OCR Гуцев В.Н.



     Началось это с медвежьей охоты.
     Тетка Дарья рубила в лесу дровишки, забралась в непролазную гущу и едва
не  попала  в  медвежью берлогу. Баба Дарья бедовая,- оставила неподалеку от
берлоги сынишку караулить, а сама живым духом мотнулась в деревню. Прибежала
- и перво-наперво в избу Трофима Никитича.
     - Хозяин дома?
     - Дома.
     - На медвежью берлогу напала... Убьешь - в часть примешь.
     Поглядел Трофим Никитич на нее снизу вверх, потом сверху  вниз,  сказал
презрительно:
     - Не брешешь - веди, часть барышов за тобою.
     Собрались и пошли. Дарья передом чикиляет, Трофим Никитич с сыном Ильей
сзади. Сорвалось дело: подняли из берлоги брюхатую медведицу, стреляли  чуть
ли не в упор, но по  случаю  бессовестных  ли  промахов  или  еще  по  каким
неведомым причинам,  но  только  зверя  упустили.  Долго  осматривал  Трофим
Никитич свою ветхую берданку, долго  "тысячился",  косясь  на  ухмылявшегося
Илью, под конец сказал:
     - Зверя упущать никак не могем. Придется в лесу ночевать.
     Поутру  видно  было,  как  через  лохматый  сосновый  молодняк  уходила
медведица  на восток, к Глинищевскому лесу. Путаный след отчетливо печатался
на  молодом  снегу;  по следу Трофим с сыном двое суток колесили. Пришлось и
позябнуть  и  голоду опробовать - харчи прикончились на другой день,- и лишь
через  трое  суток  на  прогалинке,  под  сиротливо пригорюнившейся березой,
устукали  захваченную врасплох медведицу. Вот тут-то и сказал Трофим Никитич
в первый раз, глядя на Илью, ворочавшего семнадицатипудовую тушу:
     -   А  силенка  у  тебя  водится,  паря...  Женить  тебя  надо,  стар я
становлюсь,  немощен,  не  могу на зверя ходить и в стрельбе плошаю - мокнет
слезой глаз. Вот видишь, у зверя в брюхе дети, потомство... И человеку такое
назначение дадено.
     Воткнул  Илья нож, пропитанный кровью, в снег, потные волосы откинул со
лба, подумал: "Ох, начинается..."
     С  этого  и  пошло.  Что ни день, то все напористей берут Илью в оборот
отец  с  матерью:  женись  да женись, время тебе, мать в работе состарилась,
молодую бы хозядку в дом надо, старухе на помощь... И разное тому подобное.
     Сидел  Илья  на  печке,  посапливал  да  помалкивал,  а  потом  до того
разжелудили  парня,  что  потихоньку  от  стариков пилу зашил в мешок, топор
прихватил  и  прочие  инструменты  по  плотницкой части и начал собираться в
дорогу,  да  не  куда-нибудь,  а в столицу, к дяде Ефиму, который в булочной
Моссельпрома продавцом служит.
     А мать свое не бросает:
     - Приглядела тебе, Ильюшенька, невесту. Была бы тебе хороша да пригожа,
чисто  яблочко  наливное.  И  в  поле  работать,  и  гостя  принять приятным
разговором может. Усватать надо, а то отобьют.
     В  хворь  вогнали  парня,  в  тоску  вдался, больно жениться неохота, а
тут-таки,  признаться,  и  девки  по  сердцу  нет;  в  какую деревню ни кинь
поблизости  -  нет  подходящей.  А  как узнал, что в невесты ему прочат дочь
лавочника Федюшина, вовсе ощетинился.
     Утром,  кое-как  позавтракав, попрощался с родными в пешкодралом махнул
на  станцию.  Мать  при  прощании  всплакнула,  а отец, брови седые сдвинув,
сказал зло и сердито:
     -  Охота  тебе  шляться,  Илья,  иди, но домой не заглядывай. Вижу, что
зараженный  ты  кумсамолом,  все с ними, с поганцами, нюхался, ну в живи как
знаешь, а я тебе больше не указ...
     Дверь  за  сыном  захлопнул,  глядел  в  окно,  как  по улице, прямой и
широкой,  вышагивал Илья, и, прислушиваясь к сердитому всхлипыванию старухи,
морщился и долго вздыхал.
     А  Илья  выбрался за село, посидел возле канавки и засмеялся, вспоминая
Настю  - невесту проченную. Больно на монашку похожа: губки ехидно поджатые,
все  вздыхает  да  крестится,  ровно  старушка  древняя,  ни одной обедни не
пропустит, а сама собой - как перекисшая опара.



     Москва  не  чета  Костроме. Вначале пугался Илья каждого автомобильного
гудка,  вздрагивал,  глядя  на грохочущий трамвай, потом свыкся. Устроил его
дядя Ефим на плотницкую работу.
     ...Ночью,  припозднившись,  шел  с  работы  по  Плющихе, под безмолвной
шеренгой  желтоглазых  фонарей.  Чтобы  укоротить  дорогу, свернул в глухой,
кривенький  переулок  и  возле  одной из подворотен услышал сдавленный крик,
топот  и  звук  пощечины.  Ускорил Илья шаги, заглянул в черное хайло ворот:
возле   мокрой  сводчатой  стены  пьяный  слюнтяй,  в  пальто  с  барашковым
воротником, лапал какую-то женщину и, захлебываясь отрыжкой, глухо бурчал:
     -  Н-но...  позвольте,  дорогая... в наш век это так просто. Мимолетное
счастье...
     Увидел  Илья  за барашковым воротником красную повязку и девичьи глаза,
налитые ужасом, слезами, отвращением.
     Шагнул  Илья  к  пьяному,  барашковый  воротник  сграбастал  пятернею и
шваркнул брюзглое тело об стену.
     Пьяный  охнул, рыгнул, бычачьим бессмысленным взглядом уперся в Илью и,
почувствовав  на  себе  жесткие  по-звериному  глаза  парня,  повернулся  и,
спотыкаясь, оглядываясь и падая, побежал по переулку.
     Девушка  в  красном  платке и потертой кожанке крепко уцепилась Илье за
рукав.
     - Спасибо, товарищ... Вот какое спасибо!
     - За что он тебя облапил-то? - спросил Илья, конфузливо переминаясь.
     - Пьяный, мерзавец... Привязался. В глаза не видала.
     Сунула  ему  девушка  в  руки  листок со своим адресом и, пока дошли до
Зубовской площади, все твердила:
     - Заходите, товарищ, по свободе. Рада буду...



     Пришел  Илья  к  ней  как-то  в  субботу,  поднялся  на  шестой этаж, у
обшарпанной двери с надписью "Анна Бодрухина" остановился, в темноте пошарил
рукою,  нащупывая  дверную ручку, и осторожненько постучался. Отворила дверь
сама, стала на пороге, близоруко щурясь, потом угадала, пыхнула улыбкой.
     - Заходите, заходите.
     Ломая смущение, сел Илья на краешек стула, оглядывался кругом робко, на
вопросы выдавливал из себя кургузые и тяжелые слова:
     - Костромской... плотник... на заработки приехал... двадцать первый год
мне.
     А  когда  ненароком  обмолвился, что сбежал от женитьбы и богомольной
невесты, девушка смехом рассыпалась, привязалась:
     - Расскажи да расскажи.
     И,  глядя  на  румяное  лицо,  полыхавшее  смехом, сам рассмеялся Илья;
неуклюже  махая  руками,  долго  рассказывал  про  все,  и вместе перемежали
рассказ  хохотом  молодым,  по-весеннему. С тех пор заходил чаще. Комнатка с
вылинявшими  обоями  и  портретом  Ильича с сердцем сроднилась. После работы
тянуло  пойти  поси  деть  с  нею,  послушать  немудрый рассказ про Ильича и
поглядеть в глаза ее серые, светлой голубизны.
     Весенней  грязью цвели улицы города. Как-то зашел прямо с работы, возле
двери  поставил  он  инструмент,  взялся  за дверную ручку и обжегся знобким
холодком.  На  дверях  на клочке бумаги знакомым, косым почерком: "Уехала на
месяц в командировку в Иваново-Вознесенск".
     Шел  по  лестнице  вниз, заглядывая в черный пролет, под ноги сплевывал
клейкую слюну. Сердце щемила скука. Высчитал, через сколько дней вернется, и
чем ближе подползал желанный день, тем острее росло нетерпение.
     В  пятницу  не  пошел  на  работу,-  с  утра,  не евши, ушел в знакомый
переулок,  залитый  сочным  запахом  цветущих  тополей,  встречал и провожал
глазами  каждую  красную  повязку.  Перед  вечером  увидал, как вышла она из
переулка, не сдержался и побежал навстречу.



     Опять  вечерами  с  нею  -  или на квартире, или в комсомольском клубе.
Выучила Илью читать по складам, потом писать. Ручка в пальцах у Ильи листком
осиновым  трясется,  на  бумагу  бросает  кляксы;  оттого, что близко к нему
нагибается  красная  повязка,  у Ильи в голове будто кузница стучит в висках
размеренно и жарко.
     Прыгает  ручка  в  пальцах,  выводит  на  бумажном  листе широкоплечие,
сутулые буквы, такие же, как и сам Илья, а в глазах туман, туман...
     Месяц  спустя  секретарю  ячейки  постройкома  подал  Илья  заявление о
принятии  в  члены РЛКСМ, да не простое заявление, а написанное рукою самого
Ильи,  со  строчками  косыми  и  курчавыми, упавшими на бумагу, как пенистые
стружки из-под рубанка.
     А  через  неделю  вечером  встретила  его  Анна  у  подъезда  застывшей
шестиэтажной махины, крикнула обрадованно и звонко:
     - Привет товарищу Илье - комсомольцу!..



     . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

     - Ну, Илья, время уже два часа. Тебе пора идти домой.

     - Погоди, аль не успеешь выспаться?
     - Я вторую ночь и так не сплю. Иди, Илья.
     -  Больно на улице грязно... Дома хозяйка-то лается: "Таскаешься, а мне
за всеми вами отпирать да запирать дверь вовсе без надобности..."
     - Тогда уходи раньше, не засиживайся до полночи.
     - Может, у тебя можно... где-нибудь... переночевать?
     Встала  Анна  из-за  стола,  повернулась  к свету спиной. На лбу косая,
поперечная морщина легла канавой.
     - Ты вот что, Илья... если подбираешься ко мне, то отчаливай. Вижу я за
последние  дни,  к чему ты клонишь... Было бы тебе известно, что я замужняя.
Муж  четвертый  месяц  работает  в Иваново-Вознесенске, и я уезжаю к нему на
днях...
     У Ильи губы словно серым пеплом покрылись.
     - Ты за-му-жня-я?
     -  Да,  живу с одним комсомольцем. Я сожалею, что не сказала тебе этого
раньше.
     На  работу  не ходил две недели. Лежал на кровати пухлый, позеленевший.
Потом  встал  как-то,  потрогал  пальцем ржавчиной покрытую пилу и улыбнулся
натянуто и криво.
     Ребята в ячейке засыпали вопросами, когда пришел:
     -  Какая  тебя болячка укусила? Ты, Илюха, как оживший покойник. Что ты
пожелтел-то?
     В коридоре клуба наткнулся на секретаря ячейки.
     - Илья, ты?
     - Я.
     - Где пропадал?
     - Хворал... голова что-то болела.
     - У нас есть одна командировка на агрономические курсы, согласен?
     - Я ведь малограмотный очень... А то бы поехал...
     - Не бузи! Там будет подготовка, небось выучат...



     Через неделю, вечером, шел Илья с работы на курсы, сзади окликнули:
     - Илья!
     Оглянулся - она, Анна, догоняет и издали улыбается.
     Крепко пожала руку.
     - Ну, как живешь? Я слышала, что ты учишься?
     - Помаленьку и живу и учусь. Спасибо, что грамоте научила.
     Шли рядом, но от близости красной повязки уж не кружилась голова. Перед
прощанием спросила, улыбаясь и глядя в сторону:
     - А та болячка зажила?
     -  Учусь,  как  землю  от  разных  болячек лечить, а на энту...- Махнул
рукой,  перекинул  инструмент  с правого плеча на левое и зашагал, улыбаясь,
дальше, - грузный и неловкий.





Популярность: 35, Last-modified: Wed, 04 Oct 2000 20:35:07 GMT