стя к храму. Лицо и руки колючками исцарапала.
Вот он. Красавец.
Никого вокруг. И рядом с собором лет десять никого не было. Меж плитами
гранитными - стебли травы буйствуют. Все дорожки вокруг заросли. Быстро
природа свое берет, если человека рядом нет. На железные створки двери
стальная полоса наложена. И заварено намертво. Давно заварено. Стальная
полоса, как и обе створки двери, многолетней ржавчиной разъедены. Между
ступеней давно пробились лозы диких роз и всю дверь оплели. К стенам не
подступись: все заросло. Давно. Окна еще в Гражданскую перебиты. А рамы
узорчатые и решетки остались. Это для колючих кустов вроде решеток садовых -
все заплетено. Окна изнутри кирпичом заложены. Ставили собор на века. А потом
коммунисты изнутри заложили окна кирпичом - тоже на века. И дверь единственную
заварили. А уж потом природа-мать все от основания до крыши розами дикими
заплела. Как в сказке братьев Гримм. Лет десять, а то и пятнадцать никто тут
не ходил. Трава не мята. Кусты не ломаны.
Только не обманешь Настю. Она уже уверена, что внутри что-то есть. Да не
что-то, а главное. То, зачем ее сюда товарищ Сталин прислал.
Не обманут Жар-птицу кусты неломаные, трава немятая. Не обманет ржавчина на
двери. Все на первый взгляд запустением пахнет. Но не так все ясно, как с
первого взгляда кажется. Почему в храме клуб не устроили? Или спортивный зал?
Если не нужен, так почему не взорвали? Иногда у брошенных зданий окна кирпичом
закладывают, чтобы не лазил кто ни попадя. Все так. Но тут можно было сил,
цемента и кирпича не тратить: окна все равно решетками закрыты. Зачем же еще и
кирпичом? И если окна кирпичом закладывать, так можно было методом тяп-ляп,
вкривь и вкось. А тут окна заложены добротно. Зачем?
Внутри что-то есть. Но остались без ответов два вопроса. Как Бочаров туда
внутрь попадает? Как Насте туда попасть?
С Бочаровым просто. Кто-то до него прорыл в храм подземный ход. А двери и окна
замуровал. Подземный ход - не проблема. Если тут людей стреляют много лет, то
дармовой рабочей силы хватало. И он только мускульно-землекопательной, но и
умственно-инженерной. Рыть можно было кое-где и открытым способом. Тут все
время землю роют. Никто не удивится. Потом участников строительства - в
загончик. Чтоб лишнего не говорили.
Если двери заварены давно и окна давно заложены, то и подземный ход давно
прорыт. Предшественниками. Может, со всего Союза сюда чекисты на свои тайные
сборища съезжаются. И если один конец подземного хода в храме, то второй лучше
вывести в следственный корпус. Чекисты вроде на следствие уходят. С
соратниками. Уходят за пять рядов колючей проволоки. За железные двери. На всю
ночь. Никто не заподозрит. Даже жены. А из следственного корпуса в храм по
подземному ходу - телефонный кабель проложить. В случае чего - тут я. Можно и
на московский правительственный телефон удлинитель присобачить. В любое время
дня и ночи можно Москве ответить бодро: да, тут я, глаз не смыкаю.
В этом вопросе - полная ясность. Может, в деталях не все так, но в главном нет
сомнения: подземный ход.
А как Насте в храм замурованный пробраться?
Проползла вокруг и прикинула.
С северной стороны растительности под стеной меньше. Что-то вроде лужайки. Со
всех сторон лужайка сиренью закрыта. Метрах в трех от земли подоконник шириной
с вагонную полку, а вверх окно уходит. Надо разбежаться, метра два бежать по
вертикальной стене и за решетку ухватиться. Потом - по решетке - как по
лестнице вверх и вверх. Там, где окно кончается, узоров кирпичных кружево
целое. По этим узорам добраться до угла. Вдоль всех крыш - карниз нависает.
Как карниз обойти? Легко обойти. С крыши вокруг карниза водосточная труба
изгибается. Труба проржавела. Но кронштейны, на которых она держалась, на
местах. Они еще лет двести торчать будут, пока не проржавеют. Так вот по
кронштейнам - вокруг карниза. И на крышу. Скаты крыши ярусами идут. Там, где у
нижнего яруса вершина, там подножье среднего, а где средний завершается, там
начинается верхний. Только не соскользнуть. Только не провалиться сквозь крышу
     - балки и стропила прогнить могли. Только бы с земли кто голову вверх не
задрал.
Вот по этим крышам и подняться к самой колокольне. Колокольня в небеса
вознесена. Но есть за что зацепиться. Узор по колокольне кирпичный и узкие
высокие окна. Стекла тоже выбиты, но рамы и решетки остались. Снова по
решеткам, как по лестницам. А уж у самого верха пробоина от небольшого
артиллерийского снаряда. Это явно красные с той стороны Волги из Жигулей били.
Если некуда стрельнуть, так в колокольню. Проломал снаряд стену, но не
взорвался.
Пробоина небольшая. Человеку не пролезть, разве что кошке. Но Настя у нас
жирностью не отличается. Кроме того у краев пробоины кирпичи могут быть
расшатаны. Вынуть десяток кирпичей - может, и удастся втиснуться.
Тоже проблема: один кирпич из стены вырвешь и куда его? Вниз кидать, чтобы по
крыше железной громыхнул?
Собралась Настя как на обычную тренировку. Черная облегающая одежда, маска,
английские колониальные ботинки, почти пустой вещмешок, две парашютные стропы,
фонарь, нож, пистолет, отмычки, фляга воды, десантный паек. На задворках
подобрала железяку вроде ломика, кирпичи расшатывать. В мешок его. Что еще?
Еще перчатки. И сюрпризы собачкам.
Выходит из главного корпуса.
Навстречу Бочаров. Добр и ласков. Знает Настя, что должен он несколько дней в
центральном здании НКВД в Куйбышеве проводить, а несколько дней - на
спецучастке. Но безвыездно Бочаров на спецучастке сидит. Говорит: расстрелов
много, да то, да се. Вроде без него стрелять некому.
Подобрел Бочаров. Может, противника достойного почувствовал. Улыбнулся Насте.
Вопросов инструкция кремлевская задавать не велит, потому Бочаров задает самый
общий:
     - Ну как?
     - Ничего, - Настя улыбается. - Иду разведкой заниматься.

        ГЛАВА 15
Грянули бубны мелодию удалую, взвыли скрипки:
Ах, огурчики мои,
Помидор-чи-ки,
Сталин Кирова убил
В коридор-чи-ке.
Молодая женщина в длинном платье пошла кругом легко и свободно. Понимает Настя
     - это профессиональная танцовщица. И голова у нее не кружится. Не иначе - из
парашютисток. А тело кружится как юла. На одном месте. Кажется, что женщина
ног не переставляет. И не уводит ее в сторону. И длинная юбка раскрывается
парашютом. Даже не парашютом, а цветком-одуванчиком. Парашют куполом, а тут
разлетелась юбка в кружении в одну плоскость, обнажив худые стройные ноги в
черных чулках. Кружится женщина, не уставая, улыбаясь загадочной улыбкой. Не
она музыке следует, а музыка для нее звучит. Под нее подстраивается. Какой
оркестр у Бочарова! Какой оркестр! Человек десять всего. Скрипки, бубны,
балалайки да гитары. Заслушалась Настя, очаровалась.
А оркестр вдруг плавно перешел на другую мелодию, и грянул такой канкан, какой
бывает только на разложившемся Западе. "Словарь иностранных слов" определяет
его как: "французский эстрадный танец с нескромными телодвижениями". И пошли
шесть девок ноги в небо подкидывать. Вот где таланты!
Наполняется зал гостями. Струйки дыма папиросного к потолку поплыли. Шум, гам,
веселье. Официанты водку разливают. Обещали из Москвы прислать в Куйбышевское
управление НКВД ящик какой-то новейшей водки на пробу. Да все не шлют. Потому
гости все больше "Охотничьей" обходятся.
Гости в зал из-под земли выходят. Как Настя и предполагала. А она с балкона
веселье наблюдает. Если с колокольни вниз спуститься, то в зал не попадешь.
Потому как давным-давно валились сверху кирпичи, глыбы каменные по винтовой
лестнице до самого низа. Дверь железная на лестницу была закрыта, так ее и
завалило изнутри обломками. Много лет прошло, а дверь так и не пытались
открыть. Не нужна. Так что Настя еще днем по внешней стене на колокольню
вскарабкалась, сквозь узкое окно протиснулась и по разбитой винтовой лестнице
до балкона спустилась. А дальше нельзя. Дальше завалено. Днем церковь была
пустой и темной: окна заложены, только несколько лучей через пробоину в крыше
внутрь попадают.
Привыкли глаза к темноте, осмотрелась Настя. После того, как дверь на лестницу
завалило, тут на балконе никого не было. Все в пыли. Везде, где Настя ступила
     - следы. Никто ее тут на темном балконе не достанет, никто не увидит.
Тут она и затаилась. К вечеру пришли слуги в зал, свечек зажгли во множестве,
фонари цветные включили. Ближе к ночи наполнился зал людьми, и пошло веселье.
Настя на веселье сверху смотрит. Только бы не чихнуть от пыли. И сердечко
стучит: много часов по церковным стенкам она как муравей карабкалась, неужели
никто не заметил? Одному стоило заметить и...
Думала Настя, что церкви под спортзалы хороши и под зернохранилища.
Оказывается, и для подпольных увеселительных заведений тоже годятся.
Главное - стены непробиваемой толщины. Глушат они звуки, и не летят те звуки
далеко. И высота храма роль играет - воздух чист и свеж. Дым табачный - под
потолок, а потолок вон аж где.
И простор для танцев. И для игорных столов. И уединиться есть куда с
хохочущими девками. Веселье как в конотопском парке, только морды пока не
бьют.
А посреди зала - большая игра. Звенят червонцы. Николаевские. Александровские.
Ленинские. А деньги шелестят. Пачками. Наши родные синенькие с пролетарием и
красноармейцем. И ненаши - зелененькие с достопримечательностями Вашингтона и
мудрыми президентами. Идет игра, и девки пляшут, и скрипки плачут, и дым
коромыслом.
Заполняется зал. Ай, кто это? Это - первый секретарь обкома партии. И
председатель облисполкома. Сказали женам, что вместе с Бочаровым в
следственном бараке распутывают паутину контрреволюции, и вот они. За столами.
И прокурор областной. Пришел проверить, как законы соблюдаются.
И товарищ Саркисов появился. Этот в Москве живет. Должность его Настя помнит -
начальник Строительного управления НКВД. Он тут в длительной командировке,
строительством подземного города руководит.
И зам. Наркома связи товарищ Прокофьев. Этот тоже в длительной. Под его
контролем в подземном городе километры тоннелей аппаратурой связи заполняют.
Думала Настя, что чем круче террор, тем меньше подпольных увеселительных
заведений. А оно наоборот. Пир во время чумы. Радуются люди. Жить спешат. И
наслаждаться. Девки канкан в пятый раз исполняют. Ай, хорошо.
Настя на балконе за колонной. Все видно. Все слышно. Акустика в храме такая,
что звуки снизу вверх летят, усиливаясь и не искажаясь. Все крамольные
разговоры так слышны, словно Настя рядом с Бочаровым за столом сидит, карты
тасует. Только не хочет Настя слушать разговоров крамольных. Настя в музыке
вся. Растревожила музыка душу. Ах, монашечка, какая жизнь мимо тебя плывет.
Какая игра. Чекистский притон, а похоже на разгульный праздник офицеров
Кавалергардского полка. Вот бы Насте спуститься. Она бы им показала канкан.
Вот бы Насте спуститься и сказать Бочарову: возьми меня с собой в заговор,
люблю приключения и риск люблю. Я тебе все сталинские тайны расскажу, только
дай мне поплясать.
У другом свете Настя Бочарова увидела. А ведь красавец. Черный цыган, кудри
смоляные, глазом косит злым и диким. Жаден на власть. Если они власть возьмут,
то Бочаров задавит и Ежова, и Фриновского, и Бермана. Жаль, что жизнь так
устроена: или Сталин Бочарову глотку перегрызет, или Бонаров Сталину. А ведь
при другом раскладе мог бы Бочаров быть верной опорой сталинской власти. Жаль
такого. Жеребец, почище Холованова. Девки так и вьются перед ним. И перед
гостями его. Тоже мужчины в красе. Все молоденькие, все сталинские выдвиженцы.

Трудно от музыки отвлекаться. Но отвлекается Настя, ловит разговор.
Все про карты и про девок.
     - Двадцать один - число счастливое.
А вот это двояко понять можно. В прямом смысле: картежнику двадцать один -
число счастливое. С одной стороны. А с другой: через месяц. 7 ноября 1938
года, - двадцать первая годовщина Октября. Все так складывается, что именно на
праздники они и возьмут власть. А до того не могут: в Жигулях не завершен
монтаж.
     - Хорошо у тебя, Саша Бочаров.
     - Хорошо будет 7 ноября. Вот тогда повеселимся. Под симфонический оркестр
канкан плясать будем.
Сидит Настя в укрытии и вдруг озаряет догадка ее.
Все просто: если Бочаров может устраивать тут в церкви оргии, если тут в
церкви он может говорить о чем хочет, проигрывать и выигрывать миллионы,
значит, он считает это место своим укрытием, своим безопасным и защищенным
местом. Следовательно... Следовательно, и самые важные вещи и документы он
может хранить именно тут.
Церковные тайники... Как много Настя слышала о церковных тайниках... Под
многотонными каменными плитами пода... В толще стен... В каменной щели
глубокого подвала... В подземном ходу, который идет к родовым склепам... К
могилам... Или... Или документы лежат на самом видном месте, где на них никто
не обращает внимания.
Прощальный вальс.
"Амурские волны".
Отгремела музыка в четыре ночи. Точнее - в четыре одиннадцать. Потушили свечи.
Выключили фонари.
Только сейчас Настя сообразила, что не спала уже две ночи.
Одна Настя в церкви. Со свода овального лик на нее. И огромные страшные глаза.
Прямо в душу смотрят.
Знает Настя секрет, как рисовать икону или плакат, чтобы глаза всегда на
зрителя смотрели. Куда бы зритель ни отошел, страшные глаза за ним следить
будут. Делается это совсем просто: надо лицо рисовать симметричное и глаза
симметричные, чтобы поворота головы не было ни вправо, ни влево. А в глазах
зрачки надо рисовать прямо посредине. Вот и все. В какую точку ни, отойди,
глаза с портрета за тобой следить будут. В былые времена от этого и с ума люди
сходили.
Настя пока не сходит. Знает, религия - опиум для народа. Знает, но вверх на
лицо с огромными глазами не смотрит. Все одно страшно.
Обвязала Настя колонну каменную парашютной стропой и, как тутовый шелкопряд по
паутинке, с балкона в зал спустилась.
Осмотрелась. Огромная церковь... Где самое видное место? Тут алтарь был. Нет
тут ничего. А если рядом? Рядом комната небольшая. Вся щебнем завалена. Ударил
когда-то снаряд, стену не проломил, но внутри обрушилось многое. Никто тут не
расчищал. Так все и лежит. Под кучами щебня угол огромного ржавого сейфа.
В этом сейфе явно церковные - ценности хранили.
Посветила Настя фонариком. Ржавый сейф. На боку лежит. С самой революции.
Заперт.
Почему же заперт? Да потому, что заперли его владельцы, ключи забрали и
сбежали. Может такое быть? Такое может быть. Но только товарищи коммунисты,
обнаружив опрокинутый и запертый сейф, его обязательно взломали бы. И лежал бы
он тут с проломанными боками.
Если и можно представить, что за многие годы коммунисты опрокинутый сейф не
пытались взломать, то уж Бочаров бы его стороной не обошел. Следовательно,
если сейф не взломан, значит, сюда Бочаровым положен. Если сейф заперт,
значит, Бочаровым заперт.
Найти старинный сейф Путиловского завода с одним комплектом ключей и бросить
его картинно под груды щебня Бочаров вполне мог. Лучшего тайника не придумать.
В церковь эту доступ имеют только Бочаров и его друзья, но только с его
разрешения. Постороннему в церковь не забраться. А если и заберется, вряд ли
внимание обратит на ржавый сейф, который на виду у всех опрокинутый лежит.
А если и обратит внимание, так не откроет.
Сейф и вправду чудовищный. Не видала Настя раньше таких.
Осмотрела внимательно.
Весь ржавый, а скважина замочная совсем не ржавая. Скважина чистая. Скважина
маслом ружейным смазана. Даже запах чувствуется.
... У Насти память с детства: бродили с отцом по лесу, нашли полянку у
железнодорожной ветки, решили дальше не идти, решили грибов не собирать,
решили просто сидеть на солнышке, бабочек ловить. К вечеру домой пошли. Настя
отцу и говорит:
     - Ты знаешь, тут рядом секретный военный завод.
Согласился отец:
     - Правда, тут рядом секретный военный завод. Только тебе-то откуда знать?
     - Все просто, - Настя отвечает. - День провели у ветки железнодорожной - и ни
одного поезда.
     - И что?
     - А то, что рельсы до блеска накатаны. Ветку железнодорожную используют, но
только ночами...
     - Так, может, не военный завод, а гражданский?
     - Чего же они днем поезда не гоняют, а ждут ночи?
     - А, может, часть воинская?
     - Воинской части незачем из года в год каждую ночь что-то возить. Мы же тут в
прошлом году были, тогда тоже рельсы блестели.
     - Хорошо, - отец не сдается, - может, и вправду завод, но почему ты думаешь,
что рядом?
     - Потому что линия не магистральная. На магистральной линии движение было бы.
А это ветка тупиковая. Далеко ли ветка может тянуться?
Тогда-то ей отец и сказал в первый раз: быть тебе, Анастасия, шпионкой.
Великой.
Тут та же ситуация; сейф вроде брошен, только кто-то его регулярно открывает и
закрывает. Краешки скважины блестящие, как те рельсы, накатанные до блеска.
Частенько ключ в этом отверстии бывает. И массивные стальные петли, на которых
дверь сейфа сидит, смазаны. В пазах чуть-чуть пыль налипла. Туда налипла, где
подтеки масла. Все ясно: в сейфе Бочаров что-то важное держит. И это никак с
его официальной деятельностью не связано. Официальные секреты в официальных
кабинетах, в официальных сейфах хранятся.
Сидит Настя у сейфа и великой шпионкой себя никак не чувствует. Все ясно,
только как сейф открыть?
Проволочками Настя в дырочке крутит, гвоздиками, шпильками. Не поддается.
Поздно в октябре рассветает. Темно в церкви, потому как окна замурованы.
Только полосочка света по полу. Это лучик через пролом в крыше забрался. Это
полдень.
Поняла Настя, что долго с сейфом уже работает, но не открыть его. Не открыть.
И знает Настя, знает не логикой, а чувством женским, что именно это и есть тот
самый сейф, что именно в нем содержится то, что ей надо, что Холованову надо,
что надо товарищу Сталину...
Но как-то Насте даже и жалко сейф вскрывать. Вроде как чью-то душу наизнанку
выворачивать.
Медведь. Страшный и неприступный. А тоже ведь жалко. Обняла Настя огромный
железный ржавый сейф:
     - Медведюшка ты мой! Люблю тебя. Люблю тебя железного. Люблю тебя несуразного.
Жизнь моя в тебе, проклятый. И черт с тобой, и с твоим содержимым. Храни для
себя. Храни, жадина железная. Я тебя просто так люблю. И до самой смерти
любить буду. И если выживу, приеду сюда и заберу навсегда к себе. Вычищу тебя
и покрашу.
     - И любить буду. И сейчас люблю. Люблю, как Сталина. Люблю, как...
Хотела Настя сказать, но не сказала, кого любит. Просто вспомнила большого
человека. Человека в красной шелковой рубахе. Вышел он тогда перед народом
огромный, как сейф Путиловского завода. Мощны", как сейф Путиловского завода.
Неприступный, как сейф Путиловского завода.
Отвернулась Настя от сейфа. Спиной к нему прижалась. Сидит и самой себя жалко.
Почему счастья в жизни нет? Если вспомнить все плохое, что с нею случилось, то
хоть плачь. Вот она и плачет. Второй в жизни раз. Много в душе накопилось.
Жизнь несуразная. Сидит Настя, слезы по щекам грязной рукой мажет. Никому не
нужна, никем не любима. Былинка-пустоцвет. Не Жарптица, а лисенок тощий.
Болтают про нее в монастыре... Зря болтают...
Ничего нет между ними и никогда не было...
... Не вошел тогда большой человек на помост, но взлетел. А она стояла в
стороне и все ждала, когда позовет: "Настюха, ну-ка покажись народу". Он тогда
был таким красивым. Так его все любили. А она - больше всех. Больше, чем все
они вместе.
... Он позвал ее к народу. А она не к народу, она к нему летела.
Цех литейный с ума сходил, ее увидев. А все потому, что она в тот момент вся
изнутри светилась. Даже искорки с нее сыпались. Она любовью светилась. Любовью
искрилась.
Обняла Настя сейф неприступный, как любовь свою неразделенную.
     - Медведюшка мой. Люблю тебя. И ничего от тебя не жду. Ни на что не надеюсь.
Дурак ты железный.
И кулаком его.
Так иногда тоже любовь выражается. Кулаком. Чтобы любимому существу больно
было. И еще есть выражение любви. Высшее. Уйти от существа любимого. Навсегда.
Бросить. Порвать. Чтобы всю жизнь потом вспоминать. С горечью и болью.
Уходить, решила уходить.
Времени у нее до вечера много. Но она уходит, чтобы себе больно было.
И ему.
Потянула отмычку на себя. Не выходит.
Влево-вправо. А внутри сейфа - щелк.

        ГЛАВА 16
Щелкнуло внутри сейфа.
Не поверила Жар-птица.
Ей и не хотелось, чтобы он открылся. Она знала, что не откроется. Уже и не
старалась открыть. Поняла, что невозможно. Смирилась...
А он...
А он щелкнул.
Теперь только ручку повернуть.
Схватила за ручку и тут же бросила, вроде тронула железяку раскаленную.
Сообразила: на боку сейф, поверни ручку, дверь сама и отвалится, как полка
откидная. А в двери если не тонна, так полтонны. Прихлопнет ее дверь, как
муху. И будет грохоту на всю округу. Как же его открыть без грохота? Тот, кто
этот сейф открывает, как-то же исхитряется.
Рядом шпалы сухие навалены в кучах щебня. Щебень понятно откуда: давным-давно
снаряд об стену грохнул, обломки внутрь церкви летели. А кто сюда в церковь
шпалы притащил? Зачем? Неспроста они тут.
Подложила Настя две шпалы под дверь сейфа. Повернула ручку. С глухим стоном
отвалилась дверь, но немного: уперлась в шпалы.
Теперь шпалы понемногу оттаскивать. Также понемногу дверь раскрывается...
Так граф Монте-Кристо открывал свой сундук.
Сверкнуло в глаза.
Забит сейф. Забит монетами, орденами, слитками.
Неравнодушна Жар-птица к орденам старинным. Что это? Это офицерский Георгий.
Второй степени. А это? Это тоже офицерский Георгий, только не с Георгием,
разящим змея, а с ореликом. Орден с ореликом - для иноверцев. Георгий с
ореликом - редкость. Цены ему нет. А это Владимир с мечами, с мечами по
центру. А этот Владимир с мечами, но мечи на верхнем луче. И еще Владимир,
этот без мечей - просто золотой крест под красной эмалью. А вот Станислав с
короной. Еще Станислав, но без короны, с мечами. А этот Станислав без короны и
без мечей. И еще один. У большинства орденов Станислава у ореликов крылышки
вверх, но попадаются и с ореликами, у которых крылышки вниз. Тут еще и Аннушки
есть. Анна на шею. С мечами. Анна на шею без мечей. Анна первой степени на
ленте, Анна - на грудь, Анна четвертой степени - она на оружии носилась.
Господи, это сколько же пленных офицеров надо было извести, чтобы такую
коллекцию собрать? Офицерский полк. Не меньше. А вот Александр Невский в
бриллиантах. Умели раньше ордена делать. Красив орден Ленина, но офицерский
Георгий краше. И строже. А тут и солдатские кресты. Серебро и золото. Сколько
золота!
Совсем Настя забыла, где она и зачем.
А сейф неисчерпаем. Монеты грудами. Ни дать ни взять - пещера сокровищ, в
которую попал АлиБаба. И бусы, и серьги, и кулоны. Это тоже - расстрельных
подвалов добыча. Слитки, самородки. Тут вспомнила Настя Жар-птица, что если
она - АлиБаба в волшебной пещере, то где-то рядом должны быть и сорок
разбойников. Ладно. Забудем о сапфирах и рубинах. Надо о главном думать.
Есть ли тут главное?
Есть. Главное.
Лежит сейф на боку, и потому полки в нем не полками служат, а разделительными
стеночками. Вот оно, то самое, что она искала, - стальной портфель с острыми
углами.
Еще не раскрыв его, Настя знает, что это то, что ей надо. То, что надо
Сталину. То, что надо Бочарову. Это "Контроль-блок". Это ключ ко всем системам
связи Советского Союза. Тяжеленный портфелище. На боку под ручкой - простая
совсем застежка. Даже обидно, что несерьезная застежечка. Для того только и
прилажена, чтобы створки не раскрывались. Даже разочарованием от этой
застежечки дохнуло.
Положила Жар-птица стальной портфель на пол, расстегнула застежку и подняла
крышку.
Внутри бархат черный. Точно как в футляре для бриллиантового ожерелья. Вместо
бриллиантового ожерелья - две никелированные стальные пластины со множеством
дырочек. Между пластин невероятное переплетение золотых проволочек и всяких
деталек: смесь электротехники и ювелирного искусства. Стальные пластины явно
предназначены для того, чтобы ни при каких ситуациях внутренность
электротехническая не была бы повреждена. Даже на вид, несмотря на всю
ювелирную тонкость внутреннего устройства, штука кажется несокрушимой и
непробиваемой. Как Холованов ухитрился дело такое прошляпить? Как Бочаров
сумел Холованова выследить и эту штуку украсть?
Не время сейчас эти головоломки решать. "Контроль-блок" - в портфель стальной,
портфель - в мешок.
Что тут еще у Бочарова? Еще бриллианты горстями, изумруды, алмазы
необработанные, белый металл в слитках. Серебро или платина? Платина. Все это
неинтересно. Что еще? Еще папки. Папки запечатаны в большие конверты грубой
серой бумаги. На конвертах печати. На одном конверте надпись: "Гуталин" и
смешной портрет товарища Сталина. На двенадцати других конвертах надписи:
"Дракон" и портреты Холованова. Карандашом. Неплохо кто-то рисует. Жар-птица
уважает всех, кто рукой своей владеет. Человек должен уметь рисовать. И писать
стихи.
"Гуталина" - в мешок. А что с другими конвертами делать? Прочитать. Запомнить.
Уничтожить.
Сидит Жар-птица, читает.
Развернулась вдруг перед Настей тайная жизнь Холованова, широко известного под
кличкой Дракон. Читает Настя, удивляется. Так вот ты каков!
Стало совсем темно. Включила фонарь. При фонаре читает. А документов на
Дракона множество. И стенограммы подслушанных его разговоров. И справочки
какие-то. На Сталина всего одна папка. Потому как за Сталиным особенно не
понаблюдаешь. Сталин все время за кремлевскими стенами. Сталин все время в
своих дачах-крепостях. Потому на Сталина всего Одна папочка. Может быть,
что-то еще с дореволюционных времен. Папка с надписью "Гуталин" ее не
интересует. Опечатана печатью Куйбышевского управления НКВД и пусть так под
печатью и остается. Товарища Сталина контролировать не надо Товарищ Сталин вне
подозрений. А вот Дракон должен быть под контролем.
Срывает Настя печати с пакетов, разворачивает папки и читает жадно. Дракон по
свету летает. Там самолет заправляли. Тут самолет ремонтировали. Там он в
гостях был, тут - на концерте. И соревнований у него вереница. И девки вокруг
него, и девки. Гирляндами. Гроздьями. И фотографии "в папочках. Холованов на
отдыхе... Холованов в кругу... Холованов в Ялте. Холованов в Сухуми. Холованов
в "Метрополе". Вот и себя Настя нашла. Вот она отбирает букет у здоровенной
девахи, а на лице написано: "Отдай, гадина, букет. Застрелю". Тут же в кадре
Холованов. Или вот Настя в передничке белом с серебряным подносом, из-за
кулис... А вот Настя пушистая, как полярник. И Холованов рядом. Вот Настя в
белом гранитном дворце, в своих покоях. Раздевается. Срам какой. Качество
фотографий бесподобное. Все видно. А Холованов в другом крыле дворца. Вот и
его фотография. Он тоже раздевается. Тоже парится в бане финской. Тоже в
бассейне плавает. Так у него и свой бассейн был, и своя баня.
Если бы он в ту ночь пришел к Насте, то она бы его прогнала.
Но он не пришел.
Голоса.
Прокололо ее, пронизало. Где это она? Огляделась. Она в церкви. Отчего с
фонарем сидит? Оттого, что день кончился и сумерки спустились. Увлеклась. День
ушел. Пришла ночь. А ночью тут в церкви опять пляски до утра.
Открывают дверь. Идут.
А Настя рычагом дверь сейфа закрыть решила. Чтоб в глаза дверка открытая не
бросалась. Не получается. Привалила шпалой, чтоб нутро его растерзанное
бриллиантами не сверкало. И ладно. И сойдет. И между колонн - тенью. Тенью. К
стропе. А они уже тут. А они уже зажигают свечи.
По стропе - вверх она. Вверх. А зал все светлей. Внизу от свечек растаял мрак,
а на хорах, под куполом - тьма. И туда, во тьму. Настя по стропе, как паучок
расторопный по паутинке, взбирается. Скользнула на балкон, стропу вздернула.
Затаилась. Не увидели ли ее? Не услышали ли?
Мет. Люди в полумраке своим заняты. Столы накрывают.
Тогда по лестнице - на вершину колокольни, через пролом - на кирпичные узоры,
осторожно по ним вниз на крышу, а там уже совсем просто. Жалко, что груза на
ней больше, чем на верблюде из фильма "Джульбарс".
Что с папками делать? Все тринадцать далеко не унесешь. У нее на спине в мешке
еще и "Контрольблок". Шестнадцать килограммов, а давит на плечи, как плита
минометная.
"Контроль-блок" она с собой понесет, а от папок надо освобождаться. Одну, ту,
которая на Сталина, - спрятать. Остальные сжечь. Куда прятать? Где жечь?
Пролеском Жар-птица неслышно бежит, как лиса, курочку укравшая.
Куда же папку на Сталина прятать? В могилу зарыть? Как потом найти? И если она
спрячет, а Бочаров найдет? Надо так прятать, чтоб не нашли. И сама себе под
ноги - нафталину, нафталину. И табаку. Чтоб собачки потом чихали.
Из зарослей сиреневых видит Жар-птица, нутром чувствует: тихая паника на
спецучастке НКВД. Еще никто не стреляет, еще никто в горн не трубит, никто в
колокола не бьет. Но тревога. Дело понятное: холуи из тайного блудилища каждую
ночь в щебне видели огромный ржавый опрокинутый сейф. Привыкли к нему.
Психология людская: если лежит на виду, если ржавый и опрокинутый, значит,
пустой. Запер его кто-то когда-то, так он запертый и лежит. А сегодня вошли
холуи в церковь переходом подземным, принялись за дело свое привычное, вдруг
ослепил их сейф открытый бриллиантами. Что-то взять из открытого сейфа не
посмели. Знают силу гнева бочаровского. Знают руку хозяйскую. Побежали к
Бочарову, сообщили, на колени пали: не виноваты...
Ночь на спецучасток НКВД ложится, паника нарастает.
Выбралась на лужайку к загону. Шкафы вдоль стеночек подковой. А ворота в загон
не заперты. Потому как нет сейчас тут никого. Потому как загон на территории
спецучастка. Незачем его охранять, как незачем охранять пустой барак, как
незачем запирать пустой карцер. Осмотрелась Настя и - в загон. Кто здесь
искать додумается?
Вытоптан расстрельный загон, как бывают вытоптаны загоны для скота на
мясокомбинате. Собачкам тут трудно будет искать. Тут запахи тысяч людей
смешаны.
Какой шкаф выбрать? Крайний справа. Грунт - песок. Руками Настя песок гребет
из-под железного шкафа. Роет, как лисонька под курятник.
Вырыла. Конверт опечатанный с делом на Сталина - в ямку под шкаф железный. И
зарыла.
И табаком вокруг. Табаком. Кто догадается? А ей потом найти легко. Даже если
шкафы уберут, место, где они стояли, еще год будет проглядываться.
Что с другими двенадцатью делать? Костер разжечь? Много тут ям. Разжечь в яме
костер. Со стороны не увидят. И времени много не потребуется. Потом уходить.
Но как из зоны выйти? Не выйдешь. В обычной обстановке не выйдешь. А сейчас
караулы везде усилены, сейчас все на ноги подняты... Войти сюда было легко,
имея документ Центрального Комитета, а выйти как? Не зря товарищ Сталин
говорил, что на смерть посылает. Бочарову труда не составит ее тут по чахлым
пролескам изловить, впихнуть в самолет и сбросить с парашютом, предварительно
узлов на стропах навязав. И доложить в Москву: жаль, но погибла. А можно и не
докладывать в Москву. Для Бочарова сейчас ситуация: пан или пропал. Не в
Москву докладывать, а связь под контроль брать...
И власть.
Прижала Настя "Контроль-блок" к груди как существо любимое: не отдам.
Мысль ее точным хронометром стучит: у-хо-ди, у-хо-ди, у-хо-ди.
Как уйдешь? Как входят в зону, так и выходить надо. Завтра исполнение на
спецучастке НКВД. Значит, сегодня эшелон телячьих вагонов в зону загнали...
Огромен спецучасток. Все у них тут. Даже станция. Вся прожекторным светом
залита. Паровоз шипит, семь товарных вагонов. От прожекторов свет слепящий,
почти синий. Патрули с собаками вокруг.
Только все внимание - на вагоны. Сюда, на станцию, паника пока не докатилась.
Вышла Настя на рельсы и спокойно к паровозу идет. Глупо, но что еще
придумаешь. Внимание охраны на вагоны, а не на паровоз; на кусты, что вокруг
вагонов, а не на открытое полотно железнодорожное.
А ей всего две минуты до паровоза дойти.
Дошла спокойно. Поднялась по лесенке в кабину. Мешок тяжеленный - на пол.
Пистолетным затвором клацнула:
     - Именем товарища Сталина...
А их трое.
Один с лопатой. Второй с ключом разводным. Третий без лопаты и без ключа. Но
лапы как клешни. Возьмет клешнями и выбросит из паровоза. И тесно в кабине.
Настя с пистолетом, а они как бы вокруг нее. Хорошо именем товарища Сталина
прикрыться. Только мало ли таких по России шастает, чужим Именем прикрывается.

     - Именем товарища Сталина... - а дыхание срывается.
И они слышат, что срывается. Волнуется девочка. Волнение - признак
неуверенности.
     - ... Приказываю! Не орать. Не шуметь. Пары поднимать. Сейчас едем. Куда едем?
Вперед едем. Папки из этой сумки жечь. Только трепыхнитесь, перестреляю к
чертовой матери.
Делать нечего. Нехотя, лениво эдак, зачерпнул кочегар уголька и в топку
бросил.
     - Больше, гад, бери. Копай глубже, кидай дальше! Дальше кидай. А то башку
запломбирую.
Другой в топку папку бросил с надписью "Дракон". И еще одну.
     - Быстрее.
Еще бросил папку. И угля в топку влетело. И еще. И еще пара папок.
А третий, главный самый, с лапами-клешнями улыбается. Недоброй улыбкой.
     - А пистолет у тебя настоящий? - и лапы-клешни к пистолету потянул. И нельзя
Насте пока стрелять. Нельзя. Пока паровоз стоит. Пока... Но что делать? Нажала
легонько на спуск, пистолет и грохнул. Прожгло плечо главному. Не в грудь
Жарптица ему, чтоб не до смерти.
Пуля "Люгера" имеет хорошее останавливающее действие. И отбрасывающее. Бросило
главного в сторону, осел он и вывалился из будки.
     - Вперед!
Бросил второй дядя ключ, ухватил за рычаги, потянул какие следует, дал пару в
цилиндры. Провернуло колеса. Дернуло поезд. Лязгнули буфера, и покатился лязг
от первого вагона к последнему. Выдохнул паровоз со свистом тонну пара и снова
вроде вздохнул, и выдохнул с шумом. Снова дернуло состав, и снова покатился
лязг к концу поезда. Медленно-медленно тронулся поезд.
В будку паровозную морда красная заглядывает.
Сам на земле. Только морду видно да штык. На уровне Настиных ног морда. Но
ухватился за поручни и все выше взбирается:
     - Куды? Куды! Тудыть твою!
Можно было бы ухватиться руками за поручни и ногой вышибить красную морду из
кадра. Но понимает Жар-птица в секундные доли, что ухватиться руками за
поручни - потеря времени. Ухватиться руками за поручни означает - пистолет
опустить, потом колено к подбородку вознести и рубить ногой вниз. На все это
время надо. Нет у нее времени. И в будке она не одна.
Все это она не умом понимает, а внутренним чувством. И потому у нее наоборот:
вначале решение исполняет, потом его принимает, а уж после обосновывает. Как
только краснорожий со штыком полез в будку, за поручни хватаясь, Настя, не
глядя на него, не целясь, от контроля за кочегаром и машинистом не отвлекаясь,
подняла "Люгер" и нажала на спуск. Грохнул выстрел, гильзу из патронника
вышвырнуло, звякнула гильза по будке железной и затерялась в кусках угля, в
мусоре на полу. А после поняла, что единственно правильное решение - стрелять.
Стрелять без разговоров и прямо в морды. Между глаз.
Не целясь.
Помощник машиниста с кочегаром мигом сообразили, что тут не шутят: пошла
лопата мелькать, летит уголек в топку так, вроде сам товарищ Стаханов
вкалывает. Выдохи паровозные чаще и чаще. Ух-ух, и снова ух-ух. Потом
ух-ух-ух. Скорости все больше. Папок в сумке все меньше. Вот и последняя с
углем в топку влетела.
На паровозе порядок революционный. Прет паровоз. Знает Настя: впереди заперт
путь паровозу воротами железными. И караул у ворот с пулеметом, с собаками.
Только это ее пока мало заботит. За паровозным тендером - вагон. Не простой, а
с тормозной площадкой. Вот главная забота. Потому как на тормозной площадке
охрана. Это она тоже не разумом понимает, а чувством внутренним. Так быть
должно.
Так и есть. И с тормозной площадки еще одна морда красная через тендер
угольный выглянула: куда это мы вне расписания катим, и что это за стрельба?
Глянула морда и скрылась. Только штык торчит.
Ждет Настя на угольной куче. Выглянула морда. А она - бабах. Скрылась морда. А
винтовка со штыком грохнулась и вылетела в черную ночь.
Но ведь не один же он там. Двое должно быть.
Швырнула Жар-птица туда кусок угля. Вскочила сама на груду угля и туда в
площадку тормозную два раза: бабах, бабах.
А над нею лопата свистит.
Отскочила Настя с того места, на котором стояла, скользнула и падает. И в
падении "Люгер" наводит и стреляет. В страшного дядьку с лопатой. Взревел
кочегар. Со всех сторон - стрельба. Навалился на нее кочегар. У самого кровь
горлом.
Вырвалась Жар-птица из-под убитого кочегара.
Она ему в лицо одну пулю всадила, а в спине у него десяток пробоин.
Тут и врубился паровоз в ворота.
Если бы успела Настя встать, то при ударе понесла бы ее инерция вперед и
бросила на рычаги, трубки, манометры; на топку распахнутую.
Но не успела Настя встать, и потому в момент удара подбросило ее на угле,
потеряла она сознание на мгновение, не слышала потому ни грохота, ни скрежета.

Ждало тело ее падения в бездну, но удержался состав на рельсах. Открыла
Жар-птица глаза: вроде как в новом мире. Всю обстановку заново оценить надо.
Она ее сразу всю ухватила, не успев даже словами выразить. Стучит паровоз по
рельсам, значит, проломал ворота, сам при этом с рельсов не сошел. Скрежещет
что-то. Это обломки ворот и обрывки колючей проволоки по земле волочатся. Жива
она. Тоже понятно. Она с кучи угля по охранникам на тормозной площадке
стреляла. Кочегар в это время на нее лопатой замахнулся. И убил бы. Но
выстрелила Настя ему в лицо, и в это же время охранники у ворот всю будку
паровозную пулями изрешетили, заодно изрешетили помощника машиниста и
кочегара. Кочегар упал на нее, прикрыв от пуль.
Темнота. В темноту поезд несет. Во мрак. Это тоже понятно: обломки ворот
разбили прожектор и фонари паровозные. Только топка внутренность кабины
паровозной белым светом освещает.
Одна. В кабине паровозной. Взбесился паровоз.
Выдыхает энергично, как спринтер на дистанции. За какой рычаг тянуть? За этот?
Страшные рычаги: потянешь не тот, взорвется котел. Стрелки и так все
зашкалило. И скорость выше и выше. И ритм колесный, точно как танец смерти у
людоедов племени тумбу-юмбу.
Ничего не видно. Только слышно: по крышам бегут. Прикинула Жар-птица. Было у
нее два полных магазина. Два магазина по восемь. Шестнадцать патронов. Сколько
осталось? Сколько охранников на тормозных площадках? И куда бегут? И пуст ли
поезд? Может, он зэками забит? Ясно, забит. Вечером эшелон в зону расстрельную
загнали. В четыре утра разгружать планировали. И группами по пятьдесят - к
шкафам. Ясно, забит эшелон. Иначе не охраняли бы его пустой.
Однозначно: в эшелоне приговоренные, к смерти.
Это строители подземного города в Жигулях. Износившиеся строители.
Прет эшелон во мрак и вроде качается слегка. И вроде рев прибоя Настя слышит.
Все сильнее поезд качает. Даже в паровозе качание ощутимо. Из стороны - в
сторону. Из стороны - в сторону. И рев: ухх. Влево понесло: ухх. Вправо: ухх.
Рассказывала Анна Ивановна, учительница интеллигентная, полный срок
оттянувшая, что есть такой прием из-под расстрела уйти. Если понимают люди,
что везут их на смерть, и если везут их не в столыпинах, а в краснухах, то
есть шанс освободиться. Не всем.
Все, сколько есть людей в вагоне товарном, разбегаются и валятся на стенку:
ухх. Разбегаются и. валятся на другую: ухх. И песню орут: "Мы умрем!" Припев у
нее: ухх!!
Поначалу толчки влево-вправо никак на вагон не действуют. Они - людишки тощие,
немощные, а он - вагон многотонный. Но упорству человечьему покоряются даже
вагоны многотонные. И паровозы. Понемногу начинает вагон раскачиваться.
Вправо. Влево. Вправо: ухх! Влево: ухх! Чем больше скорости, тем лучше.
Конвою, ритм уловив, лучше прыгать с тормозных площадок. Тут уже ничем не
поможешь: если охрана ритм раскачивания уловила, то и зэки в других вагонах
его уловили. И поддержали. Пафос самоубийственного освобождения по закрытым
вагонам как по бикфордову шнуру передается. И по эшелону песню орут: "Мы
умрем!" И во всех вагонах бросаются на стены в едином порыве, в едином ритме.
Перед смертью к человеку освобождение приходит. Остается человеку несколько
минут жить, но понимает, что мертв уже, что от смерти уже не увернуться, и вот
она сейчас... Вот именно в этот момент человек становится свободным. Он
бояться перестает. Нечего ему больше бояться!
И не в том свобода, что кто-то из них, может быть, не свернет шею, а в том,
что не боятся люди смерти и вообще ничего не боятся.
Стоит только отрешиться от этого липкого, от этого мерзкого страха смерти, и
человек свободен. Если смерти не бояться, то все остальное не страшно.
А чего, спрашивается, ее бояться? Один же черт, всем нам подыхать. И вот
только перед смертью люди понимают, что зря всю жизнь боялись. Отрешиться бы
давно от страха, совсем бы другая жизнь была...
Стонет эшелон, стонет, раскачивается: вправо, влево, вправо, влево... Ухх,
ухх, ухх...
Настя узнала: это именно тот гул, это именно то раскачивание смертельное. Мало
кому живым из катастрофы уйти удастся. Может, никому. Кто знает, под какой
откос лететь предстоит. Кто знает, на какие скалы вагоны упадут, в какой реке
утонут. И сейчас смерть заберет всех. А пока свобода ликует по запертым
вагонам. А пока орут люди и бросаются от стены на стену в веселье
самоубийственном, в восторге предсмертном. Нарастает ритм, как пляс шамана.
Все чаще, все чаще. И конвоиры на крышах вагонных больше не стреляют в Настю.
Не до нее. Тем, кто на тормозных площадках остался, хоть прыгать не высоко. А
тем, кто на крыши забрался, каково им?
А Насте хорошо. Она тоже в самоубийственном ритме. Ей тоже весело. У тех в
вагонах выхода нет. Двери - в замках, окна - в решетках. А у нее есть
возможность прыгать. Только из ритма выходить не хочется: ухх! ухх! Вправо.
Влево. Вправо. Влево.
В любой момент наступит резонанс, совпадение амплитуд, и полетим все вверх
колесами. Полетим в смерть.
Последняя мысль в голове Жар-птицы: бросить ли "Контроль-блок" в топку? Если
бросить, оплавятся контакты, и получится слиток золота и стали. Никому им не
воспользоваться, и пусть сами выкручиваются, как знают. И пусть сами делят
власть, как умеют.
И еще одна мысль: а почему же я не прыгаю, если возможность есть?
Упрекнула себя: слишком. Жар-птица, смертью увлекаешься. "Контроль-блок" можно
спасти. Можно товарищу Сталину доставить и заработать еще один орден Ленина...
или пулю в затылок.
     - Трудно ей из самоубийственного ритма возвращаться, это так же трудно, как
уходить от хороших друзей навсегда.
Сбросить бы скорость паровозную.
Дернула Настя за один рычаг, за другой - нет толка. По ступенькам - вниз.
И уже локомотив раскачивается в общем ритме. Не с такой амплитудой, как
вагоны, но скоро и он буду качаться, как они.
Мешок за плечи, руками за, голову - и вниз под откос.
И острые камни, и "Люгер" на боку, и "Контроль-блок" за спиной, и ветки злых
деревьев, и свист ветра - все обрушилось на нее сразу.
Парашютистка-десантница, самбистка, знает она, что скрутиться надо мячиком,
сгруппироваться. Борцы про это положение говорят: чтобы ничего не торчало.
Так Жар-птица и поступила. Летит в темноту, комочком сжавшись. И сразу рот
кровью горячей переполнило. И катится Настя под откос, и видит черный страшный
поезд над собою. Гремит поезд сталью и людскими воплями.
И не понять, летит одна под откос, кувыркаясь, или вместе с нею летит
локомотив с вагонами, с орущими людьми...
Не понять.

        ГЛАВА 17
Нет страшнее боли, чем боль возвращения к жизни...
Лежит Настя лицом вниз. Вся до последней клеточки соткана из боли, вся
переполнена радостным Ожиданием освобождающей смерти. Вот сейчас смерть
подойдет, едва коснувшись, поцелует, улыбнется ей Настя тихой улыбкой. И
заберет ее смерть с собой.
Это сладостное ожидание ей знакомо: парашют хлопнул над головой и тут - земля.
И ждешь...
Но не пришла тогда смерть. Нет ее и на этот раз. Вместо смерти возвращается
жизнь. И это самое страшное.
Так бывает в жизни народа: тысячу лет карабкается вверх, вверх, вверх. И
надоело карабкаться, ломать ногти и задыхаться. Устал. Остановился народ. А на
высоте удержаться можно - карабкаясь. Остановился народ и заскользил.
Заскользил и сорвался. И так хорошо вниз лететь, никакого напряжения, ничего
делать не надо, летишь, воздух свежий, думать не надо, ни о чем заботиться не
надо. И всем ОБИДНО: народ в движении. С ускорением. Аж в ушах свистит.
Потом удар.
Для некоторых народов удар бывает смертельным.
И исчезают народы. Но некоторые не погибают, и не исчезают. И чудовищная боль,
боль хуже смерти переполняет тело и душу народа. И сознает: переломаны руки и
ноги, возможно, хребет и шея, все в крови, все болью пропитано. И боли
мучительны. И колышутся голоса: как хорошо было падать! И есть возможность
падение продолжить: вокруг пропасти, и там за карнизом - пустоты бездонные,
только вскользнуть... Боли невыносимы. Карабкаться снова? Тысячу лет? И
хочется в пропасть...
Страшно возвращалась жизнь в ее тело. Лучше бы не возвращалась. Гудит голова
колокольным набатом, чугунные молоты дробят позвоночник. Она шевельнула рукой
и вскрикнула. Она прокляла жизнь, в которую злая судьба возвращает ее. И
решила никогда не жалеть жизни. Ни своей, ни чужой. И встретить смерть кроткой
улыбкой, когда бы ни выпала ей смерть, сейчас или потом, какой бы ни выпала ей
смерть: в собачьих зубах или в опилках расстрельного подвала.
Лучше бы скорее. Лучше бы прямо сейчас.
Но смерть гуляет близко, Настю не замечая. Гдето рядом летел вверх колесами
поезд. Вот там сейчас пирует смерть. Где-то рядом рыщут чекисты с собаками,
добивая тех, кто выбрался из-под разбитых вагонов. Но ищут они Настю. Даже не
ее, а "Контроль-блок". Им не дано знать, зачем. Им приказали. Им приказал
Бочаров. Для Бочарова получить "Контроль-блок" - вопрос жизни и смерти. И для
Ежова. И для Фриновского. И для Бермана. Так что не над одной Настей смерть
крылья распустила. И для товарища Сталина вырвать "Контроль-блок" из лап НКВД
     - вопрос жизни и смерти. Отключить Сталина от связи - это отключить от власти.
Отключат связь и будут передавать приказы от сталинского имени...
Непонятно, почему смерть не идет. Разве трудно Бочарову догадаться, что Настя
могла выпрыгнуть раньше и сейчас лежит где-то рядом с насыпью. Разве трудно
найти и убить?
Тихо совсем Настя позвала смерть. Ответила смерть лаем своры чекистских псов.
Ответила прямо с насыпи.
Но не подошла.
Свиреп и страшен старший майор государственной безопасности Бочаров. Если бы
на нее у него шерсть была, так стояла бы та шерсть сейчас дыбом. И взгляд его
не прям, а вроде чуть скошен, вроде он себе все за спину смотрит, вроде без
лая и без рева вцепится сейчас зубами в глотку кому-то невидимому за своей
спиной. Та самая в нем неподвижность, которая у собак бывает в самый последний
момент перед яростным броском, когда стоит пес и
Не знает она, сколько времени лежала не шевелясь. Может, минуту. Может, час.
Может, день. Мозг ее работает ясно и четко. Как всегда. Но времени не
замечает. Время просто не существует. Точнее, Настя существует вне времени.
Нельзя сказать, что она живет. Не живет, а блуждает между болью и вечностью.
Вновь она прокляла жизнь и поклялась себе не жалеть жизни, когда ее будут
убивать. Ей никогда не приходило в голову, что можно тихо, спокойно умереть.
Она знала, что ее зарубят топором. Знала, что поднимут на нож. Знала, что ей
однажды в затылок стрельнут. Другие возможности она представить не могла. Это
была та самая граница, дальше которой ее воображение не шло. И тут она
чувствовала себя младшей сестрой Сталина. Он тоже не мог умереть сам. Ночами
Настя отчетливо видела морду террориста, который стреляет в товарища Сталина,
руку ближайшего друга, который в стакан с водой порошок сыплет...
Ясно ей, почему смерть к ней не подходит: от каменной насыпи ее отбросило к
лесному озеру, и тело лежит не на острых сухих камнях, а в мягкой холодной
влаге. Протянула руку, опустила ладонь в чистую воду. Зачерпнула воды.
Плеснула в лицо. Еще. Подтянулась к воде. Опустила лицо в воду, непонятно,
куда смотрит, и непонятно, над чем песья голова размышляет.
Подняла голову. Попила воды. Где же "Контрольблок"? Вот он. За спиной. В
мешке. Не поломался? Разве такая штука ломается? Такую железяку хоть с
самолета бросай. А может, он ей жизнь спас, как броневой плитой спину прикрыв.

Попыталась встать Настя. Не вышло. Поползла. Сползла в воду. Обожгла
октябрьская вода, как крапива. Но тренирована Настя. Легче в воде. Ледяной
компресс. Поплыла. Нырнула, чтоб и голове легче. Вынырнула.
Мелкое озеро. По грудь, по шею. Иногда ил под ногами, иногда коряги. Камыш по
берегам. По насыпи цепь идет. Прочесывают. Опять с собаками.
Большой черный пес остановился там, где она совсем недавно была. Принюхался.
Пошел было вперед. Остановился. Огляделся. Вернулся. Еще принюхался. Сумерки.
Не знает Настя: сумерки потому, что темнеет, или потому, что рассветает.
Побежал пес дальше.
Сторонятся подчиненные Бочарова. На глаза стараются не попасть. Потому как
расстреляет. Расстреляет потому, что ему сейчас кого-то расстрелять надо.
А кому-то на доклад к нему идти
Идут.
Самая простая наука - тактика. Нужно представить себя на месте противника и
попытаться понять, каких действий он ждет от вас. И поступить прямо наоборот.
Сделать то, чего он не ждет. Вот и вся тактика. Плохо Насте совсем. Нужно от
боли отвлечься. Нужно о чем-то думать. Думает Настя о Бочарове. Представила
себя на его месте.
Доложили Бочарову: машинист паровоза ранен, но жив. Сообщил: залезла в паровоз
девка в штанах с пистолетом, с мешком заграничным. В топке паровозной папки
жгла. Сколько папок? Десять-пятнадцать. И стреляла, падла, в кого ни попадя.
Взбесилась. Глаза, что у ведьмы.
Одно Насте спасение: к Сталину идти.
Но на дорогах сейчас Бочаров засады выставит и кордоны. И во всех деревнях. На
всех станциях и пристанях. Оповестит Бочаров все почтовые отделения,
телеграфные и телефонные станции. Нет у Насти возможности со Сталиным
связаться. Радиостанции нет, а телефон, телеграф и вообще все системы известно
в чьих руках.
Еще доложили Бочарову: поезд, проломив ворота, прошел девять километров и
сошел с рельсов. Причина катастрофы непонятна. Железнодорожное полотно в
районе катастрофы повреждено, но не это причина катастрофы: не оттого крушение
поезда, что путь поврежден, а путь поврежден оттого, что поезд переворачивался
и под откос летел. Поврежденный путь - не причина катастрофы, а следствие.
Причину катастрофы пока выяснить не удалось. Из-под обломков извлечено сто
тридцать два обезображенных трупа. Нет ли женского трупа? Нет, женского нет.
Но работы продолжаются. Под обломками явно есть еще трупы. Девятнадцать
раненых найдены в районе катастрофы и добиты. Есть предположение, что не менее
сорока заключенных с легкими ранениями и ушибами сумели уйти в разные стороны.
Поиск и преследование организованы.
Молча Бочаров доклады слушает. Церковь он сам обследовал. Сейф вскрыт. Не
взломан, но вскрыт. Чисто вскрыт. Профессионализм за гранью вероятного. Много
на своем веку Бочаров вскрытых и взломанных сейфов видел, а такой чистой
работы не встречал. По долгу службы старший майор государственной безопасности
Бочаров лучших медвежатников страны по почерку знает. Всех в памяти перебрал.
Нет сейчас в Союзе такого мастера. Голову на отгрыз: за последние
десять-пятнадцать лет так чисто медведя никто в Союзе не вскрывал. Понятно,
это не Жар-птица работала. Работал профессионал самого крупного калибра. Но
откуда он взялся? Медвежатников старой классической школы всех извели, вымерли
они, как динозавры. Точнее - истребили их, как волков в Германии, как
горностаев на Руси. В будущем они снова возродятся. Но на данный момент, на
октябрь 1938 года, их пусть временно, но извели. Похоже, вынырнул великий
медвежатник из прошлого, вскрыл сейф и снова в прошлое ушел.
Гуталин сам урка. Тифлисское казначейство с партнерами курочил. Вся Европа
восторгом исходила, когда товарищ Сталин банки грабил. За что ни возьмется,
все у него получается. Гуталин к мастерству вскрытия сейфов явно неравнодушен.
Может, где-то держал Гуталин медвежатника высшего класса для такого случая? А
как тот медвежатник на спецучасток пролез? И куда девался? Был когда-то на
Руси легендарный Севастьян, так нет его давно. Пропал еще в Гражданскую. Вот
только Севастьян один так и смог бы сработать. Больше некому.
Странный Севастьян, однако. В сейфе не тронута коллекция орденов, не тронуты
бриллианты, монеты, слитки и самородки. Севастьян хоть горсть бы бриллиантов в
карман сунул...
Но главное пропало. Пропали папки на Гуталина и на Дракона. Пропал
"Контроль-блок". Без этого двадцатисемикаратовый голубой бриллиант Бочарову не
в радость.
Скрипит Бочаров зубами.
Прикинула Жар-птица: вдоль железнодорожного полотна дороги нет. И вообще рядом
дорог нет. Машины сюда не пройдут. Другого паровоза у них нет. А пешком десять
километров - путь не близкий. Проверить всю линию от спецучастка до места
крушения не просто. Настя может под обломками разбитого поезда лежать. Могла
сгореть. А могла и спрыгнуть. Причем могла спрыгнуть сразу после того, как
локомотив проломил ворота спецучастка.
Лес и болота. Она могла уйти далеко, могла захватить коня, велосипед, машину,
могла выйти на железнодорожную магистраль и прыгнуть на проходящий поезд.
Кроме того, знает Бочаров, что Настя какой ни есть, а все-таки диверсант:
одежда и обувь пропитаны составом "ТК", человек запаха "ТК" не улавливает, а
собаке этот запах вроде молотком в нос.
В общем, если поставить себя на место Бочарова, то задача не такая и легкая.
Ко всему - в разбившемся поезде могли уцелеть заключенные. Те, кто уцелел,
разбегаются. Сколько их, неизвестно. Они могут в округе воровать
продовольствие, одежду, лошадей, машины, оружие, нападать на людей. Сейчас
посыплются доклады из районов, поди разберись, куда силы бросать.
Сидит Бочаров, думает. Машинист уверяет, что одна она в паровозе была. А где
же тот медвежатник, который сейф открыл? Черт с ним, с медвежатником. У нее с
собой были папки и что-то тяжелое в мешке. А в лес она уходила с легким
мешком. Следовательно, все силы только на поиск девчонки. Куда она может
пойти? Может пойти на восток. Откуда-то с Урала может вызвать самолет, и ее
заберут. Может пойти на запад. Но на запад - Волга. Волгу надо переплыть. В
октябре дураков нет через Волгу плавать. А все причалы, пристани, все лодки -
под контроль. Мост через Волгу тут один. Железнодорожный. Мост и так под
полным контролем. Мост ей не перейти. Еще есть мост железнодорожный под
Ульяновском - это сто пятьдесят километров вверх по течению. И мост
железнодорожный под Саратовом. Это триста километров вниз по течению. Но все
мосты под контролем. Железнодорожным мостом не пройдешь и поездом не проедешь.
Проверяются все поезда.
Только слышал давно Бочаров краем уха, что вроде у Гуталина налажена какая-то
система железнодорожного движения. Какие-то поезда по каким-то тайным графикам
носятся по всей стране. Если Жар-птица посвящена в эту тайну, если знает
какой-то полустанок и время, когда там сталинский поезд останавливается, то
подхватят ее и увезут.
Все разъезды под контроль? Не плохо бы. Но уж очень страна велика.
Сидит Настя, думает. Бочаров мог позвонить Ежову, и тогда все НКВД против нее.
Тогда все станции, все аэродромы под контролем. Тогда все телеграфные и
телефонные станции ждут, где она объявится. И не пропустят. Ее поймают, как
только она попытается звонить или телеграмму отправлять. На той стороне Волги,
на разъезде 913-й километр каждую субботу с двенадцати ночи до двенадцати дня
стоит ремонтный поезд "Главспецремстрой". Как через Волгу перебраться? Много у
товарища Сталина поездов-призраков, ходят они регулярно, много тайных мест по
стране, где они останавливаются Но доверен Насте только малый кусочек тайны:
только один разъезд.
И он на той стороне.
На правой...
Куйбышевскому управлению НКВД - боевая тревога.
Оперативная обстановка: в районе спецучастка НКВД вредителями преднамеренно
поврежден железнодорожный путь. На поврежденном участке пути потерпел крушение
спецпоезд с опасными преступниками, которых транспортировали на исполнение. Не
менее сорока преступникам удалось скрыться. Среди них - особо опасная
медвежатница Жар-птица, участница ряда массовых зверских убийств. Приметы:
возраст - 19; рост - 157; телосложение - правильное спортивное, некоторый
недостаток веса; нос прямой; глаза большие синие; лицо - овал; волосы русые
густые; стрижка короткая; одета в мужской костюм черного цвета
спортивно-туристического типа; обувь - черные высокие кожаные ботинки
необычной формы на толстых подошвах, рисунок подошвы и каблука полностью
соответствует рисунку советского армейского сапога офицерского состава; имеет
с собой вещевой мешок иностранного образца; вооружена пистолетом системы Люгер
"Парабеллум308" и немецким охотничьим ножом "Золинген"; исключительно опасна.
При встрече - истребить на месте. Докладывать немедленно.
А что начальник Куйбышевского управления НКВД старший майор государственной
безопасности Бочаров теперь должен докладывать в Москву товарищу Ежову?
Доложить, что Гуталин что-то пронюхал и прислал девку на разведку? Доложи
такое Ежову, перепугается, побежит у Гуталина прощения просить.
Или доложить, что девка пронюхала, где "Контроль-блок" лежит, и украла его?
Или, может быть, доложить Ежову, что эшелон с приговоренными к смерти уже
находился на спецучастке, но угнан девкою и разбился, при этом половина
приговоренных разбежались?
Семь бед - один ответ. Надо переворот начинать. Срочно. А Ежову шифровку:
поезд с приговоренными к смерти разбился на подходе к спецучастку, в поезде
особо опасная...
"Начальникам управлений НКВД Ярославской, Костромской, Горьковской,
Саратовской, Пензенской, Сталинградской, Пермской, Кировской...
... глаза большие синие, лицо - овал... истребить... Ежов".
Листает товарищ Сталин отчеты о московских слухах. Все об одном: в Сибири
объявилась банда. Сорок человек. Все убийцы. Все приговорены к смерти.
Стреляют в кого ни попадя. Банда называется "Птица смерти". Во главе - девка
невиданной красоты. Глаза большие синие. Банда пробивается к Москве, но НКВД
не дремлет: все мосты через Волгу блокированы, все лодки - под контролем, у
каждой лодочной станции - засада, на каждой пристани - патрули с собаками.
Поднял товарищ Сталин телефон:
     - Товарищ Ежов, вы что, банду обезвредить не можете?
     - Товарищ Сталин, подняли на ноги все НКВД и армию. Обязательно найдем и
истребим на месте. Особые указания даны в отношении атаманши. Уничтожим,
товарищ Сталин.
Плывет Настя в черноте чернильной. Страшно. Рассказывали, что щуки на Волге
хуже акул. По два метра длиной. Это сколько же ей в брюхо каждый день надо!
Откусит ногу, и вот тебе ужин. Еще про сомов-людоедов рассказывали. Те по ямам
глубоким лежат. Ночью к поверхности всплывают и хватают шиловцов. Те по пять
метров бывают и весят по триста килограммов. А есть еще и белуги в Волге. Те
тоже по пять метров длиной, только, весом не по триста килограммов, а по
тонне. Живут белуги по сто лет и больше. И много едят... Только и разницы, что
не по одной ноге откусывают, а сразу две.
Старший майор государственной безопасности Бочаров ругает себя: как близок был
к победе! Надо было просто в самый первый вечер взять эту девчонку с собой.
Взять с собой. Какая же стройная, какая изящная девочка! Где еще на Руси такую
найдешь? Она сложена для танца, она рождена для танца. Она подавляет в себе
танцевальный инстинкт. Ее надо было взять с собой, и она не удержалась бы. И
танцевала бы. И забыла бы все свои спецзадания. И рассказала бы ему, зачем ее
прислал товарищ Сталин. Но не взял ее Бочаров с собой. И вот она пропала.
Пропала, украв "Контроль-блок" и папки на Гуталина и Дракона. Как могла она
сообразить, где все это хранится? Как она могла вскрыть сейф? И когда?
Пропала. Провалилась сквозь землю. Или - сквозь воду.
И вот доложили Бочарову: рыбаками пойман вещевой мешок необычной конструкции.
На вещевом мешке, стоимость которого оценивается выше, чем рыбачья лодка, -
вражеские буквы. Персоналом спецучастка мешок опознан. С таким мешком
вражеского покроя в этих краях появлялась только Жарптица.
И Бочаров понял: наступило равновесие. Она утонула. "Контроль-блок" плавает
хуже топора. Топор стальной, а тут золото - тяжелый металл. Сталин не может
взять под контроль системы связи, но и Бочаров не может. Игра продолжается.
Мнится Насте сом усатый прямо под нею. И работает руками. И холод ее не берет
пока - тренированная. Вот если бы снизу кто-нибудь стальной решеткой прикрыл
от страшных рыб, то тогда и ничего. Или были бы у нее длинные лапки, как у
жука-водомера, чтоб по воде скользить, а в воду не проваливаться. Плывет
Жар-птица, за бревнышко держится. Бревнышко для того, чтобы "Контроль-блок"
под воду не тянул. Направления не теряет. Направление на белый бакен. Бакен
путеводной звездой впереди светит. Простой план: доплывет до бакена и будет
ждать караван. По Волге караваны так и шастают: буксир и шесть-восемь барж на
крюке. Караван против течения медленно идет. Особенно, если груженый. У
груженых борт низкий. Надо в темноте сообразить - груженый караван или нет.
Если пустые баржи, на борт не взберешься, будешь хвататься, пока следующая
баржа не накроет. Надо подплывать к самой последней.
Все это хорошо в теории. Только в темноте ничего не видно. На везение Настя
надеется. Больше не на кого надеяться. Делает она именно то, чего от нее не
ждут. План: выплыть ночью на волжский фарватер, прицепиться за баржу и
подняться на ней километров на двести вверх по течению, там - в воду и на
правый берег, потом правым берегом вдоль Волги уйти вниз. До Александровского
моста. До 913-го километра.
Прошел пассажирский пароход вниз по течению. Музыка гремит. Над волжской
волной - "Амурские волны". Но палубы пусты. Наверное, и каюты наполовину
пусты. Завершается сезон. Сидит Настя на бакене, только волнами ее качнуло.
Вверх прошлепал караван: буксир и шесть барж. К ним Настя было поплыла, на
фарватер выплыла далеко, но вернулась. Вонь бензиновая от барж на километр. Из
Баку гадость какую-то нефтяную Каспием до Астрахани гонят, потом Волгой на
север, на север, на север. На нефтеналивных баржах делать нечего, укрыться
негде. Прошел еще один пассажирский пароход. Теперь уже вверх по течению. Тоже
с музыкой: тут - "Славяночка". За пассажирским не угонишься, даже если он
против течения идет.
А вот буксир шлепает колесами. В нужном направлении шлепает. Скользнула Настя
с бакена в воду и на фарватер. Медленно буксир против течения идет, но и ей до
средины фарватера плыть. Качают волны ее. Дождик пылью водяной стелется. Без
капель. Успеть бы доплыть, пока караван мимо не пройдет. И вперед соваться
толку мало - под колеса попадешь. Вон как вертит! И не понять в воде, далеко
выплыла или не очень. Кажется, что сутками она плывет, а обернешься - бакен
рядом, вроде и не отплыла от него еще.
Повезло ей. Вообще говорят, что хорошему человеку всегда везет. А разве она у
нас плохая? Зацепилась за борт занозистый, подтянулась, взобралась. Рядом с
бортом огромная рыбина из-под воды пастью - хап. И хвостом бултыхнула как
веслом.
Чем баржа гружена? Баржи с астраханскими арбузами уже прошли. В сентябре. Этот
караван с зерном оказался. Шесть барж парами. Лучшего не придумаешь. Донская
пшеница идет на сталинградские элеваторы, а оттуда - вверх по Волге на север,
на север, на север. Каналами и реками до самой Москвы, до Питера, до
Мурманска, до Архангельска. Холмы зерна. Брезентами укрыты. Нырнула Жарптица
под брезент. Духота жаркая. Тут меж холмами зерна ложбины должны быть. Точно.
Есть ложбины, со всех сторон пшеница, сверху тент брезентовый, почти как над
вождями во время воздушного парада.
Пистолет Настя первым делом от воды отряхнула. Протереть бы, но нечем. Вся
одежда килограммами воды пропитана. Одежду выжала, на зерне под тентом
разложила. Из ботинок воду вылила и на ноги них. Пусть на ногах сохнут. Иначе
покоробятся, потом их на ноги не натянешь. Нагребла себе Настя постель.
Гребет, а зерно горячее, солнцем раскаленное, тепла своего еще северной осени
не отдавшее. Разлеглась-вытянулась. Зерном себя и засыпала. Дрожит вся. Зубы
как у щучки молоденькой клацают. Тянет буксир шесть барж, колесами по воде
шлепает, Побьют волны в борта. Дождик по тенту накрапывает. Никак Жар-птица не
согреется. Ветер крепчает, волны сильнее по бортам лупят. А ведь как хорошо,
что успела. Может, через час такие волны на Волге поднимутся, что не доплыть и
до бакена, такой дождь ударит, что не увидишь огоньков. И повезло. Баржа с
кирпичами могла оказаться. Или с рельсами. А в зерне хорошо. Понемногу дрожь
утихает.
Интересно, что Бочаров сейчас о ней думает? Вплавь ночью через Волгу в
октябре, чтоб за пароход проходящий цепляться и уходить на север? Такого
Бочаров не думает. И улыбнулась себе: ай да Жар-птица.
Снились ей расстрелы. И размышляла во сне: кто же за расстрелы отвечать будет?
Будут ли палачи отвечать? И является ли она сама палачом? Почему-то во сне она
называла людей, которые приводят приговоры в исполнение, палачами. Это
неправильный термин. И во сне она понимала, что неправильный. Не палач, а
исполнитель... Это у них там, у врагов, палачи. А у нас это почетная
романтичная профессия - исполнитель.
Она понимала, что спит, понимала, что во сне мозг человека работает, но мысли
путаются, и потому вместо четкого понятного всем термина использует
непонятный, расплывчатый, оскорбительный.
Итак, является ли она сама палачом? Смешно ей во сне. Какой же из нее палач?
Палач - это кто регулярно. А она только порхала возле этого дела. Важно так
Бочарову представилась: знай наших, я тоже исполнитель. Аж самой стыдно.
Бочаров за свою жизнь настрелял трупов пирамиды египетские, а Настя...
Исполнитель называется... Хотелось бы, конечно, этим делом всерьез заняться,
но, знать, не судьба. В монастыре расстрелы редко-редко бывают, и стреляют
понемногу. Так что ей лично отвечать не за что.
А другие, настоящие палачи? Будут ли они отвечать?
Спрашивается, а им за что отвечать? Разве они придумали Мировую революцию,
социальную справедливость и уничтожение классов, без которого справедливости
быть не может. Так что не за что палачам отвечать. Они просто выполняли
приказ. А будут ли отвечать, хотя бы после смерти, те, кто придумал Мировую
революцию и социальную справедливость?
Но тем и подавно не за что отвечать. Они лично никого не убивали.
И мозг ее, привыкший идеи формулировать, четко вывел формулу: "У теоретиков -
чистые руки, у исполнителей - чистая совесть".
Эту формулу она тут же забыла. Мозг ее нашел требовавшееся оправдание,
наступило успокоение, и больше расстрелы не снились.
Уснуло тело. Мозг не уснул. Мозг продолжает работу. Только свободен мозг
спящего человека. Только оковы сняты. Покачивает баржи на волжской волне.
Грохочет дождь по брезенту, как танковая колонна по булыжнику.
Светло. Выглянула из-под брезента. Холодно. Сыро. Тошно. Шлепает буксир
колесами по воде, словно ямщик нудную песню поет. Волны холодные валят. Ломит
всю Настю. Тело огнем горит. Утро. Слева по борту должны быть Жигули. Нет
Жигулей. Слева по борту рощи и овраги. Не мог буксир с баржами так далеко
уйти. А может, Настя не остаток ночи проспала, а еще целые сутки?
Может, заболела она?

        ГЛАВА 18
Осторожно спустилась с борта. Ноги в воду. В октябре вода в Волге-матушке
теплая. Раз не затвердела - значит, теплая.
Только показалось Насте, что зашипела вода.
Показалось, что ее, горячую, еще и кипятком ошпарили.
Минуту плыла, за корявый деревянный борт держась. И отпустила его. Качнуло
Настю на волне. Пошла баржа рядом, пошла, пошла дальше. А Настя Жар-птица
поплыла к правому берегу. К оврагам. К оползням. К рощам. К унылым полям.
Ногами отмель почувствовала, встала, долго к берегу брела. Выбралась. Решение
готово: "Контрольблок" с собой не нести. Не донесешь. Тяжеленный. Еле с ним
выплыла. И попадешься с ним, тогда всем плохо будет.
Еще когда плыла к берегу, обломки баржи разглядела. Никого вокруг. Остов баржи
в берег врезан и наполовину песком засыпан. Бока просмолены, не сгниют
никогда. Лежит разбитая баржа тут лет уже сорок. Значит, и еще столько
пролежит. Баржа - ориентир. Легко описать словами: на правом берегу Волги,
вверх от Жигулей, под песчаным откосом, на откосе две березки. Кому надо,
найдет. Кому надо, все разбитые баржи на правом берегу Волги перевернет.
Вытащила Жар-птица из мешка стропу, поднырнула под киль, завязала конец стропы
за обломки руля, вынырнула, вторым концом стропы завязала "Контроль-блок"
двойным крестом и швырнула дальше в воду. Плеснул блок, словно волжский
сом-людоед.
Теперь собраться в путь. Проверила, что в мешке. В мешке - сухой паек
диверсанта. Усмехнулась: десантник, вооруженный сухим пайком, практически
бессмертен. Вспомнила: день в лесу, ночь и день в церкви, еще непонятно
сколько времени у железнодорожной насыпи и на барже, а голод не чувствуется
вообще никак. Удивительно. Теперь ей надо рассчитать запас продовольствия на
ближайшие дни. Это уравнение со многими неизвестными. Неясно, сколько времени
она проспала в барже и потому неясно, как далека она от разъезда 913-й
километр. А если дойти до 913-го километра, то неясно, сколько дней там ждать.
"Главспецремстрой" на 913-м километре по субботам бывает, а сегодня неизвестно
какой день.
Допустим, за три дня она дойдет до 913-го километра, но сколько времени там
ждать? Может, она придет туда, а "Главспецремстрой" ее ждет. Это одна
ситуация. Другая: она дойдет до 913-го километра, но, ремонтного поезда там не
окажется. Может быть, он только ушел. "Тогда ждать недели. Тогда продукты
делить совсем по-другому надо. В этой задаче только количество продуктов -
величина известная. У нее в запасе: две стограммовых плитки шоколада
швейцарской фирмы "Нестле", две двухсотграммовые банки тушенки, стограммовая
банка сгущенного молока, банка канадского лосося - 212 граммов,
двадцатиграммовый пакетик кофе, тоже "Нестле", пять ненамокающих спичек, две
таблетки сухого спирта. Тушенку можно есть так, а можно разогреть на огне от
таблетки, не разводя костра. На таблетке сухого спирта можно и кофе сварить.
Представила Настя, как будет в котелке булькать кофе. Двумя руками она возьмет
котелок и будет пить, согревая руки теплом и обжигая губы. Ощутила аромат, и
вдруг запах кофе ей стал невыносим. Пакет еще не открыт и еще ничем не пахнет,
но она представила, как это будет ужасно.
Не раздумывая, бросила пакет в Волгу. Тушенка? Тушенку туда же. И сгущенное
молоко. Банку лосося туда же - рыбам в воде плавать полагается. Остался
шоколад. Запах его чуть сочится через упаковку. А если открыть? Это будет
невыносимо. Шоколад - в Волгу.
Теперь разобраться с остальным имуществом. Сбросить все, что ненужно. Бросить
мешок. В воду его. Плыви. Может, к Бочарову доплывешь. Можно было мешок песком
набить и утопить, но в горячую ее голову такая мысль не пришла.
Спички больше не нужны, как и таблетки спирта. Какой ужасный запах у таблеток.
У спичек еще хуже. Пистолет на боку. В магазине осталось семь патронов. Второй
магазин пуст. Найти патроны к "Люгеру" в приволжской степи вероятным не
представляется. Потому пустой магазин - подарок Волге. Как же отвратительно
пахнет пистолет. Никогда раньше она этого не замечала. А у него сразу столько
запахов - оказалось: запах металла, пластмассовые бока рукоятки свой отдельный
запах имеют, и ружейное масло, и нагар в стволе, нечищеный после стрельбы в
паровозе. Как же раньше она не замечала все эти запахи? Но "Люгер" пока
выбрасывать нельзя. Как же его терпеть?
Раньше у нее темп был отработан: один марафон - малый отдых, второй марафон -
большой отдых, еще марафон - малый отдых, еще один - большой отдых. Малый
отдых - час. Большой - пять часов со сном.
Но то были другие времена и другие условия. Марафонцам легко: они по дорогам
бегут, а Настя пробирается местностью нехоженой: мелколесьем, колючими
кустарниками, болотами, жгучей осокой. Одно дело - по мостам и дорогам, другое
     - пахотой, песком, грязью, через откосы и овраги, через орешник и заросли
малины, через камни, кочки, бурелом. Ей еще и ориентироваться надо,
препятствия обходить, прятаться, на глаза не попадаться. И еще: как километры
отсчитывать? Приняла она стандарт - пятьдесят тысяч пар шагов за один марафон
считать. И пошла. Условие: если со счета собьется, начинать счет с самого
начала. Лучше не сбиваться.
Идет.
Если она где-то между Казанью и Ульяновском, то слева Волга течет почти с
севера на юг. Надо все время Волгу слева иметь. Километрах в
двадцатипятидесяти западнее параллельно Волге течет Свияга. Только в обратном
направлении - с юга на север. Карту Настя хорошо представляет. Однажды на
экзамене по географии ответила она на три вопроса и дополнительный ей:
"Назовите притоки Волги". "А я вам нарисую", - отвечает. Взяла мел и на доске
сверху вниз провела волнистую линию в форме вопросительного знака. У самого
начала точечку поставила - это деревня Волговерховье. Высота над уровнем моря
     - 228. Вот озера Стерж, Вселуг, Пено, Волго, вот Селижаровка из Селигера
течет, вот впадают Молога, Шексна, Кострома, Унжа, вот Тверда подходит. Ой,
забыла: тут же река Вазуза, из воды Вазузы водку делают. Вот Гжать впадает в
Вазузу, а Вазуза у Зубцова - в Волгу. Вот Лама впадает в Шошу, а Шоша в Волгу,
вот подходит Дубна, Медведица, Кашинка... Не знали учителя, что у Волги
столько притоков. Вот и до Камы добрались. Притоки Камы рисовать? Нет? И
называет Настя деревеньки справа и слева, справа и слева. И города... И
глубины реки у городов и ток воды в районе каждого города. А в каком это году
такой был сток? Это рекордный - весной 1927 года. Но если хотите, Настя
назовет сток в районе любого волжского города в любой год, когда, конечно, был
учет. И скорость течения на фарватере.
Смотрел-смотрел старый учитель на Настины рисунки, а потом повернулся к
комиссии экзаменационной: "А ведь вы не поняли главного. Она все извилины рек
наносит совершенно правильно, смотрите на карту: вот тут Вазуза пошла чуть
вправо, а тут чуть влево. Так ведь она по памяти рисует изгибы рек точно так,
как они на карте нарисованы..."
Давно это было. Никак учителя понять не могли, откуда у Насти такие знания. А
ларчик просто открывался: однажды сосед забыл в их квартире книгу какую-то
истрепанную без обложки. Все про Волгу. Насте как раз читать было нечего. А
тут - географическое описание Волги. Прочитала все 932 страницы, а прочитав,
запомнила со всеми приложениями, со всеми таблицами и схемами, со всеми
картами, со всеми городами и деревнями по волжским берегам...
И вот оказалось, что лишних знаний не бывает. Теперь по очертаниям волжского
берега определила она свою точку стояния, мысленно рассчитала маршрут.
И пошла.
Пошла в уверенности, что заблудиться невозможно.
Исцарапаны руки колючками и лицо, шнурки изорваны, ногу из ботинка легче
вытащить, чем ботинок из грязи. День и ночь. И еще - день и ночь. Солнце точно
луч гиперболоида инженера Гарина. Луч солнца так страшен, что не слепит, а
сверлит глаза. Еще в первый день оторвала она край куртки, завязала глаза
повязкой, только маленькие дырочки для глаз. Все равно слепит ей глаза словно
электросваркой. И болит голова. И тело ватное горит.
Но она идет. А солнце свирепствует, как конвоир на расстрельном участке.
Никогда в октябре не было такого страшного солнца. Откровенно говоря, и в
августе такого не бывало. Потому Настя старается ночами идти. А днями - если
только лес впереди. Если нет впереди леса - отдыхает, чтобы всю ночь без
остановок идти.
И еще день. И еще ночь. Продирается Настя орешником. Бредет кустами.
Оглянется: та гора, которую утром прошла, все еще и к вечеру видна. Кажется,
за последние десять часов сто километров позади осталось, сил отдала на тысячу
километров, а если разобраться, то больше десяти не наберется.
Знает Жар-птица, что мысль свою все время от дороги отвлекать надо. Ноги пусть
несут, глаза пусть видят, но мозг совсем о другом думать должен. О чем? О
жизни. Бредет, своим мыслям улыбается.
Идет и идет. Вспоминает всю свою прошлую жизнь. И вдруг открытие. Простое
совсем. В ее жизни было и плохое, и хорошее. Так вот у нее оказывается выбор
есть: можно жизнь свою сделать счастливой или несчастной. Это так же просто,
как выбрать фильм в правительственной гостинице - выбирай, что хочешь: драму,
комедию, трагедию, фарс, приключения и вообще что нравится. Так вот, если
выбирать в памяти все хорошее, то хорошая жизнь получается. А если вспоминать
все плохое, то получается плохая жизнь. От нас самих зависит, что из прошлого
наша память выбирает. Захотел жизнь превратить в триумф, скажи себе только:
моя жизнь - триумф, и выбирай в памяти моменты великих свершений. Хочешь
счастья в жизни - вспоминай моменты счастья. У каждого есть что вспомнить. Как
каждый для себя жизнь прошлую сформулирует, такой она для него и будет. Можешь
жизнь свою по собственному желанию превращать во что нравится: в приключения
или в героическую эпопею. Но если так легко прошлую жизнь сделать счастливой,
то почему жизнь будущую не превратить в один яркий взрыв счастья? Надо просто
отрицательные эмоции отметать. Надо просто о плохом не думать. Все будет
хорошо. Надо только верить, что все будет хорошо. Надо только отрешиться от
плохих воспоминаний. Надо только душу не пачкать мечтами о мести, надо злую
память давить. Надо прощать людям зло. Надо его забывать. Смеется Настя над
собою: многим ли она прощала, многих ли намерена прощать?
Бредет счастливая Настя. Со счета шагов не сбивается. Только каждый шаг все
труднее достается. Помнит она счет шагам в каждом марафоне, только не помнит,
сколько марафонов прошла, не помнит, сколько дней она идет. Перепутались дни и
ночи. Потрескались губы, кожа на лице совсем тоненькая. Скулы под тоненькой
кожей как каркас проступают. И ребра каркасом. Голод ее не мучит. И жажда не
мучит. Удивляется Настя. Сколько энергии отдано продиранию сквозь орешники и
малинники, сколько километров пройдено, должен бы голод проявиться. Не
проявляется. Ну и хорошо. Чувствует Настя, что с каждый днем она все легче
становится. Почти невесомая. Один вопрос: если энергия расходуется и никак не
пополняется, то на чем же она до 913-го километра дойдет?
И решила: на гордости.
Бредет.
На юг. На юг. На юг.
Идет рощами. Чахлыми перелесками. Идет степью. Ложится, когда кто-то на
горизонте появляется.
Больше шагов Настя не считает. Решила идти не останавливаясь. Идти, идти,
идти. Звенит голова от недосыпа. Знает: остановится - уснет.
Потому не останавливается.
Бредет.
Мираж пред нею на полмира. Мост. Одним концом в берег упирается. Другим - в
горизонт. Разъезд пустынный. Это 913-й километр. По откосу: "Слава Сталину!"
Рельсы в осеннем мареве. Припекает солнышко и плывут рельсы у горизонта. И
поезд на плывущих рельсах дрожит и колышется. Желанный поезд.
"Главспецремстрой". Он тут бывает по субботам. До 12-ти дня.
Где они, субботы? Потеряла Настя счет дням. И времени не знает. Давно стукнула
часы, давно остановились они, давно их бросила, чтоб руку не давили, чтоб
лишнего веса не тащить. И "Люгер" давно бросила. Солдату в походе даже иголка
тяжела. А тут "Люгер". Железяка чертова. По бедру все лупил, в Волге ко дну
тянул. К чертям его железного. Бросила - и легче идти. Давно бросила его. С
ним не прошла бы такой путь. Ни за что не прошла бы.
Потрогала Настя место на бедре, где "Люгер" висел, удивилась: он все еще
висит, зараза железная. Все хотела бросить, да так и не дошли руки. Как же она
с такой тяжестью столько километров? Сама себе удивляется. А часов точно нет.
По солнышку полдень вырисовывается. Жаль, по солнцу часы определять легко, а
минуты - не очень. И если верить солнцу, то сейчас "Главспецремстрой"
тихонечко двинется и покатит. И покатит. Быстро он разгоняется. Быстро за
горизонт его уносит. Черт с ним. Разве жалко? Понимает Настя, что не настоящий
это мост, не настоящий разъезд, не настоящий поезд. Не могла же она, больная,
избитая, дойти до магистрали. Не могла. Это сверх человеческих сил. И не могла
же она выйти к разъезду прямо в то время, когда "Главспецремстрой" тут стоит.
Не могла. Просто ей хочется дойти до магистрали. Хочется встретить поезд.
Хочется войти в вагон и упасть. И спать. Не просыпаясь. Спать всегда. И пусть
с нее снимут ботинки. Она никогда не будет больше ходить в ботинках.
Бредет.
В руки себя взять надо. Так надо идти, чтобы ботинки не цеплялись один за
другой. Не цеплялись. Не цеплялись. Очень может быть, что мост и разъезд -
вовсе не мираж. Очень может быть, что дошла она. И может, ей повезло, что
дошла в тот момент, когда поезд тут стоит. В субботу до полудня. А может,
товарищ Сталин прислал "Главспецремстрой" и приказал ждать, и ждать, и ждать.
Ее ждать. Ждать, пока птичка не прилетит. Ну этого быть не могло. У поезда
других дел много. И у других таких же поездов дел много. Вон какая страна, и
всю ее контролировать надо. Может быть, суббота сегодня. Только вот в чем
проблема: если она добредет до поезда, хватит ли сил по ступенькам
вскарабкаться? Не хватит. Что тогда делать? Стучать кулаком по двери. А хватит
ли сил стучать? Услышит ли ее кто? Ослабели руки. Это когда-то она в морду
могла подвести мастеру Никанору. Теперь руки висят, как крылья у раненой
птицы. Смешно: издыхающая Жарптица. Может, самое время "Люгер" бросить? Легче
станет. На целую тонну станет легче. Если опоздает на поезд, то упадет у
рельсов, поспит минут десять, вернется в поле и "Люгер" найдет. Следующей
субботы ей все равно не дождаться. Вот "Люгер" в самую пору ей и сгодится.
Стрельнуть в себя. А если дойдет она до поезда и успеет в него забраться, то
скажет, чтобы сбегали в поле да "Люгер" и подобрали. А сейчас без него легче
будет. Легче. Будет совсем легко.
Некоторые думают, что власть Сталина - это самое страшное, что выпало на долю
России. И осуждают мою героиню Настеньку Жар-птицу за то, что людей стреляет
без трепета душевного.
Я не стал расстрелы в деталях описывать, а допросы полностью опустил. Но ясно
без описаний, на допросах Жар-птица не праздным наблюдателем была и на
расстрелах - отнюдь не зрителем. Допрос и расстрел - работа.
На допросах и расстрелах Настя работала. Уверенно и спокойно.
Отдавая себя работе полностью.
Потому что власть Сталина не считала худшим вариантом.
В монастыре свободно Настя могла читать хоть Троцкого, хоть Бухарина, хоть
Радека. Не запрещалось. Даже рекомендовалось. И висели фотографии вождей,
которые врагами оказались. Настя на Троцкого часто смотрела. В глаза портрету.
А однажды на руки посмотрела. Большая фотография, спокойное лицо, свободное
положение тела, руки на животе. А на руках - маникюр. Ногти товарища Троцкого
длинны и ухоженны, как ногти стареющей придворной красавицы.
Почему-то эти ногти Насте покоя не давали. Почему-то возненавидела она их.
Предлагал товарищ Троцкий ликвидировать семью и собственность. Предлагал всех
организовать в трудовые армии. Только не сказал товарищ Троцкий, кто этими
трудовыми армиями будет командовать. И как-то пальцы холеные товарища
Троцкого, и полированные длинные ногти под ярким красным лаком не вязались с
идеей трудовых армий. Или очень даже с этой идеей вязались. Просто закрыла
Настя глаза и представила себе, что есть трудовая армия...
У товарища Сталина тоже есть трудовые армии. Они называются коротко и просто -
ГУЛАГ. У товарища Сталина в трудовых армиях совсем мало людей. Никак не больше
десяти процентов населения. А товарищ Троцкий предлагал - всех. У товарища
Сталина трудовые армии только для перевоспитания. Каждый надежду таит оттуда
вернуться. А товарищ Троцкий предлагал всех туда. Навсегда. Без всякой
надежды... И ногти товарищ Сталин красным лаком не красит...
Так что, если попадались Насте иногда троцкисты, то она допрашивала их с
особым пристрастием и стреляла с особой любовью.
Попадались ей и бухаринцы. Товарищ Бухарин был романтиком революции. Предлагал
вывести новую породу людей. Путем расстрелов. Убивать плохих, чтобы остались
только хорошие. Великолепная идея. Только кому-то надо будет решения
принимать, кого стрелять, кого миловать. И получается сразу класс людей с
абсолютной властью... И если романтика товарища Бухарина расстреляли, так ведь
в соответствии с его же собственной идеей. Он-то себя считал хорошим, а поди
докажи, что ты хороший...
Знала Настя, что будет, если власть возьмет товарищ Зиновьев, который считал
только те структуры прочными, "под которыми струится кровь". Так товарищ
Зиновьев и выражался публично и печатно.
И пока Сталин воевал против всяких радеков и Каменевых, тихо поднялась над
Россией жуткая тень капризного, трусливого, самовлюбленного, изнеженного,
извращенного, предельно жестокого барина по имени Тухачевский. И рядом с
Тухачевским - безграмотный Якир, заливший землю потоками крови невинных. Якир
в каждом занятом коммунистами районе устанавливал процент мирного населения,
которое подлежало истреблению.
И много еще их было.
Спасти Россию - не допустить к власти Тухачевского - Сталин мог, только
опираясь на Ежова. В борьбе против Тухачевского Сталин вынужден был дать Ежову
почти абсолютную власть. И закружилась голова у товарища Ежова. И самого
потянуло на власть... Он мог ее взять. И что бы тогда ждало Россию?
Понимала Настя, что повезло России. Понимала, что власть Сталина - не худший
вариант. Без этой власти миллионы шакалов, выброшенных на гребень революцией,
растерзают страну.
Понимала Жар-птица - бывает хуже.
Занимала она скромный незаметный пост и на этом посту, как тысячи других,
делала все, что в человеческих силах, и сверх того, чтобы худшего не
допустить.
Оптимисты думают, что жизнь - это борьба добра и зла. Ей жизнь не
представлялась в столь розовом свете. Она знала, что жизнь - это борьба зла с
еще большим злом.
Не пропадает мираж на горизонте. Стоит "Главспецремстрой" явный, как
картиночка. И решила: идти до самого миража. И умереть. В движении.
Идет. Пахнет железнодорожный разъезд углем. Пахнут шпалы запахом своим особым.
Их какой-то чертовщиной пропитывают, чтоб не гнили. Издалека Настя запахи
железнодорожные чувствует. Хорошо, но от острого запаха голову ломит.
Идет. Идет Настя и понимает, что не мираж это вовсе. Это поезд. Это
"Главспецремстрой". И ни какой-либо, а именно тот. "Главспецремстрой-12". Его
по очертаниям издалека видно. Дураки думают, что однотипные вагоны все
одинаковые. Но нет. Если присмотреться, у каждого своя индивидуальность.
Спотыкается Настя. На колени падает. А ведь решила так ноги переставлять, чтоб
ботинок за ботинок не цеплялся. Чтоб не цеплялся. А шажки маленькие совсем.
Нет бы пошире шаги. Не получается.
Бредет она и понимает, что мог старший майор государственной безопасности
Бочаров у железнодорожного разъезда засаду поставить. Мог. Вот бредет она, уже
не прячась, нет сил больше прятаться, вот бредет она из последних сил,
спотыкаясь, а они сейчас и выпрыгнут. И захватят ее у самого поезда. Бредет
она, не прячется: может из поезда заметят? Не замечают. А бочаровские тигры в
засаде ее, конечно, видят и выскочат... В них и стрельнуть ей будет нечем. Был
"Люгер" на боку и семь патронов в нем. Но выбросила Настя "Люгер" Нечем ей
теперь отстреливаться. А был бы "Люгер", она бы сейчас в воздух шарахнула, в
поезде услышали бы и спасли...
Солнце высоко. Полдень. Говорил Холованов: от полночи до полудня. До чего
судьба злая: нет бы Насте выйти сюда в прошлую полночь. За двенадцать часов от
леса до разъезда добрела бы. А так... Уйду поезд. И вернется через неделю. Не
доживет Настя неделю.
Идет она, руками машет. Идет и кричит. "Не уезжайте", - кричит. Кричит и
смеется. Кричит и понимает, что не кричится. Смешно: понимает, что губы
спеклись и потрескались. Что и не раскрываются губы ее вовсе. Это ей только
кажется, что кричит, а в горле пересохшем крик не рождается. Не видит ее
никто. Идет Настя, как кавказский пленник. Тот по полю к своим бежал и кричал:
"Братцы! Братцы!" Но те не слышали, а из лесу на скакунах выскочили
краснобородые... Так и Настя к своим идет. Правда, пока не выскочили из леса
на скакунах, но поезд в любую минуту уйти может. В любую. Идет и плачет.
Жалко. Если бы на час опоздала, то не так жалко. Жалко, когда в минуты не
уложилась.
Вконец Жар-птица отощала. Как былиночка. Может, и смотрел кто в ее сторону, но
сквозь нее только поле ковыльное увидел. И часовой у поезда. И часовой не
видит ее. Это ночью часовой бдительным бывает. А тут встал у вагона,
развернулся спиной на осеннее солнышко, да и пригрелся. Кто со стороны поля
подойти может? Никто не может.
Идет Настя, ступни ног горят огнем. Так горят, вроде по угольям идет.
Протянула руку и взяла ручку вагона. Теплая ручка, на солнышке разогрелась.
Правое колено на ступеньку. И всем телом вперед. Теперь левую ногу подтянуть и
на ступеньку коленями. Теперь правой ногой надо встать на ступеньку. Теперь
левой Круги оранжевые в глазах. Подниматься надо не ногами, а руками за ручки
хвататься и тянуться. Правую ногу на вторую ступеньку. Теперь всем телом
вперед. Теперь левую ногу поднять на вторую ступень. Не поднимается. Обидно.
Дрожь по поезду. Дернет сейчас - и свалится она в полынь придорожную, и не
увидит ее никто. И уйдет поезд без нее, и не скажет никто товарищу Сталину,
что она почти дошла. Что не дошла она всего одной ступеньки. Не расскажет
никто товарищу Сталину, что папку с документами "она под расстрельным шкафом
спрятала. Не расскажет ему никто, что "Контрольблок" в Волге лежит, стропой
привязан к килю разбитой деревянной баржи. Ладно Ногу вверх. Так. Встала нога
на ступень и прожгло ступню. Теперь правую ногу на третью ступень. И дверь
пред нею распахнута.
Только тут ее часовой заметил:
     - Кудыть, холера! Тудыть твою! Слязай! Стрялить буду!
И затвором - клац!
Но Настя и левой ногой уже в тамбуре Руками обеими за стенки. Шаг вперед. Еще
шаг. Коридор. Шатается коридор. Плывет. В том конце - Холованов. И Сей Сеич.
Улыбнулась им Жар-птица, прижалась спиной к стене.
И уснула.
Старший майор государственной безопасности Бочаров опустил голову на руки. Сон
караулил за углом. И как только его голова коснулась теплой руки, сон вырвался
из-за угла столичным экспрессом и раздавил, и разорвал, и разметал по свету
клочки того, что мгновение назад называлось старшим майором государственной
безопасности.
За семь суток старший майор государственной безопасности спал в общей
сложности одиннадцать часов и тридцать четыре минуты.
Пропала девка. Пропала. Весь левый берег Волги обыскали от Ярославля до
Астрахани. Все мосты под контролем, все пристани, все лодки. Не могла она на
правый берег уйти. Не могла.
Значит, утонула. Значит, погибла.
Игра продолжается. Но старшему майору государственной безопасности теперь надо
спать. Ему надо два часа сна. Сейчас. Опустил Бочаров голову на руки и уснул
тем сном, который вырывает нас на время из жизни, который бьет обухом в
загривок, вышибая все воспоминания и размышления, от которого дуреешь, как от
настоя гриба-самопляса, тем сном, из которого нужно вырваться, как из зубастой
крокодильей пасти, очнувшись от которого, спрашиваешь: кто я?
Скользит Настя спиною по стенке.
Но этого уже не сознает, не помнит.
Бежит к ней Холованов. Бежит к ней Сей Сеич. Слышит она их шаги, и сны видит.
Обрушились на нее сны, которые не досмотрела в пути, на хлебной барже, на
расстрельном пункте - НКВД, в монастыре, в парашютном клубе, в железном шкафу,
в огромной квартире. Навалились сны тысячетонным обвалом, и она видела их все
разом. Она видела сны, бесконечные и мимолетные, радостные и горестные,
страшные и веселые. Ей снились цветы и волны, ей снился товарищ Сталин и
товарищ Ежов. Ей снился майор Терентий Пересыпкин, который в Наркомате связи
сцепился в жестокой словесной перепалке с всемогущим Наркомом связи бывшим
главой ГУЛАГа и замом Наркома НКВД комиссаром государственной безопасности
первого ранга Матвеем Берманом. Ей снился первый урок в первом классе и первый
расстрел, ей снились рыцари и замки, мечи, сабли и револьверы. Ей снится
раненый ротмистр Лейб-гвардии Кирасирского полка и прекрасный пистолет
"Лахти", который стал легок и руке удобен. Ей снилась божественная мелодия
"Амурских волн", снились прекрасные дамы в белых платьях с красавцами
офицерами Кавалергардского полка.
Холованов только десять метров коридором пробежал, а ей уже и поля рисовые
привиделись, и люди в полях, и леса кедровые, и пустынный остров, и глубокие
воды стеклянно-зеленые. И в водах она тонула.
Сей Сеич ворот ее распахнул да быстро обшарил: нет ли чего с собою важного. Но
нет с нею ничего. Вообще ничего. Комбинезон изорванный, ботинки сбитые на
изорванных шнурках. На широком запыленном ремне - кобура и пистолет "Люгер" с
семью патронами.
Подхватил ее Холованов на руки. Открыла она глаза. И закрыла. Вот теперь все
сны отошли разом и остался один глубокий и ясный сон: она тонет. Она - в
глубине, в прозрачной воде. Она уже утонула. Ее больше нет. А тело ее скользит
сквозь толщу воды в бездонную глубину. И зеленая вода превратилась в синюю,
синяя - в черную. А она медленно уходит вниз, вниз, вниз.
Глубже.
Глубже.
Глубже.

        ГЛАВА 19
     - Все ясно, - говорит Холованов. - Давайте, Сей Сеич, меры принимать. Снимайте
ботинки с нее. - Сам телефон сорвал и машинисту: "Гони! Куда гнать? В Москву
гнать, на станцию "Кремлевскую".
Дернуло поезд ремонтный и повлекло.
И повлекло.
До чего быстро скорость набирает. Холованов правительственную по маршруту:
графики движения ломать, поезду "Главспецремстрой-12" - "синюю волну".
Пошли столбы телеграфные за окном мелькать. Да все чаще. Сей Сеич Жар-птицу на
руках - в купе свободное. Уснула она сном каким-то подозрительным. Исчерпала
Жар-птица силы до самого дна. Душевные и физические. Исчерпала, и нет больше
воли жить. Уснула, ничего не сказав, но казалось, что засыпает, прощаясь.
Выражение на лице: ничего мне больше не надо. Дошла до вас и все. И конец. И
отстаньте. Сон ее - угасающий. Так котенок умирает - кажется, просто засыпает,
но засыпает не просто, а навсегда. Того и гляди, и Жар-птица не проснется.
Никогда. Этого Сей Сеич не допустит. Девку до Сталина живую довезти надо и
сдать лично в руки. Легко Холованову говорить: ботинки снимай. Как снимать?
Шнурки все изорваны, все узелочками завязаны. Не поймешь, где концы. Достал
Сей Сеич ножичек заморский. Пузастенький такой, красные бока с белым
крестиком. Называется: швейцарский офицерский. Лучший в мире. Один шпион
знакомый в подарок привез. Там в Швейцарии ничего не делают, кроме часов и
ножичков. Да еще деньги считают. Но уж если считают, то так, чтоб себе всегда
доход был. Сверхприбыль. Если уж делают часы, так чтоб вовек не
останавливались. Если ножичек мастерят, так чтоб уж лезвия не ломались. В
ножичке том пятьдесят восемь инструментов: и штопор, и вилочка, и шильце, и
напильничек, и ножнички, и еще множество всяких удивительных штучек, которым,
не прочитав инструкцию, применения не придумать.
Открыл Сей Сеич самое тоненькое, самое острое лезвие да им шнурки и срезал.
Потянул ботинок на себя, она стоном ответила. Осторожнее надо. Ботинки к ногам
вроде как прикипели, приварились. Стянул правый ботинок. Теперь носки. Только
носков на ней нет. От носков тряпочки изорванные остались. Ноги в кровь
истерты, избиты, припеклись тряпочки к ногам. Размачивать надо, иначе не
отлепишь, не отскребешь.
     - Горячая, как печка мартеновская в металлургическом городе Магнитогорске.
     - Полотенце вымочить да протереть лицо.
Мечется Жар-птица в бреду, стонет. Товарища Сталина требует. Коснулся Сей Сеич
губ ее полотенцем мокрым, она и припала к холодному. Ах, головы свиные: не
сообразили напоить.
     - Ну-ка, товарищ Холованов, воду несите, да со льдом.
Жадно пьет Жар-птица, проливая воду и захлебываясь.
     - Ну-ка, товарищ Холованов, давай девку раздевать и телеграфируйте в Москву,
пущай научного профессора к поезду выставят:
Проблема Холованову: что Сталину сообщать?
Выполнила Жар-птица задачу или нет? "Контроль-блок" она с собой не принесла,
что из этого следует? Она его уничтожила или не нашла? Если "Контроль-блок"
остался в руках Ежова и его ребят, то надо бросать карты: игра проиграна. Если
она его уничтожила, то наступило равновесие: Ежов не может взять под контроль
системы связи и Сталин не может. В этой ситуации можно проиграть, а можно и
выиграть. Может быть и лучшая ситуация: она добыла "Контроль-блок", но боялась
его нести с собой и где-то спрятала. Вот это почти победа: привести ее в
чувство и спросить, где блок спрятала... Не выполнив задания, хотя бы
частично, не пришла бы Жар-птица к поезду. На многое надеяться нельзя, но,
видимо, минимум она сделала.
Прет "Главспецремстрой", разгоняет все поезда с пути своего. Прет - только
синим огнем светофоры перед ним горят. Только курьерские из Хабаровска и
Владивостока на запасных путях жмутся, дорогу уступая.
Прет "Главспецремстрой", а впереди него слух и позади слух до самого
Владивостока: троцкисты путь заминировали и взорвали правительственный поезд,
правда, пустой, без товарища Сталина. К месту катастрофы со всего Союза
ремпоезда стягивают. Курьерской скоростью. Ломая графики движения. Зря не
стали бы.
Ночь над Москвой.
Один Сталин.
Пришла правительственная. Зашифрована личным сталинским шифром в три каскада.
Секретарь товарищ Поскребышев расшифровал два первых каскада, подал Сталину
листок и исчез. Снова Сталин один. Достал из сейфа шифровальный блокнот,
разобрал текст. Получилось: "БЛОК НЕЙТРАЛИЗОВАН ТЧК ДРАКОН ТЧК"
Оторвал Сталин использованный лист шифровального блокнота, поднес спичку.
Бумага в шифровальных блокнотах тем хороша, что по составу своему к
целлюлозным взрывчатым веществам близка: возгорается легким хлопком, сгорает
мгновенно, почти взрывается, и пепла не оставляет. Сгорает бумага шифровальных
блокнотов так быстро, что пальцев не обжигает: пых и нет бумажки.
Правильно Холованов делает, что посылает короткие сообщения. Длинное
расшифровывать час. Да и каналы связи непонятно кем сейчас контролируются.
Сообщение означает: ни Ежов, ни Фриновский, ни Бочаров, ни Берман взять под
контроль всю связь страны не могут. Но и он, Сталин, тоже не может. Равновесие
сил.
Усмехнулся Сталин веселым дьяволом.
Прет "Главспецремстрой", а спецпроводник Сей Сеич Жар-птицу кормить пытается.
     - Ну-ка, товарищ Холованов, голову ее держите. Сдохнет девка до Москвы. Скелет
один от ходьбы остался. Ни виду, ни жирности. Страшнее балерины. Товарищу
Сталину показать стыдно. Но мы ее - бульончиком куриным. Не хочет. Морду
воротит. Никакой в ней сознательности, а морду все равно воротит, знать, нутро
принимать отказывается. А мы ей икорочки. Пользительна икорочка. И питательна.
Опять морду воротит. А вы, товарищ Холованов, покрепче держите. Покрепче. Чтоб
не воротила. Вот так. Мы ей икорочки. Во. Понравилось. И еще. Так. Кусается.
Глядите, кусается. Как котенок прозаический.
Длинный черный "Линкольн" с круглыми боками и зеленоватыми стеклами
трехдюймовой толщины зашуршал шинами перед величественным гранитным подъездом.
Вышел человек в сапогах, в серой распахнутой солдатской шинели, в зеленом
картузе, взбежал по ступеням и, навалившись, отворил многотонную дверь,
которая бесшумно и плавно ему подчинилась.
Дверь должны открывать сержанты государственной безопасности, но в четыре часа
холодной октябрьской ночи первый сержант понадеялся на второго, второй - на
первого. И оба решили: пусть уж товарищ сам дверь открывает. Ночь
беспросветная, в такое время важные персоны здание покидают, а не приходят в
него. Ясно, посетитель не из важных. Так пусть уж сам. Да и шинелька на
товарище не того... Важные персоны в таких не ходят.
В общем вышло так, что ночному посетителю самому дверь открывать пришлось.
Холод ночи ворвался в теплый мраморный вестибюль. Два сержанта-часовых
скрестили штыки перед вошедшим, и появившийся неизвестно откуда розовый
лейтенант государственной безопасности (со знаками различия капитана)
требовательно протянул руку: "Вы от кого, товарищ? Ваш пропуск!"
Медленно повернул вошедший голову влево и посмотрел в глаза сержанту. Дрогнула
у того винтовка. Незаметно дрогнула. У винтовки длинный тонкий штык. Кончик
штыка вроде худой чувствительной стрелки точного пробора. Вот этот-то кончик и
дрогнул. Заметить это мог только тот, кто рядом стоял и внимательно за
кончиком штыка следил. Но кто четыре ночи мог стоять рядом с сержантом
государственной безопасности и рассматривать кончик его штыка? Так что у
историков на этот счет разные мнения: одни доказывают, что дрогнул кончик
штыка, другие - не дрогнул. Я лично склоняюсь к тому, что все ж таки дрогнул.
Но чуть заметно.
Как бы там ни было, дрогнул он или нет, но отошел штык, открывая вошедшему
дорогу. Повернул человек в шинели голову вправо и посмотрел в глаза другому
сержанту. И второй штык дрогнул.
Незаметно совсем. И тоже отошел.
Тогда человек в солдатской шинели посмотрел в глаза лейтенанту. Смутился
лейтенант. Потупился. Отвел взгляд на большие стенные часы и постарался
запомнить время. Стрелки показывали 3 часа 56 минут. Не знал лейтенант, зачем
надо запоминать время. А была это просто защитная реакция мозга. Лейтенант
существом своим понял, что это - ОН. Но сознанию надо время, чтобы смириться с
новостью такой сокрушающей силы. Психология наша устроена так, что в
ситуациях, отличающихся крайней остротой и драматизмом, возникает тормозящая
реакция мозга, которая не позволяет Совершенно необычной новости мгновенно
распространиться страшным ударом по всему телу. Мозг не желает принимать такую
новость быстро и сразу и смягчает ее тысячей протестов: такого быть не может!
Никогда! Это просто невероятно. Почему ночью? Почему без предупреждения?
Почему без охраны? Почему машина сразу ушла, не дожидаясь? Что ж он так, один
и остался? Почему была только одна машина? Почему без сопровождения? Он
никогда не ходит один. Тем более - ночью. Это не он! Не похож. На портретах он
другой совсем. А если просто двойник? Загримировали двойника и проверяют
бдительность...
Тяжелый взгляд прошил лейтенанта государственной безопасности насквозь,
вспорол его внутренности, как крестьянская рогатина вспарывала брюхо
бонапартову солдату. Такой взгляд лейтенант ощущал на себе только однажды: в
зоопарке на Красной Пресне так на него смотрел двенадцатиметровый бразильский
удав из дебрей Амазонки. Но тогда между лейтенантом и удавом было толстое
стекло.
Сейчас стекла не было.
Лейтенант качнулся, но сохранил вертикальное положение потому, что взгляд
одновременно толкал, отбрасывал и опрокидывал его тело и в то же время
притягивал. Силы уравновешивались, и лейтенант не падал ни вперед, ни назад.
От этого взгляда ноги лейтенанта стали легкими, живот - невесомым, грудь -
воздушной, зазвенели в мозгу колокольчики, ударили в тело сто миллионов
иголочек, зашумело вокруг. Вот тут и нарушилось равновесие сверхмощных сил,
которые одновременно лейтенанта притягивали и отбрасывали. Магнитная сила
взгляда превзошла силу отбрасывающую, и лейтенанта потянуло навстречу желтым
глазам. Потолок скользнул назад, а пол ударил лейтенанта в лицо. Ему повезло:
пол ударил его не сверкающим мрамором, но толстым мягким ковром. Именно в этот
момент его сомнения рассеялись. Понял лейтенант государственной безопасности:
это не двойник.
Двое со штыками вытянулись струнами и больше не дышали, и не моргали. В голове
левого сержанта змеиным хвостом скользнула мысль помочь упавшему лейтенанту,
но только облизнул сержант пересохшие губы, и тут же мысль эту забыл, как и
все остальные мысли.
Вошедший с интересом и непониманием посмотрел на тело у своих ног и осторожно
переступил его:
     - Какие нежные лейтенанты в государственной безопасности.
Прет "Главспецремстрой", грохочут под ним мосты, стучат колеса на стыках,
Холованов водку пьет. Натура широкая. Много в ту натуру водки вмещается. И не
пьянеет. В седьмом купе Жар-птица в б