Советский  человек  и  иностранные  языки  -  это   тема   отдельного
разговора. Когда  в  шестидесятые  стали  расширять  международные  связи,
оказалось, что языков у нас никто не знает.  Что  прекрасно  характеризует
работу  КГБ,  начисто  отучившее  поголовье   населения   от   общения   с
иностранцами. Даже студенты-филологи языковых отделений имели по программе
часов языка столько же, сколько марксизма-ленинизма. И то и другое  им  не
полагалось знать лучше своих преподавателей. Но если от общения с  Марксом
и Лениным они были гарантированы, и здесь критерием истины служила оценка,
то иностранцы их сданный на пять с плюсом язык не понимали в  упор.  А  уж
они иностранцев и подавно; программа была составлена  таким  образом,  что
понимать они могли друг с другом только преподавателей. Дело было налажено
столь научно, что  дочки  советских  офицеров  из  Германии  поступали  на
немецкое отделение Университета, свободно чирикая по-немецки, и после пяти
лет обучения с  преподавателями  специальной  квалификации  и  с  научными
степенями, по утвержденной  Министерством  высшего  образования  методике,
квакали по-немецки с чудовищным  акцентом  и  мучительным  трудом.  С  кем
поведешься, от того и наберешься.
     Исходили из того, что язык, как и вообще любая наука - дело  наживное
и не самое главное. Главное - чтоб человек был хороший:  наш,  правильный.
Как было записано во всех методиках  -  что  такое  советский  специалист?
во-первых,    это    специалист,    овладевший     в     полном     объеме
марксистско-ленинским мировоззрением,  и  уже  во-вторых  всем  остальным.
Именно  вот  так  это  было  записано,  черным  по  белому,   и   никакого
преувеличения, шаржа и прочего стеба здесь нет. Правда; суровая правда.
     И вот жил не тужил здоровый парень, мастер спорта по вольной борьбе в
семидесяти  килограммах  и  чемпион  какой-то  области.   Его   отрыли   в
Краснодаре. А любой вуз охотился  за  спортсменами  -  надо  выступать  на
соревнованиях и спартакиадах, занимать места. У  спортивной  кафедры  свой
собственный план по подготовке разрядников, кубкам и медалям, и даже  есть
на то специальный проректор по спорту.
     А проректором Ленинградского университета по спорту был тогда  бывший
знаменитый боксер Геннадий Шатков. О нем есть отдельная  история.  Он  был
полутяжем и в свой звездный час в шестидесятом году на  Римской  Олимпиаде
вышел в финал. И тут его звезда  угодила  под  колотуху  семнадцатилетнего
Кассиуса Клея. Клей его отбуцкал с ужасной силой, и после этого  Шатков  с
ринга сошел - стал падать и страдать головными болями.  И  в  университете
его любили и к мнению прислушивались. Он блюл спортивную славу.
     Борцу-вольнику   объяснили    все    преимущества    университетского
образования:   Ленинград,   общага,   стипендия,   именитые   тренеры    и
автоматическое зачисление в сборную "Буревестника". Тогда  все  спортсмены
числились или студентами, или кладовщиками; кроме ЦСКА, которые  считались
офицерами.
     Ну, по части естественных наук борец умел  качать  шею  и  стоять  на
мосте. Дважды два знал твердо, но пестики с тычинками уже путал:  ни  уха,
ни  рыла.  Поэтому  все  спортсменов   зачисляли   на   что-нибудь   такое
трепологическое, гуманитарное, где знания сугубо условны и  соображать  не
требуется.  И  распределяя  их  по  необременительным  факультетам,  борца
записали на филфак. А уже там его сунули на французское отделение.  Может,
замдекана по студентам читал в  детстве  про  французскую  борьбу,  может,
потому, что на русском и английском уже были гимнастка и боксер, но только
он стал студентом французского отделения.
     Он к этому языку относился, как партизан восемьсот двенадцатого  года
к недобитому французскому парикмахеру. Всем  по  восемнадцать  лет  -  ему
двадцать четыре, давно после армии. Родом из глухомани,  крепыш-самородок,
здоровеннейший парняга. Он по-французски выписал на шпаргалку три ключевые
слова - "бонжур", "пардон" и "мерси". С этими волшебными словами он раз  в
семестр показывался с зачеткой получить свой "уд.",  предъявляя  записочку
от Шаткова, а стипендия за ним была закреплена как за передовиком  спорта.
И  пока  эти  недоделки  выламывали  перед  зеркальцем   язык,   овладевая
фонетикой, он защищал честь ихнего Университета, исправно побеждая на всех
соревнованиях.
     А  пока  он  пыхтел  на  ковре  и  ломал  уши,  расширяются,  значит,
международные связи. Начинается культурный обмен студентами: мы - вам,  вы
-  нам.  Обмен,  конечно,  неравноценный,  даже  жульнический:  мы  им   -
овладевших передовым учением, они нам - идеологических уродов,  буржуйских
недорослей. Наши, конечно - тяжело в ученье, легко в бою! - рвутся в бой и
ученье на территории врага. Центральные языковые вузы получают  разнарядки
на стажировку в разные хорошие страны. И отличная учеба  начинает  пахнуть
заграничным пряником.
     И на университетский филфак спускается по такой разнарядке одно место
в университет Сорбонны, в  Париж.  Для  студента-француза.  Стажировка  на
шесть месяцев.
     По отделению разносится этот  слух,  и  все  начинают  вибрировать!..
прикидывают свои шансы. Отчаянно зубрят французский и историю с географией
Франции,  политику  французской  компартии  и  биографию  товарища  Мориса
Тореза; и до сотых долей высчитывают свой средний балл по  языку  за  весь
период обучения. А борец тягает штангу в зале и разминает  на  ковре  свою
шею сорок пятого размера. Хрен ли ему Сорбонна, у него на носу спартакиада
в Днепропетровске.
     Ну-с, собирается деканат вкупе с романской кафедрой, и  приступают  к
селекции: кто дозрел, кого отправить. Момент ответственный и непростой.
     Во-первых, отпадает первый  курс  -  зелень,  это  еще  не  студенты.
Во-вторых, по аналогичной причине не годится и второй курс -  мало  знают.
В-третьих, пятый курс: им уже дипломы писать надо, и кроме того у них  уже
сданы все экзамены за университетский курс, кроме выпускного марксизма - а
это значит, что по  западным  меркам  они  квалифицированные  специалисты,
бакалавры, имеют право где угодно работать по специальности - и этот  факт
не в пользу отправки за границу: а  ну  как  устроятся  там  и  останутся;
рекомендовано  воздержаться.   Остаются   лишь   третий-четвертый   курсы,
предпочтительно - четвертый, они хоть что-то знают.
     Дальше:  девочек  посылать  не  рекомендовано.  Они  склонны  в  этом
возрасте выходить замуж, и  вообще  легче  подпадают  под  влияние;  нужны
мужчины. И таким образом отпадает еще три  четверти  кандидатов  -  филфак
всегда был факультетом преимущественно женским, цветником прелестниц.
     Остается кандидатур - по пальцам пересчитать, и пальцы эти загибаются
один за другим. Значит евреем посылать нельзя. Минус  два.  Некомсомольцев
посылать нельзя. Минус один. Больных, кривых, убогих  -  посылать  нельзя:
во-первых, по ним составят искаженное  представление  об  облике  великого
советского народа, во-вторых - если они там захворают, кто  будет  валютой
оплачивать лечение? в-третьих - а не предписано, и дело  с  концом.  А  на
гуманитарных факультетах, заметим, нормальных здоровых мужиков и всегда-то
было немного - все больше с каким-то вывихом и креном, блаженненьких. И то
рассудить - немужская специальность, ни денег ни карьеры стоящих.
     А лучше всего посылать члена партии. Причем не мальчика,  но  зрелого
мужа,  морально   проверенного,   политически   воспитанного,   испытанной
твердости в убеждениях.
     И комиссия с некоторым даже удивлением обнаруживает, что  посылать  в
Париж совершенно некого, кроме борца. Народу,  вроде,  полно,  а  посылать
больше - некого.
     Кафедра ропщет: позвольте, но он же ни бельмеса по-французски! Он  же
спортсмен. Он же не ведает, в  какой  стороне  та  Франция  находится!  Он
вообще считает, что это парфюмерная фабрика женского белья, а Наполеон был
гитлеровским генералом.
     А секретарь партбюро отвечает: что он не знает французского - это уже
ваша вина! и мы с вас спросим. Чему вы его три года  учили?  А  человек  -
наш, советский. Прекрасная армейская характеристика, член партбюро  курса,
отличный спортсмен;  в  порочащих  связях  не  замечен.  Защищает  повсюду
спортивную  честь  родного  университета.  А  вот   плохие   преподаватели
университету чести не делают!
     И этому обалдую сообщают, что он едет на полгода в Париж.  И  он  это
спокойно воспринимает,  как  естественное  обстоятельство  университетской
жизни - Париж так Париж. Не зря же, в конце концов, он дал себя  уговорить
в это идиотское заведение, где всякие хилые недоделки над ним  еще  иногда
издеваются!
     Он пропускается через все шестеренки  подготовительных  инструктажей:
не пить! в половые связи не вступать под страхом смерти! но с собой  иметь
презервативы! контакты с иностранцами только по учебе!! по любым  вопросам
обращаться   к   председателю   советского   землячества   при   советском
консульстве! вечерами по улицам не ходить, в десять часов  возвращаться  в
общежитие! на провокации не поддаваться, с белоэмигрантами не  встречаться
ни в коем случае! В дискуссии не встревать, но  если  навяжут  -  умело  и
аргументированно доказывать преимущества социалистического строя!
     Кругом студенты дергаются, ворошат шпаргалками  с  фамилиями  лидеров
мирового коммунизма, а он сидит флегматично, дремлет, и на все  увещевания
только гудит мирно:
     - Разве ж я не понимаю... Не пацан какой. Вот и замполит нам в  армии
говорил тоже... - И очень это упоминание о  замполите  на  всех  действует
убедительно и успокаивает.
     И только тренер, такой же простой мужик, ему  сказал  со  вздохом  на
прощание мудро:
     - Все, Васька, пропал ты для большого спорта.  Жаль  -  перспективный
парень, мог бы до чемпионов  дойти  больших.  Ладно  -  вернешься  если...
поставь бутылку.
     И вот наш борец, с чемоданчиком пожитков и нищими франками, в  группе
счастливцев прибывает в Париж. Селят их в кампус. И первым делом зовут  на
собрание советского землячества.
     И председатель землячества,  штатный  кадр  КГБ,  повторяет  знакомый
инструктаж, но уже в тех тонах, что изощренный враг  притаился  за  каждый
кустом. Что главная задача Франции  -  завербовать  их  в  свои  шпионы  и
выведать секретные сведения: а иначе зачем бы, вы думали,  вы  им  нужны?!
Зря деньги на вас тратить?!
     Все молчат, все понимают, и только наш борец гудит:
     - Точно... вот и нам в армии замполит говорил...
     И  председатель  сразу  проникается  доверием  к  этому  простому   и
надежному русскому парню.
     - Есть, - говорит, - настоящие  студенты!  Без  этой,  знаете,  прямо
скажу, интеллигентской гнильцы! Вот что  значит  -  из  Ленинграда,  сразу
видно... колыбель революции!
     - Короче - разойдитесь, товарищи, скоро ужин, потом  разложите  вещи,
почитайте немного, и - спать! С дороги надо отдохнуть. Перед  сном  пройду
по комнатам -  лично  проверю,  чтоб  все  были  на  местах.  Вы  тут  еще
новенькие, ничего не знаете, вот месяцок пройдет - тогда можно будет  и  в
город сходить в увольнение... в смысле на экскурсию,  посмотреть.  Закажем
автобус, посетим музей Ленина, кладбище Пер-Лашез - не  волнуйтесь,  и  до
Лувра очередь дойдет:  познакомим  вас  со  всеми  достопримечательностями
французской столицы.  В  организованном  порядке.  Вопросы  есть?  Вольно,
разойдись.
     Наш  борец  назначается  помощником  председателя  по   новичкам.   А
поскольку в армии он был сержантом, то командует - у  председателя  сердце
радуется. Хотел своих по корпусам строем в ногу повести,  но  председатель
уж остановил это похвальное, но излишнее рвение: французы могут не  понять
- Европа...
     А в комнате наш задумывается,  смотрит  в  окно,  пересчитывает  свои
тощие франки.  Соображение  такое,  что  раз  уж  он  начальник,  то  надо
использовать преимущества своего положения. В  частности,  насчет  свободы
выхода  за  пределы  гарнизона.  Главное  -  чтоб  порядок  во   вверенном
подразделении был наведен. Обходит по списочку все  комнаты  со  своими  и
наставляет, что в десять часов отбой, положение, можно сказать, военное, и
дисциплина должна быть соответствующая, кругом буржуазное окружение, а кто
против - завтра же полетит домой.
     Вот же падла на нашу голову, думают несчастные стажеры, но  возражать
бояться.
     А сержант-борец,  подкрутив  гайки  подчиненным,  идет  отдохнуть  на
свежий воздух. И к десяти не возвращается. И к завтраку не возвращается.
     И вообще не возвращается.
     И председатель землячества с ненавистью прикидывает, сообщать ли  ему
в консульство и куда надо о ЧП, или лучше подождать еще,  может  все  само
утрясется... придет, скотина. Очень нужны ему пятна и накладки в послужном
списке - студентам-то что, а у него  служба!  у  него  своя  карьера!  все
сволочи эти интеллигенты, и армия им не поможет. Вот отдай хорошего  парня
в университет - и пиши пропало. Разложит его это гнилье!
     А наш борец вечером поглядел на  часы  и  старательно  высчитал,  что
вполне успеет сесть на автобус и погулять чуток по  центру  Парижа.  Он  с
крестьянским здравомыслием рассудил, что французского он не знает,  завтра
же на первом занятии это  выяснится,  и  его,  уличенного  во  французской
непригодности, антикоммунисты-французы вернут к  черту  отправителю:  чего
это  вы  нам  подсунули?  Семь  бед  -  один  ответ,  так  надо   ж   пока
попользоваться чем можно. Не зря ж он  здесь.  Что  друзьям-то  расскажет?
Вообще ему было на все на это наплевать,  он  был  мастер  спорта,  и  его
всегда  возьмет  любое  спортобщество.  А  в   Париже   его   интересовали
исключительно французские проститутки, французская выпивка и плюнуть  вниз
с Эйфелевой башни. Такая скромная программа-минимум. Более ему  о  славной
столице Франции все равно ничего не было известно.
     Он пришел на остановку, спросил у подошедшего автобуса: "Париж?"  Ему
ответили - ла-ла-ла, Париж! Он доехал, похоже, до центра,  и  начал  пешую
прогулку.  Комплексами  он  не   страдал,   нервная   система   отличалась
тренированной стабильностью, и  обалдения  от  заграницы  он  никакого  не
испытывал. Скорее, раздражала - говор кругом дурацкий, выпендриваются. Так
что из ощущений присутствовало только, что подобает случаю выпить.
     Увидел  вывеску  "Ресторант"  -  вот  и  остограмимся!  Народу   нет,
помещение маленькое: клетчатые скатерки, настольные лампы - скромный такое
ресторанчик; гадюшник, а чистенько. То что надо.  Сел  и  сказал  гарсону:
"Коньяк". Гарсон принес рюмку. Он сглотнул  рюмку,  придержал  гарсона  за
рукав и изобразил пальцами, что  он  подразумевает  под  словом  "коньяк".
Гарсон сказал: "Ки, мсье", и принес двойной коньяк. Он сглотнул двойной  -
шестьдесят-то граммов! лягушатники! - придержал гарсона за рукав,  и  стал
втолковывать этому недоумку, что имел в виду бутылку, черт возьми! Что  он
- за рюмкой из эдакой дали приперся? И что-нибудь закусить.
     Гарсон склонил птичью голову и начал чирикать. Наш борец  раздраженно
нарисовал на меню бутылку и  ткнул  вразумительный  рисунок  ему  в  лицо,
пристукнув по середине стола: чтоб, мол, вот такая была здесь!
     Гарсон сделал уважительное лицо и притаранил бокастый темный  пузырь,
весь в паутине. Наш понял, что залетел в паршивого пошиба забегаловку, где
норовят сбыть чужаку завалящий хлам,  неликвиды.  Зараза!  Хрен  с  ним...
Обтер пузырь салфеткой, сунул ее грубо гарсону -  твоя  вообще-то  работа!
Гарсон благоговейно распечатал, повертел перед борцом на тарелочке вынутую
пробку с буквами, и налил в большой бокал на самое донышко. Наш с  улыбкой
наложил свою лапу на его ручку и пощелкал пальцами -  неси  жрать.  Гарсон
дернув кадыком и показал меню - что, мол, прикажете? Тот - пальцем в  гущу
строчек: раз, два и три - это неси!  Однова  гуляем!  И  получил  под  нос
яства: спаржу, устрицы и лягушачьи лапки.
     Отодвинул  он  эту  дрянь,   пригорюнился,   и   стал   думать,   как
по-французски "мясо". Мясо он не вспомнил, и стал вспоминать "хлеб". А  за
соседним столиком изящная дама кушает что-то вроде мясной подливки. Пахнет
ничего, съедобно. Наш тычет в направлении этой  подливки  и  растопыривает
четыре пальца - неси, значит, четыре порции, как-нибудь подхарчимся.
     И начал он пировать по-французски: выпьет - закусит  -  посмотрит  по
сторонам. Сейчас еще захмелимся - и пойдем пошарим, где тут девчонки есть.
     А дама поглядывает на него, и вроде даже мельком улыбается. А ничего,
в общем, дама. Одета простовато, но смотрится ничего. И  не  старуха  еще,
лет так на вид тридцати пяти, в самом соку. Еще драть да драть такую даму.
А чего она одна, спрашивается, в кабаке сидит? И винище трескает!
     Неплохо бы с дамой и заговорить, но кроме слов "пардон, мадам" ничего
абсолютно же в голове не пляшет. И он ей ласково  улыбается.  А  она  ему,
после третьей кажется, начинает глазки строить.
     А коньяк оказывается весьма забористым.  Еще  бы  не  забористый,  он
столетней выдержки. И наш начинает  пальцами  по  столу  показывать,  что,
значит, хорошо бы потом  прогуляться  вместе.  Все  будет  благородно,  не
сомневайтесь. А дама посмеивается. Это выглядит она на тридцать пять, а на
самом деле там сидит хороший полтинник. А  наш  парняга  похож  на  Жерара
Депардье, только лицом  куда  свежей  и  проще,  и  корпусом  стройнее;  и
смотрится он на фоне парижских заморышей и вырожденцев очень даже и  очень
ничего. Настоящим мужчиной смотрится.
     Он как-то пытается придать лицу французское выражение и залучить даму
за свой столик. Дама поперхивается своей подливкой и двигает подбородком -
фасон  блюдет.  Он  хочет  истолковать  этот  жест  в  свою   пользу   как
приглашение, сгребает  свое  добро  и  переселяется  к  ней:  наливает  ей
полфужера коньячку для знакомства. Дама  хохочет  и  спрашивает,  судя  по
интонациям, а есть ли у него деньги. Порядок; не волнуйся - не обманем, за
ужин плачу я. И, зная культурное  обращение  и  галантность,  целует  даме
ручку. Похоже, договорились.
     Гарсон подает счет, борец разбирает цифру, и у  него  делается  лицо,
будто задавил его противник тяжелой весовой категории: багровое и неживое.
Просто его дубиной по  темени  оглоушили.  О  существовании  таких  цен  в
природе его не извещали даже университетские  профессора.  Ресторанчик  из
недешевых оказался - столетним-то коньячком на Елисейских полях поужинать.
     Он пересчитывает свою ничтожную наличность: срочно линять надо,  пока
полицию не вызвали. Дама  делает  успокаивающее  движение  и  вынимает  из
сумочки кошелек. Ат-лично! Это гусары денег  не  берут,  а  мы  служили  в
других войсках: хочешь мужика - так поставь ему выпить, нормально; хоть  и
француженка, но с пониманием баба оказалась.
     Она сажает его в шикарный белый ситроен -  ни  хрена  себе!  вот  это
заклеил! - и он прихватывает ее за ляжки прямо тут же. Она  смеется,  бьет
его по рукам и везет. И привозит к себе.
     Квартира - обалденная... Ковры  мохнатые  по  щиколотку,  лампочки  и
столики во всех местах напиханы, бар забит пестрым суперпойлом  -  это  он
удачно зашел. Нет, в Париже хорошо.
     Он валит даму на белый бархатный диван-аэродром,  а  дама  смеется  и
толкает его в ванную. Хрен ли он не видел в этой  ванной,  он  еще  вполне
чистый, тем более не после тренировки, не  потел.  Он  ей  объясняет,  что
сначала - в койку, а потом можно и в ванну, конечно,  спинки  друг  дружке
тереть  и  в  кораблики  играть,  хорошее  дело.  И  в  конце  концов  они
доволакиваются до спальни с гигантской кроватью.  Он  интересуется  только
предварительно выяснить, когда муж вернется; но она в упор не понимает.  А
ясно, что жена капиталисты, откуда ж еще такая роскошь. Ладно -  тем  хуже
для него: получит по шее классовый враг; гарсон в  кабаке  в  случае  чего
свидетель, что она сама его завлекла, пользуясь  его  незнанием  парижских
обычаев.
     Она предстает в прозрачном пеньюаре до пупка, благоухая шанелью. И он
ей показывает, как в нашей деревне кобыл объезжают, почем фунт сладкого  и
сколько в рубле алтын. И она приходит в совершеннейший экстаз, потому  что
такого она в своей блеклой французской жизни не встречала.  Здоровьишко  у
французов не то. Кураж  не  тот.  Он  же  профессиональный  спортсмен,  он
деревенский здоровый парень, вырождение наций его не коснулось: он  привык
и не с такими партнерами на  ковре  возиться.  А  тут  удовольствие!  Дама
стонет,  рыдает,  умирает,  верещит  на  пол-Франции,  смотрит   на   него
расширенными глазами; и в свою очередь преподносит  такие  изыски,  что  у
него дыхалка обрывается, потому  что  таким  приемам  никакие  тренеры  по
борьбе, даже заслуженные и экс-чемпионы Союза, обучить, конечно, не могут.
А если бы могли, то сменили бы специальность - на более приятную и легкую:
и заколачивали бешеные деньги!..
     Наутро она лепечет, что если сейчас не поспит, то умрет, а это  будет
досадно - ей только понравилось жить. А он решает, что парижская программа
удачно выполнена, чего еще, и тоже обрубается, как убитый. А  вечером  она
везет его ужинать, и уж тут он жрет мяса от пуза,  вот  только  когда  она
заказывает гигантского рака,  он  никак  не  может  втолковать,  что  раки
требуют пива.
     Он является в кампус через двое суток,  и  земляки  его  встречают  в
ужасе, как  привидение.  А  председатель  закатывает  истерику,  кричит  о
трибунале и вендиспансере и запрещает отныне покидать территорию!
     Он - председателю: да брось ты! ну что - дело житейское, клевую  бабу
склеил, а трахается она - ты не представляешь! Вот послушай, что делает...
Ну, не молодая, но очень ничего, и выпить  ставит,  хата  обалденная  -  а
кровать!.. а ванна!.. Председатель выспрашивает интимные  подробности  про
бабу, вздыхает и облизывается. И приказывает: все, ни-ни-... иначе  -  сам
понимаешь! Борец говорит, да она в пять часов за мной к воротам  подъедет,
ты что, я обязан выйти; нехорошо женщину динамить - иностранка. Что она  о
нас подумает? Дружба народов. - Не  сметь!!!  -  Борец  вздыхает:  слушай,
говорит, ну вот тут... возьми сто франков, что ли, и замнем.  Председатель
колеблется, но говорит: ты что?! - Ладно, двести. А иначе, говорит  наш  -
прет пыром! - заложу я тебя, как Бог черепаху: что это ты мне адресок дал,
и просил нашу водку продать, и шмотки тебе купить, и вообще не  сомневайся
- сделаю, что тебе Монголия будет заграницей. Да  хрен  ли  мне,  говорит,
вообще этот французский, отродясь я его  не  знал  и  век  бы  не  слышал,
плевать хотел. Но наш замполит, говорит, всегда учил, что  к  подчиненному
нужен подход. Вот те подход: ты  за  меня  -  я  за  тебя,  поддержу  там,
похвалю, проголосую. И будь здоров, понял?
     И больше его седые стены Сорбонны, а вернее Нантера, где  расположены
гуманитарные факультеты, в течение всего полугода не видят.
     Зато  видят  каждое  утро  следующую  картину  посетители   ресторана
"Максим". У подъезда останавливается белый  ситроен  люксовой  модели.  Из
него  выходят  вполне  ничего  еще  светская  дама  и  парняга  с  обликом
телохранителя, но надменный и шикарный, как помесь лорда с  попугаем.  Они
садятся за столик, и гарсон несет на серебряном подносе хрустальный стакан
водки и корочку черного  хлеба.  Парень  залпом  выпивает  стакан,  нюхает
корочку, и с маху бьет лакея в морду со словами по-русски:  "Как  подаешь,
скотина?!" и гарсон кувыркается  в  другой  угол  зала,  а  зрители  бурно
аплодируют  этому  фирменному  спектаклю.  И  у  знаменитейшего  и  крайне
дорогого ресторана существенно  увеличивается  выручка  в  утренние  часы.
Зрители специально ходят посмотреть на экзотическое представление,  и  оно
даже становится  одной  из  достопримечательностей  сезона:  экскурсионные
автобусы тормозят.  Правда,  гарсон  часто  меняется.  Плюха  ему  влетает
крепкая, как гиря. Но хозяин на роль этого, так сказать, спарринг-партнера
стал нанимать отставных боксеров, и все  участвующие  стороны  были  очень
довольны.
     Колорит а'ля рюсс! Фирменное блюдо,  только  у  нас,  недолгое  время
проездом!
     А черед полгода им пора расставаться,  и  дама  страшно  рыдает.  Она
говорит, что не переживет разлуки, что это  ее  единственная  и  настоящая
любовь, и вообще она даже не предполагала, что  такие  мужчины  бывают  на
самом деле, а не только в легендах. А он говорит, что ему это тоже  больше
нравится, чем бороться на ковре и жрать в спортивных столовых  на  талоны,
но что же делать - родина,  долг,  учебная  программа:  у  него  уже  виза
кончается. И вообще он уже вкусил досыта нездешних прелестей, и  несколько
они ему приелись. Хотя, конечно, неплохо:  он  тоже  не  предполагал,  что
райская жизнь и французская любовь  возможны  наяву,  а  не  в  буржуазной
антисоветской пропаганде.
     Но дама говорит: а если бы тебе продлили визу, дорогой? Ты не мог  бы
сходить к консулу, ведь это несложно?.. Ты что, отвечает, дура, я и так-то
в университете не показывался - а у нас ведь патриотизм и госбезопасность,
ты что, про КГБ не слыхала? Да меня в тот же час - под микитки: на самолет
и домой. Но дама в  свое  вцепилась  и  отдавать  не  собирается:  знаешь,
говорит, мой покойный муж был человек с большими  связями,  и  собственные
связи у меня тоже есть, так что я попробую похлопотать... Ты не против?..
     Чего, говорит, еще полгода такой жизни? - нет, я не против. Но пустая
это затея, зря дергаешься.
     Однако она хлопочет, развивает деятельность, надавливает на все  свои
связи, ее покойный муж оказывается чуть ли не школьным приятелем  министра
иностранных дел Франции, и в результате ни больше ни  меньше  МИД  Франции
заправляет именную просьбу в советское консульство в  Париже  продлить  на
шесть месяцев визу господину такому-то  -  в  целях  дальнейшего  развития
советско-французских отношений, и вообще он очень ценный  специалист,  его
будет во Франции сильно нехватать.  Консульство  запрашивает  председателя
землячества:  он  у  вас  что  -  ого?  Ого,  подтверждает   председатель,
получивший накануне два раза по морде  и  тысячу  франков.  Вся,  говорит,
студенческая работа на нем держится, бесценный  специалист,  и  главное  -
контакты у него правильно налажены...  а  человек  наш,  хороший  человек,
классовое чутье верное; и синяк поглаживает.
     И наш  остается  еще  на  полгода  наслаждаться  этим  фантастическим
существованием. Феерия: эта небедная деловая женщина одевает его у  Диора,
возит отдыхать в Ниццу, и даже кофе он научился принимать в постель, а  не
на хрен. Да он молодой  бог  Аполлон:  ему  двадцать  шесть  лет,  у  него
мускулатура борца и отличное сложение, он русский мужик кровь с молоком, а
на отборной экологически чистой пище и без тренировок  -  да  сил  у  него
невпроворот, как у табуна жеребцов. Он вошел во  вкус,  понял  себе  цену,
даму иногда поколачивает, что приводит ее в восторг: "О-о,  эти  азиатские
страсти!", и вообще требует личного массажиста, собственный автомобиль,  и
возить себя в Монте-Карло играть в рулетку.
     - Да, - говорит ей с мужицкой прямотой, - женился бы я на  тебе  будь
ты помоложе. А так - сама понимаешь...
     Он в качестве укрепления союза даже предложил план: пусть  она  женит
его на молодой, а жить они будут продолжать вместе.  В  Париже,  мол,  так
вполне принято. Но ей предложение не понравилось. Она к мысли  о  женитьбе
вообще отнеслась с непониманием: совместное владение имуществом, знаете...
Такому дай волю и право - пусти  козла  в  огород...  Никакой  капусты  не
напасешься.
     И в конце концов, после года такой  жизни,  провожающие  в  аэропорту
Орли наблюдают такую сцену: по трапу поднимается роскошно одетый, крепкий,
красивый молодой человек, а на нем висит холеная мадам  в  дорогих  мехах,
рыдает и покрывает его поцелуями. И вкрапляет в  нежные  пожелания  крайне
неприличные русские слова, к восторгу советских пассажиров.
     Самое  интересное  выяснилось  по  приезде.  Он   за   этот   год   в
совершенстве-таки овладел французским! То есть ни  малейшего,  разумеется,
представления  о  теории,  но  прекрасный  парижский  выговор,  абсолютная
правильность  речи  и  достаточно  богатый  словарный  запас.  Еще  бы   -
естественно: такая школа. Наилучший способ  обучения  иностранным  языкам.
Постель, она стимулирует, и ассоциации  положительные.  Эту  методику  еще
Байрон пропагандировал, а уж он был полиглот известный... Да  наш  за  год
по-русски слова не сказал, за исключением мата, когда бы недоволен  чем-то
в ее поведении.
     Секретарь партбюро указал на это кафедре: правильно  партия  отбирает
специалистов, и способности у них, как  показывает  практика,  прекрасные.
Так что - плоховато учите, товарищи, плоховато. И в людях  разбираться  не
умеете. Надо бы поставить вопрос на ученом совете: о неправильной методике
преподавания языков на романской кафедре.
     В результате этого обалдуя, с его  безупречным  парижским  выговором,
верного члена партии и спортсмена,  стажировавшегося  год  в  Сорбонне,  и
столь успешно, что за него просил аж МИД Франции, после окончания оставили
на кафедре в аспирантуре. И написали за него кандидатскую,  и  попробовали
бы не зачесть ее защиту!
     Так что теперь он в  Ленинградском  институте  текстильной  и  легкой
промышленности  имени  Кирова,  "тряпочке",  как  ее  называют,   заведует
кафедрой иностранных языков. И  с  нежностью  вспоминает  Париж:  главное,
говорит, хлопцы, в филологии - это хорошая физическая подготовка. Так  что
не рассчитывайте сильно на все эти учебники.
     Самое смешное,  что  читать  и  писать  по-французски  он  так  и  не
научился. Дитя Больших Бульваров, гамен.
     Пан профессор.

Популярность: 177, Last-modified: Thu, 03 Jul 1997 10:00:53 GMT