глубине  этой
трещины, которая, наверное, проникает внутрь  не  менее  чем  на  четверть
лунного радиуса, пары нашли себе  выход.  И  мы  не  взяли  их  на  пробу.
Необходимо сделать это во что бы то  ни  стало.  Ведь  это  же  произведет
мировую сенсацию среди ученых. Гейзер Артемьева! Не возражайте! Вы  имеете
на это все права. Летим сейчас же.
   И он уже прыгнул к ракете, но Соколовский отрицательно покачал головой.
   - На сегодня с нас довольно, - сказал он. - Надо отдохнуть.
   -  Что  значит  "на  сегодня"?  -  возразил  Тюрин.  -  День  на   Луне
продолжается тридцать земных дней. Так вы тридцать дней  не  сдвинетесь  с
места?
   - Сдвинусь, - примирительно ответил Соколовский. - Но только если бы вы
сидели у руля, когда мы вылетали из этой чертовой щели, то поняли бы  меня
и рассуждали бы иначе.
   Тюрин посмотрел на утомленное лицо Соколовского и замолчал.
   Мы решили обновить запас кислорода в скафандрах и разбрестись в  разные
стороны, не отходя слишком далеко друг от друга.
   Первым делом я отправился к ближайшему ущелью,  которое  заинтересовало
меня своей окраской. Скалы там были красноватых и розовых тонов.  На  этом
фоне ярко выделялись  густо-зеленые  пятна  неправильной  формы,  очевидно
прослойки другой породы. Получалось очень  красивое  сочетание  красок.  Я
постепенно углублялся в каньон. Одна стена его была ярко освещена Солнцем,
по другой косо скользили солнечные лучи, оставляя внизу острый угол тени.
   Я  был  в  прекрасном  настроении.  Кислород  вливался  в  легкие  чуть
пьянящими струями. Во всех  членах  я  ощущал  необычайную  легкость.  Мне
иногда казалось, что все это я вижу во сне. Увлекательный, чудесный сон!
   В  одном  из  боковых  каньонов  сверкал  "водопад"  навеки   застывших
самоцветов. Они привлекли мое внимание, и я свернул вправо. Потом  свернул
еще и еще раз. И, наконец, увидал целый  лабиринт  каньонов.  В  нем  было
легко заблудиться, но я старался запомнить  дорогу.  И  всюду  эти  пятна.
Ярко-зеленые на полном свету, они в полосе тени были темно-рыжего оттенка,
а в полутени - светло-бурого. Странное изменение окраски: ведь на Луне нет
атмосферы, которая может изменять оттенки цветов. Я подошел  к  одному  из
таких пятен и присмотрелся. Нет, это не выход горной  породы.  Пятно  было
выпуклым и казалось мягким, как войлок. Я  уселся  на  камень  и  принялся
разглядывать пятно.
   И вдруг мне показалось, что оно немного сдвинулось с места  от  теневой
полосы к свету. Обман зрения!  Я  слишком  напряженно  смотрел  на  пятно.
Сделав мысленную отметку на складке горной породы, я продолжал следить  за
ним. Через несколько минут я уже не мог сомневаться:  пятно  сдвинулось  с
места. Его край перешел за теневую черту и стал зеленеть на моих глазах.
   Я вскочил и подбежал к стене.  Ухватившись  за  острый  угол  скалы,  я
дотянулся до ближайшего пятна и оторвал мягкий войлокообразный  кусок.  Он
состоял из мелких нитей елкообразной формы.  Растения!  Ну,  конечно,  это
растения! Лунные мхи. Вот так открытие! Я оторвал второй клочок от  бурого
пятна. Этот клочок был совершенно сух. Повернув его обратной  стороной,  я
увидел беловатые "орешки", оканчивающиеся подушечками-присосами.
   Биологическая загадка. По виду это  растение  можно  скорее  отнести  к
мхам. Но эти присосы? "Корненожки"! Растение, которое может передвигаться,
чтобы следовать за двигающимися по скалам солнечными лучами.  Его  зеленый
цвет зависит, конечно, от хлорофилла. А  дыхание?  Влага?  Откуда  оно  ее
берет?.. Мне вспомнились разговоры о Кэце, о небесных камнях,  из  которых
можно извлекать и кислород и воду. Разумеется, и в лунных камнях находятся
в связанном виде кислород и водород - элементы, входящие в состав  воздуха
и воды. Почему бы и нет?.. Разве земные  растения  не  являются  чудесными
"фабриками" со сложнейшим химическим производством? И  разве  наши  земные
растения, вроде "Иерихонской розы", не обладают способностью  замирать  от
зноя и засухи, а потом вновь оживать, когда их поставишь в воду? В  лунную
холодную ночь здешние растения спят, при свете Солнца начинает действовать
"химическая фабрика", вырабатывая все, что нужно для жизни. Движение? Но и
земные растения не лишены его совершенно. А  приспособляемость  организмов
беспредельна.
   Я набил полную сумку мхами и в приподнятом настроении отправился назад,
чтобы скорее похвалиться своей находкой.
   Прошел до конца бокового каньона, свернул  направо,  еще  раз  направо.
Здесь я должен был увидеть сверкающие россыпи рубинов  и  алмазов,  но  не
увидел  их...  Пошел  назад,  повернул  в  другой   каньон...   Совершенно
незнакомое место!
   Я ускорил ход.  Уже  не  шагал,  а  прыгал.  И  вдруг  на  краю  обрыва
остановился в изумлении. Совершенно новый лунный ландшафт открылся  передо
мною. По ту сторону пропасти возвышались горные цепи. Среди них выделялись
три вершины одинаковой высоты. Они сверкали,  как  головы  сахара.  Я  еще
никогда не видал таких белых вершин. Ясно, что это не  снег.  На  Луне  не
может быть снега. Возможно, эти горы меловые или гипсовые. Но  дело  не  в
горах. Мне стало ясно, что я заблудился, и заблудился основательно.
   Тревога охватила меня. Словно весь этот необычайный  лунный  мир  вдруг
повернулся ко мне другой стороной. Как он был  враждебен  человеку!  Здесь
нет ни наших земных лесов, ни полей,  ни  лугов  с  их  цветами,  травами,
птицами и животными, где "под каждым листом" уготован "стол и дом".
   Здесь нет речек и озер, изобилующих рыбой. Луна - скупой Кашей, который
не накормит и не напоит человека.  Заблудившиеся  на  Земле  могут  целыми
днями поддерживать свое существование хотя бы корнями растений.  А  здесь?
Кроме голых скал - ничего. Разве только этот мох. Но он, вероятно, так  же
несъедобен, как песок. Но если бы даже кругом меня были  молочные  реки  с
кисельными берегами, я все равно погиб бы от  голода  и  жажды,  испытывая
муки Тантала: ведь я не могу снять своего скафандра.
   Скафандр! Я вспомнил о нем и вздрогнул,  будто  ледяной  холод  мировых
пространств  проник  в  мое  тело.  Вся  "атмосфера",  которая  дает   мне
возможность дышать и жить, заключена в небольшом баллоне за  моей  спиной.
Его хватит на шесть часов;  нет,  меньше:  уже  прошло  часа  два,  как  я
возобновил запас кислорода. А дальше? Смерть от удушья... Скорее выбраться
к большому каньону, пока не истощился запас кислорода и физических сил!
   Я вновь повернул назад и запрыгал, как кузнечик. Хорошо еще, что  здесь
прыжки не утомляют так, как на Земле...
   Вот и конец каньона. Передо мной новый каньон, ярко освещенный  солнцем
и покрытый сплошным зеленым ковром. Видимо,  все  мхи  приползли  сюда  из
теневых мест. Отвратительные мхи! Я больше не хотел смотреть  на  них,  но
всюду мои глаза встречали зеленый цвет, от которого рябило в глазах.
   А может быть, это и есть тот каньон, по которому я  шел  сюда,  но  его
сейчас трудно узнать, потому что он стал зеленым?
   Новый поворот - узкое  ущелье,  погруженное  в  глубокую  тьму.  Сквозь
прогретый солнцем костюм на меня пахнуло холодом. Или это нервы шалят?..
   Куда же теперь идти? Позади, за  двумя  поворотами,  обрыв.  Впереди  -
темный, узкий, неведомый каньон.
   Я почувствовал страшную слабость и в изнеможении опустился на бугристый
камень. Вдруг камень подо мной  зашевелился  и  пополз...  Я  вскочил  как
ужаленный. Мои нервы были слишком напряжены. Живой камень! Новое животное!
Новое сенсационное открытие! Но в эту минуту мне было не  до  открытий.  Я
позволил уползти неведомому животному, даже не взглянув на  него.  И,  как
автомат, побрел дальше.
   Я даже не размышлял о том, куда иду. Иногда мне казалось, что  кислород
в баллоне иссякает. Наступило удушье. Тогда я приостанавливался и хватался
за грудь. Потом  это  проходило.  Нервы,  нервы!  Если  бы  на  Луне  была
атмосфера, упругая среда, хотя бы и не годная для дыхания! Можно  было  бы
стучать камнем о камень, призывая на помощь. Атмосфера могла  бы  передать
отсветы - "зарево" прожекторов ракеты. Впрочем, сейчас это не помогло  бы:
с неба лился ослепительный солнечный  свет,  от  которого  можно  было  бы
ослепнуть, если бы не дымчатые стекла скафандра.
   В тот момент, когда я был полон отчаяния и готовился к близкому  концу,
я неожиданно увидел большой каньон; Я обрадовался  так,  словно  вышел  на
Большой проспект Васильевского острова.
   Вот удача! Не инстинкт ли  вывел  меня,  когда  я  перестал  мудрить  и
высчитывать?
   Однако моя радость скоро опять  сменилась  тревогой.  В  какую  сторону
идти?  Вправо  или  влево?  Совершенно  потерял  ориентировку!  Попробовал
испытать свой "инстинкт", но на этот раз он безмолвствовал... Шаг  направо
- инстинкт не возражает, шаг налево - то же самое.
   Пришлось вновь обратиться к помощи "верхней  коры  головного  мозга"  -
размышлять. Когда я вышел из ракеты, то повернул направо.  Значит,  теперь
надо свернуть налево. Пойдем налево.
   Так я шел, вероятно, не меньше часа. Голод давал  себя  чувствовать.  А
конца каньона все еще не было видно. Странно. Ведь первый  раз  я  шел  до
поворота менее получаса. Значит, иду не в  ту  сторону.  Повернуть  назад?
Сколько потерянного времени! Я продолжал упорно идти вперед. Вдруг  каньон
сузился. Ясное дело - иду не в ту сторону. Назад скорее!
   Солнце уже палило немилосердно. Пришлось накрыться белым плащом.  Голод
все больше мучил меня, начала сказываться  и  усталость,  но  я  прыгал  и
прыгал, словно за мной  гнались  неведомые  чудовища.  Внезапно  мне  путь
преградила трещина. Она невелика, через нее  можно  перескочить.  Но  этой
трещины я не встречал, когда шел сюда! Или,  замечтавшись,  я  перепрыгнул
ее, не заметив? Меня прошиб холодный  пот.  Сердце  лихорадочно  забилось.
Гибну! Я принужден был лечь, чтобы немного отдохнуть и прийти  в  себя.  С
черного неба на меня смотрело синее мертвое Солнце. Вот так же  безучастно
оно будет освещать мой труп... Нет, нет! Я еще не умер! У меня есть  запас
кислорода и энергии... Вскочив, одним махом я перелетел  через  трещину  и
побежал... Куда? Вперед, назад - все равно, только бы двигаться!
   Каньон расширился. Я прыгал безостановочно не менее часа, пока не упал,
вконец изнеможенный. И тут впервые по-настоящему  почувствовал  недостаток
воздуха. Это уже не было самообманом. В движении я  слишком  много  тратил
кислорода, и запас его истощился раньше времени.
   Конец, конец... Прощай, Тоня!.. Армения...
   В голове начало мутиться...
   И вдруг я увидел над собой ярко освещенный Солнцем бок нашей яйцевидной
ракетки. Меня ищут! Спасен! Собрав последние силы, вскакиваю, машу руками,
кричу, совершенно забывая о том, что мой крик не уйдет дальше скафандра...
Увы! Радость угасла так же быстро, как  и  вспыхнула:  меня  не  заметили.
Ракетка пролетела над каньоном и скрылась за вершиной горы...
   Это была последняя вспышка энергии. Затем  мною  овладело  безразличие.
Недостаток кислорода  сказывался.  Тысячи  синих  солнц  замелькали  перед
глазами. В ушах зашумело, и я потерял сознание.
   Не знаю, сколько времени пролежал я без чувств.
   Потом, еще не открывая глаз, я глубоко вздохнул.  Живительный  кислород
вливался в мои легкие. Я открыл глаза и увидел над собой  склоненное  лицо
Соколовского. Он озабоченно смотрел в стекло моего скафандра. Я  лежал  на
полу внутри нашей ракеты, куда, очевидно, меня принесли. Но почему же  они
не снимают с меня скафандра?
   -  Пить...  -  произнес  я,  не  соображая,  что  меня  не  слышат.  Но
Соколовский, вероятно, по движению губ понял мою просьбу. Он усадил меня в
кресло и, подвинув свой скафандр к моему, сказал:
   - Вы хотите пить и есть, конечно?
   - Да.
   - К сожалению, придется потерпеть. У нас авария. Горный обвал в  ущелье
причинил некоторые повреждения ракетке. Камнями разбиты оконные стекла.
   Я вспомнил "сторонние" удары, которые почувствовал, когда  мы  вылетали
из "ущелья Смерти". Тогда я не обратил на них внимания.
   - У нас есть запасные стекла,  -  продолжал  Соколовский,  -  но  чтобы
вставить их и запаять, нужно немало времени. Словом, мы  скорее  доберемся
до нашей большой ракеты. Лунное путешествие придется закончить.
   - А зачем вы меня перенесли внутрь ракеты?
   - Затем, - отвечал  Соколовский,  -  что  мне  придется  развить  очень
большую космическую скорость, чтобы  за  два-три  часа  доставить  вас  на
место. Взрывы будут сильные, увеличение тяжести тела многократное.  Вы  же
слишком слабы и не удержитесь на верхней площадке. Да  и  профессор  Тюрин
тоже будет вместе с вами в кабине.
   - Как я рад, дорогой мой, что вы живы! - услышал я голос Тюрина.  -  Мы
уже потеряли надежду найти вас...
   В этом голосе была неожиданная теплота.
   - Теперь лягте лучше на пол. Я тоже лягу с вами, а товарищ  Соколовский
сядет у руля.
   Через минуту наша ракета с разбитыми стеклами уже взвилась над  горными
вершинами. Крутой поворот на запад. На мгновение ракетка  почти  легла  на
бок. Под собою я увидел бездну лунной трещины, которая  едва  не  погубила
нас, и посадочную площадку с каньоном. Ракетка дрожала  от  взрывов.  Тело
словно наливалось свинцом. Кровь приливала то к голове, то к ногам. У меня
опять начали мутиться мысли... Я впал в легкий обморок,  который  на  этот
раз  преодолел  сам.  Кислород  -   великолепное   живительное   средство.
Чувствовалось, что Соколовский позаботился о том,  чтобы  в  мой  скафандр
поступали усиленные дозы кислорода. Но давление не должно  было  превышать
одной атмосферы, иначе не выдержал бы  костюм.  Он  и  так  раздулся,  как
раздувается водолазный,  когда  "заедает"  золотник,  выпускающий  излишек
воздуха.
   К концу этого путешествия я оправился настолько, что мог самостоятельно
выйти из ракетки и перебраться в наш большой межпланетный корабль.
   С каким удовольствием я сбросил  костюм  "водолаза"!  А  пил  и  ел  за
пятерых!
   К нам быстро вернулось хорошее расположение духа. И  я  уже  со  смехом
рассказывал о своих злоключениях, о  научных  открытиях  и  никак  не  мог
простить себе того, что  упустил  "лунную  черепаху",  которую  принял  за
камень. Впрочем, я уже сомневался в ее существовании. Быть может, это была
только игра моего  расстроенного  воображения.  Но  мхи,  "ползучие  мхи",
лежали в моей сумке, как трофей, принесенный из "страны Снов".
   Наша экспедиция на Луну, при всей ее  кратковременности,  дала  богатые
научные результаты. У нас было много сенсаций для земных ученых.
   Обратный  путь  прошел  хорошо.  Не  было  той  подавленности,  которая
невольно овладевает человеком, перед неизвестным. На Звезду Кэц мы  летели
как "домой". Но где она? Я посмотрел на небо. Где-то вверху над нами висел
серп "новоземли". Внизу половину небосклона занимала Луна. Несмотря на то,
что я едва не погиб на ней, ее вид не возбуждал страха.
   Я ходил по этой Луне, следы  наших  ног  остались  на  ее  поверхности,
"кусочки Луны" мы везли с собой на Кэц, на Землю. Это по-новому  сближало,
почти роднило нас с Луной...



        15. ЗВЕЗДНЫЕ БУДНИ

   - Ну-ка, покажитесь, покажитесь! - говорила Меллер, поворачивая  Тюрина
во все стороны. - Загорел, помолодел "паук". Прямо женихом стал! А  мышцы?
Да не прыгайте, не форсите. Дайте пощупать ваши мышцы. Бицепсы  слабоваты.
А ноги хорошо окрепли. На сколько лет опять в своей паутине завязнете?
   - Не-ет, уже теперь не завязну, Анна Игнатьевна!  -  отвечал  Тюрин.  -
Скоро снова на Луну полечу. Там много работы. На Марс, на Венеру полечу.
   - Ишь, расхрабрился! - шутила Меллер. - Дайте-ка  я  вам  анализ  крови
сделаю. Сколько кровяных шариков прибавило  вам  лунное  Солнце...  Лунные
жители - редкие пациенты.
   Покончив с врачебным осмотром, я поспешил к Тоне. Мне казалось, что она
уже вернулась на Звезду. Только теперь я почувствовал, как  соскучился  по
ней.
   Я мчался по широкому коридору. Тяжесть на  Кэце  была  меньше,  чем  на
Луне, и я, как балерина,  едва  касаясь  носками  пола,  порхал  наподобие
летучей рыбы. Кэцовцы поминутно останавливали меня и расспрашивали о Луне.
   - Потом, потом, товарищи, - отвечал я и летел дальше.
   Вот и ее дверь. Я постучал. Из-за двери выглянула  незнакомая  девушка.
Каштановые волосы обрамляли ее лицо с большими серыми глазами.
   - Здравствуйте, - растерявшись,  произнес  я.  -  Мне  хотелось  видеть
товарища Герасимову. Разве она переселилась из этой комнаты?
   - Товарищ Артемьев? - спросила меня девушка и улыбнулась,  как  старому
знакомому. - Герасимова еще не вернулась из  командировки  и  вернется  не
скоро. Я пока занимаю ее комнату. Сейчас она работает в физико-технической
лаборатории.
   Вероятно, заметив мое огорченное лицо, она прибавила:
   - Но вы можете поговорить с ней по телефону. Зайдите в радиорубку.
   Наскоро поблагодарив девушку, я помчался  на  радиотелефонную  станцию.
Пулей влетел в комнату радиста и крикнул:
   - Физико-техническую лабораторию!
   - Сейчас! - сказал он и завертел ручку аппарата. - Товарища Герасимову?
Сию минуту... Алло! Алло! Пожалуйста.
   - Я Герасимова. Кто со мной говорит? Артемьев?
   Если эфир не лжет, в ее голосе слышится радость.
   - Здравствуйте, я так рада вас слышать! Вы чуть не погибли? Я узнала об
этом еще до вашего прилета.  Нам  сообщили  из  лунной  ракеты...  Но  все
хорошо, что хорошо кончается. А я здесь веду  очень  интересные  работы  в
лаборатории абсолютного холода. Она устроена на  балконе  теневой  стороны
нашей ракеты. Приходится работать в межпланетных костюмах.  Это  несколько
неудобно. Но зато абсолютный холод,  что  называется,  под  рукой.  Я  уже
сделала   несколько   интересных   открытий   в   области    сопротивления
полупроводников при низких температурах...
   И она начала  говорить  о  своих  открытиях.  Когда  же  она  скажет  о
чернобородом и Палее? Самому как-то неудобно  спрашивать.  Она  собиралась
побывать на Кэце, но не ранее как через "земной" месяц.
   - А как ваши поиски? - не утерпел я.
   Но увы, в этот самый момент радист сказал.
   - Срочный вызов ракеты Кэц-восемь.  Простите,  я  должен  прервать  ваш
разговор.
   Я вышел  из  радиостанции  расстроенный.  Тоня  обрадовалась  мне,  это
очевидно. Значит, она все-таки неравнодушна ко мне. Но говорила она больше
о своих научных работах. И ни слова о Палее. И я не скоро увижу ее...
   В коридоре меня остановил молодой человек.
   - Товарищ Артемьев, я вас ищу. Директор вас просит к себе.
   Пришлось отправиться к Пархоменко. Он очень подробно расспрашивал  меня
о нашем путешествии на Луну. А я рассказывал довольно бестолково.
   - Вижу, вы утомлены сегодня, - сказал директор. - Отдыхайте,  а  завтра
принимайтесь за работу. Наш биолог товарищ Шлыков уже давно поджидает вас.
   Мне хотелось скорее остаться одному. Но я был голоден  и  отправился  в
столовую. Там мне пришлось рассказать кэцовцам о путешествии. Я прямо стал
знаменитостью - один из первых людей, побывавших на Луне! Меня  слушали  с
огромным вниманием, мне завидовали. В другое время все это заняло бы меня,
но сейчас я был огорчен тем,  что  не  повидался  с  Тоней.  Скомкав  свой
рассказ и отговорившись усталостью, я, наконец, добрался до своей комнаты.
В мое отсутствие к стене привесили откидную кровать из тончайшей сетки.  В
матрацах не было нужды. Я улегся на кровать и отдался своим думам... Так и
уснул, перелетая мыслью с Луны на Васильевский остров, в свою лабораторию,
от Тони к неведомому Палею...


   - Товарищ Артемьев! Товарищ Артемьев!..
   Я проснулся и вскочил. У дверей комнаты стоял молодой человек с  бритой
головой.
   - Простите, что я  разбудил  вас.  Но,  кажется,  вам  все  равно  пора
вставать.  Мы  с  вами  немного  знакомы.  Помните,  в  столовой?  Аэролог
Кистенко. Я вас расспрашивал о лунных мхах. Весть об  этом  уже  дошла  до
города Кэца. Земные кэцовцы просят прислать образец. А я как раз посылаю в
город Кэц аэрологическую ракету.
   - Пожалуйста, - ответил я, вынимая из сумки кусочек "войлока".
   - Отлично. Этот  мох,  кажется,  тяжелее  земного,  но  в  общем  весит
немного. Вы удивляетесь, что я говорю о весе? Но ведь моя  ракета  полетит
на Землю. Каждый день я отправляю в город Кэц по одной ракете. По пути  на
Землю она автоматически производит  все  аэрологические  записи  -  состав
атмосферы, интенсивность космических излучений, температуру,  влажность  и
прочее на разных расстояниях от Земли. Примерно три четверти  пути  ракета
управляется радиолучом Звезды  Кэц,  а  затем  ее  перехватывает  радиолуч
города Кэц. И она падает на автоматически раскрывающемся парашюте в строго
определенной точке, на площадке в один квадратный метр. Недурно? В этой же
ракете отправляется и почта... Вес ракеты рассчитан точно.  Поэтому  важен
вес мха. Еще раз благодарю вас.
   Он ушел. Я посмотрел на часы.  По  "земному",  ленинградскому,  времени
было уже утро. Я позавтракал и отправился на работу.
   Открыв дверь в кабинет биолога Андрея Павловича Шлыкова,  я  на  минуту
остановился. Уж очень  этот  кабинет  не  был  похож  на  земные  кабинеты
"завов". Если Тюрина можно было сравнить с пауком, притаившимся  со  своей
паутиной в темной узкой щели, то Шлыков  походил  на  гусеницу  в  зеленом
саду. Весь кабинет его был наполнен вьющимися растениями  с  очень  мелкой
листвой. Это была как бы зеленая пещера, освещенная яркими лучами  солнца.
В   глубине   ее   на   плетеной   кушетке   полулежал   Шлыков,   полный,
бронзово-загорелый мужчина средних лет. Он показался мне несколько вялым и
как будто полусонным. У него были тяжелые, словно набрякшие, веки. Когда я
появился, сонные веки поднялись, и  я  увидел  серые,  очень  живые  умные
глаза. Их живость не гармонировала с его медлительными движениями.
   Мы поздоровались. Шлыков стал расспрашивать меня о Луне.  Образчик  мха
уже лежал возле него на длинном алюминиевом столике.
   - Я не вижу ничего удивительного в том, что вы нашли на Луне этот  мох,
- сказал он раздельно и тихо. - Споры бактерий, споры  плесневых  грибков,
известных на Земле, могут переносить очень низкую температуру, до  двухсот
пятидесяти градусов ниже нуля,  сохраняя  жизнеспособность.  Дыхание?  Оно
может быть и интрамолекулярным, причем даже кислород не  обязателен,  хотя
бы и в связанном виде. Вспомните наших азотобактерий.  Питание?  Вспомните
наших амеб. Они не имеют даже рта. Если они находят  "съедобный"  кусочек,
то обволакивают его всем телом и ассимилируют.  Вот  с  вашей  "черепахой"
дело несколько сложнее. Но я не отрицаю возможности существования и  более
сложных   животных   на   Луне.   Приспособляемость    организмов    почти
беспредельна... Ну что же, начало положено.  И  скоро  мы  будем  знать  о
прошлом органической жизни Луны не меньше, чем о прошлом нашей Земли.
   Шлыков остановился, записал что-то в книжке и продолжал:
   - Теперь о нашей работе. Наша первейшая  задача  на  Звезде  Кэц,  -  я
говорю о нас, биологах, - состоит в том,  чтобы  максимально  использовать
растения для наших нужд. Что могут давать нам растения? Прежде всего пищу.
Затем очищение воздуха и воды, и наконец, материал  отбросов,  который  мы
должны утилизировать до последней молекулы.
   Мы должны переделывать, изменять, усовершенствовать растения  так,  как
нам нужно. Можем ли мы сделать это? Вполне. И гораздо легче, чем на Земле.
Здесь нет ни заморозков,  ни  засухи,  ни  ожогов  солнечными  лучами,  ни
суховеев. Мы  искусственно  создаем  любой  климат  для  любого  растения.
Температура, влажность, состав почвы и воздуха, сила солнечного  излучения
-  все  в  наших  руках.  На  Земле  в  оранжереях  можно   создать   лишь
относительное подобие того, что мы имеем на Звезде Кэц. У нас  здесь  есть
короткие ультрафиолетовые лучи, которые никогда не  достигают  поверхности
Земли, рассеиваясь в ее  атмосфере.  Я  говорю  о  космическом  излучении.
Наконец отсутствие тяжести. Вы,  конечно,  знаете,  как  действует  земное
притяжение  на  рост  и  развитие  растений,  как  они  реагируют  на  это
притяжение...
   - Геотропизм, - сказал я.
   - Да, геотропизм. Корни чувствуют направление силы  земного  притяжения
так же, как стрелка компаса север. И если корень отклоняется в сторону  от
этого направления, то лишь в  "поисках"  влаги,  пищи.  А  как  происходит
деление клеток, рост, формирование растений при отсутствии  силы  тяжести?
Здесь мы имеем лаборатории, в которых сила тяжести отсутствует совершенно.
Поэтому мы ставим опыты, которые на Земле невозможны. Разрешив неясные еще
вопросы жизни растений, мы переносим наш опыт в условия земной  весомости.
Я хотел бы, чтобы вы начали свою работу с изучения геотропизма. В  Большой
оранжерее работает ассистент Крамер,  в  лаборатории  вам  будет  помогать
новая сотрудница Зорина.
   Шлыков замолчал. Я было повернулся к двери, но он жестом руки остановил
меня.
   - Растения - это еще не все. У нас удивительно  интересные  работы  над
животными. Там работает Фалеев. Я им не очень доволен. Вначале он  работал
хорошо,  а  в  последнее  время  словно  его   подменили.   Если   бы   вы
заинтересовались этим делом, я перевел бы вас туда. Побывайте,  во  всяком
случае, в  этой  лаборатории,  посмотрите,  что  там  делается.  А  сейчас
отправляйтесь в Большую оранжерею. Крамер познакомит вас с нею.
   Тяжелые  веки  опустились.  Кивнув  мне  на  прощанье  головой,  Шлыков
углубился в свои записи.



        16. У КРАМЕРА ПОРТИТСЯ ХАРАКТЕР

   Я вылетел в коридор.
   - Товарищ Артемьев! Вам письмо! - услышал я  за  собою  голос.  Молодая
девушка-"почтальон" протянула мне конверт. Я схватил его с жадностью.  Это
было первое  письмо,  полученное  мною  на  Звезде  Кэц.  Почтовая  марка.
Штемпель - Ленинград. У меня от волнения забилось сердце.
   - Письмо из Ленинграда, - сказала девушка. - Я никогда не была  в  этом
городе. Скажите, хороший город?
   - Замечательный город! - с горячностью ответил я. -  Это  самый  лучший
город после Москвы. Но мне он правится даже больше, чем Москва.
   И я с увлечением начал  рассказывать  ей  о  чудесных  новых  кварталах
Ленинграда,  подступивших  к  Стрельне  и  Пулковским   высотам,   о   его
изумительных парках, о живописных каналах, придающих ему  вид  Венеции,  о
метрополитене, о ленинградском воздухе,  совершенно  очищенном  от  копоти
фабричных труб и пыли, о стеклянных перекрытиях,  защищающих  пешехода  от
ветра на многочисленных мостах, о зимних садах для детей, о  первоклассных
музеях, о театрах, о библиотеках...
   - Даже климат его стал лучше, - говорил я. - Торфяные болота  на  сотни
километров  вокруг  осушены,  заболоченные  реки  и  озера   приведены   в
культурный вид, кое-какие каналы в черте города засыпаны  и  превращены  в
аллеи  или  покрыты  сплошными  мостами-автострадами.  Влажность   воздуха
значительно  уменьшилась,  а  чистота  его  дала  ленинградцам  добавочный
солнечный паек. Теперь у нас всякому автомобилю и грузовику, въезжающим  в
черту города, колеса окатывают водой, чтобы они не заносили в город  грязи
и пыли. Да что говорить! Ленинград - это Ленинград!
   - Непременно побываю в Ленинграде, - сказала девушка и, кивнув головой,
"упорхнула".
   Я распечатал письмо.  Мой  лаборант  сообщал  мне,  что  в  лаборатории
заканчивается  ремонт.  Устанавливается  новое  оборудование.  Покончив  с
установкой новейшей аппаратуры, лаборант отправляется в Армению  вместе  с
профессором Габелем, так  как  на  мое  скорое  возвращение  они  потеряли
надежду.
   Я был взволнован. Может быть, бросить все и полететь на Землю?
   Появление Крамера изменило направление моих мыслей. А  когда  я  увидел
оранжерею, то сразу забыл обо всем. Сильное впечатление произвела  она  на
меня.
   Но попал я туда не сразу.  Крамер  предложил  мне  надеть  "водолазный"
костюм, хотя и более облегченного типа, чем  для  вылазок  в  межпланетное
пространство. Костюм был снабжен радиотелефоном.
   - В оранжерее давление значительно ниже, чем здесь, - объяснил  Крамер.
- И в ее  атмосфере  гораздо  больше  углекислоты.  На  Земле  углекислота
составляет всего одну трехтысячную часть  атмосферы,  в  оранжерее  -  три
сотых, а в некоторых отделениях - еще выше. Это уже вредно для человека-Но
зато для растений!.. Растут, как в каменноугольном периоде!
   Крамер вдруг залился беспричинным продолжительным смехом, даже  слишком
продолжительным, как мне показалось.
   - В этих скафандрах, - сказал он, когда приступ смеха прошел, - имеется
радиотелефон, так что нам не надо будет прислонять головы  друг  к  другу,
чтобы  разговаривать.  Скоро  таким  радиотелефоном   будут   снабжены   и
межпланетные  скафандры.   Это   очень   удобно,   не   правда   ли?   Его
сконструировала, кажется, ваша знакомая, которую вы привезли с Земли.
   Крамер подмигнул мне и снова захохотал.
   "Неизвестно, кто кого привез, - подумал я. - И  почему  Крамер  сегодня
так дико хохочет?.."
   Мы пошли сквозь атмосферную камеру и не спеша направились  по  длинному
коридору, соединяющему ракету с оранжереей.
   - У нас несколько  оранжерей,  -  болтал  Крамер  без  умолку.  -  Одна
длинная, которую вы видели подлетая. Ха-ха-ха! Помните,  как  вы  едва  не
улетели и я привязал вас, как собачку. Сейчас мы идем к новой,  конической
оранжерее.  На  ней,  как  и  на  ракете,   существует   вес,   но   очень
незначительный. Всего тысячная доля земного. Лист, сорвавшийся с дерева на
высоте метра от пола, падает целых двадцать секунд. Но этой  силы  тяжести
вполне достаточно, чтобы все  отбросы  и  пыль  осаждались  вниз  и  чтобы
созревшие плоды падали на почву, а не витали в пространстве... Вы  еще  не
купались в "невесомой ванне"? Замечательно! "Пошел купаться Веверлей..." -
вдруг запел он и вновь разразился диким смехом. -  У  нас  ведь  есть  еще
несколько опытных лабораторий, где сила  тяжести  совершенно  отсутствует.
Там и ванна... Ну вот мы и пришли. "Завеса сброшена..." -  продекламировал
он, открывая дверь.
   Сначала меня ослепил свет. Потом, приглядевшись, я увидел  колоссальной
величины тоннель, расширяющийся воронкой. Входная дверь находилась в узком
основании воронки. На противоположном конце  воронка  замыкалась  огромной
стеклянной полусферой выпуклостью наружу.
   Сквозь стекла лились потоки света. Сила  его  была  необычайна.  Словно
тысячи прожекторов при киносъемках слепили глаза. Стены тоннеля утопали  в
зелени всевозможных оттенков от ярко-изумрудного до  почти  черного.  Этот
зеленый ковер пронизывали узкие мостки с  легкими  перилами  из  алюминия.
Зрелище  было  изумительное.  Но  еще  больше  удивился  я,  когда   ближе
познакомился с  отдельными  растениями.  Я,  биолог,  ботаник,  специально
изучающий  физиологию  растений,  оказывается,  не   имел   ни   малейшего
представления от том, до какой степени  растения  могут  быть  податливым,
"пластическим"  материалом,  как  может  измениться  их  внешний   вид   и
внутренняя структура.
   Мне хотелось  все  обстоятельно  и  спокойно  осмотреть.  Но  над  ухом
назойливо жужжал Крамер.
   - Это все Шлыков! Он гений. Скоро у него растения  будут  танцевать  на
задних ножках, как собачки, и петь по-соловьиному. Выдрессирует! "Зерновые
хлеба, -  говорит  он,  -  используют  одну  шестидесятую  долю  солнечной
энергии, а банан в сто раз больше. И  дело  не  только  в  климате.  Можно
заставить все растения повысить использование энергии в сотни раз".
   - Он уже мне говорил об этом, -  попробовала  прекратить  словоизлияния
Крамера, но тот не унимался.
   - И Шлыков достиг этого. А результаты? Не угодно ли посмотреть на  этот
экземпляр? Что вы о нем скажете? Ха-ха-ха!
   Я стоял в молчаливом удивлении. Передо мною был куст ростом с человека;
листья в  ладонь,  а  красные  сочные  плоды  величиною  с  большой  арбуз
напоминали землянику. Это и была чудовищная земляника. Кустик  не  стлался
по земле, а тянулся вверх. На тонком стебле  висели  эти  огромные  ягоды.
(Вот что значит отсутствие тяжести!) Одни из них были совершенно  красные,
другие еще не созрели.
   - Каждый день мы снимаем десяток таких "ягодок" с одного этого куста, -
тараторил Крамер. - Одни снимаем,  другие  дозревают.  Лезут  беспрерывно.
Наши растения не знают даже того двухнедельного отдыха, который  имеют  на
Земле тропические растения. Гони и гони! Вбирай  лучи  Солнца,  отбросы  и
воду из почвы и превращай их в  эти  вкусные  плоды.  А  Солнце  здесь  не
заходит. Атмосфера оранжереи  всегда  прозрачна.  Это  одно.  Второе  -  в
здешней атмосфере уйма углекислоты, как во время каменноугольного периода.
   - Вы уже говорили мне про углекислоту.
   -  Взгляните-ка  на  эти  листья,  -  продолжал  Крамер,  нисколько  не
смутившись. - Они почти черные и поэтому  поглощают  чуть  ли  не  целиком
солнечную  энергию,  но  перегревания  растений  не   происходит.   Только
уменьшается испарение воды. Вы знаете, сколько энергии тратит растение  на
испарение? В тридцать пять-сорок раз больше, чем  на  полезную  работу.  А
здесь эта  энергия  идет  в  "мясо".  Видите,  листья  толстые,  мясистые.
Некоторые из них совсем лишены устьиц. А плоды какие  огромные!  Зато  вот
этот экземпляр только и делает, что выделяет воду, - сказал он, - указывая
на растение, с конца листьев  которого  капала  вода.  -  Не  растение,  а
Бахчисарайский фонтан. Видали "фонтан Слез"?  Капает  и  капает!  Это  наш
естественный фильтр.
   А вот тоже интересное растение, -  продолжал  он,  двигаясь  по  узкому
мостику. - "Киоск фруктовой воды", так сказать, сокоточащая рана.  Видите:
разрез на стволе, трубочка, и из нее  тоже  капает.  Попробуйте  на  язык.
Вкусно? Сладко? Лимонад! Обратите внимание на почву -  измельчение  частиц
идеальное. И полезных бактерий на каждую тысячу твердых частиц  приходится
не одна, а несколько десятков. Зато посмотрите на горох, бобы, фасоль. Как
яблоки!
   А вот эти стеклянные отделения существуют для того, чтобы  создать  для
некоторых растений особые условия; самый подходящий состав газовой  среды,
наилучшую  температуру.  Вредители   отсутствуют.   Сорняки   отсутствуют.
Светофильтры дают благоприятный состав лучей... Ира! Ира! Что ты  делаешь,
сумасшедшая? - вдруг  испуганно  закричал  он,  подпрыгнул  и  полетел  по
оранжерее. - Ира! Ира! - кричал он где-то за кустами, словно его резали на
части.
   Что  случилось  с  этим  человеком?  Еще  недавно  он  был   спокойный,
добродушный малый. А теперь у него страшно повышенная возбудимость.  Я  не
мог понять, что так взбесило его. Я  слышал  шум,  шипение  и  видел,  как
опавшие листья летели от широкого конца воронки к узкому.
   - Зачем ты пустила вентилятор с такой силой? Ураган хочешь устроить?  -
орал Крамер. - Поломать растения?.. Убавь силу, не  то  я  тебя  на  Землю
сброшу!
   Шум и движение  листьев  уменьшились.  Откуда-то  послышался  пискливый
голос:
   - Вчера ведь сам распорядился ставить вентилятор на двадцать шесть...
   - Это тебе приснилось!
   Я медленно продвигался к стеклянной полусфере, поминутно задерживаясь у
особо интересных растений. На  тончайших  стволах  ярким  пламенем  горели
цветы мака. "Коробочки" его были величиною с голову грудного ребенка.
   - Вот видишь? Вот видишь, как шатается и роняет семена  мак!  -  кричал
он.
   Семена эти были с горошину.
   Многометровый горох тянулся к середине "воронки". Корзинка подсолнуха в
полметра диаметром почти  не  поднималась  над  почвой.  Огурцы,  морковь,
картофель, земляника, малина, виноград, смородина, крыжовник, слива, рожь,
пшеница, овес, гречиха, свекловица, конопля... Я едва узнавал их: так были
изменены их размеры и формы.
   Не раз я останавливался в полном недоумении: что же это такое?..
   Земные карлики превращались в гигантов и,  наоборот,  земные  древесные
великаны превращались в карликов. В особых, несколько  затемненных  местах
росли грибы - чудовищные шампиньоны...
   А вот субтропики и тропики. Карликовые фиговые  деревья  с  гигантскими
плодами, чайные, кофейные, какаовые деревья, кокосовые пальмы величиною  с
зонтик, но с плодами, вдвойне превышающими земные размеры.
   В одном стеклянном ящике я увидел настоящий тропический лес  карликовых
размеров. Пальмы, бананы, папоротники, лианы... Не хватало  только  слонов
величиною с крысу, чтобы вообразить себя Гулливером в стране лилипутов...
   Какими ничтожными казались мне все мои "земные" достижения!
   Как легко разрешаются здесь проблемы, над  которыми  я  так  много  лет
ломал себе голову. Здесь в продолжение всего года свежие фрукты и овощи, и
заводы,  которые  их  перерабатывают,  могут  работать  круглый  год   без
перебоя...
   А разве опыт Звезды Кэц нельзя перенести на Землю?
   Взять хотя бы Памир. На высоте Памира  ультрафиолетовых  лучей  меньше,
чем на Звезде Кэц, но гораздо больше, чем в местностях, лежащих на  уровне
моря. Плоскогорье  Памира  можно  превратить  в  сплошную  оранжерею.  Все
расходы окупятся. В оранжерее можно  создать  любую  атмосферу,  увеличить
количество углекислоты...
   А безоблачное небо тропиков с их жарким климатом и изобилием  солнечных
лучей?.. Когда мы окончательно победим джунгли, миллионы людей найдут  там
кров и пищу.
   А земные пустыни?  Мы  уже  успешно  ведем  там  борьбу  с  песками,  с
безводьем. Но сколько еще пустынь  на  Земле!  И  мы  призовем  на  помощь
Солнце, используя опыт Кэца. Солнце, выпившее воду,  убившее  своим  зноем
растения, возродит пустыни. Они станут сплошным зеленым садом...
   Нет, земному шару никогда не будет угрожать перенаселение! Человечество
может смело смотреть в будущее!..
   - Или у вас столбняк, Артемьев? - услышал я резкое восклицание Крамера.
   - Простите, замечтался, - ответил я, вздрогнув от неожиданности.
   Я оглянулся - оранжерея-конус ожила. По узким дорожкам  летали  молодые
девушки с корзинками. Их яркие, разноцветные костюмы выделялись на зеленом
фоне, как цветы. Девушки собирали плоды. Невидимая музыка сопровождала  их
работу.
   - Мифологическая картина, - расхохотался Крамер.  -  Звездные  девушки!
Сказка наших дней! Скоро их заменят автоматами... Однако нам пора идти.  Я
еще не показал вам лабораторию. Она находится вне Звезды Кэц.  Там  полная
невесомость. Придется переодеваться в межпланетные  костюмы  и  перелетать
довольно большое пространство. Вам пора  научиться  управлять  портативной
ракетой. Так и знайте: если вы улетите на этот раз, я не буду гоняться  за
вами!
   Но на этот раз я "стрелял" более умело и не отставал от Крамера. И  все
же этот небесный перелет доставил мне некоторое волнение.  У  меня  начала
стынуть правая нога. Я забеспокоился, нет ли  повреждения  в  костюме,  не
просачивается ли мировой холод. Но оказалось, что нога находилась в  тени.
Я повернул ногу к свету, и она согрелась.
   Вот и лаборатория. Она имеет  вид  цилиндра.  Внутри  цилиндр  разделен
стеклянными перегородками. Из отсека в отсек приходится  переходить  через
"изоляционные" камеры, потому что  давление  и  состав  воздуха  в  каждом
отсеке различны. В одной стороне цилиндра во всю  его  длину  -  окна,  на
противоположной - растения. Некоторые из них посажены в стеклянные сосуды,
чтобы можно было видеть развитие корней. Это меня удивляет: корни не любят
света. Честь растений на грядках, другая - в горшках, которые  расставлены
на грядках, другая - в горшках, которые расставлены рядами  в  воздухе.  И
растут они необычайно: ветви и листья расходятся в виде лучей от горшка  к
окну. У одних корни  развиваются  "вверху",  у  других  -  "внизу".  Но  у
большинства корни на затемненной стороне. Отсутствие силы тяжести  как  бы
уничтожило силу геотропизма, и  здесь,  по-видимому,  "направление"  роста
дает только гелиотропизм - сила, которая направляет растения  к  источнику
света.
   - Оставь! Уйди! Говорю тебе, уйди! - слышу я  чей-то  женский  голос  и
смех Крамера.
   Гляжу в конец лаборатории и  вижу  сквозь  стекла  перегородок  молодую
девушку в лиловом костюме. Она витает где-то  под  "потолком",  а  Крамер,
махая крыльями, подлетает к ней и толкает ее. Девушка, отлетев в  сторону,
ударяется о "потолок",  летит  к  противоположной  стороне,  стараясь  при
помощи таких же крыльев-вееров принять неподвижное положение. Ей,  видимо,
нужно стать лицом к темно-зеленому кусту. Но в мире невесомости не  так-то
легко принять нужное положение. Оставив веера, девушка снимает привязанный
к поясу металлический диск и устанавливает его  в  пространстве  ребром  к
себе, как тарелку, которую несут в руках. Потом она поворачивает  диск,  и
он вертится в одну сторону, девушка - в  обратную.  Чтобы  повернуться  до
вертикальной оси, девушке приходится ставить  диск  боком,  ребром  вверх.
Теперь диск поворачивает ее тело как на трапеции.
   Я приближаюсь к Крамеру и девушке. Мне кажется, я где-то видел ее.  Да,
так и есть, она живет в комнате Тони! Значит, мне с ней придется работать.
Я смотрю на нее сбоку и вверх, она и  Крамер  смеются,  видя  мои  нелепые
движения. Я чувствую себя рыбой, вытянутой из воды. Но девушка управляется
с диском и крыльями не лучше меня. Один Крамер  плавает,  именно  плавает,
как рыба в воде. Он продолжает  вертеться  вокруг  девушки,  ставя  ее  то
вверх, то вниз головой по отношению к себе.  Она  и  сердится  и  смеется.
Потом Крамер, взглянув на меня, говорит:
   - Знакомьтесь, Зорина!
   - Мы уже встречались, - отвечает Зорина и кивает мне головой.
   - Ага, знакомы? Тем лучше, - почему-то сердито говорит  Крамер.  -  Ну,
идемте, Артемьев. Ванна рядом. Перед  работой  и  после  работы  мы  здесь
принимаем ванну.
   Узкими переходами мы пробираемся  в  новый  цилиндр  -  "предбанник"  -
диаметром около четырех метров и почти такой же длины. Там мы раздеваемся,
пролезаем в круглое отверстие и попадаем в "ванну". Это цилиндр такого  же
диаметра, но значительно  длиннее.  Гладкие  алюминиевые  стенки,  боковое
освещение - и ни капли воды. Я останавливаюсь на самой середине цилиндра и
никак, без диска и крыльев, не могу добраться до стенок. Вишу  в  пустоте.
Крамер возится у входа. Но вот он повернул ручку, что-то  зашумело,  и  из
крана,  находящегося  в  круглой  плоской  стенке,   замыкающей   цилиндр,
показалась вода. Струя под напором ударила в меня и разбилась на  капли  и
шары. Я отлетел в сторону. Водяные шары, летая вокруг меня,  сталкивались,
все увеличиваясь в размерах.
   В тот же самый момент цилиндр начал вращаться  на  продольной  оси  все
быстрее и быстрее. Получилась  центробежная  сила.  Капли  и  шары  начали
оседать на стенках. И скоро стенки цилиндра были  покрыты  метровым  слоем
воды. Вода была всюду - справа, слева, стояла сводом над  головой.  Только
центральная часть цилиндра, по  его  большой  оси,  оставалась  пустой.  Я
почувствовал, как меня  начинает  "притягивать"  ближайшая  стенка.  Через
несколько минут я погрузился в воду. А еще через  несколько  секунд  стоял
"на дне". Крамер оказался на противоположной стенке цилиндра,  головой  ко
мне. Но оба мы чувствовали себя вполне устойчиво: ходили по дну,  плавали,
ныряли. Эта необычайная ванна мне очень  понравилась.  Тяжесть  тела  была
небольшая, и держаться на воде было очень легко.
   Крамер поплыл к входному отверстию и повернул медную ручку. Вода начала
быстро убегать в небольшие дырочки, движение цилиндра  замедлилось.  Когда
он остановился совершенно, в ванне уже не было воды,  а  наши  тела  вновь
стали невесомыми.
   В раздевальне я неловким движением выпустил из рук костюм  и  долго  не
мог поймать его. В этом мире невесомости вещи ведут  себя  очень  коварно.
Маленький толчок - и они убегают, начинают метаться из  угла  в  угол,  от
стенки к стенке - поймай их! Крамер из этого сделал игру: он  бросал  вещи
"дуплетом в угол" и ловил их после того, как они прилетали обратно, иногда
рикошетируя по нескольку раз.
   - Как вам нравится Зорина? Право, хороша? - неожиданно спросил он меня.
При этом лицо его стало  злым  и  мрачным.  -  Вы  смотрите!  -  угрожающе
произнес он.
   Уж не приревновал ли он Зорину ко мне? Вот чудак!
   - Ну, теперь я  вас  провожу  в  зоологическую  лабораторию,  -  сказал
Крамер,  подозрительно  посмотрев  на  меня.  -  Мы  можем   пройти   туда
"тоннелем". Я доведу вас и оставлю.
   Действительно, он покинул меня у самой двери лаборатории и на  прощанье
многозначительно повторил:
   - Так смотрите же!
   - На что смотреть? - не утерпел я.
   Лицо его вдруг перекосилось.
   - Вы не будете, так я буду смотреть в оба! - процедил он сквозь зубы  и
удалился.
   Что за дикий, нелепый человек!
   Я уже взялся за ручку двери, как Крамер вернулся. Держась кончиком ноги
за ремешок в стене, "стоя" передо мной под углом в шестьдесят градусов, он
сказал:
   - И вот еще что. Я вам не верю! Зачем вы прилетели сюда? Уж не  за  тем
ли, чтобы познакомиться с работами Шлыкова и,  улетев  обратно  на  Землю,
выдать там эти работы за свои? Шлыков - гений! И я не позволю никому...
   - Послушайте, Крамер! - возмутился я.  -  Или  вы  больны,  или  должны
отвечать за свои поступки. Вы  оскорбляете  меня  без  всякого  основания.
Подумайте сами, какую  чепуху  вы  несете!  Кто  из  нас  теперь  способен
выдавать чужие труды за свои? И к чему? В какое время и где мы живем?
   - Так помните же! - прервал он меня, и, сделав огромный прыжок, скрылся
в тоннеле.
   Я был озадачен.  В  чем  дело?  Машинально  открыв  дверь,  я  вошел  в
лабораторию.



        17. ЗООЛАБОРАТОРИЯ

   В ту же секунду я увидел  перевернутое  вниз  лицо  человека  с  широко
открытыми, недоуменными глазами и выдающейся челюстью.
   - Ну что вы прикажете делать? - воскликнул человек,  словно  читая  мои
мысли.
   Я был совершенно сбит с толку. Час от часу  не  легче!  До  сих  пор  я
встречал на Кэце нормальных, здоровых, жизнерадостных людей, а  тут  сразу
два каких-то психопата!
   - В чем дело, товарищ? - спросил я.
   - Я не знаю, как мне поступить с козликом, собственно - с его  ножками.
Два раза уже  переделывали  стойло,  а  ноги  у  козлика  все  растут.  Не
вмещаются, гнутся ножки, крючатся. Прямо хоть отрезай их!.. Вы Артемьев? А
я Фалеев. Хорошо, что  вы  тоже  биолог.  Подумаем  вместе.  Зоологическая
лаборатория  самая  беспокойная.  Всякие  рогатые,  четвероногие  проблемы
одолели. Шлыков дает все новые и новые задания. А как их выполнить,  когда
результаты опытов бывают совершенно неожиданные? Отсутствие силы тяжести -
это раз, действие космических лучей - два. Благодаря действию  этих  лучей
получаются такие мутационные скачки, что руками разводишь! Да вы взгляните
сами.
   Фалеев довольно  ловко  перевернулся  в  воздухе  и,  подгребая  воздух
широкими ладонями, поплыл по лаборатории. Я, как умел, полетел за ним.
   Животными здесь совсем не пахло: видимо, уборка и вентиляция  помещения
поставлены идеально. Стойла  представляли  собой  простые  перегородки  из
сеток. Возле одного стойла я увидел огромную  свинью,  которая  напоминала
шар, вернее - гигантское яйцо. Вместе с тем ноги у свиньи были  длиннейшие
и тонкие, как макаронины. Мягкие копытца походили на два пальца, сложенные
клешней.  Если  бы  такую  свинью  внезапно  перенесли   на   Землю,   она
расплющилась  бы  там  в  блин,  раздавленная  собственной  тяжестью,  как
выброшенный из воды кит.
   Козлик еще больше поразил меня. Морда его  была  чрезвычайно  вытянута,
рога  -  длинные  и   кривые,   как   турецкие   ятаганы,   ноги   тонкие,
полутораметровой   длины   и   оканчивались   двумя   хилыми   придатками,
расставленными под углом в тридцать градусов, как  птичьи  пальцы.  Ростом
этот "козлик" был с большого барана, но на нем совершенно не было шерсти.
   - Как голая африканская собака, - сказал Фалеев. - Это "мясной" козлик.
А дальше вы увидите козла - производителя шерсти. Он совсем мал ростом, но
зато его шерсть отросла на метр. И какая волна! Живая фабрика шерсти!
   - Но ваш шерстяной козлик помещается, конечно, не в такой  температуре?
- спросил я.
   - Само собой разумеется. Его мы держим в холоде, но  хорошо  питаем.  С
шерстью - это еще простое дело. Шлыков задает задачи  посложнее.  Вот  нам
нужны  струны  для  музыкальных  инструментов  и  лаун-теннисных  ракеток.
Извольте вывести породу баранов с длиннейшими кишками. Шлыков не  признает
трудностей. Он говорит, что нет ничего невозможного. А указания дает самые
краткие. "Если, - говорит, - надо удлинять кишки,  пробуйте  разную  пищу,
меняйте корм". Корм кормом,  а  у  барана  вместо  удлинения  кишок  вдруг
разрастается желудок. Здесь действуют  какие-то  новые  факторы...  Вот  с
ногами козлика не знаю, что делать. Неужто опять перестраивать  хлев?  Тут
прямо сказка про  горох  получается:  прорубили  пол,  прорубили  потолок,
прорубили крышу, а он все растет. Только крыши прорубать мы не можем.
   - А вы и крыши не рубите и ничего не перестраивайте, - сказал я. - Есть
предположение, что  космические  лучи  играли  огромную  роль  в  эволюции
животных на Земле. Необычайно быстрые  мутации,  о  которых  вы  говорите,
подтверждают эту гипотезу. По-видимому, здесь происходит  "скачкообразное"
приспособление организмов к изменившимся условиям среды. Силы тяжести  нет
- тела не стоят, не имеют твердой опоры. Животные витают  в  воздухе.  Они
стремятся выйти из  этого  положения.  Им  становятся  необходимы  длинные
конечности...
   - Ну  да!  -  перебил  меня  Фалеев.  -  Первые  собаки  здесь  скулили
неимоверно. Они часами махали лапами, как белки в колесе, чтобы дотянуться
до стенки или до кусочка мяса в прищепке.  И,  конечно,  не  сдвигались  с
места.
   - Вот-вот, поэтому  ноги  и  растут.  А  вы  не  увеличивайте  размеров
помещения. Если ноги станут такими длинными, что будут доставать до  любой
стены, я думаю, их рост приостановится. Или же сделайте такую решетку,  за
которую животные могли бы хвататься. Замените эту мелкую сетку  другою,  с
более крупными ячеями, или же  сделайте  загородку  из  прутьев.  Тогда  у
животных будут развиваться хватательные органы. Ваши козлы и бараны станут
"четверорукими", как обезьяны,  приспособятся  к  хватательным  движениям.
Будут лазить по клетке. Одной-двумя конечностями держаться,  а  свободными
доставать, что им надо.
   - А ведь верно! - воскликнул Фалеев. - С вами у нас дело скорее пойдет.
А то я как-то в последнее время совсем растерялся, прямо отупел... Знаете,
- сказал он испуганно-приглушенным голосом, - тут недолго и с  ума  сойти,
когда на твоих глазах кошмарные чудовища рождаются... А  только  куда  нам
лучше направить приспособляемость? Может быть, прямо на  то,  чтобы  сразу
делать животных летучими? По здешним условиям это практичнее всего.  Козлы
летучие! Горюшко! - Он плаксиво рассмеялся. - Но про четвероруких вы  тоже
неплохо придумали. У одной моей кошки отрос такой хвост, что она  им,  как
обезьяна, орудует. Где лапами не  достанет,  там  хвост  в  дело  пускает.
Ухватится кончиком, а лапами подтягивается, как на канате.  Опять  же,  во
время прыжков она рулит хвостом, как белка-летяга. И у нее как будто между
лапами перепонки образовались.  Совсем  летягой  скоро  станет.  А  собака
Джипси? Жутко, право... Да вот я сейчас... Джипси! Джипси...
   Откуда-то донесся собачий лай. И вдруг я увидел летящее к нам чудовище.
Оно  махало  ногами,  как  собака  во  время  самого  быстрого  бега,   но
приближалось медленно. Между тонкими его  пальцами  были  видны  небольшие
перепонки. Эти перепонки помогали толкать тело вперед, отбрасывая  воздух.
Собака была немного крупнее бульдога,  тело  ее  покрывала  редкая  шерсть
каштанового  цвета,  хвост  был  длинный  и  пушистый,  морда   совершенно
безволосая, короткая, почти плоская нижняя челюсть была  недоразвита.  Это
было что-то среднее между собачьей мордой, обезьяньей  и  лицом  человека.
Действительно, жуткий вид! Собака подлетела совсем близко и посмотрела мне
прямо в глаза.  Я  невольно  вздрогнул:  у  Джипси  были  большие,  совсем
человечьи грустные карие глаза, полные  мысли...  Джипси  махнул  хвостом,
повернул свое  тело  и  ухватился  концами  пальцев  без  когтей  за  край
перегородки. Потом перевел глаза с меня на Фалеева. В глазах был вопрос.
   Фалеев вдруг смутился, словно имел дело не с собакой,  а  с  человеком,
который ему мало знаком. Эти человеческие глаза на  собачьем  "лице"  были
страшны. Я сам почувствовал смущение.
   - Вот  познакомься,  Джипси,  -  сказал  Фалеев,  смотря  куда-то  мимо
внимательных глаз собаки. - Наш новый товарищ - Артемьев.
   Я полагал, что Фалеев обращается к собаке с такой речью  в  шутку,  как
многие любители собак. И я уже  сделал  движение  рукою,  чтобы  погладить
Джипси по его лысой голове. Каково же было  мое  изумление,  когда  собака
кивнула мне  головой  и  протянула  лапу!  Я  был  так  поражен,  что  моя
протянутая рука застыла на  мгновенье  в  воздухе.  И  вместо  того  чтобы
погладить Джипси, как простую собаку, я, пересилив себя, вежливо пожал  ее
теплую безволосую лапу, хотя рукопожатия на Кэце и были отменены.
   - Щенята Дианы накормлены? - спросил Фалеев.
   Собака отрицательно покачала головой.
   - Почему? Соски с молоком не принесены?
   Джипси утвердительно кивнул.
   - Ну, тогда лети, Джипси, нажми седьмую кнопку. Вызови Олю  и  поторопи
ее.
   Собака, окинув меня испытующим взором,  полетела  в  обратный  путь.  Я
почувствовал, что мое сердце учащенно забилось.
   - Видели? - тихо спросил Фалеев. - Все  понимает.  Только  отвечать  не
может. Речевого аппарата не  приобрела,  Приходится  по  вопросно-ответной
системе изъясняться. Зато в развитии мозга произошел колоссальный  скачок.
Право, жутко с такой собакой! Я стараюсь с нею ладить. Меня она как  будто
любит, а Крамера  почему-то  невзлюбила.  Увидит  -  сердито  посмотрит  и
улетает от него. Она сама, видно, страдает от того, что говорить не может.
Тут уж мне приходится ее собачий язык изучать.
   В глубине лаборатории послышался отрывистый лай.
   - Вот видите, этак она призывает меня. Что-то там не ладится!  Летим  к
ней!
   К  лаю  Джипси  присоединился  визг  щенка.  Мы  быстро  понеслись   по
лаборатории.
   Щенок с перепончатыми лапами просунул один палец в сетку и не  мог  его
вытащить. Он отчаянно визжал,  смотря  на  нас  взглядом  ребенка.  Джипси
суетился  возле,  безуспешно  пытаясь  своими  длинными  пальцами   вынуть
застрявшую лапу щенка. Мы пришли на помощь и  общими  усилиями  освободили
палец.
   Я решил "поговорить" с Джипси.
   - Джипси! - Как трудно выдержать взгляд  этих  глаз!  -  Ты  не  умеешь
говорить? Хочешь, я буду учить тебя?
   Джипси быстро закивал головою, и  мне  показалось,  что  в  глазах  его
сверкнула радость. Собака подлетела ко мне и лизнула мою руку.
   - Это значит, что он очень доволен. Я вижу, вы будете с ним друзьями, -
сказал Фалеев. - Ну,  так  как  же,  товарищ  Артемьев,  где  вы  намерены
работать? В лаборатории физиологии растений или здесь?
   - Пусть решит Шлыков, - сказал я. - А пока мне  придется  поработать  в
оранжерее. До свиданья, товарищ Фалеев! До свиданья, Джипси!..
   Остаток дня я провел в оранжерее. Крамер находился в мрачном настроении
и со мною не разговаривал. Он молча возился возле кустов  клубники.  Когда
Зорина подлетала ко мне с каким-нибудь вопросом, Крамер угрюмо  следил  за
нею и за каждым моим движением. Тяжело  работать  в  такой  обстановке!  Я
решил просить Шлыкова перевести меня в лабораторию физиологии животных.
   Когда я сообщил свою просьбу Шлыкову, он очень обрадовался.
   - Я решил значительно увеличить штат зоолаборатории, - сказал он.  -  В
оранжерею я направлю новых работников, которые сегодня прибывают с  Земли.
А вы отправляйтесь к Фалееву. Не понимаю, что с ним стало? С  каждым  днем
он становится все более бестолковым и рассеянным. С ним происходит  что-то
неладное.
   - На мой взгляд, не только с ним одним, - заметил я.
   - А с кем еще? - спросил Шлыков, приподнимаясь на своей кушетке.
   - С Крамером. Это был первый человек, с которым я познакомился на Кэце.
Тогда он  был  совершенно  иным.  Теперь  же  я  не  узнаю  его.  Он  стал
раздражителен, подозрителен, неуравновешен. Мне кажется, его психика не  в
порядке, - сказал я.
   - Не знаю... Я редко вижу его. Но если  вы  это  находите,  надо  будет
показать его Меллер. К Фалееву я перевожу и новую сотрудницу - Зорину.
   - Зорину? - воскликнул я.
   - А почему бы и нет? Вы имеете что-нибудь против нее?
   - Против нее нет, ничего не имею, -  ответил  я.  -  Но,  мне  кажется,
Крамер почувствовал недоброжелательство ко мне именно из-за этой  девушки.
И если она будет работать в одной лаборатории со мной...
   - Ах, вот в чем дело! - рассмеялся Шлыков. -  На  Звезде  Кэц  родилась
ревность. Тогда понятно, почему Крамер вдруг стал неуравновешенным. Но  на
это не стоит обращать внимания.
   Что мне оставалось делать? И я рассказал Шлыкову,  что  дело  здесь  не
только в Зориной, что Крамер  подозревает  меня  в  намерении  похитить  и
присвоить открытия самого Шлыкова, и при этом он беспричинно хохочет... Но
Шлыков сказал, что все это проистекает из одного  -  ревности  Крамера.  Я
решил подождать и посмотреть, как будет вести себя Крамер дальше.



        18. НОВЫЙ ДРУГ

   Началась трудовая жизнь.
   Я с увлечением работал в лаборатории.
   Вечерами и в выходные дни мы развлекались в клубе, в общественном саду,
в кинотеатре, в гимнастическом зале. Молодежь устраивала "шарады".  Делали
"верблюда" из трех  человек,  покрытых  скатертью.  Зорина  вскакивала  на
верблюда и, погоняя, неслась по коридору. Словом, забавлялись,  как  дети.
"Старики" не отставали от "молодежи".
   Один  Крамер  вел  себя  по-прежнему  странно.  Он   то   хохотал   как
сумасшедший, то вдруг погружался в  глубокую  задумчивость.  Нет,  это  не
только ревность. Меня он оставил в покое, но продолжал следить  за  каждым
моим шагом.
   Я познакомился со многими кэцовцами  и  даже  приобрел  друзей.  Я  все
больше входил во вкус "небесного" житья-бытья и тосковал только о Тоне.
   Изредка я говорил с нею по телефону. Она сообщала мне, что чернобородый
все еще витает где-то между Марсом и Юпитером,  в  кольце  астероидов,  но
скоро прилетит на Кэц и что она сделала какое-то очередное  "поразительное
открытие".
   Мои новые друзья познакомили меня с небесной колонией. Молодой  инженер
Карибаев приглашал посетить завод, на котором он работал.
   - Замечательное сооружение, - говорил он с небольшим акцентом. -  Целая
планетка. Шар. Большой шар! Только мы живем не на  поверхности,  а  внутри
шара. В диаметре он в два километра. Шар медленно вращается.  От  вращения
получается сила тяжести - одна сотая земной. Слабая  тяжесть  помогла  нам
поставить самые сложные производства. У нас законы рычага,  жидких  тел  и
газов  не   осложняются   весом.   Звуки   и   вообще   разные   колебания
распространяются, как на Земле. Барометр, правда, не работает, но он нам и
не нужен. Часы, весы - пружинные. Массу можно определить и на центробежной
машине. Магнитные, электрические и другие силы  действуют  яснее,  чем  на
Земле. Для процессов штамповочных машин сила тяжести  не  нужна.  Топок  с
жидким и твердым горючим мы избегаем. Для выработки электрической  энергии
мы используем Солнце при помощи самых разнообразных машин.
   Представьте себе два цилиндра. Один  цилиндр  в  тени,  другой  освещен
Солнцем. Солнечная теплота превращает заключенную в  цилиндре  жидкость  в
пар. Пар бежит по трубе и вращает турбину. Затем пар попадает  в  холодный
цилиндр, который стоит в  тени,  и  охлаждается.  Когда  вся  жидкость  из
горячего цилиндра переходит в виде пара в холодный, цилиндры автоматически
меняются местами. Тот, который служил  холодильником,  становится  паровым
котлом, и наоборот. Разница температур между освещенной Солнцем стороной и
теневой огромная. Машина работает автоматически и  безотказно.  Это  почти
"вечный двигатель", если не считать износа трущихся частей.
   Другая  солнечная  установка  имеет  вид  большого  шара  с   маленьким
отверстием. Шар внутри черный. Сквозь маленькое отверстие в  шар  попадает
собранный зеркалом луч Солнца и нагревает внутреннюю поверхность шара. Это
тепло мы можем применять и для  двигателя  и  для  своих  металлургических
работ. Мы легко получаем шесть тысяч градусов тепла, то есть  столько  же,
как на поверхности Солнца. Вы видели, когда летали на Луну, наш шар-завод?
   - Видел, - ответил я. - Он похож на маленькую планетку.
   - А позади шара заметили  огромный  квадрат,  который  закрывает  часть
звездного неба?
   - Не обратил внимания.
   - Возможно, что вы пролетели с другой стороны и "квадрат" стоял  ребром
к вам.  Когда  он  освещен  Солнцем,  то  далеко  виден,  как  необычайная
"квадратная луна". Это фотоэлемент. Тончайший медный лист в  десять  тысяч
квадратных метров, покрытый окисью меди. От  него  идут  невидимые  издали
тонкие провода. Над  ним  помещается  еще  более  грандиозное  сооружение,
похожее на  радиатор  парового  отопления.  Термоэлектрическая  установка.
Металлические  трубки  из  разного  металла,   спаянные   посредине.   При
нагревании Солнцем места спая получается электрический ток.
   Словом, мы  имеем  энергию  в  неограниченном  количестве.  Специальные
металлообрабатывающие машины нетрудно было  создать.  Ковка,  конечно,  не
может быть у нас применена. Молотки ничего не весят.  Но  ковку  прекрасно
можно заменить штамповкой, прессами. И поэтому на наших фабриках и заводах
полное отсутствие дыма, копоти, грязи. Чистота, тишина,  отличный  воздух.
Передвижение огромных тяжестей дается легко. Наши ловцы  метеоров  собрали
тысячи  тонн  железа,  меди,  свинца,  олова,  иридия,   платины,   хрома,
вольфрама, которые "висят" за  шаром  "на  дворе".  Нужную  нам  глыбу  мы
притягиваем на  завод  тончайшими  проволоками.  Так  просто  устроен  наш
"внутризаводской транспорт". Иногда мы пользуемся и  небольшими  ракетами,
"безвоздушными ракетокарами", заменяющими электрокары. Преимущественно  мы
применяем электросварку, но и иногда непосредственную "солнцесварку". Если
вы хоть немного интересуетесь  техникой,  непременно  побывайте  на  нашем
заводе... Кстати, где вы были сегодня в двенадцать часов  утра  по  нашему
счету времени?
   - Кажется, в оранжерее или в лаборатории.
   - Тревогу слышали?
   - Нет.
   - Ну, значит, в это время вы были в лаборатории,  отдаленной  от  Кэца.
Иначе не могли бы не слышать. Сирена гудела и завывала как  бешеная.  Я  в
это время был у Пархоменко. Посмотрели бы вы,  какая  суета  поднялась  на
Звезде!
   - Чем же была вызвана тревога?
   - Редчайшим случаем, первым в летописи Звезды. Маленький  метеор,  быть
может, величиною немного более песчинки, пронизал  насквозь  нашу  Звезду,
пробив по пути листья растений и плечо одной нашей сотрудницы. Метеор  был
ничтожно мал. Об этом можно судить по тому, что образованная им в оболочке
Кэц скважина сама собой запаялась,  вначале  расплавившись  от  удара.  Но
Горева, сквозь комбинезон и плечо которой прошел небесный гость, говорила,
что видела вспышку  и  слышала  треск,  как  от  молнии.  Сейчас  же  была
объявлена тревога. Ведь метеор мог пробить большое отверстие  в  оболочке.
Газ начал бы выходить, и мировой холод проник бы  в  ракету.  Вот  поэтому
наша ракета разделена на глухие  отсеки.  Двери  моментально  герметически
закрываются, и утечки атмосферы из других отделений ракеты не  происходит.
В отделение, где случается  авария,  направляются  рабочие  в  скафандрах.
Горева успела выскочить из своей комнаты прежде, чем  двери  автоматически
захлопнулись. На всякий случай у нас, впрочем,  имеются  ключи.  Они  дают
возможность  открыть  дверь  и  выбежать,  если  она   автоматически   уже
закрылась. Несмотря на переполох, все шло в общем очень  дисциплинированно
и четко.  Меллер  осмотрела  ранку  Горевой  и  заявила,  что  никогда  не
приходилось ей видеть столь "стерильной"  раны.  Впрочем,  едва  ли  можно
назвать раной отверстие немногим больше булавочного укола.  Эта  "сквозная
рана" не  потребовала  даже  перевязки.  Однако  я  заболтался,  -  сказал
инженер, взглянув на ручные часы. - Так я вас жду!
   Я обещал, что побываю  на  заводе  непременно.  Но  обещанию  этому  не
суждено было осуществиться. Иные события отвлекли меня.


   Я почти переселился в зоолабораторию, часто даже не являлся  обедать  в
Кэц переодевания в "водолазный"  костюм,  атмосферные  камеры  -  все  это
отнимало немало времени, а я дорожил каждой минутой. Ведь  одна  минута  в
этой лаборатории давала больше, чем  многие  часы  на  Земле;  так  быстро
протекали здесь  при  опытах  различные  биологические  процессы.  Мутация
мух-дрозофил  происходила  буквально   на   моих   глазах.   Я   поражался
разнообразию все  новых  и  новых  разновидностей.  Я  весь  был  поглощен
исследованием законов, которые управляют всеми этими  изменениями.  Понять
их - значит, найти новое могучее орудие произвольного управления развитием
и ростом животных. Я изучал ядра клеток и находящиеся в  них  хромосомы  -
носители  наследственных  признаков,  -  изучал  хромосомные  наборы   или
комплекты.  Я  уже  мог  безошибочно   получать   у   дрозофил   потомство
"заказанного" пола и роста.
   Какие перспективы развития  земного  животноводства!  Правда,  там  нет
космических лучей такой интенсивности, какая существует здесь. Но на Земле
уже открыли способы искусственного получения космических  лучей.  Там  это
еще слишком дорогое удовольствие, но  опыты  можно  производить  здесь,  а
результаты  сообщать  на  Землю.  И  на  Земле  в  особых  камерах  станут
подвергать искусственному космическому облучению животных, для того  чтобы
наверняка получать желаемый результат. В стаде мы сможем получать  столько
коров и столько быков, сколько нам нужно, а не сколько желает природа.  Мы
по заказу сможем получать животных-гигантов. Слоноподобная  корова  каждый
день дает десятки ведер молока. Разве это не заманчивая задача?
   За работой я не забывал Джипси. Он решительно привязался ко  мне  и  не
отлетал ни на шаг. С ним было не скучно. Правда, не легко было  привыкнуть
к его внешности и  небывалой  натуре.  Но  я  привык,  и  впечатление  его
уродства сгладилось. Даже глаза самого Джипси повеселели.
   Ведь люди не всегда вежливы со своими четвероногими друзьями.  Особенно
этот Крамер. "Ну  ты,  лысый  баран!  -  грубо  приветствовал  он  Джипси,
встречаясь с ним. - Не подходи!" - и грозил кулаком. Понятно,  что  Джипси
терпеть его не мог.
   Обучение Джипси "говорить" сводилось к созданию "условного языка".  Мне
приходилось запоминать те звуки, которые издавал Джипси по тому или  иному
поводу. Звуки эти мало походили на членораздельную речь,  но  все  же  они
отличались друг от друга. Джипси сам стал помогать мне,  обращая  внимание
на интонацию,  силу  тона,  паузы.  Так,  постепенно  мы  начали  довольно
свободно изъясняться друг с другом. Неудобство  было  только  в  том,  что
Джипси все же оставался "иностранцем", которого мог  понять  один  я.  Тем
больше он ценил и любил меня. Он  часто  лизал  мне  руки  -  это  собачье
выражение ласки у него осталось. Да и  как  иначе  он  мог  проявить  свои
нежные чувства?
   Забавно было смотреть на Джипси, когда он с величайшей заботливостью  и
терпением  обучал  молодых   щенят   двигаться,   "летать"   в   невесомом
пространстве. Жаль, что эти картины не были засняты на кинопленку!
   Глядя на него, я думал:  как  плохо  мы  еще  используем  животных  для
служения человеку! Джипси с его перепончатыми лапами мало приспособлен для
движения по Земле. Его мышцы и скелет, вероятно; ослаблены. Но ничего  нет
проще создать здесь тип высокоразвитой собаки, годной для земных  условий.
Нужно только выращивать этих собак при искусственной тяжести. Развитие  же
их мозга при влиянии интенсивнейших космических лучей идет  здесь  гораздо
быстрее, чем на Земле. Я заметил у Джипси необычайно тонкий нюх и слух. Он
мог бы быть не только прекрасным сторожем, который при случае может зажечь
сигнальные огни, позвонить в звонок, вызвать лаем по телефону, но и своего
рода живым реактивом на  производстве.  Он  чувствует  малейшие  изменения
запаха, температуры, звука, цвета  и  тотчас  может  подать  сигнал.  Это,
конечно, идеально делают и наши автоматы. Но Джипси не автомат, и он может
больше: не только "отмечать", но и изменять направление работы при  помощи
тех же автоматов.
   Он очень любил, когда я посылал его с разными поручениями,  и  исполнял
их почти всегда безошибочно. Если он не понимал меня,  то  мотал  головой.
"Да" и "нет" он уже передавал звуками "вва", "ввэ".
   Его преданность была безгранична. Однажды в нашу  лабораторию  прилетел
служащий, недавно прибывший с Земли, и неумело замахал предо мною веерами.
Джипси вообразил, что новый  человек  хотел  ударить  меня,  он  буквально
налетел на него и отбросил далеко в сторону. Несчастный едва  не  умер  от
страха, увидев такое кошмарное чудовище.
   Мне будет нелегко расстаться с Джипси, а взять его на Землю невозможно.
Там он чувствовал бы себя отвратительно.
   Словом, я был очень доволен Джипси. Зато Фалеев  приводил  меня  все  в
большее недоумение. Этот человек поразительно изменялся у меня на  глазах.
Он становился все бестолковее. Иногда, не понимая простых вещей, он  долго
"висел" передо мною. Работа у него совсем не  ладилась.  Он  все  забывал,
делал массу ошибок. Даже внешне он как-то опустился, оброс бородой,  редко
менял костюм, в ванну мне приходилось тащить его чуть не  насильно.  Самое
же удивительное, - он начал изменяться физически. Я долго не  верил  своим
глазам, но в конце концов убедился, что он становится все выше, длиннее...
Лицо его тоже удлинялось. Нижняя челюсть выдавалась все больше. Пальцы  на
ногах и руках вытягивались,  хрящи  и  кости  утолщались.  Словом,  с  ним
происходило то,  что  происходит  с  человеком,  заболевшим  акромегалией.
Однажды я подвел его к зеркалу, в которое он, вероятно, не заглядывал  уже
месяц, и сказал:
   - Посмотрите, на кого вы стали похожи!
   Он долго смотрел в зеркало, потом спросил:
   - Кто это?
   Совсем не в себе человек!
   - Разумеется, вы.
   - Не узнаю, - сказал Фалеев. - Неужели это я?  Страшнее  Джипси.  -  Он
сказал это совершенно равнодушным  тоном  и,  отойдя  от  зеркала,  тотчас
заговорил о другом.
   Нет, этого человека надо лечить, и лечить немедленно.
   Я решил в тот же день слетать на Кэц и обо всем сообщить Меллер.
   Но в этот день произошло  еще  одно  событие,  которое  заставило  меня
сделать доклад Меллер уже не об одном больном, а о двух.



        19. СТРАННОЕ ЗАБОЛЕВАНИЕ

   Наши пружинные часы (часы с маятником не работают в  мире  невесомости)
показывали уже около шести вечера. Фалеев улетел на Звезду Кэц, Зорина еще
оставалась в зоолаборатории. Эта девушка увлекалась работой не меньше меня
и часто засиживалась  здесь  до  ужина.  Всегда  веселая,  жизнерадостная,
радушная,  она  была  не  только  прекрасным  работником,  но  и  отличным
товарищем.
   Она часто обращалась ко мне с различными научными вопросами, и я охотно
давал разъяснения.
   Так было и на этот раз.
   Вера Зорина изучала влияние холода на рост шерсти. Подопытное  животное
находилось в особой камере с довольно низкой температурой, и работать  там
приходилось  в  теплом  костюме.  Эта  камера  помещалась  в  конце  нашей
трубообразной лаборатории.
   Я сидел один у стеклянного  ящика,  рассматривая  чудовищную  дрозофилу
величиною с голубя. Несмотря на такой рост, крылья у мухи были  не  больше
пчелиных. Так как эти крылья почти не помогали ей во время полета, то  она
предпочитала быстро лазить по стенкам своего стеклянного  домика.  Но  эта
гигантская муха уже не была бесполым существом. Дрозофила была самка -  по
моему заказу. Размышляя о последствиях своего успеха, я не сразу  заметил,
как ко мне полетел Джипси и начал изъясняться  на  своем  собачьем  языке.
Потом я понял: меня просит к себе Зорина.
   Я поднялся, Джипси полетел вперед, махая своими перепончатыми лапами, я
за ним. Долетев до конца лаборатории, я надел теплый костюм  и  "вошел"  в
камеру. Под потолком "парил" баран. У него была такая длинная шерсть,  что
ног совершенно не было видно. Я пощупал мягкое шелковистое руно.  Поистине
золотое руно! Шерсть окружала барана, как облако.
   - Недурно! - сказал я. - Вы делаете успехи.
   - И представьте, - обрадовалась Зорина,  -  совсем  недавно  я  стригла
барана. Вот шерсть опять отросла и даже длиннее  прежнего.  Но  она  стала
несколько жестче. Это озаботило меня.
   - Что вы, шелк не может быть мягче, - возразил я.
   - Но паутина тоньше шелка, - в свою очередь, возразила  Зорина.  -  Вот
попробуйте снятое руно. -  И  она  подала  мне  клок  белоснежной  шерсти,
легкой, как газ.
   Зорина права: снятая шерсть была тоньше.
   - Неужели после стрижки  шерсть  становится  грубее?  -  спросила  меня
девушка.
   Я не мог ответить сразу.
   - Холодно здесь, - заметил я. - Выйдемте отсюда и побеседуем.
   Мы перешли из камеры в  лабораторию,  сняли  шубы  и,  "повесив  их  на
воздух" рядом с собой, начали разговор. В окно заглядывало  синее  Солнце.
Где-то внизу висел гигантский месяц Земли. Брильянтовой россыпью  светился
Млечный  Путь.  Белели  пятнышки  туманности.  Знакомая,   уже   привычная
картина... Зорина слушала меня, зацепившись  пальцем  ноги  за  ремешок  в
"потолке". Я, обняв Джипси за голову, примостился возле самого окна.
   Вдруг Джипси тревожно проворчал: "Кгмррр..." В этот же момент я услышал
голос Крамера:
   - Небесная идиллия! Дуэт на Звезде!
   Я переглянулся с Зориной. Ее брови нахмурились. Джипси снова  заворчал,
но я успокоил его. Крамер, махая веером правой руки, делал медленные круги
в воздухе, приближаясь к нам.
   - Мне надо поговорить с Верой! - сказал он, остановившись  и  глядя  на
меня в упор.
   - Я вам мешаю? - спросил я.
   - Надо самому быть догадливым, - злобно ответил Крамер. - С вами у меня
будет разговор попозже.
   Я резко оттолкнулся ногой от стенки и полетел в  противоположный  конец
лаборатории.
   - Куда же вы, Артемьев? - услышал я за собой голос Зориной.
   Оглянувшись на полдороге, я увидел, что Джипси колеблется -  лететь  ли
за мной, или оставаться с девушкой, которую он любил не меньше меня.
   - Идем, Джипси! - крикнул я.
   Но Джипси, в первый раз за все время, не исполнил моего приказания.  Он
ответил мне, что останется с Зориной  и  будет  охранять  ее.  Этот  ответ
Крамер, конечно, не понял. Для него "слова" Джипси были набором  ворчанья,
лая и чавканья челюстями. Тем лучше!
   Я полетел к камере дрозофил и остановился, прислушиваясь  к  тому,  что
делается в другом конце лаборатории.  Странный  вид  Крамера  и  поведение
собаки, почувствовавшей опасность, настроили меня тревожно.
   Но все было тихо. Джипси не ворчал, не лаял. И голоса Крамера  не  было
слышно. Наверное, он говорил очень тихо. Атмосфера в нашей лаборатории  не
так плотна, как на Земле, и потому звуки приглушены. Прошло минуты  две  в
напряженном ожидании. И вдруг до  меня  долетел  неистовый  призывный  лай
Джипси. Потом он умолк, и только слышалось глухое ворчанье.
   Я рванулся и полетел обратно, хватаясь на лету за выступы перегородок и
этим нагоняя скорость.
   Ужасная картина представилась моим глазам.
   Крамер душил Зорину. Вера старалась разжать его  руки,  но  ей  это  не
удавалось.  Джипси  вцепился  зубами  Крамеру  в  плечо.  И  тот,  пытаясь
освободиться от собаки, делал резкие движения всем телом. Джипси  отчаянно
махал лапами. И все трое вертелись посреди лаборатории, как клубок.
   Я с налету врезался в группу сплетенных тел и схватил Крамера за горло.
Больше мне ничего не оставалось делать.
   - Джипси! Вызывай на помощь! Звонок! Телефон! - крикнул я.
   Крамер хрипел, но не выпускал шеи Зориной. Его руки словно  окостенели.
Лицо было искажено, глаза безумны.
   Джипси помчался к звонковому номератору и нажал кнопку "тревоги". Затем
вновь вернулся ко мне и вцепился Крамеру в нос. Крамер закричал и отпустил
руки. Джипси тотчас же разжал челюсти.
   Но нам еще рано было праздновать победу. Правда, мне удалось оттолкнуть
Веру подальше от Крамера. Но в следующий момент он сильно ударил Джипси  в
его курносое "лицо" и набросился на меня. Началась необычайная  борьба.  Я
отчаянно  махал  крыльями,  чтобы  увернуться  от  Крамера.   Однако   мой
противник, более привычный к движениям в  невесомом  пространстве,  быстро
изменял положение и неожиданно оказывался возле моей головы. Тогда  Джипси
бросался между нами, угрожая снова вцепиться в лицо Крамера.
   Крамер неистово наносил мне удары кулаком и ногами. Но, на мое счастье,
кулаки врага не имели ни малейшего веса. И я чувствовал удар только тогда,
когда Крамер налетал на меня, оттолкнувшись от стены.
   Наконец ему удалось схватить меня сзади, и его руки стали подбираться к
моей шее. Тут Джипси повис на кисти  его  правой  руки.  Крамеру  пришлось
освободить левую, чтобы отбросить собаку, но в это время  к  нашей  свалке
присоединилась Вера. Она ухватила Крамера за ноги.
   - Оставьте, Крамер! Вам не справиться одному с троими! -  уговаривал  я
его.
   Но он был как бешеный.
   В лаборатории послышались голоса людей, и вскоре пять юношей  растащили
нас. Крамер продолжал драться, вырываться  и  неистово  кричать.  Пришлось
четверым держать его, а одному слетать за веревкой на наш небольшой склад.
Крамера связали.
   - Сбросьте меня в безвоздушное пространство! - прохрипел он.
   - Какой позор! - сказал один из прибывших. - Никогда еще  подобного  не
было на Кэц!
   - Наш директор, товарищ Пархоменко,  имеет  и  судебные  полномочия.  Я
думаю, этот первый  хулиганский  поступок  будет  и  последним,  -  сказал
другой.
   - Не судите его раньше времени, товарищи, - примирительно сказал  я.  -
Мне кажется, что Крамера надо не судить, а лечить. Он болен.
   Крамер стиснул зубы и замолчал.
   Опасаясь, что он снова начнет драться, его так и одели  в  "водолазный"
костюм связанным по рукам и ногам и  доставили  на  Кэц  как  груз.  Мы  с
Зориной также последовали  туда.  В  лаборатории  оставили  только  одного
дежурного и Джипси.
   Когда мы прибыли на Кэц, я настоял на  том,  чтобы  Крамера  немедленно
показали Меллер. Я рассказал ей о его поведении с начала моего  знакомства
с ним вплоть до последнего его поступка. И помянул  также  о  том,  что  и
Фалеев, по моему мнению, заболел и телесно и психически и что, быть может,
причина их болезни одна и та же.
   Меллер внимательно выслушала меня и сказала:
   - Да, это весьма вероятно. Условия на Звезде слишком  необычны.  У  нас
уже  были  случаи  острого  помешательства.  Один  из   первых   "небесных
переселенцев" вообразил, что он "на том свете". Можете  представить  себе,
какие пережитки еще существуют в нашей психике!
   Она потребовала, чтобы к ней привели Крамера, а затем Фалеева.
   Крамер не отвечал на вопросы, был угрюм и только один раз повторил свою
фразу:
   - Сбросьте меня в безвоздушное пространство.
   Фалеев проявлял "тихое недоумение", как в шутку выразилась  Меллер.  Из
ответов Фалеева она все же, видимо, сделала кое-какие заключения. И  когда
обоих увели, она сказала:
   - Вы совершенно правы. Они оба больны, и серьезно больны.  О  суде  над
Крамером не может быть и речи.  Его  нужно  только  пожалеть.  Это  жертва
научного долга. Но как же вы, биолог, не догадались о причине?
   - Я здесь недавний гость, и я не медик... - смущенно ответил я.
   - А между тем вы легко  могли  бы  догадаться.  Впрочем,  и  я,  старая
кочерыжка, не лучше вас. Тоже прозевала... Все дело в  космических  лучах!
Вы подумайте. Уже на  высоте  каких-нибудь  двадцати  трех  километров  от
поверхности Земли сила космического излучения в триста раз больше, чем  на
Земле. Через  земную  атмосферу  до  поверхности  Земли  проникает  только
ничтожное количество этих лучей. Мы же находимся за границей  атмосферы  и
подвергаемся  длительному  действию  космических  лучей,  в   тысячу   раз
большему, чем на Земле...
   - Позвольте, - перебил я. - Но ведь тогда все жители Кэц должны были бы
перебеситься или выродиться в уродов. Однако этого не происходит.
   Меллер укоризненно покачала головой.
   - И вы все еще не понимаете! Этим мы обязаны  строителям  Кэц.  Хотя  и
существовало мнение, что космические лучи опасности  не  представляют,  но
строители Кэц все же создали в оболочках наших небесных жилищ изоляционные
слои,  которые  предохраняют  от  действия   самых   сильных   космических
излучений. Понятно?
   - Я не знал этого...
   - А вот часть лаборатории - физиологии растений и зоолаборатория - были
созданы так, чтобы пропускать максимальное количество  космических  лучей.
Мы должны были определить, как воздействуют они  на  организм  животных  и
растений. Ведь все ваши опыты с дрозофилами и более крупными животными  на
чем основаны? Все эти мутации откуда происходят? От  действия  космических
лучей. Вы это знаете?
   - Я это знаю. И теперь понял...
   - Наконец-то. Дрозофилы изменяются; из собак, козлов,  баранов  невесть
какие чудища получаются. А  вы  сами  что  -  из  другого  теста?  На  них
действует,  на  вас  не  действует?  И  ведь  я  же  знала  это!  Знала  и
предупреждала. А меня вот  такие  биологи,  как  вы,  уговаривали:  ничего
опасного! Ну  и  довели  одного  до  сумасшествия,  другого  до  уродства.
Космические  лучи  оказывали  действие  на  железы,   железы   влияли   на
физиологические и психические функции. Это ясно... У Фалеева  акромегалия.
С этой болезнью мы скоро справимся. А с Крамером придется  повозиться.  Да
если и вы, друг мой, проработали бы в  такой  лаборатории  года  два,  то,
наверное, и с вами случилась бы такая же неприятная история.
   - Но что же теперь делать? Я не могу оставить работу.
   - Вы и не оставляйте. Придумаем что-нибудь. Работают  же  рентгенологи,
радиологи  с  опасными  лучами,  надо  только  умело   изолировать   себя.
Изоляционные шлемы с козырьком, изоляционная одежда.  Подопытные  животные
могут  находиться  под  непосредственным  действием  лучей,   научные   же
сотрудники - под "крышей", не пропускающей космический "дождь". И выходить
под такой "ливень" в опытную камеру можно только с  "зонтиком".  Я  сделаю
распоряжение, и наши инженеры устроят все нужное.



        20. ЧЕРНОБОРОДЫЙ ЕВГЕНЬЕВ-ПАЛЕЙ

   Прошло восемь месяцев с тех пор, как я оставил Землю.
   Звезда  Кэц  готовилась  к  празднику.  Здесь  каждый  год  с   большой
торжественностью празднуется день основания Звезды. Старожилы рассказывали
мне, что к этому дню на Звезду Кэц слетаются все небесные  колонисты,  где
бы они ни были. Делают  доклады,  выслушивают  отчеты  о  годовой  работе,
сообщают о своих достижениях, делятся опытом, строят планы на  будущее.  В
этом году готовился  особенно  торжественный  праздник.  Я  ожидал  его  с
большим нетерпением: я знал, что увижу, наконец,  не  только  Тоню,  но  и
неуловимого чернобородого.
   На Звезде уже начались подготовительные работы. Из оранжереи  приносили
вьющиеся растения, цветы и декорировали главный  зал.  Художники  рисовали
плакаты, портреты, диаграммы, музыканты разучивали новые песни и  кантаты,
артисты  репетировали  пьесу,  руководители  научной   работы   составляли
доклады.
   Весело  было  летать  по  "вечерам"   вдоль   озелененного   "тоннеля",
украшенного  разноцветными  лампами.  Всюду  была  предпраздничная  суета,
слышались пение, музыка, молодые  голоса.  Каждый  день  появлялись  новые
лица.  Преобладала  молодежь.  Знакомые  встречали  друг   друга   шумными
приветствиями и оживленно делились впечатлениями.
   - Ты откуда?
   - С пояса астероидов.
   - На кольце Сатурна был?
   - Как же!
   - Расскажи! Расскажи! - слышались голоса.
   Вокруг рассказчика немедленно  образовывалась  плотная  группа,  вернее
рой:  тяжесть  была  ничтожна,  и  многие  слушатели  летали  над  головой
рассказчика.
   - Кольцо Сатурна, как вы знаете, представляет собой мириады  летящих  в
одном направлении осколков. Это, вероятно, остатки разорвавшейся на  части
планетки - спутника Сатурна. Есть совсем небольшие камешки, есть  огромные
глыбы и целые горы.
   - А можно ходить по кольцу, перескакивая с камня на камень?  -  спросил
кто-то.
   - Конечно, можно, - смеясь ответил рассказчик, и  нельзя  было  понять,
говорит ли он правду, или шутит.  -  Я  так  и  делал.  Некоторые  осколки
действительно летят так близко, что можно перешагнуть с одного на  другой.
Но, вообще говоря, расстояния между ними не так уж малы. Однако при помощи
наших портативных ракет мы легко перелетали с осколка на осколок. Вот  где
богатство,  товарищи!  Некоторые  куски  состояли  из  сплошного   золота,
некоторые - из серебра, но большинство было из железняка.
   - И ты, конечно, привез золото?
   - Образцы привезли. Кольца Сатурна хватит нам на сотни  лет.  Мы  будем
извлекать камень за камнем из этого  чудесного  ожерелья.  Сначала  мелкие
камни, а затем возьмемся и за большие.
   - И Сатурн лишится своего прекрасного украшения. Это все-таки жалко,  -
сказал кто-то.
   - Да, признаюсь, зрелище эффектное. Подлетая к кольцу в одной плоскости
с ним,  видишь  только  его  ребро  -  тонкую  светящуюся  линию,  которая
прорезает также светящуюся планету. Если смотришь сверху,  видишь  сияющее
кольцо необычайной красоты. Сбоку - золотую дугу, опоясывающую полнеба, то
правильную, то вытянутую эллипсисом или даже параболой. Прибавьте к  этому
десять лун-спутников, и вы представите себе, какое  поразительное  зрелище
ожидает путешественника.
   - А на Сатурн не спускались?
   - Нет, это мы тебе оставили, - сказал рассказчик.  Все  рассмеялись.  -
Вот на Фебе были, на Япете были. Маленькие  луны,  лишенные  атмосферы,  и
больше ничего. Но вид неба отовсюду изумительный.
   - Словом, мы изучили стратосферу, как  атмосферу  собственной  комнаты.
Для нас больше нет тайн... - послышался голос аэролога, пролетавшего  мимо
рука об руку с моим знакомым Соколовским.
   Я помахал рукой геологу и вдруг увидел Тюрина. Он осторожно  ступал  по
полу рядом с директором Пархоменко и что-то  говорил  о  движении.  Уж  не
собирается ли он сделать доклад о своей философии движения?..
   Пархоменко подошел к Зориной. Не первый раз я встречаю директора вместе
с этой девушкой. Хорошо, что Крамер не видит. Он, бедняга, все еще сидит в
изоляторе. Тюрин, с классической рассеянностью ученого, даже  не  заметил,
что потерял своего спутника, и медленно пошел дальше разглагольствуя:
   -  Движение  -  благо,  неподвижность  -   зло.   Движение   -   добро,
неподвижность...
   Звуки оркестра заглушили речь проповедника новой философии.
   Я облетел весь главный коридор, заглянул в огромный зал, в столовую, на
"стадион", в бассейн.  Всюду  порхающие,  скачущие,  лазящие  люди.  Всюду
звонкие голоса и смех. Но среди них нет Тони... Мне стало  тоскливо,  и  я
отправился в зоолабораторию побеседовать со своим четвероногим другом...
   Наконец настал день праздника. Для того чтобы многочисленные  колонисты
могли расположиться удобнее,  силу  тяжести  на  Звезде  почти  совершенно
уничтожили. И собравшиеся разместились равномерно по  всему  пространству.
Они облепили стены, наполняя зал, как мухи-дрозофилы стеклянную коробку.
   В  конце  коридора  была  сооружена   "эстрада".   За   нею   помещался
художественно исполненный светящийся транспарант. На нем  была  изображена
наша Земля, над нею - Звезда Кэц, еще выше  -  Луна.  В  большом  овальном
отверстии транспаранта виднелась платиновая статуя Константина Эдуардовича
Циолковского. Он был изображен  в  своей  любимой  рабочей  позе:  положив
дощечку с бумагой на колени. В  правой  руке  его  был  карандаш.  Великий
изобретатель, указавший людям путь  к  звездам,  как  будто  прервал  свою
работу,   прислушиваясь   к   тому,   что    будут    говорить    ораторы.
Художник-скульптор передал с  необыкновенной  выразительностью  напряжение
лица глуховатого старца и радостную улыбку человека, "не прожившего даром"
свою долгую жизнь. Это  серебристо-матовая  статуя,  эффектно  освещенная,
оставляла незабываемое впечатление.
   Стол  президиума  заменяло  висящее  в  воздухе  золотое  кольцо.   Оно
напоминало "новоземие". Вокруг этого кольца, придерживаясь за него руками,
расположились члены президиума. В центре появился директор Пархоменко. Зал
приветствовал его возгласами и аплодисментами.
   Я почувствовал, что кто-то прикоснулся к моей руке. Я обернулся - Тоня!
   - Ты!.. - только и мог воскликнуть я. Так, неожиданно для себя, я  стал
называть Тоню на "ты".
   Вопреки правилами Кэц, мы крепко пожали друг другу Руки.
   - Работа задержала! - сказала Тоня. -  Я  сделала  еще  одно  открытие.
Очень полезное здесь, но, к сожалению, очень мало применимое  на  Земле...
Помнишь тот случай, когда маленький астероид едва  не  вызвал  катастрофу,
пронизав наше жилище? Это убедило меня в том, что  как  ни  мало  вероятны
такие случаи с точки зрения вероятности, но они все же случаются. И вот  я
изобрела...
   - Значит, не открытие, а изобретение?
   - Да, изобретение. Я изобрела аппарат, который реагирует на приближение
даже малейших астероидов и автоматически заблаговременно отодвигает Звезду
с их пути.
   - Вроде радиоаппаратов, предупреждающих о  появлении  на  пути  корабля
айсбергов?
   - Да, с тою только разницей, что мой аппарат не  только  предупреждает,
но  и  отодвигает  наш  "корабль"  в  сторону.  Я  после   расскажу   тебе
подробнее... Пархоменко уже начинает свой доклад.
   Все стихло.
   Директор поздравил собравшихся с "успешным окончанием звездного  года".
Взрыв аплодисментов, и снова тишина.
   Потом он,  подводя  итоги,  говорил,  что  Звезда  Кэц,  детище  Земли,
"начинает возвращать долг своей матери". Он говорил, что у  кэцовцев  есть
огромные  достижения,  что  они  своими  трудами  в  области   астрономии,
аэрологии, геологии, физики, биологии обогатили все человечество.  Сколько
сделано крупнейших научных открытий,  сколько  разрешено  неразрешимых  на
Земле  задач!  Необычно  ценные  открытия  сделал,  например,  Тюрин.  Его
"Строение Космоса" войдет в историю науки как классический труд, создающий
эпоху. Его имя становится в ряд имен таких титанов  науки,  как  Ньютон  и
Галилей.
   Высокую  оценку  получили   и   работы   аэролога   Кистенко,   геолога
Соколовского,  "выдающегося  изобретателя  и   экспериментатора   товарища
Герасимовой", упомянуты были мои скромные труды, как  мне  кажется,  не  в
меру оцененные.
   - Истинным героем -  завоевателем  небесных  пространств  проявил  себя
товарищ Евгеньев, - сказал Пархоменко и начал аплодировать кому-то  позади
себя.
   Евгеньев! Чернобородый! Я вытягиваю шею, чтобы разглядеть его, но герой
скрывается. Он не вышел даже на аплодисменты.
   - Он, товарищи, скромничает, - говорит Пархоменко. - Но мы заставим его
сделать доклад  о  своих  необычайных  приключениях  в  поясе  астероидов.
Начальник экспедиции должен отчитаться перед нами.
   Евгеньев, наконец, показался в кольце. Я сразу узнал его.
   - А ты бы узнала? - спросил я Тоню.
   Тоня улыбнулась.
   - Среди безбородых - да, но среди таких же бородатых, как он, едва  ли.
Я ведь его только мельком видела, когда он ехал на аэродром.
   Евгеньев  заговорил.  При  первых  же  его  словах  Тоня  вдруг  сильно
побледнела.
   - Что с тобой? - испуганно воскликнул я.
   -  Да  ведь  это  же  Палей!  Его  голос...  Но   как   он   изменился!
Палей-Евгеньев... ничего не понимаю!
   Я, вероятно,  побледнел  не  меньше  Тони:  так  взволновала  меня  эта
новость.
   - Как только он кончит речь, пойдем к нему! - сказала Тоня  решительным
тоном.
   - Может быть, тебе удобнее одной? Вам много о чем надо поговорить.
   - У нас нет тайн, - ответила Тоня. - Так лучше. Идем!
   И как только овации умолкли и чернобородый отошел от "стола". Тоня и  я
направились к нему.
   Торжественная  часть  заседания  оканчивалась.  "Рой  мух"   пришел   в
движение.  Играл  оркестр.  Все  пели  хором  "Звездный  гимн".  Начинался
карнавал цветов.
   С трудом пробираясь через толпу, мы,  наконец,  приблизились  к  Палею.
Увидев Тоню, он заулыбался и крикнул:
   - Нина! Товарищ Артемьев! Здравствуйте!
   - Идем куда-нибудь в тихий уголок. Мне  нужно  поговорить  с  тобой,  -
сказала Тоня Палею и схватила плававший в воздухе букет душистых фиалок.
   - И мне тоже, - ответил Палей.
   Мы отправились в отдаленный угол зала, но и  там  было  слишком  шумно.
Тоня предложила перейти в библиотеку.
   Палей-Евгеньев был в отличном настроении. Он предложил  нам  "усесться"
на стулья, хотя они нисколько не поддерживали нас. Сам  он  с  необычайной
скоростью и ловкостью подставил под себя  стул,  витавший  в  воздухе,  и,
придерживая его ногами, "уселся". Мы последовали его примеру далеко  не  с
такой ловкостью. Тоня оказалась повернутой на бок - Палей поставил ее стул
рядом с собою. Я висел вниз головой по отношению к ним, но не хотел менять
своего положения, чтобы не вызвать смеха Палея неумелыми движениями.
   - Так оригинальнее, - сказал я.
   Некоторое время мы молчали. Несмотря на всю  внешнюю  веселость.  Палей
волновался. Тоня тоже не скрывала волнения. Что же касается меня,  то  мое
положение было совсем неловким. Право, я охотно улетел бы, как ни хотелось
мне послушать, о чем они будут говорить. Я  почувствовал  себя  еще  более
неловко, когда Палей, кивнув на меня головой, спросил Тоню:
   - Товарищ Артемьев твой жених?
   Мне показалось, что я падаю. Но, к счастью, здесь люди не падают,  если
даже упадут в обморок. Что ответит Тоня? Я пристально посмотрел на нее.
   - Да, - ответила она без колебания.
   Я вздохнул свободнее и почувствовал себя тверже на "воздушном" стуле.
   - Так я не ошибся, - тихо сказал Палей, и в его голосе  мне  почудилась
грусть.
   Значит, и я не ошибся,  предполагая,  что  у  них  было  что-то,  кроме
научного интереса.
   - Я очень виноват перед тобой, Нина... - произнес Палей, помолчав.
   Тоня утвердительно кивнула головой.
   Палей взглянула на меня.
   - Мы - товарищи, - сказал он, - а с товарищами  можно  говорить  вполне
откровенно. Я любил тебя, Нина... Ты это знала?
   Тоня немного опустила голову.
   - Нет.
   - Верю.  Я  хорошо  умел  скрывать  свои  чувства.  А  ты  как  ко  мне
относилась?
   - Для меня ты был другом и товарищем по работе.
   Палей кивнул головой.
   - И в этом я не ошибся. Ты  увлекалась  нашей  работой.  А  я  страдал,
сильно страдал! Помнишь, с какой радостью принял я  предложение  ехать  на
Дальний Восток? Мне казалось, что когда меня не будет возле тебя...
   - Я  была  очень  огорчена,  когда  наша  работа  прервалась  на  самом
интересном месте. Все записи ведь вел ты. У тебя остались формулы. Без них
я не могла двигаться дальше.
   - И только из-за этих формул ты искала меня по земле и по небу?
   - Да, - ответила Тоня.
   На этот раз Палей искренне рассмеялся.
   - Все, что делается, делается к лучшему. Ты не раз упрекала меня, Нина,
что  я  человек  увлекающийся.  Увы!  Это  мой  недостаток,   но   и   мое
достоинство... Без этого увлечения я не совершил бы  "двенадцати  подвигов
Геркулеса",  о  которых  сегодня  говорил  Пархоменко.  Кстати,  нас  всех
представляют к награде. Это награда за мой  увлекающийся  характер...  Так
вот, - продолжал он. - Уехал я на Дальний Восток и там... влюбился в  Соню
и женился на ней и уже имею прекрасную дочурку. Жена и дочь на  Земле,  но
скоро приедут сюда.
   У меня еще больше отлегло от сердца.
   - Почему же ты стал Евгеньевым? Евгений Евгеньев? - спросила Тоня.
   - Евгений Евгеньев - это случайность. Фамилия Сони - Евгеньева. А она у
меня оригиналка. "Почему бы тебе не носить мою фамилию" - сказала она  мне
перед тем, как идти в загс. "Твоя так твоя", -  согласился  я.  Палея  мне
было не жалко: он человек увлекающийся. Бросает работу на самом интересном
месте... Быть может, Евгеньев будет лучшим работником.
   - Но почему ты не переслал мне своих записок?
   - Во-первых,  я  был  так  счастлив,  что  забыл  обо  всем  на  свете.
Во-вторых,  я  чувствовал  себя  виноватым  перед  тобой.   После   своего
неожиданного отъезда я два раза был в Ленинграде. И один раз видел тебя  с
товарищем Артемьевым. Я слышал, как ты назвала его по фамилии. Но я  сразу
понял ваши отношения. В то время я  работал  уже  в  системе  Кэца,  новая
работа совершенно захватила меня. Я весь  жил  "небесными  интересами".  К
нашей с тобой работе, признаться, потерял всякое влечение. Я  помнил,  что
наши общие записки я должен вернуть тебе...  И  вот  я  встречаю  товарища
Артемьева. А надо сказать, что это случилось в очень горячее время. За час
до отлета на аэродром из Ленинграда мы вдруг получили  телеграмму  о  том,
что нам необходимо  закупить  некоторые  физические  приборы,  только  что
выпущенные ленинградскими заводами. Мы с товарищем  распределили  покупки,
условившись встретиться на углу улицы Третьего Июля и  проспекта  Двадцать
пятого Октября. Поэтому-то я и уехал так быстро,  что  не  успел  сообщить
своего адреса. Успел только крикнуть: "Памир, Кэц!" А приехал на  Памир  и
завертелся.  Потом  улетел  на  Звезду  Кэц,  отсюда  -   в   межпланетное
путешествие... Вот и весь сказ. Виноват, кругом виноват!
   - Но где же, наконец, эти записки? - воскликнула Тоня.
   - Только не сбрось  меня,  пожалуйста,  со  стула,  а  не  то  упаду  и
разобьюсь на куски, - засмеялся Палей. - Увы, увы!  Тебе  совсем  не  надо
было летать на небо, чтобы получить их. Они остались в Ленинграде, в  доме
почти рядом с твоим, у моей сестры.
   - И ты не мог даже написать об этом! - с упреком сказала Тоня.
   - Повинную голову и меч не сечет, - сказал  Палей-Евгеньев,  подставляя
Тоне свою черноволосую голову.
   Тоня запустила пальцы в его густую шевелюру и, улыбаясь, потрепала его.
Оба они от этого движения закружились.
   - Высечь тебя надо, негодника, а не к награде представлять!
   - За что высечь, а за что и наградить, - шутливо возразил Палей.
   Тоня вдруг обернулась ко мне и сказала:
   - Ну, что же, летим на Землю, Леня?
   "Летим на Землю! Леня!" Как обрадовали  бы  меня  эти  слова  несколько
месяцев тому назад! Теперь же  обрадовало  только  слово  "Леня".  Что  же
касается полета на Землю, то...
   - Об этом мы еще поговорим. Нельзя же так скоро. И у тебя и у меня есть
незаконченные работы, - ответил я.
   - Как? - удивилась она. - Теперь ты не хочешь лететь со мной на Землю?
   - Хочу,  Тоня.  Но  я  накануне  величайшего  открытия  в  биологии.  И
закончить эту работу можно только здесь. А дело прежде всего.
   Тоня посмотрела на меня так, словно видела в первый раз.
   - Ты, кажется, успешно дозрел на Кэце, - сказала она не то  насмешливо,
не то одобрительно. - Этой твердости характера я в тебе еще  не  замечала.
Что же, таким ты мне больше нравишься. Поступай, как хочешь.  Но  я  здесь
больше оставаться не могу. Свои  работы  я  окончила  даже  с  превышением
плана, как говорится,  а  новые  начинать  не  собираюсь.  Мне  необходимо
окончить ту, которую я начала когда-то с Палеем.
   - Да, Нина, - поддержал ее Палей. - Впрочем, кажется, ты  стала  Тоней,
как я Евгеньевым. Все меняется! Ты должна окончить  эту  работу.  Осталось
немного. Нельзя такую проблему бросать на половине...
   - А кто  бросил?  -  спросила  Тоня.  -  Ну,  хватит  счетов!..  Пойдем
веселиться. Это моя последняя ночь на Звезде!



        21. НАКОНЕЦ Я ВЫДЕРЖИВАЮ ХАРАКТЕР

   На другой день я сидел  в  своей  зоолаборатории  и  работал  вместе  с
Зориной. Мы уже были в особых  изоляционных  костюмах,  предохраняющих  от
действия космических лучей. Над нами были воздвигнуты изоляционные  крыши.
Только на подопытных животных космические лучи лились, как дождь.
   Зорина сообщила мне, что Фалеев поправляется. Его тело и лицо принимают
прежний вид. Улучшается и психическое состояние. Но  с  Крамером  все  еще
плохо, хотя Меллер надеется на его поправку.
   Дверь лаборатории открылась. Неожиданно появилась Тоня.
   - Я улетаю, Леня! - сказала она. - Перед  дорогой  зашла  проститься  и
поговорить.
   Зорина, чтобы не мешать нам, удалилась в другой конец лаборатории. Тоня
посмотрела ей вслед и сказала:
   - Жаль, что ты не едешь.
   - Ничего, наша разлука ненадолго,  -  сказал  я.  В  это  время  к  нам
подлетел Джипси.
   - Тоня, помнишь я тебе рассказывал о действии  космических  лучей?  Так
вот посмотри, что они сделали с Джипси.
   - Какой фантастический урод!.. - воскликнула Тоня.
   Урод улыбнулся и завилял хвостом.
   - Вот теперь мне кажется, что тебе опасно здесь оставаться,  -  сказала
Тоня. - Явишься ко мне вот таким чудовищем.
   - Не беспокойся. Я защищен этой одеждой и "зонтиками". Они сохранят мое
тело, мой мозг и... мою любовь к тебе!
   Тоня недоверчиво посмотрела на меня.
   - Поступай как знаешь! - сказала она и, сердечно со  мной  простившись,
ушла.
   - Эх, Джипси, остались мы с тобой бобылями! - сказал я.
   Джипси лизнул мою руку.



        22. ЗЕМЛЯ И ЗВЕЗДЫ

   Весна. Окна открыты. Вечерний ветер приносит  запах  молодых  берез.  Я
дописал страницу рукописи и взглянул в окно. Словно зацепившись  за  шпиль
Адмиралтейства, на небе стоит полная луна. Из  репродуктора  льются  звуки
скрипки. Все, как тогда, много лет тому назад... Но  теперь  я  смотрю  на
Луну иными глазами. Это уже не  далекий,  недоступный  спутник  Земли.  На
лунной поверхности остались следы моих ног. Они и сейчас такие свежие, как
будто я только что прошел по усыпанной пеплом и космической пылью почве.
   Иногда все это кажется мне сном...
   Рядом с моим кабинетом кабинет Тони. Она, как и я, уже профессор.
   Из столовой доносится пение сына-школьника.
   На ковре возле моего кресла лежит моя любимая собака  -  черный  пудель
Джипси. Я назвал его так, вспоминая о другом Джипси, которого я оставил на
Звезде. Какое трогательное было расставание!
   Я не прерываю связи со своими  кэцовскими  друзьями.  Все  они  живы  и
здоровы. Зорина вышла замуж за директора Пархоменко. Выздоровевший  Крамер
принял это как и полагается нормальному человеку: не слишком радостно,  но
не делая из этого  драмы.  Палей-Евгеньев  работает  главным  инженером  -
конструктором и "облетчиком"  ракет.  Тюрин  подготовляет  путешествие  за
пределы солнечной системы. Он решительно не хочет стариться.
   Месяц тому назад я окончил большую книгу "Биологические опыты на Звезде
Кэц". Материалом послужили работы  Шлыкова,  Крамера  и  мои  собственные.
Получилась чрезвычайно интересная книга. Она уже сдана в  печать.  Окончив
ее, мне захотелось еще раз пережить все приключения, связанные с  моей  не
совсем обычной женитьбой. И вот я заканчиваю и эту книгу.
   ...Мой сын поет "Марш Звезды Кэц". Сколько  раз  я  рассказывал  ему  о
своем путешествии! Теперь он только  и  мечтает  о  том,  как  полетит  на
Звезду, когда вырастет большой. И он, наверное, будет жителем звезд.