тояли  рядом  и   торопливо  проделывали  что-то  со   своими
головами. Наконец  блестящие шары  откинулись, и  изумленный Быков, увидел
знакомые лица - встревоженного Дауге, хмурого Краюхина и белого от  ярости
Юрковского. Юрковский поднес  руку к носу,  высморкался и протянул  Быкову
окровавленную ладонь.
     - Вы  идиот! -  звенящим голосом  сказал он.  - Вы  болван! У  вас на
плечах голова или кочан капусты?
     -  Погодите,  Владимир  Сергеевич...  -  сказал  Краюхин.  -  Видите,
человек ошалел от неожиданности.
     - Вы? - только и мог сказать Алексей.
     - Нет,  не мы!  Рыцари ордена  розенкрейцеров! Представители женского
комитета!..
     - Да погодите же, Юрковский!.. Товарищ Быков, быстро выводите  отсюда
машину... Дауге, закройте люк и дверь и скажите там, что мы уезжаем.
     - Есть!  - Дауге  снова накрыл  голову шлемом  и вышел  из-за корпуса
"Мальчика".
     Быков полез в транспортер, Краюхин и Юрковский, все еще  продолжавший
ругаться, последовали за ним.
     - Выезжайте за ограду и там остановитесь! - приказал Краюхин.
     "Мальчик" дал задний ход.
     - Достаточно. Стоп! Теперь подождем Дауге.
     Быков покосился на Юрковского. Тот осторожно ощупывал распухший нос.
     - Больно? - сочувственно осведомился Краюхин.
     Юрковский только яростно оскалился.  По обшивке застучали ботинки,  и
в люк спрыгнул Дауге.
     - Исполнено, Николай Захарович, - сказал он.
     - Поехали.
     Быков   положил   пальцы   на   клавиши.   Затем,  подумав,  пощелкал
переключателями, включил  двигатель и  отошел от  пульта. "Мальчик"  легко
тронулся.
     - Куда  же ты?  - испуганно-удивленно  спросил Дауге.  - А  кто будет
править?
     -  Автоводитель,  -  виновато  отозвался  Быков.  - Я не помню дорогу
назад.  Да  вы  не   беспокойтесь!  Здесь  ведь  электронное   устройство,
"Мальчик" пойдет по гирокомпасу.
     Некоторое время  ехали молча.  Машина в  точности, только  в обратном
порядке,  производила  все  манипуляции,  которые полчаса назад проделывал
Быков.
     - Дозиметр у вас с собой? - спросил Краюхин у Дауге.
     - С собой, Николай Захарович. Но он не понадобится. Я забыл  сказать,
что, когда Быков подошел к камере,  ее уже закрыли. Так что все  кончилось
благополучно.
     Краюхин облегченно вздохнул.
     - Вы  чуть не  нарвались на  большую неприятность,  товарищ Быков,  -
сказал он, вытирая пот с лысины. - Знаете, где мы вас перехватили?
     - Никак нет... - Быков чувствовал себя очень несчастным.
     -  За  проволочной  оградой  под  землей  находится  мощный  реактор,
вырабатывающий тритий. Это горючее  для нашего "Хиуса". Бетонная  башня, в
которую  вы   так  неосторожно   заглядывали,  есть   не  что   иное,  как
камера-могильник для  радиоактивных отходов  от очистки  урана. И  как раз
сегодня комплект урановых стержней пошел на переплавку. Если бы вы  сунули
туда нос...
     - То есть ясно даже и  ежу! - проникновенно сказал Юрковский. -  Если
место окружено колючей проволокой, то это значит, что вход туда  запрещен.
Нет,  он  лезет  своими  гусеницами   прямо  через  проволоку!  Не   может
равнодушно видеть заграждения и смело, как лев, кидается на них грудью.
     Это было очень несправедливо, но Быков только сокрушенно вздыхал.
     - Юрковский  вас заметил,  когда вы  подходили к  камере, и  кинулся,
чтобы, так сказать, оттащить вас,  но немного опоздал. Признаться, мы  уже
думали, что произошло несчастье.
     - Бежали  сломя голову,  - сказал  Дауге. -  Я думал,  у меня  сердце
выскочит...
     Быков повернулся к Юрковскому и пробормотал, запинаясь:
     - Я... мне очень жаль, право...  я не хотел... - и в  отчаянии махнул
рукой: -  Черт знает,  как это  получилось! Понимаете,  я очень  испугался
вас...
     Губы Юрковского скривились в презрительную улыбку.
     Дауге хихикнул:
     - Как он его встретил!  Великолепно встретил! О господи, вот  это был
бой!
     - Да, деретесь  вы хорошо, -  усмехнулся Краюхин, -  но впредь будьте
осторожны. В  нашем деле  ничего нельзя  трогать голыми  руками, тем более
без спросу.  И это  напомнило мне:  сегодня же  вечером Дауге подберет вам
спецкостюм и научит вас пользоваться им.
     - Господи, вот это была драка! - повторил Дауге, вытирая глаза.
     Быков быстро пересел на  свое место и отключил  автоводитель. Впереди
в легком тумане проступили очертания плоской крыши гаража.
     - И еще, -  сказал Краюхин. - Нужно  будет испытать вас и  "Мальчика"
по-настоящему. Вы готовы?
     -  Здесь  нельзя  испытать  по-настоящему,  -  пробормотал  Быков,  -
тундра, все плоско, как стол...
     -  Ничего,  я  найду  вам  о-отличное  место,  дружок! - Золотые зубы
Краюхина блеснули в полутьме.



        ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

     Проводив Краюхина и геологов -  за ними приехала вызванная из  города
машина, - Быков озабоченно почесал  затылок и вернулся в гараж.  "Мальчик"
стоял в  двух шагах  от ворот,  дождевые струйки  блестели на  его покатых
боках.
     -  Испытания!  -  сказал  Быков  вслух.  -  Ну  что  ж, испытания так
испытания.
     Он   достал   из   кармана   мятую,   испачканную   смазкой  книжечку
руководства, полистал ее, вздохнул и  пополз в люк. Как и  всякий человек,
Алексей  Петрович  Быков  не  любил  экзаменов,  в  какой  бы форме они ни
проводились.  Большой  несправедливостью  представлялось  ему   положение,
когда ничтожный, никому не нужный пустяк, на который никогда не  обращаешь
внимание за его полной  неприменимостью в практической работе,  становится
в  один  ряд  с  важнейшими  и  необходимейшими  знаниями. Сам он, проводя
занятия, держался  совсем другой  системы. "Будьте  вы хоть  семи пядей во
лбу, - говорил он, - вам  никогда не удастся запомнить все напечатанное  в
грудах книг и таблиц. Ведь в них  есть и самое важное, и просто важное,  и
второстепенное,  и,  наконец,  просто  ненужное  -  то,  что  либо  успело
устареть, едва родившись, либо  потеряло значение к настоящему  времени. И
я, разумеется,  не собираюсь  требовать от  вас знания  всего, что  есть в
книгах и таблицах. Но уж  если, товарищи, кто-нибудь не будет  знать того,
что обязан знать в первую очередь, - прошу не обижаться".
     Авторитет  Быкова,  лучшего  специалиста  по транспортным механизмам,
охранял  эту  систему  от  посягательств  со  стороны  самых   педантичных
начальников. Но ведь так было там, в Гоби, а как будет здесь? На этот  раз
экзаменуемым  придется  быть  ему  самому.  Правда,  Краюхин не производит
впечатления начетчика  и формалиста,  но кто  может сказать,  куда смотрят
его крохотные глазки,  спрятанные под громадными  темными очками? И  Быков
снова  и  снова  листал  зачитанное  руководство,  особенно  ту его часть,
которая касалась всевозможных аварий  и ремонта в полевых  условиях. Затем
он снял куртку, натянул комбинезон и погрузился в отсек двигателя.
     В  гостиницу  он  вернулся  поздно,  усталый,  но  довольный  и почти
спокойный.  В  столовой  уже  никого  не было. Поужинав (основательно, без
излишней  поспешности),  Быков  отправился  разыскивать  Дауге.  На втором
этаже,  в   коридоре,  куда   выходили  двери   комнат,  в   которых  жили
межпланетники, он остановился. Одна из дверей была приоткрыта, и  слышался
звучный голос Юрковского, декламировавшего стихи Багрицкого:

     ...А ветер как гикнет,
     Как мимо просвищет,
     Как двинет барашком
     Под звонкое днище,
     Чтоб гвозди звенели,
     Чтоб мачта гудела:
     "Доброе дело! Хорошее дело!.."

     Быков  заглянул  в  комнату.  Юрковский  в  пижаме  и домашних туфлях
полулежал на диване, закинув руки  за голову, повернув лицо к  окну. Рядом
сидел Крутиков, сгорбившись, посасывая  короткую пустую трубочку. У  стола
Богдан Спицын покачивался на стуле  и улыбался каким-то своим, одному  ему
известным мыслям. Ни Дауге, ни Краюхина и Ермакова в комнате не было.

     ...Так бей же по жилам,
     Кидайся в края,
     Бездомная молодость,
     Ярость моя!
     Чтоб звездами сыпалась
     Кровь человечья,
     Чтоб выстрелом рваться
     Вселенной навстречу...

     Это  были  чудесные  стихи.  Кроме  того,  "пижон"  читал удивительно
хорошо. Что-то тревожное и зовущее было в его глубоком, полном  сдержанной
силы  н  волнения  голосе,  и   Быков  невольно  подумал,  что  вот   этот
бесстрашный красавец, вероятно, очень  похож на автора стихов,  которые он
читает. Он такой  же беспокойный и  страстный, так же  готов без сожаления
отдать всю жизнь свою для больших  и необычайных дел. О том же,  вероятно,
подумал и Крутиков. Он вдруг вынул изо рта трубку и внимательно  посмотрел
на Юрковского, словно  желая убедиться в  чем-то. Только Спицын  продолжал
тихонько раскачиваться и улыбаться с полузакрытыми глазами.

     ...И петь, задыхаясь,
     На страшном просторе:
     "Ай, Черное море,
     Хорошее море!.."

     Юрковский замолк.  Быков отступил  от двери  и пошел  дальше. Комната
Дауге  оказалась  пустой.  На  кровати  лежал спецкостюм, который Иоганыч,
наверное, подобрал для своего  друга. Красноватые отблески вечернего  неба
переливались  на  полированной  поверхности  шарообразного  колпака. Быков
хотел было  идти, но  тут внимание  его привлекла  фотография, лежавшая на
столе. Фотография была  знакома - прекрасная  женщина с грустным  лицом, в
синем платье, закрытом до шеи.
     "Маша Юрковская", - вспомнил Быков. Он вздохнул.
     Бедный Иоганыч! Вот к чему  пришла твоя любовь... Даже ты,  веселый и
добрый,  шутивший  и  смеявшийся  в  самые  крутые  минуты... ты не можешь
забыть о ней и сейчас, за несколько дней до старта в неведомое.
     - Именно сейчас  - вот что  самое омерзительное! -  загремел вдруг за
стеной голос  Юрковского. -  Прислать такое  письмо именно  сейчас... И не
успокаивай меня, б-брат милосердия, божья коровка! Ведь она же дрянь!..
     - Не смей!  (Быков сначала не  понял, чей это  пронзительный выкрик.)
Не смей так говорить о ней! В конце концов, это совсем не твое дело!
     - Нет, и  мое! И не  потому, что она  моя сестра. Это  дело всех -  и
Краюхина  и  каждого  из  наших  ребят,  в том числе и твоего краснорожего
пустынника. Там, куда  мы идем, жизнь  всех будет зависеть  от каждого. Мы
должны быть абсолютно уверены друг в друге, а теперь я думаю: хватит ли  у
тебя в таком  состоянии цепкости, воли  к жизни? Не  подведешь ли ты  нас,
Григорий Дауге?
     - Полегче, Володя!
     -  Ничего  не  полегче...  Неужели   ты  не  раскусил  ее,  эту   мою
очаровательную  сестричку?  Ведь  это  не  человек  -  это кукушка! Да-да,
кукушка!  Отними  у  нее  смазливое  рыльце,  и что от нее останется? Мало
разве других женщин? Верных, любящих, умных... Что ты за нее цепляешься?
     Быков на  цыпочках прошел  в свою  комнату и  плотно притворил дверь.
Вряд ли Дауге станет сегодня  заниматься спецкостюмом, да и самому  Быкову
было теперь не до этого. Нужно  было о многом подумать. Он разделся,  лег,
закрыл  глаза.  Лучше  всего,  пожалуй,  постараться  уснуть. Он поднялся,
чтобы опустить  штору, и  в ту  же минуту  вошел Дауге.  Он был такой, как
всегда,  -  слегка  встрепанный,  со  сбитым  набок галстуком. Быков сел и
уставился на него.
     -  Уже  лег?  -  спросил  Дауге.  -  А спецкостюм? Что ты на меня так
смотришь, Алексей? Что-нибудь не в порядке?
     Он поднес руку к лицу, затем посмотрел себе на грудь.
     - Да нет, ничего... Это я так, - с трудом выдавил из себя Быков. -  Я
думал, сейчас уже поздно...
     - Ничего не поздно. Одевайся,  идем. Сегодня тебе нужно освоиться  со
спецкостюмом, иначе завтра, боюсь, не успеем. Где ты так задержался?
     - С "Мальчиком" возился. Боязно  мне, Иоганыч... Провалюсь я на  этих
испытаниях.
     - На каких испытаниях?
     - Как - на каких?  О которых Краюхин сегодня говорил.  Помнишь, когда
возвращались...
     -  А-а!  Ну,  мне  кажется,  не  провалишься,  Алексей.  Водитель  ты
хороший, я знаю.
     - "Водитель"... Как начнут вводные давать...
     Дауге удивленно посмотрел на него:
     - При чем  здесь вводные? Ты,  Алексей, и без  вводных взмокнешь так,
что тебя потом выжимать придется.
     - Не понимаю.
     -  Между  тем  все  просто.  Будет  испытательный  прогон.  -  Завтра
сделаешь марш по  сильно пересеченной местности,  усиленной искусственными
препятствиями, как говорят спортсмены.
     - Один?
     - Кто-нибудь будет с тобой, не знаю... Готов? Пошли.
     В  комнате  Дауге  Быков  заметил,  что  фотографии на столе уже нет.
Иоганыч взял спецкостюм о кровати и разложил его на полу.
     - Садись, Алексей, и слушай. Вот этот балахон называется "СКК-6",  то
есть спецкостюм системы  Краюхина, модель шестая.  Изготовлен он из  очень
прочного и  гибкого материала  с длинным  и сложным  химическим названием.
Впрочем, в  техническом просторечии  его называют  "силикет". Это какое-то
кремнийорганическое   полимерное   соединение   с   баснословно   длинными
нитевидными молекулами. Прочность его  на разрыв необычайно велика.  Кроме
того,  он   в  высшей   степени   огнеупорен   и,  разумеется,   газо-   и
водонепроницаем.
     - Ясно, -  сказал Быков. Он  сидел на корточках  и с интересом  мял и
разглаживал на ладони эластичный рукав спецкостюма.
     -  Костюм  этот,  разумеется,  не  шьется  и  даже не штампуется. Его
отливают  в  готовом  виде,  вот   таким,  каков  он  сейчас,  с   заранее
намеченными  отверстиями  и  карманами  для  приборов,  продовольствия   и
прочего. Силикетовый слой двойной,  причем ориентация молекул одного  слоя
перпендикулярна по отношению к ориентации молекул другого. Ясно?
     - Ясно. Для вящей прочности и непроницаемости.
     -  Совершенно  верно.  Перейдем  к  шлему.  Видишь,  он  прикреплен к
затылку, но его можно легко откинуть. Вот так.
     Быков  заглянул  внутрь   шлема.  Так  и   есть!  Блестящий,   словно
никелированный  снаружи,  колпак  оказался  совершенно  прозрачным,   если
смотреть сквозь него изнутри.
     - Что за чертовщина?
     -  Спектролит,  особый  вид  пластмассы,  -  сказал  Дауге. - Неплохо
придумано, правда? Обеспечивает  полный круговой обзор.  - Он сел  рядом с
Быковым на пол  и постучал пальцем  по шлему. -  Разумеется, здесь подошли
бы  и  другие  прозрачные  вещества,  но  у  спектролита  есть   несколько
совершенно  неоценимых  преимуществ.  Во-первых,  он  определенным образом
поляризует  свет,  поэтому  в  темноте  или  в  сумерках сквозь него можно
смотреть на сильный источник  света в упор и  видеть все. Свет не  ослепит
тебя.  Затем,   спектролит  пропускает   только  видимые   лучи   спектра.
Химические  и  тепловые   лучи  им  либо   поглощаются,  либо   отражаются
полностью.  Также  и  рентгеновские  и  гамма-лучи.  В-третьих... в общем,
великое дело свершил Краюхин.
     - А это что? Ага... мембрана.
     -  Это  дуга  с  наушниками.  Чрезвычайно чувствительная мембрана для
радиоприема, а дуга служит амортизатором... на случай, если ты  сверзишься
откуда-нибудь вниз макушкой. Тут же  и микрофон с передатчиком и  питанием
на полупроводниках.
     - Ясно.
     - Весь  костюм звуконепроницаем.  Для того  чтобы можно  было слышать
звуки  извне,  здесь  есть  приспособление.  Его  можно  отрегулировать  в
соответствии с  плотностью окружающей  атмосферы. Сейчас  оно настроено на
наше обычное атмосферное давление.
     - Ясно.
     -  Превосходно!  Теоретическая  часть  как  будто  закончена.  Теперь
надень-ка  его,  Алексей...  Погоди,  не  так.  Влезай в него ногами через
вырез шеи. А теперь прикрепи шлем.
     Несколько  раз  заставил  он  Быкова  снимать  и надевать спецкостюм,
закреплять  и   снимать  шлем,   выполнять  в   спецкостюме   всевозможные
гимнастические  упражнения.  Наконец,  когда  Быков  взмок  и  готов   был
заговорить прочувствованными словами, Дауге сжалился:
     - Хорошо,  довольно с  тебя. Раздевайся.  Обрати внимание  еще вот на
что, Алексей.  Здесь на  поясе -  гнезда для  термосов с  какао, бульоном,
освежающими  напитками.  От  них  в  шлем будут поданы трубки. Кислородные
приборы  и  поглотители  углекислоты  крепятся  на  спине. Вот они. Обрати
внимание  -  терморегулятор:  на  случай  холода можно включить отопление.
Здесь - дозиметр. Да, и еще... Костюм оборудован великолепным  устройством
- кислородным фильтром. Если в самой ядовитой атмосфере есть хотя бы  пять
процентов  кислорода,  фильтр  пропустит  этот  кислород  в  шлем. Никакие
другие газы через фильтр не пойдут...
     Быков выбрался из костюма и еще раз внимательно рассмотрел его.
     - А излучения? Предохраняет он от излучений?
     - Разумеется. В этом отношении силикет незаменим.
     - Как "абсолютный отражатель" фотонного реактора?
     Он вытер со лба пот и уселся рядом с Дауге. Тот сказал:
     -  "Абсолютный  отражатель"   тверд  и  хрупок.   Как  материал   для
комбинезона он  не годен.  Силикет достаточно  надежен. Например,  сегодня
утром мы - Краюхин, Володя и я - час просидели в костюмах в "могильнике".
     - Что ты говоришь!
     -  Серьезно.  Температура  около  двухсот  градусов, альфа-излучение,
гамма-лучи  и  все  такое  прочее.  И  тем  не  менее  великолепно держит.
Жарковато, разумеется, немного...
     Быков удивлялся, хлопал себя по коленкам. В дверь постучали.
     Вошел Краюхин. Быков придвинул ему кресло.
     - Нет, садиться не буду, - сказал Краюхин. - Пора, так сказать,  идти
отдыхать. Как у вас со спецкостюмом, товарищ Быков? Освоились?
     - Так точно.
     - Вполне освоился, - подтвердил Дауге.
     -  Надо  бы  вас  в  нем  потренировать,  конечно,  но  некогда  все,
некогда...
     Краюхин взялся было за ручку двери, но снова отпустил ее:
     - Самое главное забыл. Завтра, товарищ Быков, отправляйтесь с утра  к
гаражу и возвращайтесь сюда на "Мальчике".
     - Слушаюсь, - сипло проговорил Быков.
     - Поедем на полигон. Покажете нам, на что способна эта машина.
     - Слушаюсь.
     - Покойной ночи...
     Краюхин  вышел.  Быков  вздохнул  и  тоже  стал прощаться. У двери он
задержал руку Иоганыча в своей и сказал тихо:
     - Я... того... слыхал, что письмо к тебе пришло. Нехорошее письмо.
     Дауге молчал.
     - Я это к тому, что... в общем, если я тебе буду нужен...
     -  Ладно...  -  Иоганыч  усмехнулся  невесело  и  подтолкнул  Алексея
Петровичам выходу. - Вот насели... утешители, черти бы вас побрали!..
     - Ты не обижайся...
     - Да нет, ничего. Ступай.
     - Спокойной ночи.


     - Еще ты дремлешь, друг прелестный? - пропел утром Дауге, стягивая  с
Быкова одеяло. - Пора, красавица, проснись!
     - Не мешай!  - буркнул Быков  и повернулся к  стене, сладко чмокая  и
поджимая колени к подбородку.
     - Вечор - ты  помнишь? - вьюга злилась...  а сейчас уже семь  часов и
внизу тебя ждет машина.
     - Не... Что? Ах, дьявол!
     Дауге едва успел посторониться. Быков прыгнул к стулу и схватился  за
одежду.
     - Погоди, Алексей, а зарядка?
     - Отставить! Как погода?
     Дауге поднял штору:
     - Изумительная! Ни облачка. Тебе везет, Алексей. Но тебе же и  влетит
от Ермакова!
     - За что? - осведомился Быков, застегивая рубашку.
     - За то, что уходишь без зарядки.
     - Ничего, пусть влетит. Ну, я побежал.
     - Завтрак?
     - Потом, потом...
     -  Выпей  хоть  молока  с  хлебом,  чудак!  Ермаков  снимет  тебя   с
испытаний.
     - А, черт...
     В столовой Быков  торопливо проглотил кружку  молока, сунул в  карман
несколько черных сухарей и кинулся к выходу.
     -  Счастливого  пути!  -  Дауге,  сунув  руки  в карманы, посмотрел с
крыльца вслед удалявшейся машине, зевнул и вернулся в дом.
     К удивлению Быкова, появление  огромного "Мальчика" на улицах  города
не  вызвало  у  жителей  особого  интереса.  Прохожие  довольно равнодушно
оглядывались на транспортер,  иногда останавливались, чтобы  присмотреться
внимательно, - и  только. По-видимому, технические  новинки не были  здесь
редкостью.  Быков  остановил  "Мальчика"  перед  гостиницей  и  отправился
доложить Краюхину. В коридоре он столкнулся с Ермаковым.
     -  Приехали?  Очень  хорошо...  -  Серые  пристальные глаза командира
внимательно  оглядели  инженера  с  головы  до  ног. - Нехорошо то, что вы
нарушили режим.
     - Я...
     -  С  лучшими  намерениями,  понимаю.  Но  через полтора-два часа вам
предстоит  перенести  очень  большое  напряжение,  и сегодняшнее нарушение
может дорого обойтись. Не только вам.
     Он помолчал, затем добавил:
     -  Если  бы  не  ваше  удивительное  здоровье, я бы настаивал на том,
чтобы отложить испытательный пробег.
     - Больше не повторится, - пробормотал Быков.
     - Надеюсь.  Режим межпланетника  рассчитан лучшими  врачами страны, и
любой опытный человек  может привести вам  десяток примеров того,  к каким
печальным результатам приводили иногда малейшие нарушения режима. Будь  вы
пилотом,  сегодняшний  день  был  бы  последним  днем  вашего  участия   в
экспедиции. К  счастью, вы  не пилот.  Примите десяток  таблеток тонина. А
теперь пойдемте, нас ждут.
     Наверху, в  кабинете Краюхина,  собрался весь  экипаж "Хиуса".  Здесь
находились  и  два  незнакомых  Быкову  человека - председатель городского
Совета и секретарь  горкома партии. По  тому, с какой  почтительностью они
обращались к Краюхину,  было видно, что  в городе авторитет  у заместителя
председателя ГКМПС громадный.
     - Не  будем терять  времени, товарищи,  - начал  Краюхин, едва  Быков
успел  поздороваться  со  всеми  и  присесть  в  углу. - Алексей Петрович,
сегодня  вы  исполнитель  главной  роли.  Извольте,  так  сказать, выйти к
рампе. Прошу вас...
     Быков  подошел  к  столу  и  встал  рядом  с  Краюхиным.  Секретарь и
председатель дружески  улыбнулись ему,  Дауге подмигнул.  На столе  лежала
крупномасштабная карта.
     - Испытания мы  проведем в этом  квадрате... - палец  Краюхина описал
круг в северо-восточном углу карты. - Сколько отсюда до этого места?
     Быков нагнулся:
     - Километров пятьдесят.
     - Правильно. Сколько потребуется "Мальчику"...
     - Минут тридцать-сорок...
     - Отлично. В указанном  районе в настоящее время  множество различных
формаций искусственного происхождения, на карте они... гм... не  отмечены.
Ваша  задача:  отвезти  всех  нас  на  эту  вот  высотку,  откуда мы будем
наблюдать за пробегом, затем пересечь район  точно с юга на север и  снова
вернуться к возвышенности вдоль вот этого ручья. Понятна задача?
     - Понятна.
     -  Предупреждаю:  на  этом  пути  вам  могут  встретиться   всяческие
сюрпризы.  За  один,  во  всяком  случае,  ручаюсь... Люди туда посланы? -
обратился он к председателю горисполкома.
     Тот кивнул.
     - Вообще  испытание серьезное.  С вами  направляется товарищ Ермаков.
Будьте  осторожны.  Смелость  и  осторожность!  Без  лишнего, так сказать,
лихачества.
     - Слушаюсь.
     - У меня все. Вопросы есть?
     - Никак нет.
     - Спецкостюм ваш где?
     - Сейчас возьму, Николай Захарович.
     - Берите скорее и выходите. Мы пока будем рассаживаться.
     Через четверть часа  "Мальчик" выбрался за  северную гряду холмов,  и
Быков  впервые  увидел  ракетодром.  Это  была  все  та  же  однообразная,
плоская, как стол, тундра с редкими щетинистыми холмиками. Только  местами
на равнине зияли круглые и звездообразные рыжие проплешины, на которых  не
росло ни  травинки. Быков  направил "Мальчика"  на одно  из этих пятен. На
несколько секунд мягкое чавканье под гусеницами сменилось глухим,  дробным
рокотом, словно железный бак катился по булыжной мостовой.
     -  Здесь  приземлялись  корабли,  -  пояснил Дауге, занявший место за
спиной Алексея.
     - А это?
     Слева потянулись ржавые рельсы, мелькнули остатки колючей  проволоки,
покосившийся столб с белым жестяным треугольником, на котором  красовались
знаки: "1 Р".  За проволокой  Быков успел  заметить нечто  вроде обширного
котлована, наполненного бурой комковатой массой.
     -  Отсюда  пять  лет  назад  стартовал  "Змей  Горыныч", - проговорил
Дауге.  -  Видишь,  место  старта  было  обнесено изгородью, так как грунт
спекся в радиоактивный шлак. "1 Р" означает "один рентген".
     - Это-то я знаю, - буркнул Быков.
     "Мальчик"  бежал  по  тундре,  обходя ледниковые валуны, стремительно
проносясь  через  мелководные  озера-болотца.  Когда  счетчик  пройденного
расстояния  показал   тридцать  километров,   Ермаков  попросил   водителя
уступить ему место. Быков прошел в кабину. Все люки были открыты  настежь.
Председатель горисполкома спорил о чем-то с Крутиковым, секретарь  горкома
без  видимого  интереса   прислушивался  к  их   спору.  Краюхин   дремал,
прислонившись  к  мягкой  губчатой  обивке.  Юрковский  и  Спицын   сидели
снаружи,  свесив  ноги  в  люки.  Быков  заглянул  в  моторное  отделение,
послушал, посмотрел, затем присел рядом с Ермаковым.
     Рев  двигателя  резко  усилился.  "Мальчик",  слегка  замедлив   ход,
взбирался по крутому склону.
     - Приехали, - сказал Краюхин.
     Машина  в  последний  раз  взревела,  круто развернулась и стала. Все
выбрались  наружу.  Быков  вышел  последним.  Они  находились  на  макушке
высокого  кургана,  поросшего  жесткой  серой  травкой.  Странное  зрелище
представилось Алексею, когда он  взглянул вниз. Равнина кончилась.  Дальше
на  север  до  самого  горизонта  шло  дикое нагромождение каменных глыб и
вставших  дыбом   мощных  пластов   земли.  Широкие   воронки,  окруженные
изломанными   валами,   почти   отвесная   зубчатая   красноватая   стена,
протянувшаяся  поперек  этого  хаоса,  неровные  груды  обломков гранита и
снова воронки, стены, каменные насыпи...
     - Ну вот, - раздался за  его спиной голос Краюхина, - по-моему,  этот
участок будет, так сказать, достоин вашего искусства, Алексей Петрович,  и
превосходных качеств нашего "Мальчика". Как вы находите?
     - Отлично! - Быков в упор поглядел прямо в черные стекла,  скрывающие
глаза Краюхина. - Мне это подойдет. Разрешите начинать?
     - Здесь командует Ермаков. Прошу к нему.
     "Этим ты меня не запугаешь", - подумал Быков и обратился к  Ермакову,
стоявшему на гусенице "Мальчика" с биноклем в руке.
     - Разрешите начинать, Анатолий Борисович?
     Ермаков кивнул и ловко спрыгнул на землю.
     - Надевайте спецкостюм, - сказал  он и, понизив голос, добавил:  - Да
не волнуйтесь, спокойнее...
     Быков пожал плечами и разлаписто полез в машину. Дауге шагнул было  к
нему,  но  остановился  и  медленно  отошел.  Юрковский  стоял  в стороне,
посвистывая, поглядывая то вниз, то в сторону транспортера. Краюхин  сидел
на  корточках,  оживленно  переговариваясь  с  "отцами города" над картой,
развернутой  на  земле.  Михаил  Антонович  и  Спицын  молча  возились   у
крошечного радиоаппарата.
     - Включите  микрофон и  опустите шлем,  - сказал  Ермаков, усаживаясь
рядом с Быковым.
     Они помогли друг другу  пристегнуться к сиденьям широкими  лямками, и
Быков вопросительно взглянул на серебристый шлем командира,  склонившегося
над приборами.
     - Пошли, - негромко прозвучало в наушниках.
     Алексей опустил пальцы на пульт, и "Мальчик" сначала медленно,  затем
все  быстрее  и  быстрее  устремился  вниз  по склону. Внизу он вздыбился,
перевалил через первую груду щебня и нырнул в воронку. Пробег начался.
     Быкову  некогда  было  заниматься  сравнениями,  но  где-то в глубине
сознания  всплыла  фраза:  "Как  лягушка  в  футбольном  мяче",  -  и   он
бессознательно повторял ее шепотом.  В квадратном отверстии люка  мелькало
то голубое небо, то черная, словно обугленная, земля, то замшелая  макушка
гранитного  валуна.  "Мальчика"  бросало  из  стороны  в  сторону, гремели
гусеницы, скользя по камням, но мотор гудел ровно и весело, без  перебоев.
"Этим  меня  не  запугаешь",  -  упрямо  думал  Быков. Транспортер с ревом
ринулся в  глубокий ров.  На мгновение  в люке  мутно блеснула неподвижная
коричневая поверхность, на колени водопадом хлынула вода.
     - Вперед! - весело крикнул Быков.
     На другой стороне рва  "Мальчик" приостановился. В нескольких  метрах
впереди  возвышалась  почти  отвесная  стена  красноватой  глины.  "Метров
пятнадцать-двадцать, - мельком подумал Алексей. - Попробуем". Краем  глаза
он  заметил,  что  Ермаков  ухватился  руками  за  сиденье. "Как лягушка в
футбольном мяче..."


     С  вершины   холма  транспортер   казался  маленьким   серым  жучком,
пробирающимся  по  вспаханному  полю.  Вот  серый  жучок  полез  на стену.
Каким-то непонятным образом ему удалось проползти несколько метров.  Затем
он дрогнул, сорвался и в тучах красной пыли опрокинулся на спину.
     - О черт, - пробормотал секретарь горкома, - шел бы в объезд!
     Дауге нервно сплюнул.
     -  В  объезд  нельзя,  -  спокойно  сказал Краюхин. - Не по правилам.
Внимание!
     Что-то случилось  там, под  красноватой стеной.  Жук зашевелился.  Из
его  туловища  вдруг  вытянулись  в  стороны  коленчатые  блестящие  ноги,
медленно  согнулись  и  снова  перевернули  его  спиной  вверх. Мгновение,
другое... Упираясь тремя стальными стержнями в подножие стены и  осторожно
нащупывая опору  четвертым, "Мальчик"  подтянулся до  вершины, вцепился  в
нее  гусеницами  и  двинулся  дальше,  на  ходу убирая внутрь себя опорные
рычаги.
     -  Молодец!  Вот  молодчина!  -  возбужденно  проговорил Юрковский. -
Настоящий мастер!
     -  Может,  все  же  возьмем  вместо  него  лишнего  пилота? - заметил
Краюхин, поднимая к глазам бинокль.


     Быков ликовал. Все шло  как нельзя лучше. "Мальчик"  брал препятствие
за препятствием.  Крошились под  гусеницами камни,  расплескивалась жидкая
грязь из  глубоких круглых  ям, с  пушечным гулом  валились сбитые валуны.
Несколько  раз  Ермаков,  следивший  за  маршрутом  по  карте  и  компасу,
указывал  направление  -  без  этого  Быков  непременно  сбился  бы,  хотя
старался вести машину точно по прямой.
     - Сколько прошли, Анатолий Борисович?
     - Осталось километра полтора...
     И  в  этот  момент  совершенно  неожиданно  и бесшумно впереди встали
столбы малинового пламени. Быков отшатнулся и остановил машину.
     - Вот они, краюхинские сюрпризы, - пробормотал он.
     Огонь быстро  распространялся. Казалось,  горели камни.  Черные струи
дыма,  мешаясь  с  кровавыми  языками,  то  стлались по земле, то взлетали
высоко вверх. Сухой горячий ветер поднял тучи пыли.
     -  Сгущенный  бензин!  -  встревоженно  сказал  Быков.  - Напалм! Вот
придумано...
     Ермаков  молчал.  Быков  усмехнулся,  опустил  на люки спектролитовые
щитки и тронул клавиши. "Мальчик" на полном ходу нырнул в огненную бурю.


     Когда  горизонт  заволокла  мутная  темно-малиновая пелена, секретарь
горкома   кашлянул,    председатель   горисполкома    подошел   ближе    к
радиоаппарату, а Краюхин сказал невозмутимо:
     -  Я   приказал  зажечь   там  несколько   десятков  бочек   бензина.
Каких-нибудь  семьсот  -  девятьсот  градусов  в течение нескольких минут.
Пустяки.  "Мальчик"  должен  выдержать  отлично,  так.  А  вот выдержат ли
нервы...
     "Мальчик"  выдержал,  выдержали  и  нервы.  В  облаках  жирной копоти
транспортер скатился в речушку, отмечавшую конец маршрута, и  остановился.
Торопливые волны набегали на почерневшие, отливающие лиловым блеском  бока
машины, окутанной  паром. Слышалось  шипение. Постепенно  панцирь остывал.
Быков  потряс  за  плечо  Ермакова,  беспомощно  повисшего  на  лямках. Но
Ермаков был в сознании.
     -  Прошли...  -  слабым  голосом  пробормотал  он. - Хорошо прошли, -
повторил Ермаков. - Я рад за вас... и за себя.
     Быков смущенно хмыкнул.
     Весь обратный  путь по   равнине вдоль  ручья они  молчали. И  только
сворачивая к  кургану, на  вершине которого  несколько фигурок размахивали
руками, приветствуя их, инженер сказал:
     - Одно  мне непонятно,  Анатолий Борисович.  Откуда здесь,  в тундре,
такие разрушения?
     Ермаков долго  не отвечал,  отстегивая пряжки  лямок. Затем  неохотно
проговорил:
     - Над  этим районом  взорвалась ракета...  фотонная ракета,  только и
всего.
     - Я так и думал, что здесь был взрыв...
     Это было все, что мог сказать изумленный и потрясенный Быков.
     В  конце  позднего  обеда  (с  рюмочкой  коньяку  по  случаю   удачно
проведенного пробега) Краюхин попросил внимания и объявил:
     - Ермаков и Быков на неделю переводятся на санаторный режим.  Никакой
работы. Приключенческие  романы, прогулки  и сон.  Остальным готовиться  к
приему   "Хиуса".   Получено   сообщение,   что   машина   стартовала   от
"Циолковского" и будет у нас через пять-шесть дней.



        "ХИУС" ВОЗВРАЩАЕТСЯ

     Быкову  приснилось,   что  Ермаков   поставил  "Мальчика"   в  ангар.
Транспортер  был  раскален  докрасна,  и  ангар  пылал  холодным  багровым
пламенем.  Быков  сорвал  со  стены  огнетушитель,  но Ермаков рассмеялся,
потряс его за плечо и закричал в самое ухо, почему-то обращаясь на "ты":
     - Проснись, Алексей! Проснись, говорят тебе!
     Тут Быков  заметил, что  на Ермакове  блестящий хлорвиниловый  плащ и
что это вообще не Ермаков, а Дауге. Быков сел на кровати и протер глаза:
     - В чем дело?
     - "Хиус" на подходе. Пойдем встречать, Алексей.
     Часы показывали  около двух  ночи. Небо  было плотно  забито тяжелыми
черно-серыми тучами,  только на  севере тускло  светились мутные розоватые
полосы. Лил дождь.
     - Кто еще встречает?
     - Все наши. И в придачу - половина города.
     Быков  подошел  к  окну.  По  улице  торопливо  шли  и  бежали  люди;
позвякивая,  солидно  прополз  трактор,  таща  за  собой  странного   вида
громоздкое  сооружение  на  огромных   колесах.  Его  обогнало   несколько
автомобилей. Внизу хлопнула дверь, кто-то сердито крикнул:
     - Почему до сих пор не вызвали?
     Ермаков и  остальные межпланетники  уже ждали  в вестибюле.  У выхода
стоял Краюхин, возвышаясь над группой инженеров в плащах и мокрых  кожаных
куртках. Сухим, жестким голосом, словно вбивая гвозди, он говорил:
     - Город существует для того, чтобы снаряжать, принимать и  отправлять
корабли. Вы об этом забыли.  Думаю, придется освежить вашу память.  Но это
потом. Сейчас - немедленно разыскать все машины - раз. Отправить людей  на
станцию - два.  - Он повернулся  к коренастому бородачу.  - За станцию  вы
мне головой ответите!
     - Постараемся справиться, - прогудел бородач.
     - Все средства дезактивации и противопожарной безопасности...
     - В порядке, Николай Захарович, все в готовности номер один.
     - Хорошо. Я буду где-нибудь  в капонирах или там поблизости.  Да... -
Краюхин ткнул пальцем в грудь молодого человека в хлорвиниловом  капюшоне.
- О всех радиограммах с корабля немедленно докладывай.
     - Слушаюсь, Николай Захарович.
     - Можете идти... А вы, Зайченко,  - теперь он говорил небрежно и  как
будто нехотя,  - отправляйтесь  под арест.  И, если  произойдет несчастье,
пойдете под суд, так.
     Тот, кого звали Зайченко, прижал руки к груди:
     - Николай Захарович!
     - Я сказал!..
     - Да позвольте мне хоть сейчас на станцию, хоть на часок! -  умоляюще
проговорил Зайченко.  - Ну,  я виноват...  ну, суд...  Но сейчас-то  никто
лучше меня не справится!
     Краюхин подумал.
     -  Так.  Хорошо...  Поезжайте  на  станцию.  Под  арест пойдете после
прибытия корабля.
     - Есть!
     - Все? - он оглянулся на межпланетников. - Пошли, товарищи.
     На  улице  было  мокро  и  зябко.  Машина  нетерпеливо  пофыркивала у
подъезда.  Межпланетники  расселись,  и  она  помчалась  в  обгон  длинной
вереницы  полугусеничных  грузовиков  с  кузовами,  обтянутыми  брезентом.
Быков спросил вполголоса:
     - Что случилось? Что это за станция, о которой говорил Краюхин?
     -  Радиомаяк  точного  наведения...   -  Дауге  покосился  на   спину
Краюхина.  -  Когда   межпланетный  корабль  подлетает   к  Земле,   пилот
ориентируется  на  три  основных,  базовых  маяка.  Один  из  них здесь, в
городе, два других расположены по  углам полигона на океанском берегу.  Но
это довольно грубые ориентиры, и  корабль может сесть либо на  город, либо
в океан,  либо еще  где-нибудь в  стороне. Так  вот, для точного наведения
корабля на место посадки применяется этот самый радиомаяк. Зайченко -  его
начальник.
     - Что же произошло?
     - Вчера вечером во время пробного запуска там сгорел какой-то  важный
агрегат - не то трансформатор, не  то еще что-то в этом роде.  Выяснилось,
что  резервное  оборудование  не  получено  станцией, затерялось где-то на
складах.  Крупный  скандал!  В  самый  ответственный  момент  станция   не
работает. Остается надеяться только на искусство Ляхова.
     - Кто это?
     - Пилот "Хиуса".
     - А если...
     - В лучшем  случае сядет в  тундре, километров за  двести отсюда. Это
не беда. С таким расчетом полигон и строился. Может сесть в море. Но  если
он повиснет над городом...
     -  Не  повиснет!  -  уверенно  сказал  Крутиков. - Не пугай, Григорий
Иоганнович. Ляхов не новичок - увидит, что сигналов точной наводки нет,  и
станет забирать к северу. А вообще-то скандал, конечно...
     - Сегодня всю  ночь на станции  работали, старались исправить.  Может
быть, еще исправят? - Дауге снова поглядел в спину Краюхина.
     - Для Ляхова это не имеет  значения, - сказал вдруг Богдан Спицын.  -
Ляхов посадит корабль точно в центр полигона на одних базовых маяках.
     - Будто? - прищурился Крутиков.
     -  Ляхов  сядет  точно  в  центре  полигона, - повторил Спицын и сжал
губы, показывая, что дальнейший спор на эту тему считает излишним.
     Юрковский, кашлянув, сказал:
     - Зайчика жалко. По-настоящему, наказать нужно бы не его, а  кое-кого
повыше.
     - Все  получат! -  проворчал Краюхин,  не оборачиваясь.  - Никого  не
обделим. Но Зайченко получит первым.
     - Начальник полигона...
     - Я сказал, - Краюхин  наконец повернулся и посмотрел на  Юрковского,
- получат все... в  части и пропорции, их  касающейся, так. Но вы,  должно
быть, забыли, Владимир Сергеевич, что Зайченко был на _доверии_.
     Это,  по-видимому,  был  веский  аргумент,  потому что Юрковский и не
пытался возражать. Больше никто не произнес ни слова.
     Машина  свернула  и  промчалась  по  обширному бетонированному полю у
стартовых  установок.  Справа  потянулись  прилепившиеся к подножию холмов
низкие широкие  сооружения без  передних стен,  над ними  торчали сетчатые
мачты  высоковольтной  липни,   уходящей  за  холмы,   и  какие-то   серые
куполообразные башни.
     - Укрытия, - пробормотал Спицын.
     - А мы куда едем, Богдан?
     - К капонирам. Будем наблюдать за посадкой "Хиуса".
     Они выехали на  узкое прямое шоссе.  Дождь усилился, стекла  заливали
потоки  воды,  белесые   пузырьки  прыгали  по   асфальту.  Машина   резко
затормозила. Подошел человек в  плаще с капюшоном, нагнулся,  вглядываясь;
узнал Краюхина и махнул рукой. Краюхин приоткрыл дверцу:
     - Радисты давно проехали?
     - Полчаса, не меньше, Николай Захарович.
     - Глядите, никого не пропускать!
     Через  четверть  часа  впереди  показались  врытые  в  землю стальные
куполы, похожие на наблюдательные колпаки старинных дотов.
     - Капониры, - прокомментировал Спицын.
     Давным-давно, лет тридцать назад,  эта равнина служила полигоном  для
испытания космических ракет. Наблюдатели помещались в окопах и  блиндажах.
Иногда громадные,  величиной с  высотный дом,  ракеты вследствие  каких-то
неточностей в системе управления, вместо того чтобы лететь в небо,  падали
набок и принимались, изрыгая огонь, прыгать и ползать по равнине.  Сначала
обходилось без жертв,  но однажды многотонная  махина обрушилась прямо  на
окоп. Пришлось возвести капониры - подземные сооружения из железобетона  с
выведенными   на    поверхность   наблюдательными    колпаками,    которые
обеспечивали  круговой  обзор.  Капониры  были надежными, рассчитанными на
прямое попадание  ракеты, и  наблюдатели могли  чувствовать себя  в них  в
полной безопасности.
     Шофер повернул машину,  ввел ее в  глубокую бетонированную траншею  с
тяжелым перекрытием и остановил.
     - Пошли, - сказал Краюхин.
     Пройдя  коротким  коридором  со  светящимися  стенами,  межпланетники
очутились  в  полутемном  помещении  с  низким сводчатым потолком. Быков с
интересом огляделся.  Справа и  слева несколько  ступенек вели  на круглые
площадки,  прикрытые  сверху  стальными  куполами.  На  площадках   стояли
треноги  с  мощными  сорокакратными  перископами.  Перед  их объективами в
стальных куполах зияли прямоугольные бойницы, в которые заглядывало  серое
моросящее небо. Трое юношей в кожаных куртках колдовали у  радиоустановки.
Когда Краюхин вошел, один из них  шагнул к нему и отрапортовал, что  связь
с маяками и локационными станциями налажена.
     - Спросите, есть ли что с борта "Хиуса", - приказал Краюхин.
     Спицын поднялся на  одну из площадок  и подошел к  бойнице. Остальные
расселись по табуретам вдоль стен. Репродуктор захрипел и каркнул:
     - "Хиус" пока молчит, Николай Захарович...
     Краюхин,  сунув  руки  в  карманы  плаща,  принялся  расхаживать   по
комнате.  Он  остановился  и  начал  внимательно  рассматривать  на  стене
древний выцветший плакат "Рост  удельного веса ядерной энергетики  в общем
энергетическом  балансе  нашей  страны  с  1960  по  1980  год"  и   снова
возобновил  свое  хождение.  Радисты  сочувственно  поглядывали  на  него.
Юрковский шепнул Дауге:
     - Нервничает старик...
     Снова зарычал репродуктор:
     - Внимание, внимание! Николай Захарович!
     - Да, слушаю, - нетерпеливо отозвался Краюхин.
     -  "Хиус"  над  полигоном.  Даю  его  координаты  с поправкой на ваше
местоположение. Геодезический азимут  восемь градусов и...  сорок... сорок
четыре  минуты...  Высота  шестьдесят   градусов.  ("Он  сядет  в   центре
полигона",  -   прошептал  Спицын.)   Опускается  со   скоростью  двадцать
сантиметров в секунду...
     - На фотореакторе?
     - Пока на фотореакторе.
     -  Передайте  приказание:  на  высоте шестьдесят километров выключить
фотореактор и перейти на водородные ракеты.
     -  Слушаюсь...  -  Последовала  пауза,  затем  репродуктор рявкнул: -
Исполнено. Николай Захарович, "Хиус"  просит прислать санитарную машину  и
врача...
     Все встревоженно повернулись к репродуктору.
     - ...у  них на  борту больной  инженер с  чешского спутника, Дивишек.
Ему очень плохо.
     - Распорядитесь насчет санитарной машины, и пусть приготовят  самолет
на Москву. Мой самолет. Что с инженером?
     - Лучевая болезнь...
     Краюхин вполголоса выругался.
     - Да, вот  что... Передайте Ляхову,  чтобы был осторожен.  Напомните,
что станция точного наведения не работает.
     - Уже передано.
     - А он что? - спросил Спицын.
     - Смеется...
     Репродуктор  замолк.  Краюхин  достал  из  нагрудного  кармана черные
очки-консервы, надел их и бросил:
     - Пошли к перископам.
     В  окулярах  виднелось  серое   небо,  серая  тундра,  серый   колпак
соседнего  наблюдательного  пункта.  Дождь  прекратился,  сырой тепловатый
ветерок рябил воду  в лужах, из  которых торчали низкорослые  кустарники и
острые травинки. Быков посмотрел на часы. Было около пяти.
     Все молчали. Минуты тянулись медленно.
     - Свет! - вскрикнул Крутиков.
     Небо  осветилось  дрожащим  фиолетовым  заревом.  И  сразу же исчезло
кажущееся серое  однообразие неба  и тундры.  Стал отчетливо  виден тонкий
муаровый  рисунок  каждой  тучи.  По  земле пробежали прихотливо изогнутые
ослепительно  белые  прожилки.  Свет  усиливался.  Над  тундрой   заиграла
странная перевернутая радуга. Белые и лиловые блики запрыгали в лужах.  И,
постепенно нарастая, в  уши вонзился тонкий  высокий вой. У  Быкова заныли
зубы,  он  зажал  уши  и  затряс  головой.  Свет становился все ярче, звук
поднялся до нестерпимой высоты и стал едва слышен.
     - Ляхов докладывает,  что через две  минуты выключает фотореактор,  -
донесся низкий бас из репродуктора.
     - Давно пора, - буркнул Краюхин,
     Свет погас, и, как по волшебству, мгновенно исчезли радуга и  веселые
зайчики в  лужах. На  тундру упали  сумерки. Но  через минуту  глаза снова
освоились с ее серым однообразием.  И тогда небо заполнил низкий  зловещий
рев.  Задрожали  стены,  жалобно  задребезжала  стальная заслонка бойницы.
Казалось,  неисчислимые  косяки  реактивных   самолетов  один  за   другим
проносятся над головой.
     - Вот он! - крикнул Крутиков. - Глядите!
     Под  тучами  блеснули  красноватые   искры.  Округлое  темное   пятно
появилось  в  вышине  и,  брызгаясь  огнем, стало медленно опускаться. Оно
росло на  глазах. Тяжелый  грохот потряс  воздух, и  пять огненных  струй,
тонких и прямых,  как мачты, сорвались  с краев пятна  и ударили в  землю.
Взметнулись  облака  пара,  полетели  комья  грязи.  Грузное  черное  тело
повисло  в  воздухе,  слегка  покачиваясь  на подпирающих его пяти столбах
оранжевого пламени.  Затем еще  медленнее, чем  прежде, оно  погрузилось в
вихри пара и скрылось  из глаз. Земля мягко  дрогнула, рев стих. Никто  не
произнес ни слова,  каждый словно прислушивался  к звону в  ушах. Там, где
опустился  планетолет,   теперь  колыхалось,   клубилось  тяжелое   облако
грязно-белого пара...
     - Посадка чистоты необыкновенной! - задыхаясь, проговорил Спицын.
     - Так, - согласился Краюхин. - Мастерская посадка. Едем, а то вы  все
лопнете от нетерпения.
     "Хиус"  сел  значительно  дальше  от  наблюдательного пункта, чем это
вначале показалось Быкову. Шофер вел машину на предельной скорости,  какую
позволяла  развивать  кочковатая  равнина.  И  все  же  прошло  не   менее
пятнадцати минут, прежде чем шины зашелестели по горячей, спекшейся и  все
еще слабо дымившейся земле. Исполинский купол "Хиуса" заслонил полнеба.
     - Смотрите-ка, - ликующе сказал  Спицын, - сел-то как -  нижним люком
к городу! Молодчина!
     Все  выскочили  из  машины  и  задрали  головы.  Быков с изумлением и
недоверием  смотрел  на  это  чудовище,  рожденное волей человека в черной
пустоте на верфях "Вэйдады Ю-и". Ничего подобного по масштабам и по  форме
ему еще не приходилось видеть.  Правда, на первый взгляд "Хиус",  пожалуй,
имел  некоторое  сходство  с  черепахой,  как  и  его  модель в московском
кабинете Краюхина.  Но вблизи  такое сравнение  просто не  могло прийти  в
голову.  Больше   всего  планетолет   походил,  кажется,   на   громоздкую
беседку-павильон  о  пяти  толстых  косых  колоннах.  Каждая  из   колонн,
величиной с водонапорную  башню, поддерживала крышу-корпус,  имеющий форму
выпукло-вогнутой  линзы.   Нижняя  вогнутая   поверхность  корпуса    была
зеркальной,  и,  зайдя  под  нее.  Быков  увидел над головой свое донельзя
искаженное и увеличенное отражение.
     Зеркало...  Тончайший  слой  волшебного  вещества, которое в природе,
вероятно, существует  только в  недрах самых  плотных звезд,  неимоверными
ухищрениями нанесенный на полированный  металл. Быкову показалось, что  он
ощущает на своем  лице слабый, едва  заметный ток тепла.  Но он знал,  что
зеркало остается холодным даже во  время работы фотореактора. Вот из  этой
черной  дыры  в  центре  вогнутой  поверхности на высоте десяти-пятнадцати
метров  брызжет  струя  раскаленной  плазмы,  и  там, где он, Быков, стоит
сейчас, начинается  сумасшедшая реакция  синтеза голых  ядер. Быков нервно
передернул  плечами  и  поспешно  вышел  под  открытое  небо.  Может быть,
впервые в  жизни он  по-настоящему понял,  какие огромные  силы подчинил и
поставил себе на службу человек.
     Что-то  застрекотало  наверху,  и  Быков  увидел  большой  вертолет с
красными крестами на боках, проплывающий над "Хиусом".
     - Оперативность прежде  всего, - пробормотал  Юрковский. - Но  почему
они не выходят?
     Как  бы  в  ответ  на  его  слова, неожиданно между двумя реакторными
кольцами  -  так  назывались  башни-колонны  -  у  кромки корпуса открылся
круглый люк, и в нем появилось бледное, улыбающееся лицо.
     - Вася! Ляхов! - заорал Спицын, подпрыгивая и размахивая руками.
     -  Здравствуй,  Богдан!  Здравствуйте,  Николай  Захарович!   Привет,
товарищи!
     - Да вылезайте вы, бродяги  межпланетные! - сипло рявкнул Краюхин.  -
Что вы там возитесь, Ляхов?
     - Сию минуту. Санитарная машина есть?
     -  Вот  она.  -  Спицын   махнул  рукой  в  сторону   приземлившегося
вертолета, от которого бежало к ним несколько человек в белых халатах.
     Из люка с металлическим лязгом выпала гибкая лестница.
     - Принимайте больного! - крикнул Ляхов.
     На четырех  прозрачных тонких  шпагатах осторожно  спустили в  гамаке
человека, закутанного  в простыни.  Быков принял  его на  руки и с помощью
санитаров уложил  на носилки.  С удивлением  и жалостью  он увидел, что по
лицу больного текут слезы.
     - Земье, - прошептал больной! - Земье, модре небо... синее...
     - Да-да,  товарищ Дивишек,  Земля! -  Краюхин наклонился  над ним.  -
Теперь  все  будет  хорошо.  Через   несколько  часов  будете  в   Москве,
подлечитесь, а там домой, на отдых.
     - Декую, соудругу...
     -  Передайте  распоряжение,  -  обратился  Краюхин  к  врачу, - чтобы
больного немедленно - то есть после оказания ему помощи нашими  средствами
- отправили на моем самолете.
     - Слушаюсь, Николай Захарович.
     Тем временем Ляхов и его двое спутников тоже сошли на землю.  Наскоро
поздоровавшись с товарищами, они подошли к носилкам.
     -  До  свидания,  Ян!  -  сказал  Ляхов.  -  Поправляйся - и снова за
работу, дружище!
     Худощавая  круглолицая  женщина  в  просторном  комбинезоне   ласково
погладила чеха по щеке:
     - Выздоравливайте скорее, товарищ Дивишек. Привет вашей семье.
     - Декую,  соудругу... Спасибо,  спасибо, -  бормотал Дивишек, пожимая
их руки худыми пальцами. - Очень много спасибо!
     Все молча  проводили глазами  улетающий вертолет.  Ляхов взглянул  на
просветлевшее  небо,  на   неясные  очертания  далеких   холмов  и   слабо
улыбнулся.
     -  Вот  и  снова  на  Земле,  -  сказал  он. - Снова дома... Но какая
машина, друзья мои! Какая машина!
     - Погодите,  товарищи... -  Спицын схватил  Ляхова за  плечо и подвел
его к круглолицей женщине. - Чокан, встань слева от Веры, пожалуйста...
     Третий член экипажа, высокий молчаливый казах, нахмурился:
     - Опять снимать будешь?
     - Да-да...
     Спицын  попятился,  не  спуская  с   них  глаз,  достал  из   кармана
миниатюрный киноаппарат и, присев на корточки, заснял несколько метров.
     -  Довольно!  -  сердито  сказал  Краюхин.  - Немедленно в машину - в
город и отдыхать! Без разговоров! Разговаривать будем вечером.
     - Одну минуту,  Николай Захарович... -  Ляхов повернулся к  Быкову: -
Если не ошибаюсь, вы новый член экипажа?
     -  Да,  познакомьтесь,  -   спохватился  Краюхин.  -  Быков   Алексей
Петрович.  Химик,  инженер-ядерник,  водитель.  Василий  Семенович Ляхов -
пилот...  Верочка,  идите  сюда.  Вера  Николаевна  Василевская - штурман.
Чокан Кунанбаев - борт-инженер.
     Быков и ляховцы обменялись рукопожатиями.
     - Так, - сказал Краюхин. - А теперь - в город!
     - Вечером увидимся, - ласково кивнул Быкову Ляхов.
     -  Мы  с  вами,  Анатолий  Борисович,  останемся  на  часок  здесь, -
обратился Краюхин к Ермакову. -  Осмотрим "Хиус". Вы тоже, Быков.  Кстати,
поговорим с  начальником группы  обслуживания. Вон  он катит...  Остальные
свободны.
     По полю к "Хиусу"  ползла вереница машин -  полугусеничные грузовики,
тракторы, подъемные краны на колесах.
     - Скажите  им, пусть  обратят внимание  на третий  реактор, -  сказал
Чекан. - Особое  внимание! Что-то релейная  система барахлит... Да  ладно,
завтра сам скажу.
     Они уехали,  и Быков  с бьющимся  от волнения  сердцем полез вслед за
Краюхиным  и  Ермаковым  по  гибкой,  но  прочной  лестнице.  В кубической
камере, куда открывался люк, Краюхин сказал:
     - Здесь тамбур - кессон - для выхода в безвоздушное пространство  или
в среду с ядовитой атмосферой. Тесновато, так?
     - Да нет... ничего как будто, - нерешительно пробормотал Быков.
     -  Тесно,  тесно!  -  брюзгливо  проворчал  Краюхин.  -  Многого   не
рассчитали, когда  проектировали. Вот  начнем разгружаться  и грузиться  -
увидите. Придется пропустить  десятки и сотни  тонн груза через  три таких
вот игольных ушка. - Он ткнул пальцем в сторону люка. - В самом корабле  и
того хуже, так. Переходы узкие, перегорожены переборками с комингсами.
     - С точки зрения герметичности и безопасности от метеоритов это  дает
большие преимущества, - заметил Ермаков.
     Они прошли  камеру и  стали подниматься  по гофрированным  ступенькам
ярко освещенного коридора.
     - Термоядерная ракета - дело, так сказать, новое, - говорил  Краюхин.
-  Многих  ее  возможностей  и  преимуществ  не  учли,  проектировали   по
старинке, как обычные ракеты. Рутина,  ничего не поделаешь... А вот  здесь
начинается новое...
     Краюхин толкнул тяжелую  стальную дверь, и  они оказались в  обширном
помещении, заполненном незнакомыми  Быкову приборами и  распределительными
щитами.
     -  Здесь  рубка,  -  сказал  Краюхин.  -  А там, - он указал на стену
напротив  входа,  -  за  титановым  кожухом  находится  сердце  "Хиуса"  -
фотореактор.  Специальное  устройство  создает  поток  плазмы, поток голых
тритонов,  ядер  сверхтяжелого  водорода,  который крошечными порциями, по
нескольку   тысяч   порций   в   секунду,   выбрасывается   вниз.   Мощное
электромагнитное  поле,  образуемое  пятью  соленоидами  над   реакторными
кольцами,  резко  тормозит  комочек  плазмы,  в  результате  чего  в   нем
начинается  термоядерная  реакция.  Точка  торможения  находится  в фокусе
параболического  зеркала  -  нижней  поверхности  корпуса "Хиуса". Плотный
поток    электромагнитных    колебаний,    нейтронов,    ядер    гелия   и
непрореагировавших  тритонов  бьет  в  зеркало  и  создает  огромную  силу
тяги... Конечно, - добавил Краюхин, помолчав, - не будь слоя  "абсолютного
отражателя", корпус корабля мгновенно, так сказать, прогорел бы  насквозь.
Первый "Хиус" сгорел потому, что где-то был нарушен этот защитный слой.
     - Это неизвестно, - сухо бросил Ермаков.
     Он  ходил  по  рубке,  заглядывал  в  приборы  и  что-то  записывал в
записную книжку. Краюхин пожевал губами, помолчал.
     -  Фотонная  ракета  -  новое  дело,  -  сказал  он. - Огромное дело.
Будущее человечества... -  Он снял очки,  стал протирать стекла,  глядя на
Быкова  круглыми  глазами.  -  "Благосклонная  природа,  вероятно,  знает,
почему она не хочет, чтобы мы  превратили наш земной мир в скромный  рай и
на этом успокоились, и почему она заставляет нас завоевывать новые миры  -
те  последние  и  крайние  миры,  ключом  к  которым должны стать фотонные
ракеты". Это сказал  более полувека назад  один весьма умный  немец; тогда
фотонные  ракеты  казались  отдаленной  мечтой.  А  теперь  этот  ключ   к
последним  и  крайним  мирам  у  нас  в  руках.  Но мы еще не научились им
пользоваться  по-настоящему.  Много,   еще  очень  много   несовершенного,
непонятного. И много  рутины. Вот хотя  бы эти атомные  ракеты на "Хиусе".
При фотонном приводе они - как кляча, запряженная в новейший атомокар.
     - Но ведь иначе "Хиус" не мог бы стартовать с Земли, - вставил  Быков
робко.
     Краюхин снова водрузил очки на нос.
     - В  ближайшем будущем  мы, вероятно,  вообще откажемся  от стартов с
Земли. "Хиусы" будут стартовать с искусственных спутников.
     - Понятно, - сказал Быков.  - Но пока-то "Хиус" берет  запас обычного
для ракет топлива?
     - Очень немного.  Едва пятую часть  полетного веса. Только  для того,
чтобы  оторваться  от  Земли,  выйти  из  плотных  слоев  атмосферы, легко
поддающихся  радиоактивному   заражению.  А   затем  включается   фотонный
двигатель.  "Хиус"  не  знает  неудобств,  связанных  с  невесомостью.  Он
движется с  постоянным ускорением  в десять  метров в  секунду за секунду,
таким  же,  что  и  ускорение  силы  тяжести  на  поверхности Земли. Таким
образом  экипаж  "Хиуса"  избавлен  от  невесомости  и  всех ее неприятных
последствий.  "Хиус"  -  по  крайней  мере,  в межпланетных перелетах - не
знает  долгих  и  тоскливых  рейсов  по  инерции,  продолжающихся годы. Он
развивает гигантские скорости  и расстояния до  планет покрывает за  дни и
недели. "Хиус" - это и есть ключ "к последним и крайним мирам".
     - "Хиус" -  ключ к большим  планетам, - странным,  сдавленным голосом
проговорил Ермаков.
     Он стоял,  склонившись над  каким-то прибором,  и Быков  не видел его
лица.
     Краюхин сжал губы.
     -  Пойдемте,  товарищ  Быков,  -  хмуро  сказал  он.  -  Я покажу вам
остальные помещения.
     Они обошли весь корабль, заглянули в жилые каюты, в кают-компанию,  в
камеры-хранилища. Все было предельно просто, почти голо. В жилых каютах  -
голые  мягкие  стены,  выдвижные  койки  с  широкими  эластичными ремнями,
стенные  шкафы,  низкие   и  мягкие  кресла,   наглухо  принайтованные   к
пружинящему полу. В кают-компании  - большой круглый стол,  мягкие кресла,
в мягких стенах - буфет,  книгохранилище. На столе лежал забытый,  видимо,
листок  бумаги  с  неровными  строчками  вычислений.  Краюхин  забрал его.
("Чокан, - сказал он с усмешкой. - Математик...")
     Когда они  вернулись к  люку, "Хиус"  был окружен  машинами и людьми.
Ермаков  что-то  говорил  начальнику   группы  обслуживания,  тот   кивал,
переспрашивал  и  на  ходу  раздавал  приказания  толпившимся  возле  него
рабочим - молодым ребятам, вероятно, только что со студенческой скамьи.
     - Едем домой,  - сказал Краюхин.  - Если завтра  закончат перезарядку
реакторов, послезавтра начнем погрузку.
     - Да! - вспомнил вдруг Быков, усаживаясь в автомобиль.
     - Я совершенно забыл. А "Мальчик"? Куда его погрузят?
     -  Наверх,  -  ответил  Краюхин.  -  "Мальчик"  пропутешествует через
пространство верхом на "Хиусе". Так...
     - Мгм...  - начал  было Быков,  но осекся  и больше  расспрашивать не
стал.



        "КАК АРГОНАВТЫ В СТАРИНУ..."

     Отчет Ляхова был  заслушан на следующий  день. В просторном  кабинете
начальника  Седьмого  полигона  едва  разместились,  кроме межпланетников,
человек  тридцать  работников  ракетодрома,  инженеров  с  верфей "Вэйдады
Ю-и",  представителей  научно-исследовательских  и  проектных  учреждений,
связанных   с   Комитетом   межпланетных   сообщений.   Ляхов,  бледный  и
улыбающийся,  говорил   быстро,  четко,   постукивая  для   убедительности
карандашом по кожаной папке с дневниками и заметками.
     В  соответствии  с  планом   испытательного  перелета  "Хиус"   через
двадцать  часов  после  старта  принял  неподвижное  по отношению к Солнцу
положение  и  затем,  с  постоянным  ускорением  в  9.7 метра в секунду за
секунду,  устремился  к  точке  встречи  с  Венерой в обход Солнца. Пройдя
точно половину расстояния и достигнув скорости четыре тысячи километров  в
секунду (оживление среди  слушателей). Ляхов повернул  планетолет зеркалом
к точке встречи и начал торможение. Через восемь с половиной суток  "Хиус"
вышел  на  орбиту  "Циолковского"  -  одного  из  советских  искусственных
спутников Венеры,  а еще  через несколько  часов причалил  к нему.  Далее,
следуя  программе  испытаний.  Ляхов  около  месяца  маневрировал   вокруг
Венеры,   проверяя   работу   фотореактора   на   всех   режимах,  посетил
искусственные  спутники,  принадлежащие   другим  государствам,   совершил
посадку на Вениту  - естественный спутник  Венеры, и наконец  отправился в
обратный путь, приняв на борт больного инженера с чешской станции.
     Ляхов  рассказал  о  режимах   работы  фотореактора,  о   результатах
применения  эффекта   Допплера  для   определения  собственных   скоростей
фотонной  ракеты,  высказал  соображения  относительно противометеоритного
устройства  ("К  сожа...  э-э...  к  счастью,  вернее...  нам  не пришлось
испытать его в действии"),  сообщил новые оценки распределения  плотностей
космической пыли в промежутке между орбитами Земли и Венеры ("Эти  данные,
товарищи,   по   моему   глубокому   убеждению   позволяют   надеяться  на
осуществление прямоточного  фотонного двигателя,  по крайней  мере в таких
рейсах,  как   только  будет   решена  проблема   фотонного  привода    на
аннигиляции").  Особое   внимание  Ляхов   уделил  некоторым    непонятным
феноменам,  имевшим  место  во   время  рейса.  Наблюдались   беспричинные
перерывы  радио  и  телевизионной  связи, вспышки ультрачастотной вибрации
корпуса  планетолета,  небольшие  нарушения  тормозного  магнитного поля в
фокусе зеркала. Все это происходило непосредственно перед торможением,  то
есть в период максимальных скоростей. Ляхов выражал уверенность, что  дело
здесь именно в колоссальных  скоростях планетолета - скоростях,  требующих
уже перехода на релятивистскую механику.
     Но в целом  "Хиус" оправдал все  надежды. После пробного  рейса стало
очевидно,  что  "вопреки  мнению  перестраховщиков  и  тупиц, оскверняющих
самим фактом своего бытия  славную идею межпланетных сообщений",  будущее,
притом  ближайшее  будущее,  принадлежит  фотонным ракетам. (Аплодисменты,
одобрительные возгласы.)  Даже в  таком примитивном  и прямолинейном  виде
сочетание фотореактора  с абсолютным  отражателем является  огромным шагом
вперед в технике космогации.
     Мелкие  конструктивные  недостатки  "Хиуса"  с лихвой покрывались его
неоспоримыми  достоинствами  и  преимуществами: практически неограниченным
запасом  хода,  способностью  совершать  старты  и посадки, не стесняясь в
расходе энергии, и без перегрузок,  опасных для жизни и здоровья  экипажа,
независимостью   от   промежуточных   баз   и   множеством  других,  менее
значительных.
     - ...и я,  товарищи, грешным делом,  - сказал Ляхов,  - даже подумал:
"А не попытаться ли заодно уж произвести высадку на Венере?" (Смех, шум  в
зале.  Краюхин  сердито  хмурится.  Юрковский  показывает Ляхову кулак.) А
что? Никто  бы и  не узнал...  Но достаточно  было взглянуть  на эту милую
планету  вблизи,  чтобы  вспомнить,  что  такое  дисциплина.  Нет, правда,
дисциплина  -  прекрасная  вещь.  Я  никогда  прежде не летал к планетам с
атмосферами, и, должен  сказать, с непривычки  это действует... Вид  у нее
неважный.
     После Ляхова выступила штурман Вера Николаевна, очень хорошенькая,  в
синем платье, с розовым от  смущения круглым лицом. Она привела  несколько
оптимальных   вариантов   выхода   фотонного   планетолета   на    "прямую
траекторию".  Выяснилось,  что  электронная  курсовычислительная   машина,
установленная на "Хиусе", не  вполне отвечает требованиям новой,  "прямой"
космогации. Штурману  и оператору  приходится непрерывно  вводить поправки
на возмущение со стороны Солнца, чего, например, не требовали перелеты  по
орбитальным  траекториям.  Веру  Николаевну  перебил  пышноволосый  усатый
юноша,  представитель  Института  счетно-решающих  устройств,  и  принялся
объяснять  Краюхину,  что  подготовлено  для  решения  этой  проблемы в их
институте.  Он  говорил  горячо  и  непонятно; в него неожиданно вцепились
Крутиков  и  один  из  инженеров;  они  яростно  заспорили.  Их  никто  не
перебивал,  и  Быков  уже  подумал  было,  что  счетно-решающие устройства
являются сейчас  наиболее важной  частью оборудования  фотонных ракет,  но
через минуту с изумлением  увидел, что чинного и  торжественного совещания
как не бывало.
     Группа  работников  ракетодрома  обступила  Чокана  Кунанбаева, и тот
неторопливо  объяснял  что-то,  водя  карандашом  по  развернутым   листам
ватмана. Краюхин и Ермаков  собрали вокруг себя ракетостроителей  "Вэйдады
Ю-и", листали и показывали им дневники перелета. Ракетостроители кивали  и
писали в блокнотах  и записных книжках.  Ляхов, Богдан Спицын  и Юрковский
молча  слушали   начальника  Седьмого   полигона.  Юрковский,   иронически
усмехнувшись, сказал  что-то, все  заулыбались: Ляхов  и Спицын  - весело,
начальник  -  смущенно.  В  кабинете  стоял  ровный  шум  голосов и шелест
бумаги.
     Быков досмотрел, как изничтожают усатого представителя, и  повернулся
к Дауге. Тот предложил:
     - Пойдем, Алексей, домой. Доспорят без нас. Надо разобраться в  новых
данных о Венере. Прислал Махов, начальник "Циолковского".
     Вечером межпланетники собрались в читальном зале гостиницы.
     Вера Николаевна, блестя глазами, говорила:
     - Оторваться от Земли и оказаться в пространстве - это еще не  значит
завоевать  пространство.  Первые  воздушные   шары  не  сделали   человека
хозяином  воздушного  океана.  Это  сделал  только  самолет.  Не  так  ли?
Хозяином  пространства  сделает  нас  только  "Хиус",  независимый  от сил
тяготения, освобожденный от рабского подчинения этим силам...
     Богдан  Спицын  влюбленно  смотрел  на  нее,  а  Ляхов   пробормотал,
растерянно улыбаясь, словно эта мысль только что пришла ему на ум:
     - Подумать только, ведь мы были первыми в таком деле!
     Юрковский усмехнулся:
     - Но все-таки дома, на Земле, лучше, не так ли, Вася?
     - Разумеется, лучше.
     - "Разумеется..." Ах, Василий, Василий.  нет в тебе ни капли  поэзии!
Совершил такой перелет!.. Нет, ты положительно недостоин такой чести.
     Ляхов нахмурился.
     - Я, знаешь ли,  не спортсмен, - сердито  сказал он, - я  работник! И
не вижу в этом ничего дурного.
     - Никто  не говорит,  что это  дурно... -  Юрковский поднял к потолку
томные глаза.  - Но  согласись, мон  шер, что  путь прокладывают обычно...
спортсмены, как ты их называешь.
     - Значит, раз на раз не приходится.
     -  Что  за  разделение  такое?   -  удивленно  спросил  Крутиков.   -
Спортсмены, работники...
     -  Всегда  и  везде,  -  твердо  сказал  Юрковский,  -  впереди   шли
энтузиасты-мечтатели,   романтики-одиночки,   они   прокладывали    дорогу
администраторам и инженерам, а затем...
     - Затем по костям этих самых мечтателей и романтиков кидалась  жадная
серая  масса,  чернь  презренная...  -  криво  улыбаясь, тоненьким голосом
сказал Дауге. - Трепло  ты, милый Володя, вот  что! Энтузиаст-мечтатель...
гусар-одиночка!
     Юрковский стремительно повернулся к нему, но Краюхин поднял руку.
     -  Одну  минутку,  -  проскрипел  он  насмешливо.  - Значит, Владимир
Сергеевич, администраторов-энтузиастов  не бывает?  И инженеров-мечтателей
тоже? Хм... И что там насчет серой массы?
     Быков  сидел  как  на  иголках.  Никогда  еще  "пижон" не был ему так
несимпатичен.  Он  взглянул  на  Ляхова,  бледного,  с  дрожащими от обиды
губами, и разозлился еще больше. Но он еще не имел здесь права голоса.
     -  Мы  все  мечтатели,  если  угодно, Владимир Сергеевич, - продолжал
Краюхин.  -  И  энтузиасты  тоже.  Только  каждый  на  свой  лад. Вот Вера
Николаевна  выражает  свою  радость  по  поводу  того,  что "Хиус" дает ей
возможность носиться по пространству куда  угодно и как угодно, тешить  ее
крылатую душу. Так. В этом  она, по-видимому, и видит истинное  назначение
"хозяина пространства".
     - Я  совсем не  это хотела  сказать... -  растерянно проговорила Вера
Николаевна.
     - Надеюсь, что не это... Потому что, имейте в виду, государство,  наш
народ, наше  дело ждет  от нас  не только...  вернее, не столько рекордов,
сколько урана,  тория, трансуранидов.  Мы все  мечтатели. Но  я мечтаю  не
носиться по пространству подобно мыльному  пузырю, а черпать из него  все,
что  может  быть  полезно...  Что  в  первую очередь необходимо для лучшей
жизни людей  на Земле,  для коммунистического  содружества народов. Тащить
все в дом, а  не транжирить то, что  есть дома! В этом  наше назначение. И
наша поэзия.
     - Как пчелы, - изрек Крутиков.
     - Именно как пчелы, а не как... бабочки-поденки. Кроме того,  позволю
себе  обратить  ваше  внимание  и  на  то обстоятельство, что в наше время
переходные  периоды  проходят  быстро.  И  вот пример: в предстоящем рейсе
пилоты  "Хиуса"  будут  уже  выполнять  скромную  обязанность  извозчиков.
Главная роль отводится на сей раз уже другим. Вот ему... - Краюхин  указал
на  Быкова.  (Тот  испуганно  заморгал.)  -  И  Дауге,  и  вам,   Владимир
Сергеевич.  Человечеству  нужны  богатства   Венеры,  а  не   восторженные
рапорты.   Так.   А   затем   вы    уступите   место   новым   героям    -
производственникам,  тем,  кто  будет  строить  заводы на берегах Урановой
Голконды. И  все это  работа, друг  мой, вдохновенная  работа, а не спорт!
Только  одни  относятся  к  ней  как  к эффектной возможности блеснуть под
куполом цирка  и сорвать  аплодисменты, а  другие -  как к  работе в общем
строю. А вам,  так сказать, мон  шер, только бы  добраться до сокровищницы
тайн, где они лежат штабелями, и водрузить... Эх, вы... спортсмены!
     Наступило  молчание.  Юрковский  поднялся  и,  ни  на  кого не глядя,
вышел.
     - Славный парень, - проговорил Краюхин. - Смелый, умница... Только  -
амбиции у него - ой-ой-ой!
     Ермаков сказал без улыбки: - Отец мне рассказывал, что некто  Николай
Захарович Краюхин в молодости...
     - "Краюхин,  Краюхин"... -  Николай Захарович  стал кряхтя  растирать
колени.  -  То  было  в  молодости...  И,  кроме  того,  может  быть, тебе
известно,  что  упомянутого  Краюхина  за  это  самое  мордой  об  стол...
простите  за  выражение...  на  партийной  конференции,  да. И именно твой
папаша, Анатолий Борисович! Так.
     Краюхин сердито хмыкнул, покашлял и ушел,


     Последние  дни  перед  стартом  прошли  незаметно.  Все  были заняты.
Ермаков  руководил  работой  группы  обслуживания,  грузившей  "Хиус" всем
необходимым. Корабль  был погребен  под массой  металлических конструкций,
опутан   паутиной   шлангов   и   кабелей.   Под   ним  теснились  десятки
машин-газгольдеров, машин-цистерн, тракторов, кранов и конвейеров.  Работа
велась днем и  ночью. По толстым  шлангам, покрытым пластами  льда и инея,
подавались сжиженные газы - водород  для ракет и кислород для  экипажа, по
тонким шлангам - вода и смазочные вещества. Конвейеры и краны  забрасывали
в три люка баки, мешки и ящики с продуктами, снаряжением и  оборудованием.
Десятки людей в спецкостюмах  копошились в урановых реакторах.  Приехавшие
из   Новосибирска   специалисты   микрон   за   микроном   проверяли  слой
"абсолютного отражателя";  в этой  неправдоподобно тонкой  н вместе  с тем
самой  прочной  в  мире  броне  могли  оказаться  микроскопические изъяны,
которые привели бы  экспедицию к мгновенной  огненной гибели. Сам  Краюхин
приехал поглядеть, как  с купола "Хиуса"  сняли толстую титановую  плиту и
осторожно опустили  в зарядные  камеры фотонного  реактора баллоны-капсулы
со смесью жидкого трития и дейтерия. Затем плиту опустили на место и в  то
же день затащили и укрепили над ней огромный контейнер с "Мальчиком".
     -  С  этим  дурацким  ящиком  на  горбу,  -  досадливо  сказала  Вера
Николаевна, - "Хиус" имеет какой-то доморощенный вид.
     Ляхов со  Спицыным и  Крутиковым все  эти дни  проводил в  рубке, где
было сосредоточено управление  планетолетом. Дауге и  Юрковский занимались
изучением новых данных о  Венере, привезенных Ляховым, без  конца спорили,
составляли  какие-то  таинственные  радиограммы,  несли  их  на  подпись к
Краюхину и потом на радиостанцию.
     В самый разгар этой горячки Краюхин  вызвал Быкова и поехал с ним  на
один  из  подземных  складов  на  южной  окраине города. В сухом и светлом
помещении склада Быков увидел ящики с оружием.
     - Знакомые штучки? - осведомился Краюхин.
     Быков с недоумением посмотрел на него и нагнулся:
     - Карабин-автомат образца семьдесят пятого года.
     - А вот те?
     - Реактивные ружья... пистолеты...
     - Ну вот, выбирайте.
     Быков понял:
     - На всех?
     - На всех... да возьмите и запасец.
     Быков молча  отобрал восемь  новеньких карабинов,  несколько десятков
ручных гранат,  лучевые пистолеты,  финские ножи  в светло-желтых  кожаных
чехлах.
     - А патроны где? И капсюли для гранат?
     -  Есть  патроны,  капсюли  и  все,  что  хотите. Напишите начальнику
склада, что вам нужно.
     Они спустились этажом ниже.
     - Это  тоже для  вас, -  сказал Краюхин,  указывая на  цилиндрические
предметы, тускло отсвечивающие воронеными боками.
     - Атомные мины... - пробормотал Быков.
     - Знаете?
     - Как не знать...
     -   Возьмите   десять   комплектов.   Прихватите   десяток    висячих
прожекторных ракет.
     Спустя два  часа через  город на  полигон проехала  машина, груженная
тяжелыми пластмассовыми ящиками и десятью круглыми решетчатыми  футлярами.
Еще через два часа эти ящики и футляры при посильном участии и под  личным
наблюдением Быкова были погружены на "Хиус".
     Наконец все  было закончено.  В течение  одной ночи  исчезли легкие и
неуклюжие фермы, опутывавшие планетолет,  шланги, краны и конвейеры.  Ушли
машины  и  тракторы,  уехали  люди.  На  истоптанной,  развороченной земле
остались  под  моросящим  дождем  только  обрывки проводов и тросов, куски
фанеры,  несколько  забытых  досок  да  вбитые  в грязь клочья маслянистой
упаковочной бумаги.
     Краюхин  в  сопровождении  Ермакова  и начальника группы обслуживания
облазил все помещения "Хиуса", все пересмотрел и перетрогал, придирчиво  и
подозрительно прислушался к мощному гулу включенных для пробы  соленоидов,
сделал несколько  пустячных замечаний,  слез на  землю, вытер  руки о край
плаща и сказал:
     - Пожалуй, все в порядке, Анатолий Борисович. Подписывайте акт.
     Ерников  согласно  наклонил  голову.  Начальник  группы  обслуживания
облегченно вздохнул, потоптался, затем спросил, покашливая:
     - Когда же старт, Николай Захарович? Завтра?
     Но, как  оказалось, оставались  еще кое-какие  формальности. В городе
Краюхина срочно  вызвали на  радиостанцию, и,  вернувшись оттуда,  он сухо
(так,   по   крайней   мере,   показалось   Быкову)   сообщил,  что  старт
откладывается на утро послезавтра, а завтра прибывает комиссия.
     - И вечером будет... э... торжественный обед. Можно без фраков.
     Юрковский энергично  пошевелил губами,  Ермаков равнодушно  зевнул, а
Крутиков пожал плечами и снова углубился в какую-то книгу.
     - Пойдем прогуляемся, - предложил Дауге Быкову.
     Они  вышли  из  гостиницы  и  не  спеша  направились  вдоль  улицы  к
полигону.
     - Тосты, напыщенные  речи, - сказал  Иоганыч устало. -  Терпеть этого
не могу!
     - Ну, знаешь... - Быков недовольно поглядел на него. - Такое  событие
все-таки...
     -  Да  какое  оно  "такое"?  Люди  делают  свое  дело.  Чего  же  тут
экстраординарного? Ведь  не назначается  же специальная  комиссия, скажем,
для того, чтобы отметить отправление геологической экспедиции?
     - Бывает, наверное, что и назначается.
     - И напрасно. Это только на нервы действует.
     Некоторое время они шли молча. Быков спросил:
     - Так почему же так делается?
     - А  черт его  знает, почему.  Думаю, что  повелось так  еще с давних
времен,  когда  нужно  было   "накачивать"  людей,  воодушевлять  их   для
выполнения обычной, элементарной работы... Вот  с тех пор и повелось  так,
и не могут  отказаться от дурацкого  обычая. Ведь кому  лучше нас понимать
значение   экспедиции   "Хиуса"!   Смешно   в   наше   время   произносить
зажигательные  прописные  истины...  И  для  чего?  Чтобы  в  тысячный раз
вдалбливать то, что мы всосали с молоком матери?
     Они  повернули  обратно  в  гостиницу.  У  входа  в  столовую   Дауге
остановился, попятился и толкнул Быкова локтем:
     - Тихо!..
     Столовая  была   освещена  неярким   вечерням  солнцем.   На  диване,
склонившись друг  к другу,  усидели Богдан  Спицын и  Вера Николаевна. Они
молчали, глядя в окно, и лица  их были так серьезны и необычайно  грустны,
что у Быкова  сжалось сердце. Большая  белая рука Богдана  обнимала узкие,
хрупкие плечи женщины. Дауге потянул  Алексея за рукав, и они  на цыпочках
прошли на второй этаж.
     -  Вот,  Алексей,  как  бывает...  -  проговорил Дауге. - Встречаются
только на  неделю, на  две, и  снова в  разные стороны.  Она старше его на
пять лет... Любовь, ничего не поделаешь. Настоящая, большая любовь...
     Он задумался. Быков осторожно спросил:
     - Чего же они не женятся?
     - Что? Почему не  женятся? - не сразу  отозвался Дауге. - Да  при чем
здесь это? Они встречаются раз, много - два раза в год, понимаешь?
     - Понимаю, -  пробормотал Быков, но  затем сказал решительно:  - Нет,
ни черта не понимаю! Женились бы, жили бы вместе, вместе и летали...
     -  Вместе...  Вместе  им  нельзя,  Алексей. Они встречаются раз-два в
год. Летать им вместе нельзя - ведь Богдан ходит в такие экспедиции,  куда
женщин не берут. Какая же это будет семья?
     - Нет, -  твердо сказал Быков,  - могли бы  как-то устроить, если  бы
захотели.
     -  Может  быть,  конечно.  Может  быть,  они просто выдумали себе эту
любовь?
     - Ну вот ты...
     - Я бы,  Алексей... - голос  Дауге дрогнул, -  я бы жизнь  за любимую
женщину отдал! Я, друг мой, слабый человек.


     На  следующий  день  прилетели  гости   из  Москвы.  К  удивлению   и
удовольствию  Быкова,  ужин  прошел  весело.  Были  речи  (и неплохие, как
показалось  ему),  и  тосты  (только  шампанское),  и  пожелания.  Краюхин
рассказал несколько  комических эпизодов  из раннего  периода межпланетных
сообщений, а  Юрковский вдруг  разразился стихами  Багрицкого. Он прочитал
своих  любимых  "Контрабандистов"  и,  когда  смолкли аплодисменты, сказал
грустно:
     - Вот...  сколько хороших  стихов о  море и  моряках, а  о нас совсем
нет. Сплошное "ты лети, моя ракета".
     -  Поэты  знают  море  тысячи  лет,  -  заметила Вера Николаевна, - а
пространство  они  совсем  еще  не  знают. Потерпи, Володя, будут отличные
стихи и о нас.
     Юрковский поцеловал ее руку:
     - Терплю, Верочка. А пока у нас только и остается:

     Как аргонавты в старину,
     Покинув отчий дом,
     Поплыли мы,
     Тирам-там-там,
     За золотым руном.

     Когда гости разошлись, Крутиков вздохнул и заметил:
     - Слава богу, хорошо посидели. Только...
     - Да, - кивнул Дауге. - В своем кругу прощальный обед был бы лучше.
     Краюхин поднялся, с шумом отодвинул свое кресло.
     - Прошу внимания,  друзья мои, -  сказал он. -  Одну минуту внимания.
Сейчас  мы  в  своем  кругу,  и  мне  хочется  сказать вам несколько слов.
Алексей Петрович,  налейте, пожалуйста,  всем вина...  По капле, Анатолий,
не беспокойся...  Вот так,  благодарю вас.  Друзья! Я  здесь самый  старый
межпланетник... да. Страшно вспомнить,  на каких гробах мы  начинали дело!
По сравнению с "Хиусом" это были колымаги, чтобы не сказать хуже. Но я  не
из тех самодовольных дураков, которые ворчат, что нынешней молодежи-де  не
в пример легче, чем было нам.  Ибо я знаю, как сложна ваша  задача. Задача
всегда  определяется  средствами,  и  насколько  мощнее  ваши   теперешние
средства, настолько сложнее и ваша задача. Вам будет не легче, чем  нам...
и даже труднее, ибо на вас больше ответственности. Друзья, если вам  будет
очень трудно, нестерпимо трудно, прошу  вас, вспомните, для кого и  во имя
чего  вы  это  делаете!  Я  знаю  вас  всех  достаточно хорошо, чтобы быть
уверенным: если вы об этом вспомните, сил у вас будет больше. Ну... вот  и
все. За вас!
     Он поднял  свой бокал,  выпил и  быстро вышел  из комнаты.  Некоторое
время все молчали. Затем поднялся Юрковский и сказал негромко:
     - Что ж, аргонавты... за старика!
     В этот вечер Быков долго не мог уснуть.
     Он встал,  зажег свет  и сел  за стол,  уставясь на  лампочку, и  так
сидел долго. Взгляд  его упал на  газету, которую он  так и не  удосужился
просмотреть сегодня.
     _"Смелее   внедрять    высокочастотную   вспашку"_    -    передовая.
_"Исландские школьники на  каникулах в Крыму",  "Дальневосточные подводные
совхозы  дадут  государству  сверх  плана  30  миллионов  тонн планктона",
"Запуск новой ТЯЭС  мощностью в полтора  миллиона киловатт в  Верхоянске",
"Гонки микровертолетов. Победитель - 15-летний школьник Вася Птицын",  "На
беговой дорожке 100-летние конькобежцы"._
     Быков листал газету, шелестя бумагой.
     _"Фестиваль  стереофильмов  стран  Латинской Америки", "Строительство
Англо-Китайско-Советской астрофизической обсерватории  на Луне", "С  Марса
сообщают..."_
     Быков просмотрел газету,  подумал и, сложив,  сунул в карман  куртки.
Это надо взять с собой.  Это дыхание Земли, могучий пульс  родной планеты,
который хочется ощущать  н в далеком  рейсе. Символ... Алексей  вздохнул н
погасил свет.


     Утро  старта  было  ясное.  В  пять  часов  никто  уже  не  спал, все
собрались в гостиной,  сидели или слонялись  из угла в  угол. За завтраком
ели мало и неохотно, и Ермаков  делал вид, что не замечает этого.  Краюхин
и гости о чем-то  переговаривались вполголоса. Подали машины.  Несмотря на
ранний  час,  улицы  были  полны  людей.  Никто  не  выкрикивал  лозунги и
приветствия, никто не подбегал с  цветами, люди просто стояли и  смотрели,
но смотрели так,  как смотрят на  родных и близких,  уходящих в далекий  и
опасный путь. Машины выехали за город.
     И  тут  с  Быковым  произошло  то,  о  чем он долго вспоминал потом с
недоумением и стыдом.  Какое-то странное оцепенение  охватило его. Он  как
бы раздвоился и с безучастным любопытством смотрел на себя со стороны,  не
в силах сосредоточиться.  Обрывки мыслей метались  у него в  голове, но ни
за одну из них он не мог ухватиться.
     У  капониров  все  стали  прощаться.  Быков машинально пожимал чьи-то
руки, чувствуя  на своем  лице глуповатую  застывшую улыбку  и не имея сил
согнать  ее.  Краюхин  что-то  сказал  ему,  они  обнялись и поцеловались.
Алексей с  готовностью кивал  головой, когда  ему что-то  с жаром  говорил
председатель  горсовета,  похлопывая  по  плечу.  Затем  он  на негнущихся
деревянных ногах отошел в сторону  и смотрел, как Спицын обнял  плечи Веры
Николаевны, а она гладит ладонями его  лицо. Дауге взял Алексея за руку  и
подвел к машине.
     ...Когда  Быков  поднял  глаза,  над  ним  уже  громоздилась   матово
отсвечивающая выпуклая поверхность  реакторного кольца. Наконец  он понял,
что мешало ему. В мозгу бессознательно,  но отчетливо билась одна и та  же
мысль: "В последний раз. В последний раз". Он не мог вспомнить, когда  это
впервые  пришло  ему  в  голову,  но  теперь  отделаться от этих слов было
невозможно.
     - По местам! - крикнул Ермаков неестественно резким голосом.
     Быков оглянулся. Машины, которые  подвезли их к "Хиусу",  уже уехали.
Кругом расстилалась ровная пустынная тундра.
     - Алексей Петрович, не задерживайтесь!
     "Последние шаги по земле",  - со странным любопытством  прислушиваясь
к себе,  подумал он,  подходя к  гибкому металлическому  трапу. "Последний
глоток земного воздуха",  - думал он,  ухватившись за край  люка. Кто-то -
кажется, Юрковский  - сердито  оттолкнул его  и попросил  быть осторожнее.
"Последний взгляд на голубое небо..." Люк со звоном захлопнулся. Тогда  он
понял, что  боится. Просто-напросто  трусит. Он  сразу успокоился  н пошел
вслед за Дауге в кают-компанию. Они  расселись в креслах - Быков, Дауге  и
Юрковский - и молча  пристегнулись широкими эластичными ремнями.  Ермаков,
Спицын н Крутиков были, вероятно, в рубке. Быков посмотрел на  Юрковского.
Лицо  Юрковского  было  сердитое,  на  носу  виднелось  желтоватое  пятно.
"Здорово  все-таки  я   его  тогда..."  -   подумал  Быков  с   мимолетным
раскаянием.
     -  Приготовиться!  -  раздался  из  невидимого репродуктора высокий и
звонкий голос Ермакова.
     Наступила мертвая тишина. На  мгновение Быков почувствовал тошноту  и
слабость.  Огромным  усилием  воли  он  подавил  отвратительное   ощущение
беспомощности  и  покосился  на  Дауге.  Тот  сосредоточенно смотрел прямо
перед собой.
     - Старт!
     Громовой гул донесся откуда-то  снизу. Все вдруг сдвинулось.  Сиденье
кресла  мягко  навалилось  на  тело.  Быков  изо всех сил зажмурил глаза и
увидел  разноцветные  круги.  Гул  усилился,  стал  тише  и наконец затих.
Наступила тишина. Быков осторожно повернулся к Дауге.
     - Боли  больше не  будет, -  ясным, веселым  голосом сказал  Дауге. -
Старт дан.
     Юрковский вдруг яростно хлопнул себя по лбу.
     - Что с тобой? - встревоженно спросил Дауге.
     - Дьявольщина!..  Я забыл  электробритву в  гостинице и,  кажется, не
выключил ее!
     Быков  с  некоторым  трудом  принял  сидячее  положение, крепко потер
ладонями виски и облегченно вздохнул.



         * ЧАСТЬ ВТОРАЯ  ПРОСТРАНСТВО И ЛЮДИ * 


        КРАЮХИН

     К  вечеру  погода  испортилась.  Со  стороны  океана потянуло ледяным
холодом,  над  тундрой  тяжело  заворочались  плотные волны серого тумана.
Небо заволокли низкие тучи. Стало сумрачно, почти темно.
     В  кабинете  начальника  Главной  радиостанции Седьмого полигона было
тепло  и  светло.  У  стола  в  низком  кресле, уткнув в грудь подбородок,
дремал  Краюхин.  Его  ноги  в  испачканных подсохшей глиной ботинках были
неловко вытянуты,  большие узловатые  руки тяжело  лежали на подлокотниках
кресла.  Над  дверью  звонко  щелкали  часы, отсчитывая минуты. При каждом
щелчке  Краюхин  на  мгновение  приподнимал  синеватые веки. На краю стола
остывал нетронутый  стакан чая.  В полуоткрытую  дверь заглянул  дежурный,
постоял в нерешительности, затем подошел  на цыпочках и положил перед  ним
пачку радиограмм.
     - Что нового? - сипло проговорил Краюхин.
     Дежурный вздрогнул:
     - Э-э...  ничего. Тринадцать  минут назад  "Хиус" передал,  что все в
порядке.
     - Телевизионную связь наладили?
     - Никак нет, Николай Захарович, не удается пока.
     Краюхин долго  молчал (дежурный  несколько раз  переступил с  ноги на
ногу и покашлял), затем сказал:
     - Так нового ничего, говоришь?
     - Никак нет, ничего.
     - Ладно...
     Он покосился на радиограммы и снова закрыл глаза. Сердце ныло  тупой,
тягучей болью, ломило  левое плечо. Вытянутые  ноги затекли, но  двигаться
не хотелось. Все  же он заставил  себя снять руку  с подлокотника и  взять
стакан. Чай показался  до тошноты приторным.  "Это все нервы,  - сказал он
себе. - Нервы и старость". До сих  пор он не знал, что такое нервы.  Врачи
говорили,  что  ему  вредно   волноваться.  Он  только  посмеивался.   Ему
казалось, что он никогда не волновался... До сегодняшнего дня...
     Сегодня, 18 августа 19.. года,  ровно в 5.00 по московскому  времени,
началось  то,  к  чему  он  готовился  полтора  десятка  лет. Старт первой
фотонной ракеты ознаменовал новую эру в истории межпланетных сообщений.  И
этим   же   стартом   закончилась   для   него,   Краюхина,    возможность
непосредственно  влиять  на  дальнейший  ход  событий. Полтора десятка лет
исканий, борьбы, огромного  напряжения... И вот  чем все это  закончилось:
он  сидит,  прислушиваясь  к  тоскливым  осенним  звукам,  к однообразному
дробному  стуку  дождевых  капель  в  оконные  стекла,  бульканью  струек,
стекающих с крыши,  к тонкому завыванию  ветра. Шестеро отборных  людей на
борту  самого  совершенного  в  мире  планетолета  взяли у него эстафетную
палочку  и  двинулись  дальше,  к  осуществлению  его заветной мечты. А он
остался, сразу ослабевший и согнувшийся. И ждет, ждет, ждет...
     На  мгновение  он  ощутил  острую  жалость  к  себе  и зависть к ним,
молодым,  но  сейчас  же  забыл  об  этом,  потому  что  главным чувством,
оттеснившим на задний план все другие  чувства и мысли, был страх за  этих
людей. Ну хорошо... Пробный рейс "Хиуса" прошел благополучно. Кажется,  до
тонкости  изучены  процессы  в  титановом  кожухе  фотореактора... Инженер
может  с  абсолютной  точностью  указать,  что  происходит  там  в   любую
миллиардную  долю  секунды,  и  предвидеть,  что  произойдет в последующие
доли. Учтено все: чудовищные температуры, чудовищные скорости,  чудовищные
давления  и  напряжения.  Но  ведь  не  по злому року взорвался несчастный
Петросян!
     Краюхин  с  трудом  проглотил  несколько  ложек чаю. Горло пересохло,
глаза  резало.  Телом  овладевал  противный  озноб.  По  стеклу блестящими
полосами струилась вода.
     - Мерзость, - пробормотал он, зябко втягивая голову в плечи.
     Неудача  экспедиции  была  бы  катастрофой  дела всей жизни... Именно
теперь, когда многие еще не верят в "Хиус", когда еще не улеглась  шумиха,
поднятая  "осторожными"  вокруг  внезапного  взрыва первого "Хиуса". Тогда
казалось,  что  идея  фотонного  привода  дискредитирована надолго... быть
может,   навсегда.   Только   вмешательство   правительственной   комиссии
заставило замолчать маловеров, примазавшихся к великому делу.
     Нет, ему нельзя  жаловаться. Он потребовал  огромных средств -  дали,
даже  больше,  чем  он  смел  надеяться.  Он потребовал убрать работников,
которых считал вредными или ненужными, - а среди них были люди с  большими
заслугами в прошлом, - их  убрали. Он бесстрашно экспериментировал, и  ему
верили. Вероятно,  была в  нем огромная  сила, непоколебимая убежденность.
Впрочем,  важно,  конечно,  было  и  то,  что ему все удавалось. Краюхин -
первый исследователь двух больших планет и нескольких лун, строитель  пяти
крупнейших  искусственных  спутников,  воспитатель  и кумир трех поколений
самых отважных  в мире  межпланетников... И  теперь Краюхин  фактически во
главе  самого  мощного  межпланетного  флота.  Это  были  трудные  успехи,
трудные победы. Позади -  погибшие товарищи, часы нестерпимого  отчаяния и
ужаса,  боль  невознаградимых   потерь...  триумфы,  мгновения   огромного
счастья, ослепляющей гордости... Но оглядываться назад было нельзя.  Нужно
было  торопиться.  Великий  народ  доверил   ему  лучших  своих  детей   и
первоклассную технику и за  это доверие требовал победить  пространство со
всеми сокровищами и  тайнами. Под силу  ли ему, Краюхину,  дать народу эту
победу?  Да,  если  "Хиус"  возвратится  с  удачей,  тогда никто больше не
посмеет поднять голос против фотонной ракеты. Нет, если...
     Краюхин встал и, разминая ноги, прошелся из угла в угол.
     - Так не  годится, - сказал  он громко. -  Я гадаю, как  старая баба.
"Если, если"...
     В сущности,  он прекрасно  знал, что  никто и  ничто на  свете уже не
сможет  остановить  бурное  развитие  фотонной  техники. С того мгновения,
когда  были  получены  первые  крупинки  "абсолютного  отражателя", участь
старых  импульсных  ракет  была  решена.  Теперь пространство будет только
отступать. Огрызаясь, выхватывая новые жертвы... но только отступать.  Оно
снимет  свои  межевые  знаки  сначала  в  солнечной  системе, а затем (кто
знает...  может  быть,  это  произойдет  еще  при  жизни  Краюхина)  и   в
межзвездных пустынях.
     Но  как  сильна  инертность  мысли!  Как  и  все новое, новый принцип
межпланетного  транспорта  с  первых  же  минут обрел немало противников -
тех, кто возлежал на старых лаврах  и не хотел идти дальше, кто  всю жизнь
свою  посвятил  доказательству  невозможности  практического осуществления
фотонного привода,  кто сначала,  с маху,  охаял нововведение,  а потом не
нашел в себе смелости признать свою неправоту, и просто тех, кто  искренне
не хотел огромного риска  людьми и государственными средствами...  Их было
много, гораздо больше, чем этого хотелось Краюхину и его соратникам, и  он
всегда ломал их сопротивление.  Они кричали: "Беспочвенная фантазия!  Дело
отдаленного будущего!" Требовали, чтобы он отчитался за десятки  сгоревших
моделей, а он поднял за атмосферу и провел вокруг Земли беспилотный  "Змей
Горыныч". Они  пытались использовать  против него  гибель первого "Хиуса",
но это им тоже  не удалось. Второй "Хиус"  дал старт. Может быть,  Краюхин
допустил  ошибку,  дав  "Хиусу"  такое  головоломное  задание? Может быть,
следовало  сначала   использовать  фотонную   ракету  в   обычных  рейсах,
привыкнуть  к   ней,  сделать   ее  распространенным   и  надежным   видом
транспорта? Может быть...  Но сколько времени  отняло бы это?  А сокровища
Голконды ждут. И только "Хиус" даст человеку возможность овладеть ими.
     Краюхин снова  опустился в  кресло и  застыл, обхватив  плечи руками.
Его  знобило,  и  он  подумал,  что  болезненное  состояние  вызвано таким
непривычным для него пассивным ожиданием  и беспокойством. Было бы во  сто
крат лучше,  если бы  он сам  повел эту  экспедицию. Но  его, конечно,  не
пустили бы. Да  и кому он  нужен был бы  там, на самой  страшной планете в
солнечной системе, со  своими выжженными легкими,  искусственным желудком,
изношенным сердцем? Только одним он мог бы помочь: своим огромным  опытом,
хладнокровием и осмотрительностью. Умением отступать... Нынешняя  молодежь
забыла это умение,  а оно стоит  всякого другого. Эти  шестеро молоды, они
нетерпеливы  и  горячи.   Они  бесстрашны  и   лишены  драгоценного   дара
осторожности. Они  не пожалеют  своих жизней,  забыв или  не поняв,  какой
огромный  вред  нанесут  своей  славной  гибелью  великому  делу покорения
пространства. Никакие Голконды не возместят этого вреда. Никто не  узнает,
что произошло  под белой  пеленой, скрывающей  лицо неприступной  планеты,
все  будет  отнесено  за  счет  несовершенств  "Хиуса",  проекты и расчеты
останутся  в  пыли  архивов,  и  на  многие  годы  вернется  эпоха  старых
импульсных ракет.
     Об  этом  лучше  не  думать.  Да  и  нет  оснований  не доверять этой
шестерке.
     Ермаков... Умный, хладнокровный,  всегда спокойный Анатолий  Ермаков.
Пожалуй,  он  единственный,  кто  наиболее  близок  к  пониманию истинного
положения вещей.  Во всяком  случае, он  достаточно опытен,  чтобы оценить
значение  термоядерной  ракеты  для  межпланетных  сообщений.  Да  это   и
неудивительно.  Вся  его  жизнь  прошла  под  наблюдением  и  руководством
Краюхина.  Краюхин  водил  его  в  первый  рейс.  Краюхину он поверял свои
замыслы, порой казавшиеся фантастическими по размаху и смелости.  Краюхину
он подражал в ненависти к застою  и рутине, у него учился понимать  людей,
в нем видел пример  беззаветного служения родине. И  все же... Он идет  на
Венеру, как солдат на штурм,  и не задумываясь ляжет грудью  на амбразуру,
чтобы  отомстить  за  все  -  за  страшную,  бессмысленную гибель жены, за
огненную смерть товарищей.
     Но даже он не видит за покоренной Венерой покоренную Вселенную...
     И  для  Дауге,  способного  геолога-радиоактивщика,  самым заманчивым
представляются  сказочные  богатства   Урановой  Голконды.  Вероятно,   он
чувствует себя  в положении  заядлого охотника,  долгое время вынужденного
пробавляться скудными  подачками пригородной  природы и  вдруг получившего
приглашение в  заповедный лес,  полный дичи.  Правда, у  него еще остается
Маша Юрковская... Но он  - геолог до мозга  костей и поэтому, конечно,  не
может позволить себе слишком остро переживать семейные невзгоды.
     Для  Юрковского,  удачливого  геолога-разведчика,  перелет   означает
прежде всего новый рекорд и  новые ощущения. Его не очень  прельщают слава
и  почет  -  он  открыто  издевался  над  иными  пилотами,  опьяневшими от
внимания и  забот, которыми  их окружала  благодарная страна.  Он принимал
участие в самых рискованных экспедициях, но портреты его редко  появлялись
в газетах и на телеэкранах. Он любит опасность за высокое ощущение  победы
над  ней.  Он  наслаждается  ею,  как  гурман  ароматом изысканного блюда.
Правда,  он  стыдливо  скрывает  эту  маленькую  слабость, которую Краюхин
как-то   назвал   "отрыжкой   монтекристовщины   самого   дурного  толка".
Романтик...  Жаль,  что  он  не  принимает,  не  жалует Быкова, которого в
припадке кастовой  спеси обвиняет  и в  тупости, и  в ограниченности,  и в
отсутствии  воображения.  Вся   беда  именно  в   избытке  воображения   у
Юрковского...
     Богдан Спицын...  Он искренне  не понимает,  как можно интересоваться
чем-либо, кроме вождения  межпланетных кораблей. Теперь,  когда стеснявшие
его  путы  прежних  принципов  космогации  разорваны,  он  чувствует  себя
настоящим  хозяином  пространства.  Смешной  паренек! Кроме пространства и
пульта управления, для  него существует только  Вера, милая, нежная  Вера,
единственная  женщина  в  мире  и,  как  он  думает, единственный человек,
понимающий его  до конца.  Но и  тут он  верен себе.  Пожалуй, он похож на
рыцаря,  когда  ведет  корабль  и  думает,  что  делает  это в честь своей
дамы...
     А Михаил Антонович Крутиков - просто лучший штурман в стране,  только
и  всего.   Добродушный,  мягкий,   любитель  товарищеских   вечеринок   и
торжественных собраний,  на которые  является со  всей семьей  - с женой и
двумя   ребятишками,   превосходный   математик,   предложивший  несколько
принципиально  новых   методов  ускоренного   решения  сложнейших    задач
космогации.  Он  с  одинаковым  удовольствием  позирует  перед объективами
кинокорреспондентов  и  возится  дни  напролет  с  детьми.  Он  никогда не
отказывался  ни  от  самого  мелкого,  незаметного  дела, ни от внезапного
предложения отправиться  в самый  головоломный рейс.  Если бы  не Краюхин,
мягкого и уступчивого Михаила Антоновича всегда отправляли бы в скучные  и
опасные  рейсы  в  пояс  астероидов.  А  сейчас штурман занимает привычное
место  рядом  с  давним  своим  другом Спицыным и простодушно восторгается
этим.
     И  Алексей  Быков...  Краюхин  улыбнулся,  вспомнив  кирпично-красное
лицо, маленькие, близко посаженные глазки, облезлую лиловатую шишку  носа,
жесткую  щетину,  торчащую  вперед  над  вогнутым  лбом.  Не  красавец, не
Юрковский, конечно... И по части стихов не очень силен... Зато  прекрасный
инженер-практик. И какая быстрая реакция! Вспомнить только происшествие  у
колючей   изгороди,   испытательный   пробег...   Для   Алексея  Петровича
экспедиция на Венеру  - лишь весьма  странная и неожиданная  командировка,
оторвавшая  его  -  временно,  конечно,  -  от  привычной  работы  в глуши
азиатских  песков.  Приятная  возможность  показать  во  всем  блеске свое
мастерство первоклассного  водителя и  инженера-ядерника и  дорогая сердцу
простого,  хорошего  человека  возможность  похвастать  когда-либо в кругу
друзей  участием  в  межпланетном  перелете.  С  другой  стороны,   вполне
понятный   и   уместный   у   неискушенного   страх   перед   грозными   и
величественными  тайнами   внеземного.  Это   очень  хорошо,   что  он   в
экспедиции.
     Вся  шестерка  в  целом  -  отличная "сборная". Их человеческие черты
сцементированы  общим  для  всех   глубоким,  бесценным  фоном:  все   они
коммунисты,  люди  чести  и  дела.  А  слабости  и  недостатки...  что  ж,
достоинства этих  шестерых чудесно  дополняют друг  друга, и  он, Краюхин,
справедливо гордиться умением подбирать людей.
     И,  закрыв  глаза,  Краюхин  снова  к  снова вызывает в памяти лица и
поступки  Ермакова,  пилотов,  геологов,  "специалиста по пустыням". Но...
если бы не путались под ногами осторожные маловеры! Правда, их  скептицизм
приносил не только вред. В борьбе со старым новое крепнет. Надо  признать,
что эта борьба  многое прибавила к  мощи и неуязвимости  "Хиуса". Но вреда
было гораздо больше. На  борьбу впустую уходила масса  энергии, противники
подрывали в создателях "Хиуса" веру в грандиозную идею.
     Ведь среди  противников оказались  и те,  кто были  когда-то близкими
друзьями и помощниками Краюхина, те, на кого он так надеялся...


     Когда дежурный  снова вошел  в кабинет,  Краюхин взглянул  на него  с
таким гневом, что молодой  человек остановился как вкопанный  и растерянно
заморгал. Но Краюхин уже пришел в себя.
     - Что у вас? - спросил он.
     - Радиограмма из комитета, Николай Захарович.
     - Ну?
     - Запрашивают о "Хиусе".
     - Сообщите, что все... что пока все благополучно.
     - Слушаюсь. Но...
     - Что?
     - Ваша подпись...
     - Давайте.
     Краюхин торопливо расписался и бросил ручку.
     - Телевизионная связь?
     Дежурный виновато развел руками.
     - Ладно, ступайте.
     Он  вспомнил  свою  напутственную  речь  на  прощальном  обеде.   Да,
пожалуй,  он  говорил  не  совсем  то,  что  хотел.  Но  ведь не мог же он
выпалить: "Если погибнете, все пропало...", или что-нибудь в этом роде.  А
может быть, так и нужно было?
     Он, шатаясь, поднялся на ноги. Ясно,  он болен. Ему очень жарко, и  в
то  же  время  знобит.  Хорошо  бы  спросить  чего-нибудь  горячего...  Он
протянул руку к видеофону. В то же мгновение послышались торопливые  шаги,
полуоткрытая дверь распахнулась  настежь, и веселый,  улыбающийся дежурный
крикнул:
     - Николай Захарович! Есть связь! Ермаков просит вас к экрану!
     - Иду,  - сказал  Краюхин, но  еще минуту  постоял, опираясь  о стол,
глядя  куда-то  поверх  головы  дежурного.  "Ермакова надо предупредить, -
вертелось у него в голове,  - Ермакова обязательно нужно предупредить.  Но
сумею ли я?"
     Дежурный  тревожно-вопросительно  взглянул  на  него,  и  он   словно
очнулся.
     - Пойдемте.
     В  большом  зале  телевизионной   связи  белые  трубки   ослепительно
освещали несколько  креслиц перед  высоким стендом  с круглым  серебристым
экраном. Краюхин прищурился, вынул темные очки.
     - Включайте, - сказал он и подошел к экрану.
     Дежурный встал у  пульта. На экране  замелькали серые тени,  и вскоре
из зеленоватой  пустоты выплыло  серьезное лицо  Ермакова. Краюхин мельком
подумал о  том, что  радиоволнам требуются  уже секунды,  чтобы донести до
Земли это изображение.
     - Здравствуй, мальчуган! - сказал он. - Как ты меня видишь?
     - Отлично, Николай Захарович.
     - Все благополучно?
     -  Полчаса  назад  вышли  на  прямой  курс.  Впервые  в  жизни  иду в
пространстве  по  прямой.  Но  пришлось  много повозиться, пока выписывали
траекторию  первого  этапа.  Электронные  курсовычислители   действительно
придется усовершенствовать.  Крутиков сейчас  свалился и  спит как убитый.
Скорость - пятьдесят километров в секунду, фотореактор работает  спокойно,
температура зеркала - ноль, радиация - обычный фон.
     - Что команда?
     - Отлично.
     - Быков?
     - Держится хорошо. Удручен  тем, что не имеет  возможности посмотреть
на Землю.
     - А ты покажи ему.
     - Слушаюсь.
     - Как прошел старт?
     - Великолепно. Юрковский разочарован.  Он говорит, что такой  старт и
ребенка не разбудил бы.
     - За это тебе нужно благодарить Богдана. Дело мастера боится.
     - Конечно, Николай Захарович.
     Они  помолчали,  вглядываясь  друг  в  друга  через  разделяющие   их
миллионы километров.
     - Ну... а ты сам?
     - Не беспокойтесь, Николай Захарович.
     Ермаков  ответил  быстро.  Слишком  быстро,  словно  он  ждал   этого
вопроса.
     Краюхин нахмурился.
     - Дежурный! - резко окликнул он.
     - Слушаю вас.
     - Выйдите из зала на десять минут.
     Дежурный поспешно ретировался, тщательно прикрыв за собой дверь.
     - Не беспокойтесь, - повторил Ермаков.
     - Я не беспокоюсь, -  медленно проговорил Краюхин. - Я,  брат, просто
боюсь.
     Глаза Ермакова сузились:
     - Боитесь? Что-нибудь случилось?
     Как объяснить ему? Краюхин снял очки и, зажмурившись, стал  протирать
их носовым платком.
     -  В  общем,  прошу  тебя:  будь  осторожен.  Так... Особенно там, на
Венере. Ты  не мальчишка  и должен  понимать. Если  будет очень трудно или
опасно, плюнь и отступи. Сейчас все решает не Голконда.
     Он говорил и  чувствовал: Анатолий не  понимает. Но не  поворачивался
язык  прямо  сказать  ему:  "Сведи  риск  к  минимуму.  Главное  сейчас  -
благополучно  вернуться.  Если  с  вами  что-нибудь  случится, от фотонных
ракет придется отказаться надолго".  Он всегда считал, что