мне всюду мерещится... Вы должны понять... Дрожащей рукой взяла со стола папиросу, закурила - не сразу, с третьей спички. Вот тебе и железная докторша. - Извините, что плохо о вас подумала. Нервы ни к черту. Тут еще Ермолаева эта... Да, вы ведь спасли Ермолаеву, я забыла... Я должна объясниться. Не знаю почему, но мне хочется, чтоб вы поняли... Это вам потому хочется со мной объясниться, сударыня, мысленно ответил ей Анисий, что вы - "львица", а я веду себя как "зайчик". "Львицы" лучше всего сходятся именно с кроткими, беззащитными "зайчиками". Психология, Лизавета Андревна. Однако наряду с удовлетворением ощутил Тюльпанов и некоторое нравственное неудобство - филер не филер, а все ж таки по сыскной части, да и сестру-инвалидку для прикрытия взял. Права докторша. Она быстро, в несколько затяжек выкурила папиросу, зажгла вторую. Анисий ждал, жалобно хлопал ресницами. - Курите. - Несвицкая подтолкнула картонку с папиросами. Вообще-то Тюльпанов не курил, но "львицы" любят, когда у них идут на поводу, поэтому папироску он взял, втянул дым, зашелся кашлем. - Да, крепковаты, - кивнула докторша. - Привычка. На Севере табак крепок, а без табака там летом нельзя - комарье, мошка. - Так вы с Севера? - наивно спросил Анисий, неловко стряхивая пепел. - Нет. Я родилась и выросла в Петербурге. До семнадцати жила маменькиной дочкой. А в семнадцать лет за мной приехали на пролетках люди в синих мундирах. Увезли от маменьки и посадили в каземат. Несвицкая говорила отрывисто. Руки у нее больше не дрожали, голос стал резким, глаза недобро сузились - но сердилась она не на Тюльпанова, это было ясно. Сонька села на стул, привалилась к стене и засопела - сморило ее от впечатлений. - За что же вас? - шепотом спросил "зайчик". - За то, что была знакома со студентом, который однажды побывал в доме, где иногда собирались революционеры, - горько усмехнулась Несвицкая. - Как раз перед тем было очередное покушение на царя, так мели всех подряд. Пока разбирались, я два года в одиночке просидела. Это в семнадцать-то лет. Как с ума не сошла, не знаю. А может, и сошла... Потом выпустили. Только на всякий случай, чтоб не водила предосудительных знакомств, выслали в административном порядке. В село Заморенка Архангельской губернии. Под надзор властей. Так что не сердитесь на мою подозрительность. У меня к синим мундирам отношение особенное. - А где же вы медицину изучали? - сочувственно покачав головой, спросил Анисий. - Сначала в Заморенке, в земской больнице. Надо же было на что-то жить, так я сестрой милосердия устроилась. И поняла, что медицина - это для меня. Только в ней, пожалуй, и есть смысл... После попала в Шотландию, училась на факультете. Первая женщина на хирургическом отделении - там ведь женщинам тоже не больно дорогу дают. Из меня хороший хирург вышел. Рука твердая, вида крови я с самого начала не боялась, да и зрелище человеческих внутренностей мне не отвратительно. В нем, пожалуй, даже есть своеобразная красота. Анисий весь подобрался. - И оперировать можете? Она снисходительно улыбнулась: - Могу и ампутацию произвести, и полостную операцию, и опухоль удалить. А вместо этого уж который месяц... - И зло махнула рукой. Что "вместо этого"? Выпускаю гулящим кишки по сараям? Предположительные мотивы? Тюльпанов исподтишка разглядывал некрасивое, даже грубое лицо Несвицкой. Болезненная ненависть к женскому телу? Очень возможно. Причины: собственная физическая непривлекательность, личная неустроенность, вынужденное исполнение нелюбимых акушерских обязанностей, ежедневное лицезрение пациенток, у которых женская судьба сложилась счастливо. Да мало ли. Не исключается и скрытое помешательство как следствие перенесенной несправедливости и одиночного заключения в нежном возрасте. - Ладно, давайте осмотрим вашу сестру. Заболталась я что-то. Даже не похоже на меня. Несвицкая сняла пенсне, устало потерла сильными пальцами переносицу, потом зачем-то помассировала мочку, и мысли Анисия естественным образом перенеслись к зловещему уху. Как-то там шеф? Сумел ли вычислить отправителя "бандерори"? * * * И опять вечер, благословенная тьма, укрывающая меня своим бурым крылом. Иду вдоль железнодорожной насыпи. Странное волнение теснит грудь. Удивительно, до чего выбивает из колеи вид знакомцев по прежней жизни. Они изменились, некоторые так даже до неузнаваемости, а уж обо мне и говорить нечего. Лезут воспоминания. Глупые, ненужные. Теперь все другое. У переезда, перед шлагбаумом - девчонка-побирушка. Лет двенадцать-тринадцать. Трясется от холода, руки в красных цыпках, ноги замотаны в какое-то тряпье. Ужасное, просто ужасное лицо: гноящиеся глаза, растрескавшиеся губы, из носа течет. Несчастливое, уродливое дитя человеческое. Как такую не пожалеть? Да и это уродливое лицо тоже можно сделать прекрасным. И делать-то ничего не нужно. Достаточно просто открыть взорам его настоящую Красоту. Иду за девочкой. Воспоминания больше не тревожат. Однокашники 5 апреля, великая среда, день и вечер Отправив помощника на задание, Эраст Петрович приготовился к сосредоточенному рассуждению. Задача представлялась непростой. Тут не помешало бы внерациональное озарение, а значит, начинать следовало с медитации. Коллежский советник затворил дверь кабинета, сел, скрестив ноги, на ковер и попытался отрешиться от каких бы то ни было мыслей. Остановить взгляд, отключить слух. Закачаться на волнах Великой Пустоты, откуда, как это уже не раз бывало, зазвучит поначалу едва слышный, а потом все более отчетливый и под конец почти оглушающий звук истинности. Прошло время. Потом перестало идти. Потом исчезло вовсе. Изнутри, от живота вверх, стал неторопливо подниматься прохладный покой, перед глазами заклубился золотистый туман, но тут огромные часы, стоявшие в углу комнаты, всхрапнули и оглушительно отбили: бом-бом-бом-бом-бом! Фандорин очнулся. Уже пять? Он сверил время по брегету, ибо напольным часам доверять не следовало - и точно, они спешили на двадцать минут. Во второй раз погрузиться в медитацию оказалось трудней. Эраст Петрович вспомнил, что как раз в пять часов пополудни, он должен был принять участие в состязаниях Московского клуба велосипедистов-любителей в пользу бедных вдов и сирот лиц военного ведомства. В Манеже соревновались сильнейшие московские спортсмены, а также велосипедные команды Гренадерского корпуса. У коллежского советника были неплохие шансы вновь, как и в прошлом году, получить главный приз. Увы, не до состязаний. Эраст Петрович прогнал неуместные мысли и стал смотреть на бледно-лиловый узор обоев. Сейчас снова сгустится туман, нарисованные ирисы колыхнут лепестками, заблагоухают, и придет сатори. Что-то мешало. Туман будто сносило ветром, дующим откуда-то слева. Там на столе, в лаковой коробочке, лежало отсеченное ухо. Лежало и не давало о себе забыть. Эраст Петрович с детства не выносил вида истерзанной человеческой плоти. Казалось бы, пожил на свете достаточно, навидался всяких ужасов, в войнах поучаствовал, а так и не научился равнодушно смотреть на то, что люди вытворяют с себе подобными. Поняв, что сегодня ирисы на обоях не заблагоухают, Фандорин тяжело вздохнул. Раз не удалось пробудить интуицию, оставалось полагаться на рацио. Он сел к столу, взял лупу. Начал с оберточной бумаги. Бумага как бумага, в такую заворачивают что угодно. Не зацепиться. Теперь надпись. Почерк крупный, неровный, с небрежными окончаниями линий. Если приглядеться, заметны мельчайшие брызги чернил - рука водила по бумаге слишком сильно. Вероятнее всего, писал мужчина в расцвете лет. Возможно, неуравновешенный или нетрезвый. Но нельзя исключать и женщину, склонную к аффектам и истерии. В этом смысле примечательны завитки на буквах "о" и кокетливые крючочки над заглавным "Ф". Самое существенное: на гимназических уроках чистописания этак писать не обучают. Тут либо домашнее воспитание, что более свойственно для особ женского пола, либо вообще отсутствие регулярного образования. Однако же ни единой орфографической ошибки. Хм, есть над чем подумать. Во всяком случае, надпись - это зацепка. Далее - бархатная коробочка. В таких продают дорогие запонки или брошки. Внутри монограмма: "А.Кузнецов, Камергерский проезд". Ничего не дает. Большой ювелирный магазин, один из самых известных на Москве. Можно, конечно, осведомиться, но вряд ли будет прок - надо полагать, они таких коробочек в день не одну дюжину продают. Атласная лента - ничего примечательного. Гладкая, красная, такими любят заплетать косы цыганки или купеческие дочки в праздничный день. Пудреницу (из-под пудры "Клюзере э 6") Эраст Петрович рассмотрел в лупу с особенным вниманием, держа за самый краешек. Посыпал белым порошком вроде талька, и на гладкой лаковой поверхности проступили многочисленные отпечатки пальцев. Коллежский советник аккуратно промокнул их специальной тончайшей бумагой. В суде отпечатки пальцев уликой считаться не будут, но все равно пригодится. Только теперь Фандорин занялся бедным ухом. Перво-наперво попытался представить, что оно не имеет никакого отношения к человеку. Так, некий занятный предмет, который желает все про себя рассказать. Предмет рассказал про себя Эрасту Петровичу следующее. Ухо принадлежало молодой женщине. Судя по россыпи веснушек на обеих сторонах ушной раковины - рыжеволосой. Мочка проколота, причем весьма небрежно: дырка широкая и продолговатая. Исходя из этого, а также из того, что кожа сильно обветрена, можно заключить, что бывшая владелица данного предмета, во-первых, носила волосы зачесанными кверху; во-вторых, не принадлежала к числу привилегированных сословий; в-третьих, много ходила по холоду с непокрытой головой. Последнее обстоятельство особенно примечательно. С непокрытой головой по улице, даже и в холодное время года, как известно, ходят уличные девки. Это и является одной из примет их ремесла. Закусив губу (относиться к уху как к предмету все-таки не выходило), Эраст Петрович перевернул ухо пинцетом и стал рассматривать разрез. Ровный, сделан чрезвычайно острым инструментом. Ни единой капельки запекшейся крови. Значит, к моменту отсечения уха рыжеволосая была мертва по меньшей мере несколько часов. Что это за легкое почернение на срезе? Отчего бы? А от разморозки, вот отчего! Труп был в леднике, потому и разрез такой идеальный - в момент разрезания ткани еще не оттаяли. Труп проститутки, помещенный в заморозку? Зачем? Что за церемонии - этаких сразу везут на Божедомку да закапывают. Если помещают в ледник, то либо в морг медицинского факультета на Трубецкой для учебных занятий, либо в судебно-медицинский, на ту же Божедомку, с целью полицейского расследования. Теперь самое интересное: кто прислал ухо и зачем? Сначала - зачем. Так же поступил в прошлом году лондонский убийца. Он прислал мистеру Альберту Ласку, возглавлявшему комитет по поимке Джека Потрошителя, половину почки проститутки Кэтрин Эддоус, изуродованное тело которой было обнаружено 30 сентября. По убеждению Эраста Петровича, эта выходка имела два смысла. Первый, очевидный, - вызов, демонстрация уверенности в собственной безнаказанности. Мол, сколько ни пытайтесь, все равно не поймаете. Но было, пожалуй, и второе дно: свойственное маньякам подобного рода мазохистское стремление быть пойманным и понести кару. Если вы, охранители общества, и вправду могущественные и вездесущие, если Правосудие - отец, а я - его провинившееся дитя, то вот вам ключик, найдите меня. Лондонская полиция ключиком воспользоваться не сумела. Возможна, конечно, и совсем другая версия. Жуткое послание отправлено не убийцей, а неким циничным шутником, нашедшим в трагической ситуации повод для жестокого веселья. В Лондоне полиция получила еще и глумливое письмо, якобы написанное преступником. Под письмом стояла подпись "Джек Потрошитель", откуда, собственно, и взялось прозвище. Английские следователи пришли к выводу, что это мистификация. Вероятно, из-за того, что должны были как-то оправдать неудачу поисков отправителя. Не стоит усложнять себе задачу, делать ее двойной. Сейчас неважно, убийца ли тот, кто прислал ухо. Сейчас необходимо выяснить, кто это сделал. Очень возможно, что человек, отрезавший ухо, и окажется Потрошителем. Московский фокус с бандеролью отличается от лондонского одним существенным обстоятельством: об убийствах в Ист-Энде знала вся британская столица и, в сущности, "пошутить" мог кто угодно. В данном же случае подробности вчерашнего злодеяния известны весьма ограниченному кругу лиц. Сколько таких? Очень мало, даже если прибавить ближайших друзей и родственников. Итак, каковы координаты отправителя "бандерори"? Человек, не обучавшийся в гимназии, но все же получивший достаточное образование, чтобы написать слова "высокоблагородию" и "коллежскому" без ошибок. Это раз. Судя по коробочке от Кузнецова и пудренице от Клюзере, человек небедный. Это два. Человек, не просто осведомленный об убийствах, но и знающий о роли Фандорина в расследовании. Это три. Человек, имеющий доступ к моргу, что еще более сужает список подозреваемых. Это четыре. Человек, владеющий хирургическими навыками. Это пять. Чего уж больше? - Маса, извозчика! Живо! Захаров вышел из прозекторской в кожаном фартуке, черные перчатки перепачканы какой-то бурой слизью. Лицо опухшее, похмельное, в углу рта - потухшая трубка. - А-а, губернаторово око, - вяло сказал он вместо приветствия. - Что, еще кого-нибудь ломтями нарезали? - Егор Виллемович, сколько т-трупов проституток у вас в леднике? - резко спросил Эраст Петрович. Эксперт пожал плечами: - Как велел господин Ижицын , теперь сюда тащут всех гулящих, кто окончательно отгулял. Кроме нашей с вами подружки Андреичкиной за вчера и сегодня доставили еще семерых. А что, желаете поразвлечься? - развязно осклабился Захаров. - Есть и прехорошенькие. Только на ваш вкус, пожалуй, нет. Вы ведь потрошенок предпочитаете? Патологоанатом отлично видел, что неприятен чиновнику, и, кажется, испытывал от этого удовольствие. - П-показывайте. Коллежский советник решительно выпятил вперед челюсть, готовясь к тягостному зрелищу. В просторном помещении, где горели яркие электрические лампы, Фандорин первым делом увидел деревянные стеллажи, сплошь уставленные стеклянными банками, в которых плавали какие-то бесформенные предметы, а уж потом посмотрел на обитые цинком прямоугольные столы. На одном, подле окна, торчала черная загогулина микроскопа и там же лежало распластанное тело, над которым колдовал ассистент. Эраст Петрович мельком взглянул, увидел, что труп мужской и с облегчением отвернулся. - Проникающее огнестрельное теменной части, Егор Виллемович, а более ничего-с, - прогнусавил захаровский помощник, с любопытством уставившись на Фандорина - личность в полицейских и околополицейских кругах почти что легендарную. - Это с Хитровки привезли, - пояснил Захаров. - Из фартовых. А ваши цыпы все вон там, в леднике. Он толкнул тяжелую железную дверь, оттуда дохнуло холодом и жутким, тяжелым смрадом. Щелкнул выключатель, под потолком зажегся стеклянный матовый шар. - Вон наши героини, в сторонке, - показал доктор одеревеневшему Фандорину. Первое впечатление было совсем не страшное: картина Энгра "Турецкая баня". Сплошной ком голых женских тел, плавные линии, ленивая неподвижность. Только пар не горячий, а морозный, и все одалиски почему-то лежат. Потом в глаза полезли детали: длинные багровые разрезы, синие пятна, слипшиеся волосы. Эксперт похлопал одну, похожую на русалку, по голубой щеке: - Недурна, а? Из дома терпимости. Чахотка. Тут вообще насильственная смерть только одна: вон той, грудастой, голову пробили камнем. Две - самоубийство. Три - переохлаждение, замерзли спьяну. Гребут всех, кого ни попадя. Заставь дурака Богу молиться. Да мне что - мое дело маленькое. Прокукарекал, а там хоть не рассветай. Эраст Петрович наклонился над одной, худенькой, с россыпью веснушек на плечах и груди. Откинул со страдальчески искаженного, остроносого лица длинные рыжие волосы. Вместо правого уха у покойницы была вишневого цвета дырка. - Эт-то еще что за вольности? - удивился Захаров и глянул на привязанную к ноге трупа табличку. - Марфа Сечкина, 16 лет. А, помню. Самоотравление фосфорными спичками. Поступила вчера днем. Однако при обоих ушах была, отлично помню. Куда ж у ней правое-то подевалось? Коллежский советник достал из кармана пудреницу, молча раскрыл ее, сунул патологоанатому под нос. Тот взял ухо недрогнувшей рукой, приложил к вишневой дырке. - Оно! Это в каком же смысле? - Хотелось бы узнать от вас. - Фандорин приложил к лицу надушенный платок и, чувствуя подступающую дурноту, приказал. -Идемте, поговорим там. Вернулись в анатомический театр, который теперь, невзирая на разрезанный труп, показался Эрасту Петровичу почти уютным. - Т-три вопроса. Кто здесь был вчера вечером? Кому вы рассказывали про расследование и про мое в нем участие? Чей это почерк? Коллежский советник положил перед Захаровым обертку от "бандерори". Счел нужным добавить: - Я знаю, что писали не вы - ваш почерк мне известен. Однако, надеюсь, вы понимаете, что означает сия к-корреспонденция? Захаров побледнел, охота ерничать у него явно пропала. - Я жду ответа, Егор Виллемович. Вопросы п-повторить? Доктор помотал головой и покосился на Грумова, который с преувеличенным усердием тянул из зияющего живота что-то сизое. Захаров сглотнул - на жилистой шее дернулся кадык. - Вчера вечером за мной сюда заезжали товарищи по факультету. Отмечали годовщину... одного памятного события. Их было человек семь-восемь. Выпили тут спирту, по студенческой памяти... Про расследование, возможно, сболтнул - плохо помню. День был вчера тяжелый, устал, вот и развезло быстро... Он замолчал. - Третий вопрос, - напомнил Фандорин. - Чей почерк? И не лгите, что не узнаете. Почерк характерный. - Лгать не приучен! - огрызнулся Захаров. - И почерк я узнал. Только я вам не доносчик, а бывший московский студент. Выясняйте сами, без меня. Эраст Петрович неприязненно сказал: - Вы не только бывший студент, но еще и нынешний судебный врач, д-давший присягу. Или вы запамятовали, о каком расследовании идет речь? - И совсем тихим, лишенным выражения голосом, продолжил. - Я могу, конечно, устроить проверку почерка всех, кто с вами учился на факультете, только на это уйдут недели. Ваша корпоративная честь при этом не пострадает, но я позабочусь о том, чтобы вас отдали под суд и лишили права состоять на г-государственной службе. Вы, Захаров, меня не первый год знаете. Я слов на ветер не б-бросаю. Захаров дернулся, трубка заерзала влево-вправо вдоль щели рта. - Увольте, господин коллежский советник... Не могу. Мне после руки никто не подаст. Я не то что на государственной службе, вовсе по медицинской части работать не смогу. А лучше вот что... - Желтый лоб эксперта собрался морщинами. - У нас сегодня продолжается гуляние. Договорились собраться в семь у Бурылина. Он курса не окончил, как впрочем, многие из нашей компании, но время от времени встречаемся... Я дела как раз завершил, остальное может Грумов докончить. Собирался умыться, переодеться и ехать. У меня тут квартира. Казенная, при кладбищенской конторе. Очень удобно... Так вот, если угодно, могу вас к Бурылину с собой захватить. Не знаю, все ли вчерашние придут, но тот, кто вас интересует, там будет наверняка, в этом я уверен... Извините, но это все, что могу. Честь врача. Жалобные интонации патологоанатому с непривычки давались плохо, и Эраст Петрович сменил гнев на милость, не стал прижимать собеседника к стенке. Только головой покачал, удивляясь причудливой гуттаперчивости корпоративной этики: указать на вероятного убийцу, если с ним вместе учился, - нельзя, а привести в дом к бывшему соученику сыщика - сколько угодно. - Вы усложняете мне з-задачу, но ладно, пусть будет так. Уже девятый час. Переодевайтесь и едем. * * * Пока ехали (а ехать было неблизко, на Якиманскую), все больше молчали. Захаров был мрачнее тучи, на расспросы отвечал неохотно, но все же про хозяина кое-что выяснилось. Зовут - Кузьма Саввич Бурылин. Фабрикант, миллионщик, из старинного купеческого рода. Его брат, многими годами старше Кузьмы, ударился в скопческую веру. "Отсек грех", жил затворником, копил капиталы. Собирался "очистить" и младшего брата, когда тому исполнится четырнадцать лет, но аккурат в канун "великого таинства" Бурылин-старший скоропостижно скончался, и подросток остался не только при своем естестве, но еще и унаследовал все огромное состояние. Как едко заметил Захаров, запоздалый страх за чудом уцелевшее мужество наложил отпечаток на всю дальнейшую биографию Кузьмы Бурылина. Теперь он обречен всю жизнь себе доказывать, что не скопец, вплоть даже и до изрядных излишеств. - Зачем такой б-богач поступил на медицинский? - спросил Фандорин. - Бурылин чему только не обучался - и у нас, и за границей. Любопытен, непостоянен. Диплом ему ни к чему, поэтому курса нигде не закончил, а с медицинского его погнали. - За что? - Да уж было за что, - неопределенно ответил эксперт. - Скоро сами увидите, что это за субъект. Освещенный подъезд бурылинского особняка, выходящего фасадом на реку, был виден издалека. Один он и сиял яркими, разноцветными огнями на всей темной купеческой набережной, где в Великий пост спать ложились рано, а свет без нужды не жгли. Дом был большой, выстроенный в нелепом мавританско-готическом стиле: вроде бы с остроконечными башенками, химерами и грифонами, но в то же время с плоской крышей, круглым куполом над оранжереей и даже с минаретообразной каланчой. За ажурной оградой толпились зеваки, разглядывали празднично освещенные окна, неодобрительно переговаривались: на страстной, в последнюю седмицу великой четыредесятницы, и такое непотребство. Из дома на безмолвную реку выплескивало приглушенным взвизгом цыганских скрипок, гитарным перебором, звоном бубнов, взрывами хохота и еще по временам каким-то утробным порыкиванием. Вошли, сбросили верхнее на руки швейцарам, и тут Эраста Петровича ждал сюрприз: под черным, наглухо застегнутым пальто на эксперте, оказывается, был фрак и белый галстук. В ответ на удивленный взгляд Захаров криво улыбнулся: - Традиция. Поднялись по широкой мраморной лестнице. Лакеи в малиновых ливреях распахнули высокие раззолоченные двери, и Фандорин увидел просторную залу, сплошь уставленную пальмами, магнолиями и еще какими-то экзотическими растениями в кадках. Последняя европейская мода - устраивать из гостиной подобие джунглей. "Висячие сады Семирамиды" называется. Только очень богатым по карману. Меж райских кущ вольготно расположились гости - все, как Захаров, в черных фраках и белых галстуках. Эраст Петрович был одет не без щегольства - в бежевый американский пиджак, лимонную с разводами жилетку, отличного покроя брюки с несминаемыми стрелками, однако же почувствовал себя среди этого черно-белого собрания каким-то ряженым. Хорош Захаров, мог бы предупредить, каким именно образом он намерен переодеться. Впрочем, приди Фандорин во фраке, затеряться среди гостей ему все равно бы не удалось, потому что было их немного - пожалуй, с дюжину. В основном господа приличного и даже благообразного вида, хоть и вовсе не старые - лет около тридцати или, может, немногим больше. Лица разгоряченные, раскрасневшиеся от вина, а у некоторых даже несколько ошалевшие - видно, что для них этакое веселье в диковину. В противоположном конце залы виднелись еще одни раззолоченные двери, затворенные. Из-за них доносился звон посуды и звуки спевки цыганского хора. По всему видно, там готовился банкет. Вновь прибывшие угодили в самый разгар речи, которую произносил лысоватый господин с брюшком и в золотом пенсне. - Зензинов, первым учеником был. Уже ординарный профессор, - шепнул Захаров, как показалось, с завистью. - ...Только и вспомнишь о былых проказах, что в эти памятные дни. Тогда, семь лет назад, тоже ведь на Страстную пришлось, как нынче. - Ординарный профессор отчего-то приумолк, горько тряхнул головой. - Как говорится, кто старое помянет - глаз вон, а кто забудет - тому оба. И еще говорится: все перемелется - мука будет. Мука и вышла. Постарели, обрюзгли, жирком заросли. Спасибо хоть Кузьма все такой же шелапут, и нас, скучных эскулапов, изредка бередит! Тут все засмеялись, загалдели, оборотясь к статному мужчине, что сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и пил вино из огромного кубка. Очевидно, это и был Кузьма Бурылин. Умное, желчное лицо татарского типа - широкое, скуластое, с упрямым подбородком. Волосы черные, коротко стрижены, торчат бобриком. - Кому мука, а кому мука, - громко сказал какой-то длинноволосый, с испитым лицом, непохожий на других. Он тоже был во фраке, только явно с чужого плеча, а вместо крахмальной рубашки на длинноволосом была несомненная манишка. - Ты-то, Зензинов, сухой из воды вылез. Как же, любимчик начальства. Другим меньше повезло. Томберг в белую горячку впал, Стенич, говорят, умом тронулся, Соцкий в арестантах сгнил. Он, покойник, мне в последнее время повсюду мерещится. Вот и вчера... - Томберг спился, Стенич свихнулся, Соцкий подох, а Захаров вместо хирурга полицейским трупорезом заделался, - бесцеремонно прервал говорившего хозяин, глядя, впрочем, не на Захарова, а на Эраста Петровича, и с особенным, недобрым вниманием. - Ты кого это привез, Егорка, английская твоя морда? Что-то не припомню этакого хлюста среди нашей медицийской братии. Эксперт, иуда, демонстративно отодвинулся от коллежского советника и как ни в чем не бывало объявил: - А это, господа, Эраст Петрович Фандорин, особа в некоторых кругах хорошо известная. Состоит при генерал-губернаторе для особо важных сыскных дел. Просил, чтоб я непременно привел его сюда. Отказать не мог - высокое начальство. В общем, прошу любить и жаловать. Корпоранты возмущенно загудели. Кто-то вскочил, кто-то язвительно захлопал. - Черт знает что! - Эти господа совсем распоясались! - А с виду не скажешь, что сыскной. Эти и прочие подобные замечания, несшиеся со всех сторон, заставили Эраста Петровича побледнеть и прищуриться. Дело принимало неприятный оборот. Фандорин пристально взглянул на коварного эксперта, но сказать ему ничего не успел - хозяин дома в два шага подлетел к незваному гостю и взял за плечи. Хватка у Кузьмы Саввича оказалась богатырская, не пошевельнешься. - А у меня дома одно начальство - Кузьма Бурылин, - рявкнул миллионщик. - Ко мне без приглашения не ходят, да еще сыскные. А уж кто пожаловал - впредь заречется. - Кузьма, помнишь у графа Толстого? - крикнул длинноволосый. - Как там квартального-то на медведе в речку спустили! Давай и этого франта прокатим! И Потапычу полезно, он у тебя какой-то снулый. Бурылин запрокинул голову и зычно расхохотался. - Ох, Филька, запьянцовская душа, за то тебя и ценю, что фантазию имеешь. Эй! Потапыча сюда! Некоторые из гостей, еще не совсем охмелевшие, принялись было урезонивать хозяина, но двое ражих лакеев уж вели из столовой на цепи косматого медведя в наморднике. Мишка обиженно взрыкивал, идти не хотел, все норовил сесть на пол, и лакеи тащили его волоком, только когти скрипели по зеркальному паркету. Грохнулась на пол опрокинутая кадка с пальмой, полетели комья земли. - Это уж чересчур! Кузьма! - воззвал Зензинов. - Мы ведь не мальчишки, как раньше. У тебя будут неприятности! В конце концов я уйду, если ты не прекратишь! - В самом деле, - поддержал ординарного профессора еще кто-то благоразумный. - Выйдет скандал, а это уж ни к чему. - Ну и катитесь к черту! - гаркнул Бурылин. - Только знайте, клистирные трубки, что я на всю ночь заведение мадам Жоли заангажировал. Без вас поедем. После этих слов голоса протеста разом умолкли. Эраст Петрович стоял смирно. Ни слова не говорил и не делал ни малейшей попытки высвободиться. Его синие глаза взирали на расходившегося купчину безо всякого выражения. Хозяин деловито приказал лакеям: - Разверните-ка Потапыча спиной, чтоб не окарябал сыскного. Веревку принесли? Повернись спиной и ты, казенная душа. Афоня, Потапыч плавать-то умеет? - А как же, Кузьма Саввич. Летом на даче очень даже любит покултыхаться, - весело ответил чубатый лакей. - Вот сейчас и покултыхается. Холодна, поди, апрельская водица. Ну, что уперся! - прикрикнул Бурылин на коллежского советника. - Поворачивайся! Он изо всех сил вцепился в плечи Эраста Петровича, пытаясь развернуть его спиной, но тот не сдвинулся ни на вершок, будто был высечен из камня. Бурылин навалился всей силищей. Лицо побагровело, на лбу вздулись жилы. Фандорин смотрел на хозяина дома все так же спокойно, только в уголках рта наметилась легкая усмешка. Кузьма Саввич еще немножко покряхтел, но, почувствовав, что преглупо смотрится, руки убрал и ошарашенно уставился на странного чиновника. В зале стало очень тихо. - Вы-то, милейший, мне и нужны, - впервые разомкнул уста Эраст Петрович. - П-потолкуем? Он взял фабриканта двумя пальцами за запястье и быстро зашагал к затворенным дверям банкетной. Видно, пальцы коллежского советника обладали каким-то особенным свойством, потому что корпулентный хозяин скривился от боли и мелко засеменил за решительным брюнетом с седыми висками. Лакеи растерянно застыли на месте, а мишка немедленно уселся на пол и дурашливо замотал мохнатой башкой. У дверей Фандорин обернулся. - Продолжайте веселиться, г-господа. А Кузьма Саввич пока даст мне кое-какие разъяснения. Последнее, что заметил Эраст Петрович, прежде чем повернуться к гостям спиной, - сосредоточенный взгляд эксперта Захарова. * * * Стол, накрытый в банкетной, был чудо как хорош. Коллежский советник взглянул мельком на поросенка, безмятежно дремлющего в окружении золотистых кружков ананаса, на устрашающую тушу заливного осетра, на замысловатые башни салатов, на красные клешни омаров и вспомнил, что из-за неудавшейся медитации остался без обеда. Ничего, утешил он себя. У Конфуция сказано: "Благородный муж насыщается, воздерживаясь". В дальнем углу алел рубахами и платками цыганский хор. Увидели хозяина, которого привел за руку элегантный барин с усиками, оборвали распевку на полуслове. Бурылин досадливо махнул им свободной рукой: нечего, мол, пялиться, не до вас. Солистка, вся в монистах и лентах, поняла его жест неправильно и завела грудным голосом: Ой да не-су-женый, ай да невен-ча-ный... Хор глухо, в четверть силы подхватил: Привез каса-то-чи-ку в терем бревен-ча-тый... Эраст Петрович выпустил руку миллионщика, обернулся к нему лицом. - Я получил вашу посылку. Должен ли я расценивать ее как п-признание? Бурылин тер побелевшее запястье. На Фандорина смотрел с любопытством. - Ну и силища у вас, господин коллежский советник. С виду не скажешь... Какое еще послание? И в чем признание? - Вот видите, и чин мой вам известен, хотя Захаров давеча его не называл. Ухо отрезали вы, б-больше некому. И на врача учились, и у Захарова вчера с однокашниками побывали. То-то он уверен был, что уж кто-то, а вы непременно здесь сегодня будете. Почерк ваш? Он предъявил фабриканту обертку от "бандерори". Кузьма Саввич взглянул, ухмыльнулся. - А чей же. Понравился, значит, мой гостинчик? Я велел, чтоб непременно к обеду доставили. Не поперхнулись бульоном-то, а? Поди, совещанию собрали, версий понастроили? Ну каюсь, люблю пошутить. Как у Егорки Захарова вчера со спирта язык-то развязался, я удумал штуку выкинуть. Слыхали про лондонского Джека Потрошителя? Он с тамошней полицией такой же фокус проделал. У Егорки там на столе дохлая девка лежала, рыжая такая. Взял незаметно скальпель, тихонько оттяпал ухо, в платочек обернул, да в карман. Уж больно кудряво он вас, господин Фандорин, расписывал: и такой вы, и этакий, и любой клубок размотать можете. А что, не соврал Захаров - вы субъект любопытный. Я любопытных люблю, сам из таковских. - В узких глазах миллионщика блеснул лукавый огонек. - Давайте так. Забудьте вы эту мою шутку - все равно она не задалась. А поедемте-ка с нами. Знатно покуролесим. Скажу по секрету, я препотешный кундштюк один выдумал для врачишек этих, моих стародавних знакомцев. У мадам Жоли уже все подготовлено. Завтра Москва животики надорвет, как узнает. Поедемте, право слово. Не пожалеете. Тут хор вдруг оборвал медленную, тихую песню и грянул во всю мощь: Кузя-Кузя-Кузя-Кузя, Кузя-Кузя-Кузя-Кузя, Кузя-Кузя-Кузя-Кузя, Кузя, пей до дна! Бурылин только глянул через плечо, и рев оборвался. - За границей часто бываете? - невпопад спросил Фандорин. - Это я здесь часто бываю. - Хозяин перемене темы, кажется, ничуть не удивился. - А за границей я живу. Мне без надобности тут штаны просиживать - у меня управляющие толковые, все без меня делают. В большом деле вроде моего надобно только одно: в людях разбираться. Если людей правильно подобрал, можешь после баклуши бить, дело само идет. - В Англии д-давно были? - В Лидсе часто бываю, в Шеффилде. Там у меня фабрики. В Лондоне на биржу заглядываю. Последний раз в декабре был. После в Париж, а к Крещенью в Москву вернулся. А зачем вам про Англию? Эраст Петрович чуть смежил ресницы, чтоб пригасить блеск в глазах. Снял с рукава соринку, сказал с расстановкой: - За глумление над телом девицы Сечкиной я помещаю вас под арест. Пока административный, но к утру б-будет и распоряжение прокурора. Залог ваш поверенный сможет внести не ранее завтрашнего полудня. Вы едете со мной, гости пусть отправляются по домам. Визит в бордель отменяется. Нечего добропорядочных врачей п-позорить. А вы, Бурылин, преотлично покуролесите и в арестантской. * * * В благодарность за спасенную девочку ночью мне был сон. Снилось, что я пред Престолом Господним. "Садись ошую, - сказал мне Отец Небесный. - Отдохни, ибо ты несешь людям радость и избавление, а это тяжкий труд. Неразумны они, чада мои. Взгляды их перевернуты, черное видится им белым, а белое черным; беда счастьем, а счастье бедой. Когда призываю Я из милости к Себе одного из них в младенчестве, прочие плачут и жалеют призванного вместо того, чтоб возрадоваться за него. Когда оставляю Я некоего из них жить до ста лет, до немочи телесной и угасания духовного, в наказание и назидание прочим, те не ужасаются страшной доле его, а завидуют. После смертоубийственного сражения радуются отвергнутые Мной, хоть бы даже и получили увечье, а тех, что пали, призванные Мной пред Лицо Мое, они жалеют и втайне даже презирают как неудачников. А те-то и есть истинные счастливцы, ибо уже у Меня они; несчастливцы же те, кто остался. Что делать Мне с человеками, скажи, добрая ты душа? Как вразумить их?" И жалко мне стало Господа, тщетно алкающего любви неразумных чад своих. Торжество Плутона 6 апреля, чистый четверг Нынче Анисию выпало состоять при Ижицыне. Вчера поздно вечером после "разбора", в ходе которого выяснилось, что подозреваемых теперь больше, чем нужно, шеф походил по кабинету, пощелкал четками и сказал: "Ладно, Тюльпанов. Утро вечера мудренее. Идите-ка отдыхать, набегались сегодня п-предостаточно." Анисий думал, решение будет такое: установить за Стеничем, Несвицкой и Бурылиным (когда выйдет из узилища) негласное наблюдение, проверить все их перемещения за минувший год, ну еще, может, какой-нибудь следственный эксперимент устроить. Но нет, непредсказуемый шеф рассудил иначе. Утром, когда Анисий, ежась под унылым дождиком, явился на Малую Никитскую, Маса передал записку: На некоторое время исчезаю. Попробую зайти с противуположного конца. А вы пока поработайте с Ижицыным. Боюсь, не наломал бы он дров от излишнего усердия. С другой стороны, субъект он мало приятный, но цепкий, глядишь, что-нибудь и нащупает. ЭФ. Вот тебе и на. С какого это еще "противуположного"? Важнейшего следователя пришлось поискать. Анисий протелефонировал в прокуратуру - сказали: "выехал по вызову Жандармского". Связался с Жандармским управлением - ответили: "отбыл по срочному делу, не подлежащему телефонному обсуждению". Голос у дежурного был такой взвинченный, что Тюльпанов догадался - видать, новое убийство. А еще через четверть часа от Ижицына прибыл посыльный - городовой Линьков. Заглянул к коллежскому советнику, не застал и явился к Тюльпанову на Гранатный. - Кошмарное происшествие, ваше благородие, - доложил Линьков, ужасно волнуясь. - Бесчеловечное умерщвление малолетней особы. Такая беда, такая беда... Шмыгнул носом и покраснел, видно устыдившись своей чувствительности. Анисий смотрел на тонкошеего, нескладного полицейского и видел его насквозь. Грамотный, сентиментальный, и книжки, поди, читать любит. Пошел от бедности в полицию, только не для него, куренка, эта грубая служба. Был бы Тюльпанов таким же, если б не счастливая встреча с Эрастом Петровичем. - Едемте, Линьков, - сказал Анисий, нарочно называя городового на "вы". - Давайте прямо в морг, все равно туда привезут. Вот что значит дедукция - расчет оказался верен. Всего полчасика посидел Анисий в сторожке у Пахоменки, поболтал с приятным человеком о житье-бытье, и подкатили к воротам три пролетки, а за ними глухая карета без окон, так называемая "труповозка". Из первой пролетки вышли Ижицын с Захаровым, из второй - фотограф с ассистентом, из третьей - двое жандармов и старший городовой. А из кареты никто не вышел. Жандармы открыли облезлые дверцы, вынесли на носилках нечто короткое, прикрытое брезентом. Медицинский эксперт был хмур и грыз свою неизменную трубку с каким-то особенным ожесточением, зато следователь выглядел бодрым и оживленным, чуть ли даже не радостным. Увидев Анисия, переменился в лице: - А-а, это вы. Стало быть, уже пронюхали? Ваш начальник тоже здесь? Но когда выяснилось, что Фандорина нет и не будет, да и его помощник пока ничего толком не знает, Ижицын вновь воспрял духом. - Ну, теперь закрутится, - сообщил он, энергично потирая руки. - Стало быть, так. Сегодня на рассвете путевые обходчики передаточной ветви Московско-Брестской железной дороги обнаружили в кустах близ Ново-Тихвинского переезда труп малолетней бродяжки. Егор Виллемович определил, что смерть наступила не позднее полуночи. Неаппетитное, доложу вам, Тюльпанов, было зрелище! - Ижицын коротко хохотнул. - Вообразите: пузо, натурально, выпотрошено, вокруг на ветках потроха развешаны, а что до физиономии... - Что, снова кровавый поцелуй?! - в волнении вскричал Анисий. Следователь прыснул, да и не смог остановиться, закис со смеху - видно, нервы. - Ой, уморили, - вымолвил он, наконец, вытирая слезы. - Дался вам с Фандориным этот поцелуй. Вы уж извините за неуместное веселье. Сейчас покажу - поймете. Эй, Силаков! Стой! Лицо ее покажи! Жандармы опустили носилки на землю, откинули край брезента. По загадочному поведению следователя Анисий ожидал увидеть что-нибудь особенно неприятное: стеклянные глаза, кошмарную гримасу, вывалившийся язык, но ничего этого не было. Под брезентом обнаружился какой-то черно-красный каравай с двумя шариками: белыми, а посреди каждого темный кружочек. - Что это? - удивился Тюльпанов, и зубы у него как-то сами по себе застучали. - Стало быть, наш шутник ее вовсе без лица оставил, - с мрачной веселостью пояснил Ижицын. - Егор Виллемович говорит, что кожа надрезана под линией волос и после сдернута, наподобие шкурки апельсина. Вот вам и поцелуй. И, главное, теперь не опознаешь. У Анисия перед глазами все как-то странно сдвинулось и закачалось. Голос следователя доносился словно бы из дальнего далека. - Стало быть, келейности конец. Обходчики, шельмы, разболтали всем подряд. Одного из них с обмороком увезли. Да и без того по Москве слухи ползут. В Жандармское со всех сторон доносят о душегубе, который решил женское племя под корень извести. С утра пораньше доложили в Петербург. Всю правду как есть, без утайки. Сам министр к нам приедет, граф Толстов. Так-то. Стало быть, полетят головы. Я свою ценю, не знаю, как вы. Ваш начальник может сколько угодно в дедукцию играться, ему что, у него высокий покровитель. А я уж как-нибудь без дедукций, с помощью решительности и энергии. Теперь, стало быть, не до слюнтяйства. Тюльпанов отвернулся от носилок, сглотнул, отогнал от глаз мутную пелену. Набрал в грудь побольше воздуха. Отпустило. "Слюнтяйство" Ижицыну спускать было нельзя, и Анисий сказал деревянным голосом: - А мой шеф говорит, что решительность и энергия хороши при рубке дров и вскапывании огородов. - Именно так-с. - Следователь махнул жандармам, чтоб несли труп в морг. - Я перекопаю к чертовой матери всю Москву, а если дров наломаю, то результат извинит. Без результата же мне все одно головы не сносить. Вы, Тюльпанов, приставлены ко мне надзирать? Вот и надзирайте, только не суйтесь с замечаниями. А захотите жалобы писать - милости прошу. Я графа Дмитрия Андреевича знаю, он решительность ценит и на несоблюдение юридических второстепенностей сквозь пальцы смотрит, если вольности продиктованы интересами дела. - Мне приходилось слышать такое от полицейских, однако же в устах служащего прокуратуры подобные суждения звучат странно, - сказал Анисий, подумав, что именно так ответил бы Ижицыну на его месте Эраст Петрович. Однако следователь на достойный, сдержанный реприманд только махнул рукой, и тогда Тюльпанов окончательно перешел на официальный тон: - Вы бы ближе к делу, господин надворный советник. В чем состоит ваш план? Они вошли в кабинет судебно-медицинского эксперта и сели к столу, благо сам Захаров возился с трупом в анатомическом театре. - А вот, извольте. - Ижицын с видом превосходства взглянул на младшего по чину. - Стало быть, пораскинем мозгами. Кого убивает наш брюхорез? Гулящих, бездомных, нищенок, то есть женщин с городского дна, самые что ни есть отбросы общества. Теперь, стало быть, вспомним, где происходили убийства. Ну, откуда привезли тех безымянных, что во рвах, уже не установишь. Известно, что наша московская полиция в таких случаях излишней писаниной себя не утруждает. Однако ж, где нашли трупы, вырытые нами из именных могил, отлично известно. Ижицын открыл клеенчатую тетрадочку. - Ага, вот! Нищенка Марья Косая была убита 11 февраля на Малом Трехсвятском, ночлежка Сычугина. Горло перерезано, брюхо вспорото, печенка отсутствует. Проститутка Александра Зотова найдена 5 февраля в Свиньинском переулке, на мостовой. Опять горло плюс вырезанная матка. Эти две - наши явные клиентки. Следователь подошел к висевшей на стене полицейской карте города и стал тыкать в нее длинным острым пальцем: - Стало быть, смотрим. Вторничная Андреичкина найдена вот здесь, на Селезневской. Сегодняшняя девчонка - у Ново-Тихвинского переезда, вот здесь. От одного места преступления до другого не более версты. До Выползовской татарской слободы столько же. - Причем здесь татарская слобода? - спросил Тюльпанов. - После, после, - махнул Ижицын. - Вы пока не встревайте... Теперь два старых трупа. Малый Трехсвятский вот он. Вот Свиньинский. На одном пятачке. Триста-пятьсот шагов до синагоги, что в Спасоглинищевском. - Так еще ближе до Хитровки, - возразил Анисий. - Там что ни день кого-нибудь режут. Что ж удивительного, самый рассадник преступности. - Режут, да не так! Нет, Тюльпанов, тут не обычным христианским злодейством пахнет. Во всех этих потрошениях чувствуется дух изуверский, ненашенский. Православные много свинства творят, но не этак. И не надо нести чушь про лондонского Джека, который якобы был русским и теперь вернулся позабавиться на родных просторах. Ерунда-с! Если русский человек по Лондонам разъезжает, стало быть, он из культурного сословия. А разве станет культурный человек копаться в вонючих кишках какой-нибудь Маньки Косой? Вы можете себе такое представить? Анисий представить себе такого не мог и честно помотал головой. - Ну вот видите. Это же очевидно! Надо быть фантазером и теоретиком вроде вашего начальника, чтобы подменять абстрактическими умопостроениями здравый смысл. А я, Тюльпанов, практик. - Но как же знание анатомии? - бросился Анисий на защиту шефа. - И профессиональная работа хирургическим инструментом? Только медик мог совершить все эти ужасы! Ижицын победоносно улыбнулся: - В том-то и ошибка Фандорина! Меня с самого начала коробило от этой его гипотезы. Так не бы-ва-ет, - отчеканил он по слогам. - Просто не бывает и все. Если человек из приличного общества извращенец, то он выдумает что-нибудь поизысканней этаких гнусностей. - Следователь кивнул в сторону прозекторской. - Вспомните маркиза де Сада. Или хоть взять прошлогоднюю историю с нотариусом Шиллером, помните? Напоил девку до беспамятства, засунул ей в некое место брусок динамита и запалил фитиль. Сразу видно, что образованный человек, хоть и чудовище, конечно. А на мерзости, с которыми столкнулись мы, способен только хам, быдло. Что же до знания анатомии и хирургической ловкости, то тут все разъясняется очень просто, господа умники. Следователь выдержал паузу и, подняв для пущего эффекта палец, прошептал: - Мясник! Вот кто анатомию знает не хуже хирурга. Каждый божий день печеночку, желудок, почки вычленяет самым что на есть ювелирным образом, не хуже покойного господина Пирогова. Да и ножи у хорошего мясника не тупее скальпеля. Тюльпанов потрясенно молчал. А ведь прав неприятный человек Ижицын! Как же можно было про мясников-то забыть! Ижицын реакцией собеседника остался доволен. - А теперь и про мой план. - Он снова подошел к карте. - Стало быть, мы имеем два очага. Первые два трупа обнаружены вот здесь, два последних - вот здесь. Чем объясняется смена места деятельности преступника, нам неизвестно. Может быть, он рассудил, что в северной части Москвы душегубствовать удобнее, чем в центральной: пустыри, кустарники, меньше домов. На всякий случай я беру на подозрение всех мясников, проживающих в обоих интересующих нас местностях. У меня уж и список есть. - Следователь достал листок, положил на стол перед Анисием. - Всего их тут семнадцать человек. Обратите внимание на тех, кто помечен шестиконечной звездой или полумесяцем. Вот тут, в Выползове, татарская слобода. У татарвы свои собственные мясники, сущие разбойники. Напоминаю, что до сарая, где нашли Андреичкину, от слободы менее версты. До железнодорожного переезда, где обнаружен труп девчонки без лица, столько же. А здесь, - длинный палец переместился по карте, - в непосредственной близости от Трехсвятского и Свиньинского - синагога. При ней - резники, этакие пакостные жидовские мясники, что скотину по ихнему варварскому обычаю умерщвляют. Никогда не видели, как это делается? Очень похоже на работу нашего приятеля. Чуете, Тюльпанов, чем дело пахнет? Судя по раздувающимся ноздрям важнейшего следователя, пахло громким процессом, нешуточными наградами и головокружительным продвижением по службе. - Вы, Тюльпанов, человек молодой. Ваше будущее - в ваших собственных руках. Можете держаться за Фандорина и останетесь в дураках. А можете поработать на благо дела, и тогда я вас не забуду. Вы юноша сообразительный, расторопный. Мне такие помощники нужны. Анисий открыл было рот, чтобы дать наглецу должный отпор, но Ижицын уже вел речь дальше: - Из семнадцати интересующих нас мясников четверо татары и трое жиды. Они - на подозрении первые. Но чтобы избежать упреков в предвзятости, я арестую всех. И поработаю с ними как следует. Слава Богу, опыт имеется. - Он хищно улыбнулся и потер руки. - Стало быть, так. Перво-наперво нехристей солонинкой покормлю, ибо православный пост им не указ. Свинину они жрать не станут, так я говядинкой велю попотчевать, мы чужие обычаи уважаем. Православных - тех селедочкой угощу. Пить не дам. Спать тоже. Ночку посидят, повоют, а с утра, чтоб не заскучали, буду по очереди вызывать, и мои ребята их "колбаской" поучат. Знаете, что такое "колбаска"? Тюльпанов потрясенно покачал головой. - Преотличная штуковина: чулок, а в нем мокрый песочек. Следов никаких, а очень впечатляет, особенно если по почкам и прочим чувствительным местам. - Леонтий Андреевич, вы же университет кончали! - ахнул Анисий. - Именно. И потому знаю, когда можно действовать по правилам, а когда общественный интерес позволяет правилами пренебречь. - А что если ваша версия неверна, и Потрошитель никакой не мясник? - Мясник, кто ж еще, - пожал плечами Ижицын. - Я ведь, кажется, убедительно разъяснил? - Но вдруг сознается не тот, кто виновен, а самый слабый духом? Ведь тогда истинный убийца останется безнаказанным! Следователь до того обнаглел, что позволил себе покровительственно похлопать Анисия по плечу. - Предусмотрел и это. Конечно, неавантажно выйдет, ежели мы сейчас какого-нибудь Мойшу или Абдулку вздернем, а месяца этак через три полиция снова потрошеную шлюху обнаружит. Случай особенный, переходящий в разряд государственных преступлений. Шутка ли - сорван высочайший приезд! Потому и меры допустимы чрезвычайные. - Ижицын сжал кулак так, что хрустнули суставы. - Один пойдет на виселицу, а остальные шестнадцать поедут по этапу. В административном порядке, безо всякой огласки. В места холодные, безлюдные, где и резать-то особенно некого. А полиция еще и будет там за ними приглядывать. "План" решительного следователя привел Анисия в ужас, хотя отрицать эффективность подобных мер было трудно. Высокое начальство ввиду приезда грозного графа Толстова, пожалуй, с перепугу инициативу одобрит, и жизнь множества ни в чем не повинных людей будет растоптана. Как этому помешать? Ах, Эраст Петрович, ну где вы пропадаете?! Закряхтел Анисий, задвигал своими знаменитыми ушами, мысленно попросил у шефа прощения за самовольство, да и рассказал Ижицыну про вчерашние следственные достижения. Пусть не слишком заносится, пусть знает, что кроме его "мясницкой" версии есть и другие, пообстоятельней. Леонтий Андреевич выслушал внимательно, ни разу не перебил. Его нервное лицо сначала побагровело, после стало бледнеть, а под конец пошло пятнами, и глаза сделались словно пьяные. Когда Тюльпанов закончил, следователь облизнул белесым языком толстые губы и медленно повторил: - Акушерка из нигилисток? Свихнувшийся студент? Купчина-сумасброд? Так-так... Ижицын вскочил со стула, забегал по комнате, взъерошил волосы, чем нанес непоправимый ущерб идеальному пробору. - Превосходно! - вскричал он, остановившись перед Анисием. - Я очень рад, что вы, Тюльпанов, решились откровенно со мной сотрудничать. Какие могут быть тайны между своими, ведь одно дело делаем! У Анисия по сердцу пробежал противный холодок - ой, зря проболтался. А следователя уж было не остановить: - Что ж, попробуем. Мясников я, конечно, все равно арестую, но пусть пока посидят. Обработаем сначала ваших "медиков". - Как это "обработаем"? - запаниковал Анисий, вспомнив милосердного брата и докторшу. - "Колбаской" что ли? - Нет, с этой публикой надо по-другому. Следователь немного подумал, сам себе кивнул и изложил новый план действий: - Стало быть, действовать будем так. С образованными, Тюльпанов, своя метода. От образования в человеке душа размягчается, становится чувствительной. Если наш брюхорез - человек из общества, то это оборотень: днем он обычный, как все, а ночью, в момент преступного исступления, в него как бы бес вселяется. На этом и сыграем. Я возьму их, голубчиков, когда они обычные, и предъявлю им дело рук оборотня. Посмотрим, выдержит ли их чувствительность этой картины. Уверен, что виновный сломается. Увидит при свете дня, какие дела его другое "я" творит, и выдаст себя, непременно выдаст. Тут, Тюльпанов, психология. Решено. Проводим следственный эксперимент. Анисию почему-то вдруг вспомнилось, как маменька в детстве рассказывала сказку, жалобно причитая за Петю-Петушка: "Несет меня лиса за синие леса, за высокие горы, во глубокие норы..." Шеф, Эраст Петрович, плохи дела-то, совсем плохи. x x x В подготовке "следственного эксперимента" Анисий не участвовал. Засел в кабинете Захарова и, чтобы не думать про допущенную оплошность, стал читал лежавшую на столе газету - все подряд, без разбору. "Московские ведомости" сего 6 (18) апреля сообщали следующее: Окончание строительства Эйфелевой башни Париж. Агентство Рейтер сообщает, что здесь наконец достроено гигантское и совершенно бесполезное сооружение из чугунных палок, которым французы хотят удивить посетителей Пятнадцатой всемирной выставки. Эта опасная затея вызывает законное беспокойство парижских жителей. Можно ли допускать, чтобы над Парижем торчала какая-то бесконечная фабричная труба, принижая своею смешною высотой все дивные монументы столицы? Опытные инженеры выражают сомнение в том, что такая высокая и относительно тонкая постройка, возведенная на основании втрое меньшем ее вышины, способна устоять под напором ветра. Дуэль на саблях Рим. Вся Италия обсуждает дуэль, состоявшуюся между генералом Андреотти и Кавалло. В своей речи, произнесенной на прошлой неделе перед ветеранами сражения при Сольферино, генерал Андреотти выразил беспокойство по поводу еврейского засилия в газетном и издательском мире Европы. Депутат Кавалло, по происхождению иудей, счел себя оскорбленным этим совершенно справедливым утверждением и, выступая в парламенте, обозвал генерала "сицилийским ослом", в результате чего и состоялась дуэль. На второй схватке Андреотти был легко ранен саблей в плечо, после чего дуэль прекратилась. Противники обменялись рукопожатиями. Болезнь министра С.-Петербург. Заболевшему на днях воспалением легких министру путей сообщения несколько лучше: болей в груди нет. Прошлую ночь больной провел спокойно. Сознание вполне сохраняется. Анисий прочел и рекламы: про освежающую глицериновую пудру, про мазь для калош, про новейшие складные кровати и антиникотиновые мундштуки. Охваченный странной апатией, долго изучал картинку с подписью: Привилегированный безвонный пудр-клозет системы инженер-механика С.Тимоховича. Дешев, удовлетворяет всем правилам гигиены, может помещаться в любой жилой комнате. В доме Ададурова близ Красных ворот можно наблюдать клозет в действии. Для дач отдаются в прокат. Потом просто сидел и уныло смотрел в окно. Зато Ижицын был сама энергия. Под его личным присмотром в прозекторскую внесли дополнительные столы, так что получилось их общим счетом тринадцать. Двое могильщиков, сторож и городовые приволокли из ледника на носилках три опознанных трупа и десять безымянных, среди которых была и малолетняя бродяжка. Следователь несколько раз велел перекладывать тела то так, то этак - добивался максимального зрительного эффекта. Анисий только ежился, когда из соседнего помещения через закрытую дверь доносился пронзительный командный тенорок Ижицына: - Куда стол двигаешь, дура!? "Покоем" я сказал, "покоем"! Или того хуже: - Не так, не так! Брюхо ей пошире распахни! Ну и что, что смерзлось, а ты заступом, заступом! Вот теперь хорошо. Задержанных доставили в третьем часу пополудни: каждого в отдельной пролетке под конвоем. Тюльпанов видел в окно, как сначала в морг провели круглолицего, плечистого мужчину в мятом черном фраке и съехавшем на сторону белом галстуке - надо полагать, это и был фабрикант Бурылин, так и не попавший домой после вчерашнего задержания. Минут через десять привезли Стенича. Он был в белом халате (видно, прямо из лечебницы) и затравленно озирался по сторонам. Вскоре прибыла и Несвицкая. Она шла меж двух жандармов, расправив плечи и подняв голову. Лицо повивальной бабки было искажено от ненависти. Скрипнула дверь, в кабинет заглянул Ижицын. Лицо возбужденное, пылающее - ну чисто театральный антрепренер перед премьерой. - Они, голубчики, пока в конторе дожидаются, под присмотром, - сообщил он Анисию. - Загляните-ка, хорошо ли. Тюльпанов вяло поднялся, вышел в анатомический театр. В середине обширной комнаты было пустое пространство, с трех сторон окруженное столами. На каждом - прикрытый брезентом труп. За столами, вдоль стены - жандармы, городовые, могильщики, сторож: по одному на два покойника. У крайнего стола на простом деревянном стуле сидел Захаров в своем всегдашнем фартуке и с неизменной трубкой в зубах. Лицо у эксперта было скучливое, даже сонное. Сзади и чуть сбоку торчал Грумов, будто супруга при благоверном на мещанской фотокарточке, только что руку на плече у Захарова не держал. Вид у ассистента был пришибленный - очевидно не привык тихий человек к подобному столпотворению в этом царстве безмолвия. Пахло дезинфектантом, но сквозь резкий химический запах настойчиво потягивало сладковатым смрадом разложения. Сбоку на отдельном столике лежала стопка бумажных пакетов. Все предусмотрел обстоятельный Леонтий Андреевич - ну как вырвет кого. - Здесь буду я, - показал Ижицын. - Здесь они. По моей команде эти семеро возьмутся правой рукой за одно покрывало, левой рукой за другое, и сдернут. Зрелище исключительное. Скоро сами увидите. И носом, носом их, мерзавцев, туда, в самую кашу. Уверен, что у преступника нервы не выдержат. Или выдержат? - вдруг встревожился следователь, скептически оглядывая мизансцену. - Не выдержат, - мрачно ответил Анисий. - Причем у всех троих. Он встретился глазами с Пахоменкой, и тот украдкой подмигнул: не журысь, мол, хлопчик, про мозолю помни. - Заводи! - гаркнул Ижицын, оборотясь к двери, поспешно отбежал в самую середину комнаты и встал в позу непреклонной суровости: руки скрещены на груди, одна нога выставлена вперед, узкий подбородок выпячен, брови насуплены . Ввели задержанных. Стенич сразу уставился на страшные брезентовые саваны и вжал голову в плечи. Анисия и прочих, кажется, даже не заметил. Зато Несвицкую столы не заинтересовали вовсе. Она оглядела присутствующих, задержала взгляд на Тюльпанове и презрительно усмехнулась. Анисий мучительно покраснел. Купец встал подле столика с бумажными пакетами, оперся на него рукой и принялся с любопытством вертеть головой. Захарову подмигнул. Тот сдержанно кивнул. - Я человек прямой, - сухим, пронзительным голосом начал Ижицын, чеканя каждое слово. - И потому ходить вокруг да около не стану. В последние месяцы в Москве произошел ряд чудовищных убийств. Следственным инстанциям доподлинно известно, что эти преступления совершены одним из вас троих. Я сейчас покажу вам кое-что интересное и загляну в душу каждому. Я опытный сыскной волк, меня не проведешь. До сих пор убийца видел дело своих рук только ночью, находясь во власти безумия. А теперь полюбуйтесь, как это выглядит при свете дня. Давай! Он махнул рукой, и саваны словно сами собой сползли на пол. Линьков, правда, немножко подпортил эффект - дернул слишком резко, и брезент зацепился за голову покойницы. Мертвая голова деревянно стукнулась о поверхность стола. Зрелище и в самом деле было хоть куда. Анисий пожалел, что вовремя не отвернулся, а теперь уж было поздно. Он прижался спиной к стене, три раза глубоко вдохнул и выдохнул - вроде отпустило. Ижицын на трупы не смотрел. Так и впился глазами в подозреваемых, рывками переводя взгляд: Стенич, Несвицкая, Бурылин; Стенич, Несвицкая, Бурылин. И снова, и снова. Анисий заметил, как у старшего городового Приблудько, стоявшего с неподвижным, будто каменным лицом, мелко дрожат кончики нафабренных усов. Линьков стоял, зажмурив глаза, и шевелил губами - видно, молился. У могильщиков рожи были скучающие - эти навидались на своей грубой службе всякого. Сторож Пахоменко смотрел на мертвых грустно и участливо. Встретился глазами с Анисием и еле заметно качнул головой, что, верно, означало: "Эх, люди, люди, и что вы только над собой творите". От этого простого, человеческого движения Тюльпанов окончательно пришел в себя. На подозреваемых смотри, приказал он себе. Бери пример с Ижицына. Вот стоит бывший студент и бывший сумасшедший Стенич, с хрустом ломает тонкие пальцы, на лбу крупные капли пота. Можно поручиться, что холодного. Подозрительно? Еще бы! А другой бывший студент, отрезатель ушей Бурылин, напротив, что-то уж больно спокоен: на лице блуждает глумливая улыбочка, глазки поигрывают нехорошими огоньками. Да только притворяется миллионщик, что все ему нипочем - взял зачем-то со столика бумажный пакет, прижимает к груди. Это называется "непроизвольная реакция", шеф учил на нее в первую очередь внимание обращать. Этакий прожигатель жизни как Бурылин от пресыщенности вполне мог возжаждать новых, острых ощущений. Теперь железная женщина Несвицкая, бывшая тюремная затворница, полюбившая в своем Эдинбурге хирургические операции. Незаурядная особа, просто не знаешь, на что такая способна и чего от нее можно ожидать. Вон как глазами-то высверкивает. Тут "незаурядная особа" немедленно подтвердила, что, действительно, способна на непредсказуемые поступки. Ее звенящий голос нарушил могильную тишину: - Знаю, в кого вы нацелили, господин опричник! - крикнула Несвицкая следователю. - Куда как удобно! "Нигилистка" в роли кровожадного чудовища! Хитро! Особенная пикантность в том, что женщина, да? Браво, далеко пойдете! Знала я, на какие преступления способна ваша свора, но это уже за всеми мыслимыми пределами! - Внезапно докторша ахнула и схватилась рукой за сердце, словно потрясенная озарением. - Да ведь это вы! Вы сами! Как я сразу не поняла! Ваши заплечных дел мастера несчастных этих и накромсали - а что, вам ведь "отбросов общества" не жалко! Чем их меньше, тем для вас проще! Подлецы! В "Кастиго" решили поиграть? Одним камнем двух зайцев, да? И бродяг поубавить, и на "нигилистов" тень бросить! Неоригинально, зато действенно! Она ненавидяще расхохоталась, запрокинув голову. Стальное пенсне слетело, заболталось на шнурке. - Молчать! - взвизгнул Ижицын, очевидно, опасаясь, что выходка Несвицкой сорвет ему всю следственную психологию. - Немедленно молчать! Оскорбления власти не допущу! - Убийцы! Скоты! Сатрапы! Провокаторы! Мерзавцы! Губители России! Упыри! - кричала Несвицкая, и по всему было видно, что запас бранных слов в адрес блюстителей порядка у нее изрядный и иссякнет нескоро. - Линьков, Приблудько, заткнуть ей рот! - окончательно вышел из себя следователь. Городовые нерешительно двинулись к акушерке, взяли за плечи, но, кажется, не очень знали, как приступить к затыканию рта приличной дамы. - Будь ты проклят, зверь! - возопила Несвицкая, глядя Ижицыну в глаза. - Сдохнешь жалкой смертью, от собственных козней своих сдохнешь! Она вскинула руку, наставив палец прямо в лицо важнейшему следователю, и тут вдруг грянул выстрел. Леонтий Андреевич подскочил на месте и пригнулся, схватившись за голову. Тюльпанов захлопал глазами: неужто можно застрелить человека пальцем! Раздался заливистый, безудержный хохот. Бурылин махал руками и тряс бородой, не в силах справиться с приступом безудержного веселья. Ах вон что. Оказывается, это он, проказник, втихомолку, пока все смотрели на Несвицкую, надул бумажный пакет, да и грохнул его об столик. - А-а-а!!! - взвился к потолку нечеловеческий вопль, заглушивший смех фабриканта. Стенич! - Не могу-у-у-у! - истошно провыл милосердный брат. - Не могу больше! Мучители! Палачи! За что вы меня терзаете? Почему? Господи, за что-о-о-о? Его совершенно безумные глаза скользнули по лицам и остановились на Захарове, который единственный из всех сидел: молча, с кривой улыбкой, засунув руки в карманы кожаного фартука. - Что ухмыляешься, Егор? Тут твое царство, да? Твое царство, твой шабаш! Восседаешь на троне, правишь бал! Торжествуешь! Плутон, царь смерти! А это подданные твои! - Он показал на обезображенные трупы. - Во всей красе! - Дальше сумасшедший понес и вовсе что-то бессвязное. - Меня взашей, недостоин! А ты, ты чего достоин оказался? Что ты так гордишься-то? Посмотри на себя! Стервятник! Трупоед! Вы посмотрите на него, на трупоеда! А помощничек? Ну и парочка! "Ворон к ворону летит, ворон ворону кричит: "Ворон, где б нам отобедать?" И зашелся в истерическом, трясучем хихиканье. Рот эксперта выгнулся презрительным коромыслом. Грумов же неуверенно улыбнулся. Славный "эксперимент", подумал Анисий, глядя на держащегося за сердце следователя и подозреваемых: одна выкрикивает проклятья, другой хохочет, третий хихикает. Ну вас всех к черту, господа. Анисий повернулся и вышел. Уф, до чего же хорош свежий воздух. * * * Заскочил к себе на Гранатный проведать Соньку и наскоро похлебать палашиных щей, а после сразу к шефу. Есть что рассказать и есть в чем повиниться. Более же всего не терпелось узнать, чем это таким таинственным занимался сегодня Эраст Петрович. Путь до Малой Никитской недолгий, всего пять минут. Взбежал Тюльпанов на знакомое крыльцо, нажал на звонок - нет никого. Ну, Ангелина Самсоновна, надо полагать, в церкви или в больнице, но где Маса? Кольнуло тревожное чувство: а вдруг, пока Анисий вредил следствию, шефу понадобилась помощь и он послал за своим верным слугой? Уныло побрел обратно. На улице с криком носилась ребятня. По меньшей мере трое мальчуганов, самых отчаянных, были чернявенькие, с раскосыми глазенками. Тюльпанов покачал головой, вспомнив, что у окрестных кухарок, горничных и прачек фандоринский камердинер слывет "дусей" и погубителем сердец. Если так дальше пойдет, то лет через десять вся округа япончатами переполнится. Снова пришел два часа спустя, уже после темноты. Увидел, что окна флигеля светятся, обрадовался, припустил через двор бегом. Хозяйка и Маса оказались дома, но Эраст Петрович отсутствовал, и выяснилось, что за весь день весточек от него не поступало. Ангелина Самсоновна гостя не отпустила, усадила пить чай с ромом, есть пирожные-эклеры, до которых Анисий был большой охотник. - Так ведь пост, - неуверенно произнес Тюльпанов, вдохнув божественный аромат свежезаваренного чая, сдобренного ямайским напитком. - Как же ром-то? - Вы ведь, Анисий Питиримович, все равно пост не соблюдаете, - улыбнулась Ангелина. Она сидела напротив, подперев щеку. Чаю не пила и пирожных не ела. - Пост должен не в лишение, а в награждение быть. Другое говение Господу не надобно. Не требует душа - и не поститесь, Бог с вами. Эраст Петрович вот в церковь не ходит, церковных установлений не признает, и ничего, нестрашно это. Главное, что у него в душе Бог живет. А если человек может и без церкви Бога знать, так что ж неволить. Не сдержался здесь Анисий, брякнул давно наболевшее: - Не все церковные установления обходить следует. Допустим, если даже сам значения не придаешь, так можно бы и о чувствах ближнего подумать. А то что же это получается. Вы, Ангелина Самсоновна, живете по церковному закону, все обряды соблюдаете, грех к вам и близко подступиться не смеет, а с точки зрения общества... Несправедливо это, мучительно... Все-таки не смог проговорить напрямую, скомкал, но умная Ангелина и так поняла. - Это вы про то, что мы невенчаные живем? - спросила она спокойно, словно бы речь шла о самом обычном предмете. - Зря вы, Анисий Питиримович, Эраста Петровича осуждаете. Он мне дважды предложение делал, честь по чести. Я сама не захотела. Анисий так и обмер. - Да отчего же?! Снова улыбнулась Ангелина Самсоновна, но уже не собеседнику, а каким-то своим мыслям. - Когда любишь, не про себя думаешь. А я Эраста Петровича люблю. Потому что красивы очень. - Это уж да, - кивнул Тюльпанов. - Красавец, каких мало. - Я не о том. Телесная красота, она непрочная. Оспа какая или ожог, и нет ее. Вон в прошлый год, как в Англии жили, в соседнем доме пожар был. Эраст Петрович полез щенка из огня вытаскивать, да и опалился. Платье обгорело, волосы. На щеке волдырь, брови-ресницы пообсыпались. Куда как нехорош стал. А могло и вовсе лицо сгореть. Только настоящая красота не в лице. А Эраст Петрович, он красивый. Это последнее слово Ангелина произнесла с особенным выражением, и Анисий понял, что она имеет в виду. - Только боюсь я за него. Сила ему дана большая, а большая сила - великое искушение. Мне бы вот в церкви сейчас быть, чистый четверг нынче, Тайной Вечери поминование, а я, грешница, и положенных молитв читать не могу. Все за него, за Эраста Петровича Спасителя прошу. Уберег бы его Господь - и от людской злобы, а еще более от гордости душепогубительной. При этих словах Анисий взглянул на часы. Сказал озабоченно: - Я, признаться, больше насчет людской злобы тревожусь. Вон уж второй час пополуночи, а его все нет. Спасибо за угощение, Ангелина Самсоновна, пойду я. Если Эраст Петрович появится, уж пошлите за мной - очень прошу. Тюльпанов шел обратно, думал об услышанном. На Малой Никитской, под газовым фонарем, подлетела к нему разбитная девица - в черных волосах широкая лента, глаза накрашены, щеки нарумянены. - Приятного вам вечера, антиресный кавалер. Не пожелаете ли девушку водкой-ликером угостить? - Поиграла насурьмленными бровями, жарко прошептала. - А уж я бы тебя, красавчика, отблагодарила. Так бы осчастливила, что век бы помнил... пкнуло у Тюльпанова где-то в самой глубине естества. Недурна собой была гулящая, очень даже недурна. Но с последнего грехопадения, на масленой, окончательно зарекся Анисий от продажной любви. Скверно потом, совестно. Жениться бы, да Соньку куда денешь? Анисий сказал с отеческой строгостью: - Поменьше шлялась бы в ночное время. Не ровен час, налетишь на какого-нибудь душегуба полоумного с ножиком. Однако разбитная девица нисколько не растрогалась. - Ишь, заботливый, - фыркнула она. - Небось не зарежут. Мы под присмотром - дролечка приглядывает. И точно, на той стороне улицы, в тени виднелся силуэт. Поняв, что замечен, "кот" неспешно, враскачечку подошел. Шикарный был "котище": бобровая шапка спущена на глаза, шуба залихватски распахнута, белоснежное кашне в пол лица и гамаши тоже белые. Заговорил с ленцой, блеснула золотая фикса: - Я, сударь, извиняюсь. Вы или берите барышню, или идите себе куда шли. Неча трудовой девушке время отымать. Девка смотрела на своего покровителя с обожанием, и это разозлило Тюльпанова еще больше, чем наглость сутенера. - Ты мне поуказывай! - засердился Анисий. - Я тебя живо в участок доставлю. "Кот" быстро двинул головой влево-вправо, увидел, что улица пуста, и, еще ленивей, с угрозой, осведомился: - А доставлялка не обломается? - Ах вот ты как! Одной рукой Анисий схватил мерзавца за рукав, другой рванул из кармана свисток. За углом, на Тверском, пост городового. Да и до Жандармского управления рукой подать. - Бежи, Инеска, я сам! - приказал золотозубый. Девка тут же подобрала юбки и припустила со всех ног, а зарвавшийся "кот" сказал голосом Эраста Петровича: - Ну будет дудеть-то, Тюльпанов. Уши от вас з-заложило. Пыхтя и звеня сбруей, бежал городовой, Семен Лукич. Шеф сунул ему полтинник: - Молодец, быстро бегаешь. Семен Лукич монету у подозрительного человека не взял, вопросительно взглянул на Анисия. - Да-да, Сычов, иди, братец, - смущенно сказал Тюльпанов. - Извини, что зря обеспокоил. Только тогда Семен Лукич взял полтинник, почтительнейшим образом откозырял и отбыл обратно к месту службы. - Что Ангелина, не спит? - спросил Эраст Петрович, поглядев на освещенные окна флигеля. - Нет, вас дожидается. - Тогда, если не возражаете, немного прогуляемся и п-потолкуем. - Шеф, что это за маскарад? В записке было сказано, что вы попробуете зайти с противоположного конца. С какого такого "противоположного"? Фандорин покосился на помощника с явным неодобрением. - Плохо соображаете, Тюльпанов. "С противоположного конца" означает со стороны жертв Потрошителя. Я п-предположил, что женщины легкого поведения, к которым наш фигурант, кажется, испытывает особенную ненависть, могут знать то, чего не знаем мы. Допустим, видели кого-то подозрительного, что-то слышали, о чем-то д-догадываются. Вот и решил провести разведку. С полицейским или с чиновником эта публика откровенничать не станет, поэтому я выбрал наиболее подходящий камуфляж. Д-должен признаться, что в качестве "кота" имел определенный успех, - скромно присовокупил Эраст Петрович. - Несколько падших созданий вызвались перейти под мое покровительство, что вызвало неудовольствие со стороны конкурентов, Слепня, Казбека и Жеребчика. Успеху шефа на сутенерском поприще Анисий нисколько не удивился - писаный красавчик, да еще при полном хитровско-грачевском шике. Вслух же спросил: - Есть ли результат? - Кое-что имеется, - весело ответил Фандорин. - Мамзель Инеска, чары которой, по-моему, оставили вас не в-вполне равнодушным, рассказала мне занятную историю. Месяца полтора назад, вечером, к ней подошел какой-то человек и произнес странные слова: "Какой у тебя несчастный вид. Пойдем со мной, я тебя обрадую". Но Инеска, будучи д-девушкой здравомыслящей, с ним не пошла, потому что заметила, как, подходя, он прячет что-то за спину, и это что-то сверкнуло под луной. И вроде бы еще с какой-то девицей, не то Глашкой, не то Дашкой, был похожий случай. Там даже кровь пролилась, но до убийства не дошло. Я надеюсь эту Глашку-Дашку разыскать. - Это наверняка он, Потрошитель! - воскликнул Анисий в возбуждении. - Как он выглядел? Что рассказывает ваша свидетельница? - В том-то и штука, что Инеска его не разглядела. Лицо человека было в тени, и она запомнила только голос. Говорит, мягкий, тихий, вежливый. Будто к-кошка мурлычет. - А рост? Одежда? - Не помнит она. По собственному признанию, была "в охмелении". Но, говорит, не барин и не хитрованец, что-то п-промежуточное. - Ага, уже что-то. - Анисий стал загибать пальцы. - Во-первых, все-таки мужчина. Во-вторых, характерный голос. В-третьих, из среднего сословия. - Все чушь, - отрезал шеф. - Вполне может специально переодеваться для своих ночных п-приключений. И голос подозрительный. Что такое "кошка мурлычет"? Нет, женщину окончательно исключать нельзя. Тюльпанов вспомнил про рассуждения Ижицына: - Да, а место! Где он к ней подошел? На Хитровке? - Нет, Инеска - б-барышня с Грачевки, и ее зона влияния объемлет Трубную площадь с окрестностями. Человек подошел к ней на Сухаревке. - Сухаревка тоже годится, - сообразил Анисий. - Это от татарской слободы в Выползове десять минут ходу! - Так, Тюльпанов, стоп. - Шеф и в самом деле остановился. - При чем здесь т-татарская слобода? Тут настал черед Анисия рассказывать. Начал с главного - с ижицынского "следственного эксперимента" Эраст Петрович слушал, недобро щурясь. Один раз переспросил: - "Кустиго"? - Да, кажется, Несвицкая именно так сказала. Или нечто похожее. А что это? - Вероятно, "Кастиго", по-итальянски значит "кара", - объяснил Фандорин. - Это сицилианская полиция создала своего рода т-тайный орден, который без суда и следствия уничтожал воришек, бродяг, проституток и прочих обитателей общественного "дна". Вину за убийства члены организации сваливали на местные преступные сообщества и учиняли над ними расправу. Что ж, не так глупо предположила наша повивальная б-бабка. С Ижицына, пожалуй, сталось бы. Когда же Анисий закончил про "эксперимент", шеф мрачно произнес: - М-да, теперь если кто-то из этой троицы Потрошитель, голыми руками не возьмешь. Кто предупрежден, тот вооружен. - Леонтий Андреевич говорил, что, если ни один во время эксперимента себя не выдаст, то велит установить за всеми тремя наружное наблюдение. - А что п-проку? Улики, если есть, будут уничтожены. У каждого маньяка непременно имеется что-нибудь вроде коллекции, дорогие сердцу сувениры. Маньяки, Тюльпанов, народец сентиментальный. Кто клочок одежды с трупа прихватит, кто что-нибудь похуже. Один баварский душегуб, зарезавший шесть женщин, коллекционировал пупки - испытывал роковую слабость к этой невинной части тела. Засушенные пупки и стали г-главной уликой. Наш же "хирург" знает толк в анатомии и всякий раз чего-нибудь из внутренних органов при трупе недостает. Полагаю, убийца берет с собой для "коллекции". - Шеф, а вы уверены, что Потрошитель - непременно медик? - спросил Анисий и посвятил Эраста Петровича в "мясницкую" версию Ижицына, а заодно и в его решительный "план". - Стало быть, в английскую версию он не верит? - удивился Фандорин. - Но ведь черты сходства с лондонскими убийствами очевидны. Нет, Тюльпанов, это сделал один и тот же человек. Зачем московскому м-мяснику ехать в Англию? - И все же Ижицын от своей идеи не откажется, особенно теперь, после провала "следственного эксперимента". Бедные мясники с полудня сидят в кутузке. Он подержит их до завтра без воды, без сна. А с утра возьмется за них всерьез. Давно уже Анисий не видел, чтобы глаза шефа сверкали так грозно. - Ах, так "план" уже осуществляется? - процедил коллежский советник. - Что ж. Держу пари, что сегодня ночью еще кое-кто останется без сна. А заодно и без д-должности. Едем, Тюльпанов. Нанесем господину Пыжицыну поздний визит. Сколько мне помнится, он проживает на казенной квартире в доме судебного ведомства. Это близко, на Воздвиженке. Марш-марш, Тюльпанов, вперед! * * * Двухэтажный дом судебного ведомства, в котором квартировали холостые и командированные чиновники министерства юстиции, Анисию был хорошо известен. Красно-бурый, длинный, выстроенный на британский лад - с отдельным входом в каждую квартиру. Постучали в каморку к швейцару. Он выглянул заспанный, полуодетый. Долго не хотел сообщать поздним посетителям, в каком нумере проживает надворный советник Ижицын - уж больно подозрителен казался Эраст Петрович в его живописном маскараде. Только то и спасло, что на Анисии была фуражка с кокардой. Поднялись втроем по ступенькам к нужной двери. Привратник позвонил в колокольчик, сдернул картуз и перекрестился. - Больно сердиты Леонтий Андреевич, - пояснил шепотом. - Вы уж, господа, того, на себя возьмите. - Возьмем - возьмем, - пробормотал Эраст Петрович, внимательно приглядываясь к двери. Потом вдруг слегка толкнул ее, и она бесшумно подалась. - Незаперто! - охнул швейцар. - Вот шалапутка эта Зинка, горничная ихняя. Один ветер в голове! Неровен час грабители какие или воры. У нас тут в Кисловском давеча случай был... - Тс-с-с! - цыкнул на него Фандорин и поднял палец. Квартира будто вымерла. Было слышно, как, отбивая четверть, звякнули часы. - Скверно, Тюльпанов, скверно. Эраст Петрович шагнул в прихожую, достал из кармана электрический фонарь. Отличная штука, американского изготовления: жмешь на пружинку, и от этого там, а фонарике, энергия вырабатывается, изливается луч света. Хотел и Анисий себе такой купить, но очень уж дорог. Луч пошарил по стенам, пробежал по полу, остановился. - Ой, матушки! - тоненько пискнул привратник. - Зинка! Световой круг выхватил из темноты неестественно белое лицо молодой женщины с раскрытыми, неподвижными глазами. - Где спальня хозяина? - резко спросил Фандорин и тряхнул окоченевшего служителя за плечо. - Веди! Живо! Бросились в гостиную, из гостиной в кабинет, а за ним обнаружилась и спальня. Казалось бы, довольно налюбовался Тюльпанов за последние дни на перекошенные мертвые лица, но такого отвратительного видеть ему еще не доводилось. Леонтий Андреевич Ижицын лежал в постели, широко разинув рот. Неправдоподобно выпученные глаза делали надворного советника похожим на жабу. Желтый луч метнулся туда-сюда, коротко осветил какие-то темные кучи вокруг подушки и отпрянул в сторону. Пахло гнилью и нечистотой. Луч вернулся к страшному лицу. Электрический круг сжался, стал ярче и теперь освещал только верх головы мертвеца. На лбу чернел отпечаток поцелуя. * * * Поразительно, какие чудеса способно творить мое мастерство. Трудно представить себе существо более безобразное, чем этот судейский. Безобразие его поведения, манер, речи, гнусной физиономии было до того абсолютным, что в мою душу впервые закралось сомнение - возможно ли, чтобы и эта мразь внутри была столь же прекрасна, как прочие дети Божьи. И мне удалось сделать его красивым! Конечно, мужскому устройству далеко до женского, но всякий, кто посмотрел бы на следователя Ижицына после того, как работа была закончена, признал бы, что в таком виде он стал много лучше. Ему повезло. Это награда за прыть и рвение. И еще за то, что своим нелепым спектаклем он заставил мое сердце заныть от жажды. Он пробудил жажду - он ее и утолил. Я больше не сержусь на него, он прощен. Пусть даже мне пришлось из-за него закопать вещицы, дорогие моему сердцу - флаконы, в которых хранились драгоценные mementos, напоминавшие о высших минутах счастья. Спирт из флаконов вылит, теперь все мои реликвии сгниют. Но ничего не поделаешь. Держать их стало опасно. Полиция кружит надо мной подобно стае воронья. Некрасивая служба - вынюхивать, выслеживать. И занимаются ею на редкость некрасивые люди. Словно их таких нарочно подбирают: тупорылых, свиноглазых, с багровыми затылками, кадыкастыми шеями, оттопыренными ушами. Нет, это, пожалуй, несправедливо. Один, хоть и уродлив собой, но, кажется, не совсем пропащий. По-своему даже симпатичный. У него тяжелая жизнь. Надо бы помочь юноше. Сделать еще одно доброе дело. Стенографический отчет 7 апреля, страстная пятница - ...неудовольствие и тревогу. Государь крайне обеспокоен страшными, неслыханными злодеяниями, свершающимися в первопрестольной. Отмена высочайшего посещения пасхальных богослужений в Кремле - происшествие чрезвычайное. Особенное неудовольствие его императорского величества вызвала попытка московской администрации утаить от высочайшего внимания череду убийств, которая, как ныне выясняется, длится уже много недель. Когда я выезжал из Санкт-Петербурга вчера вечером для произведения разбирательства, еще не произошло последнее убийство, самое чудовищное из всех. Умерщвление чиновника прокуратуры, ведущего следствие, - событие для Российской империи небывалое. А леденящие кровь обстоятельства этого злодейства бросают вызов самим основам законопорядка. Господа, чаша моего терпения переполнена. Предвидя законное негодование его величества, я собственной волей и в силу имеющихся у меня полномочий принимаю следующее решение... Слова падали веско, медленно, пугающе. Говоривший обвел тяжелым взглядом лица присутствующих - напряженные у москвичей и строгие у петербуржцев. Хмурым утром страстной пятницы у князя Владимира Андреевича Долгорукого происходило чрезвычайное совещание в присутствии только что прибывшего из столицы министра внутренних дел графа Толстова и чинов его свиты. Прославленный борец с революционной бесовщиной был желт и отечен лицом, нездоровая кожа под холодными, проницательными глазами свисала безжизненными складками, но голос был будто выкован из стали - непреклонный, властный. - ...Властью, принадлежащей мне по министерству, отрешаю генерал-майора Юровского от должности московского обер-полицеймейстера, - отчеканил граф, и среди городского полицейского начальства прокатился полувздох-полустон. - Господина окружного прокурора, служащего по ведомству юстиции, я отрешить не могу, однако же настоятельно рекомендую его превосходительству немедленно подать прошение об отставке, не дожидаясь принудительного увольнения... Прокурор Козлятников побелел и беззвучно зашлепал губами, а его помощники заерзали на стульях. - Что же до вас, Владимир Андреевич, - министр в упор взглянул на генерал-губернатора, слушавшего грозную речь со сдвинутыми бровями и приложенной к уху рукой, - то вам я, разумеется, давать советов не смею, но уполномочен поставить вас в известность, что государь изъявляет вам неудовольствие положением дел во вверенном вам городе. Мне известно, что его величество намеревался в связи с вашим грядущим 60-летним юбилеем службы в офицерских чинах наградить вас высшим орденом российской империи и бриллиантовой шкатулкой с вензелевым изображением высочайшего имени. Так вот, ваше сиятельство, указ остался неподписан. А когда его величеству будет доложено о возмутительном преступлении, произошедшем минувшей ночью... Граф сделал красноречивую паузу, и в кабинете стало совсем тихо. Москвичи замерли, ибо в воздухе повеяло ледяным ветерком конца Великой Эпохи. Без малого четверть века правил древней столицей Владимир Андреевич Долгорукой, весь покрой московской чиновной жизни давным-давно приладился к его сиятельным плечам, к его твердой, но не стеснительной для жизненного уюта хватке. И вот выглядывало так, что Володе Большое Гнездо настает конец. Чтобы обер-полицеймейстера и окружного прокурора прогоняли с должности без ведома и санкции московского генерал-губернатора! Такого еще не бывало. Это верный знак, что и сам Владимир Андреевич досиживает в высоком кресле последние дни, а то и часы. Крушение исполина не могло не отразиться на судьбе и карьере многих из присутствовавших, и потому разница в выражении лиц московских и петербуржских чинов стала еще заметнее. Долгорукой убрал руку от уха, пожевал губами, распушил усы и спросил: - И когда же, ваше сиятельство, его величеству будет доложено о возмутительном преступлении? Министр прищурился, пытаясь вникнуть в подоплеку этого на первый взгляд простодушного вопроса. Вник, оценил, чуть заметно усмехнулся: - Как обычно, с утра великой пятницы император погружается в молитву, и государственные дела, кроме чрезвычайных, откладываются на воскресенье. Я буду с всеподданнейшим докладом у его величества послезавтра, перед пасхальным обедом. Губернатор удовлетворенно кивнул. - Убийство надворного советника Ижицына и его горничной при всей возмутительности сего злодеяния вряд ли может быть отнесено к числу чрезвычайных государственных дел. Вы ведь, Дмитрий Андреич, не станете отвлекать его императорское величество от молитвы из-за этакой пакости? Вас, поди ведь, и самого по головке не погладят? - все с тем же наивным видом спросил князь. - Не стану. Подкрученные седоватые усы министра чуть шевельнулись в иронической улыбке. Князь вздохнул, приосанился, достал табакерку, сунул в нос понюшку. - Ну, до воскресного полдня, уверяю вас, дело будет закончено, раскрыто, а злодей изобличен. А...а...ап-чхи! На лицах москвичей появилась робкая надежда. - Желаю здравствовать, - мрачно сказал Толстов. - Но позвольте узнать, откуда же такая уверенность? Следствие развалено. Чиновник, который его вел, убит. - У нас в Москве, батюшка, важнейшие расследования никогда не ведутся по одной линии, - наставительно произнес Владимир Андреевич. - Для того при мне состоит особый чиновник, мое доверенное око, известный вашему высокопревосходительству коллежский советник Фандорин. Он близок к поимке преступника и в самое скорое время доведет дело до конца. Не правда ли, Эраст Петрович? Князь величественно обернулся к сидевшему у стены коллежскому советнику, и лишь острый взор чиновника для особых поручений был способен прочесть в выпученных водянистых глазах высокого начальства отчаяние и мольбу. Фандорин встал и, немного помедлив, бесстрастно произнес: - Истинная п-правда, ваше сиятельство. Как раз в воскресенье думаю закончить. Министр взглянул на него исподлобья: - "Думаете"? Извольте-ка поподробней. Каковы ваши версии, выводы, предполагаемые меры? Эраст Петрович на графа даже не взглянул, по-прежнему смотрел только на генерал-губернатора. - Если прикажет Владимир Андреевич, изложу. Если же такого приказания не будет, предпочту сохранить конфиденциальность. Имею основания полагать, что на данном этапе расследования расширение числа посвященных в детали может стать губительным для операции. - Что?! - вспыхнул министр. - Да как вы смеете! Вы, кажется, забыли, с кем имеете дело! Золотые эполеты петербуржцев заколыхались от негодования. Золотые плечи москвичей пугливо поникли. - Никак нет. - Тут уж Фандорин взглянул и на столичного сановника. - Вы, ваше сиятельство, генерал-адъютант свиты его величества, министр внутренних дел и шеф корпуса жандармов. А я служу по канцелярии московского генерал-губернатора и вашим подчиненным ни по одной из вышеперечисленных линий не являюсь. Угодно ли вам, Владимир Андреевич, чтобы я изложил г-господину министру состояние дел по расследованию? Князь пытливо посмотрел на подчиненного и видно решил, что семь бед - один ответ. - Да полноте, батюшка Дмитрий Андреевич, пусть уж расследует, как почитает нужным. Я за Фандорина ручаюсь головой. А пока не угодно ли московского завтрака откушать? У меня уж и стол накрыт. - Что ж, головой так головой, - зловеще процедил Толстов. - Воля ваша. В воскресенье, ровно в двенадцать тридцать, на рапорте в высочайшем присутствии обо всем будет доложено. В том числе и об этом. - Министр встал и раздвинул бескровные губы в улыбке. - Что ж, ваше сиятельство, завтракать так завтракать. Большой человек направился к выходу. Проходя, ожег дерзкого коллежского советника испепеляющим взглядом. За ним потянулись чины, обходя Эраста Петровича как можно далее. - Что это вы, голубчик? - шепнул губернатор, задерживаясь возле своего подручного. - Белены объелись? Ведь это ж сам Толстов! Мстителен и долгопамятен. Со свету сживет, найдет оказию. И я защитить не смогу. Фандорин ответил глуховатому патрону прямо в ухо, тоже шепотом: - Если до воскресенья дело не закрою, ни вас, ни меня тут все одно не будет. А что до мстительности графа, то не извольте беспокоиться. Вы видели цвет его лица? Долгая память ему не понадобится. Очень скоро его призовут к рапорту не в высочайшем, а в Наивысочайшем присутствии. - Все там будем, - набожно перекрестился Долгорукой. - Два дня всего у нас. Вы уж расстарайтесь, голубчик. Успеете, а? * * * - Я решился вызвать неудовольствие этого серьезного г-господина по весьма извинительной причине, Тюльпанов. У нас с вами нет версии. Убийство Ижицына и его горничной девицы Матюшкиной полностью меняет всю картину. Фандорин и Тюльпанов сидели в комнате для секретных совещаний, расположенной в одном из дальних закутков генерал-губернаторской резиденции. Мешать коллежскому советнику и его ассистенту было строжайше запрещено. На обтянутом зеленым бархатом столе лежали бумаги, в приемной за плотно закрытой дверью безотлучно дежурили личный секретарь его сиятельства, старший адъютант, жандармский офицер и телефонист с прямым проводом в канцелярию обер-полицеймейстера (увы, бывшего), в Жандармское управление и к окружному прокурору (пока еще действующему). Всем инстанциям было велено оказывать коллежскому советнику полнейшее содействие. Грозного министра Владимир Андреевич взял на себя - чтоб поменьше путался под ногами. В кабинет на цыпочках вошел Фрол Григорьевич Ведищев, князев камердинер, - принес самовар. Сел скромненько на краешек стула и ладонью помахал: мол, нет меня, господа сыщики, не тратьте на мелкую сошку вашего драгоценного внимания. - Да, - вздохнул Анисий. - Ничего не понятно. Как он до Ижицына-то добрался? - Ну это как раз не штука. Д-дело было так... Эраст Петрович прошелся по комнате, рука привычным движением выудила из кармана четки. Тюльпанов и Ведищев, затаив дыхание, ждали. - Ночью, во втором часу, не ранее половины, в дверь квартиры Ижицына позвонили. Д-дверной колокольчик соединен с колокольчиком в комнате прислуги. Ижицын жил вдвоем с горничной Зинаидой Матюшкиной, которая убирала, чистила платье и, судя по показаниям соседских слуг, также выполняла иные обязанности, более интимного свойства. Однако, судя по всему, до своего ложа покойный ее не допускал, спали они поврозь. Что, впрочем, вполне соответствует известным нам убеждениям Ижицына относительно "к-культурного" и "некультурного" сословий. Услышав звон колокольчика, Матюшкина набросила п-поверх ночной рубашки шаль, вышла в прихожую и открыла дверь. Была убита здесь же, в прихожей, ударом узкого, острого клинка в сердце. Затем убийца, тихо ступая, проследовал через гостиную и кабинет в спальню хозяина. Тот спал, свет был погашен - это видно по свече на прикроватном столике. Похоже, что преступник обошелся без света, что само по себе п-примечательно, ибо в спальне, как мы с вами помним, было совсем темно. Ударом очень острого лезвия убийца рассек лежавшему на спине Ижицыну трахею и артерию. Пока умирающий хрипел и хватался руками за разрезанное г-горло (вы видели, что ладони и манжеты ночной рубашки у него сплошь в крови), преступник стоял в сторонке и ждал, барабаня пальцами по крышке секретера. Уж на что Анисий был ко всему привычен, но здесь не выдержал: - Ну уж, шеф, это слишком - насчет пальцев-то. Вы меня сами учили, что при реконструировании картины преступления фантазировать не следует. - Упаси Бог, Тюльпанов, какие фантазии, - пожал плечами Эраст Петрович. - Матюшкина и в самом деле была нерадивой горничной. На к-крышке секретера слой пыли, а на нем - следы множественных точечных прикосновений подушечками пальцев. Я проверил отпечатки. Они несколько смазаны, но это во всяком случае не пальцы Ижицына... Подробности потрошения я опускаю. Результат этой п-процедуры вы видели. Анисий, передернувшись, кивнул. - Еще раз обращаю ваше внимание на то, что при осуществлении ... препарирования Потрошитель каким-то образом обошелся без света. Очевидно, он обладает редкостным даром отлично видеть в темноте. Уходил преступник не спеша: помыл руки у рукомойника, стер тряпкой следы г-грязных ног в комнатах и прихожей, причем весьма тщательно. В общем, не торопился. Самое обидное то, что, судя по всему, мы с вами явились на Воздвиженку через каких-нибудь четверть часа после отбытия убийцы... - Коллежский советник досадливо покачал головой. - Таковы факты. Теперь вопросы и выводы. Начну с вопросов. Почему горничная открыла ночному гостю дверь? Этого мы не знаем, но ответов возможно несколько. Знакомый человек? Если знакомый, то чей - горничной или хозяина? Ответа у нас нет. Возможно, позвонивший просто сказал, что принес срочную депешу. По роду службы Ижицын наверняка получал телеграммы и бумаги в любое время суток, так что горничную это не удивило бы. Далее. Почему ее труп не тронут? Еще того интересней - почему убит мужчина, впервые за все время? - Не впервые, - вставил Анисий. - Помните, во рву на Божедомке тоже был мужской труп. Казалось бы, весьма дельное и уместное замечание, но шеф лишь кивнул: "да-да", не отдав должного тюльпановской памятливости. - А т-теперь выводы. Горничная убита вне "идеи". Убита просто потому, что нужно было избавиться от свидетеля. Итак, отход от "идеи" и убийство мужчины, да не просто мужчины, а чиновника, идущего по следу Потрошителя. Чиновника активного, жесткого, ни перед чем не останавливающегося. Это опасный поворот в карьере Джека. Он теперь не просто маньяк, пришедший в умопомешательство из-за какой-то б-болезненной фантазии. Теперь он готов убивать и по новым, прежде чуждым ему соображениям - то ли из страха перед разоблачением, то ли из-за уверенности в собственной б-безнаказанности. - Хоро-ошие дела, - подал голос Ведищев. - Этому душегубу теперь гулящих мало станет. Таких дел натворит! А у вас, господа поимщики, я гляжу, и зацепки-то никакой нет. Видно, съезжать нам с Владим Андреичем отсюдова. Леший бы с ней, со службой государевой, отлично бы и на покое пожили, да не сдюжит Владим Андреич покоя. Без дела враз скукожится, зачахнет. Вот беда-то, вот беда... Старик шмыгнул носом, вытер большущим розовым платком слезу. - Вы, Фрол Григорьевич, пришли, так сидите тихо, не мешайте, - строго сказал Анисий, никогда прежде не позволявший себе такого тона в разговоре с Ведищевым. Но шеф с выводами еще не закончил, наоборот, только-только к самому важному подбирается - а тут этот встревает. - Однако в то же время отход от "идеи" - симптом обнадеживающий, - немедленно подтвердил догадку помощника Фандорин. - Свидетельство того, что мы подобрались к преступнику совсем б-близко. Теперь совершенно очевидно, что это человек, осведомленный о ходе расследования. Более того, этот человек несомненно присутствовал при ижицынском "эксперименте". Это было первое активное действие следователя, и возмездие последовало незамедлительно. Что сие означает? То, что Ижицын каким-то ему самому неведомым образом раздражил или напугал Потрошителя. Либо же воспалил его патологическое воображение. Словно в подтверждение этого тезиса Эраст Петрович три раза подряд щелкнул четками. - Кто же он? Трое подозреваемых со вчерашнего дня находятся под наблюдением, но наблюдение не есть заключение под стражу. Надо проверить, не мог ли кто-то из них минувшей ночью незаметно ускользнуть от ока агентов. Д-далее. Нужно персонально заняться всеми, кто вчера присутствовал при "следственном эксперименте". Сколько человек было в морге? Анисий стал вспоминать: - Ну сколько... Я, Ижицын, Захаров с ассистентом, Стенич, Несвицкая, этот, как его, Бурылин, потом городовые, жандармы и кладбищенские. Пожалуй, с дюжину наберется или чуть больше, если всех считать. - Всех считать, непременно всех, - распорядился шеф. - Садитесь и пишите список. Имена. Ваши впечатления о каждом. Психологический портрет. Поведение во время "эксперимента". Мельчайшие детали. - Эраст Петрович, да я всех по именам не знаю. - Так узнайте. Составьте мне полный список, наш Потрошитель будет в нем. Вот ваша задача на сегодня, ею и займитесь. А я тем временем проверю, не мог ли кто из нашей т-троицы осуществить ночью тайную вылазку... * * * Хорошо работается, когда получен ясный, определенный приказ, когда задание по силам, а его важность очевидна и несомненна. Из резиденции прокатился Тюльпанов на резвых губернаторских лошадях до Жандармского управления. Побеседовал с капитаном Зайцевым, командиром патрульно-разъездной роты про двух прикомандированных жандармов: мол, не замечалось ли странностей в характере, да про семьи, да про вредные привычки. Зайцев встревожился было, но Анисий успокоил. Сказал, больно секретное и ответственное расследование - особый глаз нужен. Потом съездил на Божедомку. Зашел к Захарову поздороваться. Только лучше бы не заходил - бирюк проворчал что-то неприветливое, да уткну