Тишина царила много поколений. Потом тишина кончилась.

Рано утром раздался Грохот.

Разбуженные  люди  прислушивались к Грохоту, затаившись в своих
постелях. Они знали, что когда-нибудь он раздастся. И что  этот
Грохот будет началом Конца.

Проснулся  и  Джон  Хофф, и Мэри Хофф, его жена. Их было только
двое в каютке: они еще не получили  разрешения  иметь  ребенка.
Чтобы  иметь  ребенка,  нужно было, чтобы для него освободилось
место; нужно было, чтобы умер старый Джошуа, и, зная  это,  они
ждали  его смерти. Чувствуя свою вину перед ним, они все же про
себя молились, чтобы он поскорее умер, и тогда они смогут иметь
ребенка.

Грохот  прокатился  по всему Кораблю. Потом кровать, в которой,
затаив  дыхание,  лежали  Джон  и  Мэри,  поднялась  с  пола  и
привалилась   к  стене,  прижав  их  к  гудящему  металлу.  Вся
остальная мебель- стол, стулья, шкаф- обрушилась с пола  на  ту
же  стену  и  там осталась, как будто стена стала полом, а пол-
стеной. Священная Картина свесилась с потолка,  который  только
что  тоже  был  стеной,  повисела,  раскачиваясь  в  воздухе, и
рухнула вниз.

В  этот  момент Грохот прекратился и снова наступила тишина. Но
уже не та  тишина,  что  раньше:  хотя  нельзя  было  явственно
различить  звуки,  но  если  не  слухом,  то  чутьем можно было
уловить, как нарастает мощь машин, вновь пробудившихся к  жизни
после долгого сна.

Джон  Хофф  наполовину  выполз  из-под  кровати, уперся руками,
приподнял ее спиной и дал выползти жене. Под ногами у них  была
теперь  стена,  которая  стала полом, а на ней- обломки мебели.
Это была не только их мебель: ею  пользовались  до  них  многие
поколения.

Ибо здесь ничто не пропадало, ничто не выбрасывалось. Таков был
закон, один из  многих  законов:  здесь  никто  не  имел  права
расточать,   не   имел   права   выбрасывать.  Все,  что  было,
использовалось до последней возможности. Здесь ели  необходимое
количество  пищи-  не  больше  и  не  меньше;  пили необходимое
количество воды- не больше и не меньше; одним и тем же воздухом
дышали  снова  и  снова.  Все  отбросы  шли  в  конвертор,  где
превращались во что-нибудь полезное. Даже покойников  -  и  тех
использовали.  А за многие поколения, прошедшие с Начала Начал,
покойников было  немало.  Через  некоторое  время,  может  быть
скоро,   покойником  станет  и  Джошуа.  Он  отдаст  свое  тело
конвертору на пользу товарищам, сполна вернет все, что взял  от
общества, заплатит свой последний долг- даст право Джону и Мэри
иметь ребенка.

"А  нам нужно иметь ребенка, - думал Джон, стоя среди обломков,
- нам нужно иметь ребенка, которого я научу Читать  и  которому
передам Письмо".

О Чтении тоже был закон. Читать воспрещалось, потому что Чтение
было злом.  Это зло существовало еще с Начала  Начал.  Но  люди
давным-давно,  еще  во времена Великого Пробуждения, уничтожили
его,  как  и  многое  другое,  и  решили,  что  оно  не  должно
существовать.

Зло  он  должен  передать  своему  сыну.  Так завещал его давно
умерший отец, которому он поклялся  и  теперь  должен  сдержать
клятву. И еще одно завещал ему отец- беспокойное ощущение того,
что закон несправедлив.

Хотя  законы  всегда  были  справедливыми.  Ибо  все  они имели
какое-то основание. Имел смысл и Корабль,  и  те,  кто  населял
его, и их образ жизни.

Впрочем, если на то пошло, может быть, ему и не придется никому
передавать Письмо. Он сам может оказаться тем, кто  должен  его
вскрыть,  потому  что  на  конверте написано: "ВСКРЫТЬ В СЛУЧАЕ
КРАЙНЕЙ  НЕОБХОДИМОСТИ".  А  это,  возможно,  и  есть   крайняя
необходимость,  сказал  себе  Джон  Хофф.  И Грохот, нарушивший
тишину, и стена, ставшая полом, и пол, ставший стеной.

Из  других  кают  доносились  голоса:  испуганные  крики, вопли
ужаса, тонкий плач детей.

- Джон, - сказала Мэри, - это был Грохот. Теперь скоро Конец.

- Не знаю, - ответил Джон. - Поживем- увидим. Мы ведь не знаем,
что такое Конец.

-  Говорят...  -  начала  Мэри,  и  Джон  подумал, что так было
всегда.

Говорят, говорят, говорят...

Все только говорилось; никто ничего не читал, не писал...

И он снова услышал слова, давным-давно сказанные отцом:

-  Мозг и память ненадежны; память может перепутать или забыть.
Но написанное слово вечно и неизменно. Оно  не  забывает  и  не
меняет своего значения. На него можно положиться.

- Говорят, - продолжала Мэри, - что Конец наступит вскоре после
Грохота.  Звезды перестанут кружиться и  остановятся  в  черном
небе, и это будет верным признаком того, что Конец близок.

"Конец  чего?  -  подумал  Джон.  - Нас? Или Корабля? Или самих
звезд? А может быть, Конец всего- Корабля, и звезд,  и  великой
тьмы, в которой кружат звезды? "

Он  содрогнулся, когда представил Конец Корабля или людей, - не
столько из-за них самих, сколько из-за того, что тогда конец  и
замечательному,  так  хорошо  придуманному, такому размеренному
порядку, в котором они жили.  Просто  удивительно,  ведь  людям
всегда  всего  хватало,  и  никогда  не было ничего лишнего. Ни
воды, ни воздуха, ни самих людей, потому что никто не мог иметь
ребенка, прежде чем кто-нибудь не умрет и не освободит для него
место.

В  коридоре послышались торопливые шаги, возбужденные голоса, и
кто-то забарабанил в дверь, крича:

- Джон! Джон! Звезды остановились!

- Я так и знала! - воскликнула Мэри. - Я же говорила, Джон. Все
так, как было предсказано.

Кто-то стучал в дверь.

И  дверь  была  там,  где  она  должна  была  быть, там, где ей
полагалось быть, чтобы через  нее  можно  было  выйти  прямо  в
коридор,  вместо  того  чтобы  подниматься  по лестнице, теперь
бесцельно висящей на стене, которая раньше была полом.

Почему  я  не подумал об этом раньше, спросил он себя. Почему я
не  видел,  что  это  глупо:  подниматься  к   двери,   которая
открывается  в  потолке? А может быть, подумал он, так и должно
было быть всегда? Может быть, то, что было  до  сих  пор,  было
неправильно? Но, значит, и законы могли быть неправильными...

- Иду, Джо, - сказал Джон.

Он  шагнул  к  двери,  открыл  ее и увидел: то, что было раньше
стеной коридора, стало полом;  двери  выходили  туда  прямо  из
кают,  и  взад  и вперед по коридору бегали люди. И он подумал:
теперь можно снять лестницы, раз они не нужны.  Можно  спустить
их  в  конвертор, и у нас будет такой запас, какого еще никогда
не было.

Джо схватил его за руку и сказал:

- Пойдем.

Они пошли в наблюдательную рубку. Звезды стояли на месте.

Все было так, как предсказано. Звезды были неподвижны.

Это пугало, потому что теперь было видно, что звезды- не просто
кружащиеся огни, которые  движутся  на  фоне  гладкого  черного
занавеса.  Теперь было видно, что они висят в пустоте; от этого
дух захватывало, начинало сосать под ложечкой. Хотелось  крепче
схватиться  за  поручни,  чтобы удержаться в равновесии на краю
головокружительной бездны.

В  этот  день  не  было  игр, не было прогулок, не было шумного
веселья  в  зале  для  развлечений.  Везде   собирались   кучки
возбужденных,  напуганных  людей.   Люди молились в церкви, где
висела самая большая Священная Картина, изображавшая Дерево,  и
Цветы,  и  Реку,  и  Дом  вдалеке,  и Небо с Облаками, и Ветер,
которого не было видно, но который чувствовался. Люди убирали и
приводили  в  порядок  на ночь каюты, вешали на место Священные
Картины-  самое  дорогое  достояние  каждой  семьи,  -  снимали
лестницы.

Мэри  Хофф вытащила Священную Картину из кучи обломков на полу.
Джон, стоя на стуле, прилаживал ее к стене, которая раньше была
полом,  и  размышлял,  как это получилось, что каждая Священная
Картина немного отличается от других. Это впервые пришло ему  в
голову.

На  Священной  Картине Хоффов тоже было Дерево, и еще были Овцы
под Деревом, и Изгородь, и Ручей, а в углу- несколько крохотных
Цветов. Ну и, конечно, Трава, уходившая вдаль до самого Неба.

Когда  Джон  повесил  Картину,  а  Мэри  ушла  в соседнюю каюту
посудачить с  другими  перепуганными  женщинами,  он  пошел  по
коридору,  стараясь,  чтобы  его  походка казалась беззаботной,
чтобы никто не заметил, как он спешит.

А  он  спешил:  неожиданная  для  него самого торопливость, как
сильная рука, толкала его вперед.

Он  старательно  притворялся,  будто  ничего  не делает, просто
убивает время.  И это было легко, потому что он  только  это  и
делал   всю   жизнь;  и  никто  ничего  другого  не  делал.  За
исключением тех счастливцев или  неудачников,  у  которых  была
работа, переданная по наследству: уход за скотом, за птицей или
за гидропонными оранжереями.

Но  большинство  из них, думал Джон, медленно шагая вперед, всю
жизнь только и делали, что искусно убивали время. Как они с Джо
с  их  нескончаемыми  шахматными  партиями и аккуратной записью
каждого хода и  каждой  партии.   Многие  часы  они  проводили,
анализируя  свою  игру  по  этим записям, тщательно комментируя
каждый решающий ход. А  почему  бы  и  нет,  спросил  он  себя.
Почему  не записывать и не комментировать игру? Что еще делать?
Что еще?

В  коридоре уже никого не было и стало темнее, потому что здесь
горели только редкие лампочки. В течение многих лет лампочки из
коридоров  перемещали  в  каюты,  и  теперь  их  здесь почти не
осталось.

Он  подошел  к  наблюдательной рубке, нырнул в нее и притаился,
внимательно осматривая коридор. Он  ждал:  а  вдруг  кто-нибудь
станет  следить  за  ним,  хотя и знал, что никто не станет; но
все-таки вдруг кто-то появится, - рисковать он не мог.

Однако  позади  никого не было, и он пошел дальше, к сломанному
эскалатору, который вел на центральные этажи. И здесь тоже было
что-то  новое. Раньше, поднимаясь с этажа на этаж, он все время
терял вес, двигаться становилось все легче, он скорее плыл, чем
шел,  к  центру Корабля. На этот раз потери веса не было, плыть
не  удавалось.  Он  тащился,   преодолевая   один   неподвижный
эскалатор за другим, пока не миновал все шестнадцать палуб.

Теперь  он  шел  в  темноте, потому что здесь все лампочки были
вывернуты или перегорели за эти долгие годы. Он  поднимался  на
ощупь,  держась  за  перила.   Наконец  он  добрался до нужного
этажа. Это  была  аптека;  у  одной  из  стен  стоял  шкаф  для
медикаментов.  Он  отыскал  нужный ящик, открыл его, сунул туда
руку и вытащил три  вещи,  которые,  как  он  знал,  были  там:
Письмо,  Книгу  и лампочку. Он провел рукой по стене, вставил в
патрон лампочку; в крохотной комнате  зажегся  свет  и  осветил
пыль,  покрывавшую  пол,  умывальник  с  тазом и пустые шкафы с
открытыми дверцами.

Он  повернул  Письмо  к  свету  и прочел слова, напечатанные на
конверте  прописными  буквами:  "ВСКРЫТЬ   В   СЛУЧАЕ   КРАЙНЕЙ
НЕОБХОДИМОСТИ".

Некоторое  время  он  стоял в раздумье. Раздался Грохот. Звезды
остановились.  Да, это и есть тот случай,  подумал  он,  случай
крайней  необходимости.  Ведь было предсказано: когда раздастся
Грохот и звезды остановятся,  значит,  Конец  близок.  А  когда
Конец близок, это и есть крайний случай.

Он держал Письмо в руке, он колебался. Если он вскроет его, все
будет кончено. Больше не будут передаваться от отца к  сыну  ни
Письмо, ни Чтение.  Вот она- минута, ради которой Письмо прошло
через руки многих поколений.

Он  медленно перевернул Письмо и провел ногтем по запечатанному
краю.  Высохший воск треснул, и конверт открылся.

Он  вынул Письмо, развернул его на столике под лампочкой и стал
читать, шевеля губами и шепотом произнося слова, как человек, с
трудом отыскивающий их значение по древнему словарю.

"Моему далекому потомку.

Тебе  уже  сказали-  и  ты,  наверное, веришь, что Корабль- это
жизнь, что началом его был Миф, а концом будет Легенда, что это
и  есть  единственная  реальность, в которой не нужно искать ни
смысла, ни цели.

Я  не  стану  пытаться  рассказывать тебе о смысле и назначении
Корабля, потому что это бесполезно:  хотя  мои  слова  и  будут
правдивыми,  но  сами  по  себе они бессильны против извращения
истины, которое к тому времени, когда ты  это  прочтешь,  может
уже стать религией.

Но у Корабля есть какая-то цель, хотя уже сейчас, когда я пишу,
цель эта потеряна, а по мере того как Корабль  будет  двигаться
своим   путем,   она   окажется  не  только  потерянной,  но  и
похороненной под грузом всевозможных разъяснений.

Когда ты будешь это читать, существование Корабля и людей в нем
будет объяснено, но эти объяснения не будут основаны на знании.


Чтобы  Корабль  выполнил  свое  назначение, нужны знания. И эти
знания могут быть получены. Я, который буду уже мертв, чье тело
превратится в давно съеденное растение, в давно сношенный кусок
ткани, в молекулу кислорода, в щепотку удобрения, - я  сохранил
эти  знания  для  тебя.  На  втором  листке  Письма  ты найдешь
указание, как их приобрести.

Я завещаю тебе овладеть этими знаниями и использовать их, чтобы
жизнь и мысль людей, отправивших Корабль, и тех,  кто  управлял
им и кто сейчас живет в его стенах, не пропали зря, чтобы мечта
человека не умерла где-то среди далеких звезд.

В  то  время  когда  ты это прочтешь, ты будешь знать еще лучше
меня: ничто не должно пропасть, ничто не должно быть  истрачено
зря, все запасы нужно беречь и хранить на случай будущей нужды.
А если Корабль не  выполнит  своего  назначения,  не  достигнет
цели, то это будет огромное, невообразимое расточительство. Это
будет означать, что зря потрачены тысячи жизней, пропали знания
и надежды.

Ты  не узнаешь моего имени, потому что к тому времени, когда ты
это прочтешь, оно исчезнет вместе с рукой,  что  сейчас  держит
перо. Но мои слова будут жить, а в них- мои знания и мой завет.


Твой предок".

Подписи  Джон  разобрать  не  смог. Он уронил Письмо на пыльный
столик. Слова Письма, как молот, оглушили его.

Корабль,  началом  которого был Миф, а концом будет Легенда. Но
письмо говорило, что это ложь. Была цель, было назначение.

Назначение...  Что это такое? Книга, вспомнил он. Книга скажет,
что такое назначение.

Дрожащими  руками он вытащил книгу из ящика, открыл ее на букве
"н"  и  неверным  пальцем  провел  по  столбцам:   "Наземный...
назидание...  назначить... назначение... "

 "Назначение   (сущ.   )-   место,   куда   что-л.  посылается,
направляется; предполагаемая цель путешествия".

Значит, Корабль имеет назначение. Корабль куда-то направляется.
Придет день, когда он достигнет цели. И конечно,  это  и  будет
Конец.

Корабль куда-то направляется. Но как? Неужели он движется?

Джон  недоверчиво  покачал  головой. Этому невозможно поверить.
Ведь движется не Корабль, а звезды. Должно быть какое-то другое
объяснение, подумал он.

Он поднял второй листок Письма и прочел его, но понял плохо: он
устал и в голове у него все путалось. Он положил Письмо,  Книгу
и лампочку обратно в ящик.

Потом закрыл ящик и выбежал из комнаты.

На  нижнем  этаже  не заметили его отсутствия, и он ходил среди
людей,  стараясь  снова  стать  одним  из  них,  спрятать  свою
неожиданную  наготу под личиной доброго товарищества, но таким,
как они, он уже не был.

И  все  это  было результатом знания- ужасного знания того, что
Корабль имеет цель и назначение, что  он  откуда-то  вылетел  и
куда-то  направляется,  и  когда  он  туда  прибудет, это будет
Конец, но не людей, не Корабля, а просто путешествия.

Он  вышел  в  зал и остановился в дверях. Джо играл в шахматы с
Питом, и Джон внезапно загорелся  гневом  при  мысли,  что  Джо
играет  с  кем-то еще, потому что Джо уже много-много лет играл
только с ним. Но гнев быстро остыл, Джон посмотрел на фигурки и
в  первый  раз  увидел их по-настоящему- увидел, что это просто
резные кусочки дерева и что им  нет  места  в  его  новом  мире
Письма и цели.

Джордж  сидел  один и играл в солитер. Кое-кто играл в покер на
металлические кружочки, которые все звали деньгами, хотя почему
именно деньгами- никто сказать не мог. Говорили, что это просто
их название,  как  Корабль  было  название  Корабля,  а  звезды
назывались  звездами.  Луиза  и  Ирма  сидели  в углу и слушали
старую, почти совсем заигранную пластинку.  Резкий,  сдавленный
женский голос пел на весь зал:

 Мой любимый к звездам уплыл,
 Он не скоро вернется назад...

Джон вошел, и Джордж поднял глаза от доски.

- Мы тебя искали.

- Я ходил гулять, - ответил Джон. - Далеко- на центральные этажи. Там все
наоборот. Теперь они наверху, а не внутри. Всю дорогу приходится
подниматься.

- Звезды весь день не двигались, - заметил Джордж.

Джо повернулся к нему и сказал:

- Они больше не будут двигаться. Так сказано. Это- начало Конца.

- А что такое Конец? - спросил Джон.

- Не знаю, - ответил Джо и вернулся к игре.

Конец, подумал Джон. И никто из них не знает, что такое Конец, так же как
они не знают, что такое Корабль, или деньги, или звезды.

- Сегодня мы собираемся, - сказал Джордж.

Джон кивнул. Он так и думал, что все соберутся. Соберутся, чтобы
почувствовать облегчение, уют и безопасность. Будут снова рассказывать Миф
и молиться перед Картиной. "А я? - спросил он себя. - А я? "

Он резко повернулся и вышел в коридор. Лучше бы не было никакого Письма и
никакой Книги, потому что тогда он был бы одним из них, а не одиночкой,
мучительно думающим, где же правда- в Мифе или в Письме?

Он отыскал свою каюту и вошел. Мэри лежала на кровати, подложив под голову
подушки; тускло светила лампа.

- Наконец-то, - произнесла она.

- Я прогуливался, - сказал Джон.

- Ты прогулял обед, - заметила Мэри. - Вот он.

Он увидел обед на столе, придвинул стул и сел.

- Спасибо.

Мэри зевнула.

- День был утомительный, - сказала она. - Все так возбуждены. Сегодня
собираемся.

На обед были протеиновые дрожжи, шпинат с горохом, толстый кусок хлеба и
миска супа с грибами и травами. И бутылочка воды, строго отмеренной.
Наклонившись над миской, он хлебал суп.

- Ты совсем не волнуешься, дорогой. Не так, как все.

Он поднял голову и посмотрел на нее. Вдруг он подумал: а что, если сказать
ей? Но тут же отогнал эту мысль, боясь, что в своем стремлении поделиться с
кем-нибудь он в конце концов расскажет ей все. Нужно следить за собой,
подумал он. Если он расскажет, то это будет объявлено ересью, отрицанием
Мифа и Легенды. И тогда она, как и другие, отшатнется от него и он увидит в
ее глазах отвращение.

Сам он- дело другое: почти всю жизнь он прожил на грани ереси, с того
самого дня, как отец сказал ему про Книгу. Потому что сама Книга уже была
ересью.

- Я думаю, - сказал он, и она спросила:

- О чем тут думать?

И конечно, это была правда. Думать было не о чем. Все объяснено, все в
порядке. Миф говорил о Начале Начал и о Начале Конца. И думать не о чем,
абсолютно не о чем.

Когда-то был хаос, и вот из него родился порядок в образе Корабля, а
снаружи остался хаос. Только внутри Корабля был и порядок, и закон, вернее,
много законов: не расточай, не возжелай и все остальные. Когда-нибудь
настанет Конец, но каков будет этот Конец, остается тайной, хотя еще есть
надежда, потому что на Корабле есть Священные Картины и они- символ этой
надежды. Ведь на картинах запечатлены символические образы иных мест, где
царит порядок (наверное, еще больших кораблей), и все эти символические
образы снабжены названиями: Дерево, Ручей, Небо, Облака и все остальное,
чего никогда не видишь, но чувствуешь, например Ветер и Солнечный Свет.

Начало Начал было давным-давно, так много поколений назад, что рассказы и
легенды о могущественных людях тех далеких эпох были вытеснены из памяти
другими людьми, тени которых все еще смутно рисовались где-то позади.

- Я сначала испугалась, - сказала Мэри, - но теперь я больше не боюсь. Все
происходит так, как было сказано, и мы ничего не можем сделать. Мы только
знаем, что это все- к лучшему.

Джон продолжал есть, прислушиваясь к шагам и голосам в коридоре. Теперь эти
шаги уже не были такими поспешными, а в голосах не звучал ужас. "Немного
же им понадобилось, - думал он, - чтобы привыкнуть. Их Корабль перевернулся
вверх дном- и все же это к лучшему".

А вдруг в конце концов правы они, а Письмо лжет?

С какой радостью он подошел бы к двери, окликнул кого-нибудь из проходивших
мимо и поговорил бы об этом! Но на всем Корабле не было никого, с кем он
мог бы поговорить. Даже с Мэри не мог. Разве что с Джошуа.

Он продолжал есть, думая о том, как Джошуа возится со своими растениями в
гидропонных оранжереях.

Еще мальчишкой он ходил туда вместе с другими ребятами: Джо, и Джордж, и
Херб, и все остальные. Джошуа был тогда человеком средних лет, у него
всегда была в запасе интересная история или умный совет, а то и тайно
сорванный помидор или редиска для голодного мальчишки. Джон помнил, что
Джошуа всегда говорил мягким, добрым голосом и глаза у него были честные, а
его чуточку грубоватое дружелюбие внушало симпатию.

Джон подумал, что уже давно не видел Джошуа. Может быть, потому, что
чувствовал себя виноватым перед ним...

Но Джошуа мог понять и простить вину.

Однажды он понял. Они с Джо как-то прокрались в оранжерею за помидорами, а
Джошуа поймал их и долго говорил с ними. Они с Джо дружили с пеленок. Они
всегда были вместе. Если случалась какая-нибудь шалость, они обязательно
были в нее замешаны.

Может быть, Джо... Джон покачал головой. Только не Джо. Пусть он его лучший
друг, пусть они друзья детства и остались друзьями, когда поженились, пусть
они больше двадцати лет играют друг с другом в шахматы, - все-таки Джо не
такой человек, которому можно это рассказать.

- Ты все еще думаешь, дорогой? - сказала Мэри.

- Конечно, - ответил Джон. - Теперь расскажи мне, что ты сегодня делала.

Она поведала ему, что сказала Луиза, и что сказала Джейн, и какие глупости
говорила Молли. И какие ходили странные слухи, и как все боялись, и как
понемногу успокоились, когда вспомнили, что все к лучшему.

- Наша Вера, - сказала она, - большое утешение в такое время.

- Да, - сказал Джон, - действительно большое утешение.

Она встала с кровати.

- Пойду к Луизе. Ты остаешься здесь?

Она наклонилась и поцеловала его.

- Я погуляю до собрания, - сказал Джон.

Он кончил есть, медленно выпил воду, смакуя каждую каплю, и вышел.

Он направился к оранжереям. Джошуа был там. Он немного постарел, немного
поседел, чуть больше хромал, но вокруг его глаз были те же добрые морщины,
а на лице - та же неспешная улыбка. И встретил он Джона той же старой
шуткой:

- Опять пришел помидоры воровать?

- На этот раз нет.

- Ты тогда был с другом.

- Его звали Джо.

- Да, теперь я вспомнил. Я иногда забываю. Старею и начинаю забывать. - Он
спокойно улыбнулся. - Немного мне теперь осталось. Вам с Мэри не придется
долго ждать.

- Сейчас это не так уж важно, - сказал Джон.

- А я боялся, что ты ко мне теперь уже не придешь.

- Но таков закон, - сказал Джон. - Ни я, ни вы, ни Мэри тут ни при чем. Закон
справедлив. Мы не можем его изменить.

Джошуа дотронулся до руки Джона.

- Посмотри на мои новые помидоры. Лучшие из всех, что я вырастил. Уже
совсем поспели.

Он сорвал один, самый спелый и красный, и протянул Джону. Джон взял его в
руки и почувствовал гладкую, теплую кожицу и под ней- переливающийся сок.

- Они вкуснее всего прямо с куста. Попробуй.

Джон поднес помидор ко рту, вонзил в него зубы и проглотил сочную мякоть.

- Ты что-то хотел сказать?

Джон помотал головой.

- Ты так и не был у меня, с тех пор как узнал, - сказал Джошуа. - Это потому,
что ты считал себя виноватым: ведь я должен умереть, чтобы вы могли иметь
ребенка. Да, это тяжело- и для вас тяжелее, чем для меня. И ты бы не
пришел, если бы не произошло что-то важное.

Джон не ответил.

- А сегодня ты вспомнил, что можешь поговорить со мной. Ты часто приходил
поговорить со мной, потому что помнил наш первый разговор, когда ты был еще
мальчишкой.

- Я тогда нарушил закон, - сказал Джон, - я пришел воровать помидоры. И вы
поймали нас с Джо.

- А я нарушил закон сейчас, - сказал Джошуа, - когда дал тебе этот помидор.
Это не мой помидор и не твой. Я не должен был его давать, а ты не должен
был его брать. Но я нарушил закон потому, что закон основан на разуме, а от
одного помидора разум не пострадает. Каждый закон должен иметь разумный
смысл, иначе он не нужен. Если смысла нет, то закон не прав.

- Но нарушать закон нельзя.

- Послушай, - сказал Джошуа. - Помнишь сегодняшнее утро?

- Конечно.

- Посмотри на эти рельсы- рельсы, идущие по стене.

Джон посмотрел и увидел рельсы.

- Эта стена до сегодняшнего утра была полом.

- А как же стеллажи? Ведь они...

- Вот именно. Так я и подумал. Это первое, о чем я подумал, когда меня
выбросило из постели. Мои стеллажи! Мои чудные стеллажи, висящие там, на
стене, прикрепленные к полу! Ведь вода выльется из них, и растения
вывалятся, и все химикаты зря пропадут! Но так не случилось.

Он протянул руку и ткнул Джона пальцем в грудь.

- Так не случилось, и не из-за какого-нибудь определенного закона, а по
разумной причине. Посмотри под ноги, на пол.

Джон посмотрел на пол и увидел там рельсы- продолжение тех, что шли по
стене.

- Стеллажи прикреплены к этим рельсам, - продолжал Джошуа. - А внутри у них-
ролики. И, когда пол стал стеной, стеллажи скатились по рельсам на стену,
ставшую полом, и все было в порядке. Пролилось немного воды, и пострадало
несколько растений, но очень мало.

- Так было задумано, - сказал Джон. - Корабль...

- Чтобы закон был справедлив, - продолжал Джошуа, - он должен иметь разумное
основание. Здесь было основание и был закон. Но закон- это только
напоминание, что не нужно идти против разума. Если бы было только
основание, мы бы могли его забыть, или отрицать, или сказать, что оно
устарело. Но закон имеет власть, и мы подчиняемся закону там, где могли бы
не подчиниться разуму. Закон говорил, что рельсы на стене- то есть на
бывшей стене- нужно чистить и смазывать. Иногда я думал, зачем это, и
казалось, что этот закон не нужен. Но это был закон- и мы слепо ему
подчинялись. А когда раздался Грохот, рельсы были начищены и смазаны и
стеллажи скатились по ним. Им ничто не помешало, а могло бы помешать, если
бы мы не следовали закону. Потому что, следуя закону, мы следовали разуму,
а главное- разум, а не закон.

- Вы хотите мне этим что-то доказать, - сказал Джон.

- Я хочу тебе доказать, что мы должны слепо следовать закону, до тех пор
пока не узнаем его основание. А когда узнаем- если мы когда-нибудь узнаем-
его основание и цель, тогда мы должны решить, насколько они справедливы. И
если они окажутся плохими, мы так и должны смело сказать. Потому что если
плоха цель, то плох и закон: ведь закон- это всего-навсего правило,
помогающее достигнуть какой-то цели.

- Цели?

- Конечно, цели. Должна же быть какая-то цель. Такая хорошо придуманная
вещь, как Корабль, должна иметь цель.

- Сам Корабль? Вы думаете, Корабль имеет цель? Но говорят...

- Я знаю, что говорят. "Все, что ни случается, к лучшему". - Он покачал
головой. - Цель должна быть даже у Корабля. Когда-то давно, наверное, эта
цель была простой и ясной. Но мы забыли ее. Должны быть какие-то факты,
знания...

- Знания были в книгах, - сказал Джон. - Но книги сожгли.

- Кое-что в них было неверно, - сказал старик. - Или казалось неверным. Но мы
не можем судить, что верно, а что неверно, если у нас нет фактов, а я
сомневаюсь, что эти факты были. Там были другие причины, другие
обстоятельства. Я одинокий человек. У меня есть работа, а заходят сюда
редко. Меня не отвлекают сплетни, которыми полон Корабль. И я думаю. Я
много передумал. Я думал о нас и о Корабле. И о законах, и о цели всего
этого. Я размышлял о том, почему растут растения и почему для этого нужны
вода и удобрения. Я думал, зачем мы должны включать свет на столько-то
часов, - разве в лампах есть что-то такое, что нужно растениям? Но, если не
включать их, растение погибает. Значит, растениям необходимы не только вода
и удобрения, но и лампы. Я думал, почему помидоры всегда растут на одних
кустах, а огурцы- на других. На огурце никогда не вырастет помидор, и этому
должна быть какая-то причина. Даже для такого простого дела, как
выращивание помидоров, нужно знать массу фактов. А мы их не знаем. Мы
лишены знания. Я думал: почему загораются лампы, когда повернешь
выключатель. И что происходит в нашем теле с пищей? Как твое тело
использует помидор, который ты только что съел? Почему нужно есть, чтобы
жить? Зачем нужно спать? Как мы учимся говорить?

- Я никогда обо всем этом не думал, - сказал Джон.

- А ты вообще никогда не думал, - ответил Джошуа. - Во всяком случае, почти
никогда.

- Никто не думает, - сказал Джон.

- В том-то и беда, - сказал старик. - Никто никогда не думает. Все просто
убивают время. Они не ищут причин. Они даже ни о чем не задумываются. Что
бы ни случилось- все к лучшему, и этого с них хватает.

- Я только что начал думать, - сказал Джон.

- Ты что-то хотел у меня спросить, - сказал старик. - Зачем-то ты все же ко
мне пришел.

- Теперь это неважно, - сказал Джон. - Вы мне уже ответили.

Он пошел обратно между стеллажами, ощущая аромат тянущихся вверх растений,
слыша журчание воды в насосах. Он шел длинными коридорами, где в окнах
наблюдательных рубок светили неподвижные звезды.

Основание, сказал Джошуа. Есть и основание, и цель. Так говорилось в
Письме- основание и цель. И кроме правды есть еще неправда, и, чтобы их
различить, нужно кое-что знать.

Он расправил плечи и зашагал вперед.

Когда он подошел к церкви, собрание давно уже было в разгаре; он тихо
скользнул в дверь, нашел Мэри и встал рядом с ней. Она взяла его за руку и
улыбнулась.

- Ты опоздал, - прошептала она.

- Виноват, - отвечал он шепотом. Они стояли рядом, взявшись за руки, глядя,
как мерцают две большие свечи по бокам огромной Священной Картины.

Джон подумал, что раньше она никогда не была так хорошо видна; он знал, что
свечи зажигают только по случаю важных событий.

Он узнал людей, которые сидели под Картиной, - своего друга Джо Грега и
Фрэнка. И он был горд тем, что Джо, его друг, был одним из троих, кто сидел
под Картиной, потому что для этого нужно было быть набожным и примерным.

Они только что прочли о Начале Начал, и Джо встал и повел рассказ про
Конец.

"Мы движемся к Концу. Мы увидим знаки, которые будут предвещать Конец, но о
самом Конце никто не может знать, ибо он скрыт... "

Джон почувствовал, как Мэри пожала ему руку, и ответил тем же. В этом
пожатии он почувствовал утешение, которое дают жена, и Вера, и ощущение
Братства всех людей.

Когда он ел обед, оставленный для него Мэри, она сказала, что Вера- большое
утешение. И это было правда. Вера была утешением. Она говорила, что все
хорошо, что все к лучшему. Что даже Конец- тоже к лучшему.

А им нужно утешение, подумал он. Больше всего на свете им нужно утешение.
Они так одиноки, особенно теперь, когда звезды остановились и сквозь окна
видна пустота, окружающая их. Они еще более одиноки, потому что не знают
цели, не знают ничего, хотя и утешаются знанием того, что все к лучшему.

"... Раздастся Грохот, и звезды прекратят свое движение и будут висеть,
одинокие и яркие, в глубине тьмы, той вечной тьмы, которая охватывает все,
кроме людей в Корабле... "

Вот оно, подумал Джон. Вот оговорка, которая их утешает. Сознание того, что
только они одни укрыты и защищены от вечной ночи. А впрочем, откуда взялось
это сознание? Из какого источника? Из какого откровения? И он выругал себя
за эти мысли, которые не должны появляться во время собрания в церкви.

Он как Джошуа, сказал он себе. Он сомневается во всем. Думает о таких
вещах, которые всю жизнь принимал на веру, которые принимали на веру все
поколения.

Он поднял голову и посмотрел на Священную Картину- на Дерево, и на Цветы, и
на Реку, и на Дом вдалеке, и на Небо с Облаками; Ветра не было видно, но он
чувствовался.

Это было красиво. На Картине он видел такие цвета, каких нигде не видел,
кроме как на Священных Картинах. Где же такое место, подумал он. А может,
это только символ, только воплощение того лучшего, что заключено в людях,
только изображение мечты всех запертых в Корабле?

Запертых в Корабле! Он даже задохнулся от такой мысли. Запертых! Они ведь
не заперты, а защищены, укрыты от всяких бед, от всего, что таится во тьме
вечной ночи. Он склонил голову в молитве, сокрушаясь и раскаиваясь. Как
это ему только могло прийти в голову!

Он почувствовал руку Мэри в своей и подумал о ребенке, которого они смогут
иметь, когда Джошуа умрет. Он подумал о шахматах, в которые он всегда играл
с Джо. О долгих темных ночах, когда рядом с ним была Мэри.

Он подумал о своем отце, и снова слова давно умершего застучали у него в
голове. И он вспомнил о Письме, в котором говорилось о знаниях, о
назначении, о цели.

Что же мне делать, спросил он себя. По какой дороге идти? Что значит Конец?

Считая двери, он нашел нужную и вошел. В комнате лежал толстый слой пыли,
но лампочка еще горела. На противоположной стене была дверь, о которой
говорилось в Письме: дверь с циферблатом посередине. "Сейф", - было сказано
в Письме.

Он подошел к двери, оставляя следы в пыли, и встал перед ней на колени.
Стер рукавом пыль и увидел цифры. Он положил Письмо на пол и взялся за
стрелку. "Поверни стрелку сначала на 6 потом на 15, обратно на 8, потом на
22 и, наконец, на 3". Он аккуратно все выполнил и, повернув ручку в
последний раз, услышал слабый щелчок открывающегося замка.

Он взялся за ручку и потянул. Дверь медленно открылась: она оказалась очень
тяжелой. Войдя внутрь, он включил свет. Все было так, как говорило Письмо.
Там стояла кровать, рядом с ней- машина, а в углу- большой стальной ящик.

Воздух был спертый, но не пыльный: комната не соединялась с системой
кондиционирования воздуха, которая в течение веков разнесла пыль по всем
другим комнатам.

Стоя там в одиночестве, при ярком свете лампы, освещавшей кровать, и
машину, и стальной ящик, он почувствовал ужас, леденящий ужас, от которого
вздрогнул, хотя и старался стоять прямо и уверенно, - остаток страха,
унаследованного от многих поколений, закосневших в невежестве и
безразличии.

Знания боялись, потому что это было зло. Много лет назад так решили те, кто
решал за людей, и они придумали закон против Чтения и сожгли книги.

А Письмо говорило, что знания необходимы.

И Джошуа, стоя у стеллажа с помидорами, среди других стеллажей с тянущимися
вверх растениями, сказал, что должно быть основание и что знания раскроют
его.

Но их было только двое. Письмо и Джошуа, против всех остальных, против
решения, принятого много поколений назад.

Нет, возразил он сам себе, не только двое, а еще мой отец, и его отец, и
отец его отца, и все отцы перед ним, которые передавали друг другу Письмо,
Книгу и искусство Чтения. И он знал, что он сам, если бы он имел ребенка,
передал бы ему Письмо и Книгу и научил бы его читать. Он представил себе
эту картину: они вдвоем, притаившись в каком-нибудь углу, при тусклом свете
лампы разбираются в том, как из букв складываются слова, нарушая закон,
продолжая еретическую цепь, протянувшуюся через многие поколения.

И вот, наконец, результат: кровать, машина и большой стальной ящик. Вот,
наконец, то, к чему все это привело.

Он осторожно подошел к кровати, как будто там могла быть ловушка. Он
пощупал ее- это была обычная кровать.

Повернувшись к машине, он внимательно осмотрел ее, проверил все контакты,
как было сказано в Письме, отыскал шлем, нашел выключатель. Обнаружив два
отошедших контакта, он поджал их. Наконец после некоторого колебания
включил первый тумблер, как было сказано в инструкции, и загорелась красная
лампочка.

Итак, он готов.

Он сел на кровать, взял шлем и плотно надел его на голову. Потом лег,
протянул руку, включил второй тумблер- и услышал колыбельную.

Колыбельную песню, мелодию, зазвучавшую у него в голове, - и он почувствовал
легкое покачивание и подступающую дремоту.

Джон Хофф уснул.

Он проснулся и ощутил в себе знания.

Он медленно оглядывался, с трудом узнавая комнату, стену без Священной
Картины, незнакомую машину, незнакомую толстую дверь, шлем на голове.

Он снял шлем и, держа его в руке, наконец-то понял, что это такое.
Понемногу, с трудом он вспомнил все: как нашел комнату, как открыл ее, как
проверил машину и лег на кровать в шлеме.

Он знал, где он и почему он здесь. И многое другое. Знал то, чего не знал
раньше. И то, что он теперь знал, напугало его.

Он уронил шлем на колени и сел, вцепившись в края кровати.

Космос! Пустота. Огромная пустота с рассеянными в ней сверкающими солнцами,
которые назывались звездами. И через это пространство, сквозь расстояния,
такие безмерно великие, что их нельзя было мерить милями, а только
световыми годами, неслась вещь, которая называлась корабль- не Корабль с
большой буквы, а просто корабль, один из многих.

Корабль с планеты Земля- не с самого солнца, не со звезды, а с одной из
многих планет, кружившихся вокруг звезды.

Не может быть, сказал он себе. Этого просто не может быть. Ведь Корабль не
двигается. Не может быть космоса. Не может быть пустоты. Мы не можем быть
крохотной точкой, странствующей пылинкой, затерянной в огромной пустоте,
почти невидимой рядом со звездами, сверкающими в окнах.

Потому что если это так, то мы ничего не значим. Мы просто случайный факт
во Вселенной. Меньше, чем случайный факт. Меньше, чем ничто. Шальная
капелька странствующей жизни, затерянная среди бесчисленных звезд.

Он спустил ноги с кровати и сел, уставившись на машину.

Знания хранятся там, подумал он. Так было сказано в Письме, знания,
записанные на мотках пленки, знания, которые вбиваются, внушаются,
внедряются в мозг спящего человека.

И это только начало, только первый урок. Это только первые крупицы старых,
мертвых знаний, собранных давным-давно, знаний, хранившихся на черный день,
спрятанных от людей. И эти знания- его. Они здесь, на пленке, в шлеме. Они
принадлежат ему- бери и пользуйся. А для чего? Ведь знания были бы
ненужными, если бы не имели цели.

И истинны ли они? Вот в чем вопрос. Истинны ли эти знания? А как узнать
истину? Как распознать ложь?

Конечно, узнать нельзя. Пока нельзя. Знания проверяются другими знаниями.
А он знает пока еще очень мало. Больше, чем кто бы то ни было на Корабле за
долгие годы, но все же так мало. Ведь он знает, что где-то должно быть
объяснение звезд, и планет, кружащихся вокруг звезд, и пространства, в
котором находятся звезды, и Корабля, который несется среди этих звезд.

Письмо говорило о цели и назначении, и он должен это узнать- цель и
назначение.

Он положил шлем на место, вышел из комнаты, запер за собой дверь и зашагал
чуть более уверенно, но все же чувствуя на себе гнетущую вину. Потому что
теперь он нарушил не только дух, но и букву закона- и нарушил во имя цели,
которая, как он подозревал, уничтожит закон.

Он спустился по длинным эскалаторам на нижний этаж. В зале он нашел Джо,
сидевшего перед доской с расставленными фигурами.

- Где ты был? - спросил Джо. -Я тебя ждал.

- Так, гулял, - сказал Джон.

- Ты уже три дня "так, гуляешь", - сказал Джо и насмешливо посмотрел на
него. - Помнишь, какие штуки мы в детстве выкидывали? Воровали и все
такое...

- Помню, Джо.

- У тебя всегда перед этим бывал такой чудной вид. И сейчас у тебя тот же
чудной вид.

 - Я ничего не собираюсь выкидывать, - сказал Джон. - Я ничего не ворую.

- Мы много лет были друзьями, - сказал Джо. - У тебя есть что-то на душе.

Джон посмотрел на него и попытался увидеть мальчишку, с которым они
когда-то играли. Но мальчишки не было. Был человек, который сидел под
Картиной во время собраний, который читал про Конец, - человек набожный,
примерный.

Он покачал головой.

- Нет, Джо, ничего.

- Я только хотел помочь.

Но, если бы он узнал, подумал Джон, он бы не захотел помочь. Он посмотрел
бы на меня с ужасом, донес бы на меня в церкви, первый закричал бы о ереси.
Ведь это и есть ересь, сомнений быть не может. Это значило отрицать Миф,
отнять у людей спокойствие незнания, опровергнуть веру в то, что все к
лучшему; это значило, что они больше не должны сидеть сложа руки и
полагаться на Корабль.

- Давай сыграем, - решительно сказал он.

- Значит, так, Джон? - спросил Джо.

- Да, так.

- Ну, твой ход.

Джон пошел с ферзевой пешки. Джо уставился на него.

- Ты же всегда ходишь с королевской.

- Я передумал. Мне кажется, что такой дебют лучше.

- Как хочешь, - сказал Джо.

Они сыграли, и Джо без труда выиграл.

Целые дни Джон проводил на кровати со шлемом на голове: убаюканный
колыбельной, он пробуждался с новыми знаниями. Наконец он узнал все.

Он узнал о Земле и о том, как земляне построили Корабль и послали его к
звездам, и понял то стремление к звездам, которое заставило людей построить
такой Корабль.

Он узнал, как подбирали и готовили экипаж, узнал о тщательном отборе
предков будущих колонистов и о биологических исследованиях, которые
определили их спаривание, с тем чтобы сороковое поколение, которому
предстояло достигнуть звезд, было отважной расой, готовой встретить все
трудности.

Он узнал и об обучении, о книгах, которые должны были сохранить знания, и
получил некоторое представление о психологической стороне всего проекта.

Но что-то оказалось неладно. И не с Кораблем, а с людьми.

Книги спустили в конвертор. Земля была забыта, и появился Миф, знания были
утеряны и заменены Легендой. На протяжении сорока поколений план был
потерян, цель- забыта, и люди всю жизнь жили в твердой уверенности, что
они- это все, что Корабль- Начало и Конец, что Корабль и люди на нем
созданы каким-то божественным планом, по которому все идет к лучшему.

Они играли в шахматы, в карты, слушали старую музыку, никогда не задаваясь
вопросом, кто изобрел карты и шахматы, кто написал музыку, подолгу
сплетничали, рассказывали старые анекдоты и сказки, переданные предыдущими
поколениями, и убивали на это не просто часы, а целые жизни. У них не было
истории, они ни о чем не задумывались и не заглядывали в будущее, они были
уверены: что ни произошло, все к лучшему.

Из года в год они не знали ничего, кроме Корабля. Еще при жизни первого
поколения Земля стала туманным воспоминанием, оставшимся далеко позади, и
не только во времени и пространстве, но и в памяти. В них не было
преданности Земле, которая не давала бы им о ней забыть. В них не было и
преданности Кораблю, потому что Корабль в ней не нуждался.

Корабль был для них матерью, которая давала им приют. Корабль кормил их,
укрывал и оберегал от опасности.

Им было некуда идти, нечего делать, не о чем думать. И они приспособились к
этому.

Младенцы, подумал Джон. Младенцы, прижимающиеся к матери. Младенцы,
бормочущие старые детские стишки. И некоторые стишки правдивее, чем они
думают.

Было сказано: когда раздастся Грохот и звезды остановятся в своем движении,
то это значит, что скоро придет Конец.

И это правда. Звезды двигались потому, что Корабль вращался вокруг
продольной оси, создавая искусственную силу тяжести. Но, когда Корабль
приблизится к месту назначения, он должен будет автоматически прекратить
вращение и перейти в нормальный полет, а сила тяжести тогда будет создана
гравитаторами. Корабль уже падал вниз, к той звезде, к той солнечной
системе, к которой он направлялся. Падал на нее, если - Джон Хофф покрылся
холодным потом при этой мысли, - если он уже не промахнулся.

Потому что люди могли измениться. Но Корабль не мог. Он не
приспосабливался. Он все помнил, даже если его пассажиры обо всем забыли.
Верный записанным на пленку указаниям, которые были заданы больше тысячи
лет назад, он держался своего курса, сохранил свою цель, не потерял из виду
точку, куда был направлен, и сейчас приближался к ней.

Автоматическое управление, но не полностью.

Корабль мог выйти на орбиту вокруг планеты без помощи человеческого мозга,
без помощи человеческих рук. Целую тысячу лет он обходился без человека, но
в последний момент человек понадобится ему, чтобы достигнуть цели.

И я, сказал себе Джон Хофф, я и есть этот человек.

Один человек. А сможет ли один человек это сделать?

Он думал о других людях. О Джо, и Хербе, и Джордже, и обо всех остальных, -
и среди них не было такого, на кого он мог бы положиться, к кому он мог бы
пойти и рассказать о том, что сделал.

Он держал весь Корабль в голове. Он знал, как Корабль устроен и как
управляется. Но, может быть, этого мало. Может быть, нужно более близкое
знакомство и тренировка. Может быть, человек должен сжиться с Кораблем,
чтобы управлять им. А у него нет на это времени.

Он стоял рядом с машиной, которая дала ему знания. Теперь вся пленка была
прокручена и цель машины достигнута, так же как цель Письма, так же как
будет достигнута цель Человечества и Корабля, если голова Джона будет
ясной, а рука- твердой. И если его знаний хватит.

В углу еще стоял ящик. Он откроет его- и это будет все. Тогда будет сделано
все, что для него могли сделать, а остальное будет зависеть от него самого.

Он медленно встал на колени перед ящиком и открыл крышку. Там были
свернутые листы бумаги, много листов, а под ними- книги, десятки книг, и в
одном из углов - стеклянная капсула, заключавшая в себе какой-то механизм.
Он знал, что это не что иное, как пистолет, хотя никогда еще не видел
пистолета. Он поднял капсулу, и под ней был конверт с надписью: "КЛЮЧИ".
Он разорвал конверт. Там было два ключа. На одном было написано: "Рубка
управления", на другом: "Машинное отделение".

Он сунул ключи в карман и взялся за капсулу. Быстрым движением он разломил
ее пополам. Раздался слабый хлопок: в капсулу ворвался воздух. В руках
Джона был пистолет.

Он был не тяжелый, но достаточно увесистый, чтобы почувствовать его власть.
Он показался Джону сильным, мрачным и жестоким. Джон взял его за рукоятку,
поднял, прицелился и почувствовал прилив древней недоброй силы- силы
человека, который может убивать, - и ему стало стыдно.

Он положил пистолет назад в ящик и вынул один из свернутых листов.
Осторожно разворачивая его, он услышал слабое протестующее потрескивание.
Это был какой-то чертеж, и Джон склонился над ним, пытаясь понять, что бы
это могло быть, разобрать слова, написанные печатными буквами вдоль линий.

Он так ничего и не понял и положил чертеж, и тот сразу же свернулся в
трубу, как живой.

Он взял другой чертеж, развернул его. Это был план одной из секций Корабля.
Еще и еще один- это тоже были секции Корабля, с коридорами и эскалаторами,
рубками и каютами.

Наконец он нашел чертеж, который изображал весь Корабль в разрезе, со всеми
каютами и гидропонными оранжереями. В переднем его конце была рубка
управления, в заднем- машинное отделение.

Он расправил чертеж, вгляделся и увидел, что там что-то неправильно. Но
потом он сообразил, что если отбросить рубку и машинное отделение, то все
правильно. И он подумал, что так и должно было быть, что много лет назад
кто-то запер рубку и машинное отделение, чтобы уберечь их от вреда, -
специально для этого дня. Для людей на Корабле ни рубки, ни машинного
отделения просто не существовало, и поэтому чертеж казался неправильным.

Он дал чертежу свернуться и взял другой. Это было машинное отделение. Он
изучал его, наморщив лоб, пытаясь сообразить, что там изображено, и хотя о
назначении некоторых устройств он догадывался, но были и такие, которых он
вообще не понимал. Джон нашел конвертор и удивился, как он мог быть в
запертом помещении, ведь все эти годы им пользовались. Но потом он увидел,
что конвертор имел два выхода: один в самом машинном отделении, а другой-
за гидропонными оранжереями.

Он отпустил чертеж, и тот свернулся в трубку, так же как и остальные. Он
продолжал сидеть на корточках около ящика, чуть покачиваясь взад и вперед и
глядя на чертежи, и думал: если мне были нужны еще доказательства, то вот
они.

Планы и чертежи Корабля. Планы, созданные и вычерченные людьми. Мечты о
звездах, воплощенные в листах бумаги. Никакого божественного вмешательства.
Никакого Мифа. Просто обычное человеческое планирование.

Он подумал о Священных Картинах: а что они такое? Может быть, они тоже были
ложью, как и Миф? Жаль, если это так. Потому что они были утешением. И
Вера тоже. Она тоже была утешением.

Сидя на корточках над свитками чертежей в этой маленькой комнате с машиной,
кроватью и ящиком, он съежился и обхватил себя руками, чувствуя почти
жалость к себе.

Как бы он хотел, чтобы ничего не начиналось. Чтобы не было Письма. Чтобы он
по-прежнему был невеждой, уве рен ным в своей безопастности. Чтобы он
по-прежнему продолжал играть с Джо в шахматы.

Из двери раздался голос Джо:

- Так вот где ты прячешься!

Он увидел ноги Джо, прочно стоящие на полу, поднял глаза и увидел его лицо,
на котором застыла полуулыбка.

- Книги! - сказал Джо.

Это слово было неприличным. И Джо произнес его, как неприличное слово. Как
будто человека поймали за каким-то постыдным делом, уличили в грязных
мыслях.

- Джо... - сказал Джон.

- Ты не хотел мне сказать, - сказал Джо. - Ты не хотел моей помощи. Еще бы!

- Джо, послушай...

- Прятался и читал книги!

- Послушай, Джо! Все ложь. Корабль сделали такие же люди, как мы. Он
куда-то направляется. Я знаю теперь, что такое Конец.

Удивление и ужас исчезли с лица Джо. Теперь это было суровое лицо. Лицо
судьи. Оно возвышалось над ним, и в нем не было пощады. В нем не было даже
жалости.

- Джо!

Джо резко повернулся и бросился к двери.

- Джо! Постой, Джо!

Но он ушел.

Джон услышал звук его шагов по коридору, к эскалатору, который приведет его
на жилые этажи.

Он побежал, чтобы созвать толпу. Послать ее по всему Кораблю охотиться за
Джоном Хоффом. И когда они поймают Джона Хоффа...

Когда они поймают Джона Хоффа, это будет настоящий Конец. Тот самый
неизвестный Конец, о котором говорят в церкви. Потому что уже не будет
никого- никого, кто знал бы цель, основание и назначение.

И получится, что тысячи людей умерли зря. Получится, что труд, и гений, и
мечты тех, кто построил Корабль, пропали зря.

Это было бы огромное расточительство. А расточать- преступление. Нельзя
расточать. Нельзя выбрасывать. И не только пищу и воду, но и человеческие
жизни и мечты.

Рука Джона потянулась к ящику и схватила пистолет. Его пальцы сжали
рукоятку, а ярость все росла в нем, ярость отчаяния, последней надежды,
моментальная, слепая ярость человека, у которого намеренно отнимают жизнь.

Впрочем, это не только его жизнь, а жизнь всех других: Мэри, и Херба, и
Луизы, и Джошуа.

Он бросился бежать, выскочил в дверь и поскользнулся, поворачивая направо
по коридору. Он помчался к эскалатору. В темноте неожиданно наткнулся на
ступеньки и подумал: как хорошо, что он много раз бывал здесь, нащупывая
дорогу в темноте. Теперь он чувствовал себя как дома, и в этом было его
преимущество перед Джо.

Он пронесся по лестницам, чуть не упав, свернул в коридор, нашел следующий
пролет- и впереди услышал торопливые, неверные шаги того, за кем гнался.

Он знал, что в следующем коридоре только одна тусклая лампочка в самом
конце. Если бы поспеть вовремя...

Он катился вниз по лестнице, держась одной рукой за перила, едва касаясь
ногами ступеней.

Пригнувшись, он наконец влетел в коридор и там, впереди, при тусклом свете
лампочки увидел бегущую темную фигуру. Он поднял пистолет и нажал кнопку;
пистолет дернулся у него в руке, и коридор осветила яркая вспышка.

Свет на секунду ослепил его. Он сидел на полу, скорчившись, и в голове у
него билась мысль: я убил Джо, своего друга.

Но это был не Джо. Это был не мальчишка, с которым он вырос. Это был не
человек, сидевший против него по ту сторону шахматной доски. Это был не
Джо- его друг. Это был кто-то другой- человек с лицом судьи, человек,
побежавший созвать толпу, человек, который всех обрекал на неведомый Конец.

Джон чувствовал, что прав, но все же дрожал.

Минутное ослепление прошло, и он увидел на полу темную массу.

Его руки тряслись, он сидел неподвижно и ощущал тошноту и слабость во всем
теле.

Не расточай! Не выбрасывай! Эти неписанные законы известны всем. Но были и
такие законы, о которых даже никогда не упоминалось, потому что в этом не
было необходимости. Не говорили, что нельзя украсть чужую жену, что нельзя
лжесвидетельствовать, что нельзя убивать, потому что эти преступления
исчезли задолго до того, как звездный Корабль оторвался от Земли.

Это были законы благопристойности, законы хорошего поведения. И он нарушил
один из них. Он убил человека. Убил своего друга.

Правда, сказал он себе, он не был мне другом. Он был врагом- врагом всем
нам.

Джон Хофф выпрямился и напряг все тело, чтобы остановить дрожь. Он сунул
пистолет за пояс и на негнущихся ногах пошел по коридору к темной массе на
полу.

В полумраке ему было легче, потому что он плохо видел, что там лежит. Тело
лежало ничком, и лица не было видно. Было бы хуже, если б лицо было
обращено вверх, к нему.

Он стоял и думал. Вот-вот люди хватятся Джо и начнут его искать. А они не
должны его найти. Не должны узнать, что произошло. Самое понятие убийства
давно исчезло, и оно не должно появиться вновь. Потому что если убил один
человек- неважно, почему и зачем, - то могут найтись и другие, которые будут
убивать. Если согрешил один, его грех должен быть скрыт, потому что один
грех приведет к другому греху, а когда они достигнут нового мира, новой
планеты (если они ее достигнут), им понадобится вся внутренняя сила, вся
сила товарищества, на которую они способны.

Он не мог спрятать тело, потому что не было такого места, где бы его не
нашли. И не мог спустить его в конвертор, потому что для этого нужно было
пройти через гидропонные оранжереи.

Впрочем, нет, зачем? Ведь есть другой путь к конвертору- через машинное
отделение.

Он похлопал себя по карману. Ключи были там. Он наклонился, дотронувшись до
еще теплого тела. Он отступил к металлической стене. Его опять затошнило, и
в голове непрестанно билась мысль о том, что он виновен.

Но он подумал о своем старом отце с суровым лицом, и о том давно умершем
человеке, который написал Письмо, и обо всех других, кто передавал его,
совершая преступление ради истины, ради знания и спасения.

Сколько мужества, подвигов и дерзаний, сколько одиноких ночей, проведенных
в мучительных раздумьях! Нельзя, чтобы все это пропало из-за его
нерешительности или сознания вины.

Он оторвался от стены, поднял тело Джо и взвалил его на плечи. Оно
безжизненно повисло. Раздалось бульканье. И что-то теплое и мокрое потекло
по его спине.

Он стиснул зубы, чтобы не стучали, и, пошатываясь, побрел по мертвым
эскалаторам, по темным коридорам к машинному отделению.

Наконец он добрался до двери и положил свою ношу на пол, чтобы достать
ключи. Он нашел нужный ключ и повернул в замке, налег на дверь, и она
медленно отворилась. В лицо ему пахнул порыв теплого воздуха. Ярко горели
огни, и раздавалось жужжание и повизгивание вращающегося металла.

Он поднял Джо, внес его, запер дверь и встал, разглядывая огромные машины.
Одна из них вертелась, и он узнал ее: гироскоп-стабилизатор тихо жужжал,
подвешенный на шарнирах.

Сколько времени понадобится ему, чтобы понять все эти массивные, сложные
машины? Насколько люди отстали от знаний тысячелетней давности?

А ноша давила ему на плечи, и он слышал, как на пол падают редкие, теплые,
липкие капли.

Ликуя и содрогаясь от ужаса, он возвращался в прошлое. Назад, сквозь тысячу
лет, к знанию, которое могло создавать такие машины. Даже еще дальше- к
неуравновешенности чувств, которая могла заставить людей убивать друг
друга.

Я должен от него избавиться, с горечью подумал Джон Хофф. Но это
невозможно. Даже когда он исчезнет, станет чем-то совсем другим, когда
вещества, из которых он состоит, превратятся во что-то еще, - даже тогда я
не смогу от него избавиться. Никогда!

Джон нашел люк конвертора, уперся ногами в пол. Люк заело. Джон дернул, и
он открылся. Перед ним зияло жерло, достаточно большое, чтобы бросить туда
человеческое тело. Из глубины слышался рев механизмов, и ему показалось,
что он уловил адский отблеск бушующего огня. Он осторожно дал телу
соскользнуть с плеча, подтолкнул его в последний раз, закрыл люк и всей
тяжестью навалился на педаль.

Дело было сделано.

Он отшатнулся от конвертора и вытер лоб. Наконец-то он избавился от своей
ноши. Но тяжкое бремя все равно оставалось навсегда, подумал он. Навсегда.

Он услышал шаги, но не обернулся. Он знал, чьи это шаги- призрачные шаги,
которые будут преследовать его всю жизнь, шаги угрызений совести в его
душе.

Послышался голос:

- Что ты сделал, малый?

- Я убил человека. Я убил своего друга.

И он обернулся, потому что ни шаги, ни голос не принадлежали привидению.

Говорил Джошуа.

- Было ли у тебя основание?

- Да. Основание и цель.

- Тебе нужен друг, - сказал Джошуа. - Тебе нужен друг, мой мальчик.

Джон кивнул.

- Я узнал цель Корабля. И назначение. Он застал меня. Он хотел донести.
Я... я...

- Ты убил его.

- Я подумал: одна жизнь или все? И я взял только одну жизнь. Он бы взял
все.

Они долго стояли, глядя друг на друга.

Старик сказал:

- Это неправильно- взять жизнь. Неправильно, недостойно.

Коренастый и спокойный, он стоял на фоне машин, но в нем было что-то живое,
какая-то движущая сила, как и в машинах.

- Так же неправильно обрекать людей на судьбу, для которой они не
предназначались. Неправильно забывать цель из-за незнания и невежества, -
ответил Джон.

- Цель Корабля? А это хорошая цель?

- Не знаю, - ответил Джон. - Я не уверен. Но это по крайней мере цель. А
цель, какая бы она ни была, лучше, чем отсутствие цели.

Джон поднял голову и отбросил назад волосы, прилипшие ко лбу.

- Ладно, - сказал он. - Я иду с тобой. Я взял одну жизнь и больше не возьму.

Джошуа медленно, мягко произнес:

- Нет, Джон. Это я иду с тобой.

Видеть бесконечную пустоту, в которой звезды сверкают, как вечные крохотные
сигнальные огоньки, было неприятно даже из наблюдательной рубки. Но видеть
это из рубки управления, большое стеклянное окно которой открывалось прямо
в пасть пространства, было еще хуже: внизу не видно дна, вверху не видно
границ. То чудилось, что к звезде можно протянуть руку и сорвать ее, то она
казалась такой далекой, что от одной мысли об этом начинала кружиться
голова.

Звезды были далеко. Все, кроме одной. А эта одна сверкала сияющим солнцем
совсем рядом слева.

Джон Хофф взглянул на Джошуа. На лице старика застыло выражение недоверия,
страха, почти ужаса.

А ведь я знал, подумал Джон. Я знал, как это может выглядеть. Я имел
какое-то представление. А он не имел никакого.

Он отвел глаза от окна, увидел ряды приборов и почувствовал, что сердце его
упало и руки одеревенели.

Уже некогда сживаться с Кораблем. Некогда узнать его поближе. Все, что
нужно сделать, он должен сделать, только следуя своему разуму и отрывочным
знаниям, которые получил от машины его мозг, неподготовленный и
нетренированный.

- Что мы должны делать? - прошептал Джошуа. - Парень, что нам делать?

И Джон Хофф тоже подумал: а что мы должны делать?

Он медленно поднялся по ступенькам к креслу, на спинке которого было
написано: "Пилот". Медленно забрался в кресло, и ему показалось, что он
сидит на краю пропасти, откуда в любой момент может соскользнуть вниз, в
пустоту.

Осторожно опустив руки на подлокотники кресла и вцепившись в них, он
попробовал ориентироваться, свыкнуться с мыслью, что сидит на месте пилота,
а перед ним- ручки и кнопки, которые он может поворачивать или нажимать и
посылать сигналы работающим машинам.

- Звезда, - сказал Джошуа. - Вот эта, большая, налево, которая горит...

- Все звезды горят.

- Нет, вот- большая...

 - Это та звезда, к которой мы стремились тысячи лет, - ответил Джон. И он
надеялся, что не ошибся. Как он хотел бы быть в этом уверенным!

И тут он почувствовал страшную тревогу. Что-то было неладно. И очень
неладно.

Джон попытался думать, но космос мешал, он был слишком близко. Он был
слишком огромен и пуст, и думать было бесполезно. Нельзя перехитрить
космос. Нельзя с ним бороться. Космос слишком велик и жесток. Космосу все
равно. В нем нет милосердия. Ему все равно, что станется с Кораблем и с
людьми на нем.

Единственными, кому было не все равно, были те люди на Земле, что запустили
Корабль, и- некоторое время- те, кто управлял им в начале пути. А теперь-
только он да старик. Только им не все равно.

- Она больше других, - сказал Джошуа. - Мы ближе к ней.

Вот в чем дело! Вот что вызвало эту необъяснимую тревогу. Звезда слишком
близко- она не должна быть так близко!

Он с трудом оторвал взгляд от пустоты за окном и посмотрел на пульт
управления. И увидел только бессмысленную массу ручек и рычагов, вереницы
кнопок, циферблатов...

Он смотрел на пульт и понемногу начинал разбираться в нем. Знания, которые
вдолбила в него машина, пробуждались. Он смотрел на показания стрелок и уже
кое-что понимал. Он нашел несколько ручек, о которых должен был что-то
знать. В его мозгу в кошмарной пляске закружились сведения по математике,
которой он никогда не знал.

Бесполезно, сказал он себе. Это была хорошая идея, но она не сработала.
Машина не может обучить человека. Она не может вбить в него достаточно
знаний, чтобы управлять Кораблем.

- Я не сумею это сделать, Джошуа, - простонал он. - Это невозможно.

Где же планеты? Как ему найти их? И когда он их найдет (если найдет), что
тогда делать?

Корабль падал на солнце.

Джон не знал, где искать планеты. И Корабль двигался слишком быстро-
намного быстрее, чем нужно. Джон вспотел. Пот выступил каплями на лбу,
потек по лицу, по телу.

- Спокойнее, парень. Спокойнее.

Он попробовал успокоиться, но не мог. Он протянул руку и открыл маленький
ящичек под пультом. Там была бумага и карандаши. Он взял лист бумаги и
карандаш и набросал основные показания приборов: абсолютную скорость,
ускорение, расстояние до звезды, угол падения на звезду.

Были еще и другие показания, но эти- самые главные, и с ними нужно
считаться.

В его мозгу пробудилась мысль, которую много раз внушала ему машина.
"Управлять Кораблем- это не значит направлять его в какую-то точку, а
знать, где он будет в любой данный момент в ближайшем будущем".

Он принялся за вычисления. Математика с трудом проникала в его сознание.
Он сделал расчет, набросал график и на два деления передвинул рычаг
управления, надеясь, что сделал правильно.

- Разбираешься? - спросил Джошуа.

Джон покачал головой.

- Посмотрим. Узнаем через час.

Немного увеличить скорость, чтобы избежать падения на солнце. Проскочить
мимо солнца, потом повернуть обратно под действием его притяжения- сделать
широкую петлю в пространстве и снова вернуться к солнцу. Вот как это
делается, по крайней мере он надеялся, что именно так. Об этом рассказывала
ему машина.

Он сидел весь обмякший, думая об этой удивительной машине, размышляя,
насколько можно доверять бегущей пленке и шлему на голове.

- Мы долго здесь пробудем, - сказал Джошуа.

Джон кивнул.

- Да, пожалуй. Это займет много времени.

- Тогда, - сказал старик, - я пойду и раздобуду чего-нибудь поесть.

Он пошел к двери, потом остановился.

- А Мэри? - спросил он.

Джон покачал головой.

- Пока не надо. Оставим их в покое. Если у нас ничего не выйдет...

- У нас все выйдет.

Джон резко оборвал его:

- Если у нас ничего не выйдет, лучше, чтобы они ничего не знали.

- Пожалуй, ты прав, - сказал старик. - Я пойду принесу поесть.

Два часа спустя Джон уже знал, что Корабль не упадет на солнце. Он пройдет
близко- слишком близко, всего в несколько миллионах километров, но скорость
его будет такова, что он проскочит мимо и снова вылетит в пространство,
притягиваемый солнцем, рвущийся прочь от этого притяжения, теряя скорость в
этой борьбе.

Траектория его полета изменится под действием солнца, и он будет летать по
орбите- по очень опасной орбите, потому что если оставить ее неизменной, то
при следующем обороте Корабль все-таки упадет на солнце. Пока Корабль не
повернет обратно к солнцу, Джон должен добиться контроля над ним, но самое
главное- он выиграл время. Он был уверен: если бы он не прибавил скорость
на два деления, то Корабль или врезался бы в солнце сразу, или начал бы
вращаться вокруг него по все более суживающейся орбите, вырвать с которой
его не могла бы даже фантастическая сила могучих машин.

Он имел время, он кое-что знал. И Джошуа пошел за едой. Времени было
немного, и он должен использовать его. Надо разбудить знания, притаившиеся
где-то в мозгу, внедренные туда, и он должен употребить их для той цели,
для которой они предназначались.

Теперь он был спокойнее и чуть больше уверен в себе. Думая о своей
неловкости, он удивлялся, как это люди, запустившие Корабль с Земли, и те,
кто управлял им до того воцарения Невежества, могли так точно направить
его. Наверное, это случайность, потому что невозможно так пустить снаряд в
маленькую мишень, чтобы он летел тысячу лет и попал в нее. Или возможно?

"Автоматически... Автоматически... "- звенело у него в голове
одно-единственное слово. Корабль был автоматическим. Он сам летел, сам
производил ремонт, сам обслуживал себя, сам двигался к цели. Мозг и рука
человека должны были только сказать ему, что делать. Сделай это, говорили
мозг и рука, и Корабль делал. Только это и было нужно- дать задание.

Весь секрет и был в том, как же приказать Кораблю. Что ему приказать и как
это сделать. Вот что его беспокоило.

Он слез с кресла и обошел рубку. Все покрывал тонкий слой пыли, но когда
Джон протер металл рукавом, он заблестел так же ярко, как и в день
постройки Корабля.

Он нашел всякие вещи, некоторые знакомые, а некоторые незнакомые. Но самое
главное- он нашел телескоп и после нескольких неудачных попыток вспомнил,
как с ним обращаться. Теперь он знал, как искать планеты, - если это нужная
звезда и у нее есть планеты.

Прошло три часа. Джошуа не возвращался. Слишком долго, чтобы достать еду.
Джон зашагал по помещению, борясь со страхом. Наверное, со стариком что-то
случилось.

Он вернулся к телескопу и начал разыскивать планеты. Сначала это было
трудно, но понемногу, привыкая к обращению с телескопом, он начал
припоминать все новые и новые данные.

Он отыскал одну планету и услышал стук. Он оторвался от телескопа и шагнул
к двери.

Коридор был полон людей. Они все кричали на него, кричали с ненавистью, и в
этом реве были гнев и осуждение; от сделал шаг назад.

Впереди были Херб и Джордж, а за ними остальные- мужчины и женщины. Он
поискал глазами Мэри, но не нашел.

Толпа рвалась вперед. На их лицах была злоба и отвращение, и Джон
почувствовал, как волна страха, исходившая от них, окутала его.

Его рука опустилась к поясу, нащупала рукоятку пистолета и вытащила его.
Он направил пистолет вниз и нажал кнопку. Только один раз. Вспышка осветила
дверь, и толпа отшатнулась. Дверь почернела, запахло горелой краской.

Джон Хофф спокойно проговорил:

- Это пистолет. Из него я могу вас убить. Я вас убью, если вы будете
вмешиваться. Уйдите. Вернитесь туда, откуда вы пришли.

Херб сделал шаг вперед и остановился.

- Это ты вмешиваешься, а не мы.

Он сделал еще шаг.

Джон поднял пистолет и направил на него.

- Я уже убил человека. И убью еще.

"Как легко, - подумал он, - говорить об убийстве, о смерти. И как легко
сделать это теперь, когда я уже один раз убил".

- Джо пропал, - сказал Херб. - Мы ищем его.

- Можете больше не искать.

- Но Джо был твоим другом.

- И ты тоже. Но цель выше дружбы. Ты или со мной, или против меня.
Середины нет.

- Мы отлучим тебя от церкви.

- Отлучите меня от церкви, - насмешливо повторил Джон.

- Мы сошлем тебя в центр Корабля.

-  Мы были ссыльными всю нашу жизнь, - сказал Джон, - в течение
многих поколений. Мы даже не знали  этого.  Я  говорю  вам-  мы
этого не знали. И, не зная этого, придумали красивую сказку. Мы
убедили себя в том, что это правда, и жили ею. Но вот теперь  я
могу  доказать  вам,  что  это  всего  только  красивая сказка,
выдуманная специально для нас, а вы уже готовы отлучить меня от
церкви и сослать. Это не выход, Херб. Это не выход.

Он похлопал рукой по пистолету.

- Вот выход, - сказал он.

- Джон, ты сумасшедший.

- А ты дурак, - сказал Джон.

Сначала он испугался, потом рассердился. А теперь он чувствовал
только  презрение  к  этим  людям,  столпившимся  в   коридоре,
выкрикивающим пустые угрозы.

- Что вы сделали с Джошуа? - спросил он.

- Мы связали его, - ответил Херб.

- Вернитесь и развяжите его. И пришлите мне еды.

Они заколебались. Он сделал угрожающее движение пистолетом:

- Идите!

Они побежали.

Он захлопнул дверь и вернулся к телескопу.

Он  нашел  шесть  планет,  из них две имели атмосферу- вторая и
пятая. Он посмотрел на часы: прошло много часов. Джошуа еще  не
появлялся.  В  дверь  не  стучали. Не было ни пищи, ни воды. Он
снова уселся в кресло пилота.

Звезда  была  далеко  позади. Скорость уменьшилась, но была еще
слишком велика. Он подвинул рычаг назад и следил  за  тем,  как
ползет  назад  стрелка  указателя  скорости.  Теперь  это  было
безопасно, по крайней мере он надеялся, что безопасно.  Корабль
оказался  в  54  миллионах  километров  от звезды, и можно было
уменьшить скорость.

Он  снова  уставился на пульт управления, и все было уже яснее,
понятнее, он знал о нем немного больше. В конце концов  это  не
так  уж  трудно.  И  будет  не так трудно. Главное- есть время.
Много времени. Нужно будет еще думать и  рассчитывать,  но  для
этого есть время.

Разглядывая  пульт,  он нашел вычислительную машину, которой не
заметил раньше, - вот как давали приказания Кораблю!  Вот  чего
ему  не хватало, вот над чем он бился- как приказывать Кораблю.
А это делалось так: нужно отдать приказ маленькому мозгу.

Его  преследовало одно слово- "автоматический". Он нашел кнопку
с надписью "телескоп", и  еще-  с  надписью  "орбита",  и  еще-
"приземление".

Наконец-то,  подумал  он. После всех волнений и страха- это так
просто.  Именно таким эти люди там, на  Земле,  и  должны  были
сделать  Корабль.  Просто.   Невероятно просто. Так просто, что
каждый дурак может посадить Корабль.  Каждый, кто ткнет пальцем
кнопку.  Ведь  они, наверное, догадывались, что может произойти
на Корабле через несколько  поколений.  Они  знали,  что  Земля
будет    забыта   и   что   люди   создадут   новую   культуру,
приспособленную  к  условиям  в  Корабле.   Догадывались-   или
планировали?  Может  быть,  культура Корабля была частью общего
плана? Разве могли бы люди жить тысячу лет на Корабле, если  бы
знали его цель и назначение?

Конечно,  не  могли  бы. Они бы чувствовали себя ограбленными и
обманутыми, они бы сошли с ума от мысли, что они  всего  только
переносчики  жизни, что их жизни и жизни многих поколений будут
просто зачеркнуты, чтобы их потомки могли  прибыть  на  далекую
планету.

Был  только  один  способ  бороться  с этим- забвение. К нему и
прибегли, и это было к лучшему.

После  смены нескольких поколений люди проводили свои маленькие
жизни  в  условиях  доморощенной  культуры,  и  этого  им  было
достаточно. Тысячи лет как будто и не было, потому что никто не
знал про эту тысячу.

И все это время Корабль ввинчивался в пространство, направляясь
к цели, прямо и точно. Джон Хофф подошел к телескопу, поймал  в
фокус  пятую  планету и включил радары, которые держали бы ее в
поле зрения. Потом он вернулся к вычислительной машине и  нажал
кнопку с надписью "телескоп" и другую, с надписью "орбита".

Потом он сел ждать. Делать было больше нечего.

На пятой планете не было жизни.

Анализатор  рассказал  все.  Атмосфера  состояла  в основном из
метана,  сила  тяжести  была  в  тридцать  раз  больше  земной,
давление  под  кипящими  метановыми  облаками  близко  к тысячи
атмосфер. Были и другие факторы, но любого из  этих  трех  было
достаточно.

Джон Хофф вывел Корабль с орбиты и направил его к солнцу. Снова
сев за телескоп, он поймал  в  фокус  вторую  планету,  включил
вычислительную машину и опять уселся ждать.

Еще  один  шанс- и кончено. Потому что из всех планет только на
двух была атмосфера. Или вторая планета, или ничего.

А если и вторая планета окажется мертвой, что тогда?

На  это был только один ответ. Другого не могло быть. Повернуть
Корабль  еще  к  какой-нибудь  звезде,  прибавить  скорость   и
надеяться- надеяться, что через несколько поколений люди найдут
планету, на которой смогут жить.

У  него  начались  голодные  спазмы. В здешней системе водяного
охлаждения еще оставалось несколько стаканов  жидкости,  но  он
выпил их уже два дня назад.

Джошуа  не  вернулся.  Люди  не  появлялись. Дважды он открывал
дверь и выходил в коридор, готовый сделать вылазку за  пищей  и
водой,   но  каждый  раз,  подумав,  возвращался.  Нельзя  было
рисковать. Рисковать тем, что его увидят, поймают и  не  пустят
обратно в рубку.

Но  скоро  ему придется рискнуть, придется сделать вылазку. Еще
через день он будет слишком  слаб,  чтобы  сделать  это.  А  до
второй планеты им лететь еще долго.

Придет  время,  когда  у  него не будет выбора. Он не выдержит.
Если он не добудет воды и пищи, он превратится в никчемное, еле
ползающее  существо,  и  вся  его сила иссякнет к тому времени,
когда они достигнут планеты.

Он  еще раз осмотрел пульт управления. Как будто все в порядке.
Корабль   еще    набирал    скорость.    Сигнальная    лампочка
вычислительной  машины  горела  синим  светом,  и  машина  тихо
пощелкивала, как бы говоря: "Все в порядке. Все в порядке".

Потом  он  перешел  от  пульта  в  тот угол, где спал. Он лег и
свернулся клубком, пытаясь сжать желудок, чтобы  тот  не  мучил
его. Он закрыл глаза и попробовал заснуть.

Лежа  на металле, он слышал, как далеко позади работают машины,
слышал  их  мощное  пение,  наполнявшее   весь   Корабль.   Ему
вспомнилось,  как он думал, что нужно сжиться с Кораблем, чтобы
управлять им. Оказалось, что это не так, хотя он  уже  понимал,
как  можно  сжиться  с Кораблем, как Корабль может стать частью
человека.

Он  задремал,  проснулся,  снова  задремал- и тут вдруг услышал
чей-то крик и отчаянный стук в дверь.

Он  сразу  вскочил,  бросился  к  двери,  вытянув вперед руку с
ключом. Рванул дверь, отпер- и, споткнувшись на пороге, в рубку
упала  Мэри.  В одной руке у нее был бак, в другой- мешок. А по
коридору к двери бежала толпа, размахивая палками и дико крича.


Джон втащил Мэри внутрь, захлопнул дверь и запер ее. Он слышал,
как бегущие ударились в дверь и как в нее заколотили палками  и
заорали.

Джон нагнулся над женой.

- Мэри, - сказал он. Горло его сжалось, он задыхался. - Мэри.

-  Я должна была прийти, - сказала она, плача. - Должна, что бы
ты там ни сделал.

- То, что я сделал, - к лучшему, - ответил он. - Это была часть
плана, Мэри. Я убежден в этом.  Часть  общего  плана.  Люди  на
Земле все предусмотрели. И я как раз оказался тем, кто...

-  Ты  еретик,  -  сказала она. - Ты уничтожил нашу Веру. Из-за
тебя все перегрызлись. Ты...

- Я знаю правду. Я знаю цель Корабля.

Она  подняла  руки, охватила его лицо, нагнула и прижала к себе
его голову.

-  Мне  все равно, - сказала она. - Все равно. Теперь. Раньше я
боялась. Я была сердита на тебя, Джон. Мне было стыдно за тебя.
Я чуть не умерла со стыда. Но когда они убили Джошуа...

- Что такое?!

-  Они убили Джошуа. Они забили его до смерти. И не его одного.
Были и другие. Они хотели идти помогать  тебе.  Их  было  очень
мало. Их тоже убили.  На Корабле- сплошные убийства. Ненависть,
подозрения. И всякие нехорошие слухи. Никогда еще так не  было,
пока ты не отнял у них Веру.

Культура  разбилась  вдребезги, подумал он. За какие-то часы. А
Вера  исчезла  за  долю  секунды.   Сумасшествие,   убийства...
Конечно, так оно и должно было быть.

-  Они  боятся,  -  сказал он. - Они больше не чувствуют себя в
безопасности.

-  Я  пыталась прийти раньше, - сказала Мэри. - Я знала, что ты
голоден, и боялась, что тут нет воды. Но  мне  пришлось  ждать,
пока за мной перестанут следить.

Он  крепко  прижал  ее к себе. В глазах у него все расплылось и
потеряло очертания.

-  Вот  еда,  -  сказала  она,  - и питье. Я притащила все, что
могла.

- Жена моя, - сказал он. - Моя дорогая жена...

- Вот еда, Джон. Почему ты не ешь?

Он встал и помог ей подняться.

-  Сейчас, - сказал он. - Сейчас буду есть. Я хочу тебе сначала
кое-что показать. Я хочу показать тебе Истину.

Он поднялся с ней по ступенькам.

-  Смотри.  Вот куда мы летим. Вот где мы летим. Что бы мы себе
ни говорили, вот она- Истина.

Вторая  планета  была  ожившей  Священной  Картиной. Там были и
Ручьи, и Деревья, и Трава, и Цветы,  Небо  и  Облака,  Ветер  и
Солнечный Свет.

Мэри и Джон стояли у кресла пилота и смотрели в окно.

Анализатор после недолгого журчания выплюнул свой доклад.

"Для  людей безопасно", - было напечатано на листочке бумаги. К
этому было прибавлено  много  данных  о  составе  атмосферы,  о
количестве  бактерий,  об  ультрафиолетовом  излучении и разных
других  вещах.   Но  этого  было  уже  достаточно.  "Для  людей
безопасно".

Джон протянул руку к центральному переключателю на пульте.

- Вот оно, - сказал он. - Тысяча лет кончилась.

Он  повернул выключатель, и все стрелки прыгнули на нуль. Песня
машин умолкла, и на Корабле наступила тишина, как тогда,  когда
звезды еще вращались, а стены были полом.

И тогда они услышали плач- человеческий плач, похожий на звериный вой.

- Они боятся, - сказала Мэри. - Они смертельно испуганы. Они не уйдут с
Корабля.

Она права, подумал он. Об этом он не подумал- что они не уйдут с Корабля.

Они были привязаны к нему на протяжении многих поколений. Они искали в нем
крова и защиты. Для них огромность внешнего мира, бесконечное небо,
отсутствие всяких пределов будут ужасны.

Но как-то нужно их выгнать с Корабля- именно выгнать и запереть Корабль,
чтобы они не ворвались обратно. Потому что Корабль означал невежество и
убежище для трусов; это была скорлупа, из которой они уже выросли; это было
материнское лоно; выйдя из него, человечество должно обрести второе
рождение.

Мэри спросила:

- Что они сделают с нами? Я об этом еще не думала. Мы не сможем спрятаться
от них.

- Ничего, - ответил Джон. - Они нам ничего не сделают. По крайней мере пока у
меня есть вот эта штука.

Он похлопал по пистолету, заткнутому за пояс.

- Но, Джон, эти убийства...

- Убийств не будет. Они испугаются, и страх заставит их сделать то, что
нужно. Потом, может быть не очень скоро, они придут в себя, и тогда страха
больше не будет. Но, чтобы начать, нужно... - Он вспомнил наконец это слово,
внушенное ему удивительной машиной. - Нужно руководство. Вот что им надо-
чтобы кто-нибудь руководил ими, говорил им, что делать, объединил их.

"Я надеялся, что все кончилось, - подумал он с горечью, - а ничего еще не
кончилось. Посадить Корабль, оказывается недостаточно. Нужно продолжать.
И, что бы я ни сделал, Конца так и не будет, пока я жив".

Нужно будет устраиваться и учиться заново. Тот ящик больше чем наполовину
набит книгами. Наверное, самыми главными. Книгами, которые понадобятся,
чтобы начать.

И где-то должны быть инструкции. Указания, оставленные вместе с книгами,
чтобы он прочел их и выполнил.

"Инструкция. Выполнить после посадки". Так будет написано на конверте или
что-нибудь в этом роде. Он вскроет конверт, и там будут сложенные листки
бумаги.

Так же как и в том, первом Письме.

Еще одно Письмо? Конечно, должно быть еще одно Письмо.

- Это было предусмотрено на Земле, - сказал он. - Каждый шаг был
предусмотрен. Они предусмотрели состояние невежества- только так люди могли
перенести полет. Они предусмотрели ересь, чтобы сохранить знания. Они
сделали Корабль таким простым, что любой может им управлять- любой. Они
смотрели в будущее и предвидели все, что должно случиться. Их расчет в
любой момент опережал события.

Он поглядел в окно, на широкие просторы новой Земли, на Деревья, Траву,
Небо.

- И я не удивлюсь, если они придумали, как выгнать нас с Корабля.

Вдруг пробудился громкоговоритель и загремел на весь Корабль.

- Слушайте все! - сказал он, чуть потрескивая, как старая пластинка. -
Слушайте все! Вы должны покинуть Корабль в течение двенадцати часов! Когда
этот срок истечет, будет выпущен ядовитый газ!

Джон взял Мэри за руку.

- Я был прав. Они предусмотрели все, до последнего действия. Они опять на
один шаг впереди нас.

Они стояли вдвоем, думая о тех людях, которые так хорошо все предвидели,
которые заглянули в такое далекое будущее, догадались обо всех трудностях и
предусмотрели, как их преодолеть.

- Ну, идем, - сказал Джон.

- Джон...

- Да?

- А теперь мы сможем иметь детей?

- Да, - ответил Джон. - Мы теперь сможем иметь детей. Каждый, кто захочет.
На Корабле нас было так много. На этой планете нас будет мало.

- Место есть, - сказала Мэри. - Много места.

Он отпер дверь рубки. Они пошли по темным коридорам.

Громкоговоритель снова заговорил: "Слушайте все! Слушайте все! Вы должны
покинуть Корабль!.. "

Мэри прижалась к Джону, и он почувствовал, как она дрожит.

- Джон, мы сейчас выйдем? Мы выйдем?

Испугалась. Конечно, испугалась. И он испугался. Страх многих поколений
нельзя стряхнуть сразу, даже при свете Истины.

- Постой, - сказал он. - Я должен кое-что найти.

Наступает время, когда они должны покинуть Корабль, выйти на пугающий
простор планеты- обнаженные, испуганные, лишенные защиты.

Но, когда наступит этот миг, он будет знать, что делать.

Он наверняка будет знать, что делать.

Потому что если люди с Земли все так хорошо предусмотрели, то они не могли
упустить самого важного и не оставить где-нибудь Письма с указаниями, как
жить дальше.



Популярность: 44, Last-modified: Thu, 12 Feb 1998 08:50:56 GMT