упускает... Слух в монастыре: Жар-птица вызывает Дракона к себе по ночам. В какую комнату потребует, в такую Дракон и бежит. Где бы Дракон ни находился, что бы ни делал, все бросает - и к ней. В любое время дня и ночи. Пришла Настя в свой зал, смотрит на стены, понимает ошибку. Подставила лестницу и давай все фотографии со стен срывать. Появился Холованов в девять утра. Вошел: в зале разгром. Сорваны фотографии со стен. Сколько времени, сколько работы на все ушло, и вот дура-девка все одним махом уничтожила. - Сдурела от переутомления? - Так нет же. - Как мы теперь все это восстановим? - Не надо. Дракон, все это восстанавливать. Надо новую картину складывать. Ошибка вот в чем. Для наглядности я большие фотографии использовала, а нужны маленькие: восемь на двенадцать. - Так не увидишь же ни черта под потолком! - Увидишь, если захочешь. Лесенку подставишь. Расскажу, в чем ошибка. Я использовала большие фотографии, поэтому на одной большой стенке поместилось руководство НКВД. На других стенах и на стендах - руководство смежных и родственных организаций. Получилось много отдельных структур. Но это неправильно. НКВД, Наркомат лесной промышленности, Наркомат связи, Главзолото, Главное управление капитального строительства Наркомата путей сообщения, строительство шоссейных дорог, Дальстрой и т.д, и т.д. - все это одна структура. Единый организм. Так и надо их всех - на одну стеночку. Фотографии - поменьше, да лепить плотнее. И всех их ниточками соединить, вот тогда единый организм получится. Вот только тогда правильную картину их мощи увидим. ГЛАВА 10 Многое спецкурьер ЦК обязан уметь. Главное - сбор сведений и их обработка. Но бывает аврал, и подается команда: "На выезд!" Звучит тревожно и романтично, вроде как: "Караул! В ружье!" Было время, на цветах Настя работала, сегодня другие обязанности. Сегодня - вода. В кремлевском ателье подогнали на Настеньку короткое темно-синее платье с белым воротничком, с белыми кружевными манжетами, с белым же передничком. Осмотрела себя в зеркале - понравилось. Только куда "Люгер" девать? На пояс не повесишь, нарушится гармония. Потому пистолет у Сей Сеича в сумке. Сей Сеич - главный ответственный за воду. Вода у него в особом термосе. Сидит Сей Сеич за кулисами. Термос трехлитровый рядом и сумка. В сумке - Настин "Люгер" и еще что-то. Задача Сей Сеичу - следить, чтобы никто к термосу не приблизился и не всыпал бы чего. Всыпать, правда, невозможно - термос на замке цифровом. Воду из термоса через кран можно наливать. Для воды два стакана. Товарищ Сталин будет сидеть в президиуме, а Настя ему на серебряном подносе стакан с водой поднесет. Как только товарищ Сталин отопьет половину, Настя ему второй стакан поднесет, а первый заберет. Вот такая работа. Из-за кулис Настя за стаканом следить будет. И Сей Сеич - тоже. На весь день совещание, и надо со сталинского стакана глаз не сводить. Надо следить, чтобы товарищу Сталину стакан не подменили, чтоб в стакан чего не сыпанули. Из-за кулис и весь зал виден. И в зал Настя будет смотреть. И Сей Сеич. Мало, ли что. Если что - у Сей Сеича сумка с собой. В сумке, кроме Настиного "Люгера", еще всякое. Понятно, не одна Настя в зал смотреть будет. И не один Сей Сеич. Многие в зал будут смотреть. Вот хотя бы Люська Сыроежка. Люська в такое же синее платье наряжена. Тоже в фартучке, тоже с манжетами, воротничком, тоже с серебряным подносом. Люська другим вождям стаканы подносить будет. Люська от зависти сгорает: Насте доверили стаканы товарища Сталина, а ей не доверили. (Все у нас умно. Так устроена сцена, что из-за кулис весь зал просматривается. Смотрит Настя. Рассаживаются ответственные товарищи, переговариваются, гул в зале сдержанный. Расселись. Умолкли. Смотрит Настя в зал через секретное окошечко: знакомые все лица. У нее все эти товарищи на стеночке висят. Кнопочками проколотые: заместители Наркома НКВД, начальники главных управлений, их замы и помы, республиканские наркомы НКВД с замами и помами, начальники областных управлений НКВД, тоже с замами и помами. Полный зал, затихший и напряженный. И вдруг взорвался зал восторгом. Зашелся рукоплесканием. Аж под потолком звенит. Как на заводе "Серп и молот". Только громче. Краешком глаза - Настя на сцену. Выходит товарищ Сталин, тоже хлопает И другие вожди рядом с ним - хлопают. Сели. И зал сел. Успокаивается зал... Затихает. Кивнула Настя Люське, и вышли вдвоем. За спинами вождей. У Насти один стакан на подносе, у Люськи - двенадцать. Но из зала этого не видно. Из-за спины товарища Сталина поставила Настя стакан и тут же Люське помогла другие стаканы расставить. Чтобы обеим так же вместе и уйти. Чтобы не было впечатления в зале, что товарищу Сталину отдельное обслуживание. Стаканы так перед вождями ставить надо, чтобы не плеснуть, чтоб вождя не облить, чтобы работа эта вообще никак внимание зала не отвлекала. Завершили быстро. А на трибуне уже товарищ Микоян рассказывает, как вражеская агентура скот в колхозах травит, как заговоры плетет, как гайки в станки подбрасывает, как слухи распускает враждебные, как отравляет колодцы. Рассказывает товарищ Микоян, а товарищ Ежов в сталинское ухо секрет шепчет. И зал весь не на товарища Микояна, а все больше на губы товарища Ежова. Зал по движению губ секреты разнюхать б" хотел. Не выйдет. Бдителен товарищ Ежов, ладонью губы прикрывает. А товарищ Микоян - про то, как наймиты капитала сжигают посевы, как сваи мостов подпиливают, как в тоннели на рельсы многотонные глыбы втаскивают. Слушает зал с почтением и вниманием. Каждый зам начальника областного управления и не такие страсти рассказать может. И потому слушает. Понять старается, куда же все это клонится. А вот куда: - Распоясался враг, бояться перестал. Не потому ли перестал, что бдительность некоторых чекистов притупилась? Вот оно. Поприжало зал. - Не потому ли враг себя спокойно чувствует, что в безнаказанности уверен? Не потому ли... А из глубины зала - шаги. Замер зал. Каждый вперед смотреть должен. На товарища Микояна. На товарища Сталина. И на товарища Ежова шепчущего. А назад смотреть не моги. - Не положено головой крутить, не положено оглядываться, когда речь столь важная со сцены гремит. Такие ужасы товарищ Микоян докладывает, что даже и не верится. Трудно в речь товарища Микояна вслушиваться. Товарищи в зале больше звуки шагов слушают. И трудно что-то кроме них слышать. По залу из самого дальнего конца в сторону сцены кто-то не торопясь вышагивает. Понимает каждый: зря по залу никто ходить не станет, когда товарищ Микоян речь произносит, когда товарищ Сталин ее слушает. Насте через секретное окошечко все видно. Это Холованов по залу идет. Спокойно идет. Не спешит. И двое в сером с ним. Товарищи в зале на Холованова смотреть не смеют. Товарищи в зале в президиум смотрят. И каждый плечиком как бы прикрывается от шагов. Все, кто слева от прохода, чуть левее подались. Все, кто справа от прохода, - вправо. Вроде магнитным полем всех от прохода чуть раздвинуло. А Холованов начальника Омского управления НКВД чуть рукой тронул. Майора государственной безопасности товарища Хватова. Повернулся товарищ" Хватов к Холованову тихо и вопрос без слов: меня? Холованов ему также вежливо кивочком без слов: тебя. Встал товарищ Хватов, из зала пошел. Пригнувшись. Тихонько. Чтоб не скрипнуть. Чтоб говорящему с трибуны товарищу Микояну не мешать. Чтоб тишину не нарушить, чтоб головой своей перспективу на президиум не заслонять. Видом своим товарищ Хватов извиняется за беспокойство. Пошел из зала. И двое в сером за ним. А Холованов остался. Только в тень отошел. За колонну. Смотрит Настя в окошечко. Удивительный концерт. И на сцене удивительный и в зале удивительный. Нескончаемую речь придумал товарищ Микоян, а по проходу вновь Холованов идет и двое в сером с ним. И вновь силовое поле головы от прохода к стенам отжимает. Товарищ Микоян - о вредительстве в куроводстве, а шаги по ковру приближаются. И снова Холованов кого-то по плечику. И оборот головы: меня? Тебя. Кого ж еще? И пошел товарищ враг по ковру на цыпочках. На выход. Товарищ Микоян - о вредительстве на лесоповале. Совсем зал замер. Это не в бровь, это - в глаз. Только сказал, что в лагерях лес не так валят, а уж двое в сером тронули за плечо начальника управления Амурских лесоповальных лагерей: пройдемте. Смотрит Настя в зал, изменения отмечает: чем больше врагов из зала выводят, тем яростнее зал оратору аплодирует. К месту и не к месту. И возгласы: "Великому Сталину - слава!" То один вскочит с места, то другой: "Слава великому Сталину!" А товарищ Сталин речь слушает. Товарищ Сталин весь из внимания соткан, из внимания вылеплен. Вроде не про него кричат. Расползается истерика по залу. А ему дела нет. Он даже не замечает, как его любят, как за него готовы жизни класть на алтарь отечества. Трудно Насте понять сталинскую, тактику. Смотрит Настя в окошечко потаенное - одного в толк взять не может: почему товарищ Сталин Холованова на такое дело пустил? Такая практика противоречит теории людоедства. Если по науке все делать, так не Холованова на это дело ставить, а самих чекистов. Пусть сами друг друга арестовывают, пусть сами друг друга пытают, пусть сами друг друга в затылки стреляют. Чтоб инстинкт людоедства не притуплялся. Чтоб не верил никто никому. Чтобы каждый всех других боялся. И ненавидел. С другой стороны, разве чекисты Ежова мало истребляют друг друга? Нет, инстинкт людоедства не притупился. Просто товарищ Сталин разные приемы применяет. Товарищ Сталин бросает противников, как хороший самбист: - и левым захватом, и правым. Товарищ Сталин, как хороший самбист, не повторяется. Товарищ Сталин, как хороший самбист, в любой момент непредсказуем. Больше всего человек боится неопределенности. Вот она, неопределенность. По залу в сверкающих сапогах ходит. Тут Жар-птица поняла, что держать всех этих товарищей под контролем можно только страхом. Каждый день должен товарищ Сталин власть свою чекистам демонстрировать и каждый день ее доказывать. И еще: надо Сталину сделать Холованова врагом всех чекистов. Чтобы все до последнего чекиста Холованова персонально ненавидели и персонально боялись. Чтобы сговориться с Холовановым не могли. Так что не отступает товарищ Сталин от теории людоедства. Ни на шаг. Завершил товарищ Микоян речь. Призвал чекистов учиться пролетарской бдительности у товарища Ежова так, как товарищ Ежов учится у товарища Сталина. Громыхал зал аплодисментом, вроде молния небо расколола, вроде врезалась в дуб шестисотлетний, переломав его пополам. Зажмурь глаза и услышишь, что еще одно могучее дерево страшным ударом раздробило в кусья древесные, Грохочет зал аплодисментом, вроде молнии рощу дубовую в щепы ломают. Настя в потолок смотрит: если в резонанс попасть, обвалится потолок. Это из курса элементарной физики известно. Надо будет Холованову подсказать, где опасность. А то в следующий раз оборвется потолок со стенами и балконами. Дохлопаемся... Отгремел зал. И пошли выступающие с трибуны мудрость сталинскую восхвалять. И пошли выступающие призывать к террору беспощадному, к истреблению врагов как бы искусно они ни маскировались, под какими бы личинами ни прятались. Хлопает зал выступающим. Одобряет. Требует зал: Смерти! Смерти! Смерти! Смерти, товарищи, желаете? Это можно. Это пожалуйста. Это сколько угодно. Вот вам, если так уж хочется: снова Холованов идет. Не спешит. В задних рядах, которые он прошел, - облегчение. Лица в задних рядах такие, словно несли грузчики каждый по пять мешков цемента, но вот сбросили их и присели под стеночкой: глаза к небу, языки наружу, на губах улыбка глупого счастья. Чем больше рядов проходит Холованов, тем больше расслабления в задних рядах, тем больше напряжения в передних. Но прошел Холованов все ряды и по ступенькам - на сцену. Замер президиум. Тут на сцене весело было, тут на сцене вроде и не замечали, что Там внизу происходит. Оживились товарищи в президиуме, воротники поправляют, прически. Так новобранцы себя ведут под взглядом свирепого старшины. Только товарищ Сталин невозмутим. Только товарищ Сталин выступление слушает, головой покачивая, то ли одобряя говорящего, то ли не соглашаясь с ним. Оглядел Холованов президиум. У товарища Ежова глаза бегают, рукам товарищ Ежов места найти не может: карманы свои на груди ощупывает, воротник проверяет, застегнут ли. Только сейчас в сталинское ухо щебетал... а тут челюсть дрогнула и отвалилась. И товарищ Микоян неспокоен. Товарищ Микоян - в галстуке. Так вот - за галстук себя, за ворот рубахи: вроде все застегнуто, вроде галстук завязан, но чуть давит... Не стал Холованов Ежова брать. И на Микояна сегодня приказа не было. Пошел Холованов к трибуне - и выступающего за плечо: пройдемте... После совещания высшего руководящего состава НКВД - банкет. В Большом Кремлевском дворце. Слух по кремлевским коридорам: товарищ Сталин приказал придумать какую-то новую водку. Водка совершенно особая, только для руководителей. Говорят, называется водка "Москва-столица" или "Москва - столица СССР". Или просто: "Столица СССР". Говорят, несравненного вкуса. Не терпится руководящему составу попробовать. После такого совещания каждому руководителю напиться хочется. Все равно, будет водка называться "Столица СССР" или просто "Столица". Радостно каждому, что пронесло сегодня. Может, и завтра пронесет. И приятно каждому, что товарищ Сталин заботу проявляет. Врагов убирает властной рукой, той же рукой верных ему людей жалует. Дурно ли: приказал для руководящего состава специальную водку придумать. А после официального банкета - неофициальный. Тот готовится в гостинице "Москва". Чем удобно? Тем, что, напившись, идти никуда не надо. Надо только на правом сапоге предварительно мелом номер комнаты написать. А уж там до комнаты дотащат. Спецлакеев на то держат, чтоб руководителей по номерам растаскивали. Знают руководители, прослушивает Сталин гостиницу "Москва" от фундаментов и подвалов до самых крыш. Напьешься - наболтаешь лишнего. Но как после такого совещания не напиться? И как не напиться, если именно там, на неофициальном банкете, и дадут этой самой водки попробовать. И еще слух. Неподтвержденный. Говорят знающие люди, что водка эта будет выпускаться с разными этикетками. Если в Кремле банкет, значит подавать будут с этикетками, на которых башни кремлевские, если в ресторане Речного вокзала в Химках, значит с этикетками, на которых Речной вокзал. Но эти этикетки пока не отпечатали. А вот сегодня - продолжение банкета в гостинице "Москва", так подадут эту самую водку с этикетками, на которых эта самая гостиница "Москва". Трудно верится. Построили чекисты Беломор-канал и канал Москва-Волга, и стала Москва портом трех морей: Балтийского, Белого и Каспийского. Когда построят чекисты канал Волга-Дон, станет Москва портом пяти морей, Азовское и Черное прибавятся. Потому можно бы поместить на этикетку силуэт московского Речного вокзала. Как символ Москвы - центра чекистских каналов. Но помещать на этикетку силуэт гостиницы "Москва"? Не верится. Не может быть такого. Какой только чепухи праздный мозг не выдумает. Сняла Настя передничек, затянулась портупеей, проверила пистолет на боку. Жаль, модернизация "Москвы" только начинается. Жаль. После такого совещания перепьются чекисты. Самое время не только их послушать, но и посмотреть за ними. Накинула Настя кожаную куртку - и за Холовановым. В темный коридор. В мрачную комнату, к стенке, которая открывается сама. Спустились на станцию "Кремлевскую": А там ждут. "Главспецремстрой-12" в готовности. Только лишний вагон добавлен. Догадывается Настя - это вагон-зак. Всех, кого арестовали сегодня, Холованов с собой везет. Профессору Перзееву на допрос. Хитер Перзеев, сам никого не бьет, сил не тратит, а только сочувствует: "Не хотите говорить? Придется вас отдать нехорошим людям..." Стучит "Главспецремстрой": до-мой, до-мой, домой. Вагон сегодня полон. Девочки возвращаются с обеспечения совещания высшего руководящего состава НКВД. Если бы жили в Москве, если бы имели папу и маму, если бы имели соседей и друзей, то каждую можно было выследить, изучить, подстеречь, подкупить, запугать. Но нельзя девочек выследить, нельзя подстеречь, нельзя подкупить, нельзя запугать. Нельзя потому, что самому товарищу Ежову не дано ничего знать о сталинских девчонках. Подошло совещание к обеду, тут они и появляются стайкой, обслуживают делегатов бойко, весело и исчезают все разом. Как под землю. Каждый раз разные появляются. Вроде у Сталина их полк целый. Может, особо проверенных Сталин из какого текстильного комбината привозит? Или студентки из какого-нибудь института? Завершили работу - и под землю. Не уследишь, куда. Может, в метро спускаются? Может, у них свой выход есть на "Площадь Революции" или на "Площадь Свердлова"? Или их машинами закрытыми из Кремля вывозят? Ставил людей товарищ Ежов к станциям метро, наблюдали за всеми воротами кремлевскими до больших совещаний и после. Непонятно, откуда берутся, куда пропадают. А в Московский метрополитен имени товарища Кагановича после закрытия не сунешься. Московский метрополитен подчиняется непонятно кому. Даже товарищу Ежову непонятно. И врагов в Московском метрополитене товарищу Ежову выискивать не дозволено. И охраняется метрополитен особым отделением милиции, который кому-то подчиняется, но разве сообразишь, кому именно. Ясно только, что хозяин метро - дядя властный и свирепый. Так что совать нос в дела Московского метрополитена не рекомендуется. Купите билетик и езжайте куда надо. И не оглядывайтесь. Перед закрытием - не задерживайтесь. Получается, что некому ремонтные поезда в ночном метро разглядывать. И потому несется "Главспецремстрой" никем не замеченный. Вырывается из подземелья и прет в темноту. Со свистом. Все двери в коридор открыты. В коридоре смех. Сей Сеич девчонок угощает. Девчонки истории рассказывают смешные. Когда триста мужиков в одном зале пьют, обязательно какие-нибудь занимательные казусы случаются, есть что вспомнить, и по коридору: ха-ха-ха. И еще история и снова: ха-ха-ха. Только одна дверь в коридор не открыта. Только в одном купе не смеются. В том купе Холованов с Настей. Смеются девочки, а сами нет-нет да и метнут взгляд на дверь холовановскую: это ж надо, такого мужика приворожила. Давай тебя, Дракон, развеселю. Хочешь, расскажу, куда Севастьян-медвежатник и его друзья карты прячут? - Ты и это вычислила? - Тут все понятно. Надо просто вспомнить, что вы во время обыска не проверяете. - Мы проверяем все. - Вы проверяете все, кроме... собственных штанов. Вы же с профессионалами дело имеете. - Среди них один карманник. Вы входите в камеру и начинаете обыск. Он в это время прячет колоду в твой карман. Когда обыск закончен, он колоду из твоего кармана ворует. В камере он не один. Их четверо. Тоже профессионалы, хотя и не карманники, но подыграть ему могут. Карманник обычно с партнерами работает. Они ему партнерами могут быть, действия его обеспечивая. - Вот что. Жар-птица, если ты права, если я карты найду при обыске... в своем кармане, то карты я им верну, пусть играют, но обязательно скажу, что это ты додумалась... - Мистер Хампфри, у меня деловой разговор. - Слушаю вас, мистер Холованов. - Оставайтесь еще на год. - Нет, мистер Холованов, мне домой пора. В Америку. - Я вам вдвое больше платить буду. - Нет, мистер Холованов. Пора мне. - Ладно. Хорошо. Но есть проблема... - Какая? - Дело в том, мистер Хампфри, что вы работали на очень деликатной работе... - Я понимаю, мистер Холованов. - Вы слишком много знаете... Вы приедете в Америку и начнете рассказывать всем, что товарищ Сталин прослушивает телефонные разговоры своих ближайших соратников... - Мистер Холованов, я никогда никому ничего не расскажу... - Вот это деловой разговор, мистер Хампфри. Вот это деловой разговор. - Да если я и начну рассказывать, мне никто не поверит: по документам я не в Советской России работал, а в Швейцарии. И письма домой мои написаны якобы из Швейцарии. И отправляли вы их, как я знаю, из Швейцарии... - Все так, но нет у нас уверенности, что вы сдержите слово... - Я дам вам расписку, мистер Холованов... - Расписку? Это хорошо. Это вы верно придумали. Только что я буду делать с вашей распиской? - Как что? Если я опубликую что-нибудь о системе подслушивания, вы подадите на меня в суд... - Я не люблю суд. В суде можно выиграть, но можно и проиграть... Поэтому расписки мне недостаточно. - Какие же еще вам нужны гарантии? - Ваша жизнь, господин Хампфри, лучшая гарантия того, что вы никому ничего не скажете. - Вы хотите меня убить? - Ни в коем случае. Людей убивают только преступники. Я не хочу вас убивать, я хочу вас ликвидировать. - Я протестую и требую, чтобы вы немедленно вызвали сюда моего адвоката. - Адвокат - предрассудок буржуазного суда. Мы руководствуемся интересами своей страны и Мировой революции, нам не нужен адвокат, который будет доказывать, что мы не правы. Мы знаем без адвоката, что правы. - И вы убиваете всех иностранных инженеров, которые работают на вашу страну? - В том и дело, что не всех. Всех, кто строит танковые, артиллерийские, авиационные, автомобильные заводы, мы отправляем домой, щедро наградив. Но вы делали очень деликатную работу. - И много таких, как я? - Считанные единицы. Вы - не правило. Вы - исключение. - Кто следующий? - Три инженера, которые монтируют вентиляционные системы в гостинице "Москва". - Но в Америке хватятся. - Пусть хватаются. Каждый, кто не должен вернуться, нами заранее оформляется не в Советский Союз, но в Швейцарию, Бразилию, Австралию, Германию. Это мы используем в своих интересах: американские инженеры уезжают во многие страны... и пропадают. А в Советском Союзе они не пропадают. Вот они поработали и возвращаются домой при больших деньгах. - Мои деньги вы передадите моей семье? - Нет, мы их конфискуем. Сей Сеич, примите портфель, пересчитайте и составьте акт о приеме денег, которые заработал мистер Хампфри. - На мое место едет новый инженер из Америки? - Да. Севастьян-медвежатник смеется да головой покачивает: хитра девка, эх, хитра. А сам проволочки свои и крючочки раскладывает. - В общем так, доченька, раз ты такая хитрая, тайну свою тебе расскажу. Был у меня в жизни момент: застегнули мне белы рученьки, заточили меня в узилище. И вышак ломится. Потом сюда привезли. Учи, говорят, делу своему, иначе... А я решил: учить буду, а главного не расскажу. Тут в монастыре я уже восемнадцать лет протрубил, многих ваших ремеслу обучил, а главную тайну тебе первой расскажу. Жалко умереть и тайну ремесла с собой унести. А ты мне понравилась. Тебе расскажу, а ты ее храни. Расскажи другому, но только тому, у кого душа добрая. Расскажи один раз в жизни и только тому, кто хранить ее будет. Расскажи только тому, кто ее тоже откроет лишь однажды и только тому, кого настоящим человеком считает. Значит так. Как крючочками в дырочке вертеть, я тебе покажу. Тут ума большого не надо. Главное не в том. Главное в другом. Медведя полюбить сначала надо. Понимаешь? Всей душой полюбить. И ничего от него не требовать. И ничего от него не желать. Медвежатник - это как строитель, как поэт, как художник, как писатель. Плох тот художник, который пишет картину и уж заранее деньги вычисляет, какие за нее получит. И картина у него плохой получится. И денег ему за нее не дадут. Художник творцом должен быть. Богом у своей картины. Любить должен свое творение еще в замысле. Или строитель: есть хорошие строители, которые любят дом еще до того, как начали строить его. Любят каждый камень, в стену вложенный. Любят каждый гвоздик, в стену вбитый. Тот, кто любит дело свое, - того успех найдет, и дом тот веками стоять будет. Ты меня поняла, дурочка? - Поняла. - И в нашем деле на любви все стоит, с любви начинается и ею же завершается. Ты ж его полюби. Ты ж его железякой холодной не считай, сейфа бронированного. Ты ж вообрази, что нежное он существо, уязвимое. - Пока деньгами сейф набит, так всякий его любит, всякий к нему мостится. А как пуст, так никому не нужен. Так обидно же ему, сейфу. Как человеку обидно: при деньгах и славе - все тебя любят, а как денежки ушли и слава померкла, так и отвернулись все. Не обидно ли? Так вот ты сейф полюби не за деньги, а просто так. За силу полюби, за вес, за бока его непробиваемые. И с лаской к нему. Но чтоб помысла в тебе не было такого: вот открою тебя и обчищу. Не откроется он душе корыстной. Отдай ему любовь свою, взамен ничего не требуй. Отдай. Может, он сам и откроется. Все в мире на любви стоит. Любовь - золотой ключик, который все сейфы открывает. Люби дело свое, и оно тебя полюбит. Люби людей, и они тебя любить будут. Не прикидывайся, что любишь. Люби! Трижды тебе говорю. Сверкнул луч за спиной медвежатника расписного, показалось Насте, что голова его - в золотом сиянии. - Севастьян Иваныч, а вы... святой? Завтра - исполнение. Завтра ее первое массовое исполнение. В списке 417 исполняемых. На четыреста исполняемых нет нужды рыть две ямы. Одной хватит. Яма уже вырыта. Рыли ее урки перекованные. У каждого в деле штамп: "Встал на путь". Работали перекованные с явным пониманием смысла своей работы. Зачем еще зэки в лесу под конвоем яму роют? Рыли и поглядывали на конвой: не для себя ли роем? И решили меж собой: не для себя. Нас двенадцать, а яма человек на пятьсот. Рыли и радовались: правильно, что на путь исправления встали. Правильно, что перековались. Тех, кто упорствовал, в ямку зароют. Настя на откосе стояла, когда перекованные рыли. Интересно любое дело видеть в развитии. Интересно видеть город в тайге от первого колышка, вбитого на полянке, до широких проспектов, до прекрасных дворцов, до гектаров стеклянных крыш главного сборочного цеха, до первых пикирующих бомбардировщиков, выруливающих из цеха на первый испытательный взлет. Интересно видеть величественное здание от первого взмаха карандаша на чистом белом листе до монтажа нержавеющих звезд в облаках. Интересно видеть место расстрела от первой лопаты, уверенно врезавшейся в землю, до последней елочки, посаженной на месте захоронения. Встал Холованов, расставил широко ноги, огляделся и сказал: "Тут им лежать". Оцепили люди с винтовками полянку, а люди с лопатами вгрызлись в землю. И вот яма готова. Стоять ей открытой до утра. А Насте надо хорошо выспаться. Спать ей сегодня в доме отдыха особой группы контроля. Это далеко от монастыря. Это триста километров на юг. Это на берегу Волги. Тут у холовановских ребят постоянная база. Девчонки из монастыря тут редко бывают. В основном на расстрельную практику сюда приезжают. Сегодня очередь Жар-птицы. Надо спать. И не спится. Непонятно, как можно исполнить четыреста человек и чтоб они не взбунтовались. Начни одним руки вязать, другие взбесятся. Им терять нечего. Долго она думала, ничего не придумала. Головоломка. А если отводить за километр, стрелять и возвращаться за другими? Сколько тогда конвою километров намотать? Надо бы расстрельные леса выбирать в заповедниках, в дубравах, вековые дубы несут на себе миллионы листьев, а каждый лист - звукопоглощающий экран... Надо в дубравах... Но как ямы копать? У дубов вон какие корни. Нет, надо все же в сосновых лесах... Сосны на песке растут... Расстрелял, песком засыпал, разровнял, елочек-сосеночек сверху натыкал... Вырастет потом лес... Кронами шуметь будет... Незаметно расстрельный лес превратился в лес сказочный... С озером лесным, с кувшинками и лилиями, с осокой в черной воде, с ручьем игривым, со скалой над ручьем, с волшебным замком насекале... Она шла сказочным лесом, по цветам, каких не бывает, раздвигая ветви деревьев, к сверкающему над озером замку... ГЛАВА 11 Громыхает будильник, как якорная цепь по броневой палубе крейсера. Первая мысль: расстрелять будильник и бросить в расстрельную яму. Вторая мысль: кнопочку нажать. Нажала и долго сидела на краю, завернувшись в одеяло. Потом посмотрела на будильник и испугалась - 3 часа 23 минуты. По коридору - в туалетную комнату. Женский умывальник пустой. Одна. Умылась, причесалась. Сапоги с вечера вычистила и воротничок на гимнастерке с вечера свежий пришила. Потому долго ей собираться на пришлось. В столовой тетя Маша-повариха водку разливает. Если исполнителей в три поднимают, так тетю Машу когда. Хорошая повариха тетя Маша. Дело свое крепко знает. И добрая. Повар вообще должен быть добрым. Повар должен душу свою в блюда вкладывать. Да и вообще все добрыми должны быть. Постаралась тетя Маша: сосиски в котле дымят, булки жаром пышут - только из пекарни, картошки нажарила три сковородки, огурчиков нарезала хрустящих, капусты с луком. Сама водочку разливает. Бери всего сколько хочешь, а водочки - по сто граммов. - Вот твоя порция, девонька. - Да не пью я, тетя Маша. - Так ведь положено, доченька, в такой день для спокойствия души. - Спокойная она у меня. - И не страшно? Не поняла Настя: - А чего бояться? Вроде не меня сегодня расстреливать будут. А со всех столов хохот да шутки: вот, мол, какая нам смена идет, даром что непьющая. Зарделась Настя, глаза опустила. Разместились в машине, хохот, смех. Лица все знакомы: те самые парни, которые на заводе "Серп и молот" из себя пролетариев корчили, в тридцать глоток сознательность демонстрировали. Начальником у них товарищ Ширманов. Строгий товарищ, а глаза наглые. Холованов у товарища Сталина - вроде начальника личной тайной полиции, а Ширманов у Холованова - вроде командира ударной бригады: если надо, чтобы на кого-то случайно кирпич упал, так это только Ширманову свистнуть - мигом организует. Профессионал высшего класса. И вся команда у него того же подбора. Вообще говоря, ни Ходованов ни Ширманов, ни вся его команда, ни девчонки из монастыря к исполнениям привлекаться не должны, особенно к массовым. Исполняет приговоры НКВД. Но бывают ситуации, когда надо ликвидировать тех, кто в лапы НКВД ни в коем случае попасть не должен. Их Холованов по личному сталинскому списку в монастыре держит. Иногда монастырь надо разгружать. Именно та ситуация сегодня. Набралось. Пора приговоры в исполнение приводить. Оно и для холовановских ребят хорошо, чтобы инстинкты не тупились. И девочкам монастырским практика: Мировая революция впереди, дело большое, дело кровавое. Рука пролетариата не дрогнет, это ясно. Но чтобы иметь постоянную уверенность, что рука не дрогнет, девочек время от времени на массовые исполнения привлекают. Сегодня Насте выпало. В первый раз... Расстелили на земле плащ-палатки, а на них - папки серые. В каждой папке - судьба человеческая. Судьбы стопочками. Каждая стопка по пятьдесят папок. И еще четыре - отдельной малой стопочкой. - Начальник конвоя, всех проверил? - Всех, товарищ Холованов. - Тогда выкликай первую партию. Весел начальник конвоя: - Антонов, Артищев, Архипов... Выкликнул пятьдесят фамилий первых по алфавиту, построили группу колонной по пять. Три конвойных впереди, три сзади, по двое с собаками по сторонам: шаг вправо, шаг влево - побег, конвой стреляет без предупреждения. И вперед. Пошла первая партия к лесу. Остальные сидят. Очереди ждут. Вокруг них тоже конвой. Тоже с собаками. Пока выкликают, пока группу формируют да строят, исполнителям делать нечего. Исполнители в сторонке. Не их это дело. А когда первая группа в лесу скрылась, тут уж кончай перекур. Побросали цигарки, сапогами затоптали: от одного окурка великие лесные пожары случаются, - и вперед. Группу догонять. Колонна всегда медленно идет. Колонну всегда догонять легко. Догнали. Скрипнули ворота: заходи. За воротами поляна лесная. Вся вокруг забором зеленым обнесена в два роста. Доски внахлест. Поляна вытоптана не то тысячами ног, не то гуртами скота. Вроде гонят скот лесною дорожкой - загоняют в загон, подержат немного и дальше гонят. Ничего на той поляне нет. Только шкафы стальные у забора. Самые обыкновенные шкафы. Серые. В рост человеческий. Точно как на любом заводе. И на каждом заводе такие шкафы в раздевалках. Тут десять шкафов в загоне. Неужели переодеваться перед расстрелом? В каждом шкафу по пять отделений. В дверках на уровне пояса - дырочки. Так на заводах и делается - дырочки для вентиляции. Дверки шкафов открыты. Одна от ветра - бзинь - заскрипела. Внутри шкафов, - ни полочек, ни крючочков. А в остальном все точно как на "Серпе и молоте". Конвоиры - в сторону, колонна - в загон. Заперли ворота. - Внимание, заключенные, делайте, что хотите, но на счете пять в загон пускаю собак. Рвутся собаки с поводков. Но не надо их спускать. Одна людям в загоне защита от собак - в шкафы прятаться. Собак-то всего четыре, а людей в загоне - пятьдесят. Только никому с собакой драться не хочется, если рядом шкаф стальной. Рванул этап по шкафам. Это всегда так: места на всех хватит, но в одну дверку сразу пять, а то и семь лезут, друг другу морды царапают и челюсти вышибают, в другую - ни одного. Мордобой, толкотня. Кто сильней - в дверку первым. Разобрались. Захлопнулись все дверки. Десять шкафов, по пять отделений в каждом. В каждом отделении по одному. Пятьдесят. - Главное в нашем деле - что? В затылки стрелять? Нет, девочка. Совсем нет. Главное разделить их всех. Разделить толпу на индивидуумов. Если они взбесятся, как их остановить? Так вот, чтоб не взбесились, надо так сделать, чтобы каждый только о себе думал. Умная голова эти шкафы придумала. На машину-трехтонку ровно пять помещается. В любое место шкафы подвез и устраивай расстрельный пункт. Огородил полянку, поставил шкафы и стреляй себе на здоровье. И считать хорошо. Десять шкафов - пятьдесят мест. У нас сегодня 417 клиентов. Значит, восемь полных загонов с хвостиком. Главное повязать, а как повязали - дело сделано: стрелять в затылок и дурак умеет. До чего же ум человеческий доходит. Все оказалось так просто. Ручки в шкафах с пониманием придуманы. Как захлопнулся в шкафчик, так там и сиди. Дверь открывается только снаружи. - Внимание, заключенные! Бушлаты снять! Неудобно в шкафу бушлат снимать. Больно отсеки узкие. На этот случай дырочки вентиляционные придуманы. Штыки у нас длинные и тонкие, в любую дырочку проходят. Так теми штыками нерадивых в пузо: шевелись, падла! - Внимание, заключенные! Обувь снять! Это труднее. Не согнуться в шкафу. Только если колено к подбородку тянуть, шнурки развязывать. Опять нерадивым штыками попадает. Оно вроде и не убийственно, а все одно противно. Штыком по ребрам. - Внимание, заключенные! Всем повернуться лицом к стене, руки назад. Пошли охранники вдоль шкафов: кому, падло, сказано: мордой к стене развернуться! И штыком туда в дырочку, штыком. Руки назад приказано! Дядя Вася, вязальщик, закряхтел - теперь его время. Стоит арестант в шкафу, спиной к двери, руки назад. Открывается дверь, что он может сделать против двух штыков и двух собак? А собаки от нетерпения повизгивают. Но собак больше к работе не допускают. Дядя Вася-вязальщик и так справляется. У него на поясе проволоки стальной пучок. Проволока заранее кусками нарублена: обернул вокруг кистей, да кусачками и затянул. И выходи из шкафа. Нечего там больше делать. - Первого забирай! И пошел расстрел а две цепочки. В два потока. Стоит Холованов над ямой, постреливает. Некто в сером рядом - вторым номером. Один стреляет, другой пистолеты перезаряжает. Потом ролями меняются. Рядом второй поток. Там товарищ Ширманов с подручным. А ребята знай вязаных подтаскивают. Из шкафа исполняемого выдергивают, руки связанные вздернут вверх за спиной, так чтоб голова ниже пупа угнулась, и бегом его к яме. У ямы руки еще выше к небу вздернут, чтоб на колени пал, а Ширманов ловко эдак в тот самый момент - бац в затылок. Чем хорошо из пистолета исполнять? Тем, что у пистолета пуля тупоконечная. У винтовочного патрона (он же и к пулемету) пуля остроконечная. Она на дальние расстояния предназначена летать. Та прошивает насквозь. А пистолетная тупоголовая - толкающая: идущего на тебя - остановит, стоящего на коленях - опрокинет. Пистолетная пуля тем хороша, что не только убивает на краю стоящего, но и толкает его в яму. - Товарищ Ширманов, дайте пострелять немножко. - Ну, постреляй. Встал на место веселый гармонист Ваня Камаринский и пошел стрелять. Только успевают подтаскивать! Ваню сменил Семка Белоконь. На другой цепочке тоже замена - дядя Вася-вязатель прибежал: всем пострелять хочется. Всем работы на расстреле хватает. Конвой вторую партию подогнал, по шкафам разогнал: бушлаты снять, сапоги снять, мордами к стене! Воры перекованные бушлаты вяжут в связки по десять, а обувь - гроздьями. Тут порядок должен быть: сначала сапоги и ботинки в пары связать, потом пары по размерам разобрать, потом в связки связать - ив машину. И бушлаты в машину грузят. Всякие бушлаты. Рваные в основном. Но попадаются и ничего. Перекованные, не будь дураками, свои бушлаты скинут, вроде от жары, и в общую кучу их. А из общей кучи хвать другой, который получше. И ботинок куча. И там попадаются не очень рваные. Так перекованные их себе. А свои - в кучу. Конвой на это не реагирует. Не один ли конвою черт. Главное, чтоб потом бушлатов и ботинок по количеству правильно было. И если перекованные подменили свое на чужое, так это делу не вредит. Работа у перекованных нервная, пусть пользуются. Дело вроде простое. Бац, бац. И еще - бац, бац. Но требует времени. Пригнали третью партию. Разогнали по шкафам. Раздели, повязали. Постреляли. Еще одну пригнали. По шкафам разогнать - минутное дело. И раздеть - не проблема. Не проблема и стрелять. Вязать проволокой - вот в чем загвоздка. Бросил Ширманов всех исполнителей на вязание. Чтоб не по одному вязать, а сразу человек по пятьшесть. Помогло. Быстрее дело пошло. И перекованным веселее. Только сменили бушлаты, а тут новая партия раздевается. Глядишь, бушлатик и лучший окажется. И ботиночки попадаются. Из четырехсот человек у кого-то да и окажутся новые ботинки. И бушлат можно выбрать - залюбуешься. Так что после пятой партии перекованные все в новеньких бушлатах, все новыми ботинками поскрипывают. Двенадцать их человек. Правда, работу их легкой не назовешь. Яма - чья работа? Их работа. Но яму не только выкопать надо. В яме работать надо. Трупы по яме растаскивать. Трупы укладывать надо. По краям порядочком, посредине - навалом. Настреляют человек двадцать, стоп стрельбе, перекованные - в яму, укладка. Исполнители качественно работают, но такова уж человеческая порода: голова прострелена, а он еще жив. Тогда заявка наверх: тут один шевелится, добейте. Или сами перекованные добивают ломом. Исполнители тоже помогают, как настреляют человек двадцать, так перед тем, как перекованных на укладку пустить, в кучу стреляют. Для верности. В два часа тетя Маша обед подвезла: что, работнички, проголодались? Холованов к народу обращается: сейчас обедать будем или дело закончим? Строгий он командир, но работа идет напряженная, и в такие моменты люди сближаются. Люди понимают друг-друга с полуслова, субординация сейчас только мешает. Потому Холованов в таких ситуациях демократичен: что, мужики, скажете? А что скажешь? Оно и так хорошо, и так. Неплохо бы дело завершить, а потом отобедать. Сделал дело - гуляй смело. С другой стороны - дела вроде и немного, всего две партии осталось с хвостиком, но ведь ямы закапывать, акт о проделанной работе составлять, да то, да се. В общем, давай обедать. Полянка у самой ямы восхитительная. Разбросали одеяла на траве. Вроде скатерти. Тетя Маша раскладывает хлеба душистого краюхи, помидоры горками, огурцы, в котелки борщ разливает. А водки - ни грамма. Водка только до и после. Строгая: - А ну, все руки мыть! Говорят знающие люди, что сновидения мимолетны. Нам иногда кажется, что сновидение, тянулось много часов, а оно проскочило в секунды. Просто интенсивность работы мозга во сне совсем другая. Во сне наш мозг живет отдельной от нас жизнью, он может дремать, но может вдруг взрываться чудовищным извержением мысли. Во сне - наш мозг может помимо нашей воли слагать бессмертные сочетания слов и звуков, превращая их в стихи и мелодии, во сне наша мысль может блуждать в миллионах тупиков бесконечных лабиринтов, а может стремительно рваться вперед и вверх к открытиям, опровергая и опрокидывая истины, которые опровергнуть нельзя. Во сне наш мозг в тысячи раз смелее. Он способен найти решения неразрешимым задачам. Он способен увидеть будущее. И не зря мы иногда попадаем в ситуацию, которую раньше видели в сновидениях. Говорят, что и в момент смерти наш мозг работает совсем не так, как в жизни. Когда приток крови к мозгу прекращается, мозг как бы взрывается в своем последнем сверхмощном импульсе. И совсем не зря те, кто чудом избежал смерти, но уже был в ее когтях, рассказывают, что в самый последний момент видели всю свою жизнь в миллионах подробностей. Совсем не зря в момент катастрофы время как бы растягивается. Мы видим несущийся на нас локомотив так, как будто видим кадры замедленного фильма. Но время не растягивается, просто в оставшиеся мгновенья мы способны увидеть и осознать гораздо больше, чем в обстановке нормальной. Смотрит Настя в лица расстреливаемых, замирая от восторга и ужаса. В момент, когда пуля пробивает человечью голову, лицо убиваемого выражает столько эмоций, словно в доли секунды человек смог услышать сразу весь "Реквием" Моцарта или прочитать "Шинель" Гоголя. Каждому свое. Один в момент смерти переполнен яростью, другой - неутоленной жаждой мести, третий вдруг понимает сладость смирения и умирает в блаженстве, прощая врагов. Разные в людях чувства, но ясно Насте, что чувства убиваемых не мимолетны. Время для них течет совсем не так, как для тех, кто пока остается жить. За доли секунды, за самые последние доли убиваемые успевают прожить, понять и прочувствовать больше, чем успели за долгие годы, а может быть больше, чем за всю жизнь. Заполнилась яма с одного края почти до самого верха. Там сразу и присыпали землей. - Отстрелялись. Хорошо отстрелялись. Яма только не засыпана с другой стороны. Ну это дело не трудное. Копать тяжело, завалить - не проблема. Ширманов акт, составляет, дядя Вася - ведомость расхода боеприпасов. Перекованные собирают последние бушлаты и ботинки. У самых шкафов. Подписал Холованов акт. Поманил пальцем собаководов. Те знаки начальственные без подсказок понимают - с собаками к шкафам. - Эй, ребята, - Холованов перекованным, - мы сегодня четыреста четыре человечка утешили, а в плане вас четыреста семнадцать. Вас тоже ведь в план включили. Про то, что надо прятаться в шкафах, он не говорил. Сами понимать должны. Если собак спустили, так прячьтесь. А их спустили. Собакам тоже практика нужна. Быстро перекованные по шкафам попрятались. Собаки только троих изорвать успели, да и то не сильно. Оттащили собак. - Покрасовались в новых бушлатах? Ботинки новые не жмут? Снимайте, ребята. Мордами - круу-гом! Руки назад! В делах ваших написано, что встали на путь исправления, а на мой взгляд, горбатого могила исправит. Вой в кабинках железных, рев. Это ничего. Войте, визжите - на спецучастке свобода. Хоть мяукайте, если нравится. - Тетя Маша, у нас еще двенадцать. Пострелять не хочется? - Да ну вас, охальники, смертоубийством заниматься. Кончайте скорее и подходите водку пить. Чем расстрел хорош? Тем расстрел хорош, что романтикой веет. Как на Гражданской войне. Запах костра, запах дыма порохового, шинель порохом пропахла. И чувство выполненного долга душу греет. Хорошо. Ликвидировали четыреста шестнадцать, а в списке четыреста семнадцать. Еще один. Этот особый. Это американский инженер, специалист по подслушиванию. Этого Холованов лично стреляет. Вот и все. И вечер. Хорошо вечером на Волге. Лещ в плавнях плещет. Из-за реки песня плывет. Пароход колесами шлепает. Бакены загорелись. Красные и белые огонечки. Все в команде исполнителей любят массовые расстрелы. Потому как массовый на свежем воздухе. Когда десять, двадцать, тридцать клиентов в кремлевском подвале исполняют, то романтики никакой. Отработал день и едешь усталым домой в трамвае среди таких же уставших за день людей. А если больше сотни, так это на природе. Лес. Река. Вечер у костра. После исполнения - по сто граммов. Это воспринимается как медикамент. Как кисленькая витаминка после укола. Ста граммов не хватает. Душа больше просит. Потому вечерами после расстрелов каждый свое достает. Все - на общий стол. В такие вечера ранги не признаются. Все - свои. Все - друзья. Все - певцы. Что больше всего сплачивает людей? Совместная работа. Чем труднее работа, чем ответственнее она, тем крепче дружба между теми, кто ее выполняет. Пылает костер, жаром пышет, искры хороводом в небо, тушенка в банках, колбаса копченая - не разрежешь. Дядя Вася-вязатель палочкой картошки печеные из огня катает. А водка горькая. ГЛАВА 12 - Дракон, мне непонятно. - Объясняю; Допустим, Жар-птица, тебе надо разогнать миллионную толпу. Это просто. Надо выдернуть из толпы любого, первого, кто попался под руку, и молотить его ногами. Молотить на виду толпы так, чтобы рядом стоящим все подробности были видны. Молотить до тех пор, пока брыкаться не перестанет. Затем выдернуть из толпы еще одного. И молотить. Когда мы пойдем за третьим, толпа побежит. Монолитная смелость толпы складывается из маленьких страхов составляющих толпу единиц. Задача: раздробить толпу на единицы. Раздробить единство на мельчайшие составляющие. Разделяй и властвуй. Примерно такая же работа и у товарища Сталина. Только он контролирует не уличную толпу, а толпу кабинетную, толпу хамов и проходимцев, дорвавшихся до власти. Если товарищ Сталин не будет их стрелять, они сожрут все общество и пропьют все его богатства. Чтобы управлять управителями, товарищ Сталин вырывает любого и молотит ногами на виду у остальных. - Это мне ясно: дорвавшихся до власти надо стрелять, я это давно поняла. Но я не понимаю другого. Если стрелять мало, то власть не удержишь... А если стрелять много, власть потеряешь... Мне непонятно, как найти оптимальный уровень террора? - Думаю, что этот уровень может быть найден только в повседневной практике. Верю, товарищ Сталин интуитивно чувствует тот уровень террора, который надо достичь, и тот рубеж, который при этом нельзя переступить. - Не кажется ли тебе. Дракон, что сейчас, летом 1938 года, чистка достигла высшей точки, и ее пора сворачивать? - Товарищу Сталину виднее. - Не кажется ли тебе, что товарищ Сталин критическую точку уже проскочил и в случае, если НКВД попытается взять власть, товарищу Сталину просто не на кого будет опереться? - Ты переутомилась. - Можешь говорить, что тебе нравится, но однажды я сидела в монастыре и смотрела на телефон. - Это ужасно интересно. - Я смотрела на телефон, и мне пришла в голову мысль, что самый простой способ совершить государственный переворот - это отключить телефоны товарища Сталина. Без связи нет управления, без управления нет власти. Отключить кого-то от систем связи - значит, отключить от власти. - Совсем нелегко отключить системы связи. - Сейчас нелегко. Сейчас - одна столица и все линии связи сходятся к Москве, но скоро будет запасная подземная столица в Жигулях... Один вождь на две столицы. Скажи, Дракон, предусмотрел ли товарищ Сталин какой-то предохранительный механизм, чтобы не позволить заговорщикам воспользоваться одной из столиц в его отсутствие. - На эти вопросы я не отвечаю. - Тогда этот вопрос я задам товарищу Сталину. - Эй, девочка, ты рискуешь... Товарищ. Сталин занимает пост Генерального секретаря уже шестнадцать лет. За эти годы ему никто вопросов не задавал. В Москве - липкая духота. Нечем в Москве дышать. Москва ждет грозы. Москва жаждет очищения. Необычная обжигающая жара разлилась над Москвой, проникла во все закоулочки, выжгла чахлые деревца. Истоптал траву народ московский. Пыль в лицо. А в кабинет Народного комиссара внутренних дел Генерального комиссара государственной безопасности Николая Ивановича Ежова жара доступа не имеет. Старый прием: с раннего утра, еще до восхода солнца, надо плотными тяжелыми шторами закрыть все окна. И не только в кабинете, но и во всех коридорах. Жара сквозь толщу стен не проникает - она проникает сквозь окна. Жара раскаляет все внутри. Но стоит окна плотно завесить... Вот почему во всех жарких странах окна ставнями решетчатыми закрывают - не пустить прямые лучи солнца внутрь. Вот и весь секрет. Так и в поездах. Довелось Николаю Ивановичу исколесить Россию. Тот же рецепт: если в жаркое время во всем вагоне с самого утра закрыть шторы, и так вагон весь день держать в полумраке, то он не раскалится внутри. И сохранится прохлада. Говорят, в Америке придумали машину в окно. Внутрь той машины набивают лед, работает вентилятор и гонит горячий воздух через лед, воздух охлаждается и холодная струя попадает в комнату. Лед в машине тает, и вода через трубочку сбрасывается в канализацию. Как только весь лед растаял, нужно новую порцию зарядить, и снова включай вентиляторы. Надо бы такую машину заказать в Америке. А сейчас пока шторы спасают. Они закрыты. Только в уголках, где шторы неплотно к стенам прилегают, чуть брезжит свет. Прошел Николай Иванович Ежов вдоль стола. Пять минут от одного края до другого. И пять минут - назад. Прошел туда мимо пятиметрового портрета. Прошел назад мимо того же портрета. На портрете - человек в сапогах, в солдатской распахнутой шинели, в зеленом картузе. - Товарищ Сталин. Она намерена задать вопрос. - Товарищ Холованов, я, занимаю пост Генерального секретаря уже шестнадцать лет, и за эти годы мне никто вопросов не задавал. - Она это знает, товарищ Сталин. - И тем не менее?.. - И тем не менее... - Зовите. Народный комиссар связи СССР, комиссар государственной безопасности первого ранга Матвей Берман энергично козырнул сержантам государственной безопасности. А сержанты, распахнув перед ним створки дверей, вскинули винтовки в положение "На караул". Глубокий смысл в том приветствии: в наших руках оружие, но вам, дорогой и любимый комиссар государственной безопасности первого ранга, мы не препятствуем, мы не загораживаем ваш путь, винтовки наши устремлены в небо, как шлагбаумы, поднятые при вашем приближении. Улыбнулся товарищ Берман сержантам государственной безопасности. И сержанты улыбнулись. На лице одного сержанта: "Когда вы были Начальником ГУЛАГа, я вас охранял во - время поездки в Райчихинские лагеря. Вы помните меня, товарищ Берман?" На лице другого: "Когда торжественно открывали канал Москва-Волга, я был переодет перекованным вором и от имени перекованных подносил вам цветы. Вы помните меня, товарищ Берман?" Улыбается товарищ Берман: "Я все помню!" Приятно сержантам. Ушел товарищ Берман из Народного комиссариата внутренних дел в Народный комиссариат связи, но даже внешне остался верен огромному зданию, гранитным подъездам и мраморным лестницам. Ушел товарищ Берман в Наркомат связи, а ходит в форме чекиста, носит в петлицах по четыре ромба комиссара государственной безопасности первого ранга. И этот дом не забывает. Приятно сержантам: ушел товарищ Берман на повышение, а вроде и не ушел. Никуда он не ушел. Просто Наркомат связи под его руководством еще крепче пристегнулся к НКВД и стал неотделимой частью огромного мощного механизма. Частый гость товарищ Берман. Да и не гость он совсем. Тут его дом родной, и никуда он не уходил. Наш он. Есть о чем Народному комиссару связи товарищу Берману поговорить с Народным комиссаром внутренних дел товарищем Ежовым. Это ясно. И все же чувствуют сержанты у двери, что как-то торжественно необычен этот визит. Скоро. Совсем скоро что-то случится. Великое и радостное. - Товарищ Сталин, ситуация, когда в одном государстве создается вторая столица, мне кажется опасной. - Товарищ Стрелецкая, вы хотите сказать: один вождь на две столицы? - Именно это я хочу сказать, товарищ Сталин. - И вы хотите мне задать вопрос, предусмотрел ли я предохранительную систему, которая не позволила бы заговорщикам воспользоваться узлами и системами связи тайной столицы во время моего отсутствия? - Именно этот вопрос я и хотела задать. - Товарищ Стрелецкая, я предусмотрел такой предохранитель. Он называется "Контроль-блок". - Спасибо, товарищ Сталин, я не знала только названия этой штуки, все остальное я знаю. - Что вы знаете? - "Контроль-блок" заказан в Америке, на фирме "НУВ", это в Балтиморе, штат Мэриленд. Он весит 15-25 килограммов, основной материал - золото и сталь. По сложности он равен или превосходит лучшие шифровальные машины мира. Долго Сталин в окно смотрел. Потом как-то осторожно подошел к Насте и сел рядом. Руки на стол, на зеленую скатерть. Взгляд немигающий - прямо ей в глаза. Страшно Насте, но взгляд она выдержала. - Товарищ Стрелецкая, то, что вы сейчас сказали, знал только я. И еще - Холованов. Я вам никаких подробностей про "Контроль-блок" не рассказывал. Уверен, что и Холованов вам этого не рассказывал. - Холованов мне этого не рассказывал. Я потребовала встречи с вами, товарищ Сталин, именно потому, что Холованов эту проблему обсуждать отказался. - В этом случае, откуда, товарищ Стрелецкая, вы знаете подробности? - Я их вычислила, товарищ Сталин. - Я бы, товарищ Стрелецкая, хотел получить более подробный ответ. - Товарищ Сталин, простите меня, но я мысленно поставила себя на ваше место. - Вот как? - На случай большой освободительной войны необходимо иметь командный пункт. Подземный город в Жигулях у Куйбышева - самый удачный выбор. Но имея основную и запасную столицы, вам необходимо иметь какой-то предохранительный механизм. Если он будет простым и маленьким, то его легко будет подделать или чем-то заменить. Если он будет большим и сложным, то его невозможно будет в критической обстановке постоянно иметь с собой. Оптимальное решение: нечто сложное, как шифровальная машина, но вполне носимое, нечто в пределах обыкновенного портфеля или чемоданчика... - А откуда вы узнали, что "Контроль-блок" выполнен в основном из золота и стали? - Золото - лучший материал для нужд электротехники. Этим материалом вы располагаете в достаточных количествах. Но выполненный с ювелирной точностью из мягкого золота уникальный прибор должен иметь очень прочный каркас. Я предположила, что это будет сталь. Что-то вроде двух стальных пластин между которыми золотая начинка. - А фирма "НУВ" в Балтиморе? - Я предположила, что такая штука спроектирована заключенными инженерами у нас в монастыре или иностранными инженерами - тоже у нас в Монастыре. Но производственная база монастыря не позволяет изготовить "Контроль-блок". Ни одному отечественному заводу поручить такое дело нельзя. Столь необычном заказе сразу станет известно в НКВД. Я предположила, что "Контроль-блок" должен быть тайно заказан за рубежом так, чтобы изготовитель не знал назначения этого агрегата. Лучше заказать такую вещь очень надежной, но небольшой фирме. Я собрала сведения о всех, кто в мире мог бы выполнить такой заказ. Таких фирм во всем мире оказалось мало - только семь. Одна в Японии, четыре в Западной Европе, две - в Соединенных Штатах. Логично предположить, что заказ размещать будет лично Холованов. Осталось вычислить его маршруты. Кому-то со стороны уследить за Холовановым весьма трудно, но я работала с ним рядом и считала, что контроль должен распространяться и на него. За последний год он ни разу не был ни в Японии, ни в Западной Европе, но трижды - в Америке. Из двух американских фирм одна находится на Западном побережье, в Сиэтле Холованов ни разу на Западном побережье не бывал. Другая фирма, а именно "НУВ", находится на Восточном побережье, в Балтиморе. Точных сведений о том, где он был и что он делал, у меня нет, но. Сопоставила факты... Поднял Сталин телефон: - Холованова ко мне. Народный комиссар внутренних дел. Генеральный комиссар государственной безопасности Николай Иванович Ежов думает о своем. Надо вернуться к делам. Но трудно к делам возвращаться. Сел за стол, раскрыл красную папку. Такие ясные цифры перед ним. Так просто делать выводы. Армию он под ярмо загнал. Чем выше положение командира, тем больше вероятности попасть под топор. И партию он истребляет ударным темпом. По приказу Сталина-Гуталина. Статистика увлекательна. Великая чистка направлена против всех. Но чем выше положение человека, тем больше возможностей загреметь под трамвай пролетарской справедливости. Обыкновенный советский человек за последние два года имел возможность попасть под карающий меч НКВД с вероятностью 5%. Мелкий беспартийный начальник - 7%. Член партии - 44%, член Центрального Комитета партии - 78%. Если эту зависимость поднять на самый верх... на человека в распахнутой солдатской шинели, в сапогах и зеленом картузе... то по статистике выходит, что он станет жертвой НКВД с вероятностью в 100%. Так говорит статистика. Надо проста уметь ею пользоваться. Да и как иначе? Руками НКВД Генеральный секретарь партии товарищ Гуталин уничтожает свою партию. Уничтожит партию и останется Генеральный секретарь без партии. На кого же ему опереться? Только на НКВД. Но позволит ли НКВД на себя опираться? И на Народный комиссариат связи товарищу Гуталину лучше не опираться. Опереться - на армию? В армии все Ежова боятся. На правительство, на чиновников, на государственные структуры? Всех Ежов в ежовых рукавицах держит. Товарищ Гуталин перебрал. Товарищ Гуталин - голый король. - Товарищ Стрелецкая, не могли бы вы все, что мне рассказали, повторить товарищу Холованову? - Конечно, могла. Но я хочу рассказать нечто совсем другое. Не любит товарищ Сталин тех, кто действует вопреки его указаниям. Но улыбнулся Сталин. И не понять: улыбнулся добродушно или угрожающе. Загадочной улыбкой улыбнулся: - Ну так расскажите нам нечто совсем другое. - Товарищ Сталин, многое из того, что мы подслушиваем, мы не можем расшифровать просто потому, что чекисты в разговорах между собой называют людей не настоящими именами, а им одним известными кличками. - Какими кличками? - Ну, например, они часто говорят про некоего Гуталина. - Гуталина я знаю. Это они про меня. Смутилась Настя: - А еще про Клуксика говорят, про Сигизмунда, про Карлу, Люфика, Ганика, про Песта, Дурика, всех не перечислишь. Состав чекистов постоянно обновляется, те, которые попадают на ликвидацию к нам в монастырь, на допросах выдают клички. Но оставшиеся на свободе быстро изобретают новые клички, и вновь мы слушаем и не понимаем. - Что вы предлагаете? - Предлагаю подвергнуть сведения о чекистских встречах статистической обработке. - Вот как? - Именно так, товарищ Сталин. Мы часто не понимаем, о ком они говорят, или понимаем превратно, но никто не мешает нам анализировать продолжительность встреч. Официальных и неофициальных. Если непонятны разговоры, то надо анализировать не их смысл, а статистические параметры. Все руководители НКВД из республик и областей время от времени появляются в Москве по служебным делам. Информации об их прибытии в Москву и у бытии у нас достаточно. Известны гостиницы, в которых они останавливаются, рестораны, которые они посещают, достаточно сведений об их визитах на дачи и в квартиры к московским друзьям. Тут целая информационная река. Есть записи застольных бесед... Я решила составить графики посещений высшими чекистами из провинции персональных квартир и дач товарища Ежова. Ничего не сказал товарищ Сталин, только свой стул к столу придвинул. К графикам поближе. - Например, товарищ Лаврушин из Горького за десять месяцев был в Москве восемнадцать раз. В шестнадцати случаях бывал в квартирах и на дачах товарища Ежова. Общее время, проведенное в официальных учреждениях НКВД, - 21 час 10 минут. В личных домах и дачах Ежова - 69 часов 13 минут. В квартирах и дачах других высших сотрудников НКВД - 12 часов 43 минуты. - Скажите, как интересно. И записи есть? - Есть. Но в записях ничего особенного. Они понимают, что на дачах и в квартирах мы можем их подслушать. Но статистика интереснее разговоров. Вот товарищ Литвин из Ленинграда посещал квартиры и дачи Ежова. Тут все собрано. Вот товарищ Наседкин из Белоруссии. - А кто больше всего в гостях у Ежова засиживался? - Успенский из Киева. - Интересно, - сказал товарищ Сталин. Прошелся по комнате и повторил: - Интересно. Не идет работа. Отодвинул Генеральный комиссар государственной безопасности в сторону отчеты и графики. Посмотрел на себя в зеркало. Красивая форма на нем. Звезды на петлицах, как у маршала. Только Маршалы Советского Союза на парадной форме носят еще и на шее бриллиантовую "Маршальскую звезду", а Генеральному комиссару государственной безопасности такая не положена. Но почему бы не иметь два звания: Генеральный комиссар государственной безопасности. Маршал Советского Союза Н. И. Ежов? Пора в роль входить. Поднял телефон: - По какому кодексу сейчас Красная Армия живет? - Товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности, Красная Армия, как и весь советский народ, живет по Уголовному кодексу 1929 года - УК-29. - Что, они и воюют по Уголовному кодексу? Замерла трубка на две минуты: - Товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности, у нас в камерах сидят военные. Разрешите проконсультироваться и доложить? - Хорошо, - великодушно разрешил Генеральный комиссар. Телефон позвонил через четыре минуты: - Товарищ Генеральный комиссар государственной безопасности, Красная Армия живет по Полевому уставу 1936 года - ПУ-36. - Немедленно мне один экземпляр. - Товарищ Сталин, мы все время прослушиваем и анализируем пустые разговоры, но никто не додумался заняться статистикой. На графиках я наглядно изобразила всю динамику посещений квартир и дач Ежова и особо выделила двадцать ведущих посетителей. - Оставьте все тут, я с этим разберусь. - Это не все, товарищ Сталин. Я решила посмотреть на ситуацию и с другой стороны. Интересно знать, кто чаще всего бывает в доме Ежова, но я решила выявить и тех лидеров региональных органов НКВД, которые никогда в доме Ежова не бывали. Посмотрел товарищ Сталин на Холованова и ничего не сказал. Но Холованову говорить ничего не надо. Холованов по взгляду читает. Тут двух значений быть не может. Сказал сталинский взгляд: "Ого - эта девочка далеко пойдет". Холованов Сталину взглядом: "Стараемся. Не абы кого в контроль подбираем". Настя этих взглядов не видит. Она графики разворачивает. Так бывает: никто мысль не высказывает, но она в воздухе носится. Такая хорошая мысль, что всем она сама в голову приходит. И каждый улыбается, думая о своем. И каждый улыбку на губах ближнего видит. И понимает, что ближний той же мыслью возбужден, той же мысли улыбается. А мысль проста: партия совершает самоубийство. Партия позволила себя истребить. По низам прошел пожар слегка, но верхушки выжгло почти полностью. И армия на коленях, и партия своей же кровью захлебывается. А кто остался? Остались чекисты. Единственная сила. Товарищ Сталин - уважаемый товарищ, но он Генеральный секретарь партии. А партии нет. Нет за ним силы. А НКВД... И улыбается сержант государственной безопасности чему-то своему. Сокровенному. И другой сержант. Такой же часовой у той же огромной многотонной двери улыбается. - Получилась, товарищ Сталин, непонятная картина. Товарищ Ежов - большой хлебосол. Любит компанию. Любит пьянки-гулянки. За неполных два года в его доме побывали все начальники республиканских и областных управлений НКВД. Всех, кого Ежов в НКВД не любил, он расстрелял. Все, кто остался, - его друзья, его ставленники, его собутыльники. Во многих областях и республиках за неполных два года Ежов сменил по два-три начальника НКВД. Старых расстреливает, ставит новых, приглашает к себе, угощает, поит, кормит, потом смещает, расстреливает, ставит новых, приглашает к себе, угощает... Есть только одно исключение... Вдавил Сталин пальцы в стол так, что ногти побелели. - Единственное исключение: ни в одной из квартир Ежова, ни на одной из дач Ежова ни разу не был начальник Куйбышевского... - Бочаров. - Так точно, товарищ Сталин: начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров. Скажу больше. Анализ показывает, что Ежов и Бочаров ни разу не оказались вместе в одном ресторане, в одном театре, в одном санатории, в одном поезде. За полтора года Ежов расстрелял тринадцать тысяч двести сорок кадровых чекистов. Если Ежов не любит Бочарова, то зачем не расстрелял? Если Ежов не любит Бочарова, то зачем назначил на такой ответственный пост? Снова переглянулись Сталин с Холовановым. - И как вы, товарищ Стрелецкая, можете это объяснить? - Товарищ Сталин, это необъяснимая загадка... - Вы боитесь называть вещи своими именами! - взгляд Сталина вдруг стал жесток. - Боюсь. Боюсь, потому что у меня в руках только один факт. Из одного факта я не хочу делать выводов... Может быть, все это случайные совпадения. - В НКВД случайных совпадений не бывает. - Если так, то вывод прост: между Ежовым и Бочаровым - тайна, известная только им. Они решили показать, что между ними существуют только официальные отношения, и переиграли. Все осталось бы незамеченным, но статистика показывает, что таких чисто официальных отношений между Ежовым и его подчиненными не бывает. - Вы можете свою мысль выразить короче? - Заговор. ГЛАВА 13 Начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров один в подземном коридоре. В коридоре власти. Над ним - сто тридцать метров монолитной скалы. Тут, в подковообразной излучине Волги, в Жигулях, будет столица Европы. Только вопрос: кто в этой столице будет править? Сталин-Гуталин сам для себя могилу роет. Гуталин скоро истребит свою партию и останется один. Кандидатов в правители после Сталина-Гуталина трое: Ежов, Фриновский, Берман. Триумвират. И он - Бочаров. Трое в Москве возьмут власть и общее руководство, но системы связи в недостроенном подземном городе контролирует Бочаров. Они там в Москве теоретики, а он со всего ГУЛАГа собрал экспертов по правительственной связи. И подсказали эксперты: не может один вождь две столицы без присмотра оставить. Стягивает Сталин линии связи к Жигулям, значит, должен заказать какой-то предохранительный механизм, которым эти системы отпираются и запираются. Показал Бочаров экспертам тоннели жигулевские, набитые аппаратурой связи, посмотрели эксперты и указали: вот то самое место в броневой плите. Сюда Сталин будет вставлять электротехнический прибор, который по сложности не уступает лучшим шифровальным машинам, а по форме будет напоминать большую книгу. Вот щель в броневой плите - вставил в нее этот самый агрегат, и все системы связи страны под его контролем. Вытащил - и никто, кроме него, подземным городом в Жигулях для управления страной воспользоваться не сможет. Осталось только Бочарову сообразить, кому и где Гуталин эту самую штуку заказал... Конечно, не у нас в стране такая штука заказана. Есть у Гуталина доверенные люди: Поскребышев-секретарь, Власик - начальник охраны. Но их Гуталин из страны не выпускал и никогда не выпустит. Заказать в другой стране такую штуку может только один человек - Холованов. Осталось за Холовановым последить. Нелегко это. Холованов то нырнет, то вынырнет. То возле Гуталина крутится, то пропадает бесследно. Но есть у Холованова слабость. На девок слаб товарищ Холованов. Зело слаб. Девки знают, когда и где он появляется. Много золотых самородков отдал старший майор государственной безопасности Бочаров за распутывание амурных историй Холованова. Много старший майор государственной безопасности отдал бриллиантов. И не зря. Донесли девки: как, где, когда. Из малых кусочков сложил Бочаров мозаику. Все в нашей жизни в упорство упирается. Все нам доступно. Если упорство проявить. Проявил старший майор государственной безопасности Бочаров упорство, которого сам в себе не предполагал. Днями, ночами аресты, допросы, партийные конференции, еще начальников ублажать надо, и снова допросы, расстрелы и партийные собрания, а Бочаров каждую минуточку урезает для главного дела: из кусочков, из обломков, из осколочков картину поездок Холованова складывает. Не все Бочарову выяснить удалось, но многое. Раскалило солнце граниты Ивановской площади так, что подковы на сапогах охранников плавятся. С трофейных бонапартовых пушек того гляди капли бронзовые капать будут. Разморило охрану. Взопрели часовые. Штыки мягкими кажутся. Нет от жары спасения. Просочилась липкая жара и в сталинский кабинет. - Если я правильно понял, товарищ Стрелецкая, во всем руководстве НКВД есть только один человек, с которым Ежов официально встречается, а неофициально - нет. - Именно так, товарищ Сталин. Это Бочаров. - А что если теперь проверить связи Бочарова и выяснить, не избегает ли Бочаров неофициальных контактов с кем-либо еще из высшего руководства НКВД, помимо Ежова? - Товарищ Сталин, я это проверила. - Вот как? - Начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной безопасности Бочаров, кроме Ежова, в неофициальной обстановке никогда не встречался с заместителем Наркома НКВД Фриновским и Наркомом связи Берманом. Он их просто избегает, как и они его? - Занятно. Не спит подземный город в Жигулях. Вагонетки скрежещут на поворотах. Скрипит электровоз тормозами. Где-то сваи вбивают, и по километрам подземных тоннелей грохот отдается. Где-то вгрызается в скалы Метрострой, где-то откалывают, зэки тысячи тонн рыжих дробленых камней, где-то ревут вентиляторы, вытягивая непроглядную пыль из забоев. А в тоннеле К-66 уже тихо, уже светло, уже воздух чист и свеж. Уже идет монтаж. Уже установлены бесконечным рядом серые шкафы, уже провешены связки разноцветных проводов многокилометровой протяженности, каждый толщиной со сноп, который бронзовая колхозница на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке торжественно и решительно вознесла над своей металлической головой. Тоннель К-66 - пять километров. Все пять аппаратурой забиты гудящей, поющей, стрекочущей. Сотни инженеров-зэков, словно жрецы подземного храма, совершают таинство единения миллионов фрагментов в единую Систему. Когда работа будет завершена, останется только в щель броневой плиты вставить "Контроль-блок"... Скорее бы монтаж оборудования в Жигулях завершался. Скорее бы. Брызжет электросварка, тянут монтажники кабели. Обещали монтажники к празднику. К седьмому ноября. - Товарищ Холованов, если наша Жар-птица смогла просто вычислить факт существования "Контроль-блока", его назначение, примерный вид и вес и даже фирму-изготовителя, то вполне возможно, что и товарищи в НКВД это смогли вычислить. Им это сделать легче. Это под их руководством рубят тоннели в жигулевских скалах, это под их контролем к Жигулям тянут линии связи, это они следят за монтажом оборудования и аппаратуры. Им совсем легко додуматься, что я не все отдал в их руки, а предусмотрел предохранительный механизм. Если они об этом подумают, то и до всего остального додуматься можно. Я как Геракл чищу авгиевы конюшни в полной уверенности, что никто мне не помешает. На Жигули я пока не обращал много внимания - подземный город только строится, и ключ от его узлов и систем связи у меня. Но выясняется, что строительство первой очереди будет завершено досрочно, а ключ к его узлам и системам связи может оказаться в руках НКВД. Что вы предлагаете делать, товарищ Холованов? - Немедленно арестовать Ежова, Фриновского, Бермана, Бочарова. - Нет, товарищ Холованов. Этого мы делать не можем. Не можем просто потому, что у них больше сил. Все важнейшие объекты в стране, начиная с Кремля, под охраной НКВД, то есть под контролем Ежова. Наркомат связи под контролем Бермана. Пограничные войска под контролем Фриновского. Подземный город в Жигулях строится руками заключенных, т.е, под контролем НКВД. Если товарищи из НКВД украли и "Контрольблок", то выходить в открытую драку против них - это то же, что выходить одному против Чингисхана со всей его ордой. - Что же делать, товарищ Сталин? - Есть другие пути. Товарищ Стрелецкая, кто в системе НКВД главный враг Ежова? - Товарищ Сталин, главный враг Ежова - это старый чекист, правда, сейчас он формально чекистом не является. В последние семь лет с 1 ноября 1931 года он на руководящей партийной работе... - Берия! - Так точно, первый секретарь ЦК компартии Грузии Лаврентий Павлович Берия. Поднял Сталин телефон: - Дайте Ежова. Товарищ Ежов, в составе Советского Союза одиннадцать республик. В девяти республиках мы с вами руководителей разоблачили и расстреляли. Осталось двое: товарищ Хрущев на Украине, это очень хороший товарищ, и Берия в Грузии. Мы тут с товарищами посоветовались, но решения окончательного принять не можем: расстрелять Берия или нет? Что вы думаете по этому поводу? - Расстрелять, - не разбазаривая драгоценных мгновений на размышления, ответила трубка. - А почему, товарищ Ежов? У вас есть на товарища Берия материал? - У меня на всех есть материал. - И на меня? - Хм. Нет, конечно, товарищ Сталин. На вас нет. Я неправильно выразился. У меня есть на всех, кроме вас. - Это хорошо, товарищ Ежов. Срочно курьером перешлите мне копии материалов на этого мерзавца Берия и ваши соображения об аресте. До свидания, товарищ Ежов. - Товарищ Холованов, нужно, не используя телефонов и других технических средств связи, срочно и тайно вызвать товарища Берия из Тбилиси в Москву. - "Сталинский маршрут" слишком заметен. "Главспецремстрой", если нарушит графики движения, может дойти до Тбилиси и вернуться за сутки с небольшим. - Не пойдет. Товарищ Берия - хороший товарищ, но я не намерен показывать ему свою систему ремонтных поездов. Это моя тайна, товарищ Холованов, и прошу ее хранить. Вытянулся Холованов. Понимает, что уже столько ошибок нагородил, что пора затылок под пистолет подставлять. Но товарищу Сталину нет сейчас времени Холованова расстреливать и возможности нет. Дорог каждый человек. - Сделаем так, товарищ Холованов. Вы пошлите кого-нибудь из спецкурьеров в Тбилиси, пусть он сообщит товарищу Берия лично, что надо срочно и незаметно прибыть в Москву. - Жар-птица. - Нет, товарищ Холованов. Опять нет. Для Жар-птицы у меня более важное задание. - У нас в монастыре достаточно спецкурьеров, товарищ Сталин. - Вот и пошлите одного. Незаметно. Переоденьте. Пусть кем-нибудь прикинется. А сами вы, товарищ Холованов, забирайте свою команду и отправляйтесь в Америку. В какой бы стадии готовности ни находился "Контроль-блок", его следует забрать и доставить мне. Если "Контроль-блок" похищен... - Этого не может быть. - Все может быть, товарищ Холованов. Если "Контроль-блок" похищен, сообщите мне телеграммой. Текст: "Нет. Дракон". Все. Идите. - Товарищ Стрелецкая, когда я был в ссылке в Туруханском крае, то был у меня хороший девиз: не хлюздить. Вы знаете, товарищ Стрелецкая, что означает это слово? - Знаю, товарищ Сталин. Остановился Сталин. Долго молча стоял, стараясь понять то, - что - услышал. - Вы и это знаете, товарищ Стрелецкая. Это хорошо. - Он прошел до конца кабинета. Остановился. Постоял. Вернулся на прежнее место, остановился, раскурил трубку: - Мы на краю. Столкнуть нас совсем легко. Системы и узлы связи в их руках, охрана важнейших объектов в их руках, "Контроль-блок" может быть в их руках. В НКВД - заговор. И все их боятся. Нам известна только вершина заговора. Мы не знаем их сил и планов. Но сила у них есть. Выступить открыто против Ежова я сейчас не могу, пока у меня нет уверенности в том, что "Контроль-блок" в моих руках или по крайней мере он нейтрализован. Мы не знаем, когда они готовятся выступить, но, будем надеяться, что до окончания строительства первой очереди командного пункта в Жигулях выступить не решатся. Первая очередь должна вступить к празднику, к 7 ноября. Если это так, то у нас еще есть время. Если их не арестовывать и не стрелять, они захватят власть, а если их арестовывать и стрелять, то они для самозащиты вынуждены будут захватить власть. Мы будем, товарищ Стрелецкая, продолжать их арестовывать и стрелять. У них нет выхода, и у нас нет выхода. Я вас посылаю на рискованное дело. Может, на смерть. Вы поедете к Бочарову. В какой роли вы бы хотели туда поехать? - В обычной роли спецкурьера ЦК. Мне нужна будет официальная бумага со множеством деталей для того, чтобы не сразу была понятна цель визита. Мне только попасть на спецучасток Куйбышевского НКВД и иметь основания там находиться несколько дней. - Бумагу я вам подготовлю. Я не ставлю вам никакой задачи. Действуйте по обстановке. И не будем хлюздить, товарищ Стрелецкая. Идите и знайте, мы устоим. Мы им шею свернем. Помните, я вас всегда выручу. Что бы ни случилось. Вы теперь мой человек. Навсегда. Я своих не оставляю в беде. - Я своих спасаю. Всегда. Он повернулся лицом к окну и тихо повторил: - Всегда. Ликует Америка. Русские через полюс долетели до Америки. Один сверхмощный двигатель, длинный хищный фюзеляж, невероятного размаха крылья и трое парней несгибаемого характера. Ликует Америка. Дождь листовок засыпает улицы. Открытый длинный "Бьюик", обвитый гирляндами цветов, торжественно плывет сквозь восторг толпы. Это совсем не просто - перелететь через полюс. Самолет создан только для одного рекордного перелета. Никакая конструкция не выдержит снова такие невероятные нагрузки. Потому краснокрылого красавца разберут на части и пароходом вернут в Советскую Россию. Потому огромный советский грузовой корабль "Максим Горький" ждет в порту Балтимора. Встречать длиннокрылый советский самолет прибыла советская техническая делегация, в составе которой знаменитый полярный летчик Холованов с группой профессионалов высшего класса. Растворил дверь сталинский секретарь товарищ Поскребышев и доложил: - Товарищ Сталин, Первый секретарь ЦК коммунистической партии Грузии товарищ Берия Лаврентий Павлович по вашему приказанию прибыл. - Зовите. Заходи, Лаврентий, садись, дорогой. Как дела в Грузии? - Здравствуйте, товарищ Сталин. В Грузии революционный порядок. - Вот и я так думал, что революционный порядок в Грузии. У нас в Грузии всегда порядок. Разве я ошибаюсь? А вот товарищ Ежов говорит, что у тебя Грузия в полном беспорядке. Говорит, что сам ты преступник. Говорит, что ты разложился в морально-бытовом отношении. Говорит, что у тебя гарем в Тбилиси, и еще один - в Сухуми, и еще один маленький - в Батуми. - Ну тот совсем маленький, товарищ Сталин. - Говорит товарищ Ежов, что ты деньги воруешь. - Кто же их не ворует, товарищ Сталин? - Говорит, что людей ты убиваешь по своей прихоти. Говорит, малолетних совращаешь. Говорит, что в Кутаиси ты за школьницами охотишься вечерами. Говорит, хочешь стать маршалом и повесить себе на шею бриллиантовую звезду. Смотри, сколько доносов на тебя прислал. Тут - про твою половую распущенность и половые извращения. Тут - про воровство. Тут - про твои незаконные дворцы. Тут - все твое прошлое описано. Я эти гадости даже и читать не хочу. Забери, дорогой, себе. А вот, Лаврентий, предложение товарища Ежова. Это именно то, что он хочет с тобой сделать. Лично мне прислал. Печать НКВД и его подпись. Пишет, что расстрелять тебя мало. Как тебе это нравится? - Значит так. Сыроежка. Вот фотография. Это мистер Стентон. Он владелец фирмы "Фараон и сыновья", которая вербует американских инженеров для Советского Союза. Кроме того, через мистера Стентона мы заказали в Балтиморе на фирме "КУВ" одну очень важную штуку. Есть подозрение, что эту штуку у него, мягко говоря, увели. С мистером Стентоном нам надо поговорить, но так, чтобы никто не дознался, что мы с ним виделись. К концу рабочего дня я всех девочек, которых с собой привез, ставлю к выходам его фирмы. Нам надо его не упустить в толпе. Кроме того, я выставлю посты у его дома. Надо мистера перехватить. Как только перехватят и поведут, я тебя на машине выброшу на его пути. Твоя задача - охмурить, сбить с панталыку и увести с пути истинного. Мы за тобой будем смотреть. Как только отведешь в сторону, мы его и прихватим. Потолковать надо. Ясно? - Ясно. Только я по-американски говорить не умею. - А тебе по-американски не надо говорить. Главное, чтобы ты по-русски не заговорила. Ты ему мимикой информацию передавай. И жестами. Телом, так сказать. - Ясно. А если он будет говорить? - А ты слушай и улыбайся. - Ясно. - Все. До вечера свободна. К вечеру оденешься завлекательно и мордочку подрисуешь. У тебя это получается. Иди. Ширманова ко мне. - Товарищ Ежов, здравствуйте. Это я говорю, товарищ Сталин. - Здравствуйте, товарищ Сталин. - Товарищ Ежов, мы тут с товарищами посоветовались и решили, что товарища Берия мало расстрелять. - Мало, товарищ Сталин. - Не будем его расстреливать. Его надо перевоспитать и исправить. Надеюсь, на Лубянке умеют перевоспитывать. - Перевоспитаем, товарищ Сталин! Мы его на верный путь поставим. Он тут у меня. Я Сейчас выделю охрану и отправлю его прямо к вам на Лубянку. - Лубянка давно по этому мерзавцу плачет. - Вы меня не поняли, товарищ Ежов. Мы решили товарища Берия послать к вам на Лубянку не в камеры, а в кабинеты. Товарищ Берия назначен вашим заместителем. Вы будете его начальником и постарайтесь своего нового подчиненного исправить и перевоспитать. Идет Люська Сыроежка под ручку с мистером Стентоном. Мистер Стентон Сыроежке в ухо непристойности шепчет. Смеется Люська. Отлип от стены некто в сером и мистеру рот зажал. И Ширманов рядом. В подъезд дернули. В Вашингтоне подъезды на ключик закрываются. Но профессионален Ширманов. У него в кармане, если порыться, ключи от всякого подъезда найдутся. Дернули мистера Стентона так, что вроде бы и не было никогда такого мистера на вашингтонских улицах. Холованов фонариком в очи: - Здравствуйте, мистер Стентон. Как дела с известным вам изделием? - Великолепно, мистер Холованов. - Завершили? - Полный порядок. Завершили. - И когда? - Так неделю же назад. Отлегло у Холованова. Улыбнулся: - А вроде к концу года обещали. - Именно так. Обещал. Но и вы обещали за скорость платить дополнительно. Поэтому мы постарались и завершили досрочно. - И где изделие в данный момент? - Как где? Как это где? - А ты не вскипай! Где, спрашиваю, изделие? - Так вам же отдали. - Когда отдали? - Так вчера же. Девчонка от вас была. Худенькая такая. Симпатичная. - И трость у нее была? - Трости не было, женщины с тростью не ходят. Но в сумочке у нее набалдашник от трости был. - Такой как надо? - Точно такой. - А документы ты проверил? - Как без документов, мистер Холованов? Все документы в полнейшем. И расписочка у меня в сейфе. На вашем бланке. Впереди - Волга. Впереди - мост железнодорожный: одним концом упирается в берег, другим - в горизонт. Тринадцать пролетов. Раньше назывался мост Александровским. Теперь - просто мост. Мало кто помнит его прежнее имя. Мало кто помнит, что начали строить Александровский мост в 1876 году, а через четыре года пошли по нему поезда. Тогда был крупнейший мост Европы, символ русского капитализма, неудержимо прущего заре навстречу. Мост и сейчас смотрится. Страшен мостище. Страшная серая Волга. Вокруг - степь. Уже холодно. Ветер на проводах свистит. Разъезд. Рельсы в три колеи. На откосе надпись белыми камушками: "Слава Сталину!" На запасном пути - "Главспецремстрой-12". Все. Ничего больше. Пронесся мимо красный экспресс "Куйбышев-Москва", смотрят люди из окон на ремонтный поезд, ничего интересного увидеть не могут. Потому как все интересное не снаружи, а внутри. Внутри вагона не то почтового, не то багажного. Там, внутри Сей Сеич проверяет готовность ЖарПтицы к выполнению ответственного правительственного задания. - Отсюда ты пойдешь сама. Тут до Куйбышева рукой подать. Главное, чтобы они не поняли, откуда ты появилась. Связи никакой мы с тобой. Жар-птица, поддерживать не можем. Все телефоны в руках НКВД, весь телеграф - в тех же руках. Иди. Если что-то узнаешь или сделаешь, возвращайся сюда. Мы тут на разъезде регулярно по субботам с полночи до полдня. - Сей Сеич, 913-й километр прямо у Жигулей, вы думаете, что НКВД не догадывается, что у нас тут постоянное место остановок и долгих стоянок? - Будем надеяться, что они об этом не знают. Жарко в сентябре в славном городе Вашингтоне. Гонит горячий ветер первые опавшие листья по М-стрит. Закурил Холованов, затянулся, сплюнул и долго матерился, душу изливая. - Увели. Увели "Контроль-блок". Как же они, гады, меня выследили? Хорошо, хоть Жар-птица вовремя спохватилась. Ладно, этот вариант я ожидал. Боялся его, но именно он и выпал. Знаешь, Ширманов, даже как-то и легче. Наверное, так себя приговоренные к смерти чувствуют. Объявили приговор, и все сразу безразлично. Сгорели мы с тобой, Ширманов. Вся власть, весь контроль теперь в руках Ежова Николая Ивановича. Меня он не простит и тебя тоже. На одном пыточном станке висеть будем. - Люблю компанию. - Не будем плакать. Вернемся к делу. Решение для данной ситуации у меня еще в Москве было заготовлено. Наша тактика: не показать Ежову, что мы спохватились. Поэтому убить Стентона мы не можем: это будет сигнал Ежову, что мы заподозрили неладное и включились в борьбу. Но нельзя нам мистера Стентона оставить живым. Его ведь спросят в любой момент: а не интересовался ли Холованов изделием? А что он ответить может? Он и ответит, что Холованов интересовался. В этой ситуации Ежову надо будет немедленно выступать, и сил у него явно больше. Что же нам делать, если нельзя Стентона ни убить, ни живым оставить? Пропасть мистер Стентон тоже не может: это тот же сигнал Ежову. - Тут ничего не придумаешь. - Нет, Ширманов, придумать можно. Жалко, что Вашингтон, в отличие от европейских столиц, сразу после окончания рабочего дня пустеет. Но ничего. В общем так: мистер Стентон должен сам умереть. Умереть сегодня. Естественной смертью. На глазах десятков свидетелей. - Товарищ Холованов, уже вечер. Умереть естественной смертью сегодня в Вашингтоне на глазах десятков свидетелей - это только на вокзале. Невозможно, товарищ Холованов. - Ширманов! - Я. - Займись. ГЛАВА 14 Старший майор государственной безопасности Бочаров развернул бумагу. Серьезная бумага: "Пролетарии всех стран, соединяйтесь! Центральный Комитет ВКП(б)". Бочаров глазом цыганским сразу в самый низ: уж не сам ли Гуталин подписал? Нет. Не сам. Маленков. Тоже, признаться, не слабо. А что в бумаге? Вот что: "Совершенно секретно. Особой важности. Старшему майору государственной безопасности Бочарову лично. После ознакомления документ вернуть подателю для немедленного уничтожения". - А удостоверение личности у вас есть? - Есть. - Подает Настя шелковый платочек с печатью ЦК и несмываемой подписью товарища Сталина. Только обрадовался Бочаров, что сталинской подписи нет, а вот и она. Ладно. Что там в бумаге дальше? "В Куйбышевское управление НКВД направляется спецкурьер ЦК ВКП(б) Анастасия Стрелецкая, в последующих документах - Жар-птица. Цель: пройти тренировку по особой, ей известной программе. Основные направления: совершенствование испанского языка, парашютная подготовка, ориентирование на местности и способы выживания, длительные пешие переходы, стрельба, самбо. На время пребывания в Куйбышевском НКВД обеспечить Жар-птицу всем Необходимым для жизни и успешного освоения программы. По ее требованию обеспечивать самолетом и парашютами для совершения учебных прыжков на любой из районов по ее выбору в пределах государственных границ СССР: Процесс подготовки не контролировать и не вмешиваться в него. По первому требованию обеспечить Жар-птице связь с Москвой по закрытым правительственным каналам. На вас возлагается личная ответственность за безопасность Жар-птицы и сохранение тайны ее пребывания в Куйбышевском НКВД. Вместе с ней разработать правдоподобную легенду и неукоснительно придерживаться ее. Кроме вас, никто не должен знать истинных целей командировки. Особо подчеркиваю, что Жар-птица находится только в подчинении Центрального Комитета. Вопросов Жар-птице не задавать. На вопросы могу ответить только я. Маленков. Москва. Кремль. 1 сентября 1938". Прочитал старший майор государственной безопасности такую бумагу и на Настю уставился: что за птицу прислали? И зачем? Мордочка знакома из газет. Самому Сталину цветы вручала. Абы кого на такое дело не ставят. С другой стороны, мордочка - глупенькая. Пронюхал Гуталин что-то? Или? Если бы пронюхал, не стал бы такую глупенькую посылать. На морде написано: дурочка. Только с гонором. В бумаге, конечно, какой-то тайный смысл, но так написана, чтоб не понять, что именно ее интересует. А ведь может она быть самой обыкновенной контролершей. Прислали, чтоб вынюхала что-то. И не похоже. На контроль прислали бы кого посолиднее... Улыбнулся старший майор государственной безопасности: - Милости просим. Жар-птица, в Куйбышевское управление НКВД. От центра города, от областного управления, до спецучастка - три часа дороги. Выскочили из города и лесом вдоль ветки железнодорожной. Пока в зеленые ворота не уперлись. Вправо заборы несокрушимые, проволокой оплетенные, влево - заборы несокрушимые, той же проволокой оплетенные. Перед забором - ров. Чтоб машиной забор не проломить. Во рву колючие кусты колючей же проволокой окручены. Перед воротами - грозные надписи. Рядом - еще ворота. Те для поездов. Раскрылись створки ворот, "Эмку" пропуская, и закрылись. Механизация. Как у товарища Сталина на секретной подземной станции метро. Снова - лесом. Снова ветка железнодорожная рядом. Распекло солнышко сентябрьское сосновый лес, смолой пахнет. Вот и Волга из-за бугра блеснула. Простор необозримый. Дали лесные. На той стороне - отколы Жигулей. На Волге белый пароход зовет кого-то гудками. Повернула машина, на холме - величавый храм. Брошен давно, колокольня снарядами еще в Гражданскую пробита, весь кустами колючими зарос. Но величие не ушло. Ах, умели раньше строить. И места для храмов выбирать умели. - Правее - дом отдыха НКВД и дачи руководящее состава. У Волги лодочная станция. Левее - детский городок. Раньше тут колония для беспризорных была. Теперь лагерь для испанских детей. А там - наша станция железнодорожная, учебный центр войск НКВД, стрельбище и участок, где врагов стреляем. Вот и все наши достопримечательности. Слушает Настя рассказ старшего майора государственной безопасности, а сама все это знает. В монастыре целая папка документов на Куйбышевский спецучасток собрана. Все в той папке: и точная площадь участка, и длина периметра, и система охраны. Хорошо устроились. И Волга рядом. Посторонним не пробраться на спецучасток и не убежать с него. Одни ворота железнодорожные, другие рядом автомобильные и еще калиточка с выходом на пляж и лодочную станцию. И двадцать семь километров несокрушимых заборов под постоянным наблюдением и охраной. Старший майор государственной безопасности не рассказывает, но Настя знает: во рвах под колючей проволокой - противопехотные мины. Между заборами - псы-волкодавы. Вечером у дома отдыха НКВД весело. Большой красивый парень гармошку терзает. Смех. Танцы. - Это наш новый товарищ Настя. Прислана из Центра. С утра одевается Настя в темное и уходит в лес. Леса на спецучастке много. Оттяпали чекисты кусочек на волжском берегу, не постеснялись. Все тут у них. Это так принято: большой дом НКВД всегда в центре города. Чтобы все его видели. И боялись. А за городом - дом отдыха, склады, учебный центр, расстрельный участок. Случись что в городе: бедствия стихийные, волнения, бунт, - НКВД контроля не теряет. Не из центра города ситуацию контролировать будет, а из какого-то живописного леса. Спецучасток - это как бы тайная запасная столица области. Товарищ Сталин в соответствии с той же логикой и для всего Советского Союза тайную столицу строит. Заодно - и для всей Европы, и всей Азии. Вон там, в Жигулях. На той стороне Волги. Хитер товарищ Сталин. Рядом развернул грандиозное строительство Куйбышевской ГЭС - крупнейшей в мире. С одной стороны, столице Европы много энергии потребуется. С другой - строительство ГЭС служит, кроме всего, маскировкой строительства подземного города. Все знают, что великая стройка вокруг - Куйбышевская ГЭС. Лагерей кругом столько, что в Куйбышеве ночи белые, как в Ленинграде. Столько тут зон запретных, столько электричества К тех зонах жгут, что по ночам рассеянным светом Вся область озарена. Хоть газету читай. Так вот: гонят зэков эшелонами в Куйбышев, и все понимают - на строительство ГЭС. Разгружают машины механизмы - для строительства ГЭС. Тысячи тонн стали и цемента потоками идут: все понятно - строительство ГЭС. Все знают про ГЭС. Мало - про подземный город. Смотришь на откосы Жигулей, ничего подозрительного не увидишь. Спрятано все. Так и возле спецучастка НКВД ходить можно из года в год: в лесу забор зеленый да проволока, собачки брешут. Что за забором? Да мало ли что! У нас вообще все секретно. Смотрят чекисты на Жар-птицу. Понимают, что вещмешок иностранный. Ботинки на подошвах толстых. "Люгер" на боку. Внимание ей. Почтение. Запретил Бочаров говорить о ней, запретил вопросы задавать. Так оно и без вопросов ясно - диверсантша. В лагере испанских детей не по-нашему лопочет. В языке совершенствуется. Ясно без вопросов - прислали готовиться генерала Франко исполнить. Дело нужное. Исходила Настя спецучасток. Ничего интересного. Ничего подозрительного: лес, станция железнодорожная в лесу, массовые захоронения, стрельбище, брошенный храм, дом отдыха, дети испанские, склады. Сегодня наткнулась на дорожку расстрельную. Между станцией и могилами вытоптана дорожка. На этой дорожке - загон. Настя его пустым видела, заборы в два роста, доски внахлест, но ворота настежь. В загоне десять шкафов. По пять отделений в каждом. Шкафы в загоне - подковой. Но явно загон не простаивает. К нему не заросла народная тропа. Вытоптана трава - вроде стада слонов тут каждую ночь на водопой идут. Бегает Настя лесами. Туда, сюда. Не следят ли? Нет. Не следят. В лесу она рывок делает, а потом затаится и смотрит. Нет, не следят. Убежать она отсюда не может. И по лесам ничего интересного ей не найти. Спокоен старший майор государственной безопасности Бочаров. Волнения не проявляет. Уверен в себе. Посмеивается. Каждый день на спецучастке стрельба. То ли на стрельбище тренируются, то ли людей стреляют. Наверное, и то, и другое. Рабсила в тоннелях жигулевских быстро изнашивается. Так ее эшелонами - сюда. На спецучасток. Видела Настя, как эшелоны вползают через ворота спецучастка. И - к станции. Загоняют эшелоны поздно вечером. Стоят они на станции до рассвета. А с рассветом оцепляют станцию, загон и могильники конвоем... Растянул меха гармонист и грянула песня: Как нас обнимала гроза... и подхватили: Тогда нам с тобою сквозь дым улыбались Ее голубые глаза. Обыкновенные люди. Романтики. Скромные герои. Делают важное дело. Стреляют врагов. Чем больше настреляют, тем быстрее наступит светлое будущее. Их незаметный героический труд - это борьба за счастье всего человечества. За мир на земле. Хороший вечер. Тут на спецучастке летом, как в санатории, семьи руководящего состава НКВД живут. Тут и руководство областное отдыхает: секретари обкома, прокурор, товарищи из облисполкома. С семьями. Каждый вечер на поляне возле реки все общество собирается. Уху вечерами варят, раков. Пиво холодное прямо из бочки. Так пиво и называется "Жигулевское". Жены чекистов Настю сразу в свой круг приняли. Запросто. Запретил Бочаров про Настю сплетничать. И не сплетничают. Тут женщины особые. Понимают: болтни лишнего... Так что не болтают. Но знают: прислал товарищ Сталин девчонку готовиться к убийству самого Франко. Или Троцкого. Нет, конечно, не Троцкого. Учит она, говорят, испанский язык - это против Франко. Троцкий ведь в Мексике живет. Если бы мексиканский язык учила, то тогда понятно... И женам партийных руководителей - глазами: вон та, глазастенькая. Это которая? Да вон же. Это та самая? Да как же на такое дело такую тощую? Генерал Франко вон какой жирный. Справится ли? Тщщ... Согрелась Жар-птица у стога сена, слушает разговоры вокруг, улыбается своему чему-то. Качнулись синие жигулевские утесы за Волгой, задрожало мягко черное небо, и полетела Жар-птица в прекрасную страну, в страну будущего, где люди будут честными и добрыми, даже честнее и добрее, чем сейчас... И решила Настя, что нет тут никакого заговора. Нет и все. Просто ищет она заговоры и хочет найти, а тот, кто ищет, тот всегда находит. Это из наших песен известно. Нет заговора на спецучастке Куйбышевского управления НКВД. Не могут такие добрые, такие честные люди устраивать заговор против власти рабочих и крестьян, против товарища Сталина, который власть народа защищает от примазавшихся проходимцев. Подсел Бочаров. - Ну как тренировки? - Хорошо. - Не помочь ли чем? - Нет, спасибо. - А знаешь, Жар-птица, тебя сегодня видели возле загона. - Знаю. - Ты, конечно, не догадываешься, зачем в загоне шкафы стоят. А у нас поверие: если кто из непосвященных эти шкафы увидит, то жить ему недолго. Человек может увидеть такие шкафы только раз в жизни и тут же должен умереть. - А как же вы и ваши люди? - Ко мне и моим людям это не относится. Мы - посвященные. Нам тайна шкафов доверена. Мы работаем с этими шкафами. Это, так сказать, наше средство производства. Потому это поверье нас как бы не касается. А вот тот, кому эта тайна не доверена, умирает быстро после того, как такой шкаф увидит. Нехорошее лицо у Бочарова. И глаза нехорошие. Говорят, что существуют в природе черные бриллианты, так вот глаза у него именно такие: черные, холодные, сверкающие. Такими глазами хоть стекло режь. Сатана сатаной. От одного взгляда опрокинуться можно. Представила Настя, что попала клиентом к Бочарову в пыточную камеру на следствие. Передернуло ее. И тон Бочарова нехороший. Сказал одно, а слышится в словах угроза откровенная: "Пришла ты к нам на спецучасток с важной бумагой. Но не выйдешь отсюда. И бумаги не помогут. Так что бегай по лесам, прикидывайся диверсантшей, вынюхивай, ничего не вынюхаешь". Улыбнулась Настя Бочарову улыбкой очаровательной: - Товарищ старший майор государственной безопасности, я - посвященная. Я - такой же исполнитель, как и вы. Знаю, для чего шкафы пред" назначены. Сама с ними работала. Правда, не на вязании, а на исполнениях. Техника у нас везде стандартная: знаете, ложбинка там, где шея с черепом сходятся... Хотела Настя добавить: "Тут у вас чекисты людей стреляют, а мы у себя - чекистов". Но не стала Настя такого добавлять. Просто подарила Бочарову еще одну улыбку лучезарную. Отошел старший майор государственной безопасности. Сам себя ругает. Думал пугануть девочку так, чтобы отбить охоту тайны НКВД вынюхивать. А она не испугалась. Любого встречного взглядом, жестом, действием давить надо. Всегда. Так старший майор государственной безопасности и делает. Давит. Попробовал и против сталинской контролерши - не выгорело. И решил для себя: один - ноль. В ее пользу. И не такая она наивная дурочка, как может показаться. Отошел Бочаров, а Настя решила: тут Заговор. Осень листопадная. Осень шелестящая. Идет Настя лесом. Идет, над собой смеется. Пропустили ее на спецучасток по бумаге, а дальше что? Возле Бочарова можно год ходить, ничего не узнаешь. А можно и десять лет. В доме отдыха НКВД - запасной командный пункт областного управления. Там узел связи и сейфы. Но узел связи под охраной, и двери там железные, и окна в решетках, и работают там связисты круглые сутки. Да и не так глуп Бочаров, чтобы в рабочем своем сейфе держать что-то недозволенное. И не так глуп Бочаров, чтобы в рабочих помещениях что-то лишнее сказать. Интересно, где сейчас Дракон? Вернулся ли из Америки? И что там у него за, результаты? А результаты у него не могут быть веселыми. Если бы он забрал "Контроль-блок" в Америке и благополучно вернулся, то Настю товарищ Сталин немедленно бы отозвал со спецучастка. Делать ей Тут нечего. Поднял бы товарищ Сталин правительственный телефончик и сказал бы: ну-ка верните мою птицу, завершилась ее практика. И Бочаров ее отпустил бы. Если нет заговора, посмеет ли какой-то Бочаров ослушаться Сталина и не выполнить его приказ? Но заговор есть. И потому не отзывают Жар-птицу со спецучастка Куйбышевского управления НКВД. А что она может? Ничего не может. Бегает по лесам. Понимает Бочаров, что она прислана что-то разнюхать, только не выгорит Настеньке. Обдумала Настя варианты и решила в панику не ударяться и не хлюздить. Если заговор есть, если "Контроль-блок" украден, то быть ему или в Москве или тут где-то рядом. Даже тут вернее: "Контрольблок" в основном для Жигулей предназначен. Если есть заговор, то должна быть подготовка. Должны быть интенсивные контакты между участниками. А где? Непонятно, если Бочарову надо поговорить со своими людьми о чем-то недозволенном, где он это делает? Короткий, разговор - это в лесу. Леса на спецучастке в достатке. Ну а если разговор с пьянкой на всю ночь, тогда где? А ведь заговор просто так в лесу не рождается, и не зреет в лесу. Заговор, если психологии Перзеева верить, начинается с доверия участников друг к другу. Заговор начинается в обстановке домашней, доверительной. Где это? Не в кабинете же служебном. Не на квартире. Потому как квартиры чекистов прослушиваются, и они это знают. Где тогда? Где-то в подмосковном лесу, в уютном домике. Или в лесу у Жигулей. Тоже в уютном домике. Если тут у Жигулей судьба страны и мира решается, то тут и должны заговорщики собираться. И не однажды. Где? Все леса Настя обходила. Нет в лесах на спецучастке уютного домика. Нет его. Есть своя железнодорожная станция, есть загон, есть захоронения под молоденькими елочками, есть захоронения под пятилетними елочками, есть и под десятилетними, есть дом отдыха, есть лагерь испанских детей... Стоп. Почему не в лагере? Если бы Настя была начальником Куйбышевского управления НКВД, почему бы не устроить для друзей пир с увеселениями в детском лагере? Кухня там есть. Кровати есть. В случае чего и отоспаться есть где. Устроила бы Настя пир в лагере испанских детей? Нет. Не устроила бы. Там домики легонькие. Там подслушают. А еще перепьются друзья, орать будут. Музыка будет греметь. А рядом охрана, рядом обслуживающий персонал. Слухи нехорошие поползут. Да и жены командирские рядом. Лучше бы всего - в здании со стенами несокрушимыми. И чуть в стороне от дома отдыха. Чуть от охраны и персонала с стороне. Но нет такого здания на спецучастке. Как нет? Есть! На самом видном месте. На самом высоком. На холме над Волгой. Прямо посредине спецучастка. Собор. Его за десятки километров с волжских пароходов видно. Его из леса видно. Над деревьями возвышается. Почему бы не в нем? Почему бы не устроить тайное блудилище на самом видном месте, там, где искать никто не будет? Орешником, малинником ползет На