---------------------------------------------------------------
     Тендряков  Владимир Федорович  (1923-1984)
     Собр.соч., т.1, Повести, М., "Художественная литература", 1978
     OCR и вычитка: Александр Белоусенко (belousenko@yahoo.com)
---------------------------------------------------------------

     Повесть





     Сонные тучи придавили маленький городок Густой  Бор. Шумит ветер мокрой
листвой  деревьев,  мокро  блестят  старые  железные  крыши  домов,   мокрые
бревенчатые  стены  черны,-  и  сам город, и земля, на  которой он  стоит, и
воздух - все, все обильно пропитано влагой.
     Такому  городку,  отброшенному на  пятьдесят  километров  в сторону  от
железной  дороги, затяжные дожди причиняют  великие неудобства: в  магазинах
исчезает  соль  и  керосин,  в  Доме  культуры  перестают  показывать  новые
кинокартины,  письма  и  газеты  приходят  с   запозданием,  так  как  почту
доставляют с оказией, на лошадях.
     Густой Бор в эти дни наполовину отрезан от остального мира.
     В райпотребсоюз пришла  телеграмма: на железнодорожную  станцию прибыла
партия  копченой сельди.  В другое  время  на  нее  не обратили  бы  особого
внимания  -   вывезти,   распределить  по  магазинам,  продать.   Но  теперь
председатель райпотребсоюза  Ларион  Афанасьевич  Сямжин, человек с  больным
сердцем, не любящий волноваться по пустякам, засуетился:
     - Как же быть? На станции-то  нет холодильников. Попортится! Ох,  не ко
времени!  Ох, наказание!.. Васю ко мне. Быстро! Чтоб одна нога здесь, другая
- там!
     Шофер  Вася Дергачев  собирался в село Заустьянское,  где  вот уже  без
малого месяц обивал порог у библиотекарши Груни Быстряк. Явился он к Сямжину
в  синем плаще,  коверкотовая  фуражка  заломлена  на  затылок,-  по  одежде
праздничный, а лицо тоскливое.
     - Опять в рейс?  - спросил он, сумрачно  разглядывая  свои  хромовые, с
голенищами  в гармошку сапоги, втиснутые в новенькие, чуть  тронутые  грязью
калоши.
     - На тебя надежда, Василий, только на тебя. Развезло. Другому по  улице
не проехать,  в  первой же  луже сядет. А ты ведь  не просто  шофер, ты, без
прикрас скажу, божьей милостью водитель. Талант!
     - Эх, жизнь собачья! Есть путь, нет пути - все одно гонят.
     - Да никто тебя не гонит. Тебя просят, братец.
     - А откажусь - небось против воли пошлете?
     -  Пошлю,  голубчик,  пошлю,  но  бью  на  сознательность.  Хочу,  чтоб
прочувствовал.
     - Уж ладно... Выписывайте накладные.
     Через двадцать минут он,  в старой кепчонке, в кожаной куртке, донельзя
вытертой,  хлябая  ногами в  непомерно широких голенищах  кирзовых сапог,  с
какой-то шоферской вдумчивой раскачкой ходил вокруг своей полуторки.
     Возраст автомашины измеряют не годами, а километрами. Тридцать тысяч на
спидометре  -  считай,  юность, начало  жизни.  А  полуторка Васи  Дергачева
выглядела старухой: помятые крылья, расхлябанные, обшарпанные борта,  погнут
буфер, на  выхлопе вылетает дымок со  зловещей  синевой:  верный  признак  -
страдает  машина  обычной автомобильной одышкой, сносились  кольца.  Укатали
сивку  крутые  горки густоборовских дорог.  Сейчас  стоит  она,  постукивает
моторами и  мелко  трясется  всем  своим  многотерпеливым  корпусом,  словно
страшится нового тяжкого испытания.
     Вася закрутил проволокой запор у левого борта,- на всякий случай, вдруг
да на толчке отвалится, не оберешься греха, сел в кабину.
     Он не сразу взял курс через плотину районной ГЭС на станцию, а повернул
к чайной. Какой шофер упустит случай, чтоб не "наловить лещей".





     "Наловить  лещей" - это взять попутных пассажиров. Для шофера, ведущего
машину,  есть  только один грозный судья  - представитель  автоинспекции. Но
такие  представители  редко заглядывали  на  здешние глухие дороги.  Поэтому
густоборовский  шофер,  выехав из  гаража,  оторвавшись  от  организации,  в
которой он работает, сразу  же  оказывается в стороне от всяких  законов. Он
становится  единственным  владыкой,  царьком крошечного государства - кузова
автомашины. И каждый, кто попал туда, обязан платить дань.
     Правда,  три  года назад председатель райисполкома Зундышев  попробовал
было  начать  войну против шоферского племени, безнаказанно собирающего дань
на  дорогах.  Для  этого  между  городом  Густой Бор  и  станцией  поставили
шлагбаумы в трех местах, где никак нельзя свернуть в объезд. План был таков:
шофер  сажает пассажиров,  но  миновать шлагбаума  не может,  у шлагбаума же
стоит  контролер и продает пассажирам самые законные билеты. Все деньги идут
не  в  шоферский  засаленный  карман,  а  на ремонт  дорог. Так должна  была
благоустраиваться  жизнь  Густоборовского   района,  таков   был  план.   Но
получилось иначе...
     Шоферы,  как  обычно,  "ловили лещей".  Каждый  из  них, не  доезжая до
шлагбаума, останавливал машину и держал короткую речь:
     - Вылезайте, граждане, идите пешком. Я вперед поеду, за шлагбаумом буду
ждать.  Там снова сядете. Тяжелые вещи -  чемоданы там, мешки - оставляйте в
кузове. Кто не  согласен, того  не  держу. Пусть ищет  другую  машину, а еще
лучше - идет пешком.
     К  шлагбауму подходила пустая машина. Недоверчивый контролер заглядывал
в кузов, спрашивал:
     - Пассажиров куда, молодец, спрятал?
     - В карман положил, да повытрусились.
     - Шуточки все, а чемоданы тут, мешки, ась?
     - Теща в гости приехала. Багаж вот на станции оставила. Везу...
     - Теща? Гм... Богата она, видать, у тебя. Ишь сколько чемоданов.
     И  рад бы контролер уличить, но как?.. Шофер спокоен: курит, независимо
сплевывает, он знает - комар носу не подточит.
     Лещи-пассажиры дружной кучкой,  обсуждая шоферские доходы, идут  пешком
километра  два-три, находят  дожидающуюся  за  поворотом  машину, влезают  в
кузов, едут до следующего шлагбаума.
     Контролерам скоро была  дана отставка.  А шлагбаумы,  задранные  вверх,
долго еще торчали у дороги, взывая к шоферской совести, пока их не растащили
на дрова.
     Вася Дергачев, как и все шоферы, считал, что брать дань  с пассажиров -
это  его  прямое   право,  это  законная  награда   за   тяжелую   дружбу  с
густоборовскими дорогами.
     Самое  удобное  место, где хорошо  "клюют лещи",  была чайная. К чайной
сходятся из деревень желающие попасть к поезду, в чайной дежурят приезжие из
соседнего района, к чайной бегают справляться местные жители:  "Не пойдет ли
машина?"  Чайная -  это станция, где  можно  ждать,  убивая время за кружкой
пива, за стаканом чаю.
     Из-за дождей  машины теперь  почти не ходят, и наверняка от  "лещей" не
будет отбоя.
     Вася остановил полуторку  под окнами  чайной, не успел выйти из кабины,
как с высокого крыльца его окликнули:
     - Эй, Дергачев!
     Вперевалочку, не спеша, припечатывая к мокрым ступенькам каблуки сапог,
спустился знакомый  Васе директор Утряховской МТС Княжев.  Подошел, протянул
руку.
     - Сямжин пообещал, что ты меня подкинешь до дому.
     Из-под распахнутого плаща  выпирает широкая пухлая грудь, лицо  Княжева
полное, мягкое, бабье, губы в оборочку, говорит сипловатой фистулой:
     -  Свою  машину  угробил,  как сюда  ехал.  Придется  весь задний  мост
перебирать. Вот подсохнет - перетащу в Утряхово.
     К  его  голосу   не  подходит  по-мужски  осанистая  фигура  и  твердый
крючковатый нос на рыхловатом лице.
     - В кабине-то место свободно? - кивает он.
     - Свободно. Один еду.
     Словно из-под колес, вынырнула маленькая старушка с  огромной корзиной,
завязанной вылинявшим  платком. Она  цепко  схватила Васю  за  рукав кожаной
куртки, запела с причитанием:
     -  Выручи,  кормилец. Третий  день ловлю машину.  Третий  день никак не
уеду. Не бросай ты меня,  старую, непутевую.  Приткни, Христа ради, в уголок
куда. Век буду бога молить.
     С  плаксиво сморщенного лица хитро, молодо и  настойчиво щупали Василия
маленькие, бойкие глазки.
     - Сидела бы дома, бабка!
     - Уж  рада бы сидеть, сокол. Ра-ада. Не такие мои годы, чтоб в ящике-то
трястись. Да  сына, вишь ли, поглядеть охота. Старшой мой на железной дороге
начальством служит. Внучатам яичек вот сотенку везу.
     - Расколотит тебя вместе с твоими яичками.  Ладно, лезь в кузов, садись
ближе к кабине.
     -  Ой,  спасибо,  родной!  Ой, выручил  старую! Подсадите, люди добрые,
толкните кто...
     За борт  сначала  опускается корзина,  за ней,  кряхтя, охая, благодаря
господа  бога и осторожно  подталкивающего  под  зад  Василия,  перевалилась
старуха.
     С   другой  стороны   в   кузов   падают   два  новеньких,   сверкающих
никелированными замками чемодана. Их  хозяин, на вид такой же новенький, так
же сверкающий  погонами и начищенными  пуговицами младший лейтенант, сдвинув
твердую фуражку на одно ухо, подходит к Васе, щелкает портсигаром:
     - Закуривай, друг. Занимаю два места - я и жена.
     Он не высок, все в нем  - от пуговиц, от  мягких сапожек  до  маленьких
белых рук  и  мальчишеского лица  с  точеным носиком,-  все  аккуратно,  все
подогнано.
     - Наташа, иди  сюда. Вот  наш шофер. Теперь-то наконец поедем. Никак не
вырвешься,  черт  возьми, из  этой  дыры! Я, брат, родом из  Большезерска, в
сорока километрах отсюда. В  отпуск  приезжал и вот женился. Наташа!  Что ты
там машину сторожишь? Без нас не уйдет. Иди сюда... Пока до  этого городишка
добирались  - душу  вытрясло. А мне еще ехать и ехать. В Прибалтике служу. В
самом центре Европы. Наташа, иди сюда!
     Оттого, что он в военной форме с блестящими погонами, что со стороны за
ним следит молодая  жена, лейтенант расправлял плечи, поигрывал портсигаром,
небрежно  перекидывал  из  одного  угла  рта  в  другой  папиросу.  Но  Вася
отвернулся. Пусть он сейчас в замасленной, затертой куртке, в покоробившихся
от грязи огромных сапогах, пусть он неказист с  виду - нос пуговицей, на лоб
спадает  челка,  черная,  словно  напомаженная  мазутом,- но он сейчас здесь
первое лицо. Даже директор МТС Княжев, тот, кто распоряжается сотнями машин,
смотрит на него, шофера Василия Дергачева, с уважением. Не всякий-то решится
ехать в  такую  погоду  по размытой  дороге.  Поэтому пусть этот лейтенантик
особо не фасонит, стоит только захотеть,  и он останется мокнуть  под дождем
здесь, у чайной, вместе со своими чемоданами и красивой женой.
     ...В  кузове устраивались.  Рядом со старушкой сел  какой-то тщедушный,
неприметный  человек, то  ли заготовитель из конторы "Живсырье", то ли агент
по  страховке. В грубом  брезентовом  плаще, в котором утонул  он,  можно бы
упрятать  троих таких заготовителей. Из-под капюшона выглядывали лишь острый
нос и сонные  глазки. Бабка пристраивала у себя на коленях корзину с яйцами,
бесцеремонно толкала соседа:
     - Эко растопоршился!  Сам тощой, а места  занял, как баба откормленная.
Сдвинься-ко, сдвинься, родимушка.
     Заготовитель покорно шевелился в своем просторном плаще.
     Четыре девушки, едущие поступать  в ремесленное  училище, расположились
среди узелков и авосек, сосали леденцы. Лейтенант  топтался посреди  кузова,
ворочал свои новенькие чемоданы, старался удобнее устроить жену.
     -  Наташа,  вот  здесь  сядешь.  Ноги  сюда  протяни.  Эй,   красавицы,
потеснитесь! Нет, нет, давай сядем так... Чемоданы поставим на попа.
     А Наташа, с добрым, простеньким и усталым лицом, послушно поднималась с
места, следила из-под ресниц внимательно и терпеливо за мужем.
     Влезли  три  колхозницы  с мальчуганом,  у  которого  просторная  кепка
держалась на торчащих ушах, постоянно сваливалась козырьком на нос, и тоже с
шумом начали пристраивать свои узлы и корзины.
     К машине подбежала  женщина с младенцем на  руках, затопталась у борта,
присматриваясь, как бы влезть в кузов. Но Вася остановил ее:
     - Эй, мать, не вертись. Все равно не возьму.
     - Миленький! Да тут еще есть местечко.
     - Не возьму с ребенком.
     -- Ведь я не так, я уплачу. Я же нe задаром...
     Она,  потеребив  зубами узелок  платка,  вытащила  скомканную  бумажку,
начала совать Василию.
     -  Возьми-ко,  возьми. Не отворачивайся. Мне к вечеру  на станции  быть
нужно.
     - Не возьму с ребенком. Да ты, тетка, с ума спятила! В такую дорогу и с
младенцем. А вдруг да тряхнет, стукнешь ребенка - кто ответит?
     - Ты не бойся, с рук не спущу.
     - Не возьму - и шабаш! В другой раз уедешь.
     -  Никак  нельзя в другой-то  раз.  Разве  без  нужды я б  поехала.  Да
провались езда эта... Ты возьми-ко, возьми, я прибавлю еще. Тут четвертной.
     Она снова попыталась всунуть потную бумажку.
     - Отстань! - сердито крикнул Василий.
     В это  время парень  с  белесым  чубом  из-под  фуражки,  в  сапогах  с
отворотами размашистым шагом  подошел  к  машине,  не спрашивая  разрешения,
перемахнул через борт, втиснулся между сидевшими, с трудом повернув в тесном
вороте рубахи крепкую шею, раздвинул в улыбке крупные белые зубы:
     - Не спеши, дождик пройдет, пообветреет, тогда и покатаешься.
     - У-у, оскалился! Этому жеребцу только  бы и бегать пешком.  Глаза твои
бесстыжие! - набросилась на парня женщина.- А ты не думай,- обернулась она к
Василию,- не больно-то он раскошелится. Такие-то на дармовщинку ездят.
     Василий покосился на парня: что верно, то верно - "лещ" не из надежных,
на  каком-нибудь отвороте к деревне Копцово  или Комариный  Плес выскочит на
ходу, только его и видели. Дело не новое. Но, измeрив взглядом широкие плечи
своего  пассажира, решил: "Черт  с ним. Сила, должно  быть, медвежья, машина
застрянет - поможет вытаскивать".
     Суровым взглядом окинул тесно набитый кузов:
     - Все умостились? Едем! Коль застрянем где - помогать.
     Он сел  в кабину рядом с изнывающим от  ожидания  директором  Княжевым,
нажал на стартер.  Разбрызгивая лужи, перетряхивая на колдобинах пассажиров,
полуторка, оставив чайную, стала выбираться на прямой путь к станции.





     Дорога! Ох, дорога!
     Глубокие  колесные   колеи,  ни  дать  ни  взять  ущелья  среди  грязи,
лужи-озерца   с  коварными   ловушками  под   мутной  водой,-  километры  за
километрами,   измятые,    истерзанные    резиновыми   скатами,-   наглядное
свидетельство бессильной ярости проходивших машин.
     Дорога!   Ох,  дорога!   -  вечное  несчастье  Густоборовского  района.
Поколение за поколением машины  раньше  срока  старились  на  ней, гибли  от
колдобин, от засасывающей грязи.
     Есть в Густом Бору специальная организация - дорожный отдел. Есть в нем
заведующий -  Гаврила  Ануфриевич Пыпин. Он немного стыдится своей должности
и, знакомясь  с  приезжими,  прячет  смущение  под горькой  шуточкой.  "Зав.
бездорожьем",- рекомендуется он, протягивая лодочкой руку.
     Но что  может  сделать Гаврила Пыпин, когда  в  прошлом году  на ремонт
дорог отпустили всего пять тысяч. Пять  тысяч на  эту пятидесятикилометровую
стихию!
     Единственное, что мог сделать Пыпин,- вымостить булыжником улицу  перед
райисполкомом и заменить упавшие верстовые столбы новыми - километровыми.
     Сейчас от города Густой  Бор до самой  станции стоят они, эти столбы, в
черную  полосу  по  свежеоструганному  дереву,  точно  отмечая  километр  за
километром куски шоферской муки.
     Ох, дорога! - каждый метр с боя.
     Вася  Дергачев  хорошо  знал  ее  капризы.  Эту  лужу, на  вид  мелкую,
безобидную, с торчащими из кофейной  воды бугристыми  хребтами глины, нельзя
брать  с  разгона. В нее нужно мягко, бережно, как ребенка  в  теплую ванну,
спустить машину, проехать с нежностью. На развороченный вкривь  и  вкось, со
вздыбленными  рваными волнами  густо замешанной грязи кусок  дороги  следует
набрасываться  с яростным разгоном,  иначе застрянешь на середине, и машина,
сердито  завывая,  выбрасывая  из-под колес  ошметки грязи, начнет  медленно
оседать сантиметр за сантиметром, пока не сядет на дифер.
     Перед деревней Низовка разлилась широченная лужа.  Страшен ее вид - там
и сям из  воды вздыбились слеги, торчит пучками облепленный  грязью хворост.
Шоферы  прозвали эту  лужу  "Чертов  пруд". Через нее надо  ехать только  по
правой стороне, да и то не слишком-то надейся на удачу.
     После Низовки, не  доезжая соснового бора, дорога так избита, что лучше
свернуть в сторону, проехать  по  кромке  поля вновь  пробитой  колеей. Зато
дальше, пока  не кончится  сосновый  бор,- песок.  Дожди не  размывают  его,
прибивают,  делают  плотным.  Можно  включить  третью  скорость,  облегченно
откинуться   на  сиденье,  дать  газ...   Какое  наслаждение  следить,   как
надвигаются  и  проносятся  мимо  сосны!  Но только три километра  душевного
облегчения, несколько минут отдыха - и снова колдобины, до краев заполненные
водой, снова врытые глубоко в землю колеи, снова коварные лужи.
     На  ветровом  стекле  брызги жидкой  грязи.  Сквозь стекло  видно,  как
навстречу,  словно  медлительная, ленивая река, течет дорога. Вася Дергачев,
вытянув  шею, в  кепке,  съехавшей на затылок,  настороженно впился в дорогу
глазами. Она враг - хитрый, неожиданный,  беспощадный. От нее каждую секунду
можно  ждать пакости.  Вася с ожесточением  воюет, от напряжения ему  жарко,
волосы прилипли ко лбу.
     Рулевая баранка,  рычаг скоростей, педали - вот  оно, оружие, с помощью
которого вырывается у дороги метр за метром...
     Впереди зализанный, ослизлый склон. В другое время не стоило бы на него
обращать внимания. Тяжелый сапог давит на газ. Взвыл мотор. Сотрясая кабину,
машина набирает  скорость:  давай,  давай, старушка!  Начало склона  близко.
Начало склона  перед  самыми  колесами. Газ! Тяжелый сапог давит до  отказа:
газ!  газ! Радиатор  поднимается в небо. А в небе,  затянутом ровными серыми
облаками, равнодушно машет крыльями ворона...
     С  разгона машина  проскочила  до  середины скользкого склона, и  вот -
секунда, частичка секунды, когда чувствуется, что она должна остановиться...
Если это  случится, не помогут  и тормоза,- как  неуклюжие салазки,  сползет
грузовик вниз, а уж во второй раз так просто не выползешь.
     Секунда, частичка секунды - педаль сцепления, рычаг скоростей на себя и
газ, газ, газ! Машина остервенело  воет, дребезжат стекла кабины,  медленно,
медленно,  с натугой,  по  вершку,  по  сантиметру  вперед,  вперед, вперед!
Выкатилась... Уф!.. Василий расслабил сведенные на руле руки.
     Качается  кабина,  директор  МТС Княжев сонно  кивает на каждом  толчке
головой.  Окруженные  придорожным  мокрым  кустарником,  время  от   времени
выдвигаются, проползают мимо километровые столбы, новенькие, не успевшие еще
по-настоящему обветриться.
     Первый раз застряли на десятом километре. Объезжая  разбитый путь, Вася
никак не мог выбраться на дорогу, задние колеса буксовали в затянутом травой
кювете.  Из кабинки вылез  Княжев, из  кузова выскочили  парень в сапогах  с
отворотами и пугающийся  в широком плаще заготовитель. Лейтенант, жалея свои
хромовые сапожки, командовал сверху, перегнувшись через борт:
     -  Лопату  возьмите!  Где  лопата?.. Подрыть  надо. Эй,  кто  там!  Под
колесами подройте!
     Подрыли, подложили пару  камней, покрикивая для бодрости, вытолкнули на
дорогу.
     Второй  раз прочно  сели  в  "Чертовом  пруду"  -  место  законное  для
задержки.  Парень  в  сапогах  с  отворотами  оказался  находкой  для  Васи.
Откуда-то  притащил  сосновый кряж, бесстрашно шагая по  луже, пристроил его
под колеса, подровнял лопатой грунт. Веселый, с облепленными грязью ручищами
и грязью крапленным потным лицом, он шумливо отвечал всем.
     -  Ладно,  ладно!  Командуй! - кричал на  лейтенанта.-  Как  бы  самому
кителек запачкать не пришлось. Эй, шофер! Лезь в кабину,  трогай не ходко! Я
подтолкну... А  вы,  товарищ начальник,  не  мутите  зазря  воду  у  кабины,
садитесь на свое место. Как-нибудь управимся...
     Директор Княжев послушно усаживался рядом с  Васей,  смущенно улыбаясь,
качал головой:
     -  Шустрый малый. Силенка так и прет,  хоть запрягай  в машину  заместо
тягача.
     Проехали Низовку, прокатили по сосновому бору...
     У  километрового столба с  цифрой 20 Василий  остановил  машину, вылез,
своей  шоферской  вдумчивой  походкой враскачку  обошел  кругом,  озабоченно
попинал скаты, поднял взгляд на сидящих в кузове:
     - Ну, братцы,  сейчас Тыркина гора.  Коль на  нее выползем, считайте  -
приехали на станцию. Дальше-то как-нибудь промучаемся.- И, влезая  в кабину,
вздохнул: - Эх, место, богом проклятое!
     Машина тронулась, огибая тесно сбившийся в кучу придорожный ельник.
     Впереди показался кособокий холм. Правая его сторона,  кудрявясь мелким
березнячком,  круто  сбегала вниз.  К  вершине,  по самому  краю  склона,  к
выщипанному кустарнику, маячившему на фоне  серого неба, ползла вверх жирной
виляющей лентой черная дорога.
     Машина приближалась к Тыркиной горе.





     Откинувшись  на спинку сиденья,  с бесстрастно  суровым  лицом, Василий
наметанным взглядом выбирал более удобный путь на расхлюстанной дороге.  Его
руки скупо, расчетливо, лишь более порывисто, чем всегда, крутили баранку.
     Княжев, до сих  пор равнодушно клевавший  носом, встряхивавшийся только
на  сильных  толчках,  теперь подался  вперед, наморщил  страдальчески  лоб,
собрал в  тугой узелок  губы,  всем  своим видом  выражал  такое напряжение,
словно сам помогал машине  взбираться на тяжелый подъем,  вчуже изнемогая от
усилий.
     Машина,   басовито,  на   одной   ноте  завывая  мотором,  с  боязливой
осторожностью ползла вверх.
     С  краю  у  дороги торчат невысокие  темные  столбики.  Они  поставлены
оберегать машины от несчастья.  Впрочем, пролеты  между  этими спасительными
столбиками достаточно широки, чтоб пропустить, не задев,  любой грузовик, да
и стоят они давно, изрядно подгнили, многие сбиты неосторожными  водителями,
торчат скорей для очистки совести, на всякий случай.
     Василий изредка  бросал взгляды  в сторону  и видел, как внизу  ширится
простор.  Мелкий,  мокрый  березнячок  оседает,  своими  верхушками  уже  не
закрывает  тускло  поблескивающую  воду узенькой речки,  бегущей внизу,  под
склоном. Сразу за  речкой - ядовито-зеленое поле  льна, еще дальше - матовые
овсы, средь  них деревенька  - горсточка серых  избушек, а совсем  далеко, в
сырой мгле, мутным темным разливом раскинулся большой хвойный лес.
     Как  всегда  в  такие  минуты особо трудного  пути, Василий  чувствовал
спиной  сидящих  в  кузове пассажиров.  Чувствовал, как они все  до  единого
тянутся  со  своих  мест вперед, каждый  душевным  усилием,  помимо желания,
пытается  помочь машине; также  с необъяснимым беспокойством следят они, как
открывается   внизу  простор:  тусклая  речка  в  зеленых   берегах,   поля,
деревенька, мутный лес.
     У  всякой дороги,  поднимающейся в  гору,  есть хорошо знакомая шоферам
критическая  полоса.  Обычно  она расположена недалеко от вершины, там,  где
основная крутизна кончается и  подъем  становится положе. На подходе  к этой
полосе машина должна выжать из  себя  все,  на что способна, здесь она сдает
трудный экзамен на силу.
     Выщипанные  кустики,  которые  были  видны  на  вершине при  подъезде к
Тыркиной горе, теперь, вблизи, оказались средней высоты ольховыми деревьями.
Среди них белел  километровый столб -  двадцать первый  километр,  проклятый
шоферами.
     До него  оставалось метров сто семьдесят. Из них  добрая половина  была
исковеркана страшными колдобинами,  вкось и вкривь иссечена рваными колеями,
как поле  битвы  костями,  усеяна жердями,  толстыми  слегами, измочаленными
стволами недавно  срубленных березок. Это и есть критическая полоса Тыркиной
горы, тяжелый  перевал.  Редкая машина не сидела здесь по  целым  суткам, во
всей округе  нет  такого шофера, который бы не обложил  это  место  крепкими
словами, вкладывая в них всю свою душевную ярость и отчаяние.
     Меньше всего  был разбит  кусок дороги, тянувшийся возле самого  ската.
Есть слабая надежда, что только здесь,  и нигде больше, можно проползти,  не
застряв.
     Василий  стал  прижимать  машину к самому краю, повел, едва  не задевая
колесами темные столбики на обочине.
     Сверху  от  ольховых  деревьев,  почтительно  обступивших  километровый
столб, прямо  на радиатор  медленно, с натугой надвигалась дорога  - широкая
река  густо  замешанной,  скользкой  глины.  Княжев  также тянулся с сиденья
вперед, еще туже  сводил свои оборчатые губы в узелок.  Василий по-прежнему,
откинувшись  на спинку сиденья, вытянув  шею, с окаменевшим  лицом уставился
вперед немигающими глазами.
     Кто  б мог  подумать,  что  он  в  эту  минуту  мечтал?  Да, мечтал! Он
представлял  себе, как  его  полуторка  мало-помалу  приблизится вон  к тому
камню,  замшелой  тушей  вросшему в обочину,  как  там  он  повернет налево,
постепенно набавляя газ, пересечет дорогу, как на правой стороне вывернет...
А там в  кювете  растет крошечный,  жалкий, всегда  густо  заляпанный грязью
можжевеловый  кустик. Он  дорог Васе. Около этого кустика кончатся  мучения,
мотор застучит  ровнее,  без надсадного завывания, машина,  словно  стряхнув
груз, покатится  легче. Не  доезжая километрового столба, можно уже включить
вторую скорость... Он мечтал, как ощутит привычную усталость  во всем теле и
вместе  с этим какую-то радостную,  горделивую  легкость в душе: знай наших,
черт ногу  сломит,  а  мы  проехали.  Чтоб чем-то  отметить эту  победу,  он
обязательно остановит машину, выскочит из кабинки и заявит весело:
     - Что ж, братцы, сотворим перекур.
     А из кузова благодарно и радостно будут ему улыбаться пассажиры.
     ...Камень, старый,  тупо лобастый, весь в  лишаях зеленого мха, скрылся
за  радиатором.  Сейчас он  должен находиться  как  раз  напротив  переднего
колеса.  Вася  резко крутанул баранку  и вдруг почувствовал что-то неладное.
Что?   Он   не  сразу  понял.   Медленное,  натужное   движение   машины  не
приостановилось, но она не послушалась руля...  продолжала  двигаться как-то
косо.
     "Задние   колеса   сползают!"   -  догадался   Василий   и   похолодел.
Бессознательно   нажал  газ.  Взвыл  мотор,  машина  остановилась,  подалась
чуть-чуть  назад,  начала  оседать.  Вцепившись  потными  руками  в  рулевую
баранку, с потным, окаменевшим лицом  Василий  давил на газ. Машина оседала,
задирая вверх радиатор. Из кузова резанул истошный женский визг.
     - Ну, что сидишь? Смерти хочешь?! Прыгай! - остервенело крикнул Василий
съежившемуся от ужаса Княжеву.
     Тот  заворочался, стал слепо хватать руками  ручку дверцы, но  было уже
поздно...
     В ветровом стекле исчезла земля, поплыло в сторону серое небо, по нему,
как гигантская метла, промела  зеленая верхушка березы. Тяжелая туша Княжева
навалилась  на  Василия,  но  сразу же освободила. Василия  больно  стукнуло
головой о потолок кабинки, бросило грудью  на руль, он навалился на Княжева.
Раздался треск, зазвенели стекла... Все стихло.
     Шумело в голове от удара, ныла грудь. Внизу,  под Василием, зашевелился
Княжев, закряхтел:
     - Кажись, живы.
     Вдавливая коленями мягкое тело кряхтящего Княжева, Василий приподнялся,
стал шарить по дверце, нашел ручку, надавил, толкнул дверцу головой.
     - Сейчас вылезу, вам помогу,- сообщил Княжеву.
     "Кого могло убить?..-  думал  он,  выталкивая себя  вверх.- Молодые-то,
должно, выскочили, а вот старуха с корзиной... Эх,  да  конец один - хватит,
погонял по  знакомым  дорожкам,  Василий  Терентьич, теперь  найдут  место -
отдохнешь от хлопот".





     Но старуха была жива. Она  первая бросилась в  глаза Васе: со сбившимся
на затылок  платком, седые волосы  падают  на лоб, расставив ноги, огорченно
хлопая себя по бокам, причитала над корзиной:
     - Исусе Христе!  По яичку копила, себя  не баловала,  все  внукам,  все
внукам! И с чем я, старая, к ним покажусь? Какие гостинцы привезу?
     Высокая, простоволосая женщина, не стесняясь, вздернув  юбку, растирала
ушибленное колено. Она сердито оборвала старуху:
     - Буде ныть-то. Спасибо скажи, что цела осталась.
     - Ох, верно, матушка, верно. Не допустил господь. Спас от погибели.
     Мальчуган, задрав  вверх  подбородок, из-под наползавшей на глаза кепки
внимательно  изучал лежавшую  на  боку, бесстыдно  выставившую напоказ  свой
грязный живот машину.
     Девчушки, ехавшие в  ремесленное,  сбились тесной  кучкой,  со  страхом
уставились на вылезших из  кабины  Василия  и  Княжева.  У директора МТС был
потерян картуз, со лба по щеке багровая ссадина.
     Какое-то белье, мужские сорочки,  цветные  женские  платья валялись  на
траве, висели по мокрым кустам. Крошечную, сердито топорщащуюся елочку нежно
обняли голубые трикотажные кальсоны. Один  из объемистых новеньких чемоданов
младшего  лейтенанта лежал на полпути от дороги к  машине  раскрытым.  Около
него согнулись сам лейтенант и его жена.
     Наверху,  на  обочине  дороги,  торчала  фигура,  полная  недоумения  и
растерянности,-  заготовитель  в своем  широком,  чуть шевелящемся на  ветру
плаще.
     Пестрота  раскиданной  кругом  одежды,  неожиданное   многолюдье  среди
покойно шелестящих листьями невысоких березок и кустов  казались Васе чем-то
диковинным, не настоящим,  картиной не от мира сего. Ведь всего минуту назад
ничего этого не существовало,- была лишь тесная  кабина, забрызганное грязью
ветровое стекло, медленно плывущая навстречу дорога...
     Он провел по волосам, почувствовал от прикосновения руки боль в темени,
опомнился и спросил в пространство:
     - Все живы?
     На его  голос обернулся младший  лейтенант.  Он  резко  разогнулся  над
чемоданом, зло вонзая  каблуки своих сапожек в травянистую землю склона, без
фуражки, в косо сидящем кителе, подбежал к Василию.
     -  Кто вам  доверил  возить  людей?!  -  закричал он  тенорком.- Вы  не
шоф-фер! Вас к телеге нельзя допустить, не только к машине!
     - Э-э,  друг,  чего  кричать,-  попробовал было  остановить  лейтенанта
Княжев, с боязливой лаской ощупывая ссадину  на  щеке.-  Парню и без тебя на
орехи достанется.
     -  Нет,  вы  поймите!   Здесь  были  дети,   женщины,  могло  кончиться
убийством!..
     Жена лейтенанта, оставив раскрытый чемодан, бросилась к мужу:
     - Митя, полно! Ведь он же не нарочно. Зачем кричать? Митя!
     - Мало его судить. Надо судить тех, кто дает таким олухам права!
     - Митя, стыдно же...
     - Наташа, ты ничего не понимаешь!
     -  А  офицерик-то за  свои  чемоданы  обиделся,-  вставила  со  стороны
женщина.
     Жена Мити вспыхнула, схватила мужа за рукав:
     -  Несчастье случилось!  Как  тебе не  совестно? Все  молчат,  один  ты
набросился. Мне за тебя стыдно! Мне!
     В  это  время  за  опрокинутой машиной  из-под накренившейся, сломанной
ударом кузова березы, донесся сдавленный  стон:  "И-и-и!.." Старуха, все еще
стоявшая над своей корзиной, проворно  полезла через кусты, зачастила оттуда
скороговоркой:
     - Святители! Угодники! Матерь божья! Да ведь тут парня пришибло. Вот те
крест, пришибло! Детушка  ты  мой родимый,  лежи, голубчик, лежи, не понужай
себя... Люди добрые, да скореича идите!
     Василий, отталкивая всех с дороги, бросился за машину.
     Голова в  кустах, ноги в тяжелых грязных сапогах с затертыми отворотами
раскинуты  в сторону,  схватившись руками  за  живот,  лежал парень, который
помогал Василию выбираться из "Чертова пруда".
     Когда  Василий  услышал  стон  и  вслед за ним причитания  старухи,  он
испугался и первой его мыслью была мысль о себе: "Смертный случай! Теперь-то
уж  не  миновать,  теперь засудят..."  Но  едва  он, бросившись  на  колони,
нагнулся,  отвел   ветви   куста   и   увидел  изменившееся   лицо   парня,-
нежно-розовое,  с мелкими бисеринками  пота на лбу, ввалившимися  висками  и
мутными непонимающими глазами,- то сразу же забыл  свой  испуг, мысли о том,
что его засудят, вылетели из головы.
     Чужая,  не совсем  еще  понятная,  но наверняка страшная  беда  в  упор
глядела на него мутным взглядом.
     Не жалость,  это  слишком легкое слово,  скорей  отчаяние, болезненное,
острое, охватило Василия,- что он наделал?!
     С  минуту,  не  меньше,  Василий  бессмысленно  смотрел,  не  зная, как
поступить, чем помочь. А помочь чем-то нужно.
     Силу б свою вынуть, боль на себя принять, но как?.. Что делать?
     -  Любушки! Ведь мать  же у него  есть!  Чья-то кровиночка...  Вот оно,
горюшко-то, не знамо, когда придет! - разливалась старуха.
     Темные на странно  розовом лице губы парня дернулись, обнажив стиснутые
белые крупные зубы. Парень процедил:
     - По-моги... подняться...
     Василий  рванулся к нему, обнял одной рукой за плечо, другую попробовал
просунуть  под  спину.  Но  парень,  изогнувшись,  громко  застонал. Василий
растерянно выпустил его.
     -  Ничего,  ничего.  Жив  же,- раздался над его  головой  трезвый голос
Княжева.- Надо  доставить  как-то  в больницу. Хотя  бы  к  нам,  в село,  в
фельдшерский пункт.
     Василий  вскочил на  ноги, оглядел  умоляющими глазами  стоящих  стеной
пассажиров:
     - Ребята! Товарищ Княжев! Помогите мне. Сделаем носилки...
     -   Что  мы,   чурбаны   бесчувственные?   Поможем.-   Княжев   оглядел
присутствующих: - Жаль, мужиков средь нас маловато.
     - Вот  видите,  до чего  доводит  безалаберность! -  снова  загорячился
лейтенант.- Человека покалечили!
     - Митя, зачем же кричать  об этом,- со вспыхнувшими щеками, стараясь ни
на кого не глядеть, начала успокаивать жена.- Криком делу не поможешь.
     - Нет, это безобразие! Равнодушно относиться к преступнику!
     - Митя! Прошу!
     Василий сорвался с места, царапаясь о кусты, спотыкаясь, скатился вниз,
к берегу реки, вынул  из изгороди две жерди, притащил их  на плече к машине.
Заготовитель торопливо скинул свой широкий брезентовый плащ,  представ перед
всеми  в  каком-то  полудетском,  даже  по  его  тщедушной  фигурке  тесном,
порыжевшем пиджачишкe. Жерди просунули в вывернутые внутрь рукава плаща, сам
плащ  застегнули  на  все  крючки.  На  плащ еще  накинули старый,  пахнущий
бензином  кусок брезента,  валявшийся в кузове. Все  это сооружение  кое-где
прихватили веревками... Получились громоздкие, неуклюжие носилки.
     Василий и  Княжев, приговаривая ласково: "Потерпи, потерпи, браток...",
насколько это  было  можно,  с  осторожностью,  один -  под мышки,  другой -
придерживая грязные сапоги, переложили парня на носилки. Он  не застонал, не
крикнул, только с шумом втянул в себя воздух сквозь стиснутые зубы.
     - Значит, как условимся?..- Княжев оглядел столпившихся вокруг  носилок
людей.-  Надо,  чтоб  силы  были равны.  Я  понесу,  ну, скажем,  с  Сергеем
Евдокимовичем.- Княжев указал  на  съежившегося в  своем кургузом пиджачишке
заготовителя. Тот в ответ покорно кивнул головой.- Ты, Дергачев, понесешь на
пару с лейтенантом.
     -  А  я считаю...-  отчеканил  младший лейтенант,- мы  не должны никуда
нести! Надо немедленно вызвать сюда врача и участкового милиционера.
     В первый раз за все время Василий угрюмо возразил:
     - Не сбегу, не беспокойтесь... А гонять туда да обратно - времени нет.
     - Для суда важно, чтоб все осталось на месте, как есть.
     - Митя, глупо же! Боже мой, как глупо и стыдно!
     - Наташа, ты не понимаешь!
     Женщины, до сих пор лишь соболезнующе вздыхавшие, шумно заговорили:
     - Нести лень голубчику.
     - Сапожки испачкать не хочет.
     - Тут человек при смерти, а он...
     - А что ж, бабоньки, дивитесь - в чужом рту зуб не болит.
     - Образованный, молодой...
     - У молодежи-то ныне всей совести с маково зернышко.
     -  Митя, ты понесешь! - Острые плечи вздернуты, руки нервно теребят  на
груди  концы  шелковой  косынки, рваный зеленый листочек  застрял  в завитых
волосах, на  белом виске, как  родинка,  засохла капелька  грязи, по милому,
простоватому лицу - красные пятна, на глазах,  детских, серых, откровенных,-
слезы, они просят.
     - Митя, ты понесешь! Ты нe откажешься.
     - Наташа, ты не понимаешь...
     - Нет, я все понимаю, все! Митя! Ты понесешь! Или!..
     - Что - "или"?
     - Или я уеду обратно домой. Не буду жить с тобой! Не смогу!  Какой  ты!
Какой ты нехороший!
     - Наташа!
     Наташа  прижала  к  глазам  крепко сжатые кулачки,  из  одного  из  них
недоуменно заячьим ушком торчал конец косынки.
     - Наташа...
     Она отдернула плечо от его руки.
     - Не тронь меня! Не-на-ви-жу! Не хочу видеть! Какой ты!..- Оторвав руки
от лица, прижав их к груди вместе с измятой косынкой, она шагнула к Княжеву:
- Я  понесу! Я! Не бойтесь, я  сильная. Я смогу... Только  не просите больше
его! Не надо! Не просите! Какой он! Какой он!
     Княжев  с  виновато  растерянным лицом  ощупывал  ссадину  на  щеке,  а
Василий, стоявший рядом, сморщился.  В эти минуты у него все вызывало острую
боль.
     Между женщинами снова пробежал глухой шепоток:
     - Нарвалась девонька...
     - Век-вековечный красней за идола.
     Младший лейтенант стоял перед людьми, в кителе, на котором две пуговицы
были вырваны  с  мясом,  остальные, начищенные, продолжали мокро  сиять. Его
уши, по-мальчишески  упрямо оттопыренные, багрово  горели,  как прихваченные
осенними заморозками кленовые листья.
     -  Что тут разговаривать,- решительно  произнес Василий.- Справимся,- и
нагнулся к носилкам. Княжев взялся с другого конца, удивился:
     - Ого! Тяжеленек малый!
     Раненый застонал.
     Боком, шажок  за  шажком, стараясь  не зацепить носилками за кусты,  не
тряхнуть, вытащили на дорогу.
     За  носилками  тронулись  заготовитель  и  жена  лейтенанта,   горестно
сморкающаяся в концы  косынки.  Женщины  пошептались  между  собой, покачали
головами, крикнули:
     - Нам-то помочь, что ли?
     - Оставайтесь, донесем! - с усилием ответил Княжев.
     - Вот приберемся тут, может, и догоним,
     Лейтенант продолжал стоять у  запрокинутой набок машины, смотрел  вниз,
ковыряя носком сапога землю.
     Маленькая  процессия,  отдохнув на  обочине,  медленно  пошла  по верху
склона.  Сначала травянистая  бровка их  скрыла  по пояс,  потом  по  плечи,
наконец, вовсе исчезли...  Лишь темный камень тупым выступом торчал на сером
небе.
     Начинало  заметно  вечереть.  С реки  налетел  сырой  ветерок,  шевелил
листьями.  Женщины  вытаскивали вещи, переговаривались негромко, не  обращая
внимания на ковырявшего землю лейтенанта.
     Вдруг тот поднял голову,  оглядел раскиданное по траве и кустам белье и
нервно завертелся,  ища что-то вокруг себя,  должно быть, фуражку. Не нашел,
махнул рукой, бросился  к дороге. На склоне перед самой  дорогой споткнулся,
вскочил, прихрамывая, бегом бросился в ту сторону, куда ушли с носилками.
     - Проняло субчика.
     - Совесть заговорила.
     - Девка-то душевная ему попалась.
     -- Этакие хлюсты всегда сливки снимают.
     Старушка,  со  вздохом  завязав  пустую  корзинку  платком,  поднялась,
подошла к раскрытому чемодану.
     -- О-хо-хо! Добришко-то у них  распотрошило. Собрать надо, родные. Тоже
ведь, чай, на гнездышко свое копили. О-хо-хо!





     Ноги расползаются на скользкой грязи. И хоть Василий выбрал для носилок
самые тонкие  жерди,  но все же их  концы толсты, трудно держать, пальцы  не
могут обхватить. Раненый грузен. На самых легких толчках он вскрикивает.
     После двадцати шагов Василий, шагавший в голове, почувствовал, что если
сейчас не остановится, то не удержит концы жердей, раненый упадет в грязь.
     -  Николай  Егорович,-  обессиленно  окликнул  он   Княжева,-  давай  в
сторонку. Мочи нет. Боюсь - не удержу...
     Осторожно опустили носилки на  обочину, прямо на мокрую примятую траву.
Княжев перевел дыхание:
     -  Тяжел добрый  молодец.  Сзади шел, одни сапоги,  считай,  нос  и  то
умаялся.
     Василий разминал сведенные кисти рук.
     Парень  лежал  на спине, чуть согнув ноги в коленях,  держась руками за
живот,  лицо  у него было по-прежнему  розовое,  как у  человека, только что
попарившегося в бане.
     Заготовитель  с нескрываемой жалостью на остроносом, с мелкими чертами,
небритом лице рассматривал раненого быстро бегающими черными глазками.
     - По двое никак не унесем,- сказал он.- Давайте вчетвером.
     - А где четвертый-то? - спросил Василий.- Девушку не заставишь.
     - Нет, нeт, я смогу. Понесемте, прошу вас.
     - Еще чего! Авось руки не отвалятся.- Василий нагнулся было к носилкам,
чтобы снова ухватиться за концы жердей.
     - Не дури, Дергачев. Человек дело советует,- остановил его Княжев.- Ты,
знаем, готов надорваться теперь. Ну-ко, девонька,  возьмись  за один конец у
ног... За правый, за правый - там способнее держать. Я - в голову,  вместе с
Василием.  Сергей  Евдокимович,   чего  ждешь?  Ну-ко,  разом!..  Подняли...
Осторожно, осторожно... Ничего,  малый,  терпи, как-нибудь доставим к месту.
Пошли в ногу...
     Но четверым в ногу по скользкой дороге нести было труднее. На первых же
шагах носилки качнуло, больной охнул.
     - Осторожнее! Не напирайте сзади!
     Двадцать первый километровый столб начинал приближаться,  на нем  можно
было рассмотреть уже цифру.
     Неожиданно  у  носилок  появился прихрамывающий  лейтенант. Секунду  он
молча  шагал  рядом  с  женой. Та, старательно  схватившись  руками за конец
жерди, с трудом вытаскивала из грязи резиновые ботики, склонив низко голову,
не замечала мужа.
     -- Наташа, дай мне...
     Наташа не отвечала.
     -- Слышишь? Дай, я понесу. Тебе же тяжело. Ну...
     - Не мешай.
     - Я погорячился... Ну, дай возьму.
     Лейтенант ухватился за конец жерди. Носилки дрогнули, больной застонал.
     - Отойди! И здесь мешаешь.
     - Наташа...
     - Эй, кто там толкает? Отступись! - не оборачиваясь, крикнул Княжев.
     - Товарищи, товарищи! -  заспешил  вперед  лейтенант.-  Остановимся  на
минутку. Я понесу.
     - Иди, иди,- сердито огрызнулся Василий.- Крутишься тут под ногами.
     - С тобой не разговариваю!
     - Не разговариваешь, так и не лезь.
     Четверо несущих сосредоточенно, угрюмо месили  грязь ногами. Лейтенант,
всклокоченный, в своем косо сидящем кителе, с расстроенным лицом, попадая  в
лужи, прихрамывал сбоку, не спуская взгляда с жены.
     - Наташа... Я же виноват. Я, честное слово, хотел... Наташенька, мне же
стыдно. Ну, прости. Слышишь, прости...
     Наташа не отвечала, ей было нe до того: мятая косыночка висела на одном
плоче,  глаза напряженно округлились, уставились в сведенные  на конце жерди
руки. Впереди мерно покачивались поднятые к небу колени раненого.
     - Наташенька, ну, дай же понесу. Я виноват, кругом виноват.
     - Чего меня-то просишь? Ты у них... Перед всеми виноват.
     - Виноват.  Да,  да, виноват,-  обрадованно  затоптался лейтенант около
жены.
     Та  не отвечала.  Тогда  лейтенант  бросился к голове  носилок, забежав
вперед, заглядывая то в лицо Княжеву, то в лицо Василию, заговорил:
     -  Ребята, извините...  Ну, черт-те что вышло...  Остановитесь, ребята.
Ну, прошу... На минутку только. Дайте мне понести.
     - Ладно уж,- согласился Княжев и потянул носилки в сторону.
     Больного положили под километровым столбом.
     Наташа  облегченно  разогнулась,  стала  поправлять  спадающие  на  лоб
волосы.
     -  Ну,  бери, что ли! -  сердито  приказал  Василий  лейтенанту.- Через
каждые пять шагов остановка. Так и к утру до Утряхова не дотянем.
     - Да, да, надо быстрей. Сейчас, сейчас... Тут ведь недалеко. Нас теперь
четверо,- благодарно засуетился  лейтенант  и  вдруг, снизу  вверх глянув на
Василия, попросил: - Слышь, друг, прости меня. Честное слово - дурак я. Дай,
в голову встану. Ну, дай.
     - Ладно, ладно, смени жену лучше,- уже без обиды ответил Василий.
     - Нет, право. Ты устал. Я - в голову, ты - на место Наташи.
     - Хватит торговаться. Становись на свое место,- резко приказал Княжев.
     Лейтенант стал в пару с заготовителем.
     Снова закачались носилки  над размытой дорогой. Четыре пары сапог: одни
-  хлюпающие  широкими  кирзовыми  голенищами  -  Василия, другие  - яловые,
добротные  -   Княжева,  старенькие,  морщинисто-мятые   -  заготовителя   и
щегольские,  плотно облегающие  икры  ног  -  лейтенантовы,- с  медлительным
упрямством снова принялись месить грязь. Наташа шла сбоку, на ходу повязывая
на  голову  косынку.  В  движениях  ее  рук,  расслабленных,   неторопливых,
чувствовалась какая-то покойная усталость, душевное облегчение.
     От  столба,   оставшегося  за  спиною,  до   села  Утряхово,  где  есть
фельдшерский пункт,- девять километров.
     Кусты  в   стороне  от  дороги  уже  трудно  было  отличить  от  земли.
Однообразно  серое, низкое небо стало еще более сумеречным. Потемнела и сама
дорога. Лишь тусклыми пятнами выделялись свинцовые лужи.




     Сквозь тюлевые занавески, сквозь слезящиеся стекла,  обдавая сырую тьму
ночи  теплом  обжитых комнат, падал  из  окна  желтый свет.  В нем бесновато
плясала серебристая пыль - нудная морось.
     Там, в  комнатах,  все покойно, все  привычно: люди в  одних  нательных
рубахах, скинув сапоги, ходят по  сухим крашеным  половицам, садясь ужинать,
говорят  о  перерастающих травах,  о  погоде,  о  мелких хозяйских  заботах:
несушка перестала  нестись, плетень подмыло... Там обычная жизнь,  только со
стороны, в несчастье, понимаешь ее прелесть.
     Четыре  человека,  спотыкаясь  от   усталости,  изредка  бросая  вялые,
бесцветные ругательства, медленно  несли  тяжелые носилки по селу  Утряхово,
мимо  уютно светящихся окон.  Жена лейтенанта, получив подробное объяснение,
где живет фельдшерица, убежала предупредить ее.
     Впереди,  на  холме,  как  бы   владычествуя  над  скупо  разбросанными
огоньками сельских домишек, сияла огражденная огнями МТС.
     - Вон к тому дому... Заворачивай не круто,- указал Княжев.
     На крыльце, приподняв на уровень глаз керосиновую лампу, в накинутом на
плечи  пальто,  их  встретила девушка.  Из-за  ее плеча  в  открытых  дверях
выглядывала Наташа.
     Мокрые,  грязные,  молчаливые,  при  тусклом  свете  керосиновой  лампы
темноликие и страшные, сосредоточенно сопя, четверо носильщиков поднялись на
крыльцо, неосторожно  задели  концом  жерди  о  дверь,  и больной  простился
сдавленным стоном с темной, слякотной ночью.
     В комнате,  до боли в глазах ярко освещенной стосвечовой лампой,  пахло
медикаментами,  в шкафчике  за стеклом блестели  пузырьки  и  никелированные
коробочки. Вдоль стены  - белая широкая медицинская скамья.  И  во всей этой
сверкающей  белизне грязные,  мокрые,  с  неровно  торчащими  концами  грубо
обтесанных  жердей  носилки вместе  с больным казались  куском, вырванным из
тела обезображенной дороги.
     Носильщики, промокшие  до  нитки, залепленные  грязью, с  осунувшимися,
угрюмыми лицами,  подавленные  чистотой, стояли  каждый  на своем месте,  не
шевелились, боялись неосторожным движением что-либо запачкать.  Фельдшерица,
молоденькая  девушка  с  некрасивым круглым  лицом, густо  усеянным крупными
веснушками,  с  сочными, яркими  губами, которые сейчас испуганно кривились,
попросила несмело:
     - Выйдите все, пожалуйста. Тут негде повернуться. Я осмотреть хочу... А
девушка пусть останется, поможет мне.
     Высоко  поднимая ноги, словно не по полу, а по траве,  с которой боязно
стряхнуть росу, один за  другим все четверо вышли в  просторный коридор, где
на скамье тускло горела керосиновая лампа.
     Княжeв  вынул  пачку  папирос и выругался,  скомкав,  сунул  в карман,-
папиросы были мокрыми. Лейтенант поспешно достал свой портсигар.
     - Возьмите. У меня сухие.
     В его портсигаре  было только две папиросы. Одну  взял  Княжсв,  другую
лейтенант протянул Василию.
     - Да ты сам кури. Ведь больше-то нет,- отказался тот.
     - Я нисколько не хочу курить. Нисколько. Прошу.
     С  улицы   донеслись  металлические  удары  -  один,   другой,  третий,
четвертый... Отбивали часы. Княжев поспешно отвернул мокрый рукав плаща:
     -  Вот как - одиннадцать... А меня, наверно, ждут. Из района специально
звонил,  чтоб  бригадиры  остались.  Думал,  часам   к  шести-семи  подъеду.
Извините, ребята, пойду. Теперь без меня все уладится.
     Пожимая директору МТС  руку,  Василий, заглядывая в  глаза, растроганно
говорил:
     - Спасибо вам, Николай Егорович. Спасибо.
     - Это за что же?..
     - Да как же, помогли... Спасибо.
     - Ну, ну, заладил. За такие вещи спасибо не говорят.
     После ухода директора Василий  почувствовал тоскливое одиночество. Ушел
человек - его советчик, его опора, ни с лейтенантом,  ни с заготовителем так
быстро  не  сговоришься. Скоро и они уйдут... Тогда - совсем один. Делай что
хочешь, поступай, как сам знаешь. "Участкового милиционера искать надо..."
     Василий задумчиво мял в руках окурок. Лейтенант  нетерпеливо поглядывал
на  дверь  фельдшерской  комнаты. Заготовитель  сидел на  краешке  скамейки,
церемонно
     положив руки  на колени, словно ждал приема у начальства. Наконец дверь
открылась, вышла фельдшерица, на ходу снимая с себя халат.
     - Надо  его немедленно  доставить в  Густой Бор к хирургу,- сказала она
убито.- Сильное внутреннее кровоизлияние.  Надеюсь, печень не повреждена. До
живота нельзя дотронуться,  бледнеет от боли. Хирург  у  нас хороший, он все
сделает. Только бы доставить.
     От волнения  и растерянности девушка заливалась  краской,  ее  веснушки
тонули на лице.
     -  А на чем  же?  - спросил после  общего  молчания  Василий.-  На  чем
доставить?  Днем  не  сумели  на машине  проехать,  а  ночью  и  подавно  не
продерешься.
     - На лошади тоже нельзя. Растрясет, на полпути может скончаться.
     - На руках можно девять километров протащить, а не тридцать.
     - Так как же быть? - заволновался лейтенант.- Умирать человеку! Мы  его
спасали, тащили,  он умрет.  Хирурга вызвать  сюда!  Это  легче,  чем  везти
больного. Пусть выезжает немедленно. Понимаете,  девушка,  надо спасти этого
человека.
     - Хорошо,  я вызову. Но лучше бы в больницу, там  все условия.  У  меня
здесь ничего не приспособлено для сложных операций,
     -  Ответственности  боитесь!   -  загорячился  лейтенант.-  Условия  не
подходящие? Раз другого выхода нет, пусть едет, пусть спасает жизнь!
     - А на чем хирург выедет? - спросил Василий.- Ты не подумал?
     - В районе достанут машину. Достанут!
     -  Слушай, друг,  я шофер  бывалый, ты моему слову верь:  ночью ни одна
машина не пройдет. Ни одна!
     - До утра скончаться может,- уныло вставила фельдшерица.
     - Верхом! Пусть лошадь достанет!
     - Верхом? Что вы!  - Девушка слабо  махнула рукой.- Тридцать километров
проехать  верхом  -  надо быть  кавалеристом.  А Виктор Иванович и  в жизни,
наверное, в седле не сидел. Даже смешно об этом думать.
     Замолчали.  Разглядывали при свете  стоящей  на  скамье  лампы высокие,
неуклюжие тени на бревенчатых стенах. Вдруг Василий хлопнул себя по лбу:
     - Есть! Доставим! Будет транспорт!
     - Какой?.. Где?..
     - Трактор! Побегу сейчас  в МТС, пока Княжев не ушел. Попрошу его  дать
трактор с тракторными санями. Трактору что? Он легко пройдет. А уж на  санях
не растрясет, как в люльке доставим. Я - в МТС!
     - А  я тем временем на почту сбегаю. Позвоню в больницу, хирурга вызову
к телефону.
     - Я тоже в МТС,- обрадовался лейтенант.- Вместе разыщем Княжева.
     Заготовитель,  все  время  сидевший  в  стороне  на  скамье,  во  время
разговора не проронивший ни слова, сейчас пошевелился, скупо сказал:
     - Не даст.
     - Что не даст? - повернулся к нему Василий.
     - Княжев трактор не даст.
     - Это почему?
     - Я его знаю. Не даст.
     - Ну, брат, молчал,  молчал, да сказал что рублем одарил. Как же  он не
даст,  когда сам,  вместе  с нами,  на горбу  носилки тащил?  Не тот человек
Николай Егорович, чтоб в помощи отказать. Пошли, лейтенант.
     - Дай бог, чтоб я ошибся.
     Быстрым  шагом,  подпрыгивая от нетерпения, шли они вдвоем к холму, где
цепочкой горели огни МТС.
     Лейтенант  зябко  запахивал  на груди китель,  ежился, забегал  вперед,
странно поглядывал на Василия. Видно было, ему что-то хочется сказать - и не
решается. Василий  ждал, что вот-вот он начнет, но лейтенант так и молчал до
конторы МТС, лишь на крыльце перед дверью вздохнул:
     - Стыдно... Черт возьми! Стыдно.



     Директор  МТС  Княжев  еще  не  ушел домой.  Из-за двери  кабинета было
слышно, как он своей сипловатой фистулой сердито выговаривает кому-то:
     -  Тоже мне добрый  дядя! У нас  есть договор,  документ  законный, обе
стороны  подписали,  печати  пришлепнули.  Нет,  я  через  него  прыгать  не
собираюсь.  Мало  на  меня  в  районе  собак навешали...  А-а,  ребята!  Что
стряслось?
     Княжев поднялся из-за стола. Он был в той же гимнастерке, в которой нес
больного, мокрый и грязный плащ висел за спиной, на стене.
     Сидевший возле стола мужчина с жесткими рыжими  усами  и надвинутыми на
глаза  тяжелыми  надбровьями  поднял   голову,  с  интересом  уставился   на
вошедших,- должно  быть,  уже  слышал о несчастье,  случившемся на  двадцать
первом километре, и догадывался, кто пришел.
     -  Николай Егорович,-  заговорил  Василий,-  плохо  дело.  Надо  срочно
отправлять парня в густоборовскую  больницу на операцию. Фельдшерка побежала
звонить хирургу.
     Княжев сожалеюще причмокнул, но ничего не ответил.
     Неизвестно почему, но Василию в эту минуту показалось, что он сказал не
так, как  хотелось,  вяло, не горячо,  его  слова  почти не задели  Княжева,
вызвали в нем лишь  легкое  сочувствие.  И сам Княжев показался ему  не тем,
который  плечо  в  плечо  тащил по  грязной  дороге  неуклюжие  носилки.  Он
возвышался над столом, с  выпирающей под гимнастеркой пухлой грудью, на лице
что-то хозяйское, властное, недоступное.
     - Николай Егорович,- еще  нерешительней  повторил Василий,- как-то надо
отправить.
     -  Вот беда,  как же это сделать?..  Задачка... На фельдшерском  пункте
лошадь есть.
     - Нельзя на лошади, растрясет, умрет по дороге.
     - За-адачка.
     Василий  почувствовал неловкость  не за себя, за Княжева. Тот хмурился,
прятал глаза.
     -  Трактор дайте.  Единственный  выход,-  решительно  сказал за  спиной
Василия лейтенант.
     -  Трактор?.. М-да-а... Трактор-то, ребятки, не транспортная  машина, а
рабочая.  Никак  не  могу   распоряжаться  государственным  добром   не   по
назначению.
     -  Николай Егорович! - Василий почувствовал, как  кровь бросилась ему в
лицо.- Человек  же умирает!  Но мне вам  это  рассказывать. Нужен трактор  с
прицепом. Ежели вы его не дадите, ведь умрет же...
     - В том-то и дело, что ни объяснять мне, ни агитировать меня не надо. Я
все  сделал,  что от меня лично зависело.-  Княжев осторожно тронул пальцами
засохшую ссадину на щеке.- Если б тракторы были мои собственные...
     - Выходит:  пусть  человек умирает!  Да  как  вам  не  стыдно,  товарищ
директор! - Лейтенант, бледнея, подался вперед.
     Княжев покосился на него и усмехнулся:
     - Ты, дорогой мой, вроде не так давно тем же голосом другую песню пел.
     Лейтенант вспыхнул, сжал кулаки.
     - Да, пел. Да, я был  подлецом, эгоистом!  Назовите как хотите. Плевать
на это! Но дайте  трактор.  Вы не  имеете права не  дать. Слышите! Не имеете
права!
     -  Вот именно  - не имею права,-  ответил директор.- Раз такой  горячий
разговор, то придется вам кой-чего показать...
     Княжев выдвинул ящик стола, согнувшись, порылся в нем, вытащил  бумагу,
протянул:
     - Читайте.
     Василий взял бумагу, лейтенант,  шумно дыша над ухом, тоже  потянулся к
ней.
     "Во  многих  колхозах   в  зонах  Утряховской   и  Густоборовской   МТС
наблюдается  невыполнение  плана  по  подъему  паров.   Тракторы  на  пахоте
простаивают. Часто  они используются  не  по назначению. Вместо  того  чтобы
работать на  полях, возят кирпич  и  лес. Напоминаем, что решением исполкома
райсовета от 17 июня сего года всем директорам МТС категорически запрещается
использовать тракторы как транспортные машины.
     Председатель Густоборовского райисполкома
     А. Зундышев".
     - Вот  как обстоит дело, дорогие друзья. Я в МТС  не  удельный князь, а
всего-навсего директор.-  Княжев забрал бумагу.-  И, как  директор, я обязан
подчиняться распоряжениям вышестоящих организаций.
     -  Николай  Егорович!  -  Василий  вот-вот  готов   был  расплакаться.-
Трактор-то  нужен не  для  кирпичей, не для лесу. Неужели  думаете, что  вас
кто-то упрекнет, что вы дали трактор, чтобы спасти от смерти человека?
     - Упрекнут, да еще  как. Ты вот можешь поручиться, что этот трактор  не
сломается на такой чертовой дороге? Нет,  не можешь. А трактор ждут, скажем,
в  колхозе  "Передовик".  Позвонят  оттуда  в  райисполком  или  в   райком,
пожалуются - давай объяснения, оправдывайся.
     - Ну и  объясняйтесь, оправдывайтесь, неужели это в тягость, когда речь
идет  о спасении человеческой жизни? - заговорил  снова лейтенант. Но Княжев
пропустил его слова мимо ушей.
     - Не  могу  рисковать.  Сорву график работ. Оставлю  колхоз без машины.
Нет, друзья, за это по головке не гладят.
     Сидевший молча  мужчина  с  рыжими усами  поднял  голову,  взглянул  на
Княжева из-под тяжелых надбровий, произнес:
     - Мало  ли мы, Николай  Егорович, срываем график  по пустякам? Всегда у
нас так:  прогораем на ворохах, выжимаем на крохах. Что уж, выкрутимся. Зато
человек будет к месту доставлен.
     Мягкое, без намека на скулы лицо Княжева с коршуньим носом побагровело,
сипловатая фистула стала тоньше:
     - Дерьмовый ты,  Никита, бригадир. У тебя интересу к МТС  нисколько  не
больше, чем у Настасьи-уборщицы.  Потому и срываем планы, потому и  работаем
плохо, что добры  без меры, встречному-поперечному  угодить рады. Мало мне в
прошлый  раз накостыляли за то, что колхозу "Пятилетка" два трактора выделил
на  подвозку камней к  плотине.  Нашлись добрые люди, в райком нажаловались.
Хватил горя. А все оттого, что отказать не мог.
     -  Слушайте,  товарищ  директор! -  лейтенант  боком,  выставив  плечо,
потеснив в сторону  Василия, надвинулся  на стол.- Если вы  не дадите сейчас
трактор!.. Слышите: если вы не дадите, я вернусь обратно в районный центр, я
пойду к секретарю райкома, пойду к тому же председателю Зундышеву, я не уеду
до тех  пор,  пока вас  не привлекут  к  ответственности.  Отказать в помощи
человеку, лежащему при  смерти,-  преступление!  Слышите: умирающему  помощь
нужна!
     -  Гляди ты, каким  сознательным  стал.  Прежде-то со-овсем другим был,
добрый  молодец, вспомни-ка!  - Но Княжева, видимо, задели слова лейтенанта,
он говорил, и его небольшие серые  глазки  на мягком, по-бабьему добром лице
перебрасывались  то  на  Василия, то на сидящего рыжеусого  мужчину, надеясь
найти  в них хоть  каплю сочувствия.  Но рыжеусый угрюмо опустил  голову,  а
Василий глядел с жадной мольбой.
     -  Иль  я не человек, иль во мне души нет? Я  же первый слово сказал  -
парня до места  надо доставить, первый же в носилки запрягся.  Попросите для
больного кровь - отдам, попросите  для  него рубаху  - сниму. Но тут не мое,
тут  не  я  распоряжаюсь. Ладно,  ребята,  не  будем зря ругаться.  Попробую
согласовать, откажут - не невольте. У меня и без этого грешков достаточно по
работе набралось. Еще раз подставлять голову, чтобы по  ней сверху стукнули,
желания нет.
     Княжев сел за телефон, принялся вызывать Густой Бор:
     -  Барышня!  Алло!..  Барышня!  Соедини, милая,  меня  с Фомичевым. Это
Княжев из Утряхова по срочному делу  рвется...  Как  с каким  Фомичевым?  Не
знаешь?  Со  вторым  секретарем  райкома. Первый-то  в  области...  Как  нет
телефона? А в кабинет ежели брякнуть?  Эх, несчастье...  На работе нет, ушел
домой,  а  дома  телефон  не  поставлен,-  сообщил Княжев,  прикрывая  рукой
трубку.- Барышня, а барышня! Алло! Алло!.. Как бы мне, детка, Зундышева...
     Василий  следил,  как крупная  белая с  плоскими  ногтями  рука Княжева
медленно и вяло распутывала скрученный телефонный шнур. Василий почувствовал
ненависть к ней. В каждом ее движении - непростительная медлительность. Рука
забыла о времени.  Все нервы,  каждая жилка натянуты  до  предела: там лежит
раненый, в любую минуту он может умереть, время идет, надо спешить, спешить,
спешить,  чтоб спасти! А  рука нерешительно  ощупывает  пальцами непослушные
изгибы шнура. Невольно хочется ударить по ней.
     - Ну что  за наказание! -  Княжев бросил трубку, сердито проговорил:  -
Зундышев верхом, на ночь глядя, в колхоз поскакал.
     С  минуту  Княжев  сидел   откинувшись,  играл  на  животе  сцепленными
пальцами, тонкие губы собрались в  сухую оборочку,  глаза  уперлись  в  лист
бумаги, подписанный председателем райисполкома Зундышевым.
     Василий и  лейтенант,  впившись  глазами  в  лицо Княжева,  ждали,  что
скажет.  Директор  пошевелился,  глубоко-глубоко  вздохнул,  уставился  мимо
Василия куда-то в дверь своего кабинета, произнес:
     - Не могу. Не будем больше уговаривать друг друга. Не могу!
     - Николай Егорович!
     - Не будем уговаривать!
     Княжев встал, выставил грудь, нелюдимыми,  холодными глазами  уставился
на  Василия  и  лейтенанта.  Те переглянулись,  поняли, что разговор кончен,
директор ничего не сделает.
     -- Пошли,- сказал Василий.
     Уже в спину Княжев бросил:
     - Я помог на место доставить, свой гражданский долг выполнил.
     Василий обернулся у дверей:
     -- Чего там! Молчали бы лучше!
     Лейтенант глухо добавил:
     -- А я свое сделаю: припеку тебя, бумажная крыса!
     Хлопнула дверь...
     На  улице они,  не сознавая, куда торопятся, что  будут делать  дальше,
бросились опрометью бежать от МТС.
     -  Ничего не понимаю, ничего! Зачем он тогда нес?  Зачем? - бормотал на
ходу Василий. Лейтенант схватился за голову:
     - Что за люди! Что за люди живут! Бывают же такие на  свете! Я бы этого
гада без суда... Какой подлец! Ка-кой подлец!
     - А куда мы бежим? - спросил Василий.
     Оба остановились.
     Дождь перестал, но воздух был переполнен влагой. Сырую  тьму, накрывшую
село, кое-где прокалывали  желтые, тепленькие  огоньки. Люди ложились спать.
Для них всех кончился день, вместе с ним на время отошли заботы.
     - Куда мы?..- Василий растерянно глядел на лейтенанта.
     Что-то надо  было делать,  как-то нужно было помочь, помочь немедленно,
не  теряя времени. Прийти к больному и  над  его головой беспомощно развести
руками - невозможно.
     - Есть же здесь какое-нибудь начальство.
     - Председатель сельсовета есть. Вот и все начальство.
     - Пошли! Найдем его. Он  здесь  Советскую власть  представляет.  Так  и
скажем: прикажи именем Советской власти!
     Чавкая по грязи, они бросились в темноту, к сельскому совету. Лейтенант
бормотал на ходу:
     - Именем Советской власти... Вот так-то! Именем...
     И от этих слов у Василия  росла уверенность - пусть-ко попробует Княжев
отказать, пусть-ко отвернется,  святые  слова, против них не попрешь. Только
бы отыскать председателя,  только бы он, как районное  начальство, не  уехал
куда-нибудь!





     Оказалось, что председателя сельсовета не надо было искать. Он с семьей
жил при сельсовете, в бревенчатой пристройке, и вышел при первом же стуке.
     - Чего на мокроте-то толковать? Пойдемте под крышу,- пригласил он.
     Два стола по разным углам, облезлый шкаф, широкий, как печь, телефон на
стене  в окружении старых плакатов о яровизации, крепко  затоптанный за день
пол и казенный запах чернил... Но  Василию на минуту эта  комната показалась
уютной  -  тепло,  сухо, можно  бы  опуститься  на  стул,  всласть посидеть,
расправив  ноющие ноги. На  минуту  он почувствовал  страшную  усталость, но
сразу же забыл ее.
     Председатель  сельсовета, долговязый,  узкогрудый  человек,  с крупной,
никнущей к полу головой, в седой небритости на впавшей щеке зацепилась белая
пушинка  (верно,  уже  успел  приложиться  к  подушке),  серьезно  выслушал,
вздохнул:
     - Эко ведь оказия какая... Прямо беда с нашими дорогами,  прямо беда...
Только чего вы от меня хотите, никак не пойму?
     Лейтенанта,  минут  пять до  этого  сердито  и  крикливо  объяснявшего,
передернуло:
     - Трактор помогите вырвать у этого остолопа! Трактор! Не на закорках же
тащить больного!
     - У Николая  Егоровича... Эко!  Да ведь я же ему не указчик.  Он району
подчиняется. Станет ли меня слушать...
     -  Вы  здесь представитель Советской  власти. Пойдемте  вместо  с нами,
скажите  как  официальное  лицо:  именем  Советской   власти  требую  спасти
человека! Спасти!
     - Эх, дорогие  товарищи.-  Председатель скорбно  покачал головой.-  Ну,
скажу, а  он мне: в  районе тоже,  мол, Советская власть,  и покрупнее тебя,
сельсоветский  фитиль,  потому   не   чади  тут,  коль   есть   указание  из
райисполкома.- В нижней  рубахе  навыпуск, сквозь  расстегнутый ворот  видна
костлявая, обтянутая серой кожей  грудь,  всклокоченная голова  опущена: вся
долговязая фигура председателя выражала сейчас покорную безнадежность.
     - Ежели б лошадь... Я бы мигом сбегал...
     - На кой черт нам лошадь! Это и сами достанем. Трактор нужен. Ты обязан
помочь больному. Вот и доставай, не отвиливай.
     -  Вы  ж  взрослые люди. Не турецким  языком объясняю: Николай Егорович
здесь сила,  мы  все  у него где-то пониже  коленок  путаемся. Только  район
указание ему дать  может. Ежели б лошадь,  это я разом... Над председателями
колхозов и я начальство.
     - Неужели здесь нет управы на Княжева? -  В голосе лейтенанта зазвенело
отчаянье.
     - Вот если б Куманьков...
     - Куманьков?.. Кто такой Куманьков?
     - Да зональный секретарь райкома...
     - Ах да, ведь и зональный секретарь  есть... Сколько начальства кругом,
а никого  не  раскачаешь!  -  Лейтенант  оживился.-  Где  этот,  как  его...
Куманьков?
     - То-то и оно,-  с  прежним унынием произнес председатель  сельсовета.-
Куманьков живет в Густом  Бору, там у него  дом свой, семья, а сюда ездит то
на недельку, то дней на пять, ночует в  соседней комнате,  в  кабинете моем.
Там диванчик, так на этом диванчике и спит... Все на клопов жалуется...
     Василий,  подчинившийся  энергии  лейтенанта  молча  переживал  за  его
спиной, но сейчас он вдруг оттолкнул товарища, шагнул на председателя.
     - Человека-то надо спасти или нет? - закричал  он придушенным, стонущим
голосом.- Вы все здесь бревна или люди? По-вашему, пусть сдыхает!
     И этот  стонущий  голос, землистое  от  усталости, сведенное  судорогой
лицо,  протянутые  в  темных  ссадинах  руки  подействовали  на председателя
сельсовета больше,  чем выкрики и угрозы лейтенанта. Без того покатые, узкие
плечи опустились  еще  ниже, длинный, нескладный,  с нечесаной  головой,  он
как-то  обмяк, на небритом лице, как в зеркале,  отразилась точно  такая  же
гримаса боли и отчаяния, какая была у Василия.
     - Милые вы  мои,- заговорил  он проникновенно, крупной  костлявой рукой
пытаясь поймать пуговицу на распахнутом вороте рубахи.- Милые мои, да  я  бы
разом в колхоз слетал...  Сапоги натяну  да плащ на плечи наброшу - минутное
дело.  Тут  рядом председатель-то колхоза живет. И  на лошади парня выручим.
Ребят крепких подберем,  где  нужно - на  руках понесем. Сам до Густого Бора
провожу...  А  с  Княжевым мне толковать - лишнюю муть разводить. Бог с ним.
Мне  через голову Николая Егоровича трактор не достать,  не  под  силу... На
лошади давайте...
     У  Василия  ослабли  ноги. Под  сердцем  у  него  что-то  натягивалось,
натягивалось,   и   теперь  лопнуло.  Исчезло   желание   просить,  умолять,
доказывать.
     -  Пошли, лейтенант. Чего уж...- сказал  он невнятно, словно  поворочал
языком камень во рту.
     Но лейтенант  обеими руками вцепился в  плечи  председателя, маленький,
напряженно вытянувшийся, глядя снизу вверх бешеными глазами, стал трясти:
     - Нет, ты не за лошадью пойдешь. Ты пойдешь вместе с нами к участковому
милиционеру.  Пусть он силой  вырвет  трактор  у  Княжева. Слышишь  ты, хоть
оружием, да спасет человека!
     Председатель,  покорно  качая  головой от  лейтенантовых  трясков, лишь
устало обронил:
     - Дураки вы, ребята...
     Разбрызгивая  лужи,  оступаясь в  грязь,  они снова бросились бежать по
ночному  селу.  А  вслед им с крыльца сельсовета долго  маячила белая рубаха
председателя. Когда Василий обернулся, что-то виноватое, тоскливое и в то же
время укоряющее почудилось ему в этом смутно белеющем пятне. Лейтенант решил
сам поднять на ноги участкового милиционера.
     -  Разве  законно  оставлять  на смерть человека? Незаконно!.. Так будь
другом, прикажи,  раз ты  блюститель законов. Под  дулом пистолета  прикажи,
коли словом не прошибешь дубовую башку...- разговаривал он на бегу.- Который
же это  дом?.. Третий пробежали, четвертый... Вот этот, кажется... Стучи, не
жалей кулаков... Ишь ведь, все спать поукладывались!
     На  стук  четырех кулаков долго  не  было  ответа. Наконец за дверью  с
грохотом что-то упало,  послышалась сердитая  ругань,  вслед за  ней сильный
голос спросил:
     - Кто шумит? Чего надо?
     - Участковый здесь живет?.. Человек при смерти, спасайте!..
     - Так.
     Это "так" было похоже  на смачный удар топора в мясистое дерево,  в нем
чувствовалось не удивление и не огорчение, а решительная готовность спасать,
действовать.   Щелкнула  задвижка,   распахнулась  дверь,  кто-то   большой,
неуклюжий шагнул в темноту, снова что-то уронил на пути, объявил:
     - Обмундируюсь вмиг. Законный порядочек на себя наведу... А вы зайдите,
что ли...
     Пока, натыкаясь  в темноте  на  кадушки,  на грабли,  влезая  руками  в
развешанные по  стене  сети,  лейтенант и  Василий пробрались  через  сенцы,
шагнули  в освещенную комнату, участковый был уже облачен в свой милицейский
китель  и  фуражку,  нагнувшись,  с  налитой кровью могучей  шеей, искал под
лавкой сапоги.
     - Куда их девала глупая баба?.. Дуся! Эй! Ты сапоги куда поставила?
     -  Да в сенцах сохнут. Вымыла. Изгваздал так,  что в руки не возьмешь,-
раздался из-за перегородки сонный женский голос.
     - Встань-ко да  принеси.  А  то у  тебя  в  сенцах  сам сатана  вывеску
своротит...  Я  вас  слушаю, товарищи:  что, где,  какое  происшествие  - по
порядочку.
     В распахнутом кителе,  в фуражке, лихо  съехавшей на одно  ухо,  крепко
поставив на половике босые ноги с болтающимися завязками галифе, сам рослый,
красный,   на    зависть   здоровый,   участковый    начальнически   оглядел
простоволосого, растерзанного лейтенанта, на Василия же не обратил внимания.
     -  Вот  у него  сорвалась под откос  машина...- вновь  принялся  горячо
объяснять лейтенант.
     Сонная,  недовольная,  жидкие  сухие  волосы  рассыпаны  по плечам,  не
взглянув на незваных гостей, прошла через комнату жена участкового.
     -  ...Закон не может допустить, чтоб человек умер без врачебной помощи.
Вы должны потребовать от Княжева трактор. Приказать ему...
     - Так! - обрубил участковый горячую речь лейтенанта.- Объясняю пункт за
пунктом.  Требовать трактор  прав мне  не дано.  Ежели  бы капитан  Пичугин,
начальник густоборовского отделения милиции, нарисовал  распоряжение:  так и
так, товарищу Копылову, мне то есть, вменяется в обязанность конфисковать на
энное количество времени трактор, я бы...
     - Пошли, лейтенант,- сердито произнес Василий.
     - Без письменного распоряжения мои действия будут незаконными. Так!
     - Пошли,- согласился лейтенант.
     - Нет, обождите! Тут надо еще разобраться, раскрыть виновного. Я обязан
задержать  шофера,  сесть  и  спокойненько,  пункт  за  пунктом,  нарисовать
протокол...
     Василий застыл в дверях,  а лейтенант круто  обернулся,  тихо и  внятно
произнес:
     -  Нарисовать бы  на  твоей  сытой физиономии...  Протокол важен, а  не
человек... Пошли!
     Растерзанный ли вид лейтенанта, его  ли глухое  бешенство или же просто
отсутствие  сапог на ногах  участкового милиционера, но так или иначе тот не
остановил ни лейтенанта, ни Василия, не стал их преследовать.
     По-прежнему   сырая  ночь   висела  над   селом.  Как  прежде,  кое-где
прокалывали тьму тепленькие  огоньки,  только заметно  стало  их меньше. Как
прежде, на бугре светились фонари МТС. Василий и лейтенант топтались посреди
грязной улицы: куда идти, кому пожаловаться - не придумаешь.
     Вдруг словно какая-то громадная ладошка бесшумно накрыла село. Без того
густая темнота стала вязкой до удушья. И  фонари в МТС, и редкие  желтенькие
огоньки  в окнах  домов  - все, все  до единого разом  потухли. За  тридцать
километров  отсюда  районная  ГЭС  в  Густом  Бору  кончила  свою  работу до
следующего вечера. Это значит, во всем селе, кроме  фельдшерского пункта да,
верно,  еще телефонисток на почте, нет ни одного человека, который бы не лег
спать. Кто-то  мирно  похрапывает,  кто-то пускает в подушку  сладкую слюну,
кто-то, быть может, ворочается, перебирает озабоченно в уме: не скошен лужок
за домом, свалилась изгородь...
     Как  можно?!  Такой  же,  как  все  лежащие  сейчас в  теплых постелях,
человек, быть  может,  не  увидит завтрашнего дня!  Нельзя допустить  этого!
Нельзя не помочь!.. А все спят...
     Высоко  над  грязной  улицей  пробежал  ветерок,  шевельнул  оторванным
железным листом на крыше,  смолк... Тишина и темень без просвета, без единой
светленькой точки. Мертво кругом...
     Василий и лейтенант, не сказав ни слова друг другу, сорвались с места и
побежали.
     Больной ждал, больной с минуты на минуту мог умереть. Надо спасти! Надо
что-то сделать! И скорей, только скорей!



     Фельдшерица сообщила, что хирург выехал навстречу  в  райисполкомовском
"газике",  но  не  ручается,  что  доберется  до  места,  наказал  -  любыми
средствами вывозить раненого навстречу.
     Раненый лежал на скамье боком, поджав ноги, часто мигая, глядел в угол.
Лицо его  сильно  осунулось, крупные скулы  выдались вперед, обметанные губы
были  плотно сжаты.  Он  не стонал.  Рядом  с  ним сидели жена лейтенанта  и
заготовитель, что-то утешающе рассказывавший:
     - ...Шибко кричал, метался, память терял. А теперь Игнат Ануфриевич как
новенький полтинничек, десятником на сплаве  работает. Такие бревна ворочает
- глядеть страшно.
     Сообщение,  что  директор  Княжев   не  дал   трактора,   не  возмутило
заготовителя. Он лишь повторил с безнадежной покорностью:
     - Я  его знаю. Уж он такой... Аккуратный мужик... В  сенях,  собравшись
возле покойно горящей на скамье лампы, снова стали вполголоса советоваться.
     - Лучше  бы  уж  ехал  хирург  на  подводе, хоть  медленно,  но верно,-
произнес Василий.- А так -  застрянет. В райисполкоме шофером Пашка Кривцов,
десять  лет в  городе по  асфальту гонял, привык, чтоб дорожка для него была
как скатерка. Не зря же Зундышев на верховой лошади по колхозам скачет.
     - Что  об  этом  говорить,-  вздохнула  фельдшерица.-  Уж  выехали,  не
позвонишь  теперь,  не  посоветуешь... Может, еще раз  попробовать уговорить
Княжева.
     - Таких Княжевых не уговаривать нужно! Я бы его, подлеца, под конвоем к
прокурору! - вскипел лейтенант.
     - Мертвое дело. Не прошибешь. Давайте думать, как самим вывезти.
     - Что думать? - Фельдшерица безнадежно уставилась на язычок  лампы.- На
машине  нельзя...  Да и за  машиной-то  к тому же Княжеву иди кланяйся. Один
выход: попробуем на лошади. Боюсь я этого - растрясет. Мука мученическая для
человека.
     Решили везти больного на подводе.
     Сонный,  суровым  баском  покашливающий дядя Данила  (как его  называла
фельдшерица),  без  шапки,  в  пальто,  из-под  которого  выглядывали  белые
подштанники, тонущие в голенищах резиновых сапог, вывел брюхастую лошаденку,
запряг  в  телегу.  Набросали   сена,  укрыли  сено  холстинным  половичком.
Фельдшерица принесла из своей комнаты  две подушки. С  помощью  дяди  Данилы
вынесли  на брезенте  парня.  Когда  укладывали,  больной  стонал, скрежетал
зубами.
     -  Потерпи,   дорогой,   будь   умницей.   Потерпи,-  уговаривала   его
фельдшерица,  укрывая  одеялом.- Вот видишь, славно  тебя  пристроили. Тепло
будет.
     - Одеться мне, Константиновна? Помочь везти-то? - спросил дядя Данила.
     - Не надо. Иди спать. Со мной вон шофер поедет. Да и лейтенант с  женой
собираются проводить,- ответила девушка.
     Заготовитель,  вновь облаченный в свой обширный, стоящий  коробом плащ,
прощался.
     -  Ты, парень, не бойся. В случае чего, судить будут, мы за тебя  слово
скажем,- утешал он  Василия.- А вы,  гражданин  военный,  как  свои  вещички
отыщете, возвращайтесь  сюда и стучитесь,  по этому порядку пятый дом. Там у
меня   сноха  живет.  Переночуете.   Ну,  счастливо  вам  довезти  человека.
Счастливо...
     Василий  взял в  руки вожжи.  Жена  лейтенанта и  фельдшерица с  минуту
поспорили,  кому ехать в ногах у  больного, уступали  друг другу это  право.
Тронулись.... При первом же толчке парень застонал...
     Кое-как дотянули только  до маленькой деревеньки Башьяновки, лежащей на
дороге в четырех километрах  от села. Василий обессилел от  криков раненого.
Парень умолял хриплым голосом:
     - Остановитесь! Все одно мне помирать!.. Остановитесь!.. Прошу!.. Умру,
так в покое! Ой, мочи нет! Ой, стойте же!
     В Башьяновке привернули к первому же дому. Василий утер рукавом лицо:
     - Сил нет больше слушать.
     Женщины,  всю  дорогу утешавшие,  теперь подавленно молчали.  Лейтенант
подошел к жене:
     - Наташа, жди меня здесь. Я пойду.
     - Куда?
     - Обратно в село. Я этого подлеца вытащу! Я вырву у него  трактор. Если
не даст, в каждый дом стучать буду. Весь народ на ноги подниму. Бунт устрою!
Вырву трактор!
     Он бросился в темноту.
     - Я с ним пойду,- рванулся Василий.
     -  Нет-нет,  случись  что  -  мы  одни,-  остановила  фельдшерица.-  Он
добьется...- Помолчав, спросила жену лейтенанта: - Давно вы замужем?
     - Третьего дня расписались.
     - Счастливая...
     Жена лейтенанта промолчала. Василий не увидел, но почувствовал, как она
боязливо  покосилась  на  него  -  не  возразит  ли.   А  Василию  почему-то
припомнилась Груня Быстряк, библиотекарша в селе Заустьянском: крупное белое
лицо,  брови  чуть-чуть  намечены,  если  глядеть сбоку,  золотятся,  только
коротенькие ресницы темные. Другие ребята  говорят: ничего особенного, а ему
нравится.  Умная... И то, у  реки жить да не знать, как плавать,- среди книг
сидит. От этого  воспоминания тоска сжала  сердце: арестуют, судить будут. И
так-то  он  ей  не  пара:  шофер, семилетку  не кончил, одна  наука  - крути
баранку.  Теперь  и вовсе отвернется - какой девке охота ждать  осужденного.
Мечтал тайком о жене,  о своем доме, надеялся, жил, как умел,- и вот сегодня
все  к черту,  жизнь  колесом, перекалечило  ее.  Не смей мечтать,  не  смей
надеяться. Тяжело и жутко заглядывать в завтрашний день.
     Девушка-фельдшерица,  привалившись  грудью  к грядке  телеги,  говорила
задумчиво:
     - Да, счастливая... Все девчата знакомые скрывают, что  им замуж охота.
А зачем  скрывать?  Найти  хорошего человека и прожить с  ним спокойно,  без
ссор, умно - это разве не счастье? А кто от счастья отказывается?
     - Вы не замужем? - спросила жена лейтенанта.
     - Нет.
     - Значит, найдете человека.
     -   Где   мне!   Я  некрасивая,  я   конопатая  и  скучная,   наверное.
Присватывается ко  мне  тракторист Пашка Мигушин, так это находка небольшая:
слова  без чего-нибудь пакостного не  скажет,  да и  выпивает частенько. Как
заявится, гоню от себя... Ой, да вы устали, еле  на ногах стоите! Пойдемте в
избу, я провожу. Идемте, идемте, что зря торчать в этой сырости.
     Женщины ушли. Василий остался один.
     Только сейчас он заметил, что погода разгуливается: упрямо дуeт ровный,
напористый  ветерок - от  него  холодно  во  влажной  одежде; тучи  на  небе
прорвались, сквозь прорывы видны крупные, водянисто расплывшиеся звезды.  На
окраине деревеньки - глухая тишина, ни скрипа,  ни  шороха, только,  когда с
напряжением  вслушиваешься,  со  всех сторон  доносятся  непонятные  звуки -
тяжелые ли капли падают с крыш, лопаются ли пузыри на лужах, расползается ли
земля от обилия воды?.. Василий,  закинув голову, смотрел на звезды,  слушал
эти звуки всеобъемлющей сырости и думал  о чем-то большом, неясном, о таком,
которое никак бы не смог рассказать словами.
     Много  пассажиров перевез Василий на  своей машине  от Густого Бора  до
станции и обратно. Для чего он их возил? Чтоб  вышибить деньгу. Считал - так
и  должно  быть. Сейчас  хотелось  сделать что-то  большое,  чем-то  хорошим
удивить  людей.  Что  сделать?  Как удивить? Он  не знал.  Было лишь желание
непонятное, незнакомое, тревожащее.
     - Друг...- слабо позвал раненый, и Василий вздрогнул.- Должно каюк мне.
     -  Ты брось  дурить.  Вот  сейчас  трактор  придет.  Лейтенант  побежал
доставать. Парень пробивной - достанет.
     - Нутро разрывает...
     -  А ты лежи,  не  шевелись... Думай  о чем-нибудь.  Старайся забыть  о
болезни, думай,  легче  переносить-то...  Эх, как  это ты не  сумел? Старухи
выскочили, а ты сплоховал.
     -   Там   борт   был   проволокой  прикручен...  Голенищем   зацепил...
Замешкался...
     - За проволоку? Эх!
     Разговаривал с  Княжевым,  помогал  запрягать  лошадь, вез  по разбитой
дороге кричащего  раненого - все это  время ни на минуту не покидало Василия
лихорадочное беспокойство: скорей, только скорей!  Оставшись один,  глядя на
размытые  звезды,  на  расплывшиеся  в  ночной  тьме  деревья,  он  забылся,
успокоился... Сейчас же, наклонившись над парнем, всматриваясь в темное лицо
на  белой подушке, улавливая  сухой, болезненный  блеск  его  глаз,  Василий
почувствовал, как  с  новой силой  заметалась в  тревоге изболевшаяся  душа:
"Ждем!  Стоим!  Время  идет!..  Где же трактор?  Эх, этот  Княжев!  Будь  он
проклят!"
     Лошадь,  дремавшая  в  оглоблях,  потянулась  вперед,  лениво захрупала
сеном.  Тихо кругом, спят люди. Нет другого выхода, как только ждать, ждать,
ждать! А ждать тяжело! Ждать невыносимо!
     Где-то   по  знакомой   Василию   дороге   едет  теперь   человек,   он
могущественный,  он  сильный, он один,  только он может  помочь этому парню.
Вместе с болью за  свою беспомощность появилась благоговейная зависть к тому
неизвестному,  наделенному  дерзким  умением  человеку.  Он  может  отогнать
смерть! Вот бы стать таким, жизни бы своей не жалел, покоя не знал, ходил бы
от больного  к больному, приносил здоровье. Недоступное, великое счастье! Из
дому вышла фельдшерица, приблизилась к телеге, спросила пригибаясь:
     - Как наш больной?
     - Мучается.
     - Трактора что-то долго нет.
     Василий застыл на секунду, с напряжением вслушался - а вдруг да как раз
в эту минуту донесется стук мотора. Но лишь лошадь шелестела сеном да воздух
был заполнен таинственными звуками залитой дождями земли. Василий ответил:
     - Будет трактор.
     - Конечно, будет.
     От  девушки,  побывшей в  избе, шел  какой-то  теплый,  чуть кисловатый
домашний запах.  Платок  ее  сбился на затылок, открыл  густые волосы, черты
лица расплылись в темноте. Она,  невысокая,  чем-то уютная, успокаивающая, и
своим видом и ровным голосом стала близка Василию: желания  у них одни, боль
одинаковая,  понимают друг  друга с  полуслова, даже  удивительно, что всего
каких-нибудь четыре часа назад они не были знакомы.
     -- Вы много спасли больных?
     Девушка подумала и ответила:
     - Да ни одного.
     - Как это? - тайком обиделся Василий.
     -  Ко  мне все с пустяками приходят:  гриппом  заболеют  или  же  бабка
Казачиха с  ревматизмом  своим  заглянет.  Выпишешь  рецепт на  порошки,  на
бутылку скипидара,- какая уж тут спасительница.
     - Ну, а хирург?..
     -  Виктор-то  Иванович? Он многих спас. Знаете такого  Леснякова Федора
Ефимовича? На ссыпном пункте работает. Умирал от язвы желудка... Что это?..-
Девушка замолчала, прислушалась.
     Но  все было по-прежнему, лишь от  слабого  ветерка  тронулись шелестом
деревья и стихли.
     Тянулось  время.  На  небе стали  отчетливо заметны  рваные  облака, на
грязной дороге можно было различить рваные вмятины, комковатые выступы, а на
стенах избы - каждое бревно: светлело...
     Василий первый уловил еле слышный стук мотора.
     Подошел  трактор, и  сразу  стало  шумно  на окраине  маленькой  спящей
деревеньки. Сильный свет фар уходил в глубину  пустынной улицы, стучал бодро
и  решительно  мотор. С тяжелых и  широких,  как  железнодорожная платформа,
саней  соскочили два человека - лейтенант и какой-то незнакомый, узкоплечий,
гибкий, чернявый, в коротеньком городском плаще.
     -  Наделали  шуму! Я, брат,  разузнал,  где  секретарь  парторганизации
живет. Я всех эмтээсовских коммунистов поднял. То-то Княжев  будет чесаться!
Раньше бы нам побегать.-  Лейтенант говорил возбужденно, не без хвастовства.
Он потащил Василия к чернявому.- Спасибо ему  скажи.  Иван  Афанасьевич  мне
помог...
     Но Иван Афанасьевич подошел к телеге, заглянул к больному:
     -- Жив?.. Э-э, да что это он? Бормочет что-то...
     Фельдшерица подошла, пригнулась, сообщила:
     - Бредить начал.  Надо ехать  скорей.  С  трактора  слез  знакомый  уже
Василию рыжеусый бригадир, закуривая, обронил:
     - Хорошо, что жив еще. А то пока с Княжевым кашу сваришь...
     - Где Наташа? - спросил лейтенант, оглядываясь.
     - В избе она. Спит. Устала.
     -  Вы  поезжайте.  Я подожду  здесь,  пока она не проснется.  Лошадь-то
оставьте,  мы  чемоданы свои  привезем  в  село.  Старушку  эту  с  корзиной
встретил, в деревню, говорит, чемоданы снесли. Как ее, Ольховка, что ли?..
     Василий  хотел проститься  с лейтенантом,  поблагодарить  его,  но  тот
поспешил к  избе. Так и  исчез  этот человек,  даже  не бросив  обычное  "до
свидания".
     Выгребли из-под больного сено, разостлали  на  платформе саней. Больной
не очнулся, бормотал в бреду:
     - Ребята, заходи с мережей... Под берег, под берег заводи...
     Василий и девушка уселись в ногах у больного. Чернявый Иван Афанасьевич
сделал последние наставления рыжеусому:
     - Никита,  как довезешь,  не задерживайся там. Сразу  обратно. Слышь? И
осторожно,  смотри, не бревна везешь.  Трогай... Ну, ребята, счастливого вам
пути!
     Трактор  осторожно  сдвинул  сани.   Они,  громоздкие,  тяжелые,  мягко
заскользили бревенчатыми полозьями по податливой, как масло, дорожной грязи.



     Чем  больше светлело, тем становилось  понятней, что на землю навалился
густой туман. Сначала этот туман казался серым, каким-то немытым.
     Трактор уперся  радиатором в  глухую  мутную стeну, казалось, стоял, не
подвигаясь вперед, и только гусеницы его сосредоточенно пережевывали грязную
дорогу.
     Скоро  мертвенная мгла  стала оживать. Медленно,  робко сбоку от дороги
начал просачиваться  пятнами тусклый лиловый свет. Он  ширился, расплывался,
смывал  бесцветную  муть.  И   вот  торжественный,  сияющий  океан   окружил
трясущийся  от  напряжения  трактор,  и  неуклюжие  саии. Где-то, невидимое,
взошло солнце, жидким светом растворилось в тумане.
     Земля,  в  течение  многих  дней  прозябавшая  в дождях  и  слякоти,  с
облегчением освобождалась от  влаги. С восходом солнца туман, казалось, стал
еще плотней.
     Трактор трудился. Сани скользили, лишь кое-где мягко оседая то на один,
то на другой  бок. Дорога,  вчера хитрый, опасный враг, дорога, изматывающая
силы,  теперь  покорилась.  Ни  капризных  колдобин,  ни  коварных  ловушек.
Гусеницы трактора с равнодушной методичностью заведенной машины кромсали эту
смирившуюся  дорогу,  направляли  eе под  тяжелые  бревенчатые  полозья,  те
утюжили, приглаживали...
     А Василий казнился. Он не мог  глядеть  на  облепленные  крутой  грязью
гусеницы,  ему казалось, что трактор еле-еле ползет, что  рыжеусый бригадир,
сидящий  за  рычагами, преступно осторожничает. Пытка  сидеть над  больным и
видеть ленивое движение  гусениц! Василий  не  выдержал, соскочил  с  саней,
догнал трактор, крикнул:
     - Ты, дорогой, поднажал бы! А то ползем, как вошь по бороде.
     - Раньше надо было спешить. Не докричал на Княжева, так  теперь молчи,-
сердито огрызнулся бригадир.- Это тебе не "скорая помощь".
     Трактор   не  пошел   быстрее,  гусеницы  с   прежней   медлительностью
пережевывали грязь. Василий старался не глядеть на них.
     Раненый с  минуты на минуту чувствовал себя все хуже. Он  метался, дико
вскрикивал, и  эти  вскрики,  едва  отлетев  от саней, как в вате,  глохли в
тумане.  Фельдшерица  попросила  на  минутку  остановить  трактор,  суетливо
порывшись в чемоданчике,  достала  несколько флакончиков и шприц,  с помощью
робеющего от своей неуклюжести Василия сделала укол.
     Больной на  время  успокоился. Он  лежал  на  боку,  подтянув к  животу
колени, закрыв глаза. На скулах двумя круглыми пятнами пунцовел румянец.
     Василий и  фельдшерица  сидели рядышком, не  говорили  ни  о  чем, лишь
изредка обменивались взглядами, вместе устало вздыхали. Теперь, с рассветом,
девушка  казалась Василию новой, не такой знакомой.  Темные, с рыжим отливом
волосы  упрямой волной  выбились из-под платка, расплывчатые,  бесхитростные
черты  лица и  широкий, мягкий  нос  нельзя представить без густых веснушек.
Некоторые из веснушек,  казалось,  даже  попали на губы, по-детски вытянутые
вперед,  яркие. В  платке,  в мужском  плаще с  подвернутыми вверх клетчатой
подкладкой рукавами, она,  нахохленная,  задумчивая,  бледная  от усталости,
покачивалась на  мягких толчках. Василий же испытывал к ней благодарность за
то, что  она беспокоится  о  больном, за то, что она больше него  понимает в
болезни, просто за то, что сидит рядом.
     Раненый  пошевелился,  застонал, откинув в  сторону  руку. Она упала на
разостланный  на  грязных досках половичок - широкая, костистая, в узловатых
суставах, похудевшая,  какая-то старческая. На  лбу под  всклокоченным сухим
соломенным чубом снова обильно выступил пот.
     - Плохо  наше  дело,- произнесла девушка.-  Даже  укол не  помог...  Не
довезем.
     Василий  глядел на больного  и думал о том,  что этот совсем незнакомый
парень дорог ему  сейчас,  как брат,  даже больше  брата. Он  самый  близкий
человек. Какая бы удача ни случилась - пусть простили бы разбитую машину, не
передали бы в суд, оставили  на прежней работе,- все равно не будет радости,
если умрет этот парень. Не должен он умереть! Не должен! Если б Княжев сразу
дал трактор, давно  были  бы в Густом Бору, парень лежал бы  на операционном
столе...   Будь  проклят   этот   Княжев,  взваливший  на   него,   Василия,
нескончаемую, страшную пытку!
     Раненый вдруг резко  вытянулся,  оскалился, с  силой втиснув  в подушки
голову, изогнулся, вцепился руками в живот.
     - Милый!  Милый!  Да что с  тобой?.. Ляг спокойно,  ляг...- засуетилась
испуганно девушка.
     Василий с отчаянной беспомощностью зашевелился.
     - О-о-о! - выдохнул больной и обмяк.
     Лицо  его,  посиневшее  во  время  порыва,  стало  медленно  заливаться
зеленоватой  бледностью. Сведенные на животе руки ослабли,  стали  сползать,
пока не уперлись локтями в подстилку. Голова свалилась набок, из-под белесых
ресниц водянистым голубым прищуром уставились мимо Василия глаза.
     Фельдшерица,  сама  мертвенно-бледная,  нервно  заворачивая  сползавший
рукав плаща, схватила вялую, податливую руку парня, стала нащупывать  пульс.
В  эти минуты ее веснушчатое лицо, направленное куда-то в  затянутое туманом
пространство,  было  решительным,  строгим,  почти красивым.  Василий затаил
дыхание, ждал...
     Трактор,  однообразно стуча  мотором,  вертел густо облепленными грязью
гусеницами. Железный  трос от  трактора к саням мелко дрожал от  напряжения.
Мимо призрачными тенями ползли закрытые туманом кусты и деревья.
     Девушка бережно опустила руку больного.
     - Как? - тихо спросил Василий.
     - Плохо дело. Не довезем.
     Больше больной  не cтонал. Ему  уложили голову на подушку, подоткнули с
боков  сено.  Неподвижный, с  выставленным вверх  квадратным подбородком, он
глядел  в обложивший  землю  туман  загадочно прищуренными глазами. Он  пока
дышал...
     В туманном море, залившем землю, исчезло  всякое понятие о расстоянии и
о времени.  Даже километровые  столбы  проходили мимо,  где-то  стороной, не
останавливая внимания.
     Василий потом не  мог вспомнить - долго ли они так ехали. Его  внимание
привлекла рука парня, вцепившаяся в половичок. В скрюченных пальцах, сжавших
толстый,  потертый хвост, было что-то каменное, суставы на пальцах побелели,
на коже с тыльной стороны ощущалась неживая восковая желтизна.
     Василий  тронул фельдшерицу  за плечо,  указал  глазами  на  руку.  Она
подсела  к  раненому, положила на грудь голову, на минутку  застыла,  словно
задремала  на  груди  парня,  разогнулась,  оттянула  ему  веки,  тихо, тихо
сообщила:
     - Все.
     Остановили  трактор.  К  саням   подошел   рыжеусый  бригадир,  мельком
покосился  на умершего,  осторожно поправил  ему  откинувшийся борт пиджака,
произнес:
     - Так... Не довезли...
     Василий стоял у саней,  тупо разглядывал парня. У того под сухим чубом,
на  окостеневшем  лбу  еще видны  были капельки пота,  как  роса  на  камне.
Фельдшерица  сидела на своем  обычном  месте, беспомощно  сложив  на коленях
руки, вскидывая и сразу же опуская жалостливые, горестные глаза.
     - Что  теперь делать? Везти-то к  хирургу вроде уж незачем?  -  спросил
бригадир.
     - На вскрытие надо... Поехали..- слабо произнесла девушка.
     Бригадир послушно направился к трактору.
     Туман медленно рассеивался. Из него выползли кусты, уселись  на обочине
дороги.  Солнце  висело красноватым  кругом. На  лице и руках  чувствовалось
тепло  его лучей. Неожиданно трактор снова остановился.  Впереди  показалась
высокая фигура, осторожно ступая по скользкой грязи, стала приближаться.
     - Виктор Иванович! - слабо воскликнула фельдшерица.- Пешком идет...
     В  шляпе, сбитой  на затылок,  с маленьким чемоданчиком,  в  засученных
брюках,-   на   палке,   переброшенной  через   плечо,   болтаются   туфли,-
оскальзываясь  босыми ногами, подошел хирург, снял шляпу, вытер платком лоб,
лысеющую голову.
     - Опоздал? - спросил он, кидая взгляд на  тело, лежащее посреди саней.-
Долго же вы... У меня машина застряла  сразу же за городом. Пешком-то быстро
не прискачешь. Дайте-ка руку, молодой человек. Так!..
     С помощью Василия хирург влез на сани. В шляпе, узколицый, с костистыми
скулами,  умной,  ехидной  складкой  тонкого  рта, этот  высокий, нескладный
интеллигентный  человек выглядел сейчас странно со своими  босыми ногами, до
белых немощных икр заляпанными грязью.
     Сдвинув на  затылок  шляпу, он  приподнял на животе  умершего  рубашку,
внимательно  оглядел,  ощупал  рукой.  А   парень,   задрав   вверх  упрямый
подбородок, казалось, сосредоточенно прислушивается к тому, что делает с ним
доктор.
     - Камфару впрыскивали? Сколько? - бросал отрывистые вопросы девушке.
     Наконец он сел, махнул рукой трактористу: поезжай.
     Трактор снова начал свою несложную работу - бесконечной грязной  лентой
потекли вверх гусеницы, задрожал трос...
     -  Доктор,-хрипло  обратился Василий,- если бы раньше привезти,  вы  бы
спасли его?
     - Возможно,- ответил тот.- Вполне возможно. Что-то медленно вы, друзья,
собирались. Преступно медленно! Надо  было не забывать, что на вашей совести
лежала человеческая  жизнь. Э-э, да что с вами, молодой человек? Это еще что
за фокусы?..
     Судорога прошла  по  лицу Василия. И  угрызения совести, и  жалость,  и
бессонная ночь, нервное напряжение, и усталость - все вместе  лишило сил. По
обветренным щекам  потекли  слезы,  редкие,  крупные,  мучительные  -  слезы
человека, не привыкшего плакать.
     - Боже мой, да что это  вы? Успокойтесь...  Вам прилечь надо.-  Девушка
забрала  грубую руку  Василия  в свои  мягкие, теплые  ладони,  сама глядела
блестящими от сдерживаемых слез глазами.- Он измучился, Виктор Иванович. Все
бегал, хлопотал. Тут на  такое  наткнулись...- И она,  переводя взгляд то на
Василия, то на хирурга, принялась  торопливо, нескладно рассказывать о  том,
как Княжев отказал дать трактор. Хирург слушал,  жесткие складки появились в
углах губ.
     - Бюрократ! - произнес он, помолчав, и  повторил: - До  убийцы выросший
бюрократ! - Повернувшись к Василию, указывая глазами на мертвого, спросил: -
Ваш знакомый?
     - Нет.
     Василий вытер рукавом куртки глаза и отвернулся, подавив тяжелый вздох.
     Туман  исчезал. Редкие  кустики  у  дороги,  облитые  мягким  солнечным
светом, радостно топорщились зеленой листвой. В них  пересвистывались птицы.
Ласточки, должно быть,  брачная пара, словно родившись из мутновато-голубого
неба,  появились  над  головами,  сверкнули  белыми  грудками   и  умчались,
растаяли, оставив о себе лишь воспоминание - два крошечных, упругих комочка,
воплощение силы, ловкости, бодрости...
     Трактор добросовестно тянул широкие  сани по густо замешанной грязи, по
лужам.

     1956


Популярность: 27, Last-modified: Tue, 11 Dec 2001 21:51:20 GMT