ой грязи. - Слезай вниз! - Рявкнул я. Он швырнул в меня дохлой крысой и умчался в темноту. - Базальты! - Вопил он на разные голоса. - Псевдометаморфические породы! Я над Берлином! Как слышите? Пора спать! Я бросил палку и пошел за ним следом. Он добежал до следующей лампы, спустился вниз и стал быстро, по-собачьи, рыть бетон рабочими манипуляторами. Бедняга, у него и в лучшие-то времена мозг был способен к нормальной работе только при тяжести в одну сотую земной, а сейчас он был совершенно невменяем. Я нагнулся над ним и стал шарить под панцирем, отыскивая узел регулировки. "Вот поганцы", - сказал я вслух. Узел регулировки был расплющен, словно но нему ударили кувалдой. Он бросил копать и схватил меня за ногу. - Стоп! - Гаркнул я. - Прекратить! Он прекратил, лег на бок и сообщил басом: - надоел он мне до смерти, Эль. Бренди бы сейчас выпить... Внутри у него щелкнули контакты, и заиграла музыка. Шипя и посвистывая, он исполнил "Марш охотников". Я смотрел на него и думал, как это глупо и отвратительно, как смешно и страшно одновременно. Если бы я не был межпланетником, если бы я испугался и побежал, он бы почти наверняка убил меня... А ведь здесь никто не знал, что я был межпланетником. Никто. Ни один человек. Римайер тоже не знал, что я был межпланетником... - Встань, - сказал я. Он зажужжал и принялся ковырять стену, и тогда я повернулся и пошел обратно. Все время, пока я шел до поворота в коридор, мне было слышно, как он гремит и лязгает в груде исковерканных рельсов, шипит электросваркой и несет околесицу на два голоса. Противоатомная дверь была уже открыта. Я шагнул через порог и захлопнул ее за собой. - Ну как? - Спросил круглоголовый. - Глупо, - ответил я. - Я же не знал, что вы межпланетник. Вы работали в космосе? - Работал. Все равно глупо. На дураков. На неграмотных экзальтированных дураков. - На каких? - Экзальтированных. - А-а... Ну, это вы зря. Многим нравится. А вообще я вам говорил, что приходили бы вечером. У нас вообще для одиночек развлечений мало... - Он налил виски и добавил содовой из сифона. - Хотите? Я взял стакан и облокотился на барьер. Эль с сигареткой, прилипшей к губе, угрюмо смотрел на экран. По экрану метались ослизлые стены тоннеля, скрюченные рельсы, черные лужи, летели искры электросварки. - Это не для меня, - заявил я. - Пусть этим занимаются бухгалтеры и парикмахеры. Я против них, конечно, ничего не имею, но мне-то надо такое, чего я никогда в жизни не видел. - Сами, значит, не знаете, чего хотите, - сказал круглоголовый. - Это тяжелый случай. Вы, извиняюсь, не интель? - А в чем дело? - Нет, вы только не подумайте чего-нибудь, перед костлявой, сами понимаете, все равны. Я только что хочу сказать? Что интели - самые капризные клиенты, вот и все. Верно, эль? Если приходит, скажем, тот же бухгалтер или парикмахер, он хорошо знает, чего ему надо. Кровь погонять ему надо, чтобы себя показать, собой погордиться, чтобы девчонки визжали, чтобы показывать всем дырки в шкуре... Это парни простые, каждому хочется считать себя мужчиной. Ведь кто он такой, наш клиент? Способностей особенных у него нет, да они ему и не требуются... Вот раньше, я в книге читал, хоть завидовали друг другу, сосед, мол, как сыр в масле катается, а я на холодильник накопить не могу - разве это можно вытерпеть? Цеплялись, конечно, зубами за барахло, за деньги, за место выгодное... Жизнь на это клали! У кого кулак крепче или голова хитрее, тот и наверху... А теперь ведь жизнь стала жирная, тихая, всего в достатке. К чему себя применить? Я же не карась, я же человек все-таки, мне же скучно, а придумать сам ничего не умею. Это ведь надо особые способности иметь - придумывать! Это надо же гору книг прочитать, а попробуй-ка их читать, когда тебя от них тошнит... Прославиться там в мировом масштабе или выдумать чего-нибудь вроде машины - это мне и в голову не сразу придет, а если и придет - что толку? Никому ты в общем-то не нужен, даже жене и детям собственным не нужен, если разобраться, верно, эль? Да и тебе никого не надо... Теперь, значит, придумывают для тебя умные люди что-нибудь новенькое, то ароматьеры эти, то дрожку, то новую пляску... Питье вот новое придумали... "Хорек" называется... Хотите, я вам собью? Он этого "Хорька" хватит - глаза на лоб, он и доволен... А пока глаза у него на месте, жизнь для него все равно что дождевая вода. Вот к нам тут один интель ходит и каждый раз жалуется: жизнь, говорит, пресна, ребята... А отсюда я выхожу - герой! После, скажем, пульки или "Один на двенадцать" я же совсем по-другому на себя смотрю. Верно, эль? Мне все снова сладко делается - бабы, жратва, вино... - Да, - сказал я сочувственно. - Я вас хорошо понимаю. Но для меня-то все это тоже пресно. - Слег ему нужен, - сказал вдруг эль басом. - Что-что? - спросил я. - Слег, говорю. Круглоголовый весь сморщился. - Ну брось, Эль. Ну что ты сегодня какой-то... - Кашлять я на него хотел, - сказал Эль. - Не люблю я этих... Все ему пресно, все ему не так. - Вы его не слушайте, - сказал круглоголовый. - Он ночь не спал, утомился... - Нет, почему же? - Возразил я. - Очень интересно. Что это за Слег? Круглоголовый опять сморщился. - Неприлично это, понимаете? - Сказал он. - Вы Эля не слушайте, он хороший парень, простой, но ему обложить человека ничего не стоит. А слово это нехорошее. Повадились сейчас какие-то на стенах его везде писать. Вот ведь хулиганье, а? Сопляки, толком и не знают, что это такое, а пишут... Вон, видите, мы барьер обстругали... Сволочь какая-то вырезала, поймал бы его - наизнанку вывернул бы... Ведь у нас женщины бывают. - Ты скажи ему, - произнес эль, обращаясь к круглоголовому, - чтобы раздобыл себе слег и утихомирился. Пусть найдет Бубу... - Да заткнись ты, Эль! - сказал круглоголовый сердито. - Не слущайте вы его... Услышав имя Бубы, я снова наполнил стакан и устроился поудобнее. - Что же это такое, - сказал я, - тайный порок какой-нибудь? - Тайный! - Сказал Эль басом и нехорошо заржал. Круглоголовый тоже засмеялся. - У нас тайного ничего быть не может, - сказал он. - Какие могут быть тайны, когда народ с пятнадцати лет закладывает? Дураки эти, интели, все секреты разводят... Хотят двадцать восьмого заварушку устроить, шепчутся, минометы давеча за город повезли, чтобы спрятать, значит, ну, как дети, ей-богу! Верно, Эль? - Ты ему скажи, - простой хороший парень Эль гнул свое. - Ты ему скажи: пусть валит ко всем чертям. Ты за него не заступайся. Так ему и скажи: пусть идет к Бубе в "Оазис", и весь разговор. Он выбросил на барьер мой бумажник и бланк. Я допил виски. Круглоголовый серьезно сказал: - конечно, как хотите, дело ваше, но я вам советую от этих вещей держаться подальше. Мы, может, все к этому придем, да чем позже, тем лучше. Я вам даже объяснить не могу, я только чувствую, что это - как в могилу: никогда не поздно и всегда рано. - Спасибо, - сказал я. - Он еще благодарит! - Эль снова заржал. - Ты видал такое? Еще и благодарит. - Три рубля мы удержали, - сказал круглоголовый. - А бланк порвите. Нет, дайте я сам порву. А то, не дай бог, случится с вами что-нибудь, а полиция к нам пожалует. - Честно говоря, - сказал я, пряча бумажник, - мне все-таки непонятно, как вашу контору не прикроют. - А у нас все честно-благородно, - сказал круглоголо- вый. - Не хочешь - никто тебя не заставит. А если что-нибудь случилось - сам виноват. - Наркоманов тоже никто не заставляет, - возразил я. - Э, сравнили! Наркотики - дело денежное, корыстное... - Ну ладно, до свидания, - сказал я. - Спасибо вам, ребята. Где, вы сказали, Бубу искать? - "Оазис", - Пробасил Эль. - Кафе. Проваливай. - Какой ты вежливый, дружок, - сказал я, - даже сердце щемит. - Проваливай, проваливай, - повторил эль. - Интель вонючий. - Не волнуйся так, милый, - сказал я, - а то язву наживешь. Береги желудок, дороже желудка у тебя ничего нет. Верно я говорю? Эль начал медленно выдвигаться из-за барьера, и я ушел. У меня снова разболелось плечо. На улице падал крупный теплый дождь. Листья деревьев блестели мокро и весело, пахло свежестью, озоном, грозой. Я остановил такси и назвал "Оазис". Улица вся струилась свежими ручейками, и город был таким красивым и уютным, что неприятно было даже думать о заплесневелом, заброшенном метро. Дождь хлестал вовсю, когда я выскочил из машины и, перемахнув через тротуар, ворвался в кафе "Оазис". Народу было довольно много, почти все ели, даже бармен за стойкой хлебал суп, пристроив тарелку между стаканчиками для спиртного. Пообедавшие курили, рассеянно глядя на улицу сквозь залитую водой витрину. Я подошел к стойке и вполголоса осведомился, здесь ли Буба. Бармен положил ложку и оглядел зал. - Не-а, - сказал он. - Да вы обедайте пока, он скоро будет. - А как скоро? - Минут через двадцать, через полчаса. - Ага, - сказал я. - Тогда я пообедаю, а потом подойду, и вы мне его покажите. - Умгум, - сказал бармен, возвращаясь к своему супу. Я взял поднос, набрал себе какой-то обед и сел к окну подальше от других посетителей. Мне хотелось подумать. Я чувствовал, что материала набралось достаточно для того, чтобы подумать о деле. Кажется, цепочка намечалась. Коробочки с "девоном" В ванной. Пористый нос говорил о Бубе и о "девоне" (Шепотом говорил). Простой хороший парень Эль говорил о Бубе и о слеге. Отчетливая цепочка: ванна - "девон" - Буба - слег. Более того. Загорелый парень с мышцами предупреждал, что "девон" и все прочее - всем дряням дрянь, а круглоголовый адепт социального мазохизма не видел разницы между слегом и могилой. Как будто все сходится. Как будто это то, что мы ищем... И если это так, то Римайер правильно посылал меня к рыбарям... Римайер, сказал я про себя. Зачем ты посылал меня к рыбарям, Римайер? Да еще наказывал не капризничать и делать, что велят... И ведь ты не знал, что я межпланетник, Римайер. А если даже и знал, то ведь там есть не только сумасшедший кибер, там есть и пулька и "один на двенадцать". Чем-то я тебе очень не понравился, Римайер... Чем-то я тебе помешал. Да нет же, сказал я, этого же не может быть. Просто ты мне очень не доверял, Римайер. Просто я чего-нибудь еще не знаю. Например, я не знаю, что такое Оскар, который торгует в курортном городе "девоном" И который с тобой связан, Римайер. И наверное, до нашего разговора в лифте ты встречался с Оскаром... Я не хочу об этом думать. Он лежит, как покойник, а я думаю о нем такие вещи, и он даже не может оправдаться... Я вдруг почувствовал скверный холодок внутри. Ну хорошо, ну мы выловим эту шайку. И что изменится? Дрожка останется, лопоухий Лэн будет по-прежнему не спать по ночам, Вузи будет приходить домой пьяная до безобразия, а таможенник Пети будет зачем-то падать мордой в битое стекло... И все будут заботиться о "благе народа". Одних будут поливать слезогонкой, других вколачивать по уши в землю, третьих превращать из обезьян в то, что вполне сойдет за людей... А потом дрожка выйдет из моды, и народу подарят супердрожку, а вместо изъятого слега подсунут суперслег. Все будет для блага народа. Веселись, страна дураков, и не о чем не думай!.. За соседний столик уселись с подносами двое в накидках. Один из них показался мне чем-то знакомым. У него было породистое высокомерное лицо, и, если бы не толстый белый пластырь на левой скуле, я бы обязательно узнал его - во всяком случае, у меня было такое ощущение. Второй был румяный человек с большой плешью и суетливыми движениями. Разговаривали они негромко, но не потому, что хотели скрыть что-нибудь, и их было отлично слышно с того места, где я сидел. - Поймите меня правильно, - убедительно посоветовал румяный, торопливо поглощая шницель. - Я вовсе не против театров и музеев. Но ассигнования на городской театр в прошлом году недоиспользованы, а в музеи ходят одни туристы... - Похитители картин, - вставил человек с пластырем. - Оставьте, пожалуйста. У нас нет картин, которые стоило бы похищать. Слава богу, "Сикстинских мадонн" пока еще не научились синтезировать из опилок. Я хочу обратить ваше внимание на то, что распространение культуры должно в наше время идти совсем другим путем. Культура должна не входить в народ, а исходить из народа. Народные капеллы, кружки самодеятельности, массовые игры - вот что нужно нашей публике... - Нашей публике нужна хорошая оккупационная армия, - сказал человек с пластырем. - Ах, оставьте, пожалуйста, вы ведь так не думаете... Охват кружками у нас на безобразном уровне. Боэла мне жаловалась вчера, что на ее чтения ходит только один человек, и тот, кажется, с матримониальными намерениями. А нам надо отвлекать народ от дрожки, от алкоголя, от сексуальных развлечений. Нам надо поднимать дух... Человек с пластырем прервал его: - что вам от меня нужно? Чтобы я сегодня поддерживал ваш проект против этого осла, нашего уважаемого мэра? Ради бога! Мне абсолютно все равно. Но если вы хотите знать мое мнение о духе, то духа нет, дорогой советник! Дух давно умер! Он захлебнулся в брюшном сале. И на вашем месте я бы считался с этим и только с этим! Румяный человек, казалось, был убит. Некоторое время он молчал, потом вдруг застонал: - боже мой, боже мой, чем вы вынуждены заниматься! Но я спрашиваю вас, кто-то все-таки летит ведь к звездам! Где-то строят мезонные реакторы! Где-то создают новую педагогику! Боже мой, совсем недавно я понял, что мы даже не захолустье, мы - заповедник! В глазах всего мира мы - заповедник глупости, невежества и порнократии. Представьте себе, в нашем городе второй год сидит профессор рубинштейн. Социальный психолог, мировое имя. Он изучает нас, как животных... "Инстинктивная социология разлагающихся эконо- мических формаций" - так называется его работа. Его интересует человек как носитель первобытных инстинктов, и он мне жаловался, как трудно ему было набирать материал в странах, где инстинктивная деятельность искажена и подавлена системой педагогики. А у нас он блаженствует! По его словам, у нас вообще нет никакой деятельности, кроме инстинктивной. Я был оскорблен, мне было стыдно, но боже мой, что же я мог ему возразить?.. Вы поймете меня. Вы же умный человек, мой друг, вы холодный человек, я знаю, но не могу же я поверить, чтобы вам до такой степени было все равно... Человек с пластырем высокомерно глядел на него и вдруг дернул щекой. И я сразу же узнал его: это был тот самый тип с моноклем, который так ловко облил меня светящейся гадостью вчера у меценатов. Ах ты стервец! - Подумал я. - Ах ты вор! Оккупационная армия ему понадобилась! Дух, видите ли, захлебнулся в сале... - Простите, советник, - брезгливо произнес человек с пластырем. - Я все это понимаю, и именно поэтому мне совершенно ясно, что все вокруг нас - это маразм. Последние судороги. Эйфория. Я встал и приблизился к их столику. - Разрешите? - Спросил я. Они удивленно воззрились на меня. Я сел. - Простите меня, пожалуйста, - сказал я. - Я, собственно, турист и здесь у вас недавно, а вы, по-моему, местные и даже имеете какое-то отношение к городскому управлению... Вот я и решился побеспокоить вас. Я все слышу вокруг: меценаты, меценаты... А что это такое, никто толком не знает... Человек с пластырем снова дернул щекой. Глаза его расширились - он тоже узнал меня. - Меценаты? - Сказал румяный советник приветливо. - Есть, есть такая варварская организация у нас. Очень печально, но есть. (Я кивал и рассматривал пластырь. Мой знакомый уже оправился и с прежним высокомерным видом кушал желе.) По сути дела, это современные вандалы. Мне просто трудно подобрать другое слово. Они скупают на паях ворованные картины, скульптуры, рукописи неопубликованных книг, патенты и уничтожают их. Вы представляете, как это отвратительно? Они находят некое патологическое наслаждение в уничтожении элементов мировой культуры. Собираются большой, хорошо одетой толпой и неторопливо, продуманно, со сладострастием уничтожают... - Ай-яй-яй-яй! - Сказал я, не сводя глаз с пластыря. - А ведь таких надо вешать за ноги. - Мы их преследуем! - Воскликнул румяный советник. - Мы их преследуем по закону. Мы, к сожалению, не можем преследовать артиков и першей, они, собственно, не нарушают никаких писанных законов, но коль скоро речь заходит о меценатах... - Вы уже кончили, советник? - Осведомился человек с пластырем. Меня он игнорировал. Румяный спохватился. - Да-да, нам пора идти. Вы нас извините, - сказал он, обращаясь ко мне, - у нас заседание в муниципалитете... - Бармен! - Металлическим голосом позвал человек с пластырем. - Вызовите такси, прошу вас. - Вы давно в городе? - Спросил румяный. - Второй день, - ответил я. - И вам... Нравится? - Красивый город. - М-да, - промямлил румяный. Мы помолчали. Человек с пластырем нахально вставил в глаз монокль и вытащил сигару. - Болит? - Спросил я сочувственно. - Что именно? - Надменно сказал он. - Скула, - сказал я. - И еще должна болеть печень. - У меня никогда ничего не болит, - ответил он, блеснув моноклем. - Разве вы знакомы? - Удивился румяный. - Немножко, - сказал я. - Мы поспорили об искусстве. Бармен крикнул, что такси прибыло. Человек с пластырем сейчас же встал. - Пойдемте, советник, - сказал он. Румяный растерянно улыбнулся мне и тоже встал. Они пошли к выходу. Я проводил их глазами и направился к стойке. - Бренди? - Спросил бармен. - Именно, - сказал я. Меня трясло от злости. - Кто эти люди, с которыми я сейчас говорил? - Плешивый - это советник муниципалитета, культурой занимается. А тот, что с моноклем, - это городской казначей. - Казначей, - сказал я. - Сволочь он, а не казначей. - Да ну? - Сказал бармен с интересом. - Вот вам и ну. Буба пришел? - Нет еще. А казначей, он что? - Сволочь он, - сказал я. - Ворюга. Бармен подумал. - Очень даже может быть, - сказал он. - Вообще-то он барон. Бывший, конечно. Повадки у него и верно сволочные. Жалко, я голосовать не ходил, а то бы против него голосовал... А что он вам сделал? - Он вам сделал, - сказал я. - А я ему сделал. И еще кое-что сделаю. Вот такое положение. Бармен, ничего не поняв, кивнул и сказал: - повторим? - Давайте, - сказал я. Он налил мне бренди и сообщил: - а вот и Буба пришел. Я оглянулся и чуть не выронил стакан. Я узнал Бубу. Глава десятая Он стоял у дверей и озирался с таким видом, будто пытался вспомнить, куда он пришел и для чего пришел. Он был очень не похож на себя, но я его все-таки узнал сразу, потому что мы четыре года просидели рядом в аудиториях школы, и потом было еще несколько лет, когда мы встречались чуть ли не ежедневно. - Слушайте, - сказал я бармену. - Его зовут Буба? - Умгум, - сказал бармен. - Что же это - кличка? - Откуда мне знать? Буба и Буба. Его все так зовут. - Пек! - Крикнул я. Все посмотрели на меня. И он тоже медленно повернул голову и поискал глазами, кто зовет. Но на меня он не обратил внимания. Словно вспомнив что-то, он вдруг судорожными движениями принялся отряхивать воду с плаща, а потом, шаркая каблуками, подковылял к стойке и с трудом взобрался на табурет рядом со мной. - Как обычно, - сказал он бармену. Голос у него был глухой и сдавленный, словно его держали за горло. - Вас тут дожидаютя, - сказал бармен, ставя перед ним стакан спирта и глубокую тарелку, наполненную сахарным песком. Он медленно повернул голову, посмотрел на меня и спросил: - ну? Чего надо? Веки у него были воспалены и полуопущены, в уголках глаз скопилась слизь. И дышал он через рот, как будто страдал аденоидами. - Пек Зенай, - тихо произнес я, - курсант Пек Зенай, вернитесь, пожалуйста, с земли на небо. Он все так же слепо смотрел на меня. Потом облизнул губы и сказал: - сокурсник, что ли? Мне стало жутко. Он отвернулся, взял стакан, выцедил спирт и, давясь от отвращения, стал есть сахарный песок большой столовой ложкой. Бармен налил ему второй стакан. - Пек, - сказал я, - ты что же, дружище, не помнишь меня? Он снова оглядел меня. - Да нет... Наверное, видел где-то... - Видел где-то! - Сказал я с отчаянием. - Я - Иван Жилин, неужели ты меня совсем забыл? Его рука со стаканом едва заметно дрогнула, и этим все кончилось. - Нет, приятель, - сказал он. - Прошу извинить, конечно, но я вас не помню. - И "Тахмасиб" не помнишь? И Айову Смита не помнишь? - Изжога меня сегодня изводит, - сообщил он бармену. - Дайте мне содовой, Кон. Бармен, с любопытством слушавший, налил содовой. - Дрянной сегодня день, - сказал Буба. - Два автомата отказали, представляете, Кон? Бармен покачал головой и вздохнул. - Директор лается, - продолжал буба. - Вызвал меня на ковер и облаял. Уйду я оттуда. Послал я его к чертовой матери, он меня и уволил. - А вы заявите в профсоюз, - посоветовал бармен. - Да ну их, - сказал буба. Он выпил содовую и вытер рот ладонью. На меня он не смотрел. Я сидел, как оплеванный. Я совершенно забыл, зачем мне нужен был Буба. Мне нужен был Буба, а не Пек... То есть Пек мне тоже был нужен, но не этот... Этот не был пеком, он был каким-то незнакомым и неприятным мне бубой, и я с ужасом смотрел, как он выцедил второй стакан спирта и снова принялся заталкивать в себя полные ложки сахара. Лицо его покрылось красными пятнами, он давился и слушал, как бармен азартно рассказывает ему про футбол... Мне захотелось крикнуть: Пек, что с тобой случилось, Пек, ты же ненавидел все это!.. Я положил руку ему на плечо и сказал умоляюще: - Пек, милый, выслушай меня, пожалуйста... Он отстранился. - В чем дело, приятель? - Глаза его уже совсем не смотрели. - Я не Пек, меня зовут Буба, понял? Вы меня с кем-то путаете... Никакого Пека здесь нет... Так что тогда "Носороги", Кон?.. И я вспомнил, где я нахожусь, и понял, что Пека здесь действительно больше нет, а есть Буба, агент преступной организации, и это единственная реальность, а Пек Зенай - мираж, доброе воспоминание, и о нем надо скорее забыть, если я намерен работать... Ладно, подумал я, стискивая зубы, пусть будет по-вашему. - Але, Буба, - сказал я. - У меня к тебе дело. Он уже был пьян. - А я о делах возле стойки не разговариваю, - заявил он. - И вообще я работу кончил. Все. Больше у меня никаких дел нет. Обратись, приятель, в муниципалитет. Там тебе помогут. - Я к тебе обращаюсь, а не в муниципалитет, - сказал я. - Ты меня будешь слушать? - А я тебя и так все время слушаю. Здоровье только порчу. - Дело у меня небольшое, - сказал я. - Мне нужен слег. Он сильно вздрогнул. - Ты что, приятель, обалдел, что ли? - Вы бы все-таки постыдились, - сказал бармен, - при людях-то... Совесть совсем потеряли. - Заткнись, - сказал я ему. - Ты потише, - грозно сказал бармен. - В полицию давно не таскали? А то смотри, раз, два - и высылка... - Плевал я на высылку, - нагло сказал я. - Не суйся в чужие дела... - Слегач вонючий, - сказал бармен. Он заметно озверел, но говорил негромко. - Слег ему захотелось. Сейчас позову сержанта, он тебе даст слег... Буба сполз с табуретки и поспешно заковылял к выходу. Я оставил бармена и поспешил следом. Он выскочил под дождь и, забыв поднять капюшон, стал озираться, ища такси. Я догнал его и взял за рукав. - Ну, что тебе от меня надо? - С тоской сказал он. - Я полицию позову. - Пек, - сказал я. - Опомнись, Пек, я - Иван Жилин, ты же меня помнишь... Он все озирался, то и дело вытирая ладонью воду, струившуюся по лицу. Вид у него был жалкий, загнанный, и я, стараясь подавить раздражение, все уверял себя, что это мой Пек, бесценный Пек, незаменимый Пек, добрый, умный, веселый Пек, все пытался вспомнить, какой он был за пультом "Гладиатора", и не мог, потому что невозможно было представить его где-нибудь, кроме бара, над стаканом спирта. - Такси! - Завизжал он, но машина промчалась мимо, в ней было полно людей. - Пек, - сказал я, - поедем ко мне. Я тебе все расскажу. - Отстаньте от меня, - сказал он, стуча зубами. - Я никуда с вами не поеду. Отстань! Я же тебя не трогал, я же тебе ничего не сделал, отстань, ради бога! - Ну хорошо, - сказал я. - Я от тебя отстану. Но ты мне должен дать слег и дать свой адрес. - Не знаю я никаких слегов, - застонал он. - Да что ж это за день такой сегодня, господи!.. Припадая на левую ногу, он побрел прочь и вдруг нырнул в подвальчик с красивой скромной вывеской. Я последовал за ним. Мы сели за столик, и нам тотчас принесли горячее мясо и пиво, хотя мы ничего не заказывали. Буба дрожал, мокрое лицо его стало синим. Он с отвращением оттолкнул тарелку и стал глотать пиво, обхватив кружку обеими ладонями. В подвальчике было тихо и пусто, над сверкающим буфетом висела белая доска с золотыми буквами: "У нас платят". Буба поднял голову от кружки и тоскливо сказал: - можно, я уйду, Иван? Не могу... К чему все эти разговоры? Отпусти меня, пожалуйста... Я взял его за руку. - Пек, что с тобой творится? Ведь я тебя искал, адреса твоего нигде нет... Я тебя встретил совершенно случайно и ничего не понимаю. Как ты попал в эту историю?.. Может, я могу помочь тебе чем-нибудь? Может быть, мы... Он вдруг с бешенством вырвал у меня руку. - Вот палач, - прошипел он. - Гестаповец... Черт меня понес в этот "Оазис"... Дурацкая болтовня, сопли... Нет у меня слега, понял? Есть один, так я тебе его не отдам! Что я потом - как архимед?.. Есть у тебя совесть? Тогда отпусти меня, не мучай... - Я не могу тебя отпустить, - сказал я, - пока не получу слег. И твой адрес. Должны же мы поговорить... - Я не желаю с тобой говорить, неужели ты этого не понимаешь? Я ни с кем ни о чем не желаю говорить. Я хочу домой... И слег свой я тебе не отдам... Что я вам, фабрика? Тебе отдам, а потом через весь город крюка давать? Я молчал. Ясно было, что он ненавидит меня сейчас. Что если бы он чувствовал себя в силах, он бы убил меня и ушел. Но он знал, что это не в его силах. - Сволочь, - сказал он с яростью. - Почему ты сам купить не можешь? Денег у тебя нет? На! На! - Он стал судорожно рыться в карманах, выбрасывая на стол медяки и смятые бумажки. - Бери, здесь хватит! - Что купить? У кого? - Вот осел проклятый... Ну этот... Как его... М-м-м... Как его... А, дьявол!.. - Крикнул он. - Провались ты совсем! - Он запустил пальцы в нагрудный карман и вытащил плоский пластмассовый футлярчик. Внутри была блестящая металлическая трубочка, похожая на инвариант-гетеродин для карманных радиоприемников. - На! Жри! - Он протянул мне эту трубочку. Она была маленькая, длиной не больше дюйма и толщиной в миллиметр. - Спасибо, - сказал я. - И как ею пользоваться? У Пека раскрылись глаза. Он даже, кажется, улыбнулся. - Господи, - сказал он почти с нежностью, - неужели ты ничего не знаешь? - Ничего не знаю, - сказал я. - Ну, так бы и сказал с самого начала. А я думаю, что он меня изводит, как палач? У тебя приемник есть? Вставь туда вместо гетеродина, повесь где-нибудь в ванной или поставь, все равно, и, валяй. - В ванной? - Да. - Обязательно в ванной? - Ну да! Обязательно нужно, чтобы тело было в воде. В горячей воде. Эх ты, теленок... - А "Девон"? - А "Девон" высыпь в воду. Таблеток пять в воду и одну в рот. На вкус они отвратительные, но зато потом не пожалеешь... И еще обязательно добавь в воду ароматических солей. А перед самым началом выпей пару стаканчиков чего-нибудь покрепче. Это нужно, чтобы... Как это... Развязаться, что ли... - Так, - сказал я. - Понятно. Теперь все понятно. - Я завернул слег в бумажную салфетку и положил в карман. - Значит, волновая психотехника? - Господи, да какое тебе до этого дело? - Он уже стоял, надвигая капюшон на голову. - Никакого, - сказал я. - Сколько я тебе должен? - Пустяки, вздор! Пошли скорее... Какого черта мы теряем время? Мы поднялись на улицу. - Ты правильно решил, - сказал Пек. - Разве это мир? Разве в этом мире мы люди? Это дерьмо, а не мир. Такси! - Завопил он. - Эй, такси! - Его затрясло от возбуждения. - И чего меня понесло в "Оазис"?.. Не-ет, теперь я больше никуда, никуда... - Дай мне твой адрес, - сказал я. - Зачем тебе мой адрес? Подкатило такси, Буба рванул дверцу. - Адрес! - Сказал я, хватая его за плечо. - Вот дурак, - сказал буба. - Солнечная, одиннад- цать... Вот дурак, - повторил он, усаживаясь. - Завтра я к тебе заеду, - сказал я. Он уже не обращал на меня внимания. "Солнечная! - Крикнул он шоферу. - Через центр! И побыстрее ради бога!" Как просто, подумал я, глядя вслед его машине. Как все оказалось просто! И все совпадает. И ванна и "Девон". И орущие приемники, которые так нас раздражали и на которые мы никогда не обращали внимания. Мы их просто выключали... Я взял такси и отправился домой. А вдруг он меня обманул, подумал я. Просто хотел от меня поскорее избавиться... Впрочем, это я скоро узнаю. Он совсем не похож на агента-распространителя. Он же Пек... Впрочем, нет, он уже больше не Пек. Бедный Пек. Никакой ты не агент, ты просто жертва. Ты знаешь, где можно купить эту гадость, но ты всего лишь жертва. Слушайте, я не желаю допрашивать Пека, я не желаю его трясти, как какую-нибудь шпану... Правда, он уже не Пек. Чепуха, что значит не Пек? Он - Пек... И все-таки... Придется... Волновая психотехни- ка... Но дрожка - это ведь тоже волновая психотехника. Что-то слишком просто все получается, подумал я. Я здесь и двух суток не пробыл... А Римайер живет здесь с самого мятежа. Как забросили его тогда, так он здесь и прижился, и все им были довольны, хотя в последних отчетах он писал, что ничего похожего на то, что мы ищем, здесь нет. Правда, у него нервное истощение... И "Девон" на полу. И Оскар. И он не стал умолять меня, чтобы я его отпустил, а просто направил меня к рыбарям... Я никого не встретил ни во дворе, ни в холле. Было уже около пяти. Я прошел к себе в кабинет и позвонил Римайеру. Ответил тихий женский голос. - Как больной? - Спросил я. - Он спит. Не надо его беспокоить. - Я не буду. Ему лучше? - Я же вам сказала, что он заснул. И не звоните так часто, пожалуйста. Ваши звонки его тревожат. - Вы будете у него все время? - Во всяком случае, до утра. Если вы позвоните еще хоть раз, я выключу телефон. - Благодарю вас, - сказал я. - Вы только не уходите от него до утра. Я больше не буду вас беспокоить. Я повесил трубку и некоторое время сидел, размышляя, в удобном мягком кресле перед большим и совершенно пустым столом. Потом я достал из кармана слег и положил перед собой. Маленькая блестящая трубочка, незаметная и совершенно безобидная на вид, обычная радиодеталь. Такие можно делать миллионами. Они должны стоить копейки и очень удобны при транспортировке. - Что это у вас? - Спросил Лэн над самым моим ухом. Он стоял рядом и смотрел на слег. - Разве ты не знаешь? - Спросил я. - Это из приемника, - сказал он. - У меня в приемнике есть такая. Все время портится. Я достал из кармана свой приемник, вынул из него гетеродин и положил рядом со слегом. Гетеродин был похож на слег, но это был не слег. - Неодинаковые, - признал Лэн. - Но такую штучку я тоже видел. - Какую? - Вот такую, как у вас. Он вдруг насупился, и лицо его сделалось сердитым. - Вспомнил? - Спросил я. - Вовсе нет, - сказал он мрачно. - Ничего я не вспомнил. - Ну и ладно, - сказал я. Я взял слег и вставил его в приемник вместо гетеродина. Лэн схватил меня за руку. - Не надо, - сказал он. - Почему? Он не ответил, глядя на приемник настороженными глазами. - Ты чего боишься? - Спросил я. - Ничего я не боюсь, откуда вы взяли... - Посмотрись в зеркало, - сказал я и положил приемник в карман. - У тебя такой вид, будто ты за меня испугался. - За вас? - Удивился он. - Ну ясно, за меня. Не за себя же... Хотя да, ведь ты еще боишься этих... Некротических явлений. Он стал смотреть в сторону. - Откуда вы взяли? - Сказал он. - Просто мы так играем. Я презрительно фыркнул. - Знаю я эти игры! Одного вот только не знаю: откуда в наше время беруться некротические явления? Он озирался по сторонам, потом стал пятиться. - Я пойду, - сказал он. - Нет уж, - сказал я решительно. - Давай договорим, раз начали. Как мужчина с мужчиной. Ты не думай, я в этих некротических явлениях кое-что смыслю. - Что вы смыслите? - Он был уже возле дверей и говорил очень тихо. - Побольше тебя, - сказал я строго. - Но орать об этом на весь дом не собираюсь. Если хочешь говорить, подойди сюда... Я-то ведь не некротическое явление... Залезай сюда на стол и садись. Целую минуту он колебался, исподлобья глядя на меня, и все, чего он опасался, и все, на что он надеялся, появлялось и исчезало у него на лице. Наконец он сказал: - я только дверь закрою. Он сбегал в гостинную, закрыл дверь в холл, вернулся, плотно закрыл дверь в гостинную и подошел ко мне. Руки у него были в карманах, лицо бледное, а оттопыренные уши - красные и холодные. - Во-первых, ты дурак, - объявил я, подтащив его к себе и поставив между коленей. - Жил-был мальчик до того запуганный, что штанишки у него не высыхали даже на пляже, а уши у него от страха были такие холодные, словно он клал их на ночь в холодильник. Этот мальчик все время дрожал, и так он дрожал, что, когда вырос, у него оказались извилистые ноги, а кожа сделалась, как у ощипанного гусака. Я надеялся, что он хоть раз улыбнется, но он слушал очень серьезно и очень серьезно спросил: - а чего он боялся? - У него был старший брат, хороший человек, но большой любитель выпить. И как это часто бывает, подвипивший брат был совсем не похож на брата трезвого. У него делался очень дикий вид. А когда он выпивал особенно много, то делался похожим на покойника. И вот этот мальчик... На лице Лэна появилась презрительная усмешка. - Нашел чего бояться... Они, когда пьяные, наоборот, добрые. - Кто - они? - Сейчас же спросил я. - Мать? Вузи? - Ну да. Мама, наоборот, с утра, как встанет, всегда злится, а потом раз выпьет вермуту, два выпьет вермуту, и все. А к вечеру уже совсем добрая, потому что ночь близко... - А ночью? - Ночью этот хмырь приходит, - неохотно сказал Лэн. - До хмыря нам дела нет, - деловито сказал я. - Не от хмыря же ты в гараж убегаешь. - Я не убегаю, - сказал он упрямо. - Это такая игра. - Не знаю, не знаю, - сказал я. - Есть, конечно, на свете вещи, которых даже я боюсь. Например, когда мальчик плачет и дрожит. Я на такие вещи смотреть не могу, у меня все внутри прямо переворачивается. Или когда зубы болят, а по ходу дела надо улыбаться, - вот это страшно, ничего не скажешь. А бывают просто глупости. Когда дураки, например, от безделья и от жира угощают мозгом живой обезьянки. Это уже не страшно, это просто противно. Тем более что это они не сами придумали. Это еще тысячу лет назад - и тоже с жиру - придумали толстые тираны на дальнем востоке. А нынешние дурачки услыхали про это и обрадовались. Так их ведь жалеть надо, а не бояться... - Жалеть, - сказал Лэн. - Они-то ведь никого не жалеют. Они что захотят, то и делают. Им ведь все равно, как вы не понимаете... Им если скучно, то все равно, кому голову пилить... Дурачки... Это они днем, может быть, дурачки, вы вот все это не понимаете, а ночью они не дурачки, они все проклятые... - Как это так? - Всем миром они проклятые. Покоя им нет и не будет. Вы-то ничего не знаете... Вам что, как приехали, так и уедете... А они - ночью живые, а днем мертвые... Трупные... Я сходил в гостиную и принес ему воды. Он выпил полный стакан и сказал: - а вы скоро уедете? - Да нет, что ты, - сказал я, похлопывая его по спине. - Я же только что приехал. - Можно, я у вас ночевать буду? - Конечно. - Сначала у меня замок был, а сейчас она у меня замок зачем-то сняла. А зачем сняла - не говорит... - Ладно, - сказал я. - Будешь спать у меня в гостиной. Хочешь? - Да. - Вот, запирайся там и спи на здоровье. А я тогда в спальню через окно забираться буду. Он поднял голову и пристально посмотрел мне в лицо. - Думаете, у вас двери запираются? Я тут все знаю. У вас ведь тоже не запираются. - Это у вас они не запираются, - сказал я по возможности небрежно. - А у меня они запираться будут. На полчаса работы. Он неприятно, как взрослый, засмеялся. - Вы сами-то боитесь. Ладно, я пошутил. Запираются они у вас, не бойтесь. - Дурачина ты, - сказал я. - Я же тебе сказал, что ничего такого не боюсь. - Он испытующе смотрел на меня. - А замок я хотел сделать в гостиной для того, чтобы ты спал спокойно, раз уж ты такой боязливый. А я всегда сплю с открытым окном. - Я же говорю, - сказал он, - я пошутил. Мы помолчали. - Лэн, - сказал я, - а кем ты будешь, когда вырастешь? - А что? - Сказал он. Он очень удивился. - Какая мне разница? - Как так - какая разница? Тебе все равно, химиком ты будешь или барменом? - Я же вам сказал: мы все проклятые. От проклятья-то не уйдешь, как вы понять не можете, это же всякий знает. - Что ж, - сказал я, - бывали и раньше проклятые народы. А потом рождались дети, которые вырастали и снимали проклятье. - А как? - Это долго объяснять, дружище. - Я встал. - Я тебе это еще обязательно расскажу. А сейчас беги играй. Днем-то ты хоть играешь? Ну, вот и беги. А когда солнце сядет, приходи, я тебе постелю. Он сунул руки в карман и пошел к дверям. Там он остановился и сказал через плечо: - а эту штучку из приемника вы лучше выньте. Вы думаете, это что такое? - Гетеродин, - сказал я. - Никакой это не гетеродин. Вы его выньте, а то вам плохо будет. - Почему это мне плохо будет? - Сказал я. - Выньте, - сказал он. - Вы всех будете ненавидеть. Вы сейчас не "проклятый", а станете "проклятым". Кто вам его дал? Вузи? - Нет. Он умоляюще посмотрел на меня. - Иван, выньте! - Так и быть, - сказал я. - Выну. Беги играй. И никогда меня не бойся, слышишь? Он ничего не сказал и вышел, а я остался сидеть в кресле, положив руки на стол, и скоро услышал, как он завозился в кустах сирени под окнами. Он шуршал, топал, что-то бормотал и тихонько вскрикивал, разговаривая сам с собой: "... Принесите флаги и ставьте здесь, и здесь, и здесь... Вот... Вот... Вот... И тогда я сел в самолет и улетел в горы..." Интересно, когда он ложится спать? - Подумал я. Хорошо, если в восемь или хотя бы в девять, зря я, пожалуй, все это затеял, сейчас бы заперся в ванной и через два часа уже все знал бы, да нет, не мог же я отказать ему, представь-ка себя на его месте, но это не метод, я потакаю его страхам, надо было придумать что-нибудь поумнее, а попробуй придумай, это тебе не аньюдинский интернат, ох, какой же это не аньюдинский интернат, какое же это все не такое, и что же мне сейчас предстоит, какой, интересно, круг рая, только если будет щекотно, я не смогу, интересно, рыбари - это тоже круг рая, наверняка, меценатство для аристократов духа, а старое метро для тех, кто попроще, хотя интели тоже аристократы