---------------------------------------------------------------
     Редактор-составитель Ю.Г.Фельштинский
     Email: Yuri.Felshtinsky@verizon.net
     Date: 29 Sep 2005
---------------------------------------------------------------




     Редактор-составитель Ю.Г.Фельштинский

     Предисловие, примечания, указатели Ю.Г.Фельштинского и Г.И.Чернявского







     Шестой том "Архива Троцкого" в основном завершает публикацию документов
первого   периода   эмиграции,   когда  Л.Д.Троцкий,   находясь   в  Турции,
сосредоточивал   свои  основные   усилия   на   формировании   международной
коммунистической  оппозиции,  не идя  еще на  окончательный  организационный
разрыв с компартиями и Коминтерном. Том охватывает 1931-1932 гг.
     Как  и документы,  опубликованные в пятом  томе,  представленные  здесь
материалы свидетельствуют  о  двойственности и противоречивости политической
линии  и  организационных  усилий  лидера  международного  коммунистического
оппозиционного  движения.  С  одной   стороны,   он  продолжал  подчеркивать
"внутренний  характер"  своей  оппозиции,  ее   принадлежность   к   единому
коммунистическому движению. Он считал,  что оппозиция совершила  бы пагубную
ошибку,  :решив  создать сегодня IV Интернационал. Но, с другой стороны,  он
вынужден был считаться  с тем  фактом, что  его  сторонники были  изгнаны из
компартий и уже сформировали свои самостоятельные группы или же находились в
процессе их оформления.
     Троцкий продолжал настаивать  на четком организационном и  политическом
размежевании.  Хотя  он  рьяно  отрицал  обвинения  в  том,  что  происходит
формирование  параллельных  компартий,  фактически он  все  больше  видел  в
группах,  лигах и прочих  объединениях своих последователей эмбрионы будущих
партий, а в их международном объединении - зародыш будущего  Интернационала.
Не случайно, отвергая необходимость создания Четвертого Интернационала,  он,
в отличие от прежних лет, относил эту свою позицию только к данному времени,
не предрекая, какие действия будут предприняты в недалеком будущем.
     Троцкий  уделял  особое внимание деятельности  находившегося  в  Париже
Интернационального  Секретариата оппозиции (его стали называть в этот период
также Административным Секретариатом).  Том открывается рядом писем  М.Миллю
(Окуню),  эмигранту  из  России,  занимавшему  в  начале  30-х  годов   пост
исполнительного руководителя этого Секретариата. Письма свидетельствуют, что
усилия  Троцкого  по объединению  оппозиционных коммунистических  групп,  по
преодолению  раскола   в   национальных   организациях,   прежде   всего   в
Коммунистической лиге Франции, не приводили к успеху. Сам Милль, на которого
Троцкий первоначально  возлагал большие надежды,  не оправдал его  ожиданий,
стремился  к  бюрократическому  единоличному  решению  сложных  вопросов  и,
главное, своевольничал, нарушал указания "пророка в изгнании",  пытаясь в то
же время убедить Троцкого, что он последовательно выполняет его волю.
     Троцкий стремился активизировать  Интернациональный Секретариат, но все
его  усилия в этом направлении к успеху не  привели. В то  же время поначалу
Троцкий даже как  бы  заискивал перед Миллем,  и  это свидетельствует о том,
насколько  скудны  были  находившиеся  в  его  распоряжении активные  кадры.
Троцкий подчас  резко упрекает  и  даже  разоблачает Милля,  но в  следующем
письме,  в  ответ на  жалобы последнего,  чуть ли  ни  извиняется перед ним,
допуская  обычно  совершенно не свойственные ему  интонации.  Видно, что  на
Милля,   как   на   единственного   постоянного   члена   Интернационального
Секретариата, он сильно рассчитывал. Чуть  позже  Троцкий писал,  что из его
писем Миллю "можно было бы составить большой том".
     Разочарование, однако, наступило  довольно  быстро. С середины 1931  г.
Троцкий перестает обращаться лично к Миллю и адресуется к Интернациональному
Секретариату в целом, а в октябре того же года происходит  полный  разрыв  с
Миллем.  Троцкий  констатирует:  "К  поведению т. Милля я не  могу отнестись
иначе, как с величайшим возмущением... [Он] считает возможным  и  допустимым
пытаться   превратить   Интернациональный   Секратариат   в   оружие   своих
субъективных настроений и личных зигзагов".
     По многим документам  прослеживается плохо скрытое, а иногда  и открыто
выражаемое  разочарованием  тем,  что  Интернациональный  Секретариат  не  в
состоянии   наладить   эффективеное  руководство   национальными   секциями,
находится в жалком состоянии,  что его "Бюллетень" выходит лишь от  случая к
случаю.
     Не меньшее  чувство досады и даже озлобления проявлял Троцкий по адресу
многих  лидеров  национальных секций своих сторонников. Хотя свои гневные, а
подчас и издевательские письма он считал лишь "дружескими увещеваниями", они
не только интонциями,  но во многих случаях и содержанием не отличались  или
почти  не  отличались  от  разоблачительных  филиппик по адресу политических
противников.  Присоединение  одной  из  французских  оппозиционных  групп  к
Коммунистическо  лиге Франции Троцкий  комментировал презрительными словами:
"Группа  `Лютт де  клясс', которая в  течение  нескольких  лет переезжала  с
одного идеологического курорта на другой, примкнула к левой оппозиции".
     Тем не  менее, как и подобало  правоверному марксисту-ленинцу,  Троцкий
искал  "объективные"  причины  неудач своего  движения.  В июле  1931  г. он
высказал мнение, что возникший  "революционный  прилив" бъет как по  правой,
так и по  левой  оппозициям  официальному сталинистскому коммунизму. "...При
таких  условиях, - полагал  он,  - та фракция,  которая не просто  плывет по
течению,  а  критически перерабатывает  обстановку и сознательно ставит  все
вопросы  стратегии,  должна неминуемо  быть на  известное  время  оттерта  в
сторону". Почему  же? Ответ на этот вопрос не  следовал. Правда, почти вслед
за  этим  лидер  оппозиции  все  же  вынужден был  перейти  от  "объективных
факторов"  к  "субъективным", признав в том же документе, что  оппозиция "до
сих  пор"  сделала "очень мало", что оппозиционные группы "нередко не  имели
ничего общего с большевизмом", что "мы делали... немало ошибок", что рабочие
"не  поспешили броситься очертя голову на призыв левых оппозиционных групп в
разных    странах".    Призывая   к    конкретному    анализу    обстановки,
причинно-следственных  связей явлений,  Троцкий  далеко не  всегда  следовал
собственному  призыву,  особенно  в  тех  случаях,  когда  такой анализ  мог
оказаться политически вредным для его движения или же для него лично.
     Отсюдя и те  негодующие упреки, язвительные характеристики,  стремление
навязать оппозиционерам собственный  строй  мыслей, которые прослеживаются у
автора почти  всех публикуемых документов все  больше и больше. Естественно,
он  был  крайне  уязвлен  репликой Г.Урбанса,  лидера  одной  их  германских
оппозиционных  групп,  который  возразил  против  того,  чтобы   в  качестве
незыблемой  истины  признавали "каждую запятую Троцкого".  В  чем  только ни
обвинил Троцкий Урбанса  в связи с этой фразой: в глубокомысленном богемстве
и  люмпенпролетарском цинизме,  в  том,  что тот, мол, сводит  дело  к своей
лавочке  и,  наконец,  в  идейном  шарлатанстве  и  авантюризме!  Не   менее
презрительно     отзывался     Троцкий     о     П.Навилле,      французском
писателе-сюрреалисте,  возглавлявшем одну из групп  в Коммунистической  лиге
Франции, которая соперничала с группой Р.Молинье, пользовавшегося поддержкой
оппозиционного "пророка". "Политическая бесплодность этого человека доказана
полностью,  -  гласил  своего  рода  приговор   Навиллю.  -  Ждать  от  него
революционной инициативы можно  так же, как от  козла молока.  По складу это
консервативный,  недоверчивый  и  политически  робкий  буржуа,   испорченный
случайной прививкой  марксистской  теории".  Не ясно, сознательно  ли бросил
автор  последнюю  фразу или она  прорвалась случайно.  Но в ней  Троцкий был
ближе  к  истине,  чем во множестве своих  сочинений  - "прививка" марксизма
могла только испортить западного интеллектуала...
     Столь  же  жесткие  и  хлесткие отрицательные  характеристики  давались
бывшим соратникам  по  коммунистичской оппозиции в СССР.  Одним  из немногих
иключений был  Х.Г.Раковский, которого Троцкий  именовал  живым  воплощением
интернационализма.
     Все же многие конкретные оценки политической ситуации Троцким, особенно
когда  он  выходил  за  пределы  положения  в оппозиционном коммунистическом
движении  или в компартиях, отличались достоверностью,  несмотря на  то, что
каждый   раз  они  окрашивались  в  догматизм  творца   теории  перманентной
революции.
     В наибольшей степени это относилось к оценке ситуации в Германии, где в
услолвиях   "великой   депрессии"   начала   30-х   годов  резко   усилились
экстремистские политические  настроения и влияние  Национал-социалистической
рабочей партии  Гитлера. Уже  в сентябре  1931  г. Троцкий  считал возможным
приход  национал-социалистов  к  власти,  что  означало  бы,  по его мнению,
неизбежность  войны  между  Германией и  СССР.  В то  же  время он  отвергал
свойственную не только коминтерновским  теоретикам,  но и некоторым  из тех,
кто  считал  себя  его  последователями,  тенденцию  весьма  расширительного
толкования "фашизма".  Эта  тенденция состояла в том, что чуть  ли  ни любой
сдвиг  вправо   в   системе   политической  власти   той  или  иной   страны
квалифицировался как  "фашистский  переворот", и в том,  что предсказывалась
фатальная  неизбежность  "фашистской  стадии"  в развитии  капиталистических
стран.   Полемизируя  со   своими   британскими  последователями  Ридлеем  и
Аггарвалой (точнее, последние  причисляли  себя к таковым, Троцкий же от них
отмежевался), оппозиционный  лидер счел немотивированным выдвижение  ими  на
первый план  вопроса  о возможности  фашистской власти  в Великобритании. Он
обоснованено  оценил "полное  ничтожество"  Фашистской партии  О.Мосли и тем
более   экстремистской  Гильдии  Св.Михаила.  В  более   широком   плане  он
характеризовал  фашизм   как  "специфическую   форму  диктатуры  финансового
капитала, не тождественную с  империалистической диктатурой как таковой". Не
трудно увидеть,  что по  существу  эта  дефиниция  почти  не  отличалась  от
определения фашизма, данного Коминтерном через  четыре года,  на его Седьмом
конгрессе.  Но это  было сделано через  два с половиной  года  после прихода
нацистов к власти в Германии. В начале 30-х годов же  официальный коммунизм,
в  отличие от  Троцкого, видел фашизм не столько у партии Гитлера, сколько у
социал-декмократов, против которых и направлял свои стрелы.
     Через  год Троцкий смог уже довольно объективно оценить социальную базу
национал-социализма,  признав, что он выражает  отнюдь  не  только  интересы
"финансового  капитала". "Разношерстные массы мелкой буржуазии,  оторвавшись
от старых партий или  впервые пробудившись к  политической жизни, сомкнулись
под  знаменем со знаком свастики. Впервые за всю  свою историю промежуточные
классы - ремесленники, торговцы, "свободные" профессии, служащие, чиновники,
крестьяне  -  разобщенные  условиями   и  привычками  жизни,  традициями   и
интересами,  оказались  объединены   в  одном  походе,  более   причудливом,
фантастическом  и противоречивом, чем крестовые  походы  средних веков". Эта
оценка  может  рассматриваться  как  зародыш того интерклассового  понимания
германского  нацизма,  которое  постепенно сложилось  в историографии  после
второй  мировой войны. Правда, из этого комплекса  Троцкий  исключал рабочий
класс, что можно считать понятным, учитывая  коммунистические догматы нашего
героя.
     Впрочем,  из  относительно  взвешенного  анализа  ситуации  в  Германии
делались      весьма     субъективные,      хотя     и      выгодные     для
авторитарно-коммунистического мышления  Троцкого, выводы о  том, что в целом
буржуазно-демократический строй если еще и  не  становится анахронизмом,  то
вступает в полосу, когда он вынужден будет отойти на "запасные позиции". Вот
еще одно высказывание Троцкого, относящееся,  как и предыдущее, к концу лета
1929  г.: "...Можно сурово осуждать крайние партии за пристрастие к насилию;
можно  надеяться  на  лучшее  будущее.  Но  факт  остается  фактом:  провода
демократии  не выдерживают  социальных  токов слишком  высокого  напряжения.
Между тем, это еще только начало эпохи".
     Из других стран,  которым удедялось наиболее внимание в 1931-1932  гг.,
следует  выделить  Испанию,   где  была  ликвидирована  авторитарная  власть
генерала  Примо  де  Ривера,  а вслед  за  этим развернулась демократическая
революция, продолжавшаяся почти  все десятилетие. Из документов, посвященных
этой  стране, видно,  какие  грандиозные планы  строил  Троцкий  в  связи  с
испанскими событиями. Поначалу казалось, что факты подтверждают его расчеты,
и  он вновь  и  вновь  использовал их  для  того, чтобы призвать  к развитию
перманентной революции. Троцкий отлично  понимал,  что  добиваться в Испании
низвержения  буржуано-демократического  устройства и  замены его  диктатурой
пролетариата означало бы "играть роль дурачков и болтунов". В то же время он
призывал к неуклонному  углублению революции и  тем  самым ставил буржуазную
демократию под сомнение в противоречии с собственными утврждениями.
     Здесь, как и в массе других случаев, на помощь приходило удобное орудие
диалектики,   в    частности   концепция   единства   противоположностей   и
диалектического  "снятия",  то  есть  отвержения   достигнутого  путем   его
максимального  развития.  Задача  в  том,  провозглашал  Троцкий, чтобы  "на
основах  парламентской стадии революции стать  сильнее,  собрав  вокруг себя
массы. Только так можно преодолеть парламентаризм".
     Троцкий  резко  критиковал  испанскую  компартию и  Коминтерн,  которые
пропускали  "месяц  за  месяцем"  и этим подготовили,  по его  словам, исход
революции не в русском,  а в  "немецком стиле",  то есть создание собственно
демократического  режима.   Правда,   иногда  ему  казалось,  что  испанская
компатртия воспринимает его  лозунги, и он считал это результатом критики со
стороны  оппозиции.  Но  вскоре  ему  приходилось  не  раз  убеждаться,  что
компартия Испании от установок перманентной революции весьма далека.
     Троцкий отвергал  сепаратистские  программы некоторых  левых  испанских
групп, в  частности тех,  которые провозглашали себя  его последователями. В
первую  очередь  это  относилось  к Рабоче-крестьянскому блоку,  а  затем  к
Каталонской  федерации  во главе  с Хоакином  Маурином,  которые фактичекски
выступали за отделение  Каталонии от  Испании. Созданная позже на базе  этих
организаций Рабочая партия марксистского объединения (ПОУМ) не была, как это
утверждалось в  официальной коммунистической литературе и как  пишут  многие
авторы  по  наши  дни1,  "троцкистской  организацией"  -  Троцкий  неустанно
критиковал ее установки.
     Довольно  трезвые  оценки  можно  встретить  в  публикуемых  документах
касательно  ситуации  на  Дальнем Востоке, в  частности  положения  в Китае,
японской агрессии в Маньчжурии,  перспектив развития событий в этом регионе.
Япония увязла  в Маньчжурии,  полагал  Троцкий.  Попустительство  Лиги Наций
ведет  к тому, что  Япония будет  "втягиваться в  Китай" все более  и более,
считал он.  Национальное  пробуждение  Китая  будет расти, тогда как  Япония
будет  предпринимать  все новые захваты  и насилия. "Этот процесс имеет свою
автоматическую логику. Международное положение Японии  будет становиться все
более   напряженным.   Военные  расходы  будут   непрерывно   увеличиваться,
первоначальные соображения экономической выгоды...  подменятся соображениями
военного престижа". В то же  время миллионы китайцев берутся за оружие. "Уже
в  качестве   партизанских   отрядов,   постоянно   висящих  над   японскими
коммуникациями  и угрожающих отдельным японским  отрядам,  импровизированные
китайские войска и сейчас могут представлять для японцев грозную опасность".
Как видим, оценки и  прогнозы  были весьма точными и тонкими,  особенно если
иметь в виду, что приход нацистов к власти в Германии  и возникновение "оси"
Берлин-Токио были еще впереди.
     В документах, предлагаемых  в данном томе, Троцкий могократно обращался
к ситуации в СССР,  хотя и реже, чем в 1929-1930  гг. Наибольшее внимание он
уделял    росту    власти    бюрократии,    бюрократичекому   "перерождению"
государственного  и партийного  аппарата,  который,  по его мнению, в первые
годы большевистской власти носил пролетарский характер. Троцкий всеми силами
пытался  утвердить  своих сторонников  и  более  широкий  круг  читателей  в
убеждении, что между ленинским этапом в развитии партии и страны и ситуацией
при Сталине существет непреодолимая пропасть.  Разгром оппозиции стал вместе
с тем разгромом партии Ленина, утверждал он в начале 1932 г.
     Острый ум лидера коммунистической оппозиции напряженно искал объяснения
случившегося, причем только такого  объяснения, которое, во-первых, никак не
поставило бы под сомнение  основные марксиско-ленинские догмы, а, во-вторых,
позволило бы оправдать  и возвеличить  Ленина и его соратников, прежде всего
себя самого.
     Близкая история и современность были для Троцкого неразрывно связаны, и
недавнюю историю он в полном смысле  рассматривал как "политику, опрокинутую
в  прошлое".  Почему  рабочий  класс  не  предотвратил  установление  власти
бюрократии? Как обосновать  сохранение диктатуры  пролетараиата  в  условиях
растущенго   сталинского   единовластия?  Удобное  объяснение  или,  точнее,
оправдание происшедшего  и происходившего  Троцкий находил  в  необходимости
наведения порядка в  стране, оживления  экономики  и повышения уровня  жизни
населения,  что сочеталось с  неизбежной усталостью  рабочего класса  "после
каждго великого  революционного  напряжения"  и с  падением его политических
интересов.
     В  этих факторах  он видел главную причину  упрочения  бюрократического
режима и роста личной власти Сталина, в котором новая бюрократия "нашла свою
персонификацию".   Нетрудно  заметить,  что  этим  самым  Троцкий   невольно
признавал неизбежнсоть бюрократического перерождения советской системы.
     Применительно к  действиям  Сталина  и  его  присных  по  "исправлению"
истории,  главным  образом  в  связи с  публикацией  в конце 1931  г. статьи
Сталина  "О  некоторых  вопросах  истории  большевизма", Троцкий  фактически
предрекал  грядущий  "большой  террор",  хотя,  разумеется,  не   только  не
употреблял этого термина, но и не представлял себе  масштабов и сфер будущей
кровавой резни.  Имея  в  виду,  что  обвинения  в  "контрабанде  троцкизма"
выдвигались не только против бывших оппозиционеров, капитулировавших и вроде
бы вновь занявших видное положение в советской иерархии, но и против молодых
исследователей, не связанных в прошлом с оппозицией, Троцкий показывал, что,
по существу дела, многие области общественной деятельности и важнейшие сферы
гуманитарных исследований в СССР находились  в руках тех, кого власть имущие
без  труда  могли обвинить в  том, что они  являются  "авангардом буржуазной
контрреволюции".
     В то же время вновь и вновь Троцкий тешил себя  иллюзией, что в СССР, в
ВКП(б)  продолжают действовать значительные оппозиционные силы,  что рабочий
класс  прислушивается   к  голосам  его  тайных  сторонников,  что  возможно
объединение  групп,  выступающих  против  власти  Сталина,  его относительно
мирное, почти безболезненное отстранение от власти и т. п. В начале 1932 г.,
в преддверии XVII конференции ВКП(б),  провозглашалось:  "Рабочие недовольны
не советским режимом, а тем, что  бюрократия заменяет собой Советы. В разных
рабочих ячейках "троцкисты"  поднимают  голос, иногда очень  мужественно. Их
исключают.  Это начало  новой главы  в  жизни  правящей партии.  Критические
голоса более уже не смолкнут".
     Действительно, критические  голоса  "троцкистов"  еще  раздавались.  Но
звучали они  все реже и  глуше,  их не только "исключали", но и отправляли в
тюрьмы.  "Новый  этап"  действительно  приближался,  однако  он  означал  не
возвращение  Троцкого в качестве "победителя на  :белом коне", а  завершение
установления личной  неограниченной  власти  Сталина,  закрепленной кровью и
всеобщим ужасом "большого террора", то есть вступление СССР в полосу зрелого
тоталитаризма.   Неоправданно   оптимистический   настрой,    скорее   всего
продиктованный политической  целесообразностью, как он  ее  понимал, Троцкий
сохранял и позже, утверждая, что "левая оппозиция" в партии и рабочем классе
расширяется и крепнет.
     Небезынтересно   отметить,  что  Троцкий   не  только  почти  полностью
отказывался  от критики советской действительности, но и фактически выступал
апологетом  сталинской  власти,  когда  он  публиковался  в  большой  прессе
западных  держав, в частности Соединенных  Штатов. Какие только чудеса можно
прочитать в его интервью американским газетам "Либерти" и "Нью-Йорк Таймс" в
августе-сентябре  1932  г.! Отвергались  очевидные  для любого  объективного
наблюдателя  истины - факты  олигархической власти "узкой  группы в Кремле",
преследования религии,  эксплуатации  "предрассудков  невежественных масс" с
помощью,  в частности, демонстрации  мумии Ленина в Мавзолее, субсидирования
зарубежной коммунистической прессы советским государством и т. п.
     Что  касается  последнего  вопроса, то  аргументация  Троцкого ничем не
отличалась от  обычной  демагогии советских дипломатов и  пропагандистов  об
"отдельности  Коминтерна", то  есть о том, что помощь,  мол,  оказывется  не
государством, а партией по линии Коммунистического Интернационала, как будто
между их финансовыми ресурсами существовала какая-то пропасть! В то же время
расправу с крестьянством во время сплошной коллективизации Троцкий полностью
поддержал, хотя и глухо упомянул о каких-то не названных им "ошибках".
     Одновременно   он   фактически   взял   на   себя   долю   коллективной
ответственности  за  террористическую политику  большевиков в целом: "...Кто
принимает революцию, вынужден принять  ее последствия.  Я принадлежу к  тем,
которые  стоят на почве Октябрьской революции, и готов нести  ответсвенность
за все ее последствия..."
     От обычной  большевистской демагогии  такого  рода декларации  Троцкого
отличались   лишь   бльшим  словесным  мастерством,   великолепным  умением
жонглировать  фактами,  находить  исторические  аналогии  и   псевдологичные
причины и следствия. Впрочем, и в такого рода выступлениях Троцкий изыскивал
возможности для пропаганды  своей теории перманентной революции, в частности
допуская,  что  "европейский  капитализм  гораздо  ближе  к социалистической
революции, чем Советский Союз - к национальному социалистическому обществу".
     В 1931-1932 гг.  Троцкий  уделял  значительную  (порой  основную) часть
своего  времени  продготовке  крупного  труда  "История русской  революции",
который   оказался   самым   весомым   его   произведением  по  исторической
проблематике и не утратил своего историографического звучания до наших дней,
несмотря на сугубо политическую окрашенность.  Выпущенная впервые на русском
языке  в  Берлине2,  эта  работа  появилась  почти  одновременно  в  США  на
английском,  а затем  в разных странах на французском, испанском,  польском,
немецком  и других языках. Несколько лет  назад она  переиздана  в  Москве3.
Многие  документы, публикуемые  в  данном  томе, связаны  с подготовкой этой
работы - подбором материалов, выработкой позиции по тому или иному  вопросу,
контактами с издателями и пр. Особенно это относится к письмам сыну Троцкого
Л.Л.Седову  и  американцу  М.Истмену, а  также  к  документам,  связанным  с
судебной тяжбой с германским издателем Г.Шуманом4.
     Своего  рода  конспект  своего  труда,  облеченный  в  форму блестящего
устного выступления,  Троцкий  представил  в лекции  "Что такое  Октябрьская
революция", прочитанной 27 ноября  1932  г.  в  Копенгагене и  публикуемой в
конце данного  тома.  Помимо  многих других  вопросов,  поставленных в  этом
выступлении,  которые,  очевидно, привлекут внимание  специалистов и  других
читаталей, бросается в глаза обоснование "закона комбинированного развития",
под которым Троцкий понимал неизбежность ускоренной, догоняющей модернизации
отсталых стран,  которые в  погоне за хозяйственным  авангардом человечества
перепрыгивают через промежуточные стадии.
     * * *
     В данный том включены статьи, интервью, заявления, письма, единственное
устное выступление  Т  роцкого  (о  нем  только  что было  сказано) и другие
материалы. Помимо  документов Троцкого публикуются также несколько писем его
секретаря М.И.Певзнер Л.Л.Седову.  Авторство  документов оговорено только  в
тех случаях, когда оно не принадлежит Троцкому.
     Документы  взяты  в   основном  из  Архива  Л.Д.Троцкого  в  Хогтонской
библиотеке  Гарвардского университета.  Несколько  документов  извлечены  из
коллекции Б.И.Николаевского в Архиве Гуверовского Института войны, революции
и   мира  и  из  коллекции  Л.Д.Троцкого  -  М.Истмена  в  библиотеке  Лилли
Индианского  университета  (все эти коллекции  хранятся  в  США).  Поисковые
данные указываются  только в отношении материалов  Гуверовского  Института и
Библиотеки Лилли.
     Некоторые включенные в том материалы ранее публиковались, в частности в
многотомнике "Writings of  Leon  Trotsky"  (Нью-Йорк) и  сборнике  "Троцки и
България: Кореспонденция през 1929-1933 година" (София, 1993). Эти материалы
в данном издании переданы по архивным первоисточникам, однако даны  и ссылки
на публикации.
     Том  завершается  примечаниями  и  указателями  имен  и  географических
названий.
     В  подготовке  тома  к  печати, наряду с  его основными  составителями,
докторами  исторических  наук Ю.Г.Фельштинским  и Г.И.Чернявским, участвовал
доктор исторических наук А.В.Панцов.
     Том   построен   в   соответствии   с    теми   источниковедческими   и
археографическими  требованиями,  которые  сформулированы  во  вступительной
статье ко всему изданию.
     Мы  считаем  своим  приятным  долгом  вновь   выразить  свою  сердечную
признательность  администрациям   архивов,  давших  любезное  разрешение  на
публикацию документов, хранимых в их фондах.
     1  В   отдельных  случаях  это  связано   не  только   с  недостаточной
компетентнотью авторов, но и с их политической предвзятостью. См., например:
Жуков Ю.  Иной Сталин: Политическая реформа в СССР 1933-1937 гг. - М.: Вече,
2003 - С.262 и др.
     2 Троцкий Л. История русской революции. Берлин: Гранит, 1931-1933. - Т.
1-2. В 3 кн.
     3 Троцкий Л. Д. История русской революции. -М.: Терра, 1997. - Тт. 1-2.
В 3 кн.
     4 О сущности спора см. вступительную статью ко всему изданию.



















     4 января 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     Вы, конечно,  получили  документы,  исходящие  от группы Штифта.  Я  им
совершенно не  отвечаю. Моя точка зрения  известна. Что  думает  предпринять
интернациональный  секретариат? Способен ли  он на решение по этому вопросу?
Вы,  конечно,  понимаете, что малейшая попытка прямо  или  косвенно  сделать
русскую  оппозицию  и меня в  частности ответственным за пакости Даниэля1  и
компании  будет означать открытый  разрыв  не только  с  группою Даниэля,  с
которой  вообще мы не можем  иметь ничего  общего,  но и  со всеми теми, кто
выступит в качестве ее защитника против нас.
     Я  спрашиваю, способен ли  интернациональный секретариат принять сейчас
решение? Я считаю, что единственное, притом наиболее мягкое решение, которое
мог  бы  вынести   интернациональный   секретариат,  должно  было  бы  иметь
приблизительно следующее содержание:
     Принимая во внимание, что все австрийские группы и подгруппы обнаружили
полное  отсутствие серьезной  связи  с интернациональной  левой  оппозицией,
принимая во  внимание чрезвычайную принципиальную неустойчивость этих групп,
принимая,  наконец  и  в  особенности,  во внимание то  обстоятельство,  что
руководство одной из этих групп - "Манруф" - оказалось повинным в действиях,
несовместимых   с   основами   революционной   морали,  -  интернациональный
секретариат  считает невозможным видеть  ни  в одной из нынешних австрийских
оппозиционных групп,  как  они  себя обнаружили в последнее  время на  деле,
представительство международной левой оппозиции в Австрии, а, следовательно,
и их участие в европейской конференции.
     Это   не   есть   мое   официальное   предложение    интернациональному
секретариату,  так как я считаю, что секретариат должен сам проявить  в этом
вопросе инициативу.
     Первые  сведения о конференции У[нитарной] О[ппозиции] имеют прямо-таки
трагический характер. Тем более поразительным кажется мне то,  что вы пишете
об этом  в  письме к т.  Франкелю:  несмотря на  все,  У[нитарная] Оппозиция
является  для нас полем  деятельности; Эмиль2  и  др[угие] хотят-де  рвать с
У[нитарной]  О[ппозицией],  что  недопустимо, и  пр.  и  пр.  У  меня  такое
впечатление, будто вы воспроизводите  все те доводы, которые  вчера т. Гурже
направлял против вас. Не  скрою от вас, что  ваша  позиция явилась для  меня
политической неожиданностью и жестоким ударом. Я продолжаю ее объяснять  как
незаконное, но все  же  временное расширение организационного компромисса на
область принципиальных вопросов. Опасности на этом пути  совершенно ясны: вы
не  завоюете доверия правого крыла, но  вы  потеряете доверие  левого крыла.
Секретариат,  как  и  новая  исполнительная комиссия3,  при  такой  политике
неизбежно повиснет в воздухе. Я не теряю, однако, надежды,  что  еще прежде,
может быть, чем это письмо дойдет до вас,  ход борьбы разрушит искусственную
примиренческую позицию и вернет вас лично на правильный путь.
     [Л.Д.Троцкий]



     6 января 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     Отвечаю на ваше письмо от 2 января.
     Сейчас, как и раньше, я вполне допускаю, что  марксистское крыло  Лиги4
или отдельные его члены делают те или другие частные ошибки. Но это ошибки в
пределах  нашей,  марксистской,  лево-оппозиционной политики. Как показывают
статьи этих товарищей, они честно мыслят, хотят учиться и учатся. Навилль же
флиртует с марксизмом, фехтует формулами, сменяет одну  позицию  на другую в
зависимости от соображений  второстепенного порядка.  Этим  вопрос решается.
Незачем,  мне  кажется,  гадать о том, сможет ли  марксистское крыло собрать
большинство или  нет.  Такие гадания  излишни, если  из  них  заранее делать
пессимистические  и  примиренческие  выводы.  Надо  поставить  себе  задачей
исключить  возможность  руководящей  роли  флюгеров,  как  в Лиге, так  и  в
интернациональной организации, иначе  раскол абсолютно неизбежен.  Спасти от
раскола  как  Лигу,  так  и интернациональную  организацию  можно сейчас  не
примиренчеством, а  совершенно непримиримой борьбой против Навилля и Ландау.
Исход конференции У[нитарной] О[ппозиции],  насколько могу судить по  первым
данным,  в частности по отчету в "Веритэ", представляет собою  прямую измену
правого  крыла.  Поведение  Гурже,  Навилля  и пр[очих]  нисколько не  лучше
поведения Томского, Сталина, Бухарина  в  вопросе об англо-русском комитете.
То, что  Навилль сфабриковал критическую резолюцию,  не имеет  ровно никакой
цены. Бухарин фабриковал такие резолюции десятками,  чтобы под видом критики
британских  оппортунистов   обеспечить  дальнейшее   подчинение   британской
компартии этим самым оппортунистам. Неужели же вы  думаете, что  можно рвать
со  Сталиным, Томским, Бухариным для того, чтобы делать уступки их маленьким
подражателям?
     Самая   опасная  позиция  -  это   позиция  инспектора  над  борющимися
течениями. Можно колебаться, выжидать, тормозить, примирять, пока не ясно, о
чем, собственно, идет спор, т. е. пока не определились принципиальные линии.
Но  ведь сейчас  эта  стадия  окончательно  оставлена  позади.  На платформе
Навилля (сочетание  оппортунизма  и  вероломства) не  может  быть не  только
дружной работы, но нельзя долго сохранить  и организационного единства. Если
эта платформа не  будет  разбита и беспощадно осуждена,  то раскол абсолютно
неизбежен. Вот почему для  сохранения организационного единства  Лиги  нужен
беспощадный идейный разгром  фракции  Навилля-Ландау. Я не знаю, способен ли
Навилль  стать революционером.  Я  не  считаю это  исключенным. Но он  может
сделать шаг на этом  пути, лишь  почувствовав на своих боках, что есть вещи,
которыми нельзя фехтовать и с которыми нельзя флиртовать.
     В  этих условиях  всякая  политика, которая  направлена  на  смазывание
противоречий, на  выработку  "единодушных" резолюций и пр.,  есть не  только
ошибочная, но преступная политика.
     То  обстоятельство, что  вы принимаете  участие в  повседневной  работе
Исп[олнительной]  Комиссии,  кажется мне вдвойне  неправильным  и  с  личной
стороны и с политической. Во-первых, это неосторожно. Во-вторых, вы рискуете
утратить  необходимую  дистанцию и необходимую перспективу, которые вам, как
члену секретариата, абсолютно необходимы.
     От т. Сюзо я  ответа не получил. Откровенно вам скажу, я опасаюсь,  что
ваше примиренческое поведение успокаивает его совесть, т. е. вызывает у него
иллюзию,  что   возможна  какая-то  диагональ  (при   фактической  поддержке
Навилля).  Такая позиция чрезвычайно скомпрометировала  бы наших итальянских
товарищей и затруднила бы  им в дальнейшем положение перед лицом официальной
итальянской партии.
     Я послал сегодня тезисы против оппортунистического крыла в синдикальном
вопросе. Единственный упрек,  который  я делаю себе, это  то, что тезисы эти
слишком мягки. Но  так как  я назвал их "предварительными замечаниями", то я
сохраняю за собой право дополнить их и  уточнить.  Крики о том, что мы хотим
разрыва с У[нитарной]  О[ппозицией],  представляют ведь дословные повторения
воплей Сталина-Бухарина  по  отношению  к Китаю, по отношению  к  Индии,  по
отношению к Англии. Здесь нет ни одного нового слова, ни одной свежей буквы.
Все это плагиат у русских центристов и правых,  у  тех самых господ, которые
держат наших единомышленников  в  тюрьме.  Мы с  вами  сговаривались  в  том
смысле, что вы  будете неофициально представлять и защищать интересы русской
оппозиции.  Я  не  знаю,  возможно  ли  для  вас  это  при   нынешних  ваших
настроениях. Но мне кажется, что первейшей  вашей обязанностью, если вы наше
соглашение берете  всерьез, является не примиренчество  с Сюзо и Навиллем, а
разъяснение  Сюзо, что дело  идет  о выборе между русской оппозицией и левым
крылом Лиги, с  одной стороны, и между кликой Навилля, с другой. Я уже писал
Навиллю, что не намерен ни в малейшей мере компрометировать семь с половиной
тысяч  сидящих   в  тюрьмах  и   в  ссылке   революционеров  хотя  бы  тенью
ответственности  за  политику  маленьких  французских  Томских,  Сталиных  и
Бухариных. Надеюсь, в  своих тезисах  я показал и доказал, что борьба идет в
данном случае  по той  же самой  линии,  которая  привела  нас  к расколу  с
право-центристским блоком в СССР. Вот это надо понять прежде всего. Это надо
поставить выше  всяких отдельных промахов и  недомолвок тт. Эмиля,  Франка и
др. Статья Франка, во всяком  случае, неизмеримо выше всего того, что писали
по этому поводу Навилль  и Гурже. Отмежевание Гурже от Франка на непартийной
конференции есть вероломный акт.
     Вы пишете  по  поводу конференции  У[нитарной] О[ппозиции]: "Все, кроме
Гурже, согласны,  что результаты  слабые, что принятая резолюция об единстве
не выражает  вполне нашего  мнения".  Вся эта  характеристика,  мне кажется,
неправильна в корне. Что значит, "результаты слабые"? Разве это политическое
определение?  Извините:   конференция  показала,  что   вся  работа  Лиги  в
У[нитарной]  О[ппозиции] подготавливала, проводила,  осуществляла подчинение
левых коммунистов  левым и полулевым  центристам.  Конференция  регистрирует
важнейший   этап   на  пути   этой  политической   измены,   -   разумеется,
бессознательной, разумеется, проделанной с наилучшими намерениями, но все же
измены. Мне было бы очень  обидно оказаться с вами в разных лагерях, но я бы
очень хотел, чтобы вы прониклись той мыслью, что дело идет о таких вопросах,
где не  может  быть и  речи об  уступках с моей стороны. Тезисы мои написаны
были до получения  последнего  номера "Веритэ" с отчетом о конференции. Если
бы я имел этот номер, я написал бы гораздо решительнее и беспощаднее.
     Почему вы пугаете уходом  Корнета5 и Бернара6? Речь  Корнета была, судя
по отчету,  самой лучшей на конференции. При твердой и решительной позиции с
нашей стороны  не уйдет  ни Корнет,  ни Бернар. Ведь сейчас именно Навилль с
Гурже стараются вогнать клин между Лигой и У[нитарной]  О[ппозицией]. Именно
они кричат, что Лига  хочет подчинить  себе У[нитарную]  О[ппозицию]. Именно
они пугают сталинизацией  и проч. Если  посадить их  на место,  т. е. идейно
разбить  и  осудить,  то  мы найдем  без  труда  общий  язык  с  У[нитарной]
О[ппозицией] и, что еще важнее,  с синдикатами. Но для этого вам самому надо
стать в боевую линию.
     Вам сын уже писал, чтобы вы не  печатали в  "Бюллетене"  посланные  вам
раньше выдержки  из  моего  письма  Нину. Причина такова.  Я  считал, что  с
арестом  Нина  связь с ним надолго прервана,  и  потому решил искать связи с
испанскими  товарищами через посредство "Бюллетеня".  Но вчера получено было
от жены Нина следующее письмо:
     "Сегодня  А[ндреса] отправили в политическое отделение  вместе  еще с 8
другими товарищами. Условия очень хорошие, да и раньше не было  плохо. К ним
очень внимательны и стараются удовлетворить  все их требования. А[ндрес] все
время работает.
     А[ндрес] просил вам передать, что он совершенно согласен с вашей точкой
зрения   (письмо  от  12/XII),  а  также  согласны  и  другие  товарищи  (не
оппозиц[ионеры]). Сейчас они ведут большую работу. Вместе с ними сидит много
рабочих,  самые  передовые,  и возможно,  что там будет  образована  крепкая
партия.
     Репрессии очень  мягкие, некоторых уже  освободили, и  все  думают, что
скоро освободят и остальных..."
     Я  придаю этому  сообщению огромное значение. В революционной атмосфере
Испании  коммунизм  может в  короткий  срок  развиться в  огромную силу  под
гегемонией левой оппозиции. Лозунг советов  сейчас должен в Испании получить
центральное значение.  Я  опасался, что испанские товарищи  сочтут, что этот
лозунг является преждевременным. То обстоятельство, что не только т. Нин, но
и  коммунисты  - не оппозиционеры  поддерживают  этот лозунг, имеет  в  моих
глазах огромное значение, и  мы должны ждать в Испании уже в ближайшее время
серьезных успехов  компартии. Разумеется, письма жены Нина печатать не надо,
как  и  не  надо сообщать о  тех свободах, какими заключенные  пользуются  в
тюрьме. Наоборот, я считаю, что "Веритэ" подняла слишком малый шум по поводу
ареста Нина. В последнем номере  об  этом уж нет  ничего.  Это ошибка.  Надо
повторять  и трубить,  и  кричать,  что  Беренгуер7 держит  в  тюрьме  Нина,
высланного Сталиным.
     Буду  с нетерпением ждать  от  вас  более  утешительных  (т.  е.  более
решительных) писем.
     Крепко жму руку.
     Подпись [Л.Д.Троцкий]



     15 января 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     1. Дело, по-видимому, идет о полной перестройке исполнительной комиссии
с  устранением  Навилля.  Разумеется,  вам  там  виднее.  Но  я, признаться,
опасаюсь,   что   эта  организационная   мера   произведет   неблагоприятное
впечатление,  особенно  в  других   секциях.  Можно  было  сразу  радикально
перестроить исполнительную  комиссию, оставив Навилля  при  первой реформе в
меньшинстве.  Но  тогда  решено  было создать примиренческую  исполнительную
комиссию. После того Навилль находился в состоянии непрерывного отступления,
которое он сможет документально доказать. При этих условиях  его изъятие  из
исполнительной комиссии может показаться немотивированным и  будет выглядеть
как личная месть. Боюсь, что это принесет больше вреда, чем пользы, особенно
в других секциях.
     Я все время  решительно выступал против политического примиренчества, с
тем,   чтобы  необходимые  организационные   выводы   сделаны  были  уже  на
конференции.  И  в этом случае  дело рисовалось мне  так, что  Навилль будет
выбран  в  исполнительную комиссию при твердом марксистском  большинстве.  С
точки зрения интернациональной организации это было бы, мне кажется, гораздо
выгоднее. Впечатление  у  меня такое,  что  от некоторого  принципиального и
политического   примиренчества  наши   друзья  перешли   к  организационному
экстремизму.  Столь резкий поворот внушает мне опасения.  Возможно, конечно,
что  я отсюда не все вижу  и что условия  не оставляют  других путей.  Очень
хотел бы от вас узнать на этот счет подробности.
     2. Получили ли вы мои тезисы о синдикальных разногласиях8? Какова будет
их дальнейшая судьба?
     3.  Нужно  ли  мне еще давать  тезисы по  поводу  "турнан"9 и по поводу
интернациональной политики?
     4.  Получили  ли  письмо  тов.  Франкеля,  посвященное  Ландау?  Каково
поведение интернационального секретариата в этом вопросе?
     5. Как обстоит дело с Сюзо? Этот вопрос гораздо важнее, чем участие или
неучастие Навилля  в  исполнительной  комиссии. Когда вопрос  о Сюзо решался
здесь, то для меня лично это имя ничего не означало, и я просто  надеялся на
то,  что вопрос  о  лице  будет  урегулирован  вами, Раймоном  [Молинье]  по
соглашению с Навиллем. На самом деле произошло  совсем не так, и это в корне
изменило вопрос об интернациональном секретариате. Сюзо так и  не  отважился
ответить на мой  прямой запрос.  Мне пишут, что другой его товарищ стоит  на
правильной позиции. А остальные члены их группы? Сколько их? Группа в целом,
мне кажется, обязана определить свою позицию.
     Секретариат сейчас  ключевая позиция, т. е.  должен ею стать. Для того,
чтобы он мог  осуществлять серьезное и в то же  время тактичное руководство,
он  ни в каком случае не должен  быть  составлен  на основах  действительной
солидарности во всех остальных вопросах. Это предполагает обновление состава
секретариата. Поскольку Навилль явно не имеет поддержки  большинства в Лиге,
постольку он должен был бы быть заменен. Правда, я представляю себе временно
некоторое переходное положение: от  Лиги входят в секретариат два  лица,  от
большинства  и  от  меньшинства.  Это станет особенно  необходимым  в случае
удаления  Навилля  из  исполнительной  комиссии  (это  не  мое  предложение,
повторяю,  но  я  считаюсь  теперь  с  этой  возможностью). Очень прошу  вас
сообщить мне ваши вполне конкретные  соображения и предложения на этот счет,
по возможности в календарной форме с расчетом не на пятилетку, конечно, а на
гораздо более короткий срок.
     6. С большим нетерпением ждем номера 3 "Бюллетеня". Раз издание выходит
теперь на шапирографе, то вы гораздо свободнее в отношении сроков и размеров
каждого номера. Вы можете  выпустить No 4,  по-моему,  через неделю или  две
после 3-го, подобрав текущий  материал.  В  нем сейчас недостатка, я  думаю,
нет.
     7. Получил вчера резолюцию бордигистов насчет демократических лозунгов.
Худшей  "каши"  (употребляю  ленинское  словцо)  -  каши  мыслей,  формул  -
давненько  не  встречал, хотя,  вообще  говоря,  недостатка  в  путанице  не
наблюдал. Будет очень  хорошо, если вы  им  ответите. Может быть, и  я позже
вмешаюсь в дело.
     Вы спрашиваете насчет  библиографии. Напоминаю вам о ленинских  тезисах
по вопросу о  демократии  (эпоха  I  конгресса  Коминтерна)10.  В моей книге
"Терроризм  и  коммунизм"11  (против  Каутского)  есть,  помнится, отдельная
главка, посвященная демократии, да  и во всей книге немало говорится на этот
счет. Ближе к вопросу относятся тезисы II конгресса о парламентаризме12 (они
в  значительной  мере  направлены  были  против  Бордиги).  Таковы  основные
документы.
     Теперь несколько  слов  о  наших  друзьях бордигистах. Если оставить  в
стороне  3-ий  параграф  их  резолюции,  который вставлен ими  самими  чисто
механически,  без всякой  связи с текстом, то дело представляется у них так:
демократия  есть принцип  эксплуататоров, революционные  партии  не понимали
этого; русские в 1917 году путались между демократией и  диктатурой;  только
бордигисты  открыли чистый принцип  диктатуры. После того, как этот  принцип
открыт,  всякое обращение  к  лозунгам  демократии  становится  реакционным.
Другими словами,  диалектика  развития  человечества  подменена  метафизикой
развития  сектантского  кружка.  Ход  мыслей  бордигистов представляет собою
отрыжку  рационалистического просветительства  XVIII века13:  раньше  царили
заблуждения  и предрассудки, а ныне открыт правильный принцип  общества,  на
основе которого оно и должно теперь строиться; ибо раз мы, просветители, сие
поняли, то  остается только мелочь: перестроить общество. Курьез  состоит  в
том,  что просветители как  раз  открыли  принцип  демократии,  который  они
формально  противопоставили  всему   прошлому  человеческому  развитию,  как
некоторое  абсолютное  начало.  Бордигисты  же...  открыть  не  открыли,   а
заимствовали  у  русской  революции  "принцип"  диктатуры  пролетариата,  но
освободили его от исторической реальности и противопоставили демократии, как
абсолютную  истину   абсолютному   заблуждению.  Это  показывает,  что   они
"абсолютно"  не поняли ни теории, ни практики русской революции,  а,  кстати
сказать, и марксизма в целом.
     Они не дают себе  труда  объяснить,  что они  разумеют под демократией.
По-видимому, только парламентаризм. А как быть, напр[имер], с такой мелочью,
как  независимость  Индии от Великобритании? Это есть  чисто демократический
лозунг:  дело идет  об  освобождении  одной нации от другой  нации (конечно,
бордигисты начнут нам объяснять, что эти нации классовые, о чем мы, грешные,
никогда не догадывались; но в  том-то и суть,  что дело идет об освобождении
одной  нации,  буржуазно-феодального  колониального  типа, от другой  нации,
буржуазно-империалистического типа). Как же быть  с демократическим лозунгом
национальной независимости? Наши [...]14 этот вопрос проглядели.
     Должны ли коммунисты бороться  против всяких насилий  и козней полиции,
направленных против свободы собраний, свободы  стачек, свободы печати и пр.?
А что это такое, как не борьба за демократию?
     Как быть с аграрным вопросом  в той же  Индии или в Венгрии, или  еще в
десятках  других стран?  Что  земельные  нужды  крестьян  могут их  побудить
поддержать  диктатуру пролетариата даже в такой отсталой  стране, как Индия,
об этом мы  знаем. Но  для осуществления  этой возможности  нужен  целый ряд
реальных   исторических  условий,  и  в  том  числе   правильное   понимание
аграрно-демократической  проблемы.  Индусские  крестьяне не  знают диктатуры
пролетариата и  познакомятся с ней только после того, как она уже совершится
- при их полусознательном содействии. Я говорю: полусознательном, потому что
индусский крестьянин, при всей ограниченности и смутности своих политических
взглядов, вполне  "сознательно" хочет забрать в свои руки  землю, и эту свою
волю он выражает в той  формуле, что земля должна принадлежать не помещикам,
а народу. Это есть чисто  революционно-демократическая программа, означающая
ликвидацию  всех  видов  и  пережитков  феодализма.  Что  скажут  бордигисты
крестьянину? Твоя программа демократична, а потому реакционна. Мы предлагаем
тебе программу диктатуры пролетариата и социализма. Крестьянин ответит им на
индусском языке какой-нибудь очень крепкой формулой. Что скажем  крестьянину
мы?   Твоя   демократическая  земельная  программа   представляет   огромный
исторический  шаг  в развитии  общества;  мы, коммунисты,  преследуем  более
радикальную историческую задачу, но мы полностью и целиком поддерживаем твою
демократическую задачу и для данного периода делаем ее своей задачей. Только
таким путем можно довести  крестьянство до того, что оно в ходе своей борьбы
поддержит диктатуру пролетариата.
     Курьез  состоит  в  том,  что  бордигисты  преподносят  здесь  в   виде
собственного  открытия  ту  самую  чепуху,  которую  сталинцы  и  зиновьевцы
приписывали  мне  под  видом  теории  перманентной революции (перепрыгивание
через демократию, через крестьянство  и т. д.). Было бы очень хорошо, если б
вы указали на эту сторону вопроса. Читали ли вы, к слову сказать, мою книжку
о перманентной революции? /Там этот  вопрос  разобран  наиболее  подробно  и
наиболее близко к условиям сегодняшнего дня (я забыл выше указать эту книжку
при перечне литературы)/15.
     Выше уже сказано,  что  бордигисты  проявляют  парламентский  кретинизм
наизнанку,  сводя,  очевидно, проблему демократии полностью к Учредительному
собранию и  вообще к парламенту. Но и  в  пределах парламентской  постановки
вопроса они кругом  неправы. Из  их антидемократической метафизики должна бы
вытекать тактика  бойкотизма по отношению к парламенту. На этой точке зрения
стоял товарищ Бордига  в период  II конгресса, но затем он отказался от этой
позиции  (вообще,  я   думаю,  следовало  бы  строго  отделять  в   полемике
бордигистов от Бордиги;  мы его взглядов не знаем, так как условия,  в каких
он находится,  лишают его возможности высказываться16; мы думаем однако, что
вряд ли  Бордига  взял бы  на  себя ответственность  за карикатурные взгляды
данной  группы его учеников). Недурно было бы поставить бордигистам вопрос в
упор: стоят ли  они  за бойкот парламента или за участие в парламенте?  Если
коммунистического    депутата    арестуют    с     нарушением    депутатской
неприкосновенности, то призовут  ли  бордигисты  рабочих к  протесту  против
нарушения наших демократических прав?
     Эти   доктринеры  не  понимают,   что  подготовку  диктатуры  мы  ведем
наполовину,  на  три четверти,  а  в некоторые  периоды на 99/100 на основах
демократии, причем отстаиваем каждую пядь демократических позиций под нашими
ногами. Но если  демократические позиции рабочего  класса можно отстаивать и
защищать, то, может быть, их можно и завоевывать в тех странах, где их нет?
     Демократия  есть орудие  капитализма,  учат  наши  критики. Да,  но это
противоречивое оружие, как и весь капитализм противоречив. Демократия служит
буржуазии, но в известных пределах она служит пролетариату против буржуазии.
Вся беда  в том, что бордигисты берут демократию и диктатуру пролетариата не
как исторические учреждения, которые диалектически сменяют друг друга, а как
два голых принципа, из которых один означает зло, а другой добро.
     В заключение отмечаю еще, как невероятный курьез, пункт 5-й, касающийся
России.  Там  говорится, что  большевики поддерживали лозунг  Учредительного
собрания  "в течение очень короткого времени, от падения царизма до  попытки
установления капиталистической власти..." На самом  деле социал-демократы  с
начала  своего  существования,  т.   е.  с   1888  года,   выдвинули  лозунг
Учредительного собрания17. Лозунг  этот играл  гигантскую роль в  воспитании
пролетариата и  партии, начиная  с первых лет  нынешнего столетия.  Под этим
лозунгом  проходила  революция 1905 года. Вся работа большевиков между двумя
революциями  шла под  лозунгами: 1)  демократическая  республика,  2)  земля
крестьянам (демократический земельный переворот),  3) 8-часовой рабочий день
(требование рабочей демократии).
     Бордигисты, пожалуй, объявят теперь, что все это было сплошной ошибкой,
ибо относится  к  мрачному периоду,  когда не  была  еще открыта  абсолютная
истина "диктатуры пролетариата".
     /Я написал  здесь больше,  чем  собрался написать, увлекшись  темой. Вы
можете  как угодно использовать  эти строки,  которые  ни в каком  случае не
предназначаются  для печати, а  только для  вас лично. Поэтому прошу  вас не
цитировать их,  ссылаясь  на меня,  ибо  для  печати я должен был  бы писать
гораздо  точнее, в  большем  порядке и, конечно,  не  так  жестоко  в  адрес
бордигистов, среди которых должны быть хорошие ребята.../18
     [Л.Д.Троцкий]



     16 января 1931 г.
     Дорогой товарищ Монтегю!
     Наконец-то вы  снова  обнаружились  в  Европе.  Ваше намерение посетить
Константинополь  великолепно. Мы  будем  очень  рады видеть вас у  нас. Весь
вопрос только в сроке. Вы, вероятно,  читали в газетах о том, что норвежское
правительство  разрешило   мне  приехать  на  неделю  для  чтения  лекций19.
Инициатива  всего  этого дела принадлежит радикальному студенческому союзу в
Осло.   Я  не  сомневался,  что  правительство  откажет.  Между  тем,   оно,
по-видимому,  не  отказало, а  разрешило: официального  сообщения у меня еще
нет.  Весь  вопрос  теперь  в  транзитных   визах,   так  как  ехать  морем:
Константинополь - Гамбург - Осло, было бы очень дорого. Весьма возможно, что
из  всего  этого  предприятия  ничего  не  выйдет.  Но  вопрос  окончательно
выяснится  в  течение  ближайших 8-10 дней. Если поездка  состоится,  то я в
течение  всего  февраля буду  отсутствовать.  Вот  почему  я  сегодня  лишен
возможности условиться с вами о сроке вашего приезда сюда. Во всяком случае,
я вас  буду  держать в  курсе дела  и надеюсь,  что  ваш  приезд  к  нам  не
затянется.
     Марджери  Уэллс20  очень дружески  держала меня в  курсе вопроса о моей
визе и делала все, что могла. Я  ей за  это искренне признателен. Любопытно,
что  буржуазное   норвежское   правительство  оказалось   смелее  британских
социалистов. Ходят слухи,  что и немецкое буржуазное  правительство разрешит
мне  въезд в Германию: в отличие от социал-демократов, которые отказали. Для
въезда в Англию придется, очевидно, ждать пришествия к власти консерваторов.
В  этом нет ничего удивительного и парадоксального: хозяин  всегда  смелее и
решительнее лакея.
     Верно  ли,  что  Бернард   Шоу21   подверг   правительство  Макдональда
торжественному проклятию? В "Манчестер Гардиан" я не нашел этого проклятия.
     Каковы ваши ближайшие планы? Остаетесь ли вы в Лондоне?
     Крепко жму вашу руку в ожидании нашей встречи.
     [Л.Д.Троцкий]



     30 января 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     Отвечаю вам на ваше письмо от 23 января.
     1. По поводу салоникских выборов думаю, что ваши письма правильны, хотя
сам  я  крайне  мало  осведомлен  о  внутренней  обстановке.  Поскольку  они
почувствовали себя  задетыми,  ваше второе  письмо  кажется мне  тактичным и
очень уместным. Было  бы неосторожно  форсировать сейчас греческий вопрос22,
чтобы не накапливать кризисов.
     2. Что Франк23 давно уже катится к капитуляции, для  меня ясно, и я ему
уж об этом писал еще  задолго до  конференции. Вся  история  с  конференцией
имеет недостойно авантюристский характер.
     Всему этому вопросу, в связи  с  вопросом о Ландау,  я посвящаю письмо,
которое либо одновременно с  этим, либо завтра, вам пошлю. Я вынужден в этом
письме занять позицию против т. Веля,  который своей  политикой больше всего
помогает  Ландау,  как  раньше  -  Нойман,  Иокко  и  пр.  Тов.  Вель  своей
постановкой  вопроса  толкает  колеблющихся  в  сторону  Ландау.  Это  прямо
вытекает из письма Зейпольда, который сообщает, что, напр[имер], тов. Маргот
выражается в  том  смысле, что Ландау ведет  плохую политику, но  что с тов.
Велем  тоже нельзя сработаться, поэтому приходится сохранять Ландау.  Письмо
тов. Зейпольда в этом смысле только подтверждает те опасения, которые у меня
все время были относительно политики тов. Веля.
     3.  О  французской  Лиге.  То  обстоятельство,  что  из  Исполнительной
комиссии совершенно  устранили  оппозицию, кажется мне ошибочным  шагом: это
лишает  большинство  возможности знать,  чего хочет меньшинство, выслушивать
его предложения,  вынуждать  его делать предложения и пр.  Только  так можно
подготовить совместную работу, сведя трения к минимуму. Но так как я не знаю
всех условий и мотивов,  то высказываю свое мнение в предварительном порядке
и ни в каком случае не для распространения.
     4.  По поводу отставок  вообще  и отставки Навилля, в  частности. Сразу
всего,  конечно,  достигнуть нельзя,  но мы должны  вести  дело  к тому, что
отставки вообще недопустимы.  Разумеется,  товарищ может подать в отставку в
том  смысле,  что  он  облегчает организации  решение.  Но  если организация
подтверждает мандат, то он не имеет права выходить в отставку. Наш "аппарат"
еще слишком слаб и  неавторитетен, чтоб  установить такую дисциплину. Но  мы
должны  эту  мысль  пропагандировать,  как единственно  правильное понимание
революционной дисциплины.
     5. Вы пишете о том, как невыгодно и неприятно отстаивать "умеренность".
Я  с   этим  не  могу   согласиться.  Отстаивать  умеренность   в  отношении
организационных  форм  борьбы,  в  отношении  репрессий,  изъятий  и  пр.  -
совершенно  необходимо  и  диктуется потребностями самосохранения  [и] роста
каждой  организации.  Чем  больше  лояльности   со  стороны  большинства  по
отношению к меньшинству, чем  больше внимания к  справедливым или правильным
мыслям  и предложениям,  тем скорее будут изолированы интриганские элементы.
Принципиальная   непримиримость   вовсе   не   исключает    организационного
примиренчества  и  максимальной тактичности.  Поскольку тов.  Вель выступает
организационным   максималистом  (исключить  Ландау),  прежде  чем  немецкие
оппозиционеры  поняли о  чем  идет дело, постольку  я решительно против тов.
Веля -  за умеренность, за более  мирный тон -  и в то же время  за  большую
идейную непримиримость.
     6. В протоколах секретариата я читал мнение Сюзо о том, что мы не можем
допускать [выделения] из себя фракций (т. е. подфракций). Его  аргументы мне
показались очень формалистическими: он,  в сущности,  повторяет  официальные
аргументы Коминтерна. Разумеется, фракция во фракции не есть норма. Но когда
создаются два  противостоящие друг другу оттенка, то фракционные группировки
совершенно   неизбежны.  Если   разногласия  имеют  временный  характер,  то
подфракции  должны  рассосаться  (при  правильном руководстве).  В противном
случае  подфракции должны  расколоться. Объявлять же фракцию  запрещенной  -
бессмыслица: это значило бы просто душить идейную жизнь левой оппозиции.
     Совершенно правильно,  что нам  надо строжайше  следить  за тем,  чтобы
организация  действительно  жила жизнью  демократического коллектива.  Лучше
избыток в этом отношении, чем недостаток.
     7. О секретариате. Из вашего письма мне все же не ясно: участвует ли  в
нем Сюзо или не участвует? Вышел ли он  формально, или  только неглижирует24
работой?  Бесформенность такой  ответственной организации,  как секретариат,
недопустима, по-моему, ни на один день.  Если тов. Франк уже выбран, то  он,
разумеется,   должен   войти   немедленно   в  работу,  как  временный  член
секретариата,  впредь  до утверждения  его национальными  секциями.  Было бы
желательно,  конечно,  сохранить  Сюзо.  Следует поэтому  вопрос  перед  ним
поставить  ребром:  если он вышел, что  было  бы крайне нежелательно,  -  то
необходимо немедленно пригласить другого  итальянского товарища. Как обстоит
дело с архивомарксистом25? Было  бы очень желательно его участие хотя  бы  с
совещательным  голосом,  при  условии,  если  это серьезный товарищ и если в
Афинах ему вполне доверяют. Как обстоит на этот счет дело с венгерцами?
     Не  надо забывать того, что интернациональное бюро при нынешнем составе
недееспособно.  Европейскую конференцию  удастся  созвать не так  скоро.  Во
всяком случае, не  раньше  французской  или немецкой конференции. В  течение
всего подготовительного периода секретариат  будет  фактически  играть  роль
бюро. Но именно поэтому его нужно всегда держать в оформленном состоянии, а,
кроме  того, желательно его расширить. Этот вопрос  я  сейчас  считаю  самым
важным. Секретариат является, при совершенно  неизбежных  кризисах в  разных
секциях, важнейшим орудием интернациональной левой оппозиции.
     8. No 3 "Бюллетеня" производит  благоприятное впечатление. Наша публика
здесь  недовольна  примиренческим  духом статьи  о  Франции.  Мое  письмо  к
болгарам не предназначалось для печати (я вам об этом,  помнится, писал). Но
большой беды  в  напечатании  нет.  Больше всего  меня смущают две резолюции
интернационального  секретариата: по  поводу австрийских групп  и по  поводу
чехословацких студентов. В каком составе интернациональный секретариат вынес
эти  решения? Неужели всеми  тремя голосами?  Это было бы, разумеется, очень
хорошо, но я в этом не уверен.
     Кроме того, секретариат не имел права выносить такого решения. По этому
поводу Ландау,  да и Навилль (если  он не  голосовал с вами)  могут  поднять
протест, и  не  без основания.  Если  допустить, что интернациональное  бюро
существует,  то  секретариат  должен был внести предложение  на  утверждение
бюро. До сих пор нигде не заявлялось о том,  что Бюро при нынешнем положении
фактически не  существует.  Но  если  даже исходить из  того,  что  бюро  не
существует,  то  секретариат должен  свое  предложение представить  либо  на
референдум секций, либо - еще лучше - на саму конференцию. Во всяком случае,
крайне   неосторожно   было    придавать   мнению   секретариата   видимость
окончательного решения, притом  в таком исключительной важности вопросе, как
исключение целой организации.
     Неудобство  такого  решения  увеличилось  бы  в  десять  раз,  если  бы
выяснилось,  что  один   из  членов  секретариата   голосовал   против   или
воздержался.  Кстати:   я  думаю,  что  и  бюро,   если  бы  оно   правильно
функционировало, не могло  бы взять на свою лишь ответственность  решение об
исключении или о непри[...]26 целой организации.
     У  меня  все-таки  такое  впечатление,  что  юридически-организационная
сторона у секретариата в загоне. Без этого нельзя установить демократический
режим, ибо демократия предполагает правовую почву под ногами.
     9.  Что касается  вздора,  будто секретариат  должен  быть  техническим
аппаратом  Т[роцкого]  (слова  Сюзо),   то  противодействовать  такого  рода
опасениям,  подозрениям  и  инсинуациям  лучше   всего  расширением  состава
секретариата и точной его конституцией.
     Кстати,  в письме  к  вам,  помнится,  я  предлагал оставить  Навилля в
составе секретариата,  введя  другого француза от большинства. Я  думаю, что
это  было  бы  во   многих  отношениях  целесообразнее   и,   в   частности,
свидетельствовало бы,  как мало кто-либо  стремится превратить секретариат в
технический   аппарат.   Но   сейчас,   по-видимому,   уже   сделанного   не
переделаешь...
     10. А все-таки важнее  всего  и превыше  всего - Испания. В эту сторону
надо  обратить и взоры, и усилия. Я получил  большое и ценное письмо от тов.
Н[ина], которое свидетельствует о полной нашей с ним солидарности.  Я сейчас
уже совершенно  не сомневаюсь, что  Н[ин] вполне одобрит взгляды, развитые в
моей работе об  Испании, так как они во всем основном с ним согласованы (его
письмо получено  было как раз  когда  я заканчивал  статью).  Политически мы
заинтересованы в том, чтоб статья эта вышла как можно скорее, т. е. до новой
волны, которая, по-видимому, не за горами.
     Хотя я послал один русский экземпляр  статьи непосредственно в Испанию,
но я  не  уверен,  дойдет  ли  он.  Как  только  статья будет  переведена на
французский язык, необходимо послать ее в нескольких  экземплярах  в  разные
пункты Испании  (Мадрид,  Барселона и пр.). Твердо  рассчитываю  на то,  что
перевод не затянется. Я уже писал, что  хорошо было бы в Париже же перевести
статью и на испанский язык, чтобы застраховать себя полностью.
     Инициатива левой оппозиции  в испанских событиях27 может иметь решающее
значение для интернациональной левой  оппозиции в  целом. Сейчас  инициатива
выражается  в  том,  чтобы  своевременно  дать  программу и  как можно  шире
распространить  ее.  Одновременно  надо  обеспечить секретариат  и  "Веритэ"
несколькими добросовестными корреспондентами в разных частях Испании.
     Мне приходит в  голову такая  мысль: нельзя  ли было  бы выпустить один
номер "Веритэ" в шесть (6) страниц и статью об Испании  поместить целиком во
вкладном листе? Тогда этот вкладной  лист (вернее, полулист) можно  было  бы
послать в значительном числе в Испанию; полулист можно было бы  напечатать в
большем  количестве  экземпляров,  чем  весь номер. Обсудите, пожалуйста,  с
Раймоном  [Молинье], что тут можно сделать, и сообщите мне. Испанский вопрос
сейчас - самый важный из всех вопросов.
     [Л.Д.Троцкий]



     Копия: Правлению немецкой оппозиции, французской оппозиции
     Уважаемые товарищи!
     Кризис немецкой левой  оппозиции, принявший неслыханно острые  формы за
последние недели, побуждает меня высказать некоторые соображения.
     1.  В  числе  других документов я  получил копию  переписки тов. Веля с
берлинским  Правлением. Я  не могу считать правильным тот характер, какой т.
Вель  придал  своей  борьбе  против  ошибочной  и  крайне  опасной  политики
Правления,  руководимого  т.  Ландау.  Тон писем т. Веля может быть объяснен
только его крайне нервным состоянием, вызванным тяжелыми личными ударами, но
политически не может быть оправдан, тем более в официальной переписке.
     Тов.  Вель  ставит  задачей  своей  борьбы изгнание т. Ландау  из рядов
оппозиции. Незачем говорить, что я не могу присоединиться к такой постановке
вопроса.  Задача  состоит   в  изменении  всего  характера  работы  немецкой
оппозиции  и  ее  интернациональной ориентации.  Эта задача  не  может  быть
достигнута одним  ударом.  Во  Франции  борьба  имеет  гораздо  более  ясное
принципиальное содержание. Однако,  насколько я  могу  судить,  левое  крыло
Лиги, составляющее  ныне  ее  большинство,  отнюдь  не  ставит себе  задачей
вытеснить т. Навилля из состава Лиги. Со своей стороны я  считаю  безусловно
необходимым  сделать все - кроме  принципиальных уступок  -  для  сохранения
возможности совместной работы.  То же самое  я  отношу полностью и целиком к
тов. Ландау, характер ошибок которого не случайно сблизил его с Навиллем.
     2.  В европейской оппозиции мы имеем преимущественно молодых товарищей,
из  которых  многие оказались  в оппозиции  раньше,  чем  имели  возможность
серьезно  и  длительно  участвовать в партии и в массовой  борьбе. Оппозиция
формируется  к тому  же в  условиях  все еще продолжающегося  революционного
отлива,  что  питает сектантские и кружковые  настроения. Австрия  дает  нам
пример  того,  какие  карикатурные  образования склонны  искать  приюта  под
знаменем левой оппозиции.  Этот  пример есть в то же  время серьезный урок и
серьезное предостережение. В первую очередь - по адресу тов. Ландау.
     Тов. Ландау  несет двойную ответственность за  "Манруф". Он  не  только
игнорировал все  предостережения относительно "Манруфа", но  позволил себе в
самой недопустимой форме атаковать  товарищей Милля и  Молинье, которые дали
совершенно  объективную  оценку  группы "Манруф".  Последний поворот в  этой
группе жестоко наказал т. Ландау, показав, что организационные  комбинации и
личные связи  не заменяют политического  воспитания  на основе  определенной
программы.
     Идеи т. Франка составляли вчера еще его личное достояние. Для того, кто
был  знаком с его эволюцией за последний  год, не  могло  быть сомнения, что
Франк   во   всех  важнейших  вопросах  революционной  политики  сползает  с
марксистской позиции. Этого своего мнения я от него, разумеется, не скрывал.
Если  бы  т. Франк  со своими взглядами выступил в печати (а  он  подготовил
немецкую  брошюру),  он   встретил  бы,   разумеется,   необходимую  оценку.
Принципиальная полемика могла бы дать толчок идейному развитию оппозиции.  В
какую сторону  эволюционировал  бы при этом  сам Франк дальше  - есть вопрос
личный, которого я не предрешаю.
     Но  то,  что   характеризует   "австро-оппозиционизм",  по  счастливому
выражению  тов.  Франкеля,  -  это  кружковое  комбинаторство  и  закулисный
авантюризм.  Осколок  группы  Фрея,  проделавший  вместе  с ним  все  ошибки
последних лет  и  месяцев, плюс группа  "Манруф", проделавшая  все  шатания,
какие  возможны  для  кружка, плюс Франк,  который  считал обе другие группы
политически  негодными  - эти три группы принимают на конференции совершенно
новые взгляды, которые до сих пор в печати не были  изложены и совершенно не
подверглись  обсуждению  в  рядах   интернациональной  оппозиции.  Можно  ли
представить  себе худшую  идейную  неразборчивость,  которая  и  есть основа
организационного авантюризма!
     Тов. Ландау требует теперь, чтобы  группа "Манруф" в 24 часа отказалась
от своих новых взглядов. Как  будто это что-нибудь изменит или подвинет  нас
на  шаг вперед! Наоборот, новый  поворот был бы только новым  подтверждением
полной идейной несостоятельности этой группы.
     В  отношении  австрийских  групп  я  вполне присоединяюсь к  заключению
Интернационального  Секретариата  ("Бюллетень" No  3),  которое должно  быть
представлено на утверждение всех секций и будущей европейской конференции.
     В отношении тов. Ландау вывод мне кажется  не менее ясен. Надо признать
и открыто сказать - лучше всего было бы, если бы это сказал сам т. Ландау, -
что в вопросе  о  "Манруфе" он, несмотря  на свою наибольшую близость к этой
группе, оказался наименее способен правильно оценить ее. А так как т. Ландау
является  в  значительной  мере руководителем  этой группы, то надо  сделать
вывод,  что применявшиеся им методы  руководства не отвечали своей цели. Это
значит: т. Ландау надо радикально  пересмотреть свои  методы работы. Мы  ему
все в этом поможем.
     3.  Отношение  немецкого Правления  к  французскому  кризису  дополняет
сделанный только что вывод и укрепляет  его. Если немецкое Правление не было
осведомлено о ходе кризиса, то  об  этом приходится только пожалеть. Но к т.
Ландау это  совершенно не относится:  он был осведомлен настолько, насколько
вообще  может быть осведомлен товарищ,  живущий в  другой стране.  Т[оварищ]
Ландау не хватало не информации, а правильного критерия, т. е. марксистского
понимания революционной  политики. И  то,  и другое  можно приобрести  путем
опыта и размышлений. К сожалению, т.  Ландау проявил чрезвычайное невнимание
к принципиальным  вопросам:  в отношении Франции, как и в отношении Австрии,
он гораздо больше заботился о личных  и организационных комбинациях, чем  об
их принципиальной  основе.  В  этом,  несомненно,  самый  тревожный признак.
Т[оварищ]  Ландау  необходима  новая  ориентация.  Ему  необходимо  серьезно
переучиться, иначе те положительные качества, которые у него  имеются, будут
идти не на пользу, а во вред революционному движению.
     4.  Австрийский  и  французский  уроки бросают яркий  свет на работу т.
Ландау в Германии. Т[оварищ] Ландау вел все время непримиримую и непрерывную
борьбу   за  руководство,   причем   никто   решительно  не  знает,   каковы
принципиальные  основы  этой борьбы. Правда,  личную борьбу т. Ландау вел  с
видимостью успеха. Но это был успех за счет организации в целом.  Дальнейшее
движение  по  тому  же  пути превратило  бы немецкую оппозицию в расширенное
издание группы "Манруф".
     5. Не правы  ли все же в таком случае товарищи, видящие решение вопроса
в устранении т. Ландау из рядов оппозиции? Нет. Это "решение"  целиком лежит
в  плоскости приемов и методов самого Ландау. Если бы мы имели  организацию,
ясно и твердо знающую свой  путь, с крепкими кадрами, то устранение того или
иного лица могло бы быть решением данного личного вопроса. Но ведь положение
в Германии совсем не  таково. Организация  в целом нуждается  в марксистском
самовоспитании.  Первая  задача состоит в том,  чтобы помочь  организации  в
целом разобрать, обсудить,  понять  ошибки нынешнего Правления, руководимого
т. Ландау. Без  этого  организация  не сдвинется  с места. Обсуждение должно
идти   на   основе  определенных   тезисов,   открыто   и   на  глазах  всей
интернациональной  левой  оппозиции.  Только таким образом можно  постепенно
сформировать  действительно  революционные  кадры,   у  которых  все  другие
соображения   подчинены  постоянной   заботе   об   идейной   выдержанности,
сплоченности и  революционной стойкости интернациональной  фракции. И только
на  этом пути  может  определиться  в дальнейшем политическая судьба каждого
отдельного товарища.
     6.  В  письме  от  13. I Правление  заявило,  что  оно  вынесет решение
относительно французского кризиса, и что это решение должно быть обязательно
для всех членов немецкой организации, как  внутри, так  и вне Германии. Одно
это постановление - в возможность которого я бы никогда  не поверил, если бы
сам  не прочитал  бы  его -  показывает,  в  какую невылазную трясину  ведет
организационно-комбинаторский   подход  к  принципиальным  вопросам.   Каким
образом Правление может приказывать членам организации занимать определенную
принципиальную позицию, притом в вопросе, составляющем предмет международной
дискуссии? Здесь национальная  дисциплина, карикатурно понимаемая,  ставится
выше  интернациональной   дисциплины  и,  что   гораздо   важнее,  выше  тех
принципиальных  основ,  на  которые  дисциплина  только и  может  опираться.
Оказывается,  что  немецкий  товарищ,  временно  находящийся  во  Франции  и
работающий в Лиге, должен голосовать по спорным вопросам не как коммунист, а
как... немец.
     Но  и  в самой Германии надо  было  бы признать никуда  не годным  того
коммуниста, который подчинился  бы  правлению,  приказывающему  ему  сверху,
какую  ему  занять  позицию  в  дискуссии.  Неудивительно,   что  при  таком
ультрабюрократизме берлинское Правление находится в состоянии войны со всеми
важнейшими провинциальными организациями.
     7. 12 июля прошлого  года я писал Правлению немецкой оппозиции через т.
Мюллера: "Вообще я должен сказать следующее: если Правление хочет приобрести
авторитет  (а  оно обязано этого хотеть), то оно не должно  действовать так,
как  если бы  оно уже  обладало несокрушимым авторитетом,  и должно поменьше
опираться пока что на чисто  формальные права. Правление должно себе усвоить
спокойный,  товарищеский тон и проявлять  величайшую терпимость, особенно по
отношению  к  своим  внутренним противникам. Правление  не может  приобрести
авторитета, не доказав на деле всей организации  свою полную объективность и
добросовестность  во  всякого  рода  внутренних конфликтах и свою постоянную
заботу  об  интересах  организации  как  таковой.   Только  из  такого  рода
авторитета, который не  завоевывается в один  день,  может вырасти право  на
применение  организационных  мер, репрессий и проч. Без этого организация не
может жить.  Но попытка применять  репрессии без должного авторитета  и  без
убеждения организации  в  правильности  этих репрессий неизбежно ведет не  к
упрочению  организации, а к ее ослаблению и прежде всего к упадку авторитета
самого правления.
     Мой горячий совет поэтому: при твердости политической линии - как можно
больше  осторожности и мягкости, как  можно больше терпения и  такта во всех
личных вопросах, конфликтах и недоразумениях"28.
     Я  и сейчас смогу только повторить эти слова. За срок,  протекший после
цитированного   письма,   Правление,   к   сожалению,   чудовищно    усилило
административные меры, но нисколько не повысило своего авторитета.
     Выход  из кризиса  немецкой оппозиции может для данного момента найтись
только  на  пути  хорошо  подготовленной  и   добросовестно   организованной
конференции.
     Л.Троцкий
     31 января 1931 г.



     5 февраля 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     1.  Вам вчера уже  послали поправку  к статье об Испании29. Посылаю вам
сегодня в  переписанном виде всю 12-ю страницу с  поправкой, чтобы  избежать
каких бы  то  ни  было  недоразумений.  Если, паче  чаяния,  "Бюллетень" уже
сверстан  и  в  текст  статьи  поправку  внести  нельзя  (что было  бы очень
досадно), то я прошу вас приложить поправку в конце "Бюллетеня", или, если и
это невозможно, превратить  ее  в сноску и  на  отдельной бумажке вложить  в
"Бюллетень". Необходимость поправки ясно видна из моего письма к Нину, копию
которого при сем прилагаю.
     2. Относительно т. Горкина30 я бы  советовал попытаться ликвидировать с
ним дело мирно, т. е. предложить ему самому написать Исполнительной комиссии
Лиги или Административному секретариату письмо в том смысле, что, так как он
по личным причинам не может сейчас отдавать необходимого времени Лиге, и так
как, с другой стороны, он вынужден сотрудничать в "Монд"31, что несовместимо
с  принадлежностью к Лиге, то он выходит из организации, сохраняя сочувствие
нашим взглядам, и  пр.  Этим путем был  бы избегнут лишний скандал и  в лице
Горкина мы сохранили бы "попутчика", который в тех или других случаях мог бы
быть нам  полезен. Обсудите,  пожалуйста,  это дело  с  Раймоном  [Молинье],
который тоже мне писал на эту тему.
     3.  По  поводу  последнего  номера  "Веритэ"  я  писал  Раймону.  Номер
производит хорошее впечатление.
     4.    Совершенно    недопустимым    фактом   является   несуществование
Секретариата.  Мне об  этом  пишет  Феросси32.  Если Франк33 поглощен делами
Лиги, надо наметить кого-либо другого. Секретариат - слишком важная позиция.
"Бюллетень"  выходит очень  редко  и, следовательно,  обязательства остаются
невыполненными. Это ни в каком  случае не упрек вам, ибо ни  один человек не
может справиться.  Необходимо  ближе  притянуть  Сюзо  и  найти французского
товарища.
     5. Ужасно меня  удивило то, что вы пишете об Австрии. Вы, очевидно, так
поглощены французскими  делами  и  "Бюллетенем",  что  не  читали  платформы
Франка: она  целиком  направлена против нас, уличает нас в  каутскианстве по
вопросу  о бонапартизме и  пр. Автор, очевидно, забыл, что  Бухарин и Сталин
уже года три-четыре тому назад обвиняли нас в каутскианстве по  этому самому
вопросу.  Сообщение  о  том,  что  Нойман  читал "троцкистский  доклад" есть
сознательная  инсинуация,  чтобы прикрыть собственную полукапитуляцию. Мысль
Франка такова:  троцкизм  ведет  к социал-демократии. Как  же  вы  этого  не
заметили? Ей-ей, ума не приложу. Это еще раз показывает,  что дела Лиги  вас
слишком поглощают.
     Франк  - хороший  журналист с марксистской подготовкой. Как политик  он
слаб, а хуже всего то, что он по природе скептик, резонер и потому во всякой
организации непременно окажется в оппозиции и выпадет из организации.
     Если  нам  удастся  поставить  немецкий  еженедельник,  то  в  качестве
сотрудника Франк будет полезен (если до того времени он не капитулирует). Из
группы же его решительно ничего, по-моему, не выйдет.
     [Л.Д.Троцкий]



     6 февраля 1931 г.
     Дорогой товарищ Монтегю!
     Я  задержался с  ответом, ожидая со  дня на день  разрешения  вопроса о
Норвегии. Но дело затягивается.  Вопрос о германской визе все еще  неясен. Я
телеграфировал  поэтому  сегодня  в  Норвегию,  что  в  течение  февраля  не
рассчитываю на визу. Таким  образом, если вы будете здесь  в 20-х числах, то
вы почти  наверное застанете меня на  Принкипо. Я бы вас просил предупредить
меня телеграммой о дне и  часе  вашего приезда.  Тогда кто-нибудь из  членов
нашего дома встретил бы вас в Константинополе и облегчил бы  вам  дальнейший
путь на Принкипо и здесь к нам на дачу.
     Если бы, вопреки  всем ожиданиям, дело с Норвегией разрешилось  скорее,
чем  можно думать,  я  вам в  последнюю минуту дам телеграмму по лондонскому
адресу.
     Крепко жму руку в письме, надеясь вскоре пожать ее в натуре.
     [Л.Д.Троцкий]



     Многоуважаемый господин доктор Залингер!
     В ответ на  Ваше письмо от 31  января позволю себе высказать  некоторые
преджварительные   соображения.   Прежде   всегго  попытаюсь   ответить   на
формированные  судом вопросы  о взаимоотношениях  между  мной  и  Керенским.
Керенский формально  примкнул после Феральского переворота к народной партии
"социалистов-революционеров",   я   был  марксистом   и   входил  в   партию
большевиков.
     Керенский  вступил  министром юстиции  в  правительство князя Львова35.
Большевики вели против этого правительства непримиримую борьбу.
     В   июне,  когда  Керенский  стал   военным  министром,  он  подготовил
наступление  на  Восточном  фронте36.  По  поручению  партии  большевиков  я
формулировал на съезде Советов письменное  заявление, в котором  наступление
объявлялось величайшим преступлением против народа и революции.
     3-5 июля  1917 г. рабочие и  солдаты Петербурга37 выступили с оружием в
руках  на улицы, требуя  перехода власти  в руки Советов38.  В ответ  на это
движение   Временное   правительство  возбудило  обвинение   против   вождей
большевистской партии на основании статей 51, 100 и 106 Уголовного уложения.
Постановление судебных  властей (прокурора Каринского, судебного следователя
Александрова)   гласило  в  отношении   большевиков:   "...являясь  русскими
гражданами,  по  предварительному между собой  и другими лицами  уговору,  в
целях  способствования  находящимся с  Россией  государствам  во  враждебных
против нее действиях,  вошли  с  агентами названных государств  в соглашение
содействовать дезорганизации  русской армии  и  тыла для  ослабления  боевой
способности  армии. Для  чего  на  полученные  от  этих  государств денежные
средства  организовали  пропаганду  среди населения  и  войск  с призывом  к
немедленному отказу от военных против неприятеля действий, а  также в тех же
целях  в  период  времени  с  3-5 июля  1917  г.  организовали в  Петрограде
вооруженное восстание"39.
     Первоначально постановлено было подвергнуть  аресту: Ленина, Зиновьева.
Коллонтай,  Ганецкого, Козловского40, Семашко, Сахарова41,  Раскольникова42,
Рошаля43,  Гельфанда (Парвуса) и Суменсон44. 23 июля по  этому же  обвинению
были арестованы Троцкий и Луначарский.
     Судебный следователь  Александров предъявил мне то же обвинение,  что и
вышеименованным  членам  партии, включив мое  дело  в общее следствие. Ленин
скрывался от преследований Керенского  с  6 июля до Октябрьского переворота,
т. е. в  течение почти четырех месяцев. Я оставался в тюрьме  с 23 июля по 4
сентября,  когда, в  момент  наступления  Корнилова на  Петербург45,  я  был
выпущен под залог, внесенный  профессиональными союзами. Обвинение с меня не
было снято, как и с других большевиков.
     В своих мемуарах,  изданных  Рейснером,  Керенский целиком поддерживает
приведенное  выше  обвинение   в  отношении   всех   большевистских  вождей.
Утверждение противной стороны, будто я  лично Керенским не назван, ложно. На
самом деле на  странице 309 мемуаров Керенский  прямо называет мое  имя, как
обвиняемого по тому  же делу о  государственнй измене.  Если  это обвинение,
инициативу  которого Керенский приписывает себе (стран. 308-309),  ставилось
серьезно, - а могло ли оно ставиться иначе? - то целью его могло быть только
физическое  уничтожение  вождей   большевистской  партии.  Никакого  другого
приговора, кроме смертной казни, нельзя себе представить в отношении  людей,
повинных  в  том,  что  они  во  время  войны  вступили  в  тайную  связь  с
правительством враждебного государства и на его деньги, по его указаниям и в
его интересах вызывали восстания внутри страны.
     Октябрьский  переворот, низвергший  правительство,  во  главе  которого
стоял   Керенский,   был   произведен   Военно-Революционным    комитетом46,
председателем  которого я состоял. Правительство Керенского было арестовано.
Сам  Керенский  бежал  на фронт,  где  ему удалось двинуть против Петрограда
несколько кавалерийских  частей под командой известного монархиста  генерала
Краснова47.  Между  казаками  Керенского-Краснова и революционными отрядами,
отправленными  Лениным и мною  для обороны подступов  к  столице,  произошло
сражение у Пулково, под Петроградом. Жертвы были с обеих сторон. Казаки были
отброшены и  сложили  оружие48. Керенский бежал. Радиограммой, написанной  в
штабе пулковского  революционного  отряда, я  известил  через царскосельскую
радиостанцию правительства и народы других стран об окончательной ликвидации
правительства Керенского.
     Таковы   основные  политические  этапы,  характеризующие   политические
взаимоотношения  между Керенским  и мною. Личных  взаимоотношений  у нас  не
существовало, не было даже и формального знакомства.
     Если выразить взаимоотношения между мной  и Керенским на языке немецкой
политики, то придется сказать,  что противоположность между нами несравненно
больше,  чем между Носке49 и Либкнехтом50, ибо Носке и Либкнехт принадлежали
все  же в прошлом к  одной партии, и Носке не обвинял Либкнехта в  получении
денег  и  директив от царского штаба. Если судьба Либкнехта не стала судьбой
вождей большевизма, то это, во всяком случае, не вина Керенского.
     Важнейшие  из приведенных  выше  фактов изложены в  основных  чертах  в
мемуарах  самого  Керенского   и  могут   быть   подтверждены  бесчисленными
документами  и свидетельствами.  Вряд ли в этом, однако, есть необходимость,
ибо факты эти никем никогда не оспаривались.
     Второй вопрос суда касается того, в какой мере  "при нынешнем состоянии
исторических  исследований   можно  доказать   наличие  в  книге  Керенского
объективной неправды в отношении Ленина и большевизма?"
     Если  допустить на минуту, что Ленин и большевики  находились в связи с
немецким штабом и специально с генералом Людендорфом, то останется спросить,
каким  образом  после  германской революции51, когда  все  архивы  имперской
Германии стали  открыты  политическим  партиям,  в частности и тем,  которые
непримиримо  враждебны большевизму,  с  одной стороны, Людендорфу,  с другой
(социал-демократия),  -  каким образом  данные  о  соглашении  Людендорфа  с
большевиками не были опубликованы в целях  политической  борьбы52? Почему, с
другой стороны, молчали Людендорф и те офицеры, которые,  по версии русского
обвинения,  знали об этом  тайном  соглашении? Ясно, что разоблачение такого
факта нанесло бы смертельный удар не только вождям  русского большевизма, но
и германским коммунистам, как ученикам и последователям Ленина.
     Если вообще нужны доказательства  того, что дело идет о клевете - одной
из самых  чудовищных,  какие знает политическая история  человечества, -  то
самое  простое  было  бы   допросить  генерала  Людендорфа  и  тех  офицеров
германского генерального штаба (Шидицкий53 и Люберс54, если последние вообще
существуют), которые, согласно  обвинительному  акту,  были в  курсе тайного
соглашения.
     Что касается исторических  исследований, то вряд ли сейчас, в  1931 г.,
можно  найти  хотя бы  одну  серьезную историческую  книгу,  которая  вообще
считалась бы с клеветой, опровергнутой  всем  дальнйшим ходом развития, и. в
частности, достаточно известной историей Брест-Литовских переговоров.
     В последней книжке  издающегося  в Берлине русскими эмигрантами "Архива
революции"55   напечатана  обширная  статья  бывшего   полковника   русского
генерального штаба Д.Г.Фокке,  посвященная Брест-Литовским переговорам56.  В
этой работе, крайне враждебной по отношению к  большевикам, полковник Фокке,
принимавший  участие в  Брестских  переговорах, а затем бежавший за границу,
говорил между  прочим: "Присутствуя решительно на всех заседаниях только что
закончившихся  переговоров о перемирии и точно зная,  что вне этих заседаний
Иоффе  не вел никаких тайных бесед ни с ген. Гофманом,  ни с кем-либо другим
из  немцев,  мы отдавали себе лучший  отчет о характере `связи'  Смольного с
Берлином, о котором в понятном патриотическом  рвении  кричало в России все,
что  после  переворота  оказалось правее  большевиков.  Нам  было  ясно, что
никакой `связи' в смысле прямого сговора  наперед, у Германии с большевиками
не было" ("Архив русской революции", т. ХХ, стр. 96, Д.Фокке, "На сцене и за
кулисами Брестской трагикомедии").
     Второй  пункт  второго  вопроса  касается того,  насколько "объективная
неправда" книги Керенского задевавет Троцкого,  "не назыапя его по имени"? С
формальной стороны вопрос  этот  отпадает, ибо  Троцкий,  как  уже  указано,
назван по имени в книге Керенского именно  в связи с "объективной неправдой"
на стран. 308-309, не  говоря  уже о том,  что  Троцкий  был  в  свое  время
арестован Керенским по обвинению, основанному на "объективной неправде".
     Совершенно   очевидно,   с  другой   стороны,  что,  будучи   ближайшим
сотрудником  Ленина в период подготовки Октябрьской революции, я  не мог  не
знать, на какие средства и в чьих интересах ведется  эта  подготовка. Суд не
может не признать, что, если немецкие офицеры генерального штаба, Шидицкий и
Люберс, сообщали русскому прапорщику Ермоленко57 о  том,  что Ленин является
агентом Людендорфа, то для Троцкого этот факт  не мог оставатьсмя тайной. Во
всяком случае, таково было убеждение правительства Керенского, предъявившего
мне то же обвинние, что и Ленину58.

     * * *
     Таковы первые  сведения, которые  я  могу сообщить  по  поводу вопросов
суда. Эти сведения могут быть подтверждены неограниченным числом аутентичных
цитат и  свидетельстких показаний.  Я  в любой  момент  готов  развернуть  и
уточнить свою аргументацию. Я в любой момент готов прибыть в Лейпциг,  чтобы
представить  все  необходимые  объяснения  суду  лично.  Вместе  с  тем  мне
представляется совершенно незыблемым,  что договор должен  был быть  признан
недействительным  даже  в  том случае, если бы историческая наука  оказалась
сегодня не в силах дать ответ на вопрос об "объективной неправде" в мемуарах
Керенского или разошлась в своих мнениях на этот счет.
     Допустим на минуту, что  автор А.  в своей  книге сообщил  об авторе Б.
порочащие  сведения  в  связи с такими  обстоятельствами, которые  не  имеют
общественного  интереса и  вообще  не  входят  в  круг  исторической  науки.
Допустим, что издатель  Х.  при заключении договора с автором Б. сознательно
скрыл бы от последнего как изданную им книгу автора А., так и  свои рекламы,
в  которых  он  уже  от  собственного  имени  повторял  порочащие  сведения.
Допустим, далее,  что  издатель  Х. расписывался  при переговорах  в  особом
уважении к автору Б. и к его "миросозерцанию". Мог ли бы суд колебаться хоть
на минуту в расторжении заключенного при таких услрових договора? Думаю, что
нет. Ибо при  этом  отходит на второй план самый вопрос о  том,  отвечали ли
порочащие сведения А.  относительно Б. действительности или нет и верил ли в
эти сведения издатель или нет. Ответ на этот вопрос может, разумеется, иметь
решающее  значение для  общей  оценки личности  Б.,  но  никак не для оценки
поведения издателя З., ибо оставется фактом, что издатель не только утаил от
автора Б. такие  обстоятельства,  которые должны  были  для последнего иметь
решающее значение,  но и  сделал автору прямо  противоположные заявления  (в
данном  конкретном  случае:  посвящение  на  книге  о  Либкнехте,  устные  и
письменные  заявления  об   особой  симпатии   к   личности  автора  и   его
"миросозерцанию").
     Суд постановил,  однако, расширить рамки процесса. Я, со своей стороны,
могу  только  приветствовать это, уже потому хотя  бы, что это укрепляет мою
позицию  в  процессе.  Но  вместе  с  тем я  смею  думать, что при  нынешней
постановке вопроса, не ограничивающейся формальными моментами, но входящей в
обсуждение  политической  основы  конфликта,  суд  должен  иметь возможность
выслушать  меня  лично, и  германское  правительство не может мне отказать в
праве  предстать  перед   германским   судом  для  предъявления  объяснений,
неразрывно связанных со всей моей политической деятельностью.
     [Л.Д.Троцкий]
     6 февраля 1931 г.



     14 февраля 1931 г.
     Многоуважаемый Господин доктор Франкфуртер!
     В  дополнение  к моему  письму от  6/II59  считаю необходимым  привести
нижеследующие сообщения и данные.
     Трудность задачи  исторической  экспертизы на  суде  состоит  в  данном
случае в том, что приходится доказывать отрицательное обстоятельство, т. е.,
что   такой-то   факт  не   имел   и   не   мог  иметь  места.   Современный
естествоиспытатель  попал бы в очень  затруднительное положение, если бы ему
пришлось  доказывать,  что  ведьм   на  свете  не  существует.  В  плоскости
политической  тайная связь  большевиков  с  правительством  Гогенцоллерна  и
штабом  Людендорфа является - по крайней мере,  для  того, кто владеет всеми
элементами вопроса - не менее грубой фантастикой, чем участие нечистых духов
в физических процессах.  Суеверия опровергаются  надежно лишь  положительным
изучением природы.  Клевета относительно большевиков  может  быть  полностью
опровергнута лишь изучением истории большевизма и русской революции.
     Я надеюсь в течение ближайших  двух недель прислать в ваше распоряжение
главу  своей  новой книги "История  русской  революции",  -  главу,  которая
анализирует  условия  возникновения  клеветы  и  характеризует   главных  ее
участников. Рассказать, как было дело, значит в  известной степени показать,
как оно не могло быть.
     Что касается изданных Шуманом мемуаров Керенского,  то  я позволяю себе
сослаться  на  свою автобиографию,  XXVI глава  которой специально посвящена
критике того варианта  клеветы, который  заключен в  "Мемуарах"  только  что
названного  автора. В  мой критический  разбор, однако, вкралась фактическая
ошибка, которую  считаю  необходимым  здесь  же  исправить.  Как  показывают
документы,  воспроизведенные  в советских изданиях, агент русской и немецкой
контрразведки прапорщик  Ермоленко,  вопреки  моему  ошибочному утверждению,
назвал  в своих  показаниях имена  двух  офицеров немецкой контрразведки,  с
которыми он  вел переговоры и которые ему раскрыли будто бы роль Ленина: это
капитаны  генерального  штаба Шидицкий  и Люберс. В предшествующем  письме я
указывал на этих лиц, как на желательных и притом очень ценных свидетелей.
     Главная  цель  настоящего   письма  -  сослаться   на   суждения   трех
иностранцев, из которых один был осторожным противником  большевиков, а  два
других  - непримиримыми  врагами.  Я  имею в виду  американского  профессора
Эдуарда Росса60, чешского  профессора, впоследствии президента Чехословацкой
республики Масарика и французского посла Палеолога61.
     Американский  профессор  Эдуард  Росс, посетивший  Россию  в  1917  г.,
выпустил книгу о русской революции в 1918 г. Росс счел необходимым выдвинуть
в  этой  книге  ряд  соображений  для проверки  "гипотезы" о  связи  лидеров
большевизма  с  германским  штабом.  Автор приходит  к  выводу, что  никаких
доказательств  связи представлено не  было;  что  Ленин и Троцкий  -  старые
революционеры,  жизнь  которых можно  проследить год за  годом; что у Ленина
есть такие-то и такие-то научные труды; что Троцкий возглавлял Петроградский
совет  с 1905  года;  что  Ленин и Троцкий в течение многих  лет боролись  с
царизмом и буржуазией. "Было бы  странно, - рассуждает  Росс, - если бы люди
после  многих лет безбоязненной  преданности своему делу,  люди, недоступные
угрозам  и подкупам  со стороны  царских  министров,  вдруг  попали  бы  под
искушение немецкого золота" ("Russia in Upheaval", by Edward Ross, Professor
of Sociology, University of Wisconsin, New-York, 1918, page 335). И наконец,
- недоумевает  Росс, -  если допустить  подкуп,  как же никто из  окружающих
людей  не заметил  и  не  понял этого? Как  же  все остальные  дали немецким
агентам возможность совершить во главе народных масс величайший исторический
переворот?
     Эту постановку вопроса нельзя не признать убедительной.
     Профессор   Масарик  имеет   перед  многими  иностранными  противниками
большевиков то преимущество, что он  знаком с  русским  языком и литературой
вопроса.  Мало того: он  провел  около  года в  России,  в том числе  и  тот
критический период,  к  которому  относится возникновение  интересующей  нас
клеветы.  Масарик пишет  о себе: "Когда я занялся изучением России, я следил
за направлением Ленина  с самого его  возникновения; по прибытии в Петербург
во время войны я наблюдал начало его революционной пропаганды. почти полгода
я провел  под большевистским режимом, наблюдал его возникновение и следил за
его  развитием."  (Die  Welt-Revolution,  T.G.Mazaryk. Erich  Reiss  Verlag,
Berlin,  1925, page 185).  Масарик не  забывает при  этом подчеркнуть:  "Что
касается принципов, то  я являюсь более радикальным противником большевизма,
чем  многие  господа  в  Париже  и Лондоне"  (201).  Это  не  мешает  автору
отвергнуть вздорные вымыслы  относительно большевиков, созданные злой волей,
страхом и невежеством.  Десятки страниц  его книги (особенно начиная со стр.
133  немецкого   издания)  представляют  собою,  часто  даже  независимо  от
намерений   автора,  опровержение  клевет  и   легенд.  Попытку  истолковать
брест-литовский  мир  как  доказательство  связи  большевиков  с  германским
правительством  Масарик   опровергает  следующими  словами:  "Я  знаю,   что
большевиков  обвиняют  в одностороннем германофильстве  ввиду  того, что они
заключили  с немцами мир. Я  не  согласен  с этим взглядом.  Большевикам  не
оставалось другого выхода" (203).
     В  период брест-литовских переговоров  и  позже  правительства  Антанты
пытались,  как  известно,  подкрепить  легенду  о   большевиках  при  помощи
убедительных  документов.   Американец  Сиссон  опубликовал   брошюру   "The
Bolshevist Conspiracy",  1918,62 - на основании  бумаг,  перекупленных им  у
агентов контрразведки.  Поддельный характер  этих документов был очень скоро
разоблачен   на   основании   их   собственного   текста,  безграмотного   и
противоречивого.  Вот что пишет по этому поводу Масарик: "Как некритически и
неосведомленно    судили    о    большевиках,    показывает    опубликование
антибольшевистских  документов.  Я  не  знаю,  что  американцы,  англичане и
французы  за них заплатили,  - содержание обнаруживает для знатока ясно, что
наши друзья приобрели подделки (это было очень наглядно доказано; документы,
происходящие  якобы  из  разных  стран, были  написаны  на одной  и  той  же
машинке)" (стр. 204).
     Значение показаний Масарика, надеюсь, совершенно очевидно.
     В заключение приведу  еще  сообщение бывшего французского посла  Мориса
Палеолога.  Под датой 17 октября 1914 г. он записывает такой разговор: "Один
из моих  информаторов, Б.,  имевший сношения с передовыми  кругами,  сообщил
мне,  что  в настоящее  время  с большим  жаром обсуждаются странные  тезисы
анархиста (sic63) Ленина, находящегося в Швейцарии...
     - Не является ли Ленин агентом германской провокации?
     - Нет, это не продажный  человек... Он убежденный,  фанатик, но человек
очень высокой нравственности. Его все уважают.
     - Тем более он опасен".
     Показание  Палеолога интересно  в  двояком  отношении.  Во-первых,  оно
свидетельствует,  что официальные патриоты  Антанты не  нуждались ни в каких
данных, чтобы заподозрить  или обвинить революционера в связях с  германским
штабом  (в Германии  дело обстояло,  конечно, не  многим иначе).  Во-вторых,
высказанная в  этой  беседе Палеологом элементарная  мысль, что Ленин  может
стать опасным именно как не продажный, а убежденный человек, притом "высокой
нравственности",  звучит,  как априорное  опровержение  позднейшей версии  о
тайных связях большевиков с правительством Гогенцоллерна.
     Таковы три свидетельства, каждое из которых имеет свой  вес. Условия, в
которых  мне приходится работать - прежде всего отсутствие в Константинополе
библиотеки  - делают  для  меня  крайне  затруднительными  библиографические
изыскания. Пока ограничиваюсь сказанным.
     [Л.Д.Троцкий]



     Вам, разумеется, известно через берлинское полпредство, что процесс мой
с  дрезденским издателем  Шуманом, владельцем фирмы К.Рейснер, перешел в суд
следующей инстанции, по инициативе издательства,  потерявшего процесс в двух
низших инстанциях в Берлине и в Дрездене.
     Как вам, опять-таки, известно  через берлинское полпредство, вступившее
с дрезденским издательством в близкую связь со времени возникновения моего с
ним  конфликта и обеспечившее ему крупный советский  заказ, Шуман требует от
меня  книгу "Ленин  и эпигоны",  полагая,  очевидно,  что  распоряжение этой
рукописью  еще  более  улучшит  его  отношения  с  соответственными органами
советского правительства.
     Новая   судебная   инстанция  (Оберландесгерихт)64   сочла   нуждым  не
ограничиваться чисто  юридической стороной  дела,  а  выяснить  также и  его
политическую основу.  С этой целью суд признал необходимым привлечь  научную
экспертизу   по  рекомендации  Лейпцигского  университета.  На  рассмотрение
эксперта судом ставятся следующие вопросы, которые привожу достовно:
     "1. Как надлежит рассматривать отношения между Троцким и Керенским?
     а) В чем состоят противоречия между Троцким и Керенским?
     б) Как воздействовали эти  противоречия на  взаимоотношения  Троцкого и
Керенского?
     Стремился  ли,  в  частности,  этот  последний  к  личному  уничтожению
Троцкого?
     2.  Возможно  ли  при  состоянии   нынешних  исторических  исследований
установить в  книге Керенского  объективную  неправду в отношении  Ленина  и
большевизма? Насколько в этом случае задевается личность Троцкого  без того,
чтобы он был назван по имени?"
     Политическое значение этих  вопросов выходит далеко за рамки моей тяжбы
с  Шуманом.  Хотя  лейпцигский  суд  и  не  является,   конечно,   последней
исторической инстанцией,  тем  не  менее неблагоприятная  или  двусмысленная
политическая мотивировка решения65 может  на значиительный  срок дать свежую
пищу не только русским эмигрантам, но и мировой буржуазии. С другой стороны,
ясный и отчетливый ответ суда на поставленные им же  вопросы нанес  бы очень
ощутимый удар наиболее злобным врагам Октябрьской революции и большевизма.
     Сама  по  себе клевета Керенского настолько груба  и противоречива, что
суд,  независимо  от  его  политических  тенденций,  должен  будет прийти  к
правильным ответам  на  приведенные  выше  вопросы,  если  только  вооружить
адвокатуру и экспертизу всеми необходимыми документами и источниками.
     Совершенно ясно, что иностранный адвокат при всей добросовестности не в
силах   разобраться  в  показаниях   Керенского  и  других  о  "продажности"
большевиков. Как  вам  не  безызвестно,  я  не  имею возможности  прибыть  в
Германию на  время процесса, чтобы дать необходимые  разъяснния и парировать
на месте новые доводы. Прикрепленный к Константинополю, где нет библиотеки и
совершенно отсутствуют советские издания, я лишен даже возможности подобрать
для  адвоката  и  эксперта  необходимые  печатные  материалы,  в  том  числе
важнейшие документы по июльскому делу о большевиках.
     Обращаясь в вам  с этим письмом, я совершенно оставляю в стороне все те
вопросы,  которые  нас  с  вами  разделяют,  в  частности те обстоятельства,
которые обусловили ваш союз с Шуманом в борьбе за рукопись моей книги. Ходом
вещей судебный процесс  перенесен  сейчас  в такую плоскость,  где  единство
фронта  является  для  нас   совершенно  обязательным.  Мне  нет  надобности
указывать  вам,  какими путями  вам  надлежит вмешаться в дело, чтобы помочь
суду выяснить истину. В вашем распоряжении имеются все  необходимые печатные
и архивные материалы. С другой стороны,  берлинское полпредство в курсе всех
обстоятельств  процесса  и  может без  труда  предоставить  все  необходимые
материалы  в распоряжении экспертизы и представителя моих интересов, которые
явно и очевидно для всех совпадают с интересами партии Ленина.
     Я  буду  спокойно  ждать действий, которые вы  сочтете  себя обязанными
предпринять.
     [Л.Д.Троцкий]
     15 февраля 1931 г.
     Принкипо



     16 февраля 1931 г.
     Дорогой товарищ Михалец!
     Опасаюсь, что это мое письмо не  застанет  вас по данному вами  адресу,
так как я очень долго не отвечал на ваше последнее письмо.
     Я читал в свое время серию  ваших  статей  о левой оппозиции  в  органе
Нойрата.  Статьи были очень объективно и добросовестно  написаны,  поскольку
излагали взгляды левой оппозиции. Но, увы, заключительная ваша статья была в
корне неправильна и обесценивала всю  вашу  работу. Более  того:  эта статья
превращала  идеи  левой оппозиции в  подпорку  для  идей  правой  оппозиции.
Оппортунизм всегда стремился показать свою  широту, свою готовность работать
рука об руку с левой оппозицией (пока они в меньшинстве), ибо это прикрывает
левый  фланг  оппортунизма  и повышает его авторитет  среди рабочих.  Вашими
статьями вы помогли не левой оппозиции, а Нойрату, который имеет возможность
сказать: я совсем не с Брандлером,  я и статьи Троцкого печатаю, - смотрите,
Михалец разводит у меня такую левизну... А кончаете вы  тем, что приглашаете
всех в правую оппозицию. Нет, товарищ  Михалец, нельзя левые идеи превращать
в  орнамент,  украшающий здание оппортунизма. Это  в  корне ложная политика,
противоречащая всему тому, чему учил Ленин и словом, и делом.
     Конечно, левая оппозиционная организация в Чехословакии  еще  слаба. Но
скажите  пожалуйста,  вы-то вашей политикой  создали хоть какую-нибудь, хоть
слабенькую  группку?  Нет,  вы состоите левым слепцом при оппортунистической
фирме. Только и всего.
     В вашем письме вы спрашиваете меня иронически, не перечислил ли я вас в
группу "попутчиков". Никак не могу.  Попутчиками  являются  те, которые идут
рядом с нами, помогают нам, хоть и  не до конца пути. Вы  же  идете  рядом с
Нойратом и помогаете ему. Это значит, что если вы и являетесь попутчиком, то
не левой, а правой оппозиции.
     Не сердитесь, пожалуйста: "Друг мне Сократ, но правда мне дороже"66.
     [Л.Д.Троцкий]



     26 февраля 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     Из-за порчи железнодорожного  пути в течение  5 или 6 дней не приходила
европейская корреспонденция.  Вчера и  сегодня  получены, наконец, письма из
Парижа, в том числе и от вас  для Л.[Седова], которого здесь  нет  (он уже в
Берлине). Получены некоторые письма и документы от  Рая67, а также письмо от
Пьера68 с приложением его переписки с вами по поводу Секретариата.  В общем,
должен сознаться, получается не очень благоприятное впечатление.
     Секретариата фактически  не существует. Я далек  от  мысли посылать вам
хотя бы малейший упрек по этому поводу, так как  представляю  себе,  что  вы
завалены  работой и пр. Но я хотел бы, чтобы вы  себе ясно  представили, как
выглядит дело со  стороны, т. е. как оно  представляется всем секциям. Скоро
будет  полгода со  дня великой реформы, т. е. создания нового  Секретариата.
Если не считать No 2  "Бюллетеня", который был приготовлен еще  здесь, то за
это  время  вышел  маленький  No  3  -  и  только.  Административная  работа
Секретариата  сводится  к  вашим  письмам,  время  от времени  доходящим  до
отдельных  секций  и  носящим,  по  необходимости,  индивидуальный  и беглый
характер. Это значит,  что по сравнению с эпохой  Пьера успехи не ощущаются.
Тянуть   дальше  нынешним   темпом,   значит  безнадежно   скомпрометировать
Секретариат.  Где  причины  этого?  И  где  выход?  Я  хочу ответить  на это
посредством анализа  доступных мне данных и надеюсь,  что вы не рассердитесь
на критику, даже если она покажется вам несправедливой.
     Мне  кажется, что в  работе Секретариата, в самом подходе к этой работе
не было формально организационного момента и что вы лично не придавали этому
моменту  всего  того значения,  которое  он  должен иметь. Замена правильных
организационных взаимоотношений  получастными беседами  придала  всему  делу
крайнюю бесформенность и создала благоприятное прикрытие для  саботажников и
бойкотистов.
     Так, за все это время  из ваших писем  совершенно нельзя  было  уяснить
себе, входит  ли Сюзо  в Секретариат или не  входит. Как можно терпеть такое
положение? В одном письме вы говорите о Сюзо с безнадежностью, в следующем -
выражаете уверенность, что сработаетесь,  затем  опять - безнадежность, и т.
д.  Ведь   Сюзо   -  официально  утвержденный  член  Секретариата.  Если  он
уклоняется, надо ему поставить вопрос в упор, сперва устно, затем письменно,
предложив ему определенный срок для ответа, который и должен быть доведен до
сведения всех национальных секций. Если бы два месяца тому назад выяснилось,
что  Сюзо отказывается от работы,  надо было  выдвинуть  другую кандидатуру,
напр[имер], Бласко69, и вопрос был бы решен.
     Вся  беда  в том,  что  Сюзо  маневрирует  и колеблется (и  хочется,  и
колется),  а  вы вместо того, чтобы  поставить его перед необходимостью дать
решительный ответ, сами отражаете его колебания и тем питаете их. Таково мое
впечатление.
     С Навиллем дело вышло, если это только возможно, еще хуже. Почувствовав
себя   провалившимся  во  всех  отношениях,   он  подал  в   отставку.   Это
единственное, что ему оставалось. Он выдвинул гнилое объяснение,  что он это
делает  ради  меня.  Объяснение  вдвойне гнилое, ибо лишенное  политического
смысла  и  к тому  же лицемерное. Но  все равно: выход Навилля в отставку из
Секретариата действительно  упрощал  и  улучшал положение.  Необходимо  было
немедленное  вступление  в  Секретариат   Франка,  хотя  бы  и  без  несения
повседневной   практической   работы.  Необходимо  было   поспешить   ввести
архивиста,  несмотря  на  случайные   приключения.  Необходимо  было  ребром
поставить вопрос о Сюзо  и в случае его отказа  заменить его Бласко. Все это
можно было проделать в  течение одной  недели. Давно был бы налицо твердый и
устойчивый  Секретариат,  тогда - и только тогда - можно было  бы  поставить
вопрос  о  возвращении Навилля в Секретариат,  разумеется,  при условии  его
лояльного поведения в Лиге.  Когда я выдвигал  вопрос о введении Н[авилля] в
Секретариат,  то я исходил  из  того,  что  Секретариат  уже  существует,  и
удивлялся только, почему вы не предлагаете секциям утвердить его обновленный
состав.
     Из переписки Навилля с  вами вытекает, будто вы предложили ему вступить
в Секретариат.  Из  всех  других писем вытекает,  будто вы  сделали это  без
предварительного согласования с Исполнительной комиссией. Наконец, из письма
того  же Навилля вытекает, будто вы обратились к нему с предложением войти в
Секретариат, мотивируя это  тем, что Секретариат не существует, никто ничего
не делает, словом, вы обратились к варягу с просьбой владеть и княжить вами.
Представляю себе,  что тут есть немало навиллевских преувеличений. Хотя ваше
намерение послать его как полномочного  эмиссара к  Андрею  [Нину]  частично
подтверждает те настроения, которые вами руководили во время переговоров.
     На основании ваших  с ним разговоров  Н[авилль] уже считает себя членом
Секретариата.  Это показывает,  как гибельно игнорировать формальную сторону
дела.  Навилль подал  в  отставку. Значит, он не член Секретариата. Хотя  вы
официально так и не удосужились довести об этом до сведения всех секций, что
было абсолютно необходимо, факт тем не менее всем известен. Допустим, что вы
приходите к выводу о необходимости  включить Навилля в Секретариат. Это ваше
мнение должно  принять форму  вашего предложения всем секциям. На  основании
вашего разговора с Навиллем и вашего ему предложения он ни в каком случае не
может считать себя  членом Секретариата. Не  забудьте,  что  Секретариату не
дано  право кооптации, тем менее дано это  право одному  члену Секретариата.
Если Навилль  может  считать, что  он одним  вашим предложением превращен  в
члена Секретариата, это  свидетельствует  о полной  анархии,  о  совершенной
бесформенности  всех отношений, об отсутствии привычки ставить себе  вопросы
ясно,  точно и закреплять их  письменно. Этим вы дали  очень важные карты  в
руки Навилля против себя, которыми он и пользуется.
     За этой серьезной формальной ошибкой скрывается, по-моему, политическая
ошибка.  Навилль  -  член  французской  Лиги,  у которой есть Исполнительная
комиссия. Вводить членов Лиги в Секретариат, работающий  на территории Лиги,
без  согласия  и даже  как будто без ведома Исполнительной комиссии,  значит
совершить акт,  явно враждебный по отношению к левому крылу Лиги, на которое
Секретариат должен опираться и с которым он должен дружно работать.
     Рай считает,  по-видимому,  что  вы  действовали  в  данном  случае  по
соглашению со мной,  и справедливо видит в этом случае враждебный акт с моей
стороны  по  отношению  к новому  Правлению.  Свою точку зрения  я изложил в
большом русском письме, предназначенном для вас и Рая одновременно. Я именно
опасался в этом  деле  разноголосицы  и недоразумений. Несмотря  на принятые
мною  меры  предосторожности,  недоразумения  произошли.  Я могу  вас только
просить как можно скорее  и как можно полнее рассеять их  перед  т.  Раем  и
другими  членами Исп[олнительной]  комиссии. Я ни в  каком случае не  имел в
виду   включение   Навилля   в   качестве  доброго  знакомого   без   ведома
Исполнительной  комиссии  и  без  нового  утверждения   всеми  национальными
секциями,  дабы раз навсегда  отбить у  людей  охоту входить и  выходить  из
ответственных органов, точно из ресторана.
     На  беду, вы к тому же еще  совершенно поглощены переводами, написанием
статей, русским "Бюллетенем"  и пр. У вас не остается совершенно возможности
сосредоточиться  на наиболее  ответственной работе. Австрийский эпизод лучше
всего об этом свидетельствует. Ваше последнее письмо Франку очень остроумно,
но оно не  меняет того  факта,  что вы, по  вашему  собственному  выражению,
"обыграны" Франком,  который воспользуется вашими письмами, как  и  Навилль,
для   дискредитации   Секретариата.   Нельзя,   нельзя,   нельзя   вооружать
противников, разоружая при этом себя.
     Что же сейчас делать?
     Наверстать упущенное: а) поставить  ребром вопрос перед Сюзо, дать  ему
определенный  срок  для ответа (дня три, не более) и сообщить результат всем
секциям; б) сообщить Навиллю, что если он настаивает, то вы поставите  перед
всеми  секциями вопрос  о  том, желают  ли они иметь его в  Секретариате: он
может не сомневаться, что провал его обеспечен; в)  Франк должен  немедленно
войти  в  состав  Секретариата с освобождением от практической работы; г) вы
должны   отказаться   и   от   переводов,   и   от   русского   "Бюллетеня",
сосредоточившись полностью на Секретариате; д) архивиста, если есть малейшая
возможность, включить как кандидата и представить на утверждение секций.
     Рай  пишет  о Секретариате  из 7-ми человек.  Я  против  этого: слишком
тяжелая машина.  При  нормальных условиях  достаточно  было  бы трех. Сейчас
следует, пожалуй, иметь 5, но ни в каком случае не больше.
     Совершенно   неприемлемым  я   считаю  предложение  включить  теперь  в
Секретариат Романа70: не потому, чтобы я был вообще  против его кандидатуры,
а  потому,  что  на  данной стадии  это  означает провозглашение  раскола  в
немецкой  оппозиции со стороны самого Секретариата. Между тем, Секретариат и
мы все  вместе с ним  тем  вернее убедим  берлинских и пфальцских  рабочих в
нашей правоте,  чем большую  организационную лояльность  проявим. Об этом  я
писал  достаточно подробно. (Кстати, Навилль пишет,  что  вы не  согласны со
мной в немецком вопросе: как это так Навилль знает, а я до сих пор не  знаю?
И если это верно, то как согласовать вашу французскую политику с немецкой?).
     Таковы мои конкретные организационные предложения, являющиеся последней
попыткой  создать или воссоздать Секретариат  в  Париже. Некоторые  товарищи
давно  уже возбуждали  вопрос о  перенесении  его  из Парижа. Я  до  сих пор
противился  этому, но если нынешняя попытка  урегулировать дело ни к чему не
приведет (я подожду  разрешения вопроса примерно до 10 марта), - простите за
"ультимативную форму",  -  то  я  увижу  себя  вынужденным  присоединиться к
предложению о перенесении Секретариата из Парижа.
     Я здесь не  касаюсь  никаких  других  вопросов, ожидая  ответа на  свои
предшествующие  письма.  Вопрос  о  Секретариате,  повторяю,  был и остается
важнейшим и должен быть разрешен во что бы то ни стало.
     [Л.Д.Троцкий]



     26 февраля 1931 г.
     Т[оварищ] Милль!
     Посылаю вам открытку, написанную по евр[ейски], с просьбой перевести ее
и прислать нам русский перевод (здесь нет знающих евр[ейский] язык). Сегодня
послали вам одну открытку, которую надо переслать. Т. Франкель  очень занят,
поэтому сейчас ничего не пишет. Привет. [Л.Д.Троцкий]



     27 февраля 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     Отвечаю на ваше письмо от 19 февраля.
     1.  Вы,  разумеется,   прекрасно  сделали,  сообщив  мне  о  финансовых
затруднениях.  Кое-какие  предложения я делаю по этому поводу  в письме Раю.
Необходимо  во  что  бы  то  ни стало  обеспечить издание интернационального
"Бюллетеня". Без этого существование Секретариата есть фикция.
     2.  Принимаю  к  сведению  сообщение  о  создании  Секретариата. Вы  не
упоминаете,  однако,  об  официальном  утверждении  тов.  Франка.  Абсолютно
необходимо  от имени Секретариата разослать секциям официальное оповещение о
том, что т.  Навилль вышел в отставку  такого-то числа  и что Исполнительная
комиссия  выдвинула  в качестве кандидата  т.  Франка, который уже допущен к
работе,  причем  Секретариат  ходатайствует об  его  утверждении  в качестве
члена.  Без строго  формальной  постановки вопроса мы  не оберемся путаницы,
личных недовольств, а  в  конце  концов и законного  возмущения национальных
секций.
     3. О немецких делах.  Я не  думаю, что  нам надо "форсировать" немецкую
конференцию. Каждая  лишняя  неделя ослабит  Ландау  и  усилит  Секретариат.
Разумеется, затягивать кризис на  бесконечное время нельзя,  но  и связывать
себя  календарными  рамками нет  смысла. Развитие дискуссии  в Берлине  и  в
Пфальце покажет, когда созывать конференцию.
     4. Поведение архивистов еще больше убеждает в  необходимости  ввести их
доверенного в Секретариат, если он лично - солидное лицо.
     5. Вы напрасно, мне кажется, принимаете за чистую монету ссылку Навилля
на то,  что  он вышел из Секретариата из-за  моего недоверия к нему. Ему эта
ссылка  нужна  для  того  только,  чтобы распространять  слух, будто  я  его
устранил  из Секретариата,  т.  е.  будто  Секретариат является  технической
комиссией  Т[роцкого] (по выражению Сюзо). Надо, наоборот, дать отпор  таким
лицемерным  ссылкам  Навилля. Расширение  Секретариата  и  строго формальная
постановка дела  обеспечат  его независимость и авторитет, -  тогда никто не
посмеет говорить, что он лишь техническая комиссия.
     6.  Вы  писали  о предстоящей полемике Веля с Грефом.  Предупреждаю  на
всякий случай, что Греф  очень хорошо вооружен. Он написал на немецком языке
большую  брошюру  о  советском   хозяйстве.  Я   эту   брошюру  читал.   Она
свидетельствует об очень большой работе над материалами: голыми руками Грефа
взять нелегко,  поэтому  я  советовал  бы  большую  осторожность,  чтобы  не
доставить ему какой-нибудь легкой победы.
     7. Вы писали сыну, что Франкель напрасно специализируется  на  Австрии.
Никак не могу с этим согласиться. Именно такие статьи нужны для "Бюллетеня":
точный подбор фактов, точные цитаты, точные даты - все это дает  возможность
всем  секциям  следить  за развитием  кризиса.  Конечно, раз "Бюллетень"  не
выходит,  а   статьи  Франкеля  накапливаются,  они  производят  впечатление
"избытка".
     8. Я считаю, что Секретариат должен потребовать совершенно официально у
Навилля переписку  с  англичанами, которую он  вел официально, а не в личном
порядке.
     [Л.Д.Троцкий]



     4 марта 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     От  вас давненько уж нет ничего. Надеюсь, что  Секретариат  не оказался
жертвой всепожирающего пламени, как мы здесь71.
     За это время я получил два поучительных письма: одно от Рая, другое  от
Фероччи.
     Письмо  Рая  сообщает  о  голосовании   по   вопросу   об   У[нитарной]
О[ппозиции]. 32  голоса  за резолюцию  Исполнительной комиссии, 1  против, 6
воздержавшихся. Признаться, я такого результата не ожидал. Это очень крупный
успех.  Навилль  умудрился  остаться  в том  примерно  составе, в  каком  он
выступил полтора года тому назад  из  суваринского кружка. Если  он способен
чему-либо  учиться, то  этот новый урок  должен показать  ему,  что политика
маневрирования и уверток есть самая бесплодная из всех политик.
     Письмо Фероччи произвело  на меня самое тяжкое впечатление: он пытается
убедить меня в том, что политика Навилля есть самая лучшая из всех возможных
политик. Практический его  вывод  таков:  надо  дать  Лиге  "самостоятельно"
разрешить вопрос. Это по  существу значит (по  моему адресу): "Не  помогайте
победе  правильных взглядов,  тогда,  может  быть, нам  с  Навиллем  удастся
обеспечить победу за  ложными взглядами". Здесь та же голая борьба за личную
"независимость" и  за  победу  группы -  неизвестно во имя каких собственных
идей. Ибо: можно очень хорошо понять, против кого борются Навилль и Фероччи,
но я совершенно отказываюсь понять, во имя чего они борются.
     Фероччи  нетерпеливо ухватился за неудачные формулировки  в "Веритэ". В
то  же время он  молчит по  поводу  основных  вопросов  борьбы (синдикальная
проблема во Франции, политика клики в Германии и Австрии). Навилль же вообще
отмалчивается и орудует за кулисами. Неужели  же он и теперь не поймет, куда
ведет его политика?
     Посылаю вам копию  сегодняшнего моего письма Андрею [Нину].  Думаю, что
вам необходимо поддерживать самую активную связь с -  Адэ72. Кстати: неужели
же  Навилль так-таки  и  не  представил  вам  до сих пор  своей  переписки с
англичанами и с испанцами?
     Занимается  ли  Сюзо испанскими  делами? Вошел ли он  вообще  в  работу
Секретариата? Готовит ли он итальянское издание "Бюллетеня"?
     Как разрешился вопрос с Горкиным?
     По  поводу бордигистов Фероччи  пишет  мне  в том  смысле, что их нужно
"щадить",  ибо  они  очень  "чувствительны",  нужно  "привлекать"  их,  а не
"отталкивать", и пр[очее] в том же роде. Что все это означает, я отказываюсь
понять.  Верно  ли, что  бордигисты  так  долго  жили в  замкнутой атмосфере
национального  кружка, что  перестали совершенно выносить слово критики?  Не
думаю, чтобы у нас могли  быть для них  какие-либо другие критерии и методы,
чем для  других  групп.  Бордигисты  идут  навстречу неизбежному  и  острому
кризису,   ибо   их  взгляды  совершенно   не  проветриваются   событиями  и
превратились  в  противоречивейшее   сочетание   радикализма,  оппортунизма,
интернационализма  и  национального мессианизма.  Чем скорее  в  этой группе
произойдет  кризис,  тем  большее  число  элементов  ее  будет  спасено  для
революционного  движения.  Путем приспособления к  ним и  попустительства их
чрезвычайного  высокомерия  ничего достигнуть  не  удастся.  Разумеется, это
вовсе не значит, что надо искусственно обострять отношения или  отказываться
вести дискуссию в товарищеском тоне.  Это лишь значит,  что  на  каждый удар
надо  отвечать  двумя ударами.  Фероччи  пишет,  что  бордигисты  собираются
напасть на Секретариат. Думаю, что в этом случае "Веритэ"  должна будет дать
им самый решительный отпор.
     Если  Сюзо  серьезно  занимается  латинскими  делами,  и  прежде  всего
итальянскими, то он обязан извлечь из "Прометео" точные цитаты, дающие ответ
на  основные проблемы международного революционного  движения с точки зрения
бордигистов. Такой сборник точных  цитат, систематически расположенных, надо
было бы напечатать в одном  из ближайших номеров "Бюллетеня". Для этого надо
было  бы  тщательно изучить "Прометео",  как за  старый  период,  так  и  за
последние  полтора-два года, со  времени образования интернациональной левой
оппозиции.  Только  таким  способом  можно   создать  серьезную  основу  для
интернациональной  дискуссии  по итальянским делам. Это  предложение я делаю
через  ваше  посредство  Секретариату   совершенно  официально.  Если   Сюзо
почему-либо  не  возьмется за эту работу, надо попытаться сделать ее  другим
путем,  напр[имер], через  Бласко.  Во  всяком  случае,  Секретариат  должен
встретить возможную атаку бордигистов во всеоружии. Да и вообще, пора внести
ясность в итальянскую проблему.
     [Л.Д.Троцкий]





     Дорогие товарищи!
     Некоторые из влиятельных членов левой оппозиции - особенно в Германии -
пытаются  создать  вокруг  Интернационального Секретариата  легенду или  ряд
легенд,  чтобы  прикрыть  этим  свои  собственные  ошибки.  К  числу   таких
недостойных  приемов  относятся  разговоры  о  том,   что  Интернациональный
Секретариат  создан  для  "борьбы"  против  Интернационального  Бюро  и  пр.
Достаточно восстановить факты, чтобы эта легенда рассеялась, как дым.
     Бюро  было выбрано на  апрельской  конференции прошлого года  в составе
т.т.   Росмера,  Маркина   и   представителя  немецкой   оппозиции,  каковым
впоследствии оказался т. Ландау.
     Кризис во французской оппозиции привел к  тому, что т. Росмер,  один из
членов  Бюро, совершенно  отошел от работы в Лиге и этим затруднил для  себя
нормальную работу в  Бюро.  Больше, чем кто бы то ни было, я мог отдать себе
отчет в том, какой ущерб наносится французской и интернациональной оппозиции
самоотстранением  т.  Росмера  от  работы.  Все  те шаги  и  меры,  какие  я
предпринимал, чтобы облегчить т. Росмеру возможность возвращения к работе, -
последняя   попытка  такого  рода   известна  под  именем   так  называемого
"принкипского мира"73, - не привели  к  желательным результатам. По мотивам,
которых  я не разделяю,  т. Росмер  считает  возможным  оставаться вне работ
интернациональной левой оппозиции.
     Чтобы  упрочить   Международное  Бюро,  я  предложил  по  соглашению  с
несколькими товарищами включить в состав Бюро тт. Нина и Шахтмана. Но т. Нин
был вскоре арестован, не говоря  о  том, что он  целиком поглощен испанскими
делами. Т. Шахтман находится за океаном. Остальные три члена Бюро находились
все  время в трех разных пунктах Европы,  причем один из них фактически, как
уже сказано, в течение ряда месяцев вовсе не участвовал в работе.
     При  таком  положении  не оставалось  ничего  другого,  как  попытаться
создать  в одном  месте постоянно действующий  Секретариат.  Это предложение
было принято единогласно обеими группами французской Лиги и всеми остальными
национальными  секциями.  Возражения исходили только от немецкого правления,
руководимого т. Ландау.
     Каков был первоначальный состав  Секретариата? Он известен: Милль, Сюзо
и Навилль. Состав  опять-таки получил общее  одобрение. В момент утверждения
Секретариата позиция  т.  Сюзо в  вопросах французского  кризиса  и немецких
разногласий мне  совершенно  не  была  известна. Решающим  для меня было  то
обстоятельство,  что т.  Сюзо  имеет  известный  опыт  руководящей партийной
работы  и стоит во главе хотя и небольшой, но квалифицированной национальной
группы. Уже очень  скоро  выяснилось, что т. Сюзо во внутреннем кризисе Лиги
поддерживает Навилля и ведет  резкую борьбу  против  большинства французской
Лиги.  Фракция Навилля оказалась, как видим,  в Секретариате в  большинстве,
что вряд ли соответствует  ее идейному  и политическому весу в международной
оппозиции.  Я лично жалел об этом, но считался с этим, как с фактом. К этому
надо   прибавить,   что  третий  член  Секретариата,  т.  Милль,  занимал  в
организационных вопросах крайне  далеко идущую примирительную позицию. Таким
образом, состав  Секретариата начисто опровергает  легенду  об искусственном
подборе Секретариата с целью борьбы против Бюро.
     Главным  автором  этой  легенды  является  т. Ландау.  Он  же  является
защитником прав Бюро против покушений Секретариата. Но  как обстоит дело  на
практике? Когда возник крайне важный вопрос о дальнейшей судьбе  австрийских
групп,  я  считал,  что  в  данном случае необходимо  вмешательство  Бюро, и
предложил последнему  проект  платформы  объединения  австрийских групп. Тт.
Росмер и Маркин высказались  за мое предложение.  Т.  Ландау -  против.  Это
было, разумеется, его право. Однако он не ограничился этим, а за спиною Бюро
призвал  своих   единомышленников  в   Австрии  игнорировать   постановление
большинства Бюро  и  действовать в духе его, Ландау, платформы,  отвергнутой
Бюро.  Копии  писем  Ландау были нам присланы из Австрии и должны  быть,  по
моему мнению, сообщены всем национальным  секциям.  Поведение Ландау в  этом
капитальнейшем  вопросе   означало   фактически  ликвидацию  Бюро.  Ни  один
серьезный революционер не будет  уважать  руководящей организации, один член
которой,  оставшись в  меньшинстве, позволяет  себе  безнаказанно  не только
игнорировать решение  большинства  организации, но  и  призывать  к  тому же
заинтересованные национальные  секции.  Нынешнюю  "защиту"  Бюро со  стороны
Ландау я не могу назвать иначе, как недостойной комедией.
     Возвращаюсь  к  дальнейшей   судьбе  Секретариата.   Когда  ошибочность
политики  старой  Исполнительной  комиссии  Лиги,  особенно  в  синдикальном
вопросе, вскрылась полностью,  т.  Навилль подал в отставку из Секретариата.
Метод  отставок есть ненормальный метод в  революционной организации.  Но  с
другой стороны,  у  т.  Навилля,  пожалуй, и  не  оставалось другого выхода:
представитель французской  оппозиции не может участвовать в Секретариате, не
имея опоры в Исполнительной комиссии Лиги и в "Веритэ".
     Исполнительная  комиссия Лиги выдвинула  из  своей среды  т.  Франка  в
качестве кандидата  в  члены  Международного Секретариата.  Т[оварищ]  Франк
отражает  взгляды  большинства  Лиги,  Исполнительной  комиссии  и  редакции
"Веритэ".  Я считаю, что  у  национальных  секций  не  может  быть  никакого
основания возражать против замены т. Навилля товарищем Франком. Помимо всего
прочего, этим  будет  обеспечено  гораздо  большее соответствие  направления
Международного    Секретариата    направлению    подавляющего    большинства
Интернациональной оппозиции.
     Напоминаю,  что  и  при  обновленном  составе   Секретариат  совершенно
свободен от фракционной односторонности: т. Сюзо, как  уже сказано, стоит  в
общем  и целом на позиции Навилля, но,  в  отличие от  последнего, имеет  за
собой небольшую национальную секцию.
     Что нужно для восстановления деятельности нынешнего Международного Бюро
как  высшей  политической  инстанции, которая по самому своему составу может
вмешиваться только в особо важных случаях? Для этого необходимо:
     а) Чтобы т. Росмер вернулся к активной работе в Лиге.
     б)  Чтобы  немецкая оппозиция вышла из  нынешнего кризиса, ибо в данный
момент т. Ландау представляет меньшинство организации,  ведущее  беспощадную
борьбу против  большинства  и препятствующее созыву  честной,  добросовестно
подготовленной конференции.
     в)  Нужно  кроме того, чтобы  в Интернациональном Бюро  немыслимо  было
повторение организационного вероломства,  проявленного Ландау в  австрийском
вопросе.
     Разумеется, во  всех тех случаях, где  Секретариат  находит необходимым
опросить мнение всех членов нынешнего Бюро, он имеет полную  возможность это
сделать, и такой опрос, конечно, будет иметь большое  политическое значение.
Но совершенно очевидно, что  без указанных выше  условий Международное  Бюро
нынешнего состава не может играть роли активного руководящего центра.
     Тем важнее  и ответственнее сейчас  задача, ложащаяся  на  Секретариат.
Подрывать его  авторитет,  мешать его  работе  есть  прямое преступление.  Я
думаю,  что все секции заинтересованы в  том, чтобы  поддержать  Секретариат
против саботажа отдельных лиц и кружков.
     Секретариат,  несомненно,  еще  слаб.  Очень  много   времени  упущено.
Повседневная  работа  Секретариата  нуждается  в  критике  со  стороны  всех
национальных секций. Но в то же время надо помнить, что Секретариат является
сейчас  единственным  звеном,  связывающим  оппозицию.  Только   Секретариат
способен подготовить серьезную интернациональную конференцию. Мы имеет право
и   обязанность  требовать   от   Секретариата  строжайшей   организационной
лояльности по отношению ко всем секциям и отдельным группировкам внутри этих
секций.  Мы  можем требовать,  чтобы  Секретариат рассылал  протоколы  своих
заседаний  всем  секциям,  дабы работа  его  протекала  под  контролем  всей
интернациональной  оппозиции. Но  мы  должны,  с  другой  стороны,  оградить
Секретариат от происков, кляуз и интриг. Этого требуют элементарные интересы
левой оппозиции.
     С коммунистическим приветом
     Л.Троцкий
     Принкипо, 7 марта 1931 г.




     7 марта 1931 г.
     Группе "Освобождение".
     Дорогие товарищи!
     Я получил  вашу открытку от 1 марта с запросом о нашей  "катастрофе"74.
Она достаточно велика,  но  все  же  не  так грозна, как сообщили  некоторые
газеты.  Прежде всего, наиболее полные документы архива хранятся вне Турции,
некоторые  даже в двух копиях. Та часть  архива,  которая мне необходима для
текущих  работ, не  сгорела.  Спасена также  рукопись  второго тома "Истории
русской  революции", который подготавливается  мною  к печати. Все остальное
сгорело.  В  том числе:  материалы, вырезки,  заметки  для книги  о  мировом
положении, для книги политических характеристик и отчасти для  книг о Ленине
и  о  Красной  армии. Чтоб восстановить эти  материалы,  нужна очень большая
работа: нужно перечитать большое число книг, старых газет  и пр. и  пр.  Эта
работа осуществима  только отчасти. Сгорела также  вся библиотека и  все так
называемое "имущество", включая даже такие вещи, как стило75, часы и пишущая
машинка.  Сейчас  живем  на  бивуаке  и  ищем  квартиру.  Как показывает вам
настоящее письмо, корреспонденция уже возобновляется, отчасти возрождается и
постоянная работа. "Завещание" Ленина76 надеемся послать вам, когда разберем
свои папки. Пока что они свалены в кучу.
     Я очень настойчиво  обращаю  внимание вашей  группы на  положение дел в
нашей  интернациональной организации. Болгарские марксисты имели всегда - по
крайнее  мере,  левое  крыло  -  ту  сильную  сторону,  что  живо  и активно
интересовались  интернациональными проблемами. Живым воплощением болгарского
интернационализма является Раковский. Одна из задач группы "Освобождение"  -
возродить  и углубить интернациональные интересы болгарских коммунистов. Это
должно  прежде  всего  принять   форму   активного  участия   самой   группы
"Освобождение" в  идейной  и организационной  жизни интернациональной  левой
оппозиции.
     Кризис во  Франции разрешился в том смысле, что  группа  Молинье-Милля,
всегда занимавшая по синдикальному вопросу более правильную позицию, собрала
в центральной, парижской  группе большинство в 5/6 и  сосредоточила  в своих
руках целиком Исполнительную комиссию и редакцию "Веритэ". Группа  т. Гурже,
страдающая  синдикалистской,  вернее  трэд-юнионистской болезнью  в  тяжелой
форме,  в  Лиге  очень  слаба, но имеет опору  в Унитарной  Оппозиции внутри
синдикатов.  Группа  Навилля,  имеющая  в своем составе несколько  способных
литераторов  с известной  теоретической  подготовкой,  не  занимает  никакой
позиции, маневрирует, комбинирует и на деле поддерживает группу Гурже против
марксистского большинства Лиги.
     Вы,  разумеется,  знаете,  что,  когда  обнаружилось полностью крушение
политики  Навилля,  особенно  в  синдикальном  вопросе,  он  по  собственной
инициативе  подал  в  отставку  из  Интернационального Секретариата.  Ничего
другого  ему и не оставалось, так как он  потерял опору во Французской Лиге.
Исполнительная  комиссия   выдвинула  на   его  место   кандидатуру  другого
французского  товарища,  Франка, играющего в  Лиге  крупную роль.  Формально
Секретариат не состоит из официальных представителей национальных секций. Но
по  существу, конечно,  французский  член Международного Секретариата должен
иметь  опору в своей  организации,  иначе никакой  работы не выйдет. Поэтому
замена Навилля  Франком  явилась в  данных условиях совершенно  неизбежной и
вполне целесообразной.  Я останавливаюсь на  этом, так как в ближайшее время
вопрос  об  утверждении  Франка  членом  Международного  Секретариата  будет
поставлен на голосование всех национальных секций.
     Если бы  у вас  в Париже оказался серьезный и  надежный единомышленник,
следовало бы его связать  с  Секретариатом. Он держал бы вас всегда  в курсе
дела. На следующей стадии он мог бы войти в состав Секретариата, разумеется,
при том условии, что это - вполне надежный товарищ.
     Кризис германской оппозиции  находится на  более первоначальной стадии.
Все  наиболее существенное по этому поводу сказано в том циркулярном письме,
копию  которого я вам  послал77.  Ландау и  Навилль  представляют  собою два
варианта одного  и того же типа: интеллигенты-журналисты, легко схватывающие
принципиальные вопросы, быстро формулирующие их  на  бумаге,  но  совершенно
лишенные опыта пролетарской организации.
     Обоим  нехватает  больше  всего  чувства революционной ответственности.
Воспитанные  в  небольших  кружках,  где все  основано на личных связях,  на
дружбе,  симпатиях   и  пр.,  они   переносят  эти  нравы  на   пролетарскую
организацию, что создает режим кумовства: самые грубые принципиальные ошибки
прощаются, если их  совершает свой; наоборот,  если это  не "свой", т. е. не
принадлежащий к тесному кружку, у него тщательно ищут сучок в глазу.  Всякая
попытка побудить этих товарищей перейти от методов интеллигентского кружка к
методам  революционной  организации  воспринимается  ими как покушение на их
"индивидуальность".  В борьбе  за свою группу  Ландау зашел  очень далеко  и
сейчас  находится  в  состоянии открытой гражданской  войны  с  большинством
немецкой  левой  оппозиции,  особенно   с  лейпцигской  организацией,  очень
активной и чисто пролетарской по составу. Из рядов этой организации выдвинут
лозунг  исключения Ландау. Вы  знаете из  моего  циркулярного  письма, что я
высказался против  этого. Бюрократия  Коминтерна  внесла  разврат  и  в ряды
оппозиции,  приучив  ее  механически  разрешать все  конфликты. На этом пути
Ландау во  многих отношениях перещеголял  сталинцев. Но было  бы неправильно
отвечать ему  теми  же  методами.  Дело идет здесь не  о самом  Ландау,  а о
политическом воспитании всей организации. Надо  установить режим лояльности.
Без этого  организация  не  может ни жить,  ни  развиваться. Нужно,  правда,
прибавить,  что  Ландау так  зарвался,  что,  может  быть,  уже  лишил  себя
возможности отступления.  Таково мнение  ряда  немецких  руководящих рабочих
оппозиционеров.  Посмотрим.  Во  всяком  случае,  если  бы  даже  дальнейшее
развитие кризиса в Германии привело к отколу группы  Ландау, ответственность
должна лежать на этой группе целиком.
     Вы спрашиваете в вашем письме о состоянии моего  здоровья: оно не хуже,
чем всегда. Газетные сообщения на этот счет неверны.
     [Л.Д.Троцкий]



     7 марта 1931 г.
     Дорогой товарищ Милль!
     1.  Посылаю  вам  циркулярное  письмо,  посвященное  вопросу  о Бюро  и
Секретариате.   Без   упорядочения    этого   вопроса   все   затеи   насчет
интернациональной  конференции  кончатся таким  же  плачевным фиаско,  как и
многие  затеи  в прошлом. Я уже в десятке  писем вам и Молинье поднимал этот
вопрос  со  всех сторон,  внося  все  новые и  новые предложения,  способные
продвинуть дело вперед. Но при отсутствии  формальной постановки дела всякое
предложение повисает в  воздухе. Я  делаю еще одну попытку  упорядочить этот
вопрос, в сфере которого все действительные  преимущества на вашей  стороне,
что не  мешает вам,  однако, уступать все  эти  преимущества Ландау. С одной
стороны -  грозные жесты  ("Исключить  Ландау!"),  а,  с  другой  стороны, -
практическая капитуляция перед Ландау. Право же, нельзя так дальше. Нужно не
только формально  ставить и  разрешать все  вопросы, но и посылать протоколы
Секретариата  всем  национальным секциям  (устраняя из  протоколов  то,  что
неудобно  по  юридическим  соображениям, особенно  в  Греции и  т. д.).  Это
предложение  я делаю совершенно  официально и  прошу его поставить  от моего
имени на ближайшее  заседание Секретариата. Только так создастся связь между
Секретариатом и секциями. Секретариат  сразу почувствует себя под контролем.
Секции почувствуют себя частью целого.
     Большой инициативы со стороны Бюро против Ландау ждать нельзя уже ввиду
крайней  разбросанности Бюро. Здесь  вся  инициатива ложится на Секретариат.
Но,  разумеется, каждый шаг  должен  быть  тщательно подготовлен,  обсужден,
согласован,  чтобы   не   оказаться   холостым  выстрелом.  Импровизации  на
заседаниях  Секретариата тоже вряд ли могут давать положительные результаты.
Словом: больше  системы, больше предварительной  подготовки решений и шагов,
больше формализма в  закреплении решений, больше настойчивости  в проведении
их.
     2.  Прилагаемое при сем циркулярное письмо мы здесь  лишены возможности
перевести на немецкий язык, так как Франкель обременен практическими делами.
Я прошу Леву, чтобы он позаботился о переводе в Берлине и прислал вам копию.
Вы, вероятно, от Левы уже имеете письма из Берлина. Он подробно и достаточно
оптимистически рисует соотношение сил внутри оппозиции. Но - цыплят по осени
считают.
     3. Адрес Нина ниже вам сообщается.
     4. Запросы Ландау по  поводу позиции т.  Росмера лучше всего передать в
официальном  порядке т. Росмеру и просить его  дать ответ как  Секретариату,
так и Ландау.
     5. Но все же дело сейчас  не в международном Бюро, а в немецкой секции,
с одной стороны, и в  Секретариате, с другой. Нужно все  сделать  для  того,
чтобы выпустить ближайшие номера "Бюллетеня" как можно скорее.
     6. В письме ко мне Навилль поднимает вопрос о расширении Секретариата с
трех до пяти,  с тем,  чтобы включить  в Секретариат  и его, Навилля. Вообще
говоря, расширение Секретариата до пяти желательно, чтоб придать ему большую
устойчивость  и  меньшую  зависимость  от  судьбы  отдельных  лиц.  Но  опыт
последних недель показывает, что включение Навилля было бы ошибкой,  так как
подменило бы практическую  работу постоянной внутренней борьбой. Кроме того,
пока  Навилль  не сдаст документального отчета о своей  поездке  в Берлин, о
своих переговорах с Ландау и о своей переписке с англичанами, я думаю, никто
не имеет права доверять ему руководящей интернациональной работы.
     [Л.Д.Троцкий]



     21 марта 1931 г.
     тов. Миллю
     Дорогой товарищ Милль!
     Ваше  письмо  от  15  марта,  написанное  после  получения  вами  моего
обращения  в  Секретариат по организационным вопросам,  снимает надобность в
том новом обращении, о котором я  вам  писал  как  о плане  в моем последнем
письме.  Дело у меня шло  о трех предложениях: а) провести строго формальное
утверждение обновленного состава Секретариата  всеми национальными секциями;
б) установить систематическую рассылку протоколов Секретариата всем секциям;
в) расширить  Секретариат либо путем введения в него двух новых членов, либо
путем  избрания двух-трех кандидатов, которые должны в  определенном порядке
замещать  выбывающих  членов.  По  первым   двум  пунктам  у  нас   согласие
достигнуто. Остается лишь третий пункт.  Если у вас есть  возражения  против
расширения Секретариата, - возражения, которые можно понять, - то вряд ли вы
будете возражать против избрания кандидатов, чтоб обеспечить преемственность
работы Секретариата. Кандидаты  должны участвовать в работе с  совещательным
голосом. До  получения  от  вас  ответа  на этот  третий  вопрос  я  никаких
предложений в Секретариат вносить не буду.
     Насчет дополнения устава о Секретариате  с целью предоставления  ему не
только административных,  но и политических функций я бы  на  вашем месте не
торопился.  Во-первых,  есть  известное неудобство  в  том,  что  инициатива
расширения  прав  Секретариата  исходит  от самого Секретариата.  Во-вторых,
Секретариат до сих пор не  использовал и тех прав и  возможностей, какие ему
предоставлены  ранее  намеченным  уставом.  В-третьих,  все   секции  будут,
несомненно,   только   приветствовать   действительное   расширение  функций
Секретариата  в  области   политического  руководства,  но  некоторые  могут
встревожиться,  если   Секретариат   поставит  вопрос   о  расширении  своих
полномочий  прежде,  чем  его политическая руководящая роль  определилась на
деле. Неверно, что по старому уставу роль Секретариата  - "техническая". Его
роль - административная, а администрирование неотделимо от политики.
     Обрадовала меня приписка  о выпуске номера  4 "Бюллетеня".  Такого рода
расширение полномочий Секретариата все будут приветствовать.
     Вопрос о  синдикальном единстве  представляет трудности, в  которых  я,
однако,  еще  не  улавливаю принципиального  ядра. Правда,  я  за  последний
период, довольно большой, запустил французские дела. Но мне кажется все  же,
что  спор  идет  гораздо   больше  о  том,  как  лучше,  яснее  и  нагляднее
сформулировать  наш взгляд на рабочих, чем  о том,  каков  должен  быть этот
взгляд  по  существу.  Агитационная формулировка,  правильно выражающая нашу
принципиальную позицию  и в то же время  способная захватить выражение масс,
есть очень важная  сторона дела. Дать такую  формулировку -  дело не  всегда
простое. Но все  же  я не вижу пока принципиальной основы разногласия внутри
Лиги.  Предупреждаю  однако,  что я  далеко  не  все читал,  к тому же читал
слишком  бегло. Во  всяком случае,  я  бы  советовал никак  не торопиться  с
обострением этого разногласия.
     То обстоятельство, что т. Сюзо голосует по всем существенным вопросам с
нами,  есть  сам по  себе очень  ценный факт, свидетельствующий  о том,  что
сотрудничество, может  быть,  и  наладится  на  вполне  нормальных  началах.
Рассылка протоколов будет очень  полезна и для секций, и для Секретариата, и
для каждого из его членов.
     О  немецких  и  испанских  делах написал  вам  вчера. Прибавить сегодня
ничего не могу. Надеюсь, что вы поддерживаете связь с т. Романом, и что он в
курсе того, о чем я вам писал.
     Сердечный привет от всех нас.
     [Л.Д.Троцкий]



     25 марта 1931 г.
     т. Миллю.
     Дорогой товарищ!
     Посылаю   в  двух   экземплярах   свое   письмо,   посвященное  вопросу
синдикального единства78. Я не настаиваю на его напечатании в "Веритэ". Если
Исполнительная  комиссия  удовлетворится  рассылкой письма  членам  Лиги,  я
возражать не  буду. Во всяком случае,  предоставляю это решению  французских
товарищей.
     Относительно  перевода  на  французский   и  немецкий  языки  вам  надо
условиться  с сыном, чтобы  не  повторять  дважды одной и той же  работы.  Я
говорю о переводе  также на немецкий язык, предполагая, что  вы  напечатаете
эту работу в "Бюллетене".
     Посылаемая  статья  потребовала  ознакомления  с   большим  количеством
материалов, чем была прервана моя работа над тезисами по русскому вопросу79.
Они  будут послезавтра переписаны и посланы  вам.  Эти  тезисы и явятся моим
вкладом  в  подготовку  интернациональной  конференции80. Возможно,  и  даже
наверное,  в  дальнейшем  я  предложу  еще  некоторые  части  нашей  будущей
платформы.  Но   в  ближайшее  время  я  должен  буду  несколько  отойти  от
повседневной  работы  оппозиции, так  как  мне необходимо вплотную  заняться
обработкой  II  тома  "Истории  революции":  я  связан  твердыми  сроками  с
издательствами,  и  уже - из-за пожара, Ландау и других  бедствий - запустил
эту работу.  Теперь придется нагонять  изо всех  сил. Сообщаю вам  об  этом,
чтобы вы  сами имели в виду и  твердо предупредили других  товарищей,  что в
течение  ближайших двух месяцев на  мою помощь в текущей  работе  совершенно
нельзя будет рассчитывать. Переписку я, разумеется, исключаю. Дело идет лишь
о более сложной и ответственной работе.
     Сегодня пришло  письмо  от Ландау.  Вы,  конечно, тоже получили  копию.
Отвечать я ему  не собираюсь.  Надеюсь, что  ответ ему будет дан Лейпцигом81
или т. Велем, по соглашению. Я успел обратить  внимание только на тот пункт,
где  Ландау  говорит,  что ему "обещали"  европейскую конференцию в  мае, и,
следовательно,  обязаны  ее  созвать.  Ни  слова  о  том,  что  предпосылкой
европейской конференции должны  быть французская и германская  конференции и
пр.  Единственная  цель  конференции, которую имеет в виду Ландау,  - свести
счеты  с Миллем. Другими  словами, Ландау собирается  превратить европейскую
конференцию в расширение германской конференции  прошлого  года. Бриан хочет
пан-Европы82, а Ландау хочет пан-склоки. Но этого мы уж ему не дадим.
     Итак, еще раз повторяю: отвечать Ландау я не буду и твердо рассчитываю,
что ему ответят как следует другие товарищи.
     Вчера  получен No  4 Интернац[ионального]  "Бюллетеня". Надеюсь, что вы
послали  этот номер  в Лейпциг,  где они хотели  издать  статью  об  Испании
брошюрой.  Лейпцигцы собираются  выпустить свою  газету. Я думаю,  что ввиду
создавшегося положения  это абсолютно  правильно.  Лозунгом  их  должно быть
проведение в жизнь решений Интернац[ионального] Секретариата. Не сомневаюсь,
что на этот счет у нас с т. Велем разногласий нет.
     [Л.Д.Троцкий]



     29 марта 1931 г.
     т. Монтегю.
     Дорогой товарищ!
     Отвечаю  вам очень  кратко,  так как знаю, что русский язык создает для
вас  большие  затруднения. Между тем,  т. Франкель, мой  немецкий сотрудник,
занят  сейчас  полностью  практическими делами  (сперва поисками квартиры, а
теперь ее  устройством). Как  только он  освободится, напишу  вам по-немецки
подробнее.
     Вы спрашиваете, какие мне нужны  книги?  Я затрудняюсь ответить на этот
вопрос, так как у меня не осталось никаких книг.  Очень важны  для меня были
бы  всякого  рода  экономические  и  статистические  справочники.  Депутаты,
вероятно,  располагают  ими  в  большом   количестве.  В  частности,  крайне
желательно было бы получение наиболее важных из британских "синих книг"83 за
последнее  время.  Посылаю  вам  при  сем  фотографическую  карточку... нет,
карточку придется  послать отдельно,  так  как она  запакована  в вещах:  мы
завтра  собираемся, наконец,  переехать с бивуака на квартиру. К  сожалению,
карточка  пробная  и  потому отштемпелевана  фотографом.  Но  я  думаю,  что
фотографическое ателье "Манчестер-Гардиан" сможет смыть штемпель.
     Что касается гонорара за интервью, то его посылать сюда, разумеется, не
нужно, как мы с вами и условились в свое время.
     Передайте,  пожалуйста,  мою  благодарность  мисс   Вилкинсон84  за  ее
готовность оказать мне содействие в восстановлении моей библиотеки.
     Сердечный привет вашей жене и вам от нашего семейства.
     [Л.Д.Троцкий]





     4 апреля 1931 г.
     Дорогие товарищи!
     Препровождаю при сем копию  платформы Интернациональной левой оппозиции
по русскому вопросу. Документ этот подводит итоги  коллективной работе левой
оппозиции за несколько лет. Моей задачей было бы по возможности ясно и точно
сформулировать общие наши взгляды. Я жду от всех секций самой внимательной и
даже придирчивой критики, так  как  дело идет не  о статье,  а о программном
документе, где каждая фраза должна быть взвешена.
     Этим  документом Секретариат  получает возможность  открыть  дискуссию,
которая должна быть первым этапом подготовки Интернациональной конференции.
     Одновременно  с этим необходимо, на мой взгляд, приступить  к выработке
тезисов, посвященных современному мировому  положению, в частности  мировому
кризису и революционным перспективам.  Я  думаю, что наиболее целесообразным
было бы создать  по  этому вопросу интернациональную  комиссию, главное ядро
которой должно было бы работать  в Париже в тесной связи с Секретариатом.  Я
был бы очень  рад  принять  участие  в  работах  этой  комиссии  в  качестве
члена-корреспондента.
     Если  обстоятельства мне позволят, я постараюсь еще выработать тезисы о
роли демократических  лозунгов  и задач  в  стратегии мирового пролетарского
авангарда85. Больше этого я не могу, к сожалению, обещать, так как мое время
в течение ближайших месяцев будет полностью и целиком поглощено вторым томом
"Истории революции".
     Я надеюсь, что прилагаемый при сем проект платформы по русскому вопросу
будет  также  поставлен  в  порядок дня французской и  немецкой национальных
конференций,  которые,  само   собою   разумеется,   должны   предшествовать
интернациональной   конференции,  без  чего  последняя   грозила  бы  просто
повиснуть в воздухе.
     Крайне желательно, чтобы  конференции  других национальных секций также
состоялись  в процессе подготовки  интернациональной конференции,  поскольку
для этого нет каких-либо непреодолимых препятствий.
     С коммунистическим приветом
     Л.Троцкий



     7 апреля 1931 г.
     Дорогой товарищ Чен Дусю!
     Пишу вам  для экономии времени по-русски, так  как надеюсь, что вы  без
труда найдете  переводчика. Я бы очень хотел научиться китайскому языку  уже
для того одного, чтобы прочитать ваш труд об экономике Китая. Первый том его
я с благодарностью получил и  очень обрадовался тому, что марксистская мысль
живет и работает,  несмотря на  разгром китайской революции. Благодаря вашим
надписям  отдельные  статистические таблицы  для меня доступны,  и  это меня
очень радует.
     Посылаю вам  при сем написанный мной  в течение последних недель проект
платформы интернациональной левой оппозиции по вопросу об СССР.  Буду  очень
рад,  если  китайские  товарищи переведут  эту работу  на китайский  язык  и
пришлют мне как можно скорее свои критические замечания.
     Я  не знаю,  дошло ли до вас и до других китайских товарищей мое письмо
от ...86 по вопросу об объединении китайских оппозиционных групп и по другим
вопросам  внутренней  жизни  левой оппозиции. Я  давно  уже не имел  никаких
сведений от  китайских  товарищей и  совершенно  не знаю,  в каком состоянии
находится китайская  оппозиция.  Буду  с большим нетерпением  ждать  от  вас
подробного письма.
     С коммунистическим приветом
     [Л.Д.Троцкий]




        теоретического   органа  испанской   левой  коммунистической  оппозиции
(большевиков-ленинцев)
     Дорогие товарищи!
     Я  получил, наконец,  долгожданную  весть  о том,  что испанская  левая
оппозиция приступает  к изданию воего теоретического  органа "Коммунизм". Ни
на  минуту не  сомневаюсь,  что  это издание  ждет  крупный  успех.  Испания
проходит  через  революционный  период.  В  такое  время  пробужденная мысль
пролетарского  авангарда   жадно   стремится  охватить   вопросы  не  в   их
изолированности, а в их внутренней связи. Революционные  эпохи  всегда  были
временем подъема  теоретических интересов в среде прогрессивных исторических
классов.  Никакая теория,  кроме марксизма,  не может дать ответа  испанским
рабочим на гигантские проблемы, поставленные ныне перед ними. Но мы можем  и
должны сказать  с  полной  категоричностью, что никакая группа,  кроме левой
оппозиции, не  способна сейчас дать испанским рабочим подлинно марксистского
истолкования условий революции, ее движущих сил, ее  перспектив, ее задач. В
то время, как официальная центристская фракция Коминтерна подчиняет проблемы
пролетарской     революции    соображениям     и     потребностям    жестоко
скомпрометированного  бюрократического престижа и  не допускает  критической
постановки  ни одного  вопроса, левая  оппозиция ставит перед собой  задачу:
высказывать то, что есть. Ясность,  определенность, точность, теоретическая,
а,  значит,   и  политическая  честность  -   вот   черты,   которые  делают
революционное течение непобедимым. Под этим знаком пусть живет и развивается
"Коммунизм"!
     Я  обещаю  вам  самую  энергичную  поддержку  и,  прежде  всего,  самое
ревностное сотрудничество. Я приглашаю к тому всех наших единомышленников во
всех странах.  Посылаю вам только на днях законченный мною проект  платформы
по вопросу об СССР. Налдеюсь, что передовые испанские коммунисты отнесутся к
вопросам  внутреннего  развития  первого  рабочего государства  с  таким  же
вниманием, с каким  коммунисты СССР и всех других стран обязаны отнестись  к
проблемам испанской ревлюции.
     Да     здравствует    "Коммунизм"!     Да     здравствуют     испанские
большевики-ленинцы! Да здравствует испанский революционный пролетариат!
     Л.Троцкий
     Кадикей, 12 апреля 1931 г.




     15 апреля 1931 г.
     Группе "ОСВОБОЖДЕНИЕ", София88
     Дорогие товарищи!
     Я давно не имел от  вас сведений и, в  частности, не имел подтверждения
получения вами проекта платформы. Я  буду очень рад узнать от вас, поставили
ли вы этот проект в порядок дня и подвергли ли его обсуждению. Чем скорее мы
придадим  проекту  платформы  окончательный  вид,  тем  больше  политические
результаты мы  сможем  получить в борьбе за влияние наших  идей. Законченная
платформа по русскому вопросу должна будет стать чрезвычайно  важным орудием
наступления  левой оппозиции на официальную  бюрократию  Коминтерна  во всех
странах. Ничего, кроме готовых казенных фраз, у официального аппарата нет за
душой. Законченная  и внутренне  согласованная оценка  противоречий развития
СССР   и  ложная  политика   официального  руководства  неизбежно  застигнет
бюрократические ряды врасплох и откроет нам новые бреши внутри партии.  Да и
по  отношению  к беспартийным рабочим цельная  концепция даст нам  большие и
серьезные  преимущества  на  долгий  период. Тем  важнее  подвергнуть проект
всесторонней критике и ускорить выработку окончательного текста.
     Задолго  до  проекта  я послал вам  свое  циркулярное письмо по  поводу
положения дел в Германии89. Это письмо состоит из двух частей. Первая, более
обширная,  представляет  собою довольно резкую критику нынешнего берлинского
Правления.  Я  вполне  понимаю,  что вам  нелегко  высказаться  по  существу
затронутых  критической  частью  моего  письма  вопросов, так  как  в  вашем
распоряжении нет, вероятно, всех необходимых  данных. Я и не  рассчитывал на
то, что  вы немедленно  займете позицию по спорным  вопросам внутри немецкой
оппозиции.  Но  есть другая сторона  дела, которая выражена в заключительных
шести  пунктах моего циркулярного письма.  На всякий случай прилагаю их  при
сем.  Эти пункты имеют чисто организационный характер и  являются гарантиями
против преждевременного или  случайного  раскола.  Дело  идет  о  том, чтобы
давлением  интернациональной левой оппозиции заставить  берлинское Правление
созвать  конференцию на  основах  демократического  централизма,  т.  е.  на
основах  правильной   предварительной  дискуссии,  на  глазах  всех   секций
оппозиции, и правильного выбора  делегатов на конференцию.  Т[оварищ] Ландау
уклоняется  от  такой  конференции  только  потому,  что  не хочет  идти  на
соглашение  с  другой  группой  и  боится  остаться в  меньшинстве.  Затяжка
нынешнего   положения   не   только  парализует  немецкую  оппозицию,  но  и
автоматически  устанавливает режим раскола. Тот довод берлинского Правления,
будто  у  нас  интернациональный  кризис  и  потому нужна  интернациональная
конференция, является  вдвойне несостоятельным. Мы еще,  к сожалению, далеко
не так  сплочены в интернациональном масштабе, чтобы кризисы у нас принимали
интернациональный   характер.   Пока   что  кризисы  вспыхивают   на   почве
национальных   вопросов  и  методов.   Только   постепенно  мы  дорастем  до
интернациональных кризисов. Но даже если считать кризис интернациональным, и
в  этом случае  нельзя прийти к его разрешению иначе, как начиная с базы, т.
е.  с национальных секций. Надо, чтобы сама немецкая оппозиция обсудила свои
спорные вопросы и попыталась дать им разрешение на конференции. Если ей  это
не удастся, вопрос  перейдет  на  интернациональную конференцию.  Для  того,
чтобы  эта последняя  состояла  не  из отдельных  лиц, а  из  действительных
представителей секций, нужно, чтобы делегации были  выбраны  на национальных
конференциях. Все это  мне представляется совершенно азбучным.  Вот почему я
думаю, что вопрос об организационных гарантиях немецкой дискуссии и немецкой
конференции  может быть  разрешен  и  сейчас  каждой  национальной  секцией.
Сообщаю  вам,  что  из  членов  Бюро  за  предложенные  мною  шесть  пунктов
высказались, кроме Маркина, т.  Нин и т. Шахтман. Из  национальных секций до
сих  пор  мое  предложение   поддержано  Испанской  секцией,  бельгийской  и
греческой. Большая половина немецкой  оппозиции (Лейпциг, Бруксаль, Гамбург,
часть  берлинцев, депутат  прусского  Ландтага  Зейпольд  и др.) высказались
категорически  в пользу  вынесенного  мною  предложения.  Насколько  я знаю,
французское Правление  постановило  в этом же  духе выработать  обращение  к
немецкой оппозиции, но текста я еще не получал.  Было бы желательно услышать
и ваш голос по этому вопросу.
     Надеюсь,   вы   получили   вышедший   с   большим   опозданием   No   5
Интернационального  "Бюллетеня".  В  этом  номере  обращаю  особенное   ваше
внимание  на тезисы  итальянской  левой  оппозиции  (группа  "Прометео")  по
вопросу  о  демократических  лозунгах.  Группа  "Прометео",  сторонников  т.
Бордиги,  представляет собою  по своему личному  составу,  несомненно, очень
доброкачественную организацию, состоящую из преданных революционеров. Но это
группа,  которая в  течение  ряда лет живет в эмиграции,  в  стороне от всех
остальных групп,  притом отрезанная от своего вдохновителя Бордиги.  В  этих
условиях  группа  развила  в  себе  совершенно  сектантские  черты,  которые
закрывают перед нею возможность дальнейшего развития.  В No 5 есть  ответ т.
Милля на ложные в корне тезисы группы "Прометео". Дискуссия по этому вопросу
неизбежно должна принять  интернациональный характер,  так как вопрос  имеет
гигантское значение  не только  для Китая  и  Индии,  напр[имер],  но  и для
Испании, а завтра может получить большое значение  в Италии в зависимости от
того, какими путями пойдет ликвидация фашистского режима.  Этот вопрос имеет
непосредственное  практическое  значение  для  Болгарии.   Голое   отрицание
демократии и демократических лозунгов  возвращает нас до некоторой степени к
домарксовскому   "чистому"   социализму.  Если  товарищи  из   "Прометео"  и
пользуются лозунгом  диктатуры пролетариата,  то  они придают  ему  характер
сверхисторической абстракции.
     Буду очень рад узнать ваше мнение по всем этим вопросам.
     Два номера  "Освобождения"  производят очень благоприятное впечатление.
От всей души желаю успешного развития вашему журналу и вашей группе.
     [Л.Д.Троцкий]



     24 апреля 1931 г.
     т. Миллю.
     Дорогой товарищ М[илль],
     Вы пишете, что события в Лиге внесли "перебой" в вашу работу. Это очень
мягко  сказано. У меня лично  такое  впечатление, что  Секретариат  является
беспомощным  привеском  к Лиге,  а  вовсе  не  самостоятельным  учреждением,
обслуживающим  все  секции.  Я  остаюсь  при своем  прежнем  убеждении,  что
Секретариат вовсе  не должен вмешиваться во все  перипетии кризисов и личных
столкновений Лиги, а должен выполнять свою собственную, крайне ответственную
работу.  Состав  Секретариата  определен  в  интернациональном порядке. Если
обеспечить правильную организацию переводческой работы, то "Бюллетени" могут
выходить правильно, независимо от потрясений внутри Лиги.
     Навилль ездил в Англию.  С чем он вернулся?  Ни в  ваших  письмах, ни в
"Веритэ"  обо  всем  этом  не упоминается  ни слова,  как если  бы вопрос  о
создании английской секции был ничего не значащей мелочью.
     Относительно французских дел я остаюсь при  том же мнении, какое развил
в  своем  письме  к  вам  и Раю месяца  три  тому  назад,  если  не  больше.
Устойчивого правления не может быть, если не ввести  наиболее ответственного
представителя внутренней  оппозиции  в состав  правления.  Тов. Рай признает
теперь необходимость  этого. Но т.  Роман и его единомышленники, насколько я
понимаю,  выступают против  этого  и делают, конечно, ошибки.  Такие  методы
ведут  к тому, что  организацию приходится резать на  части в связи с каждым
новым очередным вопросом и разногласием.
     Если я, таким  образом,  согласен с тем,  что  Навилля надо в  качестве
меньшинства включить в правление, то я отнюдь не хочу все же поднимать этого
вопроса снова.  Это дело самих французских товарищей, которые должны учиться
на  собственных   ошибках  и  делать  необходимые  выводы.  Но  в  отношении
интернациональной организации я  считаю решительной ошибкой введение Навилля
в  работу Секретариата.  Он уже  снова  подписывает  "Бюллетень" в  качестве
издателя.  Это совсем не  формальность, а, в связи  с  прошлым, политический
вопрос.  До  тех  пор, пока Навилль не  займет  ясной и отчетливой позиции в
национальных вопросах, и прежде всего в немецком, я категорически совершенно
формально протестую  против его подписи на Интернациональном "Бюллетене",  и
формально ставлю предложение о снятии этой подписи.  Если бы Навилль открыто
поддерживал Ландау в статьях самого "Бюллетеня" и т. д., я бы не требовал ни
в каком случае удаления подписи Навилля, ибо всякий знал бы, что его подпись
означает.  Во  французских делах все члены Лиги знают  поведение Навилля, и,
следовательно, могут его  выбрать или  не выбрать в Правление  на  основании
точного   знакомства   с   его   политической   физиономией.   Другое   дело
интернациональная арена. Здесь Навилля не знают. За его подпись мы все несем
ответственность. Между тем он скрывает свое лицо, ведет закулисную переписку
недостойного характера, т. е. такую, относительно которой он не смеет давать
отчет.  Поддерживает  Ландау,  не  смея об этом сказать открыто.  Прикрывать
такие  нравы  -  преступление.  Секретариат   совершает  это   преступление,
выставляя имя Навилля на своем "Бюллетене".
     [Л.Д.Троцкий]



     5-е мая 1931 г.
     Милый мой,
     Не писал тебе несколько дней,  так как был  целиком  поглощен книгой91.
Подготовил еще три  главы. Одну посылаю сегодня для перевода. Две другие - в
течение  ближайших  дней. Для  писания  статей  или циркулярных писем у меня
сейчас  времени  нет  и в ближайшие два-три месяца "не предвидится". Я  хочу
поэтому насчет ряда принципиальных и практических вопросов интернациональной
левой  поговорить в этом письме с тем,  чтобы ты использовал  его в той  или
другой  форме в отношении всех  тех товаришей,  которых  могут  интересовать
высказанные здесь соображения.
     Брандерлианцы  говорят,  что  мы -  "секта",  тогда  как они  стоят  за
"массовое движение". Вообще говоря, это есть классическое обвинение, которое
меньшевики  предъявляли  большевикам.  В  период  контрреволюции  меньшевики
приспособлялись,  отчасти  просто  примазывались  ко  всем  и всяким  формам
рабочего  движения,  большевики  отбирали  и  воспитывали  кадры.  В  другой
обстановке, в других условиях,  на другой ступени развития, но в этом именно
состоит сейчас противоположность между  левой и правой оппозицией. Громадное
отличие  нынешней  обстановки  состоит  в том,  что,  кроме  левой  и правой
оппозиций,   существует  официальная  партия,  которая   в  разных   странах
представляет  разную силу, но в общем все  же  является гигантским  фактором
мирового рабочего  движения. Полное непонимание этого Урбансом, половинчатое
понимание этого Навиллем и делает их позицию бесплодной. Официальная партия,
особенно  в  Германии, представляет собой огромный фактор;  но нужно  отдать
себе ясный отчет в совершенно особенной природе этого  факта. Что составляет
силу  германской  компартии?  а)  Глубокий  социально-национальный  кризис в
Германии, б) традиция Октябрьской революции  и  прежде  всего  существование
СССР.  Оба эти  фактора  очень важны,  но  их  недостаточно  для того, чтобы
создать  "душу"   партии.  Устойчивость  партии,  ее  самостоятельная   сила
определяются  внутренней  идейной  связью  кадров и их на  опыте проверенном
авторитете в глазах масс. Именно этот элемент партии в нынешнем  Коминтерне,
в том числе и  в германской  партии,  чрезвычайно слаб, и слабость эта лучше
всего выражается фигурой Тельмана. Если представить себе на минуту, что СССР
не существует, что  германская компартия  лишается официальной поддержки, то
нетрудно понять, что  и  в германской партии немедленно  начнется величайший
идейный разброд и организациолнный  распад. В лице Тельмана верят Советскому
государству  и Октябрьской  революции.  Без  этих  двух опор - тельмановский
аппарат есть пустое место.
     В  проекте платформы  подробно  характеризуется состояние  ВКП, которая
целиком  держится на административном  аппарате.  Внутренняя  идеологическая
спайка сейчас настолько формальна и противоречива,  что при первом серьезном
толчке  партия распадется  на несколько частей.  Мы видим, таким  образом, в
составе  Коминтерна по крайней мере две огромные организации, которые сильны
как организации,  но крайне слабы как партии.  Именно этим определяется - на
ближайший период - наша роль как фракции по отношению  к официальной партии.
Мы создаем  в  первую голову  предпосылки и  элементы кристаллизации  внутри
самой официальной партии.  Мы создаем  кадры.  Секта мы или  не  секта - это
определяется не количеством тех элементов, которые  собрались вокруг  нашего
знамени на сегодняшний  день (и даже не качеством этих элементов, ибо далеко
не все они лучшего качества!),  а совокупностью тех программных, тактических
и  организационных идей,  которые  данная группа  вносит в движение.  Борьба
левой оппозиции имеет поэтому на данной стадии в первую голову программный и
принципиально-стратегический характер. Говорить: "Надо апеллировать к нуждам
массы" и  противопоставлять это общее место левой оппозиции значит впадать в
убийственную пошлось, ибо дело ведь о том и идет, с какими идеями обращаться
к  массе,  под  каким  критерием  вырабатывать  требования,  в  том  числе и
частичные. В  известный период сталинцы  апеллировали в  Китае  к гигантским
массам. Но с чем они апеллировали?  С программой  и методами меньшевизма.  И
они погубили революцию.  Когда  брандлерианцы говоорят: "Мы не можем кормить
немецких рабочих китайской революцией", то они показывают тем  самым не свой
мнимый  реализм, а  свою оппортунистическую подлость.  Испанские коммунисты,
которые  не  усвоили  опыта  и уроков  китайской  революции, могут  погубить
испанскую революцию. А когда  революционная ситуация развернется в Германии,
то немецкие  рабочие предъявят  спрос на кадры,  которые всосали в  плоть  и
кровь  уроки русской,  китайской и испанской революций. В  то  время, как мы
только  начинаем  воспитывать   или  перевоспитывать  кадры,   брандлерианцы
противопоставляют воспитание кадров  массовой  работе. У них поэтому никогда
не будет ни того, ни  другого. Не имея принципиальной  установки  в основных
вопросах  и не имея поэтому возможности действительно воспитывать и закалять
кадры,  они  занимаются  имитацией  массовой  работы.  Но   в  этой  области
социал-демократия,  с одной стороны,  и  комапартия, с  другой,  несравненно
сильнее их. Самый  тот  факт,  что отчаявшиеся брандлерианцы  пытаются найти
ответ на основные вопросы  у нас, хотя бы половинчато и  трусливо,  намечает
тот путь,  каким  будут складываться  кадры леваой  оппозиции - не только за
счет брандлерианцев, но в первую голову за счет официальной партии.
     2.  Брандлерианцы, Урбанс, Снивлит92 сходятся на том, что наша политика
имеет сектантский  характер.  По существу, к ним приближаются Фрей, Ландау и
Навилль,  только они  отчасти  не  додумывают,  отчасти не договаривают свою
мысль до  конца.  Возьмем  Урбанса. Он  уже не раз повторял в своей  газете:
"Левая оппозиция требует, чтобы признавали каждую  запятую Троцкого".  Можно
только поблагодарить  Урбанса  за эту открытую  и  ясную постановку вопроса.
Разумные  и  серьезные   работники  левой  оппозиции  не  должны  стесняться
поднимать  вопрос  и в этой плоскости,  раз он так поставлен противниками. С
Урбансом у  нас расхождение  не больше, не  меньше, как о  классовой природе
СССР,  о  том, партия ли мы или  фракция, и  должны  ли мы  в момент военной
опасности быть  на стороне СССР или  только открывать  дискуссию, на чьей мы
стороне:  на стороне ли контрреволюционного Китая  или советской республики.
Эти  вопросы Урбанс называет "запятой Троцкого".  Этим самым он обнаруживает
величайшее свое  легкомыслие,  богемский  или люмпенпролетарский  цинизм. Он
показывает, что  дело для него сводится к его лавочке, а вовсе не к основным
проблемам  мировой  революции. Но  мало  этого.  Говоря о  запятой Троцкого,
Урбанс игнорирует русскую оппозицию и  весь ее опыт, всю ее борьбу на разные
фронты,  как и ее платформу. Наше непримиримое отношение к мясниковщине, наш
раскол с сапроновцами - все это  "запятая Троцкого"? А те сотни тысяч старых
и молодых революционеров с большим опытом, которые годы проводят в тюрьмах и
ссылке, причем и в тюрьмах  продолают борьбу  с сапроновщиной, -  неужели же
они все это делают из-за "запятой Троцкого"? Стыд и срам!
     Наконец, если, по  мнению Урбанса, дело сводится к запятой, то какое же
он имеет право из-за одного знака препинания рвать с интернациональной левой
и оставаться вне ее рядов? Его позиция создана из идейного шарлатанства и из
идейного авантюризма.
     Нужно ли останавливаться на Снивлите? Он клянется, что не имеет  ничего
общего с интернационалом No 2. Но мы клятвам не верим.  Он работает  рука об
руку  с Роланд  Голст и поддерживает по всей линии  Монатта,  систематически
перепечатывая  его статьи.  Роланд  Голст  стоит  за  объединение  II  и III
Интернационалов.  Монатт  стоит между реформистами  и коммунистами,  ближе к
реформистам,  чем  к   коммунистам,   блокируется  с   реформистами   против
коммунистов,  а Снивлит блокируется с Монаттом и Роланд Голст против нас. И,
чтобы  оправдать  эту  прямую  измену  коммунизму,  Снивлит говорит: "У  нас
требуют признания каждой запятой Троцкого". Что это значит?  Это значит, что
Снивлиту приходится оправдываться  перед  частью собственных  рабочих в том,
почему  он работает с Роланд Голст,  а  не с  революционерами.  Вместо того,
чтобы честно ответить: "Мне  Роланд  Голст по всем основным  вопросам ближе,
чем эти люди", Снивлит  говорит: "Там требуют  присяги  знаком  препинания".
Разве же это не чистейшее шарлатанство?  Разве же можно брать всерьез людей,
которые так рассуждают? Или еще хуже: разве можно уважать рабочих политиков,
которые таким образом втирают очки рабочим?
     3.  В   замечаниях  брандлерианцев   есть  один   пункт,  действительно
заслуживающий внимания. Они  обвиняют нас в том, что  мы  не дали до сих пор
конкретного анализа германской ситуации 1923 года. Само по себе это верно. Я
уже не  раз настаивал перед немецкими товарищами на необходимости произвести
такую  работу.  Сам  я  в ближайшее  время  совершенно  лишен возможности ею
заняться.  Но как  же  я  лично пришел  к своим  выводам  без  "конкретнонго
анализа"  немецкой  обстановки  1923  года? Очень  просто: я занимался  этой
оценкой не  задним  числом, а политически  переживал  обстановку 1923  года,
следя за  ней  по  газетам,  по беседам с  немецкими товарищами  и  пр.  Мое
представление  о  немецкой  обстановке  складывалось  так  же,  как  и   мое
представление о русской  обстановке в  1905  и  1917 гг.  Разумеется теперь,
задним числом,  особенно поскольку  дело идет о  молодом поколении, надо уже
теоретически восстановить тогдашнюю обстановку с цифрами и фактами в  руках.
Эту работу  левая оппозиция должна проделать и она ее проделает. Но здесь мы
опять-таки  разойдемся  с  брандлерианцами  так же,  как  расходимся по всем
остальным основным  вопросам мирового  развития. Тальгеймер с  ученым  видом
оцениват  обстановку  1923 года. Но разве  он что-нибудь понял  в  китайской
обстановке 1927  года?  Или  в русской обстановке периода правоцентристского
курса? Или в английской обстановке периода англо-русского комитета?  Разве у
него  есть отношение  к  проблеме так  наз[ываемой]  перманентной революции,
которая приобретает сейчас жгучий характер в Испании?  Брандлерианцам всегда
будет казаться, что их недобросовестно обвиняют за 1923 год,  потому что они
сохранили и еще углубили свои оппортунистические критерии в 1931 году.
     4.  Фрей,  Ландау, в  значительной мере Навилль вырабатывают  для  себя
новый политический паспорт исключительного  глубокомыслия: в политике-де они
согласны с Троцким, но вот организационные методы его  плохи. Ни один из них
не  дал себе труда ясно и точно формулировать на бумаге, что, собственно, он
понимает  под "организационными  методами".  Жаловаться  на  организационные
мероды  назван [...]93  ратии группа  "Прометео"  выработала  такие  тезисы,
которые отбрасывают ее по существу назад к домарксовому социализму. Сейчас в
Германии  коммунисты  обязаны развернуть бешеную наступательную кампанию под
лозунгами  демократии и  на этой основе отвоевать рабочих у республиканцев и
социалистов.  Позиция  бордигистов,  если бы ее усвоили испанские  товариши,
означала  бы  гибель испанской  революции. По этой линии  нужен  беспощадный
отпор.  Мы не  можем  нести и  тени  ответственности  за эту  сектантскую  и
полуанархическую реакцию. Мы были бы изменниками, если бы  протянули мизинец
этим предрассудкам.  Что  же  делает  Ландау?  Он  пытается  блокироваться с
бордигистами против  основного ядра интернациональной оппозиции.  Потому ли,
что он согласен с бордигистами в вопросе о демократии? Ах, нет. Ландау не до
этого. Он  озабочен  исправлением  организационных  нравов  Троцкого  и  ему
поэтому  нужды союзники. Все дело объясняется организационными потребностями
Ландау.
     Конечно,  Ландау   скажет:  у   нас   есть  с  бордигистами   серьезные
разногласия, но... и т. д. и т. д. Это ведь песня всех  оппортунистов и всех
авантюристов. "Разногласия не  мешеют  совместной работе".  Ведь Ландау  так
либерален,  великодушен и  широк...,  когда дело  касается  Италии, Испании,
Китая.  Но  увы,  все  меняется,  конда дело касается Лейпцига или Гамбурга.
Ландау  есть  тип  национально-кружкового сектанта,  который легко принимает
покровительственную  окраску  и имитирует интернационализм.  Но  эта окраска
спадает с него при первом воздействии серьезного опыта и серьезной критики.
     6.  Увенчание своей теории (т.е. той теории, которую он позаимствовал у
Фрея, не  называя  источника) Ландау  пытается  найти в "завещании"  Ленина.
Некоторые  товарищи  писали мне,  что Ландау в  этом отношении становится на
путь Сталина и Зиновьева. Нет,  это  неправильно. Сталин и Зиновьев все-таки
знают  и все-таки более серьзено подходят  к политическим вопросам,  даже  к
кляузе.  Ленин говорил  о переоценке административных методов по  вопросу  о
взаимоотношении  между государственным аппаратом и хозяйством. Он совершенно
точно ссылается на опыт с комиссариатом путей сообщения. В "Автобиографии" и
в   некоторых   других   своих   работах  я  объяснил,  в   чем  было  дело:
административные методы не могли вывести хозяйство из тупика, но,  поскольку
партия оставалась  на  почве  военного  коммунизма,  других  методов,  кроме
административных,  не  могло быть.  Мы бились  в  заколдованном  кругу  -  в
обстановке,  которой никогда  раньше  в истории не  было.  Из заколдованного
круга  военного коммунизма вышли наши разногласия  с Лениным, которые  обоих
нас привели к  нэпу и к устранению  разногласий. Но дело сейчас совсем не  в
этом.  Есть ведь опыт  русской оппозиции,  опыт 8 лет  борьбы. В этой борьбе
вопросы партийного режима, начиная с моей брошюры "Новый курс"94 (да и ранее
того)  занимали важнейшее место. На  этом фундаменте  сплачивались  тысячи и
десятки тысяч членов партии.  Где же и у кого же Ландау заимствовал всю свою
премудрость насчет центризма и центристского бюрократизма, как  не у русской
оппозиции? И  вот теперь  оказывается, что русская оппозиция всего  этого не
заметила,  а  Ландау  заметил  и  разоблачил.  Можно  ли  к  этому  серьезно
относиться?
     Неужели же мы рвали со Ситриными, Зиновьевыми, Бухариными, Томскими для
того,  чтобы  объединяться  или   сближаться  с  Брандлерами,  Снивлитами  и
"Манруфами"? Нет, это плохие шутки.  Мы  защищает  определенную сумму  идей,
выросшую  из   грандиознейшего  исторического   опыта  русского  и  мирового
пролетариата. Вне левой оппозиции есть  достаточно  места  для всяких групп,
группочек, сект, "Манруфов" и пр. Вопрос совсем не сводится к тому, будет ли
с  нами сегодня Петр или Павел или его многоуважаемая венская племянница или
тетка. Вопрос сводится к  тому, чтобы систематически развивать и применять к
событиям   определенный  капитал  идей  и  на   этом  воспитывать  настоящие
революционные  марксистские  кадры.  Для этого  надо очиститься от случайных
прохожих, которые  примкнули к нам из любопытства или по ошибке. Мы  будем с
величайшим вниманием и с величайшим терпением  защищать наши  взгляды  перед
каждым  молодым рабочим,  который  хочет знать правду и готов учиться. Но мы
проявим  в дальнйшем  удесятиренную  непримиримость  по отношению ко  всяким
конфузионистам,  пронырам,  авантюристам,  которые хотят под  знаменем левой
интернациональной  оппозиции раскинуть  свои палатки и  собрать в них  своих
добрых друзей и знакомых. Нет, этот номер не пройдет.
     Франкель, может быть, переведет это письмо на немецкий язык. Брошюру об
Исп[ании] я не получал. [...]95. Посмотрим.
     Обнимаю тебя крепко. Будь здоров и бодр.
     Л.Троцкий


        [Письмо Л.Л.Седову]96
     9-е мая 1931 г.
     Милый Лева,
     Посылаю тебе окончание  своего политического письма97. Франкель и Шюрер
перевели его на немецкий язык и пошлют тебе сегодня-завтра немецкий перевод.
Похоже, может  быть,  придется напечатать  это  письмо в  "Интернациональном
бюллетене".  Пока что  его надо  пустить по  рукам.  Следовало  бы сделать и
французский  перевод.  Но  здесь  это  не осуществимо.  Придется  как-нибудь
согласовать этот вопрос с Парижем. Эта задача уж ляжет на тебя.
     Ты спрашивал, что извлечь из процесса по поводу убийства Воровского. Не
зная  протоколов, трудно высказаться. Но кое-какие советы я  могу  подать. В
речах есть, вероятно, попытка личной  характеристики Воровского. Может быть,
и очернение  его противной стороной. Эти все места нужны. Особенно ценны  те
места,  которые сближают убийцу, его защитников  и  друзей с  графом Сфорца.
Последний  характеризует Воровского как лжеца, как  человека, примкнувшего к
большевикам  после победы, наконец, как  шовиниста-поляка, которому  русское
было  чуждо  и  враждебно.  Все, что  так  или  иначе  приближается  к  этой
характеритике  и, наоборот, противостоит ей, надо тщательно выписать. Далее,
необходимо выяснить - кратко - тактическую сторону убийства: где, когда, при
каких  условиях,  а также  -  опять-таки  кратко  - политическую  обстановку
убийства: зачем и в каком  звании  Воровский находился  в Женеве, что писала
женевская  печать  о  нем  и т.  д.  Но все  это кратко,  чтобы  иметь  лишь
необходимые точки опоры.
     Пфемферт хочет напечатать  в  своей "Акцион" мою статью об  Испании98 и
проект платформы по русскому вопросу. Я лично возражений не нахожу. Пфемферт
ссылается на то,  что известные  возражения идут с  твоей стороны под  углом
зрения  издательским,  т.  е. с точки  зрения "конкуренции"  что-ли. Мне  не
думается, что перепечатка в  журнале -  притом с большим запозданием - могла
нанести ущерб брошюре. Но это уж вы должны  решать  на месте. Я ему отвечу в
том смысле, что по этому  вопросу прошу сговориться с тобой. Зато я всячески
приветствовал  бы напечатание у  него  проекта  платформы:  надо  попытаться
внести дифференциацию в эту среду, достаточно, впрочем, законсервированную.
     Ты  пишешь,  что "ничего не  забываешь из поручений". Я в этом ни одной
минуты   не   сомневался  и  не  сомневаюсь.  В   поручениях   противоречия,
действительно, нередки,  как и неясности. Объясняется это тем, что поручения
даются нередко  ощупью, причем в разные моменты работы и под влиянием разных
потребностей и  соображений.  Но до сих  пор мы  тут не  имеем  ни малейшего
повода к жалобам.
     Очень  беспокоит неполучение  моих  "Сочинений"  и пакета "Истории"  от
Фишера.  Неужели  все это  пропало?  Насчет  Фишера Франкель  сегодня  будет
наводить справки  в  отеле "Савой". Русское издание "Истории" получено.  Оно
производит неплохое впечатление, хотя формат слишком мал. При перелистывании
заметил две опечатки. Фамилия  Церетели пишется упорно через два л. Точно он
итальянец, а не грузин.
     О  Рязанове,  пожалуй,  придется  дать во втором  томе  более  обширную
биографическую справку и  личную характеристику. Поэтому желательно получить
книгу "На боевом посту"99.
     Письмо  твое No  17,  посланное воздушной почтой и  помеченное 3-4 мая,
получено было звесь 6 мая вечером, следовательно, воздушная почта действует.
     Крепко тебя обнимаю.
     Л.Т[роцкий]



     1. Тов. Трэн  примкнул к левой оппозиции во  второй половине 1927 года,
т. е.  в такое время, когда на  непосредственную  победу оппозиции надеяться
было  нельзя.  С  того  времени,  несмотря на  разгром  оппозиции  и  победу
сталинской бюрократии, Трэн не делал попыток вернуться в ряды этой последней
путем  полной  или частичой капитуляции.  Эти  факты говорят,  несомнено,  в
пользу  тов. Трэна.  Товарищи, ближе  наблюдавшие  Трэна,  признают  за  ним
революционный  темперамент,  способность вести  борьбу  в трудных  условиях,
настойчивость и пр.  Все это, конечно, очень ценные  качества.  Сближение  с
тов. Трэном, привлечение  его к работе как в Лиге, так и в интернациональной
организации, является в высшей  степени желательным. Довольно многочисленные
французские товарищи, с которыми  я,  начиная с весны 1929  года, вел беседы
относительно французской и  интернациональной оппозиции,  знают,  что я  все
время стоял за необходимость  привлечения  Трэна к руководящей оппозиционной
работе, причем  неизменно наталкивался на  возражения  со  всех сторон.  Эти
возражения сводились к тому, что своим поведением в течение 1923-[19]27 гг.,
т. е. тех  годов, когда по существу была полностью подготовлена и обеспечена
победа центристской бюрократии над ленинским крылом партии, Трэн сделал себя
совершенно  невозможным  в  рядах оппозиции,  тем  более, что он  отнюдь  не
склонен -  как  говорили многие товариши - ни понять весь объем причиненного
им зла, ни  отказаться от тех методов, которые он усвоил в школе  Зиновьева,
Сталина, Мануильского. Не  отрицая  веса этих доводов,  я продолжал, однако,
настаивать на том, что честная  попытка срабораться -  в новых условиях и на
новых основаниях  -  должна быть  сделана прежде,  чем можно  будет  вынести
решение  в  ту или  другую  сторону.  При  каждом  свидании  с  французскими
товарищами разных оттенков  я всегда и неизменно ставил вопрос о  т. Трэне в
указанном выше смысле.
     Сейчас  мы имеем перед  собою готовый проект  заявления, которое должно
мотиврировать готовность  тов.  Трэна  вступить в ряды Лиги. В каком же виде
представляется позиция Трэна сейчас?
     2. Тов. Трэн начинает с обвинния по адресу всех других групп в том, что
они не вступили непосредственно  в группу "Рэдресман"100,  руководимую им. Я
не  думаю,  что это была серьезная постановка вопроса и чтобы она  усиливала
позиции тов. Трэна. Как сказано  выше, другие  группы  настолько не доверяли
Трэну, что не считали возможным даже принимать его в свою среду.  Настроение
это и сейчас очень сильно (я при этом совершенно не закрываю глаз на то, что
в некоторых случаях против сотрудничества с Трэном особенно  резко выступают
те  товарищи, котоорые  имеют  его  недостатки,  не  имея  его  достоинств).
Совешенно странным и неуместным  является в  этих  условиях  ретроспективное
обвинение  по  адресу  тех,  которые не  признали  руководящей  роли  группы
"Редрэсман" после  того, как она просуществовала около  полутора  лет (осень
1927  года  - весна  1929 года).  Нельзя треболвать авансом  то,  что  можно
завоевать только в совместной работе.
     3.  Трэн  ссылается  на  то,  что  он стоял  на  почве  четырех  первых
конгрессов  Коминтерна,  но забыввает прибавить, что он  стоял  на  почве  V
конгресса,  а  эта последняя  почва  означала: содействие  крушению немецкой
революции, подготовку победы британского лейборизма, разгром левой оппозиции
и  пр.  Двух-трех  номеров  журнала  совсем  недостаточно  для  того,  чтобы
проверить, насколько данная группа или данное  лицо освободились от теории и
практики V  конгресса. Исключать группу  "Редрэсман"  было  неправильно,  но
вручать ей априорно гегемонию было бы  преступным легкомыслием. Группа  Паза
тоже претендовала на гегемонию. Она  ссылалась и на  четыре конгресса,  и на
солидарность с русской  оппозицией, начиная с  1923 года, и на то, что у нее
нет за спиною V конгресса. Формально у группы Паза было гораздо больше прав,
чем у группы Трэна, но мы рассуждали не  формально. Дело шло о том, чтобы из
довольно разнородных и политически мало проверенных  групп выкристаллизовать
действительно революционное марксистское ядро. Этого нельзя было  достигнуть
иначе как путем опыта, на основе совместной работы  всех групп, апеллирующих
к одним и тем же принципам. Именно на этот путь стали инициативные  элементы
левой оппозиции. Несмотря на все ошибки и шатания внутри Лиги и вокруг Лиги,
у нас нет оснований сожалеть о принятом пути.
     4.   Тов.   Трэн   совершенно   прав,   когда   отказывается   признать
непогрешимость оппозиции 1923 года. Насколько  знаю, никто  никогда этого не
требовал.  Прав  Трэн,  подчеркивая  разнородность оппозиции  1923  года. Но
Зиновьев,  который был вождем международной фракции Трэна, признал письменно
в 1926 году, что основное  ядро оппозиции 1923 года оказалось право  во всех
основных вопросах. Уклоняясь  от этого признания в своем  заявлении, Трэн не
рассеивает недоверия к себе, а, наоборот, питает его.
     Трэн считает  уместным давать крайне резкую оценку одному  из заявлений
тов.   Раковского.  Сам  по   себе  этот  эпизод  имеет  на   первый  взгляд
второстепенное  значение. Но он в высшей  степени характерен для тов. Трэна,
т. е. для  его  отрицательных сторон.  Политическая линия тов. Раковского  у
всех  перед  глазами.  "Заявление", о  котором говорит  Трэн, есть  одно  из
многочисленных  заявленый,  подписанных  и  написаннных  тов.  Раковским  за
последние годы. Если даже данное заявление так неудачно и противоречиво, как
изображает Трэн, то и в этом случае отдельный и частный тактический шаг надо
брать в связи со  всей политической линией Раковского, который развивал свою
позицию непрерывно  в документах и в переписке с русской оппозицией.  На все
это  Трэн  закоывает глаза. Для него имеет  значение  лишь тот факт, что он,
Трэн,  однажды  высказался  отрицательно  по   поводу  одного  из  заявлений
Раковского. И этого достаточно, чтобы в свою декларацию на  двух с половиной
маленьких  страничках  включить  резкое   осуждение   заявления  Раковского,
независимо от всей его линии в целом. Один этот маленький факт красноречивее
целых диссертаций!
     5. В дальнейшем тов. Трэн заявляет, что у него есть с единомышленниками
Троцкого  разногласия по  целому  ряду  капитальных вопросов:  он  упоминает
вопрос  о  перманентной  революции,  о  капиталистических  группировках и  о
действительном положении русской революции как  о  таких  вопросах,  которые
нуждаются в углубленной дискуссии. Прекрасно. Но если  дело обстоит так,  то
тем более не  основательны ретроспективные оценки по адресу единомышленников
Троцкого, которые не соглашались  признать авансом  гегемонию "Редрэсман", а
предлагали "углубленную дискуссию" на основах общего сотрудничества. Неужели
же  тов. Трэн  не  видит,  в какой  мере он  нарушает все  пропорции  и  все
перспективы?
     6.  Я  лично  совершенно  согласен  с тем, что дискуссия  по  вопросу о
перманентной революции, о  положении СССР и  пр[очем] необходима. Именно для
дискуссии  формулировал я  в свое  время  тезисы  о перманентной  революции,
написал брошюру  о ней101,  формулировал  недавно тезисы о положении в СССР,
которые я выдвигаю как  проект платформы по данному вопросу. Дискуссия здесь
крайне необходима, участие в ней тов. Трэна очень желательно.
     Тем  не  менее тов. Трэн  по меньшей  мере  неосторожен,  когда  в двух
строчках  противопоставляет интернациональную  позицию  Ленина  перманентной
революции  Троцкого. В  своих работах я пытался  доказать  - и пока никто не
сделал даже попытки опровергнуть, я  считаю, что доказал, -  что, отвлекаясь
от споров  в области  литературных прогнозов, а беря  ленинскую  концепцию и
мою, как они проявили себя на опыте революции и как они были формулированы и
Лениным  и мною на основании  этого  опыта, невозможно не признать тождества
этих позиций. На противопоставлении их была основана  вся политика  эпигонов
и,  в частности, политика в Китае. Еще  на майском  пленуме  1928 г.102 тов.
Трэн голосовал за официальную резолюцию по китайскому вопросу (с оговоркой).
Этим он показал  в течение  1923-[19]27 гг., насколько далек он был от самых
основ политики Ленина. После того он никакого участия в дискуссии по вопросу
о  перманентной  революции  на  основе  опыта Китая, Индии,  новейшего опыта
Испании   и   пр.  не   принимал.  И  тем  не  менее  он  считает  возможным
противопоставлять интернационализм  Ленина  перманентной революции Троцкого,
фактически повторяя расхожие фразы Мануильского.
     Что тов. Трэн имеет в виду под капиталистическими группировками, мне не
ясно: возражения против лозунга Советских Соединенных Штатов Европы?
     Каковы же выводы? Заявление тов. Трэна  показывает, что в возражениях и
опасениях  его противников много верного. Тем не менее вывод, который делают
эти  противники,   я  считаю  неправильным.  Если  Трэн  склонен   требовать
априорного признания его руководства,  -  к этому,  в конце концов, сводится
основное содержание  его письма - то было бы неправильно априорно отказаться
от попытки  сотрудничества. Могут сказать, что дело  идет  не  об  априорном
отказе, так как опыт с Трэном был. Это  неверно.  Меняются времена, меняются
условия,  и  люди  меняются  вместе  с  ними.  Попытку сотрудничества  нужно
сделать.   В  какой   форме?   Это  должны  решить   товариши,  которым  это
сотрудничество  придется проводить.  Хорошо  было бы  при этом убедить  тов.
Трэна отказаться от наиболее неуместных частей его заявления, прежде всего в
отношении  тов.  Раковского, который не  имеет даже  возможности ответить на
прямое злоупотребление со стороны Трэна одним  единственным документом. Если
бы заявление в нынешнем или  смягченном  виде было бы напечатано в "Веритэ",
то, разумеется,  редакция  должна была  бы сопроводить  его  соответственной
отповедью.   Все  это   мало  облегчило   бы   сотрудничество.  Но  тут  уже
ответственность целиком легла бы на тов. Трэна.
     [Л.Д.Троцкий]
     23 мая 1931 г.



     26 мая 1931 г.
     Т[ов]. Истмену
     Дорогой друг!
     Препровождаю еще одну главу: это - пятая по счету104. 6-а у меня на три
четверти сделана. Большую главу  о политических процессах в массах в течение
июля и первой половины августа я пока отложил, так как для "Сатюрдей"105 она
не подойдет, насколько я могу судить, а в книгу я ее включу затем.
     Я должен вернуться к своему письму от  20 мая106 ,  где я ставил Бони 4
условия.  Я сообразил, что  забыл  поставить  пятое условие, пожалуй,  самое
важное. Правда, оно "само собою разумеется", но - не по отношению к Бони. Вы
знаете,  что  я  получил свыше  4000 долларов аванса  и  при сдаче  рукописи
второго  тома должен получить, если  не ошибаюсь, еще 2  тысячи дол., итого
7000 долларов.  Это аванс под  книгу. У меня  возникает опасение,  что  Бони
может  попытаться  вычесть  этот  аванс  из  моего  гонорара от  "Сатюрдэй".
Разумеется, это  было бы чудовищно со  всех точек зрения. Покрывать аванс по
книге Бони должен с продажи книги. Одной из  целей аванса является заставить
издателя  прибегнуть к широким мерам рекламы и  пр., чтобы в кратчайший срок
вернуть себе уплаченный аванс. Если бы Бони вычел аванс из моего гонорара от
"Сатюрдэй", то у него  исчез бы  всякий активный интерес к книге.  Заработав
крупный комиссионный куртаж107, он  не  стал бы "рисковать"  большим тиражом
книги, широкой рекламой  и  пр. Между тем книга для меня  во всех отношениях
неизмеримо важнее  статей в этом гнусном "Сатюрдэй". Вот  почему я ни в коем
случае не могу согласиться на вычет аванса под книгу из моей части гонорара,
тем более, что, получив половину его, Бони уже получил  очень  крупный аванс
под  книгу  как  издатель.  Я вас  очень прошу  это  условие  присоединить к
четырем, написанным в прошлом письме.
     Очень спешу.
     Крепкое рукопожатие Вам и Ел[ене] Вас[ильевне].
     Ваш Л.Тр[оцкий]



     26-ое мая 1931 г.
     Милый Лева,
     На твое письмо от 22 мая.
     На важнейшие  твои  вопросы  ответил, мне  кажется,  уже  в  предыдущих
письмах. Кстати, меня  удивляет твое упоминание, будто от меня давно уже нет
писем. М.И.[Певзнер] перечислит тебе все  посланные  тебе за последнее время
письма.
     Что я понимаю под неоформлением раскола?
     Об  этом  я  уже  писал в одном из последних писем.  Выражу  свою мысль
конкретнее.  Допустим,  что  наше крыло  создало  свой центр. Как он  должен
действовать?  Разумеется,  прежде  всего  как действительно  самостоятельный
жизнеспособный центр: издавать, рассылать, агитировать, организовывать и пр.
Но  в  то  же  время  он  должен  обратиться  к  правлению Ландау  с деловым
предложением собраться на совместное заседание для обсуждения вопроса о том,
как спасти единство немецкой оппозиции, подготовить конференцию и  пр. Это и
значит  не  спешить с  оформлением раскола. Несмотря на то, что он  является
совершившимся  фактом.  На  местах  наши  группы должны  будут  обратиться с
соответствующими  предложениями к  местным  группам Ландау. В зависимости от
ответа  Правления определится следующий шаг. Может быть,  таким путем  можно
было  бы на ближайцшее время  отколоть кое-кого  у Ландау. Но и помимо этого
такая тактика  совершенно необходима для Интернац[иональной] оппозиции. Ведь
там еще никто не  считает раскол совершившимся фактом. Надо,  следовательно,
практически  ввести все секции в  немецкий раскол, так чтобы все  поняли, на
ком  лежит  действительная  ответственность и  кто  препятствует  преодолеть
раскол109.  Такого   рода  политика  ни  в  малейшей  степени   не  стесняет
самостоятельности и  активности  нового правления  и  местных организаций во
всех областях их работы.
     Об  организации этой работы я писал кратко  в прошлый раз.  Разумеется,
главным  полем  должна  быть  партия  и главным  орудием  все-таки  является
пропаганда, т. е. внимательное кружковое изучение основных работ оппозиции.
     Обнимаю тебя крепко.
     Л.Троцкий



     30 мая 1931 г.
     т. Миллю
     Дорогой товарищ!
     Посылаю  вам  в  двух экземплярах  новую работу, посвященную  испанской
революции110. Я лично считаю эту работу более важной, чем первую, особенно с
точки зрения развития левой оппозиции. Правда,  я не возлагаю больших надежд
на интернациональный Секретариат  в  смысле  быстроты  перевода  и  изданий.
Печальнейший  опыт   всех  предшествующих   работ   настроил   меня   весьма
пессимистически по отношению к административным  качествам административного
Секретариата.  Совершеннейшим курьезом является опубликование  платформы  по
русскому  вопросу  малюсенькими  кусочками,  которые  напрасно  загромождают
"Веритэ" и  никому  ничего не дают:  ибо разве  можно  охватить  программный
документ, разрезанный на куски и преподносимый по десертной  ложке? Если нет
средств, то гораздо разумнее было бы переписать  документ в  десяти-двадцати
экземплярах на пишущей машинке и этим пока ограничиться. Члены Лиги имели бы
по крайней мере возможность прочитать документ в целом и обдумать его.
     В  отношении  прилагаемой  работы я предлагаю тот же самый способ: если
нет возможности  напечатать в виде брошюры, то воспроизвести на множительном
аппарате, может быть, в  виде номера  интернационального  "Бюллетеня", хотя,
увы, и здесь прецеденты  мало обнадеживающие. Во всяком случае, я  со  своей
стороны сделал, что мог:  постарался ответить на некоторые жгучие вопросы  и
разослал, в частности, и в то безнадежное место, которое называется Парижем.
     Самым важным,  конечно,  является  вопрос  об  испанском  издании.  Но,
признаться, из ваших писем я не вынес впечатления,  что ваша поездка двинула
дело  в организационном отношении вперед, и поэтому мне не ясно, способна ли
испанская оппозиция выпустить брошюру,  которая несомненно  укрепила бы ее в
настоящий момент.
     Тов. Шахтман  от имени американской Лиги категорически  требует решения
вопроса  об организации Вейсборда111. Что думает по этому поводу предпринять
Секретариат?  Вопрос  очень  важный сам  по себе,  а  также и  для репутации
Секретариата. Мне кажется, что нужно  создать комиссию для изучения вопроса,
так  чтобы  решение  Секретариата  имело  вполне  обоснованный  и  серьезный
характер. В комиссии следовало бы обеспечить твердое деловое большинство, но
включить  в него  также  Навилля  и одного  бордигиста,  чтобы  заставить их
высказаться. Навилль будет разрываться между надеждами на Шахтмана и  своими
обязательствами по отношению к Ландау,  который ведет  интригу с Вейсбордом.
Это, конечно, все вопросы второстепенные, но и  их нужно разрешить  попутно.
Основной же  вопрос  в  том, чтобы  поддержать  Лигу  и побудить организацию
Вейсборда слиться  с нею.  Затягивать дело нельзя.  Комиссия, думается  мне,
могла бы дать свое заключение в недельный срок. Я не думаю, чтоб Секретариат
мог в первом же решении просто "изгнать" группу Вейсборда, как этого требует
Шахтман.   Можно   ответить  ей  в  тоне  дружественного  увещевания  насчет
недопустимости того, что отдельные группы будут конституироваться как секции
левой оппозиции, не сговорившись ни с уже существующей национальной секцией,
ни с интернациональным Секретариатом.
     Не  могут  ли  итальянские  товарищи   издать  на   итальянском   языке
прилагаемую работу об Испании? Все эти вопросы имеют для Италии очень острое
значение.  Работа моя  направлена  не только против  Коминтерна, но и против
бордигистов. На  всякий случай прилагаю статьи и заметки,  которые войдут  в
ближайший номер "Бюллетеня"112: может быть, какая-либо из них пригодится для
"Веритэ".
     [Л.Д.Троцкий]



     2 июня 1931 г.
     т. Миллю
     Дорогой товарищ!
     Ваши два последних письма еще более  укрепляют меня в мысли, что дело с
Секретариатом  в  Париже  не  пойдет. Члены  Секретариата, в  том  числе,  к
сожалению, и  постоянный  член  его113,  заняты всем, чем угодно, только  не
своими прямыми обязанностями.  Секретариат  есть  фикция,  и нужно  себе это
прямо сказать. "Бюллетени" выходили  бы гораздо лучше и  аккуратнее, если бы
их не задерживал Париж, а за вычетом "Бюллетеней" в чем, собственно, состоит
деятельность Секретариата? Я в свое время настаивал на периодических отчетах
перед национальными  секциями. Об  этом ничего  не слышно. Нельзя  ли  точно
отчитаться перед национальными секциями, сколько  именно Секретариат получил
за это время  писем  и сколько  писем  он  написал, включая  циркуляры?  Как
показывают  заседания  национальных  секций,  потребность  в   действительно
работающем Секретариате очень велика, но Секретариата, увы, нет.
     Одну  из  главных  причин этого я  вижу в том,  что члены  Секретариата
слишком  глубоко  сидят не только  во внутренней борьбе Лиги, но  и  во всех
мелких склоках личного  характера. Это абсолютно недопустимо, особенно вам и
Сюзо, или, если хотите, особенно вам, как постоянному секретарю. Ни о  какой
административной  работе  широкого  масштаба  при  таких настроениях,  какие
отражаются в ваших последних письмах, не может быть и речи.
     Вы находитесь сейчас в стадии абсолютного  отрицания Раймона [Молинье]:
отрицательные  качества  больше  положительных. Что  вы  предлагаете  вместо
этого? Ничего. Вы просто даете выход  вашим настроениям.  Если вы в таком же
духе говорите и действуете в Париже, то это значит, что Секретариат приносит
не пользу, а вред. И положительные, и отрицательные стороны Молинье были мне
ясны во время вашего совместного приезда сюда, именно  поэтому я и делал все
для сохранения единства с группой  Навилля. Этого не вышло.  Но надо все  же
сказать, что если Лига существует, то благодаря Раймону.  Он наделал больших
ошибок и способен наделать еще большие. Задача в том, чтобы дополнить его, а
не  в  том,  чтоб отвергнуть  его.  Пример, который  вы  сообщаете, в высшей
степени характерен, но говорит против вас и за Раймона. Я сужу исключительно
на основании ваших писем: никаких других сведений у меня нет. Вы пишете, что
решено  было   выпустить  "Веритэ"  через  две  недели,  а  Раймон  совершил
"преступление",  раздобыл  денег,  притом  с  личным  самопожертвованием,  и
заставил  выпустить  номер  через неделю. Я от всей души аплодирую Раймону и
возмущаюсь  вами, которые  говорили:  как-де  можно  в 24 часа  пересмотреть
решение, переделать все и пр. Раймон революционер, а те, которые критиковали
его в данном вопросе - ленивые обыватели. Я сужу на основании вашего письма.
Никаких   других   данных  у  меня  нет,   повторяю.  Что  Раймон  совершает
политические скачки, игнорируя организацию, это недопустимо. Но объяснением.
если  не  оправданием,  является то,  что  остальные  ничего  не  делают,  а
"критикуют", "руководят"  и  указывают  Раймону  на  его  "недостатки".  Кто
работает за  всех, тот склонен  бывает брать на себя  и решение  за всех. Вы
пишете об  экспедиции  "Веритэ" в самом пренебрежительном  тоне.  А кто же в
этом  виноват? Я уж не говорю о том, что издание "Бюллетеня"  поставлено еще
более неряшливо.  Но если уж вы говорите  не о "Бюллетене", а о "Веритэ", то
хорошо  было  бы рассказать, что вами  было сделано для  упорядочения дел  в
экспедиции "Веритэ". Кого вы привлекли к этому? Сколько  часов сами  провели
над этим делом? Предложили ли "критикам" и "руководителям" засучить рукава и
засесть в экспедицию? Да  или нет?  Только так я привык  ставить  вопросы  в
революционной  среде.  Перечитайте  письма  и  воспоминания,  как  Ленин  за
границей издавал "Социал-демократ"114.  Я вспоминаю, как мы с Иоффе издавали
в Вене "Правду"115, сидя по 24  часа в сутки над корректурой,  над техникой,
над упаковкой, над перепиской, входя во все детали, заботясь о том, чтобы не
было ни одной  опечатки  в газете, ни  одной ошибки в  адресе.  Дилетантская
критика "со стороны" только раздражает людей,  ведущих  серьезную работу, но
ничего не дает ни им, ни другим.
     Вы презрительно говорите о  т. Франке, как о мамелюке116.  Я не знаю т.
Франка   лично.  Но   если  он  поддерживает   Раймона  вместо  того,  чтобы
поддерживать дилетантских  критиков, то я  могу только одобрить его, и  буду
поступать точно так же, как и он, ни в малейшей  степени не закрывая глаз на
недостатки Раймона.
     В  нынешнем  остром  кризисе  Лиги  есть  вина  Раймона,  но  это  вина
последнего  толка.  Основные  причины   восходят   глубже,   и  сейчас,  при
ретроспективном обзоре, выступают  вполне ясно.  Левой оппозиции приходилось
начинать  во  Франции  не на  чистом  месте, а на месте, засоренном  всякими
осколками и  мусором. Левая  оппозиция  была скомпрометирована заранее целым
рядом "сочувствующих" групп. Тем важнее и необходимее было взять сразу ясный
и  отчетливый курс в отношении партии,  Коминтерна, синдикатов и пр.  Вместо
этого   "Веритэ"   по  самым  основным  вопросам  держала   себя  уклончиво,
двусмысленно или  прямо антимарксистски. Каждая из отдельных статей,  фраз и
пр.  казалась сама по себе сравнительно  невинной  и вызывала с моей стороны
отповедь   в   частном  письме.  Но  все-таки  эти   факты  (блок  с  Тарби,
двусмысленное отношение к Монатту,  фальшивые заявления относительно партии,
неправильное противопоставление национального и интернационального момента и
пр. и пр.)  ложились во Франции  на уже готовую  почву  предубеждений против
левой оппозиции.  Вместо  того,  чтобы  расчищать  почву  от  предрассудков,
"Веритэ"  давала  им   питание.  Вокруг  газеты  группировались  поэтому   в
значительном     числе    половинчатые    элементы,    усталые,    путаники,
полусиндикалисты  или люди,  которые не прочь заняться  газеткой, но которым
революционная борьба совершенно чужда. Эти элементы делали сборы на "Веритэ"
и  таким путем облегчали свою  душу.  Кроме  того, у "Веритэ" был постоянный
фонд. Все это обеспечивало выход газеты. Но  старая редакция  почти год тому
назад хотела перейти на двухнедельное издание, против чего я тогда же горячо
протестовал.  Смена Правления при всех своих минусах означала все же большой
шаг вперед: от дилетантски-обывательской работы к революционной работе. Это,
а  не  что  иное,  отшатнуло  обывательские  элементы,  прежде чем  "Веритэ"
получила возможность  проложить себе  дорогу в  более родственную среду. Вот
причина острого финансового кризиса, который есть расплата за ошибки старого
руководства. Этим  я  ни в  коей  мере не хочу  одобрять  неправильный образ
действий Раймона. Но надо же соблюдать пропорции.
     В то время. когда  Раймона травили и готовились даже исключить из Лиги,
он вместе с Анри помогал "Веритэ". А что делают теперь Навилль и братия? Они
неспособны  даже  обеспечить   правильный   выход  "Ля   Лютт"117.  Это   не
революционеры.  Такого рода  элементы могут быть  полезны  в организации при
наличии в  ней  революционного  руководства и  дисциплины.  Сейчас  же  роль
Навилля  отрицательная. Это элемент разложения без малейшего творчества, без
преданности делу, как делу, а не как арене для собственных упражнений.
     Резюмирую:  1)  Я  ни  в  малейшей  мере  не разделяю  ваших  оценок  и
заключений относительно Лиги,  тем  более  что  эти  заключения имеют  чисто
ликвидаторский характер в самом точном и формальном смысле этого слова.
     2) В  той новой внутренней  борьбе, где вы выступаете против Раймона, я
поддержу его против вас, ибо это значит поддержать дальнейшее  существование
Лиги и "Веритэ" против ликвидаторства.
     3)  Я  прошу  Секретариат  обсудить   мое  предложение:  признать,  что
существование в Париже не  дало до сих пор благоприятных результатов,  и что
поэтому представляется  необходимым перенести Секретариат в такой пункт, где
он мог бы выполнять свои прямые обязанности.
     По  этому  последнему  пункту  я  не  выступлю   открыто  до  получения
официального заключения Секретариата.
     Письма  по поводу  поездки Навиля в  Лондон я не получал. Очевидно, оно
пропало.
     [Л.Д.Троцкий]



     2 июня 1931 г.
     Милый Лева!
     Посылаю тебе  копию моего письма Миллю119.  Содержание его письма будет
тебе  ясно из моего ответа. Хорошо будет, если ты переведешь  в  Париж  (или
изложишь) ту  часть  письма,  которая  говорит  о  кризисе "Веритэ".  Скйчас
Раймона  надо  безусловно  поддержать  против  этих  гнилых  и   разлагающих
настроений.
     Что  касается "Бюллетеня", то Милль  пишет,  что  он очень рад переносу
немецкого издания в Берлин. Возможно, он рисует себе дело так, что вы будете
в  Берлине  дожидаться  готового  текста,  вроде  какого-то  меморандума  по
немецеким делам, который он обещает собраться начать обдумывать. Мой совет -
действовать  совсем  иначе.  В   кратчайший  срок  составить  готовый  номер
"Бюллетеня",  послать эжкспрессом  в Париж  и потребовать ответа по телефону
или  телеграммой. На этих мягкотелых  нужен  нажим, чтобы они почувствовали,
наконец, что есть вопросы, которыми шутить нельзя.  На переписку с  Миллем я
потратил  колоссальное  количество  времени,  а  от  него   все  отскакивает
бесследно.
     Не можете  ли  вы  в Берлине найти испанца, чтобы  от  имени  немецкого
издания  "Бюллетеня"  вступить  в  переписку  с  испанскими  товарищами,  а,
главное,  чтобы  можно  было  в  Берлине  переводить  рукописи  и  письма на
испанский язык, так как переписка через Милля совершенно не налаживается.
     Нет   ли   в  Берлине  китайцев-коммунистов   или  сочувствующих  среди
студентов? Если иметь в перспективе перенесение  "Бюллетеня", а, может быть,
и Секретариата, то надо выйти за "чисто немецкие" пределы и подготовить хотя
бы маленькую интернациональную среду.
     Кстати, связь с  Китаем оборвалась совершенно. Последнее письмо мое Чен
Дусю вернулось  обратно.  Я  объясняю это какими-либо жестокими репрессиями,
обрушившимися на левую  оппозицию.  Опять-таки  из Берлина возможно наладить
связь лучше, чем из Парижа.
     Вообще  Берлин  велик  и  в  нем  много  всяких  очагов,  источников  и
возможностей, о которых маленькие консервативные секты не догадываются и над
которыми  они  не  задумываются. Надо  в этой  области пораскинуть мыслями и
проявить инициативу.
     Еще  раз повторяю:  случайных и второстепенных  вещей для  "Истории"120
больше не посылай мне, так как материалами я обеспечен.
     Крепко тебя обнимаю.
     Л.Т[роцкий]



     3-е июня 1931 г.
     Милый Лева,
     Как  раз  после  моего вчерашнего  письма  тебе  пришло  очень отрадное
сообщение  из  Китая;  копию  прлагаю при сем. То,  что  китайские  товарищи
объединились под  руководством Чен Дусю122,  есть очень хороший признак. Сам
Чен Дусю написал двухтомное исследование об  экономике Китая. Первый  том  я
получил. На статистических таблицах сделаны переводы  словесного текста, что
позволит мне ими пользоваться.  Я написал  Чен  Дусю  письмо, посланное  ему
вместе с рукописью  проекта платформы  по  русскому вопросу.  По  непонятной
причине  письмо это  вернулось  неделю  тому  назад.  Наряду  с  отсутствием
каких-либо сведений  из  Китая  это заставило  меня  предположить,  что  там
происходит жестокий разгром левой оппозиции. К счастью, это предположение не
подтвердилось,  как  свидетельствует  прилагамое  при сем  письмо. Его  надо
немедленно   перевести  на  немецкий  язык  и  распространить  среди   левой
оппозиции. Цифра организованных:  483  - сама  по себе  не  высока, но  если
принять во внимание всю обстановку, то ее надо признать весьма отрадной.
     Свое  письмо к Чен Дусю (вернувшееся назад) тоже прилагаю при  сем, так
как  надеюсь  на то,  что тебе удастся наладить связь с Шанхаем.  Писать  им
можно  по-английски,  по-французски и, в крайнем случае,  по-русски. Есть ли
среди них товарищи, знающие немецкий язык, мне неизвестно.
     Необходимо  послать  им первывй  том  "Истории"123 и написать им, что я
предоставляю  в полное распоряжение Исполнительного комитета  оппозиции  все
свои  книги, причем готов доставлять их в рукописи, дабы они могли  издавать
их  прежде,  чем  какое-либо буржуазное издательство  перехватит иностранные
переводы.
     Лучше  всего  было  бы, конечно, если  бы можно  было  найти  в Берлине
какого-либо китайского студента.  Когда-то студент  или студентка  китайской
национальности писал(а)  мне из Берлина. Я давал тогда этот адрес Ландау, но
у  него, кажется, ничего не вышло. М.И.[Певзнер] пошлет  тебе этот  адрес на
всякий случай.
     Милль пишет, что из Испании от Лакруа123 получились более благоприятные
сведения  относительно сотрудничества с  Нином.  Теперь  надо, однако, ждать
результатов конференции.
     Обнимаю  тебя и  желаю бодрости.  Лечишься  ли?  Ты об этом  не пишешь.
Неужели запустил? Это было бы ужасно...124
     Твой Л.Т[роцкий]



     4 июня 1931 г.
     т. Миллю
     Дорогой товарищ!
     1.  Очень меня  порадовало  то  обстоятельство, что  статья  об Испании
появилась  целиком  в одном номере "Веритэ". Это создает базу для  кампании.
Перевод вполне хорош, и это тоже очень отрадно.
     2. Прилагаю при сем новое циркулярное письмо  по поводу Испании125. Эту
сторону вопроса  необходимо  осветить. Лакруа я кратко об этом писал. Но раз
написать недостаточно. Надо повторять и повторять. Только так можно добиться
маленьких результатов.
     3.  Интересно определить, как  будет себя держать  Трэн по  отношению к
нашей   постановке  вопроса  о  рабоче-крестьянской   диктатуре.  Здесь  его
ахиллесова пята.  Если он споткнется на перманентной революции, он неизбежно
сползет к сталинцам. Ходом событий рубеж сейчас проходит по этому вопросу.
     4. Я  не  раз  писал, что  именно  во  время кризиса Соединенные  Штаты
покажут Европе свою силу. Гувер126 сажает Францию на финансовый паек. Как бы
французские ростовщики ни барахтались, а придется  им сесть на  оный паек. Я
не без удовольствия наблюдаю этот эпизод. Если бы не был  так занят, написал
бы статью о пайке. Может быть, кто-нибудь это сделает.
     5. Кампания по поводу испанской революции есть база для действительного
сплочения действительных большевиков-ленинцев как во французской Лиге, так и
в международном масштабе. Я  твердо  рассчитываю при  этом  на  ваше  тесное
сотрудничество  с  Раймоном  и  на  сплочение  вокруг  этого  сотрудничества
большинства Лиги. Всякая трещина внутри этого большинства могла бы оказаться
гибельной. На это не надо закрывать глаза.
     6.  Из  Берлина  пишут,  что  свое  преступление  в  отношении  русской
оппозиции  Ландау-Мюллер  продолжают  развивать:  они посылают  по  адресам,
попавшим в  их  руки,  в Россию циркулярные письма  о  том, как с ними плохо
обращаются. Смешно думать, что письма  эти могут произвести хотя бы малейшее
впечатление на кого-либо из членов оппозиции. Но в руках Ярославского письма
станут материалом  для  нового  маленького скандала. Само  по  себе  это  не
страшно.  Но адресаты  писем,  несомненно, пострадают. Мы ведем переписку  с
соблюдением  всех необходимых  правил  осторожности. Ландау и Мюллер никаких
правил, разумеется, не  соблюдают и могут подвести целый ряд лиц. Я надеюсь,
что Секретариат проявит в этом вопросе необходимую энергию. Думаю также, что
в известный момент необходима будет соответствующая резолюция Лиги по  этому
вопросу  или  хотя бы  Правления Лиги. Думаю,  что  голосование  должно быть
именным, дабы заставить каждого нести всю полноту ответственности.
     [Л.Д.Троцкий]





     Сложная  и несовершенная архитектура  этой  книги  отражает ее  судьбу:
книга  родилась из  борьбы за  определенное  понимание внутренней диалектики
революционного процесса и пополнялась  в ходе этой борьбы. Читатель, который
интересуется только внешним драматизмом революции, лучше всего сделает, если
отложит  эту книгу в сторону. Для  кого же революция не  только  грандиозное
зрелище,  но  и  объективно  обусловленное  состояние  социального  кризиса,
подчиняющегося  своим  внутренним законам, тот,  может быть,  не без  пользы
прочитает предлагаемые здесь его вниманию страницы.
     Выпуская эту  работу  на  французском  языке,  я  заранее примиряюсь  с
обвинениями  в  догматизме, казуистике,  пристрастии к экзогетике128  старых
текстов  и,   главное,   в  недостатке  "ясности".  Увы,   в  отвращении   к
материалистической  диалектике, столь обычном  в "левых"  кругах Франции, не
исключая,  разумеется,  и  ее  социалистических  рядов,  сказывается  только
консерватизм  официальной  французской  мысли, которая имеет  свои  глубокие
корни в истории французского буржуазного общества. Но мы не сомневаемся, что
диалектика исторического процесса  справится с идейными навыками французской
буржуазии, как и  с самой буржуазией. Даже прекрасный в своей  законченности
французский язык,  в  шлифовке  которого  не  последнее место  занимал такой
острый  инструмент,  как гильотина129, будет  силою исторической  диалектики
снова  брошен  в  большой  тигель и переплавится  под высокой  температурой;
ничего  не потеряв  в своем логическом  совершенстве, он приобретет при этом
бльшую  диалектическую гибкость. В революции  языка будет выражаться только
новая  революция  в царстве  идеи, которая,  в свою очередь,  неотделима  от
революции в царстве вещей.
     Значительная  часть этой  книги связана с Россией, с нынешней и прошлой
идейной борьбой в ее революционных рядах. Ходом событий эти споры подняты на
международную  высоту. В  этом и  только  в  этом оправдание появления  этой
теоретико-полемической работы на французском языке.
     В приложении мы даем три очерка, из которых  один посвящен французскому
роману о китайской революции130, а два других -  анализу развертывающейся на
наших глазах испанской революции. Несмотря на различие стран и эпох,  одна и
та же тема -  "перманентная революция" - объединяет  в одно целое части этой
книги, вопиющие дефекты которой автору яснее, чем кому бы то ни было.
     Читатель,  который  остановится  в  нерешительности на  той или  другой
полемической  главе  или на  перегруженном  цитатами экскурсе в историческое
прошлое русской марксистской  мысли и поставит себе законный  вопрос: к чему
мне  это?  -  поступил   правильно,  если,  прервав   чтение,   обратится  к
заключительным страницам, просвященным  Китаю и  Испании.  Может быть, после
этого   главы,   которые   показались   ему    сперва   "доктринерскими"   и
"казуистическими",  предстанут пред  ним  в  менее отталкивающем  свете.  По
крайней мере, автор хотел бы на это надеяться.
     Л.Троцкий
     9 июня 1931 г.
     Кадикей



     Я   могу   лишь   горячо   приветствовать  мысль   "новой   итальянской
оппозиции"132 об  издании этой работы  на  итальянском языке. В переписке  с
товарищами   из   новой   оппозиции  около  года  тому   назад   я  высказал
предположение, что в период ликвидации фашистского режима лозунги демократии
могут  получить  в  Италии известное значение.  Сейчас,  в  свете  испанских
событий,   я   формулировал   бы  ту  же  самую   мысль  с  гораздо  большей
категоричностью. Испанский опыт не  оставляет  никакого сомнения  в том, что
итальянская   революция   пройдет   через   более   или   менее   длительное
демократическое   "вступление",   прежде   чем   войдет  в   решающий  фазис
непосредственных боев пролетариата за власть. В течение этого вступительного
периода пролетарский авангард ни в коем случае не может повернуться спиною к
проблемам  демократии.  Позиция  группы "Прометео",  в принципе  отвергающей
демократические  лозунги,  выступает   в   свете   испанских   событий   как
теоретически  несостоятельная,  политически пагубная. Горе тем,  которые  не
учатся на больших фактах истории!
     Наряду  с  попыткой осветить  на свежем опыте  марксистское отношение к
лозунгам  демократии, центральной темой этой  работы  является  критика мифа
нейтральной,  междуклассовой, "народной" революции и  неклассовой, бесполой,
"демократической диктатуры". Этому  мелкобуржуазному идолу, которому в Китае
принесены  были  гекатомбы133  пролетарских  жертв,  руководство  Коминтерна
пытается  ныне воздвигнуть  храм в  Испании.  Мы  должны  встретить  попытку
центристской бюрократии  во всеоружии.  В этой проблеме  резюмируется судьба
испанской  революции. И опять-таки,  мне кажется,  что итальянские  товарищи
должны внимательнее,  чем  кто  бы то ни было, следить  за развитием великих
событий  на  Пиренейском  полуострове. В  другой форме, при другом сочетании
сил,  те  же  проблемы  станут  раньше  или  позже  - будем  надеяться,  что
достаточно скоро, - перед пролетариатом Италии.
     Л.Троцкий
     9 июня 1931 г.
     Кадикей



     10 июня 1931 г.
     т. Миллю.
     Дорогой товарищ!
     Получил  вчера  ваше  письмо  от   3  июня  с  приложением   протоколов
Секретариата.  Как  обидно,  что  протоколы  рассылаются  с таким  ужасающим
запозданием.  Секретариат этим  вредит и  делу,  и себе самому. Я с огромным
интересом прочитал  протоколы. Представляю себе, что в  национальных секциях
протоколы  должны читаться с жадностью и  должны иметь, по крайней мере  для
руководящих товарищей, крупнейшее воспитательное значение. Вы обвиняете меня
в  несправедливых  нападках.  Возможно,  что  те  или  другие  мои замечания
несправедливы.  Но как  же можно судить  о деятельности  Секретариата,  если
последний  сам окутывает  ее  тайной? Деятельность,  о которой  не  знают, в
политике равна нулю.
     В  протоколах  меня  очень порадовала  позиция т. Сюзо  по ряду  острых
вопросов. Кстати: получил ли т. Сюзо во время вашего отсутствия мой ответ на
его письмо?
     1. У меня такое  впечатление,  что новая итальянская оппозиция  слишком
осторожно,  слишком мягко  и выжидательно относится к бордигистам.  Я вполне
понимаю, что  в самом  начале нужно  было  проявить величайший  такт,  чтобы
выяснить, можно ли сработаться с этой группой, доступна ли она аргументам  и
пр.  Но  мне  кажется, физиономия группы сейчас  совершенно  выяснилась: это
чистейшая культура сектантства, герметически закупоренного и  в значительной
мере крайне прокисшего. Сектантское высокомерие составляет характерную черту
такого  рода  публики:  с  одной  стороны,  они  не  выносят  ни   малейшего
критического  замечания  и вмешательства  в  свои внутренние дела; с  другой
стороны,  они говорят со всеми другими  и  обо всех  других тоном  ничем  не
мотивированного превосходства, нередко с оттенком наглости. Весьма  возможно
и  даже вероятно, что  в  их  среде  имеются элементы, которым  хотелось  бы
вырваться  на свежий  воздух.  Но наша  чересчур осторожная  и выжидательная
политика задерживала процесс высвобождения здоровых элементов. Пора положить
этому конец. Право же,  у  нас  есть гораздо  бльшие задачи, чем  тащить на
своей спине осколки и отбросы разных изживших себя групп и сект.
     По отношению к "Прометео" положение особенно ясно, ибо  как-никак у них
есть своя  позиция. В своей работе об Испании я атакую "Прометео" открыто (я
имею в виду тот факт, что наша критика появилась только в "Бюллетене").
     Тягаться с "Прометео" по поводу их интриг, шашней и пр[очего] не стоит.
Гораздо  лучше дать  ясный  и отчетливый  бой по  принципиальной  линии. Они
расходятся с нами  по всем вопросам, причем имеют тенденцию в каждом вопросе
доводить  свою позицию  до  абсурда.  Эта  группа  стоит  на  пути  развития
коммунизма в  Испании  как  помеха. Новая  оппозиция должна расчистить  себе
дорогу. Мы должны ей в этом помочь. Позиция самого Бордиги неизвестна. Но мы
должны считаться с фактами, как они есть: позиция "Прометео" есть чудовищная
смесь  анархизма,  синдикализма,  оппортунизма  в  консервативно-сектантской
оболочке. Вот  почему эта  группа  почти автоматически  поддерживает  каждую
группку, выступающую против нас, в любой части света. С этим надо покончить.
Проблемы  испанской  революции открывают  благодарную  базу  для дискуссии с
"Прометео",  которая должна принять интернациональный  характер.  И немецкая
оппозиция, и  французская должны  на своих  ближайших конференциях  со  всей
ясностью  и непримиримостью  высказаться  по поводу [...]134  "Прометео",  в
частности,  это  будет  ударом по  группам Ландау  и Гурже  и  затруднит  им
дальнейшие интриги. Интернациональная конференция должна  будет окончательно
разрешить  вопрос  уже  в его организационной форме. Я  бы очень хотел знать
мнение т. Сюзо и его группы по этому вопросу.
     2. Вы получили, конечно, письмо китайских товарищей об объединении. Это
[важный  факт].  Кстати:  почему  это  письмо   не  напечатано  в  "Веритэ"?
Установление  правильной  связи  с  Китаем  есть очень  важная  задача.  Вам
абсолютно необходимо  найти  в  Париже китайца, который  мог  бы  следить за
китайской  печатью.  Т[оварищ] Чен Дусю выпустил первый том  своего труда об
экономике  Китая:  необходимо  было бы дать  рецензию.  Я  написал Чен  Дусю
письмо, но оно почему-то вернулось обратно.
     3. В Индии перед нами, несомненно,  широкая арена, как  и в Китае.  Это
подтверждается, в частности,  докладом  Навилля о группе  индусов в  Англии.
Секретариату необходимо было бы иметь особого секретаря по делам Востока, т.
е. прежде  всего  Китая  и  Индии,  затем Индокитая  и  пр.  Я  уже поднимал
несколько  раз  этот  вопрос. Боюсь, что вы  игнорируете Восток,  между  тем
именно  там для  нас открываются грандиозные возможности, ибо Коминтерн себя
безнадежно  запутал  перед  странами   Востока  метафизикой  демократической
диктатуры,  которая для  французов  безразлична, а  для  китайцев  и индусов
является вопросом жизни и  смерти.  Я постараюсь  на эту тему написать самое
простое и популярное письмо к рабочим Индии, которое могло бы иметь характер
платформы. К сожалению, я сейчас адски занят своей "Историей"135.
     4. Из протоколов ясно, что Секретариат заседает нередко в составе  двух
лиц. Это не может не вызывать беспокойства национальных секций, ибо в случае
расхождения вопросы должны  откладываться  и пр.  Секретариат  получает  все
большее значение.  Но именно поэтому он должен иметь бльшую устойчивость. Я
снова возвращаюсь  к  вопросу  о  том, чтобы  пополнить Секретариат  до пяти
членов или хотя бы подкрепить его двумя кандидатами.
     5. Над всеми вопросами господствует, конечно, испанский вопрос в данный
момент. Я  буду  очень  рад, если  новая  итальянская оппозиция  издаст  мою
брошюру  по-итальянски.   На  всякий  случай  прилагаю   при  сем  маленькое
предисловие для итальянского издания136.
     Но  обращаюсь  к  чисто  испанским  делам. Мысль  т.  Сюзо  об  издании
интернационального  манифеста  по поводу  испанской  революции  великолепна.
Манифест  должен был бы выйти за подписями всех национальных секций и прежде
всего, разумеется,  Интернационального Секретариата.  Манифест должен был бы
дать критику не  только официальной партии, но и каталонской федерации137. В
ваших корреспонденциях вы взяли по адресу каталонской федерации недостаточно
критический тон.  Я впервые прочитал  в  "Лютт де Клясс"  тезисы каталонской
федерации и поразился путанице в их головах (примечание редакции  показалось
мне совершенно  недостаточным). Для  того  чтобы критика наша  была  точной,
конкретной,  ясной,  необходимо  добиться  того,  чтобы  испанские  товарищи
перевели для нас основные документы организаций и групп на французский язык.
Эту задачу должен поставить себе Секретариат.
     Необходимо   сейчас  же  завести   при   Секретариате  архив  испанской
революции, собирая  все  важнейшие документы, материалы,  вырезки из  газет,
письма и пр. Помимо всего  прочего, мы должны испанскую революцию превратить
в академию для международной левой оппозиции.
     6. Ей-же-ей, я  не склонен обвинять вас как виновника "плохой погоды во
Франции"  или "частых землетрясений  в Японии". Вы чуточку  преувеличиваете,
что в полемике не возбраняется.
     Неверно,  во-первых, будто я выражал недовольство  вашими переводами. Я
писал лишь, что, так как дело идет на этот раз о программном документе, а не
о  статье, то перевод  должен быть более  тщательным, т. е.  я имел просто в
виду, что  перевод должен быть  раз  и  два  тщательно проверен  по русскому
тексту.  Только   и   всего.   Если  я   высказывался  иногда  против  вашей
переводческой  работы,  то только  в  том  смысле, что  она отрывает вас  от
гораздо  более  важных задач и  приводит  к  тому,  что  протокол  заседания
Секретариата  от 31 марта был  получен секциями в середине июня.  Между тем,
если бы протоколы рассылались каждые две недели, они могли бы быть подробнее
и, следовательно, поучительнее (хотя и сейчас они очень интересны).
     7.  Что   денежные   затруднения  задерживают  выход  "Бюллетеня",  это
прискорбно. Но  почему вы своевременно не обратились ко мне или к Маркину: в
тот момент содействие  было вполне возможно. Во всяком случае, опубликование
и  рассылка  моего немецкого  письма  явились лишней тратой  сил  и средств.
Последний "Бюллетень" тоже страшно отстал от событий.
     8.  Несколько  практических замечаний по  поводу французских изданий. Я
никак  не могу взять в толк, почему, скажем, мои тезисы по  русскому вопросу
или моя работа  об Испании должны появляться отдельной брошюрой, в  то время
как "Лютт де Клясс"  выходит  раз в три месяца? Не проще ли вместо отдельной
брошюры  выпустить  номер "Лютт  де  Клясс"  как специальный номер  (мы  так
поступаем с  русским "Бюллетенем")? В  чем  здесь выгода?  Во-первых, журнал
выходит при  этом  правильно,  заполняется пробел.  Во-вторых,  если брошюра
разойдется  шире  обычного номера  журнала,  то  она  может  увеличить число
абонентов журнала. Нельзя ли натолкнуть французских товарищей на эту простую
мысль? Нерегулярность выхода "Лютт де Клясс" совершенно скандальна.
     [Л.Д.Троцкий]



     12 июня 1931 г.
     т. Миллю
     Дорогой товарищ!
     Из  последнего письма Раймона [Молинье] я вижу, что  очень огорчил  вас
своими  последними  письмами.  Раймон  считает,  что  я свои  упреки адресую
неправильно  по вашему  адресу, пишет,  что вы делаете  решительно все,  что
возможно сделать; что скорее уж надо обвинить его и т. д.
     Я  очень жалею,  что  огорчил вас своими  письмами. Вы во всяком случае
должны понять,  что в них не  было никакого личного момента. Правильнее было
бы, формально говоря,  обратиться к Секретариату в целом. Если я писал лично
вам, то потому, что у нас с вами более тесная связь, причем я всегда исходил
из того,  что самое существенное  вы  передадите Секретариату  и что,  таким
образом, я вам помогу оказать давление на других, потребовать от них большей
активности, большего внимания к интернациональным делам и т. д. Вы, надеюсь,
или, вернее, не сомневаюсь, признаете, что никакие другие соображения, кроме
чисто деловых, не руководили и не руководят  мною, когда я  пишу вам те  или
другие письма, делаю те или другие упреки,  хотя бы несправедливые. Я исхожу
каждый  раз из объективной обстановки, как  она должна представляться каждой
национальной секции и внешнему миру.
     Посылаю  при  сем  в  официальном  порядке  свои  замечания  по  поводу
платформы каталонской  федерации138. Нет,  этого мы не можем терпеть. За это
мы не  можем  нести и тени ответственности. Если т. Нин хочет это покрывать,
это  его дело. Я с ним обменялся за  эти месяцы десятками и десятками писем,
но  не  мог добиться никакой  ясности.  Я  обвиняю себя нещадно  в  том, что
упустил  уже значительное  время. Больше упускать  нельзя ни одного дня. Нам
нужна  интернациональная  кампания  по  вопросам испанской революции.  У нас
здесь архивыгодная,  полностью обеспеченная, я  бы сказал,  "беспроигрышная"
позиция. Мы  не  имеем  права  щадить кого бы то ни было,  раз дело касается
основных  проблем  испанской революции.  Ход событий  будет подтверждать наш
анализ  и  прогноз. Нам  надо  перейти  по  этой  линии  в  наступление:  на
Коминтерн, на официальные национальные партии, на  каталонскую федерацию, на
бордигистов. Надо прижимать  их к стене,  требовать ясных ответов, повторять
снова  и  снова  одни и те же  формулы, не  давая  противникам ни отдыху, ни
сроку. Только  таким путем мы  можем  вывести французскую Лигу  из  той тины
дрязг, в которой она  сейчас  погрязает. Боюсь, что французские  товарищи не
дают  себе  в этом  достаточно  ясного  отчета.  Можно  и  должно  на  время
предоставить   Навилля  и  всех  других  их  собственному  барахтанью.  Надо
перенести  все  вопросы  в  другую  плоскость.  Надо  нанести,  в частности,
сокрушительный  удар   бордигистам  по  вопросу  об   испанской   и  будущей
итальянской революции.  Этим мы  нанесем  косвенный, но  в  действительности
непоправимый  удар  всем этим Гурже, Ландау и пр., ибо они сразу  повиснут в
воздухе.  Перенесение  борьбы   в  другую  плоскость   вызывается  сейчас  и
объективными событиями (революция в  Испании), и  внутренними  потребностями
оппозиции. Но чтобы иметь  успех, нужно архисерьезно отнестись к вопросам по
существу. Нужно  побуждать  наших  товарищей  внимательно  изучать вопрос  и
твердо  запоминать  определенные формулы,  лозунги и аргументы. Марксистская
политика есть наука. Нельзя подходить к вопросам с кондачка. Этому мы должны
учить  наших сторонников, и наше  преимущество в  этом отношении мы можем  и
должны обнаружить теперь на вопросе об испанской революции.
     [Л.Д.Троцкий]



     14 июня 1931 г.
     Клячко
     Посылаю вам одновременно с этим письмом три экземпляра своей  "Истории"
на  немецком  языке:  один  для  вас (надписанный),  а  два других - для тех
доброжелателей, которые послали мне книжки или захотят послать в дальнейшем:
я  сейчас очень озабочен составлением хотя бы самой  примитивной библиотеки,
так как без этого совершенно нет возможности работать.
     Мы с Натальей Ивановной очень обеспокоены  тем, что от  вас нет ответа.
Не  случилось  ли чего-либо неблагополучного?  Будем  надеяться, что нет. Не
пропало ли  просто  ваше письмо? За последние  недели  в  связи с  переменой
адреса писем пропадало немало.
     Получили ли  вы русское издание "Истории"? Будем с большим  нетерпением
ждать от вас весточки.
     [Л.Д.Троцкий]



     Когда  эти  страницы  появятся  в печати на  чешском языке,  события  в
Испании снова уйдут вперед. Недаром было сказано, что революции - локомотивы
истории. Но  как  бы быстро ни развивались  события  революции, они  следуют
своей   внутренней  закорномерности:  даже   Ниагара  не   нарушает  законов
гидродинамики.  Чтобы понять новые этапы революции,  нужно отдать себе отчет
относительно  ее  движущих  сил  и их  орбиты.  Этому  вопросу  и  посвящена
настоящая книжка.
     Она состоит  из  четырех  частей,  отделенных друг от  друга небольшими
промежутками времени, но составляющих вместе одно целое.
     Первая часть написана за три месяца до  низвержения испанской монархии.
"Десять заповедей испанского коммуниста" набросаны в день получения сведений
о том, что  Альфонс Бурбон140 получил от любезных республик и монахий Европы
все необходимые  визы.  Третья  часть,  посвященная  внутренним  опасностям,
угрожающим революции,  написана в самое последнее время (28 мая). Наконец, в
приложении  я даю  те отклики на испанские  события,  которые  находили свое
выражение в течение последнего года в политической переписке автора.
     Уже этот состав  брошюры показывает, что читатель не имеет  перед собой
закорнченной  работы.  Да  ее  и не может быть, поскольку мы не имеем  перед
собой законченной революции.  События только развиваются. Главное содержание
брошюры составляют поэтому вопросы прогноза.  Ход развития, правда,  никогда
не совпадает  с теоретическим предвиденьем:  события богаче,  разнообразнее,
"щедрее"  теоретических   схем   и   в   сочетании  своем  всегда  порождают
"неожиданности".   Но   исторический  прогноз  оправдывает  себя  постольку,
поскольку  он облегчает  зрителям  или участникам ориентировку  в  том,  что
происходит перед их глазами или при их участии.
     Брошюра  написана  под  углом  зрения   ттого  течения,  которое  автор
представляет  в марксизме (международная  фракция  большевиков-ленинцев, или
левая  коммунистическая  оппозиция).  Автор  противопоставляет  свою  оценку
движущих  сил  революции и  свой  прогноз не только взглядам  либерализма  и
социал-демократии,  но и  взглядам  нынешнего  руководства Коммунистического
Интернационала.
     Автор хочет надеяться,  что  его работа будет  не лишней  для  чешского
читателя,  которому  под  видом  марксизма  преподносят  нередко  чудовищные
взгляды, в  которых невежественное филистерство при помощи  крикливой  брани
пытается прикрыть внутреннюю пустоту и неуверенность в себе.
     Читатель, который хочет учиться, должен проверять борющиеся  взгляды на
событиях. Помочь в  этом отношении  вдумчивому читателю - такова задача этой
книжки.
     Л.Троцкий
     15 июня 1931 г.



     16 июня 1931 г.
     т. Миллю
     Дорогой товарищ!
     Отвечаю на ваше письмо от 9-10 июня.
     Некоторые  ваши  разъяснения для меня  очень ценны и показывают,  что я
кое-чего  недоучитывал.  Так,  напр[имер],  я   не  отдавал  себе  отчета  в
нерегулярности  выхода "Веритэ", относя это за счет почты. Если дело обстоит
так  печально,  тогда,  пожалуй,  лучше действительно  перейти  временно  на
двухнедельник. Мое противопоставление Раймона [Молинье] ленивым обывателям я
строил  главным образом на основании сообщений т. Анри [Молинье], да и  ваши
сообщения это полностью подтверждают: для высокой критики всегда есть  люди.
Для  черной работы,  для  экспедиции  и  пр.  - никого  нет.  Для  меня  это
безошибочный критерий. Революционер, который неспособен отдавать свое время,
или,  лучше  сказать,  способен  не  отдавать своего  времени самым мелким и
черным  деталям работы,  не  есть революционер.  На  такого человека  нельзя
положиться. Он в трудную минуту уйдет в кафе пить абсент141.
     Здесь я подхожу к центральному  пункту. Выхода из положения  в Лиге нет
до  тех пор,  пока не будут  привлечены хотя бы  десяток-два свежих  молодых
рабочих. Это есть сейчас единственный путь. Совершенно необходимо перейти на
кружковый метод работы. Единственная организация, которая за последний год в
Германии  росла -  это  лейпцигская организация.  Как  она  рекрутировалась?
Несколько подготовленных интеллигентов вели рабочие кружки, положив в основу
критику  программы Коминтерна.  Это,  безусловно, правильный  путь.  Афишами
многого достигнуть нельзя. Я уже писал об этом Раймону. Сейчас в порядке дня
стоит  испанская  революция.  Тем  самым   проблема  перманентной  революции
поставлена  во  всей   остроте.  Испанской  революцией  интересуется  всякий
революционный  рабочий.   Надо  создавать  кружки  для   изучения  испанской
революции.   Руководители  должны   положить  в  основу  анализа  вопрос   о
перманентной  революции.  Надо  заставить  людей  серьезно   изучать,  чтобы
заинтересовать молодых рабочих и действительно научить их чему-нибудь.
     Возвращаюсь  к  "Веритэ".  Я не могу  отсюда  высказаться  решительно в
пользу  сохранения еженедельника или перехода  на  двухнедельник. Во  всяком
случае, если регулярный выход несовместим сейчас с еженедельным  выходом, то
надо  переходить  на   двухнедельный.  Но   в   таком  случае  надо  создать
определенную календарную программу, напр[имер]: в течение ближайших двух или
трех  месяцев  (точно указать) "Веритэ" будет выходить  два раза в месяц. За
это время  должен  быть  создан определенный фонд. Силы переносятся  главным
образом вниз, в кружковую работу.
     Мои  слова о том,  что ваше время  слишком  много  поглощается  личными
склоками, вы поняли совершенно неправильно. Я не хотел этим сказать, что  вы
создаете  личные  склоки:  для такого  утверждения  у меня  не могло быть ни
малейшего основания. Моя мысль была та, что вы слишком близко входите во все
дела  Лиги  и  потому вынуждены  отдавать  свое время  всем  личным склокам,
которых там немало. Вы знаете, что я тоже потратил немало времени на попытки
урегулировать  личные вопросы Лиги. Сейчас я  от этого совершенно отказался.
Разумеется, там, где вопрос ставится ребром, вы не можете не участвовать. Но
от  повседневных  потрясений  можно,  мне кажется,  отгородиться,  чтобы  не
страдал Секретариат, да  и  чтобы вам самому сохранять бльшую  "дистанцию",
совершенно  необходимую для  более спокойного и объективного вмешательства в
критические моменты.
     Решение  о  группе Гурже  мне  кажется совершенно правильным. Решение о
Вейсборде застает меня неподготовленным: я не имел  возможности ознакомиться
с его газетой и другими изданиями.  Но  разумеется,  поддержать Лигу  против
Вейсборда  было абсолютно необходимо. Сам Вейсборд как будто  в Берлине.  Не
делал ли т. Франк попытку повидаться с ним? Не мог ли бы Секретариат вызвать
его в Париж (если верно, что он в Берлине)?
     Выпускать испанскую брошюру в "Бюллетене" не имеет никакого смысла, так
как на других языках она выйдет брошюрой (по-русски вышла, по-немецки выйдет
на  днях,  выйдет, очевидно,  по-испански  и по-чешски)142. Дело идет, таким
образом, о странах французского языка. "Бюллетень" этого вопроса не  решает:
вы только напрасно потеряете время и  деньги. Сколько должно стоить  издание
брошюры, в которую вошли бы обе мои работы  со всеми  приложениями? Сообщите
мне об этом, пожалуйста, сейчас же. Я не могу дать сейчас твердого обещания,
так как  не  могу  поручиться за аккуратность издателей. Но я  надеюсь,  что
смогу помочь Секретариату издать эту брошюру.
     Возвращаю присланные вами инструкции.
     [Л.Д.Троцкий]



     17 июня 1931 г.
     т. Миллю
     Получил только что письмо от т. Франка,  заключающее  ряд интересных, а
отчасти и  тревожных  сведений. Т. Франк пришел к тому выводу,  что Ландау и
Мюллер  перехватывали  конспиративные письма из России, предназначенные  для
редакции  русского  "Бюллетеня".   Признаться,  по  ряду   признаков   такое
предположение  возникало  у  меня  давно,  но  я  не  решался   самому  себе
сформулировать его  ясно.  Теперь  понятно,  к чему относятся  угрозы Ландау
опубликовать  какие-то  "документы",  касающиеся  русской  оппозиции.  Таким
образом, этот  человек не  только  считал  возможным  перехватывать  письма,
предназначавшиеся не  для  него, но  и  хвастать  тем,  что  он  эти  письма
опубликует. Политически  русской  оппозиции  нечего скрывать: до сих  пор мы
публиковали все то, что имело политический интерес, в том числе и внутренние
споры,  внося  только  такие сокращения и изменения, которые должны помешать
ГПУ открыть авторов  писем или тех лиц,  те группы, те  тюрьмы, о которых  в
этих письмах  идет речь. В отношении всех этих  обстоятельств мы соблюдали и
соблюдаем  величайшую  осторожность.   Пользуясь   промежуточными   адресами
немецких товарищей, мы, согласно старой революционной традиции,  исходили из
того,  что  формальные  адресаты  - честные  революционеры, или  еще  проще:
честные  средние  люди,  которые  не   посмеют   посягать  на  тайну   чужой
корреспонденции,  тем более конспиративной. Нам пришлось  обращать  внимание
Мюллера на то, что некоторые письма получены были вскрытыми. Он объяснил это
недоразумением со стороны  формальных адресатов, признавая  тем  самым  само
собою разумеющееся: что ни он, ни кто другой  из немецких товарищей не имеет
на  эту  переписку  никаких  прав  без  прямого  разрешения  действительного
адресата  писем, т.  е. редакции русского "Бюллетеня". Политическая  борьба,
организационная борьба,  даже прямой раскол ничего в этом отношении изменить
не  могут.  Группа  Ландау-Мюллера имела в  крайнем случае  право отказаться
получать в  дальнейшем письма для русской оппозиции, т. е. могла  отказать в
услуге,   в  которой  не  откажет  даже  честный   средний   обыватель.   Но
перехватывать  переписку,   т.   е.  не  передавать  по   назначению   писем
исключительной  революционной  важности,  писем, которые пишутся  с  большим
личным риском  -  значит совершать самое отвратительное преступление  против
элементарных правил революционной морали. Грозить опубликованием таких писем
значит  переходить  на  путь  провокации.   В  самом  деле,  в  чем  функции
агента-провокатора:  он  вкрадывается в доверие  революционной  организации,
овладевает  ее  конспиративными  сведениями,  тайными  документами  и  затем
употребляет их во вред  организации. Уже простой захват корреспонденции есть
жестокий удар организации,  поставленной в условия  подполья. Разглашение же
сведений,  заключающихся  в этой  переписке,  есть,  повторяю,  акт злостной
провокации.
     Через ваше  посредство  я  прошу Интернациональный Секретариат в  самом
спешном  порядке и  в  то же  время  в  строго  официальном  порядке принять
необходимые меры:
     1. Потребовать  объяснений  от Мюллера, Ландау и  др[угих] замешанных в
этом деле лиц.
     2.  В случае, если опасение или  подозрение  в  той  или другой степени
подтвердится, в  частности в случае отказа Ландау-Мюллера от ответа, открыто
и гласно  отстранить их  от Интернациональной  левой оппозиции,  как  людей,
морально опозоренных действиями, стоящими на грани злостной провокации.
     3. Начать расследование среди тех примыкающих к Интернациональной левой
оппозиции групп, которые осведомлены об этих  преступных действиях,  с целью
выяснения, где  начинается  и  где  кончается  соучастие, попустительство  и
укрывательство.  Правилом надо поставить,  мне кажется: всякое  лицо, всякая
группа,  которые способны  поддерживать связь  с  лицами, запятнавшими  себя
провокационной    деятельностью,    должны    беспощадно    изгоняться    из
Интернациональной левой оппозиции.
     Разумеется,  все  это предложение имеет совершенно  секретный характер,
ибо оно исходит  из подозрения, а не из доказанного обвинения. Других путей,
кроме  обращения к Секретариату,  в данном случае  нет и быть  не  может. Но
обязанность Секретариата, по моему мнению, - действовать быстро, энергично и
беспощадно.
     Надо  дать себе отчет  в одном: левая оппозиция  хочет  быть авангардом
коммунистических  рядов; но  в  разных  странах  к  ней присосались  отбросы
коммунистических  рядов, элементы, насквозь деморализованные. Надо не только
отсечь  их,  но  и   прижечь  рану  каленым   железом.  Интернац[иональному]
Секретар[иату],  как  и всем нам, нелегко делать  вывод о  личной виновности
того или другого товарища,  поскольку вопросы вращаются  в кругу фракционной
борьбы и личной склоки. Но здесь  мы  имеем перед собою  (если  подтвердятся
подозрения) объективный политический  факт,  который в самом себе несет свою
оценку.  Тут  двух мнений не  может  быть,  только  заведомый  негодяй может
пытаться искать оправдания такому образу действий. Прошу вас все это довести
до сведения Секретариата дословно.
     [Л.Д.Троцкий]



     Дорогие товварищи!
     Ходом событий  поставлен  сейчас в  порядок  для грандиозный  вопрос, в
области которого левая оппозиция может и должна сказать свое слово. Я имею в
виду испанскую  революцию. Сейчас дело идет для Интернациональной левой не о
критике  задним  числом,  а  об   активном  вмешательстве  в   события   для
предупреждения катастрофы.
     У нас мало сил. Но в том и состоит преимущество революционной ситуации,
что даже малочисленная  группа, если она дает правильный прогноз и выдвигает
своевременно правильные лозунги,  может в  короткий  срок вырасти в  большую
силу.  Я   имею  при   этом   в  виду  не  только  нашу  испанскую   секцию,
непосредственно  захваченную событиями,  но  и все остальные секции, ибо ход
революции, чем  дальше,  тем больше  будет поглощать внимание  рабочих всего
мира.  Проверка  политических линий  будет  происходить на  глазах  мирового
пролетарского  авангарда.  Если  мы  действительное  левое  крыло;  если  мы
действительно  сильны  правильной революционной концепцией, - то  мы  должны
показать эти наши преимущества  с наибольшей силой в революционной ситуации.
Если мы действительно интернационалисты, то мы должны проделать работу эту в
интернациональном масштабе.
     Два основных  вопроса должны быть  поставлены нами  ребром: 1) об общем
характере испанской  революции и вытекающей отсюда стратегической линии и 2)
о   правильном   тактическом   использовании   демократических  лозунгов   и
парламентско-революционных возможностей. Все наиболее  существенное по этому
поводу я попытался сказать в своей последней работе об Испании. Здесь я хочу
только кратко  резюмировать те  вопросы, по  которым  мы  должны  перейти  в
наступление по всей линии Коммунистического Интернационала.
     Надо  ли ждать в Испании между происшедшей республиканской революцией и
между  будущей  пролетарской  революцией  какой-то  средней,  промежуточной,
"рабоче-крестьянской" революции с "демократической диктатурой"? Да  или нет?
Вся стратегическая линия  определяется ответом на  этот вопрос.  Официальная
испанская компартия погружена  в  этом основном вопросе в идейную  путаницу,
которую  насаждали  и насаждают  эпигоны  и  которая закреплена  программолй
Коминтерна.  Мы имеем  здесь возможность  в  самой  наглядной и убедительной
форме, на основе  живых событий изо для в день раскрывать перед пролетарским
авангардом пустоту, бессмыслицу  и  вместе с тем страшную  опасность  фикции
средней, промежуточной революции.
     Руководящие  товарищи  всех секций обязаны помнить, что мы, именно  как
левое  крыло, обязаны стоять на незыблемо научной основе. Дешевое фехтование
идеями, журналистческое шарлатанство в стиле Ландау и К° противоречит самому
существу  революционной  пролетарской фракции. Надо изучать основные вопросы
революции  так же,  как  инженеры изучают сопротивление материалов, а медики
анатомию и  патологию.  Проблема перманентной  революции  превращена  сейчас
испанскими  событиями   в  центральную   проблему   Интернациональной  левой
оппозиции.
     Вопросы о демократических лозунгах, об использовании выборов, а затем и
кортесов143  являются вопросами  революционной тактики,  подчиненными  общим
вопросам стратегии. Но самые  правильные стратегические  формулы  ничего  не
стоят, если не находить к ним в каждый данный  период стратегического ключа.
Между тем, в Испании дело обстоит на этот счет из рук вон плохо. Французские
газеты  сообщают, будто руководитель Каталонской Федерации  Маурин144 заявил
на докладе в Мадриде, что его организация не примет  участия в выборах,  так
как она не верит в их "искренность". Неужели это верно? Ведь это значило бы,
что  Маурин  подходит к проблемам революционной тактики  не  с точки  зрения
мобилизации  классовых сил пролетариата,  а с точки зрения морализирования и
мелкобуржуазного  сентиментализма.  Две недели  тому назад  я  решил бы, что
буржуазная пресса сообщает вздор; но, ознакомившись с платформой Каталонской
Федерации,  я  вынужден признать, что  вышеприведенное сообщение, как оно ни
чудовищно, все же нельзя считать заранее исключенным.
     По  этой линии надо  дать  нерпримиримый бой в наших собственных рядах.
Совершенно  нелепо  и  прямо  недостойно   заниматься  препирательствами   с
отдельными группами по вопросу о функции, правах и полномочиях Секретариата,
если у нас с  этими группами совершенно  нет под ногами общей принципиальной
базы.   Я   имею   в   виду   группу  "Прометео",   которая   расходится   с
большевиками-ленинцами по всем основным вопросам стратегии и тактики. Нельзя
позволять  никому заглушать  эти глубочайшие  разногласия  шумной  возней  и
беспринципными "блоками", неизбежно вырождающимися в закулисные интриги.
     После  русского  опыта  вопрос  о  лозунгах демократии в  революции был
заново  поставлен ходом борьбы  в Китае. Не  все  европейские  секции имели,
однако,  возможность следить за  этапами  этой борьбы. Дискуссия вокруг этих
вопросов  имела  поэтому  для  отдельных групп и товарищей полуакадемический
характер.  Но  сейчас эти вопросы  наполнены плотью и кровью.  Неужели же на
решающем историческом  переломе  мы позволим  связывать  нас по  рукам  и по
ногам? Как в  момент советско-китайского конфликта, грозившего войной, мы не
могли заниматься дискуссиями  на  тему о  том, кого поддерживать:  Советский
Союз или Чан Кайши, так сейчас, перед лицом испанских  событий, мы не  можем
допускать,  чтобы  на  нас   ложилась  хоть  косвенная  ответственность   за
сектантские полубакунистские предрассудки145 отдельных групп.
     Практические мои предложения в общих чертах таковы:
     Все секции должны поставить пробемы испанской революции в порядок дня.
     2.   Правления  секций  должны  создать  особые  комиссии  для  подбора
материалов, разработки вопросов и  особенно внимательного наблюдения за тем,
как ставаятся проблемы испанской революции официальными партиями.
     3.   Все  важнейшие   документы  испанского  коммунизма   во  всех  его
группировках должны, по крайней  мере в извлечениях, регулярно доводиться до
сведения всех национальных секций.
     4. Каждая  национальная  секция оппозиции  после необходимой подготовки
открывает наступление против политики Коминтерна в деле испанской революции.
Наступление  может иметь разные формы: статьи печати; критические резолюции;
открытые письма; выступления на собраниях; индивидуальная и групповая работа
и пр. Но все эти формы должны быть строго согласованы между собой.
     5. После известной подготовительной работы как в отдельных секциях, так
и в  Интернациональном  Секретариате  необходимо в  тесном сотрудничестве  с
испанской   секцией  выработать   как   можно   более   конкретный  Манифест
Интернациональной левой оппозиции  об  испанской  революции и  придать этому
манифесту как можно более широкое распространение.
     Таковы ближайшие  предложения. Я  прошу их  обсудить, разослав в то  же
время  настоящее письмо, дабы обсуждение без потери времени шло одновременно
во всех секциях.
     С коммунистическим приветом
     Л.Троцкий
     18 июня 1931 г.



     23 июня 1931 г.
     Милый Лева,
     1. Посылал  ли  ты  в  Париж перевод моих  замечаний насчет  того,  чем
объясняются  нынешние  затруднения  Лиги (ошибками  старого правления,  а не
нового)?
     Есть сведения, что  Милль виесте  с Эмилем ведут борьбу против Раймона.
Это  никуда не  годится.  Я  Милля  постарался успокоить  в своих  последних
письмах. Но если он не "успокоится"  в своем невыносимом импрессионизме,  то
может кончиться плохо. Надо ясно  понять, что  худо ли, хорошо ли,  но  дело
держится  на Раймоне  и  Франке: заменить  их Милль  никак не  может,  пусть
постарается их дополнить.
     2.  Разумеется,  наше  положение  трудное.  Нам  приходится  кустарными
средствами   противопоставлять   очень  большие  и  сложные  исторические  и
стратегические  соображения  -  кустарным идеям, которые  распространяются и
защищаются в помощью самой высокой техники. За этими кустарными идеями стоит
самое революционное государство в мире. Этот факт действует на  эмпириков, а
таково подавляющее большинство людей.
     Я здесь возвращаюсь  к Сталину.  Нынешние успехи советского государства
представляют  собой  несомненный факт.  Эти  успехи оказались возможны  лишь
благодаря  резкой  перемене политики.  Перемена политики оказалась возможной
лишь благодаря  левой  оппозиции.  Буржуазия  всего  мира  поняла  это.  Все
американские издания,  за  которыми  я  имею  возможность следить,  видят  в
успехах   политики   Сталина   победу   нашей   политики.   Коммунистический
Интеренационал, аппарат  которого зависит непосредственно от  Сталина, всеми
средствами и  не  без успеха тормозит  понимание  этой  истины. Но она будет
проникать в сознание.
     Отказ от политики "третьего периода" был  непосредственно  вызван нашей
критикой.  Ошибки  наших сторонников замаскировали  этот факт. Но он  все же
будет проникать в сознание.
     Сейчас  мы  имеем  перед  собой еще  более грандиозный  опыт: испанскую
революцию. Преимущество научных  идей, защищаемых кустарными средствами, над
кустарными  идеями,  защищаемыми  с  помощью самой  богатой  техники, должно
обнаружиться на опыте испанской революции очень ярко и убедительно.
     Нельзя, конечно, недооценивать кустарности наших средств  и методов. Мы
имели возможность убедиться  в том, что от прошлого мы получили в наследство
в Европе, наряду с хорошими элементами, также и никуда  не годные.  Ландау и
К° больше мешают пониманию  наших  идей и методов, чем помогают этому. Все в
совокупности может обескураживать людей без традиции, без  кругозора или без
характера. Но надо себе сказать ясно:  из обстановки выскочить нельзя. Кадры
надо отбирать и воспитывать. Преимущество правильных идей над ложными должно
обнаружиться.  В  Евангелии на этот  счет  сказано:  "Претерпевший до  конца
спасется". Вот это надо себе крепко зарубить на носу молодым оппозиционерам.
     Еще  одно  соображение.  Успехи  германской  компартии показывают,  что
бывают  условия  настолько благоприятные,  что  они  с  избытком перекрывают
несостоятельность руководства. При благоприятных условиях  можно без компаса
доехать до Америки, но все-таки  это будет лишь счастливый случай. Вообще же
без компаса, во  избежание  катастроф,  не  рекомендуется  совершать дальние
поездки. Рассуждая отвлеченно, нельзя считать исключенной победу германского
пролетариата  даже  под  руководством  Тельмана.  Эта  победа  будет  стоить
неизмеримо дороже, придет позже,  по  дороге  будет подвергаться  всяческому
риску и для  своей реализации потребует все же ряда счастливый  случаев.  Но
пока  что до этого далеко. Пока что кризис  капитализма  толкает  в  сторону
коммунизма  недовольные   массы.  Подлинные  задачи  стратегии  еще  целиком
впереди. Капитализм еще не сказал своего последнего слова. Первое же большое
поражение компартии, а оно отнюдь  не исключено, - вызовет, с одной стороны,
страшный разброд, а, с другой,  - потребность лучших элементов разобраться в
том, что произошло. Наша политика остается политикой дальнего прицела.
     2.  Относительно  Ландау  и  переписки.  Нельзя   ли  посоветоваться  с
адвокатом насчет того,  как  квалифицирует  такой  образ действий германское
законодательство. Это есть одна из  форм злоупотребления доверием со стороны
посредников.   Буржуазное   законодательство   очень  хорошо   знает   такое
преступление147.  Я считаю  вполне  допустимым  привлечь  этого  субъекта  к
буржуазному суду:  дело  идет  тут не о  принципах коммунизма,  а  о захвате
корреспонденции, и буржуазный судья  в  этом достаточно компетентен.  Думаю,
что  одной угрозы привлечения к суду будет достаточно для  того, чтобы  этот
субъект поджал  хвост. Но угрозу надо  построить как  следует  быть, т. е. с
участием адвоката,  чтобы не вышло  холостого  выстрела. Прибегнуть  к этому
средству  надо после  того,  как  он  откажется  выдать  корреспонденцию  по
требованию нового правления  оппозиции или Интернационального  Секретариата.
Главное - не терять темпа в этой гнусной "игре" [...]148
     [Л.Д.Троцкий]




     Дорогие друзья!
     В письме к тов. Лакруа я  высказал некоторые дополнительные соображения
по  поводу положения в Испании. К несчастью, у меня нет полной информации  о
том, как ставят испанские коммунисты разных группировок политические вопросы
дня. Анализ революционной обстановки при  таких условиях представляет больше
трудностей,  чем  игра  в шахматы, не глядя на  доску.  Каждый  раз остается
область  вопросов,  нуждающихся  в  дополнительной  разработке.  Прежде  чем
обратиться к печати, я хочу сейчас поставить  эти вопросы перед вами и через
ваше  посредство  перед  испанскими  коммунистами  и  перед  всеми  секциями
Интернациональной левой.
     Значительная часть  моей  статьи  об опасностях,  угрожающих  испанской
революции,      посвящена      доказательствам      того,      что     между
буржуазно-республиканской  революцией   в  апреле  этого   года   и  будущей
пролетарской   революцией   нет  места  для   особой   "рабоче-крестьянской"
революции. Попутно я  отметил, что из  этого вовсе ен вытекает, будто партия
пролетариата  должна до  "последнего и  решительноого боя" заниматься только
мирным   накоплением  сил.  Такая  концепция  была  бы  антиреволюционной  и
филистерской   насквозь.  Если  не   может  быть  промежуточной   революции,
промежуточного режима, то могут быть и будут промежуточные выступления масс,
стачки,   демонтрации,   столкновения  с   полицией   и   войсками,   бурные
революционные потрясения, в которых коммунисты  будут, разумеется, всегда на
самых боевых постах. Каков возможный исторический  смысл  этих промежуточных
боев? С  одной  стороны,  они  могут  вносить  демократические  изменения  в
буржуазно-республиканский  режим, с  другой стороны,  они будут подготовлять
массы к завоеванию власти для создания пролетарского режима.
     Участие коммунистов в этих боях, тем более руководящее участие, требует
с их стороны не  только ясного  понмания развития  революции  в целом,  но и
умения выдвигать своевременно такие частные, острые, боевые лозунги, которые
сами по себе вовсе не вытекают из "программы", но зато диктуются обстановкой
дня и ведут массы вперед.
     Всем  известно,  какую  огромную  роль сыграл  в  1917  году, во  время
коалиции  русских соглашателей с либералами,  большевистский  лозунг: "Долой
десять       министров-капиталистов!"149       Массы       доверяли      еще
социалистам-соглашателям,  но   и   у  самых  доверчивых  масс  всегда  есть
инстинктивное недоверие  к  буржуа, эксплуататорам, капипталистам. На этом и
была  построена  тактика большевиков в  определенный  период  времени. Мы не
говорили  "долой министров-социалистов". Мы не выдвигали даже лозунга "Долой
Временное  правительство"  в качестве боевого лозунга  момента. Но  зато  мы
неустанно  били в  одну точку:  "долой  десять министров-капиталистов". Этот
лозунг  сыграл  огромную роль,  так  как позволил массам на деле убедиться в
том,  что  соглашателям министры-капиталисты ближе  и  дороже,  чем  рабочие
массы.
     Лозунги  этого  типа  как  нельзя  лучше  соответствуют  данной  стадии
испанской революции. Пролетарский авангард полностью и целиком заинтересован
в том,  чтобы толкать испанских  социалистов  ко  взятию всей  власти в свои
руки.  Для  этого  и нужно  разорвать  коалицию.  Очередной задачей является
борьба  за  изгнание  буржуазных  министров  из  коалиции.  То  или  другое,
вероятнее  всего,  частичное, половинчатое разрешение этой  задачи,  мыслимо
только  в  связи  с  крупными  политическими  событиями, под  ударами  новых
массовых движений  и  пр.  Так,  в  России  под давлением массовых  движений
вылетели из коалиционного правительства сперва Гучков и Милюков, затем князь
Львов.  Во  главе  правительства  оказался  Керенский,  число  "социалистов"
возросло и пр. После приезда  Ленина партия большевиков ни на одну минуту не
солидаризовалась  с  Керенским  и  соглашателями.  Но  она  помогала  массам
отталкивать буржуазию от власти и проверять соглашательское правительство на
опыте. Это был необходимый этап на пути движения большевиков к власти.
     Насколько  можно   понять   издалека,  выборы   в   кортесы   обнаружат
чрезвычайную  слабость правых республиканцев150  типа  Замора151-Маура152  и
обеспечат огромный  перевес  мелкобуржуазных  соглашателей  разной  окраски:
радикалов, радикал-социалистов и "социалистов". Несмотря на это, можно почти
с  уверенностью  ждать, что социалисты  и радикал-социалисты будут цепляться
изо всех сил за своих союзников справа. Лозунг: "долой "Замора-Маура" вполне
своевременен. Нужно только ясно понять одно: коммунисты не ведут агитации за
министерство   Леру153,  не   берут  на  себя   никакой  ответственности  за
социалистическое  министерство,  но  в  каждый данный  момент  главный  удар
направляют  против  наиболее  определенного  и последовательного  классового
врага   и   этим   ослабляют  соглашателей,  расчищая   путь   пролетариату.
Рабочим-социалистам коммунисты говорят: "В отличие от нас,  вы  верите своим
социалистическим вождям;  заставьте же их,  по крайней мере, взять власть. В
этом мы вам честно поможем.  А  потом  давайте проверять на деле, кто из нас
прав".
     Вопрос  взят  выше в  связи с составом  кортесов.  Но и другие события,
например, репрессии против масс,  могут придать чрезвычайную остроту лозунгу
"долой Замора-Маура". Победа в этой области, т. е.  выход в отставку Замора,
получила бы на новом этапе почти такое же значение  для дальнейшего развития
революции,  как выход  в отставку Альфонса  в  апреле.  В  выдвигании  таких
лозунгов надо  исходить  не  из доктринерских  абстракций,  а  из  состояния
сознания  масс,  из  того,  как массы  воспринимают  события  и  как  на них
отразится тот  или другой частичный успех. Голое  противопоставление лозунга
"диктатуры   пролетариата"   нынешнему  режиму   само   по  себе  совершенно
недостаточно, ибо не захватит масс.
     В  связи с  этим снова встает  вопрос  о социал-фашизме. Это глупенькое
изобретение  страшно  левой  бюрократии  превращается  сейчас  в  Испании  в
величайшее  препятствие на пути революции. Обратимся снова к русскому опыту.
Меньшевики и эсеры, стоя у власти,  вели  империалистическую войну, защищали
собственников, преследовали солдат, крестьян и рабочих, производили  аресты,
ввели смертную  казнь,  покровительствовали  убийству  большевиков,  обрекли
Ленина  на  подпольное  существование,  держали других вождей  большевизма в
тюрьме, распространяли про них ужасающую клевету и  пр.  И пр. Всего этого с
избытком достаточно, чтобы задним числом  назвать  их "социал-фашистами". Но
тогда, в  1917 г.,  это слово  вообще не существовало,  что не помешало, как
известно,  большевикам  прийти   к  власти.   После  страшных  преследований
большевиков в июле-августе большевики вместе с "социал-фашистами" заседали в
органах  борьбы  против  Корнилова.  В  начале  сентября  Ленин из  подполья
предлагал  русским  "социал-фашистам"  компромисс:  "порвите  с  буржуазией,
возьмите  власть, и мы, большевики, будем мирно  бороться  за  власть внутри
Стветов".
     Если бы между соглашателями и корниловцами,  тогдашними действительными
"фашистами",  не  было  никакой разницы, то  невозможна  была бы  совместная
борьба  большевиков  с соглашателями против корниловцев154. А между тем  эта
борьба сыграла  огромную роль в развитии революции, отбив атаку генеральской
контрреволюции  и   помогши   большевикам  окончательно  оторвать  массы  от
соглашателей.
     В том и состоит природа мелкобуржуазной  демократии, что она колеблется
между  коммунизмом и  фашизмом.  Во  время  революции  эти колебания  бывают
особенно  остры.  Рассматривать  испанснких  социалистов  как  разновидность
фашизма  значит заранее  отказываться использовать  их неизбежные  колебания
влево,   значит   закрывать   себе   самим   путь   к   социалистическим   и
синдикалистическим рабочим.
     В заключение этого письма отмечу, что критика и разоблачение испанского
анархо-синдикализма  представляет чрезвычайно важную задачу, которую  нельзя
запускать  ни  на  день.  Анархо-синдикалист  на  своих  верхах представляет
наиболее  замаскированную,  наиболее  вероломную  и  наиболее опасную  форму
соглашательства   с   буржуазией  и   прислужничества  ей.  В   своих  низах
анархо-синдикализм заключает большие потенциальные силы  революции. Основная
наша задача здесь та же, что и  по отношению к социалистам: противопоставить
низы  верхам.  Однако  задача  эта  должна  быть тщательно  приспособлена  к
специфической природе синдикальной организации и к  специфическому характеру
анархистской маскировки. Об этом в одном из следующих писем.
     Еще  и  еще  раз  настаиваю:  необходимо  собирать  статьи,  резолюции,
платформы  и  пр.  важнейших  революционных  организаций  и  групп  Испании,
переводить их на французский  язык и рассылать всем секциям  для перевода на
другие языки.
     С горячим революционным приветом
     Ваш Л.Троцкий
     24 июня 1931 г.
     Кадикей





     Дорогие товарищи!
     Спешу ответить на вопросы, которые вы мне ставите в вашем  письме от 19
июня.
     1.  Интернациональный  Секретариат ответил вам, что он не знает причин,
по  которым  т. Росмер  прекратил свое участие в революционном  движении. Вы
считаете это невероятным. Я вполне понимаю ваше недоумение. Тем не менее мне
самому были все время неясны  причины ухода  т. Росмера из  Лиги.  Последнее
письмо  его  к нам также  дает  мало  материала для  каких-либо политических
выводов.
     2.  Должен  с  сожалением отметить, что та  часть  письма  т.  Росмера,
которая  излагает  мое отношение  ко  внутренним  конфликтам  в  Лиге,  дает
неправильное  представление  о  том,  что  было. По изображению  т.  Росмера
выходит  так, будто мое вмешательство помешало т. Росмеру устранить  из Лиги
или  нейтрализовать внутри  Лиги ее  отрицательные элементы  во  главе с  т.
Р.Молинье.  Так как никаких политических разногласий,  по словам т. Росмера,
не  было, то  остается совершенно непонятным,  почему я  вмешался и почему я
поддержал т. Молинье против т. Росмера.  Все это абсолютно  неверно с начала
до конца.
     Т.  Росмер  забыл  вам сообщить,  что  он  жил  у меня  известное время
одновременно с Молинье. На нас  обоих, как  и на т. Маргариту Росмер155,  т.
Молинье  произвел прекрасное впечатление своей  преданностью делу, энергией,
предприимчивостью,  самоотверженностью. Уже в  это  время  мы знали, что  по
поводу т.  Молинье распространяются всякого рода сплетни,  одной  из  причин
которых является порывистый характер т. Молинье и  его  способность нарушать
филистерские правила  и  предрассудки. Вместе с  т.  Росмером  и  Маргаритой
Росмер мы  решили дать  категорический отпор этим сплетням и инсинуациям.  В
этом смысле  я  написал  письмо парижским товарищам по  инициативе т. Гурже,
который всегда  аттестовал Молинье с  самой лучшей стороны,  как  настоящего
революционера и прекрасного товарища.
     После  отъезда  т.  Росмера в  Париж  он  не раз  писал мне не только с
похвалой, но  с  восторгом о  работе Молинье. В его письмах, как и в письмах
Маргариты Росмер, встречались такие фразы: "Если  бы  у  нас было  два таких
Раймона, мы далеко ушли бы вперед..."
     Через несколько  месяцев в письмах т. Росмера стали появляться указания
на то, что между Молинье и Навиллем трения и конфликты,  причем т. Росмер ни
разу не  писал  мне,  кто,  по  его  мнению,  несет  ответственность за  эти
конфликты.
     Еще через несколько недель я получил два письма: от т. Росмера, с одной
стороны, от тт. Навилля, Жерара и  Гурже, с другой - против Молинье. Из этих
писем  я впервые узнал, что  тт. Росмер и Навилль  сделали попытку лишить т.
Молинье  права занимать какие  бы  то  ни  было  посты в Лиге,  и даже,  как
сквозило между строк, исключить его из Лиги. Такое требование они предъявили
парижской  федерации,  секретарем которой был Молинье. Федерация подавляющим
большинством  голосов  против инициаторов предложения  о  снятии  Молинье  с
секретарства высказалась против  Росмера и Навилля. Только  после этого  они
написали мне свои письма, требуя моего содействия против Молинье.
     Из этого изложения вы видите, что без  какого  бы  то ни было участия с
моей  стороны,  даже  без   моего  ведома,  парижская  организация  отвергла
притязания товарищей Росмера, Навилля и др. и взяла т. Молинье под защиту.
     К  этому надо прибавить,  что  все  предшествующее время  я находился в
постоянной переписке с Росмером и Навиллем, но совершенно не переписывался с
Молинье. Все письма,  все документы, относящиеся к этому периоду, хранятся в
моем архиве, и я охотно предоставлю их любой группе товарищей, заслуживающих
доверия.
     Чем мотивировали Росмер, Навилль и др[угие] требование репрессий против
Молинье?  Тем,  что  он  "вмешивается"  в  такие  вопросы,  которых  он  "не
понимает".  Тем, что он  выдвигает  неразумные  предложения и пр.  На это  я
ответил,  что  если  бы  дело  шло  о  политических  разногласиях, я мог  бы
высказаться.  Поэтому  я  прошу   сообщить  мне,  какие  именно  предложения
выдвигает Молинье.  Вместе с тем  я указал в письме  Навиллю  на совершенную
недопустимость делить  товарищей  на две категории,  из  которых  одна может
вмешиваться во все вопросы, а другая должна  заниматься технической работой.
Как и  во  многих  других случаях,  Навилль проявил здесь полное непонимание
духа пролетарской  революционной организации, все члены  которой  не  только
вправе,  но  обязаны  активно  вмешиваться  во все вопросы, начиная  с самых
мелких  и  технических  и  кончая  самыми  сложными  вопросами революционной
политики.
     Только после этого я получил представление о характере тех разногласий,
которые на  каждом шагу  противопоставляли т. Молинье  т. Навиллю, причем т.
Росмер,  не  высказываясь  по   существу,  фактически  поддерживал  Навилля.
Разногласия эти  касались:  отношения  к  партии;  отношения  к  синдикатам;
отношения  к интернациональной организации левой оппозиции; наконец, методов
и  характера  работы самой  Лиги. Впечатление, которое я  вынес на основании
писем, документов и  устных  бесед с товарищами обеих  групп, убедило меня в
том,  что  во  всех  основных  вопросах  т.  Молинье  был  гораздо  ближе  к
революционной  политике,  чем  т.  Навилль. Разногласия  имели  не личный, а
принципиальный характер и во многом совпадали с разногласиями между Шарлеруа
и  Оверстратеном, с той  разницей,  что  т. Навилль  никогда не формулировал
своих взглядов с такой решительностью, как Оверстратен.
     К  этому  я  должен  прибавить,  что  в  объяснение  своего  требования
исключительных мер против Молинье т. Росмер счел возможным сослаться также и
на все те  неблагоприятные слухи, которые нам с ним были  известны раньше  и
которые мы вместе с ним считали не заслуживающими внимания156. Этот аргумент
т. Росмера произвел на меня самое тягостное впечатление. Я ему ответил в том
смысле, что если он придает значение  старым  или новым  инсинуациям, то  он
обязан   истребовать   создания   контрольной   комиссии   из   надежных   и
беспристрастных товарищей для рассмотрения вопроса в целом. Что другое можно
предложить в революционной организации?
     Вы  знаете по собственному опыту,  как нелегко  я  решился  на разрыв с
Оверстратеном,  несмотря  на  то,  что вы  настаивали  на этом  (и оказались
правы). Я считал своим долгом исчерпать все меры, чтобы добиться возможности
сотрудничества. Совершенно так  же  я  поступал  и в  отношении  французских
разногласий.  Так как  товарищи  Росмер,  Навилль и др[угие] предложили  мне
вмешаться в  конфликт, то  я решил с согласия обеих  сторон  сделать попытку
отделить  личные моменты  от  принципиального,  смягчить  трения  и  создать
нормальные  условия для  обсуждения спорных  вопросов.  Не имея  возможности
приехать во  Францию, я пригласил к себе товарищей Молинье и Навилля, провел
с ними ряд дней в обсуждении всех спорных вопросов, причем мы единогласно (с
участием т. Милля, Франкеля и Маркина) выработали известные решения, которые
шутливо назывались "принкипским миром". Эти решения предусматривали создание
контрольной  комиссии  для  рассмотрения  всякого  рода   личных  обвинений.
Принкипские решения вам, впрочем, должны быть известны  (на всякий  случай я
попрошу  послать  вам  их).  На пленарном заседании  Лиги  эти решения  были
приняты  единогласно, но т. Росмер не  явился даже на заседание  и продолжал
бойкотировать   Лигу,   не  объясняя  и  мне  действительных  причин  своего
поведения.
     Условия  "принкипского  мира" были нелояльно  нарушены т. Навиллем.  Не
обращаясь к контрольной комиссии, т.  Росмер считал возможным и в дальнейшем
делать  совершенно  недопустимые  характеристики  т.  Молинье.  Такого  рода
характеристики,   говорящие  все   и   ничего,  намекающие,   двусмысленные,
компрометирующие  без прямого обвинения, нашли  отражение и в  том печальном
письме,  копию  которого  вы  прислали  мне. Такой образ  действий  я считаю
противоречащим принципам пролетарской организации.
     Такова фактическая сторона дела.
     3. Несколько слов  о принципиальной  стороне. Лигой руководили Росмер и
Навилль в  течение  первого года.  В самых общих вопросах они  развивали или
давали развивать  другим в "Веритэ" идеи  левой оппозиции.  Но это делали  и
Оверстратен, и  Урбанс,  и  Ландау. Проверка  началась  с чисто  французских
вопросов, где приходилось занимать боевую позицию. Здесь т.  Росмер ни  разу
не  занял ясную позицию, особенно в  синдикальном  вопросе, и в  то же время
поддерживал  в корне ложную политику Гурже и Навилля в синдикальной области.
Мои письма т. Росмеру,  в которых я указывал  на  величайшую  опасность этой
политики, начались с первого дня существования "Веритэ". Т[оварищ] Росмер ни
разу не дал  мне ясного  ответа. Я не  ставил вопросов  открыто в печати или
перед организацией, ибо надеялся добиться результатов путем личной переписки
и устных объяснений.  Если т. Росмер отрицает принципиальные разногласия или
даже говорит,  что  они были выдуманы  задним  числом (как?),  то это только
показывает,  как  невнимательно  относится т.  Росмер к  основным  проблемам
пролетарской революции. Необходимую чуткость к революционным  вопросам можно
поддерживать в себе, только  сохраняя с революционным движением  непрерывную
связь.  Т[оварищ]  Росмер по поводу тех или  других конфликтов даже  личного
характера  считает  возможным  отстраняться от движения  на  месяцы  и годы.
Немудрено,   если  при   таком   отношении  к  движению  в  целом  ему  наши
принципиальные разногласия кажутся несущественными или даже несуществующими.
     Еще один вопрос, последний. Т[оварищ] Росмер  говорит  о "зиновьевских"
методах. Что  он  хочет этим сказать? Надо перестать играть словами  и сеять
путаницу.  Откуда  взялись  "зиновьевские  методы"?  Они  выросли  из крутой
перемены политики.  Когда  эпигоны под  давлением  новых элементов  и  новых
обстоятельств  стали  ломать  традицию партии,  они не  могли  опираться  на
общественное  мнение  пролетарского авангарда,  - наоборот, они  действовали
против него. Суть "зиновьевских методов" состояла в том, что бюрократический
аппарат путем  насилия  над пролетарским авангардом и  путем  обмана широких
рабочих масс навязывал политику,  противную традициям партии и революционным
интересам   пролетариата.  Методы  вытекали,   следовательно,  полностью  из
существа политики.
     Что же означают "зиновьевские методы" в настоящем случае? Против какого
пролетарского  авангарда  мы ведем  борьбу?  Какое  революционное  крыло  мы
подавляем  или  устраняем   во  имя  оппортунистической  политики?  Надо  же
взвешивать слова. Под зиновьевскими методами понимают теперь нередко то, что
причиняет личные огорчения или не удовлетворяет собственных вкусов.
     На самом деле положение сложилось совсем иное. В оппозицию записывались
в З[ападной]  Европе начиная с 1923 года самые разнообразные элементы, в том
числе и  такие, которые с нашими идеями имеют  очень мало  общего.  Субъекты
типа Паза  великодушно соглашались быть  или числиться левыми  коммунистами,
крайними революционерами под тем условием,  чтобы от них ничего не требовали
и чтобы пролетарская  революция не мешала их  пищеварению. Во  Франции очень
распространены традиции кружков, где собираются раз в  неделю, разговаривают
обо всем, расходятся,  ничего не решив,  выпускают раз в месяц журнальчик, в
котором каждый пишет,  что ему придет в голову.  Лучшим из таких  кружков до
войны был кружок Монатта. Но и его дух, навыки, приемы работы, метод мыслить
- все  это  было  бесконечно  далеко от  пролетарской  организации,  хотя бы
маленькой и слабой,  но серьезно  стремящейся встать  во главе масс.  Кружок
Суварина, с  одной  стороны,  кружок  Навилля,  с  другой,  являются  новыми
разновидностями  того же  типа: несколько  личных  друзей  обсуждают вопросы
революции и печатают статейки. Вот  и все. Эти нравы,  несомненно, принесены
были и в Лигу. А когда  более активные, более революционные элементы  начали
ставить  вопросы по-иному,  то в них  увидели смутьянов,  нарушителей  мира,
дезорганизаторов и пр.
     И  по принципиальной линии, и по политической, и  по организационной т.
Росмер  неправ.  У  меня  не  было  никакого  основания выступать против  т.
Росмера, поскольку  он  просто  отстранился  от работы. Но  сейчас т. Росмер
фактически  стал знаменем всех  тех  элементов,  которые ведут борьбу против
основных наших идей и которые до сих пор гораздо более компрометировали идеи
левой оппозиции, чем пропагандировали их. На наших глазах происходит попытка
беспринципного  насквозь блока: бордигистов, Ландау,  Навилля, Оверстратена,
даже Снивлита, заигрывание  с Урбансом,  -  причем все эти  элементы так или
иначе пытаются  прикрыться Росмером. Ничего более смешного, карикатурного  и
недостойного,  чем этот блок, нельзя себе представить. Дать этому блоку свое
имя значит скомпрометировать  себя навсегда.  Несмотря  на  то,  что  многие
десятки моих писем оказались безрезультатны, я все же хочу надеяться, что т.
Росмер  не даст  своего  имени недостойному  блоку, заранее  осужденному  на
жалкий провал.
     Во всяком случае, я со  своей стороны готов сделать решительно  все для
восстановления  возможности  совместной  работы,  - все, кроме отказа от тех
принципов, которые лежат в основе деятельности большевиков-ленинцев.
     С коммунистическим приветом
     Л.Троцкий.
     P.S. Во избежание недоразумений отмечу то, что разумеется само собой: я
не брал  и не  беру  на себя ответственности  за все  политические  шаги  т.
Молинье, с  которым мы  не раз  расходились в оценке серьезных  практических
вопросов.  В тех  случаях, когда  мне  казалось,  что  т.  Молинье совершает
крупные ошибки,  я  это  высказывал  ему и другим.  Такого рода  расхождения
совершенно неизбежны при  общей  работе. Никакая принципиальная солидарность
не  может  обеспечить   совпадения  взглядов  во  всех  вопросах  тактики  и
организации. Разногласия с группой  Навилля,  наоборот, имели всегда в своей
основе принципиальные расхождения.  Что касается т.  Росмера,  то,  как  уже
сказано,  держась в принципиальных  вопросах  крайне уклончиво, он  на  деле
поддерживал и поддерживает Навиля, Ландау и пр.
     [Л.Д.Троцкий]
     28/VI/1931 [г.]



     28 июня 1931.
     Дорогой товарищ Миль!
     1. Посылаю письмо для Шарлеруа157 с двумя приложениями. Письмо придется
вам, очевидно,  перевести. Оно, может, пригодится и для Франции,  раз Росмер
выступает активным противником.
     2.  Уже  месяца  три  тому  назад я  предупреждал  т. Нина,  что Маурин
заключит  сделку со  сталинцами и что  Нин окажется при  этом выброшен. Если
ваши  сведения верны  и дело к  этому  подходит, то надо  как  можно  скорее
распространить критику декларации каталонской федерации.
     Надеюсь, что последнее  мое  письмо по поводу  испанских дел158 (лозунг
"долой Замора" и пр.) вы немедленно после перевода пришлете Лакруа.
     3.  Телеграмма  Рейтера159  из   Варшавы  о  моем   мнимом  интервью  -
неслыханная гнусность. Следовало бы в "Веритэ" хоть  в двух строках отметить
это.  Полемизировать мне в греческой печати не имеет  смысла.  Но  греческие
товарищи могли бы сами напечатать  разоблачительную заметку. Я в свое время,
помнится,  говорил,  почему  непосредственная  связь  отсюда  с  активистами
представляет большие неудобства.
     4.  Я   пишу  сейчас  Раймону  [Молинье],  чтобы  он  10  июля  передал
итальянским  товарищам  1000  франков  на  издание  брошюры  об  Испании  на
итальянском языке. Я надеюсь, что письмо дойдет еще своевременно.
     5. Не ясно мне, почему вы  с такой категоричностью говорите  о том, что
наша испанская  кампания на организации не отразилась и  "не отразится". Что
за странный фатализм? Тогда что же отразится, если не испанская революция?
     6. Не совсем мне понятно также и то, что вы пишете по поводу "Веритэ" и
"Лютт де  Клясс". "Веритэ",  насколько  я знаю, есть  орган  Лиги.  "Лютт де
Клясс",  по-видимому,  остается  органом  клики  Навилля.  Если  так,  а  по
некоторым признакам я  сужу, что это так, - то странно изображать "Веритэ" и
"Лютт де Клясс" просто как два конкурирующих органа.
     [Л.Д.Троцкий]



     Дорогие товарищи!
     1. Передо  мной турецкая  газета на  франц[узском] языке от  1  июля  с
первыми сведениями об исходе  испанских выборов160. Поистине все совершается
пока  в  строго "плановом"  порядке.  Сдвиг влево произошел с  замечательной
планомерностью. Будем надеяться, что наши  испанские товарищи проанализируют
результаты выборов с необходимой тщательностью, подобрав все материалы. Надо
выяснить,  как  голосовали  рабочие,   в  частности  анархо-синдикалисты.  В
некоторых районах  ответ  должен  совершенно ясно  вытекать из избирательной
статистики. Крайне важно, разумеется, выяснить голосование крестьян в разных
провинциях. Одновременно с этим  надо собрать  все те "аграрные  программы",
которые предъявлялись разными партиями в разных частях страны. Все это очень
спешная и очень важная работа.
     2. Социалисты, как  и следовало ожидать, одержали, по-видимому, большую
победу.  Это  центральный  момент  парламентской  ситуации. Социалистические
вожди чувствуют себя счастливыми,  что не имеют большинства в кортесах и что
их  коалиция   с  буржуазией  оправдывается,  таким  образом,  парламентской
статистикой. Социалисты  не хотят  брать власть, ибо основательно опасаются,
что   социалистическое  правительство  станет  только  этапом   к  диктатуре
пролетариата.   Из  речи  Прието161   вытекает,   что   социалисты  намерены
поддерживать  коалицию до  тех  пор,  пока  таким  путем удастся  сдерживать
пролетариат, чтобы затем, когда натиск рабочих  станет слишком  сильным, под
радикальным   предлогом   перейти   в   оппозицию,   предоставив   буржуазии
дисциплинировать  и  громить  рабочих.Другими словами, мы имеем  перед собою
вариант линии  Эберта и Церетели. Будем помнить,  что линия  Эберта удалась,
политика Церетели  провалилась,  причем решающее  значение  в  обоих случаях
имела сила коммунистической партии и ее политика.
     3. Разоблачать план социалистов  (их  политическую игру в поддавки) нам
надо  немедленно, уличая их в  каждом  отдельном вопросе.  Это,  разумеется,
относился прежде  всего к левой испанской оппозиции. Но  одного разоблачения
мало.  Нужен ясный политический лозунг, отвечающий характеру нынешнего этапа
испанской революции. Результаты выборов делают  этот лозунг абсолютно ясным:
рабочие должны  порвать  блок  с  буржуазией  и заставить социалистов  взять
власть. Крестьяне хотят помочь рабочим, если хотят получить землю.
     4.  Социалисты будут  ссылаться  на  то,  что  у  них  в  кортесах  нет
большинства. Наш вывод отсюда: выборы действительно демократических кортесов
на основах действительно всеобщего и равного избирательного права для мужчин
и  женщин,   начиная   с   18  лет.  Другими   словами:   недемократическим,
подтасованным  кортесам  мы  на  данной  стадии  противопоставляем  подлинно
народные, подлинно демократические, честно избранные кортесы.
     5.  Если  бы  коммунисты на данной  стадии  пытались бы повернуть спину
кортесам, противопоставляя им лозунг  Советов  и диктатуры  пролетариата, то
они  бы  показали  только, что  их  нельзя  брать  всерьез. В  кортесах нет,
по-видимому,  ни  одного  коммуниста  (так  сообщают  турецкие  телеграммы).
Разумеется, революционное крыло всегда гораздо сильнее в действии, в борьбе,
чем в парламентском представительстве. Но  все  же между силой революционной
партии   и   ее   парламентским  представительством   существует   известное
соотношение. Слабость испанского коммунизма обнаружилась  полностью.  В этих
условиях  говорить  о  низвержении буржуаного  парламентаризма  пролетарской
диктатурой значило бы просто играть роль дурачков и  болтунов. Задача в том,
чтобы на основах парламентской стадии революции стать сильнее, собрав вокруг
себя массы. Только так можно преодолеть парламентаризм. Но именно  для этого
необходимо   сейчас  развернуть  бешеную  агитацию   под   лозунгами  сасмой
решительной и крайней демократии.
     6.  Каковы критерии  при выдвигании  лозунгов?  С одной стороны,  общее
направление революционного развития, определяющее нашу стратегическую линию;
с  другой  стороны,  состояние  сознания масс. Коммунист,  который не  будет
считаться с последним фактом,  разобъет себе голову.  Вдумаемся немного, как
должны испанские рабочие в массе своей воспринимать  нынешнюю обстановку. Их
вожди-социалисты  -  у власти. Это повышает требовательность и настойчивость
рабочих.  Каждый  стачечник  будет считать,  что правительство не  только не
нужно  бояться,  наоборот, нужно  ждать  от него  помощи. Коммунситы  должны
именно  в эту сторону  направлять мысль рабочих: "Требуйте от правительства.
Ведь там  сидят  ваши  вожди".  Социалисты будут  ссылаться в  ответ рабочим
депутациям на то, что у них нет большинства. Ответ ясен:  при  действительно
демократическом   избирательном  праве  и  разрыве   коалиции  с  буржуазией
большинство обеспечено. Но этого-то социалисты не хотят. Их положение ставит
их  в  противворечие  с  лозунгами  решительной демократии.  Если  мы просто
противопоставим кортесам  диктатуру пролетариата или  Советы,  то мы сплотим
рабочих  с социалистами,  ибо  и те и  другие скажут: коммунисты хотят  нами
командовать. Под лозунгами же демократии и разрыва  социалистов с буржуазией
мы  вгоним клин между рабочими и социалистами  и  подготовим следующий  этап
революции.
     7.  Все приведенные  рассуждения  повисли  бы  в воздухе,  если  бы  мы
ограничились только лозунгами демократии и их парламентским преломлением. Об
этом  не может  быть и речи. Коммунисты  участвуют во всех  стачках, во всех
протестах, демонстрациях, поднимают новые и новые слои. Коммунисты с  массой
и впереди массы во всех боях. На почве этих боев коммунисты выдвигают лозунг
Советов  и при  первой  возможности строят  Советы  как  организации единого
пролетарского фронта. На данной стадии Советы не могут быть ничем больше. Но
если  они возникнут как боевые организации единого пролетарского фронта, они
под  руководством  коммунистов  неизбежно превратятся на известной  стадии в
органы восстания, а затем и в органы власти.
     8.  Смело  развертывая  аграрную  программу,  нельзя  ни в  коем случае
забывать  о самостоятельной роли сельскохозяйственных рабочих. Это главный и
основной рычаг  пролетарской революции  в деревне. С крестьянами у рабочих -
союз,  а   сельскохозяйственные  рабочие  предсталяют  собой   часть  самого
пролетариата. Этого глубокого различия никогда нельзя упускать их виду.
     9. Из "Веритэ" я узнаю,  что сталинцы обвиняют не то левую  оппозицию в
целом, не то меня одного, будто мы против немедленной конфискации помещичьих
земель. Поистине, никогда нельзя предвидеть, в какую сторону свернут на этот
раз бюрократические демагоги. Что  значит  "немедленный" захват  земли? Кем?
Какими организациями? Правда, несравненный Пери162 еще и в апреле утверждал,
что  испанские  крестьяне  строят  Советы,   а  рабочие  идут  поголовно  за
коммунистами.  Разумеется,  мы за то, чтобы крестьянские Советы  (или союзы,
или  комитеты) немедленно забирали в руки помещичью землю. Но ведь  надо еще
только  поднять  крестьян.  А для этого надо  вырвать рабочих из-под влияния
социалистов. Одно без другого не выйдет.
     Или, может, сталинцы хотят сказать, что мы покровительствуем помещичьей
собственнолсти? Но даже  и в  клевете  должна быть логика. Каким образом  из
позиции  перманентной  революции  вытекает  защита помещичьей собственности?
Пусть попробуют нам объяснить.
     Мы,  со своей стороны, напомним, что, когда сталинцы проводили  в Китае
политику  блока четырех классов163,  то  Политбюро  под руководством Сталина
посылало телеграммы  Центральному Комитету китайской компартии с требованием
торомозить  крестьянское  движение,  чтобы  не  отталкивать  "революционных"
генералов.   В  аграрную  программу   Сталин  и  Молотов  внесли   маленькое
ограничение: конфискация помощичьих земель, кроме земель офицерства.  А  так
как все помещики, помещичьи сынки и племянники вступали в  армию  Чан Кайши,
то   "ревоюционное"   офицерство   стало   орденом   страхования  помещичьей
собственности.  Этой  позорной  главы  в   истории  сталинского  руководства
вычеркнуть нельзя.  Оппозиция  тогда же нашла копию телеграммы  в протоколах
Политбюро, разоблачила  и  заклеймила  это  постыдное предательство аграрной
революции.   Теперь   эти  господа  пытаются  нам  в  Испании  подкинуть  те
преступления, которые они совершили в Китае.  Но нет: теперь оппозиция имеет
почти  в  каждой  стране  свою  секцию,  которая  не  позволит  безнаказанно
распространять  ложь  и  смуту.  На живом  опыте  испанской революции  левая
оппозиция выяснит  все  основные спорные вопросы и  сделает  гигантский  шаг
вперед. Недаром же революция есть локомотив истории.
     [Л.Д.Троцкий]
     1 июля 1931 г.



     Прилагаю  заметку  по  поводу  клеветы  Ярославского в  "Правде"  от  2
июля164. По  поводу  фальсификации буржуазных  газет  я  получил сообщения с
разных сторон, но у  меня такое впечатление,  что никто не  ударил пальцем о
палец, чтобы опровергнуть клевету. Поразительно, что даже в последнем номере
"Веритэ" нет трех строк с сухим опровержением фальсификации. Теперь придется
это делать задним числом. Мне думается, что это можно было бы сделать сейчас
с известной энергией, подняв опять вопрос о системе фальсификаций. Почему не
распространить на коммунистических собраниях маленькую  летучку, заключающую
в себе прилагаемое  при сем  письмецо  и пять строк комментариев от  местной
организации.  Такой  листок  можно было бы  издать  очень  дешево в  большом
количестве  эжкземпляров. Мне кажется, что это  благодарный момент для удара
по системе бюрократической лжи.
     Может  быть, можно  было  бы  от  моего имени  поместить  в  какой-либо
приличной газете письмо в редакцию следующего содержания:
     Милостивый государть господин редактор!
     В  целом  ряде реакционных  изданий разных  стран,  в частности Польши,
Румынии, Греции, напчатана  мнимая моя статья, направленная против пятилетки
в  Советском Союзе. Одна из польских газет сопроводила даже статью указанием
на  то, будто  она прислана  специально  для нее.  "Манчестер гардиан"  есть
единственная  газета,  на  страницах  которой появилось  вполне  аутентичное
интервью мое о пятилетке и о важности сотрудничества Англии с СССР. Характер
этого  интервью находится  в непримиримом  противоречии с  теми взглядами  и
тенденциями,  которые  мне пытается подкинуть  та часть реакционной  печати,
которая прибегает к "письмам  Зиновьева"165 и другим подобным им документам.
Всякий внимательный  и  добросовестный  читатель  из любого  лагеря  поймет,
надеюсь, источник злостной  фальсификации. Чтобы облегчить это помимание,  я
прошу  вас  дать  в ваших столбцах  место настоящим  строкам.  С совершенным
уважением Л.Троцкий.
     [Л.Д.Троцкий]
     8 июля 1931 г.





     13 июля 1931 [г.]
     1. Итак,  Маурин, "вождь"  рабоче-крестьянского  блока,  стоит на точке
зрения  сепаратизма.  После  колебаний  он  определился   как   левое  крыло
мелкобуржуазного национализма. Я уже  писал, что каталонский мелкобуржуазный
национализм на  данной стадии  прогрессивен, но  при одном условии: если  он
развертывает свою деятельность вне рядов коммунизма  и всегда находится  под
ударами коммунистической критики. Позволять же мелкобуржуазному национализму
выступать под маской коммунизма значит одновременно наносить вероломный удар
пролетарскому авангарду  и  убивать прогрессивное значение  мелкобуржуазного
национализма.
     2. Что означает программа сепаратизма? Экономическое  и государственное
раздробление   Испании,   или,   иначе   говоря,   превращение  Пиренейского
полуострова   в   подобие   Балканского   полуострова166.    Самостоятельные
государства, отделенные друг от  друга таможенными стенами,  самостоятельные
армии и самостоятельные внутренние пиренейские войны. Конечно, мудрый Маурин
скажет, что он  этого не хочет.  Но  программы имеют  свою логику, т. е. то,
чего не имеет Маурин.
     3.  Заинтересованы  ли  рабочие и  крестьяне  разных частей  Испании  в
экономическом  расчленении  страны?   Ни  в   каком  случае.  Следовательно,
отождествлять  решительную борьбу за  право на самоопределение с пропагандой
сепаратизма значит совершать гибельную работу. Наша программа есть испанская
федерация  при   непременном  сохранении  экономического  единства.   Мы  не
собираемся навязывать  эту  программу угнетенным национальностям полуострова
при  помощи оружия буржуазии.  В  этом смысле мы  честно  стоим за  право на
самоопределение.   Если  бы  Каталония   отделилась,   то   коммунистическое
меньшинство в Каталонии,  как и в  Испании, должно было  бы вести борьбу  за
Федерацию.
     4. На Балканах еще старая, довоенная социал-демократия выдвинула лозунг
демократической  балканской Федерации167,  как  выход  из сумасшедшего  дома
сепаратных государств. Сейчас коммунистическим лозунгом на Балканах является
балканская   советская  Федерация168  (кстати:  Коминтерн  усыновил   лозунг
балканской   советской  Федерации,  но  в  то  же  время   отвергает  лозунг
европейской советской Федерации!). Неужели  же  мы можем  при таких условиях
сделать своим лозунгом  балканизацию Пиренейского полуострова?  Не чудовищно
ли это?
     5. Синдикалисты, по крайней мере  отдельные их вожди, заявляли, что они
будут бороться против сепаратизма даже с оружием в руках. Если бы дело дошло
до  этого,  то  коммунисты  и синдикалисты оказались  бы  по  разные стороны
баррикад,  ибо   коммунисты,  нимало  не  разделяя  сепаратистских  иллюзий,
наоборот, критикуя их, в то же время должны давать беспощадный отпор палачам
империализма и его лакеям синдикалистам.
     6.  Если  бы  мелкой  буржуазии удалось  -  против  советов  и  критики
коммунистов - расчленить Испанию, то отрицательные последствия такого режима
не замедлили бы  сказаться. Рабочие и крестьяне  разных  частей  полуострова
скоро пришли бы  к выводу: да, коммунисты были правы. Но ведь это и  значит,
что мы не должны брать  на  себя  ни малейшей  ответственности за  программу
Маурина!
     7.  Монатт   надеется,  что  испанские   синдикалисты   построят  новое
"синдикалистское государство". Вместо этого испанские друзья Монатта успешно
врастают в буржуазное  государство. Злосчастная  курица, высиживающая  утят!
Сейчас  чрезвычайно  важно следить  за  всеми  словами  и  делами  испанских
синдикалистов. Это откроет  левой  оппозиции во  Франции возможность нанести
французскому анархо-синдикализму непоправимый удар. Можно не  сомневаться ни
на  одну минуту,  что  в условиях  революции  анархо-синдикалисты будут себя
компрометировать на каждом шагу.
     Гениальная идея синдикалистов:  контролировать  кортесы, не принимая  в
них участия! Применять революционное насилие,  бороться за власть,  овладеть
властью - недопустимо. Вместо этого рекомендуется "контролировать" стоящую у
власти буржуазию.  Великолепная  картина: буржуазия  завтракает,  обедает  и
ужинает, а руководимый синдикалистами пролетариат "контролирует" натощак эти
операции.
     Л .Троцкий



     15 июля 1931 [г.]
     т. Милль
     Дорогой товарищ М[илль]!
     1. Посылаю  вам статью по поводу нового зигзага сталинской политики169.
Вопрос  исключительной  важности.  В  этом  повороте  и  в  его   дальнейших
последствиях  левая оппозиция  может найти  могущественную  точку  опоры для
своей пропаганды. На фактах нового зигзага надо будет неутомимо и настойчиво
иллюстрировать правильность нашей позиции, как она  сформулирована в Проекте
платформы по  русскому  вопросу.  Здесь перед  нами открываются серьезнейшие
перспективы. Очень  важно следить за "Юманите". Какую жалкую казенную чепуху
пишут  эти  люди  (например,  в  No  от 8  июля, стр.  3).  У  нас  над ними
гигантское, неизмеримое преимущество  в понимании того,  что происходит, и в
предвидении будущего. Надо это преимущество использовать сомкнутым строем.
     Революция в Испании и кризис сталинского курса - вот два устоя политики
левой оппозиции в  настоящий момент. События в Германии могут выдвинуться на
первый план.  Вообще  недостатка в  попутном ветре  не  будет.  Надо  только
держать в порядке паруса.
     2.  Относительно  Трэна.  Несомненно,  что  разногласие  по  вопросу  о
перманентной  революции  может   в   нынешний  период   сделать  невозможным
сотрудничество  с  ним. Это  было бы очень огорчительно. Разумеется,  нельзя
делать ему принципиальные уступки.  Но нужно сделать  добросовестные попытки
договориться с  ним  до  конца.  Пусть  напишет по  вопросу  о  перманентной
революции - прежде всего применительно к Испании - тезисы: тогда можно будет
ясно  определить, в чем мы расходимся. Оставлять  же вопрос в неопределенном
положении на долгое время - несомненно, опасно.
     3. По поводу пакостей Ландау-Мюллера мой совет - не  предпринимать пока
никаких дальнейших шагов и во всяком случае не публиковать ни в каком случае
письма Секретариата к ним, чтобы не дать им лишнего  повода для каких-нибудь
совершенно неслыханных  гнусностей.  Если дело  само  собою замрет,  беды не
будет,  ибо вся  эта группа скоро разложится и сгниет.  Письмо  Секретариата
явилось  для  них,  во  всяком  случае,  серьезной острасткой:  пока  этого,
пожалуй, достаточно.
     4.  Вы  спрашиваете,   можно  ли  публиковать   в   Интернац[иональном]
"Бюллетене" мои письма по  поводу испанских дел? Безусловно,  можно. Если  в
этих письмах  есть  какие-либо  личные  или  чисто  практические  внутренние
моменты, то  их  надо устранить.  Кое-что можно публиковать также и из  моих
писем к Нину, разумеется, совершенно исключая все, что носит характер личной
переписки и  даже  личных  советов.  В  этом отношении нужна  исключительная
осторожность, чтобы не задеть кого-либо в силу простой оплошности.
     5. Я считаю, что о поездке Навилля в Испанию от имени Интернациональной
оппозиции не может быть и речи ни в единственном числе, ни вместе с другими.
Политическая  бесплодность этого человека доказана полностью. Ждать от  него
революционной  инициативы можно  так же,  как от козла молока. По складу это
консервативный,  недоверчивый   и  политически  робкий  буржуа,  испорченный
случайной  прививкой  марксистской  теории.  Ничего,   кроме  вреда,   нашей
испанской  организации  он  принести   не  сможет.  Если  бы  он  поехал  по
собственной инициативе, как коммивояжер своей собственной  клики "Ля Лютт де
Клясс",  то  мы  обязаны были бы,  на  мой  взгляд,  предупредить  испанских
товарищей о качествах, планах, методах и намерениях Навилля и компании.
     Что касается меня  лично, то я считаю, что  за два года потратил на эту
публику  гораздо больше времени, чем она  стоит. Больше я пальцем о палец не
ударю, чтоб спасти Навилля от заслуженной им участи.
     [Л.Д.Троцкий]




     1.  Революционный  прилив сейчас  несомненен.  Коммунистические  партии
сейчас  в  ряде  стран усиливаются.  Элементарный прилив сил отводит вопросы
стратегии на второй и третий план. К коммунистам идут рабочие как к наиболее
непримиримой партии. В том  же направлении действуют  экономические успехи в
СССР,   признанные  значительной  частью  буржуазной  печати  и   тем  самым
становящиеся еще более убедительными для рабочих.
     2. Эта общая  политическая  обстановка,  как  это  ни парадоксально  на
первый взгляд,  бьет не только по  правой оппозиции,  но и по левой.  Этим в
последнем  счете объясняются австрийские  капитуляции, приостановка роста  в
некоторых  странах,  ослабление  активности  и  пр. Помимо  всяких  местных,
частных и  личных причин, имеется общая  причина: стихийного прибоя,  еще не
поставившего  вопросов революционной  стратегии  и  не вскрывшего  полностью
противоречий  в  положении  Коминтерна  и  его  отдельных  партий  на  новой
исторической ступени. Ясно,  что при  таких условиях та  фракция, которая не
просто   плывет  по   течению,  а  критически   прорабатывает  обстановку  и
сознательно ставит все вопросы стратегии, должна неминуемо быть на известное
время оттерта  в сторону.  В  среде  самй этой  фракции  должны  появляться
настроения  нетерпения, которые в отдельных случаях принимают капитулянтскую
форму.
     3. В известных случаях победа возможна и при очень плохой политике. При
углублении кризиса и  его затяжке, при дальнейшем распаде социал-демократии,
при деморализации правящих победа германской компартии не исключена даже при
политике и  руководстве  Тельмана.  Но,  к  несчастью, только не  исключена.
Действительные шансы этой победы невелики. Разумеется, если бои развернутся,
левая  оппозиция примет в них участие в качестве  малочисленного,  но самого
решительного  отряда. Я думаю, что  и сейчас уже левая оппозиция должна была
бы  сделать  негласное,  но вполне  официальное  заявление по  этому поводу:
например, обратиться к Центральному Комитету германской компартии с письмом,
в  котором  заявить,  что,  не  отказываясь  решительно  ни в  чем  от своих
взглядов, левая оппозиция в целом и каждый из ее членов в отдельности готовы
предоставить  свои силы в распоряжение германской компартии  для  выполнения
любых революционных поручений и заданий. Такое  заявление, независимо от его
ближайших последствий, имело бы воспитательное значение и принесло бы пользу
в дальнейшем.
     4.  Победа  в  Германии имела бы  решающее международное  значение.  Мы
сказали, что она не  исключена  даже при нынешнем руководстве. Но  до победы
еще, по меньшей мере, далеко.
     Основной  чертой положения  в Германии  на  этот раз  является  крайняя
диспропорция между остротой  революционной  ситуации и силой  компартии.  Об
этом  говорилось  в  брошюре,  посвященной  последним  выборам  в  рейхстаг.
Противоречия  в  политической  обстановке,  охарактеризованные  там, с  того
времени только обострились. После того как  партия ослабляла себя в  течение
нескольких лет несвоевременной офензивой, она видит себя вынужденной теперь,
когда  обстановка  требует офензивы, вести,  по  существу,  оборонительную и
выжидательную политику.  Отсюда вырастает совершенно  реальная  перспектива:
объективная  обстановка может измениться к выгоде для буржуазии раньше,  чем
полустихийный  прилив   сил  позволит  компартии   перейти   в   решительное
наступление.
     5.  В  Испании та  же  диспропорция.  При  исключительно планомерном  и
выгодном  для пролетариата развитии  революции Коминтерн упускает  месяц  за
месяцем,   обнаруживает   свою   слабость    и   несостоятельность,   питает
анархо-синдикализм, дает возможность буржуазии упрочиться и тем подготавляет
исход революции не в русском, а в немецком стиле (1918-1919).
     6. Я мало слежу сейчас за Китаем,  но  и там  вопиющие ошибки последних
лет    (игнорирование    реального    положения    в    стране,    отрицание
революционно-демократических задач, игнорирование  пролетариата, перенесение
центра тяжести на крестьянскую войну) подготовили  трагическую развязку. Чан
Кайши приступает  к разгрому крестьянских очагов при спокойствии  в городах.
Его победа в  этом случае грозит ужасающим истреблением коммунистов и  новым
ослаблением революции на длительный период.
     7. Экономическое развитие в  СССР  явно вступает  сейчас  в критический
фазис.  "Пестрая  картина"  в  выполнении пятилетнего  плана  (по  выражению
Сталина) означает нарушение пропорций даже в  формальных рамках плана. Между
тем  весь вопрос  в том, удастся ли  и в  какой мере установить  необходимые
пропорции между элементами плана и  стихийными или полустихийными процессами
хозяйства. Мы с самого  начала предупреждали, что накопляющиеся противоречия
и  диспропорции  --  при отсутствии  постоянной и  открытой  регулировки  --
прорвутся  наружу  в  третьем,  четвертом или пятом  году. Сейчас этот  этап
приблизился вплотную.
     8.  По   объективным  условиям  мы  вступили  в  период   революций   и
революционных  войн.  Красная  армия является  в  этих условиях историческим
фактором громадной важности.  На чаше исторических весов Красная армия могла
бы  далеко  перевесить не только немецкий фашизм, но и  польский в  придачу.
Общеевропейская  обстановка вполне оправдывала бы революционную офензиву. Но
здесь с особенной остротой встает вопрос о хлебе и мясе, о лошадях и об овсе
и  -- за  этим  -- о настроениях  крестьянства да и  самого рабочего класса.
Негармоническое,  бюрократическое  планирование  и регулирование приводит  к
тому,   что  в  критический  момент   хозяйство,  могущественное  по   своим
абстрактным возможностям, является крайне слабым по своим реальным ресурсам.
     9.  В  политике  дальнего прицела  надо  предвидеть  и худший  вартант,
особенно если вероятность его так велика,  как в нынешних условиях. Каков же
этот худший вариант? Германский пролетариат не овладеет властью в  ближайший
период.  Испанская  компартия  не  успевает  вырасти  своевременно  до  роли
руководительницы рабочего класса. Капитализм получает политическую отсрочку.
Под  фашистскими  или  "демократическими"  или  комбинированными формами  он
выкарабкивается  из  кризиса.  Разумеется,  упадочный  характер  капитализма
преодолен  быть не может.  Но уже одно  временное умиротворение Китая  может
открыть  плацдарм  для  операции большого стиля. Новый  промышленный  подъем
вовсе нельзя считать теоретически заранее исключенным.
     10. Истекающий период  характеризовался тем, что  капитализм все глубже
забирался в трясину кризиса в то  время, как Советский Союз давал все  более
грандиозные проценты роста.  Опасность  состоит в  том, что мир может дать в
открывающийся   период   картину   до  известной  степени   противоположного
характера.  Именно: капитализм  будет выбираться из кризиса, а  в  Советском
Союзе  выйдут наружу все те  диспропорции и  противоречия,  которые  загнаны
внутрь  бюрократическим нажимом и отголоском которых является последняя речь
Сталина.

     * * *
     Все  сказанное  выше имеет, разумеется, гипотетический характер.  Как в
хозяйственном планировании надо иметь и максимальные и минимальные варианты,
так и  в  политическом прогнозе надо  брать и лучший и худший варианты. Выше
разобран  худший из возможных вариантов. Действительность пройдет где-нибудь
между лучшим и худшим вариантом, хотя, как можно опасаться, ближе к худшему,
чем к лучшему. Что это означает с точки зрения развития  самого  коммунизма?
Период  глубокого  внутреннего  кризиса, критики, проверки  прошлого опыта и
прошлых дискуссий.
     Что,  собственно, сделала  оппозиция  до  сих пор? Очень мало.  Имеется
известное  количество критических и платформенных работ, которые пролетариат
на Западе, даже авангард его, даже авангард этого  авангарда, не усвоил и не
проверил  на собственном  опыте. В  разных странах существовали за последние
годы  оппозиционные  группы,  которые  нередко  не  имели  ничего  общего  с
большевизмом и лишь  компрометировали  левую оппозицию  своим сочувствием  к
ней.  Работа наша за последний период сводилась в очень значительной степени
к очищению  рядов оппозиции от случайных, чужеродных и прямо-таки зловредных
элементов.  Сами  мы  делали  при  этом  немало ошибок,  которые  совершенно
неизбежны,  являясь  платой  за  учебу.  Немудрено,  если  рабочие  вовсе не
поспешили  броситься  очертя голову  на  призыв левых оппозиционных  групп в
разных странах.
     Нынешний революционный прибой сам  по себе доставляет передовым рабочим
естественное  удовлетворение  и   позволяет  не  думать   о   стратегических
проблемах. Все  это,  как  сказано  выше,  вполне  объясняет,  почему  левая
оппозиция чувствует себя в ряде случаев оттертой от главного русла движения.
Но это  объясняется временным  положением.  Вопросы революционной  стратегии
будут уже в ближайшее время поставлены в ряде стран, прежде всего в Германии
и Испании, с исключительной остротой.  Очень многое из того, что  оппозицией
сказано в прошлом и что сейчас кажется  забытым  (что отчасти забыто и самой
оппозицией), всплывет  завтра наружу,  получит  снова чрезвычайно актуальный
характер.
     Мы защищаем безусловно правильные  идеи  и  методы при  помощи  слабых,
жалких  кустарных  средств.   Коминтерн  защищает  ложные  идеи  при  помощи
"американской" техники. Но побеждают в конце концов правильные идеи.
     Из  этого  следует  и  еще один  вывод. Наша сила  на данной  стадии  в
правильной   общей   оценке,   в  марксистской   концепции,   в   правильном
революционном  прогнозе.   Эти  свои  качества   мы   и   должны  предъявить
пролетарскому  авагарду  прежде  всего.  Мы  выступаем в  первую  голову как
пропагандисты. Мы  слишком слабы для того,  чтобы пытаться давать ответы  на
все  вопросы,   вмешиваться  во  все   частные  конфликты,  везде   и  всюду
формулировать   ответы   и  лозунги  левой   оппозиции.   Погоня   за  такой
универсальностью при нашей слабости и при неопытности многих товарищей будет
нередко  приводить к слишком поспешным выводам,  к неосторожным  лозунгам, к
ошибочным решениям. Частными ложными шагами  мы будем компрометировать себя,
мешая  рабочим  оценить основные качества левой оппозиции. Этим  я  вовсе не
хочу  сказать, что  мы должны стоять  в стороне от  реальной борьбы рабочего
класса. Меньше всего. Проверить революционные  преимущества  левой оппозиции
передовые рабочие  могут только  на  живом опыте.  Но надо учиться  выбирать
наиболее яркие, ударные  и принципиальные  вопросы и на этих вопросах давать
бой, не  размениваясь на  мелочи и  частности.  В этом, мне кажется,  сейчас
основное правило политики левой оппозиции.
     Г. Гуров171
     24 июля 1931 г.



     27 июля 1931 [г.]
     Дорогие товарищи!
     Я  предлагаю в  возможно короткий  срок  выпустить  Манифест  от  имени
Интернациональной левой по поводу испанской революции. Манифест должен иметь
программный характер, заключая в себе нашу оценку  движущих  сил революции и
ее  перспективы. В то же  время  Манифест  должен иметь  боевой политический
характер,  т.   е.  должен  сформулировать  важнейшие  политические  лозунги
нынешнего периода и дать сжатую критику всех партий  и группировок в рабочем
классе.
     Такого рода Манифест  будет  неизбежно довольно значительных  размеров,
скажем, 10-16 печатных страниц.
     Из  этого же Манифеста  можно  будет  извлечь  наиболее боевые  места и
выпустить на испанском языке краткое издание  Манифеста в виде  воззвания  к
рабочим в очень большом количестве экземпляров.
     Манифест  должен  быть подписан  Секретариатом  и  всеми  национальными
секциями, как это было сделано с китайским манифестом172.
     Надо  предложить  испанским товарищам выработать  проект  или  хотя  бы
тезисы, вернее  сказать, конспект Манифеста, включив в  него все те вопросы,
мысли,  лозунги,  которые,  по мысли испанских  товарищей,  должны  войти  в
Манифест.  На  основании  этого  конспекта  можно  будет  придать  Манифесту
окончательную форму. Готовый проект нужно  будет  как можно скорее разослать
всем секциям, чтобы получить от них как можно скорее подпись.
     Так как принципиальное согласие на этот счет у нас уже достигнуто было,
то  Секретариату  следовало  бы,   мне  кажется,   приступить  немедленно  к
практическому осуществлению этого дела.
     Манифест  должен  составить в  развитии испанской  оппозиции  серьезный
этап.  Я  представляю  себе дело  так, что Манифест  должен  быть  издан  на
испанском и каталонском языках не меньше, чем в 15-20.000  экз[емпляров],  а
краткое издание Манифеста в виде листка - в сотне тысяч экземпляров.
     Во   избежание   всяких   возможных   затруднений   надо   предоставить
национальным секциям право подписывать под Манифестом одну  фамилию, две или
три, смотря по обстоятельствам.
     [Л.Д.Троцкий]



     Дорогие товарищи!
     По  сообщению тов. Нина, ЦК  испанской компартии  произвел  решительный
поворот в своей политике. Я, к сожалению, сейчас не имею никакой возможности
разбираться в обширном циркуляре ЦК на испанском языке: это отняло бы у меня
слишком много времени. Мне кажется, было бы совершенно необходимым перевести
этот  циркуляр  и  напечатать  его в  "Лютт  де клясс".  С  другой  стороны,
испанским товарищам следовало бы целиком напечатать циркуляр  в "Коммунизмо"
с необходимыми комментариями.
     Из  слов  тов. Нина вытекает,  что  испанский  ЦК,  сохраняя формальный
лозунг "демократической диктатуры", решительно изменяет свою политику в двух
пунктах: во-первых, он становится на путь борьбы за демократические лозунги;
во-вторых, он готов применять политику единого фронта.
     Мы  имеем здесь ясную  и  несомненную победу левой оппозиции. Насколько
глубок и серьезен поворот испанских сталинцев, вопрос особый, причем тот или
другой  ответ  на него зависит в  значительной степени от нашей  собственной
политики.   Но,   во   всяком   случае,   самый   факт   поворота   является
непосредственным  плодом  критики  левой  оппозиции.  "Скептикам"  в   наших
собственных  рядах  следует  хорошенько  намотать  себе  этот  факт  на  ус.
Прогрессивной   силой  внутри  коммунизма  является   только  фракция  левой
оппозиции. От  ее успехов зависят успехи  коммунизма и, в частности,  успехи
испанской революции.
     Как же мы должны реагировать  на поворот испанских  сталинцев?  На этот
счет  у нас есть  уже серьезный  опыт, правда, главным  образом опыт ошибок.
Когда французские сталинцы, в  значительной мере под влиянием нашей критики,
решили отступить от фантастической  политики "третьего периода", руководство
Навилля-Росмера объявило  заранее,  что авантюризм сменился оппортунизмом  и
что  левой  оппозиции  надо  идти  своей  дорогой,  как  если бы  ничего  не
произошло. В свое время мы критиковали  эту  формалистическую и безжизненную
политику, которая имела своим последствием то, что французская Лига упустила
в высшей степени благоприятную обстановку для сближения с пролетарским ядром
партии. Надо надеяться, что эта ошибка не будет повторена в Испании.
     В  кратком  письме тов. Нин  подчеркивает  два  обстоятельства, имеющие
исключительно  важное  значение для  политики  испанской  левой  в настоящий
период: официальная партия  сделала или  по  крайней мере провозгласила  ряд
шагов,  направленных  в  сторону  политики  большевиков-ленинцев;  наоборот,
руководство каталонской  Федерации  все более  и  более погрязает в путанице
оппортунизма и мелкобуржуазного  национализма.  Официальная партия делала до
сих  пор все  для  того,  чтобы  отождествить  левую  оппозицию с  путаницей
Маурина.  Сейчас  представляется  исключительно  благоприятная  возможность,
чтобы   рассеять   это   недоразумение,   порожденное   отчасти   известными
фактическими обстоятельствами, а главным образом -- злой волей сталинцев.
     Левая  оппозиция должна  подвергнуть поворот  испанского ЦК  серьезному
анализу -- без наивной доверчивости, но и без сектантских предвзятостей. То,
что нами завоевано,  должно  быть  нами же ясно констатировано и учтено. Где
разногласия  остались,  они  должны быть  охарактеризованы  без  смягчений и
прикрас.
     На основании такого анализа надо обратиться с открытым письмом к членам
испанской компартии. В этом письме надо заявить и доказать при помощи  ясных
и  точных цитат, что  именно наша критика,  наша  оценка,  наши  предложения
толкнули ЦК на  тот поворот  в сторону  правильной политики.  Не  замалчивая
наличия  серьезных  разногласий, надо, однако, сделать тот вывод, что польза
нашего   сотрудничества  с  партией  доказана  блестяще  и  что  необходимо,
следовательно,  делать все для  объединения коммунистических рядов. Можно  и
должно,  мне  кажется,  отметить,  что,  если наша критика принимает  острые
формы,  то  причиною  этому  -- раскол;  что  в  случае  объединения  партии
внутрипартийная критика получит неизбежно более  смягченный  и  товарищеский
характер,  причем левая оппозиция  заранее обязуется  подчиняться дисциплине
партии.
     В  том  же письме надо  ясно указать  на  разногласия,  отделяющие  как
официальную   партию,  так   и  левую   оппозицию  с  нынешним  руководством
каталонской Федерации. Следовало бы сказать, что наши разногласия с Мауриным
во всяком случае не меньше, чем разногласия с ним официальной партии.
     Чем скорее и решительнее левая оппозиция будет реагировать на поворот в
направлении сближения с партией, тем выгоднее это будет для левой оппозиции,
для партии, для испанской революции.
     [Л.Д.Троцкий]
     30 июля 1931 г.



     Дорогие товарищи!
     Цель  настоящего  письма  --  обменяться  мнениями  по  поводу  бурного
стачечного  движения  в  Испании173. В  своей  второй  брошюре об  испанской
революции я  подробно  останавливался  на  одной  из  возможных  перспектив:
революционное  массовое   движение   бурно   развивается   без   правильного
руководства  и  приводит  ко   взрыву,  который  силы  контрреволюции  могут
использовать  для разгрома пролетариата. Из  такой перспективы,  как указано
уже в самой  брошюре, вовсе  не  вытекает, разумеется,  для коммунистов роль
тормоза революционного  движения. Я не  сомневаюсь, что у нас  на  этот счет
разногласий не будет. Но я хочу несколько подробнее остановиться на вопросе,
так как он может получить большое практическое значение.
     Прежде всего,  необходимо отдать себе ясный  отчет  в  том,  что бурный
стихийный стачечный разлив совершенно  неизбежно вытекает из характера самой
революции, являясь в известном смысле ее  основой.  Подавляющее  большинство
испанского  пролетариата  не знает организации.  За время  диктатуры выросло
новое  поколение  рабочих, лишенное  самостоятельного  политического  опыта.
Революция пробуждает --  и в этом ее  сила -- самые отсталые, самые забитые,
самые  угнетенные трудящиеся  массы. Формой  их пробуждения является стачка.
Через посредство стачки разные  слои и  группы пролетариата заявляют о себе,
перекликаются друг с другом, проверяют свою силу  и  силу своих врагов. Один
слой заражает  и пробуждает другой. Все это в совокупности  делает абсолютно
неизбежным  нынешнее  стачечное  половодье.  Коммунисты меньше  всего  могут
пугаться его,  ибо в нем-то  и выражается  творческая сила революции. Только
через эти  стачки,  со  всеми  их ошибками,  "излишествами", "эксцессами" --
пролетариат поднимается  на ноги, собирается воедино, начинает чувствовать и
сознавать себя как класс, как живая историческая сила. Революции никогда еще
не совершались под дирижерскую палочку. Эксцессы, ошибки, жертвы -- все  это
неизбежно вытекает из природы самой революции.
     Если бы коммунистическая  партия сказала рабочим: "Я еще слишком слаба,
чтобы  руководить вами,  поэтому  подождите,  не напирайте, не  вступайте  в
стачечные бои, дайте мне окрепнуть", -- то партия сделала бы себя безнадежно
смешной, пробуждающиеся массы перешагнули бы через нее, и вместо того, чтобы
окрепнуть, партия ослабела бы.
     Даже если вполне правильно предвидеть известную историческую опасность,
это  еще не  значит, что  ее  можно устранить при помощи голого резонерства.
Нет, устранить опасность можно только  имея необходимую  силу. А чтобы стать
силой,   коммунистическая   партия   должна   полностью   стать   на   почву
развивающегося "стихийного" или полустихийного стачечного  движения;  не для
того, чтобы  тормозить  его,  а  для  того,  чтобы учиться  руководить  им в
процессе боевого руководства, приобретать авторитет и силу.
     Было   бы   ошибочным   считать,  что   нынешнее   движение  вызывается
аранхо-синдикалистами.   Эти  последние  сами  находятся  под  непреодолимым
напором  снизу.  Руководящий  слой  синдикалистов  изо всей  силы  хотел  бы
тормозить  движение.  Субъекты  вроде  Пестанья174,  вероятно,  уже  сегодня
сговариваются за кулисами с предпринимателями  и администрацией  о том,  как
лучше  ликвидировать стачки. Завтра многие из этих господ  окажутся палачами
рабочих, причем, расстреливая  рабочих, они,  как русские  меньшевики, будут
читать проповеди против "стачечного азарта" и пр.
     Можно не сомневаться, что именно по этой  линии  пойдет  дифференциация
среди анархо-синдикалистов. Более революционное крыло будет приходить во все
большее противоречие с  синдикал-реформистами.  Из среды  этого левого крыла
будут  неизбежно выходить путчисты, героические авантюристы,  индивидуальные
террористы и проч.
     Разумеется,    мы    ни    одной    из    разновидностей    авантюризма
покровительствовать не можем. Но мы  должны заранее себе отдать отчет в том,
что приближаться к  нам будет не  правое крыло, борющееся против  стачек,  а
левое, революционное синдикалистское крыло. Элементы авантюризма смогут быть
тем легче преодолены, чем яснее и скорее революционные синдикалисты убедятся
на деле, что коммунисты не резонеры, а борцы.
     Официальную  партию  сейчас  обвиняют  в  авантюристической  политике в
области стачек. Я лично не могу об этом судить за недостатком  данных. Общая
установка  партии  в предшествующий период  делает,  однако,  это  обвинение
вполне  вероятным. Но  именно  поэтому  есть  опасность  того, что,  обжегши
пальцы, партия может круто  повернуть вправо. Величайшим несчастьем было бы,
если  бы рабочие массы пришли к выводу,  что коммунисты, как и  синдикалисты
типа Пестанья, хотят сверху  вниз поучать массы, вместо того чтобы  вместе с
ними подниматься снизу вверх.
     Резюмирую.   Опасность  "июньских  дней"  остается,  несомненно,  самой
грозной опасностью в  перспективе. Но более непосредственной опасностью  для
коммунизма может  стать отвлеченное  резонерство,  "умничанье",  абстрактное
уговаривание,  которое   революционным   рабочим   будет   казаться   просто
пессимистическим карканьем.
     Левая  оппозиция  не  должна  ни  на  минуту забывать,  что  опасности,
вырастающие    из   развития   революции,   побеждаются   не   выжидательной
осторожностью, а смелостью, смелостью и еще раз смелостью.
     Л. Троцкий
     2 августа 1931 г.





     Боллак,  руководитель  экономического  и  финансового  агентства, давал
комиссии чрезвычайно меткие показания, свидетельствующие о том, что наиболее
прочно  сделанные головы сидят не в парламенте, а на бирже. Во всяком случае
никто из  членов комиссии -- а там  все  сплошь люди  с  именами  -- не  мог
сравняться  точностью и  меткостью  реплик  с этим  темным биржевым дельцом,
посредником, спекулянтом, другом и наперсником Устрика176.
     Боллак  объяснял  невинным  моралистам комиссии, что,  когда какой-либо
банк  хочет выбросить на  рынок  новые  бумаги,  он не может не прибегать  к
рекламе (Ля  пюблиситэ177).  В  этот  момент  "он  (банк)  вынужден  принять
несколько  сотен индивидуумов, которые  являются не для  того, чтобы просить
рекламы,  но чтобы  требовать  дара  за их молчание". Вот почему "большие  и
маленькие банки вынуждены платить; агент пюблиситэ не может сказать, что нет
секретной пюблиситэ; все банки вынуждены иметь свои секретные фонды, все без
исключения; эта необходимость неотвратимая; Французский банк178 -- даже и он
находится  в  этом положении.  Между  тем  он не имеет  надобности в защите.
Правительство  также.  Министерство финансов  также.  Министерство  финансов
распределяет свой бюджет пюблиситэ  в  качестве  секретного фонда. Этому нет
оправдания. А почему? Потому что наиболее крупные политические люди кончали,
к несчастью, тем, что склонялись перед шантажистами" (Тан179, 25 февраля).
     Замечательные  разъяснения.  Биржевой делец разъясняет  парламентариям,
одни из  которых  были министрами, а другие  стали министрами во время самой
анкеты, -- что  они  не в  качестве строгих парламентских следователей,  а в
качестве  министров  сами  распределяли  секретные фонды, т.  е.  занимались
подкупом  печати.  Мало  того,  "склонялись  перед  шантажистами".  И  члены
комиссии молчат.  Они глотают горькую пилюлю, преподнесенную им уверенным  в
себе финансовым дельцом, который сам переходит на выгодное амплуа моралиста,
обвиняя  все предшествовавшие правительства  и все парламенты в том, что они
не посмели издать закон  о печати, ограждающий интересы общества от шантажа.
Это звучит неотразимо в  устах человека, который сам имеет  непосредственное
отношение к организации  шантажа, по крайней мере в его наиболее высоких и в
наименее уловимых формах.
     Когда  Устрику нужно добиться котирования на бирже акций  Сниа Вискоза,
он  требует  в  письме (от  16 апреля  1930  г.), чтобы  Боллак  "подготовил
атмосферу": "в  интересах  всех,  чтобы  ты  продолжил  твою столь  полезную
кампанию".
     Правда, своей полезной кампанией  Боллак помог разорить людей. Но разве
у самого знаменитого хирурга нет известного процента неудачных операций? Это
довод  Боллака.  Да,  люди  разорились. Но разве это  свидетельствует о  его
нечистой совести? Разве во время войны мы все  с вами не призывали французов
подписываться на государственные  займы? Выполните ваш долг. Вы  можете быть
спокойны  за будущность  ваших  средств.  А  чем  это  кончилось?  "Французы
потеряли 1/5 своего капитала... Все мы ошиблись, но с чистой совестью. Разве
так  обстоит  дело  с подвигами шантажиста!"  Несчастные члены парламентской
комиссии должны были проглотить и эту пилюлю.
     К тому же в деле  Устрика и Сниа Вискоза Боллак действовал и как добрый
патриот.  Он  был  глубоко  убежден,  что  введение  итальянской  бумаги  на
французском рынке будет  содействовать  сближению Рима с Парижем. Вы знаете,
конечно, что господин Гуалино180 был кассиром фашистов во время их похода на
Рим181.  Я  сделал  совершенно  естественное  сопоставление. Я  сказал себе:
"может быть, именно поэтому разрешение дано. Дело идет  о любезном  жесте по
адресу фашистского режима".
     Рауль Пере182 ссылался на бывшего французского посла в Риме  Бенара183,
который  настаивал  на  введении  итальянской   бумаги  по   дипломатическим
соображениям.  Бенар   это  отрицал.  Пере  это   утверждал.  Оба  они  были
министрами,  один из них был послом, другой председателем палаты  депутатов.
Оба они были адвокатами Устрика и оба получали от него суммы, обозначавшиеся
таинственными инициалами.  Эти джентельмены сочли  необходимым в свое  время
требовать от комиссии, чтобы она установила,  что имя Муссолини  не было ими
произнесено.  Причем  здесь  Муссолини? --  спрашивал себя  неосведеомленный
читатель. Но финансовый агент Боллак освещает всю картину, как молния.
     Владелец  Сниа Вискоза, итальянский патрон  Устрика, главная закулисная
фигура  всего  дела  --  есть,  оказывается,  бывший   казначей  фашистского
переворота. Гуалино  ли финансировал поход на Рим  или он сам финансировался
за счет этого похода --  неважно. Гуалино,  как  и Муссолини,  оказались  от
своего  сотрудничества  в  явной  выгоде. Муссолини стал  во  главе  страны,
Гуалино  превратился  в  одну из  главных  фигур итальянской  биржи.  Теперь
понятно, почему, помогая Гуалино обобрать французские сбережения, министры и
дипломаты  могли  думать, что делают нечто  приятное  Муссолини, и  могли  с
успехом ссылаться  на это соображение.  Отсюда же понятно, почему  Муссолини
после краха Устрика  поспешил учинить административную расправу над Гуалино.
Одного заявления  парламентской комиссии, что имя Муссолини не было названо,
было уже недостаточно. Понадобились более сильнодействующие средства.
     Боллак  является реактором  газеты "Актюалитэ" ("Злободневность").  При
помощи этой газеты Боллак "подготовлял атмосферу" и вел ту кампанию, которую
Устрик объявлял полезной  для всех,  т. е. прежде всего для него самого. Что
это  за  газета?  Она  стоит выше  подозрений. В ней  сотрудничали депутаты,
сенаторы,  бывшие и будущие  министры  и посланники. Сотрудником ее  был сам
Гастон Думерг184, прежде  чем его  избрали  президентом  в  сенат.  А Думерг
сегодня,   как   известно,   состоит   президентом   республики.   Можно  ли
заподозривать "Актюалитэ" в службе темным интересам? Нет,  газета президента
республики, как и жена Цезаря, выше подозрений185. Во  всяком случае, Боллак
ручается, что  его  газета никогда не требовала  у своих  высокопоставленных
сотрудников  какой бы  то ни  было  помощи  его  финансовым операциям. Самое
пикантное, пожалуй, в том,  что это утверждение,  может  быть, не так  уж  и
расходится  с истиной.  Боллаку  не нужно было никаких специальных услуг  от
Думерга,  который  одним  фактом своего  сотрудничества  целиком  покрывал и
освящал кампании  Устрика с  пользой для  всех. Таков этот переплет людей  и
отношений.
     [Л.Д.Троцкий]
     [Лето 1931 г.]



     1 сентября 1931 г.
     Милый мой,
     Посылаю  теьбе  копию  моего  письма   Нину.  Прошу  перевести  его  на
французский язык и послать  Лакруа  для Центрального Комитета. Надо написать
Лакруа, что письмо это имеет чисто личный  характер, в особенности  во всем,
что  касается  Р.М[олинье],  но  что оно  посылается  руководяшим  испанским
товарищам для их осведомления  (отнюдь, разумеется, не для распространения).
Следовало бы копию послать также и Шахтману с такой же припиской.
     Следовало  бы  также  послать копию  в Секретариат,  но  без той части,
которая  касается французских  дел.  В препроводительном письме отметь,  что
Секретариату посылаются выдержки из моего письма Нину. Эти же самые выдержки
можно послать и Правлению Лиги.
     Получился   целый   том  полит-изоляторской  литературы:  действительно
маленький    томик,   исписанный   микроскопическими   буквами187.    Сейчас
М.И.[Певзнер] приступает к его расшифровке. Там есть вводная корреспонденция
и   много  теоретических  и  полемических  работ.  Переписка  с  неизбежными
перерывами  займет  недели  две.  Таким   образом,   для  следующего  номера
"Бюллетеня"  у  нас  будет  ценный,  несомненно,  материал.  Примите  это  к
сведению.
     Обнимаю.
     [Л.Д.Троцкий]



     Автор   документа,   представляющего   обширный   ответ   на   вопросы,
поставленные   лейпцигским  судом,   принадлежит  к   другому  политическому
направлению и  к другой  историко-философской школе,  чем автор  этих строк,
являющийся одной из сторон судебного процесса. Эксперт сам подчеркивает свое
глубоко  отрицательное  отношение  к  большевизму.  Это  чрезвычайно  важное
обстоятельство еще раз подтверждает,  что в вопросах, которые делят мыслящее
человечество на непримиримо враждебные лагери, нельзя ни ждать, ни требовать
какой-либо абсолютной нейтральности.
     Противопоставлять   здесь   исторической   оценке  большевизма  и   его
противников,  какая  дана  экспертизой, другую оценку  значило  бы  выходить
далеко за рамки процесса и без крайней надобности утруждать внимание суда. В
своих книгах, отчасти и тех, на которые ссылается эксперт, автор этих  строк
не раз  развивал свой  взгляд  на ход развития России, русской  революции  и
большевизма. Здесь приходится ограничиться немногими краткими замечаниями по
поводу тех  пунктов заключения  экспертизы, которые  имеют  непосредственное
отношение к вопросам, поставленным судом.
     Необходимо   прежде   всего   подчеркнуть,   что   Керенский   не   был
социалистом-революционером в собственном смысле слова,  т. е. не принадлежал
к той партии, которая, хотя и в  антагонизме с большевиками, вела, однако, в
течение многих лет революционную работу как нелегальная партия, подвергшаяся
тяжким  преследованиям. Керенский  был  легальным адвокатом, затем депутатом
царских дум, возглавлявшим  полулиберальную,  полународническую  фракцию.  К
социалистам-революционерам  он примкнул  лишь  после  Февральской революции,
когда эта партия стала  не только легальной,  но и  правящей.  Только полная
чуждость  Керенского  революционному  прошлому  и  революционной  психологии
позволила  ему, под внушением царских  генералов  и  агентов  контрразведки,
усвоить  и  провозгласить  от своего имени  нелепое и  чудовищное  обвинение
против   большевиков.    Ни   один   из    действительных    вождей   партии
социалистов-революционеров,  прошедших,  рядом с большевиками, через царские
тюрьмы, ссылки, эмиграцию, не мог бы решиться выдвинуть подобное обвинение.
     Чтобы  дать  представление  о  моей  отрицательной  оценке  Керенского,
экспертиза приводит  из  моей  "Автобиографии"  слова:  "Керенский вел  свою
преемственность  от  Гапона  и  Хрусталева"  и  прибавляет,  что  эта  фраза
отличается  чрезвычайной  остротой,  ввиду "в  высшей  степени  сомнительной
моральной ценности" обоих названных лиц. На самом деле цитируемое место моей
"Автобиографии", как видно  из контекста, совершенно не занимается моральной
оценкой,   а  имеет  в  виду   исключительно  историческую  функцию  Гапона,
Хрусталева и Керенского: все три были  случайными  фигурами и заняли большое
место в событиях, будучи подхваченными  первыми  волнами революции. Искать в
моих словах  намека на  позднейший  моральный упадок  Гапона  и  Хрусталева,
остающийся  уже по  существу  за  пределами  политики  и  истории,  было  бы
совершенно неосновательно.
     Не  только  односторонним, но и совершенно неправильным  представляется
все то,  что  экспертиза  говорит  об отношении  Керенского к репрессиям,  в
особенности к смертной казни, и о степени той опасности, которой подверглись
большевики  в  июле 1917 года,  когда  правительство  Керенского  официально
выдвинуло против них -- во время войны!  -- обвинение  в  службе германскому
правительству в качестве немецких шпионов.
     Чтобы  дать  представление  об  отрицательном  отношении  Керенского  к
смертной казни,  экспертиза  приводит ряд  общегуманитарных фраз Керенского,
относящихся  к  первому  периоду революции  или к  периоду  воспоминаний.  С
известным удивлением  проиходится  ответить,  что  в этой тщательной  работе
имеется почти необъяснимый пробел: экспертиза  проходит мимо того факта, что
именно Керенский восстановил смертную  казнь на фронте189, после того как он
навязал  армии безнадежное июльское  наступление и  вызвал  отпор солдат.  И
расстрелы по  постановлению  полевых  судов, и обстрел  из пулеметов частей,
отказывавшихся  выполнять приказы, применялись при  правительстве Керенского
не  только с его  ведома, но  на  основании им  подписанных  декретов  и  им
одобренных военных приказов.
     На  государственном совещании  в  Москве190  16  августа Керенский  как
министр-председатель  в  программной  речи  заявил,  что   отныне  он  будет
расправляться с противниками существующего  режима  "железом и  кровью". Что
это не  было  голой  фразой --  подобно  фразам  гуманитарного  характера --
показывает тот факт, что он  согласился с требованием Корнилова относительно
введения  смертной казни  в тылу. Заседание правительства  27 августа должно
было провести  соответственный декрет. Опасаясь  в связи  с  этим волнений в
Петрограде,  Керенский заранее вызвал  с фронта 3-й  конный  корпус,  причем
Савинков191,  ближайший  помощник Керенского, действовавший  по его  прямому
поручению,  требовал  от  Корнилова,  чтобы   расправа  на  этот   раз  была
беспощадной,  на  что  Корнилов  ответил  со своей  стороны, что  он  другой
расправы и не понимает. Все эти факты засвидетельствованы с полной точностью
в  протоколах ставки, в показаниях Корнилова, Савинкова, самого Керенского и
в других  документах,  несомненно  известных  экспертизе. Правда,  восстание
Корнилова против  Керенского,  последовавшее  как  раз  в  день 27  августа,
нарушило только что названный план,  радикально  изменив  соотношение  сил в
пользу большевиков.  Однако вызов  с фронта казачьего  корпуса под  командой
монархического генерала Краснова для обеспечения проведения смертной казни в
тылу, после  того как смертная казнь была уже  введена на фронте, -- все эти
факты  имеют,  на  наш  взгляд,  гораздо  больше  весу,  чем  те или  другие
патетические фразы.  Не надо забывать к тому же, что соглашение Керенского с
Корниловым  и введение смертной  казни в тылу происходило под  аккомпанимент
поистине ураганной  агитации, представлявшей  большевиков как  изменников  и
предателей и доводившей ненависть к ним, особенно со стороны  офицерства, до
высшего напряжения.  Считать,  что  при  этих  условиях жизни большевистским
вождям не грозила опасность, значит подставлять более  или менее  интересные
продукты красноречия на место реальной действительности.
     Экспертиза ссылается  на то,  что  при Керенском не  было  вынесено  ни
одного  смертного  приговора,  даже  по  отношению к  "худшим представителям
ненавистного царизма".  Помимо  фактической ошибки: экспертиза забывает, как
мы уже  знаем,  о  казнях на фронте, --  эта фраза заключает  в  себе  явное
нарушение  политической перспективы.  Нельзя упускать из виду, что Керенский
стал министром Временного правительства, в котором преобладали представители
национал-либеральной оппозиции, всем своим прошлым связанные с монархией. Не
только  Родзянко192,  председатель  комитета Государственной  думы193, но  и
князь  Львов,   председатель  Временного  правительства,  Милюков,   министр
иностранных дел,  Гучков, военный министр, и  др[угие]. стремились во что бы
то  ни  стало сохранить монархию. Самые преступные  слуги  царизма  были  им
неизмеримо  ближе  большевиков. Керенский не задумывался  ни на минуту стать
членом этого правительства, ибо по всему его прошлому он ближе принадлежал к
этим кругам, чем  к  кругам революционеров.  Смертная казнь  против царского
министра  вызвала  бы  в  правящей среде  чрезвычайное  волнение;  наоборот,
расстрел солдата, рабочего и  даже более  или менее известного революционера
не подавал в этой  среде никакого повода для  гуманитарных эмоций.  К  этому
надо еще прибавить чрезвычайное сближение Керенского со Ставкой194,  которая
вся  состояла  из  ближайших  сотрудников  царя.  У  всего  правящего  слоя,
демократическим рупором которого являлся Керенский, было два резко различных
критерия: один -- для своего круга, другой -- для "демагогов", проповедников
"анархии" и пр.
     В доказательство того, что правительство  охраняло жизнь большевистских
вождей,  экспертиза  ссылается  на  мое  собственное  свидетельство:  в  дни
наступления  Корнилова  на  столицу  военная  охрана  тюрьмы,  в  которой  я
находился вместе со многими другими большевиками, была сметена, причем новая
охрана оказалась очень дружественной к большевикам. Здесь экспертиза впадает
в   явное   недоразумение.  В  те   критические  дни  власть  в   Петрограде
сосредоточилась  в руках  советского Комитета обороны, в котором большевики,
благодаря  своей  связи  с  гарнизоном и влиянию  на рабочих,  играли  очень
большую, в некоторых вопросах решающую, роль. Смена тюремной  охраны была не
делом Керенского, а делом левых советских  элементов, враждебных Керенскому.
Самая  необходимость этой  смены  показывает,  какой  опасности подвергались
большевики.
     Указанную  только   что  ошибку  политической  песпективы  в  отношении
Керенского экспертиза дополняет  другой, так сказать, симметричной ошибкой в
отношении большевиков. Справедливо иронизируя  по  поводу  фразы  Керенского
относительно   "творческого  всемогущества  любви",  эксперт  пишет:  "Можно
сомневаться,   применил   ли    бы   победоносный   большевизм   `творческое
всемогущество любви' по отношению к  Керенскому, если  бы  он его захватил".
Речь  идет  о  бегстве Керенского  из  Зимнего  дворца  в  день Октябрьского
переворота195. Экспертиза как бы совершенно упускает из виду, что большевики
захватили в тот день все правительство Керенского, кроме него самого, причем
члены правительства освобождались из крепости один за другим196.
     Более того, в ближайшие после переворота дни Керенский, не  рассчитывая
на "творческое всемогущество любви", вел на Петроград казачий отряд во главе
с тем  же  казачьим генералом Красновым.  Не  трудно понять,  какой характер
получила бы  расправа над большевиками в случае победы Краснова.  Но события
пошли другим путем: большевики захватили Краснова в плен и  -- через 24 часа
отпустили его под  данное им честное слово не воевать больше против Советов.
Это не помешало  Краснову стать на Дону  одним  из организаторов гражданской
войны.
     Внесенные поправки  -- их число можно бы значительно увеличить -- вовсе
не имеют в виду снять с большевиков ответственность за революционный террор.
Революция имеет свои законы. Кто принимает ее цели, тот принимает ее методы.
Кто  принимает ее  методы,  тот  несет  последствия.  Большевики  никогда не
прикрывались гуманитарными фразами. Свои цели и задачи они наывали по имени.
Между  их  словом  и   делом  не  было  противоречия.   Кто  хочет  осуждать
большевиков,  должен одинаково осуждать их слова  и их  дела. Но  совершенно
неправильно  цитировать  лишь  те  слова Керенского,  при помощи которых  он
прикрывал свои собственные дела и своих союзников.
     Когда  представитель  моих интересов  перед  судом  называет Керенского
"смертельным  врагом"  большевиков  и  Троцкого,  то   это,  вопреки  мнению
экспертизы, вовсе не эвфемизм197, а совершенно точное определение отношений,
как они сложились в обстановке революции.
     Можно бы привести ряд мелких  односторонностей того  же типа.  Вряд ли,
однако,    необходимо   и   целесообразно   загромождать    судопроизводство
историческими  деталями. Позволю  себе  только  высказать  в заключение одно
общее соображение. Если критика этих строк в той или другой степени способна
ослабить чисто историческую ценность экспертизы, то она ни в каком случае не
может ослабить  судебно-юридическое ее значение, наоборот: ибо, если эксперт
в  своих   морально-политических  симпатиях  оказывается   гораздо  ближе  к
Керенскому, чем к большевикам; более того, если он совершенно недвусмысленно
ставит  Керенскому  в  вину недостаточную  решимость  и твердость в борьбе с
большевиками;  то   тем  более  убедительную  силу  приобретает  его  вывод,
гласящий,  что  книга  Керенского  в  решающем  для данного процесса  пункте
заключает в себе "объективную неправду" относительно большевиков.

     * * *
     В порядке дополнения я  позволю себе коснуться еще одного пункта, более
отдаленно  связанного  с  существом  процесса,  но  представляющего  большой
политический интерес для ниже подписавшегося.
     Экспертиза   не  права,  когда  утверждает,   что  я  преуменьшаю   или
затушевываю  свои  старые разногласия с большевизмом. Исторические документы
всем интересующимся известны, они воспроизведены в десятках и десятках книг:
затушевывать  или преуменьшать их у меня нет ни объективной  возможности, ни
субъективного  интереса. Дело идет не  об отрицании бесспорных  фактов, а об
общей научной  и  политической  оценке  прошлого  в  свете тех  исторических
событий, по  отношению к которым старые  разногласия были только ученической
подготовкой. В моменты тактических и организационных конфликтов борьба между
мною и Лениным на протяжении лет не раз вспыхивала с большой остротой. Можно
подобрать  немало цитат,  в которых эти  столкновения нашли свое  отражение.
Такая  работа  выполнена  моими  противниками.  На  эту  работу и  ссылается
эксперт,  подпавший в  известном смысле  под ее  влияние.  Но  синтетическая
оценка  прошлого  не исчерпывается коллекцией эпизодических и  конъюнктруных
документов. Она требует анализа исторического прошлого в целом. Политические
линии, как  и  линии  всякого  живого развития,  являются  сложными кривыми.
Своими  тактическими   изгибами  две  линии  могут  враждебно  сталкиваться,
совпадая  по  своему  стратегическому направлению.  Ленин  дал  свою  оценку
прошлым  разногласиям,  когда  писал  в  1919 году, что  в период  революции
большевизм   привлек   к   себе   "все  лучшее   из   близких  ему   течений
социалистической мысли".
     Экспертиза  ссылается далее на приведенную в одной из  моих работ фразу
Ленина, сказанную им на заседании Петроградского комитета партии 1/14 ноября
1917 года: "...Троцкий это  понял и с тех пор не было лучшего большевика", и
прибавляет:  "Мы не  имеем  никакого основания  ему (Троцкому)  не верить  в
этом"198. Считаю не  лишним  отметить,  что в  данном случае  нет надобности
ставить вопрос  в плоскости доверия к моим личным утверждениям. В издаваемом
мною   русском   "Бюллетене  оппозиции",  No  7,  ноябрь-декабрь   1929  г.,
воспроизведено факсимиле корректурного оттиска протоколов 1 ноября 1917 года
с собственноручными пометками и резолюциями лиц, задержавших печатание этого
протокола199.
     [Л.Д.Троцкий]
     12 сентября 1931 г.
     Кадикей



     Дорогой товарищ!
     Вы возражаете против лозунга рабочего контроля  вообще и против попытки
его осуществления через  завкомы. Главный  Ваш довод  в  том, что "законные"
завкомы на это не способны. Я нигде не  говорил в своей статье о  "законных"
завкомах.  Мало того:  я  совершенно  точно указал, что  завкомы могут стать
органами рабочего контроля  лишь  при  условии  такого напора рабочих  масс,
который отчасти подготовляет,  отчасти устанавливает двоевластие предприятий
и в стране. Ясно, что это не может произойти в рамках существующего закона о
завкомах200,  как  и  революция  не  может  произойти  в  рамках  Веймарской
конституции201.
     Из этого, однако, только для анархиста может  вытечь тот вывод,  что не
надо   использовать   ни  Веймарскую  конституцию,  ни  закон  о   завкомах.
Использовать  надо и то, и другое. Но по-революционному.  Завкомы --  не то,
чем их делает закон, а то, чем их делают рабочие. На известном этапе рабочие
"раздвинут" рамки закона или разорвут его, или просто переступят через него.
В этом и состоит переход к чисто революционной ситуации. Но этот переход еще
впереди, а не позади. Его нужно подготовить.
     Что     в     завкомах    сидят    нередко     карьеристы,     фашисты,
социал-демократические  чиновники и пр., это не говорит против использования
завкомов,  а  лишь  доказывает слабость  революционной  партии.  Те рабочие,
которые терпят такие завкомы, и до тех пор, пока они их терпят, революции не
сделают.  Партия  не может стать  сильнее  в  стороне от рабочих. А  главным
местом деятельности рабочих является завод.
     Но, возражаете Вы,  в  Германии ведь  миллион  безработных. Я  этого не
забываю.  Но  какой же  отсюда вывод?  Махнуть  рукой на занятых  рабочих  и
перенести все  надежды только на безработных? Это было бы чисто анархической
тактикой.  Разумеется,  безработные   представляют,   особенно  в  Германии,
огромный революционный фактор. Но не как самостоятельная пролетарская армия,
а  лишь как ее левое крыло. Основное число  рабочих нужно все  же  искать на
заводах. Вопрос о завкомах тем самым остается во всей силе.
     Далее.  Для  безработных совершенно  не  безразлично,  что  делается на
предприятиях  и  в  промышленности  вообще.  К  контролю  над  производством
совершенно необходимо  привлечь  и безработных.  Организационные  формы  для
этого можно найти. Они будут подсказаны самою практикой. Разумеется, все это
произойдет не в рамках существующего  закона. Но надо найти формы охвата как
работающих, так и безработных, а не просто ссылаться на наличие  безработных
в оправдание своей слабости и пассивности.
     Вы говорите, что брандлерианцы держатся  за рабочий контроль и завкомы.
Я,  к  сожалению,  за  неимением  времени,  давно  перестал  следить  за  их
литературой. Я не знаю, как они ставят эти вопросы. Весьма вероятно, что они
и  сюда   вносят  дух  оппортунизма   и  филистерства.   Но   разве  позиция
брандлерианцев может иметь для нас  решающее  значение, хотя  бы и со знаком
минус?  Брандлерианцы  кое-чему  научились  на III  конгрессе  Коминтерна. С
оппортунистическими искажениями они пытаются применять или  пропагандировать
большевистские методы борьбы за массы. Неужели же нам из-за этого отказаться
от самих методов?
     Насколько  понимаю  из Вашего письма,  Вы являетесь  также  противником
работы  в профсоюзах и участия в парламентаризме202. Но  тогда нас разделяет
пропасть.  Я марксист,  а не бакунист203.  Я стою  на почве действительности
буржуазного  общества, чтобы  в  нем  самом  найти  силы  и рычаги  для  его
низвержения.
     Вы   противопоставляете   завкомам,   профсоюзам,  парламентаризму   --
советскую  систему.  На  этот  счет  у немцев  есть  прекрасное  двухстишие:
"Великолепная  вещь  -- шелковый цилиндр, нужно только иметь его".  У Вас не
только нет  Советов, но  нет и  моста к ним.  Нет дороги к этому  мосту. Нет
тропинки к  этой дороге. "Акцион" превратила Советы в фетиш, в надсоциальный
призрак,  в  религиозный миф. Всякая  мифология служит  людям для того, чтоб
скрывать свою слабость или, по крайней мере, утешать себя в ней. "Так как мы
убийственно бессильны, так как мы  ничего не можем сделать на  заводах,  так
как  у  нас  ничего нет в  профессиональных  союзах, так  как  мы  не  можем
выставить  своих списков на  выборах, то...  то  в  награду  за это мы сразу
поднимемся на  великую высоту, когда на помощь нам свалятся с  неба Советы".
Вот вся философия немецких ультралевых.
     Нет, с этой политикой я не имею ничего общего. Разногласия у нас с Вами
вовсе не насчет немецкого "закона" о завкомах, а насчет марксистских законов
пролетарской революции.
     [Л.Д.] Т[роцкий]
     13 сентября 1931 г.



     Товарищ Трэн!
     Как  я  мог убедиться  на  основании переписки  с  Вами,  а  сейчас  на
основании бесед, Ваша мысль обращается все  время  не к вопросам программы и
политики, а  к отдельным эпизодам прошлого. Вы неутомимо и -- простите --  с
пристрастием прокурора ищете чужие ошибки,  думая,  таким образом, уменьшить
вес Ваших собственных. Раньше в переписке, а сейчас в беседе я несколько раз
пытался перевести Вас  с  этого бесплодного,  по-моему, пути на путь живых и
актуальных вопросов революции, но Вы упорно настаиваете  на своем. Продолжая
традицию  того периода,  когда  Вы стояли во  главе французской  партии,  Вы
продолжаете ото всех требовать  признания своих ошибок.  Я вынужден стать на
ту почву, на  которую Вы низводите наше политическое  объяснение,  чтобы раз
навсегда подвести под  некоторыми вопросам  черту. Так  как Вы оперируете  в
Ваших   изысканиях   отдельными  мелкими   эпизодами,   датами,   случайными
разговорами  и  т. п. элементами, совершенно не поддающимися проверке, то  я
предпочитаю ответить Вам письменно.
     Прежде всего я начну с "признания своих ошибок".
     Да, в начале 1924 года я  присоединил свою  подпись,  заочно, к тезисам
Радека по поводу немецкой революции204. Тезисы эти были ошибочны, правда, не
так грубо ошибочны, как тезисы Коминтерна, --  и оказались в противоречии со
всем тем, что я писал  и  говорил  до этих тезисов, во  время их составления
Радеком и после того.  Я совершил  несомненную  ошибку. Но в этой ошибке  не
было ничего  "принципиального". Пленум  Исполкома Коминтерна205  застиг меня
больным, в деревне, в 40  километрах под Москвой. Радек сносился  со мной по
телефону,  который в зимние  дни действовал  крайне плохо. На пленуме Радека
травили. Он  искал  поддержки. Он заявил  мне  категорически,  что в тезисах
изложены те самые мысли,  которые я развивал в  своих речах  и статьях и что
Пятаков  уже  подписал их.  Он  просил  меня  присоединить  мою  подпись, не
настаивая  на прочтении тезисов,  так как  у него остается всего полчаса  до
решающего заседания.  Не  без  внутренних  колебаний  я согласился дать свою
подпись. Да,  я  сделал ошибку, слишком доверившись суждению двух товарищей:
Радека и  Пятакова.  На самом деле оба  они, может  быть и  по  соглашению с
Брандлером, внесли в тезисы ряд  формулировок, которые  должны были смягчить
вину Брандлера  и  оправдать  поведение  самих Радека и Пятакова,  во многом
поддержавших Брандлера.
     После того как я ознакомился с  тезисами Радека,  я не скрывал ни от их
автора,  ни  от  других товарищей свое  отрицательное мнение  о  тезисах.  В
статьях  и  речах,  вышедших  брошюрами,   а   позже  и  целыми  книгами,  я
неоднократно  формулировал  свою оценку  положения  в  Германии,  не имевшую
ничего общего с  тезисами  Радека. Эта оценка, сложившаяся у меня примерно с
июля 1923 года,  в основных чертах осталась неизменной до  сегодняшнего дня.
Сюда я включаю, разумеется, оценку политики Брандлера,  зиновьевской фракции
Коминтерна и пр.
     Замечательно  то,  что   ни  один  из  членов   зиновьевской  клики  не
пользовался в России против меня моей  подписью под тезисами Радека, ибо мое
отношение к  брандлерианцам было слишком хорошо известно: в течение сентября
1923 -- января  1924 гг. Зиновьев и Сталин даже защищали Брандлера  от моих,
будто бы несправедливых, нападок. Но гораздо важнее другая сторона, которая,
по-видимому,  улетучилась  из  Вашей  памяти:  при  всей  своей  ошибочности
относительно  прошлого,   резолюция   Радека   заключала  в  себе  важнейшее
предостережение    относительно    будущего:    она    устанавливала,    что
непосредственно революционная ситуация осталась позади, что наступает период
оборонительных боев  и подготовки к новой революционной ситуации.  Это был в
моих  глазах центральный пункт.  Между тем  резолюция Коминтерна  продолжала
направлять  курс  на  вооруженное   восстание.  Отсюда  выросла  злосчастная
политика ультралевизны 1924-[19]25 гг. Если бы я присутствовал  на пленуме и
если бы от моего  голоса зависело принятие той или другой из двух резолюций,
я  голосовал  бы  за  резолюцию Радека,  несмотря  на всю  ее ошибочность  в
отношении прошлого. Вы же, тов. Трэн,  голосовали  за  резолюцию Коминтерна,
причинившую  величайшие  бедствия  и  опустошения.  Вот почему  Вы  вряд  ли
являетесь  наиболее  подходящим  обвинителем  даже  по  отношению  к  плохой
резолюции Радека.
     Вы,  конечно,  не могли  знать в 1924 г.  закулисной  истории резолюции
Радека. Вы имели право  в  тот момент  придать преувеличенное значение  моей
подписи под тезисами Радека, не сопоставляя их с тем, что я лично говорил  и
писал  по тому  же вопросу. Но с  того времени прошло  почти восемь лет. Все
важнейшие  документы давно опубликованы на всех  языках. В  моей французской
книге о Коминтерне206 сказано все основное по поводу политики брандлерианцев
в 1923 году.
     Я  спрашиваю  Вас:  что  Вы хотите выжать теперь, осенью  1931 года, из
случайного эпизода  с моей  подписью под  тезисами Радека? Попробуйте самому
себе  ответить  на  этот  вопрос  ясно. Попробуйте  Ваш  ответ формулировать
письменно.
     Вы  настойчиво ссылаетесь,  далее, на мое заявление о  том, что во всех
основных  вопросах, где  у меня  были разногласия с Лениным,  Ленин был прав
против  меня. Такое заявление имеется в  платформе оппозиционного блока 1926
года207. Вы, как и Зиновьев, пытаетесь, прямо или косвенно, сделать из этого
заявления тот вывод, что в той критике, которую Вы и Ваша фракция направляли
против меня в течение 1924-[19]27  гг., Вы были правы, если не полностью, то
хоть отчасти.
     И здесь,  опять-таки, я начну с "признания своей ошибки". И на этот раз
ошибка имела не принципиальный характер:  она полностью и целиком остается в
плоскости внутренней фракционной тактики.
     В общей своей  форме мое  заявление о том,  что Ленин  был  прав против
меня, является безусловно правильным. Я  его сделал без малейших насилий над
своей политической  совестью. Не Ленин пришел ко мне, а я пришел к Ленину. Я
пришел к  нему  позже многих других.  Но, смею думать, я  понял его  не хуже
других. Если бы дело касалось только исторического прошлого, то я не  сделал
бы из своего заявления никаких изъятий.  Недостойно было бы памяти  Ленина и
вместе с тем было бы ниже моего достоинства, если бы я пытался теперь, когда
Ленина  нет больше с  нами, доказывать из  простой  амбиции, что  в таких-то
вопросах я был прав против Ленина.
     Тем не  менее я  жестоко сопротивлялся  той  декларации, за  которую Вы
теперь так жадно хватаетесь. Почему? Именно потому, что я предвидел,  что за
мое заявление  могут  ухватиться те,  которые были  и  остаются одинаково не
правы,  как против  Ленина, так и против меня. По вопросу моих разногласий с
Лениным зиновьевская фракция,  и ее французская секция в том числе, написали
множество теоретически  вздорных, политически  реакционных,  в  значительной
мере клеветнических  страниц.  Моим признанием правоты Ленина Зиновьев хотел
хоть отчасти  прикрыть  прошлую  преступную  "идеологическую"  работу  своей
собственной фракции против меня.
     Положение  Зиновьева  в  это  время было поистине трагично.  Вчера  еще
признанный  вождь  антитроцкизма,  он  сегодня  склонился   перед   знаменем
оппозиции 1923 года. На  заседаниях  ЦК все ораторы по всем вопросам бросали
ему в лицо его вчерашние заявления, на которые он ничего не мог ответить. То
же делала изо дня в день "Правда". С другой стороны, передовые петроградские
рабочие, зиновьевцы, которые приняли борьбу с "троцкизмом" честно и всерьез,
никак не могли примириться с внезапным поворотом  на 180°. Зиновьеву грозила
опасность остаться без лучших элементов своей собственной фракции.
     В этих  условиях ряд товарищей из оппозиции 1923 года  настаивал передо
мной: "Дайте Зиновьеву  какую-нибудь общую формулу, которая позволила бы ему
хоть отчасти защититься от ударов  сталинцев,  с одной стороны, и напора его
собственных  питерских  единомышленников,  с  другой".  В  принципе  я  [не]
возражал против такого рода оборонительной формулы, но с условием: чтобы она
не заключала в себе  никаких принципиальных уступок  с моей  стороны. Борьба
вокруг  этого вопроса  длилась в течение недель.  В  последний момент, когда
нужно  было  уже  подавать готовую платформу в  ЦК,  у  нас  с  зиновьевцами
произошел,   именно  на   вопросе   об   интересующей  нас  формуле,  прямой
дипломатический разрыв.
     Мы  готовились  подать платформу  самостоятельно от имени  фракции 1923
года.  Нашлись, как  всегда,  посредники. Вносились изменения и поправки.  В
нашей собственной группе (1923) решено  было сделать зиновьевцам уступку.  Я
голосовал   в  нашей   группе  против  уступки,   находя  ее  чрезмерной   и
двусмысленной. Но  я не порвал на этом вопросе ни с центром своей группы, ни
с  зиновьевцами.  Я предупредил,  однако, моих друзей, что, пока дело  будет
касаться исторического прошлого, я вопроса  поднимать не буду. Но как только
он  встанет  как  программный или  политический вопрос,  я, разумеется, буду
отстаивать теорию перманентной революции. Так я позже и поступил.
     Вот что было на самом деле. Теперь Вы  это знаете.  В свое время  Вы не
могли этого, разумеется, знать. Но после 1926 года много воды утекло. Прошел
опыт китайской  революции. Вскрылось  со  всей  ясностью,  что  единственной
антитезой  теории  национального  социализма  является  теория  перманентной
революции. Тот же вопрос встал применитально к Индии и получил, в частности,
проверку на теории  "двухсоставных  партий"208. Сейчас проблема перманентной
революции  развернулась  перед  нами на  арене Пиренейского  полуострова.  В
Германии теория перманентной  революции, и  только она,  противостоит теории
"народной  революции".  По всем этим  вопросам левая оппозиция высказалась с
полной  категоричностью.  Я, в  частности,  давно  объяснил  в печати ошибки
русской платформы 1926 г., поскольку  эта платформа заключала в себе уступки
зиновьевцам.
     Я спрашиваю  Вас: что Вы  хотите сегодня, осенью  1931  года, выжать из
того  обстоятельства,  что осенью 1926 года я  счел  нужным -- правильно или
неправильно  --  протестовать открыто против  той чисто формальной  уступки,
которую   мои   тогдашние  политические   друзья   считали   нужным  сделать
зиновьевцам? Попробуйте ответить на этот вопрос письменно!
     Теперь  я  мог  бы  с   полным   правом  поставить   кое-какие  вопросы
относительно Вашего  прошлого. Поняли ли Вы, что, каковы бы ни  были  те или
другие частные  ошибки или погрешности, основное  ядро  оппозиции 1923  года
было  и  остается  авангардом  авангарда,  вело и  ведет  борьбу  за  теорию
марксизма,  за  стратегию  Ленина,  за  Октябрьскую  революцию;  тогда   как
противоположная  группировка,  к   которой  Вы   принадлежали,   проделывала
гибельную ревизию  ленинизма, расшатывала диктатуру пролетариата и ослабляла
Коминтерн?  Поняли   ли  Вы,  что  в   борьбе  против  "троцкизма"  Вы  были
бессознательным орудием сил термидора? Да или нет?
     Я не буду,  однако,  настаивать на Вашем ответе на этот вопрос, хотя он
имеет неизменно большее значение, чем все те мелкие эпизоды,  на которые  Вы
напрасно тратите свое и мое время.
     Но если я  готов оставить в  стороне вопросы, касающиеся прошлого, то я
не  могу  допустить   никакой  неясности   и  недоговоренности  относительно
принципиальных вопросов, касающихся настоящего и будущего.
     Как  Вы  относитесь   к  теории   перманентной  революции,  тов.  Трэн?
Поддерживаете ли Вы сегодня ту в корне реакционную, термидорианскую по своим
социальным  корням,  критику, которую  Вы развивали в свое  время  вместе со
всеми эпигонами  и в полной солидарности с ними? В этом кардинальном вопросе
нет  и  не  может быть  никаких уступок.  Тут нет  места никаким оговоркам и
экивокам.  Вопрос  изложен  со  всей  ясностью: в  тезисах, статьях, книгах.
Вопрос  проверен на опыте гигантских событий.  Все секции левой оппозиции --
прежде  всего русская секция  --  стоят полностью и целиком  на почве теории
перманентной революции.  Ваш ясный  и недвусмысленный  ответ на этот  вопрос
является необходимым предварительным  условием для разрешения вопроса о том,
сможем ли мы работать в рамках одной и той же фракции.
     Этот     кардинальный     программный    вопрос,    противопоставляющий
большевиков-ленинцев  центристам  и  правым,  заключает  в  себе  целый  ряд
вытекающих из него вопросов:
     Как  Вы  относитесь  к  лозунгу  демократической  диктатуры  рабочих  и
крестьян   вообще,   для  колониальных  стран  в  частности,  для  Индии   в
особенности?
     Как Вы относитесь к идее рабоче-крестьянских партий?
     Считаете   ли   Вы   правильным   создание   Крестинтерна   и  политику
Антиимпериалистической Лиги?
     Как Вы относитесь к лозунгу Соединенных Штатов Европы209?
     Все эти вопросы, получившие на V конгрессе Коминтерна анитимарксистское
решение, сохраняют огромную важность и сейчас.
     Правильный  ответ  на эти  вопросы,  как  уже сказано, является, с моей
точки  зрения, абсолютно  необходимым  для того,  чтобы  создать программные
предпосылки   для   совместной  работы.  Но  одних  программных  предпосылок
недостаточно. Остаются вопросы тактики и организации.
     В этой  области  у нас  уже в  переписке обнаружились очень серьезные и
острые разногласия, которых первые мои беседы с Вами, к сожалению, отнюдь не
смягчили. Чтобы  не повторяться, я  сошлюсь  здесь на  два документа: на мое
письмо Вам от 23 мая 1929 г.210 и на мою критику Вашего  проекта заявления о
вступлении в Лигу, от 23 мая 1931 г.211 Прилагаю копии обоих документов.
     В  заключение  я хотел бы высказать  одно общее  соображение,  которое,
может  быть,  лучше  поможет  понять  оценку Вашей  позиции.  В  рядах левой
оппозции,  особенно  французской,  довольно сильно  распространена  духовная
болезнь, которую я, не входя в  исследование ее социальных корней, назвал бы
по имени ее наиболее законченного  представителя суваринизмом. Это  есть  --
если  брать вопрос  в  области политической  психологии --  болезнь паралича
политической  воли  при гипертрофии резонерства.  Комнатное  умничанье,  без
корней, без  стержня, без  ясной  цели,  критика  ради критики, цеплянье  за
мелочи, отцеживание комаров и проглатывание верблюдов -- таковы  черты этого
типа, который больше всего на свете озабочен сохранением своей кружковой или
личной "самостоятельности".
     Подобного рода  кружок, не решающийся примкнуть к социал-демократии, но
и не способный на  политику большевизма, не способный  на активную  политику
вообще, больше всего склонен писать примечания на полях чужих  действий  или
чужих  книг. Ярче  всего  этот дух,  повторяю, выражен  у  Суварина, который
нашел,  наконец,  для  своей  тенденции  адекватное  ей  выражение   в  виде
библиографического журнала212,  в  котором Суварин  подвергает критике всех,
вся  и все,  якобы от имени своей собственной "доктрины". Между  тем, секрет
состоит  в том, что никакой доктрины у  Суварина нет и по самой его духовной
природе не может быть. От того духовное творчество Суварина, не  лишенное ни
остроумия,   ни   находчивости,   является   по   самому   существу   своему
паразитическим.  В   нем  сочетаются   перегоревшие  остатки   коммунизма  с
недоразвернувшимися  элементами  меньшевизма.  В  этом  и  состоит  сущность
суваринизма, поскольку здесь можно вообще говорить о сути.
     Я  часто говорил тов. Навиллю,  что он отравлен суваринизмом и,  боюсь,
неисцелимо: во всяком  случае я за  последний  год не заметил у него никаких
признаков улучшения. Вы, тов. Трэн,  считаете  себя,  и не без основания, во
многих  вопросах противником  как Суварина,  так и  Навилля. Но, несмотря на
несомненные индивидуальные различия, вас объединяет общая черта.  У Вас тоже
нет  доктрины,  тов.  Трэн: Вы  ее растеряли.  Все  Ваши  усилия сводятся  к
оговоркам, примечаниям и экивокам.
     Вы ведете  упорную борьбу не  за известную систему идей и методов, а за
свою "независимость",  причем никак нельзя добиться изложения  того,  каково
содержание этой независимости. Тов. Трэн, это и есть болезнь суваринизма. От
всей души желаю Вам вылечиться от нее.
     Этот в значительной мере личный вопрос имел бы гораздо меньше значения,
если  бы мы с  вами были  членами большой здоровой пролетарской партии. Но у
нас  пока дело  идет о  небольшой фракции, которая  в условиях исключительно
трудных остаивает  знамя  Маркса  и Ленина. Для  такого  рода боевой фракции
бацилла суваринизма  неизмеримо опаснее, чем для большой партии. Разумеется,
преступно было бы  легкомысленно рвать  с  отдельными  группами  или  даже с
отдельными   лицами.   Но  еще  более   преступно   допускать  такой  состав
инициативной   фракционной  организации,   при  котором   парализуется   или
ослабляется  ее   наступательный   пропагандистский  дух,   ее  политическая
боеспособность. Вот почему  могут быть такие условия, при которых приходится
сказать: мы  отстаиваем известную сумму идей;  Вы  же отстаиваете  известную
сумму примечаний к Вашим взглядам.  Попробуем не мешать друг другу  и  будем
действовать врозь. Может быть, опыт  в более чистом виде кое-чему научит тех
и других. Тогда мы встретимся с Вами на новом этапе, подведем итоги и, может
быть,  лучше сговоримся,  чем сегодня.  Я не  говорю,  что  это  единственно
мыслимое решение и что оно наилучшее. Но я его никак не считаю исключенным.
     Л. Троцкий
     13 сентября 1931 г.
     Кадикей



     Дорогие товарищи!
     Ваша  национальная  конференция213,   очень  долго  откладывающаяся  по
причинам внутреннего кризиса  Лиги,  все  еще  застает Лигу  не  вышедшей из
состояния  кризиса. Конференция не  может  совершать  чудес. Было бы  наивно
ждать,  что она одним ударом победит кризис и устранит внутреннюю борьбу. Но
конференция может сделать крупный шаг в этом направлении.
     Что для этого нужно?
     Прежде  всего,  решительно,  раз  и  навсегда  отделить  принципиальные
политические   вопросы  от  личных  столкновений  и   трений.  Революционная
организация, которая хочет жить, не должна позволять отравлять себя склокой.
Существует  нормальный организационный путь  для разрешения личных вопросов:
путь  контрольной   комиссии.  Кто  избегает   этого   пути,  кто   заменяет
организационное рассмотрение личных  обвинений пусканием отравленных слухов,
тот  осуждает себя. Прогрессивное течение не нуждается  в таких методах. Вся
история  революционного  движения  во  всех  странах свидетельствует, что  к
отравлению идейной  борьбы личной  склокой прибегают  такие группы,  которые
пришли в противоречие  с  ходом  развития своей организции  и тащут ее назад
вместо того, чтобы идти с ней вперед.
     Со стороны  трудно  подавать  советы  по  организационным вопросам. Но,
может быть, Вы нашли  бы  целесообразным наряду с  Испольнительной комиссией
выбрать Контрольную комиссию из нескольких спокойных и объективных товарищей
и  поручить  ей  самыми  суровыми мерами,  вплоть  до  исключения  из  Лиги,
преследовать всякого,  кто попытается впредь  подменить  политическую борьбу
личной склокой.
     Отрицать принципиальный характер борьбы, которая развертывалась в Лиге,
могли бы только слепцы. Несомненно,  что все члены  Лиги признают  известные
программные и тактические принципы, общие всем нам. Но опыт свидетельствует,
что  от  формального  признания  до  правильного  понимания  и  особенно  до
правильного  применения на практике остается еще большой шаг, а иногда два и
три.
     То обстоятельство, что оппозиция находится вне партии, приносит большой
ущерб как  партии,  так и оппозиции. Это  состояние  раскола  поддерживается
искусственно, по приказу сталинского центра в Москве. Никогда бы французская
коммунистическая   партия   не   исключила  бы  левой  оппозиции,  если   бы
руководствовалась интересами  французского  и мирового рабочего движения. Но
сталинская фракция в СССР не  может уже держаться у власти иначе, как удушая
партию.
     Страх   перед   левой  оппозицией   тем  больше  преследует  сталинскую
бюрократию,  чем больше событий подтверждают правильность нашей платформы. В
СССР  Сталин расправляется  с  большевиками-ленинцами с помощью  ГПУ.  Чтобы
оппозиция   не   сделалась  опасной  через   Коминтерн,  сталинский  аппарат
приказывает  центральным комитетам  всех  партий  исключать левую оппозицию,
травить  ее,  клеветать  на  нее.  В  Испании  сейчас сталинцы  подготовляют
объединительный  коммунистический съезд, куда допускают  все  группы  -- при
одном условии: чтобы  они отреклись от русской  левой оппозиции.  Маурин,  в
котором  социал-демократ соединяется  с тредюнионистом  и  анархистом, может
присутствовать на объединительном съезде; большевики-ленинцы -- Нин,  Лакруа
и др. -- не  могут. Один этот  факт  лучше всего характеризует беспринципную
борьбу аппарата Коминтерна против нас.
     Надо  признать,  что  разные  французские  оппозиционные  группы  своей
политикой в прошлом очень сильно  помогали  сталинской бюрократии изображать
левых оппозиционеров как оппортунистов, полусиндикалистов и врагов партии.
     В  этом, однако, основном  вопросе  -- отношения  к  партии -- "Веритэ"
долго не могла найти правильной линии, несмотря на свои  большие  заслуги  в
других отношениях. Сектантское презрение к партии,  чрезвычайное высокомерие
кружка, который привык жить  голой критикой и не  хочет знать, что  делается
вне  его,  стремление к "независимости", т. е. к  изолированности, -- вот те
черты, которые проскальзывали с самого начала в статьях "Веритэ" и позволяли
вокруг  нее  группироваться довольно  разношерстным элементам,  уставшим  от
революционной  политики  и   по  существу  нам   чуждым:  полусиндикалистам,
полуреформистам, политическим дилетантам и пр. и пр.
     Борьба за то, чтобы превратить "Веритэ" из газеты изолированного кружка
в   орудие   воздействия  на  коммунистическую  партию,  была  неизбежной  и
необходимой  борьбой. Она  привела  к  размежеванию  в рядах  первоначальных
друзей "Веритэ". База  левой оппозиции от этого сузилась.  Это дало кое-кому
повод  кричать о  крушении  левой оппозиции  во Франции.  Насколько  я  могу
судить,  к  такого рода  крикам  склонны больше  всего те,  которые с самого
начала стремились изо всех  сил  придать "Веритэ" неправильную  физиономию и
которые несут ответственность за ослабление организации и за ее кризис. Если
бы "Веритэ" с самого начала не кокетничала с синдикалистами и с идеей второй
партии  (открыто  или  под  псевдонимом  "независимой  фракции"), то она  не
создала  бы лишних  предубеждений  против себя,  лишних препятствий на своем
пути, не опиралась бы на мнимых друзей и не вынуждена была бы терять их.
     Каждое идейное течение, каждую фракционную  группу следует проверять не
только  национально,  но и  интернационально:  только  тогда  ее  физиономия
выяснится   вполне.   Открывающаяся   с   этой    точки    зрения    картина
интернациональных связей в высшей степени ярка: факт таков, что те  элементы
французской  оппозиции,  которые   тормозили  прогрессивное  развитие  Лиги,
одновременно  поддерживали  в  Германии,  в  Австрии  и  в  других   странах
организации и группы, по существу  чуждые левой оппозиции  и оказавшиеся вне
ее  рядов.  Этого  нельзя  забывать  ни  на  одну  минуту.  Позволить  после
проделанного  опыта тащить  себя  назад к  старым  ошибкам  было  бы  прямым
преступлением. Сохранение единства организации, разумеется, в высшей степени
желательно.   Но  бывают  такие  положения,  особенно  в  молодых  и  слабых
организациях,  когда две группы настолько явно тянут в разные  стороны,  что
совершенно парализуют  жизнь организации.  Что остается делать? Прежде всего
надо  исчерпать  все  возможности  честного  соглашения. Но если  попытки не
приводят  ни к  чему,  то остается сказать  друг другу:  попробуем  работать
врозь,  а через полгода или позже посмотрим,  кто из нас прав -- может быть,
тогда мы  уже серьезно  сойдемся  на  общем пути. Такое  действие называется
расколом.  Но  иногда  раскол  является  меньшим   злом.  Организация  менее
многочисленная, но более единодушная  может при правильной политике добиться
крупных  успехов, тогда  как  организация,  раздираемая внутренней  борьбой,
обречена на загнивание.
     Хочу ли я этим сказать, что  единственным выходом для Лиги в  настоящих
условиях  является  раскол?  Нет,  я  бы  не  решился  высказаться  с  такой
категоричностью. Но нельзя закрывать глаза на то, что раскол может оказаться
единственным выходом из положения. Многое, думается  мне, может зависеть  от
того,  как  пройдет  ваша конференция.  Чудес, как уже сказано, она дать  не
может. Но конференция все же очень крупное событие в жизни Лиги.  После  нее
возврата к прошлому уже не может быть.
     Либо  конференция учтет проделанный опыт работы и  ошибок, наметит план
работы, распределит силы,  выберет дееспособный  центр и примет меры к тому,
чтобы снова превратить "Веритэ" в еженедельное издание, -- тогда конференция
окажется крупным шагом вперед и опасность раскола рассеется сама собой.
     Либо  же конференция пройдет под знаком обессиливающей и деморализующей
внутренней борьбы, -- тогда лучше не откладывать раскола.
     Я высказываю свое мнение  с полной откровенностью и резкостью,  так как
думаю, что  революционеры  не нуждаются во внутренней  дипломатии, и так как
опыт учит, что затяжные кризисы не излечиваются сладкими речами.
     Нужно ли прибавлять, что если бы обе основные  группы Лиги: та, которую
я поддерживаю в основных вопросах, и та, против которой  я боролся, достигли
добросовестного  соглашения для  действительной совместной работы,  я был бы
счастлив и  готов был бы воскликнуть: "Принкипский  мир умер, да здравствует
парижский  мир!"214.  Каждый  из нас,  и  я в том числе, поставил бы в  этом
случае  охотно крест на прошлых ошибках, недоразумениях и столкновениях, ибо
жить надо не прошлым, а будущим.
     От  всей  души  желаю Вам,  чтобы  Ваша  конференция прошла под  знаком
будущего, а не прошлого.
     С коммунистическим приветом
     Л. Троцкий
     25 сентября 1931 г.




     Беспомощность Лиги Наций217 в японско-китайском вопросе превосходит все
предвиденья наиболее непримиримых противников  и  критиков этого учреждения.
Противоречивый  характер Лиги Наций -- я бы предпочел,  с вашего разрешения,
сказать: ее  вероломный характер,  --  ярче  всего  представлен Францией. Ее
официальный  делегат,  министр  иностранных дел  г.  Бриан,  руководит  всей
миротворческой  акцией218  в то время, как  вся правительственная  пресса, и
прежде  всего "Тан",  изо  всех сил поддерживает японское вторжение, как  бы
дезавуируя  свою  официальную дипломатию.  Читая изо  дня  в  день передовые
статьи  "Тан", можно подумать,  что имеешь  перед  собою орган  генерального
штаба в Токио, а не  министерства иностранных  дел в Париже.  Ясно: различие
между  действительной  политикой  господина  Бриана  и  военными  операциями
генерала Хонио219 должно быть не так уже велико, если официозная французская
печать  может с успехом совмещать обе  точки  зрения. На этом примере мы еще
раз  видим, что Франция для поддержания  своей "версальской"  гегемонии,  --
гегемонии  неустойчивой, ибо  не отвечающей  действительному  экономическому
удельному  весу  страны,  --  вынуждена  искать  опоры   во  всех  элементах
европейской и мировой реакции, в поддержке  везде и всюду военного  насилия,
колониальных захватов и пр.
     Но, разумеется,  японско-китайский  конфликт, вернее  сказать,  военное
нападение  Японии  на Китай,  прежде чем  найти опору в Париже, должно  было
найти  ее  в  Токио,   а  в  известном  смысле  и  в  Нанкине220.   Нынешняя
драматическая  развязка  в Маньчжурии  непосредственно возникла  из разгрома
китайской революции и из надвигающейся революции в Японии.
     Китайская революция 1925-[19]27 годов имела национально-освободительный
характер  и  подняла  на ноги  грандиозные  массы.  Захватившая  руководство
движением  партия  Гоминьдан   в  конце  концов   военными  мерами  подавила
революцию,  не   дала  сложиться  демократической  нации,  ослабила   Китай,
возродила  борьбу  генеральских  клик и тем самым  разожгла хищные аппетиты,
прежде всего у Японии.
     Военная  интервенция  Японии в  Маньчжурии вовсе, однако,  не  является
выражением силы  нынешнего японского государства. Наоборот, она продиктована
его  возрастающей  слабостью.  Крайне поучительно  провести  аналогию  между
маньчжурской  авантюрой царизма, приведшей к  войне  1904-[190]5 годов221, и
авантюрой правительства Микадо222, которая в  своем развитии  тоже неизбежно
ведет к войне  или,  вернее, к ряду войн.  Царское правительство бросилось в
свое время на восток в поисках выхода из невыносимых внутренних противоречий
между    развивающимся    капитализмом    и    архаической    полуфеодальной
сословно-аграрной  структурой  страны.  Лекарство, однако,  только  ускорило
развитие болезни и привело к первой русской революции 1905 года.
     Аграрный и  сословный слой Японии до сих пор остается полуфеодальным. В
начале этого столетия противоречие между молодым японским капитализмом и его
государственным режимом  еще  не успело  развиться.  Наоборот, капитализм  с
успехом использовал крепкие старые феодальные классы, учреждения и  традиции
для  своих военных целей. Именно это сочетание и дало Японии  ее грандиозную
победу над царской Россией в 1904-[190]5 году.
     Положение  с  того  времени  радикально  изменилось.  Капиталистическое
развитие Японии  за  последнюю  четверть столетия  глубоко подкопало  старые
японские  отношения  и  учреждения, увенчивающиеся фигурой Микадо.  Правящие
классы указывают японским крестьянам обильные запасы  земли в Маньчжурии. Но
крестьяне хотят предварительно разрешить аграрный вопрос у себя дома. Только
на новой демократической основе может окончательно сформироваться Япония как
современная нация.  Властители судеб Японии чувствуют себя примерно так, как
чувствовала  себя царская монархия  в начале  этого столетия. И  по зловещей
иронии судьбы  правящая Япония ищет выхода из своих невыносимых противоречий
на полях той  самой Маньчжурии, где царская монархия получила  столь  тяжкую
предреволюционную рану.
     Как повернется ход  событий  на  Дальнем  Востоке  в ближайшие  дни или
недели,  предсказать нелегко: за работой  здесь слишком много противоречивых
факторов, пересекающихся в  разных направлениях.  Подвести им  конъюнктурный
баланс  тем   труднее,   что   само  японское  правительство,   именно   как
правительство     предреволюционной     эпохи,    отличается    чрезвычайной
неустойчивостью  и  склонностью  к  неожиданностям. Но  как  бы ни сложились
события в ближайшие недели, общий их ход можно предвидеть почти безошибочно.
Если бы даже удалось сейчас приостановить развитие японских военных операций
и тем  предотвратить  их непосредственное  превращение в  войну  по широкому
фронту, это значало бы все равно не более как передышку.
     Правящая  Япония увязла в Маньчжурии. Лига Наций пытается ликвидировать
конфликт (поскольку она действительно стремится к этому) ценою новых уступок
Японии  за счет Китая. Это  значит, что даже при самом благополучном  исходе
нынешних военных операций Япония увязнет в Маньчжурии еще более. Китай будет
ощущать  японские "права"  в Маньчжурии  как  острую  занозу в  босой  ноге.
Правда,  Китай  обессилен  хозяйничаньем военных  гоминьдановских  клик.  Но
национальное пробуждение  Китая остается  фактором грандиозной  исторической
важности,  и этот фактор  будет расти. Чтоб удерживать свои позиции,  Япония
вынуждена будет  неизбежно прибегать к новым и  новым  военным  экспедициям.
Необходимость  посылки  новых  войск  будет,  в   свою  очередь,   порождать
стремление оправдать  издержки  путем расширения  своих "прав", т. е.  путем
новых захватов и  насилий. Этот  процесс имеет  свою  автоматическую логику.
Международное  положение  Японии  будет  становиться  все более напряженным.
Военные  расходы будут непрерывно увеличиваться,  первоначальные соображения
экономической  выгоды  в  ходе  вещей   подменятся  соображениями   военного
престижа. В  стране  будет  расти  недовольство. Маньчжурия может  при  этих
условиях стать для  японской монархии тем, чем Марокко  стало для  испанской
монархии223, притом в более короткий срок.
     Не  может  ли  нынешняя завязка  в  Маньчжурии  привести к войне  между
Японией и Советским Союзом? На этот вопрос, как и на предшествующий, я могу,
разумеется,  ответить только  как  наблюдатель,  не  посвященный  в планы  и
намерения  правительств  и  судящий исключительно на  основании  объективных
признаков  и логики  вещей. Со  стороны советского  правительства  можно  во
всяком случае  считать абсолютно исключенным желание конфликта с  Японией. В
этом вопросе в высшей степени  поучительно проследить совсем свежую эволюцию
французской официозной печати. В первые недели японской интервенции "Тан" не
успевал  повторять: бояться надо не  Японии,  а СССР, который явно  затевает
агрессивные действия. Телеграммы о концентрации советских войск сыпались как
из  рога  изобилия. Этим  достигнуто было необходимое раздвоение внимания  и
выигрыш времени для  японских  военных  властей. Когда  бессилие  Лиги Наций
обнаружилось  с достаточной  убедительностью,  французская официозная печать
поставила себе задачей, -- вернее, ей  поставлена была  задача, -- примирить
правительства  великих держав с совершившимся фактом и побудить их пойти как
можно  дальше навстречу Японии.  С этого момента "Тан" стал заверять, что не
может быть и речи о вмешательстве СССР, дело идет о чисто местном конфликте,
о провинциальном эпизоде, все будет урегулировано как нельзя лучше, не нужно
волноваться  и  вмешиваться:  Япония  сама  хорошо  знает, что  ей  нужно  в
Маньчжурии.
     Французская печать  для своих  успокоительных  заверений  ищет опоры  в
"слабости" СССР и Красной армии. Она при этом  нередко пользуется упомянутой
выше  аналогией  с  русско-японской войной  1904-[190]5 годов. Аналогия  эта
очень поучительна, но при одном условии: если поставить плюс там, где раньше
был минус, и наоборот. Ибо, если нынешняя Япония  совсем не похожа на Японию
начала  столетия,  то  нынешний  Советский Союз еще меньше  похож на царскую
Россию. Разумеется, советская революция далеко не завершена. В экономическом
развитии Союза имеется много  противоречий, которые превращаются моментами в
политические  затруднения.  Отрицать  это  значило бы  заниматься  политикой
страуса.  Но при  больших  исторических оценках  нужно  не  терять  из  виду
пропорций  и не забывать основных фактов из-за второстепенных. Красная армия
есть исторический продукт  трех революций, пробудивших и воспитавших русскую
нацию и рядом с ней несколько союзных и дружественных наций. В случае войны,
неизбежность и  необходимость  которой будет  понятна массам населения СССР,
пробужденная  тремя  революциями  энергия превратится в могущественную силу.
Только слепцы могут не понимать этого!
     Правда,  дальневосточный театр военных действий  далек, железнодорожная
связь  с ним представляет серьезные затруднения.  Преимущества Японии в этом
отношении несомненны.  Но только в этом. Во всем остальном  решающий перевес
был бы на стороне СССР.  Красная армия сама по себе обнаружила бы гигантское
превосходство  над  нынешней  предреволюционной японской армией, и это  одно
могло бы иметь решающее значение; но, сверх того, операции развертывались бы
в стране, глубоко враждебной японцам и  дружественной Советскому Союзу. Ибо,
если  бы этот последний оказался вынужден  к войне, то он мог  бы ее вести и
вел   бы  ее  лишь  как  союзник  китайского  народа,  борющегося   за  свое
национальное освобождение.
     Как  ни  ослаблен  Китай  режимом  своих  милитаристов,  но грандиозные
потрясения двух  революций политически  подготовили многочисленные  элементы
нового Китая. Сотни тысяч и миллионы китайцев умеют держать  оружие в руках.
Голод  и  пробужденное  национальное  чувство  толкают  их  к  оружию. Уже в
качестве   партизанских    отрядов,   постоянно   висящих    над   японскими
коммуникациями  и угрожающих  отдельным японским отрядам,  импровизированные
китайские войска  и сейчас могут представлять для японцев грозную опасность,
никак  не  меньшую,  чем  та,  какой  оказалась  испанская  герилья224   для
оккупационных войск Наполеона225. Что же касается военного  союза  Советской
республики и Китая, то он означал бы для Японии верную катастрофу.
     Почему же в  таком случае, спрашиваете вы,  Советскому Союзу уклоняться
от  войны?  И   не   являются   ли   мирные   заявления  Москвы  одним  лишь
дипломатическим прикрытием совсем немирных намерений? Нет, я этого не думаю.
Более   того:  я  считаю   это  исключенным.  Независимо  от  своих  военных
результатов, война принесла бы  Советской  республике огромные экономические
тяготы, которые присоединились бы к экономическим  осложнениям, существующим
сейчас.   Хозяйственное   строительство   оказалось   бы   приостановленным,
политические затруднения  были бы  весьма вероятны. Пойти на войну  в  таких
условиях  можно было бы лишь в том случае,  если бы она оказалась безусловно
неизбежной.  Но этого нет. Наоборот, даже и с чисто военной  точки  зрения у
советского  правительства нет ни  малейших  оснований торопиться и  забегать
вперед. Своим маньчжурским предприятием Япония будет только ослаблять  себя.
Условия  Дальнего  Востока   --   неизмеримость   его  пространства,   общая
экономическая отсталость и, в частности, слабость путей сообщения -- таковы,
что  опасаться оттуда какой-либо непосредственной или  даже более отдаленной
опасности жизненным центрам Советского Союза,  включая  сюда, разумеется,  и
азиатские центры, совершенно не приходится.
     Вопрос  о Китайско-Восточной дороге, как он  ни  важен сам по  себе, не
может в этой  связи иметь решающего значения для определения политики  обеих
сторон. Советское  правительство  не раз  заявляло, что  оно  вполне  готово
передать дорогу  действительно  крепкому  китайскому  правительству,  т.  е.
такому, которое будет опираться на пробужденный китайский  народ. Передавать
в прошлые годы дорогу Дзан  Дзолину  или Дзан Суляну226 значило бы прямо или
косвенно передать  ее  Японии, которая направила бы ее против Китая и против
Советского    Союза.   Истолковывать   советскую    политику   в   отношении
Китайско-Восточной  дороги  как  "империализм"  значит опрокидывать  вещи на
голову  в интересах агрессивного японского милитаризма.  Но во всяком случае
вопрос о  дороге  не  есть  самостоятельный  вопрос.  Он  войдет подчиненным
элементом  в  великую  проблему  Дальнего Востока.  Последнее  слово  в этом
вопросе скажет сам  Китай.  Что самые  пламенные симпатии народов Советского
Союза находятся на стороне китайского народа, говорить незачем.
     Не лишним будет  прибавить,  что для мыслящего политика, в  том числе и
для  противника, уже одно нынешнее положение в Европе должно сделать  ясным,
что Советский Союз не может хотеть и не хочет связывать себе руки на Дальнем
Востоке. Что я имею в виду? -- спрашиваете  вы. Возможность прихода к власти
национал-социалистов227,  т.   е.   фашистов228  в  Германии.  Если  бы  это
осуществилось,  то  это  означало  бы,  по  глубочайшему  моему   убеждению,
неизбежность войны между фашистской Германией и Советской республикой. Здесь
вопрос шел бы действительно о жизни и смерти. Но это большая самостоятельная
тема, к которой мы, может быть, вернемся в другой раз.
     Л. Троцкий
     Кадикей, 30 сентября 1931 г.



     16 октября 1931 [г.]
     Тов. Сюзо
     Копия: Членам секретариата
     Дорогой товарищ!
     Выше    письмо   от    9    октября   посвящено   нынешнему   положению
административного  Секретариата.  Вы жалуетесь  на  то,  что  это  положение
ненормально. Я с  вами совершенно согласен. Но мы расходится с вами в оценке
причин ненормальности положения Секретариата и его слабости.
     1. Первым  условием усиления влияния и  авторитета Секретариата  должна
быть  лояльность  в  организационных  вопросах  и   крайняя  осторожность  в
отношениях   к   разным  группировкам.   Секретариат  должен   быть  орудием
большинства  Интернациональной  левой  оппзиции,  соблюдая  в  то  же  время
лояльность  по  отношению  к  разным  ее  меньшинствам,  поскольку   они  не
переступают за  рамки  интернациональной  организации.  Секретариат не может
быть  орудием  меньшинства,  тем  менее -  закулисным  орудием  группировки,
осужденной  большинством.  Между тем,  Секретариат попал в такое  положение,
занявшись закулисными комбинациями вокруг Росмера, который стал знаменем для
всех дезертировавших из Интернациональной оппозиции. Советшенно ясно, что  я
не мог и не могу поддерживать Секретариат на этом пути.
     2. Вы пишете о "недоразумении".  Я  не могу принять  этого определения,
которое я,  к  слову  сказать,  очень  часто  встречал  в письмах  Росмера и
Навилля.  Оба они слепы  в ряде  теоретических и  политических вопросов. Там
где,  на  мой  взгляд,  имеются  глубочайшие  политические  или  программные
разногласия, они видят только  "недоразумения". Вы, товарищ  Сюзо, в той или
другой  степени поддерживали  эту группировку. Это ваше полное право. В этих
вопросах  вы представляли  новую итальянскую оппозицию.  Я считался  с вашей
позицией,  как  с фактором, и  надеялся, как  надеюсь и  сейчас, что будущее
покажет вам неправильность вашей позиции в вопросе о Росмере,  Навилле и пр.
Мне казалось иногда, что конфликт с т. Бласко мешал  вам занимать правильную
и   ясную  позицию  во  многих  важных   волпросах  Интернациональной  левой
оппозиции.
     3. К поведению т.  Милля я  не могу отнестись  иначе,  как с величайшим
осуждением.  Под  влиянием  личных конфликтов  и быстрой  смены  собственных
настроений он не только меняет в короткий срок  позицию на  180 градусов, но
считает  возможным   и  допустимым  пытаться   превратить  Интернациональный
Секретариат  в  орудие своих субъективных  настроений и личных  зигзагов.  Я
написал  ему  десятки писем,  получил от  него приблизительно  столько  же и
должен констатировать, что я оказался бессилен в борьбе с импрессионизмом т.
Милля.
     Т[оварищ]  Милль  упорно   не   хочет  понять  место  административного
Секретариата, его роль,  его значение. Он  считает возможным в свое время по
личному усмотрению включать т. Навилля в состав Секретариата,  затем удалять
его. В ряде  писем я доказывал т. Миллю, что демократизм организации  должен
начинаться с Интернационального Секретариата. Все национальные секции должны
в каждый данный момент ясно знать состав Секретариата, содержание его работы
в целом и каждого его члена в  отдельности. Только так создается необходимый
отбор  руководящих  работников.  Между  тем,  состав Секретариата  продолжал
меняться за спиною национальных секций. Так в Секретариат оказался введен т.
Миртос229. Я  меньше  всего склонен возражать  против этого, тем  более  что
греческая секция имеет бесспорное  право на представительство  в центре.  Но
нельзя же вводить в Секретариат новых членов, не оповещая об этом секции, не
мотивируя  своего  предложения и не  ставя его  на голосование.  Секретариат
должен был  бы быть  живым  образцом точности, демократизма  и  лояльности в
отношении к национальным секциям. Между тем, увы, этого нет и в помине.
     4. Нельзя, разумеется, лишить членов Секретариата права занимать боевую
позицию в  любом вопросе. Но необходимо установить строжайшие  границы:  где
Милль или Сюзо действуют как Милль или Сюзо, а где  они действуют  как члены
Секретариата.  У Маркса, как  вы  знаете,  был  достаточный авторитет  в 1-м
Интернационале.  Но  он строжайше отделял свои  критические  выступления как
Маркса  от   своей   деятельности  в   качестве  секретаря  немецкой  секции
Интернациолнала и члена его совета. Право же, неплохо брать пример с Маркса.
     5.   Вы  пишите,   что,  если  считается  необходимым  изменить  состав
Секретариата,  то  Секретариат  не  будет  возражать  и  пр. Я  могу  только
удивляться  такой  постановке  вопроса.  Немецкая  секция,  русская  секция,
насколько  я   знаю,   и  французская  секция   высказались  уже  давно   за
необходимость   расширения   Секретариата  путем  включения   представителей
немецкой  и  русской оппозиции.  Т[оварищ] Вель настаивал на этом  во  время
своего пребывания  в  Париже. Он счел  нужным даже телеграфировать  мне, что
Секретариат решил предложить секциям пополнить его состав немецким и русским
членами.  С того времени прошел долгий ряд недель.  Между тем Секретариат до
сих пор,  насколько я знаю, не  внес этого предложения на разрешение секций.
Не  скрою  от  вас:  мне  такой  образ  действий  представляется  прямо-таки
чудовищным,  в  корне  противоречащим всем моим представлениям  о нормальной
жизни организации.
     Насколько  я  знаю,  никто не  предлагал устранять кого-либо из  членов
нынешнего  Секретариата.  Но  расширить  его  абсолютно  необходимо  как  по
принципиальным, так и по практическим  соображениям.  В Секретариате  должны
быть представлены немецкия и русская секции. Секретариат должен  иметь такой
состав,  чтобы  колебание  отдельного его члена в ту  или другую сторону  не
изменило  политики  Секретариата.  Наконец, Секретариат должен  стать  более
работоспособным.
     Есои тот или  другой член Секретариата не согласен с этим предложением,
он  имеет  полную возможность  отстаивать  перед  секциями  свой взгляд.  Но
Секретариат  в целом  обязан был,  даже  по требованию  только одной секции,
немедленно поставить вопрос о своем составе на обсуждение всех секций.
     Надо как можно скорее ликвидировать  положение, созданное  неправильным
курсом Секретариата за последний период.
     Надо  немедленно вывполнить требование немецкой, русской  и французской
секций  о  расширении  состава  Секретариата,  поставив  это  требование  на
обсуждение и разрешение всех секций.
     Надо принять  меры, чтобы Секретариат оставался интернациональным, а не
погрязал бы в мелочах внутренней борьбы французской Лиги.
     Надо   установить  в   работе   Секретариата   строжайший   порядок   и
аккуратность:  все   предложения  должны   своевременно   рассматриваться  и
направляться  по  назначению;  протоколы  Секретариата   должны   немедленно
рассылаться национальным  секциям,  чтобы они имели возможность своевременно
вмешаться в тот или другой вопрос.
     Я думаю, что при установлении такого режима  нам удастся общими  силами
обеспечить   существование   жизнеспособного   Секретариата  и   помочь  ему
постепенно, путем напряженной работы и постоянных услуг национальным секциям
превратиться     в    действительно    руководящий    практический     центр
интернациональной оппозиции.
     С коммунистическим приветом
     [Л.Д.Троцкий]



     21 октября 1931 [г.]
     Милый Лева,
     Только что получилось от тебя письмо с карточкой Гитлера231 (ну и рожа!
- абсолютно неприличная!)
     Посланные  тобою цитаты  из "Правительственного  вестника"232  поистине
великолепны. Где  ты их достал?  Разумеется, мне это все пригодится как  раз
для тех глав, над которыми я сейчас работаю.
     Ты жалуешься, что  тебе не  отвечено. М.И.[Певзнер] сообщит тебе, какие
письма посланы тебе за последнее время.
     Перевод в "Лютт де клясс" я до сих пор не смотрел. Непременно  посмотрю
его сегодня-завтра и  тогда напишу.  Обещаю в дальнейшем внимательно следить
за этими переводами, - но я должен сбросить с себя несколько последних глав.
     Поведение "Петрополиса"233  совершенно  неслыханное. Думаю, что из всех
его изданий  последнего времени только и  расходятся мои  книги, так что  он
моим гонораром покрывает свои издательские расходы.
     Можешь  ему  смело сказать,  что  второго тома  "Истории"  он при таких
условиях не получит: как я могу доверять книгу издателю, который не способен
в срок заплатить 300 марок?
     Все  эти   рассуждения,  разумеется,   не   разрешают   твоего  личного
финансового  кризиса, который,  правда, на фоне мирового финансового кризиса
является  ничтожной величиной,  но тем не менее  серьезно  должен  отравлять
существование.
     Сейчас  получено из Парижа  извещение, что небольшая  сумма  от  Ридера
выслана  по телеграфу. Из  Испании до сих пор ничего нет. Но я  все же думаю
(ни мамы, ни Франкеля дома нет), что можно будет временно содействие оказать
отсюда. Если  Шуман  судебные  издержки уплатит  немедленно, то это разрешит
твой кризис более серьезно. Причитается мне, кажись,  судебных издержек 1600
марок. 200  марок передай Пфемферт[ам]:  они их  честно заработали, так  как
ухлопали на процесс очень много времени. Остальные марки оставь у себя.
     Генеральный расчет с Бони должен быть произведен - принимая во внимание
время  на корреспонденцию  с Америкой -  в  течение первой  половины ноября.
Деньги могут быть здесь только к концу ноября. До этого времени затруднения,
по-видимому, останутся.
     Привет
     Л.Т[роцкий]




     Дорогой товарищ!
     Ваше письмо я получил много недель тому назад. Простите, что не ответил
сразу.  Я совершенно перегружен  крайне срочной  работой.  К тому же  писать
по-английски мне было бы очень  трудно и отняло бы у меня много времени. А я
не  знал, можно  ли писать по-немецки  или  французски.  Сейчас у нас  здесь
проживает американский товарищ,  который переведет это письмо на  английский
язык235.  Всей  этой совокупностью  обстоятельств  объясняется  чрезвычайное
запоздание моего ответа.
     Та же спешная работа, которая продолжится еще месяц-полтора, совершенно
лишает  меня  возможности  внимательно  следить  за  английскими  событиями,
имеющими неизмеримое историческое  значение.  Даже чтению английских газет я
не  могу посвящать достаточно времени. Я  утешаю себя только тем, что второй
том моей "Истории русской революции", который я заканчиваю, сможет  принести
известную  пользу  коммунистам  разных  стран,  и  прежде  всего  Англии,  в
надвигающуюся на Европу и на весь мир эпоху грандиозных потрясений.
     Сказанное выше  объяснит Вам,  почему я затрудняюсь сегодня высказаться
со  всей  необходимой  определенностью   о  ближайших  практических  задачах
британского коммунизма  и левой оппозиции. Через месяц-два я обращусь к этим
вопросам  полностью.  Сейчас  я  вынужден ограничиться  лишь  самыми  общими
соображениями.
     Один из моих английских друзей  писал мне 9  октября, следовательно, до
парламентских  выборов,  о   быстром  росте  коммунистической  партии  и  об
известном приближении к коммунизму рядовой массы независимой рабочей партии.
Мой корреспондент упоминал также об оживлении меньшинства в тред-юнионах и о
возрастающем   руководстве   со  стороны  этого  меньшинства   спорадическим
стачечным движением. Эти отрывочные сведения на фоне общего мирового кризиса
и   великого   национального  кризиса,   переживаемого  Англией,   позволяли
предполагать,  что  за последние  год-два  произошло  довольно  значительное
усиление коммунистической партии. Выборы236 принесли в этом отношении полное
разочарование. Из  многих  сотен  тысяч  голосов,  потерянных  лейбористами,
партия привлекла на  свою сторону в лучшем  случае 20.000, что при повышении
общего  числа голосующих  является ничтожным конъюнктурным колебанием,  а не
сколько-нибудь  серьезным  политическим  завоеванием. Где же  влияние партии
среди  безработных?  Среди углекопов?  В  молодом поколении рабочих, которое
голосовало ныне в первый раз? Поистине, результат выборов является ужасающим
приговором над политикой партии и Коминтерна.
     Я мало следил за тактикой британской партии в течение последнего года и
не берусь судить, чему она научилась и научилась ли чему-нибудь серьезно. Но
для меня совершенно ясно,  что, независимо от своих новых и новейших ошибок,
коммунистическая  партия расплачивается  своим  бессилием за  несколько  лет
позорной  и  преступной  политики  Коминтерна,  связанной  с   Англо-русским
комитетом и затем с "третьим периодом".  Ошибки эти  были  особенно гибельны
именно в Англии.
     Каждый  раз  снова  поражаешься,  какой  страшный  груз  приниженности,
консерватизма, благочестия, смирения, почтительности  к верхам, к титулам, к
богатству,  к  короне тащит  в  своем  сознании  английский  рабочий  класс,
способный  в  то же время на великолепное революционное возмущение (чартизм;
предвоенное  движение  1911  года237;  движение  после  войны238;  стачечное
движение 1926 года).
     Английский  пролетариат,  самый  старый,   самый  традиционный,   самый
эмпирический по методу мысли,  как бы таит в своей груди две души; он как бы
двумя разными физиономиями поворачивается к историческим событиям.
     Презренная,   продажная,   сервильная    бюрократия    тред-юнионов   и
лейбористской  партии  дает  выражение всему  тому,  что есть  в  английском
рабочем  классе  ветхого,  приниженного,  во  многом  еще  крепостнического,
феодального. Наоборот, задача  коммунистической партии состоит  в том, чтобы
дать    выражение    потенциальным   революционным   качествам   английского
пролетариата, которые очень велики и способны развить грандиозную взрывчатую
силу. Между  тем, в  крайне критический период  английской истории 1925-1927
годов  вся политика  британской компартии  и  Коминтерна состояла в  рабском
приспособлении к тред-юнионистским вождям, в  их  идеализации, в замазывании
их предательств и в  укреплении доверия  к  ним со стороны рабочих.  Молодая
британская  компартия  была  этим  глубоко  деморализована.  Весь  авторитет
Октябрьской революции,  СССР,  большевизма  пошел  в  те годы на поддержку и
укрепление консервативных и сервильных тенденций в рабочем классе.
     Когда лейбористы, использовав сталинцев до  конца, оттолкнули их пинком
ноги239, полоса  тред-юнионизма была механически сменена полосой ультралевых
прыжков  во  славу  "третьего  периода".  Лозунг  "класс  против  класса"240
истолковывался   теперь,  как  лозунг  борьбы   горсти   коммунистов  против
"социал-фашистского" пролетариата. Если  вчера Персель  и Кук были друзьями,
надежными союзниками СССР, то сегодня рабочие, голосующие за Перселя и Кука,
превратились  в  классовых  врагов.  Такова  политическая обрита  британской
компартии,  вернее  сказать,  Коминтерна.  Можно ли  придумать  другой более
верный путь для того, чтоб расшатать  престиж коммунизма и подорвать доверие
к партии со стороны пробуждающихся рабочих?
     Московская  бюрократия  Коминтерна, упираясь каждый раз  носом  в новый
тупик,  командует поворот  налево  или  направо.  Это  не  трудно.  Все  эти
Куусинены, Мануильские, Лозовские и др[угие] чиновники свободны не только от
серьезной марксистской подготовки и революционного  кругозора,  но  и -- это
самое главное -- от какого бы то  ни было контроля масс. Их  политика  имеет
чисто канцелярский характер. Тактический  поворот  есть для них только новый
циркуляр. ЦК британской компартии по мере  сил выполняет приказы. Но все эти
циркуляры  через  соответственную  политику  переносятся  затем  в  сознание
рабочих.
     Бюрократические   банкроты  думают,   что  можно  механически  навязать
рабочему  классу  свое руководство,  с  одной стороны,  при помощи  кассы  и
репрессий, с другой -- при помощи внезапных скачков, заметания следов, лжи и
клеветы. Но  это  совсем не  так. Английские рабочие думают медленно, ибо их
сознание засорено мусором веков. Но они думают. Отдельные статьи, воззвания,
лозунги  проходят для них  обычно незамеченными. Но целые  периоды  политики
(Англо-русский  комитет и  "третий  период")  ни в каком случае не  проходят
бесследно, по крайней мере, для наиболее передовой, подвижной,  критической,
революционной   части   рабочего   класса.  Если  представить  себе  образно
воспитание  революционного  сознания  как  нарезку  на  винте,  то  придется
сказать, что  руководство  Коминтерна  применяет  каждый раз не ту  нарезную
доску,  не тот  калибр и не в  том направлении,  что нужно, и потому срывает
резьбу, крошит ее,  разрушает. Без малейшего преувеличения можно утверждать,
что если бы с 1923,  а  для  Англии особенно  с  1925 года,  не существовало
Коминтерна  вообще,  то  мы имели  бы  сегодня в  Англии  несравненно  более
значительную революционную  партию.  Последние английские выборы  показывают
это с ужасающей убедительностью.
     Здесь начинается  задача левой оппозиции. Английские  коммунисты, среди
которых  есть,   разумеется,  много  преданных,  честных  и  самоотверженных
революционеров,  не  могут  не быть  обескуражены результатами  десятилетней
работы,   притом  в  исключительно   благоприятных   исторических  условиях.
Пессимизм, индифферентизм могут  овладеть и очень хорошими  революционерами,
если они не понимают причин собственной слабости и не  находят путей выхода.
Критически,  т.  е.  светом  марксизма,  осветить  прошлый  путь  партии, ее
зигзаги, ее ошибки, вскрыть теоретические  и  социальные корни  ее ошибок --
это первое  и  необходимое  условие  для возрождения партии.  Необходимо,  в
частности, если это не сделано до сих  пор, начать с опубликования важнейших
документов  интернациональной левой оппозиции  по  вопросу  об Англо-русском
комитете. Это есть исходная позиция для английского левого крыла.
     Левая  оппозиция  в  Англии,  как   и  коммунизм  вообще,  имеет  право
рассчитывать на большое  будущее: английский капитализм явно для всех падает
с грандиозных  исторических высот в  пропасть. Можно сказать с уверенностью,
что   нынешние   выборы  представляют  собою  последнюю  гигантскую  вспышку
национального  "величия"  британской буржуазии.  Но это  вспышка  потухающей
лампы. За  эти выборы  официальной английской политике  придется в ближайший
период жестоко  расплачиваться.  Банкротство великих  национальных нулей  из
трех   партий,   как   и  дальнейшее  банкротство  британского  капитализма,
совершенно неизбежны. Несмотря  на все помехи  руководства  Коминтерна, крот
британской революции роет  слишком  хорошо  свои  подземные ходы.  Есть  все
основания  надеяться  на то, что эти выборы  представляют  последнюю вспышку
надежд  миллионов  рабочих  и  служащих  на   капиталистов,  лордов,  умных,
образованных и богатых людей, которые, объединившись вместе  с Макдональдом,
непременно найдут секрет  спасения Великой  Британии и  воскресного пудинга.
Никакого  секрета  эти  господа  не  найдут.   Ибо  подлинный  секрет  один:
пролетарская  революция.   Именно  нынешние  выборы  подготовляют   крушение
консервативной и сервильной  души английского пролетариата и, следовательно,
мощный расцвет его революционной души.
     Однако  непосредственно  победа  консерваторов  несет тяжкие  испытания
английскому   пролетариату   и  усугубление   международных   опасностей.  В
особенности -- опасностей  для СССР. Здесь  мы снова видим, как  мало пользы
приносит СССР непрерывный визг о его "защите". В течение двух-трех лет ждали
этой  защиты от  Перселя, Хикса, Ситрина и  Кука, затем защиту  взяла в свои
руки компартия против "социал-фашистского" пролетариата. И вот в защиту СССР
она собрала всего  навсего  70.000 голосов. Когда левая оппозиция  требовала
разрыва  позорного блока с Перселем,  Сталин обвинял нас  в  том, что мы  не
озабочены  защитой  СССР от  британского империализма. Теперь можно подвести
итог: никто не оказал  таких услуг издыхающему британскому империализму, как
сталинская  школа.  Поистине,  глава  этой  школы  заслуживает двух  орденов
Подвязки241!
     Британская левая оппозиция должна начать  систематическую работу. Нужно
создать  свою  штаб-квартиру,  хотя  бы  самую  маленькую,  поставить   свое
издательство,  хотя  бы  самое  скромное...  Нужна  постоянная, непрерывная,
преемственная работа  анализа, критики и пропаганды.  Нужно воспитывать свои
кадры,  хотя  бы  на  первых порах и  малочисленные. Основные  силы  истории
работают на нас. Если в Англии более, чем где бы то ни было, коммунизм может
в  очень короткий срок  овладеть  сознанием  широких  масс пролетариата,  то
внутри коммунизма в  столь же короткий срок могут получить преобладание идеи
левой оппозиции, т. е. идеи Маркса и Ленина.
     Искренно желаю британским друзьям успеха на этом пути.
     [Л.Д.Троцкий]
     Кадикей
     6 ноября 1931 г.







     Два  товарища, Ридлэй242 и Аггарвала243, выработали тезисы, посвященные
положению  в  Англии,  левой  оппозиции и ее отношению  к Коминтерну. Авторы
считают себя  сторонниками левой оппозиции, с которой у них, однако, имеются
серьезные  разногласия. На  протяжении  своего документа  они  несколько раз
отстаивают  необходимость  открытой  и  свободной  внутренней  критики.  Это
совершенно правильно. Свободную и откровенную критику мы применим  поэтому к
их собственным тезисам.
     1. "Великобритания  находится  в  настоящее время  в промежуточной фазе
между демократией и фашизмом".  Демократия и  фашизм берутся  здесь как  две
абстракции,  без  всяких  социальных  определений.  Очевидно,  авторы  хотят
сказать:  британский  империализм  готовится освободить  свою  диктатуру  от
разлагающейся  парламентской оболочки  и встать на  путь открытого и  голого
насилия.  В общем и целом это верно,  но  лишь  в  общем и  целом.  Нынешнее
правительство не  есть  "антипарламентарное"  правительство;  наоборот,  оно
получило неслыханную парламентскую поддержку со  стороны  "нации". Заставить
правительство стать  на путь  голого внепарламентского насилия мог бы только
рост революционного  движения  в Англии.  Это несомненно придет. Но в данное
время этого нет.
     Выдвигание сегодня на передний  план  вопроса  о фашизме представляется
поэтому   не  мотивированным.  Даже  и   с  точки  зрения  более  отдаленной
перспективы можно сомневаться, в какой мере уместно говорить  по отношению к
Англии  о фашизме.  Марксисты должны,  на наш взгляд, исходить  из того, что
фашизм представляет собою особую  специфическую  форму диктатуры финансового
капитала,  но вовсе  не  тождественен с  империалистической  диктатурой  как
таковой. Если  "партия"  Мосли244 и "гильдия  Св.  Михаила"245  представляют
собою начала фашизма, как  выражаются тезисы,  то  именно полное ничтожество
обеих названных групп показывает, насколько неосторожно сводить уже  сегодня
всю  перспективу к  близящемуся  пришествию  фашизма. Между  тем вопросом  о
фашизме авторы тезисов исчерпывают характеристику положения в Англии.
     При анализе нынешнего  положения в Англии нельзя исключать тот вариант,
при котором  господство консерваторов  не  прямо перейдет в диктатуру голого
насилия,  а  сменится  в  результате  резкого  парламентского  сдвига  влево
каким-либо  блоком  Ллойд  Джорджа и  Гендерсона, т. е.  переходным  режимом
британской керенщины.  Ллойд Джордж явно рассчитывает на неизбежность левого
поворота  "общественного  мнения"  и именно  поэтому  не  боится  оставаться
сегодня в  ничтожном меньшинстве. В какой  мере вероятен  период  английской
керенщины,  какова  будет  его   продолжительность  и  пр.   --  зависит  от
дальнейшего   хода   экономического   кризиса,    от    темпа    банкротства
"национального" правительства и, главное, от быстроты радикализации масс. Во
всяком случае,  ориентироваться  заранее только на фашизм,  как на ближайший
этап, было бы,  по  крайней  мере, односторонним. Надо иметь в виду и другие
возможные варианты, чтобы не быть застигнутым событиями врасплох.
     Разумеется, период керенщины,  если  бы он наступил, должен был  бы,  в
свою очередь, обнаружить свою несостоятельность  и, следовательно,  толкнуть
буржуазию  на путь  открытого  и голого насилия. В  этом  случае  английские
рабочие должны были бы убедиться,  что их монархия совсем не только невинное
декоративное  учреждение:  королевская  власть  неизбежно стала  бы  центром
объединенной империалистической контрреволюции.
     2. Глубоко  ошибочным  является второй  параграф,  направленный  против
обязательной для  марксиста и большевика  работы внутри тред-юнионов с целью
их   завоевания.   По   мысли   тезисов,   тред-юнионы   представлют   собою
"империалистические организации" с самого  своего  происхождения. Они  могли
жить,  поскольку  пользовались сверхприбылью британского  капитала;  теперь,
когда   привилегированное   положение   последнего   безвозвратно   исчезло,
тред-юнионы  могут  только  разрушаться.  Бороться  за  завоевание  нынешних
тред-юнионов  -- бессмыслица. Революционная диктатура создаст  в свое  время
новые "экономические организации".
     В  этом  рассуждении  нет  ничего  общего  [с  действительностью].  Оно
подогревает давно уже разъясненные и опровергнутые предрассудки. Тред-юнионы
рассматриваются авторами тезисов не как историческая организация британского
пролетариата,   отражающая  его  судьбу,  а  как  некоторое  вечное  начало,
проникнутое  со дня рождения грехом империализма. Между тем,  у тред-юнионов
есть своя богатая и поучительная история. Они вели  в свое время героическую
борьбу за право коалиции. Они принимали славное участие в боях чартизма. Они
вели  борьбу  за  сокращение  рабочего дня,  и этой борьбе  Маркс и  Энгельс
придавали большое  историческое значение. Ряд тред-юнионов  входил в  Первый
Интернационал.  Увы, история не  существует  для наших авторов. Во  всем  их
рассуждении  нет и  капли  диалектики.  Они  ограничиваются  метафизическими
началами: "фашизм", "демократия", "империалистическая организация". Живому и
реальному процессу они противопоставляют свое откровение.
     Мы узнаем от них, что вожди тред-юнионов не предали  генеральную стачку
в 1926  году: признать их "предателями" значило бы  признать, что раньше они
были "революционерами". Вот в  какие дебри заводит метафизика! Реформисты не
всегда  предавали  рабочих.  В  известные  периоды и  в  известных  условиях
реформисты  производили  прогрессивную  работу,  хотя и недостаточную. Эпоха
капиталистического заката вырывает  почву из-под ног реформизма. Вот  почему
реформисты,  поскольку   они  вынуждаются  примкнуть  к  движению  масс,  на
известной стадии  неизбежно предают его.  Именно  так воспринимают поведение
реформистских  вождей   массы.   Этому  жизненному  пониманию  масс   авторы
противопоставляют  теорию  первородного   греха  тред-юнионов.  Эта   теория
замечательна тем, что не позволяет предателя назвать предателем.
     С  1920  года  тред-юнионы потеряли  более  40%  своих  членов.  Авторы
предсказывают,  что  в течение ближайших  двух  лет  они потеряют  еще  40%.
Допустим.  Если бы эти 80%  рабочих сами  собою стали под  знамя коммунизма,
Ридлэй и Аггарвала могли бы сказать: незачем пророку  идти к горе, если гора
идет к  пророку. Но, насколько нам известно, это  не так. Ридлэй и Аггарвала
вряд ли имеют десяток рабочих  за  собою. Тред-юнионы обнимают еще  миллионы
рабочих, которые, как показал 1926 год, способны вести революционную борьбу.
Рабочих надо искать там, где они находятся сегодня, а не там, где они, может
быть,  будут  находиться  завтра, организованных,  как  и  неорганизованных.
Вопрос идет вовсе не о тех экономических организациях, какие создаст будущая
революционная  диктатура, а  о завоевании нынешних английских  рабочих,  без
чего говорить о диктатуре пролетариата значит заниматься фразерством.
     Могут ли, в самом деле, рабочие встать на путь восстания одним скачком,
не  углубляя в  предшествующий  период  своей  борьбы  против  капитала,  не
радикализируясь и не  радикализируя свои  методы  борьбы и свои организации?
Каким   образом  революционизирование   рабочих   масс  может   пройти  мимо
тред-юнионов, не отразиться  на них, не изменить  их физиономии,  не вызвать
подбора новых  вождей? Если справедливо, что тред-юнионы возникли на  основе
капиталистической сверхприбыли Великобритании, -- а это до известной степени
справедливо,   --   то  уничтожение   сверхприбыли  должно  радикализировать
тред-юнионы, разумеется,  снизу, а не сверху, разумеется, в борьбе с вождями
и  с  традициями.   Эта  борьба   будет  тем   более  успешной,   чем  более
непосредственное и решительное участие примут в ней коммунисты.
     Авторы  тезисов  заходят  так  далеко,  что  отождествляют  борьбу   за
тред-юнионы  с  политикой  Англо-русского  комитета. Поразительный аргумент!
Левая   оппозиция  обвиняла  Сталина,  Томского  и  К°  в  том,  что,   ведя
политическую дружбу в Ситриным, Перселем, Куком и К°, они мешали коммунистам
в  тред-юнионах разоблачать  предательства  этих господ.  Товарищи  Ридлэй и
Аггарвала  приносят  теперь   новое  откровение:  дружить  с  изменниками  и
разоблачать их перед массой -- это одно и то же. Можно ли брать такие доводы
всерьез?
     Доказывая необходимость  работать  внутри  профессиональных союзов  для
завоевания их, американский товарищ Глотцер вполне законно сослался на книгу
Ленина  "Детская болезнь  левизны"246.  На  это товарищи Ридлэй и  Аггарвала
отвечают четырьмя возражениями:
     а) Они требуют аргументов,  а не ссылки на авторитет. Это правильно. Но
в  книге  Ленина  заключается много аргументов,  на которые тезисы  не  дают
никакого ответа.
     б) Авторы отрицают  римско-католический догмат непрогрешимости247. Мы с
ними  согласны.  Но  мы  советуем им  начать с  критики  непрогрешимости  их
собственного евангелия.
     с)  "Ленин не был  ни  богом, ни  римским папой".  Это есть  повторение
предшествующего довода.  Не  будучи папой,  Ленин  с  успехом боролся против
метафизики и сектантства.
     д)  Ленин  писал  в  1920  году;  обстановка  с  того  времени   сильно
изменилась. Однако авторы воздерживаются от разъяснения, в чем же собственно
это  изменение  состоит, если не считать ссылки на уменьшение числа членов в
тред-юнионах, что не имеет решающего значения.
     Мы видим, что аргументация наших авторов имеет крайне абстрактный, даже
чисто   официальный  характер.  Ссылка  на  1920  год  находится   в  прямом
противоречии  с  основной  мыслью тезисов. Если тред-юнионы с самого  своего
возникновения  были  и  остаются  до  сего  дня   чисто  империалистическими
организациями, непригодными для революционных целей, то  ссылка на 1920  год
лишается  всякого  смысла.  Нужно  просто  сказать,  что  отношение  Маркса,
Энгельса и Ленина к тред-юнионам было в корне ошибочным.
     3.  Третий параграф  посвящен  Коминтерну. Авторы стоят за  создание IV
Интернационала, проявляя и  здесь основное качество своей мысли:  ее  полную
метафизичность. Напомним, что Энгельс,  вслед за Гегелем, под метафизикой248
понимал  рассмотрение явлений,  фактов,  сил,  тенденций  и пр.  в  качестве
неизменных  сущностей,  а не  в  качестве  развивающихся  процессов,  притом
развивающихся  в  постоянных противоречиях. Если  тред-юнион  есть  порочная
империалистическая субстанция,  снизу доверху, во  все эпохи  и периоды,  то
Коминтерн является для наших новаторов порочной бюрократической субстанцией.
Внутренние  процессы  в  Коминтерне,  неизбежные  противоречия между  массой
членов и  бюрократическим аппаратом,  совершенно  не  приемлются  в  расчет.
Авторы спрашивают  нас: думаем  ли  мы, что бюрократия  под  влиянием  наших
тезисов  пожертвует  своими  интересами?  "Надо  ли  охарактеризовать  такое
предположение, как идеализм или как материализм?" -- с неподражаемой иронией
спрашивают  далее  Ридлэй  и  Аггарвала,  не  догадываясь  о  том,   что  их
собственную  постановку   вопроса  надо  охарактеризовать  как  безжизненную
метафизику.
     Бюрократия очень сильна, но  вовсе  не всемогуща, как  думают  Ридлэй и
Аггарвала.  В СССР  обостряющиеся  противоречия экономического  развития все
больше и больше  ставят перед  миллионами членов партии и комсомола основные
вопросы программы  и тактики. Поскольку бюрократия  не сможет  разрешить эти
противоречия,   миллионы  коммунистов   и   комсомольцев   вынуждены   будут
самостоятельно размышлять над их разрешением. Этим массам мы говорим сегодня
и   скажем   завтра:   "Центристская   бюрократия   благодаря   определенным
историческим условиям  завладела аппаратом  партии; вы, рабочие  коммунисты,
держитесь  за   партию  не  во  имя  бюрократии,  а   во  имя  ее   великого
революционного прошлого и  возможного революционного будущего; мы вас вполне
понимаем; революционные пролетарии не прыгают из организации в организацию с
такой  легкостью, как  отдельные  студенты; мы,  большевики-ленинцы,  вполне
готовы вам, рабочим коммунистам, помочь возродить партию".
     За германской компартией идут миллионы рабочих. Катастрофический кризис
в Германии  ставит перед ними  революционные  проблемы как  проблемы жизни и
смерти. На  этой  почве внутри партии несомненно разовьется глубокая идейная
борьба. Если бы несколько сот левых оппозиционеров оставались в стороне, они
превратились бы в бессильную  жалкую секту.  Если же они  примут участие  во
внутренней идейной борьбе партии, оставаясь, несмотря на всякие  исключения,
ее составной частью, они могут  приобрести  огромное влияние на пролетарское
ядро партии.
     Нет, левая оппозиция не  имеет  никакого основания становиться на путь,
на который ее зовут товарищи Ридлэй и  Аггарвала. Внутри  Коминтерна имеются
--  если  даже не  считать СССР -- десятки тысяч  рабочих, которые проделали
серьезный  опыт,  потерпели  ряд разочарований  и которые  вынуждены  искать
правильные ответы на все основные вопросы  политики.  Этим рабочим мы должны
идти навстречу, а не поворачиваться  к ним  спиною. Было бы очень  печально,
если бы  критические члены официальной британской  компартии вообразили, что
взгляды Ридлэй и Аггарвала представляют собою взгляды оппозиции.
     4. Авторы  тезисов обвиняют  левую оппозицию, в  частности американскую
Лигу,  в  "абсурдной переоценке"  значения  британской  компартии.  Нет,  мы
нисколько не переоцениваем ее  значение. Последние  выборы  достаточно  ярко
обнаруживают  слабость  британской  компартии249.  Но ведь левая оппозиция в
Британии сегодня во многие сотни  раз слабее этой слабой партии. Ведь Ридлэй
и  Аггарвала  ничего не  имеют.  За ними  никто не стоит,  кроме единиц,  не
связанных  с  пролетарской  борьбой.  Подвергли  ли  они  серьезной  критике
политику партии? Где  их работа? Где  их  программные тезисы? Провели ли они
дискуссию с  рядовыми  членами партии? Пытались ли их  убедить и привлечь на
свою сторону? Из  70.000  голосовавших за  официальную  партию завоевали  ли
Ридлэй и Аггарвала 700 человек или хотя бы только 70? А, между  тем, они уже
торопятся  строить IV Интернационал: пролетариат, очевидно, должен  поверить
им  в  кредит,  что  они  действительно  способны построить Интернационал  и
руководить им.
     Вся  эта постановка вопроса совершенно  несерьезна. Надо к тому  же еще
прибавить, что,  если левая  оппозиция совершила  бы пагубную ошибку,  решив
создать сегодня IV Интернационал, то т[овари]щам Ридлэй и Аггарвала, которые
расходятся с  нами  во всех  основных  вопросах,  пришлось бы,  по-видимому,
немедленно создавать V Интернационал.
     5.   Параграф,   посвященный   Индии,  так   же  страдает  чрезвычайной
абстрактностью. Совершенно бесспорно,  что  Индия  может  достигнуть  полной
национальной независимости только  через подлинно великую революцию, которая
поставит  у  власти  молодой  индийский  пролетариат.  Другой  путь развития
оказался бы мыслимым лишь в том  случае, если  бы  пролетарская революция  в
Англии  пришла  к  победе ранее победы революции в Индии.  В  этом последнем
случае  национальное освобождение Индии  могло  бы  предшествовать  --  надо
полагать  лишь  на  короткий  срок  --  диктатуре  индийского  пролетариата,
объединяющего  вокруг  себя крестьянскую бедноту.  Но  от  этой перспективы,
безусловно  правильной, далеко до  утверждения, будто Индия уже созрела  для
диктатуры    пролетариата,   будто    индийский   пролетариат    уже   изжил
соглашательские иллюзии и  пр. Нет, перед индийским коммунизмом еще почти не
початая  задача.  Большевики-ленинцы  в  Индии  должны  выполнить  огромную,
упорную,  повседневную,  черную работу. Надо проникать  во  все  организации
рабочего   класса,   прежде   всего  в   реформистские,   националистические
профессиональные союзы.  Надо  воспитывать первые кадры рабочих коммунистов.
Надо участвовать в обыденной  "прозаической" жизни рабочих и их организаций.
Надо изучать все связи, существующие между городом и деревней.
     Для  выполнения  такой работы  необходимы,  разумеется,  программные  и
тактические  тезисы.   Но  было   бы  неправильно   начать  дело   с  созыва
интернациональной  конференции  по  вопросу об  Индии, как  предлагают  наши
авторы. Конференция без большой подготовительной работы ничего не даст. Если
бы индусские левые оппозиционеры  занялись  подбором свежих  материалов и их
обработкой  или хотя  бы  переводом  на  один из европейских языков (стачки,
демонстрации, формы аграрного движения, партии и политические  группировки в
разных классах  и  особенно  в  пролетариате, деятельность  Коминтерна,  его
воззвания и лозунги), то такая подготовительная работа черзвычайно облегчила
бы возможность  коллективной  выработки  программы  и тактики  пролетарского
авангарда в Индии.
     Надо начать  с создания серьезной ячейки  левой оппозиции  из товарищей
индусов, действительно стоящих на точке зрения большевиков-ленинцев.
     Л. Троцкий
     Кадикей
     7 ноября 1931 г.



     28 ноября [1]931 [г.]
     Л[ев] Л[ьвович],
     Посылаю вам  добавление к посланной вам работе "Ключ к междунар[одному]
полож[ению] -  в Германии"251,  именно: 1-й пункт (следовательно, вы  должны
будете  перенумеровать  все  остальные пункты -  вместо 19-ти  будет  20), и
"постскриптум", 8-я страница.
     В Париж послан один экземпляр для перевода.
     Сегодня, наконец, получила ответ на мои  поручения. Хорошо, что послали
"Протоколы II  съезда"252. Не знаю только,  как быть  со  вторым томом:  нам
нужно 25-ое октября. С Овсеенко253 поздновато: глава сегодня  уходит  и вряд
ли  придется  воспользоваться книгой.  Все  же, спасибо. "1-й легальный  ЦК"
можете украсть - он очень здесь нужен. Книги  будут вам возвращены в порядке
и по возможности скоро.
     О словарях -  не  спешно. Я вас  запросила только потому, что здесь был
случай, но  раз у вас есть всегда возможность их раздобыть, тем лучше: ждать
можно. Л.Д.[Троцкий] совсем не напоминает.
     К  сожалению,  все  ваши  книги  сгорели  (кроме  французских   книжек,
находившихся в сундуке Н.И.[Седовой]. Абсолютно ничего не  осталось,  в  том
числе и справочники, о  которых вы говорите. Это  очень досадно. Мы  все еще
наталкиваемся на каждом шагу на "результаты" пожара.
     Не забудьте,  пожалуйста, при корректуре II-го тома "Истории"254 внести
все   посланные  вам   в  свое  время  поправки  и  изменения.  Простите  за
напоминание, но я всегда очень беспокоюсь за книги Л.Д.[Троцкого].
     Очень  торопюсь.  Привет  горячий  вам  и  З.Л.  [Волковой]255. Как  ее
здоровье?
     М.И.[Певзнер]



     1. Получил No  5 органа наших болгарских друзей  "Освобождение". В этом
номере имеются поистине потрясающие  материалы  относительно избиения  наших
единомышленников  в  тюрьмах  сталинцами.  Оказывается,  что  в   нескольких
болгарских тюрьмах среди заключенных сформировались группы сторонников левой
оппозиции. Против них ведется  бешеная и насквозь  отравленная, т. е.  число
сталинская,  травля, питаемая  бюрократами извне.  Можно не сомневаться, что
среди   заключенных   сталинцев   имеется   немало   честных   и   искренних
революционеров. Но  когда им  от  имени  Коминтерна  сообщают  всякого  рода
гнусности про левую оппозицию, гнусности,  которых  они в  тюрьме  не  могут
проверить, они вымещают свое тюремное возмущение на левых оппозиционерах, т.
е.  идут   по  линии  наименьшего  сопротивления.   Требования  со   стороны
оппозиционеров:  предъявить открыто и проверить обвинения, -- ведут к  новым
клеветам и  к физическим  столкновениям. В Пловдиве (Филиппополь) дело дошло
до серьезных  поранений нескольких товарищей,  причем  сталинцы обратились с
жалобой к прокурору  на наших единомышленников,  которые  в довершение всего
были заключены в карцерах.
     В  "Освобождении"   напечатано  по  этому  поводу  письмо  товарища  Д.
Гачева256   к  прокурору  от  16  октября  1931  г.  Превосходный  документ,
свидетельствующий,  как  справедливо пишет  редакция, о высокой пролетарской
морали наших  заключенных друзей.  Письмо  должно  быть,  по  моему  мнению,
воспроизведено  во  всей  интернациональной  печати  левой  оппозиции:   оно
заслуживает этого во всех отношениях257.  Заявление начинается с указания на
то, что автор его  принадлежит к интернациональной левой  оппозиции.  Дальше
говорится:
     "Господин  прокурор!  Я  никогда  не  хотел и  не  позволил  бы  вашего
вмешательства  в   нашу  фракционную  борьбу.  Вы  --  представитель  власти
буржуазного класса, против которого мы боремся, стремясь заменить ее властью
рабочего класса. Мы являемся фракцией в классовом  рабочем движении, которая
является врагом вашего правительства и класса, которому вы служите".
     Но так как фракционные противники обратились к прокурору, то он, Гачев,
считает  необходимым   восстановить   истину.  Дальше  подробно   излагается
трагический  эпизод столкновения. Цитируя  статью Троцкого о  недопустимости
террористических методов во внутренней  фракционной борьбе рабочего  класса,
тов. Гачев продолжает:
     "Мы  не  можем   пользоваться  провокацией,  террором,  мошенничеством,
убийствами и пр[очим] против наших товарищей. Но когда на нас  нападают,  не
должны ли мы защищаться? Да, мы защищаемся, ибо мы не христиане".
     Письмо заканчивается словами:
     "Действительный  приговор будет  вынесен рабочим классом. Я апеллирую к
нему".
     Подобные же инциденты  произошли  и в других  тюрьмах.  Необходимо  как
можно шире оповестить об  этих фактах общественное  мнение рабочего  класса.
Нужно, чтобы наши болгарские единомышленники почувствовали, что они не одни,
что  с ними заодно сотни и тысячи  единомышленников  во  всех  странах и что
число их друзей быстро растет.
     Необходимо  добавить,  что  тов.  Гачев был приговорен  в  свое время к
смертной казни.
     2.  Я  получил  коллективный снимок двадцати  трех греческих товарищей,
большевиков-ленинцев  "архивомарксистов",  заключенных  в  тюрьме  Сингрос в
Афинах.  Эта карточка  дала  мне  живое  и непосредственное представление  о
составе нашей греческой секции. Этих пролетариев, революционный дух  которых
написан  на их открытых  лицах,  бесстыдные наемные  чиновники  осмеливаются
называть фашистами. Там, где -- как в Греции -- фракция большевиков-ленинцев
пустила  глубокие  корни в рабочем классе,  подлинный  большевизм, подлинный
марксизм имеет обеспеченное  будущее. Горячо  приветствую  наших заключенных
единомышленников.
     3.  Какой-то американский  гастролер, работавший одно время  в  России,
делал  в  парижской Лиге  доклад о  русской оппозиции. Доклад имел настолько
тенденциозный  и прямо-таки возмутительный характер, что объяснить его можно
только одним: Х. находился в СССР в  близкой связи со сталинской бюрократией
и не имеет ни малейшего  понятия  о  том, что  происходит в рядах оппозиции.
Достаточно привести один из его афоризмов: "Заключенные оппозиционеры только
ждут сигнала со стороны Раковского, чтобы капитулировать".
     Как  раз два месяца  тому  назад  мы  получили  документы и  материалы,
характеризующие теоретическую и политическую работу руководящих кадров левой
оппозиции.  Эти  материалы  составляют  нескольско  сот  маленьких  листков,
исписанных   столь  микроскопическими  буквами258,  что  разбирать  рукопись
пришлось около 6 недель с лупой  в  руках259. Один  внешний вид этих листков
достаточно передает  то  высокое  революционное напряжение, которое за  ними
скрывается.  Полученные  со  значительным  опозданием  материалы  мы  начали
публиковать в "Бюллетене русской  оппозиции". В No  25-26  напечатана статья
тов. Раковского260 и  программные тезисы  трех ссыльных261. Всякий  читатель
без труда убедится, как далека русская оппозиция от мысли о капитуляции.
     В  то  же  время  присланные материалы, заключающие  в  себе внутреннюю
дискуссию  в  левой  оппозиции,  свидетельствуют,  на  каком  высоком уровне
развертывается теоретико-политическая работа русских большевиков-ленинцев. В
их лице сформировалось новое поколение марксистов, которое не даст погаснуть
теоретической  мысли  научного  коммунизма.  Чем  меньше  у   наших  русских
товарищей  возможности  своевременно  и громко  заявить  о себе,  тем  более
решительно и  непримиримо должны иностранные  товарищи давать  отпор всякого
рода сплетням и инсинуациям, из каких бы источников они ни исходили.
     4.  Подготовка  январьской конференции ВКП262 идет полностью и  целиком
под знаком борьбы с "троцкизмом". Давно  ли сталинская бюрократия объявляла,
что "троцкизм" ликвидирован (Молотов провозглашал: "гроб", "крышка"  и пр.),
давно  ли  считалось,  что   "правая  оппозиция  является   отныне   главной
опасностью". Сейчас новый  поворот. "Троцкизм" -- "вот  враг!" Обнаруживают,
что "троцкизм" проник во все учебные заведения, в важнейшие учебники и  даже
в примечания  к Сочинениям Ленина. Центральный комитет сообщает организациям
по радио, что  в то  время,  как  правая оппозиция  ищет опоры в деревне,  в
колхозах  и  пр.,  "троцкисты"  поднимают  голову  в  промышленных  районах.
Каганович-Амстердамский263 прочитал  в  институте Красной профессуры большой
доклад,  занимающий  целую страницу "Правды"264, о  необходимости открыть по
всей линии борьбу с "троцкизмом".
     О политическом  значении этой кампании  придется поговорить в ближайшем
будущем  особо.  Сейчас  достаточно   отметить   некоторые   наиболее   ярко
бросающиеся  в глаза факты.  Сталинская верхушка вынуждена все более и более
сжимать кольцо вокруг  себя. Она все меньше и меньше может надеяться на тех,
которые повторяют общеобязательные формулы верности.  Она изобретает поэтому
дополнительные формулы, все более чудовищные и сводящиеся, в конце концов, к
догмату   личной  непогрешимости   Сталина.  Всякая   попытка  марксистского
исследования  в каком  бы  то  ни  было  направлении  неизбежно  приходит  в
противоречие  с  идеологией  сталинцев. Все  большее и  большее число людей,
совершенно ничем  не  связанных с  "троцкизмом", наоборот,  даже враждебно к
нему относящихся,  подпадает под обвинение в  "троцкизме". С другой стороны,
обнаруживается,  что важнейшие марксистские  кафедры во всех высших  учебных
заведениях  заняты капитулянтами-оппозиционерами.  Этот факт свидетельствует
косвенно,  но очень  убедительно, о том, что  серьезная теоретическая  жизнь
имеется  только  внутри  левой  оппозиции,  так  что  сталинская  бюрократия
вынуждена прибегать к перебежчикам для занятия самых ответственных кафедр.
     То обстоятельство, что столь могущественный государственный и партийный
аппарат вынужден сейчас, после восьми  лет непрерывной и ожесточенной борьбы
против  левой  оппозиции, снова сосредоточивать все свои  силы  на борьбе  с
"троцкизмом", свидетельствует о несокрушимой жизненности наших идей. Русской
левой оппозиции предстоит еще сказать большое историческое слово.
     5.  Мне  пишут, что  один иностранный товарищ,  очевидно плохо  умеющий
наблюдать, очень  высокомерно отозвался о немецкой  левой  оппозиции.  Между
тем,  именно в  последнее время она серьезно растет и становится чрезвычайно
важным  фактором  в политике  немецкого рабочего  класса.  Главная  причина,
разумеется,  в  объективных  условиях. Подлинно марксистская  фракция  может
обнаруживать все свои преимущества  с особенной силой именно в такой период,
когда правые, центристские  и эклектические фракции совершенно теряют голову
--  именно  в   период  больших  революционных  задач,   крупных   поворотов
политической обстановки и  надвигающихся грандиозных столкновений. Только те
кадры,  которые пройдут через  такой  период и впитают  его уроки в  плоть и
кровь, станут настоящими большевистскими кадрами.
     Нынешнее положение в Германии  особенно  ярко показывает  нам вместе  с
тем,  как   важно   для   интернациональной   левой  оппозиции  своевременно
освобождаться от чужеродных элементов и двусмысленных попутчиков. Если бы мы
не порвали с самого начала с  Урбансом, мы не  имели бы  сейчас  возможности
прокладывать  себе дорогу в  ряды  коммунистической партии.  Если  бы мы  не
порвали в свое время с Ландау, внутренняя жизнь  левой оппозиции  была бы  и
сейчас парализована  беспринципной  интригой,  склокой,  дрязгой.  Кое-какие
критики нынешней немецкой оппозиции должны спросить себя:  а не поддерживали
ли они слишком долго интернациональные фракции Ландау-Навилля и не ослабляли
ли они тем самым немецкую оппозицию?
     6. Во Франции левая оппозиция, несомненно, топчется на  месте и  именно
поэтому в ней  развиваются центробежные тенденции.  И здесь есть объективные
причины. Во Франции коммунистический отлив все еще не закончился.  И партия,
и  унитарные синдикаты продолжают распадаться. Партия даже  теряет голоса на
выборах. Именно  потому, что  перед французским  рабочим  классом  не  стоят
сейчас  большие революционные  задачи, левая оппозиция не имеет  возможности
проявить  политически главные свои преимущества: способность ориентировки  и
смелость в решениях. В  этих условиях общий политический отлив захватывает и
левую оппозицию,  ибо  французские рабочие пока что  в  массе своей  гораздо
больше замечают то, что у  оппозиции  общего с партией, чем то, что отличает
ее от партии.
     Но, помимо  указанных больших исторических  причин слабости французской
оппозиции,  имеются  и  причины   второго  порядка.  Лига  с  самого  начала
складывалась  из  крайне  разнородных элементов.  Многие  из них  в  течение
нескольких  лет  перед  тем  монотонно повторяли формулы  русской оппозиции,
чтобы  придать себе  значение и прикрыть свою  несостоятельность. Достаточно
напомнить, что такой  консервативный, трусливый и ничтожный буржуа, как Паз,
не  на  шутку вообразил  себя  представителем  левой  оппозиции. Сейчас этот
субъект убрался в социалистическую  партию. Там ему как раз  и место. А ведь
были в наших  рядах товарищи,  которые  считали,  что  мы слишком поспешно и
слишком резко порвали с Пазом.
     Группа "Лютт де  Клясс", которая в течение нескольких  лет переезжала с
одного  идеологического курорта  на  другой,  примкнула к  левой  оппозиции.
Весьма вероятно,  что  при  условии быстрого  развития Лиги  и пополнения ее
рабочими,  кое-кто из  интеллигентов "Лютт  де Клясс"  мог  бы  воспитаться,
закалиться и  стать  неплохим революционером.  Но  в условиях  застоя группа
"Лютт  де  Клясс"  обнаружила  в  конце  концов  только  свои  отрицательные
качества.   Большая   часть  ее  членов  покинула  Лигу,   для  того   чтобы
самостоятельно учить и  вести за собой  французский  пролетариат:  у них для
этого, конечно, все данные.  Но,  увы, и  оставшиеся в  составе  Лиги  члены
группы "Лютт де Клясс",  по-видимому, до сих пор не  поняли уроков этих двух
лет: они лавируют, маневрируют,  выжидают, нюхают воздух,  вместо того чтобы
засучить рукава и заняться повседневной черной работой в низах.
     Положение  еще больше  осложняется  убийственными шатаниями и  ошибками
еврейской группы. При слабости Лиги  эта группа, малочисленная сама по себе,
играет не последнюю роль. При условии развития и роста Лиги еврейская группа
должна была  стать орудием Лиги  для  пропаганды среди еврейских рабочих. Но
этой своей функции группа, в состав которой входят несомненно преданные делу
рабочие, почти не  выполняет. Зато она стала опорой для двух-трех товарищей,
которые пытаются придать какое-то направление  и Лиге, и  Интернациональному
секретариату,  и  всей  интернациональной  оппозиции.  Об этом "направлении"
никто  ничего до сих  пор не знает,  ибо кроме путаницы авторы "направления"
ничего до сих пор в  жизнь оппозиции не внесли. Они были с Пазом против нас,
меняли  свою  ориентировку  внутри  Лиги   в  зависимости  от  обстоятельств
субъективного характера, поддерживали Молинье-Франка против Росмера-Навилля,
блокировались с Навиллем, а затем и с Росмером, путали,  путались, сбивали с
пути еврейскую группу и ничего не вносили, кроме разложения.
     Я несколько раз  предлагал ввиду особых  условий Франции внести в устав
Лиги  такой примерно параграф: каждый член Лиги, который в течение месяца не
выполнял изо  дня в день  текущей работы, как:  занятия с молодыми рабочими,
уличная продажа газеты, сбор денег, посещение  собраний и завязывание связей
и пр.,  исключается из  Лиги. Баласта Лиге не  нужно. Доказано  всем  опытом
рабочего движения,  в частности и  опытом Лиги, что именно те интеллигенты и
полуинтеллигенты, которые творчески бесплодны и не  любят засучивать рукава,
очень охотно занимаются поисками и интригами, отравляя  жизнь организации  и
препятствуя проникновению в нее рабочих.
     7. Испанская секция  сделала известные успехи и завязала связи, которые
позволяют  ей  надеяться  на новые  успехи. Совершенно, однако,  ясно,  что,
измеряемые  масштабом  грандиозного революционного движения  испанских масс,
успехи  испанской  оппозиции  крайне малы. Объясняется это прежде всего тем,
что накануне революции испанская оппозиция фактически  не существовала.  Она
формировалась уже в огне событий, причем время отпускалось или расходовалось
на  эксперименты, безнадежность  которых  была  ясна  заранее  (Каталония!).
Именно крайняя слабость  испанской оппозиции в начале революции выразилась в
том, что, несмотря на исключительно благоприятную  обстановку в стране, наши
испанские  товарищи  до  сего  времени  не  завоевали возможности  поставить
еженедельник. Иностранной помощи оказалось не достаточно  или она  пришла не
достаточно  своевременно.  Барселонский  "Совет"265  пришлось приостановить.
Нельзя не отметить, что те причины, на которые ссылается испанская оппозиция
в  объяснение  приостановки  "Совета",  должны  быть  признаны принципиально
совершенно  неприемлемыми. Вместо того чтобы ясно и открыто сказать рабочим:
"У нас нет  средств,  мы  еще слабы, помогите", испанские товарищи заявляют,
что  они не  желают  подчиняться цензуре.  Революционеры, если они  не могут
сбросить цензуры,  должны  уметь, с одной стороны, легально приспособиться к
ней,  а, с другой стороны,  досказать  все необходимое в нелегальной печати.
Сойти  же  с поля  со  ссылкой  на цензуру и на  свою революционную гордость
значит заниматься декоративной политикой, а не большевистской.
     Испанская  революция  вошла  сейчас   в  затяжной  период,   отделяющий
буржуазную  стадию  от пролетарской. На  какой срок этот  период  затянется,
предсказать   нельзя.  Во   всяком   случае  испанская   оппозиция  получает
возможность  более систематической  и планомерной  подготовительной  работы.
Надо,  не  теряя  времени,  воспитывать  кадры.  Теоретический   ежемесячник
"Коммунизмо" является одним из важных для этого орудий. Необходимо поставить
серьезный  "Бюллетень" для внутренней дискуссии. Воспитание кадров немыслимо
только  на  почве  национальных  интересов.  Если  в  течение  прошлого года
испанские товарищи слишком мало времени отдавали интернациональным вопросам,
то это  вполне объяснялось  молодостью  оппозиции и  размахом  революционных
событий. Этим, несомненно, объясняется, что выступления  испанской оппозиции
по  интернациональным  вопросам были крайне  редки и  носили  эпизодический,
притом не всегда счастливый, характер.
     8.  Американская Лига  развивалась  до  сих пор  медленно, с  периодами
отступления,  но  в  общем  достаточно  органически.  Большим  преимуществом
американской   Лиги   над  французской  явился   тот  факт,  что  первая,  в
противоположность  второй, с самого начала  представляла  однородную группу,
поставленную вне партии не в 1923-[19]24 гг., а в 1928 г.  Медленность роста
Лиги объясняется  прежде  всего  отсутствием больших сдвигов в  американском
рабочем  классе  за  последние  годы.  Как  я  писал в другом  месте,  можно
предполагать,  что  кризис  создаст   в   Америке  впервые  предпосылки  для
революционной  работы широкого  масштаба. Можно  надеяться,  что,  благодаря
предварительному  систематическому   воспитанию  кадров,  американская  Лига
встретит новый период более или  менее подготовленной, хотя  нельзя скрывать
от себя того, что подлинное испытание кадров предстоит еще впереди.
     В жизни интернациональной оппозиции американская Лига принимала меньшее
участие, чем это было бы желательно. Объяснение, конечно, в отдаленности. Во
всяком  случае, крайне  желательно,  чтобы Центральный комитет Лиги  в целом
внимательно следил за внутренними вопросами Интернациональной левой, так как
излишнее сосредоточение этих вопросов в руках одного товарища не дало до сих
пор необходимых результатов.
     9.  Настоящее  письмо ни в каком  смысле  не  является  систематическим
обзором отдельных секций, ни систематическим изложением отдельных  вопросов.
Задача письма -- поделиться  с товарищами, хотя бы  и в самой беглой  форме,
мыслями по поводу отдельных вопросов и явлений, которые кажутся мне особенно
важными  или  интересными в жизни Интернациональной  левой  оппозиции.  Так,
например, я оставляю сейчас  в стороне китайскую, чехословацкую, бельгийскую
и др[угие]  секции, как  за отсутствием необходимых сведений, так  и потому,
что многие вопросы, касающиеся этих  секций, остаются недостаточно для  меня
ясными.
     В заключение  скажу  лишь, что самая необходимость  прибегнуть  к этому
письму  вызывается  тем, что  нам не удалось  создать  до настоящего времени
Интернациональный Секретариат. Факт этот  объясняется  как общими причинами:
сравнительно  медленным  развитием   национальных  секций,  так  и  частными
причинами: личным  составом  Секретариата  и  той  атмосферой, в  которой он
оказался  и  которую  он сам,  отчасти,  вокруг  себя  создал в Париже.  Нет
надобности повторять  здесь  то,  что  я  многие  десятки раз  писал  самому
Секретариату и прежде всего -- перманентному  секретарю. Я попрошу разослать
всем секциям свое письмо от 6 октября этого года266.  С того времени дело не
улучшилось,  а  ухудшилось.  Для меня совершенно  ясно,  что без организации
Секретариата дело вперед не подвинется.
     В  каком  направлении должна  быть произведена  реорганизация? На  этот
вопрос  легче всего  ответить,  если  вскрыть недостатки старой организации.
Принцип ее был  таков: создать секретариат  на основе личного отбора,  а  не
делегирования  национальными секциями.  Некоторым товарищам,  и  мне  в  том
числе,  казалось,  что  ядро   товарищей,  утвержденных  в  качестве  личных
кандидатур, будет иметь известную независимость по отношению к  национальным
секциям и возможность плодотворно воздействовать на них.  К сожалению, этого
результата не получилось,  может быть,  потому,  что у нас  еще недостаточно
подготовлены  кадры  для  столь  ответственной  работы.  Во  всяком  случае,
получился  результат, когда  направление Секретариата зависело от настроений
отдельного  товарища, не связанного ни с  какой организацией и свободного от
какой бы то ни было дисциплины.
     Секретариат стал источником постоянных  неожиданностей, а за  последние
месяцы -- инструментом некоторой подфракции,  ни платформа,  ни цели которой
никому не известны. Такое  положение  абсолютно  нетерпимо.  Очевидно,  надо
сделать  Секретариат  более  зависимым от национальных  секций.  Секретариат
должен   быть   постоянно  действующим   учреждением;  члены   его   должны,
следовательно, жить либо в одном  городе, либо -- в крайнем случае -- в двух
городах, связанных хорошим сообщением. В  этом  последнем случае необходимо,
опять-таки, выделить постоянно действующее Бюро, находящееся в одном городе.
Но   все   члены   Секретариата   должны    быть   официальными   делегатами
соответственных  национальных секций,  которые и  должны  за своих делегатов
нести ответственность.
     Желательно, разумеется, привлечь к  участию  в  Секретариате  делегатов
наиболее   значительных  секций,  за  практической  невозможностью  привлечь
делегатов  всех   секций.  Такая   организация  не  обеспечит,   разумеется,
безошибочности Секретариата,  но страхует его  от  самого  опасного  из всех
факторов:  личных   настроений  и  шатаний.  При   составлении  Секретариата
желательно принимать во внимание  как  удельный вес соответственной страны и
официальной  компартии, так и  размеры соответственной оппозиционной секции.
Так,  например,  несмотря  на небольшие  размеры  Греции,  греческая  секция
является самой многочисленной после русской и самой пролетарской по составу.
Участие ее  официального  представителя  в  Секретариате  было  бы поэтому в
высшей степени желательно.
     Л. Троцкий
     22 декабря 1931 г.
     П. С. Если верно, что ключ к международному положению находится  сейчас
в Германии, то отсюда вытекает, что главным  звеном международной  оппозиции
становится сейчас немецкая секция. Она крайне бедна денежными и техническими
средствами. Если еженедельная газета где-нибудь особенно необходима, так это
именно в Германии. Спрос на оппозиционную  печать  в кругах немецких рабочих
быстро  растет. Можно не сомневаться, что  еженедельная  газета находила  бы
широкий  сбыт.  Необходимо  поставить  пред  всеми  секциями  задачу: помочь
немецкой секции поставить еженедельное издание.
     Л. Т[роцкий]
     П.  П.  С.  Закончив письмо,  я заметил,  что в нем  имеются,  с  одной
стороны,  сведения,  предназначенные  для  опубликования,  с другой стороны,
целые  параграфы или части, которые предназначены исключительно для сведения
членов организации. Я  не сомневаюсь, что  руководящие  органы  национальных
секций   без   труда   различат,  какими  частями   данного   письма   можно
воспользоваться для печати. Что касается меня, то я  именно потому касаюсь с
полной  свободой весьма щекотливых  вопросов, что письмо  в целом рассчитано
исключительно на внутреннее товарищеское обсуждение.
     Л. Т[роцкий]














     19 января 1932 г.
     Дорогой друг!
     Посылаю вам новую статью для американской печати267. Над этой статьей я
изрядно повозился. Думаю, что умную редакцию (а  должны же быть и такие) она
должна заинтересовать.
     Где  вы ее напечатаете? В газете или в "Магазине"268? Очень хорошо было
бы пробраться с этой статьей в "Нью-Йорк Таймс"269 в воскресный номер: у них
по воскресеньям бывают статьи, занимающие целую страницу, именно по вопросам
мировой  политики. Если бы оказалось необходимым сократить несколько статью,
то в крайнем случае вы можете на это пойти. Хотя лучше было бы разбить ее на
две статьи и напечатать в двух номерах.
     Было  бы  хорошо,  если бы вам удалось подсказать редакции примечание к
статье - такого примерно рода: "В печатаемой статье большое  место  занимает
борьба между фракциями  Сталина и  Троцкого. Незачем  говорить, что они  обе
достаточно далеки от  нас и что идеи автора этой статьи нам во всяком случае
не  ближе,  чем  идеи  его  противника.  Но  принимая  во  внимание  большой
политический  интерес..." и пр.  и  пр. Такое  примечание  давало  бы  выход
колебаниям редакции, а для меня политически было бы очень выгодно.
     Вопрос  о плате  (гонораре)  занимает не последнее  место в этом  деле.
Надеюсь,  что  вы  заставите  классовых  врагов  заплатить  как  следует  за
пропаганду идей левой оппозиции.
     Если  бы  почему-либо  статья  не могла быть напечатана  в  Соединенных
Штатах,  ее  можно  было  бы,  на  худой  конец,   напечатать  в  лондонском
политическом трехмесячнике: редактор просил у меня дать статью. Но я надеюсь
все же, что вы устроите статью в Нью-Йорке.
     Гонорар за отчислением  доли литературного "агента" прошу выслать сюда.
Так  как я твердо  рассчитываю, что 4.000 долларов  будут уже высланы сюда к
тому моменту,  когда  вы получите эту статью,  то гонорар за  нее  вы можете
выслать  банковским переводом  (в  долларах!). Если же  случилась какая-либо
катастрофа и деньги  не  высланы до  сих пор (что  я считаю исключенным), то
гонорар за эту статью придется послать по телеграфу.
     Крепко жму руку.
     Ваш Л.Д.[Троцкий]





     С  разных  сторон  к  автору  этих  строк поступают  то  тревожные,  то
недоуменные,  то  злорадные  вопросы:  чем  объяснить,  что   правящий  слой
Советского Союза кажется  в настоящее  время целиком  ушедшим в исторические
изыскания? В то время как японцы хозяйничают в Манчжурии, а Гитлер готовится
хозяйничать в Германии, Сталин пишет  обширную  статью, посвященную политике
Троцкого  в   1905  г.270  и   другим  столь   же  незлободневным  вопросам.
Действительно, есть  от чего  прийти в изумление! Через три  года после того
как  Сталин  и  Молотов  объявили  "троцкизм"  окончательно погребенным,  на
страницах советской  печати открылась  новая,  пятая  или  шестая по  счету,
кампания  против  "троцкизма". Неожиданность этой кампании  --  какой  смысл
сражаться с мертвецами? -- и ее исключительная свирепость  вызвали известную
сенсацию и в международной печати. Некоторые английские и французские газеты
сообщали  недавно  по этому  поводу,  что  в  СССР обнаружен  могущественный
заговор "троцкистов",  получавших из-за  границы  ежемесячно 60.000 рублей и
успевших  овладеть  важнейшими   командными  постами  в  области  хозяйства,
администрации, учебного  дела и  пр. Подкупающий характер имеет  точность, с
какой определены размеры заграничной субсидии!
     При всей своей нелепости такие сообщения,  если  не прямо, то косвенно,
опираются на достаточно в своем роде авторитеный  источник: заявления самого
Сталина. Совсем недавно он провозгласил, что "троцкизм" является не течением
в коммунизме, как продолжают, несмотря на все, думать в партии  большевиков,
а "авангардом буружуазной контрреволюции"271.  Из этих  слов, если брать  их
всерьез,   следует   ряд   выводов.   Контрреволюция   имеет   своей   целью
восстановление в  СССР капитализма, что может  быть достигнуто не иначе, как
низвержением   большевистской   власти.   Если   "троцкисты"   --   авангард
контрреволюции, то это  не  может означать  ничего  иного, как  то, что  они
подготовляют  крушение  советского  режима.   Отсюда  уже  рукой  подать  до
заключения, что заинтересованные капиталистические круги Европы должны щедро
финансировать такого рода  работу. Скажем прямо: именно на  такое толкование
слова  Сталина  и рассчитаны. Как  в 1917 г. Милюков и Керенский утверждали,
что Ленин и Троцкий  являются  агентами немецкого  милитаризма,  так  теперь
Сталин  пытается  засвидетельствовать,  что  Троцкий  и  оппозиция  являются
агентурой контрреволюции.
     Несколько   месяцев   тому   назад  распространенная  польская   газета
напечатала  за  подписью  автора  этих строк поддельную статью, не первую по
счету,  о  полном крушении пятилетнего плана  и  неизбежной  гибели Советов.
Несмотря  на  то,  что грубость  подделки  была ясна  и не очень изощренному
глазу, Ярославский,  официальный историограф сталинской фракции, воспроизвел
в  московской  "Правде" факсимиле статьи,  выдавая  ее за  аутентичную, -- с
соответственными  выводами  относительно "троцкизма".  Формальное  заявление
автора этих строк о том, что документ фальсифицирован с  начала до конца, не
было напечатано "Правдой". Сталинская фракция сочла  более выгодным для себя
поддерживать  версию,   согласно   которой  крупное   течение   большевиков,
возглавляемое  ближайшими  сподвижниками Ленина, считает  неизбежной  гибель
советской власти и подготовляет эту гибель.
     Эта  игра  ведется уже не первый день.  Правительственные круги Франции
должны  были  четыре года тому назад  с изумлением читать, что Раковский,  с
такой настойчивостью и с таким блеском  защищавший интересы Советского Союза
во  время  франко-советских переговоров272, является  на  самом деле злейшим
врагом  советской  власти. Они не  могли  не сказать себе  при этом:  "Плохо
обстоят  дела  Советской  республики, если  и  Раковский  оказался  в  числе
контрреволюционеров".   При   всей   своей  фактической  ошибочности,  такое
заключение было логически законно. Если французское правительство колебалось
за последние годы развивать  ли экономические  отношения  с  Советами,  или,
наоборот, рвать дипломатическую связь, то толчок этим колебаниям дала ссылка
Раковского.
     Нынешняя кампания  против оппозиции,  орудующая при  помощи  еще  более
грубых  преувеличений,  чем все предшествующие,  снова дает  орудие  в  руки
наиболее  непримиримых  противников  Советского  Союза  во   всех   странах:
очевидно, говорят они, положение в стране крайне ухудшилось, если внутренняя
борьба  снова  приняла  такую  ожесточенность. Именно тот  факт,  что борьба
против  "троцкизма"  ведется средствами,  глубоко  противоречащими интересам
СССР, и  заставляет  меня остановиться  здесь  на теме,  которой  при других
условиях я предпочел бы не касаться.
     Если    "троцкисты"    представляют    собой    "авангард    буржуазной
контрреволюции", --  так  не  может не  рассуждать "человек  с  улицы",  как
говорят  в  Америке,  --  то  чем  объясняется  тот  факт,  что  европейские
правительства,  в  том числе  и  правительство совсем  свеженькой  Испанской
республики, одно  за другим отказывали и  продолжали  отказывать Троцкому  в
убежище?  Столь  негостеприимное  отношение к собственному  "авангарду"  тем
менее объяснимо, что у европейской буржуазии, надо думать, все же достаточно
опыта, чтобы отличить друзей от врагов.
     Так называемые "троцкисты", поскольку дело идет о старшем их поколении,
принимали участие в революционной борьбе против царизма, затем в Октябрьском
перевороте 1917 года, строили Советскую республику, создавали Красную армию,
отстаивали  страну  Советов  от  многочисленных  врагов в течение  трех  лет
гражданской  войны,  принимали ближайшее,  нередко  руководящее,  участие  в
работе по хозяйственному  возрождению  страны. В течение  последних лет  под
ударами  репрессий  они  остаются   полностью  верны  тем  задачам,  которые
поставили перед  собою задолго до  1917 года. Незачем пояснять, что в минуту
опасности  для Советов  "троцкисты" оказались  бы в передней линии  обороны,
которая им хорошо знакома по опыту прошлых лет.
     Сталинская фракция  знает и понимает это лучше, чем кто  бы то ни было.
Если она пускает в оборот обвинения, которые причиняют явный вред Советскому
Союзу и в то же время компрометируют самих обвинителей, то  объяснение этому
надо  искать в той политической  обстановке,  в  какую  оказалась поставлена
фракция   Сталина   ходом   обстоятельств,   в   том   числе  и  собственной
предшествующей политикой.

     Сталинизм как политика консервативной бюрократии
     Первая  кампания  против  "троцкизма" открылась  в 1923 году,  во время
предсмертной  болезни Ленина и  затяжной болезни Троцкого273. Вторая,  более
ожесточенная атака развернулась в 1924 году, вскоре после смерти Ленина. Эти
даты  говорят сами за себя. В состав старого  Политбюро, т.  е. того органа,
который фактически руководит Советской республикой, входили: Ленин, Троцкий,
Зиновьев, Каменев, Сталин, Рыков и Томский; в качестве кандидата -- Бухарин.
В  нынешнее Политбюро из  всего старого состава входит один  только  Сталин,
хотя,  кроме  Ленина,  все  члены  его  живы.  Подбор  руководства   большой
исторической   партии  происходит  не  случайно.   Каким  же  образом  могло
случиться, что руководители партии в тяжкие годы, предшествующие  революции,
или  в  годы,  когда  закладывался  фундамент  Советов  и  строющееся здание
защищалось  с  мечом  в  руках,  оказались  вдруг  "внутренними  врагами"  в
условиях, когда повседневная  советская  работа  стала до известной  степени
делом бюрократической рутины?
     Те сдвиги  и  изменения,  которые  бросаются в  глаза  при  взгляде  на
Политбюро или на Совет народных комиссаров, происходили за  последний период
во всех  этажах партийного  здания, вплоть до  деревенских  ячеек.  Нынешний
состав  Центрального   исполнительного  комитета  Советов,  кадры  партийных
секретарей  в провинции,  хозяйственных, военных и  дипломатических органов,
все  это, за немногими  изъятиями,  люди новой формации.  Большинство их  не
принимало никакого участия в Октябрьской революции. Очень значительная часть
была  в лагере  ее  прямых  врагов.  Правда,  небольшое  меньшинство  нового
правящего  слоя  входило  в  партию  большевиков  до  октября;  но  все  это
революционные фигуры второго и третьего плана. Такая  комбинация исторически
в  высшей  степени  закономерна.  Новому  бюрократическому  слою  необходимо
"авторитетное" прикрытие.  Его создают те из старых  большевиков,  которые в
период  бури  и натиска оказались  оттерты к  стороне,  чувствовали  себя не
вполне в своей тарелке, находились в глухой полуоппозиции  к  действительным
руководителям  переворота  и  смогли  использовать  свой  авторитет  "старых
большевиков" только на втором этапе революции.
     Никогда еще  в истории  не  бывало, чтобы слой, совершивший  революцию,
руководивший ею  и защищавший ее в труднейших условиях, оказался неожиданно,
когда  дело  его  рук  окрепло, "контрреволюционным"  слоем  и  чтобы  через
несколько   лет  после  переворота  пришел  бы   на  смену  новый,  подлинно
революционный слой. Зато  в истории  всех великих революций наблюдался прямо
противоположный факт: когда победа упрочивалась  и выдвигался новый правящий
слой  с собственными интересами и претензиями и когда  этот  более умеренный
слой,  отражающий  потребность в  "порядке", оттирал  революционеров первого
призыва,   он   всегда   обвинял   своих   предшественников   в   недостатке
революционности:  самая  умеренная  консервативная  бюрократия,  вышедшая из
революции, не может  иначе  оправдывать  свои права  на власть, как объявляя
своих противников умеренными,  половинчатыми или  даже контрреволюционерами.
Методы Сталина не представляют  решительно ничего нового. Не нужно,  однако,
думать,  что  Сталин занимается  сознательным  плагиатом:  для этого  сам он
слишком  плохо  знает  историю.  Он  просто  повинуется логике  собственного
положения.

     Хозяйственные разногласия
     Чтобы понять  смысл  нынешних  политических затруднений  Сталина,  надо
вкратце  напомнить  сущность  разногласий,  лежащих  в  основе борьбы  между
сталинской  фракцией   и   нами.   Оппозиция   доказывала,  что   бюрократия
недооценивает   возможности    индустриализации   и   коллективизации;   что
хозяйственная работа  ведется эмпирически, со  дня  на день;  что необходимо
взять  более широкие масштабы  и более  высокие темпы.  Оппозиция  требовала
перехода от годовых планов к пятилетнему и утверждала, что ежегодный прирост
промышленной  продукции  в  20%  не  заключает в  себе при  централизованном
руководстве ничего неосуществимого. Сталинская бюрократия обвиняла оппозицию
в  сверхиндустриализме   и  в  утопизме.  Преклонение  перед  индивидуальным
крестьянским хозяйством;  подготовка  отказа от национализации земли; защита
черепашьих темпов в промышленности  и издевательство над плановым началом --
такова была платформа сталинской фракции в течение 1923-1928  годов. Все без
исключения   члены  нынешнего   Политбюро  на   требования   ускорить  темпы
индустриализации  отвечали стереотипным вопросом: где взять средства? Первый
проект  пятилетного  плана,  к  выработке  которого  государственные  органы
приступили в 1927 году под давлением преследуемых "троцкистов", был построен
по методу потухающей кривой: прирост продукции  намечался  снижающимся от 9%
до 4%. Этот проект оппозиция подвергла  уничтожающей критике. Второй вариант
пятилетнего   плана,  официально  одобренный  XVI  конференцией   партии274,
осудивший индустриальный романтизм оппозиции, намечал средний рост в 9%.
     Насколько далеко сам Сталин отстоял от масштабов нынешней пятилетки  за
год до ее утверждения,  видно хотя бы из того, что  еще в апреле  1927 года,
возражая Троцкому, председателю комиссии по Днепрострою275, Сталин заявил на
заседании   Центрального  комитета:   "Нам  создавать  Днепрострой   (мощная
гидростанция  на Днепре)  это то  же,  что  мужику  вместо  коровы  покупать
грамофон".  В  стенографическом протоколе  Центрального  комитета  слова эти
запечатлены, как самое аутентичное  выражение  подлинных  взглядов  Сталина.
Позднейшие  попытки  объяснить борьбу против  индустриализации  ссылками  на
"преждевременность"  предложенний  оппозиции лишены смысла, так как дело шло
не о частной задаче момента, а об общих перспективах хозяйства и о программе
пятилетки. Процесс инженеров-заговорщиков276, гласно  поставленный  год тому
назад, показал, что  фактическое руководство находилось в руках непримиримых
противников  социалистического  хозяйства.  Защищая  выработанные  ими планы
"черепашьего темпа", Сталин вел борьбу с оппозицией при помощи репрессий.
     С  свойственым  ей  близоруким  эмпиризмом  сталинская  бюрократия  под
влиянием   успехов   начала   с   1928  года  некритически   повышать  темпы
индустриализации  и коллективизации. Тут роли переменились. Левая  оппозиция
выступила  с предупреждением: при  слишком  быстром разгоне,  не проверенном
предшествующим  опытом,  могут   возникнуть  диспропорции  между  городом  и
деревней,  между  разными частями промышленности и породить опасные кризисы.
Наконец,  --  и  это  был главный аргумент  оппозиции,  --  слишком  быстрое
вложение  новых  капиталов  в  промышленность   чрезвычайно  урезывает  долю
текущего  потребления  и  не  обеспечивает  необходимого  подъема жизненного
уровня  народа.  Отрезанный  от  всего  мира  в  своей  ссылке  в  Барнауле,
Х.Г.Раковский бил тревогу: необходимо,  хотя  бы  ценою известного  снижения
темпов, повысить материальное  положение  рабочих  масс. И  здесь сталинская
бюрократия оказалась в конце концов вынуждена внять голосу оппозиции. Совсем
недавно    из    состава    ВСНХ    выделен    комиссариат    обрабатывающей
промышленности277. Его  задачей  является  обслуживание текущих потребностей
населения.  На   данной  стадии  реформа  имеет  еще  чисто  бюрократический
характер. Но  цель  ее ясна: создать в правительственном механизме некоторые
гарантии  того,  что   повседневные   потребности   масс  не  будут  слишком
приноситься  в  жертву  интересам тяжелой  промышленности.  И  здесь,  таким
образом, сталинская  фракция, лишенная  перспективы  и творчества, вынуждена
сегодня благословить то, что вчера проклинала.

     "Острые блюда"
     В  начале  1928 года произведен  был массовый разгром  левой  оппозиции
(исключения, аресты,  ссылки).  В  течение 1928 года  выработана  была новая
пятилетка,  во  всех  существенных  вопросах  следовавшая  платформе   левой
оппозиции.  Поворот  бюрократии  был  так  резок,  что она  пришла в  полное
противоречие со всем  тем,  что  защищала в течение первых четырех лет после
смерти Ленина. Обвинения в сверхиндустриализаторстве потеряли всякий  смысл,
а тем более -- репрессии против левой оппозиции.
     Но  тут  на  первое  место  выступили  интересы  самосохранения  нового
правящего  слоя.   Если   оппозиция  оказалась   права  в  своих  оценках  и
предположениях,  тем хуже  для оппозиции. Если вчерашние  доводы против  нее
оказались негодными,  нужны  новые.  Чтобы оправдать репрессии, нужны доводы
исключительной остроты.  Но именно в этой области Сталин особенно силен. Еще
в  1921  году,  когда  Сталина  выбирали   впервые   генеральным  секретарем
партии278, Ленин  предостерегающе  говорил в узком кругу: "Этот  повар будет
готовить только острые блюда". Настаивая в своем предсмертном письме партии,
которое   обычно  именуется  "Завещанием",   на  снятии   Сталина  с   поста
генерального  секретаря,  Ленин  указывал  на  грубость  его   приемов,  его
нелояльность  и  склонность злоупотреблять властью279. Все эти личные  черты
Сталина, получившие в  дальнейшем чрезвычайное развитие, проявились особенно
ярко в борьбе против оппозиции.
     Но  надо было выдвинуть фантастические обвинения. Нужно было, чтобы  им
поверили или, по крайней мере, чтобы против них не смели возражать. В борьбе
за  самосохранение  сталинская  бюрократия  оказывалась  вынуждена начать  с
подавления всякой критики. По этой линии открылась наиболее страстная борьба
оппозиции --  за демократический режим в  партии,  профессиональных союзах и
Советах: дело шло о защите одной из основных традиций большевизма.
     В самые тяжкие годы прошлого -- в период подпольной борьбы при царизме,
в 1917 году, когда страна прошла через  две революции,  в  течение следующих
трех лет,  когда  на  фронте в  8.000 километров стояло  два  десятка армий,
большевистская партия жила кипучей внутренней жизнью: все  вопросы  свободно
обсуждались  сверху донизу,  идейная борьба принимала  нередко  чрезвычайную
остроту, свобода суждений внутри партии  была  безусловна280.  На ликвидацию
стеснявшей его партийной демократии сталинский аппарат направил главные свои
усилия.  Из партии исключены были десятки тысяч так называемых "троцкистов".
Свыше  десяти тысяч подверглись разным видам  уголовной репрессии, несколько
человек  были  расстреляны. Не  один  десяток  тысяч  боевых  революционеров
первого  призыва удержался в партии  только тем, что свернулся и  замкнулся.
Так  в  течение  последних  лет   совершенно  изменился  не  только   состав
руководящего слоя, но и внутренний режим большевистской партии.
     Если  Ленину, не  говоря  уже о его  ближайших соратниках,  приходилось
десятки  и  сотни  раз  попадать  под самые свирепые  удары  внутрипартийной
критики, то в настоящее время каждый  коммунист,  усомнившийся в  абсолютной
правоте Сталина в любом вопросе, более того, не выразивший  своего убеждения
в   его  прирожденной  непогрешимости,  исключается   из   партии  со  всеми
дальнейшими  вытекающими отсюда последствиями. Разгром оппозиции стал вместе
с тем разгромом партии Ленина.
     Успеху  этого  разгрома  содействовали хотя  и преходящие, но  глубокие
причины. Годы революционных потрясений и гражданской войны вызвали в  массах
острую  потребность  покоя. Придавленные  нуждой  и голодом  рабочие  хотели
возрождения хозяйственной жизни какой угодно ценой. При наличии значительной
безработицы  удаление  рабочего  с  завода  за  оппозиционные  взгляды  было
страшным орудием  в  руках  сталинской  фракции. Политические интересы пали,
рабочие готовы были предоставить бюрократии самые широкие полномочия, только
бы она наладила  порядок,  дала возможность  оживить заводы  и  доставить из
деревни  продовольствие  и  сырье.  В  этой  реакции  усталости,  совершенно
неизбежной  после  каждого  великого революционного  напряжения, надо видеть
главную  причину  упрочения бюрократического  режима  и рост  личной  власти
Сталина, в котором новая бюрократия нашла свою персонификацию.

     "Троцкистская контрабанда"
     Когда   окончательно  замолчали  живые  люди,  то   оказалось,   что  в
библиотеках,  в  клубах,  в   советской  книготорговле,  на  книжных  полках
студентов и  рабочих стоят  старые  книги, которые  продолжают говорить  тем
самым языком, каким они  говорили в то время,  когда имена Ленина и Троцкого
назывались  нераздельно.  В   эту  баррикаду   враждебных  книг   сталинская
бюрократия уперлась сейчас.
     После  9  лет непрерывной борьбы  с оппозицией,  руководители  внезапно
обнаружили, что основные научные труды и учебники --  по вопросам экономики,
социологии, истории, прежде всего -- истории партии, Октябрьской революции и
Коммунистического   Интернационала   --   сплошь   заполнены   "троцкистской
контрабандой" и что важнейшие кафедры общественных  наук  во многих  учебных
заведениях   заняты   "троцкистами"  или   полутроцкистами.  Хуже   того:  в
покровительстве троцкизму оказались  повинны те,  которые  до сих пор  слыли
главными его преследователями.
     Чтобы  показать,  как далеко  зашло  дело, достаточно  привести пример,
касающийся истории большевизма. Сейчас же после смерти  Ленина пущена была в
оборот  спешно   написанная   Зиновьевым  история  партии281,   единственным
назначением  которой  было  изобразить  все прошлое, как борьбу  двух начал:
добра и зла в лице Ленина и Троцкого. Но так как эта история отводила самому
Зиновьеву место  в  лагере добра  и,  что еще ужаснее, ничего не  говорила о
провиденциальной  роли Сталина,  то уже в  1926  году, с  момента  открытого
конфликта  между Зиновьевым и Сталиным,  история Зиновьева была  включена  в
индекс282.
     Подлинную  историю  партии  было  поручено  писать  Ярославскому283.  В
порядке   партийной   иерархии   Ярославский,  член  Президиума  Центральной
контрольной  комиссии, руководил  всей  борьбой против левой оппозиции.  Все
обвинительные  акты,  ведшие  к исключениям  и  арестам, как  и  большинство
статей,  освещавших   репрессии  против  "троцкистов"  в  советской  печати,
принадлежали перу Ярославского. Он же перепечатал в "Правде" упомянутую выше
поддельную   статью  польской  газеты.   Правда,  научно-литературный   ценз
Ярославского  был  не   вполне  достаточен.  Но  он  возмещался  его  полной
готовностью переделать  всю  историю,  включая и  историю  древнего  Египта,
применительно  к  потребностям руководимого  Сталиным бюрократического слоя.
Более надежного  историографа сталинская бюрократия не могла, следовательно,
и желать.
     Тем не  менее  результат  получился  совершенно  неожиданный.  В ноябре
прошлого года Сталин увидел себя вынужденным обрушиться  суровой статьей  на
4-й   том  истории  Ярославского284,   тоже   заполненный,   как  оказалось,
"троцкистской контрабандой". Если бы президент Гувер в одной из своих  речей
обвинил главу американской юстиции  мистера Юза285 в сочувствии большевизму,
вряд ли это произвело бы в  Соединенных Штатах  большую сенсацию, чем в СССР
--  обвинение   Сталиным   Ярославского   в   покровительстве   "троцкизму".
Обличительная статья  Сталина  послужила  введением  в  последнюю  кампанию.
Повинуясь сигналу, сотни и  тысячи  чиновников,  профессоров  и журналистов,
ничем  не замечательных, кроме рвения,  бросились  обшаривать  все советские
издания. О, ужас! троцкизм на каждом шагу, нет проходу от "контрабанды". Как
же все-таки это могло случиться?
     Каждый новый слой, поднявшийся к  власти, имеет  склонность приукрасить
свое  прошлое.  Так  как  сталинская  бюрократия  не может,  подобно  другим
правящим  классам,  искать  подкрепления на высотах религии, то она  создает
свою историческую мифологию: прошлое всех тех, которые противостояли ей, она
мажет  в  черный цвет; наоборот,  собственное прошлое она окрашивает  самыми
яркими   цветами   спектра.   Биографии   руководящих   деятелей   революции
переделываются из года  в год,  в зависимости от изменения состава правящего
слоя и роста его претензий. Но историческая материя оказывает сопротивление.
Как  ни  велико  рвение официальных  историков,  но  они  связаны  архивами,
периодической печатью прошлых лет,  старыми статьями, в том числе и статьями
самого Сталина. Вот где корень зла!
     Под  руководством  Ярославского над  историей партии работало несколько
молодых историков. Они делали все, что могли, Но, наталкиваясь на непокорные
факты и документы, они, несмотря на все свое рвение, оказались бессильны как
вытеснить  Троцкого из  Октябрьской революции, так и обеспечить  в  ней  для
Сталина  достаточно  внушительную роль.  Именно  по этой линии Ярославский и
попал  под  обвинение в  распространении  "троцкистской  контрабанды": он не
довел переделку истории до конца. Горе тому, кто делает лишь наполовину!
     Во многих случаях обвинение в  контрабанде имеет иной  источник. Тысячи
менее  стойких сторонников оппозиции формально отреклись в течение последних
лет от своих  взглядов, были восстановлены в партии и допущены к работе. Уже
очень  скоро  обнаружилось,  что  школа  оппозиции была для  них незаменимой
школой научной мысли. Бывшие "троцкисты"  заняли видное положение  в области
хозяйственной,  научно-литературной  и   педагогической   деятельности.  Они
покорны, как могут быть покорны испуганные чиновники. Но они знают факты.  В
мозговых  извилинах  у  них  застряло  немало  критических  навыков.  Агенты
Сталина, подстерегающие их со всех сторон, без  труда открывают в их лекциях
и книгах яд "троцкистской контрабанды".
     Есть  и  третий  источник  яда,  не менее  опасный.  Серьезные  молодые
исследователи,  ничем в прошлом не связанные  с  оппозицией,  в значительной
мере  аполитичные,  но  и  чуждые карьерных соображений, становятся  нередко
жертвой обрабатываемого научного материала и собственной добросовестности. В
ряде  вопросов они, не подозревая того,  попадают в колею, проложенную левой
оппозицией.  Система  взглядов, которую  навязывает  сталинская  бюрократия,
приходит во все большее противоречие не только с  традициями партии, но и со
всеми  сколько-нибудь серьезными  самостоятельными исследованиями  в  разных
областях исторической и общественной науки, порождая тем самым оппозиционные
настроения.  В результате неожиданно  раскрывается,  что  важнейшие  отрасли
общественной  работы   в  Советском  Союзе  находятся  в   руках  "авангарда
буржуазной контрреволюции"!

     Укрепление советского хозяйства ослабляет Сталина
     Ожесточенный  характер нынешней кампании против "троцкистов"  вдохновил
русскую  эмигрантскую  печать  на  новые  пророчества   о  близком  крушении
советской власти; и эти голоса, несмотря на обескураживающий опыт прошлых 14
лет, находят отклик и в  большой европейской и в американской печати. Это не
столь уж удивительно:  не только сталинская бюрократия упорно  отождествляет
себя  с  советским  режимом, но  и  враги его, ищущие утешительных  иллюзий,
становятся жертвой той же политической аберрации286.
     Между тем для  разговоров о приближении долгожданного конца нет никаких
оснований.  Развитие  производительных  сил   Советского  Союза  есть  самое
грандиозное явление  современной  истории.  Великие  преимущества  планового
руководства  доказаны с  такой силой,  которой ничто  более  не опровергнет.
Близорукость  и  зигзаги  сталинской  бюрократии  только  ярче  подчеркивают
могущество  самих  методов.  Думать,  что  трудящиеся  массы  России захотят
вернуться  назад, в  условия  русского  отсталого  капитализма, могут только
маньаки реставрации.
     Но не менее  ошибочно думать, будто экономические  успехи, упрочивающие
новый  режим  хозяйства,  автоматически  укрепляют  тем  самым  политическое
положение Сталина и его фракции. До известного момента так и было. Но сейчас
развертывается  процесс  прямо противоположного порядка. Народ,  совершивший
величайшую  революцию,  мог  временно,   в  трудных  условиях,  переуступить
руководство своими судьбами бюрократии; но отказаться надолго от политики он
уже  не  способен.  Было  бы  слепотой  не  видеть,  что   именно  упрочение
экономического  положения   страны  все  более  враждебно  противопоставляет
трудящихся  всевластию   бюрократии.  Достигнутые  успехи  рабочие  не   без
основания приписывают себе,  а  за бюрократией следят все более  критическим
взглядом.  Ибо  массы снизу  видят  не  только  успехи  и  вытекающие из них
возможности, но и грубые ошибки руководства и постоянную тенденцию сваливать
ответственность  за  эти  ошибки  с руководителей  на  исполнителей. Повысив
самочувствие  рабочих,  успехи  повысили  вместе с  тем  и  их  политическую
требовательность.
     Уроки   хозяйственных   зигзагов,  особенно  ошеломляющие  разоблачения
процесса  вредителей, прочно  вошли  в сознание широких кругов  населения  и
чрезвычайно  подорвали  престиж  Сталина.  Вывод  напрашивался  сам   собой:
"Оказывается,   что   оппозиция   была  права!".   Оппозиционная  мысль,  не
обнаруживаясь  на  поверхности,  долго пролагала  себе скрытые пути.  Сейчас
открывается  критический период.  Рабочие хотят не только  подчиняться, но и
решать. Они  собираются многое изменить.  От них  не более, чем  когда-либо,
требуют, чтобы они только  одобряли решения,  которые принимаются  без  них.
Рабочие недовольны:  не советским  режимом, а  тем, что  бюрократия заменяет
собой Советы. В разных  рабочих ячейках "троцкисты" поднимают  голос, иногда
очень мужественно.  Их  исключают. Это начало  новой главы в  жизни правящей
партии. Критические голоса более уже не смолкнут.
     Если в  прежних партийных кризисах отражались непосредственно трудности
и   противоречия   развития   Советской   республики   под   бюрократическим
руководством,  то  в  нынешний  период  впервые выступают  на  передний план
противоречия в положении сталинской фракции и прежде всего самого Сталина.
     В те дни, когда  эти строки увидят  свет по ту сторону океана, в Москве
уже закончится XVII конференция большевистской партии, представляющая не что
иное, как съезд аппарата, т. е. централизованной сталинской  фракции.  Можно
не   сомневаться,  что  конференция  пройдет   достаточно  благополучно  для
нынешнего руководства. Но как ни сильна сталинская  фракция, решает  не она.
Решают в  последнем счете хозяйственные процессы, с одной стороны,  глубокие
политические процессы, происходящие в сознании масс -- с другой.
     Развертывающаяся ныне  кампания  против  "троцкизма"  знаменует сумерки
всевластия сталинской  бюрократии.  Но  вместе  с  тем  она предсказывает не
гибель большевистской власти, а наоборот, новый подъем советского режима, не
только его хозяйства,  но  и  его политики  и его  культуры. То  течение,  к
которому принадлежит  автор этих строк,  твердо  рассчитывает  в предстоящей
гигантской работе найти свое место.
     Л. Троцкий
     Принкипо, 19 января 1932 г.




     25 января [1]932 [г.]
     Дорогой друг!
     1.  Вчера послал телеграмму об  уплате вам 1.500 долларов (в возмещение
высланной вам по телеграфу суммы).
     Надеюсь,  что  вопрос  с  "Пост" уже  окончательно  урегулирован и  что
причитающиеся  деньги  получены и  распределены.  Об этом, впрочем,  от вас,
вероятно, будет скоро письмо.
     2. Досадно, что статью о Гитлере ваши американские буржуа не приняли. Я
так  и опасался  слегка. Ничего  не поделаешь. Тем менее  можно надеяться на
принятие статьи о  Сталине287. Я вам  писал уже,  что  лондонский "Политикал
Квартерли"288 просил у меня настойчиво статью для ближайшего выпуска.  Я  им
обещал.  Вчера получил от  редакции  последний  номер  их  издания  и  новое
настойчивое письмо. Поэтому, в  случае затруднений  в  Америке  с помещением
статьи  о Сталине,  перешлите ее,  пожалуйста, в "Квартерли", указав им, что
незачем посылать мне корректуры для контроля перевода. Кстати, они обещали в
прошлом письме хорошо заплатить, но сумму не назвали.
     3.  Из  посылаемых вам дополнительных глав вы можете, конечно, все, что
более  или менее подходит,  предложить "Сатюрдэй Пост" (конечно,  без особой
доплаты, в счет общего гонорара).
     4.  У  французских друзей  возникла  мысль  снять  мой  доклад  в  виде
звукового  фильма.  Они  считают, что такой фильм  можно  было бы  с успехом
использовать как в агитационных, так и в денежных целях. В случае запрещения
фильма  соответственным  правительством,  можно показывать  его  в  закрытых
помещениях. Что вы на этот счет думаете?
     Можно было бы  выбрать сравнительно  нейтральную тему,  по крайней мере
для  одного  доклада.  Для   второго  можно   было  бы  тему  выбрать  более
политическую и агитационную  (для закрытых помещений). Я бы  мог приготовить
доклад и на английском языке, т. е. написать его раньше по-русски, перевести
с англичанином, усвоить хорошо текст  и затем прочитать доклад не по бумаге,
а  напамять.  Мое  произношение было бы  не  на высоте, но это  придавало бы
докладу некоторый экзотический оттенок. Что вы об этом думаете?
     5. Считаете ли вы осуществимым план моего правильного сотрудничества  в
каком-либо видном американском издании:  одна статья раз в месяц? Темы можно
было   бы  выбирать  на  границе  экономики,  литературы,  политики,  личных
характеристик и  пр.,  так  что "пропаганда"  не  было  бы  налицо. Если  вы
считаете этот план осуществимым, то я мог бы прислать пробную статью.
     Кстати,  я хотел  бы написать статью:  Ленин,  Воровский и граф Сфорца.
Этот поганенький либерально-сиятельный итальянский дипломат гнусно оклеветал
Ленина и  Воровского289. Разоблачить и  уличить его можно  беспощадно. Книга
Сфорца  вышла на  всех  языках и  широко рекламировалась  в Америке. Как  вы
думаете, нашлось бы место для такой статьи?
     6.  Если моя  статья о  Сталине пойдет не в Америке, а  в Англии, то не
забудьте,  пожалуйста, произвести в ней два-три маленьких изменения. В одном
месте  у меня  говорится: "Когда эта  статья появится по ту сторону океана в
печати..." и пр.  В  другом месте  говорится: "если бы Гувер  обвинил  Юза в
сочувствии  к  большевикам..."  пожалуй,  лучше  сказать:  "если  бы Болдуин
обвинил  Уинстона Черчилля  в сочувствии  большевикам..."  Как  будто других
поправок вносить не придется.
     Крепкий привет.

     Ваш Л. Тр[оцкий]
     The Political  Quarterly by MacMillan  and Co Ltd. St. Martin's Street,
London W. C. 2.290



     Догорой друг!
     В  нынешнем  положении  СССР,  помимо основных  кризисных  процессов  в
области хозяйственных и  классовых отношений, есть множество  дополнительных
противоречий  и путаницы,  созданных  и создаваемых  аппаратом в  борьбе  за
самосохранение. Если  бы можно было сейчас чисто кабиненым  рутем выработать
законченную  систему  мер для выхода из кризиса, эта система,  сама  по себе
взятая, повисла бы в воздухе. Она  походила бы  на план второй пятилетки292,
который не  находит непосредственной опоры в  результатах первой  пятилетки.
Можно, правда, заранее сказать, что всей  хозяйственной машине СССР придется
на  известный  период  дать задний  ход  -  преэжде  чем  можно  будет снова
направить ее вперед. Но весь  вопрос в том, кто даст задний ход? Где партия?
Вопрос о партии есть ключ ко всем остальным вопросам.
     Ключом к  партии  являеится  левая  оппозиция.  Ей  нужно  восстановить
внутреннюю  связь. Надо во что бы то ни стало объехать  все пункты, где есть
сохранившиеся  и надежные оппозиционеры старых призывов.  Надо подготовить и
как можно скорее выпустить заявление от имени л[евой] о[ппозиции]. Оно может
быть либо анонимным, либо (гораздо  лучше)  подписанным,  в зависимости [от]
степени  ослабления аппаратного  гнета (по этой части надо  ждать  больших и
резких колебаний в ту или другую сторону).
     Заявление,  мне  кажется, не  должно задаваться неосуществимой  задачей
представить сразу практичесую программу. Неотложная цель заявления - сказать
партии:  "Мы  -  здесь!  Оставаясь  на старых  принципиальеных позициях,  мы
находимся в распоряжении партии и  рабочего класса, мы  готовы  всеми силами
помочь  партии исправить  ошибки,  победить затруднекния  и снова  выйти  на
широкую дорогу".
     Как ни велика растерянность в партии и  аппарате (завтра она станет еще
больше, но л[евая] о[ппозиция], ее знамя, ее "имена" являются, несомненно, и
сегодня еще страшилищем не только для самых "свободомыслящих" бюрократов, но
и в значительной мере и для партийцев-рабочих.
     Оппозиция должна приучить партию к себе. Она  должна  показать,  что ей
чуждо чувство мести, стремление разгромить аппарат,  покарать противников  и
пр.  Чем  скромнее и сдержаннее  будет  выступать  оппозиция, тем это  будет
привлекательнее (с точки зрения обстановки и сегодняшнего соотношения сил) и
политически  целесообразнее.  Оппозиция   имеет   сейчас   одну  цель:  быть
допущенной  к общей  работе в  нынешних архитрудных  условиях. Таковы должны
быть, на мой взгляд, тон и дух первого заявления. Другими словами, оппозиция
должна показать  себя  такою, как  она есть.  Появление подобного  заявления
сразу получит крупное политическое значение. К л[евой] о[ппозиции] потянутся
с  разных  сторон.  Восстановят  связи,  восстановится работа.  Только таким
образом  можно  будет   приступить  к  коллективной  выработке  практической
программы.
     Над  системой чисто  хозяйственных мер стоит, как уже сказано, вопрос о
партии. Какие результаты дал бы сейчас честно созванный съезд партии? На это
очень трудно ответить, особенно отсюда. Ориентироваться в этом можно будет в
меру  ослабления аппаратного  гнета  и  пробуждения  политической активности
низов: развитие, надо думать,  пойдет именно в этом направлении. Несомненно,
что  партийные  массы, по мере оттаивания, обнарудат много неожиданного,  кк
положительного, так и отрицательного. Разобраться  в  переплете настроений и
течений, отделить здоровое от больного  и консолидировать  все прогрессивное
вокруг  л[евой]  о[ппозиции] можно будет  лишь  при условии, если  она  сама
создаст крепкое центральное ядро.
     Вопрос о  партийном руководстве  будет чрезвычайно  волновать партийные
круги,  притом  в  чисто  персональном  смысле.  Мы  должны  здесь  проявить
величайший такт,  отнюдь не объявляя  огульно нынешний  руководящий персонал
"никуда не  годным". Лозунг  "убрать Сталина" - не наш лозунг.  Долой личный
режим  - это правильно.  Не только  Сталин  с  Молотовым,  но  и Зиновьев  с
Каменевым, и Рыков с Томским еще могут послужить  партии, если возродить ее.
Л[евая] о[ппозиция] заранее никого не исключает; она  требует лишь, чтобы не
исключали ее.
     То  же самое в общем относится и к  Коминтерну. Здесь стратегические  и
тактические  вопросы  стоят  гораздо конкретнее, ибо секции  левой оппозиции
имеют в большинстве  стран  свои  периодические органы  и  ведут непрерынгую
работу. Организационная сторона дела сведется к подготовке и созыву в каждой
стране партийного съезда, а  затем конгресса Коминтерна. "Неожиданностей" на
Западе  будет,  разумеется,  меньше.  "Темп"  этой работы  будет  во  многом
зависеть от темпа реформы ВКП.
     Программы экономических  мероприятий в отношении  СССР  я в этом письме
совершенно  не  касаюсь.   Кратко  об  этом  говорится  в  последнем  номере
"Бюллетеня" (No 29-30)293. Подробно речь будет в ближайшем номере. Но сейчас
более, чем когда бы то ни было, политика есть концентрированная экономика, а
партия есть концентрированная политика.
     P. S. Относительно правых. 1.  Правые  представляют  сейчас, несомнено,
огромное  бесформенное пятно.  К  правым должны тяготеть  все  недовольные в
партии и  за ее пределами, в том  числе  и потенциальные сторонники  л[евой]
о[ппозиции],   которым   трудно  понаслышке  разобраться   в  диалектическом
характере  нашей тактики.  Вопрос  о дифференциации правых  станет  одним из
серьезнейших  вопросов  нашей  партийной  политики. 2. Во время  болижайшего
поворота наши  практические разногласия с правыми вряд  ли обнаружатся, как,
впрочем, и с большинством вчерашних  центристов. "Задний ход" машины слишком
повелительно  вытекает из обстановки.  Фактически  на  этот  путь стали  уже
центристы,   но   бессистемно,   противоречиво   и  потому   безрезультатно.
Разногласия с  правыми  неминуемо  обнаружатся  во  второй стадии  поворота.
Тогда-то и пойдет настоящая дифференциация. Именно поэтому и в первой стадии
- при полной  лояльности  к правым  -  недопустимо смешивать ряды и  стирать
границы.  3.   При  определении  взаимоотношений  не  только  с   правыми  и
центристами, но и с разными группировками "левых" мы исходим, разумеется, не
только из русских, но и их  международных вопросов. Этого нельзя забывать ни
на минуту.
     [Л.Д.Троцкий]
     Январь 1932 г.



     9 февраля 1932 г.
     Дорогой товарищ Клинг294!
     Спасибо  за  присланные книги, одну из них я  вам возвращаю,  так как у
меня есть второй экземпляр.
     Мне  очень  трудно судить отсюда, достаточное ли внимание  уделяет Лига
работе  среди не  "чисто  американских" рабочих, в том  числе и евреев.  Все
зависит  от наличных  сил и средств  и от  правильного их  распределения. Со
стороны и издалека трудно составить себе об этом мнение.
     Значение иностранных рабочих для американской революции будет огромным,
в известном смысле - решающим. Несомненно, что оппозиция должна проникнуть в
среду еврейских рабочих во что бы то ни стало.
     Вы  спрашиваете,  каково мое отношение  к еврейскому языку?  Как  и  ко
всякому   другому  языку.   Если   я   действительно   употребил   в   своей
"Автобиографии"  слово  "жаргон",  то это потому,  что  в годы  моей  юности
еврейский  язык  назывался  не  "идиш"295,  как   теперь,  а  "жаргон":  так
выражались  сами  евреи,  по  крайней  мере, в  Одессе,  и  в  это слово  не
вкладывали  решительно ничего  пренебрежительного.  Слово  "идиш"  вошло  во
всеобщий  оборот, так же и во Франции, например, только за  последние  15-20
лет.
     Вы  говорите, что  меня  называют "ассимилятором". Решительно  не знаю,
какой  смысл  может иметь это слово. Я,  разумеется, противник сионизма296 и
всех других видов самоизоляции еврейских рабочих. Евреев-рабочих  во Франции
я  призываю  к  тому,  чтобы они  как можно лучше ознакомились  с  условиями
французской жизни  и  французского рабочего класса,  ибо без этого им трудно
участвовать   в  рабочем   движении  той   страны,   где   они  подвергаются
эксплуатации. Так как еврейский пролетариат рассеян в разных странах, то он,
помимо еврейского  языка, должен стремиться  овладеть языками тех стран, как
орудиями классовой борьбы. При чем тут "ассимиляторство"?
     Мое отношение к пролетарской культуре изложено в моей книге "Литература
и   революция".  Противопоставлять  пролетарскую   культуру   буржуазной   -
неправильно или не вполне правильно.  Буржуазный строй,  а, следовательно, и
буржуазная  культура  развивались  в течение  многих столетий.  Пролетарский
строй есть только кратковременный переходный  режим к  социализму. В течение
этого  переходного  режима  (диктатура  пролетариата)  пролетариат  не может
создать  сколько-нибудь  законченную  классовую  культуру.   Он  может  лишь
подготовить элементы  социалистической  культуры. В  этом  и состоит  задача
пролетариата: в  создании не  пролетарской,  а социалистической  культуры на
основе бесклассового общества.
     Таков  вкратце  мой  взгляд на вопрос о пролетарской культуре. Нетрудно
было бы доказать, что  так же смотрели на этот вопрос Маркс, Энгельс, Ленин,
Меринг, Роза Люксембург и др.
     Еще раз спасибо за книгу. С крепким товарищеским приветом
     Ваш Л.Троцкий



     9 февраля 1932 г.
     Дорогие товарищи!
     За последнее время  я получил  из Испании несколько писем и документов,
которые свидетельствуют,  что  между  испанскими  товарищами и  большинством
Интернациональной левой оппозиции накапливаются недоразумения. Самое  лучшее
в таких  случаях попытаться своевременно разъяснить  их, отделив случайное и
мелкое от важного и принципиального.
     1.  У товарищей Лакруа и Нина  вышел конфликт  с французским  товарищем
М.297 по чисто практическому вопросу. Я считал и считаю, что товарищи Лакруа
и Нин, не будучи в курсе дел, выдвинули неправильное обвинение против  т. М.
в   данном  практическом   вопросе.  В  свое  время  я  поспешил  разъяснить
недоразумение.  Этим я  считал исчерпанным весь  инцидент,  так как никакого
принципиального или политического содержания в нем не было.
     Мнение товарищей Лакруа и Нина относительно т. М.  есть их личное дело,
и возвращаться к этому вопросу нет никакого основания.
     2.  Т[оварищ] Лакруа ошибается поэтому, когда  думает, что  у нас с ним
разногласие относительно т.  М. Нет, разногласие (если это не недоразумение)
касается   отношения   испанской  оппозиции   ко   всем   спорным   вопросам
Интернациональной левой оппозиции, т. е. касается принципиальных основ левой
оппозиции. Только этот вопрос меня и интересует.
     3.  Опыт  показал,  что в  рядах  левой  оппозиции в отдельных  странах
имеются элементы,  нам  совершенно  чуждые.  Достаточно  хотя  бы  напомнить
Горкина!  Одного признания  общих  принципов левой  оппозиции  недостаточно.
Организации  и отдельные революционеры  проверяются  на  работе,  т.  е.  на
применении принципов к делу. Иногда маленькие факты могут бросить яркий свет
на то  или другое  лицо  или  группу, как маленький  симптом свидетельствует
иногда о тяжелой болезни.
     Приведу пример. В Германии возникла,  как вы знаете, левая политическая
партия,  САП298.  Вожди  ее  признали  диктатуру  пролетариата  и  советскую
систему. Урбанс, который  был  некогда  с  нами, подхватил это признание как
доказательство  коммунизма  новой партии.  Между  тем в газете  этой  партии
называют товарищами  Отто Бауэра, Леона Блюма,  подлого и  продажного агента
французского империализма, и других  подобных же субъектов. Слово "товарищ",
конечно, мелочь по сравнению с диктатурой пролетариата и советской системой,
-  так может возразить  какой-нибудь мудрец.  Я  же  считаю,  что  признание
диктатуры и  советов имеет у вождей САП чисто словесный характер.  Маленькое
же   словечко  "товарищ"  по  отношению  к  Леону  Блюму  выдает  вполне  их
действительные  чувства.  В  политике  надо  уметь ориентироваться по  таким
мелким признакам, пока не наступили большие события, которые дадут настоящую
проверку.
     4.  Росмер, Навилль,  Жерар  и др[угие] во Франции, Ландау  в Германии,
Оверстратен в Бельгии "в принципе" были согласны с левой оппозицией во всем,
а практически - ни в чем. Росмер, Навилль и др[угие] систематически искажали
идеи  левой оппозиции  в подходе к  партии,  к  профессиональным  союзам,  к
интернациональной организации и тем мешали успехам левой оппозиции. Борьба с
ними  тянулась года  полтора. Они  поддерживали  во  всех странах  чуждые  и
враждебные левой оппозиции  элементы, создавая  свою собственную  фракцию  и
парализуя  нашу работу. Разрыв с этой чуждой группой оказался неизбежен, и я
ни на минуту не задумался пойти на этот разрыв, несмотря на то, что связан с
Росмером личной дружбой в течение более пятнадцати лет.
     5.  Известен ли  испанским оппозиционерам  ход борьбы  с Оверстратеном,
Урбансом, Ландау, Росмером, Навиллем и др.? Я имею в виду не только верхушку
испанских оппозиционеров, но  организацию в целом. Если эта борьба  осталась
неизвестна  испанской оппозиции, то  это большое  упущение. Нельзя воспитать
настоящих революционеров, если не давать молодым коммунистам возможности изо
дня  в  день  следить  за выработкой  большевистской  политики  не  только в
испанской  секции, но и в других секциях Интернациональной оппозиции. Только
так приобретается  опыт, формируется и закаляется революционное  сознание. В
этом состоит важнейшая  часть того режима  партийной демократии,  который мы
стремимся установить.
     6.  В  объяснение  своего  вопроса  о  том,  осведомлены  ли  испанские
оппозиционеры  о  ходе интернациональной идейной  борьбы,  я  вынужден снова
сослаться на "мелкий"  факт,  который  в моих  глазах  имел,  однако, важное
симптоматическое значение. В  то  время,  как Ландау уже  поставил себя  вне
наших  рядов, а Росмер дезертировал из  нашей  организации,  в вашем журнале
"Коммунизмо"  оба  они  были   названы  сотрудниками.   Это  меня  поразило.
Представьте  себе  на минуту, что  немецкий  или  французский  оппозиционный
журнал помещает Горкина как своего сотрудника: это было бы враждебным  актом
против наших испанских друзей. Я запросил т. Лакруа и получил ответ, что все
дело в техническом недоразумении. Разумеется, я ни на  минуту  не  собирался
преувеличивать  значения совершенной  ошибки.  Но я не  мог не сказать  себе
тогда же: "Наши  испанские друзья  пока что недостаточно внимательны к жизни
Интернациональной  левой  оппозиции". Вы,  конечно, согласны, что как нельзя
строить  социализм  в  отдельной  стране,  так  нельзя и  вести марксистскую
политику в отдельной стране.
     7. В  дальнейшем, однако,  обнаружились  новые факты, которые позволяют
опасаться, что дело обстоит  серьезнее, чем казалось сначала. Это проявилось
особенно  ярко на вопросе о составе Интернационального Секретариата.  Вопрос
этот возник не  со вчерашнего  дня. Он имеет  свою долгую  историю. По этому
вопросу  имеется  ряд  документов,  в  частности написанных  мною.  Я  снова
вынужден спросить: известны ли эти документы испанским товарищам? Переведены
ли они на испанский язык?
     Правда, мне попадались даже в рядах левой оппозиции отдельные товарищи,
которые  по  поводу внутренней идейной  борьбы  отзывались с пренебрежением:
"склока, дрязги". Такого рода товарищи ничему  не научились в школе Маркса и
Ленина. Чтобы  подготовиться  к  большим действиям, надо  учиться  проявлять
выдержку  и  непримиримость во  всех принципиальных вопросах, даже когда они
имеют  очень  маленький масштаб. Чаще  всего  бывает так, что  те  товарищи,
которые по поводу принципиальной борьбы говорят  "склока", сами обнаруживают
способность  поднимать  действительную  склоку,  если  кто-нибудь  чуть-чуть
наступит им на мизинец левой ноги. Беззаботность в принципиальных вопросах и
преувеличенная  чувствительность в  личных вопросах характеризуют многих  из
тех, которые случайно попали в ряды левой оппозиции.
     8. Одним  из  таких  случайных лиц является,  несомненно,  т. Милль. За
отсутствием за  границей товарищей, знающих русский язык, русская  оппозиция
вынуждена была остановиться  на т.  Милле,  мало ей известном, как  на своем
неофициальном  представителе в международном Секретариате.  Т[оварищ]  Милль
принял  на себя  это  представительство.  Я находился  с т. Миллем  в  самой
напряженной переписке. Из моих писем к нему можно  было бы составить большой
том.  Все ответы т.  Милля показывали мне  не только то, что ему  не хватает
элементарного  революционного  воспитания  и  понимания  смысла  и  значения
организации,  но  и  то,  что  он  не  хочет  и не  способен  учиться азбуке
коммунистической  политики.  Милль  очень  легко  повторяет  общие  фразы  о
социализме в отдельной  стране,  но когда приходится отстаивать определенную
политическую линию,  он меняет свой курс под влиянием неуловимых настроений.
В течение ряда месяцев т. Милль участвовал в борьбе против Ландау, Навилля и
их "вождя" Росмера. Надо было думать,  что Милль  понимает все значение этой
борьбы, которая привела к разрыву с рядом групп и лиц. Это не помешало Миллю
предложить Росмеру письменно блок против Правления французской Лиги и против
русской  оппозиции.  Такое действие при серьезном  отношении к делу является
низкой изменой. Человек,  способный на такие политические сальто-мортале, не
заслуживает революционного уважения. Согласны вы с этим, товарищи, или нет?
     9. С  Интернациональным Секретариатом  я  вел переписку через т. Милля,
причем для экономии времени писал по-русски.  Т[оварищ] Милль систематически
скрывал  от Секретариата те мои письма, предложения,  критические замечания,
которые  были  ему не  по душе, и, наоборот, выдергивал из  писем  отдельные
места,  которые  ему могли  служить  против  других. Этим он  систематически
вводил в заблуждение Секретариат.
     10. Русская оппозиция порвала с Миллем. Французская Лига сурово осудила
его.  Немецкая оппозиция  признала его действия  недопустимыми.  Бельгийская
оппозиция  осудила  Милля. Новая итальянская оппозиция в лице т. Сюзо, члена
Интернационального Секретариата, осудила блок Милля с Росмером. Известны  ли
эти факты членам испанской левой оппозиции или нет? Я надеюсь, что известны.
Чем  же  тогда объяснить, что ЦК  испанской оппозиции  выдвинул  кандидатуру
Милля, как своего представителя в Интернациональный Секретариат?
     Такого рода шаг принимает характер враждебной политической демонстрации
против  русской, французской,  немецкой, бельгийской и др[угих] национальных
секций, решения которых не заставят  себя, вероятно, ждать. Разумеется, если
у вас  есть серьезные  разногласия  с  нами,  то вы не  только вправе,  но и
обязаны выразить их и  словом и делом. Но  нужно в  таком случае объясниться
ясно и открыто.
     11. Поддержка  вами т. Милля представляется  необъяснимой  по следующим
причинам:  из Испании т. Милль написал две корреспонденции, в которых свалил
левую   и   правую  оппозицию  в  одну   кучу  и   ввел  в  заблуждение  всю
Интернациональную левую оппозицию. Трудно представить себе более скандальную
путаницу, особенно со стороны перманентного секретаря! На мой протест против
его корреспонденции Милль  ответил, что  его  ввел в  заблуждение т. Нин. Не
ясно  ли,  что  Милль  только  подчеркнул  этим  свою  полную  неспособность
самостоятельно разбираться в элементарных политических вопросах?
     Я предложил выработать коллективно интернациональный Манифест по поводу
испанской революции.  Несмотря на  мои многократные  напоминания,  Милль  не
ударил пальцем о палец в этом важном  вопросе, так как все его внимание было
поглощено  закулисной  фракционной  борьбой  и  закулисными сделками  против
важнейших секций левой оппозиции.
     Таковы факты. Чем же объясняется, товарищи, то обстоятельство,  что  вы
столь  демонстративно  выразили  ваше  недоверие  к  французской,   русской,
немецкой, бельгийской и  др[угим] секциям левой  оппозиции? Очевидно, у  вас
должны быть  для  этого  какие-либо  глубоко  принципиальные  причины.  Наши
принципиальные соображения я вам  изложил  выше,  притом не  в  первый  раз.
Теперь  я буду  с большим интересом  и  внимание ждать ваших  принципиальных
соображений.
     12.  Упомяну  еще  об  одном  эпизоде. Вы голосовали  против  вхождения
представителя  русской оппозиции  т. Маркина в Секретариат на том основании,
что он  принадлежит к фракции "Молинье-Франка". Но  т. Маркин принадлежит  к
той  же фракции,  к  которой  принадлежу я.  Мы  работаем  с  ним  в  полной
солидарности.  Чем  же  объясняется ваша  попытка лишить  русскую  оппозицию
представительства  в Интернациональном Секретариате? Для этого у  вас должны
быть очень серьезные причины. Изложите их, пожалуйста. Мы отнесемся к ним  с
полным вниманием.
     В  своем последнем  письме  т.  Лакруа  просит меня  не возвращаться  к
вопросу о французском  товарище М.,  с которым  у него  вышел  упомянутый  в
пункте 1 конфликт. Неужели же т. Лакруа считает, что  дело идет все о том же
незначительном эпизоде?  Идейная  борьба двух  лет,  расколы и отколы в ряде
организаций, изменение их курса, перестройка Интернационального Секретариата
- все  это  как бы проходит  мимо  внимания т. Лакруа.  Ясно,  нельзя дальше
позволять  недоразумениям  накапливаться.  Это  побудило меня  написать  вам
настоящее письмо,  копию которого я рассылаю всем секциям  Интернациональной
оппозиции.
     Я с этим совершенно согласен и думаю, что мы можем  совершенно оставить
в  стороне мелкие личные  эпизоды, не имеющие  никакого принципиального  или
политического значения.
     Т[оварищ] Лакруа  говорит в  своем  письме, что спорные вопросы  должна
будет  разрешить   Интернациональная   конференция.  Это   тоже   совершенно
правильно.  Но  Интернац[иональную] Конференцию необходимо подготовить путем
обсуждения во  всех  секциях  всех  важных  политических  и  организационных
разногласий.  Вот  почему  я  и обращаюсь  к вам,  дорогие товарищи, с  этим
письмом, копию которого я посылаю Правлениям всех национальных секций.
     Я   не  сомневаюсь,  что   общими   силами  мы  устраним   накопившиеся
недоразумения и найдем с вами общий язык.
     С коммунистическим приветом
     Л.Троцкий



     10 февраля 1932 [г.]
     Многоуважаемые господа Саймон и Шустер!300
     Я  постараюсь дать  журналистам желательное  Вам  интервью  в  связи  с
выходом моей книги. Необходимые шаги в этом направлении я уже принял.
     Вы  спрашиваете,  не могу  ли  я сообщить Вам какие-либо дополнителоные
данные  о том, как и при каких условиях  писалась и пишется "История русской
революции".  Попытаюсь  набросать  здесь  наспех  кое-какие  обстоятельства,
которые могут представить для Вас интерес.
     В  Константинополе нет никаких библиотек, если не считать книгохранилищ
со связанными книгами Ислама и  пр. Каждую справку мне приходилось  наводить
за границей, путем писем или телеграмм.
     Нужные  мне  газеты  посылались мне  моими сотрудниками  из  Берлина. Я
отмечал здесь  то, что представляло для меня  интерес, и возвращал  в Берлин
для переписки,  так  как  постоянная  моя  сотрудница  занята  была  текущей
работой.  Если  в  выписках  оказывались  сомнительные  места,  то  проверку
приходилось проводить  по авиационной  почте (к сожалению, она функционирует
далеко не круглый год).
     Если,  таким  образом,  принять  во  внимание, что главная  часть моего
"штаба" (розыск  необходимых материалов, выписка  и  покупка книг, наведение
справок и пр.) находится в Берлине, отделенном  от  Константинополя четырьмя
днями  почтового сообщения, то не трудно себе представить, какие технические
затруднения проходилось и приходится преодолевать в процессе работы.
     Я  надеюсь,  однако,  что  эти  препятствия и  затруднения,  вызываемые
условиями моей высылки, не отразились неблагоприятно на точности работы. Мои
сотрудники в Берлине и здесь относились к делу с исключтительным вниманием и
помогли мне в течение этих двух лет преодолеть невыгодные условия работы.
     Большим  подспорьем   служили  мне  мои  собственные   старые   работы,
писавшиеся в  разгаре  событий и  отражавшие разные этапы русской революции.
Все эти работы, а также речи, написанные мною документы и пр. вошли в полное
Собрание моих сочинений, выпускавшееся в свет  Государственным издательством
в Москве в течение нескольких лет301. Группа молодых историков, социологов и
экономистов  снабжала  каждый  том   тщательно  разработанными  примечаниями
исторического,  критического  и  теоретического характера.  Вся  эта  работа
велась в свое время под общим моим руководством и  чрезвычайно облегчила мне
сейчас обработку исторического материала.
     Замечу  здесь же,  что из общего  плана издания, рассчитанного  на 30 с
лишним  томов,  вышло только  13 книг302.  Сталинская бюрократия  не  только
приостановила  издание в 1927  году, но  и полностью  изъяла все  вообще мои
книги из книжного оборота,  библиотек,  читален,  училищ и т. д.  Упомянутые
выше молодые  ученые, помогавшие  мне  при издании  книг,  как  и другие мои
ближайшие сотрудники, находятся ныне в тюрьмах и в разных местах сибирской и
среднеазиатской ссылки  (Эльцин303, Солнцев, [...]304, Сермукс, Познанский и
др.)
     Изданная Вами "Февральская революция" на русском языке вышла.  Ко ввозу
в СССР  она,  разумеется, строжайше  запрещена.  Причина запрета не  в  том,
разумеется, что книга  может принести ущерб интересам  Советского  Союза (об
этом не может быть и речи), а в том, что книга написана мною. Надо, впрочем,
прибавить,  что  "История"  на основании  аутентичных  материалов беспощадно
разрушает целый ряд легенд, создаваемых историками сталинской фракции.  Так,
например, я доказываю - и смею думать, совершенно неоспоримо, - что Сталин в
начале  Февральской  революции,  до  приезда  Ленина  из-за  границы  в  так
называемом  "пломбированном" вагоне, занимал политическую  позицию,  гораздо
более  близкую к меньшевикам,  чем к Ленину. Этого одного достаточно,  чтобы
сделать мою работу невозможной в СССР.
     Второй том, посвященный Октябрьской революции, близок к концу. Он занял
у  меня  значительно больше времени, чем первый том. Не только потому, то он
значительно превосходит первый том по размерам, но, главным образом, потому,
что  в области  Октябрьской  революции  официальная сталинская  историческая
школа  успела  совершить поистине грандиозную работу  [...]305  и работа  по
сборке фактов и документов требовала особой тщательности.
     Последние два года у меня ушли почти  целиком на обработку  двух  томов
"Истории".  Если,  как сказано выше,  здешние условия  создают  чрезвычайные
затруднения   в  отношении  научного  аппарата,   то  зато  они  чрезвычайно
благоприятны для сосредоточенной и тщательной работы над материалами. Остров
Принкипо  зимой почти необитаем,  летом здесь запрещена езда на автомобилях,
вместо  городских  шумов - только  шум моря.  В климатическом и эстетическом
отношении Принкипо имеет несомненные  преимущества перед  всеми теми местами
ссылки, с которыми мне приходилось знакомиться.
     В  1919 глду Ллойд  Джордж предлагал  созвать на Принкипо международную
конференцию с  участием Советов. Ленин  настаивал на том, чтоьбы  я  на этой
конференции  представлял Советский Союз. Конференция, однако, не  состоялась
из-за внутренних противоречий в Антанте. Но на Принкипо мне  все же пришлось
побывать: не для переговоров  с европейской дипломатией, а  для  работы  над
"Историей русской революции". Должен признаться, что эта  вторая  работа мне
гораздо симпатичнее первой.
     Вот то, что я могу пока наспех  сообщить. Вы сделаете из этих строк  то
употребление, какое найдете нужным.
     С искренним приветом
     [Л.Д.Троцкий]






     1. Это не  перевод, а  вариации  переводчика на тему автора. Переводчик
систематически исправляет автора, заменяет образы, которые ему не  нравятся,
своими  собственными,  вставляет  длиннейшие  фразы  для  "популярности"  и,
наоборот, выбрасывает фразы или части фраз, если они ему не по вкусу.
     2. Там, где у автора изложение ведется для живости в настоящем времени,
переводчик  везде  применяет  прошедшее  время. Наоборот,  там,  где  автор,
резюмируя рассказ,  переходит  на формальный  исторический  тон,  переводчик
неожиданно прибегает к настоящему времени.
     3.  В  "Предисловии"ясно  и  точно  объяснено, почему автор  пользуется
старым  календарным стилем, а не новым306.  Читателю указа