---------------------------------------------------------------
 Источник: Юрий Рытхэу. Когда киты уходят: Повести и рассказы. -
 Ленинград: Ленинградское отделение изд-ва "Советский
 писатель", 1977. - С. 236-252.
 OCR: Михаил Смирнов
---------------------------------------------------------------

     Когда  Амундсен  выразил желание взять поваром Какота, чукчи  пришли на
"Мод" упросить его переменить решение и стали предлагать других.
     Сам  Какот  стоял в  стороне и  молчал.  На  лице его  было  задумчивое
страдание.  Взор   его   был   устремлен   на   диковинные  очертания   мыса
Сердце-Камень,  и казалось,  одна только  мысль,  что он покинет  этот серый
каменный осколок, была мучительна для него.
     -- Жалко тебе отсюда уезжать? -- спросил его Амундсен.
     Какот молча кивнул.
     -- Тогда я могу взять другого, -- сказал Амундсен.
     Какот,  ничего не говоря, направился к  трапу, намереваясь вернуться на
берег.
     -- Постой!
     Амундсен бросился вслед, в душе ругая себя  за чувствительность, но уже
ничего не мог поделать с собой. Он проникся  неожиданной симпатией  к  этому
человеку,  такому  непохожему  на  своих  земляков-чукчей,  этих арктических
оптимистов,  не  теряющих улыбки  даже в  самую  сильную стужу, в  ураганный
ветер, даже в голодные темные зимние месяцы.
     Какот задержался у борта.
     -- Я беру тебя поваром, -- громко объявил Амундсен, чтобы слышали все.
     Готфрид Хансен, стоявший рядом, спрятал в усах улыбку.
     Какот перебрался  на "Мод" и поместился в  маленькой каютке, где стояла
койка и небольшой, прикрепленный к деревянному борту столик.
     В первый день пребывания на корабле новому коку устроили паровую баню и
сменили одежду.  Какот облачился в шерстяную фуфайку, в матерчатые брюки, но
на ногах оставил свои старые нерпичьи торбаса.
     Готовить еду учил его сам Амундсен. В  камбузе находилась  плита и  еще
множество различных приспособлений. Рядом с плитой стоял  удивительный ящик.
В  нем целыми днями томилась овсяная каша, которую потом команда "Мод" ела с
большим  аппетитом.  Довольно  скоро Какот  научился  жарить  оленину, рыбу,
готовить суп из консервов, варить компот из сушеных фруктов. Но печь булочки
он так и не научился. Рослый  большеносый Амундсен пек их сам, а Какот стоял
в сторонке  и смотрел,  как  норвежец колдует  над  тестом, ставит беленькие
булочки в духовку и оттуда вынимает их пышными и румяными.
     Вечерами, после  ужина,  Какот тщательно  мыл руки над лоханью, обтирал
лицо  мокрой  тряпкой  и  бочком  проходил  в   кают-компанию.  Из  широкого
деревянного горла граммофона вырывались  странные,  щемящие душу звуки.  Они
уносили  мысли далеко, туда, куда Какоту больше не хотелось  возвращаться...
Там осталась могила любимой жены... Там у чужих людей живет маленькая дочка,
весенний птенчик, маленькое солнышко.
     Путешественники веселились, играли в  непонятные игры, что-то писали на
листах бумаги. Какот знал, что значки на бумаге -- это слова, и пишут их для
того,  чтобы  послать кому-нибудь  весть  или  сделать заметку  на  будущее,
запомнить.
     Но один  человек  всегда писал нечто отличное от  всех. Это  был  Оскар
Вистинг. Он располагался на краю  большого стола и раскрывал  толстую книгу,
испещренную небольшими аккуратными значками.
     Оскар вглядывался  в них  с  видимым удовольствием и порой даже шевелил
губами, что-то шептал про себя. Какот однажды не выдержал и спросил:
     -- Хорошие слова?
     -- Где? -- встрепенулся Вистинг.
     -- Вот  тут, -- Какот  ткнул пальцем в  страницу, где стройными  рядами
стояли непонятные значки.
     -- Это не слова, -- ответил Вистинг, -- это числа.
     Вистинг говорил по-английски, и Какот понимал эту речь.  Но этого слова
-- "числа" -- Какот не знал.
     -- Что это такое?
     --  Числа?  --  задумчиво  переспросил  Вистинг.  --  Ну  как  бы  тебе
объяснить... Вот у тебя один палец, -- Вистинг  показал на аккуратный  палец
Какота, ноготь на котором собственноручно обрезал Амундсен. -- Рядом второй,
третий, четвертый и  пятый... Пишу  цифру  пять. Обозначаю  пять  пальцев...
Понятно?
     -- Проще руку нарисовать, -- заметил Какот.
     Вистинг озадаченно посмотрел на грустного кока.
     Но знак,  которым  Вистинг обозначил  пять пальцев,  так  и стоял перед
глазами  Какота,  странно  волнуя разум. Иногда  посреди работы  Какот вдруг
останавливался,  задумывался  и  долго  в  раздумье  смотрел  на  свои руки,
вспоминая  значок,  похожий на крюк  для большого  котла, вобравший  в  себя
значение пяти человеческих пальцев.
     Вторая рука ничем не отличается от первой. Потом -- ноги,  и  на каждой
столько  же  пальцев,  как  и  на  руках.  Общее  число  пальцев  называется
"кликкин",  что значит мужчина,  человек мужского  пола. Правда, общее число
пальцев у женщины такое же, как  у мужчины, но  все  же главное число  счета
называется "кликкин", и все большие числа содержат двадцатки.
     Большие числа... Насущной необходимости в их знании у берегового жителя
не  было. Для счета убитых моржей и  тюленей  хватало пальцев на собственных
руках  и ногах, а в более удачливые времена  к услугам были  конечности всех
членов семьи,  которые всегда  были  на виду в теплом пологе,  где надлежало
сидеть без одежды и, следовательно, без обуви.
     Какот орудовал у  жаркой плиты и рассуждал о числах. Амундсен  сшил  из
белой  бязи  большой  поварской  колпак  и  специальную   камлейку,  которую
полагалось носить только у плиты, хотя,  по  мнению Какота и его земляков, в
такой одежде очень удобно преследовать песца или красться к вылегшему на лед
тюленю. Колпак был один, и белая камлейка тоже одна. Кастрюль было три. Все,
что находилось в камбузе, было легко сосчитать.
     А Вистинг каждый вечер садился на уголок стола и принимался писать свои
числа.
     Судя по значкам,  это были  невероятно большие  числа,  которые разумом
невозможно даже представить. Сколько же это двадцаток? Тьма!
     Какот  приближался  к  Вистингу,  и,  когда начинал дышать в  ухо,  тот
недовольно поднимал голову, и кок виновато отходил в сторону.
     Однажды Вистинг не выдержал и спросил:
     -- Разве это тебе интересно?
     -- Очень интересно! -- с замиранием сердца сказал Какот.
     Оскар Вистинг показал единицу, двойку, тройку и так далее, до  десятка.
Какот сразу схватил суть, но споткнулся на десяти. Ненадолго. На пятый вечер
Какот сообразил, что  белые люди, в отличие от чукчей, считают десятками,  а
не двадцатками.
     Теперь на всем, на чем можно было  писать, Какот изображал цифры, и так
старательно, что они почти ничем не отличались  от печатных. Все, что видели
глаза  Какота, подвергалось счету.  Он  быстро сосчитал команду "Мод", число
приезжающих гостей, песцовые шкурки, которые выменивал Амундсен, развешанные
на палубе шкуры белых медведей. Какот подбирал каждую выброшенную  бумажку и
старательно   разглаживал  ее,  чтобы  вечером,  усевшись  рядом  с  Оскаром
Вистингом  в кают-компании, под звуки  граммофона записать цифрами все,  что
видел он за целый день.
     Когда  не хватало  бумажек, Какот спускался  на лед и железной кочергой
писал цифры на снегу.
     За   ним  устремлялись   собаки,  зная   его  причастность   к   самому
соблазнительному  месту на  корабле,  старательно обнюхивали  начертанные на
снегу  цифры,  рыли  их  лапами,  пытаясь  отыскать  под  ними  какое-нибудь
лакомство,  и  разочарованно  отходили,  оглядываясь  на  кока,  стоящего  у
разворошенного снега с удивленным и глуповатым лицом.
     Какот  и  сам чувствовал  как бы  постыдность своих  занятий и  норовил
заниматься писанием цифр один или  же рядом  с Оскаром Вистингом, который  с
усмешкой  посматривал  на  кока  и  дивился   тому,  что  находил   Какот  в
бессмысленном, на его взгляд, писании чисел.
     --  Сколько это?  --  спросил как-то  Вистинг, ткнув на одну  из  цифр,
записанных на обертке от липтоновского чая.
     --  Это Александр  Киcк  и  его  четырнадцать  собак, -- ответил Какот,
отчетливо  вспомнив,  как  к кораблю подъехал  торговец,  вколотил  остол  в
слежавшийся снег, поднялся  на палубу и тотчас стал принюхиваться,  стараясь
определить:  есть  ли  водка  на корабле.  Когда  Какот подал ему брусничный
сироп,  Киcк долго его нюхал, пробовал  на язык, а потом, сморщившись, выдул
одним духом, словно горькое лекарство.
     Но  чем  больше   становились  числа,   тем   больше  теряли  они  свою
определенность,  привязанность к  известному месту и  событию.  Тогда  Какот
перестал их писать.
     Вистинг заметил,  что Какот  не  пишет, и,  решив, что коку  не на  чем
изображать цифры, подарил  толстую  красивую  тетрадь,  предназначенную  для
записи магнитных наблюдений.
     Какот   долго  не  прикасался  к  ней.  Предчувствие  беды  всякий  раз
охватывало его, когда он листал пустые, девственно  белые страницы.  Сколько
же цифр можно здесь поместить! Какие числа, какие невероятные величины могут
поместиться на этих строках! Дух захватывает! И все ведь начинается только с
единицы,  с одной палочки, которая  значит "один".  Один человек, одна муха,
одна собака, один корабль,  один Какот, один Амундсен... Одна дочка!  Дочка,
которая осталась в далеком селении у дальних родственников.
     Как-то вечером Какот все же не выдержал. Он заперся в  каютке и раскрыл
тетрадь на первой странице.  В руке у него  был остро отточенный карандаш. В
левом  верхнем  углу страницы он написал  "1" и остановился. Это  была дочь.
Какот уронил  карандаш, подпер голову  рукой,  и  перед  его глазами  встало
маленькое детское личико.
     На   следующий  день  Какот  объявил   Амундсену,  что  ему  необходимо
отлучиться с корабля.
     -- Что  случилось, Какот?  --  спросил  Амундсен. -- Тебе  не  нравится
здесь?
     --  Мне нравится,  -- ответил  грустный кок. --  Но  мне  надо  поехать
проведать дочь. Мне кажется, что она больна.
     Когда  на  "Мод" надежда на его возвращение  уже  была  потеряна, Какот
появился в кают-компании  с  небольшим  меховым свертком. В  оленьих  шкурах
лежала его дочь, девочка лет шести.
     Ее  развернули,  и  даже  видавшие виды путешественники  отвели  глаза:
крохотное,  страшно  исхудавшее  тельце  ребенка почти  сплошь было  покрыто
струпьями чесотки.
     Амундсен тяжело вздохнул, покачал головой и решительно сказал:
     -- Горячую воду, мыло, чистые полотенца!
     Каждый старался помочь. Один принес медный таз, другой притащил большую
кастрюлю  теплой воды,  третий давал советы,  а  Амундсен,  засучив  рукава,
подвязав передник, орудовал ножницами, состригая кишевшие насекомыми тонкие,
нежные волосы.
     Один  Какот  сидел  в  стороне,  безучастный  на  вид,  словно  не  его
собственное дитя купали.
     Он смотрел  на  дочь и  думал,  что  у чисел есть  и другое свойство --
уменьшаться. И  дочь его  --  это то, что  осталось после  страшной болезни,
унесшей всех  близких Какота --  родителей, жену, братьев и  сестер... Почти
все селение  вымерло.  Тех, кто  остался  в живых, можно  было  сосчитать  в
пределах одного человека -- "кликкина" -- двадцатки.
     Хлопоты  о  маленькой  дочери  Какота   захватили  всю  команду.  Через
несколько  недель заботливого ухода  Мери  превратилась в  милую девчушку, и
Какот  часто ловил  себя  на мысли: а его ли это дочка? Но глаза,  выражение
лица и даже цвет ее волос все больше напоминали покойную жену.
     По  вечерам в кают-компании Мери выслушивала  множество предположений и
планов о своем будущем. И когда  было окончательно решено, что Мери вместе с
младшей  дочерью торговца Чарлза Карпентера поедет учиться  в Осло, Амундсен
спросил Какота, согласен ли он.
     А  Какот  давно   принял  решение.  Он  только  боялся,   что  Амундсен
передумает. Разве отец может лишить дочь лучшего будущего? Уж Какот-то знал,
что у белых даже самая нищенская жизнь не может сравниться с  вечным голодом
на этом берегу!
     Может быть, он  и теряет  дочь  навсегда.  Ведь  если Мери  выучится  в
далеком Осло  и станет совсем другой -- может, она и не захочет возвращаться
на  родину?  Что ей делать  здесь, если она не будет уметь выделывать шкуры,
разделывать нерпу, шить мужу торбаса и кухлянку?
     Зато она узнает сущность больших чисел...
     И Какот снова вернулся к ним.
     Он открыл страницу и увидел цифру "1", которая сиротливо стояла в левом
верхнем углу, словно дожидаясь гостей, собеседников, товарищей. Какот пониже
медленно вывел цифру "2". Потом "3" заняло свое место.  Очень скоро пришлось
переходить  на  другой  столбец,  а  числа  не  могли  остановиться,  словно
прорвалась снежная запруда и огромный шумный поток хлынул на чистые страницы
тетради.
     Какот почувствовал, как  его охватывает жар, на лбу появилась испарина,
словно он  волок  на  себе тушу жирного оленя. Дыхание  участилось, а кончик
карандаша  прыгал, как оживший; с  маленького остро отточенного кончика одно
за другим стекали числа и становились в ряд...
     Какот с  усилием оторвал  карандаш от бумаги и бросил. С  глухим стуком
карандаш ударился о палубу. Еще  больших усилий потребовалось, чтобы закрыть
тетрадь. Но и  сквозь толстую обложку Какот чувствовал невидимую силу чисел,
их таинственное излучение.
     Какот поискал, куда бы положить тетрадь так, чтобы она не попадалась на
глаза,  чтобы  не  искушала  десятками  чистых  страниц,  как  бы  ожидающих
нашествия магических чисел.
     Он выволок  из-под  койки  дорожный  баул  из  нерпичьей кожи и положил
тетрадь на самое дно, под кожаные рукавицы и запасные торбаса.
     По вечерам Какот старался отсесть подальше от Оскара Вистинга, чтобы не
поддаваться  чарам больших чисел, возился с дочкой,  которая становилась все
красивее, украшаемая  новой одеждой,  которую  шили по очереди все участники
экспедиции Амундсена.
     Ровным светом горела электрическая люстра под потолком, далекая мелодия
лилась из горла граммофона, звенела посуда, потрескивала палуба над головой,
покрытая толщей снега, мерно текло время, приближаясь к тому часу, когда все
разойдутся по своим каютам. Беседа угасала, словно истощившая жир лампа, а в
душе Какота росло беспокойство.
     Он с  неохотой  шел в свое жилище, медленно открывал  дверь  из тонких,
плотно   пригнанных  друг  к  другу  реек  и  вступал  в  полосу  тревоги  и
беспокойства.  У  него едва хватало сил, чтобы  не нагнуться  и  не выволочь
из-под койки кожаный баул и не достать злополучную тетрадь,  где было начало
неведомому и таинственному.
     Какот  довольно  скоро   убедился,   что  Оскар  Вистинг  пишет   числа
беспорядочно,  совсем  не  так,  как  они  выстраивались  в  мозгу  Какота и
просились на белое поле бумаги. Значит, то таинственное открытие, которое он
сделал,  принадлежит  ему  одному,  и чувства,  которые  он  испытывает  при
прикосновении к  духу больших  возрастающих величин, также  принадлежат  ему
одному.
     Тогда  он стал присматриваться  к  людям корабля "Мод".  Иногда  он  не
вникал в слова, которые говорил ему  сам Руал Амундсен,  а просто смотрел на
его рот, на кончик розового  языка, на большие  крепкие  зубы  и  размышлял:
доступна  ли  этому  человеку,  который,  как  утверждают, покорил  огромные
пространства и  побывал на таком юге, что дальше  уже  вовсе  ничего нет, --
доступна ли ему истина о бесконечно возрастающих числах? Скорее  всего  нет.
Потому что Амундсен все время ищет  конец.  Конец  земли. Значит, он  всегда
уверен в  том, что есть пределы земным и водным пространствам. Но есть кроме
зверей,  людей,  растений -- всего  того,  что  окружает  человека  с самого
рождения и сопровождает до смертного  часа, кроме того, что можно сосчитать,
чему всегда  можно найти  конец, -- числа. Бесконечный  ряд чисел, волшебное
возрастание количества,  таинственная упругость,  превращающаяся в твердость
непреклонной головокружительной высоты. И есть ли конец той бесконечности?
     Так  стоял Какот, держа  в  вытянутых  руках блюдо,  и не слышал  и  не
понимал, что говорил ему Амундсен.
     -- Вы что, оглохли? -- заорал в самое ухо великий путешественник.
     Какот с состраданием посмотрел на Амундсена и подумал, что этот человек
с громким  голосом и внушительной внешностью ни больше ни меньше как один из
людей,  член  большой  человеческой  семьи,  один  экземпляр человека. Можно
сосчитать не только  команду корабля  "Мод",  жителей близлежащего стойбища,
жителей всей Чукотки и противоположного берега, -- наверное, можно сосчитать
и жителей далекой Норвегии, откуда приплыл Амундсен с товарищами...
     --  Сколько  человек живет  в  Норвегии?  -- спросил Какот,  не обращая
внимания на сердитый голос Амундсена.
     -- Что? -- опешил Амундсен.
     -- Сколько человек живет в Норвегии? -- повторил вопрос Какот.
     Амундсен  сделал  шаг  назад и,  круто повернувшись, вышел  из  тесного
камбуза.
     Его громкий голос долго доносился до слуха Какота.
     Какот тем временем вернулся в свою каюту и быстро  собрал свои нехитрые
пожитки. Теперь он не боялся тетради с числами. Он положил ее на самый верх,
чтобы чувствовать твердую обложку через кожаный верх мешка.
     Амундсен не пожелал разговаривать с Какотом. Он послал Оскара Вистинга,
человека, который  открыл Какоту тайну  чисел, не  понимая всей таинственной
силы возрастающего количества.
     -- Руал  Амундсен спрашивает:  хотите ли дальше работать на корабле или
предпочитаете списаться на берег?
     Оскар Вистинг. Всего лишь единица из множества поддающихся учету людей,
живущих на земле.
     -- Я сойду на берег, -- ответил Какот. -- Вернусь к своему народу.
     Какот сошел на берег в тот же вечер, перекинув через плечо кожаный баул
с тетрадью, в которой были записаны первые ряды бесконечной вереницы чисел.
     Дочь осталась на корабле. Да и куда Какот  мог ее взять? У него не было
ни собственной  яранги, ни даже  ближайших родственников. Единственный выход
-- идти к кому-нибудь в ярангу приемным мужем.
     Недалеко  от того места, где  зимовала  "Мод", Какот нашел пристанище у
одинокой  вдовы, которая  прельстилась несколькими  отрезами  пестрой ткани,
тремя ящиками морских сухарей,  двумя мешками муки  и  другими  драгоценными
вещами, полученными Какотом за работу.
     Едва  устроившись  в яранге, Какот достал тетрадь и принялся за работу.
Он решил написать столько чисел, сколько  может выдержать. Совесть  его была
спокойна:  он принес  в ярангу  достаточно еды,  чтобы не испытывать чувства
долга перед женщиной, которая отныне считала его своим кормильцем.
     Когда наступал рассвет, Какот выползал из теплого полога  и устраивался
в  холодной части  яранги,  аккуратно расположив тетрадь на  низком столике.
Перед ним  на стене висели охотничьи доспехи, но он даже не  поднимал на них
глаз. Собаки бродили  вокруг него, заглядывали через плечо, пытались лизнуть
в низко склоненный вспотевший лоб, но человек был погружен в числа.
     Иногда   он   отрывал  взгляд  от  тетради  и  смотрел  куда-то  поверх
разлегшихся в чоттагине собак, в приоткрытую дверь яранги.
     Бочком проходила жена. Спроси кто-нибудь в эту минуту Какота, как зовут
его  жену,  вряд ли  он мог  припомнить... Огромный ряд чисел.  Человечество
перед ним -- ничтожество. Один человек тем более. Будь он даже Амундсеном!
     Иногда  в ярангу  заглядывали  соседи. Они  смотрели на Какота  издали,
словно он  был поражен  заразной болезнью.  А  он не испытывал потребности в
общении. О чем он мог бы с  ними  говорить?  Для него уже  стали неинтересны
разговоры  о морских  течениях  и  состоянии  льда,  о  тюленях,  которые  с
приближением  весны все чаще стали  выползать на лед...  Вот  новая жена его
хорошо  понимает.  Она  еще  не сказала  ни одного слова  в  осуждение  его.
Напротив, она старалась оградить его от любопытных.
     Она  смутно чувствовала, что  ее новый  сожитель озабочен чем-то  очень
важным и недоступным не только ей, но и многим соседям.
     А  Какот  все  писал  числа.  Он уже  не  мог  назвать  того  огромного
количества,  которое  значилось  у  него  на  страницах  тетради.  Это  было
непостижимое уму число!
     К  нему  можно  прибавить еще единицу, к полученному  результату -- еще
единицу, и так изо дня в день...
     Вечером  Какот бывал так опустошен,  что не обращал внимания на вкусную
еду, которую готовила жена, выменивая лакомства на муку и морские сухари.
     А  когда в пологе  угасал жирник, Какот чувствовал, как к  нему  жарким
бедром  прижимается  истосковавшаяся по мужской ласке женщина. Он равнодушно
исполнял свой  мужской  долг,  думая  о  том,  что при  счастливом  стечении
обстоятельств может родиться ребенок, который восполнит человечество, однако
скорее  всего в эту минуту кто-то умирает, и таким образом общее число людей
остается примерно  на одном  и  том  же уровне.  Но даже  если  человечество
растет, все равно оно не бесконечно...
     Однажды, улучив момент,  жена достала тетрадь  Какота.  В длинных рядах
цифр она ничего не поняла. Значки были ни на  что не похожи. Но что-то в них
было такое -- не зря Какот сидел, уткнувшись в них, и покряхтывал от усилий.
     Она приблизила к лицу тетрадь, стараясь вдохнуть что-нибудь незнакомое,
но  тут почувствовала пронзительный  взгляд. Она оглянулась  и встретилась с
черными глубокими глазами Какота. Нет,  он  не сердился,  и в его взгляде не
было гнева. Мужчина смотрел с интересом и ожиданием.
     Но  по  виду  женщины  и  по  ее  глазам  Какот  заключил,  что  та  не
почувствовала ничего такого, что сам он  смутно  ощущал, но  не мог выразить
словами.
     Какот молча взял тетрадь и раскрыл на той странице, где остановился.  И
по  мере того как  он вглядывался в ряды  чисел,  знакомое волнение охватило
его, неведомые крылья подняли его и унесли в мир чистых размышлений.
     Женщина с опаской удалилась в полог.

     Весна разрушила ледяной припай.
     Птицы полетели на север, на открывшиеся водные просторы.
     За Какотом приехали норвежцы и спросили, не желает ли  он попрощаться с
дочерью.
     Какот уселся на нарту и поехал, не забыв прихватить с собой тетрадь.
     Он  увидел  девочку -- совсем не ту, какую оставил. Она уже произносила
некоторые   норвежские  слова  и   удивленно  поглядывала  на  Какота,  даже
сторонилась его и  с видом сожаления дотрагивалась до его жиденькой бородки,
такой непохожей на пышную растительность норвежцев.
     Какот представил,  как  было бы трудно дочери вернуться в ярангу, в чад
жировых ламп, в липкую сырость стылого полога, и  порадовался про себя тому,
что дочь едет в иную, может быть лучшую страну.
     Вечером  в кают-компании Какот пристроился рядом  с Вистингом  и  важно
раскрыл свою тетрадь.  Оскар  заглянул  через плечо и  даже  присвистнул  от
удивления.
     Он взял в руки тетрадь и понес  показывать членам экипажа. Сам Амундсен
долго держал тетрадь, листая страницу за страницей, и говорил какие-то очень
разумные слова, которые не  имели никакого отношения к  приготовлению  пищи,
поэтому Какот их и не понимал.
     И  все  же  Какот  убедился,  что даже  до  этих белых  не дошел  смысл
бесконечности. Дело ведь не в том, что  можно прибавить еще одну  единицу...
Это даже невозможно выразить. Это отрицание смысла жизни,  отсутствие всякой
цели.  Ведь такого у  человека не может быть!  Это значит признать  бессилие
человеческого разума!
     А  норвежские  путешественники  уже  забыли  про  тетрадь  Какота:  они
завершали  свою  цель -- проплыв северо-восточным проходом! А  многие больше
того -- заканчивали кругосветное путешествие по полярным морям планеты!
     Какот осторожно сложил тетрадь и незаметно вышел  на палубу. Оттуда  по
трапу он спустился на лед  и  выбрался на  берег. Ночь была светлая:  солнце
стояло  близко за линией  горизонта. В  такую погоду ничего не стоит  пешком
добраться до стойбища.
     Он уходил в светлую дымчатую ночь, оставляя  позади себя корабль "Мод",
на котором его дочь поплывет в дальние края и не будет знать холода и голода
здешней жизни.
     Ломался  со звоном  ледок  под ногами,  человеческое дыхание  заполняло
безмолвие ледового побережья,  а мысли  так  и рвались  из  головы и  шумели
вокруг  Какота  слышными  лишь  ему  голосами.  Вот  так он шел  год  назад,
пробираясь через весенние, отполированные солнечными лучами торосы. Он шел к
знаменитому Акру,  владельцу острова  Аракамчечен, могущественному  шаману и
другу людей, чтобы он спас жену Какота.
     Шаман молча  выслушал  сбивчивый  рассказ  и  спокойно ответил,  вселяя
словами  удивительную покорность судьбе:  "Не горюй,  парень.  Ничем уже  не
помочь твоей жене. Она уйдет сквозь облака, как уходят многие и многие люди.
И с этим ничего не поделаешь. Такова жизнь, и не наша  с тобой забота делать
ее другой. Горе -- такая же необходимая часть жизни, как и радость..." Шаман
рассуждал  очень  долго и,  наверное, убедительно, но Какот  видел угасающие
глаза жены и громкий крик дочери, которая просила есть... Как родилась,  так
и просила есть. Сначала  просто бессмысленным, но понятным родителям криком,
потом выучила первые слова, которые значили -- "есть"...
     Неужели человек  и создан только для того, чтобы  проживать  отпущенные
ему годы в вечном поиске еды и теплого жилья?
     На  исходе  ночи,  когда   солнце  уже  высоко  поднялось  над  морским
простором, Какот присел на подтаявший пригорок и впервые оглянулся. Он вдруг
почувствовал  странную, ноющую  боль  в груди,  словно кто-то оторвал  кусок
живой плоти и  оставил  незащищенную рану. Только сейчас до его мозга  дошла
мысль о том, что его дочь  осталась на корабле, продолжение  его  жизни, то,
что осталось от ушедшей сквозь облака горячо любимой жены.
     Какот круто повернул и побежал вдоль  морского  побережья, перепрыгивая
через тающие льдины.
     "Мод" плыла далеко от берега,  огибая  мысы.  До  нее  не  дошел  крик,
исторгнутый  из глубины отцовского сердца. Слабый человеческий голос упал на
расстоянии брошенного камня и растворился в великом молчании холодного моря.
     Какот опустил голову и понуро побрел в стойбище.
     Он снова  взялся  за  тетрадь,  но теперь каждая цифра давалась  ему  с
трудом, и казалось, что он каждый раз переступает через собственное сердце.
     Какот даже стал выходить в море и приносить добычу в ярангу. В весеннее
время добыть нерпу  не  представляет  большого труда, но  все же  женщина  в
яранге была довольна и могла называть своего мужа настоящим кормильцем.
     В женской ласке Какот почувствовал  что-то новое, и это  заставило  его
задуматься. От размышлений родилась  тоска по дочери,  и  он  с  новой силой
почувствовал,  как  глупо  и  жестоко он  поступил, отдав дочь в руки  Руала
Амундсена.  Что же это такое? Вроде  бы не так долго  прожила дочь вместе  с
ним. Когда  была  жива  жена, она заботилась о  дочери, а  после  ее  смерти
родственники взяли девочку к себе.
     Что-то случилось и с числами. Какот понял, что, как бы он ни торопился,
конец  будет отодвигаться  с той же скоростью,  что  и  написание  очередных
чисел.  Конец  ли?  Но  почему  нет?  Бесконечность -- это  ведь тоже  нечто
определенное!
     Море  очистилось ото  льда, и  байдары вышли на  моржовую  охоту. Какот
пристроился  к  одной  артели.  Он  исправно  нес службу  гарпунера, получал
причитающуюся ему долю, а светлыми вечерами сидел в чоттагине и писал числа,
пока,  понукаемый страстными вздохами женщины,  не влезал в  жаркий  меховой
полог.
     Числа перешли на вторую  половину  тетради.  Каждый  раз, усаживаясь на
китовый  позвонок,  Какот ожидал, что  на  этот  раз случится чудо  и  числа
перейдут  в  какое-то  новое качество,  что-то  скажут  ему  такое,  что  он
чувствовал скрытым за безмолвными рядами гигантских величин.
     Но числа молчали.
     Сущность чисел не проявилась. Для  постороннего человека эта тетрадь --
простой  набор возрастающих  чисел.  А для  Какота  на этих  страницах, быть
может, заключена вся  его жизнь, все его размышления о смысле  жизни.  Разве
может  другой человек найти  среди  нагромождений торосистых  цифр тоску  по
увезенной Амундсеном дочери?
     Лето  пролетело  быстро  и незаметно. Так же незаметно для  себя  Какот
покрыл  ярангу  новой  моржовой  кожей,  наполнил  деревянные  бочки запасом
моржового жира,  утеплил  меховой полог.  Главной  была тетрадь, и ряд чисел
приближался к концу последней страницы.
     Тревога все чаще  охватывала Какота. Он вдруг почувствовал, что  теряет
нечто такое, что его роднило со всеми людьми. А заметил он это, когда увидел
округлившийся  живот жены.  Значит, пока  он  писал числа,  жизнь шла  своим
чередом и будущая  жизнь зарождалась независимо от мучительных размышлений о
смысле существования вещей и живых существ...
     Он старался быть поласковее  с женой, пытался даже  говорить с  ней, но
часто  ловил себя на том,  что замолкает на середине фразы  и возвращается к
заветной тетради.
     Выпал снег. Море покрылось льдом, и к ярангам потянулись кровавые следы
убитых нерп.
     Какот  уходил ранним  утром и  возвращался  уже при  свете  звезд. Жена
зажигала яркий светильник и выставляла его к порогу.
     Льды подступили вплотную. Теперь открытой воды не будет до самой весны,
и путь, по которому уплыла дочь, закрыт замерзшей водой.
     Какот дошел до места, где зимовала "Мод". Ничто не указывало на то, что
здесь был корабль великого открывателя земель. Торосистое море  простиралось
на  огромные расстояния. Взором  эти просторы не охватить, но мысленно можно
пройти путь до самого Нома. "Мод"  держала курс на  Ном. Какот бывал в Номе.
Скопище деревянных домишек. А вот где Норвегия и город Осло? Что-то кольнуло
в сердце Какота, и он вдруг понял,  что  ему не  представить, где это Осло и
страна  Норвегия,  земля,  куда  уехала  его дочь...  Дочь,  которой  он дал
иноземное имя Мери. А может быть, не в  числах  сущность, а в нем  самом?  И
виноват он сам? И  в смерти  жены, которую он  не берег,  и в том чудовищном
поступке,  когда   он  согласился  отдать  дочь  Руалу   Амундсену?  Правда,
путешественник сказал, что она вернется, когда научится грамоте и письму. Но
грамотная Мери -- это уже не дочь Какота!
     А там,  в  селении, на берегу ждет  его  жена. Не  просто  жена, а тоже
человек, со своим именем -- Вээмнэут, что значит Речная Женщина. Быть может,
в эту минуту рождается новый  человек, а  Какот  все бродит во  льдах и ищет
смысл больших чисел.
     Какот повернул  к берегу. На этот раз он шел без добычи, убив время  на
размышления  и  воспоминания.  Не  надо было  ему  приходить  на  это место.
Воспоминания  разбередили его душу,  всколыхнули  такие  мысли,  от  которых
становилось и жарко, и страшно.
     Тетрадь лежала в охотничьем мешке за спиной. Какот всегда чувствовал ее
присутствие и значимость больших чисел, лежащих в мешке из нерпичьей кожи.
     Теперь  числа прожигали  белую  камлейку, пронзали меховую  кухлянку  и
сжимали болью  истерзанное  сердце Какота.  В  голове мешались мысли,  кровь
стучала в висках.
     Какот  остановился передохнуть  и машинально  скинул кожаный мешок.  Не
думая о том, что делает, Какот развязал ременные застежки и вытащил тетрадь.
Она казалась распухшей от заключенных  на ее страницах больших чисел. Может,
и не от чисел, а от сырости, от  капель жира, которые неизбежны  в пологе, в
котором горит жировая лампа...
     Какот, не раскрывая тетрадь,  положил  ее на  снег  и отошел в сторону.
Сделать несколько шагов  -- и она исчезнет с  глаз,  а потом ветер унесет  и
растреплет ее на отдельные листочки.
     Но  вдруг кто-то найдет эти страницы, исписанные числами, и задумается.
Откинет в сторону охотничий посох, забудет  о том, что ушел во льды добывать
нерпу, и вопьется пытливыми глазами в обозначения чисел...
     Какот  вернулся  к  тетради  и присел  на корточки.  Разбухшая  тетрадь
дышала...  Это было  ужасно.  Тут  же  в мозгу мелькнуло  объяснение: легкий
ветерок шевелил страницы. Но  поначалу  тетрадь показалась  настоящим  живым
существом.
     Кончиком посоха Какот пошевелил тетрадь. Она раскрылась,  и черные ряды
чисел  зарябили  в  глазах,  словно  отделяясь  от  белых  полей  страниц  и
выпрыгивая на снег.
     "Уничтожить надо тетрадь",  -- решил Какот. Он скинул ружье, положил на
снег лыжи-снегоступы и  уселся на них. Из-за пазухи достал  замшевый  кисет,
оттуда спичечный коробок.  Сдунув табачную пыль, Какот вынул спичку и зажег.
Край листка почернел и тотчас вспыхнул ярким желтым пламенем.
     Странное  дело:  страница  сгорала довольно быстро,  но числа держались
дольше  всего,   словно  не   хотели   уходить  в   небытие,   сопротивляясь
всепожирающему огню.
     Страницу  за  страницей  сжигал  Какот  злополучную  тетрадь.  Огонь то
вспыхивал ярким пламенем, то едва теплился, слизывая черные значки чисел.
     Вот и последняя страница. Она горела вместе с обложкой. Какоту пришлось
несколько раз шевельнуть листки, чтобы не погас огонь.
     Сгорел последний клочок, и на  снегу осталась горка серого пепла. Какот
осторожно тронул ее носком торбаса:  пепел рассыпался, развеялся, и на снегу
осталось лишь небольшое углубление с подтаявшими краями.
     Какот глубоко вздохнул и огляделся.
     Торосы подступили ближе: надвигалась ночь.  Бесчисленные звезды усыпали
небо, и прелесть была в том, что не надо было  думать, сколько  их на  небе.
Это было просто звездное небо. Небо со звездами или звезды на небе.
     Какот надел на  себя охотничье снаряжение и двинулся в селение. Он шел,
всматриваясь в торосы, далеко выкидывая вперед посох с острым наконечником.
     Он еще  издали увидел  свет в яранге и прибавил шаг.  Он мысленно видел
жену, которая сидит на бревне-изголовье, бережно придерживая  большой  живот
коленями,  и ждет мужа. По  стенам яранги  стоят  бочки. Они  уже наполовину
пусты. Копоть хлопьями висит на жердях и на толстой цепи над костром. Собаки
устало поднимут головы и равнодушно глянут на возвратившегося охотника.
     Простые мысли, простая жизнь.
     Может быть, это и есть настоящий смысл жизни?
     У порога Какот остановился, увидел в глубине чоттагина жену точно в том
положении, в котором ожидал, и громко сказал:
     -- Пришел я -- Какот!

Популярность: 26, Last-modified: Thu, 09 Feb 2006 21:23:50 GMT