах  предпринимается  впервые, за  что
приносим  благодарность его жене  В. К. Лукницкой, подготовившей  текст  для
печати.

     Н. С.





     8.12.1924

     С утра до шести часов работал во "Всемирной литературе". В шесть пришел
домой,  поработал  еще  два  часа. Устал,  разболелась  голова. Решил  пойти
куда-нибудь за материалами. Позвонил О.  Мандельштаму  -  не оказалось дома.
Чуковскому, Тавилдарову - тоже. Тогда собрал часть того, что у  меня есть, и
пошел  к Шилейко, рассчитывая там встретиться и  познакомиться с  Ахматовой.
Стучал долго и упорно - кроме свирепого собачьего лая, ничего и никого. Ключ
в  двери, значит дома кто-то есть.  Подождал минут 15, собака успокоилась...
Постучал  еще, собака  залаяла,  и я  услышал  шаги. Открылась дверь  - и  я
повстречался нос к носу с громадной собакой (я с ней уже прежде был знаком -
в прошлом  году,  когда был у Шилейко).  Две  тонких руки  едва  утянули  за
ошейник  собаку,  -  а  я,  входя, вложил сенбернару руку  в  пасть,  и  пес
успокоился. АА была этим моим жестом очень удивлена.


     17.12.1924. Мр. дв.

     Вечер провел у АА - говорили о Гумилеве, о моей работе, о бесполезности
попыток добиться толковых воспоминаний об Н. Г. у А. Н. Гумилевой. Диктовала
мне важнейшие даты биографии Н. Г.
     С гадливостью говорила о мелкодушных подлостях Э. Голлербаха.
     К  АА приходили двое антрепренеров. Предлагали  ей  в  феврале  1925 г.
поехать с выступлениями в 18  городов. Один  из  них говорил,  что он  будет
перед  чтением  Анной Андреевной  стихов делать  о  ней  доклады, написанные
марксистским методом.
     Условия поездки  антрепренеры  предлагали  худшие, чем те, на каких  АА
ездила в Москву и Харьков.
     С празднования юбилея Ф.Сологуба в Александринском театре АА уехала  на
концерт.

     [АА] "У  меня есть около 15 стихотворений,  которые я не  решусь никому
показать:  это детские стихи. Я их писала, когда мне было 13-14 лет. Все они
посвящены Н. С. Но интересно в них  то, что я о Н. С. всюду говорю,  как  об
уже неживом. Я много кому и в ту пору, и после писала стихи, но ни с кем это
не было так. А с Н. С. у меня так всегда. Это мне самой не понятно..."
     По  поводу  того  места   дневника,   где  записано,  что  АА  в  своих
стихотворениях всегда  говорит о Н. С. как об умершем, АА добавила, что  она
всегда его называет братом.
     Попросила дать ей тетрадь ее ранних стихов, я принес  со стола. Дал ей.
Она прочла мне для примера несколько стихотворений - среди них 3, Написанных
в одно время, в Киеве, относящихся друг  к другу как части одного и  того же
стихотворения. Не позволяла записывать, но я все-таки записал из них строфы.
Начало одного, написанного 25 января 1910 в Киеве:

     Умер твой брат, пришли и сказали.
     Не знаю, что это значит...

     И дальше (или, вернее, из другого стихотворения - одного из этих 3-х во
всяком случае):

     Брата из странствий вернуть не могу,
     Любимого брата найду я.
     Я прошлое в доме моем стерегу,
     Над прошлым тайно колдую...

     И еще:

     Брат, дождалась я светлого дня,
     В каких ты скитался странах?
     Сестра, отвернись, не смотри на меня,
     Это грудь в кровавых ранах...

     Одно из них,  говорит, написано 25 января 1910 года, 2 других  -  около
того же времени (на протяжении нескольких дней). Все посвящены Н. Гумилеву.
     Про последнее  стихотворение АА  сказала,  что оно  нравилось Н.  С. Он
очень едко и сильно критиковал всегда ее стихи. А когда АА была в первый раз
у Вяч. Иванова на "башне" и ее попросили прочесть стихи,  она  обратилась  с
вопросом - какое прочесть - к Н. С. ... Ник. Степ. указал на это.
     Дала  мне вырезку: "Отнесите это Лозинскому. Он очень  их ценит, потому
что там много хорошего говорится о  нем. Это ему принадлежит.  Он дал  мне и
несколько раз напоминал: "Не затеряйте". Передайте ему мой привет".


     18.12.1924

     "Четверг"  у  М. М. Шкапской.  Шкапская с самодовольством демонстрирует
всем  свои  литературные  "сокровища"  -   толстую  тетрадь  с  автографами,
портретами,  анекдотами  и  разными  наклейками. Собрались  у Шкапской -  К.
Вагинов, А.  Шварц,  И.  Оксенов, П.  Медведев, Н.  Павлович, М. Фроман,  Н.
Дмитриев.
     В 11 часов вечера пришел Н. Тихонов -  сидя на столе, прочел новую свою
поэму - в ней Кавказ, медвежонок, тигр и пр. - 680 строк. Много хороших мест
-  большая  ясность  и точность  выражения.  Очень  много  экзотики.  Фроман
говорит:  "Тихонов - пастух,  слова гоняет стадами. Ходасевич -  напротив  -
работает над отдельными словами, а Ахматова - над строчкой"... Как глупо...


     19.12.1924. Пятница

     Вечером был у АА. Показывал ей разобранные мной черновики стихотворений
Н. С. Советовался. Потом она мне диктовала  биографические сведения об Н. С.
(с 1915 г. до конца). Читал ей выдержки из моего дневника,  касающиеся Н. С.
Пили чай. Много говорили об Н. Г. Сообщила мне разные факты из его жизни.


     20.12.1924

     В пятницу 19-го,  вчера, в 8 часов вечера пришел к Ахматовой. Она очень
огорчена болезнью Тапа (собаки). У него горячий нос, что-то на спине. Завтра
АА отвезет его в больницу. Сели по-всегдашнему. Стал показывать АА черновики
стихотворений,  разобранные  мной.  Никаких  поправок  не  сделала:  "Точнее
разобрать нельзя",  - сказала. Затем диктовала мне биографию  Н.  С. от 1915
года  до  конца.  После  биографии  я  стал  ей  читать  выдержки  из  моего
литературного  дневника,  попросив ее  указывать,  какие сведения  о  Н.  С.
правильны,  какие  нет. Потом  в  12 часов зажег ей примус, вскипятили воду,
пили чай.  После  чая  -  опять читал ей  дневник. АА  слушала  внимательно,
выражала свое  мнение, улыбалась, удивлялась тому, как люди  искажают факты.
Читал и те же места, где упоминается о ней...
     В  начале разговора сообщил:  "Вы знаете, Анна Андреевна, я  говорил  с
Наппельбаумами, и они обещали мне безвозмездно переснять все фотографические
карточки и  рисунки Николая Степановича,  какие я дам им". (Дальше  страница
обрывается. - В. Л.)
     [...] Я, конечно, принял подарок.
     Я: "Если бы я не знал, как вы не любите надписывать на память..."
     АА: "Я  вам надпишу ее.  Только не сегодня  -  я  плохо  чувствую  себя
сегодня. Хорошо?"

     Разбирая черновик стихотворения "Юдифь":
     АА: "Интересно, заметьте: у Николая Степановича  Юдифь  - девушка. Ведь
на самом деле она была вдовой. Для Николая Степановича - все девушки. Женщин
для него не существует. Стоило ли бы писать о женщине!"

     О деревьях.
     АА: "Тетка Ал. Блока в воспоминаниях говорит,  что Ал. Блок очень любил
деревья.  По  этому  поводу мне вспомнилось  отношение  к  деревьям  Николая
Степановича. В  Царском Селе против  окна комнаты, в которой мы жили ("он, а
не  мы жили. У нас,  как известно,  было 6  комнат", - АА, 29.III.25)  росло
дерево; оно  бросало тень и не  пропускало солнца. Кто-то предложил  срубить
дерево. Николай Степанович: "Нет,  я  никому  не позволю срубить дерево. Как
это можно рубить деревья?"
     АА относит это к стихотворению "Деревья".

     Я: "Мне говорили,  что  "Звездный  ужас"  Николай Степанович  написал в
поезде. Правда ли это?"
     АА:  "Не  знаю.  Может  быть,  и  правда.  Во  всяком  случае,  Николай
Степанович говорил: "В поезде так легко  писать, что я даже не люблю  делать
это".

     АА  - в том месте дневника,  где  я  говорю  о  маленькой собаке против
Симеоновской  церкви, о гузинаке и  т.  д.  (рассказ  В.  Рождественского  о
разговоре  Н. С. по  поводу  знакомства  с Н. Шишкиной):  "Там действительно
всегда  стояла  собака  -  маленькая,  действительно.  А   гузинаку  Николай
Степанович очень любил. Вот:

     "Гильгамеш и гузинаки
     Гузинаки - Гильгамеш
     Не напишешь Гильгамеша -
     Гузинаки не поешь".

     ("Может быть, это кто-нибудь другой  - не знаю...  надо спросить... Это
Шилейко знает...", - АА, 29.III.25)

     О Блоке.
     АА:  "Николай  Степанович о  ч е  н ь восхищался  стихотворением  Блока
"Птица". Он даже сказал ему об этом, а Александр Александрович  ответил ему:
"Ну... вырыта заступом!.." ("Птица" написана тем же размером)".

     О Маяковском.
     АА:  "Маяковский очень хотел познакомиться  с Николаем  Степановичем, и
Николаю  Степановичу  передали это.  Николай Степанович  сказал,  что ничего
против не имеет...  "но только, если Маяковский не говорил дурно о Пушкине".
Передавшему это Николай Степанович поручил узнать; оказалось, что Маяковский
н е г о в  о р  и л дурно о Пушкине, и знакомство состоялось". ("Не произнес
хулу  на  Пушкина. Или  "хулу", или "хулы". Я  уж не  знаю там.  Это было  в
"Бродячей собаке" [АА].)

     АА о Пушкине:
     "Николай Степанович очень любил Пушкина, по-настоящему, глубоко понимал
его".
     Я: "А Баратынского?"
     АА: "Тоже очень любил".
     Я: "Всев. Рожд. Написал стихотворение,  в котором он проводит параллель
между Лермонтовым и Гумилевым".
     АА: "Ну, между ними... разве романтизм? Но и тот совсем не одинаковый".

     Об афоризмах "Античной глупости".
     АА - они назывались транхопсами. (Нет, транхопсы это не то; это другое.
Это шуточные стихи, которые сочиняли вместе. А "Антология глупости" - это Г.
И. [AA].)

     Я читаю ей афоризмы,  записанные у меня в дневнике, читаю  переделку Г.
Ивановым "Венецианской жизни" О. Мандельштама.
     АА слушает улыбаясь, и роняет: "Какой нахал - мальчишка!"
     АА: "В "Бродячей собаке" была написана пьеса  "Изгнание из Рая".  В ней
принимали участие Потемкин, Зенкевич, Лозинский, Николай Степанович". (1912.
Пьеса  "Изгнание из Рая"  была  написана и  тут же  разыграна по случаю  дня
ангела М. А. Кузмина. О. Э. Мандельштам.)

     Подарила мне фотографию Н. Г. (в  форме вольноопределяющегося). Надпись
на фотографии сделала позднее.
     Говорили  об  Адамовиче  и  о  том тяжком  преступлении,  в котором его
подозревают.
     АА привела в  пример "Дуэль и смерть Пушкина" для доказательства  того,
что самые, казалось бы, достоверные факты иногда оказываются искаженными.


     23.12.1924

     Вечером был у АА. Она два  дня не выходит из дому. Говорили  об Н. Г. -
вспоминала   факты.   Переписывал   стихи   Н.   Г.   из   альбома   О.   А.
Кузьминой-Караваевой, который  АА  достала  для  меня.  Пока  я писал  -  АА
занималась итальянским языком...
     Долго  возились с примусом,  потом пили чай. Уходя,  уговорился  прийти
27-го, в субботу.
     Написала  письмо А. Н. Гумилевой  и составила  для нее  вопросник об Н.
Гумилеве.
     Составила вопросы об Н. Г. для М. Кузмина и передала их мне.


     24.12.1924

     Вчера, 23-го, во вторник, в 8 ч. вечера пришел к Ахматовой. Залаял Тап.
     "Тапа можно поздравить с выздоровлением, Анна Андреевна?"
     АА: "Не совсем. Я его не возила в больницу, потому что сама больна - не
выхожу два дня из дому".
     Я предлагаю отвести  Тапа куда нужно и т. д. АА отказывается.  Садимся,
сегодня наоборот  - я на "председат[ельское]" место (за письменный стол, ибо
я  пришел  с  чернилами,   перьями,  карандашами   -   переписывать   альбом
Кузм.-Караваевой); АА - напротив.
     АА:  "Я  пишу  письмо  Анне  Ивановне, посылаю  ей анкету с вопросами".
Читает вопросы.
     Я: "Хорошо было бы, если бы Вы спросили  Анну Ивановну о ней самой и об
отце Н. С.".
     АА: "Я очень много слышала о родственниках Коли со стороны матери, а об
отце - ничего не знаю. Вообще об нем как-то мало говорили. Я не знаю, сможет
ли сама А. Ив. Рассказать об нем".
     АА  приготовила  вопросы  и  для  М.  Кузмина.  Я  пополняю  ими  серию
составленных мной вопросов.
     Потом  показываю  составленную  мной  анкету,  для  всех,  и  отдельные
вопросы.
     Затем показываю ей разобранные мной черновики стихотворений. АА со всем
согласна и говорит, что "точнее разобрать невозможно".
     АА, читая вопросы свои к А. Иван., называет Н. С. "Колей".
     АА: "Я называю его Колей, потому что матери пишу".
     Вообще  же АА в разговоре со  мной называет Н.  Г. чаще всего в третьем
лице: "о н", "е м у" и т. д., когда же не так, то "Николай Степанович".
     Затем я начинаю переписывать альбом: Ол. А. Кузьм.-Караваевой. АА берет
книгу и уходит в другую комнату. Там холодно, и я иду за ней и прошу сделать
наоборот - чтоб я писал в той комнате, т. к. мне все равно где писать, а она
здесь - у себя.
     Я: "Нельзя же, чтоб я Вас выживал из Вашей же комнаты!".
     АА  (улыбаясь): "Ну хорошо, я буду здесь читать, если Вы хотите, чтоб я
была с Вами. Но только Вы тоже оставайтесь здесь!"
     Я: "Но я  же буду стеснять Вас. Ведь это очень скучно - видеть в  своей
комнате человека молчащего и скрипящего пером несколько часов подряд!"
     АА: "Нет,  Вы не  будете  мне мешать -  видите, какое у  меня чтение  -
"итальянская грамматика".
     Я пишу. АА с другой стороны стола  читает, иногда я слышу,  как она про
себя почти повторяет итальянские слова...
     Изредка  перебрасываемся 2-3-мя  словами. Изредка АА  кашляет нехорошим
кашлем. В 10 час. АА говорит: "Пойду примус зажигать...".
     Я прошу - чтоб я, а не она, зажег примус.
     АА: "Нет,  ни за что!  Я теперь научилась, и у  меня  это  очень хорошо
выходит.  И  очень  хорошо  -  Вы  будете  писать,  а  я  тем  временем  чай
приготовлю!"
     Я остаюсь писать. Слышу попытки разжечь примус -  несколько  раз, между
которыми АА играет  с Тапом, дразнит его,  ласкает, разговаривает с ним. Тап
лает.
     Наконец АА входит. Я вопросительно поднимаю глаза.
     АА огорченно: "Не горит!..".
     Я иду - смотрю, примус пустой, ни капли керосина.
     АА: "Вот  скандал! Какая  она все-таки, эта девушка - чтоб так уйти, не
позаботиться!"
     Стали  искать.  Наконец  АА  обрадованно  вытаскивает  из-под кухонного
столика бидончик, в котором на дне есть немного керосина.
     Я зажигаю примус. Руки выпачкал. АА идет в маленькую комнатку, наливает
мне в чашку умывальника  воды. Моюсь.  Сажусь писать  снова. АА приготовляет
чай в соседней комнате. Входит.
     "Пойдемте пить, чай готов".
     На столе - сыр, масло,  хлеб и сахар. Тап  у стола, АА много говорит  о
нем, хвалит его: "Только он меня не  очень любит. Он встречает меня, когда я
прихожу, равнодушно. Вот когда Володя приходит, он очень радуется - прыгает,
лижет  его. Он  очень скучает  по Володе. Он, наверное,  думает.  Что я  его
купила, и поэтому равнодушен ко мне".
     Я: "Вы любите Тапа?"
     АА   отвечает   серьезно,  как-то   задумчиво:   "Люблю...   Он  умный,
хороший...".
     АА: "У меня была Шкапская - просила дать ей что-нибудь (для архива - П.
Л.). Я ей дала Симферопольскую афишу о вечере "моей памяти".
     Я: "Как - Вашей памяти?"
     АА: "Да. Так думали в 21 году в Симферополе".
     Я: "А Вы не видели ее архива? Она не приносила его Вам?"
     АА  (с   чуть  насмешливой   улыбкой):   "Приносила...  Она,  вероятно,
переживает медовый месяц собирания и очень радуется поэтому".
     АА: "О Вас она мне ничего не говорила, но несколько  раз повторяла, что
я, "вероятно, много помню..."
     После  чая  -  я продолжаю писать.  АА  совсем  нездорова сегодня.  Вид
усталый, больной.  Я  хочу раньше уйти и говорю: "Я  сегодня не буду кончать
альбома. Я в следующий раз окончу...".
     Да,  до  этих  слов еще АА  одевалась и уходила - водила Тапа  на  двор
гулять.  Пришла,  устала.  Дыхание  трудное.  Села  к  столу,  я  увидел  ее
утомленный вид и тогда сказал ей (вышенаписанное).
     АА: "Ну хорошо. Допишите вот это стихотворение".
     Я дописываю и хочу уходить.
     АА: "А я хотела еще Вам рассказать кое-что".
     Я остаюсь сидеть, АА берет записную книжку и диктует мне около получаса
сведения о Н. С.
     Диктуя,  вдруг  говорит: "Как  здесь дует" (от  окна). Я предлагаю свое
место. Пересаживаемся.
     Я: "Вы совсем нездоровы, Анна Андреевна... Вы простудились?"
     АА:  "Простудилась...   Я,  кажется,   заболеваю...  Мне  нужно  завтра
выступать, и я не знаю, смогу ли я..."
     Я: "А где Вы должны выступать?"
     АА: "Это благотворительно... Для студентов... В этой... Вы  знаете... В
Капелле", - вспоминает наконец АА.
     Я: "Вы новые стихи читать будете?"
     АА: "Нет, старые".
     Прощаемся.
     Я ухожу: "Когда же мне вновь прийти к Вам?" (Обрыв - В. Л.)


     25.12.1924

     АА должна  была выступать  на благотворительном вечере в Капелле, но не
выступала.


     26.12.1924

     Обрывки:
     О стихотворении к "Карте любви" в альбоме О. А. Кузьм.-Караваевой.
     АА:  "Я  сначала не  хотела  Вам  даже показывать  его.  Ничего  в  нем
интересного нет. Н. С. подделывается в нем - вы понимаете - барышня, 16 лет,
невинная, неумная, жила в Калуге... Ну о чем можно было с ней говорить? А Н.
С. подделывается к ней. Этого совсем не нужно было".

     Приглашена к Замятиным.


     27.12.1924

     Утром  заходил к Фроману,  который пишет сказку  о  мышонке,  а потом к
Лавреневу.  Сей купил  пишущую машинку  за 90  рублей,  сидит  без  гроша  и
радуется.  В  3  часа  ко  мне пришел В.  Рождественский  и сидел до 8. Я не
обращал на него внимания, работал по Н. Г., а он занялся переводом латинских
стихов  для  антологии ГИЗа.  В  8 часов с В.  Рождественским пошел к АА (он
раньше просил  меня узнать у нее, может  ли  он прийти. АА  ответила: "Пусть
приходит").   У   АА   я   сразу   же   сел   переписывать   альбом  М.   А.
Кузьминой-Караваевой,  и  предоставил  АА говорить  с Рождественским. У  них
разговор   не  клеился:   очень  напряженно   говорили   о   Судейкиной,  об
обстоятельствах ее отъезда, об  антологии  Голлербаха "Образ Ахматовой"  (АА
неодобрительно отзывалась). Вс. Рожд. пытался жаловаться на цензуру, по вине
которой  не печатаются его стихи,  но когда  АА сказала ему, что  е  е стихи
цензура пропустила все без исключения, он умолк. АА пыталась всеми силами не
показать В. Рождественскому производимого им на нее неприятного впечатления.
Он старательно подлизывался и пытался  было льстить. В 9 часов он ушел, и мы
заговорили  об  Н.  Г.,  о  причинах,  побудивших  его  жениться  на  А.  Н.
Энгельгардт, о ней самой... Прочел АА свои стихотворения - со стыдом  прочел
("Я увидел  глазами,  где  бредит..."  и  другое). Потом  -  2 стихотворения
Фромана  (имени  его  АА  никогда  не слышала). После чаю  опять переписывал
альбом  - до 2-х  часов  ночи. Сделала надпись на  фотографии Н. С., которую
подарила мне.

     АА:  "Нет, я  не забываю.  Как это можно  забыть?  Мне  просто  страшно
что-нибудь забыть. Какой-то (мистический?) страх... Я все помню..."


     26 и 27.12.1924

     Маня, домработница,  не приходила. АА недавно спросила ее, знает ли она
Пушкина. Ответила, что не знает, что она - неграмотная.

     Вечером была у  Щеголевых. Было  много народу. Пили шампанское. АА ушла
домой в 7 часов утра, когда другие еще и не думали расходиться.


     Декабрь 1924

     О формальном методе.
     АА:  "Он  годен - ну чтоб установить,  кому  принадлежит  неподписанное
произведение, или на что-нибудь такое - но не больше..."

     Диктуя  мне  сообщения об  Н. Г.,  упомянув: "...6 января 1914 г. Н. С.
познакомился с Таней  Адамович..." - чуть заметно вздохнула, мне показалось,
что этот вздох не был случайным.
     "Очень  неприятно сознавать,  что когда я  умру, какой-нибудь Голлербах
заберется в мои бумаги!"
     Я: "А почему именно Голлербах?"
     АА  рассказала  мне  возмутительную  историю  о  Голлербахе,  незаконно
завладевшем ее письмами к С. Штейну (при посредстве Коти Колесовой), и кроме
того, напечатавшем без всякого права, без ведома АА, отрывок одного из  этих
писем в "Новой русской книге"...

     За полугодие с 1/IV  по 1/X АА  напечатала  только два стихотворения (в
"Русском современнике", No 1).
     "Больше  нигде  ничего  не  зарабатывала.  Жила на иждивении Вольдемара
Казимировича Шилейко..."

     "Я к Дельвигу мало расположена".

     Было время, когда АА жила в 8 комнатах квартиры на Фонтанке, 18.


     28.12.1924

     АА: Я от Левы получила письмо и стихи... Он пишет, совсем как Н. С. ...
     Я: В чем именно?
     АА: Стиль такой же...

     АА:  Анна Ивановна не приедет - она  не может...  Нездорова, кажется. Я
очень опечалена.

     АА: Я вчера легла в 8 часов утра, а позавчера в 5.
     Я: Утра?
     АА: Да... Я была у Щеголевых. Там было много людей.
     Я: А я в сочельник лег в 3 часа дня - был у Шкапской...
     АА: Вот как публика забавляется!
     Я: Да... Там был глинтвейн, вино, пиво, спирт...
     АА: А у Щеголевых -  пили шампанское. Я не люблю и не умею. (Обрыв - В.
Л.)

     АА: В этом есть немножко Гумилева (про 5-ст. анапест).
     Я спрашиваю, по какому варианту мне идти дальше...
     АА: По этому... (указывает на 1-й 5-ст. анапест)...
     АА: Мне стихотворение нравится...
     Показываю ей два стихотворения МАФа.
     АА (читает): У него Пушкин, конечно?
     Я: Он очень любит Пушкина, Анненского, Сологуба, Ходасевича... Особенно
сильное влияние на него оказал Сологуб.
     АА: Ну, Сологуба  я  не вижу  -  в  этих 2-х стихотворениях, по крайней
мере. Здесь  чувствуется  период  до  символистов...  Видно,  что  он  много
работает - у него продумано все. А кто это?
     Я: Это Фроман... (рассказываю о Фромане.)
     АА: Я не слышала о нем... (Обрыв - В. Л.)






     1.01.1925

     Новый год  встречала в двух местах -  сначала у Рыбаковых (где все было
очень  чинно, и  выпито  было лишь по бокалу  шампанского), потом  в  другом
месте, где  все  присутствовавшие  пили  много,  и  Я.  П.  Гребенщиков  был
настолько нетрезв, что разбил большую старинную вазу (ваза, падая, повредила
руку хозяйке). Домой вернулась АА - часов в 8 утра.

     Один  из  известных  артистов  пристал  на  Невском  к  АА.  Она  долго
сдерживалась,  но  наконец,  взглянув  на него  в  упор,  спокойно  сказала:
"Сволочь!". Артист отстал.

     Скоро  в издательстве "Петроград"  выйдет собрание  стихотворений АА  в
двух томах.  АА  уже держала  корректуру  (договор  об  издании  заключен  с
Гессеном в  VII  1924  года,  и  большую  часть контракта (1200  рублей)  АА
получила осенью 1924).

     Зашел за А.  Н.  Гумилевой, чтоб  идти к АА. Полчаса наставлял ее - ох,
трудно! Глупа,  упряма  и самонадеянна. К 8 часам пришли к  АА.  Встретились
внешне  приветливо.  Вошли в комнату, сели...  "Как  поживает Лева?"  - "Как
Лена?" - сдержанные вопросы. Атмосфера крайне напряженная. Я начинаю сверять
копию  письма М. К.-К. с  подлинником, предоставляя им  разговаривать  между
собой.  Неясно и сбивчиво А. Н. излагает суть  дела.  Дело,  о котором А. Н.
говорила: "Ах, мне  нужно очень много говорить с АА! По  крайней  мере, часа
два!" - оказывается на 10 минут.  АА выражает согласие участвовать в издании
от лица  А. Н.  Гумилевой... Очень корректно  дает несколько  советов. Затем
начинается  ужасная болтовня А. Н. - о пластике, о Передвижном театре, о чем
угодно. АА  сдерживается во что бы то ни стало  и вежливо  слушает. И только
после ухода А. Н. признается мне: "Какое чувство принуждения, тяжести, когда
разговариваешь с ней... Темная она какая-то...".

     АА за чаем о Тапе...
     "Я навещала его, возила ему кашу... Он совсем на меня обижен... Даже не
здоровался, не разговаривал  со мной. Сидит в своей клетке,  унылый. Когда я
подошла к нему, он долго  смотрел на  меня... Он  так мучался,  бедный -  он
спрашивал меня  -  скоро ли  его выпустят?  Потом  он начал  плакать  -  так
жалобно, что я сама не удержалась... У меня тоже были слезы...
     По-моему  это  ужасно:   или  ты  будь  совсем  человеком,  или  совсем
животным... А так - понимать все, как Тап, - и не уметь рассказать, чтоб его
поняли!.."

     АА за чаем говорила много о  старом Петербурге. Она  его  хорошо знает.
Знает строителей и историю постройки всех примечательных домов, знает старые
улицы (названия). Знает очень много... Я не передаю этого разговора, чтоб не
напутать.

     О своем почерке.
     АА: "Я не люблю своего почерка... Очень не люблю... Я собирала все, что
было у  моих подруг написанного мной, - и уничтожала...  Когда  я  в Царском
Селе  искала  на  чердаке в  груде бумаг  письма  Блока,  я,  если  находила
что-нибудь  написанное  мной,   уничтожала...  Не  читая  -  все...  Яростно
уничтожала..."

     АА о договорах Н. С. с Блохом, об тяжелых для автора условиях...
     "Такое было время... Иначе никак нельзя было издаваться..."

     Об установлении дат произв[едений] Н. С.:
     АА: Это пишется все по памяти...
     Просит меня  заняться разыскиванием стихов в  журналах, т. к.  ей легче
вспомнить будет данные о стихотворении, если она увидит, в каком журнале оно
было напечатано.
     АА:  "В  13  году  (зимой)  Н.  С.  совсем  не  писал.  Я  только  одно
стихотворение   помню  за  это  время  -  "Юдифь"...   Он  много   занимался
переводами... Готье и др."

     Стук в  дверь. Входит Ник. Ник.  Пунин. У АА холодно -  Маша не пришла,
поэтому печка не топлена. Топим печь вместе с Пуниным.
     Говорили об издании Н. С. ...
     Я ухожу.


     3.01.1925

     Заходил в Публичную библиотеку к М. Л. Лозинскому. Сказал, что Ахматова
просит его участвовать в редактировании издания, буде оно состоится. Дал ему
адрес Рабиновича, чтобы Лозинский переговорил с ним.  Лозинский обещал зайти
к Рабиновичу и к Ахматовой.
     Жалуется, что очень занят.

     АА грамоте учила Равинская - мать жены брата А. Н. Энгельгардт.

     А. Н. Энгельгардт  обижается, когда пишу ее фамилию: Энгельгардт,  а не
Гумилева. А мне не хочется звать ее Гумилевой.

     АА о  матери  Н. С.  - Анне  Ивановне, -  сказала,  что она  была очень
больна, даже при смерти, но теперь поправляется.

     Мраморный дворец - кв. 12.
     Ни уборной, ни водопровода в квартире  нет. В столовой - лампочка висит
над столом,  в комнате АА - настольная лампочка с длинным  шнуром. Эта лампа
имеет 3 местопребывания: или на письменном столе, или  на туалетном столике,
или на ночном столике.
     В Мр. Дворце электричество включают намного позже того, как стемнеет.
     На окне в комнате АА - шторы серо-палевые...
     В чулане - на полу кипа книг, писем, бумаг... Дрова, всякий хлам...
     1. Кровать широкая двуспальная деревянная.
     2. Шкаф.
     3. Стол с книгами.
     4. Стоящее на полу прислоненное к стене зеркало - высотой аршина...
     5. Ночной столик.
     6. Зеркало высокое (трюмо), стоящее между кроватью и стеной.
     Между кухней и столовой  деревянная перегородка  не до  потолка,  между
чуланом и передней - деревянная перегородка.
     7. Маленький диванчик.
     8. Полки с посудой.
     9. Шкаф для кухонных принадлежностей.
     10. Высокий комод, на котором фарфор.
     11. Туалетный столик, на котором старинное зеркало - от прабабушки АА.
     12. Высокая узенькая этажерка...
     13. Остекленный шкафик для чайной посуды.
     14. Бюрцо с книгами АА и пр.

     Размер столовой 6 х 6 шагов, передней - 4 х 2 шага.

     Н. Н. Пунин - писатель по вопросам изобразительного искусства.

     "Спасибо, душенька".
     "Трамуси" - трамвай.


     4.01.1925

     В альбоме Кардовской стихотворение, написанное рукой АА, принадлежит на
самом деле  Н.  Г. -  "Я  тогда  не знала,  что  написать,  и  Н.  С. тут же
придумал"...

     Одну  из своих фотографий (en face) АА как-то показывала Клюеву. "Клюев
сказал про нее: графиня Октавия".

     "Темное время это -  Царскосельский период, потому что царсоселы -  это
довольно звероподобные  люди, ясно, что  они ничего не могут сказать. Они  с
ним пили, кутили, но ничего не помнят.
     Так - две-три женщины да учитель, вот только кто может рассказать".

     АА сказала мне, что к  ней приходили Шенгели и Шервинский,  приезжавшие
из Москвы для устройства вечера памяти В. Брюсова.

     О Н. П. Дмитриеве, который ищет "каноническую запятую" у Н. Гумилева.
     АА иронически:  "Скажите  ему... Пусть  не ищет  каноническую  запятую.
Жалко ведь его, бедного... Н. С. запятых никогда не ставил... - Серьезней: -
Хотя... Кажется, к а к и е-т о знаки он все-таки ставил, потому что я помню,
как он  однажды бранил меня за то, что  у  меня после  каждой второй  строки
точка".
     "Ну а если она нужна действительно?"
     "Нет, он, кажется, говорил про  те места,  где можно было  бы поставить
запятую или точку с запятой и где у меня будто бы всегда стоит точка".

     Вечер  у  Ахматовой.  Лежит,  больна,  в жару.  Вчера  ходила  смотреть
наводнение,   простудилась.   Работаю   в  столовой  -  переписываю  альбомы
Кузьминых-Караваевых.  Пунин  наливает мне  чай.  Потом  сижу  у  постели  -
разговариваем  о Н.  Г.,  о  работе, о  неудавшемся  вечере  памяти Брюсова,
устроенном приезжавшей из Москвы комиссией. Обещает содействие - в получении
писем  Н.  Г. к Брюсову от  вдовы Брюсова. Обсуждаем  возможности  датировки
стихотворений Н. Г. Просит зайти к  Лозинскому, передать приглашение зайти к
ней.


     5.01.1925

     Заходил к М. Л. Лозинскому в Публичную библиотеку.


     9.01.1925. Пятница

     В 8 вечера пришел к АА. Только сели, стук. Письмо  от Лозинского: "Буду
с удовольствием, в 9 часов"...

     АА  получила письмо  от Л. В. Горнунга,  из Москвы. Горнунг пишет,  что
собирание материалов об Н. Г. - дело жизни для него, что он будет с радостью
работать со  всяким,  на  кого АА укажет, что  будет  счастлив работать  под
протекторатом АА.
     АА: "Я не знаю,  как отнестись к нему.  Я его совершенно не знаю. Может
быть, очень хорошо будет, если он  соберет все, что есть в Москве. Но почему
он до сих пор ни к кому не обращался?.."
     Говорит  мне  о  Горнунге:  "Он ревнует  к  вам...  так же  как и  вы к
нему!..".
     Составила   список   тех,  к   кому  нужно   обратиться   в  Москве  за
воспоминаниями о Н. Г. и материалами.
     Занимается датировкой стихотворений "Колчана" и "Чужого неба".
     Приходит  Пунин.  В 10  1/2 приходит  М.  Лозинский:  "Я  избегал много
лестниц, прежде чем Вас нашел!".
     Не  виделись  очень  давно.  Взаимные расспросы.  М.  Лозинский  крайне
выдержан  и корректен. В разговоре легок и остроумен, но  больше скользит по
верхам. Отвлекаемся  в сторону от разговора  о  Гумилеве. АА несколько  раз,
ставя вопросы прямо, возвращает его к теме.
     Читает  ему составленный список: "... Таким образом  я отвожу Нарбута и
Ларису Рейснер. Вы согласны со мной".
     М.  Л.: "Нарбут? Нет, отчего?.. Я  от Мандельштама слышал о нем, и  то,
что слышал, - почтенно. Это очень странный человек -  без руки, без ноги, но
это искренний человек. А вот Лариса  Рейснер -  это завиральный человек. Это
Ноздрев в юбке. Она страшно врет, и она глупая!"
     Засим  М.  Лозинский  иллюстрирует   лживость  Л.  Рейснер  несколькими
примерами.
     Лозинский: "Как бы  хорошо было, если б Н. С.  или кто-нибудь записывал
даты. Но в конце концов все живут для жизни, а  не для посмертного собирания
стихов. Н. С. не как Блок. Тот и  день,  и час, и кто  с ним  обедал  -  все
записывал!"...
     Говорили  о  Срезневских  и  о  разных  людях,  которые  могли бы  дать
воспоминания  о Гумилеве (Макридин (инж.), Ахшарумова, Алексей Ник. Лавров -
типограф и др.).
     У  Лозинского  есть две  картинки из Ц. С.  дома  Гумилевых  ("Торговля
невольниками" и "Кораблекрушение").  М. Лозинский. 9.1.25. (АА добавила, что
они висели в ее комнате.)
     М.   Лозинский   сообщает,    что   познакомился    с   АА   у    Елиз.
Кузьминой-Караваевой 10 ноября 1911 года.
     Николая Степановича в тот раз у Кузьминой-Караваевой не было.

     О Вс. Рождественском.
     Я: "Он теперь далеко не так уверенно рассказывает  мне  об Н. С., после
того как я изобличил его в ложности его сообщений.
     АА: "Да... Не так махрово говорит!"


     10.01.1925

     Утром  ездил  к  Сем.  Мих. Горелику (был режиссером, ставил "Гондлу" в
Ростове н/Д и здесь). Горелик обещает собрать все, что  у него есть. Говорит
о  Ревельском  "Шатре" и  его  издателе, о  Ремизове. Говорит,  что оригинал
добавления к "Гондле"... (дальше запись обрезана Лукницким - В. Л.)


     12.01.1925

     О письмах Н. Г. к А. Ахматовой.
     АА рассказывала мне их историю. Письма с 1906 по 1910  Н. Г. и АА после
свадьбы  сожгли.  Письма  следующих  лет  вместе  с  различными  бумагами АА
постепенно складывала в имевшийся у нее сундук. Сундук постепенно наполнился
ими доверху. Уезжая из Ц.  С.,  АА оставила сундук на чердаке. Так  он там и
оставался. Недели  за три до смерти Гумилева  АА ездила  в Ц. С.  На чердаке
сундука  не  оказалось, а  на  полу были разбросаны груды писем и  бумаг. АА
взяла  из груды все  письма к ней - те, что у нее хранятся. Больше писем она
не  нашла. А  остальные  -  письма  к  отцу,  к  матери  -  АА  по  понятным
соображениям не  считала себя вправе брать ("Н.  С. был жив, сама я  - чужой
человек  там... Конечно, если б я  поехала туда недели на три позже, я бы их
взяла").

     Все книги, принадлежащие  А.  Ахматовой, находились вместе с книгами Н.
Г.  у Гумилева. (Теперь  они - в Пушкинском доме.)  Были среди них  книги А.
Блока, надписанные им А. Ахматовой. (А. Блок как-то пришел  к АА и все книги
сразу надписал.)
     На  одной из книг было его стихотворение, написанное А.  Ахматовой.  АА
рассказывает, что  ей  стало известно, что книга эта  находится у  Н. Оцупа,
который  снимает ее  с полки  и  показывает  своим знакомым. В  числе  таких
знакомых был,  по-видимому, и  Вс.  Рождественский, который  после  ссоры  с
Оцупом "с  милой  улыбкой говорил: - А вот вы знаете,  у Оцупа ваша  книжка,
такая-то".
     При встрече с Н. Оцупом АА спросила его о книге. Он ответил: "Не помню,
не помню... Приду домой - посмотрю".
     Оцуп   помогал  Н.   Г.  перевозить  его  библиотеку  и,   по-видимому,
воспользовался тогда возможностью "приобрести" книгу.

     По поводу дурных отзывов М. Лозинского о Л. Рейснер.
     АА: "Меня  удивило,  как Лозинский прошлый  раз говорил о  Л.  Рейснер.
Шкловский про нее говорил, что она... (?)
     Я: "А вы знаете, какова она на самом деле?"
     АА:  "Нет,  я ничего не знаю. Знаю,  что она  писала стихи,  совершенно
безвкусные. Но она все-таки была настолько умна, что бросила писать их".

     В  разговоре  об  окружении Н. Г. в последние  годы  (об  Н. Оцупе,  Г.
Адамовиче, Г. Иванове...):
     "...И такими  людьми  Н. С.  был окружен! Конечно,  он  не видел  всего
этого. Он видел их такими,  какими они старались казаться ему. Представляете
себе такого Оцупа, который в соседней комнате выпрашивает у буфетчика взятку
за  знакомство  с  Гумилевым,  а  потом входит  к  Н.  С.  и  заводит с  ним
"классические разговоры" о Расине, о Рабле...
     И Н. С. об Оцупе: "Да, он в Расине разбирается!"...
     Рассказывала случай, относящийся ко времени существования Клуба поэтов.
Буфетчик  (Кельсон?) судился с Н.  Оцупом,  который потребовал у него взятку
(что-то около 300 миллионов) за то, чтобы познакомить буфетчика с Гумилевым.
Н. Оцупу удалось как-то прекратить это дело. Окружающим он рассказывал:  "Мы
пошли с ним (с буфетчиком) на мировую".
     Можно  представить себе  возмущение  Гумилева,  если  б  он мог "видеть
окружающее", если б узнал об этой истории.

     Вечером  был у Ахматовой. Работали по Гумилеву. АА установила почти все
даты (с точностью до  года) стихотворений Н. Г. Переписал три  надписи Н. Г.
на подаренных ей книгах.
     Говорили о Гумилеве. АА рассказывала мне об окружении Н. Г. в последние
годы (Г. Иванов, Г. Адамович, Н. Оцуп). К этим "архаровцам" относится крайне
неодобрительно...   Говорили  о  Л.   Рейснер,   о   М.  Лозинском,  о   Вс.
Рождественском - в связи с их отношением к Н. Гумилеву.
     Я просил АА почитать мне ее стихи.
     "Я Вам лучше свою карточку подарю".
     Подарила ту, из книги Эйхенбаума, с надписью:
     "Павлу  Николаевичу  на память о нашей общей работе. 12 января  1925 г.
Ахматова".

     Пришел  Пунин.   Возмущался   пронырливостью  Остроумовой-Лебедевой,  с
которой она добивалась  получения  карточки 4  категории ЦЕКУБУ.  Говорили о
Щеголеве, об издат. "Петроград", о цензуре, о Лилиной. Об А. Лурье что-то.

     Я, уходя, на  этот раз не уговорился  о дне следующей  встречи, получив
приглашение заходить тогда, когда мне захочется.


     14.01.1925

     Разговоры с Ниной Шишкиной.


     15.01.1925

     "Четверг"  у Шкапской.  В "программе"  драма  И.  Оксенова.  Здесь:  К.
Вагинов, Н.  Браун, Н. Баршев, С. Спасский,  И. Наппельбаум, С. Полоцкий, В.
Ричиотти, И. Садофьев, Н.  Вольпин,  А. И. Ходасевич,  И. А. Бунина,  Марина
Чуковская, С. Г. Каплун  и др. Есть  незнакомые. Н. Тихонов и  Н. Павлович -
отсутствуют. Рассматривание альбома, игра  в  "дурачки",  болтовня  и прочие
умные занятия. Скука.
     К.  Вагинову  собирали по  подписке рубли на  издание  его  стихов.  Он
подарил мне "Путешествие в хаос". Я со скорбью  подарил М. Шкапской листок с
переводом   Т.   Готье   (перев.  В.  Рождественского),  редактированным  Н.
Гумилевым. Шкапская давно выпрашивала у меня автограф Гумилева.
     И. Наппельбаум рассказывала злобные сплетни про  АА. Рассказывала милым
и простодушным голосом.
     Познакомился с А. И. Ходасевич и проводил ее по ее просьбе до дому. Ей,
по-видимому, хотелось большего.

     Дала мне стихотворение из своего альбома (на стр. 45) "Безвольно пощады
просит" (в нем 12 строк) 1913 года.
     На стр. 46 альбома  (с двух сторон) - стих. "Побег"  ("Нам бы только до
взморья добраться") - 7  строф, посвященное  Ольге  Кузьминой-Караваевой,  и
дата - 1914 июнь, Слепнево.

     И. Наппельбаум  об АА  сказала мне  следующую фразу:  "Не  знаю,  как в
общении  с мужчинами, а  в общении с женщинами  - она тяжелый человек",  - и
говорила о тщеславии АА.

     На стр. 46 - стихотворение Ольге "Как путь мой бел, как путь мой ровен"
(8 строк), дата - 5 июля 1913, Слепнево.

     Подарила автограф мне. (См. в моем архиве.)


     22.01.1925

     О стихотворениях АА, переведенных на немецкий язык В. В. Гельмерсеном:
     "Они, кажется, о ч е н ь точно переведены и очень нехудожественно".
     За  переводы своих  стихотворений  на иностранные языки АА гонораров не
получала.

     М. Л. Лозинский переводил два стихотворения АА.

     В. А. Белкина в моем присутствии спросила АА:
     "Вы волнуетесь, когда читаете стихи на эстраде?"
     АА: "Как  вам  сказать. Мне бывает очень  неприятно (именно  неприятное
состояние) до того,  как я вышла  на эстраду. А  когда я уже начала читать -
мне совершенно безразлично".
     "У вас бывает, что вы забываете стихи на эстраде?"
     АА: "Всегда бывает - я всегда забываю"...

     Когда я читал АА воспоминания О. Мандельштама об Н. Г., АА сказала мне:
"Вы смело  можете не читать,  если что-нибудь обо мне. Я  вовсе не хочу быть
вашей   цензурой.   Гораздо  лучше,  если  Вы  будете  иметь  разносторонние
мнения"...

     В университете АА не читала ни разу, за всю жизнь.


     24.01.1925

     1918 (?). Ездила в  Москву с В. К. Шилейко. У него был мандат, выданный
отделом охраны памятников старины и подписанный  Н. Троцкой, удостоверяющий,
что  ему  и  его  жене  (АА)  предоставляется  право  осматривать  различные
предметы, имеющие художественную ценность, и накладывать на них печати.


     Шилейко - лютеранин. В 1918 г. сказал, что перешел в православие в 1917
г.  и что документ,  подтверждающий это, - хранится у его матери. Однако при
АА с матерью никогда  об этом документе не говорил, мать не говорила тоже, и
АА  этого  документа не видела. Уверена, что Шилейко врал. По  ее убеждению,
Шилейко - атеист.

     О романе А. Блока с В. А. Щеголевой.

     Показала  мне древнюю серебряную монету с профилем...  и  сказала,  что
Эрмитаж просил ее завещать ему эту монету - таких только две в Эрмитаже.

     Показывала мне малахитовые щетки. Полушутя  заметила, что они  приносят
ей несчастье.

     У  АА   есть  новгородская   икона  -   единственный  подарок  Н.   С.,
сохранившийся  у нее.  Икона  хранится  в  маленьком ящике вместе с четками,
другими иконами, старой сумочкой и т. п.

     Показала мне свинцовую медаль с ее профилем, сказала, что  любит  ее. Я
заметил, что профиль тяжел.
     "Это мне и нравится... Это придает "античности"...


     25.01.1925

     Потеряла,  выронив из  муфты, на  улице  свою  туфлю - из  единственной
имевшейся у нее пары.

     АА  недавно  предлагали  (Рыбаковы?)  ехать  с  ними   за  границу.  АА
отказалась.


     5.02.1925

     "Один Эйхенбаум другого Эйхенбаума Пушкиным по Лермонтову побьет...
     ...всего 5 слов, из них два ваши...".
     "Ну, знаете, к ним можно такие три слова прибавить!"


     25.02.1925

     Выступала  с  чтением  стихов  на литературном  вечере  (организованном
Союзом  поэтов совместно с Кубучем)  в  Ак. Капелле.  Приехала после начала.
Сразу же вышла на эстраду, 4-й по порядку (1. К. Федин - отрывок из рассказа
"Тишина";  2.  К.  Вагинов;  3.  Н.  Клюев)  - прочитала следующие стихи (по
порядку):
     1. "Художнику";
     2. "Когда я ночью жду ее прихода";
     3. "Как просто можно жизнь покинуть эту"...
     Прочитав  3-е стихотворение,  ушла с эстрады, но аплодисменты заставили
ее  выйти  опять.  Из  зала - громкий  женский  голос:  "Смуглый отрок"!" АА
взглянула наверх и стянув накинутый на плечи платок руками на груди, молча и
категорически качнула отрицательно головой. Стало тихо. АА прочла отрывок "И
ты мне все простишь" (4 или 5 строк).
     Затем ушла в артистическую и сейчас же уехала (провожаемая К. Фединым),
несмотря на все просьбы участников побыть с ними. После АА читал М. Зощенко,
затем  был перерыв. После перерыва читали - 1. В. Шишков  (рассказ "Лайка");
2. Г. Шмерельсон; 3. Н. Тихонов; 4.  А. Толстой. Во время его чтения приехал
Ф. Сологуб и им закончился вечер.


     27.02.1925

     Впервые рассказывала мне о Пунине...

     Пунин вечером уехал в Москву. На вокзал АА провожала его.

     Как-то был случай.
     С Замятиным и другими ходила куда-то. Пунин  пришел  к ней и, не застав
ее  дома, ревнуя, побежал ее встречать. На Троицком мосту  увидал  всех:  АА
идет впереди под руку с Замятиным*. Пунин подошел  к ней:  "Анна  Андреевна,
мне нужно с Вами поговорить!.." Замятин ретировался. В руках у АА  был букет
цветов. Пунин выхватил их. Цветы полетели в воду...
     Когда  вся  компания  нагнала  АА  и Пунина,  стали  спрашивать:  "Анна
Андреевна, а где же Ваш букет?"
     АА: "Я приняла неприступный вид!"

     Шилейко заставлял  ее  сжигать,  не  распечатывая,  все  получаемые  ею
письма. Запирал ее дома, чтобы она не могла никуда выходить.

     Было время, когда О. Мандельштам сильно ухаживал за нею.
     "Он был мне физически неприятен. Я не могла, например, когда он целовал
мне руку".
     Одно время О. М. часто ездил с ней на извозчиках. АА сказала, что нужно
меньше ездить, во избежание сплетен.
     "Если б всякому другому сказать  такую фразу, он бы  ясно понял, что он
не нравится  женщине... Ведь если человек хоть немного  нравится, женщина не
посчитается ни с какими разговорами. А Мандельштам  поверил мне  прямо,  что
это так и есть..."

     В "Trista" два стихотворения посвящены АА:
     1. "Твое чудесное произношенье".
     2. **
     Еще одно посвященное ей стихотворение О. Мандельштама не напечатано***.

     Говорили о С.  Есенине -  приблизительно в таких выражениях:  "Сначала,
когда  он  был  имажинистом, нельзя  было  раскусить, потому  что  это  было
новаторство. А потом, когда он просто стал писать  стихи, сразу стало видно,
что он плохой поэт. Он местами совершенно  неграмотен. Я не  понимаю, почему
так раздули его. В нем ничего нет - совсем небольшой поэт. Иногда  еще в нем
есть задор, но какой пошлый!".
     "Он  был  хорошенький  мальчик  раньше,  а  теперь  -  его  физиономия!
Пошлость. Ни одной мысли не видно... И потом такая черная злоба. Зависть. Он
всем  завидует...  Врет на всех,  - он ни  одного  имени  не  может спокойно
произнести..."
     Описывая облик Есенина, АА произнесла слово: "гостиннодворский"...
     Прочла мне 5  или  6  своих  стихотворений.  Среди них была "Клевета" и
стихотворение, в котором строка:

     "Нет у меня ни родины, ни чести..."

     По поводу вечера в Капелле (25.II.1925):
     "А мы с Фединым решили, что  стихи  не надо читать. Доходят  до публики
только те  стихи, которые она  уже знает.  А  от новых стихов  -  ничего  не
остается..."

     Просила  сказать  мое  мнение  о  том, как  она  держалась  на  эстраде
25.II.1925. Я ответил, что "с полным достоинством" и немного "гордо".
     "Я  не  умею кланяться публике. За  что  кланяться? За то, что  публика
выслушала?  За  то,  что аплодировала? Нет,  кланяться совершенно  не нужно.
Нельзя кланяться. Есть такой артист Мозжухин, - у  него целая  система к а к
кланяться. Он поворачивается в одну сторону, улыбается, потом  в другую... И
с той стороны, куда  он поворачивается, хлопают громче... Что это такое? Что
это за вымаливание? Как ему не стыдно!.."
     АА вполне  согласна с Московским Художественным театром, где артисты не
кланяются, а публика не аплодирует.


     28.02.1925. М.д.

     Об А. И. Ходасевич.
     "Она была прелестная. Она выделялась даже на фоне парижской публики...
     Все-таки ужасно с ней поступил Ходасевич... Так это 11 лет... И потом -
эта Нина Берберова...
     Несчастная она... Мне очень ее жалко".

     Рыбаков  с женой и  детьми скоро едет за границу. Предлагает АА ехать с
ними - совершить  турне,  -  выступить с чтением  стихов в Париже,  Лондоне,
Праге, Вене. Отказалась.

     Днем была на  блинах в Ш. Д. у А.  Е. Пуниной,  которая очень довольна,
что АА не уехала в Москву.

     В. К.  Шилейко в Москве сделал  какое-то открытие мировой важности  (из
области изучения клинописей).
     "А мне в письмах пишет всякие пустяки - как здоровье Тапа, например. Он
такой".
     Об этом открытии АА узнала не от него.

     Ал. Толстой будет судиться  с неким Луниным, обвиняющим его в  плагиате
(Ал.  Толстой  взял много  положений, отдельных  мест  и пр.  для  "заговора
императрицы" - из рукописи Лунина, присланной ему для просмотра).
     Сообщил  это  Рыбаков.  АА  с  большим  недоверием  отнеслась  к  этому
сообщению.

     О Лурье.
     "Он по-настоящему  артистичен...  Еврей,  но  крещеный.  Родители и вся
семья его  -  правоверные евреи  -  были  очень недовольны,  когда А.  Лурье
крестился...
     А. Лурье уехал отсюда в августе 1922  г., прожил год в  Берлине,  затем
1/2 года в Париже. Из Парижа его выслали в Висбаден. После Висбадена он, уже
окончательно, поселился в Париже.
     Сейчас он приобрел там известность".


     2 и 3.03.1925

     Ф. Сологуб прислал пригласительное письмо  на сегодня (день его Ангела)
и тем лишил АА удовольствия показать ему, что она очень хорошо помнит, когда
Сологуб именинник.
     Сологуб звал  АА к  8 часам.  АА собиралась долго и, взглянув на  часы,
показывавшие 10-й час, сказала: "Старик ругаться будет, скажет: я в половине
двенадцатого ложусь".
     Ф. Сологуб при встрече всегда целует АА. Сначала он всегда целовал одну
О. Судейкину, а потом стал целовать и АА - "чтоб мне не обидно было" (АА).

     Вчера  на блинах у  Рыбаковых  Озолин за  столом  в  разговоре о  браке
сказал: "С кем ты живешь, тот тебе и муж!". Грубо, но неплохо сказано.

     "Пяст  -  несчастный  человек.  Их  двое  несчастных  - он  и  Валериан
Чудовский".

     О том, как от  нее не могут уйти... Как в  Ц. С. - постоянно опаздывали
на последний поезд...

     Когда Н. С. уехал  в Африку в 13  году, мать  Н. С. как-то  просила  АА
разобрать ящик  письменного стола. АА,  перебирая бумаги, нашла письма одной
из  его возлюбленных.  Это  было для нее  неожиданностью: она  в первый  раз
узнала. АА за 1/2 года не написала в Африку Н. С. ни одного письма. Когда Н.
С.  приехал,  она  царственным  жестом  передала  письма  ему.  Он  смущенно
улыбался. Очень смущенно.

     В разговоре об Н. Г. коснулись Нины Берберовой. АА не знает ее и мало о
ней  слышала.  В 1915  году  Нину  Берберову  - тогда  еще  девочку  - с  АА
познакомила Т. В. Адамович.

     В  ответ на мои слова о большой эрудиции АА  она сказала, что она очень
мало знает.
     "Я знаю только Пушкина и архитектуру Петербурга. Это сама выбрала, сама
учила".

     Во  время войны  Б. В.  (Борис  Анреп)  приехал с фронта, пришел к ней,
принес ей  крест, который достал в  разрушенной  церкви  в Галиции.  Большой
деревянный  крест. Сказал:  "Я  знаю,  что нехорошо дарить  крест:  это свой
"крест" передавать... Но Вы уж возьмите!.." Взяла.
     Потом опять не  виделась с ним. Когда началась революция, он под пулями
приходил к  ней на Выборгскую сторону - "...и  не  потому что любил - просто
так приходил. Ему приятно было под пулями пройти"...
     Я: "Он не любил Вас?"
     АА: "Он... нет, конечно, не любил...  Это не любовь  была...  Но он все
мог для меня сделать, - так вот просто..."
     Сказав, что ему почти вся "Белая стая" посвящена, прочла мне акростих.

     АА по поводу моих записей в дневнике об ее акростихе сказала: "Так и не
нашли  этот  акростих?" - АА  прочла -  2 раза  мне это  стихотворение.  Оно
напечатано в "Подорожнике".

     Бывало я с утра молчу
     О том, что сон мне пел.
     Румяной розе и лучу
     И мне - один удел.
     С покатых гор ползут снега,
     А я белей, чем снег,
     Но сладко снятся берега
     Разливных, мутных рек.
     Еловой рощи свежий шум
     Покойнее рассветных дум.

     (1916)

     Я  читаю  значение,  но  путаюсь  - Бо-р-ис, -  АА поправила: "Борис...
Анреп"... А вы  разве не догадались по письму Коли? Помните, он  пишет - что
Борис Анреп о тебе вспоминает и т. д.?.. Подумайте, как Коля был благороден!
Он знал,  что мне будет приятно узнать о  нем  (об Анрепе - П. Л.)... (Н. С.
знал, что АА любит Анрепа.)
     (Письмо Н. С.  из  Лондона  в  1917  г.)... АА с мягкой  нежностью  это
говорит.

     "Царевичем" поэмы  "У  самого  моря"  АА  предсказала  себе  настоящего
"царевича", который явился потом.

     1915. Конец января - начало февраля.  У М. Л.  Лозинского читала только
что законченную поэму "У  самого моря". Присутствовали:  Н.  Гумилев, В.  К.
Шилейко, Н. В. Недоброво, В. Чудовский, Е. Кузьмина-Караваева...

     Н. С. и АА обедали вместе на Николаевском вокзале. АА говорила о "нем",
жаловалась,  что он не  идет, не пишет... Н. С. ударил  по столу рукой:  "Не
произноси больше  его  имени!".  АА  помолчала.  Потом  робко:  "А можно еще
сказать?". Николай Степанович рассмеялся: "Ну, говори!"...
     Пообедав, вышли из  буфета, направляясь к перрону. Вдруг тот, о котором
только что говорили, встречается в дверях.  Он здоровается, заговаривает. АА
с царственным видом произносит: "Коля, нам пора", - и проходит дальше.
     Н. С. предлагает пари на 100  своих рублей, против одного рубля АА, что
этот человек ждет ее у выхода. АА принимает пари.
     При следующей встрече Николай Степанович, не здороваясь, не целуя руки,
говорит: "Давай рубль!".

     Раньше никогда  не носила креста.  "А теперь надела  - нарочно ношу"...
Только этот крест, золотой, на золотой цепочке, -  не ее крест. Своего давно
нет.

     О том, каким милым  был В. К. Шилейко, пока она не переехала в Мр. Дв.,
а когда переехала, стал опять свою власть проявлять...

     Когда  в  1924 году ездила в Москву,  не  было отбоя  от посетителей  и
посетительниц. Ей не дали покоя ни на одну минуту. В течение целого  дня  не
могла  ни  на полчаса прилечь -  вконец замучили  ее. Вечером, за полчаса до
выступления, когда стала одеваться, раздался  стук в дверь - три неизвестных
девицы пришли читать свои  стихи. АА пыталась  от них отделаться, сказала им
через  дверь,  что  одевается,  что  через  полчаса ей  ехать нужно.  Девицы
настаивали:  "Так  вы  одевайтесь,  только  пустите нас, мы  вам  мешать  не
будем"... Пришлось  пустить их, продолжала  одеваться, а девицы тем временем
читали стихи.
     Я спросил: "Значит и теперь, если Вы поедете, Вас замучают?"
     АА: "Теперь бы  никто не  пришел...  О, Володя умеет  это! Он никого не
пустит..."

     Все,  кто  ее  любил,  - любили жутко, старались  спрятать  ее, увезти,
скрыть от  других,  ревновали, делали  из  дома тюрьму.  По свойствам своего
характера она  позволяла  себе не противиться  этому.  Ей  страшно причинить
человеку боль.

     Убежденно говорит о себе: "Я черная"...
     В подтверждение рассказала несколько фактов.
     Никогда не обращала внимания  на одного, безумно ее любившего.  У  него
была жестокая чахотка, от которой он и умер впоследствии.
     Однажды, встретившись с ним, спросила: "Как ваше здоровье?". И вдруг  с
ним случилось нечто необычайное. Страшно смешался, опустил голову, потерялся
до  последней  степени.  Очень  удивилась  и потом,  через  несколько  часов
(кажется, ехали  в одном  поезде в Ц. С.) - спросила  его о  причине  такого
замешательства. Он тихо,  печально ответил:  "Я так  не  привык, что Вы меня
замечаете!".
     АА - мне: "Ведь вы подумайте, какой это ужас? Вы видите, какая я...".

     В течение  своей жизни л ю б и л а только один раз. Только о д и н раз.
"Но как это было!"
     В  Херсонесе три года  ждала от него письма.  Три года каждый  день, по
жаре, за несколько верст ходила на почту, и письма так и не получила.

     Закинув голову на подушку и прижав ко лбу ладони, - с мукой в голосе:
     "И  путешествия, и литература, и  война, и подъем*, и слава - все, все,
все,  решительно все - только не любовь... Как  проклятье! Как  (...**)... И
потом эта,  одна,  единственная  - как  огнем  сожгла  все, и  опять ничего,
ничего..."

     О браке с В. К. Шилейко.
     АА:  "К  нему я сама пошла...  Чувствовала  себя  такой черной,  думала
очищение будет"...
     Пошла, как идут в монастырь, зная, что потеряет свободу, всякую волю.
     Шилейко  мучал  АА  -  держал ее,  как  в тюрьме,  взаперти, никуда  не
выпускал. АА намекнула, что многое  могла бы еще рассказать об его обращении
с  нею (тут  у АА, если заметил верно, на губах  дрожало слово "sadiste", но
она не произнесла его. А говоря про себя, все-таки упомянула имя Мазоха...).
     Когда  жила с В. К. Ш., постоянно,  часами,  подолгу, под его  диктовку
писала  (тут   же  переводимые  им  с  листа)  работы,  касающиеся  Ассирии,
Вавилонии, Египта.

     О Н. Н. Пунине.
     АА  рассказывает о том,  что  Пунина не зовут к себе те, кто приглашает
ее. Считают, что она - Гумилева и никто больше с ней не может быть. К Пунину
отношение отрицательное - о нем при ней говорят возможно меньше и совершенно
не считаются с взаимоотношениями АА и Пунина.
     Родные его  сердятся,  что его  репутация  погибла  (он, создавая  себе
карьеру,  был  коммунистом, а  теперь его  считают  правым  и  не  внушающим
доверия).
     Пунин  на  то, что  его не  зовут в дома,  где бывает  АА, не  обращает
внимания.
     АА: "Не обращает внимания, но иногда очень сердится".

     АА познакомилась с  А. Лурье 8  февраля 1914.  Несколько свиданий было,
потом расстались...
     О том, что это знакомство произошло  еще в 1914  г. (а не позднее), и о
том,  что тогда же оно не  прошло  "безнаказанно", -  почти никто не  знает.
Потом АА (тогда) уехала в Слепнево.
     А. Лурье был мужем О. А.  Судейкиной, долго. Оля  Судейкина его бросила
из-за какого-то мальчика, еврея, очень некультурного. Мальчик этот, конечно,
через две недели пропал...

     2-го марта вечером  была у Ф. К. Сологуба, было очень скучно ("скучнее,
чем на  эстраде") -  было  много чужих. АА не выдержала  и сбежала вместе  с
Замятиным. Они  ее  повели  в Союз  Драматических  писателей,  где было  еще
скучней, от Вс. Рождественского, от Баршева, от Изабеллы Гриневской, от всех
ужасных, специфических дам...
     В трамвае, по пути к Ф. Сологубу, встретила П. Е. Щеголева.

     А.  Лурье решил  вырвать  АА от Шилейко...  За Шилейко  приехала карета
скорой помощи, санитары увезли его в больницу...
     Я: "А предлог какой-нибудь был?"
     АА: "Предлог? - у него ишиас  был... но его в больнице держали м е  с я
ц!"
     За этот месяц случилось: Лурье предложил АА перебраться  на квартиру  к
ним,  АА   переехала,  поступила  на  службу  в  библиотеку  Агрономического
института, получила казенную квартиру на Сергиевской  7, и жила  там  20-й и
21-й годы (Поправка АА от 29.III.1925).
     АА: "Когда  В. К. Шилейко  выпустили из больницы, он плакался: "Неужели
бросишь?.. Я бедный, больной...". Ответила: "Нет, милый Володя, ни за что не
брошу: переезжай ко мне". - Володе это очень не понравилось, но переехал. Но
тут  уж совсем другое дело  было: дрова мои, комната  моя, все мое... Совсем
другое положение. Всю зиму прожил. Унылым, мрачным был...
     Потом Лурье заставил бросить службу - я в библиотеке служила.  Говорил,
что если не  брошу, -  будет приходить на службу и скандалы устраивать... Он
не  хотел,  чтоб  я служила, -  я  больна  была...  Он  ко  мне очень хорошо
относился...  Потом  я  с  ним  была...  Он  хороший,  Артур,  только бабник
страшный... У него был роман с  Анной Николаевной (от него я узнала о романе
А. Н. с Г. Ивановым)... Потом  решил уехать за границу.  А  я очень спокойно
отнеслась  к  этому. Его пугало мое спокойствие...  Когда  уехал - стало так
легко!.. Я как песня ходила... Писал письма - 14 писем написал, я ни на одно
не ответила... Мать его приходила узнавать обо мне - он ей писал.  Матери  я
сказала: "У нас свои счеты"... Она  стала говорить: "Да, конечно, я знаю, он
эгоист" - и ушла...  Потом, через Акцентр узнавал - он  служил там... Просил
узнать, где, жива ли она...
     А я написала стихотворение "Разлука" и успокоилась"...

     Кое-как удалось разлучиться
     И постылый огонь потушить.
     Враг мой вечный, пора научиться
     Вам кого-нибудь вправду любить.

     Я-то вольная. Все мне забава, -
     Ночью Муза слетит утешать,
     А наутро притащится слава
     Погремушкой над ухом трещать.

     Обо мне и молиться не стоит
     И, уйдя, оглянуться назад...
     Черный ветер меня успокоит,
     Веселит золотой листопад.

     Как подарок приму я разлуку
     И забвение как благодать.
     Но, скажи мне, на крестную муку
     Ты другую посмеешь послать?


     О последнем периоде жизни А. Блока:  "Самое страшно было: единственное,
что его волновало, это то, что его ничто не волнует"...

     История  с Луниным и Толстым оказалась чушью. Лунин возмущенно звонил в
редакцию газеты, чтоб узнать, кто дал туда неверные  сведения. Выяснилось  -
что С. Радлов.

     "Меня  эти  "рыбаки", которые платки дарят, зовут  в  четверг  к  себе.
Пойду, наверное".

     Во  время благотворительного  сбора на  солдат, кажется, в  первые  дни
революции или во время войны, АА продала с аукциона свое обручальное кольцо:
ехала в автомобиле, увидела, что  около Думы происходит аукцион.  Остановила
автомобиль. У  нее ничего ценного  с собой не  было. Сняла кольцо  и  отдала
его... (вариант).

     У АА есть экземпляр  "Четок" в переплете  "под XIX век". Специально для
печатания  этого одного экземпляра  в  типографии был сделан набор. Тот, кто
заказывал этот экземпляр, не сообразил сделать какое-нибудь отличие в нем от
общего издания - экземпляр был бы интереснее.

     К АА  собирался  прийти  сегодня  вечером  Н. Тихонов, но почему-то  не
пришел.
     АА, признавая, что Н. Тихонов способный, все-таки считает его эпигоном.

     Я говорил  о Вс. Рождественском что-то и в заключение сказал: "Я зол на
него".
     "А я ни на кого не зла... Разве нужно это?" - ответила АА.

     1915.  Лето.  Была вместе с  Николаем Степановичем у  Ф. К. Сологуба на
благотворительном   вечере,   устроенном   Сологубом   в   пользу   ссыльных
большевиков.  Билеты  на  вечер  стоили  по  100  рублей.  Были  все  богачи
Петербурга,  в одном из  первых  рядов  сидел Митька  Рубинштейн. АА  читала
стихи. Николай Степанович  не читал, потому что был в военной форме,  и  ему
было неудобно выступать.
     Такие вечера устраивались Ф. К. Сологубом ежегодно.

     Сегодня утром к АА  приходил  Г.  Шмерельсон (секретарь Союза  поэтов),
принес ей  гонорар (15 рублей) за ее выступление в Капелле. Сказал, что Союз
предлагает  устроить  второй  вечер,  в  котором  выступали  бы те,  кто  не
участвовал в первом, но с непременным участием АА.
     АА  воспользовалась тем, что Г. Шмерельсон застал ее в постели, - очень
кстати вышло - сказалась больной и наотрез от выступления отказалась.
     "Словоохотливый человек - Шмерельсон. Сидел тут, болтал, болтал"...

     Рассказывала о вечере  А. Блока в Малом театре. - "Это как богослужение
было: тысячи собрались для того, чтобы целый вечер слушать одного".
     АА  с  Л.  Д.   Блок  с  трудом,   с  большим   трудом   устроились   в
администраторской ложе, не было ни одного приставного стула.
     Овации были - совершенно исступленные овации...
     "Когда это было?" - закончила АА.

     Фотография  Кириллова (АА снята с О. А. Судейкиной),  имеющаяся у меня,
существует,  кажется,  в  единственном   экземпляре,  потому  что  фотограф,
увеличивая, стер с негатива изображение Судейкиной.

     В "Times" есть статья об АА.

     Когда отец АА умирал, он не переставал  шутить и острить,  - так  что и
АА, и  ... не  могли  удержаться от  смеха.  -  "Со  слезами  на  глазах, но
смеялись"...
     Получив  известие, что отец  умирает, АА сейчас  же переехала  к нему в
Петербург и 12 суток не отходила от него. После его смерти заболела и слегла
уже на всю зиму (в Ц. С. - 1915 - 1916).
     По  утрам  вставала,  совершала  туалет,  надевала  шелковый  пенюар  и
ложилась опять.

     Туберкулез обнаружился в 1915 г. - раньше здоровой была.

     О смерти отца.
     АА была в Царском Селе, когда  ее вызвали, сообщив, что  здоровье  отца
очень плохо. АА  приехала  сейчас же. И двенадцать дней находилась неотлучно
при отце.
     Виктор  (брат  Ахматовой)  в  это  время  был  гардемарином,  и так как
Балтийское море  было  закрыто, всех  гардемаринов  отправляли  на маневры в
Тихий  океан  (поездной дорогой,  во  Владивосток). К  описываемому  времени
Виктор должен был вернуться в Петроград.
     Отец АА  умирал от грудной жабы. Сознание его было  затемнено (он часто
заговаривался,  говорил  АА  такие, например,  фразы: "Николай  Степанович -
воин, а ты -  поэзия"). Но о Викторе помнил все время, постоянно спрашивал о
нем. Часто просыпался ночью и просил АА позвонить в  Морской корпус узнать -
не  вернулся ли Виктор. АА шла  в соседнюю  комнату, делала вид, что звонит,
возвращалась  и говорила, что  в Морском  корпусе говорят,  что  гардемарины
скоро приедут.


     3 и 4 марта, вторник и среда

     Я у АА. В 8 вечера зашел - застал ее в постели. Спала, и я разбудил ее.
Посидел минут 15, ухожу домой, чтоб через час, полтора снова прийти.
     В  половине  десятого пришел.  Сначала  сидели  за письменным  столом -
говорили о Н. Г. Потом я вынул из портфеля мои  книжки, принесенные с собой:
"Anno Domini"  (маленькое изд.),  "Белую стаю"  и  "Четки"  (Дальше страница
обрезана Лукницким - В. Л.)

     АА  категорически  опровергает всякие сплетни о ее романе с  А. Блоком.
Такого романа никогда не было.

     Я  передал АА  существующее  мнение  о  том,  что выбор названия  "Anno
Domini" связан со смертью Н. Г. и Ал. Блока. АА опровергает это мнение.
     Сказала,  что  стихотворение  "Проводила  друга  до  передней"  считает
скверным и не любит его.
     Сказала,  что стихотворение  "Не бывать тебе  в  живых" ни  к  кому  не
относится, а что "просто настроение тогда такое было"...

     Сказала, что  1-ю строфу стихотворения "А, ты думал  я  тоже  такая..."
написала гораздо раньше того, как написаны последующие.

     О стихотворении "Думали: нищие мы...":
     "Его  любил  Н. С.  ... Я написала его в 1915 году, весной, когда Н. С.
лежал  в лазарете. Я шла к нему,  и на Троицком мосту придумала его, и сразу
же в лазарете прочитала его Н. С.
     Я  не  хотела  его печатать, говорила  - "отрывок", а Н. С. посоветовал
именно так напечатать".

     Думали: нищие мы, нету у нас ничего,
     А как стали одно за другим терять,
     Так что сделался каждый день
     Поминальным днем, -
     Начали песни слагать
     О великой щедрости Божьей
     Да о нашем бывшем богатстве

     * * *


     "Оттого, что я не хотела
     Ни роз, ни ехать на Север"

     Я сказал, что мне очень нравится этот оборот.
     "Я хотела его переделать, -  это не по-русски  как-то,  а Коля  сказал,
чтоб я оставила, что именно так - хорошо".

     Училась в Киеве на женских юридических курсах.

     Говорили  о  "сатириконстве" АА.  Я  спросил,  как  относились  к  нему
студенты, когда АА была на курсах.
     "Когда на курсах была - была тише. Потом стала такой веселой..."

     О стихах Ходасевича отзывается очень сдержанно. Когда я спросил в упор:
"Любите?", - ответила принужденно: "Есть хорошие стихи, но  все это какое-то
деланное, неоправданное"...

     Я спросил, как  относится к стихотворению  О. Мандельштама о мороженом.
Ответила:  "Терпеть  не  могу!  У  Осипа  есть  несколько  таких невозможных
стихотворений".
     Не любит еще стихотворения  о галльском  петухе и гербах всех стран (из
"Tristia").
     "Золотистого меду струя" - прекрасное стихотворение.

     Где-то в гостях встретилась с П. К. Губером. Он за столом громко сказал
какую-то гадость. АА говорила о Губере, возмущаясь его пошлой грубостью.

     Рассказывала о том, как она получила известие о смерти Н. С. Она была в
Ц.  С.,  в санатории; сидела на балконе с  М. В. Рыковой.  Перед балконом  -
изгородь, за ней дорога.
     Подходит ... и вызывает за ограду М. В.  Рыкову. Та встает, идет. Он ей
что-то говорит, и АА видит, как та вдруг всплескивает руками и закрывает ими
лицо.  АА,  почувствовав  худое,  ждет уже  с трепетом,  думая, однако,  что
несчастье  случилось  в  семье   Рыковых.  Но  когда   М.  В.,  возвращаясь,
направляется к ней, АА уже  чувствует, что известие относится именно к  ней.
М. В. подходит и произносит только: "Николай Степанович..." - и АА сама  уже
все поняла.

     "Через  несколько дней после  похорон Блока я уехала  в Царское Село, в
санаторию.  Рыковы  жили  в  Царском  Селе  тогда,  на ферме, и  часто  меня
навещали, -  Наташа  и Маня. Я получила  письмо от Владимира Казимировича из
Петербурга, в котором он сообщал мне,  что виделся с А.  В. Ганзен,  которая
сказала  ему, что  Гумилева  увезли  в Москву (письмо это у  меня есть). Это
почему-то все считали хорошим знаком.
     Ко  мне пришла Маня Рыкова, сидели на балконе во втором  этаже. Увидели
отца (Виктора Ивановича Рыкова), который подходил - вернулся из города и шел
домой к себе на ферму. Он увидел дочь и позвал ее. Подбежала Маня, вернулась
ко мне и сказала только: "Николай Степанович!..".













     Отец прочел в вечерней "Красной газете".
     Я  жила в комнате,  в  которой  было еще пять  человек и среди них одна
(соседка  по кровати)  -  член совдепа. Она в этот день  ездила  в город,  в
заседание, которым подтверждалось постановление. Вернулась и рассказывала об
этом другим больным.
     Утром поехала в  город. На  вокзале в Царском  Селе увидела "Правду" на
стене. Шла с вокзала пешком в Мраморный дворец к Вольдемару Казимировичу. Он
уже знал.
     Говорила по телефону  с Алянским, который сказал о панихиде в Казанском
соборе ("Казанский собор"... я поняла).
     Была на панихиде и видела там Анну Николаевну, Лозинского, были Георгий
Иванов, Оцуп,  Адамович, Любовь Дмитриевна Блок  была, и очень много  народу
вообще".

     Говорила о том ужасе,  который  она пережила в 1921 году, когда погибли
три самых близких  ей духовно, самых  дорогих  человека  - А. Блок,  Н. С. и
Андрей Андреевич Горенко.

     О  впечатлении,  которое произвел на нее  номер "Ленинградской правды",
наклеенный на стене вокзала в Ц. С., - того вокзала, где она  видела Н. С. в
детстве, в юности, во все периоды его жизни...

     Когда жила  на Фонтанке 2, в узкой комнате,  завешанной иконами, -  она
часами  пролеживала  на  подоконнике, прислушиваясь,  как поют  солдаты. Вот
пение, в которое органически не может быть ни одной фальшивой ноты.

     - Хотите, я подарю вам бусинку?
     - Хочу.
     Отошла  от печки, вытащила шкатулку с четками и иконками и дала мне три
бусинки.
     - Когда я умру, все соберутся и составят из них одно целое...*

     ...Статья  Мандельштама  "Буря  и натиск", - "Русское искусство", No 1.
Эпоха.
     ...Посмертную статью Разумника "Жеманницы" (есть ли там о Моравской?).
     ...Есть ли  у меня дата,  когда Н.  С.  выбран в  правление  (в совет?)
Академии Стиха (в 1913 г., в декабре, кажется!).
     ..."Огненный столп" вышел в сентябре,  вероятно (отпечатан  в августе).
"Anno Domini" - в двадцать первом году, в ноябре, приблизительно.
     Значит, "Огненный столп" в два - в три месяца разошелся.

     АА сказала мне (в  ответ  на мой вопрос),  что  выбор формата  для 1-го
издания  "Anno Domini"  был сделан не ею, - и рассказала, что когда  Блох  -
жадный и стремившийся все сделать подешевле - взялся за это издание, АА  раз
пришла в издательство, и он стал показывать ей разные сорта бумаги - выбирал
бумагу  для  сборника.  Потом стал выбирать форматы,  держал в руках  листок
бумаги размером в  1/8 писчего  листа. Говорит: "Вот,  бумага будет такая, а
формат  так..." - прервал слово,  подумал, потом  решительно  сложил  листок
пополам  - и  заключил:  - "А  формат -  такой!" (так вдвое  меньше  бумаги,
следовательно - вдвое дешевле).
     АА добавляет, что  потом к ней  приходили, показывали,  советовались  о
формате - и она дала свое согласие, но выдумала этот формат - не она. "И то,
что заглавие так расположено - в ряд - не от меня зависело".

     Когда я пришел к АА сегодня, у  нее сидела жена Н. Н. Пунина - сидели в
столовой за чаем, друг против друга... Мило разговаривали... Через несколько
минут  после моего прихода жена Пунина  поднялась, стала уходить. Приглашала
АА  заходить  к  ним,  поцеловались на  прощанье... Потом, когда та ушла, АА
спрашивает: "Ну как она Вам понравилась? Не похожа на женщину-врача?"
     Я (нерешительно): Нет, не похожа... Она женщина...
     АА (утвердительно): Женщина... Правда, она милая?
     Я (нерешительно): Правда... милая...

     А.  Е.  Пунина  получила  от  Н.  Н. Пунина письмо  из Москвы  и  очень
довольна, что письмо получила именно она (а не  АА). АА подозревает, что  не
Лиля ли Брик является причиной такого невнимания к ней. (Лиля Брик  влюблена
в него. Он бросил ее,  но не она ли теперь хороводит им там?) Пунин пишет А.
Е. Пуниной, что  в четверг  не  приедет, так как у  него  в четверг назначен
доклад.
     С АА он уговорился, что приедет  на сутки  раньше, чем будут знать. Для
А. Е. Пуниной выдуман этот доклад или на самом деле так, - АА не знает.

     Говорила мне, что хочет ехать в Москву, обсуждала поездку, сказала, что
остановится у Шилейко. Я просил оставить мне  Тапу на мое попечение... Ну да
разве Пунин пустит ее?

     АА кому-то подарила (не теперь, давно) сборник "Anno Domini", в котором
отметила   против   каждого   стихотворения  -   где,  когда  и   при  каких
обстоятельствах оно написано.

     Читала мне свою пародию на себя же (стихотворение).

     В  детстве, лет до 13-14  АА  была лунатичкой...  Еще когда была совсем
маленькой,  часто спала в комнате, ярко освещенной  луной.  Бабушка (кажется
бабушка, -  П. Л.)  говорила:  "А не  может  ли ей  от этого вреда быть?" Ей
отвечали: "Какой же может быть вред!"
     А  потом  луна  стала  на  нее действовать. Ночью  вставала, уходила на
лунный свет в бессознательном состоянии. Отец всегда отыскивал ее и приносил
домой на руках.
     "У меня осталось об этом  воспоминание  - запах сигары... И сейчас  еще
при луне у меня бывает это воспоминание о запахе сигары..."
     В  легкой  степени  состояние лунатизма  иногда бывает и  теперь:  "Еще
недавно я как-то проснулась  и увидела  себя сидящей на  кровати...  Потом я
помню:  я  спала в комнате (в столовой  Мр. дв.), на  кушетке. Володя спал у
себя  за  перегородкой. Я  увидела какой-то сон и во  сне  встала, дошла  до
середины комнаты и  громко говорила: "Пришел, пришел..." Володя  проснулся и
спрашивает:  "Кто  пришел?". Я проснулась  тогда,  отвечаю: "Это  я  во сне,
Володя... Никто не пришел...". Подумайте: другие  видят  сны, но не ходят по
комнате...".

     Московский  Союз поэтов прислал АА  только  что вышедший сборник стихов
членов Союза. Прочла  его. С грустью говорила о том, какие бездарные стихи в
сборнике, как падает культура стиха...


     11..03.1925

     Решительно ничего  не  имея  против И. и  Ф.  Наппельбаум, она,  тем не
менее, не может без содрогания даже вспомнить об этой обстановке, об их виде
и быте -  таких узко мещанских,  невыносимых...  Все, все пропахло этим. Иде
очень  подошли  бы  большая  красная роза  и  бант  на  костюм  и  должность
гомельской  приказчицы.  Фрида  производит меньший  отрицательный  эффект...
Пусть  они  пишут  стихи,  но если  они  действительно  хотели  бы  отдаться
искусству, им надо было бы отделиться от семьи, жить отдельно, а не толстеть
в  этом "фотографическом"  быту,  а тем  паче не тянуть  в  него  других, не
устраивать собраний литературных...
     "А  ведь раньше я  бывала там - и довольно  часто. Но я всегда с ужасом
думаю об этом!"

     Пунин должен  был прийти сегодня к  АА в 7 час. веч. Запоздал, пришел в
девятом.
     Н. Н. Пунин пришел к АА с И. И. Рыбаковым.

     Сказала, что  Пунин приехал  из Москвы в  четверг и сейчас очень  занят
работой.

     Отрицательный жест головой: "Ни".

     "Букан мне письмо прислал - ласковое такое, нежное..."
     Недавно послала письмо О. А. Судейкиной. (От нее писем не получала.)

     Ждет,  что  сегодня к ней  придут  Алянский и Каплан по  поводу  такого
случая: Каплан передал Алянскому, будто АА в тот вечер,  когда она  была  на
блинах у  Рыбакова (там был Озолин, Сергеев и др.),  отозвалась об  Алянском
очень неблагожелательно. Алянский приходил к АА объясняться! Сегодня - опять
придет с тем же.
     Алянский заявил, что Блок не позволил бы себе так о нем отозваться.
     "Жаль, что  это произошло  не  с  А.  Толстым, например. Тот  бы такого
Алянского просто к черту послал".


     12.03.1925

     Алянский и Каплан не приходили.

     О "Заговоре императрицы" (пьесе А. Н. Толстого и П. Е. Щеголева):
     "Я должна была с Людмилой сидеть в авторской ложе, со Щеголевыми. Когда
мне  сказали  это, я  очень жалела - значит,  нельзя было  бы выражать  свое
мнение...".


     13.03.1925

     - Я маму просила не делать три вещи: "Не говори,  что мне 15 лет, что я
лунатичка  и что я пишу стихи"... Мама  все-таки говорила. Я ее  упрашивала.
"Ведь я тебя так просила не говорить мне этого!"...

     - Вас любил отец?
     После долгой паузы ответила: "Думаю, что любил все-таки..."

     О жене ...
     - Она меня не любит...
     - Жена?.. Почему?
     -  Ну,  как  же - я "соперница".  Она его очень ревновала ко мне. Помню
(фамилия подруги) звонила ему по телефону. Спросила:  "... в  Царском?"  ...
Жена, наверно, рядом стояла, потому что он ответил: "Да... там...".


     15.03.1925

     Познакомилась с Ал.  Блоком  в  Цехе  поэтов.  Раньше не хотела  с  ним
знакомиться, а тут он сам подошел к Н. С. и просил представить его АА.
     Рассказывает о  своем  знакомстве с Ал. Блоком. Знакомство  произошло в
Цехе.  И  было  так:  в то время была мода на  платье с разрезом сбоку, ниже
колена. У нее платье по шву распоролось выше. Она этого не заметила.  Но это
заметил Блок.
     Когда  АА  вернулась  домой,  она  ужаснулась, подумав  о  впечатлении,
которое произвел этот разрез на Блока. Сказала Н. С., укоряя его  за то, что
он не сказал ей вовремя об этом беспорядке в ее туалете. Н. С. ответил: "А я
видел. Но я думал  -  это так и  нужно, так полагается...  Я ведь  знаю, что
теперь платья с разрезом носят".

     АА  говорит,  что  Блока  никто  не  ненавидел,  что  Блок   при  жизни
пользовался громадным пиететом.

     О ненависти.
     Долгий разговор о  ненависти. Говорит, что ее ненавидит Вл. Ходасевич -
ей об этом Ал. Толстой сказал. Совершенно не видит причины этой ненависти.
     - Почему Ходасевичу ненавидеть?
     Стали  думать. Предположила, что,  может  быть, потому, что когда В. Ф.
расставался с А. И., она приняла сторону последней.
     - Я всегда в таких случаях принимаю сторону женщины.

     Рассказывает, что глубоко, по-настоящему,  ее  ненавидит  Анна Радлова.
Ненавидит так,  что удерживаться не может и говорит про  нее гадости даже ее
друзьям.  Раз, когда Н. Рыкова была  у АА и была у нее  же  А. Радлова  и АА
вышла зачем-то в другую комнату,  А. Радлова - за  этот  короткий промежуток
времени отсутствия АА  - ругала Наташе  Рыковой АА. Арт.  Лурье  на лестнице
Инст. Ист. Иск. Радлова говорила: "Я так жалею вас, Артур Сергеевич"...
     "Сказала, что я назойливая,  требовательная -  это  Артуру, который так
любил меня! У него любовь ко мне - как богослужение была".
     Такая  ненависть  Радловой  родилась,   вероятно,   потому,   что   она
предполагала в АА свою соперницу.
     "Она про  Сергея  Радлова  думала!.. На что мне Радлов?!"  Смеется:  "Я
бедная,  но  мне  чужого не  надо,  как говорят  кухарки,  когда  что-нибудь
украдут!".
     - Но ведь вы же не "украли"? - смеюсь я.
     - Это для иронии!
     - Кузмин  меня не любит, и  я его. Но не буду же  всем говорить это! Ко
мне приходят, я  говорю: "Михаил  Алексеевич чудный, замечательный лирик"...
Этого же правила товарищества требуют!
     Спрашивает: ненавидел ли я? Отвечаю.
     "А Радлова всегда очень мила,  даже  больше, чем  требуется,  со  мной.
Когда я была у них, она ночевать оставляла, комплименты говорила".
     Кажется, АА не осталась тогда.

     Рассказывает,  что сама только раз в жизни ненавидела, но эта ненависть
была  полной,  всезахватывающей.  Предметом  ненависти была  дама  положения
общественного такого - на  грани буржуазии и  аристократии.  Вид  у нее  был
вдовствующей императрицы,  она в военное время была сестрой милосердия, была
богата.  Очень любила говорить, что в  нее влюблен миллиардер и что она  ему
отказала.  Миллиардер  такой  действительно был, после  революции он ее даже
устроил за границу (?). Кажется, этот миллиардер заведовал картонным заводом
что ли...  Ненависть была обоюдной и одинаково  острой  как с  той,  так и с
другой стороны. Но они целый год встречались...
     У этой дамы были причины ненавидеть АА.

     В разговоре о "Заговоре императрицы" (которого  АА не видела), Л. Н. З.
сказала, что она никогда не видела царя.  На это АА ответила, что видела его
несчетное количество раз.

     Стихотворение "В  объятой пожарами, скорбной Польше...",  для  которого
взяты эпиграфом строки Гумилева, относится не к Н. С., а к Михаилу.

     На  мой  вопрос  -  какие  ее  стихотворения  относятся  к  Н.  С.,  АА
перечислила:

     1. "Заплакала осень, как вдова..."
     2. "Твой белый дом и тихий сад оставлю..."
     3. "Воспоминание" - стихотворение о войне.
     4. "Далеко в лесу огромном..."
     5. "Тот август, как желтое пламя..."
     6. В "Четках" - о пенале.

     Спрашиваю, какое стихотворение АА написала  в 1914 году, когда ездила в
Новгород  к  Н.  С.  (осенью).  АА  прочитала  стихотворение  "Пустых  небес
прозрачное стекло"...


     Пустых небес прозрачное стекло,
     Большой тюрьмы белесое строенье
     И хода крестного торжественное пенье
     Над Волховом, синеющим светло.

     Сентябрьский вихрь, листы с березы свеяв,
     Кричит и мечется среди ветвей,
     А город помнит о судьбе своей:
     Здесь Марфа правила, и правил Аракчеев.


     После ухода  Рыбакова говорит:  "Он мне 400 рублей  предлагал, чтоб я в
санаторию ехала... Подумайте!.. Зачем он меня  огорчил?  Я  теперь все время
помню".
     Садится в кресло к столу.
     "Конечно, я  отказалась. Это  значит, что когда в "Петрограде" вышла бы
моя книга  -  нужно было бы все это  ухлопать,  чтоб отдать  ему. И потом, -
сказала фразу по-французски, смысл которой "Entre nous soit dit", но другую.
В  ней было слово  "ami",  - уж  если  иметь  400 рублей, так какой смысл  в
Царское  ехать? Еще я  понимаю - за границу. А  в Царское? Подумайте! Я  там
заболела и вдруг ехать туда лечиться!"
     Говорит, что вообще в Ц.  С., где она столько  жила,  где у нее столько
воспоминаний с каждым днем связано, ей было бы очень трудно лежать.
     "Если в 21 году было тяжело, - теперь хуже будет".


     18.03.1925

     Всев.  Рождественский  в Союзе  при  мне передал Ф.  Сологубу заявление
Кубуча,  что  Кубуч,  устраивая  лит.  вечера,  будет  брать  на   себя  все
предварительные расходы по их устройству и платить Союзу 50 %  чистого сбора
только в том  случае, если Союз  обеспечивает участие  Ахматовой, Сологуба и
Ал. Толстого. Если же Союз  не может обеспечить участие этих 3-х лиц,  Кубуч
снимает  с  себя упомянутые обязательства  и  ставит Союзу  совершенно иные,
гораздо менее выгодные для Союза условия.
     Хорошее дело! Не могут же АА, Сологуб и Толстой устраивать благополучие
Союза, отдуваясь за всех! Да и помимо всего - из  этих трех - одна постоянно
болеет, у другого подагра, а третий - пьяница!


     19.03.1925

     Говорили  о   литерат.  вечере,  устроенном  16.III.1925  Кубучем.  Ал.
Толстого участвовать  в вечере приглашал Вс. Рождественский и получил  ответ
от жены А. Т., что А.  Толстой  в отъезде;  в действительности же  А. Т. был
дома - мне сказал Ф. Сологуб.  АА по этому поводу сказала мне, что процедуру
приглашения участников должно возлагать  на специального человека, ибо вовсе
не  дело  поэта  приглашать  других поэтом и  писателей  к  участию  в таких
вечерах,  -  и уж хотя  бы по одному тому, что поэт  всегда может что-нибудь
напутать и забыть.

     Говорили о А. Толстом, о том, что он много  авторских денег с "Заговора
Императрицы" получает.
     АА  заметила,  что  это  нехорошо,  потому  что  "Алешка  их  пропивать
будет"...

     Пришел к АА  в Мр. дв. Она больна  и лежит в постели  в  белом свитере,
ярко освещенная лампой, стоящей на ночном столике у кровати. В мягком кресле
у кровати сидит Л. Н. З., Н. В. Рыкова - на постели, в ногах АА.
     Я взял стул и сел у кровати.
     Много разговаривали. АА шутит и блещет остроумием.

     АА  при  мне   вспоминала  с  Н.   В.  Рыковой,  когда  и   при   каких
обстоятельствах  она в первый раз  читала ей  стихотворение "Страх, во  тьме
перебирая  вещи...".  АА спросила тогда Н.  В.,  нет ли в этом стихотворении
Гумилева? Сейчас АА тщетно пытается вспомнить, почему она задала тогда такой
вопрос.
     АА  высчитывает и устанавливает, что стихотворение это было написано 25
августа.

     Федин умеет хорошо танцевать вприсядку.

     Четверг.  Лежит. Больна. Вечером  температура 37,8. В  9  часов  вечера
упала до  37,1. Лежит в  белом свитере, освещенная лампой, стоящей на ночном
столике. Пришел в 8 веч. У нее Н. В. Гуковская и Л. Н. Замятина. Уговорились
с Л. Н. З. завтра в 2 ч. дня поехать к проф. Лангу.
     Разговор  о Мандельштаме, который был недавно у АА и об Н. Я.,  которая
больна так же, как АА. АА передает некоторые остроты О. М.
     Прочел АА письмо Горнунга, полученное мной. АА  советует написать  ему,
чтоб он приехал сюда  скорее -  тогда выяснится и что им собрано. Разговор о
Шкапской, о  письме,  рекомендующем  меня,  которое  по совету  АА  Шкапская
собирается написать Шенгели. Разговор о Ф. Сологубе, по поводу вечера Кубуча
16.III, в связи  с  Ал. Толстым и Вс.  Рождественским, приглашавшим Толстого
выступить на этом вечере.
     Замятина уходит скоро.
     В 9 1/2 пришел Пунин.
     В  9 3/4 Н. В.  Р.  уходит,  и я провожаю ее немного по Марсову Полю, с
Тапом, и возвращаюсь обратно  с Тапом.  Пунин уходит к управдому платить  за
квартиру (срок истек 1-го марта) и скоро возвращается. Ухожу в 10 1/2.


     20.03.1925

     АА  недавно обедала  у  знакомых  (у  Рыбаковых?).  В числе гостей  был
Озолин.
     Озолин  в  разговоре с АА о  ее стихах сказал ей: "Ближе бы к  жизни!..
Мистики много у Вас!" Фраза передана точно.

     "Господи, господи! - мне это трудно слушать, чтоб от себя зависеть и не
поправиться..." - фраза, сказанная АА в то время, как Данько рассказывала ей
что-то о своей болезни, гипнозе, требующемся ей, и пр.

     Все  лето 1924  г. АА  ухаживала  за О. А. Судейкиной,  у  которой было
воспаление брюшины и которая была при смерти. О. А. пролежала 2 месяца.

     В  тяжелые годы,  когда АА жила с В. К.  Шилейко, АА  проводила  лето в
городе.
     Шилейко переводил клинописи (диктуя АА прямо "с листа", -  даже стихи),
а АА писала под его диктовку. АА по 6 часов подряд записывала. Во "Всемирной
литературе"  должна  быть целая кипа переводов В. К.  Ш. ассирийского эпоса,
переписанных рукой АА.
     И АА переписывала точно,  каллиграфическим почерком, так, чтоб ни одной
ошибки  не  было.  И  это при  отвращении  АА  к  процессу  писания!..  Если
попадалась ошибка, В. К. страшно ругал АА.
     Они  выходили на  улицу  на час, гуляли, потом  возвращались - и до 4-х
часов ночи работали. И все только  для того, чтоб на следующий  день  купить
фунт  хлеба  и 4 фунта  картошки! В. К. халтурил, конечно. Все  халтурили  -
нельзя было иначе.

     В прошлом году как-то у АА температура 38 держалась в течение 10 дней.

     В революционные  годы,  когда АА  сильно утомлялась,  голодала,  носила
дрова и тяжелые мешки,  когда очень  плохо выглядела, проф. Ланг  сказал ей,
осмотрев ее, что легкое у нее зарубцевалось.
     Профессор Ланг - доктор, постоянно лечивший АА.

     Я  принес  АА  1/2  бутылки  мадеры.  Принес и  подарил  том  Державина
(стихотв. изд. Смирдина 1833 г. Ч. 1), надписал:
     "А. А. Ахматовой.
     Ты не тщеславна, не спесива,
     Приятельница тихих муз,
     Приветлива и молчалива.
     1925.20.03. Петербург.
     Преданный П. Л.".
     В 9 1/2 пришел Н. Н. Пунин.
     В 10 - Н. В. Г. ушла.
     Вскоре после прихода Н. П. я ушел.
     Было 11 ч. вечера.

     По просьбе АА заходил к В. С. Срезневской узнать о здоровье ее ребенка.
Срезневская, оказывается, ничего не знает о болезни АА. АА  ей не  сообщала.
Лежит в  белом свитере (температ. в 8 ч. веч. 37,4. В 10 ч. веч. - 37,6). Не
встает с постели. Днем  к ней заходила Л. Н. Замятина, чтобы вместе ехать  к
проф. Лангу. АА из-за слабости не поехала.
     Пришел в 7 1/2 веч. Застал у нее Зин. Серг. - сестру В. С. Срезневской,
которая уже давно сидела. Ок. 8 ч. веч. к АА пришла  Данько, сначала одна, а
вслед за ней -  другая. Много разговариваем. АА занимает гостей. Разговоры о
Демьяне Бедном, о Родове, исключенном из партии, о казенной критике (по пов.
"Ковша"), о письмах к П. П.  Перцову (в "Современнике" No 4, 1924) и т. д. Я
гуляю с Тапом. В  9  ч.  веч. уходит Зин. Сергеевна,  а вслед за нею  сестры
Данько. Я остаюсь один. АА очень устала от гостей. Говорим о лете, о Н. Г. и
его отношении  к ней, о книгах  АА - их тираже и  пр.; АА дает  мне деньги и
просит купить 3 ее книги  - берлинск. издания, - ей нужны  эти книги, потому
что она обещала подарить их Срезневским.
     Кипячу  чай.  В  10  1/2  приходит  Пунин. АА  еще  не  обедала.  Пунин
разогревает ей суп, но АА совсем не хочет есть. Пьем чай втроем. В 11 час. я
ухожу. К АА сегодня еще придет А. Е. Пунина, которая лечит ее.
     У АА обессиливающая слабость.

     О поездке в Ц. С.
     - Замучили вас?
     - Да, я очень устала от людей... Видите, что вы сделали.
     - Это нужно было сделать.
     - Я там заболею очень... Я знаю...
     - Нет. Вы не заболевайте. Вы полежите там месяц - и вернетесь.
     - Нет, я  очень заболею... Со мной так будет...  Здесь, видите,  я себя
хорошо чувствую... Вы  не знаете... Другие  бы поправились, а  я буду  очень
больна...
     - Когда поедете?
     - Не знаю, наверное в середине будущей недели... Только  я  заболею там
сильно.
     - Неужели воспоминания так действуют?
     - Нет, не только это... Вообще... Я всегда заболеваю в санаториях...
     - Ну, что же делать, чтоб вы выздоровели?
     - Вот здесь мне остаться...
     Я начал уговаривать - там и уход, и большие удобства, чем здесь, и пр.
     - Нет, ради Бога, хоть Вы меня не уговаривайте! Меня все уговаривают...
Ну, хорошо... Я поеду... Я поеду, только я там недолго буду...

     [АА:] "Она тогда (т. е. в ее визит 17.III) все  время старалась завести
разговор  о тебе, чтоб показать,  в  каких  ты с  ней  отношениях.  Это было
довольно  трудно сделать -  потому  что разговор велся совершенно  в  другой
плоскости. Но  она  все  время  пыталась свести  его  на  тебя.  Про  альбом
заговорили  -  она  сказала: "Вот я  у  Павла видела  ваши  строчки"...  Про
фотографии заговорили: "Вот я у Павла видела Вашу фотографию: я  была у него
вчера". Скажите, пожалуйста! Фотография (фам.)  - такая вещь,  которая может
висеть на стене решительно у кого угодно. Да еще такая, которую всякий может
иметь - из книжки (фам.)...
     Если она  придет еще, она непременно станет "раскрывать  тайну".  Я все
знаю, что  она  может говорить. Она прошлый раз  была  очень  возбужденной -
знаешь, какой  она  бывает.  Представляю себе, что  она будет  говорить. Она
способна  решительно  на все. Ей нечего терять.  Такие примеры  она  знает".
Рассказ,  историю  про   Г.  Ч.,  к  жене  которого  пришла  им  отвергнутая
возлюбленная и просила отдать ей Г. Жена отвечала: "Пожалуйста, берите...").
     (Очень   неприятно  будет,   если  она  действительно   заведет   такой
разговор...  Моей  собеседнице  ожидание  такого разговора  причиняет  много
неприятности.)
     "Осип очень  нежно к Вам относится...  Очень... Он заговорил со мной  о
Вас - хотел нащупать почву,  как  я к  вам  отношусь.  Я  расхваливала  Вашу
работу, но  сказала: "Знаете,  мы  все  в  его годы  гораздо  старше  были".
Понимаете, для чего сказала?.. Он как-то очень охотно с этим согласился.
     Я говорю Вам это так, чтоб Вы знали... На всякий случай. Но зато, что я
Ш. о  Вас говорила - восхищалась, хвалила, говорила, что работа ведется Вами
исключительно... Нарочно, все  это говорила, имея в виду то, что Вы мне  про
нее рассказывали... Сделала строгие глаза, прямо смотря на нее: "Ведь это же
клад" - говорю. Она согласилась: "Клад".
     М. хочет, чтобы Вы стали  нашим  общим биографом... Конечно, иногда Вам
придется говорить и не только об Н. С. - просто для освещения эпохи... Но не
будьте нашим общим  биографом!..  Конечно, попутно у  Вас  могут быть всякие
статьи... Но это - другое дело..."

     Рассказывает, что у нее все "свекрови" Анны: мать В. К. Шилейко - Анна,
мать А. С.  Л. - Анна, мать Н. С. - Анна, жена Н. Н. П.  (тоже "свекровь") -
Анна и т. д.

     А моя мать...
     "Значит, у нас ничего не может быть!"


     21.03.1925. Суббота

     У АА была В. А. Щеголева.


     22.03.1925

     Говорила о том, как нужно относиться к книгам. Говорила, что  совсем не
нужно  покупать  и  неразрезанными  ставить  на  полку,  как  делают  многие
библиофилы.  Только хорошо, если  книги теряют  свою первоначальную чистоту.
Книги любят, когда с ними плохо обращаются - рвут, пачкают, теряют...Можно и
нужно делать на книгах пометки.
     "Если  вышла книга в  40 000  экземпляр.  и  у  меня 3 украли, а один я
потеряла в  трамвае - это  только хорошо:  скорее разойдется издание, скорее
издадут второе, больше будет читателей!.."

     АА тут  же оговорилась,  что  она, конечно, не говорит о  книгах  XVIII
века,  о редких книгах; что  смирдинских книг, например, - не  нужно  давать
всем на прочтение...

     Арт.  Лурье ревновал  почерк  АА. Он  требовал, чтоб  она отдавала свои
стихи переписывать на машинке. Если АА посылала в  журнал  стихи, написав их
своей рукой, он в "неистовую ярость" приходил.

     В разговоре о том, какой тираж  стихотв. АА,  издаваемых "Петроградом",
достаточен для удовлетворения публики, АА в ответ на мои слова о том, что ее
стихи нужны всей читающей публике, сказала, что, по ее мнению, существует не
более 1000 человек, действительно любящих и понимающих ее стихи. И с иронией
сказала: "А  моих книг  вышло  75  000 экз. Как  вы думаете  - по-моему, это
совершенно достаточно!  Совсем  не  нужно,  чтоб мои  книги  так раскупались
дальше. Это было бы даже плохо для меня".

     АА  заговорила о честолюбии Л.  Андреева, который (как это видно из его
писем Перцову) интересовался тиражом своих книг.

     АА говорит, что жена  Рыбакова ее ревнует - Наташа Данько ей донесла об
этом...
     АА:  "Рыбаков дома за  обедом сказал при жене и при других,  что он  не
видел  Н. Н. Пунина  в этот  день... А  через  несколько  минут  сказал, что
Алянский  и  Каплан  не  зайдут  ко  мне. Жена стала  истерически  смеяться:
"Значит, ты не от Пунина узнал?". Он тоже стал смущенно смеяться, а она  так
истерически смеялась, что должна была встать и выйти из-за стола..."
     АА:  "А  я  еще Наташе Данько сказала,  что он палку оставил". (Рыбаков
забыл свою трость у АА, когда был в последний раз.)
     АА: "Но ведь тут я себя чувствую совершенно  невинной: не могла я этого
предвидеть!" ( - что жена Рыбакова ревнует, т. к. в действительности никаких
причин к ревности нет; АА даже пугает мысль о такой нелепости).

     Мои стихи (стихи Горнунга - в ярость пришла)...
     - Ваши  - совсем другое дело.  У вас  еще слабый  голос, но ведь вы еще
очень молоды...
     Прочел "Атом", "И плакать не надо",  "Лапландская варежка",  "Цензору",
"Ты одна была...", "Надо мною ворон кружится".
     - "Лапл. варежка" - хорошее видение, а конец банален, нельзя ли убрать.
"Ты одна была" - неплохое.
     - Гумилевское?
     - Нет,  только тональность... "Атом"  - нельзя (неразборч.)...  Хорошее
стихотворение "Цензору" - нельзя печатать - хорошее  стихотворение. "Чувство
самоиронии".
     Читала "Путешествие в полярные страны".

     В тяжелые революционные годы на Бассейной ул. был ларек. К этому ларьку
постоянно ходили литераторы. Ходил Кузмин с Юркуном, ходили другие.
     АА тоже. "Селедки меняла на папиросы" - в этом ларьке.
     "...Ходил Кузмин с  Юркуном... Мы всегда  прятались друг от друга, чтоб
на глаза не попасться!.."

     - Завтра - к Ланге.
     - Не были еще?
     - Нет, не могла... Вот завтра поеду, если смогу. Галя меня выслушивала,
сказала,  что  с  верхушками  совсем плохо. Ник.  Ник.  белый  пришел  после
разговора с ней... Не знаю, что она ему говорила.

     Вынул из портфеля и дал свою фотографию (Н[аппельбаумовскую]).
     - Ты на самом деле гораздо лучше...

     Воскресенье. Лежит. Сегодня Маня не приходила. Температура -  днем 37,4
в  9 ч. веч. - 37,8. Я пришел  в  8 ч.  веч.  Застал Н.  В. Рыкову,  которая
сегодня весь день ухаживала за АА. Принес берлинское изд. ее книг (3 книжки,
которые она подарит Срезневским). Читаю воспоминания Ваксель. АА  (а порой и
Рыкова, которая сидит на постели в ногах АА) делает свои замечания по поводу
воспоминаний Ваксель. Записываю  их. В 9 ч. Рыкова  уходит.  Я остаюсь один.
Говорим  о А. Лурье, потом - об отношении к книгам и пр.  АА  надписала  мне
фотографию (раб. Кириллова - АА  снята вместе с О. А. Судейкиной). Я подарил
АА свою (работы Наппельбаум) - без  надписи.  В 10 1/2  приходит  Пунин,  не
раздевается,  берет  Тапа гулять.  Скоро возвращается. Я  при нем  дочитываю
воспоминания Ваксель. Пунин злой  и бурчит. Уходит  кипятить  чай  в  кухню,
потом приносит его. Я хочу уходить. Пунин удержал меня: "Прошлый раз вы меня
угощали, сегодня я вас хочу угостить". Пьем чай с красным вином. Пунин сидит
в тени, у письменного стола. Не пьет. Ухожу в 12 часов.

     АА  надписала мне  фотографию (раб. Кириллова - АА снята вместе с О. А.
Судейкиной):
     "О. А. Судейкина и А. Ахматова  летом  на Фонтанке, 2. П. Лукницкому на
память об одной из них. 22 марта 1925. Мраморный дворец".

     Когда ушла Н. В. Г., я переставил лампу с ночного столика на письменный
стол... Показывает мне рукой, как ввалились ее глаза, щеки...
     - А иногда кажется, что щеки распухли...

     "Так хочется умереть!.. Когда подумаю об этом, такой веселой делаюсь!..
А о чем-нибудь другом - страшно думать..."


     23.03.1925. Понедельник

     В  5 ч.  дня  АА звонит мне  от Замятиных  и  сообщает, что в Петербург
приехала А. С. Сверчкова. В 6 ч. я иду к АА в  Мр. дв. Она уже дома. Говорим
о Н. С., о Сверчковой, АА дает мне  руководящие указания, и в 8 час. я ухожу
к Кузьминым-Караваевым, у которых А. С. Сверчкова остановилась.
     А. С. Сверчкова привезла АА письмо от Левы.

     АА была днем в клинике у проф. Ланга вместе с Л. Н. Замятиной, а оттуда
уже поехала к  Замятиной. Проф. Ланг велел АА гулять. В клинике АА (как и Л.
Н. З.) просвечивали лучами Рентгена. АА видела фотографию.

     Сегодня в Петербург на два дня приехала А. С. Сверчкова. Остановилась у
Кузьминых-Караваевых. Послезавтра уезжает домой - в Бежецк.
     Сегодня же  я был у Кузьминых-Караваевых  и  познакомился с Сверчковой.
Послезавтра уезжает домой - в Бежецк.


     24.03.1925

     АА спит  на широкой двуспальной старинной, но короткой кровати.  На ней
нельзя вытянуться, и чтобы вытянуться, нужно  лечь наискосок - так АА всегда
и делает.
     История  этой  кровати  такова: принадлежала  она  О. А.  Судейкиной. В
квартире Судейкиной была  ниша, в которую Судейкина решила вдвинуть кровать.
Кровать  не  входила.  Судейкина  без  размышлений   обрезала   ее.  Кровать
укоротилась  и  влезла в  нишу. Но муж О. Судейкиной обиделся, купил  другую
кровать и переехал в другую комнату...
     А тут уж остроты:
     Я: "Ну что же дальше было?"
     АА: "Ничего... Их семейная жизнь тем и кончилась!.."
     Я: "Ну, а теперь-то, - уж сколько времени прошло, - спокойна О. А.?"
     АА: "Какое!.. И сейчас трагедия!.."

     Вспоминая кровать  А. И.  Гумилевой,  которую  та  продала, АА говорит:
"Упоительная кровать была!".
     Очень часто  к  мебели,  к столу,  креслу и т.  п. АА  прилагает  самые
нежные, самые ласковые эпитеты.

     Очень любит хорошую, старинную мебель.

     О Хювиньккя.
     Когда  АА отправили в Хювиньккя -  она еще больше заболела. Не ела,  не
спала. Об этом сказали проф. Лангу, и он глаза широко раскрыл от удивления.
     АА просила увезти ее оттуда.
     "Я сказала Коле: "Увези меня умирать-то хоть!"..."

     В Петербурге стала поправляться и поправилась сравнительно быстро.

     А.  С.  Сверчкова  рассказывает,  как  в  1921  году  Надежда  Павлович
приезжала в Бежецк  и  как  бежецкие  "литературные"  люди приняли ее за  А.
Ахматову.
     Ошибка,  надо  сказать,  совершенно  сверхъестественная  -  к  Павлович
удивительно подходит название "жабы". Так ее здесь многие называют. Уж очень
неудачна ее внешность!

     О рождении Левы.
     АА  и  Н. С.  находились  тогда  в  Ц.  С. АА  проснулась  очень  рано,
почувствовала толчки. Подождала немного. Еще толчки. Тогда АА заплела косы и
разбудила Н. С. -  "Кажется, надо ехать в Петербург". С вокзала в  родильный
дом шли пешком, потому что Н. С. так растерялся, что забыл, что  можно взять
извозчика  или сесть в трамвай. В  10 ч. утра были уже  в родильном  доме на
Васильевском Острове.
     А  вечером  Н. С.  пропал.  Пропал на всю  ночь.  На следующий день все
приходят к АА с поздравлениями. АА узнает, что Н. С. дома не ночевал. Потом,
наконец, приходит и Н. С. с "лжесвидетелем". Поздравляет. Очень смущен.

     Рассказывала, как  она в  детстве лазала по крышам,  и о том,  что есть
люди, которые до сих пор за это считают ее беспутной.
     -  А какая я беспутная? Теперешние советские барышни... Да я в 1000 раз
их целомудреннее...


     Март 1925

     В Мр. дв. АА лежала больная. На  кровати  -  по  стенке,  под подушкой,
всюду скопились  бумаги,  книги.  Там  они лежат подолгу.  Когда прибирается
постель, эти книги и бумаги только перекладываются - и опять остаются лежать
на краю постели.


     24.03.1925

     В 3  часа Пунин забежал, открыл дверь в комнату АА, в шубе, не вошел  в
комнату, и резко сказав на предложение  АА посидеть: "Вас и  так здесь много
развлекают...", - повернулся и ушел.
     Это было при А. С. Сверчковой и при других (при Данько, кажется).
     Когда я с  АА остался  один, АА  стала  говорить  мне о некорректностях
Пунина...  Я попробовал  его  защитить, говоря,  что  это  шутка, но ему  не
следует делать этого, потому что другие в его резкости не чувствуют шутки.
     АА: "Я тоже не почувствовала!.. Я его буду ругать... И он роняет себя в
глазах Шуры"... (Какого мнения о нем она будет?.. Что будет говорить о нем в
Бежецке?..) (Обрыв.)

     АА про А. С. Сверчкову -  когда она ушла: "Я ей дала 30 рублей... И она
сейчас  же стала уверять, что  Николай Степанович любил  меня всегда, что он
говорил ей и т. д. Зачем это? Подумай, только 30 рублей нужно!"... (Обрыв.)
     "Врет  она,  Шура,  много...  Эти  самые канарейки...  Терпеть  не  мог
канареек. Называл их - уховертки..."

     По  возвращении  из  Парижа АА подарила Н. С.  книжку  Готье. Входит  в
комнату - он белый сидит, склонив голову. Дает ей письмо...
     Письмо это прислал АА один итальянский художник, с  которым у АА ничего
решительно не было. Но письмо было сплошным символом... Последняя фраза была
такая... (обрыв).
     АА, получив это письмо, положила его в... (обрыв).
     ...ссора между ними - по какому-то пустяшному поводу - ссора, вызванная
этим художником. (Это - о Модильяни!)
     Повод  был  такой:  Николай  Степанович заговорил  с  кем-то по-русски.
Художник сказал ему, что  нельзя говорить по-русски там, где русского  языка
не понимают. (Дальше обрыв - В. Л.)


     25 - 26.03.25

     АА  чувствовала  себя  слабой,  хотя  температура  не  повышалась  выше
37,4-37,5.
     26-го у АА были А. И. Ходасевич, М. Шкапская (м. б., еще кто-нибудь?).


     27.03.1925

     Я  пришел к  АА в  8 часов.  Через  1/4 часа приходят  Данько:  сначала
Наташа, потом Елена.  Сидят минут 40, уходят. До 11, кроме  меня,  никого не
было. В 11 приходит Пунин. Температура в 10 1/2 час. - 37,0. Выглядит лучше.
Веселая.  Когда  я пришел,  АА  разбирала книги (встала незадолго  до  моего
прихода).
     Разговоры с Данько: об  "юбилее Голлербаха" (который разослал  приглас.
карточки, которому В.  Рождественский  посвятил стихотворение, котором и  т.
д.......; об А. Н. Тихонове; об Ал. Толстом и суде над ним (продал вместе со
Щеголевым  "Заговор  Императрицы" монопольно  в Александр.  театр,  а  затем
продал - в  Московский  театр); о  Сологубе: АА говорит, что  он  может быть
очаровательным, милым, добрым...

     АА разбирала книги в столовой на полу.
     Попалась книга Блока с его надписью: "А. А. Гумилевой"  (1913)... Потом
"Сестра моя  жизнь" Пастернака -  дарственная надпись  АА  заняла 2 страницы
сверху донизу.
     АА усмехнулась: "Вот как люди надписывают!"
     Книга  Перцова "Ранний  Блок". АА  раньше говорила, что  там, вероятно,
есть  что-нибудь  о  Н.  С.  Увидев  книжку,  АА  перелистала  ее  и,  найдя
упоминание, радостно воскликнула: "Я так и знала. Я рада, что угадала!"...
     АА  разбирала  архив свой в комнате, кой-какие бумаги показывала мне...
Попался  автограф Блока:  четверостишие... АА  сказала, что сама  не  знает,
откуда оно у нее (оно не от Блока). Может быть, от Артура Лурье - он собирал
автографы...
     Показывала  старинное  издание  Сафо -  подарок Б.  В.  Анрепа,  с  его
надписью. АА,  показав мне надпись, сказала: "Вот из-за  чего и  берегу  эту
книжку".  А  эта  книжка  в числе оберегаемых  и  любимых. АА  раскрыла ее и
сравнивала виньетки с  виньетками "Орлеанской девственницы"  Вольтера  (изд.
"Всем.  лит." 1925). Грубость последних по  сравнению с первыми  бросалась в
глаза.
     Показывала фотографии - А. Лурье, Гриши...? ..., Недоброво.
     Я просил АА подарить мне свой автограф. АА говорит, что у нее нет почти
рукописей. Я говорю, что пусть она мне подарит то,  что  я вытащу  наугад из
пачки бумаг ее архива. АА соглашается. Вытаскиваю наугад -  стихотворение АА
"В городе райского ключаря"...

     В городе райского ключаря,
     В городе мертвого царя
     Майские зори красны и желты,
     Церкви белы, высоки мосты.
     И в темном саду между старых лип
     Мачт корабельных слышится скрип.
     А за окошком моим река -
     Никто не знает, как глубока.
     Я вольно выбрала дивный град,
     Жаркое сердце зимних отрад,
     И все мне казалось, что в раю
     Я песню последнюю пою.

     АА подписывает и дарит мне "Четки" - 1-е издание.
     АА сказала, что два дня ничего  не ела -  Галя запретила.  Галя (А.  Е.
Пунина) понимает хорошо, ухаживает за АА, приходит каждый день.
     На  рентгеновском  снимке  (скелет -  тонкие  кости).  Верхушки  легких
затемнены, но зарубцевались. А  внизу  легких  -  сильное затемнение: отсюда
жар.


     28.03.1925

     Борис  Викторович  и  Раиса  Романовна  Томашевская  (не  ссылаться  на
Рыкову).
     [AA:] "Сошлитесь, в  конце концов, на меня. Хотите, я вас научу с этими
дамами разговаривать? Говорите им - не  можете  ли вы  установить  некоторые
даты?"

     Jean Шюзвилль "Anthologie des potes russes".
     Юра Никольский.

     "Володя устроил такой скандал, что я могла даже прочитать".

     "Коля изругал  стихи Мирского (Святополка) в "Аполлоне"  - это одна  из
причин, почему он Колю не любил. И потом меня он любил, а Колю не любил".
     [H. B.] "Мирский написал АА такое письмо, а она не ответила".
     АА: "Я вспоминаю такое свое окаянство".
     Н. В.: "Что думает старуха, когда ей не спится?" (Некрасов.)
     АА: "Должно быть, именно это и думает".

     "О вас много писали в Англии? Раньше - в прежние годы?"
     АА: "Писали... Много... В 16 году летом".

     Альм[анах] "Творчество" (?).
     "Я переписывалась с Абрамовым" (издатель, редактор).

     "Я еще  вспомнила.  Мы  были  с  Н.  С.  в  ИСО-фильм  обществе,  когда
Ливеровская  читала  "Окассэн  и   Николет"  (такая  есть  старо-французская
сказка). Это было в Колины университетские годы".

     Для подоходного налога бумажку, что шесть месяцев не печаталась...


     29.03.1925. Воскресенье

     Вчера,  в субботу, отъезд  АА уже  был  решен  окончательно на сегодня.
Прощаясь, я поцеловал руку (в комнате были Пунин и Рыкова), АА крепко  сжала
мне руку. Думал - прощаюсь надолго...
     Сегодня  в  6  часов  вечера мне позвонила  по  телефону Н. В.  Рыкова,
сказала,  что  Н. Н.  Пунин  с  женой  уехали  в  Ц. С.  - без  АА -  только
посмотреть,  потому  что  оказалось,  что  в  санатории  условия  совершенно
неподходящие - по нескольку человек в комнате и т. д. Сказала, что была у АА
днем - недавно. Звонила же, как оказалось, по просьбе АА.
     Днем мне  звонила жена Н. Тихонова, просила приехать. Я обещал. Поэтому
в  6  1/2  час. поехал к  Н.  Тихонову,  просидел  у него  до 8. Говорили  о
Гумилеве, о стихах, о литерат. воспоминаниях. Тихонов нездоров - простужен -
и  не выходит  из  дому. Тихонов  передал  мне  рассказ Николая  Степановича
"Черный генерал", привезенный для  меня  приезжавшей  в  Петроград женой  С.
Колбасьева.

     Николай  Степанович  об АА  в Доме Мурузи:  "Если ее стихи  положить на
музыку Лурье и исполнять, - то пойдет".

     АА о Ходасевиче:
     - Не люблю - тонкий, умный...
     - Злой?
     - Ну, он больной человек...

     О Пунине: "Плохо было, не спрашивайте".
     О Кузмине: "Натренировались не говорить плохо".

     Не  приходила  к  Н.  С.  ...  А  он  почему не приходил? Почему  плохо
отзываются об АА? Новые люди, не знают... (обрыв - В. Л.).

     У АА, кроме Пунина, утром никого не было.

     Если мне Н. Н. откроет - передам поклон АА и уйду.

     Звонил к Л. Замятиной и к Н. В. Рыковой.

     АА: "В. Ф. под фонарем записывал..."

     АА  -  об  А.  И. (Ходасевич): "Несчастная  в любви;  трое  - музыкант,
прозаик и поэт - на моих глазах".


     30.03.1925

     У АА - от половины девятого до половины десятого.
     Температура  37,2.  Слабость. Но самочувствие  -  хорошее.  Прочла  157
страниц А. Франса "Трубка в халате". На 157 странице стало скучно.

     Блок  (в обществе  ревнителей  Художественного  слова?),  когда  Н.  С.
прислал "Актеон",  в разговоре с АА  фыркнул на Гумилева (как АА на Шкапскую
на Фонтанке, 18).

     Николай  Степанович последние  годы все  хуже относился к  АА. Чем хуже
становились дела с Анной Николаевной, тем хуже к АА - считая ее виновницей.

     Об  А. Франсе:  "Несколько  французских литераторов в Париже в  десятом
году считали его  чем-то  вроде  Потапенко, Немировича-Данченко -  не  новые
мысли. Он хорош в описаниях французского быта и в... (?)".

     Рыбаков принес апельсины. АА их нельзя.

     Разговор о Чехове. АА была на "Расточителе" (постановка Дикова).
     "Это единственный актер, которого вообще в жизни я  видела.  И Ив. Вас.
Ершов, - но это оперный... А женщины, я н и к о г д а не видела на сцене.
     Оперные женщины  - это ужас! Они с большими подложечками, так все у них
развито для пения, с большими шляпами. Они все какие-то до-потопа... Ужасные
женщины!"

     "Корона и плащ" - это ужас один!

     Священник гимназии - вечер был. АА должна была  свои стихи послать  ему
(пятидесятилетний юбилей гимназии. 1915 год?).

     1915,  Вербная  суббота.  У  друга - офицер Бор. Вас.  Анреп. Импровиз.
стихов. Вечер; потом еще два дня, на третий день он уехал. Его  провожала на
вокзал. Стихотворение в "Белой стае".
     Осенью пятнадцатого года приезжал, но не виделся с АА.
     Следующая  встреча в  конце января  шестнадцатого года, январь-февраль.
Обеды в  ресторанах, возил, катался. (Приехал так: телефон друга, пришли. 10
марта - "Pirato" и по дороге назад - стихотворение. Отъезд в Лондон. Письмо,
открытка. Осень шестнадцатого года - приезд, встреча на вокзале... 3 февраля
1917  г. приезд из Лондона. Уехал опять.  Приехал в  сентябре  семнадцатого,
уехал за  несколько  дней  до Октябрьской  революции. Пришел  проститься, не
застал.

     В.  Срезневская  была:  "Анички нет!" - "Я  с  Вами пришел  проститься,
Валерия Сергеевна!.."


     Два года в 6-м классе.  Немецкому флейлен Шульц учила. Была в Смольном,
но не  выдержала -  без воли не могла жить. Французский язык: когда пять лет
было  старшим  детям,  взяли  француженку.   "Пиковую  даму"  -  перевод  на
французский язык,  в  гимназии.  Стихи -  были  две  подруги,  которым стихи
читала.

     Пришел в половине  пятого -  застал Л. Замятину  и А. Е. Пунину.  Скоро
ушли.  Н.  Н.  Пунин два  раза ездил на вокзал, оба раза не в то время... Не
поехал в Ц. С. Часов в 12 - приходил к АА.

     Температура - днем была 37,3, в половине  десятого тоже 37,3. АА встала
вечером, слабость  страшная. Села в  кресло. Перед глазами круги были, когда
села...

     Лозинский: Н.  С. -  "Двор был уведомлен". Н.  С. знал,  но не ревновал
особенно. Стихи в "Белой стае".
     Лозинский:  Два  -  беби, один  - Грише.  "Подорожник"...  "Самовар"  -
стихотворение (Слепнево).

     ...в Москве...

     Лозинский: Разговоры об акмеизме,  о взаимоотношениях в  стихах АА и Н.
С. - спорили всегда. "Я был автономным  провинциалом со своими школами" и т.
д. Наппельбаумы и прочие - плоско.
     Учительство Н. С.

     Ирина Одоевцева -  "неофициальная вдова". Подошла к  АА: "Я все знаю  о
стихах Н. С.".

     АА выбрали синдиком "Звучащая раковина" - после ее разговора с Ионовым.
АА  ругалась  страшно  -  нужно  бороться со  старым,  а  не  выбирать  себе
начальство.
     Беби звали Михаилом, но это не тот, кого АА называет Мишенькой.
     Шилейко увезли в санаторию летом 1921 г. (в Ц. С.).
     Надпись на "Подорожнике":  "Шилейке - 25  июля  1921  г." -  уже  когда
расхождение решено было.
     Мандельштамы действительно в Царском Селе.


     1.04.1925. Московская, 1.

     "Каракаллу" восьмого года сравнить с "Каракаллой" восемнадцатого года.
     [AA:] "Посмотреть, что он сделал, он камня на камне не оставил. Это так
варварски. У Коли было такое хорошее варварство к себе".
     "Укатали сивку на крутых горках".

     Озеро Чад -  I - "Сегодня я вижу особенно грустный твой взгляд".  II  -
"Барабанный бой племени".

     АА (А. Е. Пуниной):
     - Маня, это какая-то пропавшая грамота... Подумайте. Так давно ушла...

     В 8 часов поехал к АА.
     Дверь открыл Пунин. Был неприятно удивлен моим  появлением - сказав 2-3
слова, потом в комнате у АА сидел молча, - а до этого, АА сказала, был очень
оживлен, весел... Сидел молча под предлогом,  что устал от поездки в Ц. С. и
хочет спать.
     У  АА,   кроме   Пунина,  застал  Людм.  Ник.   Замятину.  Замятина   -
женщина-врач, небольшого  роста, некрасивая,  симпатичная, добрая. Немножко,
м. б.,  простоватая...  Она  очень заботится  о  здоровье АА, приходит к ней
каждый день,  кладет  компрессы (сегодня и  последние дни компрессов  АА  не
ставили). Очень заботится о том, чтобы АА не утомлялась, мешает гостям долго
сидеть,  не позволяет  курить в комнате...  Делает  это  тихо,  осторожно...
Сегодня Федин  с кем-то хотел прийти  к АА, да еще после  обеда,  за которым
выпили много вина. Замятина им не позволила прийти...
     АА любит  Людмилу  Замятину. Отзывается об ней с большой теплотой, рада
ее  присутствию и благодарна ей за уход и заботы. АА не любит,  чтоб за  ней
ухаживали,  делали  ей что-нибудь - очень  ревниво оберегает других от того,
чтоб другие тратили  на  нее свое  время. Очень  не любит давать  поручений,
просить  что-нибудь  для  нее  сделать,  предпочитает скрыть  свою  нужду  в
чем-нибудь -  в  самых пустяках даже. Даже от самых близких людей она всегда
пытается отстранить заботы об ней, и если их принимает, то как-то покорно, -
когда уже не может отвести от себя эти заботы.
     В  самом  начале моего прихода Пунин рассказывал о Ц. С.  - в санаторию
ехать  никак нельзя -  там  в  каждой  комнате  по нескольку  человек, режим
строгий  слишком  - такой,  какого АА вовсе не  нужно.  Пунин ходил  узнавал
насчет пансиона. В Ц. С. их два - в один из них АА решила устроиться.
     Здоровье  АА  сегодня хуже  - по-видимому потому,  что  ей  еще  нельзя
вставать,  а  она  слишком  много вставала  и утомилась.  Температура  опять
высокая: днем было 37,5, а  вечером, часов (неразборч.) - 37,7. В  9 часов к
АА   приходят  Гессен  и  Лившиц  с  женами  (Гессен  и  Лившиц  -  издатели
["Петроград"]) - толстые евреи.  Сидят до 10  1/2 - разговоры  о разном -  в
книге (неразборч.) de St Petersbourg (изд.  1910) - которую АА  называет "La
noblesse de St Petersbourg";  разговоры о санатории, о  болезни, о поездке в
Крым, о Тихонове,  об антологии  Голлербаха,  о издающемся 2-томном собрании
стихов АА - обещают недели через 3 выпустить в свет.
     АА очень  утомлена. Людм.  Замятина, уходя  в 10 ч. вечера, просит меня
скорее выгнать гостей...
     В 10 1/2 АА просит меня  вывести погулять Тапа.  Пока я ходил  с Тапом,
издатели ушли,  а Н. Н. Пунина  я  застал в  шубе - он через несколько минут
тоже ушел, сказав мне -  "Павел Николаевич, вы сделаете АА все, что нужно...
Только не занимайтесь особенно долго"...
     Я остаюсь один.
     Пунин ревнует меня - ревнует уже всерьез. Сегодня,  при Замятиной, пока
я выходил в кухню кипятить чай, он ясно это показал АА.

     Разговор такой с АА: я упомянул про  толстые  как бревна ноги  в тонких
шелковых  чулках  -  жены  издателя.  АА  заговорила  о  том,  какая  теперь
безжалостная мода - она слишком много от женщины требует.
     АА: "Представьте  себе, если б при Елизавете  или  Екатерине была такая
мода? Как бы они были ужасны? А тогда, при той моде, какая тогда была, - они
даже казались прелестными..."
     АА: "Но подумайте, какие они милые (издатели). Они предлагали мне ехать
в  Крым  и обещали  каждый месяц высылать  деньги. Ведь по  правилам  я могу
получить  деньги  только  через  месяц  по выходе  книги...  А  они  столько
заплатили -  я  ведь  уже 1000  рублей получила... Я думала,  что  я уже все
получила, а они говорят: "Нет, кроме этого Вам  еще 800 рублей причитается".
- Это больше, чем я думала..."
     АА тронута таким отношением издателей.
     Я принес АА свой  литературный  дневник и стал читать. АА  делала  свои
замечания - некоторые фактические поправки.
     АА очень огорчили дневники: "По  этому  дневнику выходит,  что я  злая,
глупая и тщеславная... Это, вероятно, так на самом деле и есть".
     Эти слова АА заставили меня (на  следующий день - я записываю все через
день) внимательно прочесть дневник...  И вот в чем я убедился... Дневник мой
ведется совершенно по-дурацки. Действительно получается черт знает что!
     Получается  совершенно неверное представление  об  АА...  АА  -  живая,
добрая,  чуткая,  ума  совершенно исключительного  -  никак  в  дневнике  не
чувствуется...  Я думаю,  это происходит вот отчего:  я  записываю далеко не
все... Из  каждого разговора  я  записываю фразу или несколько фраз, которые
сильно запали в память,  а все остальное, окружение этой фразы, в дневник не
попадает... Отзывы о людях АА получаются резкими, злыми именно поэтому. АА н
и  к о г д а, н и р а  з  у не  сказала ни об одном человеке дурно и зло. АА
проникнута  симпатией   даже  к  самым  неприятным  ей  людям,  она  глубоко
объективна в своих суждениях. А те фразы, которыми  пестрит дневник - это не
есть  ее  отношение  к  данному человеку. Когда АА говорит  о  ком-нибудь  -
говорит,  всегда глубоко понимая человека, умалчивая о  его дурных сторонах,
известных,  может быть, ей; даже  оправдывая  его  в тех  поступках, которые
часто  не  требуют оправдания... И если в таком разговоре по свойственной АА
тонкости  ума  с  способности  к  иронии ("озорство  мое", "мое  окаянство")
попадается сатирическая фраза, то она способна вызвать в собеседнике веселый
смех,  как всякая  остроумная шутка,  но  окружение этой фразы в  общем ходе
разговора   совершенно  обезвреживает  такую  фразу,   делает  ее  абсолютно
беззлобной  и   нисколько  не  претендующей   на  отражение  действительного
отношения АА к данному человеку...
     А  в дневник эта фраза попадает вырванной из  целого, отрывистой и  еще
вдобавок грубой (потому что т о н к о с т и иронии, при моей плохой памяти и
собственной неспособности в этом отношении, пропадают. А малейшее искажение,
даже   отсутствие   особой   "ахматовской"  интонации,   совершенно   меняет
впечатление, производимое этой фразой). Попадает же эта фраза в  таком  виде
потому, что за отсутствием времени, за отсутствием возможности п р о д у м ы
в  а т ь то, что я  записываю, я не окружаю ее тем, чем она была окружена  в
действительности.  Гораздо  труднее  и   требует   гораздо   больше  времени
характеристика  собственными  словами  всего  отношения АА к данному объекту
разговора, и  гораздо проще,  легче и скорей  записать  просто запомнившуюся
фразу без  всяких комментариев... Я  забываю,  что при  отсутствии фона,  на
котором она была  произнесена,  эта фраза  лишена  и тонкости, и  иронии,  и
беззлобности,  которыми   она   обладала   в   действительности.  Получается
совершенная  бессмыслица; образ  АА  получается совершенно неверным.  То  же
самое должен повторить  о "тщеславии" АА. АА  не  тщеславна, н е  носится  с
собой, н е  говорит о себе,  н е  хвалит себя, осуждая других... Та  ирония,
которая есть у  нее  по отношению к  другим,  еще чаще бывает по отношению к
себе самой. АА не любит, когда о ней говорят как об  "Ахматовой", не выносит
лести,  подобострастия...   Чувствует  себя  отвратительно,   когда   с  ней
кто-нибудь  разговаривает  как  с  мэтром, как  со  знаменитостью,  робко  и
принужденно почтительно... Не любит, когда с  ней говорят  об ее стихах... В
этом отношении в ней есть какая-то исключительная стыдливость, неловкость за
себя... Пример  -  ну  хотя бы история в  антологией  Голлербаха. Ей  как-то
стыдно  было  разговаривать  о  ней.  Отсюда  отзывы  ее  о Голлербахе,  она
иронизирует над  ним, острит, шутит,  посмеивается... А  за этим -  вот что:
понимая   желание   Голлербаха  сделать  ей   приятное,  допуская  даже  его
искренность  в этом, сознавая,  что  Голлербах выдумал эту антологию потому,
что хорошо относится к ней, она не может думать о нем дурно по этому поводу.
Но у  нее  возникает вопрос: "Ну  зачем это?"  К чему это нужно? Самый  факт
существования  этой  антологии  ей неприятен, как  бывает  неприятно  надеть
слишком  дорогие бриллианты. Я  думаю, это - ощущение европейца, попавшего в
толпу дикарей, голых, которые пляшут вокруг, разглядывая невиданное платье.
     Ей  неприятно, когда ее выставляют напоказ - словно она зверь  в клетке
Зоологического  сада.  Приятно  зверю  или  неприятно,  что  им  восхищаются
классные дамы перед толпой любопытствующих школьников?
     Нет. Но скажут: а польщенное самолюбие, а сознание  своей  славы? О, АА
далека  от этого  -  это  б  ы  л  о,  может быть, в  первое  время ее  лит.
деятельности, но теперь это ей так глубоко безразлично!.. АА  слишком хорошо
знает людей, знает цену их суждениям, все равно - плохим или хорошим. И в те
годы,  когда зарождалась литературная  известность  АА, и тогда, я думаю, не
слишком много внимания обращала она на хвалы и уничижения - слишком тонок ее
ум для этого и слишком много в нем критицизма...
     Повторяю: скромность до застенчивости, доброта, благородство и тонкость
ума  - вот характерные черты  АА.  Да, в обращении  с посторонними людьми, с
людьми  ей  мало  знакомыми,  АА  может   показаться  высокомерной,  гордой,
самоуверенной; но такой она может показаться именно не знающим ее людям. При
более  близком знакомстве  это впечатление  исчезает  совершенно, становится
даже  непонятно,  как  можно было  так  про  нее подумать. Милая и ласковая,
приветливая  и  простая;  женственная,  как  только  может  быть  женственна
женщина, и в  то же время такой  неженский, ясный, спокойный  и  светлый ум,
объективный  и  проникновенный...  и  такая  любовь  к искусству, совершенно
бесподобное презрение к внешним, материальным удобствам. В этом отношении АА
беззаботна до последней степени: сыта она или голодна, будет ли сегодня обед
или  не  будет,  будет  ли  печка  вытоплена  или  нет  -  ей  глубоко,   до
бесконечности безразлично. Никакого чувства  собственности,  никаких забот о
своем внешнем существовании, атрофия чувства хозяйственности - эти природные
качества, вернее - природное отсутствие этих качеств у АА...
     Из моего  дневника видно, что  никогда у АА ничего  своего не  было, ни
обстановки, ни  посуды,  никакого  имущества. Это -  благословенная  нищета.
Только духовные интересы, высшие и светлые, золотое бескорыстие, честность и
благородство - какие  бывают даны только н е о б ы ч н ы м и н е п о в т о р
и м ы м натурам...
     Таким образом, впечатление, получающееся от чтения моего дневника - н е
с п р а- в е д  л и в о. Только выучив наизусть все вышеизложенное, запомнив
это и уверившись, приняв  это как ключ к моему дневнику,  можно начинать его
чтение.
     Моя  вина - такой  общий тон  дневника, и я не  хочу, чтоб по моей вине
можно было бы судить  об  АА ошибочно. Хулителей, не знающих действительного
образа  АА,  найдется  много. Неужели  же  и  мне, только за  невозможностью
обстоятельно писать и  по неумению моему, принадлежать к их числу? Не  хочу,
не могу, н е и м е ю п р а в а л г а т ь.

     Из моего дневника я  в этот раз прочел АА записи - от 8 декабря 1924 до
1  января 25 г. и от 22 февраля до 11 марта 25 г. Ее замечания - дословные -
занесены мной красными чернилами там же, в тексте.

     О том месте, где говорится, что АА решила написать биографическую канву
Н. С. после того, как он ей снился:
     АА: "В  одни сутки  3  раза  снился,  я  подумала, что  я должна что-то
сделать, что это какой-то вызов... И  тогда  я составила канву..." (Записано
буквально.)
     АА обещает когда-нибудь подробней рассказать об этом...

     Пришел в половине пятого.
     В. А. Щеголева пришла.
     Читала книжку "Шелли и Байрон"...
     В восемь встала с  постели, одевалась -  рубашку,  чулки, теплые черные
панталоны.
     Со Щеголевой разговор - о Чеботаревской, о Толстом и пьесах, о театре и
т. д.

     По  книге  - говорили  о стихах,  посвященных Анрепу в "Белой стае" и в
"Подорожнике".

     [AA:] "Люди  менялись, а Лозинский - с одиннадцатого года - десять  лет
не выпускал Н. С. из поля своего зрения".

     [AA:]  "Я уж ему не  написала, что деньги год получала, а не  неделю, и
что через Рабиновича, - Бог с ним..."

     Стихи, взаимоотношения.
     "Жили вместе,  я  была совсем девчонкой  и не поддавалась". Влияния  не
было. АА  ненавидела  экзотику, Африку.  Когда Николай  Степанович  приезжал
рассказывал - уходила в другую комнату: "Скажи, когда кончишь рассказывать".
     "Любить  Россию и верить в Бога" - не знаю, я ли... Научился, во всяком
случае, потому что раньше этого не было. Революция - глубоко чужда ему, даже
чистые идеи. Уехал за границу".
     Споры вечные о стихах. Уступки - удавалось убеждать?
     АА:  "Очень редко... Удавалось, но очень  редко. Обыкновенно - не  было
уступок".
     Почему  Наппельбаумы  и подобные  думают,  что АА воспитана Гумилевым -
сами они, пример Одоевцевой: почему бы не  воспользовалась таким  случаем? А
Н. С. в 9-10 гг. еще сам прислушивался к Вяч. Иванову, Брюсову и др.
     Кузмин -  "С креслами  давними" и  "Зараза" - больше  ничего нет. Этими
2-мя ограничилось. И. Анненского - вряд ли можно найти в стихах Н. С.
     Конечно, постоянные собеседования были полезны очень... Н.  С. присылал
в  Севастополь  книги, но это и каждый  культурный человек делал бы. Книги -
которые тогда читали в Париже, которые рекомендовал "Весы" и т. д.

     Морель - была любовницей Анрепа в свое время.
     Напластования: "На О. Суд. -  это - от Лурье, это - от  того-то...". (У
женщин.)
     А. Е. Пунина - один пласт - от Пунина. Думает совершенно одинаково. Как
это  ни странно,  культурность и образование женщины измеряется  количеством
любовников.
     У АА - 2-4. У О. Судейкиной - 5-6.
     Я: "У А. И. Ходасевич - 23".
     [AA:] "Да, она как-то очень!" (способна).
     АА очень огорчена, что я подумал, что у нее много было.
     - Я пойду к Наппельбаумам, скажу - АА меня соблазняет. Снимите меня!
     АА это очень понравилось.

     Н. С. Пунина не любил. Очень. Случай в Доме литераторов в революционные
годы - баллы ставили для ученого пайка. Заседание было. Все предложили Н. Г.
-  5, АА  - 5. Н. Н. Пунин  выступил:  "Гумилеву  надо  5  с  минусом,  если
Ахматовой - 5".
     Н. С. был в Доме литераторов, пришел на заседание, и все время до конца
просидел. Постановили Н. Г. - пять с минусом, а АА - пять.
     Пунин  бывал  еще в двенадцатом-тринадцатом  годах в  Цехе, в  Академии
стиха, - так что незначительное знакомство - давно было.

     - Н. С. помнил обиды?
     -  Помнил...  Часто  мирился с теми,  с  кем поссорился...  Но часто  и
помнил. Волошина, например, он не забывал, никогда.
     - Отзывался дурно?
     - Он удерживался, знал, что это нехорошо... Старался вообще не говорить
об этом человеке...
     Учительство  -  увлечение, конечно.  Он ничего  долго  не любил,  кроме
стихов. Стихи - это уж неизменно... Поступки Н. С. в революционные годы надо
рассматривать  на  фоне  быта:  общее положение,  семья  на руках, неудачный
(конечно, неудачный)  брак и т.  д.  Учительство...  а еще в девятом-десятом
году говорил о "пасти народ" (не хотел).


     2.04.1925

     В 3  часа дня иду к  АА. Она  лежит, но чувствует себя  хорошо. Сильная
слабость.
     Сегодня Н. Н. Пунин уехал в Царское Село, чтобы окончательно найти  для
АА  комнату  в  пансионе. АА  наконец  решает  определенно  ехать  завтра, в
пятницу.
     Я прошу АА сообщить мне канву своей биографии -  ибо это поможет мне  в
моей работе по Николаю  Степановичу. АА сначала  не соглашается,  шутит, что
мои доводы неубедительны.
     Наконец,  я  ее уговариваю. Она говорит,  я записываю - дословно, кроме
нескольких  эпизодов,  по поводу  которых  она  говорит или:  "Это не  нужно
записывать", или: "Это Вы запишете после - не "ахматовским", а  литературным
языком" (подразумевая то, что я  не  должен записывать  ни ее остроты, ни ее
характерные выражения).
     Во  время записывания  Маня приносит АА  котлеты; АА уговаривает и меня
принять участие. "Мне  скучно есть  одной"... После котлет Маня приносит  АА
компот  и  апельсинов,  а  мне кисель...  Маня  не  умеет  готовить,  но  АА
невзыскательна...
     Читаю ей мое письмо Горнунгу.  В нем  есть  фраза: "...И мое уважение к
ней (к  АА)  беспредельно".  АА просит вычеркнуть эту фразу, вспоминает  при
этом  афоризм Кузьмы Пруткова: "Чувствуя к Вам безграничное  уважение" (и т.
д.). По этому поводу вспоминает такой случай:
     АА: "За ужином на одном из собраний Цеха в 12-13 году я, разговаривая с
соседями,  сказала:  "Какой сон я  видела недавно - замечательный!". Николай
Степанович  издали,  очень почтительно, вежливо,  сказал:  "Чувствуя  к  Вам
безграничное уважение... (и т. д.)".
     АА сначала рассказала это мне подробней, с шутками, как всегда, сказала
фразу вроде: "Я была  окружена jeunes hommes'ами и  расцветала", но когда  я
стал записывать,  продиктовала мне этот рассказ в вышеописанной редакции. По
поводу этого случая АА добавила: "Такие вещи очень характеризуют Колю, очень
для него характерны".
     Показываю АА мои книги А. Ахматовой.  В "Подорожнике" и в  "Белой стае"
я, придя вчера домой, отметил, кому они посвящены  (АА  вчера это рассказала
мне).
     АА, перелистав книги, проверила, некоторые неправильности вычеркнула, а
над некоторыми стихотворениями надписала инициалы Н. В. Н., Б. А. и Н. С. Г.
... См. страницы моей "Белой  стаи" (Гиперб.) 10, 22, 26 (исправление К.  В.
Н. на Н. В. Н.), 38,  39, 41, 44, 56,  71 (у меня было написано  "Бэби"; АА,
сказав, что  "Бэби" совсем не нужно писать, нехорошо, стерла влажным пальцем
мою пометку), 88, 93 (на стр. 93 стихотв. "Перед весной бывают дни такие..."
- посвящено Н. Г. Чулковой. АА сказала - что это тоже к Бор. Вас. относится,
несмотря на посвящение... Я спросил: "Вы про это стихотворение говорили, что
очень его любите?".  АА ответила:  "Да".).  Стр. 95, 96,  106,  114, 120;  в
"Подорожнике"  (изд.  "Petropolis",  1921), по поводу стихотв. "Покинув рощи
родины  священной"  у  меня  было  написано: "Посв. Б. Анрепу".  АА  просила
зачеркнуть  как  неверное:  "Это до  него  написано.  Я еще  не была  с  ним
знакома". По поводу акростиха  Б. Анрепу АА сказала: "Я ему не показывала...
Прочел ли он?"
     Я: "Конечно, прочел..."
     АА: "Не знаю... Может быть, и нет..."
     Я: "У Вас много ненапечатанных стихотворений, последнего времени?"
     АА: "Есть..."
     Даты, поставленные  на  книжках  АА, иногда неверны. АА  часто  ставила
неверные даты.
     По  поводу  какого-то стихотворения АА сказала: "Есть точная дата этого
стихотворения"...
     Я: "А разве у Вас нет точных дат других стихотворений?"
     АА: "Нет... Что вы... Ведь у меня нет рукописей..."
     АА дарила  их, теряла, выбрасывала.  Шилейко ставил  в  Москве  самовар
рукописью "Подорожника" (со  злости,  конечно).  Многие стихи  АА  диктовала
прямо  приходившим  из редакций  журналов.  Рукописей  и  черновиков,  таким
образом, почти не осталось.
     АА с улыбкой, шутливо: "Невеста оказалась гораздо менее богатой, чем вы
думали?"

     О стихотв. Николая Степановича:
     Вместо  строк   "Голод   ощерился  львицей  /  Обороняющей   львят...",
первоначально было  иначе, АА помнит: ".  .  . . .  . .  . .  трибуны  /  На
площадях говорят...".
     На  заседании  II  Цеха, где  он читал  это  стихотворение, ему  кто-то
сказал,  что "трибуны не  говорили  тогда"...  А  кто-то другой,  кажется  -
Курдюмов, сказал: "Нет,  я  слышал,  Гучков  говорил...". В такой  плоскости
велся разговор.

     В  7 час. вечера АА  просит меня съездить купить вино  и 1/2 ф. икры. Я
ухожу,  покупаю бутылку белого "Абрау" - лучший сорт, какой  мог найти, -  и
икру.
     Когда вернулся,  застал А.  Е.  Пунину,  но она  скоро, минут через 15,
ушла. АА при ней вставала, причесывалась у туалетного столика. Потом легла.
     АА  награждает  меня  в  благодарность за  хлопоты  апельсином. (Я  его
все-таки  забыл  взять, уходя.) Пьем вино из  тонких ее  с  малиновым звоном
бокалов... До 9 - 9 1/2 часов...
     До  этого, вслед  за уходом  Пуниной, уходит  Маня. АА ее зовет: "Маня,
поезжайте на трамвае домой". Маня: "Что Вы, зачем, барыня..." -  "Поезжайте,
поезжайте... У вас голова болит".
     АА заботливо об этом помнит... Дает деньги на трамвай.
     АА (о А. Е. Пуниной): "Гениальная женщина... Знаете, что она придумала?
Она зовет меня на лето к себе - в Курскую губернию...".
     Мысль  А.  Е.  Пуниной  действительно  "гениальная"...  Таким   образом
получится:
     1) АА будет находиться под бдительным надзором А. Е. Пуниной - которая,
значит, будет спокойна за мужа (ибо Н. Н. Пунин останется в Петербурге);
     2) Н. Н. Пунин будет  спокоен,  что АА ему тоже  не  изменит - ибо не с
кем, и ибо там его жена.
     Очень хорошо получится! - для семейства Пуниных, конечно, а не  для АА,
и ...!

     В  9 1/2 вечера приходят супруги Срезневские  с кем-то еще  - доктором,
пожилым.
     В 10 приходят  Замятины - Евг. Ив.  и  Людм. Ник. Я устраиваю всем чай,
кипячу воду.
     В 10 1/2 стук: входит Н. Н. Пунин, но узнав от меня, что в комнате у АА
Срезневские,  берет  Тапа и уходит: "Я  не хочу  с  ними  встречаться... Это
царскоселы, и  вообще...". (Через час он  пришел опять, но  сейчас  же опять
сбежал, узнав, что Срезневские еще не ушли.)  Наконец, уже  в  12-м часу, он
пришел,  и  узнав, что Срезневские еще здесь, бросив: "Ну, черт с ними,  все
равно...", - вошел.
     В.  В.  Срезневский  и  другой  врач,  выслав  всех  в  другую комнату,
выслушали АА. В.  В.  Срезневский потом  мне  и  Валерии Сергеевне  в другой
комнате говорил о состоянии  здоровья АА; говорил, что  процесс -  активный,
что оставаться в  Петербурге, да еще в этой квартире (и без всякого ухода) -
немыслимо.
     Железы  распухли,  но борется энергично с болезнью... Ничего о ч  е н ь
плохого нет, но необходимо все  меры принять сразу, а если отнестись к этому
без должной серьезности, то может быть о ч е н ь плохо.
     АА - решено  окончательно - едет завтра, в пятницу 3-го апреля. Повезет
ее Н. Н.  Пунин. Комната  снята - в пансионе на Московской улице, дом 1, - в
близком соседстве с Мандельштамами; они живут... (Обрыв.)

     АА  рассказывает: "Все  люди,  окружавшие  Николая Степановича, были  к
чему-нибудь  предназначены... Например,  О. Мандельштам должен  был написать
поэтику, А. С. Сверчкова -  детские  сказки (она их писала и так, но Николай
Степанович  еще  утверждал ее  в этом). Анне  Андреевне  Николай  Степанович
назначал писать  прозу.  Всегда  ее просил об этом и  убеждал; когда однажды
Николай  Степанович нашел тетрадку с обрывком прозы (написанной АА) и прочел
этот отрывок,  он сказал:  "Я  никогда  больше  тебя не  буду просить  прозу
писать...".
     Потом  он  хотел, чтоб АА занялась переводами. Хотел, чтоб она перевела
прозаич. вещь Готье: "L'me de la maison"... АА, конечно, так и не исполнила
этого его желания.

     25 февраля 1917 года (по ст. ст.). АА  провела день так: утром  поехала
на  Петербург. сторону к  портнихе узнать относительно своего платья. Хотела
на  извозчике  поехать  домой  (на  Выборгскую  сторону).  Извозчик  попался
старик...  отвечал:  "Я,  барыня, туда не  поеду... На мосту  стреляют,  а у
меня..." ... (Обрыв.)

     Анреп посмотрел на нее и сказал: "Вы глупы".
     АА рассказывает это  как характеристику того, до чего она может довести
даже такого выдержанного человека, как Б. В. Анреп.

     В эти дни  Февральской революции АА бродила по городу одна ("убегала из
дому").  Видела  манифестации,  пожар  охранки,   видела,  как   кн.  Кирилл
Владимирович водил присягать полк к Думе;  не обращая внимания на  опасность
(ибо была стрельба), бродила и впитывала в себя впечатления.
     На мосту встретила К[аннегисера]  (уб[ийцу] Ур[ицкого]). Тот  предложил
ее проводить до дому, она отказалась: "Что Вы, мне так хорошо быть одной"...
     Николай   Степанович   отнесся  к  этим   событиям  в  большой  степени
равнодушно...
     26 или  28 февраля он позвонил  АА  по телефону... Сказал: "Здесь цепи,
пройти нельзя, а потому я  сейчас  поеду  в Окуловку...". Он очень  об  этом
спокойно сказал - безразлично...
     АА: "Все-таки он в политике очень мало понимал..."


     Автобиографическое сообщение АА (в плане ее встреч
     с Гумилевым, соотношение с его жизнью)
     Записано под диктовку в Мр. дв. 1925 г. 2-го апреля

     Широкая ул.,  дом Шухардиной, Ц.  С.  Папа с мамой, братом  и  сестрой.
Очень маленькой меня туда привезли. Потом увозили. Одну зиму я в Севастополе
прожила.  Там - в школу ходила.  Еще раньше одну зиму в  Киеве... 99 и  900,
кажется. Это Бурская война  -  мы уже там жили, а 01, 02  -  на Широкой. (Мы
оттуда уехали весной 905 г., лето провели тоже в Ц. С., но в другом месте, и
в 905 г. осенью уехала в Евпаторию на год  (а начале августа). А лето всегда
где-нибудь  жили -  где-нибудь в другом  месте; 2 лета жили в Гунгербурге  -
кажется,  в  96  и 97, вот так. Потом в Коростошеве  одно  лето жила  совсем
ребенком. Там было  замечательно хорошо... Там  были мраморные ломки в лесу.
Мне очень нравилось. Лес такой хороший - где река Коростошевка...
     Начиная с 1899 - стали ездить в окрестности Севастополя, в 3 верстах от
Севастополя, в именье,  которое называлось сначала  "Отрада", а потом "Новый
Херсонес"  - именье Никол. Иванов. Тур[генева]. Ездить -  на лето. Последний
раз мы там жили в 903 году (а  зимой -  в Царском все время). В 904 г. Летом
были в Lustdorf'е. В 905, в августе - в Евпатории. В 6 году осенью - Киев. В
Киеве  я с фрейлен Моникой - гувернанткой  моей, и жила у  двоюродной сестры
Марии Александровны (жила там) до весны 907 года. Здесь Коля приезжал.
     Весной  907  на  дачу  Шмидта  поехали.  Коля  приезжал.  Осенью  (907)
переехала в Севастополь - Малая Морская, дом Мартино -  с мамой.  Отец жил в
Петербурге.  Мои родители  расстались  совершенно в 905 году, и папа  жил  в
Петербурге, а мы с мамой.
     В  Севастополе жили  с женой Шкловского (я не знала  этого, она  только
теперь сказала, и что она с моей сестрой младшей была знакома),
     С  осени 7 и по всему 8. За этот  год 7-8  раз ездила  в Киев  к кузине
погостить.
     Весной  8  в Балаклаву переехали, на дачу. Осенью  8-го  (в  августе) я
поехала в Петербург. Одна. В Петербурге  неделю -  вот так  - была,  а может
быть, даже дней 10. Вот так - неделю - дней десять. Видела Валю Срезневскую,
Николая Степановича. Жила у отца. Потом 8 - 9 года зима  в Киеве (вся семья,
мама).  А  лето 9 года в Lustdorf'е. Из  Lustdorf'а  опять  в Киев  поехала,
осенью; в 9 г., в ноябре, приезжал Н. С. (был вечер "Остров искусства").
     В начале  февраля 10 г. он приезжал  проездом,  потом, на  масленицу, я
была  в  Петербурге, жила  у отца на  Жуковской. Была  1-й  раз у Гумилевых.
Затем, 25 числа апреля, свадьба, отъезд в Париж (нач. июня),  возвращение  в
Царское.  Затем я поехала к маме, вероятно в  августе, там получила  письмо:
"Если  хочешь  меня  застать,  возвращайся скорее,  потому что  я  уезжаю  в
Африку"...
     - Это в Киеве?
     - Да.
     Вернулась,  проводила Николая. Теперь  дальше... И потом  - я  эту зиму
провела  довольно беспокойно: я часто  ездила в Киев и обратно  -  несколько
раз. Я это вижу... (АА взяла тетрадь стихов и по датам их стала определять.)
29 октября 10 г. - в Киеве. 12 декабря - в Ц. С. - это "Сероглазого короля",
кажется, дата. 8 января  - опять в Киеве...  Кажется, я с января, честно, уж
больше не ездила в Киев... Вот  так, в конце января, я вернулась из  Киева и
жила в Царском.  Бывала  у  Чудовских, у  Толстых, у  Вячеслава  Иванова  на
"башне"...
     Весной 11-го уехала в Париж. (Я в Троицын день была в Париже, по новому
счету.) По дороге была в Киеве.  Недолго.  Праздник революции (14 июля, нов.
ст.) я еще видела  в Париже, а  13 июля  по старому я  уже  была  в Слепневе
(11-го года). В Слепневе - до начала  августа (с Н.  с. поехала в  Москву, в
августе). Через несколько дней я уехала, одна, из Москвы в Петербург. Оттуда
- в  Киев.  1-го сентября я была в  Киеве -  это день убийства Столыпина,  я
помню. А 17-го сентября я уже в Петербурге, и у Неведомских на именинах.
     "Смуглый  отрок бродил  по  аллеям..."  и "Под  навесом  в  темной риге
жарко..." - написаны тогда.
     Потом...  совпадает  дальше с Колей  - мы  вместе в Ц.  С. проводили...
конец года, во всяком случае.
     Очень ранней весной (12-го) я поехала в Киев, он за мной приехал  туда.
В Киеве была несколько дней.
     11 марта еще была в Царском (юбилей Бальмонта). Потом в Италию поехали,
в  мае. По  дороге  из Италии Коля  меня завез в  Киев. Там, у мамы, оставил
меня,  сам уехал  в Слепнево. Из Киева я  поехала в именье  моей кузины -  в
Подольскую губ. - имение Литки. Туда  - письмо Н. С. (помните, где он пишет:
"Наши роли переменились: ты будешь акмеисткой,  я символистом", - помните?).
Потом Н. С. выехал меня встретить в Москву, мы в Москве встретились. Пробыли
несколько времени в Москве. Тогда я в первый раз видела Брюсова - в первый и
последний (один раз я только видела) - в  редакции  "Русской  мысли"; Белого
видела, с женой.
     Вместе  поехали  в  Слепнево,  с  Колей.  В  августе  12-го  поехали  в
Петербург,  некоторое  время  жили  в  меблированных  комнатах  "Белград" на
Невском, а когда Анна Ивановна вернулась из Слепнева в Царское, то переехали
в Царское, домой.
     18 сентября родился Левушка.
     На Рождество 12 г. я ездила к маме в Киев без Н. С., и еще раз в начале
13-го года -  в феврале, вероятно,  а может, в  марте, -  на несколько дней.
Потом,  как известно, в начале апреля Н. С. уехал  в Африку,  а лето 13 г. я
провела в  Слепневе.  8  сентября вернулась в  Петербург, т.  е.  в Царское,
конечно. Зиму 13 - 14  гг. я провела частью в Ц. С., частью на  Тучке у Коли
(прописана была в Ц. С.), ездила на 2 - 3 дня туда, потом опять.
     Потом, в 1-х числах июня 14 г., переехали в Слепнево вместе с Н. С. Там
недели две  я провела  (в Слепневе),  поехала  оттуда в  Петербург  (одна, к
папе). Н. С. просил "Абиссинские охоты" в "Ниву" продать. Продала. Пробыла в
Петербурге у папы несколько дней, неделю - не больше, и поехала в Киев. Не в
самый Киев, а  в  Дарницу (мама жила там)  -  местечко  под Киевом,  станция
железной дороги сейчас же за мостом.  Это было, по всей вероятности,  начало
июля, потому что  я успела пробыть там  эту неделю,  вернуться через  Москву
одна...  (АА  описывала Москву,  которая была  прекрасна,  была "как пестрая
скатерть"...)  Потом рассказала, как  на  станции  Подсолнечной  случайно на
платформе увидела А.  Блока,  который пришел на станцию узнать нет ли почты.
АА совсем не ожидала увидеть  здесь Блока, т. к. не  ассоциировала  название
"Подсолнечное" с имением, в котором он жил.
     Блок  спросил:  "Вы одна едете?" (Блок очень удивил  этим вопросом  АА:
"Блок меня всегда удивлял!".)
     Поезд стоял минуту, может быть, 2-3, и АА уехала дальше.
     ...Потом приехала в Слепнево. В Слепневе это  письмо Колино  из Терриок
получила.
     - Когда в Слепнево приехали?
     - В июле я приехала. Потом, в конце июля, приехал Н. С. из  Петербурга.
(Помните   открытку   -   "Манифестировал   с  Городецким,   музицировал   с
Мандельштамом"?  Я  спрашивала Мандельштама, что это значит, он не  знает  и
пугается! Таинственная фраза!)
     Мы вместе поехали в  Петербург. Несколько дней у  папы (а он у  Шилейко
был, и даже одну ночь я потом ночевала у Шилейки).
     Вообще эти дни мы проводили с Шилейко и Лозинским.
     Потом поехали в Ц. С. с Н. С.  ... (О хлопотах Н.  С. о  поступлении на
военную службу: это было очень длительно и утомительно.)
     А дальше совпадает... Нет, не совпадает... Я не была в Уланском полку!
     В  сентябре я в Новгород ездила, одна. (Это был не совсем Новгород, это
были Наволоки - деревня, там был расквартирован полк.)
     Затем 24 декабря мы уехали. До Вильно - вместе. Потом я поехала  в Киев
(одна). Погостила в Киеве у мамы. В начале января я вернулась в Ц. С.
     - Это уже 15 г., да?
     - Пятнадцатый... Вот  тут, в конце января, читала в Думе стихи  Николая
Степановича - считаю,  что в конце января это было. Весной 15 г. переехала в
Петербург (из  Царского) на Пушкарскую ул.  Это был дом, в который упирается
Гребецкая  улица. "Пагода" этот  дом назывался. Была сырая и темная комната,
была  очень  плохая  погода, и там  я  заболела туберкулезом, т.  е. у  меня
сделался  бронхит. Чудовищный совершенно  бронхит. Это  было  первый  раз  в
жизни,  что  я кашляла.  И  вот с этого  бронхита и  пошло все. Я  так  себе
представляю  - что я, вероятно, апрель,  май там  провела, вот  так... Потом
уехала в Слепнево. (В мае или в июне я уехала.) Вот это... - военные  письма
Н. С. относятся  к этому  времени. В Слепневе я очень заболела  - туберкулез
стал развиваться, - и было решено меня отправить на юг, в Крым. Я приехала в
Царское одна летом 15-го года, чтобы отправиться оттуда.
     Потом приехал  Н.  С.  в Царское. (Я приехала  в день взятия Варшавы  в
Петербург и сразу - в Царское.)
     Приехал Николай Степанович. Мы жили во флигеле. Дом был сдан кому-то на
лето  (так  всегда было).  Потом  Н.  С.  уехал  на  фронт  опять. Я была  у
профессора Ланге. Ланг мне  тогда  удостоверил впервые,  что у меня  есть  в
правой верхушке туберкулезный процесс,  и велел ехать в Крым. Я по 6 часов в
день должна была лежать на воздухе. Я так и делала (в Ц. С.).
     Я получила  телеграмму,  что  отец  болен  очень. Приехала  к  нему (на
Крестовский  остров,  набережная  Средней  Невки) и  12 дней  была при  нем,
ухаживала за ним вместе с Еленой Ивановной Страннолюбской (та  дама, которая
с ним  жила лет 25. Жил с  ней... и она -  тетка  Машуры Ахшарумовой,  между
прочим). 25  августа папа скончался. Я вернулась в Царское. Приблизительно в
октябре - в Хювиньку поехала, в санаторию. Там Коля меня два раза навещал...
в Хювиньке.  Привез меня, потому что не  согласилась там  оставаться  дольше
(недели  три там пробыла). Потом вернулась в  Царское,  где  и оставалась до
весны 16 года, постепенно выздоравливая.  Лето  16 года - в Слепневе (первую
половину).
     Потом  вернулась в  Петербург  (до начала Брусиловского наступления)...
Знаете что?.. Я уехала  в Севастополь из Петербурга в тот день, когда сгорел
Исаакиевский мост, деревянный.
     Приехала на  дачу Шмидта (почти через 10  лет  после  того, когда я там
жила. Я жила в 7 году, а это  было в 16-м). Меня родные встретили известием,
что  накануне был Гумилев, который  проехал на север по дороге из Массандры.
Затем до... приблизительно,  до сентября я  жила на даче с родными, а  потом
переехала в Севастополь,  на Екатерининской улице  наняла комнату, жила одна
(потому что  у  них было  негде  жить).  Перед  этим  я на  неделю  ездила в
Бахчисарай,  чтобы  встретиться с  одним  моим  другом.  По  возвращении  из
Бахчисарая  наняла комнату, в которой  прожила, приблизительно,  до середины
декабря. Туда я получила письмо Н. С. (об  экзаменах). Все время он все-таки
писал,  -  не  было  ни  одной  нашей разлуки, чтобы мы  не  переписывались.
Довольно регулярно всегда писал, всегда присылал стихи.
     В  середине  декабря я уехала в  Петербург (в день убийства Распутина я
через Москву  проезжала) - прямо к Срезневским. (Когда я была в Петербурге в
16 году летом,  я жила у  Срезневских.) сочельник, по-видимому, мы вместе  с
Караваевыми  собрались ехать  в Слепнево. Неожиданно приехал Коля с фронта и
поехал   с   нами   (об   этом   есть   рассказ   Констанции    Фридольфовны
Кузьминой-Караваевой).  В Слепневе  я пробыла  до середины  (приблизительно)
января 17  года, а Н. С. в Слепневе был  2 дня. Новый  год мы уже  без  него
встречали. Он  уехал в Петербург, а из Петербурга - прямо на фронт. Тогда он
"Гондлу" давал читать в Слепневе. Мы  очень долго не  виделись  -  громадный
перерыв был.
     Я приехала опять, поселилась у Срезневских.  В январе письма мои -  два
письма неотосланных Анне Ивановне - 29-го или 30-го и 31-го января. Потом...
     До  середины  июня,  приблизительно,  я  жила  у   Срезневских.  Тут  -
революция, отъезд Н. С. - "На  Салоникский фронт" тогда это называлось.  Его
приезды еженедельные,  "Подделывателей" тогда  читал - мне и Лозинскому.  До
революции  мы с ним в Астории завтракали, когда он  приезжал,  были  с ним у
Сологуба, У Сологуба он прочел "Дитя Аллаха".
     В июне уехала в Слепнево, а  в сентябре вернулась в Петербург, опять  к
Срезневским. Зиму 17  -  18 гг. безвыездно провела в Петербурге (с Царским у
нас все было кончено весной 16 года. А. И. зимовала 16 - 17 г.  в Слепневе с
Левушкой).
     Потом, на  Троицу 18 года,  с  Н. С. ездила  в Бежецк последний  раз. В
августе  18 года с В. К.  Шилейко уехала в Москву, в сентябре мы приехали на
несколько дней  вместе в Петербург и  опять уехали в  Москву. (Тут стили уже
мешаются, начинается путаница стилевая... - если не "стильная"!)
     В сентябре  Н. С. был у нас  и  читал из "Шатра" -  мне (в Петербурге).
Пробыли  там (в  Москве) недолго  и  совсем  вернулись в  Петербург. Тут уже
летних  отъездов  больше не будет. С  этого  времени  я  живу  в  Петербурге
безвыездно,  2 раза  я выезжала с тех пор из Петербурга - раз  в Бежецк,  на
Рождество 21-го  года, и в апреле  24-го года -  в Москву и  Харьков  читать
стихи...
     Шереметевский дом - Фонтанка, 34 - с осени 18 года и до осени 20 года.
     С осени 20 по осень 21 года - Сергиевская, 7 (это я там служила и там у
меня было две комнаты при службе).
     Потом с осени 21 года - Фонтанка, 18 - по осень 23-го.

     В 1914 г. встреча с Блоком: добавить (приблиз. слова АА):
     "Поезд остановился на маленькой станции. Вижу на  платформе -  Блок.  Я
очень удивилась... Потом оказалось, что это его  станция - Подсолнечная... Я
вышла  из вагона...  Он  меня  очень удивил... Блок  всегда меня  удивлял...
Спросил - "Вы  одна едете?"  Поезд стоял минуты  3, вот, значит, сколько  мы
поговорили".


     5.04.1925. Воскресенье

     Н. Н.  Пунин дал мне утром для АА письмо. АА  его читала несколько раз.
Когда я ей заметил это, она дала его мне: "Прочтите". Я прочел. Смысл его  -
"я без тебя не могу работать"; затем -  надежды на будущую совместную жизнь.
Выражение: "Ты самая страшная из звезд". Называет АА  оленем; меня - Катуном
младшим. ("Пришли с Катуном младшим мне записку,  и во всяком случае попроси
его мне позвонить").
     Письмо подписано "Катун М". Я спросил АА, что это значит, она, кажется,
сказала: "Катун Мальчик".
     АА записки Н. Н. Пунину не послала, но просила меня позвонить ему.

     АА просит меня не упоминать в моем дневнике Бэби, да еще так, как я это
делаю.
     АА:  "Можно подумать, что он моим любовником был!  Просто влюблен был в
меня..."

     В 10 1/2 часов иду к Пунину, беру у него письмо АА и пакет для нее. Еду
на вокзал. С поездом 11.30 отправляюсь  в  Царское Село, к А.А. Ахматовой. В
12 приезжаю, иду в пансион. (АА поместилась в пансионе на Московской ул., д.
1).
     Поднимаюсь  по лестнице - в столовой замечаю О. Э. Мандельштама  и Над.
Яковлевну. Завтракают. Удивлены моим приездом.  О. Э., сказав, что АА еще не
встала, тащит меня к себе.
     Мандельштамы  приехали сюда  дней 10  назад, живут  в большой, светлой,
белой комнате. День сегодня чудесный, и комната дышит радостью и прозрачными
лучами солнца. Обстановка - мягкий диван, мягкие кресла, зеркальный шкаф; на
широкой постели и на круглом столе, как белые листья, - рукописи О. Э. ... Я
замечаю это, а О. Э. улыбается: "Да, здесь недостаток в плоскостях!"...
     АА живет в соседней комнате. Минут через 15 - 20 Над. Як. идет за ней -
они  условились  пойти  сегодня  утром  на  веранду  и  полежать на  солнце.
Возвращается  вместе с АА. В таком  освещении, в такой радости  ослепительно
белых стен АА кажется  еще стройней, еще царственней. Приветливо здоровается
со  мной и с  Ос.  Эмильевичем; стоит  -  прямая, с глазами,  грустными  как
всегда, глубокими и мягкими, как серый бархат. В руках - плед.
     Уходят с Надеждой Яковлевной. Я  остаюсь  с О. Э. Он  вдавливается, как
птенец в гнезде, в глубокий диван. Я сажусь в кресло с другой стороны стола,
прижатого к дивану.
     Через 15 минут  АА  с  Н.  Я.  возвращаются, но за  эти 15  минут О. Э.
рассказал,  как  они  живут  здесь, как здесь хорошо, что  прожить здесь они
рассчитывают долго, а отсюда, вероятно, поедут в Крым.
     Я:  "Как было бы хорошо,  если б  АА тоже поехала на юг!..  Ее здоровье
просит юга, но сама она, кажется, не хочет ехать..."
     О. Э.: "Да,  АА  необходимо поехать  на  юг... Я  думаю, она  не  будет
противиться такой поездке. Здесь она стала покорнее!"
     О. Э. вспоминает свои разговоры с АА о Николае Степановиче.
     О.  Э.: "Вот я  вспомнил - мы говорили  о Франсе с Анной  Андреевной...
Гумилев сказал: "Я горжусь тем, что живу в одно время с Анатолем Франсом", -
и попутно очень умеренно отозвался о Стендале"...
     О. Э.: "Это очень смешно выходит - что в одной фразе Николай Степанович
говорит  об Ан. Франсе,  о  Стендале...  Я  не помню повода,  почему Николай
Степанович заговорил о Стендале, - но помню, что повод к таком переходу  был
случайным".
     О. Э.:  "О  словах  Николая Степановича:  "Я трус", -  АА  очень хорошо
показала:  "В  сущности  -  это  высшее  кокетство"... АА какие-то интонации
воспроизвела, которые придают ее словам особенную несомненность..."
     О. Э.: "Николай Степанович говорил о "физической храбрости". Он говорил
о  том,  что иногда самые храбрые люди  по характеру,  по  душевному  складу
бывают лишены физической храбрости...  Например, во время разведки валится с
седла человек  - заведомо благородный,  который до конца пройдет и  все  что
нужно  сделает, но все-таки будет бледнеть, будет трястись, чуть не падать с
седла... Мне  думается,  что он (Николай Степанович)  был наделен физической
храбростью. Я думаю. Но, может быть, это было не до конца, может быть, это -
темное место, потому что слишком уж он горячо говорил об этом... Может быть,
он сомневался..."
     О.  Э.:  "К характеристике друзей: он говорил -  "У тебя,  Осип,  пафос
ласковости!" - понятно это или нет? Неужели понятно? Даже страшно!"

     АА  и  Н.  Я.  возвратились... Эти 15  минут доставили  им удовольствие
большое, но  утомили их.  АА  идет к себе  в комнату, приглашает меня  через
несколько минут зайти.
     О.  Э. сообщает, что скоро будет  издаваться новая книжка  его стихов -
вернее, не новая книжка, а старая - новым, дополненным изданием.
     Я: "А как будет называться она?"
     О. Э.: "Боюсь,  надо будет придумывать новое  название, чтоб затушевать
переиздание в Госиздате".
     О.  Э. открывает  шкаф  и достает только  что вышедшую  книгу его  "Шум
времени". Ему не  нравится обложка;  ему кажется странным  видеть на обложке
название  "Шум  времени"  и тут  же  внизу "Изд.  Время".  Ему  не  нравится
бумага...  А о  содержании этой книжки О. Э.  говорит, что  он стыдится его.
(Потом,  когда  он  при  АА сказал  то  же самое,  АА  возразила  ему  очень
решительно, что  ему  не следует  бранить себя  и  что  не надо такой ложной
скромности.)
     О. Э.,  на том основании,  что книжка эта его не удовлетворяет,  до сих
пор не  подарил  ее  и  даже  не дал для прочтения  Анне  Андреевне.  Мне он
все-таки  (после  моих  приставаний)  дарит  эту  книжку и  надписывает  (но
надписывает  уже  вечером,  прощаясь  со   мной).  Надпись   такая:   "Павлу
Николаевичу Лукницкому в знак искреннего уважения. Детское Село, 5.IV.25. О.
Мандельштам".
     Возвращаясь с  веранды, АА и  Н.  Я. застали  нас за таким  занятием: я
читал из своего литерат. дневника выдержки, касающиеся разговора О.  Э. с Е.
И. Замятиным у ворот "Всемирной литературы", а О. Э. громко смеялся,  причем
весь вид его вполне совпадал с  видом птенца, высунувшего из гнезда голову и
до глубины своей души  счастливого. Решительно,  диван противоречит стилю О.
Э.! Ему нужно всегда сидеть на плетеных  стульях с высокими спинками, сидеть
выпрямившись,  и  так,  чтобы  не  было  сзади  тяжелого   фона,   мешающего
впечатлению,  производимому быстрыми поворотами его высоко вскинутой головы.
Может быть, зало - полутемное, с  острыми и строгими линиями потолка и стен,
с тяжелыми и  топорными, пропитанными схоластической важностью  стульями,  с
большим   столом,  в   полировке   которого  тонут  напыщенные  многовековые
рассуждения на тему о существе Бога, рассуждения, упавшие в эту полировку во
время тяжелого перелета из уст одного к ушам 12-ти других, ученых и забывших
о существовании времени богословов, -  может быть, такое зало - по контрасту
с  внешностью и по  сходству с  внутренним  содержанием  Осипа Эмильевича  -
явилось бы тем, что мы привыкли называть стилем данного человека.
     О. Э. смеялся от души, когда я читал свой дневник; он указал на то, что
разговор передан правильно, и даже попросил прочесть мою запись  снова - для
Анны Андреевны.
     Когда АА усомнилась, был ли действительно  в  этом  разговоре  такой  -
тайный - смысл. О. Э. подтвердил, что был в самом деле, и именно такой.
     1 час дня - я постучал в дверь к Анне Андреевне. Вероятно, до того, как
АА здесь поселилась, душа этой  комнаты совершенно походила  на  душу  своей
соседки.  Но  с той самой  минуты, как  АА  впервые  переступила  порог этой
комнаты,  с   той   минуты  что-то   совсем   неуловимое   в   этой  комнате
переменилось... Что-то в  ней стало характерным для  Анны Андреевны. Было ли
это  особое,  по-новому,  расположение мебели, были  ли это  большие,  шитые
черным  шелком ширмы  -  так  странно, но удачно дисгармонирующие с белизной
стен  и света, поющие  о том,  о  чем может петь большой католический черный
крест   на  груди  женщины,  в  платье  которой  нет  другого  цвета,  кроме
ослепительно-белого.  Или, может  быть, это  была тень, которую  уронила  на
кровать, на  столик у  кровати и  на целую  треть комнаты большая, из грубой
серой холстины  занавесь, безропотно  повисшая на 3-ем, последнем  окне этой
комнаты...  Не знаю, что  это было, не знаю, в чем было это характерное... Я
даже думаю,  что, может  быть,  все эти  вещи  были в  этой  комнате и  были
расположены именно так,  как сейчас, еще  до приезда АА, и  что АА ничего не
тронула, ничего  не  изменила  в день своего  приезда.  Но  это нисколько не
меняет дела.  Это значит только, что судьба АА была поселиться именно в этой
комнате,  в этой,  а  не в  какой-либо  другой. Ведь  не  потому, что АА так
хотела, не потому, что  в этом могла быть  ее воля, - все комнаты квартир, в
которых  она  до сих пор жила, все,  как родные сестры, были одной и  той же
крови,  все были  затеряны в  длинных  темных  коридорах,  в узких и  крутых
лестницах и переходах, все дышало той же тихой (потому что бывает и звонкая)
тишиной, все в  своих ветхих  стенах таило легенды  об  императоре Павле,  о
княжне Таракановой и  катакомбах христианских мучеников -  ибо есть какое-то
неуловимое, как подводное течение, сродство между тем и другим...
     АА  в белой фуфайке, одетая, лежала на постели; серый плед взволнованно
застыл на ее  ногах. АА щекой прижалась к подушке,  не смеялась, как всегда,
не отыскивала в каждом предмете и  в каждом  сказанном  слове  какого-нибудь
"неправедного изгиба", какой-нибудь узенькой прорехи, скрытой под тепленьким
покровом обыденного; не отыскивала -  как она делает всегда, для того  чтобы
одним намеком, одним движением голоса, одной интонацией сдернув этот покров,
показать самому этому предмету, самому этому слову - сколько в нем скрытого,
неожиданного и детски-смешного.  Беспечной веселости, которой  АА всегда так
искусно замаскировывала  свое настоящее, действительное, сегодня не  было. Я
заметил ей это, спросил, почему такая грустная она?
     АА: "Вы должны знать - ведь я говорила, что так будет! У меня ничего не
болит, вы  видите, я могу ходить, температура не повышается... Как будто все
хорошо - а вместе с этим я так ясно чувствую, как с м е р т ь л о  ж и т с я
с ю д а", - и произнося "сюда", пальцами коснулась своих волос и лба...
     Неужели вправду на  нее может  действовать так  Царское Село,  со всеми
воспоминаниями, с ним связанными?
     АА: "Вы помните,  какой  я была в Петербурге, - пусть  это было нервное
возбуждение,  пусть -  но я была  такая веселая!  Мне так  не хотелось ехать
сюда..."
     Я: "Но здесь Вы все-таки лечитесь, уход за Вами хороший... Хороший  или
нет, скажите?"
     АА: "Хороший... Но там лучше было,  там Маня была, я за каждым пустяком
могла ее крикнуть, а здесь я стесняюсь..."
     Ну,  конечно  -  АА стесняется,  ей не приходит в голову, что  если она
лишний раз  позвонит прислуживающей, с той розовой и здоровенной  ничего  не
сделается, между  тем как  для  нее каждое  лишнее  усилие -  вредно, каждое
отзывается на ее здоровье.
     Я: "Но там - подумайте только - разве  можно было бы больной оставаться
там? Помните, Валерия Сергеевна пришла к Вам и сказала: "Аня, да у тебя  тут
табачный  дым облаком клубится!".  - Мне было стыдно тогда -  это ведь я так
накурил  тогда...  Там  все  так  было  -   ни  водопровода,  ничего  самого
необходимого для всякого здорового, а не только для больного человека..."
     АА:  "Я там и  не лечилась совсем... Не лечилась - но зато и болезни не
чувствовала... А здесь - видите - лечусь..."
     В 3 часа,  за час до положенного по расписанию обеда, АА предложила мне
пойти со  мной  на Малую улицу - показать мне дом Гумилевых.  В ответ на мое
беспокойство - не слишком ли она утомлена для такой прогулки, не будет ли ей
такая прогулка вредна, - АА уверила меня, что ей даже следует немного гулять
и что это будет только полезно.
     АА: "Не  знаю  только,  успеем  ли мы  вернуться  к  обеду...  Хотя это
недалеко... Пойдемте..."
     Надели шубы, вышли. Солнце ясное, милое... Воздух чистый... Но снег еще
не  весь  растаял,  и  грязи  и  грязных  луж  местами  не  обойти.  Идем  -
неторопливо. АА лучистым взором  показывает мне на дома, с которыми  связаны
какие-нибудь ее воспоминания, и рассказывает  их.  Идем по Московской...  АА
указывает  на белый  собор:  "Вот  в этом соборе  Николай  Степанович  говел
последний раз, в ... году. А вот это - Гостиный двор", - и АА перевела глаза
направо: - "А там, дальше - гимназия, в которой я училась, только тогда  она
была  совсем  другая - теперь ее  перестроили...  Увеличили ее -  пристроили
сбоку и надстроили вверх"...
     С Московской мы свернули направо - пошли мимо гимназии...
     АА: "Из этой двери мы выходили на улицу, а вот здесь, в Гостином дворе,
поджидали нас  гимназисты - они выбирали  это место, чтоб их  не очень видно
было..."
     АА  с  грустью смотрит на грязные,  испорченные тротуары,  на сломанные
заборы,  на пустыри, где  когда-то, она  помнит,  стояли хорошенькие, чистые
дома.
     АА: "Подумайте - этот город был самым  чистым во  всей России,  его так
берегли, так  заботились о нем!  Никогда ни одного сломанного  забора нельзя
было  увидеть...  Это  был  какой-то  полу-Версаль...  Теперь  нет  Царского
Села..."
     Я понял, что  в  Царском настроение АА не может быть хорошим; я  думаю,
каждый камень, каждый  столбик  -  такой  знакомый и  такой  чужой  теперь -
попадая  в  поле  ее  зрения,  причиняет ей физическую, острую боль.  Я  сам
испытывал  ее  в  продолжении всей прогулки,  и  я боялся думать о  том,  во
сколько раз  нужно ее умножить, чтоб  почувствовать то, что чувствовала Анна
Андреевна.
     Когда мы, свернув на Малую улицу, шли по ней, АА обратила  мое внимание
на серый 3-этажный деревянный дом на левой стороне улицы.
     АА: "Это дом Сергеева... Я здесь жила, когда мне было 3 года..."
     Наконец еще издали АА показала: "А  вот мы  и дошли... Видите - зеленый
домик с той стороны? Это дом Гумилевых..."
     Я увидел 2-этажный, в  3  окна  наверху и  в 5  окон внизу, хорошенький
деревянный домик  с  небольшим палисадником, из которого поднималось  высоко
одно только большое, теперь еще голое дерево;  несколько других, маленьких и
чахлых  деревьев не смели  протянуть свои ветви к окнам  второго этажа. Дом,
казалось, ничем не отличался от тех, мимо которых мы только что проходили, и
от  тысяч других, создающих такой привычный, обыкновенный для  нас жанр всем
маленьким  городкам  и  местечкам  Севера,  городкам, войдя  в которые можно
безошибочно  сказать,  что  в 30-ти  или в  50-ти верстах  отсюда  находится
большой город.
     Вошли во двор - мимо окон кухни  и ванной, обошли дом с другой стороны.
Крошечный  садик  - в  него выходит большое окно  столовой,  а за  ним  окно
комнаты Николая Степановича... Минуту, может быть - две, стояли молча, потом
АА  повернулась,  пошла... "Этот заборчик тоже  разрушен...  Тогда все  было
чисто,  убрано,  выкрашено.  Теперь  все  так  привыкли  видеть  вот   такое
разрушение (запустение?), что даже не замечают его...".
     Выходя на  улицу, АА показала мне гимназию:  "Здесь  Николай Степанович
учился... Иннокентий Федорович здесь жил одно время...".
     Возвращаемся... (Обрыв.)
     АА  рассказала:  1-е  окно  (со стороны противоположной  комнатки) было
окном ее комнаты. Следующее окно - библиотеки. 3-е, среднее - окно гостиной.
Во 2-м этаже жил Лева.
     Подошли к калитке. АА показала  мне  на  жестяную доску  с этой стороны
дома. На доске масляными красками: "Дом А. И. Гумилевой"...
     Эта  доска с надписью так и осталась отдельной - легла с другой стороны
мозга,  не  с  той,  с  которой  улеглись  все  впечатления  от  сегодняшней
поездки... Не  знаю почему, но  вспоминая эту  поездку, я  могу сопоставить,
взять  рядом,  назвать вместе  2 любых  предмета  -  книжку  Мандельштама  и
Царскосельский вокзал, синий  ободок  тарелки, на которой  я обедал, и  арку
Гостиного двора, - но эта доска существует в моей памяти отдельно, она  ни с
чем не может ужиться, она - отшельница.
     За углом электрической станции, по  пересекающей  Малую улице находится
дом Тирата, где Николая Степанович одно время жил...
     АА  устала  и  кроме  того  боится  опоздать к обеду.  Берем извозчика.
Возвращаемся.
     Еще  до этой  прогулки  - приблизительно  в час  дня  -  к АА  заходили
Рыбаковы - минут на 15.
     В начале 5-го  часа - обед: Над. Яковлевна вошла к АА и  приглашает нас
обедать к  себе. Идем к Мандельштамам. Садимся: АА  на диване,  Над. Як. - с
противоположной стороны стола, я - спиной к окнам, а О. Э. - против меня.
     Обед  вкусный, даже  сервировка приличная,  не  "пансионская"...  Суп с
клецками, жареная курица и  крем на сладкое. За  столом сидели почти 2 часа.
Разговаривали. Обрывки этого разговора записываю:
     О Николае Степановиче.
     АА: "Николай Степанович совершенно не  выносил царскоселов. Конечно, он
был  такой -  гадкий утенок  - в  глазах царскоселов. Отношение  к нему было
плохое..."
     Я: "Среди сверстников?"
     АА: "Среди  сограждан;  потому  что  он был очень  своеобразным,  очень
отличался от них,  а они были на  такой степени  развития, что совершенно не
понимали этого...
     До   возвращения    из   Парижа   -    такая   непризнанность    (такое
неблагожелательное  отношение  к  Николаю  Степановичу).  Конечно,  это  его
мучало. Вот почему был  очень  счастлив, подъем был большой, когда появились
Кузмин, Потемкин, Ауслендер..."
     О. Э.: "А потом Вы знаете, как с Кузминым вышло?"
     АА: "С Кузминым - у меня же на глазах, в 12 году еще".
     О. Э.: "Кузмин, кажется, до сих пор сердится..."
     АА: "Зачем же Кузмину сердиться? Он же не Сологуб, чтоб  сердиться! Что
это за занятие такое - сердиться!.. К чему это?"
     Эта  фраза была  сказана  с теми особыми, свойственными АА интонациями,
которые  вложили  в  нее  одновременно  и мягкость, и добродушие,  и  легкую
"розовую усмешку".
     Разговор  переходит  на  тему о Сологубе. АА  рассказывает, что Сологуб
очень ругает Пушкина - и это ей в нем не нравится.
     О. Э.  очень  удивлен этим - он не  знал  этого.  Спрашивает, когда это
началось?
     АА: "С 20 года, приблизительно, пошло, и все больше и больше..."
     АА:  "Юрию Верховскому  часто  приходится страдать от  этого. Он всегда
спорит с Сологубом..."
     Я: "Зачем  же спорить? Пусть бы он молчал - все равно спор ни к чему не
приведет..."
     АА: "Ну, он не может молчать, когда  слышит такое невыносимое сочетание
слов".
     Выясняется,  что  Сологуб  бранит   Пушкина  всячески,   иногда  просто
по-ребячески, вернее, по-стариковски.
     АА: "Например,  когда говорит:  "Этот негр, который  кидался на русских
женщин!" - это уже не может восприниматься серьезно. Это даже просто глупо!"
     О. Э. громко смеется.
     АА: "Оленька Судейкина иначе с ним спорила - она моментально вспоминала
и указывала:  "Федор Кузьмич, у  Вас тоже так сказано!" -  и  Сологуб  тогда
умолкал: "Ну, что ж, и у меня бывают промахи"..."
     АА  указывает, что примеры  такого непризнания  других  - брюзгливого -
есть... Таков Анатоль Франс, который отфыркивался от Мореаса, про Леконта де
Лиля сказал одно только слово: "Леконт де Лиль - дурак".
     О.  Э. говорит, что он к  Сологубу  раз  собрался,  чтоб  побыть в  его
обществе,  послушать  его,  запомнить разговор,  "чтоб  получить  физическую
пользу"...  Но что  больше  к нему он не пойдет,  не  пойдет потому,  что  с
Сологубом трудно разговаривать...
     О том, как  Сологуб держится  - дома  и "общественных местах" -  мнение
такое:  дома и  в  тесном  кругу он  (в  разговоре)  чрезвычайно  интересен,
парадоксален часто; лицо совершенно оригинальное (лицо=манера=стиль).
     О. Э.: "А  в общественных местах - где-нибудь на собрании, в заседании,
на вечере и т. д. - он ничем не отличается от всех других".
     О. Э.: "Здесь у него не лицо, а какое-то общее место, а так - старается
поразить  собеседников  -  особенно в домашнем  кругу. Чем  теснее круг, тем
больше Сологуб старается "поразить"...
     АА  (о себе): "Надо пойти  к  нему.  Он так спрашивал  о моем здоровье,
беспокоился..."

     Разговор о Шкловском.
     О. Э.  "Николай Степанович не  любил Шкловского - считал его  человеком
одного типа (качественно, хоть не количественно)  с Жаком Израилевичем. В 21
году  у Шкловского с  Николаем  Степановичем была какая-то история (вечер  о
друидах?). АА не была на этом вечере, О. Э. - тоже не был. Поэтому  не знают
сути инцидента.
     АА  Шкловского любит: "Он  такой веселый".  Этим термином  заменяет все
другие определения.

     Не помню по какому поводу был следующий диалог:
     О. Э.:  "Были такие снобы  после  смерти Николая  Степановича  - хотели
показать, что литература выше всего..."
     АА (иронически): "И показали..."
     О. Э.: "Да".
     АА: "Почему это раз в жизни им захотелось это показать - что литература
выше всего?!"
     АА:  "Николай Степанович любил осознать себя...  ну  - воином...  Ну  -
поэтом... И последние годы он не осознавал трагичности своего положения... А
самые последние годы - даже обреченности. Нигде в стихах этого не видно. Ему
казалось, что все идет обыкновенно..."
     О. Э.: "Я помню  его слова: "Я нахожусь в полной безопасности, я говорю
всем, открыто,  что  я  - монархист. Для  них (т. е. для большевиков)  самое
главное - это определенность. Они знают это и меня не трогают".
     АА: "Это очень характерно для Николая Степановича".
     АА: "Он никогда не отзывался пренебрежительно о большевиках..."
     О.  Э.:   "Он   сочинил   однажды   какой-то   договор   (ненаписанный,
фантастический  договор)  -  о  взаимоотношениях  между  большевиками и  им.
Договор    этот    выражал   их   взаимоотношения    как   отношения   между
врагами-иностранцами, взаимно уважающими друг друга".
     АА  рассказывает  об  отношении  Николая  Степановича  к  царице  Марии
Федоровне. Когда Николай Степанович лежал в Царском Селе  в лазарете,  он ее
видел часто.
     АА:  "Он  был  шокирован  ее произношением  (у нее  очень  неправильный
выговор был). Говорил: "...И  потом, что это такое? - она подходит к солдату
и  говорит:  "У  тебя пузо  болит?"."  -  А она, как  известно,  всегда  так
говорила... Так что серьезного отношения к ней совершенно не было".

     О Вячеславе Иванове.
     О. Э. рассказывает,  что когда он в первый  раз пошел  к Вяч. Иванову с
Надеждой Яковлевной, то Вяч. Иванов спросил ее: "Вы тоже пишете стихи?"
     Мандельштам по  этому поводу острит: "Это же не  немецкая эпоха  цехов:
приходит к  одному бочару другой - со своей дочерью, а тот уверен,  что  его
дочь тоже обязательно должна заниматься тем же, что и отец, ремеслом...".
     АА: "Но я не как дочка бочара - мне пришлось сказать, что я пишу..."
     Я: "Вы в первый же раз читали там стихи?"
     АА: "Да, читала...".

     После обеда АА вместе  со мной пошла к себе.  Легла на постель, я сел у
постели.
     Из разговоров запомнилось:
     Я - о разговорах о Николае Степановиче за обедом.
     Я: "Такие  разговоры не успеваешь записывать, и многое из них сейчас же
забывается".
     АА:  "Но  это  лучшие  разговоры.  В  них  всплывает  характер  Николая
Степановича. Это не беда, что многое вы не успеваете записать, - впечатление
у вас остается, и оно много поможет вам..."

     АА  говорит,  что  у  Мандельштама очень сильно  чувствуются  интонации
Кузмина. И - по  этому  поводу - что он вообще всегда под чье-нибудь влияние
попадает (в этом отношении).
     Я: "А у Кузмина характерные интонации?"
     АА: "О, да!"
     Я: "А Ваши интонации нельзя воспроизвести..."
     АА (задумчиво): "потому что я в очень тесном кругу так говорю..."
     Я: "Не только потому, а потому еще, что их оттенки очень тонки..."

     Я  показываю  АА  присланный мне  из Москвы Горнунгом альманах  "Чет  и
нечет".  АА,  взглянув  на  него,  полуспрашивает:  "Это   такой  московский
"Гиперборей"?"
     Просматривает. К  стихам отнеслась очень  неодобрительно  и удивлялась,
как все они подражательны Гумилеву.
     В заметке там же упоминается Цех поэтов, Ирина Одоевцева, - упоминаются
так, как будто это еще существует сейчас...
     АА: "Как это свойственно москвичам  - запаздывают", -  и  АА продолжала
разговор  на  эту  тему  относительно  некоего  Винокура,  заметка  которого
(рецензия о книжке "Лермонтов" Эйхенбаума)... (Обрыв.)
     Я  показывал ее Эйхенбауму, и он  разругал этого  Винокура,  назвав его
перебежчиком - из формального метода. Я говорю об этом.
     АА: "Да, понемногу все из него уходят... (из форм. метода). Невозможно!
И сам Эйхенбаум начинает отклоняться от него..."
     Я: "Это такие путы, а зачем они - неизвестно".
     АА соглашается.

     АА рассказывает кошмар, который преследовал ее сегодня  ночью. Сон. Она
видела  комнату,  в которой  она сейчас  живет, и  видела  себя  спящей. Вся
обстановка,  все  было  реальным,  конкретно,  как  в  действительности.  АА
сказала, что странно видеть  самое себя спящей - и так, как это происходит в
действительности.
     Я рассказываю свой сон - сон, в котором сильно участвовала лошадь.
     АА (раздумчиво): "Лошадь - это нехорошо, ко лжи".

     Я   спрашиваю,  долго   ли   Николай  Степанович  вынашивал  в   голове
зародившееся стихотворение?
     АА: "Я думаю,  что  когда он  придумывал  что-нибудь, -  сразу  начинал
писать. Я думаю,  иногда ему не удавалось  -  как  этот роман,  с которым он
носился всю  жизнь;  сначала  он назывался "Девушка  с  единорогом", потом -
"Ира".

     О Гильгамеше.
     АА рассказывает о Гильгамеше.
     АА: "Хотели в "Русской мысли" напечатать... Они ходили  тогда с Володей
в "Русскую мысль". Но Струве пожадничал тогда".

     Я говорю, что 18 год был особенно плодотворным для Николая Степановича.
АА объясняет, что  этот год для Николая Степановича  был годом возвращения к
литературе. Он надолго  от  нее  был  оторван войной, а в  17 году уехал  за
границу  -  тоже был  далек  от литературы.  В 18 году  он  вернулся,  и ему
казалось, что вот теперь все для него идет по-старому, что он может работать
так,  как  хочет;  революции он еще не чувствовал, она еще не  отразилась на
нем.
     Таким  же  плодотворным  был  9-й год, когда  он  глубоко погрузился  в
литературу, когда у него был большой духовный подъем...
     (Обрыв.)

     АА добавляет к  своей, записанной  у меня биографии,  что она была  3-м
ребенком. Ее братья и сестры по старшинству: Инна, Андрей, Анна (АА), Ирина,
Ия, Виктор.
     АА: "И  вот я одна осталась из  всех. Т.е. про  Виктора еще неизвестно,
потому что он без вести пропал, но знаете! Неужели нельзя дать знать о себе,
уж сколько лет прошло". (Обрыв.)

     АА: "У Николая Степановича я была на Ивановской летом 18 года"...

     АА: "Как это мне неприятно, что Вы записываете"  (по поводу моего  лит.
дневника).

     Во время моей прогулки с АА сегодня  я спросил: "Николай Степанович  не
ездил здесь верхом?"
     АА отвечала: "Что Вы, нет! Он говорил, что он не морской  офицер, чтобы
ездить  верхом  по  Ц.  С. Ибо странно было  бы  человеку, 1  1/2 [года]  не
слезавшему с седла,  совершать 1/2 час. прогулки по улицам  Ц. С. - так, для
удовольствия или для моциона".
     На  улицах мало  народу.  АА  говорит, что народу всегда  мало было  на
улицах, да они и мало бродили по царскосельским улицам:  ездили на извозчике
на вокзал, а ходили гулять обычно в парк.

     Если у АА завтра будет хорошая температура, она начнет лечение кварцем.

     На мой  вопрос,  что  передать Н.  Н. Пунину по возвращении в город, АА
отвечает:  "Скажите:  лежу, совсем как  будто  здорова,  но  больна.  Так  и
скажите". (Обрыв.)

     С поездом 8.22 я уезжаю в Петербург.


     6.04.1925

     Был  у А. И.  Ходасевич.  Читал стихи Владислава Ходасевича.  Анна  Ив.
Ходасевич собирается завтра ехать в Москву.


     7.04.1925

     Был  у Лавреневых. Много говорили по поводу Тани - неприятный разговор,
но дружеский.
     Анна Ив. Ходасевич уехала в Москву.


     8.04.1925

     Был у  А. И. Зубовой, получил от нее рукопись "Персия" и книжку Николая
Степановича - Baudelaire, "Les fleurs du mal".
     Был у Коли Чуковского. Он сообщал воспоминания о Николае Степановиче.


     9.04.1925

     Был у  Мих. Кузмина.  Кузмин был приветлив. Сообщал мне  биографические
сведения о Николае Степановиче из своего дневника.


     10.04.1925

     Был  у   М.  Е.  Левберг  -  дала  неизвестное   стихотворение  Николая
Степановича и еще кое-что...





     11.04.1925

     Был  у   Коли  Чуковского.  Он   сообщал  мне  воспоминания  о  Николае
Степановиче. Читали друг другу стихи... (Обрыв.)
     Вечером  пошел к  Кузмину,  но  тот  занят  работой,  и  у  него гости.
Извинился, что не может поработать со мной, просил прийти в понедельник.

     Тогда пошел к Рабиновичу - юрисконсульту Союза писателей, говорил с ним
по поводу освобождения АА от подоходно-поимущественного налога  и просил его
дать имеющиеся у него произведения Николая Степановича... (Обрыв.)

     Сестры  Данько  в  городе  были на "вербе"  и  купили вербные  игрушки,
привезли  их. Сидели недолго  -  1/2 часа, может быть. Между  прочим,  Елена
Данько  заговорила  о  Всеволоде  Рождественском  и  прочла  на  память  его
стихотворение,  посвященное  Голлербаху  (на  его  "юбилей").  Стихотворение
ужасное в "нравственном" отношении. АА  опустила голову и понуро молчала. Мы
смеялись над стихотворением, но, взглянув на АА, умолкли... (Обрыв.)



     12.04.1925. Воскресенье

     С поездом 11.30 поехал в Царское Село. Когда в 12 1/2 пришел в пансион,
АА и Н. Я. были на веранде - лежали в chaises longues на солнце.
     Я  просидел  несколько  минут с  О. Э., а  потом он  проводил  меня  на
веранду. АА сейчас же встала и повела меня к себе.
     Здоровье АА лучше немного. Она была у доктора, которого ей рекомендовал
Ланге, доктор  велел  ей записывать  температуру, так как  до тех  пор, пока
температура  не будет  низкой, нельзя  начинать лечения кварцем.  АА  теперь
покорно записывает температуру. Показывала мне запись. Мерит 3  раза в день:
утром, в 3 часа дня и вечером - в 7 часов. В среднем ее температура по утрам
- 37; 37,1; 37,2. Днем - от 37,1 до 37,3, по вечерам поднималась до 37,4, но
вчера вечером была 37, а позавчера 37,1,  т. е.  было улучшение. Сегодня в 7
часов вечера у  АА  неожиданно температура поднялась до 37,7,  и чувствовала
она себя неважно.

     Я привез АА собранное  за эту неделю, показывал, читая ей, а она делала
свои замечания. Во 2-м часу к АА приш... (Обрыв.)

     АА: Поняли, что нельзя смеяться, а надо жалеть Рождественского.
     В лице АА было  такое страдание. Она была так расстроена, что  не могла
слова произнесть. И когда наконец произнесла, то это слово было: "И  в самой
подлости увидят благородство". (Не знаю, боюсь, что переврал я эту строчку.)

     АА  рассказывала  Данько,  как она  была  на  днях (вчера?)  у Сологуба
(Сологуб живет в Ц. С.). Пришла к нему в половине одиннадцатого...
     АА: "Федор Кузьмич очень не любит, когда к нему рано  приходят. Я знала
это,  но все-таки пошла рано - из зловредства, конечно!  Я Мандельштаму даже
сказала, что Сологуб не любит, когда к нему приходят рано, - а сама пошла, и
Мандельштам проводил меня  до самого  дома.  Я  спросила,  встал ли  Ф.  К.;
оказывается, встал, но был еще  в халате... Ни за что не хотел меня в халате
принять  - пошел переодеваться, и я долго ждала. А  потом, когда он вышел, я
стала просить его извинить меня  за то, что я так  рано  пришла. А он просил
извинений у меня, что он так поздно встает".
     Данько: "Не сердился на Вас?"
     АА:  "Нет, был очень  милыми  и хорошим. А  я  знаю,  я  помню,  как он
Петрова-Водкина  (Вячеслава он не посмел бы  так ругать) ругал, когда тот  к
нему в 12 часов пришел однажды: "Как Вы можете приходить  в такое  время? Вы
же знаете, что я могу в это время быть еще в постели!"
     АА (с улыбкой, как и в течение всего этого разговора):
     "Он сказал мне: "Приходите каждый день!..".

     Разговор об Ол. Судейкиной.  О. Судейкина  пишет, что в Париже гнусно и
отвратительно, что с радостью вернулась бы сюда, если  б ей дали разрешение.
Она хочет только изучить какое-нибудь модное ремесло, чтоб иметь возможность
здесь жить этим.
     Муж  ее (бывший) в Нью-Йорке, очень богато живет*, но про нее и слышать
не желает, и, конечно, не собирается ей помочь.

     АА с сестрами Данько пошла гулять, а я на это время перешел в комнату к
Мандельштамам и играл в шахматы с Н. Я.; О. Э. сидел за маленьким столиком и
занимался своей работой (он переводит что-то).
     Еще утром, когда я был наедине с О. Э. (а  Н. Я. была на веранде вместе
с АА), я  попросил  О. Э.  прочесть мне  те 2  стихотворения, которые он мне
читал в кухне у себя на квартире в Петербурге.
     О. Э. согласился, прочел. Память моя  отвратительная,  поэтому и теперь
строк не запомнил, остался только запах стихотворений.
     Но первые строчки я записал:
     1) "Жизнь упала, как зарница" (то, которое у меня в дневнике обозначено
одной строчкой: "Заресничная страна"). Кстати, вспомнил такую строчку:

     "Есть за куколем дворцовым
     За . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
     Заресничная страна..."

     2-е стихотворение: "Я буду метаться по табору улицы темной...".
     О. Э. ценит  больше первое  - за то, что  оно новое (новая  линия в его
творчестве),  а  2-е  считает  слабее вообще и, кроме того, обвиняет  его  в
принадлежности к стихам  типа "2-й  книги стихов", т. е.  к  старым  стихам.
Написал он их недавно. Я спрашиваю, пишет ли он здесь?
     О. Э.: "Ни одного не написал... Вот когда буду умирать  - перед смертью
напишу еще одно хорошее стихотворение!.." - шутит.
     Еще  не  кончил  партии  в шахматы -  АА  вернулась, зашла  за  мной  к
Мандельштаму. Партия к моей великой радости окончилась быстро и вничью (я не
играл в шахматы лет 5).
     Пошел к АА. Продолжал  ей показывать  материалы и читать воспоминания -
Левберг, Н.  Чуковского.  Те даты, которые мне сообщил Кузмин, я продиктовал
АА,  и она записала их  на свои листочки. Все вновь получаемые мной сведения
подтверждают то, что АА за эти месяцы мне сообщила.
     АА с некоторым удовольствием говорит мне: "Ну что, соврала я Вам хоть в
чем-нибудь?". И я ответил ей - что до сих пор нет ни одной детали,  ни одной
мелочи, даты, сообщенной  мне Анной  Андреевной, которые не подтвердились бы
новыми сообщениями других лиц - и документально.
     АА очень обрадована тем,  что Кузмин хорошо отнесся к работе по Николаю
Степановичу, сказала,  что сразу  видно, что Кузмин  действительно настоящий
человек литературы, и что она при встрече будет очень благодарить его.
     Кузмин действительно поступил благородно, когда предоставил мне то, что
мог  предоставить.  Надо  принять  во   внимание  его  нелюбовь   к  Николаю
Степановичу... АА очень  хвалила его - это тоже  благородно: надо принять во
внимание ее нелюбовь к Кузмину.
     В течение  дня АА несколько  раз  вспоминала  Кузмина и говорила  о нем
Мандельштамам.

     Итак,  Кривич  решил   сделать  свинство:  "Он  понял,  что  это  может
когда-нибудь стать валютой" ("это" - материалы, письма Николая Степановича),
- сказал  О.  Э.  потом  про Кривича.  Голлербах  сказал  Мандельштаму  так.
Мандельштам передал слова Голлербаха.
     АА  описала  мне  сущность  В.  Кривича,  и  очень  верно.  Кривич  был
директорским сынком, которого перетаскивали из класса в класс только потому,
что  учителя боялись  ставить  ему  дурные отметки.  Это  был  представитель
определенного  типа  царскоселов  дореволюционного  времени  -   тип   фата,
чванного, флиртующего,  в  мундире, и безмозглого кретина (АА выразилась все
же  несколько  мягче). А  сейчас  -  сторож  при архиве Анненского,  жалкий,
облезлый, ничтожный человек,  совсем не старый  по годам, но  уже совершенно
разрушающийся. (Обрыв.)
     Держался  Кривич с  ней  изысканно вежливо, но глупость  и безмозглость
свою обнажил перед АА до конца. Ничего дать мне не захотел.
     Кривич сказал в разговоре, что он и сам бы мог написать что-нибудь...
     Возмущена АА отказом Кривича страшно. Расстроена. Рассказала, что вчера
после  разговора с В.  Кривичем  она  была  сильно расстроена.  Н.  Н. Пунин
(который приезжает к ней почти  каждый день) не заметил этого по ее внешнему
виду. А когда она ему все  рассказала, он понял и даже  расстроился  сам, но
уже за нее.
     АА:   "Я   была  в  таком   отчаянии,  -  говорит  АА  с  полуулыбчивой
снисходительностью  к себе,  - что сказала Н. Н.  (Пунину): "Уедем в  город,
сейчас  же!  Я  не могу больше  здесь  оставаться!".  Н. Н.  (Пунин) был так
оглушен  всем  этим,  что сказал покорно: "Хорошо, уедем!"  -  и потом вышли
вместе, но у АА уже отлегло от сердца, и она вернулась домой. (Обрыв.)

     О Кривиче весь этот день много разговоров. Еще вернусь к нему.

     В то время,  как мы  рассматривали материалы, уже после  обеда  (обедом
меня угощала АА - обедал у нее, вместе с ней), входит О. Э. Мандельштам.
     О. Э.: "Павел Николаевич, у  меня сейчас  Голлербах,  он  хочет с  Вами
познакомиться".
     Я пошел  к О. Э.,  познакомился с  этим "знаменитым" обладателем ранних
писем   АА   -   рыжим,   немцеобразным  и   плоскощеким,   сыном   местного
царскосельского булочника (отец его имел булочную) - не только  по рождению,
но и по духу, - Голлербахом. Он был любезен со мной. Предложил дать мне все,
что у  него  есть,  т.  е. биографические сведения.  А остальное "все" - это
открытка Николая Степановича из Африки к... Кузмину (не к Голлербаху, на что
следует  обратить внимание),  несколько писем кого-то  к  кому-то (тоже не к
Голлер... (Обрыв.)

     ...утвердительно. Попросил: "Дайте, я запишу"... АА опять вытянулась на
постели:  "Нет,  нельзя!  Это предательство будет!".  Она знает  мою  плохую
память.   Я   действительно  ничего   не  запомнил.  Я   стал   ругать  свое
стихотворение,  но  не помню ее слов по  этому поводу точно,  а потому лучше
совсем не буду записывать...

     Когда сегодня днем я диктовал АА даты и сведения полученные от Кузмина,
там попалась такая строчка (т. е. то что  пишет  Кузмин): "Вячеслав (Иванов)
грыз Гумилева и пикировался с Анненским".
     АА обрадовалась: "...И пикировался с Анненским! Так, так, очень хорошо!
Это уж я не забуду записать!  Это для меня очень  важно!.. "И  пикировался с
Анненским!"...

     Я  говорю о А. И. Зубовой, которая встречалась с  Николаем Степановичем
последние годы и сказала,  что  Николай Степанович несколько  раз  собирался
курить опиум, очень хотел накуриться, но что у него ничего не выходило.
     АА задумчиво стала пояснять:
     АА: "Жизнь была  настолько тяжела, Николаю Степановичу так трудно было,
что  вполне  понятно  его  желание забыться. Тогда  он  все мог  делать  для
этого... И опиум, и Тавилдаров. Тавилдаров - это, конечно, знакомство такого
типа".

     АА рассказывает,  что сегодня ночью она  видела  сон.  Такой: будто она
вместе  с Анной  Ивановной, Ал-дрой Степановной, с  Левой  у них  в доме  на
Малой, 63. Все по-старому. И Николай Степанович  с ними... АА очень удивлена
его присутствием, она помнит  все,  она говорит ему: "Мы  не думали,  что ты
жив... Подумай,  сколько  лет!  Тебе  плохо  было?".  И  Николай  Степанович
отвечает, что ему очень плохо было, что он много  скитался - в Сибири был, в
Иркутске,  где-то...  АА  рассказывает,  что  собирается  его  биография,  о
работе...  Николай Степанович отвечает: "В  чем же дело?  Я  с вами опять со
всеми... О чем же говорить?".
     АА  все  время кажется, что  это  сон,  и  она спрашивает  беспрестанно
Николая Степановича:  "Коля,  это  не снится  мне?  Ну  докажи,  что это  не
снится!.." Вдруг  АА  вспоминает,  что  ведь есть  Анна Николаевна...  Она в
недоумении  -  с  кем  же  будет  Николай  Степанович?  с  ней или  с  Анной
Николаевной? Этот вопрос мучает ее... Она  спрашивает Николая Степановича...
Николай Степанович отвечает:  "Я сегодня поеду  к ней, а потом вернусь..." И
вот Николай Степанович уезжает...
     АА:  "На  этом  я  и  проснулась...  Не  знаю,  что  дальше  было...  А
Мандельштам  сегодня видел  во сне,  что я толстое письмо получила. Он утром
приходит ко мне и говорит: "Анна Андреевна, я по праву соседства  должен Вас
поздравить -  Вы сегодня  толстое письмо получите..." А  потом приехал Н. Н.
(Пунин) и привез письмо - действительно, очень толстое".

     Входит Надежда Яковлевна. Сообщает, что О. Э. все-таки Голлербах утянул
к  себе.  Сидит.  Разговариваем  втроем.  Я  почти  не  принимаю  участия  в
разговоре. Помню - о Иванове-Разумнике говорили. Трунят над ним. Но говорят,
что, кажется, он совсем не плохой, даже хороший человек.
     АА: "Ведь то, что он  ругал меня, это еще  не делает человека плохим! -
смеется. - Плохо пишет. Ругает, но приличным совершенно тоном".
     АА помнит  свою встречу  с ним - однажды на улице (недавно). Шел дождь.
Воротник меховой и усы, мокрые - придавали ему особенно унылый вид...
     АА:  "Он  был  похож...  Но  нет, я  ничего не  хочу плохого  про  него
говорить. Это нехорошо будет... Он хороший человек, не нужно".
     В  ту  встречу Иванов-Разумник  просил  АА  дать  стихи  в  журнал.  АА
отказала, потому что  в том же номере  должна  была быть  статья Блока  "Без
божества, без вдохновенья".
     АА: "Статья эта несправедливая,  очень желчная... Вы знаете, когда Блок
ее написал. Я считаю, что ее совсем не нужно было печатать так... Ее можно и
нужно поместить в полном собрании Блока, потому что ее написал Блок, но было
ее помещать в журнале.  А главное  - она была написана еще при жизни Николая
Степановича, в другой обстановке..." (Обрыв.)

     ...держиваю,  потому   что  писать,  не   имея  времени  отделывать,  -
бессмысленно.  АА отвечает на  это, что Николай Степанович  говорил, что  не
надо удерживать;  когда хочется  писать,  надо  писать, ни на что не обращая
внимания.
     Чтение  стихов и  обсуждение  разговоров о  символизме,  который  тогда
расшатывали общие усилия. Менее снобичной была компания.
     Из разговоров о  Николае Степановиче записываю следующие слова АА: "Цех
собой  знаменовал распадение этой  группы (Кузмина, Зноско  и  т.  д.).  Они
постепенно стали  реже видеться, Зноско перестал быть секретарем "Аполлона",
Потемкин в "Сатирикон" ушел, Толстой в 12  году,  кажется, переехал в Москву
жить совсем... И тут  уже совсем  другая ориентация... Эта компания была как
бы вокруг Вячеслава Иванова, а новая - была враждебной "башне". (Вячеслав же
уехал в 13 году в Москву жить. Пока он был здесь, были натянутые отношения.)
Здесь  новая  группировка образовалась:  Лозинский, Мандельштам, Городецкий,
Нарбут,  Зенкевич  и  т.  д.  Здесь уже  меньше  было  ресторанов,  таких  -
Альбертов, больше заседаний Цеха, больше... (Обрыв.)

     Мне надо выяснить,  что из касающегося АА  есть у  Голлербаха. АА очень
боится,  что  ее  переписка с Недоброво в руках Голлербаха. (Когда Недоброво
заболел туберкулезом  и  был отправлен на  юг, его квартира в Ц. С. осталась
пустая..  Всеми  пустующими   квартирами,   представляющими   художественную
ценность,  заведовал,  по  службе, Голлербах.  Он  не  поленился,  вероятно,
узнать, что есть в квартире  Недоброво, и  если обнаружил там эту переписку,
конечно, не постеснялся прибрать ее к рукам...)
     Говорили  о  Мандельштаме.  Я  спрашиваю ее  теперешнего, после  частых
встреч, впечатления от Мандельштама.  АА отвечает, что очень хорошее, что он
очень хорошо к ней относится...
     АА:  "Мандельштам  очень хорошо сказал -  он  всегда, вы знаете,  очень
хорошо  умеет  сказать:  "Впечатление  такое,  как  будто надо  всем  во-...
(Обрыв.)

     АА читает мне  отрывок  из  неоконченной поэты "Трианон",  10-я  строка
отрывка:

     И рушились громады Арзерума,
     Кровь заливала горло Дарданелл...

     Больше  я  ничего  не  запомнил... О, несчастная, проклятая  моя  хилая
память!..
     АА говорит, что это поэта, что "тут и Распутин, и Вырубова - все были";
что она  начала ее  давно, а теперь "Заговор Императрицы" (написанный на  ту
же, приблизительно, тему) помешал ей, отбил охоту продолжать...
     Я говорю АА, что у нее, по-видимому, много ненапечатанных поэм...
     АА: "У меня только 2 поэмы и есть: одна петербургская, а другая вот эта
- "Трианон"..."

     АА  сегодня лежит  в  постели  в  белой  фуфайке.  А в  прошлый  раз, в
воскресенье, она  была  в  темном  платье  и сказала  мне тогда, когда у нее
поднялась температура и она стала себя плохо чувствовать, что она первый раз
решила приодеться, надела платье, и вот жар начинается...
     К  вечеру  слабость  АА  очень  сильна.  Ей  трудно  поднять  голову  с
подушки...  Она задыхается... В 7  часов мерит температуру -  опять  сильный
подъем: 37,7...
     У АА часы сегодня идут так, как им хочется, - врут не то на  час, не то
на 2. Я  иду смотреть на  часы в контору пансиона. Вижу - 8  часов. А  поезд
уходит в 8. 22.
     Я схватился за шапку... Спешно прощаюсь с АА, целую ее руку...
     АА на прощанье кладет в карман шоколадную конфету - заботливо...
     Нанимаю извозчика, мчусь  на вокзал... Оказывается, часы в конторе тоже
врут и до поезда еще 25 минут. Раздосадованный, жду.
     В поезде  начинаю записывать впечатления, но неохотно - нет настроения.
Выхожу на площадку вагона, гляжу в окно, с бегущую темноту.
     В Петербурге прямо с вокзала мчусь на трамвае на Исаакиевскую площадь к
Зубовым, и от них только во втором часу ночи попадаю домой.

     Когда сегодня я заходил зачем-то от АА к Мандельштамам (да, передать им
приглашение АА пить кофе у нее), О. Э. со смехом подошел ко мне и сказал: "У
нас несчастный случай произошел сейчас... Мы (О. Э. и Н. Я.)  пишем акростих
Анне Андреевне, но у нас выходит Ахмотова, а не Ахматова...
     Смеясь  и  шутя,  О.  Э.  читает  акростих,  добавляя:  "Он  глупый  до
невероятности"... Я его не запомнил. Его строчки перебирают фамилии и имена,
не имеющие никакого отношения к АА, и причем тут АА - понять никак нельзя...

     Наташа фон Штейн, по  1-му  браку  с  Кривичем  -  Наталья Владимировна
Анненская, а теперь - по 2-му браку - Хмара-Борщевская.




     15.04.1925

     Был в Публичной библиотеке у Лозинского.


     16.04.1925

     Был у Кузмина, как с ним условился.  Не застал его дома, сидел у него в
гостиной  (кабинете), дожидался около  часу (расположился у него за столом и
работал, чтоб не терять времени). Не дождался и поехал  (на велосипеде) к О.
Арбениной. Она, оказывается, вчера уехала на Мурман недели на 3.
     В 6 часов разговаривал с Кузминым  по телефону. Он просит прощения, что
не был дома, уславливаемся встретиться после праздников.
     В  12  часу  ночи разговаривал по телефону  с Н. Н.  Пуниным. Он был  в
Царском  вчера и  был сегодня. Вчера рано уехал.  Температура  у АА низкая и
вчера, и сегодня. Сегодня выше 37 не поднималась. АА вставала, даже в церкви
была.
     Н.  Н.  Пунин:  "У  нее  высокая  температура,  только  когда  она  вам
диктует..." (причем слово "диктует" было  сказано  тоном,  подобным тому,  с
которым АА произносит слово "извиняюсь"...).
     Я серьезно отвечаю: "Я то же самое ей говорю"...
     Н.  Н.  Пунин:  "Нет,  правда  же  -  нервное  возбуждение... Потому  и
поднимается температура..."
     На самом деле - факт остается фактом - у АА  поднималась температура до
37,7 два раза, и оба эти раза совпали с моими приездами.
     Лег спать, думая об АА.





     17.04.1925. Пятница

     Вечером у М. Фромана, на дне его рождения. У него Костя Вагинов с Шурой
Федоровой, сестры Наппельбаум  (Ида и Фрида), Кулаковы,  Цецилия Лазаревна и
художник - сосед.
     Пили чай, была  бутылка  розового муската и  бутылка хересу. За  долгим
чаем  - разговоры  о музыке, о Клемперере и т. д.  После чая -  в гостиной -
Цецилия играла  на  пианино. Костя Вагинов  в разговоре о музыке  участия не
принимал. МАФ читал сказку о зайке. Я читал  неизвестный отрывок из поэмы "2
сна", говорили о Гумилеве в связи с этим. Слушал стихи Фриды. Разошлись во 2
часу, Костя остался ночевать у МАФ'а, я провожал Цецилию Лазаревну.

     Летом  (в августе 1920)  было критическое положение:  Шилейко во "Всем.
лит."  ничего  не получал; "Всем. лит."  совсем  перестала  кормить. Не было
абсолютно  ничего. Жалованья  за  месяц  Шилейке  хватало  на  1/2  дня  (по
расчету). В этот  критический момент неожиданно явилась Н. Павлович с мешком
риса от Л. Р., приехавшей из Баку.
     В Ш.  д., где  жила  АА, все в это время были  больны дизентерией. И АА
весь  мешок  раздала всем живущим -  соседям. Себе, кажется, раза два  всего
сварила кашу. Наступило прежнее голодание. Тут приехала Нат. Рыкова и увезла
АА на 3  дня к  себе  в  Ц.  С. АА вернулась в Шерем. дом. Снова голод.  Тут
(завед. Рус.  музеем?)  со  своего огорода  подарил  АА несколько  корешков,
картофелинок молодых - всего,  в общем, на один суп. В Шер. доме  варить суп
было не на чем и нечем - не было ни дров, ни печки, ни машинки, и АА пошла в
кастрюлькой в училище правоведения, где жил знакомый, у которого  можно было
сварить суп.  Сварила суп завязала кастрюльку салфеткой  и вернулась с ней в
Шер. д.
     Вернулась  -  застала у себя Л. Р.  - пышную,  откормленную, в шелковых
чулках,  в   пышной  шляпе...  Л.   Р.   пришла   рассказывать  об   Николае
Степановиче...  Л. Р. была поражена увиденным  - и этой кастрюлькой  супа, и
видом АА, и видом квартиры, и Шилейкой, у которого был ишиас и который был в
очень  скверном  состоянии.  Ушла.  А   ночью,   приблизительно  в  половине
двенадцатого, пришла  снова с  корзинкой  всяких продуктов... А  Шилейко она
предложила устроить в больницу, и действительно - за ним приехал автомобиль,
санитары, и его поместили в больницу.
     А АА после этого поступила на службу, и  опасность умереть с голоду  (в
буквальном смысле) чуть-чуть отодвинулась.
     Николай  Степанович,  по примеру Т. Б.  Лозинской,  служившей в Детском
доме и туда же поместившей своих детей (Т. Б. Лозинская всегда преподавала -
и  в мирное  время), хотел (потому что у него, вероятно, тоже острый  момент
пришел, и не было никаких продуктов), чтоб А. И. тоже поступила в Детск. дом
и взяла туда Леву.  АА это  казалось бессмысленным  и  очень неблагоприятным
таким образом для Левы, да и для А. И. - старой и не сумевшей бы  обращаться
с фабр[ичными] детьми. АА рассказала об этом Л.  Р.  Л. Р. предложила отдать
Леву  ей.  Это,  конечно, было  так же  бессмысленно, как  и  мысль  Николая
Степановича, и АА, конечно, отказалась...
     О  Николае   Степановиче  Л.  Р.  говорила  с  яростным   ожесточением,
непримиримо враждебно, была  "как раненый  зверь"...  Рассказала все о своих
отношениях с ним, о своей любви, о гостинице и о прочем...
     АА тогда, в 20, не знала о Л. Р. ничего, что узнала теперь. Отнеслась к
ней  очень  хорошо.  Со  стороны  Л.  Р.  АА  к  себе видела  только хорошее
отношение, и ничего плохого Л. Р. ей не сделала.
     С августа АА больше не виделась с Л. Р.
     Потом  Л.  Р. уехала (в  21,  кажется - в марте  или до марта),  и  уже
никакого  общения с АА не было.  Было только письмо после смерти Блока  - из
Кабула (?).
     А  в 1916  - 17 гг. АА было безразлично - кто Л.  Р., Адамович  или еще
кто-нибудь,  поэтому  Л.  Р.  могла  смело рассказывать о  себе,  зная,  что
"супружеские чувства" АА не будут задеты.


     18.04.1925

     [AA:] "Мар[ина]  Андр[еевна]  Горенко.  Та самая двоюродная  сестра,  у
которой я жила (жена брата АА - Андрея Андреевича). Она в Афинах сейчас".
     Она  любила Николая  Степановича  и  стихи  его  и была  в  курсе  всех
отношений между АА и Николаем Степановичем.


     19.04.1925. Воскресенье
     1-й день Пасхи

     С поездом 11.20 еду в Ц. С. к  А.  А. Ахматовой.  Застаю у АА  Над. Як.
Мандельштам.  АА лежит,  но  сегодня,  только сегодня  (всю  эту неделю были
сильные боли) болей нет. Температура с утра 36,9.
     Вчера  АА вставала и была  в церкви - дважды  - на Двенадцать Евангелий
ходила, и к заутрени ходила с Над. Як. и Ос. Эм. Мандельштамами.
     А.  Е. Пунина прописала АА лекарство, которое  ей помогает и уничтожает
боли. Это valerian 8%, который она принимает по столовой ложке  через каждые
3 часа. Кроме него, АА принимает codein (порошок).
     Температура сегодня такая: утром - 36,9;  в 3 часа дня  - 37,1;  в семь
час. - 37,3; в 9 час. веч. - 37,5.
     Сегодня к АА  обещали приехать сестры Данько, АА их ждет, но они  так и
не приехали.
     Над.  Яковлевна минут  через  15 после  моего приезда  уходит  домой (в
пансион Карпова) - завтракать, и до 7 часов вечера я у АА один.
     АА сообщает, что у нее был Сологуб.
     Я: "Не сердитый был?"
     АА: "Недобрый был!" - отвечает раздумчиво.
     АА говорит, что Сологуб ее упрекнул: "Все вы бегаете!".
     АА: "А как я бегаю? Лежу все время!"

     Мандельштамы  вчера  утром переехали из  этого  пансиона  неожиданно...
Теперь поместились в  пансионе Карпова. (О. Э. мне рассказал после, когда  я
был у  него, причину  переезда:  "Нас попросту выгнали"...  Хозяину пансиона
нужна  была комната для  новых жильцов,  он знал, что Мандельштамы все равно
скоро уедут, и пришел к ним требовать денег вперед, тогда как все деньги, до
минуты этого разговора, были  ему  уплачены. Требование было сделано в такой
грубой форме, что Мандельштам решил немедленно переехать.)

     АА говорит, что Н. Н.  Пунин был очень  расстроен тем, что Мандельштамы
переехали,  т.  к.  АА в  пансионе  осталась  одна,  без глаза,  который  бы
присматривал за ней и заботился о ней...

     Я привез АА  кулич, пасху и вино. К моему огорчению, АА пасхи нельзя  -
нельзя никаких молочных  продуктов  -  начинаются  сильные  боли,  если  она
что-нибудь такое съест. АА пасхи хочется  попробовать, и она жалеет,  что ей
нельзя.
     На  ночном  столике у  АА  белая,  на  высоком  стебле роза в цветочном
горшке.  Ей  эту розу  подарила  -  АА сказала  -  дама.  Я  думаю  - Н.  Я.
Мандельштам, потому что у той тоже роза есть.
     Я спрашиваю АА, что ей можно есть?
     АА отвечает, что ничего определенно запрещенного нет,  но она  по опыту
знает, чт ей нельзя есть.

     Я  говорю, что был  у  Лозинского  в Публ.  библиотеке и что  Лозинский
сказал мне, будто бы он ничего не знает о болезни АА.
     АА улыбнулась: "Скрывает!.. Ему стыдненько немножко... Наташа  (Рыкова)
не могла  не сказать.  Я  карточку через нее передавала..."  (АА послала  по
просьбе  Лозинского  и  через него  свою фотографич.  карточку -  из  книжки
Эйхенбаума - за границу какой-то девочке).

     Я сижу у постели. Спрашиваю:
     - Расскажите мне все подробно: что Вы делаете, что Вы думаете?
     АА: "Что? - Ничего: лежу и больно".
     Ответ был робким и грустным.
     АА несколько раз в течение  сегодняшнего дня  повторила:  "Очень  плохо
было  все это время!". Я добиваюсь у нее,  известна ли доподлинно причина ее
болей... АА отвечает, что в  конце концов не известна, но во всяком случае -
туберкулезная.
     Кто-то высказал АА предположение,  не  туберкулез  ли  в  кишках у  нее
начинается?
     АА сообщает мне  это,  а я  спрашиваю: "Что  это?". АА: "Ничего! бывает
туберкулез  в легких,  в мозгу,  так  - и в кишках". АА  тихо-тихо добавила:
"Только не поправляются от этого...".
     АА  по моей  просьбе подписывает  мне свою книжку  - "У  самого  моря":
"Павлу  Николаевичу  Лукницкому на  Пасху  1925. Ахматова.  18  апр. Царское
Село".
     Когда надписывала, медлила... и почти про себя повторила: "Не знаю, что
написать...". Дата ошибочна. На самом деле было 19/IV.

     У  АА челка  стала длинной. АА:  "Надо  подстричь -  ниже бровей  уже".
Расчесывает челку...

     АА - о  Н.  Я.  Мандельштам: "Надежда  Яковлевна  очень  добра  ко мне"
(приходит, ухаживает, заботится).

     АА  говорит, что  с удовольствием перечитала бы  "Книгу  отражений"  И.
Анненского. Я обещал ей привезти эту книгу.

     Все время до 7 часов говорим о Николае Степановиче, главным образом:
     АА:  "Он Гете совсем не  чувствовал и  не понимал; оттого что немецкого
языка не знал, отчасти оттого что германская культура была ему совсем чужая.
Я помню, как "Фауста" читал в 12 году - совсем без пафоса читал" (в  12 году
- перед отъездом в Италию).

     Об отце АА и об Николае Степановиче.
     АА: "Папа трогательно говорил мне: "Анечка, ты скажи, чтоб он переменил
эту строчку:  "Над  пасмурным морем  следившие румб", - он говорил,  что это
неправильное выражение, что так нельзя сказать: "следившие румб".
     Отец АА хорошо знал мореходство и термины его.
     АА  говорит, что  ее  папа  любил Николая  Степановича,  когда  Николай
Степанович уже был мужем АА, когда они познакомились ближе.
     АА: "А когда Николай  Степанович был гимназистом, папа  отрицательно  к
нему относился (по тем же  причинам, по  которым царскоселы  его не любили и
относились к нему с опаской - считали его декадентом)".

     Я  говорю,  вспоминая  сообщения  Зубовой,   что  благородство  Николая
Степановича  и тут видно: он сам  курил опиум, старался забыться, а Зубову в
то же  время пытался отучить от курения  опиума, доказывая ей, что это может
погубить человека.
     АА по этому поводу сказала, что при ней Николай Степанович  никогда, ни
разу, даже не упоминал ни об опиуме, ни о прочих таких снадобьях, и что если
б АА сделала бы что-нибудь такое - Николай Степанович  немедленно и навсегда
рассорился  бы  с  нею.  А  между тем, АА уверена,  что  еще  когда  Николай
Степанович  был с нею, он прибегал  к  этим  снадобьям. АА уверена, что Таня
Адамович нюхала  эфир  и что "Путешествие  в страну Эфира" относится к  Тане
Адамович.

     У АА вчера очень  долго  сидел О. Мандельштам,  много  говорил  с  ней,
вспоминал даже и то, что было 10 лет назад...
     Я: "А что было 10 лет назад?"
     АА улыбнулась: "Влюблен был...".
     АА вспоминает, что,  между прочим, О. Мандельштам  вчера  сказал  такую
фразу о Николае  Степановиче: что за 12  лет знакомства и дружбы  у  него  с
Николаем  Степановичем один только раз  был разговор в биографическом плане,
когда  О.  Э. пришел к Николаю Степановичу (О.  М. говорит, что  это было  1
января 1921 года) и сказал: "Мы  оба обмануты"  (О. Арбениной), - и  оба они
захохотали...
     Эта фраза -  доказательство того, как мало Николай Степанович говорил о
себе, как не любил открывать себя даже близким знакомым и друзьям.
     Когда  я  сказал  АА, что запишу  это,  АА  ответила:  "Это обязательно
запишите,  чтоб потом,  когда  какой-нибудь Голлербах  будет  говорить,  что
Николай  Степанович  с  ним  откровенничал..."  (не  слишком  верить  такому
Голлербаху).

     АА перебирает  свои  листки  с  записями о Николае  Степановиче.  После
предложения  Николая Степановича в 1905 году и последовавшего за  ним отказа
АА они 1/2 года не виделись и  не переписывались (АА уехала вскоре в Крым, а
Николай Степанович  - в 6-м году - в Париж). Осенью 6 года АА послала письмо
Николаю Степановичу - и с этого письма началась  переписка - до 1908 года. В
1908 г. в Севастополе Николай Степанович получил окончательный отказ...

     О  стихотворении "Сон Адама"  АА сказала: "Что-то  такое от Виньи... Он
очень увлекался Виньи. Очень любил "La colre de Samson" (я считала, что это
очень скучно).

     У АА  на руке кольцо, простое, на нем  фраза: "Преподобный отец Сергий,
моли Бога о нас".

     АА взяла свои  "Жемчуга"  и  говорила со мной о  стихах.  Сказала,  что
"Поединок", по-видимому, посвящается Черубине де Габриак.

     О биографических чертах в "Отравленной тунике", в "Гондле",  в  "Черном
Дике",   в   "Принцессе  Зара",   в   "Романтических   цветах"  и   в  "Пути
конквистадоров".
     Некоторые из  замечаний  АА по поводу "Жемчугов" и "Романт. цветов"  я,
вернувшись домой, отметил на своем экземпляре.

     АА  посвящены,   кроме   других:   "Озеро   Чад"   ("Сегодня   особенно
грустен..."),  "Ахилл  и   Одиссей"  и   "Я   счастье  разбил  с  торжеством
святотатца".

     Я  читаю АА свои стихи; читаю стихотворение "Оставь любви веретено...".
Ругаю его сам, потому что мне стыдно его читать: оно совершенно не сделано.
     АА говорит: "Хороший русский язык"... Я  начинаю  ругать стихотворение.
АА перебивает меня: "Нет, вы  слушайте, что я говорю... Хороший русский язык
- это уже очень много... Теперь так мало кто владеет им!"

     В 6 1/2 ч. приехал Пунин, сидим вместе, а через 1/2 часа, в  7 часов, я
иду к Мандельштамам.
     О. Э. сидит за столом, работает. Переводит что-то.  Когда  я пришел, он
отложил работу. Разговариваем. Над. Як. чувствует себя хорошо.
     Мандельштам рассказывает причину,  почему они  переехали.  Говорит, что
собирается в  среду  -  в четверг  уехать  в Петербург  совсем.  Мандельштам
грустен и мрачен. Я говорю ему, что у него, вероятно, жар.
     - Потому что больные глаза и горит лицо.
     Советую  ему смерить температуру.  Температуру он  мерит. Оказывается -
36,9.

     Когда  приехал Пунин, между АА,  мной и Пуниным был разговор о том, что
АА  следует переехать в Петербург, поместиться в клинике Ланге, п. ч.  здесь
никакого ухода нет, п.  ч. погода  плохая, потому что  у АА боли и по всяким
другим причинам. Н. Н. Пунин думает даже, что АА надо поехать завтра же.
     У Мандельштама я говорю об  этом. О. Э. тоже с этим согласен, и  на эту
тему я говорю с Мандельштамами.
     Просидев у Мандельштамов минут 15, я спрашиваю, пойдут ли они к АА?
     О. Э.: "Обязательно..."
     Все вместе идем к АА.
     АА встает  с постели, надевает шубу  и  садится к  столу. Я  размалываю
кофе, Н. Я. заваривает его, и мы пьем кофе  с куличами. АА пасху нельзя, она
немножко досадует  на это.  До кофе еще  я,  Мандельштам и Пунин  сидели  на
диване  втроем. Царило молчание полное и  безутешное. Вдруг  О.  Э. с  самых
задворок тишины  громко произнес  -  про нас: "Как фамильный портрет..." Это
было неожиданно и смешно.

     О.  Э. сказал АА: "Нет на Вас Николая Николаевича" (Пунина), - когда АА
делала что-то незаконное: не то слишком долго стояла в церкви, до утомления,
не то что-то другое... не знаю...

     Пунин произнес строку: "Горьмя горит душа..."
     О. Э. спросил: "Чья?"
     Пунин: "Пастернака..."
     О. Э.: "Да, пожалуй, Пастернак может так сказать..."
     Разговор о том, кто еще мог  бы так сказать, и АА и О.  Э. соглашаются,
что до Анненского так никто бы не сказал.
     О. Э.: "Разве Ап. Григорьев..."
     АА: "Именно Анненский мог бы так сказать..."
     АА считает, что эта строка могла бы быть у Анненского в стихотворении:

     Под яблонькой, под вишнею
     Всю ночь горят огни, -
     Бывало выпьешь лишнее,
     А только ни-ни-ни...

     Эту строфу АА произносит.

     Пунин про кого-то сказал дурно.
     АА упрекнула его: "Да не говорите вы так плохо о людях!..."

     АА решила остаться в пансионе еще на несколько дней.
     Пунин собрался ехать  вместе  со  мной, с последним поездом, но в конце
концов остался - АА сказала.
     Я  в  9 часов  ухожу вместе  с  Мандельштамами. Они идут к себе, а  я -
домой.
     С поездом 9.37 возвращаюсь в Петербург.

     В 11 часов вечера телефонный звонок из Ц. С. - разговаривал с Пуниным и
с АА.

     Забыл еще записать: в 8 час., приблизительно, АА вызвали к телефону. АА
возвращается, говорит, что ей звонил Замятин - радостный, потому что дело А.
Толстого  и  П.  Щеголева  с  "Заговором  Императрицы"  выиграно  ими.   Суд
постановил отказать в иске театру, по этому случаю сегодня  - пьянство... АА
передает слова Замятина:
     АА: "Вы незримо будете с нами..."
     АА смеется: "Хорошее представление обо мне - там где пьют, там я должна
быть!".

     АА  много говорит  о своих  отношениях с Николаем Степановичем. Из этих
рассказов записываю:  на творчестве  Николая  Степановича  сильно  сказались
некоторые биографические особенности.
     Так, то, что он признавал только девушек и совершенно не мог что-нибудь
чувствовать к женщине,  -  очень определенно сказывается в его творчестве: у
него всюду - девушка, чистая девушка. Это  его мания. АА была очень упорна -
Николай Степанович добивался  ее  4, даже  5 лет.  И  при такой  его мании к
девушкам - эта  любовь становилась еще больше, если принять во внимание  то,
что Николай Степанович добивался АА так,  зная, что он для нее  будет уже не
первым  мужчиной, что  АА  не невинна.  Это было так:  в  1905  году Николай
Степанович сделал  АА предложение и получил  отказ.  Вскоре после этого  они
расстались, не виделись  и в течение  1 1/2 лет даже не переписывались.  (АА
потом, в 1905  г., уехала в Париж) 1  1/2 года не переписывались - АА как-то
высчитала этот срок.  Осенью  1906 года АА  почему-то решила написать письмо
Николаю Степановичу. Написала и  отправила.  Это письмо не заключало  в себе
решительно  ничего особенного, а  Николай Степанович (так,  значит, помнил о
ней все  время) ответил на это письмо предложением. С этого момента началась
переписка. Николай Степанович писал, посылал книги и т. д.
     (А до этого, не переписываясь  с АА, он все-таки знал о ее здоровье и о
том, как она  живет, потому что переписывался с братом АА - Андр. Андр. Так,
он  прислал  ему  "Путь конквистадоров", когда  эта  книга  вышла.  АА "Пути
конквистадоров" он не выслал.)
     Весной  1907 Николай Степанович приехал в Киев,  а летом  1907 на  дачу
Шмидта.  На даче Шмидта были разговоры, из которых Николай Степанович узнал,
что АА  не невинна.  Боль от  этого довела  Николая  Степановича до  попытки
самоубийства   в  Париже...   Переписка  продолжалась,   Николай  Степанович
продолжал просить руки АА. Получал несколько раз согласие, но потом АА снова
отказывалась, это продолжалось  до 8 года, когда Николай Степанович, приехав
к  АА,  получил окончательный отказ. Вернули  друг  другу  подарки.  Николай
Степанович  вернул  АА  ее письма... АА, возвращая  все  охотно,  отказалась
вернуть  Николаю  Степановичу чадру,  подаренною  ей  Николаем Степановичем.
Николай Степанович  говорил:  "Не  отдавайте  мне браслеты, не  отдавайте...
(остального), только чадру верните...".
     Чадру он хотел получить  назад, потому что АА ее носила, потому что это
было бы самой яркой памятью о ней.
     АА: "А я сказала, что она изношена, что я не отдам ее... Подумайте, как
я была дерзка - не отдала".
     (А чадра - м. б. АА  назвала  ее не чадрой,  а иначе, я не помню - была
действительно изношена.)
     В одном из "посмертных" писем  Н. С. прислал свою фотографию, и на  ней
надписана была строфа из Бодлера (сказала мне ее).

     Николай Степанович, ответив на письмо АА осенью 6 года предложением (на
которое,  кажется, АА  дала  в  следующем  письме  согласие),  написал  Анне
Ивановне и Инне Эразмовне, что он хочет жениться на АА.
     АА: "Мама отрицает это, но она забыла".
     АА,  сообщая  все  это и  умоляя  меня  ни  в  каком  случае  этого  не
записывать, сказала, что все это рассказывает, только чтоб я сам мог уяснить
себе кое-что в творчестве.
     Откровенность АА  действительно  беспримерна.  Я все это записываю - не
все, конечно, далеко не все - и совесть меня  мучает. Но если бы этого всего
я не записал - я бы и не запомнил ничего.

     В  1918 году  Николай  Степанович  вернулся,  остановился  в  меблиров.
комнатах "Ира". Была там  до утра. Ушла к Срезневским. Потом, когда  Николай
Степанович пришел  к Срезневским,  АА  провела его  в  отдельную  комнату  и
сказала: "Дай  мне развод..." Он страшно побледнел и сказал: "Пожалуйста..."
Не просил  ни остаться, не  расспрашивал  даже. Спросил  только: "Ты выйдешь
замуж?  Ты любишь?" АА ответила: "Да". -  "Кто  же он?" - "Шилейко". Николай
Степанович  не поверил: "Не может быть. Ты  скрываешь,  я  не  верю, что это
Шилейко".

     Пристрастие   Николая   Степановича  к   девушкам   -  не  прирожденная
ненормальность (пример - хотя бы Де  Орвиц Занетти), это из-за АА так стало.
Николай  Степанович такую цену придает  невинности! Эта горечь на  всю жизнь
осталась  в Николае  Степановиче.  Во  всех его  произведениях  отразилась -
конечно, совершенно бессознательно  для него самого.  "Отравленная туника" -
фраза  в  1-й  теме  Юстиниана;  то   что  говорит   Николай  Степанович  об
Александрийской блуднице в  "Отравленной  тунике"; в "Гондле" -  Лера,  Лаик
тоже - всюду  тема  потерянной  невесты  и  другие темы того  же  порядка...
Характерно: в  18  году,  написав  "Отравленную  тунику", Николай Степанович
принес ее АА, специально, чтоб она прочла.
     Вскоре  после  этого  АА с  Николаем  Степановичем уехали в Бежецк... В
Бежецке, по-видимому, уже догадывались, потому что перед первой ночью  А. И.
спросила: "Можно вас в одной  комнате положить?"  Этот  вопрос был странным:
сколько раз до этого АА и Николай Степанович приезжали вместе, спали в одной
комнате и никогда никто их не думал спрашивать...
     А. И. получила ответ: "Конечно, можно"...
     Я:  "А  после  объяснения у Срезневских как  держался  с  Вами  Николай
Степанович?"
     АА: "Все это время он очень выдержан был... Иногда ничего не показывал,
иногда  сердился, но всегда это было в  очень  сдержанных формах. Расстроен,
конечно, был очень".
     АА  говорит, что только раз он заговорил об  этом:  когда  они сидели в
комнате, а Лева  разбирал перед ними игрушки, они смотрели  на Леву. Николай
Степанович внезапно поцеловал руку АА и грустно сказал ей: "Зачем ты все это
выдумала?" (Эта фраза - точно передана мной.)
     О том, о первом, кто узнал  АА, Николай Степанович помнил, по-видимому,
всю жизнь, потому что уже  после развода с АА он спросил ее: "Кто был первый
и когда это было?!..".
     Я: "Вы сказали ему?"
     АА (тихо): "Сказала"...

     АА  говорит про лето 18  года: "Очень  тяжелое было  лето... Когда  я с
Шилейко расставалась  -  так  легко  и  радостно  было,  как  бывает,  когда
сходишься с человеком,  а не расходишься. А  когда  с Николаем  Степановичем
расставалась - очень тяжело было. Вероятно, потому, что перед Шилейко я была
совершенно права, а перед Николаем Степановичем чувствовала вину".
     АА говорит, что много горя причинила  Николаю Степановичу: считает, что
она отчасти виновата в его гибели (нет, не гибели, АА как-то  иначе сказала,
и надо другое слово, но сейчас не могу его найти - смысл "нравственной").
     АА  говорит,  что   Срезневская  ей  передавала   такие  слова  Николая
Степановича про нее: "Она все-таки не разбила мою жизнь".  АА сомневается  в
том, что Срезневская это не фантазирует...
     Я: "Николай Степанович слишком мужествен был, чтоб говорить Срезневской
так..."
     АА: "Да... Наверное Валя фантазирует!.." - и АА приводит в пример того,
как   мало  о   себе   говорил   Николай   Степанович,  -   вчерашние  слова
Мандельштама...
     Я говорю, что все, что говорит АА, только подтверждает мое мнение - то,
что  Николай  Степанович до  конца жизни любил  АА, а  не А. Н.  Энгельгардт
женился исключительно из самолюбия.
     АА сказала, что  во время объяснения у Срезневских  Николай  Степанович
сказал: "Значит, я один остаюсь?.. Я не останусь один: теперь меня женят!".

     АА составила донжуанский список Николая Степановича. Показывает мне.
     До последних лет у Николая Степановича  было  много  увлечений  - но не
больше в среднем, чем по одному на год. А в последние  годы - женских имен -
тома. И Николай Степанович никого не любил в последние годы.
     АА: "Разве И. Одоевцеву?"
     Я: "И ее не любил. Это не любовь была..."
     АА не спорит со мною.
     Я: "В последние годы в нем шахство было..."
     АА: "Да, конечно, было..."
     В  последние годы - студий, "Звучащих раковин", институтов -  у Николая
Степановича  целый гарем  девушек был... И ни одну из них Николай Степанович
не любил. И были только девушки - женщин не было.
     Чем это объяснить? Может  быть,  среди  других  причин  было  и чувство
некоторой безответственности которым был напоен воздух 20 - 21 года...
     АА: "Это мое упорство так подействовало... Подумайте: 4, а если считать
с отказа в 5-м году, - 5 лет! Кто к нему теперь проявлял упорство? Я не знаю
никого... Или, м. б., советские барышни не так упорны?"
     АА грустит о Николае Степановиче очень, и то, чему невольно была виной,
рассказывает как бы в наказание себе.
     АА рассказывает, что на даче  Шмидта у  нее была свинка, и лицо ее было
до глаз закрыто - чтоб не видно было страшной  опухоли... Николай Степанович
просил ее открыть  лицо, говоря: "Тогда я Вас  разлюблю!" АА открывала лицо,
показывала.
     АА:  "Но он не переставал  любить!.. Говорил  только,  что я  похожа на
Екатерину II".

     Телефон.
     "Павел Николаевич! Николай Николаевич (Пунин) вас обидел очень сегодня,
сейчас он будет с Вами говорить, просить у Вас извинений..."
     Я  возражаю:  "Анна Андреевна,  зачем  это. Это  совсем  не  нужно!.. Я
совершенно не обижен,  я вполне понимаю, что Николай Николаевич  сказал это,
вовсе не желая обидеть меня... Мне просто неприятна такая постановка дела".
     АА, решительно: "Нет, Павел  Николаевич! Он Вас обидел и  будет просить
извинений. Я говорила с Мандельштамом  по телефону, он так же решил, что это
нужно сделать... И я прошу Вас извинить и меня, это в моем доме произошло. Я
передаю трубку Николаю Николаевичу".
     Пунин  просит  прощения: "Это  я по глупости, вы  не обижайтесь!.. Я же
знаю, что то, что  Вы делаете,  очень нужно  и ценно...  Простите меня... Мы
ведь будем с Вами по-дружески", - и т. д.
     Этот  случай еще  раз подчеркнул мне благородство АА, ее исключительное
внимание к человеку, ее высокую тактичность в самых мелочах...
     Совершенно откровенно создаюсь, что на слова Пунина я с первого момента
не  обратил никакого внимания, ни о какой обиде не  могло быть и речи. Какая
может быть  обида? Человек, поступая  нетактично,  чернит этим только самого
себя. Поэтому я испытал только чувство неловкости за Пунина, и мне было жаль
его, потому что я видел, как он искренно огорчился своим неудачным словам...
     Я  не  знаю его,  но мне  кажется,  что  за грубоватой  его  внешностью
скрывается хорошая сущность,  и он мне  как-то  симпатичен, несмотря на  ту,
созданную уже  совершенно  другими  причинами,  от  него  не  зависящими,  -
неприязнь к нему.

     АА упомянула, что у Николая Степановича был роман с дочерью архитектора
Бенуа, но что это нужно держать в строгой тайне.
     Ей посвящено стихотворение "Средневековье".
     Для донжуанского  списка  АА необходимо  знать  об Иде  Наппельбаум.  Я
думаю, что было. АА не знает.
     Я: "Когда мне теперь приехать?"
     АА: "Неужели вам не скучно со мной, такой больной?"
     Когда я, Мандельштам и Пунин  сидели  на диване, АА села в кресло перед
зеркальным  шкафом.  Взглянув  в зеркало, я поймал ее взгляд, обращенный  на
меня.


     20.04.1925. Понедельник

     Делаю визиты.  Между прочим  - захожу к Пунину. Он передает мне записку
от АА:
     "Милый  Павел  Николаевич,  сегодня  я получила письмо из Бежецка. Анна
Ивановна  пишет,  что  собрала целую  пачку писем Николая  Степановича. Шура
просит меня узнать  адрес  Л. Микулич. Вы,  кажется,  этот  адрес  записали.
Пожалуйста сообщите его Шуре.
     И сегодня я не  встану, температура очень низкая -  оттого слабость. До
свидания.
     Ахматова, Царское. 20 апр. 1925".

     Пунин вернулся из Ц. С. сегодня утром.


     21.04.1925. Вторник

     "Что мне с тобой теперь делать?"
     АА говорит о своей "беспримерной откровенности" со мной...

     О романе О. Мандельштама с О. А. Ваксель.

     Я укоряю АА - зачем она  заставила Пунина звонить мне и  просить у меня
извинений...  АА очень  серьезно, даже строго отвечает  - что она в 1/2 часа
довела  его до  полного раскаяния, что при создавшемся положении единственно
что  можно было сделать - это,  чтоб  он мне позвонил  по телефону,  что  он
должен   был   это   сделать...  АА  вчера,   после  моего   отъезда,  очень
разволновалась объяснением с Пуниным и плохо себя чувствовала.

     О  моих  стихах  -  о  стихотв.  "Оставь любви веретено",  АА  говорит:
"Хорошее стихотворение".


     С  поездом 11.30 еду  в  Царское Село.  Застаю у АА Н.  Я. Мандельштам.
Привез АА лекарство (заходил также к Пунину за рецептом, и взял  лекарство в
аптеке).

     Вчера у АА была Галя (А. Е. Пунина).
     Вчера у АА  были сильные  боли,  хотя температура и не особенно высокая
была. Сегодня - болей нет. Температура - утром 36,9; днем -  37,1; в 7 часов
вечера - 37,3.

     Сегодняшний день распределяется  так: до 1  дня у АА Н. Я. Мандельштам.
От 1 часу дня до 4-х - кроме меня, никого. Часа в 3 АА вызывают  по телефону
- Эльга Каминская просит разрешить прийти в 5 часов. АА не знала, что звонит
Каминская, иначе не подошла бы к телефону. А тут ей пришлось дать согласие.
     До 4-х я говорю с АА о Николае Степановиче  - о "Заре", об "Ягуаре" - в
стихотворении "Измена" и в IV "Открытия Америки", о "Романтических  цветах",
о "Пути конквистадоров" и т. д.
     В  4 часа  приходит Н.  Я. Мандельштам,  и мы придумываем план быстрого
избавления  от Э. Каминской.  План составлен: я с  ее приходом  уйду, Н. Я.,
когда Каминская постучит  в дверь, выйдет и скажет Каминской,  что состояние
АА таково,  что  у нее нельзя быть больше 10 минут. Роль АА сводится к тому,
чтоб лежать возможно смиреннее и быть почти безмолвной.
     Эти предосторожности  необходимы, потому что  присутствие  Э. Каминской
доставляет АА минимум удовольствия, потому что Каминская совершенно ни с чем
не считается и способна своими разговорами совершенно удручить.
     Э.  Каминская  уже  по телефону сказала АА, что она едет  за  границу и
придет к АА за "новым материалом" для выступлений.
     АА очень не хочет давать Каминской  стихотворений и  сказала ей, что со
времени "Anno Domini"  она  ничего  не  писала. Тем  не  менее, ей  пришлось
обещать дать Каминской 2-3 стихотворения.
     АА: "Ну  я  ей  дам  одно..."  -  АА  хочет  отделаться  стихотворением
"Клевета", напечатанным в "Фениксе"...
     Наконец, Каминская приходит. Все делается, как было решено. Я ухожу.
     Иду  к Вал.  Кривичу,  не  застаю  его  дома, тогда  иду на Малую,  63.
Управдом дает мне домовую книгу, но  о Николае Степановиче нет ничего.  Есть
только одна запись, касающаяся приезда  А. И. Гумилевой. Иду на чердак дома.
В мусоре  и  грязи роюсь часа 1 1/2 - 2.  Нахожу одно  стихотворение Николая
Степановича - "Твоих единственных в подлунном мире губ" (на обороте листка -
рисунок) - и  собираю целую пачку грязных, оборванных бумаг, не просматривая
их   внимательно.  Грязный   и  пыльный,   торжественно  возвращаюсь  к  АА,
предварительно захожу в ванную, моюсь...
     Наконец,  вхожу к АА. У нее Н. Я. Мандельштам. АА удивлена  моим долгим
отсутствием и называет  меня "пропавшей  грамотой"... Я торжественно вынимаю
всю грязную пачку, завернутую в тоже грязный кусок  обойной  бумаги. Говорю:
"Это с чердака".
     АА быстро приподнимается  на постели, поспешно схватывает пачку, кладет
ее на постель и начинает ее рассматривать - перебирает все.
     Я прошу ее не пачкаться, говорю, что все это в таком ужасном виде...
     АА: "Ничего!.. Этот нищий будет богатым..."
     К моей печали, в этой пачке нет почти ничего интересного. Почти все эти
бумаги не  имеют отношения  к Николаю Степановичу, и большую  часть придется
выкинуть.
     АА находит письмо от ее отца к матери (1911 г.)... Оставляет его себе.
     Затем я приношу АА воду, ставлю умыв. чашку на стул, и АА моет руки.

     Рассказывают мне о посещении Каминской.
     Каминская была отвратительна. Начала с того, что прочла рецензию о себе
-  глупо  хвалебную,  потом  говорила, что  у нее всюду  такой успех!  Потом
сказала: "Я хочу Ваш вечер устроить, потому что  мне сказали, что Ваши стихи
будут иметь успех... Дайте мне материал".
     По этому поводу АА шутит - что сказал бы Сологуб, если б  Каминская ему
прочитала рецензию о  себе  (АА говорит медленно,  не допускающим возражения
тоном, подражая речи Сологуба):
     "Это  дурной тон читать о себе...  Если  б Вы были настоящая артистка -
Вам бы не пришло в голову это сделать. Вы не настоящая артистка... Вы стоите
на уровне окончившей среднее учебное заведение... Вот, вы  знаете Пифагорову
таблицу..." (и т. д.).
     АА  при  Каминской лежала,  совсем  как  умирающая, одеяло натянула  до
подбородка и руки заложила за голову...
     Н. Я. смеется: "Чисто сделано было все..."
     АА  тоже  смеется,  оправдываясь:  "По-моему,  я  лучше,  чем  Сологуб,
сделала..."
     Каминская говорила АА, что  ее стихи она читает в  полутемной комнате -
как будто  садится  в мягкое  кресло, кутается в мех -  такие интимные  у АА
стихи...
     АА: "А я ей сказала, что читаю стихи при полном освещении, выпрямившись
и  не закутываясь с  мех!..  -  и уже серьезно: -  Так вообще  нужно  читать
стихи..."
     АА говорит, что, в сущности, стихи вообще  нельзя читать с эстрады, что
нет таких стихов, которые можно было бы читать на эстраде...
     Затем опять шутки. Н.  Я. изображает,  как  Э.  Каминская будет  читать
стихи  АА  на  вечере  в  Берлине.  Скажет: "Я  перед  отъездом  видела Анну
Андреевну Ахматову. Она была умирающей и она читала стихи  - может  быть,  в
последний  раз  читала...  Эти  стихи  я вам сейчас  прочту. Очень  интимный
разговор был... Я,  конечно,  не могу вам передать  его содержания, но очень
интимный..."
     Затем АА рассказывает, что с  Каминской она не виделась два года, когда
у нее  была такая встреча: в здании  Р. К. П. (Нахимсона) на углу Фонтанки и
Невского был вечер  для пролетарской публики... АА выступала. Прочла немного
стихов,  а  потом  выступила Э. Каминская,  тоже  со стихами  АА. Читала  их
бесконечно много,  пока какой-то рыжий внушительный человек из публики среди
всеобщей тишины  громко  сказал:  "Довольно..." - и тут произошло уже совсем
неловко... На эстраду вышел один из администраторов и начал укорять публику:
"Товарищи! К нам п р и е х а л а з н а м е н и т а я
     п и с а т е л ь н и ц а, а мы даже не можем вести себя прилично!".
     АА: "Под этот шум и смятение я - совершенно оплеванная и уничтоженная -
ушла..."
     Другой случай был с Э. Каминской:  она сообщила  АА, что она совершенно
больна, просит достать ей доктора. АА раздобыла доктора и вместе с Чуковским
поехала к Каминской. Когда приехали, ожидая увидеть умирающего  человека,  и
увидели  Каминскую  совершенно здоровой,  -  было  неловко  перед  доктором.
Чуковский сказал АА: "Вы слишком легковерны", - и они поехали назад.
     Сегодня  Э.  Каминская  сказала,  что  она  "позволила себе  трактовать
"Памятник"  Пушкина по-своему, т.  к. это не в серьезном тоне написано,  а в
шутливом, и так его и надо читать!..".
     Каминская была со своим  сыном - от  неизвестного  отца. АА за смелость
ее, с которой она водит всюду своего сына, уважает ее.
     Каминская сидела недолго, в общем. Пришел  я к АА, с Малой,  63 в 7.15.
Н. Я. до моего прихода переменила АА компресс, очень хорошо поставила.
     В  8 1/2 приходит  О. Мандельштам  (он  сегодня  уезжал  в  Петербург).
Четверть часа сидят,  а в 8.45 Мандельштамы уходят.  Я сижу еще  минут 20  и
ухожу, чтоб с поездом 9.37 ехать в Петербург.

     Из разговоров удержалось:
     Я: "Это очень трудно - не быть одной все время?"
     АА отвечает, что времени, когда она одна, у нее достаточно.
     АА считает "Гондлу" лучшим произведением Николая Степановича. "Звездный
ужас" - любит, считает хорошим произведением.
     "Отравленная туника" Анне Андреевне не нравится.
     "Актеон" АА,  считавшая  всегда совершенно обособленным  произведением,
после обдумываний  и  размышлений  над  ним в  течение этих  дней  - склонна
изменить свое мнение...
     Эльге Каминской цензура запретила  читать  "Заблудившийся  трамвай" (на
вечере,  недавно устроенном где-то). Но публика  требовала  Гумилева, и  она
все-таки прочла "Заблудившийся трамвай", после чего ей было сказано, что  об
этом с ней еще поговорят...

     Пунин очень  обижается,  когда АА  связывают  (в  биографии) с Николаем
Степановичем...

     АА очень хвалит Н. Я. Мандельштам - что она симпатичная, милая и т. д.

     Я  говорю,  что стихотворение Пушкина "О,  если  правда что в  ночи..."
действует на меня особенно - что оно заклинательное...
     АА соглашается, и говорит, что оно  гипнотизирует. Я говорю,  что очень
немногие  стихи  так  действуют: например, в  "Фамире" - то место: "Эвий,  о
Эвий,  мольбой ты  зван..." - у Мандельштама и т. д.  - "Образ мучительный и
зыбкий"... АА  соглашается, и говорит, что  это  прекрасное стихотворение, и
что она его очень любит.

     АА   говорит   о   стихотворной   памяти   Сологуба  и   называет  свое
стихотворение, которое он с первого раза запомнил... Какое? Я забыл.

     АА просит, чтобы я в ее книжке проставил даты "Огненного столпа".

     АА, признавая, что Н. Тихонов способный, все-таки считает его эпигоном.


     22.04.1925. Среда

     Звонил М. Кузмину, уговорился быть у него в субботу. Звонил  Лозинскому
- говорил о рукописи "Отравленной туники" (а перед этим звонил Горелику).
     В 11 1/2 вечера звонил Пунину. Он не приехал из Ц. С.


     23.04.1925. Четверг

     В  помещении Союза писателей на Фонтанке, 50 от 6 до 12  1/2 час.  ночи
было  общее годичное собрание Союза поэтов.  Отчет  правления, выборы нового
правления.
     Всего в Союзе  около 100 человек. В. Рождественский сидит со списком  и
отмечает тех, кого  нечего  ждать  на собрании - "безнадежных"  членов  его:
Сологуба,  Ахматову,  Кузмина, Клюева...  О. Мандельштам -  даже не  состоит
членом Союза.
     Собрание  шумное,  более  40  человек. Балаганщины  много, И.  Садофьев
председательствует  и  делает  с  собранием  все,  что  хочет  (умеет  вести
собрания).  Выбраны  в правление: председ. - Садофьев;  товарищи председ.  -
Крайский  и Н. Тихонов;  секретари: 1-й - М. Фроман, 2-й - Шкапская; члены -
Е. Полонская,  Саянов,  Фиш; кандидаты:  И. Аксенов, Васильев,  Соловьев  (2
последних - "аповцы") и еще кто-то.
     В приемочной комиссии - Н. Тихонов,  Крайский, К. Вагинов (о нем сильно
спорили, потому  что по  "тактическим  соображениям"  его  хотели сделать не
членом, а кандидатом) и другие.
     За отчетный год - были устроены публичные вечера:
     6.VI.24  -  Союз  поэтов  участвовал в  праздновании 125-летия  со  дня
рождения Пушкина.
     12.VI.24  -  был  устроен  вечер  в  сестрорецком  Курзале,  в  котором
участвовал приехавший  в  Петербург  С. Есенин  и  читала  стихи, гл.  обр.,
московских поэтов Эльга Каминская.
     28 ноября 24 г. - был открытый вечер памяти В. Брюсова в Доме искусств.
     26.XII.24 - вечер имажинистов в Доме искусств.
     30.I.25 - в Доме искусств - вечер "Ленин в поэзии" (вступ. слово  читал
И. Оксенов).
     25/I.25 - вечер в Капелле (Кубуча).
     16/III.25 - вечер в "Гладиаторе" (Кубуча) - для учащихся вузов.


     24.04.1925

     В  Пушкинском доме составлял  опись находившихся там книг из библиотеки
Николая Степановича.


     25.04.1925

     Утром был  у  Н.  Чуковского  -  записывал его  воспоминания об Николае
Степановиче.  От 3  до  4 1/2 был у М. Кузмина - записывал его  сообщения  о
Николае  Степановиче по его дневнику. Кузмин, читая книгу, не подымает веки,
а  подымает всю голову, оставляя веки  опущенными. Сидел в  козьем полушубке
поверх синего  костюма.  Очень мил и любезен. Сказал, что  ведет ежемесячную
запись - все, что за месяц написал, записывает.


     26.04.1925. Воскресенье

     АА получила (перед отъездом в Ц. С.) от Рыбакова 300 рублей в долг - на
лечение...

     Пунину предложена работа, за которую он 1500 рублей получит.  Но  Пунин
еще не взялся за нее, и она лежит у него без движения.

     АА:  "Зара"  объясняется тем,  что  Н. С. думал, что ничего не  было, а
затем сказала, что было..."
     (АА в течение 4-х лет беспрестанно говорила Николаю Степановичу то, что
"было", а потом, что "не было", все время...)
     АА: "Это, конечно, самое худшее, что я могла делать!.."
     В период, когда Николай Степанович думал, что "не было" - были написаны
эти строки:

     Пусть не запятнано ложе царицы -
     Грешные к ней прикасались мечты...

     (Одиссей)

     АА: "И в "Гондле" тоже... Это такая  обида,  которой ни один мужчина не
может пережить!"

     АА, составив донжуанский список Николая Степановича,  спрашивает о Нине
Шишкиной, чтоб уяснить себе "технику последних лет" Николая Степановича...

     АА говорит, что про "Четки" думают, что они В. П. Зубову посвящены.
     АА: "А  я с Зубовым даже знакома тогда не была" (т. е.  почти  не  была
знакома - м. б. и так сказала АА).
     Я: "А кому?"
     АА - серьезно: "Никому... Разным лицам есть, но Зубов тут совершенно ни
при чем".

     АА рассказывает, что увлечение Николая Степановича А. Губер происходило
обычно в "Собаке"... АА хотела уезжать оттуда с последним поездом, а Николай
Степанович  решал оставаться  до  утра  - до 7-часового  поезда.  Оставались
обычно 5-6 человек. Сидели за столом...
     АА:  "Я  поджимала губы и разливала чай, а  Николай Степанович усиленно
флиртовал с Губер..."

     Когда Николай Степанович узнал, что Анреп увез  кольцо АА, он сказал ей
полушутя: "Я  тебе отрежу руку, а ты свези ее Анрепу - скажи: если вы кольцо
не хотите отдавать, то вот вам рука к этому кольцу...".

     Я показываю АА открытку, присланную мне Анной Ник. Энгельгардт. Говорю,
что я думал, что это мне Н. Ш. пишет - так похоже.
     АА говорит: "Невыразительный почерк"...
     Я: "Все женские почерки похожи..."
     АА: "И мужские  - литераторские: Брюсов, Блок, Лозинский и т. д. ...  А
уж почерк Николая Степановича!.. Ни на чей не похож..."

     В 10 1/2  утра зашел к Пунину  - взял у  него рецепт, папиросы для  АА.
Получил  по  рецепту  в  аптеке лекарство (valrian  8% -  через 3  часа  по
столовой ложке) и  с поездом  11.30 отправился в Ц. С. В поезде встретился с
Над. Павлович,  она подсела ко мне.  Всю дорогу читали стихи, разговаривали.
Она  пишет книгу стихов "Воскресенье". Читала из  нее  5-6 стихотворений.  Я
прочел своих -  4.  Павлович на днях едет в Москву... Стихи Павлович - все с
Блоком, хотя в некоторых его меньше, чем в прежних. Я ее уличил в том, что у
нее 2 строки совершенно гумилевских:

     С безрадостной и темной,
     С крылатою моей душой...

     Павлович поехала в Павловск, а я вышел в Ц. С.

     АА увидел сидящей на диване.  Она эти дни чувствовала себя лучше, т. е.
температура поднималась, но болей  не было. Сегодня болей нет, но  чувствует
себя плохо. Скоро легла на постель и уже до вечера не вставала.
     Температура ее  сегодня -  в 9 утра - 36,9,  в 3 ч. - 37,1, в 7  час. -
37,7 (такая температура была часа два), а в 9 часов -  упала до 37. Вчера АА
ходила  в санаторию лечиться  кварцем (первый  раз проделывала это). Сегодня
болит кожа - ожог от кварцевого света.
     Результат  - сегодня у АА  сильная (невралгическая?)  боль:  болит  вся
левая сторона головы, опухла железа на шее, распухла десна и общее состояние
скверно.  Я укоряю АА, но разве ее можно "доукорить" так, чтоб она не делала
таких безрассудств? О себе она совершенно не заботится,  а в ответ на упреки
беспечно шутит...
     За эти дни - у АА был  Ф. Сологуб, был  Рыбаков. Рыбаков уговаривает АА
не уезжать из Ц. С., с тем чтобы потом прямо из Ц. С. отправиться на юг. (АА
решила уехать из Ц. С. во вторник 29 апреля, но убеждения Рыбакова, кажется,
на нее немножко подействовали.)
     Мандельштамы вчера переехали в Петербург, так что теперь АА в Ц. С. уже
совершенно  одна.  Вчера  же  вечером  Мандельштам звонил АА  по телефону (и
сообщил,  между  прочим, что ему в руки  попалась  наконец  книжка  "К синей
звезде"  и что  это  прекрасная,  исключительная  книжка.  АА  такое  мнение
обрадовало). Сообщил,  что  Надя  скучает по  АА  и  во вторник  приедет  ее
навестить. Вчера или  позавчера АА  часа  2 каталась с Пуниным на извозчике,
видела все дома, на которые хотела взглянуть.
     Обсуждали  перевод  Жарковской  стихотворения "Храм  Твой,  Господи,  в
небесах"  на  французский  язык,  книгу Chuzewille  "Anthologie  des  potes
russes", корректуру статьи Николая Степановича "Теофиль Готье", воспоминания
Н. Чуковского и сообщения (по  лит. дневнику)  М. Кузмина, письмо Горнунга и
т. д. Все это показывал, читал. АА делала свои  замечания.  Привез АА "Книгу
отражений" Анненского, которую она просила достать  для прочтения. Показывал
ей  "Заповедь"  Киплинга...  (АА  ее  уже  знает. Соглашается,  что  хорошее
стихотворение.) Показывал ей несколько листков  моего  "Tablo времени" -  АА
эти дни читала по-итальянски, Данте.
     Говорили об А. Н. Гумилевой, которую я вчера видел.  Я рассказывал, что
она очень несчастна и очень плохо ей в материальном отношении, что мне жалко
ее, несмотря на всю мою нелюбовь к ней.
     АА  жалела  ее тоже; мы  думали, и решили, что Анну Николаевну  вряд ли
можно будет устроить куда-нибудь на службу - ибо она ни к чему не способна.
     АА вспомнила, что Рыбаков получил  письмо  О.  Судейкиной из Парижа,  в
котором она  пишет,  что ждет только приезда Рыбаковых, чтоб  вместе с  ними
вернуться в Россию, что в Париже  отвратительно и что она  очень соскучилась
по "Анке"...
     АА пугает  мысль  о том,  что  будет делать О. Судейкина,  если приедет
сюда. О. Судейкина  совершенно и безнадежно ни  к  чему (что  могло  бы дать
теперь заработок) неспособна... Раньше у нее хоть была квартира, обстановка,
а теперь  нет ничего, т.  к.  для того,  чтоб  уехать  за  границу,  она все
продала.
     К 3 1/2 часам АА,  пересмотрев все, что  я привез, сильно устает,  и ей
необходимо отдохнуть. Я поэтому иду к В. Кривичу, но не застаю его и иду  на
Малую,  63, чтоб  посмотреть  на  квартиру Гумилевых. На пути  меня захватил
дождь,  и я зашел в столовую "Дом крестьянина" и  пообедал  там (АА  хотела,
чтоб я обедал  у нее,  но я счел за лучшее пообедать там, потому что АА сама
живет  в пансионе, и совсем ей не следует  кормить обедами гостей). На Малую
из-за  дождя не  пошел, а  вернулся в 4 1/2 к АА. К  обеду АА вставала (обед
всегда приносят ей в комнату).
     После  обеда АА легла спать,  я сел у постели. АА разговаривала со мной
много о Николае  Степановиче по книгам ("Огненный  столп", "К синей звезде",
"Жемчуга",  "Колчан",  "Романтические  цветы"),  намечала  линии  творчества
Николая Степановича. Попутно говорила и о другом. Так - до 8 1/2 часов. В  8
1/2 часов АА уже очень сильно  устала и мы уже ничем не занимались. В начале
10-го я ушел и  с последним поездом  (9.30) уехал в Петербург.  В Петербурге
звонил Пунину по просьбе АА.

     АА рассказывает, что Николай Степанович  был у нее в последний раз в 21
году,  приблизительно  за  2  дня до  вечера Petropolis'a. АА жила тогда  на
Сергиевской, во 2 этаже. В.  К. Шилейко был  в Царском Селе, в санатории. АА
сидит у окна  и вдруг слышит голос: "Аня!".  (Когда  к  АА приходили, всегда
звали ее со двора, иначе к ней не  попасть было, потому  что АА должна была,
чтоб  открыть дверь,  пройти  внутренним  ходом  в  3-й  этаж  и  пропустить
посетителя через квартиру 3-го этажа). АА очень удивилась: она знала, что В.
К. Шилейко в Царском Селе, а больше кто ее мог так звать? Никто. Взглянула в
окно -  увидела Николая Степановича  и Георгия Иванова.  Впустила их к себе.
Николай  Степанович  (это  была первая  встреча с АА после  приезда  Николая
Степановича из Крыма)  рассказал АА о встрече с Инной Эразмовной,  с сестрой
АА,  о  смерти  брата  АА  -  Андрея  Андреевича... И.  Э.  и сестру Николай
Степанович увидел в Крыму.
     Рассказал,  что  привез  с собой Макридина - о нем рассказывал. Звал на
вечер  в  доме  Мурузи.  АА  отказалась, сказала,  что  она  вообще не хочет
выступать, потому что у  нее после смерти брата совсем  не такое настроение.
Что в вечере Петрополиса  она будет участвовать  только  потому, что обещала
это, а зачем ей идти в дом Мурузи, где люди веселиться  будут и где ее никто
не ждет... Николай  Степанович был  очень сух и холоден с  АА... Упрекал ее,
что она нигде не хочет выступать... А АА  обиделась на него, что  он с Жорой
пришел (потом АА, уже  после, сообразила, что он, м. б., пришел не один, а с
Г. Ивановым, потому что он не знал об отсутствии Шилейко, о том, что Шилейко
в Царском Селе).
     АА  говорила  Николаю Степановичу о Гржебине, жаловалась  на  него  (АА
судилась с Гржебиным). Николай Степанович ответил  про Гржебина - "Он прав".
Даже  Г.  Иванов заступился тогда за АА, сказав: "Он не прав уже потому, что
он  Гржебин...".  О  Гржебине  говорили, уже  прощаясь.  АА  повела  Николая
Степановича  и Г. Иванова не  через  3-й этаж, а к темной (потайной  прежде)
винтовой лестнице, по которой  можно было прямо из квартиры  выйти на улицу.
Лестница  была совсем темная, и когда Николай Степанович  стал спускаться по
ней, АА сказала: "По такой лестнице только на казнь ходить...".
     Георгий  Иванов  в  эту встречу опять льстил АА (АА:  "Он вообще  очень
фальшивый человек, вы знаете...").
     Позже АА узнала, что Николай Степанович в Крыму говорил Инне Эразмовне:
     АА:  "Маме  он  так  рассказал  там, в  Крыму,  что  я вышла  замуж  за
замечательного ученого и такого же замечательного  человека и что вообще все
чудно...".

     АА рассказывает, что Мандельштам ей сказал, что  все поэты всегда пишут
о  своей  смерти...  Это  навело  АА  на  мысль  о  теме  смерти  у  Николая
Степановича.  По  этому  поводу  у нас  завязывается  долгий  разговор  -  с
примерами   на  стихах  Николая  Степановича  -  о  теме  смерти  у  Николая
Степановича.
     АА считает, что эта тема развивается  у  Николая  Степановича в планах.
1-й  план  ("Жемчуга",  "Романтические  цветы")   -  узел  завязан:   смерть
(самоубийство) - любовь. Что такое положение в последнее время не существует
нигде и повторяется только в книжке "К Синей Звезде".
     АА говорит и сейчас же пугается, что это "mot", которое я запишу, - что
в  этих сборниках смерть  - "рабочая  гипотеза"... И что  Николай Степанович
"заведует смертью...".
     2-й план - смерть становится все реальнее ("...И душу ту /  Белоснежные
кони ринут" - это стихотворение привела в пример) и она делается из средства
- целью, освобождается  от  всего привходящего, и  кульминационная  точка  -
"Память" и в "Душе и теле".
     Затем вообще разговоры о творчестве Николая Степановича. Из них:
     АА: "Николай Степанович не  исходил  из темы (в своем  творчестве), как
Тихонов, например:  это - о гражданской  войне,  это  - о  том-то и  т. д. У
Николая Степановича не темы, а линии творчества, которые нужно разыскивать.

     АА: "В стихотворении "Товарищ" была еще одна строфа, о женщине..."

     О стихотворении "Картонажный мастер":
     АА:  "Это,   конечно,  с  "Моими   читателями"  перекликается...   Дико
перекликается!.. Страшно!.."

     АА говорит про  строки: "Я  носитель  мысли великой, / Не могу, не могу
умереть..." - что их можно было бы взять эпиграфом к "Колчану".

     АА: "С Николаем Степановичем отношения всегда были очень торжественные,
несмотря на "детские голоса" и на шутки..."

     Еще о  последнем  приходе  Николая Степановича  к АА:  АА говорит,  что
Николай Степанович очень обижался на нее, что она нигде не выступает, бранил
ее... Он не  верил, что  Шилейко не позволяет - не мог себе представить, что
АА может кто-нибудь "не  позволить",  потому что всегда было  наоборот... От
того, что  он не верил в эти слова АА,  у него  являлось и общее недоверие к
ней... Поэтому он был с ней сух и холоден...

     О друзьях Николая Степановича:
     АА говорит, что друзей, близких, которым бы Николай  Степанович сообщал
о  своей  личной  жизни  все,  не  было.  Зноско,  Кузмин и  др. -  типичные
литературные приятели. С Городецким было немного другое, чем с ними.  Потому
что  у Николая Степановича с Городецким  были общие цели, добивались одного,
были такой "боевой группой"...
     Настоящими  друзьями  считались  двое: Лозинский  и  Шилейко.  Но  если
Лозинскому  Николай  Степанович  что-нибудь  и  рассказывал,  то  это как  в
могиле... Лозинский никому ничего не скажет.
     Был  только  один случай,  когда  Лозинский выдал  Николая  Степановича
(вероятно, невольно, не будучи посвящен в обстоятельства дела, - и тогда это
только подтверждает то, как мало Николай Степанович  посвящал в  свою личную
жизнь даже самых близких друзей).
     АА пришла в ("Бродячую собаку"? в "Аполлон"? - кажется, в "Аполлон"...)
и  спросила Лозинского,  где Николай Степанович.  Лозинский ответил:  "Он  с
Ларисой Рейснер уехал".
     Потом, когда Николай Степанович вернулся домой и стал объяснять, что он
был на заседании,  оно затянулось, потом еще  где-то -  по  делу, АА сказала
ему, что это не так. "Ты был с Ларисой Рейснер - мне Лозинский сказал!.."
     Николай Степанович очень рассердился тогда на Лозинского.

     Когда был вечер в Киеве (Кузмин,  Потемкин и т. д.), Николай Степанович
не прямо пошел к Экстер, а пошел с АА  с вечера в Европейскую гостиницу кофе
пить...

     Подарки друг другу вернули в Севастополе весной 8 года.
     Чадра.

     "Товарищ" ("Жемчуга").
     АА говорит, что  это  более взрослое,  по  сравнению  с другими стихами
этого  периода,  стихотворение.  Вероятно потому,  что  написано  по  поводу
действительной смерти (Сгоржельский застрелился).
     АА  отмечает как  характерное  -  что  стихотворение "Измена"  в  новом
издании (18 года) Николай Степанович называет "Ягуаром",  потому  что в  тот
период, когда  он  написал это  стихотворение, повод  к нему  ("измена") был
близок  Николаю Степановичу, он ясно  ощущал его  и думал, что читатели тоже
так и  понимают стихотворение. А в 18 году  он уже забыл про  этот повод, во
всяком  случае,  мысли  его  были  далеки  от  него,  и  он  уже  не  ощущал
стихотворение так, как прежде,  поэтому и  название стихотворения показалось
ему далеким, и он переменил его.

     АА  говорит -  странная судьба Николая Степановича: 8-й и  18-й  годы в
Париже,  и оба раза так любил - до попыток самоубийства. И оба  раза потом в
Крыму был.
     АА: "Странная судьба - кругами, кругами... Как коршун!.."

     В 21 году известие о смерти брата АА привез ей Николай Степанович.

     В 21 году было так: АА зашла во "Всемирную литературу" И В. А. Сутугина
дала ей письмо... Письмо оказалось от  матери АА. АА очень удивилась, потому
что 3 года от ее родных не было известий, и она уже имела основания  думать,
что они все умерли...
     В письме  И.  Э. сообщала коротко  о  смерти Андрея  Андреевича,  и что
Николай Степанович по приезде в Петербург обещал все сам рассказать...
     АА обратилась к Сутугиной с вопросом: "А он приехал или нет?". Сутугина
ответила: "Приехал, но я его еще не видела...".
     Тогда АА спросила тут же стоявшего Блоха.  Блох отвечал: "Прислать  Вам
его?". ("Он считал, что он может всех присылать, посылать, потому что он  по
10 фунтов картошки дал за книжки".)
     АА сказала ему: "Да, передайте ему, что я очень хочу его видеть". И уже
после этого  вскоре Николай Степанович  пришел  с Георгием  Ивановым к АА на
Сергиевскую...
     На  Сергиевской  тогда  был  еще  такой  разговор: АА  сказала  Николаю
Степановичу,  что  надо быть  Гумилевым,  чтоб в  такое время путешествовать
(потому  что тогда все  как в клетках  сидели, нельзя было  никуда  уехать).
Николай Степанович не понял... Г. Иванов принялся ему объяснять.

     Крестильный крест АА украли из шкатулки ее матери, еще в ту пору, когда
АА  была маленькая. А обручальное кольцо АА  дала продать  с  аукциона  -  в
пользу (войны?) - (это у меня раньше записано... Автомобиль... Дума...).

     АА предложила подарить  мне  автограф  Потемкина (Таврического, чтоб не
спутать).  Я  поблагодарил   и   отказался  -  потому   что  собираю  только
литературные автографы. А АА предложила это из внимания к моему плюшкинству.

     К АА часто присылают письма - просят у нее автограф.


     29.04.1925

     11.30. У Пунина - фуфайку.
     Встретил О. Мандельштама. (Н. Я. переехала вчера.)
     (Звонил, что не ночует.)
     АА температура - 37,1 днем,  37,3 - в  4 часа  после ванны, 37,3 - в  8
часов.
     Читал "Мысли Горнунга". О квартире в Царском Селе на Малой, 63.
     Уходил - от 2 1/2 до 3 1/2 к Кривичу, к Микулич.

     До ванны - я с  АА. АА - в ванне, я вернулся - разговаривал с Н. Я. 1/2
часа. Чай - до 4 3/4 с АА и Н. Я. (у Н. Я.). В 4 3/4 до 6 АА спит. От 6 до 6
1/2 - у АА. В 6 1/2 - обед (АА, я и Н.  Я.) - у АА. От 7  до  8 1/2 - я у АА
один. От 8 1/2 до 9 - у АА я и Н. Я. 9.37 - обратно. С вокзала - в Мраморный
дворец.

     АА - вспоминала Палей. Воспоминания о Достоевском.


     КАБИНЕТ, СТОЛОВАЯ, ГОСТИНАЯ, БИБЛИОТЕКА,
     КОМНАТА Н. С., КОМНАТА АА

     Библиотека:
     1) Полки со стихами, на 2-й полке избранные модернисты (Сологуб и др.).
     2) Брокгауз и Эфрон и классики.
     3)  и  4) Диваны, которые  Н. С. называл тахтами. Над  3) висел портрет
Жореса.
     Обои коричневые и занавески коричневые на окнах. Полки светлые,
     полированные...
     5) Стол - круглый коричневый. Кресло там было кожаное, огромное.
     ("Два, кажется, кресла было. Кажется, я там одно пририсовала из своих
     щедрот".)

     Комната АА:
     6) Кушетка на лапах.
     7) Комод маленький пузатый. На нем стоял Будда и всякие безделушки,
     фарфор (то, что Н. С. привозил с собой из путешествий).
     Ковер - над кушеткой.

     "У Коли - желтая комната".
     8) Столик.
     9) Кушетка (тоже желтым обитая).

     "Часто спал в библиотеке на тахте, а я на кушетке у себя".
     "Стол  мой,  четыре, кажется,  кресла  были у меня  в  комнате. Все  из
Слепнева привез - красное дерево - 20-х годов".
     Кресло карельской березы.

     Кабинет  -  большая  комната,  совсем  заброшенная   и  нелюбимая.  Это
называлось "Абиссинская комната" - вся завешана абиссинскими картинами была.
Шкуры - везде были развешаны.

     Комната  АА  -  ярко-синяя (шелковые  обивки, сукно на полу,  как будто
зверь у кушетки лежал (выдра)).
     За этим столиком было много стихов написано.

     Это все до осени 15 года, а до весны 16 все было иначе. Комнаты АА и Н.
С.  были сданы родственнице (Миштофт). Комната АА  переходит в кабинет, а Н.
С. жил наверху в маленькой комнате.
     "Все очень плохо было. Только моя комната была сделана со вкусом (белые
обои  были). Я привезла мебель из Слепнева (для  своей комнаты) - это уже  в
Слепневе была такая сданная в архив мебель (а эта была красная)".

     Мне всегда казалось, что (рифмы Имра) - большая дикость.


     Конец апреля 1925

     АА много говорила о творчестве Н. С. и его биографических особенностях;
пристрастие  Н.  С. к девушкам;  о стихах, в  которых АА видит себя, о своих
взаимоотношениях с Н. С. и т. д.


     1.05.1925

     Лозинский - Два сна -  в 18  году "Фарфоровый павильон" - тоже, писался
по возвращении и сразу же издавался.
     Гильгамеш тогда же писался.
     Надписи на книжках - это день выхода из типографии.
     М. Л.: "Где Зноско-Боровский?"
     Я: "Умер... Мне кто-то так сказал..."
     М. Л.: "Разве? А я думал, что он за границей".
     М.  Л.:  "Разговоров о генезисе  Китая в стихах Н. С.  у меня с ним  не
было. Не знаю".
     Михаил Леонидович  сидит в халате, завязано горло - у него что-то вроде
фурункула. Хочет за эти три дня вылечиться.

     В 8 часов вечера  звоню в Царское  Село.  Вызываю Пунина. "Как здоровье
Анны Андреевны?"
     Пунин: "Ничего, ничего..."
     Сообщает, что АА сейчас в ванне.
     Потом говорю с О. Мандельштамом - прошу его прислать мне с  Пуниным мой
альбомчик автографов.
     До этого - звонил А. Е. Пуниной, которая и сказала, что Пунин в Царском
Селе (уехал поздно  туда и вернется поздно тоже, т. к. 1 мая последний поезд
из... (Обрыв.)


     10.05.1925

     "Дорогой Павел Николаевич - есть у меня к Вам просьба - узнать в Москве
в  Цекубу,  в  каком  положении  дело о  назначении  АА. обеспечения по  4-й
категории.  Ленингр.  Кубу  сделал,  как   Вы  знаете,   по   этому   поводу
постановление,  но  дело  погибло где-то в Москве,  о нем  немного  знает А.
Эфрос, во всяком  случае он  может направить Вас к тому, от  кого  это можно
узнать и от кого это зависит.
     До свидания. Ваш Н. П.".

     "Сегодня возвращаюсь домой к Тапе. Жаль уезжать. Здоровье мое как будто
немного лучше. Получила я Ваши письма. Благодарю Вас.
     Ахм."

     Дмитриеву.
     "Дерево превращений", "Отравленную тунику".


     19.05.1925. Суббота

     В  5-м часу пришел к АА  в  1-й раз после  Москвы  в Мраморный  дворец.
Застал у нее Маню. АА лежала в постели. Здоровье ее опять стало хуже. Принес
все  материалы,  полученные в  Москве. АА  рассказывала  о себе.  Передал ей
письма от А. И. Гумилевой, от А.  С. Сверчковой и от Левы и подарок А. И. Г.
- шелковый платок (привезенный Н. Г. из Каира в подарок А. И. Г.) с вышитыми
на  нем  изречениями  из  Корана. Рассказывал о Бежецке и о впечатлениях  от
поездки.  Читал  воспоминания  Мочаловой  и  Тумповской,  потом  АА  мельком
просмотрела письма Н. Г. к А. И. Г.
     В 9 часов вечера температура у АА  была уже 37,7. В  9 1/2 часов пришла
Л. Н. Замятина. Пили чай. Она скоро ушла (в  10  часов). До 12 часов  ночи я
продолжал беседу с АА. Часов в 10-11 температура упала до нормальной. В 12 -
пришел Пунин. Я ушел в 12 1/2.

     О Пунине, что он ко мне хорошо относится.  (Выяснилось в разговоре АА с
Пуниным о Щеголеве.)


     20.05.1925. Среда

     В 12 часов дня приехал к АА на велосипеде. У ворот встретил выходившего
Пунина. Разговаривал с ним у ворот.
     Ночью АА спала плохо. Заснула в 6 утра. Лежит. Читал ей письма Н. Г.  к
Брюсову.  Вчера забыл у нее свою  дневник-тетрадь, и АА сказала мне сегодня,
возвращая ее, что  она "не оставалась без занятия ночью". В 2 1/2 дня пришел
Пунин, и я скоро ушел.


     21.05.1925

     С утра  температура 36,8, а к 3 часам дня - 37,2. Чувствует себя плохо.
Лежит.
     В 11 часов утра приехал к ней на велосипеде. Читал  ей остальные письма
Н. Г. к Брюсову и стихотворения Н. Г.  из этих  писем. Имел случай проверить
безошибочность памяти АА - мы играли в странную игру с этими стихами.
     В 2 1/2 часа дня пришел Пунин, а в 3 я ушел.  АА дала мне начало статьи
Пунина - 1914-15 г. - об Н. Г. (статья так и не была написана целиком).


     22.05.1925

     Температура 37,2. Боли "темные". Лежит. Утром ненадолго заходил  к  ней
Пунин. Лежала целый день одна. С  утра работала (изучение влияний на Н. Г. и
пр.).

     В 8 часов вечера к ней пришел я. Был у нее до 9 1/2. Говорили об Н. Г.,
о "Гондле", о "Влюбленный принц Диего" и пр.
     В 10 часов вечера к ней должен был придти Пунин.

     "Срезневские на  меня  до  сих  пор  обижены за  его  такое  поведение"
(случай, когда Пунин являлся несколько  раз и,  узнавая, что Срезневские еще
здесь, - уходил опять).


     23.05.1925

     Шура дуется.

     На посмертном сборнике Н. С., 1-е издание.
     Книга, лежавшая на столе АА, 23.05.1925.

     "Тихому другу на память об ушедшем поэте. Анна".

     Пришел к  ней в 11 утра. Она недавно проснулась. Маня еще не приходила.
Сижу,  как всегда, у  постели.  Читал ей  воспоминания А.  И.  Г.  и  А.  С.
Сверчковой и Левы. Маня скоро пришла и  стала  готовить  чай. Только я начал
читать - пришел Пунин. Сел на край постели и полушутя препирался с АА. Через
1/2 часа ушел. Я продолжаю чтение воспоминаний.
     Маня приносит суп (которому уже 4 дня). АА недоверчиво смотрит на него,
спрашивает,  не  думаю ли я,  что ей не следует есть  этот  суп. Велит  Мане
убрать суп, а ей  сделать чай и пойти за провизией: "Только недолго  ходите,
Манечка", - ласково говорит АА. "Манечка" исчезает на 2 1/2 часа.

     На 1/2  часа  заходила Л.  Н.  Замятина, принесла  75  рублей,  которые
прислал с Е. И. Замятиным АА Союз писателей (Е. И. З. вернулся из Москвы).

     АА получила (сегодня?) письмо о Ел.  Ив.  Страннолюбской, в котором  та
просит позволения прийти к  АА  (видимо, ничего не знает  о болезни АА). (По
поручению  АА я вечером звонил Ел. Ив.  Страннолюбской и передал ей,  что АА
будет очень  рада повидаться  с  ней.) Говорили  о  Страннолюбской, об А. И.
Сверчковой,  об  А.  И. Гумилевой.  Рассказываю  о вчерашнем вечере  в Союзе
поэтов (там был вечер Тютчева с Ант. Шварцем). Говорим  о Тютчеве,  потом об
Анненском. АА обещает дать мне копии имеющихся у Пунина писем Анненского.
     Говорим об отношениях между Блоком и Гумилевым, о статье "Без божества,
без вдохновенья", об  истории ее напечатания,  о Вольфиле. Потом -  о  Н. Л.
Сверчкове и его отношениях с Гумилевым.
     Ухожу от АА в 4 часа дня.

     Температура сегодня - утром 36,8, днем - 37,2. Боли с утра. Днем лучше,
а к вечеру опять усилились. Простудилась (ночью окно открывала)
     Спросил о больнице. Говорит, что еще ничего не известно.


     24.05.1925. Воскресенье

     Я у нее с 11 1/2 утра до 8 часов вечера.
     Чувствует  себя хуже,  чем обычно. Днем  - стала оживленнее,  к  вечеру
оживилась  совсем.  Прочел ей  воспоминания Шилейко. Пришла А.  Е.  Пунина -
пробыла часа 1 1/2. Положила компресс. АА сегодня ничего не  ест - не может,
потому что иначе усиливаются боли. Даже от черного кофе. Приготовил ей  с А.
Е.  Пуниной  рисовый  отвар.  Был  он  очень  невкусным,  и  АА  к  нему  не
притронулась.  За  весь день АА съела только  чашку бульона,  который  А. Е.
Пунина  принесла с собой.  Вскоре  после  ухода Пуниной пришли с  прощальным
визитом Рыбаковы. Они завтра едут в Париж на 3 месяца. АА им не дала никаких
поручений.  Они  скоро ушли.  В 7-м часу вечера пришел  Пунин, и  я пошел  в
булочную   за   пресными  сухарями.  Выходя,  встретился   в  дверях  с   О.
Мандельштамом, направляющимся к АА.  Минут через 20 я  вернулся. Сидели - О.
М.  в  кресле  у  кровати,  Пунин - у противоположной стены,  около  окна. Я
говорил  с Пуниным (отдельно) о том, как мы будем  хлопотать о переводе АА в
4-ю категорию КУБУ. Часа полтора разговариваем  все. АА,  услышав,  о чем  я
говорю с  Пуниным, стала  протестовать против  хлопот  о  4-й категории. В 8
часов вечера  я ушел  вместе с  О. Мандельштамом.  Проводил его до  Невского
проспекта.
     После  моего ухода у АА была Н. Гуковская  с матерью. Вечером у АА была
температура - 37,7 - очень утомлена разговорами.

     Я говорил с  АА сегодня об Н. Г., АА рассказала несколько фактов из его
биографии (1-е знакомство Н.  Г. с ней, путешествие  в Париж в 1910 году - в
поезде и т. д.). Говорили о письме Н. Г. из Массандры  1.07.1916 и "Гондле",
о "Пути конквистадоров" и предположения о влиянии Ницше, о культе насмешки у
Н. Г., говорила о том, какие стихи надо включить в посмертный сборник Н. Г.,
если удастся его издать и т. д.

     АА  рассказывала  о  себе  - о  гимназии,  об  Викторе  Асбелеве  (сыне
начальницы гимназии), о стихах генерала  Григорьевца,  которые ее заставляли
учить наизусть...

     После  моего  ухода,  вечером,  выяснилось,  что  АА переедет завтра  в
больницу - в Рентгенологический институт  на  Лицейской улице  - для точного
исследования причин ее болезни и выяснения способов лечения.


     25.05.1925

     Пришел  в  11.  Чувствует себя  хорошо.  Встала,  надела  черную юбку и
длинную  белую кофточку,  поверх  нее накинула белый  платок. Много  острит.
Очень  оживлена.  Вскоре после  меня  пришел  Пунин. Ни  он, ни  я не  могли
парировать ее  острословия. Отдала мне письма  Н.  Г. к А.  И. Г., которые я
оставлял ей,  мои  книги,  все... Подарила  мне букетик  цветов  - ландыши и
нарциссы. Я ушел в 12 1/2 часа дня, а АА осталась ждать (и Пунин тоже) Л. Н.
Замятину, с которой АА уговорилась ехать в Рентгенологический институт.

     Сегодня АА переехала  в  Рентгенологический  институт и  помещена там в
отдельной палате. Там не так плохо, как ожидала АА. Температура 37,3.

     Я по поручению АА отправил 20 рублей от АА ее тетке.

     1910. Друзья и знакомые.
     В Париже к  Гумилевым приходили: Деникер, Аркос, Мерсеро,  Жан Шюзвиль.
Когда  вернулись в Царское Село из Парижа, видались с Кривович, Комаровским,
Кардовской, ездили на "башню". Лето бывали в Павловске на муз... (Обрыв.)
     Свадьба А.

     На прощальном вечере 13.09. были Маковский, Чудовский, Кузмин, Толстой,
Судейкины.

     В Африке постоянно видался с посланником в Аддис Абебе - Черемзиным и с
доктором  при этом посланнике - Кохановским, с Ато-Энгедуарком - абиссинским
художником.

     В Париже был шафером какого-то анархиста по просьбе М. М. Богдановой.

     В Париже в caf просил французских поэтов читать стихи. Они отказались.
Н. С. удивился (см. воспоминания АА от 25.05.25).


     26.05.1925 Вторник

     Пришел к АА в больницу в 5 часов. До меня у нее была В. А. Щеголева. АА
лежит  в маленькой  отдельной  палате.  Одна. Обстановка типично больничная.
Кровать,  у  кровати  маленький белый столик,  табуретка. Больше ничего.  АА
лежит  головой к окну.  Сегодня  ее  опрашивали. Женщина-врач выслушивала  и
осматривала ее вчера и  сегодня  (и будет так осматривать ежедневно утром  и
вечером). Температура 37,2. АА читает "Спутник по старинному Пскову".
     В  5  1/2 часов пришел Пунин. В 6  часов я ушел, а Пунин остался еще на
некоторое время.


     Весна 1925

     АА прочитала Leo Перуцци. Мастер Страшного Суда.

     В "Печать и революция" Брюсов назвал Адалис неоакмеисткой.

     "Папюса привез в 7-м году на дачу Шмидта. Мне оставил. Сначала в 6 году
написал".

     "В  Царском Селе при мне не было оккультизма. Может быть, после меня  и
был".

     На Малаховом Кургане как-то связано с младшим братом. Он, как известно,
без вести пропал.

     Приемные часы в  Рентгенологическом институте (Лицейская улица,  6) - 3
раза в неделю: по вторникам, четвергам и воскресеньям от 2 до 6 часов. Пунин
бывает и в остальные дни: ему удалось выхлопотать разрешение. Л. Н. Замятину
пропускают также - потому что она врач.

     1912  (?). После выхода  "Вечера" С.  В.  Штейн просил  у АА разрешения
привести к ней  Зданевича*, и после этого приходил с ним. АА говорит, что не
помнит.


     9.06.1925

     О Тане Адамович.
     Я спросил у АА, как произошло у Н. С. расхождение с Адамович?
     АА  рассказала,  что она думает об этом. Думает она, что  произошло это
постепенно  и  прекратилось  приблизительно где-то  около выхода  "Колчана".
Резкого разрыва, по-видимому, не было.
     Таня Адамович, по-видимому, хотела выйти замуж за Н. С., потому что был
такой случай: Н. С. предложил АА развод.
     АА:  "Я  сейчас  же, конечно,  согласилась!"  -  Улыбаясь:  "Когда дело
касается расхождения, я всегда моментально соглашаюсь!".
     Сказала А. И., что разводится с  Н. С. Та изумилась: почему? что? "Коля
сам мне предложил". (АА поставила условием, чтоб Лева остался у нее в случае
развода.)
     А. И. вознегодовала. Позвала Н. С. и заявила  ему (тут же, при  АА): "Я
тебе правду скажу, Леву я больше Ани и больше тебя люблю...".
     АА смеется: "Каково это было услышать Н. С.!" (что она Леву больше, чем
его, любит).
     После этого Н. С. как-то так "по-дружески" сказал АА, что у  Тани такая
неприятность,  пришли  какие-то дамы в  институт  (Т.  Адамович  преподавала
Далькроза, а окончила она Смольный институт),  чтобы выбрать для своих детей
учительницу танцев. Местное начальство назвало им Т. Адамович. И вот тут эти
дамы заявили: "Что вы,  что вы - она  любовница Гумилева!". И что Таня очень
расстроена, что испорчена ее репутация.
     АА усомнилась в истине этого рассказа Тани Адамович, сказала Н. С., что
это  фантазия,  потому  что совершенно неправдоподобно,  чтоб  какие-то дамы
знали об этом, а если и знали, то так сугубо искали бы невинную  учительницу
(ибо таких не бывает), а  если и искали, то не стали бы заявлять об  этом во
всеуслышание,  в казенном учреждении,  да  еще местному начальству. И Н.  С.
быстро  согласился с  АА, что  это фантазия Тани  Адамович. После этого  как
будто и началось его охлаждение к Т. Адамович.
     АА снова рассказывала, как она "всю ночь, до утра" читала письма Тани и
как потом Н. С. никогда ничего об этом не сказала.

     О Ларисе Рейснер.
     В 20-м году к АА пришла Над. Павлович, принесла ей мешок  риса, который
просила  ее передать какая-то дама.  (Тогда Над. Павлович  не  назвала  ее.)
Потом,  вскоре, Над.  Павлович пришла опять, сказала  тогда,  что этот мешок
риса - от Лар. Рейснер и что Лариса Рейснер просит разрешения прийти к АА.
     (В доме  у АА  у всех жильцов была дизентерия,  и  АА, конечно, раздала
этот мешок всем сейчас же.) АА  сказала: "Пусть приходит". Л. Рейснер пришла
и в этот раз  рассказала о Н. С., что она была невинна, что она очень любила
Н. С., совершенно беспамятно любила. А Н. С. с ней очень нехорошо поступил -
завез ее в какую-то гостиницу и там сделал с ней "все"...
     Правда,  потом  он  предлагал Л. Р. жениться на  ней,  и  Лар.  Рейснер
передает  АА  последовавший за этим  предложением  разговор так:  она  стала
говорить, что очень любит АА и очень не хочет сделать ей неприятное. И будто
бы Н. С. на это ответил ей такой фразой:  "К сожалению, я уже ничем не  могу
причинить АА неприятность".
     АА говорит, что Л. Р., это рассказывая,  помнила  очень всю обиду на Н.
С. и чувство горечи и любви в ней еще было...

     О Тане Адамович.
     Таня  Адамович редко (только в парадных  случаях,  когда  много  гостей
бывало), но бывала в доме у Гумилевых. А Николай Степанович у  нее постоянно
бывал...
     Я: "Красивая ли была Т. А.?"
     АА: "Красивая? Красивой она не была..." (но была интересной).
     Я: "Понимала ли стихи?"
     АА:  "Понимала... Ну это Жорж  (Адамович) ее натаскал... Всегда просила
читать ей стихи..."

     Я: "В каком году вы отошли от Николая Степановича?"
     АА ответила, что близки  они были ведь очень недолго. До  14 года - вот
так, приблизительно. До Тани Адамович...
     АА:  "Николай Степанович  всегда  был холост. Я не представляю себе его
женатым".
     Я спрашиваю о том, были ли у Н. С. в Африке романы. С женой Черемзина?
     АА: "Старая и толстая, что вы, что вы!"
     Я: "А с негритянками, из любви к экзотике?"
     АА: "Не знаю. Я с ним никогда не говорила об этих вещах..."
     Я: "И в других случаях?"
     АА: "Никогда.  Когда он приезжал,  я делала вид, что  я ничего не знаю,
что все очень  хорошо... Так,  если он сам начинал  разговор..." (тогда  еще
говорила).

     АА: "Вот, я даже хотела с Вами поговорить об этом..."
     Разговор о "донжуанстве" Н. С.  Много ли это? "Где Вы найдете мужчин, у
которых бы не было 2-3 имен в сезоне. Ну, у Вас хотя бы за этот сезон?"
     Я: "У меня... 3-х нет... 2 - есть..."
     АА:  "Ну подумайте  хорошенько, наверное,  и третье найдете!.. А тут  я
знаю - с Таней у него..." (тогда два года было) и т. д.
     АА говорит,  что Н. С. всегда  увлекался серьезно, и все увлечения были
продолжительны. А  во время войны, если взять любого офицера  -  то  на чьей
стороне окажется перевес: на стороне Н. С. или этого любого офицера?
     Исключение для Н. С. - это последние годы, но причин этому достаточно.

     АА  не знает, куда отнести  Ларису Рейснер,  к  какому  времени  точно.
(Тумповская говорит, что к 17 году.)
     АА: "Не  знаю, в  16  году, во всяком случае, они ездили  (катались) на
"острова", прогулки  были... А если в 17 году -  то  какую роль тогда  А. Н.
играет,   подумайте!   Если  в   17  году  -  то   ведь  это  всю  биографию
переворачивает!"

     О Блоке.
     "У Блоков  рано  измены начались - и с той, и с другой стороны. У Блока
был роман с Чулковой, у Л. Д. с... - АА назвала, я не помню. - Но, во всяком
случае, это был б р а к, а не то,  что было у Н. С. Разве можно считать, что
он был в браке с Анной Николаевной? Или со мной? Разве э т о б ы л б р а к?"

     Тумповская в "блуде" ничего  не понимает. Она  очень культурная,  очень
умная, тонкая, но в "блуде" она ничего не понимает.

     О донжуанстве  в 21  году: замучен был  тем, что не мог  уехать... Если
раньше  он так радовался отъездам, когда у него совсем другая жизнь была, то
как должна была  его мучить в этих  ужасных условиях жизни эта невозможность
уехать.

     О "мимолетном романе с какой-то гречанкой".
     АА смеется: "С  какой-то! Во  всяком случае, Н. С.  на том же  пароходе
уехал из Смирны, потому что на письмах был знак того же парохода".

     АА считает, что Горнунг мало собрал.

     АА: "...Как говорит Чуковский: от Ахматовой до наших дней!"

     О Кривиче.
     "А он все-таки не дал писем..."
     Я: "Он не имеет желания давать..."
     АА: "Он имеет желание не давать!"
     [АА]: "Лет через 50 скажут: "У Анненского был неудачный сын". Это будет
единственная  строчка  о  Кривиче,  которую  можно  будет  найти  в  истории
литературы".

     Я удивляюсь, как АА, пролежав 4 месяца, может ходить, к Пунину пройти -
и иметь после этого температуру 36,9...
     АА: "Лошадь!"...

     Ванделин,  как рассказала Данько, видевшая  его у Сологуба, -  скромный
мальчик в действительности; он евангельский христианин...

     После   того,  как  в  больнице  профессор   сказал  АА:  "У  меня  был
романтический период в моей жизни, тогда я очень  увлекался Вашими стихами",
-  Л.  Замятина   сказала  женщине-врачу,  что  Анна   Андреевна  просит  не
афишировать ее профессии...

     Недоброво собирал коллекцию кружев.
     АА: "Я их не видела. Не хотела видеть!"

     Пунин  предложил  Рыбакову  перед его  отъездом  купить  за 100  рублей
какую-то картину. Рыбаков  не купил,  а заказал кому-то копию.  И потом имел
еще глупость показать эту копию (очень плохую, кстати) Пунину.
     АА:  "Он  сделал  ему скандал!  Дикий!! Знаете, как Николай  Николаевич
(Пунин) умеет!" (Это говорилось Данькам.)

     На прощанье АА поцеловала меня в лоб.


     11.06.1925

     Кто-то, кажется, Н. Рыкова, говорила АА (это АА  мне рассказывает), что
приходящие к ней в гости всегда разговаривают с АА по 4 пунктам:
     1. Ее болезнь.
     2. ... (не написано).
     3. ... (не написано).
     4. ... (не написано).
     И когда поговорят по всем этим 4 пунктам, то уже умолкают и больше ни о
чем не говорят. АА смеется по этому поводу.


     13.06.1925

     Я не приходил 1 1/2 дня, если не считать, что забегал вчера вечером  на
минуту.  Сегодня  Пунин очень отрывисто  и  сердито  (по  телефону)  передал
просьбу АА прийти.
     АА обрадовалась, когда я пришел.
     Лампу зажгла и потушила. На лицо посмотрела...

     АА говорила по телефону с Иринкой (от Замятиных) от лица Тапа. Лаяла...
Иринка не сомневалась, что это действительно  Тап. Но  наконец  усомнилась и
спросила стоявшего рядом Пунина:
     "А это не... (назвала кличку собаки, которая у них во дворе)?"

     Когда Н. С. получил в Париже в  6 году от АА письмо,  он в ответе своем
написал, что он "так обрадовался, что сразу 2 романа бросил...".
     АА смеется: "А  третий?" - с Орвиц Занетти. Роман,  кажется, как раз на
это время приходится.

     Н. С. рассказывал, что он в Париже так скучал (6 - 8 гг.), что ездил на
другой конец города, специально чтобы прочитать на углах улицы.

     АА говорит,  что Н. С. никогда физически  верен не был (никому), что он
не мог этого и не считал нужным.  Изменял  одинаково и ей,  и А. Н.,  и всем
другим...

     Струве и Н. С. одинаковый сон видели: лицо АА в... в один и тот же день
рассказали ей.


     15.06.1925

     "За что боролись!?.."
     Когда я руку положил на АА...
     Когда пришел: "Хуже оленю стало..."
     Я: "Ходили много".
     АА грустно: "Теперь уж никто не говорит даже, что это из-за того, что я
вставала".

     По обратному пути
     .........................
     Страшно, страшно к нелюбимому,
     Страшно к тихому войти.
     ...........................
     ...........................

     Стихотворение 1911 г. АА читала его мне 15.06.1925.
     "...Не напечатано случайно. Может быть,  в  какой-то журнал  давала,  в
редакции долго лежало, а потом журнал закрылся. Что-нибудь такое. Надо его в
издание "Петрограда" включить". (АА.)


     16.06.1925

     О  стихотворении "Покорно ли мое воображенье"  АА  сказала, что терпеть
его не может... И сказала, что из-за этого стихотворения и стали говорить  о
романе АА с Блоком...

     О  статье Верховского об Н. С. (1925). В конце  статьи - цитата из Вяч.
Иванова. По поводу этой цитаты АА сказала: "Гумилев всю жизнь отряхивался от
этого...  -  для того, чтоб после его  смерти нашелся человек, который отнес
это к нему. Н. С. ненавидел это".

     О тайнописи звуков, о которой так говорили В. Иванов и пр.: АА сказала,
что это  так читать о  тайнописи  звуков...  А ей,  "которая  видела  кухню,
представляется   это   совсем   иначе"...  АА   была  "маленькая   и   плохо
разбиралась...". Но Алексей Толстой читал, неплохие стихи были, у него тогда
хорошие стихи были... В. Иванов загубил его. Он под  это  понятие "тайнописи
звуков" не подходил. А Скалдина Вяч. Иванов расхваливал, Верховский подходил
под эту тайнопись! Верховский пишет это (цитату), чтоб показать, что Гумилев
никуда не ушел от Вяч. Иванова, ничего не сделал!
     Предательство Верховского...  Нет, как раз не предательство. Он остался
верен В. Иванову до конца, это нельзя назвать предательством.
     (В цитате - и пр. - кантовские определения.)
     АА: "Можно ли их применять к поэзии!"


     21.06.1925

     О Крыме  говорит, что  есть  еще причины  и  кроме денежных, почему  ей
нельзя так далеко ехать.  Я  знаю  эти  причины.  Я догадался давно уже, но,
боясь неловкости, прямо с ней о них до сих пор не говорил.

     АА не думает, чтоб французские рукописи оказали на Н. С. влияние.

     АА начала литературную деятельность в одно время с О. Мандельштамом.

     Кузмин  в  начале  своей  деятельности  "безбоязненно и  безболезненно"
обобрал итальянских поэтов.

     Когда  АА ездила с Шилейко в Москву (в первый раз), он повел ее к своей
"девушке-геологу".  АА  не знала об  их отношениях  тогда, но  могла  видеть
экзальтированность  и  увлеченность  Шилейкой.  Говорит,  что  нисколько  не
удивилась бы, услышав об отношениях В.  К. Ш. и тех  женщин, письма  которых
читала вчера. Но одно письмо, которое АА  прочла,  было подписано совершенно
неизвестной АА фамилией, фамилией, о которой АА ничего не слышала.
     (Все романы В. К. Ш. были до Анны Андреевны. Это пишу, чтоб не забыть и
не  напутать в будущем.) Про Оболенскую  АА не думает, чтоб у В. К. Ш. был с
ней роман, до этого не дошло, по-видимому.
     А  письмо  от неизвестной  АА  адресатки  -  очень энергичное,  злое  и
настойчивое, "раскрывающее все мраки,  какие только могут быть в  отношениях
между мужчиной и женщиной".

     Прощаясь,  целую АА  руку, у локтя долго... Потом целую ее  между глаз,
наклонившись  над  креслом  сверху.  АА   тихо-тихо   говорит:  "Зачем   так
целуете?..".


     25 или 26.06.1925

     Купив седло и налюбившись с А. Н., Н. С. уехал на фронт.


     26.06.1925

     Он Вере Шварсалон какую-то нечисть подарил... (тритона?).


     28.06.1925

     А.  Н. стала распространять слухи в  21  году,  что  АА ходит с  ней  к
издателям, чтоб "грабить" ее.

     Лурье рассказывал, что  А. Н. сообщала ему, что  с Г. Ивановым у нее не
было романа, а было просто грехопадение. В Доме искусств  А. Н. рассказывала
всем, что за ней нагло ухаживают Колбасьев и Оцуп и еще кто-то.

     О механичности в теориях  Николая  Степановича о творчестве. Этого - не
было раньше.

     Н. С.  отзывался о стихах: "Плохое", - а через несколько дней, когда АА
ему читала это же стихотворение, он говорил, что оно хорошее.
     АА:  "Так, под какую руку попадешь! Так с Недоброво никогда не было, он
был   классик,   а  не  романтик.   (У   Недоброво  взгляды  были   навсегда
установленными и определенными.)"

     Н. С. советовал  студентам писать "наперекор".  Я это АА рассказал.  АА
ответила, что  этот принцип он  выставлял для студентов,  а не для  себя.  А
стихи тех он такими средствами хотел оживить.

     О приюте в 21 году.
     У Лозинского  дети  были в приюте,  но  там их  мать  (Тамара Борисовна
Лозинская)  служила  в  качестве воспитательницы.  А  Н. С.,  отдавая Лену в
приют,  мог  вспомнить,  что дети  Лозинского  в  приюте,  и это  могло  его
подтолкнуть на то, что и он может Лену отдать в приют.
     Лену из приюта привезли зеленой и совершенно исхудалой,  руки ее  были,
как тоненькие палочки.

     Когда АА  читала стихи  "Вечера" на "башне" или  в других местах,  люди
спрашивали... а что думает Н. С. (об этих стихах).
     Николай Степанович "Вечер" не любит. Отсюда создалось  впечатление, что
Николай Степанович не  понимает,  не любит  стихов АА.  Н. С. никогда - ни в
Академии  стиха, ни  в  других местах  -  не  выступал с критикой стихов АА,
никогда не говорил о них. АА ему и запретила.

     Теснота  -  в 1921 году. Дом иск., Дом  литерат., Союз поэтов,  обеды в
Доме литераторов и т. д. ...
     Люди видели  Николая  Степановича очень  часто,  все  было на  людях  и
конечно  могли слышать какие-нибудь  непродуманные его фразы или отзывы  или
видели  его  раздраженным  и т.  д.  А  это  замечалось  и регистрировалось.
Конечно, в другой обстановке, не в такой сгущенной, Николай  Степанович  был
бы гораздо выдержаннее и осмотрительнее.

     Стихотворение "Долго шел через поля и села..." написано в мае 1915 г.

     Н. С. не любил стихотворение АА "О. это  был  прохладный  день...", оно
автобиографическое очень.
     АА: "Он это не выражал, но я чувствовала, что ему неприятно".
     Не любил "Муза-сестра заглянула в лицо...".

     АА про учеников Николая Степановича говорила ему: "Обезьян растишь"...

     А "Моих читателях".
     "Есть у Кузмина стихотворение "Мои  предки"... Это же явная  цитата  из
Кузмина". ("Сети".)

     "Часто повторял и  очень любил строчку Клюева: "Как взойду я новобрачно
по заре на эшафот".
     АА эту строчку только от Николая Степановича слышала. Не читала.

     Анреп был  здесь  на 10 дней,  приблизительно (в  сентябре-октябре 1917
г.), приезжал. Уехал за несколько дней до октябрьской революции.

     1/III.08 телеграммы о том,  что Николай Степанович  остался жив, еще не
было. Это видно из стихотворения АА, которое помечено 1 марта 1908 г.

     Н. С. Фета  не  любил. АА всегда говорила ему: "Почитай  Фета,  почитай
Фета", - не потому что очень любила, а потому  что считала, что Фета, вообще
говоря, неудобно  не читать. Н. С.  брал книгу, но кроме строчки  "Волшебной
какой-то сук" не находил ничего хорошего.

     В  разговоре  про  советы Николая Степановича своим ученикам,  как надо
писать стихи, я  передал АА  рассказ В.  Рождественского о  том,  как Н. С.,
взглянув на  Царскосельский вокзал, сравнил его с верблюдом. АА улыбнулась и
привела цитату из Гамлета: "А Гамлет..." (дальше о  том,  как Гамлет сравнил
облако  с верблюдом, а  его  придворный  поддакнул: "Да, Ваше Величество"...
Гамлет сказал тогда  - нет, это  не  похоже на  верблюда, это похоже на... -
"Да, Ваше Величество, удивительно похоже").
     Я напоминаю АА о том, как Николай Степанович  в своих лекциях говорил о
количественном соотношении гласных и согласных у разных поэтов.
     - У Пушкина 50% гласных, у Державина меньше и т. д.
     АА улыбнулась и ответила, что конечно, у Николая Степановича и в мыслях
никогда не было самому в своих стихах заниматься  такой математикой... и что
бездарные ученики его слушали и пытались делать именно то, что он говорил...
     -  А  настоящий поэт  все бы  наоборот  сделал!  У него  не  было бы ни
гласных, ни согласных, и мост лежал бы!
     (Последняя  фраза относится  к тому, что я рассказывал с чьих-то слов о
том,  как Николай Степанович советовал,  взглянув на  Троицкий мост, увидеть
его поднявшимся на дыбы и писать стихи так, оставляя все  прочие  предметы в
их неприкосновенности...
     Николай Степанович (пропущено в рукописи)  это, думая такими средствами
пробудить  учеников к  уменью  ощущать  предметы  по-новому, отрывать их  от
шаблона и т. д.)
     Это   я   определяю   термином   противоборство.   АА  не   согласна  с
противоборством - в построении образов и т. д. ...

     О стихотворении  АА  в письме Николаю Степановичу  -  где он протестует
против "Архангела"... - "Из религиозного чувства протестовал..."
     Николай Степанович протестовал также против слова "еле" в строке АА: "И
голос музы еле слышный"...
     Да,  Для  него  муза не  могла  говорить еле  слышным голосом. Ему  она
являлась в славе лучей и звонко говорила ему...

     В 1909  г. АА, провожая  Николая  Степановича,  ездила  с  ним из ... в
Одессу (на трамвае). Николай Степанович  все спрашивал, любит ли она его? АА
ответила:   Не  люблю,  но  считаю  Вас  выдающимся  человеком"...   Николай
Степанович  улыбнулся  и  спросил: "Как  Будда  или как  Магомет?"  (ср.  со
стихотворением "Память" и др.).

     Анненский на книгу, присылаемую  ему для отзыва или в подарок в с е г д
а отвечал письмом...

     В "Царскосельском деле" в  некрологе  об Анненском не говорится, что он
был поэт.

     Голлербах  находит  в  себе  нетактичности  после  третейского  суда  с
Николаем Степановичем писать о нем, да еще  говорить: "Я не виноват, виноват
он"...
     Николай Степанович н и  к о г д а не писал о М. Волошине, помня,  что у
него с Волошиным была дуэль.


     29.06.1925

     Ясно, что "Зара" в Париже около Рождества написана.
     Богданова приезжала в Царское Село, была у  нас; потом уехала, написала
письмо А. И., что гибнет там. Из музея Клюни в Париже АА выходила. Встретила
Николая Степановича с Богдановой. Николай Степанович познакомил АА с ней.


     3.07.1925

     Скандал в театре Яворской.
     Вячеслав Иванов после смерти его жены говорил  дома, что жена  является
ему во сне, говорил очень много о своей жене.
     Кузмин написал "Покойница в доме".  Это был,  конечно,  пасквиль на то,
что происходило в доме В. Иванова.
     В. Иванов вступил в связь со своей падчерицей - Верой Шварсалон, убедив
ее, что этого хочет ее покойная мать, являющаяся  ему во сне. В результате у
В. Шварсалон должен был появиться  ребенок. Тогда В. Иванов стал настаивать,
чтоб Кузмин женился на Вере Шварсалон.
     Кузмин  все это  рассказывал всем,  а брат Веры  Шварсалон,  не поверив
всему этому, решил избить Кузмина...
     В  1912 г. в  театре  Яворской  (впоследствии сгоревшем)  шла  "Изнанка
жизни"... В театре были Кузмин, Николай Степанович, Зноско и другие - все та
же компания.  АА в антракте  вышла в фойе и увидела там  человека  страшного
вида, в  смокинге.  Он ходил  из  угла в  угол. Лицо  и губы его были  белее
бумаги. Его лицо показалось АА знакомым, но АА  не  узнала, что это был брат
Веры Шварсалон - Сергей  Константинович  Шварсалон - так искажено  было  его
лицо.  АА из фойе вышла за  кулисы (из  фойе вход был  прямо за  кулисы,  от
которых фойе  отделялось только  небольшим  помещением). В этом помещении АА
увидела  Николая Степановича,  Кузмина  и других,  взволнованно  обсуждавших
происшествие. Был и  полицейский, составлявший протокол. Оказывается, Сергей
Константинович Шварсалон только что избил Кузмина... И Николай Степанович, и
другие их разнимали, оттаскивали Кузмина, Кузмин пострадал довольно сильно -
пенсне  было  разбито,  лицо  - в  крови.  В  протоколе  расписался  Николай
Степанович в качестве свидетеля.
     Кузмин все же из театра поехал в "Бродячую собаку"...
     А Вяч. Иванов потом объяснял  брату, что это действительно  так, что он
любит Веру  Шварсалон  и т.  д. (Потом  он с ней  уехал в Грецию, где  нашел
какого-то священника, согласившегося их повенчать. После этого они уже  жили
в Москве - здесь, конечно, им было неудобно жить.)
     Вера Шварсалон умерла (кажется, в 18 году).

     АА,  рассказывая  нижеследующее,   сказала:   "Не   записывайте  этого,
душенька, потому что выйдет, что я  хвастаюсь..." - и рассказала,  что когда
она 1-й раз была на "башне" у В. Иванова, он пригласил ее к столу, предложил
ей место по правую руку от себя, то, на  котором прежде сидел И.  Анненский.
Был совершенно невероятно любезен и мил, потом объявил всем, представляя АА:
"Вот новый поэт, открывший нам  то, что осталось нераскрытым в тайниках души
И. Анненского"... АА говорит с иронией, что сильно сомневается, чтоб "Вечер"
так уж понравился В.  Иванову, и  было  даже чувство неловкости,  когда  так
хвалили "девчонку с накрашенными губами"...
     А  делал  это  все В. Иванов  со специальной целью уничижить как-нибудь
Николая  Степановича, уколоть  его (конечно, не могло это в действительности
Николая Степановича уколоть, но В. Иванов рассчитывал на эффект).

     29 января 1910 - стихи АА, по которым видно, что Николай Степанович еще
не приехал.

     (Стихи.)

     Письмо из Африки - раздвоено, как в "Душе и теле".


     6.07.1925

     Зимой 13 -  14 гг. (в начале 1914)  АА как-то в виде шутки  написала на
бумажке  (при Николае Степановиче): "Просим  закрыть  Цех. Мы  этого  больше
выносить не можем и умрем". И подписала - "А. Ахматова",  а  потом подделала
подписи  всех членов  Цеха. Смеясь,  показала  это Николаю Степановичу,  тот
отнесся к  этому  безразлично, и тоже  смеялся. Потом АА дала эту бумажку С.
Городецкому.  Тот  тоже  улыбнулся,  но  довольно   принужденно.  И  написал
резолюцию:  "Всем членам Цеха  объявить выговор,  а А.  Ахматову  сослать на
Малую, 63 и повесить"...
     АА так  и не  знает  - понял  ли  тогда Городецкий,  что это поддельные
подписи или не понял. Хотя АА и  не скрывала этого никак! Все это делалось в
виде милой и остроумной шутки.

     Об Ант де Кентал - "плохое стихотворение".

     Цех (1913).
     в  1-й  год собрания  были  сначала  3 раза в месяц  у  Городецкого,  у
Гумилевых, раз у Потемкина, и...
     "Последнее собрание, которое я  помню, было уже когда война началась, -
было у Бруни в Академии художеств".
     "Когда мы возвращались откуда-то домой,  Николай Степанович мне  сказал
про символистов: "Они как дикари, которые съели своих родителей и с тревогой
смотрят на своих детей". (АА.)





     7.07.1925

     Мысль, что акмеизм не с Запада, поэтому бранил Брюсова.  Надо  выяснить
приезды Вячеслава.

     АА рассказывал В. К.  Шилейко,  что Вас. Гиппиус (который был дружен  с
ним), жаловался ему, что в  1-м  цехе Ахматова,  Гумилев и  Мандельштам  его
затирали. Обвинял их (!) в том, что его произведение ("Волшебница")  не было
пропущено   цензурой   (!).  Потом  похлопотали,   и   "Волшебницу"  цензура
пропустила.
     У Вас. Гиппиуса было затаенное злобное  отношение  к выше поименованным
лицам.

     У Николая Степановича отношение к Религизно-философскому обществу  было
резко отрицательным. Мережковские и К в 15-16 годах были ярыми пораженцами.
     Г. Чулков тоже был пораженцем. А АА держалась противоположных взглядов.
Считала, что посылать на фронт  10 миллионов  человек и в то же время в тылу
желать  их  поражения  - есть  измена народу.  Однажды между АА  и  Чулковым
произошел серьезный спор по этому  поводу. Они  даже поссорились тогда  - АА
ушла, не попрощавшись с Чулковым.
     Вскоре Чулков, встретившись с АА, повел разговор в примирительном тоне:
"Вы  меня  не  так  поняли"  и  т.  п.  ...  И  сказал  ей,  что  он  был  в
Религиозно-философском обществе (у Мережковских) и  сказал там,  что  он так
спорил с А. А. Ахматовой, что даже поссорился с ней.
     А.  Блок,  который  был  там   же,  спросил  Чулкова,  из-за  чего  они
поссорились?  Чулков ответил - "Из-за политики". Блок  дал  заключение: "Ну,
это ничего. Помиритесь"...
     Николай Степанович знал  о  том,  что АА  так поспорила с  Чулковым (АА
рассказала ему тогда же).  А в этот день АА сказала Николаю Степановичу, что
Чулков об этом в Религиозно-философском обществе... Тогда Николай Степанович
иронически  произнес:  "Ты  бы  сказала  ему,  чтоб  он  еще в  конюшне  это
говорил!"...

     В  13   году,  в  апреле,  было  основано  общество  поэтов   (Скалдин,
Верховский, Недоброво, Пяст и др.).
     У АА есть письма Скалдина, в которых он приглашает ее принять участие в
этом обществе.

     На собрании (?) на Бассейной ул., где З. Гиппиус оказалась рядом с ним,
она  очень  кокетливо  и игриво  просила у него  беспрестанно огня.  Николай
Степанович зажигал спичку, но не показывал вида, что узнает З. Гиппиус.


     8.07.1925

     Протеже Городецкого были  Верхоустинский, Клычков (Линецкий - не  знаю,
какого происхождения. Ужасные  стихи  были. Линецкий - во всяком случае - не
Коли).


     11.07.1925

     М. Г.  Соломина, старушка,  была  два месяца за границей. Очень хвалила
Берлин. Была у Замятиных, у Кл. с Лурье.

     Вчера - провожала Пунина, с Тапой. Обратила внимание на дом... Не 18 ли
век? Пришли домой, справилась по книге, - княгини... О Лозинском - ничего не
сделал... С Блоком ссориться не хочет.
     Разговоры - говорильни...

     Разбирала  архив...  Письма, письма  - склад...  Брюсова,  рецензия  К.
Мочульского на "Четки", статья Мирского - о Лозинском; в 1922 г. образовался
журнал... М. Кузмин - статью... Блок, Лозинский, Замятин.

     О Мандельштаме.
     Статья  -  концы  с  концами не  сходятся. Мл.  симв.  - ни  одного  не
называют...  Это  нисколько  не  мешает  быть  хорошим  поэтом.  еще  лишнее
доказательство, что можно быть хорошим поэтом и плохим теоретиком.
     Люди уходят сквозь пальцы - В. Чудовский, Тихонов, Чеботаревская... Это
-  последние островки культуры... Подрастает  новое поколение, но  какая это
будет культура, мы еще не знаем... Полонский учит Лелевича на примере АА.


     12.07.1925

     Показывала анкету. Замятины. Книжка...
     Письмо К. Чуковского к Толстому о лице...

     - Зубова П р и в. К о м.
     - Тавилдаров - Всем. Лит.
     - Наппельбаум + Дом Мурузи
     - Н. Шишкина - Дом искусств
     - Ахшарумов о Союз поэтов
     - Грушко о Институт живого слова
     - Оцупы - Пролеткульт
     - Арбенина - Дом литераторов
     о Одоевцева + Звучащая раковина
     о Срезневский
     - Г. Иванов
     о Лозинский

     Кому написано после стольких лет.
     У Н. С. никто никогда не умирал.
     Письмо Брюсова к АА от 27 ноября 1912 г.
     "Я отказался от участия в редакции "Русской мысли".

     Письмо Скалдина к АА, СПБ 1 апреля 1913 г.
     В  Петербурге  образовался  новый  литературно-художественный   кружок,
задачи которого  трудно изложить в  письмах.  Но участие  Блока, Недоброво и
Зелинского ставит его на солидную почву.

     На  первом заседании общества  поэтов, которое  состоится 4-го  апреля,
Блок прочтет свою "Розу и крест".

     В 15-16 гг. Чулков в хорошем отношении с Николаем Степановичем, Сологуб
был в плохих, во время войны переменился, а потом с Анастасией Чеботаревской
что-то произошло.

     Чуковский  -  публично  в заседании  заявил, что  он  не поставит своей
фамилии (как редактор) под переводом "Старого моряка", потому что он плох.

     Как  А.   И.  забывает!   На  балу  Митя  пригласил   (выпускной  бал),
единственный раз была, как не помнить (когда кончал Митя гимназию).


     13.07.1925

     Гржебин  с  Щеголевым  ходили...  Полчаса  бились.  Договоры,  кажется,
расторгнуты. Зиновьев - сказал Щеголев.
     Статуэтки разные.
     Сапоги  Маня  в  Луге   оставила.   У  АА  только  эти   туфли,  совсем
разорванные... "Завтра пойду покупать туфли".
     10-го покупали вино - Шатли, а в другом магазине - шоколад.
     Акумтя.
     Сели к столу... взяла "антологию О. А." - "Надписать?" Я сидел в кресле
против стола. "Напишите"... Собиралась, собиралась... Думала... Смотрела мне
в глаза...
     - Нет, ничего не буду писать!..
     Отложила книжку.

     Пунин: Арнольд свет Азии -
     - влияние мог оказать в Царском Селе -
     - экзотика.

     Заратустра.
     Антихрист.
     По ту сторону добра и зла.
     Ницше контр Вагнер.
     Гюисманс - влияние.


     14.07.1925

     Я смотрел на все пьяными глазами месяца (в письме к Гор.) - не из Ницше
ли?
     Потом, откуда гроты...
     Посмотрели  в рецензии  Брюсова на "Путь конквистадоров", не говорит ли
Брюсов о влиянии Ницше.

     Но в таинственном гроте Венеры
     Я живу уже тысячу лет -

     - это (...) гейзер жил, - не из Ницше ли?
     Чаша Грааль - тоже.
     Когда он хотел умирать, он подарил мне кольцо с рубином (в 5 г.).


     15.07.1925

     У АА был Пяст (в гости пришел).


     16.07.1925

     Сказала, что Клюева (с ...'мом) встретила у Инженерного замка.
     Дома - о  Бежецке  разговор.  Лева купается,  здоров.  А. С.  Сверчкова
где-то на излечении.

     Дома  у АА после Мосолова... часов в 10 вышли -  через Марсово поле, по
Садовой в магазин  - (треста?). На  Садовой рядом с бывшим кафе "Двенадцать"
АА  сыр купила ("200  гр."),  сливочного  масла  - столько  же, маринованную
селедку... Шли  по  Итальянской,  через  Симеоновский мост,  через  Литейный
проспект...

     Против Силекдида  - о Мосолове - педераст.  Недостатки  Кай-Джимали  АА
определяет словом "очень неорганизованный".

     И. Анненский в Аполлоне прочел целый ряд лекций.
     Кондратьев Алексей Александрович.

     Пушки. Леп в окнах.


     17.07.1925

     Госиздат (острота О. М.).
     На Марсово поле из Мраморного дворца.

     Письма... Сидел по 8 часов, до 1-го обморока. Котлетами АА кормила его.
Когда переутомлялся, Олины  мальчики  помогали  тоже.  Нашел свои  письма на
полу.

     АА позвонила  в 6  часов.  "Были у Мосолова?" - "Нет... пойду.  А когда
можно к Вам  зайти?.." -  "Сегодня,  после Мосолова... только тогда не очень
долго сидите у Мосолова..." - "Сейчас 6, когда придти?" - "В 8".

     У Мосолова.

     К  АА  на  извозчике. Читал.  Произвело отрицательное  впечатление - об
Анненском выдумал...

     Читала  воспоминания  Ауслендера.  Подтвержд.  об  Анненском  -  Н.  С.
(Аполлон).

     "Можно  к Вам  прийти будет?.." - Я думаю, можно. Каждый раз письмо или
что-нибудь.

     О воле Николая Степановича.

     У Пушкина против...

     Летний сад.
     Севастополь - тяж. Андрей Андреевич  - в Грецию  и отравился морфием. У
самого вокзала - дом, сестра умерла, Виктор бежал.
     (Дома.) О Волошине, о Мандельштаме.
     - "Камень", пишет и пощеч. восп. не нужно.
     Примирились  еще  в  16  г.  ...,  а  здесь   раздражителен,  озлоблен,
затравлен, ничего не прощал...
     Об Анненском, забыт... издания...
     30 ноября 14  г. - 5 лет смерти, АА была больным человеком.  С 10-го...
Кривич,  расстроенный... Может быть,  для памяти  лучше закрыть  собрание?..
Пильняк путает  Анненского с Юрием Анненковым. Знают только поэты. Художники
уже могут не знать.

     От Пушкина - по Фонтанке к Неве.
     Один дом портит.
     Сергиевская - дом 7 - издали показывала. Дом 2 по Фонтанке -  ворота...
Налево, по набережной Невы.
     О Петровском домике  говорили. Ворота... налево,  по  набережной  Невы.
Летний сад. Грустно - старых деревьев нет. Часовенка - надо снести. Памятник
Суворову ("Дух войны"?), стояли, смотрели.
     Дома АА плохо чувствовала себя. Села в  столовой. Примус,  чай,  лимон,
черствые булки... Масла нет. Маню отпущу скоро. Возьму кого-нибудь в доме...
Макушина?  Больна  совсем (почки).  АА навещает ее  иногда... Устала. Чай  в
столовой. Перешли  в  комнату.  Стихи Медьера (?) (Пастернак,  "Сестра  моя,
жизнь").   Плохо.   Очень  несамостоятельно.  Мандельштам  и   Пастернак.  У
Пастернака есть достоинства, но есть недостатки, которых у Мандельштама нет.
Мандельштам лучше...  Шенгели спросил АА о Пастернаке. АА ответила  так.  Он
удивился (он совершенно не признает Пастернака, ничего в нем не чувствует).
     Я: "В чем недостатки? Прозаизм?"
     "Ну, это  еще  может  быть  отнесено к стилю поэта... У него часто язык
неправильный, не по-русски..."
     О Севастополе (см. выше). "Ни за что бы не поехала".
     Я: "И потом воспоминания детства...АА: "Ну, это как раз приятно..."
     АА последний раз была в Севастополе в 16 году.
     С Тапом гулял... Пошли к Пунину, АА  заходила  домой, только  чтоб Тапа
проведать.
     Шли к  Пунину.  До  нижнего замка -  молча  почти... АА знобит,  высоко
подняла  воротник. Черный  костюм,  белая  шляпка  (с черными полями книзу),
серые чулки... Туфли...
     Сегодня - жар, и боли были... День сегодня хороший, но прохладный.
     На облака  за  Троицким  мостом  показала  -  хорошие...  небо  хорошее
(тяжелое сверху, снизу красная полоска закатного неба). У Инженерного  замка
- разговор об  Анненском, о его забытости. А Комаровского - совсем не знают.
Шилейко  скупал "Первую  пристань" и раздавал ее. (Это - такая же  редкость,
как "Вечер"). Так - разговор до Симеоновского моста. У Симеоновского моста -
встреча с Замятиным.  Пошел провожать. АА говорила с ним улыбаясь и весело -
ирония и шутки...
     Но вот как,  значит,  АА владеет собой  и  умеет  не  показывать своего
нездоровья  или расстроенности. Дошли вместе до  ворот Шереметевского  дома.
Потом я  проводил немного Замятина и пошел в  Союз  писателей... Там  дышать
невозможно от множества людей. Неизвестные. Впечатление - гнусное...
     Пунин  без  четверти  два  звонил. Я из Публичной  библиотеки  поехал в
Мраморный  дворец. Дал Мане  70  коп.  (в  два  с  половиной часа дня). Она,
конечно, масла не купила.
     В Бежецк поедет, таблицу возьмет (в полчаса  сделала до моего прихода).
"Меня забавляет" (про раскрашивание ее пастелью).

     В 6 ч. 20 м. - я к Пунину пришел. АА у  него. Вышла ко мне, в столовую.
Пришел Миллер (про которого АА рассказывала, что он, во-первых, деньги ей не
передал  -  она от редакции попросила. Ей  прислали, сказав, что второй  раз
присылай... (Абраксас?). А потом Миллер рецензию об АА написал (Абраксас?) -
"Мертвая",  - а во  втором номере была  рецензия "смягчающая" (Кузмина?).  А
потом Миллер проворовался вообще, что-то... Книжки какие-то?
     У Пунина сидели один час, приблизительно. Потом  - "Идите, за  воротами
подождите...".
     Я вышел... Через минут 15 - 20 АА вышла. Пошли вместе... по  Фонтанке к
Неве...  Арт. Лурье прислал письмо  М...? (Один  знакомый...  вообще). Утром
была у Щеголева...
     Шли по Фонтанке.  АА  сказала,  что читает Ключевского...  Очень хорошо
излагает - нет разделения на древнюю и новую историю,  а все один процесс...
Полет мысли, талант большой, громадные знания...
     Плеханов...   -  говорит,   что   Пунин  только  что  по  матери  ругал
Плеханова... Ничтожество...
     АА  восхищается  Иваном Грозным - так гениально  управлял государством,
такую  мощь  создал  и умел  давать ее чувствовать, так организовал и  т. д.
Приводила примеры из истории царствования Ивана Грозного...
     Я: "У меня есть Карамзин".
     АА: "Ну, когда его читаешь, делается немножко смешно".
     У Пунина АА очень плохо выглядит.
     Дома. Нельзя говорить  "следить что-нибудь" (по поводу стихов Медьера).
Надо говорить "следить за чем-нибудь". А так - все говорят. А  если  сказать
просто "следит", это значит - оставляет следы... "Наследил в комнате".
     У Пунина. Я нашел в таблице "Швейцария". Заметил...
     АА -  что  она  вообще  очень  безграмотно  пишет и  что  не надо этому
удивляться...
     АА  ночевала  у  Пунина вчера  и  сегодня...  (сегодня только  со  мной
заходила домой).


     18.07.1925

     Когда В. Гиппиус хотел  напечатать в "Гиперборее" "Волшебницу", цензура
сочла кощунством одну строку и не хотела выпускать номер.
     Брюсов  относился отрицательно к  Блоку,  всегда. Он написал,  кажется,
Перцову, что Блок это из Соловьевых, поэтом не будет.
     Конечно? В период Цеха относился  отрицательно к стихам Белого. А прозу
в период Цеха любил, так можно сказать!
     Гиперборей.
     13 г., январь.
     Городецкий о "Вечере".
     Орлы над пропастью. Декабрь, 12 год. Гиперборей.

     ...Не през[ирал] сонета,
     Венки из них Иванов заплетал,
     Размеры их любил супруг Annet'ы,
     Не плоше их Волошин лопотал.

     И многие пленялись им поэты,
     Кузмин его извозчиком избрал,
     Когда забыв вораны и р[акеты?]
     Скакал за Блоком, да не доскакал.

     . . . . .

     И для него Зенкевич пренебрег
     Алмазными росинками Моравской...

     - в Цехе - 11-13 год. Получил 18.07.1925.

     В 11 утра мне звонила АА (ночевала у Пунина). Не застала.
     В 12 - я звонил, не застал. Ушла вместе с Пуниным.
     В два  с  половиной часа звонила АА. Не  застала.  В 3  - я звонил  АА.
Спрашивала о Гиппиусе. В 6 час. 30 мин. мне звонил Пунин. В 7 часов я поехал
на трамвае No 2  к АА. Против  Инженерного  замка  увидел ее, выскочил.  Шли
вместе по набережной Канавки.  Летний сад. АА видела, как деревья  падали...
Шла  во  время  наводнения  по набережной  Невы.  Знойный ветер был. Хорошее
ощущение. Набиралась сил, перебиралась от столба к столбу - такой ветер был.
О Гиппиусе  говорили. Пришли до Невы  по набережной в Мраморный дворец. АА в
черном костюме, серые чулки, белая  с соломенными полями  шляпа, поля черные
снизу). Сразу  повел Тапа гулять. Потом АА села в кресло. Я тоже  - к столу.
Плохо  чувствует себя.  Очень. Жар  -  большой  (потом, в 11  часов,  мерила
температуру - когда уже  спадал жар. Температура 37,3). Днем,  у Пунина, два
часа спала. Принес  воспоминания Гиппиуса и остальное  из принадлежащего АА.
Читала,  примечания...  В 8  1/4  пришел Пунин. Я поехал за  1/2 ф. ветчины,
булками и папиросами. АА  дала червонец.  От себя еще купил бутылку и плитку
шоколада. Заехал за градусником домой. Приехал к АА. Пили чай, вино. Втроем.
Пунин ушел, а мы  еще  после  пили вино. Снова  читал  продолжение сообщения
Гиппиуса... Потом говорили.
     Большой  разговор - о Цехе, об  акмеизме, о  том, что такое  акмеизм...
Недоброво: акмеизм  - это личные черты творчества Николая Степановича... Чем
отличаются стихи акмеистов от стихов, скажем, начала  XIX века? Какой же это
акмеизм?  Реакция  на  символизм,  просто  потому,  что  символизм  под руку
попался.
     Николай Степанович - если вчитаться - символист.
     Мандельштам?  -   его  поэзия   -  темная,  не  понятная  для  публики,
византийская... при чем же здесь акмеизм?
     А. А.  Ахматова -  те  черты, которые  дают  ей  Эйхенбаум и  другие  -
эмоциональность, экономия слов, насыщенность, интонация - разве все это было
теорией Николая Степановича? Это есть у каждого поэта XIX века, и при чем же
здесь акмеизм?
     С. Городецкий?  - во-первых, это очень  плохой  поэт. Во-вторых, он был
сначала мистическим анархистом, потом теории  В.  Иванова, потом -  акмеист,
потом -  "Лукоморье" и "патриотические"  стихи, а теперь - коммунист. У него
своей индивидуальности нет.  В 13 - 14 гг. уже нам было странно - что синдик
Цеха - Городецкий. Как-то странно. В Цехе -  все были равноправны,  спорили.
Не было такого начальства: Гумилева или кого-нибудь.
     Мало  вышло? Уже Гумилева и Мандельштама -  достаточно. В Цехе  было 25
человек -  значит 1 на  10 вышел. А  у Случевского было  40 - и никого. А из
"Звучащей  раковины"  или  3-го  Цеха  разве  вышел  кто-нибудь?   "Звучащая
раковина"  - ужасные  стихи,  ужасный сборник "Город". Какой-нибудь кружок 7
года ощущается очень плохим, потому что мы видим все его недостатки. А  если
стихи  "Звучащей раковины" не ощущаются - это потому, что нет перспективы...
"Гиперборей"  -  стихи  лучше,  чем в других  журналах  того времени. Дал ли
что-нибудь  Цех? Конечно,  что-то  дал,  просто  потому, что  там спорили...
Указывали  на  явные  недостатки,  но  Николай Степанович мог прийти также к
Мандельштаму или к АА и они  ему сказали бы то же самое...  А  у других -  у
такого  Бруни  - не  было  кому  прочитать, он  дожидался  Цеха, чтоб узнать
мнение. И из них все равно ничего не вышло.
     Василий Гиппиус - как тогда  был под влиянием брата, так и теперь брата
вспоминает все  время  в  своих  воспоминаниях.  Тусклые  сообщения.  Помнит
только,  как он  сам  развивался,  поэтические  разговоры, суждения  Николая
Степановича некоторые помнит. У него больше ничего и не было... Неудачник...
А был веселым, жизнерадостным. Жизнь таким сделала...


     19.07.1925

     В 12 ч.  30 м.  - у Пунина. От него сразу - к АА.  В  чесучовом платье.
Посидели, температура  - 37,1. Поговорили о Цехе. АА  пила чай,  но (вся) не
мылась.  Я иду на Марсово поле. АА через 20 мин. в черном жакете  (и под ним
черное платье) выходит,  идем через Марсово  поле мимо Инженерного замка, по
Фонтанке к Шереметевскому дому. У ворот - попрощался.
     Я: "До свидания".
     АА: "До свидания... До скорого".

     Жалко, что Золотые Свинки не достанем.
     Жарко. Душно. Утром тучи - капельки дождя. Купил у кит. вертушку.
     Маня приходила потом, после нашего ухода (АА вечером сказала).
     В  9 часов  пришел к АА. Открыл  дверь  Пунин. В столовой  -  вышла АА,
распущенные волосы, черное шелковое платье...  В ее комнате у постели сидели
Данько. Поздоровался. АА легла на постель, сейчас же встала: "Идите к столу,
граждане,  будем чай  пить".  Они сели  к столу.  Я  пошел разбирать  булки,
сухари. Чай уже  кипел (Пунин поставил). Пунин вышел  в столовую. Я  дал ему
бумаги в ЦЕКУБУ. АА  вышла тоже, заинтересовалась.  Мы  не  дали - секрет. Я
поставил чай. Пунин  ушел. АА  в кресле,  Елена Данько  - в кресле напротив,
Наташа Данько - сначала на подоконнике, потом между мной и Еленой Данько.
     Не допив чашки чая, пошел с Тапом гулять. Пришел.
     Е. Данько  сравнивает  АА  с  какой-то картиной.  АА прибавляет -  руки
назад. Встает так, садится... О книгах ("Индусский роман").
     Я  ухожу. "До  свидания".  АА не  закрывает  дверь,  смотрит  вслед.  Я
быстрыми шагами иду, не надевая шляпу. Оглянулся. АА закрыла дверь.


     19.07.1925

     О  Павловске, Мартышкине  (история  их). Ораниенбаум. АА  говорит,  что
Ораниенбаум тоже давно существует.
     О Неве, что она была в 29 верст ширины  и была проливом; о том,  что на
памяти в этом районе  было  3-4 сильных  землетрясения (записано в Швеции, в
Финляндии и в Новгороде).
     О Балтийском побережье - выпитые краски. Море - такое, как будто в него
уронили каплю синего и она распустилась в  необъятном пространстве.  Небо  -
тоже  бледное. (В  Петербурге бывает  синее), а  там совсем бледное... И все
краски такие...
     Это так и  представляется - углом, дальним  захолустным углом  (как  на
карте).
     О метрополитене  - отвратительное впечатление - под землей в этих белых
гробницах с громадной скоростью. Хорошо, что в Петербурге нельзя.
     Данько: "А ведь еще проекты пишут..."
     Я: "Нельзя".
     АА: "Нельзя. Здесь разве что подводные лодки ходить под городом будут".
     О Волынском  -  у  него  опять  какая-то  история: он  написал  книгу о
Рембрандте  (?) и подарил ее  республике...  А теперь  судится  (это  Данько
рассказывает) с Луначарским... за то, что кто-то - плагиат...
     АА: "У  Волынского  всегда  такие  истории  -  или  у  него  кто-нибудь
плагиирует, или - он у кого-нибудь..."
     Волынский -  очень отрицательно  к  нему  АА относится, считает  на все
способным  (Доска  Милана,  за  книгу  о  Леонардо  да  Винчи).  АА  думает,
что-нибудь тут подтасовано самим Волынским... Называет его - (писателем?) р.
и кр.

     Анекдот Мандельштама... А где бифштекс для моей жены?

     О буддийском священнике здесь (он эстонец).
     О французской беллетристике... А цитирует ее отвратность... (Обрыв).

     ...ла,  что после  этого  десять дней лежала.  "Отчего  устали?"  - "Не
знаю... От всего, от поездки..."
     (А отчасти оттого десять дней лежала, что Пунин не мог простить ей, что
она не с ним ездила, а с другим, и всячески поносил ее за это.)

     АА  надорвалась  от поездок в Ц. С. (в 21 г.?)  - пешком на  вокзал,  в
поезде  - все время стоя,  потом  пешком  на ферму...  С фермы  -  иногда до
вокзала давали экипаж. Уезжала с мешками - овощи, продукты - раз  даже уголь
для самовара возила.  (При  этом Мар.  Ник. Рыкова - мать Наташи - говорила:
"Только везите так,  чтоб  никто не видел, а то скажут, что  мы  из казенных
дров уголь делаем и раздаем".) С  вокзала здесь - домой - пешком, и мешок на
себе тащила.

     Виктор (брат  АА, младший)  служил  сначала на  "Зорком",  а  потом  на
"Керчи".

     Крестный отец АА - Романенко (в?)


     10.10.1925


     Голлербах - подл. до последней степени...
     О Голлербахе - (был вчера), Недоброво и Комаровский.
     Недоброво - аристократ до мозга костей, замкнутый, нежный.
     Комаровский (не л.).
     Сологуб - третий раз подводит.
     (Первый раз с Гржебиным.)
     (Второй - с санаторией в Лесном - переезжал и АА переехала  из Ц. С., а
в Лесной оказалось нельзя. Весной 1925 г.)
     Третий теперь  - Союз  хлопочет о  пенсии  по болезни.  АА  не  хотела.
Сологуб позвал  к себе и выругал, - и АА подписала бумагу, а теперь это идет
в  Малый  Совнарком.  Пенсия  по 6 разряду.  Все  равно  не  дадут,  а будут
говорить, что выпрашивала...
     Квартира... Нет комнаты...
     От  Шилейко письмо -  что  завтра приедет (а  от Пунина  письмо - Пунин
говорил с Шилейкой по телефону и Шилейко сказал ему, что может быть на днях,
а может быть через неделю).
     Пунин завтра утром приедет.
     Недоброво две зимы в Ц. С. жили.
     Голлербах назвал его  царскоселом, и под предлогом, что  тот царскосел,
будто бы хочет им заниматься...

     1916.  Декабрь.   В   Севастополе.  Гибель   "Марии".   Утро.  В   окно
встревоженная сестра взглянула: "Юродивый что-то странное говорит". Вышли, -
боцман идет. Плачет.
     В  автомобиле к Графск.  пристани приехал Колчак. На рейд - низко-низко
над водой - аэропланы...

     АА  советует Данько  к празднованию юбилея  Академии наук,  сделать для
Академии наук - блюдо. Оно кстати будет, и хорошо храниться будет.

     Заседания Цеха. С ноября по апрель 12 г. - приблизительно, 15 заседаний
(по 3 в месяц). С октября 12 по апрель 13 - приблизительно, 10 заседаний (по
2 в месяц). А в последний год - не больше 10 заседаний, во всяком случае.
     Митя  (Дм. Вл.  Кузьмин-Караваев) считался стряпчий Цеха  и иногда  вел
какие-то записи.  Он  - в Риме,  католический  священник. Елизавета  Юрьевна
Кузьмина-Караваева  исчезла  с горизонта весной 12 года. Разошлась с мужем и
уехала на юг.


     26.101925. Понедельник

     В 1 час дня звонил АА в Ш. д. Аннушка ответила, что АА еще  спит. Потом
в мое отсутствие мне звонил Пунин и передал, что если я хочу прийти, то могу
прийти в любой  час. В  5 ч. 30 м.  вечера я направился  к АА. В кабинете на
диване АА лежит на положении больной - раздетая, под одеялом. На стуле перед
диваном - коробка пастилы и белые ромашки в высокой вазочке - их принесла А.
Е. Пунина. Две французские книжки на полу. Хотел их поднять,  но АА сказала,
что так ей удобнее их доставать.
     На постели перед ней большой том,  о котором  я  уже говорил, "Les chef
d'œuvres  de  l'art".  АА  читала  его,  а  при  мне  перелистывает  и
пересматривает репродукции картин. Их не хвалит, а текст книги - интересный.
Расспрашиваю  ее  о  здоровье.  Мерит  температуру,  поминутно  заглядывая в
градусник. 37,4.  Усталость  в лице, которую  она старается скрыть  веселыми
интонациями разговора. Рассказывает  о вчерашнем обеде у Замятиных. Обед был
часов в  6, а пробыла АА у Замятиных до 11-го часа (оттуда вернулась  в Шер.
дом).  Было человек 12, среди них АА назвала Василия Каменского (приехавшего
в  Петербург устраивать свою  новую пьесу  о Пушкине), Юрьева. Другие  были,
главным образом, из  артистического  мира.  Был  там  некий доктор  (хирург)
Максимович, которого АА  видела несколько лет тому назад (когда Лурье уезжал
за  границу).  Тогда этот  Максимович  показал себя порядочным  пройдохой. С
таинственным видом рассказывал о себе самые невероятные вещи, и Артур  Лурье
искусной импровизацией "разыгрывал" его. Этот Максимович оказался рядом с АА
за столом. И невероятно  досаждал ей самыми банальными, глупыми разговорами.
(Например: "О  Вас  я  знаю только  одно -  что Вы крымчанка". АА  отвечает:
"Нет". - "Как же нет?  Я  знаю это наверно..." - "Нет,  я не крымчанка..." -
"Что Вы, я знаю, знаю, как же -

     Стать бы снова приморской девчонкой,
     Туфли на босу ногу надеть..."

     АА: "Это я была там на даче".
     Максимович продолжает спорить. Тогда Василий Каменский  врывается своим
грубым голосом: "Говорят Вам - дачные стихи!".
     Это пример не из удачных, но АА много разговоров передала. И  стоит  ли
их  записывать? АА  чувствовала  себя  отвратительно, был сильный озноб, еле
могла  разговаривать.  Наконец,  какая-то дама  избавила  АА от Максимовича,
позвав ее к себе.
     Я спросил,  как  выглядит  Юрьев.  АА улыбчиво и  многозначительно тихо
сказала: "Молодой, молодой, молодой!..".
     За   столом  заговорили  о   Пушкине.  АА  убедилась,   что  никто   из
присутствовавших  Пушкина  не   знает.  Заспорили  о  том,  был   ли  Пушкин
религиозным  или нет?  Так как никто Пушкина не знал,  из  спора  ничего  не
выходило. Каждый  застрял на своей  первой  фразе  и поминутно возвращался к
ней,  не   зная,   как  продолжать  дальше.  Наконец,   АА  не  выдержала  и
процитировала строки, показывающие, что Пушкин был религиозным.
     Мне АА говорила по этому поводу, что этот вопрос - очень трудный. И она
не берет на себя смелости ответить  на  него. Но ей кажется, что  Пушкин был
религиозным. Может  быть, не православного склада,  не церковником,  но,  во
всяком случае -  религиозным. А  стихи  противоположного порядка  -  большей
частью или шуточного характера, или  навеяны французскими настроениями XVIII
века.
     Заговорили о Пушкине.  АА  говорит  о нем с пиететом. Я спросил,  какое
стихотворение она больше всего любит? АА сказала, что вопрос этот -  трудный
и, пожалуй -  наивный.  Сказала,  что лучше назовет то, что она  не  любит у
Пушкина. Первым по порядку назвала "Черную шаль"... Это, во-первых, перевод,
а  во-вторых, вообще неудачная  вещь (не любит  поэтому, а не потому  что ее
затаскали). Затем  -  "Гусар"  -  этот  реализм (такой) вообще  противоречит
Пушкину...  АА  задумалась, вспоминая,  что  еще она  не любит у  Пушкина...
"Кажется  - и все..." - но вспомнила: - "Под вечер осенью ненастной...". Вот
эти три вещи АА не любит, а все остальное, все, особенно последнего  времени
- и АА не нашла слова, чтоб выразить величие пушкинской поэзии.
     Я  заговорил о "Заклинании",  и АА задумчиво повторила - "Поразительное
стихотворение".
     Сегодня  в  "Красной  газете"  напечатано письмо Пушкина  к Хитрово.  Я
сказал об этом АА.  Она сказала, что "к Хитрово Пушкин относился иронически.
Она была лет на 30 старше его и  очень к нему приставала". Но дочь Хитрово -
"Вы знаете ее?" Я: "Знаю". - "Назовите ее фамилию". Я смолк со стыдом. Вот у
Замятиных  вчера тоже никто не знал Пушкина. Правда,  Замятин не  производит
впечатления человека, у которого в божнице мог  бы быть  Пушкин?"  - сказала
АА.
     А  Каменский, несколько дней тому  назад окончивший пьесу о Пушкине, не
знает и очень известных вещей о нем.
     Вчера  же  заговорили  о Ходасевиче.  Максимович,  с апломбом и с видом
очень преклоняющимся, сказал: "Вы знаете, ведь Ходасевич читает в подлиннике
Катулла".   АА  выжидала,  какое   впечатление  произведут   эти   слова  на
присутствующих.  Никто ничего не ответил. Эта фраза прошла,  не остановив на
себе  ничьего внимания. АА заговорила: "Подумайте, никто не мог сказать ему,
что нет ничего удивительного. Поэт - читает поэта. В подлиннике... Мы знаем,
что это делали и Пушкин,  и Тютчев, и Фет,  и  Анненский, и многие другие...
Что же тут замечательного?". И АА удивлялась удивлению  Максимовича, и тому,
как его удивление распространялось и на остальных присутствующих.
     Еще  о  Пушкине:  АА  сказала, что мы не имеем данных  утверждать,  что
Пушкин  был   нерелигиозным  человеком.  Это  мы  знаем  о  Баратынском,  да
("philosophe!"), но не о Пушкине.

     На  днях АА получила  письмо от матери, а в  письме  - вложенное другое
письмо - от ее брата к матери, с  Сахалина. Из этого  письма обнаруживается,
что  у  АА  есть племянница,  которую  зовут  Инна. Брат  очень  зовет  Инну
Эразмовну  приехать к нему, и она, вероятно,  поедет весной. АА говорит, что
если  брат пришлет денег, то она поедет провожать Инну Эразмовну на Сахалин.
Брат ее, по-видимому, занимается торговлей и, кажется, обеспечен.

     Говорили о Спесивцевой и по поводу о  балете. Спесивцеву АА очень любит
и  всегда ходила в Мариинский театр, когда  там участвовала  Спесивцева.  АА
восхищается ею. Говорит о ее внешности, об ее грации, о тонкости.
     Спесивцева сейчас prima в Grand Opra в  Париже. И по заслугам. Вообще,
АА  правильно говорила,  что  балет  -  балет как  искусство - существовал и
существует   только   в   России.   Искусство,  развившееся   здесь,   здесь
культивируемое и, конечно, не за границей. Только недавно за границей начали
понимать его, и этому очень способствовал Дягилевский  балет. Я заговорил  о
Карсавиной. АА заговорила  о различии между Карсавиной и Спесивцевой. Первая
-  прекрасна  в  лирических   сценах,  вторая   -  бездушная   куколка.   Но
очаровательная - совершенно очаровательная.
     Как-то в  разговоре со Спесивцевой (если не ошибаюсь, а если  ошибаюсь,
то - с Лидочкой Ивановой), та сказала АА, что  так сгибаться, как это делает
АА (ногами касается головы) у них в Мариинском  театре не умеют.  Я  сказал,
что из АА  вышла бы чудесная балерина, если б она не захотела стать чудесным
поэтом. АА сказала, что мечтой отца было отдать ее в балет.

     Еще о Пушкине. В том же  (записанном  раньше) разговоре  о Пушкине АА в
доказательство религиозности Пушкина привела пример, когда Пушкин, по своему
желанию,  сам,  служил панихиду по Байрону, Байрону, который,  как известно,
был атеистом, - и сказала, что факт этот весьма убедительный.

     Я прочел АА стихотворение - мое, после долгих  ее просьб - "Сгинет ночь
- с утра могу работать...".
     АА  одобрила его,  кроме  строчки с "мирком", которая режет ей  ухо.  И
сказала: "Это еще в антологию Голлербаха"... Я, предавая ей тетрадь, сказал:
"Все... все 30 - в антологию"... Засмеялся: "Мои "Романтические цветы".

     Вопрос  о  Давиде продолжает интересовать  АА.  Она обнаружила,  что 29
декабря исполняется столетие со дня его (рождения?). Сказала об этом Пунину.
Тот пошел,  заявил  в Институт  истории  искусств,  предложил  отпраздновать
юбилей. Предложение было принято, и юбилей праздноваться  будет. Рассказывал
мне  это  Пунин,  около  10 часов вечера  вернувшийся  из  Института истории
искусств, где он читал лекцию.

     АА покрыта одеялом  и  шубой. Сорочка  - полотняная, грубая, во  многих
местах разорванная, очень ветхая. Волосы распущены.
     Говорила  о  Кузмине. Сегодня в  Союзе писателей  Общество  библиофилов
празднует его юбилей. Голлербах  звал и АА, и меня. Но АА больна, и несмотря
на желание пойти, не может сделать этого. Хотела послать ему поздравительную
телеграмму,  но это осталось неисполненным. Когда пришел Пунин, я хотел идти
на  юбилей. Но выяснилось, что и АА, и Пунин очень голодны, что есть бутылка
водки,  и что нет бумаги  для  печатания  нового  негатива  - недавно снятой
фотографии АА. Я сказал, что у меня есть дома бумага, полбутылки портвейну и
торт.  Решили устроить пиршество. Я купил закуски и еще полбутылки водки для
мужчин. АА стала одеваться. Надела  белые чулки и  шелковое платье - подарок
переводчицы,  привезенный  М. К. Грюнвальд. АА очень  хороша  в этом платье.
Шутим, смеемся как всегда.
     Я сходил домой и в магазин, купил еще бутылку сотерна.  Когда вернулся,
все,  не  выдержавшие голода, сидели  за  столом  в столовой  и  ждали меня.
Встречен я  был дружными приветствиями. Нас было 5 человек.  Со стороны окна
сидела АА - за узким конусом стола.  Против нее - А. Е. Пунина. По бокам - с
одной  стороны Пунин и я, с  другой - Николай Константинович - jeune  homme,
влюбленный в А. Е. Пунину, который развелся со своей женой из-за этой любви.
Но  А.  Е.  Пунина  -  неприступна (сказала  мне  АА). Пили.  Дамы  тоже  не
отказались  от водки, правда  в  очень маленькой  дозе.  Последнюю  рюмку АА
отдала мне. Все было уже выпито. Пунин - пьяный немножечко -  пошел печатать
фотографии.
     Белое вино оставалось у  дам только. АА перелила мне из своего стакана,
половину чая. Чокнулись.  За столом шутили, острили, но все было очень чинно
и  даже   чуть-чуть  торжественно.  Я  тоже  пошел  в  коридор,  к  красному
фотографическому   фонарю  Пунина.   Печатали  вместе.  Конечно,   испортили
несколько листов бумаги (трудно  печатать с хмельной головой).  АА пришла  и
ушла.   Потом  я   остался   один  допечатывать.   Но  Пунин  вложил  бумагу
неактинической  стороной, и листок  не отпечатывался долго. Вошла  в коридор
АА, стояла рядом в красноватых лучах темного фонаря. Постояла... Потом ушла.
Скоро я вышел  в столовую. Пунин вынул из кармана один отпечаток АА. Дал его
мне. Я из коридора принес непроявившийся  листок бумаги,  на котором  должна
была  отпечататься АА, - сфинкс. АА  весело подтрунивала над  Пуниным, взяла
листок, надписала на  нем:  "20 мин. 1, 27 окт. Сфинкс в Шереметевском саду.
пл. Ахм." - и дала мне.
     Я попрощался и ушел. (А Николай Константинович - jeune homme - ушел еще
раньше.) АА осталась ночевать в Шереметевском доме.
     На  АА вино совершенно не  действует - или она  очень  хорошо  умеет не
показывать его действия.  Она остается совершенно такой  же, как и всегда  -
остроумной, веселой.
     (О,  эта веселость АА  -  сколько печали  за ней,  всегда. Но ее  можно
только угадывать.)

     АА, лежа на диване, когда пришел Пунин, сказала по какому-то поводу: "Я
здесь в крысах" (в Шереметевском доме). Я спросил со смехом, что это значит?
"В крысах...  Я -  крыса".  Я  громко засмеялся.  "Это Вы придумали?"  АА  с
торжественной гордостью: "Я".


     27.10.1925. Вторник

     Днем звонил в Шереметевский  дом. Аннушка сказала, что АА с утра ушла в
Мраморный дворец. Вечером, часов в 7, позвонил еще раз.  Ответил  Пунин, что
АА сегодня не приходила к  нему и не придет, потому что вечером в  Мраморный
дворец к ней должна  прийти В. А. Сутугина. А если я хочу повидать  АА, то я
могу  сходить к ней туда  - в Мраморный  дворец. Пунин просил предварительно
зайти к нему за книжкой, которую он хочет передать АА. Я так и сделал. Зашел
к нему,  он дал мне для передачи АА письмо и книгу  "Les chef d'œuvres
de l'art". И уже мне в подарок фотографии АА: в кресле в Шереметевском доме,
с книгой на коленях, и "сфинкс" в саду Шереметевского дома.
     Постучался к  АА  в  Мраморном дворце... Несколько минут  не открывали.
Потом  АА  открыла дверь. Видимо,  я оторвал  ее от  какого-то  разговора  с
Шилейко.  "Можно Вас оторвать на минуту?"  АА как-то встревоженно  ответила:
"Да, минуту я Вам могу уделить...". Передал ей книгу и письмо; оставил у нее
полученное сегодня мной  письмо  Зенкевича.  И измерил стекло  в окне, чтобы
высчитать, сколько может стоить вставка двух стекол. (Размер стекла 58  х 73
см, т. е.  за два надо уплатить около 6  рублей. Ни у АА, ни у Шилейки, ни у
Пунина, ни у меня их нет.) Попрощался, ушел.


     28.10.1925

     В Госиздате  видел  Б.  Лавренева, Брауна,  Н.  К.  Чуковского,  МАФ'а,
Эрлиха, Голлербаха, Горбачева, Садофьева... С МАФ'ом, Н.  Чуковским, Эрлихом
дошел до Наппельбаум,  и  с МАФ'ом - одним -  поднялся  к  ним. У них был К.
Вагинов... Пробыл у них минут 15, пошел домой.


     29.10.1925

     В 5 с половиной  часов вечера  пришел в Ш. д. Пунин уходил. АА говорит,
что  здорова,  а у нее  был  сердечный припадок; и  у нее  удушье от сердца.
Температура 37,4. Разговаривая,  хваталась руками за сердце  и делала паузы,
чтоб вздохнуть. До моего прихода читала Мюссе.  Положила книжку под подушку,
когда я пришел.

     Ясно видна  такая обида. Письма матери:  "О, мама не станет говорить об
этом,  она не  такой человек",  -  но  и  они  дают понять  своей  некоторой
холодностью и сдержанностью, что Инна Эразмовна считает, что АА недостаточно
заботлива по отношению к ней, недостаточно ее любит и т. д.
     А что говорить об этом?  АА не говорит о своем материальном  положении,
но разве я не вижу?  И разве может быть хуже? И разве не позор, что Ахматова
не имеет 7 копеек на трамвай, живет в неотапливаемой, холодной, сырой и  ч у
ж о  й квартире, что она носит рваное, грубое и ч у ж о е белье и т. д. и т.
д. до бесконечности. Примеров не исчислить.
     АА, тем не  менее, посылает регулярно деньги и матери, и  Анне Ивановне
Гумилевой, и тетке, и другим. АА посылает деньги матери и лжет ей, что это -
получаемая для Инны Эразмовны пенсия.
     И вот, за иногда  не своевременную высылку этой мифической  "пенсии" ее
попрекают. Конечно, ни звуком АА не дает понять матери, в каком материальном
положении она сама находится.
     Сегодня АА  ходила на почту, посылала в Деражну деньги. АА рассказывает
с нескрываемым удивлением и удовольствием о том, каким любезным  и милым был
принимавший  отправления  почтовый чиновник.  Он  -  что  не  входит  в  его
обязанности - подробно объяснил (и главное - вежливо  объяснил)  причину, по
которой он искал Деражну  в книге,  то,  что он должен быть  уверен,  что  в
Деражне имеется почтовое отделение, потому что иначе деньги могут не дойти и
т. д. АА привыкла, что теперь все  "рычат"... И когда кто-нибудь "не рычит",
то это ее удивляет.
     По дороге на почту АА обратила внимание на афишу "Конец Романовых"...

     По  поводу  моего  желания  сохранить   листки   с   первыми   записями
воспоминаний АА о  Николае Степановиче  (АА  хочет их уничтожить, потому что
они мной безобразно записаны, часто не точно, и,  кроме того, очень устарели
-  они  очень  неполны)  АА с упреком  сказала,  что  это  фетишизм.  Дальше
выяснилось отрицательное отношение АА к фетишизму.

     На днях мы говорили  о С. Есенине. АА находит, что помимо  того, что он
очень подражателен - он просто пишет плохие стихи. Плохие - именно как стихи
- вне зависимости от того, кого они напоминают.

     В комнате очень холодно. А. Е. Пунина начинает топить.
     Время подходит к 9 часам.  АА с сожалением говорит, что ей надо уходить
домой, потому что  она должна застать управдома, чтобы взять у него трудовую
книжку  В.  К.  Шилейко.  Какую трудовую  книжку?  Зачем?  Оказывается,  что
трудовая книжка Шилейко лежит у управдома, а без нее В. К. Шилейко  не может
получить жалованье  в  университете.  И  вот  вместо того,  чтоб  самому  по
лестнице спуститься к управдому и взять ее, Шилейко заставляет АА специально
для  этого возвращаться  на несколько часов  раньше в свою ужасную квартиру,
идти  к управдому,  выдумывать  повод - почему именно  она,  а не сам В.  К.
Шилейко приходит...
     А. Е. Пунина  начинает  топить печку в соседней комнате -  в спальне. Я
иду туда,  гоню А. Е.  Пунину  и затапливаю печку сам. АА  покидает  диван с
термометром под мышкой  - поставленным по моим увещаниям.  Подходит к печке.
Садится на корточки перед ней и ежится.
     Мне очень нравится - очень идет АА черное платье... Я говорю ей это. АА
отвечает, что  нравится  платье  и  ей, говорит про переводчицу: "Подумайте,
какая милая! Я хочу сняться в этом платье и послать карточку ей...".
     Приходит Пунин. Уговаривает АА оставить у управдома книжку до завтра, а
не  торопиться. И я, и А. Е,  Пунина присоединяемся к этим уговорам... "Если
он (В. К. Шилейко)  сумасшедший,  то это не значит, что Вы должны  исполнять
прихоти сумасшедшего..."
     Наконец, АА поддается нашим просьбам и остается. Я ухожу домой.
     Не знаю почему, - вероятно, и разговоры с АА, и ее грустно-покорный тон
в этих разговорах, какая-то особенная незлобивость, чувство ясного понимания
Анной Андреевной трагического в эпохе, трагизм ее собственного существования
-  все  вместе  так подействовало на меня, что я ушел с подавленным сердцем,
шел, не видя встречных сквозь липкую  мразь и туман, и когда пришел - лег на
постель с  темной  и  острой  болью в  сердце  и  с  бушующим хаосом, хаосом
безвыходности в мыслях.
     АА  не  жалуется. Она никогда не жалуется. Жалобы АА  -  исключительное
явление и запоминаются навсегда.
     И  сегодня  она  не  жаловалась.  Наоборот. Все,  о чем  она  говорила,
говорила  она  как-то  ласково-грустно,  и  со  всегдашним юмором, и  доброй
шуткой, и твердым, тихим и гибко интонирующим голосом. Но от  этого мне было
еще грустней. Ибо видеть ясный  ум, тонкую натуру, мудрое понимание и острое
чувствование вещей, и доброту, доброту, доброту... -  в такой  обстановке, в
таком болоте мысли и мира - тяжко.

     ...Говорю, что иду к Мосолову, там будет  Пяст. "А  до Мосолова зайдите
ко мне... У меня есть кое-что, чтобы Вам показать".
     Через час  я у АА. В 6 ч. 30 м. вечера АА  отдыхает.  Играю с  Иринкой.
Минут  через 20 Аннушка  передает мне, что  АА зовет меня  к себе. Лежит  на
диване. Нездоровый вид, но говорит, что здорова.
     Сажусь в кресло. Скоро АА встает, садится к столу. Кладет на стол папку
бумаг - листки биографии Н. С., - первые  ее воспоминания, предназначенные к
уничтожению. Красный и синий карандаш в  руке. Читаем вместе, и  АА отмечает
места, которые нужно сохранить. Шутит надо мной. Трунит над моими записями.
     В 8 часов я  ухожу. Иду к Мосолову, который для меня позвал Пяста. Пяст
скоро приходит. В визитке. Садится на диван. Снимает сначала мокрые ботинки,
потом носки.  Кладет их  к печке  -  к редкой  теперь буржуйке.  Босые  ноги
протягивает к печке. Вспоминает и диктует мне.  Сначала в сидячем, потом все
в  более  лежачем  положении. Рука  под голову,  но  и рука  оказывается  на
подушке,  закрываются  глаза  и  Пяст  превращается в  дремлющего  вещателя.
Мосолов на стуле рядом. Слушает. Юлит. По временам втискивается в разговор и
начинает ненужные,  малопонятные и сюсюкающие (трубка в зубах)  рассуждения.
Ни  Пяст,  ни  я  их не  поддерживаем.  Пяст  перебивает  его  и  продолжает
сообщение.
     Чай.  В 1  час  ночи выхожу с  Пястом на улицу. Идем  до Литейного.  Он
поднимается  на  почту: "Только ночью мне и удается заходить на почту. Я так
занят все время...". Он - на почту, а я - домой.

     АА говорила об эпохе Наполеона III,  22 года между 1848 и  1870 годами.
Ничтожество  Наполеона   III,   ничтожество   эпохи,   не  имеющей  никакого
оправдания. Говорила АА подробно.
     Все это - дневник.
     С разговором о работе, о Николае Степановиче - их много было сегодня, я
не записываю.

     Позавчера к АА приходила В. Сутугина. Приходила с поручением от "Круга"
(издательство), которое хочет  издать новую книжку стихов АА. Но АА не может
дать книжку "Кругу", потому что по  договору с "Петроградом" АА  новую книгу
должна дать  ему, а  не  другому издательству. Вера Сутугина обещала дать АА
сведения  из  протоколов заседаний правления "Всемирной  литературы"...  Там
будет много дат, и много интересного для биографии Николая Степановича.
     "Если  бы  Вы  были не Анной  Андреевной Ахматовой, а простой смертной,
скажем, Анной Андреевной Петушковой"...
     "В таких случаях про меня говорят "Анна Андреевна Брижжатова..." - и АА
объяснила  со  смехом,  что Виктор  в  детстве был  сорванцом,  очень бойким
мальчиком. Раз он разбил стекло в окне. Городовой стал записывать. "Как твоя
фамилия?" И Виктор без запинки ответил: "Брижжатов"... Так и повелось с  тех
пор.


     30.10.1925. Пятница

     В  12  часов дня  мне звонит А. Е. Пунина, просит  съездить в Мраморный
дворец к АА и сообщить ей, что  деньги в университете сегодня выдаются и что
В. К. Шилейко может их получить. Через  20 минут мне  открывает дверь всегда
сияющая  Маня,  выслушивает меня: "Так  Павел Николаевич!..  Анна  Андреевна
здесь, Вы сами ей скажите...".
     "Нет. АА, наверно, не встала, вы передайте".
     Маня  идет  в столовую. Слышу кашель  Шилейки,  стариковский  кашель, и
звонкий голос АА: "Благодарю Вас, Павел Николаевич, простите меня, что я Вас
не могу принять... Я еще не одета"... Шилейкин голос расспрашивает меня, как
получают деньги, и я ухожу.
     В половине шестого звонок. Звонит Таня Григорьева. Спрашивает меня, кто
такой   Шершеневич,  расспрашивает  об  имажинистах,  говорит,  что   читала
Мандельштама  и  не поняла его.  Я отвечаю, что  Мандельштам один  из лучших
поэтов, и целой лекцией об имажинистах. Говорю, что у меня есть "2 х 2 = 5",
я могу ей дать. Вешает трубку. Через несколько  секунд опять звонок: "Так Вы
говорите,  что "дважды два пять" у вас есть?". Я спрашиваю: "Таня?"  - "Нет,
это  не Таня, а Ахматова".  Веселым голосом говорит  АА...  Ее  присоединили
случайно, и она слышала весь разговор.


     31.10.1925. Суббота

     1 час дня. Звонок.
     - Здравствуйте.
     Я: "Кто говорит?"
     АА: "Ахматова".
     Я здороваюсь...
     АА: "Как вы?"
     Я: "Что я делаю?"
     АА - что она спрашивает не о том, что я делаю, а о том, как было вчера.
     Я рассказываю о Пясте, как много он диктовал и хорошего сообщал...
     АА: "Какой молодец!.. Когда же вы мне почитаете?"
     Я: "Когда разрешите, хоть сейчас..."
     АА:  "Хорошо,  может  быть,  даже  сегодня...  потому  что  мне   очень
интересненько!"
     Я: "Вы позвоните, или мне позвонить?"
     АА говорит, что она не знает еще "как день распределится"...
     Я: "Хорошо... Как ваше здоровье?"
     АА быстро: "Я здорова..."
     Я - в уже повешенную АА трубку: "Это ваш вечный ответ!"

     В 6  часов мне позвонила А. Е. Пунина,  сказала,  что  АА просит меня к
себе, и чтоб я пришел скорей, потому что АА  должна уходить. Я пришел к АА в
Ш.  д. Сразу прошел в кабинет. АА  лежала на диване.  Сегодня -  оживленнее,
веселее,  чем всегда.  Пунин был  дома.  АА  сказала,  что  идет  сегодня  в
Михайловский театр, на премьеру Замятина ("Общество почетных звонарей").
     "Вы  знаете,  я  в  театры не слишком  охотно хожу"...  -  но  Замятины
прислали ей билет и очень просили быть.
     Перемолвившись  двумя-тремя фразами, я стал читать воспоминания  Пяста.
АА  слушала с большим интересом.  Некоторые воспоминания и некоторые эпизоды
вызвали  ее веселый, непринужденный смех... АА  смеялась -  она  очень  тихо
всегда смеется, но смех особенный, мелодичный и заразительный. Несколько раз
она вызывала из  соседней комнаты Пунина,  чтобы он тоже прослушал  забавное
место.  Пунин смеялся тоже, не в упрек Пясту, называя его сумасшедшим...  Но
АА  осталась  довольна воспоминаниями Пяста:  видно,  что он мало  знаком  с
Николаем  Степановичем, что жизнь их  сталкивала, тем не менее, и то, что он
помнит,   он  передает   хорошо  и  правильно.   И  очень   достоверны   его
характеристики.  А образ Николая  Степановича выступает  очень определенно и
жизненно. "Молодец Пяст - он очень хорошо сделал, что рассказал вам".
     8-й час. Я  предлагаю АА проводить ее. Потом она сказала Пунину,  что я
ее  провожу.  Пунин  срочно  обиделся  и  в  другой   комнате,  по-видимому,
протестовал,  потому  что  АА  вошла в кабинет одна  и с  чуть  виноватой  и
ласковой улыбкой  сказала,  чтоб  я шел домой. "Без Вас?" - "Да".  Проводила
меня до  передней и  как ни гнал я ее - она ждала, пока  я оденусь и открыла
мне дверь. В театр она пошла в шелковом платье.
     До театра ее должен был проводить Пунин и по окончании пьесы должен был
зайти за ней в театр.



     1.11.1925

     В  12  часов  дня  АА  мне  позвонила, сказала,  что  в  театре  видела
Султанову-Литкову и говорила  с ней  обо мне.  Я сказал,  что  пойду  к  ней
сегодня, и АА разъяснила мне, как нужно с ней  разговаривать  - с ней  нужно
быть  возможно  корректнее  - она  "старая  светская  дама"  и писательница;
сказала,  что в театре  было неплохо, но она  очень устала; что  сейчас  она
думает  идти домой  (ночевала,  значит,  в  Ш. д.), а днем  пойдет  к  М. К.
Грюнвальд, которая приглашала ее сегодня обедать.
     В 8 часов звонил АА  - ее еще не было в Ш. д. В 11 ч.  30 м. вечера  АА
позвонила мне.
     Я спросил  ее, как  она себя чувствует. И  АА рассказала, что  утром ей
было очень плохо - с сердцем что-то было и удушье. Что она не  могла встать,
не  могла  одеться  и  очень  плохо  чувствовала  себя...  А потом  - как-то
разошлась, поехала к Грюнвальд,  и сейчас чувствует себя хорошо. Когда  я ей
перечислял к кому я пойду на этих днях, АА сказала: "А когда к Ахматовой?" -
"Когда  она захочет"... Завтра,  в 6  часов я  иду  к  Куниной". -  "А после
Куниной?" - и  АА уже назначила мне прийти от  Куниной, но  вдруг вспомнила,
что  она должна  куда-то уйти. Потом решили, что оттуда она  уйдет пораньше,
что часам к 10 вернуться. "Позвоните мне завтра в 10 часов"...


     2.11.1925

     Встретил Валерию Сергеевну и проводил ее до трамвая.
     Говорил о  нездоровье  АА, а она о том, что эти  все  - обычные для нее
болезни происходят теперь из-за "Шилея", который мучит и изводит ее, который
-  злой и еще больше потому,  что - нездоров. Сказала, что АА несколько  раз
была  у  нее.  Просила  меня зайти  побеседовать  о  Николае  Степановиче  с
Вячеславом  Вячеславовичем.  Пришел домой.  Ко  мне  явился  Н. Дмитриев.  Я
окончательно не могу разговаривать с этим безмозглым дураком, который торчал
у  меня  часа полтора.  Наконец, я  его выставил и пошел  к Ирине  Ефимьевне
Куниной, которая  обещала мне дать свои воспоминания о Николае  Степановиче.
Девочка   легкомысленная,  "совбарышня"   и  молодая  поэтесса,   и  Николая
Степановича знала  очень  мало, но  говорит охотно и память  у нее  хорошая.
Вернулся домой в 8 часов.
     Вечером был у АА в Ш. д.
     АА  очень  нездорова  сегодня.  Подавленное настроение, глаза  впали  и
взгляд особенно резкий и пронзительный,  взгляд, в котором какое-то  скрытое
отчаяние. Не то  что не  шутит и не  смеется, но  с трудом говорит, с трудом
двигается. И очень грустно-приветлива.  Спрашиваю, что с ней, почему она так
плохо выглядит? Отвечает: "Да, вид  у  меня неважный, это правда,  но ничего
нет". Просто плохо  чувствует себя. Спрашиваю, как она лечится. Говорит, что
делает все, что делают при неврозе сердца. АА о ч е н ь не любит говорить  о
своем  нездоровье,  о  своих  болезнях,  и  отвечает  очень  неохотно.  А  я
попрощался и пошел домой в настроении подавленном от того впечатления, какое
произвело на меня сегодня болезненное состояние АА.

     По поводу воспоминаний Куниной.
     Во-первых,  утверждение  Куниной,  что  она  была  влюблена  в  Николая
Степановича   только  как   в  поэта  -   неправильно.  А.   Я.  Мандельштам
рассказывала,  как Кунина  по  приезде в  Киев  "убивалась" по поводу  своих
отношений  к  Гумилеву. Во-вторых,  Кунина  сказала, что  Николай Степанович
рассказывал о своем  стихотворении  "Ты совсем, ты совсем снеговая", что оно
(написанное  в  11  г.,  по  возвращении  из  Африки,  когда  он  был  болен
лихорадкой)  тесно связано со  стихотворением  АА  "Сжала  руки  под  темной
вуалью",  написанным будто  бы в ответ на его стихотворение. Этого не  может
быть, потому  что это стихотворение АА написано 8 января (или февраля?) 1911
г.,  то есть в  то  время, когда Николай  Степанович был еще в Африке; а его
стихотворение написано по возвращении из Африки.


     3.11.1925. Вторник

     В 11  1/2  часов  утра  звонил Пунину. Говорили о Когане и хлопотах  по
переводу АА в IV категорию. Пунин говорит, что он потерял всякую надежду, но
предпринять еще  что-нибудь -  нужно, потому что  если б  это  удалось - это
очень  окрылило  бы АА.  Об АА сказал, что она  уже ушла только что  в Мрам.
дворец.
     Нет. АА еще вчера ушла к Шилейко. Сегодня я пришел к ней.
     Пунин был дома. Чертовски  хотел спать,  но решил  заниматься. Пошел  в
спальню,  а я  с АА остался в столовой, где  теплее, чем в кабинете.  Сели у
стола, рядом.
     Я разложил свои бумаги. АА сказала, что читала Banvill'я, которого я ей
дал  (Thodore  de  Banville.  Les exils,  Paris  1912).  Плохой  поэт.  АА
совершенно явственно убедилась в том, что  он эпигон - может быть, и хороший
(как его хвалят), но эпигон совершенно определенный Рабское подражание Готье
и Бодлеру (?).  Поэтому  "не интересненько". Сходств с  творчеством  Николая
Степановича  не нашла. Николай  Степанович знал  Банвилля  с  самого раннего
времени. Но, по-видимому, его влияния не себе не испытал.
     Обратила внимание по  помещенную  в конце  книги  статью Т. Готье  о Т.
Банвилле.  По поводу  этой  книги  АА заговорила о романтизме, об отношениях
между литературой  и  живописью того  времени и  т. д.  Французы знают,  что
романтизм  к  ним занесен из-за  Рейна,  а  отсюда  -  АА  делала  выводы  о
романтизме. Разговор  ее  показывал  полную  осведомленность  во французской
литературе, а главное - уменье в ней критически-тонко разбираться.
     Потом  -  просматривали  листки первых  воспоминаний.  Дошли  до  конца
сегодня. Все места,  касающиеся  ее, АА вычеркнула. Все фразы, переданные  с
beau-mots и т. д. - тоже... Я ей заметил, что она сейчас тала гораздо строже
относиться  ко  всему,  что  я  записываю.  Что  многого  из того,  что  она
вычеркнула теперь,  она бы не вычеркнула раньше. В ответ  на это АА сказала,
что  это действительно так, и именно потому, что она теперь совершенно иначе
относится к  работе, чем относилась  весной. Гораздо  серьезнее относится...
Это случилось с того времени, как она стала летом заниматься Бодлером...
     Она поняла, что собрание анекдотов личной  биографии не  может принести
пользы.  Что  биография - настолько важное  и ответственное  дело, что к ней
нельзя относиться  с  легким  сердцем. При этом АА сказала, что  включение в
биографию  анекдотов  допустимо только  по отношению  к  Крылову;  объяснила
причины и заметила, что Крылов и сам старался т а к создать свой облик.
     Когда разговоры  о работе кончились,  я остался просто  беседовать.  АА
дала  мне прочесть  полученное  ею письмо.  Конверт  -  со  штампом редакции
"Красной  газеты".  Длинное  письмо,  на  целом  писчем  листе.  Некая  Кан,
неизвестная,  служащая  в  редакции  "Красной  газеты"  изливается  в  своих
чувствах к АА. Пишет, что она счастлива, что она благодарит Бога за то,  что
АА родилась,  и  что она  благоговеет перед АА.  Что совершенно непостижимое
счастье она  испытала, когда в  первый раз прочитала стихи АА ("Четки"), и с
тех пор - все ее думы  только о ней. Кан ни о чем не просит в письме. Только
говорит о своей  любви к  ее стихам, о своем  благоговении перед ней. Просит
только позвонить ей по телефону. Письмо она принесла сама -  АА не застала и
передала  его  Шилейко. Я улыбнулся: "Видите,  как вас  любят!"...  Спросил:
"Будете звонить?" И АА  ответила, что будет, потому что письмо, по-видимому,
искреннее. Конечно, к письму приложены ее стихи. "Стихи можете не читать", -
улыбнулась АА.

     "Жизнь  искусства". Рецензия  на  "Яд",  констатирующая провал  пьесы и
говорящая о "высоком положении автора"... АА  дала мне рецензию прочесть.  И
говорила  по  поводу  нее. Конечно -  это  не всерьез  написано. Эта  чья-то
проделка... Показала мне рецензию  Крученых о  Казине, рецензию ругательную.
Говорила о футуристах, о том, какую  они  заняли  позицию, о том,  что  они,
враждуя со всеми втайне враждуют  и  с  пролетарскими поэтами и  рады случаю
унизить одного из  них, а  делают это с видом людей,  которые знают в с е, и
то, что есть, и  то,  что  нужно, прикрываясь якобы правительственной точкой
зрения, В данном случае... Казин, конечно, невероятно слаб сам по себе. И АА
прочла мне те стихи, которые приведены в рецензии. Последнее из них  - смесь
Блока и Гумилева.

     Это -  все - уже в кабинете, в который  мы  перешли, окончив  работу по
Николаю Степановичу. За столом.

     По  телефону Пунин был  предупрежден,  что сейчас  к  нему придет Софья
Исак.  Дымшиц-Толстая.  Я  уже  хотел  уходить,  но остался  для того, чтобы
записать  ее  воспоминания. Она  пришла.  Пунин  ее  принял  в  столовой.  О
присутствии  в доме АА она не  была  осведомлена. Пунин поговорил с ней, она
согласилась, и я в столовой расспрашивал ее, записывал.
     Потом  прошел  в  кабинет,  где  АА,  и  прочел  ей.  АА  говорит,  что
Дымшиц-Толстая - умная. И была очень красивой в молодости.  Сейчас  этого...
(Обрыв.)
     Софья Дымшиц-Толстая не любит АА. Дымшиц-Толстой кажется, что она имеет
на это причины. Тут при чем-то Париж, АА что-то  знает такое, по поводу чего
С.  Дымшиц-Толстая боится, что АА воспользуется своим знанием... Улыбнулась.
"Но я не воспользуюсь..." С. Дымшиц-Толстая к Николаю Степановичу относилась
недоброжелательно. Была сторонницей Волошина.


     4.11.1925. Среда

     В трамвае от Ш.  д. поехал домой. Доехал до Садовой по Невскому и пошел
домой пешком. На углу  Садовой  и Итальянской увидел  АА,  разговаривавшую с
Евгеньевым-Максимовым. Она  стояла  спиной  ко мне и  меня  не увидела.  Она
просила Евгеньева-Максимова  дать мне свои воспоминания. Когда через  минуту
она отошла от него, я подошел к ней. Проводил ее до Мр. дв. Шли по Садовой и
по  Канавке. На ногах у АА полуразвалившиеся боты. К ней обратилась нищенка,
но  взглянув  на  боты,  отодвинулась,  не  решившись просить  милостыню.  Я
рассказывал  о  своем  утреннем   визите.  Неожиданно  в  Летнем  Саду,   на
противоположном берегу  канавки,  АА  увидела собаку,  привязанную  к дереву
играющими  в  футбол  мальчишками.  АА  прервала  меня  и  жалобным  голосом
заговорила:  "Зачем они ее  привязали?.. Посмотрите... Бедная  собака!..". Я
засмеялся: "Пойдите,  отвяжите  ее,  ну  пойдите же... Вода  неглубокая...".
Улыбнулась, и мы заговорили снова...
     В половине шестого дня я звонил АА, но ее не было в Ш. д. А в семь - АА
мне  позвонила.  В 9 часов я пошел к АА в  Мр. дв.  Принес  ей  воспоминания
Черубины де Габриак и  черновик  стихотворения  "И совсем  не в мире  мы,  а
где-то...", который я достал сегодня у Арбениной.  (Я был  у  нее  сегодня.)
Прочел  его АА. АА моментально  обнаружила сильное влияние  Бодлера  и  одну
совершенно  совпадающую с  бодлеровской  строчку. Его книжки "Les fleurs  du
mal" у нее не было здесь, и она показала мне по русскому, по отвратительному
переводу. Стихотворение очень  заинтересовало АА, и она сказала, что Николай
Степанович сильно его обесценил, совершенно изменив редакцию.  Первая была -
значительней и интересней.


     5.11.1925

     От шести до половины одиннадцатого вечера я был у АА в Ш. д.
     Черновик  "Канцоны",  который я ей дал  вчера,  натолкнул  ее на  целую
систему мыслей о Бодлере. Она снова стала "изыскивать" в Бодлере. И сегодня,
положив на стол принесенную  ею из Мр. дв. книгу "Les fleurs du mal",  стала
мне рассказывать все свои соображения. А они такие:
     В  последние годы Николай Степанович снова испытывает  влияние Бодлера,
но уже другое, гораздо более тонкое. Если в 7-8 году его  прельщали в стихах
Бодлера экзотика, гиены и  прочее; то теперь то, на что тогда он  не обращал
никакого внимания - более глубокие мысли и образы Бодлера.
     Стихотворение  "Bndiction", никак  не  повлиявшее  на  стихи  Николая
Степановича 7-8  года,  в  19-20 году  влияет  на три  стихотворения Николая
Степановича: на "Заблудившийся трамвай", на "Канцону" - "И совсем не в  мире
мы, а где-то..." (и особенно на его черновик) и на "Память".
     То, что  у  Бодлера  дается  как  сравнение,  как  образ  -  у  Николая
Степановича  выплывает  часто  как  данность...  Это именно и  есть  влияние
поэтическое, а не "эпигонское слизывание"...
     По-видимому,   в  последние  годы  Николай   Степанович  читал  Бодлера
вплотную, как АА читает его сейчас.
     И то, что образы Бодлера возникают у Николая Степановича,  АА объясняет
так:
     Или это - насыщенность Бодлером...
     Или это... (забыл)...
     Или это - тупое совпадение. Что вероятней? Конечно, первое...
     Обратить внимание на историю образа - Млечный путь, в котором возникает
яркая звезда  ("Это  Млечный  Путь  расцвел  нежданно  / садом ослепительных
планет..." и - "Зоологический сад планет" и т. д. - у Николая Степановича).
     Часов  в 8  я  собрался  уходить - попрощался, надел  уже шубу... Но  в
передней  АА, провожая меня, сказала: "А я думала, что Вы останетесь хоть до
прихода  Аннушки...  Но если Вам очень  скучно - уходите...".  А я  собрался
уходить именно  потому, что боялся наскучить АА  своим присутствием...  Снял
шубу. Остался.  Мы перешли  в кабинет. И тут  постепенно завязался разговор,
оживленный   и   непрерывный...   АА  блистала  крыльями  мысли,   интонации
переливались всеми цветами  радуги... И это - при необычайной простоте слов,
фраз и выражений...
     Мы начали говорить о работе...
     В  этот долгий разговор  - как сравнения, как уподобления, как образы -
попадали и другие, мелкие, не развивающиеся дальше темы...
     Смысл ее слов о моей работе:
     Есть два  пути  для  биографа: одна  биография  - идеализирующая  поэта
(может быть, так и нужно писать биографию поэта?). Так - И. Анненский.
     После  его  смерти  была  "блестящая  статья"  в "Аполлоне" Пунина  - о
значении  Анненского,  статья  общего  характера... Потом -  статья  Николая
Степановича. Но биографией его никто не занялся... И только через  16 лет В.
Кривич  собрался,  наконец, написать биографию... Конечно,  время упущено...
Это  - во-первых; а  во-вторых, несомненно  заведомое  умалчивание  Кривичем
одних фактов,  искажение других... Кроме того, В.  Кривич  плохо знает отца,
плохо его себе представляет, не умеет пользоваться материалами...
     В биографии В. Кривич говорит об И. Анненском,  главным образом, как об
учителе, директоре, чиновнике... Поздравительные адреса при его отъездах при
перемене службы  развертываются  В. Кривичем в длинный свиток...  А главное,
конечно,  -  время  упущено.  И.  Анненский   появляется  в  этой  биографии
идеализированным. Облик  его искажен... Но, может  быть, так  и лучше? Может
быть, найдутся сторонники именно такой биографии. Представьте себе, что Лева
через  20 лет стал бы писать биографию Н. С. ... Материалов он не имел бы...
Кроме  того вмешивал  бы в биографию  свои детские, к  тому времени вдобавок
искаженные воспоминания... В написанной им биографии говорилось бы о шкурах,
которые  Николай  Степанович  привез из  Африки,  о  том, что  отец его  был
путешественником, излагались бы все  анекдоты  (теперь их  много).  И  между
прочим - говорилось бы о том, что он был большой поэт... и т. д. и т. д. (АА
развивала эту мысль. Я оставляю это незаписанным - тут легко напутать.)
     "Вы - избрали другой путь.  Вы решили собрать в  с е...  Даже весь вор,
какой  примешивается к  имени  человека... Это путь более совершенный, но  и
более ответственный...  Вы не должны  забывать: эта  биография, составляемая
Вами,  - является, может  быть,  тягчайшим  обвинительным актом... Вы должны
разобраться в каждой мелочи, пройти сквозь весь этот сор...  и только пройдя
сквозь  него,  Вы можете создавать  п  о  д  л  и  н  н ы  й  облик  Николая
Степановича...
     Та биография - более шаткая. Ту легко поколебать. Представьте себе, что
через три года кто-нибудь скажет про Анненского: "Да, все это так, но он был
картежник"...  И  кто  защитит  его  тогда  от  такого  обвинения?..  Фраза,
пущенная,  может  быть,  просто  со   злым  умыслом,  может  разрушить   всю
биографию... А если фразу  такую бросят Вам про  Николая  Степановича,  - Вы
сможете ответить: "Картежник?.. Карты?.. Да, карты были, но они занимали вот
т  а к о е место в его жизни. Они имели т а  к о  е значение". И у  Вас есть
доказательства. И любое неправедное мнение Вы можете опровергнуть.
     Но чтобы  создать такую биографию, Вы  должны непрестанно думать о ней,
все время перечитывать и произведения Николая Степановича, и  все материалы;
погрузиться с  головой в них... Вот почему я боюсь ваших "сводок"... То, что
уже написано, - входит в сознание, как  некий фундамент, как некая сделанная
работа... К ней Вы перестаете относиться критически...
     И тут Вы можете и сузить, и сделать ошибки... Сейчас, я думаю, "сводки"
преждевременны. Материал еще недостаточно спаян и освещен внутренним светом,
чтоб можно было его плавно излагать. "Написано - значит, так и есть"..."
     Дальше АА говорила  о своем  отношении к  этой  работе... Если раньше -
весной - она, делая эту  работу, думала о том, что  должна ее делать потому,
что  это  ее  долг; то  теперь  (с  лета, с того  времени,  как  она  начала
заниматься  Бодлером и стала много о работе думать) -  она искренне увлечена
этой работой. Она ее делает уже и просто потому, что это ей интересно... Она
поняла,  что   создание  такой   биографии  -   это  такое  же  произведение
искусства...  Что - здесь такое же творчество как и во всем остальном. А уже
по  этому  самому  -  эта  работа  требует  к  себе  максимально  серьезного
отношения.. Здесь должны присутствовать и неослабное внимание, и упорство, и
энергия, и максимально критическое отношение...
     Мы говорили долго... Когда в 10 часов пришел Пунин и удивленно взглянул
на нас, оживленных, АА  как-то  сразу запнулась, как бы оглянувшись на  свое
увлечение  разговором,  рассмеялась и  сказала: "Я  даже  охрипла -  столько
сейчас говорила...".

     Вскоре после прихода Пунина я ушел домой.

     Но еще до прихода Пунина,  даже до разговора, было несколько  моментов,
которые я хочу записать.
     Во-первых, как-то вскользь  говорилось о материальном положении Шилейко
и Пунина. Шилейко сейчас будет зарабатывать много  - к зиме  рублей до 200 в
месяц. Так что он будет совершенно обеспечен.
     "Вы понимаете, что  одинокому человеку, который тратит только на  себя,
это должно  хватать..." И совсем тихо, как бы про  себя,  АА промолвила:  "Я
ведь у него  денег не беру". Сейчас же, как бы  спохватившись в том, что она
проговорилась, АА быстро заговорила о другом...  Да, АА  денег  у Шилейко не
берет.  И  не  только не  берет... Я  не помню,  записано ли  это  у  меня в
дневнике, - я знаю, что  АА сама посылала весной деньги Шилейке в Москву. (Я
читал письмо Шилейко, где он благодарит АА за материальную помощь.)

     Я говорю: "Неужели Пунин получает только 36 рублей?".
     АА ответила: "Ну, это - в одном месте, а у него ведь несколько служб...
Со всех-то он больше получает!.."
     Я не знаю - сколько, но знаю, что Пунин почти бедствует.

     К теме о злоязычии Шилейко...
     Его  злоязычие доходит до того, что "намекает" АА по поводу полученного
ею  письма с  адресом: "Марсово Поле", что  АА  находится  в  могилах  жертв
революции. Потому что какое же еще жилище есть на Марсовом Поле?
     Был разговор - в котором участвовал и Пунин - О Гумилеве, о возможности
или о невозможности его издать и т. д.
     Происходил он в спальне. Между двумя кроватями Пунин поставил ломберный
стол. Сидел  за ним, писал статью. Мы вошли в комнату, АА села на кровать, я
облокотился на спинку кровати... Вошла Аннушка. Пунин  послал  ее  купить на
ужин маринованную селедку и две груши: одну для АА, другую для Иринки.
     На днях получено жалованье...
     (Между прочим, Шилейко тоже  получил  жалованье и сегодня устраивает  у
себя пьянство. Когда  АА уходила из Мр.  дв., там  на столе  стояла солидная
батарея бутылок. У него  соберутся его приятели - ученые,  профессора. АА по
этому случаю сегодня ночует в Ш. д.)

     По  какому-то поводу я спросил  АА  об отношении  Николая Степановича к
Гойе и Штуку... "Душенька, разве можно ставить рядом эти имена! Вы не должны
забывать, что Штук... очень плох, и его нельзя упоминать вместе с Гойей..."
     И  ответила,  что  больше  других  Николай  Степанович,  пожалуй, любил
Делякруа.
     Когда  АА  принесла  в столовую  свои  листочки  с  работой  по  Н. С.,
развернула их...  - то  обнаружила исчезновение двух экземпляров  "Огненного
столпа". Стала  искать. Не  нашла. Решила, что потеряла  их,  когда ехала  в
трамвае сюда" жалела их - они именные и, кроме того, на них  нанесены все ее
соображения  о стихах Николая Степановича. Я  хотел  искать еще. Но тут  уже
Ахматова остановила меня,  сказав, что ничего плохого  не случилось, - важно
только что они не пропали. А в трамвае их кто-нибудь найдет, будет читать, и
это уже оправдание потери. Но еще больше АА  искала книжку Виньи - которую я
достал ей  из  библиотеки.  О  ней  очень  беспокоилась,  говоря,  что  если
потеряется эта книжка  -  то это ей будет очень  неприятно, потому  что  эта
книга  чужая. Когда  теряется своя  вещь -  это совершенно незначительно.  И
очень всегда неприятно потерять чужую вещь.

     Я  дал  АА  читать дневник мой  - остальное... АА  прочла  и,  кажется,
осталась довольной тем, что  я не  записывают всяких  ее  "улыбок"  и прочих
"глупостей"...
     Я  за  столом в столовой дал  ей  две  подаренные  его  фотографии.  АА
положила их рядом, смотрела на них. Наклонилась.  Потом неожиданно протянула
их мне: "Не хочу надписывать сегодня...".
     Сегодня АА вернула мне книги В. Гюго и Банвилля.

     Я заговорил о том, что  во всех воспоминаниях о последних годах Николая
Степановича  сквозит:  организовал   то-то,  принял  участие  в  организации
того-то, был инициатором в том-то и т. д.
     АА  очень  серьезно  заговорила,  что  нельзя   говорить  о  том,   что
организаторские способности появились у  Н. С. после  революции. Они  были и
раньше  -  всегда. Вспомнить  только о  Цехе,  об Академии, об "Острове", об
"Аполлоне",  о  "поэтическом  семинаре",  о тысяче  других вещей...  Разница
только   в   том,   что,   во-первых,  условия   проявления  организаторских
способностей  до революции были неблагоприятны ("Пойти к министру  народного
просвещения и сказать: "Я хочу организовать студию по стихотворчеству!"),  а
во-вторых,   до   революции  у  Николая  Степановича  не  было  материальных
побуждений  ко   всяким  таким  начинаниям...   После  революции  -  условия
изменились. Это раз. И второе - все эти студии были предметом  заработка для
впервые  нуждавшегося,  обремененного  семьей  и  другими  заботами  Николая
Степановича. Они были единственной возможностью - чтобы не умереть с голоду.
     Разговор об отражении революции в стихах Николая Степановича...
     Одно  -  когда  Николая  Степанович  упоминает  о  быте,  так  сказать,
констатирует факт, описывает как зритель...  Это - часто сквозит в стихах...
И больше всего - в черновике "Канцоны"...
     И совсем другое - осознание себя  как действующего лица, как  какого-то
вершителя судеб...
     Вспомните "Колчан", где  в стихах Николая Степановича война  отразилась
именно  так.  Николай  Степанович  творит  войну.  Он  - вершитель  каких-то
событий. Он участник их... Его "я" замешано в этих событиях...
     Таких стихов в отношении революции нет. Николай Степанович еще не успел
осознать  себя  так... Такие  стихи  несомненно  были  бы,  проживи  он  еще
год-два...  Осознание  неминуемо  явилось  бы.  Указанием  на  это  является
стихотворение "После стольких лет". Это стихотворение  -  только росток,  из
которого должно было развиться дерево... Но смерть прекратила развитие этого
ростка.

     Николай  Степанович в  последние  годы  сказал  Валерии  Сергеевне  про
Лозинского: "Мы с ним, как два викинга, пьем из одного рога, курим  из одной
трубки. Лозинский это моя душа!". Фразу эту... (Обрыв.)

     Строки Н. Г.:

     . . . . . . . . . . . мизинце
     Скрепляет важные дела
     Ему доверенных провинций...

     У АА было до них (уничтоженное после) стихотворение,  в котором были те
же рифмы.

     Перелистывала издание Микель Анджело.

     АА сказала, что была у Срезневской недели три назад...

     Еще о Шилейко.
     Шилейко всегда старается унизить  АА в ее собственных глазах,  показать
ей, что она неспособная, умалить ее всячески... Это - вообще. А в частности,
даже  он принужден был признать  правильность ее мнений,  касающихся влияний
Бодлера на Николая Степановича... - именно в рассуждении черновика "Канцоны"
("И совсем не в мире мы, а где-то...").

     АА сегодня получила открытку  от Кан, где та  пишет,  что,  вероятно, в
письме дала неправильно No своего телефона, а потому - повторяет его.  У нее
сильное  желание,  по-видимому,  чтоб  АА  позвонила ей... АА  сказала,  что
поручит  Пунину  (так как, фактически, у  нее телефона нет)  позвонить Кан и
передать привет от нее...

     Я  заговорил о здоровье АА... В ответ она рассказала  мне, что  однажды
Николай Степанович вместе с ней был в аптеке и  получал для  себя лекарство.
Рецепт был  написан на другое имя. На  вопрос АА Николай Степанович ответил:
"Болеть  -  это  такое  безобразие,  что  даже  фамилия  не   должна  в  нем
участвовать"... Что он не хочет порочить фамилии, надписывая ее в рецептах.


     6.11.1925. Пятница

     В 4 часа вечера мне звонила АА. Спрашивала нет ли чего-нибудь нового. А
на  мой вопрос, что мне делать сегодня, ответила, что сегодня, кажется, меня
согласен  принять В. К.  Шилейко.  "Когда  именно?" Сказала -  позвонит. В 6
часов  мне  позвонил  Пунин,  просил  прийти  сейчас  же,  сказал,  что   АА
"заливается краской стыда", но просит меня исполнить ее поручение.
     Зашел  в  Ш. д. К Пуниным приехали  родственники, квартира  переполнена
ими, они пируют и пьют водку. АА загнана в кабинет. АА сказала о Шилейко - к
нему можно прийти, "когда он будет  пить чай", а чай он пьет обычно в десять
-  половине  одиннадцатого.  От  АА  я  направился  в  Союз  поэтов.  Ничего
примечательного. Гнусно,  как  всегда.  Но  под конец  явился Н.  Тихонов. Я
обрадовался  ему,  поговорили.  Условились, что  он  зайдет  ко мне с  Е. Г.
Полонской, которая присутствовала при  разговоре. Из Союза поэтов я вышел  с
Полонской. Она  - домой, а я - к Шилейко. Сидел  за  бумагами. Скоро дописал
"до точки". Вылез ко мне - в столовую. Зажег примус, наливал крепкий зеленый
чай... Ходил по комнате, диктовал... За справками и за иллюстрациями лазил в
книги,  которые для  этого отыскивал в груде  других.  В  таком  занятии  мы
досидели до 12 часов ночи. Я собрался уходить, но Шилейко предложил остаться
еще, так  как  с минуты на минуту  должна  прийти  "Анечка". Через несколько
минут она действительно  пришла, открыв незапертую дверь. Вошла  в столовую.
Поздоровалась с  В.  К. Шилейко -  он  поцеловал ей руку, а она прикоснулась
губами  к  его лбу. Медленным,  дребезжащим голосом Шилейко произнес: "Может
быть,  ты  вернешься  назад?!"  и  показал  глазами  на  Тапа.  АА,  еще  не
отдышавшаяся  от ходьбы и подъема по лестнице, взяла Тапа  и вышла. Через 10
минут вернулась. Села к  столу против меня. Шубу сначала сняла,  потом опять
накинула на плечи (в комнате, хоть и топленной, холодно). Шилейко налил всем
чаю. Я ставил ему вопросы - иногда глупые, потому что просто хотел возбудить
как-нибудь  его  ассоциации... Он рассказывал  о  "Всемирной литературе",  о
голоде, холоде, о  быте  18  - 20 годов. АА также принимала участие  в  этом
рассказывании.
     Я сидел, слушал. Уже не записывал...
     В час ночи я попрощался и ушел.


     7.11.1925. Суббота

     День Октябрьских  торжеств. Мокро, грязно. Талый снег измят и испачкан.
Военные оркестры, манифестации.
     В 12 часов я пошел к Султановой-Литковой. Она еще не оделась, и я пошел
бродить  на  улицу.  Дошел  до  Дворцовой  площади.  Под ангелом  - трибуна,
громадными буквами: "Р. К. П."
     В час вернулся к Дому ученых.
     Султанова вспоминала плохо, но все же вспоминала...
     День провел дома.

     А в 6 часов мне позвонил Пунин, спросил, буду ли я дома, и сказал,  что
часов в семь ко мне собирается АА.
     Я обрадовался, стал приводить комнату в порядок. В половине восьмого АА
вошла... Наклонилась у  печки,  снимала калоши.  Из кабинета  вышел  папа. Я
сказал АА, не заметившей его (он подошел сзади): "Мой отец, АА...". АА резко
выпрямилась и повернулась к  нему.  Он поцеловал  руку, сказал: "Так много о
Вас слышал, и не удавалось Вас увидеть...". АА не нашла в первую минуту, что
ответить на  эту неудачную фразу...  но потом твердым  и  эластичным голосом
сказала несколько общих фраз об отвратительной  погоде. Я проводил АА к себе
в комнату. АА села в кресло  к столу. Стал ей читать воспоминания Султановой
и  Шилейко. В это  время  вошла мама  с  подносом  - чай,  коньяк,  печенье,
шоколад... Поставила на стол. АА также выпрямилась во весь рост...
     Пожали  друг другу руки и  несколько секунд стояли  друг против  друга,
обмениваясь обычными в таких случаях фразами.
     Мама ушла, и больше уже никто нас не тревожил в течение всего вечера.

     ...АА просила  дать  ей  "Огненный  столп".  Разговор о стихах  Николая
Степановича  и о влиянии Бодлера на стихи из "Огненного столпа".  Я прочитал
ей  первый вариант  "Леопарда"; АА  заметила,  что Николай Степанович хорошо
сделал,  сократив  это стихотворение, что в  сокращенном виде оно  страшнее,
потому что нет ненужных  отвлечений и  подробностей,  вроде:  "Раб  бежавший
возвратился / И поправился твой мул...".
     Я дал АА листок с названиями ненаписанных (или пропавших) стихотворений
Николая Степановича, все его  списки  и планы периода "Огненного столпа". АА
долго   их   штудировала,  сопоставляла,  устанавливала   последовательность
написания стихотворений, чтобы уловить момент максимального -  во  времени -
сближения  Николая  Степановича  с  Бодлером.  Ей это удалось.  "Канцона"  и
"Заблудившийся   трамвай"   стоят  рядом  всюду.   По-видимому,   это   есть
разыскиваемая точка. Ее порадовала эта находка...
     АА сидела в кресле, подложив под себя ногу, так  что носок  туфли  едва
виднелся...
     Мысль  ее  работала быстро, с  каким-то  внутренним  энтузиазмом... Она
просила  меня дать ей  то одно, то другое, так что я не  успевал и путался в
материалах  по Николаю Степановичу. Не прерывая разговора  и отказавшись  от
второй чашки чаю, АА встала,  подошла  к печке и прислонилась к  ней спиной,
выпрямившись во весь рост.  На ярко  белом,  блестящем белизною фоне  -  еще
стройнее, еще изящней казалась ее фигура  в черном шелковом  новом платье...
Руки  за спиной она приложила к жарко натопленной печке. Чувствовалось,  что
АА радуется теплу - так непривычному для нее... Она даже заметила мне, что в
комнате очень тепло. Разговаривая, АА приучала взгляд к  комнате... Смотрела
быстрыми скользящими взглядами на портреты и картины, висящие по  стенам, на
книжный шкаф, на все "убранство" комнаты.
     Разговаривая,  смотрела проницательным  взглядом  прямо  перед  собой -
немного закидывая голову назад и прикасаясь затылком к печке.

     Села опять к столу, разбирала опять материалы...  Подчеркнула некоторые
строчки в моем "Огненном столпе".
     Это  -  те,  в  которых сказывается влияние  Бодлера. Много  говорила о
"Заблудившемся трамвае". АА не считает его лучшим, вообще не причисляет  его
к лучшим стихотворениям  Николая Степановича.  Считает  его попыткой, вполне
оправданной  и  понятной, но не  удавшейся.  И, конечно, оно биографическое.
Больше даже, чем все другие...
     "Через  Неву,  через  Нил  и Сену..." -  все  три названия  выбраны  из
знакомых ему в его жизни.
     Про строфу: "В красной рубашке..."  и т.  д. АА  вскользь говорит: "Вот
здесь  смерть...  А  здесь  - уже слабое  воспоминание", - и  АА  указала на
следующую строфу. "Голос и тело". Строку "Только оттуда бьющий  свет..."  АА
подчеркнула, упомянув, что есть то же самое у Блока. Отчеркнула слева строки
"И сразу ветер...".
     АА: "Это смерть".
     И перелистав несколько страниц, заметила, что у Николая Степановича  не
однажды в "Огненном столпе" смерть является в виде  ветра. "И  повеет с неба
ветер странный". И  там -  как и  здесь,  рядом: здесь -  "Зоологический сад
планет", там  - "Это Млечный  путь  расцвел  нежданно / Садом  ослепительных
планет"...
     Потом вспомнила слова  Куниной о том,  что три последние строфы - члены
девиза: "Mon roi, mon  Dieu, ma dame"; сказала,  что Кунина, конечно,  этого
знать не могла, потому что  стихотворение написано,  во всяком случае, после
18 года, но что доля правды в ее словах есть...
     И  читая  последнюю   строфу,   АА   сказала:  "И  этот  трудный  голос
свидетельствует  о болезни сердца, о  сдавленности дыхания человека, сжатого
жизнью,  каким  был  Николай  Степанович  в  последние  годы".  (Это  только
приблизительные слова, мои слова.)
     Я  спросил АА -  какое  же  стихотворение  Николая Степановича,  по  ее
мнению, лучшее  в  "Огненном  столпе"? АА ответила,  что очень любит  третье
стихотворение "Души и тела" - стихотворение "подлинно высокое"... И заметила
о том,  как характерно  для Николая Степановича последних лет это разделение
души и тела... Тело, которое предается земной любви, тело с горячей кровью -
и враждующая с телом душа.
     Заговорила  о Бодлере.  Я  дал ей  список  переводов  Бодлера, Николаем
Степановичем  не  разысканных.  АА  перечитала  его, сказала, что  особенное
значение  она придает тому,  что  Николай  Степанович перевел  стихотворение
"Bndiction",  влияние  которого сказывается,  по  крайней  мере,  на  трех
стихотворениях  Николая  Степановича  ("Память",  "Канцона",  "Заблудившийся
трамвай"). Обратила мое внимание на то, что Николай Степанович не перевел ни
одного из  экзотических стихотворений  Бодлера, что доказывает, что экзотика
Бодлера в эти годы не трогала Николая Степановича.
     Я  говорю АА,  что  ей не следует ограничиваться такими  изысканиями  -
только для себя.  Что она должна, во всяком  случае, написать  хоть конспект
статьи,  если  не самую статью. "Не ограничивайтесь  одним сравнением схожих
мест у Бодлера и у Николая Степановича".
     АА на  это  возразила: "Я не для того и делаю это. Это было бы  слишком
неинтересно. Такое сравнение каждый может в течение двух часов сделать!.."
     АА опять поднялась от стола. Подошла к печке. Стала, как прежде.
     Так  продолжала разговор. Рассказала между  прочим о том, в 1914  году,
когда они уже совсем близки не были, как Николай Степанович высказал ей свое
сожаление, узнав, что старый дом Шухардиной в Царском Селе - тот дом, где АА
жила, -  разрушают, чтоб на его месте построить новый. Этот дом когда-то был
на окраине Царского Села;  в нем останавливались приезжающие, пока меняли их
почтовых  лошадей.  Он  служил  для надобностей  почтовой  станции.  Николай
Степанович  тогда дал АА почувствовать, что и  он иногда  любит старое. И АА
вспоминает,  с каким чувством  Николай Степанович говорил  об  этом  доме, с
чувством  и с грустью.  Николай  Степанович любил его,  как  только он  умел
любить  дом,  квартиру  -  как живого  человека,  интимно,  как друга.  И АА
высказывает  предположение,  что  строки  в  "Заблудившемся  трамвае"  ("А в
переулке -  забор  дощатый... " и т. д.) говорят именно об этом доме. Именно
так Николай Степанович напоминал его, и он называет все его приметы... АА же
прибавляет,  что это - ее предположение,  не более как предположение, но что
внутренне  - она почти убеждена в этом. Она почти знает, что другого дома  в
воспоминаниях Николая Степановича не было, что только к этому он относился с
такой любовью.
     Николай Степанович сказал: "Я понял, что можно жалеть старое...".

     Я просил АА рассказать о пребывании ее и Николая Степановича в Париже в
1910  году.  АА стала  рассказывать  подробно  -  о  выставках, о  музеях, о
знакомых, которых они  видели, о кафе,  о книгах, которые Николай Степанович
покупал  там  (целый  ящик книг  он отправил в Россию -  там  были все новые
французские поэты,  был  Маринетти,  тогда появившийся на сцене, и  другие).
Бывал у них Шюзвиль, Николай Степанович бывал у него. АА у Шюзвиля не была -
он был учителем в какой-то  иезуитской коллегии, жил там, и женщинам входить
туда было неудобно.
     О 1910 годе АА рассказывала легко и плавно. Сказала, что о  1912 годе -
о путешествии  в Италию  - она не могла бы рассказать так плавно. Задумалась
на несколько  секунд. "Не знаю почему...  Должно быть, мы  уже не так близки
были друг другу. Я, вероятно, дальше от Николая Степановича была..."
     Разговор перекинулся  на  тему  о чопорности  и торжественности Николая
Степановича. АА утверждает,  что он совершенно не был  таким на  самом деле.
Говорит, что  до  замужества  она, пожалуй,  тоже  так  думала. Но  она была
приятно  удивлена,  когда  после  замужества  увидела  действительный  облик
Николая  Степановича  -  его  необычайную  простоту,  его  "детскость"  (мое
выражение),  его  любовь  к  самым  непринужденным  играм;  АА, улыбнувшись,
вспомнила такой случай:
     Однажды, в 1910 году, в Париже, она увидела бегущую за кем-то толпу,  и
в ней - Николая Степановича. Когда она спросила его, зачем  и  он  бежал, он
ответил ей, что ему было по пути и так - скорее, поэтому он и побежал вместе
с  толпой. И АА добавила: "Вы понимаете, что такой образ Николая Степановича
-  бегущего  за  толпой  ради  развлечения  -  немножко   не  согласуется  с
представлением о монокле,  о цилиндре и  о чопорности - с тем образом, какой
остался в памяти мало знавших его людей..."
     Так в разговорах о  Николае Степановиче и о  работе прошел вечер. Около
10 часов  АА попросила меня позвонить Пунину и спросить, кончилось ли у него
заседание? Я исполнил ее просьбу. Подошла А. Е. Пунина и сказала, что еще не
кончилось, и обещала позвонить, когда заседание кончится.
     Минут через 10 Пунин позвонил. АА поговорила с ним, сказала, что придет
минут  через  10.  Но  еще  около  получаса  оставалась  у  меня,  продолжая
разговаривать. Межу прочим, имея в виду вчерашний разговор с М. Фроманом (он
- секретарь Союза поэтов), я сказал АА, что ее хотят пригласить выступать на
вечере, устраиваемом в пользу Союза  поэтов. АА сказала очень тихо, что  она
не будет выступать... Во-первых,  она  себя не настолько  хорошо  чувствует,
чтобы  выступать, а во-вторых, потому что  - да  это я  и знаю -  она вообще
считает, что не  дело поэта читать стихи на  вечерах...  Она и раньше всегда
так думала и  говорила,  а теперь окончательно утвердилась в этом решении, и
больше никогда выступать не будет. Я  пытался убедить АА в  противоположном,
но не мог, ясно сознавая, что ей действительно сейчас выступать не нужно. АА
добавила: "Есть люди, ищущие  славы. А есть  и такие, которые ищут забвения.
Вы сами должны понять, к чему я могу стремиться сейчас".
     ...АА  собралась уходить. Я сложил все мои материалы, и АА ждала  меня.
Вышли на улицу. Очень скользко  сегодня. Я предложил  АА руку. "Не  стоит на
трамвае  ехать, здесь  ведь  недалеко..."  Я  ответил: "Не  стоит.  Пойдемте
пешком".
     Шли -  говорили о Шилейко.  Потом  я спросил ее о  моих  родителях. АА,
улыбнувшись, заметила, что, вероятно, ее за крокодила приняли - вышли на нее
посмотреть.  Спускались  с  Симеоновского  моста  -  ледяная  дорожка...  АА
шаловливо  - а вернее, по необходимости - скользнула  по ней... Проходили по
Симеоновской...  В  витрине, там,  где прежде были  выставлены косметические
принадлежности  -  теперь   бутылки:  вино,  водка...  "Господи!..  И  здесь
бутылки..."  АА  рассказала, что  когда она возвращается по вечерам  в  31-м
номере  домой,  трамвай  всегда  полон  пьяными  и  запах  алкоголя   просто
невыносим... Дошли до Литейного, прошли  в Шереметевский дом... Я поднялся с
АА,  ждал  ее в  передней. Она вынесла мне две книжки  - "Маленькие поэмы  в
прозе"  Бодлера  и  статью  Т. Готье  о Бодлере.  Показала, на  что обратить
внимание, дала их мне. Я попрощался, ушел. Было около 11 часов вечера.


     8.11.1925

     Днем был  у М. К. Грюнвальд, чтобы получить  ее  воспоминания о Николае
Степановиче. Она очень плохо помнит и почти ничего  не рассказала. Пришел от
нее с позорной зубной  болью. Позвонил А.  Е. Пуниной,  поздравил ее  с днем
рождения Иринки, сказал, что не приду, не совсем здоров.  Часа через полтора
мне позвонила АА - узнать в чем дело. Подняла к  телефонной трубке Иринку, и
та  пролепетала мне что-то в телефон. Потом я рассказал АА  о моем  визите к
Грюнвальд. "Спокойной ночи..." - "Спокойной ночи, АА".


     9.11.1925. Понедельник

     В 10 часов вечера мне звонил  Пунин. Сказал, что АА дома - в Мр. дв., у
него не  была сегодня, потому что опять больна.  Присылала к нему Маню. Но -
завтра собирается прийти.


     10.11.1925. Вторник

     Утром я звонил Пунину. Спрашивал - не зайти  ли  мне к АА... В два часа
он  мне  по  телефону  сказал: "Я  придумал предлог,  чтобы Вам  зайти к АА:
скажите  ей, что  я нашел композицию  Марата и  Кордэ работы Давида, что она
находится  у меня, и АА  может ее видеть, если придет".  Сказал, что  В.  К.
Шилейко сегодня уезжает в Москву.
     Я пошел  к АА. Открыла мне дверь  - она. Но я в  первую секунду даже не
узнал ее:  на ней был  белый свитер, поверх него какая-то толстая кацавейка,
безобразившая фигуру.  И все-таки ей  в этом одеянии холодно: такой  холод в
квартире! А на улице только  1-2° мороза.  Прошла в комнату, закрыла дверь к
Шилейко, и  я вошел, не  раздеваясь.  Сел к столу. На столе разложены книги,
записки  -  вся  работа  по  Николаю  Степановичу. АА  перед  моим  приходом
работала.
     Прочитал ей бессвязные воспоминания Грюнвальд и ушел.
     В большой  комнате  лаял  Шилейко. В  маленькой - лаял  Тап, и в  кухне
ворошилась Маня...
     Вечером я был у  С. Г.  Каплун. Та  рассказывала  свои  воспоминания  о
Николае Степановиче. Едва  пришел домой,  мне позвонила АА.  Я  ей рассказал
содержание воспоминаний Каплун.
     Шилейко,  озорничая,  произносит эпиграммы на всех, главным образом, на
Голлербаха, которого  терпеть не может. Одна-две из  его собрания эпиграмм -
относятся к АА.
     АА  и  Шилейко для Тапа сочинили  шуточную азбуку  -  по две  строки на
каждую букву.


     11.11.1925

     В  6  часов  вечера - я  у  АА в Ш. д.  Она спала в кабинете. Я поиграл
несколько минут с Иринкой, а потом пошел ее будить. Зажег свет, АА лежала на
диване под одеялом,  под шубой: в  комнате холодно. Стал  ей  рассказывать о
воспоминаниях  С.  Г.  Каплун.  По  поводу  упоминаемых там  миниатюр  зашел
разговор о персидских миниатюрах...  АА и тут  нашла  повод острить, так что
вошедший Пунин стал  ее  вразумлять:  "Какую  еще нужно  революцию,  чтоб Вы
перестали острить?!". АА вскочила  с дивана, подошла к столу, просила Пунина
показать  мне  фотографии  персидских миниатюр. Рассматривали;  АА:  "Они не
красивы, но они замечательны" (подчеркнув последнее слово).
     Вспомнила в  разговоре об  Н. С. вечер Блока  в Малом театре в 21 году,
когда  Чуковский  читал  доклад  о  Блоке.  Блок, только что вернувшийся  из
Москвы,  был  совсем  уже  болен,  выглядел  очень  плохо...  Но  театр  был
переполнен, и публика с исключительным энтузиазмом приветствовала Блока.
     АА шутила по поводу  "девушек", удивлявшихся в  1921 году воспитанности
Николая Степановича. "Они никогда не видели вежливых людей! И до сих пор они
удивляются   Лозинскому:  им  странной   кажется   его  воспитанность.   Они
недоумевают: что он, нарочно такой? неужели нарочно так держится?!".

     АА говорила о Бодлере. О том, как много  она еще нашла. Даже огорчилась
за Николая Степановича. Мы спорили...
     Я спросил: "Ну, а что Шилейко говорит?".
     АА: "Он? Он называет  меня "le grand procurateur"... Вы ведь знаете, он
не любит стихов Гумилева..."
     О Давиде говорили. Пунин "из шика" собирает библиографию по Давиду.
     Была  у Замятина.  Читала  статью  о пролетарских  поэтах  с интересным
окончанием.


     12.11.1925

     Сегодня  не была  в  Шер. доме. В  7 1/2 пришел к ней  в Мр. дв. Она  в
фуфайке, чувствует себя плохо - лежала. Призналась,  что  не совсем здорова.
Сели к столу. Шилейко не было дома. Я думал, что он уехал в Москву, спросил.
Ответила: "Нет!.. Не уехал и совсем не собирается ехать!" На  столе - работа
по Н. Г. - книги, листки с записями. Все время говорили о работе. Читала мне
переводы Анненского (из "Тихих песен"), читала вслух Бодлера.  Сравнивала со
стихами Н. Г.  и посвящала  меня в свои изыскания. Несколько мест у Бодлера,
схожих  с  другими поэтами. АА их не записала: "Я Бодлером занимаюсь..." (т.
е. - а не другими).

     "Тихие  песни". Анненский.  Блок. Двойник  и  дом Шухардиной.  "Заблуд.
Трамвай".
     Мериме  и Анненский,  "так любит мать и  лишь  больных детей". Рабле  -
поющие бутылки. Прочла все переводы Анненского. Прочла всего  Готье, Леконта
де  Лилля,  Виньи и  др. "Fleurs du mal". Парижские  картинки - нет  ничего.
Викерман,  Старая  медаль,  Блок,  Гумилев, перефразировка.  Это  тоже общее
место?! Друг, Надсон. Разговор с душой - довольно обычно, но у Бодлера - это
особенно остро.

     Скоро пришел  Шилейко.  Сел в большой комнате к  столу  - заниматься. Я
попрощался и ушел.


     14.11.1925

     Я у К.  И. Чуковского.  Я переписывал... Он  отрывался от своей работы,
давал пояснения.
     Рассказал такой  случай:  "Николай Степанович  должен был редактировать
собрание  сочинений  А. К. Толстого...  Гумилев,  большой  поэт, был в то же
время  совершенно  неспособен к прозе, в  частности,  к какой бы то ни  было
историко-литературной работе.  Я не  знаю  ни одного поэта,  кроме, впрочем,
Анны  Ахматовой, который  был бы более  неспособен  к  такой  работе".  (При
упоминании об Ахматовой я едва  сдержал улыбку. Чуковский, вероятно,  ничего
не знает о  работе  АА  по  Пушкину,  по  Н. С.!)  "Когда собрание  было  им
проредактировано, он дал его мне на просмотр"... Дальше Чуковский рассказал,
как  ужасно оно было отредактировано. Некоторые стихотворения были  помечены
датой немыслимой, потому что Толстой за два года до этих дат умер. Чуковский
говорит, что все ошибки такие он исправил и при встрече сказал о них Николаю
Степановичу.... Тот  сделал сердитое лицо и сказал:  "Да... Я  очень  плохой
прозаик... Но  я в  тысячу раз лучше Вас пишу  стихи!".  Оба  рассмеялись, а
потом Николай Степанович благодарил Чуковского за "спасение".
     Из  других  рассказов  Чуковского выяснилось,  что  Николай  Степанович
недолюбливал Н. Лернера, относился к нему скептически.
     Я польстил Чуковскому, сказав, что его сообщения будут мне очень ценны,
потому что самыми близкими Николаю  Степановичу людьми в последние годы были
Лозинский и он. Чуковский честно ответил: "Я нисколько не претендую на какую
бы то ни было близость или дружбу с Николаем Степановичем... Нет... Это было
бы совершенно неверно... Наши  встречи были чисто  "физические"... Мне очень
много приходилось с ним встречаться и разговаривать, много ходили вместе. Но
это и все...".
     Я просидел у Чуковского часа  три, делая выписки из "Чукоккалы". К нему
пришел  Ю. Тынянов, потом  Чуковский обедал (предлагал  и мне), потом встал,
оделся и пошел в столовую разговаривать и пить чай.
     К нему забегали дети - его и чужая девочка. Тогда он орал благим матом,
потрясая стены и окна, орал, желая походить на ребенка, но походя на быка.
     Пел, декламировал, кричал - дурачась. В квартире стоял  звон, гам, шум;
бегали, смеялись и  пищали дети, раздавались  телефонные  звонки,  входили и
уходили жена, горничная и прочие, и все покрывал верблюжий рев Чуковского.
     Впечатление сумбура! Жена его была очень неприятно удивлена тем, что он
дал  мне "все" (!) выписать из "Чукоккалы": "Неужели он Вам  все  дал?!" - и
потом ушла  в  столовую  и  я  слышал еще  ее голос: она  говорила Тынянову,
кажется: "Неужели он ему все дает?!"... Она, видимо, хочет приберечь все это
для своих детей!
     Я  пришел домой.  В половине седьмого мне позвонила АА и я ей рассказал
свое впечатление от Чуковского. АА пригласила меня к себе. И в 7 часов я был
у нее в Ш. д.
     Пунин работал в  спальне,  я  сидел с АА в кабинете  - она  за столом в
кресле, а я на стуле сбоку, против нее.
     АА читала все, что я выписал из Чукоккалы. Говорили. АА была обрадована
отношением Чуковского... она воздала ему должное (правда, только должное. АА
его  не  слишком  любит,  имея  в виду  всю  литературную карьеру и все  его
многочисленные недостатки). Но на мою просьбу рассказать о них подробнее, АА
сказала,  что это никому пользы  никакой  не принесет, и  что рассказывать о
недостатках человека - не большая заслуга.
     Улыбнулась,  услышав  о  мнении  Чуковского  по  поводу  ее  "полной  и
исключительной неспособности к историко-литературной работе". Рассказала, на
чем  основано  такое  его  мнение.  Когда-то  несколько  лет  тому назад, ей
поручили  редактировать Некрасова  для  народного  издания.  Она  с этим  не
торопилась,  а Чуковский,  узнав и испугавшись, что у него отняли что-то ему
принадлежащее  (как  же  -  ведь Некрасов!) стал хлопотать, чтоб эту  работу
передали ему. Бегал к Щеголеву, к другим... Работа была передана ему.
     А   тут   АА   уже   не   могла  не   сострить  (правда,   с   какой-то
виновато-конфузливой  дерзостью):  "Из  этой  работы ничего не вышло,  кроме
того, что Чуковский получил за нее деньги".
     О Чуковском АА вспоминала еще:
     В  21  году Чуковский приходил к ней  и просил стихи  для "Литературной
газеты"... Она не могла дать ничего. Во-первых, была в очень плохом душевном
состоянии ("была  злая"), во-вторых, действительно,  у  нее  не было  стихов
("физически" не было). Как-то  после  этого  случая  встретившись  с  ней  у
Наппельбаумов,  Чуковский встал в  позу -  величественную и героическую -  и
сказал  ей:   "Вы  ничего  не  дали  для   "Литературной  газеты"!  Это  Вам
припомнится!".  АА с  усмешкой добавила:  "Подумайте, какая трусость  с моей
стороны! Я не дала стихов в т а к о е издание!".
     О Чуковском АА говорила еще,  что он действительно справедливо поступал
в  отношении к  Николаю Степановичу - так,  он,  как и она, не дал ничего  в
журнал, в котором печаталась  статья Блока  "Без божества, без вдохновенья";
АА знает, что Чуковский возмущался печатанию этой статьи и уговаривал  ее не
печатать.
     АА вполне  верит словам Чуковского, что он  уговорил Блока выкинуть  из
этой статьи места наиболее обидные для Николая Степановича.
     В альбоме Чукоккала вклеена вырезка из газеты:

     ГАТИРАПАК
     литературно-художественный кружок
     в среду 8 марта в 9.30 - 34-е очередное собрание
     вечер
     АННЫ АХМАТОВОЙ
     поэты Познер и Струве прочтут стихи из книги Ахматовой
     Вход 50 сант. (участ. в расходах)

     Помета рукой Чуковского: "1922".
     В альбоме  "Чукоккала"  имеется только один  автограф  АА. На стр.  239
написано  стихотворение: "Чем хуже этот век предшествующих... Разве..."  Под
стихотворением подпись АА и дата - 11 янв. 1920 г.
     Исчерпав  тему  о  Чуковском,  АА  перешла   опять  к  теме  о  Николае
Степановиче в  связи с какой-то  статьей,  в которой  говорится  о том,  что
Николай Степанович обращался к меценатам.
     Николай Степанович  никогда не имел дела с меценатами, и никогда к  ним
не   обращался:  "Путь  конквистадоров"  он  издал   на   свои  деньги  (см.
воспоминания матери - А. И. Гумилевой), "Сириус" -  тоже  на последние свои;
"Романтические цветы" - на свои. "Жемчуга" взял "Скорпион" - даром. (Николай
Степанович ничего не получил за Жемчуга".)
     "Чужое небо" издавал сам. За  "Эмали и камеи"  - он получил 300 рублей,
проработав над ними год. "Колчан" - сам.
     АА помнит, как было с "Колчаном".
     Кожебаткин  (издатель "Альциона" - Москва) приехал в Царское Село к ней
просить у нее сборник. Это было зимой 15 - 16 (вернее, осенью 15  г.). В это
время  выходило  третье  или четвертое (кажется, третье) издание "Четок". АА
сказала ему, что  всегда предпочитает издавать сама, и кроме того, у нее нет
материала на сборник ("Белая стая" еще  не  была готова). Во время разговора
Николай Степанович спустился из своей находившейся во втором этаже комнаты к
ней. Кожебаткин предложил взять у него "Колчан" (об издании которого Николай
Степанович уже  начал хлопотать).  Николай Степанович согласился и предложил
ему издать также "Горный ключ" Лозинского, "Облака" Г. Адамовича и  книгу К.
Иванова  (АА,  кажется, назвала  -  "Горница".  Не  помню).  Кожебаткин  для
видимости согласился. А потом рассказывал всюду, что Гумилев подсовывает ему
разных не известных в Москве авторов...
     Из этого видно,  что  Николай Степанович хлопотал о том же  Г. Иванове,
который  его бесчестит сейчас. Да надо только вспомнить, что говорят в своих
воспоминаниях и С. Ауслендер,  и другие -  все они рассказывают, как Николай
Степанович всегда выдвигал молодых.
     Потом - издатели (а издатели,  как известно, не меценаты: известно, как
они стараются выжать все соки): Михайлов, издавший пять книг, Вольфсон, Блох
- которому Николай Степанович продал книги  за мешок картошки. Уже осенью 18
года,  то есть получив деньги от Михайлова за пять книг,  Николай Степанович
голодал, не имея ни гроша, - велики же, значит, были эти деньги!

     АА  позвала из соседней комнаты Пунина. Просительно посмотрела на него,
протянула ему руку, перебирая быстро тонкими  пальцами...  Сказала "детским"
голосом:  "Я  хочу  "домку" идти! Можно?" Смотрела  на него  с просьбой  и с
улыбкой.  Шутила,  Пунин  задержал   ее  пальцы   своей  рукой...  Помолчал,
придумывая,  что   ответить.  Потом,   пытаясь  шутливой  интонацией  скрыть
недовольство, сказал:  "Уж не знаю... Что Вам на это  ответить... Можно  или
нельзя... -  и совсем  недовольный отошел, стал перебирать листочки с другой
стороны стола:  - "А зачем Вы хотите  уйти?"  АА стала ему объяснять, что не
хочет мешать  ему  работать,  что ему  ведь штук  пять статей  надо написать
сегодня... Пунин,  не ответив определенно, ушел в  спальню.  Я  сделал жест,
показывающий, что  хочу  уходить.  АА  дотронулась  рукой до  моих  колен...
"Подождите..."  Встала, пошла  в  спальню.  Говорили  они тихо.  Пробивались
сердитые интонации Пунина.  АА с видом побежденной вернулась, села в кресло.
Я понял, что Пунин настоял на том, чтобы она не уходила. Попрощался. Встал.
     Я  интуитивно угадал:  через  полтора  часа  по моем  возвращении домой
раздался  звонок.  Предлог  был:  "Перепишите мне планы стихов... Это только
одна страничка..." -  "Сейчас?" - "Нет,  когда Вам это будет удобно". -  "Вы
пойдете домой?" - "Да".


     16.11.1925. Понедельник

     Днем я звонил  212-40.  Ответила  Аннушка  и сказала, что  АА не придет
сегодня до  вечера.  Вечером я  пошел  к Куниной, с  которой  уговорился  по
телефону.  Кунина меня обманула.  Ее не оказалось дома.  Я вернулся  к себе.
Узнал: АА только что мне  звонила. Позвонил, и направился в Шер.  дом. Пунин
был дома. Сидел на диване и просматривал какую-то французскую монографию. АА
сегодня оживлена и очень  интересна. Объяснила мне, что целый день пролежала
и только что встала, пришла сюда. "Почему лежали? Плохо чувствовали себя?" -
"Просто  не  могла  встать  -  и  пролежала".   Этим  АА  и  объясняет  свою
оживленность.  А   я,  напротив,   сегодня  хмур   и  чем-то  недоволен.  АА
продиктовала   мне   (по  моей  вчерашней  просьбе)  вопросы.   Как   Браудо
редактировал  переводы  во  "Всемирной  литературе"...   Что  хотел  сделать
Шилейко, и что ему сказала на это АА...
     Сегодня -  в  черном шелковом  платье и на левом плече - большой  белый
платок.
     Стал читать стихотворение "Странник идет", но был прерван: "Я знаю  это
стихотворение.  Дальше  будет:   "Вечером  лампу  зажгут  в  коридоре".  Это
нехорошее стихотворение. Читайте", - и я  прочел его до конца. Откуда  знает
это   стихотворение  -  не  помнит.  Другое  стихотворение  "Слепой",  также
известное, было выслушано без замечаний.
     Был  - недолго - в  Мр. дв. Рассказывал о посещении  меня О. Мочаловой,
дурой-бабой, приехавшей из Москвы  на два дня, со мной почти  не знакомой, и
явившейся ко мне,  чтоб я непременно познакомил ее с  Сологубом, Ахматовой и
Пястом (!). Мне едва удалось отговорить Мочалову от похода к АА.
     ("А это сегодня было бы особенно неудачно: я плохо чувствовала себя".)
     После прихода Пунина я ушел из Мр. дв.


     17.11.1925. Вторник

     В 11 часов утра я зашел  к АА в Шер. дом. Она  еще на вставала - лежала
на  диване  в  кабинете. Зашел  я для  того, чтобы исполнить ее  просьбу: за
прислугу, Маню, ей нужно уплатить два рубля страховки (с жалованья 16 рублей
- с 1 октября по 1 ноября). Взял нужные бумаги. Пунин еще не был одет, когда
я  пришел. Оделся, вышел в кабинет. Стали искать "Мифку", в которой были эти
бумаги. "Мифка" долго не  отыскивалась. Нашли ее в  ногах  у  АА на  диване.
Только нашли - опять исчезла. АА с виновато-кокетливым видом искала ее.
     Я собрался уходить - АА протянула  мне руку и жалобным голосом протяжно
сказала: "Благодарю Вас, душенька"... Мы расхохотались, я сказал: "Вы всегда
такая - испортит человеку жизнь, а потом жалобным тоном говорит!" Шутили, АА
в хорошем настроении была.
     Вечером, в половине седьмого, я опять пришел к АА. Со взносом ничего не
вышло - разные формальности требуются, нужно расчетную книжку В. К. Шилейко,
а он не дает ее, да Маня и не на него записана, а на АА.
     Вечером Пунин  проявлял  фотографию  -  он  сегодня  при  свете  магния
сфотографировал всех находящихся в  квартире за обедом (АА,  троих детей, А.
Е. Пунину, ее брата с женой).
     Я  принес купленную мной сегодня книгу "Les fleurs du mal".  Читала их,
сидя за письменным столом. Читала много  стихотворений - вслух и переводя те
места, которые были мне  непонятны. Читала  "Bndiction" -  12 и 13 строфы,
сравнивала    со    стихотворением   Николая   Степановича   ("У    цыган"):
"Correspondances"  (первая  и  вторая строки  "У  цыган").  "А  Thodore  de
Banville"; "Un fantme" (7-8 стр. - "Крест"), "Toute  entire", "XLIII", "Le
flambeau vivant" ("Я сам над собой насмеялся"); "Rversibilit" ("Подражание
персидскому"  - композиция, план); "L'autre  spirituelle";  "L'invitation au
voyage"; "Moesta et errafunda" ("Сентиментальное путешествие") и другие.
     Я пошутил, что если в ее стихах так же порыться, то и в них можно найти
что-нибудь  общее с  Бодлером. АА стала протестовать, сказала, что она очень
хорошо помнит свои стихи и что есть только одно место, точно соответствующее
ее  строке:  "Двадцать  первое. Ночь.  Понедельник". - Это: "Vendredi treize
nous  avons". Но - и АА, улыбнувшись, сказала:  "Вот вам крест, клянусь, что
это простое совпадение...".
     Читали, разбирали, говорили, Пунин принес негатив, рассматривали...
     Потом  Пунин притащил  аппарат и магний в  кабинет  и фотографировал на
диване детей...
     Я ушел в половине десятого вечера.


     19.11.1925. Четверг

     Сегодня день моего ангела. Я пригласил к себе АА и Пунина. АА, пообедав
в Ш.  д., ушла  в  Мр.  дв.,  и  была там до вечера.  А вечером  - в  начале
одиннадцатого пришла ко мне. Пунин пришел на несколько  минут позднее (прямо
с  лекции из Инст. истории искусств). АА вошла,  поздравила меня и дала  мне
подарок -  переплетенную  в шелк,  старую любимую книжку, которую она годами
хранила у себя -  книжку стихотворений Дельвига. Я  раскрыл книжку и  прочел
надпись: "Милому Павлу Николаевичу Лукницкому  в день  его Ангела. 19 ноября
1925 г. Мраморный дворец". АА поздоровалась с моей мамой (больше никого дома
не  было) и прошла в  мою комнату. АА была в новом черном  шелковом  платье.
Белый платок  на одном плече.  Белые шелковые  чулки и черные  туфли  -  все
единственное у АА...
     Я  показал  АА "Красную газету"  со  стихами  Ал. Блока  и  со  статьей
Горького  о  Блоке. АА  прочла  стихи: "Это  все те же..." (из стихотворений
ранних лет Блока). Про статью  Горького  сказала, что  она уже читала  ее  в
заграничном  журнале.  АА сказала, что  Блок в последние  дни  перед смертью
говорил о своей нелюбви к Горькому.

     Вчера у Шилейки были его гости, пили до пяти утра, и АА пришлось быть с
ними, так как нельзя же лечь спать при посторонних.

     Сегодня приходили к АА из б. Женского медицинского института приглашать
на вечер, устраиваемый 29-го.
     АА с улыбкой:
     - Прислали  студента, который по всем признакам был выбран потому,  что
он "самый красивый"! Это  так видно было! Подумайте - какая у них прекрасная
мысль: к Ахматовой надо присылать самого красивого!
     Я - со смехом:
     - Что ж, он был высокого роста и все такое?
     - Да,  да,  и высокого  роста  и вообще все,  как  полагается...  И  он
говорил:  "Мы надеемся, что  Вы не  откажетесь  участвовать,  ведь  Вы у нас
лежали весной"...
     (Прежде всего, АА лежала не у них, а в Рентгенологическом институте. Да
и что это за манера приглашать!)
     АА смеется: "А если б я лежала в гробу, так меня пригласили бы читать в
похоронном бюро?!".

     Пришел Пунин, мама возилась с примусом, пили чай, ужинали.
     Мама ушла на бал, и мы остались одни. Я притащил свои фотографии, чтобы
похвастаться   ими   перед   Пуниным,   который   очень   гордится    своими
фотографическими  способностями.  Показывал   их.  АА   приняла  участие   в
рассматривании. Потом показал  АА два моих замечательных документа -  мандат
Алгембы и удостоверение Управления  Северных шоссейных дорог, выданное мне в
1918 г.
     АА заметила: "Храните, храните их!..".
     Мы  перешли в мою комнату.  АА  и Пунин сели на диван. Я стал разбирать
автографы  Николая  Степановича  и  дал  АА  автограф  "Духовный  странник",
разобранный мной сегодня.
     АА  не  соглашалась с  моим чтением одной  и  строчек ("Какие  спели во
слезах"), сказав, что правильно: "Какие сеяли в слезах"...  Одно слово так и
осталось  неразобранным.  Пунин  долго  вертел  в руках  листок, но и  он не
разобрал этого слова.
     Вино  развеселило меня и Пунина  и  оживило АА. Поэтому и беседа  стала
более  оживленной и более  тонкой  - всегдашний юмор  АА, в последнее  время
как-то пропадающий, опять золотил края искусно выгнутых фраз.
     АА  стала  собираться уходить. Пунин уговаривал  ее не идти в Мраморный
дворец: "Я сейчас позвоню домой,  там Вам  приготовят  постель...  Это будет
гораздо  лучше...". Я присоединился к просьбам Пунина. "А вы за что воюете?"
- рассмеялась АА... За то, чтобы Вам опять не пришлось сидеть до пяти утра".
     Но АА  все же решила идти в  Мраморный дворец.  На  прощанье я  показал
Пунину  фотографии Николая Степановича. Он сел  к столу  сбоку, рассматривал
их... Долго  рассматривал  группу  в  гимназии.  АА  и я склонились  к нему,
рассматривали тоже.
     В  половине  первого ночи АА  и Пунин  ушли. Я спустился  по  лестнице,
вызвал дворника, чтобы он отпер ворота.

     Мама сегодня  наговорила глупостей - о том, что у меня с сердцем бывает
плохо,  о том,  что я пью; о том, что я работаю до пяти утра и не жалею сил.
Все это - в большой доле несправедливое - вызвало у АА  тревожные вопросы и,
кажется, обеспокоило ее...

     Пунин рассказал, что юбилей Давида отменен...


     20.11.1925. Пятница

     Около  четырех часов дня АА позвонила мне. "Как вы себя чувствуете?"  Я
ответил, что как  всегда, хорошо, а на  мой вопрос  об ее здоровье  ответила
уклончиво.   Рассказала,   что  к   ней   сегодня  с  письмом   от   Паллады
Богдановой-Бельской приходил ее муж  (он ей не представился, а она его лично
не знает, поэтому она с  ним не  говорила). Паллада в письме просит сообщить
адрес Судейкиной... Письмо очень  милое...  Паллада пишет, что не приглашает
АА к себе,  потому  что они  очень бедны (!),  и ее  единственная радость  -
ребенок,  который  недавно родился. АА  сказала,  что  теперь адрес  Паллады
известен, и я могу пойти к ней, когда она не будет так занята ребенком... На
мой  вопрос,  когда мне прийти к АА, ответила, что только что пришла, никого
дома нет, пока не знает, а позвонит вечером.

     Вечером я звонил Чуковскому, Каплун, Гитман, Срезневской,  другим - все
насчет  собирания  воспоминаний  о  Николае Степановиче,  потом  позвонил АА
сказать  ей о результатах этих разговоров. АА просила меня прийти в половине
восьмого.
     Я  захватил  несколько  стихотворений,  захватил и  те переводы Николая
Степановича, которые взял обратно от Лозинского (ездил к нему сегодня утром)
и направился к АА. В дверях столкнулся с уходящим заседать Пуниным...
     Прошел к  АА  в  кабинет. Она лежала на диване... Очень  плохо выглядит
сегодня.  Я  спросил: "У  вас  жар  сегодня?" -  "Душенька,  в  этом  ничего
необычного нет, у меня каждый вечер повышенная температура. Вы же знаете".
     Но АА  сегодня о  ч  е н  ь  плохо себя  чувствует.  Даже  говорить  ей
трудно... Лицо горит нездоровым жаром. В глазах болезненный блеск...
     Я сел к дивану на стул. Аннушка принесла мне и АА чай и пироги, которые
испекла сама (сегодня сын Аннушки, Женя, именинник). Пили чай молча...
     Прочитал АА заглавия принесенных мной переводов.
     - А Бодлера нет?
     - Нету, - ответил я.
     Заговорили о  Николае Степановиче - об его взаимоотношениях с Блоком. Я
спросил  об основных причинах их вражды. АА сказала: "Блок не  любил Николая
Степановича, а как можно  знать  - почему? Была личная  вражда, а что было в
сердце  Блока, знал  только  Блок  и больше  никто. Может  быть, когда будут
опубликованы  дневники  Блока,  что-нибудь более  определенное  можно  будет
сказать".
     А  по  поводу  отрывка  из  дневника  Блока,  напечатанного в  "Красной
газете", сказала, что там особенно сквозит резкий  тон, очень резкий тон. И,
конечно, Блок стилизует себя в нем, когда пишет о себе, что он был баричем с
узкой  талией.  Ему  на  примере  самого  себя  надо было  показать, из чего
возникла  русская  революция. Разве  он  был таким баричем?  Тонкий, чуткий,
всегда способный понять чужое настроение, чужое страдание, отзывчивый Блок -
и вдруг образ такого барича, узкая талия которого "вызывает революцию".
     АА заметила про стиль дневника, что он очень напоминает Льва  Толстого,
-  так  и  вспоминается  какое-нибудь место из "Воскресенья"  - этот  барич,
например...
     Я заговорил о стихах Блока, напечатанных во вчерашней "Красной газете".
     "Конечно,  Медведев очень плохо сделал, напечатав заведомо плохие стихи
Блока.  Этого не следовало  делать. Но, может  быть, Любови Дмитриевне нужны
были деньги? Тогда я, конечно, не могу ничего возразить..."
     В  том же номере "Красной газеты" статья М. Горького о Блоке. Мнение АА
об  этой  статье  (освещение  этого  факта  -  то  или  иное  -  зависит  от
обстоятельств).
     С М. Горьким АА виделась всего раз в жизни.
     Рассказала мне:
     Живя у Рыбаковых на даче,  работая на огороде, босая, растрепанная, она
однажды пришла к Горькому и просила устроить ей какую-нибудь работу. Горький
посоветовал  ей обратиться в  Смольный, к Венгеровой,  чтобы  переводить  на
итальянский язык прокламации Коминтерна.
     "Я тогда, не зная достаточно итальянского языка, не могла бы, даже если
б захотела, переводить эти прокламации. Да потом,  подумайте: я буду  делать
переводы, которые будут посылаться в Италию, за которые людей будут сажать в
тюрьму..."
     Дальше заговорила  о  тогдашних  возможностях Горького,  о степени  его
влияния, и закончила: "Он был один, а к нему обращались сотни людей. Не  мог
же  он  всех  устроить!  Но,  конечно,  по  отношению  ко  мне  он  поступил
недостаточно обдуманно, сделав мне такое предложение"...

     ("Эволюционный процесс делает свое дело: в пределах царского строя, при
Николае  I, всем русским, находящимся за границей, было  объявлено, что если
они в течение определенного времени не вернутся в Россию,  их поместья будут
отобраны - в казну. А ведь в последнее время царского строя никаких запретов
этом отношении  не было. Русский мог жить за границей хоть 20 лет, и это ему
не возбранялось, и никаких поместий у него не отбирали...")

     (Панихида по Н. С. - Л. Д. Блок была - 1921.)


     23.11.1925

     ...Стал искать пульс. Рука дрожала. Озноб? Пульс - удара три в секунду.
Наконец  нашел.  Прислушавшись  рукой, я почувствовал быстрые-быстрые, как у
кролика,  как дрожь,  удары,  но  такие  слабые,  что  их  едва  можно  было
почувствовать. И  через ряд  таких ударов раздавался  вдруг один - сильный и
медленный. Перебои, оказывается, я принял за пульс при первом прикосновении.
Это было в середине вечера. Сразу когда я пришел, АА начала со мной разговор
о  Н. С.  и  говорила весь  вечер.  Все разговоры я запишу  дальше, а сейчас
отмечу, что  во время разговора АА часто вдруг останавливалась. Прикладывала
руку к  сердцу  или ко лбу. Иногда задыхалась и тогда пальцами дотрагивалась
до горла. По ее лицу тогда пробегали мучительные тени, где-нибудь появлялась
на секунду морщинка или нервное подергиванье. На несколько секунд воцарялась
тишина - паузы были мучительны. Раз АА, сложив пальцы в кулак и склонив лицо
к подушке, прижала рукой глаз и долго не отводила руки...
     Я сгруппировал все  эти моменты вместе, чтобы  создать то  впечатление,
какое у меня плавало по сердцу в течение всего вечера. Вот - смотреть на АА,
видеть  ее такой,  целый вечер говорить с ней о работе  и обо всем, что живо
касается литературы, искусства и прочих хороших вещей, но только не говорить
с ней о ней самой - об  ее здоровьи, об ее  состоянии, обо всем, что мучает!
АА не позволяет говорить об этом, всячески избегает таких разговоров, и если
я начну все же  - сейчас же  переводит разговор на другую тему. Старается не
показать своего состояния, скрыть все свои недуги и боли; и всем этим мыслям
и  предаюсь только  в  ее отсутствие, а  при ней  они  оцепеняющей  тяжестью
дремлют  в сердце, не смея промелькнуть ни в моем слове, ни в жесте,  ни  во
взгляде.  Самое  страшное бывает, когда АА начнет  шутить и  острить с самым
веселым  и  счастливым  видом  о  своем  здоровье.  Тогда  словечки  "заживо
разлагаюсь", "пора на Смоленское" и т. п. скачут с самым наглым озорством...
     Я не знаю, достаточно ли рельефно обрисовывают предыдущие страницы  то,
что я хотел обрисовать. Но такая  обстановка, такое  состояние  АА -  длится
всегда, все последнее время, и каждый раз,  уходя от АА,  я бываю совершенно
расстроен.
     Помню, весной АА гораздо больше шутила,  острила, как-то жизнерадостнее
(если  этот  термин  вообще   имеет  место  в  отношении  к  АА)  была.   Не
чувствовалось такой сдавленности, такого н а п р я ж е н и я в н у т р е н н
е  г о, какое ощущается сейчас. АА гораздо "темнее" сейчас. Если раньше в ее
душевной  атмосфере  поверх  сознательного  плавали облака,  белые  и  часто
легкие,  то  теперь  -  это  тяжелые  темные  тучи;  чувствуется  медленный,
засасывающий,  удушающий  туман, который проникает во все существо АА, мучит
ее, душит,  и все труднее ей выбираться из него,  все неудачнее  ее  попытки
освободиться от его  цепких  лап.  Эти попытки -  это уменье внешне веселым,
непринужденным  видом,  остроумной  шуткой,   веселым   смехом  -   обмануть
собеседника, - сейчас  не  удаются ей. Она  чувствует,  она  понимает  мысли
собеседника, и  порой теряет  уверенность  в  том, что  ей  удастся обмануть
его... Есть такой смех у АА - я его называю "счастливым смехом", оттого  что
в нем  -  чистое, без примесей,  легкое серебро звуков. Весной  я его  часто
слышал. Теперь - я его не слышу никогда. АА потеряла или почти потеряла его.
     Три слова -  а одно из них сказано Анненским - повисли страшной угрозой
над АА: "безвыходность", "обреченность" и "невозможность"... Страшные слова!

     После  одного  из ее  задыханий  я посмотрел  на нее и медленно  и тихо
произнес:  "Бедненькая"...   АА  сейчас  же  шаловливым  и  смеющимся  тоном
ответила:  "Совсем  не бедненькая". - "А что  же -  счастливая?"  - я больно
уколол ее сознание этим словом. АА помолчала и очень серьезно  и очень тихо,
как бы про себя, сказала: "Счастливая - это совсем не противоположение слову
"бедная"..." -  и сразу быстрым и громким голосом заговорила о постороннем о
чем-то - о работе.
     В ногах у АА бутылка с горячей водой. Бутылка  давно  остыла, ноги у АА
опять холодны;  узнал я о  бутылке в  конце  вечера, когда она ее вытащила и
поставила на пол. АА ни за что не захотела, чтоб я раздобыл  в кухне горячей
воды.
     В начале  вечера я увидел, что АА хочет чаю. Предложил ей пойти  налить
чай  или сказать  Аннушке. АА не позволила мне, сказав, что чаю она вовсе  и
наверное  не  хочет, а что мне  совсем не  следует  ходить в кухню и  что-то
делать,  дала  мне  понять,  что  это неудобно,  что  это  вызовет разговоры
Аннушки:  "Вот, приходит молодой человек, чаи  ставит и т. д."...  "А я уж и
так  -  легенда  этого  дома, еще  со времен  Шилейко..." Да, АА - тема  для
сплетен  и  пересудов  челяди  Шереметевского  дома.  Эпизод  с  чаем  очень
показателен  - характеризует,  как  АА  стесняется  всего,  как  она  боится
обеспокоить других, - ту же Аннушку.
     Так, все время разговаривая, я  досидел у  АА до 11 часов, когда пришел
Пунин. АА  стала его уговаривать отпустить  ее домой ночевать (все из-за той
же стеснительности, чтоб не утруждать ничем ни Ан. Евг. Пунину, ни Аннушку).
Пунин, конечно, никуда АА не пустил. В 11 часов я ушел.

     А теперь я записываю содержание сегодняшних бесед с АА.
     АА много говорила  сегодня  об отношениях Николая Степановича к ней и о
романах Николая Степановича с женщинами. Так, говорила  о его романе с Лидой
Аренс. В  1908  году, весной,  вернувшись из  Парижа и  побывав  по  пути  в
Севастополе,  у  нее  (где  они  отдали  друг  другу  подарки  и  решили  не
переписываться  и  не  встречаться),  Н.  С. в Царском  Селе познакомился  с
Аренсами. (То есть знакомство могло быть и раньше, но сблизился.) Зоя - была
неудачно влюблена в Николая Степановича, приходила даже  со своей матерью  в
дом Гумилевых. Николай Степанович был к ней безразличен до  того, что раз во
время ее посещения вышел в соседнюю комнату, сел в кресло и...  заснул. Вера
Аренс - тихая и прелестная - "как ангел" - пользовалась  большими симпатиями
Николая  Степановича.  А  Лида Аренс увлеклась Николаем  Степановичем, и был
роман; дело кончилось скандалом в семье Аренсов, так что Лида даже  оставила
дом  и  поселилась отдельно.  Кажется, ее отец так и умер, не примирившись с
ней, а мать примирилась чуть ли не в восемнадцатом году только.
     АА не знает точно  времени романа, но это - 1908 год, во всяком случае.
Николай Степанович никогда не говорил ей о  Лиде Аренс - никогда, ни  одного
упоминания не было. Она помнит его разговоры и о Зое, и о Вере, но только не
о Лиде. Узнала она об  этом  только теперь - от Пунина. АА предполагает, что
стихи Николая Степановича "Сегодня ты придешь ко  мне" и  "Не медной музыкой
фанфар" обращены к Лиде Аренс. Во всяком случае, они не к АА относятся.
     АА не  сказала мне,  но, кажется, думала  о том, что этот роман с Лидой
(Аренс -  В. Л.) был  в самом разгаре его признаний ей. А уже весной, вернее
зимой 1909 - Черубина де Габриак (это она сама сообщила).
     АА наверняка знает, что в 1903 - 1905 гг. у Николая Степановича никаких
романов ни с кем не было, что влюбленность его отдаляла его от романов.
     В  1906 г.  АА  была в Евпатории, и  уже не может  ничего утверждать об
Николае Степановиче. Между прочим, брат АА - Андрей Андреевич - в  1906 году
из  Евпатории ездил в Ц. С. и вернувшись, сообщил ей, что Николай Степанович
читал   ему  стихотворение   ("И  на  карту  поставил  свой  крест").   Это,
следовательно,  одно  из  самых ранних известных  стихотворений  после "Пути
конквистадоров".
     Проездом  в Африку, в 1908 г. Николай Степанович также был у АА  и  был
таким же, как в августе.

     Я вчера много  говорил с Вал. Серг. Срезневской о Татьяне  Адамович. Та
мне рассказала,  что считает  роман с Таней  Адамович выходящим  из пределов
двух обычных  категорий для Николая Степановича. (Первая - высокая любовь: к
АА,  к  Мане  Кузьминой-Караваевой,  к  Синей Звезде;  вторая  -  "ставка на
количество" -  девушки, вроде девушек 20  - 21 года.) Роман с Таней Адамович
был продолжительным, но, так сказать, обычным: романом в полном смысле этого
слова.  Валерия  Сергеевна  сказала, что  однажды  в  разговоре  с  Николаем
Степановичем она упомянула про какой-то факт. Он  сказал:  "Да,  это  было в
период Адамович". - "А долго  продолжался этот  период?" Николай  Степанович
стал считать по пальцам. "Раз... два...  три... -  почти  три  года".  Когда
сегодня я рассказал  об этом АА, она  ответила:  "Да... Не три года,  но  во
всяком случае,  долго...  И  это был совершенно официальный  роман,  Николай
Степанович ничего не скрывал..."
     Разговор с АА перешел к теме о враждебном отношении Николая Степановича
к ней в последние годы.
     АА не совсем понимает, чем такое отношение было вызвано.  Развод не был
принужденным. Отношения с ней  прекратились задолго  до 18 года.  Развод был
очень мирным - ведь  в 18 году, уже после того,  как  развод был  решен, они
ездили в Бежецк, Николай Степанович был очень хорошо настроен к АА, да и тот
разговор в Бежецке: "Зачем ты все это выдумала", -  происходил с грустью, но
без всякой неприязни. АА предполагает, что в теории Николай Степанович хотел
развода с  ней.  Так,  в Париже, думая  о  Синей Звезде, он  себе,  если  бы
рассчитывал  на  взаимность  со стороны  Синей  Звезды:  "Вот,  разведусь  с
Ахматовой  и..."  - тут,  должно быть, планы  о  будущем... Но  на  практике
оказалось  несколько иначе. Обида  самолюбию несомненно  была психологически
объяснима тем, что все свои последующие неудачи, даже такой неудачный брак с
Анной  Николаевной,  Николай Степанович мог относить за счет АА. АА сказала:
"Развод вообще очень  тяжелая вещь... Это  с  каждым десятилетием становится
легче. Теперь  - совсем легко...  Но и  теперь...  Я помню,  когда  Всеволод
Рождественский развелся с Инной  Малкиной, он приходил ко  мне  и жаловался,
что  не  знает, как  себя вести,  встречаясь  с  ней  в разных  местах... АА
поставила вопрос,  на  который я ответил: предложил бы ей развод  сам Н. С.,
если б она его не опередила?
     - Предложил!
     В частности -  об А. Н. АА вспомнила разговор  с человеком, "которого я
бесконечно люблю  и мнение которого  для меня бесконечно ценно" - С Натальей
Гончаровой:  "Если  бы Пушкин  не  был Пушкиным, и  если разбираться в  этом
браке, то,  может быть, нельзя  было бы винить  ее. Она  просто была  другим
человеком, чуждым интересам своего  мужа...  Ее интересовали платья, балы, а
мужа - какие-то  строфы, какие-то издатели, какие-то непонятные и чуждые  ей
дела...". Мысль АА я продолжил  тут  уже в отношении к Анне Николаевне.  Это
просто был человек совершенно не подходящий Николаю Степановичу.
     Да и несомненно  этому есть  достаточно примеров в воспоминаниях разных
лиц -  Николай Степанович не  был безупречным мужем. Она  его  любила  - это
бесспорно, а  ведь  известно, какое  количество романов Николая  Степановича
укладывается  в рамки  18 - 21 гг. И он не скрывал от нее.  И  известны  его
презрительные   отзывы  об  Анне  Николаевне.   Конечно,  она  была  "козлом
отпущения". "Физически",  ведь  на нее  сваливалось  все  тяжелое  состояние
Николая  Степановича последних лет - его озлобленность, раздраженность  и т.
д.
     А ведь  АА  избрала,  казалось бы, наиболее  благоприятное для  Николая
Степановича положение: она замкнулась и нигде не бывала,  ни на литературных
собраниях,  где могли  быть  встречи  с Николаем Степановичем,  ни  у  общих
знакомых... Казалось бы, Николаю Степановичу  это могло быть только приятно,
о оказалось наоборот - он ее упрекал в такой замкнутости, в нежелании ничего
делать,  в  отчужденности.  В  одну  из  встреч  в  последние  годы  Николай
Степанович сказал такую фразу: "Твой туберкулез - от безделья"...
     АА говорит, что, конечно,  и  она отчасти - какими-нибудь неосторожными
фразами, переданными Николаю Степановичу, -  могла вызывать такое отношение.
А  больше всего  виноваты  в  этом  сплетни.  Были  люди,  которые  всячески
домогались ссоры между Николаем Степановичем и АА  и старались вызвать в них
взаимную вражду. АА не хочет называть фамилий. Но был и Рождественский, да и
без Корнея  дело  не  обошлось.  А, получив  от  АА фразу, что  фамилий  она
называть не хочет, не стал спрашивать, но некоторые мысли у меня возникли...
     АА рассказала  о нескольких  встречах в  последние годы. Так,  в январе
1920 года она пришла в Дом искусств получать какие-то деньги (думаю, что для
Шилейко).  Николай Степанович был на заседании.  АА села на  диван в  первой
комнате.  Подошел Эйхенбаум.  Стали разговаривать. АА  сказала,  что "должна
признаться в своем позоре - пришла за деньгами". Эйхенбаум ответил: "А я - в
моем: я пришел  читать лекцию, и  -  вы видите - нет  ни одного  слушателя".
Через  несколько минут Николай  Степанович  вышел.  АА обратилась к  нему на
"Вы".  Это поразило  Николая  Степановича  и он  сказал ей: "Отойдем"... Они
отошли, и Николай Степанович стал ей жаловаться: "Почему ты так враждебно ко
мне относишься? Зачем ты назвала меня на "Вы", да  еще при Эйхенбауме! Может
быть, тебе  что-нибудь плохое  передавали  обо мне? Даю  тебе слово,  что на
лекциях я если говорю о тебе, то только хорошо".
     АА добавила: "Видите, как  он чутко относился ко мне, если обращение на
"Вы" так его огорчило. Я была очень тронута тогда".
     АА не отрицает, что была несправедлива иногда в  разговорах  с Николаем
Степановичем, не  была в  "примирительном"  настроении к нему, огрызалась на
него и т. д.
     Помнит такой случай  (кстати,  он подтверждает и то,  что,  несмотря на
вражду с Блоком, Николай  Степанович вел с  ним иногда беседы, встречаясь во
"Всемирной литературе"):
     Весной 21  года (в марте) АА пришла во  "Всемирную  литературу",  чтобы
получить членский билет Союза поэтов, который нужен ей был для представления
не то управдому, не то куда-то в другое место. В. А. Сутугина написала билет
и пошла за Николаем Степановичем. Вернулась  и сказала, что он занят, сейчас
придет и просит  его  подождать. АА села на диван.  Ждала  5, 10,  15 минут.
Подходит  Г.  Иванов,  подписал  ей  за  секретаря.  Через  некоторое  время
открывается дверь кабинета А. Н.  Тихонова и АА  видит через комнату Николай
Степановича и Блока, оживленно  о  чем-то разговаривающих. Они идут  вместе,
останавливаются, продолжая разговаривать, потом опять идут. Блок  расстается
с Николаем Степановичем, и Николай Степанович входит в комнату, где его ждет
АА,  здоровается с ней и  просит  прощения  за то, что  заставил  ее  ждать,
объясняя,  что его задержал разговор с Блоком. АА отвечает ему: "Ничего... Я
привыкла ждать!"  - "Меня?" - "Нет, в очередях!" Николай Степанович подписал
билет, холодно поцеловал ей руку и отошел в сторону.
     АА вспоминала опять приход Николая  Степановича с  Георгием  Ивановым к
ней перед вечером Петрополиса. Подробности этого у меня уже записаны раньше.
АА  добавила  только, что  она  была очень  тогда  расстроена  смертью брата
(Андрей Андреевич отравился после смерти своей маленькой дочери). И что  она
совершенно не понимает, как мог Николай Степанович усиленно звать ее пойти с
ним в Дом Мурузи - в веселое, для легкого поведения место - и обижаться, что
она отказалась. Должен же  он был понять, что получив такую печальную весть,
веселиться не ходят. АА  добавляет, что, конечно, разговор  велся бы  в иной
форме, если  б  не  присутствовал  Г. Иванов. Присутствие Г. Иванова и очень
стесняло разговор, и очень раздражало АА...
     А на вечер Петрополиса, 10 июля, АА пришла, но Николай  Степанович ушел
оттуда до ее прихода. Она помнит, что к  ней подошла группа девочек - учениц
Гумилева  (кто  именно,  АА  не  помнит  -  может быть,  среди  них  были  и
Наппельбаумы).  Девочки  сказали ей, что Гумилев обещал их познакомить с ней
сегодня, но вот его нет, и поэтому они решили сами познакомиться.
     Я спросил  АА,  когда она познакомилась с  Наппельбаумами. АА ответила,
что если  их  не было в  группе  девочек  на  вечере Петрополиса, то - после
смерти Николая Степановича. До этого она вообще почти нигде не бывала и ни с
кем не знакомилась.
     АА  думает,  что  Николай  Степанович,  так  ясно  чувствуя  враждебное
отношение к себе блоковской компании, вероятно, полуподсознательно относил к
этой компании и АА. В  действительности, конечно, этого не было, АА  не была
ни в  каких "компаниях" вообще,  держалась очень обособленно  от всех и вела
очень замкнутый образ жизни.
     А ко всем  этим разговорам нужно поставить в примечание то, что Николай
Степанович боялся АА - всегда как-то боялся ее.

     АА  рассказывала  об  архиве своем  и  Николая  Степановича  в Ц. С., в
сундуке. Бывало  всегда  так: уезжая на  лето,  АА  производила  чистку всех
ящиков письменного  стола.  Все  бумаги ненужные складывала  в  этот  сундук
(бумаги свои и Николая  Степановича). Там  накопилось очень много. В декабре
1917  года  АА с Анной  Ивановной ездила в Царское Село  и  взяла  из  этого
сундука много писем, материалов -  и своих, и Николая  Степановича. Привезла
их в Петербург. А потом, в 1918 году, Николай Степанович попросил у нее свои
письма  и  бумаги,  и  она ему  дала. Он  взял  их себе, и где  они теперь -
неизвестно. Пропали, вероятно. А в  1921 году, уже когда Николай  Степанович
был арестован,  АА опять поехала  в  Царское  Село,  чтобы  найти  в  архиве
какую-то нужную ей бумажку. В доме уже было учреждение (Рабкрин). АА вошла и
сказала, что  она жила в  этом доме и хочет взять  несколько своих писем. Ей
ответили  -  "Пожалуйста"  (ее  кто-то из  служащих-царскоселов узнал).  Она
прошла наверх. Сундука уже не было, а  бумаги валялись  на полу  - несколько
писем Блока и  т.  д. АА, не имея возможности взять  все, взяла только самое
необходимое...
     Да... Когда она вышла, этот  узнавший ее служащий спросил ее о  Николае
Степановиче. "Правда ли, что  Гумилев арестован?". АА ответила утвердительно
и сказала, что он уже несколько дней как арестован.
     Из разговора  о  Николае Степановиче я  вспоминаю еще,  что  АА сделала
предположение о  том, не читал ли  Николай  Степанович "Les  grotesques"  Т.
Готье в  Африке  в  11 году. Потому что после  возвращения он говорил  ей  о
разных формах стилей "Dantesque" и еще два назвал и предложил ей выбрать ту,
которая ей больше  нравится.  АА выбрала  "Dantesque", и Николай  Степанович
написал акростих "Ангел лег у края небосклона...", кот. должна быть, значит,
в форме "Dantesque".
     АА  говорила  о  том,  что  Николай  Степанович,  читая Готье,  который
"открыл" французских поэтов, до этого забытых, стал сам изучать этих поэтов,
обратился к ним - вместо  того,  чтобы воспринять от Готье  только прием  и,
перенеся его на русскую почву, самому обратиться к русской старине - напр. к
"Слову о полку Игореве" и т. д.
     От   этого  и  получился   "французский  Гумилев".  Объясняет   это  АА
исключительной  галломанией,  до  сих  пор  существующей  в  России.  То  же
происходит и в живописи.  Так отчасти делает Бенуа (с  французами, открытыми
Гонкурами -  Грез и др.).  Правда, Бенуа параллельно  с  изучением французов
изучает и русскую древнюю  живопись  - которая прекрасна  (АА  заговорила  о
русской  иконописи,  сказала, что какая-нибудь  старинная икона  -  такое же
совершенство,  такое  же  высокое  и  тонкое  произведение  искусства,  как,
например,  персидская  миниатюра).  Но у  Николая Степановича  есть период и
"русских"  стихов - период, когда он полюбил Россию, говоря о  ней  так, как
француз о старой Франции.
     Это - стихи "Костра" - "Змей", "Мужик", "Андрей Рублев". Это - стихи от
жизни,  пребывание на войне дало  Николаю Степановичу понимание России-Руси.
Зачатки такого  "русского Гумилева" были  раньше  - например, военные  стихи
"Колчана", в которых сквозит одна сторона только - православие, но в которых
еще нет этих тем.
     Правда,  "Андрей  Рублев"  написан  под  впечатлением статьи  об Андрее
Рублеве  в  "Аполлоне" - впечатление книжное,  но это  нисколько  не  мешает
отнести его к "русскому Гумилеву". К этому же циклу относятся и такие стихи,
напр., как "Письмо" и "Ответ сестры милосердия" - сами по себе очень слабые,
очень злободневные и вызвавшие еще тогда, в 15 году, упреки АА, Лозинского и
других.   Потом   период   "русского"   Гумилева   прекращается;   последнее
стихотворение  этого  типа -  "Франции"  (18  года).  Отблеск этого русского
настроения  есть и в "Синей Звезде" ("Сердцем вспомнив  русские березы, звон
малиновый   колоколов...").   А   после  "Франции"   -   ни  одного   такого
стихотворения.
     Какие-то уже совсем "тени от тени" этого  - строчки есть  в  "Шатре" (о
России -  но это уже экзотика  наизнанку)  и в "Заблудившемся трамвае" - это
тоже  уже совершенно другое. "Это уже стихи  от  стихов"... А вообще впервые
слово  "Русь"  встречается  у  Гумилева в... - но какая это фарфоровая Русь!
(Это та Русь, какую мы видим в балете, в каком-нибудь "Коньке-Горбунке".)
     АА, рассказывая это, говорит: "Вот - и это период, вот как нужно искать
периоды.  Я  уверена,  что  эти  стихи  и  технически  отличаются  от   всех
других...".
     Я передал АА мой сегодняшний разговор с Мухиным. Мухин  цитировал фразу
Гумилева, сказанную  им после выпускных экзаменов в гимназии, фразу, ставшую
анекдотом среди учителей и запомнившуюся до сих пор:
     Гумилев отвечал на экзамене плохо. Его спросили, почему он не готовился
к экзаменам? Николай Степанович ответил: "Я считаю, что  прийти на  экзамен,
подготовившись к нему, это все равно, что играть с краплеными картами".
     АА этой фразе очень  обрадовалась: "Узнаю, узнаю... Весь  Гумка  в этой
фразе!". АА сказала,  что если б Мухин больше  ничего,  кроме этой фразы, не
вспомнил,  то  и   то  его  сообщение  было  б  важнее  всех  вместе  взятых
воспоминаний девушек. Очень обрадовалась этой находке. А Мухин передал и еще
одну  характерную  фразу.  На  экзамене  Гумилева спросили  о  Пушкине: "Чем
замечательна    поэзия     Пушкина?".    Гумилев     невозмутимо    ответил:
"Кристальностью". - "Чтоб понять всю  силу  этого ответа,  надо вспомнить, -
говорил Мухин,  - что мы, учителя, были совершенно  чужды  новой литературы,
декадентству  и  т. д.  Этот ответ ударил нас  как  обухом по голове. Все мы
громко  расхохотались! Теперь-то  нам  понятны  такие термины, понятно,  как
верно определяет это слово поэзию Пушкина, но тогда!"
     АА заговорила о статье "Без божества, без вдохновенья". Рассказала, что
когда  была написана эта статья, Алянский принес  ее  Артуру Лурье... От  АА
статью эту  скрыли. Она  помнит, что тогда  они вдвоем ее читали про себя, а
когда потом АА спросила  Артура  Лурье о том,  что  это такое, Артур  Лурье,
сказав  быстро: "Это статья Блока",  - взял  ее  со стола и запер в ящик. АА
узнала об этой статье только много времени спустя, а прочитала ее, когда эту
статью хотели напечатать и пришли к ней просить ее стихов для того же номера
"Современная  литература" (1924?).  АА  сказала,  что  они, конечно,  хорошо
сделали,  скрыв  статью от  нее,  потому что  она  и так была в очень плохом
состоянии, а эта статья усилила бы ее горе и очень расстроила ее.
     Говорили мы о Лозинском. АА  сказала, что Николай Степанович, вероятно,
очень бы удивился, если  б ему сказали, что Мухин с удовольствием дал свои -
и ценные - воспоминания, а Лозинский воспоминаний не дал.
     Говорили о Шилейко. Я передал АА суждения Валерии Сергеевны Срезневской
о Шилейко - очень неблагоприятные. АА задумчиво и неохотно заговорила о том,
что "да, он  тяжелый в  общении с  другими человек", что у него "темперамент
ученого, все его интересы в  науке,  и  в  жизни он может быть тягостным для
других. Но у него есть и достоинства - он веселый,  он остроумный... И он не
плохой человек".
     О  Вяч.  Вяч. Срезневском -  я рассказал,  как он обеспокоился болезнью
ребенка, как побежал  в  аптеку...  АА  резюмировала  мой  рассказ:  "Святой
человек!  Он всегда таким  был  и заботливым,  и внимательным...". АА  очень
горячо  говорила  о  достоинствах  Вяч.  Вяч.  Срезневского.  О  Срезневских
говорили вообще. Я передал АА рассказ Вал.  Серг.  о  том, как в  то  время,
когда АА  жила  у  них, она в  приезды  Николая  Степановича  занимала с ним
отдельную  комнату,  соседнюю с  комнатой Вал. Серг.  и отделенную  закрытой
дверью и толстым занавесом. Тем не  менее, обладая очень тонким слухом, Вал.
Серг. часто просыпалась по ночам и слышала, как АА монотонным голосом читала
Николаю Степановичу стихи. Слов  нельзя  было разобрать, но потом раздавался
громкий голос Николая Степановича -  говорящий какую-нибудь полную иронии по
отношению к стихам АА фразу, В. С. громко спрашивала: "Вы еще не спите? Пора
спать!". И Николай Степанович отвечал из  соседней  комнаты:  "Она теперь на
месяц отбила  у меня охоту ко  сну".  Вслед за  этим  раздавался счастливый,
радующийся смех АА.
     АА в ответ на мой рассказ заговорила о том, что Вал. Серг. перепутала и
слила  в одно  все события, все  времена.  Что, действительно, она  обладала
очень тонким слухом, что она могла по дыханию определить, спит АА в соседней
комнате  или  не спит,  а томится  в бессоннице.  Так,  АА лежит  и думает о
чем-нибудь.  Вдруг  раздается голос: "Почему  ты не спишь?" -  "А почему  ты
знаешь, что я не сплю?" - "Потому что слышу, как ты дышишь".
     Но,  конечно,  когда  приезжал Николай Степанович (а приезжал он  очень
редко - всего раза 2-3), В. С. не заговорила бы с ним так, ночью. С Николаем
Степановичем  она совсем не была в таких простых отношениях и, конечно, если
бы и слышала  чтение  и реплики Николая Степановича - то  промолчала бы.  АА
подробно описала комнату и рассказывала о быте у Срезневских.

     АА говорила о Каплуне. В  20-21 году он  встречался с ней у Сологубов и
раз,  когда  они  вместе  выходили от  Сологуба, попросил ее прочесть ему ее
стихи.  АА,  конечно отказалась... Каплун  был  тогда  мужем  Спесивцевой  и
поэтому бывал у Сологуба.

     В добавление к прежним записям:
     В марте  1921  года  АА встретилась с Николаем  Степановичем  в очереди
КУБУ. Это тысячу раз записано. А стояла она вот  почему:  получила деньги за
пьесу "Эу" (?)  Шилейко, написанную для секции Исторических картин. Кажется,
я передаю это верно. Но не уверен.
     Я говорил АА, как я  исходил все магазины, чтобы найти "Fleurs du mal".
Сказал, что книгу эту все же легче найти, чем других французских поэтов.
     АА вспомнила, что когда она голодала  с Ол. Судейкиной, она очень легко
продала свой  экземпляр  -  очень  хороший,  тисненый  золотом,  с  золотыми
обрезами и т. д. - продала, что-то такое, за 3 рубля, кажется...


     24.11.1925

     Вечером был у С. Г. Каплун - сидел целый  вечер, записывая воспоминания
о Николае Степановиче. Придя домой в 12 1/2,  узнал, что мне  звонил Пунин и
потом "женский голос"...

     АА говорила о Данте... Цитировала по-итальянски строки из "Божественной
комедии"...  Я  полуудивленно  спросил:  "Вы  так помните?".  АА  с  улыбкой
ответила - это одно из самых общеизвестных мест!

     ...квартире...  О том, как Давид и  автор в 10 годах видели на базаре у
одного  типа восковую голову Робеспьера,  как никогда в жизни они друг другу
не упоминали об этом факте...  Говорила АА о Наполеоне, который не стеснялся
наполнять  Лувр  вывезенными из Италии вещами. Александр не делал  этого  и,
конечно, был слишком благороден для того, чтобы увезти из Франции что-либо.

     ...Говорили о влиянии Бодлера  на Николая Степановича. АА отметила, что
не знает другого случая в истории литературы, чтоб  влияние одного и того же
поэта  испытывалось  другим  поэтом  два  раза,  как  это  было  с  Николаем
Степановичем, да еще в таких разных направлениях - что при вторичном влиянии
влияют уже совсем другие стихи...


     25.11.1925. Среда

     ...Черное платье  - то  платье, в каком АА была  на юбилее Сологуба, АА
подарила Мане.

     ...Утром  звонил  Пунину. Он сказал, что АА придет часа в 3, и  сказал,
что Замятины получили  письмо  от  А.  Эфроса, в  котором  тот  сообщает  об
утверждении АА Экспертной  Комиссией Цекубу в IV категорию, что дает ей паек
и 63  рубля в месяц.  Просил съездить в  секцию Научных работников, выяснить
дело.
     В 5 часов мне звонила АА, сказала, что только что пришла  - опоздала на
два часа, Пунина нет дома, спросила, звонил ли он. Я  сказал, что  из Москвы
получил  письмо  от  Горнунга,  в котором  тот  сообщает о переводе  ее в IV
категорию. АА неохотно говорит на эту тему, но все же говорит.
     В 7 1/2 час. мне звонила Л. Замятина. Просила сфотографировать ее кукол
(я ей еще весной обещал это). Сказала, что АА была у нее сегодня. Говорила о
Кубу.
     В  начале  девятого я пришел  к АА в Шер. дом. АА вышла в столовую и мы
расположились за  столом. Я прочитал АА воспоминания  С.  Г. Каплун и письмо
Горнунга  и присланное  им  стихотворение  С.  Городецкого памяти  Гумилева,
напечатанное в этом году в Московском сборнике Союза поэтов. АА сказала, что
это,  кажется, то самое, которое  уже было  напечатано  раньше и которое так
возмутило тогда всех.  Пошла с ним в кабинет к  Пунину, тот подтвердил  это.
Много  говорила  по поводу  воспоминаний  Каплун,  к  которой  АА  настроена
недоброжелательно  из-за   всех   ее  "современных"   черточек,   так   ясно
проскальзывающих и в этих воспоминаниях. Во время разговора вошел в столовую
Пунин - со словами о  Давиде. Пунин  и АА до  сих пор добиваются, есть  ли у
Давида  композиция  Марата  и  Кордэ  или эта композиция принадлежит кому-то
другому. Роются во всяких книгах, справочных изданиях и т. д. Пунин говорит,
что по-видимому, Н. Тихонов пользовался Гнедичем, по которому выходит, что у
Давида  такая  композиция  есть, а Гнедич ошибается. Но АА  еще не пришла  к
определенному заключению.
     Сегодня была сильная метель. Я спросил АА, попала ли она в  метель? Да.
И когда шла в  метели, подумала, что хорошо бы поехать в Финляндию. Пришла к
Замятиным и сказала об этом. Те очень живо приняли это, сказали, что если АА
серьезно  думает  о  санатории  в Финляндии, то они  обещают  выхлопотать ей
паспорт и  все  остальное. Конечно,  АА никуда не поедет, это так - минутная
мысль.  Я  сказал,  что  Замятина  мне звонила...  "Да,  она  спрашивала ваш
номер..."
     АА сказала, что сейчас  пойдет  домой. Я вызвался  ее  проводить. Вышли
почти одновременно.
     Шли через  двор  к Литейному. Лунная  ночь... "Я не люблю",  -  сказала
АА...  АА  заговорила  о  Федине,  который  ездил в  Москву. Рассказывала  с
возмущением об  открывшемся в Москве клубе Союза писателей,  где  происходят
пьяные дебоши, и пьянство  вообще переходит всякие границы. Рассказала,  что
С. Есенин  подрался с Пастернаком  и оба  ходят  подвязанные, что  А. Соболю
выбили  оба глаза (в буквальном смысле  или  не в  буквальном, АА не знает).
Разговор  перешел к  теме  об  С. Есенине.  АА  бесконечно  возмущалась  его
поведением, его хамством. Когда я стал объяснять его поступки, АА решительно
сказала мне, что есть вещи, которых не только оправдывать,  но  и понимать и
объяснять нельзя. Что поведение Есенина не требует никаких объяснений, и что
АА  не  понимает  его  и  не  желает  понимать.  В  самых  резких,  в  самых
непреклонных тонах АА говорила. Сказала, что это вовсе не "врожденное"  (как
пытался  я объяснить) хамство. Она отлично помнит, как С. Есенин был у них в
Царском  Селе,   сидел  на  кончике  стула,  робко  читал  стихи  и  говорил
"мерси-ти"...
     Во время разговора  АА заметила черную кошку,  бежавшую  впереди нас по
смежной тропинке.  Смотрели  оба на нее,  но  продолжали  разговаривать... Я
почувствовал, однако,  что АА думает  о примете... Через несколько  шагов мы
нагнали остановившуюся  кошку. АА наклонилась  к  ней: "Кисынька!..  Ведь ты
пророчишь...".  Я  ответил:  "Но  ведь  она  не  пересекла  нам  пути!".  АА
промолчала, и мы пошли дальше.
     Вышли на Литейный, и на углу Симеоновской  зашли  в винный  магазин. АА
купила бутылку портвейна No 21, мы вышли...  Я стал шутить: "Так! Только что
Вы возмущались пьянством,  а сами  пьянствуете!" -  "Душенька, я не для себя
купила. Это даже и деньги  не  мои... Это  для  Владимира  Казимировича...".
Перешли  Литейный,  зашли  в гастрономический  магазин...  АА посмотрела  на
закуски. Подскочил приказчик:  "Что  прикажете?" - "1/2 ф.  ветчины...  Нет,
нет! Этого!" - и АА показала пальцем на буженину. Пока АА отпускали буженину
и  плитку шоколада, она громко мне  рассказывала о  каком-то  комическом  ее
разговоре по телефону.
     - А Вы звонили Кан, помните, той, которая Вам письмо прислала?
     АА ответила, что Кан, по-видимому, "сумасшедшая". Пунин  звонил по всем
телефонам ей, и никакой Кан там не оказалось...
     Пошли  к Симеоновскому мосту по Фонтанке,  свернули  налево и  дошли до
Шереметевского дома.  Всю  дорогу АА  говорила о Дмитриевой,  о  Волошине, о
Львовой,  о  Тумповской - обо  всей  этой  теософской  компании.  Поводом  к
разговору   послужили   воспоминания  Каплун.  АА  очень   неблагожелательно
отзывалась о теософии и всех ее  адептах  (кроме Тумповской, к  которой АА с
симпатией относится.  Но АА  не  оправдывала нисколько  теософских увлечений
Тумповской).  Разговор  велся с  целью  показать, как  эта  компанию  "через
теософию"  хочет  всячески  оправдать  Волошина  и   Дмитриеву.  "Они   сами
оправдываются, конечно; в первую очередь, в истории с дуэлью".
     Как характеристику  Львовой  АА  приводила  кое-что  из  ее  биографии,
касающееся Мандельштамов и Ваксель (дочери Львовой).
     У  Шер. дома  я спросил АА: "Вы разве опять сюда  идете?", -  и получив
утвердительный ответ, у дверей Шер. дома  попрощался с АА, она ответила: "До
завтра, вероятно...".


     26.11.1925

     Был  у  Арбениной. Застал ее неумытой и  непричесанной,  в  матинэ и  в
валенках... Она рисовала.
     Дала мне автограф Н. С. и рассказала кое-что из своих воспоминаний.
     Часов  в 8  - в  девятом АА  от  Рыбаковых  позвонила мне и спросила об
Арбениной...  Я  сказал,  что  есть  много  интересного...  АА ответила, что
позвонит мне, когда придет домой, т. е. в Ш. д.
     В половине 10-го позвонила,  позвала к себе. Я пришел и в  кабинете, за
столом,  стал  ей  показывать все. Попутно  были  разговоры,  относящиеся  к
работе.
     АА  рассказала,  что,  возвращаясь от  маникюрши  домой в  Мр.  дв., на
лестнице встретила идущего к ней "Юрашу Верховского"...
     АА:  "Между прочим,  Верховский сам заговорил о  своей статье о  Н. С.:
"Как  Вам  понравилось?"  -  "Неплохая  статья,  только  Вы  знаете, ведь  в
"Колчане" африканские стихи - ведь это из "Мика и Луи"!" Верховский смутился
и сказал: "Да. А  ведь я о Мике еще отдельно говорю  в другом месте... Да...
Вы знаете, со мной это иногда бывает... Это промах...".
     АА  говорила ему о том, что она берется доказать  всякие другие влияния
на творчество Н. С., чем те,  на  которые указывает  Верховский  в статье...
Верховский  согласился  и  объяснил,  что очень  торопился, когда делал  эту
работу, и не мог отнестись к ней очень внимательно...
     АА  говорила  с Верховским обо мне,  и  он обещал  рассказать все,  что
знает. АА  сделала  для меня такое примечание по этому поводу:  сказала, что
мне не нужно,  вернее  даже не  следует, помня,  как отзывался  сам Н.  С. о
Верховском (хоть Верховский и  не  знает этих отзывов), расспрашивать его  о
самом  Н. С. и пользоваться его воспоминаниями. Но я  могу расспросить его о
Вяч. Иванове, о "башне", об Академии, обо всей обстановке, которую он должен
знать.
     АА   говорила   о   Верховском  без  неприязни,   но   с   ироническими
иллюстрациями.   По-видимому,  лично  она  относится   к   нему   совершенно
безразлично...
     АА  заговорила о стихах  "Синей Звезды" и сказала, что прочитав на днях
Ронсара, обратила  внимание на цикл его  стихов, относящихся к Hlne. В нем
есть строчки,  повлиявшие на Н. С.,  что самый тон "Синей Звезды" аналогичен
тону этих  стихов Ронсара (только у  Ронсара  это в языческом, а у Н.  С.  в
христианском освещении). Что само имя Елены у Ронсара могло натолкнуть Н. С.
на то,  что он  в таком же тоне  написал  цикл  стихов своей  Елене -  Синей
Звезде.


     27.11.1925. Пятница

     Около 7 часов  вечера мне позвонил Пунин: "Вы располагаете временем?" -
и  просил  съездить к АА в  Мрам.  дв. сказать ей, что  у  него  приготовлен
вкусный  обед, что он купил ей бутылку коньяку, что он покажет ей интересные
книги, что он все равно не верит в ее болезнь, и  чтоб  она пришла к нему. А
если она действительно плохо чувствует себя... Ну тогда другое дело...
     Я поехал. Открыл мне дверь Шилейко. АА лежала на своей постели  - узком
диване -  в черном платье,  но  под одеялом  и зимним пальто. Чувствует себя
очень плохо...  Я сел к  дивану,  Шилейко, занимавшийся  тут  же за столом и
дымивший как фабричная труба, взял со стола свои фолианты  и ушел  в  другую
комнату  - топить  печку; ворошился,  наконец  закрыл двери,  громко сказал:
"мяу" и стал заниматься.
     Я прочел полученное сегодня мной  письмо Брюсовой. Заговорили о письме,
о Кусевицком, о котором писала Брюсова и т. д.
     Я передал АА слова Пунина, АА сказала, что очень плохо чувствует себя и
не  знает,  сможет ли пойти, но,  кажется,  войти ей придется, потому что ей
"нужно видеть А. Е. (Пунину) сегодня"...
     Стала мне показывать новые свои  изыскания по Н. С. - читала и дала мне
читать, переводила и сравнивала со стихами Н. С. - Ронсара. Доводы  ее  были
убедительны,  и я  не мог не  согласиться  с ней. Поговорив таким образом (а
больше всего общего  с Ронсаром - в сборнике "К Синей Звезде"), АА перешла к
Бодлеру,  опять.  Сказала  мне, чтоб я прочитал тут же 2 и  3 "Spleen" (стр.
199, 201).  Я читал,  переводил.  АА нашла  в них  сходство:  во  2-м  -  со
стихотворением  "Слоненок" (развитие  сравнения  -  целое  стихотворение.  У
Бодлера:  "он -  gros  meuble,  cimetire, и  т.  д.  У  Н.  С.  - любовь  -
"слоненок". А в черновике "Слоненка" еще больше сходства, потому  что там не
одно только сравнение "любовь-слоненок", а "любовь-слоненок-лебедь"... т. е.
несколько  сравнений,  как  у  Бодлера).  В  3-ем  "Spleen":  с  "Персидской
миниатюрой" - в построении  - развитие  сравнения; разница та  только, что у
Бодлера: "Je suis comme...", а у Н. С. этого "как" нет, а вместо него введен
переход от жизни к небытию, "после смерти" - станет миниатюрой...
     АА  сказала,  что вся  ее  работа  по  Бодлеру  уже приведена в систему
сейчас, сделан  план  статьи с  точным  распределением - куда какой материал
относится, со всеми  обозначениями  и  т. д. "А  будете писать  статью?"  АА
заговорила о трудностях, о том, что наиболее ее интересующего выразить ей не
удастся (о  том, как Н. С. в  те же переживания, что и у Бодлера вводит свою
фабулу),  о  том,  что у нее  нет  опыта,  а  такая статья требует  большого
опыта... и т. д.
     Говорила о  "поэтической  кухне"  Н.  С. "Он  всегда  говорил:  "кухня,
кухня". А  я, как дура, повторяла: "кухня, кухня". Теперь только я вижу, что
такое "кухня". У меня никакой "кухни" никогда не было", - говорила АА на эту
тему.
     О  Г.  Иванове  говорила   -  о  том,  как  безобразно  он  составил  и
средактировал  посмертное издание, настаивала на том,  что  Г. Иванов уделил
этому сборнику минуты - и уже ни в каком случае не часы...
     Время, затраченное на этот сборник, Г. Ивановым измеряется минутами...

     ...Сани подлетели (лошадь попалась  хорошая) к Ш.  д.  Я поцеловал руку
АА,  и  она  вошла  в  подъезд.  Я  пошел  к  Литейному,  через  двор,  чтоб
повстречаться с Пуниным. Встретился. Поговорили.
     Попрощался с ним и пошел в Союз поэтов. Пробыл там час и пришел  домой.
Узнал, что мне звонили. Позвонил  Пунину. "О каких бурях Вам АА говорила? Не
обращайте  внимания!  Это  она  все  выдумала!"  Потом  подошла  АА...  "Все
хорошо..."  - и  заговорила  о работе,  минут пять  говорили, и, пожелав мне
спокойной ночи, АА разъединила телефон.
     В Союзе была смертная скука, и я очень недолго был там. В  Союзе были -
бывш.  члены "Мастерской  Слова",  кроме Н.  Брауна; МАФ,  имажинисты. Костя
Вагинов и другие. Публики - несметное количество, серой и скучной.
     Встретил там Ел. Данько, пришедшую послушать стихи и скучавшую.
     Домой шел с  Костей Вагиновым. Говорили о литерат. влияниях на Пушкина,
выяснилось, что биографии Анненкова он не знает... Он  обнаружил, что "Море"
имеет отношение к Байрону. Я сказал, что это уже давно известно. Но разговор
был приятный и теплый. Звал его к себе, и он обещал зайти на днях...


     28.11.1925. Суббота

     В 6 1/2 час. мне позвонила АА  и сказала, что она сейчас идет  домой. У
Мр.  дв. через 1/2 часа я ее встретил и зашел  к  ней через несколько минут.
Дверь открыла  АА и попросила  меня купить Шилейке билет  в Москву, но когда
Шилейко  стал выяснять день отъезда, оказалось, что он еще его не знает.  Он
пошел в свою комнату.  АА стала искать письмо  Брюсова к ней, чтобы дать его
мне.  пересмотрели  вместе  папку с автографами Николая Степановича.  Письма
Брюсова не  оказалось, и  я через несколько  минут ушел, чтобы отправиться к
Арн.   Андр.  Мухину,  у   которого  хотел  взять  воспоминания  о   Николае
Степановиче. АА сказала, что еще пойдет в Ш. д. сегодня - попозже.
     Съездил  я  к  Мухину  неудачно: он брал  ванну,  Екатерина  Максимовна
уходила  на  школьный  вечер.  Уговорились  на  понедельник.  Пришел  домой,
позвонил АА, потом стал звонить Лозинскому, Чуковскому и другим.  Лозинскому
сказал, что сейчас у меня уже почти все воспоминания собраны и мне очень  не
хватает его воспоминаний.
     Лозинский: "Это мы сделаем... сделаем.. В 1-х числах декабря!"
     Я  говорю:  "Михаил  Леонидович, как  Вы  мне посоветуете:  начинать ли
сводку до получения Ваших воспоминаний, или подождать их?"
     Лозинский: "Я очень затрудняюсь... Нет, я решительно ничего не могу Вам
посоветовать..."
     Такой ответ меня возмутил. Я решительно отказываюсь объяснять поведение
Лозинского. И однако оно происходит не из личного нерасположения ко мне, как
я мог бы подумать: мне известно, что Лозинский отзывается обо мне прекрасно.
Так,  Аде   Ивановне  Онашкович-Яцыной  он  говорил  про  меня  восторженно:
"Неутомимый, умеет  добиваться того, чего хочет, работает днями и  ночами...
Делает все с большим уменьем..." - вот его определения...


     29.11.1925. Воскресенье

     Вечером, в 8 час. я звонил в Ш. д. АА, оказывается, в Мр. дв.
     От 9 1/2 до 11 я был у М. Фромана, болтали о разных пустяках.
     Пришел домой и  узнал, что АА мне звонила. Позвонил ей.  Поговорили. АА
сказала, что была у Замятиных. Просила завтра в 12 зайти в Мр. дв. к Шилейко
взять деньги и купить билет в Москву.


     30.11.1925. Понедельник

     В  12  1/2  зашел  к Шилейко,  застал у него какого-то рыжего  верзилу.
Шилейко просит купить билет, но чтобы место было: "На нижней полке, в вагоне
для  курящих, и  в  вагоне подальше от паровоза".  Я  засмеялся: "Так больше
качает...". Но Шилейко  ответствовал, что питает  нерасположение к паровозу.
Бедный, боится крушения!
     Купив билет, я  зашел в Ш. д. На лестнице встретил АА, идущую в Мр. дв.
Пунин стоял  наверху лестницы в своем "robe de chambre" и прощался  с АА.  Я
проводил  АА в  Мр.  дв. Шли  через  Симеоновский  мост,  мимо  памятника  у
Инженерного замка  и через глубоко зарытое в снег Марсово  Поле - вчера была
сильнейшая  метель, даже останавливавшая трамваи. Сегодня  серый, но чудный,
морозный день с  ветвями деревьев, набухшими пушистым снегом... Они нравятся
АА.
     Говорила АА о том, как она была вчера (или позавчера?) у Замятиных: там
были Тынянов  и  Вас.  Каменский.  С ним  АА говорила  о  книжке  Эйхенбаума
"Лермонтов", желая узнать его мнение, и вообще о поэтических влияниях... АА,
конечно, ничего не сказала ему о  своей работе, но нащупывала  его мнения  о
таких  работах вообще. Вас.  Каменский рассказывал  о своей  новой  пьесе  о
Пушкине...  АА с юмором  рассказывала  мне, с какой трогательной  наивностью
Каменский говорил о Пушкине,  об  Арине Родионовне и ее сказках и  т.  д. АА
сказала, что  Каменский,  вероятно, плохо знает литературу о  Пушкине,  если
хочет так легко изобразить жизнь Пушкина в пьесе. Если бы он знал, сколько з
н а ю  т о Пушкине, он, вероятно, не решился бы писать такую пьесу. А у него
это очень просто - нечто вроде "Ариеля" - о Шелли.
     Каменский ввел  в  действие  бал  в  квартире  Пушкина.  Здесь  АА  ему
заметила, что в Петербурге у Пушкина балов не бывало,  не могло быть, просто
квартира  не  позволяла. АА говорит, что  потом расспросила  Ю. Верховского,
который был у нее вторично  (вчера?). Верховский утвердил ее в ее мнении. Но
АА заключила разговор словами  о  том, что Каменский умеет  писать  пьесы, у
него есть талант, сможет дать динамику и  все  прочее, и поэтому его попытка
может быть интересной - а от lapsus'ов не убережешься.

     Вечером  я  был  у  Мухиных.   Просидел  у  них  часа  два.  Они,  явно
расположенные больше к Коковцеву, чем  к Николаю Степановичу, стараются  тем
не  менее   показать  Николая  Степановича   более  близким  к  ним,  чем  в
действительности.  Говорили  с  большой  охотой  и доброжелательностью.  Они
все-таки, несмотря  на  всю  внешнюю  литературность,  типичные  царскоселы.
Екатерина  Максимовна  с  большой  охотой  обещала  мне   рассказать  об  И.
Анненском. У нее есть около 60  писем Анненского.  О Валентине  Кривиче  она
отзывалась очень неблагоприятно, сказала, что  не  хочет ему  ничего давать,
что жалеет и о тех мелочах, которые она ему сообщила.  Считает его неумным и
бездарным.
     Обещала мне дать прочесть несколько писем И. Ф.  Анненского и посвятить
воспоминаниям о нем отдельный вечер, на праздниках.
     Только  пришел домой, мне позвонила АА, и  я  ей доставил  удовольствие
сообщением о том,  как меня хорошо  приняли Мухины и как  обещали рассказать
мне об И. Анненском.
     Сообщения  Мухиных  об  отношении  царскоселов  к  Николаю  Степановичу
совершенно подтверждают все  прежние положения  АА, высказанные ею  мне  еще
весной.


     1.12.1925. Вторник

     В 8  часов вечера я звонил  в Ш. д. АА еще не приходила. Но уже в 8 1/2
АА мне позвонила  и просила  прийти, сказав, что у нее есть кое-что для меня
интересное.
     Пришел к АА. Пунин был  дома  и сидел в кабинете на диване. Он  ушел  в
другую  комнату,  но мы позвали его  слушать интересующие  его  воспоминания
Мухина.  Пунин сел на диван,  АА сидела в кресле у стола, а я на стуле около
нее. Читал, а они слушали с большим интересом.  АА обрадовалась, увидев, что
ее  предположения  были  верны.  Пунин  добавил,  что  над  Коковцевым  тоже
издевались  товарищи.  Но  отношение  товарищей  к   Николаю  Степановичу  и
Коковцеву было совершенно разное: Коковцев  был великовозрастным маменькиным
сынком, страшным трусом,  и товарищи  издевались  над  ним по-гимназически -
что-нибудь  вроде  запихивания  гнилых  яблок  сумку, вот  такое...  Николая
Степановича  они боялись и никогда не осмелились бы сделать с ним что-нибудь
подобное, как-нибудь  задеть  его.  Наоборот,  к  нему относились  с внешним
уважением - и только за глаза иронизировали над любопытной,  непонятной им и
вызывавшей  их  и  удивление,  и  страх,  и  недоброжелательство  "заморской
штучкой" - Колей Гумилевым. Пунин выразил желание пойти к Мухиным как-нибудь
и  расспросить их об Анненском, но АА отсоветовала ему, сказав, что мне они,
пожалуй,  лучше и  больше расскажут.  И очень  рада  была  за  меня  -  даже
поздравила с успехом.
     По  поводу  возник  разговор  о  Царском  Селе,  о  Коковцеве  (критика
строгая), об Анненском (безграничное уважение - и любовь) и т. д.
     Между  прочим,  АА  мельком  вспомнила,  что  была  как-то  с  Николаем
Степановичем  у  Коковцевых -  тогда,  когда  они пошли  на  собрание кружка
Случевского, а оно случайно в тот день было у Коковцевых.

     АА перед  приходом в  Ш. д. была у Замятиных. От Замятиных  АА принесла
газету и показывала мне статью Г. Иванова - статью вральную от первой строки
до последней.
     Пунин вышел к телефону разговаривать с Данько, которая приглашает АА на
завтрашний вечер к себе. Но завтра в 11 час. уходит московский скорый поезд,
с  которым едет Шилейко,  а  АА нужно  Шилейку  провожать  на  вокзал. Пунин
передал это и сказал, что все же АА постарается быть.
     От АА я пошел  на литературный вечер в "Балаганчике". Пришел в 11 часов
и как раз вовремя - пьесу только что  кончили, а литературное  отделение еще
не начали. Вот объявление о вечере:

     БОЛЬШОЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ВЕЧЕР
     1-го декабря  с.  г.  в  зале театра "Балаганчик" (ул. 3 июля, 12) Союз
писателей  устраивает большой  литературный  вечер. В 1-м отд.,  посвященном
памяти И. А. Крылова, после слова о И. А. Крылове П. Н. Медведева студией А.
Н. Морозова будет представлена пьеса И.  А.  Крылова "Триумф". Во 2-м отд. с
чтением своих произведений выступят писатели: Конст. Федин, Б о р. Л а в р е
н е в, М. З о щ е н к о, Е. Замятин, Дм. Ч е т в е р и к о в, В.  Каверин, Н
и к. Б а р ш е в,  М. Слонимский, Н. Тихонов, И. Садофьев, Н. К л ю е в, Н и
к. Б р а у н и В с. Р о ж д е с т в е н с к и й.

     Подчеркнутые - выступали. Не знаю, выступал  ли М. Слонимский. Кажется,
да.
     Лавренев  читал  отрывок  из "Небесн. Картуза",  Зощенко - о  бане  и о
ванне. Рождественский - переводы из Беранже, Клюев - стихи.
     Зал  был  полон.  Принимали  без   больших  аплодисментов,  но  слушали
внимательно.  Во время чтения в зале все  поэты  и писатели бродили по фойе,
разговаривали друг с другом.
     Федин, Н.  Тихонов, Замятин, Зощенко  и другие бродили одной группой со
своими  дамами. Одиноко  стоял В.  Кривич,  который  никого  не приманивал к
разговору  своей глупостью.  То  же было  и  с Нельдихеном. Баршев  -  чужой
"старым" - сидел в  зале, Садофьев, Браун и другие слонялись также без дела.
Клюев куда-то смылся. Рождественский со своей девушкой то  влезал  в зал, то
прикреплялся к какой-нибудь  группе. Лавренев бродил  с  виснувшей на нем И.
Куниной.
     В  12  1/2 конферансье объявил, что  из-за позднего  времени  остальные
участники  не  выступят,  хотя они  все  и собрались  здесь.  Публика  стала
вызывать  Тихонова и Садофьева, больше Тихонова. Но ни Тихонов, ни Садофьев,
ни Федин,  ни  Замятин не  выступили.  Вечер  кончился. В толпе уходивших  я
увидел Л. Попову  с сестрой. Заговорили, и я  пошел их  провожать -  одну на
Моховую, другую на Мойку.

     Замятина мне говорила о своем пребывании с АА на Сиверской. АА  чудесно
собирает грибы - еще одна черточка в ее "биографию"...


     2.12.1925

     В час дня я пошел  в Мр. дв. Впустила меня Маня. Шилейко мы  оставили в
его комнате, и я остался сидеть у постели. Плохо чувствует себя, и лежит. Но
ей необходимо встать сегодня, чтобы провожать Шилейко. А в 5 час. она пойдет
в Шер. дом обедать. Сильный мороз сегодня и в комнате холодно. Говорили о Г.
И. (Иванове - В. Л.).

     По поводу слов Жоры о  Блоке. Можно подумать, что Блок с ним чуть ли не
на короткой  ноге  был. Выходит также, что  Блок "любил снимать  квартиры  в
верхнем этаже", и еще много чего выходит по Жоре...
     Но Жора допускался к Блоку один раз в  год. Так уж было заведено: раз в
год  он звонил Блоку  и просил разрешения прийти.  Блок  разрешение давал, и
Жора шел к нему.
     Надписи  на книгах: "Это  делаем  все  мы, грешные: нас  просят,  и  мы
надписываем книгу".
     Блок  очень долго жил  на одной и той  же квартире.  Какая же тут может
быть "любовь к верхним этажам"?
     Блок, замкнутый, не  любивший  многолюдства у себя, всегда держал таких
людей, как Жора, на  большом расстоянии от себя. У него были друзья, которых
он   выбирал,   руководствуясь  своими   особыми  причинами  -   Зоргенфрей,
Иванов-Разумник...
     "Попробуйте пойти к Сологубу, интимно говорить с ним! А с Сологубом это
легче, чем с Блоком!.."

     Какой с виду Г. Иванов?
     "Сладкий, льстивый, - еще больше, чем Всеволод..."
     Г. Иванов начал свою литературную карьеру в кружке Грааль  Арельского и
И. Северянина. Оттуда его вытащили, и... он был в Цехе*.
     Г.  Иванов бывал  в  Цехе.  Там  он  был  тихим  и  скромным, даже  пил
втихомолку.

     Недоброво знал английский язык плохо. Превосходно знал французский.

     Стихотворение "Все расхищено, предано, продано..." написано летом.

     Я рассказал АА о литературном вечере в "Балаганчике". Говорил,  как там
серо и скучно было, хоть все и хвалили - говорили: "хороший вечер"...
     АА ответила: "Что же вы хотите больше от рядового литературного вечера?
Ведь нельзя же, чтоб на каждом таком вечере публике дарили "Анчара"...".
     Заговорил о том, что прозу  на литературных вечерах нельзя читать, и АА
вполне согласилась со мной.
     О Каменском я говорил - сказал, как он читает.  АА ответила: "Он всегда
так читает... Он хорошо читает".
     Просидев у АА около часу, я ушел домой.

     В 4 часа ко мне  пришел Н.  Тихонов с Марией Константиновной, которых я
ждал сегодня.  А через  несколько  минут после  их  прихода  пришел Всеволод
Рождественский, которого я не ждал сегодня.
     Говорили  о  Гумилеве,  я  показывал  кое-что  из  имеющегося  у  меня,
рассказывал.  Говорили  о  влиянии  поэта на поэта. Тихонов  стал  приводить
примеры  из  английской  поэзии,  говорил о  Барри  Корнуоле,  о Киплинге, о
других, приводил  пример из кого-то -  строки совершенно  совпадающие  с его
"Балладой  о  Синем Пакете": "Колесо к колесу..." - и т. д., а там - "шея  к
шее", "нога к ноге"... и т. д. Тот же ритм, те же образы...
     Пили чай и продолжали разговор.  Я  прочитал  несколько  ненапечатанных
стихотворений Николая Степановича. Всеволод распространялся и  не  стеснялся
моим  присутствием,  рассказывая небылицы о  Гумилеве. Потом  мы  перешли  в
столовую -  обедать. Говорили  о собаках, потом  о Туркестане, куда  Тихонов
хочет ехать  весной (он  уже  нашел попутчика). Маршрут  предположен  такой:
Баку, Красноводск, Бухара, Ташкент, Аулиэ-Ата. Тихонов читает всю литературу
о Туркестане и изучает его, чтобы ехать, имея уже знания.
     Рассказывали  -  Тихонов  и  Мария  Константиновна  -  о  своем  летнем
пребывании в Териоках и о том, как они пешком, через болота и леса, ходили в
Шлиссельбург и в другие места. После обеда перешли опять ко  мне, но уже в 7
часов Тихоновы  ушли  -  они  обещали кому-то  встретиться  в кинематографе.
Кстати - Тихонов увлекается  кинематографом и полусерьезно говорит, что даже
собирается играть для киносъемок.

     Еще  когда Тихоновы и Всеволод были у меня, мне позвонила  АА и просила
зайти к ней взять доверенность, написанную  Шилейкой на мое имя, чтобы после
его отъезда я мог получить в университете его жалованье за месяц, которое он
отдает частично  АА. В 7 часов, сразу  после  ухода Тихоновых и Всеволода, я
поехал  к АА.  Застал в  квартире полный разгром: Шилейко снаряжался в путь.
Топилась плита, развешано было белье, раскиданы книги, платья,  вещи... АА в
кухне, одетая  в белый свитер,  хлопотала и  возилась с  едой, с  бельем,  с
вещами.  Предложила мне чаю. Шилейко налил  крепкий чай в 3  чашки, мы пили,
сидя  за столом, а он - разгуливая по комнате. Дико острил, возился с Тапом,
причем  начал эту возню,  неожиданно  бросившись  бегать вокруг стола. Тап с
диким протяжным воем бросился за ним...
     Говорили о разных литературных вещах - о Кузмине; Шилейко острит, будто
про него говорили: "Послушайте, Кони - это не вы?" - так он дряхл был и стар
в 14 году, после своих "лирических" похождений. Дразнил Тапа.  АА смеялась и
сказала: "Попробуйте  взять Володину шинель... Тату  не  даст..." Я  обманул
"Тату" и взял шинель, пообещав ему, что пойду с ним гулять. А когда я сделал
попытку не пойти, Тап обиделся. Чтобы он  не разочаровался  во мне, я позвал
его гулять. И Тап, всегда охотно  и долго гуляющий, сегодня страшно спешил и
опрометью бросился домой, не дав мне даже  дойти до угла  и купить  папирос.
Когда я попытался его увести силой, он уперся всеми лапами и жалобно  завыл.
"Он  боялся, что Володю увезут  без него",  - сказала АА,  когда я вернулся.
"Откуда он знает?"
     Я попрощался с В. К. Шилейкой, пожелал ему счастливого пути, попрощался
с АА и пошел домой.
     АА после провожала Шилейку на Николаевский вокзал.


     4.12.1925. Пятница

     Вчера  АА  весь день  пролежала  в  постели  и  не выходила из Мр.  дв.
Чувствовала себя плохо.
     Сегодня  утром  я получил в университете 40 рублей  -  оставшаяся часть
жалованья Шилейко (всего 70 р.), которую он предоставил АА. Сейчас же поехал
на дровяной двор, купил 1/2 сажени дров и доставил их АА.
     У  АА  меня  ожидала рюмка коньяку, заботливо приготовленная ею, потому
что сегодня сильный  мороз. Странно мне  было увидеть, что "здесь все то же,
то же,  что  и  прежде": АА лежит в своей  широкой  постели, вещи, мебель  -
расставлены так же, как они были расставлены до приезда Шилейко. Та же лампа
на столе и я - в прежней, привычной позе, в  прежнем кресле. И так же сквозь
полузамершие стекла окна видны колонны углового - на  Мойку и Марсово поле -
дома. И опять скучный Тап, и опять  примус, и опять в 5 часов уходящая Маня.
Опять бульон и курица на ночном столике АА, и она в  чесунчовом платье,  под
одеялом, с распущенными волосами и белой-белой грудью  и руками. И справа от
нее - на постели, у стены - книги, записки, заметки...
     Я сидел у АА  весь день и  утомил  ее сильно. К ней  никто не приходил,
только в 10 часов вечера должен был прийти Пунин. Я ушел часов в 7. Говорили
мы очень  много. Конечно,  о работе, главным образом,  но и обо всем, на все
темы, на все, нас затрагивавшие...
     АА получила письмо от брата из  Александровска (Сахалин). Тот описывает
всю  свою   жизнь   с  19-го   года.  Вспоминает  своего  предка,   Стогова,
испытывавшего   всякие   трудности,  лишения,   но   отважного   и   смелого
путешественника.  (Стогов, предок АА, ходил в  Северный  Ледовитый океан под
парусами, пробирался сквозь льды и т. д.) АА по  этому поводу говорит, что у
них в  семье  все  делятся на  людей типа  Стогова  или -  типа  Мотовилова.
(Мотовилова - мать Инны Эразмовны, кажется.) Одни - дельцы, умеющие выходить
из  всяких  положений,  богатеющие  легко  (например,  один  родственник  АА
сохранил   до   сих   пор   громадный   дом  в  Киеве).   Другие  -   полная
противоположность первым.
     - А куда Вы себя относите? - спросил я АА, и она ответила, что про себя
сказать очень трудно...
     Сейчас брат ее живет опять хорошо, занят какими-то операциями с икрой.
     "Но  он пишет что-нибудь об Инне Эразмовне?" - Нет, оказывается, ничего
не пишет, и АА беспокоится, что он не станет об И. Э. заботиться;  вероятно,
она ему написала, что она  получает пенсию ("пенсию!"),  хоть  "Аничка  ее и
задерживает иногда", и брат успокоился. Я говорю, что хорошо было бы если бы
он  приехал сюда.  АА  говорит  о  трудностях этого...  Но  -  из  разговора
выясняется, что АА уверена, что если брат даже приедет в Россию, то только к
матери, в Подольскую губернию, а сюда - к ней - не приедет...
     - Почему?..
     - Ну, просто у нас не такие отношения!..
     Виктор  гораздо  моложе  АА (ему сейчас  27  лет),  росли  она  разно и
особенно близки никогда не были. Это совсем не те отношения, какие были у АА
с Андреем, которого она горячо любила,  как и он ее, и с которым она  была в
самой интимной дружбе.

     АА  на днях получила анкету Кубу,  касающуюся вопросов об переводе АА в
IV категорию.  В анкете вопросы - сколько  человек и кто на ее  иждивении, и
сколько она получила денег за последние полгода.
     АА затрудняется - как ответить  на  эти  вопросы.  Надо, чтоб  управдом
заверил, что она помогает матери и сыну.  Но заверит ли он? У АА нет никаких
доказательств, потому что, когда ей давали  трудкнижку,  были живы и  Андрей
Андреевич Горенко и Николай Степанович, и АА ни Леве, ни матери не помогала.
     А получила  АА  за  эти  полгода - от  издательства "Петроград"  -  300
рублей, 100 -недавно и 200 - за все остальное время.
     Но  тут  опять  всякие  нелады  с  теми  сведениями,  которые она  дала
управдому  раньше. Надо  как-то  выворачиваться,  что-то придумывать.  И  АА
тоскливо  говорит: "Вы  видите... Разве при  таких  условиях можно сохранить
чувство собственного достоинства!"

     Книга  АА в "Петрограде" не вышла еще и когда выйдет, неизвестно. Но АА
не хочет ни спрашивать, ни торопить издателей, считая, что она и так слишком
много получила и что она не может иметь никаких претензий.

     Я рассказывал о визите ко мне Тихонова с Неслуховской. АА знает немного
Неслуховскую - встречалась с ней у Павлович, когда та в 21 году  жила в Доме
искусств (АА несколько раз была у Павлович).
     АА рассказывает, как (в 1922-23 гг., зимой) ее  пригласили  на собрание
Цеха (это было, кажется,  последнее собрание).  АА пришла,  но там все  были
переполнены семейной  историей (И. Одоевцева?).  Был там Г.  Иванов с  видом
мэтра, и был Костя Вагинов в какой-то непомерно длинной шинели.

     О Недоброво.
     После  смерти  Недоброво  его  друзья  хотели  издать  сборник   памяти
Недоброво, в котором были бы собраны их статьи и воспоминания. Тогда из этой
попытки  ничего  не вышло.  Я  говорю о статье Недоброво "О метре и ритме" и
говорю,  что  если  бы  заменить  ее  терминологию  современной,  то  всякий
формалист  почел бы ее  за статью такого  же и  очень умного формалиста.  АА
отвечает, что все наши формалисты так или иначе учились у Недоброво.

     АА говорила  о  "Письмах  о русской поэзии", о том, как  они безобразно
редактированы Г. Ивановым, показывала  мне  часть (всех - великое множество)
искажений,   неверностей,  изуродованных  цитат,  неправильностей  в  списке
фамилий и т. д. и т. д.
     Г. Иванов сначала хотел издать "Письма о русской поэзии", расположив их
по  авторам, о которых говорит  Николай  Степанович. То  есть, раздробив эти
письма,  выбрать из них, например, все упоминания  о Блоке  или об Анненском
(разных лет) и,  соединив их вместе,  в  таком  виде предложить читателю. Он
тогда сказал об этом (кажется, АА), но  получил  ответ, что дескать, надо по
этому поводу устроить собрание, где были бы АА, Лозинский и другие. Собрание
это не состоялось -  видимо, кто-нибудь убедил  Г. Иванова  в недопустимости
такого издания.

     В "Бродячей собаке" (началось оно кажется с 1 января 1912 г.) АА бывала
только  до  начала  войны, а после начала была только  раз  - когда  Николай
Степанович  приезжал  с  фронта  и  его  чествовали  (он  с  "Георгием"  уже
приезжал).
     В "Привале комедиантов" АА вообще не бывала.

     Говорили опять о  статье  в  газете  "Дни"  от 15  ноября 1925 г.  (см.
раньше).

     ...Petropolis'а вечер -  что надо  деньги послать в Бежецк (АА  сказала
Николаю   Степановичу,   что  поэтому   соглашается  выступить.   Ему   было
неприятно.).

     О визите Г. Иванова на Фонтанку.

     По какому-то поводу речь зашла о Тютчеве. Я взял со  стола Тютчева, дал
АА. Поговорили о нем, а  потом, когда  иссяк разговор, стали шутя  гадать по
Тютчеву. АА загадывала на себя, на меня, я делал то же. Мы острили и шутили.
Против  одной  из  открытых  таким  образом строф  АА  написала  сегодняшнее
число...


     5.12.1925. Суббота

     В 5 часов я пришел к АА в Мр. дв. Она лежала. В кресле у постели сидел,
и разговаривали. У АА хороший метод: увидеть какое-нибудь открытие во сне, а
проснувшись, разобраться в нем и убедиться, что оно совершенно правильно.
     АА  открыла  сегодня,  что  в  "Последнем  придворном   поэте"  Николай
Степанович говорит об  Анненском. И  нашла одинаковые  места  в  "Письмах  о
русской  поэзии",  в  стихотворении   "Памяти  Анненского"  и  в  "Последнем
придворном  поэте".  Всюду,  где   возникал  у   Николая  Степановича  образ
Анненского, возникали и предметы, связанные в памяти  Николая Степановича  с
ним. И АА убедилась, что у Николая Степановича существуют какие-то "пучки" -
так мысль об  Анненском вызывает  в нем мысль о бюсте Эврипида, о Леконте де
Лилле, то есть о разговорах с Анненским и об обстановке его комнаты и т. д.
     "У Николая Степановича  есть  что-то звериное:  по запаху  вещи  узнает
хозяина".
     АА  думает, что  на  изучение, на чтение, на  знание  Леконта  де Лилля
Николая Степановича натолкнул Анненский.
     Николай Степанович иногда, когда пишет  об Анненском, пишет в его стиле
(см. "Письма о русской поэзии", но не о "Кипарисовом ларце").
     Говорили о методе Николая Степановича - теперь уже совершенно ясен этот
метод.  И  он одинаков как по отношению к  произведениям Николая Степановича
"от жизни", и по отношению к произведениям Николая Степановича "от книг".
     Но -  АА  начинает  это подозревать - может быть,  этот  метод  не есть
привилегия Николая Степановича,  а -  свойствен  вообще всем поэтам?  АА про
себя знает, что  у нее такого метода нет, но,  может  быть, про себя  трудно
сказать? Может быть, это происходит совершенно бессознательно и какой-нибудь
исследователь сумеет и в АА найти  тот же метод? А если  это так - тем легче
доказывать: тогда можно говорить об этом методе у Николая Степановича, как о
частном  случае.  Вообще  же  эти вопросы  принадлежат к области  психологии
творчества.
     Мы долго говорили на эту тему. А  потом  АА стала читать мне письма  И.
Анненского к Маковскому. Из них  видно,  что  В. Иванова  Анненский  впервые
прочитал в 1909 г. "Ох, труден", - пишет Анненский. АА думает, что на чтение
новых  поэтов  - например, таких, как  Кузмин, Потемкин и т. д.,  Анненского
натолкнул Николай  Степанович. Вероятно,  он  приносил ему  книги  и  вел  с
Анненским по этому  поводу беседы.  Вообще же для АА несомненно, что общение
Николая Степановича с Анненским приводило к влиянию как  первого на второго,
так и второго на первого - влиянию и в жизни, и в творчестве.
     Между прочим, АА обратила  мое внимание на слова Анненского о переводах
с  французского   М.  Волошина.   Анненский   цитирует   отрывки,   которыми
показывается  полнейшее незнание Волошиным французского языка.  Это забавно,
если вспомнить апломб Волошина и мнение о нем в  кружке его приверженцев как
о знатоке французского языка и литературы!
     Говорим о Вячеславе Иванове. Когда в 11 году АА с Николаем Степановичем
вернулись из  Слепнево (собственно, из Москвы), то враждебное отношение Вяч.
Иванова к Николаю  Степановичу и  Николая  Степановича к Вяч. Иванову уже не
вызывало недоумений (вспомните письмо В. Иванова). Но АА еще не ясно, почему
в начале 11 года, когда Николай Степанович вернулся из  Африки, Вяч.  Иванов
так окрысился на Николая Степановича.

     К 7 часам АА обещала быть в Шер. доме.  Я вышел на улицу и подождал АА,
пока она оделась и вышла. Вместе пошли в Ш. д.
     Говорили о  культурности и  некультурности поэта  -  АА  вспомнила  как
пример прекрасного, хотя и некультурного поэта - Виллона.

     АА не любит, чтоб ее вели под руку, и обычно идет отдельно. Но сегодня,
проходя мимо Инженерного замка, АА вдруг сказала: "Руку... хочет руку!..". Я
улыбнулся и  спросил  -  почему  такое  желание?  Оказывается,  у  АА  такая
слабость,  что она  уже устала  и  ей  трудно идти.  Мимо  Инженерного замка
свернули  на Фонтанку и шли по Фонтанке,  говоря  о Лозинском. Он неудачник.
Это не вызывает никаких сомнений. А между тем в те годы - в годы 1-го Цеха -
все возлагали на него большие надежды. Он был культурнее всех, он был знаток
литературы,     он     окончил     два     факультета     (юридический     и
историко-филологический),  он  был  блестящим, остроумным. И  он  несчастен,
конечно,  он  неудачник  теперь...  И  -  уже  на  Симеоновском  мосту -  АА
заговорила  о  том,  что  раньше,  по-видимому,  в  глубине души  Лозинского
пряталось  по  углам это  темное. Но никто не мог  угадать его за  блестящей
внешностью  Лозинского... И сам  он, вероятно, тоже не угадывал.  А вот  эти
годы сделали свое  дело: АА  обеими  руками  сделала  жест  и  заговорила  о
прятавшемся по углам, а теперь, как проказа", вылезшем наружу... И добавила:
"Бедный  Лозинька!" (так  они звали друг  друга за глаза:  "Шилей",  "Гум" и
"Лозинька").
     И  АА  вспомнила о  том,  как  в  "Аполлоне"  (куда  ввел  его  Николай
Степанович) Лозинский  был  так же  всем необходим, так же часто упоминался,
как  в годы "Всемирной литературы" А. Н. Тихонов. Люди,  встречаясь  друг  с
другом,  прежде всего  говорили:  "А  что Александр  Николаевич? Вернулся из
Москвы?  Что он сказал? Это надо  Александру Николаевичу..." - и т. д. А кто
его вспоминает теперь?.. Говорили о стихах Шведе,  "которые нужно в  баночку
заспиртовать" и хранить, хранить - так они недопустимо плохи.
     У дверей Ш. д. я поцеловал АА руку и пошел домой.
     Слабость. Обострение.


     6.12.1925

     В 3 часа я пришел к АА в Мр. дв. АА в черном шелковом  платье  сидела в
маленьком, низком  кресле, поставив  ноги на маленькую  скамеечку, и  топила
печку.  Маня к ней  сегодня  не  приходила. Я  хотел  освободить АА от этого
занятия, но она сказала, что топить печку занятие  и хорошее, и приятное,  и
она с удовольствием это делает.  Я  сел к печке. Лампа  стояла  на туалетном
столике, рядом с АА, а  от печки тянулся  жар,  и красные отблески играли на
бледности лица АА.
     Мы говорили о работе... Разговор прерывался минутами молчания, когда мы
молча  смотрели на красные  угли, когда по очереди мешали их,  когда думали,
думали. "В вазах было томленье умирающих лилий..." - "Это стихотворение - об
Анненском", - сказала АА. И стала мне доказывать, и доказала. Потом говорили
о биографии Николая Степановича - о  том, что  мне надо учесть все масштабы.
АА сказала, что, по ее мнению, для биографии Николая Степановича нужно самое
большее 20 точных дат... "Как вы думаете...", - и АА спросила меня, на какое
место я поставил  бы Гумилева в  историко-литературном плане?  Между  какими
величинами?  Я  ответил,  подумав:  "Баратынский  значительнее  его...".  АА
наклонила   голову  и  ответила   утвердительно.  Я  продолжал:   "Языков?..
Меньше...". - "А Дельвиг?" - спросила АА. Я не смог ответить на этот вопрос,
и  АА заговорила о применительном к  Дельвигу масштабе биографии...  Сколько
точных дат  для биографии Дельвига нам нужно? Дат 10 -  не  больше... Я стал
спорить, что больше, и что больше  надо и для Николая Степановича: надо дату
свадьбы, дату рождения Левы... АА посмотрела на меня в упор и промолвила: "Я
не знаю, когда Пушкин женился... И вы не знаете!". И добавила, что не  знает
также и точной даты, когда у Пушкина родились дети...
     Я спросил: "Ну, а какой масштаб вы предполагаете, например, для Шенье?"
-  "Шенье  прекрасный поэт...  больше Баратынского... гораздо!" И  когда  АА
высказалась о  Шенье, я  спросил  о том,  кого она ставит выше  - Блока  или
Баратынского. АА  ответила,  что  "напевная  сила"  у  Блока  больше,  чем у
Баратынского... "А вообще  ведь Вы  знаете - Блок самый высокий  поэт нашего
времени...". Я спросил: "На какое же место  Вы ставите Блока?" АА подумала и
медленно проговорила о том, что - что-нибудь так - "за Тютчевым"...
     "А Николай Степанович - около Дельвига..."

     Получила письмо от матери. Как всегда,  обиженное и с просьбой поскорее
выслать деньги. Из письма видно, что  Виктор не будет высылать И. Э. деньги.
Вероятно,  она  ему написала, что получает пенсию, и  он решил, что  она  не
нуждается.
     Тетка  - Анна Эразмовна, которой  сейчас 72 года,  хранит обычай дарить
крестьянам открытки  с картинками  и для этого собирает открытки.  Открытки,
полученные  ею  от АА, подвергаются той же  участи  и все висят по  мужицким
хатам.  Недавно Анна Эразмовна нашла  открытку  АА, в которой та пишет,  что
"была  у  тетки,  и  меня  воспитывают...  Скучно, скучно,  скучно...".  Эта
открытка написана АА, когда ей было 15 лет. И тем не  менее, Анна Эразмовна,
найдя эту открытку теперь, не преминула обидеться. Инна  Эразмовна  в письме
сообщает АА об этом.
     АА говорит,  что  несмотря  на  всю  бессмысленность  такой  обиды, она
напишет Анне Эразмовне длинное,  подробное извинительное письмо, потому  что
не  хочет, чтобы у  Инны  Эразмовны могли  быть какие-либо  трения  с  Анной
Эразмовной.

     Я заговорил о статье в "Красной газете" - "Кто истинный виновник смерти
Пушкина".
     Не читала. Улыбнулась:
     - Николай I.
     - Нет, Нессельроде...
     Но она обо всем этом прекрасно знает - дочь Гурьева и т. д.

     Сегодня  приходила  Л.  З.  Она  не  была  вчера  на  вечере  у Лившица
(издателя), на который они ее звали.
     АА  Лившицы  не  приглашали  - им неудобно  приглашать после  того, как
Гессен сказал  грубую  фразу  Пунину о том,  что  они не обязаны выплачивать
гонорар за книгу, которая еще не вышла.

     Говорила о том,  что  в Зап.  Европе больше нет хороших поэтов. В самом
деле, о каком из современных европейских поэтов мы хоть что-нибудь слышали?

     В Мр. дв. пришел Н. П., чтоб проводить в  Ш. д. Через несколько минут я
ушел, предварительно погуляв с Тапом.


     7.12.1925. Понедельник

     В  половине второго  дня ко мне неожиданно зашел  Л.  Сказал, что  есть
возможность получить  из "Всемирной  Литературы" переводы, и сказал, чт для
этого нужно сделать. Пробыв у меня не больше 3-х минут, ушел.

     В  9 вечера заходил в Мр. дв., но АА уже легла, и я не входил к  ней, а
пошел домой.


     8.12. Вторник

     Утром был  у Лавреневых. Пили  чай,  и вместе  с  ним  вышел и дошел до
Невского.  Забегал к Пунину в  Шер. дом. АА сегодня обедает у Щеголевых (сам
Щеголев в отъезде, а В. А. пригласила к себе обедать АА и Л. Н. Замятину).
     От Щеголевых АА пришла в Ш. д.  в 9 час. вечера и позвонила мне.  Около
10 я уже был в Ш. д.
     АА не отдохнула  днем сегодня,  и устала.  АА рассказывала мне  о своем
новом открытии  ("У  меня  ночью  была  бессонница,  и  я занималась") -  об
общности  "Скрипки Страдивариуса" со стихотворением  И. Анненского "Смычок и
струны" и  с  тем местом в статье  Николая Степановича "Жизнь стиха", где он
говорит об Анненском. Сравнивая эти три вещи,  АА совершенно ясно доказывает
их общность и находит истоки...
     Я пробыл у АА недолго - и стал уходить. АА провожала меня в передней...
И когда я уходил, сказала,  что благодарит меня за хлопоты о Кубу...  "Какие
хлопоты,  ни  о чем я не  хлопотал..." - "Неправда,  я знаю все... Мне Н. Н.
(Пунин) сегодня все рассказал..."
     АА завтра идет получать деньги за 2 месяца - в Кубу.


     9.12.1925

     Вечером у меня были Н. Тихонов с Марией Константиновной. Пришел сначала
он - с какого-то заседания, а через несколько минут и она.
     Тихонов жаловался, говорил, что эти собрания ему осточертели, жаловался
и на  свою студию в Институте  живого  слова - стихи там пишут ужасные. И он
попросил меня прочесть  мои стихи, говоря, что давно не слушал  и соскучился
по культурным стихам. Я прочел ему несколько, и он не ругал их.
     Пили  чай,  говорили  много  о  разных разностях. За чаем  я  рассказал
Тихоновым биографию Гумилева. Ушли они часов в 12, чтобы попасть на трамвай.


     10.12.1925. Четверг

     Был  у  А.  Н.  Гумилевой  -  была  подпись на  заявлении во "Всемирную
литературу"  о выдаче мне по доверенности  А. Н. переводов Гумилева. Подпись
А.  Н. дала, но пришлось сидеть час, слушая ее  повествование о  ее флиртах,
танцах и глупостях.
     В половине 7-го пришел к АА в Шерем. дом. АА рассказывала  разные вещи,
сказала, между прочим, что у нее сегодня была Е. Данько,  что вчера получила
деньги  в Кубу за два  месяца (октябрь-ноябрь),  что  завтра идет в  Большой
Драматический театр на премьеру  "Продавцы славы"*- Людмила  Замятина зовет.
Говорили о ее работе, о том, что факты, сведения, открытия поступают, как...
и  АА  сделала сравнение с Бахчисарайским  фонтаном,  в котором  капелька за
капелькой медленно течет вода... Я говорил о том, как хорошо было бы, если б
биографию Николая Степановича писал не я, а АА. На это она мне ответила, что
она даст  себе другое задание - написать  две-три статьи (об Анненском одну,
другую о Бодлере, третью - о всех остальных поэтах, влиявших на Гумилева), и
что если бы ей это удалось, она была  бы вполне удовлетворена. "А  писать  о
том, какие у него были романы,  - пошутила  АА, - подумайте, как это мне, по
меньшей мере, неудобно..."
     Опять  говорили  об  Анненском,  о  том, какой  он "высокий",  хороший,
большой  поэт.  Он  очень  поздно  начал,  Анненский, и  АА не  жалеет,  что
неизвестны  его ранние стихи, - есть данные предполагать, что они были очень
плохими. Об отношении АА к Анненскому, о том, как она его любит, чтит, ценит
- говорить не приходится. И однако, АА его  не переоценивает. Она знает, что
у него  часто  бывали  провалы - рядом  с  прекрасными вещами. АА  привела в
пример  два-три  слова.  И между  прочим, АА  считает, что  его  трилистники
(система расположения)  -  очень неудачный, очень декадентский  прием,  и АА
огорчена,  что В. Кривичу  даже мысль в голову  не пришла о том, что следует
эти  трилистники  разбить  и  расположить  стихотворения  в  хронологическом
порядке, и только из уважения к памяти Анненского в примечаниях указать, что
такое-то стихотворение было включено в такой-то трилистник. А оставив  такое
расположение и не  сумев установить  даты стихов, В. Кривич совершенно лишил
исследователей возможности  изучать  творчество Анненского  (и  АА привела в
пример фразу о  том, что часто бывает у поэтов: чем зрелее  стихи творческой
жизни, тем  больше  увеличивается  количество  пэонов, и как  их  изучать  у
Анненского, когда не знаешь дат стихов?).
     АА говорила о  том, что в 9 году взаимоотношения  Гумилева и Анненского
несомненно вызывали влияние как одного на другого, так и другого не первого.
Так, теперь уже установлено, что в литературные круги, в "Аполлон", вообще в
литераторскую  деятельность  втянул  Анненского   Гумилев,   что  знакомству
Анненского с новой поэзией сильно способствовал Гумилев... Известно и раньше
было, что Анненского открыл (для Потемкина, Кузмина, Ауслендера, Маковского,
Волошина и  т. д.) Гумилев.  Об  этом  пишут  в  своих  воспоминаниях  и  С.
Ауслендер, и Волошин (даже враждебный к Гумилеву Волошин!), и другие...
     Я ушел от АА около 9 часов.


     11.12.1925

     Была в театре.


     12.12.1925

     Я пришел  в  3 часа. Лежала одетая, свернувшись клубочком,  и  покрытая
одеялом.  Не читала,  потому  что было уже темно -  в  Мр. дв.  ток включают
намного позже того, как уже стемнело.
     Скоро  пришел Пунин, а я поехал  в  магазин за вином - сегодня в 6 час.
вечера приедет М. Лозинский - она получила от него открытку.
     Купил бутылку мадеры, печенья и вернулся  в Мр. дв.  АА хотела угостить
меня вином, но я поблагодарил и отказался... Приехал - АА в столовой говорит
мне:   "Спасибо,   душенька".  АА  заметила,  что  я  не  люблю  "душеньки".
Рассмеялась и говорит: "Как я  угадала? Не буду,  не  буду больше". Просидев
еще несколько минут, я ушел.


     16.12.1925

     Был  у  Тихоновых.  С  Марией  Константиновной  я  говорил  о старинных
французских и  немецких книгах, о  русских былинах... Пили  чай с пирожными.
Пробыв у них часа два, я поехал домой.

     На  этих  днях  мне  пришло  в  голову  издавать книжку  своих  стихов.
Советовался с Н. Тихоновым - он рекомендует сделать это. В воскресенье утром
у меня была Люда Попова, и я ее  расспрашивал  о том,  как она издавала свою
книгу - о  технике доставания разрешений и о прочем. Читал ей намеченные для
книжки стихи. Потом она мне читала  свои, новые - два-три прочла. За эти дни
я  прочел  книгу  "Песни  Скальдов  и  скандинавские  народные  саги"  (изд.
Чудинова).  Обнаружил все источники "Гондлы",  повлиявшие на  "Гондлу" места
(рельеф "Песнь Краки").

     Часов в 8 вечера  мне позвонила АА, и я пошел к ней  в Ш.  д. Пунин был
дома, но пошел в спальню, лег и читал  книгу. А мы были в кабинете, Говорили
на разные темы.
     Об  Анненском  в "Пути конквистадоров".  Был Лозинский, З., Г.  Иванов,
Мариэтта - т. ч.
     "Бодлер - очень огорчился".
     "Я Вас из Ломоносова и из Майкова выведу".

     Встретила Пяста. О Мандельштаме 160 рубл., 32 строчки уже напечатаны, а
8  ужасные -  басня.  Предлагал  в  "Красную  газету"  ("Хоть  Мандельштам и
предупреждал,  чтоб  не  приглашала,  а  я  Вас  все-таки  приглашаю").  Нес
корректуру декламац. сборника. Цензура  вычеркнула  одно стихотв.  -  и  это
стихотворение АА "Страх".

     О Гер. Педере. (Знал наизусть, читал Анненскому.) Письмо от 12 ноября -
последнее  письмо Маковскому о том, что стихи не приняты, очень обыкновенное
и т. д. Стихотворение "Моя тоска" - 12 ноября. Очень страшно... По-видимому,
отослал письмо и потом написал стихи... Лозинский: встретился с Волошиным, и
подали друг другу  руки. "Так что этому не нужно придавать  слишком большого
значения".


     17.12.1925

     О  Шилейко -  женится на Котовой (19 лет). Говорил раньше. Письмо  - "с
января мы с тобой  зарабатывать много  будем". Развод.  "Замуж  выйдете?"  -
"Нет, мне не за кого..." Это сами Котовы  говорят. Деньги - в университете -
отослать.  В Академии сегодня получила - за  квартиру и  за  Тапу. Сегодня к
управдому  пойду  -  за квартиру.  Семирамида.  Была у Срезневской  сегодня.
Ребенок здоров. О Мане - застраховать...

     О Лозинском - шел  на банкет... Очень милый, очень хороший был  и очень
несчастный. Рассказывал все,  что уже известно. Самое худшее, что может быть
- ничего не помнит. Хочет, но не может. В лоб поцеловал.

     "Revenons  nos moutons" -  Кривич - о трилистниках. Убили Анненского -
письмо Анненского к Маковскому, письмо в Аполлоне. "Моя тоска".

     "О Волчце".
     В типографии с меня спросили 100 рублей  (1000 экз.), а продавать такую
книжку в магазины можно копеек  по 35.  АА вспоминает, что в то время, когда
она  издавала "Вечер", условия были совершенно другие. (Стоила книжка что-то
около 100 рублей.) АА говорит, что сейчас нет спроса ни книги,  а потому нет
и предложения.
     -  Совершенно  не  то было, например  в 21 году, когда и Рождественский
находил  издателей,  и  т.  д. А  если сейчас не  издаются стихи - то только
потому, что нет на них спроса.
     (АА, как  об аксиоме,  говорит,  что  спрос  рождает  предложение, а не
наоборот.)

     Во 2-м часу к АА пришла Маня, стала топить печку, а около 2-х пришла Л.
Замятина. Замятина спросила АА о том, в каком положении дело в отъездом АА в
Царское Село.  (Значит, АА хотела ехать  в санаторию.) АА отвечает,  что  не
поедет, потому  что нет  денег.  "А  Вы  не получили  разве  за  декабрь?" -
"Получила, но послала в Бежецк".
     Замятина рассказывает  о своих семейных делах,  о  том,  что у  Евгения
Ивановича заболела мать и он срочно уехал к ней.
     В 2 часа дня я попрощался и поехал домой.


     27.12.1925

     Вечером направился к М. Фроману. Пришел к нему в 9 1/2. У него -  нечто
вроде вечеринки, собрались: Лавреневы, Спасский с С. Г. (его женой уже дня 4
- 6), Баршев, Эрлих, Вера Кровицкая.
     Говорили  о самых разных разностях.  Лавренев  - о политике, о пьянстве
всем "содружеством"  у  Баршева  в  Сочельник, рассказывал легенды  из  свое
жизни.  Баршев  лебезил перед  Наташей  Лавреневой,  Эрлих болтал о каком-то
необычайном  психиатре,  о  литературе,  пел  песенку  блатную,  рассказывал
анекдоты  о Сергее  Есенине - о том, как  Есенин читал стихи проституткам  в
ночлежном  доме  и  одна   из  них  зарыдала,  чем  очень  тронула  Есенина,
порадовавшегося, что его стихи могут  шевелить  сердца. Но  потом оказалось,
что та, которая зарыдала, была глухая.  Каплун, Спасский - болтали со мной о
зимнем  спорте,  о  лыжах,  о  коньках,  Эрлих  тоже  примкнул  к  нам.  Ида
Наппельбаум хозяйничала. Все вместе ругали книжку Н. Чуковского "Приключения
профессора Задыки". Ужинали, пили Шато Икем, а в начале  2-го я со Спасскими
ушел и, расставшись с ними у Инженерного замка, направился домой.




     28.12.1925

     В половине 12-го я пришел к АА, чтобы взять у нее деньги и отправить их
Шилейке  в Москву.  АА лежала и  очень плохо чувствовала  себя. У  нее дикая
бессонница.  Сегодня  она  спала ровным  счетом  2 часа,  а  вчерашнюю  ночь
совершенно не спала  - то есть  так,  как  не  спят, когда  играют  всю ночь
напролет  в  карты. Такая бессонница у нее все последнее время, а днем она -
"как мертвая".  Все же встает, выходит -  и вчера, и третьего дня обедала  у
Срезневских. Я прочел  ей  воспоминания  Лозинского, то, что он  мне сообщил
позавчера.  АА нашла,  что  Лозинский сообщает  дельно,  хоть  и очень плохо
помнит.  Но во всяком  случае - все это  нужно.  Показал  ей найденную пьесу
Николая Степановича - "Охота на носорога". АА перелистала ее, но отнеслась к
ней без интереса и даже не прочла. Она знает, что это вещь "халтурная"...
     Говорили  о  работе. Я жаловался  на свою плохую память. АА  удивлялась
этому и сказала, что ей это так  же трудно себе  представить, как человеку с
очень хорошим зрением трудно представить себе близорукость, и так же, как ей
самой  трудно представить себе очень  тонкий слух. (АА страдает  недостатком
слуха  - он у нее "завуалирован" после очень давней кори.  АА даже вспомнила
как  пример  - в  Бежецке  часто говорили  ей:  "Слышишь  бубенцы", -  и  АА
прислушивалась  напряженно и  ничего  не  слышала.  Но,  во  всяком  случае,
сказать,  что  АА  плохо  слышит,  -  нельзя.  Недостаток  этот  -  в  очень
незначительной степени.)
     По поводу разговоров о работе вспоминали и  некоторые даты из биографии
АА:  так, в августе  1905 года АА из Царского Села  уехала в Евпаторию. Так,
весь 1906 год - до Рождества -  АА не была в Петербурге  и  в  Царском  Селе
(была  в   Севастополе   -   в   декабре,  во  всяком  случае.  Вернулась  к
Рождественским праздникам).
     АА сообщила, что первое  письмо Николая  Степановича к ней из Парижа, в
1906, было насыщено оккультизмом, что Николай Степанович в этом письме  даже
объяснял свое пребывание в Париже интересом к оккультизму.
     АА  вспомнила еще одну вещь: недавно - с неделю  или две тому назад - я
задал ей вопрос: переписывался ли Николай Степанович с Анненским? АА сказала
тогда, что одно письмо Анненского  к Николаю Степановичу он ей показывал, но
что  было  в этом  письме  - она  совершенно не может  вспомнить. Сегодня АА
сказала,  что вспомнила: Николай  Степанович  просил  у  Анненского  "Фамиру
Кифаред", то  ли  для  "Sirius'a",  то  ли  для  "Острова"  (это АА  еще  не
установила).  Анненский  в письме отвечал, что он видел журнал и понял,  что
"Фамира Кифаред" велик по объему для  него.  Было и еще что-то в письме - но
это АА уже не вспомнила.
     Говорила об "Актеоне", о том, что она нашла в нем большое влияние Готье
и что влияние  на эту вещь "Фамиры  Кифаред" по сравнению с влиянием Готье -
незначительно.
     АА получила сегодня письмо из Бежецка. Деньги, которые она  выслала (50
руб.), они  наконец  получили; сшили  Леве костюм и  купили санки. В  письме
сообщают, что Лева только что заболел, что у него 39 и чт именно - еще  не
выяснено. АА сказала это с тревогой и очень обеспокоена этим.
     Пришла Маня, стала готовить еду (именно "еду"  - не завтрак,  не обед -
ее "роскошное" приготовление на примусе нельзя назвать иначе, чем "едой").
     Печь натоплена, и в квартире ровно 5  полен. АА хотела послать Маню  за
дровами, но я решил  это  сделать сам, дабы  это  было сделано раньше, чем к
вечеру. АА  дала  мне  9 рублей, и через  час я привез дрова. За время моего
отсутствия АА заснула, и я осторожно, не желая будить ее, написал  и положил
на ночной  столик записку и взял приготовленные для отправки  Шилейке деньги
(Шилейко получил 70 рублей,  из  них 60 АА  отсылает ему, а 10  оставила  на
прокормление Тапа - так распорядился Шилейко).
     Ушел от АА и на трамвае прикатил домой. Было без 20 минут четыре.

     В 6 часов по телефону от Фромана я узнал,  что  сегодня ночью повесился
С. Есенин, и  обстоятельства  таковы: вчера  Эрлих, перед тем, как  прийти к
Фроману, был у Есенина, в гостинице "Angleterre", где остановился С. Есенин,
приехав сюда  в Сочельник, чтобы  снять здесь квартиру и остаться здесь  уже
совсем.
     Ничего необычного  Эрлих  не заметил  -  и  вчера  у  Фромана  мы  даже
рассказывали анекдоты о  Есенине. Эрлих ночевал у  Фромана, а сегодня  утром
пошел опять к Есенину. Долго стучал и, наконец, пошел за коридорным. Открыли
запасным ключом дверь и увидели Есенина висящим на трубе парового отопления.
Он был уже холодным.  Лицо его  - обожжено трубой  (отталкивая табуретку, он
повис лицом к стене и прижался носом к  трубе) и обезображено: поврежден нос
- переносица. Никаких писем, записок не нашли. Нашли только  разорванную  на
клочки фотографическую карточку его сына. Эрлих сейчас же позвонил Фроману и
тот сразу же явился. Позже об этом узнали и еще несколько человек - Лавренев
в том  числе - и также пришли туда.  Тело Есенина было  положено на подводу,
покрыто  простыней и отправлено в Обуховскую  больницу,  а  вещи  опечатаны.
Кажется, Эрлих  послал телеграмму в Москву, сестре Есенина. Фроман, Лавренев
совершенно удручены увиденным, по их словам - совершенно ужасным зрелищем. Я
сейчас  же  позвонил  в  несколько мест и сообщил  об  этом.  Позвонил и  Н.
Тихонову -  он уже знал, но не  с  такими  подробностями. Тихонов расстроен,
кажется, больше всех. Говорит, что это известие его выбило из колеи совсем.
     Сегодня  вечером экстренное  заседание  "Содружества",  завтра утром  -
правление Союза  поэтов.  Хоть  я  лично знал Есенина  только по  нескольким
встречам (в прошлом году, например, возвращаясь из Михайловки,  я оказался в
одном вагоне с  ним, и мы долго и много говорили -  до самой Москвы), но и я
очень расстроен. Жаль человека, а еще больше жаль поэта.
     Предполагают, что  ночью у Есенина  случился припадок,  и не было около
него никого, кто бы мог его удержать, - он был один в номере.


     29.12.1925

     В  9 часов утра меня поднял с постели звонок АА. Она просила меня зайти
к  ней часа через  два, а до  этого отправить телеграмму в Бежецк - узнать о
здоровье Левы. Расспросила  меня  подробности о Есенине. Рассказал  все, что
знал. В 11 часов, отправив телеграмму и отправив Шилейке  деньги (60 рубл.),
я  пришел к АА в Мр. дворец. Она сегодня совершенно  не спала -  и в 5 часов
утра решила встать и выйти на улицу.  Пролежала так до 8 часов, а в 8 встала
и пошла  к Пунину. После  того, как  она  мне звонила, она от Пунина пошла к
Кузьминым-Караваевым  -  хотела  узнать,  нет  ли  известий  из  Бежецка.  Я
расспрашивал, как  она себя чувствует.  Говорит, что такого состояния, какое
бывает, когда не спишь ночь в гостях, у нее нет: голова совершенно ясная, не
болит,  слабости большой тоже  нет.  Но так  бывает с  утра. А  уже  днем ей
неодолимо хочется спать. "Сегодня я решила не спать до вечера... Чтобы ночью
заснуть... Но если и ночью не удастся заснуть... Это было бы жестоко...".

     Есенин... О нем долго говорили. Анну Андреевну волнует  его смерть. "Он
страшно жил и страшно умер...  Как хрупки эти крестьяне,  когда  их неудачно
коснется  цивилизация... Каждый  год  умирает  по  поэту...  Страшно,  когда
умирает поэт..." - вот несколько в точности запомнившихся фраз...
     Из разговора понятно  было, что тяжесть жизни,  ощущаемая всеми и остро
давящая культурных людей, нередко их приводит к мысли о самоубийстве. Но чем
культурнее  человек, тем крепче его дух, тем он выносливее... Я применяю эти
слова, прежде всего к самой АА. А вот такие, как Есенин  - слабее духом. Они
не выдерживают.
     Как не быть бессоннице - АА мучает все:  "Я дрожу над каждой травинкой,
/  над   каждым  словом  глупца..."  -  сказала  мне  как-то  Валерия  Серг.
Срезневская, говоря об АА.
     А Есенина она не любила, ни как поэта, ни, конечно, как человека. Но он
поэт и человек, и это  много. И когда он умирает  - страшно. А когда умирает
такой смертью - еще страшнее. И АА вспомнила его строки:

     Я в этот мир пришел,
     Чтобы скорей его покинуть...

     (Цитирую на память и, может быть, неверно.)

     Мы сидели у стола. Я не хотел  больше говорить о Есенине. И заговорил о
работе. Тогда АА взяла Верлена (книжку свою, так же  переплетенную,  как  ее
"Fleurs du mal). Показывала мне влияние Верлена на Анненского.  Но - говорит
-  она напряженно  и внимательно искала, нет ли влияния на Гумилева? Нет, ни
намека.  Потом  показывала  "Фамиру  Кифаред".  В "Фамире"  АА  нашла места,
повлиявшие  на  Гумилева.   "Фамира"  повлиял  на  "Актеона",  на  несколько
стихотворений "Жемчугов", на "Гондлу"...
     -  Это даже не  влияние. Это нельзя  назвать влиянием.  Просто  Николай
Степанович был в кругу идей Анненского.
     О работе говорили много; АА показывала мне все свои находки.

     ...с виду  абсолютно  нормален.  Дальнейшее  -  все  так,  как  у  меня
записано. 28-го утром приехала жена Есенина - С. А. Толстая. Ее встретила М.
Шкапская.  Толстая сразу же хотела ехать  в Обуховскую  больницу, но так как
она  очень волновалась,  Шкапская  решила  ее  сразу не  допускать  туда,  и
заявила,  что  необходимо  предварительно  заехать в  Госиздат  и  выправить
какие-то бумаги, без которых не  пустят  в покойницкую.  Шкапская  и Толстая
одевали тело, убирали, мыли и т. д.
     Слышал  какие-то разговоры  о Князеве, который забрался в покойницкую и
всю ночь пил там пиво. Не знаю, так ли это.
     Около  6 часов  тело Есенина  привезли в  Союз.  В Союзе уже было полно
народу.  Были  Н.  Тихонов,  Рождественский,  Клюев,  Каменский,  Полонская,
Шкапская Баршев,  Четвериков, Ел  Данько, Браун, Садофьев и др. и  др. - без
конца.  Не  видел  Вагинова, Лавренева,  Сологуба, Кузмина, Крайского  - так
называю первых пришедших на память.  Ионов приехал позже. Фроман, замученный
беготней,  ушел  часов  в  8... В  средней комнате дожидался  гроба  оркестр
Госиздата. Гроб подняли наверх - несли Тихонов,  Браун, я,  и много  других.
Под  звуки  похоронного  марша внесли  и  поставили  в  большой  комнате  на
катафалк.  Открыли. Я  и  Полонская положили в гроб приготовленные цветы.  В
течение часа, приблизительно, гроб стоял  так и вокруг  него толпились люди.
Было тихо. Но все же многие разговаривали  между собой и говорили - о  своих
делах (!).  Никаких речей, слов - не  было. Ощущалась какая-то  неловкость -
люди не знали, что им нужно делать и бестолково переминались с ноги на ногу.
Какая-то старушка робко заговорила, что надо бы что-нибудь сказать. Слова ее
остались без ответа. Жена  стояла у стены  и смотрела на Есенина  - смотрела
довольно спокойно, без слез.
     Есенин мало  был похож на себя.  Лицо его  при вскрытии  исправили, как
могли, но все же  на лбу было большое красное пятно, в верхнем  углу правого
глаза - желвак, на переносице - ссадина, и левый глаз -  плоский: он  вытек.
Волосы были гладко зачесаны  назад, что  еще больше делало  его непохожим на
себя.  Синевы в  лице не было: оно было бледно  и выделялись  только красные
пятна и потемневшие ссадины. К гробу подошла какая-то миловидная молоденькая
женщина  в белой шляпе. Встала на  колени, потом поднялась, прильнула к руке
Есенина, перекрестилась и отошла. Через  несколько  минут  подошла  какая-то
хромая старушка с палкой, простонародного вида - в зипуне и  платке. Сделала
то же, что  и  та,  и тоже отошла. Несколько человек были глубоко и искренне
расстроены: Н. Тихонов, В. Эрлих, вероятно -  Клюев: он стоял, не обращая ни
на кого внимания, и плакал,  смотря на гроб. Глаза его  были  красны. Другие
были расстроены меньше, главным образом, "сочувственно".  Но  были и  просто
любопытствующие, из которых  большая  часть совершенно не умела  вести себя.
Оркестр проиграл первый марш,  забрался в маленькую комнатку и выражал  свое
нетерпение: "Как долго все это тянется...".
     Скоро явились скульптор (Золотаревский?) и мастера, чтобы снять  маску.
Гроб подняли с катафалка, перенесли  в среднюю комнату и поставили  на стол.
Публика осталась  дожидаться в большой, но и в этой скопилось много  народу,
внимательно наблюдавшего за "интересным" (!) процессом снятия маски.
     Маску  делали  под руководством скульптора Золотаревского. Мастер рьяно
принялся за работу,  улыбаясь и весело  тыкая  в лицо Есенина пальцем что-то
объяснял своему товарищу. Жена Есенина со Шкапской сидела в углу, в кресле у
печки,  и смотрела. Когда лицо закидали  гипсом -  заплакала. Потом  позвала
скульптора. Тот стал говорить о  том, какой должна быть маска, о  технике...
Она стала спокойной.
     Да...  Перед тем, как  стали снимать  маску, Толстая отрезала  локон  у
Есенина и спрятала  его. Ножницы для  этого я достал  в нижней  квартире - в
Союзе их не оказалось. Тихонов сидел в противоположном углу, один, на стуле,
опустив  голову  вниз или  оглядывая  публику  невидящими  глазами.  К  нему
подскочил какой-то тип из "Красной газеты: "Несколько слов, товарищ Тихонов,
только несколько слов..." - требовал  интервью. Тихонов возмущенно отстранил
его рукой.
     Рождественский  протискался  к гробу, поглазел на него,  потом прошел в
маленькую комнату  - повертелся там, вызвал меня, стал показывать мне разные
бумажки:  "Как  все   это  ценно  сохранить!"  -  и  фальшиво  выражал  свои
соболезнования по поводу смерти Есенина. Потом подсел к Брауну и заговорил о
чем-то  постороннем. Наконец,  маску сняли -  с лица и с руки -  и перенесли
гроб  опять на  прежнее  место,  на катафалк.  Фотограф  Булла, маленький  и
вертлявый,  поставил  сбоку  аппарат.  Немедленно  с  другой  стороны  гроба
появились лица - Ионова, Садофьева, Четверикова и  других. Всеволод стоял за
моей  спиной,  не  попадая  в  поле  зрения  аппарата.  Немедленно  он  стал
протискиваться  вперед - чтобы сняться с остальными.  Я не выдержал и злобно
повернулся  так,  чтобы  преградить ему  дорогу.  Он сунулся  другим  путем,
работал локтями. Но толпа стояла  так плотно, что пробраться  он все  же  не
сумел. Публика  стала выкликать  имена тех, кто,  по ее мнению,  должен  был
сняться  с гробом. "Клюева!  Клюева!" Клюев медленно прошел и стал на место.
Вызвали Каменского, Шкапскую, Полонскую, Эрлиха, Тихонова...
     Яркая вспышка магния, густой дым...
     Принесли  крышку  гроба. Хотели  закрывать.  Вспомнили,  что надо  ведь
прощаться  с  покойником.  Держали  крышку  боком,  пока  несколько  человек
подходило  к гробу, прощались.  Клюев низко наклонился  над  лицом  Есенина,
целовал  его  и долго что-то шептал. Перекрестил  его.  Незаметным движением
положил  ему  на грудь,  за  борт одежды  - образок.  В этот момент раздался
женский  визгливый  голос -  это была, если не  ошибаюсь, артистка Ненашева:
"Довольно  этой  клюевской  комедии!..  Раньше  надо  было  делать  это!"  -
повторила,  когда  Клюев целовал  Есенина. Даже самым тугим на ум показалось
это непристойным, и они зашикали. Клюев сделал вид, что не слышал...
     Гроб закрыли.
     Нетерпение  оркестра  кончилось. Гроб вынесли на  улицу  -  только  что
подъехала колесница  (вторая уже.  За ней ходил Н. Тихонов... А  первая,  на
которой  гроб привезли, исчезла  куда-то). Я взял венок - их  всего  два. На
том, который  взял я, была лента с надписью: поэту Есенину от Ленинградского
отделения Госиздата.
     Поставили гроб на  колесницу и  отправились в путь. От Союза  пошло, на
мой взгляд, человек 200. Оркестр Госиздата плохенький и за всю дорогу сыграл
три марша. Темный  вечер. Мокрый снег.  Почти оттепель. Публика  спрашивает,
кого  хоронят; получив ответ "поэта  Есенина", присоединяется. Думаю, что  к
вокзалу пришло человек 500.
     Вагон-теплушка стоит уже на пути,  отдельно.  (Вагон устраивал Баршев.)
На  вокзале  - возня  с установкой гроба  в вагон. Поставили  в  ящик,  ящик
прибили гвоздями к  полу. Ионов из вагона стал держать  речь. Прежде  всего,
это было неуместно, а потом уже - плохо. За ним выступил Садофьев.  Этот уже
абсолютно плох. Говорил по такой системе: вот, товарищ Ионов сказал то, то и
то-то...  Это,  дорогие  товарищи,  совершенно  правильно, он сказал...  Еще
товарищ Ионов говорил..." - и т. д.
     Однако было бы все ничего.  Не случись тут Эльга  Каминская. Как  же не
воспользоваться  случаем показать себя? Стала читать стихи Есенина, и  какие
стихи! - из "Москвы кабацкой"! У гроба  невыносимо звучали:  "Я  читаю стихи
проституткам  и с бандитами жарю спирт"... Я не мог слушать дальше, вышел из
вагона, бродил по  вокзалу, пока эта дура не кончила. То же сделали Шкапская
и С. А. Толстая, которые все время были вместе.
     Потом  стали  тянуть  за  рукав  Н.  Тихонова,  чтобы  он  тоже  сказал
что-нибудь. Тихонов едва открутился.
     Гроб  привезли на  вокзал в  8  часов.  Поезд  отходил в 11.15  вечера.
Оркестр ушел сразу же, толпа сильно уменьшилась... И на вокзале стояло опять
человек  200.  Постепенно  и  они стали расходиться. К  10  часам  вечера на
вокзале осталось  человек  15 -  Н. Тихонов,  Шкапская,  Толстая,  Садофьев,
Эрлих,  Полонская, Никитин  с женой,  Наседкин,  некий Соловьев  из  пролет.
"стихотворцев", я - вот почти все.
     Мы все собрались  в буфете. Пили чай и говорили. Тихонов рассказал, как
на него подействовало первое известие  (по телефону). Он  буквально вспотел,
нервы  так  натянулись, что  не мог  заснуть всю ночь. У  него  в комнате на
вешалке висела шуба. Он снял ее, потому что начал галлюцинировать.
     Эрлих  рассказал  мне подробно  о том,  как  все  происходило  накануне
смерти. Эрлих замучился вдребезги  - да  и понятно...  Все обсуждали вопрос,
где  будут хоронить Есенина  - в  Москве  или в  Рязанской губернии. Толстая
хочет  хоронить  в  Рязанской губернии. Все остальные  -  в  Москве.  Решили
(Толстая сидела за другим столом,  и  разговор  был  без нее),  что Садофьев
будет от имени Союза настаивать на Москве.
     В газетах появилось уже много ерунды. Заговорили об этом, и решили, что
необходимо сейчас же  поехать во  все газеты, просмотреть весь  материал  на
завтра, и выкинуть все неподходящее. Остановились на том, что Тихонов поедет
сейчас  в  "Красную  вечернюю газету", Никитин -  в утреннюю, а  для  "Новой
вечерней газеты" позвонят кому-нибудь из имеющих отношение  к  ней.  В  этот
момент к столику подошел  неизвестно  откуда взявшийся (его  раньше не было)
Безыменский.   Улыбающийся,  веселый,  словно  пришел   смотреть  комедийное
представление в балаганном театре. Его встретили недружелюбно  и  отшили. Он
ушел и больше не появлялся. Тихонов и Никитин уехали. В  11 часов мы пошли к
вагону.
     В Москву с гробом едут Толстая, Наседкин, Садофьев  и Эрлих.  Садофьеву
Ионовым куплен билет в мягком вагоне (Ионов занял 50 рублей у какой-то дамы.
И  сказал: "Завтра вы зайдете  за  деньгами ко мне  в  Госиздат". Вежливо!).
Остальные - в жестком и  бесплацкартном. Садофьев не догадывается предложить
свое место Толстой. Ему напоминаю об этом. "Да, да... Я  в дороге где-нибудь
втащу их тоже к себе в  вагон!  А  отсюда поеду в мягком". (Как известно,  в
дороге "втащить" из жесткого в мягкий по железнодорожным правилам нельзя!) У
вагона появился  Пяст с дамой и мужчиной, мне неизвестным. Заговорил со мной
о постороннем. Наконец, поезд ушел. Я  протянул руку  к проходящему вагону и
прошуршал  по  его  стенке.  Пошли  домой:  Шкапская,  жена  Никитина,  жена
Садофьева, я и  Соловьев. Пяст пошел отдельно от нее. Больше никого не было.
Мы вместе ехали в трамвае, я вылез на углу Садовой, пошел домой.
     Из  всех  провожавших  больше  всего были расстроены  (я  не  говорю об
Эрлихе) Тихонов и  Никитины. Жена  Никитина  - Зоя Александровна -  молодая,
хорошенькая, принимала участие во всем, хлопотала, устраивала гроб,  цветы и
т. д. Как-то благоговейно  все делала. Когда вагон должны были запечатывать,
все  вышли из вагона  и остались последними  двое: я и  она. Я  хотел  выйти
последним. но заметив Никитину, я понял и вышел, и последней вышла из вагона
она.

     Статья в "Жизнь искусства" об АА, Сологуба и Кузмина.
     "К сожалению, не успела еще умереть..."
     Была  в  Москве  в  1924,  а  не  в 1923  г.  (чтоб  отношение  публики
изменилось, нужно не меньше двух лет, года мало)
     "Аполлон" начался в 1907 г. - "этого критик мог не знать".
     Как это может Кузмин есть, пить и вообще иметь жизненные отправления? А
как может критик?


     1925 (без даты)

     У П. Н. Медведева был (и есть?) роман  с Л.  Д. Блок. Рассказывают, что
Л. Д. старательно вычеркивает в работах Медведева все, что может бросить  на
нее тень.
     ПИСЬМА


     Июль 1925

     Дорогая Анна Андреевна!
     Я не доехал до Алушты. Приехал ночью в Ялту, всю ночь до утра бродил по
городу  и по  окрестностям.  Пятница  -  единственный  день в  неделе, когда
пароходы на Алушту не ходят.  Но мне удалось выбраться из Ялты  на  моторной
лодке. И через час я был в  Гурзуфе,  решил в  нем остаться. Комната  моя  с
верандой,  чистая   и  белая.  От  моря  сто  -  сто  двадцать  шагов.   Мне
посчастливилось: такую комнату  здесь  трудно найти. Ницше - лежит на столе.
Коленкоровые тетради - в ящике стола, и я еще ничего  с ними не делал; думаю
на днях заняться и тем, и  другим. Тогда у  меня будут вопросы. Вы позволите
посылать их Вам?
     В Севастополе  на моторной лодке ходил в Херсонес. В  море был  хороший
ветер и сильная  волна. В  Херсонесе -  торжественная тишина. Я нашел чудный
глиняный черепок, привезу  его Вам. Вернулся в Севастополь до ниточки мокрый
и довольный прогулкой.
     В Гурзуфе - тихо и  тепло. На  окне  ветки мимозы,  сосны, кипариса. За
окном - шелковичное дерево и за ним  - острые, ясные звезды  и совсем  синие
облака.
     Будьте добры, Анна Андреевна, передайте Ник. Ник. мой поклон. Попросите
его от моего имени. Пусть хоть он - это моя большая просьба - напишет о Вас,
о Вашем здоровье...
     Преданный Вам и глубоко Вас уважающий П. Л.
     26.07.1925

     Мой адрес: К.С.С.Р. Гурзуф. Ленингр. 5, дом Джали Софуева, - мне.


     Август 1925

     Дорогая и глубокоуважаемая АА!
     Я  ничего  не знаю  о  состоянии  Вашего здоровья,  и  меня  это  очень
тревожит... Не  знаю,  вернулись  ли Вы  из  Бежецка,  и  застанет  ли Вас в
Петербурге это письмо.
     Я прочел "Так говорил Заратустра", сейчас читаю  "По ту сторону добра и
зла".
     Все Ваши предположения подтверждаются. Конечно и  "высоты", и "бездны",
и "глубины", и многое множество других слов - навеяны чтением Ницше.
     То же можно сказать относительно описаний местности, образов, сравнений
-   встречающихся   во    многих   стихотворениях   "Пути   конквистадоров".
Стихотворения  "Людям настоящего",  "Людям будущего"  написаны  целиком  под
влиянием Ницше.
     Я  затрудняюсь в  коротком  письме подробно  показать Вам все, что  мне
кажется примечательным - обо всем этом мне хотелось бы побеседовать с Вами в
Петербурге.
     Я получил  письмо от  Мочаловой, посылаю его Вам - обратите внимание на
строчку: "Лариса Рейснер мне не ответила".
     Я  пробуду  здесь,  вероятно,  до  8  сентября,  и  на  обратном   пути
рассчитываю пробыть дня 3 в Москве.
     Не откажите в любезности передать мой поклон Николаю Николаевичу.
     Всегда преданный Вам П. Л.

     У меня есть большая просьба: напишите мне, если это не затруднит Вас, -
обо всем, что появилось на горизонте нашей работы на этот месяц. Может быть,
у Вас есть какие-нибудь пожелания для Москвы?
     19.08.1925


     Очевидно, август 1925

     Милый  Павел Николаевич, конечно, мы  не можем уехать из Города. Это не
ново, не правда ли?
     Желаю Вам купаться, веселиться писать стихи.
     Борис был в цензуре, где б у д т о узнал все о Синей Звезде.
     Ник. Ник. шлет привет.
     Ахм.


     14 сентября 1925

     Благодарю Вас, милый Павел Николаевич,  за Ваши  письма и память о нас.
Николаша в Сочи, кажется, доволен. Шилейко приезжает 5 окт.
     Анна Евг. и Ира шлют Вам привет. Я была больна все  лето, но теперь мне
хорошо. Кажется, все.
     Ахм.


     Очевидно, конец 1925

     Милый друг,
     я  получила от Вас из Москвы 3 письма. Спасибо Вам за них и  за  память
обо  мне. Уезжаю  совсем  больная  и  темная.  Что это делается,  Господи! Я
вернусь в город через неделю, завтра целый день  буду в пути. Какое одинокое
и печальное Рождество.
     До свидания
     А. Ахматова


     Без даты

     Спасибо,  что вспомнили нас, Володя сейчас здесь, он уезжает в Москву в
субботу.  Все  эти  дни  будем ждать Вас.  (Я  бываю дома до  часу  дня.) До
свидания.
     Жму Вашу руку.
     А. Ахматова
     УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН




     АДАЛИС (псевд.; наст. фамилия - ЕФРОН) Аделина Ефимовна, (1900 - 1969),
поэтесса.



     АДАМОВИЧ Татьяна Викторовна (1892 - 1970) - преподаватель франц. языка,
сестра Г. В. Адамовича.



     АЛЯНСКИЙ Самуил  Миронович  (1891  - 1974)  -  основатель  "Алконоста",
издатель  "Записок  мечтателей",  близкий  друг  Блока в  последние годы его
жизни.





     АННЕНКОВ  Павел  Васильевич  (1813 - 1887) -  лит.  критик,  мемуарист.
Подготовил первое научн. издание сочинений А. С. Пушкина.







     АНРЕП  Борис  Васильевич (1883  -  1969) -  художник  и  художественный
критик.

     АРБЕНИНА Ольга  Николаевна  (1899 -  1980) -  актриса  Александринского
театра и художница.

     АРЕНС  -  сестры А. Е. Пуниной: Вера Евгеньевна (Аренс-Гаккель,  1890 -
1962 - поэтесса и переводчица), Зоя Евгеньевна и Лидия Евгеньевна.







     АУСЛЕНДЕР Сергей  Абрамович  (1886  -  1943)  - писатель. Племянник  М.
Кузмина.























     БЕНУА Александр Николаевич (1870 - 1960) - художник, искусствовед, один
из организаторов "Мира Искусства".













     БОГДАНОВА-БЕЛЬСКАЯ  (урожд.  Старынкевич)  Паллада  Олимпиевна  (1887 -
1968) - поэтесса.







     БРИК (урожд. Каган) Лиля Юрьевна (1891 - 1978) -  литератор, жена О. Н.
Брика.













     ВАГИНОВ  Константин  Константинович (Вагингейм; 1900  - 1934) - поэт  и
беллетрист.





     ВАКСЕЛЬ  Ольга  Александровна  (1903  -  1932,   покончила  с  собой  в
Стокгольме).





     ВЕНГЕРОВА Зинаида  Афанасьевна (1867  - 1941) - критик и литературовед,
переводчица. Сестра С. А. Венгерова.



     ВЕРХОВСКИЙ Юрий Никандрович (1878 - 1956) -  поэт,  переводчик, историк
литературы.





     ВИНОКУР Григорий Осипович (1896  -  1947)  - лингвист, литературовед. С
1933 - член Пушкинской комиссии АН.







     ВОЛЬПИН  Надежда Давыдовна -  поэтесса, писательница, переводчица. Одно
время - жена С. Есенина.





     ВЫРУБОВА  Анна  Александровна  (1884   195?)  -   фрейлина  императрицы
Александры Федоровны.

     ГАНЗОН Анна  Васильевна  (урожд. Васильева, 1869 - 1942) -  переводчица
произведений скандинавских писателей.







     ГИППИУС  Василий Васильевич  (1890  - 1942)  -  поэт  и  литературовед,
участник первого Цеха поэтов.





     ГЛЕБОВА-СУДЕЙКИНА   Ольга   Афанасьевна   (1885   -  1945)  -   актриса
Александринского  театра,  театра  В.  Ф.  Коммиссаржевской  и  Суворинского
театра.

     ГНЕДИЧ   Петр  Петрович  (1855   -   1925)  -   драматург,  переводчик,
искусствовед.  Член  репертуарной  секции   Петрогр.  отд.   Театр.   отдела
Наркомпроса.



     ГОЛЛЕРБАХ  Эрих  Федорович  (1895  -  1942)  -  поэт,  литературовед  и
художественный критик.

     ГОНКУРЫ - братья  Эдмон  (1822  - 1896)  и Жюль (1830  -  1870), франц.
писатели.





     ГОРЕЛИК   Семен  Михайлович  -   режиссер   "Театральной   мастерской",
поставившей в  Ростове-на-Дону (1920) "Гондлу". 7 января 1922 спектакль  был
показан в Петрограде.







     ГОРЕНКО Инна Андреевна (1883 - 1905);  Ирина Андреевна  (ок. 1888 - ок.
1892); Ия Андреевна (1894 - 1922) - сестры Ахматовой.



     ГОРЕНКО (Змунчилла) Мария Андреевна - двоюродная сестра А. Ахматовой  и
жена ее брата Андрея Андреевича.











     ГРЕБЕНЩИКОВ   Яков  Петрович  (1887  -  1935)   -  сотрудник  Публичной
библиотеки в Ленинграде.



     ГРЖЕБИН Зиновий Исаевич (1869 -  1929) - художник, издатель, совладелец
изд-ва  "Шиповник"  (1906   -  1918),  в   1919   -  1923  гг.   организовал
кн.-издательство в Петрограде с филиалами в Москве и Берлине.















     ГУБЕР  Петр  Константинович (1886 - 1941) - писатель, литературовед.  В
1923 г. вышла его книга "Донжуанский список Пушкина".

     ГУМИЛЕВ  Лев  Николаевич (1912  -  ...)  -  сын  А.  Ахматовой и  Н. С.
Гумилева; историк-востоковед.

     ГУМИЛЕВА  Анна Ивановна  (урожд.  Львова, 1854 - 1942)  -  мать  Н.  С.
Гумилева.

     ГУМИЛЕВА  Анна  Николаевна  (урожд.  Энгельгардт,  1895  - 1942) - дочь
известного публициста Н. А. Энгельгардта, вторая жена Н. С. Гумилева (с 1919
г.).









     ДАНЬКО Елена  Яковлевна  (1898  - 1942) - была  актрисой  театра кукол,
живописцем на  фарфоровом заводе. Впоследствии  детская писательница; ДАНЬКО
Наталья Яковлевна - ее сестра.





     ДЕНИКЕР Николай - сын Любови Федоровны, сестры Иннокентия Анненского, и
этнолога Жозефа Деникера; французский поэт и приятель Гумилева.











     ДЫМШИЦ-ТОЛСТАЯ Софья  Исааковна  (Пессати,  1889 -  1963) - живописец и
график, в 1907 - 1914 гг. - жена А. Н. Толстого.



















     ЗЕЛИНСКИЙ Фаддей Францевич  (1859 - 1944) -  филолог-классик, профессор
Петербургского университета.

     ЗЕНКЕВИЧ  Михаил  Александрович  (1891  -  1973)  -  поэт,  переводчик.
Участник первого Цеха поэтов.

     ЗИНОВЬЕВ Григорий Евсеевич (1883 - 1936)  - председатель Петроградского
бюро ЦК РКП


     ЗМУНЧИЛЛА Мария Александровна - двоюродная сестра А.  Ахматовой, на ней
был женат А. А. Горенко.

     ЗНОСКО-БОРОВСКИЙ  Евгений  Александрович  (1884  - 1954)  -  драматург,
театровед; секретарь редакции журнала "Аполлон".







     ЗУБОВ  гр. Валентин Платонович (1885  -  1969) -  основатель  Института
истории искусств, кот. до 1920 г. носил его имя.







     ИВАНОВ Георгий Владимирович (1894 - 1958) - поэт, участник первого Цеха
поэтов.

     ИВАНОВ-РАЗУМНИК Разумник Васильевич  (1878 -  1945)  -  историк русской
литературы и общественной мысли, критик, публицист.



     ИОНОВ  Илья Ионович  (Бернштейн)  (1887 -  1942) - поэт, в  20-е годы -
заведующий Петроградским отделом Государственного издательства.



     КАЗИН Василий  Васильевич  (1898 - 1981)  - поэт. В  1920  г.  вышел из
Пролеткульта и участвовал в образовании группы "Кузница".







     КАННЕГИСЕР Леонид  Акимович  (1898  - 1918) - поэт эсер, был казнен  за
убийство Урицкого.



     КАПЛУН Софья Гитмановна (1901  - 1962) -  студентка  скульптурного ф-та
Академии  художеств,  заведующая  кружками  "Вольфилы",  жена  поэта  С.  Д.
Спасского.



     КАРДОВСКАЯ  Ольга  Людвиговна (Делла-Вос-Кардовская)  (1866  -  1943) -
художница.  Жена  художника  Д. Н. Кардовского.  Писала портреты  Гумилева и
Ахматовой.























     КНЯЗЕВ,  вероятно,  Василий Васильевич  (1887 - 1938) - поэт, сотрудник
"Красной газеты".



     КОЖЕБАТКИН  Александр  Мелентьевич  (1884  -  1942) -  владелец  изд-ва
"Мусагет".







     КОЛЕСОВА  Екатерина В. - вторая жена С. В. Штейна, впоследствии жена Э.
Голлербаха.







     КОНИ  Анатолий Федорович (1844 -  1927)  - судебный деятель,  писатель,
академик.

     КОРНУОЛЛ  Барри (псевд.,  Проктер Брайан  Уоллер, 1787 - 1874)  - англ.
писатель.





     КРАЙСКИЙ  (Кузьмин)  (1891  - 1941) -  поэт, участник изданий  петрогр.
Пролеткульта.

     КРИВИЧ  (Анненский) Валентин Иннокентьевич (1880 - 1936)  - сын  И.  Ф.
Анненского, поэт, автор воспоминаний о своем отце.











     КУЗЬМИН-КАРАВАЕВ  Дмитрий Владимирович  (1886 - 1959) - юрист,  поэт, в
эмиграции - член иезуитского ордена.

     КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА     Елизавета      Юрьевна     (урожд.      Пиленко,
Кузьмина-Караваева по первому  браку,  во  втором  - Скобцова;  с 1932  г. -
монахиня мать Мария; 1891 - 1945).

     КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА Констанция Фридольфовна  (урожд. Латне) - двоюродная
сестра Н. С. Гумилева.

     КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА Мария  Александровна  (ум. в 1911  г.)  - двоюродная
племянница Н. С. Гумилева, сестра О. Кузьминой-Караваевой.

     КУЗЬМИНА-КАРАВАЕВА Ольга  Александровна,  в  замужестве Оболенская (? -
1986, Париж).



     КУЛАКОВЫ - Александр Петрович, библиотечный деятель, и Любовь Ивановна,
литератор.

















     ЛЕЛЕВИЧ Г. (Лабори Гилелевич  Калмансон) (1901  - 1945) - критик, поэт,
сотрудник журн. "На посту", один из руководителей ВАПП.















     ЛИЛИНА  Злата  Ионовна   (1882  -  1929)  -  член  ЦЕКУБУ,  зав.  сект.
социального    воспитания    при    Педагогическо-просветительском    отделе
петроградского  Наробраза,  руководитель  работой  по   управлению  театрами
Ленинграда (20-е годы).



     ЛОЗИНСКАЯ   Татьяна   Борисовна  (урожд.  Шарикова;   1885  -  1956)  -
искусствовед, жена М. Л. Лозинского.



     ЛОЗИНСКИЙ Михаил Леонидович (1886 - 1955) - поэт, переводчик,  участник
первого Цеха поэтов, редактор журнала "Гиперборей".













     МАКОВСКИЙ Сергей Константинович (1877 - 1962) - поэт и критик, редактор
журнала "Аполлон".














     МАРИНЕТТИ  Филиппо  Томмазо  (1876  -  1944)  -  итальянский  писатель,
теоретик футуризма.











     МЕРЕЖКОВСКИЕ - Мережковский  Дмитрий Сергеевич (1866 - 1941). См. также
ГИППИУС З. Н.







     МИКУЛИЧ (Веселитская) Лидия Ивановна - писательница, переводчица, автор
воспоминаний.















     МОРАВСКАЯ Мария Людвиговна (1889 - 1958) -  поэтесса, участница первого
Цеха поэтов.







     МОСОЛОВ  Борис Сергеевич (1886 - 1942) -  искусствовед, в 1910-е годы -
секретарь редакции журнала "Старые годы".



















     НАППЕЛЬБАУМЫ - Моисей Соломонович  (1869  - 1958) - известный фотограф;
Ида Моисеевна  (род. в 1900) -  поэтесса,  жена М. Фромана; Фрида  Моисеевна
(1902 - 1950) - ее сестра.

     НАРБУТ  Владимир Иванович (1888  -  1938) - поэт, участник первого Цеха
поэтов. В 20-е годы - директор изд-ва "Земля и фабрика".



     НЕВЕДОМСКИЕ  - НЕВЕДОМСКИЙ  Михаил Петрович  (наст. фам.  Миклашевский)
(1866 - 1943) - критик, искусствовед.

     НЕДОБРОВО  Николай  Владимирович (1882 -  1919) - поэт  и  литературный
критик.



     НЕЛЬДИХЕН  Сергей  Евгеньевич  (1891  -  1942) -  поэт, входил  в  "Цех
поэтов".







     НЕССЕЛЬРОДЕ гр. Карл Васильевич (1780 - 1862) - министр иностранных дел
(1816 - 1856).





     НИКИТИНА  Зоя  Александровна  (1902  - 1973)  -  жена  писателя  Н.  Н.
Никитина, литературный работник.









     ОДОЕВЦЕВА Ирина Владимировна (Ираида Густавовна ГЕЙНИКЕ; 1901 - 1990) -
поэтесса, участница Цеха поэтов. Автор воспоминаний.



     ОКСЕНОВ  (и АКСЕНОВ, псевд.  ИНОКОВ)  Иннокентий Александрович  (1897 -
1942) - поэт, критик, переводчик.





     ОСТРОУМОВА-ЛЕБЕДЕВА  Анна  Петровна (1871  - 1955) - художник,  график,
участница "Мира искусства".



     ПАВЛОВИЧ Надежда Александровна (1895 -  1980) - поэтесса и переводчица,
автор воспоминаний о Блоке.

     ПАЛЕЙ  Владимир  Павлович  (1885 -  1918)  - поэт, сын  вел. кн.  Павла
Александровича, убит на Урале.







     ПЕРЦОВ Петр  Петрович (1868  -  1947) - публицист, литературный критик,
редактор журн. "Новый путь".









     ПОЛОНСКИЙ  Вячеслав  Павлович   (1886  -   1932)  -  критик,  партийный
литературный деятель.

     ПОЛОНСКАЯ  Елизавета Григорьевна (1890 - 1969) -  поэтесса, член группы
"Серапионовы братья".



     ПОПОВА Людмила  Михайловна (1898 - ?) - поэтесса (училась  в лен. ин-те
ист. искусств).









     ПУНИНА Анна Евгеньевна (урожд. Аренс) (1892 - 1943)  - врач, жена Н. Н.
Пунина.

     ПУНИНА  Ирина Николаевна (род. 1921) - искусствовед, дочь А. Е. и Н. Н.
Пуниных.



     ПЯСТ (ПЕСТОВСКИЙ) Владимир Алексеевич (1886 - 1940) - поэт, переводчик,
автор воспоминаний.









     РАДЛОВА Анна Дмитриевна (1891 - 1951) -  поэтесса и переводчица, умерла
в лагере под Рыбинском.





     РЕЙСНЕР  Лариса  Михайловна  (1895  -  1926) -  писательница,  жена  Ф.
Раскольникова.



     РИЧИОТТИ  Владимир - матрос, автор сборника стихов  и прозы "Без маски"
(ГИЗ, 1928).



     РОДОВ Семен Абрамович (1893  - 1968) -  поэт, критик.  Ответ. секретарь
МАПП (1923-24), ВАПП (1924-26). Редактировал журнал "На посту".

     РОЖДЕСТВЕНСКИЙ Всеволод Александрович (1895 - 1977) - поэт, переводчик;
некоторое время состоял в 3-ем Цехе поэтов, из которого вышел в 1921 г.





     РУБИНШТЕЙН Дмитрий  Львович (1876 - 1936) -  адвокат,  биржевой  делец,
основатель  и  распорядитель Русско-французского  банка  в  Петербурге.  Был
близок к Распутину.

     РЫБАКОВЫ  - Иосиф  Израилевич  (1890  -  1938) - юрист; Лидия Яковлевна
(1885 - 1953) -  филолог, жена И. И. Рыбакова; Ольга Иосифовна (род.  в 1915
г.) - дочь Рыбаковых.

     РЫКОВ Виктор Иванович - профессор агроном, директор сельскохоз. фермы в
Царском Селе.

     РЫКОВА Мария  Викторовна - сестра Н.  В. Рыковой, дочь В.  И.  и  М. Н.
Рыковых.

     РЫКОВА Наталья Викторовна  (1897 - 1928) - дочь Рыковых, жена проф.  Г.
А. Гуковского.

     САДОФЬЕВ  Илья Иванович  (1889 -  1965)  -  поэт. С  1924  по 1929 г. -
председатель Ленинградского отд. Всероссийского союза поэтов.









     СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ  кн.  Дмитрий  Петрович  (1890  - 1939)  -  критик  и
литературовед.





















     СОЛОВЬЕВЫ - имеется в виду  В. С. Соловьев  (1853 - 1900)  и семья  его
брата Михаила Сергеевича.





     СПАССКИЙ  Сергей Дмитриевич  (1898 - 1956) -  поэт, драматург, прозаик,
литературовед. В 1922  г. - председатель ревизионной комиссии Всероссийского
союза поэтов.



     СРЕЗНЕВСКАЯ  Валерия Сергеевна  (урожд.  Тюльпанова;  1888  -  1964)  -
подруга всей жизни А. Ахматовой.







     СТОЛЫПИН  Петр  Аркадьевич (1862  - 1911) -  министр внутренних  дел  и
премьер-министр (с 1906 г.)







     СТРУВЕ  Михаил Александрович (1890 - 1948)  - поэт,  участник  третьего
Цеха поэтов, эмигрант с 1921 г.

     СУДЕЙКИН  Сергей  Юрьевич  (1882   -  1946)  -  живописец,  театральный
художник.

     СУЛТАНОВА-ЛИТКОВА  (или ЛЕТКОВА) Екатерина Павловна  (1856  -  1937)  -
писательница.

     СУТУГИНА Вера Александровна (1892 - 1969) -  после 1917  г. - секретарь
изд-ва  "Всемирная литература". Впоследствии была  выслана  из  Ленинграда и
вернулась лишь незадолго до смерти.





     ТИХОНОВ  Александр  Николаевич  (1880 -  1956)  -  писатель,  заведовал
изд-вом "Всемирная литература".



     ТОЛСТАЯ-ЕСЕНИНА Софья Андреевна (1900 - 1957)  - внучка Льва Толстого и
последняя жена С. А. Есенина.











     ТРОЦКАЯ  Наталья  Ивановна  (ум.  в  1962  г.) -  зав.  отделом  охраны
памятников старины Наркомпроса в 1919 г.









     УРИЦКИЙ Моисей Соломонович (1873 - 1918)  - председатель Петроградского
ЧК.











     ФРОМАН  (ФРАКМАН)  Михаил  Александрович  (1891  -   1940)  -  поэт   и
переводчик. Секретарь Союза поэтов в 20-е годы.

     ХИТРОВО  Елизавета  Михайловна  (урожд. Голенищева-Кутузова, по первому
браку - гр. Тизенгаузен).



     ХОДАСЕВИЧ Анна  Ивановна (урожд. Чулкова;  1887 - 1964) - сестра  Г. И.
Чулкова, в 1911 - 1922 гг. - жена В. Ф. Ходасевича.



     ЧЕБОТАРЕВСКАЯ Александра  Николаевна (1869  -  1925)  -  переводчица  и
критик.

     ЧЕБОТАРЕВСКАЯ Анастасия Николаевна (1876 - 1921) - критик, переводчица;
жена Ф. К. Сологуба.



     ЧЕРУБИНА де ГАБРИАК - псевдоним ДМИТРИЕВОЙ  Елизаветы Ивановны, по мужу
Васильевой (1887 - 1928) - поэтесса.







     ЧУДОВСКИЙ  Валериан  Адольфович  (1891  -  1938)  -  критик,  стиховед.
Участник Цеха поэтов.

     ЧУКОВСКАЯ  Марина  Николаевна  -  переводчица,   жена  писателя  Н.  К.
Чуковского.





     ЧУЛКОВ Георгий Иванович (1879 - 1939) -  поэт, прозаик, критик, историк
литературы.

     ЧУЛКОВА  Надежда  Григорьевна  (1874 -  1961) -  жена  Г.  И.  Чулкова,
переводчица.



     ШВАРСАЛОН   Вера   Константиновна   (1890   -   1920)  -  дочь  Л.   Д.
Зиновьевой-Аннибал от первого брака. Третья жена В. Иванова.



     ШВАРЦ, очевидно,  Антон Исаакович (1896 -  1954)  - артист, исполнитель
главной роли в спектакле "Гондла", показанном в Петрограде 7 янв. 1922 г.





     ШЕНГЕЛИ  Георгий  Аркадьевич   (1894  -  1956)  -   поэт,   переводчик,
литературовед.





     ШЕРШЕНЕВИЧ Вадим Габриэлевич (1893 - 1942) -  поэт, переводчик, критик,
один из теоретиков имажинизма.

     ШИЛЕЙКО Владимир  Казимирович (1891 - 1930) - востоковед, специалист по
клинописным  языкам;  поэт,  переводчик, участник  Цеха поэтов.  Второй  муж
Ахматовой (1918 - 1921).

     ШИШКИНА  Нина Александровна (ШИШКИНА-ЦУР-МИЛЛЕН) - певица из цыганского
квартета Шишкиных.



     ШКАПСКАЯ  Мария  Михайловна  (урожд.  Андреевская)  (1891  -  1952)   -
писательница, поэтесса, переводчица.

     ШКЛОВСКИЙ  Виктор  Борисович   (1893  -  1984)  -  писатель,   теоретик
литературы.

     ШМЕРЕЛЬСОН  Григорий  Бенедиктович  (1901  -  1943)  -  поэт-имажинист;
сотрудник Ленинградского отделения Всероссийского союза поэтов в 20-е годы.



     ШТЕЙН  Сергей  Владимирович  фон  (1882  -  1955)  -   филолог-славист,
переводчик. Муж Инны Андреевны Горенко.









     ЩЕГОЛЕВ  Павел  Елисеевич  (1887 -  1931) - историк,  редактор  журнала
"Былое". Пушкинист.

     ЩЕГОЛЕВА Валентина  Андреевна  (урожд. Богуславская) (1878  -  1931)  -
актриса; жена историка и пушкиниста П. Е. Щеголева.







     ЭКСТЕР  Александра  Александровна  (урожд.  Григорович; 1884 -  1949) -
художница.



     ЭФРОС Абрам  Маркович (1888 - 1954) - искусствовед, критик, переводчик.
Исследователь рисунков А. С. Пушкина.





     ЯВОРСКАЯ Лидия Борисовна (урожд. Гюббенет, по  мужу Барятинская; 1871 -
1921) - актриса, в 1901 г. открыла в Петербурге т. н. "Новый театр".


     * Ахматова писала Лукницкому  в 1931  г.,  посылала книги с дарственной
надписью в 1937 и 1957 г. Лукницкий зашел к ней однажды в первый год блокады
Ленинграда.
     * Наше наследие, VI,  1988; III, 1989. Вестник РХД, No  156,  1988. "Из
двух  тысяч  встреч",  Библиотека  "Огонька",  1987.   Наиболее  пространная
публикация в книге  В. К. Лукницкой, посвященной  мужу: Перед  тобой  земля,
Л.1988.
     * АА: "А Замятин был ни при чем, решительно ни при чем!"
     ** "С красным плащом"...
     *** Кажется, то, в  котором строки "В  декабре  17 года"  и "Кассандра,
тихая  Кассандра"...  Но  если действительно это,  то оно напечатано в "Воле
народа" в 1917 г.
     * Точно ли эти слова, не ручаюсь, но смысл этот.
     ** Одно слово, не помню.
     * Позже я написал стихотворение:

     Три бусинки, три влажных янтаря
     Скатились в вечность по тропе пчелиной
     А о четвертой, в рощице пестря,
     Медведь напишет песню окарины.

     * АА: "Очень богато живет" - переделайте это. Это не по-русски...
     * АА объясняет: Зданевич был не то "всек", не то "ничевок".
     * - Благодаря кому?
     - Гумилеву, конечно!
     * "Продавец славы" - пьеса Паньоля и Нивуа.





Популярность: 58, Last-modified: Sat, 04 Sep 2004 12:43:18 GMT