OCR Гуцев В.Н.

     Как будто совсем недавно была Нюрка неуклюжей,  разлапистой  девчонкой.
Ходила вразвалку, косо  переступая  ногами,  нескладно  помахивала  длинными
руками; при встрече с чужими сторонилась и глядела  изпод  платка  чернявыми
глазами  смущенно  и  диковато.  А  теперь  перешла  Ваське  дорогу  статная
грудастая девка, на ходу глянула прямо, чуть-чуть улыбчиво, и словно  ветром
теплым весенним пахнуло Ваське в лицо.
     На миг зажмурился, потом глянул вслед, проводил глазами до  поворота  и
тронул коня рысью. Уже на водопое, разнуздывая  коня,  улыбнулся,  вспоминая
встречу. Почему-то стояли перед  глазами  Нюркины  руки,  уверенно  и  мягко
обнимающие цветастое коромысло, и зеленые ведра, качающиеся в такт шагам.  С
этой поры искал встречи с ней, к речке ездил нарочно по крайней  улице,  где
был двор Нюркиного отца, и когда видел ее за плетнем или в просвете окна, то
радость тепло тлела в груди; натягивал поводья, стараясь замедлить лошадиный
шаг.
     На той недоле в пятницу поехал на луг верхом - поглядеть на сено. После
дождя дымилось оно и сладко попахивало прелью. Возле Авдеевых  копен  увидел
Нюрку. Шла она, подобрав подол юбки, хворостиной помахивала. Подъехал.
     - Здорово,раскрасавица!
     - Здорово, коль не шутишь.- И улыбнулась.
     Соскочил с коня Васька, поводья бросил.
     - Чего ищешь, Нюра?
     - Телок запропастился... Не видал ли где?
     - Табун давно прошел в станицу, а вашего телка не примечал.
     Достал кисет, свернул "козью ножку". Слюнявя газетный клочок,спросил:
     - Когда ты успела, девка, вымахать такой здоровой? Давно ли  в  пятишки
на песке игралась, а теперь - ишь...
     Улыбкой прижмурились Нюркины глаза. Ответила:
     - Что нам делается, Василий Тимофеевич. Вот и ты вроде как недавно  без
штанов бегал в степь скворцов сымать, а теперь уж в хате небось  головой  за
перекладину цепляешься...
     -  Что  ж  замуж-то  не  выходишь?  - Зажег Васька спичку, чадно дымнул
самосадом.
     Нюрка вздохнула шутливо, руками сокрушенно развела:
     - Женихов нету!
     - А я чем же не жених? -  Хотел  улыбнуться  Васька,  но  улыбка  вышла
кривая и ненужная. Вспомнил,  каким  выглядел  он  в  зеркале:  щеки,  густо
изрытые давнишней оспой, чуб курчавый, разбойничий, низко упавший на лоб.
     - Рябоват вот ты маленечко, а то бы всем ничего...
     - С лица тебе не воду пить...- багровея, уронил Васька.
     Нюрка улыбнулась чуть нриметво, помахивая хворостиной, сказала:
     - И то справедливо!.. Что ж, ежели нравлюсь - сватов засылай.
     Повернулась и пошла  ж  станице,  а  Васька  долго  сидел  под  копною,
растирал промеж ладоней приторную листву любистика, думал: "Смеется, стерва,
аль нет?"
     От речки, из лесу, потянуло знобким холодком.
     Туман,  низко  пригибаясь,  вился  над  скошенной травой, лапал пухлыми
седыми  щупальцами колючие стебли, по-бабьи кутал курившиеся паром копны. За
тремя  тополями,  куда зашло на ночь солнце, небо цвело шиповником, и крутые
вздыбленные облака казались увядшими лепестками.



     У Васьки семья - мать да сестра. Хата на краю станицы крепко и осанисто
вросла в землю, подворье небольшое. Лошадь с коровой - вот и все  имущество.
Бедно жил отец Васьки.
     Вот поэтому-то в воскресенье,  покрываясь  цветной  в  разводах  шалью,
сказала мать Ваське:
     - Я, сыночек, не прочь. Нюрка - девка  работящая  и  собой  не  глупая,
только живем мы бедно, не отдаст ее за тебя отец... Знаешь,  какой  норов  у
Осипа?
     Васька, надевая сапоги, промолчал, лишь щеки набухли краской. То ли  от
натуги (сапог больно тесен), То ли еще от чего.
     Мать кончиком шали вытерла сухие, бледные губы, сказала:
     - Я схожу, Вася, к Осипу, но ить страма будет, коль с крылечка выставят
сваху. Смеяться по станице будут...- помолчала, не глядя на Ваську, шепнула:
- Ну, я пойду.
     - Иди, мамаша.- Васька встал и вяло улыбнулся.

     Рукавом  вытирая  лоб,  покрывшийся  липким и теплым потом, мать Васьки
сказала:
     - У вас, Осип Максимович, товар, а у нас покупатель есть... Из-за этого
и пришла... Как вы можете рассудить это?
     Осип, сидевший на лавке,  покрутил  бороду  и,  сдувая  с  лавки  пыль,
проговорил:
     - Видишь, какое дело, Тимофеевна... Я бы, может, и не прочь... Василий,
он - парень для нашего хозяйства подходящий. А только выдавать мы свою девку
не будем... рано ей невеститься... Ребят-то нарожать - дело немудрое!..
     -  Тогда  уж извиняйте за беспокойствие!- Васькина мать поджала губы и,
вставая с сундука, поклонилась.
     -  Беспокойствие  пустяшное...  Что  ж  спешишь,   Тимофеевна?   Может,
пополудновала бы с нами?
     - Нет уж... домой поспешать надо... Прощайте, Осип Максимович!..
     - С богом, проваливай! - вслед хлопнувшей двери,  не  вставая,  буркнул
хозяин.
     С надворья вошла  Нюркина  мать.  Насыпая  на  сковородку  подсолнечных
семечек,спросила:
     - Что приходила-то Тимофеевна?
     Осип выругался и сплюнул:
     - За свово рябого приходила сватать... Туда же, гнида вонючая,  куда  и
люди!.. Нехай рубит дерево по себе!..  Тоже  свашенька,-  и  рукой  махнул,-
горе!..

     Кончилась  уборка  хлебов.  Гумна,  рыжие   и   лохматые   от   скирдов
немолоченого жша, глядели из-за плетней выжидающе. Хозяев ждали с молотьбой,
с работой, с зубарями, орущими возле молотильных машин хрипло и надсадно:
     - Давай!.. Давай... Да-ва-а-ай!..
     Осень приползла в дождях, в пасмурной мгле.
     По утрам степь,  как  лошадь  коростой,  покрывалась  туманом.  Солнце,
конфузливо мелькавшее за тучами, казалось жалким и беспомощным.  Лишь  леса,
не зажженные жарою, самодовольно шелесюли лисгьями, зелеными и упругими, как
весной.
     Часто один за другим длинной вереницей в скользком и  противном  тумане
шли дожди. Дикие  гуси  почему-то  леюли  с  востока  на  запад,  а  скирды,
осунувшиеся и покрытые  коричневаюй  прелью,  похожи  были  на  захворавшего
человека.
     В предосенней дреме замирала непаланая земля.  Луга  цветисто  зеленели
отавой, но блеск их был обманчив, как румянец на щеках изъеденного чахоткой.
     Лишь  у  Васьки  буйным  чертополохом цвела радость - оттого что каждый
день  видел  Нюрку:  то  у речки встретятся, то вечером на игрищах. Поглупел
парень, высох весь, работа в руках не держится...
     И вот тут-то, днем осенним и хмарным, как-то  перед  вечером  гармошка,
раньше  хныкавшая  и   скулившая   щенком   безродным,   вдруг   загорланила
разухабисто, смехом захлебнулась...
     К Ваське во двор прибежал  Гришка,  секретарь  станичной  комсомольской
ячейки. Увидал его - руками машет, а улыбка обе щеки распахала пополам.
     - Ты чего щеришься, железку, должно, нашел? - поддел Васька.
     - Брось, дурило!.. Какая там железка...- Дух перевел, выпалил: - Нашему
году в армию идти!.. На призыв через три дня!..
     Ваську как колом кто но голове ломанул. Первой мыслью  было:  "А  Нюрка
как же?" Потер рукой лоб, спросил глухо:
     - Чему же ты возрадовался?
     Гришка брови до самых волос поднял:
     - А как же? Пойдем в армию, чудак, белый свет  увидим,  а  тут,  окромя
навоза, какое есть удовольствие?.. А там, брат, в армии - ученье...
     Васька круто повернулся и пошел на  гумно,  низко  повесив  голову,  не
оглядываясь...



     Ночью возле лаза через плетень в Осипов сад ждал Васька  Нюрку.  Пришла
она поздно. Зябко куталась в отцовский зипун. Подрагивала от ночной сырости.
     Заглянул Васька в глаза ей, ничего не увидел. Казалось, не было глаз, в
в темных порожних глазницаз чернела пустота.
     - Мне на службу идтить, Нюра...
     - Слыхала.
     - Ну, а как же ты?.. Будешь ждать меня, замуж за другого не выйдешь?..
     Засмеялась Нюра тихоиьким  смешком;  голос  и  смех  показались  Ваське
чужими, незнакомыми.
     - Я тебе говорила раньше, что на отца с матерью не  погляжу,  пойду  за
тебя, и пошла бы... Но теперя не пойду!.. Два года ждать, это не  шуточка!..
Ты там, может, городскую  сыщешь,  а  я  буду  в  девках  сидеть?  Нету  дур
теперя!.. Попроси другую, может, и найдется какая, подождет...
     Заикаясь и дергая головой, долго  говорил  Васька.  Упрашивал,  уверял,
божился, но Нюрка с хрустом ломала в  руках  сухую  ветку  и  твердо  кидала
Ваське в ответ одно скупое, черствое слово:
     - Нет! Нет!
     Под конец, озлобившись, дыша обрывисто, крикнул Васька:
     - Ну, ладно, стерва!.. Мне не достанешься, а другому и подавно! А ежели
выйдешь за другого - рук моих не минуешь!
     - Руки-то тебе короткими сделают, не достанешь!..- пыхнула Нюрка.
     - Как-нибудь дотянусь!..
     Не прощаясь, прыгнул Васька через плетень и пошел по саду, затаптывая в
грязь желтые опавшие листья.

     А утром сунуя в карман полушубка краюху хлеба, в  сумочку,  потаясь  от
матери, всыпал муки и пошел на квартиру к лесничему.
     От бессонной ночи тяжело никла голова, слезились припухшие глаза, и все
тело сладко и больно ныло. Осторожно минуя лужи, подошел к крыльцу. Лесничий
воду в колодце черпает.
     - Ты ко мне, Василий?
     -   К   вам,   Семен   Михайлыч...   Хочу   перед   службой  напоследях
поохотничать...
     Лесничий, перегибаясь на левый бок, подошел с ведром, прищурился.
     - В это воскресенье начабанил что?
     - Зайчишку одного подсек.
     Вошли в хату. Лесничий поставил на  лавку  ведро  и  вынес  из  горницы
ветхую централку. Васька, хмуро поглядывая в угол, сказал:
     - Мне бы винтовку надо... Лису заприметил в Сенной балке.
     - Могу и винтовку, только патронов нету.
     - У меня свои.
     - Тогда бери. Обратно будешь идти - зайди. Похвались!.. Ну, ни пера, ни
пуху!..- улыбаясь, крикнул лесничий вслед Ваське.

     Верстах в четырех от станицы, в лесу, там, где промытый весенней  водой
яр ветвится крутыми уступами, под вывороченной корягой в красной маслянистой
глине выдолбил Васька пещерку небольшую, впору лишь волку уместиться. Жил  в
ней четвертые сутки.
     Днем в лесу, на дне яра, теплая прохлада, запах  хмельной  и  бодрящий:
листья  дубовые  пахнут,  загнивая.  Ночью  под  кривыми  танцующими  лучами
ущербленного  месяца  овраг  кажется  бездонным,  где-то   наверху   шорохи,
похрустывание веток, неясный, рождающий тревогу звук. Словно кто-то крадется
над излучистой  каймою  оврага,  заглядывая  вниз.  Изредка  после  полуночи
перекликаются молодые волчата.
     Днем выходил Васька из оврага, вяло передвигая ноги, шел  через  густой
колючий терн, через голый  орешник,  через  балки,  на  четверть  засыпанные
оранжевыми листьями. И когда сквозь чахлую завесу неопавших листьев мелькала
бледно-зеленая гладь реки и  за  нею  выбеленные  кубики  домов  в  станице,
чувствовал Васька тупую боль где-то около  сердца.  Долго  лежал  на  крутом
берегу, скрытый порослью хвороста, смотрел, как из станицы шли бабы к  речке
за водой. На второй день увидал мать, хотел крикнуть, но из проулка  выехала
арба. Казак помахивал кнутом и глядел на речку.
     В  первую же ночь, как только лег на ворох сухих шуршащих листьев, глаз
не  сомкнул  до рассвета,думал и понял Васька, что не на ту стежку попал, на
кривую.  Топтать  эту  стежку  до  худого конца вместе с ребятами с большого
шляха.  И  еще  понял  Васька  то,  что  все  теперь против него: и Нюрка, и
ребята-одпогодцы,  те,  что  под заливистую капитель гармошки пошли в армию.
Будут  служить они и в нужную минуту станут на защиту Советов, а он, Васька,
кого будет защищать?..
     В лесу, в буреломе, затравленный,  как  волк  на  облаве,  как  бешеная
собака, умрет от пули своего эта станичника он, Васька, сын пастуха и родной
кровный сын бедняцкой власти.
     Едва засветлел лиловой полосою восток, бросил Васька в овраге  винтовку
и пошел к станице, все ускоряя и ускоряя шаги:
     "Пойду,  объявлюсь!..  Нехай  арестуют.  Присудят,  зато с людьми... От
своих  и  снесу!.."  -  колотилась горячая до боли мысль. Добежал до речки и
стал.  За  песком,  за  плетнями  дворов  дымились  трубы, ревел скот. Страх
холодными мурашками покрыл Ваське спину, дополз до пяток.
    "Присудят года на три... Нет, не пойду!.."
     Круто  повернул и, как старый матерый лисовин от гончих, пошел по лесу,
виляя и путая следы.
     На шестой день кончились мука п хлеб, взятые из дому.  Дождался  Васька
ночи, перекинул винговку через плечо, тихо, стараясь не хрустеть валежником,
дошел до речки. Спустился к броду. На песке зернистом и сыром - следы колес.
Перебрел и задами дошел до Осипова гумна. Сквозь голые  ветви  яблонь  виден
был огонь в окне.
     Остановился Васька, до боли захотелось увидеть  Нюрку,  сказать,  упрек
кинуть в глаза. Ведь из-за нее он стал дезертиром, из-за нее гибнет в лесу.
     Перепрыгнул через прясло, миновал  сад,  на  крыльцо  взбежал,  стукнул
щеколдой - дверь не заперта. Вошел в сени, тепло жилья ударило  и  закружило
голову.
     Мать  Нюрки  месила пироги, обернулась на скрип двери и, ахнув, уронила
лоток.  Осип,  сидевший возле стола, крякнул, а Нюрка взвизгнула и опрометью
кинулась в горницу.
     - Здорово живете! - просипел Васька.
     - Сла... сла-ва бо-гу...- заикаясь, буркнул Осип.
     Не  скидая  шапки,  прошел  Васька  в горницу. Нюрка сидела на сундуке,
колени ее мелко дрожали.
     - Ай не рада, Нюрка? Что ж молчишь? - Васька подсел на сундук, винтовку
поставил возле.
     - Чему  радоваться-то?  -  обрывисто  прошептала  Нюрка.  И,  всплеснув
руками, заговорила, сдерживая слезы: - Иди, бога ради, отсюда!.. Милиция  из
района наехала, самогонку ищут... Найдут тебя... Иди, Васька!..  Пожалей  ты
меня!..
     - Ты-то меня жалела? А?



     Едва закрыл Васька аа собой  дверь.  Осип  мигнул  жене  и,  косясь  на
горницу, откуда слышался захлебывающийся Нюркин шепот, прохрипел:
     - Беги к Семену!.. Милиция у него стоят! Зови сейчас!..
     Нюркина мать неслышно отворила  дверь  и  мешулась  через  двор  черной
тенью.



     Васька, трудно глотая слюну, попросил:
     - Дай, Нюрка, кусок пирога... Другие сутки не ел...
     Нюрка встала, но дверь из  кухни  порывисто  распахнулась,  в  просвете
стояла Нюркина мать с лампой, платок у нее  сбился  набок,  на  лоб  свисали
вспотевшие космы волос. Крикнула визгливо:
     - Берите его, сукиного сына, товарищи милиция!.. Вот он!..
     Из-за ее плеча глянул милиционер, хотел шагнуть в  горницу,  но  Васька
цепко ухватил винтовку, наотмашь ударил прикладом по лампе, прыжком очучился
у окна, вышиб ногою раму и, выпрыгнув, грузно упал в палисаднике.
     На миг лицо обжег холод. В хате визг, шум, хлоянула дверь в сенях.
     Легко перемахнул Васька через плетень и, перехватив винтовку,  прыжками
побежал к гумну. Сзади - топот чьих-то ног, крики:
     - Стой, Васька!.. Стой, стрелять буду!..
     По  голосу  Васька  узнал милиционера Прошина, на ходу скинул винтовку,
оборачиваясь,  не целясь, выстрелил. Сзади четко стукнул наган. Перепрыгивая
гуменное  прясло, Васька почувствовал, как левое плечо обожгло болью. Словно
кто-то  несильно  ударил  горячей  палкой.  Перемогая боль. двинул затвором,
щелкнула  выброшенная  гильза.  Загнал  патрон и, целясь в мелькавшую сквозь
просветы яблони первую фигуру, спустил курок.
     Вслед  за  выстрелом  услышал,  как  Прошин  упавшим  голосом  негромко
вскрикнул:
     - Стерва... в живот... О-о-ой, больно!..
     Через брод бежал, не чуя холодной воды. Сзади  не  часто  топал  второй
милиционер. Оборачиваясь, Васька видел  черные  полы  его  шинели,  раздутые
ветром, и в руке зажатый наган. Мимо повизгивали пули...
     Взобравшись на кручу, Васька  послал  вслед  возвращавшемуся  от  речки
милиционеру пулю и, расстегнув ворот рубахи, приник губами к ранке.  Соленую
и теплую кровь сосал долго, потом пожевал комочек хрустящей на зубах  земли,
приложил к ранке и, чувствуя, как в горле нарастает непрошеный крик, стиснул
зубы.

     На другой день перед сумерками добрел до  речки  и  залег  в  хворосте.
Плечо вспухло багрово-синим желваком, боль притупилась,  рубаха  присохла  к
ране, было больно лишь тогда, когда двигал левой рукой.
     Лежал долго, сплевывая непрестанно  набегавшую  слюну.  В  голове  было
пусто, как с  похмелья.  До  тошноты  хотелось  есть,  жевал  кору,  обдирая
хворостинки, и, сплевывая, смотрел на зеленые комочки слюны.
     С той стороны к речке подходили бабы, черпали в ведра воду  и  уходили,
покачиваясь. Уже перед темнотой из проулка вышла баба, направляясь к  речке.
Васька привстал на локте, охнул от боли,  неожиданно  пронизавшей  плечо,  и
злобно стиснул рукою холодный ствол винтовки.
     К  речке  шла Нюркина мать. Пуховый платок надвинут па самы? глаза. Как
видно,  торопится.  Васька  дрожащей  рукой сдвинул предохранитель. Протирая
глаза,  вгляделся. "Ну да, это она". Такой ярко-желтой кофты, как у Нюркиной
матери, не носит никто в станице.
     Васька по-охотничьи поймал на мушку голову в пуховом платке.
     - Получай, сучка, за то, что доказала!..
     Грохнул выстрел. Баба бросила ведра и без крика побежала к дворам.
     - Эх, черт!.. промах!..
     Вновь на мушке запрыгала желтая кофта. После второго  выстрела  Нюркина
мать нехотя легла на песок и свернулась калачиком.
     Васька не спеша перебрел на ту сторону  и,  держа  винтовку  наперевес,
подошел к подстреленной.
     Нагнулся. Жарко пахнуло женским потом. Увидал Васька распахнутую  кофту
и разорванный ворот рубахи. В прореху виднелся остро выпуклый розовый  сосок
на белой груди, а пониже - рваная рана и красное пятно  крови,  расцветавшее
на рубахе лазоревым цветком [1].
     Заглянул Васька под надвинутый на лоб  платок,  и  прямо  в  глаза  ему
взглянули тускнеющие Нюркины глаза.
     Нюрка шла в материной кофте за водой.
     Поняв  это,  крикнул Васька и, припадая к маленькому неподвижному телу,
калачиком  лежавшему  на  земле,  завыл  долгим и тягучим волчьим воем. А от
станицы  уж  бежали казаки, махая кольями, и рядом с передним бежала, вьюном
вилась шершавая собачонка. Повизгивая, прыгала вокруг и все норовила лизнуть
его в самую бороду.



[1] Лазоревым цветком на Дону называют степной тюльпан.

Популярность: 30, Last-modified: Wed, 04 Oct 2000 20:35:08 GMT